Серебряный змей в корнях сосны

Воздаяние. Монстр из Суцумэ

Защитный барьер тайного зала Демонического меча едва сдерживал чудовищную силу.

С того момента, как Мацумото Хизаши спустился под землю, в самые глубины горы Тэнсэй [яп. “Небесный голос”], он шел на зов этой силы, пока не оказался в узком коридоре, в конце которого на створках дверей сплелись в вечной борьбе два нарисованных тигра. Хизаши остановился и сильно сжал в пальцах сложенный бумажный веер.

– Мацумото! – Голос юноши за его спиной звенел от ярости и обиды. – Не думай, что сумел ускользнуть от меня! Дальше ты не пройдешь!

Хизаши бросил взгляд на заветные двери, с которыми их разделяло чуть больше пяти дзё [примерно 15 м] и со вздохом обернулся к юноше.

– Уходи, – велел он. – Второй раз просить не стану.

– Тогда не таи на меня обиды!

Юноша молниеносным для своего грузного тела движением выхватил меч и ринулся в атаку. Его громкий боевой клич Хизаши слышал уже не раз, но именно сегодня ему суждено было бесславно оборваться. Взмах руки, и напоенный темной ки веер рассек воздух между ними. На светлое дерево стенных панелей брызнули алые капли крови. Отброшенные в сторону ножны едва успели удариться об пол, как и тело их владельца тяжело завалилось вперед, и Хизаши не удостоил его даже сочувственным взглядом.

Двери зала Демонического меча уже раскрылись перед ним.

Цок-цок-цок – удары гэта об пол, дерево по дереву, – наполнили пустое пространство звуком. Огромный зал освещался всего несколькими каменными фонарями возле возвышения, где покоился демонический меч без ножен, в древности получивший название Дзайнин [яп. “грешник”]. Подставку с ним опоясывала веревка с подвешенными на нее бумажными талисманами-офуда, шевелящимися даже без ветра. Зловещая аура зла сгустилась внутри огороженного периметра. Хизаши не смел тронуться с места, взирая на свою цель с почтительного расстояния. На полотне за мечом тушью были выведены слова:

"Одинокий месяц

И тот помнит, как с честью

Уйти с рассветом".

Хизаши усмехнулся. Мастера школы оммёдо Дзисин явно успели позабыть эти строки, иначе давно бы оборвали свои жалкие жизни, чтобы сохранить хотя бы крупицу достоинства. Он взмахнул веером и в два длинных прыжка пересек зал. От веревки с талисманами его отделял один единственный шаг...

Лязг освобождаемого от ножен металла предупредил его об опасности за миг до удара. Хизаши отпрянул, и перед глазами серебряной молнией просвистело лезвие. Этот меч звался Има [яп. “сейчас”], и рука, его держащая, была тверда сейчас, как никогда прежде.

– Я не верил, – сказал этот человек, выходя из тени. Хизаши не вздрогнул, хотя до самого последнего момента не замечал в зале посторонних. – Догадывался, но не верил.

Он встал перед Хизаши, заслоняя невысокой фигурой постамент с Дзайнин. Хизаши так хорошо изучил лицо этого человека, что мог не глядеть в него, чтобы увидеть осуждение в немного наивных мшисто-зеленых глазах.

– Кента? – удивился он. – Почему… Почему именно ты?

– Ты спрашиваешь меня, почему я, – с горькой усмешкой заговорил тот, кого он только что назвал по имени, – но и я хотел бы задать тот же вопрос. Я глупец. Даже видя нож у своего горла, буду называть держащего его братом. Я ни на что не годен, и все же я не позволю тебе погрузить мир во тьму. Мацумото Хизаши, кем бы ты ни был на самом деле, человеком или монстром, на этом тебе придется остановиться.

И Хизаши все-таки сорвался.

– Тебе не понять!

– Нет, как раз сейчас я понимаю больше, чем за последние три года. Сдайся, не заставляй меня сожалеть о тех днях, когда мы жили и сражались рука об руку.

Их взгляды скрестились раньше клинков, и в этой безмолвной битве никто не собирался уступать. Има был опущен, но Кента за время обучения в школе Дзисин стал невероятно ловок в обращении с оружием, тогда как Хизаши так и не научился доверять куску металла свою жизнь.

Хизаши молчал. Он знал, на что шел, с самого начала, но не думал, что у этого смертного сердца окажется так много слабых мест. Прежде он ударил бы первым.

– Что с Мадокой? – вдруг спросил Кента.

– Не хочешь выйти и сам проверить? – ответил Хизаши. Его голос был пуст и холоден, тогда как внутри бушевало пламя.

С широкого лица Кенты схлынула кровь, пальцы напряженно сжались на рукояти меча. Сколько раз Хизаши видел похожее выражение? Разница лишь в том, что сейчас он сам стал его причиной.

– Ты…

– Я просил его уйти. Он не послушал.

И снова слова сорвались с языка, как острые ядовитые иглы. Хизаши видел, куда надо метить, но эти иглы были остры с обеих сторон. Нельзя допустить ни капли сомнений, когда до цели рукой подать. Кента, казалось, погрузился в себя, и тогда Хизаши рискнул. Ки горячей волной устремилась от живота вверх, наполняя все тело привычным жаром. Хизаши взмахнул веером, блокируя выпад Кенты, белоснежная бумага встретилась с заточенной сталью и смогла ее отбросить. Вторым ударом Хизаши разломил Иму на две части, одна из которых со звоном упала им под ноги.

В следующий момент Хизаши оттолкнул Кенту с пути и протянул руку. Веревка с талисманами качнулась, и темная удушающая энергия вырвалась на волю. Хизаши ничего не замечал, его пальцы почти схватились за рукоять демонического меча, как другая рука опередила его и схватила Дзайнин прямо за лезвие. Остро запахло свежей кровью.

Хизаши ударил Кенту в живот, но это было все равно что толкать ногой гору.

– Отпусти! – крикнул он, но было поздно. Кровь продолжала сочиться из глубокого пореза и впитываться в металл. Меч завибрировал, застучал по скобам подставки. Выброс энергии зла оказался такой силы, что Хизаши едва устоял на ногах, его протащило по татами целый дзё, пока он, взмахнув рукавами, не затормозил.

– Куматани! – Он раскрыл веер, защищаясь от бушующего шторма отравленной энергии инь. – Немедленно убирайся отсюда!

Куматани Кента разжал ладонь, и демонический меч Дзайнин поднялся в воздух, выпрямился острием вниз, и от рукояти, обмотанной синей шелковой лентой, вниз по зеркальной поверхности клинка пробежали красные искры.

Пробудившийся меч искал своего хозяина.

– Куматани!

Кента прищурился, по его смуглой коже заплясали алые отблески проклятой магии. Хизаши подбежал к нему и схватил за плечо.

– Очнись же! Нам обоим больше нельзя здесь…

Он никак не ожидал, что Кента вдруг направит обломок Имы ему в бок. Уйдя чуть в сторону, Хизаши почувстововал, как тяжелет, набухая кровью, распоротая ткань хаори. Лицо Кенты ничего не выражало, он отбросил осколок своего меча и вместо него схватился за Дзайнин.

Тати [длинный японский меч] в его руке смотрелся непривычно, слишком большой, слишком изогнутый.

Хизаши отпрыгнул назад и бросил ослепляющий талисман. В яркой вспышке света он сложил пальцы в печать ускорения, и тело переполнилось легкостью, будто ничего не весило. Хизаши рванул вперед, на бегу веером создавая колебания энергии, призванной сдержать силу пробужденного демонического меча. Движение заняло несколько ударов сердца, но внезапно острие Дзайнина уперлось ему в грудь. Хизаши отклонился назад, проходя под ударом, и рука Кенты пронеслась у него перед лицом.

– Ты с ума сошел!

Вместо ответа Кента снова занес над головой меч, и кровожадная аура бросила тень на его готовое к броску тело. Хизаши впервые пожалел, что не носил с собой ученический меч.

Оставалось единственное, что могло остановить чужое безумие. Хизаши отвел с правого глаза длинную челку и приказал:

– Замри.

Как только взгляд человека столкнулся с его взглядом, разум попал в ловушку запретной магии. Хизаши подошел ближе, не отводя от застывшего юноши горящий желтым глаз, в котором, как в янтаре, застыл вытянутый зрачок.

– Ты не должен быть здесь, – с сожалением вздохнул он. – Я сделал много зла и я не жалею о нем. Разве что… Разве что я сожалею, что вынужден был обмануть тебя.

Он протянул руку к демоническому мечу, но Кента вдруг скинул чары, и Дзайнин вновь устремился Хизаши в лицо. Он поднял веер, зная, что это не поможет.

Двери тайного зала Демонического меча сотряслись от удара снаружи.

Глаза Кенты ярко вспыхнули вишневым.

Меч опустился и глубоко вошел в пол.

Хизаши нажал на особую точку на шее открывшегося Кенты и подхватил обмякшее тело.

– Прости, – сказал он и достал из-за пояса последний талисман. – Мы уходим.

1

Над покосившейся бревенчатой лачугой над самой непроходимой частью леса Светлячков загадочно белела луна. Ее призрачное сияние проникало сквозь прорехи в бумаге, которой было затянуто единственное окно, и падало на земляной пол. Ночь выдалась прохладной, но когда Мацумото Хизаши со своим безвольным грузом вывалился из трещины пространственного портала, холод был последним, что он ощутил.

Магия такого порядка забирала много сил у использующего ее оммёдзи, каждый талисман был на вес золота, а поспешная его активация и вовсе могла стоить жизни. Хвала богам, обошлось без происшествий, и под ногами оказался утоптанный пол, а вокруг – унылые голые стены давно заброшенного жилища. Это место Хизаши выбрал заранее, укрыл от случайных путников барьером, а от будущей погони – отражающими талисманами. Некоторое время, весьма короткое, здесь они двое были в безопасности. Хизаши выдохнул и свалил Куматани на ветхую лавку.

– Тяжелый… – пожаловался он в пустоту и прижал ладонью кровоточащий бок. Сливовая ткань хаори отяжелела от влаги, боль была не сильной, но досадной, как напоминание о собственной смертности, о которой Хизаши, кажется, уже успел забыть. При нем не было никаких вещей, кроме тех, что он когда-то загодя оставил в лачуге, но сейчас вполне хватило бы полоски чистой ткани. Хизаши снял хаори, сбросил до пояса темно-синее кимоно и осмотрел рану. Она выглядела страшнее, чем была на самом деле, но кровь продолжала сочиться, а воду в пузатой фляжке стоило поберечь.

Хизаши плеснул на ладонь, смыл кровь и принялся за бинтование.

– Брат…

Голос Кенты был хриплым, едва узнаваемым. Хизаши затянул импровизированный бинт потуже и подошел к беспокойно вздрагивающему парню. Густые брови хмурились, в складке между ними собрались капельки пота, обычно улыбающееся добродушное лицо посерело, губы болезненно кривились, кадык ходил ходуном. Хизаши едва поборол в себе желание коснуться влажного лба, успокоить, убрать выражение страдания со знакомого лица.

Но он больше не имел на это права.

– Брат!.. – На этот раз Кента почти выкрикнул это слово, и из покрасневших уголков глаз скатились слезинки.

О чем он думал? Что видел в забытьи, навеянном нечеловеческой магией? Хизаши не знал. Он опустил взгляд на чужую руку, мозолистые пальцы, привыкшие к рукояти меча, сжимались и разжимались, и тогда Хизаши вспомнил про Дзайнин.

Удивительно, какой глупой и бессмысленной могла стать цель после ее достижения. Изогнутый длинный клинок без ножен валялся на полу, ловя лезвием лунный свет, и казался просто безжизненным куском металла. Хизаши поднял его и сделал пару пробных взмахов. Оружие не отзывалось, хотя в нем еще ощущались остатки темной энергии. Хизаши раздраженно отбросил Дзайнин в сторону и сел на пол напротив двери.

В этом мире люди были далеко не единственными и уж точно далеко не самыми могущественными существами. Оказавшись в клетке смертного тела, Хизаши познал эту истину в полной мере. Верховные демоны акумы, мелкие демоны они, ёкаи, ками и божества – среди них лишь люди страшились смерти, и это же делало их опаснее самых жестоких демонов и самых кровожадных ёкаев. Хизаши смотрел на дверь и думал о том, как поступит первая в списке уважаемых школ экзорцизма Дзисин, после того как обнаружит исчезновение пары старших учеников и демонического меча? Всего в империи Ямато было три великих школы, обучающих колдовству и экзорцизму: Дзисин – “Уверенность”, Фусин – “Сомнение” и Кёкан – “Сопереживание”, а кроме них еще бесчисленное множество школ поменьше, в том числе и клановых, куда не могут вступить люди со стороны. Но Дзисин среди них как орел среди ворон. Однако у большой силы – большая гордость, а у великой силы – великая гордыня. Хизаши не сомневался, что погоня будет, но если бы Дзисин позвали на помощь другие школы, поимка беглецов заняла бы в разы меньше времени.

Но Дзисин так не поступит.

– Брат!

Хизаши вскочил на ноги, подбежал к резко севшему Кенте и почти столкнулся с ним лбами. Взгляд парня медленно прояснялся.

– Куматани-кун? – неуверенно позвал Хизаши. – Ты…

Слова застревали в горле, больно царапали изнутри острыми углами. Хизаши прокашлялся и все-таки закончил:

– Ты помнишь, что случилось в зале демонического меча?

Кента поморщился, будто воспоминания причиняли ему боль. В его глазах совершенно ничего нельзя было прочитать, только видеть свое обеспокоенное отражение.

Наконец, он произнес:

– Нет.

Хизаши не смог сдержать облегченного вздоха.

– Тогда тебе нужно еще отдохнуть. Ложись, я за тобой присмотрю.

Кента вдруг схватил его за запястье и до боли сжал ледяными пальцами.

– Где мы?

– На севере леса Светлячков. Два дня пешего пути до школы.

– Школы?

– Дзисин, – пояснил Хизаши и опустил взгляд на пальцы, все еще стискивающие его руку. – Да что с тобой такое? Ты хотя бы свое имя помнишь?

Чары не должны были повредить его рассудок, но отчего-то устремленный на него взгляд Хизаши пугал.

– Кента? – Голос отчего-то прозвучал вопросительно. – Куматани Кента.

– Верно. Ты Куматани Кента. А теперь, – Хизаши отцепил его пальцы от себя, – или спи, или медитируй.

– Я не хочу спать.

Кента опустил руки и посмотрел на них так, словно видел впервые, а на лбу снова возникла недовольная морщинка. Но неожиданно Кента кивнул и сел на лавке в позу для медитации. И только тогда Хизаши почувствовал, как невидимая рука убралась от его шеи.

Он вдруг вспомнил о том, как они познакомились.

Это был пасмурный день месяца хризантем, месяца долгих ночей. Осень еще толком не началась, но Хизаши уже предчувствовал так ненавистные ему холода, и это наполняло его голову мрачными мыслями, а сердце – злобой. Он сидел на большом замшелом камне и хмурился. За два дня этой тропой на северной окраине Лисьего леса не прошло ни единого случайного путника, вопреки названию, не встретилось даже ни одной лисы, и Хизаши уже какое-то время предавался унынию. С утра накрапывал мелкий дождь, и даже воспоминание о нем заставляло плечи непроизвольно приподниматься. Сейчас же солнце вошло в зенит, но высокие деревья почти не пропускали теплых лучей. Недовольный собой, но, по большей части, миром, Хизаши обмахивался бумажным веером и то и дело поглядывал на тропу.

Когда впереди показался человеческий силуэт, Хизаши готов был разговаривать с кидзимуна, духами деревьев, от отчаяния. Тело хотело есть, хотело спать, и это вызывало раздражение. Вытянув левую ногу, Хизаши чуть откинулся назад, принимая страдающий вид, и принялся ждать, пока путник подберется поближе. Тот остановился в нескольких шагах, потому что в этом месте тропу почти полностью затопило от недавних проливных дождей и обойти ее можно было только по кустам и камням.

– Разве это удачное место, чтобы переждать дождь? – пробормотал человек и, подняв голову, посмотрел на серое осеннее небо.

– Похоже, что я собираюсь тут пережидать дождь? – процедил Хизаши, забыв, что собирался быть милым с любым, кто пройдет достаточно близко. – Ты видишь крышу над моей головой?

На нос упала первая дождевая капля. Хизаши вздохнул и посмотрел на незнакомца с тщательно скрываемым презрением. Человек был молод, полон энергии и духовных сил, то есть подходил по всем параметрам.

– Будь над тобой крыша, я бы спросил? Отчего ты сидишь здесь один, как ёкай, поджидающий жертву? Ты не можешь идти?

– Не могу, – нагло солгал Хизаши. Человек был глупым, хотя все люди были такими. – Возьми меня с собой.

“Возьми меня с собой”, – повторил Хизаши про себя и покачал головой. Сожаление на вкус было как кислое вино, мерзкое и бесполезное. Лунный свет погас, скрытый набежавшими облаками, и деревья вокруг убогой лачуги тревожно загудели под порывами ветра. Хизаши ненавидел дождь, а дождь, казалось, ненавидел его и повсюду преследовал. С самого первого дня.

– Я Куматани Кента.

Он вытащил свой старый залатанный зонтик и протянул Хизаши.

– А как мне называть тебя?

Демонический меч лежал на полу, но удовлетворения не было. Не было ничего, кроме беспричинной, глухой, такой человеческой тоски.

– Ты устал.

Хизаши даже не услышал, как Кента поднялся с лавки и приблизился к нему. Годы учебы не прошли даром для деревенского мальчишки, но Хизаши все равно должен был его почувствовать.

– Ты устал, – повторил Кента и положил холодную ладонь ему на плечо. – Это было очень долгое бегство.

– О чем ты?

Тень скрывала лицо плотной вуалью, но глаза блестели ярко. Предчувствие угрозы стало невыносимым, и Хизаши поднялся на ноги, вмиг возвышаясь над товарищем по учению на целый сяку [примерно 30 см]. Взгляд блестящих глаз следил за ним неотрывно.

– Хизаши, – произнес Кента и повторил, словно на пробу: – Хизаши-кун.

Веер, всегда хранимый за поясом кимоно, после перевязки остался лежать на столе. Без верного оружия ладони Хизаши стали влажными от напряжения.

– Ты не в себе, – сказал он. – Демонический меч как-то на тебя повлиял.

– Нет, я в себе.

В улыбке Кенты не было и капли прежнего обаяния.

– Я совершенно точно в себе, Хизаши-кун. Хизаши-кун, позволь мне поблагодарить тебя за тяжкий труд. Ты спас меня.

– Это не акт милосердия, – качнул головой Хизаши.

– Не обманывай себя. Я вижу все. Я вижу дальше больше, чем все. – Кента положил ладонь на грудь Хизаши, и леденящий холод пробрался сквозь одежду. – Пора остановиться. Твой путь, полный страданий и обид, подошел к концу. Когда все закончится, ты скажешь мне “спасибо”.

– Нет.

Хизаши попятился, но холод уже пробрался под кожу и, что гораздо хуже, начал подбираться к средоточию ки. Когда он достигнет его, участи позорнее сложно будет придумать. Хизаши собрал энергию в ладонях и с хлопком свел их вместе. Тепло разлилось по телу, но когда губы Кенты тронула улыбка, Хизаши понял, что был обманут.

Пока вся его ки боролась с проклятием Ледяной ладони Эммы, меч Дзайнин пропал из поля зрения и снова возник – в руке Кенты.

– Я не стану тебя убивать, ведь нас так много связывает, Хизаши-кун.

Чем чаще он повторял его имя, тем сильнее становились подозрения. Однако Ледяная ладонь Эммы – смертельное проклятие, если Хизаши хочет выжить, он ни на миг не должен отвлекаться.

– Ничего не хочешь сказать своему дорогому другу?

Хизаши стиснул зубы, и потоки энергии в нем продолжили течь быстро и равномерно, прогоняя холод. Кента шагнул вперед и с любопытством заглянул ему в лицо.

– Прежде ты был более многословен, Ясухиро.

Течение ки застопорилось, и Хизаши прикусил язык, чтобы не вскрикнуть от боли. Рот заполнился кровью.

Куматани Кента рассмеялся и отошел назад.

– Ты гораздо сильнее, чем раньше, но твоему телу недостает выносливости. Эта человеческая жизнь испортила тебя.

– Да что ты знаешь?! – не выдержал Хизаши, и за потерянный контроль пришлось поплатиться новой вспышкой боли. Губы Кенты дрогнули, но он ничего не сказал, и на мгновение в зеленых глазах промелькнул испуг. Хизаши зацепился за него, но время было упущено. Куматани поднял меч на уровень глаз и провел двумя пальцами по всей длине лезвия. Дзайнин отозвался красным свечением, и его кровожадная аура стала такой сильной, что от нее скрутило внутренности. Хизаши кашлянул, и на пол брызнула пошедшая горлом кровь. Перед глазами потемнело, и лишь голос все продолжал звучать в сгущающемся холодном мраке.

– Хизаши-кун. Если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь?

В лачугу ворвался влажный от дождя воздух, хлопнула дверь, и тогда ноги перестали держать Хизаши, и он упал вперед, еще в полете теряя сознание.

“Если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь?”

“Кем ты меня назовешь?”

“Ясухиро”.

2

– Куматани!

В щель неплотно прикрытой двери тянуло холодом, Хизаши продрог до костей, сидя на земляном полу в позе для медитации. Силы иссякли, и он заснул, едва только миновала опасность для жизни. Ему приснился один из дней, когда они с Куматани повздорили из-за ерунды, и никто не желал признавать поражение.

Хизаши разбудил его же собственный крик.

Он вскочил на ноги и огляделся – хижина была пуста, ни следа Кенты или демонического меча. Человек, которого Хизаши все-таки признал своим другом, исчез, может быть, даже немного раньше, чем покинул стены лесной лачуги. Хизаши быстро привел себя в порядок, заткнул за пояс веер и замер только перед самым порогом.

Куда ему пойти? У школы Дзисин длинные руки, в чаще леса Светлячков еще можно было не опасаться засады, но дороги уже наверняка перекрыты их людьми, а в городах и крупных селениях его ждут обнаженные мечи бывших соучеников. Как бы ни прискорбно было признавать, Хизаши требовались союзники, но на свете едва ли найдется кто-то, кто рискнет жизнью ради него.

Однако точно найдутся те, кто рискнет ради Куматани Кенты.

Мадока Джун. Средний сын в семье военных. Его дед – самурай, принесший клятву верности даймё [крупный военный феодал средневековой Японии] местных земель еще тогда, когда тот не имел теперешнего могущества и богатства. Мадока не отличался гибкостью ума и в изящных искусствах был полным профаном, но если кому и доверить свою жизнь, так это ему, преданному, прямому и честному человеку. Человеку, которого Хизаши обманывал и над которым без стеснения смеялся.

Учида Юдай. Образцовый ученик школы Фусин, придерживающейся идеалогии справедливости и воздаяния. Всегда сдержанный снаружи и вспыльчивый внутри юноша с твердыми убеждениями и искренней верой в праведность своей школы. Если Хизаши снова встретит Юдая, умрет от его меча.

Сасаки Арата. Слабый, ведомый юноша, в руке которого кисть способна творить чудеса, а меч – только смешить нечисть. Арата никогда не встанет впереди, а если и сделает это, то лишь для того, чтобы бесславно погибнуть. Но Арата нашел свое место, и там Хизаши может получить нужную ему поддержку.

Решено, отныне путь Хизаши ляжет в исходную точку его длинного путешествия – в Лисий лес, в таинственную и скрытую от глаз школу оммёдо Кёкан.

Древняя легенда гласила, что основатель школы Сопереживания – Кёкан, тогда еще никому не известный молодой мастер Нишида Мамору, столкнулся со смертельной опасностью в самой чаще Лисьего леса и сражался с демонами три дня напролет, пока совсем не выбился из сил. Когда он уже собирался умереть, но унести с собой как можно больше врагов, ему на помощь пришла ногицунэ, одна из тех ёкаев, из-за которых лес и назвали Лисьим. Но мастер Нишида быстро понял, что это была особая, черная божественная лиса – генко. Она прогнала демонов, унесла мастера в свое логово и выхаживала, пока он не смог вернуться к людям. С тех пор сначала лисы, а потом и другие ёкаи, подчиняясь воле кицунэ, стали помогать мастеру Нишиде и его ученикам, а вскоре он основал собственную школу, девизом которой стало “мир един для всех”.

Иногда Хизаши задумывался, каким на самом деле человеком был этот Нишида Мамору, что смог перетянуть на свою сторону кицунэ, а после не побоялся людского осуждения. Преследовал ли он тайный умысел или просто был хорошим человеком? В любом случае, прошло более трех веков с той истории, а школа Кёкан и поныне вызывает множество вопросов не только у простых людей, но и у членов других экзорцистских школ.

Хизаши не мог избавиться от тревоги. Он шел уже несколько дней, избегая прямых путей, петляя и скрываясь, и оттого тратил гораздо больше времени. Лес Светлячков и Лисий лес разделяла река, пересечешь ее – окажешься опасно близко к Дзисин, но с этим ничего не поделаешь. Приходилось идти на риск. Гораздо больше беспокоило отсутствие новостей о Кенте. Хизаши не знал, что происходило с ним в эти дни. Демонический меч Дзайнин отравлял его своей убийственной аурой, замутнял сознание. Хизаши не мог не винить себя за это, но что сделано, то сделано. Он сам встал на эту скользкую тропу, сам же все исправит.

К вечеру четвертого дня, когда он приближался к границе леса Светлячков, распогодилось, но под сенью раскидистых сосен воздух оставался влажным, тяжелым и неприятным. Хизаши не нес с собой никакой поклажи, кроме фляги с остатками воды, но продвижение его все равно замедлилось, давала о себе знать свежая рана. Из их компании лучше всех развил в себе рэйки для исцеления Сасаки Арата, Хизаши мог бы помочь сам себе, но Проклятие ледяной ладони Эммы подточило его силы. Он остановился на развилке, так похожей на ту, где на плоском камне поджидал случайного путника Мацумото Хизаши три зимы тому назад.

Воспоминания захлестнули его, и тяжесть в груди сделалась вдруг невыносимой. Хизаши заставил себя отвернуться от прошлого и пошел по узкой тропе, уходящей все глубже и глубже в темную чащобу. Света стало совсем мало, обычному человеку пришлось бы продвигаться наугад, но глаза Хизаши слабо мерцали расплавленным янтарем, и сумрак отступал, и все же черные тени двигались вслед за ним меж шершавых сосновых стволов. Хизаши прислушивался к свисту ветра в мохнатых макушках, а его рука постоянно лежала на поясе, почти касаясь кисточки заткнутого за обидзиме веера, своего единственного оружия. Темнота больше не успокаивала привыкшего к ней Хизаши. Напротив, сгущаясь вокруг, она будто бы смотрела на него сотнями глаз и слушала сотнями ушей. Школа Дзисин хорошо готовила своих учеников, но одинокий недоучившийся оммёдзи, столкнувшись с подобным, непременно нашел бы свой конец.

Пальцы все же коснулись отполированных пластин, и Хизаши мгновенно выхватил веер, раскрыл в развороте и застыл, проведя подошвой гэта полукруг в жирной земле.

Тьма застыла тоже, чтобы спустя один взмах крыльев бабочки взорваться шорохом множества тонких ног и треском хитиновых панцирей. Хизаши сложил вместе два пальца, прижал к нижней губе и, прошептав короткое заклинание активации, быстро провел пальцами по плотной бумаге.

Пауки дождем посыпались с деревьев, и взмах веера обернул черный красноглазый поток вспять. Хвоя сосен задрожала от разочарованного воя орды мелких демонов, в которых переродились паучьи ёкаи. Хизаши отступил еще на шаг, его кисть изящно изогнулась, и поток воздуха, рожденный веером, закрутился вокруг подобно прозрачному щиту.

– Дершшшши его. Хваттттай его, – раздавалось со всех сторон. Хизаши достал из-за пазухи пачку готовых талисманов и бросил по обе стороны от себя. Продолговатые листки намертво приклеились к стволам и вспыхнули алым светом. Его лучи потянулись от одного талисмана к другому, образуя плотную сеть.

– Дершшшши его. Хваттттай его, – шелестел ветер. Хизаши отступал, понимая, что не может ввязаться в бой, у него осталось мало сил, а мелкие демоны брали числом, казалось, сколько их не изгоняй, становится только больше. Но откуда их столько в Лисьем лесу, под боком у самой мирной школы в мире оммёдо?

Хизаши порезал палец об острый край пластины и кровью нарисовал на веере заклятие зеркала. Теперь для демонов он ненадолго исчезнет, пока кровь полностью не впитается в бумагу. Он развернулся, но не пробежал и пары дзё, как дорогу ему преградила сеть из липкой паутины. Натянутые нити дрожали, на них, словно жемчуг, поблескивали прозрачные капли. Его загнали в ловушку! Даже ёкаи посильнее не способны были действовать так слаженно и придерживаться плана. Кто-то научил их и проследил, чтобы все прошло гладко. Хизаши взмахнул веером, но высвобожденная ки впиталась в паутину, и жемчужины росы на ней засияли ярче. Воздух наполнился сладковатым ароматом гниющих цветов.

И что-то приближалось.

Хизаши сунул руку за пазуху, но нащупал лишь пару талисманов, да мешочек омамори, подаренный другом.

Паутина завибрировала, как струны сямисэна, и огромная тень упала на Хизаши. Шорох преследователей стих, и только этот тонкий, едва уловимый звон остался дрожать в тишине. Хизаши не мог одновременно закрыть уши и держать перед собой раскрытый веер. Голова закружилась, но не родился еще тот ёкай, который сможет победить его таким примитивным колдовством. Хизаши со щелчком сложил веер и ударил им о ближайший древесный ствол. Рожденный им гул перебил очаровывающую музыку, и воздух застыл в ожидании бури.

– Молодой господин, отчего же вы так торопитесь покинуть меня? – проворковал нежный девичий голос, и белесая сеть заколыхалась, потревоженная движением огромного тяжелого тела. Трение хитиновых пластин друг о друга раздражало слух. – Неужели вы оставите несчастную девушку в глухом лесу, одну-одинешеньку?

Капризные нотки в голосе незнакомки очаровали бы любого, но Хизаши лишь больше нахмурился, когда из мрака на него выплыло круглое белое лицо прекраснейшей из виденных им женщин. У нее были маленькие вишневые губки и гладкая жемчужная кожа. Черные пряди волосы шевелились шелковыми лентами.

– Молодой господин, мне так страшно здесь одной! – воскликнула красавица, и из темноты к Хизаши потянулись две бледные руки, выглядывающие из широких кроваво-красных рукавов.

– Обманывай глупых крестьян, паучье отродье, – презрительно бросил ей Хизаши и взмахом веера прогнал вуаль чар, скрывающую истинный облик искусительницы. И вмиг ему открылась отвратительная картина – массивное паучье тело с круглым безобразным брюхом цеплялось покрытыми жестким ворсом суставчатыми ногами за растянутую поперек тропы паутины, а на нем покачивалась человеческая половина – обнаженная женщина с искаженным от ярости лицом. Два глаза человеческих, а третий, во лбу, горел алым светом, из открытого рта торчали изогнутые клыки-жвала, длинные нечесаные волосы змеились вокруг головы, как живые. Уродливую фигуру окутывало черное покрывало злой ки – Дзёро-гумо была на полпути к тому, чтобы стать демоном.

– Тебе не уйти, предатель! – взвизгнула она, и мягкое брюхо колыхнулось перед лицом Хизаши. – Никто не может снова стать человеком! Никто!

– Что ты об этом знаешь? Ты, мелкое насекомое, возомнившее себя невесть кем. Тебе не подняться выше головы.

– Мой хозяин дал мне силы! Эти мерзкие людишшшки из школы думают, что смогут вечно держать нас на поводке! Мой хозяин обещал, что мы сожрем их всех. Всех! – Она расхохоталась, но подавилась смехом, когда глаза Хизаши сверкнули золотом, и веер в его руках превратился в размытый серп, несущий смерть.

С неожиданной для такой массы скоростью паучиха избежала удара, и острая кромка разрезала паутину с середины и почти до самой земли. Капли росы брызнули во все стороны, и трава и хвоя под ними зашипела и превратилась в вонючую жижу.

Тень Дзёро-гумо мелькнула над головой, и Хизаши бросился в погоню. Почти все ёкаи мечтали пройти путь совершенствования и перейти на следующую ступень, став ками, и принимать людское поклонение взамен на помощь. Но были и те, кто опускался до уровня мелких демонов, и темная ки постепенно превращала их в настоящих монстров. Хизаши презирал их и считал за честь изгнать собственноручно. Гумо скрылась в темноте, а потом вдруг рухнула сверху, едва не придавив Хизаши рыхлым брюхом. Сочащиеся ядом жвала мелькнули перед глазами, Хизаши отскочил на безопасное расстояние и начал читать сдерживающее заклинание. Кровь впиталась в веер, и для мелких пауков он снова стал видим. Дзёро-гумо запрокинула голову и пронзительно завыла, призывая своих детенышей.

Времени на долгие приготовления не осталось.

Он закончил заклинание и прыгнул с ветки на спину паучихи. Она вскинулась всем телом, растопырила ноги, высекая щепки из деревьев, и парой верхних смогла скинуть Хизаши с себя. Ее женская половина приникла к нему, прижав к земле мягкими полными грудями, и дурно пахнущая пасть раскрылась. Хизаши вытерпел прикосновение длинного скользкого языка к щеке, не в силах отвернуться.

– Такая красивая форма, – проворковала Дзёро-гумо. – Я бы подарила тебе наслаждение, прежде чем съесть, но хозяин торопится.

Язык прошелся по скуле и нырнул под ворот нижнего кимоно. Хизаши все же содрогнулся от отвращения, и паучиха звонко рассмеялась. Ее женское тело затрепетало от смеха, но каким бы соблазнительным оно не выглядело, Хизаши ни на миг не соблазнился.

– Кто твой хозяин? – спросил он.

Человеческие руки паучихи прошлись по его бокам, пока не нащупали свежую рану.

– А ты попробуй догадаться, предатель.

Хизаши закричал, когда жало верхней пары ног впилось в его тело, и яд проник в оставленную мечом рану. Нет, это тело не выдержит долгой битвы, и Хизаши произнес последнюю фразу заклинания.

Талисман на спине паучихи вспыхнул и слился в панцирем. Сначала глаза Дзёро-гумо удивленно распахнулись, а потом из раскрытого рта вырвался пронзительный вопль. Паучье туловище забилось в конвульсиях, сбивая ветви деревьев. Хизаши отполз подальше и из последних сил создал перед собой барьер. Жгучие плети опутали чудовище, причиняя невыносимую боль, но провести изгнание Хизаши уже не мог. Перед глазами все плыло, он поднялся с земли и, спотыкаясь, побрел прочь, все ускоряясь, пока не сорвался на бег, закончившийся внезапно. Из-под ног ушла земля, и он покатился вниз по крутому склону навстречу шуму бурного ручья.

Когда Хизаши снова открыл глаза, солнце только-только начало клониться к закату. В воздухе плавали запахи дыма и готовящейся еды – аромат человеческого жилья. Хизаши лежал без движения и пытался понять, где оказался и как это могло произойти. Последнее, что он помнил, ледяная вода, сомкнувшаяся над головой, горящая огнем грудь и удары о гладкие камни на дне ручья. Но раз уж сейчас рядом с людьми, должно быть, кто-то выловил его из ручья и принес домой.

Хизаши попробовал сесть, но слабые руки запутались в одеяле, и он обессиленно упал обратно на тощий футон. Сквозь сомкнутые веки просачивался слабый свет, и не сразу Хизаши сообразил, что его глаза широко открыты, просто не могут различить деталей, все сливалось в одно.

Шлепанье босых ног по полу вырвало его из оцепенения.

– Господин, вы проснулись!

Громкий голос звоном отозвался в голове, и Хизаши поморщился. Незнакомая девушка пахла сухими травами и костром, и он решил пока ограничиться этими ощущениями. Его ки истощилась настолько, что тело едва-едва справлялось с такой потерей.

– Выпейте это. – В руки сунули миску с чем-то горячим. – Не бойтесь, я умею лечить людей.

Улыбка, которая появилась на лице Хизаши, могла бы напугать, если бы он чувствовал себя лучше, но на девушку она не произвела никакого впечатления.

– Давайте я помогу. Осторожнее.

Ее пальцы сомкнулись на его и поднесли край миски к сухим губам. Отвар был горьким, обжигающим, но после него в груди потеплело, и осталось приятное пряное послевкусие. Казалось, оно было ему знакомо, и Хизаши на мгновение увидел руки, протягивающие ему точно такую же миску, исходящую ароматным паром, но воспоминание разбилось на осколки, не дав себя рассмотреть. Да и было ли это и впрямь воспоминание?

– Где я? – спросил Хизаши, когда последняя капля отвара осела в желудке горячей тяжестью.

– Деревня Оми.

– Деревня? В лесу Светлячков разве кто-то живет? – не поверил Хизаши. Зрение возвращалось к нему понемногу, и силуэт девушки, сидящей на коленях напротив него, обрел четкость.

– Господин не зря удивляется, – рассмеялась она. – В Оми всего несколько семей, когда-то наши предки нашли здесь приют. С тех пор мы не покидаем берега ручья.

Хизаши зажмурился и резко открыл глаза. Сначала было больно, но зато потом картинка сложилась, и он увидел перед собой совсем юную девушку в желто-оранжевом кимоно с простым узором и платком на голове. Ее лицо и руки загорели и потемнели, как у всех крестьянских женщин, с малолетства приученных к тяжелой работе. Насчет деревни она, возможно, и не обманула. Но Хизаши так и не смог полностью довериться людям.

– Сколько времени я спал?

– Весь день, от рассвета и до заката. Рыбаки принесли вас с первыми лучами солнца. А сразу после пришли и другие.

– Другие?

– Похожие на вас, – простодушно ответила девушка. – Они назвались оммёдзи, и староста попросил у них помощи.

Неужели его обнаружили? Так быстро! Он недооценил Дзисин и их стремление замять еще одну неудобную для них ситуацию. Хизаши скомкал в пальцах грубую ткань одеяла, и девушка спросила:

– Оммёдзи ведь помогают людям, так? Староста сказал, что это одна из трех великих школ.

– Какая именно?

– Ой, – стушевалась девушка. – Сейчас-сейчас. Она называется… Она называется… Вспомнила! Фусин.

3

Школа Сомнения — Фусин. Вторая из трех великих школ оммёдо. Принципы их работы, жизни и морали расписаны в невероятном количестве свитков, каждый шаг адепта Фусин регламентирован, каждое движение отточено, каждое слово — утверждено и одобрено старшими. В народе говорят, что они умеют видеть в душах людей и читать их помыслы, как открытую книгу. И порой действительно кажется, что строгие оммёдзи в черных одеждах с белоснежными воротничками способны выворачивать наизнанку и вытаскивать из человека правду, которую он стремится скрыть. По легенде основатель школы Фусин, Ёсидзава Рё, не обладал выдающимися магическими способностями, но славился своей честностью и неподкупностью. Однажды к нему пришли божественные посланники и попросили стать судьей в споре между ками и демоном. Любой бы на месте Ёсидзавы выбрал сторону ками, но он рассудил по справедливости и отдал победу демону. И так его доводы были убедительны, что никто не рискнул их опровергнуть. Демон предлагал разные дары Ёсидзаве в благодарность, но тот все отвергал. И в итоге демон наградил его способностью видеть истинные помыслы людей.

Разумеется, в легендах вымысла больше, чем правды, однако девиз школы Фусин: истина дороже золота, а основополагающий принцип — спасение нужно заслужить. Хизаши был хорошо знаком с ним, и память об этом наполняла его тревогой.

Девушка по имени Тамаки уже давно ушла, солнце утонуло в зеленом море деревьев, и деревня пришла в движение. Хизаши сидел на террасе приютившего его дома и прислушивался к звукам на площади.

Деревня и впрямь была маленькой, поэтому без труда затерялась в лесу. Едва ли о ней знал кто-то, кроме торговцев, которым они поставляли целебные травы для продажи. Хизаши за годы странствий повидал множество подобных мест и одну истину усвоил твердо — никто не станетуходить в добровольный затвор без цели. Кто-то выбирает отшельничество ради достижения просветления или отработки сложных техник, если обладает сильной ки. Некоторые в одиночестве переживают горе или другие тяжелые времена. Но гораздо чаще люди прячутся от закона, человеческого или божественного. Следовало быть осторожнее — Хизаши за пару лет слишком привык, что его спина надежно защищена.

Его защита — Куматани Кента, но Кенты нет.

После захода солнца заметно похолодало, и запах воды и влажной листвы стал сильнее и навязчивее, пробиваясь даже сквозь дым разгоравшихся костров. Фусин никогда не брались за дело, прежде не выяснив степень вины заказчика в происходящем. О знаменитых судах школы Сомнения ходило множество историй, в которых оммёдзи в черном представали ничем не лучше демонов, от которых, как говорят, и пошла их удивительная прозорливость. Хизаши видел некоторые из них, и всякий раз поражался тому, насколько жестокими могут быть одни люди по отношению к другим. И все равно любопытство не позволяло ему вернуться на футон или, что было бы правильнее, немедленно бежать из деревни.

Вместо этого Хизаши отправился к площади в обход, чтобы издали понаблюдать за работой второй из трех великих школ оммёдо.

На площади уже вовсю полыхали рыжие пятна костров, заставляя вечернюю тьму отступать ближе к домам, где она превращалась в густой чернильный кисель, в который, казалось, можно погрузить руки. Хизаши притаился в ней, щуря глаза на яркое живое пламя. Искры снопами поднимались к небу вместе с горьким дымом. На тесной площади собрались все жители деревни Оми, среди которых женщин было гораздо больше мужчин. В одной из них Хизаши узнал свою спасительницу, Тамако. Все они смотрели на пришлых колдунов — так в народе называли практикующих древнее искусство оммёдо, и Хизаши тоже посмотрел. По традиции вершитель суда облачался в белое, как противоположность остальным адептам, и доставал ритуальный деревянный меч — боккэн.

Боккэн в руках оммёдзи в белом кимоно был выструган из светлого дерева с легким розоватым отливом. Помощники выбранного судьи уже закончили приготовления для обряда, и двое из них держали в руках по барабану-вееру — учива-дайко [прим. — ритуальный веерообразный ручной барабан, представляет собой мембрану, натянутую на металлическое кольцо на ручке.]. Когда они одновременно ударили по ним, Хизаши вздрогнул, но не от звука, а от вибрации в воздухе, рожденной объединенной ки целой группы оммёдзи. В этом была сила Фусин, они действительно могли читать человеческие души, но для этого им не нужен был демонический подарок, они использовали особые ритуалы и заклятия, чтобы отыскивать затаенную правду.

Ритм барабанов учащался, костры плевались искрами, и фигура в белом, держа боккэн на вытянутых руках, читала заклинание. Еще один адепт Фусин вывел из толпы женщину с торчащими из-под платка седыми волосами. Однако сама она была совсем не стара, просто насмерть перепугана. Хизаши улавливал запах ее страха, и его сущность дрожала в предчувствии чего-то жуткого.

— Назови свое имя, — потребовал судья.

— На... Нанао, господин.

— Зачем ты искала помощи?

— Меня преследует зло!

— Ты готова принять истину, какой бы она ни была?

Ритуальные вопросы не менялись веками. Бедная женщина была и без того не в себе, непрекращающийся бой барабанов давил со всех сторон, огонь вспыхивал в ночи, и серьезные мрачные лица оммёдзи Фусин в отблесках костров казались масками они из театральных постановок.

Деревянный меч мелькнул в воздухе и обрушился на ничего не понимающую женщину. Та взвизгнула, упала лицом в пыль и протяжно, на одной ноте, завыла. Боккэн застыл над ее головой, так и не коснувшись, но на тупой кромке меча выступили бурые капли.

Виновна.

Хизаши слышал о том, что ритуальный боккэн источал кровь, когда касался человека, отмеченного печатью злых сил, но ни разу не видел своими глазами. До этого дня. Что такого же могла совершить крестьянка в глухой деревне, чтобы боккэн так отреагировал?

Хизаши принялся изучать всех собравшихся людей, которые пришли в священный ужас и попадали на колени. Барабаны смолкли, и из-за спины судьи вдруг вышел еще один оммёдзи в черном, в его руке нацелился в темное небо длинный обоюдоострый наконечник нагинаты.

Учида Юдай.

Хуже сложиться просто не могло.

Хизаши шагнул назад, прячась, как змея в древесных корнях, а Учида, меж тем, что-то сказал своему сэмпаю — судья всегда был самым старшим в иерархии группы. И, кажется, услышанное ему не понравилось. До Хизаши донесся его громкий голос:

— Вы сами навлекли на себя беды. Мы ничем не можем помочь.

Седая женщина громко заголосила, и ее крики наложились на раскат грома. Небо стало еще темнее, тучи накрыли деревню, и грохот повторился, сотрясая землю. Хизаши нахмурился, но не из-за приближающегося дождя, своего извечного недруга, а из-за того, что приближалось вместе с ним. Кровь на деревянном мече отозвалась вовсе не на грехи бедной женщины, а на запах темной демонической энергии, которую поначалу Хизаши принял за последствия битвы с Дзёро-гумо — ее окружала такая же аура. Сейчас же запах надвигающейся грозы очистил его разум, и давящее ощущение сделалось невыносимым.

— Все по домам! — первым, нарушая все писаные и неписанные правила своей школы, закричал Учида Юдай. — Живо!

Громыхнуло. Люди повскакивали и сбились в кучу, точно стадо овец. Все костры вмиг погасли, и тьма упала так резко, что даже Хизаши на миг ослеп. Кимоно Фусин слилось по цвету с мраком, и лишь мелькали светлые овалы лиц. Молнии вспыхивали без остановки, рассекая ночь раскаленными ломаными лезвиями. Пронзительно завизжала женщина и бросилась куда глаза глядят, остальные последовали ее примеру, и на площади начался настоящий хаос. Оммёдзи пытались остановить переполох, но тут порыв ледяного ветра донес со стороны леса гнилостный запах разложения, от земли поднялась пыль, закружилась серыми вихрями, зашумели деревья, и вороний крик предвестил приближение зла. Хизаши выхватил веер, однако не стал раскрывать, надеясь отсидеться и уйти незамеченным. Ради себя, ради Кенты он не должен попасться на глаза Фусин.

Вдруг стало так тихо, будто все вокруг застыло в оцепенении, но Хизаши чувствовал, как росло напряжение, как люди невольно сдерживали дыхание, пока чей-то громкий голос не пронзил ночь насквозь:

— Они здесь!

Площадь перестала казаться вымершей. Снова полыхнули костры, и оммёдзи принялись за работу. Двое отправились обходить дома, человек с боккэном сел на землю и стал читать заклинания очищения, пока остальные сооружали ловушку из талисманов. Хизаши чувствовал исходящую от них энергию как уколы раннего морозца в конце осени. И тут новый порыв ветра прижал пламя к земле и бросил пригоршню листьев в лицо колдунам.

Шорох, пришедший на смену грому, был Хизаши уже знаком. Его можно было спутать с шуршанием листвы на ветру, но точно так же поскрипывали одновременно сотни суставчатых ног, смертоносной черной волной несущихся к деревне. Любой, кто останется в ней, будет обречен.

Хизаши сунул руку за пазуху и выругался — готовых талисманов не осталось. Все, что он успел сделать до того, как аура зла накрыла деревню, это написать кровью слабый оберег на стене дома, делая безопасным совсем небольшой участок земли, да и то такая защита продержится в лучшем случае не более четверти часа. Тьма сделалась непроглядной, лишь красными точками пылали костры на площади, но мрак пожирал их свет, стоило отойти на пару шагов от жаркого кострища. Хизаши не мог спасти всех, но еще три года назад он не стал бы спасать никого. Сейчас же он мчался вперед, почти безоружный, но пытающийся изменить хоть что-нибудь. В темноте он столкнулся с кем-то и велел бежать в безопасное место. Еще один человек, второй, пятый. Хизаши остановился всего на миг, и волосы зашевелились на голове. Он обернулся и увидел, как нечто огромное появилось из-за деревьев за краем деревни. Чутье подсказывало, что это та же Дзёро-гумо, что он встретил накануне, но опознать в этом монстре обакэ-искусительницу было уже невозможно. Она выросла во много раз, и выглядела так, будто сразу несколько паучьих тел слиплись в одно, с нелепо торчащими в разные стороны длинными тонкими конечностями, каждое из которых заканчивалось изогнутым когтем, срезающим толстые сучья на пути как катана разрубает плоть. Чудище выпрямилось на задних ногах и заревело, а из-под его тучного тела изверглась волна красноглазых пауков размером со взрослого кота.

Раздался стук барабана, и с другой стороны от Хизаши повеяло объединенной светлой ки. Не желая становиться между жертвой и охотниками, Хизаши в несколько длинных прыжков покинул центр площади и тут услышал женский крик. Из-за плотной завесы демонической энергии ничего не было видно, пришлось бежать на звук. По пути под острую кромку веера попалось несколько верещащих тварей, и их вязкая горячая кровь заляпала хаори и капли попали на лицо.

— Помогите! — снова закричала женщина, и Хизаши показалось, что это голос Тамаки. — Спасите!

Хизаши пробежал через всю деревню и на окраине увидел Тамаки, забравшуюся на крышу старого колодца. Вокруг сужали кольцо с десяток пауков. Их исходящие ядом жвала непрестанно двигались, смыкаясь и размыкаясь с мерзким звуком. Тамаки уже перестала кричать, только надрывно плакала. Хизаши стряхнул с веера нечистую кровь, провел пальцами по глазам, произнося короткое заклинание, и тьма разошлась. Он отступил на шаг, наклонился вперед и веером медленно очертил перед собой круг. Пауки неуклюже развернулись к нему, привлеченные теплом его ки.

— Я, Мацумото Хизаши, изгоняю вас.

Первого он рассек в полете, разрезал надвое, второго отшвырнул далеко в сторону, третьего ослепил, четвертого лишил ног и раздавил. Пятый оказался умнее, и Хизаши пришлось несладко, отбиваясь сразу от нескольких тварей. Зрение начало мутиться, скоро все снова погрузится во мрак, но за это время надо успеть слишком много. Хизаши крутился в боевом танце, его обманчиво легкий и хрупкий веер порхал крылом белой бабочки.

Паук издал прощальный клекот и затих под подошвой гэта. Хизаши покачнулся от усталости и вдруг, оказавшись слишком близко к поверженному врагу, четко услышал:

— Ясухиро.

Снова это имя! Хизаши взмахом руки рассек паука на две части, повернулся к следующему, и его постигла та же участь. Казалось, этому не будет конца. Тьма не светлела, паучьи визги наполняли голову тяжестью. Хизаши отвлекся всего на миг, и летящий ему в лицо паук упал, сраженный вспышкой стали. Хизаши отшатнулся, и кто-то дернул его за ворот хаори, помогая устоять.

— Не смей отступать!

Хизаши повернулся к нежданному соратнику спиной, и вскоре бой все-таки закончился. Девушки уже и след простыл, в окружении корчащихся трупов остались только они вдвоем.

— Кем бы ты ни был... — начал говорить Хизаши, но слова благодарности так и не слетели с языка. Человек рядом ловко крутанул в руках копье, и сверкающее острие уперлось Хизаши в шею. Надави чуть сильнее, и тонкая кожа лопнет, заливая ворот кровью.

— Наказание за предательство — смерть.

Тьма милосердно скрывала выражение глаз Учиды Юдая, однако Хизаши не нужно было видеть, чтобы знать. Из всех оммёдзи, забредших в деревню Ома, помочь Хизаши пришел именно он. Он же и убьет.

— Да, я заслуживаю смерти, — согласился Хизаши, стараясь не обращать внимание на порез на горле. — Но Куматани Кента нет.

Лезвие отстранилось, и Хизаши выдохнул.

— Что с Куматани? — сурово спросил Учида. — И не вздумай лгать. Я еще не имею права носить боккэн, но чувствую, когда мне лгут.

— Мне нужно в Кёкан, ради Кенты. Я верю, его еще можно спасти.

***

Дождь закончился утром, и под раскаленными лучами солнца влага испарялись из земли, порождая просто невыносимую жару. В траве вдоль дороги громко стрекотали цикады, грязь уже подсохла и покрылась растресканной коркой, но если наступить, то нога погружалась в вязкую хлябь. Хакама идущего впереди Куматани уже были забрызганы по колено, но он как обычно не обращал на мелочи внимание, увлеченный однообразным пейзажем раскинувшихся по обе стороны от дороги полей.

— Если бы ты не пожалел лошадь, мы бы сейчас катились в повозке, а не месили грязь, — проворчал Хизаши. Сил на то, чтобы ругаться, не было, и он уныло обмахивался веером, совершенно бесполезным во влажный зной без единого дуновения ветра. Чистое небо слепило своей синевой, а на много ри вокруг [прим. — 1 ри примерно 4 км] не виднелось даже намека на дерево и, следовательно, вожделенную тень.

Кента легкомысленно пожал плечами.

— Ты же видел, какая она старая, Хизаши-кун? Если бы мы попросили возницу везти нас до самой деревни, она бы померла на полпути, и ее смерть была бы на нашей совести.

— Мертвая лошадь могла бы превратиться в злого духа, — заметил Мадока. — Я серьезно. Представляете себе призрачную лошадь, одержимую местью?

Он немного отстал вместе с Сасаки Аратой, которому было тяжело поддерживать заданный Кентой темп.

— Пф, ты что, боишься злых духов? — хмыкнул Хизаши и обличающе ткнул веером в его сторону. — Да кто тебя тогда вообще пустил в Дзисин?

— А еще она могла бы стать сагари [прим. — живая голова мертвой лошади, висящая на дереве], — пробормотал Арата и поёжился.

— Еще один трусишка на мою голову...

Куматани уже ушел довольно далеко и, обернувшись, помахал рукой.

— Скорее! Неужели вам совсем не интересно?

— Он чокнутый, — вздохнул Хизаши и пропустил вперед соучеников. Лично ему было совсем не любопытно, что на этот раз напугало крестьян в захолустной деревне. А вот на сагари бы он посмотрел, так что все-таки жаль, что они не взяли ту старую клячу.

— Мацумото, хэй! У тебя ноги в грязи застряли? Хочешь, понесу?

Мадока гулко расхохотался над собственной незамысловатой шуткой, и Хизаши сердито щелкнул веером. Как же с людьми тяжело!

До деревни Суцумэ оставалось еще полдня пути.

4

К вечеру безоблачное небо налилось зловещей синью, а воздух загустел и липкой пленкой оседал на коже. С погодой на юге провинции Мино творилось что-то ненормальное, словно боги решили наказать ее жителей жарой, в одночасье сменяющейся проливным холодным ливнем. За день собралось столько тепла, что гроза была неминуема, но от этого не менее ненавистна. Количество грязи, которое собрали новенькие гэта Хизаши, сделало бы счастливой самую привередливую столичную свинью, но никак не его самого. Он был в ярости.

– Смотрите, впереди ворота! – первым крикнул зоркий Мадока. Деревня, в которую их группу отправили несколько дней назад, оказалась довольно крупным поселением, окруженным высоким забором. Кента проверил, на месте ли грамоты, подписанные начальником школы, и снова убрал их за пазуху.

– Отлично, – кивнул он с неизменной улыбкой. – До дождя точно успеем.

Они дружно прибавили шагу, но за пару дзё до ворот с неба все-таки хлынули потоки воды, превращая землю под ногами в трясину и насквозь вымачивая одежду и волосы. Да еще и на сторожевой башне не сразу заметили путников, и пока створки медленно раскрывались, Хизаши чувствовал себя в большей степени рыбой, чем человеком. Хотя он и человеком-то до конца себя осознать не успел.

– Мы ученики оммёдзи из школы Дзисин. Меня зовут Куматани Кента, это Мацумото Хизаши, Мадока Джун и Сасаки Арата, – представил их Кента и протянул бумаги. – У вас буйствует нечисть?

Вообще-то среди оммёдзи не принято было употреблять это слово, но простым людям так было понятнее. Хизаши потеснил мелкого Арату и встал рядом с Кентой.

– Можно побыстрее? Мы устали и промокли. Все еще мокнем. А с вашими проблемами разберемся после ужина.

И в кои-то веки все, пусть и молчаливо, его поддержали, а у здоровяка Мадоки еще и в животе заурчало так громко, что даже шум дождя не смог заглушить этого жуткого звука.

– Конечно, конечно, – зачастил встречающий их пожилой сухопарый мужчина, назвавшийся деревенским главой по фамилии Ито. – Сейчас все будет в лучшем виде, господа оммёдзи. Сейчас все будет. Не извольте беспокоиться.

При этом беспрестанно кланялся, однако Хизаши удалось пару раз заглянуть ему в лицо. Длинное и болезненно серое – похоже, этого бедолагу терзает давний недуг или тревога, не дающая спать по ночам. Своими наблюдениями Хизаши, конечно, ни с кем не поделился и молча проследовал за деревенским главой сквозь пустое селение. В такой ливень никто не стал бы выходить из дома, даже собаки притихли в своих конурах. Ито-сан держал над головой Кенты зонт, интуитивно выделив его как более значимую персону, нежели остальные, ведь грамота из Дзисин была у него. Хизаши, Мадоке и Сасаки пришлось мокнуть до самого порога дома, который освободили специально для них.

– Что за хибара? – не стал сдерживаться Хизаши и укоризненно ткнул в покосившуюся крышу пальцем. – Вы хотите, чтобы нас похоронило до начала работы?

Ито вдруг рухнул на колени и распластался в жидкой грязи, вытянув перед собой руки.

– Простите, господин оммёдзи! В деревне нет других свободных мест! Для Суцумэ настали тяжелые времена…

Кента ринулся поднимать причитающего главу, а Арата поднял упавший зонт, отряхнул и поднял над его головой.

– Не будем обсуждать это сейчас, – сказал Кента, и стало ясно, что потом они об этом обязательно поговорят. – Мы с благодарностью переночуем здесь, Ито-сан. Спасибо вам за заботу.

В животе у Мадоки снова заурчало. Он сконфуженно накрыл его ладонью и попятился.

– Я распоряжусь, чтобы женщины принесли свежего риса и саке, – оживился глава, которому не терпелось сбежать от важных гостей.

– Подождите, – остановил его Кента. – Кто-то может ввести нас в курс дела?

– Ааа… Моя дочь…. Да, моя дочь справится.

Больше Куматани не стал его держать.

Внутри жилище оказалось совсем заброшенным, циновки пропитались пылью, из щелей в стенах сквозило холодом, стропила под крышей поскрипывали от ветра снаружи, песок в очаге-ирори в центре был холодным и темным. Сасаки достал огненный офудо, и картина стала яснее и оттого еще печальнее.

– Здесь сто лет никто не жил, – Хизаши брезгливо поморщился. – Гадость.

– Чистоплюй, – фыркнул Мадока, бросил узел с вещами на пол. – Скажи еще, что не ляжешь на футон, будешь спать стоя, как лошадь.

– Если футон такой же грязный, как твой язык, то мне и стоя удобно.

Пока они препирались, Кента разжег огонь в очаге, и Хизаши нарочито повернулся спиной к Мадоке и лицом к теплу. Он не любил холод, не любил сырость, но первыми в списке стояли люди, особенно такие скользкие, как этот деревенский глава Ито.

– Ты странно смотрел на старосту.

Куматани закончил раздувать пламя и теперь пристально изучал Хизаши.

– Он мерзкий. И лжец.

– С чего ты это взял?

– Он специально поселил нас в самой ветхой хибаре, чтобы показать, как в деревне все плохо. А вот сам Ито-сан не бедствует. Как и вся деревня, насколько я могу судить.

Мадока перестал копошиться, раскладывая тонкий вонючий футон подальше от сквозняков, и подошел к очагу.

– А ведь Мацумото прав.

Они переглянулись, и Хизаши нехотя кивнул ему.

– Ограждение.

– Именно. – Мадока пояснил специально для ничего не понимающего Араты, все еще стесняющегося принимать участие в общих обсуждениях. – Забор вокруг деревни довольно новый, построен на совесть, ворота крепкие, а караульные больше похожи на солдат, чем на крестьян.

– Откуда у бедной деревеньки только средств на охрану да и зачем она им понадобилась? – продолжил Хизаши. – Разве не лучше было бы потратить деньги на тот же рис для всех голодающих?

– Но зачем деревенскому главе нам лгать? – удивился Кента.

– Чтобы выпросить скидку?

– Оплату все равно берем не мы, а люди из местного управления Дзисин, так что давить на жалость нет смысла.

– Может… – вдруг подал голос Арата и смущенно замолк.

– Говори уже, смелее, – подбодрил его Кента.

– Староста мог и не лгать о бедности. Просто… Ограда вокруг деревни могла быть нужна из-за угрозы войны или… Или если деревенские готовились защищаться от чего-то другого.

Мадока ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Да! А потом у них не вышло, и они пригласили нас.

Хизаши громко фыркнул:

– А ты не такой идиот, каким выглядишь.

– Ребята, прекратите, – попросил Кента. – Мы должны быть командой, в этом смысл задания, которое нам поручили.

– Я бы предпочел работать в одиночку, – ответил Хизаши. – На крайний случай, тебя бы вполне хватило для подстраховки.

– В одиночку работают только мастера, а мы и года не отучились.

Разговор прервался стуком в дверь. Куматани впустил в дом юную девушку с завернутым в узел бэнто.

– Меня зовут Ито Марико, – она низко поклонилась, не поднимаясь с колен, – отец послал меня накормить вас и ответить на вопросы. Пожалуйста, спрашивайте.

Горячий рис гораздо больше интересовал Мадоку, нежели детали загадочных событий в Суцумэ, и он голодным взглядом уставился на Кенту.

– Хорошо, – кивнул тот, – сначала поужинаем. Марико-тян, присоединишься?

Она замотала головой, и пока они раскладывали рис по глиняным мискам, с любопытством изучала колдунов, о которых наверняка слышала много пугающих историй. Ее взгляд нет-нет да останавливался на шее Куматани, которую оборачивала нитка агатовых бусин. Вероятно, в женских глазах это делало Кенту интересным, и Марико терзалась от любопытства и одновременно стеснения. Хизаши больше по вкусу были ее неподдельные эмоции, нежели переваренный рис, утративший весь свой вкус. Разве что саке было отличным. Марико подсела к нему поближе и подлила еще.

– Вы приехали из столицы? – спросила она. – Вы видели сёгуна? Какой он?

– Вообще-то наша школа… – начал Кента, но Мадока подмигнул ему и выпятил грудь перед красавицей.

– Сёгун лично хвалил нас… нашу школу за защиту невинных людей от сил зла.

– Так значит, неправду говорят, что наш тэнно [прим. – буквально “небесный государь”] давно мертв, а на его месте сидит деревянная кукла?

Марико простодушно распахнула глаза, внимая каждому слову Мадоки, так что тому сделалось стыдно за свое наглое вранье.

– Ну… Да нет, живой он вроде.

Кента многозначительно кашлянул в кулак и улыбнулся зардевшейся девушке.

– Сёгун далеко, а беда всегда близко. Расскажи-ка нам, что у вас тут в деревне творится?

Марико побледнела, и в помещении будто бы даже похолодало, хотя огонь жарко полыхал, и от очага шло ровное успокаивающее тепло. Запах сырости начал отступать под его напором, лишь за опущенными ставнями единственного окна монотонно шуршал дождь. Сасаки Арата боязливо обернулся через плечо, но это всего лишь скрипела ветхая крыша. Марико сложила ладони на коленях и вздохнула.

– Сначала в доме семьи Танака дети стали жаловаться, будто бы по ночам кто-то хватает их за ноги. И правда ведь поутру синяки находили. Жуть такая, наверняка проклятие какое-то, или демоны пристали.

– У вас есть поблизости святилище ками или буддийский храм?

– Святилище… Да, было святилище, только туда не ходит давно никто.

– Это плохо, – покачал головой Кента. – Ками будут защищать землю и людей до тех пор, пока те о них помнят и приносят дары. Иначе можно вместо покровителя приманить что-нибудь нехорошее.

– На намоленном месте пусто не бывает, – значимо добавил Мадока. – Эх вы, деревня…

Хизаши сидел ближе всех к очагу и лениво крутил в пальцах пустую пиалу. Пришедшие с ним люди хоть и изрядно раздражали, не зря попали в лучшую школу оммёдо во всей Ямато. Совсем уж дураками они не были и могли мыслить здраво. Фактически люди сами создавали добрых ками – любой, даже слабенький, ёкай может вознестить до уровня божества-покровителя, если люди будут поклоняться ему и приносить подношения. Но возможно и обратное. Если забросить святилище или осквернить его, ками может обернуться акумой – злым духом, зловредной нечистью по-простому, а там уже и до демона недалеко.

– Люди ничему не учатся, – пробормотал он, поставил пиалу на пол перед собой и спрятал холодные руки в рукава просторного хаори, только вот теплее не стало, ведь дорогая пурпурная ткань давно и безнадежно промокла.

– Так что там дальше? – вернулся Кента к делу.

– Потом та же напасть и у семьи Сато приключилась, – ответила Марико. – Самый младший ребенок едва не задохнулся во сне, отец сам видел следы длинных пальцев на его шейке.

– Эти семьи родственники?

– В Суцумэ почти все друг другу дальние родичи.

– Это все?

– Нет, господин. Самое страшное случилось в последней семье, Сакума. Жена его была на сносях, и вдруг увидела, как из стены появляется жуткая рука и тянется к ее животу. От ужаса бедняжка занемогла и разродилась раньше времени мертвым младенцем. Потому отец и послал гонца за помощью.

Хизаши история не впечатлила и он украдкой посматривал за реакцией товарищей. Мадока насупился, Арата поежился, а Кента поджал губы.

– Утром мы проведаем семью Сакума.

– Я вас провожу.

– Не нужно. Деревня не Киото, мы как-нибудь сами. Заодно осмотримся.

Лицо девушки просветлело.

– Вы будете колдовать?

– Пф, – вырвалось у Хизаши. – Простите.

– У нас свои методы, – ушел от ответа Кента. – Уже поздно, тебе лучше вернуться домой, Марико-тян, спасибо за еду.

Когда за ней закрылась дверь, шум дождя ворвался в дом, а после снова отдалился, Куматани сразу же отчитал Хизаши:

– Если ты будешь вести себя так с людьми, никогда не получишь от них правдивых ответов.

– Мы и так не получим от них правдивых ответов.

– Не думаю, что Марико-тян лгала.

– Она, может, и нет, но чьи слова она пересказывала, а? Своего отца.

– Неужели Ито-сан нас обманул? – совершенно искренне ужаснулся Арата, и Хизаши захотелось схватиться за голову от его наивности. Вместо этого он отвернулся к огню и блаженно сощурился.

– Ладно, мы устали и замерзли, – пошел на мировую Куматани. – Давайте снимем верхнюю одежду и просушим, а потом ляжем спать.

Шорох дождя убаюкивал, как и треск пламени, и вскоре спутники Хизаши заснули, их дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. По полу гулял сквозняк, и чудо, что крыша не протекала, иначе Хизаши проклял бы это место вместе со всеми его жителями, однако со временем он научился сдерживать гнев. Глядя в потолок с гроздьями паутины, он не мог уснуть и прислушивался к ночным звукам. Человеческое жилище никогда не пустовало полностью, рядом с людьми, будучи невидимыми глазу, обитали самые разнообразные существа. Так же, как и Хизаши сейчас, они научились жить с ними в гармонии, помогать или хотя бы сильно не вредить. Но в этом доме не было следа даже дзасики-вараси, а значит, им пришлось уйти вслед за домочадцами. Или просто уйти, если те умерли и никого не оставили после себя.

Хизаши перевернулся на бок и встретился в темноте с открытыми глазами Куматани Кенты, в которых плясали красные отблески огня.

– О чем ты думаешь? – спросил Кента. Их футоны лежали рядом, почти впритык, и не приходилось бояться, что громкие голоса разбудят остальных. – С первых слов Марико-тян ты погрузился в себя. Тебя что-то смущает?

– Холод, – буркнул Хизаши. – Дождь. Сырость. Грязь. Мне продолжать?

– Мадоку ты можешь сбить с толку, но меня нет.

И посмотрел так, будто видел насквозь, вот только если бы действительно видел, не лежал бы рядом – можно коснуться рукой, – а уже тянулся бы за Имой.

– Много слов, – Хмыкнул Хизаши. – Неужели ты сам не чувствуешь подвоха? Готов поспорить, даже Сасаки, если перестанет трястись от всего подряд, заметит, как нас водят за нос.

– В таком случае, завтра мы во всем разберемся. Нельзя опозорить школу.

– К демонам школу. Но я бы посмотрел, как потеет староста, пытаясь оправдаться.

Кента укоризненно покачал бы головой, если бы не лежал.

– Возможно, нам стоит разделиться. Кто-то пойдет со мной в дом Сакума, а кто-то погуляет по деревне и разузнает слухи о пострадавших семьях и о доме, где нас поселили.

– Ты тоже их не видишь?

– Здесь пусто. Совершенно.

Мадока перевернулся с боку на бок, и его храп сделался совершенно невыносимым, от него вибрировали стены, и даже дождь, кажется, удивленно затих, чтобы замолотить по крыше с удвоенной силой.

– Хочешь пойти со мной?

Хизаши лег обратно на спину и скрестил руки на груди.

– Не знаю. Возможно.

Скосив взгляд, он увидел, что Кента широко улыбается. От этой улыбки сводило внутренности, Хизаши будто разрывало на две половины, одну человеческую, ищущую тепла другого человека, и ту, которая принадлежала иному миру.

– Хизаши-кун, – тихо позвал Кента, – я очень надеюсь на твою помощь завтра.

Хизаши передернуло, и он молча отвернулся, щурясь на затухающий огонь.

Все лгут. Эта простая в своей сути истина открылась Хизаши далеко не сразу, можно даже сказать, слишком поздно. Он наблюдал мир смертных со стороны и восхищался им. Имея такие короткие жизни и такие слабые силы, люди строили храмы, создавали музыку и развязывали войны, и след, который они оставляли после себя, казался Хизаши более славным, чем тот, что очерчивало в пыли покрытое серебряной чешуей тело Хизаши. И однажды у него спросили – разве ты этого хочешь? Разве ты хочешь скрываться в древесных корнях веками, не видимый никем, кроме тех, кто сразу же захочет тебя убить?

Хизаши дал верный ответ. По крайней мере, тогда ему так казалось. Но все лгут, и иногда даже сами себе.

Отчаявшись уснуть и продрогнув до костей, Хизаши осторожно поднялся и вышел на порог. Дождь почти перестал, лишь с крыши срывались тяжелые капли, ловящие слабый лунный свет, да где-то в темноте лило из кривого водостока. Деревня замерла до рассвета, и эта мертвая тишина была тревожной, царапающей нервы. Хизаши спустился со ступеней и застыл в шаге от грязной лужи, в которой отражалось небо.

И что-то еще.

Хизаши мгновенно развернулся, но за скатом крыши мелькнула тень и пропала. Кто бы ни следил за приглашенными оммёдзи, он уже знал, кто они и где их искать.

5

С рассветом деревня Суцумэ ожила.

Хизаши разбудили звуки с улицы, а следом за этим заскрипела оконная ставня. На лицо упал навязчивый солнечный свет, его загородила спина Куматани, подпирающего ставню палкой, а потом свет снова ворвался в хижину, безжалостно прогоняя приятную утреннюю дрему. Хизаши попытался отползти подальше, одновременно с этим пряча лицо за рукавами кимоно, но громоподобные шаги вернувшегося с улицы Мадоки прогремели в ушах, как поступь самого Райдзина [прим. – бог грома в синтоисткой религии].

– Я принес кое-что перекусить, – сказал он и протопал мимо Хизаши, едва не отдавив ему ногу. – Налетайте. Домашняя еда самая вкусная.

От короба пахло омлетом и супом с мисо, даже Хизаши не смог противиться и перестал притворяться спящим.

Кента сел рядом и взялся за палочки.

– Приятного аппетита!

Его извечная бодрость по утрам действовала на нервы. Хизаши хотелось свернуться кольцами где-нибудь в темном уголке и полежать там, пока солнце не войдет в зенит, а тогда можно будет погреться на теплом камне.

– Что с Мацумото? – ворвался в мысли громкий голос Мадоки. – Он сейчас слюни пускать начнет.

– Однажды я тебя прокляну, – пообещал Хизаши и взял горячую плошку с супом.

– За это школа вынесет тебе суровое наказание, – напомнил Кента. – Когда ты в прошлый раз подбросил Набуто и его компании того шикигами, с тобой обошлись еще мягко.

Пальцы Сасаки дрогнули, и кусочек рыбы упал на колени.

– Это было из-за меня…

– Это было из-за того, что Нобута хотел слишком многого, – возразил Хизаши. – Если бы он обладал хоть сотой частью приписываемых ему талантов, отличил бы иллюзию на бумажной кукле от настоящего сиримэ [прим. – буквально переводится как «глаз и ягодицы»].

– Он убегал в таком ужасе, что сбил с ног сэнсэя, – хохотнул Мадока. Тогда они придумали этот розыгрыш вместе, даже Кента участвовал, потому что мерзкий Нобута со своими прихлебателями успели у всех попить крови. Куматани, парень из лесной деревни, уж точно не был исключением.

– В этом вся проблема, – не мог не улыбнуться Кента.

– Нет уж, проблема была в том, что Мацумото пытался тебя подставить.

Хизаши сделал вид, что он тут ни при чем и продолжил есть как ни в чем не бывало. Да, он и впрямь тогда заявил, что шикигами принадлежал Куматани и идея была его. Не рассчитал только, что Мадока и Сасаки в один голос признают свою вину, так что под недельное наказание попали все четверо.

– Кто идет со мной к семье Сакума?

– Я, – первым вызвался Мадока. – Вдруг понадобится силовое прикрытие.

– Будешь махать кулаками перед акумой? – спросил Хизаши.

– Тогда ты иди.

– Ну уж нет. Я сам по себе.

Хизаши доел, отставил посуду и поднялся.

– Возьми с собой Арату, – попросил Кента, но ни Хизаши, ни сам Арата не обрадовались, однако по разным причинам.

– Пусть сидит тут и медитирует, – отмахнулся Хизаши. – Как ты там говорил? Целитель нужнее всего в тылу?

– Это не я говорил, – вздохнул Кента. – Это говорил мастер Маримото.

– У него очень скучные уроки.

– Хизаши-кун!

– Я ушел.

Избавившись от компании, Хизаши первым делом отправился на поиски ёкаев, живущих рядом с людьми. Таких, на самом деле, было гораздо больше, чем люди себе представляли, а многих они создавали сами, например, цукумогами [прим. – духи оживших старых вещей]. Деревенские жители настороженно провожали взглядами незнакомца в красивой одежде и с волосами, собранными в высокий хвост – такого ни за что не примешь за бродячего торговца или крестьянина. Поигрывая веером, он пересек деревню и остановился перед высоким частоколом из плотно сбитых бревен.

Мадока прав, да и Сасаки, как бы жалко ни блеял, тоже обратил внимание на главное: забор был новым, даже казалось, что от него еще исходит запах свежеструганной древесины. И безумно дорогим для селения, староста которого поселил оммёдзи едва ли не в руинах. Зачем нужна такая крепкая защита? Даймё этих земель в последние годы не стремился к захвату новых территорий, активных военных действий тут не велось, и Хизаши понятия не имел, чего еще могли бояться люди. Разбойников? Диких зверей? Демонов?

Хизаши поскреб дерево ногтем и усмехнулся. Ни капли чар, совершенно обычный, заурядный забор.

Пройдя по периметру, он остановился и принюхался.Пахло странно, не деревом, дымом или человеком, но и на демоническую ауру тоже не походило. Хизаши поморщился, запах был раздражающим, как облако пыли, забивающее нос. Он отмахнулся веером и повернул назад. Стоило начать день с составления гороскопа, потому что чутье подсказывало, что все гораздо сложнее, чем происки шаловливого ёкая или даже смертельное проклятие.

– Сакума, – бросил он первому же встреченному на пути человеку. – Где?

– Т.. т… туда, господин.

Хизаши, не удостоив нищенку взглядом, поспешил в указанном направлении. Нужное строение узнал сразу, дом последней пострадавшей семьи выделялся размерами и новизной. И у него уж точно по ночам не скрипела крыша и из оконной рамы не тянуло холодом. А вот осорэ [здесь: зловещая аура, которая концентрируется вокруг ёкая, или же аура страха] тянуло, и отрицательные эманации плотнее всего были внутри, и Хизаши, небрежно раскидав гэта у порога, ворвался в дом.

Из-за седзи доносилось мерное бормотание Куматани, который читал заклинание сдерживания злого духа. Голос его ни разу не поднялся и не затих, ки текла ровно, но слишком слабо и поэтому тонула в осорэ, как капля в чашке чая. Хизаши аккуратно, чтобы не потревожить печати барьера, отодвинул дверь и вошел. Ощущение обиды и горечи можно было увидеть глазом, они были похожи на грязно-зеленую дымку, сгущающуюся в облако у самой дальней перегородки. Хизаши нашел взглядом бледного Мадоку, который сидел на полу и прижимал к груди руку, а потом остановился на фигуре Куматани. Он перебирал четки, и бусины ударялись одна о другую, усиливая действие заклинания.

– … рин, бёу, тоу, ся, кай, дзин, рэцу, дзай, дзэн. Рин, бёу, тоу, ся, кай, дзин, рэцу, дзай, дзэн [прим. – самое известное боевое заклинание от демонов, примерный перевод "все,что движется ко мне, пусть движется от меня"]...

Хизаши вгляделся в сгусток осорэ и увидел человеческую руку, иссохшую, сморщенную и потемневшую. Она плавно двигалась, подзывая наивную жертву, длинные пальцы шевелились подобно водорослям в текущей воде.

Куматани вдруг сбился, и призрачная рука растопырила пальцы и рванулась из стены, метя ему в лицо. Има покоилась за поясом, и занятый четками, Кента не успевал ее обнажить. Мадока схватился за меч, и Хизаши, выхватив веер, быстро начертил в воздухе решетку-доуман. Отражающее заклятие столкнулось со злым духом и оказалось сильнее. Дымка осорэ на миг поредела, и стал виден остов человеческой руки, пытающийся спрятаться внутри перегородки.

– Сейчас! – приказал Хизаши, и Кента вытянул руку, второй обхватил ее за запястье и направил ки на цель.

– Кай!

– Мэц! – почти одновременно с ним выкрикнул Хизаши и взмахнул раскрытым веером. Дух призрачной руки заметался, но двойное заклинание уничтожения упало на него раскаленной пентаграммой, и все было кончено.

Кента выдохнул, ссутулив спину, свечение ки в его глазах, делающее их похожими на спелую вишню, погасло. Он едва не упал, успел схватиться за плечо Хизаши.

– Джун, проверь, как она там.

Мадока вздрогнул, но подчинился. Зло развеялось, осталась лишь человеческая кисть без плоти и крови, только пожелтевшие кости. Мадока пнул их носком таби и сразу отскочил.

– Смотреть на это не могу, – вздохнул Хизаши. – Рука? Серьезно? В следующий раз нас пошлют изгнать дух безымянного пальца?

Куматани выпрямился и без его помощи подошел к костям.

– Почему только рука?

– Ее отрубили, и она озлобилась? – предположил Мадока и потер собственную кисть.

– Надо забрать ее с собой.

Кента наклеил на кости талисманы и осторожно убрал в мешочек. Предстояло еще объяснить ситуацию перепуганному семейству Сакума и обсудить между собой. Хизаши посматривал на мешочек и уже знал, что стоит спросить в первую очередь.

Глава семейства был уже немолодым мужчиной с потухшим взглядом, его супруга все еще не могла подняться с постели, с ней оставалась старшая из дочерей, а два сына сидели с отцом перед оммёдзи, которые были лишь на несколько весен старше.

– Нас прокляли? – первым делом спросил Сакума-старший. – Какой подлец это сделал?

– Дело не в проклятии, – мягко ответил Кента, незаметным жестом прося Хизаши пока не вмешиваться. – У вас красивый дом. Скажите, давно вы его построили?

– Дом? – растерялся Сакума. – Он достался мне от родителей, а тем от их родителей. Но по весне кое-что пришлось ремонтировать.

– Той же древесиной, что пошла на ограду для деревни? – спросил Хизаши.

– Что? Нет… Нет, мы срубили старое дерево на северной стороне.

– Мы?

Хизаши вопреки всем правилам приличия поднялся, повернулся к хозяину спиной и медленно прошелся по комнате, скользя пальцем по перегородкам. В этом жилище тоже не было дзасики-вараси, хранители дома ушли, бросили все, будто их прогнали или очень сильно напугали.

– Дерево было очень большое, – словно оправдываясь, ответил Сакума.

– Но не такое уж старое, – заметил Мадока, до этого напряженно молчавший.

– Деревенский глава сказал, что мы можем его использовать.

– И снова глава, – пробормотал Хизаши и потерял интерес к беседе. То, что надо, он уже понял, теперь пора было действовать.

– Мацумото! – яростно прошипел Мадока вслед Хизаши, а тот уже добрался до порога и быстро влез в как попало сброшенные гэта. И, что удивительно, вскоре он услышал позади топот шагов.

– Мацумото, ты свинья. – Мадока весь покраснел и с трудом держал себя в руках. – Нас впервые отправили на такое важное задание, а ты… Ты…

– Свинья? – подсказал Хизаши. – Для вежливых бесед у нас есть Куматани и Сасаки, к чему торчать там всем четверым?

– Потому что нельзя подрывать авторитет Дзисин!

Мадока все-таки поравнялся с Хизаши, схватил его за отворот кимоно и дернул на себя. Хизаши пришлось наклониться, чтобы Мадоке было удобно рычать ему прямо в лицо.

– Хочешь ударить? – улыбнулся Хизаши. – На что еще годится сын бывшего даймё.

Широкое лицо Мадоки угрожающе побагровело, и тут позади раздался голос Куматани.

– Я собираюсь закончить расследование, а вы можете продолжать ругаться, если это то, что у вас получается лучше всего.

Он, не останавливаясь, прошел мимо, за ним вприпрыжку проскакал Арата, при этом так низко опуская голову, словно хотел провалиться сквозь землю. Пальцы Мадоки разжались, и он, по-лошадиному фыркнув, пошел следом за ними. Хизаши такое отношение ничуть не смущало, он спокойно поправил одежду и, обмахиваясь веером, продолжил путь.

Деревня занимала не слишком большую площадь, но даже так заселена оказалась весьма скудно. Дома стояли далеко друг от друга, окруженные хозяйственными постройками. Между ними бегали чумазые дети, но даже их смех и громкие голоса не придавали Суцумэ жилой вид. Хизаши не нравилось это ощущение, он не знал источника беды, а группа соучеников только тормозила его. Он с раздражением закрыл веер и вдруг споткнулся.

Впереди чувствовалась энергия смерти. Смерти старой и страшной, успевшей сгуститься настолько, что легко могла породить злого духа. Собственно, она уже это сделала.

– Какой ужас, – выдохнул Сасаки и прикрыл нижнюю половину лица ладонями. Хизаши не стал над ним потешаться, вместо этого поступил похожим образом – спрятал лицо до самых глаз за раскрытым веером, так притаившееся зло будет иметь над ними меньше власти. У оммёдзи постарше были изготовленные по заказу ритуальные маски, ученики обходились тем, что имели.

– Она уходит под землю. – Куматани подошел ближе и опустился на одно колено, пачкая хакама в грязи. Заткнутая за пояс Има вздрогнула, заключенному в меч духу здесь не нравилось. – Надо проверить.

Он достал мешочек и ослабил тесемки. Хизаши нашел место почище и встал там, привалившись спиной к дереву. Куматани никогда не останавливался, даже если все летело к они в пасть, умудряясь не только не терять головы, но и оставаться возмутительно мягким и сопереживающим, даже по отношению к тем, кого изгонял. Вот и сейчас он позволил руке вести их.

Хизаши подождал немного, а потом пошел за ними, пока не оказался напротив уродливого пня, похожего на старый зуб с обломанными краями. Внутри него была гниль и чернота, невидимая обычным людям. Чернильно-черные щупальца, сквозь которые просвечивали останки мертвого дерева, лезли наружу, оплетали пень, оскверняя все, к чему прикасались. Это не первый злой дух, родившийся из обиды, но Хизаши не оставляло чувство, что не все так очевидно. Кента произнес формулу активации и с силой впечатал бумажный талисман прямо в центр черноты. Бумажка вспыхнула голубым огнем и в мгновение ока истлела.

– Да ладно, – пробурчал Мадока. – Кто посылает учеников на борьбу с акумой?

– Ты так уверен, что это акума? – спросил Хизаши.

– Я не прогуливал занятия. Для злого духа темная энергия слишком сильна и не ослабла после ритуала Куматани, значит, это не злой дух и уж точно не какой-нибудь ёкай, потому что не имеет физического воплощения. А в иерархии существ, подлежащих изгнанию, следом за злыми духами идут мелкие демоны, акума.

Хизаши промолчал. Мадока мыслил не шире курицы, хоть и исправно посещал все занятия в Дзисин, ему бы и в голову не пришло подумать над вариантами, которые не озвучивали сэнсэи в школе.

– Подождите, – остановил их Куматани. – Арата, тебе есть, что сказать?

А его вообще можно было не спрашивать, впрочем, Сасаки в любом случае замотал головой. Куматани выпрямился и закрепил рукава кимоно за спиной.

– Что ты собираешься делать? – спросил Мадока.

– Копать.

Хизаши одобрительно покивал, но от работы уклонился, устроившись на солнце и обмахиваясь веером, пока Кента и Мадока рылись в земле, потихоньку обнажая уродливые коричневые змеи корней. Когда мотыга рассекла один, из него вытекла дурно пахнущая гнилая кровь.

– Светлые ками! – Мадоку перекосило. – Что это такое?

Куматани продолжил копать, будто ничего необычного не происходило. Хизаши с любопытством посматривал на его широкую спину, сгибающуюся над зловещим пнем. До чего все-таки забавный человек этот Куматани Кента, похожий на молодое дерево, радующее взор и дарящее тень всем желающим, но внутри, Хизаши не сомневался, пряталось такое же гнилое черное нутро. Иначе не бывает.

Рука с веером замерла и снова плавно задвигалась, разгоняя горячий от влажных испарений воздух. Сладковатый запах зла – мертвые лилии и больная плоть – щекотал ноздри. Хизаши нахмурился и тут заметил, что Сасаки куда-то пропал. Только что топтался рядом, привычно бесполезный и тихий, и вот его нет. Хизаши поднялся с мягкой травы и проследил взглядом за удаляющейся щуплой фигурой Араты.

– А это уже любопытно, – сам себе сказал Хизаши и пошел за ним.

Северная окраина деревни была и вовсе не заселена, осталась только пара заброшенных хибар, оттого и деревья так разрослись. Сасаки двигался прямиком к забору, пока не уперся в него носом. Хизаши перестал скрываться и напугал беднягу до полусмерти.

– Что ты делаешь?

– Ай! – Арата подпрыгнул и вместо того, чтобы схватиться за меч, вскинул руки. – Мацумото-кун, это ты.

– Решил сбежать?

– Я… – Красноречие в очередной раз отказало Сасаки. – Что-то чувствую оттуда.

Он указал рукой за забор. Хизаши недоверчиво прищурился, потрогал грубо обтесанное дерево, присел на корточки и растер землю между пальцев. Рядом, ероша траву, проскользнула змейка и исчезла.

– Хорошо, – кивнул Хизаши, – давай сходим и проверим.

6

Попасть за неприступный с виду забор оказалось до смешного просто, потому что они с Сасаки были не первыми, кому понадобилось тихо улизнуть из деревни. Воспользовавшись лазейкой, они оказались среди деревьев, сомкнувших строй буквально в паре шагов от ограды. Под их сумрачной тенью было неспокойно, вязко и холодно. У Хизаши возникло чувство, будто он погружается под воду, и чем дальше шел, тем мутнее и непрогляднее становилась толща воды. Сасаки шел чуть позади, но даже так не мог скрыть от спутника нервозности.

— Здесь... неправильно, — наконец, выдавил Сасаки.

Хизаши кивнул. Та самая неправильность, которая пугала Арату, гуляла по коже острыми коготками, хотелось скинуть ее с себя, освободиться от зуда, путающего чувства. В макушках сосен заблудился ветер, скрип старых ветл звучал надтреснуто, старчески, так похоже на ржавое карканье ворон. Хизаши прислушивался к лесу, но оставался глух к его сущности. Сегодня лес не отвечал ему.

— Разве не лучше было бы подождать Кенту и Джуна?

Хизаши раздраженно дернул плечом.

— Зачем? Пусть дальше выковыривают грязные кости.

— Кости?

— Неужели это так сложно понять? Руки не путешествуют отдельно от остального тела, как и другие его части. Даже головы рокурокуби остаются привязаны к телу длинной шеей. Очевидно же, что руки отрубили, и они попали к Сакума вместе с древесиной упавшего дерева, в корнях которого обязательно найдется что-то еще.

Сасаки побледнел, но мужественно смог спросить:

— Этого человека разрубили на куски?

— Так проще спрятать труп.

Сасаки ойкнул и вдруг схватил Хизаши за рукав хаори.

— Не пойдем дальше! Там... Там грязно.

Хизаши прищурился и посмотрел сначала на Арату, потом на едва заметную тропинку между деревьями. Когда-то сюда ходили люди. Отвернувшись от юноши, Хизаши отвел с правого глаза длинную челку и посмотрел снова.

Трава пожухла, земля покрылась копотью. Скрюченные сосны ощетинились пожелтевшими иголками, и между искаженными ветками натянулось кружево паутины, где вместо росы блестели рубиновые капли. Хизаши увидел это место таким, каким его делало зло, разлитое в пропахшем прелой хвоей воздухе. Сасаки Арата этого не видел, но остро ощущал, потому и боялся идти дальше.

Хизаши хмыкнул и легко вырвал рукав из его пальцев.

— Можешь подождать меня здесь.

И ничуть не удивился, когда Сасаки побежал за ним.

Даже простым людям наверняка становилось неуютно на этой старой тропе. Птицы не щебетали над головой, и ветер стих, неприятный озноб забирался под одежду, и Хизаши с трудом поборол порыв запахнуться посильнее. Холод был ненастоящим, от него не спрячешься даже за шерстяной тканью.

— Кажется, я знаю, куда мы идем, — обратился он к Сасаки. Ему нравилось оказываться правым, быть умнее остальных, но одерживать верх над Сасаки все равно что драться на мечах с ребенком. Хизаши вздохнул и более мягко продолжил: — Дочь деревенского главы упоминала про заброшенное святилище. Кто бы сомневался, что без него в этой истории не обойдется.

Тропинка стала заметнее, появилась насыпь из камней, очерчивающая ее границы, и с этого момента дорога незаметно пошла вверх. Хизаши одним глазом видел шелестящий зеленый лес, другим — мертвую, проклятую чащу. То, что он не мог объяснить остальным, то, что должен сохранить в тайне. Ярко-красная тория на пути в мире смертных давно утратила цвет, обветшала от дождей и покрылась островками бархатистого темного мха. Отсюда начинались каменные ступени, ведущие к простому деревенскому святилищу, вход в который охраняли два комаину [прим. — японское мифическое животное, напоминающая смесь льва и собаки], утративших силы. Львиные морды растрескались и их обвивали стебли вьюна.

Хизаши смело прошел под перекладиной тории и поднялся по выщербленным ступеням. Святилище ками. Когда-то Хизаши с завистью смотрел, как люди приносят сюда дары и молятся о насущных вещах, и молитвы пропитывают землю и кормят божественного покровителя. Здесь же и следа от благодати не осталось, только пятна черноты, осквернившие порог и стены маленького храма. Ветра не было, но бумажные полоски сидэ на пеньковой веревке над входом беспорядочно раскачивались.

— Здесь никого нет, — сказал Сасаки, рискнувший приблизиться, но не отнимающий вспотевших ладоней от рукояти меча Цубамэ, и его сердце точно билось точно так же, как раненая ласточка.

— Верно, — кивнул Хизаши. — Ками оставил этот храм.

Он поднялся на крыльцо и задел макушкой веревку симэнава [прим. — верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто отмечают священное пространство]. В стылом неподвижном воздухе распространилась вибрация, и Хизаши поежился. И храм, и земля были заражены, странно, что люди в деревне допустили такое. Он замер у двери и за миг до того, как отодвинул створку, услышал детский плач.

— Кто вы? Что вам здесь нужно?

Хизаши отдернул руку и повернулся на голос. Рядом с растерянным Сасаки стояла женщина в неопрятной грязной одежде, из-под платка выбивались длинные волосы с серебряными нитями седины и бросали тень на лицо. На спине женщина несла короб с хворостом.

Ребенок больше не кричал, и Хизаши уже не мог понять, было ли это взаправду, или померещилось.

— Меня зовут... — Сасаки осекся и быстро поправился: — Мы оммёдзи из школы Дзисин, приехали по приглашению старосты деревни Суцумэ. А вы из деревни?

Хизаши спустился к ним и задумчиво постучал ногтем по пластине веера. От женщины не исходило нечеловеческого запаха и ее аура была аурой простой смертной, и все же интуиция подсказывала держаться подальше.

Арата попятился, словно тоже это ощутил.

— Я просто нищая торговка, — ответила женщина, низко склонившись перед оммёдзи. — Нашла приют в храме, чтобы провести ночь-другую.

— И вам не страшно? — поинтересовался Хизаши.

— На все воля богов.

Никто не трогался с места первым, нищенка не разгибала спины, и тогда Хизаши сказал:

— Верно. На все воля богов.

Он заложил руки за спину и медленно прошел мимо, почти касаясь полами хаори ее замызганных одежд. Сасаки поравнялся с ним возле тории и обогнал, стремясь оказаться подальше от жуткого храма и его не менее жуткой обитательницы, а вот Хизаши задержался. Опустился на корточки и подставил руку, чтобы маленькая змейка могла оплести ее.

— Следи за храмом, — велел он.

— Хизаши-кун?

Змейка нырнула обратно в траву и скрылась, Хизаши выпрямился и отряхнул ладони. Оставалось только ждать.

Как он и говорил, в корнях поваленного дерева Куматани и Мадока откопали кости. Они выглядели куда хуже кисти, хранящейся в мешочке, с ошметками гнилой плоти, облепленные сырой землей и насекомыми. Судя по цвету лица, Мадока еще долго не сможет питаться в прежних объемах, и Хизаши пожалел, что не видел, как того выворачивало наизнанку от вида и запаха человеческих останков. Куматани не стал забирать их в дом, потому что в них самих не было семени зла и они не причинят людям вреда, но захоронять их было рано, для начала стоило отыскать и другие потерянные части.

Хизаши сел в углу и раскрыл веер, чтобы разогнать смрадный душок, идущий от мрачных товарищей.

— У тела нет головы, — сказал Куматани.

— Это проблема.

— Может, голова в пустующем храме? — предположил Сасаки и стушевался, когда все повернулись к нему.

— Вы ходили в храм? — спросил Кента. — Почему не дождались нас?

— Кто-то же должен был откопать бедолагу, — ответил за него Хизаши. — И вообще, не припомню, чтобы обещал отчитываться о каждом шаге.

— Верно, не обещал, — неожиданно согласился Куматани. — Тогда я сам схожу к святилищу и посмотрю, что да как.

Мадока недовольно дернул массивным подбородком.

— Кента, ты не можешь оставить это так. Мацумото тебя не слушается.

— Он и не должен. Вы можете мне помогать, как и я вам, но никто из нас не должен подчиняться другому. Понимаете?

Хизаши прищурился, но как ни старался, не мог найти, к чему прицепиться. Куматани спокойно вернулся к обсуждению дела, Мадока с неохотой, а Сасаки с готовностью его поддержали.

— Староста действительно не был с нами откровенен. Стоит спросить у него, пропадал ли кто-то в Суцумэ в последние пару лет, а еще, почему люди забросили святилище ками в лесу.

Все трое сидели спинами к Хизаши, и тот почувствовал неприятный укол ревности. Кента озвучивал то, что Хизаши и сам собирался сказать, но никто не хотел его слушать, более того, его еще и выставили виноватым. Ну и ладно, вернется змейка, и тогда станет ясно, от кого в группе больше пользы. Слабые — мясо, сильные едят его.

К обеду снова испортилась погода, и днем стало темно, как ночью. Покрывало сизых облаков затянуло небо без единого просвета, воздух застыл, как прозрачная смола. Мадока и Арата задерживались у деревенского главы Ито, а Кента почему-то остался в доме и задумчиво буравил взглядом мешочек с рукой. Грохот грома еще не был слышен, но ощущался в неподвижной тишине, как отголосок горного эха. Хизаши сидел у окна, сквозь щели проникал тусклый свет и рваными полосками падал на истертые татами.

Оба молчали.

Приближение бури ощущалось неотвратимым злом, неподвластным даже богам с небес. Свет за окном тускнел и тускнел, пока все, что можно было за ним разглядеть, не превратилось в зловещую хмарь. Поднялся ветер, и его заунывный свист разбил фарфоровый купол тишины.

— Что-то они слишком долго.

Голос Куматани на мгновение заглушил звуки снаружи, но окончание фразы потонуло в раскате грома. Вспышка молнии очертила его лицо с плотно сжатыми губами, выдававшими волнение. Хизаши его тревога не затронула, однако он тоже подумал, что Мадока и Сасаки должны были давно вернуться.

— Я пойду к старосте. — Кента поднялся и заткнул за пояс меч. — Жди меня здесь.

Он решительно двинулся к выходу, но дверь распахнулась сама, и вместе с ветром и сухой пылью под низкой притолокой, пригнувшись, прошел человек. Он был одет в скромную черную одежду, из-под которой выглядывал идеально белый воротник нижнего кимоно, в одной руке — изящная нагината с более коротким, чем обычно, древком, в другой — тряпичный сверток.

Кента отступил, а Хизаши, напротив, подался вперед. Человеческие глаза видели не так ясно, но чутье не обмануть.

— Что здесь забыл один из Фусин? — спросил он.

Кента недоверчиво посмотрел сначала на Хизаши, потом на незнакомца с нагинатой.

— Фусин? Школа Сомнения?

Наконец, незнакомец поднял голову и прямо встретил настороженные взгляды.

— Мое имя Юдай, из рода Учида. Я старший ученик школы оммёдо Фусин.

Их имен он не спросил, застыв гордым изваянием возле гэнкан [прим. — прихожая в традиционном японском доме, где оставляют обувь; отделена высоким порожком]. Снова сверкнула молния, и темная сетка оконной рамы упала на благордное лицо Учиды Юдая, которое можно было назвать красивым и утонченным, но в раскосых глазах блестела гордыня, и это Хизаши отлично чувствовал.

— Что привело старшего ученика Фусин в деревню Суцумэ?

Учида едва удостоил Кенту взглядом, аккуратно разулся и поставил обувь с краю, после чего сел у стены, скрестив ноги и положив на них нагинату. Сверток лежал рядом, и Хизаши ощущал в нем подавленную темную энергию, нечто подобное, но гораздо слабее, исходило и от парчового мешочка с костями отрубленной руки, что Кента держал подле себя.

Может ли так быть, что две великие школы экзорцизма взялись за одно и то же дело? Заявки тщательно сортировались, ошибка исключена, и если за расследование бралась одна из школ, другая не должна была вмешиваться без согласия. Хизаши не припоминал, чтобы они соглашались на помощь Фусин. Да и не так много людей не из столицы или других крупных городов стали бы нанимать для работы школу Сомнения, за ними тянулась дурная слава.

— Эй, Учида, — грубовато позвал Хизаши. Юноша не повернул головы. — Ты глухой?

— Подожди, — жестом прервал его Кента и встал перед незванным гостем. — Мы младшие ученики из школы Дзисин, Куматани Кента и Мацумото Хизаши. Старшие отправили нас изгнать то, что пугало людей в деревне Суцумэ. А что привело тебя?

Юноша поднял на него тяжелый, как небо за окном, взгляд.

— То же самое. Но не в Суцумэ.

Хизаши ухватил тот миг, когда Учида отвлекся на Кенту, и метнулся к оставшемуся без присмотра подозрительному свертку.

В грудь ему уперлось острие нагинаты.

— Слухи о вашей школе оправдывают себя, — произнес он ровным голосом. — А детеныш лягушки сам является лягушкой.

— Ты... — Хизаши дернулся и едва не порезал сам себя. — Выражаешься учено, только вот лягушка в пруду не знает большого моря [прим. — японская идиома со значением «Люди делают суждения, основываясь только на собственном опыте»].

Лезвие отдалилось, и оружие снова спокойно легло на колени оммёдзи из Фусин.

— Верно, — кивнул он. — Но это так же относится и к вам двоим.

Кента переводил растерянный взгляд с одного на второго, не решаясь вмешаться. Игра словами была не по его части.

— Так что ты делаешь в Суцумэ? — наконец, спросил он, пока Хизаши потирал едва заметный красный след на горле. — Это связано с тем, что лежит в твоем свертке?

Тогда Учида Юдай впервые поднял голову и прямо посмотрел на Куматани. Вспышка молнии осветила его надменное красивое лицо с густыми бровями вразлет, придав ему зловещий и неподвижный вид маски театра но.

— Смею предположить, в вашем парчовом мешочке тоже сокрыто нечто необычное.

Словно откликаясь на догадку, мешочек дернулся, и в ту же секунду дом до самого основания сотряс раскат грома. Его отголоски еще долго глухим эхом отдавались с разных сторон, и казалось, реву одного горного великана отвечало множество других.

И хлынул дождь.

Хизаши почувствовал неладное первым. Нечеловеческим чутьем уловил ржавый запах, впитывающийся в землю вместе с потоками дождевой воды. Следом подобрался Куматани, скользнул ладонью по ножнам Имы и кивнул. Вместе с Хизаши они выбежали на покосившееся крыльцо и застыли от удивления. Из набухших туч вперемешку с дождем лилась кровь. Последним вышел Учида Юдай и стукнул пяткой копья по рассохшимся доскам.

— Все слишком серьезно. Необходимо уведомить ближайшее управление Фусин.

— Это дурной знак. — Кента протянул руку, и в ладони собралась красная лужица. — Нельзя больше откладывать, идем в святилище немедленно.

— Вы сумасшедшие, — сказал Учида. — Нельзя действовать без одобрения школы. Это не ёкай, не злой дух, даже не акума. С демоном младшим ученикам не справиться.

Хизаши, еще секунду назад озадаченно размышлявший, как избежать лишней работы, вдруг развеселился.

— Если ученики Фусин могут работать только по инструкции, то можешь подождать нас тут. Возможно, мы даже поделимся информацией, когда со всем покончим, чтобы тебе было что написать в отчете.

Куматани их уже не слушал. Вернулся в дом и оттуда взволнованно позвал:

— Хизаши!

Хизаши прервался на полуслове и побежал на зов, с небольшим опозданием заметив, что тело отреагировало быстрее головы.

Куматани с огорченным лицом стоял посреди единственной комнаты.

— Рука пропала.

Учида кинулся на поиски свертка, но и того на месте не оказалось. Кто-то украл обе вещи.

— Как нам теперь узнать, кто был хозяином отрубленной руки? — сокрушался Куматани. — Его душа так и останется во власти обиды и гнева.

— Не о ней надо думать, а о том, как ты будешь оправдываться за проваленную работу, — проворчал Хизаши.

— Рука? — переспросил забытый обоими Учида. — В вашем мешочке была человеческая рука?

— Верно, — кивнул Кента. — А в твоем свертке?

— Голова.

Хизаши закатил глаза, но Кента не позволил ему дать волю языку.

— Как жаль, что мы не успели поговорить о деле, тогда бы смогли провести допрос головы.

— Вы уже умеете проводить допрос?

— В Дзисин много времени уделяют практике. А ты разве не умеешь?

На скулах Учиды заиграл гневный румянец.

— Разумеется, умею. Но заклятие не подействовало, и мне пришлось отправиться в направлении, которое голова указывала, и оставить товарищей. Наверное, для проведения допроса не хватало... частей.

— Или твои умения не настолько выдающиеся, как красота, — не удержался Хизаши.

— Для оммёдзи внешность не имеет значения!

Хизаши легко выдержал испепеляющий взгляд, но руку с пояса на всякий случай не убирал. Куматани перестал нервничать и ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Надо идти в святилище, уверен, там мы найдем ответы на все вопросы.

7

Кровавый дождь длился недолго и закончился, оставив после себя неприятный запах железа и бурые лужицы в земле. Раскаты грома стали чаще, а молнии ярче, и Хизаши, наконец, увидел в странностях погоды второй знак, указывающий на демоническое присутствие, а они его проморгали. Хороши оммёдзи, ничего не скажешь.

— Кто-то должен остаться и сообщить Мадоке и Сасаки, куда мы направились, — опомнился Кента.

— На меня не смотри, — развел руками Хизаши. — Мне совесть не позволяет оставить тебя наедине с этим подозрительным фусинцем.

— Он не подозрительный.

— Я не по... Твои слова оскорбительны! — нахмурился Учида Юдай и закинул нагинату на плечо. — Позже я потребую извинений, но сейчас нет времени на разговоры.

— Тут я с ним согласен, — сказал Хизаши и веером указал на небо. — Хотя и не горю желанием лезть они в пасть.

— Рисковать собой ради защиты невинных людей наш долг как экзорцистов, — напомнил Учида, и Кента быстро кивнул.

— Верно сказано. Мадока должен сам догадаться, где мы, поэтому поспешим.

Они с Учидой, не сговариваясь, одновременно развернулись, а Хизаши оттянул рукав хаори и погладил выглянувшую оттуда треугольную змеиную головку. Змея довольно зашипела.

— Хорошо, — кивнул Хизаши. — Спасибо за работу.

Он догнал товарищей на полпути к тайному лазу в заборе. Всполохи зарниц превращали ночь в день, и уже не вспомнить, что солнце еще даже не начало путь к закату. Кента то и дело теребил гладкие агатовые бусины, охватывающие шею, пока Учида открывал проход. Вскоре деревня осталась позади, а под ноги легла заросшая тропа, уводящая все глубже в лес. Лес, который имел две стороны, и пусть другие видели лишь то, что доступно человеческому взгляду, оба были напряжены, а Куматани замедлил шаг, всматриваясь в землю под ногами.

— Что с этим местом произошло? — пробормотал он. — Оно такое... грязное.

— Сасаки сказал то же самое.

— Сасаки видит больше, чем говорит, — покачал головой Кента. — Но я не думал, что все настолько плохо. Почему люди допустили такое?

— Лучше спроси, почему земля осквернена и куда смотрел местный ками.

— Его здесь нет, — хмуро произнес Учида, и пальцы сильнее сжались на древке копья. — Давно. Люди не могли этого не заметить.

— Верно. Значит, они или непроходимо тупы, или сами причастны к осквернению святилища.

Кента покачал головой, но не мог не признать, что в словах Хизаши есть смысл. Он всегда в первую очередь старался верить в лучшее, а вот Хизаши не было нужды верить, он просто знал, что если дурное может случиться, оно непременно случится.

— Наверняка в деревне не подозревали, что все зашло так далеко, — попробовал он оправдать виновных, но уже не так уверенно, как обычно.

— Виновники будут наказаны, — жестко произнес Учида. — Идемте, надо покончить с этим.

Хизаши похлопал Кенту по плечу и, заложив руки за спину, не спеша пошел за Учидой. А лес меж тем становился все безобразнее. Темная энергия черными потеками сползала с ветвей, как густая смола. Вдохнешь, и она попадет внутрь и отравит сердце. Хизаши принялся обмахиваться веером, с любопытством посматривая из-за его края на то, как меняется лицо Куматани. Он перестал дергать бусины и одну руку опустил на рукоять меча, а вторую держал за пазухой, перебирая талисманы. Его голова странно дергалась, словно бы он прислушивался к чему-то, и Хизаши знал, к чему. По мере приближения к храму деревья начали говорить. Звуки эти были похожи на стоны обреченных душ, то высокие, то едва слышные, мужские и женские, детские и взрослые, они сбивались в один беспокойный шепот, накатывающий со всех сторон подобно морскому прибою. Слышал ли его Учида? Если и так, то он продолжал уверенно идти вперед, не отвлекаясь ни на миг. Хизаши прищурил левый глаз и правым видел его искрящейся белой фигурой, полной внешней благодетели. Фусин. Они всегда строили из себя святых. Этот юноша был старше Куматани, но крови на нем было меньше. Хизаши не терпелось узнать, каким станет его красивое лицо, когда он столкнется с тем, что затаилось в стенах загрязненного святилища.

Тропа пошла вверх, появились камни по ее границам. Учида остановился в паре шагов от старой тории и уперся пяткой копья в землю.

— Впереди источник скверны.

— Демон, — прошептал Куматани.

— Верно. — Хизаши щелкнул веером и прижал его к губам. — Страшно?

— Мацумото останется здесь, безоружным нечего делать в битве.

— Нет, — одновременно возразили Кента и Хизаши, но продолжил один только Кента: — Он пойдет со мной, и он не безоружен, просто... Просто у него другие методы.

Ветви деревьев качнулись под порывом ветра, который принес холод, капли дождя и призрачный жуткий смех. У вросших в землю столбов тории заклубился туман.

— Разве Дзисин не кичится своей силой?

— Спорим на три чашки риса, что от меня с веером будет больше пользы, чем от тебя с копьем?

— Победа в этом споре не принесет мне славы.

— Ты такой скучный.

На плечо опустилась тяжелая ладонь, и Кента напомнил:

— Мадока и Сасаки придут на помощь, но пока мы можем надеяться только на себя. Давайте отложим споры и ссоры на потом?

— Ты тоже скучный, Куматани, — пожаловался Хизаши и повел плечом, скидывая его руку. — Тогда я пойду первым.

Но Учида снова его опередил. Шагнув под перекладиной ворот, он словно бы исчез из этого мира, туман поднялся белесой стеной и скрыл человека с глаз. Куматани плотно сжал губы и ступил следом, но Хизаши остановил его за рукав.

— Не спеши так. Кто-то помогает растерзанному телу собраться воедино, и этот кто-то человек из плоти и крови. Думаю, деревенский глава к этому тоже причастен, но едва ли только он.

— Почему ты говоришь это именно мне?

— Потому что Учида из Фусин, они живут ради наказания виновных, а ты, если увидишь живого человека, сразу размякнешь. А если демона призвала Марико-тян?

— Нет, она не могла бы...

— Вот! — Хизаши разочарованно отпустил его. — Об этом я и твержу.

Кента открыл рот, чтобы снова возразить, однако передумал и порывисто поклонился.

— Спасибо за заботу!

Когда и он скрылся в тумане, Хизаши пожалел о приступе человечности, что накатил на него так внезапно. Разве он не собирался доказать, что даже такие люди как Куматани Кента способны на зло? Почему решил предупредить его?

— Я еще об этом пожалею, — пробормотал Хизаши, сложил пальцами свободной руки печать барьера и нырнул в белое густое облако.

Порог святилища возник перед ним внезапно, словно перенесся со своего места. Здесь не было ни ветра, ни звука, ни движения. Симэнава с бумажными оберегами на ней была порвана посередине и двумя безжизненными змеями болталась до самой земли. И только один звук — плач младенца — внезапно нарушил застывшую тишину момента. Хизаши медленно поднялся по ступеням и замер возле двери. Ощущение зла за ней достигло предела.

Ребенок плакал, и его надрывный крик был настоящим.

Хизаши вошел во внутреннее помещение храма и едва успел прикрыть лицо веером — поток ледяного воздуха ударил в него и вышвырнул на улицу. Створки дверей с громким стуком закрылись, и все снова заволокло неестественной тишиной. Хизаши поднялся на ноги, отряхнулся и спустился с крыльца.

Весь мир делился по уровням на подземный мир демонов — йоми, мир смертных и небесный мир — такамагахара. Но кроме этого существовал иной мир, наводненный неприкаянными призраками и отражающий изнанку всего, что окружает людей. Видеть его могут те, кто связан со смертью, шаманы-итако, общающиеся с душами мертвых. И для таких, как Хизаши, граница между этими мирами была не толще рисовой бумаги. Но если где-то здесь потеряются Кента и Учида, пути обратно им не найти.

Хизаши опустился на землю, скрестил ноги и припомнил слова древнего заклинания, имеющим власть над границами миров. Пока горит талисман, написанный его кровью, слова, звучание которых забыто в веках, будет разгонять туман. Течение ки в теле ускорилось, энергия согрела замерзшие пальцы, и тонкая бумажка офуда вспыхнула голубым пламенем. Хизаши закрыл глаза и погрузился в транс.

— Надеюсь, тебе никогда не пригодятся эти знания, Ясухиро. Но если тебе придется выживать без меня, запомни каждое слово. Слышишь? Демоны жестоки, ёкаи коварны, боги безразличны, но страшнее всего люди, Ясу-чан. Бойся их, не доверяй им. Вот оно, истинное зло под облаками.

Тихо шуршала бумага, потрескивало пламя в масляной лампаде. Приходилось щуриться, чтобы в ее неверном свете разглядеть замысловатые символы на ветхом свитке. А голос все отдалялся, повторяя одни и те же предостережения. И все это как будто когда-то было. Когда-то очень давно, а может, и никогда...

Свист клинка, рассекающего воздух прямо перед его лицом, встряхнул Хизаши. Офуда догорел, и течение ки в теле успокоилось. Перед глазами возникла спина Куматани, а ноздри затрепетали, вдохнув запах свежей крови.

— Хизаши! Как же вовремя!

Что-то налетело на него, не дав продолжить. Клочки оседающего тумана разорвало острие нагинаты, и с другой стороны от Хизаши появился Учида Юдай. Его лицо усеивали черные брызги — быстро застывающие разводы негативной энергии, облеченной в физическую форму. Хизаши вскочил и тогда увидел, против чего сражался Куматани.

Это был человек. Когда-то он был человеком. Сейчас же искаженный мучительной смертью, темным колдовством и демонической энергией, он походил на изломанную и кое-как собранную обратно куклу-марионетку. Хизаши видел представления кукольных театров, помнил, как за ширмой рвано дергаются длинные конечности, управляемые ловкими пальцами кукловода. Существо перед ними сейчас было похоже на тех кукол, только сшитое из кусков давно мертвой плоти. Толстые нитки стягивали вместе туловище с выступающими из-под лохмотьев кожи ребрами, и конечности. А те нити, что удерживали правую кисть и голову, еще не успели потемнеть. Хизаши с содроганием взглянул в лицо чудовища, но увидел лишь завесу редких спутанных волос. Но вот голова резко дернулась, открыв одну половину, изъеденную жуками, и вторую, совсем лишившуюся плоти. Из пустых глазниц на Хизаши уставились гладкие камни с царапинами ритуальных символов.

— Берегись!

На плечо навалилась тяжесть, и Хизаши отлетел в сторону. Куматани скатился с него, с мерзким скрежетом принимая удар ржавой мотыги на меч. Учида раскрутил нагинату и нанес удар сверху, точно в стык между плечом и рукой. На мгновение показалось, что чудовище потеряло ее, но нитки растянулись и с силой вернули конечность на место. Жуткий рев сотряс воздух, и мотыга едва не выбила копье из руки фусинца.

— Ты в порядке? — спросил Кента, и его горячая ладонь легла на локоть и потянула Хизаши вверх. — Мы пытались войти в храм, но появилось это существо. Это демон?

Учида выставил древко перед собой, защищаясь от мощного удара. Прямо на глазах чудовище увеличилось в размере, став выше Учиды сразу на три головы. Если так пойдет дальше, даже у троих оммёдзи не останется шансов.

— Его что-то подпитывает, — понял Хизаши. — И оно в святилище. Идите туда.

— А ты?

— Попробую его задержать до прихода подмоги.

Кента кивнул и побежал к ступенькам храма. Хизаши достал огненный талисман, подбросил в воздух и легко взмахнул веером, отправляя его в полет. Бумажка приклеилась к затылку чудовища, и оно взвыло, забыв об Учиде.

— Мог бы и сам догадаться, — хмыкнул Хизаши, опередив слова благодарности. — Но это ненадолго. Помоги Куматани внутри, главное будет происходить там.

Учида не стал задавать вопросов или предлагать помощь, сразу бросился к ступеням, а Хизаши остался один на один с разъяренным бакэмоно. Камни в глазницах заворочались, создавая впечатление, что мертвый взгляд преследует Хизаши.

— Ты хочешь освободиться? — спросил Хизаши. Монстр взревел. — Что ж, я тоже.

Хизаши прижал пальцы к губам и произнес короткое заклятие, активирующее начертанную на обратной стороне веера кикё-фуин, пятиконечную звезду, изгоняющую зло. Двери святилища уже захлопнулись за его спиной, и Хизаши больше не нужно было сдерживаться. Этот бакэмоно был создан неумелым колдуном, в нем не было изящества, лишь грубая сила в страдающем, обреченном на вечное гниение теле. Хизаши сделал шаг вперед, перетекая с места на место и отмечая каждое частью своей внутренней ки. Мотыга, такая несуразно мелкая в длинных руках, безуспешно пыталась догнать ловкого оммёдзи, будто танцующего в обрывках тумана.

Семь шагов, семь звезд на небе, семь слов в древнем заклятии. Произнеся последнее, Хизаши сорвался с места и закружил вокруг монстра, раскрытый бумажный веер порхал, подобно белой бабочке, оставляя после себя тонкие, как волосы, порезы, рассекающие мертвую плоть до самой кости. Заклинание Семь шагов, Ситисэй, приковало монстра к месту, он пытался уклониться, но ему не хватало подвижности, в конце концов, кукла остается куклой, будь она из дерева, бумаги или гниющего мяса. Хизаши окружил его офуда со знаками сэман, и темная энергия начала покидать тело.

Хизаши подошел к упавшему на колени бакэмоно и ткнул пальцем между выступающих надбровных дуг.

— Мацумото Хизаши освобождает тебя. Кай!

Нити порвались одновременно, и чудовище упало под ноги Хизаши безжизненной грудой.

В святилище громко закричал ребенок и резко замолчал, едва крик достиг наивысшей точки. Для Хизаши время растянулось, но в действительности его битва была скоротечной.

Святилище окутала черная дымка. Злоба, распространявшаяся от тонких стен, была похожа на щупальца осьминога, такие же гибкие и холодные. Хизаши остановился возле дверей, надеясь услышать еще хоть что-то, но внутри словно не осталось ничего живого.

Учида Юдай был прав, это не дело для младших учеников, но Хизаши не один из них. Он — нечто большее.

Створки разъехались, и звуки хлынули на Хизаши все разом: пронзительные женские вопли, крик ребенка, глубокий голос Кенты и резкий и острый, как лезвие нагинаты, голос Учиды. К ним добавлялся свист ветра, раскручивающий черную воронку дыма в центре помещения, а ее источник — восьмиконечная звезда с грубыми мазками крови, которые складывались в заклинание призыва. Младенец, завернутый в грязные тряпки, лежал в самом центре, исходя плачем. Его мать на коленях взывала к силам, побороть которые ни Куматани, ни Учида не могли.

— Мертвое вернулось к мертвому! — громко произнес Хизаши и бросил на пол гладкие камешки-глаза. Они со стуком покатились по доскам, пока не замерли перед замолчавшей женщиной.

— Отец?..

Она сгребла камни и поднесла к лицу. Ее пальцы дрожали, и когда ветер стащил с нее платок и растрепал поседевшие волосы, стало ясно, что она не так уж стара, но ее лицо изуродовано старыми шрамами, следами от огня.

— Так это был твой отец? — ужаснулся Куматани. — Как можно было сотворить с ним такое?!

Безумный взгляд остановился на нем, и в широко распахнутых глазах не было ни капли раскаяния.

— А им? Им всем было можно? Им можно?!

Она расхохоталась, и смех был подобен вороньему карканью, пока не превратился в плач. Мать и ребенок плакали вместе, но с разных сторон колдовского круга.

Учида провел двумя пальцами по лезвию нагинаты и с криком обрушил его на ближайший к нему угол звезды. Свечи вокруг вспыхнули ярче солнца и разом потухли, но кровавое сияние зловещих символов не дало тьме сомкнуться. Демоническая энергия рванулась к потолку, запуталась меж деревянных балок и ринулась вниз, метя в грудь уставшего от слез младенца. Куматани оказался быстрее, и ритуал окончательно был испорчен.

Стемнело, ветер превратился в ураган, готовый сорвать кожу с лица и вырвать волосы. Хизаши потерял даже способность видеть мир иным зрением — все погрузилось во мрак и холод. Внезапно кто-то схватил его за запястье, и Хизаши почувствовал тепло.

— Забери ребенка и уходи, — шепнул Кента. Что-то шевелящееся и теплое сунули ему в руки. — Уходи!

Хохот пронесся под крышей, и свечи замерцали синим огнем.

— Он обещал исполнить мои желания, — тихо начала женщина, и ее покачивающаяся на носочках фигура мало напоминала живого человека. — Дал знания и силы, чтобы наказать их всех. Я... разве я не имела на это право?

Она едва касалась пола, и Хизаши четко видел черные нити дыма, обвивающие ее худое тело.

— Кому ты мстишь? — спросил Учида.

— Тем, кто убил моего отца. Тем, кто лишил меня чести. Тем, кто забрал мою жизнь и предал огню молодость.

— Это кто-то из Суцумэ? — спросил Кента.

— Это вся Суцумэ. Каждый в деревне должен умереть!

Зло снова набирало силы, но ему все еще нужна была жертва.

8

Хизаши попятился к выходу.

– Ты пыталась призвать в мир демона из глубин йоми. – Учида направил на нее острие копья. – Ты превратила своего отца в бакэмоно и натравила на людей, виновны они или безвинны. По законам школы оммёдо Фусин ты достойна равнозначного наказания. Ты станешь пищей для зла, с которым связалась.

– Нет!

Кента встал между ним и одержимой женщиной и раскинул руки.

– Немедленно уйди.

– Ты не можешь сам вершить суд! – воскликнул Кента. – Мы должны уничтожать нечисть, не людей!

– Разве она человек? Взгляни же. Она насквозь пропитана негативной энергией. По законам Фусин, я имею право воздать виновному за содеянное в равной степени.

– То есть ты дашь демону поглотить ее душу?

– Это будет справедливо.

– Мы не в Фусин. – Кента обеими руками крепче сжал рукоять Имы. – Я не дам тебе убить человека.

Хизаши стоял уже возле самого выхода, но не уходил из любопытства. Куматани впервые столкнулся с философией школы Фусин лично, и это было интересно. Однако они тратили время, а дело еще не было завершено.

– В последний раз прошу, уйди с дороги, Куматани Кента.

– И не подумаю.

Женщина громко расхохоталась, ее смех расщепился на десятки других голосов, и Хизаши понял, что момент упущен. Они проиграли.

И тут двери за его спиной раскрылись, и вместе с сумрачным светом в храм ворвался человек.

– Ацуко! Ацуко, остановись, они убьют тебя!

Деревенский глава Ито упал на колени и заплакал. За его спиной стоял Мадока, а Сасаки уже был рядом с Хизаши и осторожно забирал у него сверток с младенцем.

– Ацуко! Мы больше не можешь это продолжать!..

Появление старосты нарушило контроль демонической силы, и в глазах Ацуко появилось понимание. Она обвела взглядом пустой зал с разрушенным алтарем и разбитой табличкой с именем ками, и розовые шрамы на ее лице уродливо сморщились.

– Аааа! – протяжно закричала Ацуко. – Я не хочу! Я не хочу!

Щупальца черного дыма сомкнули кольца вокруг нее, и женщина зашлась воплем боли. Страх был почти осязаем, он стягивал кожу застывшим воском и забивал горло. Хизаши толкнул Сасаки к выходу, а Мадокавыставил перед собой длинный меч, готовый к сражению.

Однако никому больше не пришлось пускать в ход оружие и магию. Ацуко завыла, а потом выхватила простой охотничий нож и вонзила себе в живот. Стены святилища сотряслись, и вместе с кровью, покидающей женское тело, слабела и сила демона. Он не получил ту жертву, что была ему обещана, вместо этого смерть призывающей навсегда закрыла для него эту дверь в смертный мир.

Хизаши опустил руку и едва слышно выдохнул.

Все закончилось.

– Доволен? – спросил Кента и убрал меч в ножны. – Такого исхода ты хотел?

Учида не ответил, и в его глазах отражалась лужа крови, яркая, как пламя, и так же быстро гаснущая, как жизнь, которую она с собой уносила. Куматани опустился на колени перед Ацуко и взял за испачканную в красном тонкую кисть.

– Мой ребенок… – прошептала женщина. – Мой Осаму… Он…

– Он жив. – Кента сильнее стиснул слабеющую руку.

– Хорошо. Я ошиблась. Я… я так ошиблась.

– Ацуко!

Хизаши посторонился, пропуская старосту. Он упал на колени рядом с Кентой, роняя слезы.

– Ацуко! Почему мы не остановились раньше? Почему все зашло так далеко?

– Он обещал помочь, – прошептала женщина, и ее глаза медленно стекленели. – Но я ошиблась. Я так… так…

Хизаши отвернулся, вдруг ощутив ужас оборвавшейся жизни – чужой, ничего для него не значащей, никчемной жизни. Но сердце больно сдавило, будто напоминая, что и его жизнь теперь конечна, и он теперь стоит на одной чаше весов с этой женщиной. Отвращение пополам с отчаянием наполнило его грудь, и он поспешно покинул святилище и остановился только под старой торией.

Где есть жизнь, непременно будет и смерть. Для Хизаши это не было откровением, однако он впервые почувствовал, что на самом деле означает быть человеком. И ему совсем не понравилось.

– Мацумото! Эй, Мацумото!

Хизаши вернул на лицо легкую полуулыбку и повернулся к Мадоке. Казалось, тот был смущен чем-то.

– Я подумал, Куматани там и сам справится, да? – спросил он, не будучи заинтересованным в честном ответе. – Знаешь, это все так неправильно. Женщины не должны заниматься местью.

– Даже если их родных разрубают на куски и закапывают в грязи в разных местах?

Мадока насупился, скрывая испуг.

– Месть не женское дело. Женщина должна нести жизнь, а не забирать.

– Много ты знаешь, – фыркнул Хизаши и посмотрел ему за плечо. По тропинке спускалась целая процессия, во главе Куматани с телом Ацуко на спине, за ним понуро брел староста, чуть позади Сасаки с ребенком, а Учида отстал сильнее всех, хмурый и отстраненный даже больше, чем в тот момент, когда впервые вошел в дом на окраине деревни.

– Ито-сан хочет нам кое-что рассказать, – сообщил Куматани и устало улыбнулся. – Мы все хорошо поработали, пора вернуться в деревню и узнать, как все произошло.

Хизаши пропустил их, но не стал дожидаться Учиду. Злорадствовать над ним вдруг стало совсем не интересно.

Марико-тян разлила по чашкам травяной отвар и ушла. Хизаши лично повесил над входом печать тишины и так и остался стоять возле двери. Дом старосты Ито пах горько – сухой полынью – и сладко – давней болезнью. Хизаши почувствовал это только сейчас.

– Прошу, садитесь и послушайте старика, – попросил Ито-сан, взял в руки чашку, но не сумел удержать. Несколько горячих капель обожгли дрожащие пальцы. – После моя судьба и судьба моей семьи будет в ваших руках.

Учида сидел в стороне и тоже не притрагивался к чаю. Хизаши наблюдал за его гордым профилем и гадал, по какой причине фусинец все еще здесь, а не пишет доклад в школу, обвиняя Дзисин во вмешательстве. Может, он собирается сделать это позже.

– Прошлое лето выдалось засушливым, не то что нынешнее. Ни капли дождя не упало на землю, и урожай было не спасти. Даймё требовал плату, люди голодали, молитвы к ками оставались неуслышанными. В то время многие мужчины отчаивались и шли на дорогу, чтобы прокормить жен и детей. Ямада Юдзиро, мой добрый друг, тоже ушел грабить проезжающих мимо деревни, да только неподходящим оказался он для этого человеком. Так ни разу и не смог ничего добыть, а ведь дома его ждала юная дочь, Ацуко. Ей бы давно пора было замуж, но кто возьмет дочку нищего, способного лишь шить одежду и плести корзины? Ацуко всегда была доброй девочкой и не роптала, и все же… Юдзиро мечтал о другой жизни для нее.

Однажды Юдзиро пропал на несколько дней, Ацуко была сама не своя от беспокойства. И вот он вернулся и сразу пришел ко мне. Так я узнал, что он случайно стал свидетелем того, как мужчины из деревни закапывали награбленное в лесу, совсем недалеко от святилища нашего покровителя. Юдзиро не мог сразу вернуться домой, иначе его бы заметили, но после он нашел это место снова и не удержался от соблазна.

– Он раскопал клад? – спросил Мадока. – Забрал себе все?

– Нет, не все. Тогда он взял совсем немного, чтобы купить еды для себя и Ацуко. Я отговаривал его, но позже он снова сделал это, снова принес немного серебра, и на этот раз потратил его в соседней деревне, чтобы приобрести материалы для шитья. Так понемногу к концу лета торговля у него пошла в гору, у Ацуко появились красивые наряды, и парни в деревне стали на нее заглядываться. Она ведь красивая… была.

Он склонил голову и долго молчал, и никто, даже Мадока, не спешили его торопить.

– Конечно, Ацуко догадывалась, что что-то тут нечисто, пыталась следить за отцом. К тому времени уже многие в Суцумэ, кому повезло меньше, с завистью и подозрением посматривали на дом Ямады. А он будто не замечал надвигающейся беды. Однажды прошел слух, будто он заключил сделку с ёкаями, и те показали ему, где искать сокровища. Люди суеверны, но те, кто уже давно замечал неладное, поняли, в чем дело. Однажды Юдзиро снова пошел откапывать чужой клад, а Ацуко побежала за ним. Спрятавшись за деревьями, она видела, как ее отца окружили мужчины из деревни и стали обвинять в воровстве. Всех их она знала, все они днем здоровались с ней, у кого сыновья подумывали к ней свататься. И вот под покровом ночи они накинулись на Юдзиро и убили его. Ацуко не выдала себя лишь потому, что потеряла дар речи и даже не смогла выкрикнуть. И один их мужчин предложил разрубить Юдзиро и спрятать тело, чтобы казалось, что он ушел торговать и пропал. Когда они принялись за дело, Ацуко не выдержала. Она добежала до святилища, чтобы найти там укрытие, но ками не спас ее, если только нельзя назвать милостью, что вместо жизни, она рассталась с девичьей честью. И запомнила каждого, кто убил ее отца и мучил ее до самого рассвета, а напоследок изуродовал лицо, чтобы ей стало стыдно возвращаться в деревню. А может, надеялись, что она умрет или наложит на себя руки.

Хизаши слушал с отстраненным любопытством, тогда как уши Кенты полыхали все ярче от негодования и несправедливости. Ямада Ацуко не первая девушка с начала войны Онин, кому пришлось пережить унижение, люди жестоки друг к другу и безжалостны к тем, кто заведомо слабее. Этим они не отличаются от ёкаев, которых так страшатся.

– Но Ацуко выжила, – напомнил он.

– Она не просто выжила, – вздохнул староста. – Она понесла. Осиротевшая и лишившаяся всего, бедняжка покинула окрестности Суцумэ и вернулась недавно с младенцем за спиной. Сказала, что добрый человек прочитал ее будущее по костям и подсказал, как свершить возмездие.

– Вы могли не соглашаться помогать ей, – сказал Мадока, едва сдерживая эмоции. – Она собиралась принести в жертву собственного сына!

– Я не знал! Если бы знал, не дал бы ей совершить такое зло.

– Прошу, – кивнул Куматани, – продолжайте.

– Ацуко с сыном поселились в храме. Местные перестали туда ходить, стали поговаривать, что место проклято и там обитают демоны. Ацуко не боялась, да и так было безопаснее для нее. Она указала мне дерево, под которым осталась часть ее отца, остальное она собрала сама. Мне лишь оставалось сделать так, чтобы семьи ее обидчиков принесли в свои дома по частичке этого дерева. В одну ночь разыгралась буря, многие жилища пострадали, понадобилась древесина. Сейчас я понимаю, что все это происходило не случайно. Ацуко уже связалась с демонами. Но мне было так ее жаль, все же она дочь моего друга.

Хизаши кашлянул, и все на него обернулись.

– Что? Вы не будете добавлять, что Ацуко еще и принесла вам серебро, часть которого вы потратили на ограждение вокруг деревни, а часть спрятали где-то в доме?

Ито-сан еще ниже склонил голову и не ответил.

– Вы могли помочь еще тогда, когда ваш друг был жив, – заговорил Учида Юдай. – Вы тоже виноваты.

– Я готов к наказанию!

Староста распластался на полу, и стук опрокинувшейся чашки слился с грохотом снаружи дома. Во дворе Марико-тян укачивала на руках маленького Осаму, и в ворота яростно застучали.

– Ито! Ито! – раздался крик. – Немедленно открывай, старый подлец!

Открывать пошел Мадока, и в первый миг Сакума-старший растерялся, но после увидел Марико с младенцем, и лицо его сильно побледнело.

– Это ублюдок Ацуко? Это правда он?

Мадока преградил ему путь, но Сакума в ярости оттолкнул его и подбежал к перепуганной девушке. Отогнул край покрывала и отшатнулся.

– Он… Он…

– Ваш?

Куматани спустился с крыльца и встал перед Сакумой.

– Что за вздор?!

– Вы были среди тех, кто в прошлом году убил Ямаду Юдзиро, а после обесчестил и изуродовал его дочь. Озлобившийся дух убитого не стал бы мстить невиновным. Ваш нерожденный ребенок погиб, потому что у вас уже родился сын. Осаму. Его зовут Осаму.

– Нет!

Куматани шагнул вперед. Сакума выхватил кинжал и неловко взмахнул им перед лицом Кенты. Попятился, снова замахнулся, и маленькая белая змейка проскользнула рядом с его ногой. Сакума потерял равновесие и упал.

Когда его перевернули, из живота у него торчала рукоять кинжала.

***

Хизаши хорошо помнил тот случай в деревне Суцумэ, хотя и прошло время. Учида Юдай тогда ушел, не попрощавшись, но позже им снова и снова доводилось пересекаться, пока обе стороны не примирились с судьбой.

И вот Хизаши чувствует холод стали возле горла.

– Да, я заслуживаю смерти. Но Куматани Кента нет.

Лезвие отстранилось, и Хизаши выдохнул.

– Что с Куматани? – сурово спросил Учида. – И не вздумай лгать. Я еще не имею права носить боккэн, но чувствую, когда мне лгут.

– Мне нужно в Кёкан, ради Кенты. Я верю, его еще можно спасти.

– Что случилось?

Хизаши не знал, с чего ему стоит начать, слишком сложной и длинной была эта история. Возможно, стоило начать с конца.

– Он попал под контроль демонического меча школы Дзисин. Я украл его, а Кента пытался мне помешать, но Дзайнин не обычное проклятое оружие, ему мало просто требовать все новой и новой крови. Он подчинит себе Кенту полностью, и от него ничего не останется. Нам надо спешить.

И тогда Юдай сделал то, чего никогда бы себе не позволил. Он схватил Хизаши за подбородок и дернул вверх, вынуждая запрокинуть голову. Волосы соскользнули со лба, и Хизаши не стал маскироваться. Оба глаза – и обычный, карий, и неестественно желтый, с тонким змеиным зрачком – упрямо смотрели в лицо Юдаю.

– Я чувствовал, – тихо сказал Юдай. – Жаль, не смог поверить в это раньше. И ёкай, и человек. Ты ханъё?

– Нет, моя кровь чиста, я всегда был ёкаем, но со мной поступили несправедливо, заставили жить в этом ужасном хрупком теле. Тебе никогда этого не понять.

– Так кто же ты на самом деле? Лисица? Бакэнэко?

– Хэби. Я из оборотней-змей.

– Отвратительно.

Хизаши получил свободу и сразу отошел назад. Кожа на подбородке саднила.

– Так ты поможешь мне спасти Кенту и все исправить?

– Спасти помогу. Но ты знаешь о правилах моей школы. Виновен – будешь наказан. Ты оборотень в человеческой шкуре, лжец.

Хизаши грустно усмехнулся.

– Примерно так.

– И каков твой план?

– Расскажу по пути, если ты не против.

С утром пришли слезы и горе. Нашествие мелких демонов во многие семьи принесло мертвецов, и Учида вместе с соучениками разбирался с последствиями весь следующий день. Когда с делами было покончено, он ждал Хизаши у ручья.

– Я вспомнил тот случай в Суцумэ, – сказал он, не оборачиваясь. – Про девушку Ацуко, которая едва не принесла в жертву собственное дитя.

– Почему же ты о ней вспомнил?

– Женщина, которая выступала вчера на суде, Нанао, убила множество детей, гораздо больше, чем родила сама.

Хизаши сел рядом с ним и поймал в струящемся потоке солнечные блики. Уже ничто не напоминало о вчерашнем кошмаре.

– И почему же она это делала?

– В деревне Оми люди живут выращиванием и продажей лекарственных трав. Но так делают многие, и только их травы особо ценятся среди торговцев. Знаешь, почему?

– Нет. Почему же?

– Потому что они кормят землю детской кровью и плотью. Когда-то им посоветовали этот способ, никто не согласился. Но однажды кто-то не выдержал и всего лишь разок попробовал, ведь ребенок все равно родился уродцем.

– А потом это стало традицией, – закончил за него Хизаши. – В деревнях всегда есть лишние дети. И в лесу так легко заблудиться.

– И я подумал, – продолжил Юдай, будто разговаривая с самим собой, – что бы сделал Кента на моем месте? Я лично нашел маленькие кости в колодце, я точно знал, что люди сами навлекли на себя зло и заслуживают наказания. Но Куматани Кента, наверное, все равно бы встал на сторону Нанао.

– Я тоже так думаю. Такой вот он человек, этот Куматани Кента.

– Я помогу тебе спасти его, Мацумото. А жить тебе или умереть, пусть потом он сам решит.

– Тогда идем. – Хизаши поднялся и протянул Юдаю руку. – В школу Кёкан.

Примечания к первой части

Дзё – историческая японская мера длины, примерно 3,03 м.

Тати – длинный японский меч, не засовывался за оби, а подвешивался на пояс лезвием вниз. Более длинный и более изогнутый, чем катана.

Сяку – историческая японская мера длины, примерно 30 см.

Даймё – крупный военный феодал средневековой Японии.

Учива-дайко – ритуальный веерообразный ручной барабан, представляет собой мембрану, натянутую на металлическое кольцо на ручке.

Ри – историческая японская мера длины, примерно 4 км.

Сагари – ёкай, который представляет собой живую голову мертвой лошади, висящую на дереве. Рождается, когда под деревом умирает от болезни лошадь и дух ее сливается с деревом.

Тэнно – буквально означает “небесный государь”, используется по отношению к императору.

Райдзин – бог грома в синтоистской религии.

Сиримэ – очень странный ёкай, имеющий глаз на месте анального отверстия. Буквально переводится как «глаз и ягодицы».

Цукумогами – духи оживших старых вещей, получаются из артефактов при достижении ими определенного возраста (чаще всего, 100 лет). Есть очень много разновидностей цукумогами. ‌‌‌‌ ‌‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌ ‌‌ ‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‌‌ ‌‌‌‌

Осорэ –многозначное понятие, в данном произведении понимается как зловещая аура, которая концентрируется вокруг ёкая, или же аура страха.

Комаину – японское мифическое животное, напоминающая смесь льва и собаки. Используются как стражи, стоящие парами у входа в синтоистский (иногда буддийский) храм.

Симэнава – верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто отмечают священное пространство.

Гэнкан – прихожая в традиционном японском доме, где оставляют обувь; отделена высоким порожком.

Сострадание. Умибозу* Черного острова

* Умибозу - таинственный морской ёкай огромной величины, который топит корабли. Имя этого духа объединяет иероглифы, обозначающие «море» и «буддийский монах».‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌

1

Учида Юдай не любил праздные разговоры. Иногда казалось, что он способен хранить молчание годами, если его не вынуждают что-то сказать. Чаще всего слова, срывающиеся с его губ, были обвинениями в той или иной степени, будто в школе Фусин в первую очередь учили выискивать недостатки и уверенно о них сообщать. Хизаши помнил эту особенность товарища, но прежде Куматани Кента всегда оказывался впереди, чтобы принять праведное негодование Учиды на себя. А сейчас его не было.

– Нужно переждать в лесу, – сказал Учида, не обращая внимание на срывающиеся с верхних ветвей тяжелые холодные капли. – Я не могу рисковать и приводить ёкая в чье-то жилище.

Он стоял, опершись на твердо вбитое в мягкую землю древко нагинаты, и смотрел вперед, туда, куда почти не проникал тусклый вечерний свет. Казалось, ученик Фусин ни капли не устал за те дни, что они провели в пути, плутая нехожеными тропинками и питаясь лишь водой и тем, что можно было раздобыть в лесу. После того, как они пересекли реку на самодельном плоту, перед ними расстилался загадочный Лисий лес, и Хизаши постоянно чудилось, будто за ними наблюдают.

– Я не ем людей, если тебя это беспокоит, – сказал Хизаши, но Юдай ничего не ответил. Начинало темнеть, и вопрос с ночевкой следовало решить поскорее, едва ли им совершенно случайно повезет на еще одну неизвестную деревеньку в лесу. Хизаши чувствовал себя истощенным, из-за этого разболелась рана в боку и поддерживать заданный спутником темп он уже не мог. Но и пощады просить не собирался. Лисий лес хранил молчание, лишь шуршали потревоженные ногами листья. Внезапно Хизаши ощутил легкий след темной ки, висящий в остывающем вечернем воздухе. Он был похож на запах гнилых цветов – запах смерти и разложения. Хизаши остановился, а спустя два шага замер и Учида Юдай.

– Эти твари забрались слишком далеко, – сказал он и яростно стиснул древко нагинаты. – Мой долг отловить их всех до последнего. Идем!

– Подожди. С этими демонами что-то не так. Мы не можем рисковать, будучи вдвоем, к тому же, если помнишь, я в бегах.

– Ты можешь не идти, к делам Фусин ты отношения не имеешь, – отмахнулся Юдай. – Тяжело ждать ответственности от ёкая.

– Эй-эй! – возмутился Хизаши. – Это уже похоже на личную неприязнь, теряешь непредвзятость, Юдай-сан.

Вместо ответа тот развернулся и скрылся в сумраке между высоких сосен.

Хизаши не поспешил за ним сразу. Тревога, что покусывала его всю дорогу от реки, приняла конкретные очертания, и Хизаши нахмурился. Среди прочих зловредных ёкаев пауки вызывали у людей наибольшую неприязнь, и в этом имелся смысл. Мелкие, шустрые, отталкивающие на вид, они нападали исподтишка, расставляли сети, впрыскивали яд и следили за жертвой из темноты четырьмя парами светящихся глаз. Хизаши не любил цутигумо и им подобных и презирал их, но в одном не сомневался – эти твари невероятно живучи.

Он догнал Учиду и пошел рядом с ним.

Хоть фусинец и не был цутигумо, он также вызывал у Хизаши неприятие, которое не смогли побороть даже трудности, что им не раз приходилось преодолевать вместе. Говорят, люди, спасшие друг другу жизни, перед богами становились ближе, чем родные. Но Хизаши никогда человеком не был, и все же чувствовал, что оброс невидимыми нитями, которые исходили из его тела и, переплетаясь со множеством других, образовывали паутину нерушимых связей. Обычно они незаметны, но в ситуациях вроде этой вдруг становились крепче стали. Пожалуй, Хизаши испытывал по отношению к Юдаю некое тепло, которое называлось благодарностью – за то, что вопреки всему фусинец тогда, в деревне Ома, опустил нагинату.

Впрочем, не только за это.

– Будь осторожен, – посоветовал Юдай, и воздух вокруг него слабо засиял от концентрируемой в теле энергии ки. – Ты ранен. Не подходи к этому близко.

Они оба понимали, о чем идет речь. Впереди ворочалось нечто нечеловеческое, испуская почти ощутимые волны боли и отчаяния. А еще темной ки со следами демонического вмешательства. Хизаши ощущал его не так давно, когда повстречал паучиху-ёкая.

Учида Юдай говорил, что ей удалось сбежать, но едва ли она могла пережить хоть одну ночь. Однако, как оказалось, даже Фусин способны ошибаться.

Источник темной ки находился между трех искаженных сосен, больных и поросших мхом и лишаем. Несмотря на то, что их лапы были не полностью покрыты хвоей, на поляне царил мрачный полумрак, вызванный сильной концентрацией осорэ – ауры страха, которую способны источать ёкаи. Она сильно давила на простых людей, а вот для оммёдзи была верным знаком приближения злокозненного существа. ‌‌ ‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌

Учида уверенно указал направление, и между вывороченными корнями дерева Хизаши увидел дыру, из которой мерзко воняло. Он заглянул в темноту и сразу почувствовал свою многоногую знакомую.

– Я ожидал от Фусин большего, – вернул он обидную фразу. – Такого крупного ёкая упустили.

Учида опустился рядом на одно колено и посветил в нору огненным талисманом. Цвет пламени больше не менялся на синий, значит, что бы не подарило дзёро-гумо демонические силы, оно оставило ее умирать.

– Я закончу начатое, – твердо сказал Юдай и скрылся в норе. Хизаши с удовольствием бы подождал снаружи, но какая-то новая часть него, приобретенная в последние годы, заставила последовать за упертым товарищем. Было достаточно широко, чтобы легко войти, и сам лаз позволял ползти свободно, даже не касаясь свода головой. То тут, то там попадались корни растений, свисающие до самого дна. Впереди полз Учида, таща за собой неизменную, но такую бесполезную в узком пространстве нагинату. Наконец лаз пошел вниз, и оммёдзи вывалились прямиком в паучье гнездо. В земляном коконе повсюду лежали паучьи яйца ненормальных размеров, они слабо белели во мраке гладкими светлыми овалами, а посреди кладки вздрагивала черная отвратительная громада с торчащими из-под массивного продолговатого туловища острыми суставами ног.

– Хршш… Хршшш… – паучиха издавала беспомощные звуки, похожие одновременно и на злобное шипение, и на страдальческие стоны. Но Хизаши не чувствовал жалости.

– Эту дзёро-гумо я встретил в лесу, – пояснил он Учиде. – Тогда она была похожа на обычного ёкая, разве что ее окутывал слабый покров демонической энергии. А потом она внезапно превратилась в демона, напавшего на деревню. И вот она здесь.

– Хэээби… – простонала паучиха и приподняла голову. – Ты пришшел за местью?

– Кому мне мстить? – усмехнулся Хизаши. – Тебе? Трусливой обманщице, которая даже демоном нормальным стать не сумела? Ты слишком высокого мнения о себе, посмотри, куда тебя это завело.

Бледное лицо с тремя глазами исказилось от злости, тело дернулось, но гумо не смогла подняться – две из восьми ее конечностей отсутствовали, и еще одна была странно изогнута. Удивительно, как ей вообще удалось проделать весь этот путь до гнезда.

– Он предал меня! – воскликнула она, и ядовитые жвалы яростно задвигались. – Мои дети еще не успели вылупиться!

В темноте мелькнуло острое лезвие, и кончик нагинаты уперся гумо в грудь.

– Ты впустила в себя тьму, ты будешь наказана.

Хизаши посмотрел в алый глаз во лбу паучихи и увидел в нем подлинное отчаяние. Раненая, обманутая, слабая, она умрет в окружении своих еще не вылупившихся детей. Человеческая часть Хизаши вдруг дрогнула, и он поднял руку.

– Подожди. Давай выслушаем ее.

– Ёкаи лгут, – возразил Юдай.

– Не путай нас с демонами. И посмотри, в таком состоянии есть ли смысл лгать?

Дзёро-гумо пригнулась к земле и, кое-как подтянув под себя сломанную ногу, покачала головой.

– Я все расскажу, если пощадите моих детей.

Ее голос стал заискивающим, тонким, но Учида ни на миг не ослабил хватки на древке копья.

– Спрашивай, – проронил он нехотя. – Но быстро.

Хизаши на всякий случай раскрыл веер и приготовился защищаться, а потом шагнул почти вплотную к тяжело вздымающемуся, покрытому жесткой черной щетиной боку.

– Кто такой твой хозяин? Что он за существо?

– Пхшшш, – выдохнула паучиха и будто бы стала еще меньше в размере. – Он не показывал лица, но… Никто бы не посмел его ослушаться.

– Это человек? Ёкай? Демон?

На этот раз гумо задумалась перед ответом.

– Это… Это был…

Она внезапно дернулась, поджатые конечности с неожиданной силой распрямились, и дзёро-гумо поднялась, заняв собой большую часть пространства. Хизаши отскочил и успел заметить сверкнувшую алым демоническую метку между полных женских грудей. Она была похожа на выжженный в плоти глаз со спиралевидным зрачком и разорванную вертикальную линию по центру. Метка вспыхнула и исчезла, а паучиха с ревом атаковала Юдая. С такого близкого расстояния никто бы не смог уклониться, и фусинец отлетел к земляной стене и прилип – нору изнутри покрывала сеть тончайшей клейкой паутины. Тяжелая нагината подавила часть паучьих яиц, и из них полилась едко пахнущая мутная жидкость.

– Убей ее! – закричал Юдай.

Казалось, дзёро-гумо совсем потеряла над собой контроль, ее тело было напряжено, грубые волосинки на теле торчали, от каждого ее движения лопалось все больше и больше яиц – она сама безжалостно давила их, будто совсем не замечала.

– Что ты творишь?! – попытался Хизаши докричаться до ее разума. – Остановись, не позволяй ему тобой управлять!

Два обычных глаза на искаженном женском лице закатились, и белки налились кровью, а третий закрылся. Хизаши едва успел отпрыгнуть, когда ядовитый коготь вонзился в то место, где он только что стоял. Талисманы кончились, Учида не мог вырваться из липкого плена, и все, что у Хизаши оставалось, это нечеловеческая ловкость и верный веер.

Он прижал два пальца к губам и шепнул короткое заклинание активации барьера. Решетка доуман возникла перед ним и растянулась во весь его рост, но ее силы хватило лишь на то, чтобы остановить один удар обезумевшего ёкая. Хизаши посмотрел вокруг правым глазом и увидел множество нитей-ловушек, туго натянутых под низким потолком. Лишь чудом никто из них еще их не задел.

Следующий взгляд достался самой паучихе. Она ревела и в бешенстве раскидывала пустые мягкие скорлупки, разбрызгивая по земле вонючую жижу и не до конца оформившиеся мелкие тельца. Вокруг гумо клубилась живая тьма, похожая на клубы черного дыма, повторяющие ее очертания. Их источник находился в груди – точнее, в демонической метке. В этом месте сквозь дымку просвечивала алая пульсация в форме незавершенного глаза со спиралью внутри. Но вот доуман растаял, и Хизаши едва успел выставить перед собой раскрытый веер, как его откинуло на Учиду.

– Возьми Кэйдо, – сказал Юдай. – Быстрее!

Духовное оружие фусинца валялось совсем близко от паучихи. Она же словно становилась все больше, будто надувалась, ее суставчатые ноги били по земле в паре шагов от оммёдзи. Хизаши рванул вперед, одновременно с этим отправляя веером накопленную ки вперед себя. Дзёро-гумо инстинктивно отвернулась, и тогда Хизаши схватил нагинату и поднырнул ей под брюхо. Стало совсем темно, но даже тьма не мешала Хизаши видеть, как что-то движется под толстой кожей, как будто ищет путь наружу. Это было поистине омерзительное зрелище. И в тот момент, когда гумо поняла, что больше не видит противника, она попыталась сместить свое неповоротливое раздувшееся туловище, но ей уже не хватало места. И тогда Хизаши показался перед ней и, крепко ухватившись за древко обеими руками, подпрыгнул и вонзил наконечник прямо в центр метки по самую оплетку. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления. Алый глаз во лбу гумо вдруг открылся, и выражение лицо изменилось.

– Он… сказал, что… он долго ждал.

С этими словами она рухнула на подломившихся конечностях. Учида смог самостоятельно освободить правую руку и ею пытался отодрать клейкие нити от левой.

Хизаши смотрел на умирающего ёкая, чувствуя себя опустошенным.

А потом она снова открыла все три глаза, и из одного из них скатилась слезинка.

– Что-то не так. – Учида оказался рядом и без жалости выдернул из груди поверженного врага оружие. – Давай закончим с этим.

Он крутанул нагинату так ловко, что даже не задел стоящего совсем близко Хизаши, и голова паучихи упала к их ногам. Были ли на нем следы слез, или они лишь привиделись, Хизаши уже не узнает. То, что пряталось в брюхе, все еще искало выход, и Хизаши поспешил наружу. Едва следом за ним в лаз заполз Юдай, позади послышался треск разрываемой плоти, и воздух наполнился зловещим шорохом. Хизаши ускорился и, выбравшись на поверхность, за руку вытянул Юдая.

Нечто приближалось к ним из глубины земли.

Учида не задавал вопросов, просто подобрал толстую ветку, приклеил к ней огненный талисман и забросил в нору. Полыхнуло пламя, из рыжего быстро ставшее синим. Его отсвет падал на лицо фусинца и отражался в глазах Хизаши – карем и желтом, пока не потух. Хизаши молча отвернулся и пошел прочь. Когда он понял, что за ним никто не идет, повернулся и обнаружил, что Юдай лежит на спине без движения. Хизаши вернулся, взвалил фусинца себе на спину и медленно побрел, шатаясь от усталости.

Наступила ночь. Заметно похолодало, небо прояснилось, и сквозь макушки деревьев мерцала россыпь звезд. Лес сонно поскрипывал и изредка по-стариковски кряхтел, пугая ночных птиц. Зеленые огоньки кидзимуна [духи старых деревьев, преимущественно из мифологии японского острова Окинава‌‌‌] таинственно подмигивали, пытаясь запутать, сбить с дороги, а когда не получалось, разочарованно потухали. Остывший воздух горько пах сосновой смолой. Хизаши втянул в себя этот запах и без сил привалился спиной к шершавому стволу. Дыхание вырывалось облачком пара, напоминая, что снова наступали холода.

Юдай пришел в себя позже. Его запястья кровоточили, на шее тоже остались тонкие, как от крыльев бабочки, порезы, пересекающиеся в подобии жуткого узора. Кровь пропитала белый воротник нижнего кимоно. Оммёдзи обменялись взглядами, но никто не произнес ни слова. Юдай использовал огненный талисман, чтобы поджечь сырые ветки, и когда они занялись, а пламя рыжими тенями заплясало на их бледных лицах, фусинец сказал:

– Спасибо. Что спас.

Он выталкивал слова изнутри чудовищным усилием, это было заметно по тому, как напрягалась его шея, как отрывисто и коротко звучали слова. Еще бы, ведь он благодарил ёкая. Да не простого, а того, кто имел наглость притворяться человеком в самом центре мира экзорцистов.

– Не стану скрывать, что получить благодарность от кого-то вроде тебя лестно для меня, – хмыкнул Хизаши и перевел немигающий взгляд на огонь, – но если честно, мне все равно.

Рядом зашуршала листва, и Хизаши протянул руку к маленькой змейке, явившейся на его зов. Шершавое гибкое тельце ласково обвилось вокруг запястья, раздвоенный язык прошелся по кончикам пальцев. Учида Юдай смотрел – но молчал, и лишь когда змея уползла обратно в траву, спросил:

– Как давно ты стал человеком? И почему?

Хизаши смотрел на огонь, щурясь от слишком яркого света.

– Это долгая история, может, когда-нибудь мне придется ее рассказать, но уж точно не тебе.

– Я понимаю, о чем ты.

– Правда?

– В мире не так много людей, которым не страшно доверить свои тайны, – с затаенной печалью произнес Юдай. И, наверное, впервые Хизаши посмотрел на него как на равного. – Но ты уверен, что всегда был ёкаем?

Хизаши должен был ответить сразу и уверенно, ведь это то, в чем не было никаких сомнений, однако…

– Я всегда был ёкаем, – сказал он. – Всегда.

Но голос Кенты, зовущий его чужим именем, прозвучал в ушах, и Хизаши стало страшно.

Что если все, в чем он был уверен, вдруг окажется ложью?

2

Они пришли к тому самому камню через два дня пути через Лисий лес.

За минувшие несколько лет он еще сильнее погрузился в землю, и вездесущий лишайник покрыл его ровную поверхность шершавой коркой. Но Хизаши все равно узнал место, где он повстречался с Куматани Кентой, тогда и не подозревая, насколько эта встреча окажется судьбоносной для них обоих. Но в тот дождливый ненастный день сбылось пророчество, данное бродячим прорицателем.

Учида Юдай уперся пяткой копья в землю и устало на него оперся.

– Все это время нам везло, – сказал он, хмуря смоляные брови. – Сложности начнутся сейчас.

– Если боишься сложностей, – привычно поддел Хизаши, – я не тяну тебя за собой. Дальше могу справиться и сам.

Он с трудом оторвал взгляд от старого камня и посмотрел на стелющуюся под ноги тропинку. Развилка действительно грозила стать проблемой, ведь в прошлый раз, чтобы попасть в Кёкан, они с Кентой бродили кругами до изнеможения и все равно оказались в Дзисин. И пусть тогда Хизаши этого и добивался, сейчас нельзя было допустить того же.

Учида вздохнул – с явным осуждением – и выпрямился.

– Ты сам понимаешь, что без меня тебе в Кёкан не попасть. Не знаю, что с тобой произошло и почему ты скован человеческим телом, но вижу, что это именно оковы, а не просто маска. И это значит, что ты слишком ёкай для того, чтобы считаться человеком, но слишком человечен для ёкая. Тебя не должно существовать, Мацумото Хизаши, или как там тебя в действительности зовут. Кёкан осторожны, они не станут рисковать, впуская тебя.

– Тогда с чего ты взял, что они впустят тебя?

– Чтобы быть Фусин, надо в первую очередь научиться честности. Я открыт и ничего не скрываю. Для Кёкан я не опасен.

Слова Учиды задели Хизаши, и он сильнее стиснул зубы, чтобы не ответить. Будь оно все проклято, но… Но Учида прав.

Слишком человечен для ёкая…

Это наказание оказалось слишком жестоко, даже хуже, чем Хизаши мнил в начале, когда проклинал богов, справедливых только к тем, кто вовремя склоняет голову. Он отвел взгляд и сжал пальцы под покровом широких рукавов потрепанного хаори.

– Хорошо, я понял. Прошу, позаботься о нас.

Наверное, Юдай слишком устал, потому что просто отвернулся и пошел по одной из тропинок дальше в лес.

Деревья здесь будто бы отличались от прежних, оставшихся за спиной, их стволы были толще, слой мха на них – гуще, и Хизаши ощущал, как давит на него их сила. Словно каждая сосна здесь – живая, хотя кому, как не ему, знать, что это правда. Это были чужие владения, где не очень-то любили человеческих гостей. Учида стал идти медленнее, будто выверял каждый шаг, боясь нарушить гармонию и навлечь на себя гнев здешних обитателей. А они наблюдали. Хизаши слышал перешептывание, тянущееся за ними шелковистым шлейфом, как волосы столичной красавицы. Хизаши не заметил, когда успел достать веер, и пальцы нервно крутили резные лакированные дощечки.

Он был почти уверен, что они идут в верном направлении, вопреки всему, и тут увидел впереди тускло-красный проблеск в зелени раскидистых крон. Учида остановился.

– Похоже, это вход в школу, – сказал он.

– Не слишком ли просто? – усомнился Хизаши. – Уж больно напоминает приглашение.

Юдай расправил плечи и решительно направился к высокой старой тории, вросшей опорами во влажную удобренную почву, отчего казалось, что ее немного кренит вбок. Учида пока не видел, но Хизаши заметил сразу – они больше не были одни.

На перекладине тории, свесив роскошный хвост, лежала рыжая лисица и, казалось, дремала, положив узкую морду на скрещенные лапы. Но стоило Учиде пересечь невидимую черту, как раскосые глаза распахнулись, и в них вспыхнули янтарные огоньки.

Хизаши почувствовал, как дрогнуло пространство, впуская их в мир кицунэ, туда, где они были единственными хозяевами. Кажется, чтобы оказаться в школе оммёдо Кёкан, нужно было миновать хвостатых стражей.

Не позволив Учиде заговорить первым, Хизаши вышел вперед.

Лиса стеганула хвостом и грациозно спрыгнула на землю, тут же обратившись юной девушкой в рыжем кимоно с кленовыми листьями, бесстыже открывающем взгляду тонкие ключицы и краешек белоснежных плеч.

– Кто к нам пожаловал, – протянула она высоким тонким голоском. – Неужто думал, что кому-то вроде тебя будет позволено так просто разгуливать по нашему лесу?

У Хизаши дернулся было подбородок, но он заставил себя склонить голову перед хвостатой нахалкой.

– У нас важное дело к главе школы. Мы пришли просить о помощи.

– Помощи? – Кицунэ обошла его вокруг и сморщила носик. – От тебя несет человеком. Ты и есть человек. Фу, смотреть противно. Приполз умолять о помощи, аж все брюхо в пыли. Нет, так не пойдет.

– Чего ты хочешь?

– А что ты можешь мне предложить, не-хэби? Подожди, ничего не говори, – лисица исчезла, будто дым, и появилась за спиной Учиды Юдая. Ее пальчик скользнул по его щеке, – пусть лучше он мне скажет.

Лицо Юдая не дрогнуло даже когда кицунэ прижалась грудью к его спине, и тонкие нежные руки обвились вокруг его тела, позвякивая колокольчиками на браслетах.

– Он всего лишь человек… – попробовал возразить Хизаши, но вдруг почувствовал, как губы слиплись.

– Разве я не велела тебе молчать? – капризно спросила кицунэ и хищно улыбнулась, обратив взгляд к Юдаю. – Такой красивый юноша. Сами боги, должно быть, завидуют такой красоте. Не бойся, я всего лишь немного потрогаю. Разве нельзя?

Хизаши не мог говорить, коварная лисья магия лишила его этой возможности, но он постарался предостеречь Юдая взглядом. Впрочем, тот явно был не из тех, кто легко поддается искушениям плоти. Он позволил лисице прикасаться к себе, стойко снося ласку, что была опаснее острия катаны. И лишь позже произнес:

– Мы пришли в Кёкан за помощью.

– Кёкан не помогает грешникам, – пропела кицунэ ему на ухо, и длинный острый язычок дерзко коснулся кожи, будто пробуя ее на вкус. – Но тебе… Тебе может помочь. Хочешь проверить?

Хизаши понял, что снова может разомкнуть губы, и сделал глубокий жадный вдох. Тут из-за столбов тории выскочили еще две лисы и, перекувыркнувшись в воздухе, превратились в два рыжих огонька и поплыли в темноту за воротами.

– Я придумала кое-что интересненькое, – хихикнула кицунэ и с мелодичным звоном хлопнула в ладоши. – Да-да, это будет очень весело!

И она, отвернувшись, направилась следом за огоньками, и из-под длинной полы кимоно по земле за ней волочился кончик пушистого хвоста.

– Ненавижу это племя, – фыркнул Хизаши, следя за удаляющейся хрупкой фигуркой. – Они всегда обманывают.

– Идем, – сказал Юдай и первым прошел под перекладиной тории.

Любая тория, даже самая простенькая, самая маленькая и, казалось бы, незначительная, вроде той, что отмечает территорию никому не известного ками-хранителя где-нибудь на окраине людских поселений, это ворота в другой мир. Если присмотреться и иметь для этого необходимые способности, на верхней перекладине – касаги – можно увидеть следы от когтей тэнгу [могущественный дух гор и леса, имеет человеческий облик с птичьими признаками — клювом (длинным носом) и крыльями]. И уж точно нельзя без почтения проходить сквозь торию, ведущую в школу Кёкан, – кто знает, где в итоге ты можешь оказаться?

Хизаши замешкался, коснулся столба с выцветшей киноварью и вдруг услышал над ухом звон колокольчиков, заливистый смех, а следом – почувствовал толчок в спину. И буквально ввалился в серый туман с то тут, то там вспыхивающими синими огоньками. Еще в полете Хизаши раскинул руки и, легко оттолкнувшись от земли, развернулся, но не увидел ничего. Тория исчезла вместе с проказливой лисицей, посмевшей подшутить над ним. Но ничего не поделаешь, он уже тут, и надо найти Учиду, пока с ним не случилось беды.

На изнанке человеческого мира было много опасностей для того, чья жизнь столь скоротечна. Хизаши медленно продвигался сквозь клубы тумана с запахом речной тины, пока впереди не показались силуэты деревьев. Постепенно туман оседал, пока Хизаши не стал различать свои ноги. Этот мир подчинялся своим законам, поэтому Хизаши не удивился, когда перед ним вдруг выросла круглая беседка с многоярусной изогнутой крышей в окружении исполинских елей. Слух улавливал журчание ручья и стук содзу [полая бамбуковая трубка, которая наполняется водой и опрокидывается, ударяясь о камень с характерным стуком. Пустая, она возвращается в прежнее положение, пока снова не наполнится водой], но вокруг был лишь уютный полумрак да синие огни заблудших душ.

– Учида? – негромко позвал Хизаши. Если бы только можно было бросить его и идти одному… Нет, Хизаши бы не смог. Теперь – не смог бы…

Искусственные звуки стихли, и Хизаши обернуся, подчиняясь инстинктам. Прозвенел колокольчик, и откуда-то издалека донесся переливчатый девичий смех. Кто-то прошел совсем рядом, касаясь краями одежд, – и снова лишь звон колокольчиков да ускользающий смех. Лишь раз Хизаши удалось поймать хвостатый силуэт – то ли девушка, то ли лисица. Где-то плеснул хвостом карп, выбивая брызги из идеальной глади пруда. Звуки и то, что Хизаши видел глазами, разнились, тревожа разум и сердце. Лисья магия – коварство и обман.

Хизаши рывком откинул полы хаори и опустился на колени. Нужное заклинание для очищения разума нашлось тут же, стоило только заставить себя мыслить здраво. Губы двигались сами по себе, и слова оседали, как тяжелые камни на дно пруда.

– …да очистится то, что было осквернено, именем Чинтаку Рейфудзин, священной звезды мекен, повелеваю тебе – развейся!

Он щелкнул веером и указал им на небо, на землю и перед собой. В тот же миг ощутил, как примятая трава под ним превратилась в дощатый настил, а серые облака скрылись за крышей. Хизаши оказался внутри беседки, и теперь она стала гораздо больше, чем виделась снаружи. Со стропил свисали алые бумажные фонари и тяжелые бронзовые колокольчики.

Но самое важное – рядом, сонно склонив голову на грудь, сидел Учида Юдай.

– Эй, – Хизаши толкнул его в бок, – хватит спать.

Лисьи чары плохо действовали на людей вроде него, тех, кто был подобен несгибаемому мечу, но это же и делало его таким желанным. И кицунэ кружили вокруг него, слой за слоем заматывая в шелковые ленты искуса и обмана. Пробудет здесь слишком долго – и не сможет очнуться.

Хизаши толкнул сильнее, и Юдай, покачнувшись, удивленно распахнул глаза.

– Что?.. – Он поморщился и провел ладонью по лицу, будто снимая паутину. – Мацумото?

Хизаши приложил палец к губам, и взгляд Юдая потемнел.

Сначала из темноты вокруг выплыла одна белая маска лисы с кроваво-красными узорами и узкими прорезями, сквозь которые проглядывал хитрый рыжий огонь, потом вторая, а потом – десятки и десятки одинаковых масок заполонили собой все свободное пространство. Они были у самого пола, висели в воздухе, почти подпирали высокий потолок, собирались группами, липли одна к другой. И смотрели на Хизаши и Учиду поблескивающими звериными глазами.

Рука Учиды дернулась в поисках верной нагинаты, но ее не было рядом.

– Они не собираются нас убивать, – успокоил Хизаши и задумчиво накрутил кончик хвоста на палец. – Они с нами играют.

– Где мы?

– На теневой стороне. Это…

– Ясно, – кивнул Юдай. – В таком случае наши жизни будут зависеть от того, как быстро они наиграются.

Мягко ударили о доски пола изящные лапы, и крупная лиса с белоснежной шерстью и костяными бусами на шее села, точно статуэтка, на границе света и тьмы. Разрисованная маска на ней смотрелась жутко.

– Оммёдзи Дзисин и Фусин, – голос из-под маски звучал приглушенно, – вы обвиняетесь в убийствах невинных ёкаев, пленении и насильном удержании.

Откуда-то сверху вдруг упала нагината и глубоко вошла острием в пол, буквально в одном сяку от Хизаши. Учида дернулся, но застыл, пораженный тем, что вдруг почувствовал.

Точнее, не почувствовал.

– Кэйдо! – воскликнул он и вскочил, но ноги как по волшебству склеились в коленях, и Учида неловко упал, ударив Хизаши в плечо. Тот по своей воле отказался от духовного оружия, но ему показалось, он понимает чувства Учиды, потерявшего то, что было, по сути, продолжением его самого, его защитой, оружием и показателем статуса. Современные экзорцисты больше полагаются на одушевленную сталь, чем на свою собственную ки.

Белая лиса недовольно топнула передней лапой, и колокольчики на браслете возмущенно звякнули.

– Учида Юдай из школы Фусин признается виновным?

Тьма всколыхнулась визгливыми выкриками:

– Да!

– Признается!

– Виновен!

– Требуем наказания!

Воздух наполнился лисьим фырканьем, тявканьем и перезвоном потревоженных колокольчиков. Хизаши продолжил сидеть спокойно, будто его это не касается, но когда взгляд из-под бело-красной маски обратился к нему, напрягся.

– Тот, кто называет себя Мацумото Хизаши, предавший ёкаев и обманувший людей. Боги назначили тебе наказание, но ты нарушил их волю. Признаешь ли ты свою вину в том, что похитил демонический меч и выпустил в мир чудовищное зло?

Хизаши прищурился и лениво обмахнулся веером, хотя в мире теней никогда не бывало ни жарко, ни холодно.

– Не признаю.

– Сестры! Виновен ли названный Мацумото Хизаши?

Лисий хор вразнобой заголосил:

– Виновен!

– Обманщик! Предатель!

– Покарать его!

Голоса слились в невнятный лай, и белая лисица бьякко, посланница богов, поднялась на все четыре лапы и махнула роскошным хвостом, будто смахивая гомон за своей спиной. Внезапно стало абсолютно тихо.

Хизаши поднялся и распрямил плечи.

– Отличное представление вы тут устроили, я оценил. Но если то зло, которого вы так боитесь, и впрямь настолько чудовищно, то просто не мешайте мне его остановить.

– Ты не сможешь, – ответила лисица, – ты сам его часть, Ясухиро.

Сердце, предстальское человеческое сердце замерло и забилось в два раза быстрее, сотрясая тело.

– Что ты сказала?

Лиса вдруг выросла, белым силуэтом выделялась на фоне клубящейся тьмы за пределами беседки. Золотистый свет, льющийся из прорезей маски, напоминал о чем-то забытом.

На плечо легла ладонь Учиды.

– Прояви уважение, – тихо велел он.

– К они уважение! Она что-то знает о Кенте и… и обо мне.

Очертания огромной белоснежной лисы окончательно размылись, и стало казаться, она всюду, что она сама – и беседка, и лес, и небо, и земля. Лишь два золотых глаза смотрели сверху из раскосых прорезей расписной маски.

– Признаетесь виновными! – пророкотало сразу со всех сторон. – Воздаяние дороже золота.

Исказив девиз школы Фусин, она будто посмеялась над ними обоими, показала, что они ничем не лучше перед ней, чем простые люди перед судом Фусин, не лучше, чем ёкаи перед людьми. И хор девичьих голосов подхватил: “Виновны, виновны, виновны!”

Что-то твердое вдруг встало поперек горла, и Хизаши закашлялся. Рядом задыхался Учида, сгибаясь поперек, пока вместе с кашлем на ладонь со звоном не выпал серебряный бубенчик. Потом еще один, и еще, и еще…

Ладонь уже была вся в крови, когда лисий смех оборвался как по команде, и беседка растворилась, вернув их обоих в исходную точку – перед старой торией со следами когтей тэнгу на перекладине.

Хизаши первым делом посмотрел на свою ладонь, она была чистой. В горле немного першило, но не до боли. Учида кашлянул пару раз, но, видимо, не нашел в себе никаких изменений. К тому же нагината по имени Кэйдо была в его руке и все еще оставалась духовным оружием.

– Простите их, они не со зла, – извинился кто-то, выходя из-за толстого деревянного столба. Рыжая кицунэ ластилась к ногам незнакомца, высовывая язык, как самое обычное животное, прирученное человеком.

Хизаши перестал кашлять и присмотрелся к говорившему. Невысокий, болезненно стройный, казавшийся от этого почти ребенком, с убранным под белый колпачок пучком гладких каштановых волос. Он был одет в короткое верхнее кимоно болотно-зеленого цвета, зауженные к низу штаны, обмотанные тканью, и простые соломенные сандалии. За спиной у него была котомка, из которой торчали пучки трав.

Хизаши узнал его. Это был Сасаки Арата.

– И ты прости их, Бьякко-сан, – поклонился он пустоте за спиной Хизаши. – Даже если они виноваты, прошу, вспомни и те поступки, которые заслуживали чести. Сэнсэй просил провести гостей в школу.

Он склонился ниже и, выпрямившись, тепло улыбнулся Хизаши.

– Давно не виделись, Мацумото-сан.

3

Мадока имел поистине бездонный желудок, и, если бы не ежедневные изнурительные тренировки, крепкий широкоплечий и высокий юноша рисковал вырасти в увальня, способного только руководить женами и слугами. Однако вся поглощенная Джуном еда питала не только его могучее тело, но и подпитывала внутреннюю ки. Поэтому каждый вечер после ужина золотисто-карие, как гречишный мед, глаза Мадоки выражали крайнюю степень печали.

Правила школы “Дзисин” не запрещали ученикам покидать территорию и ходить в город, но ни он, ни Куматани Кента учениками еще не стали, и потому на них накладывался дополнительный ряд ограничений. В их ученическом павильоне было четыре спальных места и, соответственно, четыре человека, и трое из них явственно слышали гудение из живота Джуна. На гору опустились сиреневые сумерки, во дворике зажгли бумажные фонари, и можно было пораньше лечь спать, но Мадока не контролировал свое тело настолько хорошо, чтобы другие не морщились и не накрывали головы одеялами.

– Ты что, дух столетнего котелка? – мрачно поинтересовался со своего футона Хизаши. Кто же знал, что его смертное тело окажется настолько слабым, что от такого шума сразу разболится голова? – Куда в тебя столько помещается? Ты только что, не жуя, заглотил двойную порцию.

Мадока смущенно погладил живот.

– Простите, я не специально.

Хрупкий юноша, выглядящий едва ли не ребенком, Сасаки Арата, замахал руками.

– Все нормально! Просто…

– Просто если ты не наешься, мы не заснем, – закончил за него Хизаши и потянулся. – Кухню уже закрыли, а ворота еще нет.

– Правилами запрещено покидать территорию после заката, – напомнил Кента. – Мы тут еще никто, стоит поостеречься.

Хизаши охватила яростная дрожь, по счастью, скрытая накинутым одеялом.

– Можешь пойти и донести на нас, – сказал он и решительно поднялся. – А мы в идзакаю.

Мадока молчал, Арата большими блестящими глазами смотрел то на Кенту, то на Хизаши, как всегда не рискуя высказывать собственное мнение. Его успехи как на воинском поприще, так и на магическом, не заслуживали даже упоминания, так что для Хизаши он все еще оставался пустым местом, но Куматани Кента почему-то решил опекать мальчишку. Видимо, строить из себя героя в целом относится к одной из отрицательных сторон человеческой натуры.

Отвратительно.

– Если Мацумото-кун угощает, – с надеждой протянул Мадока, и Арата немного расслабился. Похоже, перевес был на их стороне, куда он тут же и встал.

Кента смотрел с неодобрением, но и не отговаривал. Поскольку он один уже начал снимать верхнюю одежду, ему пришлось попросить:

– Дайте минуту.

В итоге школу покинули вчетвером. Сасаки Арата нервничал и оглядывался, будто толпа учителей уже готовилась отправиться за ними в погоню, плечи Мадоки были уныло опущены под грузом стыда и вины, а вот Кента шагал на удивление легко. На них не было одежды цветов младших учеников Дзисин, но в городе у подножия всем было известно, как выглядят будущие оммёдзи, даже если вместо темно-красного хаори и роскошных хакама из дорогой ткани они были вынуждены облачаться в одежду более простых тканей, грубо окрашенных в синий цвет. Хотя все знали, что Мадока давно мысленно представлял себе герб из двух сражающихся тигров на своей спине и неловко пытался изобразить его на бумаге. Увы, изящные искусства в его исполнении теряли большую часть своего изящества.

Охраны как таковой им не встретилось, на второй площадке горы Тэнсэй, где располагались жилые помещения, почти все уже легли спать, только дежурные следили за тем, чтобы не гасли фонари, и отсчитывали время. Недавно пробили девять раз – час Крысы был в самом разгаре [прим. – примерно с 23:00 до 01:00]. Чтобы добраться до ворот, нужно было пройти по каменной лестнице, которая начиналась у основания горы и заканчивающаяся возле храма на ее вершине. Три площадки составляли основу школы – первая, где проводились церемонии и хранились артефакты, вторая, где жили ученики и опытные оммёдзи, и третья, самая большая, там проводилось обучение, принимались посетители и располагались хозяйственные постройки. Разумеется, выбираться посреди ночи предстояло через калитку для служащих с боковой части, иначе в побеге не было бы смысла.

Начался долгий спуск по каменным ступеням, и Хизаши встал рядом с Куматани, принаравливаясь к его скорости.

– Куматани-кун мог бы остаться в павильоне, – тихо обратился он к юноше. – Никто бы тебя не осудил.

– Дело не в осуждении.

– Тогда в чем?

Кента бросил на него подозрительный взгляд и вскинул подбородок выше.

– Ты не поймешь.

Хизаши заложил руки за спину и тихо хмыкнул.

– Я кажусь глупым?

– Я не хотел тебя обидеть, – поспешил оправдаться Кента, и к его смуглому лицу прилила кровь. – Просто забудь об этом.

Но Хизаши запомнил. Когда долгий спуск закончился, он больше не затронул эту тему, но отложил в памяти до лучших времен.

Дальше покинуть территорию школы было делом техники. Хизаши это поражало – до чего сложно, почти невозможно, особенно для него, было попасть в Дзисин, а вот после даже самые трусливые и слабые из учеников сновали туда-сюда, не встречая преград. Хизаши тоже больше не ощущал мощнейшего барьера, который защищал гору Тэнсэй от ёкаев, демонов и прочих нелюдей, ему удалось обмануть барьер, и это отдавалось в груди сладостным чувством торжества. Начало было положено.

И никто из его спутников не догадывался о мыслях, что бродили в его голове.

Идзакая, выбранная Хизаши, находилась недалеко от дороги, почти на входе в город. Это было неплохое заведение, сюда частенько наведывались ученики и сэнсэи из Дзисин, но не в такой поздний час, к тому же Хизаши планировал приплатить владельцу и занять нишу, огороженную от остального зала ширмой. Деньги не были проблемой, и когда мешочек перекочевал в руки хозяина, перед посетителями оказался низкий столик, окруженный подушечками для сидения. Тонкие расписные ширмы скрывали их от других завсегдатаев, превращая в безликие тени. Симпатичная служанка почтительно опустилась перед Хизаши на татами и, склонив голову, спросила, чего господа желают.

Лицо Сасаки залил румянец, и юноша поспешно отвернулся от хорошенькой девушки.

– Несите все, что есть, – сказал Мадока, – мой друг угощает.

Хизаши не испытывал нужды в деньгах, для него они не так много значили, но Мадока определенно нарывался на неприятности.

– Не переживай, – по-своему понял его взгляд Кента. – У меня есть немного денег с собой.

– Деньги? У тебя? Ими ты не сможешь заплатить даже за улыбку этой красавицы.

– Платить за улыбку? Зачем?

Хизаши закатил глаза, а Мадока обнял Куматани за плечи, притянул к себе и пояснил:

– Наш изысканный брат по учению имел в виду, что ты беден, как даосская крыса.

Глаза Куматани удивленно распахнулись, и Хизаши в который раз рассмеялся над тем, как порой медленно до него доходят вещи, требующие гибкости ума. Он не был туповатым, как Мадока, скорее, прямым, как побег бамбука. Это забавляло.

– Давайте выпьем за то, чтобы наш путь на стезе оммёдо был ярче млечного пути, и другие, после нас, ориентировались по нему, как по звездам! – поднял чашу с вином Мадока, когда принесли выпивку и закуску, от которой на столе не осталось свободного места. – Кампай!

– Кампай!

Керамические бока четырех чашек с тихим звоном соприкоснулись, и теплое прозрачное сакэ перелилось через края, смешиваясь.

– Нужно пить не торопясь, – поучал Мадока, взявшийся опекать Кенту с первого дня знакомства на фестивале Ониби. – Так ты насладишься всей полнотой вкуса. В этой идзакае небольшой выбор, но зато хозяева придумали свой оригинальный рецепт. Ну? Нравится? Давай еще по одной.

– Н… нет, – попытался отказаться Кента, но потерпел поражение.

Хизаши скрестил ноги и с легкой улыбкой смаковал и приятное зрелище, и приятное вино. Арата пил маленькими глотками, поддерживая под донышко расписную чашку гуи-номи. В ней не было того же изящества, которым отличаются маленькие пиалы из тончайшего фарфора, но зато если их разбить, придется меньше платить хозяину идзакаи. Почему-то Хизаши казалось, что этой ночью ему еще не раз придется раскошелиться.

– Эй, красавица! – громко позвал Мадока, одновременно хлопая Кенту по плечу, отчего тот раскачивался из стороны в сторону, как деревянный болванчик. – Сыграешь для нас?

Хизаши опустил голову, прикрывая глаза длинной косой челкой. Другой на его месте испытывал бы стыд за товарищей, но он прятал от их взглядов веселое нетерпение. Сколько еще придется оплатить выпивки, чтобы все вышло из-под контроля?

Он жестом подозвал хозяина и попросил еще пару кувшинов. Сасаки отсел еще немного подальше, цедя, кажется, все еще первую порцию сакэ. Настороженный взгляд сверлил Хизаши висок, но это не страшно. Арата все равно не скажет ни слова против, устрой он тут хоть реконструкцию знаменитого противостояния Уэсуги Кэнсина и Такэды Сингэна [легендарные полководцы эпохи Сэнгоку, противники,‌‌‌‌ известные взаимным уважением друг к другу].

Девушке принесли биву, и она ласково погладила шелковые струны. Нежная и немного печальная мелодия разлилась по полу пустому в этот час залу идзакаи. Хизаши склонил голову к плечу, внезапно зачарованный дивным звучанием. Эта музыка будто что-то напоминала ему, змеей заползая в самую глубь, покрытую пылью прожитых столетий. Хизаши встряхнулся, прогоняя наваждение, и игра перестала быть прекрасной, а исполнительница – сошедшей с небес богиней.

Мадока и Куматани немного послушали музыку, а потом вернулись к выпивке. Закуски быстро заканчивались, время перевалило к часу Быка [прим. – примерно с 01:00 до 03:00], и в идзакае не осталось никого, кроме их компании. Хозяин заламывал руки, когда думал, что его не видят, но прогнать людей с горы Тэнсэй, да еще и таких щедрых, не мог. Хизаши с интересом следил за его метаниями, как вдруг первая чашка с грохотом разбилась об пол.

– Ханако не такая!

Вторая чашка полетела в Мадоку, попутно расплескивая остатки алкоголя, и Кента покачнулся, переоценив свои силы.

– Я просто предположил!

– Ханако не такая! Она… Она… Она не такая!

Совершенно незаметно для всех Куматани резко утратил способность не только связно мыслить, но и разговаривать. Он, такой правильный и добрый, бил посуду в идзакае и бубнил какую-то околесицу, очевидно, про дочку хозяина, которая обслуживала их стол и играла на биве.

– Да что ты к ней привязался? Ханако то, Ханако это, – обиделся Мадока и в попытке подняться, едва не перевернул столик. – Не в Ханако дело!

– Не тронь Ханако! Ханако не…

– Не такая, – подсказал Хизаши.

– Да! Она другая.

Оба пьянчужки выпрямились и, покачиваясь на несуществующем ветру, сверлили друг друга свирепыми взглядами. Сасаки осторожно пересел еще дальше, практически за ширму.

– Все они одинаковые, эти твои Ханако, Мияко, Киёко, – с трудом шевеля языком, сказал Мадока и эмоциональное махнул рукой, едва не ударив Кенту по носу. – Женщины – смерть самурая!

Хозяин все-таки нашел в себе смелость подкрасться к Хизаши и, запинаясь, попросить увести товарищей, пока чего не случилось. Хизаши как раз и ждал, когда что-нибудь случится, но эти двое только бодались рогами, как молодые бычки. Хизаши разочарованно вздохнул и поманил Сасаки.

– Давай-ка выведем их на свежий воздух.

Мадока немного побуянил, а Кента позволил взять себя под локоть и спокойно направился к выходу.

Растущая луна висела в темном небе изящным серебряным полумесяцем в окружении звездного жемчуга. Вблизи горы Тэнсэй холода наступали немного раньше, чем в остальной провинции, и в середине часа Быка приятная прохлада ластилась к коже, разгоряченной от сакэ. На узкой улочке почти все фонари уже давно погасили, красная и желтая бумага слабо теплилась цветными пятнами в ночной темноте. Лаяла беспокойная собака. Город был тих и безмятежен.

– Будет плохо, если кто-то их заметит, – сказала Сасаки Арата и огляделся по сторонам.

– На нас нет герба школы.

– Но…

– Никто ничего не заметит, – отрезал Хизаши и подтолкнул Кенту в спину. – А ты давай иди. Иди-иди.

Ночной патруль прошел по соседней улице, дробные удары трещотки сначала приблизились, а после стали медленно отдаляться. Зычный голос стражника слился с собачьим лаем и затих в лабиринте домов. На фоне густо-синего неба черными силуэтами вырисовывались коньки крыш, а за ними вырастала из леса гора Тэнсэй, высокая, гордая и неприступная. Казалось, даже звезды стараются не светить рядом с ее холодной вершиной. Хизаши выдохнул облачко пара и зябко поежился. Холод он не любил, и чем свежее становились ночи, тем сильнее клонило в сон.

– Мацумото-кун?

Арата тронул его за рукав. Хизаши подавил зевок и повел Куматани обратно, к горящему негаснущим огнем бумажных фонарей подножию горы. Прохлада привела Мадоку в чувство довольно быстро, и помощь в передвижении ему уже не требовалась, но он отставал, пытаясь выровнять нетвердый шаг. Куматани сам идти не мог, но очень старался. Его ноги двигались в разладе с головой, и Хизаши приходилось ловить его при малейшей попытке накрениться вбок, так что обратный путь занял гораздо больше времени.

На второй площадке Хизаши ощутил минимум двоих неспящих, и они двигались точно навстречу. Прятаться было негде, кроме жилых построек для учеников и засыпанного песком места для утренней тренировки, в этой части территории не было практически ничего.

И Хизаши толкнул Кенту в спину так, что тот вылетел на свет и едва не свалился под ноги троицы старших учеников, точно так же возвращавшихся с ночного загула, но куда более открыто. Хизаши узнал рыхлое, с маленьким подбородком, лицо Нобута, который проявлял интерес к их компании со дня поступления, и если Хизаши он побаивался, а Сасаки задирал, то Куматани вызывал у него и его товарищей презрительную брезгливость, которую только могут испытывать детишки аристократов к деревенщине, которая не знает, с какой стороны садиться за кото.

– Кто здесь? – В лицо Кенте ткнулся фонарь на длинной ручке. Красноватый свет залил и без того красные щеки, придавая Куматани сходство с они, какими их изображают на гравюрах.

– Угадай, – пьяно предложил Кента, и Хизаши отошел глубже в тень, чтобы понаблюдать издалека за спектаклем, который уже начал разворачиваться под лунным сиянием. – А, погоди. Ты же идиот, ты не догадаешься.

Хизаши готов был захлопать в ладоши, тогда как остальные “актеры” его восторга не разделяли.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? – ожидаемо разъярился Нобута. – Ты даже не ученик Дзисин!

– Я стану лучшим, слышишь? – Кента сунул кулак ему под нос и потряс. – Вся ваша школа будет стоять передо мной на… ик… коленях.

Мадока потянул его за ворот сзади.

– Хватит, ты пьян, как свинья.

– Отстань! Я с ними еще не закончил!

Пошатываясь, он, тем не менее, гордо выпрямился и плюнул Нобуте под ноги. Такого никто бы не стерпел, и Нобута размахнулся для пощечины, вот только пока он отводил руку, Кента ударил его в подбородок, потом в живот и, когда воющий от боли ученик упал на колени, пихнул ногой в плечо.

– Ты всего лишь слизняк, – бросил Кента, и от его голоса по коже пробежал холодок. – Прочь с дороги. Все.

Хизаши видел больше, чем остальные. Он видел, как фигура Кенты подернулась темной дымкой, и Хизаши возбужденно вцепился в веер, почти ломая пальцами лакированные пластины. Вот оно. Доказательство, что никто не идеален. Устраивая все это, чтобы подставить “друзей”, Хизаши и не думал, что результат окажется таким интересным.

– Ты поплатишься, – прохныкал Нобута, но никто из товарищей не кинулся его защищать, только трусливо отволокли подальше. – Клянусь честью!

Куматани не стал их преследовать, так и стоял, гордый и пугающий, пока приступ тошноты не скрутил его пополам. Тогда Хизаши вышел на свет – одновременно с дежурным, скучающим на обходе. Его фонарик, белый с красным, застыл с другой стороны тренировочного поля, и Хизаши с готовностью воскликнул:

– Куда вы втроем ходили? Разве я не предупреждал, что это запрещено?

4

Вердикт должны были вынести на рассвете. До этого времени никто в комнате не спал: кто-то просто не мог заснуть, кому-то было слишком плохо. Они только что вернулись из зала Правосудия, все, кроме Куматани, он был не в состоянии даже сидеть ровно, и за осквернение зала на глазах у почтенных сэнсэев им бы добавили еще и плетей. Так удалось обойтись без порки, и Хизаши считал это своей личной победой.

– Что такие кислые лица? – спросил он, но на него не обернулся даже Мадока. – Если бы не я, вас бы на рассвете прилюдно высекли.

– Если бы не ты, – прорычал Мадока, – нас бы не поймали. Ты нас предал!

– Я вас спас. Нас бы все равно заметили, а так я смог выступить поручителем.

– Ты сказал, что мы глупые.

– Я сказал, что вы еще незрелые. Я старше, мне виднее. Да и сработало же?

Кента сдавленно замычал, и Сасаки заботливо сунул ему в руки таз. Мадока поднял оконную створку, впустить свежий воздух. Кента спускал потраченные на еду деньги с равными промежутками времени последние четыре часа.

– Может, позвать лекаря? – предложил Сасаки. – Его ки сама не справляется.

– Сэнсэй Ниихара запретил.

– Это же жестоко.

– Все вопросы к нему. – Мадока махнул рукой на Хизаши и лег лицом к стене.

Под жалобные стоны Куматани ночь окрасилась в серый, забрезжил рассвет.

Еще до восхода солнца обитатели каждого из ученических домов должны были облачиться и выйти на утреннюю тренировку. После ее завершения надлежало умыться и отправиться на завтрак в общую столовую. Но сегодня их четверых общие правила не касались – Хизаши сидел на коленях перед седзи, за которой его ожидал куратор нового набора учеников Дзисин – сэнсэй Ниихара. Он был уже изрядно стар, чтобы продолжать заниматься изгнаниями, но достаточно опытен и мудр, чтобы наставлять молодежь. К тому же Ниихара обладал мягким характером, насколько это возможно в школе, чей девиз звучал следующим образом: “Рука тверда, и меч не дрогнет”. Хизаши не сильно волновался о том, что собирался сказать ему сэнсэй, накануне ему вроде бы удалось убедить совет в своей непричастности к инциденту. Да и все прекрасно понимали, что редкий ученик Дзисин не сбегал с горы в город при первой же возможности. Просто не все попадались.

– Входи, Мацумото.

Хизаши призвал на помощь все свое актерское мастерство, изобразил почтение и легкую скорбь, после чего аккуратно сдвинул створку, поднялся, пересек черту и снова опустился на колени перед сэнсэем.

– Мацумото вас слушает.

– Ты всегда слушаешь, – проворчал старик. – Но что именно ты слышишь? Едва ли это совпадает с тем, что тебе говорят.

Хизаши ниже опустил голову, и длинный, высоко собранный алым шнурком хвост волос шелковой лентой соскользнул с плеча и почти коснулся преклоненных колен.

– Накажите меня, сэнсэй!

– Мне не за что тебя наказывать, ты сам себя накажешь, когда придет время. Посмотри на меня, Мацумото.

Хизаши выпрямил спину и прямо встретил внимательный взгляд Ниихары. Отчего-то под одеждой пробежал холодок, хотя ничего особенного не происходило, и придраться почтенному учителю было не к чему. Хизаши был талантливым, сильным, умным, опережал всех младших учеников в освоении магических техник, и, если быть честным, и всех старших учеников тоже. И кто знает, многие ли из учителей выстояли бы против него в битве один на один. Может, однажды выпадет шанс проверить.

Старик покачал головой и кивнул на низкий столик перед собой.

– Давай выпьем чаю, Мацумото.

Хизаши пересел поближе и занялся приготовлениями. На жаровне уже исходил паром чайник с нагретой водой, и Хизаши, больше не глядя на сэнсэя, тщательно протер тончайшей белой салфеткой чаши для чая, отмерил идеальное количество порошка маття, добавил воды и принялся за взбивание специальным бамбуковым венчиком. Его кисть при этом двигалась изящно и легко, и ни одна капля будущего напитка не забрызгала гладкие стенки чаши.

– Прошу вас, сэнсэй. – Хизаши протянул ему чай и только после этого взял свой. Если честно, он не ожидал, что все настолько затянется. Хотя чай, признаться, был хорош и цвета прекрасного.

– Ты далеко продвинешься, если не свернешь с истинного пути, – похвалил Ниихара. – Жаль, жизнь смертных устроена так, что чем большими талантами наделен человек, тем большие соблазны толкают его в бездну. Сильному оммёдзи – сильные демоны.

– Это касается не только людей, – позволил себе заметить Хизаши и пригубил чаю, наслаждаясь травяной свежестью. – Сильному демону – сильный оммёдзи.

– Ты умеешь думать. Не то что этот бестолковый Нобута. Сила – лишь малая часть настоящего оммёдзи. Лишь одна чаинка, всплывшая со дна чашки.

– А остальные? – спросил Хизаши из вежливости.

– Ты скоро узнаешь. Пей чай, Мацумото, впереди у тебя долгий путь.

Дальнейшее чаепитие прошло в молчании, и сэнсэй дал понять, что скажет самое главное в самом его конце.

– Управление Дзисин на острове Камо одно из самых маленьких и невостребованных во всей Ямато. Однако даже оно важно. Вы с Куматани доставите послание от меня главе управления, господину Тояма. Дело касается меня лично, прошу вас поспешить.

Письмо оказалось в руках Хизаши, и тот с недоумением на него уставился.

– Почему вы просите именно нас?

– Потому что в этом ваше наказание.

– Но я…

– Ты старший, Мацумото, а они еще даже не ученики. Пора познакомиться с ответственностью.

Ниихара поднялся, и Хизаши поспешно вскочил и согнулся в поклоне.

– Ваше поручение будет исполнено, сэнсэй. Можете не переживать.

Он попятился к выходу, развернулся и уже там его настигли последние слова Ниихары.

– Воды опасны, будьте внимательны в пути, присматривайте друг за другом и за горизонтом. Мало ли что можно увидеть.

Хизаши пытался отыскать скрытый смысл в словах старого учителя, но горизонт оставался просто линией, условно отделяющей голубизну неба от синевы океана, слабо плещущейся под полуденным солнцем и играющей жизнерадостными бликами, слепившими глаза. Хизаши отвернулся и с другой стороны увидел удаляющуюся неровную полосы суши, от которой они недавно отчалили. Ветра почти не было, и лодка с названием “Хитоми” мягко покачивалась на волнах, как сонная черепаха.

Куматани Кенте было не до любования красотами – он все еще страдал от собственной невоздержанности, и даже легкое движение палубы под ногами заставляло его мучительно зеленеть. Хизаши облокотился о борт и подставил лицо соленому ветру. Он чувствовал удовлетворение от удавшейся шалости, даже настроение поднялось.

– Глядя на тебя, ни один пьяница во всей Ямато не рискнет снова взяться за чашку.

– Ис… чезни.

– Я бы с радостью, но плавание не моя сильная сторона, а летать я не умею.

– Да ладно? Разве ты не умеешь все на свете?

Несмотря ни на что, сарказм удался Куматани на славу. Он шумно сглотнул, но стойко выдержал взгляд Хизаши. Даже не покачнулся.

– Я вас спас, – напомнил он.

– Мадока и Сасаки гнут спину на рисовом поле, а мы, – Куматани обвел рукой палубу с торчащими ввысь толстыми мачтами, оплетенными канатами точно деревья лианами, – а мы застряли тут!

Хизаши поднял голову и улыбнулся безоблачному небу.

– Еще скажи, что тебе неинтересно, что в письме учителя Ниихары. Хочешь взглянуть?

– Нет! – воскликнул Кента. – Не вздумай его читать! Это… это бесчестно.

Хизаши на самом деле было совершенно неинтересно, но нежданное путешествие не входило в его планы, и поэтому он только притворялся довольным перед Куматани. В школе, без постоянного присутствия поблизости “друзей”, он успел бы изучить те уголки, в которые не мог попасть раньше. И все пошло прахом.

К тому же Хизаши не любил воду и даже немного опасался.

– Не бойся, я бы ни за что не стал читать переписку сэнсэя. Вот как ты обо мне думаешь, Куматани-кун?

Тот был слишком простым парнем, чтобы почувствовать издевку, поэтому смутился и честно ответил:

– Я не думаю, что ты плохой. Просто не могу понять и половины твоих поступков.

– Так и задумывалось, – пошутил Хизаши и отвернулся.

Их путь лежал от Осаки по морю на юго-запад, вдоль острова Сикоку, где среди разбросанных, как мелкий жемчуг, островков затерялся и Камо-дзима. Управление Дзисин на нем почти не получало заявлений от народа, но служило одним из связующих звеньев длинной цепочки оповещений, охватывающих всю империю, раздираемую борьбой за власть. Три великие школы оммёдо и экзорцизма – Дзисин, Фусин и Кёкан – не вмешивались в политику, и со времен правления императора Го-Итидзё [68-й император Японии, правивший с 1016 по 1036 год] имели особый статус, который более чем за шесть сотен лет укрепился и оброс новыми привилегиями. Еще будучи обычным хэби, Хизаши был наслышан о трех великих школах. С их гербом на парусе все корабли по пути уступали бы им дорогу, будто плывет сам Сын Неба, но отчего-то “Хитоми” прикидывалась рыболовной лодкой, и это наводило на размышления.

– Эй, Куматани, – позвал он внезапно. – Как думаешь, мы попадем в шторм?

Лицо Кенты потеряло разом все краски, и он, зажимая рот ладонью, бросился к борту и перегнулся через него, едва не упав в море.

Путешествие длилось уже без малого сутки, в Осаке пришлось задержаться, чтобы успели подготовить лодку, и Хизаши потратил время на сон – на лошади он весь измучился и чувствовал себя полумертвым. Теперь же “Хитоми” оставила порт далеко позади, и берег острова Сикоку мутной дымкой проплывал по правому борту. Но даже так казалось, что в мире не осталось больше ничего, кроме неба и воды, – только уже не так внушающая уважение деревянная конструкция, отделяющая их от голодной бездны под ногами.

Хизаши был насквозь сухопутным существом и уже начинал задумываться, что старик Ниихара специально отправил в плавание именно его. Может, он даже о чем-то подозревал.

До самого вечера Хизаши нежился на солнце, а с приходом сумерек перебрался в тесную, пропахшую солью и потом каюту. Ее выделили для них двоих, но даже так находиться там было невыносимо. Хизаши нашел Кенту спящим и тоже попытался задремать, но лавка качалась, а треск обшивки не давал расслабиться. “Хитоми” была полна разнообразных звуков – скрип снастей, топот моряков над головой, шорохи в темных углах, удары волн о борта, раскачивающие лодку, точно детскую колыбель. И запах. Пахло отвратительно.

Хизаши вернулся на палубу и замер в восхищении.

Так много звезд! Казалось, небо усыпано серебряной крошкой, но ярче всех сияла одна – “Тот, кто видит все”. Мекен. Он управляет движением всех звезд на небесах и, говорят, предопределяет судьбы людей. Хизаши знал много богов и много ками, но только сейчас, запрокинув голову к сияющему куполу, раскинувшемуся над морем, искреннее поверил, что кто-то там знал наперед, куда приведет его этот путь. Красиво, так невыносимо красиво, что человеческие глаза увлажнились, не в силах справиться с увиденным.

Все озарилось.

Поистине так светла

Эта лунная ночь,

Что сердце уплыло ввысь.

Там и живет — на небе.

– Кто написал эти строки? Ты?

Хизаши вздрогнул, когда понял, что не заметил появления Куматани. Отдохнув, тот перестал походить на юрэй, и его походка стала прежней, уверенной и твердой. Ночной ветер ерошил жесткие волосы, в беспорядке выпавшие из короткого хвоста на макушке, и звездный свет отражался на дне темных глаз, зажигая в них призрачные зеленые огни. В этот короткий миг Куматани Кента был прекрасен.

– Нет. Это Сайгё. Впрочем, тебе это все равно ни о чем не говорит.

Кента промолчал и подошел ближе, не дойдя лишь шага, но Хизаши все равно ощущал его близость – ровное тепло с искорками любопытства. И Хизаши было мучительно сложно сознаться себе, что это его пугает. Ему страшно от мысли, что однажды – совершенно незаметно – он привыкнет к этой близости, и оборвать ее до конца не получится. Но придется.

И он продекламировал, глядя на тонкий серп луны:

Солнце зашло.

Путь мой земной освещают

Иглы мерцающих звезд.

Им лишь одним доверю

Сердца злую тоску.

– Это тоже Сайгё?

– Нет. Это уже я.

Под покровом осенней ночи, еще более холодной в море, нежели на суше, все казалось нереальным: и эти стихи, которые унес ветер, и взгляды, брошенные украдкой, и даже сами звезды, что перемигиваются в чернильной высоте. И так захотелось остановить время, заморозить этот миг, этот свет, эту необыкновенную магию. Но волны ударили о нос лодки, Хизаши пошатнулся, Куматани со вздохом отступил еще на шаг назад, и все вернулось на круги своя.

– Смотри, – Хизаши ткнул веером в едва заметную точку на горизонте, – это Камо-дзима.

Его взгляд оказался острее, и еще какое-то время никто, кроме Хизаши, не мог различить остров в туманной дымке, собравшейся ближе к рассвету. Но вот моряки забегали по палубе, готовясь к скорому сходу на берег. Будущих оммёдзи отправили в каюту, чтобы не мешались, и когда они вышли оттуда на свежий воздух, пологие склоны Камо-дзима уже принимали “Хитоми” в свои объятия. Бухта была уютной и небольшой, с такой прозрачной водой, что сквозь нее можно было рассмотреть песок, гальку и резные ракушки, лишь чуть подернутые белесой дымкой. У причала ждал человек с фонарем, его желтый свет поблескивал в серости раннего утра. Будучи замеченным с борта, человек погасил фонарь и помахал рукой.

Это был глава местного управления Дзисин, Тояма Рэн. Хизаши представлял его таким же седым и старым, как Ниихара, но при близком знакомстве Тояма оказался зрелым крепким мужчиной без единой серебряной нити в волосах. Его коренастая плотно сбитая фигура скорее подошла бы воину, нежели управляющему.

Когда с любезностями покончили, Хизаши протянул послание, ради которого и был проделан весь этот путь. Будто вырезанное в камне лицо Тоямы посуровело, но спустя мгновение он снова доброжелательно улыбался гостям.

– Прошу вас, юные господа, идите за мной. Лодка не тронется в обратный путь до восхода солнца. Я с удовольствием послушаю за едой и вином, как прошло плавание.

Письмо он убрал за пазуху простого темно-синего кимоно, даже не взглянув на подлинность и целостность печати.

Остров Камо получил свое название за то, что на нем в большом количестве селились дикие утки. Их гоготание тревожило покой раннего утра, разносясь по бесплодным окрестностям. От причала начиналась дорога, неуклонно забирающая все выше и выше, – остров действительно был маленьким, больше похожим на каменистый выступ в глади воды, поросший редким лесом и проплешинами травы. По пути к управлению Тояма рассказывал:

– Вообще-то у нас тут больше времени уходит на обслуживание така-торо [маяк], надо следить, чтобы по ночам огонь на скале горел беспрерывно, а работа на Дзисин это так, подспорье. К нам-то, почитай, и не заплывает никто, а мимо частенько суда проходили. Воды у нас спокойные, по большей части, но туманы случаются, так что огонь не должен угаснуть, в любую погоду, особенно в штормовую. Мы с женой скоро вернемся на родину, а нас сменит другой смотритель.

– Проходили? – ухватился за странную фразу Хизаши. – А сейчас что, не проходят?

Почудилось или нет, но Тояма сбился с шага и ниже опустил голову, точно боялся споткнуться.

– Не то чтобы нет, товары же нужно возить, а морем всяко быстрее…

– Но?

В этот момент Куматани издал восхищенный вздох, чем привлек внимание Тоямы.

– Отсюда открывается дивный вид на море, правда? Никогда не устану смотреть.

Хизаши обернулся и едва не уподобился простаку Куматани. Тропа привела их на возвышенность, так что отсюда все побережье было как на ладони. Покачивалась, привязанная к столбу, рыбацкая лодка, вокруг которой суетились мужчины, стоя по колено в воде, а дальше, там, где пределы бухты раскрываются навстречу океану, море уже медленно окрашивалось в розовый цвет, будто присыпанное лепестками сакуры. Солнце только показалось из-за горизонта, прекрасное и яркое – Аматэрасу улыбалась миру, просыпающемуся ото сна.

– Я не думал, что это так красиво, – тихо признался Кента.

– Я тоже, – ответил Хизаши. – Я тоже…

Они уже собрались продолжить путь, как на тропу выбежала женщина в желто-голубом кимоно и белом платке, из-под которого выбивались черные, как смоль, волосы. Отдышавшись, женщина прижала руки к груди и воскликнула:

– Слава богам и ками! Он пощадил их!

5

О чем она говорила, стало ясно уже за столом, щедро накрытом Тоямой и его женой госпожой Юэ. От волнения она еще долго роняла все из рук, и ее пальцы, удерживающие ручку глиняного чайника, побелели от напряжения.

Управление Дзисин на острове Камо и впрямь было ничем не выдающимся домом с крохотным ухоженным садиком. Здесь жила семейная пара Тояма, не имевшая детей, и один единственный работник, не обладающий задатками оммёдзи. Он помогал госпоже Юэ ухаживать за садом и небольшим огородом и вместе с Тоямой следил за огнем на скалистом уступе и редкой почтой, приносимой птицами. Его звали Аюкава.

– Так о ком же вы говорили, госпожа? – спросил Хизаши после того, как первая чаша была выпита, и хозяйка разлила по второй. Запах трав поплыл по комнате, до которой еще не добрались рассветные лучи. – Кто нас пощадил?

Госпожа Юэ бросила на мужа быстрый встревоженный взгляд и медленно ответила:

– Я… Мой супруг не любит, когда я…

– Все в порядке, Юэ, говори.

Получив одобрение, она продолжила:

– В водах близ острова появился Умибозу. Поэтому рыбаки перестали заплывать к нам. Умибозу… Умибозу топит их лодки и поедает тела.

– Умибозу не людоеды, – заметил Куматани. – Но дело серьезное. Почему вы не отправили в школу запрос?

– Потому что нет никакого Умибозу. Ветер с севера волнует море, участились шторма, вот рыбацкие суденышки и не справляются. Я не обучался искусству оммёдо, но с детства вижу всякое. Такое чудище как водный монах я бы точно заметил.

– Но ваша супруга уверена в обратном, – негромко добавил Хизаши. От горячего пряного чая потянуло в сон, и он стал моргать реже обычного, почти впадая в спячку.

– Она просто женщина из семьи бедного торговца. Поверьте, за полгода в подобном уединении кто угодно начнет видеть чудовищ.

– И много чудовищ видите вы?

Нежный утренний свет заглянул в окошко и косыми лучами упал на низкий столик, освещая и чашу, которую грел в руках Хизаши. На миг в полупрозрачной поверхности чая промелькнуло отражение хищного желтого глаза и исчезло, никем не замеченное. Кента украдкой зевнул и, случайно или нет, не дал Тояме ответить на вопрос.

– Когда лодка отвезет нас обратно?

– Не раньше обеда. Юэ подготовит для вас футоны, чтобы вы могли отдохнуть перед дорогой.

Искушение было велико, и юноши проследовали за хозяйкойв дальнюю часть дома. Утро выдалось свежим, несмотря на чистое небо и яркое солнце, даже холодным. Хизаши остановился посреди террасы, опоясывающей дом, и подышал на руки – изо рта вырвалось облачко пара. Кента шел впереди, слегка в развалку, будто все еще оставался на шаткой палубе, но доски пола под ним почти не скрипели. Он обернулся и немного рассеянно улыбнулся Хизаши.

Тот сделал вид, что любуется садом, еще борющимся за жизнь с осенними ночами.

Госпожа Юэ опустилась на колени возле одной из дверей.

– Дом строился для нужд управления, – пояснила она, – здесь много комнат, которые давно не использовали. Подождите чуть-чуть, я все приготовлю.

Она скрылась внутри, оставив сёдзи раскрытыми, чтобы впустить свежий морской воздух. Хизаши протянул руку, и на ладонь плавно опустился желтый лист клена. Его узорчатые края сморщились от холода.

– Не похоже, что нам стоит опасаться шторма в такую погоду, да? – спросил Кента. В его руке был идеальный кленовый лист, красный, как огонь, без единого изъяна.

Хизаши скомкал свой и бросил на землю.

– Много ты понимаешь в штормах?

– Ночью я наблюдал за звездами и сделал предсказание. Нас ждет спокойное путешествие.

– Не знал, что ты умеешь предсказывать по звездам.

– Мама научила. Мы же служили при храме Лунного медведя. Но у меня не всегда получается.

– Что ж, на этот раз тебе лучше не ошибаться.

В комнате на шесть татами было мрачновато, все еще пахло пылью, но соленый ветер быстро выдует посторонние запахи. Хизаши первым делом подошел к арке камидана [миниатюрный домашний алтарь, предназначенный для хранения синтоистского ками], украшенной толстой симэнавой с бумажными подвесками.

– Какому ками вы поклоняетесь?

– Араси-э. Он защищает Камо-дзиму от бурь и невзгод.

Куматани поклонился алтарю, Хизаши повторил его жест, попутно пытаясь ощутить присутствие ками, но, похоже, он не желал знакомиться с гостями. Хизаши ощутил неприятный, досадный укол зависти. Никому, кроме этих троих смертных, неизвестный дух имеет свой алтарь и слышит молитвы, чем он заслужил такое?

– Хизаши? Все в порядке?

– Отстань. Ложись спать.

Кента не отреагировал на грубость и послушно лег на развернутый футон. В тесноте комнаты они с Хизаши лежали почти бок о бок, оттого и заснуть никак не получалось. Запах пыли еще витал в воздухе. Хизаши было холодно, и вскоре он поднялся, чтобы пройтись по саду и, если повезет, погреться на солнышке. Куматани спал крепко и лишь перевернулся на бок, смешно прижав кулак ко рту, когда Хизаши выскользнул из-под одеяла и с шорохом отодвинул створку двери. Снаружи было еще свежо, но солнце уже развеяло следы ночного морозца и стало тепло, почти как летом. Со стороны хозяйских комнат слышались голоса и звуки с кухни, и Хизаши пошел в противоположном направлении, пока не набрел на огороженную крупными камнями тропу, забирающую круто вверх. В ее конце на фоне ослепительно голубого неба выделялась коренастая башенка така-торо – маяка, указывающего путь во мгле. Хизаши от нечего делать направился к нему.

Основание така-торо было сложено из камня, от времени изрядно потемневшего и вросшего в землю, а сама клетка для огня – деревянная, внутри которой прятался фонарь из промасленной бумаги, не боящейся ни воды, ни ветра. Хизаши слышал, что некоторые маяки были высокими и полностью сделанными из камня, но крошечный островок мог позволить себе только такой така-торо, настолько сросшийся со скалой, что стал ее частью. Хизаши подошел ближе и прикоснулся к холодному камню.

– Господин чувствует? Этот фонарь живой, в нем обитает Араси-э.

Хизаши перевел взгляд на сутулого мужчину, стоявшего на самом краю обрыва. Ветер трепал полы его короткого кимоно и вырывал пряди волос из неаккуратного узла.

– Аюкава?

– Вы экзорцист из столицы.

– А ты помощник управляющего.

Аюкава отошел от края, и стало заметно, что он сильно хромает, а левая половина его лица изуродована – кожа стянута шрамами, будто от огромных зубов. Если бы не они, Хизаши бы сразу понял, что человеку перед ним едва минуло двадцать.

– Араси-э часто является нам здесь, – поделился Аюкава, часто моргая. Кажется, один его глаз был слеп. – Но вы ей не нравитесь, поэтому она ушла.

– Какие дерзкие речи, – хмыкнул Хизаши. – Чем же ей могли не понравиться ученики школы Дзисин?

– Я лишь говорю то, что чувствую, господин.

– Значит, ты любимчик ками? Тогда скажи мне, почему она не прогонит Умибозу из этих вод?

Аюкава насупился и нервно почесал израненную щеку.

– Значит, мы это заслужили. Араси-э ничего не делает просто так. Она спасла меня, я верю в нее!

– Спасла от чего?

Аюкава бросил взгляд назад, туда, где за обрывом шумело море, ударяясь о камни.

– От куда более страшной участи.

И с этими словами он поспешил мимо в сторону дома. Несмотря на хромоту, он был довольно быстр и ловок, и Хизаши не стал его догонять, а вместо этого опустился прямо на землю спиной к маяку в позу для медитации. Шум воды у подножия утеса зачаровывал. На самой границе между тремя основами – водой, землей и небом – скапливалось много природной энергии, она обтекала тело и шевелила длинные волосы, собранные в высокий хвост. В животе поселилось тепло, и Хизаши втянул носом свежий воздух, покалывающий едкой солью и запахом гниющих водорослей, налипших на скалу во время прилива. Мерный плеск и крики низко парящих чаек слились воедино, Хизаши качало на волнах до тех пор, пока внутри не скопилось такое количество ки, какое едва вмещалось в хрупкое смертное тело. Но хотелось больше, гораздо больше. Запомнить это чувство и унести с собой, как ракушку на память.

Хизаши становился сентиментальным, а для таких, как он, это путь в никуда.

Поднявшись, он поклонился океану перед собой и пошел в обратный путь.

После обеда “Хитоми” собралась возвращаться в родные края. О содержании послания управляющий Тояма не упоминал ни разу, но во время трапезы перед отплытием лицо его было темно, а мысли – далеки отсюда.

– Я буду молиться Араси-э, чтобы вы благополучно добрались домой, – пообещала госпожа Юэ.

– Спасибо, госпожа, – поклонился Куматани. После отдыха и сытной домашней стряпни он выглядел посвежевшим, ничего не напоминало о недавних приступах тошноты. Аюкава не вышел проводить учеников Дзисин, и вскоре причал Камо-дзимы стал медленно отдаляться. Кента смотрел на машущую ему госпожу Юэ и ее супруга, а Хизаши внимательно изучал безоблачное небо, по-осеннему чистое и прозрачное. После беседы с Аюкавой чувство тревоги лишь усиливалось, будто помощник смотрителя подкинул ему хитрую загадку.

– Что-то не так, Хизаши-кун? – спросил Кента. Он уже сидел на палубе, привалившись спиной к борту.

– Ты делал новое предсказание перед отплытием? – вместо ответа спросил Хизаши.

– Нет. Времени не было. Да и зачем?

– Сам догадайся, зачем делают предсказания. Затем, чтобы не попасть в неприятности.

– Но… – Кента поднял голову и нахмурился. – Что может случиться? Ты же не веришь, что здесь завелся “морской монах”? Если бы это было так, в Дзисин бы уже об этом знали.

Хизаши раздраженно передернул плечами и сел подальше от Кенты, раскрыл веер и принялся яростно обмахиваться.

Куматани Кента выводил его из себя. Он то простой, как соломенный варадзи бедняка, то смотрит так, будто видит насквозь. Хизаши не мог ни на мгновение почувствовать себя в безопасности рядом с ним, словно… Словно внутри него таилось что-то еще, какой-то другой Куматани Кента, с которым Хизаши не хотелось встречаться.

Задумавшись, он перестал обмахиваться веером, но ветер продолжал шевелить челку, принося неожиданный холодок. Хизаши поднял голову, и на глаза ему упала тень.

– Какого демона? – прошептал он. Небо, еще недавно безбрежно голубое, заволокло дождевыми облаками, словно на рисовую бумагу капнули тушью, и пятно расползлось над морем темными щупальцами, охватывая все больше пространства. Горизонт слился с морем, таким же тяжелым и мрачным. Небо встретилось с водой, и ветер заиграл волнами, заставляя их недовольно вздыматься и раскачивать лодку. Матросы забегали по палубе, кто-то проверял оснастку, кто-то зажигал лампы на носу и на мачте, но темнело слишком быстро – точки желтого света не способны были пробиться сквозь пелену непогоды. Хизаши достал талисман с иероглифами, определяющими близость духов и ёкаев. Если же приближался демон, бумага мгновенно сгорала в синем пламени.

Обернувшись, Хизаши увидел, что Кента делает то же самое, и его талисман мягко светится голубым.

– Неужели и правда Умибозу?

Испуганные голоса шепотом повторяли тот же вопрос. Все знали, как надо вести себя при встрече с исполинским ёкаем, но едва ли кому-то доводилось испытать это на своей шкуре. Страх овладевал людьми, но в отличие от них, Хизаши не был напуган.

– Приготовьте бочку без дна! – крикнул он, и Кента принялся перебирать талисманы. Их было немного, только базовый набор, который точно не поможет при встрече с подобным существом, а меча у него еще не было, они положены только ученикам, прошедшим специальный обряд.

– Это не Умибозу, – сказал он. – Нет, это не Умибозу.

Его уверенность возрастала вместе с тем, как нарастала сила ветра. Хизаши схватил юношу за шкирку и толкнул в сторону каюты на корме лодки. В ту же секунду огромная волна перевалила через борт и смыла в море нерасторопного матроса.

Мир завертелся вокруг калейдоскопом воды, ветра, соленой пены и голубых призрачных огней фуна-юрей. Хизаши схватился за мокрый скользкий канат и призвал свою скрытую силу. Тьма приобрела очертания, но прежде чем волна ударила прямо в лицо, Хизаши успел понять одно.

Это не Умибозу.

А потом все смешалось в потоке соленой воды, пробирающей холодом до самых костей. Хизаши не заметил, в какой момент его пальцы все-таки разжались, и его ударило спиной о мачту. Волна схлынула, унося с собой почти все, что было на борту. Кричали люди, рвались паруса. Хизаши попытался выпрямиться, но лодка накренилась, и он полетел лицом вперед, пока в живот не уперся острый край борта. И “Хитоми”, зачерпнув носом, резко вздернула его вверх, Хизаши вцепился в доски, но ногти лишь бессмысленно царапнули по мокрому дереву. Из-под ног ушла опора, и очередная гигантская волна с ревом обрушилась на лодку. Хизаши задержал дыхание, и море сомкнулось над его головой…

У самой поверхности было неспокойно, и потоки воды швыряли его из стороны в сторону, пока не выбили из груди весь воздух. Но чем глубже он погружался, тем слабее ощущалась эта демоническая буря. Распахнув оба глаза, Хизаши взглядом рассек тьму и увидел в ней нечто, что испугало его. Нечто, что поднималось из глубины, извиваясь точно черный угорь в окружении шевелящихся отростков. И когда оно приблизилось, Хизаши увидел то же самое, что и перед началом бури. Это была овальная белая маска с красными узорами.

Хизаши вспомнил о веере, и на счастье тот не потерялся в хаосе кораблекрушения. Хизаши вытащил его, раскрыл и, преодолевая сопротивление воды, взмахнул по направлению от себя. Прижал два пальца к губам, посылая накопленную у маяка ки на помощь своему магическом оружию. Тепло распространилось по телу и усилило атаку. Монстр замотал головой, и Хизаши едва не оглох от вибрации, рожденной разъяренным ревом существа. Развернувшись, оно нырнуло в пучину, породив мощную волну, которая вытолкнула Хизаши на поверхность.

Небо просветлело.

Вода мягко качала обломки лодки, горизонт был чист, и солнце золотило его ровную линию. Хизаши ухватился за проплывавшую мимо доску и огляделся – кажется, от “Хитоми” больше ничего не осталось, но неожиданно взгляд Хизаши упал на скалу, торчащую из воды и кое-где покрытую скудной растительностью. Над странным островком парили чайки, и одна так низко пронеслась над Хизаши, что едва не задела крылом. Хизаши вглядывался в мрачный силуэт на фоне ясного неба, и в нем крепло дурное предчувствие. Все пошло не так с того самого момента, как он предложил Кенте, Мадоке и Сасаки пойти в идзакая. Не надо было этого делать, да жалеть поздно. Хизаши погреб в сторону клочка земли.

Его тело оказалось даже слабее, чем ему прежде казалось. Когда ноги коснулись камней у побережья, солнце уже начало клониться к закату. Холод пробрался под кожу, и Хизаши на четвереньках дополз до сухой земли и упал носом в песок. Ткань одеяний намокла и буквально пригвоздила его к месту. Тяжело шевелиться, тяжело дышать, тяжело даже думать. Почему быть человеком настолько тяжело? Хизаши заставил себя перевернуться сначала на бок, потом на спину и, полюбовавшись немного ясным небом, подернутым фиолетовой дымкой сумерек, которую у горизонта еще разрывало полыхание заходящего солнца, сел. С моря тянуло холодом, и Хизаши задрожал. Беспомощное чувство, вдруг охватившее его, было таким непривычным и странным, что поначалу сбило с толку. Но Мацумото Хизаши не мог позволить себе опускаться до такого уровня, он выпрямился, встал на ноги и оглядел унылое побережье.

Камни, камни, камни, светлый песок с проплешинами гниющих водорослей, выброшенных на берег загадочной бурей. Хизаши прижал рукав к лицу, защищаясь от едкого запаха, и побрел наугад, пока не обнаружил, что полоска суши не такая уж длинная. Этот остров настолько мал, что его и островом-то не назовешь. Хизаши остановился перед каменистой насыпью, на которую падала тень отвесной скалы, и внезапно кое-что выбилось из однообразной картины – рука. Безжизненная, белая, оплетенная тонкими нитями водорослей. Рядом с ней на камень опустилась чайка и зыркнула на Хизаши блестящим круглым глазом.

А он смотрел на руку мертвеца. Пройдя чуть вперед, Хизаши увидел и все тело, распластанное, как огромная дохлая медуза, лицом вниз. Оно стало таким жалким, будучи лишенным жизни, но в то же время страшным, что Хизаши оробел. И он ни за что бы не признался себе, что страх его был вызван вовсе не видом мертвой человеческой плоти, а догадкой о том, кому она могла принадлежать.

Надо было всего лишь посмотреть, убедиться, но…

Но Хизаши не мог.

6

Это было глупое чувство, иррациональное. Слишком человеческое и оттого слабое – глупое. Хизаши понимал, что если перед ним тело Куматани, то это вызовет у него разочарование и только. Должно. Однако вопреки всему он не торопился это проверять.

Голодная наглая чайка подобралась ближе, к ней уже присоединились подруги, готовые в любое мгновение начать свой кровавый пир. Белая рука светилась в сгущающемся мраке перламутровым жемчугом. Она могла принадлежать кому угодно, но…

– Хизаши-кун? На что ты смотришь?

Волна жара пронеслась по телу и упала в желудок обжигающим комом. Хизаши обернулся, попутно надевая на лицо привычную маску ироничного равнодушия, и с ней встретил взгляд Кенты, направленный сквозь него – на окоченевшую кисть в задравшемся рукаве простого кимоно.

– Кто это?

“Я думал, это ты”, – едва не сказал Хизаши, вовремя прикусив язык.

– Какой-нибудь матрос. Забудь о нем. У нас достаточно других проблем.

– Нет! – воскликнул Кента. – Мы не можем оставить его на корм птицам! Давай, помоги мне его похоронить.

Он сам стащил тело с камней, куда его забросило волной, и уложил на песок. Лицо человека было разбито в кровь, но широко распахнутые остекленевшие глаза еще хранили выражение смертельного ужаса. Хизаши даже почудилось, что в них он видит отражение белой маски с красными узорами.

– Помоги же мне, – попросил Кента и смахнул со лба прилипшие мокрые волосы. Выглядел он едва ли лучше самого трупа, бледный, с кровоподтеками на лице, но полный решимости все сделать правильно. Хизаши нехотя приблизился и взял камень.

Они закончили, когда солнце полностью скрылось в воде, и Куматани произнес слова прощания над кривым курганом в полной темноте.

– Теперь ты доволен?

– Здесь нельзя быть довольным, Хизаши-кун. Человек мертв. Возможно… Нет, наверняка они все мертвы.

– Кроме нас.

– Кроме нас, – кивнул Куматани. – Но благословение ли это?

Они одновременно молча оглянулись на бескрайний океан, за которым, где-то очень далеко, осталась школа Дзисин. А между ними – полная непознанных опасностей черная холодная бездна.

Хизаши прикрыл глаза, а потом повернулся к скалам и, задрав голову, всмотрелся в их изрубленные очертания.

– Нужно найти место для ночлега, – сказал он. – И нам нужен огонь.

– У меня должны были остаться огненные талисманы, – кивнул Кента. – Стоит ли нам разделиться?

Он спрашивал его мнения, и Хизаши ощутил, как к нему возвращается уверенность.

– Нет, иначе мы рискуем не найти друг друга в темноте, или, еще хуже, разбиться по неосторожности. К тому же здесь могут водиться ёкаи или мелкие демоны.

– Они не обязательно нападут на нас.

– Не будь дураком. Идем.

Хизаши оставил Кенту за спиной, а сам украдкой использовал возможности правого глаза, чтобы увидеть скрытую сторону острова. Едва он сделал это, как идти стало совершенно невозможно. Хизаши остановился, и его ноги тут же попали в плен скользких щупалец, растущих из голой земли подобно волосам на голове. Их назойливые прикосновения вызывали омерзение, словно по коже водили холодным влажным угрем.

– В чем дело?

Хизаши опустил лицо, и сырая челка скрыла от него отвратительную картину.

– Здесь тропа. Иди за мной и не упади. Я не собираюсь тащить тебя на спине как ребенка.

– Кто это кого собирается тащить? – ожидаемо оскорбился Куматани. – Не надо переживать за меня, я вырос в лесу, я умею быть осторожным…

Хизаши успел обернуться и схватить его за рукав. Ткань с треском порвалась, но зато Кента не покатился вниз по кривой, едва заметной тропе меж острых камней.

– Да, я вижу, – хмыкнул Хизаши и, взмахнув полами хаори как крыльями, поспешил наверх. Чем дальше от воды, тем лучше – он еще не понимал, почему, но точно это знал. Даже вездесущий запах дохлой рыбы здесь, ближе к небу, уносил ветер. По пути стало заметно, что скалы изрыты мелкими пещерками и глубокими трещинами, из которых сочилась тьма. Хизаши не задерживался надолго, ощущая ауру смерти, и Кента за спиной молчал напряженно, тяжело. Наверное, тоже что-то чувствовал.

Наконец им улыбнулась удача.

Эта пещера была неглубокой, с узким проемом, благодаря чему внутрь не попадали влага и мусор. Конечно, от неприятного запаха земли это не спасало, и Хизаши поежился, вспомнив место, которое явилось ему первым в этой жизни. Он низко наклонился, чтобы протиснуться внутрь, и своды пещеры едва не задевали ему макушку. Кента был ниже ростом, но даже ему, кажется, было тут не по себе. Он зябко потер ладони друг о друга и огляделся.

– Надо поблагодарить местного ками за приют, – сказал он неуверенно. Как и Хизаши, он чувствовал странность острова и уж точно не мог отыскать следов присутствия божества-хранителя места.

– Вперед, – разрешил Хизаши, ногой разгребая кучу костей. Разумеется, человеческих – будь иначе, он бы сильно удивился. – Как думаешь, они просто забыли поблагодарить?

Кента подошел ближе и, охнув от неожиданности, схватился за выглядывающие из-за ворота агатовые бусины. Потом его лицу вернулось спокойное сосредоточенное выражение, и юноша опустился на одно колено, чтобы изучить останки.

– Должно быть, это моряки, которые так же, как мы, потерпели крушение близ этого острова, – сделал он очевидный вывод. – Но что их убило? Может ли статься, что они погибли от голода?

– Неудивительно, что тебя не взяли в ученики, – хмыкнул Хизаши и демонстративно убрал руки в рукава хаори. Кента почувствовал себя неловко, это было видно по порозовевшим скулам – для ёкая, пусть и такого, темнота никогда не бывала непроглядной, – и пробормотал:

– Меня не взяли не по этому. – Затем он изучил полностью лишенную плоти кость и нахмурился. – Это следы зубов!

– Скорей уж клыков.

Хизаши кивнул на череп без нижней челюсти, его висок был пробит насквозь.

Кента выпрямился и с подозрением огляделся снова.

– Выходит, здесь небезопасно.

– Здесь нигде не безопасно, – успокоил его Хизаши и без почтения подошвой гэта сгреб останки в сторону, освобождая удобную ямку для костра. – Мне нужно погреться. Эта вода…

Он передернул плечами и уставился на Кенту.

– Что? – не понял тот.

– У меня есть огненный талисман, но сам по себе он сгорит быстро. Нужен хворост.

– Хорошо, я схожу.

Кента прошел мимо к выходу, а Хизаши тут же схватил поврежденный череп и покрутил в пальцах. С хворостом вокруг явно было туго, поэтому Куматани какое-то время будет пытаться честно выполнить поручение, а пока Хизаши займется делом.

Он начертил на неровной земле пятиконечную звезду острым концом кости, положил череп в центр и, выйдя за края рисунка, опустился на колени. Нужного заклинания для допроса мертвеца Хизаши не знал, но его сила намного превосходила человеческую, даже будучи ограничена бренной плотью. И Хизаши просто позвал.

Сначала ничего не происходило, потом череп вспыхнул синим пламенем и поднялся в воздух.

– Кто ты и как твое имя? – спросил Хизаши.

Темные глазницы смотрели безучастно, а пламя горело беззвучно, не источая жара, только отблески падали на стены.

– Как ты умер?

Череп вдруг закружился и, щелкая челюстью, бросился на призывающего.

Хизаши взмахнул веером, и синее пламя погасло, череп со стуком упал и откатился к стене. В тот миг, как тень Кенты загородила слабый уличный свет, Хизаши замел следы и раздраженно взмахнул рукавами.

– Я думал, тебя морские ёкаи похитили! Я уже рук не чувствую.

Он хотел было продолжить, но заметил, что Куматани выглядит странно. Вдруг его руки разжались, и жалкая охапка тонких веточек рассыпалась по земле, а сам Куматани покачнулся и, сделав шаг, накренился вперед.

– Хизаши… кун, мне…

Он свалился, не закончив фразу. Хизаши вздрогнул и, помянув демонов, оттащил его поближе к будущему костру. Собрал ветки и потратил талисман, чтобы костер горел дольше. Куматани заворочался и открыл глаза, такие большие и удивленные сейчас, почти как у великовозрастного ребенка.

– Мне не очень хорошо, – запоздало сообщил он.

– Мне тоже так показалось, – фыркнул Хизаши и закатил глаза. – У тебя еще осталась накопленная ки?

Кента неуверенно кивнул.

– Что ты хочешь сделать?

– У тебя внутренние повреждения, если не заняться ими сейчас, потом станет хуже, – терпеливо пояснил Хизаши. – Давай, нам уже показали основы рэйки, я научу тебя восстанавливать свое тело. Если ты, конечно, не совсем безнадежен.

Пока Кента с трудом усаживался в позу для медитации, Хизаши мысленно убеждал себя, что помогает ему из чувства самосохранения. Вдвоем выжить будет проще, особенно если в критический момент бросить товарища в пасть они и сбежать.

– Что нужно делать? – перебил его размышления Кента.

Хизаши убедился, что Куматани сидит правильно, сел напротив и положил ладонь себе на живот.

– Расслабься, вдохни и выдохни. Тебе нужно почувствовать течение ки внутри себя и сосредоточиться на ней. Очисти свои мысли от всего лишнего и тревожного. Когда почувствуешь, что готов, постарайся найти проблемные места и сконцентрироваться на них. Эй, ты меня вообще слушаешь?

Хизаши честно старался говорить спокойно, как их учитель мастер Усуи, но Куматани постоянно покачивался, будто был, как ребенок, не в состоянии усидеть на месте. Его щеки покрылись мертвенной бледностью, а потом он вдруг качнулся вперед и выплюнул сгусток крови почти на колени Хизаши.

Все было хуже, чем казалось.

Хизаши поднялся и обошел Куматани вокруг, сел за его спиной на колени и за плечи поправил его позу.

– Неужели нельзя было сказать, что тебе плохо? – проворчал он, не обращая внимание на попытки Кенты невнятно извиниться. – Молчи. И не сопротивляйся.

Этому их не учили, но Хизаши интуитивно знал, как делиться энергией, и мог помочь человеку. Другой вопрос, хотел ли он? Но самосохранение… Конечно, дело было именно в нем.

Он уловил ток ки в теле Кенты и положил ладони ему на живот, прямо на средоточие ки. Тепло через кожу и одежду коснулось рук, и Хизаши подавил желание мгновенно отстраниться. Вместо этого он сместил ладони вверх, в поисках внутреннего повреждения, и нашел его в грудной клетке. Похоже, у Куматани треснуло ребро, а он молчал, пока не стало совсем худо.

– Попробуй почувствовать мою энергию, – велел Хизаши. – Просто повторяй за мной.

Он глубоко вдохнул, по движению груди под его ладонями ощущая, как то же самое делает Куматани. В этот момент он сосредоточил свободную ки в одной точке, и Куматани вздрогнул, но быстро взял себя в руки и застыл. Настоящие мастера исцеления были способны на чудеса, Хизаши же лишь ослабил боль и не позволил трещине превратиться в перелом. Если бы осколок ребра проткнул легкое, Хизаши не стал бы напрасно тратить силы на покойника.

Кента глубоко вдохнул, и Хизаши почувствовал, как поднялась и опустилась грудь под его ладонью. Слабая, совсем не способная защитить нежное нутро. Люди так глупо устроены, как бабочки-однодневки – один взмах руки, и их жалкой жизни конец. Хизаши отстранился, медленно обошел Куматани и окинул его безразличным взглядом.

– Стало легче?

– Это… невероятно, – признался Куматани, ощупывая грудную клетку, словно мог добраться до ребер и лично проверить, в каком они теперь состоянии. – Неужели оммёдзи способны даже на такое?

– Не все. Но да, полагаю, со стороны многое будет выглядеть чудом.

– Это и есть чудо, – улыбнулся Кента. – Спасибо тебе.

Хизаши молча отмахнулся. Он помогал не из добрых побуждений, но пусть это останется тайной для простака перед ним. И как бы ни было досадно это признавать, но они оба действительно в затруднительном положении – ночью на неизвестном острове, уставшие и почти обессиленные, а силы им понадобятся. Хизаши ощущал это место как-то странно, как нечто живое, но не живое. Произнеся это мысленно, он нахмурился.

Живое, но не живое… Может ли быть, что весь этот остров – один огромный ёкай?

Пламя вдруг пригнулось от сквозняка, ворвавшегося в пещеру, попыталось выпрямиться, но его сил не хватало. Скоро не останется ни тепла, ни света.

Хизаши показалось, что он замерзает уже прямо сейчас, и неожиданно Куматани пересел к нему вплотную, прижавшись плечом к его плечу. От подобной близости Хизаши растерялся, но Куматани опередил его, произнеся:

– Вместе теплее. Мы вымокли и устали, надо держаться вместе, чтобы не замерзнуть к утру.

Хизаши склонил голову, завешиваясь спутанной челкой. В словах человека был резон, да и, стоит сказать, почти сразу стало уютнее. От Куматани исходило ровное живое тепло, на которое Хизаши, несмотря на теперешнюю форму, был не способен. Его руки и ноги всегда были холодными, а кожа бледной. Другое дело Куматани Кента, полнокровный, пышущий юношеским жаром. Хизаши не хотел давать ему поводов почувствовать себя главным, но не заметил, как пригрелся, и уже сам придвинулся ближе. Глаза закрылись, и вопреки всем своим правилам, Хизаши заснул в компании человека, наплевав на безопасность.

А проснулся от того, что убаюкивающее тепло исчезло.

Костер прогорел вместе с талисманом, и пещера успела выстудиться. Куматани не было, и с Хизаши вмиг слетела сонливость. Он вскочил, первым делом проверил целостность той скромной защиты, которую накануне сумел поставить, а после вышел под открытое небо. Ночь только-только начинала светлеть, и глубокая синева над головой еще была густо усыпана мигающими точками звезд. С побережья доносился ленивый рокот воды – и больше ничего. Никаких звуков, будто мир застыл. Хизаши встревожился. Извилистая горная тропа вела в густую шапку тумана, опутавшего торчащий из воды клочок суши подобно чудовищному осьминогу. Лишь запах оставался все таким же острым и отталкивающим – пахло гниющими водорослями и дохлой рыбой.

– Если он умрет, это ведь ничего не изменит, – сам себе сказал Хизаши и сам же ответил: – Нет, у меня будут неприятности, а еще слишком рано покидать Дзисин. Проклятый человечишка…

Не до конца просохшее хаори рукавами рассекло стылый воздух, когда Хизаши воспользовался своей ки и сделал длинный прыжок, чтобы разом преодолеть большую часть расстояния до подножия скалы. Ткань еще не успела опуститься и некрасиво обвиснуть, как подошвы гэта коснулись земли. Теперь туман был повсюду, наползая на кожу щекотливой моросью. Воняло так, будто кто-то выпотрошил на берегу огромную рыбину. Хизаши слишком устал, но все равно прикрыл ладонью один глаз, а вторым, ставшим нечеловечески желтым, осмотрелся вокруг. Чуть дальше и левее угадывался могильный холм для безымянного матроса, песчаная коса, усыпанная осколками камня, колкими ракушками и пучками разложившихся водорослей, терялась в сумраке, почти сливаясь с морем. Если бы не синие огни заблудших душ, что роились вокруг знакомого силуэта, застывшего на границе воды и суши.

Вот же дурень!

Хизаши без раздумий раскрыл веер. Знак сэман – пятиконечная звезда оммёдо – полыхнул алым, пронзая колдовской туман как настоящая звезда. Сила отозвалась внутри, Хизаши шагнул вперед, и в ту же секунду огни фуна-юрэй взвились в воздух, полностью скрывая Куматани сплошным искрящимся синим покрывалом.

Хизаши оттолкнулся от земли и рванул к нему, на бегу произнося заклинание, изгоняющее призраков. Вдруг из роя душ показалось бледное лицо Куматани. Его глаза удивленно распахнулись, и Хизаши почувствовал неладное. Но заклинание уже начало действие, и его было не остановить.

– Стой! – крикнул Куматани, но его голос потонул в плеске волн, вдруг разбившем удивительную тишину этой бесконечно длинной ночи.

7

Что-то такое было в глазах Куматани, отчего Хизаши вдруг почувствовал тревогу. Но вот остановить отпущенное на волю заклинание уже не мог, и оно вмиг разогнало стайку фуна-юрэй, точно те были обычными светлячками. И когда их призрачное синее свечение погасло, широкоплечая фигура Куматани стала полностью видна, но не успел Хизаши и слова сказать, как на него упала черная, как смола, тень. Налетел шквалистый ветер, рванул полы хаори в разные стороны, потянул за широкие рукава и вцепился в спутанные волосы. Хизаши едва удержал свой веер, а в это время море за спиной Кенты забурлило и поднялось гигантской волной так быстро, как и не ожидаешь от такой чудовищной массы. Но нет! Это…

Это была не волна.

В тени исполинского монстра, похожего на скользкого черного угря со множеством извивающихся ног-щупалец, Куматани Кента казался совсем крошечным и беззащитным. Он уже ощутил за спиной зловещую ауру, но не обернулся даже когда сверху полился дождь из соленых брызг. Чудовище двигалось почти бесшумно, и если бы потревоженные им волны не бились бешено о берег, его бы можно было принять за призрак.

– Ко мне! – закричал Хизаши и начал движение-танец, вычерчивая по мокрому песку охранный барьер. Нечего было и думать, чтобы напасть первыми. Куматани все-таки сорвался с места и за два удара сердца оказался в пределах защитного круга. Хизаши столкнулся взглядом с театральной маской, заменявшей существу лицо, но не увидел в ней прорезей для глаз. Чудовище было слепо.

Хизаши досчитал до пяти, прежде чем так же тихо оно погрузилось в море и, казалось, растворилось в нем, потому что было слишком велико, чтобы не застрять на мелководье. Куматани коснулся плеча, привлекая внимание.

– Что это было? – спросил он. – Точно не Умибозу.

– И дурак бы понял, что это не Умибозу, – огрызнулся Хизаши.

– Значит, ты тоже не знаешь, что это?

Хизаши был застигнут врасплох и не смог придумать достойного ответа, поэтому вместо этого произнес:

– До рассвета лучше не покидать барьера. Посидим тут.

И он угрюмо отвернулся и опустился на колени прямо на холодный влажный песок. Кента сел сзади и привалился к нему спиной. Над успокоившимся морем с протяжными криками носились чайки. Они, в отличие от людей, быстро забывали свои страхи. Хизаши не сводил с линии горизонта взгляда, пока не начал клевать носом. Тепло Куматани успокаивало и расслабляло, а сам он уже какое-то время дышал тихо и размеренно – заснул.

Следующим, что помнил Хизаши, было шорох совсем близко, а еще движение земли под собой. Вздрогнув, он очнулся от короткого сна и обнаружил, что прилив не только размыл его и без того ненадежный барьер, но еще и превратил эту часть побережья в грязевую ванну. Наглая чайка, следя за ним одним блестящим глазом, ковырялась в пучке водорослей рядом с его ногой.

Куматани не было.

Испуганная резким движением птица с возмущенным криком отлетела в сторону, а Хизаши уже начал перебирать в голове все возможные вероломства, на которые мог пойти Куматани, пока он спал, но тут Кента позвал его по имени и помахал рукой, стоя на скальном уступе, – поразительно бодрый для их плачевного положения. Но что еще более странно, рядом с ним стояла низенькая сгорбленная старушка, а котомка с хворостом, видимо, принадлежавшая ей, была на плечах Куматани.

– Хизаши-кун! Скорее поднимайся сюда!

Довольно скоро Хизаши узнал, что желая осмотреть окрестности в свете нарождающегося утра, Куматани отправился бродить по пляжу и, поднявшись по горной тропе, встретил старую женщину, которая собирала хворост для очага. Сначала она сильно испугалась и бросила котомку, но куда ей тягаться в скорости с юношей?

– Сачико-сан живет здесь совсем одна, – пояснил Куматани, помогая старушке подниматься по крутой тропе. В какой-то момент он и вовсе понес ее на спине вместе с котомкой. – Должно быть это очень тяжело для такой пожилой женщины.

По мнению Хизаши, он сильно преуменьшил ее возраст. Глубокие морщины превратили ее лицо в сморщенный блин, на котором кое-как приоткрывались выцветшие глаза под нависшими веками. Тонкие губы шевелились так, будто старуха хотела что-то сказать, но постоянно не решалась, а может, она и говорила, просто слишком тихо, и беззвучное шамканье уносил пронизывающий соленый ветер. Смотреть на нее было неприятно, и Хизаши отвернулся. Ему не хотелось задумываться о том, что им двигало не естественное отвращение к человеческому несовершенству, но и вполне естественный человеческий страх стать однажды таким же беспомощным полумертвым существом. Но нет, Хизаши сделает все, чтобы этого не допустить.

– А еще Сачико-сан сказала, что ее дом наверху, за скалой, и мы можем остаться у нее, – беззаботно делился Куматани, не обращая внимание на тяжесть, усложнявшую и без того полную опасностей дорогу.

– И тебя ничего не смутило? – не выдержал Хизаши.

– А должно было?

Хизаши скосил взгляд на старуху, но она, кажется, успела заснуть, покачивая головой в такт шагам Кенты.

– О, светлые ками… – вздохнул Хизаши, но не стал ничего объяснять. Чужая глупость – не его проблемы.

Меж тем тропа в последний раз вильнула, и ветер с силой ударил в лицо, словно в отчаянной попытке столкнуть дерзких пришельцев, прошедших все предыдущие испытания. Но те выстояли, и в отместку ветер взялся трепать их волосы, особенно усердствуя с Хизаши, ведь густые, мягко вьющиеся на концах волосы Куматани были коротковаты, и неряшливо сбившийся хвостик на макушке, перетянутый белой плотной материей, не подходил для подобных игр. И едва Хизаши полностью взобрался на утес, воздух наполнился хлопаньем его рукавов и распахнутых пол сливового хаори с узором из кленовых листьев, да таким громким, будто сюда слетелась целая стая диких тэнгу.

Куматани бережно поставил старуху на землю, и она поманила их за собой к низкой лачуге, частично привалившейся к скальному выступу. Покрытая соломой крыша нависала над домом, бросая густую тень вокруг, деревянные стены потемнели от ветров и дождей. Он был похож на старую птицу, дрожащую от холода на краю пропасти. И только дымок, несмело вьющийся над дымоходом, выдавал в лачуге чье-то жилище.

Старуха зашамкала что-то еле слышно, и Кента, наклонившись, озвучил:

– Сачико-сан приглашает нас разделить с ней еду.

– Надеюсь, это не чайки, – пробурчал Хизаши. Одно его успокаивало, кто бы не разбросал обглоданные кости по острову, это точно не могла быть старуха, у которой давно выпала половина зубов.

Внутри оказалось значительно лучше, чем представлялось снаружи. Оставив обувь на земляном полу возле порожка, Хизаши и Кента опустились на вытертые татами возле разведенного очага в центре комнаты. На крючке уже грелся котелок с водой, слабый огонь потрескивал в углублении в песке, и хозяйка подкормила его собранным в округе хворостом. Ощущение живого, настоящего, а не наполовину магического, пламени вернуло Хизаши благодушное настроение, и он уставился в огонь немигающим взглядом, впрочем, не расслабляясь до конца. Хибара на пустынном острове сама по себе внушала подозрения, а запах, который он ощутил, едва миновал гэнкан, смердел дохлой рыбой, хотя самой рыбы не наблюдалось.

– Я все сделаю, – услышал он голос Куматани. – Отдыхайте, оба-сан.

Он усадил старуху на пол и принялся сам варить похлебку из того, что нашел в корзинах, составленных у стен. Вскоре запахло едой, и Кента протянул Хизаши грубую глиняную плошку с варевом. Ее неровные бока приятно согревали замерзшие пальцы, и Хизаши обхватил ее обеими руками, вдыхая горячий ароматный пар. Куматани Кента был плох во многих отношениях, но он определенно умел готовить что-то из ничего.

– Расскажите, как так вышло, что вы живете тут совсем одна? – утолив голод, спросил Куматани у старухи. Она съела совсем немного и щурилась на огонь, слабо шевеля сухими губами. Услышав вопрос, она вздрогнула всем телом, будто только что проснулась, и покачала головой.

– Почему же одна? Мой супруг ушел в море… Он… Да, он должен скоро вернуться. Мой дорогой супруг рыбачит с нашим сыном. Он… Он продает рыбу, да. Он ушел в море и скоро вернется.

Она повторяла по нескольку раз, наверняка сразу забывая сказанное. Сколько же лет ее мужу, раз он еще рисковал выходить в море? Должно быть он настолько иссох, что уже не боялся утонуть.

– Вы живете здесь втроем? – понял Куматани. – Оба-сан!

Старуха снова качнулась и перевела на него взгляд блеклых подслеповатых глаз.

– Мой дорогой супруг рыбачит вместе с сыном. Они скоро вернутся, да.

Хизаши допил суп и с сожалением посмотрел на дно плошки. Для того, чтобы прогреть это непослушное слабое тело, требовалось гораздо больше. Судьба старухи перестала его заботить, как только он услышал о ее родственниках. Кто знает, по каким причинам они обустроились так далеко от других людей? Хизаши было плевать. Он посмотрел на Кенту, но тот уже собирал грязную посуду.

– Я все вымою. Где можно взять воды?

Старуха принялась путано объяснять, а Хизаши тихо вышел на улицу и зябко поежился, пряча кисти рук в рукава хаори. Погода снова портилась, ветер стал суровее, принося с собой холод приближающейся зимы. Здесь, на самом верху скалы, ничто не мешало ему, и Хизаши оказался со всех сторон окружен хлесткими безжалостными потоками воздуха. Тень от дома была неприятной, и Хизаши неспешно побрел прочь, попутно собираясь осмотреться колдовским правым глазом, но не отошел от хижины и пары дзё, как понял, что не может. Что-то не позволяло ему увидеть оборотный облик этого странного места, и такого с Хизаши давненько не случалось. Он обернулся и увидел лишь стоящего возле порога Куматани с закатанными рукавами и вымытыми плошками и котлом в руках.

– В чем дело? – спросил он беззаботно. – Хочешь прогуляться?

Хизаши даже отвечать не стал. Его вдруг до краев переполнило раздражение, и он поспешил прочь, пока не оказался на краю скалы. Здесь ветер достиг своей максимальной силы, едва не скидывая в пропасть неосторожного человека. Зато отсюда открывался прекрасный вид на свинцово-серое море с невысокими, беспрестанно перекатывающимися по его поверхности волнами. Оно тревожилось, будто живое, и над ним нависало такое же мрачное небо. Густо-синее, будто залитое на горизонте чернилами, с прожилками света, пробивающегося сквозь плотную завесу грозовых туч. Хизаши застыл почти у самого края, завороженный зловещей красотой, и заметил короткие, пока еще бесшумные, вспышки молний далеко-далеко отсюда. Где-то, быть может, даже над горой Тэнсэй.

И было тихо, только свистел яростно просоленный морем ветер, оттого и подступающая буря пугала сильнее – слишком тихой она была, укрываемая расстоянием во множество ри. Хизаши нашел в себе силы отойти назад и достать из-за пазухи пустой лист. Сложил несколько раз, перекрутил, прогладил пальцами и посмотрел на результат – маленького бумажного змея с треугольной головой.

– Найди Тояму, смотрителя с острова Камо. Передай ему, что мы в западне и нам нужна помощь.

Нашептав это бумажной фигурке, Хизаши подбросил ее в воздух. Змей ожил, развернулся в сторону Камо-дзима, а потом вдруг откуда ни возьмись вылетела крупная серая чайка и схватила фигурку. Бумага не выдержала и порвалась, а после птица камнем упала вниз и разбилась о камни.

Второго подходящего листа у Хизаши не было.

Он прищурился и посмотрел на линию горизонта с мрачной решимостью. Кто-то не хотел, чтобы послание достигло адресата, и этот кто-то обладал достаточной силой, чтобы вмешаться. Хизаши сел спиной к ближайшему камню и скрестил ноги. Ветер зло бил по щекам, но довольно скоро Хизиши погрузился в медитативный транс, в котором не было ни ветра, ни солнца, ни жары, ни холода – только бесконечный поток ки, пронизывающий все вокруг и самого Хизаши тоже. И все же он был до странного искажен, будто камень упал посреди ручья, и потревоженная вода потекла вокруг, нарушив привычный ход. Хизаши проследил внутренним взором за рябью энергии, скользнул по ним и почти сразу открыл глаза. Сосредоточиться здесь было слишком тяжело, но одно он успел понять – на острове было место, которое выделялось темным пятном, мертвой зоной. Там было нечто… Хизаши брезгливо скривил губы, вспоминая свои ощущения. Нет, определенно, им не стоило задерживаться. Вот только ни люди, ни даже хэби летать не умели.

В задумчивости вернувшись к хижине, Хизаши застал Куматани и старуху за разливанием чая по чашкам. Густой травяной аромат защекотал ноздри, но совсем не так приятно и дразняще, как чай госпожи Юэ.

– Хизаши-кун! – обрадовался Куматани. Его рукава все еще были подвязаны белым пояском, чтобы не мешали в готовке. Выглядел он по-домашнему, совсем не как почти ученик великой школы оммёдо. – Я натаскал воды и помог Сачико-сан сварить нам чаю. Садись, вижу, ты опять замерз.

Хизаши разулся и, подойдя к очагу, опустился на колени поближе к огню. Кента тут же оказался рядом и схватил за руку. Его пальцы были такими горячими, что от них становилось больно.

– Какие холодные! – воскликнул Кента. – Почему ты всегда такой холодный?

– Я же не спрашиваю, почему ты всегда такой горячий? – огрызнулся Хизаши и сам зачерпнул деревянным черпаком травяного отвара из котелка. Несмотря на горьковатый запах, на вкус чай был неплох, хорошо согревал изнутри, и Хизаши узнал несколько довольно редких целебных трав.

– Сачико-сан, – обратился он к старухе, – позвольте, я вам помогу.

Он перехватил ее руку, якобы помогая удержать чашку, сам же, преодолевая отвращение, покрепче сжал морщинистую сухую кисть. Старуха ничего не поняла, а вот Хизаши, когда снова выпрямился и хмуро взялся за свою чашку, понимал и того меньше. Точнее, в одном он убедился – старая Сачико была человеком, а больше на острове он не чувствовал ни одной живой души. Так что за зло поселилось на этом клочке ни к чему не пригодной суши?

– Хизаши? – голос Кенты вывел его из оцепенения. – Я помогу оба-сан прилечь отдохнуть.

Не получив ответа, он взял старуху под локоть и отвел к открытой створке в дальней части комнаты, за которой, видимо, скрывалась спальня. Вернувшись, Куматани сел по ту сторону ирори [традиционный японский очаг] и потер глаза кулаком.

– Столько всего произошло, – сказал он и зевнул. – Не представляю, что бы мы делали, если бы не встретили Сачико-сан.

Хизаши посмотрел на него поверх закрепленного над затухающим огнем котла, сквозь прозрачный пар.

– И тебя все еще ничего не удивляет? Например, что пожилая пара делает настолько далеко от остальных людей, и как они вообще тут выживают.

– У них есть взрослый сын, он помогает. Знаешь, – Кента сел свободнее, опершись на одну руку, – я с рождения жил в лесной деревне, откуда до города был день пешего пути. Люди выживают и не в таких условиях. Может… может, они прятались от войны, да так и остались здесь. Времена… времена были смутные…

Он снова широко зевнул и потряс головой. Хизаши наблюдал за изменениями, что с ним происходили, и заметил, что и сам не прочь немного вздремнуть. Тело прогрелось, одежда полностью высохла, и ветер, что выл и бился за стенами, навевал сон. Куматани уже лежал на боку, неловко подложив руку под голову. Хизаши нехотя прикрыл глаза, а очнулся, когда вдруг перестал слышать шум ветра.

– Куматани? – позвал он. – Эй, Куматани.

Тот еще спал, даже не сменив позы. Огонь в очаге превратился в черные угли посреди серой золы. Горький запах трав висел в спертом воздухе, царапая горло. Хизаши понял, что они оба были отравлены. Он вскочил и первым делом кинулся к выходу, распахнул дверь и вдохнул полной грудью. Небо над островом было похоже на застывшую лаву – темное, почти черное, с трещинами закатного цвета. Тучи то и дело освещались вспышками молний, на миг окрашиваясь в зловещий багрянец.

Хизаши не успел сделать и шага с крыльца, как в голове помутилось. Он схватился за дверной косяк и вовремя, колени подкосились, и он едва не упал. Пророкотал гром, и в очередной вспышке зарницы Хизаши сплюнул кровь под ноги.

– Чертова ведьма! – прорычал он и, пошатываясь, вернулся за Куматани.

Вот-вот разразится буря.

8

Кента ни в какую не желал просыпаться. Хизаши очень повезло, что сверхъестественная природа частично защитила его от яда, и он смог проснуться сам и, возможно, даже не слишком поздно.

Не поздно для чего?

Куматани тряпичной куклой обмяк в его руках, голова безжизненно свесилась и болталась от каждого встряхивания. Однако Хизаши уже понимал, что все бесполезно, надо поскорее уносить человека подальше. Он взвалил Куматани на спину и вышел из дома. Приглушенные плотным слоем облаков раскаты грома напоминали удары в бронзовый колокол – вибрации от них пробирали до самых костей. Хизаши не стал медлить и потащил спящего Куматани к началу тропы, ведущей вниз, сбросил на землю и сказал:

– Я вернусь. Просто лежи здесь и не доставляй больше неприятностей.

Слышал ли его юноша или нет, но Хизаши все равно немного постоял над ним, будто в ожидании ответа, и отвернулся. К грому и молниям прибавился рассерженный шум моря, штурмущего скалы у подножия острова. От маяка Камо-дзима наверняка просто кажется, что надвигается очередной сезонный шторм, и никто там не догадывается, что происходит на самом деле. Хизаши помянул они и, не разуваясь, вошел в хижину. Запах трав еще не развеялся, но стал гораздо слабее, а в комнате хозяйки и подавно почти не ощущался. Только вот и самой хозяйки тут тоже не было. Вместо футона – затертая циновка да охапка соломы, а на месте домашнего алтаря – поминальная табличка с двумя именами.

Мамору и Аюкава.

– Хизаши…

Тот вздрогнул и сердито обернулся на нетвердо стоящего Куматани. Он посмотрел на поминальную табличку и нахмурился.

– Что там написано?

– Там написано, что мы большие дураки, – ответил Хизаши и нехотя добавил: – Особенно я.

Кента вопросительно поднял брови, но Хизаши было не до разговоров.Он подпер оконную раму палкой, а после еще раз оглядел тесную комнатушку. Куматани потоптался на входе, но все же решился спросить:

– Где Сачико-сан?

– О, я бы тоже не отказался узнать, куда делась эта лживая ведьма.

– Я…

– Беру свои слова обратно, – перебил Хизаши, – в конкурсе глупости ты бы все равно занял первое место. Старуха отравила нас, и наши обглоданные кости могли присоединиться к тем другим, раскиданным по острову.

Он все еще не сомневался, что старуха человек, но люди порой ничуть не меньшие монстры.

– Подожди. – Куматани выставил руку, мешая Хизаши выйти. – Если это был яд, почему мы еще живы?

– Потому что я выпил меньше тебя, – солгал Хизаши. – Ну же, не мешай. Мы не можем уплыть, и не можем остаться тут вместе со старой людоедкой. Так что нам нужно найти ее и…

Он не договорил, вдруг увидев в глазах Кенты осуждение. Еще бы, существа одного вида должны держаться друг друга, а Кента человек И все же Хизаши почувствовал досадную и глупую обиду. Он оттолкнул Куматани с дороги, и тот едва не упал.

Так же, как неистовствовало море у подножия скал, так и внутри Хизаши взбунтовались самые разные эмоции. Он ведь собирался действовать по всем правилам школы Дзисин: увидел зло – уничтожь его. В конце концов, это был вопрос их собственного выживания. Так с какой стати Хизаши было… стыдно? Он остановился и ничуть не удивился, обнаружив, что Куматани идет за ним, точнее, ковыляет, шатаясь под порывами ветра. Его лицо отдавало могильной серостью, но было преисполнено решимости.

– Я не дам тебе так просто ее убить! – крикнул он, и вспышка молнии озарила его фигуру, будто становясь свидетелем обещания.

– А что ты сделаешь? У тебя еще даже меча нет! Ты даже не ученик!

Хизаши ясно видел, как сделать человеку больно, и пользовался этим. Они стояли друг напротив друга, как два полководца перед решающей битвой, развеваются волосы, треплются на ветру края одежд. Картина, достойная кисти мастера.

Куматани упрямо мотнул головой, и тут Хизаши на миг потерял его из виду. Это было так внезапно, что он растерялся, но вот вспыхнула зарница, и силуэт Кенты снова возник на фоне темной хижины. И вновь пропал. Хизаши замутило. Он пошатнулся, и невероятная боль зародилась внутри его головы. Перед глазами мелькало – миры сменяли друг друга, словно кто-то щелкал расписным веером, то показывая рисунок, то скрывая его. В какой-то момент теневая сторона возобладала, и Хизаши оказался один на сером безжизненном скальном выступе над бескрайним покрывалом океана. Здесь не было ветра, не было птичьих криков или громовых раскатов. И хижины тоже не было, но тут какое-то страшное чувство прошло сквозь все тело, и Хизаши понял, что за мертвая зона, что за темное пятно не давали ему покоя все это время. Он моргнул и снова оказался один на один с Куматани, яростный пыл которого заметно поиссяк.

Хизаши уставился на землю под своими ногами. Глубоко, там, в самом сердце камня…

– Надо найти тайную пещеру внутри острова, – бросил он Кенте и мимо него направился прямиком к дому. – Спуск не должен быть далеко от жилища, не могла же она постоянно карабкаться по склонам.

– О чем ты? – удивился Куматани, а потом лицо его просветлело. – Я помогу.

Они вернулись в дом, сдернули все циновки и простучали утрамбованную землю. Вышли на улицу и обошли дома вокруг. Наконец, удача улыбнулась Куматани. В скором времени они оба уже стояли возле узкой дыры в камне возле колодца, где еще недавно Куматани набирал воду. Войдя под низкие своды тоннеля, Хизаши сразу почувствовал, что они не ошиблись. Мерзкий запах гнилой рыбы вернулся и стал поистине невыносимым, даже менее чувствительный Кента поморщился.

– Почему я раньше этого не почувствовал?!

Хизаши многозначительно на него посмотрел, и Кента понимающе вздохнул.

– Да, я даже не ученик, у меня еще даже меча нет… Кстати. У тебя ведь тоже нет меча.

Хизаши стукнул его сложенным веером по лбу.

– Поменьше разговаривай, иначе опять надышишься всякой дрянью.

Куматани пропустил его вперед, а потом негромко сказал в спину:

– Спасибо, Хизаши-кун, что спас меня.

– Вообще-то дважды, – поправил Хизаши и сосредоточился на неровных каменных ступенях. Их, наверное, долго и тяжело выдалбливали прямо в твердой породе, и заняла эта работа не один год – спуск затянулся, без единого лучика света, но Хизаши не пугала темнота, а Кента молча следовал за ним, не задавая вопросов. Наконец ступени закончились, и, пройдя немного вперед, Хизаши первым увидел слабое мерцание. Это дрожащие отблески воды танцевали на стенах пещеры, а источником ее было озеро прямо в центре каменной полости. А еще свет проникал сквозь узкие щеки высоко над головой, и через них же в пещеру просачивался соленый воздух с побережья. Из некоторых отверстий шел воздух, но не свет. Вероятно, они вели в мелкие пещерки вроде той, где Хизаши и Кента обнаружили кости.

– Да, это оно, – удовлетворенно покивал Хизаши.

– Здесь странно, – заметил Кента. – Аура храма, но…

– Полагаю, в этом месте и правда поклонялись, но отнюдь не светлым ками. – Хизаши подошел к сундукам, в беспорядке сгруженным возле воды. – А золоту.

Он откинул тяжелую крышку и потянул за край дорогой ханьский шелк, расшитый журавлями. Под ним было еще больше дорогих тканей и украшений. Куматани присоединился к осмотру и нашел фарфоровый сервиз и несколько завернутых в рисовую солому ваз.

– Откуда здесь все эти вещи? – спросил он и сам же себе ответил. – Контрабанда.

– Именно, – улыбнулся Хизаши. – О, к слову, вот этот зеленый отлично подошел бы к твоим глазам. Не хочешь пошить новое кимоно?

– Эти вещи были украдены.

– Мне известно, что такое контрабанда. Эй, хотя бы потрогай. Готов поспорить, ты ни разу в жизни не трогал такой нежнейшей ткани.

Куматани растерянно смотрел на дорогие товары и будто не мог поверить.

– Выходит, муж Сачико и их сын выходили в море не рыбачить?

– Только если между делом. Посмотри вокруг: они жили в уединении только потому, что тайно поддерживали связь с торговцами из Чжунго [одно из названий Китая] и помогали им перевозить товары, не уплачивая ни единого рё в императорскую казну.

Куматани покивал, и растерянность на его простом лице сменилась разочарованием и грустью. Хизаши не хотел задумываться над этим и вернулся к потрошению сундуков, за что был вознагражден интересной находкой. В плоском футляре с двумя выемками в форме человеческого лица лежала только одна театральная маска, выполненная так искусно, что, должно быть, стоило недешево. Но определенно должна быть и вторая.

– От нее исходит темная аура, – сказал Хизаши. – Но она похожа на остаточную.

Он достал маску и внимательно изучил. Она изображала женское лицо для постановок театра но, совершенно ничего особенного, кроме изящной работы и качественного материала. Хизаши без сожаления положил ее обратно в футляр и снова огляделся.

Кента тоже скользил взглядом вокруг себя, пока не охнул тихо.

– Смотри, – он указал на воду. – Разве это не кости там, на дне?

Страшная находка подтвердила опасения Хизаши.

– Мы прямо в логове ложного умибозу, а вход в него, между прочим, прямо под спальней старухи.

– Хватит, – оборвал его Куматани. – Я понял, что ты хочешь сказать.

– Очень надеюсь, потому что твоя наивность однажды заведет тебя в места и похуже. Ладно, давай возвращаться. Найдем сумасшедшую бабку и заставим рассказать, как покинуть остров.

Он поставил ногу на первую ступеньку каменной лестницы, но едва подошва гэта коснулась ее, как со звоном фарфоровых чашек неведомая сила оттолкнула его, и на миг стал виден голубоватый барьер, запечатывающий пещеру. Хизаши попробовал снова, но лишь убедился, что они угодили в ловушку.

– Простите, – услышал он голос, доносящийся сверху, гулкий и едва узнаваемый от искажающего его эха внутри глубокого скального колодца. – У меня нет выбора. Мой дорогой супруг еще не вернулся домой. И мой сын… Я просто хочу, чтобы они поскорее смогли вернуться.

– Они мертвы! – крикнул Хизаши. – Глупая ты старуха!

– Я глупая старая женщина, – легко согласилась Сачико-сан, – мне просто нужна моя семья, нужна обратно. Понимаете?

Звуки стихли, Хизаши подождал немного и позвал:

– Эй, старуха! Чего ты добиваешься? Мы не умеет воскрешать мертвых.

Но ответа так и не дождался. Барьер тоже никуда не исчез, мешая немедленно подняться и вытрясти всю правду из коварной пленительницы.

– Это просто невероятно! – воскликнул он, едва ли не восхищенно. – Она поймала нас – нас, будущих оммёдзи! – в магическую ловушку!

Куматани его восторга не разделял, он смотрел в противоположную сторону – на воду.

– Это не просто ловушка, – сказал он так, что Хизаши сразу к нему прислушался, – это кормушка.

Вывод был очевидным, просто Куматани озвучил его первым. Хизаши перестал бороться с барьером и обратил внимание на стены вокруг. Где-то должны быть знаки или талисманы, чтобы активировать преграду после того, как жертвы войдут в пещеру. Они с Куматани поняли друг друга без слов, однако поиски оказались тщетны. Замерев, Хизаши прислушался к тому, как бьются снаружи волны, порождая зловещий гул, пронизывающий скалу насквозь.

Нет, все не может закончиться так. Он только почувствовал, как движется в верном направлении. У него еще столько работы впереди…

– Хизаши.

Гул волн поменял тональность, Хизаши встал рядом с Куматани и тоже посмотрел на воду. Она, прежде спокойная, пришла в движение, и одновременно с этим Хизаши схватил Куматани за локоть и успел оттолкнуть.

Вместе с фонтаном брызг нечто огромное и темное заполнило собой часть пещеры. Хизаши ловко приземлился на обе ноги почти у самой границы барьера, Куматани повезло меньше, он ударился затылком и тряс головой в попытке прийти в себя. Тень монстра упала на него – вязкая, густая, шевелящаяся множеством тонких гибких отростков. В темноте Куматани не мог видеть ясно, а вот Хизаши видел. Видел вытянутое, как у угря, гладкое тело, тускло поблескивающее прозрачной слизью. Видел, как переплетаются беспокойные щупальца, делающие и без того неприятный облик ёкая поистине омерзительным. Но самое главное – театральная маска, белая с красными узорами, что придавали “лицу” гневное выражение. Это Хизаши смог разглядеть только сейчас.

Монстр не издавал ни звука, только вода выплескивалась из бассейна с каждым движением его мощного тела, слишком крупного, чтобы поместиться тут полностью. Куматани наконец смог взять себя в руки и медленно отполз назад, но тут взгляд жуткой маски обратился к нему, и Хизаши больше не мог выжидать.

Он раскрыл веер и сильным взмахом послал в монстра поток чистой ки. Некогда было мудрствовать. Ки превратилась в волну света, и монстр наконец взревел от боли и ярости. Щупальца беспорядочно заколотили по стенам и полу пещеры, чудом не прибив Куматани.

Хизаши прыгнул и приземлился рядом с ним.

– Да отомри ты уже! Мне одному его не одолеть!

Свет погас, и монстр снова увидел двоих людей.

– Разделимся и атакуем с двух сторон. У тебя же остались талисманы? Наверняка он боится огня, если…

Хизаши был вынужден замолчать, когда черный отросток ударил точно между ним и Кентой. Капли слизи попали на лицо, и Хизаши болезненно зашипел. Казалось, что его окатило кипятком.

Не раздумывая, он ударил бумажной кромкой веера и рассек черную плоть легко, как заточенным мечом.

– Стой! – вдруг закричал Кента. – Не надо!

Это кое-что напоминало. Тогда, на пустынном пляже в окружении огней фуна-юрей, он кричал то же самое, но Хизаши не успел остановиться. Сейчас же секундной заминки хватило, чтобы Кента упал на спину, оплетенный щупальцами, и поскользил к воде так быстро, что Хизаши оставалось только смотреть. К тому моменту, как он приготовился к новой атаке, поверхность бассейна уже сомкнулась над ёкаем и его добычей.

– Идиот! Идиот, идиот, идиот! – выругался Хизаши. – Да что с ним не так?!

Он сунул веер за пояс кимоно и прыгнул в воду.

Для него это было сродни подвигу. Сырость и холод настолько претили его природе, что, оказавшись в затопленном тоннеле под толщей камня, Хизаши едва не оцепенел от ужаса. Но где-то впереди шумело и бурлило открытое море, и вскоре оно разжало свои тиски, и Хизаши вынырнул. Над ним было фиолетово-серое штормовое небо, то и дело пересекаемое сияющими зигзагами молний. На поверхности было не так спокойно, как в глубине, и Хизаши закрутило в водовороте бури. Его подкидывало и швыряло из стороны в сторону, вода попадала в рот, и скоро он уже не понимал, где ее больше – внутри него или снаружи.

Испытание закончилось, когда очередная высокая волна с силой выбросила его на камни, где ему удалось зацепиться за острые выступы. Там было достаточно высоко, чтобы перевести дух и оглядеться. Мир словно сошел с ума: океан поменялся местами с небосводом, а может они стали единым целым. Во мраке, которым обернулся вдруг ранний вечер, яркие вспышки озаряли пенные валы. И посреди этого безумия чудовищный силуэт в обрамлении шевелящихся отростков поднялся из воды. Он был похож на оживший кошмар моряков, и белая маска с навеки застывшим выражением то ли гнева, то ли отчаяния, будто светилась изнутри, а алые узоры на ней напоминали кровавые разводы.

Разве она всегда была такой?

Хизаши выпрямился, скользя мокрыми таби по гладкому камню. Обувь осталась где-то на дне океана. Оба его глаза сейчас сверкали, но тот, что был так похож на змеиный, горел желтым огнем, пронзая штормовую мглу. Что-то смущало, не давало покоя, не позволяло поверить тому, что прямо на виду. Как управление Дзисин, которое было буквально под боком, не заметило такого опасного ёкая раньше? Он, должно быть, мог сожрать целую команду большого корабля, что говорить о лодчонках рыбаков. Да слава о нем должна была дойти до самой столицы! Так почему же? Почему только госпожу Юэ волновал этот “умибозу”?

Хизаши чувствовал, что вот-вот нащупает ответы, но тут он увидел еще кое-что.

В объятиях чудовищных щупалец прямо напротив маски застыл плененный Куматани Кента. Разница между ним и ёкаем была настолько ошеломляющей, что у Хизаши что-то дрогнуло в груди, что-то, о чем он старался не думать. Не позволяя себе засомневаться, он собрал те крохи ки, что в нем еще оставались, и послал вперед. На этот раз не было даже света. Хизаши уже понимал, что его человеческих сил не хватит, и тогда он решился. Вдохнув стылый влажный воздух, пропитанный солью и страхом, он положил ладонь на живот и призвал ту часть силы, что хранилась так глубоко, как только можно, чтобы никто из Дзисин не заметил обмана. Он высвободил силу хэби, и она, направляемая взмахом веера, стрелой понеслась над морем и в последний момент, перенаправленная Кентой, ударила прямо в центр театральной маски.

Хизаши почувствовал легкость и, почему-то улыбнувшись, упал со скалы.

Он видел, или ему это только казалось, как огромное гибкое тело так же медленно, как он сам, погружалось в пучину, а расколотая пополам маска сползала с его лица. И тогда наконец стало ясно, какие под ней прятались глаза. Они были по-настоящему страшными.

Они были человеческими.

9

Хизаши открыл глаза и, еще толком не придя в сознание, ударил по руке, что тянулась к его лицу из темноты. Удар получился звонким, сильным, а после темнота отступила, и Хизаши на мгновение различил бледное лицо Куматани над собой, но не проронил ни звука и снова погрузился в качающие его холодные морские волны…

Когда он открыл глаза во второй раз, стало гораздо светлее. Солнечные лучи просачивались сквозь неплотно прикрытые седзи. Вместо сырости и тяжести воды Хизаши окружало тепло человеческого жилища, под ним был мягкий футон, а сверху – стеганое одеяло, укрывающее его до самого подбородка. И только сквозняк из щели в дверях был почти по-зимнему морозным.

Хизаши сел и тут же торопливо завернулся в одеяло как в кокон. Воспоминания о беспомощном бултыхании между небом и морем были еще слишком свежи. Хизаши казалось, он промерз насквозь, никогда уже не согреется, но тут седзи раздвинулись сильнее, и в комнату вошел Куматани с подносом в руках. От расставленных на нем блюд исходил приятный запах горячей еды, и Хизаши невольно сглотнул слюну.

– Ты уже проснулся? – улыбнулся Куматани и опустился на колени возле футона. – Хорошо. Госпожа Юэ сильно волновалась, и я… Я тоже волновался.

Хизаши потрогал ноющий висок, и ему вдруг показалось, что он еще под водой, но что-то… Нет, кто-то тащит его вверх, буквально вырывая из пасти океана.

– Ты тянул меня за волосы, – сказал он с укором. Куматани смущенно поджал губы.

– Мне жаль.

– А мне нет.

Хизаши накрутил кончик многострадального хвоста на палец и вздохнул. Он почти ничего не помнил, ему было стыдно, но еще одно неприятное чувство скреблось внутри почти так же, как неприятно скребло в горле после морской воды.

Нужно было сказать спасибо.

Хизаши молчал и смотрел на свои уже давно высохшие волосы, тяжело упавшие на плечо.

– Я спасал тебя трижды, так что теперь мы отчасти квиты, – сказал он наконец, однако Кента покачал головой.

– Дважды, – поправил он. – Ты спас меня дважды, потому что ни фуна-юрэй, ни Мамору-сан не желали причинить мне вред. Но ему приходилось это делать. Спасибо тебе, что помог освободить его.

Хизаши перестал что-либо понимать. Он отвернулся, и взгляд его упал на алтарь ками Араси-э, и на этот раз в нем ощущалось недавнее присутствие божества.

– Мамору? – опомнился он. – Это же муж полоумной старухи? Кстати, а помощник смотрителя маяка…

– Поешь, – перебил Куматани, усаживаясь поудобнее и скрестив ноги. – Я расскажу, как было дело, а ты просто слушай. Тебе нельзя сейчас напрягаться.

Хизаши и сам уже понял это по тому, как тяжело и с неохотой тело отзывалось на каждое движение. Похоже, необдуманная растрата внутренней ки и человеческой, и змеиной половин подточила его физические силы, и как бы ни хотелось гордо отмахнуться от Куматани, даже это действие казалось невыполнимым.

– Хорошо, – смирился он. – Рассказывай.

Кента еле слышно вздохнул. Он выглядел непривычно уставшим и каким-то потухшим, совсем не таким, как обычно. Смотреть на него было неприятно, но и не смотреть не получалось.

– Муж и сын Сачико-сан действительно погибли, утонули во время волнений на море полгода назад. Примерно тогда, когда на вахту заступали господин Тояма вместе с женой. Но эта история никому не была известна, потому что эти люди жили отшельниками, вероятно из-за своей незаконной деятельности. Я поговорил с госпожой Юэ еще раз, и она сказала, что “умибозу” начали видеть через какое-то время после произошедшего. Вот только мы уже знаем, что никакой это не морской монах. Это был утонувший муж Сачико-сан, старик Мамору. Он и правда отправился вместе с сыном на лодке, но не рыбачить. Они должны были перевезти особый товар.

– Пару театральных масок?

– Верно. И после этого загадочным образом футляр с одной маской вернулся в пещеру с контрабандными товарами, а вторая исчезла вместе с Мамору-саном и его сыном Аюкавой.

– Но Аюкава жив, он стал помощником смотрителя маяка.

– И это тоже верно, – кивнул Кента, – вот только Аюкава пропал этой ночью.

– Куда он мог деться с острова? Лодки проверили?

– На острове одна лодка, и на ней господин Тояма вернул нас с тобой на Камо-дзиму. То есть большую часть ночи ее не было у причала, и Аюкава просто растаял в воздухе.

Хизаши недобро прищурился.

– Не нравится мне эти появляющиеся и исчезающие люди, которые то ли мертвы, то ли нет. Мамору же точно утонул?

– Можно и так сказать. Ты же помнишь маску на лице морского ёкая, которого кормила людьми Сачико-сан? Это и был Мамору, ее муж. Он по какой-то причине переродился в монстра. Стал мононокэ.

– Дело в маске, – понял Хизаши. – От футляра исходила остаточная темная энергия, значит, ее источник был в ней, но исчез. Вторая маска!

– Так или иначе, ты был прав насчет Сачико-сан. Она и правда скармливала жертв кораблекрушений и потерявшихся в море рыбаков своему переродившемуся супругу, потому что верила, что сможет однажды вернуть ему человеческий облик.

– Она сошла с ума.

– Она любила его.

– Вы… Люди умеют спрятать что-то уродливое за чем-то красивым, – возразил Хизаши с презрением в голосе. – Она убивала себе подобных не из-за любви, а из-за страха остаться одной.

– Все боятся одиночества, – тускло улыбнулся Куматани. – Разве ее так сложно понять? Но… Она ошиблась. Это не помогало.

– Дай угадаю, – хмыкнул Хизаши. К нему медленно возвращались силы. – Она с чего-то решила, что съеденные оммёдзи, пусть и будущие, более питательны?

– Возможно.

Слишком односложно. Куматани говорил все короче, все неохотнее, хотя сам вызвался рассказывать. Хизаши не мог его понять.

– Интересная история, – сказал он. – Вот только откуда она тебе известна?

– Сачико-сан мне рассказала. Пока ты был без сознания, я успел найти ее на вершине острова.

– Тогда я бы тоже с большим удовольствием с ней побеседовал.

– Не выйдет, – качнул головой Кента, и его глаза подозрительно блеснули. – Она мертва. Она… Она упала со скалы в море. Никто бы не выжил.

– Просто упала?

Кента задрал голову, но Хизаши успел увидеть то, чего бы видеть не хотел.

Куматани плакал.

Спустя пару мгновений он снова опустил взгляд и неловко переставил чашки на подносе с места на место.

– Она сказала, что хочет соединиться со своей семьей. Я не успел… не успел ничего сделать.

– Ты не виноват.

– Я вообще ничего не мог сделать, ни с ней, ни с мононокэ. Ты был прав, я даже не ученик, могу только готовить.

Хизаши потянулся и перехватил его за запястье, не давай и дальше бесцельно двигать чашки по подносу.

– Ты догадался, что разбив маску, можно остановить монстра.

– Мамору-сан не монстр. Ты просто не видел его глаза. – Кента замер, не делая попыток вырваться. – Он желал освободиться от маски, которая подавляла его волю. Я чувствовал это, когда он держал меня. И я бы не смог ему помочь, если бы ты не направил в меня такой мощный поток ки. Я лишь сумел изменить его направление в последний момент.

– Последний момент всегда самый важный, – сказал Хизаши. – В последний момент можно остановиться или сделать рывок. И то, и другое может оказаться решающим.

Он разжал пальцы и взялся наконец за палочки. Ему нужно было поскорее встать на ноги и еще кое в чем убедиться лично. Куматани молчал, но не уходил, пока все тарелки не опустели.

– Вкусно, – заметил Хизаши и по взгляду Кенты понял: – Ты готовил?

– Я помогал госпоже Юэ на кухне. Это успокаивает.

– Тебе надо было пойти работать в идзакаю.

Куматани только улыбнулся самыми краешками губ и поднялся.

– Скажу хозяевам, что тебе стало легче.

Когда он ушел, Хизаши сразу попытался подняться, но ноги были такими слабыми, что сначала пришлось немного подождать прежде чем двигаться к выходу. Солнечный свет за пределами комнаты ослеплял, и Хизаши закрылся ладонью, а после вспомнил о веере. Возвращаться было еще сложнее, однако каждый шаг был тверже предыдущего, и на тропинке, ведущей вверх, к каменной башенке така-торо, он уже держался с прежней уверенностью. Ветер неприятно холодил кожу и забирался под одежду, но даже так он все равно не был таким страшным, как в разгар вчерашней бури. Напротив, он даже будто поддерживал слабого путника на его непростом пути в гору.

Как и ожидалось, возле така-торо стояла одинокая фигура Аюкавы. Он смотрел на море, и только сейчас Хизаши смог увидеть то, что пряталась от него прежде, – у человека не было ступней, ноги заканчивались туманной дымкой. Проще говоря, он был призраком.

– Аюкава! – позвал Хизаши, приблизившись на достаточное расстояние. – Почему ты еще здесь?

Он обернулся, и его изуродованное, но все же молодое лицо некрасиво сморщилось в улыбке.

– Араси-э позволила мне закончить наш разговор.

– Она очень добра, но все же оставила твоего отца страдать в облике жуткого монстра-людоеда, а твоей матери позволила превратиться в убийцу, которая умерла в одиночестве.

Гримаса на лице Аюкавы застыла, и он закрыл глаза.

– Она мертва…

– Как и ты. Впрочем, ты неплохо устроился, еще и зарплату получаешь, – не удержался Хизаши. – Это ками острова держит тебя? Зачем ей это?

– Я попросил ее. Араси-э хотела спасти меня, но смогла удержать лишь мертвый дух. Я видел, что эта проклятая маска сделала с моим отцом. Я хотел…

Хизаши ждал ответа, но и так знал, что именно услышит. Очередную ложь, которой люди привыкли обманывать сами себя.

– Ты хотел продлить свое жалкое существование хоть ненадолго, – жестко произнес он. – Жажда мести, справедливости – это лишь красивые слова, за которыми прячутся некрасивые желания.

– Ты ничего об этом не знаешь! – сорвался Аюкава, и его тело дрогнуло, на миг став почти прозрачным. – Я хотел остановить отца! Я ждал того, кто сможет это сделать!

– Если бы хотел, через его жену уговорил бы Тояму написать в Дзисин. Это же их управление.

Аюкава промолчал. Он становился все прозрачнее и невесомее, его ноги полностью превратились в дым, и ветер рвался развеять его над морем, но пока не мог.

– Позови свою спасительницу. Я хочу увидеть Араси-э.

Хизаши подошел к така-торо и безо всякого почтения хлопнул ладонью по мшистому камню клетки для огня. Говорить с человеком надоело, он, как и все ему подобные, пытался все усложнить, извернуть. Даже такой старый хэби, как Хизаши, так не умел.

Аюкава вдруг громко выдохнул, и вместе с этим вздохом распалось на клочки дыма и его тело. Ветер с готовностью подхватил то, что когда-то им было, и развеял без следа. И тогда внутри фонаря возникла искра. Она вылетела и, увеличиваясь, опустилась на крышу маяка в форме маленькой девушки в многослойном дзюни-хитоэ с фиолетовым верхним одеянием с рисунком из облаков. Ее белоснежное лицо с маленькими алыми губками было спокойно и благожелательно.

– Я приветствую тебя, о достопочтенный оммёдзи из Дзисин, – произнесла она мелодичным голосом. – Я слышала о тебе и твоем друге.

Благодаря каменной подставке в виде фонаря маленькая ками чуть возвышалась над Хизаши, но он все равно не мог избавиться от чувства, будто над ним посмеялись.

– Вы ками этого острова?

– Да, так и есть. Люди два поколения подряд просили у меня помощи и построили этот храм.

– Это така-торо для безопасной навигации кораблей.

– И мой храм.

От ками исходила светлая энергия слабого, но все же божества, и Хизаши резко расхотелось вести беседы.

– Почему же вы сами не спасли отца Аюкавы от проклятия маски? Знаете, довольно жалко тратить силы на удержание призрака, при этом бросив другого человека в более ужасном положении.

Араси-э вздохнула, будто зашелестели лепестки цветов.

– Я пыталась, но мононокэ слишком силен. Мне было с ним не справиться.

И похоже, что она просто спряталась. Маленькая слабая ками, живущая молитвами и подношениями одной единственной семьи. Но даже так она уже выше по рангу, чем Хизаши.

– Мне все понятно, – сказал он. – Тогда последний вопрос. Кто ками соседнего острова? Того, что похож на голую скалу, торчащую из океана.

– У этого острова нет ками, – ответила Араси-э, и по ее благостному лицу пробежала тень. – Еще тогда, когда я была простым морским ёкаем, мало кто рисковал приближаться к той скале. Ее называли Черным островом. Это все человеческие страхи, однако и сама земля там полна давней злобы. Такие места, к сожалению, встречаются не так уж и редко. Я ответила на твой вопрос, Хизаши-сама?

– Ответили, Араси-э-доно, – Хизаши поклонился, но больше издевательски, чем всерьез. – Прощайте.

Он отвернулся и пошел прочь.

– Хизаши-сама! – позвала ками. – Хизаши-сама, вы ведь не человек? Я не понимаю…

Остановившись, он улыбнулся ей.

– Вам и не нужно.

На террасе, свесив ноги, сидел Куматани Кента и помахал Хизаши рукой, когда увидел.

– Господин Тояма сказал, что “Хитоми” уже пришвартовалась. Скоро она будет готова к отплытию. Ты закончил свои дела? Госпоже Юэ можно не искать пропавшего помощника?

Хизаши ни словом не обмолвился ни о каких своих делах, однако Кента и сам все понял.

– Поскорее бы вернуться, – проворчал он и раздраженно смахнул с плеча упавший кленовый лист. Красивый и ярко-красный. – Сил моих больше нет. Почему нельзя отчалить сразу же?

– Потому что матросам надо отдохнуть перед обратной дорогой. Да и вроде бы они подвозили бродячего предсказателя, и он оставил им разные талисманы в качестве уплаты за проезд. Сейчас госпожа Юэ как раз их рассматривает.

– Талисманы? Как интересно.

– Ты тоже хочешь посмотреть? – обрадовался Кента. – Вот, я попросил у госпожи Юэ этот, на удачу в путешествии.

Хизаши взял в руки полоску бумаги с киноварными символами и хмыкнул.

– В этих иероглифах нет ни капли смысла. Предсказатель вас обманул.

Кента совершенно искреннее расстроился, но бумажку не скомкал, а бережно убрал за ворот кимоно.

Когда солнце вошло в зенит, они прощались с Тоямой и его женой на причале Камо-дзимы. Яркие, но уже почти не греющие лучи отражались от спокойной глади воды. Госпожа Юэ вознесла молитвы Араси-э, чтобы обратное плавание было безопасным, но Хизаши сомневался, что маленькой ками действительно под силу исполнить это пожелание.

– Мы сообщим в Дзисин о случившемся, – сказал Хизаши напоследок.

– Вашей вины здесь нет, – поспешно добавил Куматани. – Но дело касается не только оммёдзи, но и императорского казначейства. К тому же, – он грустно улыбнулся, – Мамору-сан все еще там, его душа стала свободной от проклятия маски, но сам он остался мононокэ. И чтобы помочь ему, нужны сильные экзорцисты.

– Вы очень добры, – кивнул Тояма, и они с супругой низко поклонились. Хизаши и Кента ответили им тем же. А потом лодка отчалила, и остров начал медленно отдаляться под мерное покачивание досок под ногами. Кента устроился возле мачты, привалившись к ней спиной. Теперь Хизаши яснее читал его эмоции по изможденному лицу. Он был полон сожаления, жалости и вины, будто от него и впрямь что-то зависело. Но правда была такова, что все эти люди – и старуха Сачико, и ее муж-контрабандист, и даже их трусоватый сын – сами сделали свой выбор гораздо раньше, чем два будущих оммёдзи потерпели крушение у берегов Черного острова.

– Жалко их, – вдруг сказал Кента, глядя на горизонт.

Хизаши проследил за его взглядом и задумчиво произнес:

– Что за тоска снедает!

Чайки с утра кричали

О том, что забыто.

***

Внутри загадочная школа Кёкан была не так примечательна, как можно было вообразить. Арата провел их через внешний двор к главному зданию, где их должен был принять сам глава школы. По пути им встретились группы учеников, провожающих гостей любопытными взглядами. У всех была одинаковая простая одежда, а волосы собраны на макушке в пучок под тканевой шапочкой, что делало всех юношей похожими друг на друга. Однако Хизаши не мог не заметить, что здесь не ощущалось напряжения, как в Дзисин, где каждый по-своему старался отличиться, порой во вред более слабым. Так было и с Сасаки Аратой, да и с Куматани порой. Может, поэтому Сасаки однажды ушел.

– Еще раз простите за такую встречу, – сказал он на пороге приемного зала. – После непременно надо еще поговорить. Вы ведь задержитесь ненадолго?

Учида Юдай все еще хмурился, и Хизаши ответил за двоих:

– Если повезет. Но…

– Я знаю, что ты не совсем человек, – спокойно произнес Арата. – Это многое объяснило, так что не надо ничего говорить. У нас в Кёкан рады всем, кто пришел с открытым сердцем.

Он снова широко улыбнулся и распахнул перед ними двери.

Зал тонул в полумраке. На закрытых раздвижных дверях с обеих сторон были изображены разнообразные ёкаи – от прекрасных журавлей-цуру до зеленокожих уродливых капп. На месте, где хозяин должен встречать посетителей, была полупрозрачная ширма, за которой кто-то сидел.

Хизаши и Юдай опустились на колени перед главой школы.

– Не надо церемоний, – раздался голос, не мужской и не женский, не старый, но и не слишком молодой. – Вижу, вы прошли испытание. Кицунэ как никто чуют в человеке самое дурное и видят ложь насквозь. Вы и правда пришли ради своего друга. И вы оба правда умеете сожалеть о содеянном и проявлять сочувствие к тем, кто отличается от вас. Способные на сострадание никогда не получат от Кёкан отказ в помощи.

– Мы благодарим главу за доброту, – Хизаши склонился ниже, после чего поднялся и продолжил: – Вы правы, наш друг в опасности.

– Лишь друг? – проронил голос из-за ширмы. – Что ж, будет вам известно, что это только начало. Кёкан укажет путь, но пройти его вам придется самим.

Примечания ко второй части

Кидзимуна (или бунгая – «большая голова») – духи старых деревьев, ёкаи преимущественно из мифологии японского острова Окинава‌‌‌.

Тэнгу – могущественный дух гор и леса, имеет человеческий облик с птичьими признаками — клювом (длинным носом) и крыльями. В наиболее поздних источниках описывается как мужчина огромного роста с красным лицом, длинным носом, с крыльями, в одежде горного отшельника и в маленькой монашеской шапке.

Содзу – полая бамбуковая трубка, которая наполняется водой и опрокидывается, ударяясь о камень с характерным стуком. Пустая, она возвращается в прежнее положение, пока снова не наполнится водой. Используется для отпугивания животных.

Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн – легендарные полководцы эпохи Сэнгоку, противники,‌‌‌‌ известные взаимным уважением друг к другу.

Го-Итидзё – 68-й император Японии, правивший с 1016 по 1036 год.

Така-торо – буквально переводится, как фонарь и происходит от слова "торо", традиционного японского фонаря.

Камидана – миниатюрный домашний алтарь, предназначенный для хранения синтоистского ками.

Ирори – традиционный японский очаг, представляет собой деревянное углубление в полу с песком для защиты от возгорания с подвешенным над ним крюком для чайника/котелка и т.д.

Чжунго – одно из названий Китая, переводится как “Срединные земли” или “Срединное государство”.