Серебряный Стриж

Пролог

– Говорят, иные помнят себя с момента рождения. По-моему, чушь. Я, вот, знаю себя с десяти лет. До того — тьма, бездна. Да и шитцу бы с ней. Кому интересно, до скольки лет ты мочил штаны и нёс бессмыслицу вместо человеческих слов? Куда важнее, когда перестал быть беспомощным щенком, которому нужна нянька. В двенадцать я уже вполне могла о себе позаботиться.

Шиндинка — уроженка Центральной Провинции Накано, светлокожая, но изрядно загорелая, худая, вся словно свитая из тугих мышц, не по-женски перекатывающихся под форменной кожанкой — громко бухнула тяжёлую кружку на стойку и щедро долила в неё ринго, местного яблочного эля. Собеседник шиндинки одёрнул такую же форму Рикухэй — сухопутных войск Праведного государства — поправил за спиной лютню в чехле, помешкав, снял и аккуратно поставил у ног.

– А как же родители — мать, отец?

– Чего? Ну, да, – шиндинка сделала добрый глоток, утёрла жилистой рукой рот. – Наверное, хорошо, когда они есть. Без понятия. У меня — нет и не было никогда. Меня вырастила учебка.

– И тебе не интересно, откуда ты родом? – рыжий соратник-хэйши пристально вгляделся в лицо собеседницы, но не нашёл в нём и тени сомнения.

Она прямо встретила его любопытный взгляд и отрезала:

– Нет. Ни на суну не интересно, – неровный ноготь большого пальца стряхнул с подушечки указательного невидимую песчинку. – Какой смысл? Узнать, что с ними стряслась какая-то дрянь, и посадить себе занозу в сердце на всю жизнь? В Уделы мне это не спеклось. Видала я таких. К двадцати-двадцати пяти сгорали, что твоя лучина. – Она снова грохнула кружкой так, что по стойке потекла дрожащая лужица. – Короче, Гиншо. Тебе рассказывать, или будешь меня жизни учить?

Рыжий хотел было извиниться, но тут привычный ровный шум таверны за спиной вскипел и плеснул через край: загрохотала мебель, кто-то выругался в три заворота, послышались тычки да шлепки. Хозяин «Восточной» попытался протиснуться сквозь моментально наросшее вокруг сцепившихся молодчиков кольцо, но тщедушному сизолицему кэримину было не справиться с ражими фермерами. Аншо Саэру глянула через плечо, отодвинула кружку и неспеша поднялась. Рэн Гиншо двинулся за ней, не забыв переложить лютню за стойку, от греха подальше.

Высокая и сухая, шиндинка змеёй проскользнула меж сдвинутых мускулистых торсов, положила узкую ладонь на плечо одного из драчунов. Гиншо поспешил протолкаться следом, чтобы помочь, если что, но тонкие пальцы его спутницы впились в мужицкое плечо с такой недюжинной силой, что детинушка присел и тихонько взвыл.

– Чего в доме дурите, детишки? – негромко спросила Аншо. – А ну, марш на улицу, в песочек.

Второй мужик, явно слишком пьяный, чтобы разглядеть выражение мрачных глаз хэйши, двинулся к ней с невнятным мычанием — да и стал на месте, вытаращив глаза на упёршееся в кадык серебряное узорочье клинка.

– Кому сказала — пошли вон, – повторила Саэру всё так же тихо, лениво окинув взглядом редеющее кольцо притихших фермеров.

Всякий, кому не повезло встретиться с ней глазами, тут же спадал с лица и тихонько пятился себе куда подальше. Меньше чем через минуту в таверне царил прежний порядок и мир: столы да стулья словно сами по себе вернулись на законные места, посетители уткнулись в кружки, а двоих нетрезвых забияк их же товарищи вытолкали взашей. Аншо в «Восточной» знали давно и предпочитали не связываться.

Хозяин принялся рассыпаться в благодарностях, но Саэру лишь покривилась:

– Ой, отвали, Даммир.

Сизолицый падший эльф покорно умолк, нырнул под стойку, добыл чудного вида бутыль и подвинул её шиндинке.

– Вот, только вчера прикупил партийку через старых знакомых. Знаю, ты любишь покрепче... За счёт заведения.

Аншо тронула пальцем залитое чёрным сургучом горлышко, задумчиво погладила болотно-оливковый керамический бок бутыли, кивнула.

– Давненько данриля не видала. Пожалуй, с того сумасшедшего похода с детишками из Кадая... Спасибо.

– Хвала Аса'ю, кажется, всё налаживается, – покивал кэримин. – Так пойдёт, может, и чернокорневым элем тебя скоро угощу.

Саэру хмыкнула, придвинула зелёную бутыль поближе, обняла одной рукой, другой подхватила кружку и принялась лениво доцеживать остатки ринго.

– Ну, так... – осмелился напомнить о себе Рэн. – Ты начала про то, как оказалась в Рикухэй.

– А... да, – Аншо покосилась на него с явной досадой. – Шитцу меня за язык тянул.

Рыжий сверкнул обезоруживающе мальчишеской улыбкой и развёл руками:

– Назвался картошкой — полезай в котелок!

Глава 1. Рождение

Запах сена — вот её первое в жизни воспоминание. Свежая, едва увядшая трава.

Потом — пыльное старое дерево. Лошадиный пот. И адская боль, застилающая тьмой всю Оодай. Очень нескоро она смогла увидеть что-то, кроме этой тьмы.

Потом — занавешенное тяжёлой портьерой окно и ослепительная полоса серого света на каменной стене. Жар, перетекающий по всему телу душными волнами. Гранитная тяжесть — не пошевелиться. Прохладный ручеёк чьего-то шёпота чуть облегчает боль. Шепчущего не видно: глаза, исполосованные светом на стене, слезятся и отказываются слушаться.

Потом — ледяная вода. Крупные куски льда качаются прямо перед лицом, тычутся в руки, плечи, грудь, кусают ледяными зубами, словно голодные рыбы-убийцы. И вдруг — она перестаёт чувствовать тело. Наконец-то нет боли! Такое возможно? Она словно — только глаза. До тех пор, пока тело не начинает колотить беспощадный озноб.

Её тяжкая огненная колыбель никуда не делась: облепила пуще прежнего, выкрутила каждую мышцу, каждый кусочек несчастной плоти, не желающей рождаться в этот кошмарный мир.

Отпустите...

Оставьте в покое...

Дайте уйти, исчезнуть, растаять, сгореть, развеяться пеплом...

Ни одна, даже самая крошечная, часть её не хочет быть здесь...

Лучше бы ей не родиться впервые — десять лет назад.

Лучше бы ей не родиться снова — сейчас...

– Н-не...на...ви...жу...

Таким было её первое слово. Оно вползло в сердце холодной змеёй, просочилось сквозь обмётанные лихорадкой губы, стекло горячечной слюной по щеке, впиталось в мягкий лён простыней. Его так никто и не услышал. Но это единственное слово будто бы заглушило в ней все остальные слова и мысли.

Она молчала ещё месяц после того, как лихорадка прекратила трепать измождённое тело. Ни «да», ни «нет», ни кивка, ни дрожи ресниц. Её одевали и раздевали, кормили и умывали, словно деревянную куклу. Она покорно двигалась — и молчала. Всё место в её разуме и теле было занято беззвучным набатом: не-на-ви-жу...

Вторым словом было «нет». В один из дней помощница лекаря, что ухаживала за медленно выздоравливающей девочкой, принесла для неё новое платье. Лёгкое, тонкого оливково-зелёного льна, с затейливой вышивкой по подолу и красиво сплетёнными шнурками у горловины и запястий. Угольно чёрные глаза мрачно сверкнули из-под прямых нахмуренных бровей, и девочка произнесла сипло:

– Нет.

После некоторых расспросов хандинка выяснила, что подопечной не просто не понравился цвет или вид платья. Оказалось, она не желает совсем никаких платьев, а требует мужскую рубаху и штаны.

– Да полно тебе, – всплеснула руками добрая женщина. – Разве ты не хочешь быть красивой?

Девочка взглянула сумрачно исподлобья и только повторила:

– Нет.

Хандинка поохала, но просьбу выполнила.

Такой и предстала вновьрождённая пред сияющим оком Никко: тощее, коротко стриженое существо невнятного пола. В первую неделю ей приходилось опираться на костыли: тонкие ноги ослабели и подламывались на каждом шагу. Девчонка, однако, упрямо выбиралась на двор дважды в день и ковыляла туда-сюда, глухо постукивая деревяшками о камень. Уже через неделю она ходила с одной тросточкой, а к концу второго месяца и ту забросила.

Слово-набат по-прежнему тихо гудело в ней, и девочка почти не разговаривала, обходясь жестами да короткими фразами. Предложение той же хандинки подружиться со сверстницами встретила взглядом изумлённым и презрительным. Имени своего так и не вспомнила, потому Воймил, гарнизонный лекарь прозвал её Аншо — «скала» на шинто, основном языке Праведного Государства. Фамилией Саэру она стала представляться сама, после того, как прочла книгу о легендарном воине, знаменитом кэримине, защитнике слабых из Ордена Рыцарей Наоки. Гайтир Саэру приглянулся ей силой, упорством и обыкновением впадать в экстатическое бешенство при виде зла и несправедливости.

Слово-набат всё не умолкало, и Аншо чувствовала себя так, будто дух её непрестанно балансирует на узком краю пропасти, за которым — ослепительная ярость, злость, смерть.

Никто особенно не удивился, когда окончательно оправившаяся хмурая молчунья стала проситься в учебку Рикухэй. Начальник, Маку Омору в звании йоши, только фыркнул, глянув на десятилетнюю истощённую пигалицу:

– Тебя — в учебку? Пфф! Да от тебя уже после разминки труха останется, только плац изгадишь. Иди-ка лучше на кухню, котлы поскобли да воду потаскай. Если силёнок хватит.

Йоши Омору отвернулся, уверенный, что девчонка уберётся восвояси и без его пригляда. Странный звук едва не застал его врасплох, только вбитый под самую кожу инстинкт воина и спас — Маку пригнулся, и над его головой, чиркнув по волосам, просвистел стальной кинжал, который дурная пигалица стащила со стойки. Ещё вполоборота, краем глаза, он увидел, как Аншо хватает один за другим два следующих кинжала и швыряет в него, неумело, но яростно. Один йоши отбил книгой, от второго уклонился, третий выхватил уже прямо из тощей ручонки. Саэру зашипела, взвыла, как ошпаренная кошка, и вцепилась в его запястье острыми зубами да с такой силой, будто всерьёз хотела перегрызть ему жилы.

Отшвырнув шальную девчонку в угол комнаты, Маку топнул кованым сапогом так, что дрогнули стёкла в окне, и рявкнул:

– А ну, уймись!

Мелькнула опасливая мысль: кабы не поломать мелочь, безумным Шиморой поцелованную... Куда там! Саэру выкатилась из угла бешеным зверьком, не замечая ни порванной рубашки, ни содранной кожи на плече, немыслимым прыжком преодолела несколько шагов, змеёй извернулась, не даваясь йоши в руки, скакнула за спину, на скамью у стены, а в следующую секунду напрыгнула ему на плечи. Тонкие ручонки обхватили мощную шею воина в тщетной, но убийственно серьёзной попытке удушить. Сообразив, что на это силёнок всё же не хватит, Аншо снова пустила в ход зубы и коготки.

– Ах ты ж выкидыш горной кошки! – прошипел Маку, за шкирку стаскивая чокнутую девицу со своего загривка.

Саэру в ответ разразилась таким пронзительным визгом, будто в комнату впустили разом с десяток комори, этих мелких мерзких крылатых тварей. Чувствуя себя совершенно по-идиотски, йоши был вынужден перепрыгнуть стол и некоторое время кружить вокруг него, чтобы мелкое чудовище в облике тощей девицы снова на него не наскочило. Саэру продолжала верещать, так что все попытки Маку воззвать к её разуму пропали втуне. Наконец он додумался схватить со стола кувшин и от души окатил обезумевшую девчонку водой.

Визг захлебнулся. Аншо застыла посреди комнаты, тяжело втягивая воздух сквозь раздутые ноздри, и вперила в капитана бешеные чёрные глазищи. Маку позволил себе выдохнуть. Не справься он с психованной девицей... Этакого анекдота хватило бы покрыть позорными насмешками все оставшиеся годы службы, и звание йоши не защитило бы.

– Ну? – проворчал он. – Остыла?

Саэру стояла, стиснув кулачки, прямая и напряжённая, как тетива. Вода стекала по её перекошенному лицу, Аншо даже не пыталась утереться. Маку встретил её мутный взгляд, прищурился, заговорил жёстко:

– Значит, так. Ещё раз подобное устроишь — вышвырну из гарнизона в Уделы ко всем куродама. Хочешь служить в Рикухэй? Изволь соблюдать правила. «Праведность — закон». Мы это на монетах не для красоты чеканим. Точка. Уяснила?

Девчонка всё таращилась зло из-под прямых бровей, но, чуть помедлив, коротко кивнула. Йоши кивнул в ответ.

– Отлично. Далее. С завтрашнего дня приступаешь к работе на кухне. Это твой первый приказ и первый урок дисциплины. Уяснила?

Саэру оскалилась, но процедила:

– Да, йоши.

– Чудно,– заключил Маку и скомандовал: – Свободна. Кру-гом — марш!

Девчонка закусила губу и неуклюже развернулась. Печатать шаг босиком затруднительно, но у неё получилось. Дверью, однако, шарахнула от души, так что с крепления на стене с грохотом слетел щит.

Первая неделя на кухне определённо не задалась. Саэру бесило всё: идиотский бабский передник, к тому же слишком большой и неудобно болтающийся; дурацкая косынка, под которую полагалось убирать волосы, чтоб не сыпались в еду; вечная парная в посудомоечной; тупые ножи, которыми нужно было ухитряться чистить овощи. Хотела хоть ножи наточить — не разрешили. Сколько чашек да мисок перебила, Аншо и не считала. Далеко не все из них разбились нечаянно. Старшая кухарка не стерпела и к концу недели нажаловалась-таки на криворукую да непослушную помощницу.

В предвыходной, прямо утром сумэмона, мальчишка-посыльный передал Аншо приказ явиться к йоши Омору. Брезгливо отбросив тупой ножик, Саэру стянула фартук, постылую косынку и бегом пронеслась через двор учебки, завистливо косясь на десяток разминающихся на плацу мальчишек. В приёмную йоши вломилась без стука, за что немедленно была выслана вон с приказом войти как положено. Пару минут простояла у двери, трясясь от злости. Потом всё же переломила себя и окликнула болтавшегося рядом посыльного:

– Эй, ты.

Парнишка лет шестнадцати обернулся неохотно.

– Чего тебе?

Саэру скрипнула зубами под его равнодушным взглядом и выдавила:

– Как тут у вас новобранцам положено к йоши входить?

Выслушала внимательно, поблагодарить не удосужилась и вернулась к двери. Постучала, услышала ответ, вошла. Отрапортовала:

– Хэйши Саэру по вашему приказанию явилась.

Маку поднял глаза от бумаг, хмыкнул:

– Хэйши? Кто это тебе сказал, что ты в новобранцы принята? Ты пока и на кухне-то никуда не годишься. Что, думаешь, не воинское дело? А еда в походном лагере, по-твоему, сама готовится? Или, может, штат стряпух за нами ездит?

Девчонка, стоявшая до сих пор носом в пол, зыркнула исподлобья и пробурчала:

– Будь я воином, у меня хотя бы ножи были острые.

Йоши Омору откинулся на спинку стула, разглядывая сумрачную физиономию упрямой девицы.

– Ножи, значит, не нравятся. Ну-ка, пошли.

Маку прошагал к столовой, не особо заботясь, поспевает ли за ним упёртая пигалица. Стряпухи при виде йоши, сгребающего ножи со столов и из ящиков, изумлённо вытаращились, но спорить не осмелились. Омору невозмутимо свалил всё на подвернувшийся под руку фартук, собрал в узел и сунул в руки Аншо. Выйдя из кухни, зашагал мимо плаца в дальний конец гарнизонного двора. Саэру ни разу не была в этой части, и теперь обнаружила, что в самом углу расположена кузница.

Здоровый смуглый нандин, раздувавший мехами горн, неспешно обернулся. Жутковатый шрам пересекал левую половину его лица сверху вниз, искорёжив бровь и сросшиеся веки, под которыми, похоже, не было глаза.

– Утро доброе, йоши, – пробасил кузнец.

– Будь здоров, Рабхас, – Омору пожал ему руку и кивнул себе за спину. – Окажи мне любезность, научи-ка эту девчонку ножи точить.

Нандин пошевелил искалеченной бровью, отчего лицо его приняло столь дикое выражение, что Аншо едва сдержала желание попятиться.

– Научу, ежели надо, – двинул массивным плечом кузнец.

– Только гляди, – усмехнулся йоши, – характерец у неё скверный.

Нандин снова окинул единственным глазом насупленную физиономию ученицы и хмыкнул:

– А и мы не из песка.

Йоши похлопал кузнеца по плечу и удалился. Рабхас принялся снова раздувать огонь, словно забыв о существовании девчонки. Она так и стояла, прижимая к груди охапку завёрнутых в фартук ножей. Смотрела, как кузнец неспешно перекладывает какие-то железки, и молчала. Наконец, нандин обернулся к Аншо.

– Ну, показывай, чего у тебя там?

Он кивнул на скамью возле точильного круга. Саэру подошла и разложила в ряд разномастные кухонные ножи. Рабхас кивнул на сиденье точила:

– Садись. Ногу сюда — крути. Ровнее, не дёргай. Теперь смотри: видишь, под каким углом последняя заточка сделана? Руки бы повыдергать тому, кто точил. Теперь смотри, как должно быть. Видишь разницу? Давай сама.

С первым ножом Аншо намучилась. Рабхас придирался, кажется, к каждой лишней царапинке. Но Саэру молча сносила все замечания и шла переделывать снова, и снова, и снова. Изодрала о точильный камень все пальцы, но ни разу не пожаловалась. И не заметила, как пролетело время до обеда.

Когда кузнец позвал ученицу за стол, она с трудом разогнула затёкшую спину и натруженные ноги. Ела поспешно, обжигаясь — не терпелось вернуться к работе. Нандин усмехнулся, глядя на неё:

– И чего он на твой характер жаловался?

Саэру ответила с набитым ртом:

– Я в него кинжалами кидалась. И загривок исцарапала.

Кузнец захохотал так, что едва не свалился со стула.

– Огонь-девка! Далеко пойдёшь, ежели не споткнёшься!

– Ни за что, – серьёзно ответила Аншо и отодвинула опустевшую миску. – Можно я дальше точить?

Рабхас кивнул и проводил её непонятным взглядом. Но Саэру было плевать, что он там себе думает. Её охватила настоящая страсть. Блеск металла, становящегося в её руках всё более гладким, звук, с которым всё, что мешает гармонии клинка, стирается и слетает калёными искрами — вот что её волновало и завораживало сейчас больше всего на свете. И не важно, что это всего лишь кухонные ножи. Убить можно любым, лишь бы был остёр.

Этот, самый первый, Аншо обхаживала, пока не довела до зеркального блеска и бритвенной остроты. И только после принялась за следующий, уже без указаний кузнеца. Рабхас посмотрел на её работу, попробовал пальцем и удовлетворённо кивнул:

– Молодец. Проникаешься. Руки покажи.

Убедившись, что пальцы ученица основательно изранила, нандин заявил, что на сегодня достаточно, и настрого велел Саэру сходить к лекарям. Она попыталась было протестовать, но услышав, что иначе кузнец больше и близко её к точильному камню не подпустит, умолкла и бегом понеслась в лазарет. А наутро никкомона примчалась в кузницу раньше хозяина, позволявшего себе в выходной поспать подольше.

– Ишь, глазёнки-то горят, – покачал головой Рабхас, глядя, как увлечённо девчонка корпит над очередным ножичком. – Взять тебя подмастерьем что ли?

Саэру приостановилась и ответила, не отрывая внимательного взгляда от сверкающей стали:

– Нет.

– Чего это? Скажи ещё, что не нравится.

– Нравится, – согласилась Аншо. – Но я буду хэйши.

Глава 2. Учебка

Полных два месяца проходила Саэру в подмастерьях у кузнеца Рабхаса. Но каждый йошимон неизменно являлась в приёмную Моку Омору и просила пустить её на учения.

– Ох, и достала ты меня, – не стерпел Омору. – Да на что тебе в учебку? Рабхас говорит, ты железу будто родная.

Аншо только губы поджала.

– Надо.

– Надо...

Йоши оглядел заметно окрепшую девчонку с ног до головы и вперил острый взгляд в смурное лицо. Но спросил осторожно:

– Или вспомнила что?..

Саэру качнула головой отрицательно. Омору снова взорвался:

– Так на кой Удел тогда девчонка о синяках да тумаках размечталась? Ну, чего молчишь?

Аншо переступила босыми ногами, буркнула:

– Думаю.

Она молчала минут пять, наконец, посмотрела на йоши Омору и заявила с вызовом:

– Не знаю. Не умею сказать. – Подняла руку, стукнула себя в грудь. – Тут... чувствую, что надо.

Жест получился похожим на рикухэйский салют, и Моку покачал головой. Кто её разберёт, эту бешеную. Может, и правда её Боги-Наставники ведут, может, слышит призыв Наоки, бога-покровителя воинов. Или самого Сумэраги, Отца Народов Небесной семьи — созвездия Императора, опекающего Рикухэй. Ему, простому йоши, тягаться с богами? Ещё не хватало.

– Ладно, – выдохнул он неохотно. – Завтра чтоб с рассветом была на плацу. Свободна.

Йоши уткнулся в бумаги, полагая, что Саэру уйдёт. Но в приёмной повисло неуютное молчание. Моку поднял голову. Девчонка стояла перед ним с исступлённым выражением на бледном лице: ни вдоха, ни выдоха, не то заплачет сейчас, не то опять возьмётся ножами швыряться...

– Чего ещё?

Саэру мотнула головой, молча отсалютовала — теперь уже по-настоящему, вытянув два пальца копьём Сумэраги — и вылетела прочь.

Ясное дело, наутро Аншо была на плацу первой. Подтянувшиеся через полчаса зевающие подростки косились на смурную девчонку. Кто-то спросил было, чего это «кузнечиха» тут позабыла, но наткнулся на угольный высверк исподлобья и отстал.

С младшими ребятами занимался инструктор Хэйджо Таннару. Мальчишки побаивались его и слушались беспрекословно. На Аншо инструктор не обратил ни малейшего внимания: добрали новобранцев до полной десятки, ну и хорошо.

Первый день дался ей нелегко. Пробегав и пропрыгав наравне со всеми два часа кряду, Саэру добрела на ватных ногах до ближайших кустов, и там её вывернуло. Перед глазами плавали яркие пятна. Но знать об этом было никому не обязательно. После часового отдыха она снова стала в строй и вместе со всеми принялась учиться рукопашной. В пару с ней вставали неохотно, но инструктор Таннару молча тыкал пальцем, и никому не приходило в голову ослушаться. Аншо, ничего не умевшую и одуревшую от непосильной тренировки, отменно вываляли в пыли.

Впрочем, ребята, кажется, берегли её: всё-таки девчонка, да мелкая, младше всех, да тощая... Саэру заметила это дня через три и взбесилась. Но до поры давилась своей яростью молча, понимая, что по-другому пока не выйдет.

После недели изматывающих тренировок Аншо весь сумэмон провалялась пластом в своей комнатушке рядом с кузницей, куда её переселили после лазарета. Заметив, что девчонка не выходит даже поесть, Рабхас сам пришёл к ней наутро в никкомон. Аншо, не поднимая чугунной головы с подушки, следила, как кузнец расставляет на столе посуду и всякую снедь. Закончив, он поглядел на Саэру, подошёл и присел на край постели.

– Что, нелегко тебе?

Аншо уткнулась в подушку, пробурчала:

– Нормально.

Нандин хмыкнул и похлопал девчонку по плечу. Она невольно съёжилась — каждая мышца отозвалась нещадной болью. Кузнец вздохнул, поднялся и молча вышел. Спустя три четверти часа вернулся. Аншо по-прежнему куталась в одеяло, её слегка знобило. Рабхас подтащил стул, сел рядом.

– Вылезай. Буду тебя на ноги ставить.

Аншо чуть повернула голову, покосилась на бутылочку в руках кузнеца, наполненную чем-то жёлтым.

– Чего это?

– Смесь целебных масел. Давай, стаскивай рубаху и ложись на живот.

Саэру с трудом сползла с кровати и кое-как разделась, даже не подумав о том, что полагалось бы застесняться: за время, проведённое в лазарете, её столько раз одевали и раздевали чужие руки, что она вовсе позабыла, как чувствуют себя обычные люди нагишом при чужих. А может, никогда и не знала. Если считать, что там, в лазарете, она и народилась на свет.

Нандин щедро вымазал маслом её костлявую спину, руки и ноги, принялся разминать громадными ручищами. Аншо поначалу скрипела зубами, но боль и напряжение постепенно уходили из разогретых мышц. Спустя полчаса Саэру, благоухая духовеем и хвоей, смогла встать, добрести до стола и поесть.

Масло Рабхас оставил, велев натираться им перед тренировками и после. Аншо послушала доброго совета и поутру в йошимон вымазалась душистой смесью с ног до головы, поздно спохватившись, что, кажется, плеснула в ладонь слишком щедрую порцию. Часть впиталась в одежду (хорошо хоть, тёмную, пятен не видно), но руки, плечи ещё долго оставались маслянистыми, так что во время рукопашной Аншо удалось несколько раз буквально выскользнуть из захвата. Поставленный ей в пару Тогэ Хинику, высокий, сильный шиндин годом старше, злобно ощерился, снова упустив из рук тощую девчонку, и прошипел непристойное ругательство. Подошедший Таннару выдал новобранцу подзатыльник, цепким взглядом мгновенно выхватил причину неожиданных удач мелкой пигалицы, но не только ни словом не возразил, а даже одобрительно кивнул:

– Молодец. Когда силы не равны, надо брать хитростью.

– Нечестно! – возмутился красавчик Тогэ.

Инструктор Таннару обернулся и пришпилил мальчишку недобрым взглядом.

– Про честность ты бандитам будешь рассказывать. Пойдёт на тебя амбал размером с куродама, тогда и послушаем, как споёшь. Или гекконолюд попадётся вот такой же склизкий. А ты не знаешь, как с ним быть. Тут и сдохнешь. То-то слава Сумэраги.

Тогэ засопел под градом смешков из строя. В следующие полчаса Аншо пришлось несладко — обиженный Хинику наставил ей синяков.

На следующий день Саэру вымазалась маслом не перед разминкой, а перед самой рукопашкой. И от души позабавилась выражением смазливой физиономии Тогэ, когда сама подошла и стала с ним в спарринг. Вот этот, задетый за живое, не станет ей поддаваться, — рассудила Аншо. Инструктор Таннару снова по достоинству оценил её решение: Саэру достался одобрительный хлопок по плечу — нечастая награда.

Спустя ещё пару месяцев Аншо перестала падать трупом, возвращаясь с тренировочной площадки. Поужинав, она отправлялась в кузницу и дотемна просиживала за точильным камнем. Рабхас научил её правильно подбирать себе оружие, смотреть на вес, длину, баланс. Саэру пыталась неумело размахивать рикухэйским гладиусом, пока нандин не объяснил ей, что меч этот предназначен для боя в сомкнутом строю, и потому самый эффективный удар им не рубящий, а колющий.

– Видишь, какая широкая режущая кромка у острия? Правильно ударишь — пробьёшь броню. Такие хороши для тяжёлой пехоты. А в бою один на один лучше спата. – Кузнец протянул ей более длинный и узкий меч с округлым концом. – С этой красавицей и на коне можно сражаться.

Рабхас посмотрел, как Аншо пытается управиться с длинным мечом, покачал головой.

– Я с ним, как истопник с кочергой, – проворчала Саэру, сама понимая свою неловкость.

Отложила, взяла кинжал, перебросила из руки в руку, помахала перед собой, пытаясь изобразить виденную как-то «птицу». Не получилось, конечно. Но рукоять так ладно лежала в узкой ладони. Даже кузнец согласился, что это оружие подошло бы Аншо больше.

– Научишь? – жадно впилась она требовательным взглядом в единственный глаз нандина.

Но тот лишь развёл руками:

– Я всю жизнь молотом махал, что в кузне, что в бою. Извини, девочка.

Впрочем, до тех пор, как новобранцам выдали хотя бы деревянные тренировочные мечи, пришлось ждать ещё полгода. За это время Аншо заметно вытянулась, окрепла. Она больше не выглядела полудохлой пигалицей, даже казалась старше своих одиннадцати. И на рукопашке уже на равных валяла ребят в пыли. Особенно, по-прежнему, доставалось Тогэ. Хинику терпеть её не мог, злился и, когда не слышал инструктор, всё норовил обозвать пообиднее. Но с Аншо его словоупражнения скатывались, как с клинка вода. Она, признаться, большей частью и не понимала, с чего остальные ржут, как кони, аж морды краснеют. Плевать ей было на то, кто её любит или не любит. Хинику отлично дрался, у него было чему поучиться, с ним было интересно — она и выбирала его. А вот на мечах-палках лучше всех бился Эри Юку, и на этих тренировках Аншо старалась оказаться в паре с ним.

Инструктор Кей Когараши, учивший их мечам, быстро стал у ребят любимцем. Он был младше инструктора Таннару, веселее и дружелюбнее. Двадцатишестилетний зануда Хэйджо строго следил за дисциплиной, на его тренировках царило молчание да пыхтение (по крайней мере, пока он не отворачивался). На уроках инструктора Кея чаще раздавался хохот, причём Когараши порой ржал погромче своих учеников, за что время от времени получал выволочки от йоши Омору.

С этим же Когараши вышел небольшой конфуз. Месяца полтора он был уверен, что новобранец Саэру — мальчишка. Аншо усмехалась про себя, но, слыша «иди сюда, чего встал», и не думала поправлять инструктора. Просветил его паршивец Хинику на одной из вечерних посиделок, которые Кей любил устраивать для мальчишек в столовой или в аптекарском садике возле лазарета. Саэру взбесилась и как следует отмутузила Тогэ прямо тут же, меж грядок с прохладкой и духовеем. Кажется, это был первый раз, когда она, действительно, почувствовала себя сильнее. И тогда же её снова накрыло диким, яростным желанием — убить. Не будь рядом Когараши, оттащившего бешеную девчонку от закатившего глаза Тогэ, она бы, пожалуй, так и пришибла его дурацкой смазливой рожей о камушки.

Этот припадок дорого ей обошёлся бы, если б не йоши Омору. Серьёзные драки меж хэйши не просто не приветствовались — сурово карались. Инструктор Хэйджо пришёл в редкостную ярость. Ему как старшему наставнику всей десятки следовало бы раньше разобрать разногласия и примирить новобранцев. А он, как последний дурак, ещё поощрял мерзкую девицу... Теперь из-за этой зарвавшейся пигалицы ему приходилось оправдываться перед йоши. Хэйджо был зол и настаивал на показательной порке плетью.

Но йоши запретил, отослал Таннару и долго смотрел на упорно молчавшую Аншо. Наконец, приказал:

– Рассказывай.

Саэру зыркнула исподлобья и лишь дёрнула плечом.

– Так. Хэйши, ты слышала приказ? – повысил голос Моку.

– Так точно, йоши! – отчеканила Аншо, вытягиваясь.

– Слушаю тебя.

Пару минут она стояла навытяжку, молча и почти не мигая. Йоши Омору вздохнул и кивнул на стул перед столом:

– Вольно, хэйши. Сядь.

Саэру подчинилась.

– Ты закон знаешь?

Аншо кивнула.

– Ты понимаешь, почему он таков?

Подумала пару секунд, снова кивнула.

– И? Ты понимаешь, что чуть не пришибла пацана? И не просто пацана, а того, с кем тебе через несколько лет стоять, плечо к плечу, в строю. А ну, смотри на меня!

Саэру подняла лицо, и йоши Омору невольно вздрогнул. Что ж надо было сделать с девчонкой, чтобы в ней поселилась такая ненависть? Моку порадовался, что не позволил Таннару выпороть её. Глядя в эти бешеные, почти безумные глаза, затопленные расширенными зрачками, Омору ясно понял, что от постыдного наказания стало бы только хуже.

– А теперь ответь: за что ты накинулась на Хинику?

– Д-достал, – процедила Саэру. – Бесится, что я с ним в спарринг всегда встаю, гадости болтает.

– Зачем тогда встаёшь? – удивился йоши.

Аншо пожала плечами:

– Дерётся хорошо. Хитрый. Непредсказуемый. С другими скучно. Рот бы ещё пореже открывал...

– И что болтает? – полюбопытствовал Моку.

Саэру равнодушно повторила пару излюбленных фразочек, от которых остальные особенно гоготали, и с удивлением увидела, как лицо йоши Омору медленно, снизу вверх, заливает краска.

– Та-ак... – протянул он. – А Хэйджо это слышал?

Аншо только плечами пожала: ей-то откуда знать?

– Почему не рассказала?

Саэру удивилась:

– Зачем?

Тут до йоши дошло, что девчонка, кажется, попросту не понимает смысла только что пересказанной похабщины, потому так спокойна.

– А чего раньше ему не врезала? – спросил он осторожно.

Аншо опять дёрнула плечом и выдала злую тираду:

– Да плевать на его дебильные шутки. Разинутый рот драться не мешает. Но на кой было инструктору Когараши говорить, что я девка?

Моку откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. Вот свалилась же на его голову... Но Хэйджо каков, а? Сам упустил раздор в десятке, а её решил подставить. Плохо. Никуда не годно. Надо снимать с инструкторской должности. Только кем его сейчас заменить? Вот вечно так. Придётся выдёргивать кого-то с рейдов. А кто согласится? Дураков нет, менять реальную службу на возню со щенками. Когараши, вон, едва уговорил хотя бы мечам их поучить. Хорош йоши, нечего сказать...

Моку поднялся и принялся расхаживать по приёмной, забыв об Аншо. Посидев минут пять и соскучившись, Саэру поднялась и осторожно спросила:

– Мне можно идти, йоши?

Моку опомнился, кивнул:

– Да. И кликни мне там посыльного.

– Есть, йоши, – отсалютовала Аншо и вышла.

Глава 3. Статуэтка

Посетители «Восточной» таверны давно разошлись по домам. Даже Даммир, закончив подметать пол, ушёл в свою спаленку на втором этаже. Только двое припозднившихся хэйши всё сидели у стойки, задумчиво вертя в руках пустые кружки.

– И всё-таки, – нарушил молчание Рэн, – почему ты не осталась у Рабхаса?

Аншо отставила кружку, пожала плечами:

– Не могла. Чуяла я тогда, да только сказать не умела: что-то не так во мне. Будто сломано. От одной мысли о мирной жизни, хоть бы и при кузнице, так и горело всё внутри, так и скрежетало. Не понимала ещё, что это — жажда крови. Чего косишься? А ты думал, я такая героиня? Думал, мечтала очистить мир от зла и насилия? – Саэру хрипло хохотнула. – Нет, дружок. Я убивать хотела — и больше ничего. Не взял бы меня Рикухэй, закончила бы в банде. В лучшем случае, ассасином в Ордене Цуими-Завершителей. Такая уж я. Не нравлюсь? А и плевать.

– Кто ж сказал, что не нравишься? – Гиншо прямо взглянул ей в глаза. – Да и не верю я, что ты, в самом деле, пошла бы в разбойники...

Саэру громко пристукнула жёсткой ладонью по стойке и угрожающе надвинулась на собеседника.

– Ты вот что. Брось это, понял? Ты меня знаешь сколько, три года, четыре? А я себя знаю — тридцать три. И меньше всего я похожа на томную девицу, витающую в нежных фантазиях. Да, дружок, моя правда о себе некрасивая и недобрая. Не можешь её вынести? Тогда какого длинного корня я тебе тут разливаюсь? Отвали и не лезь в душу.

Светлокожая физиономия рыжего хэйши расцвела пунцовыми пятнами, однако он смело накрыл ладонью руку Аншо.

– Извини. Я привык к тому, что люди, говоря о себе, часто привирают: тут приукрасить, там преувеличить. Им кажется, так интереснее. Или приятно, когда начинаешь их переубеждать.

– Пфф! Никогда этого не умела. Хотя были охотники поучить. Сказать тебе, куда я их послала? Туда, откуда мамка рожала.

Гиншо раскрыл рот, собираясь ещё раз извиниться, но тут дверь таверны с грохотом распахнулась, через порог ввалился парнишка в рекрутской кожанке и прямо от входа заорал:

– Тайи Саэру! Аптечную ферму пожгли! Йоши вызывает!

– Ах ты ж, Наево дерьмо!

Аншо метнулась вон и через пару секунд уже неслась по тёмным улицам припортового квартала.

– А Мори? – спросил Рэн у посыльного на бегу.

– Не знаю, хэйши, – выдохнул мальчишка.

Больше никто не сказал ни слова до самого штаба Рикухэй, перед которым уже выстроился отряд. Выступили немедленно.

Аптечная ферма находилась в получасе езды от Тэйто, вверх по дороге, соединяющей Внутреннюю и Внешнюю Кольцевые. Когда-то давно, ещё до Кризиса Ная, ферму уже однажды разорили, и обгорелые руины у дороги долго смущали проезжавших мимо путников. Пока не появился старик Мори Судзуми. Он сам отстроил дом, сам разбил аптекарский и овощной огород, сам же готовил простенькие зелья и продавал недорого всякому мимоезжему да окрестным фермерам. Кому мог не угодить скромный алхимик? Нрава старик был незлобивого, денег не скопил, жил себе бобылём на отшибе.

Пожар, похоже, свирепствовал не один час. От дома остались лишь каменные стены да гора тлеющих углей. Огороды разорены и вытоптаны, крышка погреба позади дома сорвана. Останки хозяина отыскались не сразу, в глубине дома, видимо, в спальне. Пробравшись через только что залитые водой, шипящие и едко дымящие угли, Аншо постояла над обугленным телом, подсвечивая фонарём, и хмуро заявила:

– Что-то тут не так.

– Что? – отозвался из-за спины Гиншо.

– Да ты глянь. Видал раньше погорельцев?

Рэн поморщился, но взглянул из-за плеча Саэру и тоже сдвинул брови.

– Обычно они не такие... прямые.

– Именно. Огонь тело скрючивает в крендель. Старик, видно, был привязан. Да хорошей верёвкой, не сразу сгорела.

Гиншо вздохнул:

– Что ж, умер до пожара — тем лучше для него...

– Не уверена, – покачала головой Аншо и присела над останками, потрогала ноги, приподняла кисть руки, коснулась рёбер. – Глянь, ему чуть не все кости переломали.

– Мьори, смилуйся...

– Уже не смиловалась, – резко оборвала сотоварища Саэру, поднимаясь. – Пошли к мельнику.

Она кивнула головой на холм по ту сторону дороги и зашагала к нему прямиком через бурьян. Перемахнула ограду и огородами, перешагивая грядки, двинулась к дому в дальнем углу фермы, на самой вершине холма. Ни крохотного огонька не теплилось за окнами. Да и вся ферма будто бы вымерла, ни звука, ни даже обыкновенной возни домашних животных не было слышно. Аншо громко постучала в дверь. Тишина. Постучала ещё раз, крикнула:

– Рикухэй, тайи Саэру! Открывай!

Молчание. Тогда Саэру отступила на шаг и сильным ударом ноги сшибла дверь с петель.

– Слышь, тайи, – пробормотал Рэн, – зачем так-то?

– Затем, что эта трусливая скотина где-то прячется, – бросила через плечо Аншо.

– С чего ты взяла? Может, уехал...

– Твою маму, Гиншо, включи мозг! Как думаешь, дверь сама изнутри заперлась? – Саэру махнула рукой в сторону косяка, на котором болталась сорванная железная задвижка, и вдруг заорала в полный голос: –Кукавица!! Овечий сын, вылезай, пока я твою овчарню по досочке не разнесла!

Где-то в глубине дома, в темноте, раздался шорох, потом словно ниоткуда появился огонёк свечи, зашаркали тяжёлые шаги.

– Не надо, господжа тайи, – проблеял с сильным дайчинским акцентом мужской голос. – Тутай он я! Что вам угодно?

– Ты почему, скотина, прячешься? Кто тут был? Кто алхимика порешил?

Кукавица — коренастый детинушка в туго натянутой на брюшке рубахе — заюлил, пряча глаза:

– Что? Какого алхимика? Откуда ж мнето знати? Моё дзело маленькое...

– Щас я тебе дам «дзело маленькое» — сразу больших наделаешь! – прорычала Саэру, ухватив фермера за ворот и встряхнув. – Не знаешь, говоришь? А какого шитцу тогда в убежище схоронился?

– Дык, самито знаете... того... этого...йааши тут спокон веку пошаливат... заслухал шум да убравси от беды. Жено у меня, дьети...

Рэн хмыкнул невольно. Надо и правда вовсе овечье сердце иметь, чтобы пугаться этих карликов безухих. Йааши, конечно, живут общинами, строят убежища, охотятся вместе, даже какой-то примитивный язык придумали себе, но в сущности остаются полуразумными. Фермерам, бывает, докучают воровством, но в целом людей сторонятся и в драку никогда не лезут. То есть, совсем никогда.

– Йааши, говоришь? – Аншо зло оскалилась. – Первый раз в жизни вижу, чтобы йааши связывали человека, переламывали ему все кости, кромсали ножом как попало, а потом сжигали со всем хозяйством. На этакое скотство только люди да эльфы способны. Так что хватит мне мозги порошить! Или хочешь у меня в камере посидеть?

– Незачем его в камеру, госпожа тайи, – раздался вдруг из темноты спокойный женский голос. – Я расскажу.

– Тихана! – панически дёрнулся хандин, и лицо его мгновенно покрылось холодным потом. – Ты з розуму сошла? Желаш, абы нас всехто...

Супруга мельника оказалась невысокой крепко сбитой женщиной с угрюмым выражением лица. Глубоко посаженные тёмные глаза недобро сверкнули на мужа. Говорила она по-имперски чисто, почти без акцента.

– Хватит, Божо! Или ты правда думаешь, что он не вернётся? Будем молчать, закончим, как бедняга Мори. Иди-ка лучше успокой детей. А вы, господа хэйши, присядьте. Я чаю приготовлю.

Аншо разжала пальцы, и мужичок зайцем метнулся обратно в темноту. Тихана зажгла лампу, споро растопила плиту и заварила чай. Хэйши молча наблюдали за ней, сидя за столом. Аншо, оглядывая нехитрое убранство сельского дома, хмурилась больше обычного.

– Сколько их было? – спросила Саэру хозяйку.

Хандинка села на стул чуть поодаль и ответила:

– Один, госпожа тайи. Но если б вы его видели, не удивлялись бы так.

– Что, такой здоровый? – полюбопытствовал Рэн.

Тихана поёжилась и покачала головой отрицательно:

– Нет. Совсем нет. В базарный день мимо пройдёшь и не заметишь. А только страшный он. Глаза безумные, колючие. И сильный. Черенок лопаты одной рукой искрошил. Как есть искрошил, аж труха посыпалась.

– Маг? – коротко бросила Аншо.

Но хандинка снова качнула головой:

– Нет. Не больше всякого падшего эльфа. Я бы почуяла.

– Где видели?

Тихана опять передёрнулась, бросила взгляд на дверь и понизила голос.

– Да тут и видели. Пару дней назад приходил. Трёх поросят забрал и полдюжины курей, зерна два мешка, овощей понемногу. У соседей, коневодов, – хандинка кивнула головой куда-то вбок, – тоже побывал, двух жеребцов хороших со двора свёл.

– И что, вы ему — одному — так всё и отдали? – подивился Гиншо.

Хозяйка подняла на рыжего хэйши глаза, и он увидел в них неподдельный ужас.

– Конечно, отдали. Он один-то страшен. А если б дружков привёл...

– К алхимику тоже один приходил? – перебила Аншо.

– Один, госпожа тайи. Я как раз на огороде работала. Как увидала, бросилась домой, и мы спрятались...

– Значит, чего ему от Судзуми нужно было, не знаешь?

– Дак откуда ж? И хотела бы не услышала б через дорогу-то.

Саэру поднялась, молча кивнула хозяйке и вышла прочь. Гиншо поспешил следом и успел услышать, как Аншо едва слышно шипит сквозь зубы:

– Овечье племя... Спрятались они... Хоть бы одна с-скотина патруль позвала!

Никко выкатился из-за гор. Рэн и Саэру вернулись к пепелищу, оцепленному отрядом хэйши. Аншо снова принялась осматривать всё вокруг. Рэн постоял на пороге, пытаясь понять, чего ж такого можно было захотеть взять у старика-алхимика. За что можно вот этакое сотворить? Мори, конечно, мог быть не так-то прост, мало кто знал, где он был до приезда сюда и чем занимался. Может, разбойничал по молодости да припрятал какое-нибудь богатство?

Гиншо побродил по комнатам, притопывая подкованым каблуком по обугленным половицам. Никакого тайника не нашёл. Только рядом с остатками кровати, с которых уже убрали тело Судзуми, одна доска хрустнула пополам, подскочила, и прямо под ноги хэйши что-то выкатилось. Рэн наклонился и поднял небольшую, размером с ладонь, статуэтку, перемазанную сажей.

– Смотри-ка, – протянул рыжий хэйши находку Аншо.

– Эт-то ещё что за дрянь?

– Не знаю. Из-под кровати вылетела.

Саэру вытянула из-под кожанки рукав рубашки, попыталась оттереть находку от сажи, скривилась от омерзения и поспешно ткнула статуэтку обратно в ладонь Рэну.

– Сроду такого не видела. Это кто вообще? Ну и пакость...

В самом деле, изображённое существо оставляло тягостное впечатление: оскаленный острозубый череп, слегка вытянутые вперёд челюсти, так что не поймёшь — человек, эльф или зверолюд; над головой венец из чего-то, больше всего похожего на кости от человеческих пальцев; вместо одежды какая-то рванина вокруг бёдер; рук четыре, в одной изогнутый меч, во второй отрубленная голова, в третьей, кажется, сердце, в четвёртой — уже не узнать, потому что кисть отломилась; ноги топчут... что? — внутренности? брр...

– Не Най точно, – пробормотал Гиншо. – И не Анкун. И на Катаки не похоже, хотя голова отрезанная... Но у той две руки, это я точно помню. Нет, не представляю, кто это. Ты посмотри, у него дыра вместо узла Никко.

Аншо снова передёрнулась и поспешно отвернулась.

– Ладно, забирай и пошли отсюда. Ни шитцу лысого тут больше нет.

По пути в гарнизон не проронили ни слова. Саэру, кажется, даже подрёмывала в седле, уронив голову на грудь. Рэну же не давала покоя находка, и он всё касался ладонью поясной сумки, куда упрятал жуткую статуэтку.

Остаток дня Гиншо промотался по всему Тэйто, пытаясь выяснить, что же это они нашли. Но даже известный скупщик краденого, ради которого Рэну пришлось переодеться в простого горожанина, ничего толкового не сказал — повертел монструозную вещицу в руках, пожал плечами и предложил десять серебряных башен. Статуэтку Гиншо, понятно дело, не продал. Притащил в казарму, поставил на тумбочку в изголовье кровати и свалился спать.

Ему приснилось, что он падает.

Непроглядная тьма вокруг казалась живой, шевелилась, дышала, шептала свистяще и зло.

И мерно вздрагивала, будто кто-то ударял в огромный бубен.

Редко.

Мягко.

Тяжело.

Ту-думмммм...

Ту-думмммм...

Ту-думмммм...

От низкого звука всё внутри переворачивалось, воздух застревал в глотке и подкатывала тошнота. Мысли в голове цепенели и путались, будто клубок шерсти в лапах Кота-Сланоеда.

Преодолевая страх и муть, Рэн попытался разобрать хоть что-нибудь в злобном шёпоте, но звуки сливались, спутывались тошнотворной паутиной, слипались в непривычные сочетания то ли чужого, то ли нещадно исковерканного языка. Мешали вынимающие душу удары. Мешало чувство падения в бездну, окатывающее липким ужасом.

Где же дно? Скорее бы уж рухнуть, разбиться, пережить мгновенную вспышку боли — и покончить с этим! Боли он не боялся. Боль знакома и понятна. Лучше боль, чем это бесконечное падение в никуда. Как будто он провалился в Уцуро — Пустоту меж Оодай, Уделами и Оримэ. Туда, где нет ничего — ни конца, ни начала, ни жизни, ни смерти, одна тёмная пустая бесконечность падения.

Кто может существовать в Уцуро? Чей мерзкий шёпот вынимает душу, вытягивает из тела, как через тонкую соломинку?

Как это прекратить?

Как проснуться?!

Гиншо вскочил на рассвете от того, что там, во сне, чьё-то прикосновение к плечу ожгло его, будто огнём. Оказалось, это хэйши Гетцу толкает его.

– Слышь, хорош мычать, – проворчал Риори. – Спать мешаешь.

Рэн несколько секунд бессмысленно таращился на сослуживца. Свистящий шёпот всё ещё звучал в ушах, мешая понять, что говорит встрёпанный спросонок товарищ.

– Извини, – пробормотал Рэн, мотая головой и пытаясь стряхнуть тяжкий морок. – Дрянь приснилась...

Он посмотрел на статуэтку. Взгляд упал на дыру под рёбрами скалящегося существа, и Гиншо передёрнулся: на него будто дохнуло той ледяной, вздрагивающей тьмой, откуда он только что с таким трудом вынырнул...

Глава 4. Голос клинка

За драку между рекрутами инструктор Таннару отделался суровым выговором и недельным рейдом. С новобранцами в это время занимался недавно вернувшийся из Энсо Тоши Матомо. Он не был похож ни на мрачного Таннару, ни на весельчака Когараши. Ни на йоши Омору. Ни на добряка Рабхаса. Аншо в жизни не объяснила бы ни кому-то, ни себе самой, что такого особенного было в инструкторе Матомо. Всю неделю присматривалась так и эдак. Ну, молодой совсем — младше всех остальных. Ну, умник. Йоши считал его самым талантливым: в свои двадцать один Тоши уже получил звание тайи, и ему прочили большое будущее. Говорили, в Энсо Тоши успешно расследовал убийство какого-то аристократа, и безутешная вдова собственноручно написала йоши Омору благодарственное письмо за то, что прислал на помощь столь разумного и деликатного офицера. Матомо, впрочем, на все похвалы только вежливо кланялся и носа не задирал.

В каждом его жесте сквозила аристократическая порода: ни голоса не повысит, ни грубого слова не скажет, всегда спокоен и мягко дружелюбен. Вместе с тем, в нём не было ни капли снобизма, по вечерам Матомо не чурался посидеть вместе с инструктором Когараши и новобранцами, посмеяться шуткам Кея.

Ещё инструктор Тоши научил мальчишек играть ножичками в «Битву городов». Может быть, этим и покорил окончательно. Аншо глаз не сводила с его ловких рук, стараясь запомнить ухватки. После, перед дверью своего жилища, дотемна дырявила землю, пытаясь бросить сначала «хэйши» (но это было уж слишком легко — с рукоятки, без переворота, просто уронить остриём в землю), «лучника» — с лезвия, и дальше всё сложнее: «кавалериста», «осадную башню» и самые хитровыдуманные — «баллисту», «сэйтэйскую баллисту» и «кофуминскую баллисту». Последний бросок вообще предполагал упование на одну только удачу — ножичек подкидывался вверх в надежде, что в падении он правильно перевернётся и войдёт остриём. Аншо же загорелась выучить и этот бросок так, чтобы нож точно вонзался в землю.

Рабхас дня три наблюдал упражнения Саэру, даже попробовал было пару раз поиграть с ней, но быстро убедился, что его крупные огрубелые от работы в кузнице пальцы совсем не годятся для таких тонких манипуляций. С мальчишками на вечерних посиделках Аншо так и не решилась поиграть. Во всяком случае, пока Тоши был с ними. Не хватало позориться! Когда же вернулся инструктор Таннару, а Матомо отправили куда-то с новым заданием, Аншо задала соученикам жару. Больше всех, как всегда, шипел и плевался Хинику, но Хэйджо, наученный горьким опытом, осадил его весьма недвусмысленно, пригрозив вовсе вышвырнуть из Рикухэй. С тех пор Тогэ хранил в присутствии «наглой девки» презрительное молчание — и слава Сумэраги! А то у Аншо руки уже чесались метнуть ножичек как-нибудь неловко, прямо в остошитцевшую смазливую рожу...

Ножички новобранцам быстро надоели, и только Саэру продолжала каждый день упражняться в разнообразных бросках, начав придумывать наконец и свои собственные. Метала уже не в землю, а в прислонённую к стене крышку от бочки. Спустя полгода без единого промаха попадала с десяти шагов в намалёванный в центре кружок размером с яблоко: прямым броском, горизонтальным — от груди, из-под локтя, из-под колена. Чуть хуже получалось, стоя спиной, через плечо.

Где-то тогда же ей подчинился меч. Пока бились на деревяшках, Саэру не сильно выделялась среди остальных. Заучивала стойки и шаги, уколы и расцепления. Вроде бы всё получалось, но палка оставалась палкой, дурацкой и неуклюжей. Однако, как только в руки Аншо попала спата, оказалось, что по сравнению с палкой она невероятно юркая и удобная. Всего-то полгода прошло с тех пор, как Саэру первый раз попробовала взять в руки меч, а как изменились ощущения!

Тут же вспомнились по-новому и наставления Рабхаса о гармонии клинка: балансе, распределении веса и таких тонких штуках, как вибрация лезвия (нандин говорил — «пение») и «точки молчания». Аншо дольше всех проторчала возле оружейной стойки, вертя в руках все мечи по очереди, вымеряя длину под свой рост, прикидывая вес, стукая пальцами по головке и прислушиваясь, как поёт металл, то вверх лезвием, то вниз. Мальчишки принялись зубоскалить, мол, по-бабски меч выбирает, будто платье. Но инструктор Когараши цыкнул на них и с интересом наблюдал за девчонкой, которая, оказывается, ухитрилась где-то вызнать то, что он ещё только собирался разъяснить сорванцам, первый раз взявшим сталь в руки.

– Ну-ка, поди сюда, – велел Кей, когда Аншо, наконец, остановила выбор на одном из мечей. – Вставай в защиту.

Саэру подчинилась, но в позицию встала не сразу, некоторое время крутила руками, ногами и головой, подтягивала ремни и завязки, прилаживала поудобнее стёганку, наручи да поножи из толстой кожи. Инструктор Когараши не торопил. Даже хотел помочь затянуть ремешок толстых перчаток, но Аншо отшатнулась, упрямо мотнув головой, справилась сама и натянула кожаный шлем.

Стала в плуг — правую ногу вперёд, левую назад, рукоять у колена, меч целит в лицо противнику. Инструктор сделал выпад, рука машинально двинулась, отводя укол плоской стороной меча.

– Молодец, правильно! Бойцы, запомните раз и навсегда: если не хотите разориться на заточке или вообще остаться без меча — никогда не парируйте лезвием, только плашмя. – Когараши снова кивнул Аншо. – Ещё раз.

Меч инструктора сверкнул, метя в бок. Спата Саэру серебряной рыбкой обежала вражеское лезвие кругом, оттолкнула в сторону и чуть не кольнула Когараши в живот.

– Ага! Да с тобой надо держать ухо востро! – довольно усмехнулся Кей, уворачиваясь.

Но следующую атаку Аншо пропустила. Всё потому, что от звука соприкоснувшихся и длинно выдохнувших клинков с ней стряслось что-то невообразимое. Словно все полтора года от рождения своего в лазарете Рикухэй была она спящим кофуминским механизмом. Но зазвенела сталь, и в холодное нутро будто вставили новый кидама — и кровь побежала по жилам, горячая, живая! Будто протёрли запылённые глазницы — и все цвета мира, каждая песчинка и складочка так и ринулись ей в лицо, ошеломляя чёткостью и красотой. Будто очистили ржавчину — и все звуки хлынули в уши: под правой ногой инструктора зашуршал песок — это он переносит вес, чтобы проходящим шагом сделать рывок вперёд; скрипнула кожанка на плечах — это он приготовился уколоть её в бедро. Она могла бы предупредить этот удар, уклониться, вместо того, чтобы отбивать клинок, таким же длинным шагом зайти за спину и ударить головкой рукояти, куда там получится — он не успел бы увернуться, потому что не ждал бы, потому что такому приёму их ещё не учили... Могла бы, если бы свалившийся шквал ощущений не парализовал её.

Меч Когараши небольно ткнулся Аншо в ногу, но она так и осталась стоять, хватая воздух пересохшим ртом.

– Ну, чего потерялась? Перехвалил? – едва донёсся до неё голос Кея.

Саэру зубами стащила левую перчатку, сорвала бесчувственными пальцами шлем и вдруг бросилась прочь с плаца. Вылетев за ворота Рикухэй, Аншо метнулась с дороги вбок и чуть не кубарем скатилась под мост, забилась, на карачках заползла поглубже в тень и долго лежала там, вниз лицом, в густой траве. И только отдышавшись и опомнившись сообразила, что до сих пор сжимает в правой руке меч. Села и долго гладила холодное лезвие, уложив на колени, рассматривала каждую царапинку на полированой поверхности.

На плац Саэру вернулась спустя час. Встала перед инструктором Когараши и скупо извинилась за нарушение дисциплины. А после ещё час с лишним упорно отрабатывала в спарринге с Юку Эри атаки и защиты, расцепления и скручивания, пока взмокший Эри не взмолился о пощаде. Тогда Аншо взяла деревянный меч и отправилась крушить манекен из мешковины, набитой соломой. Теперь она иначе ощущала даже плохо сбалансированную деревяшку, изучила её вдоль и поперёк, а вечером, в кузнице Рабхаса, обточила и обтесала так, чтобы как можно сильнее приблизить ощущения к тем, что давал настоящий меч. На рукояти вырезала своё имя и на следующий день без обиняков заявила: всякий, кто тронет — получит в сопатку.

С этого дня Аншо училась ещё более жадно, яростно. Спустя несколько месяцев обошла в умении даже Эри, державшего меч, как говорили, с четырёх лет, и всё чаще тренировалась с инструктором — с остальными не было смысла.

В начале месяца Ярких Листьев случилось ещё одно происшествие. Обедая в столовой, Аншо услышала, как повариха жалуется йоши Омору на то, что в кладовых развелись крысы, и сладу с ними никакого: отраву умные твари не едят, ловушки обходят, а продуктов портят всё больше, и, сохрани Мьори, как бы ещё заразу не принесли. Йоши пообещал прислать кого-нибудь, и тут же встретил упорный взгляд Саэру. В первую секунду Маку даже не узнал её: тощая исхудавшая пигалица, прыгавшая на него два года назад одичалой кошкой, изрядно вытянулась, обросла мускулами, да и носила теперь не холщовую рубаху со штанами, а рекрутскую кожанку, ладно облегавшую широкоплечую и узкобедрую, почти мальчишескую фигуру. Взгляд, однако, ничуть не изменился, не стал ни теплее, ни дружелюбнее.

– Слышала? – спросил он коротко, и Аншо кивнула. – Разберись.

– Да, йоши!

Саэру тут же вскочила из-за стола и бегом метнулась из столовой, ловко огибая на ходу входящих хэйши — те и понять не успели, кого нелёгкая мимо пронесла. Ухватив со стойки на плацу свою тренировочную спату, которую узнала бы из сотни, Аншо вернулась к столовой, зашла на кухню и поморщилась, припомнив ту неделю, что промучилась здесь, едва выбравшись из лазарета. Нашла повариху, получила ключ от кладовой и слетела вниз по лестнице, чувствуя лёгкий озноб от нетерпеливого предвкушения. Хотя чего там было предвкушать? Великой битвы с крысиным императором? Смешно.

В кладовку вошла крадучись. Закрыла дверь, зажгла фонарь, но с собой не понесла, оставила у входа, водрузив повыше на ящики. Долго стояла, прислушиваясь и давая глазам привыкнуть к слабому освещению. Из полумрака не раздавалось ни звука, ни шороха. Аншо двинулась вперёд меж бочек и сундуков, стараясь ступать неслышно. Сапоги всё равно стучали по каменному полу и скрипели кожей, так что через полдесятка шагов Саэру стащила их и дальше пошла босиком.

Серая тень метнулась справа за ящик. Аншо замерла. И вдруг сообразила, как нелепо она тут выглядит со своим мечом. Вот выбежит сейчас крысюк, и она ломанёт его с размаху, и... даже если каким-нибудь чудом попадёт, меч всё равно нещадно пройдётся лезвием по камню. От одной мысли об этом у Саэру свело спину и челюсти. Дура. Ещё б за светляком с секирой побежала. Надо было взять кинжал! Впрочем, вряд ли из этого вышло бы больше толку. Не умела она драться кинжалом. Правда, в карманах есть пара ножичков, которые Саэру продолжала метать всякий раз, когда выдавалось время побездельничать. Вот и повод опробовать на практике «бесполезное» умение. Человека, в самом деле, игрушечным ножичком не убьёшь, но крысе-то должно хватить.

Аншо аккуратно положила меч на крышку бочонка и достала ножик, вглядываясь в темноту возле ящика, куда ускользнула тень. Подкравшись поближе, она тихонько пнула деревянную стенку. Крупная крыса шарахнулась прямо под ноги. Саэру метнула нож и — не попала. Лезвие звякнуло чуть не в шаге позади стремительной твари. Ну, конечно! Она же целилась в тушку, а тушка-то бежит, да быстро, чтоб её шитцу сожрали! Опять дура, не учла.

Саэру подобрала ножик, осмотрела лезвие. Кончик слегка затупился. Ладно, поправимо. Ну-ка, крыска, где ты спряталась? Аншо прокралась к бочке, за которой, как ей показалась, что-то шуршит. Осторожно перегнулась, заглянула, но в темноте ничего не увидела. Выудила из корзины рядом картофелину и аккуратно уронила в щель между бочкой и стеной. Ага! Крыса снова выскочила в проход. На то, чтобы понять, в какую сторону метнётся голохвостая тварь, была всего секунда. Саэру швырнула нож почти наугад, метя в полутьму перед крысьей башкой. Наградой ей стал пронзительный визг.

Аншо подскочила к бьющейся в агонии жертве, вынимая на ходу второй ножик, и добила крысу коротким ударом в шею. Хребет хрустнул под лезвием, кровь брызнула на пол, на руки и на лицо шиндинке. Саэру застыла, глядя, как с помутневшего клинка скатываются на пол тёмные, почти чёрные капли.

– Хха-а-а! – выдохнула она осипшим, совсем не девчоночьим контральто и беззвучно засмеялась.

Хорошо, что никто её сейчас не видит, подумалось Аншо. Ещё сочтут ненормальной. Потому что она и есть ненормальная. Где это видано, чтобы её ровесницам нравилось пачкаться в крысиной кровище?

За два года Саэру уже успела познакомиться с несколькими девчонками, и вполне понимала, насколько далеки её интересы от того, чем жили дочки поварих, целителей и хэйши. Им бы всё наряды, да сказки, да дочки-матери, да про принцев мечтать. Среди рекрутов Саэру видела ещё лишь двух девушек, старше неё лет на шесть или даже больше. Ещё несколько воительниц ходили в рейды, четверо или пятеро. Сколько-то ещё патрулировали улицы Тэйто, тоже немного. Их уважали, само собой. Но мало кому пришло бы в голову воспитывать дочь будущей пехотинкой или кавалеристкой, и мало кто из девочек, действительно, мечтал о такой жизни.

Так что, доведись кому увидеть эту ухмылку на забрызганном кровью лице девочки-подростка — облился бы холодным потом да потащил скорбную главою к лекарям. Или в храм Магоо, отмаливать из-под власти Шиморы.

Аншо поднялась, вынула нож из спины мёртвой крысы, вытерла пучком соломы и тише прежнего двинулась дальше в поисках новой жертвы.

Спустя час в проходе валялось ещё с дюжину окровавленных тушек. А в дальнем углу, в тюке старой соломы, Саэру отыскала крысиное гнездо. Самка дралась смелее всех предыдущих крыс, визжала и яростно кидалась на человека то с одного боку, то с другого, прыгала удивительно высоко и метила прямо в горло. Аншо быстро поняла, что метать ножи в неё не получится. Поначалу ей пришлось попросту отмахиваться от бешеной твари, досадуя, что меч остался у самого входа, слишком далеко, а поворачиваться спиной к одуревшей хозяйке гнезда было бы, мягко говоря, неумно. Но в какой-то момент руки словно сами вспомнили боевые ухватки, и хотя оружие было непривычно коротко, оказалось, многое из того, что Саэру умела, можно попытаться приспособить под него. Защита сразу стала эффективней, а удары вернее — крыса несколько раз с визгом покатилась по полу. Но пришлось ещё четверть часа прыгать, нырять и уворачиваться, пока одно из лезвий достало до крысьего горла.

В гнезде обнаружилось восемь голых слепых крысёнышей. Аншо перебила их рукоятью ножа. Вернулась за фонарём, обшарила все закоулки. Убедившись, что дело сделано до конца, ещё с полчаса оттирала лоскутом мешковины кровь с кожанки и ножей. Крысиные трупы сгребла в мешок. Полы оттирать поленилась — уж с этим кухарки пусть сами возятся.

Придя на кухню, бросила мешок у порога и минут десять плескалась в рукомойнике, отмывая руки и лицо. Повариха, сообразив, что это течёт из-под мешка, разоралась на чём Оодай стоит и велела унести мерзость прочь. Вот и вся благодарность. Ну, и Уделы с ней. Аншо пожала плечами, подобрала мешок и потащила его к Маку Омору.

Тот уставился на доказательство выполненной работы, вскинув брови чуть не на середину лба. Саэру начала опасаться, что йоши тоже примется вопить, но обошлось. Выдохнул, спросил:

– Всех отловила?

– Так точно, йоши.

– Молодец.

– Чего их, выкинуть?

Маку помолчал в раздумье, качнул головой:

– Оттащи-ка лучше за стены да сожги. Чтоб заразы какой-нибудь не развелось.

– Будет сделано, йоши.

– Сама лекарям покажись! – донеслось ей уже в спину.

– Угу, – совсем не утвердительно буркнула Аншо себе под нос, но Омору услышал.

– Не угукай мне! Я проверю.

– Та-ак точна! – отозвалась Саэру из-за двери, развязно растянув гласные.

– Дерзкая паршивка! – глухо откликнулась дверь.

Аншо довольно усмехнулась. Хороший вышел денёк. Ещё и за ворота прогуляться пустили. Лучше не бывает!

Глава 5. На шаг ближе

Начало лета третьего года жизни Аншо встретила в смятении. Тело её, окончательно оправившееся и окрепшее, вспомнило о своей женской природе. Что с этим делать, Саэру пока не понимала. Но сопутствующие неудобства невероятно бесили. Лёгкое недомогание раз в месяц ещё куда ни шло: хвала Наставникам, в обмороки она не падала и от боли не выла. Но то, как изменялись формы тела, по-настоящему досаждало. Нагрянула жуткая неуклюжесть: руки-ноги казались чужими. Провожая взглядом пышнотелую дочку лекарши, Аншо с ужасом думала, как вообще сможет сражаться, если у неё тоже вырастет всё это! Впрочем, пока она оставалась такой же тощей, только вытянулась пуще прежнего.

Подвох оказался в другом.

В конце месяца Первой Жатвы вернулся Тоши Матомо. Аншо, признаться, почти позабыла о нём. Как вдруг он явился в кузницу Рабхаса с просьбой выправить меч и пару кинжалов. Узнав голос тайи Матомо, Саэру скатилась с точила и вытянулась, сама не понимая, с какой стати вдруг оказывает ему столько почтения. Право, зайди сюда йоши Омору — она бы и с места не двинулась.

Тоши взглянул на рекрутку и улыбнулся:

– А, почитательница Защитника Слабых! Приветствую!

Аншо поперхнулась и промолчала. Во-первых, надо же — он знает про Гайтира Саэру, кэриминского рыцаря Наоки? Во-вторых, надо же — он её помнит! Смотрит своими бирюзовыми глазищами, улыбается и протягивает кинжалы.

– Позаботишься о моих товарищах? Они неплохо потрудились, окажи им честь.

Саэру мотнула головой, принимая пояс с двумя ножнами, и осторожно достала один из кинжалов. Красавец редкой узорной стали, араннская работа. Второй кинжал оказался с изрядной примесью серебра, но ковала его определённо та же рука. А рукояти-то! На одной чароиты угрожающе мерцают чёрно-лиловыми разводами, на другой изумруд сияет ядовитой зеленью. Не оружие, а произведение искусства. Прикоснуться страшно.

Когда Матомо ушёл, Аншо протянула кинжалы Рабхасу.

– Чего это? – удивился нандин.

– Боюсь напортить, – спрятав глаза выговорила Саэру.

– Не болтай глупостей, – отмахнулся кузнец. – Ты уже не хуже меня с точилом управляешься. Так что займись тем, что достойно твоих рук, а я уж с мечом повожусь.

Ослушаться Аншо не решилась. Но за точило не пошла. Скрести грубым камнем по таким лезвиям? Да её все Хозяева и Наставники разом проклянут за такое варварство, а Сумэраги ещё звёздным камнем сверху припечатает и будет прав! Тряпица, старый кожаный ремень и специальная паста из толчёного в пыль хайнского стекла с алмазом — вот что нужно. Дольше раза в три, зато вернее и не попортит тонкой работы.

Два будних вечера и весь сумэмон целиком просидела Саэру над роскошными кинжалами. Сроднилась с каждой извилинкой тонкого узора на лезвиях, влюбилась до зубовного скрежета, даже на ночь клала их под подушку, а проснувшись поутру, первым делом доставала и гладила холодную сталь, дышала на отполированную поверхность и бережно протирала мягкой тряпицей. Утром никкомона, когда пора было возвращать оружие хозяину, просидела над кинжалами чуть не час, прощаясь. Ужас как не хотелось отдавать их обратно... Но понимала, что не заслуживает. Такие кинжалы не должны пылиться украшением на стене — им нужна жизнь: битва, плоть и кровь врагов, крепкие пальцы хозяина на рукояти! А пальцы у инструктора Матомо что надо... Аншо вспомнила, как ловко Тоши управлялся с игрушечными ножичками, и вдруг задохнулась от душного жара на лице, словно склонилась слишком низко над горном. Ещё новости. Простыла что ли посреди лета? Или трёхдневный недосып отозвался?

А, хватит чахнуть над чужим счастьем! Нужно пойти и вернуть красавцев хозяину. Потому что в голову уж лезет совсем несуразное: «Убила бы за такие ножички...» Очень смешно. Для того и училась три года как проклятая, чтобы получить отдельную комнату с полным пансионом в тюрьме Рикухэй, угу.

Идти к Матомо пришлось через весь город, аж в Западные Поместья. Тайи Тоши, как выяснилось, снимал комнату в поместье Гайтнира Тиллара, кэримина-купца, сколотившего приличное состояние на торговле данрилем, хайнским ореховым виски. Оказавшись на широкой улице богатого района, перед дверью огромного особняка, Аншо порадовалась, что натянула рикухэйскую кожанку, а не понеслась, как была, в заношенной рубахе да холщовых штанах. Открывший на стук слуга-хёдин оказался одет куда как приличнее: в добротный костюм, даже с вышивкой на рубахе. Почувствовать себя нищебродкой вдруг оказалось на удивление паршиво, хотя до сих пор Саэру считала, что ей плевать, у кого сколько щитов да башен звенит по карманам. Котолюд провёл рекрутку через огромную гостиную направо, к лестнице на второй этаж, открыл перед ней дверь в небольшой коридор, указал на первую дверь справа. И ушёл.

Аншо подняла руку, собираясь постучать, и вдруг поняла, что не может. Снова кинуло в жар, да так, что противно ослабли колени. Что за шитцева напасть? Она что... боится?! Ну, знаете ли! Саэру скрипнула зубами, яростно мотнула головой и постучала раза в два громче, чем следовало бы. Хозяин, поди, на стуле подскочил... Впрочем, голос из-за двери прозвучал вполне спокойно:

– Входите, открыто.

Аншо потянула тяжёлую дверь дорогого дайчинского дуба, шагнула через порог и остановилась. Комнатка оказалась неожиданно маленькой и изогнутой, как кочерга. Справа от двери комод, слева пара сундуков, в левом углу напротив двери небольшое бюро, направо, кажется, кровать. Тоши сидел у открытого бюро и что-то писал. Докончил фразу, взглянул на Саэру и улыбнулся.

– Что же ты? Входи.

Матомо кивнул на стул сбоку от бюро. Аншо подошла, но садиться не стала. Молча сунула тайи пояс с кинжалами и мысленно взвыла: насколько же невыносимо было выпускать из рук это сокровище, красавцев ненаглядных... Тоши кивнул, вынул их по очереди, поднёс поближе к лампе, рассматривая. Покачал головой удивлённо:

– Клянусь Сумэраги, они выглядели хуже, когда я купил их, новёхонькие, у кузнеца! Рабхас не зря тебя хвалил. Вот, держи.

Тоши вынул из глубины бюро кошель и протянул Аншо. Та осталась стоять недвижно, нахмурилась, буркнула:

– Это зачем?

– Как, зачем? – изумился Матомо. – Плата за работу.

– Мы не берём денег с хэйши, – пояснила Саэру.

Но упрямый аристократишко взял Аншо за руку и всунул кошель ей в ладонь.

– Это же моё личное оружие, а не арсенал Рикухэй, – пояснил он. – Так что всё по чести. Рабхас сказал, этого достаточно. Хотя, если б я знал, насколько ты искусна, добавил бы ещё полсотни башен.

У Саэру и без того тихо звенело в ушах, а теперь и вовсе глаза застило. Ещё полсотни чего — серебра? Это ж сколько там всего в кошеле?.. И думать не о чем: столько, сколько она за свою жизнь в глаза не видела. Вон как руку оттягивает...

И тут Аншо сделала нечто, чего не планировала и сама от себя не ожидала. Положив кошель на край откинутой крышки бюро, она отступила на шаг и выпалила, не поднимая головы:

– Не возьму. Научите меня биться на кинжалах!

Тайи Матомо ответил ей молчанием. Саэру бросила взгляд исподлобья — Тоши разглядывал её, обхватив пальцами подбородок. Почесал нос, опустил руку и только потом произнёс:

– Давай обсудим это завтра с йоши Омору.

Аншо коротко кивнула и повернулась уйти, но Матомо ухватил её за локоть и опять всунул в руку кошель.

– Забери. Рикухэй — не Дом Бойцов. Я не имею права учить за деньги.

Саэру не упомнила, как скатилась с лестницы, промчалась через гостиную мимо опешившего кошака и вывалилась на улицу. Хватанула воздуха, понеслась во все лопатки, распугивая благородную публику, и затормозила, только пролетев ворота Серебряных Садов. Оказавшись в одном из укромных закоулков, рухнула в траву под деревом. Кошель больно впился под рёбра.

Отдышавшись, Аншо села, высыпала башни и пересчитала. Набралось тридцать десятибашенных — три сотни!

Аккуратно собрав монеты обратно, Саэру спешно вернулась к Рабхасу и попыталась отдать ему хотя бы часть невообразимой суммы. Но нандин упёрся и, в конце концов, сурово рыкнул на глупую ученицу, заметив, что у неё нет ни нормальной одежды, ни собственного снаряжения, так что пора бы юной хэйши научиться обеспечивать себя самостоятельно. По здравом размышлении Аншо поняла, что триста башен, на самом деле, не так уж и много. Впрочем, потратила она едва ли четверть сотни: купила чёрные кожаные штаны, новую рубаху и чёрный же стёганый дублет. Остальное отложила, решив: если, в самом деле, станет учиться, ей понадобятся собственные кинжалы.

Утро йошимона началось с обычных тренировок под командой Таннару и Когараши. А после обеда к ним вдруг вышел йоши Омору вместе с Тоши Матомо. Маку прошёлся вдоль вытянувшейся смирно десятки новобранцев, пристально оглядел каждого и довольно покивал. За три года ребята из ощипаных воробьёв превратились в крепких подтянутых воронят, ещё дурных и нахальных, но уже могущих за себя постоять. Йоши официально поблагодарил инструктора Хэйджо за службу и объявил, что с сегодняшнего дня передаёт десятку под команду тайи Матомо.

Аншо заметила, как недовольно передёрнулся инструктор Таннару. Должно быть, неприятно, когда тебя обходит кто-то младший. Впрочем, какое ей дело? Тоши будет определённо приятнее. А что же насчёт кинжалов? Саэру всматривалась в лица йоши и нового инструктора, но так и осталась в неведении, потому, как только Маку скомандовал «вольно», направилась прямо к нему и без предисловий не столько спросила, сколько потребовала:

– Йоши Омору, разрешите мне брать уроки кинжального боя у инструктора Матомо.

Маку вопросительно обернулся к агенту Тоши:

– Что, возьмёшься?

– С вашего разрешения, йоши. Отчего нет?

Маку хмыкнул, хотел что-то сказать, но передумал, махнул рукой и зашагал прочь с плаца. Саэру осталась стоять перед Матомо, вызывающе глядя прямо ему в глаза. Тоши улыбнулся.

– Снаряга какая нужна? – спросила Аншо. – Как для мечей?

– В общем, да. Перчатки только потолще. Можно даже с железными накладками, чтобы без пальцев не остаться в самом начале.

– Ясно.

– Про сами кинжалы, полагаю, ты и так всё знаешь. – Аншо покосилась на опоясывающие Тоши знакомые до зубовного скрежета ножны и кивнула. – Начнём, разумеется, с незаточенных. Как будешь готова, так и приступим.

Тем же вечером Саэру долго и придирчиво выбирала себе пару кинжалов. Треугольные с плоским сечением железные отвергла сразу — слишком гибкие, непрочные. Стальные долго крутила так и сяк: пришлось выбирать из них, посеребрёные были уже слишком дороги. В конце концов, нашла наиболее похожие на кинжалы Матомо, вытянуто-листовидные, овальные в сечении, с длинными желобками-долами посередине обеих сторон. Ещё дольше подбирала ножны. Перчатки покупать не стала, сойдут и те, что обычно брала в арсенале.

Весь следующий день тренировалась, словно в забытьи. Мало того, что инструктор Матомо вёл тренировки по-своему, и пришлось разучивать новые упражнения. Потом ей пришлось стать в рукопашке с тупицей Хинику. Вываляла его в пыли, за что, конечно, удостоилась очередного ругательства и злобного взгляда. Матомо тут же влепил ему хорошую затрещину и заставил отжаться сто раз. Пока Тогэ пыхтел, зло тыкаясь носом в землю, Тоши остался стоять над ним и прочёл небольшую лекцию о том, что такое братство Рикухэй и почему оно так важно. Когда Хинику поднялся, утирая залитое потом лицо, Тоши заставил его подойти и встать перед Астией.

– Ну-ка, посмотри на неё.

– Чего я там не видал, – пробурчал тот недовольно и получил ещё один подзатыльник.

– Это приказ, рекрут. Я хочу, чтобы ты её увидел.

Тогэ нехотя поднял глаза, окинул уже почти сравнявшуюся с ним в росте девчонку презрительным взглядом и фыркнул.

– А теперь расскажи мне, что тебя в ней так раздражает, – велел Матомо. – Сейчас можешь говорить прямо, что думаешь, наказывать не буду. Итак?

– Да заколебала. Тупая девка. Сначала подличала, маслом вымазывалась, потом привязалась, как рыбья чешуя...

– Достаточно, – прервал начавшего снова заводиться новобранца Тоши. – Теперь по-порядку. Давай забудем о том, пацан она или девка. Скажите честно: она бьётся слабее кого-то из вас?

Ни одному не хватило наглости ответить утвердительно, и Тоши кивнул.

– Так в чём дело? К чему эта крестьянская гордынька? Вы воины или чумазые фермеры, что вам так невыносима мысль быть на равных с женщиной? Это — армия Праведного Государства, господа! Здесь никому нет дела, что у тебя в штанах. Запомните это раз и навсегда — или уходите.

Тайи Матомо окинул рекрутов пристальным колючим взглядом. Даже Аншо внутренне сжалась: голубые глаза инструктора показались стылыми осколками ой'аминских кристаллов — так и повеяло подземным холодом, аж всю спину вздыбило, что твой волчий загривок.

– Далее, – продолжил Тоши. – Историю с маслом я слышал — тухлого яйца не стоит. Саэру тогда была вдвое меньше тебя и втрое слабее, даже с этим её маслом. А вот скажи мне, как думаешь, почему она к тебе «привязалась»?

– Втюрилась! – гыгыкнул кто-то за спиной Аншо, но напоролся на взгляд Матомо и завял.

– Я откуда знаю? – пробубнил Хинику. – Стерва потому что.

– То есть, ты полагаешь, она лишь желала тебе досадить. А её ты пробовал спрашивать? – Тогэ вытаращился на инструктора, словно тот предложил ему поговорить с деревом. – Поздновато, конечно, но всё же попытайся.

Хинику поджал губы и с минуту молчал, переводя злой взгляд с инструктора на Саэру. Но послаблений не предвиделось, а перспектива вылететь из Рикухэй проглядывала в ледяных глазах Матомо всё отчётливее.

– Ну? И чего ты до меня докопалась? – выдавил он наконец сквозь зубы.

Аншо вздохнула, посмотрела Тогэ прямо в глаза и ответила то же, что и йоши после памятной драки:

– Бьёшься хорошо. Хитрый. Непредсказуемый. С другими скучно.

Глаза у Хинику медленно вылезли на лоб. Видок у него при этом стал, право слово, глупейший. А за спиной Саэру изумлённо перешёптывались остальные новобранцы.

Инструктор положил ладонь на плечо Тогэ.

– Понял, да? И вы все. Запомните две очень простые вещи. Первое: нельзя недооценивать врага и переоценивать себя. Второе: не считай врагом того, чьё дело прикрывать тебе спину, и чью спину должен прикрывать ты. Показалось, что кто-то из братьев — или сестёр! — хочет обидеть тебя? Открой рот и спроси словами. У нас тут не Кадай и не Орден Шиката, телепатии никто не обучен. Так что сделайте себе и всему Рикухэй одолжение: не будьте молчаливыми задницами. Есть вопросы — решайте. Не можете решить — у вас есть инструктора, тайи, йоши. Уясните себе, что это — вопрос вашего выживания и куда более важный, чем умение махать кулаками да железками. Свободны. Саэру — со мной.

Тоши повернулся и зашагал к манекенам, предоставив Аншо догонять его.

– Я броник возьму, – выдохнула Саэру ему в спину.

Но Матомо, не оборачиваясь, ответил:

– Не надо.

Он сел на скамейку возле стены, хлопнул ладонью рядом. Саэру подчинилась. Тоши некоторое время сидел молча, привалившись затылком к холодному камню и глядя в небо, по которому безмятежно плыли пухлые клочки облаков. Аншо последовала его примеру. Спустя минут пять Матомо поглядел на ученицу искоса и неожиданно приказал:

– Рассказывай.

– Чего? – встрепенулась Саэру и уставилась непонимающе.

– На кой агирий хвост тебе понадобились кинжалы?

Аншо уставилась в землю и молчала. Долго.

Тоши заговорил снова:

– Ты отдаёшь себе отчёт в том, что бой на кинжалах — самый грязный и отвратительный? В большинстве случаев ты фактически обнимаешься с врагом, катаешься в грязи и вымазываешься его кровью и внутренностями с головы до ног. Больше того, тут нет никаких законов и правил. Убей — или умри. Нет никаких стоек, классических защит, финтов и всего прочего, к чему ты привыкла в фехтовании. Это жестокая звериная схватка насмерть. Последнее, что остаётся, край. Ты понимаешь?

– Да, – ответила Аншо и посмотрела на него совершенно ясным трезвым взглядом.

– Это — то, чего ты хочешь?

Она повторила без всякого колебания:

– Да.

Матомо вперил в неё глаза-кристаллы и долго, пристально изучал резкие, будто тонким скарпелем выточенные черты: острые скулы, узкий подбородок, прямые вечно сведённые брови, не так чтобы узкогубый, но твёрдый, напряжённый рот. И тёмные, но холодные, совершенно не по-детски бесстрастные глаза. Такое выражение он видал у бывалых воинов. И у себя — после тяжёлого рейда. Странно было встретить столь несомненную готовность убить в глазах едва вступающей в юность девочки.

– Доводилось убивать? – спросил он осторожно.

Саэру кивнула с некоторым сомнением:

– Почти. Крыс.

И добавила:

– Я не боюсь крови.

Тоши вздохнул.

– Люди — не крысы, Аншо... Впрочем, ладно. Давай начнём. А дальше видно будет. Иди надевай защиту.

Спустя пару недель Тоши сидел в приёмной йоши Омору, позабыв о всяком уставе — поставив локти на стол и вцепившись в растрёпанные волосы.

– Йоши, откуда она взялась?! У меня бывали разные ученики, но такое... Сумэраги, она же ещё девчонка! Ей положено играть в куклы и держать «Заблудшее Дитя» под подушкой!

Моку вздохнул.

– Патруль её нашёл. У дороги, едва живую. Вокруг никаких селений. Редкие фермы, но ни одной разорённой. Наставники ведают, откуда она взялась. Или Хозяева... Вся обожжённая: ребята говорили, страшно прикоснуться было. Выла от боли даже без сознания. Лекари глянули — сказали: не жилец. Но как-то выходили. Два месяца молчала, только зыркала зверёнышем. Как заговорила, оказалось, не помнит даже имени. Аншо её Воймил, старший лекарь наш, назвал. Саэру она уж потом сама выдумала.

– Не выдумала, – качнул головой Тоши. – Это легендарный кэримин из Ордена Наоки, как водится, образец храбрости и к тому же впадавший в боевое безумие.

– Ну, значит, вычитала, – махнул рукой Маку. – Книжки-то она из рук не выпускала. Грамотная. Как на ноги поднялась, стала допекать меня, чтоб в Рикухэй принял. Как видишь, добилась. И неплохо справляется.

– Неплохо? – вскинулся Матомо. – Она мне чуть кинжал в глотку не всадила! Тупой.

Йоши Матомо хмыкнул, припомнив, как сам змеёй вертелся вокруг стола.

– А не расслабляйся. За ней надо в три, в четыре глаза смотреть. Она бешеная.

– Я так и понял, – проворчал Тоши. – Только, если ей окончательно башню снесёт, что делать?

– Постарайся, чтоб не снесло, – отрезал йоши и поднялся. – На то ты у нас и талант. Свободен, тайи.

Глава 6.Вопросы без ответов

После тягостного сна не хотелось даже пальцем касаться мерзкой статуэтки. Но Рэн преодолел отвращение, сунул холодное каменное чудище в карман и отправился прямиком в Кадай. Вчера, после бесполезной беготни по торговцам, Аншо надоумила его показать находку библиотекарю магов Мал Нитси: старая гекконолюдка считалась лучшим в Кадае экспертом по запрещённым и тайным культам.

Хриплый голос встретил хэйши тягучим экидинским выговором:

– Чем могу быть полеззннна?

Гиншо молча протянул Мал Нитси статуэтку. Гекконолюдка взяла её без малейшего колебания и принялась пристально рассматривать, сначала, как была, в перчатках, потом стянула их и долго ощупывала шершавый камень длинными тонкими пальцами. Рэн даже поморгал в растерянности: увидеть гекконолюда среди представителей других рас без перчаток — большая редкость, практически невозможная. Ладони экидинов от природы шершавые и, как говорят, липкие, это позволяет им легко забираться хоть на отвесную скалу. Но для человека или эльфа такое прикосновение малоприятно. Наверное, поэтому столетия назад гекконолюды взяли за правило носить перчатки. Оно и верно: кому понравится видеть, как собеседника передёргивает от твоего касания?

– Как интерессннноо... – протянула Мал, поворачивая фигурку к свету.

– Вы можете сказать, что это такое?

– Ммм... Никогда не всстречала ничего подобнного. Но некоторые особеннности наводят меня на мыслллии...

– Да?

– Мне нужно пррроверрить... Прриходи вечеромммм.

Так и не взглянув больше на хэйши, Мал Нитси скрылась за рядами книжных полок. Гиншо только руками развёл в недоумении: поди пойми этих гекконолюдов.

Рэн вернулся в библиотеку около шести пополудни. На этот раз Мал Нитси явилась очень быстро и выглядела при этом иначе, чем утром, Гиншо даже не сразу сообразил, что это та же гекконолюдка. Тёмно-голубая, усыпанная красными пятнышками чешуя экидинки приобрела мутный серо-оливковый цвет, пятна стали ржаво-коричневыми и почти потерялись на тёмном фоне. Руки библиотекарши, снова затянутые в перчатки, откровенно тряслись, когда она ткнула статуэтку в ладонь опешившего Рэна и прошипела без голоса:

– Унессси! Унессси это отсссюда... разбеей, раскррроши в песссок... уничтожь! Такого не должно быть! Противоестессственно! И не смей болллльше прриносить мне ничего похожжжего... Убирррайсссся!

Мал Нитси вцепилась Гиншо в плечо и практически вытолкнула его за дверь.

– Но что это?!

Вопрос беспомощно разбился о тяжёлые створки, захлопнувшиеся перед носом хэйши. Рэн толкнул дверь, несколько раз ударил кулаком, но ему не открыли. Дежурный маг из четверошагов подошёл и вежливо попросил Гиншо не нарушать спокойствия.

– Да, да, извини, – рассеянно ответил Рэн и без особой надежды протянул юному магу статуэтку. – Не знаешь, что это?

Тот машинально протянул руку к фигурке, но, едва коснувшись, вздрогнул и отдёрнул пальцы.

– Нет, хэйши, – ответил он поспешно, отводя глаза. – Неприятная... вещь. Если позволите, я не буду её трогать.

– Позволю, – вздохнул Рэн, пряча статуэтку в карман. – Кто бы мне позволил то же... Бывай, студент.

Гиншо хлопнул мага по плечу и зашагал прочь из Кадая.

Аншо дожидалась его в «Восточной». Рэн плюхнулся на стул возле стойки, попросил Даммира налить ринго и не сказал больше ни слова, пока не выцедил полную кружку.

– Что, и тут впустую? – спросила Аншо, внимательно разглядывая веснушчатую физиономию товарища.

– Полный провал! – подтвердил Рэн, драматически вскинув руку.

Вытащил фигурку, поставил на стройку и некоторое время смотрел на неё, пока не сообразил, что взгляд то и дело возвращается к пустоте под рёбрами. Гиншо передёрнулся, отвернулся и рассказал о странном поведении гекконолюдки.

– Болотная, говоришь, стала, – двинула бровью Аншо. – Ни разу не видел, как «бледнеют от ужаса» гекконы?

Рэн покачал головой и налил себе третью кружку.

– Что ж это за дрянь, если даже магесса так переполошилась? Может, и правда расколотить?

– Не надо. Дай сюда. – Аншо сунула статуэтку в карман и поднялась. – Говоришь, от неё сны странные? Ну, посмотрим.

Гиншо хотел было переспросить: «Уверена?» – да вовремя прикусил язык. От Саэру за такой вопрос можно и кулаком под рёбра словить. Ну её. Хочет ночных кошмаров — её дело.

Когда Аншо ушла, рыжий хэйши достал новый, ещё остро пахнущий кожей блокнот, походную чернильницу и, потягивая эль, принялся писать. Привычный шум таверны за спиной нисколько ему не мешал. Рэн даже не заметил, как рядом, на место Аншо, кто-то подсел, потому вздрогнул и поставил кляксу на страницу, когда незнакомец заговорил прямо у него над ухом:

– Нечасто увидишь хэйши за подобным занятием.

Хрипловатый вкрадчивый голос принадлежал немолодому кэримину с широким квадратным лицом, обрамлённым седоватыми прядями поредевших, но ухоженных пушистых волос. Узкие, косо прорезанные глаза смотрели пристально и цепко.

– Да, пожалуй, – сдержанно улыбнулся Гиншо, промокая чернильное пятно тонкой льняной тряпицей.

– Что пишете? Посвящение прекрасной воительнице? – кэримин настойчиво заглянул Рэну в глаза, и тот, невольно отшатнувшись, прикрыл блокнот.

– Всего лишь наброски, – пробормотал он.

– А... – сочувственная улыбка тронула губы незнакомца. – Полагаете, у вас нет ни шанса?

Пока Гиншо соображал, что имеет в виду собеседник, тот поманил пальцем Даммира и попросил данриля.

– Ни шанса на что? – всё-таки переспросил Рэн.

Кэримин опять посмотрел ему прямо в глаза.

– Ну, как же? Впечатлить суровую воительницу армии Праведного Государства.

Гиншо фыркнул и натянуто рассмеялся:

– Впечатлить Аншо?! Да вы шутите. Она старше меня на тринадцать лет, да и...

– И?

Доверительный тон кэримина плохо вязался с тяжёлым взглядом угольно-чёрных глаз, так что Рэн, ещё дальше отодвинувшись, ответил холодно:

– И что вам за дело?

Незнакомец невозмутимо пожал плечами:

– Никакого. Простое любопытство скучающего обывателя. Но... – Гиншо, уже поднявшийся, чтобы уйти, невольно остановился. – Но если бы я сказал, что могу помочь — вы бы согласились?

– Помочь в чём? Впечатлить тайи Саэру моими достоинствами? – Рэн засмеялся, на этот раз вполне искренне. – Уж поверьте, в этом никто не преуспеет. Да и, честно сказать, я вполне доволен тем, что она мой друг. Так что — нет, я бы не согласился.

– М-м...

Кэримин окинул рыжего хэйши долгим изучающим взглядом, потом столь же неспешно повернулся обратно к стойке и сделал глоток данриля.

– Ну что ж, тогда простите за беспокойство, – незнакомец, не оборачиваясь, через плечо, отсалютовал стаканом.

– Доброго вечера, сайю.

Гиншо ответил «скучающему обывателю» рикухэйским салютом и прошагал к выходу, не заметив, каким странным, едва ли не затравленным взглядом проводил его Даммир.

– Хороший данриль, – кивнул незнакомец, допивая, но хозяина его похвала, кажется, вовсе не порадовала.

Вальяжно облокотившись о стойку, кэримин неспешно протянул стакан за добавкой и полюбопытствовал:

– А что это за вещицу они рассматривали?

Тавернщик дёрнулся, едва не расплескав напиток, и ответил сухо, не поднимая глаз:

– Не могу знать, сайю. Дела Рикухэй — не моё дело.

– М-м... Понимаю... – Незнакомец немного помолчал. – А данриль вы у сайю Тиллара закупаете?

Даммир недовольно покосился на докучливого посетителя, но всё же ответил:

– Нет. У меня свой поставщик.

– Интересно... – протянул кэримин, ловя взгляд тавернщика. – Интересно, что думает сайю Тиллар об этой конкуренции?

– Ничего не думает, – пробурчал Даммир, и почему-то не смог отвести глаз от лица собеседника. – Он не знает. Ему дела нет до того, чем торгуют в «Восточной», сайю Тиллар заботится о «Западной» и поместьях.

– А если бы узнал? – не отставал незнакомец.

Хозяин наконец совладал с необъяснимой растерянностью и фыркнул:

– Вот как прознает, тогда и буду думать, что к чему. А до тех пор — пейте ваш данриль, сайю, да радуйтесь, что он не проточит дыру в вашем кошеле.

Назойливый кэримин неопределённо хмыкнул и обернулся на звук шагов. К стойке торопливо подошёл курьер и протянул Даммиру письмо. Тавернщик дал курьеру пару медных щитов, сломал печать и принялся читать. Спустя несколько секунд вскинул глаза на незнакомца, но того и след простыл: на стойке остался пустой стакан и серебряная башня. Руки тавернщика откровенно дрожали, пока он дочитывал письмо. На обороте значилось имя отправителя: Гайтнир Тиллар.

Той же ночью Гиншо разбудил грохот в дверь. Скатившись с койки, он успокаивающе поцеловал в висок Квитку, пухленькую золотоволосую хандинку, у которой время от времени ночевал.

– Спи, ясноглазая. Это наверняка ко мне.

На пороге стояла Аншо с совершенно невозможным выражением на мокром лице. Рэн не сразу сообразил, что никакого дождя нет, и это пот покрывает застывшие в неподдельном ужасе черты, обычно маловыразительные. Саэру вцепилась ледяными пальцами в рукав Гиншо и прошептала, нервно оглядываясь:

– Извини. Можно я войду?

– Конечно. – Рэн отступил, впуская её. – Идём на кухню. Квитка спит.

– Прости, что так вломилась...

Теперь она бормотала смущённо, и Гиншо стало совсем не по себе.

– Да что случилось-то? Ты меня пугаешь. Сделать тебе чаю?

– Лучше чего покрепче, – выдохнула Аншо, падая на стул.

Рэн добыл из буфета початую бутылку наканского, плеснул полстакана, подвинул Саэру. Та опрокинула настоянный на горьких травах бальзам залпом, подвинула стакан обратно. Рэн налил ей ещё. Аншо провела руками по лицу, удивлённо уставилась на мокрые ладони и шумно выдохнула.

– Так, – произнесла она наконец своим обычным голосом. – Всё, я закончила истерику. Тьфу, мерзость... Где тут у тебя умыться?

Гиншо кивнул на умывальник в углу. Аншо минут пять шумно плескалась, потом вернулась за стол, встрёпанная, но уже пришедшая в себя.

– Скажи мне, дорогой друг, что ж это за дрянь ты притащил с пожарища? Почему, ради Наставников и Хозяев, ты не прошёл мимо, не заметив её? Как было бы хорошо! Честное слово, если б не старик Судзуми — швырнула б эту пакость прямо в плавильню Рабхаса. Хотя, нет. Сумэраги ведает, что за железо потом получится. Лучше уж и правда, как гекконша советовала, расколотить в пыль.

– Да что случилось-то? – нетерпеливо перебил Рэн.

– Тьфу. Извини, раскудахталась, как китанская старуха. – Аншо сделала ещё добрый глоток бальзама. – Сон мне приснился. Наверное. Честно говоря, не уверена, потому что сны мне вообще-то не снятся. Никогда.

– Как это? – удивился Гиншо. – Все видят сны.

– Я — нет, – покачала головой Саэру. – Во всяком случае, никогда их не помню, просыпаюсь с трезвой и ясной головой. Что со мной сотворила эта дрянь?! Не могу вспомнить, как здесь оказалась! Давно я тут?

– Меньше четверти часа.

Аншо взглянула в окно, за которым медленно синело предрассветное небо, передёрнула плечами.

– Так что ты видела? – настойчиво спросил Рэн.

– Кого, – поправила Саэру. – Лицо, которое напугало меня до усрачки.

– Почему? Кто это был?

– Понятия не имею, – Аншо снова глотнула из стакана. – Какой-то кэримин. В жизни его не видела.

Сам не зная, почему, Гиншо вдруг описал незнакомца из таверны:

– Квадратное лицо, седые тонкие волосы, глаза вот такие? – он показал пальцами, под каким углом они были вздёрнуты к вискам.

Саэру вытаращилась на него, заметно побледнев. Помолчала. Потом ответила:

– Н-не знаю... Я уже почти не помню его. С чего ты взял?

Рэн рассказал о вчерашнем, в общем-то, незначительном разговоре, который непонятно почему так засел в голове.

– Короче, не знаю, зачем я про него вспомнил, – пожал плечами Гиншо. – Неприятный тип, врезался в память. Но чем же тебя тот, во сне, напугал? Да так, что ты в три ночи ко мне примчалась...

Саэру зыркнула недружелюбно, и Рэн скроил извиняющуюся мину. Аншо вздохнула, допила бальзам и отодвинула стакан. Некоторое время смотрела прямо перед собой, потом покачала головой:

– Не знаю. Сама не пойму. Ничего он не делал, просто стоял и смотрел на меня. А я чуть не сдохла от ужаса. Ни разу в жизни ни одно живое существо, ни одна нежить не смогла меня так напугать.

– Может... ты когда-то встречалась с ним, просто не помнишь?

Саэру язвительно фыркнула:

– Я, конечно, не девочка, но до старческого слабоумия мне тоже ещё далеко. Никогда!

– Но... – Гиншо помялся нерешительно и всё-таки закончил: – Были же те десять лет...

Аншо зло уставилась на него и отрезала:

– Нет. Не было и не будет. Я тебе уже говорила: знать не хочу, что там выгорело.

Рэн пожал плечами:

– Но ты же не можешь решать сама, что тебе вспоминать, а что забывать. И если сейчас память стала возвращаться...

– Ну да, – Саэру аж перекосилась от сарказма, – тридцать с лишком лет не возвращалась, а теперь — нате вам. С чего бы?

– Да кто ж знает, что там за магия в этой мерзкой статуэтке, если даже спец по тайным культам меня за порог с ней выпнула. Как думаешь, этоСудзуми чем-то тёмным занимался?

Аншо вздохнула и покачала головой:

– Вряд ли. Если эта пакость насылает дурные сны, все давно бы заметили. Тот же Кукавица первым бы примчался жаловаться не к нам, так к магам. Да и не было в алхимике ничего этакого, никакого тайного прошлого. Он и молчал-то о себе потому, что стыдился, мол, серый я человек, рассказать нечего. Развлекался слухами, что про него сочиняли. Подумаешь... маленькие радости одинокого старика.

– Значит, это обронил убийца.

– Выходит, что так. Или нарочно оставил.

– И что нам с этого проку? – проворчал Гиншо с досадой. – Если никто даже сказать не может, кто это изображён и что за культ такое наваял.

Саэру помолчала, глядя в окно, на небо, в котором уже погасли звёзды.

– А может, и будет прок, – произнесла она задумчиво. – Надо послать ребят по окрестным тавернам, пусть поспрашивают, не досаждали ли кому в последнее время дурные сны. И что именно снилось.

– Тогда и фермеров этих надо спросить, как их там — Кукавиц.

– Спросим. Сама и съезжу, – кивнула Саэру.

Глава 7. Стальные сестры

– Скажи мне, что ты творишь?!

Аншо по обыкновению молча зыркнула на йоши Омору из-под насупленных бровей. Моку прекратил мерить шагами кабинет и остановился перед Саэру.

– Ну? Молчишь, да? Кто просил учить тебя кинжальному бою — не ты? И что ты теперь вытворяешь? Отвечать, когда тебя старший по званию спрашивает! – йоши притопнул ногой в раздражении.

Саэру дёрнула плечом и пробурчала с вызовом:

– Учусь.

– Учится она! – йоши снова заходил туда-обратно. – Ты на рукопашный зачем кинжал притащила, а? На безоружного Хинику с ним зачем налетела?

Аншо набычилась:

– Сам напросился...

Строго говоря, сцепились они с Хинику не на тренировке, а во время перерыва. Никто не заставлял этого придурка доставать её и доводить до белого каления. И никто не говорил, что в свободное от занятий время она должна быть безоружной. Но объяснять всё это йоши? Больно надо. Захочет — сам разберётся. Не захочет — и шитцу с ним.

– Так... Вот что. Сходи и приведи своего наставника, тайи Матомо. Будем разбираться, чему и как он тебя учит, что ты на своих кидаешься. Ну? Марш!

Саэру отсалютовала и, не особо спеша, вышла на улицу. Тоши уже наверняка вернулся домой. Тащиться теперь за ним в Западные Поместья...

Честно признаться, Аншо уже сама не рада была, что напросилась тренироваться у него. Матомо безумно её раздражал. Она каждый урок почти ежесекундно скрежетала зубами. На то, как легко он обходит любые её уловки. (Единственный раз, тогда, три месяца назад, ей удалось застать его врасплох — совершенно случайно.) Как спокойно закрывает глаза на её бешенство (честное слово, лучше б орал, как йоши!), как равнодушно смотрит своими кристальными зеницами. На то, как молчит, на то, как говорит, на то, как улыбается, глядя мимо. На то, как во время занятий ухитряется сочетать беспощадность с бережностью. На то, как кинжалы пляшут в его руках, словно рыбки в пруду, словно серебряные птахи — невесомо порхают меж пальцев. На то, что лучше него учителя у неё точно не будет. И особенно — на то, как сейчас её швыряет то в жар, то в озноб от мысли снова войти в тот дом, в ту комнату...

А, чтоб его!

Аншо нащупала пояс с ножнами, вцепилась в рукоять кинжала. Стало немного спокойнее. На пороге поместья Тиллара Саэру поймала себя на том, что оглядывает и одёргивает одежду, проверяя, всё ли в порядке. И с каких пор её это парит? Рекрутка снова стиснула челюсти и без стука толкнула входную дверь.

– Я к тайи Матомо, – бросила она сквозь зубыслуге-котолюду и, не притормозив, ломанулась через гостиную и вверх по лестнице.

Кошак что-то промяукал вслед, но Аншо было не до него. Кожаная обмотка рукояти кинжала уже, кажется, начала расползаться под её побелевшими пальцами.

В комнату Тоши Саэру всё-таки постучала. Ответом ей была тишина. Аншо подняла руку, чтобы постучать ещё раз, и тут заметила движение слева. По коридору к ней приближался Матомо. Чувствуя, как кровь бьётся в висках, Аншо увидела наставника словно разрозненными частями: голый торс, холщовые штаны, обрызганные водой, мокрая растрёпанная голова, влажное полотенце на шее, правая рука на ходу трёт краем полотенца затылок. Тоши, наклонив голову, не сразу увидел остолбеневшую ученицу возле двери. Саэру даже попятилась, надеясь улизнуть обратно на лестницу, но не успела. Ой'аминские стёклышки блеснули бирюзой, пришпилили её к полу удивлённым взглядом.

– Аншо? В чём дело?

Рекрутка потратила секунд пять на то, чтобы вернуть себе способность разговаривать, и процедила сквозь стиснутые зубы:

– Йоши Омору велел привести вас.

– Что случилось? – Тоши толкнул дверь, вошёл и махнул Саэру, чтобы тоже заходила.

Аншо послушалась, закрыла дверь и позволила себе — только на секунду, пока Матомо не видит — прислониться к ней спиной. Потом выпрямилась, едва дыша от бешенства на собственную идиотскую придурь, и заставила себя ответить:

– Я Хинику плечо располосовала.

Тоши с рубашкой в руках выглянул из-за угла и уставился на Аншо вопросительно. Не получив ответа спросил вслух:

– За что? Давай, рассказывай. Если уж мне предстоит получить взбучку от йоши, я должен знать, что ты отчудила.

«Хватит пялиться на меня, одевайся уже!» – прорычала мысленно Саэру, старательно отводя глаза от полуодетого наставника.

– Да как всегда, доколебался до меня между спаррингами. Ну и... слово за слово... Я, короче, взбесилась и махнула ему ножичком по плечу.

– Та-ак... – Тоши вышел, наконец-то одетый, сел на стул и принялся натягивать сапоги. – То есть, ты на тренировки по рукопашке с кинжалом ходишь?

– Я ж им в спарринге не пользуюсь, – пробурчала Саэру. – Лежал в кармане. Никто не сказал, что между — тоже нельзя.

– Так, – повторил Матомо недовольно, поднялся и пару раз притопнул, чтобы сапоги удобнее сели на ногу. – А ты будто бы первый раз слышишь, что свары между рекрутами запрещены.

Аншо зыркнула злобно и тихонько рыкнула:

– Я будто первая начала...

– Ты будто из мокрых штанишек ещё не выросла! – отшил её наставник. – Тебе что, пять лет, ты в песочке в камушки играешь? А?

Он не повышал голоса, но вложил столько яда в вопрос, что Саэру стиснула зубы и отчеканила по всей форме:

– Никак нет, тайи.

– Значит так. С Хинику я отдельно разберусь. А ты — давай сюда ножны.

Аншо сглотнула и не двинулась с места. На пару секунд у неё потемнело в глазах. Но сволочь Матомо стоял перед ней, протянув руку, и пронзал своими злоэльфовыми стекляшками-глазами. Саэру медленно, непослушными пальцами, расстегнула пояс с ножнами, неловко стащила и протянула наставнику. Она чувствовала себя так, словно её прилюдно раздели... Нет. Лучше бы её прилюдно выпороли голышом! Лучше бы — он просто её прирезал — прямо тут.

В последнюю секунду пальцы вцепились в ремень и отказались разжиматься. Аншо с трудом узнала собственный дрожащий голос, выдавивший умоляюще:

– Пожалуйста, не надо... я всё поняла... пожалуйста...

Комната, собственная рука, стиснувшая пояс с ножнами, рука наставника, лежащая на нём в паре бойнов1 от её ладони — всё расплылось перед глазами. Что-то подтолкнуло её голову под подбородок, два ярких синих пятна закачались перед лицом. Аншо попыталась сфокусироваться на них, проникнуть за кристальную грань, заставить потеплеть, послушаться, подчиниться — любым способом, хоть на коленях ползать...

– Что угодно... только не отбирайте!.. – Слова отказывались проталкиваться сквозь стиснутое горло, но она их заставила, хоть и с хрипом. – Любое наказание! Каждый день плац мести. Месяц на кухне. Три. Полгода нужник чистить. Что угодно! Пожалуйста...

Голос Матомо донёсся, как сквозь стену:

– Да ради Сумэраги!.. Ты что? Ну-ка, сядь.

Наставник отпустил ножны, взял Саэру за локоть и подвёл к стулу возле бюро. Она с облегчением плюхнулась на сиденье, стоять на ватных ногах было мучительно. В руках что-то путалось. Аншо не сразу сообразила, что это её пояс, стиснула его ещё крепче и прижала к животу. Рукоятка кинжала больно уткнулась под рёбра.

Плевать.

Не отдам.

Матомо куда-то пропал из поля зрения, через минуту вернулся, поставил перед ней стакан, приказал коротко:

– Пей.

Саэру подняла руку, но пальцы по прежнему стискивали ремень, так что она снова прижала пояс к себе и мотнула головой. Наставник постоял над ней молча, потом сел на стул напротив.

– Надень уже свой пояс, – велел он недовольно. – И выпей воды. Не хватало ещё, чтоб ты мне тут в обморок рухнула.

Аншо вспыхнула, вскочила (комната перед глазами тошнотворно качнулась), стала спиной к Матомо, поспешно опоясалась, потом так же, не оборачиваясь, схватила стакан и залпом, в три глотка, осушила. Вода холодным болезненным комом скользнула в желудок и неприятно бултыхнулась, когда Аншо снова села. Но это была сущая мелочь по сравнению с необходимостью поднять глаза... Справившись, Саэру увидела, что наставник разглядывает её задумчиво. Ой'аминские ледышки больше не кололись — мерцали мягко магическими светлячками...

Аншо мысленно отвесила себе смачную оплеуху и встряхнула головой. Чего ещё за бред?! Какие, к шитцу, «магические светлячки»? Одурела совсем. Этот гад у неё чуть кинжалы не отобрал!.. Убила бы. Убила бы, убила бы!

– Вижу, ты пришла в себя, – чуть улыбнулся Матомо. – Теперь, пожалуйста, расскажи мне как можно подробнее, что произошло между тобой и Тогэ. Я, вообще-то, знаю, как ты ценишь Рикухэй, и догадываюсь, что ты не стала бы из-за ерунды нарушать устав. И насовсем отбирать у тебя оружие я не собирался — только до тех пор, пока не разберусь в происшествии. Ты же ничего толком не объяснила. Потому что дура гордая. Это я тоже знаю.

Саэру никак не отреагировала на грубоватый эпитет. Чего пыжиться, когда так и есть? Но после позорища, что она сейчас тут закатила, уже плевать. Так что она вполне внятно пересказала хамское заявление Хинику: мол, с кинжалами только хилая девка или тощий трус-аристократишко будет прыгать, потому что, мол, силёнок на меч не хватает.

Немного поразмыслив, Матомо хмыкнул и заметил с изрядной долей иронии:

– Полагаю, обиделась ты не за себя и не за наставника-«аристократишку», а за любимое оружие.

Аншо фыркнула раздражённо:

– Что бы он понимал про кинжалы! Сам даже «хэйши» в «Битве городов» бросить не может толком. Чурбан криворукий. Думает, взял железку побольше — и сразу герой.

Тоши тут же подобрался:

– Так он что, с мечом был?!

Саэру мотнула головой:

– Не. Он так крут, что собирался и без меча справиться.

– Ясно. И долго вы бились?

Аншо подняла голову, криво усмехнулась:

– Секунды две. Пока я кинжал вынимала. А потом он побежал жаловаться папочке-Маку... – Саэру увидела укоризненную мину наставника и прикусила язык, – в смысле, йоши Омору.

Что-то она, в самом деле, разболталась. Нашла при ком о йоши фамильярничать. Совсем мозгами ослабла.

Наставник тем временем встал, прошёлся по комнате в раздумье, потом обернулся.

– Значит, так. Если хочешь продолжать учиться у меня, я ставлю условия. Любая спорная ситуация должна быть описана лично мне во всех подробностях, без искажений и умолчаний. Гордость свою прибереги для других. Пока я тебя учу — я за тебя отвечаю, и мне нужна правда о том, что и почему ты делаешь. Это во-первых. Во-вторых, ты должна научиться плевать с Турмалиновой Башни на всякую словесную труху. Единственное, что может оправдать обнажённый кинжал — это прямое недвусмысленное нападение, которое нельзя отбить врукопашную. Такой вот мой собственный устав. Если ты не согласна...

– Согласна я, – поспешно выпалила Саэру, вскочив.

– Хорошо. Теперь пошли объясняться с йоши. Пока он за нами поисковый отряд не выслал.

Идти рядом с тайи Матомо через весь Тэйто было... неловко. Казалось, будто все на них таращатся. На Каиране, проспекте, ведущем к Турмалиновой Башне, позади пристроилась парочка разнаряженных девиц и принялась шушукаться, то и дело хихикая. Аншо даже расслышала, как они называют Тоши красавчиком. Саэру покосилась на Матомо. Он, похоже, ничего не замечал, шагал себе размеренно, не глядя по сторонам, и о чём-то думал. Только однажды взгляд его упал на одиноко сидящую на скамье симпатичную кэриминку, и губы чуть тронул намёк на улыбку.

К йоши Омору Тоши вошёл один. Сумэраги ведает, чего он там рассказал, но Аншо йоши к себе не позвал. Зато послал за Тогэ. Плечо ему уже залечили, но рекрутская кожанка всё ещё зияла знатной прорехой.

– И что с ним будет? – решилась спросить Аншо.

Тоши вздохнул:

– Учитывая, что это не первый раз, когда он провоцирует стычки...

– Выгонят?

Матомо пожал плечами и внимательно посмотрел на вросшую в плац Саэру.

– Весьма вероятно. Не рада?

Вместо ответа Аншо развернулась и бросилась в приёмную йоши, вломилась без стука и доклада. Когда Тоши вошёл следом, в комнате царило ошарашенное молчание, а выражение лиц капитана и Тогэ не поддавалось описанию. Спустя секунд десять Моку прокашлялся и произнёс:

– Так. Ещё раз, пожалуйста. Ты просишь за Хинику?

Саэру только мотнула головой утвердительно, не глядя ни на Тогэ, ни на замершего у порога наставника.

– Объяснись, – потребовал йоши. – Разве не он затеял склоку?

– Какая разница? Я могла не отвечать. Повелась, как дура. Так что наказывайте обоих.

Йоши Омору вцепился обеими руками в ремень.

– А кто сказал, что ты осталась бы без наказания? Каждому — соразмерно. Правильно?

– Нет. Нельзя его выгонять, – отрезала Аншо. – Он хоть и придурок, но воин хороший.

Йоши покачал головой и уселся за стол. Хлопнул ладонями по столешнице, раздражённо выдохнул:

– Вон. Оба. Тайи Матомо, разбирайтесь сами со своими рекрутами.

– Слушаюсь, йоши.

Все трое отсалютовали и вышли: Аншо — молча глядя под ноги, Хинику — всё ещё не веря в случившееся, Тоши — сдерживая улыбку. Выйдя из приёмной, он вдруг рассмеялся и пару раз одобрительно хлопнул Саэру по плечу.

– Значит так. Аншо, тебе я уже всё сказал. Хинику — за мной. Будем выгонять твою придурь, как это принято в Рикухэй: три круга вокруг замковых стен. Вперёд, рекрут! Бегом-бегом, раз, два! Раз, два! До ворот и наружу, вдоль стен, марш! Останавливаешься — начинаем счёт с начала!

Тогэ молча припустил рысцой. Ещё бы ему не припустить. Аншо довольно усмехнулась и понеслась к Рабхасу. Вся эта нервотрёпка когда-нибудь доконает. Нужно срочно что-нибудь наточить. Пока голова не лопнула от мыслей.

Спустя пару дней Аншо и думать забыла бы про эту стычку. Если бы не наставник. На следующий день, когда Саэру, запыхавшись к концу очередной тренировки, стаскивала с потных рук защиту, Тоши вдруг спросил:

– Скажи, ты хотя бы ночью с ножнами расстаёшься?

Аншо застыла на пару секунд, стиснув зубами застрявший кожаный ремешок, потом фыркнула и оставила вопрос без ответа. Но Матомо не отступился.

– Нет, правда. Вчера, когда я пытался забрать у тебя кинжалы, то не очень понял, что произошло.

Аншо справилась с креплением и отвернулась. Вот ведь привязался! Неужели не понимает, что легче сдохнуть, чем вспоминать этот позор?!

Рука наставника легла на плечо. Саэру скрипнула зубами. Потом вспомнила о высказанных им вчера условиях. Ладно, шитцу с тобой...

– Это лучшее, что я умею, – выговорила она, не оборачиваясь. – Это всё, что у меня есть. Они...

Аншо сглотнула, вцепилась в рукояти кинжалов и только после этого смогла продолжить:

– Это — мои сёстры. Мои крылья. Я лучше сдохну, чем позволю кому-то их забрать.

Тоши некоторое время молчал. Его ладонь по-прежнему жгла ей плечо.

– Ясно, – выдохнул он спустя полминуты. – Хорошо, я постараюсь это учитывать.

Рука наставника соскользнула с плеча, но вдруг приобняла Аншо и слегка прижала.

– Ты странная, Саэру. Но ты мне нравишься. Сработаемся.

Секунд двадцать она стояла столбом, слушая, как за спиной удаляются шаги Матомо. Потом стремительно развернулась, взмахнув руками — и два стальных лезвия, выпорхнув из её пальцев, вонзились в деревянный щит, привешенный к тренировочному чучелу.

1 Бойн — букв. «отпечаток пальца» (шинго), мера длины в Праведном Государстве, ок. 1,5 см.

Глава 8. Помрачение

– Во имя Сад-Баавы, превратившего ножи в мечи! Женщина! Ты собираешься сделать из этой спаты кинжал?

Опомнившись, Аншо вскочила с сиденья точильного круга. Кровь бросилась ей в голову при виде того, что сотворили оставшиеся без пригляда руки — меч был безнадёжно испорчен.

Всё. Это край. Такого ещё не было.

Всю зиму Оодай раскачивалась у неё под ногами. То ей казалось, что все мечты сбываются одна за другой, то, напротив, что лучше бы она сдохла до того, как хэйши привезли её к своим лекарям в Рикухэй. Но кое-как, сцепив зубы, она пережила эти три сырых, промозглых месяца. Даже ненадолго показалось, что всё устаканилось, вошло в колею. И вот, тёплые ароматные ветрапервого весеннего месяца выдули из её головы остатки здравомыслия.

Всё сыпалось из рук. На общих тренировках её то и дело валяли по плацу, защитную броню замучилась чинить, так её истыкали мечами — железки хоть и не заточены, а всё же царапают и раздирают кожанку. И бесит, как же всё бесит!

Матомо... Тоши.

Это проклятое имя въелось в каждую её мысль, в каждый шаг, в каждый вдох и выдох — как уголь в руки шахтёра, как масло в пальцы алхимика, как сажа в лицо Рабхаса. Разум отказывает ей. Да если бы только разум! Парни в десятке уже откровенно потешаются: пока инструктор Матомо занят другими — Аншо как Аншо, стоит только ему повернуться — и глаза у бедной Саэру стекленеют, а руки превращаются в два трясущихся никчёмных отростка.

Занятия кинжальным боем — сплошной чад и угар. Бесит собственная слабость, тупость, невменяемость. Бесит его терпеливость, его снисходительность. Бесит мягкое упорство, с которым ему удаётся ненадолго привести ученицу в рабочее состояние. Бесит его пристальный взгляд, то ли вопрошающий, то ли опасающийся. Всякий раз, поймав его, Аншо окончательно слетает с катушек, и урок превращается в нездоровую схватку, в которой ей, разумеется, никогда не выиграть. Слишком много ярости. Слишком мало здравого смысла, о котором Тоши толкует без всякого проку. Совсем нисколько самообладания.

Всё, чего она жаждет — это чтобы её стальные сёстры вонзились в его ненавистные ой'аминские глаза! Чтобы больше не видеть их. Перерезать глотку, чтобы больше не слышать этого голоса. Пронзить сердце, чтобы не слышать его стука всякий раз, как он прижимает к себе её голову за секунду до броска. Убить! Чтобы прекратить сходить с ума. Чтобы вернуть себе — себя прежнюю.

Об этом она и думала, когда угробила хороший меч. Швырнув превратившееся в негодную железку оружие на землю, Аншо развернулась и бросилась прочь, домой. На Рабхаса так и не осмелилась взглянуть. Даже его она теперь разочаровала! И всё из-за проклятого Матомо.

Ненавижу!

Убью. При первой возможности!

Взять и подкараулить его по пути домой. Он вечно ходит через Серебряные Сады, бродит там по закоулкам. Не в спину, нет! Загнать в угол, заглянуть в проклятущие глаза и...

Саэру выругалась, вскочила с кровати и принялась яростно метать кинжалы в укреплённый на стене деревянный щит. Пока в звуке косо вонзившегося и задребезжавшего клинка ей вдруг не послышалось:

– Мёррртв!

Аншо вздрогнула, с трудом выдернула кинжал, машинально проверила лезвие и убрала в ножны. Всё. Спать. Завтра ещё один невыносимый день.

Утро выдалось ещё хуже, чем она ожидала. Мало того, что на Тэйто свалился ледяной туман, и весь плац превратился в мерзкое скользкое месиво, ещё и Хинику опять взялся подначивать. Да, теперь Саэру прекрасно понимала все его пошлые намёки. Она стерпела раз. Стерпела второй. На третий, когда поганец прямо спросил, так же ли хорошо инструктор преподаёт ей «благородные секреты Сюн Ослеплённой» — ей сорвало башню. Прямо посреди спарринга допрыгнула до пояса, выхватила кинжалы и попёрла на побелевшего говнюка с единственным желанием — заткнуть его поганую пасть!

Кто-то (да ясно, кто — инструктор Матомо самолично, конечно) одним движением выбил кинжалы, скрутил ей руки за спину и так, подталкивая в спину, повёл к приёмной йоши. Стальные сёстры остались валяться в грязи, и Саэру принялась извиваться, брыкаться и вопить, как бешеный йааши. Ничего не вышло.

Йоши Омору, увидев обезумевшую рекрутку, приказал коротко:

– В карцер. Пока не опомнится. Сил моих больше нет!

Тоши молча, не обращая внимания на вопли и проклятия, дотащил Саэру до здания тюрьмы, впихнул в дверь, взял у тюремщика ключ и толкнул арестантку налево. Там, за тяжёлой окованой железными полосами дверью, оказалась длинная тёмная лестница. Только в самом её низу едва теплился жёлтый блик на полу. Тут беситься было уже бесполезно. Аншо замолчала и покорно зашагала вниз по избитым ступеням. Все шесть камер оказались пусты. Матомо завёл Саэру в первую слева и запер, так и не сказав ей ни слова. Повернулся и ушёл.

И куродама с ним.

Аншо постояла, привыкая к темноте. Окна в камере не было, единственным источником света служил огарок свечи на столе в конце коридора. Когда глаза немного освоились, Саэру увидела, что камера совершенно пуста — только и есть, что тощий, набитый соломенной трухой матрас в нише да мерзкое ведро в углу для известной надобности.

Куродама и с этим тоже. Вся Оодай может катиться в Уделы. А она сядет на этот паршивый матрас и больше с места не сдвинется, пока не сдохнет.

Ужин ей принесли весьма приличный: мясо с овощами, чай. Даже полный комплект столовых приборов, даже ножичек! Есть Аншо не стала. А ножичек припрятала. Смешно, конечно — крохотный, тупой, едва ли способный держать заточку дольше пары обедов. Но Саэру настолько отвыкла быть совсем безоружной, что не могла отказаться даже от этого жалкого кусочка металла. В конце концов, его вполне достаточно, чтобы воткнуть в глаз или в шею.

К ночи в камере стало совсем холодно. Аншо съёжилась на тощем матрасе и долго лежала без сна, вперив распахнутые глаза в темноту. Бешенство её улеглось. Осталось глухое неотвязное недовольство: собой, собственной слабостью и трусостью. Перед Рабхасом не извинилась за меч... С Хинику этим опять повелась, как идиотка, из-за ерунды... А уж как вопила, когда уводили — позорище! Тьфу.

Что теперь? Вышвырнут из Рикухэй — это точно. А если и оставят каким-то чудом, то... Парни из десятки и так над ней ржут. Рабхас больше к оружию не подпустит. И правильно, сама бы такую дуру криворукую погнала от кузни пинками. Матомо тоже вряд ли захочет дальше её учить. Все его уставы нарушила. Словом, и выходить из этой камеры незачем.

Горло вдруг стиснуло, на газа навернулись горячие слёзы. Саэру зло утёрла их кулаком, но они подкатили снова. Она вскочила и принялась носиться по камере кругами, пиная стены и лупя кулаками по сырым камням, поминая в голос всех куродама с такими эпитетами, от которых самой через пять минут стало стыдно. Плюнула, опять забилась в нишу. Лежала, обхватив себя ноющими от боли руками за плечи, безотчётно раскачиваясь. Пока неожиданно не уснула.

Спала, как обычно, без снов. Когда проснулась — не разобрать. На полу возле решётки нашла завтрак, но снова не притронулась. Долго лежала. Потом снова закрутились в голове всё те же тоскливые мысли. До тех пор, пока опять не подкатила ярость.

Всё из-за него. Из-за проклятого Матомо!

Не зная, как дать выход раздирающему её на части бешенству, Аншо вскочила, вытянула из рукава ножичек и принялась царапать им на стене ниши одно и то же имя. Писать — и яростно зачёркивать каждую букву, оставляя на удивление глубокие борозды в старом камне. Снова и снова, в исступлении повторяя: «Ненавижу! Ненавижу! Всё из-за тебя!» – пока не изодрала в кровь пальцы, а ножик с обломанным концом не выпал из одеревеневших от напряжения рук. Тогда она стала лупить камни кулаками, пинать ногами, не замечая, что уже вопит в голос. А потом накатила тьма.

Очнулась Аншо в лазарете. Долго не могла сообразить, с чего это вдруг оказалась тут. Ощупала себя, никаких ран не нашла. Разве что голова тяжёлая, будто налитая густой холодной жидкостью. Неприятно. Что это, ей на тренировке по черепушке чем-то заехали? Ах, нет. Это же она сама психанула и наскочила на Хинику с сестричками...

Остальные события словно выдернули из сундука и встряхнули перед ней гобеленом столь дивных красок, что стало дурно. А башкой-то она, видимо, всё-таки приложилась, пока кидалась на стенку. Жаль, что так слабо. Опять всё заново... Или сбежать?

Она попробовала сесть. Неприятное ощущение в черепушке усилилось, но не дотянуло даже до лёгкого головокружения, так что Аншо вполне смогла встать и одеться: всё её рекрутское снаряжение нашлось рядом на стуле. Даже кинжалы!! Мьори милосердная!

Саэру выхватила ненаглядные клинки из ножен и принялась расцеловывать холодные лезвия. Потом опомнилась, оглянулась затравленно, но в палате по-прежнему никого не было. Она уже сделала пару шагов к двери, как вдруг та распахнулась и впустила йоши Омору.

– Чудно. А мне сказали, ты спишь.

Аншо застыла, не зная, как себя вести. Йоши не выглядел рассерженным, но смотрел недовольно. Кивнул на койку:

– Сядь. Поговорим.

Саэру послушно уселась. Маку опустился на стул и долго разглядывал свою головную боль, набычившуюся и уткнувшую глаза в пол.

– Ты ведь понимаешь, что дальше так продолжаться не может. – Это был ни в коей мере не вопрос, Аншо и кивать не стала; но следующей фразы она точно не ожидала услышать. – Честно говоря, я сам тот ещё пень... До меня толком дошло, что происходит, только вчера, когда я твои художества на стенке камеры увидел. И ещё до меня дошло, что ты-то, как раз, похоже, вообще не соображаешь, что с тобой творится.

Йоши с минуту молча разглядывал неподвижную фигуру. Вон как вымахала. И с пацаном уже не спутаешь, давно пора в женскую кожанку переодевать. Сколько ей сейчас? Должно быть, уже почти четырнадцать. Или даже больше? Лекари тогда дали ей десять, а на самом-то деле, кто знает... И растёт девица в окружении мужиков, один другого заскорузлей. А Тоши, даже если и понял, в чём дело, слишком в щекотливом положении, чтобы с ней беседы неловкие беседовать. Придётся самому.

– Вот что, – Маку хлопнул руками по коленям и поднялся. – Пойдём-ка прогуляемся. Хочу тебе кое-что рассказать, а тут как-то несподручно.

Аншо молча зашагала следом за йоши прочь из лазарета, через двор, за ворота — и от моста вниз, на почти всегда безлюдную тропу. Они долго шагали молча, пока не вышли на каменистый пригорок, обрывающийся прямо к озеру Ойнару.

Йоши запрыгнул на широкий и длинный, поросший травой валун, уселся на его плоской верхушке и похлопал ладонью рядом с собой. Саэру послушно села. Они долго молчали, любуясь панорамой Ойнарской котловины. Наконец Маку произнёс со странной усмешкой:

– Знаешь, сколько мне лет, Саэру? Почти сорок. Веришь, что я когда-то был таким же, как ты и твои товарищи, голенастым пацаном?

Аншо взглянула на йоши искоса и только плечами пожала. Раз так говорит, значит, был. Что с того?

– Отец мой купец, не так, чтобы очень богатый, но и не нищий. А я младший сын, и вряд ли мог рассчитывать унаследовать дело. Так что в тринадцать меня записали в Рикухэй. К пятнадцати сумел отличиться достаточно, чтобы меня взяли посыльным, бегал по всему Тэйто. Бывала ведь в Серебряных Садах? – Аншо молча кивнула. – Красиво, тенисто, цветочки всякие, барышни любят погулять. Вот там я её и увидел первый раз. Сидела с подругами под цветущей яблоней, болтала, смеялась. А я стоял, как дурак, и пялился, разинув рот. Запоздал с письмом, получил нагоняй. И так на эту девчонку разозлился, что потом целый месяц Сады стороной обходил. Пока вдруг не понял, что её лицо у меня из ума не идёт...

Йоши примолк, а Саэру в недоумении нахмурилась. С чего это он взялся делиться сентиментальными воспоминаниями?

– В следующий раз мы встретились на балу по случаю дня рождения одного моего товарища из рекрутов. Он был из семьи аристократов, и его отец оказался дружен с отцом Сумирэ. Нас познакомили. Но поначалу я решил, что просто терпеть её не могу. Тот бал кончился для меня тем, что она влепила мне хорошую пощёчину за отменную грубость. Думал, больше в жизни не захочу её видеть. А потом как с ума сошёл. Где бы я ни был, что бы ни делал — думал о ней постоянно. Носился по городу с очередными письмами — и выискивал её в толпе. На обратном пути специально бежал через Сады. Бесился на себя самого, а всё равно не мог отделаться... Потом, конечно, мы виделись ещё не раз. Встречались. Даже думали пожениться в конце концов...

Моку замолчал, рассеянно уставившись на причудливые узоры, которые рисовал по глади озера ветер. Спустя минут десять Аншо всё-таки решилась спросить:

– Не поженились?

Йоши покачал головой:

– Нет. Её просватали за ровню. Мы даже пытались сбежать, но неудачно. Её заперли дома, мне пригрозили изгнанием из Рикухэй и большими неприятностями для отца — и я отступился... До сих пор ненавижу себя за это. «Благородный супруг» Сумирэ оказался большим поклонником наканского, и спустя два года она умерла от побоев...

– Дерьмово... – вырвалось у Астии, и она поспешила исправиться: – В смысле, это... жаль...

– Да, – отозвался Моку невыразительно. – Жаль. Но я тебе всё это рассказываю не для того, чтоб растрогать. Я, как всякий старший, хочу, чтоб младшие не повторяли моих ошибок. Ты можешь, конечно, меня обфыркать. Но если уж кто-то врезался тебе в душу, как шип сумомо, да так глубоко, что ты буквально на стену лезешь — нельзя делать вид, будто это не важно. Плевать, что там между вами: звания, возраст, достаток, родовое имя. Труха это всё. Ты сильная. Посмотри в лицо происходящему, а потом иди и разберись с этим. Иначе мы тут через пару месяцев вообще все на Солёные Берега съедем. Или я буду вынужден тебя выгнать.

– Разобраться? – тупо переспросила Саэру. – С чем?

Йоши поднялся и посмотрел на Аншо сверху вниз. Похлопал по плечу:

– Посиди, подумай. Уверен, ты всё поняла.

Развернулся и медленно, тяжело зашагал прочь, опустив голову и ссутулившись.

Глава 9. Неприступный

Аншо размышляла над рассказом йоши Омору недели две. За это время она, разумеется, извинилась перед Рабхасом и даже перед Тоши. Тренировки продолжились своим чередом. Саэру почти перестала чувствовать себя развалиной и непрерывно беситься. С наставником Матомо, правда, старалась поменьше разговаривать: молча выполняла все инструкции, разучивала приёмы и всякий раз, встречая его ненавистный взгляд, изо всех сил убеждала себя, что он такой же, как все, нет в нём ничего особенного, не о чем думать, не на что злиться, нечего чувствовать... Это почти работало. Но в глубине души Аншо ощущала назревающий взрыв.

В никкомон, просидев полдня над очередным мечом, Саэру вдруг спросила Рабхаса:

– Скажи, я, наверное, совсем дура?

Нандин бросил в воду заготовку и обернулся удивлённо:

– С чего бы?

– Да так... – она помялась, но, раз уж завела разговор, глупо отступаться. – Мне тут йоши кое-что про себя рассказал. Ну, тогда, после тюрьмы. А я в толк не возьму, зачем. Он сказал, мол, я всё понимаю и должна разобраться. А я ни шитцу лысого не врубаюсь!

Рабхас хмыкнул и присел рядом на скамью.

– Что же он тебе рассказал?

Аншо повертела в руках меч, попробовала пальцем лезвие, провела ещё пару раз по кругу, отложила.

– Не знаю, можно ли... Это про его личное.

– Уж не про Сумирэ ли? – Саэру удивлённо кивнула, и нандин покачал головой. – Надо же. Сильно он о тебе печётся, если даже до этого допустил. Эта вина его по сей день гложет.

– Но я-то чего должна была понять?

– А у самой никаких идей? – улыбнулся кузнец.

Аншо шумно выдохнула, встала, ополоснула лезвие меча, несколько резче, чем стоило бы, впихнула его на стойку и обернулась, раздражённо ощерившись:

– Я, видать, правда тупая. Какого длинного корня вы мне всё намекаете да сказки рассказываете? И я, такая, должна сама допереть до вашей бесценной мысли. А я — не допираю! – Саэру зло постучала кулаком себе по лбу. – Не складываются у меня ваши «два» и «два». У меня там «три» да «пять» стоит, понимаешь? Хоть ты не измывайся, скажи уже прямо, а!

– Присядь, – Рабхас поманил её рукой. – Хорошо, давай растолкую. Только, чур, слушай меня до конца и не перебивай.

Саэру взгромоздилась поперёк скамьи, как в седло, и вперилась в неискорёженную шрамом правую половину лица нандина — живую, добродушную и даже красивую, хоть и непривычной красотой смуглокожего пустынного народа.

– А «мысль наша бесценная», – подколол он беззлобно, – довольно коротка. Сказывал тебе Моку, как поначалу ненавидел ту барышню? Уж конечно, сказывал. А теперь погляди, как ты бесишься на своего Тоши... Цыть! Велено не перебивать. Он же само совершенство: учтивый, благородный, умный, талантливый, красавец — глаз не отвести, сидеть бы да любоваться часами, а? То-то же. А ты так не привыкла. Ты из-за него сама с собой рассорилась, вот и бесишься. То обойти хочешь во всём, то перестать дыхание при встрече терять. И всякие романтические мысли презираешь старательно и думать их не хочешь, хотя тебе, родное сердце, уж только ленивый об том не намекнул. Всё — чтоб не размечтаться. Потому что боишься. А чего, спрашивается? Интересная из вас парочка-то вышла бы. Если, конечно, ему до тебя тоже дело есть. Так-то не поймёшь: вышколенный, ежели сочтёт неуместным — никто и знать не будет. Думаю, йоши хочет, чтоб ты это и выяснила.

Рабхас обернулся к окаменевшей Аншо и добавил с лукавой улыбкой:

– Вот и вся мысль. Достаточно прямо? Теперь можешь и поорать маленько.

Но ей нечего было сказать. И нечем. Горло перехватило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. С минуту она сидела, опустив голову, не видя ни скамейки, ни собственных вцепившихся в неё рук. Когда тьма перед глазами рассеялась, Аншо встала, невнятно поблагодарила нандина и медленно побрела в свою комнатушку. Там, как была, в штанах и дублете, свалилась навзничь на кровать и так пролежала до самого утра, уставившись невидяще в сводчатый потолок, украшенный пыльными фестонами застарелой паутины.

Поутру поднялась, заставила себя позавтракать, переоделась в кожанку и как ни в чём не бывало отправилась на плац. Занималась сосредоточенно, молча. На привычные подначки ни разу даже не одарила никого излюбленным убийственным взглядом, да попросту никого в упор не видела, дралась, будто с манекенами. Пару раз поймала на себе озадаченный и обеспокоенный взгляд Матомо, но и тут ничто внутри неё не дрогнуло. Словно за эту ночь она окоченела.

Это было немного похоже на то, как Аншо чувствовала себя тогда, почти четыре года назад, выздоравливая после тяжкой болезни. Только вместо неустанно бьющегося в голове, во всём теле слова «ненавижу» в ней поселилось другое... Всю эту ночь Аншо упорно пыталась увильнуть, увернуться, отгородиться от него. Но слишком велико было её уважение к Рабхасу, чтобы так просто отмахнуться от его мнения. Раз он считает, что всё это потому, что... то самое слово... значит, так и есть. Что теперь делать с этим, Аншо не знала, и потому — замерла, затаилась внутри себя, задержала дыхание, словно посреди болота, где не ясно, куда двигаться, как ступить, чтобы не утонуть, не сгинуть бесславно. На тренировке с кинжалами Тоши даже несколько раз обращал внимание на её скованность, дважды заставил проделать какие-то дыхательные упражнения. И пристальнее обычного вглядывался в её лицо. А она — непривычно отводила глаза, уклоняясь от нестерпимого, пронизанного незнакомой и пугающей магией сияния...

Так Аншо и проходила всю неделю, будто накачанная сонными зельями, пытаясь освоиться с новым словом внутри и примирить его с прежним, привычным, никуда не пропавшим. Оно даже пыталось отвоевать позиции, но так и не смогло, не пересилило.

В следующую неделю Саэру вдруг повадилась просиживать в аптекарском садике вместе с местными барышнями — внучкой лекаряВоймила, дочками стряпух и кого-то из офицеров. В первый вечер девчонки воззрились на вечно нелюдимую рекрутшу изумлённо. Но Аншо вела себя смирно, говорила мало и без язвительности. Больше слушала. У барышень, как обычно, всех разговоров было — про парней. У двух имелись возлюбленные, с которыми они встречались, а Воймилова внучка вздыхала по ком-то, кого Аншо не знала. Зато подружки наперебой давали ей советы, как привлечь к себе его внимание, и Саэру слушала во все уши. Но большая часть их затей показалась Аншо непроходимо идиотской: её бы, пожалуй, стошнило, возьмись она этак жеманничать. Спустя четыре дня Саэру плюнула и больше в садик не ходила.

Глупая была идея. Где эти девицы — и где она, будущая хэйши? Экой йааши она будет выглядеть, если возьмётся повторять их ужимки! Тьфу. А уж если представить взгляд Тоши... От этой мысли Саэру почувствовала приступ старой доброй ярости.

Нет уж. Какая уродилась — такая и есть. Кому не нравлюсь, пусть пойдёт да в нужнике утопится с такого горя.

Может, потому эти два слова и толкутся в ней так тесно и яростно, что изнутри — очень уж похожи. Нет в её втором слове места ни романтическим вздохам, ни томным взглядам, ни мечтам о семейном счастье. Там — ярость. Та же самая. Там — жажда, способная источить до костей. Там — желание убить. Любого, кто посмеет коснуться его, косо посмотреть, помыслить недоброе. Вот это — она. Аншо Саэру. Берите её такой — или провалитесь в Уделы.

Всё, что осталось — это выяснить, нужна ли она такая ему. А это вдруг оказалось едва ли не сложнее, чем всё, что Аншо передумала и переделала за последние недели.

Сначала она попыталась вернуть непринуждённость в разговоры с наставником. Перестала отмалчиваться, снова взялась задавать вопросы: о том, чему училась, а ещё чаще о том, где этому научился сам Тоши. Он отвечал. Рассказывал подробно, без всякой рисовки, часто — с горьким сожалением об отобранных жизнях. Аншо было удивительно, как это в нём уживалось: столь беспощадное мастерство — и столь упорное стремление избегать убийства почти любой ценой. Наконец, она решилась спросить:

– Если вы так не любите убивать, зачем пошли в Рикухэй? Сделались бы, не знаю, послом...

Тоши улыбнулся, почему-то совсем невесело, и развёл руками:

– Отец не позволил бы.

– Чего это? Вы ж, аристократы, за посольские чины горло друг другу перегрызёте. Нет?

Матомо покачал головой:

– Не мой случай. Видишь ли, если б я стал послом, то при первой возможности отправился бы в Хайно. А отцу эта мысль страшнее кинжала под рёбра.

Саэру хмыкнула озадаченно:

– В Хайно вроде неспокойно...

– Да, кланы делят власть. Но дело не в том. У отца на этот счёт свой пунктик. В его семье есть «паршивая овца» и «позор всего рода» — его старший брат. Дядя Руро, едва достигнув совершеннолетия, сбежал из дома и стал контрабандистом, скитался по всем морям, пока не осел в Хайно. Мне про него рассказала сестра отца, нечаянно проговорилась. Я был тогда десятилетним пацаном, и бравый пират стал моим кумиром. Отец был зол на сестру и категорически запретил ей «забивать ребёнку голову похождениями преступника». Хватит, мол, того, что семья его покрывает. Но спустя пару лет мне удалось подсмотреть адрес на письме, и я завязал с дядей Руро тайную переписку. Ты бы видела эти письма! Их можно публиковать как романы приключений!

Кажется, первый раз за всё время Аншо увидела в лице Матомо столько жизни. Обычная его сдержанность отступила, глаза горели искренним восхищением, даже голос изменился, стал будто бы ярче.

– Он писал мне о странных животных, о жизни в разных регионах, о традициях кэриминов, о хайминах... Здесь мало интересуются восточной провинцией, ни в одной книжке не прочитаешь того, что я узнал от дяди Руро. Но это совершенно удивительный народ: необыкновенная культура, Кланы, уникальная религия Зеркального Бога! Представляешь, у них есть живой бог!..

Тоши осёкся, кажется, смутившись от собственной восторженности, и вернулся к ответу на вопрос Астии:

– В общем, отец, конечно, скоро узнал об этой переписке. Пытался её запретить. Мама отговорила: побоялась, что я по примеру дяди просто сбегу из дому. Письма казались ей меньшим злом. Может быть, она даже была права. Но с тех пор я так прожужжал всем уши «проклятыми кэриминами», что когда зашла речь о моём будущем, отец наотрез отказался помогать мне пойти любым путём, способным привести в Хайно. Точнее, он заявил, что намерен всячески мне в этом препятствовать. Рикухэй — единственное, чего я смог добиться. Честно говоря, не знаю, поможет ли мне это хоть как-нибудь. Но слухи о беспорядках меня, стыдно признаться, обнадёживают. Нескольких офицеров уже отправили туда расследовать последние убийства, так что, если меня повысят ещё хотя бы на ранг...

Матомо замолчал, потому что Аншо вдруг вскочила и, ни слова не сказав, бросилась прочь. Вылетев за ворота крепости Рикухэй, она пронеслась по тропе до того камушка, где йоши Омору изливал ей душу, уселась на самом краю, притиснув колени к груди, вцепившись в кожу штанов до ломоты в пальцах. И просидела так до заката. Наконец, придя к некому решению, вскочила и, размашисто шагая, вернулась на плац. Тоши там уже не было. Аншо кивнула и отправилась в Тэйто, по тем улицам, которыми Матомо обычно возвращался домой. Опоздала, конечно. Окно его комнаты в поместье Тиллара тепло светилось, но туда Саэру не пошла бы ни за какие золотые кристаллы.

На следующий день после тренировок Аншо дождалась, когда Тоши отправится в Западные Поместья, и тайком последовала за ним. Она честно собиралась догнать его в Серебряных Садах. Не чтобы убить, конечно. Поговорить. Но — не решилась. Злилась, лупила себя кулаками по ослабшим коленям, но так и не смогла сдвинуться с места. На следующий день история повторилась. На третий Матомо, кажется, заметил, что его преследуют. На четвёртый он отправился домой позже обычного, бродил по Садам до самых сумерек, пока в какой-то момент Аншо не потеряла его из виду. Она заметалась было, потом опомнилась, выдохнула с облегчением и повернула обратно. Тут-то её и поймала за локоть до истерики знакомая рука.

Саэру вывернулась хорошо отработанным приёмом, выхватила кинжалы, напрыгнула, швырнула Матомо в угол каменной ограды — и в следующую секунду оба клинка тускло блестели у самого его горла. Тоши опешил, развёл руки в стороны, показывая пустые ладони, и выдохнул в лицо чокнутой ученице:

– Аншо, ты рехнулась?

– В твоём положении я бы выбирала слова, – машинально огрызнулась Саэру.

Впрочем, это не слишком впечатлило опытного воина. Он даже ухитрился пожать плечами и следующий вопрос задал совершенно будничным, лишь чуть удивлённым голосом:

– Зачем ты ходишь за мной который день? И это вот, – он кивнул на кинжалы, – зачем?

– Заткнись и слушай! – рыкнула Аншо, пытаясь не дать голосу сорваться.

Оставив правую руку с кинжалом у шеи наставника, левой Саэру вцепилась в расшнурованный ворот кожанки, крепче вжимая безропотного Тоши в ограду. Щека Астии почти касалась его щеки, но зато ой'аминские глаза больше не отвлекали и не пялились на её пылающую физиономию и трясущиеся губы. Она заставила себя говорить — яростным свистящим полушёпотом:

– Я знаю, что слепее меня разве что кроты подземные. А все остальные давно всё поняли. И ты, разумеется, тоже. Но ты же у нас весь благовоспитанный... – Аншо запнулась, понимая, что всё звучит не так, как она себе придумывала, слишком грубо и вообще по-идиотски; но отступать некуда, только пробиваться дальше сквозь собственное косноязычие. – Короче. Если ты думаешь, что я ребёнок — то клянусь наевыми шлюхами, я тебя прирежу на месте. Если ты считаешь, что слишком стар для меня — то мне плевать не то, что с Турмалиновой Башни, с Ото и Насу мне плевать. Если ты боишься, что твои родичи будут против меня — то я не набиваюсь тебе в жёны. Просто... просто возьми ме...

Всё-таки не совладала. Шёпот сорвался в сдавленный исступлённый хрип и сломался на полуслове. Хотя, какая уже разница... Кинжал вывалился из руки. Аншо вцепилась в кожаный рукав бесчувственными пальцами, уткнулась головой в его плечо и просипела отчаянно:

– Возьми меня с собой! Хочешь — поеду с тобой в Хайно. Буду восхищаться кэриминами и их живым богом. Буду прикрывать тебе спину!..

– Аншо...

– Хочешь — буду лучшим другом. Надоем — буду тенью...

– Да послушай же!

Он с трудом сумел отцепить от себя обезумевшую девчонку, заставить замолчать. Взял её под руку, довёл до скамьи, усадил и рухнул рядом. Некоторое время оба молчали. Немного опомнившись, Аншо покосилась на Матомо. Он сидел, поставив локти на колени, и с силой тёр ладонями лицо.

– Да ладно уже, – проворчала Саэру, безуспешно пытаясь скрыть стыд за привычной грубостью. – Не мог ты не знать. Все сто лет знают. Хинику меня задразнил этим. Это я, тупая, не врубалась. Думала, ненавижу тебя.

– Ради Наставников, да не в этом дело...

Он вздохнул. Поднялся, дошёл до забора, нашёл в траве кинжалы и принёс Аншо. Надо же... первый раз в жизни позабыла о них... бедные сестрички... И чего он теперь стоит над ней? На фоне сумеречного неба лица совсем не видно — не поймёшь, как смотрит. Наконец, уселся обратно. Сорвал и вертит в руке резной серебристый лист тополя. И молчит. Какого... Но не спрашивать же...

– Прости, – сказал вдруг Тоши, будто услышав её мысли. – Знаю, что слишком долго молчу. Но я... не представляю, что тебе сказать.

Аншо вдруг окатило поразительным спокойствием. Закрыла глаза. Сглотнула. И так, не поднимая век, произнесла — ровным, самым обыкновенным своим голосом:

– Да чего там. Так и скажи: ничего не будет. Да?

Рука в его руке. В который раз? Тысячный, наверное. Хватал, держал, поправлял, выкручивал, показывал правильный хват... А вот так — впервые. Просто пальцы в ладони.

Отвечает тихо, но в голове от его голоса прокатывается гулкое эхо.

– Ты права.

Ну и шитцу с тобой. Самое время встать и уйти. Нет — держит. Крепко, как на тренировке. Не вывернешься. Что, решил поутешать? Смешно.

– Подожди. Я ведь выслушал тебя. Послушай теперь ты. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я не воспринимаю тебя всерьёз или, тем более, боюсь мнения родителей. Дело как раз в том, что я... – он запнулся, подбирая слова, – я уважаю тебя. И потому обязан говорить откровенно, без увёрток или попыток снисходительно утешить.

Саэру всё-таки открыла глаза и посмотрела на него. Восхитительное благородство. Аристократическое воспитание. Изысканная книжная речь. С детства под кожу вросшее самообладание. В этом он весь — Тоши Матомо. Непрошибаемая гладь ой'аминских кристаллов так и не позволяет заглянуть глубже. Не ей. Она уже знает, что сейчас услышит.

– Прости, Аншо, но я тебя не люблю. Всё, что ты отважилась мне предложить — я не могу принять. Потому что не могу оскорблять тебя жалостью. – Она невольно поджала губы. – Видишь, одно упоминание тебя возмущает. Ты бы очень скоро возненавидела меня по-настоящему.

Саэру отняла руку, вцепилась в рукоять кинжала на поясе и проговорила, зло расковыривая землю носком ботинка:

– И на кой тогда они всё это затеяли? Жила бы и дальше дурой. А там бы ты уехал, и делов-то...

– Кто — они?

– Йоши. И Рабхас. Научили уму разуму...

– Всегда лучше понимать, что с тобой происходит. Честность с собой — хороший навык. Она не позволит переоценить свои силы или недооценить врага.

– Спасибо за науку, наставник, – фыркнула Аншо язвительно.

– Прости. Обещаю больше не досаждать тебе своим менторством.

Улыбается, но почему так виновато? В конце концов, ничего ей не сделалось. Даже сердце перестало метаться, как у шуганой крысы.

И тут до неё дошло.

– Обещаешь? То есть, ты... уедешь.

Тоши кивнул:

– Так быстро, как смогу. И не делай такое лицо. Ты же понимаешь, что может быть только так.

– Ну да...

Выбила башмаком фонтан земли и камней. Отвернулась. Да пусть катится...

– Возьми.

Заставила себя обернуться, взяла протянутый тополиный листок, что Тоши вертел в руках всё это время. Поднялась вслед за ним. Как же странно. Сколько раз они стояли вот так, вплотную, сколько раз он хватал и швырял её, как угодно, и она бесилась, мечтала заставить умолкнуть его сердце. Теперь услышать бы его разок... Но слышно только своё. И бьётся оно ровно и тяжело, будто вот-вот остановится насовсем. Тогда — было легче...

– Хочу опять тебя возненавидеть!

Так и сказала, глядя прямо в глаза, уже совершенно не похожие на кристаллы в этой темноте. Больше на...

Аншо не успела додумать. Тоши шагнул к ней, мягко взял за плечи и поцеловал. Потом отступил, улыбнулся виновато, кивнул — и ушёл прочь.

Глава 10. Серебряные Птицы

Она не смогла заставить себя пойти на плац на следующий день. Проснулась, оделась в кожанку, села на табурет и принялась метать в щит всё, что только могло в него воткнуться — кинжалы, ножички для игры, вилку, пару кухонных ножей. Снова и снова. Так и сидела почти весь день, представляя на месте щита лицо Матомо. Впрочем, злость её была не то, чтобы неискренняя, но тщательно выпестованная, со всех сторон обихоженная, подпёртая, как сваями, каждым самым крохотным воспоминанием о своём позоре и глупости.

Ближе к вечеру, когда рекруты разошлись с плаца, Саэру отправилась к йоши Омору. Маку встретил её вопросительным взглядом, но, увидев выражение лица, вслух ничего не сказал.

– Возьмите меня в курьеры, – не столько попросила, сколько потребовала Аншо. – Отошлите куда подальше.

Йоши вздохнул.

– Вы сговорились что ли? – Саэру скривилась, но так и не сумела выдавить улыбку, промолчала, глядя в пол. – Ладно. Есть пакет в Энсо. Завтра утром приходи, проинструктирую.

Кажется, он что-то не договорил. Но Аншо не стала спрашивать. Ясно же, что перед ней тут был Матомо с просьбой о переводе в свою ненаглядную Пепельную провинцию.

Утром, получив инструкции, Саэру пару часов носилась, собираясь в дорогу, учила маршрут и пункты смены лошадей. Пакет, впрочем, был не срочный, особо гнать йоши не советовал, так что вряд ли эти сведения ей пригодятся. Но зато голова занята.

Конюшни располагались возле моста в Тэйто. Там-то Аншо и столкнулась с Матомо. Не успела удрать, слишком поздно заметила его в полумраке.

– Я тебя дожидался.

Саэру фыркнула и отвернулась к лошади, проверяя, хорошо ли затянута подпруга. Верховой езде их начали учить всего с полгода назад, и Аншо всё ещё перепроверяла упряжь по стораз.

А Тоши стоит, ждёт, пока она закончит. Вот только трогательного прощания ей и не хватало для полного восторга.

– Знаю, что ты думаешь, и вижу, что злишься. Но не мог уехать так просто. Вот, возьми.

Аншо всё-таки пришлось обернуться. Тоши протягивал ей нечто, завёрнутое в чистую холстину. Наверное, не стоило... Но контуры, что угадывались под тканью, заставили её руки сами потянуться и сдёрнуть обёртку. В ладонях у Саэру остались два абсолютно одинаковых серебряных кинжала. Бритвенно острые листовидные лезвия чуть шире и тяжелее, чем она привыкла; тот же металл араннской работы. Из-за тонких причудливых узоров лезвия похожи на перья диковинной птицы. Удобные рукояти обёрнуты плотной кожей, а вместо наверший — птичьи головы. На роскошных ножнах меж тонких пёрышек серебряной инкрустации блеснуло что-то призрачной, прозрачной ой'аминской бирюзой и тут же расплылось, размазалось бликами. Аншо сдавленно выругалась, тряхнула головой и зло утёрлась рукавом.

– Не хочу, чтобы ты меня ненавидела, – произнёс Матомо тихо. – Лучше вспоминай с улыбкой.

– Вот ты ж гад! – выдохнула Аншо и, совершенно неблагородно хлюпнув носом, уткнулась ему в плечо, притиснув драгоценные кинжалы к груди.

Через пару минут Саэру сумела опомниться, вывернулась из объятий, ещё раз утёрла рукавом зарёванную физиономию и, не глядя на Матомо, спросила:

– Таки в Хайно?

– Да, – кивнул он. – В Логгна'Тир, а там — куда назначат.

– А что папенька?

Тоши усмехнулся:

– Ещё не знает. Напишу ему оттуда.

– Круто. Ладно... Удачи.

– И тебе, Аншо. Береги себя.

Она хмыкнула, но не стала язвить в ответ.

Матомо уехал первым. Саэру долго стояла, привалившись к стене, держала в руках Серебряных Птиц, глядела на сверкающие огранённые ой'аминские камушки, запутавшиеся в пернатых узорах на ножнах. Наконец, бережно обернула кинжалы тканью и упрятала на самое дно дорожного мешка. Когда-нибудь она обязательно заслужит право сражаться ими. Когда-нибудь.

Спустя две недели Аншо вернулась из Энсо как ни в чём не бывало. Разве что стала ещё настырнее в тренировках, и теперь мало кому в учебке удавалось её превзойти.

В конце месяца Второй Жатвы из Хайно стали приходить всё более тревожные вести: провинцию сотрясала гражданская война, борьба за власть вылилась в религиозный конфликт. Праведное Государство пыталось как-то влиять на происходящее, где дипломатией, где прямой силой. Впрочем, Саэру мало вникала. О Тоши Матомо не доходило ни слова. Точнее, йоши-то наверняка что-то знал, но Аншо скорее проглотила бы подошвы собственных сапог, чем стала бы расспрашивать. Да и толку? Она закинула книгу с засушенным тополиным листком в глубь полки, а серебряные кинжалы и вовсе укрыла в тайнике.

К шестнадцати годам Аншо закончила учебку и попросилась в стражу Тэйто. Йоши назначил её в торговый порт. Там она и служила до самого Кризиса Ная. Только тогда она впервые достала Серебряных Птиц. Ножны слегка потемнели, но ой'аминское стекло сияло всё также ярко, живо напоминая... Впрочем, Саэру не позволила себе окунуться в девические бредни. До того ли, когда столицу громит армия наевых культистов и куродама?!

Спроси её, и Аншо вряд ли ответила бы, сколько часов или дней шли бои на улицах Тэйто. Единственное, что она запомнила — это прибытие последнего наследника Императора, Макото Оканэ. Йоши Омору орал благим матом, но Саэру всё равно влезла в отряд, прорывавшийся к храму Магоо. Что могло быть достойнее серебряных сестёр, чем защищать будущего Императора? Сам Най не остановил бы её, не то, что йоши Маку.

Сосредоточенное лицо Макото крепко врезалось Аншо в память. В первый момент оно почему-то показалось ей страшно знакомым. Как будто она видела его давным давно, совсем ребёнком. Но это вряд ли могло быть, потому что наследник Оканэ до сего дня ни разу не бывал в столице. Может быть, он просто напомнил ей Тоши... То же врождённое благородство, сдержанность, тот же прямой взгляд. Разве что глаза не такие яркие, скорее серые, чем голубые.

Впрочем, скоро Аншо стало не до размышлений о глазах и лицах. Проклятые куродама открыли портал в Поля Праха, Удел своего хозяина, и новые волны нечисти валили и валили оттуда десятками.Саэру так и не поняла, что сотворил в храме Магоо наследник Оканэ. Единственное, что она понимала в тот момент, валяясь у стены с распаханным боком и сломанными рёбрами — здесь творится История. И когда наево войско со злобными воплями провалилось в свой мерзостный Удел, Аншо хохотала, как безумная, и целовала окровавленные серебряные лезвия.

Когда всё закончилось, солдаты Рикухэй помогали восстанавливать столицу: убирать тела, разгребать завалы, пресекать мародёрство. Саэру отказалась валяться в лазарете и вкалывала наравне со всеми, едва позволив лекарям подлатать её.

Как только жизнь столицы вошла в более привычное русло, Саэру ушла из стражи. Теперь она патрулировала Внешнюю Кольцевую дорогу и ходила в рейды против бандитов да остатков наевых тварей под командой бывшего инструктора Кея Когараши, получившего ранг тайи. Серебряные Птицы отныне прочно обосновались на её поясе и неизменно первыми вспархивали над головами в стычках.

Пятый год эпохи Гинро, год Гнева Баарота,застал Аншо в пути из на редкость бестолкового похода. Рейд на восток, вглубь хребта Ондан, по контрабандистским тропам, оказался пустой тратой времени. Дороги и тайные лагеря были пусты. И только оказавшись в Шокудае хэйши узнали о катастрофе в Хайно.

– И где был их хвалёный живой бог? – проворчала Аншо, утыкаясь в кружку с элем, чтобы не выдать вдруг накатившего озноба.

– Так его свалить пытались, ты не знала? – удивился тайи Когараши.

– Я похожа на священника? – огрызнулась Аншо и, бросив на стойку несколько монет, вышла из таверны.

Ноги сами понесли её к храму Наставников, но, конечно, не ради молитвы. Не обращая внимания на удивлённые взгляды служителей, Саэру взобралась на колокольню и долго стояла на продуваемой всеми ветрами площадке, вперившись в границу между небом и горными вершинами на северо-востоке. Ничего она там, конечно, не увидела. Но надо было как-то унять внезапно накатившую острую тоску. По себе девять лет назад. По сладкой ярости, поднимавшейся в груди от мерцания дивных глаз одного благородноготайи...

Может быть, стоило быть менее упёртой гордячкой и хоть раз написать ему. Не скрипела бы сейчас зубами от полной неизвестности, от нестерпимой невозможности получить хоть кроху информации. Ни сейчас, ни позже. Никогда. Всё, что ей осталось — Серебряные Птицы. И осколки ой'аминских кристаллов.

Глава 11. Сантименты

Почти неделю Саэру, Гиншо и ещё несколько хэйши мотались по всем окрестным тавернам со своими странными расспросами. В сумэмон засели по обыкновению в «Восточной» и принялись разбирать записи. Оказалось, жителям столицы и окрестностей снится невероятное количество страшных снов.

– Чему удивляться, – вздохнул Рэн. – Не так много времени прошло с нашествия куродама и Гнева Баарота, потом ещё война Старших Домов...

– Ну, не знаю, – пожала плечами Саэру. – Ты тоже видишь кошмары?

– Конечно, – улыбнулся он.

Аншо сердито отпихнула тетрадь.

– Ну, и за какой шитцевой задницей мы тогда угрохали столько времени на все эти бредни?

– А вот за этой. – Рэн взял её записи, полистал и ткнул пальцем в три отдельных абзаца. – Смотри сюда. А теперь сюда.

Саэру перечитала указанные отрывки, потом взяла тетрадь Гиншо и прочла то, что он обвёл у себя.

– Хм.

– Вот-вот. Сюжет практически один и тот же: падение, тьма, глухой стук или шёпот и ужас. Я видел то же. А теперь смотри на карту. Я тут сделал отметки с датами по всем записям. Видишь? Получается, он приехал за неделю до пожара с запада, из Санго.

– Прекрасно, – мрачно оживилась Аншо. – Значит, нужно искать, где в Тэйто эпидемия кошмаров, и ловить урода.

– А с этим у нас проблема. Потому что статуэтку-то он потерял. Так что эпицентр кошмаров теперь — мы...

Саэру выругалась в три загиба.

– Значит, всё. Можно всё дознание спускать шитцу под зад.

Гиншо невесело вздохнул:

– Или ждать, что он ещё кого-то убьёт. Надо следить за всеми рапортами, искать похожие случаи.

– Тьфу. Как же я «люблю» такие истории... – язвительно выдохнула Аншо и окликнула хозяина. – Эй, Даммир! Есть у тебя ещё данриль? На одном эле я сегодня не выживу.

– Конечно, сайно! Хвала Аса'ю, козни этого мерзавца не помешали.

– Какого мерзавца? – удивилась Саэру.

– Да вот, сайю Рэн его видел. Пришёл, приставал ко всем с разговорами. Намекнул мне, мол, в курсе ли эн'сайю Тиллар, что я ему конкуренцию составляю. Только договорили, а тут курьер с письмом от эн'сайю Гайтнира Тиллара! Представляете, тот поганец уже успел ему всё доложить! Но мы сегодня встретились и смогли прийти к соглашению. Так что можете и далее наслаждаться прекрасным напитком моей родины!

– Как же вы договорились? – полюбопытствовал Гиншо, подставляя и свой стакан.

Даммир, довольный собственной смекалкой, расплылся в улыбке:

– А я рассказал эн'сайю Тиллару, что мой поставщик производит чернокорневый эль по особому рецепту, никто больше во всём Праведном Государстве такой не делает. Мне такая редкость не по карману, а вот он мог бы себе позволить, да и товар интересный. Эн'сайю Тиллару идея понравилась, так что он согласился закрыть глаза на мой дешёвый данриль.

– Молодец, Даммир. За «Восточную»! – подняла стакан Аншо.

Разговор потёк спокойнее, и спустя некоторое время Рэн упросил Саэру дорассказать её историю про агента Матомо. Аншо скривилась, но на самом деле была рада отвлечься от неудачи.

Услышав о переводе Тоши в Пепельную провинцию, Гиншо вдруг вытаращил глаза.

– Чего? – нетерпеливо приостановилась Аншо.

– Да нет, продолжай. Потом.

Когда она закончила, Рэн покачал головой, допил свой эль, о котором почти забыл, и спросил:

– Значит, ты так и не знаешь, что с ним стало?

– Откуда бы? – пожала плечами Саэру.

Но деланное равнодушие не обмануло друга, знавшего её не первый год.

– А ведь хотела бы?

Аншо вздохнула устало и посмотрела Рэну в глаза:

– Чего тупые вопросы задаёшь?

Гиншо замялся, но ответил:

– Просто... я, кажется, знаю, кто мог бы тебе рассказать о нём.

Саэру не сразу вникла в смысл его слов. Потом медленно поставила взятую было бутылку, повернулась к Рэну всем корпусом и выдохнула:

– Говори.

– Помнишь Кимриналь?

Аншо нахмурилась:

– Кэриминская девчонка из магов-археологов? Зашуганная такая, со странными глазами.

– Да. Мы с ней подружились за те два похода и время от времени видимся. Она мне кое-что рассказала об их путешествии в Северное Хайно после того, как мы нашли кошака и вернулись в Накано1. И о себе. Я всё не мог сообразить, где ж я уже это имя слышал — Тоши! В общем, надо тебе с ней поговорить.

Саэру вздёрнула брови.

– Откуда этой магичке про него знать? Она ж ещё ребёнок совсем.

– Давай я приведу её завтра, и ты сама всё услышишь.

Аншо с деланным равнодушием пожала плечами и отвернулась. Но рука её, наливая данриль, едва заметно дрожала.

На другой вечер, увидев на пороге «Восточной» знакомую фигурку кэриминки в кадайской робе, Саэру невольно вздрогнула. Вспомнилось вдруг, как сама стояла на палубе корабля, плывущего в Данар'Милит, мечтала вкатить промеж глаз тому заносчивому кэриминишке-капитану (да и тайи Когараши заодно — за то, что не позволил), хлесталанаканский бальзам из горла и старалась не замечать пепельного облака над Домом Баарота. А оно всё равно лезло в глаза, въедалось в ноздри запахом гари и смерти, и ни солёный дух моря, ни горько-травяной — наканского не мог его перебить. Кажется, она знает, что расскажет ей девчонка, робко присевшая рядом на табурет.

Но кэриминка сумела удивить.

– Рэн сказал, вы знали моего отца...

Саэру поперхнулась чаем (не всё ж данрилем наливаться, в самом деле), медленно повернулась и впилась взглядом в лицо Кимриналь. Нет. Ничто в нём не напоминало полузабытых за почти три десятка лет черт. Не может быть. Рэн, наверное, что-то напутал.

А девчонка смотрит внимательно, хоть и немного смущённо, и решается снова заговорить:

– Его звали Тоши Матомо. Сама я родителей не помню, потому что отца никогда не видела, а мама умерла, когда мне было два года. Но в Шпрэккене я встретила кэримина, который знал маму. А после, в развалинах форта Серого Прядильщика в Северном Хайно, я нашла вот этот дневник. Его вела начальник форта йоши Имсин Дрёймур. Отец служил под её началом.

Кимриналь достала из сумки и протянула Аншо потрёпанную тетрадь. Саэру вцепилась в пожелтевшие страницы, исписанные небрежным, нервным почерком незнакомой женщины. Записей о Тоши было немного: защищал вместе с воинами кланов Ноторен и Оммарис Аар'Дайн от наевой нечисти, помогал восстанавливать кэриминский храм, полюбил дочь настоятеля, женился на ней... Долистав до последней страницы Аншо усмехнулась. Бедняга Имсин, тоже угораздило... Но это значит, он всё-таки нашёл то, о чём так мечтал: приехал в Хайно, женился на кэриминке и даже стал членом кэриминского рода. Потом отправил жену в безопасную провинцию, а сам — остался...

Аншо прижала ладонь к лицу и с силой потёрла задрожавшие губы.

Ну, даёшь, тайи Саэру. Столько лет прошло, а ты, оказывается, всё трясёшься зайцем при мысли о благородном Тоши.

– Значит он... – сказала зачем-то и так очевидное, – не вернулся.

Кимри вздохнула и покачала головой.

– Нет... Простите.

Саэру фыркнула:

– За что извиняешься? Если подумать, то я даже рада. Он был помешан на Хайно. Сумел попасть туда, был счастлив. Круто.

– Какой он был? – совсем робко спросила кэриминка.

Аншо поглядела на её, подумала и встала, прихватив со стойки бутылку данриля. Пробормотала:

– Сопьюсь к шитцу...

Оставила деньги и кивнула Кимри. Кэриминка покорно пошла следом, кажется, с трудом поспевая. Саэру привела её в Серебряные Сады, на ту самую скамейку под серебристым тополем. И долго рассказывала — больше, чем сумела доверить Гиншо. Почему-то этой незнакомой, в сущности, девочке с лиловыми глазами (...дочке Тоши! рехнуться можно...) оказалось очень легко и не стыдно выбалтывать свои самые дурацкие девчачьи мысли, которых всю жизнь стыдилась. Кимриналь слушала всё больше молча, улыбалась, сочувственно хмурилась и чутко ждала, когда Саэру надолго замолкала, не подгоняла вопросами.

– А сейчас? – спросила она, когда Аншо договорила. – С кем вы сейчас? С Рэном?

Саэру поглядела на неё удивлённо, хохотнула коротко:

– С Гиншо?! Да ты что! Нет. Ни с кем. И не надо так смотреть. Разумеется, я не настолько дура, чтобы ждать его всю жизнь. Просто как-то... не знаю, вечно не до того. Было несколько дурацких историй: ничего серьёзного, случилось и забылось. А!.. – Аншо махнула рукой. – Не та у меня жизнь, чтоб шашни разводить.

И тут девчонка опять удивила. Взяла и обняла. Выдохнула почти беззвучно слова благодарности. Отпустила через минуту, извинившись. Саэру посмотрела на её мокрое от слёз личико, потом встала, отстегнула ножны и протянула Кимриналь один из кинжалов. Левое Крыло. Та раскрыла было рот, но Аншо ткнула ножны кэриминке в руку, сказала резко:

– Бери. Это подарок Тоши, и у меня есть ещё один. А этот должен быть твой. Вон, камни видишь? Ой'аминское стекло. Точно в цвет его глаз. Бери и не смей возражать.

Повернулась да ушла, не желая слушать, как всхлипывает глупая девчонка. Дочка Тоши Матомо...

Ноги принесли её в Западные Поместья. Аншо уселась на каменный бордюр клумбы напротив поместья Тиллара и долго смотрела в тёмное окно второго этажа.

Что ж за странная дрянь эта память? Почему нельзя было забыть это всё так же, как те десять лет своего детства? И ведь была уверена, дура наивная, что давно всё отгорело. Вот бы поржали те соплюхи, от которых тогда нос воротила. И чем сама лучше? Сидишь тут, пялишься на чужие окна и предаёшься — чему? — сентиментальным воспоминаниям! Стареешь что ли, Саэру?

Аншо машинально подняла левую руку к ножнам и наткнулась пальцами на непривычную пустоту. Вспомнила, что сама только что разлучила своих серебряных сестричек. Хотела погладить оставшуюся — обнаружила, что в правой руке до сих пор тащит так и не открытую бутылку данриля.

Тьфу! Совсем плохая. Иди-ка ты спать, тайи.

После Кризиса Ная, уволившись из городской стражи, Аншо снова поселилась в комнатушке возле кузницы в крепости Рикухэй. Даже попыталась привести её в более-менее жилой вид. Даже иногда сметала паутину с потолка. Когда вспоминала.

Рабхаса больше не было — он пал в бойне на улицах Тэйто. Теперь кузницей заправлял экидин Диш Тар. Интересно, умеет он ковать араннскую узорную сталь? Надо будет заказать осиротевшему Крылу пару. С аметистами на ножнах. В цвет глаз кэриминской девчонки.

Аншо задула свечу и в темноте позволила себе улыбнуться. Сантименты... Плевать.

Проснулась она на рассвете. Подняла голову, чтобы глянуть в окно, и с удивлением поняла, что лицо мокрое. Саэру села, утёрлась раздражённо и обернулась к брошенной на столе статуэтке. Пробормотала невнятно:

– Опять ты?

И тут поняла, что помнит сон...

Кажется, она была ребёнком. Вокруг высились неровные каменные стены, освещённые яркими бликами огня. Эхо ещё растаскивало по тёмным коридорам обрывки чьих-то криков, трепало их, как стая волков оленью тушу. Клубы дыма висели в воздухе, разъедали глаза, обдирали глотку.

Ей было страшно, страшно до того, что тело застыло в параличе.

А там, в сизо-чёрных тенях, кто-то двигался...

Эху надоело множить почти угасшие стоны. Забросив их, оно принялось за треск лопающихся в огне брёвен.

Маленькая девочка в тонком платье прижималась к нагревающемуся камню, не в силах отвести взгляд от живой тени, которая теперь приближалась. Выступивший из дыма мужчина показался огромным, голова его вот-вот заденет потолок.

Он диковато улыбнулся и положил тёмную ладонь на голову девочки.

– Прости, что заставил ждать. Всё хорошо. Скоро Отец примет тебя, и всё будет хорошо.

Вкрадчивый хрипловатый голос словно окутал её ледяным покрывалом, стиснул, спеленал ужасом. Она не пыталась бежать. Только слёзы неудержимо лились по щекам...

Саэру забористо выругалась, нащупала под подушкой осиротевшее Правое Крыло, стиснула до ломоты в пальцах и с трудом удержалась, чтобы не метнуть прямо в чёрное отверстие треклятой статуэтки.

Др-рянь злопоганая! Она столько сил положила на то, чтобы научиться забывать!

Не-на-ви-жу. Не-на-ви-жу!

Аншо натянула штаны, рубаху, затянула пояс с ножнами и выскочила из дома, повторяя живущее в её костях слово, как заклинание. Пробежав через ещё пустой плац, вылетела за ворота и понеслась вдоль стены крепости Рикухэй.

Нельзя было вчера так расклеиваться с этой девчонкой. Нельзя было позволять себе... Знала же, так и знала: малейшей бреши, крохотной трещинки достаточно, чтобы всё поползло по швам!

Не-на-ви-жу.

Один слог — один шаг. Два шага — вдох, два шага — выдох.

Круг, другой, третий, пятый.

В полную силу, без всякой жалости к себе.

До шума в ушах, до мушек перед глазами, до гулкой звенящей пустоты в голове.

До тех пор, пока не осталось только одно слово, составляющее всю её жизнь, всю её суть.

Не...

на...

ви...

жу...

1 - Эти события подробно описаны в романе «Пепел Аар'Дайна».

Глава 12. Убежище

Отец мой, я подвёл Тебя...

Тяжеловесные шаги, приблизившиеся справа, выдернули кэримина из сокрушённых размышлений. Старый хандин, только что вышедший из «Восточной» таверны, пару раз одышливо вздохнул, поприветствовал недавнего пациента и спросил:

– Ну, как ваше плечо, сайю?

Кэримин старательно изобразил благодушную улыбку и даже слегка поклонился:

– О, прекрасно, благодарю вас! Вы по-прежнему отличный целитель!

Сморщенное лицо Воймила, лекаря Рикухэй в отставке, расцвело самодовольством.

Ничего. Скоро он порастеряет свою спесь...

Продолжая улыбаться, кэримин подхватил Воймила под руку и настойчиво потянул вперёд, через улицу, прямо под арку между «Шиндинским шёлком» и «Зельями Макиба».

– Какая прекрасная нынче погода. Не хотите ли пройтись? Я обнаружил неподалёку уютнейшее местечко. Вы же знаете, я недавно в Тэйто, и он удивляет меня буквально каждый день — настоящая жемчужина Праведного Государства!

Старик безропотно повлёкся следом, с готовностью подхватывая бессмысленный разговор.

Как же с ним легко и скучно! С тавернщиком вышло куда забавнее. Даже в том, что этот пройдоха умудрился выкрутиться, есть своё очарование, элемент новизны, непредсказуемости. А тот рыжий хэйши с лютней соперник ещё любопытнее. Нечасто встретишь мужчину, отвергающего предложение склонить к себе такую роскошную и непростую женщину, как Аншо Саэру. Кроме того, именно он прикинулся простачком и пытался продать бесценный Образ Отца скупщику. А ведь не так много рыжих среди солдат Рикухэй. На что он надеялся? Разве что на глупость скупщика, или самоуверенность, или крайнюю беспринципность. Благо, всего этого в пройдохе-скупщике предостаточно. Но приятно, что он теперь знает правду, а как уж ею распорядится, не особенно важно. Куда интереснее, что станет делать разоблачённый рыжий хэйши: попытается восстановить доверие? или смирится с потерей невольного осведомителя?

Всё же удивительно, насколько обыватели боятся правды. Если кто-то полагает, будто лучшее оружие — ложь, он просто идиот. Правда, вот что способно открыть любую дверь, развязать любой язык и нагнать страху на всякого самодовольного храбреца. Особенно та, которую эти глупцы пытаются скрывать от самих себя.

Однако, вот и крохотный, слегка заброшенный садик меж двух магазинов, в котором обнаружился столь удобный вход в канализацию. Пора заканчивать светские беседы.

Улыбка кэримина растеряла всё благодушие, и теперь его вежливость прозвучала издевательски:

– Не будете ли вы так любезны спуститься сюда, сайю Воймил?

Лекарь споткнулся, неловко оборачиваясь.

– Что? В канализацию? За...

Встретив сумрачный, лишённый малейшего намёка на улыбку взгляд кэримина, Воймил смолк на полуслове, тихонько икнул и попятился. Тому, кто умеет так смотреть, ни к чему даже касаться оружия. Тонкие сильные пальцы больно впились в предплечье лекаря, недвусмысленно подтянули в нужном направлении и откинули решётчатый люк. Старик вздрогнул, потерянно оглянулся и, неловко опустившись ослабевшими коленями на каменное кольцо, принялся медленно спускаться по скобяной лестнице.

Жалкий старик. Нет смысла вести его далеко. Здесь есть всё необходимое: стол, пара стульев, несколько спальников. Кучка нетрезвых юных идиотов, от безделья возомнивших себя контрабандистами, предпочла убраться куда-то в глубь канализационных тоннелей. Тяжёлая железная дверь теперь надёжно заблокирована. На решётчатый люк наверху также навешен замок, единственный ключ от которого привязан крепким шнуром к поясу кэримина. Никто не сможет проникнуть сюда.

Он снова растянул губы в пугающе ласковой улыбке и принялся осыпать заложника вкрадчивыми речами:

– Разрешите мне проявить особое гостеприимство.

Лекарь, задыхаясь от ужаса под мертвенным взглядом бывшего пациента, безропотно позволил привязать себя к стулу. Кэримин не усердствовал с узлами и не стал завязывать пленнику рот, всё равно никто не услышит жалких стонов старика.

– Уверяю вас, вы будете в полной безопасности, если станете вести себя благоразумно. Я не планирую убивать вас. Вы не годитесь для Дара Отцу. Но ваше пребывание здесь поможет мне вернуть мою вещь, а также завершить одно старое дело.

Отец мой, я подвёл Тебя как никогда. Но я непременно это исправлю!

Всё, что теперь нужно — это правильно составить письмо. А потом — ждать.

Кэримин сел за шаткий, криво сбитый столик из неструганых досок, разложил на нём лист хорошей бумаги, старательно очинил перо и принялся выводить тщательно обдуманные слова изящным каллиграфическим почерком.

«Под светом Никко приветствую вас, сайно Аншо!

Спешу сообщить вам, что наш общий добрый знакомый Воймил Радош испытывает небольшие неудобства, пребывая у меня в гостях. Смею вас заверить, что намерен отпустить его в полном здравии, как только вы, тайи Саэру, соблаговолите нанести визит моей скромной персоне и вернуть мою вещь. Уверен, вы легко догадаетесь, о чём речь, поскольку ваш рыжеволосый товарищ недавно показывал вам эту вещь в таверне моего доброго соотечественника Даммира, а затем под видом простолюдина пытался продать её скупщику.

Надеюсь, трёх суток, считая от момента получения вами письма, будет достаточно, чтобы вернуть эту вещь, даже если кому-то хватило дерзости её купить. О месте обмена сообщу вам дополнительно, по истечении указанного срока.

Полагаю, нет нужды пояснять, что привлечение излишнего внимания к нашему небольшому обмену может самым неприятным образом сказаться на благополучии господина Воймила. Будет жаль подвергать столь суровым испытаниям пожилого человека и поистине удивительного целителя.

С нетерпением ожидаю нашей скорой встречи.

Н. Я.»

Перечитав письмо, кэримин кивнул, аккуратно сложил листок в конверт и подписал: «Рикухэй, тайи Аншо Саэру, лично в руки».

Итак, впереди три дня в компании трясущегося старика. Удивительно, как быстро люди отвыкают от опасности. Ведь не так уж давно служил он в Рикухэй, наверняка повидал сражения, несомненно был в столице во время Кризиса Ная. Должен бы уметь держать себя в руках.

– Ну же, вам нечего бояться.

Кэримин приблизился, достал из кармана платок и вытер лекарю слёзы. Он был не чужд благодарности. В конце концов, старик отлично залечил ему руку, обожжённую проклятым бревном в развалюхе алхимика.

Неприятнейшее воспоминание.

Ритуал был уже почти завершён, когда мутный, тягостный холод охватил разум, и злобный женский голос ворвался в него, скрежеща и присвистывая. Богиня-Хозяйка Катаки! Кто бы мог подумать, что она в самом деле покровительствует ассасинам Ордена Цуими, проклятым Отцом Завершителям, которых стоило бы называть Изменниками!

Когда-то кэримин был достаточно наивен, чтобы верить, будто Цуими до сих пор дарят каждую душу Отцу. Но оказалось, эти предатели давно не верят в то, что основатели Ордена поклонялись Ему. Впрочем, стоит ли ждать иного от дважды предателей, с лёгкостью меняющих «покровителей», будто это старые перчатки. Отказавшись от Отца, эти несчастные переметнулись к Наю. Но как только поклонение ему стало неудобным после Кризиса Ная и последовавшего за ним запрета — Цуими, не долго думая, обратились к Мстительнице Катаки. А ведь могли бы вернуться к Отцу! Но нет. Они боятся Его! Какое удивительное и... тошнотворное открытие. Эти жалкие ничтожества столь слабы, что не смогли вынести собственного благоговения — и предали одного из Богов-Создателей, променяли на жалкую Богиню-Хозяйку!

А затем им хватило наглости преследовать истинного слугу Отца, посылая своих никчёмных ассасинов. Ровно восемнадцать душ получил Отец за тридцать лет скитаний по всему Праведному Государству — и всё ради того, чтобы услышать мерзкий шёпот жалкой фурии в самый неподходящий момент?

Испортила весь ритуал.

Заставила обратить на себя внимание Рикухэй.

Хуже того, из-за неё потерян бесценный Образ Отца...

Но даже это — пыль на дороге по сравнению с тем, что пришлось узнать от старика-целителя.

Прости меня, Отец! Я подвёл тебя. Но я не знал! Я был уверен, что всё совершено должным образом! Как она могла выжить?!

Кэримин принялся мерить шагами сырой и сумрачный подвальный закуток, машинально отпихивая сапогами мусор и невнятно бормоча себе под нос.

О, он хорошо запомнил ту девчонку. Это был его последний контракт в Ордене Цуими. Он не мог больше раздирать свой разум надвое, не мог, пусть даже невольно, пусть только делая вид — поклонятьсясамозванке. Да, это было в некотором смысле удобно. Он выполнял контракты и время от времени мог совершать то, к чему призывал его Отец — их собственный ритуал, Дар. Но всё сложнее становилось выказывать уважение Катаки. В конце концов, его бы всё равно изгнали.

Этот контракт был настолько необычен, что кэримин понял — Отец подаёт знак. Девочка десяти лет прочла Молитву Сестре. Когда ассасин пришёл выслушать её, она заказала убийство всей своей семьи и себя самой. Ему ещё ни разу не доводилось принимать контракт на самого заказчика. Но цена была уплачена полностью. Остальное не волновало ни Орден, ни, в общем-то, его. Отец желал этой жертвы, и она выглядела более чем достойной платой за все годы, что он провёл, поклоняясь, хотя невольно и для виду, не Ему.

По завершении кэримин ушёл из Ордена, абсолютно уверенный, что Отец не позволит их ассасинам застать его врасплох. И в самом деле, ни один из подосланных убийц так и не смог достичь своей цели. Больше всего их являлось в первые три года, чуть меньше в следующие два. Затем — всё реже и реже. Спустя три десятка лет кэримин был уверен, что Цуими отступились.

Надо признать, он не принимал всерьёз вероятности, что Катаки сама будет преследовать «отступника».

Я подвёл Тебя, Отец. Моя самонадеянность непростительна...

Грохот вылетевшей из-под ноги и разбившейся о стену бутылки вернул кэримина к реальности. Взглянув на поникшего на стуле пленника, он нащупал в кармане письмо, кивнул сам себе, неспеша поднялся по ступеням и выбрался через люк в садик.

Никко клонился к закату, улицы меж припортовых лавок окутал вечерний сумрак, подкрашенный рыжим от ещё освещённых верхушек домов.Торговля шла полным ходом, так что кэримину пришлось изрядно потолкаться, прежде чем он добрался до «Восточной» таверны. Внутри, впрочем, было тихо, только двое посетителей молча ужинали за разными столами. Даммир сидел за стойкой, уткнувшись в книгу, однако, услышав вкрадчивый голос посетителя, вздрогнул и захлопнул её.

– Доброго вечера, сайю. Не позволите ли обратиться к вам с небольшой просьбой? Уверяю, она вас нисколько не обременит.

– Что вам угодно? – пробурчал Даммир не особенно дружелюбно.

– Будьте так любезны передать это письмо тайи Аншо Саэру. Я ведь прав: она бывает здесь каждый вечер?

– По-разному, – отозвался тавернщик ещё менее приветливо, не спеша брать конверт.

– В таком случае, можете отдать его тому рыжеволосому хэйши, что всегда носит с собой лютню. Простите, его имя мне неизвестно. Они ведь товарищи.

Даммир подозрительно сощурился:

– Чего за письмо?

– Ну, любезный, – улыбка кэримина охладела ровно на половину. – Этого я вам не могу сказать. Но поверьте, сведения в нём — исключительной важности.

Тавернщик встретил ледяной взгляд и стушевался.

– Ладно, давайте ваше письмо. Передам. Что вам налить?

– Благодарю вас, к сожалению, я спешу.

Покинув «Восточную», кэримин миновал «Шиндинскиешелка» и «Зелья Макиба», зашёл в одну из припортовых лавок и купил там провизии на трое суток. Затем вернулся в убежище. Никто так и не обратил внимания на кэримина, растворившегося в глубокой тени под аркой.

Глава 13. Прореха

– Что это? Что — это — такое?! – Аншо ещё дважды перечитала письмо, смяла и швырнула на пол. – Ах ты ж, выродок пьяного йааши! Срань шиморья! Потомок тухлого зомби! Да я ж тебя из-под земли достану! Даммир!!!

Тавернщик на другом конце обеденного зала подпрыгнул и торопливо подбежал к взбешённой Аншо. Саэру схватила бедного кэримина за ворот и прошипела прямо в ошалелое серое лицо:

– А ну, рассказывай, что за крысий потрох принёс это?!

– Дык, вот... – залепетал Даммир, – …сайно Гиншо его видал уже... Тот самый, что чуть с сайю Тилларом меня не рассорил...

Аншо завернула такое ругательство, что даже Рэн возвёл глаза к потолку и слегка покраснел, а тавернщик, ухитрившийся вывернуться из цепких пальцев шиндинки, поспешно скрылся в кладовой, даже не пытаясь придумать себе оправданий. Вслед ему кувыркнулась в воздухе глиняная кружка, расплескала остатки эля, грохнулась о дубовую дверь и разлетелась на горсть черепков. Голоса в зале резко стихли до невнятного бормотания.

– Упустили! Как мы его упустили, а, Гиншо?! Твою ж трижды грёбаную нечисть!

– Аншо, – Рэн взял её за локоть и отобрал вторую кружку. – Даммир не виноват, перестань крушить его таверну.

– Плевать мне, кто виноват! Да если надо, я весь долбаный Тэйто по камню буду разносить, пока не достану этого ублюдка!

– Боюсь, в три дня ты не уложишься, – хмыкнул Гиншо.

Саэру вперила в него бешеные глаза, секунд пять молчала, раздувая ноздри, потом нервно фыркнула и выдернула руку. Но вопить прекратила. С грохотом поставила упавший стул и села, мрачно уставившись на свои стиснутые кулаки. Гиншо обошёл стойку, добыл из-под неё бутылку данриля и щедро плеснул в стакан.

– Спасибо, – пробурчала Саэру, опрокидывая всю порцию одним махом.

– Теперь давай думать, что делать. – Аншо опять принялась что-то цедить сквозь зубы, но Рэн положил руку на её кулак. – Ну же. Надо сохранять трезвый рассудок. Нельзя позволять ему так легко играть нами.

Саэру покосилась на бутылку в руках Гиншо, мотнула головой, дотянулась до кувшина и налила себе воды.

– У нас всего два варианта, – пробурчала она. – Либо мы находим этого утырка, либо ждём три дня, тупо отдаём статуэтку и...

Аншо скривилась, и Рэн согласно вздохнул:

– Да, второй вариант совершенно мерзок.

– А первый — совершенно нереален. Даже если мы поднимем весь гарнизон и все отряды стражи.

– Значит, надо действовать тоньше.

Спокойствие рыжего выводило из себя так, что Аншо подпёрла щёку кулаком и одарила Гиншо тонной сарказма:

– Ну, поделись своим блестящим планом!

Рэн улыбнулся.

– Помнишь первый поход с археологами? И как нашли тогда сбежавшего со Щитом Благословения мальчишку-тайсомина?

Саэру подняла брови:

– Вроде маги этим занимались? Честно говоря, не вникала.

– Если коротко, у Кимриналь сильно развиты способности к Пути Духа. Она и отыскала тогда воришку. Предлагаю попросить её помочь нам. Вряд ли негодяй скрывается далеко: Воймил стар, тащить его с собой должно быть весьма обременительно. Так что, они наверняка где-то в Тэйто, в предместьях или в туннелях канализации: там можно годами плутать.

– Тогда чего сидим? Поехали к магам.

Пока Гиншо разыскивал Кимриналь, Аншо металась по дорожкам алхимического сада, разбитого вокруг башни Совета Кадая. Её буквально раздирало на части. Яростью на мерзавца, убившего Мори Судзуми и похитившего лекаря. Бешенством на собственную беспомощность. Раздражением на то, что не рассчитывала так скоро снова встретиться с дочкой Тоши, а пуще того — на то, что ей это, оказывается, не всё равно. Нетерпением на то, что приходится так долго ждать и вариться во всём этом неуправляемом месиве.

Наконец, Рэн вернулся, но кроме девчонки привёл с собой ещё аж троих кэриминов: высокого мужчину с внешностью вождя, с роскошной сединой в длинных волосах, красивую женщину ему под стать, в коричневой робе, расшитой незнакомым узорами, и тонкого юношу с лицом книгочея, ровесника Кимриналь.

Мужчину и мальчишку Аншо помнила по тому же походу за Щитом Благословения и потом за котолюдом, женщину видела впервые.

– Решил собрать целый консилиум? – нервно фыркнула Саэру.

Мужчина чуть склонился к женщине и с каменным лицом перевёл фразу шиндинки, видимо, на кэри. Женщина взглянула на Аншо и мягко улыбнулась.

– Подумал, не помешает, – пожал плечом Гиншо и огляделся. – Давайте где-нибудь присядем?

Эйно учтиво предложил проводить гостей до беседки неподалёку; сплошь увитая цветущими плетями асакао, она скрыла собеседников от любопытных глаз.

– Итак?

Мастер Эшши-Дан вперил в Аншо столь прямой и упорный взгляд, что хэйши чуть не растерялась, разозлилась ещё больше и ответила кэримину мрачной гримасой. Но Гиншо, не дав ей выплюнуть какую-нибудь колкость, принялся рассказывать о пожаре на Аптечной ферме и последовавших за ним событиях.

– Теперь этот поганец, ваш соотечественник, – вклинилась Саэру, с вызовом глядя на мастера Эшши-Дана, – похитил лекаря и требует через три дня вернуть дрянную статуэтку.

Рэн мягко положил ладонь на руку Аншо. Она скривилась, но замолчала.

– Я помню, как Кимриналь помогла отыскать ученика-тайсомина, укравшего Щит Благословения. И мы подумали, если вы нам поможете, то мы сможем найти негодяя раньше установленного им срока, схватить и отправить в тюрьму.

Кимри, молча слушавшая всё это время, напряжённо выпрямилась. Гиншо заметил встревоженный взгляд её товарища и обеспокоился.

– Ты ведь сможешь?

Кэриминка коротко взглянула на Дарриса, улыбнулась ему краешком губ, словно бы успокаивая, и ответила:

– Честно сказать, не уверена. Но я, конечно, попробую!

Мастер Эшши-Дан, кажется, собрался возразить, но Мэнираи тронула его за плечо и что-то тихо сказала на кэри. Эшши-Дан взглянул супруге в глаза, вопросительно двинул бровью и промолчал.

– Я не очень разбираюсь... Что для этого нужно? – спросил Гиншо.

– Полагаю, тихое место, где нас никто не будет отвлекать, – ответил Даррис и взглянул на учителя.

Эшши-Дан кивнул и поднялся. Все последовали за ним, почему-то за ворота Кадая. Оказалось, с внешней стороны юго-западной стены был сделан отдельный вход. Через него они попали сначала в полуразрушенную часть замка, где явно велись какие-то работы, а оттуда в башню, на самом верху которой располагался просторный полукруглый учебный зал. Сейчас тут никого не было. Хэйши и маги расселись на скамьях по разные стороны одного из столов.

Кимриналь взглянула на Аншо и некоторое время рассматривала её так пристально, словно впервые увидела. Саэру вопросительно вскинула брови. Кимри, спохватившись, кивнула:

– Да, простите... Нужно, наверное, объяснить. В прошлый раз я искала Айралора при помощи своего рода подстройки. Это не совсем заклинание... Впрочем, простите, это долго объяснять и, в целом, не важно. Суть в том, что я довольно хорошо знала Айралора, и перед тем уже пробовала использовать это умение на нём. Но сейчас мне придётся искать незнакомца, и я не уверена... То есть, я точно знаю, что подстройка не сработает. Но может получиться другое. Понимаете, нас всех связывают... ну, скажем так, магические нити. Людей с людьми, людей с вещами, с местами. Скажите, вы встречались с тем кэримином?

Гиншо кивнул:

– Да, однажды я разговаривал с ним в таверне. Я тогда не знал, кто он такой.

– Вы сможете его описать? Так подробно, как только получится.

– Постараюсь. У него довольно примечательная внешность. Высок, хорошо сложен, недюжинно силён и, должно быть, ловок. Немолод. Ну, на человеческий взгляд. Во всяком случае, волосы истончённые и с проседью. Лицо широкое, квадратное, нос крючковатый, брови крутой дугой. Глаза примечательные — сильно подняты к вискам, практически без верхнего века, узкие, тёмные.

– А... как вы себя чувствовали рядом с ним? Если закрыть глаза — как бы вы о нём сказали?

– Хм...

Гиншо задумался, припоминая недолгий, но удивительно подробно запомнившийся разговор.

– Неприятный тип. Говорит негромко, подчёркнуто вежливо. Но что-то такое в его голосе... – Рэн пошевелил пальцами, словно припоминал слова песни, перебирая струны лютни. – Как будто всё время, пока мы разговаривали, он мысленно то ли посмеивался надо мной, то ли изучал, то ли пытался к чему-то подтолкнуть. Предложил мне помощь...

Гиншо запнулся и покосился на Аншо.

– Чего за помощь? – спросила она.

Рэн фыркнул, отвёл глаза, но ответил с иронией:

– Он решил, будто я пишу стихи, посвящённые тебе, и предложил помочь произвести на тебя впечатление.

Саэру вытаращила глаза, поперхнулась, но не успела ничего сказать. Кимри внимательно слушала и всё это время разглядывала что-то не то вокруг Рэна, не то позади него. Аншо, кажется, нарушила её сосредоточенное наблюдение, и кэриминка поспешила спросить Гиншо:

– Это всё?

– Даже не знаю. А, ещё он пытался столкнуть хозяина «Восточной» с Гайтниром Тилларом по поводу поставок данриля. Даммир сильно переживал, но сумел договориться. Похоже, этому мерзавцу нравится делать пакости. Что ещё... Ах, да. Он определённо жесток. То, в каком состоянии мы нашли тело Мори Судзуми, хозяина Аптечной фермы...

– Не стоит об этом, – перебила Саэру мрачно. – Не для детских ушей подробности.

Кимриналь взглянула на Аншо, нахмурилась словно бы в недоумении, перевела взгляд на Гиншо, потом обратно на тайи Саэру. Спросила:

– А вы с ним встречались?

– Сумэраги миловал — нет. Хотя... ты говорила про связь с вещами? – Кимри кивнула. – У меня же его статуэтка, та самая, ради которой он Воймила похитил.

– Можно посмотреть?

Аншо вынула статуэтку из кармана и поставила на стол. Кимриналь взглянула на неё, напряжённо выпрямилась, побледнела, судорожно вдохнула и на несколько секунд застыла, глядя расширившимися глазами на многорукое чудище с дырой под рёбрами. Даррис встревоженно придвинулся, и вовремя — кэриминка панически отшатнулась от стола, вскинула руки, словно пытаясь защитить лицо, и бессвязно, задыхаясь, пробормотала:

– Шепчет... шепчет... пустое... говорит-кричит-поёт-воет-смеётся... ломает... ломает... Нет, отпусти!..

Голос Кимри сорвался. По комнате хриплым выдохом прокатился порыв ледяного ветра. Что-то громко треснуло, хрустнуло, из шкафа у стены выпало несколько свитков. Кимриналь всхлипнула, закатила глаза и осела без чувств на руки Эйно. Хэйши вскочили, инстинктивно хватаясь за оружие. Маги, впрочем, не растерялись. Даррис принялся читать лечебное заклинание. Мэнираи положила ладонь на покрывшийся холодной испариной лоб Кимри, что-то зашептала, потом, не глядя, протянула вторую руку назад, к Эшши-Дану. Тот молча сжал ладонь жены левой рукой, правую положил ей на плечо. Мэнираи кивнула и продолжила бормотать на кэри.

Спустя пару минут Кимриналь открыла глаза. Окинув мутным взглядом склонённые к ней лица, дёрнулась так, будто увидела вместо них что-то жуткое, попыталась вскочить, но Даррис удержал её, проговорив:

– Тише, ан хэ1... Всё хорошо.

Услышав знакомый голос, Кимри обернулась, вгляделась в лицо Эйно с таким выражением, будто он только что воскрес из мёртвых. Слёзы хлынули у неё по щекам, и кэриминка, вздрагивая и всхлипывая, уткнулась в плечо Дарриса.

– Кажется, это была дурацкая затея, – пробормотала Аншо, глядя на три глубокие трещины, разбежавшиеся по крышке стола из-под статуэтки.

Кимриналь, всё ещё пряча лицо, слабо помахала рукой. Пару минут она укрывалась в объятиях Эйно. Глядя, как он прижимается губами к темноволосой макушке, Саэру спрятала неуместную усмешку. А девочка-то не пропадёт, уже нашла себе друга по сердцу. От этой мысли стало неожиданно хорошо и спокойно.

Наконец, Кимри глубоко вздохнула и выпрямилась. Хотела повернуться к хэйши, но Мэнираи удержала её за плечо, взглянула на статуэтку и сказала резко:

– Ишэнга'хи2!

Аншо поняла без перевода — схватила фигурку, почему-то очень постаравшись не коснуться трещин на столе, и запихала в карман, чуть не отломав страшилищу ещё одну руку. Мэнираи заговорила с Кимриналь, та выслушала тихий перевод Эшши-Дана, несколько раз кивнула и снова села ровно, положив ладони на искалеченный стол.

– Ну, и что за ср... дрянь тут случилась? – хмуро спросила Аншо.

Кимри нервно сглотнула, без стеснения уцепилась за руку Эйно и только после этого смогла произнести:

– Что-то... жуткое. Я... простите, я не смогу его искать...

Саэру открыла рот для очередного ругательства, но встретила жалобный взгляд лиловых глаз кэриминки и заткнулась. Глупая девчонка ещё и кивает благодарно...

– Я успела кое-что увидеть. И, может быть, Мэнираи сможет помочь. Если, конечно, то, что я видела, вообще имеет смысл. Потому что эта... вещь... – Кимриналь взглянула на трещины и поёжилась. – Она связана с тем, кого вы ищете. Но также я вижу связь этой вещи с вами, тайи. А ещё — между вами и... убийцей.

– С чего это? Я же с ним не встречалась, – удивилась Саэру.

Кимри пожала плечами:

– Я тоже не понимаю. Но эта связь кажется куда сильнее, чем между убийцей и Рэном. Раньше я такую видела только между очень близкими людьми. Поэтому и сомневаюсь, что это нечто... реальное. Всё было словно опутано тьмой... Я никогда такого не встречала и не могу понять, что из этого правда, а что наваждение.

В комнате повисло озадаченное молчание, только мастер Эшши-Дан шёпотом переводил Мэнираи слова Кимриналь.

– И ещё... эта статуэтка — огромная неправильность. Её не должно быть. Не знаю, как объяснить... Она словно...

Тут заговорила Мэнираи, и Эшши-Дан перевёл:

– Это прореха в полотне мира. Сквозь неё свищет безжизненный холод, пустой ветер. Это дурная, опасная вещь. Её нужно уничтожить. Хотя это будет очень непросто...

– Почему? – удивился Рэн. – Экидинка из вашей библиотеки посоветовала просто разбить её.

– Нора'йа! – воскликнула Мэнираи.

– Нельзя, – перевёл Эшши-Дан. – Прореха станет больше и может...

Он осёкся, обернулся к супруге, переспросил, получил ответ и продолжил:

– Мэнираи говорит образами, но насколько я понимаю, эта вещь может разрушить границу между Оодай и Уцуро — Пустотой. И это будет похуже, чем Кризис Ная. Нет такого кидама, которым можно было бы запечатать подобную дыру...

1 Ан хэ — душа моя (кэри)

2 Ишэнга'хи – спрячьте (кэри)

Глава 14. Прикосновение

Прежде чем окончательно решить, как искать похитителя и что делать с проклятой статуэткой, Мэнираи потребовала, чтобы Даррис увёл Кимриналь, всё ещё бледную и слегка растерянную после пережитого. Гиншо задержал кэриминов у выхода, о чём-то договариваясь. Эшши-Дан и Мэнираи негромко беседовали на своём языке. Внезапно оставшись в одиночестве, Аншо поднялась и, засунув большие пальцы за ремень, принялась ходить туда-сюда вдоль книжного шкафа. Машинально подняла пару выпавших свитков, повертела в руках, так и не решила, с какой именно полки они слетели, и положила на стол перед Эшши-Даном. Тот, не прерывая разговора с супругой, коротко кивнул. Чувствуя себя не у дел, Саэру плюхнулась на стул и, раскачиваясь на задних ножках, сумрачно уставилась на разбегающиеся по столешнице трещины. Статуэтка в кармане неприятно втыкалась в бедро.

Что ж ты за гад такой и что за дрянь сотворил?

Саэру всегда была далека от магии, не особо интересовалась и не вникала. Ну, есть в Рикухэй боевые маги, прикроют при случае огненными клубками — и хорошо. То, что тут сейчас произошло и что наговорила старшая кэриминка, звучало не намного понятнее, чем их чеканный язык. Прореха между Оодай и Уцуро? О чём они вообще? Да и какое ей дело, честно говоря. Пусть найдут, где прячется этот выродок хромого шитцу, она пойдёт, достанет его оттуда, заставит петь соловьём красношейкой — или порежет на шнурки. А со статуэткой его пусть делают, что хотят, не её печаль.

Гиншо вернулся и сел рядом. Кэримины тут же прервали беседу и повернулись к хэйши.

– Итак, перед нами две задачи, – произнёс Эшши-Дан. – Найти преступника и уничтожить опасный артефакт. От первого зависит жизнь похищенного человека, так что, полагаю, этим сейчас и займёмся.

– Мы за тем и пришли, – ответила Саэру. – А статуэтку можете оставить себе и делайте с ней, что хотите. Я в ваших магических штуках ни кола тупого не смыслю.

Мэнираи придвинулась к столу, заглядывая Аншо в глаза, и мягко заговорила:

– Видишь ли, дорогая, всё не так просто. Кимри увидела связь между тобой и хозяином этой вещи...

– Нет, погодите. Она говорила про его связь со статуэткой.

– Йа1, – твёрдо возразила Мэнираи. – Речь именно о его связи с тобой. И о твоей связи — со статуэткой.

Аншо дёрнула плечом.

– Да я его в жизни не видела. Ну, ладно, есть эта связь — и что?

Взгляд кэриминки нравился Саэру всё меньше, раздражал явным сочувствием и сожалением. Какого длинного корня?

– То, что, скорее всего, без тебя мы не сможем уничтожить эту вещь, – твёрдо ответила Мэнираи.

– Так. Знаете что? – Аншо поднялась, упираясь кулаками в стол. – Давайте решать проблемы по порядку. Вы обещали его найти — ищите. С остальным как-нибудь потом разберёмся. В конце концов, посадим поганца под замок и допросим: сам расскажет, как сломать его дрянную поделку.

– Мииххо2.

Мэнираи откинулась на спинку стула, обернулась к Эшши-Дану, и следующие несколько фраз он не перевёл. Выслушал, кивнул, посмотрел на Аншо; под его взглядом тайи опустилась обратно на стул.

– Вы сохранили письмо похитителя?

Саэру не успела ответить — Рэн вынул из поясной сумки мятый листок и протянул кэриминам. Мэнираи взяла его и долго рассматривала сквозь ресницы, прикрыв глаза, ощупывала чуткими пальцами, гладила и только что не нюхала. Потом пристально взглянула на Аншо.

– Я тоже вижу идущие от него два потока. Один — тонкий, как паутинка, к этому листку. Второй — плотный и шумный, как горная река. К тебе.

Саэру закатила глаза.

– Да какая, к шитцу, разница? Ну, ко мне, так ко мне. Сам-то он где?

Кэриминка покачала головой, но не стала спорить, только попросила:

– Ты разрешишь мне коснуться этой связи?

Аншо пожала плечами:

– Да пожалуйста.

– Это может оказаться неприятно, – предупредила Мэнираи.

Саэру только раздражённо сложила руки на груди. Кэриминка поднялась, подошла к Аншо, остановилась, снова прикрыв глаза, вытянула руки и замерла, чуть пошевеливая пальцами, словно перебирала спутанную пряжу в поисках нужной нити.

– Что она делает? – не удержавшись, шёпотом спросил Рэн у Эшши-Дана.

– Я вряд ли смогу понятно объяснить, – ответил он. – Мэнираи — шаманка. Это сугубо женское искусство в нашем роду. Я почти ничего о нём не знаю.

Гиншо хотелось спросить что-то ещё, но Эшши-Дан отодвинулся и жестом показал, что продолжение разговора неуместно. В это время Мэнираи медленно обошла вокруг Аншо, остановилась у неё за спиной, напряжённо вгляделась и потянулась тонкими чуткими пальцами к чему-то невидимому позади шеи Саэру. Помедлила, пошептала и — словно бы взяла нечто двумя пальцами.

Саэру нахмурилась, резко вдохнула сквозь сжатые зубы и выпрямилась, уставившись перед собой распахнутыми глазами. Зрачки её расширились. Пару секунд Аншо просидела, не двигаясь и не дыша, словно парализованная. Мэнираи за её спиной шевельнула пальцами — в ту же секунду Саэру содрогнулась всем телом и рухнула на пол с пронзительным хриплым воплем. Съёжившись в клубок, обхватив голову руками, она орала так, словно её живьём раздирали на части... Гиншо, опрокинув стул, рванулся к Аншо. Эшши-Дан едва успел перехватить его. Мэнираи присела рядом, положила ладони на руки отчаянно вопящей Аншо и принялась что-то напевно бормотать, сначала тихо и медленно, потом громче, громче, быстрее, настойчивее. Саэру, уже давно выкричав весь воздух из лёгких и, кажется, всю душу из тела, корчилась под мягкими сизыми ладонями, хрипя и кашляя до тошноты. Рэн опять бесплодно попытался приблизиться к ней, не чувствуя железных пальцев Эшши-Дана на онемевшем плече.

Саэру вдруг замолчала. Речитатив шаманки притих, замедлился, превратился в тихое убаюкивающее бормотание. Съёжившееся тело под её ладонями расслабилось. Мэнираи приподняла Аншо, обняла за плечи, прижала её голову к своей груди, укачивая, гладя растрепавшиеся чёрные волосы и продолжая плести умиротворяющий ритмичный напев. Аншо несколько раз всхлипнула и вдруг отчаянно разрыдалась. Гиншо, ошарашенный до мутной пустоты в груди и коленях, обессиленно рухнул на стул. Видеть, как железная тайи Саэру беспомощно цепляется за робу шаманки и воет в голос, словно перепуганная девчонка, оказалось страшнее, чем биться с тремя десятками торрлиге в китадинской гробнице...

Аншо успокоилась минут через пять. Мэнираи всё обнимала её, баюкала и пела. Рэну показалось, что Саэру задремала. А может быть, так и было. Ещё минут через десять Аншо открыла глаза и огляделась.

– Какого длинного... – просипела она сорванным голосом и закашлялась.

Эшши-Дан подошёл и подал Аншо руку, переводя мягкую речь Мэнираи.

– Прости меня, девочка. Я не ожидала, что всё настолько плохо.

Саэру, бледная до синевы, с трудом поднялась и, пошатываясь, добрела до скамьи, позволив кэримину поддержать себя под локоть. Рухнула на сиденье, скорчилась, хрипло, со всхлипом втягивая воздух, поставила локти на колени и вцепилась трясущимися пальцами в волосы. Шаманка присела рядом, поманила жестом Эшши-Дана и о чём-то его попросила. Он кивнул и принялся читать исцеляющее заклинание, окутавшее шиндинку золотисто-голубоватым сиянием.

– Твоя связь с тем кэримином настолько сильна, что я нашла бы его через пару минут, – сказала Мэнираи, когда Саэру отдышалась и смогла сесть прямо. – Но ты вряд ли это вынесла бы. Я не ожидала, что она потянет за собойстолько боли... Прости.

– Что это было, ради всех грёбаных куродама?! Я чуть не сдохла! – выдавила Аншо сквозь зубы.

– Сейчас тебе лучше постараться не вдумываться в то, что случилось, – мягко ответила шаманка, игнорируя злющий взгляд разъярённой хэйши. – Ты должна пойти домой, лечь и проспать до завтра.

– Здорово. А как же...

– Завтра, милая. У нас есть ещё два дня. Завтра мы возьмём письмо, придём туда, где вы его получили, и я постараюсь пройти по обратному следу, хоть он и тускнеет. Малларен, – она обернулась к Эшши-Дану, – прочти ещё исцеление.

Кэримин машинально перевёл последнюю фразу и кивнул. Шаманка оставила их и подошла к безучастно сидевшему на стуле Гиншо. Взяла в ладони его голову, ласково касаясь висков прохладными пальцами, подняла к себе и взглянула в глаза. Мягко улыбнулась.

– Мальчик с огнём в волосах и музыкой в голове...

Рэн не взялся бы точно определить, произнёс ли это, переводя, Эшши-Дан, или голос шаманки прозвучал прямо в голове, чисто и понятно без чьей-либо помощи. Кэриминка улыбнулась, положила мягкую ладонь ему на лоб — и ужас отступил в тёмные глубины, возвращая приятную ясность рассудка.

– Добрый мальчик и хороший друг, – снова сказала Мэнираи. – Тебе тоже досталось. Но сейчас ты нужен ей, как никогда. Проводи её домой и останься с ней. Даже если она будет ругаться, как пьяный бандит, и швыряться в тебя своими кинжалами. Сегодня ей нельзя быть одной. Возьми свою лютню, пой ей всё, что вспомнишь — героические баллады, непристойные частушки, трогательные романсы. Пой, пока она не забудется сном. И будь с ней до утра, береги её от кошмаров. Сегодня ей нельзя оставаться с ними один на один.

От мелодичного голоса шаманки стало тепло и легко.

– Хорошо, – кивнул Гиншо. – Сделаю.

– Да, – спохватилась Мэнираи, – и не позволяй ей спиртного. Будет хуже.

– Понял.

Выбравшись из башни, Рэн и Аншо остановились на деревянной площадке перед лестницей. Саэру тяжело навалилась на перила и некоторое время стояла, молча глядя на Ото, медленно восходящего над озером Ойнару. Гиншо встал рядом, плечо к плечу. Минут через пять решился спросить:

– Ну, ты как?

Аншо молча скривилась. Ей было стыдно своей слабости. Стыдно, что Гиншо это видел. И до скрежета зубовного бесило, что это уже никак не отменить.

Послать бы его... Да ведь не уйдёт. Не хватало ещё — пришло вдруг в голову, — чтобы тот поганец оказался прав, и рыжий дурень запал на неё. Саэру покосилась на Рэна. Он прямо встретил взгляд и улыбнулся:

– Пошли домой?

Аншо не ответила, продолжая пристально изучать его лицо.

– Чего?

– Ты тогда, в «Восточной», правда про меня стихи писал? – спросила она в лоб.

Гиншо рассмеялся немного смущённо. Но ответил честно:

– Правда. Но это не потому, что я в тебя по уши влюблён. Ты необыкновенная, я тобой восхищаюсь. И ценю твоё доверие. Было бы глупо портить это чем-то, что заставило бы нас обоих чувствовать себя неловко. И потом, у меня же есть Квитка, забыла? Моя маленькая золотоволосая хандинка.

Вот эта светлая, мечтательная улыбка, с какой Рэн заговорил о Квитке, убедила Аншо лучше всех остальных слов: к ней он с подобной романтической физиономией точно ни разу не обращался. Саэру выдохнула с облегчением:

– Слава Сумэраги.

– Но имей в виду, сегодня я тебя одну не оставлю, – твёрдо заявил Гиншо. – Зайдём к Квитке — я у неё лютню оставил — потом отведу тебя домой и останусь до утра. И не зыркай, тайи. Лекари и шаманы в моей иерархии определённо выше тебя по званию, так что я буду выполнять то, что мне велела Мэнираи. А тебе придётся с этим смириться.

– Ой, да пошёл ты к шитцу, – устало отмахнулась Саэру.

Она не стала спорить, ругаться или швыряться кинжалами. Молча позволила Гиншо расположиться в своей захламлённой каморке. Без всякого стеснения при нём стащила броню и поддёвку, переоделась в льняную рубаху и штаны, потом свалилась ничком на кровать. Рэн, оглядев неуютный бардак, взялся за уборку: свалил гору грязной посуды в кадку с водой, разбросанную одежду затолкал в плетёную корзину, которую теперь можно будет целиком оттащить к прачке, аккуратно сложил на полку точильные камни и склянки с непонятной субстанцией. Потом ненадолго вышел, отыскал посыльного и отправил в гарнизонную столовую за ужином, настрого велев не брать спиртного. Расторопный парнишка вернулся быстро. Рэн заставил Аншо поесть. Она без особой охоты сжевала немного тушёной оленины, выцедила полкувшина яблочного компота и снова завалилась в койку.

– Хочешь, поиграю? – спросил Гиншо.

– Валяй, – ответила она равнодушно.

Он не стал петь, просто играл тихие задумчивые мелодии, пока Саэру не уснула. Потом отыскал в сундуке её походный спальник, устроился на полу и вскоре тоже заснул.

Под утро Гиншо разбудил знакомый кошмар: липкий шёпот, стук, падение... Вскинувшись, Рэн не сразу сообразил, где находится. Но тут Аншо заворочалась, заметалась, расшвыривая простыни, забормотала.

– Зачем?.. Разве ты... просто убить?.. – разобрал Гиншо отчаянный шёпот, полный такого ужаса, что по спине хлынули мурашки.

Рэн вскочил и принялся трясти Саэру за плечо, она стала с криком отбиваться. Гиншо схватил с прикроватной тумбочки кувшин и плеснул воды прямо в искривлённое страхом лицо. Аншо вскинулась, распахнув совершенно дурные глаза, выбила кувшин из руки Рэна, прыгнула и попыталась вцепиться в горло Гиншо. Неуклюжее после вчерашних потрясений и тяжёлого сна тело подвело Саэру — она оступилась, подвернула ногу и грохнулась бы, не подхвати её Рэн под локти.

– Эй, хорош меня убивать, – попросил он, удерживая руки Саэру от новой попытки дотянуться до шеи товарища. – Или я тебя ещё раз оболью. Опомнись!

Аншо тряхнула головой, проморгалась и просипела:

– Твою маму, Гиншо. Ты какого шитцу тут делаешь?

– Ночую, тайи. По приказу шаманки. Ну, очухалась? Садись давай, тебя ноги не держат.

– Отвали.

Саэру огрызнулась, но всё-таки позволила дотолкать себя до койки и рухнула в неё. Зарылась с головой в мокрую подушку, выругалась, отшвырнула — Рэн едва успел увернуться. Спать больше не хотелось, так что он свернул спальник и сунул под голову Аншо. Хотел было отойти, но она, не поднимая лица, вцепилась в его руку и заставила сесть. Рэн погладил её по плечу и только теперь понял, что Аншо плачет, молча, беззвучно. Так и сидел рядом, не говоря ни слова, гладил ей плечи и спину — и не было в этих прикосновениях ничего, кроме искреннего сочувствия и утешения.

Успокоившись, Аншо ещё некоторое время лежала неподвижно, позволяя тёплым дружеским рукам изгонять холод и ужас из своего тела. Потом пробормотала невнятно:

– Спасибо.

Рэн тихонько похлопал её по плечу и поднялся.

– Давай-ка сделаю чаю.

1 Йа — нет (кэри)

2 Мииххо— хорошо (кэри)

Глава 15. Спасение

Я вижу тебя...

Я приду за тобой...

Никакие подземелья не скроют тебя...

Кэримин открыл глаза и несколько секунд смотрел в каменный, истекающий влагой потолок, до которого едва дотягивался жёлтый отсвет свечи. Мерзкий свистящий шёпотвсё ворочался в голове, невнятно угрожая. Пришлось встать, чтобы окончательно избавиться от него. Жаль, нет никакой возможности добраться до мерзавки, отличный вышел бы Дар. Но как проведёшь ритуал над Богиней-Хозяйкой? Такое разве что самому Отцу под силу, но не его смертному слуге...

Лекарь, которого он вчера даже развязал на ночь — всё равно тому некуда было деваться — беспокойно ворочался в своём спальнике. Кэримин недобро усмехнулся: да уж, это вам не мягкая домашняя кровать. Почувствовав взгляд, Воймил проснулся и с трудом сел.

– Доброго утра, уважаемый целитель, – с преувеличенной любезностью улыбнулся кэримин. – Надеюсь, вы сносно отдохнули. Не желаете горячего чаю?

Хандин промолчал, избегая его бездушного взгляда, с трудом поднялся и перебрался на стул возле стола.

Дрова под котелком отсырели, разгорались неохотно и изрядно надымили. Старик надсадно раскашлялся и отчаянно тёр слезящиеся глаза. Кэримин, которого дым мало беспокоил, со вздохом встал, слегка приоткрыл тяжёлую дверь, ведущую в глубь канализации, подложил камень так, что осталась щель с ладонь — весь дым тут же устремился прочь, волочась по полу причудливой рекой. Хандин, отдышавшись, впервые со вчерашнего вечера поглядел на него прямо и дрожащим осипшим голосом выговорил:

– Спасибо...

Кажется, Воймил, наконец, поверил, что кэримин не собирается причинять ему вреда. Принял из рук своего тюремщика горячий чай, горсть орехов, кусок козьего сыра и полчашки сушёных яблок.

Они почти закончили завтракать, когда сверху, от запертой решётки люка, раздался грохот. Кто-то определённо пытался сбить замок. Лекарь несколько секунд с надеждой смотрел в сторону скобяной лестницы, потом уловил стремительное движение, встретил колючий взгляд кэримина и отшатнулся, но уже через минуту сидел, опутанный верёвками, с носовым платком во рту.

Кэримин, отбросив напускную вальяжность, гибкой тенью скользнул к лестнице и прижался к стене так, чтобы спускающиеся по ступеням не увидели его. В руке бывшего ассасина тускло блеснул воронёный кинжал.

Стук прекратился, решётка со скрипом откинулась, и по железным скобам загрохотали кованые рикухэйские сапоги. Воймил замычал, завозился в своих путах, пытаясь глазами, подбородком, плечами показать пришедшим, дать знак, предупредить...

Топот стих.

Кто-то один сделал несколько лёгких шагов вниз по каменной лестнице. Остановился на четвёртой снизу ступеньке.

Тихо прошелестело вынутое из ножен оружие.

Сумрак затаился по углам. На столе испуганно бледнела единственная свеча, которую кэримин не успел задуть.

Стало угнетающе тихо. Даже Воймил замер на своём стуле, затаил дыхание.

Где-то в дальнем углу шлёпались на пол капли — размеренно, словно холодный пульс подземелья.

Кап...

Кап...

Кап...

Кап...

Тот, наверху, чуть шевельнулся, едва слышно скрипнула кожанка, под правой ногой слабо скрежетнул песок.

И тут гибкая фигура сорвалась прямо оттуда, где стояла — вбок, практически на голову затаившегося кэримина! Короткий высверк Серебряного Крыла; вороная сталь, промахнувшись, чирканула по камню, выбив бессильные жёлтые искры; сдавленное ругательство; звон тяжёлого чёрного кинжала под ногами слившихся в одну тёмных фигур.

– Ну, здравствуй, сизая рожа, – процедила Аншо, прижимая кэримина к стене и держа Правое Крыло у его шеи.

Тот, осознав бессмысленность сопротивления, сейчас же расслабился, словно и не грозил его жизни серебряный клинок. Вскинул голову, осклабился безумно и протянул:

– Ааа... Здравствуй, моя дорогая Химу! Не ожидал встретить тебя так скоро.

Саэру, услышав непонятное обращение, моргнула в недоумении. Этого мгновения кэримину хватило, чтобы выскользнуть из-под Серебряного Крыла, но тут подоспел Гиншо и двое других хэйши. Кэримина без церемоний швырнули на пол, заломили руки за спину и выволокли наружу. Аншо осталась освобождать Воймила от пут и вызволять из постылого подземелья.

Выбравшись наверх, Гиншо вздёрнул связанного и обвисшего в руках хэйши убийцу на ноги, заглянул ему в лицо. И невольно отшатнулся. Из глаз прдолжавшего скалиться кэримина дохнуло ледяным ужасом, как из пустой тьмы, в которую обрушивали навеянные проклятой статуэткой сны... Выругавшись сквозь зубы, Рэн брезгливо оттолкнул пленника и велел увести в тюрьму.

Кэримин не стал сопротивляться. Отец не захотел вернуть ему Свой образ. Это значит, он что-то сделал не так. Это значит, нужно на время перестать действовать. Замереть. Замолчать. Подумать. Тюремная камера подходит для этого не хуже любого другого места.

В приёмной дежурного по тюрьме тайипришлось задержаться: дотошный офицер велел вытряхнуть всё до песчинки из карманов преступника, затем вписал в журнал его имя — Норрим Яранна. Это прозвание кэримин выдумал себе сам, но так давно, что другого, данного при рождении, уже и не помнил.

Покончив со своими списками, хэйши отвели кэримина вниз по левой лестнице и втолкнули в душную камеру справа. Один из них, тот, что постарше, усмехнулся:

– Вот, у нас тут специальный номер для вонючих кэриминских выродков. Надеюсь, тебя тоже прикончат ассасины Ордена Завершителей.

Норрим оставил их ужимки и намёки без внимания, молча вошёл в камеру и опустился на кучку полуистлевшей соломы в углу. Холодный камень стен приятно остудил спину и затылок. Прикрыв глаза, кэримин принялся во всех подробностях вспоминать всё, что делал, говорил или даже думал с того момента, как оказался в окрестностях Тэйто. Вспоминал — и не находил изъяна.

Неужели всё дело лишь в том, что вмешалась Катаки? В том, что из-за неё бесценный Образ Отца выскользнул из руки? Разве мало было того, что он чуть не сгорел там, пока пытался его отыскать? Разве не достаточно усилий было приложено, чтобы всё-таки вернуть его? Трудно представить, чтобы столь великая Сущность была столь мелочна. Отец — это ведь не какой-нибудь жалкий божок-хозяин!

Так, безмолвно и неподвижно, просидел кэримин до глубокой ночи. Дежурный тюремщик принёс обед, потом ужин, несколько раз окликнул заключённого, но тот даже не пошевелился. Хэйши подумал было, не проверить ли: вдруг кэримин помер? Но до конца смены оставалось пять минут, а мертвеца придётся оформлять, возиться с бумажками, выяснять причины, ещё останешься крайним, что не уследил... Так что он плюнул и ушёл сдавать пост.

Катаки явилась заполночь. Принялась снова шептать свои гнусности, угрожать скорой расправой за предательство. Норрим не слушал её. Он вспоминал надрывное эхо голосов, утративших всякое сходство с человеческими, отсветы огня и дымные шлейфы под сводами пещеры. Сколько же времени прошло? Тридцать лет? Нет, тридцать три. Он вспоминал яростный взгляд десятилетнего существа, призвавшего к себе смерть. Взгляд, полный такой решимости и силы, что язык не поворачивался называть это существо ребёнком. Норрим никогда не задумывался, что побудило её прочесть Молитву Сестре. Ему не было дела до того, кто и почему призывает Цуими. Может быть, в этом и был его промах? Может быть, стоило ожидать, что существо такой силы окажется не так просто предать распаду и хаосу... Норрим принялся восстанавливать в памяти почти истлевшие подробности той ночи. Где, что он упустил? Что позволило ей выжить и вырасти в женщину с железными руками, холодным сердцем и неумолимым взглядом?

Тихий шорох вырвал кэримина из глубокого транса уже под утро. Окна в камере не было, но чувство времени редко изменялоНорриму. Он медленно поднялся и застыл, прижавшись спиной к стене в самом тёмном углу. Тело затекло от долгого сидения, и кэримин, оставаясь неподвижным, медленно напрягал и расслаблял мускулы, чтобы разогнать кровь.

Шорох повторился. Кажется, из камеры напротив? Странно. Вчера она точно была пуста. Крысы? Ветер? Или усталый разум играет с ним? Норрим обратился в слух.

Нет. Этот едва слышный шелест совсем не похож на царапанье крысиных коготков. Так звучали его собственные шаги, когда он крался. Яранна медленно передвинулся, ещё глубже втиснулся в угол, сливаясь с тьмой. Там, в камере напротив, плескался такой же непроглядный мрак. Норрим мысленно усмехнулся: интересно будет посмотреть, как пробравшийся в тюрьму Рикухэй ассасин сумеет незаметно распахнуть одну решётку, пересечь хоть и слабо, но освещённый коридор и справиться с замком на второй решётке. Или, может быть, он воспользуется магией, позволяющей видеть во тьме, и попробует достичь своей цели на расстоянии: заклинанием, или отравленной стрелой, или ловким броском кинжала. Сам кэримин не раз поступал именно так. Однако сейчас его собственное положение было весьма невыгодным для ассасина. Угол так тёмен, что, может статься, не поможет и заклинание. Кроме того, железный прямоугольник замка размером в две ладони располагался точно напротив сердца Норрима. В голову? Ну, пусть пробует...

Показалось, или там, в темноте, скрипнула тетива?Норрим представил, как сам сделал бы глубокий вдох, сосчитал до трёх и — метнулся вбок, перекатился, собирая плечами и спиной труху с пола, вжался в противоположный угол. Стрела звонко ударилась в стену там, где секунду назад было плечо кэримина, и с грохотом отлетела на пол, к самой решётке. Теперь ассасину остаётся только один вариант: преодолевать решётки и освещённый коридор. Ну, или отступиться. Но, судя по тому, что из темноты напротив не раздалось ни сдавленного ругательства, ни нервного вздоха, убийца опытен и терпелив. Такие не отступают.

Несколько минут ничего не происходило. ПотомНоррим услышал смутный звук: словно капли, мягко падающие в пыль. Кэримин улыбнулся одобрительно. Ассасин хорошо подготовился: он смазывает петли! Приятно иметь дело с мастером. Решётка открылась поистине беззвучно, лишь долгие годы тренировок позволилиНорриму ощутить созданное ею движение воздуха.

Вот и он — гибкий силуэт, с ног до головы закутанный в чёрные одежды. Скользнул через проход, замер у замка, не забыв окинуть взглядом внутренности камеры. Лицо закрыто маской, даже глаза прикрыты так, чтобы не отражать света, не выдать себя блеском. Отмычки медленно повернулись в недрах замка. Кэримин подобрался, готовясь к схватке. И тут услышал то, что, похоже, укрылось от внимания ассасина, сосредоточившегося на взломе. Кто-то спускался по лестнице! Видимо, пришло время утреннего обхода.

Кто-то из хэйши вошёл в коридор одновременно со щелчком открывшегося замка. Остальное заняло несколько секунд: ассасин попытался заскочить в камеру, хэйши прыгнул, перехватил решётчатую дверь, дёрнул, и убийца, не успевший снять руку, отлетел обратно в коридор, приложившись спиной о стену. Ещё через секунду взметнулось Серебряное Крыло, и тело в чёрном рухнуло на пол, разливая кровь из вспоротой шеи. Аншо Саэру обернулась и взглянула прямо в глаза застывшему в углу кэримину. Норрим Яранна медленно выдохнул, опуская руки, и широко улыбнулся.

– Э-эй!! Крысьё тюремное, куродамовы потроха вам в глотку! – заорала Саэру, не сводя бешеного взгляда с мерзкой ухмылки кэримина. – А ну, бегом сюда!

Двое тюремщиков с грохотом скатились по лестнице, влетели в коридор и застыли перед трупом ассасина, сдавленно ругаясь.

– Это что у вас тут вообще творится? – накинулась на них тайи Саэру. – Это тюрьма или проходной двор?! Почему всё нараспашку?

Она взяла со столика свечу, шагнула в камеру напротив и длинно, витиевато выругалась. Один из тюремщиков зашёл следом и забубнил:

– Ну, это же камера с тайным выходом, на случай осады...

– Тайный выход? – ядовито повторила Аншо и заорала так, что хэйши шарахнулся: – Тогда какого шитцу тут ни свечей, ни охраны!! Где охрана, я тебя спрашиваю, крысья твоя рожа?! А ну, веди мне начальника вашего!

Норрим, снова запертый в камере, вернулся на своё место у стены и с язвительной улыбочкой наблюдал за поднявшейся суетой. Оказалось, по распоряжению начальства в этой части тюрьмы камеры давно не использовались по назначению. Но кто-то подкупил тюремщика, дежурившего вчера, и Норрим оказался тут. В тайном выходе дежурило двое стражей, но ассасину удалось застигнуть их врасплох. Тела обнаружили после недолгих поисков. При виде их Аншо схватила тюремщика за грудки, едва не придушив, осыпала отменной руганью, затем приказала найти вчерашнего дежурного, даже если он уже убрался на другой конец Оодай. Мало не пинками вытолкав тюремщиков выполнять приказы, Аншо остановилась перед камерой Яранны.

– Чего ухмыляешься? Что, всё ещё думаешь, твои дружки тебя отсюда вытащат?

Кэримин поднял брови так высоко, что кожа на широком округлом лбу собралась глубокими продольными морщинами.

– Вообще-то, я собирался поблагодарить тебя, Химу. Потому что этот несчастный пришёл убить меня.

Глава 16. О сущности Хаоса

И как только этот поганец ухитряется выглядеть таким вальяжным снобом, даже сидя с туго связанными за спиной руками и спутанными ногами? С ленивым любопытством оглядывает полукруглую комнату, изучает из-под полуопущенных век лица присутствующих, дольше всех, прямо и настойчиво, разглядывает тайи Саэру.

Аншо оседлывает повёрнутый спинкой вперёд стул, зло щурясь и стараясь не вспоминать пережитого вчера в этой комнате позора и ужаса. Пусть её шитцу сожрут, если она потратит хоть минуту своей жизни на то, чтобы пытаться восстановить и понять потускневшую за ночь картинку.

Гиншо решает поизображать из себя стражника и подпирает косяк, хотя прекрасно знает, что по другую сторону обеих дверей выставлен караул. Кэримины — Эшши-Дан и Мэнираи — садятся напротив Норрима. Посередине стол, на столе дырявая статуэтка.

Первой начинает говорить шаманка. Эшши-Дан переводит.

– Скажи мне, зачем ты создал эту безумную вещь?

Яранна ещё несколько секунд безо всякого выражения смотрит на Аншо, потом переводит взгляд к статуэтке и лишь затем поднимает глаза на шаманку. И по-прежнему молчит. Кэриминка продолжает, ничуть не смутившись:

– Разве ты не знаешь, что Хаос не может быть ни личностью, ни образом? Пытаться воплотить Мидару в зримой форме — всё равно, что делать статую ветра, или сияния Никко, или силы, заставляющей реки сбегать с гор. Как тебе вообще удалось проточить границу Оодай до самой Пустоты? Как ты смог сделать это — и выжить?

Лёгкая самодовольная усмешка трогает губыЯранны. Сохраняя молчание, он снова переводит взгляд на Аншо. Ей не по себе от плеснувшего в угольной черноте безумия, но гордость не позволяет отвести глаз.

– Кажется, вы плохо понимаете, что происходит, – говорит Эшши-Дан уже от своего имени. – Отвечать на вопросы в ваших же интересах. Если, конечно, разрушение всей Оодай не является вашей исходной и финальной целью.

Ему удаётся, наконец, привлечь внимание самодовольного кэримина.

– Мне нет дела до Оодай, – снисходит Норрим до ответа. – И если бы Отцу угодно было разрушить её, разве Он не сделал бы это в тот же миг, что я создал Его Образ?

– Глупец, – снова говорит Мэнираи. – Как ты не понимаешь: у Хаоса не может быть воли или желания. Он не думает, не решает и не действует. Он просто — есть. Как есть свет или темнота. Если ты сделал линзу и сфокусировал свет так, что луч поджёг дом — это лишь твоя глупость или твоё безумие. Если ты завесил все окна в комнате и, споткнувшись о скамью, сломал себе палец — это не воля тьмы, а лишь результат твоих необдуманных действий. Твоих, а не тьмы или света!

Аншо с удовольствием наблюдает, как медленно сползает с рожи Норрима самодовольство и уверенность.

– Твоя статуэтка — линза, собравшая свет, – продолжает Мэнираи, – штора, погрузившая дом во тьму. Ничего больше. С той лишь разницей, что исходом будет не пожар или сломанный палец, а уничтоженная Оодай!

Норрим пытается сохранить лицо, надменно вскидывает голову и произносит:

– Что ты можешь знать? Отец говорил со мной! Он научил меня, как создать Его Образ и как совершать Дар!

Эшши-Дан неожиданно начинает смеяться. Впрочем, веселья в его смехе нет и следа.

– Воистину, благословлён ты Шиморой. Кому ещё может прийти в голову загонять Хаос в материальный облик и в жёсткий порядок ритуала?!

Яранна бледнеет и судорожно сглатывает, улыбка медленно превращается в болезненно дрожащую гримасу. Кажется, до него наконец-то дошло...

– Но я всё делал правильно, – бормочет кэримин, тщетно пытаясь вызовом замаскировать неуверенность в голосе. – Я выбирал тех, чья жизнь слишком бесцветна и упорядоченна. Я расшатывал рутину их жизни, менял судьбы. Я разрушал порядок их тел и возвращал в первозданный хаос природы. Я верно служил Отцу!

Мэнираи качает головой, пристально изучая расширенные глаза, бледное лицо и подавшуюся вперёд фигуру Яранны.

– И сам построил себе ловушку. Когда именно ты решил создать зримый образ Мидару?

Норрим хмурится, но всё же отвечает:

– В тот день, когда Отец дал мне знак. Когда я решил завершить последний контракт и выйти из Ордена Цуими.Когда Отец указал мне её! – Краска понемногу возвращается на лицоЯранны, также как и самоуверенность; он опять таращится на Аншо со своей мерзкой ухмылкой, истекающей ядовитым намёком на некое знание, недоступное шиндинке. – Ведь ты сама призвала меня, не так ли, Химу?

– Я без понятия, о чём ты бредишь, – огрызается Саэру, впиваясь пальцами в спинку стула. – Меня зовут Аншо, и я никогда прежде не видала твоей мерзкой рожи. Уж я бы запомнила.

Вскинув голову, Яранна улыбается тонко, язвительно:

– Запомнила бы. Но ты предпочла забыть. Так же, как забываешь свои сны. Как глупо: носить в себе благословение Отца — и добровольно отказаться от него...

– Да пошёл ты! – вскакивает Аншо, хватаясь за кинжал.

– Хватит! – неожиданно резко одёргивает их шаманка. –Как дети! Мы говорим о том, как уберечь Оодай от падения в Пустоту-Уцуро, а вы цепляетесь за глупое самолюбие! Ты, – она тыкает тонким пальцем в лицоЯранны, – проделал брешь в границе мира, нарушил баланс Ритцу-Мидару! Уцуро прорывается в эту брешь, её нити-прорехи опутали тебя и всех, с кем ты когда-либо был связан. И я не понимаю, как Оодай ещё не начала трещать по швам! Что — ты — сделал? Что удерживает эту дыру от разрастания?

Некоторое время Норрим пристально смотрит на статуэтку на столе. Потом поднимает правую бровь и, не меняя положения головы, искоса, снова вперяет угольные глаза в Аншо.

– Она.

Теперь все трое кэриминов разглядывают шиндинку так напряжённо, что она чувствует себя букашкой, распяленной на столе алхимика под увеличительным стеклом.

– Объясни! – требует Мэнираи.

– Я освятил Образ Отца во время особенного ритуала — Дара. Это был последний контракт Ордена. Она, Химу, заказала убийство своей семьи и себя самой. Я принёс эту жертву и окропил Образ кровью Химу.

Шаманка вскакивает и хватает со стола статуэтку, вглядываясь в неё так напряжённо, что все в комнате замирают, боясь слишком громко вздохнуть.

– Я всё удивлялся, – произносит спустя пару минут Яранна с прежней ухмылкой, – как ей удалось выжить...

– Пустота удержала её, – с усталым вздохом кивает Мэнираи, ставя Образ обратно на стол. – А она — удержала прореху от разрастания...

– Эй, – не выдерживает Саэру. – Может хватит говорить обо мне, как о тумбочке прикроватной?! Как я вообще могла что-то сделать, если ни шитцу лысого не смыслю ни в магии, ни в каких-то там ритуалах?

– Смыслить в данном случае не обязательно, – отвечает ей Эшши-Дан. – Кровь наполнена жизненной силой и прочно связана с ней. Твоя оказалась настолько мощной, что, попав в Уцуро сквозь эту прореху, не только не разрушилась, но и образовала неожиданно устойчивый баланс...

Аншо мечется по комнате, злясь на то, что не может понять их магическую болтовню.

– Святые мухоморы, делать-то теперь с этим что?! Заново в жертву меня принести?

– Разумеется, нет, – Мэнираи подходит, мягко кладёт руку ей на плечо и заставляет сесть. –Это было бы так же опасно, как и просто уничтожить статуэтку. Мы должны соблюсти, сохранить этот баланс. Пройти по тонкой нити, вернуться по ней, вернуть всё к исходному состоянию.

– Ещё бы понять, что всё это значит, – ворчит Саэру.

– Норрим должен совершить обряд расплетения. А ты... ты должна согласиться вернуть себе своё имя.

Аншо тяжело смотрит на шаманку, не уверенная, что поняла её правильно.

– Вернуть имя?

– То, что ты забыла о себе, – кивает Мэнираи. – Десять лет твоей жизни оказались утянуты в Пустоту вместе с твоей кровью. Ты инстинктивно отказалась от них, чтобы выжить, чтобы эта связь не разорвала тебя на части. Но теперь ты должна вернуть их себе. Вместе со всем, что вынудило тебя прочесть Молитву Сестре. Мне жаль...

– Да к Наю! – Саэру скидывает с плеча тёплую ладонь шаманки. – Похоже, будто я боюсь?! Но я понятия не имею, как совершать эти ваши магические штуки. Мне было бы проще пойти в эту трижды клятую Уцуро и кому надо там кишки выпустить. Могу даже на бантик их завязать, если это поможет.

Мэнираи улыбается:

– Разумеется, ты не должна делать это сама. Я помогу тебе.

– Расплетение... разделение... Отцу должно понравиться.

Все оборачиваются на голос Норрима. Он снова откидывается на спинку стула. Если бы руки не были стянуты ремнями, он наверняка сложил бы их сейчас на груди.

– Что ж, я с удовольствием посмотрю, что случится с Химу. Ты, может быть, не понимаешь, дорогая, – обращается он к Аншо, – чего они не договаривают. Позволь объяснить. Ты выжила послеритуала Дара только благодаря связи с Уцуро. Сейчас эти сайюни собираются отделить тебя от источника жизни. И я больше чем уверен, что в результате тебя просто разорвёт на части. Вполне возможно — даже физически.

Саэру упрямо встречает его глумливый взгляд и фыркает:

– Напугал — счас расплачусь.

– Уверена, мы сумеем избежать столь радикальных последствий, – улыбается Мэнираи.

Глядя на её спокойное лицо, Аншо слегка расслабляется.

Что ж. Она ухитрилась пережить Кризис Ная, видала целые толпы отменной нечисти, валившей через портал из Полей Праха. Неужто теперь испугается чего-то, у чего нет даже рук, чтобы убить её? Не дождётесь.

– Что я должна делать?

Эшши-Дан ненадолго выходит и возвращается с квадратным набитым, кажется, сухой травой, матом. Аншо усаживают на него посередине и дают в руки статуэтку. Маг и шаманка располагаются слева и справа, чуть позади. Яранну развязывают, и он устраивается напротив Саэру, растирая запястья и гадко ухмыляясь. Аншо ловит взгляд Гиншо, о котором все позабыли. Он выпрямляется, пряча снедающую его тревогу, и торжественно салютует.

– Да ведёт тебя Сумэраги, – разобирает тайи Саэру в беззвучном движении губ товарища и благодарно кивает.

Шаманка что-то говорит Норриму на кэри — Эшши-Дан не переводит. Яранна выслушивает и кивает. Затем Мэнираи велит Аншо сосредоточиться на отверстии под рёбрами статуэтки.

На несколько минут в комнате воцаряется молчание, чуть плывущее и качающееся от слабого звука дыхания, постепенного сливающегося в унисон.

Аншо прикрывает глаза и как будто задрёмывает. Но вдруг принимается подбрасывать статуэтку и, после непонятного торопливого жеста, ловить обратно. Гиншо в недоумении смотрит на тронувшую губы тайи Саэру безмятежную улыбку, совершенно ей не свойственную. Она словно бы играет в камушки на берегу реки...

Глава 17. Заполнение Пустоты

Она играла в камушки с друзьями на берегу замкового рва. Летнее солнце пробивалось сквозь густые кроны лип, растущих вдоль узкого пляжика, расцвечивало песок золотыми пятнами. Ленивый ветерок морщил водную гладь, на дне плясали причудливые солнечные нити. За рвом хорошо смотрели, вода в нём всегда была чиста и, рождённая горными ключами, прохладна даже в самую жару месяца Первой Жатвы.

Руки Химу двигались ловко и быстро. Камушки приятно щёлкали, падая в раскрытую ладонь. Раз — один вверх, два — подобрать другой с земли, три — поймать подброшенный. Раз — один вверх, два — подобрать с земли сразу два камушка, три — поймать первый. Камушков всего семь, и обычно Химу легко добиралась до конца первого круга. Но в этот раз, ухватив шесть штук разом, один всё же упустила: гладкий чёрный голыш выскользнул меж пальцев.

– А, уронила, уронила! Всё, теперь моя очередь!

Дзин пихнул её под локоть так, что и подброшенный камушек упал мимо руки. Впрочем, уже всё равно. Химу уступила другу и уселась рядом с Ам Ра, просеивая песок сквозь пальцы и выбирая подходящие для игры голыши — их никогда не бывает много, вечно или кто-нибудь домой утащит, или растеряются.

Позади прошелестели по тротуару знакомые шаги, остановились, не спускаясь с мостовой. Женский голос окликнул нетерпеливо:

– Химу! Сколько можно играться? Отец ждёт!

– Иду, мам, – обернулась она и поспешно встала. – Пока, ребята.

– Вечером придёшь? – отозвался Дзин. – Мы хотели к старику Рато на ферму сгонять, помнишь?

– Не знаю, могу не успеть, – с сожалением качнула головой Химу, натягивая сандалии.

– Брат Макото тоже там будет, – сверкнула прозрачными золотыми глазами Ам Ра, чуть показав мелкие острые зубки; такое выражение на малоподвижном чешуйчатом лице гекконолюдки обычно означало улыбку.

– И Ками придёт, – смуглая физиономия Дзина изобразила куда более понятный намёк, заставив Химу смутиться.

Ну, да, брата Макото она искренне обожает, и пусть себе хихикают, сколько хотят. Брат Макото — замечательный! Его все любят. А Ками с недавнего времени ведёт себя... странно. Остальные тоже это заметили и теперь всё время поддразнивают её. Как будто она виновата, что их общему другу взбрела какая-то блажь в голову!

– Химу! – мама определённо теряет терпение.

– Всё-всё, бегу! Ну вас к шитцу обоих, поняли? Пока!

И всё-таки жаль, что на ферму она сегодня не успеет. У Рато полна голова удивительных историй. Раньше он служил в Рикухэй и немало повидал. Здорово бывает прополоть в охотку несколько грядок, а потом сидеть у костра, пить свежее козье молоко, заедать душистым домашним хлебом и слушать байки старого хандина. А потом разглядывать звёзды и пытаться запомнить их чудные названия. Брат Макото знает их все! Он вообще ужасно учёный. Пять дней в неделю они ходят в храм Магоо, и брат Макото учит их грамоте, счёту, истории и литературе, и немного астрологии. Тётушки болтают, он ещё и какую-то тёмную магию знает, но с тех пор, как он стал служителем Магоо, никто не заподозрил бы его в чём-то незаконном. Тётушкам лишь бы сочинять о том, о чём понятия не имеют. Будь они умнее, перемывали бы косточки не скромному брату Макото, а кое-кому другому...

Мать, как всегда одетая в длинное чёрное платье, шагала размашисто, не оглядывалась, знай поспевай. Химу молча ускоряла шаг, понимая, что в самом деле непозволительно задержалась. А ведь сегодня ночь двойной четверти, начало подготовки к обряду посвящения. В двойное полнолуние Химу должна провести свой первый настоящий ритуал и стать равной родителям, которые вот уже пять лет обучают её Пути Смерти. Странно понимать, что любой из жителей Хигары отвернулся бы от неё с ужасом, если бы узнал, чем занимается её семья. Родители учат никому не доверять и ни к кому не привязываться. Наверное, они правы. Было бы неприятно увидеть отвращение на лице Дзина, Ам Ра или даже глупого Ками. Или брата Макото. Хотя... если всё-таки есть хоть крупица правды в слухах, может быть, он как раз понял бы...

Химу много думала об этом, особенно в последнее время, перед посвящением. До сих пор ей не приходилось самой совершать ритуалов, только наблюдать или быть на подхвате. Наверное, большинство её знакомых сочли бы это отвратительным — распластанные тела, внутренности, странные манипуляции, ожившие мертвецы... Наверное, она ненормальная, раз её это совсем не трогает. Она жила среди этого всю жизнь. Она умеет пользоваться инструментами для вскрытия. Она знает, как называется чуть ли не каждая жилка там, внутри, знает, как выглядят здоровые части и как больные. Разбирается в стадиях разложения. Знает, чем отличаются тела людей от тел животных. Когда-то её удивило, что разницы на самом деле не так уж и много. У неё даже есть уже предпочтения: например, куда приятнее воскрешённые забальзамированные тела, чем простые. Впрочем, сама она этого ещё не умеет.

Нравилась ли ей такая жизнь? Трудно сказать. Она была привычной. На самом деле, Химу лишь недавно стала осознавать, насколько сильно её семья отличается от остальных. У родителей Дзина пекарня, и он сам уже умеет печь вкуснющие булочки. Ам Ра учится шить у своей тёти, а её мать травница; отца они потеряли два года назад от какой-то болезни, он был кожевником. Ками — самый старший из их компании — обожает возиться с деревом, постоянно что-нибудь вырезает и вытачивает. Его отец делает мебель, а мать придумывает узоры для резьбы. Ками мечтает открыть большую мастерскую и продавать мебель по всему Праведному Государству.

Родители Химу держали лавочку алхимических ингредиентов. На первый взгляд в ней продавались обычные травы, но Химу знала, что иногда, как правило поздно вечером, приезжают особые заказчики. Часто после таких визитов отец на несколько дней уезжал, возвращался усталый и порой израненный. Но за особые товары платили намного больше, потому он не бросал этого занятия. Кроме того, иногда за редкий ингредиент можно было выменять что-нибудь столь же необычное и ценное; большая часть их тайной библиотеки была собрана таким образом.

Их убежище располагалось вдали от людных дорог и троп. Нужно было спуститься из города по серпантину к самому подножию горы, обойти её с востока, минуя несколько ферм. С особой осторожностью приходилось огибать одну ферму — там жил весьма недружелюбный кэримин Арнотор. Най ведает, чем он занимается в свободное от работы время, но непрошеных гостей кэримин вполне мог поприветствовать огненным клубком. В Хигаре все давно привыкли к его причудам и стараются не беспокоить. Тем лучше: никому не придёт в голову заподозрить, что в пещере неподалёку кто-то бывает.

Обогнув земли Арнотора с востока, вдоль небольшого длинного озерца, мать и дочь Сугумо оказались у входа в пещеру, тщательно укрытого плетьми асакао и диким кустарником. Там их ждут отец и бабушка.

Бабушку по матери, Куми Акко, Химу немного побаивалась. В последние пару лет госпожа Акко вовсе перестала появляться в городе: жила в пещере, в самых глубинах второго уровня, куда даже родителям не было ходу. Занималась там своими исследованиями. Сегодня, в честь подготовки к посвящению внучки, госпожа Акко поднялась в верхние пещеры.

– Наконец-то, – проворчала она недовольно. – Здравствуй, Чоока. Здравствуй, Химу. Вы задержались.

– Простите, бабушка, я заигралась, – честно повинилась Химу.

Госпожа Акко тряхнула седой головой, и девочке почудилось что-то птичье в этом жесте.

– Опять якшалась с городским сбродом? Лучше бы читала свитки, что я тебе дала.

– Но я прочла, – мягко возразила Химу, благоразумно уклоняясь от разговора о друзьях.

– Вот сейчас и проверим, – отозвалась бабушка скептически. – Намами, тело готово?

– Конечно. Сейчас приведу, – кивнул отец.

Химу с любопытством проследила, как он отошёл в тёмный угол зала и вернулся оттуда, таща за локоть какого-то связанного мужчину: незнакомец шёл покорно, видимо, одурманенный сонным зельем, спутанные волосы падали ему на лицо.

Что-то внутри, в самой серёдке, холодно сжалось и перевернулось.

– Но... он же живой, – решилась выговорить Химу.

Госпожа Акко равнодушно кивнула:

– Конечно. Чем свежее тело, тем лучше для предсказания: мы должны выбрать тела для твоего посвящения. Я покажу тебе, как его подготовить. Но сначала сделай благовония, как было указано в тех свитках.

Химу с радостью удалилась в деревянную хижинку, стараясь не думать о том, что и как бабушка будет делать с этим мужчиной, и уж тем более, кто он и откуда. Это оказалось непросто. До сих пор все тела, что использовались для ритуалов, отец приносил откуда-то мёртвыми.

Нет, лучше сосредоточиться на благовониях. Если она что-нибудь сделает неправильно, как бы бабушка не решила отложить посвящение ещё на год. И нет, она не будет сейчас думать о том, что, может, оно было бы и к лучшему. Потому что тогда и мать, и отец вообще сживут её со свету, запрут дома с горой свитков и гримуаров, а то и вовсе заставят переселиться в пещеру. Будет жаль лишиться игр с друзьями, уроков брата Макото и посиделок на ферме Рато.

Нет, нет, всё потом. Сейчас — благовония.

У Химу была отменная память, потому она с лёгкостью воспроизвела все нужные рецепты. По пещере поплыл тяжёлый густой дым, пахнущий приторно, горько и маслянисто. Когда Химу принесла дымящиеся чаши к алтарю, тело незнакомца уже было разложено там, безжизненное и обескровленное. Очень скоро от тяжкого запаха благовоний стало слегка подташнивать и мутиться в голове. Бабушка, на которую ароматы, кажется, совсем не действовали, вложила внучке в руку острый узкий нож и принялась давать короткие указания. Химу выполняла их, как во сне, всё меньше понимая, где она и что делает. Отец и мать возвышались неподвижно по сторонам алтаря, выпевая монотонным тягучим речитативом положенные заклинания.

Очнулась Химу утром, дома, в своей постели. Голова глухо гудела, виски ломило, а волосы пропахли тошнотворным дымом. Химу поднялась, чувствуя непривычную слабость в ногах. Последний раз ей было так плохо после того, как она пролежала неделю больная, в жару и бреду от жестокой простуды. Доковыляв до ванной, Химу долго плескалась в прохладной воде, с наслаждением смывая с себя мерзкий запах. Высушив волосы, она щедро сбрызнула их маслом прохладки — ей всё казалось, что приторно-горький дым так и не вымылся из них до конца.

Отца дома не оказалось. Мать сидела с книгой внизу, в лавке.

– А, Химу. Выспалась? Ты вчера была молодец. Бабушка тобой довольна. Позавтракай и иди к ней, она напомнит, на кого указал ритуал.

На кого?.. Мысли всё ещё с трудом ворочались в одурманенной голове. Медленно жуя морковно-яблочный салат, Химу пыталась вспомнить, что там бормотала бабушка. Ах, да: ритуал должен был указать тела для посвящения. Интересно, что там вышло.

Стряхнув оцепенение, Химу доела завтрак и отправилась обратно в пещеру. Госпожи Акко не оказалось в верхних залах. Но на алтаре дожидалась записка, в которой значилось три имени. Два из них оказались знакомыми — Ками Кенджии Рато Илеш...

Химу выронила листок и без сил опустилась на землю. Здесь, в пещере, воспоминания о вчерашнем ритуале медленно возвращались, и бабушкин голос в голове пояснял, что в течение ближайшей недели Химу надлежит любым способом привести троих избранных сюда, в пещеру. Здесь отец и мать подготовят их к ритуалу посвящения взрослеющей дочери.

Химу затошнило. Они хотят убить Рато? И Ками?! Но Ками же ещё совсем ребёнок, всего на два года старше неё! И потом... он же её друг!

Магоо, смилуйся...

Ей вдруг так ясно вспомнилось лицо и мягкий голос брата Макото, что Химу вскочила и бросилась прочь из пещеры — обратно в город. В храм.

Конечно, она понимала, что не сможет ничего рассказать брату Макото. Но почему-то казалось, что просто увидев его, услышав, она сможет решить, что же ей делать. Он был всегда добр, внимателен, терпелив и рассудителен. Одно его присутствие успокаивало даже благословлённых Шиморой безумцев: один такой однажды пытался напасть на брата Макото, подбежал к нему, занёс кинжал, но, не дойдя пары шагов остановился и упал на колени, рыдая и раздирая на себе одежду. Брат Макото обнял беднягу, отвёл к целителям, и тот даже не думал сопротивляться.

В этот час, между завтраком и полуднем, в храме Магоо было пусто. Химу, всё ещё задыхаясь после пробежки по ведущему к городу серпантину, приблизилась к алтарю и хотела по обыкновению опуститься на колени, коснуться ладонями прохладного каменного кольца... Но вдруг яркой вспышкой перед глазами пронеслось воспоминание: собственные пальцы, сжимающие тонкий окровавленный нож, тёмно-багровые брызги на запястье... Этими руками — касаться святого? Химу отпрянула, попятилась и неловко опустилась на скамью, безотчётно оттирая уже давно смытое пятно с руки.

Позади раздались тихие шаги, знакомый голос мягко окликнул:

– Химу? Ты рано сегодня. Что-то случилось?

Она не ответила, даже не смогла поднять головы, сцепив ледяные пальцы на животе, в котором тугими змеями заворочались ужас и стыд. Брат Макото присел рядом, положил руку ей на плечо.

– Что с тобой? Ты вся дрожишь. Я могу тебе помочь?

Химу честно попыталась представить, что случится, если прямо сейчас она всё расскажет брату Макото. Как он будет смотреть на неё, узнав такое? Что он сделает потом? Что будет с родителями и бабушкой? Наверное, их отправят в тюрьму... Или, может быть, они успеют убежать? А она, что будет с ней? Как она будет жить дальше рядом с людьми, которые считали её другом, и которых она собиралась убить... Как она сможет вообще поднять глаза хоть на кого-нибудь, если сейчас не может взглянуть даже на доброго брата Макото?!

Она позволила себе лишь минуту слабости. Не глядя дотянулась до ладони брата Макото, стащила её со своего плеча и стиснула, что было сил. И просидела так, крепко зажмурившись, ровно десять ударов сердца.

– Милая, ты меня пугаешь... – проговорил брат Макото, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Но Химу оттолкнула его и бросилась прочь. Только у самой двери обернулась, чтобы прошептать:

– Ох, брат Макото... кажется, мне никто не поможет...

Выскочив, она несколько секунд стояла на ступенях, оглушённая ярким летним солнцем. Что делать? Может быть, просто убежать? Но вдруг родители всё равно решат провести ритуал, даже без неё? Это будет ещё хуже, чем если бы она своими руками привела их в пещеру. Что, что, что делать?

Химу добрела до места, где вчера играла с Дзином и Ам Ра в камушки. Сейчас здесь никого не было: по утрам друзья обычно помогали родителям, а потом шли на уроки к брату Макото. Ещё несколько часов здесь точно никто не появится. Разве что мать... Химу отошла подальше и спряталась за большим валуном так, чтобы её не было видно с тротуара.

Магоо, зачем она родилась в этой семье? Почему раньше не поняла, что за ужас её учат творить? Почему ни разу не возразила, даже когда инстинктивная тошнота подступала к горлу? Как хорошо было бы просто помогать матери собирать травы и продавать их в лавке. Бегать вместе со всеми на уроки и на ферму к Рато, и не думать, что будет, если кто-то узнает...

И тут она вспомнила. Однажды Рато рассказывал, как его товарищ, несчастливо влюблённый, задумал извести соперника и призвал ассасина из Ордена Цуими. Старый фермер отказался объяснять, как именно товарищ это сделал, но назвал это — Молитва Сестре. А ведь наверняка в какой-нибудь книге про неё написано.

Ещё не совсем понимая, зачем ей это, Химу помчалась обратно в пещеру. Она вошла в зал ритуалов крадучись, опасаясь застать тут бабушку, но госпожа Акко, как обычно, оставалась в своих пещерах, в самой глубине. Химу бросилась в библиотеку. Вряд ли она вспомнила бы, сколько часов провела там, перебирая книги, свитки и чужие дневники, пока, наконец, не нашла то, что искала.

Вот оно.

Кости и погребальный прах.

Кинжал и цветы темноцвета.

Свечи. И молитва.

Сестра гнева, горящей души, Сойди с неба, месть соверши.

Вот что она сделает.

Больше не будет ритуалов, книг, дальних походов отца, птичьего голоса бабушки, молчаливой послушности матери, тупого равнодушия отца.

И её самой, глупой и покорной, тоже не будет.

Потому что мерзкая наука уже успела пропитать её до костей.

Потому что вчера она своими руками терзала тело только что убитого человека — чьего-то брата, сына, может быть, мужа и отца. Вчера она искала знаков среди его внутренностей и приносила обет сделать ещё троих живых, прекрасных людей жертвой в честь своего посвящения.

Потому что она ни разу не остановилась, не задумалась, не содрогнулась. Она пропитана этим насквозь!

Потому что, если сейчас родители застигнут её, поймают — она не будет сопротивляться. Она подчинится и сделает то, что ей велят. Она даже сумеет убедить себя, что это правильно. Что люди в городе — ничто по сравнению с возможностью постичь величайшие тайны Пути Смерти и обрести бессмертие! Так и будет.

Поэтому она тоже должна исчезнуть. Так будет хорошо.

Нужно только где-то добыть денег, чтобы заплатить ассасину...

Глава 18. Погружение в Пустоту

Сестра гнева, горящей души, Сойди с неба, месть соверши.

Как долго нужно это повторять?

В книге было сказано собрать из костей образ намеченной жертвы. Ей пришлось сделать четыре. Она переходила от одной костяной фигуры к другой, вонзала кинжал в мешочки с прахом, повторяла молитву снова, и снова, и снова по кругу...

В книге было сказано ожидать прихода представителя Ордена Цуими. Было сказано — набраться терпения. Но не уточнялось, нужно ли продолжать Молитву во всё время ожидания. Она решила, что вернее будет продолжать.

Она укрылась в глухом закутке пещеры. Родители обустроили всего несколько ближайших ко входу залов, остальные же ходы и пещерки, кажется, даже не все осмотрели. Во всяком случае, этот крохотный коридорчик, по которому Химу пришлось пробираться, согнувшись в три погибели, выглядел так, будто в него не заглядывали от сотворения Оодай. Она опасалась, что в глубине живёт кто-нибудь зловредный, но маленькая пещерка по счастью оказалась совершенно пуста. Избавившись от вездесущей паутины и очистив пол в центре от камней, Химусложила из костей четыре символических тела, разложила рядом мешочки с прахом, зажгла курильницу с цветами темноцвета, свечи и приступила к Молитве.

Она сумела найти деньги, хоть и потратила на это весь день. Сначала попыталась открыть сейф, в котором отец хранил ценности. Когда ничего не вышло, Химу пришла в отчаяние. Но тут вспомнила о ящике для пожертвований, что всегда стоял в храме Магоо у входа. Это была отвратительная идея. Ужасная. Но разве не делала она уже более мерзкие вещи? И разве не планирует сейчас совершить вовсе непростительное? Что рядом с этим мелкое воровство? Она лишь надеялась, что жители Хигары были сегодня щедры...

Ящик открылся легко. Сумма внутри показалась Химу не слишком внушительной. Но выбирать не приходилось. Вытряхнув монеты в полотняный мешочек из-под трав, она, как смогла, заперла ящик и выскользнула из храма.

Нужно было ещё побывать дома и ухитриться не столкнуться с матерью. Химу помнила, что в подвале, в холодке, хранятся сушёные цветы темноцвета. Увидев, что матери нет в лавке, девочка метнулась к ящичку под прилавком. А, какая удача! — мать не успела выбрать из него дневную выручку! Да ещё и оставила рядом свой кошель! Может быть, теперь денег хватит. Впрочем, если нет, она придумает что-нибудь ещё.

Тугой мешочек лежал теперь у ног Химу, пока она переходила от одного образа к другому, бормоча Молитву — до изнеможения, до чугунной тяжести в голове, до тех пор, пока все слова не утратили смысл и не превратились в череду цепляющихся друг за друга пустых звуков...

...сестрагневагорящейдушисойдиснебаместьсоверши...

Пару раз Химу приходила в себя ничком на холодном полу и понимала, что уснула. Поднималась и снова принималась ходить по кругу. В пещере невозможно было следить за ходом времени, но эхо доносило смутные звуки из коридора, и Химу решила, что уже утро. Наверняка её хватились, ищут, обшаривают жилые залы пещеры. Наверное, даже спустились к бабушке. Химу продолжила Молитву.

...сестрагневагорящейдушисойдиснебаместьсоверши...

Спустя несколько часов она почувствовала голод и подумала, не выбраться ли и не стащить ли что-нибудь. Но взглянула на искромсанную холстину, рассыпанный по всему полу прах, и застыла, поражённая простой мыслью: ей незачем больше заботиться о своём теле. Она скоро умрёт. Какая разница, будет ли она при этом сыта или голодна? Руки задрожали, капли холодного пота выступили на лбу и над губой. Тело протестует... Тело хочет жить... Что ж. Тот, которого убила госпожа Акко, тоже хотел жить. И те, кого назначили в жертву для её посвящения — тоже. И они куда более достойны этого. Так что её глупому телу придётся смириться.

...сестрагневагорящейдушисойдиснебаместьсоверши...

Химу вскрикнула и выронила кинжал. Высокий человек в чёрном появился прямо из темноты, в углу, противоположном от входа! Вот, его не было, а вот, — он есть и делает к ней шаг...

– Здравствуй, дитя! – произносит вкрадчивый голос, и угольные глаза сверкают из-под капюшона. – Я вижу, ты очень желаешь чьей-то смерти. Сестра услышала твою Молитву. Я пришёл помочь тебе.

Ассасин оглядел уже пришедшее в полный беспорядок место ритуала и вопросительно обернулся к девочке. Она сглотнула и хрипло выговорила:

– Куми Акко — моя бабушка, Чоока Сугумо — моя мать, Намами Сугумо — мой отец, Химу Сугумо — я. Вот деньги, – она протянула мешочек с монетами. – Если этого мало, я укажу сейф отца. Я не сумела его открыть, но знаю, что там много ценностей. И вы можете взять редкие книги из библиотеки, они очень дорого стоят, если знать, кому продавать.

Ассасин откинул капюшон и с минуту взирал на изнурённую девчонку, изумлённо вскинув круто выгнутые брови над узкими косо прорезанными глазами.

Что ж, наверное, не каждый день кто-то заказывает убийство себя и всей своей семьи... Какое ему дело? Молитва услышана, плата предложена.

– О-о... – протянул ассасин со странно благоговейным выражением. – Отец благословляет меня... Как хорошо! Я принимаю твою плату. Контракт заключён.

Химу пожала протянутую руку и вздрогнула — сизые пальцы ожгли и больно стиснули её ледяную ладонь.

– Ты — здесь. Где мне найти остальных? – спросил ассасин.

– Сейчас они ищут меня в городе и вокруг, – ответила Химу. – Но вечером наверняка соберутся тут, чтобы посоветоваться с бабушкой.

– Хорошо. Тогда жди. Мне нужно сделать кое-какие приготовления.

Ассасин криво улыбнулся, накинул капюшон и — бесследно растворился в воздухе. Химу показалось, что она услышала прошелестевшие к выходу шаги, но сколько ни вглядывалась, так и не увидела ни тени, ни смутного движения, ничего. Она без сил опустилась на пол.

Странно. Почему он не убил её сразу? Не всё ли равно, в каком порядке это делать? Зачем заставлять ждать?

Подумав, Химу выбралась из убежища, принесла охапку дров и принялась жечь всё, что использовала для Молитвы Сестре. Вряд ли кто-то когда-либо найдёт их тела в этой пещере. Но всё же ей не хотелось оставлять такой памяти о себе в этом мире... Затея оказалась не из лучших. Дым скопился в глухой пещере и вскоре заставил Химу покинуть укрытие. Она не стала искать других пещер. Забилась в дальний угол главного зала, туда, где отец держал пленника. Ослабевшая после безумной ночи, голодная, надышавшаяся дыма, Химу съёжилась на охапке соломы и провалилась в глухой сон.

Когда она очнулась, вокруг высились неровные каменные стены, освещённые яркими бликами огня. Химу с трудом узнавала главный зал. Клубы дыма плавали в воздухе, до неузнаваемости изменяя очертания предметов, разъедая глаза, обдирая глотку.

Эхо растаскивало по тёмным коридорам обрывки чьих-то исступлённых криков, трепало их, как стая волков оленью тушу...

Не в силах пошевелиться от ужаса, Химу осознала, что на самом деле уже не в первый раз пытается выплыть из тяжкого, мучительного забытья.

Ей было страшно, страшно... Страшно до того, что тело застыло в параличе. А там, в сизо-чёрных тенях, двигался он... ассасин, которого Химу сама призвала...

Но почему?.. Всё должно было быть не так! Магоо, смилуйся...

Эху надоело множить почти угасшие стоны. Забросив их, оно принялось за треск лопающихся в огне брёвен.

Химу в панике вжалась спиной в нагревающийся камень, не в силах отвести взгляд от живой тени, которая неумолимо надвигалась. Выступивший из дыма кэримин почудился таким огромным, что казалось, голова его вот-вот заденет потолок. Он подошёл совсем близко, диковато улыбнулся и положил тёмную ладонь на голову девочки.

– Прости, что заставил ждать. Всё хорошо. Скоро Отец примет тебя, и всё будет хорошо.

Вкрадчивый хрипловатый голос словно окутал её ледяным покрывалом, стиснул, спеленал ужасом.

Почему? Почему всё — так?! Она не хотела! Разве он не должен был просто заколоть их кинжалом? Или мечом? Или застрелить из лука? Разве не должно было уже всё закончиться?

Почему? Почему длится и длится этот нескончаемый ужас... невыносимое эхо... нестерпимая удушливая вонь...

Но она не пыталась бежать. Разве она не заслужила всё это? Разве не то же чувствовал тот человек, убитый вот прямо здесь, в двух шагах? Разве не лопалось так же его сердце от ужаса? А она лишь послушно терзала его тело... Так же, как теперь чёрная тень терзает тела её родных...

И вот — он пришёл к ней. И ему нет нужды связывать её. Она никуда не уйдёт. Она заслужила, заслужила...

Только слёзы неудержимо лились по щекам... до тех пор, пока всё не заслонило сизокожее лицо, перемазанное сажей и кровью, перекошенное дикой ухмылкой счастливого безумца.

– Возьми.

Он поднял её безвольную руку и что-то вложил в ладонь. Химу увидела странную фигурку. Блуждающий в панике взгляд выхватывал отдельные черты, не в силах собрать их в единый образ: оскаленный череп с нечеловеческими заострёнными зубами... слишком много рук... изогнутый меч, сердце, чаша, голова... и зияющая тьма под рёбрами...

– Смотри! Смотри внимательно! – бормотал кэримин, склоняясь прямо к её лицу. – Отец благословляет тебя!

Мутный блеск воронёного кинжала.

Боль.

Тьма.

Пустота.

Она валилась в эту вязкую пульсирующую Пустоту, и падению не было конца.

Пустота шевелилась и дышала вокруг, оплетала назойливым шёпотом.

Пустота колыхалась и вздрагивала тяжким гулом.

Ту-думмммм...

...

Ту-думмммм...

...

Ту-думмммм...

...

Кажется, только этот чудовищный пульс остался во всём её теле. И она даже была рада. Лучше Пустота и тяжкое колыхание, чем ужас и нестерпимая боль. Лучше падать, и падать, и падать. И больше не думать о том, что она сделала. Что он сделал — с ней и с её родными. Больше не слышать его бессвязного бормотания, негромкого, но удивительным образом перекрывающего нечеловеческие крики и гул пламени.

Пусть будет Пустота. Пусть будет падение. Ни конца, ни начала, ни жизни, ни смерти, одна тёмная пустая бесконечность. Так — хорошо.

Если бы только мутные проблески сознания не пытались выдернуть её обратно!

К удаляющимся шагам.

К треску и грохоту рушащегося в огне строения.

К выворачивающему наизнанку ознобу.

К выжигающему лёгкие дыму.

К обдирающему живот, локти, лицо камню, по которому её тело всё пытается куда-то ползти.

К нестерпимому, терзающему обожжённую кожу ледяному воздуху.

К впивающимся в бесчисленные порезы травинкам, камням, веткам.

Зачем? Она хочет остаться там, в Пустоте! Зачем, что тащит её обратно?!

Оставьте! Не смейте!

Не хочу!

Ненавижу!

Не-на-ви-жу!

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!

Эпилог

Отпустите...

Оставьте в покое...

Дайте уйти, исчезнуть, растаять, сгореть, развеяться пеплом...

Ни одна даже самая крошечная часть её не хочет быть здесь...

Лучше бы ей не родиться...

– Не...на...ви...жу...

Таким было единственное слово, владевшее её телом и разумом. Оно вползало в сердце холодной змеёй, просачивалось сквозь обмётанные лихорадкой губы, стекало горячечной слюной по щеке, впитывалось в мягкий лён простыней.

– Не-на-ви-жу...

Но что-то овеяло прохладой горящие щёки, скользнуло щекотно по лбу, заставило приподнять тяжёлые веки. Серебряное мерцание не оставило ни одной догадки затуманенному разуму. Пришлось открыть глаза.

Малая птаха размером чуть больше ладони, а статью схожая со стрижом, порхала перед лицом Химу. Лёгкие крылья разбрасывали яркие блики. Перья птахи мерцали чистым серебром. Она зависала перед глазами и отлетала, и снова возвращалась, словно звала куда-то. Химу поднялась, сделала вслед за птицей пару шагов по комнате и оказалась у окна. Серебряный стриж вдруг слёту ударился о стекло — раз, другой, третий!

– Убьёшься, глупый! – ахнула Химу и накрыла пернатое тельце ладонями.

Тонкие серебряные пёрышки трепещущих крыльев щекотали кожу. Впрочем, птаха скоро затихла. Химу осторожно обхватила её пальцами. Маленькие глазки с любопытством уставились на неё. Один — лиловый, как аметист, другой — прозрачная бирюза, цвет ой'аминского стекла.

Сердце подпрыгнуло к самому горлу, заметалось в груди, не хуже серебряной птахи. Химу, осторожно держа стрижика в одной руке, другой распахнула окно. И разжала ладонь. Вспыхнуло серебряное оперение, молнией сверкнуло меж листьев и растаяло в небесной лазури...

А Химу вдруг поняла, что снова может дышать. Жить. Быть.

Гиншо, давно покинувший свой пост у двери, вот уже час удерживал Аншо за плечи, не позволяя ей упасть. Саэру металась, закатив глаза, стонала и бормотала в бреду. Статуэтка выпала из её ослабевших пальцев.

Хаймины сидели по сторонам и баюкали в ладонях её руки, прикрыв глаза и что-то непрерывно шепча. Эшши-Дан, кажется, время от времени творил лечебное заклинание. Что там колдовала шаманка — боги ведают.

Яранна сидел напротив, бледный и заторможенный, кажется, тоже в глубоком трансе.

Рэну, единственному оставшемуся в трезвом уме, было жутко. Когда Аншо вдруг затихла, он в панике склонился к её побелевшему лицу — показалось, она перестала дышать.

И тут бледная серебристая молния вспыхнула и прошила воздух между Саэру и Норримом, будто стремительная птица метнулась, пронзив по пути валявшуюся на мате каменную фигурку. Кэримин дёрнулся всем телом, распахнул наполнившиеся неподдельным ужасом глаза, разинул рот, но не смог издать ни звука. Потом тело его скрутила дикая судорога, с хрипом выгнавшая воздух из лёгких. Норрим бледнел на глазах — не только лицо, но и шея, и руки его светлели и светлели, пока не стали цвета чистого серебра. И тут вся фигура его вспыхнула! А через мгновение — медленно осыпалась миллионом крохотных серебристых искр...

Разинув рот и сам позабыв дышать, Гиншо смотрел, как сеется на мат серебряный мерцающий песок, собирается тонкими струйками, тянется к статуэтке, прямо в отверстие под рёбрами, впадая с одной стороны и не высыпаясь с другой... Когда ни крупинки не осталось на поверхности грубой ткани, статуэтка вздрогнула и беззвучно осыпалась горкой бесцветного праха.

С минуту в комнате стояло глухое молчание — ни шёпота, ни звука, ни шелеста. Гиншо смотрел на горстку праха, стискивал плечи Аншо и боялся пошевелиться.

Но вот Саэру глубоко вздохнула, открыла глаза и села, поводя плечами и затёкшей шеей. Маги отпустили её ладони. Шаманка, улыбаясь, наблюдала, как возвращается краска на лицо Аншо под действием последнего лечебного заклинания Эшши-Дана. Убедившись, что с шиндинкой всё в порядке, Мэнираи осторожно собрала тонкий прах с поверхности мата, ссыпала в кожаный мешочек и тщательно увязала плетёным шнуром.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – спросила шаманка.

Саэру сжала пальцами переносицу, на несколько секунд зажмурилась, помотала головой и пробормотала:

– Най его знает... Странно. А где Яранна?! – вскинулась она вдруг.

Мэнираи задумчиво улыбнулась.

– Полагаю, сгинул в Пустоте.

– Да? – Аншо усмехнулась. – Что ж, туда ему и дорога. Значит, всё получилось?

– Определённо, – кивнула шаманка.

– И я могу идти?

– Конечно. Только, пожалуйста, навести меня через пару-тройку дней, чтобы я могла убедиться, что с тобой всё в полном порядке. Или раньше, если что-то будет не так.

– Ладно, – кивнула Саэру и с усилием поднялась.

Они с Гиншо вышли из Южной башни, забрали с конюшни лошадей и, не сговариваясь, двинулись к Тэйто пешком. Уже у деревянного мостика, соединяющем берег с островом Рикухэй, Рэн решился спросить:

– Ну, ты как?

Аншо пожала плечами.

– Вроде нормально. Хотя как-то... пусто. Не знаю, будто вынули что-то изнутри.

– Это... плохо?

Саэру снова дёрнула плечом раздражённо:

– Да откуда я знаю?!

– Ты... помнишь, что видела?

Аншо вздохнула.

– Да.

На мосту они всё-таки сели на лошадей, добрались до конюшни Рикухэй, а вскоре уже шагали к Восточной таверне. Против обыкновения, Аншо не стала заказывать данриль. Ограничилась яблочным соком. Потом, подумав, попросила тарелку овощного рагу и с аппетитом съела его. Гиншо сидел рядом и молча крошил в пальцах кусок хлеба.

– Подыхаешь от любопытства, да? – толкнула его Саэру локтем в бок.

Рэн развёл руками: глупо было бы отрицать очевидное.

– Знаешь, я видел, что стало с Яранной, – признался он, и Аншо жадно подалась навстречу. – В него шарахнула молния. Мне показалось, она похожа на птицу... Порхнула от тебя через статуэтку, врезалась ему под рёбра и обратила в кучку серебряного песка. А потом песок втянуло в дыру, и статуэтка рассыпалась в прах. Это было... жутко.

Саэру недобро усмехнулась:

– Надеюсь, он помучился как следует.

– А ты? – решился всё-таки прямо спросить Рэн. – Вспомнила, что случилось перед тем, как попала в Рикухэй?

Аншо задумчиво кивнула, помолчала. Потом, конечно, рассказала всё, что только что пережила заново. Гиншо слушал, не перебивая и, хотя холодок ужаса не раз ерошил ему загривок, старался ничем не выдать своих чувств.

– Значит, тебя зовут Химу? – улыбнулся он, когда тайи замолчала.

Саэру поморщилась:

– Ещё чего. Аншо была — ей и останусь.

– И что теперь будешь делать?

– Что? Жить.

– Продолжишь служить в Рикухэй?

– Разумеется. Что за вопросы?

Гиншо пожал плечами:

– Подумал, такая история должна была что-то в тебе изменить...

Саэру засмеялась:

– Так она и изменила. Ещё тогда. А от того, что я вспомнила это сейчас, тридцать три года остальной моей жизни не стали другими. Хотя... кое-что, пожалуй, изменилось.

Аншо помолчала, медленно и глубоко вздохнув. Лицо её разгладилось и помолодело так, что Гиншо, кажется, впервые осознал по-настоящему, что его добрый товарищ, несгибаемая тайи — потрясающе красивая женщина.

– И что же? – спросил он, не вытерпев.

Саэру опять рассмеялась, склонилась к самому уху Рэна и сообщила доверительно:

– Мне больше не хочется всех убить! Хотя второй кинжал я всё-таки закажу и прямо сегодня.

Помолчала и добавила непонятно:

– Негоже Серебряному Стрижу оставаться однокрылым...