Серебряный феникс

Глава 1

Крутой спуск привел Ниррин и Асхэ к каменным домам Железных, стражникам, что разделяли два мира. Это были уже не лощеные особняки, а добротные небольшие строения, сложенные из серого или желтого камня. Здесь уже сумерки заменяли день, а мох бледно светился на стенах вместо фонарей. Здесь уже никто не обращал внимания на людей вокруг — каждый спешил, погруженный в собственные заботы. И этот последний оплот спокойствия, предварявший бездну, закончился, казалось, в три шага. Дома как отпрыгнули назад, а Ниррин схватили, притянули, окружили небоскребы, гигантские, подавляющие, страшные. Она попала в ловушку между их лапами-опорами и сама бы не выбралась.

— Идем, нам в эту сторону, — Асхэ показал направление, и Ниррин последовала за ним, погладив головы псов.

Чужой, незнакомый округ воспринимался врагом, мучителем, он доставлял дискомфорт и вызывал настороженность. Асхэ шел прямо к остановке паробусов, где толклись люди. Увидев коренастую машину, Ниррин сглотнула. Ехать среди людей, прижатой и сдавленной чьими-то телами?..

— Асхэ, пойдем пешком, — потребовала она.

— Как пожелаешь, — на удивление легко согласился фейри.

И так начался их долгий путь среди домов, закрывших небо, среди шума и гама, среди грязи и вони. Тиас и Тоас шагали по бокам, и людской поток огибал их, не причиняя существенных неудобств. Ниррин осматривалась, отмечала все мелкие детали, приглядывалась к той жизни, частью которой должна стать.

Кровавые лозунги «Даллахана» появлялись на стенах быстрее, чем их успевали закрашивать. Возле магазинов ругались те, кому не хватало денег. Кто-то жалобно просил хотя бы бутылочку воды для несчастных сирот из трущоб. Ниррин заметила мальчишку лет пятнадцати, который подошел к чаше с деньгами, стоявшей на подставке у дверей храма. Оглядевшись, он запустил руку в нее, но не успел вынуть ни монетки, как прохожие поймали его и прогнали. Кто-то подбросил еще несколько монет, но никто больше и не подумал их забрать.

— Неужели из этих чаш правда не воруют? — спросила Ниррин Асхэ, когда они отошли от храма.

— Единственное правило, которое здесь не нарушают, — кивнул фейри, обходя столб со знаком остановки. — Эти деньги идут гильдии карателей, и благодаря такой системе каждый может получить защиту и помощь, даже если у него нет ни монетки. Ты же знаешь, что каратели занимаются расследованием преступлений и наказанием виновных?

Ниррин кивнула.

— Но ведь и законники берут бесплатные дела, — вспомнила она слова Хезекина.

— Законники появились недавно, а до того каратели наказывали по принципу ока за око, который здесь используется и сейчас.

Это Ниррин тоже знала. Так, пойманный вор возвращал все украденное и платил сверху штраф такой же суммы, схваченный убийца расставался с собственной жизнью, и так далее. Железная Руда издавна жила по этому правилу, в то время как в кланах зародилась и развилась новая система с судом, которая позже распространилась на весь город.

Что-то в словах Асхэ задело Ниррин, но она так и не разобралась в своих смутных ощущениях. Ноги гудели от долгой ходьбы, людей на улицах становилось все меньше, но при этом беспокойство только нарастало. Ночь — время плохих людей и поступков, и Ниррин напряглась, вглядывалась с тревогой за каждый угол, словно оттуда должны были выскочить бандиты с ножами и револьверами.

— Асхэ, а мы… дойдем спокойно? — тихо, почти шепотом, спросила она фейри.

— Уже немного осталось, — уклончиво ответил он.

Ставни на небоскребах закрывались, и они из чешуйчатых чудовищ превращались в черные гладкие скалы.

Когда они пришли к нужному дому, Ниррин выдохнула от облегчения. Но они пришли не просто поздно — неприлично поздно! Как к этому отнесутся друзья? Сама бы Ниррин выставила бы вон наглого гостя…

Ноги от усталости подкашивались, и она чуть не упала, когда кабина лифта дернулась и медленно потащилась наверх. Свет кристалла мигнул, кабина надрывно загудела, замедляясь, и остановилась, открыла двери. Ниррин робко постучалась к друзьям, боясь, что сейчас ей скажут идти куда-то еще.

— Наконец-то! — Шейлих открыл так быстро, словно караулил под дверью. — Арона уже собиралась искать тебя по улицам!

— Добрый вечер, — бледно улыбнулась Ниррин. — Прости, я сильно припозднилась. Знакомься, это Асхэ, и он помог мне добраться сюда, так что не стоило волноваться.

— Заходите скорее, нечего на площадке маячить, — и Шейлих махнул головой, мол, быстрее уже.

— Я только сопроводил, — отказался Асхэ. — Ниррин, я буду жить у Расфари.

Она обернулась и кивнула, не зная, что еще сказать. Поблагодарить? Попросить остаться? Двери сомкнулись, и тяжелая механическая махина увезла Асхэ, увезла то последнее, что связывало ее с прежней жизнью. Шейлих закрыл дверь в квартиру, и ее черное исцарапанное полотно сменило серую, мрачную площадку.

— Ниррин, ты наверняка устала. Скажи, чего хочешь? Есть и пить? Или спать? — к ней выбежала Арона, и в коричнево-пегом узком коридорчике мгновенно стало тесно, Шейлиху пришлось вжаться в стену и поднять руки, чтобы протиснулась его жена.

— Вот же, не думала, что твои псы такие здоровенные! — проворчала Арона, которой кое-как удалось перегнуться через Тиас и обнять Ниррин. — Так, разувайся, будем знакомить тебя с домом! Ох! — она споткнулась о хвост Тоас и не упала только потому, что стена находилась буквально под боком. — Нет, сначала рассадим твоих зверушек. А.. А где твои вещи? — подруга огляделась, и Ниррин указала на сумки, оставленные Асхэ на полу. — И все? Ну, тем лучше, честно говоря, — пробормотала она.

Пока Ниррин развязывала шнурки и снимала ботинки, Шейлих и Арона быстро придумали, как устроить псов: одного посадили на кухне в угол, а второго — в комнате позади детской кроватки.

Ниррин поразилась количеству вещей, заполнявших длинную и узкую комнату. Стопки одежды, инструменты, игрушки окружали кроватку, оставив лишь единственную дорогу к ней. Шейлих и Арона спали на матрасе, который сейчас стоял прислоненным к стене.

— Тетя Ниррин! — услышала она радостный голос ребенка.

— Здравствуй, Дайон, — ответила она. — Я тебя не вижу!

Ребенок со смехом выпрыгнул откуда-то из-за кроватки и подбежал к ней. Унаследовав пухлость Ароны, которая вполне могла пройти, когда он повзрослеет, мальчик взял разрез глаз от Шейлиха и его острый подбородок. И сейчас, обняв Ниррин, он что-то быстро рассказывал. Понять удалось одно — он в восторге от Тиас и Тоас.

— Дайон, ложись уже спать, тебе завтра в школу, — строго приказала Арона, и мальчик, поправив пижаму, вернулся в кроватку.

— Но я же поиграю с тетей? — обиженно спросил он откуда-то из-за вещей.

— Конечно, Дайон, — ответила Ниррин, а Арона закатила глаза.

Свет в газовой лампе приглушили, чтобы ребенок мог уснуть.

— Мы для тебя устроили целую комнату! — шепотом поведала Арона, пока Шейлих что-то делал на кухне. — Идем!

Если жилая комната находилась с левой стороны от входной двери, то с правой — какое-то маленькое пространство, закуток без двери, похожий на разгромленную кладовую.

— Это твоя комната! — гордо сказала Арона, включая там на стене маленький и слабенький магический кристалл.

На полу подобием кровати лежала гора тряпок, укрытая старинным клетчатым пледом с лоскутами-заплатками. Ниррин перенесла туда сумки и поставила у стены, заметив, что свободное место при этом сократилось наполовину.

— Вы убрали вещи отсюда из-за меня? — глухо спросила Ниррин.

— Угу. Оказывается, у нас так много всего! — вздохнула Арона.

— Спасибо.

Друзей стоило поблагодарить — в то время как они втроем делили одну комнату, Ниррин отвели собственное, пусть и совсем крошечное, пространство.

Поскольку Дайон заснул, им втроем пришлось залезть в кладовку. Ниррин села на сумки, Арона — на плед, а Шейлих встал в проеме, закрывая вход собой вместо двери. Ниррин плечом касалась плеча Ароны, а ногами — ног Шейлиха.

— Ну, рассказывай! — предложила Арона. — Что вообще произошло? Что это за глупый суд? И как вообще братец твой смог выздороветь, а? Он же был безнадежен!

Заныло ухо, и Ниррин потерла мочку. День, начавшийся с рассветом, казался бесконечным, в него уместилось событий больше, чем в иной год.

— Все началось, когда я одновременно с Идейном зашла в зал…

От волнения похолодели руки, голос дрожал, и Арона обняла Ниррин, напомнив, что все прошло, все закончилось.

— В итоге я сказала, что сама отрекаюсь от рода и вырвала серьгу. И ушла, — закончила Ниррин с тяжелым вздохом. — Хотя, конечно, это только слова. Меня признали виновной.

— И все ты сделала правильно! Так и надо было! — Арона еще крепче обняла Ниррин. — Бедная ты… Пережить такое! Пережить столько! Ну, ничего, отдохнешь у нас. Все будет хорошо. Мы тебе поможем, — шептала Арона, а Шейлих кивал.

— Божье чудо… Не то чтоб я сомневался в нем, но это так странно, — Шейлих покачал головой и вздохнул. — Сколько раз ты просила исцеления для Идейна в храмах? Сколько ты его лечила? А тут Леорой удалось все и сразу… Если это правда, то боги жестоки! — сказал он с гневом и сожалением. — А клан тебя предал, так что и думать о них забудь. Не могу поверить, что твои тетя и дядя вообще ничего не сделали! Это не семья, а…

Арона шикнула, и Шейлих сдержался от высказываний.

— Ты устала? — спросил он осторожно.

Ниррин задумалась. Ноги казались неподъемными, руки — безвольными, голова гудела, а на душе словно лежал стотонный камень.

— Да, пожалуй, да, — с трудом ответила она.

— Тогда спи. Сегодня был тяжелый день, и тебе нужно отдохнуть.

Шейлих отошел, Арона встала и откинула плед, и Ниррин сползла с сумок, легла, прислонившись к ним спиной и поджав ноги, и следом ее до подбородка укрыл колючий плед, бахрома которого пощекотала нос.

— Спокойной ночи, Ниррин, — пожелали ей друзья. — Завтра будет лучше.

Вот они с шорохом опустили матрас на пол, сходили на кухню, потом пропали отблески света, и квартира погрузилась в ночную тьму, и только гудела где-то за стеной мощная вентиляция. С поджатыми ногами Ниррин упиралась пятками в стену — ни вытянуться, ни повернуться. Тряпье под ней легло буграми, и, кое-как передвинув часть и скомкав, она создала подобие подушки. Усталость взяла верх, и Ниррин заснула, несмотря на все неудобства.

Просыпалась тяжело, словно после бессонной недели. Тело как будто погрузили в вязкий кисель, а голову набили шелестящей бумагой. С тихим стоном Ниррин перевернулась на спину. Непривычно жестко, матрас собрался какими-то комками, а вместо подушки под головой было что-то каменное. Что Лотинда сотворила с постелью? И почему она еще не пришла?

— Ло! — крикнула Ниррин и окончательно проснулась.

Она у Шейлиха и Ароны. Она больше не исса. Лотинда больше не придет, чтобы открыть шторы и пожелать доброго утра. Ее больше никто не спросит, что лучше подать на завтрак, не предложат принять ванну. Мелочи, с которых начиналось каждое утро, превратились в воспоминания.

Ниррин села и охнула от боли — все затекло. Спутавшиеся волосы зацепились за воротник помявшегося свитера. А ведь она не взяла с собой расчески! Ниррин пальцами разобрала волосы, пригладила их и, наконец, поняла, что в квартире до странного тихо, хотя и светло.

Ни в комнате, ни на кухне никого не было, никто не заперся в ванной. Ниррин оставили одну! Единственные часы в квартире висели на стене в комнате и показывали первый час дня.

«Арона наверняка в магазинчике, Шейлих на стажировке, а Дайон?..» — Ниррин осмотрелась, но мальчика нигде не было.

Горло пересохло, жутко захотелось пить. В кухне, словно копировавшей таковую у Диррета, кроме железных шкафчиков, столика и пары табуреток едва бы поместились два человека, а часть места теперь занимал пес.

За железный стол следовало садиться осторожно, чтобы не зацепить скреплявшие его болты — Ниррин чуть не порвала штанину, когда неудачно прислонилась. На нем ни скатерти, ни салфеток, ни блестящих столовых приборов — только потемневшая от времени погнутая ложка и жестяная миска с черной каемкой, а рядом с ними, как весомое дополнение, стоял граненый стакан. Оставили ли эту посуду специально?

Она взяла стакан и повернулась к круглой железной раковине, над которой из стены торчали два отдельных крана с вентилями. Из левого вода пошла мутная, с каким-то непонятным, едва ощутимым запахом, и Ниррин быстро его закрыла. Вода, покружив по раковине, утекла в слив, и тот издал странный звук. Второй кран Ниррин открыла осторожнее, тонкой струйкой. Из него вода текла прозрачная и без запаха. Она набрала полный стакан. От холодной воды свело зубы, зато сонный туман в голове улетучился. Страшно захотелось есть.

В мешках в шкафчике внизу нашлись разные овощи вроде мелкой картошки, черной морковки и сморщенной свеклы. Газовую плитку Ниррин узнала по четырем изогнутым прутам, куда следовало поставить кастрюльку. А дальше что делать? Она много раз видела, как готовил Диррет, но сама ни разу не пробовала. Ниррин налила себе еще стакан воды и выпила его.

Насколько жалко она будет выглядеть перед Ароной и Шейлихом, когда они узнают, что она не справилась с такой элементарной вещью? В то же время еще больше Ниррин не хотелось что-либо испортить в доме друзей.

И Ниррин решила осмотреть квартиру до конца. В небольшой ванной комнате висела только старая железная раковина под белесым краном, стоял унитаз, а в углу лежала большая плита — артефакт очищения.

В коридоре Ниррин остановилась спиной к входной двери. Вся квартира была меньше гостиной в особняке, и как когда-то раньше Шейлих почувствовал себя некомфортно среди простора ее дома, она почувствовала себя зажатой, пойманной в ловушку, в клетку.

Браслет на руке задрожал, но Ниррин не отреагировала. Она не хотела ни с кем общаться. Из мастерской ей не могли звонить — фейри дали два выходных, а остальных она не желала слышать. Не желала вспоминать.

И Ниррин потратила день на то, что ходила по квартире, привыкая к новому пространству, где она хоть и гость, но гость желанный. Она подошла к окну в комнате и выглянула: ничего особенного, стена дома напротив и серая мгла внизу. На улицу совершенно не хотелось.

Шейлих вернулся домой первым, привел сына. Увидев, что Ниррин ничего не тронула из еды, они вздохнули и… принялись учить ее! Ей вручили нож и картошку, показав лишь раз, как ее чистить.

Ниррин старалась, но все время отрезала больше, чем требовалось, и краснела, потому что мальчик смеялся над ней — он быстро и ловко чистил один плод за другим.

Показав, как пользоваться плиткой, они положили картошку в кастрюлю, залили водой, поставили на огонь и… оставили Ниррин смотреть за ней!

Из комнаты раздавался веселый смех, а Ниррин, закусив губу, смотрела на светлые картофелины в воде. Ей словно задали самое сложное уравнение движения и требовали решить его как можно скорее.

— Расслабься, — подошел к ней Шейлих и растрепал волосы. — Картошка не заслуживает такого пристального внимания. Поверь, ей некуда бежать!

— Шейлих, пожалуйста, не высмеивай мое неумение, — попросила Ниррин и сцепила руки в замок, чувствуя себя ужасно, и от этого лицо покраснело.

— Это будет сложно, — вздохнул мужчина. — Тебя никто не хочет обидеть, и шутки ну… Они не со зла, — пожал он плечами. — Тут все понимают, что ты получила иное воспитание. Мы с Ароной, например, совершенно не умеем танцевать и точно не смогли бы заниматься делами большого дома или завода.

Ниррин грустно улыбнулась:

— Мое воспитание здесь не стоит совершенно ничего. Я себя даже едой не обеспечу без поддержки клана.

Со дна кастрюли поднялся пузырь и, булькнув, лопнул.

— Смотри, какой тебе подвернулся шанс? — подмигнул ей друг. — Мы тебя всему научим! И картошку варить, и полы мыть, не сомневайся! Будешь женщиной хоть куда!

Ниррин развернулась и ушла в свою комнатку — Шейлих в подобном настроении не перестанет шутить. Через полчаса Дайон принес ей тарелку с порезанной отварной картошкой. Горячая, она обжигала язык и губы, пресная, она буквально требовала приправ, но, конечно, такие излишества Шейлих и Арона себе не позволяли.

Совсем другая жизнь, и Ниррин должна познать ее. Кто бы мог подумать, что, будучи взрослой, она вновь станет младенцем. Младенцем, которому надо разобраться в жизни, которой она сторонилась и боялась.

Новую жизнь начинала и Леорой, парившая от восторга.

— Это все наше, только наше! — радовалась она, словно девочка.

Целый дом только для нее и Идейна, и никакой надоедливой родни за стенкой! Личная ванна при каждой спальне! И тишина, прекрасная тишина! Леорой не расстраивал общий потрепанный вид особняка, его история не имела никакого значения, и ничто не могло испортить ей настроение.

— Есть и другие украшения, а? — прикрикнула она на Лотинду.

— Я принесла рессе все драгоценности, которые здесь есть, — смиренно отвечала служанка.

Шкатулки заняли все возможные поверхности, включая подоконник и кровать, и их блеск ослеплял, завораживал Леорой. Сейчас у нее на шее горело рубиновое колье, и ей оно шло не меньше, чем Ниррин!

— Принеси платья, надо посмотреть, какие удастся перешить под меня! А остальное уберем на чердак.

Она крутилась перед зеркалом, прикладывая к себе одежду из лучших тканей — Ниррин владела несколькими уникальными нарядами, да и Вест Хардж не баловал дочь, выделяя ежемесячно довольно скромную сумму.

Но вот теперь все изменилось! Леорой взяла кремовое, струящееся платье, когда в спальню зашел Идейн.

— Изучаешь добычу? — усмехнулся он, встав за ее плечом.

— Конечно! — повернувшись, она быстро поцеловала его в губы. — Посмотри! Теперь у меня столько всего! Но главное — этот дом! Целый дом для нас! Теперь мы будем жить красиво!

— Да, я тоже нашел здесь много интересного. Но дом, если честно, так себе.

— Ты не видел, как жила я. Да, дом Харджей прекрасен, но сколько там людей, сколько шума! Там тебя ни на секунду не оставят в тишине! И так у всех! А Ниррин жила здесь, считай, в одиночестве…

— И ты ужасно ей завидовала, — глаза его вспыхнули то ли сами собой, то ли поймав отсвет рубинов. — Теперь мы построим новую жизнь для нас двоих. Деньгами нас не обидят, хватит на все!

— Конечно, — Леорой улыбнулась. — Кровавая Вдова не сможет игнорировать наследника рода и его жену. Мы будем получать достаточно денег! Может быть, ты, наконец, скажешь мне свое имя? Хочу знать, кому обязана помощью.

— Идейн Орхард, — ответил он, отступая так, чтобы Леорой не видела его отражение в зеркале. — Другого у меня нет.

— Ладно, — уступила она и не стала продолжать расспросы. — Скажи, ты придумал, как нам избавиться от братьев Вик? Убийство — это так сложно… Нужно что-то более изящное.

— Ты вошла во вкус. Расправилась с Идейном и Ниррин, а теперь хочешь еще крови. Моя ненасытная! — он обнял Леорой со спины и горячо поцеловал в шею.

— Это необходимо для нашего же блага.

— Для нашего блага необходимо убрать того человека, у кого ты забрала меня, Леорой, — он за подбородок повернул ее голову к себе. — Тот, кто знает о демонах, может все понять, может разгадать секрет исцеления этого тела. Ты это понимаешь?

Леорой оттолкнула Идейна — с каждым днем он все меньше походил на брата Ниррин, и все больше — на чужака, на демона, которым стал.

— Он нас не выдаст! Как ты не хочешь сказать свое имя, так и я не хочу называть этого человека!

И демон ушел из спальни. Ее отражение поблекло, но не лишилось уверенности. Она не та маленькая девочка, которую можно запугать! Она — взрослая и уверенная в себе женщина! Демон в теле Идейна не владел никакой магией, а с обычным мужчиной, пусть и с необычно злым характером, она точно справится. Леорой продолжила примерять украшения.

Но существовала и еще одна проблема: Вест Хардж настойчиво требовал встречи. Похвалит ли он Леорой? Она превзошла Ергеля! Она стала женой наследника Орхардов! И она точно заслужила доброе слово!

Но где лучше встретиться? В особняке Леорой еще не чувствовала себя хозяйкой, а в родительском доме будет некомфортно, там территория ее отца, там ощущается его полная власть. После долгих размышлений встреча все-таки состоялась, и местом Леорой выбрала библиотеку, потому что в этой комнате меньше всего чувствовалось влияние Ниррин.

— Ресс Хардж, — доложил Пирт.

То ли так сыграл свет, то ли за минувшие дни Вест Хардж и правда постарел на десяток лет. Он вошел в библиотеку и сразу положил на стол два синих кристалла необычной формы.

— Что это? — спросила она, не торопясь брать в руки предметы.

— Вручи по кристаллу близнецам, лучше по отдельности. Скажешь, что это магический артефакт в награду за службу, попросишь сжать кристалл.

— И… что будет? — Леорой нахмурилась.

Она сама хотела поговорить с отцом о братьях, но не ожидала, что он все подготовит так быстро.

— Это телепорты на край разведанного мира. Каждый кристалл сработает лишь один раз, они не смогут вернуться. Твари в мертвых землях уничтожат их.

— А вы уверены, что там не будет никого, кто мог бы им помочь?

— Район, на который настроены кристаллы, не исследуют уже пятнадцать лет. Там точно не будет никого, Леорой.

Она посмотрела на серьезного отца и через слуг позвала Сарна в библиотеку.

— Да, ресса? — вежливо осведомился он сразу, как вошел.

Мужчина держался, как и полагалось вышколенному слуге. Сарн оказался находкой — не каждый человек готов предать за деньги любые свои идеалы, но польза от него закончилась.

Леорой улыбнулась:

— Скажи, в каком храме работает твой брат? Я внесу пожертвование. Ты, разумеется, тоже не будешь обделен деньгами, мы с рессом как раз обсуждаем этот вопрос.

— В храме в северной части восемьдесят девятой линии. Мы с братом будем благодарны, ресса, за награду.

— Не спеши с такими заверениями, все еще впереди, — довольно рассмеялась она, — а пока вот, выбирай, какой нравится. Это артефакты иллюзий, я нашла их у Ниррин. Думаю, они вам пригодятся.

Она показала на кристаллы. Сарн поколебался, но осторожно взял тот, что лежал слева.

— Чтобы он заработал, его надо сжать. Сделаешь? Мне очень интересно, что в нем скрыт за образ!

Вест Хардж наблюдал за дочерью с восхищением и ужасом одновременно. Все это время рядом с ним жило такое сокровище! Она шла к своей цели без колебаний и сомнений, в отличие от Ергеля. Вест Хардж сглотнул, когда Сарн сдавил кристалл в ладони. Он не успел закрыться от яркой вспышки, и перед глазами замелькали цветные мушки. «А не решит ли Леорой избавиться и от меня, чтобы никто больше не знал о демонах?!» — подумалось ему.

— Правда исчез, — удивилась Леорой. — Что вы еще хотели мне сказать, отец? — проницательно спросила она, убрав второй кристалл со стола.

— Мы с Ергелем будем хранить твою тайну, поскольку от этого зависит наша с вами жизнь. Но у меня остался вопрос: где второй демон?

Леорой поморщилась:

— Я подбросила его Ниррин, но он пропал. Его нет в доме.

Веста передернуло.

— Он не мог пропасть просто так. Если Ниррин его нашла…

— То выбросила, — перебила отца. — Она не знает, что это такое!

— Ты забываешь, что Ниррин связана с ше'Ати, а он точно бы все понял, — упорствовал Вест Хардж. — Не будь наивной, избавляться надо от всего, что может указать на нас!

— Раз Орден не стоит под нашими дверями, значит, они или не нашли, или не связали демона с нами. Все в порядке, отец. Никто ничего не сможет доказать. А если вы избавитесь от своей коллекции, то опасность и вовсе исчезнет!

Вест застыл: им командовала собственная дочь! Она сидела в кресле, а он стоял перед ней, как провинившийся пацан! Сдержав гнев, он сказал на прощание:

— Я надеюсь, что Орден ничего не знает и ты права в остальном.

Когда Вест Хардж ушел, Леорой ощутила головную боль. Да, один демон потерялся, но его точно никто не нашел, а если и нашли, то с ней связать не смогут. Ри убрана, Сарн тоже. Она обо всем позаботилась! Осталось лишь избавиться от священника…

— Пирт, подготовьте паромобиль, мне нужно в Железную Руду!

— Слушаюсь. Но, ресса Хардж, к вам исса Раяна Сивалья, — доложил пожилой мужчина, и Леорой чуть не скрипнула зубами.

Многие хотели увидеться, просили о встрече, но она никого не принимала. Однако отказать Сивалья значило оскорбить Золотых. В гостиной беловолосая подруга Ниррин сидела, закинув ногу на ногу, в антрацитовом костюме с золотой металлизированной вышивкой. Пышная юбка по последнему слову моды подчеркивала стянутую корсетом узкую талию. Дополняли образ кружевные белые перчатки и маленькая шляпка с приколотой вуалью. Подчеркивая статус женщины, ярко блестели браслеты из чистого золота и колье в виде золотой полосы.

— Здравствуйте, исса Сивалья. Чем обязана такому неожиданному визиту? — Леорой улыбнулась подруге Ниррин.

— Ресса Хардж, в детстве вы были намного приятнее.

— Исса, это несколько грубо.

— Я сдерживаюсь, как могу, ресса, — фыркнула наглая гостья. — Я пришла лично объявить вам, что отныне семья Сивалья — ваш враг. Я сделаю все, чтобы испортить вашу светскую жизнь. Я растопчу вас, как вы растоптали Ниррин.

— Вы, конечно, защищаете свою подругу. Но вот судьи…

— Не морочь мне голову! — перебила она, подскочив. — Ты обманщица, Леорой, и поплатишься за это. Я не верю в виновность Ниррин!

Раяна ушла, одарив Леорой на прощание гневным взглядом.

В храме Железной Руды и без того злую Леорой ждало разочарование: священник Байль Вик пропал, и никто не знал, где его искать.

«Неужели Раяна уже что-то сделала?!» — с ужасом думала Леорой. Она оказалась вынуждена просить помощи у отца: с его ресурсами получится быстрее отыскать человека.

Торжество Леорой как-то быстро омрачилось неприятностями, но, когда она вернулась, Пирт доложил о водопаде писем с приглашениями и просьбами о встрече. Выслушав дворецкого, Леорой указала, кому ответить согласием.

За ужином опять подавали безвкусную кашу и кисель.

— Что это такое? — спрашивала она дворецкого. — Почему мы так питаемся?

— Бюджет особняка до конца этого месяца расписан иссой Орхард, и мы следуем ее плану, согласно которому и должны подавать такую еду, чтобы наши расходы не превысили выданную на месяц сумму.

— Ты смеешься? Ниррин получала так мало денег? Не верю!

— Вы можете ознакомиться с документами последних лет, если пожелаете. Мы здесь живем очень скромно.

— Я хочу нормальную еду! Это же издевательство какое-то!

Леорой ужинала в одиночестве — Идейн ушел куда-то и так и не вернулся, да и не стала бы она выплескивать раздражение на демона, в отличие от слуги.

— Тогда, ресса, составьте новый план расходов, чтобы я понимал, на что именно и как мне тратить средства. К тому же советую вам и рессу Орхарду обсудить с рессой Орхард, какое у вас будет содержание. Вам придется составлять план расходов на следующий месяц, поскольку в доме нет экономки. Всеми делами особняка заведовала лично исса Орхард.

Леорой сжала ложку. Какие планы расходов?! Почему она должна заниматься этим?

— Почему нельзя нанять экономку?

— На это средств не хватало. Как вы могли заметить, у нас очень скромный штат прислуги.

Леорой не верила услышанному. Неужели Кровавая Вдова ненавидела собственную племянницу? И в какую ежемесячную сумму тогда она оценит Идейна? А Леорой? Какая семья сейчас будет выделять ей деньги?

— От нас ушел Асхэ! — вспомнила она. — Найми вместо него экономку!

— Вы не собираетесь искать нового управляющего для завода? — удивился дворецкий.

Почему все противоречили ей? Леорой ответила холодно и жестко:

— Управлением займется Идейн. Нам нужна экономка!

— Как скажете ресса. Я передам ваше пожелание рессу Орхарду, — поклонился дворецкий и ушел, оставив ее грустить над тарелкой каши в просторной и пустой столовой с таким плохим освещением, что стены почти целиком скрывали тени.

Мрачный особняк приоткрывал свои тайны и ждал, на которой по счету Леорой сдастся. У дома совершенно точно был свой уникальный характер… Очень вредный и противный!

Часы в спальне тикали так громко, что оглушали. Тяжелое одеяло давило на грудь, и Леорой ворочалась, не могла заснуть, да еще и луна светила сквозь плохо закрытые шторы. Место словно отвергало ее, не желая признавать хозяйкой. Каждая вещь напоминала о Ниррин, ее ждали, ее звали вернуться, и Леорой боялась, что в ночной тишине услышит шаги.

Шаги на самом деле раздались, и она подскочила. Приоткрылась дверь.

— Я вернулся, — сказал ей Идейн. — Знаешь, в городе кормят лучше, чем здесь. Спокойной ночи, Леорой, — и, смеясь, он пошел по коридору в свою спальню, а она так и слушала отзвуки шагов.

Следующий день не принес ничего хорошего, потому что начался с визита Окайо Орхард. Ее алый костюм резал глаз, а трость стучала, словно пыталась пробить пол.

— Какая идиллия, — скривилась она при виде завтрака пары. — Но вынуждена ее нарушить. Идейн, ты переезжаешь в мой особняк.

— Что? — Леорой уронила ложку.

— Если он пожелает взять тебя с собой, выделю место, — Окайо прошла в гостиную и села на софу, выставив трость вперед.

Леорой и Идейн пришли следом за ней, забыв о завтраке.

— Но зачем такие перемены, ресса? — спросил Идейн, заглядывая в лицо тети, словно там можно было что-то прочитать.

— Раньше, — она обвела помещение печальным взглядом, — тут жила семья, но теперь… Ради одного человека содержать целый особняк я не стану.

Леорой вспыхнула: ясно же, что за человека считали Идейна, а не ее!

— И что? Мы переедем, а дальше? Дом будет стоять пустым? — уточнил демон. — Это нелогично.

Окайо качнула головой и ответила:

— Идейн, я собираюсь продать особняк. Пора двигаться дальше, а делать это в таком месте невозможно. Слишком много трагедий нашей семьи видели эти стены.

— Но, ресса… — хотела возразить Леорой.

— Ты против? — Окайо вскинула брови. — Ты не хочешь уехать из места, где твой возлюбленный страдал столько лет? И ты, Идейн, неужели рад и дальше жить в этих мрачных стенах, бывших твоей тюрьмой? В моем доме нормальные комнаты и еда, к тому же так мне будет проще учить тебя всему, что нужно наследнику рода, — на этом Окайо закончила уговоры и перешла к приказам. — Собирай вещи, Идейн. Решай, возьмешь ли с собой Леорой. Или до очередной вашей свадьбы она поживет в доме Харджей?

Она была в своем праве — решать за них и требовать подчинения, но совершенно точно не имела права издеваться.

— Ресса Орхард, вы насмехаетесь надо мной? — спросила Леорой. — Я вернула наследника вашей семьи, я помогла ему спастись от Ниррин! И такова ваша награда? Неприкрытая ненависть? Что на это скажут люди, если узнают?

Леорой держалась с достоинством незаслуженно оскорбленной женщины. Где она просчиталась? Почему Окайо не поверила в их неземную любовь и коварство Ниррин? Леорой знала, что той и дела не было до запертого в особняке калеки! И с Ниррин она не была близка…

— Не переживай, на людях я буду тебя превозносить так, что сама попросишь меня остановиться, — улыбка Кровавой Вдовы пугала до мурашек, и Леорой прикусила язык, посмотрела на Идейна.

Демон задумался.

— К чему эти споры? Ресса Орхард, мы с Леорой переедем в ваш особняк вместе. А еще, знаете, мне бы хотелось как можно скорее жениться. Вы сами понимаете, ресса, как неудобно женщине находиться в неопределенном положении.

Он улыбался в лицо Кровавой Вдове, говорил с ней, и Леорой увидела, как побелели пальцы, сжимавшие трость.

— Переезжайте ко мне, и мы начнем подготовку к свадьбе. Но прежде будет банкет, где я объявлю тебя наследником.

Приказы закончились, и Окайо покинула дом.

— Соберите наши вещи, Пирт, — велел Идейн.

Леорой поднялась в спальню. Дом, куда она так хотела попасть, нашел способ избавиться от нее. Он словно говорил, что это место не принадлежало Леорой и никогда не будет принадлежать, что напрасны ее мечты. Вскоре пришла Лотинда и начала собирать вещи — марионетка в руках особняка, выполнявшая его волю. Аккуратные стопки вещей появлялись и исчезали в чемоданах, служанка постоянно уточняла, что ресса хочет забрать, а что — оставить.

Поражение последовало сразу же за торжеством.

— Пусть недолго, но этот дом был моим, — вздохнула Леорой, когда вечером зашла в спальню Идейна.

Демон сидел у окна, закинув ногу на ногу. Красивый, мужественный профиль, сияющие глаза, здоровый румянец — выглядел ли Идейн хоть когда-то так прекрасно, как сейчас чужак, занявший его тело?

— Я не разделяю твоей страсти к этой развалине. Надеюсь, в доме старухи будут лучше кормить. Да и мне все равно, где я буду развлекаться!

Леорой подошла к нему и положила руку на плечо.

— Милый мой, ради развлечений придется поработать, — вкрадчиво произнесла она. — Мы должны выглядеть образцовыми супругами.

— Вот ты и думай, как это сделать, — Идейн похлопал ее по руке и рассмеялся. — Ты — голова, а я — ненасытный желудок. Я вкусил жизнь, и сейчас мне мало. Хочу большего!

Иногда демон вел себя как капризный ребенок, и она напомнила ему о полученной вместе с телом ответственности:

— Чтобы получить большее, тебе придется использовать и собственную голову. Ты будешь учиться у Окайо, как положено наследнику. Еще тебе придется управлять «Олионом», потому что настоящий Идейн мечтал об этом, а управляющий сбежал.

Демон скривился:

— Что? Вообще не хочу!

— Тогда Окайо заподозрит, что с ее племянником что-то не так. И раз ты желудок, то должен слушаться голову!

Идейн оскалился:

— Порой мне кажется, что из нас двоих демон — ты.

— Мы отличная пара, — и Леорой наклонилась, чтобы поцеловать Идейна.

Она не позволит демону разрушить с таким трудом полученную ею жизнь! Никому не позволит!

И ради этого Леорой согласилась посетить те мероприятия, которые ранее посчитала пустяковыми и недостойными, и первым в этом списке оказался литературный вечер семьи Ламео.

Леорой никогда не увлекалась литературой ни старинной, ни современной, но для вечера на всякий случай освежила в памяти пару популярных среди дам стихотворений и выбрала якобы любимого писателя, о творчестве которого бегло почитала в Сети.

Дольше всего она выбирала образ, под маской которого следовало впервые выйти в свет спасительнице Леорой Орхард. Светло-голубое платье с белыми вставками, нежным корсетом, открытыми плечами украсило ее. Волосы Леорой оставила распущенными, только слегка завила кончики и подколола заколками с жемчужинами. В завершении — легкий, светлый макияж.

Леорой быстро поняла, что угадала с образом, потому что к ней обращались точно так, как она хотела.

— Ресса Хардж, мы рады вас видеть, — говорили сестры-блондинки Ламео, улыбаясь ей. — Темой этого вечера выбрана любовь, и мы рады, что вы пришли.

— Как приятно, — улыбнулась застенчиво Леорой.

— Я уверена, ресса, что кто-нибудь из поэтов воспоет вашу с рессом Орхардом историю! Она достойна стать поэмой!

В просторном светлом помещении поставили небольшой пьедестал для декламации, вокруг которого расставили столики с кружевными скатертями, куда подавали чай и печенья.

«Как удачно я выбрала это место», — подумала Леорой. Любовь стала синонимом их с Идейном истории, и этим вечером не было ни одного человека, кто не заметил бы и не подошел поговорить с Леорой. Наконец, к ней пришел юноша без серьги, но очень аккуратно одетый и причесанный, галантно поклонился.

— Ресса, ваша история любви покорила меня и вдохновила на написание стихотворения. Позволите ли вы во всеуслышание, не скрывая, посвятить его вам?

— Разумеется. Мне не терпится услышать его, — ответила Леорой, очаровательно улыбаясь.

Юноша, рассыпавшись в благодарностях, взлетел на пьедестал и замер в драматичной позе. Разговоры затихли, все приготовились слушать — никто не звенел ложечками, чашками и блюдцами.

Когда юноша объявил, кому посвящено стихотворение, Леорой вновь оказалась в центре внимания, с потолка словно упал луч света, выделивший ее среди всех. Стихотворение оказалось посредственным, но ценнее был эффект от него — все вновь заговорили о Леорой.

Она улыбалась, торжествуя в душе. У нее забрали дом, но Окайо никак не сможет лишить ее нового положения, новой популярности. Леорой больше не чья-то тень. Она будет сиять, как этим вечером, принимать внимание и комплименты, привлекать людей в свое окружение, и, наконец, когда-нибудь люди станут зависимы от ее мнения, когда-нибудь ее слово будет столь важно, что сможет решить судьбу человека.

Допив чай, Леорой поднялась из-за стола и пошла навстречу к людям, и все радовались, когда она подходила, смолкали, уступая ей право говорить, и ее слушали, внимали.

Где-то она продекламировала одно стихотворение, где-то — процитировала второе, среди третьих рассказала о любимом авторе, и так для нее завязалось несколько удачных знакомств, которые следовало потом углубить.

Светлый, просторный зал утонул в эпитетах и метафорах. Пылкие сонеты о чувствах, подобных солнечному удару, перевернувшему мир с ног на голову, чередовались с лиричными поэмами о первой, несчастной влюбленности. Обсуждались истории измен из-за поразившего подобно пуле людей чувства истинной любви вперемешку с рассказами о трагических судьбах тех, кто из-за пылкой страсти сводил счеты с жизнью, не сумев преодолеть всех препятствий на пути к счастью.

И где-то в уголке, затянутая сеткой пыли, незаметная, лежала бесхозная и никому ненужная любовь искренняя и самоотверженная.

Глава 2

— Ниррин, я завтра с утра пораньше еду отчитаться о доходах в магазине. Отведешь Дайона вместо меня в школу? Пожалуйста! Шейлих уезжает очень рано, чтобы успеть к началу рабочего дня в «Иниафе»!

Дайону было восемь лет и, конечно, никому не приходило в голову отпускать его одного куда-то. Услышав слова мамы, он бросил возню с игрушками, и обратил к Ниррин полный наивной детской надежды взгляд.

— Пожалуйста! Я хочу с тобой погулять! И с собачками! — он подбежал к Ниррин и обнял. — Пожалуйста-пожалуйста!

— Да, конечно, — кивнула Ниррин, и ребенок от восторга захлопал в ладоши. — Во сколько ему там надо быть? И где?

Арона объяснила.

Из-за беспокойного сна Ниррин не смогла вовремя встать: Дайон уже собрался и мялся у входной двери с грустным лицом, а она только пришла в себя.

— Подожди минуту, — сказала мальчику, быстро собираясь.

Ниррин не пошла умываться, спешно оделась, выискав среди кучи вещей мятые свитер и штаны. Прическа? Ниррин собрала волосы в хвост. Накинув куртку, она обулась и зашнуровала ботинки, позвала Тиас и Тоас.

Лязгнул замок, повернулась темная дверная ручка, и они вышли на серую площадку этажа. Пока они ждали лифт, Ниррин никак не могла понять, что же не так. Она не выспалась, болела шея — и что? Не в первый раз. Но почему-то сквозь туман в голове просачивалась какая-то непонятная, неясная тревога.

Когда они вышли из подъезда, Ниррин взяла мальчика за руку — плотный людской поток запросто мог их разлучить. Даже утром, когда солнце поднялось из-за горизонта и заливало своим светом Серебряную Руду, в железной бездне правили полупрозрачные серо-сизые сумерки.

Толпы оборванцев, чумазые, злые лица, шум, гудение, запах газа, угольная пыль, грязь — Ниррин пропала, потерялась в этом хаосе, и уже не она вела Дайона, а он — ее.

Гремели паробусы, и люди, расталкивая всех на пути, бежали за ними, чтобы догнать, успеть, забиться в переполненный салон. Тиас и Тоас шли со стороны ребенка, защищая от людей, а вот Ниррин доставались и удары локтями, и ругань за медлительность. Дайон шагал, гордо задрав подбородок, и улыбался. Маленький житель бездны не видел ни грязи, ни мерзости в окружающем мире, но было это в силу возраста или привычки?

Открывались магазины, к ним прибывали автомобили на бензиновом ходу, добавлявшие отвратительной вони — Ниррин они не нравились, как и другим конструкторам, но кафедра двигателей внутреннего сгорания обещала совершить революцию. Кафедра общей механики, где училась Ниррин, отвечала на это злобными усмешками, потому что вода, хоть и добываемая с большим трудом, все же была доступнее бензина.

Гремящие грузовики с товарами и материалами, неуклюжие, толстые паробусы, шумные торговцы, зазывавшие к себе, нищие и калеки, сидевшие вдоль домов и голосившие о своей бедной жизни, алые призывы «Даллахана» к убийству фейри на стенах и кольцевые экраны с последними новостями на небоскребах — многоликий город ссыпал все в котел, но ничего хорошего не сварил, и ингредиенты плавали в нем, постоянно конфликтуя.

Полчаса пути до школы, занимавшей первые три этажа одного из небоскребов, показались Ниррин маленькой вечностью. У отдельного входа стояла женщина в черном комплекте из жакета и брюк, несуразно сидевших на ней.

— Ух ты! Ого! Дайон, что это?! — и мальчика в мгновение ока окружила стайка детей.

Тиас и Тоас стали центром внимания, их гладили, пробовали пальчиками остроту клыков, щупали… Ребятишки танцевали вокруг псов и довольной вниманием девочки, галдели и шумели — никакого воспитания, одни эмоции.

— Дети, вам пора на урок, — скомандовала женщина, и те, расстроившись, послушно побежали внутрь.

Дверь закрылась, женщина с каким-то осуждением посмотрела на Ниррин, и она, не вступая в разговор, развернулась и пошла обратно. В школах первого уровня учили читать и писать, учили простому счету, самым азам истории и законов — это Ниррин смогла бы запросто преподавать. Она могла бы стать похожей на эту замученную женщину, также носила бы костюм не по размеру ради показной солидности…

Ниррин не знала, что получится из ее работы в «Мастерской чудес», и не могла не думать о других вариантах. Все, что у нее было, это знания, которые можно передать в обмен на плату. Шейлих рассказал, что есть школы с узкой специализацией, где преподавали в том числе и азы механики. Сможет ли Ниррин устроиться туда при необходимости? Или там тоже потребуются конструкторские патенты?

Толпа оттеснила Ниррин к черной стене, и, чтобы не быть раздавленной, она уперлась рукой в мох, оттолкнула какого-то коренастого мужика в жилете нараспашку. Вывески магазинов и учреждений рядом она совершенно точно видела впервые.

Она заблудилась.

Одинаковые улицы, одинаковые дома, одинаковые толпы — как найти выход из этого грязного лабиринта? Догнав патрульного, Ниррин поинтересовалась, как пройти к нужному дому, а тот, не утруждая себя словами, махнул куда-то влево и сбежал.

Черные громадные небоскребы стенами окружали Ниррин, и она чувствовала себя маленькой, никчемной беспризорницей, о которой никто и никогда не вспомнит, даже если она сгинет в этих запутанных линиях, проспектах и улицах.

Остановившись у одной из опор, она увидела между двумя домами ослепительный краешек солнечного диска. Иногда, ненадолго, солнечный свет падал и на эти улицы.

Придерживаясь указанного направления, Ниррин как-то смогла выйти к нужному дому. Чеканной вывеске «Заплатки» обрадовалась, словно вернулась домой спустя десятилетия изматывающего путешествия. Она была готова припасть к двери в благодарных молитвах, но пробежала мимо нее, влетела в подъезд, ворвалась в квартиру. Рассадив псов по местам, Ниррин бросила куртку в кладовку и, сжав кристалл, ушла в мастерскую — она опаздывала на работу.

— Ай-яй, нехорошо опаздывать! — погрозил ей пальцем Ойр со своего места, не отрываясь от работы.

— Я задержусь в конце дня, — холодно ответила Ниррин.

Тишина и простор светлого помещения оглушили. Как было бы хорошо не уходить отсюда, не видеть больше темных улиц… Лекс и Ойр не дали погрузиться в мысли и завалили вопросами.

Вечером возвращение в тесную каморку-кладовку расстроило Ниррин. Только она была в ярком, полном зелени и цветов коридоре, и вот снова стояла на вещах в тесноте и темноте. Она выглянула: у входной двери вперемешку лежала обувь всей семьи.

— Тетя! — бросился к ней счастливый Дайон и крепко обнял. — Меня сегодня все спрашивали о собачках! Это так здорово! Можешь меня еще проводить? Пожалуйста!

Ниррин положила руки на хрупкие плечи мальчика и не знала, что ответить. Глаза ребенка сияли от счастья, но его просьба означала, что придется вновь выйти на ужасные улицы города.

— Дайон, тетя Ниррин занята на своей работе и не может всегда ходить с тобой. Имей совесть, — строго заметила Арона. — Ниррин, раз ты еще не раздевалась, спустишься в магазин на первом этаже? Нужна картошка и морковка. Я как-то не рассчитала... Купишь немного? А я завтра после работы уже основательно закуплюсь всем необходимым.

Ниррин кивнула и, взяв деньги из мешочка Пирта, вышла из квартиры. Лифт долго ехал, и сердце тяжело билось, скрипело, как эта старая кабина с обшарпанными дверьми. На первом этаже застыла, а потом нажала кнопку на кодовом замке и вышла наружу.

Ветер хлестнул кислыми запахами и принес грохот, лязг и странную грохочущую музыку. Людей стало меньше, зато прозрачные сумерки сменила непроницаемая ночь, темноту которой светящийся мох на стенах подчеркивал, а не разбавлял.

Ниррин не спросила, с какой стороны здания магазин, и ей пришлось обойти и небоскреб, и прилегающие опоры. Зайдя в помещение следом за какой-то старушкой в малиновом шарфе, Ниррин поняла, что не знала еще и того, как себя вести.

От входа во все стороны тянулись бесконечные железные стеллажи, и вдоль них бегали люди, хватали необходимое и мчались дальше. Уклоняясь от них и внимательно вчитываясь во все надписи, Ниррин обошла магазин. Слабый свет прятал часть товара, что-то приходилось брать с полки и подносить к самым глазам, чтобы разглядеть. Или, наоборот, приходилось наклоняться к жестяным табличкам, прикрученным под каждой полкой с товаром, чтобы прочитать, что это такое и сколько оно стоило.

Прилавок с овощами Ниррин нашла. Пока она размышляла, увидела, как женщина в шарфе ловко подхватила один тканевый мешок из стопки слева, набросала в него лука и ушла. Ниррин тоже взяла мешок. Тоненький, он точно порвался бы от большого количества овощей. А Арона не сказала, сколько нужно взять. Несколько штук? Десяток? Поразмыслив, она заполнила мешочек картошкой полностью, а второй с морковью — наполовину.

Куда дальше? В магазинах, которые она знала, за каждым неотступно следовал продавец, обслуживавший в ту же секунду, как это требовалось. А здесь куда идти? Кого искать?

И Ниррин пошла вдоль полок, надеясь на случай. Вентиляция работала отвратительно, стало душно, и из-за этого мысли как-то вяло появлялись в голове.

— Все, все, идем на кассу, я поняла, что ты устал, — услышала она, а, обернувшись, увидела женщину с маленьким мальчиком.

Ниррин тенью последовала за ними по лабиринту магазина и угадала. Они пришли к пустому прилавку, где седая старуха в засаленном синем халате подсчитала на счетах стоимость покупок, забрала у женщины деньги и отдала сдачу.

Следом Ниррин проделала то же самое. Старуха бросила один мешок на весы и исподлобья посмотрела на чужачку, слишком холеную, словно в насмешку примерившую потрепанные вещи, и громко стукнули кости в счетах. Хриплым голосом она назвала сумму больше нужной, и чужачка безропотно отдала монеты и даже не проверила сдачу!

А Ниррин вышла из магазина, чувствуя себя так, словно сдала придирчивой комиссии сложную курсовую.

— Я совсем забыла сказать, сколько брать! — всплеснула руками Арона. — Но все в порядке, тут даже немного больше, чем было нужно. Все хорошо, Ниррин, раздевайся, твоя порция ждет на кухне, а я потом буду готовить на завтра.

Ниррин ела последней, пока Арона чистила тарелки: каждую она ставила на маленькую плиту-артефакт, а после убирала в шкафчики. Наконец, она что-то вспомнила и, схватив газовую плитку, потащила его в комнату.

— Шейлих, заправь завтра! Закончилось все! И не жди, как в прошлый раз, пока во второй тоже все закончится! Голодным оставлю!

Весело засмеялся Дайон, а Шейлих смущенно ответил что-то тихое. Поев, Ниррин почистила за собой тарелку и ложку и убрала в шкафчик.

Еще один вечер в доме друзей подходил к концу. Семья смеялась, о чем-то разговаривала в комнате, а Ниррин стояла на кухне, прислонившись лбом к холодному металлу шкафчика. Она чувствовала себя бессильной, лишней, ненужной — она чувствовала себя отвратительно. И боялась идти спать. Если раньше в особняке ее преследовали кошмары из-за демона, то теперь каждую ночь ее мучил один и тот же сон сам по себе.

Ниррин постоянно снился суд. В кошмаре она плакала и просила пощады, а серьгу из ее уха со смехом вырывал Гердор Дорс и швырял в лицо Окайо. Ниррин во сне убегала от насмешек, от порицания, от проклятий.

И тут же, как будто это — тюрьма, она оказывалась на улицах города, где ее все время кто-то хватал, куда-то тащил, толкал, бил, преследовал… «Ты должна была оказаться в тюрьме! В тюрьме! В тюрьме!» — кричал Идейн.

Проснувшись и подскочив, Ниррин ударилась головой о стенку так, что загудело. Во рту пересохло, глаза заслезились. «В тюрьме, в тюрьме!» — стучала кровь в висках. Ниррин села, обняла колени. «Это просто кошмар, не думай о нем, не думай», — говорила самой себе.

Она прокралась в кухню, где шумела вытяжка за стеной и всегда горел маленький магический кристалл, так как окна в помещении не было. Взяв чашку, она налила воды из-под крана.

Ниррин взяла табурет и села рядом с Тоас.

— Не спится? — шепотом спросила сонная Арона, присаживаясь напротив.

— Разбудила? Прости, — нахмурилась Ниррин, поправляя на себе перекрутившуюся рубашку.

— Если тебе плохо, мы можем поговорить.

Могла ли Ниррин жаловаться той, кто приютил ее, лишившись привычных условий жизни?

— Благодаря вам мне не плохо, Арона, мне непривычно, — вздохнула она.

— Какая ты вежливая, — буркнула она в ответ. — Если бы меня выставили из родного дома без вещей, я б не была такой сдержанной. Кстати, правда, почему ты пришла к нам только с псами?

— Все, что покупается кланом и родом, принадлежит клану и роду. Что бы я ни купила, это — собственность главы рода. Можно сказать, я украла собственность Орхардов.

Но род взял и свое. Ниррин, оказавшись в Железной Руде, проверила через инфопанель свой банковский счет, и денег там оказалось прискорбно мало: ровно та сумма, которую она заработала за время стажировки.

Молчание как-то затянулось, и Ниррин посмотрела на Арону, оторвав взгляд от столешницы. Серьезная, она даже зевать перестала.

— Ниррин, ты в последнее время из дома выходила только по моей просьбе. Если так продолжишь, никогда не освоишься в Железной Руде. Тут не все так плохо. Мы же здесь живем, и ничего.

Она не знала, что ответить. Иногда, когда семья отсутствовала, Ниррин подходила к двери, открывала замки, поворачивала дверную ручку, и… отпускала. Вот так, без необходимости, она не могла выйти из квартиры, ноги отказывались слушаться, а ладони покрывал липкий пот.

— Позови Асхэ, если тебе одной страшно, — развивала свою мысль Арона. — Хочешь, сходи куда-нибудь с Шейлихом. Или мы с тобой можем пройтись по магазинам. Ты должна осваиваться в Железной Руде!

Согласиться с этим Ниррин не могла и не желала.

— Я постараюсь скорее съехать от вас, — выдавила она обещание, но совершенно не знала, как его сдержать.

— Что?! Я вообще этого не говорила! — Арона шлепнула по столу, разозлившись.

— Спокойной ночи.

Ниррин ушла в свою кладовку и свернулась клубочком, обняла колени. Вещи лежали буграми, что-то жесткое впилось под ребра. Перевернувшись, она коснулась браслета на руке. На развернувшемся экране горел значок письма.

«Ниррин, я не знала, что делать и как быть, честно! Я Золотая, и я не могла присутствовать на суде Серебряных. Глупостью мне показалось ждать тебя у особняка Дорсов… В итоге я ничего не сделала и теперь виню себя.

Я не верю, что ты так поступила с братом. Я была взбешена, когда узнала, что тебя хотели посадить в тюрьму! Но когда ты успела получить покровительство Дома ше'Ати? Почему не рассказала?

Я объявила Леорой и Идейна врагами Сивалья. Клянусь, сделаю все, чтобы испортить им жизнь. Надеюсь, ты не обидишься. А может, это порадует тебя?

Сейчас никто не может сказать мне, где ты, Ниррин. У тебя все в порядке? Не представляю, как нам увидеться… Тебе будет неловко в моем доме, а о встрече в Серебряной Руде я не осмелюсь просить.

Где ты? Нужна ли тебе помощь?» — полное чувств послание тронуло Ниррин. Но почему Раяна считала ее невиновной, почему не отвернулась от нее? Ниррин отдавала отчет, что их дружба держалась на каком-то непонятном интересе Раяны к ней, смешанном с интересами ее семьи, но письмо дышало искренностью и заботой, и хотелось верить, что это не обман.

Ниррин не из железа, а все случившееся для нее слишком. Слишком! Слезы жгли лицо, в носу щипало. Воздуха не хватало, и она задыхалась от истерики. Та, что была иссой рода Орхардов, рыдала в тесной кладовке Железной Руды, сдерживая всхлипы, чтобы никого не разбудить.

Утром Ниррин чувствовала себя отвратительно: в голове туман, а опухшие глаза превратились в две щелочки.

— Я останусь на ночь в мастерской, не переживайте за меня, — сказала она Ароне и сжала кристалл, чтобы не слушать вопросов и возражений.

Лекс и Ойр уже трудились, какие-то необычайно взбудораженные.

— Эй, у нас новость хорошая и плохая. Начнем с хорошей!

Они поставили на стол механизм для взбивания смесей.

— Работай! — приказал Ойр, и механизм заработал!

Венчик крутился так, как было нужно.

— Но плохая новость в том, что магия не держится дольше пяти минут. Нам не удалось закрепить ее на конструкции, — вздохнул Лекс.

— Вы не думали, в чем трудность? — Ниррин тут же включилась в работу.

— Драгоценные камни и стекло лучше воспринимают магию. Металл не слушается. Но почему? — Лекс пожал плечами и убрал остановившийся механизм.

Ниррин села за стол с инфопанелью и открыла экран — за работой всегда лучше думалось. Что ж, они добились определенного успеха, и это радовало. Сейчас она занималась эскизами механизмов, хотела набросать множество идей, а потом с помощью фейри выбрать лучшие и обсудить их.

— Эй, Ниррин! — она отвлеклась от экрана и в последний момент успела поймать румяное яблоко.

— Это мне?

— Нет, столу! — фыркнул Ойр. — Тебе пора домой.

— Я сегодня задержусь, — она отложила фрукт и вернулась к работе. — Спасибо за яблоко!

Фейри сходили на обед, а потом занялись изготовлением артефактов — вторую половину дня они всегда занимались лишь магическими предметами. Ойр зачаровывал ожерелье, а Лекс — шкатулку, которая должна открываться от крови владельца.

— Можно я посмотрю, с какими материалами вы обычно работаете?

После разрешения фейри Ниррин стала осматривать их столы и содержимое ящиков. Больше всего было камней и стекла самых разных размеров и формы, немного деревянных заготовок, обрывки тканей.

Когда Лекс и Ойр ушли, закончив работать, Ниррин убрала экран, потянулась, громко выдохнула, и ей ответило слабое эхо. Размяв шею, она пошла умыться. Холодная вода освежила, сняв сковавшее голову напряжение.

В коридоре, освещенном магическими кристаллами, Ниррин погладила бархатистый лист лозы, овивавшей колонну. Неужели в Мире-В-Вышине везде растет такая красота? Одни цветы фиолетового оттенка чем-то напоминали известные Ниррин лилии, другие выглядели как розовые шарики, собранные из множества крохотных лепестков.

Люди говорили, Мир-В-Вышине — осколок старого мира, мира до Темных Времен, где земля жива и плодородна, где есть бескрайние озера, чистые, как слеза.

Ниррин взяла яблоко и вернулась в коридор, чтобы еще полюбоваться растениями. Кто же за ними ухаживал? Неужели Лекс и Ойр?

Возвращаться в чужой дом не хотелось. Она с радостью возилась с ребенком, развлекала его с помощью Тиас и Тоас, Шейлих и Арона не наседали с вопросами, но… Ниррин вторглась чужую жизнь и нарушила ее ход. Она постоянно чувствовала неловкость, потому что не понимала, что теперь правильно делать, а что — нет. Не понимала, чем можно помочь друзьям, а с чем лучше не лезть. Что она могла? Готовить или прибираться, то есть стать прислугой?

— Вас здесь закрыли?

Она обернулась. Кедеэрн появился перед ней впервые не в черной форме инквизитора — длинную изумрудную тунику с разрезами по бокам украшали нашитые ленты с вытканным узором.

— Нет, я сама осталась, — ответила она, вспомнив о вопросе. — Меня захватила работа.

— Вам пора домой, уже поздно, — нахмурился фейри.

— У меня много идей, которые нужно записать, возможно, буду работать всю ночь, — соврала Ниррин. — Сейчас я делаю эскизы, а потом, после обсуждения с Лексом и Ойром, займусь более конкретной разработкой, проведу анализ частей механизмов, выполню кинематические и прочностные расчеты… — говорила она, стараясь запутать, отвлечь фейри неизвестными ему терминами.

— Я не требовал от вас круглосуточной работы, — Кедеэрн недовольно прищурился. — Острота ума притупляется, если не отдыхать.

Ниррин сглотнула. Неужели придется объясняться? Вот она, еще одна сторона новой жизни: никаких приказов, одни только унизительные просьбы.

— Кедеэрн, прошу вас, позвольте мне сегодня остаться в мастерской, — чудом ее голос не задрожал. — Чтобы это не было напрасно, я буду работать всю ночь и весь следующий день.

— Вы не можете работать сутками, Ниррин.

— Я готова! — следующие слова застряли в горле, но все же их пришлось произнести. — Я не хочу возвращаться в Железную Руду.

Янтарные глаза фейри оттеняла зелень, свет от кристаллов золотой паутиной ложился на его волосы — Кедеэрн выглядел существом иного мира, им хотелось любоваться как скульптурой. Какое ему может быть дело до чужих бед?

— Вы можете остаться здесь, если пообещаете ночью поспать, — Ниррин сразу кивнула, боясь, что он передумает. — Помните, вы обещали. И раз мы с вами встретились, я хотел бы поговорить. Вы теперь не исса. Дом ше'Ати не может покровительствовать простому человеку в обмен лишь на работу.

Стали ли эти слова неожиданностью? И да, и нет. Лишиться статуса, лишиться покровительства — одно за другим пропадали те отличительные черты, которые ставили Ниррин выше других людей, делали исключительной, и все больше она становилась частью безликой толпы.

— Я благодарна за всё, что вы сделали, господин ше'Ати. А покровительство, — она отвернулась от фейри, — потеряло для меня смысл, так как мой брат исцелен.

— Но в суде помощь потребовалась вам, — совершенно спокойно заметил он. — Вы так много думали о брате, что совсем забыли о себе. Вы же сейчас нищая без дома, вы вырваны из привычных условий. Вы боитесь Железной Руды.

Ниррин почувствовала раздражение и бессилие одновременно. Фейри говорил отвратительно правдивые вещи, но она не имела права злиться на него. Только зачем он это говорил? Собрав остатки гордости, ответила:

— Так как я лишена покровительства, моя судьба больше не должна волновать Дом ше'Ати.

Фейри улыбнулся:

— Раз вы запрещаете Дому ше'Ати переживать, оставьте лично мне право хотя бы спрашивать, как у вас дела. Спокойной ночи, Ниррин.

И он ушел, оставив ее злиться и краснеть от неловкости.

Ниррин легла спать, поставив в ряд несколько стульев, и больше никогда не повторяла такой глупости: жестко, узко, неудобно.

Глава 3

— Что скажешь, Илеа? — Окайо вслед за подругой вышла из паромобиля.

Завешенные окна в особняке напоминали подозрительный прищур у человека. Илеа наклонила голову к плечу, рассматривая фасад.

— Дом выглядит крепким, но нуждается в облагораживающем ремонте, — ответила женщина и посмотрела на примятый медный куст, — территория перед ним тоже требует внимания. Если ты хочешь поскорее его продать, то тебе нужен невзыскательный покупатель.

Пирт открыл двери и поклонился женщинам.

— Добрый день, ресса Орхард, ресса Гориньи. К сожалению, мы не успели прибраться до конца, простите, в некоторых местах еще остался беспорядок.

— Хватит, Пирт, вас здесь работает двое, — прервала его извинения Окайо.

Они обошли дом, заглянули во все комнаты в сопровождении дворецкого и, наконец, устроились в библиотеке.

— Ты специально выбрала самое мрачное место? — спросила Илеа, оглядываясь. — Да и запах тут неприятный, слишком тяжелый.

Окайо села за стол и осмотрелась.

— Любимая комната моего племянника.

Илеа нахмурилась: она уже несколько раз общалась с Идейном, и поверить, что обаятельный молодой мужчина любил находиться в таком темном и неприятном месте, не получалось.

— Он сильно изменился, — сдержанно заметила она.

— Более чем, Илеа, более чем, — Окайо нахмурилась, и складка между бровями углубилась, как и складка у побелевших губ.

— Ты никак не смиришься с виной Ниррин?

— Ты веришь, что она могла так поступить? — задала Окайо встречный вопрос.

— Я не была близка с Ниррин и Идейном. Но все-таки, Окайо, настаивать на невиновности Ниррин после суда чересчур. Я тоже думала, что она — милая девушка с сильным характером… Но мы ошиблись. Ты не можешь отвергать Идейна из-за своей любви к Ниррин.

Илеа говорила мягко, но твердо. Она не хотела обижать Окайо, не хотела делать ей больно, но должна была указать на заблуждения.

— Разве я отвергаю? Он живет в моем доме, денежное содержание назначено, мы готовим его свадьбу, он будет следующим главой рода. Я отдала ему все, что положено по закону. Но, Илеа, Ниррин пропала. После суда никто ее не видел, никто не знает, где она…

Лицо Окайо дрогнуло, суровая маска спала, открыв боль, показать которую глава рода не имела права даже Илеа, и женщина отвела взгляд.

— Неужели ты искала ее? — шепотом спросила Илеа. — Изгнанницу?

— Похоже, в этот раз ты не поддержишь меня.

В голосе Окайо не стало печали — от ее спокойного замечания побежали мурашки по коже.

— Не поддержу. Но выслушаю.

Окайо болезненно улыбнулась, как человек, открывший, что он одинок, что он не найдет утешения нигде в мире.

— Она пропала после суда. Исчезла. У друзей Ниррин не живет, по их словам, только заходила пару раз. Я, конечно, не поверила, отправила людей опросить соседей, но они ее не видели. Еще пропал слуга, Асхэ. О нем вообще никто ничего не знает. Он просто появился в один день вместе с Ниррин, а теперь исчез вместе с ней. Куда он мог увести Ниррин, где спрятать?

Илеа не поднимала глаз от темного пола, только слушала тихий голос Окайо, полный скорби и материнской боли, и темные стены поглощали, впитывали новые страдания, чтобы атмосфера в комнате стала еще тяжелее, еще невыносимее. Илеа мелко, поверхностно дышала, чтобы не вдохнуть окружающий мрак.

— Так что ты скажешь о доме? — спросила Окайо после молчания, возвращаясь к делам.

— Здесь все требует обновления, что долго и дорого. Тебе лучше снизить стоимость дома, пусть его новый владелец занимается ремонтом.

— Ясно, — скорбь и печаль ушли с лица Окайо. — Спасибо, Илеа.

Она поднялась, поняв, что пора уходить.

— В этот раз не за что.

Молчаливый дворецкий в коричневой форме проводил ее до самого выхода, и Илеа, выйдя из особняка под солнечный свет, ощутила себя заново родившейся. Дом выматывал, высасывал жизнь из приходивших в него, и невозможно было представить, чтобы кто-то пожелал поселиться в нем.

Окайо сжимала трость, сидя в тишине библиотеки. Все подозрения, все свои мысли она не могла рассказать даже Илеа, и потому в ее глазах выглядела несчастной женщиной, неспособной принять правду и смириться.

Но то, как сильно Идейн изменился, то, что он вообще выздоровел, причем выздоровел абсолютно, объяснить нельзя ничем, кроме божественного чуда. Только почему чудо послали в ответ на молитвы Леорой, а не Ниррин? Что за злая ирония?

Она надеялась найти какие-нибудь ответы в доме, но он был пуст и тих. Изредка посещая особняк, Окайо не заметила, как тот постарел и испортился. Ниррин жила в застывшем доме, каким он был еще при деде Окайо. Библиотеку здесь обустроил ее отец, чтобы порой прятаться от семьи и размышлять о великих делах, и он был последним, кто что-то изменил в обстановке.

Качнулась штора, и в щель прорвался бледный луч света, упал к ногам Окайо, и пыль затанцевала в нем.

— Ресса Гориньи ушла, — доложил Пирт, вернувшись. — Желаете что-то еще осмотреть? Или, может быть, у вас есть иные пожелания, ресса Орхард?

Пирт служил их семье так долго, что уже давно мог выйти на пенсию и наслаждаться покоем, но почему-то продолжал работать, словно его жизнь была неразрывно связана с особняком. Дворецкий Ниррин по праву считался самым преданным слугой их рода.

— Ты ничего не вспомнил об Асхэ?

— Нет, ресса Орхард. Он никогда о себе не рассказывал, как и госпожа Орхард ни разу не упомянула, где они познакомились.

Скрывал ли что-то дворецкий? Окайо не могла понять, Пирт был из тех людей, кто в любой ситуации оставался спокойным и невозмутимым.

— Ресса Орхард, я слышал, вы продаете особняк. Но в таком случае не желаете ли вы забрать коллекцию картин, которую оставили здесь на хранение? Неловко выйдет, если вместе с домом кто-то незнакомый получит и портреты ваших славных предков.

Окайо удивилась. Она совершенно забыла, что когда-то давно отправила в этот особняк картины, мешавшиеся в собственном доме, и пожелала немедленно их осмотреть.

— Не думала я, что их здесь так много… — повторно удивилась она, когда в сопровождении дворецкого и служанки вошла в кладовку.

Ее внимание привлек маленький холст на тумбочке, изображавший счастливую семью. Окайо взяла его в руки. Двое мертвецов, один воскрешенный чудом и одна без вести пропавшая — она положила картину, вызвавшую сердечную боль.

Окайо обернулась и застыла перед портретом Эдхаса Орхарда. Дворецкий и служанка осторожно поглядывали на него со странными лицами, но молчали — они не посмели вслух произнести того, что бросалось в глаза. Какое-то смутное, непонятное беспокойство заворочалось внутри Окайо, наслоилось на сердечную боль.

— О чем вы подумали? Говорите! — приказала она.

Служанка потупилась и закусила губу, и Пирт взял на себя удар:

— Мне на мгновение показалось, что Асхэ похож на вашего предка. Простите, ресса Орхард, наше непочтительное поведение. Такого не повторится.

Окайо плохо помнила, как выглядел Асхэ. Слуга Ниррин, присматривавший за Идейном, в ее понимании был достоин только презрения, однако, увидев портрет, она сразу же подумала о нем.

— Вы считаете, что они похожи? Говорите правду! — потребовала она.

— Такого не может быть, ресса Орхард, — настаивал на своем дворецкий. — У меня плохое зрение, но и оно не оправдание для сказанной грубости. Один цвет волос не делает людей похожими.

— У тебя тоже плохое зрение? — обратилась она к служанке, уже порядком раздраженная. — Отвечай, Асхэ похож с Эдхасом Орхардом? Говори честно, иначе накажу.

Лотинда помяла передник.

— Да, ресса Орхард, похожи, как две капли воды! Только глаза разные! Простите!

Жизненный опыт подсказывал, что не бывает таких совпадений, и теперь Окайо с еще большей тревогой думала о Ниррин. Куда и зачем мог спрятать ее этот странный мужчина, похожий на Эдхаса?

И как их разыскать?

По приказу Пирт и Лотинда стали разбирать портреты, и она смотрела на своих славных и не очень предков. Серьезные мужчины, что управляли родом, счастливые и милые женщины, содержавшие дома и прислугу в порядке… Последним достали и открыли потемневший от времени старинный портрет в бронзовой раме — портрет Чардена Орхарда, отца пяти детей и основателяих рода. Внуков у Чардена было еще больше, и так род Орхардов в клане Серебряных стал довольно многочисленным. Славная история успехов, развитие «Иниафа», потом покорение новых отраслей и занятий, приносивших доходы, — предки старались и вкладывались в будущее рода.

Но постепенно Орхардов становилось все меньше и меньше: у одних дети умирали, у других не рождались, третьих изгоняли, четвертые уходили сами, потом пропал Эдхас, и его дочь после замужества получила новую фамилию, отделились Тосоны. Трое родившихся детей стали подарком богов в семье Орхардов. Первой была Окайо, через год в мир пришел Уго, еще через два — Найгель. Они росли, пока их отец преумножал влияние семьи в кланах. Даже брак Найгеля с забеременевшей безродной женщиной восприняли как знак, ведущий к процветанию. Рождение мальчика пышно отметили, а появившуюся чуть позже девочку назвали чудом. Далее брак Окайо усилил положение семьи, а полученная фабрика крови обрадовала ее отца, уверившегося в своем чутье на выгоду.

Годы до смерти Альдино Окайо поистине могла назвать прекрасными. Семья набирала силу, род крепчал, и, казалось, ничто не могло изменить этого. А потом смерть последовала за смертью. Умер Честирод, умер Найгель и покалечился Идейн — и в семье осталось так мало людей, дома опустели, погрузились в тишину.

Окайо положила руку на медальон, что носила на шее и прятала под одеждой. «За расцветом всегда настает упадок, а потом приходит забвение. Неужели время моего отца стало высшей точкой славы Орхардов? И неужели я стала первой ступенькой туда, вниз, в небытие? — безрадостные мысли чувством вины легли на плечи, обернулись вокруг шеи удавкой. — Нет, еще не все потеряно. Идейн почти женат, и у них с Леорой родятся дети. Я обучу Идейна всему, и, если надо, буду вбивать знания в его голову».

— Вы посмотрели все портреты, ресса Орхард, — отчитался покрасневший от трудов Пирт. — Что прикажете с ними делать?

— Завесьте обратно и оставьте здесь. Я ухожу, провожать не надо.

Слуги повиновались, оставив все мысли и возражения глубоко в себе. И портрет Эдхаса Орхарда вернулся на прежнее место, но куда-то пропала ткань, которой его завешивали. Молодой мужчина с картины как будто с насмешкой наблюдал за метаниями слуг.

— Интересно, видел ли это сам Асхэ? — спросила вслух Лотинда, прижав к груди тряпку, длины которой не хватило, чтобы закрыть полотно. — Еще в тот раз, когда рессы искали портрет своего предка, я заметила его сходство с Асхэ. Тогда я посмеялась этому. Асхэ — и похож на ресса! А теперь… Теперь мне почему-то тревожно.

— Действительно, необыкновенная шутка природы. Не поверил бы, что так бывает, если б не увидел сам, — покачал головой дворецкий. — Ладно, оставим портрет так. Идем, пообедаем и примемся за остальную работу. Этот дом должен достойно встретить нового хозяина.

Уходя, Лотинда обернулась на портрет, а он блестел рамой, притаился в темноте пыльной комнаты и как будто ждал. Но чего?

Асхэ никого и ничего не ждал, напротив, он погрузился в уборку храма и почистил плитку на полу, протер лавки, и, забравшись на стремянку, методично избавлял от слоев пыли статуи богов.

— Я и забыл, какой ты ценный помощник, — в храм зашел Расфари, которого днем вызвали в Мир-В-Вышине.

— А я вижу, что после моего ухода здесь никто ни разу не убирался, — усмехнулся Асхэ, продолжая работу. — Да и я не привык сидеть без дела.

— Такой хороший помощник ценой всего лишь в еду… Тебе нет равных, — Расфари подошел к статуям и придержал зашатавшуюся стремянку.

Его целиком закрывало облачение, и Асхэ словно говорил с привидением.

— Как она, твоя Ниррин?

— Пропадает на работе. Ее друзья сказали, что приходит только спать. Ну, я просидел у них, скрючившись, на табуретке три часа и ушел, чтобы дальше не стеснять. Так и не увиделись, — ответил он со вздохом, протирая один из ликов Дану. — Ниррин всегда сторонится людей, когда в ней бушуют эмоции. Буду ждать, пока сама со мной не свяжется. Здорова, крыша над головой есть, интерес к работе не потеряла, а значит, все в порядке, — Асхэ остановился, одну руку упер в бок и посмотрел вниз, на капюшон Расфари. — Что тебе сказали при дворе? Хвалили или ругали?

— Я отчитался, скольким людям за месяц помог, как и остальные Невидимые. На этом собрание закончилось: королева Эб спешила на пир, потому что туда должен прийти ши Аугорагедданэн ше'Ати, — хохотнул Расфари. — Столько лет она бегает за ним, а ему хоть бы хны.

— Признайся, долго ты учил имя? — хмыкнул Асхэ. — В последнее время все чаще слышу, как его для удобства называют отцом Кедеэрна ше'Ати. Да и не думаю, что у королевы Эб к нему какие-то чувства. Она скорее хочет подчинить его.

— Кто знает? Королева непредсказуема. И я до сих пор нахожу забавным, что ты обрел убежище в храме, созданном при ее поддержке. Помогать той, что убила твоих родителей…

— Я помогаю не королеве Эб, а тебе, который спас меня, — отрезал Асхэ и тряпкой слегка ударил по капюшону.

— И за это тебе спасибо. Спокойной ночи, Асхэ. Я сильно устал сегодня.

Расфари ушел в комнатку, где, недолго погремев, вскоре затих и уснул. Глубокой ночью в храм могли зайти или самые отчаявшиеся, или самые нуждавшиеся, и на этот случай Невидимый всегда перед сном зачаровывал дверь, чтобы проснуться при ее открытии, но сегодня, похоже, оставил эту миссию Асхэ.

Закончив натирать статую Дану, он слез со стремянки и огляделся в поисках еще какого-нибудь недостаточно сверкающего места. Так его и застал Хезекин — с тряпкой в руке и вселенской растерянностью на лице.

— Ты здесь зачем? — прищурившись, спросил он законника, переступившего порог. — Как ты меня нашел?

Он поднял руку с тряпкой, словно это было грозное оружие.

— Ты привел на суд священника из храма, вот я и решил, что вы как-то связаны. Угадал, — пожал плечами Хезекин, проходя в храм. — Костюм тебе больше подходил. Из управляющего в уборщики… Не обидно?

Асхэ спрятал костюм, сменил его на тонкую кофту с длинным рукавом, свободные штаны и ботинки с высоким голенищем, и от изящного, уверенного мужчины ничего не осталось, он растворился под старой новой маской жителя трущоб.

— Когда-нибудь я бы все равно вернулся в Железную Руду. Так зачем ты здесь?

Асхэ убрал тряпку в тумбочку позади статуй и предложил жестом Хезекину присесть на лавку.

— Что ты сделал такого, что ресса Орхард приказала тебя искать?

— Без понятия, — пожал плечами фейри. — Я ничего не украл, «Олиону» никак не навредил.

— Ресса Орхард полагает, что ты спрятал Ниррин.

Лицо Асхэ ничуть не изменилось. Он спокойно ответил:

— Я проводил ее после суда, и все на этом. Больше мы не виделись. Мне ждать визита рессы Орхард?

Хезекин вздохнул и потер лицо. Он выглядел крайне уставшим, настолько, что можно было расплакаться от прекрасной синевы кругов под его глазами, и язвительность Асхэ делала только хуже. У него не было сил спорить с упрямым фейри.

— Я не расскажу рессе Орхард о твоем укрытии, но ответь мне честно, где Ниррин? Я был у Ренниров, и они завуалировано отправили меня куда подальше.

Асхэ выпрямился, прищурился.

— Хезекин, точнее, ресс Лит, мы по разные стороны теперь. Зачем роду искать изгнанницу? Навредить? Загнать в угол? Я не скажу ни слова, потому что ты передашь все рессе Орхард.

Хезекин шумно выдохнул и, чуть откинувшись, посмотрел на статуи богов, словно они могли помочь. Он выглядел как человек, который не был дома по меньшей мере три дня: пыльные ботинки, измявшийся костюм, небрежная щетина, и только волосы хоть как-то причесаны, пусть и небрежно. Асхэ таким не видел его ни разу, но и жалости не испытал. Все Серебряные, а тем более Орхарды, враги Ниррин, а значит, и его.

— Ресса Орхард очень любит Ниррин и хочет помочь, но нужно некоторое время, чтобы все доделать. И поэтому она хочет знать, что с Ниррин все в порядке.

— Тогда так и скажи, что с ней все в порядке.

Фейри предлагал соврать? В ушах зашумело от усталости и, тряхнув головой, Хезекин спросил:

— Даешь слово? Ты уверен в этом?

— Да, — кивнул Асхэ.

Озарение белой вспышкой пронеслось перед глазами Хезекина.

— Давай так. Я не скажу рессе Орхард, где ты, но в обмен сообщай мне, все ли хорошо у Ниррин. Сейчас ты к ней ближе, и мне остается только довериться тебе.

— Хорошо, — поколебавшись, ответил фейри. — Но у меня встречная просьба. Определись, с кем ты, — пронзительно зеленые глаза Асхэ как будто видели насквозь, видели истину. — Определись, что для тебя значит Ниррин и на что ты готов, а что для тебя невозможно.

Хезекин ничего не ответил, поднялся и ушел, его длинная тень пробежала по стене и исчезла. Закрылась дверь, и по храму прошел холодный сквозняк.

Усталость шептала, чтобы Хезекин вернулся домой, лег в кровать и забылся тяжким сном, она сковала ноги чугунными кандалами, и каждый шаг давался с чудовищным усилием.

Хезекин отчаянно искал Ниррин, пытаясь понять, угадать, куда же она могла деться, но кроме дома Ренниров ничего в голову не приходило. Он был у них несколько дней подряд, но результат не изменился: ни следа Ниррин, никто ее не видел. Никто о ней не слышал. Он прошелся по магазинам и учреждениям вокруг, и только в одном месте, возле какой-то школы, вспомнили о женщине со странными механическими зверями.

Так Хезекин узнал, что она жива и цела. От приказа найти и Асхэ он почувствовал себя глупцом: как можно было забыть о фейри, чьи отношения с Ниррин были явно доверительными? Как можно было забыть о том, кто поклялся в преданности лично Ниррин, а не роду?

Просьба Асхэ ударила камнем по голове, выбила почву из-под ног. Он искал Ниррин и по приказу Окайо, и по собственному желанию, но ни разу не подумал, что будет делать, когда найдет. Доложит Окайо? Скроет все от главы рода? Что гнало его вперед, из-за чего он не мог спокойно спать?

Его решение ждать сообщений о Ниррин от Асхэ стало лучшим из возможных. Так он не нарушит приказа главы рода и сможет выдохнуть, остановиться и обдумать все.

Когда Хезекин вернулся домой, мать уже спала. Прокравшись в свою комнату, он без сил упал на кровать, сбросив пиджак. Снов не было — его окружала тревожная тьма, от которой усталость не проходила, а усугублялась.

Их пути с Ниррин пересеклись по приказу Дорса, и, как сторона заинтересованная, Хезекин первым пошел на сближение с таинственной иссой, о которой мало что знали.

В первую встречу в кафе он решил, что Ниррин — обычная хрупкая женщина, может быть, немного острая на язык. Но скоро Хезекин понял, что ошибся. Она была скорее запутавшейся, порой нерешительной, но упрямой, когда дело касалось ее близких, и необычайно сильной духом.

После суда Хезекин увидел ее сломленной. Когда он догнал Ниррин после лишения серьги, ее глаза потускнели, она даже не заметила, что фейри смотрел на нее не с сочувствием, а с интересом ученого, завершавшего эксперимент. Он улыбался, когда наклонился залечить рану, а Ниррин, как механизм, взяла у Хезекина полотенце, оттерла кровь, словно снимая с себя грязь, и механически вернула.

Хезекин догнал бы ее, обнял, утешил, но Ниррин исчезла, ему остались лишь воспоминания о паре поцелуев, о нескольких объятиях. Воспоминания о сбившемся дыхании, о хрупком теле в его руках, о нежных прикосновениях.

Хезекин бежал темными лабиринтами, и небоскребы города двигались, перегораживали ему путь каждый раз, когда он видел легкий, скользящий силуэт. Они давили, толкали, напирали, прогоняя его, прятали, скрывали фантом, за которым он гнался.

И, наконец, стена черных, громадных домов загнала Хезекина на обрыв. Шаг — и он сорвался в свободный полет.

И проснулся, в последний момент выставил руки и тем самым спас себя, не упал лицом в пол. Запястья заныли, а в голове прояснилось то ли от вида пыли на полу, то ли из-за сна.

Хезекин не привык врать самому себе, и простая, но такая неудобная истина встала перед ним во весь рост: он влюбился в Ниррин, и влюбился так сильно, что чувства стали затмевать разум.

Глава 4

Ниррин испытывала какую-то новую злость. Ее не слышали и не хотели слышать! Она показала свои эскизы Лексу и Ойру, и фейри честно полдня рассматривали их, переговариваясь между собой. Ниррин ходила туда-сюда по мастерской, не в силах найти себе иное занятие. Она сходила и умылась, выпила воды в маленькой комнатке, которую нельзя было назвать ни кухней, ни столовой, ни комнатой отдыха, вернулась обратно.

Недовольные фейри, взяв ее под руки, посадили на стул, а сами сели на стол по бокам. Совершенно разные, в этот момент они выглядели одинаково: нахмуренные, суровые.

И Ниррин потонула в критике. Лекс и Ойр наперегонки громили ее, словно тому, кто скажет больше обидного, причитался приз. Лекс дергал бородку и отпускал язвительные замечания, а Ойр просто монотонно ворчал.

Ее даже в университете так не критиковали! Да, ей часто делали замечания о каких-то недостатках, но спокойно и ровно, указывая лишь на ошибки, а фейри… Объективные в их понимании недочеты они приправляли сарказмом или иронией, и в этом потоке Ниррин так и не поняла главного.

— Я не понимаю, что вам не нравится в моих идеях?! — она подскочила и ударила ладонями по столешнице, чтобы прервать фейри.

Лекс прищурился и схватился за свою бородку, словно следующим действием Ниррин ее оторвет, а Ойр вздохнул и закатил глаза.

— Все, что ты придумала, это не новшества, — учительским тоном пояснил Ойр. — Это просто замена имеющимся устройствам. Зачем, Ниррин? Люди, конечно, предпочтут проверенные временем машины.

Это было первое рассудительное замечание от фейри, и оно укололо Ниррин, погасило ее злость.

— Но мы же делаем устройство для взбивания смесей!

— Эй, мы выбрали его, чтобы попытаться совместить магию и механизм без использования кристаллов. А так, на наш взгляд, это тоже бессмысленная штука, — добавил Лекс.

И это уже был не камешек критики, стукнувший по голове, а придавившая Ниррин глыба печальной правды.

— Придумай уже что-то новое, уникальное! У тебя пока сплошь замены механических устройств, которые точно не будут дешевле или чем-то лучше.

Закончив с критикой, фейри вернулись к работе над артефактами, а Ниррин — к опустевшему экрану инфопанели.

— А, вечером будут обновлять защитную магию на этом помещении, так что сегодня никто не задерживается, — добавил Лекс.

И Ниррин впервые за много дней ушла с работы не поздно ночью, а вечером, вместе с фейри. Закрыв глаза, она сжала кристалл. Ее дернуло, подкинуло, и Ниррин вернулась в свою комнату-кладовку.

Арона еще не пришла из магазинчика, зато Шейлих уже находился дома, как и Дайон.

— Тетя! — и мальчик бросился к ней, обнял, крепко прижавшись. — А мы сегодня поиграем?

— Он скучает по тебе больше, чем по мне, — посетовал Шейлих и ушел на кухню. — Через полчаса ужин, развлекитесь пока чем-нибудь.

Глаза Дайона засверкали, и Ниррин позвала псов.

— Эй, ну ты хоть предупреждай! — раздался голос Шейлиха, который, разворачиваясь, чуть не споткнулся о вставшего пса.

Мальчик громко рассмеялся и забрался на спину Тиас.

— Тиас, ходи, — приказала Ниррин псу.

Дайона катали от стенки до стенки — всего несколько шагов, но он радовался и смеялся, словно мчался где-то в пустыне вместе с ветром. Ниррин села на пол, поджав ноги.

— Ты рано. Держи, — Шейлих пришел с кухни с двумя бутылками. — Арона сегодня допоздна на работе, а потом зайдет к подруге.

— И как часто ты выпиваешь, когда жены нет дома? — в тяжелой бутылке покачивалась вязкая жидкость.

— Никогда. Всегда жду ее возвращения, — он отвинтил пробку и сделал глоток.

— А я, пожалуй, откажусь.

Ниррин поставила бутылку. Она потеряла свою жизнь и не хотела потерять последнее, что осталось, — контроль над самой собой.

— Кстати, тебя ищут. К нам приходили, но мы никому не сказали, что ты здесь живешь, — признался Шейлих, сделав еще один глоток.

— Но здесь же мои псы…

— На кухню мы никого не пустили, а вещей у нас столько, что под ними легко скрыть одного монстра. Верно, Дайон? — громко спросил Шейлих.

— Да! Я помогал папе спрятать сокровище тети Ниррин! — задорно ответил ребенок.

Ниррин сидела в полутьме плечом к плечу с другом и вместе с ним наблюдала за ребенком. Сонное тепло от рук перетекло на грудь, распространилось волнами, захватило голову, и мысли растворились в нем, потонули, захваченные в плен вязким киселем усталости.

— Ты думала, что будешь дальше делать? Я тебя ни в коем случае не прогоняю, просто интересуюсь, — вопрос Шейлиха всколыхнул море киселя, но мыслям не удалось вырваться из него.

Язык не хотел шевелиться, словно обратился в камень, и было так лень что-то говорить, тем более что и сказать нечего…

— Не знаю. Я ничего не умею, Шейлих, а моего жалования в мастерской, как я поняла, не хватит и на еду, не то что на съем комнаты.

Ниррин осеклась. Незачем беспокоить друга. Ее проблемы не его проблемы.

Он молча выпил, о чем-то задумавшись, и Ниррин, чтобы не продолжать разговора, поднялась и пошла играть с ребенком. Она вспомнила все, чем с ней занималась няня, и повторяла, неловко, неуклюже, но мальчику нравилось. Как-то Дайон пришел из школы расстроенным, потому что у него никак не получалось освоить арифметику. Шейлих, как и все гении, не умел объяснять простых вещей, Ароне это не удалось, а вот Ниррин смогла — так она стала помощником мальчика, и теперь он сразу же бежал к ней со всеми вопросами по учебе. И то, что объяснения обычно заканчивались успехом, внушало Ниррин надежду: у нее получится стать преподавателем! И этот хлипкий, тонкий мостик в будущее как-то ободрял.

Потом они поужинали, и Ниррин ушла в свою кладовку, легла на вещи — ей понравилось находиться в темноте, там, где никто не достанет, никто не тронет, и стены уже не давили, а только отделяли страшный мир от ее крохотного укрытия.

Ночью она ворочалась, а, проснувшись, обнаружила недалеко от себя жестяной короб, который, видимо, забыли убрать и не заметили, когда накидали поверх вещей. Внутри лежали детали металлического конструктора. Отличный повод поиграть с Дайоном и избежать вопросов Шейлиха и Ароны!

Следующим же вечером Ниррин показала мальчику новый удивительный мир развлечений, но он как-то вяло отреагировал, неохотно возился с деталями.

— Ты сама не своя в последнее время, — сказал Шейлих, когда мальчик убежал к Ароне на кухню. — И ты не выходишь из дома. Что не так, Ниррин?

Она убирала разбросанные детали конструктора в ящик, они падали одна на другую, и звон бил по ушам.

— Я не могу выйти из дома. Никак, — она не могла соврать Шейлиху.

Крышка ящика туго закрылась.

— Так давай попробуем вместе. Я предлагаю тебе всего лишь выйти из подъезда. Спустимся, дыхнем воздуха и вернемся обратно. Здесь не страшнее, чем в пустыне.

Уговоры раздражали. Ниррин понимала, что должна согласиться, что с ней нянчатся, как с младенцем, и все никак не могла подавить ни страх, ни злость.

— Я буду невыносима, — предупредила Шейлиха.

— Да хоть рыдай и ори, — согласился он. — Вставай.

Они обулись, Ниррин накинула куртку. Шейлих открыл замки, распахнул дверь, и она увидела лифт. Паника накатила волной, но руки, упершиеся в спину, не позволили повернуть назад.

— Выходим! — и Шейлих вытолкнул ее на площадку.

Ниррин задохнулась: она хотела кричать, но не могла, потому что скандалить в общественном месте — верх неприличия. Она так и стояла, разевая рот, а сердце бешено колотилось. Шейлих что-то говорил, хлопнул по плечу, а потом столь же бесцеремонно затолкнул в тесную, вонючую кабину, что, постанывая, поехала вниз.

Ниррин закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Когда она их открыла, перед ней уже была улица Железной Руды. Подпиравший Шейлих не позволил развернуться и убежать, удержал на месте.

— Что с тобой такое? Ты знаешь эти улицы, Ниррин! Ты же ходила отсюда к Диррету! Тут нет ничего неизвестного. Посмотри. Все, как обычно.

В том и беда, что Ниррин знала переполненные людьми улицы, где все бежали и толкались, где рыскали взглядом патрульные, где тайно совершались преступления… Потерпеть дискомфорт ради встречи с любимым — это одно, постоянно пользоваться этими дорогами — другое.

Едким зеленым светился мох на стенах, но этого не хватало, чтобы людей можно было рассмотреть. Черные тени носились туда-сюда, шумели. Жители города спешили с работы домой, в магазины, в бары или в гости. Но среди них могли быть и те, кто хотел ограбить или убить. Ниррин подняла голову, однако увидела только стену с окнами вместо неба.

— Ну вот, мы справились, — тоном заботливого отца заговорил Шейлих. — Мы молодцы, идем обратно. Наверняка ужин готов… Ты вообще сколько раз в день ешь? А то что-то исхудала! Кстати, опять заходил Хезекин Лит. И Асхэ несколько раз приходил, но вы не пересекались.

В таком странном состоянии прошли недели. Ниррин как можно дольше оставалась в мастерской, как можно меньше общалась с друзьями, и дни слились в бесконечную рутину, где не было места мыслям ни о прошлом, ни о будущем. Шейлих настойчиво вытаскивал ее раз в три-четыре дня из дома, но дальше соседнего подъезда они так и не ушли.

— Вы слишком грустная для такого счастливого дня, — подошел Пальд Рат к Ниррин, занятой эскизом. — Сегодня последний день стажировки, забыли?

Не сумев вспомнить текущий день и месяц, она подсмотрела в календаре инфопанели. Пальд Рат был прав.

— Какие-то проблемы с документами для университета, господин Рат?

— Мне хотелось бы, чтобы вы подписали один документ, — заискивающе начал фейри. — Договор на полный рабочий день.

— Да, я подпишу, — без колебаний согласилась Ниррин, а Рат хлопнул в ладоши от радости.

Все формальности были улажены в несколько минут.

— Теперь можете официально находиться здесь до глубокой ночи, — пошутил Пальд Рат. — Поздравляю, теперь вы — настоящий сотрудник «Мастерской чудес»!

Ниррин смутно помнила, как добралась в университет, преодолевая тошноту, и передала отчеты о стажировке Козарусу.

— Через неделю вручение дипломов, пойдем вместе? — спросил Шейлих, когда вновь вывел Ниррин из дома.

Ее трясло от вида улиц, от вида людей, от мерзких запахов, от бескрайней грязи вокруг, от нескончаемой темноты.

— Нет. Я сама доберусь, — и Ниррин не узнала собственный сдавленный, хриплый голос.

Если побежать в университет от мастерской, то дорога займет не больше пятнадцати минут, а столько тошноту можно и потерпеть. Светлые, широкие улицы с изумрудной плиткой стали так же противны, как и лабиринт небоскребов.

Ниррин возненавидела город целиком.

Что делать, если она встретит знакомых по пути? А что сделают они? Посмеются? Отругают? Проигнорируют? Или остановят ее и выразят сочувствие? А может, будут шептаться за спиной?

В назначенный день, закончив с работой, Ниррин сжала трясшиеся руки. Куда-то идти… Предстать перед всеми не иссой, а оборванкой… Ожидания от окончания университета настолько отличались от реальности, что было физически больно.

Ниррин не помнила, как промчалась по улицам, как оказалась в знаменитом зале, куда заглядывали конструкты, не помнила, с чего началась речь грандконструктора, чья монументальная фигура выглядела вечной, незыблемой.

Выпускников вызывали друг за другом, поздравляли, одаривали дипломами.

— Шейлих Реннир! — объявил неприметный наставник.

— Вы — самый талантливый человек не только в этом выпуске, но и, не побоюсь этого сказать, за последние пятнадцать лет. Университет будет гордиться тем, что взрастил такого конструктора, как вы! — рукой-манипулятором Байяс указал на Шейлиха, и линза в левом глазе блеснула.

Раздались аплодисменты.

— Спасибо, спасибо, — сбивчиво отвечал Шейлих, неловко чувствовавший себя от такой похвалы.

Вызывали других, но никто больше не удостоился подобных слов.

— Ниррин Дэлла Орхард! — позвал неприметный наставник, и она вышла вперед, раскрыла экран личной инфопанели.

Ей досталось не только формальное поздравление, но и комментарий:

— Вы наша самая скандальная студентка и первая, кто решил работать в конструкторском бюро фейри. Буду с интересом наблюдать за вами, — по голосу грандконструктора никто не понял, похвала это или насмешка.

На ее экране открылся документ — лист с печатями, уведомлявший, что отныне Ниррин — конструктор третьей категории, закончивший университет механики с повышенным баллом.

Ниррин вернулась в шеренгу выпускников. Этот день, который должен был стать праздничным, настал, но принес с собой лишь опустошение.

Ниррин мечтала пройти этот путь с Дирретом, он должен был стоять рядом и обнимать ее. Она мечтала разделить свой триумф с дядей и показать тете, на что способна. Но в финале с ней остался один Шейлих. Стоял рядышком, улыбался так ярко, что мог осветить улицу вместо электрической лампы.

— Я желаю вам успехов! Но, оказавшись на вершине, не забудьте, кто научил вас азам и открыл новый путь в жизни! — закончив, грандконструктор удалился.

Все стали расходиться, никто ни с кем не попрощался, как будто не было долгой учебы, не было ничего общего.

— Так, мне нужно на завод, а ты, Ниррин, не вздумай вечером задержаться! Мы должны как следует отметить наши дипломы! — Шейлих наклонился и заглянул в глаза, донося серьезность намерений. — Вечером у нас будет отличная вечеринка!

Счастье переполняло Шейлиха, он гордился собой, как ребенок, которого похвалили родители. Он искренне радовался окончанию университета, и Ниррин словно вынырнула из своих проблем. Друг заслужил праздник без ее кислого лица.

— Я рада за тебя, — она улыбнулась. — Теперь все в твоей жизни станет еще лучше.

— Конечно! И в твоей тоже! — щелкнул он пальцами. — Я говорил с Юлом, можешь устроиться к нему механиком на базу. Понимаешь? Ты можешь там не только работать, но и жить.

Ниррин вспомнились бескрайние пески под ясным небом — и никакого города под боком, никаких тесных улиц, грабителей и убийц… Но сумеет ли она найти язык с простыми рабочими? И как уйти от фейри, нет ли за ней долга перед Домом ше'Ати?

— Я подумаю.

Работа в мастерской захватила Ниррин, и, когда закончила, часы показали десятый час вечера. Она сжала кристалл и оказалась в своей комнате-кладовке.

Темно и тихо.

Не похоже на обещанную вечеринку! Ее не дождались и ушли отмечать? В коридоре не было стоптанных ботинок Шейлиха, но стояла женская и детская обувь. Ниррин прошла дальше. Арона сидела на полу в комнате в окружении сломанных вещей и бардака, ее голова запрокинута, лицо — пунцовое от слез, а напуганный, бледный мальчик жался к кроватке.

— Арона, что случилось? Где Шейлих? — уже предчувствуя что-то дурное, спросила Ниррин.

Женщина резко повернула голову, ее шея хрустнула, и злые, полные горя и боли глаза уставились на Ниррин.

— В «Иниафе» произошел взрыв, и мой Шейлих погиб, мой любимый муж умер! Он умер! Умер! Его больше нет! — ее голос нарастал, пока не превратился в отчаянный вой.

Арона подскочила, бросилась на Ниррин, стала бить.

— Арона, ты что? — Ниррин не успевала увернуться от ударов и не могла закрыться. — Мне больно!

Кулак ударил в лицо, и из глаз Ниррин посыпались искры. Заплакал ребенок, громко, с надрывом. Арона атаковала, не прекращая выть и голосить:

— Ты виновата! Все твоя семья! Да вы все убийцы! Чтоб вам в аду гореть! Шейлиха нет, ты понимаешь?! Он умер! Умер!

Ниррин наконец-то удалось оттолкнуть Арону. Она замерла, и только тяжело поднималась грудь от дыхания.

— Уходи прочь, — жутким шепотом потребовала она. — Уходи! Иначе убью!

Маленькая, добродушная женщина пропала, превратилась в чудовище, и переполнившая ее боль обратилась яростью.

Ниррин сглотнула солоноватую кровь и вытерла рот. Отступала спиной вперед, чтобы видеть Арону. Оторванная лямка ее рабочего комбинезона упала с плеча, блеснула пряжка и закачалась, словно маятник.

— Тиас, Тоас, за мной, — приказала она псам, а сама забрала из кладовки сумки с вещами.

Арона стояла неподвижно, и только пряжка раскачивалась, как будто отсчитывая последние секунды затишья. Маленький мальчик с заплаканным лицом прижимал к груди свои ручки, его губы дрожали, но он не издал ни звука, боясь реакции матери. «Тетя, останься», — беззвучно попросил Дайон.

Ниррин отвернулась и ушла. Как Шейлих мог умереть? Спина и грудь болели, щеку саднило. Она стояла посреди серой лестничной площадки и смотрела на лифт. Сейчас Шейлих придет, и недоразумение разрешится…

Лифт ездил вверх и вниз, но ни разу не остановился на этаже и не открыл двери. Неужели Шейлих правда погиб? Ниррин сглотнула и позвонила дяде, но он не ответил, тогда она позвонила к нему домой, и опять ничего.

Кто мог бы рассказать правду?

«К тебе приходил Хезекин Лит», — как наяву, услышала Шейлиха.

— Слушаю, — Хезекин мгновенно ответил на звонок.

— Это Ниррин. Что случилось в «Иниафе»? Шейлих что, правда… погиб?

Ниррин сжала руки, желая и не желая ответа. Тишина затягивалась и била по нервам. Ну же, скажи! Скажи, что все ложь!

— Сегодня в «Иниафе» произошел сильный взрыв, но я точно не знаю, кто погиб. Если он был там… — Ниррин стерла с щеки слезы. — Ты плачешь? Ты где?

— Я… в подъезде, — полуправда всегда лучше лжи.

— В каком? Что-то случилось?

— Хезекин, пожалуйста, узнай, погиб ли сегодня Шейлих Реннир. Пожалуйста!

И она завершила звонок. В кармане куртки лежал кристалл, но пользоваться им мог только кто-то один. Как добраться до мастерской, не бросив псов? Ниррин позвонила Асхэ, но фейри не ответил. После дня суда они ни разу не виделись… «Он спустился со мной и проводил сюда. Нельзя требовать большего», — она закусила губу, и боль стала еще сильнее.

Существовало два варианта. Первый — жить в подъезде и скоро столкнуться с Ароной, второй — выйти и добраться на платформах до мастерской. Ниррин смотрела на тяжелую металлическую дверь. Ей нужно выйти из дома. Необходимо. Каждый шал давался с таким трудом, словно к ногам подвесили неподъемные гири. Псы тихо двинулись следом. Дыхание сбилось, боль отступила перед паникой, и Ниррин как парализовало.

«Ты знаешь эти улицы. Тут нет ничего неизвестного», — услышала она Шейлиха, и нечто толкнуло ее в спину, выгнало в темноту. Паника уменьшилась, осталась горячим комком тревоги в груди. Вдох. Выдох.

Улицы и правда не изменились: темные, душные, многолюдные, они не замечали Ниррин. Для города она была частью безликой толпы, стандартным винтиком, который легко заменить.

— Тиас, Тоас, за мной! — приказала псам и, наконец, сделала шаг вперед, навстречу Железной Руде.

Каменная плитка горела под ногами, и вскоре Ниррин нашла нужную скорость — скорость идущего потока, скорость Железной Руды. Она слилась с толпой, растворилась в ней, стала частью этого мира, того не желая.

У одного из домов ее дернули за руку, утащили в темноту между двух опор. Сердце подскочило к горлу, и она приказала:

— Фас!

Псы оскалились, и в следующее мгновение схватившая ее рука оказалась перекушена, кажется, на куртку брызнула кровь, а кто-то заорал, но тут же замолк, опрокинутый и придавленный псом, чьи алые глаза дьявольски сверкали в темноте.

— За мной! — скомандовала Ниррин, возвращаясь на широкую улицу, вновь вливаясь в поток.

Полчаса, похожих на сутки, потребовалось, чтобы добраться до остановки летающих платформ. Наверху, как обычно, нещадно бил ветер, но его удары не причиняли боли, в отличие от кулаков Ароны. Платформа прибыла по расписанию. Перешагнув на нее и сев, Ниррин обняла за шеи псов. Три остановки, пересадка, еще пять остановок, еще пересадка — маршрут, подсмотренный на чеканной карте у остановки, словно выжгли в памяти.

Когда же позвонит Хезекин? И позвонит ли? Или ей так и придется мучиться от неизвестности? Они летели на высоте экранов, и ни на одном уже не было ее имени. Город переварил сенсацию, и журналисты подали на смену новые блюда.

Может ли быть, что Шейлих не мертв, а ранен?

А если он правда мертв? Виновна ли Ниррин? Она ведь одобряла безумную тягу друга к «Иниафу»…

Магический барьер вокруг города вспыхнул, сменив цвет, и тонкой пеленой затянул все небо, накрыл город куполом. Железная Руда окрасилась в алый, как и руки Ниррин — она словно искупалась в крови.

— Давненько дождя не было! — громогласно заметил сидевший слева мужик.

— Зачем этот купол? Дожди, говорят, давно уж не ядовиты… Уж придумали бы что-нибудь, чтоб воду эту собирать… Как славно было бы! — отозвалась женщина с седым пучком волос и без одного глаза.

Плакало ли небо, поминая Шейлиха?

В кровавом свете купола жутко выглядела и Серебряная Руда, и сама Ниррин — от нее с ужасом шарахались, пока она шла.

В мастерской никого не было, только тишина и сладкий запах цветов. Ниррин привалилась к стене и сползла по ней на пол — ноги словно отказали. В ушах звенело, болели лицо, грудь и спина, ее колотило от страха, от напряжения, от боли.

Ниррин не сразу поняла, что на руке задрожал браслет.

— К сожалению, ты права. Шейлих Реннир погиб, — произнес Хезекин то, чего она больше всего боялась.

Ниррин завершила звонок.

Руки бессильно упали вдоль тела. Если бы она могла, то заорала бы, как Арона. Почему все те, кто был к ней близок, оказались преданы, растоптаны или мертвы? Неужели она проклята?

Ниррин не увидит, как у друга вокруг глаз прибавится морщинок, не похвалит его разработки, не услышит больше мудрого совета.

Шейлих не увидит, каким вырастет Дайон, не увидит первую седину жены, не станет великим конструктором, как ему мечталось.

Почему жива Ниррин, а он мертв? Почему умирают достойные, а она продолжает жить? Ради чего эти бесконечные страдания?

Ниррин сидела на полу. Кровь на губе запеклась, на лице наливались синевой ушибы. Ее темные глаза поблекли, как выцвели. Кто она? Зачем существует?

Зачем вообще жить? Ради чего? Она одна, и нет больше ни цели, ни долга — ничего, что имело бы смысл.

Ниррин отравила и уничтожила свое окружение, словно яд. Все тянулись к ней, не подозревая, что одно лишь нахождение рядом ранит, апривязанность — убьет.

Потом как вспышка — яркий полдень. Она у экрана, а Лекс и Ойр за соседним столом что-то делали с механизмом. Они только что поссорились, потому что Ниррин отказалась рассказывать о синяках и отказалась от лечения.

Еще вспышка — она бежала в кафе, где взяла тарелку самой дешевой каши, чтобы быстро съесть и вернуться в мастерскую. На нее косились, кто-то шептался, но Ниррин никто и ничто не волновало. Пасть ниже уже невозможно.

Вспышка — снова день, она что-то решала с Лексом.

— Эй, у тебя мозги съехали? Ты бред несешь! — злился фейри. — Ты вообще спишь? Ешь? Ниррин, тебя так и уволить могут!

Она пожала плечами и вернулась за стол. Если ее уволят, она будет спать на улице и умрет от холода. Только и всего. Ничего страшного.

— Ниррин, за последнюю неделю мы не сделали вообще ничего, связанного с магомеханикой. Я смотрел твои последние эскизы, — Ойр сел на ее стол. — Мы не найдем покупателей на такие глупости!

Недовольство фейри вызывало головную боль. Какая разница, что она делает? Дни идут — и достаточно. Только руки и ноги стали плохо слушаться, мысли путались. Может, все вокруг — сон? Один затянувшийся кошмар, которому нет конца.

— Рат тебя уволит! А если зайдет господин ше'Ати? Да представить страшно, что он с тобой сделает! — тряс ее Лекс, но Ниррин отмахнулась от фейри.

— В чем дело?

Ниррин продолжила бессмысленно рисовать на экране, в то время как Лекс и Ойр вежливо поклонились появившемуся инквизитору.

«Сглазил!» — прошипел Ойр.

— Мы немного отвлеклись, просим прощения, господин ше'Ати, но ваш заказ готов, — Лекс пихнул Ниррин в бок.

— Здравствуйте, господин ше'Ати…

Когда она поднялась, все перед глазами смешалось в серое пятно, закружилось, и колени подломились. Пальцы соскользнули с поверхности стола, и Ниррин, падая, ударилась лбом об угол.

Отказавшись от помощи, она встала на ноги, уперлась руками в стол. Мир кружился, не желая останавливаться.

— Ниррин, почему вы так выглядите? Откуда ссадины? — спросил Кедеэрн, подойдя к ней. — И у вас кровь.

Ее качало, она не могла разглядеть фейри, который из-за головокружения постоянно смазывался в янтарно-черное пятно. Почему он когда-то казался необычным? Ниррин не могла вспомнить.

— Лекс, Ойр? — обратился фейри к ее напарникам.

— Не знаем, господин ше'Ати, она сама не своя в последнее время. И, кажется, она живет в мастерской…

«Предатели», — равнодушно подумала Ниррин.

— Вы увольняете меня? В таком случае я ухожу.

— Правда свихнулась! — кто из фейри это сказал, Ниррин не поняла.

Она подхватила со спинки стула куртку, намереваясь уйти на улицу. На улицу. Навстречу смерти. Желанной смерти. Но только сделав шаг, она провалилась в портал и, не удержавшись, рухнула, ударилась о ступеньки.

— Поднимайся, — услышала она Кедеэрна. — Вставай, Ниррин, не разочаровывай меня.

Она стояла на четвереньках — серое пятно грязи. Раздражающе пахло кровью, что капала из раны на лбу. Ниррин тяжело поднялась, повернулась к Кедеэрну.

— Если я разочаровала и вас, мне остается только умереть.

Бледное лицо с кровавыми подтеками, синяками и безжизненным взглядом окружали спутавшиеся волосы, пыльные и оттого как будто седые. Она похудела — скулы запали, а тонкая шея болталась в горловине свитера.

— Любой мертвец выглядит живее тебя. Иди за мной.

Двустворчатые деревянные двери с резьбой открылись.

— Ори, впусти, — сказал кому-то невидимому Кедеэрн.

Красота дома с деревянными полами, живыми цветами и натуральной мебелью без единой железной детали не тронула Ниррин — она этого не заметила, шла, не отрывая взгляда от спины инквизитора.

— Приведите ее в порядок и накормите, — приказал он кому-то.

Последним она увидела вихрь из ярких, полупрозрачных тканей.

Глава 5

Хезекин вышел из зала суда одним из последних, прошел чуть дальше по безликому коридору и зашел в комнату ожидания. Несколько металлических скамеек, длинный стол и серые, унылые стены. Он сел и потянулся. Через два часа новый суд, который нужно выиграть. Без стука в комнату ворвался Оифа.

— Непривычно видеть тебя без оружия.

— Так запрещено ж сюда с ним входить, — хмыкнул каратель, ложась на соседнюю скамейку. — Молодец, поддерживаешь репутацию законника без единого поражения.

— Все мои поражения были на закрытых судах, — Хезекин смотрел на друга, порядком измученного работой. — Знаешь, каждый раз здесь я размышляю, насколько проще работать в Железной Руде. Я получаю документы от карателей, готовлю речь и выступаю в суде. И никаких расследований!

— Так переводись. Поработаешь за идею, как и все тут, — фыркнул каратель. — Это третья наша встреча за месяц. Ты решил выполнить план гильдии по благотворительности на год вперед? Или в клане работа закончилась с изгнанием Ниррин?

Поскольку Хезекин не ответил, Оифа повернулся к другу. Он хорошо умел скрывать чувства, но каратель отличался проницательностью; ему достаточно было расстегнутой верхней пуговицы рубашки, чтобы понять состояние Хезекина.

— Рассказывай, легче станет. Ты не можешь забыть Ниррин?

Хезекин повел головой, нахмурился, принимая решение.

— Я влюбился в нее, — честно ответил он, Оифа присвистнул и даже, дотянувшись, хлопнул друга по колену. — Когда-нибудь и ты влюбишься.

— Я уже женат на справедливости, а этой даме изменять нельзя!

— Шут, — Хезекин стряхнул руку карателя.

— Зануда, — он сел, упершись локтями в колени. — Из-за этого дурацкого права выбора мне ужасно скучно. Все идут в суд, законников все большее и больше, а мне только и остается работа у вас на побегушках.

Хезекин удивился:

— Право выбора ввели больше двухсот лет назад, о чем ты?

— Ну ты посмотри, сколько у нас творят всякого, потому что наказывают теперь в суде, а не по принципу ока за око! — жаловался он противным голосом. — Мы тратим свою жизнь в этих коридорах, а могли бы шпиговать свинцом всяких мерзавцев на улице!

Оифа знал, что будет дальше. Хезекин тоном преподавателя из академии напомнил:

— Вальд после ссоры убил дочь своего друга Довина. Поскольку у Вальда тоже была дочь, каратель счел верным убить ее, чтобы совершилась справедливость. Итого два мертвых ребенка. Ты считаешь это правильным?

Оифа закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Если бы это были не дочки, а жены, все только бы побухтели да успокоились. Но это же дети! А в итоге что? Все меньше людей жаждет настоящей справедливости, все больше ходят в суд! В прошлом году использовать око за око согласились только четверо, и я сломал одну руку, выбил зуб, вернул кошелек и убил одного мерзаца. Все! А в этом году, боюсь, вообще ничего такого не будет! Между прочим, раньше и преступлений меньше было. Соседа не станешь обворовывать, когда знаешь, что придется вернуть украденное и еще столько же добавить от себя. Ты не убьешь своего врага, когда знаешь, что за это убьют тебя!

Каратель наблюдал: Хезекин злился, уголок губ дергался, как будто он сдерживал возражения. Они со времен учебы спорили на эту тему, однако ныне, что было совершенно странно, законник ограничился общей фразой:

— Люди не боги, чтобы распоряжаться жизнями друг друга. Идем. Нам пора на следующий суд.

— А ты серьезно влип… — протянул Оифа и задумался, чем же тут можно помочь.

Хезекин выиграл и следующий суд — поджигатель получил наказание. Он хотел зайти в отдел, куда обращаются за бесплатным законником от города, но было слишком поздно — все разошлись.

Все последние дни он ходил в храм Невидимых, чтобы поговорить с Асхэ о Ниррин. Звонок от нее был неожиданным подарком с очень плохим поводом, но он хотя бы услышал голос, ее голос, пусть и наполненный скорбью. И снова тишина, снова молчание, снова вызовы без ответа. Он написал несколько писем, а потом бросил — Ниррин их не читала.

В Серебряную Руду Хезекин вернулся на летающих платформах. В особняке Ниррин горела пара окон — Идейн и Леорой переехали к Окайо, а дом готовили к продаже.

— Хезекин! Иди сюда!

Позвал его из остановившегося паромобиля Гердор Дорс, ехавший домой после ужина в ресторане. Лицо его блестело, в глазах — леность после сытной трапезы, в общем, глава клана пребывал в отличном настроении.

Хезекин сел в машину.

— У тебя так много дел в последнее время! Ты решил работать в Железной Руде и бросить меня?

— Ни в коем случае, ресс Дорс.

— Конечно, ты не променяешь Серебряную Руду на помойку. Хезекин, ты слышал о Лине Ламео?

Ламео — один из родов клана Серебряных, кто-то из его представителей точно попадал в суд, но ничего особенного они из себя не представляли.

— Девочка только готовится дебютировать в свете, она самая младшая в семье Ламео, третья дочь, и кроме двух сестер, у нее еще два старших брата. Все они — внуки главы рода Ламео.

«Самый младший ребенок в большой семье, к тому же женщина, а значит, не имеет и не будет иметь никакого влияния, но ее положение в обществе все же довольно высоко», — Хезекин нахмурился, уже понимая, к чему идет разговор.

— Вы с ней можете пожениться. Если ты перейдешь в ее род, получишь высокое и прочное положение, которого не лишатся и твои дети.

Черные, лаковые ботинки Дорса ярко блестели чистотой, в отличие от его, пыльных и стоптанных. Чувствовала ли Ниррин себя такой же подавленной, когда ей предложили выйти замуж за незнакомца?

— Благодарю за вашу заботу, ресс Дорс, однако о новом браке мне рано говорить, — Хезекин быстро нашел вежливые слова отказа. — Если сейчас объявить о моей помолвке с Линой, все поймут, как сильно я боюсь оказаться изгнанным из клана. Пойдут слухи.

Дорс закатил глаза и рассердился:

— Хезекин, каждый брак в клане совершается по расчету! Забудь Ниррин, она теперь никто и вообще не факт, что еще жива! Из уважения к тебе я поговорю с семьей Ламео, чтобы Лину в ближайший год не выдали замуж.

— Благодарю, ресс Дорс, — Хезекин не стал спорить.

Домой Хезекин вернулся очень поздно. Закрыв дверь в комнату, снял пиджак и повесил на стул, лег на кровать.

В последний раз он видел Ниррин в день суда, и чем больше проходило времени, тем ярче, эмоциональней становились воспоминания. Озвученный по требованию коллегии приговор являлся предательством с его стороны — Ниррин не посмотрела на Хезекина ни разу. Она держалась гордо, стойко, и как никогда раньше походила на Окайо.

Хезекин не верил, что Идейн выздоровел, однако врачи подтвердили чудо, как подтвердил и инквизитор, что перед ними не иллюзия. Но как это возможно? Хезекин не понимал и обещал себе присмотреться к Идейну и Леорой и разоблачить их обман. По приказу Окайо он начал искать Сарна и Байля, но братья-лжесвидетели как сквозь землю провалились, и это тоже наводило на подозрения.

Ему снилось, как Ниррин вырывала серьгу из уха. Бледная, она отталкивала Дорса, а потом дергала украшение, и кровь тут же заполняла все вокруг. Одна против толпы, Ниррин не дрогнула. Стук ее каблуков раскаленными гвоздями вонзился в Хезекина. Он не смог, ничего не смог сделать.

Кто он такой? Всего лишь законник, исполнявший приказы главы клана и главы рода, без них он не имел никакой власти. Он — слуга двух господ и слуга закона. Слуга, то есть — никто. И помочь Ниррин не в его силах. Так стоило ли беспокоить ее, раз все равно не мог ничего сделать, кроме как привезти переданных Окайо Орхард денег, которые, к слову, так и хранились у него…

Абсолютная власть закона, в которую Хезекин верил, оказалась бессильна перед ложью и подлостью.

— Мы будем решать судьбы людей, Оифа, — говорил он карателю незадолго до выпуска из академии.

Как ни старалась академия поссорить карателей и законников, сделать заклятыми соперниками, все же многие из них дружили. Он и Оифа сидели в коридоре — занятия давно закончились, и здание опустело, в нем остались лишь лозунги и цитаты из кодексов, написанные на стенах, над каждой дверью, на лестнице и даже на некоторых потолках.

— Не-а. Люди сами выбирают судьбу, когда совершают преступления, а мы наказываем их. И то если получится доказать! Ты же знаешь, как хитры бывают преступники? — Оифа отбросил со лба отросшие волосы, но они тут же упали обратно.

Он поклялся не стричься до окончания академии, и его черные глаза сверкали из-под челки. Злой и язвительный с окружающими, с Хезекином он почему-то становился мягче.

— Знаю. Но все же от наказания не уйдет ни простой рабочий, ни глава клана. Власть закона абсолютна.

Оифа громко чихнул и рассмеялся:

— Мальчишка на грани вылета из клана захотел власти! Дурак ты, если ради этого решил стать законником. Настоящее расследование и настоящий суд — совсем другое дело. Зуб даю, в клане тебе придется и лгать, и обманывать, и использовать законы ради чьей-то выгоды.

Хезекин повернулся на бок и открыл глаза. Оифа всегда считал его глупым идеалистом и ошибался. Власть закона стала инструментом для Хезекина, когда он пошел в помощники к Ларисону и понял, что таким образом можно получить одобрение главы клана и улучшить собственное положение. Как и все остальные люди, он пытался выжить в суровом мире.

И вот закон обернули против Хезекина в деле Ниррин. Инструмент, давший ему власть, сделал его несчастным. Он набрал в суде Железной Руды множество дел, чтобы доказать собственную власть над законом, чтобы вновь подчинить его, сделать своим послушным инструментом.

И закон работал, как нужно.

Так почему его власть оказалась бессильна тогда, когда была больше всего нужна? Это ли плата за прошлые хитрости и ложь?

Хезекин искал способ вернуть Ниррин в клан, в то время как стоило забыть ее, согласиться на брак с Ламео и продолжить служить Дорсу, избегая интриг Окайо Орхард.

«Это верный путь укрепиться в клане, — Хезекин повернулся на другой бок. — Но нет желания следовать по нему».

За стеной храпела мать, с детства внушавшая, как ужасна жизнь их семьи, как они несчастны и обделены. Участь семей, подобных его, всегда незавидна: рано или поздно они оказывались в Железной Руде.

Однако если он уйдет в Железную Руду к Ниррин, то они просто-напросто будут нищенствовать вдвоем. Явиться к ней с чувствами, но без реальной помощи — позор ему, как мужчине.

Так что же делать?

На следующий день Хезекин сбежал сам от себя в суд, и вновь они с Оифой заняли комнату ожидания. Бледный свет раннего утра подсвечивал темные глаза карателя.

— Эй, твое слушание только через четыре часа. Зачем так рано приперся?

— Не спалось, — сдержанно ответил он, отворачиваясь.

— Не поверю, что ты волновался из-за суда. Выкладывай, в чем дело. Давай, слушаю.

Что мог ему посоветовать каратель, который в прошлый раз банально сменил тему? Хезекин молчал.

— Эй, мы же вместе столько всего придумывали! Ты сомневаешься в моих мозгах? У меня на жизнь другой взгляд, может, я тебе подскажу что-то, о чем ты и не подумал.

Глаза карателя сверкали, но вечной однобокой улыбки на лице не наблюдалось, он был серьезен, и поэтому Хезекин рассказал о своих сомнениях.

— Клан, клан, — поморщился Оифа. — Вам как будто мозги промывают, что вы не видите ничего дальше клана! Вот охота тебе тратить годы на услужение тем, кто в конечном итоге легко может от тебя избавиться? Глава клана поменяется и приблизит к себе кого-то другого, а ты окажешься не у дел. Я бы на твоем месте и с твоей репутацией думал, как бы мне стать главой гильдии законников. Вот это — власть, вот это — положение! И никакой глава клана из прихоти тебя не лишит его!

Хезекин с удивлением посмотрел на карателя.

— Это невозможно. Глава гильдии избирается пожизненно, и Маат еще не стар настолько, чтобы отойти от дел.

Глаза карателя хитро сверкнули:

— По слухам Маатом уже многие недовольны. При недовольстве большинства можно устроить новые выборы, и слышал я, что гильдия к ним активно, хоть и тайно, готовится. Если ты пустишь слух о своем участии, подсуетишься, поговоришь с нужными людьми…

Хезекин нервничал: он мог привести сотни возражений и объяснений, почему предложение Оифы — безумие, но почему-то идея увлекла его.

— Ты честный и неподкупный в глазах товарищей. Ты предан делу. У тебя за спиной несколько резонансных процессов, я имею ввиду дело «Дифи» и Раузе, — продолжал уговоры Оифа тоном опытного искусителя. — И скажи-ка мне, кто озвучил приговор на суде Ниррин?

— Приговор выносился коллегией, — поморщился он.

— Кто его озвучил, Хезекин? — настаивал Оифа.

— Я, — выдавил он тяжелое признание. — Я озвучил судьям, что по закону ей положены тюрьма и изгнание.

— Вот! — обрадовался каратель и замахал руками. — Ты непоколебим! Ты не сделал исключения даже для любимой женщины!

Оифа взглядом говорил: «Ну, смотри, все сходится!» — а Хезекин поморщился. Как он позволил втянуть себя в обсуждение? Еще и такое, итогом которого стало использование несчастья Ниррин?

— Все же, думаю, лучше будет сблизиться с Маатом и попытаться стать его преемником. Если он официально представит меня, будет больше шансов когда-нибудь стать главой, — заметил он.

Оифа цыкнул:

— Очнись! Стать преемником того, кем недовольны? По наследству получишь недоверие всей гильдии. Все-таки советую мой план! Я глупостей никогда не предлагаю.

Хезекин не ответил — не мог. План Оифы означал, что его жизнь изменится, поэтому все стоило продумать как можно лучше. Но неужели он согласен участвовать в таком? Он же бесконечно далек от политики гильдии, поскольку увяз в интригах клана!

После суда Хезекин вернулся в Серебряную Руду и едва успел пообедать в кафе, когда позвонил Дорс и позвал к себе. Кабинет в особняке главы клана никогда не нравился Хезекину, а теперь — еще больше. Пурпурные стены раздражали, как и бронзовые блестящие статуи. Почему-то там пахло пылью и… ложью.

— Ко мне едет ресса Орхард, — мрачный глава клана сидел за столом, надувшись. — Она продает особняк, где жила Ниррин.Посмотришь, чтобы все было оформлено правильно.

— Да, ресс.

Окайо прибыла через несколько минут и сразу села в черное кресло напротив стола Дорса, расположилась в нем, словно у себя дома.

— Хезекин, уйди, — приказала она.

— Он останется, — настоял глава рода. — Показывай документы, Хезекин проверит их.

— Как хочешь. Тогда пусть твой ручной законник остается до конца моего визита.

Хезекин стоял за креслом Дорса и вновь слушал этот спектакль. На людях Окайо всегда задевала его, и сегодня это раздражало. На экране инфопанели появился документ, который сам и написал, однако Хезекин сделал вид, что читает. Читал вместе с ним и Гердор.

— Ты… продаешь особняк… Ниррин?! Ты с ума сошла?!

Дорс подскочил. Женщина мило спросила:

— А что тебя не устраивает? Смотри, там указана очень хорошая сумма налога, который я уплачу тебе с продажи. Такие большие деньги, Гердор, разве можно устоять?

Окайо знала, чем, помимо собственной просьбы, соблазнить главу клана, и пользовалась его слабостями.

— Как Ниррин купит дом? Ей не хватит жизни, чтобы так разбогатеть! Сомневаюсь, что фейри заплатят за нее такую сумму! Или ты разоришь свой род? — шумел Гердор, перечитывая документ.

— Подпиши договор и узнаешь. Я продаю дом, чтобы получить средства для моего рода и избавиться от развалины, где случилось так много плохого, — Окайо оставалась преступно спокойна.

— Клянись, что средства рода не будут затронуты, — потребовал Дорс.

— Клянусь. Я бы не стала так рисковать, Герчи. Ты опять обижаешь меня. Начал в суде, продолжаешь сейчас… Я огорчена.

Хезекин стоял, как одна из многочисленных скульптор. Не в первый раз он слушал споры этих двоих, и они всегда забывали о его присутствии. Они вели многолетнюю игру, где каждый преследовал собственные цели и каждый должен был предугадать ход другого.

— Ты уже забыла, что я сохранил тебе место главы рода?

— Мы кровно заинтересованы в том, чтобы оберегать положение друг друга.

Улыбка Окайо из милой превратилась в хищную, Дорс хмыкнул и почесал щеку. Хезекин слышал от Ларисона, а тот от своего предшественника причину, по которой эта странная пара враждовала, но никогда не переходила к решительным действиям. По слухам, Окайо хранила доказательства убийства Гердором Дорсом прошлого главы клана Серебряных, а он — доказательства виновности Окайо в массовом отравлении, когда погибло очень много людей.

Вот и теперь, посверлив друг друга взглядами, они как будто успокоились. Плечи Окайо чуть расслабились, а Гердор перестал сурово сопеть.

Он приложил палец к экрану, и на документе под отпечатком Окайо появился и его. Хезекин видел лишь одно — глава клана опять прогнулся под главу рода. Как бы он ни старался, Окайо всегда обходила его, но очень осторожно, порой она демонстрировала покорность, когда сознательно проигрывала Гердору.

— Ты пользуешься моей любовью, Окайо.

— А жена и дети у тебя так, от скуки?

Хезекин стиснул зубы. Терпеть разборки между главой клана и главой рода — дело обычное, но слушать споры Окайо и Гердора… Унизительно, словно он подглядывал за ними с целью собрать слухи.

— Если бы я знал, что Альдино умрет! Я бы не женился. Я бы дождался тебя.

Шея Дорса покраснела, а Хезекин не знал, что хуже: стоять и слушать или попытаться сбежать. Однако Окайо наверняка остановит его с насмешкой, она ведь приказала не уходить до конца. Он увяз в прениях парочки, и его же единственного они оба с легкостью могли пустить в расход при первой же ошибке.

— Ты мог позвать меня замуж до того, как я встретила Альдино. Но ты этого не сделал. Я была стара? — неожиданно из-под маски железной главы рода показалось уязвленное самолюбие обычной женщины.

— Конечно, нет! — горячо возразил Дорс. — Ничто в жизни не пугало меня больше, чем мысль о твоем отказе. Когда я узнал, за кого тебя хотят выдать замуж, то собирался прийти и сделать тебе предложение! Но каждую ночь я видел сон, где ты отвергала меня... Отказа наяву я бы не пережил.

Хезекин удивился. Глава клана мог о нем забыть, но чем думала Окайо, продолжая разговор? Или же… Гердор так сильно задел ее?

— Если бы ты решился тогда, Альдино в моей жизни не было бы, — призналась она. — Но это все в прошлом. Наши имена стерло наше положение, и сейчас мы — главы, и только.

— Можем же мы иногда поговорить, как старые знакомые!

— Не стоит, Герчи, — покачала головой Окайо. — Раз мы закончили, я пойду, иначе девочка Ламео перенервничает и упадет в обморок у дверей.

Когда Окайо покинула их, зашла хрупкая, напуганная девушка с наивными голубыми глазами на нежном личике с белоснежной кожей.

— Приветствую, ресс Дорс, Лина Ламео прибыла по вашему приказу, — и ее испуганный взгляд метнулся к Хезекину.

— Здравствуй. Лина, не думал, что отец отпустит тебя одну, — нахмурился глава клана, который не смог быстро успокоиться после разговора с Окайо.

— Он сказал, что доверяет мне.

Покорность девушки смягчила сердце мужчины, потушила злость.

— Здесь со мной ресс Хезекин Лит, тот, с кем я хотел бы, чтобы ты обручилась, поэтому присмотритесь друг к другу.

Снова испуганный взгляд. Милая, домашняя девочка, которую растили в любви, попала в сети интриг еще до дебюта.

— Буду рада познакомиться с вами поближе, ресс Лит, — покорно произнесла тихим голосом.

Она безропотно приняла судьбу, в ней не чувствовалось ни сомнений, ни желания найти собственный путь. Будь на месте Хезекина уродливый старик, ее ответ и голос не изменились бы. Настоящая дочь клана.

— Я тоже, исса Ламео, — кивнул Хезекин.

Шум в коридоре прервал разговор. В кабинет влетел запыхавшийся мужчина в форме слуги и с пунцовым лицом.

— Ресс Дорс, Орден требует пустить инквизиторов в дом Веста Харджа для обыска! — захныкал он.

Дорс побарабанил пальцами по столу, а потом его лицо прояснилось:

— Хезекин, разберись с этим, а мне нужно поговорить с Линой. Действуй от моего имени, но помни об интересах клана. Ну и, разумеется, конфликт с Орденом мне не нужен.

— Слушаюсь, ресс Дорс.

Когда Хезекин проходил мимо Лины, он увидел ее заинтересованный взгляд.

По пути он пытался расспросить слугу Харджей, но тот лишь торопился и причитал тонким голоском о том, что им нужно спешить. Когда браслет завибрировал, Хезекин подумал, что Дорс изменил решение, но звонившим оказался Асхэ.

— Где ты? Нужно увидеться. Срочно.

— Иду к дому Харджей, там какие-то проблемы с Орденом.

— Я прибуду. Позвони, когда закончишь с делами. Это насчет Ниррин.

Слуга впереди пыхтел и без конца причитал. Нет, он точно не слышал имени. К счастью. Разговор встревожил Хезекина, но он не мог бросить дела.

Перед особняком Харджей стояло не меньше десяти инквизиторов — черное пятно, подобное грозовой туче, спустившейся на землю. И с ними — Кедеэрн ше'Ати. Он выделялся даже среди фейри своей манерой держаться, силой, исходившей от него, какой-то особой уверенностью и спокойствием. «Придется отдуваться за главу клана, не мог же он сам себя подставить под удар», — и Хезекин подошел к инквизитору.

— Здравствуйте, инквизитор ше'Ати. Я — Хезекин Лит, личный законник главы клана Серебряных, и здесь я от его имени. Расскажите, пожалуйста, что происходит?

— Я сомневаюсь, что вы сведущи в законах фейри, ресс Лит, — холодно ответил тот, даже не обернувшись, не посмотрев на пришедшего.

— Вы правы, инквизитор ше'Ати, но я отлично помню кодекс, регулирующий взаимодействие Ордена Туата с жителями Железной, Серебряной и Золотой Руд. Какова цель вашего визита? Если бы ситуация требовала незамедлительных действий, вы бы воспользовались соответствующим законом и вошли бы без разрешения.

Фейри повернулся к Хезекину и позволил себе легкое удивление на лице.

— Вы не бесполезны, — он изогнул одну бровь. — Я думал, глава клана послал вас, чтобы потянуть время.

— Ни в коем случае, это было бы неуважением к Ордену, — Хезекин проглотил шпильку. — Приступим к обсуждению?

Фейри снизошел до пояснений:

— Согласно анонимному доносу в доме могут находиться демоны из мертвых земель. По закону их уничтожают при обнаружении, однако есть те, кто ввозит контрабандой в город. Класс опасности демонов — высший. Это потенциальная угроза безопасности всех жителей, и мы обязаны проверить даже анонимный донос. Надеюсь на ваше содействие, ресс Лит.

Хезекин обернулся. Вест Хардж, стоя в дверях, демонстрировал гнев и злость. Он буквально кипел от гнева:

— Я уважаемый ресс клана Серебряных! А Орден желает вторгнуться в мой дом на основании кляузы от непонятно кого! Это оскорбление рода Орхардов и клана Серебряных!

Хезекин прищурился: Вест собирался скандалить, и его требовалось остановить.

— Ресс Хардж, закон на стороне Ордена Туата. Все магическое с высшим классом опасности Орден имеет право изъять без вашего согласия. Пожалуйста, пустите их для проверки особняка. Вам же нечего скрывать.

Мужчина посмотрел на него, как на врага:

— Хезекин! Ты за них или за нас?! Если пущу, то они так и будут придумывать анонимные доносы, чтобы вторгнуться в наши дома! У меня нет ничего незаконного! Слова ресса должно быть достаточно!

Кедеэрн не изменился в лице, но в воздухе что-то появилось, какое-то напряжение, словно туча готовилась вот-вот ударить молнией.

— Вы уже несколько раз оскорбили Орден Туата, ресс Хардж. Нам нужно всего лишь войти в дом и проверить его с помощью артефактов.

Хардж вдохнул, его грудь надулась колесом — он готовился произнести вновь что-то ядовитое, и Хезекин вмешался:

— Ресс Хардж, именем главы клана приказываю впустить инквизиторов.

— Предатель! — выплюнул, сдавшись, Вест Хардж и нехотя открыл двери. — Проходите. Но только сейчас! Больше я ни одного фейри не пущу!

Черными призраками инквизиторы влетели в дом и разбежались в разные стороны. Последним зашел Кедеэрн, смерил презрительным взглядом Веста.

— Вы не пойдете дальше? — Хезекин встал между мужчинами.

— Нет необходимости.

Кедеэрна коконом объял жгучий янтарный свет, его силуэт вытянулся, лишившись человеческих пропорций — макушкой он уперся в потолок, а руки и ноги жутко удлинились. Золотое свечение стекало с него и волнами распространялось по дому.

Хезекин не сразу понял, что перестал дышать. Он хотел, но не получалось ни вдохнуть, ни выдохнуть. Позади упал Вест Хардж, издав странный хрип, но обернуться и посмотреть никак — тело не слушалось.

Свет поймал их и быстро отпустил, пропал, исчез, как будто и не появлялся. Хезекин вдохнул так резко, что закашлялся.

— Это что было?! Что вы себе позволяете?! — Вест Хардж сел, держась за голову.

Бледный, он выглядел жалким, несчастным. Фейри, вернувший свой облик, с достоинством ответил:

— У меня свои способы проверить наличие демонов.

Стоило моргнуть, как все инквизиторы собрались у выхода и по команде Кедеэрна покинули дом и ушли порталами.

— Здесь мы не нашли демонов, но Орден продолжит наблюдение за вами и вашей семьей, ресс Хардж. Ресс Лит, прошу вас идти за мной.

Фейри напоминал Оифу, когда тот шел по следу — та же целеустремленность, то же сосредоточенное выражение лица. У особняка Окайо Орхард Кедеэрн остановился, прищурился, куда-то вглядываясь, словно видел не только дом с прилегавшими территориями, но и что-то еще.

— Я напрасно позвал вас, — и, ничего не объяснив, фейри исчез.

Хезекин позвонил Дорсу и отчитался обо всем, умолчал лишь о внезапной прогулке с фейри.

— Хорошо, ты молодец. Знаешь, Лина заинтересовалась тобой. Не упусти шанс, Хезекин!

Попрощавшись с Дорсом, он перезвонил Асхэ, и вскоре они с фейри встретились.

— Опять в городе водяные бунты, столько народа лечить приходится… — объяснил он и свой замученный вид, и отросшие волосы, завязанные в куцый хвостик. — Ниррин все это время жила у Ренниров, но постоянно пропадала на работе, поэтому ни ты, ни я там ее ни разу не застали. Однако я общался с Шейлихом насчет нее. И вот уже несколько дней нет ни одной вести. Тебе что-то известно?

Хезекин рассказал о смерти Шейлиха и звонке Ниррин. Выходило, что связь с ней пропала.

— Нам нужно в Железную Руду, — предложил Хезекин.

— Идем! — кивнул Асхэ.

Глава 6

Ниррин сидела на кровати и смотрела в стену. Она не любовалась цветочными витражами арочных окон, не удивлялась теплоте деревянных полов, не чувствовала приятной прохлады шелкового постельного белья, не задумывалась, что служанки трижды в день приносили еду, какой она никогда не видела. Не привлек ее внимания и зеленый сад за окном с живыми деревьями и цветами, запах которых утром и вечером наполнял сладостью комнату. Она считала часы до возвращения в мастерскую, хоть Кедеэрн и сказал, что сначала ей нужно прийти в себя.

«Со мной все в порядке. Я не пробуду здесь долго и скоро вернусь в мастерскую… Скоро вернусь», — кусала губы Ниррин.

— Госпожа, поешьте. Иначе вы ослабеете, — каждый день уговаривали ее служанки с нежными голосами и руками.

Каждый раз они появлялись в разных платьях, летящих, полупрозрачных, не скрывавших красоты стройных тел. Они приводили в порядок волосы Ниррин и заплетали удивительные косы, они вылечили ее синяки и ушибы своей магией.

— Госпожа, вам нужно сменить одежду.

Она поддалась, и фейри одели ее в темно-синее платье с летящими рукавами и серебряной вышивкой.

— Госпожа, посмотрите, как вы прекрасны! — уговаривали они, подведя Ниррин к зеркалу.

Платье в пол с поясом подчеркивало худобу и бледность — фейри выглядели толще и смуглее нее.

— Это лучшая парча из Мира-В-Вышине! Посмотрите, как она отливает голубым и фиолетовым на солнце! В таком платье нельзя сидеть взаперти! Идемте, вы должны показаться господину ше'Ати!

— Я не его любовница.

Служанки рассмеялись.

— Ори, дай ожерелье! — попросили фейри, и в воздухе появилось украшение с темно-синими камнями на серебре. — Вот, госпожа! Теперь вы еще прекраснее!

Тяжелое ожерелье легло на грудь, и холод металла и камней что-то изменил. Ниррин выглядела роскошнее, чем могла себе позволить в Серебряной Руде.

— Идемте, госпожа, — и служанки под руки повели ее на первый этаж.

Везде мягко светили магические кристаллы, а полы покрывали пушистые ковры — Ниррин, как и фейри, была боса.

— О, господин решил прогуляться по саду! — они вошли в просторную комнату с окнами в пол и выходом наружу через стеклянную дверь.

Наступив на траву, Ниррин остановилась, пораженная необычным сочетанием мягкости и колкости на коже. Обилие зелени вокруг оглушило: пышные кусты, клумбы с яркими цветами и деревья! Ниррин дотронулась до коричневого, толстого ствола, не гладкого и холодного, а шершавого, как будто морщинистого, и теплого. Сверху трепетали, шелестели настоящие листья, и свет золотой паутиной просачивался сквозь них, подсвечивая прожилки. Все было таким нереальным, таким иным, что она очнулась, ожила, заинтересовалась.

— Неужели мы в Мире-В-Вышине?

Служанки рассмеялись и повели дальше, к белоснежной беседке возле небольшого пруда, вода в котором искрилась, переливалась, набегала на тонкую песчаную полоску, оставляя темный след, и отступала обратно, играя.

— Тебя подняли с кровати.

Ниррин не сразу увидела Кедеэрна — пока он не встал, его закрывала колонна.

— Принесите еду, — приказал он служанкам.

Ниррин смотрела на фейри в домашнем образе: простые черные брюки и белая, широкая рубашка с отложным воротником и объемными рукавами, собранными у манжет. Непривычно.

— Это Мир-В-Вышине? — спросила, поднявшись по ступенькам в беседку; холодный, гладкий камень обжег стопы, и она, хоть это было неприлично, с ногами села на лавочку у колонны.

— Нет, мы в Железном городе.

— Как это возможно? — удивилась она.

— Тебе не нужно знать.

Ниррин прикусила щеку. Алые розы напротив напоминали застывшие в зелени капли крови.

— Почему я все еще здесь?

— Лекс и Ойр жаловались, что ты не в порядке. Здесь тебе станет лучше, я говорил.

Небольшой, но роскошный особняк с невероятной красоты садом, служанки, хлопотавшие вокруг нее, собеседник с правильной речью — всё, как в прежние времена. Ниррин чувствовала, как обмякает, как врастает в это место. Здесь нет плохих воспоминаний, здесь можно забыть все ошибки, забыть вину, забыть горе…

Ниррин закрыла глаза. Живой сад звучал совершенно иначе: листва шуршала, то тише, то громче, ветер гудел на высоте, склоняя деревья, а прибой низкими нотами вторгался в их единую мелодию.

Арона сидела на полу, запрокинув голову. Хруст шеи. Крики. Глухие удары. Алые руки.

Ниррин распахнула глаза — мир поплыл, стал цветным пятном. Стерев слезы рукой, обняла колени. На столе уже появились красивые тарелки с едой, служанки принесли и два мягких стула. Кедеэрн сел за стол, взял вилку и нож.

— Поешь, Ниррин.

— К чему такая забота? Ты не покровитель мне.

— Поешь, тогда отвечу.

Ниррин пересела.

Тарелка с салатом была меньше, чем с мясом, и Ниррин подвинула ее к себе. Есть не хотелось, но она все-таки проглотила целых три ложки салата, немного острого, немного пряного.

— Так к чему такая забота? — повторила она вопрос.

Фейри сложил на пустой тарелке нож и вилку, и служанки мгновенно заменили ее.

— Оставьте нас, — и они удалились. — Выслушай меня и не перебивай, — фейри откинулся на спинку стула. — Я по-прежнему вижу в тебе талантливого конструктора и заинтересован, как минимум, в том, чтобы ты не голодала. Ты сейчас лишена всего привычного, и я могу дать это тебе как покровитель. Мы можем снова заключить договор, но на иных условиях.

Роскошный дом с садом, еда, какой не видели и Золотые, уединение и покой — это то, что Ниррин уже получила. Ее заманили, показав возможную жизнь.

— И что за условия? Я буду работать в мастерской до последнего вздоха?

— Только если захочешь. Мое условие покровительства такое. Твоя дочь станет моей женой.

Минуту назад речь шла о работе и привычках, а теперь прозвучало нечто странное. У Ниррин нет детей! Или это слуховые галлюцинации? И не мог фейри из великого Дома, которому неизвестно сколько лет, пожелать стать ее зятем! Ниррин собралась с мыслями.

— Я не могу распоряжаться судьбой ребенка. Если у меня будет дочь, только ей и решать, за кого выходить замуж!

— Я настолько плох? — фейри сделал удивленно-расстроенный вид.

Ниррин разозлилась. Разве можно шутить, когда речь идет о жизни другого?

— За меня всю жизнь делали выбор, и я не хочу решать за ребенка.

Фейри задумался, а потом кивнул:

— Тогда так. Если твоя дочь согласится выйти за меня, ты одобришь наш брак и не будешь ему препятствовать.

Так предложение Кедеэрна прозвучало совсем иначе. Все будет добровольно, а значит, нет ничего плохого в том, чтобы принять покровительство и тем избежать возвращения в Железную Руду.

— Решай, согласна ты или нет. Тебе не придется думать о еде, искать крышу над головой. Тебе не придется спускаться в Железную Руду. Ты будешь жить лучше, чем в Серебряной Руде. Здесь тебя никто не потревожит.

Ниррин посмотрела на тарелку с остывшим мясом. Сказочный дом словно из иной реальности, где никто и ничто не напоминало бы о ее прошлом — разве не мечта? Разве она не заслужила тишины и покоя? Разве она сделает что-то плохое, если согласится?

Не видеть Железной Руды и не бороться за свою жизнь, не имея к тому ни средств, ни сил, в обмен на то, что ее дочь, возможно, выйдет замуж за фейри. «Я пытаюсь оправдаться? Я такая трусиха?» — Ниррин закусила губу и сцепила похолодевшие руки.

— Я согласна. Но что мы будем делать, если у меня родится сын?

Фейри улыбнулся:

— У тебя родится дочь. И раз ты согласна, то рад сообщить, ты снова под покровительством Дома ше'Ати. Держи.

Он протянул Ниррин тяжелый медальон с рубином.

— В этом медальоне часть духа-хранителя моего дома, Ори. Когда тебе нужно будет в мастерскую, скажи «Ори, мне нужно в мастерскую», и он переместит тебя. Чтобы попасть обратно, скажи «Ори, домой». Береги медальон, без него тебе сюда не попасть. Если считаешь, что готова вернуться к работе, можешь завтра пойти в мастерскую.

Ниррин взяла украшение. Какое облегчение, что ей не придется ходить по улицам!

Вернулась одна из служанок и сообщила Кедеэрну время.

— Мне пора. Дом в твоем распоряжении, Ниррин.

Она осталась одна в беседке, и холод от стоп поднимался выше и выше, подбирался к тревожному сердцу. Не сглупила ли, согласившись на покровительство фейри? А разрешение вернуться к работе словно поощрение…

— Госпожа, вы такая взволнованная, — появилась вторая служанка и принесла на серебряном подносе чайничек и чашку. — Выпейте, это травяной отвар, он прекрасно успокаивает. Господин ше'Ати — самый благородный из всех фейри, а я служила нескольким Домам, знаю, о чем говорю. Если вы с ним не враги, он не навредит вам.

— Спасибо, — Ниррин взяла чашечку из тончайшего фарфора с цветочными узорами.

— Отдыхайте, госпожа. Господин вернется нескоро.

Как она была наивна, Ниррин поняла через несколько дней, когда проснулась посреди ночи в слезах. Руки похолодели, ее колотило. Перевернувшись на спину, закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании, чтобы успокоиться, но ничего не выходило: ее трясло хуже, чем при лихорадке. Воздуха не хватало, она боялась, боялась до тошноты, нечеловеческий ужас отравлял, не позволяя прийти в себя. Она металась, не в силах успокоиться.

Шейлих.

Арона.

Диррет.

Ри.

Идейн…

Она погубила их.

Особенно Идейна.

Что Ниррин упустила? Где недоглядела? Как вышло, что он так ожесточился, озлобился, пошел против нее?

«Леорой ничего не смогла бы сделать, если бы Идейн не согласился с ней», — руки Ниррин дернулись, и с большим трудом обняла саму себя, чтобы это прекратилось. — Я уделяла ему мало внимания? Или я обидела его чем-то другим?»

В новом месте Ниррин оставалась старой собой. В прекрасный дом она притащила все свои грехи. Божье ли наказание всё случившееся? После смерти отца и трагедии с братом Ниррин сбежала от служения клану, спряталась от своих обязанностей перед родом, перестала быть частью целого, что обязана служить на благо общему. Поэтому боги не отозвались ей? Поэтому они услышали молитвы Леорой об исцелении Идейна, а не ее? Она нарушила заповеди, и поэтому неудачи преследовали семью?

Стоило ли сходить в храм к Пастырю замолить грехи, спросить, как снова стать той частью, что будет служить во благо? Пастырь укажет ей, ослепленной, правильный путь, и тогда все несчастья пройдут, а горе станет не таким тяжелым.

Еще неделя ушла на то, чтобы решиться выйти в город. Каждую ночь Ниррин страдала, каждый день трусила и, стыдясь самой себя, пряталась в работе.

Когда Лекс и Ойр закончили, она опять проводила их до входной двери. Мелькнула улица и исчезла. Дверная ручка блестела. Ниррин круто развернулась и ушла в рабочую комнату, где так и находились Тиас и Тоас. Присев перед спящими псами, она обняла их за холодные шеи. «Папа, ты, наверное, не трусил бы, как я…» — Ниррин провела руками по спинам псов, отодвинулась, коснулась мощных челюстей, словно впервые посмотрела на них. Псы потемнели от времени, в каких-то местах сильнее — не такими их дарили. А какими? Ниррин задумалась.

Был день рождения. Служанка одевала ее в пышное светлое платье, долго вплетала ленты в косы, а Ниррин капризничала, потому цвет не нравился.

— Дэлла, — в спальню зашел папа, и Ниррин тут же подбежала к нему, обняла, — я первым поздравлю тебя и сделаю один удивительный подарок.

— Спасибо! Но где же подарок? — в руках у папы ничего не было.

— Пойдем, — он отвел ее в кабинет. — Это Тиас и Тоас. Они будут защищать тебя.

Она испугалась огромных механических псов и спряталась за папой.

— Не бойся, они никогда тебя не обидят. Подойди ближе. Дэлла, они созданы для тебя!

Ниррин осторожно, маленькими шагами подошла к псам, погладила холодные и зубастые морды. Ярко вспыхнули кристаллы, и она вздрогнула, но не отступила. Светло-серые псы сверкали, металл переливался от белого до светло-желтого, и страх прошел. Через несколько минут Ниррин с счастливыми криками ехала по особняку на спине Тоас, пугая слуг и домочадцев.

— Идейн, давай со мной! — позвала она брата.

Ему пришлось поджимать ноги к ушам. Ниррин смеялась над ним, и так они катались, пока не начали прибывать гости.

Ниррин еще раз посмотрела на сидевших перед ней псов. Они совершенно точно были светлее. Догадка пронзила разрядом тока. Когда в ней укоренилась мысль, что псы сделаны из стали? Поверив в это, она пропустила все очевидное… От времени темнеет серебро. Желтый металлический блеск из ее воспоминаний — блеск золота. Но как? Ниррин не знала ни одного завода, где сплавляли бы серебро и золото. Но только ли два металла использовал неизвестный мастер?

Кто мог сделать такой сплав?

И — вот оно! Вот ответ, почему магия не ложилась на придуманное ей устройство! Открытие придало сил, она ощутила давно забытое чувство предвкушения. Но радость закончилась быстро, улетучилась, и остались лишь тревоги последних дней.

Нельзя снова струсить. Еще несколько бессонных ночей в слезах, и Ниррин сойдет с ума. Повернув дверную ручку, она вышла на улицу. Сумерки спускались на город, длинные тени ложились на дороги, перечеркивая. Единственное зеленое, что было вокруг — дорога. Раньше Ниррин не замечала, как уныл, как пуст и бездушен, безжизнен окружавший ее с рождения пейзаж. Потому ли фейри не любили, презирали город?

Темный храм выступал из сумерек древним серебряноголовым чудовищем с ярко светившимися окнами-глазами. Ниррин остановилась у лестницы. Будет ли Пастырь милосерден к признанной преступнице? Нет, Пастырь — друг Уго, и он должен знать правду, должен знать, что Ниррин не виновата!

Дыхание сбилось, когда она поднялась по лестнице — не от страха ли?

Ниррин толкнула двери. Под сводами храма преклонила колено, и его пронзил холод камня. Черный неф, белый неф, на скамейках — несколько молящихся, заглянувших в божий дом поздним вечером.

Ниррин подошла к статуям богов. Молния не ударила, никто не спешил наказывать ее. Тяжелый запах благовоний очищал голову от повседневного шума мыслей, оставлял то вечное, к чему каждый должен стремиться.

Но к кому взывать? Искать прощения у карающего Та или молить о пощаде доброго Ата? Или ей стоит обратиться к Дану, попросить, чтобы открылась правда, чтобы закончились ее страдания, порожденные ложью?

Ниррин рассматривала величественные статуи и не находила ответа. Боги, пошлите знак! Помогите!

Боги молчали, как и прежде.

Она задумалась и не заметила, как перед ней появился Пастырь. Серебром горели кресты его облачения. Один его взгляд пригибал Ниррин к земле, как ветер траву.

— Пастырь, ваше дитя заблудилось, — Ниррин опустилась перед ним на колени и склонила голову. — Как быть, если целое отвергло меня? Как теперь мне служить на благо общему?

Пастырь молчал. Ниррин зажмурилась. Темнота, тишина и благовония сковывали ее, словно она не человек, а песчинка, ничтожество, жалкая слабачка, отказавшаяся от общей цели.

— Такие, как ты, всегда сначала грешат, а потом ищут спасения.

Ниррин вздрогнула, и мурашки сбежали по спине.

— Ты должна была изначально служить целому, думать об общем благе, а не о собственной корысти!

Слова тяжелыми плитами давили Ниррин. Она думала о благе! Она всего лишь взяла отсрочку на время учебы! Она всего лишь хотела пережить горе и помочь брату, чтобы потом исполнить свой долг! Так она хотела сделать много лет назад…

А теперь она, изгнанница, стояла на коленях перед разгневанным Пастырем. Ее приход в храм — очередная ошибка. Неужели она надеялась, что что-то изменится? Та и Ат отозвались на молитвы Леорой, а не ее. Боги не заберут боль, не избавят от невзгод.

— Ваши любимые боги благословили меня стать наследницей рода. Как это возможно, если Идейн был здоров? — Ниррин вскинула голову и посмотрела в маленькие глаза Пастыря.

Он молчал, глядя на нее сверху вниз.

— Боги отвернулись от тебя, Ниррин, больше ты не услышишь советов от них.

Ниррин рассмеялась и поднялась с колен.

— Боги отозвались Леорой и исцелили Идейна, но они глухи к моим молитвам. Я молилась много раз за мать, за отца, за брата, но ни разу не была услышана. Если они правда отвернулись от меня, пусть подадут знак! Прямо сейчас!

— Кто ты такая, чтобы требовать богов явиться?!

Пастырь гневался, но это больше не задевало Ниррин. Давившие плиты исчезли, и запах места, голос проводника богов больше не сковывали ее. Никакого знака никто не явил: не ударила молния в пол, не рухнули стены, не ожили каменные статуи, не загорелись чаши для подношений.

— А в чем разница между мной и Леорой? Почему ее услышали, а меня — нет? Раз я для богов не существую, они для меня — тоже.

Ниррин покинула храм. Молить тех, кто не услышит, занятие глупцов и фанатиков. «С этого дня я не буду служить ни общему, ни целому. Боги не властны надо мной», — она посмотрела в черное небо, прикрытое вуалью отсветов от фонарей.

— Ниррин! — она обернулась и увидела с другой стороны улицы Хезекина, ярко освещенного фонарем.

Ниррин стояла в полутьме между окнами храма. Как он ее разглядел? Как узнал?

— Ты в порядке? Где ты живешь? Как ты? Мы с Асхэ не могли найти тебя, — с каждым вопросом он подбирался ближе и ближе.

Ниррин отвернулась. Еще несколько шагов, и она сможет воспользоваться медальоном…

— Я узнал, что со взрывом на «Иниафе» не все так просто!

Она остановилась и обернулась, но Хезекин молчал, а его лицо расплывалось в полутьме. Он вынуждал ответить на вопросы.

— У меня есть дом и еда. И я не хочу никого видеть.

Хезекин опять приблизился. Пора ли бежать? Медальон на шее тяжестью напоминал о себе — несколько слов, и она будет в безопасности.

— Даже не хочешь узнать, что странного в смерти твоего друга? Его тела не нашли, только обгоревшую руку с кольцом, которое опознала его жена.

Она прикрыла глаза. Что изменится, если она узнает?

— Шейлих мертв. Только это имеет значение.

Ниррин держала расстояние. Стоило Хезекину сделать шаг к ней, как она отступала на два.

— Ресса Орхард просила передать тебе деньги, а я положил их на счет, чтобы не носить с собой. Зайдем в банк? Деньги тебе точно нужны.

Ниррин передернуло. Слишком настойчивые вопросы, ход со смертью друга не задели так, как упоминание Окайо.

— Она решила дать мне денег? — Ниррин то ли всхлипнула, то ли усмехнулась.

Что неприятнее? Подачка? Или отношение Окайо, молчавшей все это время? Разве нормальный человек поступил бы так со своей семьей? Или и не было никакой семьи, а только глава рода и подчиненная ей девушка?

— Ты не отвечаешь ни на звонки, ни на письма. Ты даже не носишь инфопанель, — Ниррин опустила рукав, задравшийся выше запястья. — С тобой невозможно связаться. Мы с Асхэ искали тебя, бросив собственные дела!

«Вы с Асхэ меня искали, а Окайо? Передала денег и все?» — боль разъедала душу. Ниррин повернула голову к витражам храма — белоснежный Ат протягивал к ней руки из зеленых глубин. Хезекин не виноват. Он, в отличие от родной тети, не бросал ее. Он не заслужил злости.

— Видишь, я в порядке, — Ниррин повернулась, демонстрируя себя. — Я не нищенствую, не ночую на улице. Так и передай всем. И денег от рода Орхардов мне не нужно.

Ниррин столько пережила, а Окайо лишь посылала ей деньги… Еще и через другого человека.

— Но, думаю, нужен дом. Особняк, где ты жила, теперь принадлежит тебе. Остались последние формальности с регистрацией, и через неделю-две ты сможешь вернуться туда. Ресса Орхард занималась этим.

Ее дом. Тот дом, с которым она попрощалась.

— Там даже кухонные полотенца хранят плохие воспоминания! И я должна туда вернуться? — Ниррин скрестила руки на груди.

Что за молчаливая благотворительность от Окайо? Сначала деньги, теперь дом… И узнала она об этом от Хезекина, а не от тети!

— Особняк — дом твоего детства и твоих предков. Это дом, где ты выросла. Это дом, к которому ты привыкла.

Ниррин затрясло. Как можно было отдать дом без единого слова? Как можно было не спросить, нужен ли он? Окайо никогда ни о чем не спрашивала, а делала, что считала нужным. Ее решение — правильное, и ему должно подчиниться.

Однако Ниррин теперь не часть клана. Она спиной вперед сделала несколько шагов, скрылась в темноте между окнами.

— Я не вернусь!

И Ниррин убежала за угол храма.

— Ори, домой! — попросила, пока Хезекин не догнал ее.

Реальность смазалась, и вот она в своей комнате в доме фейри. Как будто почувствовав ее возвращение, зашли служанки.

— Господин ше'Ати просил вас присоединиться к нему в гостиной.

Фейри переодели Ниррин в летящее платье, заново уложили волосы. Кедеэрн сидел у окна в одном из уютных плетеных кресел с мягкими пледами. Одетый в черное, он выглядел грустным и о чем-то размышлял, глядя в подсвеченный парящими золотыми огоньками сад.

— Добрый вечер, Ниррин. Присаживайся.

Она села на самый край кресла, с ровной спиной и непроницаемым лицом. И сама на себя разозлилась за то, что привычки взяли вверх.

— Я проверил дом Харджей, демонов там не оказалось. Однако там была магическая нить, которая привела к дому рессы Орхард. Шкатулку с демонами спрятали у нее в гостиной.

— И что теперь будет?

— Ничего, — пожал он плечами. — Я все уничтожил, произошедшее останется в тайне, и Харджи не смогут использовать демонов против рессы Орхард.

Ниррин кивнула. Что она могла сказать? Какой ждал реакции инквизитор?

— Ты не рада, что ресса Орхард избежала опасности?

— Семья отказалась от меня, и мне не стоит переживать за них.

Нейтральный ответ подобрался сам собой, как и прежде. Избавится ли она от привычек, навязанных жизнью в клане?

— В таком случае ты еще не раз удивишься, Ниррин, — улыбнулся фейри и сменил тему. — Как тебе мой дом? Все ли в порядке? Всего ли достаточно? Если тебе нужно больше одежды или украшений, скажи.

— Каждый день новое платье из тканей, которые не видели и Золотые — этого уже много. Еда здесь выше всяких похвал, как и обстановка, — вежливо ответила Ниррин, впрочем, это была чистая правда.

— Приятно слышать, — улыбнулся фейри. — Еще тебе стоит сменить обноски, в которых ходишь на работу, на нормальную одежду. Ты первый конструктор в моей мастерской, и ты не должна выглядеть, как мастер-механик.

«Меня же видят только Лекс и Ойр…» — подумала Ниррин, но решила не спорить.

— Хорошо, ты прав.

— Служанки займутся твоим гардеробом.

Они пришли, как только Кедеэрн ушел, и пытались узнать, что хочет носить Ниррин.

— Для работы нужны удобные вещи, — только и смогла она сказать.

Ниррин не хотела выглядеть жадной или глупой. Где предел щедрости Кедеэрна, сколько он готов потратить на нее? Прямой вопрос будет сродни ее признанию собственного положения содержанки. Самое правильное — доверить выбор принимающей стороне. Вряд ли служанки сделают что-то такое, что опозорит ее, ведь это одновременно опозорит самого Кедеэрна ше'Ати.

— Какие вещи госпожа предпочтет носить по выходным?

— В выходные я не буду выходить из дома. Если нужно, подберите что-то на свой вкус.

Наконец, Ниррин осталась в гостиной одна. Сад манил, и она вышла туда, в эту великолепную сказку. Деревья шептались, холодная трава нежно гладила щиколотки. Золотые огоньки хаотично парили, делая атмосферу еще более сказочной, нереальной.

Ниррин подошла к пруду, присела у темной полоски, положила руку на мокрый песок. Холодная волна набежала, лизнула пальцы. Так много воды… Горожане сошли бы с ума, увидев ее, и тут же вычерпали бы ведрами и бутылками. Они боролись за каждую каплю, в то время как здесь вода существовала лишь для красоты.

Давным-давно, до Темных Времен, мир был живым, завораживающим, наполненным звуками — таким, как этот осколок былого. Ниррин не хотелось уходить из сада, но вскоре появились служанки и отвели в спальню, настаивая, что уже слишком поздно и пора спать.

— Зачем вы меня увели? — Ниррин видела, что они чего-то боялись.

— Сегодня ночью обещал прийти отец господина ше'Ати. Вам лучше не встречаться с ним, — они обе смотрели в пол.

— Он разозлится, что господина нет дома. Вы человек, госпожа, и вам будет невыносимо его давление.

Ниррин вспомнила свою беспомощность и страх перед магией разгневанного Кедеэрна. Тогда она надеялась, что хотя бы останется живой.

— Отец Кедеэрна сильнее него?

— Намного! — замахала руками служанка. — Он сильнейший фейри Мира-В-Вышине! Да им детей пугают! — и она прикусила язык.

— Об отце господина ходят страшные легенды, поэтому вам лучше не встречаться. Но если все-таки придется, приветствуйте его низким поклоном. Он сам скажет, когда подняться. Говорите как можно меньше, чтобы не разозлить его. И ни о чем не спрашивайте! Мы смеем советовать госпоже, потому что не хотим, чтобы вы пострадали.

Служанки ушли, а Ниррин подошла к окну. Если она не могла гулять по саду, то могла любоваться, вдыхать сладкий цветочный запах.

Темнота внизу, как живая, уплотнилась и собралась в человеческий силуэт, у Ниррин задрожали ноги, словно некто потребовал преклониться. Служанки — два светлых пятна — на коленях подошли к силуэту и согнулись, лбами коснувшись земли. Разговора Ниррин не слышала, но чувствовала, как нечто страшное, нечто могущественное заполнило все вокруг, подавляя, приказывая подчиниться. Она находилась достаточно далеко и ощутила влияние силы, тогда каково же фейри? Это точно был отец Кедеэрна, но разглядеть его Ниррин не могла. Еще мгновение, и он исчез, а служанки поднялись и, шатаясь и поддерживая друг друга, вернулись в дом.

Ниррин закрыла окно и села на кровать, расправила юбку. Парча, муар, шифон, сатин — она узнала так много новых тканей, недоступных ранее, носила их, словно так и нужно. Она ела вкуснейшие блюда, жила в прекраснейшем месте на земле. Она жила в чужом мире с неизвестными законами и обычаями.

Придется ли Ниррин каждый раз прятаться от гостей?

Ее окружение — фейри. Лекс, Ойр, Кедеэрн и служанки. Порой в мастерскую забегал Пальд Рат и другие фейри-помощники. Ниррин говорила только о работе, а беседа с Кедеэрном никогда не расслабляла, скорее наоборот, она слушала каждое слово, боясь его власти и силы.

«Шейлих, почему ты умер? Сейчас бы приехать к тебе... Ты бы точно что-то посоветовал», — Ниррин посмотрела на деревянный, округлый комод у стены, на котором лежал браслет инфопанели.

Она считала себя одиночкой, ведь в дни грусти и печали сбегала, пряталась ото всех, чтобы пережить эмоции. Но сейчас… Тоска скреблась внутри. Хотелось поговорить.

Ниррин надела на руку браслет, открыла экран личной инфопанели. Множество новых писем… Раяна, Хезекин и Асхэ. Кто из них троих лучше поймет ее?

— Ниррин, Ты в порядке? Арона поступила мерзко, обвинив тебя и выгнав на улицу! Наконец-то ты позвонила!

Эмоции Асхэ оглушили: волнение, злость, радость смешались в нескольких предложениях.

— Здравствуй, Асхэ. Я в порядке, у меня есть дом.

— Я не должен был оставлять тебя одну, прости. Боюсь представить, через что ты прошла.

Ниррин улыбнулась. Асхэ не спросил ничего лишнего, зная, что она сама расскажет, если посчитает нужным. И ей захотелось рассказать. Странно, но Ниррин чувствовала себя так, будто делилась пережитым с кем-то близким, родным. Она рассказала все: и о событиях в квартире Ароны, и о мастерской, и о доме Кедеэрна.

— Здесь удивительно.

Хотела описать сад и пруд, но губы загорелись и словно склеились. Тайну сада на земле берегла магия, и Ниррин оставила попытки поделиться впечатлениями.

— Здесь обо мне хорошо заботятся.

— То есть ты живешь у Кедеэрна ше'Ати… В дом приходят другие фейри?

— Я ни с кем не виделась, кроме него и служанок, — ответила она, не желая рассказывать о визите старшего ше'Ати.

— Будь осторожна, у его отца очень тяжелый характер, и с ним лучше не встречаться. Ему больше тысячи лет, и он невообразимо силен магически. Его боятся все.

Фейри, которому больше тысячи лет… Он видел то, о чем Нирин читала в учебниках. Страшно представить такую длинную жизнь! И она сменила тему.

— Ты знаешь, что особняк теперь мой?

— Да, об этом знает уже весь клан. По документам ты выкупила дом у рода и арендовала слуг и паромобиль. Глава клана согласился на это и от сделки получил налог намного больший, чем то полагалось законами.

— Откуда взялись деньги?

— Не знаю. Это как-то провернула твоя тетя.

Ниррин вздохнула.

— Я не знаю, как к этому относиться. Окайо не общается со мной, но отдала особняк. Еще Хезекин говорил, что она передала мне деньги… Это странно.

Асхэ помолчал.

— Разве это не жест поддержки? Ей потребовалось время, но вот у тебя есть свой дом, куда ты можешь вернуться.

— Но она могла бы сказать, как ей жаль, что меня изгнали! Иногда нужно говорить, а не только делать, — Ниррин вдохнула, сдерживая слезы. — Я не вернусь в особняк. Пока, Асхэ, мне пора спать.

— Звони. Я всегда выслушаю тебя.

Теперь браслет Ниррин убрала в ящик комода. Деньги, особняк… Ей ничего не нужно от семьи. У нее теперь другая жизнь.

Жизнь без клана.

Ее предок, Чарден Орхард, будучи конструктором, собрал вокруг себя единомышленников, нашел спонсоров и нанял мастеров-механиков. Никто не верил в идею манипуляторов, управляемых людьми, Чарден несколько раз становился банкротом, пока не сумел продать один из опытных образцов научно-исследовательской базе. С того момента маленький сборочный цех стал расти, пока не превратился в «Иниафа». После этого Чардена и его семью приняли в клан Серебряных, и из поколения в поколение в ней всегда рождались талантливые конструкторы. Таким стал Уго, за что и получил в управление завод.

А Ниррин? Увлеченная механикой с детства, она могла только получить образование, не больше. Из уважения к предку ее каприз удовлетворили, но никто не полагал, что она будет работать.

Ниррин сама об этом не думала.

Она села на кровать и посмотрела на свои руки, лишившиеся прежнего лоска. Кончики пальцев огрубели, а костяшки стали шелушиться.

У нее есть мастерская, единомышленники, спонсор и идея, считающаяся безумной. «Если мне суждено стать вторым Чарденом, я ни за что не вернусь в клан», — решила она.

Глава 7

— Почему ты в черном? — Уго, одетый в бежевый безликий костюм, подал Окайо бокал.

— Это мой цвет.

Ярко горели люстры в зале для приемов, освещая алые стены, блестящие полы и веселых гостей.

Дорогие платья и костюмы танцевали, смеялись шуткам, развлекались с приглашенными артистами, блеск украшений затмевал лица, а духи смешались, создав какофонию запахов. Леорой, одетая в новое кремовое платье с объемными рукавами и расшитым корсетом, размахивала веером с черными перьями, в то время как Идейн наедался всей доступной едой и принимал поздравления с широкой улыбкой, словно все вокруг — его старые друзья.

— Вы смотрите на племянника, как на врага, ресса, — к Окайо подошел Кедеэрн ше'Ати, как обычно, одетый в черный плащ.

— Я всего лишь думаю, что его стоит подучить манерам, — она улыбнулась фейри.

Вместе они — два траурных пятна посреди праздника.

— Ему определенно не хватает сдержанности Ниррин, — кивнул Кедеэрн.

За весь вечер фейри первым упомянул ее племянницу, остальные тактично избегали этой темы, сосредоточившись на наследнике и поздравлениях.

— Не только в этом дело, — покачала головой Окайо. — Он повзрослел, и я словно вижу совершенно другого человека. Нам с ним придется заново знакомиться.

— Вы избегаете разговоров о Ниррин?

— Эти разговоры сейчас неуместны, — и Окайо сменила тему. — Я хотела бы кое-что уточнить у вас, инквизитор ше'Ати, об инциденте.

Недавно фейри пришел и рассказал, что в ее доме спрятаны демоны. Он нашел шкатулку за подушками дивана в гостиной. «Этот демон покажет ваше самое ужасное воспоминание, — предупредил инквизитор. — Вы должны поверить мне, что это правда опасная вещь». Окайо взяла из его рук белесый шарик и вновь пережила мерзкое отчаяние и полное бессилие дней, когда угасал Альдино. Она практически швырнула демона обратно фейри и едва ли сумела скрыть дрожь в руках. Убрав шарик в шкатулку, фейри закрыл ее, попрощался и ушел. Просто ушел! И именно поэтому осталось много вопросов.

Кедеэрн ше'Ати снизошел до объяснений:

— Ресса, ту шкатулку в ваш дом принесли намеренно, и я не знаю, когда бы ее решили использовать против вас.

Окайо нахмурилась. Если бы к ней пришел Орден и нашел демонов, все закончилось бы очень печально, как объяснил ей Хезекин. Даже за их хранение грозило строгое наказание. Но откуда они взялись?

— Связано ли это с недавним обыском у Харджей?

Этот вопрос тоже волновал Окайо. Могли ли принести шкатулку из дома ее родственников?

— Я знаю, чья это шкатулка, но доказательства Орден не может получить. Мне пришлось бы наказывать вас.

Он не собирался ничего больше объяснять, и Окайо оставалось только одно:

— Инквизитор ше'Ати, благодарю. Вы знаете, что такое справедливость, — с почтением сказала она. — А сейчас прошу прощения, но мне нужно отойти.

Подав знак Хезекину, женщина вышла в коридор.

— Ресса Орхард, вы хотели поговорить, — догнал ее мужчина.

— Ты нашел Ниррин? — спросила она уже неизвестно в который раз.

— Боюсь, ресса, вам не понравится то, что я скажу, — он замедлился, словно так надеялся избежать беседы.

Они удалились достаточно далеко от зала, и праздничный шум растворился в тишине дома.

— Еще предложи мне сесть, чтобы не упасть от новостей. Рассказывай.

Они остановились в конце коридора, слева и справа — закрытые двери, впереди — окно на темную улицу. Тянуть, как и убеждать Окайо найти стул, Хезекин не стал.

— Ниррин живет в доме Кедеэрна ше'Ати, вернуться в особняк она отказалась.

— Откуда узнал? — Окайо задавала этот вопрос после каждого сообщения о Ниррин.

— От Асхэ. Ваша племянница по-прежнему держит связь только с ним.

Окайо нахмурилась: перед глазами так и стоял портрет Эдхаса Орхарда.

— Стоит ли ему верить, Хезекин? Ты ни разу не ответил прямо на этот мой вопрос.

Законник хотел опять уклониться, напустить тумана, но неожиданно для себя сказал обратное:

— С самого начала Асхэ служил не роду, а лично Ниррин. Он ушел с ней. Я думаю, этого достаточно, чтобы считать его честным и верным ей.

Несколько дней они буквально провели бок о бок, разыскивая Ниррин, и Хезекин убедился в преданности Асхэ.

Окайо сжала трость и посмотрела в темноту за окном. Такая же ночь собиралась и в ее душе, сотканная из печали и огорчения. Из-за ее положения она могла лишь наблюдать за племянницей. Наблюдать, как ложь Идейна связала всех по рукам и ногам. Наблюдать, как Ниррин вырвала серьгу из уха. Наблюдать, как она уходила.

Все чаще Окайо думала, не подарок ли богов освобождение от серьги. И все чаще склонялась к мысли, что — подарок, благословение. Окайо увязла в клане, но Ниррин спаслась. «Она поймет со временем, что для нее все изменилось к лучшему, — Окайо смотрела на свое расплывчатое отражение в стекле. — Но все изменилось к худшему для меня».

— После свадьбы Идейна и Леорой мы сделаем то, чего ты так давно хотел, Хезекин.

Его глаза блеснули, мужчина ожил, сбросив маску покорного слуги.

— Вы говорите о том документе?

— Да. А теперь идем обратно, не стоит долго отсутствовать на празднике. Я обещала Леорой множество хвалебных речей.

Держать лицо, держать удар — держаться, чего бы это ни стоило, Окайо научилась давно. Потом она позовет Илеа под каким-нибудь пустым предлогом, они встретятся, и тогда Окайо сможет рассказать, что ее тревожит. И, может быть, услышит совет от подруги или окончательно убедится, что доверять в этом мире нельзя никому, что все беды и невзгоды человек должен выносить сам, не полагаясь ни на кого.

В зале Идейн кружил Леорой в танце, и раз пока речи не требовались, Окайо подошла к фейри, быстро отыскав его среди пестрых и ярких гостей. Ей пришлось вернуться к нему, вернуться к разговору, от которого сама ушла.

— Инквизитор ше'Ати, где живет Ниррин? Вам это известно, в то время как я ничего не знаю. Скажите мне.

Кедеэрн повел головой, приподнял от удивления брови, и его лицо осветилось тенью улыбки.

— Осторожнее, ресса Орхард, — растягивая гласные, ответил он, — это похоже на просьбу. Вы уже забыли, что помощь фейри всегда имеет цену?

Превратить простой вопрос в просьбу и использовать ее же слова в качестве разящего оружия — вот оно, истинное лицо фейри, всегда преследовавшего собственные цели. Инквизитор первого ранга Кедеэрн ше'Ати играл в человечность, только когда видел выгоду.

— Тогда зачем вы начали разговор о Ниррин, если не собирались сказать, что она живет у вас? И что это значит?

Теперь, лишенная поддержки рода и клана, Ниррин стала зависимой от фейри, и защитить ее некому. Зная о бессилии Окайо Орхард, Кедеэрн ше'Ати с удовольствием напомнил ей:

— Ниррин больше не часть вашего рода, и если захочет, она свяжется с вами сама. Мне пора возвращаться к работе, ресса Орхард. Благодарю за приглашение и возможность увидеть очередного наследника вашей семьи, — он повернулся к танцующим и посмотрел на Идейна. — И чтобы не быть грубым, я, конечно, подожду немного и лично попрощаюсь с рессом Орхардом.

Когда затихли отголоски музыки, звучавшей из специальных артефактов, Окайо быстро подошла к Леорой, висевшей на руке Идейна. Невероятно счастливого и беззаботного Идейна.

— Вы поистине прекрасная пара, исполненная любви друг к другу. Для взрослых нет большей радости, чем созерцать счастье детей. Леорой, ты вернула мне Идейна! Совсем недавно он был замкнут и хмур, — она улыбалась, осыпая похвалами женщину в окружении толпы людей. — Как здорово, что боги послали чудо нашей семье после всех случившихся несчастий. Одного не пойму… Почему же сегодня не пришел никто из Сивалья? Так странно, ведь я отправляла приглашение Раяне Сивалья. Видимо, этот праздник Золотые посчитали недостойным своего присутствия, — Окайо покачала головой.

Леорой из последних сил держала улыбку. Идейн сбежал к столам с угощениями, а она слушала лесть, от которой тошнило.

«Этот банкет всего лишь прячет наше с Идейном унижение! Ты продала дом, выгнала нас оттуда! Лицемерка!» — хотелось выкрикнуть Леорой.

— Видимо, это так. Сивалья такие гордецы. Но мой любимый счастлив, с ним счастлива и я. Этого достаточно, — улыбалась она, обмахиваясь веером.

— Милая Леорой, — Окайо положила руку на ее плечо, крепко сжала. — Не скрывай своей печали. Я же понимаю, как тебе хочется скорее стать законной супругой Идейна. У меня прекрасная новость: ваша свадьба состоится уже через два месяца.

— Приятно, что вы нашли общий язык, — Вест Хардж присоединился к ним вместе с Ергелем.

Они подкрались и вторглись в разговор с самыми сладкими улыбками на свете, и теперь они все вместе играли в дружную семью для почтенной и любопытной публики.

— Как я могла не найти его с такой предприимчивой женщиной, Вест? Энергии твоей дочери можно позавидовать, но, скажу честно, ей стоит научиться дальновидности. Знай, я забочусь о свадьбе и всех приготовлениях, как родная мать.

— Приятно слышать, ресса Орхард.

Пока Вест отвлекал Окайо, Ергель отвел Леорой в сторону.

— Отец в бешенстве. Он считает, что это ты натравила Орден на наш дом.

Леорой побледнела от гнева:

— Это точно сделала Ниррин! Она могла наябедничать ше'Ати, а тот…

Ергель дернул Леорой, потому что инквизитор, словно почувствовав, подошел к ним.

— Ресса Хардж, чудесный вечер, жаль, что не в вашу честь. Но все впереди, не так ли? Думаю, ваша свадьба с рессом Орхардом станет ярким событием, — фейри улыбался, но пугающе переливались его глаза нечеловеческого оттенка жидкого золота от бледно-желтого тона до яркого янтарного.

— Да, конечно, инквизитор ше'Ати, — она нервно улыбнулась. — Благодарю.

— Я наблюдал весь вечер и не смог понять одного. Удивительно, как ресс Орхард не похож на Ниррин. Они такие разные с детства?

Леорой почувствовала страх такой силы, что колени под платьем дрогнули.

— Да, инквизитор ше'Ати, вы верно заметили. Они совсем не похожи, — уверенно заявила она.

— Ресс Орхард силен духом. Не каждый смог бы с таким достоинством перенести выпавшие на его долю несчастья. Пожалуй, сообщу ему это лично.

«Остановись! Не иди туда! Стой!» — Леорой хотелось схватить фейри за край плаща и продолжить говорить о Ниррин, лишь бы он никуда не ушел. Леорой затаила дыхание, когда двое заговорили. От Идейна исходила осторожность, а инквизитор был расслаблен.

— Он же ничего не знает… Верно, Ергель? — спросила шепотом.

— Я на это очень надеюсь, — ответил ее брат.

Они пристально наблюдали за разговором демона и фейри.

— Будь проклята Ниррин! Почему именно ше'Ати ее покровитель?!

— Не нервничай, скоро этот вечер закончится, и он уйдет, — заметил Ергель, внезапно ставший голосом разума.

— Знаешь, если фейри до сих пор ничего не поняли, то, наверное, можно дальше не опасаться? Смотри, они поговорили и разошлись, кажется, довольные беседой… — Леорой обмахнулась веером, спасаясь от духоты. — Все в порядке, Ергель. Мы в безопасности.

— Пока да, — кивнул ее брат. — Но отец перепрятал свою проблемную коллекцию, и она оттуда пропала. Ее кто-то забрал.

— Орден ничего не докажет. Это не наше, никогда не видели, и все, — отрезала Леорой.

— Я слышал, инквизиторы имеют право на считывание памяти.

— Они не могут сделать это без оснований и без нашего согласия, к тому же им нужна конкретная дата, воспоминания которой они хотят увидеть

Они перешептывались, наблюдая за праздником. Идейна продолжали поздравлять, он даже несколько раз станцевал с какими-то девицами. Окайо кружила по залу, сменяя партнеров для беседы, Вест Хардж общался с Уго Орхардом, в углу в кресле спала старая Ара Гориньи, любезно укрытая Илеа пледом. Все шло своим чередом. Ненадолго приехал и Пастырь, поздравил Идейна, как раньше он поздравлял Ниррин.

— Пусть боги присматривают за тобой, Идейн Орхард, законный наследник рода!

Он возложил руку на голову Идейна и быстро убрал.

После благословения Пастыря все стали потихоньку расходиться. Заметив это, Леорой вернулась к Идейну.

— Пора прощаться с гостями. Быстро прожуй и убери тарелку, — приказала она ему.

Демон доел пирожное, поставил тарелку на стол и, предложив руку Леорой, повел ее среди гостей, очаровательно улыбаясь.

Их заверяли в преданности, в расположении, хвалили, поздравляли — все, как было у Ниррин. История любви флером трагической романтики окутывала их, и все, от юношей и девушек до стариков, смотрели на них, как на чудо.

— Берегите вашу любовь, — пожелала им Ара Гориньи, старушка с печальными глазами.

Постепенно дом затих. Погасили верхнее освещение в зале, слуги убирались. Окайо исчезла, растворилась во мраке своих владений, и Идейн с Леорой остались как будто наедине. Они поднялись в комнату Идейна, роскошно обставленную: пушистые ковры, широкая кровать с резным деревянным изголовьем, напольные часы с золотым маятником и драгоценной инкрустацией.

— Мне кажется, в этой комнате жил Честирод. Только Окайо могла поселить тебя в место, где кто-то умер.

— Людские суеверия меня не волнуют, — фыркнул демон, скидывая на пол пиджак и расстегивая рубашку. — Я так устал! Но было весело. Веселее, чем я думал.

— Идейн не был таким веселым. Если не хочешь, чтобы тебя заподозрили, будь сдержаннее, — Леорой подошла и погладила демона по щеке.

— Не ворчи, мне нужно же хоть иногда отдыхать! — он убрал ее руку и отошел. — Это я, а не ты, хожу на дурацкие уроки! Как хорошо, что завтра мое присутствие нужно в «Олионе», хоть день передышки! Думаешь, мне интересно слушать про весь твой род и его дела, старые и нынешние?

— Ты наследник рода. Тебе нужно это знать, — холодно напомнила Леорой.

— Я был бы совершенно не прочь, чтобы наследником стал кто-то другой, — скривился он. — Ты, дорогая, засунула меня в этот ад, а сама целыми днями развлекаешься!

Несправедливое обвинение разозлило Леорой, но она сдержалась и почти спокойно высказала все накопившееся:

— Я готовлю нашу свадьбу. Тебе хотя бы достались учителя, а мне — Окайо и Илеа! Они меня не слушают, сами все решают, а я только хожу за ними, как какое-то привидение! А потом они дают мне кучу поручений, и я должна решить все сама, не обращаясь к ним! Думаешь, мне легче? Мы планировали свадьбу через четыре месяца, но теперь сроки на подготовку сократились вдвое!

Леорой правда устала от бесконечной суеты, от общения, но демон никак ее не поддержал.

— Ты, дорогая моя, думала, что целый день будешь развлекаться? Нет, тебе придется соответствовать мне, наследнику рода.

Демон хищно улыбнулся, по сути, вернув Леорой ее же слова.

— Спокойной ночи, Идейн.

Леорой ушла к себе в спальню, большую, но менее роскошную. Служанки помогли ей переодеться, начали разбирать прическу, и все время Леорой смотрела на свое отражение в зеркале. Она показала отцу, на что способна, превзошла Ергеля, ее жизнь сильно изменилась, но не так, как мечталось.

«После свадьбы все будет так, как я захочу», — убеждала себя, пока подкрученные пряди одна за другой падали на грудь, а на туалетном столике прибавлялось сверкающих шпилек.

Когда Леорой узнала, что так нравившийся ей дом продан, едва сдержала гнев. После известия, что особняк продан Ниррин, разбила несколько ваз, стоявших в комнате. В то время как служанки ползали, собирая осколки, вошла Окайо.

— Мне доложили о шуме. Ты такая неуклюжая, Леорой? — Кровавая Вдова смотрела на нее снисходительно, как на ребенка.

— Как вы могли продать дом Ниррин? Откуда у нее такие деньги?

— Что из этого волнует тебя больше? — приподняв бровь, уточнила женщина.

— Всё! — Леорой чуть не наступила на осколок, ее в последний момент остановила служанка. — Вы продали дом нашего рода изгнаннице!

— Ты думала, я преподнесу этот дом тебе с Идейном в качестве свадебного подарка? И упущу такую выгоду? Меня расстраивает, что невеста моего племянника не желает жить в моем уютном доме.

И Окайо с видом оскорбленной добродетели покинула спальню.

Леорой дернулась, когда служанка потянула ее за прядь, возвращая из воспоминаний в текущий день.

— Что ты возишься?! Я хочу спать! — и служанка дрожащими руками продолжила работу.

Оставшись в одиночестве, она легла в кровать и укрылась одеялом, но сон не шел. Откуда у Ниррин взялись деньги на целый дом? Одолжил ше'Ати? Потянувшись, Леорой взяла с прикроватной тумбочки браслет инфопанели и надела на руку.

В Сети чего только не писали… В том числе и то, что дом купил фейри из любви к женщине. Ниррин, Ниррин, Ниррин, одна Ниррин! Почему все говорили о ней? Почему она всегда в центре внимания?

На банкете присутствовали приглашенные журналисты, в том числе и из «Сплетника». Теперь должны написать и о Леорой! Пришло ее время!

Глава 8

— Ого, у нас что, будут какие-то почетные гости? Выглядишь прекрасно! — присвистнул Ойр.

Поручив выбор повседневной одежды служанкам, Ниррин не ожидала чего-то настолько непривычного. Темно-серый комбинезон с расклешенными штанинами, мягким корсетом с вышивкой был бы совершенно обычным, если бы не струящаяся ткань и довольно глубокий вырез галочкой. Служанки, несмотря на протесты, все-таки надели ей браслеты и уложили волосы, украсив заколками.

— Спасибо, — поблагодарила она фейри и села за стол, открыла экран стационарной инфопанели.

Ниррин несколько дней составляла список металлов, образцы которых требовались мастерской. Сверяясь со справочниками об их составах, она выбирала всё, где не было железа, а также стали с наименьшим его содержанием.

— Чем ты занимаешься? — подошли к ней Лекс и Ойр. — Все пишешь и пишешь… В писатели подалась, что ли?

Она позволила фейри прочитать список.

— Если ты решила написать справочник по материалам, то Рат это не оценит, как и ше'Ати, — осторожно заметил Ойр.

— Мастерской необходим образец каждого из этих металлов и сплавов.

Фейри смотрели на нее, ожидая продолжения.

— Сталь — самый распространенный металл в городе, поэтому у меня даже не возникло мысли для магомеханических изделий взять что-то другое. Однако недавно я присмотрелась к моим псам. Мне неизвестно, из чего они сделаны, но это точно не сталь.

Лекс и Ойр подошли к Тиас и Тоас и пристально осмотрели.

— На глазок не определить, — протянул Лекс. — А у тебя есть предположения?

— Сплав золота и серебра, как минимум. Но я не знаю ни одного завода, где бы такое делали.

Ойр пытался проковырять дырку в Тиас, как будто это помогло бы узнать состав металла.

— Я слышал, — Лекс почесал бородку и подошел к Ниррин, — некоторые кузнецы Мира-В-Вышине сплавляют воедино золото и серебро. Но такая работа стоит очень дорого, сомневаюсь, что мы сможем использовать такое для массовых изделий.

Ниррин кивнула.

— Я думаю, проблема в железе, которое содержится в сталях. Вы не любите железо, верно? Значит, оно может отвергать и магию. Мне кажется, что я говорю полный бред, но…

— Нет, это хорошая мысль! — подскочил Ойр. — Значит, нам нужно получить образцы этих металлов и сплавов, чтобы проверить, какие лучше будут взаимодействовать с магией?

— Верно. Так что, пожалуйста, закажите их, и, если возможно, хотя бы крошечный образец сплава серебра с золотом из Мира-В-Вышине.

Лекс улыбнулся, наклонился и похлопал Ниррин по плечу:

— С возвращением. Нам тебя не хватало.

Он довольно щурился и буквально лучился расположением. Такие простые, обыденные слова задели Ниррин. В то время как все от нее отвернулись, едва знакомые фейри беспокоились и переживали.

— Я не понимаю, почему вы так добры ко мне, — вырвалось у нее. — Я для вас никто, к тому же — человек. Так почему?..

«Почему вы создали для меня портальные камни? Почему угощали? Почему подбадривали? Ведь я за это время ни разу не спросила ничего о вас лично…» — Ниррин убрала экран, поплывший перед взглядом, моргнула, чтобы убрать пелену.

Лекс и Ойр переглянулись и покачали головой, словно она спросила самую глупую вещь на свете.

— И что, что человек? Ты хорошая, не зазнайка, — хмыкнул Ойр.

— Ты — часть нашей команды, а в команде помогают друг другу. Будем благодарны, если ты вылезешь из своих трагедий и будешь хоть немножко интересоваться нами, — добавил Лекс.

— Обещаю.

Но разве может такое быть? Вряд ли Лексу и Ойру жизненно необходимо, чтобы Ниррин продолжила работать в мастерской. Добьется она успеха с магомеханикой или провалится, для них ничего не изменится. Вместо Ниррин наймут кого-то еще. Неужели это доброта без личных мотивов? Та доброта, которую Ниррин видела так редко, что хватило бы пальцев на руках, чтобы пересчитать все случаи…

В обед Лекс и Ойр предложили посидеть в кафе.

— Мне сложно выходить в город, — призналась Ниррин. — Тем более в Серебряную Руду, откуда меня выгнали.

Лекс прищурился:

— Эй, ты сегодня роскошно выглядишь, твоя жизнь налаживается. Покажи всем, что жизнь без клана тоже есть! Тебе ведь не озвучили запрет на посещение Серебряной Руды.

Ниррин вспомнила, чего ей стоил путь в мастерскую из дома Ароны — страх, тошнота, нервозность на грани истерики. Ненависть к городу росла и крепла, но ведь так нельзя жить. Она смогла сходить в храм в одиночестве, так неужели не сможет зайти в какое-нибудь кафе с Лексом и Ойром?

Почему у нее вообще появился такой странный страх? И почему она поддавалась ему?

— Идемте, — согласилась Ниррин, решив, что в компании бороться со страхами лучше, чем в одиночестве.

Раньше ей помог Шейлих, теперь — Лекс и Ойр.

— Только я могу быть… нервной. Я чувствую себя некомфортно на улице, — призналась Ниррин.

— Да понятно, после таких-то событий, — фыркнул Ойр.

— Было б странно, если б ты бежала болтать с каждым прохожим, — согласился с ним Лекс.

— Ваша способность понимать ситуацию поражает. Вы мысли не читаете?

Фейри синхронно закатили глаза.

Ниррин позвала Тиас и Тоас — с псами будет спокойнее. Легкий макияж, прическа, красивая одежда, ни одного синяка или ссадины — она выглядела, как прежде, а не нищенкой или оборванкой. Остались у нее иденьги, полученные от Пирта, а на счет в банке должна была прийти зарплата. Она не пустое место, не грязное пятно, а такой же человек, как все.

Перед дверью замедлилась. Лекс и Ойр вышли на улицу, обернулись. Она в одиночку добралась сюда из Железной Руды, а теперь что трусить? Ниррин позвала Тиас и Тоас, положила руки на головы им и, решившись, выскочила наружу, чуть не зацепив каблуком туфель порожек.

Яркое полуденное солнце ударило по глазам, лучи коснулись жаром макушки, и Ниррин с удивлением поняла, что с начала всех ее бед она не заметила, как сменились сезоны и настало лето. Она вдохнула запах разогретой плитки, закрыла глаза, подставив лицо под ласку светила, и впитывала, заново открывала для себя звуки города.

Голоса, тихий свист ветра, перезвоны, перестуки, шаги, шум транспорта — все звучало по-старому, но и как-то по-новому, чуждо. Ниррин не ощущала себя дома, но больше не ненавидела улицы.

— Идем? — позвал ее Лекс.

С фейри оказалось очень комфортно: Лекс и Ойр замечали что-то интересное, обсуждали, думали, как это можно использовать, спрашивали и Ниррин, и она не чувствовала себя ни чужой, ни лишней.

Фейри привели ее в незнакомое кафе с террасой с видом на небольшой сквер.

— После настоящих цветов и деревьев эти так странно выглядят, — заметила Ниррин, касаясь инфопанели, встроенной в столик, и принялась читать меню.

— Все-таки в людях есть понимание красоты. На мой взгляд, это довольно интересный способ украсить мертвую землю, — ответил Лекс, разглядывая сквер.

Они сделали заказ, и мужчины стали обсуждать эстетические пристрастия людей в сравнении с фейри, и многих вещей в дискуссии Ниррин не понимала, а уточнять не хотела — она слушала голоса и щурилась, подставив лицо солнцу. Ласковое тепло напитывало каждую клеточку ее тела, обновляло, выжигая весь накопившийся мрак.

— Эй, соседний столик скоро прожжет в нас дырку взглядом, — наклонился к ней Ойр и аккуратно указал влево.

Прощаться с состоянием покоя не хотелось, но гармония оказалась нарушена, и Ниррин обернулась. За соседним столиком сидели подружки Ирииды, которые пытались «утешить» ее в кафе после первого суда. Ниррин отвернулась.

— Не стоит на них обращать внимания, это дети.

— Маленькие и злые? — хмыкнул Лекс.

Им принесли рассыпчатую кашу и травяной отвар, заказанный фейри.

— Ни стыда, ни совести! — возмутился звонкий, молодой голос. — Чуть не убила брата, еще и сюда заявилась! А эти мужчины? Ей мало инквизитора ше'Ати? Фу, я не желаю сидеть в одном месте с изгнанницей!

Ниррин сжала ложку.

— Дурищи малолетние, — нахмурился Ойр. — Не слушай.

— У них нет собственных мыслей, они повторяют за взрослыми, — печально улыбнулась Ниррин.

Вернувшись домой после работы, Ниррин отказалась от ужина, однако пришлось терпеть переодевание в очередное прекрасное платье.

Ниррин, наверное, полчаса стояла у комода, прежде чем достала браслет инфопанели и надела на руку. Она вышла в Сеть и словно окунулась в колодец с тухлой водой. Ее изгнание называли карой за страшное преступление, справедливым возмездием за издевательства, недостаточным наказанием за омерзительные поступки.

Так ли невинна ресса Орхард, как это выглядит? Разве могла она не знать о поступках собственной племянницы? А может быть, изоляция ресса Идейна Орхарда была ее планом, а изгнанная Ниррин, которую она хотела вознести к вершинам, стала разменной монетой, чтобы глава клана не лишил ее места главы рода?!

Ниррин зажмурилась до звездочек перед глазами. Противно, мерзко читать такое о себе, но это… затягивало.

Ниррин Дэлла Орхард после изгнания за баснословную сумму купила особняк у рода Орхардов! Сделку одобрили и глава клана, и глава рода! Откуда у изгнанницы деньги? Оплатил ли эту прихоть для нее инквизитор первого ранга Кедеэрн ше'Ати, покровитель Ниррин Дэлла Орхард? И если да, то какие между ними отношения? Неужели фейри безумно влюбился в преступницу?!

Она погружалась все глубже, к самому дну колодца. Наконец, Ниррин увидела свежую статью в «Сплетнике» об Идейне.

В дружественной обстановке прошел банкет в честь нового наследника рода Орхардов. Ресс Идейн Орхард вернул себе законное место наследника, несмотря на козни его скандальной сестры, изгнанной из клана.

Рядом с ним все время находилась ресса Леорой Хардж, и мы имели честь наблюдать весь вечер эту прекрасную, гармоничную пару, перенесшую столько тягот! Разве не потрясающе, когда два любящих сердца, преодолев все трудности, наконец-то могут наслаждаться положенным им счастьем в мире и спокойствии?

Статью, слишком милую для «Сплетника», наверняка заранее оплатили. В конце было изображение Идейна и Леорой, счастливой пары, победившей зло. Победившей Ниррин.

Загоревшаяся внутри ярость выжгла все солнечное тепло, стерла умиротворение. Ниррин — коварная злодейка, Леорой и Идейн — ее жертвы, добившиеся справедливости. Ниррин — содержанка, окрутившая фейри, Леорой и Идейн — счастливая пара, благословленная богами.

Ниррин трясло, и она пошла в сад, однако на лестнице служанка вежливо остановила ее:

— Госпожа, подождите немного. У господина гость, вам не стоит показываться внизу, — она поклонилась. — Нам тоже запрещено до девяти вечера подходить к гостиной.

— Выход в сад только там? — уточнила Ниррин, и служанка кивнула. — Как это возможно? Я не могу обойти дом?

— Нет, госпожа. Это тайный сад, который господин показывает только избранным, от всего остального мира он скрыт магией, и единственный вход в него в гостиной.

Ниррин вернулась в спальню и открыла окно; ветер, принесший запах цветов, не охладил ярости. Но что толку от злости? Она одна против мира, считающего ее подлой женщиной.

Поэтому дом Кедеэрна — тихая пристань, где спокойно и безопасно.

Ниррин закрыла окно и позвонила Асхэ.

— Здравствуй. Я не спросила в прошлый раз. Как ты устроился? Не жалеешь, что ушел из Серебряной Руды?

— То есть не жалею ли я, что ушел с тобой? — Ниррин увидела эту привычную усмешку Асхэ. — Нет, Ниррин. Я служил тебе, а не роду. Сейчас я снова живу и работаю в храме Расфари. Заходи, если хочешь увидеться.

Когда-то Асхэ ушел из Мира-В-Вышине и оказался на улицах Железного города. Он попал в мир, о котором ничего не знал, и выжил, он стал управляющим на заводе, а, вернувшись в Железную Руду, как будто ни о чем не жалел.

— Асхэ, расскажи мне, как ты попал в Железный город.

Ниррин села удобнее, и фейри начал рассказ.

— Когда моих родителей не стало, меня забрала и воспитывала тетя. Мое будущее в Мире-В-Вышине было жестко определено: слабые фейри всегда служат кому-нибудь сильному, и я сбежал на землю. Тут пришлось учиться выживанию.

Асхэ рассказал, как полуголодным ночевал в подворотнях, подскакивая от каждого шороха, иногда спал, забившись в какой-нибудь темный угол подъезда, куда пробирался тайком; как ходил за бесплатной кровью от Ордена, и это была его единственная еда за день.

Асхэ рассказал, как однажды его поймали и продали в Башню, где он сражался на арене, пока его не выкупил сострадательный и богатый фейри. Дальше Асхэ пришел в храм Невидимых, и Расфари, нуждавшийся в помощнике, принял его.

— Потом я познакомился с тобой.

Ниррин чувствовала вину.

— Ты столько пережил, чтобы вновь оказаться в Железной Руде? Возвращайся к Орхардам. Ты не должен был идти за мной!

Ниррин злилась на себя, на Асхэ, на глупые обстоятельства.

— Ниррин, это мой выбор. Я вернусь в клан только вместе с тобой, — опять усмешка. — Может, скоро у меня появится шанс стать кем-то еще более влиятельным, чем управляющий на заводе. Жизнь нельзя предсказать, можно только справляться с вызовами, которые она нам бросает.

Ниррин задумалась, а справлялась ли она? Асхэ не дал погрузиться в размышления, спросив, как прошел ее день. Ниррин рассказала о выходе с фейри в кафе и чем это закончилось.

— После ты прочитала все статьи в Сети о себе, окончательно расстроилась и позвонила мне?

— Нет, сначала я хотела погулять, но… — Ниррин прикусила губу.

— Но у ше'Ати гости, и ты сидишь в комнате и не можешь выйти?

— Откуда ты знаешь? — и она обернулась, проверяя, нет ли Асхэ в комнате.

— Обычаи фейри. Нельзя просто так поселить в своем доме человека, даже если этот дом на земле. Он же не нарушил законы и не забрал тебя в Мир-В-Вышине?

Ниррин задумалась. Сад на земле невозможен. А если ее обманули? Забрали на острова? И именно поэтому скрывают?

— Он не стал бы из-за меня нарушать законы. Я где-то в городе, — Ниррин прогнала мысли, иначе можно и в самом деле решить, что фейри в нее влюбился.

— Долго ты собираешься жить там? У тебя есть дом, где ты — хозяйка. У фейри ты так и останешься гостьей, которую могут прогнать.

Ниррин встала, подошла к двери и убедилась, что за ней нет служанок. Сев на кровать, она ответила фейри.

— Мне здесь спокойно, Асхэ. Обо мне заботятся. Видел бы ты одежду и украшения! Меня кормят так, как не питаются и Золотые. Из дома я хожу на работу и возвращаюсь оттуда порталом... Это ведь прекрасные условия!

Асхэ вздохнул. Ниррин почувствовала, что дальше он скажет нечто неприятное.

— Ты сменила одну клетку на другую. Раньше тебе все давал род, теперь — фейри. Только он в один момент может выгнать тебя, и ты снова окажешься на улице ни с чем.

Ниррин хотела возразить Асхэ, но не смогла. Она — гость, который подчиняется правилам чужого дома, это правда.

— Но что мне делать, Асхэ? Здесь меня не ненавидят, а в городе… Я была равнодушна к слухам, но сейчас все считают меня преступницей.

— Ничьи советы не помогут, ты сама должна все решить. Сейчас ты там, где тебя не обидят. Тебе дали привычный уровень жизни. Но достаточно ли этого? Не хочешь ли ты большего, чем провести жизнь взаперти?

— Чего? — машинально спросила Ниррин.

— Ну… Вернуть свое доброе имя там, добиться успеха в работе… Или отомстить Идейну и Леорой. Они слишком хорошо живут для лжецов, тебе так не кажется?

— А… Но…

— Вот и подумай, а мне пора. Звони еще.

Десять вечера. Ниррин, как в тумане, спустилась и вышла в сад, к пруду, и ледяная вода лизнула стопы, намочила подол. Волны набегали и убегали, принося и забирая песок, и вскоре Ниррин увязла в нем по щиколотку.

Разговор с Асхэ вышел сложным. Он задал те вопросы, которые наравне с кошмарами мучили Ниррин по ночам, заставляя просыпаться в слезах.

Полная луна поднялась над деревьями, нарисовала дорожку на пруду, и Ниррин захотелось подняться по ней к черному небу и раствориться среди звезд. Вытащив ноги из песка, она пошла вперед. Колени, бедра, пояс — холодная вода неумолимо поднималась. В ее руках плескалось жидкое серебро. Дорога света не вела наверх, а, остановившись, Ниррин вновь увязла в песке. Все вокруг выглядело неживым, призрачным в ярком бело-серебряном свете.

Повернув к берегу, она ощутила себя посетителем иного мира, чужого мира. Кедеэрн стоял в беседке, прислонившись к колонне, такой же потусторонний, такой же нереальный, как вся эта ночь.

— Иди ко мне, — позвал он.

Песок вокруг ног исчез сам собой, и Ниррин пошла. Платье облепило ноги, мешаясь, а от ветра стало холодно до дрожи. Выйдя на берег, она пожелала:

— Спокойной ночи, Кедеэрн, — и ушла в дом, где золотом горели окна.

Всю ночь Ниррин лихорадило, а утром служанки вновь одевали ее и причесывали. Удобная блузка с объемными рукавами, юбка-солнце с высокой талией и вышивкой в виде ярких птиц, новые серьги и заколка для волос. Сидя перед зеркалом, Ниррин ждала, пока служанки закончат с прической.

Не была ли эта жизнь клеткой худшей, чем жизнь в клане?

«Нет, я благодарна Кедеэрну. Если бы не он, мне пришлось бы вернуться в особняк», — Ниррин ощутила тоску, очень странную и непонятную. Как она могла до сих пор скучать по пустым коридорам, по требовавшим ремонта комнатам?

И все же скучала. Скучала по щербинке в полу, оставленной, когда она впервые в жизни обула туфли на каблуках и зацепилась за ковер. Скучала по Пирту с его разговорами о несущественном по возвращению домой. Скучала по уютному кабинету, где провела бессчетные часы в работе и отдыхе.

Не только горе знал ее дом, и Ниррин казалось, что он ждал ее возвращения, звал, обещая что-то лучшее.

В мастерской Ниррин долго доказывала Рату необходимость закупки материалов строго по списку, однако фейри все пытался выгадать непонятно что. Ниррин разозлилась:

— Проект, над которым мы работаем, совершенно нов для мира! Подобные исследования не проводились, и вы это прекрасно знаете, господин Рат. Кажется, это вы говорили, что я нужна мастерской, чтобы потрясти сами основы мира. И как я должна это сделать без необходимых исследований? Или закупка обойдется слишком дорого для мастерской? Или вам нужно письменное обоснование, чтобы показать его господину ше'Ати? Так я лично могу объяснить все! Назначьте встречу.

Пальд Рат замолчал, и его глаза забегали. Внутри него жадность боролась со здравым смыслом.

— Хорошо, хорошо, госпожа Орхард, я передам ваш список, и закупка будет осуществлена в полном объеме и в кратчайшие сроки. Но лучше, чтобы она не стала напрасной!

— И не забудьте добыть сплав золота и серебра, — добавила Ниррин. — Я помню список наизусть и буду требовать образцы до последнего.

Пальд Рат поклонился и ушел из мастерской. Лекс и Ойр похлопали Ниррин.

— Ты первая, кто его разделал подчистую, поздравляем, — смеялся Лекс. — Ну, кроме его начальства, разумеется.

— Мы расскажем об этом всем сотрудникам «Мастерских», — кивал Ойр. — Слушал бы и слушал! Мне кажется, он позеленел от обиды в конце.

Фейри продолжили работу над артефактами, а Ниррин села за стол и задумалась. Раньше ей приходилось решать множеством вопросов, касавшихся управления особняком и «Олионом», она не раз спорила с Жиалем и Олленсеном, выслушивала советы Тейта, но в конечном итоге ее слово оставалось последним, решающим. А сейчас она — всего лишь конструктор, обязанный доказывать вышестоящим необходимость закупок, доказывать, что ее идеи не пусты. Это ощущалось так, словно она летела на платформе, которую резко остановили и вернули на десяток остановок назад, сказав, что дальше нет пути.

«Нет человека, который не хотел бы быть в центре внимания, не хотел бы власти», — давно сказала ей Окайо, но тогда Ниррин не поняла этих слов. Она управляла домом, «Олионом», она смирилась и готовилась управлять родом, и все это воспринималось, как данность. Теперь у нее была мастерская и помощники, но никак не слуги. Приказ Ниррин больше ничего не стоил, что расстраивало.

«Задай себе правильный вопрос и отыщи ответ», — мурашки прошли по спине Ниррин. Она злилась на Окайо, но почему-то ее советы оказались правильны.

«Кем я хочу быть? — с первой частью Ниррин справилась, но ответ не могла найти. — Я не знаю. Я не могу решить».

«Знания приходят с опытом, а их избыток усложняет решение. Нужно видеть главное, видеть суть», — в воспоминаниях говорила Окайо Ниррин, смотревшей в чашку с чаем.

Ниррин из настоящего смотрела на пустой экран.

Что главное сейчас?

Глава 9

— Ты слишком прямолинеен, Хезекин. Ларисон, годы и опыт ничего не сделали с этим твоим недостатком.

В комнате, заполненной сферами-хранилищами, пахло табаком и старостью. Дряхлый старик, закутанный в бордовый халат, полулежал в кресле-качалке. Остатки волос по бокам вытянутого черепа давным-давно побелели, а кожа стала пятнисто-желтоватой, такой сухой, словно рассыплется в пыль от малейшего прикосновения. Но маленькие серые глаза старика наполняла жизнь, его ум, в отличие от тела, становился лишь совершеннее год от года.

— Не считаю это недостатком, скорее особенностью, — ответил Хезекин. — Что вы мне скажете, господин Ольмаре?

— Никто другой не поможет тебе лучше, чем я. В моих руках до сих пор есть немного власти, — он иронично улыбнулся. — Преподаватели из академии вместе с ее ректором ходят ко мне на поклон. Судьи заглядывают с самыми каверзными делами. Я советую законникам, как лучше решать вопросы. Многие слушают меня, как им стоило бы слушать закон.

— Я прекрасно осознаю, насколько вы великий человек. Не понимаю, к чему вы это говорите.

Ольмаре вскинул брови-ниточки:

— Тебе нужна помощь, Хезекин! Что еще мог означать твой вопрос, сможешь ли ты встать во главе гильдии? Ты хочешь моей поддержки. Знаешь, сколько таких уже приходило? — вкрадчиво спросил старик.

Хезекин повел плечом. Иногда ему казалось, что старик выжил из ума и только притворялся нормальным.

— Господин Ольмаре, вы только что указали на мою прямолинейность, — возразил он. — Если бы мне требовалась помощь, я бы ее и попросил. Мне необходимо узнать, есть ли у меня возможность стать главой гильдии законников.

— Странный вопрос, Хезекин. Конечно, есть, если приложить усилия. Только тебе придется уйти из клана. Я расстроен, ты потратил мое драгоценное время на такую глупость…

И весь вид старика сообщал, насколько глубоко его огорчение. Хезекин сделал шаг к нему и наклонился, пытаясь заглянуть в глаза, прикрытые веками.

— Неужели вы ждали, когда я приду к вам? Думали, я попрошу сделать меня главой гильдии законников?

Расстройство исчезло, старик хлопнул себя по колену и рассмеялся — откуда только взялись силы в слабом теле на столь громкую демонстрацию эмоций.

— В тебе неподражаемо сочетаются прямолинейность и хитрость! Выходит, я сам предложил тебе помощь, — он потер руки, словно они озябли. — Пусть так, в конце концов, наши намерения совпадают. Я хотел, чтобы после выпуска ты работал под моим руководством, но Ларисон, эта хитрая зараза, сыграл на твоей слабости. Он забрал тебя! — от обиды по-детски дрогнули тонкие губы. — И умер! — выдохнул Ольмаре, видимо, считавший смерть крамольным поступком. — Не представляю, каким чудом он не утащил тебя за собой, но спасибо ему хоть за это.

Хезекин почувствовал себя неуютно. Ольмаре откуда-то знал, что смерть Ларисона не была случайностью.

— Не думай, что о кланах ничего нельзя узнать, кроме того, что официально расскажут, — прозорливо заметил старик. — Знаешь, чем ты хорош?

Хезекин промолчал. Вряд ли ответом было банальное знание законов. Старик пустился в длинные объяснения:

— Люди в нашей академии бывают двух сортов, — он показал два пальца и пошевелил ими. — Одни чтят законы до последней буквы, игнорируя дух справедливости и здравый смысл, а другие используют закон для достижения собственных целей, — сжав руку в кулак, он посмотрел на него и нахмурился. — А, есть третий сорт. Бездарности, которые не любят думать, но любят деньги. Этих я и за людей не считаю.

Хезекин так ничего и не понял.

— И к какому сорту отношусь я?

— Ни к одному, — довольно ответил Ольмаре. — Ты знаешь закон и чтишь, но не следуешь ему слепо. Ты используешь закон ради клана, но ни разу не помог избежать наказания преступнику.

— Или ресс Дорс пока не ставил мне такой цели, — возразил Хезекин, а Ольмаре цыкнул. — И что вы хотите сказать?

— Ты честен в сути своей, но понимаешь, что порой это качество неуместно и ненужно. Ты чтишь закон, но и принимаешь его несовершенство. Главой гильдии должен быть человек гибкий, но честный. Подобный тебе, в общем.

Старик смотрел прямо на Хезекина и даже не моргал. Стало неуютно.

— Не вижу повода считать меня таким человеком.

— Время покажет, кто прав, — философски заметил Ольмаре. — Моя помощь не гарантия победы. Тебе точно нужно еще одно резонансное дело. Твое имя должно прогреметь на весь город, Хезекин, и у тебя есть примерно полгода на это. Не буду скрывать, это я всех подговариваю снять Маата с поста главы гильдии, но, конечно, я тебе такого не говорил.

Молниеносно принимая решения, Ольмаре никогда не ошибался, что и сделало его легендой в глазах окружающих. Однако Хезекин предпочитал действовать осторожно и медленно, постепенно добиваясь своего. Дано ли им работать вместе? Или они изведут друг друга и рассорятся?

— Я подумаю над этим, господин Ольмаре, — ответил Хезекин.

— Думай быстрее. И резонансное дело у тебя под носом, не упусти его из-за чувств, — добавил Ольмаре в спину.

Хезекин не умел действовать быстро, ему требовалось все обдумать, взвесить, разложить по полочкам, и теперь, когда он летел на платформе, казалось, что он мчится в будущее, которое затянула пелена тумана.

Дома его ждала мать в своем старом платье со штопками, к которому прилагалось недовольное выражение лица.

— Ты редко появляешься дома! Хезекин, что ты скрываешь от меня? Очередную невесту? — ее тонкие губы превратились в белую линию, а брови хмурились круглыми сутками.

Он не получал ни понимания, ни сочувствия от женщины, что когда-то давно через боль и муки дала ему жизнь. Роды не сделали их близкими родственниками, а наоборот, разделили, и Хезекин словно платил всю жизнь за страдания матери.

— Да, глава клана предложил мне заключить новую помолвку.

— Что ты за мужчина тогда?! — взвилась мать, всколыхнулась юбка, потому что она топнула. — Сначала согласился жениться на этой проклятой Ниррин, а теперь на ком? — допытывалась она противным голосом. — Куда еще ты решил залезть, за кого спрятаться? — если бы она могла дышать огнем, то спалила бы весь дом.

И, может быть, не пожалела бы собственного сына.

Свыкшись с характером матери, Хезекин разговаривал с ней спокойно, как с вздорным ребенком.

— Мой брак с Ниррин поднял бы наш статус, мама. Ты стала бы получать больше денег от рода. Об этом ты не думала?

— Мне не нужны деньги ценой твоего унижения! Войти в семью, презирающую нас… Меня дергало всякий раз, когда я думала об этом! — ее плечи затряслись мелкой дрожью. — Да я сон потеряла из-за этого! Говори тогда, кто твоя новая невеста?!

Впервые Хезекин подумал, что его мать выглядит жалкой. Всего боявшаяся, жадная, нервная, как она смогла так долго прожить на этом свете? Но все же эта истеричная женщина — его мать.

— Ресс Дорс предложил мне брак с Линой Ламео, и сегодня вечером я иду с ней на концерт. Против Лины у тебя есть возражения?

— Ламео? — она осеклась, дрожь прекратилась, а в глазах заблестели слезы. — Но… Ты… Уйдешь в другой род? А я, твоя мама? А как же я? Оставишь меня одну?! Без тебя Кровавая Вдова меня уничтожит! Выгонит! Хезекин, ты же мой сын! Как ты можешь бросить меня?!

Его мать охватила паника, перешедшая в истерику. Она побледнела, задыхалась и кричала так громко, что, кажется, уже весь дом стал в курсе планов на будущее Хезекина.

— Иногда мне очень хочется так сделать, — ответил Хезекин, глядя на заламывание рук. — Ты всегда говоришь о себе и нашей семье, но ни разу за последние годы не спросила, как мои дела. И ты называешь себя мамой?

Открылся рот и закрылся, и она бросилась в свою комнату, хлопнула дверью, разрыдалась так громко, чтобы он точно слышал.

Что можно сделать для человека, которому нравилось быть жертвой? Став законником ресса Дорса, Хезекин перевез их из тесной комнаты в эту квартиру, стал давать матери денег, но она гордо не пользовалась ими. Он хотел подняться еще выше и дать ей другое положение, но мать назвала это предательством.

«А впрочем, ничего нового», — и Хезекин стал собираться.

Небольшое круглое здание концертного зала, украшенное колоннами и каменными фигурами, открывали только для концертов фейри, и получить приглашение на такое мероприятие считалось почетным. Хезекину приглашение передал ресс Дорс, пожелав хорошенько отдохнуть от работы и пообщаться с Линой.

Светлые интерьеры напоминали многие подобные места и ничем не выделялись. Хезекин поправил чуть съехавший набок жилет под пиджаком и огляделся. Где в этой толпе искать Лину? Обойдя этаж и заглянув в зал, вернулся к входу. Пришло много Золотых, с гордостью демонстрировавших прекрасные платья и костюмы отменного пошива, заглянули Серебряные, больше хваставшихся украшениями, чем одеждой, прибыло и немного Железных, одетых так же скромно, как и Хезекин.

Лина пришла с сестрами — три светловолосые женщины в небесно-голубых платьях с различными украшениями привлекали внимание. Они смеялись, что-то обсуждали и совсем не обращали внимания на окружающих.

— Добрый вечер, исса Ламео, — он подошел к девушке, и та мгновенно покраснела.

— Добрый вечер, ресс Лит. Это мои сестры…

Хезекин даже не попытался запомнить их имена. Три сестры оказались так похожи, словно их на заводе сделали.

— Нас ждет прекрасный вечер. Говорят, Мирана Ати — великолепная певица, и сегодня она впервые выступит в нашем городе, до этого ее голосом наслаждались лишь в Мире-В-Вышине, — рассказала Лина, тактично отводя Хезекина в сторону от сестер.

Так и продолжилось: пока они общались, сестры всегда находились рядом, но достаточно далеко, чтобы можно было спокойно пообщаться.

— Надо же. Ресс Дорс не сказал мне об этом, когда передал приглашение сюда.

— Ресс Дорс и вам передал приглашение? — наивные глаза распахнулись от удивления. — Какое совпадение, ресс Лит. Нам тоже. А сейчас не расскажете ли вы мне, как решили тот вопрос с фейри? Говорят, они хотели найти что-то ужасное в доме Харджей! Неужели кто-то в роде Орхардов совершил преступление?

Она горела от любопытства. Все, что он сейчас скажет, пойдет дальше по клану, а Лина станет источником самой достоверной информации о том случае.

— Это был анонимный донос в Орден, который не подтвердился, — коротко ответил Хезекин, и Лина расстроилась.

— Похоже, ресс Дорс доверяет вам. Вы оказались между двух огней и могли обидеть или Орден, или Харджей. Но вы справились с ситуацией, верно, ресс Лит? — она легко, мимолетно коснулась его плеча и мило улыбнулась.

— Да, исса Ламео. Я всегда хорошо выполняю работу.

— Не хотите подойти поздороваться? — и едва уловимым движением Лина указала в сторону, где, окруженные множеством людей, улыбались, держась под руку, Леорой и Идейн.

Он — в черном костюме с белым жилетом, а она… Темно-зеленое платье с вышивкой и рубиновое колье шли ей не меньше, чем Ниррин. Этот образ, как напоминание о прошлом, занозой засел в сердце.

— Нет, это будет лишним, — отвернулся Хезекин.

— Простите, я не подумала. Вам, должно быть, тяжело общаться с ними. Вы… любили свою бывшую невесту?

Наивность, с которой Лина задавала вопросы, напоминала, что она еще почти ребенок, далекий от светских кругов.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, исса Ламео. Это была сложная ситуация и тяжелый выбор.

— Вы хотели продолжить общение с преступницей, ресс Лит? Иначе не понимаю, о каком выборе вы говорите, ведь суд признал Ниррин виновной. Как можно любить человека, способного на такие ужасные поступки?

Хезекин остановился, остановилась и Лина. Такой ли она наивный ребенок, каким казалась? Хезекина вынуждали ответить, что Ниррин любить нельзя.

— Я думаю, мы ушли слишком далеко от ваших сестер, давайте вернемся, — и он мягко потянул девушку в нужную сторону.

— Что она здесь делает? — удивилась Лина и остановилась.

Хезекин оторвал взгляд от ее сестер и увидел… Ниррин! Она пришла с Кедеэрном ше'Ати и Тахрой ше'Исатто, и втроем они сразу стали центром внимания.

— Какая странная у них одежда! — воскликнула Лина.

Ниррин в платье цвета темного ультрамарина с вышитыми серебряными звездами словно завернулась в кусочек ночного неба. Ше'Ати в черной длинной тунике и расшитой золотом алой накидке напоминал пожар в ночи, а ше'Исатто в полностью черном облачении, но с серебряным венцом на голове как будто представлял собой страшную безлунную ночь.

Кедеэрн что-то шепнул Ниррин, положив руку на талию, и она кивнула, последовала за ним с легкой улыбкой на лице.

— Неужели она правда любовница фейри? Какой позор… Мирана Ати будет петь перед преступницей!

Хезекин передал Лину сестрам и, что-то наговорив, покинул их. Второй раз после суда он увидел Ниррин, и она выглядела еще более недоступной, чем раньше. Неужели ше'Ати забрал ее в Мир-В-Вышине? И неужели ей там понравилось? В сплетни, что Ниррин — любовница фейри, Хезекин не верил. Она бы не стала. Только не она.

— Что ты собираешься делать? Опозоришь род разговором с той женщиной? — Леорой подошла сбоку, еще шаг, и она преградила бы путь.

Хезекин остановился.

— Она вас обманула, а вы все еще ищете ее компании? — Идейн пришел следом, обнял Леорой за плечи.

Ниррин обернулась. Их разделял яркий и шумный поток людей. Едва заметное покачивание головой, и Ниррин, взяв под руку фейри, ушла в зал.

— Я не собирался говорить с ней, — ответил паре Хезекин. — Вы ошиблись.

Дали первый звонок, и все стали занимать места. Ниррин с фейри сидела в первом ряду, в то время как Хезекин — ближе последнему. Кресла заполнялись, и вскоре он едва мог увидеть ее голову, каждую минуту наклонявшуюся к Кедеэрну.

Зачем она пришла с фейри? И как им поговорить?

Концерт начался, но Хезекин не мог сосредоточиться на нем, как его соседи, явно наслаждавшиеся хрустальным голосом певицы. И они продолжали наслаждаться, когда к их ряду подлетела сверкающая серебряная бабочка. Бабочка несколько раз приближалась к Хезекину и отдалялась, словно… Звала его? Убедившись, что соседи не видят ничего лишнего, он с извинениями вышел вслед за бабочкой, а она вывела его из зала, провела по коридору до глубокой ниши между колоннами.

Там стояла Ниррин, и бабочка села ей на плечо и исчезла.

Они молчали, разглядывая друг друга, словно вновь стали незнакомцами. В платье по моде фейри Ниррин выглядела другой, нереальной, незнакомой, недосягаемой.

— Ты уставший, Хезекин, — наконец, сказала она. — Неужели в клане кто-то еще доставляет столько же проблем, сколько я?

— Нет, сейчас мало работы. Ты правда живешь с фейри?

Ниррин прикрыла глаза.

— Да, я живу в доме Кедеэрна. Он помог мне, когда я оказалась на улице.

— Полностью доверяешь фейри, раз обратилась за помощью к нему?

В глубокой, затемненной нише было трудно читать эмоции собеседника, а Ниррин еще и не смотрела на Хезекина.

«Ты его… любишь?» — это Хезекин так и не решился спросить.

— Благодаря его покровительству мне не нужно думать о еде, о доме, и у меня есть приличная работа.

Ответ Ниррин уязвил. Хезекин не смог бы дать ей привычный уровень жизни, а фейри, судя по всему, дал еще больше. Он мог сказать лишь одно:

— У тебя есть свой дом, Ниррин.

— Денег, что мне платят в мастерской, не хватит на содержание особняка. Их не хватит даже на оплату слуг. Как я могу вернуться туда?

Ниррин с грустной улыбкой посмотрела на Хезекина. Она, стремившаяся решать все самостоятельно, теперь зависела от фейри. Она с благодарностью принимала милость инквизитора. Кедеэрн ше'Ати уже влиял на Ниррин, что могло в будущем сыграть роковую роль. И это все из-за тайн Окайо Орхард. Молчать дальше было бы преступлением.

— Есть документ, о котором ты не знаешь и который все увидят после свадьбы Идейна и Леорой. Я покажу его тебе, но никому не говори об этом. Я нарушу закон.

Ниррин закрыла браслет на его руке.

— Их свадьба скоро состоится. Тебе не нужно рисковать. Хезекин, я уже не исса, чтобы ради меня ты нарушал правила.

— Это было ложное обвинение.

«Резонансное дело у тебя под носом», — стукнули в голове Хезекина слова Ольмаре. «Если доказать ее невиновность…» — дерзкую мысль оборвала сама Ниррин, сжавшая его руку так, что острая грань браслета впилась в кожу.

— Не надо, Хезекин.

— Я считаю, что тебе лучше увидеть документ сейчас, пока ты не стала окончательно зависима от фейри. За оставшееся время ты сможешь решить, как действовать. Я хотел, чтобы ты знала с самого начала, но не мог нарушить приказ. Тогда не мог. А сейчас жалею, потому что все сложилось бы иначе.

Ниррин отпустила его руку.

— Если ты правда готов нарушить закон, обещаю, я как следует все обдумаю. И никому ничего не расскажу. Клянусь.

В темноте мерцали камни в ожерелье Ниррин. Блеснули и ее темные глаза, блеснули, как раньше, когда она находила что-то интересным.

Хезекин поднял руку, открывая экран, развернул Ниррин, прижав к себе спиной, и нежный фруктовый запах ее духов окутал их. Длинные строки появились на экране. Текст сообщал, что со дня подписания документа Ниррин Дэлла Орхард является единственной владелицей фабрики крови, а Окайо Орхард — управляющей фабрикой.

Ниррин внимательно прочитала и то, как распределялась прибыль. Выходило, что ее ежемесячный доход от фабрики равен двум содержаниям, выделяемым раньше, все остальное шло, как и прежде, Окайо Орхард, а следовательно, всему роду.

Увидев даты и подписи, она спросила:

— Как это возможно? Здесь не хватает Дорса. Значит, этот документ — пустышка?

Возмущения, злости на фейри ожидал Хезекин, но никак не логичного вопроса о главе клана.

— Фабрика с самого основания принадлежала не какому-то клану, а конкретному человеку, и она переходила по завещаниям или иным документам от владельца к владельцу. Ресса Орхард составила этот документ, чтобы в крайнем случае ты не осталась без средств и положения.

Ниррин дрожала, Хезекин обнял ее и заметил, что она слишком похудела — плечи и ключицы заострились еще сильнее.

— Ты прав, знай я об этом, все сложилось бы иначе… Я не нарушу клятвы и не подведу тебя, Хезекин. Нам пора возвращаться в зал, иначе могут быть проблемы.

Хезекин не хотел отпускать Ниррин, но она опять ушла, оставив его позади. Догонит ли он ее когда-нибудь?..

Глава 10

Ниррин вернулась в зал, и больше ее не тревожили ни шепотки вокруг, ни пристальные взгляды, ни Леорой с Идейном.

Кедеэрн внимательно слушал певицу, как и его жутковатый коллега, и Ниррин тоже сделала вид, что ее интересует сцена и фейри с золотистыми локонами. Мучил вопрос: почему Окайо не рассказала ей о документе? Он менял все, совершенно все! Разве Ниррин не смогла бы сохранить тайну до нужного момента? Знай она, не ощутила бы себя брошенной и ненужной…

Песня закончилась, и Кедеэрн присоединился к аплодисментам других слушателей.

— Тебе не понравилось? — спросил, наклонившись.

— Нет, все прекрасно, я задумалась, — и она тоже стала хлопать.

Началась новая песня, и тишину в зале нарушал лишь хрустально-звонкий голос.

Кедеэрн воспользовался ее неведением и уязвимостью, чтобы навязать новые условия покровительства, и в то же время спас от жизни на улице. Злость и благодарность смешались, и противоречие поедало, разрушало ту хрупкую веру в добро, родившуюся после стараний Лекса и Ойра. Нет, Лекс и Ойр — простые работники, и они могут быть добрыми, а вот те, кому дана власть, никогда не помогают бескорыстно.

Концерт закончился оглушительными овациями.

— Идем, — Кедеэрн опять обнял ее за талию и повел к выходу.

Что всегда поражало Ниррин, вокруг инквизиторов словно пузырь образовывался — люди держались на почтительном расстоянии, открывая пустой проход там, где неизбежно должна быть толпа. Планировалось это или нет, но на выходе из зала они столкнулись с Леорой и Идейном.

Изумрудное платье и рубиновое колье — Леорой, повторившая образ, заняла ее место, стала ей, и Ниррин словно лишилась собственного прошлого.

— Господин ше'Ати, уместно ли было приводить Ниррин сюда? — сощурилась Леорой, прикрыв лицо веером.

— Ресса, сегодня для всех выступала моя родственница. Вы лучше Мираны Ати из Дома ше'Ати знаете, кто достоин приглашения?

Ниррин посмотрела на Идейна. Скучающее лицо, словно он проспал весь концерт и теперь пытался придумать занятие повеселее, нехарактерный для него прищур глаз.

— Разумеется, Леорой ничего такого не хотела сказать, — опередил он спутницу. — Простите, нам пора. Всего доброго, господин ше'Ати, Ниррин, — и мужчина увел свою спутницу.

Но что не так с Идейном?

Ниррин только дома осознала: брат был абсолютно равнодушен! Ни одного злого взгляда, ни одного колкого комментария, словно она пустое место, а не предавшая сестра! Каким он был на суде и каким предстал теперь… Словно совершенно разные люди!

«И он называет меня по первому имени!» — Ниррин покачнулась.

«Прости меня, Дэлла», — эта тихая, полная отчаяния просьба в суде показалась странной, именно тогда Ниррин подумала, что вот он, ее брат, ее Идейн! «Все дело в имени. Все дело в нем…» — Ниррин подошла к окну в спальне, но не стала открывать. Когда же Идейн изменил обращение к ней?

— Госпожа, мы…

Ниррин подняла руку, останавливая служанок.

— Зайдите позже, — приказала она.

Что случилось с Идейном? Мог ли он из-за злости изменить обращение? Или он тем самым подчеркнул, что они больше не семья? В этом Идейне Ниррин не чувствовала ничего родного. Одна догадка, одна смутная мысль морозом прошлась по коже. А было ли чудо? Правда ли боги отозвались Леорой?

— После концерта ты загрустила. Что случилось? — в спальню зашел Кедеэрн, уже переодевшийся в домашнее. — Лит обидел? Или та женщина?

Он подошел к Ниррин, повернул ее к себе. Янтарные глаза фейри светились от переполнявшей их магии — он злился.

— Ты сама захотела выйти в свет. Уже забыла, что обещала мне?

Кедеэрн согласился взять ее на концерт лишь с условием, что Ниррин не пожалеет, не впадет вновь в хандру, которая разрушительно повлияет на работу. Он сразу сказал, что туда придут все, кого она не хотела бы видеть. И именно поэтому Ниррин пошла — столкнуться лицом к лицу со страхами, испытать себя.

— Нет, Кедеэрн, все в порядке, — она аккуратно убрала руку фейри. — Я не выглядела нищенкой, со мной рядом был ты, и этого оказалось достаточно, чтобы больше не бояться осуждения. Меня беспокоит другое.

Сияние в глазах фейри погасло — он поверил, успокоился и ждал, что она расскажет.

— Идейн был таким странным, словно другой человек. Ты… не почувствовал в нем никакой магии?

— Твой брат был безнадежно болен и после выздоровления стал другим, — Ниррин кивнула. — Ты думаешь, не мог ли демон вылечить его и изменить?

Демон… Та жуть, с которой столкнулась Ниррин. Могла ли Леорой устроить что-то подобное, чтобы сломать Идейна?

— Ты говорил, Окайо подбросили целую шкатулку. Леорой могла использовать не одного демона.

Фейри прищурился.

— Превратить твоего брата в другого человека мог только подселенец. В обмен на исполнение желания эти высшие демоны занимают тело человека и поглощают душу. Если твой брат заключил договор с ним, то его уже нет.

«Идейна нет…» — Ниррин сжала руку.

— И как понять, что человек стал демоном?

— Подселенец некоторое время до поглощения сосуществует с душой человека, завладевает его воспоминаниями и навыками. Но как бы демон ни старался, его истинная натура все равно будет проявляться. Для окружающих это выглядит так, будто человек меняет свои привычки, — фейри рассказывал невероятные вещи, и это вновь напомнило Ниррин, что они живут в совершенно разных мирах. — Подселенец, занявший тело, не владеет никакой магией, но на человеке, заключившем договор, появляется особая метка, — фейри замолчал, словно понял, что сказал лишнее.

— И если есть такая метка… — повторила Ниррин.

— Орден Туата обязан уничтожить демона, — закончил он, а она вздрогнула. — Но не все так просто. Инквизитор должен получить заявление трех родственников о том, что они подозревают подселение. Только тогда человека можно будет вызвать на допрос, где его осмотрят в поисках метки. Либо инквизитор сам должен увидеть метку и задержать человека до выяснения, просто это татуировка или все-таки знак демона. Знай, что уничтожение демона ведет к смерти тела. Уверена ли ты, что твой брат не мог просто измениться?

Ниррин сцепила руки в замок — фейри говорил о демонах, как о какой-то бабушкиной вазе, а ей было жутко и противно. Ее брат изменился, верно, но повод ли это подозревать демона в нем?

— У меня нет полной уверенности. Я и правда могла быть плохой и невнимательной сестрой, — спешно добавила она, жалея о вопросе.

— Я не трону Идейна, пока не увижу метки или пока не будет заявления, — заверил ее фейри. — Отдыхай, Ниррин, ты достойно держалась сегодня.

От легкой, незначительной похвалы стало легче.

— Спасибо, Кедеэрн. Но было немного неловко притворяться, что у нас есть чувства.

— Иногда подыгрывать слухам весело.

Фейри ушел, служанки помогли переодеться, и, наконец, она осталась одна. Ниррин ворочалась, не в состоянии уснуть. Мысли скакали от странного поведения Идейна до открывшейся ей тайны.

У нее есть деньги! Есть дом! И целая фабрика! И никакой зависимости от клана! Она закуталась в одеяло по самую шею, а потом вытащила из-под него руку.

Ниррин из прошлого, носившая серьгу, имела право владеть и домом, и фабрикой. Она видела себя со стороны, сидевшую за столом в кабинете. На ней — домашнее платье с мягким корсажем, в ней — размышления, как за месяц не выйти за рамки бюджета. Серьга блестела в ухе напоминанием о долге перед родом и слугами. И она, вскинув голову, посмотрела прямо в глаза и сказала:

— Кровь в тебе не изменилась из-за чьего-то решения. Я — это ты, ты — это я. Мы одно. Не будь глупой, забери положенное.

Ниррин дернулась, и видение, вызванное дремотой, исчезло.

Она из сна права во всем.

Но что делать, если Дорс предложит вернуться к Серебряным? А возможно ли это после такого тяжелого обвинения? И нужно ли возвращаться, раз есть покровительство?

Фейри привел ее в роскошный дом, пообещал комфортную жизнь... Ниррин не знала никого, кто в такой же ситуации гордо отказался бы и ушел умирать на улицу. «Плата за помощь фейри могла оказаться непосильной, — в словах Окайо, обидевших ее после похищения Дирретом, теперь Ниррин слышала горечь. — Представь, что я согласилась, тебя тут же нашли, все счастливы… А через десять лет ко мне придет фейри и потребует фабрику крови. Или потребует, чтобы ты стала его служанкой в Мире-В-Вышине».

Если бы Ниррин знала о документе, не согласилась бы на покровительство, обратилась бы за помощью к Асхэ или Хезекину, они бы точно нашли уголок, где она дождалась бы получения и дома, и фабрики!

«Я распорядилась жизнью моего ребенка, а, оказывается, это было не нужно… — слеза скатилась по виску. — Надеюсь, моя дочь полюбит фейри. Теперь я не уверена, что он хитростью не сделает ее своей женой», — глаза защипало.

Неужели она так малодушна?

Нет, нет, и нет! Одинокая женщина без семьи, владеющая фабрикой, готовая мишень. Покровительство Дома ше'Ати пригодится, но использовать его нужно с умом.

Что теперь делать? Как быть?

Можно вернуться в Серебряную Руду. Каково будет Леорой, когда та все узнает? Ниррин улыбнулась. Она не могла ответить клану, сбросившему ее на самое дно, потому что не имела ни средств, ни сил. Но вот они появились, а желание мстить — нет.

Но если ее брата убил демон…

Ниррин подскочила, сжав одеяло. Сердце громко стучало, а внутри разливалась ненависть. Если Идейна уничтожили, она уничтожит Леорой и всю ее семью!

Испугавшись собственных мыслей, она легла и накрылась одеялом с головой.

Вечером, убедившись, что рядом с комнатой нет никого, Ниррин позвонила Хезекину.

— Ты не знаешь, в каком состоянии мой дом? Что с прислугой?

— Ты хочешь переехать? Сейчас неподходящий момент. Пожалуйста, Ниррин, оставайся в тени до дня, когда все узнают о том документе. Если ты не хочешь жить у фейри, я могу найти временный вариант. Дай мне день.

— Хорошо, — согласилась она и убрала браслет в комод.

Через день Ниррин спустилась в гостиную с сумкой с вещами, подошла к Кедеэрну и положила на столик медальон.

Фейри, что-то читавший в инфопанели, убрал экран и с прищуром посмотрел на нее:

— Что случилось?

— Здесь я набралась сил и пришла в себя. Не смею больше злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Ты же не будешь ночевать в мастерской? — строго спросил он.

— Нет.

Кедеэрн осмотрел ее одежду: свитер, пыльно-серые штаны и ботинки с высокой шнуровкой — тот вид, который ему не нравился.

— Разве тесные башни с кучей народа лучше моего дома?

— Это ненадолго. Потом я вернусь в Серебряную Руду.

Подозрение проскользнуло во взгляде Кедеэрна, словно он решал, что повлияло на желание Ниррин переехать. Взгляд глаза в глаза стойко выдержала — не зря ее учили владеть собой!

— Когда переедешь в Серебряную Руду, сообщи. Я пришлю твою одежду и украшения. Не возражай. Я все равно не могу носить платья и женские ожерелья. И вот, держи.

Перед Ниррин появилось украшение: тонкая цепочка с серебряной подвеской в виде расправившей крылья птицы. Когда щелкнул замочек иподвеска легла поверх свитера, странное чувство посетило Ниррин, словно птица и она — единое целое. Фейри улыбнулся.

— Эта птица — феникс, но не думаю, что ты знаешь о такой. Прошу, — и он открыл портал.

Серебристая пленка колебалась в воздухе и, оглянувшись на мгновение, Ниррин попрощалась с прекрасным садом. Шаг, короткое падение, и перед ней — коридор в мастерской. Позвав Тиас и Тоас, она вышла на улицу. Ночь, тишина.

Совсем недавно и одновременно с этим ужасно давно она ждала паромобиль, мечтая поскорее вернуться домой с презентации дядюшкиных ламп. Тогда проблемы клана существовали где-то в стороне, тогда дома ждал брат, и жизнь казалась незыблемой, неизменной, предопределенной.

Ниррин шла по широким и пустым улицам. Ее будущее неизвестно, ее положение в обществе непонятно, и это не злило, не раздражало. Впервые в жизни Ниррин ощущала себя свободной.

Она сделает все, чтобы сохранить подаренную судьбой независимость.

Ночь оказалась слишком теплой для свитера, и легкий ветерок не спасал. У спуска в Железную Руду ее уже ждали и Хезекин, и Асхэ.

— Я задержалась, — улыбнулась она мужчинам.

— Не страшно. Идем, — позвал Хезекин, забрал сумку с вещами. — Идти недалеко, к одному из доходных домов Железных. Ты поживешь в гостях у господина Крнера и его семьи.

Вновь спуск с вершины к подножию холма, но в этот раз здесь же, среди скромных добротных домов, путь и завершился.

Ниррин когда-то слышала фамилию Крнера. Но когда? И в связи с чем? Она вспомнила, как только увидела круглолицего мужчину с залысинами у висков. Дело «Дифи».

— Добро пожаловать, добро пожаловать! Как вас много! Исса… Ох, простите, госпожа Орхард, вас сопровождают очень красивые мужчины! И такие собачки… Не очень милые, конечно, но зато точно отпугнут недоброжелателей!

— Здравствуйте. Спасибо, что вы согласились принять меня на некоторое время в своем доме, — кивнула она мужчине.

Крнеры снимали целый этаж: пять спален, кабинет, кухня и две ванны. Поскольку старший сын женился и решил вить семейное гнездо в другом месте, у них освободилась спальня. Интерьеры отличались простотой: гладкие, покрашенные светлой краской стены, каменные полы, никаких скульптур, ваз и картин. Чистота, свет и простор.

— Вот моя жена, Ринада, и она все-все вам покажет и расскажет! И вообще, по любому вопросу — к ней.

— Здравствуйте, госпожа Орхард, — полноватая блондинка умело скрывала возраст макияжем, но не могла скрыть сияния доброты в глазах. — Вот ваша спальня, располагайтесь. Я пока подготовлю легкий перекус, приходите на кухню, как закончите с вещами. Молодые люди, можете тоже зайти.

— Нет, спасибо, госпожа Крнер. Мы уйдем, как только скажем Ниррин пару слов, не беспокойтесь, — ответил Хезекин.

— Хорошо, ресс Лит, но мы всегда рады видеть вас в гостях.

Шурша платьем, женщина удалилась.

Ниррин вошла в спальню: железная кровать с матрасом, железные комод и тумбочка, железный шкаф — простая, строгая обстановка без единой лишней детали, явно подходившая мужчине. Хезекин поставил сумку там, где указала Ниррин.

— Мне на самом деле пора идти. Если коротко, ресса Орхард собирается объявить через издания в Сети, что фабрика принадлежит тебе. Это не даст Дорсу замолчать инцидент. Сама понимаешь, любопытных будет очень много, так что тебе лучше не показываться на людях некоторое время после публикации.

— Да, хорошо. Крнеры выглядят гостеприимной семьей, думаю, со мной все будет в порядке.

И Хезекин ушел. Оставшись наедине с фейри, Ниррин села на кровать.

— Ты знаешь, о чем он говорил?

— Не очень понял, но, похоже, это какая-то тайна, так что не буду ничего спрашивать, — Асхэ сел на корточки перед ней и взял ее руки в свои. — Я не должен был оставлять тебя одну.

Он хмурился, словно и правда совершил самый ужасный проступок в мире.

— Ты оставил меня у друзей, — Ниррин грустно улыбнулась. — Я и предположить не могла, что Шейлих погибнет, а Арона выгонит меня…

Ниррин ощутила тепло от магии Асхэ, оно распространялось от кончиков пальцев к сердцу, и на душе стало легче, словно с нее сняли тяжелый груз.

— Не надо — она убрала руки. — Не все печали нужно уменьшать магией.

Асхэ посмотрел на свои руки, а потом на Ниррин. Сожаление, раскаяние, печаль — все смешалось в его глазах и лице. У него отросли волосы, и он убрал их в короткий хвостик, под глазами — тени от недосыпа, но даже так он оставался красивым фейри.

— Если бы я не оставил тебя, ты бы не страдала так сильно. Ниррин, ты все, что есть у меня на этой земле, и я безгранично предан тебе.

Она улыбнулась:

— Такие слова говорят любимым.

— Или семье.

«Знаешь, ты очень похож на Эдхаса Орхарда, которого похитили фейри», — хотела, но не могла произнести Ниррин.

— Мы столько лет вместе, что стали одной семьей, — однобоко улыбнулся фейри. — Если бывшему слуге позволено такое говорить, — Асхэ поднялся, отряхнул брюки. — Инквизитор ше'Ати окружил тебя роскошью, но роскошь никогда не лечила раны на сердце. Я боялся, что ты сломаешься.

— Я выгляжу такой хрупкой? — с удивлением спросила Ниррин, чтобы скрыть неловкость.

Она чуть не сошла с ума от кошмаров, поддалась ухищрениям фейри, не замечала течения времени, погрязнув в боли и горе, но как-то удержалась на краю, не упала в пропасть, потому что роскошь, хоть и не избавила от боли, но спасла от голода.

— Мы не механизмы, нас лечит слово и сострадание, а бриллианты на него не способны, — справедливо заметил фейри.

— Теперь все в порядке. Ты прав, ничьи советы не помогут, я должна самостоятельно выбрать новый путь. За меня с этим никто не разберется.

Фейри и человек, мужчина и женщина, бедный и богатая — их единение, их понимание слов друг друга словно самая настоящая магия, озарившая темные дни. Резкость суждений Асхэ не оттолкнула Ниррин, а он не считал ее безвольным механизмом. Они разглядели друг друга и услышали, каждый из них желал другому лишь добра. Они, одновременно и похожие, как брат с сестрой, и разные, как огонь с водой, не представляли жизни друг без друга. Ниррин могла отдалиться, но потом пришла бы к Асхэ, а он дождался, все обдумал и, как всегда, угадал тревоги и подсказал путь.

Асхэ кивнул:

— Ты боролась за жизнь безнадежного брата, теперь же борись за себя.

И, попрощавшись, ушел, пообещав заглянуть через несколько дней.

Кухня Крнеров претендовала на какое-то подобие шика, потому что на окнах висели шторы, красные с желтыми вытканными узорами, а в остальном обстановка выглядела очень простой: железный гарнитур, простые газовые плитки и лампы, выделялся только стеклянный обеденный стол с застиранной белой скатертью. Ниррин ждала госпожа Крнер и теребила угол той самой скатерти.

— Прошу, еда у нас скромная, но, обещаю, вкусная. Тут каша и кисель, — Ринада подвинула тарелку и кружку ближе к Ниррин. — Скажите, госпожа…

— Можно просто Ниррин и на «ты», — попросила она.

Вежливое обращение сразу напомнило о служанках Кедеэрна.

— Взаимно. Я просто Ринада, — кивнула довольная женщина. — Ты скажи, если не хочешь знакомиться с детьми, они тогда и не подойдут к твоей спальне. И вообще, что тебе нужно для жизни? Едой да водой мы тебя обеспечим, даже не волнуйся! А что еще? Сходить с тобой в магазин за одеждой? Я знаю несколько приличных…

— Ринада, мне не нужно ничего, кроме еды и спальни. Еще я работаю, поэтому меня не будет дома с девяти утра до четырех вечера, но я могу задерживаться.

— А как нам тогда узнать, что все в порядке, что не случилось ничего в пути? Мы обещали присматривать за тобой!

— Я использую порталы, не хожу по улице. Я работаю на фейри.

Ринада сначала удивилась, а потом нахмурилась.

— Нормальная работа, надеюсь? Ты скажи, мы с мужем можем подыскать тебе приличное место, подобающее тебе!

Ринада казалась немного нетактичной, но в то же время она горела желанием оказать ответную услугу, сопоставимую со спасением ее мужа от тюрьмы.

— В мастерскую меня взяли, когда я еще была в клане. Спасибо за поздний ужин, а сейчас я бы хотела лечь спать.

— Да-да, конечно! Спокойной ночи!

Матрас был жестковат и комковат, подушка — вообще каменной, а одеяло очень тонким. За малый промежуток времени Ниррин сменила несколько домов, познакомилась с разной жизнью.

Простой быт Ароны и Шейлиха, запертых с ребенком в однокомнатной квартире. Роскошный дом фейри, по сравнению с которым меркли особняки Золотых. Сносные, простые бытовые условия Крнеров, заслуженные многолетним трудом. И был, в конце концов, ее собственный дом, старый, нуждавшийся в ремонте, но в котором она жила только с братом.

Такая разная жизнь, такие разные условия, такие разные судьбы. Но ничья жизнь не была идеальной, все сталкивались с проблемами и бедами, и нельзя сказать, что Ниррин было хуже всех. У нее свои проблемы, а у Ароны — свои. Крнеры не поймут ее былой преданности роду, а она — их гордости столь простым жильем.

Своя беда ближе, важнее. Но как иногда полезно посмотреть по сторонам и понять, что ни одна жизнь не обходится без страданий и лишений! Необходимо понять, что у каждого собственный бой с жизнью, персональное сражение за счастье — такое, как его видишь ты, а не кто-то другой.

Когда Ниррин пришла в мастерскую в свитере, Лекс подозрительно спросил:

— Эй, тебя что, ограбили?

— А мы готовились к новой порции красоты, — вздохнул Ойр.

— Что с образцами? — сразу перешла к делам Ниррин.

Постепенно в мастерскую привозили образцы металлов, и фейри работали с ними, составляя подробные отчеты, которые Ниррин изучала и анализировала, структурировала данные.

— Мы устали! Мы хотим передышку! — заныли фейри. — Это ужасно скучная работа!

— Зато уже есть результаты. Я даже знаю, из чего соберем новый прототип механизма для взбивания смесей. Я оформлю заказ на детали, передайте его потом, кому следует.

Несколько образцов металлов и сплавов сохранили в себе магию, их держали отдельно и проверяли каждый день: не исчезла ли, не развеялась ли, и пока все шло отлично.

— Вообще было бы неплохо «Мастерской чудес» заключить контракт с каким-нибудь заводом, который будет работать над нашими заказами…

— Нам пока нечего заказывать, — отрезал Лекс, накладывавший магию на очередной брусочек.

— Но об этом как минимум стоит подумать, чтобы потом не было поздно.

Ниррин занялась безнадежным трудом: просматривала эскизы, созданные за последнее время, и безжалостно удаляла все провальное. Фейри были правы, когда называли ее идеи бредом.

Но вот один документ отличался: никаких схем и рисунков, только текстовое описание, похожее на заметку. «Механические птицы, которые будут летать и петь. Нужен легкий металл. Возможно ли украшение перьями?» — прочитала она.

Летающие механические птицы. Поющие механические птицы.

— Лекс, Ойр, подойдите и скажите, что думаете.

Фейри прочитали заметку.

— А что, ваши механические птицы не летают? — спросил Ойр.

— Нет. Они сидят на одном месте, могут раскрывать крылья, поворачивать головы, и их нужно заводить раз в сутки. Еще они не поют, только щелкают.

— Я не думаю, что они будут пользоваться спросом в Железной Руде, — высказался Лекс, почесав бородку.

— Зато, думаю, в кланах эту новинку оценят, особенно если кто-то из Золотых введет моду на такую птицу в доме, — Ниррин побарабанила по столу.

Раяна не раз задавала моду на какие-то мелочи. Не поможет ли она? Птица может стать первым успехом «Мастерской чудес» в магомеханике.

— У нас нет своего производства, сейчас будет лучше сосредоточиться на каких-то уникальных вещах по большой цене, чтобы мы могли заказывать детали малыми партиями. К тому же, Лекс, Ойр, а что мы будем делать, если, например, за неделю надо будет собрать много механизмов? Нас троих не хватит.

— Для начала нам нужен механизм, который мы будем собирать в таких количествах, — остановил ее рассуждения Ойр, и Ниррин показалось, что он какой-то раздраженный.

— Я займусь птицей, — объявила Ниррин.

— Думаю, это хорошая идея, — похвалил Лекс.

Ниррин улыбнулась.

Глава 11

Ойр стал задерживаться на работе без видимых причин и перестал шутить и насмехаться. Ниррин заметила это на третий день, когда он опять сидел над образцами в конце рабочего дня.

Лекс ушел десять минут назад и не мог ничего подсказать. «Все будет хорошо, если я просто спрошу? Я спрошу осторожно, он расскажет, только если захочет», — Ниррин вдохнула.

— Ойр, ты в порядке?

Он продолжил сидеть за столом, чуть ссутулившись. Ниррин стала убираться, желая побыстрее уйти от неловкой ситуации.

— На самом деле, нет, — фейри повернулся. — В городе я живу с мамой, и к нам приехал погостить мой брат из Мира-В-Вышине.

Он замолчал, и Ниррин аккуратно спросила:

— Вы с ним поссорились?

— Нет. Просто он младше меня, но уже пятнадцать лет служит рыцарем королевы благого двора, а я просто работник в мастерской. На мой взгляд, нечего гордиться тем, что тебя постоянно таскают за собой для важности. Я хотя бы что-то полезное делаю!

Ниррин показалось, или Ойр скрипнул зубами? Соперничество между братьями — обычное дело. Что же сказать? Ойр вздохнул:

— Ладно. Я выговорился, мне легче, спасибо. Брат через три дня уйдет обратно ко двору, и все станет, как прежде.

— Опять проблемы дома, Ойр? — фейри подскочил и поклонился вошедшему Кедеэрну. — Что на этот раз?

— Ничего, господин ше'Ати, ну, то есть ничего нового, — Ойр поежился, сделав еще более несчастное лицо.

Ниррин никак не могла привыкнуть к неожиданным появлениям фейри. Он приходил порталом в любой момент, поэтому в мастерской никто и никогда не отдыхал дольше нескольких минут, а если и отдыхал, то непременно с каким-нибудь артефактом в руках для вида.

Кедеэрн повернулся к Ниррин и сказал:

— Я уверен, наш конструктор скоро придумает нечто удивительное, что прославит вас троих на весь мир.

— Что? — удивилась она.

— Ойр очень хочет сравняться в славе с братом. Помоги ему, Ниррин, — с улыбкой попросил фейри.

— Господин ше'Ати, — Ойр покраснел и лицом, и шеей, — за что вы так со мной…

— Не знаю, чего ты стыдишься. Иди домой или погуляй где-нибудь, развейся.

— Да, господин ше'Ати! — Ойр поклонился и убежал, оставив после себя небольшой бардак.

Ниррин не знала, что сказать. Завтра она сделает вид, что разговора не было.

— Я узнала мечту Ойра без его согласия, — в ее голосе прозвучал упрек.

— Твое отличное воспитание можно принять за холодность. Интерес к чьей-то жизни не всегда бестактен. Ты задержалась из-за Ойра или все-таки будешь ночевать здесь?

Ниррин посмотрела на Кедеэрна, одетого в черную форму Ордена. Строгий, собранный, жесткий, сейчас он словно очеловечился, стал проще и тянул ее за собой. «Остановись. С ним нельзя общаться, как с другом», — сказала себе Ниррин.

— Да, я задержалась из-за Ойра и проявила небестактный интерес к его жизни. У тебя есть время? Нам нужно обсудить некоторые моменты.

Воспитание — броня, защита от ошибки, и Ниррин ни за что ее не снимет. Она открыла экран инфопанели, чтобы ничего не забыть. Контракт с заводом, дополнительные работники и, наконец, класс магомеханических изделий. Кедеэрн внимательно слушал.

— Сейчас я буду настаивать на создании дорогих и уникальных вещей, с помощью которых проще заявить о магомеханике. На что-то массовое не хватит имеющихся ресурсов, а на единичных изделиях мы сможем отработать, отточить некоторые моменты. На данном этапе мы занимаемся подбором подходящих материалов, которые не отторгают магию. Посмотри, здесь находится…

И она показала Кедеэрну отобранные образцы, магия на которых держалась уже несколько дней подряд, и забракованные.

— Мы еще не проверили все металлы и сплавы, это займет время, но таким образом получается, что область применения магомеханичеких изделий будет ограничена подходящими материалами, их характеристиками. Мы не сможем сделать из мягких сплавов, к примеру, машину для дробления камней, но за счет их малого веса можем создать красивую птицу, которая будет летать и петь.

Кедеэрн рассматривал образцы, изучал заметки в инфопанели.

— Я согласен, что заявить о появлении магомеханики нужно чем-то уникальным и ярким. Но в дальнейшем я хотел бы видеть и более полезные и доступные людям разработки, иначе магомеханику назовут пустышкой, годной лишь развлекать богачей.

— Я поняла. Будем работать.

Ниррин кивнула, из-под ресниц посмотрела на Кедеэрна. Дружелюбие и человечность улетучились, остался фейри, думающий о своей выгоде и привыкший командовать.

— Закончим на этом. У меня тоже к тебе есть разговор, — Ниррин напряглась. — Мне прислали приглашение на свадьбу. Приглашение на двоих.

Единственная свадьба, куда могли позвать инквизиторов и о которой имело смысл говорить с Ниррин, — свадьба Идейна и Леорой. Не желая ничего спрашивать, она ответила очевидным фактом:

— Разумеется. Приглашение, как обычно, для тебя и инквизитора ше'Исатто.

— Он не хочет идти на очередной бессмысленный праздник, а мне надоело уговаривать.

Ниррин передвинула несколько образцов.

— Если придете вдвоем, продемонстрируете лояльность Ордена к Орхардам, которым принадлежит фабрика крови.

Ниррин замолчала. Мог ли фейри догадаться, что она узнала о документе?..

— Это свадьба Идейна и Леорой, а не самой рессы Орхард, так что приглашение — лишь формальность.

— В таком случае не идите на праздник, — предложила она.

«Не надо, Кедеэрн!» — молила Ниррин. Перед ней блестело несколько образцов сплавов, отложенных на завтра.

— Нет, один из нас должен явиться. Пойдем вместе. Обещаю, ты будешь выглядеть прекраснее невесты.

Ниррин оперлась о стол.

— Из-за них меня изгнали из клана, а я приду на свадьбу?

«Только не злись, не злись», — уговаривала она себя, вонзив ногти в столешницу.

— Да. Придешь. Поздравишь молодоженов и преподнесешь им подарок. Они его примут.

«Все решат, что мы помирились. Тогда и говорить обо мне станут иначе», — Ниррин задумалась.

— Я не уверена, что смогу наблюдать за праздником в их честь.

Она выдохнула, выпрямилась, убрала руки со стола — на его поверхности остались лунки от ногтей. Кончики пальцев горели от боли.

— Приглашение прислали только на ужин, зайдем, поздравим и уйдем.

Неужели Кедеэрну так хотелось понаблюдать, что случится, если она и Идейн с Леорой опять встретятся?

— По-моему, это неоправданно дорогой способ развлечься.

Янтарем вспыхнули глаза фейри.

— Я должен выяснить, есть ли в Идейне подселенец.

«Вот в чем дело…» — нахмурилась Ниррин.

— Мне нужно будет наблюдать за ним?

— Его реакция на тебя, на меня, его поведение потом — все важно. Демоны жаждут развлечений, но быстро пресыщаются ими и начинают искать что-то новое. Последнего подселенца поймали, когда он мучил и убивал людей.

Ниррин представила брата с ножом, занесенным над избитой Леорой.

— Ты мог сразу сказать, что хочешь проследить за Идейном. Я пойду с тобой.

«За все ведь нужно платить, верно? В том числе и за жизнь в роскошном доме», — с такими мыслями Ниррин вернулась к Крнерам.

Сможет ли она поздравить Идейна и Леорой? Нет, она должна справиться, иначе бессмысленно возвращаться в Серебряную Руду.

А что Ниррин будет делать, когда вернется домой? Учиться управлять фабрикой? Перед этим предстоит долгий разговор с тетей… Только что сказать Окайо? И как она отнесется к ее приходу на праздник?

Оставшееся до свадьбы время прошло в работе. Ниррин не замечала, когда общалась с Лексом и Ойром, а когда — с семьей Крнеров. Все стало фоном для размышлений. Тревожных размышлений.

Идти куда-то незваной гостьей — идея плохая. Идти незваной гостьей на свадьбу к врагу — идея отвратительная.

Но раз она обещала…

В день свадьбы Кедеэрн в обед забрал Ниррин из мастерской, и дома у фейри она попала в знакомые руки служанок. Ее долго причесывали, долго красили, долго одевали, но результат стоил потраченных часов. Платье из черного шелка с открытыми плечами переливалось алым и пурпурным — в нем словно горел огонь. Макияж выделил глаза и губы, сложная прическа подчеркивала шею, но чего-то не хватало.

— Есть ли какие-нибудь украшения? — спросила Ниррин. — Достаньте ожерелья.

— Господин ше'Ати обещал принести украшения, госпожа.

— Немного опоздал, — в спальню зашел фейри с плоской шкатулкой в руках, и служанки поклонились ему. — Вы свободны.

— Мы опять будем изображать влюбленных? — вырвался у Ниррин вопрос.

Его черная туника с вышивкой золотом и серебром, прикрытая пурпурной накидкой с драгоценными камнями, гармонировала с ее платьем. На голове фейри лежал венец из белого золота с крупным черным бриллиантом в центре — невероятная редкость! Задумавшись, Ниррин вздрогнула, когда шеи коснулся холодный металл. Увидев в отражении в зеркале ожерелье, где тонкие нити белого золота держали цепочку крупных черных бриллиантов, спускавшуюся по шее в декольте, Ниррин нервно заметила:

— Я чувствую себя подставкой для ожерелья. Кедеэрн, это…

— Сокровище моего Дома, одалживаю тебе на вечер. По традиции, ожерелье мужчины моего Дома преподносят женщинам в качестве свадебного подарка. Последней его получила моя мать от моего отца.

«Подарок на свадьбу…» — Ниррин коснулась одного из черных камней.

— Значит, это ожерелье будет принадлежать моей дочери? На что еще ты готов ради нее?

Вопрос самой Ниррин показался странным, необдуманным. Разве можно заранее знать, что достанется тому, кто еще не родился? Жизнь слишком переменчива, чтобы загадывать на десятилетия вперед. Однако Кедеэрн совершенно серьезно ответил:

— К ногам моей жены я брошу мир.

— И что с ним делать потом? Лучше бы ты пообещал любить ее и беречь, — покачала головой Ниррин.

— Это само собой разумеется. Пойдем, нам пора.

— Есть проблема. Я так и не придумала, что подарить Идейну и Леорой.

— Золотые запонки с изумрудами для него и серьги в таком же стиле для нее. Ори уже приготовил их.

Две плоские деревянные шкатулки появились на кровати, и Кедеэрн подхватил их.

Ради праздничного ужина был арендован целый ресторан в Золотой Руде с множеством небольших столиков, украшенных букетами живых цветов. Вместо музыкантов — магические кристаллы с записью, они же мягко освещали помещение. Леорой и Идейн стояли под золотой ажурной аркой в конце зала, и все по ковровой изумрудной дорожке шли к ним, чтобы поздравить.

Пахло цветами и духами, и от смеси резких ароматов зачесался нос. Праздник в клане… От чего ушла, к тому вернулась. Только теперь Ниррин не исса, не наследница Кровавой Вдовы, а позорная преступница, спутница фейри. На вдохе выпрямилась, расправила плечи, подняла голову и взяла Кедеэрна под руку.

— Не будь такой напряженной, они не обидят тебя, пока мы вместе, — прошептал фейри, склонившись.

Их не замечали ровно до первых шагов по ковровой дорожке. И если все сначала порывались подойти к Кедеэрну, то, разглядев его спутницу, останавливались в замешательстве.

— Боятся, что общение со мной запятнает их репутацию, — почти не размыкая губ, заметила Ниррин.

— Прекрасно. К нам не пристанут с пустыми любезностями.

Разговоры умолкали, и к Идейну и Леорой они подошли под чистые звуки музыки — гремел праздничный марш. Леорой в пышном белоснежном платье с серебряным кружевом удержала улыбку на лице, но она стала кривой и больше напоминала оскал. Идейн как улыбался натянуто всем, так и не изменился в лице, только поправил галстук-бабочку несколько нервным жестом.

— Поздравляем вас с долгожданным днем свадьбы, — улыбнулась Ниррин, — примите наш подарок, — она взяла одну шкатулку у Кедеэрна и, как и он, открыла.

В марше ударили тарелки, вступил торжественный орган.

Леорой забрала серьги дрожащими руками.

— Спасибо, инквизитор ше'Ати, Ниррин, — поблагодарил их Идейн, которому определенно понравился блеск драгоценностей. — Наслаждайтесь вечером и выпейте за наше счастье.

Леорой передернуло, но она тут же вновь сделала вид всем довольной и неуязвимой женщины.

Кедеэрн повел Ниррин к накрытому столику, но, кроме них, туда никто не решился сесть. Гости с поздравлениями и подарками прибывали, и никто не мог пройти мимо Ниррин, не оглянувшись. Страх, злость, предвкушение напитывали воздух, перебивая аромат духов. Когда поздравления закончились, молодожены сели за стол.

Ниррин, наконец, увидела Окайо — тетя выбрала черное с серебром платье, затмевавшее ее лицо. Она сидела справа от молодоженов вместе с Уго и родителями Леорой, и все они смотрели на Ниррин, как на привидение, как на ожившего мертвеца.

Часть гостей танцевала, часть — ела и пила, кто-то подходил к паре. Официанты подносили закуски, наполняли бокалы и следили, чтобы на столе не пустели графины.

— Нас просили выпить, — и Кедеэрн подвинул к ней наполненный бокал. — Повторяй за мной.

Одновременно с фейри она взяла бокал, встала и подняла вверх руку, салютуя Идейну и Леорой, а после они повернулись друг к другу и, скрестив руки, выпили.

— Зачем? — спросила, когда они сели и официанты, опять наполнившие бокалы, отошли.

— Смотри на Идейна, — ответил Кедеэрн.

И Ниррин смотрела, но ничего не видела. Идейн ел, пил, что-то рассказывал белой, как скатерть, Леорой. Она не сводила с Ниррин взгляда, он — смотрел в тарелки, словно не его опальная сестра пришла без приглашения.

Но демон ли причина всех изменений? Или божественное чудо и дар убеждения Леорой? Ниррин боялась решить и молчала.

Гости продолжали общаться, ходили от столика к столику, и только к Кедеэрну и Ниррин не приближался никто. Окайо, Уго остались в стороне, ограничившись лишь сухими приветствиями издалека.

Среди приглашенных Ниррин нашла растерянного Юйли и почему-то печального Хезекина. Не пришел никто из Сивалья, видимо, Раяна сдержала обещание и правда объявила Идейна и Леорой врагами семьи.

— Долго мы еще тут будем?

— Посмотрим их, — Кедеэрн указал вилкой на столик напротив, — танец, станцуем сами, а потом уйдем. К тебе прикованы все взгляды, как я и обещал. Уверен, одна половина зала завидует, а другая пытается посчитать, сколько стоит ожерелье. Ты снова на вершине.

— На вершине осуждений, — покачала головой Ниррин. — Видимо, скандал — мое второе имя.

— Не обсуждают только тех, кто из себя ничего не представляет.

Ниррин могла бы поспорить, но музыка заиграла громче, сменилось освещение — над столами его приглушили, ярко высветив пустое пятно в центре. Идейн и Леорой вышли туда, и платье засияло, как одна большая драгоценность, в то время как ее партнер в черном костюме без единого украшения потерялся, исчез.

«Звездный час Леорой, — поняла Ниррин. — Она словно одна».

Когда танец закончился, им долго аплодировали. Свет, ярко выделявший лишь пространство для танцев, остался.

— А теперь все желающие могут последовать примеру нашей замечательной пары! — объявила Окайо, и Кедеэрн подал руку Ниррин.

Они вышли первыми. И последними.

— Видимо, танцевать рядом с тобой тоже опасно для репутации, — пошутил Кедеэрн, положив руку на талию Ниррин.

— Похоже на то, — она смутилась, оказавшись так близко к фейри.

Яркий свет не давал увидеть остальной зал, и они словно остались наедине. Томные звуки контрабаса, прерывистая, волнительная партия скрипок, мелодичная флейта кружили голову, плавили Ниррин в руках красивого мужчины с превосходными манерами. Шаг — сближение, шаг — расставание, поворот — объятия. Она покорно следовала за партнером, отдавшись музыке. Так женщины, наверное, и влюблялись в фейри…

Когда танец закончился, Ниррин украдкой посмотрела на Леорой и Идейна. Он — равнодушен, она — едва скрывала злость. Ждал ли Кедеэрн, что они сами выскажут свое недовольство? Первым человеком, подошедшим к ним за вечер, стал Гердор Дорс с вздыбленными от гнева бакенбардами.

— Инквизитор ше'Ати, с вашей стороны было необдуманно приводить сюда любовницу!

Кедеэрн жестом предложил главе клана присесть, тот подчинился, и только потом осознал собственный промах, но уходить не стал.

— Не понимаю, чем вызван ваш гнев. Напротив, это мне странно, что на такой важный праздник не пригласили сестру жениха.

— Инквизитор ше'Ати, Ниррин изгнана из клана и больше не является его родственницей! — Дорс закипал, как вода на плите.

— Ниррин хотела поздравить Идейна и Леорой, и, как видите, ее подарок приняли. Надеюсь, это положит начало перемирию между братом и сестрой и приведет к улучшению отношений.

— Ресс Дорс, я сама покинула клан. Вы не можете называть меня изгнанницей, — вмешалась в разговор Ниррин.

Глава клана дернул плечом и встал.

— Вы пробыли здесь достаточно. Если не хочешь испортить праздник брату, Ниррин, лучше уйди!

— По-моему, ресс Идейн Орхард не имеет ничего против нашего присутствия здесь, чего не сказать о рессе Леорой Орхард. Странно, что она злится на Ниррин больше, чем сам пострадавший.

Возразить инквизитору глава клана не мог и удалился.

— Пойдем, Кедеэрн. Мы собирались уйти после танца.

Они еще раз поздравили пару, поблагодарили за приглашение и ушли. Служанки помогли переодеться, смыть макияж и разобрать прическу. Закончив, они ушли, а Ниррин осталась сидеть перед зеркалом.

На столике лежало ожерелье, и она погладила камни в шедевре ювелирного искусства. Ниррин носила его всего лишь один вечер, а ее дочь сможет надевать, когда захочет. Странное чувство связи с будущим чем-то приятным разливалось в груди. Все последнее время Ниррин размышляла о реакции всех на документ, а теперь пыталась заглянуть еще дальше, угадать, знакома она с отцом своего ребенка или еще нет?

«Вряд ли им станет Хезекин, — с грустью подумала Ниррин. — Ему важно быть в клане…»

— Что скажешь? — к ней зашел Кедеэрн со шкатулкой и убрал в нее ожерелье.

— Я не знаю. Я не уверена… Мы ведь даже не разговаривали с Идейном. Он равнодушен ко мне, но ведь это не признак демона.

Ниррин видела фейри через отражение в зеркале. Он остановился позади нее и положил руки на плечи, слегка надавил.

— Ниррин, если это демон, твой брат мертв, от него осталось только тело. Если мы вовремя не остановим подселенца, могут пострадать люди, не только Леорой, но и твоя тетя, твой дядя, твои близкие знакомые.

Ниррин зажмурилась.

— Есть один способ точно узнать, Идейн это или нет. Мне нужно время, чтобы кое-что проверить.

— Двух недель хватит?

Она кивнула.

— Откроешь портал в мастерскую? Я хочу домой.

На работе она оставила кристалл и с его помощью вернулась к Крнерам. После яркого света в темной комнате она споткнулась о сумку на полу и, падая, ударилась о шкаф, загудевший на весь дом.

— Ты в порядке? — заглянула к ней Ринада.

— Да, слегка ушиблась, — и Ниррин зажгла газовую лампу.

— Нет, я не только об этом… В Сети пишут о свадьбе твоего брата. Церемонию в храме провел лично Пастырь… Множество гостей… А тебя ведь не позвали, да?

— Я как раз вернулась с праздничного ужина, подожди немного, и в Сети точно появятся статьи обо мне, — улыбнулась Ниррин. — Я бы хотела подремать.

Ринада кивнула и закрыла дверь со стороны коридора. Темнота, тишина… Для сна слишком ранний час, но подушка так и манила — Ниррин вымоталась, ее словно высушили, разорвали на мелкие клочья. Она смогла остаться спокойной и улыбаться, когда вокруг витало предвкушение склоки или скандала, но на это ушло очень много сил.

Повернувшись набок, Ниррин коснулась браслета и вышла в Сеть. В новой статье «Сплетника» нашлось ее и Кедеэрна изображение в танце, совершенно не оставлявшее простора для фантазии на тему их отношений. Однако нельзя отрицать, что вместе они смотрелись шикарно, намного лучше Леорой и Идейна.

Когда она читала очередные домыслы журналистов об ожерелье из черных бриллиантов, постучалась Ринада.

— Ниррин, к тебе гость.

— Пусть заходит, — убрав экран, она села, спустила ноги на пол, но не попала в тапки.

Дверь открылась, и Ниррин встала на холодный пол босой. Зашел Хезекин — в том же костюме, в каком он был в ресторане.

— Инквизитор заставил тебя прийти? Зачем? — он подошел близко-близко, и Ниррин уловила запах праздничного зала, впитавшийся в его одежду.

— И даже не станешь спрашивать, любовница ли я ше'Ати? — полушутя спросила, заглядывая в темные, встревоженные глаза.

— Я верю, что нет, — мгновенно ответил Хезекин. — Чего он хотел добиться?

— Он не хотел идти один.

«Знаешь, в Идейне, возможно, прячется кровожадный демон, поэтому мы пришли понаблюдать», — такой ответ повлек бы слишком много лишних объяснений.

— Как некстати, — Хезекин потянул воротник рубашки. — Все будут говорить, что фабрика принадлежит любовнице ше'Ати, а не изгнанной Ниррин Дэлла Орхард. Акцент сместится с тебя на укрепление позиций Дома ше'Ати.

— Зато меня не тронут, — пожала плечами Ниррин. — Изгнанница Ниррин Дэлла Орхард — легкая мишень, а вот любовница ше'Ати с его покровительством — совсем другое дело. Меня побоятся обижать.

— Хочешь сказать, ты используешь инквизитора в качестве щита? — развеселился Хезекин.

— Я бы сказала, мы используем друг друга.

Хезекин разглядывал ее, как незнакомку.

— Ты меняешься, — заметил он.

— Это хорошо или плохо? — растерялась Ниррин и одернула свитер.

— Это правильно. Раньше ты была потерянной, запутавшейся. Ты стала увереннее. Но для меня ты по-прежнему недосягаема…

«Между нами расстояние меньше вытянутой руки! О чем он говорит?» — и Ниррин не нашлась с ответом. Пока они не виделись, ширма из бед отгородила прежние мысли и чувства, а теперь сломалась, и все скрытое и подавляемое вернулось и усилилось.

Останься Ниррин в клане, и сегодня, возможно, состоялась бы ее свадьба с Хезекином. Они предстали бы перед Пастырем и обменялись браслетами, они слушали бы поздравления и принимали подарки.

Они стали бы семьей.

Ниррин захлестнула такая волна ненависти, что она пошатнулась. Это Леорой выгнала ее из клана и лишила семьи!

— Хезекин, у меня есть к тебе просьба. Проверь, пожалуйста, как идут дела «Олиона». Я приложила столько сил… Все ли там в порядке сейчас? — Ниррин положила руку ему на грудь и улыбнулась с мольбой. — Понимаю, я не исса и не имею права просить, но все-таки…

— Ниррин, — он накрыл ее руку своей, — дай мне несколько дней. А еще, скажи, ты не задумывалась о том, чтобы доказать свою невиновность?

— Зачем? Чтобы вернуться в клан? — сердце Хезекина ровно билось, и Ниррин, зачарованная этим, говорила быстрее, чем думала.

— Разве ты не хочешь, чтобы тебя перестали считать преступницей?

— Хочу, конечно, хочу, — прошептала Ниррин.

И Хезекин поцеловал ее ладонь.

Глава 12

Дорогие читатели! Не успели мы переварить события на свадьбе Идейна и Леорой Орхард, а также связь Кедеэрна ше'Ати с изгнанницей Ниррин Дэлла Орхард, как снова в клане Серебряных случился скандал!

Вам хватит одной попытки, чтобы угадать центральную персону!

Ниррин Дэлла Орхард, разумеется!

Кто из вас угадал, выпейте за свое здоровье, а остальные, видимо, не так часто читают наши выпуски.

На данный момент Ниррин Дэлла Орхард — самая эпатажная женщина в городе! Несколько судов, преступление против брата, изгнание, связь с фейри… Даже мы с трудом припоминаем все поводы ее упоминаний в Сети!

А теперь в нашу редакцию аноним прислал потрясающий документ. Вы готовы узнать новость века? Читайте смелее, но, главное, не жуйте ничего и не пейте!

Оказалось, изгнанная Ниррин Дэлла Орхард является единственной владелицей фабрики крови! Да-да, той самой фабрики, которую железной хваткой держала все эти годы ресса Окайо Орхард!

Как вышло, что целая фабрика принадлежит человеку, а не клану? И был ли в курсе глава Серебряных, ресс Гердор Дорс? А если он был в курсе, то как мог допустить изгнание Ниррин Дэлла Орхард без передачи фабрики клану? Ради торжества справедливости он отказался от постоянного и, что скрывать, немаленького дохода! Что это? Крайняя глупость или невероятная самонадеянность? Мы не понимаем!

Но нам яснее стали видны мотивы Кедеэрна ше'Ати и причина внезапного романа с Ниррин Дэлла Орхард! Если они поженятся, фабрика почти наверняка перейдет под контроль Ордена Туата и Дома ше'Ати! Какой бонус в обмен на краткую любовь! Все мы понимаем, что длина жизни человека и фейри несопоставима.

Что же будет дальше? Наблюдайте вместе с нами!

Статья в «Сплетнике» вышла точно в нужное время. Слухи песчаной бурей накрыли город, не оставив никого равнодушным, и эта лавина скрыла новости о свадьбе Идейна и Леорой.

Оглушительно громко тикали часы с маятником в кабинете Гердора Дорса. Глава клана кипел от гнева, его подбородок дрожал, но он никак не мог подобрать слов. Будь Хезекин один, Дорс не стеснялся бы в выражениях, но в кресле сидела Окайо Орхард, и он сдерживался.

Дорс тяжело дышал и сверлил их взглядом, а на экране стационарной инфопанели как-то особенно ярко горели строки документа о праве собственности на фабрику крови. Стоило Дорсу немного успокоиться, как его взгляд соскальзывал на экран, и все начиналось заново. Пригладив бакенбарды, глава клана шумно выдохнул.

— Это предательство. Слышите? Пре! Да! Тель! Ство! Ваши действия пошатнули благополучие клана! Хезекин, как ты вообще посмел за моей спиной составить такой документ и ничего не рассказать?!

— Я не мог ослушаться приказа главы рода, ресс Дорс. И как законник, я обязан хранить тайны моих клиентов, — Хезекин склонил голову и теперь смотрел на макушку Окайо с идеально симметрично расположенными седыми прядями.

— Сказки! — Дорс ударил кулаком по столу. — Странно, что ты выбрал род, где тебя не ценят, а не меня, который хотел помочь. Какая тебе выгода с этого, Хезекин? Хотя нет, документ ты ведь составил, когда хотел жениться на наследнице рода. Невеста со статусом и фабрикой в приданом — жирный куш. Утешает, что ты предал меня ради выгоды, а не из-за верности профессии. Однако твои надежды не сбылись, — рассмеялся Дорс. — Или ты, как безумец, бросишь клан и побежишь жениться на Ниррин? И будешь жить за ее счет?

Хезекин считал белые пряди на голове Окайо, дошел до девяти.

— Да, ресс Дорс, вы правильно поняли мои мотивы. И правильно поняли, что я сейчас в проигравших.

Глава клана отвратительно громко рассмеялся, и на этом унижение закончилось, он переключился на Окайо.

— А ты поставила Ниррин выше всего рода! Как мне после этого оставить тебя главой? Хезекин выполнил приказ, но отдала его ты. Твой проступок страшнее!

Окайо немного наклонила голову, и Хезекин сбился со счета.

— Герчи, но эта фабрика никогда не принадлежала кланам. Ты винишь меня за то, что я передала фабрику Ниррин, когда по твоему же приказу назвала ее наследницей? Чтобы исключить все возможные махинации с документами, я попросила фейри сделать и засвидетельствовать магическую копию. Когда Ниррин изгнали, я уже ничего не могла поделать. Мне пришлось смириться с потерей фабрики.

Голос Окайо едва заметно наполнял яд. Вежливые слова, подача ситуации под нужным углом — ее сила, ее инструмент, и она владела им в совершенстве.

Дорс скрипнул зубами:

— Почему ты ничего не рассказала мне перед судом? Вместе мы нашли бы способ оставить фабрику тебе. Как вообще этот проклятый «Сплетник» узнал все вперед меня?!

Окайо пожала плечами:

— Возможно, ше'Ати, который и был свидетелем, решил, что исполнилось какое-то из условий к обнародованию документа, и сделал это.

Дорс покачал головой, посмотрел на потолок, и на него как будто оттуда упал ответ.

— Нет, Окайо, это сделала ты! Чтобы все общество узнало, а я ничего не смог сделать с проклятым документом! Уходите! Видеть вас не желаю!

Окайо поднялась и оперлась на трость.

— Не злись, Герчи, мы продолжим получать прежние суммы от фабрики… До тех пор пока Ниррин не решит изменить распределение прибыли.

Глаза Окайо блестели торжеством, когда они покидали особняк Дорсов.

— Едем к Ниррин. Надеюсь, она уже вернулась домой.

Впервые Окайо Орхард искренне улыбалась. Уголки губ поднялись высоко, как никогда раньше, а складка между бровями словно пропала на несколько минут, как пропало и напряжение, всегда сковывавшее женщину.

— Вы счастливы?

Окайо вздохнула:

— Хезекин, дай мне пару минут порадоваться! Моя жизнь — вечный бой, и Ниррин будет не легче, но пока… Пока все наконец-то хорошо, и я скоро увижу племянницу. Едем скорее в особняк Ниррин! — приказала она водителю, и тот, кивнув, прыгнул за руль.

Ниррин не находила себе места с момента, как проснулась. Первой прибежала Ринада с новостями.

— Выходит, ресса Орхард так сильно тебя любит! А мы все гадали, почему ты не могла вернуться домой… Хоть Хезекин и говорил, что тебя обвинили ложно, но теперь это очевидно! Не стала бы ресса Орхард отдавать такое богатство преступнице!

Ринада ахала, охала и вздыхала, а Ниррин рассматривала ее, прикусив губу. Добрая, сострадательная женщина, воспитавшая нескольких детей, наверняка должна что-то понимать в любви к семье.

— Она ни разу не связалась со мной после суда, зато отдала дом и фабрику. Ты говоришь о любви, но разве это она?

Ринада нахмурилась, подошла к Ниррин и взяла ее за руки. Светлые, добрые глаза лучились пониманием и спокойствием, она смотрела на ребенка, потерянного, заблудившегося, несчастного, и желала помочь. Материнская забота, которой Ниррин очень рано лишилась, манила, как огонь фонаря в темноте.

— Я не знаю рессу Орхард так, как ты, могу в чем-то ошибаться. Правильно я помню, что у нее нет своих детей? — Ниррин кивнула, а Ринада задумалась, подбирая слова. — Детей ей заменил род, — решительно заявила она. — Все ждут от нее денег, вещей, определенного положения, и ресса Орхард долгое время давала это всем. Таково ее выражение любви. Я тоже не идеальная мать, а мои дети с характерами, и порой мы ссоримся, обижаемся друг на друга. Но сила настоящей семьи в том, чтобы услышать друг друга, понять и принять. Мы не замалчиваем, не копим обиды, а обсуждаем проблемы. Компромисс всегда находится, и никому не приходится ломать себя или подстраиваться. Ресса Орхард уже в том возрасте, когда трудно измениться, и с некоторыми ее привычками нужно смириться, но, конечно, ни в коем случае не позволять себя обижать.

Ниррин удержалась от возражений.

— Не отвергай помощь рессы Орхард. Подумай, такой сильный союзник, как она, пригодится тебе.

Последние слова звучали совсем иначе, слишком серьезно и слишком расчетливо. Почувствовав удивление Ниррин, Ринада пояснила:

— Фабрика стала твоей, и это большая ответственность. Ресса Орхард нужна тебе, чтобы окрепнуть и утвердиться в новом положении. Я помню дни, когда мой муж только стал управляющим концерна, помню, как ему было тяжело, а я не могла ничего посоветовать. Если ты можешь разделить ношу с кем-то, то так и сделай.

Ринада ушла, а Ниррин еще долго ощущала ее тепло на своих руках, в комнате остался призрачный шлейф цветочных духов. В дверь постучали — пришел Асхэ.

— Читала статью? — спросил фейри. — Не расстроилась?

— Да, читала, там ничего нового, — поморщилась она.

«Больше меня беспокоит встреча с Окайо», — и мысли так и крутились в голове, сумбурные, обрывистые. После слов Ринады обида никуда не делась. Но неужели Ниррин хотела утешения, объятий от тети? Неужели сердилась, потому что не услышала добрых слов, не увидела слез сожаления? Окайо Орхард никогда бы так не поступила, и Ринада права: она показала любовь, как сумела.

— Пора, — сказал Асхэ, прерывая ее размышления. — Наконец ты возвращаешься домой.

— Мы возвращаемся домой, — поправила она фейри. — Я не представляю мой дом без тебя, без твоих острот…

— И без моей магии? — его глаза довольно сверкнули.

Ниррин рассмеялась.

— Да, разумеется, без твоей магии никак.

«Сегодня я ничего не спрошу, но скоро…» — решила Ниррин. Тайны и недосказанность вокруг порядком надоели.

Асхэ терпеливо ждал в коридоре, пока она переодевалась в синий костюм, который Ринада вечером привела в порядок. Собрав волосы в высокий хвост, Ниррин пожалела, что не взяла с собой совсем никакой косметики. Ростового зеркала в спальне не было, оставалось лишь верить в собственный достойный вид.

У двери обернулась. Строгая, мужская обстановка комнаты… Еще одно убежище, которое пришло время оставить.

— Тиас, Тоас, за мной, — позвала она, и алые кристаллы загорелись, псы подошли, боднули ее, словно соскучились.

Подхватив сумку, Ниррин вышла в коридор, и Асхэ сразу забрал вещи. Супруги провожали их улыбками, пожеланиями удачи и заверениями, что двери дома всегда будут открыты для Ниррин. Несмотря на протесты, она оставила им кошелек с монетами, полученный от Пирта.

— Как приятно, что я могу отблагодарить людей и не умереть из-за этого от голода, — призналась Ниррин, когда они вышли из дома.

Холм возвышался над домами Железных, а его вершину скрывала пыльная дымка. Ниррин поднималась по дороге, слишком крутой и как будто бесконечной. Иногда они останавливались, чтобы пропустить паромобили, и Ниррин либо отходила за Асхэ, либо отворачивалась, либо наклонялась к псам.

— Хотела бы я поехать на вас… — сказала она Тиас.

— Рано сдаешься, — фыркнул Асхэ, продолжая восхождение.

Ниррин обернулась, и ветер, толкавший в спину, ударил по щекам. Паромобиль потихоньку спускался вниз, а небоскребы Железной Руды смыкались, срастались в единую черную стену высотой до небес. Ниррин покинула бездну, но еще не вернулась домой, она где-то посередине, застряла и буксует, как машина на плохой дороге. Она вновь вдалеке от кошмарных улиц Железной Руды, но еще не наверху. Все ли получится?

Асхэ встал рядом.

— Этот вид — напоминание, скольким людям в городе не повезло. Напоминание, что каждый из нас может оказаться внизу. И не один раз.

Ниррин повела плечом:

— Еще одного раза не будет. Я никогда больше не окажусь в Железной Руде! — и пошла вверх.

Хоть дыхание сбилось, а ноги болели, она приближалась к дымке, что с каждым шагом рассеивалась. Последний шаг, и Ниррин остановилась. Тихая окраинная улица, небольшие дома, редкие прохожие…

Она вернулась.

На площадке у дома стоял ее старенький паромобиль; примятые кусты по-прежнему звенели на ветру чеканными листками. Особняк тоже остался прежним: синие фасады выцвели, стали сизыми, белоснежные колонны потускнели, а крыша точно требовала замены черепицы в некоторых местах.

На пороге стояли Пирт и Лотинда — сколько часов они провели в ожидании? Он, в неизменной коричневой форме и с перехваченными лентой волосами, и она в платьице служанки ждали ее возвращения.

— Госпожа Орхард, рады вновь видеть вас, — у дворецкого заблестели от слез глаза.

— Здравствуйте, госпожа! — Лотинда широко улыбалась, ее руки, сжатые поверх передника, дрожали.

— Я дома, — улыбнулась им Ниррин. — Асхэ будет жить с нами, теперь относитесь к нему, как к моему родственнику. — Итак, Пирт, что я должна знать?

Дома могли закончиться припасы, а многие мелкие, но важные вопросы наверняка требовали внимания, и погружение в обычные дела было лучшим способом отвлечься от мыслей о визите Окайо и от желания узнать, как прошел разговор с главой клана.

Решив срочные вопросы, Ниррин с помощью Лотинды переоделась.

— Мы все убрали, госпожа, — доложила служанка, зашнуровывая корсаж. — Можете не осматриваться так пристально. Они жили здесь недолго и успели мало что изменить. Прошу прощения, мне не удалось сохранить ваше изумрудное платье с шитьем и рубиновое колье.

— Я бы все равно не надела их после Леорой. Больше я рада тому, что дом благодаря вам остался прежним. А сейчас оставь меня.

Лотинда покраснела от похвалы и, поклонившись, ушла. Ниррин обошла спальню: свежее постельное белье, блестевшая от чистоты мебель без единой пылинки… Все осталось прежним, но Леорой наверняка спала в этой комнате и пользовалась вещами. Ниррин перешла в кабинет — беспорядок на столе остался с ночи перед судом. Ниррин села за стол, провела рукой по его поверхности — стыки фрагментов стеклянной мозаики стали шершавыми от времени.

Ниррин взяла положенное.

Она — Орхард, но не часть семьи. Ее кровь — ключ от замка, на который закрыта дверь в будущее, инструмент, которым необходимо правильно распорядиться.

— Госпожа, прибыла ресса Орхард, — постучавшись, доложил Пирт.

— Я иду. Скажи Асхэ, чтобы пока не спускался вниз.

Ниррин посчитала до десяти с закрытыми глазами, а потом вышла из кабинета. Окайо стояла у подножия лестницы, одетая, как обычно, в черное, вооруженная неизменной тростью, а за ее плечом находился Хезекин. Они прибыли вместе, спокойные, словно ничего не случилось. Словно это обычный визит в ее дом.

— Здравствуй, — безликое приветствие, словно прошедших месяцев не было, словно не случилось суда, словно они только вчера расстались, договорившись вместе пообедать.

— Приветствую, ресса Орхард, — ответила Ниррин, спустившись.

Она новыми глазами взглянула на Окайо. Всегда яркие, затмевающие лицо цвета нарядов, гордая осанка, больше похожая на выправку патрульных, всегда аккуратная прическа с седыми прядями, вежливый интерес в глазах — каждая деталь отражала жесткую, привыкшую командовать, но одинокую и уже стареющую женщину.

— Пройдемте в гостиную, — пригласила их Ниррин.

Сев напротив тети (Хезекин остался стоять в стороне), она сухо извинилась:

— Угостить не могу, я только прибыла в дом, а еда, достойная вас, закончилась.

— Я приехала к тебе не ради обеда.

Ниррин расправила плечи:

— Домом и фабрикой, которые я получила, вы извинились за мое несправедливое изгнание, ресса, и в дополнительных словах я не нуждаюсь. Знайте, я не собираюсь быть номинальной владелицей, я хочу изучить все, связанное с управлением фабрикой. Прошу содействия.

Окайо наклонила голову.

— Не думала, что вы будете так холодны со мной, госпожа Орхард.

Ниррин продолжила настаивать:

— В дальнейшем нас с вами будут связывать деловые отношения, ресса Орхард. Вы человек, советы которого я буду высоко ценить, но который больше не может влиять на мою жизнь.

Над столом словно появилась черта, разделившая женщин, а Хезекин опять подсматривал за чужой жизнью. Две женщины, вместо того чтобы честно поговорить, почему-то словно встали на путь вражды.

— Тогда, госпожа Орхард, ваша безопасная жизнь больше не моя ответственность, — выставленная вперед трость Окайо выглядела как оружие.

— Я понимаю, ресса. Теперь все будет в моих руках.

Окайо поднялась, на миг отвернулась от Ниррин, и Хезекин увидел, что она… довольна.

— В таком случае, госпожа Орхард, располагайтесь в вашем доме, а как закончите со всеми срочными делами, свяжитесь с моим секретарем, и мы начнем знакомить вас с делами. Думаю, проблем не возникнет, так как и с Эдми, и с господином Тейтом вы хорошо общались.

Окайо ушла, Ниррин откинулась на спинку софы и посчитала, сколько ударов тростью до выхода из дома. Мягкий голос Пирта, закрывшего за гостьей дверь… Правильно ли она поступила? И справится ли с тем, за что решила взяться?

— Я думал, у вас будет иной разговор, — заметил Хезекин.

— Почему ты не ушел? — Ниррин смотрела на потускневший потолок.

— Я встретился с Жиалем.

Она закрыла лицо похолодевшими руками.

— Новости плохие, верно? — ее голос звучал глухо.

— Идейн почти не появляется на заводе. Жиаль находил его чаще в мужском клубе, чем в рабочем кабинете. Управлению он не уделяет должного внимания, и «Олион» уже просрочил свой единственный заказ. Завод снова в долгах после выплаты неустойки.

«Идейн не мог бросить завод!» — Ниррин убрала руки с лица и посмотрела на Хезекина. Он не понимал, насколько страшные вести принес…

— Что глава клана? — спросила, чтобы поменять тему.

— Ресс Дорс зол, но ничего не может поделать. Я полагал, дальнейшие действия ты обсудишь с рессой Орхард.

— Зачем мне она, когда ты рассказываешь намного больше? — возразила Ниррин. — Если бы я спросила, что делать дальше, она дала бы туманный совет.

Ниррин замолчала, не закончив мысль, и подошла к Хезекину. Когда-то его взгляд казался тяжелым, а теперь Ниррин видела лишь серьезность взрослого человека, думающего о своих действиях.

— Сейчас я кое-что поняла. Когда мы вместе, всегда говорим обо мне, — грустно заметила она. — А что с тобой, Хезекин? Дорс сильно разозлился?

Он молчал. Стало слышно, как в коридоре прошел Пирт и что-то сказал Лотинде.

— Прости. Я не должна была спрашивать.

Что она творила? Разве у нее есть право задавать такие личные вопросы?

— Нет, ты не так поняла. Я думал, что сказать.

Хезекин обнял ее. Тяжесть его рук, мягкость рубашки и легкая колкость льняного жилета — Ниррин погрузилась в ощущения и чуть не пропустила слова.

— Дорс был в гневе. Знаешь, забавно видеть его таким… Злым от беспомощности. Он ругался на меня, конечно, но не очень сильно. И не разжаловал. Можно сказать, что составление этого документа и сокрытие сошли мне с рук.

Она слушала голос, рождавшийся где-то в груди Хезекина, и пропадала в нем, спокойном, обволакивающем.

— Я рада, — выдохнула Ниррин, прижимаясь щекой к плечу мужчины. — Не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

— Знаешь, это абсурд, но я надеялся на наказание: отстранение, увольнение или еще что.

— Почему?

— Чтобы был повод покинуть клан.

Ниррин не решилась отодвинуться — зачем смотреть в лицо, когда достаточно голоса. Голоса, спокойствию и решимости в котором она поверила.

— Но как же твое желание поднять свой статус в клане?

— Оно потеряло смысл, — вздохнул он. — Как хороший сын, я желал дать матери лучшее, но то малое, что я сделал, ее не обрадовало. А значит, одаривать ее большим тоже не имеет смысла. Я хочу иное будущее, а не то, где я служу главе клана. Подожди, и я стану равным тебе.

«Для меня ты по-прежнему недосягаема», — вот о чем говорил Хезекин раньше, когда они стояли совсем близко. Клан и правила жизни в нем разделяли Ниррин и Диррета раньше. Клан и правила жизни в нем стали препятствием между Ниррин и Хезекином теперь.

— Но что ты будешь делать, когда уйдешь из клана?

— Пока оставлю это в секрете.

— Тогда я буду ждать, — ожидание всегда мучило, выматывало, но это меньшее, что она должна Хезекину за его помощь, за понимание, за сочувствие. — Если я смогу чем-то помочь, обращайся.

Перед уходом Хезекин опять поцеловал ее ладонь.

Глава 13

Слуги распахнули двери, и Ниррин показала им жетон-пропуск.

— Проходите, господин, наслаждайтесь вечером.

Ниррин отказалась от бокала на подносе и вошла в малахитово-золотые залы закрытого мужского клуба, пропуск в который остался лежать нетронутым в комнате Асхэ. По его совету через Лекса и Ойра купила два артефакта: один давал иллюзорную мужскую внешность, а второй — отводил глаза.

Карты, кости, бильярд, беседа — весь посредственный досуг, но попасть сюда могли лишь избранные, и поэтому многие мужчины мечтали стать частью этого скучнейшего сборища.

Знакомые лица: Ергель, Юйли, один студент из университета, несколько Золотых — никто из них не интересовал Ниррин. Она ждала Идейна, притаившись за колонной. Артефакт работал превосходно — никто не подходил, не заводил беседы, ничего не предлагал.

Блеск фужеров и подносов поддерживал сияние портсигаров; порой видимость вокруг так падала от вонючей белой завесы, что узнать родного отца в нескольких шагах не получилось бы. Тогда официанты распахивали окна, и дым, клубясь, лениво покидал залы, словно обиженный гость, но легче дышать не становилось — теплый воздух не мог охладить перегретого взбудораженными людьми помещения.

Идейн появился в тот момент, когда выветривали очередную порцию дыма, вышел из белого тумана, как актер в плохо поставленном спектакле. Но его спешили приветствовать, проводили к диванам, принесли напитки и закуски, к нему стекались со всех сторон.

Идейн веселился, пил, смеялся пошлым анекдотам, играл в кости и бильярд. Ниррин следовала за ним в числе прочих, наблюдала, не моргая и почти не дыша. Следила, как он хохотал, запрокинув голову, как щурился, когда выигрывал, как скрипел зубам от проигрышей. Он коротко постригся и стал носить яркие костюмы и блестящие лаковые ботинки — жуткая безвкусица.

— Тяжело вам, наверное. Сначала ваша сестра пришла на свадьбу без приглашения, а потом еще и оказалось, что ей принадлежит фабрика… Удивлен, что вы нашли силы веселиться здесь, — говорил ему ресс в цилиндре, бросивший кости.

Идейн проиграл, и его противник забрал выигрыш. Новые ставки.

— Ресс, я пережил такое, что все потери теперь воспринимаю философски! Вот увидите, недолго фабрика будет у Ниррин! Клан себе все вернет!

— Ха! А вы, ресс, оптимист! Если бы Дорс мог что-то изменить, статейка в «Сплетнике» и не появилась бы!

На этот раз выиграл Идейн.

— Это еще неизвестно!

Голова у Ниррин стала такой пустой, что внутри загудело. Блеск монет, стук бильярдных шаров и брошенных костей, удушливый запах табака, громкий смех, мерцание позолоты на стенах, мужчины, что чувствовали себя элитой, избранными — всё это померкло, потускнело, и только Идейн сиял, горел, привлекал. Все тянулись к нему за вниманием, за улыбкой, за одобрением, ему подносили бокалы, для него находили новую колоду карт или пару костей. Он затмил Ергеля, которому осталась жалкая компания из нескольких верных друзей.

Мимо шел официант с подносом. Один легкий толчок, и несколько бокалов полетели вниз, упали на Идейна, залив его ярким содержимым.

— Кто это сделал?! — взъярился Идейн, дергая рубашку. — Я вас спрашиваю!

Толпа молчала, а Ниррин отошла на несколько шагов. Она незамеченной проследовала за Идейном в уборную и встала у раковины между двух зеркал. Он огляделся — кроме них двоих в черном тесном помещении никого не было, а, заметив Ниррин под иллюзией, он забыл о ней, как только отвернулся, и начал расстегивать рубашку. Из-за отражений в зеркалах Ниррин казалось, что она окружена Идейнами.

Первая пуговица, вторая, третья…

— Проклятье, все испорчено! — выругался он, оттянув одну полу и понюхав ее.

Яркое вишневое пятно расползлось на всю грудь, словно рана, и из-под него проступали тонкие черные линии какого-то рисунка на коже. Тонкие черные линии, каких не могло быть на груди Идейна.

Ниррин открыла воду, и струя ударила по фарфору, брызнула на руки колкими холодными каплями. Умывшись и закрыв вентиль, она не стала вытирать горевшее лицо. К Идейну прибежал официант с артефактом очищения, заплясал вокруг него, извинялся за неудобства.

— Пошел вон! — рыкнул Идейн, сжимавший на груди рубашку.

Ниррин не помнила, как вернулась домой, ей даже пришлось поспорить с Пиртом, потому что она забыла снять артефакты.

«Это не Идейн. Это не он. Не он!» — в ушах звенело от собственного крика, и Ниррин, упав на диванчик в кабинете, схватилась за виски, зажмурилась до боли и цветных мушек.

Ее мир снова перевернулся, но в то же время пришло облегчение.

Идейн не предавал, Ниррин не обидела брата.

Это чужак, это демон унизил ее и растоптал!

А Идейн мертв.

Его нет...

Но есть демон, которого использовала Леорой.

Леорой! Откуда у нее такая ненависть к Орхардам? За что она убила Идейна? Всего лишь за положение супруги наследника?

Ниррин ударила кулаком в стену и вышла в коридор, потому что в кабинете воздух как выжгло.

Она зашла в кладовку, вдохнула запах пыли, краски и старых холстов. Темно. Она зажгла кристаллы по одной стене, нашла портрет семьи, взялась за тяжелую рамку. Картина не лгала. Ее семья существовала, эти счастливые лица правдивы, но их рассорили, разлучили, разбили обстоятельства. Трое из ее семьи — и у всех троих совершенно разная смерть. Что же ждало Ниррин впереди? Как скоро и она станет лишь строчкой в семейной книге?

Идейн на картине счастлив, безмятежен. Он не знает о будущем. О демоне. Было ли ему больно? Или он сам не заметил, как исчез?

«Прости меня, Дэлла», — его прощальные слова хлестнули Ниррин плетью вдоль спины. Нет, он точно не виноват, даже если сам согласился… Подселенец сломил волю Идейна, не иначе!

Ниррин поймала слезу, прежде чем она упала на картину, и сжала руку в кулак. Нет, все-таки она недоглядела, недосмотрела, раз брат согласился на сделку с демоном. Значит, он не был счастлив… Ее невнимательность позволила Леорой вползти в дом и принудить Ри к содействию, проникнуть к Идейну и найти его слабость.

И теперь Леорой счастливо жила с демоном у Окайо. Он — веселился и рушил то, на что Ниррин потратила годы, она — присваивала все, что видела, как жадное чудовище.

Холодная ярость отличалась от вспышки ненависти. Она не клокотала в груди, уничтожая все остальные чувства, а зародилась четкими мыслями в голове, неожиданно ясной.

Идейн и Леорой уверены в своем положении.

Она повернулась к портрету Эдхаса Орхарда, присела на край стола, подвинув другие картины. С одной стороны ее освещали кристаллы мягким желтым светом, а с другой подступала тьма, растворявшая в себе черты.

Ночь властвовала над городом, когда дверь в кладовку бесшумно приоткрылась. Асхэ подошел к Ниррин.

— Ты станешь наследником рода вместо Идейна, Асхэ.

Фейри принюхался, потом потрогал ее лоб, заглянул в глаза.

— Ниррин, что пришло тебе в голову?

— У вас одно лицо! — она кивнула на портрет. — Мы выдадим тебя за внебрачного потомка Эдхаса, ты старше Идейна, а значит, займешь место наследника!

Волосы Асхэ торчали в разные стороны, вырез сорочки съехал на плечо. Фейри скрестил руки на груди. Серьезным он еще больше походил на Эдхаса, словно тот сошел с портрета.

— Идем спать. Обсудим это утром.

Ниррин опустила взгляд на семейный портрет, где улыбался юный Идейн.

— Асхэ, ты сам говорил, что несколько лет для фейри не срок. Я не прошу тебя навсегда связывать свою судьбу с родом, но год или даже полгода!.. Разве ты не сможешь недолго притворяться наследником? Я буду в неоплатном долгу перед тобой.

Ниррин искала нужные слова, которые могли бы убедить фейри помочь. Что она могла предложить Асхэ? Что могла сделать для него?

— Расскажи мне все по порядку, — он присел рядом, сдвинув картины на самый край стола. — Особенно мне интересна причина, по которой ты придумала такой… своеобразный план.

— А случившегося со мной недостаточно? — Ниррин покачала головой.

Фейри поправил одежду.

— Здесь не очень удобно разговаривать. Давай встретимся в кабинете. Я переоденусь и приду.

Без магии не обошлось, иначе бы Ниррин ни за что не согласилась. Пока фейри одевался, она собралась с мыслями, и стоило Асхэ сесть на диванчик и привычно обнять подушку, как она начала рассказ с момента, когда они нашли демона в вазе.

— Сегодня в клубе я окончательно убедилась, что это не мой брат, а демон. Идейн мертв, понимаешь? — она подошла к Асхэ и присела рядом. — Леорой убила его. Она лишила меня брата, последней связи с родителями.

— Если Леорой правда провернула такое… Как ты хочешь отомстить ей? Только ли сделать меня наследником?

Асхэ хмурился, словно решал что-то для себя.

— Нет. Око за око. Леорой будут судить за ее преступления, как меня! Но сначала мы сломаем их сладкую жизнь.

— Ты уже подпортила ее, — усмехнулся фейри.

Ниррин отобрала у него подушку.

— Не уходи от ответа. Так ты поможешь мне? Станешь наследником рода? Не бойся, в кланах нет проблем с признанием внебрачных детей, так как кровь превыше всего!

Глаза Ниррин горели, все тело напряглось, и Асхэ чувствовал, как чужая воля побеждала его, сковывала, подчиняла. Что было в Ниррин такого необычного? Почему вместо присяги роду Асхэ выбрал одну ее? Почему считал семьей только ее?

Асхэ сопротивлялся, но попытка вышла слабой, больше похожей на оправдание:

— Одного моего лица не хватит, чтобы убедить всех. Понимаешь? Нужны доказательства…

— Мы их сделаем! — перебила она. — Наверняка на чердаках у меня или у Окайо есть вещи Эдхаса, можно тайно позаимствовать что-то. Я займусь этим завтра же!

Решимость переполнила ее, выплеснулась в пространство и сломила Асхэ. «Почему я против? Разве это не тот самый нужный момент, чтобы открыть себя, о котором говорил папа?» — он вздохнул.

— Ниррин, нам не нужны ложные доказательства.

— Как…

Ниррин замолчала, не закончив вопрос, что стал лишним. Асхэ неловко улыбнулся и, наконец, сказал:

— Тебе не нужно ничего искать, потому что у меня есть доказательство.

Ниррин смотрела на его лицо, на черные волосы, упавшие на лоб. Они все-таки родственники. Они оба Орхарды.

— Кто ты Эдхасу? И почему молчал?

— Я его сын. Мы с тобой встретились в черные дни, и если бы я заявил о себе, то лишил бы тебя положения. К тому же, Ниррин, ни в одной семье кланов нет фейри. Я боялся, что меня убьют, поэтому решил просто жить рядом с тобой и Идейном.

Кончики пальцев кольнуло холодом, и Ниррин потерла руки. Асхэ оберегал ее, как не каждый родитель бережет свое дитя. Он подчинялся ей, младшей родственнице, преданно служил и молчал. Хранил тайну. Он знал, что одно слово все изменит, и не произносил его. Даже после жизни в Железной Руде он не пожелал роскошного дома и богатства… Могла ли Ниррин хоть о чем-то просить фейри?

— Ради меня ты не потребовал положенного тебе, — с горечью констатировала она. — Ты и сейчас откажешься?

Ниррин закрыла глаза. Должен быть и другой способ навредить Леорой…

— Папа велел мне обратиться к семье, если окажусь в Железном городе. С опозданием, но я делаю это. Помоги мне, Ниррин, получить положенное. Правда, не представляю, с какими проблемами мы столкнемся.

Ниррин открыла глаза, чувствуя, как замершая кровь вновь быстро-быстро заструилась по телу. Асхэ улыбался ей, немного неловко, словно не мог никак понять, что его главного секрета больше не существует.

— Нам надо узнать, нет ли запретов для фейри, — Ниррин прикусила губу. — Ты сын Эдхаса, старше Окайо, а значит, она сразу должна уступить тебе место главы рода. Но сначала я позову Хезекина, и мы втроем все обсудим. Ты согласен?

— Он хороший человек, — кивнул фейри.

Ниррин почувствовала страшную головную боль — бессонная ночь и нервы дали о себе знать. Наступало утро, и свет уже достаточно наполнил кабинет, чтобы перебить мерцание кристаллов.

— Асхэ, помоги. Мне нужно идти в мастерскую, — попросила фейри.

Острые кончики пальцев легли на виски.

— Продолжишь работать? В этом уже нет необходимости.

Приятное тепло заструилось вместе с кровью, оживляя и освежая.

— Мне понравилось там… Но придется сократить число рабочих часов.

— Какая изумительная решимость, — и Ниррин не поняла, говорил ли он о желании работать или же об их сумасшедшем плане.

— Да, Асхэ, пожалуйста, никому не рассказывай, что Идейна нет. О демоне не должен знать никто, кроме нас, — попросила она напоследок.

Приходить и уходить порталами Ниррин понравилось настолько, что и дома она не изменила привычки, и ровно в девять утра зашла в рабочее помещение. На минуту позже пришел Лекс.

— Ойра сегодня не будет, он заболел, — доложил фейри.

— Что-то серьезное? — осторожно осведомилась Ниррин, открывая экран инфопанели.

— Нет, он простыл, напившись холодного. Иногда Ойр поразительно глуп, — фыркнул Лекс. — Либо он сделал это специально, чтобы не работать над образцами, — фейри ворчал, раскладывая перед собой брусочки.

— Это последние, осталось совсем немного, — попыталась утешить его Ниррин.

Она работала над чертежами птицы, продумывала и вносила изменения в стандартные, которые им в мастерскую прислали из гильдии.

— Я удивлена, что мне не пришлось спорить с Ратом о необходимости купить лицензию на изготовление механических птиц у гильдии.

— Он боится тебя, — хохотнул Лекс. — Понимает, что не переспорит.

— Неужели я внушаю страх?

— Ты бывшая исса, — фыркнул Лекс, словно это должно все объяснять.

— Знаешь, немного нечестно, что ты знаешь все обо мне, а я о тебе — ничего.

Ниррин размышляла, какая должна быть шероховатость поверхности у новой детали и какие поставить предварительные допуски к основным размерам, требующим повышенной точности. Этот этап проектирования ей всегда казался невероятно нудным. Все равно ведь многие детали припиливались при сборке, потому что полностью просчитать сложный механизм невозможно.

Ниррин дернулась, поняв, что прослушала Лекса.

— …Я тебе не ше'Ати, так, простой фейри, — закончил он.

— Но не каждый из вас согласится пройти обучение в университете механики, — заметила Ниррин, написав два допуска.

Открыв на экране парную деталь, посмотрела на допуски там. Нет, если оставить такие значения, зазор окажется слишком большим, что совсем не нужно. Вновь исправления.

— А мне интересно было! С магией я родился, а вот все эти ваши механические штучки… Они же без магии работают, да так чудесно! Вот я и выучился при поддержке ше'Ати. Потом-то мне сказали, зачем нужны фейри с дипломами, и отказаться уже было нельзя.

— То есть ты не хотел работать здесь? — Ниррин поставила новые значения и перешла к следующей паре деталей.

— Не очень. После учебы я решил, что магия и механика не должны пересекаться, а тут вот… Но, знаешь, как твоих псов увидел, передумал! Надеюсь, мы под твоим руководством что-то подобное и сделаем!

— Я постараюсь, — улыбнулась Ниррин.

Ей повезло работать с Лексом и Ойром. Они порой раздражали, но были добрыми фейри, а иногда — слишком добрыми.

Судьба опять круто повернула колесо. Совсем недавно Ниррин расстраивалась, что стала никем, всего лишь конструктором в мастерской, а теперь вновь над ней нависла гора дел. Вернулись заботы о доме и слугах, ее ждали дела фабрики, наверняка более сложные и запутанные, чем у «Олиона», и, наконец, появились ее собственные желания.

Ниррин обвела взглядом просторное помещение. Это ее новая точка отсчета. Место, которое изменит ее жизнь, превратит в талантливого мастера. На экране горели чертежи деталей, и теперь Ниррин не сомневалась, что справится с тем, ради чего ее взяли в мастерскую. О ней будут говорить так же много, как и об Уго.

Маячок для портала Ниррин установила в спальне и, вернувшись домой, спустилась на первый этаж.

— Госпожа! — позвал ее Пирт. — Госпожа, вам приходят просьбы о встрече весь день. И нижайше прошу прощения, я не знал, как поступить. К вам пришла исса Раяна Сивалья, она дожидается в гостиной.

— Пирт, больше никакого особого отношения к Сивалья. Мы не обязаны следовать правилам клана. Но Раяну мы внесем в список исключений, — улыбнулась Ниррин дворецкому.

Ее подруга ярко выделялась в белоснежном костюме с черными узорами — впечатляющий, роскошный образ.

— Как я рада тебя видеть, Ниррин!

— Я тебя тоже, — улыбнулась она.

Обнявшись, они присели, и Лотинда подала чай и розетки с вареньем.

— Я поражена! Теперь я понимаю, почему ты ни с кем не общалась, ведь только после полной тишины можно произвести такой фурор! Ниррин, ты настоящая героиня дня! Правда у тебя роман с инквизитором? Ты же считала его старым!

Когда нервничала или волновалась, Раяна говорила без остановки, и теперь радость от встречи выплескивалась из нее множеством эмоций: восторгом, белой завистью, любопытством. Но за этим щебетом проглядывалась фальшь — притаилась в едва различимой грусти в глазах, в несколько дерганых жестах.

— Все это стало неожиданностью и для меня. Не могу передать словами, как мне было тяжело после изгнания, — вздохнула Ниррин, приложив руку ко лбу. — С первого суда все так навалилось… Я никак не приду в себя.

Раяна выразила сочувствие, а Ниррин приняла его.

— Знаешь, я так удивилась, когда получила то твое письмо… В дни, когда все отвернулись от меня, ты считала меня невиновной.

— Да, Ниррин. Верно. Я верила, что ты не могла так поступить с братом! И ведь я права, не так ли? Иначе почему бы Окайо продала тебе дом? И ты не просто так вернулась сюда, верно? — игриво спросила подруга. — Ты же хочешь вновь влиться в общество, не так ли? Полагаю, среди Серебряных будет неуютно, Железные тебе не ровня, так что не стесняйся обращаться ко мне. Куда бы ты ни захотела пойти, тебя везде примут по одному моему слову. Мы, Золотые, будем рады видеть тебя среди нас.

От широкой улыбки тянуло притворством, а за спиной Раяны Ниррин видела ее отца, который всегда был расчетливым дельцом. Он, будто заранее что-то чуял, не приказал дочери оборвать связи с изгнанницей и перенести свое внимание на нового наследника Орхардов. И он угадал. Его дочь, как и прежде, считалась подругой Ниррин. Ниррин, которой теперь принадлежал дом и фабрика крови.

— Раяна, разумеется, я выйду в свет с твоей помощью, но не так быстро. Я поняла посыл твоей семьи, выдохни, — попросила она подругу.

Ее улыбка стала еще шире, а потом исчезла.

— Прости, — вздохнула она. — Ты сама знаешь, как требователен мой отец. Я боюсь его.

Печаль Раяны вызвала у Ниррин лишь слабое сочувствие. Их реплики звучали словно заученные актерами слова пьесы, и сейчас они шли к предопределенному финалу. И Ниррин задала тот вопрос, который от нее ждали:

— Он по-прежнему грозит выдать тебя замуж за старика, если не будешь подчиняться?

— Конечно! Он через день попрекает тем, что Ириида вышла замуж раньше меня. Но ведь от тех двух помолвок отказались женихи! Один сбежал с тайной возлюбленной, а второй предпочел священный сан жизни в клане! Как же я тебе завидую, Ниррин! Ты и раньше обладала невероятной свободой, а теперь… Теперь ты как остров Мира-В-Вышине — недостижимая и невероятная! Но все-таки, пожалуйста, приди на пару-тройку мероприятий в моем клане, очень тебя прошу!

Подсказал ли Раяне отец и эту уловку, основанную на несчастном прошлом и долге перед семьей? Ниррин ощутила, что вернулась домой — вновь вокруг нее собирались люди, вновь она — чья-то цель, и вновь она обязана следовать непонятным правилам.

Но у Ниррин появилась и собственная цель.

— Я приду, Раяна, но сначала разберусь со срочными делами. Еще у меня будет просьба к тебе. Я хочу ввести среди кланов моду на одну вещь.

— Разумеется, я помогу тебе! Ты меня ужасно заинтриговала!

После Ниррин попросила Раяну рассказать последние сплетни и новости, которые не дошли до Сети, и слушала подругу, пока Пирт не доложил, что прибыл Хезекин.

— Прости, Раяна, я бы поболтала еще, но у меня сейчас очень много дел.

— Но какие у тебя могут быть дела с законником клана? Или же вы до сих пор встречаетесь? — ее глаза заблестели, Раяна хотела выйти в коридор, но Пирт очень быстро увел Хезекина наверх. — Тайная помолвка?

— Нет, Хезекин работает и у Окайо, а в связи с получением дома и фабрики мне необходимо разобраться со множеством документов.

Раяна неожиданно стала серьезной:

— Ходят слухи, что ресс Лит скоро обручится с одной из дочерей Ламео. Осторожно, Ниррин, я не хочу, чтобы тебе разбили сердце.

Раяна попрощалась и ушла. Ниррин стояла посреди гостиной и не понимала смутной тревоги, возникшей в груди. Зачем ему обручаться с Ламео, если он собрался уйти из клана?

«Мне ли не знать, как ошибочны бывают слухи. Но будь честна, тебе ничего не обещали», — в гостиную зашел Пирт и доложил, что все ожидают, и она, прогнав мысли, пошла наверх.

Асхэ уже сидел на диванчике, а вот Хезекин стоял.

— Пирт, нас не беспокоить, — приказала она дворецкому и закрыла дверь. — Начну с самого важного, — она села за стол. — В это будет нелегко поверить, но Асхэ — сын Эдхаса Орхарда. Если не помнишь, он считается похищенным фейри. Семейная легенда не солгала.

Если бы Ниррин объявила, что они с Асхэ поженились, то, наверное, Хезекин меньше бы удивился. Он посмотрел на Асхэ, на Ниррин, опять на Асхэ, опять на Ниррин…

— Однажды мне показалось, что он похож на кого-то из Орхардов, но тогда я решил, что брежу от усталости, — Хезекин потер щеку. — Это правда? Не обман?

— У меня есть доказательство убедительнее, чем внешность, — с усмешкой заметил Асхэ.

Хезекин нахмурился, вновь посмотрел на Асхэ и Ниррин.

— Хорошо. Если Асхэ — сын Эдхаса, то, получается, он должен быть наследником вместо Идейна, — поразмыслив, сказал он.

— Разве он не должен стать сразу главой рода, потому что еще и старше Окайо?

— Нет, — возразил Хезекин. — Если я правильно помню, у Эдхаса была законная жена и ребенок, — Ниррин кивнула. — Асхэ — внебрачный сын.

— Фактически да, — вздохнул фейри.

— На момент выбора Окайо Орхард главой рода она была ближе всех в генеалогическом древе к Чардену Орхарду, а об Асхэ никто не знал. О нем не умолчали, его не скрыли специально, то есть не было ни махинаций, ни иных умышленных противоправных действий. Она — глава рода по закону, и мы этого не оспорим. Право первородства могло бы сработать, если бы Асхэ признали до становления Окайо Орхард главой рода.

Ниррин почувствовала себя беспомощным ребенком. В правовых тонкостях она разбиралась очень плохо. Асхэ молча слушал, он вообще мало что понимал в законах, по которым жили кланы, и знал только самые очевидные вещи.

— Сложная ситуация, — Хезекин прищурился, прошелся по кабинету. — Если Асхэ примут в род, его жизнь и положение будут зависеть от решения рессы Окайо Орхард. Однако нельзя забывать, что он все-таки сын Эдхаса. В таком случае после признания можно настаивать на положении наследника рода и претендовать в будущем на положение главы рода, поскольку бывало уже, что признанные дети занимали это место.

Хезекин остановился и уперся взглядом в стену, словно на той были написаны все законы мира.

— И мы подошли ко второму вопросу, — мягко отвлекла его Ниррин. — Имеет ли право фейри быть в клане? И стать наследником рода, его главой?

Хезекин задумался так глубоко, что ответа пришлось ждать несколько минут.

— Подобных прецедентов не помню. Давайте посмотрим законы, — и Хезекин открыл экран личной инфопанели, — хоть я и знаю их в подавляющей массе, но какие-то совсем тонкие нюансы мог и подзабыть.

И они все вместе погрузились в мир кодексов, параграфов и статей. Они читали и последние правки к законам, и первоисточники, написанные жутким архаичным языком, понимал с первого прочтения обороты в котором один только Хезекин.

— Невероятное везение! — выдохнул Хезекин, упавший на диванчик рядом с Асхэ; он немного охрип, поскольку все время говорил, то зачитывая что-то, то объясняя.

— Ничего невероятного, — пожал плечами Асхэ. — Законы писали во времена, когда в городе жило очень мало фейри, брак с нами до сих пор считается постыдным. И хоть последние несколько сотен лет фейри стали активнее переселяться в Железный город, вы, люди, не спешите менять законы так, чтобы мы в них тоже учитывались и имели какие-то права, а не только ограничения.

— А верно… Но даже если смешанные пары были, думаю, они скрывались или сбегали в Мир-В-Вышине? Так ведь поступил Эдхас? — спросил Хезекин.

— Нет. Мама его похитила. Они были счастливы в итоге, но в основе их любви — преступление.

Ниррин и Хезекин переглянулись.

— Так, Асхэ, этого мы никому не расскажем, — покачала головой Ниррин. — Твои родители безумно любили друг друга, и все на этом.

Начались споры, и их итогом стала короткая история: Эдхас встретил фейри, они влюбились, но он не мог бросить клан и семью. Однако, узнав о беременности любовницы, ушел с ней, чтобы воспитать сына и вернуться с ним. Но, увы, вскоре умер.

— А все-таки, какое у тебя доказательство родства? — спросил Хезекин.

— Папа оставил именные часы, они хранятся в доме моей тети в Мире-В-Вышине, — ответил Асхэ. — Раз мы закончили с обсуждением, я пойду собирать вещи. Пора навестить тетю, — и Асхэ ушел, оставил их наедине.

— Спасибо за помощь, Хезекин, и, прошу, сохрани наш разговор в тайне.

Мерцали магические кристаллы — их срок службы подходил к концу. Ниррин о чем-то думала, и брови сошлись к переносице, между ними пролегла складка совсем как у Окайо. Из Железной Руды вернулась другая, переплавленная, заново выкованная Ниррин — исчезла девушка, что боялась сделать выбор, появилась женщина, видевшая цель и стремившаяся к ней.

«Я устала полагаться на чьи-то решения, поскольку это не принесло мне счастья. Мое бездействие, моя нерешительность погубили слишком многих. И теперь я пойду до конца», — один кристалл, словно соглашаясь с ее мыслями, мигнул и неожиданно ярко разгорелся.

«Пожалуйста, не избавься от доброты и сострадания в себе. Ниррин, я сделаю все вместо тебя…» — часы громко ударили, отсчитав неприлично поздний час, и Хезекин обернулся на них, а мысль оборвалась.

Две стрелки слились в одну.

Ниррин посмотрела на циферблат и на мгновение дотронулась до губ.

— Все так сильно изменилось, Хезекин, что я в растерянности, — едва слышно выдохнула она.

— Это твоя месть? Отобрать у Идейна место наследника?

По лицу Ниррин прошла тень.

— Да. Я не хочу, чтобы у него и Леорой была спокойная и беззаботная жизнь.

Это значило, что брат перестал быть ценным человеком для Ниррин. Это значило, что она готова сражаться против него.

— Ты говорила, что я могу обратиться с просьбой, — Ниррин кивнула. — Позволь оправдать тебя. Я докажу, что обвинение Идейна было ложным.

Хезекин подошел вплотную к столу, и она подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Мужчина был решителен и серьезен, и свет кристаллов глубокими тенями на лице подчеркивал его настрой. Оправдать себя Ниррин безумно хотелось, но чем это поможет Хезекину?

— Если согласишься, поможешь мне, — продолжил он, словно прочитав ее мысли. — Твое оправдание станет громким, резонансным делом. Тем делом, которое нужно для утверждения моей репутации законника. Но тебе вновь будет тяжело. Будет расследование, будет суд, будут новые слухи и мерзкие статьи в Сети.

— Подобные вещи, похоже, будут преследовать меня всю жизнь, — она нервно улыбнулась. — Раз это то, что нужно, доверяю дело тебе. Помоги мне, Хезекин, открыть всем правду.

Хоть Ниррин безумно устала, до поздней ночи говорила с мужчиной, однако умолчала, что Идейн стал демоном. Она сознательно скрыла то, что должно было ее оправдать.

В кабинете тикали часы, по коридору прошел кто-то из слуг, а она сидела, стиснув руки, и смотрела в стену, ничего не видя. Дверь за Хезекином давно закрылась, давно растворились в тишине слова прощания. Что она сделала? Зачем так поступила? Ниррин терзалась вопросами, но и знала ответы на них. «Позже. Я скажу Хезекину обо всем немного позже. Пусть Идейн и Леорой испугаются, пусть начнут опасаться собственной тени! Прежде чем они окажутся в суде, страх станет их третьим членом семьи», — Ниррин встала и повернулась к окну. В стекле отражался ее бледный, размытый силуэт. Она не желала ничего иного, чем из силуэта, из тени превратиться вновь в человека.

Шагом на пути к цели стало ее согласие посетить вместе с Юйли аукцион.

— Я до последнего не верил, что ты согласишься, — Юйли приподнял уголки губ, обозначив улыбку.

— За мной долг в два свидания, а я не привыкла нарушать слово.

Они стояли у окна без занавесей, чтобы не толпиться в центре зала, где, поставив дополнительные кресла, слуги принялись разносить напитки на подносах — всё делалось для комфорта богатых гостей аукциона, этого негласного соревнования в щедрости. У пожелавших участвовать в последнюю минуту при входе слуги принимали украшения, произведения искусства, артефакты и прочие дорогие изделия, которые этим вечером уйдут с молотка новым владельцам.

— Не боишься проблем? — она осторожно указала на Леорой, сидевшую в первом ряду, спиной к ним.

— Не думаю, что ресса Окайо Орхард на меня рассердится, — спокойно ответил мужчина. — Я хотел поговорить с тобой, потому что какой-то абсурд вокруг! Внезапное выздоровление твоего брата, их с Леорой любовь, твое изгнание. Потом ты оказалась владелицей и особняка, и фабрики, а «Олион» под руководством Идейна сорвал заказ. Что происходит, Ниррин? Неужели мне одному кажется, что это все очень и очень странно?

К ним подошел официант, и они взяли по бокалу — крохотная передышка, позволившая собраться с мыслями.

— Так «Олион» сорвал заказ? Не тот ли, который достался благодаря другу твоего отца? — равнодушно уточнила Ниррин, хотя ее расстроил факт, что слухи уже разошлись.

— Тот самый. Все знали, что Идейн после катастрофы стал затворником и помешался на учебе… И тут такое.

— Теория и практика сильно отличаются, Юйли. Возможно, Идейн просто не справился с реальной работой. В свое время меня спасла поддержка Тейта.

Прочие гости аукциона, как и они, собрались небольшими группами для бесед, и каждый хоть раз, но оглянулся на Ниррин, а она не отводила взгляда, смотрела в глаза любопытным, пока те не отворачивались. Неловко должно быть им, а не ей.

— Я слышал, ресса Орхард пообещала закрыть «Олион», если ничего не изменится. А Идейн так и продолжает ходить по клубам вместо работы.

— Меня это больше не касается, Юйли.

Ниррин повернулась и увидела Раяну, что шла к ней под руку с каким-то молодым человеком, очень высоким и очень худым.

— Ниррин, ты не сказала мне, что придешь! — пожурила ее Раяна, сверкавшая нашитыми на платье крохотными камешками. — Я бы организовала тебе место в первом ряду.

— Это излишне, — улыбнулась она. — Меня пригласили в последний момент.

— О? — она посмотрела на Юйли и быстро встала между ним и Ниррин. — В любом случае, знакомься, это Бинсен Ревенни! Его семья устроила аукцион. На собранные средства они собираются построить несколько школ в Железной Руде.

При ближайшем рассмотрении Бинсен оказался юношей, вряд ли ему исполнилось и двадцать лет — в его чертах читалась подростковая нескладность.

— Это очень благородная цель, исс Ревенни, — похвалила Ниррин Бинсена.

— Приятно слышать это от вас, госпожа Орхард, — ответил он, замявшись.

— Почему вы такие холодные друг с другом? Ниррин, Бинсен — племянник Альдино Орхарда, вы же, можно сказать, родня. Будьте хоть немного дружелюбнее!

Если бы такое сказала Ириида, Ниррин не удивилась бы, но от Раяны это прозвучало вздором. Племянница и племянник супругов — какие они родственники?

«Они не побоялись так нагло действовать, хотя я считаюсь любовницей ше'Ати», — и Ниррин поняла, что потеряла подругу. Или, скорее, иллюзию дружбы. Странным образом это не задело, не огорчило — она приняла и смирилась с новым фактом в жизни.

Бинсен переминался с ноги на ногу, Юйли приподнял брови, а Раяна крутилась, щебетала, чтобы сделать, как ей приказали:

— Пообщайтесь пока, до начала аукциона осталось совсем немного! Ресс Тосон, я давно хотела спросить, как так получилось, что в свои годы вы все еще один?.. — и Раяна, соблазнительно улыбнувшись, увела Юйли в сторону.

— Мы с вами не родственники, исс Ревенни, — холодно заметила Ниррин.

— Разумеется, госпожа Орхард. Мне неловко от сложившейся ситуации, — заметил Бинсен.

Он подхватил у официанта новый бокал и протянул его Ниррин. Она покачала своим, еще полным, и он смутился, покраснел до самых ушей. Ниррин никогда не видела мужа Окайо без маски. Был ли он таким же нескладным? Или их семейной чертой были светло-голубые, как небо, глаза?

Пожалуй, еще несколько лет, и этот юноша, хоть и немного поздно, но станет красивым мужчиной — классическое, правильное лицо скоро утратит последнюю детскую округлость. Пока он подчинялся старшим, но будет ли безмолвно следовать их воле потом?

— Давайте забудем о случившемся, исс, — предложила она. — Правда ваша семья собирается построить школы?

Избежать разговора с юношей у нее не получилось бы: кто-то еще из присутствующих Золотых наверняка навязал бы ей общество Бинсена или кого-то похуже. Раяна вцепилась в Юйли и явно не собиралась отпускать, почему-то стала заигрывать с ним.

От вопроса Ниррин с Бинсена слетела вся неловкость, он тут же стал серьезным и пламенно заверил:

— Да, разумеется! Мы не стали бы обманывать гостей аукциона. Вся финансовая отчетность будет открытой, как и подобает в таком случае. Любой покупатель на этом вечере по первому же запросу получит все необходимые документы.

Ниррин удивилась:

— Вы хорошо разбираетесь в этом?

— Да, госпожа Орхард. Аукционами заведует мой отец. Пока я помогаю, но вскоре приму дело.

Семьи, занимавшиеся аукционами, всегда получали свою долю как за организацию мероприятия, так и за дальнейшую работу — Ревенни соберут средства и будут строить школы. В их руках — и деньги, и репутация клана. Ниррин и Бинсена столкнули, чтобы показать, чего они смогут добиться. Если они будут вместе, фабрика крови вернется Ревенни, а Ниррин окажется в элите элит.

Звонок колокольчика, тихий, но настойчивый, прервал разговоры.

— Кажется, нам пора по местам. Приятно было познакомиться, исс Ревенни.

— Вы не желаете пересесть ближе, госпожа Орхард? — Бинсену потребовалась вся его смелость, чтобы спросить.

— Я предпочту остаться рядом с моим спутником. Согласитесь, некрасиво бросать пригласившего человека.

— В таком случае, желаю вам хорошо провести вечер, госпожа Орхард.

Ниррин уже через несколько минут забыла о юноше. Вырвав Юйли из хватки Раяны, она призналась, что хотела бы сесть как можно дальше от Леорой.

Выставляемые лоты публика встречала по-разному: тишиной скуки, азартными восклицаниями, восторженными вздохами. Каждый второй считал, какая семья и какой клан в этот раз отдадут больше денег. После аукциона станет известен самый щедрый человек, и всем не терпелось узнать: будет это кто-то из Золотых или из Серебряных? Или же Железные удивят всех?

Юйли приобрел какую-то миниатюрную скульптуру и на этом остановился.

— А теперь вы увидите самый неожиданный лот этого вечера! Приготовьтесь потратиться, рессы и иссы!

Слуги прибавили света в газовых рожках. На специальной подставке возле аукциониста появилось рубиновое колье, вспыхнуло кровавыми каплями, ослепив публику.

— Ниррин, ты его отдала? — наклонившись, спросил Юйли.

Со всех сторон полетели ставки, и они росли, росли, росли… Стучал молоток охрипшего аукциониста, число соревновавшихся сокращалось пропорционально повышению цены, пока, наконец, не раздались три звонких удара.

— Продано! — объявил седой мужчина в бордовом костюме, смахивая пот со лба.

Колье унесли, но красноватое мерцание драгоценных камней как будто так и осталось в зале. Ниррин утешало лишь то, что вырученные деньги пойдут не в карман Леорой, а на доброе дело. Но как она посмела? Зачем продала самое дорогое, самое красивое колье из всех, которые были у Ниррин? Чтобы показать, кто настоящая хозяйка? Или чтобы позлить?

Назойливое внимание публики разделилось между Ниррин и Леорой, все пытались угадать, кто же отдал колье, ставшее самым дорогим лотом, на продажу.

Глупые вопросы шепотками липли к коже.

— Ниррин, а все-таки? — наклонился к ней Юйли.

— Не я, — выдохнула она, стискивая руки на коленях.

Проклятая Леорой с высокой прической возвышалась над первым рядом. Она порой ставила на какие-то лоты, и в трех случаях даже выиграла, приобретя посредственный пейзаж, гранатовый браслет и фарфоровую вазу, но ничто из этого не могло сравниться с проданным колье ни красотой, ни ценностью.

Словно почувствовав внимание, Леорой обернулась и, смерив Ниррин взглядом, отвернулась, повела плечом, словно стряхивая мусор.

Как только аукцион закончился, Ниррин уехала домой. Темные ночные улицы, тихая работа механизма, чередовавшиеся полосы света и тьмы, мягкое свечение ламп в окнах домов — ничто не успокаивало.

От резкого торможения Ниррин слетела с сиденья, ударилась локтем.

— Что случилось? — спросила она водителя.

— Малец под колеса бросился! Подождите, госпожа, я сам посмотрю сначала…

Новый водитель, суровый мужчина средних лет, вылез из машины, а Ниррин его, конечно, не послушала, достала из-под сиденья кобуру с револьвером и вышла.

— Синяками отделался, госпожа, — и водитель за руку поднял с земли чумазого мальчишку лет одиннадцати, одетого в рубашку и брюки. Он пытался вырваться, но как-то вяло. — Эй ты, зачем под колеса бросился? Не знал, что помереть можешь?! А если б госпожа из-за тебя пострадала?! — и водитель тряхнул мальчишку, легко, но ощутимо.

Ниррин посмотрела на ребенка. Пирт который день надоедал с просьбой нанять еще слуг в дом, а она отказывалась, боясь повторения прошлого. А мальчишка мог бы выполнять легкую работу…

— Я не хотел! Я споткнулся! — едва слышно оправдывался ребенок. — Я ж не дурак под машину сигать! Вы чего, дяденька? У меня две сестры, мне нельзя так глупо помирать!

— Пойдешь слугой ко мне в дом? — спросила Ниррин.

Мальчишка застыл, поднял голову, и Ниррин увидела маленькое лицо с блестящими на фоне грязи глазами.

— А не обманете? — он шмыгнул.

— В доме Ниррин Дэлла Орхард нанятых людей не обманывают.

Рот мальчишки открылся — ее имя он точно слышал, и вряд ли бы столь неприглядно удивился, если бы кто-то подкинул его под колеса.

— Это… Госпожа, если платить будете, я того… Готов работать хоть у Та в аду!

— Адом мой дом еще никто не называл.

— Простите, госпожа, я не хотел! — мальчишка вырвался у водителя и поклонился.

— В машину, — приказала она.

Проезжавший мимо паромобиль остановился, опустилось окно — последнее новшество! Из салона высунулась голова со строгим лицом, окинула всех быстрым взглядом, заметив и ребенка, и револьвер в руках Ниррин, и растерянного водителя.

— Что-то случилось? — голова повернулась, и в ухе мужчины средних лет блеснула темно-серая, железная серьга.

— Ничего, что потребовало бы вашего внимания, — ответила Ниррин, положив оружие в салон.

Только Железных ей не хватало!

— Госпожа Орхард, не верю! С вами всегда что-то да происходит.

Бесцеремонная улыбка превратила приличное лицо в отвратительное. Или в том виноваты прилизанные светлые волосы?..

— Я в курсе. Но в этот раз ничего не случилось, ресс…

— Ингерод Ильдмартен, глава рода Ильдмартенов из Железных, — представился он, важно выговорив собственное имя. — Приятно познакомиться с такой выдающейся госпожой.

Об Ильдмартенах Ниррин не знала совершенно ничего, и желание знакомиться с ними уменьшалось с каждым словом мужчины.

— Спасибо за беспокойство, ресс Ильдмартен, но все в порядке. Проезжайте дальше.

— Вы со всеми такая грубая, госпожа? Или только с Железными? Смею напомнить, вы уже не исса из Серебряных, чтобы пренебрегать вежливостью.

Тусклые серые глаза следили за каждым жестом Ниррин, которую говорящая голова стала раздражать. Неужели его водитель не мог нажать педаль и уехать?

— Я не грубила вам ни словом, ресс. Вы спросили, нужна ли мне помощь, я отказалась, и только, — сдержанно ответила она.

Мужчина прищурился, а потом улыбнулся еще шире.

— При нашей следующей встрече вы будете добрее, я уверен, — голос наполнился приторной сладостью, приправленной тонкой издевкой. — Она состоится совсем скоро, госпожа Орхард, потому что пришло время продлевать контракт аренды земли, на которой расположена принадлежащая вам фабрика.

Ниррин нахмурилась:

— Фабрикой управляет ресса Орхард, с ней и решайте вопрос аренды.

— О, нет, контракты такого уровня заключает владелец, а не управляющий. Так что до скорой встречи, госпожа Орхард.

И противная голова скрылась в темных недрах машины, которая бесшумно уехала в темноту.

— Урод! — добавил ему вслед тонкий детский голос из паромобиля, согласиться вслух с которым Ниррин не позволило воспитание.

— Больше при мне таких слов не произноси, — она села в машину и закрыла дверь. — Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

— Таффи, госпожа. Тринадцать.

— Обманывать нехорошо.

— Двенадцать, — угрюмо поправился мальчишка. — Я мелкий, у нас в семье все такие. Но я сильный, госпожа! Не сомневайтесь. Я справлюсь с любой работой!

— Родители тебе не говорили, что уходить с незнакомцами не стоит? А если я тебя сейчас в Башню отвезу?

Мальчишка задорно фыркнул:

— Тогда я сбегу раньше, чем карлик откроет двери! Не впервой! А еще вы, госпожа, не бедствуете. Вам незачем людей в Башню продавать.

Ниррин улыбнулась: если Таффи воспитать, из него выйдет толковый слуга.

— Спасибо, госпожа, такие руки лучше, чем никакие, — вздохнул Пирт, когда ему представили мальчишку. — С вашего позволения, я его сначала подлечу, а потом составлю договор. Ты читать умеешь? — спросил он ребенка.

— П-по слогам, — испугался тот, растерялся. — Не прогоняйте, я научусь!

Почему-то Ниррин поверила этому ребенку.

— Оставляю его на вас, Пирт. И помните, сейчас это не дом иссы, так что требования к слугам у нас ниже, чем у кланов.

— Понял вас, госпожа, не буду чересчур строг, — дворецкий улыбнулся и увел ребенка за собой.

Ниррин осталась одна. Тишина. Мягкий свет. Пирт переставил все вазоны с медными цветами на лестницу, что немного оживило дом. В опустевших комнатах Ри, Сарна, Асхэ и Идейна убрали украшения, завесили зеркала, укрыли мебель чехлами, а двери заперли на ключ. Асхэ ушел в Мир-В-Вышине, и к его возвращению должны подготовить новую спальню. Дом менялся, но почти незаметно, и Ниррин блуждала в его пугающей тишине.

Без Асхэ стало тоскливо. Обычно они пересекались утром за завтраком, общались о чем-то незначительном, а теперь каждое утро подавали еду одной Ниррин. Пирт, верный традициям, отказался завтракать с ней и запретил Лотинде. «Госпожа, вы стали поддаваться порывам, — заметил дворецкий. — Не забывайте, кто вы».

Асхэ предупредил, что задержится в Мире-В-Вышине на несколько дней или неделю. Но почему и зачем? А если он не вернется? Если передумает и останется там?

Ниррин и не думала, что когда-нибудь Асхэ уйдет, он стал частью жизни, как Пирт и Лотинда. Но пора привыкать — наследник рода не будет жить с ней в одном доме. Возможно, им будет некогда даже общаться.

Ниррин зашла в библиотеку — единственное место, где все оставалось неизменным, что бы ни происходило. Старинная мебель, сделанная с душой, запах экзотических благовоний, слабый, но по-прежнему яркий — комната словно законсервировалась, казалось, она выстоит, даже если дом рухнет.

Ниррин села в кресло, провела рукой по столу. Она сама изменилась и смотрела на помещение по-новому. Тесное, темное, оно правда напоминало клетку. Как могло здесь нравиться Идейну? Или, наоборот, он полюбил библиотеку за темноту, скрывавшую изъяны, прятавшую его?

Ниррин закрыла глаза, растворяясь в тишине.

Глава 14

Бескрайняя, стеклянно-прозрачная лазурь над головой, яркая зелень вокруг — уютные, напитанные сладкими ароматами улочки ничуть не изменились, остались точно такими, какими их помнил Асхэ. Бревенчатые охристые дома возвели семьи, давно обосновавшиеся на острове, они твердо стояли на земле предков. Кто побогаче, сложили себе дома из белого или бежевого камня, но внутри украсили их деревом и тканями. Коричнево-зеленые шалаши из веток, похожие на птичьи гнезда с крышей, построили те, кто из любопытства приехали пожить и не знали, останутся ли жить надолго.

Мир-В-Вышине не знал зимы и осени. Здесь деревья, принесшие плоды, вновь зацветали, а растения не увядали. Асхэ шел узкими тропками и обновлялся сам: он выдыхал пыль города и вонь железа и с наслаждением набирал полную грудь чистого, свежего воздуха, и радостно кружилась голова.

Аменена жила на окраине, и за забором у нее порой клубились облака. Асхэ повернул щеколду на калиточке, раздался переливчатый звон магии, и из бело-розового каменного домика вышла молодая женщина.

— Асхэ! — обрадовалась она, всплеснув руками.

Аменена ничуть не изменилась: просторное легкое платье скрывало тонкую фигуру, а блестящие темные волосы косами украшали голову. Она невероятно походила на сестру, отличаясь только глазами более темного оттенка зеленого.

— Я так рада вновь увидеть тебя! Во дворе присядем или в доме?

Аменена радовалась ему, как самому лучшему подарку. Иногда Асхэ стыдился того, что не испытывал в ответ такой же сильной привязанности.

— В доме… мама, — заминка, ровно такая же, как и раньше.

Называть Аменену тетей он не мог, но и лишний раз едва справлялся с тем, чтобы назвать мамой.

В светлой комнатке — маленький столик с двумя стульями, похожими на игрушечные, небольшой, но вместительный буфет из белого дерева. Асхэ не успел оглянуться, как перед ним появились пирожки, чай и печенье.

Аменена села напротив, а потом сорвалась на второй этаж — забыла закрыть колбу с духами, и в этом был виноват Асхэ с его внезапным визитом.

— Я делаю партию новых духов для фрейлин королевы Эб. Сам понимаешь, тут нельзя ошибиться.

— Ты все еще работаешь на благой двор? — Асхэ нахмурился.

— Уже не так преданно, как раньше. Неблагой двор, оказывается, тоже не прочь приятно пахнуть, — улыбнулась она. — Но у короля Иртиэля мало фрейлин.

— А Дома?

— Я не желаю вести дела с ними, — Аменена передвинула свою чашку по столу, повела плечом. — Что-то случилось, Асхэ? Что привело тебя в Мир-В-Вышине?

— Я пришел за часами папы. Меня примет его семья, — честно ответил он.

Аменена поджала губы, в ее глазах блеснули слезы:

— Если там ты нашел дом, то я порадуюсь за тебя. Кто эти люди?

— Орхарды из клана Серебряных. Я стану наследником этой семьи. И, возможно, главой их рода. В будущем.

Асхэ отвечал без опаски — Аменена никогда не интересовалась событиями в Железном городе, вряд ли она вообще когда-то раньше слышала об Орхардах. Но сейчас она побледнела.

— Асхэ, это ведь… почетно? Это высокое положение? — он дважды кивнул. — Если кланы хоть немного похожи на наши Дома, а ты станешь наследником и главой… Да защитит тебя Данаан, да придаст Туат тебе мужества пойти этим путем! — пожелала она. — Что ты — сын фейри из павшего Дома, ни на что не повлияет?

— Аменена, люди внизу смутно представляют, что такое наши Дома.

Женщина улыбнулась — о кланах она знала столько же, сколько обычные люди — о Домах.

— Что ж, к лучшему. Тогда фамилия Мориньи сотрется из истории Мира-В-Вышине с моей смертью, — она печально улыбнулась, а Асхэ ощутил укол совести.

Дом угасал на протяжении многих столетий: дети умирали один за другим, как и взрослые, а бабушка Асхэ была пятым поколением Мориньи, кто не смог зачать от фейри. После рождения Аменены и ее сестры от человека Дом ше'Мориньи признали павшим: чистую кровь первых фейри-основателей они слишком сильно разбавили людской и стали слабы. Его мать и Аменена считались последними фейри Дома ше'Мориньи, а вот Асхэ называться мог только потомком павшего Дома.

«Могущество нашего Дома давно стало легендой, а держаться за прошлое, не имея в настоящем ни власти, ни силы — безумие», — как-то сказала Аменена, и Асхэ сам назвал себя сорной травой мира фейри, ведь в нем не было ни силы, ни гордости предков. Они оставили ему одну только жажду крови, обострявшуюся после долгого использования магии, и ненависть к железу.

— С твоего позволения, Аменена, я сменю фамилию, — ветер влетел в открытое окно, подбросил полупрозрачную занавеску и принес запах цветов, тонкий, навязчивый. — Однако я все-таки переживаю. Если королева Эб все узнает и вспомнит, что уничтожила маму за похищение человека, она может догадаться, чей я на самом деле сын. Хоть ты давно оставила службу при дворе, продолжаешь работать с ним.

Непредсказуемость королевы благого двора давно и прочно вошла в легенды. Асхэ не хотел, чтобы вырастившая его тетя осталась без работы, как когда-то давно осталась без мужа. Он ушел, когда Аменена отказалась от новой попытки забеременеть, отговорившись тем, что нужно воспитать племянника. Страх потерять и второго ребенка так прочно поселился в ней, что стал непреодолим, а потом перерос в убеждение, что все закончится несчастьем.

Аменена нахмурилась, обхватила пустую чашку руками.

— Не делай себя ответственным за мои решения, Асхэ. В городе ты появишься как сын человека и фейри, а здесь тебя знают как ребенка пары фейри. Если понадобится, говори правду о себе и о родителях. Не беспокойся о гневе королевы Эб, я со всем разберусь, — она потянулась и накрыла руку Асхэ своей, улыбнулась. — Хватит уже страданий. Найди свое счастье в Железном городе, Асхэ, и забудь наше прошлое, как кошмарный сон. А теперь идем.

Они вышли в сад за домиком, где рос дуб-исполин, древний и могучий. Мальчишкой Асхэ часто спал на его раскидистых ветвях, скрытый от мира густой зеленью. Аменена провела рукой по стволу, и торчавший из земли могучий корень приподнялся, открыв углубление. Наклонившись, она достала деревянный полаченный ларец с затейливым узором из разноцветной эмали, что-то нажала на нем в разных местах, и крышка отскочила.

— Держи, Асхэ. Я берегла их.

Яркий свет над Амененой смягчала зелень листвы могучего дуба-стража, и она выглядела королевой с собственным домом-царством и придворными-растениями.

— Благодарю тебя, Аменена Мориньи, — Асхэ склонил голову, прижав руку к сердцу.

В большом ларце небольшие карманные часы из серебра терялись, но стоило достать их, как они засверкали, засияли узором в виде раскинувшей крылья птицы с сапфировыми глазами. Асхэ нажал кнопку, и на обороте откинувшейся крышки увидел чеканное имя отца. Циферблат из кости вспыхнул выложенными бриллиантами цифрами, а стрелки загорелись изумрудом.

Дуб опустил свой корень, Аменена, прижав ларец к груди, ушла в домик. Асхэ закрыл крышку, завел часы — защелкал механизм, а потом равномерно затикал.

Зеленая листва блестела и сияла на небесной лазури, трепетала от ветра, подставляясь то одной, то другой стороной солнцу. Вековые корни дуба уходили вглубь острова, и остров питал его, наполнял жизнью. Ветви над Асхэ выглядели намного меньше, чем раньше — детство необратимо ушло, и взрослым он бы уже не смог спать наверху.

Остров, где он прожил до тридцати лет, стал красивым, ценным местом, но никак не домом. А сможет ли им стать Железный город, грязная, темная бездна, полная враждебными людьми?

«Возможно, у меня не будет дома, но у меня точно есть семья», — и Асхэ подошел к краю, оперся на забор. Внизу плыли бесконечные пески мертвых земель, иногда их затягивали тонкие облака. Мир наполняла тень, пока солнечный шар уходил за горизонт, розово-оранжевым заревом залив небо.

Первые звезды бледными точками высыпали на побледневшем небосводе, а Асхэ стоял, сжимая в руках часы. Аменена, что-то спросив, умчалась ко двору с новыми духами.

Скоро внизу все погрузилось во мрак — сияющий остров плыл в непроглядной тьме, взрезая ее своей громадой. Золотые летающие шарики — бродячие огни — не давали ночи зайти на остров; что-то ласково шептал, шурша листвой, дуб.

Ветер принес разудалую мелодию, и она, запутавшись в листве, дробилась, менялась, но оставалась такой же веселой, плясовой. Ночь на островах шумна и прекрасна — фейри, уставшие от дневных забот, спешили на холмы, чтобы повеселиться, поплясать, напиться и наесться.

Через дом Асхэ вышел к калитке и отправился на яркий свет, на праздничный шум. Два небольших холма в центре острова ночами посещало фейри больше, чем там росло травинок. Два холма мерцали, над ними кружили золотыми кольцами бродячие огни, звучали песни и смех, а Асхэ остановился в стороне от них, в тени плакучих ив, возле небольшой заводи.

Мелодия не захватывала его, не звала ворваться в хоровод, разделить безумное веселье. Он намного уютнее чувствовал себя в тишине. Заводь засеребрилась, и из нее, сотканный из воды и лунного света, выпрыгнул маленький жеребчик, помчался по гладкой, как зеркало, поверхности, вскидывая копыта — юный келпи тоже был не прочь повеселиться. Асхэ подошел ближе к кромке воды, протянул руку. Келпи, остановившись, тряхнул гривой, с которой посыпались светящиеся жемчужины, ткнулся холодной мордой в ладонь.

— Ты такой юный, — улыбнулся он созданию, погладил гриву. — Красавец.

Молодые келпи отличались веселым, легким нравом, но, если их не приручали, они становились злобными хранителями водоемов, которые легко могли откусить руку. Жеребчик фыркнул, и на ладони Асхэ засеребрилась россыпь лунных жемчужин.

— Спасибо, — поблагодарил Асхэ, а чудесное создание, всхрапнув, продолжило свой игривый бег.

Постояв еще немного, Асхэ вернулся в домик Аменены, поднялся на второй этаж, целиком отведенный под мастерскую. Когда-то он здесь же, наблюдая, постигал науку создания чудесных запахов. Тетя щедро делиласьзнаниями, рассказывая, какие ароматы и как могут повлиять на настроение, как их сочетать, как лучше не делать, чтобы не навредить, и благодаря этой науке он смог работать при храме Невидимых.

Мерцали сотни разнообразных флакончиков, пахло смесью трав, баночки с которыми заполняли все пространство. Отдельно стояли колбы с маслами, а в центре — очаг. Убрав пепел и золу, Асхэ помыл котелок у колодца.

«Неужели скоро я буду жить, ничего ни от кого не скрывая?» — и, набрав полные ладони студеной воды, он умылся.

Холодной водой, запершись в ванной, долго плескала себе в лицо Леорой. Покраснели щеки, покраснел лоб, но клокотавшую внутри злобу не удавалось потушить.

«Я просила тебя продать на аукционе что-то не очень значительное, недорогое! А ты продала рубиновое колье! Ты думала привлечь к себе внимание? Пожалуйста! Теперь все гадают, щедрая ты или глупая!» — Окайо долго отчитывала Леорой, и она терпела, слушала, склонив голову. В детстве ее никогда не ругали ни отец, ни мать, ни няня — ее не замечали, она росла в тени Ергеля, которому постоянно доставались нравоучения и воспитательные беседы. И вот ее, взрослую женщину, стыдили, как несмышленого ребенка.

Как еще она могла отомстить за отнятый дом, за новый статус Ниррин, так возмутивший всех? Леорой продала колье, чтобы привлечь внимание к себе, проявить свою доброту и щедрость, показать, кто настоящая хозяйка! Она не могла простить Ниррин прихода на свадьбу! Свадьбу, которую Леорой так ждала, похоронили новые слухи о Ниррин, новые статьи в Сети о ней! Она заявилась на аукцион с предателем Юйли, вокруг нее крутился Бинсен, о возможной невесте которого гадали уже без малого пять лет. И все это внимание, вся эта лесть — кому?! Осужденной изгнаннице, скандальной любовнице фейри!

Ниррин, Ниррин, Ниррин! Почему она всегда выделялась, почему всегда привлекала внимание? Теперь она не опозоренная судом изгнанница, а вновь завидная невеста! Если раньше богатство ей досталось бы только после смерти Окайо и Уго, то после сделанного Леорой Ниррин получила его сейчас, в молодости! Так выходит, своими действиями Леорой ей помогла?

Пальцы онемели от холода, волосы прилипли к щекам, и платье на груди покрылось мокрыми пятнами, а она продолжала обдавать лицо холодной водой.

Еще Леорой подслушала разговор Окайо с кем-то — обсуждался «Олион» и его проблемы. Закрыв кран, Леорой вдохнула и выдохнула, позвала служанок и переоделась с их помощью.

— Где мой муж? — спросила она, расправляя кружево на рукаве.

— Ресс Орхард только вернулся и переодевается у себя, — ответили ей с холодностью.

Она не думала, что демон будет так себя вести. Маленькую Леорой в доме Орхардов не замечали настолько, что ей не составило труда узнать комбинацию цифр на замках сейфов и то, где отец хранил ключи к ним. «Какая ты у меня любопытная!» — смеялся Вест Хардж и даже не думал, что в его отсутствие Леорой будет лазить в сейф. Она надеялась, что однажды ее застанут, поймают, отругают, накажут, в общем, заметят, но этого так и не случилось. Зато Леорой нашла шкатулку с разнообразными камешками, и один, когда взяла его в руки, заговорил.

В течение многих лет Леорой пробиралась в спальню отца к сейфу, чтобы пообщаться с непонятным, но забавным духом. Она жаловалась ему на жизнь, на безразличие окружающих, а камешек однажды признался, что он всегда мечтал стать человеком. И если бы это случилось, то уж они-то с Леорой построили бы новую, счастливую жизнь для каждого! Для этого нужен лишь человек, в тело которого дух подселился бы… Сначала Леорой испугалась, но, повзрослев, приняла предложение духа, и они пообещали помочь друг другу.

Леорой зашла в спальню Идейна. Он сидел в кресле у окна и что-то читал в Сети, а, услышав ее шаги, лениво обернулся.

— О, дорогая жена! Как прошел твой день? — лукаво спросил демон, не подумав убрать экран.

— Какие проблемы с «Олионом», Идейн? — спросила она, хмурясь.

— Абсолютно никаких, я всего лишь хочу от него избавиться! — пожал он плечами. — Он мешает наслаждаться жизнью!

Логика и аргументы с демоном не работали — в этом Леорой уже убедилась, можно было воззвать лишь к его желаниям.

— Ты совершенно перестал бояться разоблачения? Задумайся, опасность есть! Настоящий Идейн не допустил бы подобного. Тебе нужно лучше притворяться, чтобы жить и дальше всем наслаждаться!

Он фыркнул, запрокинув голову.

— Перестань, Леорой, люди, как известно, меняются с годами! К тому же я вроде как только вырвался из многолетнего заточения! Кто бы после такого захотел сидеть над документами, а не пить и веселиться? — демон размахивал руками и все меньше и меньше походил на того Идейна, которого знала Леорой. — Старуха неплохо нас обеспечивает, ни о чем думать не надо, знай себе гуляй! Ну, хорошо, приходится терпеть эти глупые уроки, но у тебя-то какие проблемы? Вроде бы ты добилась, чего хотела, стала моей женой, так чего такая недовольная постоянно?

Не ответив демону, она развернулась и ушла. В мрачном особняке Окайо она нигде не могла спрятаться от взглядов. Вернувшиськ себе в комнату, встала у окна, оперлась на подоконник. Отвратительный пейзаж снаружи, никакая обстановка внутри дома — разве об этом мечтала Леорой? Она считала демона своим единственным другом, но и тот притворялся, чтобы использовать ее.

На звонок отца она ответила раздраженным голосом.

— Я подниму тебе настроение, — усмехнулся Вест Хардж. — Наемники нашли Байля Вика и завтра уберут его.

— Наконец-то, — только и смогла ответить Леорой.

Новостью, что Байль Вик нашелся, Оифа порадовал Хезекина вечером, а уже на рассвете они встретились у магического барьера на западном краю города, в который кто-то, как будто шутки ради, воткнул две кривые колонны, усыпанные драгоценностями. Вокруг — тишина и пустота, что очень озадачивало.

Оифа был без ружья, но в тонком и длинном черном плаще с многочисленными грязными заплатками. Хезекин же ночью, тайком, сходил в парк, где обвалял в пыли старые брюки с пиджаком и рубаху, поскольку друг потребовал явиться в самом непрезентабельном виде.

— Ну, почти, — усмехнулся каратель и растрепал ему волосы. — Оружие взял? — Хезекин отодвинул полу пиджака и показал револьвер на поясе. — Хорошо.

Приглядевшись, Хезекин увидел у Оифы под плащом кобуру с револьвером, но у него наверняка где-то был спрятан кинжал или нож.

— В крематории что, трупы оживают? — с подозрением спросил он.

— А ты думаешь, этот Вик так легко нам дастся? — хмыкнул каратель. — Не нуди, ты тоже умеешь убивать. Запомни, мы — новые работники крематория, которых Варх ждет не дождется.

Магический барьер, словно почувствовав ложь, вспыхнул. На кривой двери каменной будки у колонн висела жестяная табличка с выбитыми буквами. «Юстаас в отпуске», — прочитал Хезекин.

— Тьфу, как некстати, — сплюнул Оифа. — Это пароль. Означает, что недавно была проверка. Орден какое-то время будет следить, чтобы барьер не открывали в неположенное время. Обычно приходишь, спрашиваешь Юстааса, даешь денег, и тебя выпускают за город.

— Кому это может потребоваться? — удивился Хезекин.

— Не поверишь, многим, — хмыкнул Оифа. — Ждем, скоро должна прийти труповозка.

— Она? — Хезекин указал на дорогу слева, по которой, чадя, ехал автомобиль с громадным черно-белым прицепом. — Странная какая-то машина…

— А это новая придумка конструкторов, работает на какой-то мерзкой ерунде вместо пара, — хмыкнул Оифа. — Тащится так, что пешком обогнать можно, воняет, но все еще лучше, чем идти несколько часов по пескам!

И каратель пошел навстречу автомобилю, замахал руками, вынуждая остановиться. Хезекин подошел к другу уже в конце оживленного диалога.

— Вечно у Варха нехватка людей! Ну да, дураков мало на тамошние условия идти! — хмыкнул грузный водитель в черной спецовке, от которого воняло еще сильнее, чем от его техники. — Ну, лезьте в кабину, а если места не хватит, то не обессудьте — в прицеп!

Автомобиль труповозки представлял собой особую модель с мощным двигателем с усиленной защитой от песка и дополнительными щитами на морде, словно для тарана. Позади двигателя и чуть возвышаясь над ним, располагалась крохотная кабина с выступом под крепление прицепа. Запрыгнув на подножку и открыв дверь, Оифа залез внутрь, и Хезекин с трудом повторил эти действия.

Барьер между колоннами мигнул и исчез.

— Эй, заталкивайтесь! Нам долго барьер опущенным держать не будут, инквизиторы залютовали! — рыкнул водитель, Хезекин грохнул дверью, как в последний раз, и та наконец-то закрылась.

Хезекина вдавливало в дверь, а Оифу теснили жиры водителя, расплывшиеся на половину тесного сиденья. Воняло до рези в носу. И так, шипя, грохоча и чадя, они проехали границу.

Машину качало, скрипел прицеп, а перед ними потянулся бескрайний песчаный простор, и никакой дороги, только мерцающая зеленая стена магического барьера в качестве ориентира, от которого не стоило отдаляться.

Если бы не адские условия, Хезекин, может, и оценил бы смену пейзажа, но мог думать только о том, как бы ему доехать целым и как бы не задеть револьвера Оифы и не устроить случайный выстрел из своего.

Сначала на горизонте появился столб дыма, а потом она — высокая, черная от копоти башня крематория, вокруг которой песок устилала угольная пыль, она же покрывала трупы, брошенные вокруг зева печи. На фоне этой картины сложенный из камней домик-сторожка, с подветренной стороны затянутый сажей, совершенно терялся вместе с пристроенными к нему бараками. Работали двое — хватали трупы за руки-ноги, оттаскивали к печи, забрасывали в пламя и закрывали заслонку. И снова — схватить труп, поднять, перенести, забросить — бесконечный, никогда не заканчивающийся цикл.

Когда труповозка остановилась, Хезекин первым выскочил из нее, за ним, чуть погодя, Оифа. Один из кидавших трупы оглянулся. Одноглазый, лет сорока пяти, физической формой он превосходил многих молодых.

— Ну здравствуй, — он подошел и, сняв перчатку, протянул Оифе ладонь, с которой работа стерла все линии и складки, в отличие от лица, где того и другого прибавлялось каждый год.

— И тебе не хворать, дядька Варх. Я по делу…

— Помогайте, тогда, может, и выдастся у меня десяток минут на вас! — фыркнул тот и быстро вынес из сторожки два халата и длинные перчатки, выдал Хезекину и Оифе.

— Эй, дядька Варх, куда перекладывать? Дядька Варх! — мужчина уже вернулся к напарнику и продолжил работу, не обращая внимания на вопросы Оифы.

Водитель снял замок, и лязг открывшихся дверей на мгновение заглушил все иные шумы. У печи выругались — ветер дунул, и пламя, вырвавшись, облизнуло рабочих.

— Туды кладите! Там новенькие! — крикнул Варх и указал на гору трупов в стороне, между которыми сновали еще рабочие.

— Ну, начинаем, Хезекин, иначе тут нельзя, — вздохнул Оифа, натягивая перчатки.

Сваленные в прицепе трупы заполняли его почти до самого верха, и каратель полез повыше. Ботинок с хрустом отпечатался на чьей-то шее. Схватившись за волосатую ногу, дернул чье-то тело.

— Лови! — крикнул Хезекину, но он не успел, и мертвый мужчина грохнулся в песок лицом. — Понятно. Тогда оттаскивай их, куда нужно. Поверь мне, им уже все равно, кто и как тащит.

Через полчаса Хезекину страстно захотелось в вонючую кабину к водителю, но он тащил по песку все новые и новые трупы, а также тканевые мешки, пропитанные кровью с теми, кому совсем не повезло в этой жизни, и душок стоял специфический, учитывая, сколько они проехали под солнцем, светившим сегодня особенно ярко. Старики, дети, молодежь, зрелые люди, всевозможные раны, стеклянные глаза, закоченевшие тела в грязной одежде.

И словно нет конца и края им…

— Только здесь я желаю всем жить как можно дольше, — Оифа спрыгнул из опустевшего прицепа. — Хэй! Мы закончили! — и постучал по кабине водителя.

Снова лязг, закрывшиеся двери, и машина отправилась в обратный путь.

— Уже управились? — снова появился Варх. — Пойдемте внутрь.

В единственной комнате сторожки, служившей одновременно всем, едва хватило места на троих. Варх опустился за единственный и универсальный стол.

— Ну, что у вас?

— Дядька Варх, я ж звонил вчера! У тебя работник тут один есть, — Оифа описал мужчину, а Варх хмурился, жевал губы.

— А, точно, ты звонил, запамятовал я. Он сегодня за истопника работает. Иди к нему, если нужен. Спасибо за помощь!

Хезекин и Оифа обошли горы трупов, спустились по песку в какую-то низину и пошли вдоль гигантской башни с десятками окошек, в которых ревело жуткое пламя.

— Неприятное место, понимаю, — кивнул Оифа. — Я когда в одиннадцать лет тут впервые на подработке оказался, то блевал дальше, чем видел, несколько дней, а ты еще держишься, только позеленел слегка, — хлопнул он Хезекина по плечу. — Умник этот Байль, мало кто б на крематорий подумал, а хорошее место ведь, чтоб спрятаться. Дядька тут единственный начальник, всем заправляет, и связаться с ним трудно. Я с десятого раза дозвонился, и то потому что примерно помню, когда тут перерывы…

С противоположной от трупов стороны печь окружали горы угля, черные, они смешивались с серым песком, и между ними бегали такие же темные рабочие с тачками и лопатами. Другие стояли и кидали уголь из тачек в ревущие пасти печи, а она заглатывала, поглощала еду, и жар становился еще сильнее, невыносимее.

Истопники ничего не замечали — жаркая работа оставляла им силы смотреть только за пламенем и углем и требовать криком новую партию топлива.

— Проклятье! — подпрыгнул Оифа, и револьвер заблестел в его руке.

Каратель сорвался с места, помчался через песок, скользя и загребая его носами ботинок. Он бежал туда, где к одному из истопников подбиралась какая-то тень. Крайне осторожная, пластичная и оттого подозрительная тень.

Оифа мчался через пески и, наконец, вскинув руку, выстрелил.

Грохот потонул в реве пламени и шорохе песка, но рабочие замерли, стали оглядываться, в том числе и истопники. Байль Вик, обернувшись, лопатой прибил подкравшегося к нему и, увидев бегущего Оифу, рванул прочь, но три человека перерезали ему дорогу.

Хезекин тоже побежал к Байлю, на ходу вынимая револьвер. Оифа, подхватив тачку, ловко поднял ее на дыбы, соорудив себе подобие щита, его примеру последовал и быстро сориентировавшийся Байль.

Выстрелы заставили Хезекина притормозить, он упал на живот, распластался, наглотавшись песка. От троицы нападавших его прикрывал песчаный бугор, и он осторожно осмотрелся из-за нее.

Если он сможет незаметно зайти троице за спину… Прикинув маршрут, Хезекин пополз под вялые звуки перестрелки — тачки оказались крепкими, из толстого металла, и тратить пули никому не хотелось. Байль отступал, прикрываясь, а троица начала разделяться: двое двинулись к Оифе, а один — за Байлем.

Снова выстрелы, и все замерли ненадолго, после чего движение продолжилось. Оифа лениво палил, отвлекая на себя внимание, а Хезекин полз и полз, осторожно, чтобы не показаться из-за бугра и не попасться убийцам на глаза.

Оказавшись позади убийц, он замер. Рядом не было ни одной тачки, а ползти с лопатой показалось ему глупым. Двое перед ним, на расстоянии прямого выстрела. Но если он сразу ранит одного, то второй непременно успеет открыть ответный огонь.

Еще он увидел, как третий нагонял пятившегося Байля, который кидался углем и лопатами.

Хезекин мог рискнуть и доползти еще сто метров по ровной и открытой местности до горы угля, которая даст ему какую-никакую, но защиту от выстрела второго. Нужен момент, нужны новые выстрелы. Много ли патронов у Оифы?

Убийцы переругивались. Когда вновь раздались выстрелы, Хезекин приподнялся. Стрелял Оифа, стреляли они. Сердце подскочило к горлу, когда он, поднявшись, рывком, на одном вдохе одолел злополучные сто метров. Прижавшись к стене из угля, Хезекин выдохнул.

Выстрел — ранил, спрятался. Ответная пуля попала в песок в двадцати сантиметрах от него. Выглянув, Хезекин увидел, что только задел одного, и двое, встав спина к спине, закрылись тачками. И, приподняв тачки, этаким домиком они стали двигаться в сторону третьего! Попасть по ногам или рукам с такого расстояния не смог бы и самый опытный стрелок, и Хезекин выругался. Пользуясь ограниченным обзором пары, он подал Оифе знак, что идет к Байлю.

Ответом стали выстрелы карателя под ноги двоим.

Третий убийца и Байль играли в прятки среди гор угля, и на момент, когда Хезекин подполз к этому лабиринту, затаились, затихли.

Левое плечо окатило болью раньше, чем Хезекин услышал выстрел, и он прыжком бросился за другую гору угля, в которую тут же всадили еще три пули. На глаза навернулись слезы, затуманившие обзор, он стиснул зубы. Досчитав до десяти, моргнул, протер глаза правой рукой. Кровь стремительно напитывала рукав. Зажав рану, Хезекин выглянул. Никого не видно!

Но тут среди шелеста песков раздался шорох. Близкий. Опасный.

Гора угля, за которой он прятался, имела как бы маленький пригорок высотой с человеческий рост, и если бы получилось бесшумно забраться… От страха за собственную жизнь Хезекину как-то удалось вползти на пригорок и распластаться на жестком, остром угле так, чтобы ни один кусочек не скатился вниз. Замерев наверху, он затаил дыхание. Руку жгло, она немела и тяжелела, а пульс отдавался в висках, однако сознание стало ясным, как никогда.

Хезекин делал то, что умел лучше всего — ждал. Непонятный, странный шорох повторился справа и, наконец, под ним появился убийца. Выстрелом в упор Хезекин испортил его голову. Кровь запятнала песок, а тело, сделав еще шаг, повалилось.

Где же Байль? И как быть с теми двумя? Из внутреннего кармана пиджака Хезекин достал патроны и зарядил револьвер. Последние…

Плевать на Вика, друг важнее! Хезекин съехал вниз, ногой попав по спине мертвого. Он обошел гору… И выстрелил быстрее, чем понял ситуацию: попал с той стороны, где между поднятыми тележками виднелись оба убийцы. А, выстрелив, с трудом бросился в сторону, упал в песок, надеясь, что каратель поможет. Мутило, почему-то захотелось пить, и жажда острыми коготочками царапала глотку.

Он услышал победный клич Оифы, еще выстрелы, а потом каратель подошел к нему, подволакивая ногу.

— И кто из нас будет догонять Байля? — спросил он вспотевшего Хезекина, ничком лежавшего на земле и зажимавшего рану. И, обратившись куда-то, Оифа закричал во все горло: — Байль! Если помереть не хочешь, иди к нам! Мы тебя хоть не прибьем!

Голос карателю достался отменный: глубокий, громкий, раскатистый. Возможно, криком в гневе он смог бы разрушить дом, потому что у Хезекина заложило уши, он поморщился и сел. Его качало. Жажда усилилась, высушила губы; он задышал ртом, как тяжело больной. Все вокруг смазалось, разделилось на фрагменты.

Один фрагмент — убитые возле опрокинутых тачек. Второй — опасливо высунувшиеся рабочие. Третий — злой Варх.

— Вы чего мне тут устроили?! — подбежав, взревел он, потрясая кулаками.

— Если мы выжили, это не значит, что мы все устроили, — Оифа закатил глаза. — Мы вообще-то приехали забрать Байля, а не смотреть, как его убивают вон те наемные товарищи.

Следом за Вархом к ним осторожно приблизился Байль. Остановившись у крайней угольной кучи, он с недоверием спросил:

— Вы точно не наемники?

— Присмотрись! Я был законником на суде над Ниррин Дэлла Орхард! — крикнул Хезекин и стиснул зубы от боли.

— Так это еще хуже, — скривился Байль.

— Ну, смотри, парень, брата твоего уже убрали. Так что тебе решать, пойдешь ты с нами в безопасное место или продолжишь бродить по городу, пока тебя пуля не найдет, — хмыкнул Оифа, крутанув на пальце револьвер.

Байль посмотрел на тела убийц и повел плечами. Вздохнул.

Когда он согласился, Хезекин потерял сознание.

Глава 15

Письмо из главного суда уведомило Ниррин, что от ее дела отказались уже трое законников. Она позвонила Хезекину, но тот не отвечал. Происходило что-то странное, потому что именно он приказал поехать в суд и оставить заявку с кратким описанием проблемы, текст которой сам и составил. Что-то случилось, но что? Ниррин не могла узнать, потому что спросить было не у кого и некогда — масса дел требовала внимания. Например, Кедеэрн уже давно не появлялся в мастерской, и ей пришлось ехать в город, к главному зданию Ордена, где вновь узнавший ее секретарь доложил, что инквизитор ше'Ати на месте отсутствует, но, возможно, прибудет в обед.

В приемной на жестком, словно предназначенном для пыток, диванчике Ниррин просидела ровно два часа — все время она, не отрываясь, следила за стрелками часов, пока секретарь предлагал то чай, то сладости, то прогулку по застенкам Ордена. Отказавшись от всего, она ждала, еще раз обдумывая слова. Убедить Рата и убедить Кедеэрна — это совершенное разные уровни мастерства!

То и дело кто-то в черном плаще заходил, и для всех у секретаря находился вежливый, но твердый ответ.

— Ты единственная, кто так часто приходит сюда по собственному желанию, — появившийся Кедеэрн с улыбкой открыл ей дверь в кабинет, и Ниррин прошла.

По щелчку пальцев появились летающие огоньки, Кедеэрн сел за стол, а Ниррин опустилась в кресло. Они уже долго не виделись, и теперь его дом, совместные трапезы, встречи в саду казались нереальным сном, как и танец на свадьбе, как и посещение концерта. Теперь Ниррин не чувствовала в фейри расположения к себе, она разговаривала с инквизитором высшего ранга из великого Дома ше'Ати, с тем, для кого люди — лишь бремя.

— Я спешу, поэтому давай сразу к делу, без вступлений, — потребовал он.

И Ниррин подчинилась:

— Мне нужен свободный график, можешь даже не платить жалование. И еще нужно купить «Олион».

Кедеэрн повел головой.

— Теперь мне хочется услышать вступление.

Ниррин улыбнулась и объяснила, что свободный график необходим в связи с выросшим количеством дел и неизменным количеством часов в сутках, с невозможностью полноценно трудиться наравне с Лексом и Ойром. Она готова войти в положение и работать без жалования, но, естественно, хочет получать долю за продажу изобретенных ей изделий.

— Что ж, не имею возражений. Передам Рату, — согласился фейри. — Дальше.

Ниррин вдохнула поглубже, потому что начиналось самое сложное.

— Прошу понять, что я думаю на будущее. Вскоре нам потребуется делать заказы деталей у разных заводов, подстраиваться под их графики и терпеть срывы или перенос сроков. Я предлагаю избежать этого. Ранее мне принадлежал «Олион», небольшой завод, но после суда управление отдали моему брату, — глаза Кедеэрна блеснули. — Он не справляется, и ресса Орхард грозит закрыть завод. Если сейчас поговорить с Орхардами, завод удастся купить за бесценок. Замечу, что «Олион» укомплектован хорошим, новым оборудованием и умелыми кадрами. За бесценок можно приобрести то, что при грамотном управлении станет приносить доход. И нам не придется искать другие заводы… Но проблема в том, что мне нужен партнер. Я не уверена, что моих средств хватит для выкупа.

Фейри скрестил руки на груди, и Ниррин буквально кожей чувствовала, что идея ему не нравилась. Окружающая черно-бордовая обстановка угнетала, глаза Кедеэрна сверкали все ярче и ярче.

— Я сомневаюсь, что «Олион» укомплектован всем возможным оборудованием и нам не потребуется помощь других предприятий, — возразил он. — К тому же владеть заводом Дому ше'Ати не пристало.

«А развивать магомеханику? — удивилась Ниррин. — Или он думал, что все механизмы из воздуха появятся?»

— Я могу проектировать механизмы так, чтобы все детали было возможно изготовить силами «Олиона», — заметила Ниррин. — К тому же это облегчит работу по развитию магомеханики.

Заглянул секретарь, но исчез по одному жесту Кедеэрна.

— Ты еще не добилась каких бы то ни было успехов. Рат докладывал, что одно твое изобретение уже не захотел никто купить.

Механизм для взбивания смесей предложили ресторанам и столовым, и только в трех местах заказали несколько штук. Если Ниррин будет настаивать, что магомеханическую птицу ждет успех, то будет выглядеть жалко.

— В таком случае благодарю за разрешение изменить график, — кивнула Ниррин.

Что ж, она поговорит с Окайо, узнает предположительную сумму, а там будет уже понятно, будет ли посильна такая покупка в кредит со всеми сопутствующими издержками или нет. Возможно, Ниррин удастся найти другого партнера.

Кедеэрн соединил кончики пальцев пред лицом, его глаза уже не горели так отчаянно ярко, но все еще светились в полумраке темным янтарем, напоминая о его силе, о его власти.

— Вопрос остался у меня. Ты выяснила, что собиралась, о своем брате?

Ниррин прикрыла глаза и отвернулась:

— К сожалению, моя проверка ничего не дала. Извини.

Кедеэрн позвал секретаря и приказал проводить Ниррин.

— Прошу за мной, госпожа Орхард, — поклонился тот и придержал для нее дверь.

Покинув черный кабинет, Ниррин выдохнула, только теперь поняв, как сильно боялась разговора. Здание Ордена покинула так быстро, как смогла себе позволить, чтобы это не напоминало бегство, даже забыла что-либо сказать на прощание секретарю.

— Госпожа, если сейчас же не тронемся, мы рискуем опоздать к рессу Ильдмартену! — окликнул ее, застывшую у паромобиля, водитель.

Ниррин села в машину. О встрече Ниррин узнала от Эдми, секретарь прислал все необходимые документы и некоторые ценные советы, и теперь она перечитывала все на экране личной инфопанели.

Вход в двухэтажный дом из грязно-рыжего камня охраняли два суровых типа в форме с зелеными рукавами. Ниррин пришлось представиться им, после чего, позвонив и подтвердив назначенную встречу, они пропустили ее. Там уже Ниррин встретила высокая, тощая женщина на шпильках и с объемным пучком на макушке. Поправив очки на переносице, она голосом с неуместной соблазнительной хрипотцой позвала:

— Следуйте за мной, госпожа. Ресс Ильдмартен уже ожидает.

В просторное, но мрачное помещение с железным столом Ниррин вошла точно под бой часов.

— Поразительная пунктуальность, — повернулся к ней стоявший у окна с решетками мужчина и осклабился.

— Добрый день, ресс Ильдмартен. Я прибыла для перезаключения контракта.

— Я в своем уме, — он сморщился, — и помню, с кем и для чего назначаю встречи. Присаживайтесь, госпожа Орхард. Хотите пить, есть?

— Нет, ресс, благодарю, но ничего не нужно. Давайте сразу перейдем к делу.

Женщина, цокая шпильками, удалилась. Прилизанные волосы Ильдмартена как-то особенно сильно блестели из-за расположенной над ним массивной люстры с хрустальными подвесками. В его компании не хотелось находиться ни одной секунды дольше необходимого, и Ниррин натянула на лицо маску вежливого ожидания, которое должно было подстегнуть собеседника к действию, однако тот напротив расслабился и лениво провел рукой по воздуху.

— Интересно, госпожа, понимаете ли вы, в каком положении оказались? Такая молодая, и уже владелица крупной, богатой фабрики, роскошного особняка. Одинокая. По вам ли ноша?

Ниррин приказала:

— Контракт, ресс Ильдмартен.

— Дела так не делаются, госпожа Орхард, — протяжно, нараспев произнес он. — Фабрика на моей земле стоит уже многие годы, и я бы хотел знать, какой вы человек. Достойны ли вы того, чтобы все продолжалось так, как сейчас есть?

У Ниррин появилось ощущение абсурда, словно встретились двое сумасшедших, каждый из которых говорил о своем.

— Какая разница, какой я человек? Вам исправно приходят платежи, не было ни одной просрочки и, уверяю, не будет. Стабильное многолетнее сотрудничество разве не прекрасно?

Она старалась говорить спокойно, но ничего не могла поделать с раздражением и злостью, которые Ильдмартен вызывал в ней одним своим видом. Антипатия к нему, возникшая с первого взгляда, становилась сильнее и сильнее с каждым его словом, и Ниррин прилагала усилия, чтобы не проявить ее ни взглядом, ни жестом.

— Со следующего года я собирался поднять платеж, госпожа. И размер прибавки зависит от того, найдем ли мы с вами общий язык.

От него это прозвучало омерзительно пошло, и Ниррин прищурилась, едва удержавшись, чтобы не сжать подлокотники неудобного, чересчур широкого кресла с очень твердой спинкой.

— Скажите честно, ресс, чего вы хотите.

— Чего хочу я? Подобающего отношения, госпожа. Вы и сейчас смотрите так, словно я — мусор. Обидно, знаете ли, — он ухмыльнулся и развел руками. — Вы богатеете, потому что мы, Железные, позволяем это. А что в ответ? Ни Серебряные, ни Золотые не считают нас за людей. Настолько, что даже сажают в тюрьму.

— Изгнанный из клана Железных Диррет Раузе совершил преступление и понес заслуженное наказание.

Ниррин не понимала мужчину. Он сумасшедший? Или хитрый настолько, что она на его фоне — умственно отсталая? Какое подобающее отношение нужно? Улыбки? Или она должна льстить и пресмыкаться перед ним ради контракта?

— Если бы вы с самого начала рассматривали его как жениха, то этого не случилось бы. А так вы закрутили с ним роман от скуки, обманули мужчину… Ни с кем из Серебряных или Золотых вы бы так не поступили. А теперь вы пришли ко мне и смотрите, как на своего слугу.

«Что за бред он несет?» — возмутилась Ниррин про себя.

— Ресс Ильдмартен, я прибыла, чтоб обсудить выгодную нам обоим сделку. Вы сами заметили, что я богатею, потому что вы позволяете фабрике стоять на вашей земле, — добавила Ниррин немного лести для этого сумасшедшего. — Вы, ресс Ильдмартен, получаете большие деньги за аренду земли и тоже становитесь богаче, — осторожно высказалась Ниррин, наблюдая за сменой эмоций на противном лице.

Ильдмартен заскучал, словно банальнее слов не придумать.

— А вы глупее, чем я думал. Сила Железных не в деньгах, которыми так гордятся Серебряные и Золотые. Наша сила в людях. Подумайте, что будет с фабрикой, если люди перестанут ходить туда, чтобы сдать кровь? Вы лишитесь дохода.

— Ресс, не заставляйте меня подозревать вас в связи с «Даллаханом», — выдохнула Ниррин с притворным испугом.

— Ха! Я не имею дел с повстанцами, так что даже не думайте натравить на меня своего любовничка.

Он переходил границы, и переходил их намеренно. Только чего он ждал? Ругани? Или того что Ниррин набросится с кулаками и тем себя опозорит?

— Ресс, вы говорили о достойном поведении, но при этом уже несколько раз оскорбили меня, — сдержанно возмутилась Ниррин.

Он едко продолжил:

— Красота и молодость скоротечны, так что недолго вам быть фавориткой фейри. В старости он вас не защитит.

Ниррин поразила способность Ильдмартена говорить омерзительные вещи, и, судя по прошлой встрече, в этом была вся его суть, суть грязного, низкого человека, почему-то считавшего, что он выше всех и все ему должны. Злиться и презирать такого — все равно что ситом пытаться зачерпнуть машинное масло.

— С вашим языком вы рискуете не увидеть моей старости. Ресс Ильдмартен, дружеских отношений у нас не сложится, так давайте закончим с делами поскорее и разойдемся до следующей вынужденной встречи.

Он потер руки, прошелся перед Ниррин, разглядывая ее как скульптуру.

— Какие детские угрозы, госпожа, — осмеял он ее. — Я не думаю, что из-за любовницы фейри впутается в конфликт с кланом.

— Если вы запретите людям сдавать кровь фабрике, Орден Туата и без моих просьб займется конфликтом, — резонно заметила она.

От напряжения заболела голова. Где-то в коридоре цокали шпильки, а Ильдмартен кружил, словно примерялся, как ловчее ее схватить. Почему вообще простое продление контракта обернулось таким странным, фантастическим разговором?

— Госпожа, а вы не думаете, что эту гниль надо искоренить? Пусть фейри убираются в Мир-В-Вышине! Им здесь не место. А то они пришли к нам, людям, и мы же теперь должны прогибаться под них. Переписывать законы, давать им какие-то права… Вам не кажется это несправедливым?

Лицо Ильдмартена озарилось каким-то невероятным праведным гневом; он ходил, и волосы блестели под лампой. «Он безумец? Он спрашивает о таком ту, которую считает любовницей фейри!» — оторопела Ниррин.

— Не кажется. Фейри со своей стороны тоже идут на уступки нам. Еще полтысячелетия назад они спокойно могли пить кровь из пойманного на улице человека. Вы не переубедите меня, ресс Ильдмартен. Фейри мне не враги.

— Надеюсь, вы передумаете, госпожа…

Ильдмартен успокоился, и еще полчаса ушло на подписание нового контракта, который от прежнего отличался лишь датами и чуть увеличившейся стоимостью аренды, вписывавшейся в заранее указанные Окайо рамки.

После дома Ильдмартена улицы Железной Руды показались Ниррин чистыми, как слезы ребенка. Неужели Окайо каждый раз терпела такие же разговоры? Или Ильдмартена задел факт, что ему будет платить женщина, имеющая связь с фейри?

Ниррин не понимала, откуда бралась ненависть к фейри. Ярко-красные лозунги на стенах встречались через дом. Они призывали убивать упырей, уничтожать кровопийц, изгнать их вон, не дать житья… Легенды о похищенных фейри людях существовали, как и легенды об украденных младенцах. Но ведь реальных случаев — один на миллион. Разве этого достаточно для ненависти, для того, чтобы так много людей захотело истребить тех, кто отличался от них?

Да, Орден наказывал повстанцев, но ведь те первые нападали… Единственным сомнительным моментом в деятельности Ордена Туата Ниррин считала только отлов антимагов. Разве они виноваты в том, какими родились? Но, с другой стороны, многое в городе зависело от исправной работы артефактов, а антимаги легко могли вывести их из строя…

Ниррин качнула головой. Это не ее война.

Дома ее встретил взволнованный Пирт.

— Госпожа, к вам нежданный гость. Выгнать его я не смог, потому что это — каратель.

В гостиной, закинув ногу на ногу, а руки — за голову, ее дожидался мужчина средних лет в длинном плаще, лохматый, какой-то развязный уже на вид, и возле него стояло, хамски поблескивая, ружье.

— Добрый день. Я Ниррин Дэлла Орхард, — она подошла к мужчине.

Каратель рывком встал, оказавшись выше Ниррин минимум на полторы головы. Страшный и жуткий, он довольно щурился, глядя на нее.

— Вы, конечно, не помните меня. Я — каратель первой ступени, Оифа, — он подождал, словно имя должно было что-то сообщить. — Хм…Разве вам не пришло письмо?

Ниррин открыла экран инфопанели. Новое письмо из главного суда сообщало, что по ее делу в качестве законника назначен Хезекин Лит, а в качестве карателя — Оифа.

— Простите, я не увидела письмо. Присаживайтесь, — и Ниррин условным жестом велела стоявшему в дверях Пирту принести напитки и закуски. — Но почему вы пришли один? И почему сказали, что я не помню вас?

— О, ранее, когда вас похитили, я помогал Хезекину с поисками, а потом и с судами. Мы вообще часто с ним вместе работаем.

— Спасибо за вашу помощь, — механически ответила Ниррин.

Каратель — необычный человек, и она не могла понять, как строить беседу дальше. Требовать? Просить? Спрашивать? Или отдать главенство ему? Каратель сидел, скрестив руки на груди, и как-то однобоко улыбался, с прищуром разглядывая ее.

— Хезекин попросил меня сходить в суд и взять ваше дело, а потом зайти сюда и переговорить.

— Но почему он не пришел сам? — недоброе предчувствие, возникшее ранее, усилилось.

— Видите ли, он в госпитале, — обронил так, словно это ничего не значило. — Его ранили, когда мы нашли Байля Вика, этого священного лгуна, и хотели привезти в город…

— Насколько тяжелое ранение? — у Ниррин от волнения задрожал голос.

— Его ранили пулей в плечо.

Ниррин сжала руки поверх юбки.

— Господин Оифа, обсуждение моего дела не имеет смысла без Хезекина. Спасибо, что пришли и известили меня в дополнение к письму из суда, но сейчас, прошу, скажите мне, где находится госпиталь.

Каратель назвал адрес и, более не задерживаясь, удалился, что-то насвистывая.

Госпиталь занимал первые три этажа небоскреба, имел отдельный вход и очень злую женщину, что сидела на табуреточке при дверях, сгорбившись. Увидев Ниррин, она встала, распрямила свои острые плечики, и на синем передничке блеснула металлическая вышивка храмового креста.

— Сестра, не подскажете, где здесь мне искать человека, раненого пулей?

Женщина нахмурилась, но не стала спорить с изящно и дорого одетой посетительницей.

— Второй этаж, — прокаркала она и села обратно на табуреточку, поправила юбку серого платья, ссутулилась и словно погрузилась в свой уникальный сон, сон стража, охраняющего покой вверенной территории.

Унылые коричневые коридоры со слабым газовым освещением Ниррин ненавидела. Два месяца в подобном заведении провел Идейн, пока его не забрали домой. Тонкий запах спирта и лекарств въелся в крашеные стены и полы; воздух, напитанный безнадежностью и болью, не могли осветить никакие лампы. Ряды одинаковых дверей с латунными цифрами, бледные люди, вышедшее из палат, сестры в своих серых платьях, что несли в стальных корытцах шприцы и инструменты, окровавленные бинты…

Ниррин медленно поднялась по лестнице и вошла в такой же унылый коридор второго этажа. При двери сидела сестра — точная копия первой, и Ниррин спросила Хезекина.

— Да, проходите, двадцать пятая палата, к нему уже можно, — кивнула она и опустила глаза вниз.

Здесь бегало больше сестер, среди них важно ходили от больного к больному врачи в неказистых серых или коричневых костюмах, проехала, гремя, каталка с бледным, стонавшим мужчиной. Подойдя к нужной двери, Ниррин постучалась.

— Входите, — отозвался незнакомый голос.

В тесной палате с серо-белыми стенами в разводах стояло три койки, заняты были — две.

— О, опять к тебе. Пойду, погуляю. На полчаса, не больше! — грозно заявил мужчина с гипсом на ноге и, подхватив костыли, ловко умчался на них, Ниррин даже обернулась ему вслед.

Хезекин приподнялся, сел, опершись на тощую подушку. Бледное до серости лицо прикрыла трехдневная щетина, а глаза затянула сонная пелена от принятых болеутоляющих лекарств — Ниррин не раз видела такую у Идейна.

— Здравствуй. Каратель Оифа сказал мне, что ты ранен.

— Оифа… Слишком много болтает, — с досадой выдохнул Хезекин и отвернулся. — Все в порядке, Ниррин, я просто потерял слишком много крови.

— Потерявшему много крови не делают такую большую перевязку, — Ниррин указала на проступавшие под тонкой больничной рубахой бинты, оплетавшие все плечо и руку до локтя. — Скажи, чем я могу помочь? Если нужно, я могу устроить тебе отдельную палату.

— Я в ней сойду с ума от тоски. Ничего не нужно, Ниррин, — медленно проговорил он. — Меня скоро выпишут.

— Кто стрелял в тебя? Байль Вик?

Он покачал головой и поморщился от боли.

— Нет. Наемники. Они хотели убить Байля. Знаешь, Сарн Вик пропал. Бесследно. Я думаю, это… Леорой, — Хезекин выдохнул и, казалось, заснул, но его глаза вновь открылись, посмотрели на Ниррин уже более осмысленно. — Подожди еще немного, Ниррин, и мы все сделаем.

Услышав, что Хезекин ранен, она тотчас поехала… И даже ничего не привезла с собой.

— Надеюсь, дальше тебе не придется подвергать себя таким опасностям.

Но Хезекин уже не услышал Ниррин — заснул сидя, и его голова опустилась на мерно поднимавшуюся грудь. Ниррин вышла тихонько в коридор и бесшумно закрыла дверь.

— Госпожа, почему на вас лица нет? Хезекин скоро поправится, ему сегодня просто лекарств тележку выдали, вот он и никакой! — повернулся к ней стоявший у окна мужчина на костылях, разглядевший ее отражение в стекле.

Улыбкой она поблагодарила за утешение, но ничего не успела сказать — сбоку резко появилась и заскрипела коляска, такая, какая была в самом начале у Идейна. В ней, сгорбившись, ехал мужчина лет пятидесяти и беззвучно плакал. Слезы текли по морщинистому лицу и падали каплями-кляксами на больничное одеяние, один рукав которого болтался, полностью пустой.

— Да как я теперь работать буду… Да как жить… Как семью кормить… — застонал в горячечном отчаянии он, а сестра, катившая его,зашептала что-то неразборчивое, но по-матерински ласковое, хотя сама годилась пострадавшему в дочери.

Они ушли, оставив после себя резкий запах спирта и успокаивающих капель.

— Многим тут не повезло намного больше, чем Хезекину, — и мужчина, стуча железными костылями, скрылся в палате, и цифры на двери сверкнули.

Чтобы забыть атмосферу госпиталя, Ниррин вечером ушла в мастерскую. В тихом рабочем помещении не было уже ни Лекса, ни Ойра, зато нашлись части механической птицы. Детали для первого образца они заказали у небольшой частной мастерской, и по мере их получения фейри собирали механизм, оставляя Ниррин вопросы и уточнения.

Проверив соответствие собираемого чертежам, Ниррин отвлеклась от работы. Глаза слипались. А это значило, что снаружи уже глубокая ночь, поздняя ночь, темная ночь, время, когда стоило мирно спать, укрывшись одеялом.

Ниррин не имела права ни расслабиться, ни выдохнуть: она ответственна за будущее свое и Асхэ, она обязана пострадавшему Хезекину.

Ниррин села за стол и открыла на экране пустую заметку. У нее оставались накопившиеся после опытов над металлами записи фейри, которые следовало разобрать и систематизировать. А еще Ниррин, как вода любому живому созданию, нужны идеи. Что-то зацепило ее, когда она увидела мужчину без руки в госпитале. Его сморщенное лицо напоминало застывшую маску отчаяния. Ему хотелось помочь.

Он лишился руки…

Протезы!

Имеющиеся в продаже модели были или топорными неподвижными элементами, пристегивавшимися к телу, или громоздкими, отчаянно неудобными в носке манипуляторами вроде того, который носил грандконструктор. А если создать протез и наложить на него магию? Можно ли так «вернуть» потерянные конечности людям? Если у нее, Лекса и Ойра все получится, то эта идея точно обогатит мастерскую и поможет людям!

Она размышляла о протезах даже на встрече с вредным редактором «Сплетника», прибывшим точно к назначенному времени к ней домой. Он показал написанную статью о новом наследнике в семье Орхардов.

Крупный, грузный мужчина прятал под кустистыми бровями глаза.

— Что скажете, госпожа? Вас устраивает такой текст? — спросил он, кажется, уже в третий раз, деликатно кашлянув в кулак.

Ниррин наконец-то удалось отбросить лишние мысли.

— Это писал новичок? Какая банальность… — поморщилась Ниррин. — Слишком много взято из прошлых статей. Или вы думали, я не читала вашего творчества, основанного на моей жизни? И почему вы пишете о новом наследнике рода? Сейчас Асхэ лишь новый носитель крови Орхардов, — она убрала экран инфопанели. — Вы отвратительно постарались для человека, который подал вам новую сенсацию.

Редактор поерзал на диванчике и посмотрел на закрытую дверь то ли с надеждой сбежать, то ли с сомнением, а не заперта ли она.

— Чего вы желаете, госпожа? — со смирением беспощадно эксплуатируемого человека спросил он.

— Больше об Асхэ. Несчастное детство, роковая тайна, которую он боялся открыть, счастливое стечение обстоятельств — мы с ним вместе нашли портрет Эдхаса…

— Да, к слову о портретах, — деликатно кашлянув, перебил ее редактор. — Мне бы хотелось для весу добавить в статью изображение вашего славного предка и самого господина Асхэ. Так сказать, чтобы никто не усомнился.

— Асхэ сейчас в Мире-В-Вышине. Как вернется, я сообщу вам.

Ниррин позвала Пирта, и он увел редактора в кладовку, а через десять минут обсуждение продолжилось. Редактор от нетерпения прищелкивал пальцами, словно озарившая его идея неоспоримо гениальна.

— Госпожа, я тут подумал над названием. «Сказочная история рода Орхардов стала реальностью! В семье появился, возможно, новый наследник!» — как вам такое?

— Мне нравится только первая часть, — возразила она тоном, не подразумевающим споров.

— В таком случае для статьи с подобным уклоном вам нужно ответить на несколько моих вопросов.

И редактор открыл личную инфопанель, чтобы записать ответы. Когда мужчина ушел, Ниррин осталась вместе с гудящей головой, которую хотелось снять с плеч и поставить куда-нибудь подальше.

После бессонной ночи безумно хотелось спать, но впереди было столько дел... Необходимо съездить в банк и узнать, какой ей могут предоставить максимальный кредит, необходимо связаться с Эдми и Окайо по вопросу приобретения «Олиона», необходимо увидеться с Лексом и Ойром, чтобы обсудить новую идею, необходимо поговорить с Раяной и узнать, какие будут в следующем месяце приемы, где можно будет показать людям магомеханическую птицу. Ниррин перебирала в уме дела, а глаза слипались, закрывались сами собой.

— Тебе совершенно точно не помешает толика магии.

Возникший на пороге кабинета Асхэ улыбался.

— Ты прав, — зевнула Ниррин. — Помоги мне, пожалуйста.

Полчаса магического сна, и Ниррин ощутила новый прилив сил, сонливость прошла, она вылезла из нее, как из надоевшей старой шкуры, присмотрелась к фейри. Асхэ словно помолодел, от него пахло цветами и фруктами, но взгляд светло-зеленых глаз не изменился.

— Я боялась, что ты не вернешься, — призналась она.

— Мне нечего делать в Мире-В-Вышине. Своим домом я выбрал город, а семьей — тебя, — улыбнулся он, отходя от Ниррин.

Она поднялась из кресла, потянулась, разгоняя кровь в занемевшем теле. Слова Асхэ согрели, и все дни одиночества как будто исчезли, растворились в небытии.

— «Сплетник» написал ужасную статью о тебе, и я заставила их все переделать. Как только текст меня устроит, мы ее опубликуем. Согласен?

Асхэ кивнул.

Глава 16

— Эй, а ты не думал, что тебе надо отлежаться, пока швы не снимут, а? Напомню, из тебя пулю достали, — Оифа болтал ногой, сидя на столе.

— Если ты забыл, я хочу стать главой гильдии, а для этого мне нужно еще одно громкое дело, и чем раньше, тем лучше.

— Помню-помню, но помереть от усталости до этого счастливого дня будет так себе, — хмыкнул каратель. — Тебе не кажется, что наша госпожа Орхард чего-то недоговаривает? И я крайне удивлен, что обсуждение желаемого наказания виновным она отложила. Подозрительно! Но, поскольку я всегда на стороне справедливости, то это дело не брошу.

Хезекин провел рукой по лбу, стирая холодный пот.

Несколько минут назад из переговорной ушла Ниррин и уже, наверное, покинула здание суда. Ее разрывали дела, Хезекин вновь увидел усталость в лице, в немного замедленных жестах, но в то же время ее ум стал острым, а внимание к мелочам — абсолютным.

Она неподвижно сидела перед ними, внимательно слушала, легонько кивая, хмурилась, но не спешила перебивать, дожидалась окончания реплики и только потом возражала, используя логику. Та Ниррин, которая в лицо обвинила Ергеля в убийстве, поддавшись эмоциям, исчезла. Она все больше и больше напоминала Окайо.

— Что с Байлем? — спросил Хезекин. — Его не найдут?

— Не найдут, будь спокоен. Я засадил его в одиночную камеру, а зарегистрировал под номером, мол, отказался назвать имя. Принимал и записывал его мой знакомый, хороший мужик. Он сразу скажет, если кто-то им поинтересуется. А сам Вик жалуется на условия, но говорит, что лучше тюрьма, чем смерть, — каратель спрыгнул со стола и обошел Хезекина. —Как мы вообще подойдем к этому процессу, а? Ты думал? Да, у нас есть лжесвидетель, из которого мы вытрясли правду. Да, брак Леорой и Идейна случился не тогда, когда они утверждали. Да, Идейн выздоровел после объявления Ниррин наследницей… — замолчал он, когда дыхание закончилось и пришлось сделать новый вдох. — Но он же здоров! Здо-ров! — Оифа взлохматил свои волосы. — Зачем им был нужен сговор, суд, если Идейн мог просто объявить о своем выздоровлении и получить то же самое место?! То же касается и Леорой! Она могла просто выйти замуж за выздоровевшего Идейна!

Каратель шумел, и Хезекин понимал каждое его слово. Какой был смысл в этом суде? Зачем было избавляться от Ниррин?

Хезекин сам не заметил, как вновь оказался в гостях у Ольмаре, в его темном кабинете, где разлился резкий запах сердечных капель. Старик, закутанный на этот раз в темно-синий халат с белым воротом, выслушал его с восторгом:

— Ты нащупал то, что смутило и меня, и даже выяснил, что имела место клевета, — кивнул он. — Идейн мог просто объявить себя здоровым, и место наследника стало бы его без лишнего шума. Зачем нужно было регистрировать брак датой из прошлого, когда его все равно признали недействительным? Только как подтверждение, что якобы здорового Идейна держали в заточении? Вроде и складно, а вроде и нет…

Старик пошевелил пальцами, словно дергал нити. Тяжелые веки, как шторы, закрыли глаза, он пустился в рассуждения, и Хезекин слушал его, не шевелясь и почти не дыша, чтобы случайно не помешать.

— Зачем-то Идейну понадобилось избавиться от сестры. Найдешь мотив — решишь загадку, — Ольмаре хрустнул пальцами, он хмурился, и лоб сложился глубокими морщинами. — Провести процесс с разоблачением лжесвидетеля, ради поимки которого ты рискнул жизнью, это, конечно, красиво и точно запомнится всем, но другого я ожидал от этого дела. Обрати внимание на жену Идейна, ведь она подкупила священника. Да, слух, что ты взял безнадежное дело, уже распространился среди наших.

Веки стремительно поднялись, и светлые глаза старика вспыхнули дьявольским огоньком. Подумав, Хезекин спросил:

— Не добавить ли нам слух, что я взялся за дело из-за любви к Ниррин? Мы были помолвлены, и об этом точно вспомнят. Не лучше ли на опережение сказать, что я с самого начала собирался опровергнуть обвинение, что ради нее я взялся за это дело?

Видимо, он говорил недостаточно равнодушно, потому что далее последовала тишина.

— Поступок отчаявшегося влюбленного, — протянул старик, и его лоб разгладился. — Эффектно, конечно. Тогда люди не смогут сказать, что за дело ты взялся лишь из личной выгоды, ведь твоя Ниррин снова богатая невеста. Но я считаю, что на первом плане должны быть твои амбиции, а не чувства, — проницательный взгляд скользнул по Хезекину. — Сядь, — приказал он, и Хезекин подчинился, с трудом отыскав в бардаке старый, скрипучий стул.

Переставив его, сел напротив Ольмаре, который погрузился в долгие размышления — в такие моменты его зрачки увеличивались, веки слегка опускались, оставляя темную щель, он как будто погружался в сон, и окружающим оставалось лишь ждать, к каким выводам придет старик.

— Хезекин Лит, который понравился мне, знал, когда можно поддаться чувствам, а когда нужно действовать по разуму, — губы Ольмаре практически не шевелились, и казалось, что монотонный голос исходит от всего тела. — Сейчас кровь в тебе кипит, чувства идут впереди логики. Я понял твои мотивы, и они расстроили меня. Ты хочешь стать каким-то там главой гильдии, чтобы на тебя обратили внимание.

Старик тяжело вздохнул, и ветерок от его дыхания скользнул по лицу Хезекина. Он выглядел не картинно расстроенным, как в прошлую их встречу, а искреннее опечаленным.

— Вы ошибаетесь, господин Ольмаре, — возразил Хезекин, закинув ногу на ногу, скрестил руки на груди. — Я лишь захотел более высокого положения в обществе. Лучше быть главой гильдии, чем одним из законников в клане.

— А зачем тебе потребовалось это положение? — с едкой усмешкой спросил Ольмаре.

— Мне разонравилось нынешнее, — отрезал Хезекин, надеясь увести разговор в сторону.

— А почему оно разонравилось? Столько лет упорного служения главе клана, и тут — бунт! Ты не подросток и не безумец, Хезекин, у твоих поступков есть причина. Так назови ее мне. Ну же, скажи.

Ольмаре давил, и Хезекин понял, что он не отстанет, а то и вовсе откажется помогать, если оставить его без ответа.

— Я хочу стать равным той, которую люблю.

Ольмаре вздохнул и провел рукой по лицу.

— Хезекин, хоть ты взрослый мужчина, но все равно что мальчишка передо мной. Послушай, любовь — великий дар, а не награда, которую вручают победителю за его старания.

— Вы не поняли меня, господин Ольмаре, — перебил Хезекин. — Когда я стану главой гильдии, то сравняюсь Ниррин, но это не значит, что она полюбит меня и мы будем вместе. Любовь побудила меня действовать, и в этом я не вижу ничего постыдного.

— Главное, чтобы ты сам верил в сказанное, — вздохнул старик, кажется, утомленный спором. — Но ты ведь не будешь отрицать, что чувства легли в основу твоего желания стать главой гильдии? Это был порыв, эмоциональное решение? — Хезекин кивнул. — Вот где корень зла, вот что меня расстроило, — он поднял вверх указательный палец, подчеркивая сказанное. — Тебе нужен новый статус, и ты выбрал стать главой гильдии, потому что у тебя есть репутация, подкрепленная громкими делами. Но думал ли ты, что значит это положение? Тебе придется вести за собой людей. Что ты им предложишь? Какой укажешь путь? Вот о чем тебе надо думать.

Хезекин молчал, отвернувшись от Ольмаре. Желания привели его в темный кабинет с излишне проницательным стариком, и тот, не стесняясь, копался в его мыслях, разбирал по косточкам, вытаскивая на свет и комментируя. И как ни печально, но Ольмаре был прав. Последние вопросы даже не приходили Хезекину в голову.

Старик наблюдал за ним и, словно услышав паузу в мыслях, продолжил напирать:

— Ты всю жизнь подчинялся приказам, а сможешь ли отдавать их? Ты, привыкший угадывать желания окружающих и исполнять их, сможешь ли сохранить себя и не прогнуться под других? Твоя чуткость — и сила, и слабость одновременно. Исключи слабость, оставь только силу, Хезекин. Сейчас не время для любви и эмоций, поскольку к успеху тебя приведет только разум.

Плечо прострелило болью. Ольмаре вытряс из него душу своими вопросами и напоследок стребовал обещание не сближаться с Ниррин. «Я еще не ушел из клана, еще не глава гильдии! Ольмаре прав во всем», — ругал он сам себя.

И сам же не понял, как оказался у особняка Ниррин. Короткие летние сумерки пеленой окутали город, тени удлинились, слились, переплелись единым мировым узором, мягкое, сухое тепло поднималось от земли. Звенели чеканные листки, а пахло пылью и… свежестью.

Тревожный знак.

— Ресс Лит, быстрее в дом! Быстрее, прошу вас!

И он очнулся, заметил, что окна особняка закрыли специальными щитами, а паромобиль — тентом, колья для удержания которого вбили глубоко в грунт.

Дворецкий звал его, и Хезекин, как во сне, медленно обернулся: с запада шла самая настоящая тьма, полная сверкающими бело-синими молниями, и ее полупрозрачные щупальца вестниками беды тянулись к городу. Как только Хезекин вошел в дом, Пирт закрыл тяжелые двери, запер три массивных замка-щеколды, а потом залез на стремянку и с помощью Лотинды повесил на крючки брезент, тем самым закрыв щель между створками. Снизу ткань цеплялась за крюки по бокам и дополнительно на нее положили тяжелые грузы.

— Ресс Лит, чуть беда не случилась! — выдохнул дворецкий. — Вы к госпоже? Я доложу о вашем приходе и подготовлю спальню. Боюсь, вам придется провести ночь здесь.

— Спасибо, Пирт. Не найдется ли у вас обезболивающего? Я был ранен, и швы что-то разболелись, — он провел рукой по плечу.

— Разумеется, найдется! Лотинда, выполни, — приказал он служанке и ушел.

— Добрый вечер, ресс, — сверху спустился мальчик в детской форме слуги, он смотрел опасливо, словно боялся гнева нежданного гостя.

— Кто ты?

— Это наш новый слуга, ресс Лит, — поспешила ответить Лотинда, закончившая расправлять брезент. — Вас не затруднит подождать, пока я подготовлю лекарство? Вам лучше укол или таблетку? И насколько сильное средство нужно? В связи с прошлым состоянием здоровья ресса Идейна Орхарда, у нас дома есть много разного обезболивающего.

— Выбери сама, я все равно не разбираюсь, — вздохнул Хезекин, и фейри, кивнув, бесшумно удалилась за лекарством.

— Пойдемте в гостиную, ресс, — мальчишка сделал неуклюжий жест, указывающий направление. — Желаете поесть?

Он нервничал, словно из-за ошибки мог лишиться жизни. Хезекин сел на софу и огляделся: кругом в подсвечниках горели длинные свечи, и огня едва хватало, чтобы осветить маленькие островки пространства.

— Нет, ничего не желаю, — запоздало ответил он на вопрос.

— Напрасно, — в гостиную вошла Ниррин, одетая в простое серое платье. — Таффи, Лотинда скоро должна накрывать на стол. Передай ей, что ужинать будут трое.

Мальчишка кивнул и бегом исчез из помещения. От раската грома особняк содрогнулся, стены задрожали, словно с трудом выдержали удар.

— Началось… — прошептала Ниррин.

Пришла Лотинда с ложкой белого порошка и стаканом воды.

Вновь сильный раскат грома. Снаружи тьма подобралась к городу, и острые, белые молнии, попав в магический барьер, сломали его. Миллиарды миллиардов песчинок, разогнанных ветром, закрученных в бесчисленные вихри, обрушились на город, и тьма объяла его.

— Тебе в детстве читали сказку о золотом драконе? — спросил Хезекин у Ниррин, стоявшей у свечей и водившей ладонью над пламенем.

— Нет. Мне рассказывали только о похищении Эдхаса Орхарда, — качнула головой Ниррин.

— В сказке далеко в мертвых землях живет золотой дракон. Когда ему становится грустно и одиноко, он улетает на поиски сородичей. От взмаха его крыльев и рождаются песчаный шторм и молнии, а раскаты грома — его призыв. Но, поскольку дракон последний в мире, ему никто и никогда не отвечает.

И в новом раскате грома и Ниррин, и Хезекину почудился низкий, животный рык, полный боли и отчаяния.

— Не слишком ли грустная сказка для детей? — отсветы пламени печалью легли на дно ее зрачков.

— Она учила ценить семью, иначе, потеряв ее, можно стать таким же драконом, — Хезекин замолчал, поняв, что слишком глубоко погрузился в воспоминания. Ниррин отвернулась, спрятав выражение лица. — Прости. Папа рассказывал мне сказку о драконе, и это мое единственное воспоминание о нем.

Ниррин наклонила голову и медленно повернулась к нему.

— Это сказка, Хезекин. Правда в том, что ветер в мертвых землях становится таким сильным, что закручивает песок вихрями, а тот — электризуется. Гром — это звук молнии, а не крик одинокого дракона. И нас ждут совсем не сказочные последствия бури.

Буря приходила дважды или трижды в год, и каждый раз становился катастрофой. Кто не успевал спрятаться, тех находили потом мертвыми, набитыми песком, словно чучела, или обугленными, со страшными узорами на теле от удара молнии.

— Ты права, — кивнул он и замолчал, мысли спутались, в них рядом находились и дракон, и Ниррин, и его родители.

Хезекин содрогнулся от внезапного озноба. Ниррин села рядом и ее ладонь, прохладная и мягкая, легла на лоб, и Хезекин невольно прижался к ней.

— Тебя не рано отпустили из госпиталя?

— Я связал простыни с коек и сбежал через окно, — нелепо пошутил он. — Скука там убила бы меня быстрее раны.

— Выглядит все совсем наоборот.

Свечки потрескивали, грохотал гром, и гудели, дрожали щиты на окнах, ветер завывал и бесновался, а в доме было тихо и спокойно. За ужином при свечах разговор не шел. Ниррин погрузилась в размышления, Хезекин задал пару вопросов Асхэ, но он, сославшись на головную боль от бури, быстро покинул столовую.

— С ним так каждый раз, — пояснила Ниррин. — Ло, отнеси Асхэ таблетку от головы, — попросила она служанку.

Хезекин хотел начать разговор, задержать Ниррин, чтобы она никуда не ушла, но дела упоминать не хотелось, они остались там, где буйствовала буря, а здесь, в тишине и спокойствии, при треске свечей, хотелось поговорить о чем-то обыкновенном и простом… О чем?

Ниррин доела ужин, и Таффи убрал пустую посуду.

Что же сказать, чтобы она не ушла?

— Хезекин, ты бледный. Тебя проводить в спальню?

Он кивнул. Все мысли куда-то делись, как испарились. Плечо ныло меньше, но все еще отвлекало, путало, сбивало с толку. Почему так всегда? Почему, когда они с Ниррин рядом, кажется, будто между ними пропасть? Как построить через нее мост, как соединить их двоих?

— Знаешь, я ведь совершенно не представляю, как ты жила после изгнания и до возвращения сюда. Расскажешь? — спросил, когда они поднялись на второй этаж.

— Мне бы не хотелось это вспоминать, — Ниррин нервно поправила волосы.

Распущенные, они свободно струились по груди, завиваясь на кончиках.

Хезекин чувствовал, как бездна между ними ширилась. Он покачнулся и прислонился к стене. Вокруг зашумели голоса, и Пирт с Таффи увели Хезекина в спальню, а он видел только бледное лицо Ниррин, оставшейся у лестницы.

Его положили на кровать, раздели до пояса, сняли бинты.

— Ресс, да вас заново шить надо! — присвистнул мальчишка и, ойкнув, отошел в угол, покосился на дворецкого.

— Таффи, напоминаю, ты ребенок. Откуда тебе знать? — строго выговорил Пирт.

Но дворецкому тоже не нравились три шва и рана, опухшие, нездорового темного цвета.

— Пф, много ума надо, что ль? Я отца с восьми лет штопал, он как ранился, никогда в госпиталь не ходил… Ресс перенапряг руку… Лучше бы, конечно, перештопать… — и Таффи опять прикусил язык.

— У нас должны быть инструменты и нити для швов, — услышал Хезекин голос Ниррин.

Рокотал гром, а ветер пробовал на прочность оконные щиты, и они монотонно гудели. Ему запомнилось сосредоточенное лицо мальчишки, рассматривавшего иголку с нитью, запомнились горячие руки Асхэ, крепко державшие за плечи. Чтобы не видеть манипуляций, Хезекин отвернулся.

В дверях стояла Ниррин, несчастная, растерянная, неподвижная. Она не ушла, не отвернулась, словно наблюдать его муки — ее наказание, и поэтому Хезекин, сжав зубы, терпел боль. Плохие швы тянули, нити застревали, рану чистили, обжигая какими-то растворами, кололи опухшую кожу иглой и тянули через нее новые нити — он терпел, не позволив себе ни дернуться, ни застонать.

Ему наложили новые бинты, опустили на подушки, обтерли полотенцем и, наконец, оставили в покое.

— Теперь тебе надо поспать, — и вместо Ниррин над ним появился Асхэ, закрыл глаза ладонью.

Такого приятного сна у Хезекина не было с самого детства. Он словно вернулся в те времена, когда мамины руки нежно обнимали его, а еще живой отец хватал и подбрасывал в небо, ловил и смеялся.

Он проснулся от раската грома, повернул голову на свет, лившийся сбоку. Возле кровати сидела Ниррин, рядом с которой на тумбочке горела оплывшая свечка.

Буря еще гремела, ревела и грохотала, и время словно остановилось, но усталость в глазах Ниррин говорила о том, что прошло много часов.

— Асхэ использовал на тебе немного магии, но ты все равно должен быть аккуратнее, — Ниррин нахмурилась, поправила одеяло, коснулась его лба, проверяя, нет ли жара, и он потянулся вслед за ее рукой. — Спи, еще рано.

И Хезекин опять заснул.

Следующим его разбудил Пирт, раздвинувший тяжелые черные шторы, чтобы в комнату хлынул солнечный свет. Щиты с окон сняли, буря закончилась, и Хезекин сел, закрывая рукой слезящиеся глаза.

— Госпожа отправилась на работу и поручила заботу о вас мне, ресс Лит. Через час вам подадут завтрак, а пока скажите, чего вы желаете?

В горле запершило.

— Воды, пожалуйста, — хрипло выговорил он, и дворецкий удалился.

Хезекин чувствовал себя намного лучше, чем раньше. Пирт вернулся не только со стаканом, но и с Лотиндой и чистыми бинтами. Ему сняли повязку, обработали рану какой-то мазью, потом прибежал Таффи и кивнул, что все в порядке. Новая тугая повязка, и, наконец, принесли еды.

— Выспался? — к нему, постучавшись, зашел Асхэ.

Убрав посуду на тумбочку, он заставил Хезекина сесть к нему лицом и положил руку на плечо, и его окутало едва ощутимое тепло.

— Ты ведь не пойдешь в госпиталь, верно? А это хоть немного убережет от повторения вчерашнего. Но учти, ты должен быть осторожнее! Я тебя не вылечил, так, слегка помог телу. Совсем слегка!

— Спасибо. Ты не видел мою инфопанель?

Асхэ куда-то отошел и принес браслет, следом за ним принесла вещи Лотинда и помогла одеться, хотя Хезекин пытался отказаться. У его семьи никогда не было слуг, и так странно оказалось принимать помощь от посторонних людей. По часам ему приносили лекарства и проведывали, спрашивали, чего он желал, и исполняли это, пока Хезекин сидел в комнате и разбирался с документами — Дорс нашел новое дело, сроки на которое дал крайне малые. Он встал и подошел к окну. Дома, улицы — все в сером песке. Хезекин увидел мужчину, который шел по дороге и специальным устройством сдувал с нее песок.

Город чистили и приводили в порядок, и на это время Хезекин остался в особняке, однако за два дня он ни разу не встретил Ниррин.

— Госпожа ничего вам не передавала, ресс Лит, кроме пожеланий поправляться, — ответила на его вопрос Лотинда. — Госпожа каждый день уходит на работу, у нее для этого есть портальные камни. Госпожа возвращается поздно, быстро ест у себя и ложится спать, а утром, позавтракав, тут же уходит на работу.

— Ясно. Спасибо, Лотинда.

Оставив стакан воды и лекарства, фейри удалилась. В итоге невольно его собеседником стал Асхэ, но тем, которых можно было касаться в присутствии слуг, оказалось не так много.

И однажды стало так скучно сидеть в комнате, что Хезекин сам решил спуститься на кухню за водой, а не звать кого-то. И, подходя, услышал интересный разговор.

— Да, слышал я такие сплетни, слышал, — вздыхал Пирт. — Госпоже пришло столько писем от разных мужчин!

— Пирт, письмами госпожу заваливали и тогда, когда она была наследницей рода! А то, что ее признали самой желанной невестой в городе, это уже серьезно! — фыркнула Лотинда, зазвенела посуда. — Не смогла бы я жить, как госпожа. Столько появилось тех, кто хочет ее богатства!

Хезекин шаркнул ботинками, и слуги замолчали. Выпив воды под их вежливое молчание, он удалился обратно в комнату, но долго там не смог просидеть. От Ниррин у него было разрешение ходить по всему дому без ограничений и, подумав, он перешел в библиотеку — темное, давящее своей атмосферой место, словно пропитанное болью и отчаянием. Всегда закрытые шторы, тяжелый, незнакомый аромат, затертые кресла и стол со встроенной инфопанелью — такую обстановку мог полюбить только измученный страхами затворник.

В библиотечной сфере хранились книги по экономике и связанной с ней отраслями. Сосредоточенный на учебе, искалеченный телом и духом мужчина, обитатель этой темной пещеры, болезненный и нервический человек… Как мог Идейн превратиться в того, кого Хезекин видел на суде, на концерте, на свадьбе? Как мог тот, кто годами учился управлять и считать, так наплевательски отнестись к «Олиону»?

Священника нашла и подкупила Леорой. Но кто придумал этот план? Идейн — жертва женского вероломства или злой, завистливый гений?

Ощутив головную боль, Хезекин ушел из библиотеки, стены которой смыкались вокруг него, словно желая раздавить. Побродив коридорами, Хезекин понял, что упустил одну деталь. Раньше в особняке работали две девушки!

Он позвал к себе Лотинду.

— Ло, я правильно помню, что здесь работала еще одна служанка?

— Да, ресс Лит, — она отвела глаза. — Но ее арестовал и забрал Орден Туата. Ри оказалась антимагом.

Лотинда не смогла утаить печаль. Уголки губ опустились, опустилась вслед за ними и голова, скрывая неподобающее прислуге выражение лица, даже ее веснушки поблекли, посерели от горя.

— Как об этом узнали в Ордене?

— Не знаю, ресс Лит. Не знаю и не понимаю! Ри ни разу за годы работы здесь не выдала себя, не сделала ничего плохого… Совсем ничего! Она и из дома выходила очень редко, ненадолго!

И она запнулась, замолчала, а интуиция Хезекина толкнула к дальнейшим расспросам.

— Лотинда, Ниррин хочет доказать, что ее обвинение было ложным, и я — законник по этому делу. Если ты что-то знаешь, если ты помнишь что-то странное, расскажи. Так ты поможешь своей госпоже.

Служанка закусила губу, потом вдохнула, чтобы заговорить, но не издала ни звука.

— Оправдать Ниррин очень сложно, и мне нужны любые зацепки, чтобы найти истинного виновника, — добавил Хезекин.

— Я боюсь, что Ри виновата, — прошептала служанка, опустив глаза. — В день, когда ресс Орхард покинул дом, я подслушала разговор… Я не хотела, просто прибиралась рядом… Ри тогда зашла в кабинет госпожи… Я не слышала всего…

Лотинда говорила обрывисто, как напуганный человек, сам запутавшийся в том, чему же он стал свидетелем. Хезекин задавал уточняющие вопросы и вскоре понял, что Ри во время разговора в чем-то оправдывалась, что много раз тогда прозвучало имя Леорой, что после этого разговора Ниррин вбежала в библиотеку, и случилось, что случилось.

— Если хотите знать, что я думаю, ресс Лит, — она сжала передник в кулаках и сама посмотрела в глаза Хезекину. Страх сменился злостью. — Если хотите знать… Ресс Орхард стал очень странным, после того как его начала посещать ресса Леорой Орхард. Они никогда не общались до этого, и совершенно точно не были влюблены!

И Лотинда вновь сбилась на путаные, рубленые фразы, перечисляла, что видела, что слышала, что ей казалось странным, и Хезекин слушал ее, все больше утверждаясь в мысли, что ему необходимо поговорить с Ри. Но как, если ее забрал Орден?

Ужин ему принесли в спальню. Поев, Хезекин решил прогуляться по особняку, где Лотинда и Таффи заботливо зажгли газовые лампы на стенах. Хезекин спустился в подвал — там верными стражами у двереймастерской сидели спящие Тиас и Тоас. Он поднялся по лестнице на второй этаж, обернулся. Коридор при входе плохо освещался, и дверь растворялась в темноте. Белая лестница, напротив, подсвечивалась, и ярко горели медные цветы в вазонах.

Тишина. Ни шороха, ни звука, ни даже вздоха — Хезекин отчетливо слышал шум собственной крови, бегущей по телу. Чем дольше он здесь находился, тем меньше понимал, как этот дом можно любить. Когда много лет назад Ниррин захотела спрятаться от мира, дом будто отозвался ей, сам замкнул наглухо двери, сам опустил шторы, сам погрузился в долгое молчание. Неужели навсегда? Неужели это мрачное место никогда не изменится и останется темницей своих жильцов?

Хезекин бродил будто бесконечными коридорами, вскоре невидимые слуги погасили половину ламп, и тишина превратилась в безмолвие. Хезекин остановился у окна — снаружи не горели фонари, не светила луна, и только редкие окна особняков вокруг тускло мерцали.

Он первым увидел Ниррин — в длинном, свободном платье, с распущенными волосами она бесшумно скользила по коридору, погруженная в размышления, подносила руку к подбородку, потом проводила по воздуху, словно обрисовывая, пытаясь поймать контуры неуловимой идеи.

— Добрый вечер, Ниррин, — позвал ее Хезекин. — Хотя, вернее, доброй ночи.

Она остановилась, рука замерла, вытянувшись, а потом быстро опустилась.

— Здравствуй, Хезекин, — кивнула она. — Почему ты не спишь?

— Беспокоился о тебе. Слуги говорят, ты все время работаешь.

— Да, пока у меня затишье в делах, я сосредоточилась на работе в «Мастерской чудес». Похоже, в этот раз у меня все получится, — туманно пояснила она и улыбнулась.

— Иначе и быть не может, — кивнул он.

Ночь свела их посреди коридора мрачного дома, наполнила его пустоту нежностью и радостью встречи, и лампы уже не боролись с вечной тьмой, а давали романтический свет, окутавший тайной их случайное свидание.

Леорой, Идейн, Ри, суд — все прежние размышления стали далеки и бесполезны.

— Ты работаешь у фейри. Кем? Как? Ведь ты не владеешь магией.

— Я работаю там конструктором, а большего пока не могу рассказать. Сейчас важнее, как ты? Как рана? — Ниррин подошла и нахмурилась, словно могла видеть сквозь одежду, при этом между бровями у нее появилась тонкая складочка.

Подняв руку, она застыла, так и не решившись дотронуться.

— Больше не беспокоила. За мной здесь смотрят лучше, чем в госпитале. Спасибо, — он обхватил ее руку и прижал к плечу.

Порыв, которому так приятно поддаться.

— Не нужно благодарить, ты пострадал из-за меня. Ты был очень бледным, — Ниррин коснулась его щеки и с тревогой заглянула в глаза, — когда тебе накладывали швы. Потом ты очень беспокойно спал. Я боялась, что тебе станет хуже, а из-за бури никого не позвать на помощь.

И почему-то стало легко на душе. О нем беспокоились, за него боялись — хоть когда-нибудь было такое?

— Теперь все в порядке, Ниррин. Обещаю, больше я не дам себя подстрелить, — он повернул голову и поцеловал ладонь.

— Ты не можешь это гарантировать. Так что просто будь осторожнее, Хезекин.

Печальные мысли о будущем вторглись, разрушили атмосферу, вернув все то, что так хотелось забыть. Как и говорил Ольмаре, на первом месте должен быть разум, а не чувства.

— Ниррин, я узнал, что Орден Туата арестовал Ри. И узнал, что ты ругала ее. За что?

Ниррин отошла от Хезекина, отвернулась.

— Она передавала моему брату записки от Леорой.

Хезекин нахмурился:

— И что в этом такого? Расскажи. Любая деталь важна.

— Еще Ри поменялась платьями с Леорой и пустила ее к Идейну, когда я запретила им встречаться. Она была моей служанкой и не должна была делать такого, — Ниррин говорила отрывисто, резко, но Хезекин чувствовал, что за этим оправданием скрывается что-то еще.

Ему давали обрывки, кусочки, которые никак не собирались в целую картину.

— Ниррин, скоро в гильдии законников состоятся выборы нового главы, и я собираюсь претендовать на это место. Мне нужно громкое и успешное дело, — признался Хезекин. — Я знаю о несправедливости твоего обвинения, но я буду бессилен что-то сделать, если ты не расскажешь всей правды.

Хезекин не понимал, зачем ей что-то скрывать об Идейне, Ри или Леорой. Это бессмысленно, если она желает оправдать себя! Неужели у Ниррин осталась привязанность к брату, которая не дает выступить против него?

— Идейн и Леорой обвинили тебя в тяжелом преступлении. И если бы не покровительство Дома ше'Ати, ты оказалась бы в тюрьме, — напомнил он.

Однако Ниррин осталась неподвижна, смотрела в темноту за окном.

— Священник согласился рассказать правду, разве этого недостаточно? — тихо спросила она. — Ри приговорена Орденом, не думаю, что она еще жива. Тебе нечего искать в этом направлении, только зря потратишь силы и время.

— Что важно, а что — нет, что можно использовать, а что — нельзя, решаю я и Оифа. От тебя нужна только правда о всех событиях до суда, — настаивал он.

— Я всегда говорю тебе правду.

— Да, ты не лжешь, но недоговариваешь, — настаивал Хезекин, когда ему больше всего хотелось взять Ниррин за плечи и встряхнуть. — Ради чего? Какие у тебя цели?

Ниррин повернулась, и ее глаза блеснули яростью, какой он никогда раньше не видел.

— Я опущу Леорой и Идейна в тот ад, через который прошла сама. И не пытайся меня остановить.

Тут же выражение лица смягчилось — она спрятала, скрыла свои желания.

— Я рассказала тебе все необходимое.

И Ниррин исчезла в темноте особняка — до Хезекина долетело только эхо закрывшейся двери.

На следующий день объявили, что город очищен, и Хезекин покинул особняк.

Глава 17

Ниррин сидела в темноте спальни, а еще два часа назад она улыбалась людям в ярко светящемся зале, слушала нелепые глупости и прелестные бессмыслицы. Раяна водила ее, представляя всем как свою потерянную и вновь обретенную подругу, а тенью за ними следовал немногословный Бинсен.

И, конечно, Ниррин столкнулась с Леорой, блистательной, как никогда ранее, окруженной теми, кто прежде не замечал ее существования. Тяжелые серьги с бриллиантами, новое платье, пышный веер, сложная и громоздкая прическа — весь ее облик говорил о достатке, о высоком положении. Смерив Ниррин взглядом, она презрительно заметила:

— Вместе с местом иссы растеряла всякие приличия.

Ниррин с удовольствием пренебрегла обязанностью любого человека из кланов надевать на празднования к Золотым все новое, пришла в полюбившемся темно-синем костюме.

— Ресса Орхард, я предпочитаю тратить деньги на дело, а не пускать пыль в глаза, — сладко ответила она.

— Ресса Орхард, вы еще не слышали последние новости? — Раяна сделала шаг вперед, прикрывая Ниррин. — Сейчас законники и каратели работают, чтобы доказать ложность обвинений Ниррин, и, говорят, уже есть успехи, — глаза женщины сверкнули. — Очень, очень интересная ситуация!

Ниррин и Раяна ушли, оставив Леорой обмахиваться веером. Слухи вспыхнули пожаром: всем сразу стали ясны и действия Кровавой Вдовы, и благосклонность к изгнаннице Сивалья. Не могли такие люди хорошо обращаться с преступницей!

— А вот о нем заговорили, как об охотнике за выгодной невестой, — Раяна аккуратно указала на Хезекина, пришедшего с юной блондинкой в фиалковом платье. — С ним Лина Ламео, она внучка главы их рода и, кроме того, их семья курирует несколько направлений в искусстве.

Они великолепно смотрелись вместе, как день и ночь, как свет и тьма: милая, нежная девушка и серьезный мужчина. От ее нежной улыбки растаяло бы любое, даже каменное, сердце, но Хезекин оставался вежлив, как положено воспитанному кавалеру, сопровождавшему даму, но не больше.

С их последнего разговора Ниррин избегала Хезекина, а он не искал ее. Было лишь одно сухое письмо, что работа над делом продолжается, что о результатах Ниррин будет дополнительно уведомлена. Теперь они не подошли даже поздороваться друг с другом.

Ниррин покачнулась и открыла глаза, хотя не было никакой разницы — кругом темнота. Орден не выдаст Ри, если она еще жива, неоткуда Хезекину узнать и о демонах, а значит, преимущество на ее стороне. Она успеет сделать все задуманное, только надо поторопить редактора «Сплетника».

«Я обещала себе больше не сомневаться и не колебаться. Я не сдамся, не сейчас, нет… Иначе все будет напрасно, иначе вновь я буду виновата в том, что пострадали другие!» — тяжелым, колючим одеялом на плечи опустился груз собственного выбора, и Ниррин согнулась под его весом.

«Нужно было остановиться на одной мести, и тогда бы Хезекин не пострадал, мы бы не поссорились, — Ниррин обняла себя за плечи. — Нет! Я должна оправдать себя, чтобы моя дочь не жила с клеймом ребенка преступницы».

Темнота не могла ничего сказать, она только напомнила о той, чья одежда чернее ночи. И о уроках, один из которых случился в ярком зале, где в центре Ниррин стояла с Окайо, вспомнившей страшный момент отравления.

«Я отплачу Леорой той же монетой. Если я не накажу ее, все решат, что меня можно обижать, унижать, топтать. Я должна это пережить. Еще один суд — и покой на долгие годы», — и она упала на кровать без сил.

Сон не изменил ничего, только добавил какой-то внутренней пустоты.

— Готово, исса, — вставив последнюю шпильку в волосы Ниррин, сказала Лотинда. — Паромобиль подан.

— Спасибо, — она поднялась, расправила черную юбку.

Поверх синей блузки лежало подаренное Кедеэрном украшение с расправившей крылья птицей — оно притягивало, манило не то символикой, не то искусной работой неизвестного мастера с серебром.

— От ювелира не было писем? — вспомнив, спросила Ниррин провожавшего ее Пирта.

Асхэ принес из Мира-В-Вышине лунные жемчужины, считавшиеся такой же редкостью, как и черные бриллианты, и она немедленно отдала их знакомому мастеру, чтобы создал шедевр, который заменит рубиновое колье. Ради этого Ниррин была согласна даже продать другие украшения, если не хватит средств. Раз Окайо оставила их в особняке, Ниррин посчитала, что вправе распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Нет, исса, но как будут, я сразу же доложу вам, — ответил дворецкий.

В прекрасный солнечный день она поехала в бездну, навестить «Олион» с предложением, от которого, как она надеялась, Идейн не откажется.

Жиаль и Олленсен встретили ее у забора, мгновенно распахнулись ворота, пропуская паромобиль на стоянку, а Ниррин вышла из него, закрылась рукой от солнца. Три производственных строения не шумели — налицо прискорбный простой.

Серо-голубые коридоры административного здания встретили ее такой же тишиной, неестественной, невозможной на процветающем предприятии. Олленсен семенил рядом, тихонько вздыхая, а Жиаль с лицом равнодушного служащего шел чуть впереди, словно Ниррин нужно было указывать дорогу. Они молчали, потому что ничего не могли сказать — это жизнь, и так бывает.

— Ресс ожидает вас, — поклонился Олленсен, распахивая двустворчатые двери.

— Добрый день, ресс Орхард, если вы не против, я хотела бы поговорить с вами наедине, — не успев пересечь порог, потребовала Ниррин.

Идейн сидел за столом, развалившись, перед ним стояла наполовину пустая бутылка и грязные тарелки с крошками. Он взмахнул рукой, и двери за Ниррин закрылись. Она осталась наедине с демоном. С губителем. Несколько шагов, и можно схватить так неосторожно оставленный на столе ножик с тонким лезвием, которым перерезали бечевку… Ниррин тряхнуло от озноба, когда она представила, как подносит нож к брату, как его кончик касается кожи.

— Добрый день, госпожа Орхард. Зачем вам потребовался официальный визит, да еще и сюда? — тоном человека, мечтающего побыстрее сбежать от дел, заговорило то, что притворялось Идейном. — Неужели вы прибыли прочитать мне лекцию об управлении заводом? — с тем же скучающим лицом страдальца он вскинул одну бровь, жест, которого у Идейна никогда не было.

Идейн мечтал оказаться в кресле управляющего, вести дела, и вот его мечта сбылась… Но его уже не было. Он отдал душу за исполнение желания.

Демон ждал, нетерпеливо подергивая головой, он опасался пришедшей женщины. Такой Ниррин и была в воспоминаниях, унаследованных вместе с телом — строгой, жестокой, погруженной в дела. Тело замирало само собой, когда видело ее — рефлекс, выдрессированная годами омерзительная реакция.

— Буду краткой, — сухо сказала женщина с холодными глазами. — Ресс Орхард, я заметила, что «Олион» вас тяготит, — она позволила себе едва уловимую усмешку на лице, но тут же скрыла ее. — Вы не хотите заниматься делами, так сделайте меня совладельцем.

— Чего? — оторопел он.

Многого Идейн ожидал: что она придет скандалить, будет напирать, настаивать на разговоре по душам, требовать объяснений случившегося в суде и на заводе, а в итоге демон задумался, значил ли тот беспомощный мужчина хоть что-то для своей сестры. В каком-то смысле ему повезло умереть и не увидеть такого отношения.

— Сделайте меня совладельцем, — настойчиво повторила она. — Поверьте, ресса Окайо Орхард не будет возражать. За долю в пятьдесят процентов я буду заниматься всеми делами «Олиона» и лично нести ответственность за все провалы, а вам останется только считать собственную прибыль. Не могу смотреть, как вы убиваете то, на что я потратила годы труда.

Идейн повел плечами, ссутулился, посмотрел на Ниррин исподлобья, словно ему и хотелось согласиться, и что-то не позволяло этого сделать.

— Я соглашусь только в одном случае, — ощерившись, ответил он. — Вы станете совладельцем на условиях, с которыми согласится ресса Окайо Орхард. Но. При этом вы еще сверху заплатите лично мне, и эта сумма не должна нигде упоминаться. Знать о ней должны только мы с вами.

— Назовите сумму.

Демон начал с крупной ставки, и торговались они долго, а Ниррин наблюдала, как жадность в нем боролась с желанием сбросить оковы постылой работы. Но почему она должна уступить, согласиться на его условия?

— Вы требуете слишком много. Я сделала вам уникальное предложение, при котором вы постоянно будете получать деньги, не прилагая никаких усилий. С вашей стороны требование таких сумм — наглость.

— Но это же вам понадобилась новая игрушка, — развел руками наглый демон. — Пока я делаю с «Олионом» все, что хочу, как его владелец.

— Только эта игрушка не приносит вам ничего, кроме головной боли, — ледяным тоном возразила Ниррин. — Что ж, думаю, ресса Орхард не откажется продать «Олион».

Демон посерел лицом, когда Ниррин развернулась, чтобы уйти.

— Стойте! Я согласен. Я поговорю с рессой Орхард, и мы с вами свяжемся!

— Отлично, — ответила Ниррин, не оборачиваясь. — У Жиаля и Олленсена есть мои контакты, впрочем, как и у рессы Орхард, и у ее секретаря. До свидания.

Она вышла из кабинета в коридор, и помощники проводили ее печальными глазами.

Как никто не заметил, что это не Идейн?! Ниррин не понимала. Демон совсем не скрывался, он даже не пытался походить на ее брата! «Только я его знала», — с грустью отметила она.

Вернувшись домой, быстро переоделась и, наконец, попала в мастерскую днем, когда там еще работали Лекс и Ойр. Фейри закончили собирать механическую птицу. Они сделали им из черных камней глаза, покрасили клюв, покрыли черной эмалью лапы.

— Как ваши дела? — спросила она мужчин.

— Полет! Цветы, — Лекс щелкнул пальцами.

Птица подняла голову с переливчатым хохолком и расправила крылья, взмахнула ими, взлетела. Сделав круг над мастерской, она запрокинула голову, и при следующем взмахе крыльев из-под них, плавно кружа, на пол полетели цветы — яркие красные розы, нежные белые лилии, прозрачно-голубые кувшинки, пламенные маки… Птица летела, цветы укрывали пол роскошным ковром. Ниррин вытянула руки, но поймать цветок не смогла — розовый бутон прошел сквозь пальцы и растворился на полу среди своих собратьев.

— Это вы здорово придумали! — рассмеялась Ниррин. — И ничего не сказали!

— Хотели проверить эффект, — фыркнул Ойр. — Что ж, раз тебе понравилось, понравится и другим. Мы решили, что для богатеньких просто летающей птицы недостаточно. Есть другой вариант иллюзий.

— Лес! — приказал Лекс, и цветы развеялись блестящей пылью.

Несколько взмахов крыльями, и там, где пролетала птица, проросли зеленые деревья на травяном ковре. Ниррин словно вновь оказалась в саду Кедеэрна, но иллюзия не принесла ни запахов, ни ощущений… Однако те, кто не были в настоящем лесу, останутся под впечатлением.

— Полет! — приказал Лекс, и все иллюзии исчезли, а птица продолжила кружить.

— Кажется, вы проделали огромную работу! Ведь это было сложно, не так ли? — Ниррин отвлеклась от птицы.

Фейри определенно не спали как минимум неделю и нуждались в срочном отдыхе: они щурились и двигались так, словно прилагали титанические усилия.

— Ну да. Нам даже консультироваться кое с кем пришлось, а кое-кого просить о помощи… — с огорчением поведал Ойр.

— Вы молодцы. Вышло превосходно! Сбавьте пока темп, отдохните немного, пришло мое время потрудиться как следует. Что скажете о магомеханических протезах для тех, кто потерял руку, ногу или какие-то их части?

Фейри переглянулись.

— А знаешь, в Мире-В-Вышине такое тоже пригодится, — с каким-то уважением ответили они.

Ниррин ощутила совсем крохотную, но гордость за себя.

— Думала, опять раскритикуете.

— Не переживай, все впереди, — и Лекс хлопнул Ниррин по плечу. — Сходим пообедать?

— Идем, — согласилась она.

Ойр открыл дверь галантно-насмешливым жестом, и Ниррин легко перешла порог. Город больше не давил, не пугал ее. Улицы вокруг — обычные и простые, они больше не походили на лабиринт с чудовищами; песок убрали, и уже ничто не напоминало о недавней буре.

Знакомое кафе с террасой, легкий обед и интересный разговор, за которым Ниррин не только следила, но в котором теперь и участвовала, то поддерживая одного из фейри, то возражая обоим. «Все опять изменилось», — подумала она, отвлекшись.

— Ниррин, на тебя опять косятся, — Лекс ложечкой указал влево, и Ниррин лениво посмотрела туда.

Кто-то из Серебряных.

— Пусть обсуждают. Надеюсь, слухи, уже достаточно распространились, — пожала она плечами, допивая кисловатый кисель, приятно освежавший.

— Это которые? О твоем оправдании? — Ойр зевнул, его глаза сонно блестели, а веки так и норовили закрыться, особенно после еды.

— Неужели среди фейри меня тоже обсуждают?

— Конечно. Единственный человек на все мастерские, да еще конструктор. Как тебя не обсуждать?

Ниррин рассмеялась замечанию Лекса. Действительно, как ее не обсуждать?

Поздним вечером Ниррин вернулась домой. Пришли письма от ювелира, Пирт напомнил о еще нескольких делах, и, наконец, с ней связался Эдми. Партнерство с необходимой ей долей оценили в такую маленькую сумму по сравнению со стоимостью других производств, что впору рассмеяться: настолько Окайо ненавидела «Олион», этот бесконечный источник тревог и проблем. Однако сумма была значительной, и Ниррин точно потребуется кредит.

Далее оказалось, что с момента подписания тайного договора о передаче фабрики прибыль, положенная Ниррин, копилась на отдельном счете, и за несколько месяцев вышла довольно крупная сумма. Крупная, но недостаточная для выкупа доли, к тому же большую часть стоило оставить в качестве неприкосновенного запаса. И Ниррин погрузилась в отвратительный мир точных расчетов, где требовалось учесть множество нюансов.

Несколько банков отказали ей в кредите по одной причине: требовалось подтверждение дохода в течение года, и ни один служащий не мог нарушить правила, даже если они и понимали, что без денег хозяйка кровавой фабрики не останется.

Через Раяну ей устроили встречу с Джефом Арпи в одном из банков. Нервный мужчина постоянно трогал золотую серьгу в ухе и слушал Ниррин, постоянно кивая. Он обещал, что проблемы с кредитом не будет, правда, проценты из-за рисков будут немного выше. Ей пришлось согласиться.

И, наконец, поздним вечером она сидела в своем кабинете дома и смотрела на договор на экране инфопанели, сообщавший, что она теперь — совладелица «Олиона».

— Я смотрю, ты серьезно взялась за дело, — к ней зашел Асхэ с недовольной гримасой. — Как ты терпела этого редактора? Он же совершенно невыносим, заставил меня полчаса позировать!

— Мне приходилось только критиковать его тексты, — ответила она и убрала экран. — Асхэ, никак не могу поверить, но я заключила сделку с демоном! Ужасно, но иначе мне было не получить «Олион»!

— Зачем? Проблем в жизни не хватает? — фейри сел на диванчик. — Ладно бы ты приобрела что-то полезное…

— «Мастерской чудес» куда проще будет отдать заказ «Олиону», чем договариваться с несколькими мастерскими или подстраиваться под графики других заводов. Ну и, конечно, это дополнительные деньги. Раз я не получаю жалования, то буду получать деньги за изготовление деталей для моих разработок.

— Какие сложности! Надеюсь, фейри с тобой согласятся.

— Согласятся. Я лично буду руководить изготовлением деталей, то есть не нужно думать о связи с изготовителем и сопутствующих этому проблемах, — пояснила Ниррин. — А еще, представь, Золотые нарушили правила собственного банка, чтобы выдать мне кредит. Видимо, им настолько хочется получить меня и фабрику крови, что они согласны сделать все, чтобы я доверилась им.

Темп последних дней разогнал Ниррин, ей не сиделось спокойно, хотелось куда-то бежать, что-то доделывать. Пропал и сон: она проваливалась в забытье с незаконченной мыслью, а через три часа просыпалась с ее готовым продолжением. Мозг вошел в режим невероятно интенсивной работы, работы на износ, и не мог остановиться. Асхэ ушел и вернулся с чашкой успокаивающего отвара.

— Выпей. Если не поможет, придется использовать магию.

— Спасибо, — Ниррин сделала несколько глотков настоя с четким привкусом лекарственных трав. — Из Мира-В-Вышине?

— Да, тетя снабдила. Знаешь, теперь мне будет легче достать что-то оттуда.

Ниррин выпила половину.

— Асхэ, ты готов? У тебя последние часы, чтобы отказаться. Завтра «Сплетник» выпустит статью.

Асхэ стоял перед ней, постриженный, одетый в новенький костюм, сшитый специально для него, спокойный, серьезный. Могло ли хоть что-то в мире изменить выражение его лица? Что вызвало бы у него гнев и ярость? Или же он, наученный жизнью, привык относиться ко всему равнодушно? Ниррин не находила бы себе места, волновалась бы, как ее примут и примут ли, чем все обернется, появятся ли у нее друзья или только враги. Пыталась бы угадать, как изменится ее жизнь, что в ней будет по-новому…

Возможно, Асхэ не волновался так сильно, потому что долгое время находился рядом с ней и видел, что такое жизнь в клане.

— Одно я знаю наверняка. Завтра будет очень интересный день, — легкая улыбка всегда меняла его лицо так, что нельзя было глаз отвести. — Я готов, Ниррин. Можно сказать, что я с детства готовился к этому дню.

— Я надеюсь, ты не пожалеешь, что согласился. Жизнь в клане не состоит из одних радостей, а я бросаю тебя в огонь, одного, без поддержки.

Ниррин нахмурилась, допила отвар. Он успокоил, мысли прекратили скакать в голове, но энергию и желание действовать сменила тревога, глухая тоска. Ведь правда, Асхэ всего лишь фейри, всего лишь одиночка, которому внезапно придется стать важной частью большой семьи. За его спиной нет никого и ничего, и хорошо, если Окайо действительно поддержит его, а не показательно, как Идейна.

— Когда истина об Идейне откроется, то, думаю, его часть «Олиона» Окайо отдаст тебе. Это лучше, чем ничего. Но все-таки ужасно, что мне некого сделать твоим союзником. Прости.

Асхэ подошел, наклонился и обнял Ниррин за плечи, устроив подбородок на спинке кресла.

— Ниррин, я не наивный мальчишка, который считает, что все ему должны за его страдания и лишения, — Асхэ на миг напрягся. — Я понимаю, куда и зачем лезу. И что меня ждет, представляю.

— Если все получится, ты станешь наследником рода Орхардов, а я так и буду преступницей. Даже если меня оправдают, в клан я не вернусь. Выходит, это последние часы, когда мы можем так просто говорить.

— Ниррин, иногда твои мысли становятся очень странными, — ее слова только развеселили фейри. — Ты забыла? Я согласился на все не только ради получения положенного, но и ради тебя. Уже завтра Леорой и Идейн будут потрясены до глубины души… Одной души на двоих, так как у демона ее точно нет, — то ли пошутил, то ли отметил факт фейри. — Мы не станем чужаками. Мы продолжим и общаться, и видеться, просто в несколько иных статусах.

— Это так странно ощущается… Я не представляю, что ты будешь делать.

— Как что? Буду преодолевать все трудности, чтобы со временем стать главой рода. Я не собираюсь зайти в семью на полгода и покинуть ее. Я приму то, что оставил мне отец.

Ниррин слышала совсем другого Асхэ, он говорил иначе, чем раньше. Он так изменился? Или скрывался под маской слуги? Как бы то ни было, от его слов Ниррин почувствовала облегчение.

— Я рада, что ты не передумал. Спасибо, Асхэ, за все.

Когда особняк, погасив последние лампы, укрылсятемной мантией сна, Ниррин никак не могла успокоиться. Одеяло кололо, подушка превратилась в камень, впивавшийся в шею. Она ворочалась, она крутилась, сбрасывала одеяло, натягивала его до самого носа, высовывала руку или ногу, но ничего не помогало.

Она встала, и от холодного пола через стопы по ногам побежали мурашки. Ниррин перешла в кабинет вместе с одеялом, постелила его на подоконник. На улице бледно горели фонари, и, ловя блики, вспыхивали искрами медные листья и гасли. Вскоре из-за дома спустилась луна, маленькая, далекая, как никогда раньше, и ее серебряный свет облил Ниррин, рассматривавшую причудливые рисунки кратеров, похожие на какое-то неведомое чудовище.

Таинственная, молчаливая луна, разделявшая с ней бессонные ночи, давно стала единственной искренней подругой, и Ниррин протянула руку, обвела по стеклу контур диска.

Ниррин размышляла, чем может помочь Асхэ, как не дать ему стать посмешищем или всеми презираемым чужаком. И почему она не задумалась об этом раньше?

Мягкий свет луны, лившийся с неба, укачивал, кратеры расплывались, и, наконец, отяжелевшие веки закрылись — сон забрал Ниррин, и ее рука упала, скользнув вдоль тела.

Глава 18

«Сказочная история рода Орхардов стала реальностью!» — после череды скандалов никто бы не пропустил интригующий заголовок. Но сказочная статья о чуде несла с собой шлейф несказочного скандала.

Как вы знаете, совсем недавно, после божественного чуда исцеления, наследником рода Орхардов стал ресс Идейн Орхард, о чьей шикарной свадьбе мы уже писали. Но не только чудо случилось в этой семье, а еще и легенда стала явью!

В прошлом столетии пропал ресс Эдхас Орхард, и его безутешная супруга осталась одна с маленькой дочкой. Было решено, что ресс пропал без вести по земным причинам преступного характера, однако откуда-то появилась легенда, что его похитили фейри.

И сегодня мы заявляем вам: его правда похитила фейри, когда между ними случилась страстная любовь, а ресс не пожелал оставить семью! Казалось бы, и что с того? Зачем вспоминать дела давно минувших дней? Все так, господа читатели, все так! Но в игру вступает госпожа Неожиданность под руку с великой Судьбой! Оказалось, что у ресса Эдхаса Орхарда и фейри родился славный мальчишка, о котором никто не знал. Его назвали Асхэ.

Он вырос, и из Мира-В-Вышине переселился в наш город, где познал все беды, все лишения жизни в одиночестве, без семьи, пока, наконец, не обрел постоянный дом… у Орхардов! По удивительному стечению обстоятельств, которые и не назвать иначе, как Судьбой, он стал слугой у Ниррин Дэлла Орхард, нанявшей его в качестве компаньона для тогда еще больного брата. И так, смиренно служа и храня свою тайну, Асхэ работал все последние годы, пока, наконец, Ниррин Дэлла Орхард не обнаружила по чистой случайности портрета Эдхаса Орхарда. Так и вскрылась тайна!

Удивительная штука — кровь! Схожесть ресса Эдхаса Орхарда с сыном поражает!

Что же теперь будет? Признает ли род Асхэ? Что перевесит — кровь Эдхаса Орхарда или негласное правило, что в кланах не должно быть фейри? И как это отразится на законах, на самих кланах? Не стали ли мы свидетелями зарождения новой эпохи, где фейри станут равны в правах людям?

Окайо смотрела на прилагавшееся к статье изображение двух невероятно похожих мужчин. Она еще раз подтвердила для себя важное правило: совпадений не бывает. И нельзя, никогда нельзя упускать детали! Если бы она сама чуть раньше пригляделась к Асхэ, а не записала бы его в бесполезные нахлебники, увидела бы в нем фамильные черты?

Тейт через секретаря настаивал, что нужно срочно решить несколько вопросов по транспортировке крови, утвердить новые маршруты перевозки и какую-то благодарность для Ордена, который до сих пор сопровождал грузы, но она не могла сосредоточиться на делах.

Появился сын Эдхаса. Внебрачного ребенка с кровью Орхардов и абсолютным старшинством следовало принять в род и дать высокое положение.

«Он внебрачный ребенок, это должно ограничивать его права! И он — фейри. Наверняка его нельзя принять в род», — и она позвонила Хезекину, приказала явиться как можно скорее.

Из окна в кабинете Окайо могла наблюдать почти за всей округой, за крохотными людьми внизу, за бесконечной синью неба. Здесь она была выше других, но ниже богов.

«Храм против внебрачных детей!» — она нашла единственную зацепку. Но как ее использовать? Для кланов признание внебрачного ребенка не было ни исключительным делом, ни вопиющим: кровь важнее греха.

Хезекин прибыл быстро, словно ждал вызова, и, слушая его речь, Окайо хмурилась, хотя новости должны были порадовать.

— Гладко говоришь. Обсуждал с Ниррин, но ничего не сказал мне? Или ты консультировал по законам этого Асхэ, когда с ним искал Ниррин?

— Нет, ресса Орхард, увидел статью с самого утра и понял, что у вас будут вопросы. У меня было время просмотреть кодексы.

Перед Окайо на черной клетке пола стоял идеальный подчиненный — до недавнего времени. Ранее всегда равнодушно-спокойный, Хезекин быстро и четко выполнял приказы, а теперь в его глазах появилась скука, словно ему все опротивело, надоело. Словно он презирал свое место. Окайо пропустила момент надлома, но, заметив сейчас, не стала развивать мысль о помощи Ниррин и Асхэ в обход нее.

— Итак, ты думаешь, нужно принять Асхэ?

— Да, ресса Орхард, — без колебаний ответил тот, который раньше бы воздержался от прямого ответа. — Статья уже вышла, и если вы его не признаете…

— То ничего не случится. Не всех внебрачных детей принимают. Храм будет против его положения наследника и тем более главы рода, поскольку подобные Асхэ должны служить богам, отмаливая грех родителей. Это если забыть тот нюанс, что он — фейри.

Окайо, напряженная, скованная, вынужденно парировала удар судьбы, в очередной и не последний, раз. Много лет она сражалась за будущее рода, за его благосостояние, и все зависело от ее решений, и до этого Хезекин ни разу сомневался в правильности действий главы рода. Идейн, которого он увидел на банкете и на свадьбе, Идейн, о котором ему рассказали Жиаль и Олленсен, не мог скрыть свои пороки от Окайо. Даже если бы она не покидала своего кабинета, то должна была, послушав других, увидеть правду. Поставив Идейна на белую клетку, должна была сместить его на черную или убрать при первом же промахе, но, как только появилась возможность, она почему-то отказалась от нее.

— Вы правда считаете ресса Идейна достойным наследником? — тихо спросил Хезекин. — Вы же знаете, что Ниррин не сделала ему никакого зла и не скрыла его выздоровления, и я нашел тому первое подтверждение. Вопрос времени, когда я получу и другие доказательства. Тем, кто придумал судить Ниррин по ложному обвинению, равно может быть и ресса Леорой, и ресс Идейн. И совершенно нет никаких сомнений, что они сговорились, чтобы оболгать ее.

Окайо за своим монументальным столом сидела неподвижно, как каменная статуя, не знавшая человеческих страстей.

— Запомни, Хезекин, независимо от результатов твоего расследования мы обвиним во всем Леорой. Роду нужен наследник, — ее светлые глаза напоминали два острых осколка, готовых ранить любого, кто пойдет против ее воли.

— С моей точки зрения Асхэ больше подходит на эту роль.

Окайо сжала кулаки: тот, кто всегда был покорен, показал характер.

— От репутации рода не осталось ничего. Семья, которая таскается по судам! Семья, где наследники меняются чаще, чем времена года! Семья, отдавшая все преступнице! Слышал такое, Хезекин?! — она встала, уперлась руками в стол. — Нас ждет скандал из-за оправдания Ниррин, и ты еще предлагаешь принять в род Асхэ! Принять фейри и сделать его наследником!

Гнев Окайо ощущался материальным, удушливым, горячим. Она пугала, подчиняла, сокрушала противников, и иногда Хезекин думал, что ей подвластна какая-то магия. Однако теперь он не поддавался, сохранял собственный разум.

— Оставите из-за слухов Ниррин без оправдания, а прожигателю денег отдадите все? Откажетесь от того, кто может стать хорошим наследником? Откажетесь от крови рода?

Окайо закрыла глаза. Она, гордая и всегда готовая ко всему, сдалась. За такие вопросы Хезекина стоило наказать — ему, Литу, никто не давал права возражать. Ему никто не давал права задавать вопросы.

— Уйди. Вон!

И Хезекин оставил Окайо в мраке ее кабинета, в этом осколке былого величия рода.

В осколки превратилось и зеркало с ручкой, которое Леорой швырнула, дочитав статью. Маленькие серебристые кусочки, похожие на слезы, разлетелись по полу. Служанки не спешили бежать на шум и убрать беспорядок — в последние дни пожаром вспыхнули слухи об оправдании Ниррин, и отношение людей вокруг изменилось как по щелчку пальцев. Нет, остались те, кто поддерживал ее, но завоевать благосклонность и завести новые знакомства стало тяжелее. И теперь эта статья о внебрачном ребенке! Кто он такой? И откуда появился? И почему так не вовремя?!

Наверняка виновата Ниррин! «Лезет и лезет! Все ей надо разрушить! Смирилась бы уже со своей жалкой жизнью!» — Леорой сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но не получилось. Она пошла к Окайо, и на узкой винтовой лестнице столкнулась с Хезекином, лицо которого скрыла тень из-за лампы позади. Он кивнул и обошел Леорой.

— Ресс Лит, — окликнула она, когда мужчина спустился на несколько ступенек. — Вас не учили здороваться?

Он вынужденно обернулся и посмотрел на Леорой. Свет лампы теперь слепил его, он терпел и щурился, но не произнес ни слова — ждал, что она первая поздоровается. Этот ничтожный человек, выкинуть из рода которого ничего не стоило, проявлял презрение к ней, жене наследника рода, и Леорой поджала губы.

— Ресс Лит, вы идете против рода, вырастившего вас. Этот путь не ведет к благополучной жизни, — надменно сказала она.

— А вы, ресса, возможно пошли против закона, и мой долг — узнать правду. Всего доброго.

Сначала фигура мужчины в сером костюме исчезла за поворотом, потом — его длинная, изломанная тень, и, наконец, затихли отзвуки быстрых, четких шагов. На лестнице всегда было душно — свежий воздух не мог просочиться через стену без окон, и Леорой поспешила к кабинету.

— Уйди! Я занята.

От низкого голоса Окайо побежали мурашки, и Леорой не посмела возразить, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. От духоты на коже выступила испарина, а страх мерзким кислым привкусом отдавался во рту.

Тревога, охватившая ее, была так сильна, что Леорой несколько дней не выходила из спальни и боялась каждого визита слуг. «Еще не все потеряно. Мы отыщем Вика первыми, мы не дадим Ниррин оправдаться! Еще не все потеряно…» — и Леорой, быстро собравшись, поехала к отцу. Когда она вышла на улицу, вперед нее по ступеням побежала указующей стрелкой изломанная тень.

За тенью от мебели наблюдала Ниррин. Прошло несколько дней после статьи, но Окайо молчала. Ниррин не расставалась с инфопанелью даже на работе, где помогала Лексу и Ойру со сборкой второй птицы. Поскольку к ним не заходили ни Кедеэрн, ни Пальд Рат, еще никто не видел изобретение, и они не спешили привлекать внимание к нему.

Ниррин закручивала мелкие винтики и размышляла, почему Окайо, превыше всего ценившая кровь Орхардов, не спешила принимать в род Асхэ. Что-то Ниррин не учла, что-то она упустила, и ее план, ее надежды не оправдались. Неужели ей не удалось хоть немного возмутить род? Хоть немного помешать блаженству Идейна и Леорой?

Отвертка соскользнула, и острая кромка надрезала кожу на руке, выступили алые капли крови. Такие же она видела вокруг, когда вырвала серьгу из уха, когда лишилась всего.

Неужели ей так и не удастся ничего изменить?

Ниррин подскочила, чуть не опрокинув стол.

— Я ухожу. Хорошей работы, — быстро проговорила она и покинула мастерскую.

Дома она поспешила в подсобное помещение к Пирту, отвлекла его от чистки домашнего серебра, которым он занялся, чтобы как-то переварить новости об Асхэ.

— Пирт, скажите, было приглашение на бал от Ревенни?

— Да, госпожа. Его прислали на стационарную инфопанель в нашем доме, за которую я отвечаю, — дворецкий отвечал как обычно, но Ниррин все казалось медленным.

— Соберите на бал Асхэ. Это мой приказ, так и передайте ему. И скажите Лотинде, чтобы подготовила лучший мой наряд!

И она поспешила в комнату с инфопанелью, потом в мастерскую, а через час уже одевалась с помощью служанки.

Ежегодно в кланах проходил бал Памяти и Крови, роскошное, масштабное событие, специально для которого построили великолепный дворец Аретты, и Ниррин ехала туда впервые в жизни, как и Асхэ. На коленях Ниррин везла птицу, и почему-то ее творение казалось удивительно серьезным, словно понимало всю важность будущих событий.

— Ниррин, думаю, мне там быть не нужно, — мягко заметил Асхэ, совершенно точно нервничавший.

Пирт как-то сумел укротить его волосы, Таффи до блеска натер туфли, а швеи создали очень приятный глазу костюм, в кармашек которого он положил часы. Удлиненный черный пиджак с серебряными пуговицами и шелком на лацканах сидел точно по фигуре, а шейный платок с серебристо-зелеными узорами подчеркивал невероятные глаза фейри. Сдержанный, но заявляющий о своем обладателе образ.

— Ты разве не понял? — она указала на его одежду. — Я изначально собиралась представить тебя всем на балу. Только я наделась, что это случится с поддержкой Окайо, но ничего, мы справимся и как раз зададим ей все самые неудобные вопросы.

Водитель привез их к условленному месту, и Ниррин, положив птицу на сиденье, вышла. Бинсен уже ждал ее, а, увидев, застыл и мигом покраснел.

— Вы… Вы великолепны, Ниррин, — почти прошептал он. — Для меня честь сопровождать вас.

Кедеэрн, как и обещал, прислал Ниррин все вещи, сшитые по его заказу, и среди них выделялось явно вечернее платье приглушенного лилового оттенка с волнообразным узором, похожим на текущую по ткани воду, и этот узор мягко переливался на свету от оттенка темной сирени до нежной припыленной розы. Платье с открытыми плечами, узким корсетом и очень пышной юбкой неожиданно украсило Ниррин, и еще больше роскоши в ее образ добавили украшения, только полученные от ювелира. Поддерживаемые блеском крохотных бриллиантов лунные жемчужины украшали серебристую плавную вязь колье, обнимавшую шею и спускавшуюся в декольте и на плечи. Три самые крупные жемчужины стали центром венца, выполненного в той же технике.

Бинсен в темно-зеленом костюме с вышитыми узорами, хоть и был из Золотых, на ее фоне выглядел бледно, и не спасала ни золоченая тесьма, ни запонки, ни брошь на галстуке.

— Бинсен, это я должна благодарить вас за возможность для меня и Асхэ посетить бал.

Фейри вышел следом из паромобиля с птицей на руках.

— В истории семьи Ревенни было трое внебрачных детей, и всех троих признали. Нельзя отказываться от родной крови, — серьезно заметил он, и Ниррин не поняла, шли ли слова от сердца или их специально подготовили для встречи.

Бинсен производил впечатление честного и доброго молодого человека, но разве она может очароваться им? Если допустить ошибку, их связь закончится браком, который лишит ее всего.

— Благодарю за поддержку, — кивнула Ниррин. — Идемте, нам пора.

Бинсен подал руку, Ниррин приняла ее, при этом он с любопытством оглянулся на птицу.

— Что это у вас, господин Асхэ? — спросил он фейри.

— Это мой подарок Раяне Сивалья, — ответила вместо него Ниррин. — Идемте, нам надо встретиться и с ней до входа во дворец.

Дворец Аретты окружал парк, строгий, геометрически выверенный, и даже медные кусты выглядели в нем угловато, подчинялись общей композиции. Стеклянные цветы и плитка дорожек демонстрировали все оттенки изумрудного, золотого и серого и символизировали общность кланов, о которой в обычной жизни многие забывали.

Солнце клонилось к закату, и дворец, сплавивший в своем облике железо, серебро и золото, сиял и сверкал в оранжево-розовых лучах, горели факелами его стеклянные башни, связанные хрупкими, воздушными мостиками. Крытые колоннады у земли быстро ушли в тень, и там зажгли искусственное освещение.

В левом крае колоннады нетерпеливо оглядывалась Раяна. Получив птицу, она пришла в восторг и пообещала сделать все, как договаривались.

— Вы нервничаете? — тихо спросил Бинсен, когда они поднялись по белоснежной лестнице к тяжелым золоченым дверям.

— Конечно. Мы с Асхэ напросились сюда, — попыталась она пошутить, взявшись за предложенный мужчиной локоть.

— Вы приглашены семьей Ревенни с одобрения семьи Сивалья. Оскорбивший вас сильно пожалеет, — ответил он, и Ниррин ощутила, как напряглась его рука.

Они вошли втроем: Ниррин в центре и мужчины по обеим сторонам от нее. Она боялась, что все взгляды, все внимание сразу достанутся им, но великолепие дворца, исходившее от стен сияние, световые блики, отраженные от разнообразных поверхностей, растворяли в себе людей, обезличивали. Чтобы кого-то увидеть, нужно было отвлечься от золотых инкрустаций, от серебряного узора на полу, от великолепной потолочной росписи.

— Как жаль, что дворец открывают лишь раз в год, — восхищенно произнесла Ниррин.

— Люди быстро привыкают к красоте и перестают ее замечать, — философски заметил Бинсен. — Сегодня здесь выступают фокусники, певцы, танцоры, в отдельных залах можно увидеть театральные сценки. Здесь можно есть, пить, танцевать, можно посетить башни, откуда открывается превосходный вид на Золотую Руду. Что желаете увидеть?

— Бинсен, я здесь не с целью развлечься, — мягко напомнила она. — Если вы желаете что-то посмотреть, то, пожалуйста, идите и не думайте о нас.

Ниррин заметили, и шепотки, вечные ее спутники, полетели вместе со вздохами. Изгнанница на балу! С непризнанным фейри! Скандал! Кто допустил? Кто разрешил? И как ее мог сопровождать один из Ревенни?..

Но услышала Ниррин и другие шепотки, в которых друг друга спрашивали о ткани ее платья, о ее украшениях, и они звучали завистливым шипением.

— Ниррин, я сопровождаю вас и не оставлю ради собственных развлечений, которые, к тому же, одни и те же из года в год, — сегодня куда-то пропала юношеская неловкость Бинсена и появился, хоть и мягкий, но решительный мужчина.

— Вы очень галантны, — улыбнулась Ниррин. — Надеюсь, до конца праздника мы сможем отыскать здесь рессу Орхард.

Они шли довольно быстро, но шепот слухов опережал, просачивался сквозь двери. В одном из залов, где на серебре стен ярко блестели блики от фонтанов-водопадов, откуда каждый мог зачерпнуть чистейшей воды, упал чеканный кубок и прокатился по мраморному полу с тревожным стоном.

— Как ты посмела сюда явиться? Еще и с ним?! — высокий голос чудом не сорвался на визг.

Ниррин обернулась и увидела Леорой под руку с Идейном. Оба в черном с серебром, словно решили нарядами напомнить, в чьей тени живут и кем защищены.

— Леорой, разве не стоило сначала подойти и поздороваться, а потом переходить к вопросам? — Ниррин жестом остановила Бинсена, собравшегося что-то сказать. — Добрый вечер, ресс Орхард, ресса Орхард.

— Кто позволил тебе войти сюда? Тебе, преступнице и изгнаннице? Это оскорбление рода, всех трех кланов!

— Ресса Орхард, будьте сдержаннее, — потребовал Бинсен. — Ваш род промолчал, проигнорировал господина Асхэ, с которым у вас общая кровь. Моя семья решила поспособствовать встрече госпожи Орхард и господина Асхэ с рессой Окайо Орхард. Разве этот бал не лучшее место для подобного?

Леорой сникла. Идейн не поддержал ее ни словом, ни жестом, стоял рядом с видом скучающим и отстраненным, его манили, притягивали развлечения вокруг, а не словесные пикировки и выяснения, кто на что имеет право.

— Как ваша семейная жизнь, ресс Орхард? — обратилась к нему Ниррин. — У вас освободилось много времени, раз вы теперь не единолично управляете «Олионом». Стали ли вы чаще видеться с женой? О, это бестактный вопрос с моей стороны. Прошу прощения. Идемте, Бинсен, Асхэ.

Они ушли, оставив пару выяснять отношения: Леорой желала знать, о чем шла речь, а Идейн не хотел отвечать, но сбежать от супруги посреди бала не мог.

Где же Окайо? Как найти ее поскорее? Ниррин совершенно не желала находиться на балу дольше необходимого. Они шли бесконечными залами, сменявшимися калейдоскопом, везде повторялось одно и то же, и нигде не видели Окайо. Пришла ли она? Могла ли глава рода пропустить бал?

— Ниррин, остались только башни, — Бинсен подвел их к винтовой лестнице.

От крутого подъема сбилось дыхание, но наверху Окайо не было.

— Башни кажутся пустыми. Мне бы хотелось встретиться с тетей в более людном месте, так что пойдемте обратно, — Ниррин закрылась рукой от резкого порыва ветра, и Асхэ заслонил ее.

Спустившись, они последовали по залам в обратном порядке, и с каждым шагом Ниррин чувствовала себя все более и более неуверенно. Она ведь выглядит как потерявшаяся, беспомощная девочка! Она словно бегала кругом в поисках мамы, чтобы уцепиться за ее юбку.

Они пришли в один из самых больших залов. Девушки и юноши спешили танцевать, а взрослые старались сделать так, чтобы пары составились, как было нужно. И именно в этом, бело-золотом, нежном зале с множеством зеркал среди светлых платьев и костюмов, среди юных, полных интереса к жизни лиц, нашлась Окайо в черно-серебряном облачении, с ее вечной тростью и лицом женщины, видевшей слишком много плохого.

Их разделяли кружившие пары, пока, наконец, музыка не затихла и они не разошлись на две стороны для финальных реверансов, и между Окайо и Ниррин словно появился мост. Окайо стояла, и Ниррин вынуждено сделала первый шаг. В ответ застучала трость. Они сошлись в центре зала, и заиграла радостная, светлая музыка, но никто не спешил следовать за ней в движениях нового, модного танца.

— Добрый вечер, ресса Орхард. Вас оказалось очень сложно найти здесь.

— Добрый вечер, госпожа Орхард. Что привело вас на бал Памяти и Крови? Должна быть достойная причина, раз вы продались Ревенни.

— Ресса Орхард, вы всегда начинаете разговор с оскорблений? — Бинсену вряд ли приходилось сталкиваться с ее тетей, но он не побоялся ни ее репутации, ни жизненного опыта.

— Исс Ревенни, — холодная улыбка Окайо могла ранить подобно кинжалу, — вы смотритесь очень милым защитником госпожи Орхард, но еще слишком молоды, чтобы вмешиваться в дела и разговоры взрослых.

— В то время как вы избавились от Ниррин, не разобравшись в деле, мы, Ревенни, оказываем ей поддержку, как и семья Сивалья. Никто не должен оставаться несправедливо обвиненным. Никто не должен оставаться неуслышанным. Вы можете считать это пустяком, но не я.

Ниррин иначе посмотрела на Бинсена. Почему в их первую встречу он был неловким и неуклюжим, а сейчас держался с достоинством? Дело было в смущении от навязанного знакомства? Или желание защитить перевесило его натуру?

—Не надейтесь, исс Ревенни, что столь примитивной лестью вы сможете получить фабрику крови.

Тяжелый взгляд Окайо достался Ниррин и, по сути, эти слова предназначались ей.

— Оставим это, — вмешалась Ниррин. — Ресса Орхард, не игнорируйте третьего из нас, как делали все последние дни.

Ниррин подготовила несколько вариантов, как перевести разговор в нужное русло, что сказать, где возразить Окайо, но эти слова оказались пусты и глупы, они растаяли бы в роскоши дворца, как только слетели бы с ее губ. На ум пришли другие фразы, громкие, громоздкие, но абсолютно соответствовавшие поводу и месту:

— Именно здесь, на празднике, который славит кровные узы и память о предках, я хочу спросить вас, ресса Орхард, почему вы безмолвствуете? Почему вы оставили без ответа тот факт, что нашелся еще один обладатель крови Орхардов? Кровь Асхэ древнее даже вашей, ресса Орхард, и вы не можете делать вид, что его не существует.

Окайо совершенно равнодушно восприняла ее слова, словно услышала недостойную внимания нелепицу.

— Вы полагаете, госпожа Орхард, что я должна была примчаться к вам, только услышав новость о внебрачном ребенке? И умолять его согласиться стать частью рода и клана? Я ничего не знаю об Асхэ, и внешняя схожесть с Эдхасом Орхардом не делает его настоящим носителем крови. Он никто, он какой-то одиночка-фейри, которого вы подобрали и притащили в дом и который почему-то решил, что имеет право на серьгу.

Сопротивления Окайо Ниррин не ожидала, и ее план рушился на глазах. Она и есть та маленькая, беспомощная девочка, в руках которой не было никакой власти, у которой не было никакой силы. Она решила, что кровь превыше всего, но забыла, что деда не зря прозвали Честиродом и что Окайо многое взяла от него.

— Какой-то одиночка-фейри? — весело повторил Асхэ. — Это грубо, ресса Орхард. Мне кажется, вам стоит быть немного вежливее с сыном фейри Дома ше'Мориньи и ресса Эдхаса Орхарда, братом вашего предка.

Окайо сжала трость, выставив ее вперед.

— Во-первых, мне нужно подтверждение родства. Во-вторых, вы, господин Асхэ, внебрачный ребенок, и не можете мне указывать.

Музыка опять затихла, но люди не расходились, наблюдали занимательную сценку, скрасившую скучную обыденность бала. Боковым зрением Ниррин заметила Илеа, всегда находившуюся подле Окайо и всегда водившую за собой Ару Гориньи.

Асхэ изящным жестом достал из кармана пиджака часы и показал Окайо, потом открыл крышку и продемонстрировал гравировку.

— Надеюсь, вы не скажете, что эти часы я украл, купил в Железной Руде или получил иным незаконным способом. Их оставил мне отец как доказательство.

Окайо взяла часы в руку, и Ниррин на мгновение показалось, что она уронит их, разобьет, уничтожит, но тетя всего лишь взвесила в руке, осмотрела, убеждаясь в подлинности.

— Часы из серебра с птицей правда упоминались среди прочего имущества нашего рода, — медленно начала она, — и они пропали вместе с Эдхасом. Но я не уверена, те ли это часы.

— Часы с птицей? — дребезжащий голос Ары прервал Окайо.

Хромая, опираясь на руку Илеа, древняя старушка спешила к ним. Оказавшись вблизи, она дернула за руку Окайо, опуская часы на уровень своих глаз. Щурясь, водя губами, она долго рассматривала крышку, а потом, открыв часы, ахнула и… заплакала.

— Чем старше я становлюсь, тем яснее вижу прошлое, — сквозь слезы заговорила она, баюкая часы на ладони. — Мне было лет пять или шесть, когда я в последний раз видела эти часы у Эдхаса, а вскоре он пропал. Мне, неизбалованной девочке, часы так сильно понравились… Ручаюсь, это те самые часы! — Ара повернулась к Асхэ. — Я говорила, что ты из Орхардов, да только перепутала братьев… Прости уж старушку.

— Никаких проблем, ресса Гориньи, — Асхэ аккуратно взял ее за руку, и она отдала часы. — Благодарю вас.

— Ресса Орхард, вы не собираетесь признать Асхэ даже после всех доказательств? — прервал сентиментальную сцену Бинсен.

— Я обдумаю этот вопрос и вскоре дам ответ госпоже Орхард и господину Асхэ, сыну фейри Дома ше’Мориньи.

Окайо удалилась, и люди, вновь вспомнившие о празднике, закружились в парах под прекрасные мелодии.

— Теперь настало время развлечений? — спросил их Бинсен. — С делами вы закончили.

Ниррин не поняла, добились они успеха или окончательно провалились? К чему ей готовиться? К кому обращаться дальше? Как, наконец, ей сделать Асхэ наследником семьи?!

— Да, пожалуй, надо отвлечься, — улыбнулась она. — Идемте.

Залы сменялись один за другим, а Ниррин ничего не запоминала. Бинсен куда-то вел, что-то показывал. Вместе они посмотрели какую-то юмористическую сценку, послушали певицу, посмотрели фокусы… Калейдоскоп событий крутился и остановился, когда, подняв голову, Ниррин увидела летающую птицу. Раяна действовала.

— Останемся здесь. Я хочу выпить, — улыбнулась Ниррин, и Бинсен удалился за бокалами.

Ниррин повернулась, чтобы что-то сказать Асхэ, но в глаза бросилась блондинка в бежевом платье, которая ненавязчиво, но настойчиво тянула Хезекина в сторону, подальше от нее. Вернулся Бинсен, и Ниррин приняла у него бокал.

— За нас! — сказала она, поворачиваясь к своим спутникам.

— С радостью, — отозвался Бинсен, и их бокалы с легким звоном ударились.

— За нас, — добавил Асхэ, присоединившийся к ним.

Они ходили по залу вслед за птицей, рассыпавшей цветы, и Хезекин всегда мелькал где-то впереди. Они невольно встречались взглядами, прерывая разговоры на полуслове, и их собеседники вежливо повторяли свои последние реплики.

— Лес! — прозвучала рядом команда, и могучие деревья скрыли их друг от друга.

— Давайте уйдем, прошу вас. Я очень устала, — попросила Ниррин.

Благодаря Асхэ они легко вышли через иллюзию из зала, а потом и из дворца. На улице ночная прохлада освежила, отрезвила, и Ниррин нашла в себе силы, чтобы произнести с улыбкой:

— Спасибо, Бинсен, я очень признательна вам за этот вечер.

— Спасибо вам. Я сопровождал самую красивую женщину, — и, наклонившись, он поцеловал ей руку.

Дома Ниррин быстро переоделась и скрылась в кабинете, села в кресло, развернув его к окну. Победа или поражение? Чего она добилась? Что в итоге вышло? И что она будет делать, если Асхэ не примут в род? Подняв ноги на сиденье, она обняла колени, устроила на них подбородок. Был только один способ сделать так, чтобы Окайо точно признала Асхэ, но он означал открытую вражду с тетей. «Ничего другого мне не остается», — вздохнула Ниррин.

Дверь тихо приоткрылась, и почти неразличимые шаги раздались за спиной.

— Прости меня, Асхэ, — с грустью произнесла она. — Возможно, я не помогла тебе, а только навредила.

— Ниррин, моя семья — это ты, — напомнил он.

— Ты правда из фейри Домов? — она вытянула руку и принялась рисовать на стекле неведомые узоры.

— Не совсем, — Асхэ подошел ближе, и его размытое лицо легло под палец Ниррин. — Мой Дом признали павшим с рождением мамы и тети, они — последние фейри Дома ше'Мориньи, а вот я уже считаюсь потомком павшего Дома. По сути мой статус в Мире-В-Вышине как у лишенного серьги здесь.

— У фейри тоже все запутанно, — с улыбкой заметила Ниррин. — Ты не говорил об этом раньше.

— К чему? Потомок павшего Дома смешон и жалок. У него нет ничего, кроме славных предков, лишившихся своего могущества. Я бы и не стал упоминать, но мне очень захотелось показать рессе Орхард, что нельзя никого записывать в отбросы, не зная всей правды.

— Если она примет тебя в род, вам будет сложно договориться, — Ниррин покачала головой.

— Или очень легко, потому что умные люди всегда сходятся во мнениях, — оптимистично добавил Асхэ.

— Или так, — Ниррин откинулась на спинку, ноги в чулках соскользнули с обивки на пол. — Иди спать, Асхэ. Мы все устали сегодня.

— Спокойной ночи, — пожелал он напоследок.

Но никакого спокойствия ночь не принесла. На фоне темного окна появился сверкающий зал, где в центре улыбались друг другу Хезекин и белокурая девушка. Он галантно склонился в поклоне, протянул ей руку, приглашая на танец, а она, ярко улыбаясь, подавала ему свою, и вот они слились в танце, соединенные музыкой и кем-то выдуманными движениями. Над ними, разбрасывая розы, кружила механическая птица. Ослепленные друг другом, они не видели никого и ничего вокруг, и их лица озарял свет истинной, чистой любви.

Ниррин вытянула руку, чтобы смахнуть, стереть поганую картину с окна, когда ощутила тяжесть и холод.

— Теперь ты на моем месте, — ядовитый шепот Диррета прозвучал как наяву. — Все повторяется, все повторяется…

Чужие руки скользнули по щекам, спустились на плечи, пригвождая ее к креслу, и картинка на окне стала ярче. Хезекин смеялся, кружил девушку под звуки флейты и скрипки, а она улыбалась и таяла от его внимания, готовая после каждого поворота прильнуть к груди.

— Мы тоже скрывались, — шептал Диррет, — мы молчали о наших чувствах. Вспомни, чем все закончилось!

Сердце подскочило к горлу и тяжело ударилось, Ниррин оттолкнулась от кресла, резко поднялась и обернулась — но увидела только непроницаемую темноту. Ноги подкосились, она рухнула и больно ударилась. Ниррин как магнитами притянуло к полу, не получалось ни шелохнуться, ни тем более подняться.

«Я прогнала Хезекина раньше, чем окончательно влюбилась, — и Ниррин закрыла заслезившиеся глаза, казалось, что она должна превратиться в плоский коврик от навалившейся тяжести. — Ничего не повторится! Мне не будет больно… Я больше никогда не поступлюсь собой ради любви!»

Тянуло сквозняком, и тело наливалось все большей тяжестью, такой, что, казалось, она должна продавить пол и рухнуть в подвал. В нее, как в пустую форму, раскаленным металлом лились отчаяние и тоска, и они задевали где-то глубоко в душе занозу, тихонько что-то нывшую о самообмане.

Глава 19

Проснувшись утром в кабинете на полу, Ниррин потратила, наверное, полчаса, чтобы разогреть, размять одеревеневшее тело. Быстро освежившись и переодевшись, она принялась за составление письма.

«Я, полноправная владелица фабрики крови, извещаю Вас, ресса Орхард, что со следующей недели вы в течение полугода должны будете передать господину Асхэ все ваши дела, касающиеся управления фабрикой, и всячески способствовать его удачному вхождению в рабочие процессы. Подготовьте приказ со следующим содержанием. Род Орхардов будет получать указанную договором о передаче фабрики в мое владение прибыль до тех пор, пока управляющим фабрикой крови будет Асхэ Орхард, а после его естественной смерти — его потомки. Также я приказываю господину Тейту временно перейти на «Олион» для преодоления заводом кризиса, случившегося из-за некомпетентного управления рессом Идейном Орхардом», — перечитав в последний раз четырежды переписанное послание, Ниррин не нашла никаких ошибок.

Она растерла похолодевшие руки. Чтобы не томиться ожиданием ответа, взялась изучать присланные Эдми документы, касавшиеся фабрики крови, и едва просмотрела треть за несколько часов. Постучавшись, вошел Пирт, который уже несколько дней хотел что-то обсудить.

— Госпожа Орхард, я рекомендую вам нанять охрану. Троих слуг, один из которых ребенок, слишком мало для такого особняка, мы не можем уследить за всем.

Ниррин задумалась.

— Вы правы, Пирт. Пожалуйста, найдите фирму, которая будет готова заняться охраной моего дома и, пожалуйста, учтите наш скромный бюджет.

Дворецкий поклонился и оставил ее работать, однако надолго Ниррин не удалось погрузиться в изучение материалов — звонили фейри.

— Ниррин, у нас только что был Рат! Он одновременно злился и выпрыгивал из штанов от радости! У нас уже заказ на двадцать птиц! Двадцать! Представляешь? Как тебе это удалось? — болтал Ойр с такой скоростью, что перебить его никто не смог бы.

— Ее всего лишь показали в нужное время в нужном месте, — сдержанно ответила она. — Будь добр, передай Рату, что детали для птиц и сборку механизма можно заказать у «Олиона». Вернее, скажи ему, что так будет лучше всего. И выгоднее.

Не успела она порадоваться успеху, как Пирт доложил, что о встрече просит господин Тейт, и это в какой-то степени успокоило, потому что она боялась визита разгневанной Окайо.

— Проводи ко мне.

Старый управляющий вошел с поклоном. Он ничуть не изменился — те же кустистые брови, те же по-отечески добрые карие глаза, тот же простой костюм без единого украшения, но он стал сильнее припадать на левую ногу.

— Ваша хромота усугубилась?

— Годы никого не щадят, госпожа, — с весельем ответил он. — Старею, старею…

— Тогда присаживайтесь скорее, о делах можно поговорить и в комфорте, — Ниррин подождала, пока мужчина сядет. — Слушаю вас, господин Тейт. Думаю, вы прибыли поговорить не только о собственном переводе.

— Верно, госпожа Орхард. Но первым делом я хотел бы поговорить о собственном назначении, думаю, по этому вопросу мы быстрее придем к соглашению, нежели по другому… — осторожно говорил он. — Или вы теперь не потерпите советов старого слуги?

— Нет, говорите, — ответила Ниррин, не задумываясь. — Вы один из немногих, к кому я прислушиваюсь.

— Госпожа Орхард, я уже в том солидном возрасте, когда хочется стабильности, работы на одном месте, где все отлажено и понятно, да и «Олион» — предприятие не моего уровня, — говорил он, вздыхая и качая головой, как настоящий старик, сетующий на тяжелую жизнь.

Ниррин прищурилась.

— Господин Тейт, это мало похоже на слова, к которым мне стоит прислушаться. Вы — управляющий фабрикой крови, которой владею я. С недавних пор я владею половиной «Олиона» и, собственно, имею полное право поставить вас управляющим на любом из этих предприятий.

— Ваша привязанность к «Олиону» всегда поражала меня, — вздохнул Тейт, бросив на нее короткий взгляд. — Но, госпожа, я служу роду Орхардов, которому вы сейчас не принадлежите, и без согласия рессы Окайо Орхард вы не сможете меня никуда перевести. А она не желает этого.

Ниррин сцепила руки. Упустила настолько очевидный момент! Что это, если не позор? Столько думала над письмом, а лучше бы подумала о его сути!

— Однако я хочу помочь вам, — продолжил Тейт. — У меня есть двое сыновей, и я научил их всему, что знаю сам. Мой старший сын вполне готов управлять «Олионом», но, поскольку это будет его первая работа, я все проконтролирую. Ну, а если у моего сына получится преодолеть кризис, то, думаю, он станет вашим верным помощником.

Ниррин с изумлением выслушала речь Тейта. Старый хитрец все продумал! Вряд ли предложенное решение было инициативой Окайо. Ниррин не собиралась даже для вида размышлять над предложением.

— Я согласна. «Олион» ждет новый заказ, вашему сыну нужно срочно вникать в рабочий процесс.

— Это не составит труда, так как ситуации, происходившие на фабрике крови и «Олионе», я использовал для обучения.

— Вы растили свою замену, — кивнула Ниррин. — А второй сын займется делами фабрики крови, когда вам захочется покоя?

— О нет, госпожа. На это место я хотел бы попросить принять моего старшего сына, когда он станет достаточно опытным и почувствует себя стесненным стенами «Олиона».

— Я переведу его, а младшему сыну достанется поддержание «Олиона»… Верно?

— Да, госпожа Орхард, смею надеяться, что не показался вам зарвавшимся стариком.

Он склонил голову, но Ниррин все равно разглядела неловкую улыбку. Он иронизировал и над ней, и над самим собой, и над ситуацией. Однако такой расклад нес пользу всем, и Ниррин не видела смысла ни ругаться, ни возмущаться — выгодные предложения надо принимать сразу, пока никто не передумал.

— Напротив, ваша забота о будущем успокоила меня и лишний раз доказала то, как вы преданы… — Ниррин не стала завершать мысль о том, кому же предан Тейт. — Уверена, что вы не стали бы рекомендовать мне неспособных людей. Теперь нам пора обсудить второй вопрос. Слушаю.

Тейт вздохнул, ему не хватало платка, которым он бы промокнул лоб. Старик волновался и совершенно точно чувствовал себя неудобно, и от этого ощущения не избавляла даже располагавшая к беседам обстановка в уютном кабинете.

— Я прибыл в большей степени по своей инициативе, — Тейт замолчал, подбирая слова. — Вы правда хотите заменить рессу Орхард на Асхэ? Нет, ничего не хочу сказать плохого об Асхэ, он умен… Но вы же понимаете, такая замена — прежде всего политический ход, а уже потом какой-то иной, — весомо произнес он, заглядывая в глаза Ниррин. — Сейчас вы не принадлежите ни одному клану и имеете лишь какое-то туманное покровительство со стороны фейри. Вы уберете рессу Орхард, чей авторитет неоспорим во всех кругах, а опыт — бесценен, и тем самым сделаете фабрику уязвимой, подставите под удар… — у управляющего закончилось дыхание, и мысль оборвалась.

Ниррин скрестила руки на груди и опередила его ответом:

— Скажите честно, Тейт, что род просто не может лишиться доходов от фабрики. Но у рессы Орхард есть один прекрасный выход, чтобы все осталось на своих местах: пускай признает Асхэ и примет его в род. Я взяла на себя труд выбрать преемника рессе Орхард, так как она не озаботилась этим сама. Кто сменит ее на посту управляющей? Никто из нас не вечен, каждый рано или поздно должен уйти на покой, а я не хочу, чтобы это стало неожиданностью для меня и навредило работе. И я не желаю видеть на этой должности Идейна Орхарда.

Тейт поперхнулся. Откашлявшись под взглядом Ниррин, он не мог ничего сказать. Не знал, что сказать. Сколько ей? Уже ведь двадцать пять… Всего лишь двадцать пять! В ее годы Окайо Орхард жила в кругу семьи, отвергала предложения руки и сердца и не беспокоилась о собственном будущем. Тейт не лез в их семейные дела, но подмечал, как глава рода обращалась с племянницей, и теперь он мог только надеяться, что впитанная Ниррин жесткость не превратится в жестокость.

Старый слуга поднялся.

— Слушаюсь, госпожа Орхард. Я передам ваши слова рессе Орхард.

— Так идите, — кивнула она.

Когда Тейт ушел, Ниррин откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Холодные кончики пальцев дрожали. «Я все делаю правильно. Разве я не пыталась добиться всего словами? Но они не помогли, и я вправе действовать», — Ниррин выпрямилась, горя желанием вернуться к делам, от которых отвлекли, и заметила на уголке стола бумажный конверт с яркой сургучной печатью, но без подписи. «Видимо, Пирт не понял, что с ним делать и принес сюда», — и Ниррин вскрыла конверт.

Достав и развернув сложенный пополам листок, Ниррин смяла его. Большими, аккуратными черными буквами на желтоватой бумаге чья-то нехорошая рука вывела одно слово. «Умри», — сообщало послание.

Пробили часы. Разговор с Тейтом затянулся, и она опаздывала в мастерскую, поэтому решила разобраться с письмом чуть позже.

Фейри встретили ее аплодисментами.

— За наших птичек согласны платить любую цену! — нараспев сказал Ойр.

— Отлично, займетесь ими. А я продолжу работу над протезами.

Ниррин так и не смогла порадоваться вместе с фейри, потому что внезапно и резко заболела голова, на нее будто опустили обруч и стали сжимать, затягивать. Собравшись, она приступила к работе и что-то делала, пока буквы и цифры на экране инфопанели не расплылись. Руки покалывало, пальцы и запястья немели. Но Ниррин совсем недолго сидела перед экраном, обычно такие ощущения начинались спустя часов пять или шесть непрерывного труда.

— Мне что-то нехорошо сегодня. Я пойду домой.

Фейри пожелали ей поправляться. Дома не было покоя: пришел Бинсен, и Ниррин спустилась в гостиную. Боль давила на череп изнутри, а пальцы едва слушались. Как заколдованная, она улыбалась и кивала, хотя стоило признаться, что плохо, попросить помощи. Ниррин слушала и слушала мужчину, ничего не понимая из-за звона в ушах. Онемение поднялось выше, к самым плечам, на спине выступила испарина.

Бинсен говорил и говорил, демонстрировал что-то, и Ниррин уже не могла ни ответить, ни убрать с лица улыбку. Одновременно с тем, как все мышцы в теле невыносимо заныли, над ней склонился Бинсен с взволнованным лицом, его губы медленно шевелились, но звука не было.

Бинсен исчез, ее положили на софу, лицом к потолку. Каждую мышцу свело от напряжения, и Ниррин закричала бы, но губы как склеили. Она бы замычала, застонала, но связки не слушались, их словно кто-то удалил.

Она варилась в кипящем котле боли, проваливалась в страдания, ее терзали невиданные мучения. Паника и ужас росли из-за невозможности пошевелиться, дернуться, сказать — она не могла даже моргать, и только смотрела в потолок, и потолок плыл волнами, иногда чья-то тень появлялась над ней и тут же исчезала.

Тело свело еще сильнее, оно загорелось, как от в сотни раз усиленной лихорадки, и мучения захотелось прекратить. Любой ценой. Смерть впервые настолько близко подошла к Ниррин, что она ощутила ее холодное, равнодушное присутствие.

Впервые так близко видел мучительную смерть Хезекин. Ниррин с посиневшими руками недвижимой лежала на софе, ее глаза вращались, губы побелели, вокруг нее бегали Пирт и Лотинда, ее за руку держал напуганный Бинсен. Хезекин стоял на пороге комнаты, лишний, ненужный. Он сам вошел в дом— никто не открывал, а дверь оказалась не заперта.

— Пирт, паромобиль! Исс Ревенни, покиньте дом, пожалуйста, нам нужно увезти Ниррин в госпиталь, — услышал он голос Асхэ за спиной, и фейри сдвинул Хезекина с прохода.

Бинсен, стоявший на коленях у софы, не смог подняться с первой попытки из-за затекших ног.

— Хезекин, помоги, — сухо попросил Асхэ, каким-то образом остававшийся совершенно спокойным.

Ниррин, казалось, согнуть можно было, только сломав, такой она была напряженной. Асхэ взял ее под плечи, Хезекину достались ноги, за талию придерживал наконец-то обретший силы Бинсен. Кое-как погрузившись в паромобиль, они поехали, оставив растерянного Бинсена у дома.

Хезекин не слышал Асхэ, не слышал города — он слушал, он внимал лишь одному дыханию Ниррин, и каждую минуту ему чудилось, что ее грудь перестала двигаться, но мелкий, едва заметный вдох все-таки наступал после долгого выдоха.

— Храм Невидимых? — он потерял дар речи, когда увидел, где остановился паромобиль.

— В госпитале ей не помогут. Давай, Хезекин, быстрее! Иначе она умрет!

Асхэ сказал именно то, что сняло все вопросы. С трудом они занесли Ниррин в храм, и к ним вышел Невидимый. Он оттолкнул Хезекина, перехватив Ниррин, и сказал:

— Вам дальше нельзя. Можете ждать в зале и молиться.

Двое унесли Ниррин, закрылась дверь, и Хезекин остался в тишине зала у статуй богов, и никогда раньше его молитва, обращенная к высшим силам, не звучала так отчаянно, и весь день до этого показался ему глупостью, бестолковой суетой.

С утра Хезекин посетил здание Ордена Туата, где секретарь открыл дверь в какое-то безвкусное черно-бордовое помещение. Впрочем, его мало волновала обстановка, потому что он пришел строго по делу.

— Ресс Лит, хоть встреча и была назначена, прошу вас, давайте побыстрее все обсудим. У меня мало времени, — такими словами встретил его Кедеэрн ше'Ати, чьи глаза в полумраке кабинета с задернутыми шторами мерцали янтарем.

— Согласно сведениям гильдии законников Орденом Туата была задержана некая Ри, антимаг, служившая у госпожи Ниррин Дэлла Орхард. Помните ли вы что-нибудь о ней, инквизитор ше'Ати?

— Да, помню, уточнения не требуются, — кивнул фейри. — Продолжайте.

— Я пришел с официальным запросом от гильдии законников. Если Ри еще жива, гильдия законников просит вас временно отложить назначенные ей меры наказания и передать под наш надзор. Гильдия обещает вернуть Ри сразу после суда, где она выступит как свидетель.

Хезекин закончил говорить и выдохнул. Все эти официальные посещения не были его любимым делом, однако к ним стоило привыкать, если уж он собирался встать во главе гильдии. Убедить фейри — неплохая тренировка для его будущего.

— Видите ли, ресс Лит, это сложно выполнить, — инквизитор зачем-то улыбнулся.

— Если Ри мертва, то мы просто закончим эту встречу, — ответил Хезекин, не понимая затруднений фейри.

— Человек может быть одновременно и жив, и мертв, — ответил он загадкой. — Но на что вам эта глупая служанка, ресс Лит? Она ничего не знает, мы с госпожой Орхард это уже выяснили. Или вы со всеми вашими правами не можете подобраться ближе к рессу Идейну Орхарду? Ведь для оправдания Ниррин достаточно выяснить, демон он или нет, и тогда сомнительные свидетели не потребуются.

Идейн — кто? Разве такое возможно? И как?.. Хезекин ничего не понимал.

— Ниррин вам не рассказала? — изумился фейри. — Как же она собирается оправдать себя, если умолчала об этом?

Хезекин опустил взгляд на пол, тоже черный, без единой пылинки. Ниррин не доверяла ему, это ясно как день. Но сейчас важнее другое.

— Почему вы сочли необходимым сообщить это мне, инквизитор ше'Ати, когда могли ограничиться только ответом, что Ри мертва?

Фейри выглядел довольным:

— Вы продолжаете подниматься в моих глазах, ресс Лит, еще немного, и я пожелаю подружиться с вами, — Хезекин не понял, шутил он, издевался или сказал правду. — Я заинтересован в том, чтобы Ниррин перестали считать преступницей, но мне не к лицу проверять чьи-то подозрения, как какому-то инквизитору шестого ранга, а вот вы можете организовать проверку.

Вольно или нет, он назвал Хезекина кем-то, годным только бегать по мелким поручениям, но, если фейри поделится с ним той информацией, которую скрыла Ниррин, он выслушает и десяток оскорблений.

— В таком случае расскажите мне все, что знаете, прошу вас.

И ему коротко поведали о подселенцах, о подброшенном Ниррин в вазу демоне, о том, что это дело Леорой и ее помощницы Ри, о том, как уничтожили все доказательства. Фейри говорил сухо, одними фактами, упомянул допросы Ри и ее бесполезность из-за невозможности сделать запись ее памяти.

Хезекин слушал, внимательно слушал, запоминая и анализируя. Каждое слово было частичкой мозаики, и постепенно пустые места, из-за которых не собиралась целая картина, исчезали.

— Как вы считаете, какова вероятность, что ресс Идейн Орхард уже не человек? — спросил Хезекин, когда фейри закончил говорить.

— Очень высокая, — без тени сомнений ответил инквизитор. — Что Ниррин, что ресса Окайо Орхард заметили значительные изменения в его поведении. К тому же исцелить безнадежно больного человека могло либо чудо, либо древняя магия, какой владеют демоны. Но без заявления от семьи или твердых доказательств я равно не могу как лично выяснять это, так и отдать приказ, потому что это будет незаконным вмешательством в жизнь человека. Теперь мне остается надеяться и ждать, что вам удастся выяснить правду, ресс Лит.

Фейри зачаровывал, слова подводили к тому, чтобы необходимые ему действия стали собственным желанием Хезекина. Манера приказывать Кедеэрна ше'Ати совершенно отличалась от таковой у Окайо и Гердора.

— Разумеется, инквизитор ше'Ати, я разберусь с этим, — пообещал Хезекин. — Благодарю вас за сведения.

Хезекин вышел из здания Ордена Туата с совершенной пустотой в голове. Если бы Ниррин утаила от него только историю Ри, он бы не ощутил себя преданным. Но демон… Если Идейн — демон, значит, все организовала Леорой, значит, он — доказательство невиновности Ниррин! Зачем скрывать такое?

Инквизиторы в черных плащах мелькали вокруг, ехали паробусы, черные небоскребы смыкались над головой. Солнце, достигнув зенита, на короткий миг озарило своими лучами дорогу, ударило жаром по голове. И с этим же жаром он приехал к Ниррин, но события в особняке быстро остудили его.

«Выживи, пожалуйста, выживи», — и Хезекин посмотрел на двуликую Дану. Густые запахи в храме окутывали, успокаивали. Не видя Ниррин, он обрел разум — Ольмаре прав, во всем прав: не время для чувств, не время для любви. Хезекин должен собраться и действовать. Случившееся с Ниррин больше всего походило на отравление, и, если так, он знал, кто виновен, нужно найти улики, доказать преступление.

Тишина в храме с безмолвствующими богами давила. Что происходит за дверьми? И что он услышит, когда оттуда выйдет Асхэ или Невидимый?

«Нужно закончить все как можно скорее, иначе Ниррин так и будет в опасности. Ее нужно как можно скорее оправдать и наказать преступников, что бы она ни думала по этому поводу», — Хезекин сел на лавку и прикрыл глаза. Ожидание тянулось, и он не знал, прошли ли минуты или целые часы, а может быть, и вовсе миновали дни?

Дверь открылась, вышел Асхэ.

— Она жива, но без сознания. Все обошлось, Хезекин, — выдохнул утомленный фейри и опустился на лавку рядом, вытянул ноги, запрокинул голову. — Иди-ка ты отсюда. А то крови хочется до ужаса…

— Поделиться? — Хезекин протянул ему руку запястьем вверх.

— Нормальные фейри уже много столетий не пьют из людей. Пойдем, провожу до паромобиля, он нам все равно не скоро понадобится, — Асхэ встал и потянул Хезекина за плечо. — Ниррин еще несколько дней будет приходить в себя, и лучше, чтобы за ней присмотрели здесь.

— Что с ней произошло? Отравление? — на пороге спросил Хезекин.

— Верно, — кивнул фейри. — Уникальный состав, смесь обычного яда и проклятия фейри. Спасти Ниррин могло только чудо, и оно, к нашему счастью, случилось.

— Я рад, — кивнул Хезекин.

Он ехал один в паромобиле, но мысленно все еще оставался в храме, вместе с измотанным Асхэ и странным Невидимым. Боги отозвались и исцелили Ниррин? От яда и магии? Ту, которой ни разу не ответили? Но что бы ни произошло за закрытыми дверьми, Хезекин верил, что Ниррин в безопасности, а каким способом этого достиг Асхэ не так важно, чтобы добиваться правды. Чудо так чудо, главное, что Ниррин жива.

— Ресс Лит, куда мы едем? — спросил водитель, когда они стали взбираться по склону на холм.

— К дому рессы Окайо Орхард, пожалуйста.

В мрачном особняке пришлось ждать, пока его примут. Окайо решала какие-то неотложные дела, и ее секретарь только вздыхал и качал головой, всем видом намекая, чтобы Хезекин убирался.

— Эдми, вам бы поделать какие-нибудь упражнения, иначе с такой одышкой в один из дней вы не сможете встать с кровати.

Секретарь побагровел, но вздыхать перестал. Попав к Окайо в кабинет, Хезекин начал с простого:

— Ниррин сегодня отравили. Сейчас она в порядке, а я займусь расследованием, потому что отравление произошло, как только распространились слухи о ее оправдании. Я полагаю, что с наибольшей вероятностью отравление — дело Леорой Орхард.

— Тебе незачем докладывать мне о проблемах Ниррин. Расследование разрешаю, — Окайо убрала экран инфопанели. — Мне кажется или это не все новости?

— Да, ресса Орхард.

Выслушав все, Окайо потерла переносицу, встала и вышла из-за стола, посмотрела в окно и повернулась к Хезекину.

— Демон… Понимаешь ли, Хезекин, что говоришь?

Хезекин понимал, но и скрыть не мог. Одному ему не справиться, и помощь Окайо облегчила бы расследование.

— Нам необходимы доказательства, что поведение ресса Идейна изменилось настолько, что он буквально стал другим человеком. Или доказательства обратного, — добавил он, подумав. — Могу ли я просить вас нанять кого-либо для слежки за ним?

Окайо прошлась по кабинету.

— Я распоряжусь. Что-то еще?

— Инквизитор ше'Ати также сказал, что, если это демон, то Идейн Орхард мертв. Тело его, но душа давно исчезла. В заключение он добавил, что демона можно узнать по печати на теле. Она похожа на татуировку.

Окайо села за стол, и Хезекин увидел, как задрожали ее руки. Спрятав их, она прикрыла глаза.

— Мы еще ничего не знаем наверняка, Хезекин. Без доказательств Идейн — это Идейн, а не какой-то страшный демон. Но не погружайся в ближайшее время в свои расследования, нам нужно переоформить множество документов, так как я намерена принять Асхэ и сделать наследником. И да, без лишнего шума, все должно остаться внутри семьи. Никаких банкетов, никаких церемоний, никаких громких заявлений, — Хезекин удивился: он не думал, что Окайо решится сменить наследника без доказательств того, что ее племянника нет. — Надеюсь, когда-нибудь ты принесешь мне и хорошие новости.

— Это зависит не от меня, ресса Орхард.

«Это совершенно от меня не зависит», — подумал он, покинув кабинет.

Окайо с минуту смотрела на закрывшуюся дверь. Ее реальность, созданная сонмом предков, трещала и ломалась, рушилась, как старый, обветшалый дом, и ее сил не хватало, чтобы остановить это. «Неужели я не научила Ниррин тому, что семья превыше всего?» — думала она, блуждая взглядом по стенам.

Окайо полагала, что, получив дом и деньги, Ниррин в благодарность начнет тихую жизнь в стороне от клана. Но что она устроила? Сначала сумасшедшая идея об оправдании, слухи о котором затопили все три округа, потом выкуп половины «Олиона», показавший несостоятельность Идейна как управляющего, и, наконец, внезапно и так вовремя появившийся еще один носитель крови Орхардов, которого Окайо вынуждена принять со всеми почестями, потому что иначе останется без денег.

Скандалы, одни скандалы! Если бы Честирод дожил до этих дней, собственными руками удавил бы Окайо, не иначе. Она позвала дворецкого и приказала привести к ней Идейна.

Его выздоровление подтвердили врачи. Окайо не отрицала возможности чуда, но не понимала, зачем потребовались ужасная ложь и суд. Она не отказала бы выздоровевшему племяннику в положенном ему месте, и он бы без проблем получил статус наследника, и скандала бы никакого не было. Однако если Идейна заменил демон, то все вставало на свои места: ему требовалось отдалить, убрать как можно дальше Ниррин, потому что только она могла заподозрить и доказать, что ее брат изменился.

Постучавшись, вошел Идейн в жутком зелено-бордовом произведении портновского произвола. Когда Окайо не контролировала его облик, он надевал ужасные пестрые костюмы и начищенные до ослепительного блеска лаковые туфли, чем неизменно вызывал ее недовольство.

Идейн слегка поклонился ей:

— Звали, ресса Орхард? — и в этом вопросе она услышала настороженность.

Если это и был демон, он совершенно точно боялся ее. Это даже радовало.

— Да, Идейн. Я знаю, ты слышал о том, кем на самом деле оказался Асхэ. Удивительно, не так ли? Твой слуга — твой родственник, да еще и старший. Подозревал ли ты об этом?

Идейн повел плечом и выпрямился.

— Нет, ресса Орхард, я удивлен не меньше вас. Раз вы решили поговорить о нем… Это значит, что вы примете Асхэ в род?

Идейн смотрел прямо, но не в глаза ей — куда-то ниже. Его лицо ничего не выражало, но вот напряженные плечи и практически полное отсутствие жестов выдавали страх.

— Да, Идейн, обстоятельства вынуждают меня принять его в род и сделать наследником вместо тебя, — и Окайо увидела, что Идейн едва скрыл радость, вызванную облегчением. — Но, разумеется, ты останешься в семье, в моем доме. Ты по-прежнему сын Орхардов, и это не изменится.

— Я все понимаю, ресса Орхард, и не имею никаких возражений. Вы глава рода, и я уверен, вы действуете только на благо нам всем, — от счастья слова сладким киселем потекли из его рта. — Поступайте так, как считаете нужным, а я покорно приму любое ваше решение.

— Спасибо за понимание, Идейн. Можешь идти.

Раздражающее зелено-бордовое пятно исчезло. Разве мог Идейн, который судился за право стать наследником рода, обрадоваться тому, что его положение уйдет другому? Уйдет его бывшему слуге? Разве мог Идейн, которого она знала, привести «Олион» к кризису и легко уступить его половину Ниррин? Пятерых человек из своих лучших охранников Окайо приставила следить за Идейном, потом вызвала слуг и с удивлением узнала, что «ресс прогоняет нас, облачается и раздевается всегда самостоятельно». Слуги с дрожью признались в этом только после того, как Окайо обещала, что никакого наказания не последует.

И чем крепче становились подозрения Окайо, тем лучше она понимала, что Асхэ — ее последнее спасение. Либо ее наследником станет фейри, носитель крови Орхардов, либо род угаснет, а главными станут либо Харджи, либо Тосоны. Воистину горе и радость идут по жизни рука об руку, и никто не знает, где найдет, а где — потеряет.

Глава 20

У Хезекина было лишь несколько часов днем, чтобы побывать в доме Ниррин, поэтому на помощь он позвал Оифу.

— Думаешь, отравление связано с ее желанием оправдаться? — хмыкнул каратель, осматривая дом.

— Сейчас от смерти Ниррин выиграют только Орхарды.

У дворецкого они выяснили, что в доме все ели одну и ту же еду, как и за день, и за два до этого. Когда пришел Бинсен Ревенни, Ниррин отказалась от чая и закусок; умышленное отравление в мастерской Хезекин и Оифа, подумав, исключили. Но как ее отравили, если не через еду?

Пирт задумался и из странного припомнил только письмо без подписи, которое принесли за день до происшествия. Запечатанный конверт он отнес в кабинет, а больше не случалось ничего необычного. Был допрошен и Таффи. Мальчик расплакался и сказал, что ничего не делал и вообще в последние два дня с госпожой в доме даже не пересекался, после чего стал просить ему поверить и не выгонять из такого прекрасного места. Лотинда клялась, что никаких новых вещей Ниррин не приносила, что никто не получал подарков.

— Да каждый из них врать может, — фыркнул Оифа, когда Лотинда увела Таффи. — Они по полдня в этом доме могут не встречаться!

— И все же давай поищем письмо, — предложил Хезекин.

Пирт открыл им кабинет Ниррин.

— У вас есть ключ? — насторожился каратель.

— И у госпожи Орхард, — кивнул дворецкий. — Я закрываю кабинет, только когда госпожа покидает дом больше, чем на день, — отвечал слуга. — Вчера я закрыл кабинет, но в него не заходил и ничего не трогал. Могу поручиться, что ни Лотинда, ни Таффи сюда не заходили. После того как вы, ресс Лит, и господин Асхэ увезли госпожу Орхард и до того, как я закрыл кабинет, мы втроем не разлучались, сидели на кухне.

Дворецкий оставил их. Скомканный лист на краю стола бросился в глаза мужчинам, они осторожно подошли к нему. Наклонившись, каратель прочитал послание на нем.

— Надо же, — хмыкнул он и выпрямился. — Допустим, бумагу можно пропитать ядом. Конверт вот он, рядышком, он же и защитил Пирта и, допустим, курьера, ведь не само же письмо пришло.

Поразмыслив, они в итоге забрали у Пирта и его ключ, и ключ Ниррин, который нашелся в ящике стола, закрыли кабинет. Оифа остался выяснять, как в дом попало письмо, а Хезекина ждала увлекательная прогулка в гильдию законников, чтобы аннулировать запрос на свидетеля.

Ясный день ослеплял сиянием изумрудной плитки, все дома вокруг как будто отмыли с щелочью, и они блестели до рези в глазах. Душный, какой-то спрессованный воздух обвивал Хезекина, затрудняя движение, а солнце своим жаром выжгло в серость не только голубизну неба, но весь город.

Здание гильдии в незапамятные времена пристроили к академии, возведенной под патронажем глав трех кланов, но, поскольку места на площади Науки не хватило, она стояла особняком, позади, закрытая гигантами-университетами. Всего пять этажей, гладкий фасад с высеченными над окнами крылатыми выражениями — с самого порога стены здесь говорили о строгости закона, стоящего над людьми. Здесь порицали алчность, страсть к материальным благам, здесь поощряли самоотверженное служение кодексам, здесь воспитывали непредвзятость и независимость — здесь учили всему, чему так сложно придерживаться в жизни.

Вход в пристройку находился на втором этаже академии, прямо за центральной лестницей, и Хезекин вошел в распахнутые двери с чеканными цитатами. Солнце, находившееся высоко над головой на улице, не попадало в окна, и через стекла на стены и пол проникал спокойный белый свет. В конце перехода находились вторые двери — двустворчатые, темно-бордовые, с рисунком в виде золотых весов. Перед дверьми за столом, покрытым алым сукном, спал один из секретарей, кажется, свежий выпускник академии, определенно пристроенный на это место заботливыми родственниками.

Хезекин постучал по столу, и юноша вскинулся.

— Нет, глава, не сплю! — доложил он, не открывая глаз. — А, ресс Лит… Зачем ж так пугать? — проворчал он, когда все-таки разлепил веки. — Зачем к главе идете?

— Аннулирование запроса на свидетеля.

— Ну, это в живую очередь. Скажу я вам, к главе Маату сегодня много кто пришел…

Секретарь выполз из-за стола и приоткрыл двери ровно настолько, чтобы Хезекин смог туда протиснуться, а потом захлопнул. Бордовая ковровая дорожка бежала по белому коридору до самых дверей главы гильдии — таких же темно-бордовых, с такими же нарисованными весами. Половину коридора заполнили люди, и с первого взгляда неопытный человек ни за что не понял бы, кто из них стоит в очереди, а кто — работает здесь же и просто вышел из кабинета проветрить голову. Здесь у каждого второго на носу блестели очки, а брови сходились на переносице от серьезности решаемых вопросов.

— Кто сейчас последний? — подойдя ближе к дверям, громко спросил Хезекин.

— За мной будете, ресс Лит. Доброго вам дня, — кивнул мужчина с пышными рыжими усами, какой-то из законников-неудачников, который работал на Железную Руду и проигрывал даже простые дела, а выигрывал их только в том случае, если оппонент оказывался еще более недалеким.

— Здравствуйте, — поздоровался Хезекин скорее со всем коридором, чем с одним мужчиной.

С прошлого его посещения что-то неуловимо изменилось. На Хезекина смотрели украдкой, тайком, исподтишка, кто-то не стеснялся и не скрывал внимания, и почему-то все разговоры, звучавшие до того, оборвались, а любые попытки продолжить их затихали, словно здесь находилось поглощавшее звуки чудовище.

Хезекин осторожно осмотрел коллег. Сегодня пришли как успешные представители его профессии, так и полные неудачники, что решительно не объясняло внимания. Впереди, третьим в очереди, стоял Эссербей, молодой мужчина, восходящая звезда среди законников. Задержавшись взглядом на его стройной, гибкой фигуре и розовощеком молодом лице, Хезекин наконец-то понял, что случилось.

Их считали соперниками. Каждое дело Эссербея заканчивалось успехом и интервью для изданий в Сети, кажется, его даже нарекли лучом света во мраке беззакония Железной Руды. Будучи на три года моложе, Эссербей успел стать намного популярнее в короткие сроки, но Хезекин только посмеивался над его пафосными до тошноты речами. Сам он крайне редко давал интервью по итогам успешных дел.

Теперь люди вокруг четко поделились: половина отошла ближе к Эссербею, а половина — к Хезекину. «Удивительно! Моя репутация складывалась скорее вопреки моим стараниям», — про себя заметил он. Все годы после академии Хезекин просто выполнял свой долг и не понимал, почему о нем вообще говорили за пределами клана. Неужели его честная, усердная работа была чем-то выдающимся?

— Забавно, ресс Лит, — к нему обратился Ридан, пожилой законник, с которым он порой общался по поводу особенно хитро написанных законов. — С вами за звание самого известного законника борется юнец со сладкими речами.

— Боюсь узнать, господин Ридан, как люди называют меня. Молчаливым стариком? — усмехнулся Хезекин.

— Что вы, ресс Лит. Вас называют человеком дела, человеком чести. Вы берете и делаете свою работу без лишних слов, — Хезекин благодарно улыбнулся на похвалу. — А его, если честно, много раз прикрывали от провала, только я так и не узнал, кто, — так тихо, чтобы услышал только собеседник, добавил Ридан.

Хезекин знал только одного человека, способного на такое. Недовольство главой гильдии не взялось из воздуха, оно медленно зрело долгие годы, а значит, Ольмаре должен был выбрать и кого-то еще, кого-то, кого до ныне состоявшегося союза с Хезекином видел в роли главы гильдии. «Значит, сейчас мой соперник не Маат, а Эссербей», — и Хезекин повернулся к нему. Молодой человек не скрывал неприязни на своем холеном лице. Он повел плечом и посмотрел куда-то влево.

— Ресс Лит, говорят, вы собираетесь оправдать Ниррин Дэлла Орхард? Но как же вы допустили, чтобы обвинение состоялось? Почему вы раньше не нашли нужных доказательств? — грузный мужчина средних лет, стоявший у широкого подоконника, напал первым.

Но последним ли?

Хезекин кожей чувствовал, что именно сейчас и здесь, в бело-алом коридоре, где ходили туда-сюда невзрачные работники канцелярии и скучала очередь, решалась его судьба. От ответа зависело, как его будут воспринимать дальше.

— Я следую закону, господин, и он не позволяет мне лгать и обманывать, того же я жду от окружающих, но некоторые все же способны на подлость, — к удивлению, Хезекина слушали и не пытались перебить. — Иной раз крайне тяжело разоблачить ложь, особенно когда она искусна и хорошо подготовлена. Я начал работать над оправданием Ниррин Дэлла Орхард сразу после суда и теперь уверен в том, что соберу все необходимые доказательства. Я не скрываю и не замалчиваю произошедшего, а также считаю, что исправлять ошибки лучше сразу, чем признаваться в них на смертном одре. Также я считаю, что случившееся нужно как следует обдумать. Раз ложь сработала однажды и прогнула под себя закон, мы должны как следует все проанализировать и внести изменения, которые не позволят подобным ошибкам повторяться.

Горло пересохло, но не от волнения, просто слишком мало пил воды в последнее время. Хезекин закончил, уверенный, что нашел верные слова. Он нашел слова, нужные не только другим, кто решал на чью сторону встать, но и ему самому. Эти слова — начало его нового пути. Начало того, чему он посвятит жизнь.

— Перестаньте лицемерить, ресс Лит, все мы прекрасно знаем о ваших чувствах к госпоже Орхард и несостоявшейся помолвке. У вас, простите, личный интерес в этом деле, так что не факт, далеко не факт, что вы не сочините новую ложь ради оправдания любимой женщины.

Эссербей, словно голос толпы, произнес те слухи, что окружили Хезекина вместе с новостью о безнадежном деле. Он ударил в слабое место, не прибегнув предварительно ни к оскорблениям, ни к другим, менее горячим, слухам.

— Вы судите о том, чего не знаете, господин Эссербей, но юнцам с горячей кровью простительно, — спокойно ответил Хезекин. — Меня и госпожу Орхард связали не чувства, а воля главы клана, предложившего нам с ней вступить в брак. Мой единственный личный интерес в деле — поиск правды. Никто не должен нести незаслуженное наказание, как и не должен уйти от ответственности настоящий преступник. Если я не найду твердых доказательств невиновности госпожи Орхард, то это лишь станет дополнительным доказательством ее вины.

Опустившееся солнце ярким светом проникло в окно, превратив всех законников перед ним в черные тени, но воспринимать их таковыми было бы ошибкой. Каждый из них уникален, каждый имеет собственные стремления и желания, и Хезекину необходимо их и узнать, и запомнить. Он сделал шаг вперед и встал между окнами, где солнце не слепило, и тени вновь стали людьми, полными и худыми, высокими и низкими, честными и хитрыми, теми, от кого зависело его будущее.

— Ресс Лит, с годами вы все больше походите на воплощение справедливости, — усмехнулся рыжеусый законник и на шажок подвинулся ближе к нему.

Спор мог продолжиться, но тут из-за дверей вышла молоденькая, очень красивая девушка и сладким голосом пригласила Эссербея к главе гильдии.

Однако ни Хезекин, ни кто-то еще не успел ничего сказать, когда секретарь опять появилась в коридоре и тем же самым голосом напевно пригласила:

— Ресс Лит, глава Маат желает видеть и вас тоже. Проходите.

За дверьми находилась тесная приемная со столом с инфопанелью и лампой и еще одни двери, на этот раз простые, без всяких рисунков.

— Не заставляйте ждать главу, ресс Лит, — пропела секретарь, и Хезекин вошел в кабинет главы гильдии.

Маат, подтянутый мужчина около пятидесяти лет, внешне больше напоминал не то грабителя, не то любителя уличных драк, почему-то одетого в костюм-тройку. Чужеродно на нем смотрелись и очки с узкими прямоугольными стеклами. Но, несмотря на внешность, в свое время он был одним из лучших законников.

— Что вы устроили в коридоре? Двое лучших представителей гильдии — и такая дешевая, показная ссора! — Маат скривился и сел за свой стол, на котором всегда стояли подставки со сферами-хранилищами. — Ребята, вам бы дружить и подавать пример остальным! Чтобы я больше ни разу не слышал от вас дурных слов друг о друге.

— Прошу прощения, глава, такое больше не повторится, — кивнул Хезекин.

Эссербей покраснел, но повторил его слова.

— Так, ладно. Эссербей, с твоим запросом я разберусь в течение трех дней, секретарь с тобой свяжется, — и молодой человек, попрощавшись, удалился с гордо поднятой головой. — Знаешь, мне хочется верить, что ты с ним поссорился, чтобы поскорее оказаться в моем кабинете.

— Такое суждение несколько задевает меня, глава Маат, — вздохнул Хезекин. — Я всего лишь ответил мальчишке. Нам с ним не за что соперничать.

— Вот как? — удивился Маат и выпрямился за своим столом. — Рад слышать. Так что у тебя?

— Аннулируйте запрос к Ордену Туата о выдаче свидетеля по делу Ниррин Дэлла Орхард. К сожалению, я опоздал.

Маат открыл экран и вывел на него документы.

— Грустно слышать, Хезекин. Ты серьезно взялся за это дело, и я переживаю, как бы оно не подмочило тебе репутацию, — Маат, казалось, на самом деле переживал.

Хезекин хотел успокоить главу гильдии, показать, что его не нужно опасаться, что его репутацию похоронит безнадежное дело. Пусть лучше за спиной старается Ольмаре, пусть слухи делают свое, а вот реальных соперников и тех, кто мог помешать, стоило успокоить, отвлечь.

— Вы же знаете, глава, я не смогу спокойно жить, если не выясню правду.

— Но почему ты вообще решил, что госпожу Орхард нужно оправдывать? Как я ни изучал это дело, оно выглядит… по-настоящему безнадежным. Неужели ты так сильно любишь ее?

Хезекин промолчал, кивнул.

— Если ты откажешься от этого дела, тебя никто не будет винить. Запрос я аннулировал. Иди, Хезекин.

«Меня никто не будет винить, конечно, я всего лишь разрушу свою репутацию», — он прошел через приемную в коридор, где по-прежнему толпились законники. Он хотел уйти, больше ни с кем не общаясь, однако в конце коридора у закрытых дверей ждал Эссербей.

— Не верьте ему, ресс Лит. Он бросит вас так же, как и меня, — тихо сказал он.

— Не понимаю, о ком вы, господин Эссербей. И давайте мы с вами не будем больше разговаривать, чтобы уважаемому главе не показалось, что мы опять ссоримся.

Хезекин толкнул двери и покинул коридор.

Он вернулся из пристройки в академию в перерыв, когда у учащихся было свободное время между занятиями. Юноши и девушки что-то со смехом обсуждали, а кто-то с серьезным лицом проводил время в одиночестве, обдумывая нечто занимательное и важное. Иные спали на лавочках в коридоре, а преподаватели степенно шагали среди этих светлых голов, скрывая, что на самом деле им больше всех хотелось бы поскорее закончить с занятиями и уйти домой. Сколько прошло лет, как он закончил академию? Пять? Семь? Девять? Он уже совсем не похож на юных выпускников, он заматерел, приобрел опыт, радостный и печальный, закалился в конфликтах, но по-прежнему, оказываясь в исписанных цитатами коридорах, ощущал непонятное тепло, словно после долгого и утомительного дня вернулся домой.

— Ресс Лит! Это правда вы? — перед ним выскочила девушка лет семнадцати в длинном, простом платье, поклонилась.

— Верно. Вам что-то нужно?

— Скажите, а сложно быть таким человеком, как вы? — спросила она с хитрой улыбкой.

— Чтобы ответить на такой вопрос, надо знать, какой я человек, — он с улыбкой пожал плечами. — Но если вы, как и я, хотите самоотверженно служить закону и помогать людям, попавшим в затруднительное положение, то знайте, это будет трудно. Вам потребуется вся ваша вера в силу закона и справедливость.

Девушка от удивления открыла рот, но тут же, спохватившись, закрыла.

— Я не хотела над вами посмеяться! Ресс Лит, спасибо за совет, я запомню его! — и, покраснев всем лицом, она убежала, спряталась в одной из аудиторий.

Почувствовав, что в голове все смешалось, Хезекин решил прогуляться, и ноги сами привели его в отдаленный парк на окраине — место, куда он часто приходил после учебы. «Это старость? Я становлюсь сентиментальным», — мощеные коричневым камнем тропинки уводили его вглубь, к воспоминаниям, ведь не было аллеи в парке, по которой он бы не прошелся сотни раз. На медных кустах со стеклянными цветами щелкали, вращая головами и раскрывая крылья, механические птицы.

Как в былые времена, Хезекин обошел парк по периметру, посидел на лавочке у центральной круглой площадки с клумбой, но долго в состоянии покоя не остался — ему всегда лучше думалось на ходу. Остановился он у ограждения на окраине, когда солнце, медленно опустившееся за черную щетину небоскребов, наконец, где-то вдалеке, невидимое ему, погрузилось в бескрайние пески мертвых земель, и красно-оранжевое зарево заката страшно подсветило город с его кислотно-зеленым барьером.

Хезекин думал, очень много и напряженно, так что мысли то неслись, перескакивали с одной на другую, то замедлялись, и нужное слово находилось с таким трудом, что хотелось открыть словарь и поискать его там.

Уже в спускавшихся сумерках, принесших с собой прохладу и облегчение, в голове все прояснилось, и он открыл личную инфопанель, чтобы записать все то, что наконец-то обрело четкие, ясные формы.

Он писал, что справедливость — для всех, а не для избранных, что перед законом одинаково должны отвечать и бедные, и богатые, и обычные люди, и рессы. Он писал, что ошибки необходимо признавать и вовремя исправлять. Закон создавали люди, и он несовершенен, а значит, долг каждого нового поколения менять его так, чтобы все меньше было способов обойти его или обмануть. Долг каждого в гильдии — сделать закон настоящим щитом для людей, незаменимой опорой, которая не допустит несправедливости.

Когда угас последний прозрачно-розовый отблеск заката, и тьма, наступавшая с востока, накрыла западную часть неба и забрала с собой свет в окнах небоскребов — люди закрывали ставни — Хезекин закончил составлять заметку. Ярко горел в полумраке парка экран его инфопанели, и артефакт будто нес с собой какой-то новый, необыкновенно яркий свет, свет будущего.

Убрав экран, Хезекин с трудом опустил занемевшую руку, разогнул ее второй и растер. Он еще немного поправит эту слегка хаотичную заметку, а после расскажет тезисы из нее Ольмаре.

«Думаю, старику понравится», — неожиданно свежий ветер залетел на холм и, потрепав Хезекина за волосы, умчался вниз, в черную бездну. Он повернулся к ней спиной и прищурился от мягкого света фонарей, отблесками ложившегося на медные кусты.

— Ресс Лит, какая неожиданная встреча! — он повернул голову влево и увидел радостную Лину с сестрами.

Две женщины, кивнув, предпочли свернуть на боковую аллею, а ему пришлось подойти к Лине, как обычно, одетой во что-то светлое и воздушное.

— Добрый вечер, исса Ламео, — он подал ей руку. — Я не хотел мешать вашей прогулке с семьей.

— Ресс Лит, я очень счастлива, что мы с вами здесь встретились, — ее прикосновение ощущалось кандалами, цепью, связывавшей их. — Знаете, я не очень люблю гулять по паркам и скверам, это скучно и утомительно… Но вы, похоже, находите такой досуг приятным?

Они шли по узкой аллее с фонариками, где высокие кусты целиком скрывали их от других людей, и медные блики играли в светлых волосах девушки и в ее глазах, выделяя их синеву. Лина очаровывала своей молодостью, свежестью и какой-то наивностью, она что-то рассказывала приятным голосом, улыбалась, касалась его плеча и, делая вид, что забылась или что дорожка слишком узкая, теснее прижималась к нему то бедром, то грудью. Наивное кокетство и неопытность могли заманить в ловушку и увлечь, но Хезекин при каждой ее попытке сделать их контакт более тесным мгновенно отстранялся — неосознанно, безотчетно, так что сам в итоге удивился собственной реакции.

Но он не мог прогнать Лину, потому что должен был играть роль покорного слуги, довольного пожалованной наградой.

— Представляете, мне снился наш танец на балу! Верите, ресс Лит? Я так удивилась… А вы и во сне великолепно танцевали! — своим искренним, наивным поведением Лина могла завоевать любое сердце, но Хезекин воспринимал ее как вынужденный шум. — Мне было так приятно кружиться с вами под ту быструю мелодию, и ваша рука на моей талии…

Хезекин совершенно не помнил их танца. Да, что-то было на балу, но мимолетное, совершенно обыденное. Намного лучше он помнил другой танец, танец-вызов, когда у его забрали ведущую роль, чтобы сделать посмешищем.

Образ Ниррин преследовал его, как он ни старался прогнать все воспоминания, уговаривая себя, что нужное время еще не настало. Он хотел поговорить с Ниррин, спросить ее о многом, но понимал, насколько глупы его желания. Последний разговор показал, кто из них влюблен, а кто — равнодушен. Хезекин хотел верить, что желание отомстить за любимого брата лишь на короткий срок затмило в Ниррин чувства к нему, чувства, которые он без сомнений видел до этого.

Хезекин слишком поздно заметил, что не отвечал Лине, и ее безрассудство нашло единственный способ вернуть внимание мужчины: остановив его, она приподнялась на носочки и поцеловала, мимолетно, едва коснувшись его губ, и тут же отступила с шаловливой улыбкой.

— Исса… Это было лишним, — и, взяв ее под руку, он пошел дальше, теперь уже прицельно высматривая куда-то пропавших сестер Лины. — Мое внимание сейчас принадлежит только вам.

— Ваше молчание, вы хотели сказать? — она вскинула брови, и было видно, что до ужаса довольна своей выходкой.

За поворотом он наконец-то увидел двух блондинок.

— Вот и ваши сестры, исса. Простите, мне пора идти. Желаю вам приятного вечера.

Кто расстроился больше скорому возвращению Лины к семье — она или ее сестры, Хезекина не волновало. Куда больше всех женских прелестей его влекло собственное будущее, пелена неизвестности над которым развеивалась.

Зато Леорой волновалась и переживала, что выразилось в долгих и нудных нравоучениях, которые на читала Идейну. Она призывала, умоляла его вести себя, как человек, место которого он занял, иначе их могли разоблачить.

Идейн лежал на своей кровати, забросив руки за голову, и лениво наблюдал, как мерила шагами комнату его беспокойная жена. Она обошла ее, наверное, пятьдесят раз! Выговорившись, Леорой утихла и, наконец, он мог ответить.

— Старуха вызвала меня к себе и сказала, что сделает наследником этого выскочку Асхэ, так что мне больше нет нужды быть как Идейн. Уверен, она займется новой игрушкой, а о нас забудет.

Леорой так резко и сильно побледнела, что Идейн сел — испугался, что она свалится без сознания, а лишний шум им был ни к чему.

— Мы пропали, Идейн, — сдавленно прошептала она, схватившись за шею. — Все пропало! — и, бросившись на колени перед кроватью, она схватила демона за руки; ее ладони оказались потными и холодными, как у мертвеца. — Нет, ты не поймешь… Мы погибли!

Поднявшись с опорой на кровать, Леорой села рядом, расстроенная, раздавленная, обреченная.

— Да ладно тебе! Будем жить тут и дальше, из дома-то нас никто не выгоняет! — отмахнулся демон от истерики жены.

Она не умела радоваться жизни, и он не раз предлагал прогуляться с ним в город, чтобы получить какие-то новые впечатления, вместо того чтобы сидеть, закрывшись в мрачном доме, или вместо посещения занудного мероприятия в кланах.

— Идейн, ты не видишь, что происходит? Ниррин собирается оправдаться, Байля Вика моему отцу так и не удалось найти. «Олион» уже не принадлежит тебе, а теперь и наследником станет кто-то другой! Неужели ты не видишь, как забирают нашу жизнь? Я до сих пор не знаю, сработало ли то отравленное письмо, мертва ли Ниррин! А если нет? Если опять ничего не получилось? Если она сможет доказать, что я виновна?

— Слишком много если! Ты совсем забыла о главном, — хмыкнул демон, погладив Леорой по щеке.

— О чем? — удивилась она, повернувшись к нему.

— Обо мне. Я — Идейн Орхард, и я здоров. Этого ей не опровергнуть!

На щеки Леорой вернулся румянец, и так она выглядела даже симпатично. Стройная, гибкая, она привлекала его внешне, молчала бы еще побольше… И, чтобы этого добиться, Идейн наклонился и поцеловал жену, притянул к себе за талию.

Но одна женщина, всегда доступная, быстро наскучила. Демону хотелось разнообразия, новых впечатлений, и в поисках последних он сбегал из дома в Железную Руду. Вот где все, абсолютно все нравилось Идейну! Никакого занудного этикета, никаких правил — вседозволенность и легкость сокрытия преступлений окрыляла, опьяняла его.

Последним его открытием стала Башня, приют смерти и боли. Густой запах крови и пота — наслаждение, и Идейн, приходя туда, упивался им, как самыми дорогими духами. Сначала он в числе прочих, скрытый плащом, наблюдал, как люди и фейри калечили друг друга и убивали. Он трепетал от вида крови и мук, от предсмертной агонии, когда последние силы покидали изувеченные тела, а жизнь прерывалась, оставляя обмякший мешок с кровью и костями.

Была в Башне особая арена, где дрались все желающие. Идейн обменял свою душу на исцеление, и вся магия демона ушла на восстановление и укрепление тела. «Какое полезное желание», — радовался демон и смело лез в драки. Магия сделала его тело сильнее и выносливее, чем у людей, хотя в первый выход на арену его освистали из-за худощавой комплекции. Однако, выиграв бой, демон сразу заработал и репутацию, и неплохие деньги.

Он нашел способ убивать и мучить, но при этом не нарушать законы — разве не прекрасно? Его даже не бесила клипса на ухе, которую выдавали перед выходом на арену и которая меняла его лицо до неузнаваемости. Единственное, от чего он отказывался, это снимать перед выходом на бой рубашку. Пусть она будет в крови, пропитается потом, надорвется — что угодно, лишь бы никто не увидел печати.

Так демон нашел увлечение по вкусу, но понимал, что вскоре он пресытится кровью и смертью. Что он будет делать тогда? Да придумает! А пока — замах, удар, опрокинутый соперник, сломанные кости, хрипы и мольбы о пощаде умирающего и рев, восторженный рев зрителей.

Слушая стук собственного радостного сердца, он возвращался по полупустым улицам предрассветного города, если, конечно, можно было так сказать о месте, где темнота развеивалась сумерками только в знойный полдень.

Люди вокруг напоминали безрадостные, серые тени, они не знали счастья, и Идейн хотел научить их, показать, открыть им истину, но от исполнения порыва его отделяла приятная усталость. Осмотревшись, он не увидел никого интересного и пошел дальше, насвистывая мелодию. Когда он остановился у какой-то витрины, чтобы достать из глаза случайно залетевшую соринку, заметил странное. Сонный, неприметный человек, которого демон видел раньше, шел за ним. Он скрылся за углом, чтобы его не было видно в отражении, но было поздно.

Демон почуял неладное. Догнать человека ему не составило труда, втолкнуть под какую-то влажную опору — еще проще. Мужик, на полторы головы выше него и во столько же раз тяжелее, испугался, но не успел ничего сказать — демон одним движением схватил его за голову и свернул шею.

Чуйка говорила, что это неспроста. Но кто следил за ним? Был ли это какой-то завистник из Башни? Или постаралась Ниррин? А может быть, кто-то неизвестный ему?

Когда он вернулся домой, Леорой, укрывшись одеялом, спала в его кровати. Отчасти демон испытывал признательность к ней: если бы не она, не получил бы он ни этого тела, ни этой жизни, пылился бы дальше в шкатулке в сейфе, не подозревая о том, сколько радости существует в мире. Но порой она бесила до зубовного скрежета, особенно когда требовала соблюдать какие-то правила, быть кем-то. Идейн наклонился, и его рука легла на на тонкую шею. Гладкая кожа под его пальцами, размеренное биение артерии — она беззащитна, открыта перед ним. Бледная, мраморная кожа, темные волосы, чувственные, яркие губы — ее хотелось оставить такой навсегда, а вечность могла подарить только смерть.

— Идейн? — выдохнула она, проснувшись, и накрыла его руку своей. — Где ты был всю ночь? Я ждала…

— Гулял, — он отпрянул, встал и отошел подальше, отвернулся от Леорой, что села, прикрыв грудь одеялом.

К завтраку она ушла, а Идейн наконец-то смог спокойно вымыться. Горячие ванны радовали его не меньше мучений убиваемых им людей. Раздавшийся стук в дверь напугал его, и демон схватился за тонкий бортик ванной, чуть не сломав его.

— Ресс Орхард, вам нужна помощь? — спросил незнакомый молодой голос, обладательницу которого захотелось разорвать на мелкие кусочки.

— Нет! — рыкнул он, погружаясь обратно в воду, выплеснувшуюся через край и со шлепком упавшую на плиточный пол.

После его отказа не прозвучали шаги, поэтому Идейн, выбравшись из ванной, спешно вытерся и оделся, застегнул рубашку до самого горла. В его спальне, сложив поверх передника руки, стояла девчонка в форме прислуги.

— Ты кто такая? — спросил он, швырнув ей мокрое полотенце. — И что здесь делаешь?

— Сегодня мой первый день здесь, ресс Орхард, и меня направили помочь вам, — она поклонилась, невероятно ловко перед этим сложив полотенце. — Простите, что побеспокоила. Позволите помочь вам переодеться?

— Не знаю, посмеялись над тобой или надо мной, но все слуги в курсе, что я не нуждаюсь в такого рода услугах, — Идейн сдержался от крика и желания ударить служанку. — Прибери в ванной и иди отсюда!

Служанка кивнула и тут же принялась за работу, а Идейн лег в кровать. Мокрые волосы прилипли ко лбу, и он смахнул их. В ванной шуршали тряпки, капала вода, а он лежал и размышлял. Сначала странный человек, который явно за ним следил, теперь подозрительная служанка. Разве могли ее действительно направить к нему с помощью, когда все знали, как он ненавидел присутствие посторонних при переодевании и прочих процедурах? Здесь, где вышколенные слуги ходили бесшумно и угадывали желания своих хозяев, мог ли кто-нибудь поступить так неразумно?

Идейн сжал рубашку на груди.

Неужели Леорой права, и он зря так быстро стал самим собой, зря пренебрег образом Идейна и тем навлек на себя подозрения самой Окайо Орхард? Но откуда старуха могла бы узнать о демонах? Задушевных бесед с инквизиторами она никогда не вела. Так что случилось?

И случилось ли? В конце концов новенькая могла неверно понять старших. Те могли приказать помочь ему, но имели в виду подачу завтрака в спальню, а она поняла иначе?

Закончив с уборкой, служанка забрала все грязные и мокрые вещи, после чего с поклоном удалилась.

Глава 21

В темноте каморки, где Ниррин лежала на составленных в ряд ящиках, время не ощущалось. Когда впервые пришла в себя, она уже была здесь, и над ней, вытянув руки, стоял Расфари. Снизу его лицо выглядело неожиданно мужественным, как высеченным из камня, и ему необыкновенно шла его работа, молчаливая, но крайне необходимая. Золотой свет магии с его рук падал на грудь Ниррин, и это было так приятно, так хорошо, так здорово! Не было боли, не было мук — ничего. Голове стало легко-легко, она кружилась, словно в карусели, и все прекращалось, когда Ниррин закрывала глаза.

С прихода Расфари начиналось каждое утро. Или день? Или вечер? Он приходил, чтобы напоить ее с ложечки, чтобы накормить какой-то невероятно разбавленной кашей, все равно комком встававшей в горле. И все повторялось, раз за разом, раз за разом.

Однажды Ниррин проснулась как по щелчку, и мысли навалились сплошным потоком. Какое уже число? Как дела с фабрикой? Что решила Окайо? А начал ли работать на «Олионе» сын Тейта? Она хотела откинуть покрывало и встать, но над ней так и остался потолок, а под затылком — подушка. Ниррин ясно представляла себя сидящей, но продолжала лежать, и от этого противоречия лоб покрыл холодный пот. Рядом никого не было, и в тишине гулко стучало сердце, почувствовавшее беду.

— Расфари, что со мной? — спросила она фейри, пришедшего ради лечения.

Он подошел ближе. Раз тихий шаг шаг, два, три…

— Помнишь странное письмо? Бумагу пропитали ядом, а потом какой-то фейри наложил на него смертельное проклятье, — он не снял капюшона, и Ниррин видела только трагический силуэт над собой, контуры которого обрисовал падавший сзади слабый свет. — Промедли Асхэ еще немного, и ты бы умерла. Ты очень сильно пострадала, и на восстановление потребуется много времени. Сожалею, Ниррин.

Его горячая рука легла на лоб, и она зажмурилась от яркого золотого света.

— Но… Все ведь будет в порядке?

Невероятных усилий Ниррин стоил вопрос, ответ на который мог убить ее вернее проклятия.

— Не сразу, но будет.

Невидимый солгал — ответил с промедлением. С таким же промедлением, с такой же отстраненностью когда-то давно Ниррин сама говорила Идейну, что он поправится. Она отвернулась от фейри и зажмурилась. У нее остались зрение, голос, слезы и возможность немного повернуть голову — и больше ничего. Руки не шевелились, как бы она ни приказывала им. Ноги не ощущались, словно и не существовали.

Слезы текли на колючую ткань под левым виском. Расфари ушел, закрылась дверь. Началось безвременье, где никто и ничто не смогло бы помочь. Ниррин либо пробовала усилием воли заставить свое тело слушаться, либо спала, доведенная до исступления безуспешными попытками. Иногда во сне ей удавалось легонько, едва заметно, но шевельнуть пальцем или повернуть стопу, она тут же просыпалась, а, поняв, что все случилось не наяву, впадала в отчаяние.

В какой-то момент Расфари перестал говорить с ней, потому что Ниррин отворачивалась, не отвечала. Такого же молчания удостаивался приходивший Асхэ.

Когда спустя долгое время лечения магией наконец-то удалось поднять руку, Ниррин не обрадовалась, потому что она хотела вытянуть ее вверх, а получилось отбросить куда-то в сторону. Ударившиеся о стену пальцы ощутили глухую, слабую боль, словно она просто уперлась в нее. Со второй рукой случилось то же самое. Ниррин самой себе напомнила детскую марионетку — кукловод-мозг тянул, тащил нити, но они, скрученные, перепутавшиеся, завязанные узлами, хаотично дергались, приводя к совершенно непредсказуемому результату. Знакомое движение превращалось в ломаную пародию на себя, а конечности оказывались совершенно не там, где бы хотелось.

— Ниррин, ты не можешь навсегда остаться здесь, — раз в день Расфари стал вести односторонние беседы, поняв, что молчание ничего не меняло. — Многие ждут твоего возвращения. У тебя куча дел.

Дела? Какие дела могут быть у говорящей головы?

Расфари начал принудительно сажать Ниррин, спускал на пол ноги, потом приходил Асхэ, и все, что ему удалось — это поставить ее. Стоять с опорой получалось, но это не возвращало надежды на лучшую жизнь: стоило попытаться сделать шаг, как нога, словно подпружиненная, подлетала вверх, сгибаясь в колене, а стопа начинала раскачиваться туда-сюда, вторая нога при этом подламывалась, Ниррин падала на руки Асхэ, и он сажал ее обратно.

А потом Асхэ сделал немыслимое. Увидев в дверях кресло-каталку Идейна, Ниррин чуть не потеряла сознание, а фейри уже обсуждали, что ее необходимо пересадить.

— Нет, вы не сделаете этого! Я отказываюсь!

Она кричала, как могла громко. Скандал быстро вымотал, и обессилевшую Ниррин все-таки пересадили в кресло, устроили ее руки на подлокотниках. Головокружительный разворот, и вот она на улице, вот уже прогорклый ветер бьет по щекам, и перед глазами не потолок, а высокие стены небоскребов и люди, люди, люди! Ее жизнь в секунду оборвалась, а в суетной Железной Руде она продолжалась, неизменная, непредсказуемая, хаотичная.

Слезы как отсекло — лились и мгновенно пропали, только ветер напоминал о них, высушивая похолодевшие прозрачные дорожки на щеках. Вбитое воспитание не позволяло кричать на улице, поэтому она молча наблюдала за текущей мимо жизнью, за здоровыми людьми, за их счастьем, которого они сами не понимали и не замечали.

— Достаточно, — хрипло произнесла она. — Я пришла в себя.

И фейри вернули ее обратно в тихий храм, переложили на кровать.

— Уберите его, — приказала она, отвернувшись к стенке, и услышала шорох колес.

Хотя бы в чем-то ее послушали! Асхэ вернулся, сел рядом, но теперь его молчание казалось невыносимой пыткой.

— Расскажи, что я пропустила, — после крика Ниррин охрипла, и скрипучий голос теперь соответствовал ее настроению.

Асхэ начал рассказывать:

— Хезекин и Оифа расследуют покушение на тебя. Они ищут, кто принес письмо, и установили, каким ядом его обработали, теперь обходят места, где такой можно купить. Яд тебе достался очень сильный, сначала он парализует жертву, чтобы она не могла ни позвать на помощь, ни сделать что-то еще, а потом уже убивает.

Ниррин нахмурилась, но слезы пропали после прогулки вместе с проклятой жалостью к себе, пожиравшей изнутри. Она приняла факт, что кто-то настолько хотел ее смерти, что прибегнул к такому жуткому способу.

— Расфари говорил о проклятии, — вспомнила она.

— Верно. Кому-то показалось, что яда будет мало, — кивнул Асхэ. — Любой фейри имеет право проклясть только того, кто непосредственно нанес ему обиду или совершил против него тяжелое преступление. Не буду вдаваться в подробности, но твой случай не такой. Для расследования Хезекин обратился к Ордену Туата.

— То есть Кедеэрну все известно? — Ниррин сама не знала, почему от этой мысли стало некомфортно и даже стыдно.

— В основном инквизитор ше'Ати занимается антимагами и «Даллаханом», все, что касается жизни фейри в городе и совершенных ими преступлений, входит в обязанности инквизитора ше'Исатто. Вот он точно знает и занимается поиском преступника.

Невероятная суета из-за одного наполовину удачного покушения показалась Ниррин странной. Зачем? Что изменится? Вряд ли виновников ее положения покарают также страшно, вряд ли они окажутся в таком же состоянии …

— Что еще расскажешь?

Асхэ вздохнул, Ниррин услышала шорох, но не повернула головы. Неужели он мог сказать что-то страшнее? Может ли быть что-то еще ужаснее, чем ее нынешнее положение?

— Завтра меня примут в род. Сожалею, это не перенести на другую дату. Боюсь, иначе Окайо может передумать.

Ниррин хрипло рассмеялась.

— Мы же этого и добивались! Иди и не думай ни о чем! Я понимаю, ты переедешь к Окайо и не сможешь часто бывать у меня. И что, Асхэ? Это не повод отказываться от положения и сожалеть. Я рада, что мы все успели…

«Успели до суда», — хотела сказать Ниррин, но язык не повернулся. Она мечтала прийти на суд над Леорой и разоблачить Идейна. Она видела себя гордо стоящей перед судьями, которые с позеленевшими лицами признавали один за другим свою ошибку. Она представляла, как Дорс извинится и предложит вернуться в клан, а она откажет и в полной тишине покинет зал суда, оставит за спиной прошлую жизнь.

А что теперь? Теперь она не сможет ни стоять, ни уйти самостоятельно. Если она появится на суде, вызовет лишь жалость у окружающих и, возможно, смех у Идейна и Леорой.

Не этого она желала.

— Надеюсь, ты сможешь рассказать мне, насколько испортится настроение Леорой и Идейна после того, как тебя примут в род.

— Конечно. Я обязательно приеду и расскажу, — Асхэ потянулся и положил свою руку на руку Ниррин, и она почувствовала слабое тепло, не больше. — Ниррин, почему бы тебе не обратиться за помощью к Дому ше'Ати?

— Авансом от Кедеэрна я уже получила слишком многое. Я не достигла успеха в делах, чтобы вновь о чем-то просить.

Асхэ хотел сказать, что это настоящая глупость, но сдержался. Он ушел, закрыл дверь, оставил Ниррин в полной темноте и долго держался за ручку, боясь отпустить. Ему казалось, что, стоит уйти, как с Ниррин что-то случится.

— Как ты думаешь, что ее ждет? — обратился он к служителю.

Расфари, молившийся на коленях перед статуями, поднялся и подошел к Асхэ. Капюшон закрывал лицо, а из-за маски его ответы звучали глухо:

— Не знаю, Асхэ. Единственный способ вылечить Ниррин — найти фейри и заставить отменить проклятие. Именно оно мешает мне убрать все последствия яда. Если бы ты не успел, если бы ее повезли в госпиталь, она бы точно умерла.

Асхэ стиснул зубы. Ниррин, моменты слабости которой он мог пересчитать по пальцам, не должна была стать… такой. Ему было физически больно видеть все ее попытки двигаться, видеть, как ни руки, ни ноги не подчинялись ей, выделывая немыслимые движения. Собственное бессилие огорчало. Он мог лишь довериться Хезекину, довериться Ордену, довериться Расфари и ждать, надеяться на лучший результат. Но еще Асхэ мог пойти тем путем, который они проложили. Он станет Орхардом, чтобы Ниррин услышала хотя бы одну добрую весть.

Окайо приказала ему переехать, и, вернувшись из храма в дом Ниррин, он застал слуг за сбором вещей. Их вышло неожиданно много, и Асхэ смотрел на появлявшиеся перед ним чемоданы, смотрел, как пустела, как обезличивалась комната, которую он недавно занял и обустроил под себя. От прежней обстановки осталась лишь изящная фарфоровая статуэтка на мраморном черно-белом комоде, найденная на чердаке.

Пирт занимался какими-то приготовлениями, явно подавленный, а Лотинда едва сдерживала слезы, украдкой стирала их рукавом.

— Ло, не грусти, — он положил руки на плечи фейри, и она подскочила, повернулась к нему.

Ее печальные, покрасневшие глаза сказали больше, чем любые слова. Потеряв Ри, Лотинда грустила. Теперь она теряла еще одного друга, с которым бок о бок провела годы.

— Все так странно… Сначала был Асхэ, слуга, равный нам, потом ты стал другом госпожи, ушел вместе с ней, не сказав ни слова… С госпожой вернулся ее родственник, а теперь… Мне называть тебя рессом Орхардом? — с истеричным смешком спросила она.

— Нет. Ты и Пирт по-прежнему можете обращаться ко мне по имени. Ло, мой новый статус не отменяет всего того, что было раньше. Просто все станет немного иначе, но только за пределами особняка. Здесь же я — Асхэ, тот, с кем ты делила кровь…

— Ну, ты и вспомнил! — рассмеялась она сквозь слезы. — Было же всего два раза, когда забывали привозить новые флаконы, и нам приходилось делить один на двоих!

Фейри обнялись как те, кого сблизили многочисленные происшествия, хорошие и плохие.

— Но я рада за тебя. Ведь, раз ты Орхард, то и должен быть среди них. Если понадобится, я буду прислуживать тебе, — с улыбкой говорила Ло. — Буду каждое утро приходить в спальню, открывать шторы и противным голосом говорить, что вам, ресс, пора просыпаться и собираться, потому что ждут неотложные дела.

— Ло, это самая настоящая угроза! — усмехнулся Асхэ, погладил фейри по плечам. — Ну что ж, мне пора.

Тяжелая грусть превратилась в светлую печаль, в сожаление, что не будет, как было, но вместе с тем каждый понимал: жизнь не стоит на месте и ничто не вечно.

Повернувшись, Асхэ увидел в дверях комнаты Пирта. Дворецкий не плакал, но все равно чувствовалось по его чуть согнутой фигуре, по блеску в глазах, что он грустит. До паромобиля Асхэ провожали все: Пирт, Лотинда и Таффи. Ребенок не понимал, почему он попал в эту ситуацию и почему их проход по дому и саду напоминал больше какое-то шествие, церемонию, чем обычные проводы.

— В добрый путь, — пожелал Пирт, и паромобиль тронулся.

Асхэ впервые в одиночку прибыл к Окайо, и ее особняк, массивный и грузный, как какой-то дремлющий великан, по-прежнему впечатлял так сильно, что хотелось вытянуться по струнке. Одноглазый дворецкий поклонился Асхэ и попросил следовать за ним.

Судя по реакции выстроившихся у входа слуг, кидавших друг другу встревоженные взгляды, Асхэ удостоили особо приема. Сама Окайо Орхард, опираясь на трость, встречала его у входа.

— Здравствуйте, ресса Орхард, — склонил онголову. — Я прибыл согласно вашему приказу.

— Что ж, хотя бы послушание в тебе воспитывать не придется, — и она повернулась к слугам. — Проводите гостя в его покои, помогите с вещами и подготовьте все к отъезду через два часа.

Ему выделили уютную комнату на верхнем этаже, слуги быстро принялись раскладывать вещи, и Асхэ лишь иногда поправлял их. И, что удивительно, его слушались без пререканий. Его слушались так, как раньше он слушался Ниррин. На него не смотрели, как на равного — он новый господин, которому должно подчиняться. Непривычно, но интересно. Ровно из того же любопытства он оставил собственные сборы слугам, которые помогли ему переодеться, причесали и даже сбрызнули какими-то духами. Его ботинки никогда в жизни не блестели столь ослепительно, а в нагрудном кармашке пиджака впервые появился белоснежный платочек. Взял Асхэ и отцовские часы.

— Идемте, нам надо спуститься раньше рессы Орхард, — позвала его служанка, и Асхэ, сжав холодный корпус, убрал часы во внутренний карман.

На лестнице пролетом ниже стояла Леорой, и презрение в ней выражало все: лицо, поза, даже заколка в волосах блестела, словно передавала какое-то скрытое оскорбление.

— Выскочка, — бросила сквозь зубы женщина. — Тебя примут в род, но никто и никогда не станет уважать чужака, фейри и слабака, дорогу в высшее общество которому открыла шантажом изгнанная преступница!

— Ресса Орхард, вы не урожденная Орхард. Не вам и судить, как меня примут.

Асхэ помнил свое первое впечатление, когда Леорой до самой ночи сидела в доме Ниррин в ожидании, что Идейн захочет увидеть ее. Он помнил ее пренебрежительное отношение к какому-то слуге, недостойному даже разговора, помнил фальшь, сквозившую в каждом движении. Пожалуй, их неприязнь была абсолютно взаимна и равна по силе.

— Встретила ли вас лично ресса Орхард, когда вы с мужем прибыли в этот дом? — спросил он, поравнявшись с ней.

Леорой дернулась и обернулась, но Асхэ не стал ждать ответа или реакции — пошел дальше, и служанка тенью поспешила следом.

Он спустился к входным дверям за полминуты до появления Окайо. В темно-синем расшитом жакете и такой же юбке она выглядела немного радостнее, чем в черном, и надежнее, спокойнее, чем в пламенно-красном. Асхэ счел это добрым знаком.

От церемонии принятия в семью, род и клан он ожидал чего-то большего, а вышло все настолько обыденно, что даже расстроило. Они приехали в особняк Гердора Дорса, прошли к нему в кабинет, и глава клана уточнил у Асхэ степень родства с Орхардами, чей он ребенок, попросил показать часы, после чего вздохнул и положил на стол серьгу, точно такую, которую носили все Серебряные.

— Надевай, — приказал он с каким-то грустным смирением. — Не тяни время, не то передумаю. Окайо стоило большого труда уговорить меня на это.

Асхэ взял серьгу.

— Неужели мне нужно сделать это самостоятельно? — уточнил он. — Как будто я сам себя принимаю в клан.

Гердор нервно махнул рукой, и Окайо забрала серьгу.

— Герчи, он прав. Это твоя обязанность, — твердо произнесла она и протянула серьгу на раскрытой ладони. — Я признаю Асхэ частью рода Орхардов, но только ты можешь признать его частью клана Серебряных.

Гердор Дорс с недовольством поднялся из-за стола.

— Мне что, прыгать до тебя? — ворчливо спросил он Асхэ.

Разница в росте была не такой большой — он просто вредничал, и Асхэ одновременно наклонил голову и присел. Магия смягчила боль от прокола и тут же затянула ранку, не дав крови испачкать ни рук Гердора Дорса, ни одежды.

— Ну все. Теперь ты — Асхэ Орхард. Свободны. У меня много дел! — он вернулся за стол и открыл экран инфопанели. — Я уверен, что в историю войду исключительно как идиот, принявший в клан фейри!

— А возможно, как провидец, открывший новые страницы истории. Выводы делать еще очень рано, ресс Дорс, — Асхэ повторно склонил перед ним голову, глава клана прищурился, кашлянул что-то невнятное, и Окайо поспешила увести фейри.

Ухо немного ныло, непривычная тяжесть в нем мешала, но вместе с ней Асхэ ощущал что-то новое, непонятное. Он стал частью рода, частью семьи, частью какого-то сложного, но отлаженного организма. Он, одиночка, должен был теперь думать не только о себе, но и учитывать людей одной с ним крови. Это бодрило, и радовало, и совсем немного огорчало. На миг ему показалось, что отец надавил на его плечи, словно одобрял происходящее и поддерживал. Положив руку на карман с часами, Асхэ едва заметно улыбнулся.

Первой тишину в паромобиле прервала Окайо:

— Вечером будет небольшой ужин в твою честь.

— Спасибо, я не ожидал, — кивнул Асхэ, глядя на прямую, несгибаемую главу рода на сидении напротив.

Когда он был слугой, Окайо с ее властностью и непреклонностью существовала где-то вдалеке, а теперь Асхэ, пожалуй, начал понимать Ниррин, которую всегда утомляли визиты тети.

— Внесу ясность. У моего племянника большие проблемы с ответственностью, а Ниррин поставила условие, что я передам тебе все свои дела на фабрике, и ты будешь ее управляющим. Без всего этого я бы ни за что не признала тебя.

Не зная об условии Ниррин, Асхэ решил, что Окайо передумала сама, что кровь оказалась важнее. А вышло, что важнее оказались деньги. Асхэ заберет положение Окайо — сначала на фабрике, а потом и в клане, и этот страх бледной тенью притаился в морщинках у глаз и в складках у плотно сжатого рта. Паромобиль бесшумно вез их по улицам, казалось, они давно должны были приехать, но дорога не заканчивалась, словно давала шанс на примирение.

— Но мы ведь можем договориться о сроках, ресса Орхард, — мягко начал Асхэ. — Я совершенный новичок. До этого мне довелось недолго управлять маленьким «Олионом», и я бы не хотел сразу же брать на себя ответственность за такого гиганта, как фабрика крови. Для начала я хотел бы стать вашим учеником, и не на один год. Я фейри, ресса Орхард, и даже два десятилетия для меня не сыграют значения.

Окайо окинула Асхэ взглядом, словно спрашивала, откуда он такой взялся, но в то же время она будто смягчилась, едва заметно.

— Это станет возможным, только если убедишь Ниррин изменить условия, — заметила она.

— С легкостью, — спокойно согласился фейри. — Но нужно некоторое время. Сейчас Ниррин лечится от последствий отравления.

Окайо кивнула.

— Я буду поддерживать тебя, Асхэ, и не дам в обиду, но за это ты должен стать тем, кого я смогу назвать идеальной моей заменой. Забудь прошлое, отныне твоя жизнь должна сосредоточиться на роде Орхардов и благе для него. Любую иную позицию от тебя я расценю, как предательство, и приму соответствующие меры.

«Какие? — удивился про себя Асхэ. — Вы ведь в западне». Однако, поразмыслив, он перестал сомневаться. Кто-то другой мог сдаться, но Окайо непременно сдержит слово и найдет, как ущемить его.

— В таком случае я надеюсь на ваше полное понимание, ресса Орхард, на вашу поддержку и на качественную передачу мне всех знаний, какие потребуются.

— Договорились, — кивнула она опять, и Асхэ показалось, что глава рода осталась довольна.

Он словно ходил по канату над пропастью, и призрак Ниррин придерживал его под руки, не позволял сорваться. Само присутствие Окайо ощущалось, как опасность, как песчаная буря, которую видишь и от которой не можешь сбежать — можешь только молиться, чтобы она прошла стороной. Она чем-то неуловимо напоминала королеву Эб, и от этого становилось некомфортно.

До вечера Асхэ размышлял над разговором, периодически трогая серьгу. Когда они вернулись домой, обращение слуг изменилось, оно стало еще более вежливым, еще более формальным, и теперь его называли «ресс Орхард». Асхэ даже забывал отзываться, потому что никак не мог связать с собой приобретенную фамилию.

К вечеру его собирали еще более тщательно, еще более придирчиво. На лацкан пиджака повесили тяжелую драгоценную брошь, заменили простой шейный платок на узорчатый, подчеркивавший глаза, заново причесали, смахнули едва заметные пылинки с ботинок, подали ему несколько серебряных перстней с драгоценными камнями.

Увидев Окайо Орхард в дверях собственной спальни, Асхэ невольно вздрогнул — чудовищно неестественно смотрелось ее присутствие наверху, казалось, его опять должны были сопроводить куда-то, где он бы дождался ее прихода.

— Пора, Асхэ, гости прибыли. Идем.

Слова о небольшом ужине определенно стоило воспринять как иронию. Кричащее убранство просторного зала с алыми стенами, сверкавшими украшениями, где, как будто этого было мало, поставили черные вазоны и покрасили в тот же мрачный цвет оконные переплеты, вызывало дискомфорт и желание сбежать как можно скорее, а не пробовать закуски, расставленные на столах и постоянно подносимые слугами на тонких подносах.

Повторно аппетита лишить могло и внимание, которого Асхэ получил с избытком от самых дверей. Окайо облачилась в черное с серебром платье и шла на шаг впереди, словно прокладывала для него дорогу. Остановившись в центре зала, она опустила трость, и кончик гулко ударился о каменный пол.

— Представляю вам нового члена нашего рода и нового наследника моей семьи. Асхэ Орхард, прошу любить и жаловать!

Первого, кто захлопал, поддержал весь зал. Резкий, размноженный до невероятной громкости эхом звук напоминал удары. Раньше среди этих лиц Асхэ ходил невидимкой, теперь же, стоило Окайо попросить всех наслаждаться вечером и отойти, как люди сплошным потоком хлынули к нему, конечно, исключая Леорой и Идейна, нашедших себе место где-то в углу и с осуждением следивших оттуда за всем.

Все представлялись так быстро, что вскоре он оставил надежду запомнить больше десяти новых имен. Он погружался в новую жизнь настороженно, как опытный ныряльщик, который знает, что неразведанное дно может скрывать множество опасностей. Дежурные вежливые слова, нейтральная улыбка. Никого не выделяя, он вел различные беседы, и, разумеется, больше всего людей интересовала история любви его родителей. Короткая, без подробностей версия, о которой они с Ниррин подумали заранее, пришлась как нельзя кстати.

— Поздравляю, ресс Орхард, — сухо сказал ему Хезекин, к чьему локтю приклеилась красивая светловолосая женщина.

— Благодарю, ресс Лит, — ответил он, и на том разговор прекратился.

Обернувшись, Асхэ увидел Окайо так близко, что едва не отшатнулся. Она настигла его, грозная и суровая.

— Асхэ, к тебе целая делегация из Мира-В-Вышине с поздравлениями. Стоит их впустить? Или лучше прогнать?

— Впустите, ресса Орхард, — ответил он и умолчал, что его посетило дурное предчувствие.

Первой Асхэ увидел Аменену. Полупрозрачное, летящее платье из зеленого шелка с тонким пояском необыкновенно украсило ее. Тетя мгновенно нашла его взглядом, и ее глаза блеснули — грустью и радостью одновременно. Он увидел ее порыв побежать и обнять, но она, вспомнив, куда и зачем пришла, остановилась и посмотрела вниз, на тяжелый черный ларец в руках.

Когда Асхэ увидел двух рыцарей королевы Эб в сияющих доспехах, с мечами на расшитых поясах, замер. Следом за рыцарями вошли инквизиторы ше'Ати и ше'Исатто, сегодня одетые в парчовые туники, закутанные в расшитые драгоценностями мантии, с венцами на головах… Асхэ ничего не понимал.

Рыцари королевы Эб, инквизиторы не в форме и его тетя — такая странная компания, что он не знал, чего ожидать! Черный ларец беспокоил, будил нехорошие мысли и вместе с тем робкую, казалось, давно убитую надежду если не на возвращение родителей, то хотя бы на то, что ему отдадут камни, в которые они превратились.

Фейри шли к нему, медленно, торжественно, и люди затихли, пораженные зрелищем: гости из поднебесья принесли с собой запахи сладости и свежести, флер иной, таинственной жизни.

Аменена остановилась в трех шагах от Асхэ, опустилась на колено и подняла ларец над собой. Ее руки подрагивали не то от неимоверной тяжести, не то от страха. Черный, блестящий ларец таил в себе тайну, но счастливую или горестную?

Асхэ услышал вздох тети, полный сожалений, она как будто собиралась с духом, и двое рыцарей за ее спиной воспринимались скорее как угроза, а не как почетное сопровождение.

— Благая королева Эб, — громко начала Аменена, — поздравляет сына Этельиры Мориньи из Дома ше'Мориньи и передает сей скромный дар на вечную память. Королева Эб полагает, что каждый должен помнить, кто он есть, ибо наше прошлое определяет наше будущее.

Асхэ подошел и положил руку на холодную крышку ларца в полной тишине. И, приподняв ее, он увидел блеск зеленых и черных осколков. Осколков обсидиана и нефрита.

Больше всего ему хотелось проклясть королеву благого двора, но вместо этого Асхэ, захлопнув крышку, принял ларец и помог тете подняться. Глядя в шлемы рыцарей, он громко и четко произнес:

— Я, сын Этельиры Мориньи из Дома ше'Мориньи и Эдхаса Орхарда из клана Серебряных, я, принявший имя Асхэ Орхарда, благодарю королеву благого двора за проявленное внимание к сыну ее оступившейся фрейлины, что поставила любовь и семью выше закона и жизни. Так и передайте королеве.

Рыцари склонились и, звеня и гремя латами, покинули безмолвствовавший зал.

— Асхэ, нам нужно поговорить, — шепнула Аменена.

— Я не могу поручить подарок королевы кому-либо и должен сам отнести его, — сказал Асхэ Окайо, после чего, подхватив тетю, удалился с ней.

Холодные, слабо освещенные коридоры мрачного дома казались бесконечными, и только с помощью слуги они нашли свободную комнатку. Аменена отобрала у него ларец, как отравленный кинжал, и поставила на стол, бросилась к нему и крепко обняла.

— Прости, прости меня! — шептала она, плача. — Королева сказала, что в ларце! Я знала, что принесла тебе! Прости! Прости!

Асхэ не понимал собственных чувств. Он хотел одновременно и оттолкнуть тетю, и утешить. Каждый осколок, который он увидел в ларце, впился в сердце. Жестокость королевы Эб не знала границ. Она проучила Асхэ за ложь, за тайны и за то, что Миру-В-Вышине он предпочел Железный город, предал свою суть фейри, примкнув к людям.

— Я не сомневался, что королева Эб проучит нас, но не думал, что она будет так сурова к тебе. Ты ведь не служишь двору уже больше ста лет…

— Нельзя стать бывшей фрейлиной, — грустная Аменена успокоилась, отошла от него и рукавом платья утерла последние слезы. — Можно не появляться при дворе, но нельзя перестать быть частью свиты. Эб изгнала меня из Мира-В-Вышине.

— Здесь у меня есть хороший друг, и, думаю, она не откажется принять тебя в своем доме…

Аменена с улыбкой, полной печали, покачала головой.

— Не нужно. Не переживай напрасно.

Асхэ нахмурился, не понимая тети.

— Аменена, ты не чужая мне! Да, я не могу называть тебя мамой, но ты вырастила меня и защитила…

Она лишь качала головой и улыбалась, чем стала раздражать. Асхэ хотел уже сказать, что настало ее время слушаться, когда Аменена ласково погладила его по волосам, привстав на носочки, и он сразу вспомнил маму, и вновь перед глазами вспыхнули блестящие осколки на дне ларца.

— Не надо лишних слов. Я заставляла мальчика, только потерявшего родителей, называть незнакомых взрослых мамой и папой. Я забрала тебя и навязала эту жизнь. Ты не обязан меня любить, Асхэ, а мне достаточно того, что я воспитала тебя как собственного сына. Вместо сына… — боль Аменены с годами не стихала, и почему-то Асхэ чувствовал себя виноватым.

Если бы он был добрее и мягче, если бы искренне смог назвать ее мамой, смягчилось бы, побледнело бы ее горе?

— Я давно заметила, что Мир-В-Вышине не твой дом, ведь тебе не понравилось ни на одном острове… Когда ты ушел в Железный город, я не удивилась, я ждала этого. Я только боялась, как бы тебя здесь не обидели. Но теперь все иначе, — она взяла лицо Асхэ в свои руки. — Мой милый скиталец обрел дом и семью. Ты, ни разу не назвавшийся Мориньи, так легко сказал свою фамилию сегодня. Я рада за тебя, Асхэ Орхард, правда, рада! Оставь позади Мир-В-Вышине с его ложью, иди и построй собственное будущее таким, каким хочется тебе и только тебе! Иди вперед, Асхэ, и не оглядывайся.

Еще в середине речи он ощутил смутное предчувствие, и с каждым словом оно усиливалось, углублялось. Добрые слова, признание ошибок и достижений, напутствие — это все напоминало прощание, слова того, кто собирался покинуть мир навсегда. Взяв руки Аменены в свои, он заглянул в глаза тети. Лучистые, блестящие, они ответили на все вопросы.

— Да, Асхэ, именно поэтому со мной пришли ше'Ати и ше'Исатто, — прошептала она. — Я жила, чтобы, случись что, стать тебе опорой и поддержкой. Но теперь есть те, кто поможет тебе. Сегодня я уйду, уйду навсегда, заберу с собой нашу проклятую фамилию и историю Дома.

— Я провожу тебя, — решительно заявил Асхэ, сжимая руки Аменены, словно она прямо здесь, в особняке Окайо Орхард, могла исчезнуть.

— Нельзя, — покачала она головой. — Это таинство фейри Домов. Я не хочу, чтобы твоим последним воспоминанием обо мне стало то, как я исчезаю. Нет, Асхэ, я хочу, чтобы ты помнил мои последние слова, мою надежду на то, что ты обрел лучшую жизнь. Живи, Асхэ! Ты свободен от прошлого! И я тоже скоро стану свободной.

Они обернулись на звук открывшейся двери. Инквизиторы пришли за Амененой. Ее мягкие руки выскользнули, и Асхэ ухватил прохладный воздух. Она ушла, не оборачиваясь, и ше'Ати закрыл дверь.

И только спустя несколько минут он заметил, что проклятый ларец исчез вместе с Амененой. Он выскочил в коридор, побежал, спрашивая всех встречных слуг, но никто, никто не видел фейри! Горечь и благодарность смешались в сердце Асхэ. «Я никогда не забуду тебя, Аменена Мориньи из Дома ше'Мориньи. Я не забуду тебя, тетя. И я буду жить», — он огляделся и не понял, в какой части дома оказался. Возвращаться в ослепительно яркий зал не спешил, не хотел, поэтому, услышав чьи-то шаги, шагнул в комнату слева, закрыл дверь, прислушиваясь. Шаги прошли мимо и растворились в тишине.

В маленькой комнатке светили магические кристаллы и пахло женскими духами, а над спинкой полосатого диванчика виднелись светлые волосы.

— Простите. Не хотел помешать, — сухо сказал он.

— Интересно, почему прячетесь вы, виновник этого торжества? — Асхэ узнал повернувшуюся к нему девушку, именно она сопровождала Хезекина и не дала им поговорить.

За дверью вновь раздались шаги — он не мог уйти.

— Я не привык к повышенному вниманию, — Асхэ подошел и сел рядом с ней на диванчик. — А почему вы здесь? Где ресс Лит?

Красивая девушка в воздушном платье погрустнела. Почему-то она напоминала Асхэ потерявшегося ребенка, ей хотелось помочь, утешить, успокоить. Возможно, он хотел помочь кому-то, как помогла ему тетя, чтобы уменьшить боль от прощания.

— Я не удивлюсь, если он даже не заметил моего отсутствия, — неожиданно озорно ответила она. — Позвольте представиться, я Лина Ламео, самый младший ребенок в большой семье Ламео. Вы можете не утруждаться представлением, если только, конечно, вам не доставляет удовольствие произносить ваше новое имя.

— Пожалуй, я останусь незнакомым вам грубияном, — девушка засмеялась его шутке.

— Я завидую вам, ресс. Хотелось бы мне получить хоть каплю внимания, доставшегося вам.

— С радостью уступил бы даже половину, — признался Асхэ.

Что-то было в этой девушке такое трогательное и располагающее, что беседа шла сама собой, без всяких неудобств и неловкого молчания. Или тому способствовала прозрачная темнота летней ночи, немного разбавленная отсветами уличных фонарей?

— Неужели такая красивая девушка, как вы, обделена вниманием? Или ресс Лит с вами груб?

Она тут же расстроилась, нахмурилась и закусила губу.

— Я невидимка в своей семье, ресс, и я с детства знала, что меня отдадут замуж за любого, кто первым предложит. Пятый ребенок, девочка… Незавидная участь в любой семье. Видите ли, меня можно сравнить со старыми часами или носовым платком — все и всегда берут их с собой, но это лишь обычные украшения, на них не обращают внимания.

— Вы преувеличиваете, — не согласился Асхэ. — Уверен, многие хотели бы познакомиться с вами.

— А ресс Лит со мной не груб, — ответила Лина на второй вопрос, продолжая свою стихийную исповедь. — Меня для него не существует. Я, видимо, еще слишком молода, чтобы понимать чувства взрослых. Я верила, что Ниррин Дэлла Орхард интересовала его только как удобная невеста со статусом. Я верила, что также легко он вступит в брак со мной. Этот шанс ослепил меня. Я не замечала, как он равнодушен ко мне, я игнорировала его взгляды в сторону бывшей невесты, когда они встречались, я верила, что нужно лишь немного подождать… А сегодня я просто поняла что больше не могу. Я не могу больше улыбаться ему, придумывать темы для разговора и радоваться односложным ответам…

Лина потерла руки, поправила колечко на указательном пальце. От ее исповеди веяло страшным одиночеством, ведь она открыла душу не матери, не сестрам, а незнакомцу. Ей некому было выговориться, и это чувство Асхэ понимал в полной мере. Он, хранивший много лет свою тайну ради блага других, понимал, как тяжело молчать, чтобы не нарушить покоя близких людей, понимал, каково жить невидимкой.

Он полностью понимал Лину. А она, словно осознав случившееся, покраснела до самой шеи и, что-то сумбурно лепеча, сбежала, Асхэ даже не успел предложить ей иногда общаться, просто чтобы им обоим было не так одиноко. Она исчезла, оставив после себя ненавязчивый, приятный запах духов.

Когда Асхэ вернулся в зал, Окайо отругала его за столь долгое отсутствие, и все продолжилось: его рассматривали, его поздравляли, его допрашивали насчет всех моментов жизни. Были и те, кто неодобрительно косился и держался поближе к Леорой и Идейну, и этих людей Асхэ хорошенько запомнил, постаравшись не упустить ни одного лица.

Но чаще всего он обращал внимание на Лину, вновь приклеившуюся к Хезекину с натянутой улыбкой.

Вот так, в сияющем зале, среди роскоши и красоты, среди искренних поздравлений и неподдельного презрения, он вошел в свою новую жизнь, жизнь ресса Асхэ Орхарда, принятого внебрачного сына, наследника рода, будущего управляющего фабрикой крови и, возможно, главы рода Орхардов.

Глава 22

Хезекину требовалось как минимум раздвоиться, чтобы получилось сделать абсолютно все. Когда бессонные ночи сказались на способности соображать, он попросил помощи у Оифы, пообещав любую награду, и каратель согласился, взял на себя то, что касалось отравления Ниррин.

Утром Хезекин приходил к Гердору Дорсу и получал новые задачи — клан постоянно что-то продавал и приобретал, постоянно требовалось составлять и проверять брачные контракты, регулярно проводились всякие хитрые сделки, над договорами которых можно было трудиться месяцами, но требовалось все сделать срочно и тайно.

После обеда Хезекин выступал в суде. Он специально брал каверзные дела, где требовалось сочетать закон и порой идущую вразрез с ним справедливость, он создавал прецеденты и записывал каждый случай. Одни говорили, что так Хезекин спасался от подступавшего краха в деле Ниррин, другие называли его сумасшедшим, но все законники без исключения заговорили о нем и все чаще с благоговением замечали, что Хезекин не допускал ошибок.

Итогом каторжной работы, лишившей его сна, стало заседание в гильдии. Подобные заседания, куда мог прийти любой законник или судья, проходили раз в три месяца в лектории академии, похожем на мрачную воронку. Там глава гильдии и два его заместителя выслушивали все замечания, все предложения, после секретарь составлял протокол, какие-то идеи отклонялись тут же, а остальные рассылались всем членам гильдии, и далее голосованием решалось, какие темы получат развитие, над чем в ближайшее время будут тщательно работать.

Хезекин посещал заседания не чаще раза в год. Теперь же он был первым, кто, встав из-за парты, как в старые добрые времена учебы, зачитал список прецедентов и предложил внести изменения в три закона.

После собрания Хезекин переговорил с парой коллег и поспешил на встречу с Оифой. И, наконец, уже поздней ночью, падая на кровать, он вспомнил, что не было никаких вестей о Ниррин.

Утром все началось заново. Особняк Дорса, суд в Железной Руде, после — встреча с Ольмаре, на которой они вместе трудились над его тезисами для выборов главы гильдии. Устав до полного изнеможения, он даже спросил старика, откинувшись на спинку стула:

— Пока я не пришел к вам, вы что, хотели сделать главой гильдии Эссербея?

Ольмаре, сидевший в кресле напротив, кашлянул в кулак, пригладил остатки волос и ухмыльнулся:

— Не то чтобы … Я собирался воспитать этого щенка, да только зубы обломал, и уже с полгода как перестал серьезно рассматривать его кандидатуру. Ну, теперь у меня есть ты, и это, знаешь ли, радостно. Все-таки хочется, чтобы гильдия была в надежных руках.

Хезекин порой совершенно не понимал кабинетного затворника Ольмаре. Какое ему дело до того, кто руководит гильдией, которую он и не посещает? При самом неудачном раскладе он умрет раньше, чем выберут нового главу!

— Я все вижу по твоим глазам, Хезекин, — проворчал он, кутаясь в халат. — Мне, знаешь ли, совесть не позволяет ничего не делать и смотреть, как хорошее превращается в свою противоположность!

Что-то в этом старческом брюзжании казалось подозрительным.

— Господин Ольмаре, вы не думаете, что откровенностью платят за откровенность? У меня вы выпытали все, а сами молчите… Если я вас не устрою в качестве главы, организуете смену власти? Стоит ли мне верить вам? А может, одновременно со мной вы помогаете и кому-то еще?

— Так пусть победит достойнейший! — оскалился старик, а потом надулся. — Ладно, скажу. Я лично учил Маата, был ему наставником. Больше половины его успешных судебных процессов — моя заслуга, потому что именно здесь, в этом кабинете, мы все обдумывали, добирались до сути. Я продвинул его на место главы гильдии. Сначала все шло хорошо, но потом Маат поставил себя выше закона и назвал меня старой развалиной, за советами к которой лучше не ходить. Таких людей, Хезекин, надо лишать авторитета и власти, — веки Ольмаре опустились, прикрыли погрустневшие глаза.

Он помолчал и продолжил:

— Ты сам все поймешь, если поставишь перед собой задачу проанализировать годы его управления гильдией. Давно ли перерабатывались спорные законы? Давно ли издавались новые? — рассуждая, он плавно водил рукой, а, когда хотел выделить слово, проводил в воздухе ровную черту, как бы подчеркивая его. — Последние десять лет Маат не утруждал себя чем-то сложнее простеньких правок по прецедентам. Это не дело! Закон должен совершенствоваться незамедлительно, как была найдена ошибка. Цена нашего промедления — отсутствие наказания преступнику или ошибочный приговор невиновному! Кстати, запиши себе.

Хезекин послушно записал последние слова Ольмаре, и черная лента букв растянулась на экране личной инфопанели. Перед ним сидел глубокий старик, тщедушный, какой-то даже убогий на вид, но его ум годы отточили, а дух не сломило ничто. Насколько же тяжело он воспринимал собственную немощность, не позволявшую ему сойтись с Маатом в честной схватке? Насколько же ему было противно искать руки, которыми он собирался совершить правосудие?

Может ли Хезекин стать столь же твердым и верным своим принципам человеком? А может быть, Ольмаре выбрал его только потому, что его недостатки выглядели менее значимыми, чем недостатки Эссербея?

Яркий свет ударил по глазам, и Хезекин прикрылся рукой. Пока он думал, Ольмаре подошел к окну, отодвинул тяжелую штору, и на фоне ослепительного света его темный силуэт казался еще более худым, тонким, как будто старик мог исчезнуть в любой момент, раствориться в вечном сиянии и… бросить Хезекина.

— Ох, и не о том ты думаешь! — он смеялся, будто кашлял. — Давай, Хезекин, остается суд, победа, и все станет твоим! Ты встанешь во главе гильдии и поможешь всем нам улучшить систему. Ведь если мы не будем улучшать этот мир, то очень скоро все встретимся у Та в аду!

От Ольмаре Хезекин ушел подавленным. Ему отдали нечто неподъемное, тяжелое — ему вручили ответственность за будущее гильдии, за будущее судебной системы. «Удивительно, как Ольмаре разглядел что-то во мне еще много лет назад, когда я сам ни о чем не подозревал», — подумал Хезекин и почувствовал неловкость от такого вывода. Не слишком ли самонадеянно? Но считать себя не больше, чем орудием мести в руках старика, было бы обидно и унизительно.

«Ни к чему хорошему такие мысли не приведут. Я просто и дальше буду честно и с полной самоотдачей работать», — решил он, когда вышел от Ольмаре.

Впервые за многие дни он раньше глубокой ночи вспомнил о Ниррин. Что с ней? В каком она состоянии? Хезекин позвонил Асхэ.

«В звонках о таком не говорят, но я не знаю, когда мы сможем встретиться», — и Асхэ обрушил на Хезекина всю правду. Он рассказал, что Ниррин пришла в себя, но лишилась подвижности, что ничего нельзя поделать, пока не найдется проклявший ее фейри, что она по-прежнему в храме под опекой Невидимого, который пытается улучшить ее состояние молитвами.

Безмолвная ночь накрыла город, когда Хезекин присел на одну из лавочек, щедро расставленных по улицам Серебряной Руды. Позади звенели кусты, впереди темнел чей-то дом с жутко преображенными фонарным светом скульптурами на фасаде. Запрокинув голову, он прищурился. Засвеченное лиловое небо без звезд пересекал остров Мира-В-Вышине с ярко-красными драгоценными камнями в основании.

Сон как рукой сняло, и Хезекин вместо дома отправился в Орден Туата, где ему удалось так заморочить головы дежурным, что в итоге поднялась невероятная суета: фейри звонили друг другу, бегали из кабинета в кабинет, пока, наконец, не нашли нужное.

— Ресс, вы вообще знаете, что тут есть график работы? — поинтересовался у него настолько светлокожий и светловолосый фейри, что его можно было назвать полинявшим или выцветшим.

— Инквизитор ше'Исатто принял запрос гильдии законников на расследование, а вот его подчиненные почему-то решили, что гильдия ничего не должна знать о результатах. Мне пришлось в мое единственное свободное время добираться сюда ради обратной связи, потому что ваш график работы, видимо, не подразумевает этого. Так что вы можете мне сообщить?

Дежурный определенно возненавидел Хезекина, но возразить не смог. Или не знал, что сказать настырному посетителю, который, вроде как, пришел не по своему желанию, а по делу, да еще такому непростому? Хезекина это мало беспокоило. Он смотрел сверху вниз на фейри, который, преодолевая отвращение, изучал на экране какие-то отчеты.

— Дело крайне запутанное, ресс. Обращение поступило поздно, след магии на письме развеялся, и если бы не показания служителя храма Невидимых, то дело бы закрыли. Поиски ведутся, но безуспешно, так как Ниррин Дэлла Орхард не замечена в конфликтах с фейри, к тому же ни один здравомыслящий фейри не нападет на любовницу ше'Ати, находящуюся под покровительством Дома. Сейчас идет проверка неблагонадежных фейри, которые живут в Железном городе. Процедура опроса затягивается, ведь многих еще надо отыскать.

Из долгой речи Хезекин понял одно: Орден не справлялся, и следы фейри, проклявшего Ниррин, растаяли в воздухе. Никто не мог его определить, его не могли найти, и вряд ли бы что-то решило даже обращение Хезекина непосредственно к Дому ше'Ати за помощью. Пожалуй, проклятие фейри он отнес бы к идеальному преступлению, которых, как он раньше полагал, не существовало.

Выразив довольно туманное и расплывчатое недовольство, Хезекин покинул здание Ордена, и, когда он вернулся домой, на сон оставалось полтора-два часа. У него не было сил удивиться даже тому, что в последнее время мать не встречала его ворчанием, и Хезекин чувствовал от этого постыдное облегчение. Пропала куда-то и Лина, перестала беспокоить случайными встречами и долгими беседами. Все это Хезекин отметил машинально, краем сознания, пока раздевался. Последних сил ему хватило на то, чтобы завести будильник, а после он рухнул на кровать. «Хоть бы Оифе удалось найти что-нибудь», — и он немедленно заснул. Организм понимал, как мало у него осталось времени для отдыха, и не желал тратить ни секунды на пустые размышления.

Пожертвовала сном ради дела и Леорой: она перестала игнорировать завтраки, проходившие в доме Окайо в семь утра. Она даже стала будить Идейна, чтобы он приходил вместе с ней, а не спал до полудня! Все дело было в том, что на этот ужасающе ранний прием пищи приходил Асхэ — он с первого дня подчинился всем обычаям особняка, вошел в ритм, словно жил здесь с рождения, и это бесило до невозможности.

Леорой ждала, что он не сладит со столовым приборами, ведь слуги всегда ели ложками, но, к ее разочарованию, Асхэ ловко управлялся и вилкой, и ножом, знал, как правильно есть вареное яйцо, а как — суп. Он был до зубовного скрежета правилен, в то время как Идейн все чаще пропадал неизвестно где, обрадованный до невозможности тем, что ему больше не нужно учиться.

Ранний подъем вызвал головную боль, такую страшную, что было больно взглянуть на свет. Необходимость привести Идейна ухудшила настроение еще больше, и бодрый, свежий вид Асхэ за столом окончательно испортил только начавшийся день.

— Идейн, Леорой, со следующего месяца ваше денежное содержание уменьшится. Продолжайте завтрак, — Окайо, не съев и половины, вышла из-за стола. — Асхэ, будь готов к полудню. У меня будет час после обеда, чтобы пообщаться с тобой.

— Да, ресса Орхард, — ответил фейри.

Идейн зевал, забыв, что стоило бы прикрыться ладонью. То ли он спал с открытыми глазами, то ли пропустил слова Окайо, но в любом случае выглядел странно равнодушным для того, кто станет получать меньше денег.

Каша встала комом в горле, и Леорой схватила стакан сока, сделала большой глоток. Холодный, твердый ком тяжестью упал в желудок.

— Ресса, вам нужна моя порция? — спросил Асхэ, изящно пододвигая в ее сторону тарелку. — Так пристально смотрите…

Этого Леорой не вынесла, ушла из столовой в свою комнату и приказала служанкам собрать ее к выходу. Потом она потребовала паромобиль, но слуги сказали, что он забронирован на весь день для Асхэ, а ей предложили воспользоваться любым иным транспортом. Леорой чуть не порвала ленту на шляпке, которую поправляла. Они все сговорились!

Следом она получила два письма, говоривших, что мероприятия, которые она планировала посетить, не состоятся — общепринятая форма вежливого отказа гостю, которого не хотели видеть и не хотели оскорбить.

Мир из мечтаний Леорой рушился, не успев построиться. После суда над Ниррин не было ни дня, когда бы она просто наслаждалась своим заслуженным положением, все время что-то мешало…

Чтобы хоть как-то сбросить злобу, распиравшую ее изнутри, Леорой отправилась в особняк Харджей пешком, самым длинным маршрутом. Солнце безумно грело, и к порогу она пришла, изрядно вспотев, со сбившимся дыханием и еще большей головной болью.

Вест Хардж уехал по делам-то, и компанию Леорой мог составить только Ергель. Выбрав комнату, они сели так, чтобы видеть дверь. Яркие, кричащие наряды брата сменили более спокойные, если не сказать — скромные.

— Отец все еще зол на тебя? — спросила Леорой, обмахиваясь шляпой.

Она страшно хотела пить, слуги как будто нарочно не спешили принести ей самый обыкновенный стакан воды. Дом Харджей по-прежнему наполнял свет, в соседнем помещении играли на музыкальных инструментах, сверху топал ребенок, за окном смеялись, и Леорой ощутила какую-то безотчетную, непонятную тоску, она словно долго болела простудой, от которой заложило уши, и вот, наконец, выздоровела. Из мрачного безмолвия она вернулась к жизни, шумной, беспорядочной, знакомой и… близкой. «Неужели я скучаю? Нет, проведи я здесь хоть день, снова возненавижу это место», — она еще раз махнула шляпкой, положила ее на колени и обнаружила, что Ергель уже долго что-то ей рассказывал.

— Вот так, Леорой, теперь мне приходится работать в заведениях отца. Мне кажется, ему понравилось, и теперь он будет давать мне все больше и больше работы.

Она повела плечом. Ергель и Идейн вели себя совершенно одинаково: стремились к развлечениям в ущерб здравому смыслу, и эта их черта нервировала Леорой. Сама она не была склонна к работе, да и не имела никаких навыков, ведь отец с самого рождения грезил мечтой о ее замужестве за кем-то богатым. Она и вышла за того, кто должен был получить солидное состояние, но все перевернулось. И Леорой точно не заставит демона обеспечивать семью, а значит, она оказалась в тупике…

— Как ты сама? Как теперь ресса Орхард относится к тебе и Идейну?

«Спрашивает, не разоблачили ли демона», — поняла она. И все-таки брат интересовался ее делами, чего не случалось ранее.

— Я не знаю, что делать, — искренне ответила она. — Я хотела быть женой наследника рода, а теперь я жена какого-то Орхарда. Окайо урезала наше содержание, мы теперь для нее не ценнее ковра под ногами или комода…

— Если так хочешь быть женой наследника, разводись. Очаруй Асхэ, выйди за него замуж, и пожалуйста, мечта сбылась! Хотя вот будет номер, если ты все это сделаешь, а найдется еще чей-нибудь внебрачный сын, который станет еще одним наследником!

Ергель был в своем репертуаре неподражаемого и раздражающего насмешника! И от него она хотела получить совет? В висках стрельнуло, Леорой помассировала их, зажмурившись.

— Я вообще не понимаю, почему Асхэ сделали наследником! Идейн ведь племянник Окайо! А Асхэ ей, ну… Никто практически, можно сказать, он даже один из родственников ее предков! Да он даже скорее наш родственник, чем ее!

— Понимаешь ли, — печально начал Ергель, — Асхэ — сын Эдхаса Орхарда, то есть он самый старый из всех них, а значит, все должно было принадлежать ему, а не Окайо.

— Он внебрачный ребенок!

— Но теперь он признанный внебрачный ребенок, Леорой. Поэтому Окайо дала ему то, что не жалко, чтобы не потерять намного больше. Слушай, в конце концов! Если он тебя так раздражает, избавься от него! У тебя это здорово выходит.

Леорой задохнулась и смяла шляпку. Смеялся ли брат над ней или говорил серьезно, он все равно оскорбил ее. Ергель сидел у стены рядом с окном, там, где собралась самая густая тень. Свет, потоком лившийся через окна, золотистой дымкой скрывал его от Леорой. Да как он может оставаться таким спокойным?! Виски опять прострелило болью.

— Ты понимаешь, что мы в опасности? Ниррин выжила! Покушение на нее расследуют! Ты уверен, что никто и ничто не приведет карателя и Орден к тебе?

— Я тебе что, мальчик? — обиделся Ергель, скрестив руки на груди. — Они потонут в той цепочке, через которую я получил яд, там концов не отыскать. А проклятие наложил мой должник из фейри, на него им выйти нереально, так как в остальном он совершенно чист перед законом.

Сомнения точили Леорой, забирали остатки благоразумия и спокойствия. Так много всего упущено… Сначала Байль Вик, а теперь неудачное покушение, расследовать которое взялся как будто весь город. И Леорой должна оставаться спокойной, теперь, когда она и Идейн — никто, просто члены семьи, без какого-то весомого статуса? Шаткое положение!

В один момент все, к чему она приблизилась, бесконечно отдалилось и пропало. Леорой замучила бессонница, ее беспокоил демон, который, казалось, совершенно забыл, кем должен казаться. Тревога, ночами превращавшаяся в панику, не покидала ее ни на мгновение, кожа на руках стала зудеть и чесаться, стоило подумать хоть о какой-нибудь проблеме.

— Знаешь, ты никогда не умела радоваться! — фыркнул Ергель. — Расслабься и живи в свое удовольствие! Ты повысила свое положение в клане, так удержи его. И не дай никому узнать большой секрет нашей семьи.

«Тебе нужно следить за Идейном, а не сидеть здесь и жаловаться на жизнь!» — перевела слова брата Леорой. От ответа ее избавил вошедший с подносом слуга, и она наконец-то напилась воды. Слуга ушел, и каблуки его ботинок оглушительно простучали по полу.

— Я вижу, ты совсем не переживаешь, — Леорой вскинула голову, и все перед глазами закрыл яркий белый свет.

— С чего бы? Леорой, не я использовал демона и отправил Ниррин под суд! Не мне и отвечать.

— Ергель, я без колебаний скажу, кто достал яд для меня, если потребуется!

— Ну, это несравнимо! Я его только достал, а использовала — ты. И вообще, ты меня заставила! Я — жертва твоей тирании.

Все это Ергель сказал медовым голосом. Руки Леорой страшно зачесались.

— Вот как, — упавшим голосом ответила она. — Ясно.

Так и не дождавшись отца, она ушла. Солнце раскалило улицы, и шляпка едва справлялась с защитой от удара, горячий воздух обжигал внутренности, и Леорой старалась дышать как можно более поверхностно, но тогда перед глазами появлялись черные мушки. Вспотевшие руки нестерпимо чесались. Леорой не хотела возвращаться в особняк, но у нее не было ни подруг, ни приятельниц, к которым она могла бы забежать ради легкой беседы. И тем более не существовало человека, с которым она могла бы поговорить о своих тревогах. «Ну, нет! Я еще получу ту жизнь, о которой мечтала!» — решительно подумала она и ускорила шаг.

Не хотела, но вернулась домой и Ниррин. В храм приехал Пирт, и ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда он увидел ее в кресле. Старый слуга поклонился и абсолютно спокойно повез ее к паромобилю, пересадил в него и придерживал всю дорогу до дома, чтобы она не упала.

Лотинда и Таффи ни словом, ни жестом не намекнули на ее новое состояние. Они старательно делали вид, что все в порядке, что ничего не изменилось, они избегали любых разговоров о здоровье не только Ниррин, но и вообще.

Сначала ей было смешно, а потом стало грустно, ведь здоровье от этого не возвращалось. Она не могла сделать без помощи совершенно ничего, разве что еду глотала сама. Ее одевали и раздевали, кормили и поили, умывали и причесывали, возили по дому туда, куда она скажет.

Ниррин пыталась вернуться к делам и добилась некоторого успеха: она хотя бы смогла поговорить с Тейтом, потом с Жиалем и Олленсеном, которые, получив нового управляющего, очень беспокоились. Они знали преданность Тейта и его способности, над заводом навис новый заказ, а Ниррин пропала. На свой страх и риск они приняли нового управляющего, который взял на себя все дела, и ждали вестей от Ниррин. Ниррин успокоила мужчин: они все сделали правильно, ведь она намного сильнее расстроилась бы, если бы из-за ее отсутствия работа встала. Она договорилась, что отныне, как сейчас, все приказы будет отдавать по звонкам, а документы и прочее ей будут присылать.

Намного хуже дело обстояло с другой ее работой.

Несколько дней у Ниррин ушло на то, чтобы решиться и позвонить Рату. Слова о том, в каком она состоянии, пришлось выталкивать из себя, словно пока Ниррин их не произнесла, все еще можно было изменить и исправить. Фейри пришел в ужас и, собственно, больше ничего полезного от него не удалось добиться. Закончив разговор, Ниррин отослала Лотинду на полчаса.

Она бы с радостью пересела на подоконник, но по-прежнему оставалась неподвижной. Руки, лежавшие на подлокотниках, отзывались непредсказуемым образом. И сейчас, желая поднять одну, Ниррин в итоге ударилась о столешницу, ударила саму себя по бедру, ничего при этом не почувствовав. Дернувшись напоследок, рука легла на живот.

Расфари сказал, что все получится обратить, если найдется проклявший ее фейри, но с каждым днем надежда таяла. Если его не нашли сразу, то и не найдут — Ниррин гнала эти мысли каждый вечер, но они возвращались с пробуждением. Собственное бессилие, беспомощность угнетали, ее мир сузился до спальни и кабинета, кабинета и спальни.

И с каждым днем все меньше и меньше хотелось, чтобы ее поднимали из кровати. И так она и поступила, приказав Лотинде не трогать ее, оставить на целый день лежать. Потолок наскучил через полчаса, но желания что-либо делать не появилось. Какой смысл? В таком ущербном состоянии Ниррин могла только ждать новостей. Ждать, что к ней либо приведут фейри, либо скажут, что его невозможно найти.

Пришла Лотинда и покормила ее, следом заглянул Пирт и задал обычные вопросы насчет домашнего хозяйства, Ниррин машинально ответила. Прибежал Таффи, рассказал, чему научился за прошедшее время, Ниррин похвалила мальчика.

После ужина она потребовала не беспокоить. Мозаика на потолке ярко блестела, когда солнечные отсветы попадали на нее, подчеркивая то лазурные, то изумрудные, то светло-розовые фрагменты, и блики в ней вспыхивали, как звездочки, и гасли. Солнце уходило, уходил и свет, его сменили серо-лиловые сумерки, прозрачным шелком затянувшие потолок, и мозаика поблекла, потемнела.

Ночь растворила потолок в своем мрачном нутре, и луна не пришла осветить его. Ниррин не хотела спать — не могла! — и поэтому лежала, смотрела в черноту. Тикали часы. Стало светлеть — темнота посерела, побледнела, а потом рассеялась, и мозаика вновь заблистала.

Лотинда ухаживала за Ниррин, приносила с собой шум разговоров, иногда забегал Таффи, еще более громкий, и Ниррин что-то им механически отвечала. Как только ее возвращали в кровать, перед ней появлялась мозаика и ее переставали волновать настойчивые визитеры, оставался лишь блеск цветных фрагментов, и взгляд ловил каждый блик, каждую яркую вспышку. Потом вновь приходили сумерки, потом — ночь, а за ней — бледный рассвет, переходивший в назойливо яркий день.

Днем Ниррин пытались отвлечь, чем-то занять, и ей невольно приходилось решать и бытовые вопросы, и деловые. Приходил новый управляющий, хотел познакомиться, но Ниррин приказала ему передать все, что он хотел сказать, через Пирта. Через дворецкого управляющий получил ответ и убрался.

— Госпожа, многие звонят вам… — начал дворецкий.

— Отвечайте, что я не хочу ни с кем разговаривать. И я запрещаю вам и остальным слугам говорить что-либо о моем здоровье.

Завитушки в углах мозаичного узора немного выцвели, Ниррин нашла даже пару сколов. Пирт ушел.

Назойливый день сменялся бесконечным, томительным вечером, который вместе со сгущавшимися тенями и долгими сумерками приносил полные отчаяния, изматывавшие мысли. А если ничего не изменится? Если Ниррин навсегда останется такой, останется калекой, неспособной даже свести счеты с жизнью иначе, чем голоданием? Что она будет делать, если ей придется и дальше жить так? Но разве можно это мучительное состояние, это несоответствие ее желаний и возможностей, называть жизнью?

Ниррин боялась заснуть — и жаждала забвения. В темноте она как будто лишалась зрения, ей оставался только голос, и она начинала разговаривать сама с собой. Она боялась, что сны принесут яркие картины прошлого, где собственное тело подчинялось ей, она желала заснуть, чтобы не изводить себя мыслями хоть какое-то время, она металась из крайности в крайность, и больше всего хотелось, чтобы рядом появился кто-нибудь. Хотелось, чтобы рядом кто-нибудь сидел и говорил — неважно что, но непременно ласковое.

Ниррин проваливалась в поверхностный, беспокойный сон, и его прерывали звуки собственного голоса — она звала Асхэ и просыпалась, как будто вот-вот должны прозвучать тихие шаги, как будто он на самом деле мог прийти. Когда сон отступал, и мысли вновь роем набрасывались на Ниррин, она мгновенно вспоминала, что Асхэ уехал в другой дом, в другое место, и что вряд ли Окайо отпустит его.

Лихорадочную ночь сменяло серое утро, и Ниррин встречала его, доведенная до полного изнурения, и тогда приходил глубокий, но короткий сон.

И все начиналось заново.

Она совершенно одна, и только слуги, как могли, пытались облегчить ее дни. Но — кто они? Не семья, наемные работники, и у каждого из них есть в жизни нечто другое, нечто более важное, чем немощная госпожа.

У Ниррин не осталось ничего.

Мать, отец и брат мертвы.

Ее родственники отказались от нее.

Асхэ, столько лет находившийся рядом, заслужил собственную жизнь, и Ниррин понимала, как много у него дел, понимала, почему ему сложно приехать. Она понимала, что дала ему все, что смогла, и теперь имела право лишь наблюдать. Но все-таки она тосковала; все понимая, желала встречи, желала помощи. Потом она вспоминала, что магия Асхэ ничего не сделает, только подарит сон-видение о прекрасных былых временах, и Ниррин желала этого сна и одновременно боялась его.

Ей оставалось лишь лежать и ждать, что будет дальше, и мучиться, гореть от страданий, тонуть в отчаянии. Из этого круга ее вырвал звонок Кедеэрна, и Ниррин пришлось объясняться с ним.

— Орден ведет расследование. Ниррин, это дело не закроют, пока не найдут преступника, — он был краток, но от пары слов вновь в душе затеплилась надежда.

Ниррин сидела в кабинете перед черной пленкой экрана, на которой затихли круги, потому что ей было нечего сказать, а Кедеэрн молчал.

— Ты уволишься из мастерской? Пока Рат оформил тебе бессрочный отпуск.

Ниррин как молнией ударило. Уволиться из мастерской… Последняя нить, связывавшая ее со здоровой жизнью, могла лопнуть.

— Я попробую что-нибудь придумать, — упавшим голосом ответила она, позади переступил с ноги на ногу Пирт. — Я должна закончить начатое.

— Буду ждать твоего успеха, — попрощался фейри и завершил звонок.

— Пирт, помогите мне. От вас потребуется все ваше внимание!

С набором текстовых заметок, звонками, поиском в Сети по ее указаниям справился бы не только Пирт, но и Таффи, хотя мальчику пришлось бы диктовать слова по буквам. Однако с самым простым чертежом старый слуга едва совладал, хоть Ниррин медленно и по несколько раз проговаривала каждое действие, которое он должен был совершить.

Понятия углов, градусов, точек пересечения, радиусов, поверхностей, проекций и видов — дворецкий не знал элементарной геометрии, что делало их взаимопонимание практически невозможным. Но все же Ниррин пыталась три дня подряд создать что-то руками Пирта. Когда они оба замучились, его сменила Лотинда, и все повторилось. Фейри понимала еще меньше, и с ней Ниррин хватило одного дня страданий. Следом Таффи с энтузиазмом принялся за дело. Мальчишке нравилось осваивать новое, ум у него оказался живой и хваткий, но это не компенсировало отсутствия знаний. Ниррин могла только посоветовать ему изучить учебник геометрии и черчения, но на это уйдет минимум год…

И вновь она вернулась в спальню, к мозаике на потолке, вернулась к своим терзаниям, и от этого даже стало легче. Страдания выматывали, но поддаться саморазрушению оказалось намного легче, чем бороться, придумывать выходы из ситуации и разочаровываться в них.

— Госпожа, почему бы вам не нанять сведущего человека, который выполнял бы за вас чертежи? Как я понимаю, вам подойдет даже ученик или студент, ведь вы будете им полностью руководить, — предложил Пирт.

Ниррин оцепенела, все ее существо взбунтовалось против идеи дворецкого. Ее видели только слуги, преданные ей и проверенные временем, и ужасающей до дрожи казалась мысль предстать перед кем-нибудь еще в таком ущербном виде. Другие люди не будут обходительны, наверняка она увидит то же самое, через что прошел Идейн: страх, непонимание, как обращаться с калекой, увидит тайную, подлую радость, что плохо Ниррин, а не тому, кто пришел к ней.

Что страшнее — показаться уязвимой или навсегда лишиться возможности воплощать в жизнь собственные идеи?

Ниррин долго торговалась с собой, и закончилось все договором, что Лекс и Ойр будут заходить к ней и помогать с чертежами — никому другому нельзя было доверить перенесение идей из головы Ниррин на экран.

И в назначенный день Лотинда отвезла Ниррин в кабинет заранее, задолго до прихода фейри.

— Вам что-то нужно, госпожа?

— Нет, Ло, иди, — ответила она, качнув головой.

Дверь за служанкой закрылась. Монотонно тикали часы, не желая ускорить ход времени. Ниррин рассмотрела в деталях свой стол, ящики, диванчик, переставленное в сторону кресло…

Пирт постучал.

— Госпожа Орхард, к вам Ойр.

Она задавила порыв смолчать или же приказать увести его, отменить встречу.

— Пусть входит, — ответила она и напряглась.

Старинная, с потрескавшимся лаком дверь медленно отворилась. Ойр не вошел — вихрем ворвался в ее одинаковые дни со словами:

— Ну, ты и мастер придумывать работу! Я — и в простые чертежники угодил по твоей воле! И Рат это одобрил!

От его ворчания, карикатурно нахмуренного вида почему-то Ниррин испытала облегчение. Ойр был самим собой — шумным, язвительным и зачастую недовольным, в этой части жизни ничего не изменилось.

— Если ты думаешь, что я по доброте душевной теперь любую твою идею назову великолепной, то ошибаешься! Лекс, кстати, того же мнения. Так что я и пальцем не пошевелю, пока меня не устроит то, что ты говоришь!

Объявляя условия, он открыл экран инфопанели и, быстро сориентировавшись, нашел все нужное. Ойр развернулся к Ниррин и взглядом приказал начинать.

— Идею протезов вы поддержали, — заметила она.

С фейри дело пошло намного легче и приятнее, потому что какие-то моменты ему даже не требовалось объяснять, и тогда Ниррин звала Лотинду, чтобы напоила ее — горло быстро уставало и пересыхало. Когда Ойр заканчивал элемент, она принималась размышлять вслух, и тогда фейри или соглашался, или дополнял, или предлагал что-то от себя.

— Ты мог бы стать хорошим конструктором, Ойр, — сказала она, когда фейри закончил эскиз.

— Мне больше нравится работать руками и магией, чем мозгами и… э… на экране!

Светлые волосы Ойр взлохматил, пока думал, жилет расстегнул, потому что в закрытом кабинете было очень душно, и даже открытое окно не спасало — лето как будто хотело извести город жарой.

— Останешься на ужин? — спросила Ниррин, но Ойр, посмотрев на часы, помотал головой.

— Нет, я обещал матери прийти пораньше, так что заканчиваем на сегодня, ладно?

— Хорошо, — согласилась Ниррин.

Ей не хотелось, чтобы Ойр уходил, но она никак не могла его остановить или задержать — ни словом, ни действием. Как сначала она боялась встречи, так теперь боялась остаться одна. Ойр превратил эти несколько часов в какую-то игру, он погрузил ее в работу и постоянно задавал вопросы, чтобы не оставалось ни секунды на другие мысли. Ниррин некогда было рассматривать фейри и искать в его глазах презрение или отвращение, ей некогда было сокрушаться, что она сама не может ничего начертить…

— Спасибо, Ойр, — сказала она фейри.

Обернувшись в дверях, он удивился:

— За что? Мы просто работали. В следующий раз придет Лекс, готовься! Знай, мы оба верим, что ты выздоровеешь, ты должна выздороветь ради наших рук! Мы их в мозоли сотрем, если будем все за тебя делать!

И, погрозив ей на прощание пальцем, Ойр ушел. Дверь медленно закрылась, ярко вспыхнул лак, поймав какой-то отблеск, и удушливый жар живым существом вполз в тихий кабинет. Счастье момента развеялось, и Ниррин вновь осталась наедине со своими терзаниями.

— Госпожа, время ужинать! — и Лотинда отвлекла ее, забрала из кабинета вниз, где в затемненной столовой сохранялись остатки ночной прохлады.

Дни наполнились каким-то смыслом, работа как-то пошла. С управляющим и его помощниками и Ниррин общалась через звонки и письма, как и с Тейтом. Лекс и Ойр помогали ей с разработкой протезов, заодно рассказывали, как продвигалась работа над птицами.

Все вроде бы наладилось, но каждую ночь Ниррин плакала, всматриваясь в черную пустоту на месте потолочной мозаики, и не понимала, почему. Она закрывала глаза, но слезы продолжали литься, стекали по щекам на подушку, которая, пропитываясь ими, становилась мокрой и неприятной.

Так и не сумев в очередной раз заснуть, Ниррин воспаленными глазами смотрела, как проявлялась из серости мозаика. Веки опухли, чесались, но она ничего не могла и не хотела сделать. Она не звала пересохшими, искусанными губами Лотинду, она не звала Пирта или Асхэ — лежала, погребенная осознанием простой истины, что все стало бессмысленно. Напрасно. Бесполезно.

Все ее желания обратились в прах — а были ли они важны?

Желание мести змеей ворочалось в груди, отравляло каждый ее день, но эта змея словно лишилась яда и лишь вздыхала, что дело стоит довести до конца. Желание унизить и раздавить Леорой и Идейна трансформировалось в непонятную, пустую злобу, тлевшую глубоко внутри.

Ниррин завершала все что, что начала будто в прошлой жизни, механически, из необходимости, без прежнего желания. Что она будет делать, когда состоится суд, когда будут проданы птицы и созданы протезы? Чем займется, будучи заложницей дома и своего положения?

Ниррин пыталась заглянуть в будущее, но видела лишь тьму и мрак. Видела пустоту. Будущего не существовало, его стерло проклятие, а она не могла найти ни сил, ни причин, чтобы бороться и что-то планировать. Что она могла сделать? И ради кого?

Бесконечные дни уже тянулись как столетия. А если дни превратятся в годы, бесчисленные годы одинокого заточения, наполненного лишь ожиданием вестей?

Опустевший дом отвечал молчанием на все вопросы.

Новый день не принес никаких забот: «Олион» работал над заказом, ее решения не требовались, фейри трудились в мастерской, и даже у Пирта не было ни одного вопроса по хозяйству.

Ниррин потребовала у Лотинды отвезти ее в кабинет, так как вспомнила об одном важном деле, которое требовалось завершить.

— Отправь вызов и уйди, — приказала Ниррин.

Уго Орхард долго не отвечал на звонок.

— Ниррин? — неуверенно спросил он.

— Верно, ресс Орхард, — круги расходились по пленке, и Ниррин смотрела в их центр. — Я скажу вам кое-что очень важное. Вы один? Если нет, выгоните всех.

— Я один, говори, Ниррин, — озадаченный голос дяди.

Ниррин сделала глубокий вдох. Она просто должна завершить начатое, и завершить достойно.

— Я думаю, вы понимаете, ресс, что Асхэ Орхард будет претендовать на место главы рода в будущем. Я не хочу, чтобы его хоть что-то огорчило, поэтому, ресс, покиньте ряды «Даллахана» и порвите все связи с повстанцами. Если на род Орхардов падет хоть малейшее подозрение со стороны Ордена Туата, я сразу же выдам вас инквизитору ше'Ати. Я не буду колебаться ни мгновения.

Ниррин не стала слушать возражения дяди о том, что она все неправильно поняла и вообще подозревает совершенно невиновного человека, которого кто-то пытался неудачно разыграть. Она позвала Лотинду, и та завершила звонок.

Ниррин сделала последнее, что могла, для Асхэ и его будущего. Достаточно ли этого для его защиты? Достаточно ли, чтобы облегчить его жизнь? И опять Ниррин оставалось только ждать, какие всходы дадут посаженные ей семена.

Ниррин попросила оставить ее в кабинете, и Лотинда удалилась, предложив еды или питья, но она отказалась ото всего.

«Я завершу все начатое. Обязательно завершу. Надо только подождать. Я все закончу, и достаточно», — повторяла она, наблюдая, как красота интерьера блекнет, сереет в наступающих сумерках. Впереди были лишь бессмысленные годы одиночества и работы, работы и одиночества.

Ради близких она сделала бы что угодно даже в таком жалком виде, но ее оторвали от рода и лишили семьи. Выбросили. Растоптали. Уничтожили. Ниррин не видела ничего, что могло бы вернуть ей желание жить. Вернется ли оно, если Орден Туата найдет фейри и с нее снимут проклятие? Что она будет делать после суда? Ради чего она будет жить потом?

Колючие мурашки пробежались волной по затылку, и Ниррин уже без страха, с обреченностью прозревшего заглянула в бездну, где открылось новое дно, еще более черное, еще более трагичное. Гибельное.

Глава 23

Хезекин встретился с Оифой в суде, и они заняли одну из комнат ожидания. Тусклый свет облачного утра серостью заполнял помещение, и пыль на подоконниках и стеклах выглядела липкой, неистребимой грязью.

— Мда, хороши мы… — Оифа почесал затылок и широко зевнул.

Хезекин с кругами под глазами потер переносицу и зевнул следом — сколько они уже нормально не спали? И самое плохое, что отдыха не предвиделось.

Зевнув еще раз, Оифа собрался с силами и рассказал, что нашелся посыльный, доставивший письмо в дом Ниррин. Какой-то мужик хорошенько заплатил, чтобы он отнес его куда надо.

— Стервецы хорошо все продумали! — восхитился Оифа. — Случайный человек, выбранный из толпы…

Хезекин провел пальцем по подоконнику и посмотрел на собравшийся комок пыли. Если это был случайный человек, то как об этом узнал Оифа? Он обернулся к карателю, и тот хмыкнул.

— Денег ему предложили много, да вроде как и безобидная штука это — письмо доставить, поэтому он согласился. Но слухами земля полнится, Хезекин, и везде уже говорят об отравлении Ниррин, в Сети чего только не нафантазировали! А у посыльного нашего совесть оказалась, представляешь? Он сам к карателям обратился, чтобы рассказать о письме! Он не знал, поможет это или нет, но все равно пришел! Говорил, что не хочет покрывать преступление! Но очень просил не сажать его, раз сам явился.

Неужели успех? Неужели наконец-то нашелся след, который поможет раскрыть преступление?

— Он рассказал что-то о том, кто вручил ему письмо? Может, ему все-таки запомнилось что-нибудь? — спросил Хезекин с волнением.

— А как же! — кивнул довольный каратель. — В обмен та то, что мы его не посадим, все выболтал! Лица посыльный не видел, потому что он был в капюшоне, фигура самая обычная, исключить можно только совсем мальчишек и глубоких стариков. Но у мужика того кольцо приметное было на указательном пальце, серебряное с гравировкой и эмалью, явно привык таскать его все время на себе и не подумал снять перед таким делом.

Хезекин расстроился. Кольцо с гравировкой и эмалью они будут искать до скончания веков! И в то же время какое-то смутное воспоминание забрезжило в голове, вроде бы кто-то схватил Хезекина за плечо, остановил… Но кто? Где? Когда? И почему это ассоциировалось с кольцом?

— Еще новости есть? Например, о яде?

— Есть. Такие же бесполезные, — вздохнул каратель. — Магазинчик-то я нашел, где такую гадость купить можно… Да толку? Хозяин там — очень важная персона, к нему не подобраться. И дело у него поставлено великолепно! Сам он абсолютно чист, потому что напрямую никому не продает ничего незаконного, на складе чисто, где хранит яды — выяснить невозможно. А при магазине еще и антимаг живет, то есть артефакты там никакие не применить! Зашел я и с другой стороны, с тех, кто ему помогает продавать. Так там человек тридцать, и один ссылается на другого, другой на третьего, третий на десятого, десятый на первого, а первый меняет показания и ссылается на тридцатого! Я как дурак от одного к другому метался, пока не понял, что это у них отлаженная схема! И сделать-то ничего не могу, чисты они все, не пойманы ни на чем.

Мужчины вздохнули и еще раз синхронно зевнули. Итог тяжелой работы — неизвестность, можно сказать, что результата не было. Ни у них, ни у Ордена.

Обсудив, что делать дальше, они пошли на очередной суд, где хотя бы на несколько часов отвлеклись от запутанного и ставшего безнадежным дела. После Хезекин съездил к Окайо и узнал, что трое из пяти следивших за Идейном погибли при странных обстоятельствах.

— Я решила сделать перерыв. Он явно что-то подозревает, пусть ослабит бдительность, иначе я лишусь всех своих людей, — таким был краткий ответ Окайо, и Хезекину пришлось довольствоваться им.

Он шел по улицам Серебряной Руды и размышлял, хоть внезапная жара совершенно не способствовала этому. Раскаленный воздух как будто нашептывал бросить все дела, расслабиться, купить в кафе стакан прохладного сока или даже порцию льда. Погода располагала к тому, чтобы сидеть где-нибудь в тени или неспешно прогуливаться вечерней порой, когда жар ослабеет, оставит лишь приятное, парное тепло.

Но он не мог. Не мог бросить все, забыть хоть на мгновение, заняться чем-то другим, и изнуряющая жара, что превращала мысли в кашу, лишь злила и раздражала, и Хезекин собирал последние силы, чтобы не поддаться природе. Кольцо! Он должен вспомнить, он должен все вспомнить и понять. Кто схватил его за плечо? Где? Когда? И почему кольцо кажется таким важным, как будто он знаком с его обладателем?

Мысли пошли по кругу, по кругу пошел и Хезекин: лучше мерить шагами улицы, чем заходить в парки или скверы, где кусты и деревья, разогретые так, что можно было обжечься, лишь усугубляли жар летнего дня.

Кольцо. Кольцо с эмалью. Серебряное кольцо. Хезекин так упорно пытался уловить смутные воспоминания, освежить их, вытащить на свет, что разболелась голова. Утомленный работой и дорогой под палящим солнцем, он зашел в кафе и взял стакан холодного, кислого сока. После первого же глотка свело зубы, а внутренности обожгло морозом, зато в голове мгновенно прояснилось.

Увы, холод не помог вспомнить ничего нужного, и Хезекин переключился на проблему, как найти нужное кольцо и его обладателя. Единственный вариант — найти того, кто со слов посыльного зарисует кольцо, а дальше ходить с этим изображением, показывать везде, где можно, и надеяться, что повезет…

Но раз Хезекин подозревал Харджей, то не правильнее было бы нанести им визит по какому-нибудь надуманному поводу? Может, там сразу и найдется обладатель кольца.

Хезекин не верил, что кто-то другой, а не Харджи, отравил Ниррин, но не мог позволить подозрениям ослепить его. Только вот, если нет никаких зацепок, почему бы не пойти от противного? Если он не увидит ни у одного из Харджей кольца, значит, будет усиленно искать другого преступника.

Идея понравилась Хезекину, и он наконец-то вырвался из размышлений и увидел, что пришел к особняку Ниррин. У него не было ни срочного дела, ни отговорки, которая требовала бы немедленно бежать отсюда, исчезнуть и даже не пытаться зайти в гости. Он стоял, не сходя на дорожку, ведущую к дому. Слишком многое разделило их: обман Ниррин, его внутренние противоречия, а теперь и то, что он ни разу ей не позвонил, ни разу не навестил ни в храме, ни здесь.

Пропасть между ними стала безграничной и непреодолимой, и все же он хотел увидеть Ниррин. Жизнь в Железной Руде не сломала ее, но выдержит ли она и это испытание? И что они все будут делать, если Ниррин так и останется обездвиженной?

И этой мысли было достаточно, чтобы желание отдохнуть пропало совершенно. Если Орден Туата не достигнет никакого успеха в ближайшие дни, Хезекин сам будет искать проклявшего фейри.

Первый шаг на дорожку к дому оказался самым тяжелым, и ту минуту, что он шел к дверям, Хезекин думал, как себя вести. Что говорить? А если она не захочет его видеть?

Дворецкий открыл ему.

— Здравствуйте, Пирт, не спешите к Ниррин. Я хотел для начала узнать у вас, как она?

— Госпожа запретила говорить о ее здоровье, — с грустью ответил дворецкий.

— Тогда расскажите мне, какое у нее настроение. Чем она занимается?

Пирт только тяжело вздохнул:

— Ресс Лит, может быть, я сообщу госпоже о вашем приходе?

— Вы считаете, нам стоит встретиться? — старый слуга кивнул. — Хорошо.

Пока Хезекин ждал, к нему вышли и Лотинда, и Таффи, и оба искренне поинтересовались его здоровьем. Каким-то чудом Хезекин не забыл о ране и даже вовремя являлся на осмотры в госпиталь.

— Швы сняли, уже все в порядке, — ответил он им. — Расскажите мне, как Ниррин?

И все повторилось: слуги отводили глаза и молчали, но Хезекин чувствовал, что и без того мрачная атмосфера дома стала еще тяжелее.

— Ей плохо, ресс, — прошептала Лотинда и, закусив губу, убежала, поскольку заметила Пирта.

— Госпожа Орхард согласилась на встречу с вами, — доложил он.

Лестница показалась бесконечной, а слуга шел медленно-медленно, как будто давал время подготовиться, настроиться. Перед кабинетом Пирт замедлился еще больше. Взявшись за дверную ручку, повернулся к Хезекину, и в его глазах отчетливей всего читался страх.

В кабинете не изменилось ничего, совершенно, и даже Ниррин, сидевшая за столом, выглядела обычно… Если не заметить, что мягкое кресло сменило другое, с колесами.

Она смотрела настороженно, с опаской, чуть наклонив голову вперед.

— Здравствуй, Ниррин. Как ты?

— Думаю, ты пришел по делу, так давай к нему и перейдем.

За этими словами, за холодным тоном чувствовалась невыносимая, неимоверная боль. Эта боль, подавляемая и тайная, все равно просачивалась наружу, как луч света, который всегда находит щель между шторами и проникает в темную комнату.

— Сначала я хотел бы услышать, как ты себя чувствуешь.

Ниррин знала, что рано или поздно им придется увидеться: дело есть дело, и она не могла подвести Хезекина еще больше, поэтому согласилась на встречу. Она обещала помочь, и она должна сдержать слово. Она не должна вредить Хезекину еще больше. И совершенно неожиданным при этом выглядел его интерес ее самочувствием.

— Я обидела тебя и не собираюсь извиняться за свои действия. И ты при этом спрашиваешь, как мои дела?

— Да, спрашиваю. И ты не права, я не обижался, — спокойно ответил он. — Было неприятно от того, что ты не доверяешь мне, но я это принял. В конце концов, нас связывает только дело. Ниррин, я уже знаю, что Идейн — демон.

Если в стол ударила бы молния или за окном появился бы золотой дракон, Ниррин вряд ли бы так сильно испугалась.

— Откуда? — шепотом выдохнула она вопрос.

— Кедеэрн ше'Ати очень удивился, когда понял, что я знаю о Ри, но ничего не знаю об Идейне.

Ниррин прикрыла глаза — она не могла смотреть на Хезекина от стыда, от неловкости и… от ужаса. Тот секрет, который она надеялась сохранить до суда, вышел на свет столь некрасивым и неприятным способом. Все выглядело так отвратительно, так ужасно, что могли ли хоть какие-нибудь слова оправдать ее? Недоразумение росло, и от этого становилось больно.

— Я обещала тебе помочь, но прежде должна была лишить Идейна и Леорой их положения. Я должна была сделать это до суда, поэтому я промолчала, — с горечью сказала она и поняла, что это были неправильные слова.

Хезекин не понимал, что пыталась объяснить Ниррин.

— Ты не доверяешь мне, поэтому и не подумала, что мы могли бы договориться. Это логично.

Ниррин возразила:

— Дело не в доверии! — и замолчала, резко, словно не могла позволить себе правду.

— А в чем?

Хезекин хотел спросить, как дела, коротко рассказать о расследовании, о подготовке к суду и обойти тему демона, однако все перевернулось с ног на голову. Ниррин посмотрела ему в глаза, и он увидел ту решимость, которой она обладала. Он увидел ту Ниррин, которая всегда честно отвечала на вопросы, какими бы неудобными они ни были.

— Я не хотела, чтобы ты знал о моих планах... — она нахмурилась на секунду, подбирая слова. — Я не хотела, чтобы ты знал меня с такой стороны. Со стороны растоптанной женщины, которая, получив деньги и силу, первым делом решила отомстить. Но, как видишь, жизнь поставила меня в еще более унизительное положение. Конечно, это не оправдание моему поступку.

Пропасть между ними не исчезла, но появился крепкий мостик от одного края до другого, и в конце него Хезекин увидел Ниррин надломленной. Боль и отчаяние наметили морщины на переносице, опустили уголки губ, словно улыбка не должна никогда больше появиться на ее лице. Проблемы и беды появлялись то по очереди, то вместе, и с каждым разом становились тяжелее, сложнее, словно сама жизнь хотела сломить Ниррин.

Допустить этого Хезекин не мог, а мог перейти пропасть по мостику к тому, кто отчаянно нуждался в поддержке.

— Ниррин, не мне судить и оценивать твои поступки. Мы с тобой и наши жизни различны. Я могу лишь попросить, если это возможно, больше ничего не скрывать, потому что хочу помогать тебе, а не мешать.

Ниррин показалось, что в кабинете посветлело. Или это скорбь и печаль, собравшиеся вокруг нее плотным коконом, наконец-то рассеялись?

— Если ты не Ат, спустившийся на землю, то я не знаю, откуда в тебе столько милосердия, — выдохнула Ниррин.

Иногда, посреди ночи, робкая мысль извиниться и позвать Хезекина вместо Асхэ приходила в голову, но ее всегда прогоняли сомнения и страхи. Вновь слезы обожгли ее щеки. Если бы только она могла… Она бы подошла к Хезекину и, протянув руки, обняла бы, прижалась бы к нему. Хезекин принимал ее, никогда не осуждая, он слушал и слышал, он никогда не пытался обмануть ее и помогал, просто помогал, не требуя ничего взамен. Рука сама поднялась, но, как обычно, вместо жеста в сторону Хезекина вышло нечто непонятное и дрожащее. Он не стал долго думать — подошел и, развернув кресло, взял ее на руки, сел на диванчик. Ниррин опять попыталась обнять его — руки дергались, и Хезекин сам уложил их кольцом вокруг своей шеи, придержал, пока они не успокоились.

Ниррин уперлась носом в жесткий воротник рубашки. В его руках стало легче, неизмеримо легче и спокойнее, и все ночи, все страдания отдалились.

— Не я милосерден — ты слишком строга к себе, — Ниррин улыбнулась, услышав его глубокий голос, рождавшийся в груди, где так спокойно, так уверенно билось родное сердце.

— А как иначе, Хезекин? От моих решений зависит будущее не одного человека, и я не принадлежу себе. Я не могу быть безрассудной. Вернее, не могла быть. Я боюсь, что навсегда останусь такой, неполноценной и никому не нужной… Я боюсь спать, потому что ночь приносит лишь страдания. Я боюсь просыпаться, потому что день может принести плохие новости. Я боялась твоего визита, но спасибо, что ты пришел…

Хезекин слушал тихое признание доведенного до полного отчаяния человека и гладил Ниррин по спине.

— Проклявший тебя фейри найдется. Обещаю. Все будет в порядке.

И Ниррин верила его словам, как ничьим другим. Верила, что будет лучший день, что будет лучший год. Верила, что ее страхи напрасны и преодолимы. И чем больше она верила, тем сильнее ей хотелось помочь Хезекину хоть чем-нибудь.

— На груди Идейна есть печать демона. Я видела ее своими глазами, — глухо призналась она спустя время, когда тепло живого человека рядом перестало затмевать все мысли. — Но, пожалуйста, не сообщай пока об этом Ордену. Я хочу разоблачить Идейна на суде. Нельзя, чтобы Орден Туата забрал его раньше.

— Хорошо, — согласился Хезекин и заметил, как за окном стало темнеть. — Могу я остаться на ночь?

— Конечно…

И впервые ночь для Ниррин прошла спокойно. Тихий, глубокий сон пришел к ней почти сразу, и не было ни слез, ни мучительных мыслей, ни долгого разглядывания мозаики, потому что она знала, что через стенку спал Хезекин, знала, что могла позвать его в любой момент, и он бы пришел, чтобы успокоить ее.

Впервые за долгое время утром завтрак накрыли в столовой, где раздвинули шторы, и старый интерьер словно помолодел. Там, где раньше все казалось выцветшим и поблекшим, теперь читались нежные, пастельные оттенки.

Хезекин поел быстро, его уже искал Гердор Дорс. Посмотрев на нетронутые тарелки Ниррин, он поднялся из-за стола.

— Желаю приятного аппетита, но мне уже пора. Я еще зайду, Ниррин.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Пирт пошел провожать гостя, а к Ниррин подошла Лотинда и взяла ложку. Чудеса закончились, и вернулась ее реальность, где без помощи она не могла даже поесть.

— Дай мне ложку, — приказала Лотинде, и фейри вложила столовый прибор ей в руку, сжав ее пальцы своими. — Отпусти.

Пяти бесплодных попыток донести пустую ложку до рта хватило, чтобы бросить затею. Три раза ложка упала, дважды Ниррин чуть не ткнула ей Лотинду в живот и грудь.

— Может быть, вашему телу нужно напомнить, как правильно двигаться, госпожа? — предположила фейри, зажимая в ее руке новую ложку.

Пять штук лежали рядком на столе, и Таффи, заметив, с какой злобой на них посмотрела Ниррин, спешно собрал их и унес. В это время Лотинда, держа ее руку своей, зачерпнула кашу и поднесла к лицу.

— Нет, лучше ты сама все делай.

Смотреть, как ее рукой управляли, оказалось намного хуже, чем принимать помощь. Лотинда медленно кормила Ниррин, и блестящая серебряная ложка то ныряла в тарелку, то оказывалась у губ.

«Я принимаю помощь и жду, пока все за меня сделают другие. Завод я доверила управляющим, поиски преступника — Хезекину, свое тело — слугам, а вместо моих рук чертежи выполняют фейри. Опять за меня делают, за меня решают, а я жду, жду какого-то чуда… Достаточно! Асхэ прав, мне нужно бороться за собственную жизнь, иначе… Иначе только смерть!» — и Ниррин приказала Лотинде закончить с завтраком. Выпив с ее помощью полкружечки чая, она позвала Пирта.

— Пирт, вам я доверяю очень важное дело. Найдите всех известных врачей, свяжитесь с ними и опишите мою проблему, после доложите, кто из них согласится меня лечить.

— Слушаюсь, госпожа! — и он немедленно отправился выполнять поручение.

Лотинда ушла помогать Таффи на кухню, и Ниррин осталась в полном одиночестве. Солнце медленно шло по небосводу, вытянутые световые силуэты окон перемещались по белоснежному столу, и один вплотную подобрался к Ниррин, перечеркнутый тенью оконного переплета.

«Как давно я безусловно верю в магию и слова фейри? Яд был — факт, но лечить его последствия должны врачи. А проклятие? С чего я взяла, что оно существует? Расфари мог соврать о нем, чтобы мне было легче!» — мысли разогнались, голова прояснилась, и Ниррин увидела, что чуть не повторила путь своего брата. Еще немного отчаяния, еще немного одинаковых, полных боли дней, и она бы сдалась.

Свет упал на Ниррин, ярко высветив ее бледную руку на подлокотнике, а следом на нее переползла тень оконного переплета, похожая на решетку в тюрьме. Озноб пробежал по шее от мысли, что она заперлась бы в особняке, и вся ее жизнь сузилась бы до длинных, пустых коридоров, всегда одинаковых, до воспоминаний, которые наполняли дом. Она стала бы еще одним привидением, навсегда затерявшимся здесь.

— К вам ресс Орхард, госпожа! — доложил от входа в столовую Таффи излишне громко.

— Кто именно? — уточнила она, и мальчик покраснел, поняв ошибку.

— К вам ресс Асхэ Орхард, госпожа! Он просит о встрече, — исправился Таффи.

— Проведи его в гостиную и позови кого-нибудь, чтобы меня туда перевезли, — приказала она.

— Госпожа, вы меня обижаете! Я сильный! Ресс подождет, а я и сам доставлю вас в лучшем виде!

И, не слушая протестов, он с сопением взялся толкать кресло вместе с Ниррин. И справился. Таффи и правда был очень сильным ребенком.

— А теперь пригласи ресса. Он желанный гость в моем доме, и его не нужно мучить ожиданием, — с улыбкой заметила Ниррин. — Позже я тебе расскажу, кого необходимо минимум пятнадцать минут держать у входа.

Пока Ниррин и Таффи переговаривались, Асхэ стоял у лестницы, чувствуя себя совершенно глупо. Двери ему открыл мальчик, который, как положено, попросил ожидать решения хозяйки дома, поскольку встреча не была назначена. И вот он стоял и ждал, не зная, имеет ли право пройти дальше самостоятельно? Должен ли он теперь всегда и везде считаться с правилами?

Окайо требовала, чтобы он стал идеальным рессом, и это давление ощущалось ежесекундно, даже теперь, когда Асхэ оказался далеко от жуткого особняка.

Он впервые пропустил завтрак и теперь не знал, что будет дальше, ведь вечер перед этим прошел отвратительно. Окайо вернулась домой очень поздно и отклонила его просьбу о разговоре, передала через слуг, что слишком устала, однако Асхэ настоял на своем — просто встал под дверьми ее спальни и отказался уходить.

— Дела я решаю только в кабинете. Иди туда, — приказала вышедшая Окайо, прическу которой уже успела разобрать служанка, и ее длинные волосы с сединой обрамили лицо.

В кабинет она пришла спустя полчаса, открыла его ключом и села за стол, как обычно властная и величественная. Она зажгла пару кристаллов, и их свет иллюзорно смягчил обстановку. Асхэ, разозленный последними днями, не собирался говорить любезно:

— Ресса Орхард, я вам не слуга и не заложник. Я уже много раз просил дать мне хотя бы свободные полдня, и каждый раз вы отказывали.

Лицо Окайо исказила жуткая улыбка. Она словно ждала этого момента, и слова, заготовленные ей, прозвучали так, будто их репетировали днями напролет. Они прозвучали так, словно Окайо всю жизнь говорила их. Говорила самой себе.

— Ты стал наследником, Асхэ, и ты хочешь встать во главе рода. Ты будешь отвечать за людей, ты будешь отвечать за стабильную работу фабрики крови, потому что она кормит род. У тебя не должно быть других желаний, кроме процветания рода. У тебя нет права на отдых, у тебя больше нет собственной жизни.

Асхэ прищурился. Окайо совершенно точно ждала от него возмущения, бунта, злости, он по лицу видел, что у нее готовы ответы на все возможные возражения. Его испытывали, его… дрессировали. Как раньше Окайо учила Ниррин, так теперь взялась за него и даже не подумала изменить подход. Довести человека и заставить делать невозможное — вот ее метод. Этого могла не увидеть Ниррин, но не мог не заметить он.

— Ресса Орхард, похоже, вы забыли кое-что важное, — спокойно ответил Асхэ. — Я рос не в условиях достатка и сытости, поэтому уже умею выживать и не сдамся под давлением обстоятельств. Я жду, что вы научите меня ориентироваться в вашем клановом обществе и поможете разобраться в нем, чтобы понимать, кто — условный друг, а кто — условный враг. Я не Ниррин, ресса Орхард, и закалять мой характер не нужно.

Окайо молчала. Сначала она слушала Асхэ с улыбкой, но в конце ее губы вытянулись в нитку и исчезли с лица.

— Я никому не верю на слово, Асхэ. Допустим, сегодня ты доказал, что способен видеть причины и цели чужих поступков. Но ты все равно больше не принадлежишь себе. Ты должен почувствовать это, осознать и принять. Благо рода выше твоей жизни и твоих сиюминутных желаний!

Она поднялась и оперлась на стол. Ее слова можно было высечь в камне — так сильно Окайо в них верила. И в этом Асхэ видел ее ошибку.

— Нет, ресса Орхард. Это вы сами для себя поставили род выше собственной жизни, но мы не договаривались, что я стану вашей копией, — он покачал головой. — Я стану достойным наследником, но не буду вести дела точно так, как вы. Благо рода — моя цель, забота о людях одной со мной крови — мой долг. Но все это лишь, — Асхэ сделал щелчок пальцами, — часть моей жизни. Часть, ресса Орхард, важная, необходимая, но не единственная. Даже, скорее, все это будет моей работой. Ресса, у меня будет собственная семья, у меня будут друзья и все, что я пожелаю, нравится вам это или нет.

Отпора от того, кого она считала собственным учеником, то есть априори кем-то более наивным, простым и неопытным, Окайо не ожидала, и Асхэ буквально видел, как в ней шла борьба опыта и собственных иллюзий.

— Завтра у тебя есть первая половина дня на все твои дела.

— Благодарю, ресса Орхард.

Хоть до Асхэ снизошли и услышали его, он все равно чувствовал себя победителем. И поэтом сразу, как только время стало условно приличным для визитов, прибыл к Ниррин.

И ждал, пока его примут.

— Прошу, следуйте за мной, ресс, — попросил его вернувшийся мальчик.

Кресло стояло у окна, и Ниррин щурилась от солнечного света. Услышав шаги, повернула голову и с легкой иронией сказала:

— Нас почтил своим визитом сам ресс Асхэ Орхард!

— Я растерялся и не знал, могу ли сам войти в дом. Представляешь? — он развел руки и пожал плечами.

— Ты мог не ждать, пока придет Таффи, а узнать у него, где я, и пройти туда. Асхэ, ты всегда желанный гость.

Он остановился посередине гостиной и наклонил голову к плечу.

— Тебе намного лучше. Я рад.

Ниррин ожила и перестала напоминать бездушную куклу, с которой играли окружающие, ожидавшие, что когда-нибудь любимая игрушка заговорит. Асхэ видел перед собой человека, который вновь поверил в себя, и это разительно отличалось от Ниррин в храме.

— Я чуть не повторила свою же ошибку, — с легкой грустью призналась она, отворачиваясь к пейзажу за окном. — Из одной лишь надежды на чудо я пошла работать в мастерскую ше'Ати, хотя мне не гарантировали исцеления Идейна. Я верила и знала, что должна попробовать и этот способ. Так почему, Асхэ, теперь я не могу поверить, что исцеление или чудо возможны для меня? Почему же так легко и просто сдаться, почему так сложно поверить в счастливый исход?

Асхэ выслушал Ниррин, подошел к ней, накрыл ее руки своими и присел, чтобы заглянуть в глаза. В их черноте светился огонек тревоги. В них жило сомнение, и он должен был его развеять.

— Потому что все мы живем ради кого-то. Мне не жалко было бы ни уйти на перерождение за тебя, ни умереть. Ты отчаянно желала вернуть брату прежнюю жизнь и тоже была готова на все. Я давно понял, Ниррин, что сильнее всего мы тогда, когда хотим помочь тем, кого любим. Подумай о нас, о тех, кто поддерживает тебя. Мы будем счастливы, если ты выздоровеешь, если ты останешься собой, а не сдашься. Нам будет тяжело пережить твою утрату.

Пронзительно-белый свет дня выделял слова Асхэ, подчеркивал их, заставлял блестеть ярко-ярко, как истину, которую нельзя оспорить и подвергнуть сомнениям. Его травянистые глаза напоминали о зеленом саде в доме Кедеэрна, напоминали о том, что чудеса и невозможное существуют.

— Я выздоровею, Асхэ. Но прежней мне уже не быть. Я стану лучше. Я стану сильнее, — и Ниррин поверила в сказанное.

И опомнилась. Перед ней, изгнанницей, на колене стоял целый ресс, и ей все-таки следовало проявить хоть каплю уважения к новому Асхэ, который не слуга, не друг, а часть рода и единственный, кого она могла назвать семьей.

— Присядь и поговорим.

Асхэ подвинул кресло Ниррин к столику, сел на софу, и вскоре Лотинда с Таффи принесли им чай и печенье. По просьбе Асхэ они позвали Пирта и остались, а фейри рассказал, как переехал, как ему было неловко на новом месте от того, что его все слушались. Рассказал, как его приняли в род и какой в честь этого был скромный ужин. И он даже честно рассказал, какой подарок ему сделала королева Эб, рассказал, что его тетя предпочла уйти.

— Это ее выбор, Асхэ. Ты не в ответе за случившееся, — немедленно отреагировала Ниррин.

— Твоя тетя теперь — часть мира. Кто знает, может, она всегда рядом с тобой в виде ветра! — горячо добавила Лотинда.

Поблагодарив их за сочувствие, Асхэ рассказал, как его приняли Леорой и Идейн, как повела себя Окайо, сократившая их бюджет.

— Но, похоже, простой моя жизнь в клане не будет. Не все готовы принять фейри. У меня есть как сторонники, так и противники, и я не знаю, на чьей стороне перевес.

Ниррин посмотрела на свои неподвижные руки.

— Я поговорю с Бинсеном. Если Ревенни не будут враждебны к тебе, то и остальные станут осторожнее.

Дальше Пирт с извинениями, но настойчиво забрал с собой Лотинду и Таффи, потому что у них было много работы.

— Меня всегда поражало, как тонко он чувствует ситуацию, — заметил Асхэ, когда они остались наедине.

— Да, я не встречала слуги лучше Пирта, — кивнула Ниррин. — Порой мне кажется, что он спрашивает у меня все только из чувства долга… Итак, как к тебе относится Окайо? Не просто же так ты смог прийти ко мне только сегодня. Или проблема в Идейне и Леорой?

Ниррин беспокоилась за Асхэ. Хоть она кое-что сделала, но этого однозначно было мало, и фейри требовались еще средства, еще поддержка.

— С Леорой и Идейном никаких проблем. Они меня ненавидят, но поделать ничего не могут, забавно наблюдать за их беспомощностью. А вот с рессой Орхард, похоже, мы будем взаимно друг друга воспитывать.

Ниррин моргнула, хотела что-то спросить, но растерялась. В ее голове не укладывалось, что кто-то мог воспитывать Окайо. Как? Ведь она — абсолют, вершина, и с ее решением можно только смириться.

— Ниррин, я не вырос под ее крылом и мне не нужно показывать другие стороны жизни, а на многое я смотрю иначе, — пояснил Асхэ. — Так что ей придется в чем-то принять мою точку зрения, потому что ломать себя и переделывать под ее видение я не позволю.

Ниррин вскинула брови:

— И с таким характером ты был у меня слугой?

Но ответ на вопрос лежал на поверхности: так много лет Асхэ мирился с приказами и терпел именно ради нее. И теперь, скинув оковы долга, которые сам себе повесил, он начал жить. Он начал жить не как сын Аменены, не как фейри, бежавший из Мира-В-Вышине в город, не как слуга, а как ресс Асхэ Орхард.

Асхэ сдержанно улыбнулся, как будто ему все еще было неловко в новой реальности, но, несмотря ни на что, он уже осваивался в полученном по праву статусе.

Он посмотрел на часы и нахмурился.

— К сожалению, мне дали свободу только до обеда, пора возвращаться. Иногда нужно и подчиняться Окайо.

Ниррин вновь осталась одна, но яркий солнечный день за окном не раздражал, наоборот, он радовал и нес с собой надежду на много-много таких дней.

Ниррин опустила голову и посмотрела на себя. «Я выздоровею. Я не верю в проклятие, ведь это даже не магия, а непонятно что! Его не было. Его нет», — шептала она, глядя на собственные руки и желая, чтобы они вновь слушались ее.

Все тело будет слушаться ее, как раньше! Нужно лишь немного постараться.

— Госпожа Орхард, — в гостиную вошел Пирт, — есть несколько врачей, готовых немедленно заняться вашим здоровьем.

— Пирт, давайте каждому из них на первый осмотр выделим по два часа. Организуйте все, — приказала Ниррин. — В ближайшем будущем я отдаю приоритет в делах здоровью, и все остальное мое расписание будет строиться исходя из возможности врачей посетить меня.

Дворецкий кивал, запоминая все приказы. Ниррин даже попросила его связаться с Бинсеном, который примерно раз в неделю присылал просьбы о встрече.

«Я справлюсь. Я все смогу», — повторила она себе, повернув голову к окну.

Глава 24

За неделю Ниррин встретилась со всеми врачами, с которыми смог связаться Пирт. И каждый день Ниррин начинался или заканчивался тем, что ей приходилось заставлять себя поднимать руки или ноги, заставлять себя стоять или делать шаги, и каждая попытка оказывалась провальной.

В очередной раз, когда ее нога взлетела вверх, а стопа закачалась, и врач, стукнув молоточком по стопе, что-то цыкнул, она стиснула зубы так сильно, что они могли раскрошиться. Как обычно, вторая нога подломилась, и задумавшийся врач прозевал падение — спасла Лотинда, всегда стоявшая рядом, помогла не упасть на пол, а более-менее аккуратно опуститься на кровать.

— Понимаете, влияние ядов на организм — такая обширная тема… Одно я могу сказать точно, у вас нарушена работа нервов, а все нервы управляются отсюда, — он, задумавшись, стукнул себя же молоточком по высокому лбу и поморщился. — Что-то там нарушилось, значит. Либо! Либо повредились сами нервы, — положив молоточек на тумбочку, он пальцами пробежался по собственной руке от плеча до запястья. — Есть лекарства, которые помогают восстановлению, общему обновлению организма, и это все, что наука может предложить вам на данном этапе. Вернее, это лучшее и проверенное. Многие лекарства я назначал и вашему брату. С методами более новаторскими и экспериментальными, думаю, вы уже ознакомились при беседах с моими коллегами.

Врач неопределенного возраста с кругленькими очочками был последним, кто взялся за Идейна, и единственным, кто наблюдал его все последующие годы, предлагая различные варианты лекарств и их комбинаций. Теперь же, как когда-то Идейн, Ниррин наслушалась самых разнообразных рекомендаций. Одни советовали регулярное кровопускание, другие предлагали иглоукалывание в правильные точки, чтобы разбудить нервы, третьи признавали собственное бессилие в борьбе с неизвестностью, четвертые настаивали на том, что ей нужно целыми днями заниматься только тем, что пытаться двигаться. На этом фоне последнее предложение, состоявшее лишь из широко известных лекарств, выглядело банально и бледно.

— Знаете, у меня есть коллега. Он неординарная личность, но поразительно сведущ в ядах и их влиянии на организм. Считаю, что вам было бы полезно проконсультироваться и у него для полноты картины, для лучшего понимания природы поразившего вас недуга, госпожа Орхард. Если кто-то и может понять, что за вещество привело вас в такое состояние, то только он.

— Скажите, как с ним связаться, — и Лотинда записала номер в инфопанель Ниррин, которую теперь носила.

Неординарный коллега проверенного врача оказался поразительно занятым и встретиться согласился только через полторы недели, на которые Ниррин отдала себя на растерзание врачам.

По утрам приезжал первый врач, втыкал в нее сотни иголок, и не было ни миллиметра кожи, который не подвергся бы вторжению стали. Ниррин терпела, лежа то на животе, то на спине, старалась не смотреть вниз — зрелище собственного тела, словно покрывшегося стальной шерстью, не доставляло абсолютно никакого удовольствия.

Она терпела, сцепив зубы, другого врача, который запрещал слугам помогать ей и заставлял Ниррин саму стоять. У него она падала и падала, и вскоре первый врач стал сетовать на методы второго, потому что втыкать иглы в синяки было опасно.

Параллельно с этими мучениями Ниррин принимала и все прописанные лекарства, изрядный запас которых обнаружился в кладовке — для Идейна их всегда закупали большими партиями, чтобы надолго хватало. Пилюль и порошков было так много, что они вытеснили обычную еду.

Но все эти мытарства не дали главного — результата. Ниррин по-прежнему могла только стоять с опорой на кого-то и не могла сделать ни шагу, не могла показать рукой на нужный предмет или взять что-то.

В день, когда прибыл неординарный коллега проверенного врача, решимость Ниррин уже пошатнулась. Рекомендованный знаток ядов оказался молодым еще мужчиной, немного сутулым и с залысиной, с недовольно прищуренными глазами и крючковатым носом. Он выглядел так, словно варил и продавал яды, а не помогал избавляться от их последствий.

Пришел он с чемоданчиком и тут же потребовал осмотра, а после, увидев последствия лечения, долго бранился, проклиная неуемных экспериментаторов.

— Где был ваш разум, госпожа, когда вы доверили себя лечить этим людям? Лечить, не зная причин! Я бы таких врачей лишал прав на практику! — ворчал он, деловито ощупывая руку Ниррин, сгибая ее, хлопая по пальцам.

После он заставил Лотинду положить Ниррин, принялся сгибать и разгибать ее ноги, что-то бормоча себе под нос. Закончив с опытами над ее стопами, он разрешил Ниррин одеться, после чего перешел к разговору.

— Я знаю по меньшей мере десяток ядов, которые могли привести вас в такое состояние. Десяток, понимаете? — протяжно, потрясая руками, спросил он. — Как вы вообще выжили, госпожа? Все эти яды смертельно опасны! — и тут он закончил с упреками и неожиданно сухим, деловым тоном уточнил: — Я ведь правильно понимаю, что в госпитале вас не лечили?

— Мне помогло чудо. Мою жизнь спас Невидимый, — кратко ответила она, и мужчина поморщился.

— Мда, тут не поспорить, спасти вас могло только чудо. Но если бы оказались в одном из госпиталей, где меня знают…

— Я бы умерла раньше, чем вы прибыли туда, — отрезала Ниррин.

Мужчина кашлянул в кулак.

— Пожалуй, вы правы. Но если бы выжили в госпитале, я бы смог раньше приступить к изучению вашего случая… — вздохнул он. — Понимаете, госпожа, в вопросе ядов время — принципиальный параметр! Теперь же нам с вами придется бороться с тем, что, так сказать, прочно пустило корни в вашем теле, — он говорил, и его лицо ни на секунду не замирало: он то хмурился, то щурился, то у него дергались щека или бровь. — Это будет сложнее. Намного сложнее, чем спасать человека непосредственно сразу после отравления.

— Но вы считаете, что это возможно? — с удивлением спросила она. — Должна признаться, мне говорили, что я пострадала от яда, смешанного с проклятием фейри. И что последствия яда нельзя будет убрать, пока проклятие не будет отменено.

Мужчина замахал руками, как будто прогонял кого-то крайне неприятного и назойливого:

— Ни о каком проклятии слышать не хочу! Я не по этой части! А у вас я вижу только симптомы одной группы специфических ядов, а с ними бороться вполне возможно! Но для, так сказать, уменьшения круга подозреваемых в этом злодеянии, — он пальцами показал сужающееся кольцо, — мне нужно услышать от вас подробнейший рассказ обо всем, что случилось перед отравлением, во время и после! Каждую деталь! Если у вас чесался нос, то это тоже нужно мне сказать!

И Ниррин бесстрашно погрузилась в воспоминания, начав с того, как обнаружила на столе странный конверт. Ее постоянно перебивали, уточняя разные моменты, что было, а что не было, поэтому ей стало трудно сосредоточиться, но она старалась как можно точнее воспроизвести все свои ощущения после отравления, правильный порядок всего происходившего.

Ей, казалось, пришлось ответить на миллион вопросов — ни один врач до этого не задал столько, и если бы у Ниррин спросили, температуру на улице в день ее отравления, она бы не удивилась и примерно ответила бы.

Пытка вопросами закончилась глубоким вечером.

— Что ж, я буду не Фаро Стайром, если не сумею поставить вас на ноги! — сказал он вместо прощания, подхватил свой чемоданчик и… ушел.

У Ниррин зазвенело в ушах от тишины, Лотинда, пережившая вместе с ней ураган в человеческом обличии, выглядела до крайности утомленной, и обе они совершенно не понимали, что означали последние слова Стайра. Вернется ли он? Или он решил так неизящно сбежать от проблемной пациентки?

Однако Стайр, подобный самому настоящему бедствию, вернулся на следующий день с таким количеством вещей, что по всему было ясно — собирается жить в особняке. Помимо чемоданов, которые из-за хрупкости предметов внутри он запретил трогать, он привез с собой целую охапку полых стальных труб с отверстиями под крепления и приказал Пирту и Таффи собрать из них тренажер.

Далее Стайр с его неуемной энергией вытеснил всех остальных врачей. Из труб Пирт и Таффи собрали две длинные опоры, между которыми мог пройти один не очень толстый человек. Предполагалось, что Ниррин будет держаться за поручни и пытаться сделать самостоятельный шаг с такой поддержкой.

Следом он одобрил ранее выписанные ей лекарства и добавил кое-что от себя, пояснив, что он будет давать ей различные противоядия от тех самых ядов, действие которых он подозревал, на какое-то из них организм должен будет отозваться, и главное не упустить, вовремя заметить улучшения!

Стайр шумел, как толпа. Он ни минуты не находился в покое — он думал, говорил, куда-то шел, чем-то гремел, просил слуг принести что-либо, и Ниррин не понимала, как один человек мог создать вокруг себя невиданный хаос, потому что во всем этом потоке никто толком не понимал, чего он добивался.

Иглоукалывание он милостиво оставил, а вот после обеда из огромного количества лекарств и совсем крошечной порции еды Ниррин отправили на тренажер. Кресло подвезли вплотную к поручням, с другой стороны зашел Стайр и рывком поднял ее. Руки дрожали, тряслись и дергались, то ударяясь о поручни, то соскальзывая с них — ей так и не удалось обхватить их пальцами.

— Стараемся! — рявкнул Стайр на ухо, и от испуга руки Ниррин задергались еще сильнее, но увы, результата это не дало никакого, кроме сломанного ногтя.

Наконец, с помощью отодвинувшей кресло Лотинды руки Ниррин оказались на поручнях, обхватили холодный металл. Стайр по-прежнему держал ее.

— А теперь не волнуемся, — неожиданно спокойно сказал он. — Вдох, выдох. Я немного опущу руки, нам нужно почувствовать ноги, встать на них. Есть?

Ниррин моргнула. Вроде бы что-то изменилось —костлявые руки Стайра уже не так впивались в подмышки, и, посмотрев вниз, она увидела, что стоит на своих ногах. Но стоило ему опустить их еще ниже, то есть отпустить Ниррин, как ее ноги подломились, и он тут же поддержал ее.

— Спокойно. Мы только начинаем, — нахмурился он. — Попробуем иначе. Руки чувствуем?

Руки Ниррин видела. Но чувствовала ли?

— А теперь пробуем такое упражнение. Не отрываем их от поручня! Просто ведем вперед, как бы скользим, а вперед или назад — неважно!

Это оказалось еще сложнее. Ниррин взмокла от попыток, в течение которых Лотинда постоянно ловила ее пальцы и прижимала обратно к поручням.

Когда все закончилось, Стайр помог ей сесть в кресло и, неожиданно тихий и задумчивый, куда-то убрел.

— Он же не съедет ночью? — со страхом спросила Лотинда, при этом было непонятно, чего она больше боялась: побега врача или наоборот, того, что он останется.

— Не знаю, Ло. Он, похоже, способен на что угодно.

Стайр не обещал мгновенного исцеления, но та настойчивость, с которой он взялся за дело, поражала и вселяла надежду на счастливый исход.

Тренажер, показавшийся инструментом пыток в начале, через несколько дней стал символом здорового будущего. Стайр затаскивал Ниррин на него, каждый день придумывая какие-то новые упражнения. Каждый раз он требовал от нее какое-то новое движение, иногда — большое и сложное, а иногда, словно устав от работы, ворчливо говорил: «Ну, пальцами на ногах хоть стоя пошевелим, а?» При этом сам он стоял напротив в одних носках и шевелил своими пальцами, словно зрительный пример мог помочь Ниррин.

Она так сильно уставала, что засыпала сразу, как только ее перекладывали в кровать, но всегда успевала сказать самой себе: «Все получится. Никакого проклятия не было, а лекарство от яда найдется. Я выздоровею». Она, как молитву, повторяла эти слова каждую ночь и каждое утро, с ними она пила лекарства и терпела процедуры.

И опять ее подняли, поставили у тренажера. «Хоть шаг, как было бы прекрасно сделать хотя бы один шаг! Все должно получиться, ведь нет никакого проклятия!» — пальцы Ниррин Лотинда уже прижала к поручням, а Стайр опустил руки, чтобы она стояла практически самостоятельно.

— Уберите руки, — приказала Ниррин врачу, и тот неожиданно быстро послушался, даже сделал шаг назад.

Ниррин сглотнула. Всего лишь шаг! Один шаг! Нога подлетела вверх, но не закачалась, как обычно, стопа, нет, двинулась вперед, потянула за собой сначала голень, а потом и всю Ниррин, опустилась на пол, правда, не прямо, а чуть в стороне!

Ниррин посмотрела на Стайра, застывшего с глупо вытянутыми вперед руками. Издав какой-то визгливый клич, он подпрыгнул на месте, но, спохватившись, бросился к Ниррин, чтобы подстраховать ее:

— А еще, а еще? Еще сможем? Пробуем, пробуем!

— Госпожа! — радостно всхлипнула Лотинда позади.

Ниррин стояла с расставленными ногами, и собрать их вместе без помощи не получилось. Но зато, подняв другую ногу, она смогла поставить ее чуть впереди. Стайр и Лотинда наблюдали за ней, как счастливые родители, увидевшие первый шаг ребенка.

После четырех шагов ноги подломились, и Ниррин вытащили из тренажера, посадили в кресло, принесли воды, обмахнули полотенцем — радостная суета вокруг помогала поверить, что все случилось на самом деле, а не привиделось, и вместе с этим осознанием пришло облегчение. «Точно, никакого проклятия не было, а был только очень сильный яд!» — в тысячный раз повторила она себе.

Стайр убежал и вернулся с полной кружкой какой-то кислой гадости, которую заставил Ниррин выпить.

— Именно это противоядие я давал вам вчера! Если это результат от него, то надо, надо, надо пить! — приговаривал он. — Получится, у нас все получится, нужно только постараться еще немножко! — и, забрав кружку, Стайр куда-то убежал.

Рутина из иглоукалывания, бесконечных лекарств и тренажера теперь несла за собой предчувствие победы над недугом, и она все делала: слушалась рекомендаций, пила все горькие настойки, от которых тошнило по несколько часов. Пропали последние сомнения, и Ниррин уже видела, уже чувствовала, что совсем скоро все вернется, все исправится, и она вновь будет подвижна и свободна!

Когда Лотинда укрыла ее одеялом и погасила свет в комнате, сквозь неудачно закрытые шторы в спальню проник лунный луч, и вместе с ним Ниррин посетило предчувствие, казалось, прилетевшее верхом на серебристом свете. «Завтра. Все случится завтра», — словно кто-то другой, а не она, вложил эти мысли в голову, произнес их, нашептал.

«Завтра. Все будет завтра», — с наслаждением повторила Ниррин мысли вслух и заснула, полная радостного предчувствия.

Но сон пришел тревожный и жуткий: она была в полной темноте, не понимала, где верх, а где — низ. Во сне она оставалась неподвижной и не могла ни сделать шаг, ни поднять руки. И вместе с тем казалось, что рядом есть нечто неизвестное и злобное, и оно наблюдало за Ниррин.

— Кто здесь? — ее голос эхом полетел по тьме, словно она находилась в каменном зале.

Тьма не ответила.

— Кто здесь?! — крикнула Ниррин еще раз и чуть не оглохла от раскатистого эха, прилетевшего со всех сторон. — Выходи! — потребовала она, уже готовая к звуковому удару, но в этот раз ее голос тьма поглотила.

Напротив появилось пустое зеркало — оно ничего не отражало в своей серебристой глубине. Присмотревшись к тяжелой раме, Ниррин узнала зеркало из собственной спальни. Но могло ли оно так напугать ее?

Стоило об этом подумать, как в зеркале появилась… она. Ниррин в отражении не стояла, не сидела — как будто висела в тумане. Бледно-серая кожа, глупо приоткрытый рот, спутанные волосы, которые словно не расчесывали месяц, тощее, состоявшее только из костей тело, едва прикрытое ночной рубашкой — нет, это не она, это ложь, это обман!

Отражение наклонило голову к плечу — дерганое движение было до боли знакомым, а после оно стало поднимать руки, чтобы указать на что-то, но они дергались вбок, вверх и вниз, они совершенно не слушались. Следом задергались и ноги, не то пустившись в пляс, не то пытаясь кого-то оттолкнуть, и каждое рваное движение, каждый момент Ниррин узнавала — именно так все это время вело себя ее тело. Именно так.

Отражение натянуло жуткую улыбку — сначала уголки губ слегка дрогнули, потом еще раз, чуть приподнявшись, и еще раз, и еще, пока дрожащий оскал не растянулся на все лицо.

— Что ты такое? — с отвращением спросила Ниррин.

— Я — это ты. Ты такая. И такой будешь впредь! — и слова у отражения были рваные, оно икало, булькало, словно голосовые связки тоже ему не подчинялись. — Ты — это я! Я — это ты! Нам так жить. Нам такими быть!

Отражение выдавливало по слогам отвратительнейшие слова, а руки и ноги его ни на миг не останавливались, продолжая свой страшный танец немощности.

— Ничего не выйдет! Мы будем такими! Такими! Такими! Навсегда! Навсегда! Навсегда!

Отражение кривлялось, скалилось, и Ниррин… поверила. Нет пути назад, нельзя обернуть проклятие, и она будет жить до конца своих дней вот такой… Вот такой… Проклятие не победить, от него не избавиться.

Проклятие?!

— Проклятия не было и не существует! — вскинулась Ниррин, и сама не поняла, откуда у нее взялась рука.

Она ударила зеркало, и то пошло трещинами, а отражение захрипело, завопило, его руки и ноги задрожали еще сильнее, выделывая немыслимые движения. Ниррин еще раз ударила по стеклу, и трещины покрыли его целиком, изломав отражение.

Еще удар, еще, еще, еще! И так до тех пор пока зеркало не разлетелось осколками, растаявшими во тьме, пока не треснула и не растворилась седым туманом опустевшая рама.

Ниррин проснулась со страшно бьющимся сердцем. Она задыхалась от паники, дрожала всем телом, которое горело так, словно ее вновь отравили. Помощь! Нужна помощь! И Ниррин, вытянув руку, перевалилась на бок и… упала с кровати.

Удар о пол отрезвил, и паника отступила. Ниррин прислушалась к себе — жар прошел, больше ничего не болело, но появилось какое-то странное ощущение тяжести, появилось ощущение холода, жесткости. Не веря самой себе, не веря, что это не фантом и не продолжение сна, она крепко зажмурилась и прикусила до боли язык так, что перед глазами вспыхнуло. Левая рука, лежавшая под животом, почесала его, а правая крепко держалась за простынь, мягкость которой ощущалась в кулаке.

Ниррин верила и одновременно боялась поверить, но, собравшись с духом, отпустила простынь и перекатилась на спину. Все получилось! Темный потолок над ней стал свидетелем чуда.

Нет, не чуда. Свидетелем выздоровления.

Ниррин села, и голова закружилась от резкой смены положения. Или от безграничного счастья? Она потерла ноги. Стоило пожелать, как они послушно согнулись в коленях.

И все-таки Ниррин была осторожна: чтобы встать, она ухватилась за постель, как-то привстала на корточки и замерла в абсолютно дурацкой позе, боясь, что, если выпрямит ноги, немедленно упадет.

Но прочь, сомнения, прочь!

И, оттолкнувшись от кровати, Ниррин встала. И сделала шаг. И еще один. И еще! На тумбочке лежал кристалл, и Ниррин зажгла его, обернулась. В ростовом зеркале отражалась она сама, лохматая после сна, испуганно-счастливая, и никакой бледности, и никакого оскала! Ниррин подошла и коснулась холодной поверхности, потом протянула вторую руку к отражению, и их ладони соединились.

Вот это — она. И она вернулась.

Она поднялась на носочки, и отражение повторило все. Поднеся руки к лицу, Ниррин изучила пальцы, пошевелила каждым из них. Приподняв подол ночной рубашки, она посмотрела на стопы и пошевелила пальцами. Обойдя комнату по кругу, она прислушивалась к телу. Оно, непривычно тяжелое, отзывалось и выполняло любую прихоть: остановиться, шагнуть, наклониться, поднять руки, сесть и встать, но выполняло с трудом, и каждое новое движение выматывало все больше и больше.

Ниррин опустилась на кровать и закрыла лицо руками, не зная, плакать ей от счастья или смеяться. Сон, разбудивший ее, казался больше, чем фантазией уставшего разума. Видела ли она проклятие? Его ли она разбила? Но возможно ли подобное? Неужели она, человек, победила магию фейри?

И неужели она правда могла навсегда остаться такой изломанной марионеткой, потому что лекарства не справились бы с магией? Неужели она правда могла стать… такой ужасной, такой отвратительной?

Ниррин потерла замерзшие руки. А какая разница, был то сон или магическое наваждение? Какая разница, разбила она проклятие или собственные страхи? Что бы ни случилось ночью, оно уже в прошлом, а в настоящем Ниррин здорова и вновь способна действовать и жить.

Она подошла к окну, раздвинула шторы. Ниррин впитывала бело-серебряный свет полной луны, лившийся с неба, и он словно очищал, забирал все плохое, смывал боль. Не пламенное солнце, а холодная луна вела ее по жизни, именно луна давала свет в ночи, именно луна помогала заблудшим найти правильный путь в кромешной темноте.

Ниррин знала, что будет дальше — она поможет Хезекину с судом. Теперь нет причин ждать, откладывать и переносить его. Теперь осталось лишь завершить начатое.

Она проводила луну к закату, наблюдая, как черное небо посерело, как по нему разлилось предвестником восхода солнца бледное золото и зажглась яркая белая звезда. Нежная малиновая полоска окрасила горизонт и быстро исчезла, сменившись утренней голубизной небес, вдалеке по которой летела большая черная точка острова Мира-В-Вышине.

В дверь постучались, и Лотинда вошла быстрее, чем Ниррин ответила. Обернувшись, она увидела поднос с посудой уже у пола, а следом раздался шум, грохот, брызнули во все стороны осколки, и Лотинда чуть не наступила на них, потрясенная тем, что Ниррин сама стояла.

— Г-госпо-жа, — заикаясь, начала она, — мне не снится?

— Нет, Лотинда, это правда, — улыбнулась Ниррин, — сходи за Стайром.

Остатки сна слетели с врача, когда он увидел Ниррин. Подпрыгнув, он хлопнул в ладоши и часто-часто заморгал:

— Феноменально! Феноменально!..

Сама Ниррин чувствовала усталость: она очень быстро утомлялась от любых движений, на что и пожаловалась.

— Это нормально, совершенно нормально! Теперь вам надо все такое, общеукрепляющее, ну, восстанавливающее. Я выпишу вам лекарства. Поздравляю, поздравляю!

Он шумел, пока Лотинда ушла за одеждой для Ниррин, смотрел на нее и как будто не верил в то, что случилось.

— Господин Стайр, почему мне кажется, что вы не ожидали столь быстрого выздоровления?

Глаза врача забегали.

— Понимаете, госпожа… — робко начал он, но тут же нахмурился. — Нет, вы, получается, действительно поверили, что противоядие поможет? На будущее, госпожа, противоядия эффективны лишь в самом начале, они нейтрализуют только попавшие в тело яды и не дают им отработать в полную силу, а в вашем случае яд успел распространиться по организму и повредить телу! Но, быть может, все, что вы делали и употребляли, это все в комплексе…

— Господин Стайр! — перебила его Ниррин. — Вы, выходит, не лечили меня? А что вы тогда делали?

— Лечил, лечил! — отмахнулся он. — Лечил не хуже, чем все остальные! Но, госпожа, в последние годы я занимаюсь не столько вопросами ядов, сколько возможностями человеческого разума. Я изучаю мозг, — он пальцем постучал себя по лбу. — Ведь все идет от головы… Ну, почти все, — со скорбным вздохом признал он. — И если во что-то поверить, то мозг перестроится, запустит в организме нужные процессы. Ведь сколько людей умирает лишь поверив, что их заболевание смертельно, сколько таких отказывается жить, не желая мириться с реальностью? Они умирают, сгорают за считанные месяцы, потому что верят, что им никто и ничто не поможет, в то время как могли прожить годы! Они могли помочь себе сами, если бы поверили в выздоровление! И вы, госпожа, сейчас ярчайший пример моей теории!

Стайр с таким обожанием посмотрел на Ниррин, с каким ни один влюбленный не смотрит на предмет своих чувств.

— То есть ваш метод лечения — заставить человека поверить, что он выздоровеет? — с удивлением спросила она.

— Все верно. И, поймите, пожалуйста, рассказать вам о своих методах раньше я не мог, ведь это испортило бы всё! Так что, госпожа, мои поздравления! Безусловно, я безумно рад, что вы вновь встали на ноги! Дело за малым. Вам остается лишь окончательно восстановиться, и, поверьте, на это потребуется совсем немного времени.

Когда вернулась Лотинда, Стайр ушел, и, как обычно, тишина после него оглушала. Странный вышел разговор, но, в сущности, какая разница, что помогло, ведь главное — результат, и если методика Стайра поможет кому-то еще на земле, то лучше, чтобы о ней знали и чтобы ей пользовались.

Лотинда принесла совершенно новый комплект из юбки и жакета, сшитых из небесно-голубой ткани с роскошной серебристой вышивкой. Широкая юбка волнами ниспадала от талии, а жакет, несмотря на свою жесткую форму, оказался легким, прекрасно подходящим даже для жаркого дня.

— Ло, сколько всего нам передали нарядов фейри?

— Я не считала, госпожа, но точно больше десятка, — ответила служанка, колдовавшая над ее волосами.

Завив их и уложив, Лотинда добавила сверкающие заколки.

— У вас сегодня праздник, госпожа, и вы должны выглядеть лучше всех!

— Ты права, Ло, но пока мое выздоровление останется тайной, так что не убирай далеко кресло.

За дверьми Ниррин ждали Пирт и Таффи. Увидев, как она самостоятельно вышла из комнаты, старый слуга не смог сдержаться и широко улыбнулся:

— Госпожа, вы прекрасны.

Таффи же просто смотрел на нее округлившимися глазами и с открытым ртом.

— Пирт, Таффи, я уже сказала Лотинде. Вы все должны сохранить мое выздоровление в тайне. Никому ни слова! Кому нужно, я сообщу сама.

— Госпожа, сегодня после завтрака к вам прибудет исс Бинсен Ревенни, — напомнил Пирт. — Мне отменить встречу?

— Ни в коем случае!

Бинсен прибыл точно к назначенному времени и принес с собой букет белоснежных лилий, и Ниррин попросила отдать их Лотинде. Она сидела в кресле в гостиной и наблюдала за гостем. Передав служанке цветы, он спросил разрешения присесть, после чего отказался от закусок, но согласился выпить сока.

— Ниррин, простите. Из-за дел после аукциона мне не удалось прийти раньше, хотя изначально именно я просил о встрече.

— Я все понимаю, — улыбнулась она. — Мое здоровье в большей степени волнует вашу семью.

Бинсен нахмурился и не спешил с ответом. Лотинда принесла сок, а потом и вазу с букетом, которую поставила на камин.

— Прекрасные цветы, Бинсен, — похвалила его Ниррин, так как молчание затянулось. — В отличие от многих вы предпочли потратить время на выбор, а не принести красные розы.

— Розы показались мне немного неуместными, ведь я пришел проведать больного, а не признаваться в любви. Как ваше самочувствие. Ниррин? По слухам выходило, что вы уже на пороге смерти.

— А я, представьте, жива, — с иронией ответила Ниррин, — и никогда не оправдываю слухов обо мне.

— Значит ли это, что вы в полном порядке?

Бинсен был приятным юношей и, похоже, искренне переживал, но Ниррин видела не столько его, сколько его семью, видела надежду на возвращение фабрики крови, и чем дальше все заходило, тем тяжелее становилось. Стоило перевести разговор на Асхэ, но… Но не получалось. Юноша сидел перед ней, немного встревоженный, в его лице читалась поразительная честность и открытость, как будто он не умел лгать.

— Бинсен, побывав на пороге смерти, я на многое взглянула иначе, — он от изумления вскинул брови, хотел уже что-то спросить, но не стал, решив выслушать до конца. — Мне совсем не хочется продолжать наше общение в том ключе, в каком этого желают Ревенни и Сивалья. Я не выйду за вас замуж, так что вы можете прекратить общение со мной. Либо, если хотите, скажите вашей семье, что я прогнала вас и не желаю идти на контакт. Вы кажетесь мне хорошим человеком, и именно поэтому я не хочу развивать недопонимание.

Он опустил взгляд на столик, и Ниррин вновь увидела Бинсена с их первой встречи — смущенного и неловкого.

— Признаться, я сам не хочу жениться на вас. Не поймите неправильно, Ниррин, вы прекрасная женщина, но я люблю другую, — и он отчаянно покраснел, словно признался в чем-то постыдном.

— А еще я стара для вас, Бинсен. Не думаю, что вам радостно было услышать от семьи, что в жены вам пророчат скандальную женщину намного старше вас.

Он отвернулся, и Ниррин улыбнулась: конечно, что еще мог подумать о ней юноша, что был младше на шесть-семь лет?

— Мне стыдно, что я так думал. Узнав вас, Ниррин, я понял, что хочу продолжить общение. Вы очень сильный человек, вы умны… И я хотел бы быть вашим другом. И сейчас я говорю искренне, не по указке семьи! Я с детства считал, что общаться нужно с лучшими из лучших и учиться у них всему. А вы — пример стойкости. И силы. Вы так легко даете отпор тем, кого все боятся… Вы приходите туда, где вас ненавидят, и добиваетесь своего… Я бы тоже так хотел… Нет, не чтобы меня ненавидели, а чтобы я мог добиться всего, чего захочу!

Ниррин с удивлением выслушала окончательно засмущавшегося Бинсена, который не знал, схватить ему стакан и опустошить одним глотком или так и продолжать двигать его по столу.

— Благодарю за добрые слова. Вы первый, кто так отзывается обо мне, и, конечно, я с радостью приму ваше предложение о дружбе, потому как и мне приятно общаться с вами, да и было бы подло отказать вам в такой малости, после того как вы помогли и мне, и Асхэ. К слову, если вы считаете, что учиться надо у лучших, то советую вам сблизиться и с ним. Ресс Асхэ Орхард прошел через многое, и его советы вас не разочаруют. И могу ли я в знак нашей дружбы доверить вам тайну, Бинсен?

Он обрадовался и тут же выразил согласие, тогда Ниррин встала и, как будто размышляя, прошлась по гостиной. Встав позади кресла и опершись на спинку, она сказала, глядя в глаза юноше:

— Бинсен, меня чуть не убили. Мучительной смерти от яда я избежала чудом и все это время лечилась. Прошу, расскажите всем, что я в ужасном состоянии, что я при смерти, что я прикована к постели. Расскажите это в одном из закрытых клубов, а потом на каком-нибудь званом вечере. И, пожалуйста, добавьте, что дело с моим оправданием выглядит совершенно невозможным, что такие мучения — мое наказание за дерзкую попытку выдать себя невиновной.

Бинсен сглотнул и все-таки допил сок.

— Зачем?

— Отравивший меня преступник не пойман. Возможно, он выдаст себя, если разойдутся такие слухи. Рассчитываю на вас, Бинсен. Кроме слуг этого дома, вы сейчас единственный, кого я посвятила в тайну моего выздоровления.

Когда Бинсен ушел, напоминанием о нем остались белоснежные, прекрасные лилии, чистые, как душа ребенка. Ниррин подошла к камину и любовалась мягкими лепестками, боясь испачкать, замарать их прикосновением. Могло ли ее дыхание повредить цветам? И она отошла от них.

В спальне Ниррин взяла в руки портальный камень в мастерскую и чуть не расплакалась — она боялась, до ужаса боялась, что больше никогда не сможет им воспользоваться. Фейри должны были еще работать, поэтому она смело сжала его и шагнула в туманное марево.

Появление Ниррин на своих ногах удивило не только Лекса и Ойра, но и Кедеэрна. Его глаза сверкнули янтарем, брови сдвинулись к переносице.

— Иди за мной, — приказал Кедеэрн, и перед Ниррин открылся портал.

Ничего не понимая, она шагнула в него и оказалась в кабинете фейри в здании Ордена. Позади щелкнул сам собой замок в двери.

— Что происходит?

Кедеэрн подошел к ней и, взяв за подбородок, повернул голову, словно искал что-то в лице, и с каждой секундой все ярче и ярче разгорались его глаза, кожа начала бледно светиться медово-оранжевым оттенком, а в волосах заблистали такие же искры.

Ниррин чувствовала закружившую магию, но пока она не давила, вертелась вокруг, легко касаясь, словно исследовала. Фейри повернул ее голову до хруста, и она, разозлившись, оттолкнула его.

Янтарное свечение заволакивало кабинет, подбиралось к Ниррин, она отступала, пока не уперлась в стену. Свет волной лизнул туфли, переполз на них, стал подниматься выше, захватил подол. Ниррин чувствовала одновременно жар и холод, страх и любопытство, злость и растерянность.

— Что случилось, Кедеэрн? — спросила она фейри, когда магия поднялась выше талии. — Что ты делаешь?

И магия поглотила ее целиком, скрыла внутри себя, как в коконе. Сквозь оранжевую пелену она видела ярко светившийся силуэт фейри. Больше ничего не происходило. Магия исчезла, и Ниррин увидела совершенно обычного Кедеэрна в черно-бордовом интерьере кабинета.

— Не демон, — наконец-то сказал он. — Лекс и Ойр рассказали, в каком ты была состоянии. Неужели нашелся проклявший тебя фейри?

— Орден Туата мне не отчитывается. Я считаю, что проклятия не было. Меня вылечили от последствий яда, и только.

И Ниррин второй раз увидела Кедеэрна ше'Ати удивленным до такой степени, что на его лице проступила тень растерянности и непонимания. Заложив руки за спину и погрузившись в размышления, он подошел к Ниррин, но магию применять не стал, как не стал и трогать ее.

— Кровь, это может быть только кровь, — сказал он нечто совершенно непонятное и успокоился, словно нашел ответ на вопрос, кто создал мир. И вместе с тем фейри выглядел довольным, как будто получил долгожданный подарок. — Какая удача, что я выбрал тебя.

Он погрузился в размышления, его глаза заблестели, и все это уже раздражало, ведь Ниррин хотела поработать! Поэтому она потребовала:

— Объясни мне, что происходит. Почему мое выздоровление так тебя поразило? Почему мы здесь? И причем тут чья-то кровь?

Фейри предложил ей присесть, а сам расположился за столом, поставил перед собой руки и соединил кончики пальцев.

— Проклятие было, Ниррин. Служитель храма Невидимых не мог солгать или ошибиться.

— Мог! — возразила она и замолчала.

Расфари мог соврать ей, но Ордену?.. Холодок прошелся вдоль спины.

— В Ордене не работают глупцы. Тебя прокляли. По последним моим сведениям преступника не нашли, а ты появилась передо мной совершенно здоровой, хотя еще несколько дней назад Лекс выполнял для тебя чертежи. Зная, что у кого-то в городе есть демоны, я решил проверить тебя. Но ты — это ты. Не демон. Проклятие не сняли, а ты выздоровела. Случилось невозможное.

— Чудо? — робко предложила самый очевидный вариант. — Боги поняли, что слишком жестоки, и помиловали меня?

Кедеэрн снисходительно улыбнулся, словно она призналась, что верит в существование привидений и разговаривает с ними за ужином.

— Нет, Ниррин. Ваши боги никогда не совершают чудес. В Мире-В-Вышине есть предание о том, как появилось проклятие железом. Так давно, что и среди фейри нет свидетелей тех событий, случилась война между фейри и людьми. Один человек так сильно ненавидел нас, что магия отозвалась ему и поразила моих соплеменников, заставила их жаждать крови и бояться железа.

Ниррин вспомнила, что Асхэ рассказывал ей что-то подобное, но ничего не поняла.

— Как старинное предание может быть связано со мной?

— Твое желание излечиться было столь велико, что сломило смертельное проклятие. Ты сломила магию своей волей, Ниррин, и я вижу лишь одну причину, почему у тебя это получилось. Ты — потомок того человека из легенды.

Она — потомок человека из какой-то легенды? Потомок того, кто сотворил проклятие кровью и железом? Не сошел ли с ума Кедеэрн?

— Мне неизвестны предки до самых Темных времен. Это всего лишь твое предположение, которое невозможно подтвердить.

— Ты уже все подтвердила. Сейчас другие времена, нет той древней, дикой магии, что отзывалась на сильные желания. Тебе удалось сломить проклятие, потому что в тебе течет кровь того, кому магия ранее отозвалась, — фейри стоял на своем, не собираясь отступать. — Поэтому никто не должен знать о случившемся.

— Но что в этом такого? — недоумевала Ниррин. — Я разрушила проклятие, которое убивало меня, а не кого-то еще.

— Если ты не хочешь верить в мою версию, то пусть будет так. Но! Ты думаешь, фейри спокойно воспримут весть, что нашелся человек, чья воля сильнее магии? — с легким сарказмом спросил ее Кедеэрн.

— Но ведь существуют антимаги! — возразила Ниррин, которой стало немного страшно. — И против их способностей моя выглядит жалко.

Кедеэрн покачал головой и тоном, от которого по рукам Ниррин побежали мурашки, сказал:

— Антимаги просто уничтожают магию вокруг себя. Что будем делать мы, фейри, если ты возненавидишь нас и проклянешь, а магия отзовется твоему желанию, как отозвалась зову твоего далекого предка?

— Бред! — вспылила Ниррин, не найдя более вежливого слова. — Невозможно! Кедеэрн, посмотри на все с моей стороны, послушай сам себя! Ты говоришь очень странные вещи!

— Если они странные для тебя, это не значит, что они будут таковыми для фейри. Я не правлю Миром-В-Вышине, Ниррин, и не смогу тебя защитить, если слухи распространятся там. Советую принять на веру все, что я сказал, если ты хочешь жить.

И Ниррин сдалась. В конце концов, правду она могла бы рассказать только Асхэ и Хезекину. Еще она хотела аккуратно расспросить Лекса и Ойра о проклятиях, но после объяснений Кедеэрна вопросов не осталось.

— Что мы будем делать? Ведь идет расследование, проклявшего меня фейри ищут, да и Невидимый знает, что было.

— С расследованием я разберусь, — пообещал Кедеэрн. — А ты говори всем, что фейри нашелся и снял с тебя проклятие, но постарайся пока не посещать многолюдные места, мне потребуется неделя или две, чтобы все устроить.

«Придется поговорить со Стайром… Хотя зачем? Снятое проклятие не означало того, что я сразу встану на ноги, тут и пригодится его теория. Я так хотела быстрее поправиться, что все вышло само собой», — решила Ниррин.

Когда они договорились обо всем, фейри открыл портал в мастерскую, и там ее встретили радостные Лекс и Ойр. Встретили и тут же погрузили в работу, от которой она отстала.

Глава 25

Узнав о внеплановой проверке драгоценностей, принадлежащих роду, Окайо быстро избавилась от скучной и монотонной работы, доверив и ее, и ключ от хранилища Асхэ, поэтому Хезекин с раннего утра заперся с фейри в подвальном помещении, где они сверяли со списками все имеющееся.

— Зачем Дорсу знать, какими украшениями владеет род? Что, без его одобрения и запонки купить нельзя? — Асхэ, наконец, нашел на длинных полках шкатулку с жемчужной парой и, посмотрев на содержимое минуту, закрыл ее.

— Ты неверно понял. У Окайо есть опись украшений и драгоценных камней, которыми владеет род, и мне нужно проверить, все ли на месте, актуален ли список, не пропало ли что-нибудь. Выборочно глава клана имеет право проводить подобные сверки, чтобы узнать, не продано ли что-нибудь в обход него.

Асхэ посмотрел в опись на экране своей инфопанели и со вздохом пошел искать на полке тиару с пятью алмазами.

— А что, кому-то удается обмануть глав кланов? — поинтересовался фейри.

— Кому-то удается, кому-то — нет… Есть много наполовину честных способов получить деньги, есть и совсем нечестные, — ответил Хезекин, задумавшись.

Он прицельно выбирал из списка кольца и искал именно их, что было труднее всего — мелкие, они терялись в обилии украшений вокруг.

Хранилище представляло собой ряды с полками, на которых тесно стояли шкатулки, порой заполненные всевозможными цепочками, заколками, перстнями, шпильками, брошками, и не увидеть в этом сверкании кольцо было очень просто.

— И что это за способы? — заинтересовался фейри, любуясь рубиновой серьгой в ажурной золотой оправе, представлявшей собой удивительно тонкую работу ювелира.

— Один из самых известных — это залог. Например, Асхэ, тебе нужны деньги, но у тебя есть только вот эти серьги. Мы с тобой договариваемся, что за нужную тебе сумму я заберу драгоценности, и они будут моими, пока ты или твои потомки не вернут мне эту сумму. Залог — это не продажа, о такой сделке не нужно никого уведомлять, она отражается в бухгалтерских книгах семьи, но при этом налог главе клана не уплачивается, так как это не продажа. К этому способу обращаются, когда срочно нужны деньги и нет времени искать иного выхода, но есть богатый друг, который согласится на такое.

— И часто ли драгоценности выкупали обратно? — устав, Асхэ сел на свободный стол посреди помещения и потер шею.

Хезекин тоже решил сделать перерыв и присел рядом, потому что перед глазами уже непрестанно мерцали яркие вспышки.

— Очень редко и только из принципа. Фактически это не залог, а негласная продажа.

— Какой-то глупый способ. Так можно заложить все драгоценности, а потом схлопотать проблем с главой клана, — фыркнул фейри.

— Верно, поэтому залогами не злоупотребляют. Многие прибегают к завышенным сметам. Если есть доверенный человек, который поставляет все необходимое для званых вечеров или банкетов, с ним можно на этом пути обогатиться очень и очень хорошо, но нужна куда большая осторожность, чем с залогом, и проверенные, надежные люди, — рассказывать о простых и известных вещах оказалось намного легче, чем перебирать чужие богатства. — Именно так Окайо собрала капитал на крайний случай, о котором не догадывался ни Дорс, ни род, а в итоге потратила на дом Ниррин. Хотя как потратила? Достала наличные деньги, которые были где-то спрятаны, отдала налог Дорсу, а остальное стало законным доходом.

Подробностей о делах Окайо Хезекин знал мало, ровно столько, чтобы вовремя отвести взгляд Дорса на какие-нибудь другие проблемы, пока она не подчистит документы или не переговорит с нужными людьми. Однако он не сомневался, что со временем Асхэ узнает о всех тонкостях ведения дел.

— Так вот откуда такие деньги взялись! — довольный Асхэ щелкнул пальцами. — Да, ресса Орхард знает свое дело! Невероятная предусмотрительность и организаторский талант! А ты разве не должен бороться с незаконным обогащением? — с иронией спросил фейри.

— Должен, — признал Хезекин. — Но предпочитаю бороться только со случаями, где в мотивах обогащение ради обогащения. Продолжаем, Асхэ! Нам осталось проверить еще треть хранилища.

Когда Хезекин положил последнее украшение обратно на подставку, он понял, что устал. И устал напрасно. В доме Окайо не нашлось ни одного кольца, хоть немного похожего на искомое. Блеск и сияние вокруг померкли, и больше всего на свете ему хотелось лечь в темной комнате, закрыть глаза и не открывать их. Однако предстояла еще встреча с Оифой…

Так получилось, что пересеклись они за пару улиц до здания суда. Поздний вечер едва освещал светящийся мох, город гудел, город шумел, и все спешили отдохнуть после рабочего дня. Внизу, между основаниями небоскребов, казалось, собрался, уплотнился весь беспощадный летний жар. Оифа шел чуть впереди, и порывы сухого ветра терзали его плащ, силясь оторвать хоть кусочек.

— Друг мой, ты при оружии? — уточнил каратель, удобнее перехватывая ружье. — Кажется, с нами хотят поговорить.

Хезекин кивнул — в Железную Руду он не спускался без заряженного револьвера.

В темноте среди обычных людей он не видел никакой угрозы и не мог понять, почему так насторожился каратель, однако расстегнул кобуру и взялся за рукоять оружия.

— Знаешь что? Надоело работать! А пойдем-ка мы с тобой, Хезекин, пропустим по кружечке! Что думаешь, а? — и Каратель обнял его, прижав к своему боку. — Соглашайся, — прошипел на ухо.

— Идем! — нарочито громко отозвался Хезекин.

Они зашли в первую же попавшуюся дыру, где подавали жидкое пойло и толклась тьма народа. Взяв по кружке, они заняли крайние места у стойки, встали за нее лицом к лицу.

Гогот других посетителей не мешал и не раздражал, как и лоснившиеся пунцовые морды, как и пошлый, звенящий женский смех. Лампы под потолком качались, давая слабый, рассеянный свет, и монотонно скрипели, словно плакали.

Странных и подозрительных личностей и Оифа, и Хезекин заметили одновременно: они шли целеустремленно к ним, расталкивая прочих посетителей.

— Приближается со спины, — шепнул Хезекин. — Один.

— К тебе тоже.

Веселая толпа отдыхавших отделилась от них, она существовала где-то в параллельном измерении.

— Три… Два... Один… — отсчитали они одновременно и развернулись.

Двое преследователей замерли — один с ножом у горла, а второй с револьвером, приставленным к груди. Какая-то женщина завизжала так громко, что зазвенело в ушах, и вокруг началось самое настоящее светопреставление. Люди, хоть и разгоряченные весельем и расслабленные напитками, мгновенно заметили опасный блеск оружия, и у узкого входа началась самая настоящая давка. Все стремились туда, подгоняемые паникой.

Хезекин чудом не пропустил движение руки, в которой блеснул нож, уклонился от нападения, подставил вместо себя ствол револьвера и ногой оттолкнул убийцу. За спиной раздались звуки потасовки. Выстрел в потолок не отрезвил, не испугал напавшего — прижав голову к груди, он кинулся в новую атаку, но двигался то влево, то вправо, приближался осторожно, прикрываясь убегающими. Стрелять в него значило непременно оказаться за решеткой за убийство случайного человека, и Хезекин убрал палец со спускового крючка. Убийца словно растворился в толпе — Хезекин потерял его, поэтому отошел вплотную к стойке, чтобы избежать хотя бы нападения со спины. Ему повезло увернуться и второй раз — нож выскочившего перед ним убийцы со скрежетом прочертил линию на железной столешнице и погнулся.

Что Хезекин мог сделать против человека с ножом? Только убегать! Кто-то швырнул в одну из ламп бутылку, брызнули осколки, и темнота стала глубже, страшнее. Еще отчаяннее завопили женщины, давка на выходе росла, иные метались черными тенями по залу, сшибая других. Началась шумная драка.

Но даже в толпе убийца его не потерял, и Хезекин не успел уклониться, мелькнувший нож разрезал и ткань костюма, и кожу на плече — опять кровь, опять жгучая боль, а видел он только холодные серые глаза убийцы, глаза человека, выполнявшего задание.

Убийцу толкнули; замешкавшись, он на секунду потерял равновесие, и Хезекин среагировал быстрее, чем сам от себя ожидал: он выстрелил. Выстрелил в человека в упор, и холодные глаза мигом заволокла пелена смерти. Кислый запах пороха бросился в лицо.

Хезекин обернулся и увидел, как Оифа прикладом ружья ударил нападавшего в челюсть, и тот кулем рухнул на пол. Каратель выругался и немедленно вытащил его из-под ног бесновавшейся толпы.

— Уходим! — приказал он и, подхватив напавшего, повернул к выходу.

Слившись с остатками толпы, Хезекин и Оифа вынесли бесчувственное тело ровно тогда, когда в забегаловку влетели, свистя и стреляя в потолок, патрульные.

— Быстрее, быстрее! — торопил Оифа.

Хезекин подчинялся, машинально отмечая, что ему опять плохо, как совсем недавно, когда его подстрелили. Отдав право командовать карателю, он тащился следом, молясь лишь о том, чтобы не потерять сознание раньше, чем они придут в безопасное место.

Пришли они в тюрьму, находившуюся недалеко от здания суда, куда помещали осужденных перед судом и до того момента, пока не определится место их постоянного пребывания, сюда же помещали и тех, кого приговаривали к общественным работам.

Переступив порог этого безрадостного места, Хезекин выдохнул, и что-то в нем сломалось — в ушах зашумело, зашуршало, а люди вокруг превратились в смазанные силуэты. Его куда-то отвели, посадили, что-то спрашивали, но он молчал, потому что ничего не мог услышать.

Резкий запах нашатырного спирта мог поднять и мертвого, а Хезекин тем более мгновенно пришел в себя. Шум в ушах стих, а мир вновь стал обычным, четким. Оказалось, что он находился в тесной комнатушке, сидел на каком-то ящике. Пиджак с него сняли и даже сделали перевязку на ране.

— Надеюсь, ты радуешься тому, что я не умер, — проворчал Хезекин, снимая с лица мокрый кусок грязной ткани.

— Ты бы не умер! Не так много крови потерял все-таки, — отмахнулся довольный Оифа, сидевший верхом на каком-то мешке. — Хотя, признаюсь, перетрухнул и я. Там за тобой кровавые следы до сих пор смывают, — кивнул он на дверь.

Комнатушка, где они находились, без сомнений являлась кладовкой, очень пыльной и захламленной, и ее освещала единственная газовая лампа у двери. Осмотревшись. Хезекин перевел взгляд обратно на карателя, и он не замедлил поделиться радостью:

— Поздравляю, Хезекин! Теперь-то мы узнаем, кто купил яд. Этот, которого мы притащили, один из людей аптекаря, тех самых, с очень плохой памятью.

— Ты думаешь, он признается? — кряхтя, как старик, Хезекин повел плечами, разминая их, при этом его пиджак упал, и он с трудом наклонился за ним, поднял с пола.

Разрезанный, пропитавшийся кровью рукав было не починить. Найдет ли он такую же ткань на замену? Или придется сделать из пиджака жилет? Мысли так увлекли, что он чуть не пропустил ответ Оифы.

— Вот этот, что в наших руках, непременно сдаст заказчика нашего убийства, если ему пообещать сбросить пяток лет заключения.

Нашатырь выветрился, Хезекин тряхнул головой, и шестеренки в ней завертелись с удвоенной скоростью.

— Кажется, я понял твой план. И когда мы поедем к аптекарю?

— Конечно, сейчас! — оскалился Оифа.

Каратель хотел закинуть ружье на плечо, но оно с грохотом ударилось о стоявший позади металлический стеллаж.

Когда они вдвоем, уставшие, злые и потрепанные, ворвались в аптеку, ее хозяин и не подумал хитрить и разыгрывать недоумение. Протерев прилавок, он нахмурился, сложил руки поверх него и, мягко улыбнувшись, предложил:

— Договоримся?

— А, так ты понимаешь, что покровители тебя от мокрого дела не защитят, да? — оскалился Оифа.

Сохраняя улыбку на губах, аптекарь пожал плечами, но маленькие темные глазки пристально следили за гостями.

— Руки со стола не убирай, — предупредил Хезекин. — Почему избавиться от нас решил? На тебя же ничего нет.

Он скривил губы от отвращения:

— Помилуйте, господа, с вашими талантами это был вопрос времени, когда у вас что-то на меня появится! Не думал только, что сам помогу...

— Да, нервишки у тебя не вовремя зашалили, — рассмеялся Оифа.

— Мы забудем об этом досадном происшествии, если ты сдашь нам покупателя яда. Нужен свидетель, который назовет имя или приметы, по которым однозначно можно опознать человека, — Хезекин подошел к прилавку, пытаясь подавить маленького аптекаря.

— И как я это должен сделать? Себя сразу же похоронить с ним вместе? — плаксиво вопросил он.

— Не прибедняйся, я знаю, какие за тобой стоят люди! — закатил глаза Оифа. — И мы с другом таких врагов себе не желаем. Твой человек пройдет как анонимный свидетель, укажет на суде, кому отдал яд, а дальше уже наше дело, как твою спину прикрыть.

— Господа, если бы я раньше знал, что с вами можно прекрасно вести дела… — он улыбнулся, как дядюшка своим любимым племянникам, и развел руки в стороны, будто собираясь их обнять.

— Не обманывайся. В этот раз нам важнее поймать преступника, чем прикрыть твою лавочку, — оборвал его Оифа.

— В другой раз послаблений не будет, — кивнул Хезекин.

— Понял-принял! — он поднял руки и тяжело вздохнул. — Все будет в лучшем виде!

— Ну, вот когда мы получим свидетеля, тогда и отпустим твоего человека.

— По рукам, по рукам! — закивал аптекарь и потер руки, после чего, рассыпаясь в вежливых словах, проводил поздних гостей до выхода.

— Как думаешь, не позвонить ли в Орден насчет антимага у него? — задумчиво спросил Хезекин, когда они с Оифой отошли от дома. — Хоть немного отыграться…

— Не раньше, чем мы получим свидетеля в свои руки, — здраво заметил каратель. — Я займусь им.

Хезекин согласился. Вновь пара часов сна, визит в госпиталь, решение срочного дела с Дорсом и, наконец, после обеда он приехал к особняку Харджей.

— Рановато как-то для проверки, — прищурился Вест Хардж, который уже уходил. — Но раз глава клана хочет… На мне, ресс, как видите, нет ни драгоценного зажима для галстука, ни запонок, ни броши. Не люблю всю эту мишуру. Проверяйте все, конечно.

В помощники Хезекину отрядили старуху, видевшую не дальше своего носа. Отдельного хранилища у Харджей не было, каждый держал драгоценности, где считал нужным: в столах, в шкатулках в шкафах или же на себе. Шумная, многочисленная семья восприняла проверку как бесплатное развлечение, и Хезекину демонстрировали все, что смогли найти, даже платья и костюмы с жемчужными или серебряными пуговицами.

Старушка-помощница мирно дремала в своем кресле, пока Хезекина изводили демонстрацией сокровищ, но так дело шло намного быстрее, и у Харджей не обнаружилось никакого расхождения с описью. Не нашлось и кольца, похожего на искомое.

Сверившись с описью на экране, Хезекин просмотрел все пункты и убедился, что ничего не пропустил. Однако в доме отсутствовал Ергель.

— Скажите, ресса! — он попытался громким обращением разбудить старушку, но она только всхрапнула сильнее. — Ресса! Проснитесь!

— Я не сплю! — тут же встрепенулась она. — Что такое, ресс Лит? Какие-то проблемы?

— Я удивлен, что все украшения на месте, когда дома нет ни ресса Ергеля Харджа, ни его отца, — начал он издалека.

— А, Ергель в последнее время стал больно на Веста похож, перестал одеваться, как незнамо кто! И украшения он перестал таскать гроздями на себе! — делилась наблюдениями старушка, покачивая головой. — Я и не узнала его сначала, привыкла, что если глаза слепит, то это Ергель!

— Неужели он совершенно перестал носить украшения? — допытывался Хезекин.

— Ну, блестеть чрезмерно перестал, а мелкое что-то я и не увижу, — вздохнула она.

Надежда Хезекина разбилась. Могли ли кольцо специально спрятать от него? Но оно не числилось и в описи. Неужели и правда кто-то еще отравил Ниррин? Кто-то другой, кому она мешала?

Вечерний свет из-за спины Хезекина брызнул на дверной проем, в котором, как из ниоткуда, возник Ергель Хардж. Собранные в хвост белые волосы лежали на плече, еще больше выделялись на фоне черного костюма, а его глаза закрывали все те же узкие черные очки.

— Ресс Лит, мне доложили о проверке, но мне нечего показать, кроме одного несчастного кольца, которое много лет назад мне подарила подруга. Но, смею вас уверить, оно не стоит того, чтобы включать его в опись. Дешевая безделушка.

И кольцо, поймав отсвет, блеснуло на его указательном пальце.

— Покажите кольцо, ресс Хардж, — попросил Хезекин.

Ергель подошел к нему и манерно протянул руку, словно для поцелуя. Узкий серебристый ободок с эмалью и гравировкой плотно сидел на изящном пальце и действительно представлял собой невинную безделицу. И одновременно с этим — невероятно важную улику. Рисунок, выполненный разноцветной эмалью, переливался, его оттеняли по контуру гравированные углубления, начищенное серебро ярко блестело. Хезекин все вспомнил. Именно Ергель Хардж когда-то остановил его, остановил именно рукой с кольцом. Сохраняя самообладание, он спокойно признал:

— Да, ресс Хардж, это кольцо действительно не стоит того, чтобы включать его в опись. Вам подарила его подруга? Необычно.

— Мы были детьми, — улыбнулся он, отходя и касаясь кольца. — К сожалению, она погибла подростком, и кольцо я ношу в память о том, что настоящая дружба существует.

Врал ли он, говорил ли правду, Хезекина это совершенно не волновало.

— Неужели вы носите его не снимая?

— Да, ресс Лит. Приятно носить вещь, которая напоминает о хорошем.

Расслабленный и манерный, Ергель отбросил с лица выбившуюся из прически прядь. Его скучающий вид, его манера говорить так медленно, словно ему лень, раздражали невероятно. Но утонченная, рафинированная оболочка скрывала за собой холодный, злой разум. Молчание затянулось, и Хезекин опомнился.

— Благодарю, ресс Хардж, что вы зашли ко мне. Поскольку ваш отец отсутствует, уведомляю, что проверка завершена. Передайте ему, что все в порядке. Всего доброго.

Хезекин не помнил, как вышел из дома Харджей и не заметил, как оказался на лавочке в одном из скверов неподалеку. Интуиция все-таки его не подвела! Гремели чеканные листы кустов от порывистого ветра и заменяли победный марш. На звонок Оифы он ответил машинально, хотя совершенно не был готов воспринимать информацию.

— Тут свидетель от аптекаря все рассказал. Знаком ли тебе некто высокий, беловолосый, в темных очках и с кольцом на указательном пальце?

Хезекин улыбнулся бледнеющему вечернему небу с алой полоской. Теперь преступник точно у них в руках.

— Разумеется, Оифа. Я только что общался с беловолосым мужчиной в темных очках и с кольцом с гравировкой и эмалью на руке.

— Что ж, Хезекин, хотя бы одно дело мы раскрыли!

Последние слова Оифы подпортили радость. Каратель был прав: отравление Ниррин никак не доказывало, что Идейн и Леорой ложно обвинили ее. И к тому же он должен был соблюсти все формальности.

В гильдии Хезекин прошел к Маату вне очереди после того, как секретарь при входе связался с личным секретарем главы гильдии. Маат долго не думал, а сразу оформил необходимые документы и отправил в клан Серебряных. Таким образом, Гердор Дорс оказался уведомлен в максимально короткое время, что ресс Ергель Хардж из рода Орхардов клана Серебряных подозревается в покушении на жизнь госпожи Ниррин Дэлла Орхард.

— Как твое дело с оправданием госпожи Орхард? — спросил глава гильдии напоследок.

Хезекин покачал головой и ушел, потому что хороших новостей у него по-прежнему не было. В белом коридоре — странная, подозрительная тишина. Бесшумно скользнул к Маату следующий посетитель, а остальные молчали и не сдвинулись ни на шаг.

— Ресс Лит, вы так упорны на пути к цели, так настойчивы и назойливы, — презрением стоявшего у окна Эссербея можно было умыться, как водой. — Спешите все успеть, пока госпожа Орхард не умерла и дело не закрыли в связи с ее кончиной?

— Это лишь слухи, Эссербей.

— Слухи? — с удивленным смешком переспросил он. — Вы хотите сказать, что встречавшийся с госпожой Орхард исс Бинсен Ревенни из клана Золотых солгал, когда сказал, насколько она плоха? Женщина при смерти, а вы мучите ее расследованиями, ресс Лит. Видимо, не ей, а вам нужен удачный исход этого дела! Вы строите карьеру на горе госпожи Орхард.

Хезекин не знал ни о слухах, ни о визите Бинсена к Ниррин. Если Бинсен увидел ее почти при смерти, значит, она опять что-то придумала. Однако прежде всего было необходимо осадить конкурента и вернуть доверие коллег.

— Господин Эссербей, если бы госпожа Орхард захотела прекратить расследование, я бы первым узнал об этом. Не домысливайте за нее, хочет она оправдания или нет. И, в конце концов, не лучше ли очистить свое имя при жизни, а не посмертно?

Эссербей покраснел и разозлился еще сильнее.

— Вы отлично умеет говорить, ресс Лит, чему мы все не раз были свидетелями!

— Вы сейчас тоже только сотрясаете воздух, — прервал его Хезекин. — Если так сомневаетесь в причинах моего рвения, поговорите с госпожой Орхард или попросите исса Ревенни, раз его словам вы настолько доверяете. И, кстати, вы тоже построили карьеру на несчастьях людей, господин Эссербей. Как и каждый из нас, — Хезекин обвел взглядом толпу в коридоре; послушать его остановились даже некоторые служащие. — В суды от счастья никто не обращается.

И, оставив за собой последнее слово, Хезекин удалился — ему требовалось как можно скорее оказаться у Гердора Дорса. Быстрое объяснение, и вот уже глава клана срочно вызвал к себе и Окайо Орхард, и Ергеля Харджа, несмотря на поздний час.

— Ты уверен, что нужна такая спешка? — недовольно уточнил Дорс. — Кому было бы хуже, пригласи я их завтра или послезавтра?

— Госпоже Орхард, чье здоровье ухудшается день ото дня, — сдержанно ответил он.

— Хезекин, не забывайся! — Дорсу хватило одного имени Ниррин, чтобы взорваться от недовольства. — Ты — законник клана Серебряных! А Ниррин уже давно никто, пустое место! Право слово, нам же будет легче, если она умрет и фабрика вернется к Окайо.

Хезекин сжал зубы, чтобы не ответить грубостью. Их разговор прервал слуга, доложивший о первом посетителе. Негодование Окайо Орхард затопило кабинет, как только она шагнула в него, ворвалась черной тучей:

— Герчи, не слишком ли позднее время для срочных дел? И почему ты вызвал меня и Ергеля?

— Хезекин, — сухо приказал Дорс, намеревавшийся перенаправить гнев главы рода с себя на подчиненного.

— Нам лучше дождаться ресса Ергеля Харджа, — твердо ответил он.

Мужчина не заставил себя ждать — через минуту раздались его тихие, мягкие шаги, и после вежливого стука он вошел в кабинет, настороженный, напряженный. Увидев, кто в кабинете, немедленно принес извинения за задержку.

— Оставь это, — прервала его Окайо. — Слушаем, Хезекин.

Дорс барабанил по столу, и навязчивая, дробная мелодия раздражала всех. Окайо села в кресло, Ергель же остался стоять подле. Хезекин подошел ближе к прибывшим.

— Для начала, ресс Хардж, ответьте мне на вопрос о кольце, которое у вас на пальце. Оно ваше?

— Да, — от удивления сразу же ответил мужчина и рукой закрыл украшение.

— Вы носите его каждый день, никогда не снимаете?

— Верно, я не расстаюсь с ним, но какое это имеет значение? — с прекрасно уловимым недоумением в голосе спросил он. — Ресс Лит, вы же сами признали, что это пустяковая, грошовая вещица! — теперь прозвучал такой же идеальный укор. — Но если нужно было включить ее в опись, то могли бы уведомить моего отца, а не собирать всех здесь, — закончил он легким сожалением, что Хезекин так нехорошо поступил, собрав всех на ночь глядя.

— Ресс Хардж, вы не теряли кольцо в последнее время? — монотонно продолжил расспрашивать его Хезекин, не обращая внимания на уловки мужчины. — Или, может, отдавали другому человеку или фейри?

— Нет и нет. Ресс Лит, к чему такие вопросы?

Нетерпение собравшихся поднялось до предела, еще немного, и на Хезекина обрушился бы гнев и главы клана, и главы рода, поэтому он открыл экран личной инфопанели с документом гильдии и вытянул руку в сторону, чтобы Окайо и Ергель могли прочитать его.

— Ресс Ергель Хардж, вы подозреваетесь в покушении на убийство госпожи Ниррин Дэлла Орхард путем отравления через пропитанное ядом письмо, — Хезекин сказал это на одном дыхании, сухо и четко, и лицо Ергеля исказилось. — Кольцо, подобное вашему, описал посыльный, которому было передано отравленное письмо. Также мы нашли продавца яда, которым отравили госпожу Орхард, и свидетель описал покупателя как мужчину с белыми, длинными волосами, высокого, с темными очками. Ресс Ергель Хардж, вам необходимо проследовать со мной в суд Железной Руды, где вы и ваше кольцо будут предъявлены свидетелям. Если вас опознают, будет выдвинуто официальное обвинение.

— Это ложь! — шепотом выдохнул он. — Я не мог совершить ничего подобного! Я отказываюсь ехать в Железную Руду! Я — ресс, если вы забыли, и мне не место в той клоаке! — возмутился он, быстро вернув себе самообладание. — Я отрицаю все обвинения. Я не мог ни купить яд, ни передать какое-то письмо.

— И вы это можете доказать? — Хезекин приподнял бровь. — Неужели?

— Наверняка смогу! В какие дни все случилось?

Хезекин знал лишь день и примерное время, когда посыльному передали письмо, и назвал их.

— Вот! Уже не сходится! — Ергель вскинул голову и улыбнулся. — Вечер того дня я провел с Леорой в «Ладжорино». Проверьте записи в ресторане. И, думаю, обслуга вспомнит, что мы с Леорой провели в заведении весь вечер!

Это был хороший ответный удар, и Хезекин нахмурился.

— Я проверю этот факт со всем тщанием, не сомневайтесь, ресс Хардж. Но вам все-таки придется побывать со мной в Железной Руде. Так как один из свидетелей является и подозреваемым, гильдия не разрешит выпустить его из тюрьмы ради того, чтобы привезти к вам домой. Ваш отказ явиться суд расценит как признание вины.

Ергель прищурился, странно дернулся, после чего вспомнил о еще двоих, кто присутствовал в кабинете.

— Ресса Орхард, почему меня собираются таскать по всяким сомнительным местам? Разве это правомерно?

Окайо сжала руки в черных перчатках поверх набалдашника трости.

— Ты поедешь, Ергель. Это приказ. Дальше вы разберетесь сами.

Окайо, прямая и несгибаемая, удалилась из кабинета, и ее последний взгляд в сторону Ергеля сказал слишком о многом — она не забыла Ниррин, не вычеркнула из своего сердца, и, если Ергель окажется настоящим преступником, она сама подпишет ему самый суровый приговор.

— Ергель, с утра посети суд в Железной Руде. Надо покончить с этим недоразумением как можно скорее, — приказал Дорс, уставший от постоянных разборок. — К слову, Хезекин, если будет выдвинуто обвинение, ты же понимаешь, что Ергеля надо судить здесь, у нас?

— Боюсь, с этим возникнут сложности, ресс Дорс, — ответил Хезекин со злой улыбкой, обращенной к Ергелю. — Дело инициировано судом Железной Руды, пострадавшей стороной является госпожа Орхард, которая не имеет никакого отношения к клану.

— Но разве можно судить ресса по законам Железной Руды? — невинно уточнил Ергель, словно не его обвинили в тяжелом преступлении. — У нас свои законы.

— Ресс Дорс, ресс Хардж, обсуждение места суда кажется мне преждевременным, ведь официального обвинения не было, — закрыл тему Хезекин. — Или вы, рессы, уверены, что состоится суд?

— Я уверен лишь в том, что вокруг меня образовался какой-то заговор! — Ергель дернул подбородком и скривил губы, как обиженная в лучших чувствах женщина. — До завтра, ресс Лит. Как мне приказано, я явлюсь в суд.

— Постойте, ресс, — остановил его Хезекин. — В присутствии главы клана прошу вас передать мне кольцо для того, чтобы ночью оно случайно не потерялось.

Ергель сдернул с пальца кольцо и швырнул в Хезекина, после чего попрощался с главой клана. Ярость ослепила его: он не заметил, как прошел коридоры особняка, как вышел на улицу.

«Как этот дурак, взявший письмо, мог запомнить кольцо? Надо найти еще несколько похожих, показать и их. Наверняка он не опознает моего! Но что делать с покупкой яда? Или же Хезекин врет и надеется, что я признаюсь во всем от страха и с надеждой на смягчение приговора? — Ергель остановился посреди дороги. Какой-то паромобиль, проезжавший мимо, посигналил ему, кто-то из-за окошка приветливо помахал, но он не обратил внимания. — Да, Хезекин врет. Он хочет запугать меня, поэтому настоял на посещении суда! Ему никак было не найти продавца яда!»

Он пошел дальше, уверенный в собственной безопасности, но перед самым домом остановился — лента, державшая волосы, развязалась, упала на дорогу, свернулась на ней неровным кольцом. Наклонившись за ней, Ергель ощутил легкий укол в сердце.

«Но что я буду делать, если Хезекин не врет?» — сжав ленту в руке, он выпрямился.

В доме свет горел только в кабинете отца и в его же спальне, остальные видели счастливые сны. С помощью разбуженной семьи и слуг в доме нашлось еще несколько колец, похожих на его, и Ергель почувствовал себя увереннее.

И все же, оказавшись утром перед зданием суда, Ергель ощутил беспокойство. Квадратное, просторное, с длинными и узкими окнами, со ступенями, ведущими к кованым дверям с тяжелым засовом, оно больше напоминало тюрьму, чем место, где вершится справедливость. Наверху уже ждал Хезекин, и Ергель поспешил подняться, потому что видеть его над собой было противно.

Длинные, пустые коридоры с затхлым воздухом словно не проветривали и не чистили столетиями. Ковры на полу выцвели от количества прошедших по ним и поглощали шаги, так что казалось, будто вокруг парят привидения вместо людей.

Они шли, поднимались по узким лестницам, переходили из коридора в коридор, а потом Ергель увидел плохо освещенную черную лестницу вниз, похожую на спуск в подземелье.

— Куда мы идем, ресс Лит? — с недовольством спросил он, остановившись перед лестницей.

Начавший спуск законник обернулся, и теперь Ергель возвышался над ним, но почему-то не испытал чувства превосходства.

— Это единственный коридор, связывающий здание суда и тюрьму. Ресс Хардж, я говорил, что один из свидетелей задержан. Ведь именно он продал вам яд.

— Это еще нужно доказать!

— Но прежде вы увидитесь с человеком, которому передали отравленное письмо.

— И это тоже нужно доказать, ресс Лит.

Хезекин выглядел настолько равнодушным и спокойным, словно его обвинения было невозможно опровергнуть.

— Я помню, ресс Хардж, о вашем ужине с сестрой в «Ладжорино». Ваши слова сейчас проверяет каратель первой ступени Оифа. Как только что-то станет ясно, он сообщит, а пока следуйте за мной.

Внизу двое вооруженных револьверами мужчин в серой униформе поздоровались с Хезекином и открыли тяжелую дверь — они оба тянули ее за металлические кольца с явным трудом.

Когда эта дверь закрылась за спиной Ергеля, он невольно сглотнул. Пахнуло сыростью. Вместо статуй в черном коридоре через каждые пять метров стоял охранник, и они шли мимо них.

В одном из ответвлений коридора что-то мелькнуло, и Ергель мог поклясться, что увидел решетку. Но пока они пришли в небольшую комнату, расположенную за обычной дверью, где кроме стола с лампой и двух табуреток не было совершенно ничего. Хезекин достал из кармана пиджака кольцо и положил на стол.

— Ресс Лит, требую вашему свидетелю для чистоты проверки предложить несколько колец на выбор.

И Ергель положил взятые из дома украшения на стол.

— Как пожелаете, ресс Хардж, — и он ровным рядом разложил кольца. — Нам придется подождать пять минут.

На целых пять минут Ергель оказался заперт в тесной комнате с самым противным человеком из всех, кого он знал. Украшения на столе выглядели настолько похожими, что он сам не сразу смог бы найти свое кольцо, если бы кто-то их перемешал. Только в его украшении были красные фрагменты эмали, и Ергель надеялся, что эту деталь человек не запомнил.

Ожидание затянулось, и с каждой минутой в нем росло беспокойство. Но разве может что-то пойти не так? Кольцо его вряд ли опознают, в «Ладжорино» все подтвердят. С покупкой яда оставались проблемы, прикрыться встречей с Леорой не вышло бы, но было у Ергеля несколько должников…

С жутким скрипом открылась дверь, и вошли два человека в неказистых костюмах и круглых очках, похожие, как близнецы, а за ними — невысокий, плотный мужчина среднего возраста с каштановыми вихрами. Ергель встретил их с полным равнодушием и долго ни на кого не смотрел.

— Ресс Хардж, — начал Хезекин, — это законники, которые засвидетельствуют результат нашей проверки и подтвердят все, что здесь произойдет. Свидетель, прошу. Выберите то кольцо, которое вы видели. Будьте внимательны.

Мужчина обернулся на Ергеля, осмотрел его пристально, а потом подошел к столу, при этом Хезекин отошел на несколько шагов и заложил руки за спину — так его точно не удастся упрекнуть в подсказках. Два других законника встали по бокам стола и пристально следили за процессом.

Мужчина поводил пальцем над кольцами, и Ергель увидел растерянность на его лице. Его идея блестяще сработала! Но вот палец мужчины замер, и он подхватил кольцо. Кольцо с красными фрагментами.

— Вот это кольцо было у того, кто дал мне письмо. Я полностью уверен.

— И это именно то кольцо, которое я изъял вчера у ресса Ергеля Харджа. Пожалуйста, засвидетельствуйте это, — попросил Хезекин законников. — И пройдемте, нас ждет второе опознание.

Хезекин отдал растерявшемуся Ергелю кольцо, и он машинально надел его на палец. Свидетеля увела охрана.

— Минуту, — сказал Хезекин и ответил на звонок. — Слушаю, Оифа. Что ты узнал в ресторане?

— Бронь была, ресса Леорой Орхард и ресс Ергель Хардж правда приходили и просили не беспокоить после того, как будут поданы блюда. Но одна из девушек спустя время вспомнила, что забыла принести подставку с салфетками. Когда она зашла в комнату, там находилась одна ресса Орхард, и девушка этого не запомнила бы, если бы на нее не накричали. Спустя полтора часа ресса уже лично вызвала обслугу, девушка пришла и увидела, что она по-прежнему одна в комнате.

Ергель был готов убить собственную сестру и не мог поручиться, что выслушал карателя с совершенно равнодушным лицом, зато он отчетливо видел легкую, но злую улыбку Хезекина, улыбку преследователя, поймавшего жертву. Леорой, словно полная идиотка, не смогла справиться с простым поручением! Ей всего лишь надо было тихонько посидеть в ресторане до его возвращения, а не устраивать там сцен! Она все испортила! Осталось лишь слабое, бледное оправдание.

— Я выходил в уборную, — холодно сказал Ергель.

— Неужели в самом дорогом ресторане так отвратительно кормят? — со злой иронией спросил Хезекин. — Обсудим это позднее, пока нас ждет второй свидетель.

И Ергель в компании законников пошел в тюрьму.

Душный, темный коридор с камерами за решетками вызывал отвращение и желание оказаться как можно дальше отсюда. А ведь обвинение уже может стать более чем реальным. Его правда могут судить. И, хоть он раньше хвалился, понимал, что прикрыться Леорой и избавиться от наказания не выйдет — он помощник, пособник, соучастник.

Увидев за решеткой сутулого мужичка с бородкой клинышком, Ергель понял, что пропал. Хезекин все-таки не врал.

— Ему. Яд продали ему, — хриплым голосом сказал мужичок раньше, чем прозвучал вопрос.

Он подошел к решетке, обхватил прутья своими тонкими пальцами и, прижавшись к ним лицом, криво оскалился.

— Такого не перепутать. Сидеть тебе со мной вместе, хе-хе. Ресс, называется…

— Ресс Лит, мы закончили на сегодня? — с холодной яростью спросил Ергель.

— Да. Ресс Хардж, вам будет предъявлено обвинение. Глава клана Серебряных уведомит вас об этом и о дальнейших действиях. Разумеется, вы имеете право нанять законника для суда. И, поскольку вы все-таки ресс, до суда будете жить в своем доме, но, пожалуйста, не покидайте Серебряную Руду. Сейчас можете идти, вас проводят.

Ергеля вела охрана в униформе, молчаливая, суровая, как и положено охране столь жуткого заведения. Они шли мимо камер, где спали, ходили, сидели заключенные. Одни были угрюмы и подавлены, другие зевали от скуки, третьи провожали его заинтересованными взглядами… И Ергель не представлял себя среди них.

Нет, он не может оказаться в тюрьме! Его жизнь не должна так измениться из-за Леорой!

Он поднимался по лестнице следом за охраной, и за ним тянулась призрачная цепь, она становилась тяжелее и тяжелее с каждой ступенькой. Казалось, стоит обернуться, как он увидит темные, ржавые звенья. Ергель остановился; охрана поднялась, и их черные силуэты застыли в дверном проеме. Еще немного, и они выйдут на свободу, закроют дверь и оставят его здесь навсегда.

Нет! Еще не все потеряно.

Ергель догнал мужчин в форме, и стоило ему сделать шаг на свободу, в пусть и мрачноватый, но совершенно обычный коридор, как цепь пропала. Ергель знал, что будет делать дальше.

Глава 26

Ниррин, несмотря на сильное желание прогуляться по улицам, уходила на работу и возвращалась оттуда порталами. И каждый раз, когда она сама подходила к столу, сама открывала экран и чертежи, замирала, боясь, что она сейчас проснется в кровати, прикованная к ней и немощная.

Лекс и Ойр, словно тоже никак не могли поверить в случившееся, постоянно звали, чтобы она подошла или же подала какой-нибудь инструмент.

Фейри потихоньку собирали заказанных птиц из деталей, которые поставлял «Олион», рассуждали, стоило ли изменить иллюзии и пришли к выводу, что стоило.

— Верно, — согласилась Ниррин. — Одинаковые птицы у всех быстро наскучат, а разные заставят приобретать новых, собирать их, как редкую коллекцию. Но вам нужно будет решить проблему, как сделать так, чтобы на команды из нескольких птиц отзывалась одна нужная.

Фейри переглянулись.

— Вот кто тебя за язык тянул? — ворчливо спросил Лекс у Ойра.

Ойр вздохнул, и они принялись за обсуждение замечания Ниррин.

Она сама работала над протезами и отложила знакомство с делами фабрики крови, ведь пока там шло обучение Асхэ.

Ниррин выбирала, с чего начать: с протезов рук или ног? С их полных версий или частичных? Да и выбор материалов был сильно ограничен их способностью к взаимодействию с магией, следовало все проанализировать и как следует обдумать. Нога должна была выдерживать большие нагрузки, ведь много полных людей, как и рука не должна гнуться из-за взятой тяжести.

Ниррин начала с протеза кисти. Шарнирные пальцы, ладонь с тягами на тыльной стороне, крепление к руке, которому следовало быть удобным и комфортным — даже в таком маленьком механизме требовалось внимание к каждому узлу, к каждому элементу.

Ниррин могла спроектировать сложный протез, но…

Она посмотрела на трудившихся Лекса и Ойра — они зачаровывали собранную птицу, крылья которой выкрасили в яркий оранжевый цвет. Фейри стояли над ней и как будто ничего не происходило. Смотрелось забавно, но Ниррин знала, что в такие моменты их не стоило отвлекать.

Она вышла в коридор, чтобы размяться и полюбоваться зеленью — даже захотелось вновь побывать в гостях у Кедеэрна, чтобы погулять по саду. Ниррин погладила бархатный цветок нежного розового оттенкана лозе.

Спокойствие в мастерской помогало так же хорошо, как и лекарства. Страшные, жуткие дни мучений поблекли и потускнели, отдалились, словно все случилось годы назад, и Ниррин не верила, что были полные отчаяния ночи, полные бессилия и уныния дни.

Не желая углубляться в мысли о предстоящих делах вне мастерской, Ниррин вернулась в комнату, где фейри как раз закончили работу.

— Лекс, Ойр, нам нужно посоветоваться, — позвала она фейри и показала им эскиз протеза. — Подумайте вот о чем. Протезом нужно управлять, но подойдут ли команды голосом? И какая может быть альтернатива?

— Слушай, ты очень сложную штуку хочешь сделать. Начинать надо с модели попроще, чтобы понять, в каком направлении двигаться, — Лекс ущипнул себя за бородку и нахмурился.

— Есть ли смысл продавать изделие, функционал которого будет плохим? — возразила Ниррин, скрестив руки на груди.

— Ты забыла о том, что чем больше магии мы используем, тем дороже будет изделие. Если ты не хочешь, чтобы протезами пользовались только в кланах, нужно искать компромисс, — добавил Ойр, тоже пристально изучавший изображение на экране.

— Но мы должны найти тот максимум, на который будем способны! И уже от него будем отталкиваться в упрощении. И не спорьте.

Закончив в мастерской, Ниррин связалась с управляющим «Олиона» и узнала, как идут дела. Он с готовностью подробнейшим образом отчитался обо всем — сын Тейта принялся за работу с таким рвением, которое удивило даже Жиаля и Олленсена. В первые же дни ему удалось достать новый заказ, не самый крупный, но вместе с птицами он полностью загрузит производство на месяц.

Она вернулась домой, переоделась, спустилась в столовую, и Лотинда тут же подала обед. Ниррин села за стол, взяла ложку. Могла ли она раньше представить, что будет радоваться возможности самостоятельно есть?

Лотинда и Таффи стояли в стороне и наблюдали за ней, как и сам дом, казалось, посветлевший после ее исцеления.

— Госпожа, мы так за вас рады, — тихо сказала Лотинда, когда подошла убрать пустую посуду.

Посередине лестницы Ниррин остановилась и бегом поднялась до следующего пролета, свернула в кабинет, легко передвинула кресло к окну и села в него. Пальцы поглаживали шероховатую обивку, она играючи закинула ногу на ногу, наклонила голову к плечу — как приятно, как прекрасно быть самой себе хозяйкой!

— Госпожа Орхард! — позвала ее Лотинда.

— Войди, — она повернула голову к двери.

— Госпожа, к вам прибыл ресс Ергель Хардж. Он просит о встрече. О встрече наедине, потому что хочет сказать вам что-то очень важное и тайное.

Ниррин задумалась. Ергель пришел к ней, сам, да еще и с просьбой о тайном разговоре? Да еще и после того как распространились слухи о ее немощности?

— Пойдем, Ло, нам нужно подготовиться.

Кресло-каталку с пледом специально оставили в библиотеке. Лотинда зашла, задернула шторы, пока Ниррин, достав из ящика стола белую пудру, пушистой кистью нанесла ее на лицо. Распустив пучок и отдав шпильки Лотинде, Ниррин быстро заплела как можно более небрежную косу.

— Госпожа, жакет!

Ниррин сняла жакет и отдала служанке, осталась в одной белой рубашке с воротником на завязках и, наконец, села в кресло. Лотинда укрыла ее пледом до груди.

— Как я выгляжу?

— Вас выдает взгляд, госпожа.

Жесткие подлокотники кресла, торчавшие по бокам колеса, плед, за которым не было видно ни рук, ни ног — воспоминания о том, как не хотелось жить, нахлынули волной.

— Вот теперь, как тогда… — испуганно выдохнула служанка. — Я зову ресса?

Ниррин кивнула.

Когда Ергель зашел в темную библиотеку, он увидел не Ниррин — раздавленное, равнодушное существо, оболочку, а не человека, и впервые он ощутил что-то вроде укора совести. Безжизненные глаза скользнули по его фигуре.

— Зачем ты пришел ко мне? — спросила Ниррин хриплым голосом.

Кожа бледнее мела, закрытые руки и ноги, словно плед прятал самое страшное в мире уродство, и собственные терзания Ергеля отступили. Такая Ниррин непременно согласится на его условия! Ободренный, он поздоровался:

— Здравствуй, Ниррин. Тяжело тебе пришлось, — притворно вздохнул он. — И, вижу, слухи не преувеличили то, насколько тебе плохо.

— Ты что, пришел посмотреть на меня? — вместо возмущения у нее вышел совершенно лишенный эмоций вопрос. — Ты не первый…

— Нет, Ниррин. Я пришел помочь тебе.

В страшных, пустых глазах мелькнуло подобие интереса, но его сменили слабые отблески гнева:

— Ты? Помочь? Ты что, можешь излечить меня от действия яда? Или можешь снять смертельное проклятие фейри?

«Она точно согласится!» — торжествовал Ергель. Он вкрадчиво сказал:

— Я знаю способ снять проклятие. Но, как водится, услуга за услугу.

Ниррин долго молчала, разглядывая его.

— То есть это ты отравил меня и проклял? — глухо спросила она.

Если бы Ниррин не требовалось притворяться, она бы ударила Ергеля — самое меньшее, чего требовал гнев. Он признался в преступлении совершено спокойно, словно это — обыденное дело, словно каждый в обед травит и проклинает недругов.

Ергель покачал головой и с трудом сдержал усмешку, она лишь приподняла кончики губ и исчезла:

— Не совсем я… Видишь ли, Хезекин нашел доказательства моей вины. Ниррин, я прикажу фейри снять с тебя проклятие, если ты пообещаешь, что меня не будут судить и что никто не узнает, что это с тобой сделал я.

Ергель мог поклясться, что Ниррин перестала дышать, да он сам затаил дыхание! Этот живой труп держал в своих руках его счастливую жизнь! Как же убедить ее? На что еще надавить, чтобы получить согласие?

— Ниррин, это твой единственный шанс не умереть. Тебе ведь становится все хуже и хуже, и сколько ты так протянешь? И хочешь ли жить в такой муке? Но стоит тебе согласиться, как все изменится.

Его голос, как и прежде, звучал идеально. Нужные акценты на словах, точные паузы, выверенные интонации для убеждения — даром красноречия Ергеля наградила природа, а с годами он отточил его и до этого ни разу не сомневался в силе собственных слов.

Ниррин молчала, и Ергель пытался побыстрее придумать что-то еще. Неужели ей не хотелось стать обратно полноценным человеком? Разве это не ее единственная мечта сейчас?!

— Я предлагаю только один раз, Ниррин. Если ты сейчас откажешься, никогда не вернешься к полноценной жизни. Только подумай, ты, как твой брат прежде, будешь заперта здесь до смерти. И сколько тебе придется ждать ее? Месяц? Год? Десять лет? Разве это жизнь?

Ниррин вцепилась в подлокотники так сильно, что должны были сломаться либо они, либо пальцы. Она слышала собственные недавние мысли! Слышала не в своей голове, а наяву, и они звучали мерзко, отвратительно. Как смел он говорить о таком человеку, которого сам и обрек на подобное существование? Так запросто? Так легко? Да было ли в нем что-то человеческое?!

Ниррин опустила голову, чтобы не видеть его, а Ергель обрадовался, решив, что она сдалась.

— Ты согласна Ниррин?

— Нет.

Он ослышался? Ему отказали? Пол качнулся, Ергель привалился к стене. Ниррин медленно подняла голову — черные глаза сверкали от гнева.

— Мне не нужно исцеление. Сейчас больше, чем выздороветь, я желаю вернуть мое доброе имя. Смерть так близка… Я не хочу остаться на страницах истории клана как та, которая испортила жизнь брату.

Ергель разозлился: видимо, яд лишил ее не только способности двигаться, но и ума!

— Ниррин, я слышал, у Хезекина нет ни одного доказательства! Не лучше ли выздороветь? Ведь у тебя есть все! Ты можешь просто беззаботно жить, забыв о клане!

Он настаивал с горячностью отчаявшегося человека, и белые волосы его раскачивались, привлекали внимание, яркие и блестящие даже в полумраке. Очки сползли на кончик носа, и он резким жестом поправил их, чуть не вдавив в переносицу.

— Дослушай! — неожиданно твердо приказала Ниррин, и Ергель замер. — Я знаю, чем стал Идейн и кто в этом виноват. Я знаю о демоне. И я знаю, что ты тоже в курсе. Ты прав, у нас нет никаких доказательств, а суд все ближе... Я калека, а еще и опозорюсь… — она говорила с тоской, с глухим отчаянием. И неожиданно твердо потребовала: — Поэтому, Ергель, выступи против Леорой. Свидетельствуй против нее. Тогда, клянусь, тебя не будут судить за покушение на меня.

Откуда она могла узнать о демоне и как? Ергель сглотнул. А знал ли кто-либо кроме нее? Но убивать Ниррин ему не требовалось, наоборот, стоило сохранить ей жизнь, чтобы избежать суда. В деле с демоном он никак не замешан, а ее условия в общем-то были выполнимы. Раз она поставила справедливость выше полноценной жизни, то кто он такой, чтобы отговаривать?

— Я согласен, — ответил Ергель. — Только что я должен буду сказать?

— Для начала ты расскажешь Хезекину все, что знаешь о демоне и о том, как его заполучила Леорой. После мы уведомим тебя, что нужно будет сказать в суде. Если ты все это сделаешь, я отзову свой запрос на расследование покушения.

— Договорились, — на чувственных губах появилась самоуверенная улыбка и Ергель ушел, уверенный, что вновь его будущее в безопасности.

Когда дверь за ним закрылась, Ниррин подскочила — опрокинувшееся кресло с грохотом упало. Выпутавшись из пледа, она подбежала к двери и остановилась у нее, ударила несколько раз от бессилия и бешенства.

Ергель сам по себе не мог пожелать ей смерти, а значит, он помогал Леорой. Значит, по-прежнему главный враг Ниррин — она. Значит, надо сделать все, чтобы осудить ее. Уничтожить. Даже такой ценой.

Ниррин обняла себя. А если бы она не выздоровела? Если бы Ергель пришел раньше? Смогла бы она отказать? Если бы Ергель пришел немного раньше… Если бы он пришел и сказал все то же самое, она бы сдалась. Она бы согласилась. Согласилась…

Она вернулась к столу, подняла кресло и опустилась в него, ощущая дурноту, смешанную с тошнотой. Если бы все сложилось иначе, ей пришлось бы умолять Ергеля, пришлось бы принять все его условия в обмен лишь на надежду на нормальную жизнь. Неизвестно, что нанесло ей больший вред — проклятие или яд. Кто знает, как бы сработала одна отмена проклятия. Кто знает…

Удушливый запах благовоний усилил тошноту, в горле встал ком, который не получалось проглотить. Ниррин не услышала шума в коридоре, не услышала, как ее звали, только увидела, как распахнулась дверь.

— Ниррин, зачем он приходил? — она не сразу освободилась от ужасных мыслей и узнала Хезекина.

Следом за ним прибежала Лотинда, раздвинула шторы, впустив в помещение яркий до рези в глазах свет. Ниррин сморгнула выступившие слезы.

— Что он сделал? — строго спросил Хезекин, увидев блестящие капли.

Взволнованный и одновременно злой, он ждал ответа.

— Хезекин, случилось недопонимание, — каким-то мерзким, булькающим голосом заговорила Ниррин, но важнее было все прояснить, чем просить воды. — Ергель не сделал мне ничего… По крайней мере сейчас.

Она повернула голову и улыбнулась ему. И вспомнила, что Хезекин еще не знал о ее исцелении. Его ждали невероятные новости, и Ниррин растерялась, с чего начать.

Лотинда ушла, оставила их наедине, закрыла за собой дверь.

— Зачем он приходил? — упорствовал Хезекин. — Ниррин, есть все доказательства того, что это он тебя отравил! Ты понимаешь, в какой опасности была?

Что ж, раз Хезекин желал услышать ответ, она не могла промолчать.

— Он предложил сделку, — ответила Ниррин. — Его знакомый фейри проклял меня, Хезекин. И Ергель предложил в обмен на отмену проклятия не обвинять его в покушении на мою жизнь. Не судить его.

Хезекин нахмурился, выпрямился, заложил руки за спину и пристально на нее посмотрел.

— Ты согласилась, — утвердительно сказал он. — Ведь так? Или узнала, как зовут того фейри?

— Нет.

— Ты должна была согласиться! — Хезекин развернулся, словно собрался бежать за Ергелем, но вовремя одумался. — Ты могла обещать ему что угодно. Мы бы придумали, как наказать его.

— Сомневаюсь, что он открыл бы личность того фейри. А если бы мы осудили Ергеля, меня могли проклясть повторно. Наше незнание стало бы его страховкой.

Хезекин успокоился, сделал несколько шагов, глядя себе под ноги.

— Раз это знакомый Ергеля, — он вскинул голову, — мы смогли бы найти его. Я сам узнаю имя того фейри. Может быть, Ергель согласится снять проклятие в обмен на уменьшение срока заключения.

Серьезный и сосредоточенный, он принялся ходить по комнате и размышлять, и Ниррин с улыбкой наблюдала за ним. Почему-то она была безумно рада его видеть, она даже не представляла, что так сильно соскучилась.

— Нам ничего из этого не нужно.

— То есть? Как ты можешь так говорить, когда есть шанс вернуться к нормальной жизни?

На его последних словах Ниррин встала, сделала несколько шагов навстречу. То, что она могла только представлять или видеть во сне, случилось наяву. Ниррин обняла Хезекина, обвила руками, прильнула к груди, и только после этого ее крепко стиснули в ответных объятиях.

— Мне же это не снится? Ты правда вновь можешь ходить? — с волнением спросил он.

— Да, все верно, — тихо отозвалась Ниррин.

— Как?..

И Ниррин рассказала, что случилось, рассказала о разговоре с Кедеэрном.

— Но все должны считать, что проклятие с меня сняли.

— В таком случае у меня нет причин откладывать суд над Харджем, — кивнул мужчина.

Она, хоть и не желала того, разомкнула руки и выбралась из надежных объятий. Как воспримет Хезекин ее следующие слова?

— Нет. Я отзываю заявление. Мы не будем судить Ергеля, потому что он будет свидетельствовать против Леорой и Идейна. Хезекин, нам пора закончить начатое.

Ему совершенно точно не понравилось услышанное — на переносице появилась вертикальная морщинка, а голову он наклонил, словно готовился к бою.

— Ниррин, сейчас у нас нет весомых доказательств, и мы максимум можем обвинить Идейна и Леорой в клевете! Да, мы знаем, что Идейн — демон, можем доказать это, но у нас нет никаких подтверждений, что именно Леорой сделала это. В таких условиях проводить суд бессмысленно!

— Но теперь у нас будут показания Ергеля. Хезекин, он не мог не знать о демоне, не знать о планах сестры. Нам лишь придется придумать достойную причину его молчания прежде. Теперь в наших руках все фрагменты.

Хезекин обдумал услышанное и не нашел возражений. Все зависело от того, что знал Ергель. И если он знал достаточно…

— Ты правда готова простить ему отравление и проклятие? Оставишь безнаказанным?

Ниррин покачала головой, и коса, лента с которой потерялась после ухода Ергеля, распустилась окончательно, волосы закрыли половину лица.

— Доверься мне. Он не останется безнаказанным и сполна заплатит за все.

— Я надеюсь, после этого мне не придется расследовать дело, где ты будешь обвиняться в убийстве? — с иронией спросил Хезекин.

— Нет. Все будет по закону, — она отбросила волосы. — Я помню, для чего тебе нужно выиграть этот суд. И я больше никогда не наврежу тебе. Обещаю.

Хоть они с Ниррин сблизились, между ними так и осталась какая-то черта, непреодолимая несмотря на все усилия. В ком была проблема? Или в чем? Скрывалась она в разнице их положений? Или таковы просто-напросто их характеры — каждый предпочитал делать, а не говорить? Хезекин все же спросил с осторожностью:

— Ты не хочешь рассказать, что задумала?

Ниррин колебалась. Она обошла стол, облокотилась на спинку кресла, хотела уже что-то сказать, но резко выдохнула, почесала кончик брови, потерла руки.

— Доверие не должно быть односторонним, и ты имеешь полное право знать, что я задумала, раз от этого зависит твое будущее, — Ниррин выпрямилась и отошла, повернулась спиной.

Хезекин выслушал ее ответ. Хватило нескольких слов, чтобы он понял суть.

— Ты имеешь право так поступить, Ниррин. Верно, все будет по закону. Однако не пожалеешь ли ты потом?

— Нет.

Хезекин не видел ее лица, но ответ прозвучал достаточно уверенно. Отчасти предложенное Ниррин устраивало и его. Отговаривать ее, переубеждать было бы лицемерием.

— Хорошо. Тогда мы начинаем подготовку к суду. Я займусь показаниями Харджа и оформлением всех необходимых документов. Я постараюсь добиться того, чтобы суд проводили открыто и в Железной Руде. Только так сработает твоя идея, судьи клана могут отклонить ее.

— Недостаточно будет сказать, что этого требует пострадавшая сторона, то есть я? — Ниррин подошла к Хезекину, и он увидел ее спокойное лицо.

— Я знаю несколько случаев, когда простой человек обвинял ресса или рессу, и суды проходили в кланах, — с сожалением признал он. — Я что-нибудь придумаю.

Хезекин уже примерно представлял, что и кому нужно сказать, чтобы добиться своего.

— А если этого окажется недостаточно, я дам еще одну причину «Сплетнику» обсудить меня, — добавила Ниррин. — Слухи, что меня изгнали ошибочно, уже разошлись, можно только добавить нюанс, что клан не желает признать ошибку, потому что теперь я — второй сорт, пустое место, как и все простые люди.

— Такой способ мы оставим на самый крайний случай.

Они замолчали. Черта стерлась, пропала, и что-то изменилось. Будто посреди лета вновь пришла весна с ее свежим воздухом, с первым теплым ветром, сменявшим ледяные зимние порывы. Будто мягкое весеннее солнце появилось над ними и принесло с собой веру и надежду в торжество жизни и любви над холодом и отчуждением. Еще немного, и яркие, счастливые дни сменят темные, долгие ночи.

Еще немного, и все то, что пряталось за делами, скрывалось, таилось глубоко внутри, можно будет выразить словами, и волнительное ожидание подстегивало скорее, скорее разобраться с опостылевшими делами.

Ниррин работала в мастерской вместе с Лексом и Ойром, в то время как Хезекин слушал нудные поручения главы клана.

Ниррин разбиралась с делами «Олиона», в то время как Хезекин шел в суд или в гильдию.

Ниррин обсуждала с Пиртом домашнее хозяйство, в то время как Хезекин сидел в кабинете Ольмаре и слушал старика.

Ей оставалось жить своей новой жизнью и ждать, ему — пробить путь в желаемое будущее.

Хезекин вновь оказался у главы гильдии, и пораженный Маат долго читал документ. Он читал медленно, кивал головой в конце каждой строки, со свистом выдыхал.

— Ты требуешь пересмотра дела Ниррин Дэлла Орхард открытым судом Железной Руды в связи с некомпетентностью судей клана Серебряных, вынесших приговор? — с неверием спросил он, глядя на экран, как на нечто омерзительное. — Помнится, у тебя не было никаких доказательств невиновности госпожи Орхард.

— Теперь есть, — спокойно ответил он. — Я не могу позволить состояться повторному суду в клане, потому что решение судей опять будет предвзятым, если не ошибочным. Господин Маат, неужели вы не согласны с тем, что закон одинаково должны соблюдать и простые люди, и представители кланов?

— Стой, стой, не спеши, — отмахнулся мужчина и, прищурившись, посмотрел на Хезекина. — Ты, личный законник главы клана, хочешь выступить против своих же? Ты мог выдвинуть обвинение и назначить суд, где рассмотрели бы новые аспекты дела. И это был бы суд клана. Но вместо этого ты требуешь пересмотра дела в открытом суде и причиной указываешь недоверие к судьям клана, вынесшим ошибочный приговор! Ты не сошел с ума?

— Совершенно точно — нет. И я настаиваю именно на таком варианте. Я не собираюсь выдвигать обвинение против рессы Леорой Орхард и ресса Идейна Орхарда. Я требую пересмотра дела по указанной мной причине.

Маат фыркнул, лукаво блеснули стекла очков.

— Ну что ж, на это стоит согласиться хотя бы ради того, чтобы посмотреть на реакцию кланов. Да и правда не мешало бы их немножко осадить, ведь справедливость не терпит предвзятости.

И под документом появился зеленый отпечаток пальца и подпись главы гильдии.

Запрос в Орден Туата Маат подписал без единого вопроса. Но вот Кедеэрн ше'Ати без них не обошелся. Фейри ознакомился со всеми документами практически моментально, словно и ожидал чего-то подобного. Хезекин, уставший ожидать его в приемной, надеялся закончить с делом как можно быстрее и покинуть траурный кабинет.

— От лица главы гильдии прошу прощения, инквизитор ше'Ати, за то, что невольно мы препятствуем исполнению обязанностей Ордена Туата. Присутствие ресса Идейна Орхарда необходимо во время суда.

— Да, я вижу, — с иронией отозвался фейри. — Оно настолько необходимо, что в поданных вами заявлениях стоит дата из будущего. Вы напрасно перестраховались, ресс Лит. Меня в большей степени смущает, что о проверке просят Окайо, Уго и Асхэ Орхарды. Почему не Ниррин?

— Согласно решению суда госпожа Орхард больше не является частью семьи Орхардов.

— Вот оно что, вы не знали, устроит ли Орден Туата ее заявление, — кивнул фейри. — Я крайне недоволен тем, в какие рамки вы поставили меня, ресс Лит. И не прикрывайтесь гильдией, это ваше решение! Была бы ваша воля, вы бы пришли ко мне за день до суда, полагаю. Почему так не поступили?

Фейри не то издевался, не то забавлялся — Хезекин не мог понять, но не видел и гнева.

— Вам ведь потребуется время, чтобы определить, сколько инквизиторов посетит суд, выбрать нужных и освободить их от другой работы, — максимально вежливо и миролюбиво ответил Хезекин.

— Какая забота! Я лично буду присутствовать на суде и как инквизитор первого ранга, и как покровитель Ниррин Дэлла Орхард, ресс Лит. И запомните, это первый и последний раз, когда я пошел навстречу вашей наглости, — глаза фейри сверкнули янтарем. — Вы можете обращаться к Ордену Туата с просьбами о содействии, но не приказывать или решать за меня.

— Прошу прощения, инквизитор ше'Ати. Такое больше не повторится. Я перешел границы, желая помочь госпоже Орхард.

— И только это спасло вас от ссоры с Орденом, — кивнул фейри.

— Я вас услышал, инквизитор ше'Ати.

Когда Хезекин вышел из Ордена, была уже ночь — черные небоскребы пропали на фоне черного же неба. Он безумно устал — когда в последний раз он брал выходной? Когда позволял себе посидеть в спокойствии и с пустой, свободной от мыслей головой? Он не смог вспомнить.

А будет ли отдых? Подготовка, потом суд, потом — выборы главы гильдии и, если все сложится благополучно, ему придется осваиваться с новым положением и обязанностями — никакой передышки. Хезекин тряхнул головой, выбрасывая столь пессимистичные мысли.

Если бы ему не нравилось работать, давно придумал бы что-то иное. Жизнь в покое не для него. Он предвкушал перемены и ждал их, он видел в будущем что-то хорошее, что-то необыкновенно привлекательное, и ради этого хотелось стараться, трудиться.

Дома его впервые за долгое время встретила мать. Она, встревоженная, даже напуганная, стояла, почти спрятавшись за висевшее на крючке пальто, и не принялась кричать или жаловаться, а тихо спросила:

— Хезекин, что случилось? Ты почти не бываешь дома.

Женское сердце что-то почувствовало, заметило и его холодность, и его отстраненность, и материнская тревога за ребенка задавила все прочее. Она стояла перед ним, прижимая руку к груди, ее глаза блестели от волнения, и Хезекин увидел ту маму, которую помнил из детства, когда она еще ласково улыбалась, когда она каждый день спрашивала, все ли у него хорошо.

Его грустный взгляд о чем-то сказал женщине, и тяжелый вздох волной вырвался из ее груди. Мать должна была первой узнать о его намерении покинуть клан, но Хезекин ничего ей не сказал, иначе был бы скандал, угрозы, крики, уговоры, которые услышали бы все соседи, и слухи бы понеслись, полетели к тем, кто должен был оставаться в неведении до последнего.

— У меня сложное дело, мама.

Он сознательно поступал жестоко и сейчас впервые задумался, что будет с его матерью потом, когда он покинет клан. Пойдет ли она следом за ним, согласится ли жить в Железной Руде? Или останется здесь?

— Спокойно ночи, — и он ушел в свою комнату.

И услышал, как тихо, крадучись, ушла к себе его мать, закрыла дверь. Наставшая следом тишина била по нервам, и Хезекин постарался как можно скорее заснуть.

В то же время Ниррин мучилась от бессонницы.

Почему?

Таффи ужасно расстроился из-за нанятого нового слуги и решил, что его выгоняют — полдня ушло на то, чтобы успокоить всех и разобраться с недопониманием. Вторая половина дня ушла на знакомство с охраной, нанятой Пиртом.

Не стояла на месте и работа в мастерской — фейри собрали еще двух птиц, все вместе они придумали множество вариантов иллюзий для них и записали самые удачные на будущее. Все остальное время Ниррин делала эскизы, а потом — чертежи для сложного протеза, где не обошлось дело и без расчетов, долгих, сложных и муторных. Один раз ей пришлось поспорить и с Ратом, который нашел какую-то мастерскую, где обещали изготавливать детали дешевле.

— То есть вас не устраивает завод, где я, конструктор, знаю все производственные процессы и могу незамедлительно влиять на них? Вам предложили цену ниже всего лишь на один процент, господин Рат! И вы проверяли контору? Она надежная? Или вас не устраивает скорость работы «Олиона»? Мы можем изготавливать детали быстрее, но что толку, если здесь птиц собирают двое!

Ниррин не позволяла фейри и слова вставить, Рат попеременно бледнел и краснел, Лекс и Ойр позади него посмеивались и, наконец, не вынеся позора он сбежал, что-то пробормотав.

— Слушал бы и слушал! — блаженно вздыхал Ойр. — Ниррин, ты не представляешь, как он нас изводил до тебя! Мы-то ребята простые, на нас он не стеснялся давить своим положением.

В конце концов, Ниррин посетила и «Олион» — с большими предосторожностями, чтобы как можно меньше людей увидело ее. Она познакомилась, наконец, с новым управляющим, и он оказался молодой копией своего отца — те же добрые глаза, те же уверенные манеры и та же готовность служить тем, кто по достоинству оценит его способности. Встречей они остались взаимно довольны.

Спокойные дни следовали друг за другом, все вошло в колею, и, казалось бы, стоило жить и радоваться, но ей не было покоя. Вечером, когда тело ныло от усталости и одолевала зевота, Ниррин ложилась в кровать, и каждый раз, стоило укрыться одеялом, у нее словно открывалось второе дыхание. Сонливость пропадала.

Почему? Неужели она недостаточно уставала?

Нет. Расслабиться не позволяло беспокойство, и она искала источник тревоги.

Суд? Он неизбежен, и все доказательства есть. Волноваться не о чем.

Работа? Дела шли хорошо, как никогда раньше.

Когда бесплотно гадать и ворочаться надоедало, Ниррин бродила коридорами, останавливаясь у окон и пытаясь рассмотреть что-то в темноте.

Вместе с тревогой мучило и чувство потери, словно что-то отобрали или даже украли. Но что? Ниррин не понимала, только тяжелее с каждым днем становилось на сердце.

Бесконечный, незатихающий поток мыслей и ощущений по ночам превратил темное время в новый день.

Чего же не хватало?

Или… Кого?

Ниррин толкнула дверь в библиотеку. В кромешной тьме ничего не разглядеть, но густой запах благовоний, как обычно, перелился через порог и окутал ее, обнял. Запах напомнил об Идейне, который раньше бесконечно занимался, которого она пыталась вылечить, спасти, но так и не смогла. Запах напомнил об Идейне, которого она потеряла…

Боль уколола изнутри, обожгла холодом. Это было странно, нереально — понимать, что брат мертв, но при этом знать, что где-то рядом ходит его тело и живет полноценной жизнью.

Идейна нет. Он мертв. Ниррин освободит его тело от подселенца, отдаст последний долг брату, и больше она ничего не сможет сделать для него. Никогда.

Осознание, что не нужно заботиться о брате, помогать ему, искать исцеления, надеяться на чудо, сильнее уверило Ниррин в смерти Идейна, чем все слова о демоне, занявшем его тело.

Она медленно и нерешительно закрыла дверь в библиотеку, она тянула ее на себя, пока не раздался сухой щелчок замка, резкий и громкий в тишине. Вздрогнув, она отпустила горячую дверную ручку, запах развеялся, исчез, и от него остались только воспоминания.

Ниррин побрела дальше, бледно-белый призрак с опущенными плечами, и остановилась у одной из дверей.

Старая комната Асхэ. Ниррин так сильно привыкла к нему, что по-прежнему ждала каждое утро в столовой, и только количество приборов, приносимых слугами, отрезвляло.

Ниррин погладила холодную дверь, но открывать не стала.

Обернувшись, она увидела луну, смотревшую прямо на нее через припыленное стекло. Беспощадный белый свет подчеркнул истину — впервые в жизни Ниррин осталась одна, впервые за многие годы никому не требовалась ее помощь.

«Спасибо, что подсказала ответ», — прошептала Ниррин луне и прижала руку к груди.

Вопрос, который раньше открылся бездной, вновь появился в голове.

Ради чего она будет жить потом, после суда?

Ради кого?

Луну скрыли тучи, и свет пропал. Пробравшись почти на ощупь к себе в спальню, Ниррин легла в кровать и мгновенно уснула.

На следующий день пришли вести от Хезекина. В письме он сообщал, что Ергель Хардж дал показания, что в Орден Туата подано заявление о проверке Идейна, что ему оставалось разобраться с совсем незначительными моментами, после чего будет созван суд.

Суд. Ниррин коснулась браслета, убирая экран, и опустила руку. Она сидела в кресле в гостиной с кружкой прохладного сока, наслаждаясь золотисто-розовыми, умиротворяющими красками заката.

Суд. Короткое слово, но сколько в нем ожиданий, надежд, сколько отчаяния на пути к нему!

«Интересно, Хезекин сразу после суда уйдет из клана? Или позже? И что он будет делать потом?» — Ниррин позвала Пирта и велела подготовить гостевую спальню.

Глава 27

Леорой наслаждалась танцевальным вечером у Сивалья, в их знаменитом зале-куполе. Идейн тоже нашел себе развлечение — пробовал все напитки и общался с теми, с кем успел завести дружеские отношения.

Зал сверкал, зал блестел, все гости улыбались, и легкая, праздничная атмосфера кружила голову, и все страхи, все сомнения поблекли и исчезли. Леорой поправила тонкие кремовые перчатки, скрывшие мелкую красноватую сыпь, которая постоянно жутко чесалась.

Врач говорил, что все от нервов, выписал Леорой множество лекарств, но ни одно не снимало тревоги. Она успокоилась в последние дни, когда пошли слухи, что Ниррин при смерти, когда ее вновь стали приглашать на разнообразные мероприятия. Те, кто недавно отвернулись от нее, возвратились с улыбками и бесконечными заверениями в расположении — им Леорой уже не верила, держала холодную дистанцию.

И вот она танцевала, пока силы не оставили ее, пока от головокружения не стало невозможно ходить. Опершись на руку Идейна, она обмахнулась веером.

По окончанию вечера их ждал паромобиль с молчаливым водителем, и на грозный особняк Окайо Леорой впервые посмотрела, как на добрый дом. Она привыкала к новой жизни, где ей было доступно гораздо больше, чем раньше.

Стоило им с Идейном переступить порог, как дворецкий доложил, что их ожидает ресса Орхард у себя в кабинете. Подниматься в туфлях на высоких каблуках и пышном вечернем платье по винтовой лестнице — сущее наказание, и в конце подъема Леорой задыхалась. Тревога, казалось, усмирившаяся, вновь вскинула голову. Сорвав перчатки с рук, она почесала зудевшую кожу.

Все, что она услышала, как только вошла в кабинет, Леорой не восприняла сразу. Окайо, холодная и прямолинейная, без промедлений посвятила их в суть проблемы.

— Почему молчите? — нахмурилась она, глядя на племянника и его жену. — Вы не удивлены?

— Напротив, — Идейн дернул плечом. — Какой пересмотр дела? Да еще и в Железной Руде!

«Это — безумие!» — стучала кровь в голове Леорой.

Окайо говорила что-то еще, а она только стояла, опустив голову, и чесала руки, пока Идейн не увел ее к себе в спальню. Она не отвечала демону, она словно находилась где-то далеко-далеко, куда не долетали никакие звуки.

— Леорой! — раздалось громовое над самым ухом, она вздрогнула, и ноготь сорвал корочку, на руке выступила кровь.

Она смотрела на темную капельку, увеличивавшуюся в размерах, и молчала.

— Я тоже ничего не понимаю, — прошептала она. — Что мы будем делать, если Ниррин нашла священника? Что мы будем делать, если докажут нашу попытку убить ее? Что делать?

И капля крови сорвалась с руки, упала на ткань верхней юбки, навсегда испортив ее.

— Да перестань! Такого не может быть. Хватит нервничать по пустякам, — фыркал Идейн. — Ты чуть в обморок перед старухой не грохнулась — вот была бы проблема. Не думаю, что она поверила бы в слишком туго затянутый корсет! Ты давай, еще иди и признайся во всех преступлениях, приползи к Ниррин с извинениями!

У Леорой остановилось сердце, и она снизу вверх посмотрела на Идейна. Демон нависал над ней, развязанный галстук болтался на шее, лицо недовольно кривилось, глаза сверкали из-под отросших волос…

«Ниррин не стала бы доводить дело до суда, если бы не была уверена в победе», — и Леорой задохнулась от внезапной догадки.

— А если… А если они узнали, кто ты такой? — и от вопроса Леорой сама покрылась холодным потом.

Руки зудели все сильнее, и она расчесывала их в кровь, и новые пятна появлялись на юбке. Если она не сидела бы на кровати, упала бы в обморок, а так только покачнулась от головокружения.

Демон нахмурился.

— Откуда бы? Никто не видел печать на мне, — резко ответил он, сдернул галстук с шеи, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

«Но у моего отца пропала шкатулка с демонами», — с горечью вспомнила Леорой.

— Значит, тогда все в порядке.

Леорой ушла от Идейна, прогнала служанок из собственной спальни и, как только закрылись двери, рухнула на пол. Удар смягчили юбки, но и в противном случае Леорой бы его не заметила. В комнате горели лампы и, дрожа от ярости, она поднялась и погасила их, а потом забилась в самый темный угол. Руки горели, и она чесала их и чесала, не обращая внимания на боль, пока ногти не стали соскальзывать.

Леорой подняла свои дрожащие руки, покрытые черными пятнами крови. Неужели это конец? Крах всех ее надежд и желаний?

Корсет окантовкой упирался, давил под грудью, желудок свело, и Леорой бросилась в уборную — ее стошнило. Она вытерла губы рукой, размазала по лицу кровь и желчь, и мерзкий, жгучий привкус во рту вызвал новый спазм в пустом животе.

В ванной горела лампа и, покачнувшись, Леорой дернулась, испугавшись собственной тени.

У нее было очень плохое предчувствие.

Хезекина, напротив, не посещали никакие предчувствия, когда он подошел к дверям в зал суда в особняке Дорса. Он просто знал, что ему скажут и что он ответит.

Он прошел в центр зала и встал напротив Гердора и Окайо, занявших места под масками. Остальные судьи тоже присутствовали, и колючие взгляды иголками вонзились в него.

И ему сказали именно то, что и ожидалось. Слово в слово. Его вопрошали высокими, тревожными голосами, что значит открытый суд, почему открытый суд, зачем открытый суд? На него гневались глубоким басом и обвиняли в предательстве, в измене, в преступлении против чести клана! Монотонным голосом, звучавшим как из металлической бочки, от него требовали раскрыть все детали пересмотра дела: причины, новые факты, доказательства.

Судьи бросались на него, как на последнего преступника, совершенно потеряв человеческое лицо — они выглядели хуже толпы оборванцев из Железной Руды, несмотря на их холеный вид и богатые одеяния. Хоть они сидели выше, но именно Хезекин смотрел на них как будто сверху вниз, спокойный и непоколебимый.

Когда затихла какофония голосов, когда замолчало многоголовое чудовище правосудия, исторгнув все вопросы и претензии, он, наконец, ответил.

— Я не имею права раскрывать до суда подробности дела, но, уверяю вас, найдены убедительные доказательства, подтверждающие, что суд над Ниррин Дэлла Орхард был поспешным и несправедливым. Было вынесено ошибочное обвинение.

Зал загудел, и Хезекин замолчал, ожидая полной тишины — он не желал повышать голос, потому что иначе и они начнут громче вопить и негодовать, его ответы потеряются в шуме, растают в нем. Его задавят и вынудят оправдываться. Дождавшись тишины, он продолжил:

— Законы первого кодекса, именуемого общим, должны соблюдаться и в кланах, и в Железной Руде. Там сказано, что в случае доказанной ошибки судьи лишаются права выносить приговоры на время разбирательства и пересмотра дела. Согласно тому же кодексу для пересмотра созывается открытый суд с независимым составом судей. Суд будет проходить в Железной Руде, потому что на судей других кланов может быть оказано давление.

Звуковая волна, порожденная небольшой горсткой людей, могла бы снести дом, но он выстоял и даже не пошатнулся.

— Да кто помнит этот кодекс?! К нему не обращались уже лет сто! — вопили они разными словами.

— Кто решил, что приговор был ошибочным?! — чей-то голос сорвался на визг.

Хезекин обернулся к старухе с тяжелым колье с топазами, чьи щеки пятнами покрыл румянец гнева.

— Я, — холодно ответил Хезекин. — Я представил все доказательства, после чего комиссией гильдии законников во главе с господином Маатом было вынесено решение лишить вас всех права судить на время пересмотра дела. Гильдия законников напоминает, что справедливость должна быть непредвзятой. Никто не должен использовать закон в собственных целях. Глава Маат напоминает, что именно гильдия дала вам статус судей.

Они затихли. Все судьи в зале были избраны так давно, что забыли, как проходили специальный экзамен на знание законов, а некоторые и не по одному разу, чтобы получить право карать виновных. Они забыли, что их привилегия дана не просто так, не по праву рождения, что лишиться ее можно легко и просто.

Еще больше часа продолжались уговоры, угрозы, на него давили, они вспоминали разные законы и пытались притянуть их к ситуации, они выматывали, склоняя к принятию верного и правильного с их точки зрения решения, однако Хезекин не сдавался, и на каждый их новый аргумент находилось справедливое возражение.

— В этом зале вы прежде всего — судьи, а уже потом — рессы. Все судьи подчиняются приказам главы гильдии законников. Его приказ неоспорим.

Хезекин подвел итог, и им осталось только смириться, ну, или же бежать, просить встречи с Маатом и требовать отменить решение. Первой ушла Окайо — ее трость громко простучала по полу, следом за ней робко потянулись другие судьи.

Хезекин остался наедине с главой клана. Гердор Дорс, прищурившись, смотрел на него сверху вниз. Все время он дергал себя за бакенбарды, и теперь они некрасиво торчали, словно их постригли тупыми ножницами.

— Мы могли бы решить все по-тихому, если бы ты не тряс своими древними кодексами! Уладили бы все по-семейному! Зачем поднимать такой шум? К чему? Ты что, думаешь, мы бы не признали ошибки, реши ты пересмотреть дело в нашем суде? Хезекин, это очень обидно! Ты же фактически сказал, что не доверяешь суду собственного клана!

Он заискивал, уговаривал, пытался добрым словом расположить к себе и пристыдить, словно Хезекин — заигравшийся подросток. Дорс слез с кресла и приблизился.

— Я поступаю по закону, ресс Дорс. Признайте ошибку и обещайте не повторять ее, тогда, возможно, доверие людей к судьям клана вернется.

Дорс сначала покраснел, потом побледнел и замахнулся. Хезекин успел немного отклониться, и удар прошел по касательной. Скула заныла.

— Это тебе вместо изгнания. Говорил мне Ларисон, что ты можешь подвести из-за своей излишней тяги к правде! — он потряс рукой и поморщился. — Если хочешь и дальше работать со мной, то уясни: о клане не должны и слова плохого говорить. Мы должны решать все сами. Сами! Тайно! Это только наши внутренние дела, и внешнего мира они не касаются.

— Вы не можете ставить себя выше закона.

Второй замах оказался еще стремительнее, и Хезекин не успел уйти от удара — кулак ударил в щеку, и от боли перед глазами вспыхнули искры, затмившие на мгновение пунцового Дорса.

— По твоему любимому закону ты должен подчиняться мне и выполнять все приказы. Твой закон — это я, глава твоего клана, а не какие-то кодексы. Ты подвел меня, Хезекин, не жди прежнего доверия. Но я дам тебе шанс исправиться, — Хезекин прижал руку к щеке и отдернул, потому что подносить горячее к горячему бессмысленно. Дорс продолжил: — Если в ходе пересмотра дела будет признано, что никакой ошибки не было, все будет как прежде. Подумай, Хезекин, подумай серьезно. Тебе и твоей матери надо где-то жить и что-то есть, а в Железной Руде разве живут? Там существуют! Там отбросы! И я не хочу, чтобы ты стал одним из них.

Плечи Хезекина опустились, опустилась и голова. Щека горела, в ухе звенело, и он, не прощаясь, ушел. Он подавил порыв вытащить серьгу из уха и кинуть в Дорса, сдержал и гнев, шептавший, что на удар нужно отвечать ударом.

Город затянул алый купол, облака над которым выглядели черными, массивными гигантами — шел дождь, но капли никогда не касались городской земли. Дул сильный ветер — ребенка он мог остановить, а Хезекину мешал идти, колотил в грудь, бросал в глаза пыль и песок.

В алом полумраке особняк Ниррин выглядел не только старинным, но уже ветхим.

— Ресс Лит! — выдохнул Пирт, увидев его на пороге. — Мы немедленно принесем лекарства. Ло!

— Уже бегу! — отозвалась где-то в стороне служанка.

— И вы даже не спросите Ниррин, ждала ли она меня и примет ли? — удивился Хезекин, которого сразу проводили в гостиную.

— Госпожа Орхард сделала особое распоряжение. Для вас и ресса Асхэ Орхарда двери этого дома всегда открыты, — важно сообщил ему дворецкий. — А сейчас нужно позаботиться о вашей ране, но, боюсь, синяка уже не избежать. И надо осмотреть вашу ссадину.

Позвали Таффи. Мальчишка хмурился, сопел, но, когда кровь смыли с лица, все убедились, что зашивать ничего не нужно — царапину оставило кольцо Дорса, и она просто сильно кровила.

Ниррин пришла в разгар суеты — Лотинда наносила какую-то мазь, помогавшую заживлению, Таффи убирал испорченные тряпки, а Пирт зажигал лампы на стенах.

— Я сама закончу, — сказала Ниррин, забирая у фейри мазь.

Пирт бесшумно увел слуг.

Мягкий желтый свет ламп перебил жутковатый алый, лившийся с улицы, и Ниррин выглядела особенно нежно — смягчились черты лица. Хезекин ни разу не видел ее расслабленной, какой-то умиротворенной, но почему-то казалось, что она еще и немного опечалена. Аккуратно и невесомо она касалась его щеки, распределяя вязкую мазь, пахшую какими-то травами.

— Кто тебя ударил? Щека уже пожелтела… — задумавшись, она мягко повернула его голову к свету.

— Дорс решил перевоспитать меня. Правда, опоздал лет так на пятнадцать.

Ниррин улыбнулась.

— Это из-за суда? — она закрыла баночку с мазью, вытерла руки салфеткой и бросила ее на поднос, оставленный Лотиндой.

— Верно. Никто из судей не хотел верить моим словам, но я их убедил.

— Кроме Дорса, — возразила она. — Его аргументы надолго отпечатались на твоем лице. И что ты сделал?

Хезекин нахмурился.

— Ушел.

И он почувствовал, как его мягко потянули. Положив голову на плечо Ниррин, он прикрыл глаза. Кожа на щеке натянулась, ее по-прежнему саднило, а из-за мази прибавилось еще и неприятное ощущение, словно сверху положили горячее желе.

— Осталось потерпеть совсем немного, — и Ниррин погладила его по голове, мягко и робко, будто боялась, что ее оттолкнут.

Плечо Ниррин было немного острым, вышивка на блузке кололась, но Хезекин не замечал этого. Приглушенный свет ламп, тихий, равномерный ход часов и живой, полный сострадания человек рядом, любимый человек — мгновение хотелось остановить, задержать, и поэтому Хезекин обнял Ниррин, прижался к ней.

Ее рука в волосах дрогнула и замерла, и Хезекин приподнял голову. Невесомое, легкое прикосновение мягких губ обожгло, и он мгновенно забыл и о боли, и об испытанном унижении.

— Осторожно, — выдохнула шепотом Ниррин, чуть отстранившись. — Тебе ведь больно.

— Нет. Не сейчас.

И новый поцелуй с горьким привкусом лекарства, и трепетные, нежные касания, словно они обоюдно боялись проснуться от неловкого движения, проснуться в той реальности, где между ними нет ни понимания, ни доверия, ни ласки.

Ниррин отодвинулась первой.

— Не могу не думать, что тебе больно.

Она, едва касаясь, провела пальцем под ссадиной в уголке губ. И что-то надломилось в Хезекине, треснуло и разрушилось. Ждать, терпеть, скрывать — разве не слишком много подобного в их жизни? Разве правильно молчать, когда нужно говорить? Всегда ли можно успеть с верными словами?

И так ли важно, что они сейчас — без пяти минут изгнанник и преступница? Разве нужно стать главой гильдии и добропорядочным человеком, чтобы сказать самое важное?

Разве не лучше пройти через все вместе, поддерживая друг друга и помогая?

— Я люблю тебя, Ниррин.

— И я тебя, Хезекин, — ее улыбка напомнила рассвет, нежный, яркий и несущий за собой светлый, долгий день.

Ниррин пропала — чувства, копившиеся внутри, получили свободу, нашли отклик, и счастье переполнило ее. Когда-то Хезекин казался ей строгим, бесчувственным, но теперь перед ней с опухшей щекой сидел самый надежный мужчина в мире. Почему-то ей вспомнился танец с Кедеэрном, вспомнился собственный восторг от фейри, но сейчас он казался фальшивым, словно Ниррин тогда восхищалась произведением искусства.

У человека, которого она полюбила, был непростой характер, как и у нее. У него были морщинки в уголках глаз и одна — между бровями. И у него же были глаза, в которых она видела собственное отражение.

Тикали часы, отсчитывая новое время. Их общее время.

Глава 28

Всю неделю Хезекин разрывался между гильдией и подчас унизительными поручениями Дорса, использовавшего его в качестве посыльного. Появился возле главы клана и новый законник, которому демонстративно поручали серьезную работу. Хезекина это если и задевало, то совсем немного — его внимания требовали дела с Ольмаре, который впервые за годы вышел из дома. Его появление в бело-алых коридорах гильдии было сродни божественному чуду, и все стекались, чтобы поздороваться, пообщаться, посмотреть издали. Вышел и Маат. Увидев, что Хезекин стоял возле Ольмаре и старик доверительно с ним общался, глава гильдии потемнел лицом и засыпал его поручениями.

Всю неделю у Хезекина не было и минуты, чтобы заглянуть к Ниррин. Удалось зайти на час лишь днем накануне суда, и теперь, обсудив самое важное, он опять должен был бежать — его ждал Оифа.

Он опять хотел и опять не мог остаться с Ниррин перед судом.

— Со мной все будет хорошо, Хезекин. Сосредоточься на себе, — она подошла к нему, улыбнулась, заглянула в глаза. — Сейчас все иначе.

Успокоенный Хезекин ушел, и она осталась одна в кабинете, в тишине, которую прервал громкий звонок. С ней одновременно захотели поговорить и Тейт, и его сын — дела фабрики крови и «Олиона» захватили внимание, потом Лекс вызвал ее в мастерскую, потому что с одной из птиц возникли проблемы. Оказалось, часть деталей с завода прислали с браком. Новые разборки закончились лишением части жалования приемщика изготовленных деталей, который должен был проверять соответствие размеров чертежу, но пропустил брак, и увольнением мастера, который стал злоупотреблять, что и сказалось на его работе.

Поздним вечером, поужинав, Ниррин вернулась в кабинет. Слуги притихли, даже Таффи не шумел и старался никому не попадаться на глаза — они знали, что Ниррин выиграет суд, но все равно беспокоились.

Наступала ночь, и она зажгла свет. Десять вечера. Еще два часа, и будет новый день.

День суда.

Ниррин с грустью вспоминала, как в прошлый раз, прогнав Хезекина, металась по кабинету, как ничего не понимала, как до дрожи боялась будущего.

«Столько всего произошло», — Ниррин вспоминала и не верила, что пережила все те беды и несчастья, что ей достались. И сколько бы ни было их впереди, Ниррин выстоит, не сдастся ради себя, ради Хезекина и ради их будущего.

«Мы будем семьей», — и рука сама собой, безотчетно легла на живот, Ниррин даже не заметила.

Ожидание суда не несло с собой ни радости, ни предвкушения — нельзя ложь и преступление оставлять без наказания, это — долг, который надо выполнить.

Как и говорил Ергель, она могла забыть о клане, забыть о несправедливом приговоре и жить в свое удовольствие, раздражать всех фактом, что на ее преступление смотрят сквозь пальцы. Ниррин наклонила голову к плечу и провела ладонью по столу — по холодной, гладкой поверхности рука скользила, как по накатанной дороге. Смутные, неясные мысли крутились вокруг семьи и ценности общей крови. Однако последние месяцы научили ее, что главное — защищать себя, а не кого-то другого.

«Если бы Идейн сам выступил против меня, наверное, я бы смирилась с приговором, — ночь легким ветерком через окно проникла в комнату и забрала с собой услышанное признание. — Но это демон! И я должна освободить брата и проводить в последний путь».

В дверь постучали.

— Здравствуй, Ниррин, — Асхэ в синем костюме, причесанный, изящный, как никогда раньше, вошел в кабинет.

Он сел на диванчик и тут же обнял подушку с кисточками.

— Асхэ, ты не жалеешь о том, что сделал? Ты никого не знаешь из рода, тебе придется заботиться о незнакомцах.

— У меня с ними общая кровь, — ровно ответил фейри.

— Родственники не спасли меня от позора и лжи, — покачала головой Ниррин. — Не доверяй им, Асхэ. Не считай своей семьей. Кровь ничего не стоит…

Слова вырвались неосознанным продолжением грустных мыслей. Зачем она сказала их тому, кто много лет мечтал обрести свою семью по крови? К чему? Ниррин не желала портить Асхэ настроение.

— Мы с тобой тоже родственники, хоть и не самые близкие. Мне не доверять и тебе? — пальцы, сжавшие кисточку, застыли.

— Да, — и она отвернулась, потому что пристальный взгляд травянисто-зеленых глаз был невыносим, фейри словно видел все мысли, все чувства и не нуждался в объяснениях.

«Что ж, верно. У нее другая жизнь, — отметил про себя Асхэ. — Но не вредны ли ее новые убеждения?» Асхэ вновь принялся перебирать кисточки на подушке.

— Ниррин, я получил высокий статус благодаря моему папе, но вместе с ним и множество обязанностей. Одна из них — заботиться о тех, с кем я одной крови. Я должен помогать им, воспитывать и наказывать, если потребуется. В большой семье ничего не бывает просто, и я готов к этому, как раньше была готова ты.

Ниррин наклонила голову и посмотрела на свои руки. «Прежде я готовилась сначала наследовать все вместо Идейна, потом — возглавить род, сменить Окайо... Моя жизнь была четко определена и расписана по пунктам, и я прилежно выполняла каждый. Я жила так, как было нужно», — и Ниррин посмотрела на Асхэ.

Фейри наклонил голову к плечу и приподнял брови, как будто удивился.

— Нет, Асхэ, я не была готова пойти дорогой, которую для меня выбрала Окайо. Меня воспитывали, как положено, чтобы я получила то, что мне положено. А ты желал обрести семью, и ты готов нести за нее ответственность. То, что для меня — бремя, для тебя — находка и подарок судьбы.

Ниррин знала, что вокруг много людей, с кем у нее общий предок, но не чувствовала никакой связи с ними. Привязанность осталась только к Асхэ, и фундаментом стала не кровь и предки, а помощь, сострадание и поддержка. Уже сейчас, даже без клятвы в храме, она была готова назвать своей семьей и Хезекина — человека, который помогал ей несмотря ни на что, человека, ради которого она была готова на все, и основой этой связи выступила любовь.

Асхэ подбросил и поймал подушку, после чего свое улыбкой сломал всю серьезность разговора:

— Могу со всей ответственностью заявить, что ты выросла на моих глазах.

Ниррин тихо рассмеялась и покачала головой.

— А ты остался собой, разве что стал намного строптивее.

— Я перестал сдерживаться.

— Будь осторожнее, Асхэ, — попросила Ниррин, нахмурившись. — Предательство семьи ранит страшнее всего.

— Я знаю, — Асхэ вновь, как по щелчку пальцев, стал серьезным. — Но жить, ожидая удара в спину от каждого, я не смогу. И тебе не советую.

Ниррин задумалась. Не потому ли она доверилась Бинсену, что считала также? Но это совершенно не значило, что она простит тех, кто потерял ее доверие.

— Ты прав. Но общая кровь не оправдывает подлость. Я не смогу общаться с ними так, будто ничего не случилось.

— Имеешь право, — согласился фейри. — Мне остаться на ночь?

— Не нужно, Асхэ. Все в порядке.

Она проводила позднего гостя до двери уже зная, что ночь будет очень длинной, но не кошмарной, как в прошлый раз. Эта ночь не принесет мучений, отчаяния и метаний, не принесет больше вопросов без ответа.

В настоящем кошмаре наяву оказалась Леорой. Окайо наняла для нее с Идейном законника, но разве могла бы она рассказать ему хоть часть своих сомнений, хоть часть страхов? Ей оставалось лишь придерживаться той лжи, которую она же сотворила.

— Ресса, если все, что вы мне рассказали, является правдой, то пересмотр дела обернется формальностью. Вам ничего не грозит, — сказал он и ушел.

Ложь, построенная Леорой, могла разрушиться из-за священника, из-за демона, из-за ее неудачной попытки убить Ниррин — так много причин, так много того, что оказалось ей неподконтрольно!

Забинтованные руки горели, но сквозь слои ткани расчесать их не получалось. Врач сделал какой-то хитрый узел, и сколько Леорой ни дергала, у нее не получалось распутать его, а предусмотрительные слуги унесли из спальни ножницы.

Она не ела уже несколько дней — стоило проглотить хоть ложку, начинало тошнить и рвать. Как только об этом узнала Окайо, вызвала врачей, но они опровергли возможную беременность. Леорой посмотрела на плоский живот. Чувствовала бы она себя в безопасности, будь у нее ребенок?..

«Нечего, нечего бояться! Она ничего не сможет доказать! Не бойся, не бойся!» — шептала Леорой, дергая бинты.

Идейн, напротив, оставался невероятно спокоен. Ему доложили, что Леорой заперлась у себя, но демон и не подумал навестить ее. Его вызвала в кабинет Окайо, и он следом за дворецким поднялся туда. Женщина сидела за столом, утомленная, но по-прежнему суровая.

— Идейн, ответь, мне есть, о чем беспокоиться?

— Нет, ресса Орхард, — равнодушно ответил он.

— Странно. Иначе почему твоя жена в таком состоянии? — она скрестила руки на груди и грозно посмотрела на него.

— Боится клеветы.

Под пристальным взглядом старухи Идейну стало неудобно, как и всегда. Он избегал общения с ней, старался не пересекаться чаще, чем раз в день за завтраком.

— Я не имею возможности повлиять на ход суда завтра. Хорошо подумай, Идейн, что ты будешь говорить. Я ничем не смогу помочь.

Идейн повел плечами. Верно ли он понял, что его бросили? Действительно ли она не сможет помочь? Или дело в том, что не хочет?

Вернувшись к себе в комнату, демон понял, что впервые обеспокоен и даже немного напуган. Мрачный дом, Леорой, плакавшая через стенку, Кровавая Вдова с ее непонятными словами. Он огляделся. Собственно, а зачем ему оставаться здесь? Зачем идти на суд? Ведь можно сбежать в Железную Руду, скрыться и жить дальше свободным и независимым, делать, что пожелает душа!

Идейн переоделся в костюм попроще. Как ему не пришла в голову такая очевидная и банальная мысль? Подумать только, от настоящей свободы его отделяла собственная глупость!

Но как только он вышел из дома, увидел Окайо и охранников.

— Ночные прогулки отменяются, — приказала женщина, и Идейна тут же схватили.

Демон оскалился: не на того напали! Но он не успел ничего сделать, когда к лицу прижали пахучую тряпку, и он тут же потерял сознание.

— Вы были правы, инквизитор ше'Ати, — Окайо обернулась к фейри, который появился рядом с ней. — Он чуть не сбежал. Вы заберете его? Прямо перед судом?

— Он опасен и проведет ночь в тюрьме, а к нужному часу будет доставлен в суд.

Фейри и Идейн исчезли, в окне спальни дернулась штора, а потом раздался звук бьющегося стекла.

«Скорее бы все закончилось», — мысль, единая и для Окайо, и для Леорой, и для Ниррин звучала в воздухе, дрожала, и каждый из них ждал своего.

Каждый из них ждал утра, и рассвет, словно подгоняемый их желаниями, поспешил наступить. Всей предложенной Лотиндой одежде Ниррин предпочла синий костюм, в котором она покинула клан, в котором вернулась в Серебряную Руду и в котором ныне ее оправдают.

Из прохладного дома она вышла на раскаляющуюся улицу — солнце заливало землю жаром, словно хотело сжечь все и всех. Хезекин встретил ее не у главного входа здания суда, а у запасного. Еще было утро, но он уже выглядел утомленным — Ниррин поправила его сбившийся набок галстук.

— Орден немного подпортил наш план. Инквизитор ше'Ати сразу после полуночи, как настал день, указанный в заявлениях, забрал Идейна в свою тюрьму.

Ниррин нахмурилась, остановилась посреди коридора, и ее вопрос подхватило, раздробило на слоги эхо:

— Неужели его не будет на суде?

— Будет. Инквизиторы привели его, — Ниррин выдохнула от облегчения. — Но, боюсь, демон уже не удивится тому, что мы все знаем. Прибыла и ресса Леорой Орхард. Она раздавлена и, кажется, немного безумна.

Ниррин посмотрела в глаза мужчине и не увидела в них ни осуждения, ни брезгливости, ни испуга — он считал, что все шло так, как должно было идти, и не винил ее в жестокости.

В темном коридоре находились только они вдвоем, и Ниррин обняла Хезекина:

— Спасибо. И удачи тебе.

Хезекин кивнул и оставил ее у массивных дверей, вокруг которых были написаны какие-то изречения. Тихий гул просачивался через неплотно пригнанные створки, через них же падала слабая полоска света, и Ниррин растерла похолодевшие руки. Прошлое неконтролируемым волнением напоминало о себе, и она, прикрыв глаза, сделала глубокий вдох и медленный выдох.

Что же все-таки происходило внутри? И как скоро пригласят ее?

В зал для заседаний с монументальной скульптурой весов и выдержками из кодексов, написанными на стенах под потолком, шли люди. Прибыли судьи клана Серебряных за исключением Окайо Орхард, прибежали всполошенные Харджи, толпами валили другие любопытные, и всех их сдерживал помост, доходивший самому высокому мужчине до груди, и на нем, у самой скульптуры, находился еще один помост поменьше, возносивший судей над всеми. Те, чье дело разбирали, оказывались перед толпой как на сцене, и за ними следили неотрывно сотни глаз.

Первыми пришли судьи, заняли кресла на своем помосте — трое худых и очень строгих мужчин в годах, наизусть знавших все существовавшие в мире законы и прецеденты. Хезекин обратился к ним, поскольку они славились справедливостью суждений и не боялись сложностей.

Следом за судьями пригласили законников от обеих сторон, они подошли к ним и отдали сферы-хранилища с записями на ознакомление. Процесс пересмотра требовал, чтобы судьи впервые увидели все материалы только на заседании, чтобы до того никто к ним не обращался — так исключалось давление на них.

Напротив Хезекина стоял тот самый молодой человек, который сменил его подле Дорса, и смотрел зло, с ненавистью; он готовился отстаивать свою правоту до последнего, собирался унизить Хезекина и показать, насколько он не прав в своем решении противостоять клану.

Хезекин повернулся к судьям, которые вдумчиво читали материалы и ничего между собой не обсуждали, однако даже так выглядели единым организмом.

Закончив, они переглянулись, и сидевший в центре объявил чуть хрипловатым голосом:

— Начнем же процесс пересмотра. Пригласите стороны.

Первыми на сцену вышли Леорой и Идейн в сопровождении инквизиторов — Кедеэрна ше'Ати и еще двоих, чьи лица скрывали капюшоны черных плащей.

Идейн дергал головой — на его шее светилось золотое кольцо и совершенно точно доставляло ему неудобства. Бледная до синевы Леорой едва держалась на ногах и невольно водила рукой по воздуху в поисках опоры. Их прежнюю уверенность сменила злоба и готовность защищаться.

Следом открылись двери перед Ниррин, и зал ахнул, когда она вышла на помост, прямая, уверенная в себе, полная спокойствия и достоинства, встала перед судьями, спиной к толпе, выражая всем своим видом готовность отвечать на вопросы. Леорой перекосило, а Идейн скрипнул зубами — слухи солгали! Ниррин выглядела здоровее, чем прежде!

— Начнем заседание! Сегодня мы собрались из-за пересмотра обвинения Ниррин Дэлла Орхард…

Судьи монотонно и по пунктам ознакомили всех собравшихся с обстоятельствами дела, в результате которого Ниррин вынесли приговор и изгнали из клана, и она вновь выслушала страшные обвинения, к своему удивлению — совершенно спокойно.

Еще несколько положенных протоколом вопросов, и начнется работа Хезекина. Он тщательно подготовился, продумал каждый возможный поворот, каждое возможное возражение, потому что это заседание не могли пропустить и важные для его будущего люди. В толпе наблюдающих Хезекин заметил и Эссербея, желавшего увидеть провал конкурента, и хмурого Маата, и ему даже показалось, что где-то мелькнуло лицо Ольмаре, но сколько бы ни всматривался, нашел лишь других законников — дело Ниррин Дэлла Орхард для всех представляло слишком большой интерес.

Поняв, что отвлекся, он повернулся обратно к судьям.

— Вы, госпожа Орхард, заявляете, что обвинение было ошибочным? — уточнил крайний слева судья с густыми и длинными бровями.

— Да. Утверждаю.

Вот все и началось. Еще несколько необходимых вопросов, и судьи обратились к Хезекину:

— Ресс Лит, поведайте нам об основаниях, побудивших вас провести пересмотр дела открытым судом Железной Руды и обвинить судей клана Серебряных в предвзятости и вынесении приговора невиновному человеку? Найдены ли вами доказательства?

«Он зашел настолько далеко? И остается таким спокойным?» — поразилась Ниррин, видевшая сейчас только спину Хезекина.

Хезекин был уверен в каждом слове, в каждом жесте — правда на его стороне, и никому больше не удастся ее изменить.

— Еще во время прошлого суда у меня возникли сомнения в виновности госпожи Орхард, поэтому я принял ее запрос об оправдании не раздумывая. На мой взгляд многое в деле требовало уточнения или подтверждения.

Обдуманные сотню раз слова, выстроенные в нужном порядке доказательства — он учел все, что было возможно.

— Мне и карателю первой ступени Оифе удалось обнаружить, что дата в храмовом свидетельстве о браке, представленном на суде в качестве доказательства, была фиктивной. Проводивший церемонию священник Байль Вик признался, что за вознаграждение сочетал пару браком, а дату уже позже вписали они сами, поставив нужный день. Пригласите священника, — попросил Хезекин конвой, и они открыли широкие двери.

Бледный, измученный священник вышел к судьям и покаялся в своем нехорошем поступке, назвал настоящий день заключения брака.

— Я совершил ужасный грех, но я поверил в любовь этой пары, я хотел помочь им и совершенно не представлял, чем обернутся мои дела… — так тихо, что все затаили дыхание, чтобы его услышать, заговорил мужчина. — Я начал сожалеть уже с того момента, когда мне пришлось солгать в суде, а еще больше раскаялся, когда узнал, что мой брат пропал без вести! Мой брат — Сарн Вик, слуга ресса Орхарда, тоже дал ложные показания во время прошлого суда, а после — пропал без вести. Я не могу ничего доказать, но уверен, что пропал он не просто так. Я уверен, что ему помогли пропасть.

И Байль повернулся к Леорой и Идейну, паре, что привела его к краху.

— Уточните, когда вы заключали брак этой пары, был ли здоров ресс Идейн Орхард?

— Нет. Он совершенно точно не мог ходить, — с ядовитым удовольствием ответил на вопрос судьи священник.

Священник, чьи слова решили судьбу Ниррин, стал ее орудием возмездия. Леорой злилась, бессильная что-либо изменить, а Ниррин наблюдала за ней с торжествующей улыбкой.

«В этот раз победа будет за мной», — одними губами сказала она Леорой, и та не успела ответить, так как слово вновь взял Хезекин, уверенный, жесткий, бивший словами точно в цель:

— Из этого следует, что исцеление ресса Идейна Орхарда совершилось после того, как Ниррин Дэлла Орхард была выбрана наследницей рода Орхардов, а значит, обвинение в том, что она вредила брату и скрывала его выздоровление из корысти — клевета!

— Что скажете, ресс Орхард, ресса Орхард? — лениво обратился крайний справа судья к двоим.

Их законник скрипел зубами и, наконец, понял, в какую переделку попал. Вперед вышла Леорой и дрожащим голосом обратилась к судьям:

— Да, мы солгали о дате свадьбы, но она, то есть Ниррин, не позволяла нам видеться! Она прятала Идейна, когда он выздоровел! — Леорой опять использовала эмоции, давила на них, пытаясь вызвать сочувствие судей. — Если бы о его выздоровлении узнали, она лишилась бы места наследницы! Мы всего лишь хотели ее наказать, проучить за наши страдания!

— Прошу суд обратить внимание на то, — вмешался законник со стороны Орхардов, — что госпожа Орхард все-таки имела возможность скрывать выздоровление ресса Идейна Орхарда, пусть и не так долго, как раньше утверждалось, — и он жестом велел Леорой отойти назад.

«Это тебе не поможет», — опять одними губами сказала Ниррин Леорой.

— Возражение принято, — Ниррин вздрогнула, услышав судью. — Что еще есть у вас, ресс Лит?

Однако Хезекин остался спокоен, словно только что добытое ими доказательство не сделали менее значимым.

— Следующая часть доказательств как раз посвящена внезапному выздоровлению ресса Идейна Орхарда, — Хезекин вновь вышел к судьям, — которого считали безнадежно больным все врачи города, которому на протяжении многих лет не пожелали помочь боги. И тут случилось чудо, день которого нам точно никто не раскрывает. Мы знаем лишь день, когда ресс Орхард ушел из дома вместе с рессой Леорой Орхард, что поразило все общество. Но было ли чудо?

— Что вы себе позволяете! Это святотатство! — выкрикнула Леорой, а Идейн опять дернул головой. — Вот же он, здесь, стоит на собственных ногах! И врачи признали его здоровым!

Судьи не успели разозлиться, когда законнику удалось оттащить Леорой в сторону и заставить замолчать.

— И все же вопрос, было ли чудо, не покидал меня, — равнодушно продолжал Хезекин, словно его не перебивали. — Мной было опрошено множество людей, и все они, как один, заявили, что после своего выздоровления ресс Идейн Орхард крайне сильно изменился, словно стал другим человеком. И это заставило меня насторожиться. Но давайте для начала выслушаем свидетелей.

В качестве последних выступили Асхэ, Лотинда, Пирт, Юйли, и все как один описали собственные ощущения, все замеченные странности. Леорой опять побледнела. Идейн молчал и дергал головой время от времени, и возле него стояли инквизиторы, со скукой наблюдавшие за разборками людей.

— И теперь я со всей уверенностью заявляю, — взял слово Хезекин, — перед нами не ресс Идейн Орхард. Вернее, с момента внезапного исцеления перед нами ходит тело ресса Идейна Орхарда, которое захвачено демоном, принесенным из мертвых земель.

И в зале стал нарастать шепот: все спрашивали друг друга, кто такие демоны и откуда они могли взяться, спрашивали, как такое может быть и может ли быть вообще.

Хезекин посмотрел на Ниррин, и она, вдохнув, громко сказала:

— Я видела печать демона на теле моего брата. Печать находится на его груди. И, думаю, господа инквизиторы уже убедились во всем и подтвердят мои слова.

Кедеэрн едва заметно улыбнулся Ниррин с другой стороны зала:

— Госпожа Орхард права. Телом ресса Идейна Орхарда завладел демон-подселенец. Магия демона, взяв в качестве платы душу ресса Орхарда, исцелила его тело, сделала из него подходящий сосуд. Поэтому ресс Орхард переходит под контроль Ордена Туата для последующего уничтожения демона.

— Суд возражает, — голосом механического устройства заметил средний судья. — Доказательства, инквизитор ше'Ати? Вы покровитель госпожи Орхард. У суда есть сомнения в истинности ваших слов.

— Зато суд, похоже, совершенно не сомневается, что у нас с госпожой Орхард — любовная связь, что не является правдой, — Кедеэрн сделал жест, и инквизиторы тут же дернули рубашку на груди Идейна, чтобы все увидели сложную геометрическую печать на его коже. — Думаю, вы с легкостью установите, что на теле Идейна Орхарда не было татуировки. Ошейник, которым мы его сдерживаем, не подействовал бы на ресса Орхарда, будь он человеком. И суду следует знать, что в Орден Туата, как и положено, поступили заявления от родственников ресса о том, что они подозревают подселение и просят провести проверку. Но, конечно, суд может посчитать работу Ордена незначительной и бездоказательной…

— Ни в коем случае, инквизитор ше'Ати. Ваши доказательства нас убедили, — мгновенно согласились судьи. — Но у суда вопрос. Как ресс Идейн Орхард стал демоном?

— Обо всем расскажет ресс Лит. Орден Туата присутствует здесь лишь для сдерживания демона, — отказался отвечать Кедеэрн.

Все внимание вернулось к Хезекину.

— На этот вопрос я позволю ответить еще одному свидетелю, который раньше был вынужден молчать, так как боялся за свою жизнь, боялся демона.

Хезекин замолчал, выдерживая паузу — специально для Леорой.

— Приведите ресса Ергеля Харджа!

Леорой все-таки упала — прямо на руки своего законника. Из совершенно неудобного положения она полными ужаса глазами наблюдала за братом, который вышел свидетельствовать против нее.

— Демоном ресса Орхарда сделала моя сестра. Леорой, — и он отточенным, изящным жестом указал на женщину, что обмякла, еще сильнее навалилась на несчастного мужчину, пытавшегося не дать ей упасть.

Ниррин так часто представляла эту картину, что в реальности не ощутила слабые отголоски удовлетворения. Ергель, будучи прирожденным оратором, привлек к себе все внимание, и его рассказ захватывал, вызывал неподдельные эмоции. Он рассказал о демонах, которых коллекционировал Вест Хардж, рассказал, как любила их рассматривать Леорой.

— После суда над Ниррин Дэлла Орхард отец что-то заподозрил. Мы проверили, и оказалось, что один из демонов пропал, — Ергель тяжело, на разрыв, вздохнул. — Позже я спросил Леорой, и она во всем призналась, — тихо и сокрушенно сказал он. — Она заранее все спланировала так, чтобы сделать Идейна Орхарда здоровым, сделать его демоном, подчинить себе… — в конце он почти перешел на шепот, понурил голову. — И все ради высокого статуса! — патетически воскликнул он, подняв взгляд на судей. — Леорой оболгала Ниррин, осудила и изгнала из рода, чтобы никто и никогда не узнал ее тайны! Леорой угрожала убить меня, если бы я рассказал о ее преступлении! Но недавно, услышав, что Ниррин хочет оправдаться, я понял, что больше не могу молчать!

Последнее высказывание прозвучало фальшиво, и Ниррин поморщилась. Желая обелить себя, Ергель очернял, топил в обвинениях собственную семью, без стеснения, без мук совести.

«Кровь! Разве она стоит хоть монетки? Нет ничего бесполезнее общей крови», — подумала с горечью Ниррин и обернулась туда, где у помоста замерли судьи клана Серебряных. О, эти лица она представляла каждый раз, когда думала о суде! Они побледнели, позеленели, закусили губы. Они злились, они растерялись, они заламывали руки, поняв, что опозорились на весь свет!

Ниррин засияла. Ни у кого не осталось сомнений в ложности ее обвинения, и теперь она выглядела как мученица, стойко перенесшая все невзгоды, как жертва зависти и лжи. Те, кто недавно возносили Леорой, завидовали ее истории любви, теперь были готовы растерзать за преступления.

«Как легко меняется мнение о человеке», — и Ниррин еще раз осмотрела толпу. Расстроенные, удивленные, злые, растерянные лица — под помостом плескалось целое озеро эмоций, они сменялись волнами…

А Ниррин больше ничего не чувствовала.

Продолжал победную речь Хезекин, не находила возражений Леорой, дергал головой демон. Судьи уточняли детали, пытался что-то изменить молодой законник со смешными усами — все для Ниррин слилось в однообразный шум.

Леорой неожиданно выпрямилась, расправила плечи и гордо вскинула голову — вновь стала той величественной, коварной женщиной, какой Ниррин ее запомнила. Но ее прическа развалилась, и пряди беспорядочно торчали. Еще она, не снимая перчаток, чесала руки. Величественная? Да. И одновременно с этим — жалкая.

И это ее Ниррин желала одолеть, растоптать и уничтожить? Но Леорой быстрее справилась сама, разрушила себя — ее глаза блестели от легкого безумия, а не прежней уверенности. Ниррин подсознательно ощутила, что Леорой сломалась, сдалась, опустила руки, и гордо поднятая голова была последним, что у нее осталось.

Наступило время итогов. Время наказания. Время расплаты.

— Госпожа Орхард, озвучьте судьям, какое наказание должны понести преступники, оклеветавшие вас, — деловой тон Хезекина не сбил ее настроя, но отчего-то она помедлила.

Перед лицом судей, что смотрели на нее сверху вниз, она засомневалась в правильности собственного решения.

— Говорите, госпожа Орхард, — попросили судьи.

«Опомнись! Она сначала лишила тебя всего, а потом чуть не убила!» — и Ниррин сделала глубокий вдох, в котором растаяли все сомнения, еще раз посмотрела на Леорой, и меловой бледности лицо с горящими глазами навсегда врезалось в память.

— Я прошу, — Ниррин сделала еще шаг к судьям, — разрешения использовать око за око.

— Суд удовлетворяет ваше прошение, — кивнули судьи. — Уточните, какое наказание вы сочтете равным причиненным вам страданиям?

— Я, — Ниррин сделала еще шаг, и оказалась у самых ног судей, — требую изгнания рессы Леорой Орхард из рода и клана, а также тюремного заключения на срок в пятнадцать лет, — судьи кивали в такт словам, и Ниррин собралась, чтобы договорить последнюю часть. — И, поскольку ресса Леорой Орхард убила моего брата, ресса Идейна Орхарда, я требую смерти для ее брата. Я требую смерти ресса Ергеля Харджа.

Судьи, похожие на памятники, молчали. Молчал и зал.

— Ты с ума сошла?! — взвизгнул Ергель и двинулся к Ниррин, но дорогу ему преградил Хезекин. — Ты обманула меня!

— Ресс Хардж, прекратите истерику. И не лгите перед судьями.

— Да я лучше в тюрьму сяду за покушение! Вы не имеете права…

— Ергель, — оборвала его Леорой, — поведи себя хоть раз в жизни, как настоящий мужчина! Ха-ха-ха! — ее безумный смех зазвенел под сводами. — Она нас победила! Всех, всех! Никто не остался без наказания!

Леорой заливалась громким, неудержимым и страшным до мурашек смехом, и даже судьи ничего не сказали ей — понимали, что ее приступа не остановить.

— Суд согласен с требованием госпожи Орхард, так как по праву ока за око запрещено убивать детей, но не взрослых. Этим займется каратель первой ступени Оифа, госпожа Орхард. Со своей стороны суд приговаривает рессу Леорой Орхард к пятнадцати годам тюремного заключения ивыдвигает требование главе клана Серебряных об изгнании госпожи Леорой Орхард, — с холодностью и равнодушием судьи вынесли приговор, и эти слова завораживали своей беспощадностью.

Свершилось все, чего хотела Ниррин, и ей стали безразличны и шумные толпы, и следующие слова судей, и получившие наказание преступники. Она сделала все, что хотела, и больше не видела смысла оставаться в суде.

Но оставалась. Она смотрела, как инквизиторы увели демона, смотрела, как каратель и конвой забрали Леорой и Ергеля — женский смех раскатами еще долго доносился из коридора.

— Зато теперь обо мне будут говорить все! Все! Обо мне! А не о Ниррин! — долетели в зал обрывки фраз.

Судьи о чем-то говорили с Хезекином, и Ниррин разобрала их последние слова:

— Поздравляем, ресс Лит, с блестящей победой.

— Благодарю, — вежливо и холодно отозвался он. — Однако я все-таки виновен в том, что не смог установить правды раньше. И мне искупать эту вину.

Одним движением он вынул из уха серьгу и повернулся туда, где внизу стоял Гердор Дорс. Глава клана прищурился и качнул головой, словно хотел остановить Хезекина.

— Ресс Дорс, я добровольно покидаю род Орхардов и клан Серебряных. С этого момента и до конца моих дней я клянусь служить только закону и справедливости, — и серьга, сверкая, покатилась по помосту. — И, разумеется, гильдия законников не забудет судьям клана ошибочного приговора. Ожидайте решения главы гильдии.

Блестящая серебряная капля, прокатившись еще метр, замерла и потускнела. Он своими руками оборвал нить, что держала крепче поводка. Свобода действий показалась пугающе безграничной, как и ответственность за собственную жизнь. Хезекин поставил на кон все и собирался взять у судьбы лучшую жизнь, чем была ему предназначена.

Тяжелый, изнурительный процесс завершился. Хезекин посмотрел на Ниррин, и в ее глазах, как и в его, не было радости — лишь облегчение и осознание, что все закончено. Все сделано. Совершено.

— Идем, — позвал он Ниррин.

— Идем, — кивнула она.

Темный коридор закончился шумной улицей, горячей, залитой светом — полуденное солнце не жалело ни жара, ни ярких лучей, посылало их вниз с яркого, бездонного синего неба. Ниррин немного повернула голову иувидела в стороне, близко к горизонту, бледно-белый новорожденный месяц.

Глава 29

Ниррин работала в мастерской над протезом — завод изготовил детали, и она пыталась собрать один из его узлов, однако что-то не получалось. Соединенные детали не желали работать, как ей хотелось, и она искала ошибку, пыталась выяснить, где и в чем просчиталась. Потянувшись за инструментом, она столкнула со стола отвертку.

Ее ручка торчала из-под стола, красная, как костюм Окайо Орхард.

— Ты не часть семьи, поэтому тебе не позволено присутствовать на похоронах Идейна, — и Ниррин так и не смогла ничего ответить тете.

И все же она попрощалась с братом — Кедеэрн позволил увидеть его. Он лежал в полном одиночестве на полу какого-то темного помещения без окон, без мебели, стены которого были исписаны непонятными алыми знаками.

— Внутрь нельзя, — остановил ее Кедеэрн, не дал переступить порог.

И Ниррин смотрела на бледный профиль брата, на непокорную прядь, упавшую на лоб. Он был мертв — окончательно и бесповоротно. Он был неподвижен и нем, его глаза закрылись навсегда. Не было ни слез, ни давящего чувства горя, ни желания выть или кричать — не было ничего, кроме горького осознания, что брата больше нет.

«Покойся с миром, мой дорогой Идейн. Покойся с миром… Тебе досталась трудная жизнь. Я верю, что больше никогда ты не испытаешь тех мук, которые выпали тебе при жизни. Ты больше не будешь страдать», — Ниррин прикрыла глаза, но слезы не пришли, не появились блестящие капельки в уголках глаз.

Кедеэрн терпеливо ждал рядом.

— Спасибо, — поблагодарила Ниррин фейри.

Но работа в мастерской не улучшила ее настроения, и Ниррин, подняв отвертку, подбросила ее в руке. Лекс и Ойр трудились над птицей и ни о чем не спрашивали, только поздравили с оправданием в суде.

Закончив с работой, она вернулась в свой дом — пустой и тихий. Ей оставалось только ждать. Хезекин завершал дела, связанные с ее оправданием, и готовился к выборам главы гильдии, при этом он отказался переехать к ней в дом, и Ниррин не знала, ни где он, ни в порядке ли он. Ей оставалось только продолжать работать — дел на заводе, фабрике и в мастерской хватало.

«Он тоже должен все закончить», — говорила себе Ниррин перед сном, но утром обязательно проверяла, не пришло ли письмо.

И однажды, когда ей не спалось, браслет задрожал.

«Сегодня», — короткое письмо посреди ночи.

«У тебя все получится», — ответила Ниррин.

И именно эти слова повторял Хезекин, ожидавший своей очереди выступить в воронкообразной аудитории, где черными флагами над каждым рядом висели экраны инфопанелей — зал, естественно, не мог вместить всех законников, и те, кому не хватило мест, должны были слушать выступления кандидатов. Уже выступил Эссербей, получил свою долю аплодисментов, следом выступил и кто-то незнакомый Хезекину, бубнивший что-то непонятное о счастливом будущем гильдии.

И теперь темно-коричневая кафедра ждала его. Страх? Волнение? Трепет? Он не понимал, какое чувство преобладало, отчего именно медленнее забилось сердце и пересохло в горле. Если у него ничего не получится…

«У тебя все получится», — услышал он уверенный голос Ниррин, и волнение стихло.

Не в первый раз он выступал перед людьми. Он поднялся и встал у кафедры; на трибунах люди сидели плечом к плечу, сплошными кольцами, а верхние ряды терялись где-то на недостижимой высоте.

Хезекин не знал, как Ольмаре удалось добиться отстранения Маата на следующий день после оправдания Ниррин — и не хотел знать. Старик поставил перед ним четкую задачу успешно выступить с речью, а потом спокойно ждать результата.

Ее Хезекин и выполнял.

Справедливость — для всех, равенство перед законом — для каждого, ошибки — признавать и исправлять, а не прятать и замалчивать. И долг каждого — совершенствовать закон и служить ему. Закон — щит от несправедливости, а справедливость требует от них холодного и непредвзятого суждения. И каждый из них — воин, боец, и каждый из них в ответе за множество жизней.

Хезекин говорил вдохновенно, но сдерживался, не развивал мысли глубже, чем было необходимо. Его речь должны были запомнить, каждый должен был отыскать в ней что-то близкое, что склонило бы человека на его сторону. Вместе с тем он говорил искренне и собирался заниматься тем, о чем заявил.

В завершение — аплодисменты и просьба занять место под кафедрой. Он сел на лавку рядом с Эссербеем. Служащие в жилетках и пенсне принесли сферу, и над ней развернулся исполинский экран, на котором значились три имени, и объявили о начале голосования.

Информация на экране менялась раз в минуту, и каждая казалась маленькой, отдельной вечностью. Сначала у всех троих появились голоса, и все они были примерно равны. Потом — вышел вперед Эссербей, за ним подтянулся третий из них, а цифры напротив имени Хезекина не изменились.

А потом — рывок, и он оказался лидером, Эссербей отстал совсем немного, а вот третий их конкурент больше не получил поддержки.

Еще минута, и, наконец, голосование остановлено.

— Хезекин Лит избран новым главой гильдии, — объявили служащие.

Хезекин поднялся.

Дальше его поздравляли, с ним заискивали, на него зло смотрел Эссербей и сторонники, а Хезекин с каждым новым рукопожатием, с каждым словом поддержки и одобрения чувствовал, как прочнее и прочнее становилась новая цепь, которую он сам на себя надел. Цепь соединила его с гильдией — с местом, которое станет и его щитом, и его ребенком, которого нужно воспитать и взрастить.

Коридоры академии, взрастившей его, привели Хезекина к дверям с весами, и секретарь перед ними вежливо его приветствовал:

— Добрый день, глава Лит. Сегодня у вас не будет посетителей.

— Думаю, это правильно, — кивнул он и вошел через открывшиеся двери в бело-алый коридор.

Его коридор. И в конце — его кабинет.

— Добрый день, глава Лит, — приветствовал его второй секретарь, та самая женщина, которая не говорила, а пела. — Если вы желаете что-либо изменить, сообщите мне. Я устрою все в кратчайшие сроки.

Хезекин осмотрелся в кабинете и сел за стол — слишком высокий для него, и напротив оказались двери, через которые скоро к нему потянется цепочка просителей, и каждый со своим делом, со своими желаниями и надеждами. Он сменил капитана корабля, мчавшегося через шторм на полном ходу, и теперь его будущее зависело от того, как быстро он сможет приспособиться к новому положению. Что бы ему сказал Ольмаре? Разумеется, что-нибудь о холодном рассудке!

Секретарь вышла и вернулась.

— Глава Лит, к вам каратель первой ступени Оифа. Говорит, что с поздравлениями.

— Впусти, — рассеянно кивнул он.

Оифа вошел в кабинет и бегло осмотрелся, а потом, упершись в стол, навис над Хезекином.

— За тобой должок. Помнишь?

Хезекин кивнул. Каратель однобоко усмехнулся.

— Моя просьба такая. Не вздумай отменять око за око! Можешь запретить по этому праву убивать родственников, но само право не трогай!

— Ты хорошо меня знаешь, — прищурившись, он скрестил руки на груди. — Я еще не успел все обдумать, а ты уже запретил.

— Так несложно было догадаться! Ты же ненавидишь это право со времен учебы, — закатил глаза каратель. — Я помог тебе в деле Ниррин, теперь твой черед послушать меня. Не будь дураком, Хезекин. Отменять его рано. Достаточно будет ограничений, тем более ты сам создал для них прецедент!

Оифа был прав, и Хезекин сам бы не решился в ближайшем будущем на отмену права, так как это было бы слишком дерзко и слишком рискованно, но вот потом… Но влез Оифа и спутал планы. И опять от него пришло дерзкое предложение.

— То есть я должен буду использовать дело Ниррин? Должен буду признать наказание Ергеля жестоким? Кстати, что с ним?

— Перестань, ты уже использовал Ниррин ради этого места! Одним разом больше, одним — меньше… — каратель отошел, перестал нависать над ним и пожал плечами. — А Хардж в тюрьме, клан требует, чтобы ему предоставили право выбрать способ смерти, так как он все-таки ресс. Они склоняются к смерти от быстродействующего яда. Иронично, не так ли?

Хезекин машинально кивнул:

— Хорошо, — и каратель наклонил голову, выжидая ответа, ради которого пришел. — Я все понял, Оифа. Я не буду отменять око за око. Обещаю.

— С вами приятно иметь дело, глава Лит! Поздравляю с победой! — и каратель ушел, только мелькнул его длинный плащ.

Первый час в должности главы гильдии, и его уже уговорили не делать то, чего он хотел. Если так будет и дальше, то кем Хезекин станет? Посмешищем?

«Я больше никому не обещал исполнить любую просьбу. Оифа подловил меня, и впредь я буду осторожнее», — вздохнул Хезекин. В кабинете главы гильдии ему понравилось. Спокойный интерьер, удобный стол, рабочая тишина — никакого шума улиц, никакого беззаботного смеха и милых разговоров студентов, только он и сферы, хранившие в себе все кодексы и законы.

Он успел обсудить с секретарем распорядок дня, которого придерживался Маат, когда к нему пришел Ольмаре. Старик в старомодном костюме-тройке, опираясь на резную трость, зашел в кабинет, и секретарь ему поклонилась — странная деталь, насторожившая Хезекина.

— Наблюдателен, — хмыкнул Ольмаре, и жестом выгнал Хезекина из кресла, упал в него, как мешок с костями, прикрыл глаза от наслаждения. — Конечно, я приходил к Маату, но он все реже прислушивался ко мне. Будешь ли ты столь безрассуден?

— Разумеется, нет, господин Ольмаре. Я считаю ваши советы бесценными.

Старик хрипло рассмеялся:

— Не переживай, твое это кресло, твое. Могу ли я за свои годы службы на благо закона хотя бы на пять минут оказаться в нем?

— Только на пять минут.

Старик рассмеялся повторно и, наконец, вылез из кресла.

— Молодость наступает мне на пятки. Однако опытом старости не стоит пренебрегать.

— Разумеется. Но лучше я буду сам наносить визиты вам, господин Ольмаре, — Хезекин вернулся в кресло. — Я привык слушать нотации только в вашем доме. Здесь отчитывать кого-то должен только я.

— Справедливо. Тут есть один служащий, такая же развалина, как я, он помогал еще предшественнику Маата освоиться в роли главы гильдии. Лучшего помощника на первое время тебе не сыскать.

Прихрамывая и покачиваясь, Ольмаре покинул кабинет, оставил после себя резкий лекарственный запах. Хезекина поставили в нужное время на нужное место, словно куклу в детской игре — он сказал и сделал то, что от него ожидали, благодаря чему получил известный заранее результат. Но игра подошла к завершению, и теперь Хезекин мог начать новую, по своим правилам.

Его отвлек звонок на инфопанель.

— Подождите, я ничего не понимаю, — растерянно ответил он на сумбурную речь женщины. — Ресса Гориньи, что вы хотите сказать?

Она повторила, уже не так быстро:

— Хоть ты и покинул клан, но все-таки должен знать о таком. Твоя мать убила себя, Хезекин.

Илеа Гориньи выразила соболезнования и объяснила, что клан решит все вопросы, потому что умершая была рессой, а вот ему уже не увидеть мать.

Хезекин солгал бы сам себе, если бы не признался, что думал о подобном. Но все же… Он собирался вечером прийти домой и поговорить с мамой. Он мог оплачивать ей комнаты, и ее жизнь не изменилась бы. А если бы она захотела, он мог бы перевезти ее в другой дом, подальше от Орхардов. Хезекин не бросил бы ее.

И все же она сделала свой выбор. О чем она думала перед смертью? О том, какой пережила позор? Или о том, что не должна допустить собственного постыдного изгнания?

«Я не уберег ее», — мысль пульсировала вместе с кровью, и несчастье не оставило от радости ни следа.

— Сегодня больше никаких дел, — сказал Хезекин секретарю и ушел.

Изумрудная плитка ложилась под ноги, блестела под ярким солнцем, и Хезекин шел, подняв лицо, подставил кожу жарким лучам, и они словно выжигали все то темное, все то мрачное, что накопилось в душе.

Его мама не ребенок, и она знала, что делала. Это было ее решение. Да, часть вины была на Хезекине, и все же, даже окажись он в прошлом, не поступил бы иначе. Он не хотел, как она, вечно смотреть в прошлое и жить обидами.

Ноги сами привели его в парк на окраине, где громко от ветра звенели чеканные листки, и этот звук успокоил Хезекина. Он будет скорбеть по матери, но ее судьба — пример того, как жить не нужно.

А у него впереди собственное будущее, дверь в которое наконец-то открылась.

Он свернул с аллеи и вышел к самой окраине парка, и там у ограды стояла Ниррин в темно-зеленом платье, она щурилась от яркого солнца, прикрывалась ладонью и порой смахивала с лица пряди, подброшенные ветром. Увидев его, она улыбнулась:

— Я знала, что ты придешь.

И над ними на ярком синем небе встретились горячее, раскаленное добела солнце и тихая, бледная луна.