Серебряные стрелы

Часть первая

Киновия служительниц Непорочной Девы-Матери возвышалась уединённо над опушкой соснового бора подступавшего к каменным стенам почти вплотную по склонам крутого холма. С другой стороны отрога земная твердь обрывалась стофутовой пропастью белой как мел скалы, над руслом изгибавшейся подковой речки, соединённой с Обителью серпантином деревянных мостков.

Всё что нельзя было вырастить на своём огороде, отвоёванном у пустоши, привозилось извне и, хотя сёстры не предавались чревоугодию, им всё же требовалось на сезон немало продуктов. Река являлась единственной дорогой связывавшей их с внешним миром. За лесом начинались непроходимые топи болот, и лишь немногие храбрецы рисковали отправляться туда, с надеждой вернуться назад. Воду для питья доставали из глубоких колодцев; она была холодной, чистой как слеза не оставляя осадка даже по истечению долгого времени и как считалось, обладала целебными свойствами.

Киновия стояла здесь с незапамятных времён, но история её возникновения оставалась весьма таинственной. Строилась она втайне от всех, хотя сюда и так редко кто забредал – тут не было ни больших дорог, по которым постоянно двигались повозки с товаром заезжих купцов, ни городов поблизости, да и река становилась полноводной лишь недолгое время после разлива. Пустошь была дикой и безлюдной и вдруг на этом месте, неожиданно для всех появился Храм веры, словно из неоткуда – вот вчера здесь ещё не было ничего, а сегодня белёные мелом стены уже играли на солнце к удивлению проплывающих мимо рыбаков да забредших охотников.

То был дар всемилостивейшей Матери Всего Живого; стала Обитель плоть от плоти Её, как само непорочное зачатие, только поговаривали злые языке о незавидной судьбе строителей – дабы не болтали лишнего их сбросили вниз со скалы.

В келье верхнего этажа под самой крышей было не слишком тепло в эту пору середины весны, но пот тёк по телу молящейся сестры Эрины. Страдая от исходящего, словно изнутри её жара, она разделась, открыв взорам белых стен своё, не знавшее родов стареющее тело с маленькой грудью, заплывшей жиром талией и широкими бёдрами. Молитве предшествовал семидневный пост, что туманил сознание, но отрывал разум голосу, ясно звучавшему теперь внутри неё. Точнее сказать то был не голос, а чехарда бессвязных видений, внезапно появляющихся перед нею, словно сотканных из воздуха.

Одна за другой умирая мучительной смертью, гибли женщины, разного возраста и социальных сословий. Переживая их смерть вновь и вновь, Эрина выла от боли сострадания, от бессилия что–либо изменить и лишь смотрела покрасневшими от слёз и бессонницы глазами, впитывая в себя происходящее. Это были божественные откровения данные ей свыше за самопожертвование и отреченье от мира. Она могла видеть, чувствуя боль разрываемого на части тела; она истекала кровью, умирая на полу своей кельи, и воскресала вновь, дабы узреть новые муки и новые страдания. То было предостережение, без дат, имён, привязки к конкретной местности; всё могло произойти на этой неделе, а могло и через много лет или даже веков, но в том, что видениям рано или поздно уготовано случиться, провидица не сомневалась.

События развивались стремительно одно за другим, и единственное что их объединяло это ночь, лишь мрак являлся сообщником страшных деяний. Да ещё то, что видела она глазами зверя, иначе и не назвать существо способное на такое. Видение изменилось, но тревога в душе не стала меньше. Сердце всё также било набатом, разгоняя кровь по венам и капли пота изломанными линиями текли по её, не знавшему плотских утех телу.

Переплетающимися змеями, уходящие в небо столбы чёрного жирного дыма застилали полуденное солнце, висевшее раскалённым пятном над широкой рекой. От зловонной гари разъедало глаза, и светило плыло в мареве горячего воздуха. Рой стрел летел в обе стороны жестокой битвы происходившей у стен огромного города, и женщине показалось, что она узнаёт знакомые очертания из прошлой мирской жизни. Но точно сказать было нельзя, ведь это была так давно – её другая жизнь, да и многие постройки цитадели казались, ей незнакомы, и всё же что-то подсказывало, что это именно он, величественный город её детства.

По приставным лестницам нападавшие лезли вверх, на их головы сыпались камни, лилось горячее масло из огромных котлов. Массивные глыбы из метательных орудий падали то на одной стороне, то на другой смешивая боевые порядки и крики проклятий, ужаса, боли, ярости тонули в гуле сраженья. Кровь текла рекой, смешиваясь с речными водами, и от обилия её река покраснела, став мутно багровой. От пряного запаха к горлу женщины подкатила тошнота, видение помутнело и вдруг из клубов дыма горящих брёвен, одежды и человеческой плоти показалась огромная деревянная голова дракона, с серебряной чешуёй на мощной выгнутой шее. Было слышно, как хлопают в порывах ветра огромные чёрные крылья. Кровь, лившаяся во все стороны падала на морду чудовища и там где касалась серебряной кожи, оно оживало; мёртвые глаза светились ненавистью и злобой, резные губы зашевелись, пасть раскрылась, обнажив окровавленные клыки. И в этом порыве уже была конкретика – оживающее существо тоже видело монахиню, по крайней мере, ощущало её присутствие и теперь извиваясь, старалось дотянуться до неё, но тело, оставшееся по–прежнему деревянным остовом корабля, мешало и чудовище выло от бессилия своей неистовой ярости.

От нервного истощения Эрина потеряла сознание, а когда пришла в себя, уже не было ни смутно знакомого города, ни реки с покрасневшими от крови водами, ни армады вражеских кораблей. Боевые порядки двух армий стояли друг против друга на огромном поле. Падал дождь, ещё не шёл, но капли его уже срывались с неба, скользя по щитам и кольчугам. Солдаты расступились, давая дорогу закованному в броню всаднику на серой кобыле, и с противоположной стороны ответили тем же, выпуская своего бойца. Рыцарь проскакал вдоль ощетинившихся поднятыми пиками боевых порядков, отдавая дань каждому и воины, приветствуя его, били мечами в свои щиты, а потом, вернувшись на середину опустив копьё, поскакал навстречу судьбе. Его противник был заметно крупнее, это был настоящий гигант на огромном рыжем коне с зелёной попоной, грудь которого закрывали железные пластины.

Расстояние стремительно сокращалось, с обеих сторон затаили дыхание, с волнением ожидая исхода дуэли. Боевые кони, ощущая важность момента, неслись, закусив удила, ещё мгновение и копья сойдутся с бронёй, но в этот момент, когда общие взоры были прикованы к поединку, небеса разрешили его по–иному. Ослепив вспышкой близкого удара, разряд молнии вошёл в место схватки, поразив всех её участников. Мёртвые лошади и мёртвые люди, секунду назад бывшие непримиримыми врагами, лежали мрачной грудой тел под усиливающимся дождём, а противоборствующие армии смотрели на них, сбитые с толку неожиданной развязкой. И грянул гром.

В бедно обставленной келье со знаком трёхликой Богини над дверью пахло озоном, как бывает после грозы. Неслышно появившиеся послушницы замерли на мгновенье, увидев лежащее на полу бездвижное тело сестры Эрины. Вошедшая следом настоятельница, склонившись над страдалицей, приложила палец к вене на её шее и, убедившись в наличии пульса, кивнула остальным. Те, по-прежнему молча облачили женщину в тёмно–серую тунику и, подняв с пола, уложили на постель с начертанным у изголовья символом Ордена – взятым в круг крестом.

Рассветное солнце осветило Обитель, разбавив алым цвет слоновой кости. Тьма, вновь побеждённая в извечной борьбе, пряталась в тенях у стены, словно получившая пинок собака, чтобы скопив силы вечером заявить о себе. Неслышно провернувшись на смазанных жиром петлях, открылись кованые железом ворота, и одетый в дорожный плащ человек, в походной суме которого лежал пергаменный свиток, быстро спустился по мосткам к ожидавшей его на водной глади фелюге. Выйдя в фарватер, команда подняла парус. Лёгкое судно покачиваясь на волне уходило за поворот, ветер гнал лодку вниз по течению, а идущая на убыль луна смотрела с заоблачной высоты как восходит над киновией солнце, давая начало новому дню и легенде о Трёх Пророчествах.

Часть первая

В нагромождении хаотичной застройки Верхнего города (когда почти впритык к одному зданию ставили другое), в заросших молодой порослью деревьев развалинах храма Отвергнутого Бога собралась дюжина одетых в белое мужчин.

Вернее застроено всё вокруг было лишь с трёх сторон – с четвёртой руины стояли на почти отвесном обрыве Леи, и солнце, поднимаясь над горизонтом, заливало остатки храма. Гонениям подверглись впавшие в немилость жрецы, многие из которых встали на защиту священного огня, горевшего внутри культовых сооружений, и были либо убиты, либо навечно брошены в подвалы крепости, но событие, которого они так долго ждали, заставило выживших потерять осторожность. Ведь даже простое упоминание имени Отвергнутого Бога, могло дорого обойтись. Астарта – Непорочная Дева, новая богиня Добробрана, оказалась милостивой к тем, кто возносил ей молитвы и беспощадной к своим хулителям.

Пол в разрушенном храме тщательно вымели, застелив белым покрывалом, раскрашенным красными и зелёными цветами. Белый цвет по учению Ария – пророка Отвергнутого Бога, символизировал чистоту и благость, зелёный – процветание и возрождение, а красный был символом воинской доблести.

Бальтазар, один из немногих оставшихся в живых Патриархов, поглядывая на солнце, не торопясь произвёл ритуальное омовение из белого кувшина, что держал совсем ещё юный жрец и, вытерев насухо лицо и руки, приступил к чтению священного писания. Уложенный в железный оклад с медными застёжками фолиант представлял собой толстый пергаменный кодекс длинною в добрых полтора фута и в фут шириной – книгу, написанную, на тонко выделанных листах из ослиной кожи. Когда он уставал второй по значимости священник, подхватывал текст заповеди из своего, меньшего размера кодекса, стоя лицом к лицу с Бальтазаром, но ни в коем случае не спиною к солнцу и горевшему в чаше священному огню. Все эти люди вели двойную жизнь, все они где-то работали, занимаясь насущными делами, но под мирской одеждой носили подпоясанную шерстяным поясом священную рубаху из цельного куска материи.

Последователи Ария верили, что такое одеяние защищает душу от зла и соблазнов, а кармашек над сердцем является копилкой благодеяний, и старались как можно меньше времени находиться без неё. Шесть каменных чаш с благовонным деревом стояли по внешнему краю храма. Под чтение молитвы Бальтазар зажёг их все от пламени седьмого сосуда, огонь в котором не гас никогда. Так было уже сотни лет, жрецы умирали от старости или болезней, а огонь так и горел, помня прикосновения рук давно ушедших людей.

Время близилось к полудню, но безоблачный день не давал света – тень лунного диска медленно, но неотвратимо наползала на солнце, заслоняя его сначала на четверть, потом до половины, пока не скрыла полностью. И стало вдруг днём темно, как бывает лишь вечером. Стих ветер, замолкли птицы, неслышно стало привычных звуков жизни огромного города – потрясённые люди, бросив дела, испуганно смотрели на небо. В наступившей тишине слышались лишь слова священного писания, что читал больше не глядя в текст Бальтазар, не было надобности в факелах, ведь он за долгие годы выучил его наизусть. Экзарх изменился: в оттенках тревожного света, бросающего на священную рубаху и белую круглую шапочку кровавые отблески, он стал величественнее, а аскетичное лицо сделалось суровым и почти таким же безжизненным, как у каменной статуи. Он словно стал выше, голос его гремел фразами священной книги, и сделалось жутко и от слов его, и от полуночного мрака, опустившегося на небо в середине дня. Казалось это жрец силой своей веры, скрыл свет от ветреной паствы, ещё вчера возносившей молитвы своему единственному Богу, а сегодня отвернувшейся от него.

И люди, глядели испуганно на жуткое зрелище, и кто-то видел лишь чёрный круг, а кто-то крылатое солнце с птичьим хвостом и двумя головами чудовищ смотревших в разные стороны. Но те и другие считали это знамением и не понимали его. Лишь Бальтазар взирал на него влажными от слёз глазами, читая молитву низвергнутому Богу. Старый жрец верил, что этот день наступит, верил и ждал всю свою жизнь, боясь лишь, что смерть прервёт его ожидание. Потому что знал, что вслед за крылатым солнцем на землю Серединного мира ступит Пророк.

***

Апрельское солнце падало в бездонную пропасть у края мира, заливая светом небольшую долину, зажатую изгибом реки с одной стороны и лесом с другой. По ней к воротам в крепостной стене возвращался рабочий люд, тянулись повозки, спешили всадники, сопровождая покрытую королевскими вензелями и дорожной пылью карету.

Велик был город Добробран и славен, и страшен Драконьей башней городского острога и местом казни у Касагранды – городского дома собраний. Хотя и звали его иногда Пёстрая Корова, ведь именно она, отбившись от стада дикого племени, спасла жизнь будущего основателя города, вскормив своим молоком. Та история случилась много веков назад, сейчас город сиял в зените славы островерхими шпилями Высокого замка и золочёными макушками храмов Девы-Матери; его заросшие мхом, покрытые боевыми шрамами неприступные стены, высоко уходящие вверх, гордо смотрели сквозь щели бойниц на спешащий укрыться за ними народ.

Уже много лет был мир на земле Добробрана, благодаря мудрой политике вдовствующей королевы Элисандры. Муж её, король Салозар, умер много лет назад от страшной болезни, за короткое время превратившей пышущего здоровьем нестарого ещё мужчину, настоящего гиганта в прикованную к постели развалину. Выданная за муж за Азгорское море дочь Салозара обвинила мачеху в убийстве отца, узурпации власти и навязыванию чуждой веры, приведя легионы мужа на земли родины. Но после долгой кровопролитной войны была разбита в решающей битве в долине Дев, и бежала на родину мужа, опасаясь расправы. Утвердившись на троне, Элисандра стала править одна, и хотя естественное увядание не обходило её стороной, она всякий раз отвечала отказом, сватавшимся к ней лордам.

Ехавший на ослике молодой человек лет двадцати семи был остановлен одетым в кольчугу и железную каску с широким щитком для носа городским стражником:

– Куда?

– Пусти меня, добрый человек, – ответил путник, глядя в суровое лицо воина и вся процессия на подходе к почерневшему от дождя и солнца подвесному мосту над глубоким рвом, с заострёнными кольями на дне, замерла и загудела нервно, не понимая причины проволочки. – Ведь скоро ночь и звери, как обычные, так и двуногие, уже готовы покинуть своё логово.

– Кто таков? – спросил стражник подозрительно, не убирая с дороги копья. – Откуда мне знать, может ты и есть первый разбойник?

– Я не разбойник, – с мягкой улыбкой ответил ему странник. – Я иду по миру, собирая по крупинкам его мудрость.

– Ты либо вор, либо блаженный. Но мне нет дела до этого, оплачивай городской сбор в две медные монеты и въезжай, не задерживая других. Если конечно ты не нищий.

– Я не нищий, я богат духом и с радостью раздаю свои сокровища первым встречным.

– По тебе не скажешь, – хмуро заметил воин, разглядывая собеседника. Тот был среднего роста, худощав, чёрные волосы, схваченные медным обручем, падали ему на плечи. Был он смугл, с узким обветренным лицом и проницательными карими глазами. Одет в посеревший от времени некогда чёрный плащ с капюшоном, перехваченный в поясе бечевой, а на ногах носил сандалии из толстой кожи. Позади седока к крупу ослика был приторочен небольшой дорожный мешок.

– Пусти его, солдат, от него не убудет. Я заплачу за него, – сказала стражнику миловидная круглолицая девушка из окна поравнявшейся с ними кареты, протягивая деньги.

– Спасибо, юная леди! – крикнул путник, вслед тронувшейся карете и очередь у ворот вновь пришла в движение, чтобы вскоре раствориться в переулках городских кварталов.

***

Добробран был главным городом одноимённого королевства, состоящего из семидесяти с небольшим рыцарских замков, вольных городов и торговых посёлков окрестных земельных Магнатов, славных своими осенними ярмарками. Города не имели отдельного самоуправления – они также платили налоги и штамповали королевскую монету, в чём была их вольность, так это в том, что жители рождались свободными людьми, в отличие от принадлежавших Магнатам крестьян, служивших товаром наряду с землёй, недвижимостью и скотом.

Королевство по форме напоминало вытянутый овал, расширявшийся в северной части и сужавшийся к югу. На севере соседствовало с Домом Рей Гарда, лишь недавно сформировавшимся как единое государство из пяти некогда формально объединённых королевств. На юге его естественным пределом было Азгорское море, куда впадала бурлящая полноводным потоком на каменистых порогах Лея, разбиваясь в своей дельте на сотню рукавов, протоков и мелких речек. Красавица Лея давала жизненную силу южным пустынным районам, кормила рыбой и хлебом заливных лугов, беря своё начало далеко на севере, в верховья Скалистых холмов, словно нанизывая на себя примерно посередине оба государства. С запада границы королевства обрамляло море, с востока дружественное княжество Ланчестерон, владыка которого поддержал Элисандру во время войны с Византием. За морем лежал уже названный Византий, королевство Азгора и Ахеронское царство, являвшиеся центром Серединного мира.

Вопреки легенде свою столицу предки Салозара не строили, они пришли сюда во время великого переселения, когда лёд метровым слоем сковал их земли, на севере превратив в безжизненные, ледяные пустыни. Прежние хозяева города и всех земель от Скалистых холмов до моря, (цивилизация которых переживала явный упадок, хотя и была гораздо выше, чем у пришлых племён), особого сопротивления не оказывали, предпочтя присоединиться к тем, кого не могли победить. И возможно, поэтому Добробран, что в переводе с языка исконных жителей, айнов, означало «дом благой веры», не был стёрт с лица земли. Позже ассимилировавшиеся с переселенцами аборигены на тот момент давно покинули свою столицу, и жили в деревнях и каменных замках из её руин по течению реки, растеряв древние знания, а взорам измученных долгими переходами людей предстало заросшее молодой порослью безжизненное поселение. Поразившее невиданными доселе монументальностью, масштабом и красотой.

Исход был так давно, что о нём мало кто помнил, но ещё меньше было тех, кто знал об его причинах. Боги прокляли айнов, закрыв небо завесой облаков, такой плотной, что солнце не могло пробиться сквозь них. Долгие годы без лета, почти полностью выкосили этих удивительно рослых людей, настоящих гигантов, которым требовалось немало пищи, а выжили из них самые изворотливые и как ни странно слабые – это был чудовищный естественный отбор, поставивший крест на процветающей цивилизации. Река замёрзла, метели, дуя неделями и месяцами, заносили Добробран снегом так, что даже шпили самых высоких зданий оказались едва видны.

Когда тучи рассеялись, и вышло солнце, пришла большая вода, и чёрный дождь лил с неба, не переставая, превратив всё вокруг в бескрайнее море. Вода уходила неспешно в течение нескольких лет, а вместе с нею безжалостный мор из-за зловонных гор разлагающихся трупов косил оставшихся в живых, доделывая начатое годами без лета. Но не кому было убирать принесённую водой землю, хоронить мёртвых и бороться с паводком, ведь те, кому посчастливилось выжить бежали отсюда, ибо считали они, что город их проклят. Что было правдой из этих сказаний навсегда осталось загадкой, во всяком случае, теперешняя столица Добробрана оказалась завалена грунтом до середины вторых этажей. Новые жители, не утруждая себя раскопками, вживались в существующую реальность, приспосабливая засыпанные этажи под подвалы, а до половины, вросшие в землю десяти футовые двери под окна.

От легендарных времён остался величественный город, равномерно застроенный каменными зданиями с востока на запад. Жилища сооружали из прочного материала, зимой удерживавшего тепло внутри, а летом не пускавшего зной. То была не отдельная хаотичная застройка, а цельный комплекс с этажностью, доходившей до пяти и семи ярусов. Потолки в домах были высокими, как и дверные проёмы. В каждом жилище имелись отвод бытовых стоков и подведение питьевой воды, что казалось немыслимой роскошью привыкшим к кочевым условиям завоевателям.

Постепенно прежнее великолепие сменили руины; высотные здания оказались разобраны, из них новые хозяева строили неуклюжие постройки, пока со временем не научились делать вполне приличные здания в несколько этажей, крытые железом и черепицей. Проблема оказалась в том, что камня, из которого возводили дома аборигенов, не было в округе; всё больше не идущий в сравнение с ним известняк и ракушечник, что привело к окончательному сносу всех прежних строений. Из которых позже выстроили Верхний город и резиденцию королей Высокий замок.

На момент появления северян от былого величия народа, населявшего земли Добробрана осталось лишь невнятное эхо. Сам он постепенно вырождался, (ассимилируясь с переселенцами, позаимствовавших не только землю, но со временем и веру исконных жителей), хотя ещё даже местные женщины были выше мужчин северян. То были светлоглазые, светловолосые исполины, веровавшие в единого Бога и его пророка, указавшего человечеству путь к праведности и чистоте. Именно Бог, которого звали они Триолан, через Ария своего наместника на земле привёл их сюда, наделив мудростью и семью основами новой веры. Главной из которых была вера в мудрого Бога, как в благого творца и в его пророка принёсшего людям благую веру и указавшего путь нравственного развития. Он представлялся верующим первосвященником, воином и скотоводом, бойцом, образцовым главой дома и покровителем людей всего мира. Проповедь пророка носила ярко выраженный этический характер, осуждала насилие, восхваляла мир между людьми, честность, созидательный труд и утверждала веру в единое божество.

Согласно учению Ария свет (всё равно природный или искусственный), является зримым божественным образом, поэтому желая обратиться к нему, последователи учения становились лицом к свету, представлявшему для них направление молитвы. В большинстве своём уверовавшие в единого Бога люди являлись огнепоклонниками и потому ночные молебны при свете горящих алтарей по праздникам являлись обычным делом. На новый год, торжественно отмечавшийся в день весеннего равноденствия, огненное море пылающих факелов стекалось к главному храму, у которого читались молитвы одетыми в белые одежды Первосвященниками и приносились жертвоприношения.

Священна была не сама постройка, а храмовые огни в ней, как душа в человеческом теле, которые не гасились долгие годы и служители из поколения в поколение поддерживали горящее пламя, одевая на голову специальные маски с прорезями для глаз, дабы не осквернять пламени своим дыханьем. У храма с семью мраморными колонами при входе сидел на земле огромный каменный Триолан, представлявший собой бородатого старца с непокрытой лысой головою в белой рубахе из цельного куска материи, имевшей ровно семь швов и подпоясанную тонким поясом из семидесяти нитей белой овечьей шерсти.

По преданию каменное изваяние пришло сюда само и село у холма над рекою, с которого потом и начался город, ставший столицей великой империи. Но все империи рано или поздно превращаются в прах, а на смену одним богам приходят другие и теперь на месте древнего истукана стояла колоннада Непорочной Девы, ставшей святыней нового Добробрана. А крылатое солнце, символ веры предков сменили три фазы луны, как ипостаси трёх жизненных циклов.

Если в давние времена прежние жители придавали большое значение чистоте жилищ и улиц, как и личной гигиене, обустраивая общественные бани, то теперешних хозяев это, похоже, волновало мало и даже столица королевства, изрядно пропахла нечистотами и смрадом гниющих тел, а ванная комната была далеко не в каждом доме. На главных улицах ощущалось зловоние отхожих мест, задние дворы провоняли дерьмом и мочой; лестничные клетки пропахли гниющим деревом и крысиным помётом, а кухни таверн смердели порченым углём и бараньим жиром. Жители выплёскивали содержимое ночных горшков и лоханок прямо на улицу, на горе зазевавшемуся прохожему и увернуться от льющихся из окон нечистот было не просто. Застоявшиеся помои образовывали смрадные лужи, неугомонные городские свиньи, которых было великое множество, дополняли картину, а блохи, вши и клопы кишели как в жилищах богатых, так и в домах бедняков.

Ширина выложенной брусчаткой важной магистрали, ведущей к Касагранде или Высокому замку, составляла до восьми ярдов; второстепенные улицы и переулки были значительно уже – не более семи футов, но иногда в Верхнем городе встречались проулки шириною в ярд. Уличное движение составляли три элемента: пешеходы, повозки, животные, ведь от заставы к бойне на Мясном рынке часто гнали стада.

Непроветриваемые комнаты постоялых дворов смердели затхлой пылью, жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских – слезящей глаза щёлочью, из боен – свернувшейся кровью. Люди воняли потом и нестиранной одеждой, изо рта разило гнилыми зубами, из их животов луковым супом, а от тел, если они были уже не молоды старым сыром, кислым молоком и болезнями. Воняла Лея от сливаемых в неё нечистот, воняли площади и базары, воняли храмы Непорочной Девы немытыми телами своих прихожан, воняло под мостами и во дворах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника – как жена мастера, воняло всё дворянство и даже от королевы пахло старой козой и зимою и летом. В столице, замках, городах и сёлах не существовало ни единого вида человеческой деятельности, ни созидательной, ни разрушительной, ни единого выражения зарождающейся или отмирающей жизни, которую бы постоянно не сопровождала вонь.

***

Доморощенные пророки и их идеи спасения мира сквозь трансформацию бытия не интересовали Бальтазара. Ему повезло, он родился в богатой семье и, хотя его благосостояние уменьшилось в разы с приходом к власти Элисандры, он всё ещё мог позволить себе не заботиться о пропитании. Днём старик бродил по улицам, выискивая что-то необычное в поведении людей, в проповедях бродячих пастырей и хотя не находил, того чего искал всё ещё не терял надежды.

Вечерами экзарх обкладывался книгами в свете горящих канделябров, выискивая в них намёки на развитие дальнейших событий. Он просматривал книгу за книгой, лишь ненадолго давая глазам отдохнуть; вечер сменяла ночь, ночь – утро, а ответа на мучающие его вопросы всё также не было. Бессонные ночи и проводимые в скитаниях по городу дни сказались на нём; и так не особо полный Бальтазар, похудел ещё больше, черты его обветренного лица заострились, глаза впали – теперь он выглядел не мудрецом и провидцем, а самым обычным полоумным бродягой.

Он вновь и вновь вчитывался в знакомые строки, боясь, что что-то понял не так или неправильно перевёл с языка айнов на речь Серединного мира. «Неужели я ошибся, и Бог окончательно отвернулся от нас», – думал верховный жрец, печально глядя на крылатое солнце, изображённое на стене его спальни, и теперь придётся ждать нового знамения, до которого он уже точно не доживёт. День шёл за днём, неделя за неделей и когда надежда стала покидать его, случилось то, чего он так долго ждал и в глубине души боялся.

– Мы нашли, нашли его, Отче! – возбуждённые крики и шум в прихожей нарушили уединение, безрадостные мысли не давали покоя, отгоняя сон, и хотя он забыл теперь, когда спал в последний раз, Бальтазар продолжал бодрствовать, словно в наказание за свою не прозорливость. Торопливые шаги взбудоражено галдящих людей слышались совсем рядом, наконец, дверь в комнату распахнулась, и внутрь ворвались с полдюжины молодых людей из его окружения.

– Разве так входят в мой дом? – строго спросил старик и Роланд, заводила всей этой кутерьмы, высокий худой юноша лет двадцати с побитым оспой лицом смущённо произнёс, пытаясь успокоиться:

– Извини, Бальтазар, что врываемся к тебе, но дело, дело слишком важное для каких-то условностей. Мы нашли его!

– Это я уже понял, – недоумённо вздохнув, проворчал старик. – Но кто-то может мне объяснить, что, наконец, случилось?

– Им кажется Бальтазар, что они повстречали Пророка, – ответил ему входящий обычной для него вальяжной походкой Мельхиор, высокий статный мужчина лет пятидесяти, с которым верховный жрец читал молитву в день затмения. В душе старик недолюбливал его за импозантный вид лорда, за слишком красивое лицо и львиную гриву поседевших волос, эффектно лежащих на плечах. Всё это вызывало раздражение в душе аскета, меньше всего он хотел видеть своим преемником самовлюблённого павлина.

– То, что им кажется – не повод нарушать мой покой. Если пророк или тот, кого вы приняли за него здесь, вряд ли он покинет город в ближайшее время.

***

Небольшая толпа человек из тридцати повсюду сопровождала этого явно неординарного человека, которого, пожалуй, больше других можно было принять за Пророка. Звали его Валаам, то был мужчина лет тридцати среднего роста, в меру худ и в меру плотен. Он оказывал впечатление на людей и тому, кто встретился с ним однажды, хотелось увидеть его снова.

– Человечество делится на две категории: те, кто стремиться нести добро и те, что сеют вокруг себя раздор и ненависть друг к другу. Но услышьте меня: посеявший камень пожнёт бурю!

Благодаря Астарте – Божественной Матери, что дала нам жизнь, мы должны победить ложь и насилие. Мы должны жить праведно, ибо мы – братья и сёстры, вышедшие из чрева той, что незримо присутствует с нами и в радости, и в печали.

– Но язычники северяне утверждают, что это их бог создал небо и землю и всё что находится между ними. Да и мы до недавнего времени славили солнце в многочисленных храмах, воздавая ему честь и хвалу. Не слишком ли много богов? – спросили насмешливо из толпы и Валаам тут же ответил:

– Нет не много, брат мой – ведь Бог един, как бы не звали его и не изображали в дереве или камне. Солнце в каждом из нас, просто нужно дать возможность ему светить. И я говорю вам: не сотворите себе кумиров, ведь все они лишь камень и дерево, а я пекусь о душе. И если богиня или чей-то там бог учат вас другому, говорю вам: заткните свои уши! Бог не в рукотворных храмах живёт, но в сердцах наших и не требует служения рук человеческих, а только молитвы, которой, вы обратитесь к нему.

– Странные слова говоришь ты. Эй, стража! – крикнул немолодой мужчина, в богатой одежде увидев идущих по площади стражников. – Этот человек ведёт речи, порочащие Непорочную Деву! Арестуйте его!

– Как можно опорочить непорочную? – спросил его Валаам, не делая попыток скрыться от приближающихся солдат. Остановившись между ними старший караула, кивнул мужчине в богатой одежде как старому знакомому, и тот повторил своё требование: – Арестуйте его, мастер, он подвергал сомнению то, чему учит нас Дева-Мать.

– Покажи мне своё лицо – ты кажешься мне человеком, которого разыскивают за тяжёлые преступления, – важно произнёс стражник, разглядывая смутьяна и его товарищи, которые уже изнывали от скуки, заулыбались, предвкушая потеху.

– Смотрите внимательней все, кто хочет запомнить меня, – по-прежнему спокойно ответил, Валаам и вдруг подняв руку, в которой держал шерстяной пояс, спросил: – но сперва ответьте: что видите вы?

– Змея! – завопили люди, отшатнувшись от него, увидев огромную кобру с грозно раздувающимся «капюшоном» на голове. Змея то извивалась всем телом в его руке, то замирала в вертикальном положении, готовясь к атаке.

– Взгляните на меня и скажите, я ли тот человек, которого ищете вы? И не он ли сейчас возле вас? – спросил проповедник, обращаясь к стражам и те удивлённо взглянув на стоящего рядом с ними человека в богатой одежде, тут же схватили его, и потащили к городской тюрьме.

– Я уважаемый человек, служу в Касагранде старшим канлерярмайстером! Вы же прекрасно знаете меня! – с отчаяньем кричал бедняга, обращаясь не столько к солдатам, сколько к привлечённым этими событиями людям, которых становилось всё больше на площади.

Пока стража уводила упиравшегося бедолагу, виновник происходящего ушёл незаметно, вместе со смертельно опасной коброй, не причинявшей ему, однако никакого вреда. Он исчез, растворившись в толпе, и появился вечером в лачугах Нижнего города, где снимал угол у одинокой женщины по имени Мариам, приходившейся ему дальней родственницей. Ставя на стол нехитрую снедь из овощной похлёбки с куском зачерствевшего хлеба, та сказала утвердительно, хмуро глядя на него:

– Опять сегодня ничего не заработал. Зря ты вернулся сюда, Айвен, здесь давно уже всё изменилось и тебе пора поменяться, только вижу, что слушаешь ты меня, да не слышишь. И ещё вижу – плохо ты кончишь, парень. Сейчас тут всем заправляют Непорочная Дева и Элисандра.

– Мне с ними не по пути, Мариам. Ведь ты же знаешь, я дал однажды клятву и останусь ей, верен, пока буду жив.

– Да помню я, – присаживаясь на табурет, вздохнула женщина, не глядя на проголодавшегося родича, с аппетитом уплетавшего похлёбку. – Это всегда было у вас в роду: отец твой сложил голову в одной из бесчисленных битв, присягнув Салозару, мать умерла в нищете, не пойдя на поклон к королеве, а в ваших замках сейчас живут её приближённые. Если ты приехал сюда ради мести, то выброси это из головы: плетью обуха не перешибёшь.

– Я приехал сюда потому, что меня призвал Бог…

– Чепуха, – перебила его женщина. – Твои родители не были набожными, да и ты рос без Бога, всё своё время, проводя среди солдат.

– Но я вырос, Мариам. Я был тогда словно слепым, а сейчас прозрел – вернее Бог сделал меня зрячим, чтобы смог я открыть глаза другим.

Прошло семь дней, прежде чем человек, называвший себя Валаамом, вновь напомнил о себе. Всё это время он скитался по городу, уходя рано утром и возвращаясь вечером. Мариам подозревала, что работы он так и не нашёл, хотя монеты у него иногда появлялись; ими он расплачивался за жильё и продукты на рынке, из которых хозяйка готовила им обоим еду. И это ещё больше беспокоило старуху.

Однажды вечером она пришла домой, когда Валаам, поужинав, уже ложился спать (он имел обыкновение рано вставать и рано ложиться), и сев на циновку в их единственной комнате запричитала, скорбно качая седой головой: – У соседа дочь умирает, ребёнок десяти лет. Бог забирает её к себе так рано за грехи наши и скольких ещё заберёт, так же как когда-то забрал её мать. Она выросла у меня на глазах, я нянчилась с ней как с собственной дочерью и никогда не думала, что мне придётся её хоронить.

– Ведь она же ещё жива.

– Пока да, но умрёт обязательно; мы бессильны раз на то воля Божья, – строго ответила женщина. Она любила несчастную Фейгу, но глаза её оставались сухи – смерть была обыденна и привычна в те суровые времена, и ник-то не знал что лучше, умереть в детстве или жить долгие годы в мучениях.

– Отведи меня к ней Мариам, может быть я как-то смогу ей помочь, – приняв решение, Валаам поднялся на ноги и, сложив кое-что из своих вещей в походную суму, накинул плащ.

– Да разве ты лекарь? – спросила старуха, недоумённо взглянув на него.

– Нет, но значит ли это что мне нельзя исцелять людей?

В доме несчастной Фейги шло приготовление к скорым похоронам. По старому обычаю трупы не предавали земле, дабы не отравлять её продуктами разложения и не сжигали, чтобы не осквернять огонь, олицетворявший собой Бога. По вере предков не было никакой загробной жизни, переселения душ или чего-то подобного, а смерть, будучи конечным маршрутом пути, являлась победой зла над добром и дабы как можно скорее ограничить распространение скверны человека обычно хоронили в день его гибели.

Обряд погребения начинался с обмывания тела, на него одевали чистую, но старую одежду, поскольку расточительность по древней вере являлась грехом и в железном гробу относили в Башню Молчания, которую строили на самой высокой точке за городом. Сверху деревянная башня не имела крыши, чтобы стервятники и вороны могли склёвывать с трупов мясо, затем кости высушивались и складывались в урны внутри помещения. Люди верили, что Бог создал этих птиц, дабы помочь душе освободится от мёртвой плоти. Пол круглой башни являлся своеобразным кладбищем, поделённым на сектора для мужчин, женщин и детей. Оставшиеся от тела кости укладывали в соответствующий сектор в овальное углубление и привязывали верёвками к крюкам, чтобы птицы не растащили останки. По возвращению домой родственники усопшего в течение трёх дней проводили поминальные обряды, пока душа покойного ожидала божественного суда, и это было лучшей памятью о нём, нежели сооружение склепов.

Часто случалось так, что в погребальную башню относили ещё живого человека из-за того, что наступление смерти определялось «собачьим взглядом», когда к больному подводили собаку, единственное существо, не боящееся демона смерти, и давали посмотреть умирающему в глаза. Если пёс съедал кусочек хлеба с груди несчастного, то его признавали умершим. Попадая в Башню Молчания, назад человек уже выйти не мог, даже в случае выздоровления, дабы не осквернять дыханием смерти живущих и поэтому носильщики, заметив, что бедняга ещё жив, просто добивали его.

Элисандра отменила этот обряд, посчитав дикостью, и усопших теперь хоронили в земле или сжигали в погребальных кострах при заразной болезни, ставя каменные плиты на месте могил, но старые обычаи неохотно уступали своё место и на смену одной снесённой башне Молчания люди строили новую.

В доме больной всё было уже готово к скорой смерти. Лежала погребальная одежда, стоял таз для последнего омовения и многие люди в те времена мылись лишь, когда рождались и когда умирали. Откуда-то принесли железный гроб и нанятые для выноса тела люди слонялись без дела по двору, ожидая, когда больная испустит дух. Мельком взглянув на эти приготовления, Валаам вслед за своей хозяйкой вошёл в дом; женщины-плакальщицы сидели у изголовья, время от времени протирая влажной тряпкой горящий лоб больной, мужчины стояли у порога и, пропустив Мариам, преградили дорогу её спутнику.

– Он лекарь. Пусти его, Равен, пусть посмотрит бедняжку, – вернулась к ним соседка, но отец семейства лишь отрицательно покачал головой:

– Уже поздно, ведунья сказала, что может быть, раньше и можно было что-то сделать, но не теперь. Зачем смотреть на чужую беду? Пусть смерть делает своё дело, мы уже смирились и попрощались с ней.

– Тебе ли решать за Бога? Возможно у Него на счёт твоей дочери свои планы. Позволь мне взглянуть на неё, возможно я смогу вытащить её с того света, – вступил в разговор Валаам и Равен разглядывая его спросил, меня тему: – Кто ты? Ты выглядишь как чужеземец, но лицо твоё мне знакомо.

– Это Керниш, сын леди Мелани, – быстро сказала Мариам и отец умирающей девочки от удивления, сделал шаг назад, заметив с почтением:

– Лорд Керниш, которого ты когда-то кормила своей грудью? Не думал, что Вы до сих пор живы. Что привело Вас сюда, милорд?

– Вот именно что когда-то давно. Я больше не Керниш и тем более не лорд. Я – Валаам, вновь обращённый на служение людям, пришедший из тьмы и несущий с собою свет. Но мы теряем время; пропусти меня друг или я войду туда сам, – от неожиданности этой встречи, а может быть из-за решимости, с которой лекарь произнёс последнюю фразу, Равен, отошёл в сторону.

У девочки был сильный жар, тело её горело, а сама она бредила, лишь ненадолго приходя в сознание. Если Валаам и был лекарем, то лечение его являлось весьма своеобразным. Прежде чем прикоснуться к больной, он тщательно вымыл руки и затем стал водить ладонями над телом Фейги, начиная с головы и кончая пальцами ног.

– Нужно снять одежду. Причины её состояния мне ясны, но чтобы спасти девочку, нужно раздеть её или хотя бы оголить живот.

– Это невозможно, милорд. Вы не её муж, и раздевшись перед Вами, она будет обесчещена, лучше уж сразу убейте её.

– Я лекарь и для меня она человек, которого я буду лечить, а не мужчина или женщина.

– Для Вас может быть и да, но не для нас; здесь люди живут по своим правилам. Да и странный Вы лекарь: если бы я не знал Вашу семью, то принял бы за колдуна или шарлатана.

– Тогда погасите все свечи или завяжите мне глаза, только сделайте так, как я прошу – с каждым истраченным в спорах мгновением мы теряем драгоценное время.

Сошлись на втором; до того как начать Валаам распорядился приготовить обеззараживающую мазь из названных трав и попросил принести ёмкость с чистой водой. Когда эти просьбы были выполнены, ему завязали глаза, и он приступил к делу. Девочка лежала перед ним с оголённым животом, на подобии стола из натянутой на деревянную раму ткани, Валаам, словно прислушиваясь к чему-то, стоял возле неё, родственники несчастной и соседи вышли из дома, лишь отец был тут, тревожно наблюдая за ними.

Положив ладони на правую сторону нижней части живота девочки, лекарь сделал вначале несколько плавных выметающих движений, а за тем стал осторожно погружать пальцы в тело. Мать тихо вскрикнула, тут же зажав рот ладонью, испуганно взглянув на мужа, тот ответил ей таким же изумлённым взглядом и недоумённо покачал головой. Частое дыхание Фейги успокоилось, она уже не металась в бреду и лишь слабо вздымающаяся грудь говорила о том, что несчастная всё ещё жива.

Осторожно погрузив ладонь в тело больной, абсолютно бескровно, словно раздвинув кожу и внутренние органы, лекарь, нащупав нож, отсёк воспалившийся червеобразный отросток слепой кишки. Затем он обработал место разреза приготовленной клейкой массой и медленно вытащил руки. Когда он закончил, Фейга пришла в себя, но была слишком слаба, что бы даже шевелиться. Валаам снял с лица закрывающую глаза ткань, и устало сказал, повернувшись к родителям девочки, потрясённо глядевших на него:

– Пусть сегодня она не встаёт с постели, поите настоем трав ещё три дня, а живот смазывайте мазью, которую сделали по-моему рецепту – это укрепит её силы и снимет воспаление, – бросив прощальный взгляд на дочь Равена, знахарь покинул их жилище, уже начавшее заполняться родственниками, соседями и знакомыми.

Утром Валаам поймал на себе странный взгляд бывшей кормилицы. Приведя себя в порядок и, наскоро позавтракав отварными бобами с козьим сыром, он вышел из дома и удивлённо застыл на пороге. Заросший кустами пустырь на месте снесённого храма был полон лежащих на земле и сидящих людей, явно страдавших от болезней. Дом Мариам находился в низине у берега реки, и ему были хорошо видны спускающиеся с холма люди, поддерживающие друг друга и те, кто нёс совсем уже немощных на самодельных носилках. Казалось, что всем этим руководит отец Фейги, по крайней мере, вначале они подходили к нему и, получив какие-то инструкции, искали себе место.

– И это только начало, – проворчала хозяйка, убирая со стола, – скоро здесь будет не только весь Добробран, а и сползутся калеки со всего королевства. А потом сюда придут королевские стражники и положат всему этому конец.

– Но зачем? Ведь я же всё равно не смогу всем помочь! – удивлённо воскликнул постоялец, а женщина ответила с тяжёлым вздохом: – Об этом нужно было думать вчера.

Накинув на голову капюшон, Валаам пошёл по дороге в город, но больные, увидев его, брели за ним следом, а те, кто был на подходе, преграждали дорогу, цепляясь за полы плаща, повторяя как заклинание: – Спаси нас! Спаси!

Изворачиваясь от чужих рук, он почти бежал по узкой дороге, стараясь как можно скорее выбраться из этой зловонной, поражённой язвами и гниющими ранами человеческой массы. Но когда оказался наверху и оглянулся, то увидел, что возле его временного пристанища уже почти нет никого, лишь тела тех, кто умер или не смог подняться лежат на земле, все остальные последовали за ним. Впереди по улице, вливаясь в неё из всех переулков брели, с упорством одержимых больные и, увидев их, Валааму сделалось не по себе. Сам не желая того он превратил в хаос привычный уклад местной жизни и теперь лавина человеческих тел угрожала погрести его под собой.

– С этого дня они будут всюду преследовать Вас, милорд и Вам не скрыться от них в Добробране, разве что уехать за море. Они видят в Вас Пророка, обещанного древней верой, чуть ли не Бога, спустившегося ради них с небес и рассказы о чуде со-творимом Вами, многократно преувеличенном, лишь ещё больше распаляет их, – сказал Равен, увидев его входящим во двор.

– Но я ведь физически не смогу их не только всех вылечить, а даже просто осмотреть за день – ведь их сотни! Да и я ведь совсем не лекарь!

– Но разве мешает Вам это исцелять людей? Скоро их будут тысячи. Через несколько дней слухи о Вас разнесутся по Добрану и пойдут дальше, лорд Керниш…

– Я больше не лорд, зови меня Валаам, – расстроенно перебил его молодой человек и спросил: – Как Фейга?

– Идёт на поправку. Мы соорудили за домом хижину и перенесли её туда. Через несколько дней я пришлю её Вам.

– Зачем? Да, сейчас ей нужен покой, но совсем скоро она вернётся к полноценной жизни.

– Только не в этом доме. Она – поцелована смертью, тем более Вы касались голого тела моей дочери, не будучи её мужем и теперь она как порченый товар; ник-то не женится на ней.

– Но что я буду с ней делать? – в отчаянье воскликнул Валаам. – Я себя не знаю чем прокормить.

– Об этом не беспокойтесь, я распорядился, что бы за каждого больного Вам выделяли немного еды, или денег, кто, сколько сможет. Учитывая общее количество пришедших сюда, пищей Вы будете обеспечены надолго. А девочка. Несмотря на юный возраст, она станет Мариам хорошей помощницей.

– Похоже, они слушаются тебя. Объясни им, что возможности мои не безграничны, я не смогу отращивать новые конечности или воскрешать мертвецов и если я и стану кого-то лечить, то буду сам отбирать больных.

День ушёл на то, чтобы разделить людей по тяжести недуга. Нашлось несколько отставных военных лекарей и женщин, лечивших в кеновии сестёр и окрестных крестьян. Те, кто мог двигаться занимались строительством палаточного лагеря, устройством кухни и прачечной на берегу реки. Умирающих или тех, кому помочь было нельзя, разместили за чертой лагеря, но они всё равно не уходили, на что-то ещё надеясь. Сам Валаам ходил между больными, которых к вечеру стало заметно больше, не решаясь начать. Ему на глаза попалась девушка лет семнадцати, лицо и часть тела которой (что была не закрыта туникой), были обезображены огромным ожогом, и он решил, что завтра начнёт с неё.

К вечеру в импровизированной лечебнице было установлено подобие порядка. Женщины находились отдельно от мужчин, как заразные больные и те, кто требовал безотлагательной помощи. Спать Валааму пришлось на улице, ведь сердобольная Мариам, смирившись с неудобством, пустила на ночлег десяток женщин, устилавших теперь пёстрым ковром разноцветных одежд весь пол.

Едва утро первыми лучами солнца окрасило небосвод, целитель проснулся и, прочтя утреннюю молитву Отвергнутому Богу, словно заручившись его поддержкой, пошёл к бывшей кормилице. Было ещё совсем рано, но ночевавших внутри женщин уже не оказалось, а сама Мариам суетилась у печи, готовя завтрак сразу на несколько десятков людей. Ограничившись остатками вчерашнего ужина из прошлогодних овощей, он попросил своих добровольных помощников отыскать девочку с ожогом на лице и принести ему в деревянном корыте воды. Когда обе его просьбы оказались, выполнены, он приступил к излечению.

Выпроводить любопытных из дома удалось с трудом; плотным кольцом окружив сложенную из саманного кирпича лачугу люди, как больные, так просто привлечённые сюда скоплением народа, внимательно следили за происходящим сквозь дверной проём. Можно было завесить его тканью, как делали обычно на ночь или в холода, но Валаам не придал этому значения, сосредоточившись на главном.

Положив ладони на голову девочки, он смотрел на неё, просто не зная с чего начать – не считая Фейги, для него это был первый опыт. Девушка испуганными глазами, казавшимися огромными на худеньком вытянутом лице смотрела на него и, ощущая неудобство от взглядов внимательно следивших за каждым его движением десятков людей, лекарь зажмурился, сконцентрировавшись на предстоящем.

«Успокойся», – приказал он себе, уловив, как внутри его головы испуганно вскрикнула девочка, услышав его, и Валааму с трудом удалось удержать её на месте. «Успокойся, – снова повторил он, на этот раз для своей пациентки. – В этом доме тебя не причинят вреда. Скажи, как тебя зовут?»

«Рейна» – изумлённо ответила молодая особа, не открывая рта.

– Рейна, – произнёс он уже вслух, обретая уверенность. – Ну что же, огонь обошёлся с тобой жестоко, но возможно я смогу тебе помочь.

Мужчина, держа ладони у головы несчастной, стал делать круговые движения над местом ожога и рубцы на левой стороне лица уменьшились, и хотя и не исчезли совсем, сделались, в конце концов, малозаметны. Это не было быстрым делом, прошло довольно много времени, прежде чем Валаам добился своего. Он не касался несчастной, водя ладонями на расстоянии от её кожи, то приближая, то отводя руки. Время от времени целитель опускал ладони в корыто, и вода шипела, как бывает, когда в неё погружают раскалённый металл.

Закончив с лицом, он пошёл вниз по телу, освобождая от ожогов руку и плечо. Солнце давно уже перевалило за полдень, когда мокрый от пота осунувшийся Валаам вышел из дома и давившая друг друга, завороженная зрелищем толпа расступилась, давая ему дорогу. Вдруг кто-то пал перед ним ниц, за ним последовал другой и вскоре все кто был во дворе Мариам, преклонили перед ним колени, уверовав в чудо, которое он совершил.

– Встаньте же. Говорю вам: не делайте из меня божества – ведь я человек, такой же, как и вы! Если уж кланяться кому, то кланяйтесь Богу! Цари народов господствуют ими, и вельможи правят ими, но между вами пусть не будет так. И больший из вас будет вам слугою, ибо кто возвысит себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится! – рассерженно вскричал молодой человек, но люди, словно не слышали его и он только качал головою от неудовольствия.

– Огонь слизал волосы на её голове, но пройдёт немного времени и, надеюсь, они вырастут вновь, – успокоил он родителей девочки, голова которой была накрыта лёгкой косынкой. Мать с объятиями бросилась к дочери, всматриваясь в неё и вдруг отшатнулась, а лицо её исказила гримаса ужаса. Схватив девушку за руку, она потащила её прочь, ни сказав ничего. Обернувшись Рейна, успела махнуть на прощанье Валааму и скрылась из виду в сомкнувшейся толпе. Многие пришли к нему ещё, но были те, кто, убоявшись увиденного шёл прочь и Валаам только дивился этому.

Дело двигалось слишком медленно, до заката он успел помочь лишь немногим, а когда солнце село за холм, нависший над домом и целитель сел ужинать, его трапезу прервало появление важного господина, в накинутом на голову капюшоне тёмного плаща из добротной ткани.

– Здравствуй лекарь, – произнёс он грубым властным голосом.

– Здравствуй и ты, гость моего дома. Раздели со мной пищу, – ответил Валаам, указывая на лавку напротив него. За день он устал от людской суеты, и теперь ему хотелось побыть одному, но гость продолжил, оставшись стоять:

– Слухи о тебе разносятся быстро по городу, и я пришёл к тебе за излечением. Не для себя, дочь моя проклята за грехи мои. И что я не делал, сколько не жертвовал золота в храм Непорочной Девы, всё бес толку. И теперь я прошу тебя, лекарь, исцели мою дочь и я, поверь, в долгу не останусь.

– Разве несут дети вину отцов своих? Чтобы ты не сделал, твой ребёнок здесь не причём, – с сожалением взглянув на остывающий ужин, возразил Валаам и жестом показал хозяйке, что бы та убрала со стола.

Дочь этого загадочного человека звали Роза-Мари, и было едва ли больше десяти лет. То был перепуганный худосочный ребёнок в хитоне до колен. Один глаз её оказался закрыт бельмом и возможно от этого у неё развилось заметное косоглазие и само лицо, вернее правую половину словно повело на сторону.

Осмотрев девочку, Валаам взглянул на её отца, и утвердительно покачав головою, произнёс:

– Я помогу Вам, милорд. Не корысти ради и не из страха, а потому что, скажу без ложной скромности, кроме меня сделать это некому. Лягте на стол, юная леди и смотрите на меня, – попросил он, и пока девочка ложилась на освобождённый от пищи стол, достал из своей сумы короткий широкий нож с обрезанным под углом клинком. – Что видишь ты сейчас правым глазом?

– Ничего, только мрак, который преследует меня от рождения, – склонившись над девушкой Валаам, погрузил свои тонкие пальцы в глазницу и медленно стал выдавливать оттуда глаз. Немного вытащив его на себя и удерживая одною рукой, второю он принялся осторожно соскребать тёмное пятно, занимавшее почти всю радужную оболочку. Будучи в сознании девочка абсолютно не чувствовала боли, хотя процедура эта не могла быть безболезненной. Бельмо поддавалось неохотно, но, тем не менее, глаз был почти очищен, лишь на уровне зрачка оставалось чёрная точка.

– Что ты видишь теперь? – спросил целитель, утирая со лба пот.

– Тебя, – потрясённо ответила Роза Мари и вдруг закричала, порываясь подняться и взглянуть на отца: – Папа! Папа, я вижу! Вижу обоими глазами!

– Ещё не всё, милая, – удерживая её на ложе, произнёс Валаам, – хотя самое трудное уже позади. Сейчас я наложу тебе мазь, ты походишь с повязкой несколько дней, а потом снимешь. К этому времени думаю, в ней больше не будет надобности.

Было уже за полночь, когда девочка в сопровождении отца вышла из дома кормилицы: – Теперь я Ваш должник, – прочувствованно произнёс на прощанье воин, протягивая ему кожаный мешочек со звенящими монетами.

– Этого много, милорд, – возразил лекарь, но рыцарь не стал его слушать, заметив с усмешкой:

– Бери. В конце концов, теперь тебе нужно кормить весь этот сброд.

– Они не сброд, сэр, а такие же люди как мы с Вами.

– Сегодня они боготворят тебя, а завтра забросают камнями, – сурово ответил на это рыцарь и, махнув рукой своим копьеносцам, с зажжёнными факелами окруживших по периметру двор Мариам, вскочил в седло. – Всего доброго, целитель; надеюсь, мы больше не встретимся.

***

Элеонора, фрейлина Королевы Матери возвращалась домой из дворцовых покоев. Было уже немного за полночь, но младший брат её, упав с лошади, сломал ногу и нуждался в постоянном уходе. Отец с матерью умерли пятнадцать лет назад от свирепствовавшей в городе чумы, и родители тогда бросали своих детей опасаясь заразиться, а дети покидали родителей боясь того же. Сами они благополучно пережили её за городскими стенами, в предгорьях Скалистых холмов у бабки с дедом, куда были заблаговременно отправлены. Почему близкие не уехали сами? Этот вопрос мучал теперь Элеонору, с десяти лет оставшуюся без родительской опеки. Наверное, им казалось, что болезнь пройдёт стороной.

Будучи служащим, городской канцелярии, отец исправно ходил в Касагранду, мать же из придворных белошвеек обшивала кружевными платьями королевский двор. Родители умерли за неделю и их покрытые гнойными ранами тела сожгли за городской стеной вместе с другими несчастными те, кому повезло. Острой косой смерть собирала жатву, насылая на город то войну, то голод, то мор. Сейчас настало благословенное время и о последствиях страшного бедствия унёсшего тысячи жизней говорили лишь многочисленные могильные плиты на городском кладбище, где хоронили тогда не тела, а собранные части праха.

После смерти родителей, благословенная государыня взяла опеку над детьми белошвейки; когда девочка выросла, стала фрейлиной, брата же взяли конюхом на королевскую конюшню. А недавно объезжая норовистую кобылу Каспар упал, отделавшись относительно легко, только лишь переломом ноги. По словам лекаря, кость срастается хорошо и скоро он уже сможет ходить, хотя хромота, возможно, останется на всю жизнь.

Королева не имела собственных детей, судьба словно одарила её за это бесконечно огромным количеством верноподданных, ведь все граждане королевства были её детьми. Как любящая мать Элисандра могла быть сурова, наказывая своё заблудшее чадо, но к девочке относилась всегда доброжелательно, возможно излишне балуя дорогими подарками. Лишь недавно она подарила ей золотые серьги с изумительными зелёными камнями, переливающиеся на солнце как маленькие озёра.

До детей был охоч её покойный муж король Салозар. Для него этот брак стал уже вторым, и только официальных детей было трое, не говоря уже об признанных им бастардах. Два старших сына погибли ещё при жизни отца, один на поле сраженья, другой на охоте, когда раненый вепрь выбежал прямо на принца, вогнав ему в живот огромные клыки.

Терзаемый невыносимой болью, наследник умирал три дня, а городские врачи оказались бессильны даже не спасти, а просто уменьшить мучения. Заглушаемая маковым отваром боль возвращалась по ночам и принц, страдая бредовыми галлюцинациями, метался в постели, истошно крича. Салозар запил; всё это время он провёл в своей опочивальне, слушая музыкальные сонеты, но даже им плохо удавалось скрывать стоны умирающего и вышел из покоев лишь тогда, когда всё было кончено. Элисандра как могла, пыталась спасти пасынка. За излечение было обещано выдать золотых монет столько, сколько весит несчастный принц. Эскулапы как львы бились за вознаграждение, предлагая всё новые снадобья и пилюли, но лекарство не давало результата. Принц угасал. И тогда лечащий врач был сброшен вниз с крепостной стены, остальные посажены в Драконий Коготь, как звали мрачно возвышавшуюся башню городского острога и теперь они уже сражались за собственную жизнь. Королева готова была умертвить их всех, одного за другим предавая казням, и когда другого выхода не осталась, она отправилась к ведьме. Произошедший между ними разговор остался в тайне, но вернулась Элисандра одна, а к этому времени бедняга принц тихонько отдал богу душу и Добробран погрузился в траур.

Звонко цокали в ночной тишине подбойками каблучки её туфель о камень брусчатки, здесь, в периметре стены Верхнего города было безопасно, и Элеонора шла нисколько не боясь, наслаждаясь свежестью весенней ночи и умиротворяющей тишиной, какой не сыщешь в суматохе дня. Да и кого ей было бояться, ведь здесь жили в основном состоятельные благообразные люди: королевские придворные, чины из Касагранды, банкиры, купцы, сановные дамы и клирики Храма. На ночь внутренние ворота закрывались, и смена караула пропускала внутрь только по самым неотложным делам. Это там, в Нижнем городе, раздавшимся вверх и вниз по течению Леи было небезопасно из-за обилия бродяг, привлечённых возможностью лёгкой наживы. Там по ночам ходили патрули, освещая горящим факелом себе путь. Случаи грабежей и насилия были не редки; пьяные гуляки окрестных трактиров выясняли отношения, по поводу и без хватаясь за ножи. Разбойничьи шайки грабили подвыпивших прохожих, состоятельных клиентов с улицы Зелёных Крыш и поэтому хорошо вооружённые стражники не ходили там поодиночке.

С наступлением сумерек город погружался во тьму, и чтобы немного рассеять мрак на улицах Добробрана королева приказала ставить в окнах домов зажжённые свечи. Много света они не давали, но направление угадывалось легко, и в этом было преимущество Верхнего города. Город пустел – с боем комендантского колокола после захода солнца жителям запрещалось выходить из дома без специального разрешения, и только свита, сопровождавшая кареты знати скакала верхом на лошадях по улицам, освещая путь факелами.

Девушке вдруг показалось, что она не одна в узком переулке. Дом был совсем рядом и Элеонора, прибавив шаг, шла дальше, убеждая себя, что бояться нечего. Может это какой-то хмельной бродяга, забредший сюда днём. Сзади раздались шаги быстро перебежавшего улицу существа; девушка резко обернулась, успев уловить взглядом в неясном свете мелькнувшую тень. В том, что ей угрожает опасность, неясная и потому заставившая сердце учащённо биться, сомнений больше не было. Элеонора ещё стояла, тревожно вглядываясь во мрак, а потом, развернувшись, быстро пошла, и снова раздался этот щекочущий нервы звук лёгких приближающихся шагов, и тьма, сгустившись, словно стала ближе, она уже почти касалась края её голубого платья, облизываясь, словно злобный голодный зверь. Не выдержав, девушка побежала, задрав подол до лодыжек; дом, её милый дом был близко, но тот кто, уже не скрываясь, преследовал её, практически дышал в затылок. Зацепившись за булыжник Элеонора упала, до крови сдирая руки и колени о брусчатку, но даже не почувствовала боли на волне охватившего её страха. Ей нельзя умирать сейчас, ведь дома ждёт Каспар и без неё о нём совсем некому заботится. Пусть забирают всё что хотят: почти новое платье, драгоценности которыми одаривала её королева, только не отнимают жизнь. Поднявшись на колени, она обернулась, и гнавшееся за ней существо сделало шаг назад, растворяясь во мраке, но и то, что девушка успела увидеть, заставило её закричать от ужаса, в предчувствии неизбежного конца.

***

Пять дней Валаам лечил больных, шестой же сделал днём отдыха. Многие пришли к нему ещё и даже те, кого он смог исцелить решили остаться, чтобы быть с ним. Они называли себя его учениками и взяли на себя функции по управлению и обустройству лагеря. С каждого взималась плата, какую тот мог внести и на общие деньги покупались продукты и дрова для костров, на которых готовилась пища, и которыми грелись ночами.

Видя, как больные жадно съедают хлебные лепёшки, глотая большими кусками и набивая так желудок, а потом мучаются от несварения пищи Валаам вышел вперёд, дабы каждый мог видеть его и слышать.

– Братья и сестры, вы пришли ко мне, что бы я лечил ваше тело, но тело невозможно без духа, как день не бывает без ночи. И я собираюсь сегодня потратить этот день на излечение вашего духа, – начал он свою проповедь и люди, бросив дела, приблизились к нему. – То, что внутри тебя, то есть и снаружи и мы – лишь то, что едим. Бог дал нам зёрна хлебов и животных, которых мы употребляем в пищу, что бы потом, нашу плоть ели священные птицы и черви земные. Но после долгого жаркого дня всегда приходит ночь, дающая прохладу и отдых во сне. Не стоит ли и нам давать отдых себе от пищи, не перегружая желудок?

И даже больные могут позволить себе семидневный пост, а те, кто не могут, для начала трёхдневный. И в эти дни следует почитать Ангелов-братьев:

Ангела воздуха, через наполнение воздухом крови и полного покоя.

Ангела воды, омовением в реках и принятием клизмы.

Ангела света, при помощи солнечных ванн и созерцания заходящего солнца.

Ангела земли, лечением язв и нарывов погружением в лечебные грязи, дабы объятие Ангела могло вытянуть всю нечистоту и всю болезнь.

Не путайте дня с ночью и не ленитесь, ибо всё, что имеет в себе жизнь – движется, а всё что мертво недвижимо. Воздержитесь от излишеств во всём и прежде всего в еде: не ешьте жирного и того что не сочетается между собой. Не ешьте того, что долго лежало, что мертво и от чего уже мало пользы, а лишь то, что ещё растёт. Принимайте пищу за столом, а не на ходу и украдкой, пережёвывая её многократно, заполняя желудок наполовину пережёванной пищей, а наполовину оставляя в нём воздух.

И если вы будете жить так, как учу я вас, то даст вам тогда Отец наш небесный дух свой святой, а ваша Мать земная тело своё непорочное. И исчезнут тогда зло и тревоги, и воцарится в мире гармония. И станет тогда земля подобна небесам – наступит царство Божие и явится сын человеческий во всей славе, своей дабы наследовать царство Его.

Однажды идя между палатками, в которых жили пришедшие к нему на лечение, он увидел, как на носилках навстречу ему несут человека. Когда процессия поравнялась с ним, Валаам спросил их:

– Куда вы несёте его?

– Мы хотим зарыть его учитель, как просил он при жизни. Этот человек уже мёртв и даже ты не поможешь ему, – ответил идущий следом Евсей, заросший густой бородой невысокий дородный мужчина с киркой и лопатой, из тех, что звали себя его учениками.

– Разве можешь ты решать за меня, чего могу я, а чего нет? – удивился целитель, ученик потупился, поняв свою оплошность, а носильщики собрались было нести тело обратно, но Валаам сказал им:

– Зачем же носить того, у кого есть ноги? – подойдя к лежащему на носилках не старому ещё человеку, тело которого было мертвенно бледным, но не тронулось тлением, он взял его за руку и пристально смотрел на него, пока кожа не начала розоветь. А потом гневно спросил мертвеца: – Чего же лежишь ты, словно камень надгробья, заставляя носить себя с место на место? Встань и иди!

Покойник вдруг закашлял, прочищая горло, и тяжело задышал, словно долго был под водою, а потом, перевернувшись на бок, принялся рвотой очищать свой желудок от чёрной слизи, что катилась по земле, подобно тарантулу исчезая в расщелинах. И видели это люди с горы, и были среди них клирики Храма, что смотрели, дивясь, но, не испытывая радости.

Луна пошла на убыль, вступая в последний месяц весны. Летело время, приближаясь к празднику Даяны, пришедшему на смену идущим друг за другом праздникам старой веры – дню Изобилия, в который после посева овощей и злаков благословляли будущий урожай и Духову дню. Связанному с изначальным светом, вечностью побеждающей время, поэтому в этот день люди занимались омолаживающими процедурами и ходили в термы. Но теперь городские бани оказались закрыты, по причине того, что скопление народа в одном месте было признанно способствующим распространению болезней и верующие в прежнего Бога, одев белые одежды, просто трижды окунались в воду, дабы вода смыла с них накопившиеся за год грехи, что постепенно перенялось новыми догмами.

Даяна в пантеоне божеств, стояла следом за Астартой – Девой-Матерью, являясь хранительницей веры каждого человека, чьё воплощение проявляется в душах персональным представлением о святости и носит упрощённое название «совесть». Милостивой Богиней Даяне поручено проверять истинность мыслей, слов, поступков каждого и соответствие их вере человека, а после смерти сопровождать на Страшный суд. Сами же верующие встречали Деву три раза: перед смертью, непосредственно в момент её, а в третий – на мосту Забвения, при переходе в потусторонний мир. И каждый видел её по вере своей: людям праведным она приходила в образе прекрасной девы, а грешникам казалась страшной сгорбленной старухой. Сакральный посыл этого праздника был в выборе веры, который человек рано или поздно делал для себя.

В доме Мариам за постной трапезой с кувшином вина, предшествовавшей праздничному торжеству сидел Валаам со своими учениками, когда внутрь вошёл клирик из Храма. Мариам готовила на печи пресные лепёшки с изюмом, а Фейга, жившая теперь в её доме, разносила их на стол в глиняных мисках. Поприветствовав всех полупоклоном с прижатой к груди ладонью клирик произнёс, глядя на сидящего в середине длинного стола Валаама:

– Слухи о твоих чудесах разносятся быстро, целитель.

– Если бы это было так, ты бы пришёл сюда в первый же день, а не сейчас. И потом то, что считаешь ты чудом, я зову простым исполнением воли Господней.

– Не может творить чудеса вера бесовская – есть лишь Непорочная Дева, наша милостивая Мать и только она может это, а всё остальное есть от Лукавого.

– Бог един, не зависимо, как называют его, носит ли он женское платье или мужские штаны. Пусть каждый останется при своём – не в спорах рождается истина.

– Первосвященник хочет видеть тебя на праздничной трапезе, целитель, да смотрю, законы Божии для вас не писаны, – усмехнулся посланник, глядя на чашу с вином, что не приветствовалось в постные дни.

– Дурно не то, что попадает нам в рот, а то, что вылетает из него. Как, например глупость, которую подают под видом праведности.

– Оскорблять гостя, разве это признак мудрости? Что мне ответить Первосвященнику?

– Не званые гости часто хуже врагов наших. Ответь Первосвященнику, я приду. – Лицо клирика не изменилось, лишь глаза его торжествующе блеснули. Он ушёл и, нарушив молчание, один из учеников воскликнул взволновано:

– Не нужно тебе было злить его, учитель! Лучше подумай на кого бросаешь нас, ведь если войдёшь туда завтра, назад тебя они не выпустят.

– Чему быть, того не миновать – всё предначертано за нас богами и чтобы я не сказал ему сегодня, это уже не имело значения. А если они не выпустят меня из Храма, значит, я выйду оттуда сам, – ответил Валаам и, вытерев рот лежащим на его коленях полотенцем, первым поднялся из-за стола.

***

Сотни людей в праздничных расшитых золотом длинных рубахах шли к Храму, бросая себе под ноги стебли камыша, символизировавшие возрождение после зимы и держа в руках перья павлина, являвшиеся знаком духа побеждающего смерть.

Валаам со своими учениками, а также идущей следом толпы из тех, кого он излечил и просто любопытных, присоединившихся к ним по дороге, остановился у помпезной громады святилища, разглядывая его с душевным трепетом. Он был здесь много лет назад, ещё ребёнком и возможно от этого, оно казалось ему таким огромным, но и сейчас призванное поражать воображение своим великолепием здание оставалось настоящим колоссом. Построить второе такое не удалось никому. Говорят, его возвели Древние много веков назад, но благодаря мрамору и граниту оно сохранилось в почти изначальном виде, только теперь крылатое солнце заменили символом новой веры из трёх фаз луны. Вернее это был целый комплекс, на высоком холме, тыльной стороною выходящий обрывом на реку, а лицевой, опускавшийся каскадом к Соборной площади.

Огромный двор, в котором, прежде всего, оказывался входящий, и стены которого были выложены на два человеческих роста из каменных плит, состоял из внешней и внутренней части, находясь, как и всё это строение на разных плоскостях по отношению друг к другу. Первый двор, (большой), предназначался для паствы – здесь происходили общие собрания и молитвы во славу Астарты, что были особенно многочисленны по праздникам, таким как, например сегодняшний.

Через обитые медью ворота человек поднимался во внутренний двор, поскольку находился он гораздо выше внешнего и предназначался для священников, непосредственно примыкая к зданию. Его построили из трёх рядов обтёсанного камня и окружили оградой в ярд высотой, чтобы народ мог видеть священнодействие. Королева проходила сюда прямо из дворца через верхнюю галерею, возле входа же стояла невысокая тумба, с которой Первосвященник обращался с проповедями к народу. Рядом с нею находился большой медный жертвенник Всесожжения, на котором раньше днём и ночью горел священный огонь, а теперь изредка совершались жертвоприношения. Непорочная Дева не любила напрасно пролитой крови, зато благожелательно относилась к дарам, что приносили ей.

Сам Храм был выложен из каменных блоков и располагался внутри второго двора, представляя собою грандиозную конструкцию высотою в пятнадцать ярдов, длиною в тридцать, а шириною в двадцать. Древние возводили добротные каменные сооружения, не считаясь с затратами, но это превосходило по масштабу всё, что было построено раньше. Крытую глиняной черепицей крышу сделали плоской, а стены внутри обшили кедром и украсили позолотой, также как и пол. Строение имело прямоугольную форму и делилось поперёк на три неравных части. Первым шёл притвор, отделяя святое от мирского; он представлял собой пустую залу, в которую поднимались по ступеням с двумя мраморными колонами на входе. Дальше следовало самое большое помещение Храма, где проходили богослужения и в которую из притвора вела двустворчатая кипарисовая дверь, украшенная вырезанными на ней херувимами, пальмами и распускающимися цветами. Вверху, почти под крышей давали приток света и воздуха прямоугольные окна, а вдоль стен стояли пять семи свечных золотых светильников, что освещая залу, горели днём и ночью.

Последним шло святилище, отделённое от второй залы обшитой кедром каменной стеной с закрытой дорогой завесой кипарисовой дверью. Святая святых являлась кубической формы помещением, где хранились священные для верующих предметы, такие например, как книга сводов Закона, религиозной составляющей веры в Непорочную Деву из семи толстых фолиантов в железном окладе с застёжками, написанных мудрецами под диктовку спустившегося с небес Ангела. Книги хранились в обитом золотыми пластинами ларце, стоявшем на невысоком каменном постаменте. Два гигантских покрытых золотом херувима из оливкового дерева простирали по одному крылу над ларцом, касаясь стен другими. В этой комнате не было окон, она ничем не освещалась, и туда никто не входил, кроме Первосвященника, совершавшего очищающий обряд воскурения благовоний каждый раз, когда открывал ларец. После того как Астарта стала официальным божеством Добробрана, на праздники сюда съезжались тысячи паломников со всего королевства, а сам Храм превратился не просто в культовое место, а в национальный центр распространения новой веры.

Когда целитель уходил от Мариам больные, жившие в палатках, вышли ему навстречу, со слезами прося остаться, а тех, кто не мог ходить выносили к дороге и они, цепляясь руками за полы плаща, умоляли Валаама, не надеясь больше увидеть, и в последнем прикосновении желали коснуться исходящей от него благодати. Но целитель не внял их мольбам и когда поднимался на гору, выходя из пелены густого тумана, лежащего в низине, казалось, что возносится он на небо, не касаясь земли. И тогда некоторые, увидев в этом дурной знак стали покидать это место, не дожидаясь беды, и кто-то последовал за ними, а кто-то остался, надеясь на лучшее.

Город бурлил; из трёх десятков праздников бывших раньше осталось лишь семь основных да столько же второстепенных, и люди утомлённые тяжким трудом с радостью давали отдых натруженным чреслам, предаваясь безделью и чревоугодиям. В этот день после утренней службы в Храме, народ ожидали накрытые яствами столы с хлебом и разбавленным водой вином, а также артисты бродячих цирков в большом количестве съехавшихся сюда накануне. Канатные плясуны, жонглёры, факиры и заклинатели змей готовились теперь представить на суд неискушённого выбором зрителя своё искусство, а уличные зазывалы уже старались вовсю, перекрикивая друг друга.

В полдень Валаам вошёл в священное здание, мраморные колоны которого уходили вверх так высоко, что приходилось закидывать голову. Стража, стоящая у двери не пустила его свиту и, пройдя свозь опустевший уже притвор, он оказался внутри выложенной светлой плиткой залы, в центре которой розовым камнем была изображена огромная восьмиконечная звезда. Его уже ждали. Торжественно одетый клир и сам Первосвященник, тщедушный маленький человек в льняном тюрбане с золотой пластиной на лбу, с изображением трёх фаз луны важно приветствовали его, находясь на небольшом возвышении. Сидя на стульях, они что-то обсуждали между собой, но увидев целителя смолкли. Первосвященник поднялся, заняв место за невысокой кафедрой, с которой обычно давал наставления. Остальные иерархи остались на своих местах, лекарь же присел на стоящий в одиночестве табурет в середине звезды.

– Ты не хочешь приветствовать нас, чародей? – удивлённо спросили его, на что Валаам ответил:

– Разве я не отдал вам должное, явившись сюда? И я не чародей, как и не лекарь, а лишь исцеляю тех, кто хочет этого.

– Не исцеляют людей колдовством, только вводят в обман и чудеса твои, не что иное, как магия, противная Непорочной Деве. Да ведь ты, слышали мы, поклоняешься своим богам.

– Ты ошибаешься клирик, – тут же ответил священнику Валаам. – Не колдовством я исцеляю людей, а верой и словом Господним.

– Да разве ты клирик? Чему можешь научить ты, лжеучитель, раз мир, что несёт нам святая Дева, скрыт от тебя завесою мрака? Ведь тот, кто идёт за слепым, рано или поздно свалится в пропасть, – спросил его кто-то из празднично одетых иерархов; сам Первосвященник пока молчал, выбрав себе привычную роль судьи.

– Разве обязательно носить дорогие одежды, что бы быть праведником? Можно приклеить гусенице крылья бабочки, но нельзя заставить её лететь – для этого должна она, изменится внутренне, как и люди которых исцеляю я, прежде всего от духовной проказы. И я не слеп – меня направляет воля Господа моего, пришедшего ко мне однажды во время отдыха и наложившего на меня обет служения людям. И пусть я ношу простую одежду, ночую под небом и ем, что придётся, делает ли это меня нечестивым или мешает исцелять больных?

– Чем плохо иметь крышу над головой или нести людям истинную веру в красивом платье? Ты называешь себя проповедником Бога, не имея Храма, хотя сказано, что именно он является соприкосновением земли с небом и изначально необходимым компонентом мироздания. Ты не радуешь Деву жертвенными огнями, не приносишь даров в храмы её, хотя паства твоя многочисленна, и с каждого ты берёшь плату за свои наставления.

– Я беру плату не за то, что исцеляю их, а за то, что бы жили они в чистоте и удобстве, чтобы ели пищу нужную страждущим. Богатство человека не в мешках с золотом, которое могут украсть, а в душе его, вот это истинное сокровище, которое никто не отнимет, – Валаам поднялся; говорил он спокойно, но глаза его горели внутренним огнём. Утром целитель надел праздничную рубаху и хотя она была чистой и не имела дыр, выглядела уже порядком заношенной, но это не смущало его. – Для чего эти богатые наряды и высокие стены, что вы прячете в них? Свою гордыню? Ведь Творец наш выше любого здания, Он не нуждается в крове и стенах, не нуждается в жертвоприношениях, дарах и воскурениях. И там, где сказано «Мой хлеб», «Моя жертва» значит лишь, что этот хлеб и эта жертва посвящены Богу!

– А как же быть с тем, что в Книге сказано: «Пусть сделают они Мне святилище, и буду я обитать среди них»?

– Книги пишут люди, потом переписывают, зачастую искажая смысл, а я говорю вам словами Его. Не сказано «Я буду обитать в нём», но «Я буду обитать посреди их», то есть среди людей. Это значит, что Слава Божия проявляется не столько через сам Храм, сколько через тех, кто построил его и что здесь воздают Славу Господу. Не Храм является причиной раскрытия Славы Божией, а самоотверженное желание людей ощутить руку Всевышнего, управляющего миром везде и повсюду, – произнёс Валаам и новый оппонент из числа священников задал ему вопрос:

– В трудные времена приходит дьявол в обличие лжепророка и говорит человеку то, что он хочет услышать, и даёт ему то, чего ему не хватает, и возвышает его, называя избранным, и творит чудеса перед ним и называет братом и тот уверует в него настолько, что признает своим Богом. Ты воскрешал мёртвых, кормил пятью хлебами пять тысяч человек и тебя называют Царём обездоленных.

– Если кто-то и говорит так, что с того? – удивлённо парировал Валаам. – Они несчастные люди и страдания помутили их разум, но придёт время и каждому будет воздано по его вере. Я не воскрешал мертвецов, а лишь пробудил ото сна, в который впал несчастный и если бы не я, то братья неминуемо предали бы его земле, по доброте своей. И да, я накормил пятьсот человек ста хлебами, отдав пожертвованные деньги, но никак не пятью пять тысяч. Все мы от разных матерей, но если они чтут то же что и я, значит то братья мои, ведь Бог создал нас от плоти своей и мы дети одного Отца и одной Матери.

– Знаю, что учишь ты, будто Бог един, как бы не представляли Его, – вступил в разговор Первосвященник, возвышавшийся по грудь над кафедрой. Поверх светло голубой ризы, украшенной по подолу золотыми колокольчиками и шерстяными помпонами в виде гранатовых плодов, на нём была льняная манишка, перевязанная в поясе ремнём. Лицо казалось бледным особенно на фоне чёрной окладистой бороды, видно было, что человек этот много времени проводит в Храме и мало вне его. – Но дело в том, что сейчас Добробран верит в Непорочную Деву и к тому, кто исповедует, что-либо иное, здесь относятся без церемоний, как бы он не называл себя. Валаамом или лордом Кернишем де Вальсамоном, урождённым принцем крови; удивительно, что при такой близости к царствующему дому кровь твоя красная, а не голубая.

– Я давно уже не лорд. Чего ты хочешь от меня, Первосвященник?

– Я хочу, что бы ты покаялся в своих грехах, отказался от прежних заблуждений и преклонил колени перед Астартой. Будет неправдой сказать, что я спасаю тебя из любви – мы не ладили с твоим синекожим отцом, он даже приказал отрубить мне голову, но раньше его самого лишили жизни и делаю это из расчёта, а не из сострадания. Что может быть опасней смертельной болезни? Любовь к человеку – существу, возомнившему себя повелителем мира и я, выжигая калёным железом скверну в душе его, даю ему медовый пряник истинной веры, лишь посредством которой он сможет спастись. Нам нужен раскаявшийся грешник, творящий чудеса, только теперь ты будешь совершать их для нашей любящей Матери. Тем более раз ты уверен, что это всё равно твой старый бог.

– А как же быть с моим прошлым? – усмехнувшись, спросил Валаам.

– Когда ты станешь сыном Непорочной Девы, жизнь твоя начнётся с начала и у тебя не будет прошлого. Так что ты ответишь на это?

– Я говорю – нет. И если ты думаешь помешать мне выйти отсюда, то хочу спросить, кто остановит меня? – оглядев бесстрастно глядевших на него клириков, он обернулся, взглянув на стоящих у дверей солдат.

– Вы противопоставляете себя и вере, и государству, лорд Керниш, а это неразумно вдвойне и так же опасно. Данной мне властью я вынужден задержать Вас и передать королеве, пусть она теперь решает, как быть с Вами, а я омываю руки. Стража, схватите этого человека, за деяния, порочащие истинно верующего и подрывающего устои королевства, – на лицах стражников отразилась решимость выполнить приказ Владыки, но ноги их словно приклеились к полу, и они не понимая, что происходит, лишь удивлённо смотрели друг на друга. Валаам с холодной улыбкой на губах развёл руки в стороны, будто бы говоря этим жестом: и это то, на что вы способны?

– Как Вы и предсказывали, Мессир, – почтительно прошептал совсем ещё юный клирик Первосвященнику и тот проворчал, глядя сквозь окно под крышей на бегущее по небу облако: – Всё приходится делать самому.

Пол под ногами Валаама вдруг исчез, и он рухнул в образовавшуюся дыру. Ему казалось падение, длится вечность, но не прямо вниз в горящее пекло ожидавшей его бездны, а по какой-то изогнутой траектории, ударяя о камень стен, пока после очередного удара, он, наконец, не потерял сознание.

***

Городской рынок находился на острове Леи, к которому по мостам вели дороги с разных её

берегов. Река в этом месте делала крутой изгиб и поэтому не была широкой, зато отличалась сильным течением. Торговля велась с открытия городских ворот до вечера, что бы жители окрестных деревень затемно успели вернуться домой. И хотя время сейчас считалось спокойным, всё же рисковать лишний раз не стоило.

Деревянные торговые ряды шли длинными линиями вдоль острова, растянувшегося на несколько миль по течению реки. В южной его части была изогнутая песчаным полумесяцем пристань, к которой швартовались рыбацкие ялики и шаланды, сдававшие оптом рыбу, мелких поднимавшихся с моря акул и крабов из устья. Рыбу тут же разделывали, отчего берег был устлан чешуёй, а над этим местом вечно кружили стаи ненасытных чаек.

В определённые дни названные «Менными» (хотя торговля шла здесь ежедневно), приходили баржи с севера с лесом и пенькой, зерном, шкурами, мотками овечьей шерсти, тюками сена, бочками лесного мёда из предгорий далёких гор, невидимых из Добробрана, но где-то у края мира подпиравшего небо своей твердью. Там по преданьям жили одноглазые великаны и люди карлики, летавшие на страшных грифонах – белокрылых существах с телом льва и головою хищной птицы. Кто-то только слышал об этом, а кто-то клялся, что видел их своими глазами также ясно как трактир на пристани, где подвыпившие торговцы, бывало, засиживались до позднего вечера, спуская в кости свой заработок.

С моря же везли тонкие ткани, южные вина в длинных глиняных амфорах, ароматические масла в кувшинах, булатные мечи с тонким орнаментом на клинке, заморские специи. Золотые изделия в виде колец, серёг и бус, южных скакунов (тонких и быстрых, совсем не похожих на боевых мощных коней и крестьянских тяжеловозов), тонкорунных овец, странных животных с двумя горбами на спине, диковинных птиц с длинными яркими крыльями на хвосте и многое другое, чего не было в окрестных землях.

Но сегодня был обычный день, и людей на базар пришло относительно немного. Продавцы, боясь не распродаться, буквально навязывали свой товар, уступая по многу. Молодой мужчина, не по сезону смуглый, в сером хитоне, перетянутом бечевой приценивался то к овощам, то к зелени, то к мясным обрезкам. Но одно было слишком дорого для него, у другого не устраивало качество, и он ходил от прилавка к прилавку.

– Октавия! – услышал он, и, обернувшись, заметил черноволосую, невысокую, но статную девушку лет двадцати, которую радушно раскинув руки, звал к себе полный торговец огромного роста, с тревожными глазами увидев издали, вероятно, боясь, чтобы его не опередили другие. – Ну что же ты не заходишь к дяде Янису?! У меня ведь самый свежий товар на этом рынке!

– Был вчера! – крикнул невысокий сухой дядька в грязном переднике, вероятно имевший когда-то пристойный белый цвет.

– Не слушай его! Он мне просто завидует!

– Я тебе? – возмутился «грязный передник» и, не обращая больше внимания на начавшуюся перепалку, девушка пошла дальше по ряду, намётанным глазом выбирая нужные ей продукты. Глядя как быстро наполняется её объёмная корзина, молодой человек шёл следом, делая в этом же месте свои покупки. Заметив, что незнакомец следует за ней по пятам, Октавия остановилась, недружелюбно спросив: – Почему ты идёшь за мной?

– Ах, юная леди, Вы всё не так поняли! – смутился парень, расстроено хлопнув себя ладонью по бедру. – У меня не так много денег, а эти жулики готовы продать всё что угодно, только не то, что нужно мне. А Вы, как я посмотрю здесь завсегдатай, и запросто можете отличить хороший товар от дурного.

– Ну, какая я леди, я дочка подёнщика, закупаю товары для своей госпожи. Покупаю почти каждый день, вот и знаю, у кого стоит брать, а у кого нет, – глядя как девушка с заметным трудом подняла свою ношу, парень предложил:

– Давайте я Вам помогу.

– Пожалуй, если нам по пути, – ответила Октавия, остановившись и с сомнением глядя на нового знакомца.

– Мне к «Оленьим Рогам», постоялый двор такой, я там остановился.

– Да знаю я, не совсем, правда, по пути. Ну, хорошо, но если будешь ко мне приставать, то я тебе всю рожу расцарапаю. И прекрати мне выкать, здесь это не принято.

Молодые люди вышли с рынка на правый берег и, поднявшись приспособленной под дорогу пологой деревянной лестницей, оказались в паутине городских улиц. В этой части Добробрана жил средний класс: ремесленники, мастеровые, владельцы издающих аромат свежей выпечки булочных, сапожники и портные. Близко стоящие друг к другу трёхэтажные дома из ракушечника, «соединённые» бельевыми верёвками с сушащимся бельём, были увешаны рисованными вывесками и деревянными «образцами» рекламируемой продукции. В большинстве своём горожане были безграмотны, и прочесть всё равно ничего не могли. Люди богатые строили добротные каменные дома во внутреннем кольце городских стен, лачуги же бедняков ютились по окраинам, занимая из-за своей разбросанности огромную площадь.

Молодой человек шёл чуть впереди Октавии, запыхавшейся после подъёма и, разбавляя тишину, а отчасти, конечно же, из любопытства она спросила:

– А ты откуда к нам, издалека? И слушай, давай познакомимся, а то всё ты да ты. Меня Октавией зовут.

– Я знаю, – усмехнулся спутник, – слышал, как тебя торговец назвал. А я Матффей. А относительно того, откуда я, то издалека. Раньше жил в огромном восточном городе…

– Больше чем Добробран? – удивилась девушка.

– Гораздо большем и очень, очень древнем. В переводе с местного языка его название означает Город мира. Таком громадном, что если смотреть с самой высокой точки, а это центральная башня королевского дворца, то кварталы построенных из глиняных кирпичей домов сливаются с горизонтом. Там нет зимы, летом очень жарко, а в холодное время вместо снега идут дожди и дуют пронизывающие западные ветры от далёких гор, настолько высоких, что запросто протыкают вершинами облака. Идут и идут и тогда реки выходят из берегов, заливая плодородные земли.

– Но у нас тоже бывает жарко, и дожди идут, и Лея выходит из берегов каждую весну, – воспользовавшись паузой, заметила Октавия.

– Нет, – замотал головой провожатый, словно в ухо ему залетел комар. – Ты не представляешь что такое настоящая жара, тогда кровь густеет, нечем дышать, а ветер, дующий с моря, не даёт прохлады. Земля лопается и в трещины можно просунуть руку. В том море нет рыб, вода настолько солёная, что невозможно утонуть – она просто выталкивает тебя! А дождь, дождь может идти стеной неделю, но ливень там не беда, а спасенье, жаль бывает он редко. Тогда оживает природа, зеленеют склоны оазисов и даже пустыня, простирающаяся к востоку и югу от городских стен, кажется не такой безжизненной, – Матфей говорил воодушевлённо, было видно, что он скучает по оставленной родине и когда он вновь замолчал, девушка заинтригованно спросила: – Почему же ты уехал из дома? Или тебе там плохо жилось?

– Или! – сокрушённо воскликнул молодой человек. – Да я жил там как король, вернее при дворе короля, объединившего десять местных племён. Носил дорогую одежду, ел с серебряных блюд пищу, которую готовили лучшие повара и абсолютно ни в чём не нуждался. Я служил в его библиотеке, разбирал рукописи, переводя тексты на местный язык.

– Так ты говоришь не только по-нашему? – удивилась молодая особа; она очень гордилась своим умением читать, но в сравнении с ней этот человек обладал огромными знаниями.

– Я знаю шесть языков: северный, южный, свой собственный и ещё три диалекта мало похожих между собой, встречающиеся только среди горных народов.

– Так почему же ты всё-таки уехал, раз был таким уважаемым господином? – снедаемая любопытством задала вопрос Октавия. Матфей замолчал, а потом неохотно ответил, поставив на землю ношу, видя, что его спутница остановилась у двухэтажного здания из серого песчаного камня, с пёстрой вывеской изображавшей семь бабочек:

– Главный евнух, что следил за жёнами господина – их было сто или двести, я то их не считал – наплёл повелителю, что я сплю с одной из его женщин. За такое полагается смертная казнь. А я только читал ей стихи! Я не стал ждать, пока палач разрубит меня на части, забрал деньги, которыми одаривал меня повелитель и был таков, – новая знакомая усмехнулась, развеселённая не столько историей, сколько выражением лица рассказчика – в своей сосредоточенности на описываемых событиях оно стало одновременно смешным и грустным. Давно пора было идти, время неумолимо приближалось к обеду, а ничего ещё ровным счётом приготовлено не было, но что-то не отпускало её, заставляя стоять, теряя драгоценные минуты.

– А девушка, жена этого тирана? Что стало с ней?

– Не знаю, – пожал плечами Матфей. – Скорее всего, скинули со стены.

– Так она же разбилась! – ахнула молодая особа, поражённая жестокой расправой, но ещё больше тем равнодушием, с каким провожатый произнёс эти слова.

– Конечно, если только не умела летать.

– И ты так спокойно об этом говоришь? Из-за тебя человека убили!

– Я-то здесь при чём? Я ей просто читал стихи! – крикнул он вслед Октавии, схватившей корзину и с искажённым негодованием лицом быстро направившейся к дверям таверны.

***

Валаам очнулся, не увидев ничего в нависшем на него мраке, таком плотном, что казалось, его можно резать кусками и даже решил, что уже мёртв, но тело не потеряло чувствительности, ноя от полученных при падении ударов. Если загробный мир существует, то выглядеть он должен был так же как та зловонная дыра, в которой он оказался. Его заточили в подземельях Храма, таких глубоких, что не единый звук не проникал сюда и не малейший луч света. Со временем глаза привыкли к темноте, и он уже различал границы своей тюрьмы имевшей форму квадратной комнаты десяти шагов в длину и стольких же в ширину, с брошенной на пол прелой соломой.

Совсем рядом в этой кромешной тьме журчала вода и, обследовав территорию, он обнаружил проточный ручей, в котором брал воду для своих нужд и куда оправлял естественные потребности, но не обнаружил двери, окна или чего-то подобного, подразумевавшего сношения с внешним миром. Это обстоятельство привело Валаама в полное уныние, ведь оно значило, что выйти отсюда он не сможет. Впрочем, смерти ему пока не желали, и еда в виде пресной лепёшки раз в день падала сквозь дыру в потолке, сквозь которую он оказался здесь.

Насколько высокой была его тюрьма, он не знал, но, сколько не подпрыгивал вверх, так и не смог коснуться каменной тверди. В отличие от людей крысы не слушались его; невидимые во тьме, они шуршали соломой, пищали или дрались между собою из-за украденных у него лепёшки и, в конце концов, Валаам был вынужден либо съедать её сразу, либо разделять на несколько частей и хранить на себе. Таких понятий как день и ночь здесь не существовало, ведь было невозможно определить время и о том, что прошло его немало, узник судил лишь по изрядно отросшей за время заточения бороде, которую обычно сбривал на седьмой день.

Скорее от нечего делать, чем действительно на что-то надеясь, он пробовал рыть тоннель, но почва оказалась слишком каменистой, чтобы сделать это руками. Выходящий из земли ручей уходил под землю и был слишком мелок, чтобы воспользоваться им для побега – выхода не было и от этого на душе у Валаама становилось ещё тоскливее. Всё своё время он проводил с Богом и, пусть наличие огня или света было обязательным для молитвы, целитель верил что Господь слышит его мольбы и не оставит в беде.

Он считал крыс глупыми животными, но те, что обитали в этом подземелье, производили впечатление очень сообразительных. Весь день они практически не давали о себе знать, но зато когда приходило время лепёшке падать сквозь дыру в потолке, их собиралось столько, что казалось, они сбегались сюда со всего Добробрана. Если Валааму удавалось схватить еду раньше голодных крыс, они нападали на него, раня острыми зубами, и он с криком отбрасывал их босыми ногами, прижимая к груди заветную выпечку. Потом он стал бросать им куски и тогда, деля добычу, они оставляли его в покое на время, но крыс было слишком много, и пленник боялся того, что просто умрёт от голода и устроит серым разбойникам, обгладывающим остатки мяса на его костях настоящее пиршество.

Через вырытые в стенах норы, крысы бесшумно подкрадывались к нему и больно кусали, разрывая плоть лезвиями маленьких острых ножей. Валаам был весь покрыт незаживающими ранами, которые старался не запускать, промывая водой и единственным обеззараживающим средством, доступным ему – своею мочой. Теперь он держался ближе к ручью, в середине своего склепа, где как он думал, погребён заживо.

Пленник не видел себя, но был уверен, что выглядит ужасно и сейчас больше похож на покрытое струпьями заросшее грязными волосами животное в лохмотьях, оставшихся от праздничной одежды, чем на человека. Страдая от свалившихся на него мучений, он лежал на охапке, снесённой в одну кучу соломы, хоть как-то защищавшей от холода, готовясь к очередному нападению. Он спал урывками, от бессонницы, ставшей его постоянной спутницей вместе с голодом, чувства обострились; глаза ему больше не были нужны, он выучил каждый дюйм своей тюрьмы и полагался теперь лишь на слух да на обоняние.

Он услышал её раньше, чем почувствовал мускусный запах, это была крупная особь, настоящий крысиный король, и как только голодная тварь впилась ему в руку, он тут же навалился на неё всем телом, подминая под себя. Не обращая внимания на укусы и текущую по пальцам кровь, он держал визжащего монстра в своих руках, пытаясь, как следует разглядеть и почувствовать, но не смог ни того, ни другого.

– За что же Господи, ты оставил меня! – в отчаянии закричал Валаам и вдруг, поддавшись спонтанному порыву какой-то звериной ярости, впился в крысу зубами. И он услышал её. Нет, не писк, а настоящий почти человеческий крик боли и ужаса раздался в его голове. Но он уже не мог остановиться, даже не думая, что способен на это, разрывая зубами шкуру пойманного зверька. Выплёвывая шерсть и внутренности, он грыз бившееся в агонии тело, ощущая тошноту, голод, который туманил разум жаждой плоти, а ещё безумие, что мягкой волною накатывало на него.

Потом его долго тошнило, но желудок давно уже был пуст, и лишь горькая слизь вылетала из горла, но зато в тот день Валаам впервые за время, проведённое в заточении смог выспаться и крысы, если даже и сновали вокруг, почему-то не трогали его.

Маленькие монстры по-прежнему досаждали ему, как и голод, но Валаам больше не ел их, а если ему удавалось поймать рыжую чертовку, то просто разбивал ей голову о стену. Он стыдился себя за тот порыв, боясь признаться что, разрывая зубами, мясо ещё живого существа с текущей по губам тёплой кровью испытал удовольствие, почти блаженство сравнимое разве что с оргазмом. Пытаясь удержать дьявола внутри себя, он старался остаться человеком. Безумие подкрадывалось к нему лёгкой неслышной походкой, оно выступало из стен и корчило рожи, и смеялось над ним крысиным писком, ставшим таким же привычным, как чернильная темнота вокруг.

Апогеем его сумасшествия сделался запах, приторный тошнотворный запах горящего жертвенника. Тысячи жертвенников горели в ставшей ему домом темнице, и он боялся, что задохнётся от обилия фимиама и ладана. Запах сгущался, давил на грудь, затрудняя дыхание и Валаам спасаясь от него, вдруг поплыл как в воде, сделавшись рыбой, так же как рыба беззвучно открывая рот, в который заплывал тягучей патокой воздух, раздувая его словно воздушный шар. И вот он уже парил над грязным полом своей тюрьмы, над крысами и загаженной соломой, поднимаясь вверх и боялся, что скоро упрётся в потолок. Но оказалось, что в помещении том нет крыши, и он поднимался всё выше и выше, не зная ничего, что могло бы остановить его полёт.

Когда он проснулся, то понял, что что-то изменилось, понял это, даже не открывая глаз. Привычная темнота теперь имела рукотворную форму в виде сдавливающей голову повязки, но самое главное было даже не в этом, а в какофонии ещё недавно привычных и почти неразличимых звуков, доносящихся откуда-то извне и казавшихся ему после долгого времени проведённого в могильной тиши пугающе громкими. Валаам снял повязку и осторожно открыл глаза, боясь, что всё это окажется сном и он снова в полной крыс яме под Храмом. Но свет не померк и доносящиеся из-за стены звуки тоже не пропали – он находился в тюремной камере средних размеров, такой же пустой, как и та в которой его содержали раньше, только с полукруглым окошком под крышей и с прочной деревянной дверью в противоположной окну стене. Небольшой проём давал минимум освещения, но Валааму сейчас даже оно резало глаза и они нестерпимо болели всякий раз, когда он открывал их.

Без сомнения его держали в Драконьем Когте, а это значило, что теперь он во власти королевы Элисандры и как здесь оказался, уже не имело значения. В новой тюрьме были свои правила. Кормили здесь дважды – утром и вечером сквозь открывающуюся задвижку в двери на небольшую подставку кроме кувшина с водой ставили тарелку луковой похлёбки или миску чечевичной каши. Два кувшина в день отводились ему на питьё и личные нужды. Одежду ему тоже заменили и, хотя он по-прежнему был бос, теперь вместо изорванного священного одеяния на нём были вполне приличный ещё плащ и заношенная холстинная рубаха, доходившая ему почти до колен.

Скоро казнь, – понял он и к этому дню ему решили вернуть человеческий облик, чтобы в момент исполнения приговора люди не испытывали к нему ненужной жалости. Возле дверцы, через которую узник получал пищу было маленькое окошко, сквозь которое надзиратели следили за ним и если он не находился у противоположной стены, заветная дверца не открывалась. В разговоры с ним не вступали, держа в полнейшей изоляции и Валаам даже сомневался, есть ли вообще у его тюремщиков языки. Его держали под самой крышей, обитой железными листами, что накалялись за долгий солнечный день, и днём Валаам страдал от жары, что держалась до середины ночи.

Когда глаза привыкли к свету, он решил взглянуть на то, что можно увидеть из окна. Встав на лежак и уцепившись за камень оконного проёма узник, подтянулся и, упираясь ногами в стену, сумел взглянуть на реку и далёкое левобережье. Лея в этом месте разливалась шириною не меньше мили, так что если бы он захотел кому-то подать знак, то не смог бы. Тюремный замок стоял на скалистом обрыве реки, уходящем отвесно вниз футов на тридцать, и сбежать отсюда было невозможно, разве что выброситься из окна, на котором предусмотрительно отсутствовала решётка. Окно не было слишком уж маленьким, и если б Валаам полностью отказался от пищи, то через время, может и смог бы пролезть сквозь него, но самоубийство пока не входило в его планы.

Высунув руку наружу, он ощутил порывы ветра, холодящего кожу. Рука его оказалась на свободе, которой совсем недавно он не придавал значения, воспринимая как должное, но теперь завидовал не только людям, живущим своею жизнью за стенами тюрьмы, а даже собственной руке, что находилась вне мрачной построенной из чёрного камня башни. Его держали на верхнем этаже, рядом не было больше камер, с обитателями которых можно было бы обмолвиться словом, и он как особо опасный преступник содержался отдельно от всех.

Время шло. Раз в десять дней ему приносили ножницы, которыми он подстригал волосы и изрядно отросшую бороду, и меняли бельё – условия почти королевские, по сравнению с теми, в которых находился раньше. Вероятно, Элисандра не знала, как поступить, а может быть готовила суд над ним к определённой дате. И вот однажды по лестнице послышались грузные шаги утомлённых долгим подъёмом людей, что остановившись у его темницы, стали читать, не открывая окошка – слышимость была хорошей, и в этом не было надобности:

– Бывший лорд Керниш де Вальсамон, лишённый титулов и наследства за деяния, порочащие Принца крови, обвиняется присяжными судьями вольного города, олицетворяющими собою главенство права над произволом. И так, мною верховным судьёй Добробрана лордом Вагнером Кларком, – прочистив горло, важно продолжил чтец, – бывший лорд Керниш, называющий себя Валаамом обвиняется в подстрекательстве к свержению королевы-матери, да прибудут ей долгие лета, как якобы незаконно занимающей своё место и реставрации прежней богомерзкой языческой веры.

– Пустые слова. Ничего из того, в чём меня обвиняют, я не совершал, – возразил Валаам, стоя у двери и пытаясь разглядеть хоть кого-то в щель между дверью и косяком, но мнение его здесь не имело значения, повысив голос, чтец продолжил: – Бывший лорд при помощи дьявольских чар, которыми внушал наивным людям мысль, о своём божественном предназначении собрал толпу для дальнейших подстрекательств и мятежа, являясь предводителем этих мерзких бунтовщиков. Являясь колдуном и чародеем, он творил якобы чудеса, на самом деле являвшиеся лишь дьявольскими кознями, заставляя людей отказаться от своей королевы и истинной веры. Рассмотрев по существу все эти мерзкие преступления и не найдя смягчающих обстоятельств, суд присяжных судей признаёт Валаама, урождённого как Керниш де Вальсамон виновным по всем параграфам обвинения и приговаривает к смертной казни.

Было слышно, как чтец сворачивает свиток; не сказав больше ни слова, преисполненная чувства выполненного долга судебная коллегия удалилась, начав спускаться по многочисленным ступеням, а Валаам остался стоять, понимая, что дни его сочтены и мстительная Элисандра не будет надолго откладывать казнь.

Вот и всё. Он заигрался в вершителя судеб, в мудреца и целителя, с открытым забралом пойдя на людей поднаторевших в интригах и заговорах и теперь ему лишь остаётся доказать им, что он тоже чему-то учится. Он вырывал незнакомых людей из цепких объятий смерти, но вот сейчас, когда смертельная опасность нависла над ним самим, ник-то не пришёл ему на помощь. Валааму почему-то казалось что его противники и оппоненты – он не считал их своими врагами и потому не испытывал той ненависти, которую испытал к съеденной заживо крысе, вина которой была лишь в том, что она родилась такою – будут придерживаться каких-то правил. Но в дьявольской игре за королевские престолы, втянут в которую, оказался без особого на то желания не бывает правил или запрещённых ударов. Цель здесь всегда оправдывает средства, и не судят лишь победителя, а он, он проиграл.

***

Валаам не знал, на какой день Элисандра назначила казнь, а в том, что королева не оставит его в живых, он не сомневался. Наблюдение за ним усилили, понимая, что если раньше у него оставалась какая-то надежда, то больше ему терять нечего. Прежде у его каменной клетки дежурил один надзиратель, теперь же их стало двое, следивших не только за ним, но и друг за другом. Был ещё начальник стражи, что разбив сутки на части совершал обходы тюремного замка, поднимаясь и сюда.

И вот однажды вечером, когда солнце, катясь на запад, перевалило за Драконий Коготь, и тень размыла силуэты внутри, Валаам решил больше не медлить, понимая, что это его единственный шанс на спасение. Собрав пару охапок прелой соломы, которую толи бросили когда-то на пол, толи она просто нападала с крыши, он набил ею свои штаны и рубаху, завернул всё это в плащ и, накинув капюшон на «голову» чучела положил на лежак.

У охранников были войлочные сапоги, скрывающие шаг и они, подкрадываясь к двери время от времени наблюдали за ним через маленькое окошко. Но однообразие службы сыграло свою роль, усыпив бдительность, и стражники теперь лишь изредка следили за арестантом. К тому же за время, проведённое в крысиной яме, слух пленника стал поразительно чутким, и он слышал их, не смотря на все ухищрения.

Пришло время вечерней кормёжки. Полностью голый Валаам сидел на полу у двери, превратившись в слух. Ему казалось, что что-то пошло не так; стражник, приближение которого он не услышал, заметил возню с чучелом, и в наказание его теперь больше не будут кормить. А может быть казнь назначена на эту ночь и он попросту опоздал? Ведь вряд ли убивать его будут при скоплении народа, скорее всего либо отравят, либо, опоив зельем, прирежут как жертвенного телёнка. Мысли эти не добавляли оптимизма и, прогнав их, узник продолжил ожидание, решив, что останется на своём месте, даже если ждать придётся всю ночь.

Такое было однажды. Промешкав в светлое время, надзиратели не рискнули кормить его в темноте, ведь в камере Валаама единственным освещением были солнечные лучи, проникающее сквозь окно. Но вот послышались торопливые шаги, они явно опаздывали до наступления сумерек и теперь спешили быстрее покончить со своими обязанностями. Пленник давно выучил шаги своих тюремщиков. Один ходил быстро, мелко семеня, другой двигался неторопливо, будто бы переваливаясь с ноги на ногу, что выдавало в нём немолодого грузного человека, либо страдавшего от старой раны.

Первый застыл у двери, осматривая камеру сквозь глазок, закрывавшийся изнутри железной пластиной, когда второй ещё только подходил к ней, тихо постукивая посудой, но звук этот казался натянутым нервам Валаама колокольным звоном. Тот, что разглядывал лежащее чучело, всё смотрел и смотрел, и беспокойство охватило и без того не находившего себе места узника – вдруг сейчас они развернутся и уйдут или Бог, возможно, отвернулся от него и способностей, которыми Он наделил его больше нет. Но вот, наконец, послышался шорох открываемой дверцы, на подставку стал полный воды кувшин, потом тарелка с кашей и в этот момент Валаам схватил рукой оловянную миску. Он только дотронулся до неё, возможно излишне сильно ухватившись за край. Стражник замер, словно сражённый молнией; он ещё сопротивлялся, пытаясь отторгнуть оплетавшие его, мозг щупальца чужой воли, невидимым стальным обручем всё сильнее сжимавшие голову и крик отчаянья и ужаса, угрожая разорвать барабанные перепонки Валаама, раздался в его голове. Почти такой же, как вопль недавно съеденной крысы. Целитель отпустил руку; главное было сделано – незримый ошейник крепко сидел на шее стражника, и осталось только подобрать к нему нужный поводок, дёргая за который можно было манипулировать им.

– Что с тобой? – взглядом спросил второй надсмотрщик, настороженно отступая на шаг и хватаясь за рукоять меча. Теперь Валаам знал, что оба они умели говорить, но делать это, им было строжайше запрещено. Первый, оказавшийся хромоногим, жестами показал напарнику, что всё с ним в порядке и, закрыв окошко, они пошли прочь.

Валаам сделал всё что мог и в эту ночь спал почти спокойно, уверенный, что в ближайшие дни ему ничего не грозит, а ко времени, когда Элисандра, подстрекаемая Первосвященником решит свести с ним счёты его уже не будет в Драконьем Когте.

Следующим вечером, снова соорудив чучело, он повторил свои действия, желая укрепить установившуюся между ним и надзирателем связь. Во время беззвучного диалога он узнал, что зовут хромоногого Кит Рендл, а его товарища Ричи Лаемом и что дверь темницы отпирает своими ключами, только командир стражников сир Джоссер Райбек. Относительно Валаама или его учеников тюремщик информацией не располагал, ввиду незначительности своей персоны. Убедившись, что он сможет заставить надзирателя сделать всё, что захочет, целитель решил больше не задерживаться здесь, дабы не искушать судьбу, но для этого ему нужно было ещё кое-что сделать.

Желая как можно быстрее выбраться отсюда, утром, он уже поджидал своих тюремщиков возле двери. В этот раз камеру разглядывал Кит, а его напарник поставил на деревянную полку кувшин и миску с супом. Затем хромоногий вытащил из-за пазухи краюху хлеба, кусок мяса и письменные принадлежности положив всё это рядом. Лаем поражённо замахал руками, но Кит схватил его за запястье, глядя ему в глаза глазами Валаама и Ричард обмяк. Подчинение второго надзирателя далось целителю не так легко, как первого, в чьей покорности он был уверен. Возможно лишь из-за того, что то была первая их встреча, но узник решил не рисковать, выбрав для уготованной им миссии Кита, пусть и не такого быстрого на ходу, но от которого уж точно не будет неожиданностей.

Руины сожжённых домов давно уже не дымились, лёжа посеревшими головёшками на обожжённой пожаром земле. Ветер дул в тот день с севера и дом Фейги не тронуло огнём, тогда как южнее всё выгорело полностью. Хромоногий толстяк долго ходил среди развалин, а потом подошёл к стоящему возле дома отцу Фейги, со стороны наблюдавшего за ним. Это место было трущобами бедняков, и посторонние здесь появлялись редко.

– Кого ты ищешь, друг, – крикнул, ему Равен и тот, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу ответил, подойдя ближе:

– Мне нужна женщина по имени Мариам. Подскажи, где найти её.

– Она здесь больше не живёт. За городом стоит башня Молчания, там ты отыщешь её обглоданные птицами кости. А что тебе до неё?

– У меня к ней дело. Но если ты это не она, то, что тебе до этого? Не знаешь ли тогда некоего Равена, он жил где-то здесь.

– Я Равен, – удивлённо ответил мужчина, совершенно не представляя какое может быть у хромого к нему дело. Но тот, достав из-за пазухи, сложенный вдвое бумажный лист протянул ему, и ничего не объясняя, молча пошёл прочь. Нахмурившись, хозяин не сразу развернул его, глядя на уходящего посланца. Остановившись тот удивлённо вертел головой, явно не понимая, где он и как очутился в этой дыре. Отец Фейги не умел читать, как впрочем, и все в Рыбачьей слободке, но сейчас этого не требовалось: на клочке бумажного листка была изображена углём роза. Чёрная роза являлась символом Дома Вальсамонов, украшая мрачной красотой их родовой герб, словно предчувствуя грядущие беды. И пусть этот Дом уже много лет как прекратил существование, будучи истреблённым в кровопролитной гражданской войне, встав не на ту сторону, Равен, их герб помнил. Он почему-то думал, что неприятности миновали его, а оказывается, всерьёз они ещё даже не начинались.

***

Начальник тюремного замка был человек педантичный и недоверчивый и потому любил сам обходить вверенную ему территорию, не полагаясь на подчинённых. В Драконьем Когте содержался отчаянный народ – худший во всём королевстве, готовый на всё ради обретения свободы. Из мрачной башни ещё никто не убегал и сир Джоссер, прикладывал все свои силы для того, что так и оставалось впредь. Человеческому отрепью здесь было самое место, но уже одно пребывание тут являлось наказанием, и начальник тюрьмы не терпел напрасного насилия и издевательств над заключёнными. Даже конченому негодяю доставалось всё, что было положено ему законом, но то, что увидел он, поднявшись на последний этаж, где содержался в одиночестве самый опасный преступник повергло его в шок.

Маленькая дверца, через которую обычно узнику подавали пищу, была открыта, а сам он, поставив на свой лежак пыльную амфору вина и тарелки с овощами и дичью с аппетитом ужинал. С обеих сторон на высоких подставках стояли два канделябра с зажжёнными свечами, придавая этому жуткому месту подобие уюта. Лорд Райбек узнал кувшин – это было вино из винограда собранного в его личных виноградниках, на побережье Азгорского моря, что хранилось в тюремном подвале для особых случаев.

– Как это понимать?! – нарушая установленный им, порядок, закричал он, краснея от гнева, на вытянувшихся в струнку надзирателей, стоявших тут же. – Какого дьявола вы поите его моим вином и что вообще происходит?!

– Так он же лорд по родовитей Вас, – промямлил Кит, и начальник тюремного замка не поверил своим ушам.

– Что? – прохрипел он, боясь задохнуться от накатившего на него гнева.

– А, сир Джоссер, – как ни в чём небывало произнёс Валаам, вытирая рот лежавшим на его коленях полотенцем. Теперь он был одет в холстинную рубаху, поверх которой оказался, накинут похожий на мантию тёмный плащ из дорогой материи с алым подбоем, оттенявший бледную кожу его лица. Русая бородка целителя была аккуратно подстрижена, как и волосы и выглядел он сейчас необычайно торжественно. – Они здесь не причём, это я попросил их приготовить мне ужин. Но на кухне, к сожалению, не нашлось ничего съедобного и им пришлось воспользоваться тем, что готовят обычно для Вас. К слову, я давно жду Вас, сэр. Но разве так приветствуют принца крови?

– Что Вам угодно, Ваше Высочество, – дрожащими губами с трудом выговорил главный тюремщик, склоняясь к окошку.

– Так-то лучше. По сути ничего, только лишь, чтобы Вы разделили со мной трапезу. Я бы сам вышел к Вам, но Вы закрыли меня на замок и унесли ключи с собой.

– Таков был приказ, милорд. Нам строжайше запретили не только общаться с Вами, но даже разговаривать возле вашей камеры, – ответил лорд Райбек, отпирая дверь, и узник спросил удивлённо: – Получается, Вы нарушили приказ королевы, разговаривая со мной? Скверно сэр, очень скверно, ну да я прощаю Вам этот грех.

– Разве у Вас есть такое право? – проворчал смотритель Драконьего Когтя, помимо желания заходя внутрь. Старый служака оставался верен присяге даже, когда больше не принадлежал себе; где-то в глубине подсознания он понимал, что поступает дурно и от этого испытывал мучения.

– У меня есть такое право, данное тем, кто гораздо могущественней, чем все вместе взятые первосвященники, короли и королевы – тем, кто создал нас из божественной глины, вдохнув своё священное дыхание. И в нас, созданных по Его образу и подобию, есть божественная сущность, только мы забыли об этом. Но Вы устали, сир Джоссер и потому прилягте на моё место, а мне пора.

Начальник тюремного замка тяжёлым шагом усталого человека подошёл к лежаку, с которого только что поднялся Валаам, лёг на него и тут же заснул. Целитель накрыл его богатою мантией, которую на время позаимствовал у лорда Райбека и, одев простой серый плащ, вышел в коридор оттуда, где, как думал он останется навсегда.

Каждый этаж Драконьего Когтя, из которых состояла овеянная мрачными легендами башня, запирался своею дверью, и в случае нападения можно было захватить один этаж, но не весь тюремный замок.

– Ваш лорд спит, и вы теперь будете оберегать его сон, – сказал Валаам надзиравшим за ним людям. Странно он совсем не испытывал к ним какой-то вражды или неприязни, несмотря на мучения, что перенёс по их милости и не собирался им мстить, вдруг спросив толстяка Кита: – Почему ты хромаешь?

– Я хромаю с детства, милорд. Возможно, Бог покарал меня за грехи, которых тогда у меня пусть и не было, но коих я нахватался потом, как бродячая собака блох, – удивлённо ответил тот.

– Данной мне властью я снимаю с тебя эту кару, но постарайся впредь жить если не праведно, то и не в грехе. – Валаам опустился на пол перед стражником и, закатав одну его штанину до колена, принялся осторожными движениями ладоней массировать распухшую ногу, с раздутыми синими венами, идя снизу вверх. Найдя причину, он без всякой боли погрузил свои пальцы в дурно пахнущую плоть и вытащил оттуда запёкшийся сгусток размером с голубиное яйцо, мешавший нормальному кровотоку. Лишь несколько капель крови выступило при этом и ни осталось не только шрама, а даже следа. – Я извлёк причину болезни, теперь тебе нужно лишь несколько дней покоя, чтобы спала опухоль. Несите своё бремя и забудьте меня и имя моё навеки.

Расставшись с тюремщиками, он спустился по лестнице, остановившись у массивной почерневшей от времени двери с мощными железными петлями. Валаам постучал в неё, с той стороны послышались приближающиеся шаги, открылось маленькое закрытое куском кожи окошко, и разглядывающий его стражник грубо спросил: – Ты кто?

– Я – лорд Райбек, начальник стражи Драконьего Когтя. Разве ты не узнаешь меня?

– Узнаю милорд, – смущённо промямлил охранник, торопливо вынимая засов. Валаам прошёл мимо и пошёл дальше, пока ругавший себя за оплошность солдат запирал дверь. У новых постов он представал то Первосвященником, то королевой Элисандрой пока, в конце концов, не оказался за высоким забором городской тюрьмы, вздохнув полной грудью вожделенный воздух свободы. Уже сгущались сумерки, стирая границы домов и окрестных улиц, а на площади у тюремного замка, где весь день кипела жизнь, уже не было никого.

– Учитель, – окликнули его, и в возгласе том было больше удивления тем, что не могло произойти, но всё же случилось. Из тьмы подворотни отделилась фигура, за нею другая, они остановились на почтительном расстоянии от Валаама и вдруг не сговариваясь, опустились перед ним на колени, не в силах скрыть слёз радости.

***

Следующим утром Матфей ждал Октавию на базаре, грустно слоняясь рядами, к неудовольствию продавцов. Ему хотелось продолжить знакомство с девушкой, вот только после вчерашнего сделать это казалось проблематичным. Она не появилась ни в это утро, ни на следующее и лишь спустя ещё несколько мучительно тянувшихся дней ежедневно теперь ходивший на рынок молодой человек увидел знакомый силуэт. Заметив её на спуске среди идущих вверх и вниз людей, он пошёл на встречу, но девушка, прошла мимо, взглянув как на пустое место.

– Октавия, подожди, – начал парень, идя следом, и видя, что люди обращают на них внимание, та остановилась, спросив с вызовом:

– Что тебе нужно?

– Ничего. Дай мне минуту я не буду оправдываться – я действительно поступил как трус и подлец, только я бы ей всё равно ничем не помог, – молодая особа развернулась, собираясь уйти и тогда он с мольбой выпалил: – Ещё два слова. Сейчас в городе опасно, я не хочу, что бы с тобой что-то случилось. Вот возьми, это тебя защитит. – Октавия развернулась, собираясь сказать, что ей не нужны его подарки, но увидев печальное осунувшееся лицо, промолчала, было заметно что, переживая о случившемся, он едва ли спал по ночам. Держа в руках походную суму, Матфей достал небольшой кинжал с изогнутым клинком в красивых вышитых бисером ножнах и украшенной драгоценными камнями рукоятью. Не собираясь брать такой дорогой подарок, девушка зачарованно смотрела, как солнце играет с камнями, перебирая их нежными пальцами, а потом ответила, решительно покачав головой. – Спасибо конечно, только я не возьму.

– Но почему?! – воскликнул мужчина, сокрушённо подняв руки вверх.

– Да потому что он стоит целое состояние.

– Ну и что? Это царский подарок, мне он без надобности, а тебе может спасти жизнь. В крайнем случае, можешь его продать и купить что-то нужное в хозяйстве, например лошадь с телегой. Возьми, пусть будет у тебя, – с отчаяньем воскликнул Матфей, и в уголках его глаз девушка заметила блестящие слёзы. Видя, что вокруг них собирается толпа зевак, молодой человек быстро сунул кинжал ей в корзину и растворился в людской толчее.

***

Вечером он при свете расставленных свечей разбирал рукописи в комнате «Оленьих рогов» и, задумавшись, не сразу услышал лёгкий стук в дверь. Стук повторился настойчивей, и тогда оторвавшись от своего занятия, Матфей крикнул, живя очень уединённо и абсолютно не представляя, кто бы это мог быть:

– Войдите!

Закопчённая дымом камина дверь открылась и внутрь вошла Октавия.

– Можно?

– Конечно, входи, просто я тебя не ждал, – от неожиданности Матфей встал и просто смотрел на неё.

– Принесла нож, ведь я же тебе сказала, что не приму подарка, – не зная, что делать с ним, девушка держала его в руке, стоя у входа.

– Жаль, я дарил его от чистого сердца. Думал если не смог уберечь от беды одну, так помогу другой. Положи его на стол. Как ты меня нашла, я же не говорил, где живу?

– Ты сказал «Оленьи рога». Тётка, что убирает внизу, её дочь работала у нас, – Октавия неохотно подошла к столу, заваленному ворохом свитков, астрологических карт со знаками гороскопа, и с замысловатой таблицей на большом листе пергамена; девушка не собиралась задерживаться, но любопытство переселило её: – Что это ты делаешь?

– Составляю гороскоп, нужно же мне на что-то жить.

– А зачем? Зачем знать будущее, ведь раз Непорочная Дева, да пребудет с нами её милосердие, предначертала твою судьбу, изменить всё равно ничего уже нельзя.

– Не хочу тебя обидеть, но это достаточно примитивная точка зрения. Для каждого из нас есть уникальный, неповторимый гороскоп, отображающий события нашего будущего. Пусть изменить ничего не получится, зато можно сверяться по нему со своими планами и целями, можно выбрать правильную линию поведения на каждый день.

– А разве так можно?

– Можно. Нужно только знать дату своего рождения, время и место. Зная это, я составляю специальную карту, с точными координатами звёздного неба в момент рождения. Слышала выражение: человек родился под счастливой звездой? Вот чтобы узнать, есть ли в этой карте, – тут астролог ткнул чёрным графитовым стержнем в лежащий перед ним пергамен, – хоть одна такая мне нужно точное время рождения, ведь звёзды быстро меняют своё расположение. Это долгая и кропотливая работа.

– Так я тебе мешаю? – смутилась девушка; ей давно уже пора было уйти, но что-то держало её здесь, вероятно необычность ремесла своего нового знакомого.

– Нет, буду заканчивать. Я работал с утра, а сейчас уже совсем стемнело. Если знаешь время своего рождения, могу составить тебе гороскоп.

– Нет, не надо. Не хочу, нечем платить, да и ни времени, ни даже дня когда родилась, я не знаю, только месяц посередине зимы. Мать знала, но она давно умерла, а отец уже забыл.

– У тебя хоть отец есть, я вообще рос без родителей. Меня воспитали друиды – странствующие мудрецы. Полу колдуны, полу шарлатаны, – усмехнулся Матфей грустной улыбкой, – но именно они научили меня читать звёзды.

– Ты такой умный, – с уважением произнесла Октавия, с опаской глядя на свитки и карты, словно одного взгляда было достаточно, чтобы проклясть себя на всю жизнь.

– Нет, я ведь этому учился и для меня это моя работа. Примерно то же, как ты на базаре безошибочно выбираешь продукты, – улыбнулся он, скрестив руки на груди. – Если хочешь, могу заняться твоим обучением.

– Я тоже смогу читать звёзды?

– Если будешь прилежной ученицей. Начнём прямо сейчас. Ты просто слушай и запоминай, а потом я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Если никуда не спешишь, то присаживайся, – собрав лежащие на табурете свитки с рунами, Матфей, не сворачивая засунул их на полку у камина, и приглашающе пододвинул гостье, сам же так и остался стоять, готовясь к возложенной на себя роли. Хотя девушке порядком влетело от госпожи за нерасторопность, на сегодняшний вечер она была свободна, правда рассчитывала провести его дома. Но так хотелось послушать, чему будет её учить Матфей, обладающий гораздо большими знаниями, чем мадам.

– Вот знаешь ли ты, как устроена наша земля?

– Конечно, знаю! Госпожа мне не раз говорила об этом и я запомнила. Астарта, Богиня-Мать наша сотворила мир из хаоса смерти. Создала земную твердь, отделив воды, что на земле от тех, что под землёй. Реки и горы, поля и леса. Всех животных и птиц, вообще всё, что есть живого, а потом слепила человека из глины, перемешав со слюной и кровью. Первый человек был бессмертен, но он согрешил, возжелав Богиню-Мать, решив возлечь с ней как со своей женой, и тогда Она лишила его бессмертья, наделив из бесконечной доброты мудростью. Земля наша как плоский диск, лежит на спине слепой черепахи, и звёзды с луной ходят по кругу над нею. А вокруг стена до самого неба, наподобие наших Валов, за которой тьма с адскими созданиями, демонами, драконами и фуриями.

– А для чего Валы были, как ты думаешь? – спросил Матфей, с поощрительной улыбкой. Когда девушка рассказывала о творении мира, лицо её преобразилось: глаза горели внутренним светом, щёки раскраснелись, а голос взволновано звенел. Девушка сбилась, смутившись, видно на этот счёт госпожа ничего не говорила и тогда он продолжил: – Валы построили Древние, те кто пришёл на эту землю тысячу лет назад, для защиты от Иных. Живущих куда дольше людей и обладающих чудовищной силой…

– Но это уже легенда, глупые сказки!

– Как и то, что рассказала ты.

– Нет, то чистая правда и я в это верю.

– Пусть так, не будем спорить. Но я читал об этом руны в древней рукописи, хочешь, воспринимай это как сказку. Иные – первые дети Богов или Богини, неудавшееся творенье. Всего было шесть сотен Богов, триста жили на небе, триста на земле, трудились в тяжком труде. И для того чтобы облегчить себе жизнь они создали Иных, для самой трудной работы. Но те взбунтовались и тогда Боги их прокляли. Была большая битва, большинство Иных погибло, уцелела лишь малая часть. А потом, через много, много лет появились люди, и когда Древние пришли сюда, началась новая война, уже с людьми. Вот из-за этого и построили стену.

– Сказки! – возразила Октавия. – Что тебе ещё руны рассказали?

– Рассказали что война была долгой и жестокой, много погибло людей, но и Иные пали все, последний был убит не так давно где-то в этих краях.

– Ты что в это веришь? – Матфей взял возвращённый девушкой подарок и, подойдя к ней сказал: – Я не знаю, надеюсь что ошибаюсь, но все эти страшные вещи происходящие в городе… Мне кажется что убили не всех, остался ещё один Иной, последний, вот именно он и убивает женщин, возможно, пытаясь отомстить нашей общей прародительнице. Я не хочу, я очень не хочу, что бы ты пострадала и поэтому, для защиты, возьми, пожалуйста, этот кинжал.

Зажжённые свечи кроме одной догорели и погасли; в полумраке изломанные длинные тени пересеклись где-то на середине потолка. Октавия всегда была предоставлена самой себе, отец не занимался её воспитанием и так же мало интересовался её жизнью. Всё что имела молодая особа, она добилась сама, и вот теперь появился человек, которому она не безразлична. Пусть даже всё, что он рассказал, было лишь для того, чтобы испугавшись, девушка взяла подарок. От мысли, что теперь она не одинока, что есть тот, кто готов пожертвовать многим, а возможно и всем, ради неё, на душе стало тепло. Тепло расходилось по телу, заставляя краснеть щёки, и сердце билось в такт её неровного дыханья.

– Хорошо, – сказала она, наконец. – Пусть будет по-твоему.

Вместо ответа Матфей наклонился к ней и прикоснулся своими губами к её. По телу Октавии побежали мурашки, разбегаясь от груди к животу и ниже, а потом, плохо соображая, что делает, она ответила на поцелуй. Затрещав погасла свеча, и тьма, нависнув над ними, вжимала их друг в друга сливая в объятьях. И не было ничего, что могло разъединить их, как не было никого счастливей…

Ночь, стирая мосты и дороги заливала город безбрежным мраком, слышалось лишь как скрипят, закрываясь городские ворота, да кричат часовые на башнях окликая друг друга.

***

– Учитель, поведай нам, что стало с тобой, – спросили Валаама, когда был он уже далеко от Драконьего Когтя в просторном доме своих друзей, что стал вдруг мал от числа собравшихся. – Мы думали, что больше не увидим тебя и душа твоя уже в раю, ведь ещё ник-то не уходил от Первосвященника по своей воле.

– Говорю вам: нет ни рая, ни ада и дух человеческий умрёт, прежде чем птицы склюют с костей его мясо. Не стоит об этом. Пожалуй, я сам виноват в том что, случилось, подобно глупцу упиваясь своим могуществом, которого на самом деле не существует. Скажу лишь, что был брошен в крысиную яму в подземельях Храма, превращённого ныне в рассадник скверны и себялюбия. И был там лишь я да ещё крысы, что лакомились плотью моей, воруя крохи, что бросали мне сверху тюремщики.

– Почему же учитель не смог ты приказать крысам не трогать тебя? – изумлённо спросил кто-то из учеников и Валаам ответил, неопределённо пожав плечами:

– Не знаю. Я думал даже, Бог отвернулся от меня, но может дело в том, что в крысах попросту нет души. И там, на краю я так долго смотрел в бездну, что однажды бездна взглянула в глаза мои, – добавил он, вспомнив историю с крысой. Тут он заметил, что некоторые выводят стилосом на глиняных дощечках, а другие пишут пером на бумаге, макая его в чернила.

– Что делают они? – удивлённо спросил он Роланда, одного из самых преданных своих учеников и тот ответил смутившись: – Записывают слова твои, дабы оставить потомкам.

– Всё, что я говорю?

– Нет, лишь то, что кажется им мудрым.

Валаам увидел Равена, входящего в дом вместе с дочерью; Фейга быстро пошла к нему, глаза её заслезились от радости встречи, и уже не сдерживаясь, она бросилась ему в объятия, к удивлению всех. Увидев, что лицо девочки обезображено ещё незажившим ожогом он отстранил её от себя, разглядывая, и опечалился этому.

– Завтра я пойду к Мариам, но вначале расскажи мне, что случилось с дочерью.

– Не стоит туда ходить, милорд, – ответил Равен, помрачнев. – Во-первых, солдаты будут ждать тебя там, а во вторых Мариам больше нет. – В доме, радостно галдящем по случаю возвращения целителя стало вдруг тихо и каждое слово звучало теперь отчётливо и ёмко. – Когда тебя схватили, для Рыбачьей слободки настали трудные времена. Те, что зовут себя твоими учениками ушли с тобой и не вернулись, а в лагере остались только больные и именно на них, да на бывшую твою кормилицу обрушилась десница гнева Первосвященика. Дом Мариам подпёрли бревном, и подожги, как и лагерь и многие тогда сгорели заживо, а тех, кто не сгорел, тех добили из милосердия.

– Но за что?! – изумлённо воскликнул недавний узник, он почему-то думал, что происходящее касается только их двоих.

– За то, видели тебя, их глаза, и ты исцелял их, и воскрешал из мёртвых. За то, что учил их, что есть праведно, а что грешно – и в этом было их единственное преступление. Фейге повезло, она смогла выбраться через окошко, но и ей досталось. Зато сейчас девочка вернулась домой, ведь лучше быть поцелованной огнём, чем смертью.

– Оставь её со мною, Равен, утром я исцелю её.

– Ненужно, пусть люди видят, что она искупила свой грех. Да и сейчас все кто, так или иначе, связан, с тобой подвержены смертельной опасности, и если узнают, что ты вновь прикасался к ней, чего доброго ещё сожгут как колдунью. Я хорошо к тебе отношусь, Валаам, но поверь, лучше бы тебе так и оставаться мёртвым.

Шесть дней он ходил по трущобам правого берега Леи, исцеляя людей и читая им проповеди. Иногда выходя за город в окрестную дубраву, где на поляне разбивал лагерь. После будничных дел, когда все собирались у костра он говорил то, что пришло ему за день на ум:

- Сегодня хочу рассказать вам о трёх вещах, на которых строится наша жизнь. Они как фундамент, от которого позже вырастет и лачуга бедняка и царский дворец. Зная их, вы сможете избежать ненужных ошибок, просто помните о них.

Есть три вещи, что не возвратятся уже никогда: слово, возможность, время. Три вещи, нельзя терять ни при каких обстоятельствах: честь, спокойствие, надежда. Три вещи наиболее ценны в этом мире: доверие, убеждение, любовь; как нет ничего ненадёжнее трёх вещей: удачи, власти, богатства. Лишь три вещи создают человека: достижения, честность, труд и разрушают его тоже три вещи: злость, вино, гордыня. Братья и сёстры мои не по крови, но по вере в Господа нашего, помните о трёх вещах, что труднее всего сказать человеку: «помоги», «прости», «люблю».

Теперь вы знаете природу трёх вещей и, зная её, сможете открыть для себя скрытую в тумане страстей истину мироздания, по крайней мере, направить мысли в правильном направлении. Живите же отныне, руководствуясь правилом трёх вещей отделяя зло от добра, повторяйте их как молитву трижды в день, чтобы видеть их перед собой также как видите сейчас меня и ждёт вас тогда в конце пути Царство Небесное.

Многим успел он помочь за второе пришествие своё, но ещё больше было тех, кто ждал с ним встречи. Клирики и слуги Первосвященика следили за ним, смешавшись с толпой, но была она слишком велика, чтобы могли они сделать дурное. Наконец призвали они стражников, что окружили ищущих мудрости его и исцеления и начали прижимать к реке. Тогда Роланд, упросив, лодочника увезти целителя подошёл к нему:

– Если ты останешься здесь, то тебя снова схватят и уж тогда точно убьют. Поэтому лучше уехать пока. Я знаю этого старика, он перевезёт тебя на другую сторону и никто не последует за тобой в такую бурю.

Был сильный ветер, волны гнались друг за другом и неистово бились о берег, и никто не рискнул выйти на воду, лишь пожилой рыбак, по просьбе Роланда, согласился помочь Валааму. Видя, что целитель снова ускользает от них, подстрекаемые клириками стражники стали спускаться с обрыва, разгоняя людей плетьми и пуская стрелы из луков. Валаам сел в лодку и люди оттолкнули её от берега, предавая вволю стихии.

Убрав парус, чтобы ветром не сломало мачту крепкий высокий старик в фетровой островерхой шляпе правил вёслами, выгребая к середине, а там, предоставив лодке плыть по течению, вдруг сложил их внутрь. И толпа, стоявшая на берегу двинулась следом, не теряя фелюги из вида.

Взяв высокий почерневший от времени посох, рыбак упёрся им в пол лодки для равновесия и, придерживаясь второю рукой за мачту, обратился к Валааму, что сидя на лавке, смотрел на него снизу вверх:

– Говорят, ты творишь чудеса, и называют тебя Пророком. И что совершил ты уже чудо умножения хлеба и воскрешал людей и возносился на небо – деяния, предсказанные в Книге Бытия. Так соверши же теперь чудо укрощения воды, и мы признаем тебя и воздадим тебе почести достойные Пророка.

– Но я никогда не звал себя Пророком и не творил чудес, а лишь исцелял больных телом и немощных духом, чтобы могли они ощутить на себе божественную благодать. И чтобы делать это мне не нужно чьё-то признание. Но, кто ты, старик?

– Я – Бальтазар, последний Верховный жрец Отвергнутого Бога, чьё божественное начало узурпировано одной самозванкой, объявившей рожденье бастарда чудесным зачатием, пришедшей следом за второю.

– Чего же ты хочешь от меня? – поднявшись на ноги, спросил Валаам, с трудом удерживая равновесие.

– Укроти ветер, прикажи волнам стихнуть и пройди по воде словно посуху.

– Но стихии не подвластны мне – я могу лишь исцелять людей, да и рос я среди пустыни и совсем не умею плавать и если шагну за борт в такое ненастье, то уже не доберусь до берега.

– Ну что же, тогда придётся тебе призвать рыб и по их спинам, как по мосту выйти на сушу.

– Что видишь ты? – вдруг спросил Валаам, вытянув вперёд руку с раскрытой ладонью и, экзарх ответил с мрачной усмешкой:

– Твоё колдовство не действует на меня, чародей. Кем бы ты ни был, тебе придётся сойти с моей лодки, – быстрым движением посоха он ударил Валаама его изогнутым сучковатым верхом в грудь и тот, оторвавшись от досок, на которых стоял, полетел за борт, вначале коснувшись ногами воды. Казалось, он устоит, но река разверзлась под ним, принимая его в своё лоно, и он скрылся под набежавшей волной. Лодка помчалась дальше, качаясь на волнах, а толпа, видевшая это с берега, вдруг издала жуткий протяжный вой, жалея целителя и сострадая ему.

***

Он был зверем. Он снова стал зверем безжалостным и беспощадным, идущим по следу перепуганной жертвы. Панический ужас, исходящий от неё вёл по следу лучше любых указателей и он понимал звериным чутьём, что добыча близко. Узкие переулки Добробрана ничем не напоминали бескрайней пустоши южных земель, лишь кровь его охотничьих трофеев была одинаково пряна на вкус. Зверь любил охотиться и теперь после вынужденного воздержания навёрстывал упущенное, став ещё беспощаднее.

Он не выбирал их специально, все это были одиноко идущие за-полночь женщины. Хищник никогда не нападал врасплох, он давал им время наполниться переполняющим волю ужасом до холодящей кровь паники, до недержания мочи. Жертва забывала обо всём, цепляясь за призрачную надежду на спасение которую давал, преследуя городскими лабиринтами. Он не спеша появлялся и также медленно отнимал жизнь, упиваясь звенящим криком.

Запах восковых свечей и церковных масел становился сильней и наконец, повернув очередной раз в лабиринте городских улочек, строившихся весьма произвольно и потому не имевших общего плана, увидел впереди бегущую фигуру, иногда спотыкающуюся в темноте о разбросанный хлам. В отличие от человека зверь во тьме видел как днём, в два огромных прыжка он оказался рядом и сев на задние лапы разглядывал свою новую жертву. Она была уже не так молода, невысокая, измождённая постом и молитвой жрица Ордена Матери-Девы. Скорее ощутив чем, увидев его, понимая, что бежать больше некуда она принялась молотить в закрытые ставнями окна; толи дом был нежилым, толи домочадцы предпочли не вмешиваться в происходящее, но никто не отпер ей дверь и даже не выглянул из окна. Поняв, что обречена, женщина закричала пронзительно и страшно.

Крик её, страха, отчаянья, боли которым она прощалась с этим миром, открывая дорогу в мир иной, оборвался внезапно и, слизывая его с городских стен, опустилась на встревоженный переулок мёртвая, гнетущая тишина, от которой готовы были лопнуть барабанные перепонки.

***

– Пятая за четыре последних месяца, – проворчал начальник городской стражи, оглядывая растерзанное тело, которое словно кромсали огромными клинками. Капюшон плаща был накинут жертве на голову, и лица не было видно, на уровне же груди ткань отсутствовала и взорам открывалась огромная выеденная рана на месте брюшной полости. – А кто она, известно?

– Её звали Тира, жрица из Храма, шла с вечерней службы, – откликнулся стоящий чуть поодаль старший караула, высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Он был одним из тех, кто нашёл тело и первым кто его осмотрел.

– Странные раны, – произнёс Мастер Эндрю, поворачиваясь к королевскому лекарю; женщина была мертва, помощь ей уже не понадобилась и поэтому немолодой, располневший в последнее время врачеватель даже не открывал кожаный футляр со своими инструментами.

– Если не сказать большего. Точно такие же повреждения были и на телах остальных несчастных. Кожа разрезана чем-то чрезвычайно острым и вместе с мышцами задрана вверх, словно рубашка до уровня шейных позвонков. Видишь эти точки на позвоночнике? Кто-то или что-то высосало из них жидкость до последней капли. За свою жизнь я видел много ужасных смертей, но такое на моей памяти впервые, – лекарь вздохнул, а потом, достав из ручной клади небольшой кожаный мешочек с вином сделал хороший глоток. Как понял Мастер Эндрю по румянцу на его щеках уже не первый за это утро.

– Это ты так сразу можешь сказать? – недоверчиво спросил он, глядя в лихорадочно блестящие глаза старого знакомого.

– Да тут и говорить нечего – позвоночник пуст, как мой мешок, а эти раны точно такие же, как и у остальных, – перевернув свою фляжку, доктор грустно смотрел как, сорвавшись, летит вниз последняя капля тёмного, словно кровь хмельного напитка. Мастер Эндрю и сам с радостью выпил бы пинту эля, но ему в отличие от приятеля нужна была ясная голова.

– Но кто мог сделать такое, Марк? Лютый зверь? Но нет в Добробране таких зверей, тогда кто, человек? Но, как и зачем?

Это был даже не вопрос, а крик души старого солдата, сочувствовавшего растерзанным бедняжкам и не способного уберечь от беды следующих жертв. А в том, что они будут, начальник городской стражи уже не сомневался – всё, что он мог сейчас, это сторонним наблюдателем разглядывать убитых и от собственного бессилия у него на душе становилось ещё гаже. Между погибшими не было абсолютно никакой связи: убитые со звериной жестокостью женщины происходили из разных социальных слоёв, не были знакомы и не имели ничего общего.

– Я вот тоже всё думал, думал над этим, – проворчал лекарь, со злостью разглядывая пустую флягу в своей руке, – но понять так и не смог. А человек ли это?

***

Полумиллионный город загудел, как растревоженный улей; началось всё с базаров и уличных сборищ. Давние знакомцы уже с опаской смотрели друг на друга, всеобщая нервозность и подозрительность опасной инфекцией охватила Добробран, а самые осторожные уже стали отправлять свои семьи подальше от городской черты. На рынках, в корчмах, питейных забегаловках, постоялых дворах только и было что разговоров об жутких расправах, а люди всё больше сходились во мнении, что это дело рук северян.

– Убить человека для них обычное дело, будь то воин, старик или невинная девушка, – убеждённо говорил мужчина со шрамом, рассёкшим ото лба до подбородка его заросшее поседевшей бородой лицо с блестящими от выпитого эля глазами. – Их языческие боги до сих пор заставляют совершать человеческие жертвоприношения. Я видел сам, как жрец вырезал сердце ещё живого человека, умиротворяя разгневанное божество. Шесть долгих лет, показавшихся вечностью, я был у них в плену. Таскал навоз, спал в хлеву со свиньями и жрал то же что и они.

– Но ведь эти убийства совершил явно не человек, а дикий зверь и северяне здесь не причём, – возразил невысокий парень, апеллируя к здравому смыслу, но возбуждённая разогретая спиртным толпа слышала лишь то, что хотела слышать.

– Много ты знаешь!

– Языческий заступник!

– Не видел этого сам, но знаю от людей, которым можно верить: тамошние жрецы обучены магии и при необходимости могут обратить человека в волка, медведя. Могут парить по небу, глядя на мир глазами птицы.

– Не знаю уж, правда это или нет, – пробасил верзила в промасленном кожаном фартуке, – но одно знаю точно: они нас не любят и нам их любить не за что.

Горячие головы, собравшись в отряды, делали вылазки, в приграничные деревни, сжигая овины и угоняя скот. Северяне не заставили себя ждать с ответом и запылали уже сёла Добробрана. Былые обиды саднили не заживающей раной, и нужен был только повод для начала новой войны.

Война скакала на пегом жеребце с ярким плюмажем на шлеме. Рассветное солнце, пробиваясь сквозь тучи, играло с железом натёртых до блеска лат. Отряд, называвший себя Мстители Добробрана, заходил всё глубже на территорию северного королевства, перейдя вброд границу по одному из притоков Леи, и когда солнце вовсю засияло на небе всадники, поднимая клубившуюся над дорогой пыль, увидели перед собой стоящую на холме ветряную мельницу. Размеренно вращались деревянные лопасти на выстроенном в форме башни белённом мелом высоком кирпичном строении с чёрной двухскатной крышей, служившем мельнику и домом, и складом, и местом работы. Сам он стоял у до половины разгруженной телеги с мешками прошлогоднего ячменя, глядя из под приложенной ко лбу ладони на приближающихся всадников.

– Кого-то ищите, добрые люди? – спросил он, разглядывая геральдические знаки на притороченных к крупу лошадей щитах. – Похоже, вы сбились с пути, до границы с Добробраном добрых тридцать миль.

– Ещё кто-то есть на мельнице? – вопросом на вопрос ответил один из воинов, сир Герхард Мэнсон, мелкопоместный дворянин, большая часть земель которого давно была продана из-за накопившихся долгов.

– Только я и мои работники, – произнёс мужчина, отряхивая от пыли мозолистые ладони. Заметив спускающихся с пригорка воинов, он отправил мальчишку слугу зажечь сигнальный огонь на холме, но говорить об этом мельник не стал.

– Мы не сбились с дороги, а пришли сюда в поисках справедливости. Никто не будет безнаказанно совершать убийства на нашей земле, и за каждую невинную жертву, будет взыскано в десять раз больше.

– Вы не там ищете, сир. Мы мирные люди и зарабатываем себе на жизнь тяжким трудом…

– Меня утомила твоя болтовня, глупый крестьянин. Мы здесь не для того чтобы вести разбирательства, мы пришли исполнить приговор, – перебил его рыцарь и выхватив из ножен меч рассёк непокрытую голову. Обливаясь кровью, мельник повалился на бок, но жизнь не спешила покидать мощное тело и он, цепляясь руками за плетённый из лозы забор, пытался подняться. Спешившиеся солдаты бросились к мельнице, и все кто был на ней в этот роковой час, вскоре оказались преданы смерти.

Сир Мэнсон не принимал в этом участия, подъехав к умирающему мельнику, какое-то время смотрел на него, а потом воткнул окровавленное лезвие в его широкую грудь, прекращая мучения.

– Это всё что мы нашли, сир, – немолодой бородатый воин в круглом железном шлеме с защитной пластиной на переносице протянул ему два кожаных мешочка, один с медными монетами и второй вполовину меньше с серебром.

– Оставьте себе, – произнёс рыцарь, хмуро глядя на уходящие в небо столбы чёрного дыма, один совсем рядом и второй на линии горизонта. – Сожгите здесь всё. Нам пора уходить.

***

Конная сотня приграничной стражи северян оказалась на месте жестокой расправы, когда на разорённом подворье не было уже ничего, кроме догоравших головёшек да обугленных трупов. Следы кованых копыт вели к границе, и командир рыцарей сир Тревор Сайдик хотел было отправляться обратно, когда заметил крупный отряд, показавшийся на горизонте с северной стороны. После того как всадники с королевской звездой на штандартах поравнялись с догорающим пепелищем, их предводитель, Маршал Сайман Райт, сухо спросил после короткого приветствия: – Опять южане разбойничают?

– На этой неделе уже не первый раз: налетают, убивают всех, кто есть и скрываются до нашего прибытия. Мы гоняемся за этими шайками по всей приграничной полосе, но поймать пока не можем.

– Пора положить этому конец. Прикажите разбить лагерь, возможно ожидание будет долгим.

– Но милорд, – возразил, ему сир Тревор, удивлённый прибытием сюда прославленного полководца, – разбойники больше не появятся здесь, теперь они ударят где-то в другом месте.

– Мы ждём не их. Если всё получится так, как задумано, нападений больше не будет.

Лишь к вечеру королевское войско, насчитывавшее пятьсот конных рыцарей и около двух тысяч пеших солдат, прибыло на место. Командир отряда, невысокий почти тщедушный, за которым тенью следовал рыцарь, казавшийся квадратным из-за огромной ширины плеч, остался в седле и, узнав его, сир Сайдик, воскликнул: – Великий Канцлер?! Не думал увидеть Вас здесь.

– Защита королевства дело первоочередной важности. Хотя я давно не одевал доспехи, долг государственного мужа призвал и меня. Пришло время показать нашу силу. Завтра мы пойдём по следам убийц для того чтобы воздать справедливость и горе тем, кто встанет на нашем пути.

– Но это ведь война, – осторожно заметил начальник пограничной стражи, понимая, что разбойничья ватага давно уже на сопредельной стороне.

– Не мы её начали. Скажите лучше, Тревор, как ваша семья. Если не ошибаетесь, у вас четверо детей?

– Четверо осталось, ещё столько же умерло в течение первых семи лет жизни, – ответил воин польщённый вниманием канцлера. И хотя он не был представлен Лайфгарду, тот, видя его, впервые говорил с ним как с хорошим знакомым. За годы прошедшие после битвы в долине Ливенхола власть Рей Гарда над провинциями, окончательно укрепившись, стала незыблемой. И хотя отдельные местные лорды поначалу выказывали недовольство ущемлением их ранее бесконтрольной свободы, до междоусобной войны не доходило.

Тем более что в течение первых пяти лет все кто выказывал явное недовольство и пытался плести заговоры, странным образом отошли в мир иной. Кто был смертельно ранен во время драки на хмельной пирушке, что в принципе не являлось редкостью, кто умер от скоротечной болезни или от травм, полученных на охоте. Сторонники прежних порядков обвиняли в этом Рей Гарда и его окружение, но жрецы, принеся положенные жертвы в получивших богатые дары храмах, объявили о том, что так было угодно Небу.

Сэр Элиот Ксандер, женился на потерявшей мужа женщине из богатой семьи, и теперь пользуясь покровительством Лайфгарда, стал влиятельным землевладельцем и любящим отцом. Хотя и имел собственный замок, большую часть времени он проводил в Зелёном Доле, по-прежнему сопровождая канцлера во время дальних поездок. Несмотря на перемены в судьбе, сир Молчаливый, сохранил приятельские отношения с некогда приютившим его бродячим цирком, и теперь, когда артисты гастролировали в столице, всегда посещал их представления, а также радушно встречал в своём замке.

Впрочем, семейное положение изменилось и для властителей Севера. Рей Гард женился на девице голубой крови, породнившись с княжеством Роз, небольшим, но занимающим ключевую позицию в Серединных землях, благодаря местоположению на перекрёстке торговых путей. Ни один корабль не мог воспользоваться соединяющим два моря проливом без уплаты пошлины, что сильно раздражало соседних владык, всячески пытавшихся если и не подмять под себя непокорное княжество, то, по крайней мере, склонить на свой бок. Соблюдая равенство в интересах сторон тамошний правитель, был вынужден выдать свою единственную дочь за Рей Гарда, чьи богатые владения находились так далеко от родных берегов.

Сириус, сыграв пышную свадьбу, женился на дочери канцлера Роны, которую когда-то пытался выдать за короля. Брак без любви был призван сплотить если и не всё государство, то хотя бы правящую элиту и пусть в отличие от сановного друга, жена которого оказалась удивительно плодовитой на потомство, детей у Великого Канцлера всё ещё не было, отношения между супругами были самыми тёплыми. Обладая острым умом и природным тактом, Элизабет умела находить нужные слова на многолюдных застольях, всегда зная, когда её присутствие необходимо, а когда следует удалиться. Взаимное уважение стало краеугольным камнем их союза, у каждой стороны которого в домашних покоях была собственная территория. На пирах же и торжественных встречах они всегда сидели рядом, представляя собой образцовую чету.

Кривоногий канцлер, был заметно ниже стройной жены, впечатлявшей своею девичей красой, а большая почти огромная из-за непокорной шевелюры голова, в купе с узкими плечами делала его уродство ещё более заметным. Строгое почти суровое выражение лица и густая аккуратно подстриженная бородка сильно старили Сириуса, хотя разница в возрасте между ним и Элизабет была не такая уж большая.

Утром походный рог протрубил построение, и после коротких сборов войско северян выступило к границе. Следопыты-лесовики оставаясь невидимыми, ещё с вечера не теряя времени проследили путь разбойничьей ватаги до ближайшего форпоста южан, взяв его под наблюдение. Замок, Кротовьи Норы был не велик, представляя собой возведённое по всем правилам оборонительной архитектуры квадратное строение с выдающимися с внешней линии мощной крепостной стены башнями. К полудню походным маршем воины Великого Канцлера вышли к границе и, перейдя неширокую на изгибе реку, вброд вышли на сопредельную сторону.

Чем дальше они заходили во владения Добробрана, тем чаще стали попадаться отвоёванные у леса обработанные поля; крестьяне, бросив работу, испуганно смотрели на чужое войско, опасаясь расправы. То там, то тут в небо взвивались сигнальные огни, предупреждая об опасности. Честно говоря, канцлер и не рассчитывал сохранить в тайне своё продвижение.

Лишь к вечеру его маленькая армия оказалась под стенами приютившего разбойников замка. Разведчики и люди, бывавшие здесь раньше, указывали на единственный выход, но на всякий случай командиры каждого из трёх отрядов распорядились поставить усиленные секреты из своих людей по его периметру. Внезапно натружено заработали, придя в движение механизмы подъёма внутренней решётки и на мост над когда-то глубоким, но теперь сильно заиленным рвом, выехал рыцарь. Сир Сайман подъехал к нему; расстояние до ворот было небольшим и все остальные могли слышать их разговор.

– Милорд, я хозяин Кротовьих Нор, барон Роб Хелфорд, ваше войско вторглось на мои земли. Если сбились с дороги, то я охотно подскажу её вам, что бы вы поскорее убрались на свою территорию.

– Мы преследуем разбойников, барон, которых Вы, ведомо Вам это или нет, укрываете у себя и требуем выдать этих господ для справедливого суда, в противном случае нам придётся взять их силой.

– Никто не вправе требовать от меня что-либо на моей земле, тем более те, кого я сюда не звал. Берегитесь милорд, у Кротовьих Нор крепкие стены, а славные воины уже спешат нам на помощь. Как бы Вам самому вскоре не пришлось предстать перед судом, – выйдя из себя, прорычал сир Хелфорд; забрало на шлеме он не опускал, и было видно, как побагровело его лицо.

– Надеюсь, на Ваше благоразумие и поэтому даю Вам время до утра. Если утром разбойники, разорявшие наши земли, не будут выданы, мы начнём штурм и поверьте, к тому времени, когда помощь придёт всё будет кончено, – развернув лошадь, Маршал Райт поехал обратно, а барон всё ещё стоя на месте сверлил его спину ненавидящим взглядом, прокричав вслед:

– Вы безумцы, если думаете что сможете штурмом взять замок. У нас достаточно сил и припасов, чтобы год сидеть в осаде!

Это была беспокойная ночь. Северяне из окрестного леса строили таран и штурмовые лестницы, защитники замка готовились к обороне, разжигая костры под котлами со смолой и маслом, выкладывая между зубцами стен груды камней и тяжёлых поленьев. К середине утра обе стороны застыли в боевой готовности и, понимая, что ждать больше нечего, Лайфгард, отдал приказ начать штурм. Не имея времени на долгую осаду, солдаты пошли на приступ. Число воинов барона вряд-ли превышало несколько сотен, даже с учётом отряда разорившего мельницу, но побеждать числом, теряя людей в мало что значащей битве, Великий Канцлер тоже не собирался.

Отряды лучников и дюжина привезённых с собой метательных машин, пытались нанести максимальный урон, обороне замка, целясь главным образом по котлам с горящей смолой, катапультам и зубцам стен, за которыми прятались арбалетчики. Ближе к вечеру накрытый защитной крышей таран воины подкатили к воротам, сделав эпицентром сражения. Гулкие удары по обшитому железом дереву, свист стрел, вой сработавших камнемётов, крики раненных и тела убитых – на это завораживающее зрелище Сириус смотрел с небольшого холма, на котором поставил свой шатёр. Время шло, стремительно приближаясь к ночи, а замок всё ещё был не взят. Вдруг стоящий рядом Элиот, тронул его за плечо, и стал показывать то на себя, то на крепость, имитируя движения человека взбирающегося по лестнице.

– Ты хочешь участвовать в штурме. Ну что ж, иди, только прошу тебя, возвращайся живым, – произнёс Канцлер, отпуская любимца. За годы, проведённые вместе, Сириус привязался к безмолвному силачу, и ему не хотелось потерять его даже ради победы. Провожая взглядом Ксандера, он приказал стоящему рядом командиру рыцарей:

– Сир Сайдик, оповестите войска, что первой дюжине храбрецов, поднявшихся наверх, выдадут от моего имени по десять риалов.

Лезть на неприступные стены могли только люди напрочь лишённые разума, Великий Канцлер считал себя человеком рассудительным и потому не желал губить своих солдат в бессмысленных атаках. Если бы он не рассчитывал малой кровью взять замок, то не ввязался бы в эту авантюру. Но для того, что бы его план сработал, нужен был отвлекающий удар, дымовая завеса, за которой трудно увидеть реальную картину. Ради этого он только что пожертвовал человеком беззаветно преданным ему, который возможно был его единственным другом. Элиота и многих других Сириус только что обрёк насмерть. «Значит, так было угодно Богу и если у меня будет сын, я назову его твоим именем», – подумал Канцлер, глядя вслед уходящему Ксандеру. Он очень надеялся, что когда придёт его время, то примет смерть также достойно.

Владения Роба Хелфорда клином в тысячи акров земли вдавались в территорию Северного королевства, следуя за течением реки; Лея здесь делала крутой изгиб, и эта огромная площадь пойменных лугов издавна принадлежала предкам барона. Вместо того чтобы ехать по прямой, жители Зелёного Дола вынуждены были делать огромный крюк, либо платить хозяину ренту за пользование дорогами. Когда Великий Канцлер узнал об участившихся набегах с этой стороны, то понял, что появилась возможность решить проблему, отодвинув границу в глубину Добробрана, и теперь ждал благоприятного случая. Услышав про сожжённую мельницу, Лайфгард приказал войскам выступать, ещё не зная, что всё складывается именно так, как он рассчитывал. Что бы он делал, если бы разбойники укрылись не в Кротовьих Норах, Сириус особо не задумывался, уповая на свою счастливую звезду и волю Богов.

Командующий миссией увидел сотню взрослых мужчин, с комплекцией подростка, которые должны были совершить задуманное им дело и лишь удивлённо посмотрел на Маршала.

– Мы собирали их по всем Пяти королевствам, – ответил тот на не высказанный вопрос; хотя север давно уже было одним государством, прижившееся название всё ещё упоминалось по привычке. Здесь были люди и достаточно высокого роста, но невероятной худобы, словно их специально не кормили долгое время. Но именно на этот отряд доходяг, Великий Канцлер возлагал надежду на успешный исход компании.

Примерно в трёх ста ярдах от противоположной воротам стены замка в неглубокий овраг выходил закрытый решёткой, жёлоб отхожих стоков. На дне его две запряжённые цугом лошади, упряжь которых была зацеплена за поржавевшие прутья, стояли с привязанными к мордам небольшими мешками с овсом. Но вот командир хлестнул веткой заднего мерина по крупу, и конюх потянул поводья. Упираясь копытами в землю, кони с натугой пошли вперёд и прогнившая за долгие годы решётка, выскочила наружу. Как только путь был расчищен в узкий лаз один за другим стали вползать низкорослые воины. Под стенами замка жёлоб, расширился, и солдаты смогли встать сначала на четвереньки, а потом уже и на ноги, правда, выпрямиться даже им было всё ещё нельзя.

Время от времени этот ход пересекался с другими и тогда предводитель отряда сверялся со скрученной свитком картой, светя зажжённым факелом в кромешной тьме, боясь свернуть не туда и потерять время. Теперь над ними было уже добрых десять футов высоты, и надобность сгибаться отпала. Звуки идущего наверху боя становились всё отчётливей, но здесь в мрачных сырых подземельях не было никого, кроме удивлённо глядевших на них жирных крыс, да когда-то прикованного кандалами к стене истлевшего труппа. Над их головами иногда возникали сливные отверстия, то кухни, то прачечной, то ванной барона, но были слишком малы, что бы в них мог протиснуться человек и воины шли дальше. Наконец над ними возникла загаженная дыра отхожего места и солдаты, поднимаясь на плечи товарищей стали один за другим протискиваться наружу. Два последних не теряя времени, подали копья и луки с колчанами стрел, а потом по сброшенной верёвке присоединились к остальным.

***

Воин, карабкающийся по приставной лестнице, очень уязвим для стрел, камней и льющегося на него масла. Хотя гарнизон крепости был не велик, ему удавалось сдерживать атаки северян и казалось, удача будет сопутствовать им и дальше. На закате дня, после яростного обстрела камнями и стрелами, солдаты Маршала Райта всё же смогли переломить ситуацию. Вечернее солнце, выйдя из-за туч, застилавших небо весь тот день, теперь светило в глаза защитникам цитадели, но не это, конечно же, стало решающим фактором победы.

Несмотря на ожесточённое сопротивление, воины упорно лезли наверх, а таран не останавливаясь ни на минуту неистово молотил по воротам. Сняв металлический панцирь сир Элиот, лез по лестнице, увёртываясь от камней и брёвен. У самой стены его пытались проткнуть копьём, но схватившись за древко, силач дёрнул его на себя и немолодой бородатый верзила в кольчуге с отчаянным криком полетел вниз. Взобравшись на стену, Ксандер снял закреплённый на спине топор и, орудуя им с немыслимой ловкостью, вступил в бой. Пытаясь сбросить его солдаты Хелфорда вынуждены были ослабить и без того немногочисленную оборону своих позиций. То там, то здесь на стене завязывались схватки, всё больше воинов Севера оказывалось наверху и, группируясь в отряды, они продвигались дальше, сметая гарнизон цитадели со своего пути.

Стена оказалась свободна, но будучи не защищённой с внутренней части являлась плохим укрытием от стрел и арбалетных болтов, летевших с крепости напротив, а лестницы башен всё ещё удерживали люди барона, понимавшие, что пощады не будет. Внезапно ситуация изменилась, неизвестно откуда взявшиеся воины Рей Гарда атаковали защитников ворот, неожиданным ударом с тыла сметая их боевые порядки. Пока одни сражались, другие сбивали крепкие засовы и как только мощная железная решётка, с заунывным скрипом проржавевших цепей стала подниматься вверх, внутрь хлынула армия северян. С последними лучами закатного солнца всё было кончено и остававшийся неприступным сотни лет замок Хелфордов пал за один день.

Сам барон с семьёй и уцелевшими в устроенной солдатами Канцлера резне остатками гарнизона укрылся в донжоне, главной округлой башне замка с площадкой наверху.

– Это не победа, это подлость, – кричал он сквозь амбразуру бойницы. – Вы не воины, а крысы, пробравшиеся по тоннелю с дерьмом. Потрудитесь оставить всё в прежнем порядке, ведь не позднее завтрашнего дня ваши трупы я скормлю свиньям.

– Я не буду разрушать замок, мы оставляем его себе, но Вам я даю последний шанс. Выдайте людей повинных в жестоких убийствах и убирайтесь прочь, – прокричал ему Маршал, сидя на нервно гарцующем от возбуждения скакуне.

– Мои предки владели Кротовьими Норами много веков, и я не уйду из своего дома. Разве что меня вынесут отсюда, но этому не бывать: я послал голубя в Добробран и скоро легионы Непобедимых будут здесь.

– Если Вы так упрямы, что готовы расстаться с жизнью из-за глупых надежд, это Ваше дело, но пожалейте своих родных и близких Вам людей. Клянусь честью, им дадут беспрепятственно покинуть замок.

– У того кто нападает на женщин и избегает открытого боя не может быть чести! Если вы снова решите повторить старый фокус, то я организую вам тёплую встречу, – отрезал барон; поняв бессмысленность переговоров, сир Сайман, махнул рукой, и воины покатили к воротам донжона таран. Сквозь бойницы и окна летели стрелы, камни, горящая пакля и кувшины с горючей смесью. Скрытый сгущающимся мраком внутренний двор осветило зарево пожарищ, но окованный железом таран, раз за разом наносил удары и ворота, не такие крепкие, как в крепостной стене всё же были разбиты. Винтовая лестница внутри башни шла справа налево и солдаты, штурмующие её, подставляли незащищённый правый бок неприятелю. Решив не терять людей, сир Батлер, приказал, закидав нижнее помещение деревом, поджечь его и тогда защитники, если не сдадутся на милость победителей либо сгорят, либо задохнуться. Огонь уже вовсю лизал стены последнего прибежища барона, когда он всё-таки запросил пощады, страдая от полученных в бою ран и дыма. Пока одни крючьями растаскивали горящие брёвна, другие помогали по приставным лестницам спуститься сторонникам Хелфорда, его же и других тяжелораненых опускали на верёвках.

– Рад, что Вы прислушались к голосу разума и очень жалею, что не сделали этого раньше. Если бы Вы сразу выполнили наше требованье, это спасло бы многие жизни, – подходя к лежащему на носилках барону, произнёс Сириус, помня о погибшем при штурме Ксандере. Люди последними видевшие силача живым рассказали, что потеряв равновесие, он упал со стены. Канцлер приказал найти его тело, но в кромешной тьме даже при свете факелов сделать это было не просто, в груде трупов своих и чужих воинов и поиски отложили до утра.

– А, ну как же могло обойтись без тебя, гадкий уродец. Если не ошибаюсь, ты сын Бумажного Червя, возомнившего себя вершителем судеб. Я поступил, так спасая не себя, а ни в чём не повинных женщин и детей, которых ты готов был сжечь заживо.

– Вы вините меня в случившемся сэр, но виновны в это лишь Вы. И честно говоря, я не понимаю причины этих оскорблений – Вы защищали свой замок, а я целую страну.

– Да всё ты понимаешь, – пытавшийся подняться барон застонал от боли и бессильно опустился на носилки. – Тебе глубоко плевать на сожжённую мельницу и всё остальное, единственное чего ты хотел, это захватить мои угодья и эти чёртовы Мстители, сами не зная того отдали замок в твои густо залитые кровью лапы.

– Кстати, где они? Впрочем, какая разница, взяв эту крепость, мы прекратим набеги и каждый, кто решит напасть на подданных Его Величества, будет знать, что развязывает войну. Милорд, я бы с радостью прикончил Вас собственными руками, но люди, которым я не могу отказать просили меня сохранить Вашу никчёмную жизнь.

– Да, и кто же просил тебя о такой милости? Среди моих друзей нет человека, который снизошёл бы до общения с тобой.

– Его попросила об этом я, – ответила стоявшая за канцлером женщина в накинутом на голову капюшоне плаща. Услышав её голос, старик вздрогнул, в отблеске огня на лице барона стали заметны следы внутренней борьбы, словно он не мог поверить в это и наконец, ответил изменившимся голосом: – Мариам де Боневуар. Я был уверен, что Вас давно нет в живых и слухи о Вашем появлении то там, то здесь не больше чем досужий вымысел. Только думаю, что лучше бы Вам так и остаться среди мертвецов.

– Вообще-то я Ваша королева, лорд Хелфорд, единственная законная наследница трона моего отца и это я могу доказать своей голубою кровью.

– Давно меня не называли лордом. Вот уже двадцать лет как Элиссандра королева Добробрана, я клялся ей на верность и клятвы не нарушу. Нет больше могущественного лорда, принимавшего вас из рук повитухи и чьё взволнованное лицо было лицом первого человека, которого Вы увидели в этом мире, а есть старый пьяница барон Хелфорд, лишённый своих привилегий и большей части земель из-за того, что поддержал Вас однажды. Больше я не повторю той ошибки, стоившей жизни моим сыновьям, павшим за Вас в долине Дев, так что не будем ворошить прошлое. Подойдите лучше поближе, я скажу Вам пару слов наедине, – женщина приблизилась к нему и, вглядываясь в её лицо, опальный барон лишь сокрушённо посетовал: – Я больше не узнаю Вас, вот что делает с человеком время.

– Время и искусство Грегори Томпсона.

– Бедный сир Грегори. Он был всегда безнадёжно влюблён в Вас, это чувство исковеркало его жизнь, а он по-прежнему рядом. Вы зря связались с ним, миледи, – кивнул барон в сторону удаляющегося Канцлера. – Он использует Вас, а когда Вы перестанете быть ему нужны, просто уничтожит.

– Он использует меня, а я их с Рей Гардом. Как-нибудь я разберусь с этим.

– Вы не ведаете что творите, миледи. Перехитрить его, всё равно, что обмануть дьявола.

– Я услышала Вас, лорд Хелфорд. Вам позволят беспрепятственно покинуть замок, взяв с собой всё, что Вы пожелаете. Больше мы уже вряд ли увидимся, так что прощайте и не держите на меня зла.

– Я давно простил тебя, девочка, и пусть Боги помогут тебе, – произнёс старик, глядя вслед удаляющейся Мариам, пока та не скрылась в полумраке зарева догорающих пожаров.

К следующему утру огонь был потушен, завалы разобраны и похоронные команды приступили к погребению трупов. Тело Элиота Ксандера так и не нашли, то ли был он изувечен до неузнаваемости, то ли лежал где-то до сих пор не найденный. Мысль о непогребённом друге тревожила канцлера, занимавшегося осмотром замка, над которым уже реяли стяги с пятиконечной звездой из соединённых друг с другом мечей.

Владения опального барона с трёх сторон омывались набиравшей силу рекой и когда в верховьях снега таяли, Лея часто выходила из берегов, наполняя пологий берег влагой и отлично удобряя его. В долине хорошо рос яровой хлеб, и травы для сенокоса и эти земли станут настоящий житницей королевства, географически расположенного так, что только две из пяти его провинций в полном объёме обеспечивали себя зерном. Неурожаи случались довольно часто и во избежание паники, обычно провоцирующей недовольство черни следовало иметь хороший запас.

От размышлений Великого Канцлера отвлекла суета у разбитых ворот, которые плотники спешно приводили в обороноспособное состояние. Запряжённая волами крытая повозка после препирательств с охраной въехала внутрь двора и из неё с трудом выбрался, не ступая на распухшую правую ногу… сир Молчаливый. Походный лекарь лишь недовольно качал лысой головой и, подойдя к Канцлеру, ворчливо начал, растирая предплечье, воспользовавшись тем, что сам Ксандер ничего сказать не мог:

– Милорд, я был категорически против этого визита. У Вашего парня сломана нога, но он так схватил меня за руку, что едва не оторвал её.

– Это он может, – чувствуя радость и огромное облегчение, но в то же время некую неловкость, от того что так жестоко обошёлся с ним, ответил Сириус, разглядывая друга. Честно говоря, в душе он уже попрощался с ним и не ожидал увидеть живым. – Просто удивительно как он не погиб, упав с высоты почти в пятнадцать ярдов.

– О чём Вы? – удивлённо посмотрел на него лекарь. – Он свалился с внутренней части стены, пролетев от силы десять футов, приземлившись не на землю, а на полотняную крышу шатра.

– Тогда как же он сломал ногу?

– Не знаю. Возможно, при штурме в него попали камнем из пращи, но во время боя он не придал этому значения, а потом травма дала о себе знать. Всё, что ему теперь нужно это покой; если кости срастутся неправильно, в лучшем случае это приведёт к хромоте. – Элиот с искажённым от гнева лицом, замотал головой со слипшимися от крови волосами, и хотел было снова схватить доктора, но тот, имея уже представление о силе рук бывшего циркача, сумел увернуться.

– Сделаем так, сир. Сегодня же Вы отправитесь в свой замок и будете находиться там под наблюдением лекаря до полного выздоровления. Во дворце достаточно и одного уродца, – Ксандер сделав жалостливое лицо, поднял огромные ладони к небу, призывая в свидетели, творящейся, по его мнению несправедливости, но Сириус был неумолим.

***

Послы возвращались из Зелёного Дола с плохой, но ожидаемой вестью и называлась она война. Договор, который на протяжении многих лет подписывали владыки севера и юга был разорван, как разорвались всяческие отношения между двумя государствами. Теперь даже родственники на чужой территории стали врагами. Но об этом пока знали лишь два человека, въезжающие в город через Северные ворота на пыльной карете, запряжённой шестью взмыленными лошадьми.

Королева ждала с нетерпением их возвращения, хотя и понимала, что Лорды Севера вряд ли выполнят требование освобождения Кротовьих Нор с выплатой ущерба и это означало, что её давно не воевавшей армии придётся идти в бой. Но когда слуги доложили что карета послов стоит у Высокого замка, известие это застало Элисандру врасплох. Когда-то гонцу принёсшего дурную новость безжалостно рубили голову. Ситуация не менялась но от этого монархам прошлых эпох становилось наверное легче. Властительница Добробрана с радостью бы так сейчас поступила, ощущая как раздражение и затаённый страх, шевелятся в её душе, как всегда бывало у неё перед очередным серьёзным испытанием.

Она сидела на троне, в пустом и оттого казавшемся огромным зале, хотя и знала, что созванные ею лорды ждут за дверью, но пока Элисандра наслаждалась этими последними минутами тишины. Она сидела, прикрыв веки, задёрнутые портьеры на огромных витражных окнах почти не пропускали свет и оттого внутри были прохлада и полумрак. На стенах висели песочного цвета королевские штандарты со стоящим на задних лапах красным львом, угрожающе раскрывшим пасть. Эти львы никогда не нравились Элисандре; иногда ей казалось что, несмотря на воинственную позу на самом деле они смеются над нею, в глубине своей аристократической души презирая её. Но геральдические уродцы были родовым символом дома де Боневуаров и ей, ставшей теперь его главой, приходилось терпеть.

Пожалуй, стоило заменить их знаками собственного рода, но беда крылась в том, что никакой геральдики у её предков не было в помине, а расти будущей королеве пришлось в ужасной бедности. Сейчас добившись всего, о чём когда-то даже и не мечтала, она воспринимала свои детские годы как самое ужасное в жизни, и ей казалось, что хуже быть просто не может.

Много лет назад вымаливая милость у Астарты, она поклялась, что поднимется на самый верх, чего бы ей это не стоило, и дети её будут жить в богатстве и роскоши. Вероятно, Богиня услышала мольбы и теперь Элисандра не забыла её покровительства, сделав Непорочную Деву-Мать, некогда второстепенную покровительницу женщин верховным божеством королевства. За восхождение на престол она заплатила страшную цену своею бездетностью и всем что у неё было, она могла пользоваться только сама, не имея возможности передать наследникам. Конечно, можно было вырастить чужого ребёнка, но Элисандре почему-то казалось, что она не сможет полюбить его как собственное дитя и всё откладывала этот вопрос на потом, а сейчас вообще перестала думать об этом.

Всё ещё не открывая глаз, королева негромко хлопнула в ладоши; ожидавшие этого слуги тут же раздвинули портьеры и солнечный свет ворвался слепящей глаза волной в тронную залу изгоняя тени из самых потаённых мест, а сквозь распахнутые двери стали входить вельможи и её приближённые. Ещё утром, переговорив с послами наедине, она, отпустив их на отдых, приказала срочно созвать совет, а вечером когда министры кабинета и представляющие городские общины, знатные люди собрались, Элисандра велела пригласить их. Решение о начале войны было слишком серьёзным делом, и она не хотела принимать его в одиночку. Прибывшие послы обстоятельно рассказали о своей миссии в Зелёный Дол и о том, как были разорваны верительные грамоты.

– Достопочтимые лорды, – взяла слово Элисандра, – ситуация в Добробране на сегодняшний день складывается так, что мы, не желая того находимся в состоянии войны с Северным королевством, вторгшимся в наши земли. Как вам известно, обширные наделы плодородных земель барона Хелфорда, захвачены неприятелем и теперь перед нами стоит выбор: либо мы отказываемся от Кротовьих Нор, либо собираем армию и выступаем против узурпатора.

– Моя Королева, – поднялся с места Хранитель Печати, лорд Кассий Вермонт, плотный мужчина с до черноты загорелой обширной плешью на голове. – Здесь узкий круг людей наделённых властью и поэтому можно говорить начистоту. Прежде чем ввязываться в эту компанию, хочется разобраться в ней, ведь первопричиной конфликтов была цепь жестоких убийств, но, насколько мне известно, доказательств вины северян в них нет, и они её не признали. А это значит, что братоубийственная война будет напрасной.

– Какие Вам нужны доказательства, личная печать Великого Канцлера и с каких это пор язычники стали нам братьями? – усмехнулся Маршал Крейг, почти старик, снискавший славу солдата в долине Дев.

– Сказано это к тому, сир Дениелс, что даже если мы с северянами полностью перебьём, друг друга убийства всё равно не прекратятся, только в аду войны понять это уже будет нельзя, – вмешался Первый министр, лорд Гамильтон, седобородый, подслеповато щурившийся старик.

– Доказательств, что убийства всех этих женщин совершили северяне, у нас нет. Думаю, они вообще здесь не причём, но разве из этого следует, что нам не за что драться? – заметил на всё это слегка дребезжащим голосом начальник Тайного Совета Бенджамин Брандт, высокий, сухой, абсолютно лысый мужчина лет пятидесяти. Мастер Брандт знал в этом городе (да и не только в этом), всё и обо всех и если он утверждал что-то, значит, это действительно было так.

– Да, действительно, воевать нам есть за что, – произнесла королева, сидевшая положив руки на подлокотники трона. Неглубокое декольте тёмно синего платья открывало не столько грудь, сколько красивое ожерелье на ней и длинную шею, со слегка обвисшей кожей под подбородком. Серо-голубые глаза были серьёзны, губы сжаты в узкую линию, на плечах её скованная золотой пряжкою висела белая мантия, а на голове, поверх красиво уложенных длинных тёмно-русых волос лежала золотая корона, вверху которой шли украшенные драгоценными камнями острые клинья. – Ведь северяне не зависимо от того виновны они в жестоких убийствах или нет вторглись в наши пределы.

– Моя королева, – вновь подал голос Хранитель Печати. – Хотелось бы узнать у барона Хелфорда об обстоятельствах, предшествовавших нападению. Ведь отряды наших сорвиголов довольно длительное время разоряли приграничные земли, и если барон был как-то причастен к этому, то это многое объясняет.

– Но не даёт ответ на главный вопрос, – хлопнув ладонями по подлокотникам, перебила его Элисандра, – что нам делать дальше. Армия не воевала двадцать лет, и пехота её состоит в основном из крестьян поместных землевладельцев, занятых сейчас уборкой урожая. У противника примерно такая же картина, с одним лишь отличием: их войско не так давно прошло сквозь горнило междоусобной войны и является более сплочённым и дисциплинированным чем наше. Барон Хелфорд тяжело ранен и не известно поправится ли вообще. Все кто был, так или иначе причастен к этим нападениям, мертвы, и как же теперь нам решить эту проблему: оставить всё, как есть или идти отвоёвывать отобранную территорию? Что думаете об этом вы, милорды?

У членов королевского совета на поясе висел короткий деревянный меч. Подняв его той или иной стороной, каждый высказывал своё мнение: рукоять означала, нет, поднятое вверх лезвие говорило да. Почти все из явившихся сегодня вельмож высказались за начало военных действий, лишь несколько воздержались от принятия решения, не подняв деревянное «оружие» вовсе.

– Итак, господа, – подвела итог совета Элисандра, зябко кутаясь в плащ, – жребий брошен. Сзывайте рыцарей, пусть идут без ненужного промедления к Вороньему камню; когда армия будет готова, мы нанесём ответный удар.

Вороньим камнем прозвали одиноко стоящую чёрную скалу находящуюся посередине приграничной полосы земель королевства и являвшуюся удобной точкой сбора и дальнейшего продвижения вглубь территории северян. На военном совете будет решено, пойдёт ли войско к Зелёному Долу или начнёт с освобождения Кротовьих Нор. Маховик войны был запущен, и известие о грядущих испытаниях разлеталось по округе из уст в уста, и кто-то шёл записываться добровольцем во вспомогательные отряды, а кто-то старался уехать подальше со своею семьёй.

***

В возвышавшемся над рекою каменном особняке заканчивались последние приготовления к предстоящей встрече экзархов Отвергнутого Бога. Было утро, и солнце, поднимаясь на небо, сквозь три полукруглых окна залило лучами просторную залу с медной треногой посередине, где горела чаша со священным огнём. Находясь в круглой башне, по периметру которой шли двенадцать окон, эта зала весь день имела доступ к свету. На ночь окна закрывались ставнями, но с рассветом открывались вновь.

Вокруг горящей чаши стояло двенадцать кресел, по числу жрецов, верховными из которых считались лишь шесть, хотя только двое из них на самом деле являлись таковыми, остальные же ещё готовились к вступлению в сан. Но таким, было, правило и жрецы, заходя по одному в покинутую слугами залу, занимали свои места. Когда все двенадцать оказались на месте, один из них которому доверили председательствовать на совете взял слово:

– И так братья вот и собрались мы в это трудное время, по зову благочестивого Мельхиора. Пусть же он сам объяснит нам, зачем собрал всех здесь, я же от себя могу только поблагодарить вас, за то, что откликнулись на мой зов. – Двенадцать экзархов представляли разбросанные по королевству и за его пределами церкви Отвергнутого Бога, являвшиеся тайными сообществами людей, не предавших попранное божество и продолживших ему служение, существуя на пожертвования.

– Все вы слышали братья недавнюю историю о целителе, не отрёкшемся веры предков, которого преследовали Элисандра и Первосвященник, обвинив в колдовстве и ереси, но которого предал смерти, наш возлюбленный брат Бальтазар. – Взял слово Мельхиор, верховный жрец, равный по авторитету среди верующих фигуре Бальтазара. Соперничество между ними длилось уже много лет. У каждого теперь нашлись свои последователи и хотя формально они не были в ссоре, разница в трактовке того или иного места священной книги приводила к жарким спорам и всё закончилось в конце концов тем что живя в одном городе они почти перестали, видится и общались между собою через посредников. В глубине души Мельхиор, выходец из бедных кварталов Нижнего города завидовал Бальтазару, волею проведения, родившегося в богатой семье династии потомственных жрецов. Роскошь являлась постоянным спутником Бальтазара и выбор дальнейшей судьбы оказался предопределён: не стать священником он просто не мог. Мельхиор же рос в нищете, страдая от голода и нужды, и добился всего, что имел к пятидесяти годам по воле Бога, собственных способностей, упорства и случая. – И я обвиняю тебя, Бальтазар в убийстве из-за гордыни, дурманящей твой разум. Ты возгордился силой своей и мудростью, приравняв себя к Богу, ведь только тот, кто дал нам жизнь может её и отнять.

– Но разве не сказано в Священных книгах: «Остерегайтесь лжепророков, что придут к вам в овечьей шкуре, а внутри – хищники по сути своей. И дадут они великие знамения и чудеса, чтобы прельстить и избранных. Но пророка того должны вы предать смерти, за то что уговаривал вас отступить от Бога».

– И ещё сказано: «Не судите, да не судимы будете».

– В чём же вина моя, в том, что следую букве закона? Ведь сказано было пророками: «Не уповайте на человека, коего дыхание в ноздрях его, а надейтесь лишь на Господа нашего». Не в том ли причина твоих обвинений, что хочешь ты, просто избавится от меня?

– Никто не спорит, Бальтазар, что мало есть тех, кто знает лучше тебя Священные книги, – усмехнулся Мельхиор в ответ на это. – Но следуя букве закона не обязательно казнить людей не похожих на тебя, лишь потому, что не можешь ты осмыслить причину всей непохожести. И да, ты прав, велик Добрабран и всё королевство его, а только тесно нам в нём с тобою. Беда братьев наших не в гонениях Первосвященника, а в том, что видим мы друг в друге врагов – лишь в единстве наша сила и наше спасение. Но слишком разные мы с тобою, чтобы быть вместе и не смерти я твоей жажду, а справедливости. Я обвиняю тебя, в напрасном убийстве и пусть рассудит нас Братский круг.

– Ничтожны твои обвинения, но в чём-то ты прав. Я соглашусь с твоими словами, предоставив судьбу решению братьев, хотя и не чувствую за собою вины. Но прежде чем вы скажете слово своё, братья, хочу спросить вас, кто думает так, как брат наш Мельхиор?

Экзархи сидели в порядке значимости и самые низшие по рангу первыми поднимали свой посох, что помогал им в дороге и был грозным оружием в умелых руках. Девять из десяти голосовавших жрецов подняли жезл, что означало «Да», лишь Роланд, преданный Бальтазару не сделал этого. Подобное обстоятельство смутило Бальтазара, он считал, что его сторонников больше чем противников, а оказалось, что остался один. Было ли это следствием сговора, подкупа, запугивания или они поступили так от чистого сердца, не одобряя его поступка, уже не имело значения. Опальный жрец остался в меньшинстве, и обида на братьев, что знали его гораздо дольше, чем казнённого им лжепророка, а многие из которых были обязаны если не всем, то многим, кольнула сердце, и он ответил: – Ну что же, раз братья решили, пусть будет так. Я пойду по Кругу.

Это был ритуал, сохранившийся с незапамятных времён, когда человек, которого предавали суду, шёл по кругу сидящих в креслах жрецов, и каждый должен был принять решение, вложив в потемневшую от времени бронзовую чашу Судьбы деревянный кружок определённого цвета. Чёрный цвет означало «виновен», красный – «нет», а круг без окраса говорил, что судья воздерживается от принятия решения.

Взяв чашу, Бальтазар пошёл по кругу. Жетоны были окрашены лишь снизу, их клали бесцветной стороной вверх, в специальные отверстия, соблюдая таинство голосования. В душе его оставалась надежда что, голосуя тайно, братья изменят решение, но когда он достал подставку с лежащими в них фишками и перевернул окрашенной стороной вверх, вставив дощечку в специальные пазы, оказалось что все они чёрного цвета.

– И так, братья сделали выбор, – подвёл итог Мельхиор. Как и тот, кого судили, он не имел права голоса, являясь инициатором в данном вопросе. – Что из этого следует, ты прекрасно знаешь, Бальтазар, потому что сам не раз был на моём месте. Больше ты не жрец и отныне не имеешь права вести проповеди от имени Господа нашего, как и наставлять братьев и быть судьёй в духовных спорах. И каждый из братьев кто увидит тебя за этим, должен хлестать тебя плетью в первый раз, а во второй предать смерти. И отныне и до конца своей жизни ты будешь носить чёрное, в знак того, что больше не брат нам. Из милости нашей и уважения к былым заслугам мы, одиннадцать экзархов Отвергнутого Бога оставляем тебе твоё имя. Да будет так, пусть очиститься круг наш от скверны и нечистого духа.

Бальтазар разделся, сняв белую священную рубаху, которую носил всю жизнь, снимая на короткое время, лишь для того, чтобы одеть другую и теперь ощущал себя совершенно незащищённым, словно отняли у него половину души и сердца. Будучи наиболее преданным его учеником, Роланд взял снятую им одежду и положил на горящий алтарь. Ткань начала тлеть, а потом загорелась и пока не сгорела полностью все стояли, читая молитву и перевязывая при этом пояс.

Бальтазара это уже не касалось. Выйдя нагим из залы, где жрецы совершали молебен по усопшему брату – ведь для них он был уже мёртв – бывший верховный жрец одел лежащий на стуле плащ и, набросив на голову капюшон, вышел из дома. Он шёл не торопясь по выложенной камнем дороге, уходя от дома Мельхиора, когда запыхавшийся Роланд нагнал его:

– Отче, прости меня! Ты сделал меня тем, кто я есть сейчас и я попросту тебя предал, но я не мог иначе. Я не ослушался, когда ты сказал мне стать учеником Валаама и посадить его в твою лодку, но видит Бог, я не хотел его смерти и думал, что ты просто увезёшь его. И когда голосовали против тебя, я высказался в твою поддержку, но когда пришло время ставить эти чёртовые фишки, я увидел, вдруг Валаама и рука сама потянулась к чёрному. Я не люблю Мельхиора, но в том, что церковь наша станет сильнее, когда не будет в ней внутренних распрей, он, пожалуй, прав. Прошу, прости меня Отче!

– Ты поступил правильно, сын мой духовный и я не только не осуждаю, а даже горжусь тобою. Больше тебе не нужны мои наставления, и теперь ты сам можешь идти, наставляя других.

– Что же Вы будете делать дальше, Отче, – спросил Роланд, утирая выступившие слёзы печали и радости.

– Возможно, я поступил жестоко, но уверяю, тот человек был не тем, кем казался тебе. Я верю, крылатое солнце открылось нам неспроста и всё что мне остаётся сделать теперь, это найти настоящего Пророка. – Бальтазар ушёл, тяжело опираясь на посох, и Роланд молча смотрел ему в след, пока старик не скрылся из глаз в изогнутых переулках Верхнего города.

***

Сопровождаемая отрядом рыцарей карета королевы Элисандры, не успев вернуться затемно в Добробран, остановилась на отдых во владениях одного из своих вассалов. Замок лорда Карстона лежал в стороне от дороги, и это место было наполовину постоялым двором, наполовину фермой, в которой покои домочадцев соседствовали с клетями, в которых держали мелких домашних животных.

Наступали трудные времена, и от способности королевы убедить лордов не скупиться на расходы зависела численность войска. Многие из землевладельцев готовы были ссудить ей определённое количество золота, но отправлять на войну своих рыцарей не спешили. Почти всё Элисандре приходилось делать самой, и сейчас она не сидела на месте, собирая армию.

Пожалуй, такого не должно было быть ведь долг присягнувшего на верность трону дворянина и заключается в том, чтобы в случае необходимости выступить без промедления по зову короля. Вот в этом-то и крылась загвоздка. Не воевавшее двадцать лет войско потеряло если не свою боеспособность, то, по крайней мере, мобильность и слаженность действий. Да и многие из баронов, не видели такой уж нужды сражаться за Кротовьи Норы, хозяина которых не особо любили за своенравие, указывая на то, что если бы подобное случилось с ними, Роб Хелфорд ни за что не пришёл бы на помощь.

Объезжая владения вассалов Элисандра корила себя, что упустила из виду этот момент, фактически оставшись без армии. Такое не должно повториться – говорила она себе, не зная впрочем, чем закончится начинающаяся война. В предыдущей удалось победить, заручившись поддержкой южных соседей, уступив половину спорных земель, но теперь предложить им было нечего. Хотя отношения между Добробраном и Ланчестероном были хорошими, вряд-ли местный владыка не воспользуется шансом наложить свою руку на оставшуюся часть. После смерти Салозара он сватался к Элисандре, надеясь женитьбой объединить их земли. Но этот союз был невыгоден ей, ввиду незначительности соседних территорий, расположенных прямоугольным выступом на побережье Азгорского моря, да и сам Арум, невысокий вечно пахнущий потом и бараньим жиром толстяк, словно покрытый шерстью из-за густо растущих на теле волос не нравился женщине. Хотя её чувства и не играли здесь роли.

Принц Арум отказ её воспринял как оскорбление и принял участие в войне с Византием лишь по настоянию своего престарелого отца, тогдашнего владыки, да из-за явной выгодности компании. Теперь же, став хозяином королевства он будет внимательно следить за развитием событий, и для неё было очень важно как можно скорее решить с возвратом Кротовьих Нор. Королева была уверена, что шпионы Арума докладывают ему о происходящем в Добробране и он, словно притаившийся паук ждёт возможности нанести удар, присоединив к своим землям очередной кусок её территории. Как Элисандре хотелось вместо того чтоб воевать с северянами направить легионы Непобедимых на юг, сбросив в море этого жирного недомерка.

Поменяв лошадей и немного отдохнув, она думала уже отправиться дальше, чтобы к рассвету оказаться в Высоком замке и с обеда заняться делами, которых в её отсутствие накопилось немало. Всё приходилось делать самой и вопрос преемственности с таким трудом полученного престола, хотя и не стоял ещё остро, но, тем не менее, задуматься об этом было нужно. Детей у неё не было и уже не будет, с роднёй она порвала много лет назад, под страхом смерти запретив родственникам даже приближаться к Добробрану, а это значило, что взяв чужого ребёнка, ей придётся воспитать его как собственного, сделав будущим королём. Процесс был не одного дня и даже года, поэтому тянуть с этим не стоило.

От мыслей её отвлекло поведение запряжённых друг за другом лошадей. Раздувая ноздри, животные вдруг впали в явное беспокойство, как бывает обычно при близком появлении опасного зверя и конюхам с трудом удавалось держать их на месте. Дорога здесь была весьма оживлённой, хотя лес начинался совсем рядом, крупные хищники давно уже тут не показывались, предпочитая более лёгкую добычу. Небо затянуло тучами, и разглядеть что-либо за освещённым факелами пятном было нельзя, но разносимый ветром запах, лошади почувствовали.

– Да что с вами такое! – кричал конюх, с трудом удерживая на месте беснующихся лошадей. Королева взглянула на стоявшего рядом хозяина фермы, держащего в руке свою знавшую лучшие времена фетровую шляпу, и тот ответил, неопределённо пожав плечами на её невысказанный вопрос:

– Наверно косолапый забрёл или волчья стая бродит в округе.

– Вряд ли волки или даже медведь привели бы коней в такой ужас, этот зверь пострашнее. В любом случае опасаться Вам нечего, моя королева, – произнёс своим скрипучим голосом Мастер Брандт, вглядываясь во мрак. Он почти заслонил её собой, понемногу вытаскивая меч из ножен и, хотя на улице было прохладно, Элисандра видела, как по бритой голове начальника Тайного Ордена бежит, стекая на шею, капелька пота.

Вдруг крупное существо неразличимое во мраке, огромным прыжком преодолев расстояние, оказалось в центре площадки, и кони не слушаясь больше кучера, рванули прочь. Но зверь не обратил на них внимания. Подняв вверх морду он принюхивался к запахам, выискивая тот, что привёл его сюда. Ощетинившись копьями, солдаты взяли зверя в кольцо, но тот сидел в прежней позе. Круг сжимался всё сильнее, воины уже могли разглядеть невиданную раньше тварь, на влажно блестящей коже, которой не было даже намёка на шерсть. Этот монстр походил на огромную обезьяну с волчьей головой, из под верхней челюсти которой выглядывали мощные клыки, размером с нож. Когда до приближающейся стражи осталось лишь несколько шагов, зверь с силой оттолкнувшись от земли, попросту перепрыгнул их, оставив за спиной. Теперь он больше не казался медлительным, через мгновение он был уже рядом с Элисандрой, неосмотрительно оставленной Мастером Брандтом.

Вытянув шею, чудовище всматривалось в черты её лица и, хотя во мраке было сложно что-то увидеть, обострёнными чувствами королева ощущала смрад его дыхания, она могла поклясться, что слышит, как падает из раскрытой пасти на землю слюна и ей казалось, что вот сейчас огромные челюсти сомкнуться на её шее. В этот последний миг своей жизни она не думала ни о чём, не было ужаса, подавляющего волю желанием выжить любой ценой и даже особого страха – она просто смотрела во тьму, видя лишь силуэт нависшей над ней фигуры, да ощущая приторный мускусный запах, исходящий от неё.

Вдруг пасть чудовища раскрылась, Элисандра успела заметить приближающиеся клыки и инстинктивно закрыла глаза, но зверь лишь облизал её лицо шершавым языком. В этот момент Командор вонзил длинный клинок под левую лопатку чудища, но смертельный удар казалось, только разозлил зверя. Восьмифутовый монстр заревел от боли и наотмашь ударил когтистой лапой Мастера Брандта. Тот отлетел в сторону, с трудом снова обретя возможность дышать, и в это время стражники несколько раз попали в зверя из лука, отвлекая на себя. Повернувшись к ним, он принял бой, нанося бьющим его копьями солдатам удары страшной силы. Держащийся за ушибленную грудь Командор, схватив королеву за руку, втащил внутрь деревянной постройки. Он закрыл мощную дверь деревянным засовом, для верности подперев дубовым брусом, и повернулся к Элисандре.

– Мы могли спасти их, – произнесла та, слыша крики боли и ужаса за стеной. Чьё-то тело тяжело ударилось совсем рядом о сложенную из стволов деревьев стену, потом послышался звук раздираемой плоти, предсмертный хрип и в щель под дверью потекла багровой лужей пряно пахнущая кровь.

– Уже нет, моя Королева. Я вогнал клинок по рукоять в сердце этого дьявола; или его сердце, где-то в другом месте, или у него его нет вообще, – печально глядя на свою госпожу ответил Мастер и потребовал неожиданно: – Раздевайтесь.

– Что?

– Королева, если Вы хотите пережить эту ночь, делайте, так как я говорю. Эта тварь чувствует Ваш запах, что бы сбить её со следа нужно избавиться от Ваших вещей.

Женщина стала снимать одежду, складывая на постеленный плащ; ей было жаль дорогого платья, а особенно золотых украшений, но Командор остался неумолим. Вначале он бросил в камин с тлеющей золой охапку сухих веток, а когда пламя разгорелось, зашвырнул туда тюк с одеждой. В это время женщина брезгливо стирала платком со своего лица и шеи остатки слюны облизавшего её страшилища, и с отвращением швырнув платок в пламя камина прошептала: – Ну, здравствуй, сынок.

Покончив с вещами, Мастер Брандт вернулся к стоящей к нему спиной Элисандре и, набрав пригоршню навоза в клетке со свиньями, принялся втирать в её тело. После этого он предложил королеве сделать также и спереди.

– Разве это так необходимо? – нерешительно спросила та; брезгливо макнув палец в кучу дерьма она провела тонкую линию сначала по одной щеке, потом по другой. Отрицательно покачав головой Мастер, зачерпнув ладонью зловонную субстанцию, принялся мазать ею тело женщины.

– Если Вы намереваетесь, остаток жизни провести с этой тварью, то можете оставаться, я же собираюсь убраться отсюда как можно быстрее. Поверьте, защищать Вас больше некому, – шум сражения стих, лишь были слышны мощные удары в стену, закрытые ставнями окна и дверь. Чудовище пробовало их на прочность, но даже ему, обладающему огромной силой, сложенный из брёвен сруб оказался не по зубам. Разъярённый монстр заскочил на крышу, намереваясь проникнуть внутрь через дымоход, но был слишком крупным для этого и тогда принялся своим весом крушить черепицу и надо сказать в этом преуспел, но вместо того чтобы продолжить начатое, вдруг спрыгнул вниз и покружив ещё какое-то время вокруг исчез.

– Он больше не чувствует Вас, а это значит, пора уходить, – прошептал на ухо Элисандре Командор и спросил, указывая клинком меча на сидящего в глубине здания, молча смотревшего на них фермера. – Что прикажете делать с ним?

– Решайте сами, – тихо ответила королева, направляясь к подпёртой брусом двери, но Бенджамин схватив её за руку, потащил к чёрному ходу в противоположной стене. Было прохладно, и королева заметно дрожала от холода и пережитого потрясения. Желая согреть и скрыть наготу, Мастер накрыл её своим плащом, шепнув чуть слышно: – Ждите здесь.

Подойдя к всё также неподвижно сидевшему фермеру, со ставшим заметным вблизи расплывшимся пятном на промежности, он отточенным движением проткнул его левую грудь мечом и, опустив ладонь на лицо закрыл белёсые, словно выцветшие от времени глаза: – Упокойся с миром.

Подняв мертвеца на плечо, Командор вернулся к Элисандре, а затем, оседлав трёх испуганно храпевших в стойлах крестьянских лошадок, вывел их на улицу. Помогая своей госпоже, забраться на гнедую кобылу он спросил между делом: – Вы назвали себя матерью этого монстра?

Слуху Мастера можно было лишь позавидовать, и королева ответила, не глядя в его проницательные глаза: – Я разберусь с этим, Бенджамин, но вначале нужно выйти победителем из навязанной нам войны.

Рассвет разбавил молоком ночные сумерки, и когда заря уже вставала над горизонтом, два всадника ведя в поводу лошадь, с переброшенным через круп грузом показались у городской заставы.

– Пароль! – окликнул их стоящий на часах стражник, поворачивая в их сторону наконечник копья.

– Сова, – произнёс Командор, на что солдат, совсем ещё юноша возразил, не уходя с их пути, но и не поднимая тревоги висевшим рядом с ним небольшим колоколом:

– Пароль неверный.

– Да как неверный, чёрт бы тебя побрал! Я же сам его придумал вчера.

– Позавчера Мастер, вчера был «Ворон».

– Сова, ворон – ты меня с ума сведёшь своими вопросами. Раз узнал, то почему не впускаешь?

– Я узнал не Вас, а ваш голос, а не пускаю потому, что пароль неправильный.

– Чёрте что, будь ты не ладен! – выругался Бенджамин Брандт, вдруг выйдя из себя. Вообще-то он не позволял себе повышать голос на подчинённых и в более сложных ситуациях, но видно потеря дюжины солдат, разорванных чудовищем и последовавшее за тем ночное бегство, выбили его из колеи. – Так позови своего командира и пусть тот откроет проклятые ворота, если Командор тайного Ордена для тебя не указ!

– Открывай Людвиг, немедленно или я тебя собственноручно четвертую, – прошипел ему на ухо появившийся начальник стражи, узнав не только Мастера Брандта, но и его спутницу, уже успевшую умыться в ручье неподалёку и хоть как-то привести себя в порядок.

***

Известие о начале войны пронеслось по бывшим пяти королевствам. Глашатаи на базарных площадях зачитывали королевский указ о не действии больше мирного договора между Севером и Югом, призывая горожан идти в королевское войско, а людей зажиточных делать пожертвования на военные нужды.

Постепенно стягивая легионы к границе, в Зелёном Доле через сеть лазутчиков внимательно следили за происходящим на вражеской стороне, и как только армия Элисандры пришла в движение, в королевском дворце собрался военный совет.

По старой привычке опёршись о борт огромного стола, с выставленными фигурками воинов на большой карте, Маршалл Райт долго мрачно разглядывал её, а потом произнёс, взглянув на Рей Гарда:

– Элисандра двинет своё войско от Вороньего камня вдоль Ливенхолла. Этим она убьёт сразу двух зайцев, а возможно даже трёх: перережет снабжение провинций, Кротовьи Норы окажутся под угрозой окружения и это кратчайший путь к Зелёному Долу.

– Неужели она всерьёз думает взять в осаду город? – удивлённо спросил король, на что Маршал лишь пожал плечами.

– Возможно, она рассчитывает на то, что ощутив слабость власти провинции взбунтуются. Но она опоздала, сейчас там нет силы, способной бросить вызов, даже при помощи столь могущественного союзника, – заметил Великий Канцлер. После битвы в долине Ливенхолла отношение Маршалла к Сириусу изменилось, если он и не воспринимал его как равного себе в военном деле, то больше не возражал против присутствия на советах. И хотя здесь присутствовало немало военачальников, живо обсуждавших ситуацию до прихода короля, при нём говорил только, сир Сайман.

– И что предлагает Совет? – задал новый вопрос Рей Гард, ответив склонённой головой на реплику друга, в знак того, что он принял его слова к сведению.

– Не ждать пока их орды вторгнуться на нашу землю, а встретить на ничейной земле. За Вороньим камнем начинаются обширные низины, весной и осенью их часто подтапливает в разлив и от обильных осадков, но сейчас лето и земля там тверда. Вот здесь мы и примем бой.

– Разумно ли это? Их армия не слабее нашей и что будет, если мы потерпим поражение? Дорога во внешний мир закрыта территорией Добробрана, и помощи ждать неоткуда даже в том случае, если наш единственный союзник, княжество Роз решит прийти нам на помощь. Не лучше ли дать им разделиться на части и разбить по-отдельности, пользуясь знанием местности и поддержкой народа? – возразил ему король, меняя расположение деревянных «войск». Переставив фигурки пеших и конных воинов на новые позиции в трёх разных частях карты, он, имитируя встречные удары солдатиков с пятиконечной звездой на щитах, свалил их.

– Поздравляю, Ваше Величество, Вы только что разгромили легионы «Непобедимых», – непочтительно «похвалил» его Маршал Райт. – Жаль, что в жизни это сделать будет намного сложнее.

– Так Вы возражаете против этого?

– Возражаю, так как считаю затею никудышней. При всём уважении к Вам. Уклоняясь от решающей битвы, мы отдаём инициативу в руки южан вместе с обширными территориями своих земель, уповая на контратаки и поддержку черни. Но неизвестно кого поддержат в бывших владениях мятежных принцев, и уж тем более за нас не выступят жители Кротовьих Нор. И почему Вы решили, что мы обязательно проиграем? Пусть костяк Вашей армии не так велик, как хотелось и многие воины лишь недавно взяли в руки оружие, но у Элисандры дела обстоят ещё хуже. Говорить о преимуществе армии Юга, значит изначально готовиться к поражению. Всё будет зависеть от храбрости воинов, умения полководцев, и воли Богов.

– Если Вы настаиваете на одной битве, значит, так тому и быть, – упавшим голосом подвёл итог совета Рей Гард. Он пытался, скрыв свои чувства придать голосу твёрдость, но так и не смог и это ещё больше расстроило молодого короля. – Прикажите войскам выдвигаться навстречу неприятелю, и когда придёт время, мы сразимся.

– Значит ли это, Ваше Величество, что Вы лично возглавите поход? – с почтением задал вопрос Великий Канцлер, на который король тут же в сердцах воскликнул: – Что толку сидеть здесь! Придётся мне расхлёбывать кашу, которую Вы заварили, отняв Кротовьи Норы, раньше никогда не принадлежавшие ни одному из моих предков.

– Я заварил эту кашу, потому что того требовали государственные интересы. Барон Хелфорд пригрел в родовом гнезде стаю стервятников, разорявших приграничные территории, безосновательным обвинением Ваших подданных в жестоких убийствах покрывая насилие. Кротовьи Норы теперь наши новые владения и мы сразимся за них, когда потребуется, – решение было принято и военачальники Рей Гарда, прощаясь с ним, начали расходиться. Люций верховный жрец и первосвященник храма Семи Богов тоже присутствовал здесь. Теперь ни одно важное событие в жизни королевства не проходило без участия Ордена жрецов, определявших после принесённой жертвы угодно оно Небу или нет, а сам старик стал очень влиятельным человеком, по сути, третьим во властной иерархии и даже своенравный Маршал вынужден был молча терпеть его присутствие. Рей Гард выполнил обещание, пожертвовав обширные наделы земли, но материальное благополучие Ордена никак не отразилось на Первосвященнике, он остался всё тем же аскетом, укрощавшим плоть постом, а душу молитвой и внешний вид его практически не изменился со времени коронации.

– Послушайте Люций, – остановил Рей Гард степенно шедшего к выходу жреца; последние люди покинули залу, и слуги, собрав фигурки, сворачивали больше ненужную карту. – Помнится, Вы говорили, что для королевства начинаются благословенные времена, но вряд ли новую войну можно назвать так.

– Войны не будет, Ваше Величество, – остановившись, с достоинством ответил жрец со смиренным полупоклоном.

– Как не будет, – изумлённо воскликнул король, а более сдержанный в чувствах Сириус лишь удивлённо взглянул на него, – когда она уже идёт, и может быть завтра, тысячи воинов погибнут на поле боя.

– Войны не будет, – всё так же тихо повторил старик. – Она не угодна небу и Боги не допустят её.

– Ты либо болен, либо безумен: полчища Элисандры стоят на границе, утром мы двинемся ей на встречу и либо разобьём её легионы, либо падём, не посрамив чести, – вступил в разговор Канцлер.

– Не будет ни того, ни другого, а безумцы вы, раз думаете, что можете навязывать волю Небу. Ни один воин не погибнет в ближайшие дни на поле сражения.

– Может быть, ты ошибся, жрец и что-то напутал, принося жертву, или неправильно истолковал знамения, – начиная, злится на упрямство Первосвященника, произнёс Рей Гард.

– Я могу ошибиться, но Боги нет. Только проклятый не слышит того, что говорит ему небо. Осторожнее, милорды, Боги милостивы, но лучше не испытывать их терпение, – закончив, Люций почтительно поклонился им, сложив руки на животе и развернувшись вышел, не ожидая позволения.

***

– Ты не знаешь, кем он был? – спросил Людвиг, проявивший бдительность стражник у городских ворот, когда тело покойного фермера было предано земле.

– И знать не хочу, но одно мне известно доподлинно: если бы ты тогда не стал пререкаться с Командором, мы бы сейчас не оказались в этом дерьме, а попивали эль в таверне, – огрызнулся напарник, очищая лопату от комьев налипшей грязи, скептически глядя как тот тянет по траве тяжеленный камень. – Напрасно ты это затеял. Или ты думаешь, что покойник вылезет из могилы?

– Чем потешаться, лучше бы помог. Не по совести это, лишить человека не только жизни, но и памяти.

– Нет уж, сам надрывайся, раз тебе так хочется. В конце концов, это ведь ты затеял всё это, да к тому же снова начинаешь лезть ни в свои дела, – товарищ накинул капюшон, недовольно глядя на чёрные тучи, кружившие над ними, из которых уже срывались холодные мелкие капли. Начинающийся дождь обещал, нескоро закончится и поэтому ему хотелось убраться отсюда как можно скорее. Уложив камень на только что засыпанную могилу Людвиг воткнул рядом с ним суковатую палку и, посчитав миссию выполненной вскочил в седло; больше задерживаться здесь было незачем. С притороченным к крупу третьей лошади шанцевым инструментом всадники покинули затерянную в лесу поляну, лишь только торчащая из земли палка напоминала о том, что здесь покоится крестьянин, невольно увидевший то, чего видеть ему не стоило.

Дождик шёл и шёл, он не был похож на мощный, но скоротечный летний ливень, скорее на осенний способный идти днями и даже неделями обложной дождь. Когда же на третий день осадки всё-таки прекратились и, сквозь прореху облаков показалась пошедшая на убыль луна, заметно просевшая над погребеньем земля, зашевелилась, а заменявший обелиск кусок ветки вдруг зашатавшись, упал. Лежащий поперёк могилы камень заворочался, понемногу отползая в сторону и лишь когда больше ничего не преграждало пути, снаружи вначале показалась грязная кисть руки, а затем из под земли вылезло напуганное бледнокожее существо, когда-то бывшее окрестным фермером.

Существо долго оглядывалось по сторонам, а потом принялось жадно пить воду из собравшейся лужи. Утолив жажду, оно задрало вверх голову, принюхиваясь к доносимым порывами ветра запахам, затем вдруг завыло, но не волчьим протяжным воем, а каким-то придушенным: – А-ы-ы-ы…

Уже не человек, но ещё мало похожее на зверя нечто шло в выбранном им направлении; оно то поднималось на холм, то взбиралось на дерево, вглядываясь в округу, но вскоре, необходимость в этом отпала. Оживший крестьянин слишком хорошо знал эти места и по мере приближения к дому двигался всё уверенней и быстрей.

Прекратившийся было дождь, начался снова, но существо, по-видимому, это не волновало, как казалось, не ощущало оно и холода. Лишь на ходу поднимало вверх голову, открывая рот с наполовину сгнившими зубами, ловя срывающиеся с неба капли. Выбравшийся из могилы покойник шёл на двух ногах, иногда опускаясь на четвереньки – человеческое в нём неохотно уступало место своему новому положению. Но вот чаща кончилась, и взору его предстали обгоревшие руины сожжённой фермы, ставшей погребальным костром для погибших в ней солдат. Дождь почти потушил пепелище, лишь кое-где в глубине построек ещё вился дымок.

Недавний хозяин здешних мест замер, он снова принюхивался, пытаясь отыскать в смраде пожарища волновавший его запах. Промокшие брёвна горели неохотно, зато крыша выгорела полностью, и над остывающими камнями печи зияло скрытое тучами небо. Разутое своими могильщиками нечто скулило, наступая босыми ногами на горячие угли. Здесь запах стал сильнее и, цепляясь за угасающий разум, фермер, схватив лопату, принялся выгребать из камина золу с обломками нападавших досок и остатки не до конца сгоревшей одежды королевы, в которую оказалась, замотана почти не пострадавшая в огне маленькая шкатулка из железного дерева.

Раскрыв её, человекоподобное существо увидело драгоценности, что Элисандра перед бегством сняла с себя. Но не красота ювелирных изделий лучших мастеров Серединного Мира поразила бывшего земледельца – его завораживал исходящий от них запах. Отгоревшая балка перекрытия вдруг с грохотом рухнула совсем рядом и фермер, прижав шкатулку к себе, как самое ценное своё сокровище, временами переходя на бег, быстро пошёл к опушке видневшегося неподалёку леса, словно нависшего над отвоёванным у чащи клочком обработанной земли.

***

Делившая надвое королевство Севера долина Ливенхол, граничившая в южной части с Добробраном, сужалась в своём начале, зажатая с обеих сторон горными кручами отрогов Скалистых холмов, а дальше расширялась до обычных размеров по всей своей длине. Это место, прозванное Бутылочным Горлом, было единственной дорогой от Вороньего камня к Зелёному Долу и войско Рей Гарда, стало здесь лагерем, ожидая подхода неприятеля. Передовые отряды южан уже давно были здесь, но опасаясь разгрома, избегали сражения. Наконец, когда армия Добробрана накопила достаточно сил, подтянув тылы, легионы Непобедимых выстроились в боевом порядке для решающей битвы. Все дни до этого стояла ясная жаркая погода, характерная для второй половины лета, но в то утро набежавшие облака затянули небо, и оно потемнело, собираясь пролиться обильным дождём.

Это была ничейная земля; здесь не пасли скот, не выращивали хлеб, и ковыльные травы привольно росли в половину человеческого роста. Но теперь самые мощные армии этой части Серединного Мира готовились густо полить её кровью, а над местом скорой битвы кружили голодные грифы, ожидая поживу. Две линии стоящих друг против друга воинов разделяло расстояние выпущенной стрелы, время шло, капли дождя срываясь с неба падали на закованных в броню рыцарей и пеших ландскнехтов. Наконец строй расступился, пропуская конного воина на кобыле пегой масти. Гарцуя, рыцарь промчался вдоль ровной линии опустивших на землю щиты солдат и они, потрясая копьями, приветствовали его одобрительным рёвом. То была давняя традиция, и не каждый находил в себе смелость бросить вызов судьбе.

На противоположной стороне по правому флангу стена сомкнутых щитов северян дрогнула, выпуская своего бойца. Это был настоящий гигант в чёрных доспехах, на под стать ему огромном рыжем жеребце в зелёной попоне с родовым гербом хозяина. Доскакав до середины своих позиций, под подбадривающее бряцанье мечей о щиты он остановился и, отсалютовав королю, поднятым вверх копьём, опустил забрало, готовясь к поединку.

Его противник поступил так же и чуть промедлив начал разбег. Оба рыцаря неслись навстречу друг другу, целясь копьями длиною в четыре с половиной ярда в середину туловища неприятеля, и их кони огромными скачками стремительно сокращали расстояние. На поле всё разом стихло, был слышен лишь топот копыт приближающихся к середине лошадей, серая кобыла оказалась на удивление резвой и почти наверстала упущенное. И вдруг когда расстояние сократилось настолько, что казалось ещё мгновение, и наконечники копий сойдутся с металлом брони, небеса разверзлись.

Вначале ослепительно сверкнула молния, ударив в то место, где рыцари сошлись в смертельном поединке, а потом грянул немыслимой силы гром, сотрясая не только небо, но и землю. Тяжёлые капли дождя барабанили по металлу доспех и истосковавшейся по влаге земле, а от затянувших небо туч сделалось темно. Обе армии неподвижно стояли, глядя на дымящиеся трупы сражённых небесным огнём конников. Время шло, дождь лил, не переставая, но потрясённые случившимся воины казалось, не замечали его.

В этой низинной долине не было холмов, и для обзора Рей Гард приказал соорудить смотровую площадку, с которой он собирался руководить сражением. Крытая навесом вышка сейчас была единственным сухим местом и полководцы, не зная, что делать дальше ожидали приказа от своего суверена, но он тоже молчал.

– Нужно было взять с собой Люция. Чего хотят от нас Боги? – наконец произнёс молодой король и добавил со злостью, срывая раздражение на отсутствующем первосвященнике: – Ну что за человек! Когда он нужен, его никогда нет рядом. Только и может, что говорить загадками. Вот что теперь делать?

– Ничего Ваше Величество. Боги всё определили за нас, и нам остаётся только ждать их решения, – ответил Сириус, на что король тут же заметил ворчливо: – Общение со жрецом сказывается на тебе, и сам ты уже начинаешь говорить малопонятные вещи. Вот что мне теперь делать, начинать битву или нет?

– Смотрите, всадники! – крикнул слуга и почти спустившийся с вышки король тут же вернулся на место, тревожно спросив: – Элисандра пошла в атаку?

– Нет, Ваше Величество, – произнёс молчавший всё это время Маршал, – пришло время заключить новый договор.

Три всадника, два закованных в броню рыцаря и ехавшая чуть впереди женщина, в белой мантии, спадавшей с её плеч на круп коня, отделившись от линии боевых порядков, почти доехали до середины лежащего между армиями поля, оставив чуть в стороне всё ещё дымящиеся тела воинов и их лошадей. Рей Гард, Сириус и следовавший за ними сир Молчаливый, вскоре подъехали к ним, остановившись в нескольких ярдах.

– Королева Элисандра? Не думал увидеть Вас на поле боя, – вместо приветствия произнёс Рей Гард, разглядывая вершительницу судеб соседней сраны, которую до этого прежде не видел.

– Отчего же? Знаете ли Вы что из всего огромного количества войн происходивших в мире, в большинстве случаев их начинали именно королевы? Я приехала сюда говорить о делах государства и присутствие ваших слуг при разговоре мне кажется неуместным.

– Вы хотели, наверное, обидеть меня Ваше Величество, но на самом деле лишь оказали большую честь: служить государю, что может быть почётней? – ответил на это Сириус.

– Королева, Великий Канцлер мой советник и единомышленник и от него у меня нет секретов, а его слуга когда-то лишился своего языка и ничего не расскажет, даже если бы очень захотел.

– Ваши слова как листья, летящие с дерева: их так много, что за ними невидно голого ствола. Значит ли это, что без своего канцлера Вы не можете принять ни одного решения?

– Судьба страны слишком серьёзное дело и лучше посоветоваться, чем сделать опрометчивый шаг, тем более что я только в начале пути на государственном поприще. Если Вам есть что сказать нам, то начинайте.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. То, что произошло сегодня, является знамением, описанным в древних рунах. Жрица, к которой я обратилась за толкованием, сказала, что война между севером и югом не угодна Непорочной Деве, – произнесла Элисандра не глядя в сторону груды тел. – Но и оставить безнаказанным нападение на Кротовьи Норы я тоже не могу. Так что же нам делать: вести не угодную Небу войну или начинать переговоры?

– Чего хотите Вы?

– Я хочу, что бы ваши войска немедленно убрались с территории барона Хелфорда, возместив причинённые ему убытки.

– Это невозможно королева, – взял слово Великий Канцлер. – Барон Хелфорд приютил в своём замке разбойников, разорявших пограничные земли, и теперь его бывшие владения присоединены к королевству Севера, в виде контрибуции. Поступить по-другому мы просто не могли.

– Вы могли обратиться ко мне, и я бы наказала барона как его королева, но вторгаться в мои владения не имели права.

– Как король Севера, я не имел права смотреть на разорение своих земель и убийство подданных. Обвинения северян в жестоких убийствах на вашей территории беспочвенны и не имеют к нам отношения, – вновь вступил в разговор Рей Гард. – Поэтому хватит об этом.

– Нет, не хватит, – холодно ответила Элисандра, придерживая за поводья беспокойно перебирающую ногами лошадь. Её спутники грозно возвышались на своих огромных боевых скакунах закованными в броню изваяниями и не произносили ни слова. – Если вы не принимаете моё условие, значит говорить нам больше не о чем. Может эта война и не угодна Богине, но зато никто не скажет теперь, что я не сделала всё, что могла. Тот, кто останется сегодня в живых запомнит это, – развернув лошадь, она хотела было уехать, но Рей Гард окликнул её:

– Эмоции удел простолюдинов, но не особ королевской крови, в этом наше с вами отличие. Вернитесь, Элисандра, и мы обсудим взаимовыгодные условия решения проблемы.

– Если в моих жилах не течёт дрянная кровь это не значит, что я плохая королева. Вы оскорбили меня, и будь я мужчиной, то вызвала бы Вас на поединок. Проявляя великодушие на первый раз, я Вас прощаю, но если Вы и дальше будете разговаривать со мной в таком тоне, то мы точно ни о чём не договоримся, – гневно произнесла Элисандра, возвращаясь на место; было заметно, что щёки её, запылав румянцем стали одного цвета со львом на попоне. – Вы первыми сделали недружественный шаг по отношению к Добробрану, закрыв границы.

– Ещё бы нам не сделать этого, ведь дьявол поселился в ваших землях, – вновь вступил в разговор канцлер.

– Ерунда, закрытыми границами зверя не остановить.

– Этот зверь ходит на двух ногах, и пока смерть не выходит за пределы Добробрана, а это значит, что наша позиция правильная.

– Это не значит ровным счётом ничего: зверь сегодня здесь, а завтра может быть в любом другом месте, – презрительно отмахнулась от его слов женщина. – Но обсуждать сейчас я буду только освобождение Кротовьих Нор и всех земель барона.

– Ну что же, мы согласны на это, – сказал ей король, а Сириус, воспользовавшись паузой, тут же добавил: – Но не сразу. В течение пяти лет Кротовьи Норы останутся под нашим управлением, потом мы уйдём, но это не значит, что бывший хозяин будет нежеланным гостем. Пусть приезжает, может даже жить, если захочет в своих покоях, но владеть его замком всё это время будем мы.

– Отчего же так долго? Да, от действий этих юнцов северяне понесли какой-то урон, но он несравним с убытками от захвата угодий барона, – с плохо скрытой злостью спросила Элисандра, и Рей Гард удивлённо посмотрел на своего друга. Это был его чистый экспромт и ни о чём таком разговора не было, как впрочем, и об освобождении замка.

– Пять лет небольшой срок, но он даст возможность убедиться в том, что южане держат слово. Урожай с полей барона мы поделим; к сожалению, климат у нас суров и земля не так плодородна, как ваша, а нам ещё нужно кормить гарнизон. И это ещё не всё, королева. Больше никто не будет брать мзду с северян за пользование дорогами в Кротовьих Норах, и облагать налогом товар наших купцов, а в самом замке они смогут находиться столько времени сколько пожелают.

– Это всё? – с трудом сдерживая гнев, спросила Элисандра. – А если я откажусь, тогда что, война?

– Вы не откажетесь. Это предложение позволит нам обоим остаться при своих интересах и сохранить лицо. Соглашайтесь, дурной мир лучше хорошей войны. Скоро наши послы прибудут в Добробран для составления нового договора.

– Я ещё ничего не решила, – ответила канцлеру женщина. – У меня к вам есть и встречное требование. Вы укрываете опасную преступницу, когда-то пытавшуюся отнять у меня трон и которая, как я думала, давно мертва. Но недавно она появилась в Кротовьих Норах в компании Великого Канцлера Севера, и я требую её выдачи. Когда послы приедут в Добробран пусть они привезут и её. Живой или мёртвой. В противном случае договор подписан не будет.

– Что за бред! – возмущённо воскликнул Канцлер. – Кто сказал вам такое? Я руководил штурмом замка, но никаких женщин со мною рядом не было. Да, я слышал об этой особе, но не имею к ней ни малейшего отношения. Вообще-то я думал, что страница истории вашего восхождения на престол давно перевёрнута.

– Браво, – с едкой улыбкой на вытянувшихся в линию губах Элисандра похлопала в ладоши. – Когда Вас вышвырнут из дворца, сможете зарабатывать себе на жизнь в бродячем цирке, но меня Вы не проведёте. Роб Хелфорд видел вас своими глазами, и не просто видел, а разговаривал с этой мерзавкой, до сих пор желающей моей смерти, до такой степени, что даже сошлась с дьяволом.

– Не говорите загадками. Если барон видел Сириуса с нею, то пусть скажет об этом сам. Только причём здесь дьявол? – удивлённо произнёс молодой король.

– К сожалению больше барон ничего рассказать не сможет. Он умер от нанесённой вашими солдатами раны три дня назад, но перед смертью поведал мне об этом.

– Мой лекарь осмотрел его рану, и она не была смертельной, – заметил на это Сириус.

– Ваш лекарь ни на что не способный шарлатан, раз не увидел угрозы. Хотя, может это и к лучшему: не нужные слухи в это трудное время будут только вредить. Знаете вы или нет, милорды, но не так давно на меня напал кровожадный монстр. Я видела его своими глазами, и поверьте ничего ужаснее на свете, пожалуй, не существует. Может быть где-то там, в Окаянных землях за Высокой грядой и есть что-то подобное, но не здесь. Поначалу я думала, что это Ваши проделки, не знаю уж только, как это у Вас получилось приручить исчадие ада, – указательный палец женщины смотрел на Великого Канцлера, а разговор теперь пошёл только между ними двумя. – Но после знамения всевидящей Девы, не допустившей войны, я склоняюсь к мысли, что это дел рук вечной принцессы.

– Почему же чудовище не убило Вас? По-моему, Вы первая кому удалось остаться в живых после встречи с ним! – изумлённо воскликнул Рей Гард.

– Одиннадцать лучших воинов, неполная дюжина отчаянных храбрецов, не задумываясь, ради меня пожертвовали своей жизнью. Но это страшилище, оно лишь слуга и дело ни в нём, а в этой чёртовой девчонке, которая всё никак не успокоиться даже по прошествии двух десятков лет. Я слышала о ней сегодняшней много ужасных вещей, но не думала, что она способна зайти так далеко.

– Королева, давайте сделаем так. Я лично во всём разберусь, и если эта особа действительно прячется где-то на нашей земле, то будьте уверены, мои слуги найдут её и выдадут Вам.

– И Вы туда же, – вздохнула Элисандра, разворачивая лошадь. – Тоже примеряете на себя шутовской колпак? Всё приходится делать самой. Поверьте, рано или поздно я доберусь до неё и война в этом случае не самый плохой вариант.

Неспешной рысью королева Добробрана возвращалась к боевым порядкам своей армии. Дождь закончился, порывы ветра немного разогнали облака, и солнечные лучи сквозь образовавшиеся дыры лежали золочёным нимбом на её плечах.

– Вы действительно собирались начать войну, моя Королева даже после исполнившегося пророчества? – почтительно задал вопрос Командор Тайного Ордена, когда Элисандра поравнялась с ним.

– Предсказанием больше, предсказанием меньше – на то оно и пророчество чтобы сбываться, а так, только зря измаранный пергамен. Если Вам будет от этого легче, Бенджамин, считайте, что я блефовала.

– И что Вы на это скажете милорд? – возвращаясь к войскам, спросил канцлера Рей Гард, на что тот, помедлив, ответил: – А что тут скажешь? По-моему, мы упустили прекрасную возможность если и не пленить Элисандру, то, по крайней мере, прекратить её земное существование, надолго решив проблему южных границ. А теперь я даже не знаю, как она себя поведёт.

– А на счёт её рассказа о встрече с монстром?

– Всё может быть, Ваше Величество, но в одном заверяю Вас: ник-то из известных мне людей не способен подчинить себе преисподнюю.

– У меня из головы не идёт сейчас другое. Честно говоря, я всегда с недоверием относился к Люцию с его братией, но ведь то, что он сказал нам во дворце, полностью сбылось. А это значит, что Первосвященник действительно как то связан с Богами.

– Или с дьяволом, – заметил на это Сириус. – И не спешите осыпать его за это дарами. В одной книге я как-то прочёл примерно такие слова: если хочешь достичь богатства и власти придумай свою веру, а всё остальное твоя паства сделает за тебя. Будем считать, что наш прозорливый друг отработал лишь часть ранее полученных привилегий.

Несмотря на сбывшееся пророчество, вдовствующая королева не спешила отводить войска и выстроенные в две линии боевые порядки продолжали тревожное ожидание. Время шло, вечер накрыл ложбину тенью, а ночь затем и вовсе скрыла её с глаз, а когда утром с лучами взошедшего солнца тьма рассеялась, от Непобедимых легионов Добробрана не осталось следа.

***

Элисандра возвращалась домой. Пусть не было кровавого побоища, победа в котором навсегда увековечила бы твоё имя, не было богатых трофеев и уныло бредущих длинными колонами пленных, но при вмешательстве Непорочной Девы мир снова воцарился на земле королевства. Сражённый молнией рыцарь оказался той единственной жертвой, которую взяла с них Всемилостивейшая Дева-Мать, оставались ещё Кротовьи Норы, но королева была уверена, что пройдоха канцлер сдержит данное ей слово. Скоро приедут послы и после того, как все условия будут обговорены, на что возможно уйдёт не один день, можно будет подписывать новый договор о мире.

Походным маршем войско двигалось следом за её кортежем. По пути от него откалывались отряды присоединившихся лордов, уходивших в свои земли заниматься собственными делами, но всё же добрая половина его пройдёт по Добробрану парадным строем в блеске доспехов и той сокрушающей мощи, что олицетворяла собой её армия. Это была странная война и честно говоря она совсем не чувствовала себя победителем. Появилось облегчение от переставшей существовать главной проблемы, но радости в её душе не было. Оставалось какое-то двойственное чувство, портившее настроение, и Элисандра уже почти жалела, что отвела войска. Женщина ничего не имела против солдат северян, но гадёнышу канцлеру она бы лично вырвала его лживый язык.

Меняя лошадей на постоялых дворах, королевский кортеж мчался к столице и по мере приближения к городу ей всё чаще попадались на глаза толпы приветствующих её людей, толи согнанных окрестными лордами, толи пришедшими добровольно, что бы увидеть её. Несмотря на испортившееся с утра настроение, может от тревожившей головной боли, а возможно просто от надвигающейся старости, королева мило улыбалась сквозь окно кареты встречавшей её толпе, посылавшей воздушные поцелуи и бросавших цветы под ноги трусивших рысью лошадей в знак беззаветной любви. Любила ли она своих подданных, как любит детей мать? По крайней мере, она о них заботилась, словно пастух собирающий стадо из тучных и здоровых овец.

А ведь когда-то она была одной из этих наивных овечек и ничто, казалось, не предвещало такого стремительного взлёта. Её мать, словно крольчиха, рожала через год по ребёнку, от мужчин, которые не только не были её мужьями, но о которых она не знала зачастую ничего кроме имени. Чем бы это закончилось, Элисандра не представляла, ведь денег у них не было ни на еду, ни на лечение вечно болевших братьев и сестёр, но во время очередных родов мать умерла, родив напоследок сморщенное окровавленное существо, из которого вопреки всему выросла будущая королева.

Кто назвал её Сандрой, осталось тайной, разгадывать которую у неё не было желания. Наверное, просто среди девочек уже были и Мэри, и Анны. Одна из старших сестёр, Милена, попала в услужение к престарелой леди Саманте Пфайфер, богатой одинокой женщине. Матрона имела скверный характер и прислуга подолгу не задерживалась в её доме, но к девочке относилась хорошо, разрешив брать с собой и младшую сестру. Иногда она сажала Сандру к себе на колени, рассказывая о балах и рыцарских турнирах, о далёких странах в которых побывала или просто знала из книг. В этих рассказах быль смешалась с небылью, юные леди были ослепительно прекрасны и добры, а рыцари отважны и преданы своему государю.

Пожалуй, неожиданно даже для самой себя леди Пфайфер прониклась почти материнской любовью к «бедной крошке» и хотя особо не баловала, возможно, от скуки решила заняться её воспитанием. Нормы этикета, хорошие манеры, правильность осанки и речи буквально вдалбливались в юную головку. Миледи, сидя у камина с бокалом вина слушала, как Сандра читает стихи, и если чтение ей нравилось, она одаривала девочку сладостями, а если нет, тогда отрицательно качала седой головою, пренебрежительно цокая языком.

Время, проведённое в доме мадам, оказалось полезным для малышки, была лишь одна досадная малость: после зубрёжки стихов и последующей их декламации перед своим единственным слушателем, от поэзии будущую королеву отвернуло навсегда. Как бы в дальнейшем сложилась судьба Элисандры, знают разве что Боги, но со временем роль заботливой матери наскучила пожилой женщине и она взяла себе новую служанку, вычеркнув девочку из своей жизни. Одарив на прощанье несколькими платьями, кое-какой бижутерией и парой ещё вполне приличных туфель. Но той нелегко было расстаться с бередящими душу фантазиями о королевских дворцах и юных принцессах. Она поклялась себе, что когда-нибудь тоже будет жить во дворце.

Сандра бросила дом, сумев добраться до небольшого городка, тогда казавшегося ей огромным, поселившись у материной сестры. Тётка не особо обрадовалась её появлению – от порченной яблони стоит ждать гнилых плодов, но крыши над головой не лишила, да девочка старалась не досаждать родственникам. С утра она уходила из дома, и, надев лучшее платье, из которого уже безнадёжно выросла, слонялась по городу, прося милостыню в людных местах, рассказывая прохожим слезливые истории о своём знатном происхождении. В доказательство родовитости она читала стихи, то наизусть – потому-что просто не могла их забыть – то из украденной у леди Пфайфер книги. Попрошайничество приносило определённый доход, пусть небольшой, но позволявший не клянчить денег у родственников.

Всё шло неплохо, до одного дня, когда кузены, в компании дворовых мальчишек дразня самозванкой, закидали её куриными яйцами. Им не было до неё дела, и они посмеялись над ней забавы ради, но этот эпизод, поставивший крест на заработках, волею случая дал толчок дальнейшей судьбе. Остановившаяся на отдых в придорожном трактире богатая дама стала невольным свидетелем произошедшего. Покидая город, она заметила заплаканную девочку, сидевшую под сенью тенистого дерева и, выйдя из кареты, присела рядом, на поваленное дерево.

– Ты знаешь, есть два способа выпрашивать милостыню: стоя на паперти и сидя на троне, – просто сказала она, протягивая Сандре половину разрезанного позолоченным ножичком яблока.

– А разве королевы тоже просят деньги? – удивлённо спросила та.

– Ещё как! Но когда-нибудь ты сама узнаешь об этом, – усмехнулась новая знакомая; ей определённо нравился этот ребёнок, и женщина решила принять участие в её судьбе.

***

В предместье столицы вереницу карет остановила радостно сиявшая толпа встречающих вельмож. Приветствуя с победой они, не сдерживая торжества, доложили ей о поимке чудовища, наводившего ужас на город.

– Вы поймали монстра? – спросила Элисандра, взглянув на своего приближённого. Всегда непроницаемое лицо Мастера Брандта на этот раз не смогло сдержать удивления. Воистину, для Добробрана начинались благословенные времена и без заступничества Непорочной Девы здесь явно не обошлось.

– Не я лично, – нисколько не смутившись, ответил Первый министр, сияя как новенький золотой риал, – но мы сделали это. Можете сами взглянуть на него.

– Вы взяли его живьём? – изумилась королева, помня недавнюю встречу. Если это так, то она явно недооценивала своих подданных.

– Да королева и поверьте, далось нам это нелегко. Монстр был чертовски силён, но мы оказались сильнее и на всякий случай я распорядился посадить его в большую клетку и привести сюда. Мне казалось, Вам захочется взглянуть на эту тварь. Когда появляться в городе стало опасно, он переключился на мелкий скот. Стал нападать на овец и телят, милях в тридцати отсюда, но охотники выследили его и дали мне знать, – торжественно произнёс вельможа, направляясь к накрытой огромным покрывалом клетке, стоявшей чуть в стороне. Бросив полный превосходства взгляд на Командора Тайного Ордена он стянул покров, и взорам собравшихся предстало сидящее на корточках бледнокожее существо, довольно высокого роста по человеческим меркам, зажмурившееся от солнечного света. Оно совсем не имело шерсти, разве что на голове было заметно нечто напоминающее рыжеватые волосы. Кожа казалась почти прозрачной, по крайней мере, отчётливо выделялись мышцы и вены, явно угадывалось сердце, слабо бившееся в его груди, с заметным свежим рубцом посередине. Кроме коротких грязных штанов больше одежды на нём не было, но это странное существо, мало похожее на любое из встречающегося в мире Серединных земель зверья совсем не ощущало ни холода, ни неудобства. Оно рычало, скаля гнилые зубы с клыками гораздо больше человеческих, но меньших, чем даже у крупной собаки. Кем бы оно ни было, оно лишь отдалённо напоминало монстра, с которым пришлось столкнуться Элисандре несколько дней назад.

– Помнишь меня? – спросил Мастер Брандт, разглядывая страшилище и оно, услышав его голос, испуганно забилось в дальний угол клетки. – Вижу, что помнишь. Это фермер из предместья, по крайней мере, был им когда-то.

– При всём уважение, милорд. Вам, конечно, не хочется этого признавать, но эта уродина и есть тот кровожадный монстр, которого все так долго и безуспешно ловили.

– Если бы это было так, вы бы тут не стояли, а были б разорваны на куски. В лучшем случае превратились бы вот в него, – брезгливо ответил Командор, разглядывая шрам под сердцем бедолаги, очень похожий на рану от его меча. – И что вы собираетесь с ним делать?

– Как что? Казнить, – в свою очередь удивился Первый министр, а лорд Уле Вагнер, городской судья, воспользовавшись паузой, взял слово: – Но вначале будет суд, который воздаст должное всем злодеяниям, а потом этому монстру, кем бы он ни был раньше, отрубят голову.

– За что же вы собираетесь его судить? За украденную курицу?

– И за это тоже, но главным образом за жестокие убийства женщин…

– Совершённых не им. Уверяю вас, вы сами себя ввели в заблуждение. Ещё неделю назад это существо было фермером, вполне добропорядочным гражданином, и никоим образом не могло иметь отношения к событиям происходившим гораздо раньше. Я лично видел его и могу это подтвердить.

– Тогда давайте дождёмся, пока он вернётся в прежнее состояние, и допросим его, – казалось, нашёл выход Хранитель печати, которому очень хотелось остаться героем, а не шутом, но Мастер Брандт отверг его предложение:

– Боюсь, это необратимый процесс и ждать придётся до бесконечности. Вы конечно можете посадить его на цепь, но кто знает, может быть, бывший фермер теперь обладает отменным долголетием и сможет пережить нас всех.

– И что же предложит нам достопочтимый Командор? – скрывая досаду, но, уже понимая его правоту, задал вопрос Первый министр.

– Искать настоящего монстра, а с ним поступайте, как хотите, в конце концов, это ваш трофей, вдруг и действительно когда-нибудь он станет прежним. Но если надумаете казнить его, то просто сожгите.

– Я услышал Вас, Мастер Брандт. Теперь пусть рассудит нас королева, – Первый министр с почтительным полупоклоном обратился к Элисандре и та, ощущая на себе общие взгляды ответила:

– Считаю, что вы все заслуживаете награды. Ник-то не знает, как повела бы себя богомерзкая тварь дальше. Если пока она охотилась на мелких животных, то это не значит, что когда-нибудь не напала бы на человека. Возможно, вы спасли не одну жизнь. Думаю всем уже ясно, что этот бедняга не тот за кого его приняли. Без сомнения, расслабляться не стоит, ведь настоящий монстр всё ещё на свободе и по-прежнему очень опасен. Но сегодня у нас есть повод для веселья: пусть мы и не победили в этой битве, зато выиграли войну. Мы вернули отнятые земли, и я думаю, все заслужили этот праздник. Присоединяйтесь, милорды, в Добробране нас жду торжества.

***

Октавия возвращалась домой с улицы Зелёных Крыш, где прислуживала у состоятельной матроны, и пусть деньги её были нажиты пороком, Октавию это не особо касалось. По крайней мере, к девушке немолодая уже госпожа, не имевшая собственных детей, относилась как к дочери. Это не значило, что у служанки были какие-то привилегии или поблажки – мадам Хелена требовала неукоснительного соблюдения обязанностей и, хотя редко повышала тон, но и её тихого вкрадчивого голоса хватало, что бы держать в повиновении свой небольшой коллектив.

Жизнь в борделе, это не то чего хотела её чувствительная душа, но отец на подённой работе и так еле сводил концы с концами; обеспечить четырёх детей, так, чтобы они ни в чём не нуждалась, он не мог. Те знания, что были у неё, не абы какие, но даже простой грамотностью в городе могли похвастаться не все богачи, девочка получила от своей покровительницы, во времена хорошего настроения дарившую ей нерастраченную материнскую любовь.

Что ждало бы её, если бы не мадам, Октавиии думать не хотелось, и бордель был, пожалуй, не самым дурным вариантом. Улица Зелёных Крыш рассекала Добробран надвое вдоль берега одного из притоков Леи. Когда-то тут была слободка с дурной репутацией за городской чертой, где собирались всевозможные бродяги, авантюристы, искатели приключений и просто сомнительные личности. Ютились здесь труппы бродячих артистов, приравнивавшиеся к бродягам и доступ которым за городские стены оказался, закрыт, и принцы без королевства, в общем, все, кого в городе не ждали, а в этом скопище изгоев с радостью открывали двери харчевен, предоставляя кров и стол. Впрочем, как единственным постояльцам.

Но Добробран рос, обрастая новыми территориями, для защиты которых выстроили ещё одну линию крепостных стен, и со временем улица всё-таки стала городской чертой, а вместо дешёвых харчевен появились основательные деревянные здания, покрытые глиняной черепицей, позеленевшей с годами от влаги и проросшего местами мха.

Необычное имя своё Октавия получила от рано умершей матери, в венах которой была толика крови айнов занявших эти земли в давние времена. От той эпохи остались только остатки двух грандиозных валов – мощных укреплений, на расстоянии сотни метров возвышавшихся друг перед другом. Валы защищали пришельцев от зла, природу которого они не могли постичь, но так и не уберегли их ни Боги, ни стены и теперь от былого величия уцелели лишь печальные руины.

Девушка скорее ощутила чьё-то присутствие, чем услышала лёгкие шаги позади неё. Она замерла, и движение стихло. Она простояла минуту в абсолютной тишине, пошла дальше и вдруг остановилась, услышав, как с опозданием на миг встал тот, кто крался за ней. Октавия побежала; хорошо зная этот район, девушка петляла переулками, всё больше выбиваясь из сил, но преследователь безошибочно находил её в утонувших во мраке хитросплетениях городских переулков, словно видел во тьме так же как днём или чувствовал её запах. Как бы там ни было, догонявший больше не прятался, расстояние между ними неумолимо сокращалось, и он с лёгкостью мог бы уже настичь её. Но чего-то ждал, словно получая удовольствие от этой дьявольской игры.

Выбежав на залитую лунным светом небольшую площадь, девушка, выхватив подаренный Матфеем нож, прижалась спиной к каменной тумбе, с которой глашатай обычно читал объявления. Надо бы было закричать, но от ужаса рот пересох и крик застрял в горле. Загнанная в угол молодая женщина только молча целилась в невидимого во мраке врага, который, она была в этом уверена, разглядывал её сейчас.

И тут тьма отделилась, материализовываясь в огромное, безволосое существо, из раскрытой пасти которого виднелись острые клыки. В два больших прыжка чудовище преодолело расстояние и, встав на задние лапы, нависло над ней готовясь нанести разящий удар. И вдруг настроение его изменилось, во всём виде монстра читалась озадаченность, оно словно не знало, как поступить и лишь вытянув гладкую, влажно блестящую тёмной кожей морду, жадно ловило её запах.

Не зная, что будет дальше, собрав остатки покидающей её воли, Октавия, целясь в сердце, нанесла удар своим единственным оружием, но, попала ниже. Зверь взвыл, с коротким замахом, словно обухом, ударил её лапой по голове, и мрак разверзся, принимая её в свои объятия.

***

Жизнь медленно возвращалась к Октавии. Неизвестно сколько она без сознания пролежала на улице, во всяком случае, когда очнулась, первые рассветные лучи уже красили багрянцем город. Левый глаз её заплыл, над ним вздулась огромная шишка, и девушка едва поднявшись на ноги, с трудом нашла в себе силы сделать шаг. Голова кружилась, её тошнило, а пальцы мелко тряслись, но в целом Октавия чувствовала себя даже лучше, чем ожидала – одним ударом чудовище запросто могло вышибить из неё дух.

Вернувшись, домой она с грустью осмотрела лицо в отражении воды; о том, чтобы прийти сегодня в Семь Бабочек не могло быть даже и речи. Девушка выглядела настолько уродливой, что мадам Хелена вряд ли пустит её на порог заведения. Когда она вернулась, отец как раз собирался на работу, и она едва успела прошмыгнуть в свой загороженный дерюгой угол, не желая расстраивать его.

Тревожные мысли не давали уснуть. Пожалуй, она была единственной, кто выжил после встречи с кровожадным монстром. Стоило ли ей рассказать об этом или же хранить молчание и будет ли чудовище искать её, чтобы убить? «Пожалуй, отцу всё-таки нужно сказать», – решила девушка, но когда вышла из своего закутка, родителя уже не было. Несмотря на пережитое, сон, наконец, сморил её, и когда она проснулась, было уже за полдень. Стыдясь своего уродства, девушка не решалась выйти на улицу, занимаясь домашними делами; несмотря на то, что едва не распрощалась с жизнью, чувствовала она себя вполне отдохнувшей. Случайно взглянув в отражение медного таза, висевшего на стене, Октавия прошла мимо, и лишь запоздало осмыслив увиденное, бросилась назад, не веря глазам.

От огромной шишки над бровью не осталось следа. Была припухлость и лёгкое покраснение, но не более. Страшная гематома, чудесным образом исчезла, и объяснения этому девушка не находила. Бросив домашние дела она побежала к Хелене, так и не найдя в себе смелости рассказать кому-то о произошедшем.

Прошло несколько дней. Стычка с монстром стала забываться, до следующего полнолуния чудовище не давало о себе знать, а девчонка очень надеялась, что её удар оказался смертельным. Матфей тоже не показывался все эти дни и, выбрав время, когда он обычно был дома, Октавия отправилась в Оленьи Рога. После случившейся между ними близости девушка не могла относиться к Матфею как чужому и, хотя он был больше искушён в любовных делах, чем она, казалось, дело идёт к их скорой свадьбе.

Войдя в постоялый двор, где её уже знали девушка, остановилась у двери, не решаясь войти. Вдруг чужестранец охладел к ней или нашёл другую. Сердце нервно забилось в груди и, постучав в такт ему, молодая особа толкнула незапертую дверь. Несмотря на то, что хозяин не терпел беспорядка. Внутри было не прибрано. Сам он лежал на кровати и, подойдя ближе, гостья увидела его бледное осунувшееся лицо.

- Ты болен?- тревожно воскликнула она, бросаясь к нему и кладя руку ему на плечо. Матфей застонал, а на белой рубашке расплылось кровавое пятно. – Ты ранен! Что случилось?

- Напали грабители, когда я возвращался вечером к себе. У меня с собой не было ничего ценного, но почему я должен кому-то отдавать своё? Один из громил ударил меня ножом и если бы я не был так ловок, пронзил бы сердце.

- Почему же ты не позвал на помощь? Ты запомнил их? Стражники найдут мерзавцев как миленьких, а потом повесят или бросят в Драконий Коготь, ведь тебя могли убить!

- Но не убили. Вряд ли они до сих пор в городе, да и разглядеть их я не смог, говорю же, было темно. Один высокий, другой поменьше и это, пожалуй, всё, что я могу сказать. Но хватит об этом, скажи лучше, как ты провела эти дни? – Октавия хотела было рассказать о нападении монстра, но побоялась, что юноша начнёт волноваться и это ухудшит его самочувствие:

- У мадам было много работы…

- Настолько чтобы не было даже свободной минуты? Я не верю, рассказывай, что с тобой произошло. Мне кажется ты сама не своя, - пристально глядя ей в глаза спросил Матфей, мягко беря за руку. Ладонь была горячей от жара мучавшего все эти дни, девушка подумала, что его, во что бы-то ни стало нужно показать лекарю, во избежание гангрены, но сказала другое:

- Ты прав, кое-что действительно случилось. Я ещё не уверенна, но мне кажется, что у меня будет ребёнок. Твой ребёнок.

- Ты уверенна? – воскликнул молодой человек, и гостья ответила, не сдерживая хлынувших слёз: - Да говорю же, что нет! Кроме тебя у меня не было других мужчин, если ребёнок родится, он твой.

Мать давно умерла, а отец вряд ли бы понял её и догадку о том, что беременна, девушке подтвердила мадам, по роду занятий не раз сталкивавшаяся с подобным. В комнате повисла напряжённая тишина, Матфей осторожно убрал свою руку с её и гостья спросила: - Ты что не рад?

- Я не знаю. Как то всё это неожиданно и, конечно же, не вовремя; ты ещё так молода, а у меня совсем нет денег на создание семьи. Может быть, это и не мой ребёнок?

- А чей? Может быть, я тоже Непорочная Дева-Мать? – Утерев рукавом слёзы, девушка поднялась с кровати, и со злостью глянув на раненого, молча вышла из дома. Матфей был слишком слаб, чтобы догнать её, и слишком удивлён новостью, чтобы сказать хоть слово.

Прошло несколько дней, прежде чем иноземец пришёл к дому Октавии на Луковой улице. Он знал, что в это время отец её на работе и потому рассчитывал не встретиться с ним. Когда девушка вышла вылить из лохани грязную воду, он как раз входил в огороженный каменным забором маленький двор. Хотя жилище находилось за несколько кварталов от Касагранды, выглядело оно настоящей крысиной норой – убогим жилищем бедняков. К изначально одноэтажному каменному дому пристроили второй этаж, а потом из дерева третий, покрыв, как и всё в Добробране рыжей черепичной крышей. Здесь ютилось несколько семей, не имевших возможности купить или построить себе жильё; съезжать им тоже было некуда, и потому оно показалось впервые оказавшемуся здесь молодому человеку смердящим муравейником. Деревянные стены были настолько тонки, что жильцы первого этажа запросто могли разговаривать с теми, кто жил на самом верху.

С давних времён акры земли вокруг принадлежали семье матери Октавии, и городом выплачивалась рента за право пользования ею. Но когда все они умерли, городские власти наложили на землю руку, а им оставили большую комнату на первом этаже с отдельным входом, да право собирать с жильцов мизерную плату. Для своих семнадцати лет девушка была удивительно высокой, лишь не на много уступавшей в росте Матфею, в котором были добрые шесть футов, заметно отличалась от остальных. Женщины Добробрана были в основном коренастые, плотные и редко достигали даже в зрелом возрасте высокого роста. Увидев Матфея, Октавия нахмурилась, ей не хотелось давать почву для сплетен и уж тем более, чтобы о том, что она в положении прежде отца узнала вся округа.

- Я пришёл извиниться. Возможно, я обидел тебя, но просто всё это было так неожиданно. Неужели это правда? – начал юноша, стоя у порога и люди, бывшие в этот момент в доме, бросили дела, прислушиваясь к разговору.

- Правда. Но сейчас не лучшее время обсуждать наши дела. Ты пришёл только за этим?

- Не совсем. В честь окончания войны Элисандра устраивает зрелища, и мы можем сходить на них. Если желаешь. – Занятая своими проблемами Октавия упустила происходившие вокруг события и только сейчас вспомнила о возвратившемся в город войске. Она никогда не видела Зрелищ, и поэтому согласилась, с одним условием:

– Хорошо, я пойду с тобой, но с нами будет ещё моя младшая сестра.

- Тогда через два дня я зайду за вами, - обрадованный случившимся примирением воскликнул молодой человек. Выплеснув, наконец, воду девушка вошла в дом и, не удосужившись приглашения, Матфей пошёл восвояси.

***

Хотя победа в Странной, неугодной Небу войне, не являлась привычным военным Триумфом, тем не менее, отмечалась она с размахом. В нижнем городе для бедноты были накрыты длинные столы заставленные яствами – вином и хлебом, горшками с цветочным мёдом, мясом птицы, рыбой и сладостями для детворы. В Высоком замке праздновали возврат Кротовьих Нор «узким кругом», оказавшимся необычно широким из-за обилия лордов, принимавших участие в походе. Отказать им в месте за столом казалось недальновидным и Элисандра, хотя и считала, что особо праздновать нечего, серебра на пир не пожалела.

Неожиданно начавшаяся и так же быстро закончившаяся война пришлась на время уборки урожая, и поскольку затягивать с этим не стоило, торжество ограничили двумя днями, приурочив к празднованию сбора урожая. В первый день, точнее вечер, был пир, а во второй зрелища. Обычно их давали по большим событиям, таким как воцарение нового монарха, свадьба королевских особ или рождение царственного отпрыска. По причине того, что ни первое, ни второе, ни третье в обозримом будущем не ожидалось, зрелищ не было уже давно, и дабы народ не роптал на скупость своей королевы, Элисандра решила дать их истосковавшейся толпе.

Щекочущая нервы зрителей забава являлась отзвуком далёких эпох, когда в построенных для этого каменных амфитеатрах сражались насмерть полумифические существа, живущие за Высокой грядой в Окаянных землях. Свидетельства нашлись в свитках городской библиотеки и, пусть прочесть руны Древних не представлялось возможным, сохранившиеся в них изображения, хотя и поблёклые от бремени лет давали понятие о происходящем на засыпанной песком и залитой солнцем арене.

Как оказались здесь эти монстры, понять было нельзя, но о том, что они находились в Добробране, пусть даже в качестве рабов сражающихся на арене, говорили старые рисунки и побелённые временем скелеты этих существ, разрозненные части которых иногда находили в подземельях. Одноглазые великаны огромными дубинками сражались с одетыми в доспехи вооружёнными щитами и копьями кентаврами, саблезубыми львами и гладкокожими существами, похожими на человека, но превосходящие его в размерах и физической мощи, причём против такого существа выставляли несколько противников. Что из этого, правда, а что вымысел было уже не узнать, но огромный череп с глазницей на переносице говорил, что всё это не просто чья-то больная фантазия.

Сейчас на арене сражались между собой львы, тигры или медведи. Если последние водились даже в окрестных лесах, то первых приходилось завозить из южных стран, и на такие зрелища люди сходились не только со всего города, но и съезжались издалека. И без того свирепых хищников перед схватками не кормили несколько дней, а потому они рассматривали своего сородича как соперника в получении пищи. Заставить зверей драться с себе подобными было не так-то просто, и хозяева перед боем приводили своих питомцев в настоящее неистовство.

День, на который назначили зрелища, выдался не жарким, но солнечным. Народ, заранее оповещённый глашатаем, загодя сходился к арене, и к означенному часу здесь было не протолкнуться. В огромное трёх ярусное здание с высокими сводами каждого из этажей вели раздельные входы для разных слоёв населения, и если для бедноты наверху посещение было свободным, то людям зажиточным предстояло внести зависящую от места плату. Основные расходы взяли на себя приближённые королевы – теперь власть её снова казалась незыблемой, и каждый хотел засвидетельствовать свою преданность.

Но люди, протискивающиеся сквозь узкие для человеческого моря ворота, не думали об этом. Жизнь была проста и слишком скоротечна, чтобы забивать голову тем, что лично тебя не касается. Последний раз зрелища случались много лет назад, и выросло целое поколение, которое пришло, чтобы увидеть их впервые. Матфей со своими спутницами тоже были здесь. Все сделанные из камня лавки оказались к этому времени заняты, и они стояли у парапета, над самой ареной ожидая пока глашатай, одетый в светлый кафтан с красными королевскими львами на груди зачитает развёрнутый свиток.

– Жители Добробрана и гости нашего славного города, – важно начал он, прочистив горло. – Все вы знаете о последних событиях, так или иначе коснувшихся каждого жителя королевства. Северяне подло напали на нас и легионы Непобедимых, собравшись у Вороньего камня, готовы были дать им отпор и без сомнения-бы победили ведь каждый воин Добробрана стоит троих северян. Но, – продолжил он, подняв руку, заглушая одобрительный гул собравшихся людей, радовавшихся за своё непобедимое войско и тому, что война так быстро кончилась, – всемилостивейшая Астарта, Непорочная Дева-Мать не хотела этой войны, ведь мы, равно как из-за своей слепоты, не признающие этого язычники-северяне её возлюбленные дети. Сражённый небесным огнём сир Дункан Маккейн был одним из лучших наших воинов, но именно таких и выбирает Богиня, призывая к себе. Мы чтим его самопожертвование и в память о нём и об этом событии мы начинаем наши Игры. – Возможно, он хотел сказать что-то ещё, в духе того, что за всё, что происходит в мире стоит благодарить Непорочную Деву на небе и заботящуюся о людях как о собственных детях королеву на земле, но восторженный рёв тысяч глоток заглушил его слова, и глашатай, свернув свиток, поспешил удалиться.

Вначале на арену вышли артисты бродячего цирка с номером огненной феерии и, пусть солнце едва вышло в зенит, а номер с жонглирующими огненными шарами полуголыми молодыми людьми выглядел не так эффектно, зрители, не избалованные подобными представлениями тепло приветствовали заезжих артистов. Огонь в жизни этих людей занимал не последнее место – он согревал в холода, на нём готовили пищу и он же превращался вдруг из ручного котёнка в беспощадного дикого зверя – а потому укрощение огненной стихии вызывало уважение.

Наконец циркачи убрались восвояси, на прощанье, пройдя колесом, и сквозь открытые двери клеток в подвале на арену стали настороженно выходить грациозные хищники. Нервно виляя хвостом от обилия света, людей, незнакомых запахов длинногривые львы и полосатые тигры вначале настороженно принюхивались друг к другу, рыча и скаля огромные клыки, но потом когда на арену полетели окровавленные куски мяса, голодные звери принялись сражаться за них. Кровь из ран лилась на песок, смертоносные когти впивались в разгорячённые тела и ярость битвы в купе со вкусом крови и пряным запахом её делали невиданное ранее зрелище жестоким побоищем.

Неискушённые выбором люди сполна наслаждались им, забывая про собственные проблемы, и в тот момент готовы были простить Элисандре многое, если не всё. Илона, младшая сестра Октавии крича от восторга, сидела на плечах Матфея. Толи у девочки затекли ноги, и она хотела слезть, толи кто-то случайно толкнул её, но вдруг сорвавшись, она кубарем полетела вниз, упав на арену чуть в стороне от сражающихся хищников, вначале не обративших на неё внимания.

Зрители на трибунах, увидев оглушённую ударом безмолвно плачущую малышку, с ужасом глядевшую вокруг притихли, переживая за её судьбу и стражники, толкая впереди себя вооружённого лишь длинным бичом владельца зверей, пытались пройти на другую сторону арены за бедным ребёнком. Но разъярённые хищники тут же напали на них, едва не растерзав своего несчастного хозяина, бросившего хлыст и зажимавшего ладонью рваную рану на плече. Служители арены принесли длинную верёвку, бросив один конец девочке, схватив другой, мужчины попытались её вытащить, но руки ребёнка оказались слишком слабы и она, не удержавшись, упала на песок и больше уже не делала попыток спастись, захлёбываясь в рыданиях. Разогнав стражников, тигры потеряли интерес друг к другу, неторопливо приближаясь к несчастной Илоне, с ужасом смотревшей на них. Она больше не плакала, лишь громко икала от страха, вжимаясь спиною в нагретую солнцем стену.

Глядя на неё Октавия заливалась слезами, проклиная себя за то, что доверила сестру чужому человеку, и когда Матфей попытался утешить её, она, отшатнувшись от его объятий, лишь злобно спросила:

– Что же мне теперь, просто сидеть и смотреть, как эти твари сожрут Илону? Будь ты проклят, из-за тебя и этих чёртовых игр сейчас погибает моя сестра!

Получившая трёпку стража больше не делала попыток вмешаться. Да, дитя было жаль, но, в конце концов, виноваты в случившемся те, кто не углядел за нею. Редкие в здешних местах звери стоили слишком дорого, что бы из-за глупой девчонки убивать их, лишая зрелищ истосковавшихся по ним людей. Тем более что ждёт её в будущем? Не предпочтительней ли быстрая гибель на глазах вдруг возлюбивших тебя тысяч зрителей мучительной смерти от голода или болезни? Когда те же люди, сегодня готовые отдать за тебя жизнь, завтра равнодушно пройдут мимо. И тогда Матфей сделал то, чего, никто не ожидал от него и меньше всего, пожалуй, он сам. Безрассудство любви взяло вверх над разумом; спустившись по верёвке вниз, стоя в полукруге сбитых с толку людоедов, он сделал петлю на талии Илоны и зрители, поражённые его поступком, потащили вверх спасённую девочку. Теперь молодой человек остался один на один с разъярёнными тиграми.

А дальше случилось то, что люди, уже видевшие как огромные клыки разрывают его плоть, смогли назвать лишь чудом. Матфей стоял сейчас на месте девочки, прижавшись спиной к нагретой солнцем стене; огромный лев, которого остальные звери, вероятно, признали своим вожаком, стал приближаться к нему, мягко ступая по песку огромными лапами. Сверху в него летело всё, что было под рукой у зрителей: мелкие монеты, продукты питания, кувшины с водой и даже обувь, но царь пустыни был слишком голоден, что бы обращать на это внимание. Он шёл неотрывно глядя на юношу и тот, вместо того, что бы пытаться спастись, последовав за Илоной, просто смотрел на него. Внезапно глаза его помутнели, вместо обычной светло карей радужная оболочка, почернев, стала угольно чёрной. Не отрывая взгляда, он смотрел на приближающегося зверя и тот, идя всё медленнее, вдруг затряс огромной головой, сев на задние лапы. Он был совсем рядом, расстояние до Матфея было не больше нескольких ярдов, казалось, стоит сделать один прыжок и добыча окажется в его когтях, но вместо этого лев попятился, а потом и вовсе отбежал в сторону. Тигры явно не понимали поведения нового лидера маленького прайда, но съесть Матфея не пытались и просто стояли, нервно виляя хвостами из стороны в сторону, глядя то на него, то на удаляющегося льва.

Мужчина же, вместо того, что бы радоваться чудесному спасению и не искушать судьбу, казалось, делал всё наоборот. Глядя на тигров, он пошёл прямо на них и те, вдруг расступились, давая ему дорогу. Он шёл к спасительным воротам и чем ближе было до них, тем медленнее становились его шаги, а тигры смотрели ему в след и на их полосатых мордах читалось явное недоумение. Ворота открылись, навстречу парню выбежали с десяток вооружённых копьями воинов, но, не дойдя до них несколько шагов Матвей, вдруг упал на песок, внезапно потеряв сознание.

Зрелище было безнадёжно испорчено, хищники теперь не хотели сражаться друг с другом. Ни действовало больше, ни мясо, ни удары хлыстом, они лишь ложились на песок, прижимая уши к голове и казалось, нет в мире силы, что может заставить их изменить своё поведение и люди потихоньку начали расходиться, судача о том, чему только что стали свидетелями.

***

Королева была слишком занята накопившимися за время отсутствия делами, что бы лично присутствовать на устроенном представлении. Может, её и нельзя было назвать впечатлительной, однако веселившие народ кровавые забавы она не любила и по возможности старалась их избегать. Слухи о происшествии на арене дошли до неё в явном сверхъестественном преувеличении. Вначале Элисандра не обратила на них внимания, но потом, когда приближённые стали рассказывать о чудесном спасении молодого человека, говоря о нём не иначе как о повелителе зверей, она, наконец, заинтересовалась произошедшим и решила сама во всём разобраться.

Спустя несколько дней после Зрелищ подручные Мастера Брандта отыскали Матфея в Оленьих Рогах и, не слушая возражений, привели снова на арену. Оставаясь в тени своей ложи, королева смотрела на щурящегося от света, вышедшего в зенит солнца молодого человека в сером заношенном хитоне, удивлённо оглядывавшего пустые скамьи. Кроме него и невидимой им Элисандры больше в амфитеатре никого не было. Вдруг кованые решётки противоположных друг другу входов в подвал пришли в движенье и на жёлтый песок стали выбегать мощные гривастые львы и полосатые тигры. Скаля огромные клыки, они кружили по арене, всё ближе приближаясь к стоящему в середине круга Матфею и казалось, что вот сейчас они разорвут его в кровавые клочья. Но звери хотя и ходили вокруг смотревшего на них парня, почему-то не причиняли ему вреда. Прошло достаточно много времени, прежде чем увидевшая всё, что хотела королева, поднялась с места и пошла прочь.

На следующий день всё те же безмолвные стражи вновь пришли за Матфеем, но повели его не на арену, а к Касагранде на Соборной площади, посредине которой стояла колоннада из трёх статуй Непорочной Девы, олицетворявшей её триединство. С одной стороны она была смеющейся девочкой, с цветочным венком на голове. С другой статной женщиной с широкими бёдрами и большой грудью, символизирующей плодовитость и щедрость во вскармливании. С третьей же выглядела дряхлой старухой со скорбным лицом, олицетворявшей собой увядание старости. Пройдя анфиладой прямоугольных помещений городского дома собраний, они оказалась в угловой зале хозяйственных построек, разделённой напополам решёткой. Втолкнув молодого человека внутрь, солдаты закрыли дверь на замок и, положив ключ на стоящий ближе к входу стол вышли. Какое-то время ничего не происходило, и поскольку мебели в этой своеобразной камере не было, Матфей присел на корточки, ожидая решения своей судьбы. А в том, что перемены вскоре произойдут, он уже не сомневался.

Наконец по коридору послышались приглушённые ковровой дорожкой шаги нескольких человек, мужчина поднялся на ноги, которые к этому времени порядком затекли и дверь раскрылась. Не стражники, приходившие за ним в постоялый двор, а скорее почётный эскорт остался снаружи, внутрь же зашла женщина пожилая, но отнюдь не старуха, с близко посаженными глазами на имевшем вытянутую форму властном лице. Одета она была в тонкое шерстяное платье голубого цвета с кокетливым вырезом и синий жакет. Длинные тёмно русые волосы оказались уложены пышной причёской и напоминали трёхглавую корону.

Не произнеся ни слова, она села на приготовленное для неё плетёное кресло у небольшого столика; в этот момент стена за Матфеем поползла вверх, и внутрь ввалился, переваливаясь из стороны в сторону огромный медведь. Даже на четырёх лапах зверь был вровень довольно высокому молодому человеку, это был разъярённый матёрый хищник, и встреча с ним обещала закончиться бедой. Из свежей раны на боку сочилась кровь, и неистовство его злобы казалось, не имело границ. Огромную бадью, стоявшую на пути, он снёс ударом лапы, окатив с ног до головы Матфея холодной водой.

Люди не сделали лесному владыке ничего хорошего, и теперь оказавшись с ним в одной клетке Матфей, казалось, не имел шанцев. Зверь, зарычав, встал на задние лапы и это был настоящий колос – высота его от макушки до пола составляла добрых четыре ярда; казалось, сейчас он обрушит всю свою мощь на беззащитное тело. Но вместо того, что бы размозжить человеческую голову, он, вновь встав на четыре лапы и издав ужасный рык, пошёл восвояси туда, откуда пришёл.

– Наверное, ты уже понял кто я, – поднявшись со стула, произнесла женщина, подходя к решётке за которой стоял молодой человек. – Я увидела достаточно, но так и не поняла, как ты это делаешь.

– Что именно?

– Называй меня Ваше величество или моя Королева, как делают приближённые.

– Благодарю за честь, Ваше величество, но я не Ваш подданный – я чувствую себя как дома в любом городе и если честно, даже не знаю, где родился.

– Твоя прямолинейность граничит с дерзостью, которую я не терплю.

– Простите меня, королева, я совсем не умею общаться с женщинами, хотя и обучался хорошим манерам, – с грустной улыбкой ответил молодой человек. Он был всё в том же старом хитоне, в котором Элисандра впервые увидела его на арене, и говорил почти идеально на местном языке, лишь лёгкий южный акцент выдавал его происхождение. – Не сочтите это за дерзость, но я так и не понял, чего Вы хотите от меня.

– Не делай из меня дуру, – раздражаясь, проворчала женщина. – Я прекрасно видела, что ты манипулировал поведением зверей на арене, а теперь вот и здесь и я хочу знать, как ты это делаешь.

– Но зачем Вам это? – вдруг спросил молодой человек, уходя от прямого ответа и королева, стараясь говорить спокойно произнесла:

– Затем, что я пытаюсь понять, что кроется за твоим даром. Как можно использовать его для нашего блага и не таит ли он угрозы.

– Уверяю Вас, королева, у меня нет дара, управлять живыми существами…

– Похоже, мы напрасно теряем время, – с грустью в голосе перебила его собеседница, направляясь к двери. – Пока я не приму окончательного решения ты не выйдешь отсюда и останешься здесь в компании медведя, на которого, в отличие от меня, смог произвести впечатление.

– Да постойте же! Не вижу смысла держать меня тут – я не представляю никакой опасности! Возможно, дело в том, что эти звери привыкли к людям и если друг в друге они видят соперников, то в человеке того, кто их кормит.

– Это не объясняет главного: почему ты до сих пор жив, – упрямо заявила визави, вновь поворачиваясь к нему.

– А Вы не думали, что эти звери добры к людям по своей природе?

– Эти добрые звери если кого они и ненавидят действительно, то только таких как мы. Перед ареной их не кормили несколько суток, и поверь, они были очень злы. Я приказала поменять хищников, и во второй раз в цирке не было тигров или львов, которых ты видел до этого. Медведя, перед тем как вы встретились, травили псами и один из них, огромный волкодав, проявил нерасторопность и был тут же растерзан, на прощанье, оставив отметину.

– Но ведь они же могли убить меня! – удивлённо воскликнул молодой человек. Теперь он стоял у решётчатой двери, держась за прутья; находящаяся совсем рядом Элисандра ощущала запах давно немытого тела, но это мало беспокоило Матфея, являясь обычным делом в те времена.

– Они были обязаны это сделать, но не сделали и я хочу понять, почему это произошло.

– Ну вот, опять всё с начала! – недоумённо воскликнул парень, поднимая руки к небу. – Я же ведь уже сказал Вам, что не знаю, как это произошло.

– Ты что-то ощущал, когда твои глаза меняли цвет?

– Да, мне что-то говорили об этом, но нет, абсолютно нет. Я, кажется, даже потерял сознание, но совершенно не помню этого.

– Что-то же ты почувствовал тогда: страх, желание жить. Люди обычно в такие моменты пытаются спастись, но ты только стоял и зачарованно смотрел на хищников.

– Страх, – мысленно возвращаясь к недавним событиям на арене, задумчиво повторил Матфей. – Да пожалуй, я очень испугался, вначале за сестру моей знакомой, так неудачно свалившуюся с моих плеч, позже уже за себя. А потом, потом всё словно померкло перед глазами, и я вдруг увидел… себя. Да, да, – повторил он смотревшей на него Элисандре. – Я знаю, звучит не очень, но я видел себя стоящим у стены цирка так же отчётливо как вижу сейчас Вас. И ещё я чувствовал в глубине себя голод, страх, ярость и смятение, парализующее мою волю. Я ощущал это очень хорошо, но относилось это как-бы не ко мне, а к кому-то другому, кем в тот момент был я. Это, конечно, абсурдно, но именно так я и чувствовал себя тогда.

– Знаешь, почему я до сих пор вожусь с тобой? – спросила Элисандра, закрывая тему. – Из-за твоего граничащего с самопожертвованием безрассудства. Ты бросился спасать ту глупую девчонку, совсем не думая о себе, единственный из многих тысяч собравшихся в тот момент в цирке. И пусть ты не такой как другие, думаю, мы сможем найти тебе место. Кем ты видишь себя?

– Кем? – задумавшись, переспросил Матфей, хотя в душе и был готов к чему-то подобному. – Я знаю языки, обучен грамоте и счёту и мог бы быть полезен в библиотеке. Я читаю звёзды, и когда нет другого занятия, составляю гороскопы и предсказываю будущее в астрологических прогнозах.

– Так ты шарлатан? Как можно предсказать моё будущее, если даже я сама ещё не знаю, чем займусь дальше.

– Вы, может быть, и не знаете, Ваше Величество, но звёздам известно всё. Не стоит понимать мои слова буквально: я не узнаю, что Вы оденете завтра или что будете кушать на обед, но общий вектор событий могу предсказать.

– А то, что эта война закончится именно так, ты тоже знал? – вполне серьёзно спросила вдруг королева.

– К сожалению, она не только не закончилась, а даже ещё не началась. Всё указывает на долгую и кровопролитную войну, победить в которой будет возможно, лишь примирившись со своим прошлым, но когда Вы вернулись, я подумал что ошибся. А потом до меня всё же дошло, что речь идёт о разных событиях, просто в небесном календаре десяток лет, месяцев и тем более дней относятся к одному времени, мигу для космоса вокруг нас.

– Третье пророчество, – боясь повредить причёску, осторожно покачала головой королева, воскликнув с отчаяньем: – Ну почему, почему все эти ужасные вещи, предсказанные века назад должны случиться именно сегодня. Разве я так грешна перед Непорочною? Мне кажется, что сделала для неё всё что могла!

– А мне кажется, Вы здесь вообще не причём, – заметил Матфей, пытаясь утешить её. – Звёзды не считаются ни с кем и то, что было когда-то написано в Логиях не более чем предостережение.

– Странные вещи ты говоришь, и если и дальше будешь вести подобные речи, боюсь, мне всё же придётся тебя казнить.

– Вы только и говорите что о моей смерти. Или убейте меня или же выпустите, наконец, отсюда! – вскричал Матфей, теряя терпение, пробуя на прочность кованые решётки и медведь, зализывавший рану на боку, бросив занятие, подошёл к проёму в стене разделявшему две комнаты и, посмотрев на них грозно зарычал.

– Сделаем так, – холодно улыбнулась своим мыслям Элисандра. – Уже вечереет, а начинать новое дело нужно с утра – не будем откладывать дальше – поэтому завтра утром жду тебя в Высоком замке, мой новый Хранитель пергаментных свитков. Давно пора переписать многое в Кодексы, да дело в том, что мало кто умеет красиво писать, а с переводами с других языков ещё хуже. Но для этого тебе пройти ещё одно испытание.

– Спасибо Ваше Величество, поверьте, Вы не пожалеете в своём выборе! Не знаю, что Вы придумали на этот раз; всё последнее время Вы только и делаете, что испытываете меня.

– Не бойся, больше никаких медведей и тигров – всё, что тебе нужно сделать, это выйти отсюда. Если завтра до полудня тебя не будет в Высоком замке, я буду считать что моё предложенье не принято, – с этими словами забрав со стола ключ от запиравшего решётку замка, королева вышла, неслышно ступая подошвами кожаных туфель по ковровой дорожке.

***

У стен тоже есть уши, у окон глаза, вот только в комнате этой, ставшей тюрьмой для звездочёта не было оконных проёмов, а единственный выход оказался заперт на огромный замок. Сложенные из камня стены были слишком прочны, что бы выломать их, да и Матфей не думал об этом. Какая-то связь между ним и медведем, глядевшего на него из полумрака, безусловно, существовала, природы её парень не понимал, но она, установившись без его участия, не давала сожрать его. Хотя в отличие от Матфея зверя кормили овощами и рыбой. Узник не представлял, сохранится ли связь, когда он уснёт и поэтому старался не терять косолапого из виду.

Приносившие еду слуги с ним и не разговаривали, зато лица их сияли от удовольствия – они-то знали, что выйти отсюда без ключа невозможно. Но работа являлась лишь второстепенным аспектом, гораздо важнее было сохранить свою жизнь. Матфей не ведал, являлась ли открытая дверь между помещениями частью испытания, но обстоятельство это мешало не только хорошему сну, а вообще какому либо. Мужчина сидел на полу, прислонившись спиною к стене в противоположной медведю части комнаты, стараясь не пропустить момент, когда хищник решится напасть, а в том, что это произойдёт рано или поздно сомнений не было. В комнате лишь с одним небольшим окном в недоступной ему половине рано стемнело и если там, где находился он, оставалась возможность разглядеть хоть что-то, то в медвежьем углу сгустилась такая плотная тьма, что казалась, её можно было резать на части.

Матфей сидел, не представляя, сколько сейчас времени; ему казалось, что ночь давно прошла, а на деле могло быть чуть-чуть за полночь. И он, то проваливался в тревожную полудрёму, во время которой ему мерещилась выплывающая из тьмы медвежья голова, с раскрытой зловонной пастью, то напряжённо смотрел в одну точку – туда, где притаился заросший бурой шерстью матёрый хищник. Ему казалось, он смотрит на него близко посаженными полными ненависти глазами. Мощное, кажущееся неуклюжим тело начинает медленное движение в его сторону, готовясь к смертельному броску, ведь удар когтистой лапы поистине молниеносный. Даже более быстрый, чем движение поднимающегося века.

Медведь приближался, выступая из мрака громадной тенью, и когда он подошёл совсем близко, стало заметно, что у зверя на самом деле человеческая голова – вытянутое лицо с близко посаженными глазами, обрамлённое похожей на корону сложной укладкой волос. Это странное существо раскрыло рот (оказавшийся не просто большим, а огромным), обнажая ряд пожелтевших у основания мелких крепких зубов, обычных человеческих, но, тем не менее, смертельно опасных. Рот раскрывался всё шире, он уже нависал над продолжавшим безвольно смотреть в него молодым человеком, вдруг потерявшего волю ко всякому сопротивлению, угрожая проглотить его, как глотает питон свою жертву.

Крик петуха возвестил о том, что ночь на излёте и солнце, вставая над краем земли, багровым светом заливает Добробран, золотя островерхую крышу Драконьей башни, колоннаду Девы-Матери, возвышавшейся над площадью и шпили Высокого замка. И Непорочная Дева во всех своих ипостасях смотрела на город пустыми глазницами каменных глаз, и не было больше во взгляде её ни тоски, ни печали, а одна только всепрощающая любовь.

Матфей проснулся и видение, навеянное бессонной ночью, исчезло, оставив вместо себя принюхивавшуюся медвежью голову, пусть и огромную, но вполне обычную, хорошо видимую в утреннем свете, проникавшем сквозь единственное окошко дававшее приток свежего воздуха. Медведь какое-то время рассматривал его, а потом, раскрыв пасть, заревел, обдав зажмурившегося парня брызгами слюны и своим зловонным дыханием, а потом, развернувшись, отправился в свой угол.

Видение не шло из головы Матфея и, хотя он считал толкователей снов проходимцами, оно оставило нехороший осадок поселившейся уверенностью в грозящей ему беде. Заставив себя, успокоится он сосредоточился на текущих событиях; короткий сон, тем не менее, привёл его мысли в порядок, расставив всё на свои мета и теперь он уже знал, что будет дальше.

Время шло, продолжая отсчёт до полудня и слуги дома Собраний, два плотных увальня разного возраста, глядя сквозь окно на выходящее в зенит солнце лишь ухмылялись сидя за столом из обструганных досок. Запивая солонину тёплым элем, они играли в «Лиса и гуси», увлечённо переставляя фишки по размеченному полю на деревянной доске. Внезапно в соседней зале, когда-то предназначенной для кратковременного содержания животных, а сейчас использовавшуюся под импровизированную тюрьму, с грохотом вылетела закреплённая в проёме стен решётка, вслед за этим большая двустворчатая дверь распахнулась и взорам изумлённых стражей, всё так же сидевших за столом предстал оседлавший медведя, словно скакуна их невольный пленник. Стояла облаком над его головой оседающая пыль; зверь зарычал, слуги пустовавшей сегодня Касагранды бросились наутёк, а заросший рыжеватой шерстью зверь, отбросив в сторону загораживавший дорогу стол, побрёл к выходу, переваливаясь из стороны в сторону.

Королевский совет восседал в малом Тронном зале Высокого замка состоявшего из просторной комнаты с высокими потолками, всю середину которой занимал большой круглый стол. Это было место для доверительных бесед и обсуждений узким кругом, но для целого королевства это число могло быть и двадцать и пятьдесят человек в зависимости от ситуации, а потому места должно было хватить всем. Сегодня в основном обсуждались хозяйственные моменты в преддверии приближающейся осени. Не Первосвященник, но один из почитаемых иерархов доказывал необходимость открытия богаделен при кеновиях, где люди убогие получали бы ночлег и питание, на что Первый министр заметил, что дело это богоугодное, но на него в казне совсем нет денег, и если клирики возьмут расходы на себя, то пусть так и будет.

Королева считала своим долгом присутствовать на подобных советах, дабы не показывать слугам своё равнодушие. О том, что возможно грядёт новая война, она пока не говорила, ведь, в сущности, в словах толкователя звёзд не было конкретики, хотя мысль эта и сидела занозой внутри неё. Элисандра бы с радостью выбросила её из головы, но древние пророчества как назло стали сбываться одно за другим. И если сбылись два, почему бы не сбыться и третьему? Вдруг суета у дворцового входа, отголосок которой долетел и сюда, отвлекли её от тревожных мыслей.

– Ваше Величество, – сбавляя скорость, растерянно доложил вбежавший в королевские покои командир караульной смены, в смятении забыв сделать церемониальный поклон, – к Вам прорывается медведь. Вернее юноша верхом на медведе. Он говорит, что Вы назначили его новым Армариусом.

– Кого, юношу или медведя? – пряча усмешку в пушистых седых усах, спросил раздражённо Первый министр, но стражнику было не до смеха, ощущая неловкость под обращёнными на него взглядами вельмож, он не ответил на реплику, глядя лишь на Элисандру.

– Да, я приглашала некоего образованного молодого человека на эту должность, кажется, его зовут Матфей, но одного. Впрочем, пусть ждёт меня у входа, на это зрелище стоит взглянуть. Ну что же, милорды, думаю, на сегодня можно закончить. Я вас услышала и в целом возражений не имею, как не возражаю и против устройства богаделен. Я думаю, королевство не настолько бедно, чтобы не заботиться о своих людях, – обратилась она к присутствующим, закрывая Совет, проигнорировав удивлённый взгляд Первого министра, ведь ещё вчера она была категорически против напрасной траты. Кровопролитная война, которую её новый приближённый увидел в расположении небесных светил, принесёт немало страданий и людям увечным потребуется много места, – решила она, нахмурившись от понимания того, что позволила чужим словам, без кого-либо подтверждения влиять на принимаемые ею решения.

У входа в Высокий замок было не привычно людно, малочисленная охрана у ворот не смогла справиться с хлынувшим людским потоком, следовавшим за едущим на медведе Матфеем, если только не сбежала со своего поста. Прямо перед входом на холке огромного зверя сидел молодой человек в серой тунике, ноги скрывались густой шерстью, и казалось, что его туловище растёт прямо из шеи животного, а вокруг на почтительном расстоянии ровно подстриженные газоны заполонили десятки людей. Это обстоятельство не понравилось королеве, но, не выказав недовольства, она спросила Матфея:

– По-моему я приглашала Вас одного, а не с медведем и целой свитой.

– Королева, эти люди просто шли за мной, впечатлённые зрелищем, а зверь сослужил мне хорошую службу, без него я не оказался бы здесь. – Слезая, ответил Матфей, глядя как подоспевшая стража выдворяет собравшихся ротозеев за разделяющую Нижний и Верхний город стену.

– Вы должны были сюда прийти пешком, а не рождать новые пророчества: чтобы, теперь не случилось, хорошее или плохое, люди увидят в этом предзнаменование.

– Извините Ваше Величество, но я не мог бросить косолапого без присмотра, да и мне показалось, что Вы ожидали от меня чего-то подобного.

– Вам показалось. Я не люблю неожиданностей и тем более, не пытайтесь меня напугать своими способностями или проведёте остаток дней в Драконьем Когте, в одиночестве составляя гороскопы и переписывая рукописи. Как Вам вообще пришла такая мысль? Ведь он мог растерзать Вас!

– Если мне кого-то и нужно здесь опасаться, то только Вас, моя королева.

– Разве я страшнее свирепого хищника?

– Нет. Но вы умнее и беспощадней. Медведь убивает, что бы насытиться, Вы же из чувства долга.

– Не знаю даже обидеться на Ваши слова или принять за комплимент. Своими легкомысленными речами Вы подрываете мой авторитет перед приближёнными, и мне теперь придётся отрубить им головы. А я к ним уже привыкла. – Ответила Элисандра с холодной улыбкой и слуги за её спиной притихли. – Мастер Генделин, – позвала она, и высокий худой как жердь старик с торчащей клочьями седой бородой вышел вперёд, почтительным полупоклоном приветствуя королеву и та, сказала, представляя Матфея. – Знакомьтесь, это наш новый переписчик свитков. Проведите его в скрипторий и покажите объём работы.

– Просто показать Ваше Величество?

– Незачем терять время. Пусть начинает с сегодняшнего дня.

***

Библиотека королевы Элисандры, доставшаяся в наследство от прежних более просвещённых эпох располагалась в каменной башне на восточной окраине Высокого замка и состояла из трёх этажей. Первый ярус уходил в землю и именно здесь находился скрипторий – мастерская по переписке книг – и древние свитки, сложенные на высокие стеллажи. Часть из них была написана на чужих языках, ещё одна, большая, не годилась для чтения по причине своей ветхости и наконец, третья имела узкопрофильную тематику для строительства, медицины, прикладного искусства и военного дела.

Покойный Салозар и его предки, как большинство малообразованных людей, равнодушно относились к библиотеке, и с содержанием книг изредка знакомились при помощи чтеца, искренне не понимая неведомых авторов истративших попусту так много времени. В те суровые годы гораздо важнее было быть хорошим бойцом, чем грамотным человеком, ведь от умения сражаться зависела твоя жизнь. Хотя владыки Добробрана редко посещали библиотеку, своим подданным этого не запрещали, неохотно признавая пользу от записанных на бумаге знаний. Рукописи представляли собой скрученные в трубку сшитые листы тростниковой бумаги длинною в добрых десять ярдов. Они были так плотно уложены на высоченных стеллажах, что казались монолитной стеной.

Армариус, Мастер Генделин, человек влюблённый в своё дело и боготворивший тех, кто создал всё это, провёл нового переписчика рядами сложенных свитков к его рабочему месту, и от их обилия Матфею сделалось не по себе. Все эти рукописные горы следовало для начало просмотреть, дабы классифицировать и хотя бы понять язык, на котором они написаны. А потом переписать особым шрифтом в книжном формате с обеих сторон страницы, что облегчит классификацию и сбережёт место.

В те времена для изготовления книги, процесса длительного и трудоёмкого был характерен так называемый кодекс – книжный блок. Его производство выглядело следующим образом. Заполненные текстом пергаменные или бумажные листы вырав­нивались, фальцевались, складывались в тетради. Чтобы не перепутать, каждую из них по­мечали цифрой по порядковому номеру, а иногда ещё и буквой, показывающей количество листов в тетради.

Подготовленные к переплету они сшива­лись тремя шнурами, выступающи­ми на корешке книги. К концам верёвок на верхней и нижней тетради прикрепляли переплётные крышки. Так как книги оставались дорогими, их хранили бережно, вкладывая в прочные, массивные об­ложки. На переплётные крышки шли доски твёрдого дерева, они обтягивались кожей или пергаменом, реже бархатом и украша­лись тем или иным способом.

Для предохранения от пыли их снабжали ме­таллическими застёжками или тесёмочками. Иногда нижнюю часть обтягивали полуоткрытым футляром, оставляя верхнюю обычной оболочкой книги. Его завязывали ремешком из цветной кожи, и таким образом кодекс можно было подвесить к поясу или седлу.

– И с чего же мне начинать, Мастер? – растерянно спросил Матфей, разглядывая тысячи свитков, на что Армариус ответил, указывая на стеллажи разведёнными в разные стороны руками: – С этого.

На первом ярусе кроме рукописей находилось сложное сооружение из идущих по этажам глиняных труб для отопления помещений в сырую холодную погоду, дабы книги не портились от влажности. Когда-то здесь был истопник, но теперь эта хитрая конструкция пришла в негодность и ею давно не пользовались. Тут же была довольно просторная заставленная кодексами комната, в которой до недавнего времени жил Мастер Генделин, но теперь он съехал из книжной башни. Проведя три дня в её недрах, новый переписчик после череды согласований и переносов отправился на приём к Элисандре.

Королева приняла его в Малом зале, в котором кроме неё находилось ещё несколько вельмож, включая Первого министра и Мастера тайного Ордена.

– Ваше Величество, – начал Матфей после церемониального полупоклона, принятого больше на его родине, чем здесь, – Вы назначили меня переписчиком свитков.

– Совершенно верно. И, по-моему, Вы должны сейчас заниматься этим, а не разгуливать по городу.

– Но текстов, всех этих длиннейших рукописей на разных языках слишком много – их так много, что за всю оставшуюся жизнь мне и половину не переписать в одиночку. Мастер Генделин ушёл не оставив списков, если нечто подобное существовало в природе, уведя писцов, таким образом саботируя мою работу, ведь я понятия не имею где какие книги и что бы просто перечесть всё на трёх этажах мне потребуется не один десяток лет. Тем более скоро осень, за нею зима, а печь, которой отапливается библиотека давно пришла в негодность и чинить её не собираются. Не знаю что тому виной, но стражники запирает башню на ночь с внешней стороны, а днём если и выпускают меня куда-то, то идут за мной.

– Чем же Вы не довольны? Ведь Вы занимаетесь любимым делом, а в том, что происходит вокруг Вашей персоны, Вы сами виноваты, – заметила Элисандра. – Вы хотели произвести эффект – Вы его произвели и теперь пожинаете плоды безрассудного поведения. Люди боятся Вас, потому что человек, разгуливающий в обнимку с медведем, вызывает у них страх, ведь они не понимают, как такое возможно. Особенно в свете всех этих жестоких убийств. Вы в этом городе человек чужой и я не хочу, что бы с Вами что-то случилось из-за непохожести на других, поэтому и поручила слугам приглядывать за Вами. К тому же Вы у меня на службе и если Вам куда-то нужно уйти, тем более, ночью, я должна хотя бы знать об этом. От меня-то Вы чего хотите?

– Если Вы заинтересованы в переписи рукописей, а не в моём заточении то у меня к вам несколько просьб. Сложно назвать их требованиями, потому что я сейчас в положении узника. Но для начала мне нужно понять, для чего я Вам. Если, просто чтобы держать меня под замком, это одно. А если Вы действительно хотите переписать все эти горы приходящих в негодность древних свитков, то тогда мне потребуются помощники, ведь сам я до конца своей жизни вряд ли успею это сделать. Я знаю, что в вивариумах, реже в кеновиях, но в основном всё же в мужских обителях служителей храмов, есть академии переписчиков священных книг. И было бы неплохо создать целую сеть библиотек, в которых обученные грамоте люди набирались разума древних знаний. Было бы хорошо, – мечтательно повторил он, – создать книжные рынки вместо невольничьих, чтобы люди покупали книги и читали их дома. Это повысит образованность Ваших подданных и станет хорошей прибылью для казны.

– Звучит разумно, но давайте поговорим об этом потом, – внимательно глядя на Матфея со значением произнесла королева. – Что я могу сделать для Вас сейчас, чтобы Вы, наконец, приступили к работе.

– Мне нужен штат подчинённых если и не людей нужной квалификации, то хотя бы тех, кого я бы мог обучить. И ещё, нужно починить систему обогрева, для того, что бы обеспечить книгам сохранность. Как видите не слишком много.

– Хорошо, я подумаю над этим. Может быть, у Вас кто-то есть на примете?

– Я человек здесь новый и никого не знаю. Хотя, есть одна девушка, Октавия из Нижнего города, хотелось бы видеть её среди своих помощников. У неё пытливый ум и я уверен, она согласится.

– Надеюсь, девица нужна Вам не для плотских утех. Вы знаете, сколько таких Октавий в Нижнем городе? – задумчиво произнесла Элисандра, обратив взор на Мастера Брандта, и тот слегка склонил лысую голову. Воспользовавшись паузой, стоявший у входа молодой человек предложил:

– Я могу найти её.

– Лучше занимайтесь своими делами. Вам приведут её, если конечно она этого захочет. Раз это всё, то можете идти, Вы отвлекаете нас.

Но вместо того, чтобы продолжить работу она распустила совет, оставив лишь Командора. И поднявшись с места, подошла к окну, глядя как Матфей, выйдя сквозь боковые ворота Высокого замка, спускаясь с холма, идёт к Книжной башне, растворяясь в свете солнца заливающего ровно подстриженный луг, по периметру которого рос обрезанный квадратом кустарник.

– Лю-бовь, – наконец произнесла она, понимающе осторожно качая головой со сложной укладкой волос, напоминающей трёхглавую корону. Смертельно опасное чувство давно уж неведомое ей, из-за которого люди теряют голову и делают порой необъяснимые поступки. Забытая любовь к детям, родителям и мужу теперь для неё сконцентрировалась в жажде власти, к которой она так долго шла.

– Вы увлеклись им; боюсь, это принесёт нам проблемы, – своим скрипучим голосом почтительно заметил Мастер Брандт, прерывая ход её мыслей.

– Удивительно слышать это от человека, который ничего не боится. Я изучаю его, пытаясь понять ту силу, что заложена в нём, и я с этим ещё не закончила.

– Вы приказали строить богадельни, хотя раньше были против этого.

– Раньше я не знала, что нас ждёт.

– И что же нас ждёт, Моя Королева?

– Война, – просто ответила Элисандра, поворачиваясь к нему, и её розовое платье заиграло багровым цветом, в лучах выходящего в зенит светила и казалось от этого будто залито оно стекающей по телу кровью.

– Война, – эхом повторил Мастер тайного Ордена Командор Бенджамин Брандт и его надтреснутый голос вследствие старой раны, когда вражеская стрела пронзила горло, сделался вдруг обычным, как бывало у него всегда в минуты сильного волнения. Что-то надвигалось на них, нечто неотвратимо ужасное; вроде бы беды ждать было неоткуда, но она приближалась лёгкими кошачьим шагом и от этого казалась ещё страшнее и беспощадней.

***

Во дворе здания городской Касагранды собрался, казалось весь Добробран, но внутри были, лишь пятеро. Городской бургомистр, начальник городской стражи Мастер Эндрю, два его помощника и сам судья Вагнер Кларк, седой коротко стриженый мужчина лет шестидесяти; свою серую мантию, заменявшую ему парадный мундир, он повесил рядом на угол камина, не горящего по случаю тёплой погоды.

Северяне оказались непричастны к серии жестоких убийств, будораживших королевство; были те, кто думал так с самого начала и те, кто не хотел в это верить даже сейчас, когда божественное проведение недвусмысленно указало на это. Прошло уже много дней со дня гибели первой несчастной, но расследование этого и последующих злодеяний так и не сдвинулось с места. Сложившаяся ситуация требовала скорейшего разрешения, и именно поэтому присутствующие мужи тянули время, делая вид для ожидавших снаружи. На самом деле всё было решено. Таинственные смерти с пугающей последовательностью происходящие в Добробране с конца весны оказались не то что не раскрыты, они не находили даже логического объяснения, настолько дьявольски нелогичными они были. А о том, что связано с дьяволом кому не знать лучше, чем ведьме?

Если так можно выразиться, официально признанная колдунья в городе осталась только одна; обитала она за городской заставой и была древней старухой, непонятно как ещё живущей на свете. Жила с продажи трав и целебных снадобий, никому плохого не делала и её, поэтому не трогали, привыкнув к ней за долгие годы. Но в свете последних событий…

– В свете последних событий, – взял слово судья, услышав нарастающий гул на улице, говорящий о том, что терпение волнующегося человеческого моря на исходе и пора выходить, – будем считать, что в тихом омуте водится нечистая сила. А правильно ли мы поступили, покажет время.

Он обвёл присутствующих испытывающим взглядом серых глаз; не встретив возражения, поднялся и, неторопливо одев мантию, щегольским жестом стряхнув прилипший кусочек золы, вышел из помещения, увлекая остальных за собой.

Главная площадь огромная по меркам буднего дня, но не рассчитанная на собрание такого количества народа была забита людьми, стоящими рядами так тесно, что это, пожалуй, угрожало их жизни. Пуст был лишь крохотный пятачок с помостом у величественного здания Касагранды, уходящей высоко в небо тремя островерхими шпилями из серого камня, на котором зачитывались приказы, раздавались должности и оглашались приговоры и который, с большим трудом удавалось держать незанятым городской страже.

«Будет дождь», – отметил Вагнер, краем глаза заметив, что безоблачное небо, словно кусочками ржавчины покрыто маленькими крапинками серых туч, ощущая, как синхронно с нервно бьющимся сердцем виски покалывает острыми иглами, отдаваясь в затылок пульсирующей болью. Так всегда бывало при смене погоды, а внутренний барометр его никогда не обманывал.

– Королева-мать, – начал он, срывая голос, подняв руку, призывая толпу смолкнуть, – знает о наших бедах. Она опечалена жестокими убийствами и поручила нам в кратчайший срок покончить с ними. И будьте уверены, – продолжил говоривший, слыша недовольный рокот в притихшей толпе. – И будьте уверены тот, кто это сделал не уйдёт от наказания. Уже сегодня!

Толпа смолкла, переваривая услышанное и стараясь склонить чашу весов в её настроении на свою сторону он выпалил: – Северяне не совершали этих чудовищных преступлений, ведь они только лишь люди, а чтобы сделать такое следует быть чудовищем! Нужно быть марионеткой, игрушкой тёмных сил и на самом деле. На самом деле за всем этим стоит ведьма, что живёт, у Чёртова леса, и сейчас мы идём за ней!

Притихшее на миг, жадно впитывающее его слова людское море вновь забурлило, закричало вначале одинокими истерическими голосами, а потом слилось в один монотонный гул: – Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Ещё минуту назад о ней даже не думали, кто-то побаивался её, а кто-то относился вполне доброжелательно, но теперь весь тот ужас, в котором город пребывал последнее время, сконцентрировался на образе одного человека и попадись сейчас старуха в руки разъярённой толпе, её бы уже ничто не спасло.

Не желая медлить, народ хлынул в направлении Северных ворот, к выходу из города, увлекая за собой пеший отряд стражников, повозку с железной клеткой для перевозки преступников и главенствующую пятёрку из дома Правосудия. Небольшая заминка случилась у стены, пока открывались ворота, надёжно запертые по случаю смутного времени и опускался подъёмный мост на ров с торчащими из воды кольями, на которых кое-где были заметны истлевшие останки сброшенных с крепостной стены преступников.

И вот многочисленная галдящая процессия уже за городской чертой. Но чем дальше уходили от высоких крепостных стен, тем менее численной впереди становилась возбуждённая толпа, подбадривающая себя воплями и бутылками неразбавленного эля. Там в Добробране, в относительно цивилизованном привычном мире байки о нечистой силе не производили такого впечатления как среди непролазной лесной глуши и оврагов что вели к реке, в пойме которой поселилась с незапамятных времён ведунья. Её называли чуть ли не ровесницей Добробрана, поговаривали, что это вроде бы она нашла того, первого городского царя, что основал поселение, выросшее потом в город, и в знак благодарности за спасение пожаловал ведьме эти земли. Только как такое могло быть по прошествии тысячи лет? Была ли это та самая колдунья, никто не знал наверняка, во всяком случае, молодой её не помнили даже долгожители.

Хибара, в которой обитала старуха, была обычным покосившимся на одну сторону крытым соломой срубом, с затянутыми бычьим пузырём двумя крохотными окошками. Согнувшись, воевода первым вошёл внутрь, на всякий случай, держась за эфес меча. В доме ведьмы он был впервые. Внутри прихожая оказалась гораздо выше дверного проёма, и сгибаться больше не было нужды даже при его исполинском росте. Вошедшие следом стражники столпились у входа, уткнувшись в широченную спину и не решаясь идти вперёд.

– Хозяйка! – крикнул воевода в приоткрытую дверь внутренних покоев, оглядываясь внутри. Слева и справа от него помещение оказалось завешено натянутыми верёвками, на которых, издавая дурманящий запах, сушились собранные ведьмой травы, какие-то неведомые ему растения и препарированные мелкие твари, вроде змей, жаб да ящериц. В деревянных клетях воин заметил остатки прошлогоднего урожая капусты, моркови, свёклы и репы, товаром, которым старуха приторговала по базарным дням на городском рынке.

В комнате послышался подозрительный шорох, будто что-то собирали в спешке, и в этот момент между людьми и дверным проёмом появился, спрыгнув откуда-то сверху довольно крупный чёрный кот. Изогнувшись дугой, зверь грозно шипел, лоснящаяся шерсть стояла дыбом, а короткий, словно обрубленный хвост торчал трубой. Воевода пнул кота в бок и тот, взвизгнув от боли, скрылся за дверью, ища защиты у своей хозяйки. Больше не медля, мужчина вошёл внутрь.

Жилище пожилой женщины было обставлено без лишних изысков. Стол, кровать, подобие шкафа из сбитых досок, вместо двери закрывавшейся зелёной дерюгой. Сама колдунья что-то искала, нервно перебирая содержимое в окованном железом деревянном сундуке. В комнате царил явный беспорядок спешных сборов.

– Старуха, ты арестована именем Королевы Матери, – грозно пробасил Воевода, видя, как дом быстро заполняется солдатами – бежать ведьме было некуда. Та замерла на мгновение и, прекратив копаться в сундуке медленно повернулась.

– Она мне не мать, – проворчала колдунья, и подобие усмешки тронуло её тонкие губы. Общие взгляды заполнивших помещение солдат были прикованы к лицу ведьмы; её можно было назвать как угодно, но только не старухой. Перед ними стояла миловидная женщина средних лет, с правильными чертами лица и распущенными чёрными волосами, обрезанными чуть ниже плеч.

– В чём меня обвиняют? – спросила хозяйка, стрельнув глазами на открытый сундук. Во взгляде её явно читалось сожаление, и судья подумал, что ещё немного, и они бы разминулись. Кто-то тётку явно предупредил.

– Вас ни в чём пока не обвиняют, просто нужно прояснить обстоятельства одного чрезвычайно запутанного дела, если хотите, можете считать это консультацией, – уклончиво ответил он, но воевода всё испортил, не видя причин церемониться с опасной преступницей рявкнув с высоты своего роста:

– Тебя, ведьма, обвиняют в том, что творится сейчас в городе, а именно в убийствах совершённых с непонятной целью и именно об этом ты нам расскажешь.

– Я здесь не-причём, чтобы говорить такое нужно иметь хоть какие-то доказательства…

– Будут тебе доказательства, – ласково успокоил её начальник городского караула, с ненавистью сверля глазами. – Вот вздёрнем тебя на дыбу, ты сразу всё и расскажешь: что, зачем и почему, – сделав шаг вперёд, он хотел вытащить из ножен меч, но лезвие вдруг застряло в нём.

– Вы делаете ошибку! – крикнула ведьма и, схватив со стола горсть сухих трав, швырнула в горящую плошку с жиром, заменявшую ей фонарь. С резким щелчком трава вспыхнула, ослепив всех на мгновение, а когда зрение вернулись к опешившим от неожиданности воинам, колдуньи уже на месте не было. Зарычав от злости Воевода метался по дому не находя объяснения её таинственному исчезновению, не считая того, что могла она исчезнуть посредством колдовства. В сердцах он ударил платяной шкаф, вымещая на нём злобу, дерюга упала, открыв взорам узкий лаз.

– Уходит! Ведьма уходит! – закричали в этот момент со двора и, мешая друг другу в образовавшейся толчее, стражники устремись наружу.

Держа подмышкой небольшой мешок, который всё же успела прихватить, колдунья бежала к реке, задрав к коленям подол сарафана. Чёрный кот мчался впереди; достигнув берега, он пропустил хозяйку и, вспрыгнув ей на спину, вцепился лапами в воротник. Засвистели арбалетные болты, но воевода, запрыгивая на коня, крикнул, заражаясь азартом погони: – Не стрелять! Живьём брать чертовку!

Не останавливаясь, женщина бежала по реке, словно отталкиваясь от глади вод; путь её шёл не прямо, а сбивался то влево, то вправо и когда погоня оказалась у берега, она была уже на середине русла. Преследователи вошли в реку там, где были заметны на песке следы маленьких босых ступней, но завешенные лёгкой бронёй боевые кони ушли под воду, пытаясь плыть, и течение стало сносить их в сторону.

– Стреляйте, стреляйте в неё! – выбираясь из воды с оголённым мечом и сбившемся на бок шлеме кричал начальник стражи; стрелы засвистели вновь, впиваясь в то место где мгновение назад была беглянка. Оказавшись на той стороне реки, кот спрыгнул со спины хозяйки и, вырвавшись вперёд короткими скачками, стал подниматься на кручу высокого берега. В Чёртов лес дорога была заказана; вошедшие туда не возвращались обратно. Говорят, обычные ориентиры там не действовали – в нём путались стороны света, и можно было ходить по кругу неделями под хохот дьявольских созданий, пока обессилевшего, русалка не утащит тебя в озеро.

– Вот бесовская сила, брод перепутала. О боги, стыд мне и позор! – причитал Воевода; сидя на земле, он, сняв сапоги, вылил воду вначале из одного, потом из другого. Судья молчал, глядя в подзорную трубу как никем больше не преследуемая ведьма тяжело вбирается верх по круче. Вдруг она оглянулась, словно ощутив его взгляд, и погрозила маленьким кулачком. За время погони колдунья постарела лет на пятьдесят, вот сейчас она действительно выглядела столетней старухой, лишь горящие гневом глаза никак не соответствовали дряхлому виду. – Знать бы ещё кто её предупредил. Чего она стала вдруг собираться? Узнаю, кто этот гад, собственноручно намотаю язык на шею!

Судья был согласен с товарищем, колдунью кто-то предупредил, причём незадолго до их прихода. Вряд ли она могла слышать на таком расстоянии крики с площади. Хотя… Хотя это уже не имело значения, как и то виновна ли она вообще.

– Сжечь здесь всё дотла. Чтобы даже следа ведьмы не осталось, – бросил лорд Вагнер глядящим на него солдатам, тронув шпорами застоявшегося коня. Больше ему здесь делать было нечего.

Багровым кругом солнце падало в преисподнюю ночи, освещая тревожным светом зубцы крепостных стен и шпили башен протыкающих низко плывущие тяжёлые тучи, наползающие с севера на город. Оттуда, где чёрной полосой раскрасил вечер дым горящего дома колдуньи и косые струи моросящего дождя уже больно хлестали землю, словно была она в ответе за всё, что произошло и чему ещё предстоит случиться. Живые точно знают что умрут, но те, кто умрёт этой ночью, этого ещё не знают.

***

Солнце стояло в Скорпионе, и на день осеннего равноденствия приходился один из главных праздников старой веры – день Сагангана, олицетворявшего не закольцованное на года и столетия вечное время. Ириды, носители священных принципов Сагангана, изображались крылатыми львами с головой бородатого мужа в королевской короне и их часто использовали для защиты от зла. Через ритуалы праздника народ прикасался к бесконечному, устраивая по этому поводу маскарады. Считалось, вечное срывает сегодня маски, всю ложь и наносную мишуру, обнажая истину. Стремясь настроить себя в преддверии прячущейся во мраке зимы на истинное понимание добра и зла, люди из года в год повторяли в этот день мистерию одевания и снятия масок. Стекаясь по улицам к главной площади их, потом сжигали огнём подсвечников о четырёх свечах, под пение священных псалмов.

Так было сотни лет, и воцарившаяся Элисандра не в силах искоренить полуночный обряд была вынуждена найти ему место в признаваемых новой верой торжествах, приурочив к празднованию сбора урожая. Река огней по-прежнему стекала к площади у Касагранды, лишь только славили теперь не Триолана, а Непорочную Деву. Бальтазар участвовал в мистериях всю свою жизнь, вначале как рядовой участник, позднее одним из верховных жрецов и теперь, во времена гонений шёл вместе со всеми, освещая дорогу четырьмя свечами. Опальный Экзарх снова стал одним из толпы, но даже если б вокруг больше не было никого, он всё равно проделал бы этот путь, пусть и в последний раз. Хотя маска закрывала лицо, прошлое не отпускало даже сейчас – слишком долго он носил свой титул и отвернувшиеся от него братья узнавали его и сторонились от этого.

Было уже далеко за-полночь, когда по выложенной брусчаткой дороге старик пришёл к своему дому, уединённо стоявшему на вершине небольшого холма. Устало опираясь на посох, он вдруг увидел за поворотом невысокого, тщедушной комплекции человека, прячущегося в густой тени. Убывающая луна давала немного света, но всё же его хватило, чтобы увидеть в руке длинный нож, которым продавцы обычно резали хлеб.

Бальтазар попятился, скорее, от неожиданности, чем от страха – он был слишком стар, чтобы бояться за свою жизнь – и, не удержав равновесия, повалился на спину, широко раскинув в стороны руки. Разбойник в маске смеющегося мужчины с закрученными вверх усами бросился на него и, усевшись на грудь, занёс над ним нож.

– За Валаама! – крикнул он взволнованным фальцетом. Уходили мгновения, но клинок не вонзался в гулко бьющееся сердце и тогда бывший жрец, нащупав вылетевший посох, ударил его в грудь. Схватившись за солнечное сплетение, несостоявшийся убийца повалился на бок, жалобно застонав. Встав на четвереньки, удивлённый всем этим Бальтазар отшвырнул нож и снял маску с его лица. Глаза девушки, совсем ещё ребёнка застилала пелена боли, но сквозь неё проглядывали решительность и злость.

– Ты та девочка, которую целитель вырвал из лап смерти, – утвердительно качая головой, произнёс старик, всё также стоя на четвереньках, разглядывая обезображенное ожогом лицо.

– А ты тот. Кто убил его, и я поклялась его памятью, что найду тебя и прикончу, пока птицы в башне не склевали остатки мяса с твоих костей.

– Ты не убийца и поверь мне, убить человека не просто, особенно, таким как мы…

– Не сравнивай меня с собой и тем более с ним. Я не такая как ты, – перебила Фейга и не найдя ножа с искажённым ненавистью лицом швырнула в Бальтазара кусочком отколовшегося от брусчатки камня. – Он был добрым, он целил людей и учил их своей доброте и если бы не ты, мерзкий паук с ожесточившимся от старости сердцем он смог бы исцелить этот мир!

– Моё сердце ожесточилось не от старости, а от боли заполнившей землю и уничтожившей всё, что было дорого ему. И теперь оно не годится больше для любви и сострадания, а только лишь для отпущения грехов.

– В чём же заключался грех Валаама, в том, что помогал людям?

– Он уводил их от истинного Бога своими проповедями, возможно не желая того становясь для них если и не Богом, то во всяком случае Его Пророком, расставив сети показной доброты, но ник-то не знает, чего добивался он на самом деле. Он не прошёл моего испытания, а значит, был не тем, кого ждал я всю жизнь, – грустно закончил бывший жрец и, опираясь на посох с трудом поднялся на ноги.

– Даже теперь ты грустишь не о том, что предал невинного смерти, а что всё, во что верил, чему отдал жизнь, оказалось пустыми словами. То, что делал ты долгие годы, чему учил людей, было напрасным и лживым! Но он, он другой – чистый и светлый, а ты, жалкий старикашка напрасно думаешь, что смог убить его. Ведь тела до сих пор не предано ни земле, ни ветру и он снова вернётся сюда, где начался его путь служения людям, дабы вершить свой суд! И не будет тебе прощения и покоя ни среди живых, ни среди мёртвых. Зазвучат трубы и ангелы спустятся с облаков, восстанут мёртвые из праха и станет судить он их, отделяя грешных от праведников. И будут праведники жить вечно, грешникам же гореть в гиене огненной до скончания веков!

Собравшийся было уйти Бальтазар молча смотрел на Фейгу, дивясь словам её, возможно узнавая в ней себя, а потом сказал: – Он кажется тебе не тем, кем был на самом деле. Сладкий яд его слов, что до сих пор сочится из твоих уст и благодарность за спасение, заставляют видеть его Пророком, посланным на землю. Только это не так. И он не вернётся, тело его либо лежит где-то на дне реки, зацепившись за корягу, либо спрятано кем-то из последователей. Но ты, ты можешь рассказать о нём людям, описать деяния день за днём, чтобы память о Валааме – как звал он себя – не затерялась во времени.

– Ник-то не станет слушать, – сокрушённо покачала головой девочка. – Слуги Элисандры, будь проклято её имя, схватят меня, и бросят в Драконий Коготь, и уж я-то точно останусь там навсегда. А наукам я не обучена. Да и где бы взяла пергамен с чернилами? Ведь у меня нет денег даже на еду.

– Это всё есть у меня, и я могу обучить тебя письму и чтению, а за это ты станешь прислуживать мне. Прежние слуги разбежались, а оставшаяся верной служанка слишком стара и нерасторопна. Так что, мир? – спросил он глядевшую на него Фейгу, но та лишь презрительно плюнув ему под ноги, наконец, поднялась с земли и, прихватив отброшенный Бальтазаром нож, скрылась во мраке.

Прошла неделя со дня Сагангана и старик почти забыл о неудавшемся покушении, вспоминая о нём лишь от боли в ушибленной при падении спине, когда в полдень на удивление тёплого как для середины осени дня в его дверь постучали. Пожилая служанка неторопливо дошла до калитки и наконец, открыв, увидела лишь пустую улицу. Недовольно ворча на глупую шутку, она закрыла дверь и пошла назад, но когда почти доковыляла до дома, стук повторился. Старуха развернулась и, чертыхаясь хотела было снова идти, когда Бальтазар, показав ей жестом оставаться на месте, сам пошёл к входу. Открыв дверь, он собрался отчитать, кого бы то ни было, но увидев Фейгу осёкся.

– Ты пришла заключить со мной мир?

– Перемирие. Не думай, что я простила тебя – содеянное тобой слишком ужасно, но нельзя, чтобы память о Валааме, исчезла или была оболгана такими как ты. Научи меня таинству рун, и тогда я смогу записать всё чему он учил и что делал, дабы мудрость его осталась в веках. А за это, так и быть, стану прислуживать тебе, хотя ты и не заслуживаешь награды.

Часть вторая

День Аркарана

Свинопасы выгнали спозаранку хрюкающих подопечных в дубраву у новых ворот, построенных, когда городская стена сдвинулась на запад. Если с южной и юго–восточных сторон Добробрана лежали отвоёванные у леса поля, а с восточной текла Лея, омывая высокий берег, то с других простиралась девственная чаща, почти вплотную подступавшая к городу. Однако дубовый лес почему–то рос только у Мясных ворот, названных так оттого, что через невысокий проём рядом с ними гнали с выпаса на убой или рынок скот.

Марат и Марта – дети двойня десяти лет отроду рождённые в семье прачки и счетовода городской бойни. Когда-то отец был забойщиком скота, но однажды сорвавшийся с привязи бык трёхлетка распорол ему рогом бок, едва не отправив вперёд себя на тот свет. Хозяин сжалился и как единственного обученного грамоте оставил счетоводом, считать купленную скотину и шкуры с тушами. Пусть как инвалиду денег ему платили немного, зато всегда были ливер и свежая кровь, из которой отец по своим восточным рецептам готовил питательные блюда. Особенно поздним летом и ранней осенью, когда шёл массовый забой скота. Стряпнёй в доме занималась мать, уроженка здешних мест, но блюда готовил только отец, по известным ему с моряцкой жизни рецептам кухни разных стран.

Мастер Эмиль бывший моряк, пришвартовавшегося у пристани корабля с товаром восточных пряностей к Менному дню и списанный капитаном на берег. Хотя «списанный» не совсем верно в этом случае: напившись до–беспамятства в ближайшей таверне, он уснул и «Полуночная звезда» ушла без него. Вероятно, команда была не намного трезвее своего кока. Когда у него было вдохновение и хоть немного «лишних» денег, он изумительно готовил кровяные колбаски с рисом и булкой, разных видов кровяную колбасу, пальтены, кровяные супы и даже блины, а когда дети приходили к нему на работу, угощал их ещё тёплой кровью с парным молоком.

Фермеры скупали жёлуди для своих хозяйств по два пенса за кошёлку, используя в корм не только свиньям, но и баранам в подсушенном виде, а также волам. Но сейчас был ещё не сезон для сбора, и дети зарабатывали те же деньги на выпасе хрюшек. Возглавлял стадо огромный кабан с устрашающими громадных размеров клыками по кличке Мастер Бомс. Хряков и выложенных боровов было немного. Если первых хозяин держал исключительно для размножения, то вторых только для мяса, готовясь, избавится от них по достижению нужных кондиций ближе к зиме. Основную массу свиного поголовья составляли самки и молодой приплод.

Стадо было здесь уже не первый раз и, хотя жёлуди ещё не дозрели, на земле их было предостаточно. Взяв валявшийся сук, Марат, изображая рыцаря защищавшего свою даму, сражался с невидимым противником, Марта со смехом наблюдала за братом, следя, чтобы свиньи не разбредались слишком далеко. В этом году с начала забойного сезона Эмиль обещал взять сына на бойню колоть свинку. Несмотря на кажущуюся простоту в этом деле были свои нюансы, не столько в забое, сколько в последующем разделе животного и отец собирался взять мальчика в обучение. Такая работа всегда могла прокормить. Марта училась у матери женским премудростям домашнего быта, которые помогут ей когда-то стать хорошей хозяйкой.

Засмотревшись на брата, девочка не сразу заметила, что Бомс увлечённо что-то разжёвывает мощными челюстями. В лесу было полно мышей, которыми свиньи находя в разрытых норах, тоже не брезговали. Словно почувствовав её взгляд, огромный хряк обернулся, прекратив жевать, и Марта увидела свисающий изо рта человеческий палец с блестящим на солнце кольцом.

Не веря, глазам девочка, крикнув брату, подбежала к борову и подошедший следом Марат, палкой заставил Бомса оставить добычу и они с ужасом увидели изрядно обезображенную кисть правой руки. Завопив, не сговариваясь, дети, забыв обо всём и не разбирая дороги, бросились прочь, словно страшная находка собиралась преследовать их.

***

Фермер, Мастер Герхард, немолодой уже человек огромного роста рассерженно глядел на их перепуганные физиономии, постукивая костяшкой густо заросшей чёрными волосами фаланги пальца по столу.

– Значит, вы сбежали, бросив на пастбище сотню моих свиней?

– Да, господин, – ответил Марат, плотнее вжимаясь в плечо сестры. Гнева фермера они боялись, наверное, не меньше чем мёртвой руки.

– Потому что вам показалось, что Бомс грыз как собака человеческую кость?

– Нет, господин, – возразила Марта, и слёзы хлынули у неё из глаз, – не показалось. Он действительно ел человеческую руку.

– Это была рука женщины, господин, с золотым кольцом на пальце.

– Молчать! – повысил хозяин голос, поднимаясь со стула. – Ну чего расселись, идёмте за стадом и молите Всемилостивейшею, чтобы свиньи оказались на месте.

Нахмурившись, фермер, молча быстро шёл впереди, опираясь на заменявшую ему трость суковатую палку, и свинопасы едва поспевали за ним. Взобравшись на крутой холм их взорам, открылась прореженная ёлками дубрава, с мирно пасущимся свиным поголовьем. Все хрюшки были вроде на месте, от сердца фермера отлегло, но вспомнив, что ему из–за этого пришлось бросить неотложные дела, он вновь помрачнел:

– Чего смотрите, соберите свиней и пересчитайте. И молите, молите, чтобы ни одна не пропала. А Бомса придётся, пожалуй, прирезать, – проворчал он, глядя как свинопасы бегут в разные стороны разбрёдшегося стада.

Нагулявшиеся за день хрюшки устало шли домой; Мастер Герхард, обрадованный, что все свиньи оказались на месте, выговаривал своим подручным: – У меня в голове не укладывается: вам обоим, что-то там примерещилось, и вы рванули со всех ног ко мне, бросив моё стадо. Вы представляете, что бы я с вами сделал, недосчитавшись хоть одного маленького поросёнка?

– Нет, господин, – покаянно ответили дети в один голос.

– И хорошо, потому что я и сам этого не знаю. Но если такое повторится! Но как, как это могло произойти? – ни к кому собственно не обращаясь, вопрошал он.

– Но она была там, Мастер, рука, – пытался за обоих оправдываться чуть не плача Марат, – и мы видели её так же точно, как сейчас видим Вас.

– Да куда же она делась, чёрт вас дери! – взбешённый их упрямством заорал мужчина, и дети испуганно притихли. – Куда я вас спрашиваю?

– Он съел её, господин. Бомс сожрал руку вместе с кольцом, – упрямо твердил мальчик, и фермер только сокрушённо потряс головой. – В общем, так, я больше не хочу слушать этот бред. За то, что полдня пробегали, половину денег и получите.

– Но Мастер!

– Всё! – пресекая возражения, отрезал Герхард, подходя к дому. – Бомса в отдельную клетку, посмотрим, что вылезет из его задницы. Молите Святую Деву, чтобы ничего. На этом борове у меня всё стадо держится, а если свинья попробовала человеческого мяса жди беды.

Расстроенные всем произошедшим дети отправились выполнять поручение босса, и начавшийся так неожиданно день покатился дальше по проторенной колее.

***

Летний день никак не заканчивался и Грэгор очень жалел, что сейчас не зима, с её длинными чёрными как дно ада ночами. Правда с утра зарядил мелкий противный дождь, и народу на улице было немного, но ему хотелось, чтобы лило как из ведра. Пожилой ростовщик сидел в своей похожей на собачью конуру будке у Треугольной площади, изнывая от безделья, и когда очередной бедолага пытавшийся всучить ему последнюю рубаху отошёл, Грэгор вышел из своего укрытия под лестницей пошивочной лавки напротив.

– Господин, – начал он, глядя в ничего не выражающие глаза оценщика; за его спиной по площади проходили люди, но никакой опасности мужчина не ощутил. – Жена умерла, я хранил эти вещи в память о ней, но сейчас мы с детьми стали жить хуже и я решил их продать. Эльзу всё равно не вернуть, сколько не мучайся.

– Безделушки, – ворчал ростовщик, перебирая переданные ему Грэгором вещи.

– Вы что, господин, чистое золото.

– А вот это ничего. Даже очень ничего, – старик с интересом разглядывал, подняв над собою серьги с бирюзовыми камнями и выглянувшее вдруг из–за туч солнце, обняв их своим светом, засверкало, переливаясь в его морщинистых руках. – Ну, ты знаешь, много я тебе всё равно не дам. Давай так, пусть эти вещи останутся у меня, а завтра придёшь и заберёшь деньги. Ну, ты же всё равно пропьёшь или проиграешь в кости, а у меня здесь они не пропадут. Сколько ты за всё это хочешь? – голос скупщика изменился, даже не голос, а что-то в его глазах в тот момент, когда он рассматривал серьги. «Попутал меня бес!» – мысленно выругался Грэгор, своим звериным чутьём, которое не раз помогало выбраться из передряг поняв, что старый пройдоха лишь тянет время. Можно было, согласившись, просто уйти и к утру он был бы уже далеко, однако бродяга не собирался так легко расставаться с добром:

– Э нет, старая сволочь. Я уйду отсюда либо с деньгами, либо с золотом, – стараясь не кричать, прорычал он, доставая из под плаща кинжал.

– Но у меня нет таких денег, – меняла попятился назад, но упёршись жирным телом в стену плаксиво запричитал: – Забирай, забирай всё.

Невидимым Грэгору движением он сбросил задвижку с толстой деревянной рамы, которой закрывал своё хозяйство, и дубовая ставня грохнулась вниз, отделяя их, друг от друга, едва не переломав визитёру руку. Основной удар пришёлся на эфес клинка, хотя пальцам тоже досталось. Зашипев от боли, проклиная старика, мужчина шарящим движением принялся выгребать из щели переданные вещички. Забрав, что мог, удерживая тяжеленный навес левой рукой, он с ненавистью засунул в щель стальной клинок, злорадно услышав сдавленный крик. Привлечённые непонятной суетой, люди из лавок напротив обращали внимание, но подходить опасались, издалека следя за происходящим.

– Будь ты проклят, каналья, – накинув на голову капюшон, процедил мужчина, пряча под плащ окровавленный клинок.

В комнате «Трёх пескарей» захолустной харчевни, где за грош можно было встать на постой, Грэгор торопливо перекусил оставшимся от завтрака куском ветчины с бобами и принялся собирать вещи. Которых было у него, кот наплакал. Нужно было сразу уходить из города, но днём через ворота идти рискованно, да и он не верил, что его быстро найдут. Старик мёртв, в крайнем случае, тяжело ранен, а больше про злополучное золото рассказать некому.

Интуиция, пресловутое шестое чувство, редко подводила его и теперь, не проявляя впрочем, особого беспокойства, мужчина подошёл к выходящему на улицу окну своей бедно обставленной загаженной комнаты. Бросив взгляд в сделанное в ставне сердечком отверстие, дававшее не столько свет, сколько хоть какой–то приток воздуха. Старик–ростовщик с кровоточащим ухом, к которому он болезненно морщась, прикладывал тряпку, в сопровождении трёх городских стражников разговаривал с хозяином забегаловки. О чём было понятно и так, по взглядам, которые они бросали на его окно.

Не теряя больше бездарно растраченного времени, не думая о том, как такое могло произойти, Грэгор хватал всё самое ценное: немного серебра в кожаном мешочке, проклятое золото, и остатки еды. Засунул всё это в походную суму и, закинув за плечи, бросился вон, на ходу обнажая клинок.

Комнаты в «Трёх пескарях» шли букою П с лестницами на две противоположные стороны. Вниз дорога была закрыта, и быстро перейдя напротив, он ударом ноги вышиб хлипкий засов. Тамошний постоялец, невысокий толстяк которого Грэгор видел до этого однажды, возмутился было, но тут же осел на ложе от удара наотмашь рукоятью клинка. Окно было раскрыто и, встав на подоконник, беглец боковым зрением увидел замешкавшихся в дверном проёме солдат.

Занял секунду прыжок на холстяную палатку торговца глиняной утварью, что Грэгор, человек рослый и крупный снёс при падении. Горшки посыпались на мостовую, мужчина, вскочив на ноги, бросился наутёк, под проклятия запутавшегося внутри хозяина. Начинало смеркаться, но до спасительной темноты было ещё далеко. Грэгор бежал, плохо ориентируясь в сплетении городских улочек. Он помнил, что эта дорога уводила из центра к северной окраине. Ему бы только дождаться ночи! Люди шарахались от него, но задержать не пытались и, хотя в Добробране бродяг не жаловали, стражников любили ещё меньше. Дорогой засыпанное мелким камнем расстояние в пять футов между двумя линиями домов назвать было сложно, но вот закончилась и она двумя уходящими в разные стороны ещё более узкими коридорами.

Грэгор рванул налево, запоздало подумав, что возможно это неверное решение, но особой разницы не было, главное сбить преследователей со следа. Их крики поначалу слышались, но сейчас стихли, и это немного успокаивало, хотя как будет выбираться из города он, честно говоря, не знал. Если через стену выбраться не удастся, придётся украсть лодку и на ней сплавится вниз по реке или на вёслах подняться вверх.

Дорога шла всё ощутимее вниз, это вселяло надежду, но тут возникло неожиданное препятствие. Снизу показалась процессия гружённых товаром мулов; животные шли длинной вереницей привязанные друг к другу и огромные тюки на их крупах местами с обеих сторон тёрлись о стены. Чертыхаясь и проклиная появившийся караван, беглец, прокладывал путь сквозь неожиданную преграду, где просто отталкивая баулы, где пригибаясь и передвигаясь на четвереньках. Он был уже в конце этой процессии, когда показалась погоня.

Грэгор первым заметил их, нырнув под огромный тюк, но кто-тона него указал и стражники, увеличившись за это время числом до доброго десятка, пошли по его пути. Правда, делать это им пришлось труднее, ведь на нём не было доспехов. Всё это сопровождалось призывами немедленно задержать преступника. Мужчина уже выбрался из толчеи, а преследователи не дошли ещё до середины растянувшейся процессии, позади которой собралась толпа. Грэгор хотел пройти сквозь неё, но неожиданно возникло препятствие в лице невысокого, худощавого, но жилистого человека лет тридцати в серой безрукавной тунике не здешнего покроя. За его спиной были заметны скатка со свёрнутым плащом и короткий меч в ножнах, с обеих внешних сторон верха бёдер шли кожаные чехлы для метательных ножей и, хотя оружие незнакомец не вынимал, поведение его не предвещало хорошего.

– Уйди с дороги, – прорычал Грэгор; он и так не был красавцем, а, сейчас не сдерживая гнев, казался без преувеличения страшным. Но это не произвело на загородившего ему дорогу человека впечатления.

– Нет, Мастер, – заявил он с характерным южанам акцентом. – Давайте дождёмся этих господ и вместе выясним, чего они от Вас хотят. Уверяю, если их претензии беспочвенны, я первым стану на вашу защиту.

– Да кто ты такой! – заорал Грэгор и, размахиваясь ножом, бросился на чужестранца. Стражники, потеряв, было надежду, удвоили усилия, спеша тому на помощь. Незнакомец не растерялся, лицо его лишь стало жёстче, а в глазах добавилось льда. Отразив первый натиск выхваченным мечом, он, давая противнику устать, вкладываясь в удары, потихоньку отступал назад и люди за его спиной пятились тоже, боясь получить увечья. Грэгор чувствовал, что выигранная им фора стремительно тает и потому с остервенением молотил клинком; рано или поздно такая тактика принесёт плоды, и противник будет смят. Но у того видно были другие планы, отразив очередной удар он увернулся от следующего и оказавшись сбоку, сжав двумя руками рукоять, с силой заехал беглецу в непокрытую шлемом голову. Удар потряс противника, из глубокой раны над его бровью хлестала кровь, заливая левый глаз. Грэгор пошатнулся, но не упал, пытаясь достать клинком обидчика. Тот без труда увернулся и в этот раз, держа меч плашмя, с силой ударил по держащей оружие руке, кисть разжалась, и кинжал со звоном упал на брусчатку. Прижав острие к горлу Грэгора, он ответил спокойно на заданный в начале боя вопрос:

– Меня зовут Мастер Йорк.

***

– Не убивайте его, господин, – с трудом сдерживая одышку, кричал стражник, первым выбравшийся на свободное пространство.

– Я и не собирался, это он пытался меня убить, когда я встал у него на пути. Я обещал этому человеку защиту в случае голословных обвинений. В чём его вина? – удивлённый наглостью незнакомца стражник вспылил: – Не твоё дело! Ты–то сам кто таков, что раздаёшь тут всем покровительство?

– Не всем. Тебе его точно не предложу.

– Тихо! – гася начавшуюся ссору, властно крикнул мастер Эндрю, начальник городской стражи, согласно статусу чинно подходя к месту событий. – Его вина в том, что он отрубил ухо уважаемому горожанину.

– Вздор, – подал голос Грэгор пытаясь склонить незнакомца на свою сторону. – Этот «порядочный человек» проходимец, каких свет не видел. Он пытался украсть у меня вещи покойной жены.

– А ещё его подозревают в жестоком убийстве четырёх женщин, – продолжил городской страж, словно не слыша этих слов.

– Я никого не убивал! – закричал Грэгор, от тяжести свалившихся на него обвинений теряя присутствие духа. – Мастер, признаюсь, я ранил этого жирного ублюдка, но к убийствам в городе не причастен!

– Я сказал «подозревают». Будет следствие и суд.

– Да знаю я, ваш суд, вздёрнут на дыбу, через час во всём признаешься, – запричитал беглец, проклиная принёсшее ему несчастье золото.

– Обвинения очень серьёзны, – заметил чужестранец, убирая, наконец, свой обоюдоострый меч в ножны. – Надеюсь, судья мудрый человек и разберётся с этим делом.

– О, да, – воскликнул старый солдат, глядя как стража уводит бедолагу Грэгора. Пока изгиб дороги не скрыл процессию, он продолжал кричать, обращаясь к своему победителю: – Я не виновен, Мастер, не виновен!

– Но кто Вы сэр и что привело Вас сюда?

– Меня зовут Мастер Йорк. Я путешественник.

– А чем же Вы занимаетесь кроме путешествий?

– У меня очень редкая профессия, располагающая к постоянной смене мест и здесь я, поверьте, не из праздного любопытства, но об этом буду говорить только с вашей королевой.

– Очень таинственно и весьма самонадеянно, – усмехнулся сир Эндрю и стоявшие за его спиной солдаты засмеялись. – А знаете ли Вы что в городе сейчас трудные времена, и ходить обвешенным оружием запрещено?

– Именно поэтому я здесь сир, но оружие не отдам, ни Вам, ни кому было ещё, – просто ответил странник и стража, перестав хихикать, потянусь за своими мечами.

– А это сопротивлению законной власти, – сухо заметил старик и, сделав шаг вперёд произнёс: – Сынок, не делай глупостей, отдай своё железо.

– Нет, сир, и это не просто железо. У этого меча есть душа и имя, я не отдам его без боя.

Мастер Йорк не видел, что за его спиной выйдя из толпы, мужчина лицо, которого было покрыто старыми шрамами, вложив в снятый с себя холстинный пояс камень из мостовой, раскручивал пращу и услышал только свист летящего булыжника. Бросок пришёлся в правое плечо, рука онемела от боли и, повернувшись, он не успел среагировать на удар Мастера Эндрю в подбородок. Удар был не сильным, но его хватило, чтобы вмешавшийся путешественник оказался на земле, а стражники нацелили на него остриё своих копий.

– Боя не будет. Достали уже эти убийства, – проворчал мужчина со шрамами, подходя ближе.

– Спасибо Берт, – улыбнулся Мастер Эндрю, тепло, приветствуя старого знакомого. – Ты только что кому–то спас жизнь.

– Всегда рад, – ответил тот, проходя мимо, с интересом разглядывая не столько лежащего на земле странника, сколько его меч.

***

В каменном подвале тюремного замка содержались в забранных стальными прутьями клетках находившиеся за городским законником люди совершившие преступление или какой–то проступок и ждущие дальнейшего разбирательства. Десяток каменных клеток забранных по фронту решёткой с брошенной на пол соломой шли с одной стороны прохода, так что узники не могли видеть соседей. Здесь были конокрады, базарные воры, бродяги чем–то не угодившие городской страже. В конце галереи, ожидали решения своей участи в маленьких клетках довольно привлекательная дама, отравившая престарелого мужа за наследство и немолодой взъерошенного вида субъект, бывший когда-то гребцом на галере, утверждавший, что видел дьявола. Он с жаром рассказывал об этом на базарной площади, собирая толпы зевак, сея в их души смятение, и за это его бросили в подземелье. В этой пёстрой компании на охапке гнилой соломы лежал Грэгор, предаваясь тягостным мыслям и какого же было его удивление, когда к нему бросили Мастера Йорка растиравшего кисти после крепких «объятий» ручных кандалов.

– Вот так встреча, – выплёвывая соломинку, пробасил он, поднимаясь на ноги. – Эй, Мастер, как тебя там, помнишь меня?

– Помню. Громила, отрубивший кому–то ухо и которого обвиняют в убийствах несчастных женщин, и я, пожалуй, единственный в этом городе кто верит в твою невиновность, – Грэгор молчал сбитый с толку неожиданной встречей и этим заявлением.

– А теперь меня по твоей милости казнят, и моя смерть будет на твоей совести. А виновный так и останется безнаказанным. Знаешь что, Мастер, раз уж ты тоже оказался здесь, сделай одолжение – сдохни раньше меня, – прорычал Грэгор, с ненавистью глядя на новичка и плюнув в его сторону, вернулся на своё место.

Прошло довольно много времени, когда за ним пришли. Дело о загадочных жестоких убийствах казалось, стронулось с мёртвой точки и обо всех других «постояльцах» страшного дома на время забыли. В пыточной, для допроса с пристрастием его ждал весь цвет власти Добробрана. Уже знакомый ему Мастер Эндрю, городской судья и невысокий абсолютно лысый сухой мужчина лет пятидесяти с аскетичным лицом и холодными безжизненными глазами, Командор Тайного Ордена, Мастер Брандт. Остальные более мелкие чины стояли чуть в стороне.

– Рассказывай, бродяга, как попало к тебе золото, только о том, что это ценности твоей покойной жены даже не заикаться – ростовщик узнал серьги пропавшей фрейлины, которые незадолго до этого помог ей купить, а так же драгоценности королевы.

– На этой вещи следы крови невинной жертвы, которые ты даже не удосужился стереть, – заметил Мастер Брандт своим холодным, прожигающим насквозь взглядом разглядывая Грэгора, словно прицеливаясь, куда нанести первый удар.

– Да, это действительно так, – произнёс обвиняемый, обращаясь к говорившему первым начальнику городской стражи. – Вещички не мои, но я нашёл их, клянусь всеми святыми!

– Не клянись, богохульник, ибо останешься проклятым, – вступил в разговор лорд Вагнер. – Где такие места, в которых запросто можно найти целое состояние?

– А я скажу вам Мастер, – ответил Грэгор, стараясь не терять уверенности; от того, сможет ли он убедить этих важных господ в искренности зависела сейчас его жизнь. – В дубраве у Мясных ворот. Свиньи разрыли клад, вероятно почувствовав запах гниения и всё что мне осталось сделать, так это прогнать их, да снять кольцо с распухшего пальца, а остальное лежало там же.

– Браво, – засмеялся зловещим смешком Командор, звонко хлопая в ладоши своих тонких ухоженных рук с длинными пальцами; хлопки резкими щелчками звучали под сводами мрачных казематов и испуганные летучие мыши, бросив насиженные места, стремительно пронеслись над их головами. – Ты думаешь, мы поверим в эту сказку?

– Можете верить, а можете не верить, Мастер, но так всё и было на самом деле. Пастушки, увидев вырытую боровом кисть, убежали, бросив стадо и всё что мне осталось, это…

– Не повторяйся, сынок, побереги силы, тебе они ещё понадобятся, – по–отечески посоветовал ему начальник городской стражи, кивнув палачу: – Начинай.

Палач Мастер Якоб Говардс, невысокий и мощный мужчина средних лет с двумя подручными в таких же забрызганных кровью, мочой и жиром кожаных фартуках делово подхватили его под руки и, связав их сзади в запястье верёвкой, споро потянули через вбитый высоко над головой железный крюк. Грэгор взвыл от боли и ужаса, а мужеубийца взвизгнула, затыкая уши кусочками оторванной от платья материи: – Сейчас начнётся!

Пыточная находилась в другом конце длинного подвала; это была просторная квадратная комната с отдельным выходом на хозяйственный двор и дымоходом над тлеющей жаровней. То, что происходило в ней, узники видеть не могли, смысл слов тоже был не отчётлив, но крики вздёрнутых на дыбу бедолаг часами слышали все.

– Лучше ему признаться, иначе с живого не слезут, – проворчал одноглазый малый, один из конокрадов, с которыми Мастер Йорк делил клетку. – Тогда просто казнят, но то будет настоящим милосердием, по сравнению с этим.

Но Грэгор упорствовал, стоя на своём. Вероятно, у этого человека была ослабленная чувствительность к боли или сильная воля. Раз за разом его подвергали изощрённым пыткам с подвешиванием на дыбе, били кнутом, прижигали раскалённым железом. Когда пленник терял, сознание его приводили в чувство, ранам не давали кровоточить, и начинали всё по новой. Видимо городской власти очень хотелось доложить королеве и жителям о пойманном душегубе, признавшем свою вину в будоражащих город убийствах.

Городской палач был малый не–промах и в его арсенале имелся не один дьявольский трюк, для орешков покрепче Грэгора. Уже давно не сопротивлявшегося пленника, лицо которого превратилось в кровавую маску, а изо рта, на месте выбитых зубов пузырилась кровавая пена, закинули на специальный стол с проделанными желобами для рук и ног. Левая половина привязывалась к вожжам одной лошади, правая к вожжам другой. Помощники Якоба управляли этими клячами, ставших бесчувственными к человеческим крикам, сам палач следил за жертвой. Но одна из лошадок недавно сдохла, и на её место взяли рослого мерина до конца ещё не привыкшего к новой работе. Грэгор похоже, от мучений повредившись рассудком лишь затравленно хрипло кричал: – Нет… Нет…

Мерин, испуганный воплями, запахом крови и горелого мяса вдруг захрапел, пятясь назад, затряс головой, потом встал на дыбы под высокими сводами подвала. Вырывая повод из рук, он неистово рванулся вперёд, разрывая беднягу и тем самым прекращая мученья.

Разорванное, почти некровоточащее тело бродяги лежало на пыточном столе, а душа его возносилась на небо или напротив, опускалась ко дну преисподней, в подвале же в этот момент началось невообразимое. Все орали на всех, спешно вернувшееся городское начальство распекало растяп, не понимая как такое могло произойти без злого умысла. Узники поначалу, не могли понять причину переполоха, но одноглазый, обладавший острым слухом по обрывкам криков всё же сложил картину. И хотя Грэгора здесь ник–то толком не знал, но такого конца ему не желал никто.

– Если винишь себя, то не стоит. Признался б, оберёгся бы лишних мучений, ещё и получил бы сытный ужин, но от судьбы не уйдёшь и то, что уготовила для тебя Святая Дева не изменить, – почти по–товарищески произнёс одноглазый, глядя в суровое лицо Мастера Йорка. Но тому не нужно было чужое сочувствие, он давно уже перестал переживать о том, чего нельзя изменить. Сейчас, стоя в десятке метров от останков бродяги он давал ему клятву, веря, что душа Грэгора может видеть и слышать, почти повторяя сказанные им слова: – Ты прожил жизнь как сумел и смерть твоя была такой, какую не пожелаешь даже врагу, но тот, кто совершил все эти убийства не останется безнаказанным. Я найду его и убью. И за тебя.

***

После кровавой расправы в подземелье повисла гнетущая тишина, и даже крикливая вдова, разум которой видимо был на грани помешательства непривычно хранила молчание. Вероятно, каждый из узников думал о дальнейшей судьбе, понимая полную беззащитность от произвола тюремщиков. Но жизнь продолжалось, и даже в неволе природный человеческий оптимизм не давал этим людям окончательно потерять веру в свою счастливую звезду. Воспользовавшись общим молчанием, взъерошенный субъект в каких–то немыслимых обносках, подошёл к решётке и, прочистив горло, стал говорить осипшим голосом, а вдова, слыша уже не раз его рассказ зажав уши ладонями грязных рук тихо завыла, словно слова его доставляли ей мучения:

– Я видел исчадие ада, покинувшее бездну нам на погибель, за то, что отказались от Бога истинного; оно парило над моей головой так низко, что я мог достать его не только стрелою, а даже своим веслом. И видел я, как огонь вырывался из пасти демона, а когти огромных лап царапали камень, оставляя на нём отметины. И было чудовище так огромно, что крылья застилали небо, пряча солнце, и становилось от этого днём темно как ночью, а ярости его и злобе не было предела. – Толи был он душевно болен, толи встреча с неведомым существом повредила разум, но говорил несчастный, всё больше вдохновляясь; глаза горели безумным огнём, а слова гремели под сводами казематов тревожным пророчеством и одноглазый, стукнув стоптанным башмаком в стену, закричал:

– Да смолкни уже! Я вам вот что скажу, – начал он, вероятно боясь, что полоумный продолжит свои вопли. – Не знаю, было ли это на самом деле, но человек, поведавший мне эту историю, клялся, что всё от первого и до последнего слова, правда. – Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил повествование:

Это было в давние времена, когда стены Добробрана, теперь на треть поросшие мхом, побитые ветром и боевыми отметинами блестели на солнце гладким облицовочным камнем. Жили в городе два друга. Дружили они с детства, были, не разлей вода: где один, там обязательно и второй. Носили одинаковую одежду, да и лицами казались, похожи, будто вышли из одной утробы. Ещё, будучи детьми, поклялись друг другу в верности, что никто и никогда не разлучит их, ни обстоятельства, ни женщина, а клятву эту скрепили кровью.

Время шло, решил, наконец, один друг обзавестись семьёй, дело шло к скорой свадьбе и вот в самый канун её второй друг умирает от поразившей его хвори. Похоронили его на кладбище, отгоревали положенное время, настала свадьба, но перед самым венчанием решил наш герой дружка своего старинного навестить. Пришёл к погосту, встал у склепа и говорит мол, так и так, женюсь. Нарушил я нашу клятву, но ведь хранить её теперь некому, ведь ты же умер. И вдруг камень закрывающий вход к останкам откатился, и изумлённый жених увидел стоящего внутри своего лучшего друга, живого и совсем нетронутого тлением! Тот улыбнулся и спросил: как же я могу быть мёртв, если разговариваю с тобой? Ну да, мол, ничего, конечно, женись, давай только перед свадьбой выпьем, как когда-то.

Внутри, на каменной плите, где обычно лежат покойники, была постелена скатерть, стоял кувшин с вином и чаши. Выпили они по одной, вспомнили старые времена, детские забавы, выпили по второй. Так можно было сидеть долго с лучшим другом, но беспокойство об оставленной невесте мешало наслаждаться радостью встречи. И когда жених собрался уходить, они выпили на прощанье по третьей чаше старого вина.

По подсчётам новоиспечённого супруга времени прошло совсем немного и солнце ещё не вышло в зенит, но всё вокруг почему–то поменялось до неузнаваемости. Едва проторенные стежки превратились в разъезженные дороги, на месте прежней, молодой поросли шумел листвой лес из толстенных деревьев, да и Лея словно изменила русло, а по реке вверх и вниз по течению сновали диковинные суда. Но самое большое удивление у него вызвал сам город. Изменившиеся стены, стоявшие гораздо дальше во внешнем периметре, чем ещё сегодня утором, появившиеся новые постройки, необычный вид жителей, словно это был совсем другой город, другая земля, смутно знакомые ему и вместе с тем чужие.

В храме вовсю шло венчание, но невеста была другой, да и жених у неё был! Герой наш отправился домой, но на месте его ветхой обители стояло двухэтажное каменное здание, и привратник алебардой преградил ему путь. Внутрь его не пустили, но у стража он всё–таки выяснил, что когда-то, в незапамятные времена, здесь была слободка маслобоев, но все они давно умерли, причём настолько, что следы их можно найти только на кладбище.

Он снова вернулся на городской погост, разросшийся в десяток раз за эти полдня и там, наконец, с трудом отыскал могилу своих родителей и своей невесты. После его исчезновения она ждала его ещё долгие годы, замуж не вышла и умерла спустя полвека после несостоявшейся свадьбы. Так было написано на её надгробье, но произошло это триста лет назад! Вот такая история.

– Чепуха, – заметил на это один из узников, высокий худой малый с побитым оспой лицом. – Я отлично знаю городское кладбище, там нет таких надгробий.

– Ну, извини, – отозвался одноглазый, – я говорю то, что слышал. Слово в слово. А было это или нет, не знаю. Хотя вполне могло быть, с нарушенными клятвами шутки плохи.

– Повторяю ещё раз: на нашем кладбище нет таких надгробий. Меня обвиняют в разграблении склепов. Кому же это знать, как не кладбищенскому вору?!

– Ладно, не спорьте, – гася начинающуюся ссору, вмешался Мастер Йорк. – Послушайте теперь то, что расскажу я, эта история произошла со мной. Я её и очевидец, иосновное действующее лицо.

По роду своих занятий, о которых пока умолчу, я не могу долго оставаться на одном месте, всё время путешествую и вот во время очередных странствий судьба занесла меня в отдалённую местность, в такую глушь, о существовании которой я и не подозревал. Высоченные горы упирались в небо и даже в адскую жару на их вершинах лежали снежные шапки. Склоны заросли непролазной чащобой, в которой водилась прорва диких зверей. Уже под вечер я прибыл снизу по единственной дороге в тот посёлок, намереваясь утром пройти перевал и теперь не зная как быть с ночлегом, постучал в дверь первого попавшегося мне на глаза дома.

Одетая в чёрное старуха с покрасневшими от слёз глазами пустила меня до утра, постелив в довольно опрятном чулане на крышке старого сундука, такого большого, что я мог вытянуться на нём во весь рост. Накрывая на стол, она не проронила ни слова, время от времени утирая глаза. Не желая лесть ни в своё дело, я всё же спросил у женщины, придав голосу как можно больше сочувствия:

– Похоронили недавно близкого человека? – вместо ответа хозяйка лишь затрясла головой, с такой силой, что я уже стал опасаться, как бы она не слетела с шеи и вдруг ответила, окончательно сбив меня с толка:

– Сир, я оплакиваю не мёртвых, а живых. – Слова вдруг полились из её уст, словно на запруде сорвало плотину. Рассказ был сбивчив, но всё же главное я уяснил. С недавних пор в этом селении начали происходить страшные вещи: по ночам стали умирать люди неестественной смертью – кто-тоили что-то выкачивало из них во сне кровь, оставляя маленькие аккуратные ранки на бездыханном теле. Все жертвы были случайны. Но определённая последовательность всё же была, и по всему выходило, что в эту ночь демон должно нанести визит в этот дом.

– Почему же вы не уйдёте и зачем разрешили мне переночевать? – спросил я, выслушав женщину.

– Вам–то чего бояться Мастер? Это родовое проклятье и от него не сбежать, не спрятаться. Кто-тоиз нашей семьи сегодня умрёт, и я молю Богов, что ели Им нужна жертва, пусть это буду я!

Вновь заплакав, старуха ушла, вероятно, готовиться к скорой смерти, но у меня были другие планы на этот счёт. Пусть даже лично мне нечего не грозило, я не мог равнодушно смотреть, как гибнут ни в чём не повинные люди. Достав клинок, – тут рассказчик похлопал себя по пустым ножнам, оставленными тюремщиками, – я приготовился ждать. Было уже хорошо за полночь и я, честно говоря, начал думать, что всё это бред полоумной старухи, когда створки окна открылись, хотя лично закрывал их на щеколду. Не было ни скрипа петель, ни грохота расставленных мною под окном пустых кувшинов и то, что оно открылось, я определил лишь по колебанию воздуха. Не будь мои нервы взвинчены до предела, я бы вообще этого не заметил. Держа оружие наизготовку, я босиком вошёл в комнату хозяйки, впрочем, единственную во всём доме – под покровом ранней темноты я отправил хозяев искать ночлег в другом месте. Тьма была кромешной, но на фоне оконного проёма слегка выделявшегося во мраке я разглядел одетого в плащ с капюшоном человека средней комплекции, осторожно влезающего внутрь. Выбив огнивом искру, я быстро подставил промасленный фитиль и лампа, которой снабдила меня старуха, закоптила, разгораясь. Всё ещё стоявший ко мне спиной злодей обернулся, он явно не ожидал подобного приёма, но и паники заметно не было. Он молча стоял, опустив голову так, что капюшон закрывал лицо и тогда остриём клинка я поднял ткань вверх. Какого же было моё удивление, когда я увидел своего истекающего кровью брата, которого видел последний раз много лет назад, до начала своих странствий, растянувшихся на годы.

– Корнелиус, – шептал он, с ужасом глядя на меня, зажимая ладонью кровоточащую рану в боку, – злые люди жестоко ранили меня. Но я не хочу умирать. Не хочу. Спаси…

Он медленно приближался, вытягивая руку, пытаясь опереться на меня, а я стоял в нерешительности. Разум подсказывал, что всё это наваждение колдовских чар, но братское сердце заставляло сомневаться в этом. И тут случайно бросив взгляд в сторону, я увидел в слабом отражении от до блеска натёртого медного кувшина своего реального противника: страшное как смерть существо тянуло ко мне когтистую лапу. Оно выглядело человеком, но голова чудовища со, словно вдавленным внутрь носом имела круглую форму с выдающейся вперёд клыкастой челюстью. Вид у него был ещё тот и люди со слабыми нервами могли бы запросто потерять самообладание. Властвовавшее до этого здесь существо считало меня уже в своей власти и, не желая больше медлить, всё так же глядя в спасительное отражение, я нанёс удар. Толи у зверя была очень хорошая реакция, толи полумрак подвёл меня, только желая срубить голову, я попал ему по руке. Взвыв от боли и ярости, монстр бросился прочь, но три отрубленных, похожих на куриную лапу пальца с острыми когтями остались лежать, доказательством нашей встречи.

Утром вместе с местными старейшинами я начал обход всех домов, интересуясь, никто ли не заболел этой ночью. Удача улыбнулась мне лишь в доме священника: его дочь возвращалась вчера от родственников за перевалом, и на неё напал волк, укусив за руку.

Она была из ново обращённых, ещё плохо переносившей превращение в оборотня и сильно страдавшей от нехватки свежей порции крови. Я дал ей милость. Она умерла почти безболезненно, а старейшины поклялись мне, что для всех это будет смертью от укуса.

– Эй, как вас там, – не желая прерывать интересную байку, стоявший у двери стражник дал рассказчику закончить, но теперь пришло время исполнить собственные обязанности. – Идёмте со мной.

Мастер Йорк поднялся, и неспешно отряхнув с себя прилипшие соломинки, вышел из клетки. В кабинете надзирателя Замка его в одиночестве ждал Командор Тайного Ордена.

– Присаживайтесь, – разглядывая лежащий перед ним клинок, предложил он, кивком лысой как яйцо головы, указав на стоящие по другую сторону стола стулья. – Прошу Вас серьёзно отнестись к нашему разговору, от его результата будет зависеть Ваша дальнейшая судьба. Кто Вы и что привело Вас в Добробран?

– Зовут меня Корнелиус Йорк, а здесь я по важному делу, настолько безотлагательному, что любая отсрочка, ставит под сомнение его дальнейший успех. Но о своей миссии буду говорить только с королевой.

– К счастью для страны это решать не Вам. Согласитесь, если каждый бродяга пойдёт со своими проблемами к Королеве–Матери у неё просто не останется времени ни на что другое. Поэтому кто и что будет говорить Элисандре, да преумножит Всемилостивейшая её лета, решаю здесь я и в Ваших интересах убедить меня, изменить о Вас мнение.

– А иначе? – спросил молодой человек, присаживаясь на массивный стул, понимая, что разговор будет долгим.

– А иначе я могу держать Вас здесь столько, что Вы успеете состариться, если конечно доживёте.

– Но какова причина? Ведь нельзя же просто так хватать человека на улице и держать его в тюрьме вечно! Или я Вам просто не нравлюсь? – повысил тон визави, понимая, что слова эти не пустая угроза и он в полной власти хозяина этого мрачного дома.

– Дело не в личных симпатиях, – веско возразил собеседник, всё в той же тихой вежливой манере, порядком выводящей из себя. – Вы угрожали оружием городским стражам, которые ловили преступника, а это либо сговор, либо бунт. И так я слушаю.

Рассказ Корнелиуса занял гораздо дольше времени, чем казалось ему, потребуется. Мастер Брандт внешне, совсем не был удивлён тем, что говорил ему пленник, по крайней мере, не подал вида, однако вдаваясь в подробности, он задавал всё новые и новые вопросы, углубляясь к самым истокам данной проблемы и повествование затягивалось. Но наконец, допрос подошёл к концу и Мастер Йорк, спросил, ни зная, какое решение примет Командор:

– Так куда мне, обратно в подвал?

– Ну, зачем же Вам туда, где всякий сброд. Тут рядом, – он махнул рукой куда–то за стену, – есть постоялый двор для гонцов и иногородней стражи, там и поживёте, пока я доложу о Вас королевским советникам. Не обещаю, что это будет быстро и решение, как Вы понимаете тоже не за мной.

– А моё оружие?

– Пока по Вам не будет принято решение, меч останется у меня, да и сами Вы будете под надзором. Но повторяю, судить Вас или миловать буду не я.

***

Настраиваясь на долгую неопределённость своего положения, Мастер Йорк снял комнату в постоялом дворе рядом с тюремным замком и, достав книгу из возвращённых ему вещей, приготовился терпеливо ожидать, когда королева соизволит уделить ему своё драгоценное время. А в том, что их встреча произойдёт, он не сомневался. Рукопись, которую мужчина внимательно изучал, являла собой толстенный фолиант в кожаной обложке, но едва он углубился в чтение, как в дверь постучали и мальчик паж в высоких ботфортах с натёртыми до блеска голенищами и широкополой шляпе с пером, церемонно раскланявшись, произнёс:

– Милорд, Королева–Мать, да даруются ей долгие лета, ждёт Вас завтра в Высоком замке до полудня. – Не ожидая ответа, уже не расшаркиваясь, он покинул бедно обставленную комнату постоялого двора, закрыв за собой дверь. Глянув в окно, на стремящееся к закату солнце, Корнелиус понял, что его вынужденный отдых закончился.

Город тонул в солнечном свете, что заливал его от края до края. Блестел на пиках стражников, играл волнами Леи, отражаясь от холодных брызг в диком танце южных ветров. Отражался в блеске позолоты Храма, отблеске витражных окон и шпиля Касагранды. Он пел песню солнцу и, выйдя на ступени, Мастер Йорк зажмурился на мгновение, давая глазам привыкнуть. Лицо его тронула лёгкая улыбка, не было причин для веселья, но солнце своим теплом рождало умиротворение в суровом сердце воина, словно всё ещё могло измениться к лучшему.

Этот день, не был Менным. Тем не менее, рынок оказался заполнен людьми, покупавших или что-то выменивавших в торговых рядах, приценивавшихся к ценам в лавках, спорящих со скупщиками, пытающихся продать свой товар или же купить по дешёвке что-то не очень нужное сейчас, но вполне способное пригодится впоследствии. Здесь были праздношатающиеся зеваки, привлечённые скоплением обывателей, базарные воры и мошенники, оказавшиеся здесь по той же причине. Сыскные ищейки и соглядатаи, выискивающих крамолу в разговорах и речах доморощенных проповедников. То были последние, погожие дни перед наступлением сезона затяжных дождей, уныло идущих обычно неделями. Тогда Лея наполнялась водой, и хотя из берегов выходила нечасто, с грозным рокотом несла тёмные воды вниз по течению, растворяя их в далёком и для многих неведомом море. Зима в Добробране редко бывала суровой, тёплые южные ветры не давали реке замёрзнуть, как не было здесь летом и адской жары. Поэтому если и случались в городе наводнения, происходили они осенью, а не весной.

В периметре новой стены и Старого Места, жили люди не входящие в городскую элиту, но и бывшие не настолько бедны, чтобы селиться в Нижнем городе, с бедняками и разным сбродом. Здесь обосновались те, кто претендовал на зажиточность и они строили свои жилища «на века». То были основательные, как правило, двухэтажные похожие друг на друга здания из ракушечного камня, (хотя встречались и настоящие «небоскрёбы» из четырёх этажей), но в этом была скорее необходимость, чем пыль в глаза. Первый этаж отводили под лавку, склад и рабочее производство, на втором жила семья хозяина. Бывало, правда, что полностью оградить себя от бытовых неудобств не получалось и тогда приходилось делить территорию то с рулонами ткани и недошитыми сюртуками, то с новорожденными поросятами или недавно выведенной домашней птицей.

Пройдя кварталами Мастеров, Корнелиус вышел ко второй внутренней стене и, пройдя сквозь ворота мимо скучающей стражи, оказался в Старом Месте. Всё здесь разительно отличалось от нового Добробрана, прежде всего тем, что жилища были выстроены с размахом и индивидуальным дизайном постройки, представляя собой скорее роскошные виллы, чем обычные дома. Возле усадеб были даже не сады, а маленькие парки, со скульптурными группами, фонтанами и бассейном с чистейшей водой, в которой плавали диковинные рыбки из южных морей. Каждый старался чтобы было не хуже чем у соседа и поэтому и дом и парк украшали по последнему слову тогдашней моды, не жалея на это денег. Само проживание здесь уже означало пребывание в ранге важных персон, и каждый из людей богатых и влиятельных всеми силами старался поменять свой статус.

Идя по плотно пригнанным плитам из розового гранита центральной аллеи тенистого парка, такой широкой, что на ней запросто могли разминуться две кареты молодой человек вышел к королевскому дворцу – Высокому замку. Всё же это был больше дворец с мраморными колонами, нежели рыцарская крепость, но находился он в самой высокой точке правого берега, на скалистом обрыве и, видя его снизу, у людей создавалось впечатление о грандиозных масштабах королевской резиденции.

Впрочем, на себе королева не экономила и, хотя лето почти закончилось, здесь ещё всё цвело и благоухало многообразием цветов и южных растений, которые неминуемо погибнут во время предстоящей зимы, но как только тепло вернётся, будут высажены вновь. Пусть это была пыль в глаза, но королева имела право на маленькие слабости – рассудил Мастер Йорк, подходя к входу во дворец.

Вблизи это монументальное сооружение лучших зодчих эпохи выглядело и впрямь грандиозно, поражая размерами и величием форм. Королевская резиденция, даже без учёта постройки в самой возвышенной точке была выше самого высокого здания города, за исключением Касагранды, с её островерхими шпилями, уходящие в небо так далеко, что могли, казалось, запросто распороть низко плывущие облака. На расстоянии в половину мили отсюда построек больше не было, деревья тоже сошли, на нет, уступив место огромному лугу с ровно скошенной неестественно зелёной для приближающейся осени травой.

Парк закончился неожиданно, вероятно на это и был рассчитан эффект – дорога поворачивала, вот только что деревья стояли стеной, распластавшись поверху могучими кронами и вдруг, без всякого перехода на тебя нависала громада Высокого замка. И чувство духовного трепета, ощущение собственной смехотворной ничтожности охватывала впервые попавшего сюда. Выбеленные солнцем и ветром каменные стены уходили вверх так высоко, что визитёру и без того стоящего в низине приходилось поднимать голову к небу чтобы разглядеть реющие на шпиле королевские штандарты. На самом верху шёл ряд бойниц, но скорее для декора и как смотровые площадки, ведь замок не предназначался для обороны. Да и воевать–то собственно было не с кем – земле Добробрана мир воцарился так давно, что о назначении армии стали забывать.

Его уже ждали, но ввиду незначительности персоны, встретили по–простому. Мальчик–паж, похожий как две капли воды на того, что приходил к нему на постоялый двор, спросил его имя и, сверившись со свитком который держал в руке, приказал следовать за ним. На ребёнка этот парень походил впрочем, мало. Да, конечно, то был юноша, но мальчиком его назвать было уже трудно, скорее молодым мужчиной, давно выросшим из подросткового возраста, но по протекции влиятельных родственников оставшегося при дворе.

Перед замком было четыре выложенных камнем террасы примерно футов в двадцать. По бокам вместо перил шли пологие сливы в несколько футов, по которым в жаркое время водопадом текла вода, давая прохладу. Поднявшись по ступеням, они прошли мимо закованных в броню латников с алебардами, и наконец, оказались на месте. Паж легко ориентировался в лабиринте коридоров, увлекая за собой визитёра, а тот подумал, что если потеряет проводника, вряд ли выберется отсюда самостоятельно.

Из–за высоты огромных помещений с арочными окнами, застеклёнными разноцветными витражами, с вереницей залитых свечным воском люстр королевская резиденция казалась полупустой. Хотя это впечатление было обманчивым. По–разному одетая челядь то и дело сновала по длиннющим коридорам и лестничным маршам и казалась частью отлаженного механизма, за работой которого следил невидимый, но опытный Мастер.

Подчинённые Лорда–распорядителя, в чьи функции входила организация пиров и придворных церемоний, носили малиновые кафтаны и этого же цвета береты, с вышитой «золотой» нитью связкой ключей на левой стороне груди. Прислуга Маршала, следившего за порядком и исполнением церемониала во время торжественных приёмов и праздников, была одета в голубые ливреи и береты с пером. У слуг Кемерария, исполнявшего светские административные функции и управлявшего финансами и имуществом престола была форма золотого цвета, и наконец, у служек королевского виночерпия – зелёного. В калейдоскопе меняющихся цветов мелькали платья придворных дам, кафтаны астрологов, составителей гороскопов, посыльных. В глазах всех этих людей была деловая озабоченность, но Корнелиус намётанным взглядом определял в них помимо показного служебного рвения обычный человеческий меркантилизм. Боязнь стать ненужным и оказаться за периметром Высокого замка со всеми вытекающими из этого последствиями.

Пройдя галереей зал, в которых то стояли доспехи прославленных рыцарей прошлых времён, то висели картины знаменитых художников, то писаные маслом портреты предков нынешней королевы и её покойного мужа Мастер Йорк, поднявшись по лестнице на несколько этажей оказался, наконец, у королевских апартаментов.

– Мы к матушке, Триша, – плотоядно глядя на аппетитные формы стоящей к нему спиной фрейлины произнёс паж и та, мельком взглянув на него, откровенно разглядывая гостя, спросила с усмешкой:

– С каких это пор Ангус, ты стал говорить о себе во множественном числе? – и тот нисколько не смутившись, поправился:

– Мастер Йорк к государыне, миледи.

– Так–то лучше. Она в голубятне.

Не зная как истолковать слова придворной дамы, впрочем, не на много старше пажа–переростка, визитёр остался стоять, но Ангус потянул его за рукав вслед за собой: – Пошли, а то она на тебе дыру протрёт.

Поднимаясь вслед за парнем по винтовой лестнице, Корнелиус отметил, что слухи здесь разносятся на удивление быстро.

«Голубятней» приближённые Элисандры называли крытую плотной тканью площадку на крыше. Голубей там конечно не было, но территория за рядами бойниц давала прекрасный обзор на лежащий внизу город. Это было любимое место вдовствующей королевы для уединённых раздумий или важных встреч, а единственное, что могло помешать, это погода. Но сейчас не было ни дождя, ни сильного ветра и королева в горностаевой мантии на стуле с высокой спинкой сидела в профиль к пишущему её с натуры придворному художнику. Позирующую живописцу женщину, можно было назвать высокой, не столько благодаря толстой подошве сапог, сколько природному росту. Под мантией виднелось тёмное платье до пола из тонкой материи, не облегающее, но и не скрывающее грациозности полнеющей фигуры. Из видимых украшений были лишь серьги с крупным светлым драгоценным камнем и золотая печатка с королевскими вензелями.

Увидев краем глаза вошедших, она коротко взмахнула ухоженной кистью и художник, невысокий щуплый мужчина с рыжеватой давно не чёсаной бородкой, прекратил своё занятие и, не убирая мольберт, удалился вместе с пажом.

– Госпожа, – почтительно произнёс Мастер Йорк, – не стоило из–за меня бросать рисование.

– Ну что Вы, – воскликнула королева, разглядывая неоконченный портрет. – Рисунок, это то, что дети рисуют на заборах, а это живопись. Если это Вам что-то говорит. И потом у меня порядком затекло тело от неподвижного сидения. Настало время передохнуть.

Вероятно, оставшись довольной тем, как идёт работа, королева повернулась к своему гостю. По его подсчётам ей никак не могло быть меньше пятидесяти, но выглядела она гораздо моложе. Её стоило бы назвать красивой, по крайней мере, в молодости, если бы не слишком жёсткие черты лица: волевой мужской подбородок, холодные глаза цвета стали, словно видевшие тебя насквозь, в которых ум был перемешан с решимостью, тонкие, совсем не чувственные губы. На женственность в Королеве–Матери не было даже намёка, и Мастер Йорк отстранённо подумал, что эта дама с большими яйцами.

– Я правлю одна уже много лет, – усмехнулась Элисандра, переводя взгляд на лежащий внизу город, – приходиться сталкиваться с массой проблем и решать их. Поэтому неудивительно, что во мне много мужского.

Смущённый её проницательностью, молодой человек торопливо произнёс, стараясь загладить неловкость: – Ну что, Вы, Вы выглядите как настоящая женщина.

– Чепуха, я знаю, как выгляжу, но Вы же здесь не для того, чтобы делать мне комплименты.

– Нет, госпожа, я здесь по делу, из–за которого проделал долгий путь. Но Ваш приближённый, наверное, рассказал о моей миссии?

– Я хотела бы услышать обо всём от Вас. Кстати, как Вам сир Брандт?

– Производит впечатление беспощадного человека, но, по–моему, он предан Вам. Ещё раз извините, что оторвал Вас, но дело не терпит отлагательств. Не сочтите за лесть, но портрет обещает быть действительно хорош. По крайней мере, сходство на лицо, – учтиво заметил Мастер Йорк, глядя на рисунок.

– Это только набросок, увидите, что будет потом. А похожесть, это как раз то, что требуется. Он пишет меня раз в несколько лет и на стене в галерее, через которую Вы проходили, висит с десяток его работ. Я хочу видеть, как проходит моё увядание.

– Ходят слухи, что вы не стареете.

– Вздор, королевы тоже стареют, но иногда полезно, что бы люди верили в обратное. Быть может когда-нибудь появиться средство, что бы запечатлеть человека на холсте не утруждая себя рисованием.

– Разве такое возможно? – удивлённо взглянул на неё визави. – Это какое–то колдовство.

– Ну что Вы, – усмехнулась женщина, уловив в его возгласе нотки смятения, – лишь точный расчёт. Придёт время, и я уверена, алхимики изобретут что-то подобное. Кстати, пару лет назад, ещё до всех этих ужасных убийств, ко мне привели одного чудака, который утверждал, что может летать. – Лицо молодого человека тронула скептическая улыбка, но стоящая спиной к нему Элисандра продолжила, словно видя его: – Вы вот улыбаетесь, а он тогда стоял на Вашем месте и с таким жаром убеждал меня в возможности этого, что, каюсь, я почти поверила ему. Ему дали всё, что просил для своего приспособления: куски бамбука, прочную нить, гусиные перья, которые он связал между собою так плотно, что получилось подобие натуральных шестифутовых крыльев. Потом этот мальчик, одев свою конструкцию на руки, смело встал на бойницу и, бросив на меня взгляд, в котором было какое–то неистовство, чудовищная вера в то, что в принципе невозможно шагнул вниз. Он и сам выглядел чудовищем – получеловеком, полуптицей. Я залюбовалась им, подумав с грустью, что если затея удастся, его придётся казнить или держать до смерти в темнице, дабы не было ненужных слухов, ненужной веры во всякую ересь.

– И что? – удивлённо спросил визави, прерывая затянувшуюся паузу. – Он полетел?

– Не совсем. Вначале поймав воздушный поток начал планировать и мне показалось грешным делом, что у него получится, но потом всё пошло не так. Его перевернуло в воздухе и с чудовищной силой ударило о стену, отбросив вниз. Когда его нашли, он был ещё жив, и знаете, улыбался какой–то торжествующей улыбкой, словно и вправду смог исполнить свой замысел. – Королева вновь замолчала и гостю показалась, что женщина плачет, но она вдруг обернулась с абсолютно сухими глазами и спросила, меняя тему: – Так о чём Вы хотите со мною поговорить?

– Хотел рассказать об обстоятельствах своего появления в этом городе. Уже долгое время я иду по следу кровожадного монстра – получеловека, получудовища. Другим словом Иного. Но нужно представиться: меня зовут Корнелиус Гордон Йорк, я происхожу из рода охотников за силами тьмы, которые время от времени появляются в нашем мире, – королева слушала, не перебивая и, поощрённый её вниманием рассказчик продолжил, развивая тему. – Есть теория, соглашусь довольно бредовая, что наш мир не единственный – таких множество, словно дырок в сырной головке. Представьте, возможно, есть такой же город Добробран, с королевой Элисандрой, но управляют там посредством магии и волшебство в том мире обычная вещь. Возможно, люди в нём не утруждают себя рисованием, а посредством алхимии изображают друг друга, не прибегая к холсту и краскам, а передвигаются при помощи механических крыльев. И вот эти чудовища…

– Иные, – подсказала королева.

– И вот Иные, из другого мира проникают к нам, ничего не знающих о них и не приспособленным к противодействию. Для защиты человечества и был создан тайный Орден рыцарей, охотников за этими существами. По преданию, в давние времена рыцари Ордена могли путешествовать по другим мирам, преследуя кровожадных существ или предотвращая их появление, но сейчас это знание утеряно безвозвратно.

– Вы знаете, а я бы хотела побывать в другом Добробране, поговорить с той Элисандрой, чему–то научиться у неё и предостеречь от собственных ошибок. – Вполне серьёзно заметила королева, мечтательно глядя за городские стены. – Впрочем, это всё неважно. Лучше скажите, сможете ли Вы победить это существо?

– Я иду по устланным телами несчастных жертв следам зверя уже долгое время. И хотя буквально наступаю ему на пятки, он по–прежнему впереди меня. Он здесь, в Добробране. Где–то совсем рядом, я чувствую его запах, слышу шорох одежды, он пока всё время ускользает от меня, но однажды, однажды наша встреча состоится, и тогда я положу конец его злодеяниям. Если конечно Вы вернёте мой меч.

– Я? – удивлённо вскинула брови задумавшаяся Элисандра. – Но я ничего не брала у Вас, да и что такого в Вашем оружии?

– Ну не Вы конечно, Ваши присные. А клинок этот удивительный, таких в мире больше нет. По легенде, ангел, сошедший с неба, вручил его моему предку вместе со знаниями. Это не сталь, не булат, не какой–то другой метал, известный в нашем мире – это лекарство от чумы, имя которой Ужас. Тот, самый первый из Йорков записал полученные сведенья, а вернее зарисовал на отшлифованных каменных плитах. Вряд–ли он был обучен грамоте, но последующие поколения записали всё рунами, добавив что-то от себя и теперь это целая энциклопедия, дающая представления о силах тьмы, с которыми сталкивались Охотники.

– Я хотела бы на неё взглянуть, – произнесла королева, но собеседник лишь покачал головой.

– К сожалению невозможно. Книга защищена от чужих глаз посредством магии и только тот в ком течёт кровь Йорков, имеет к ней доступ. Да и написана она на языке Бога, подарившего меч, а вернее возложившего тяжкий крест на наш род и изучению которого я посвятил годы своего детства.

– Всё детство учили язык?

– Не только. Я прошёл хорошую школу в уединённой Киновии под сенью кипарисов, в горной долине, среди выжженных солнцем скал и сама она, своими высокими стенами казалась продолжением заснеженных вершин. Это своего рода неприступная крепость, с бойницами и башнями по углам, ведь о мнимом богатстве Ордена ходят легенды, будоражащие завистливые умы. Но на самом деле единственный по–настоящему ценный предмет в ней, это дарованные Богом скрижали, хранящиеся в келье отца–настоятеля.

Пришлось выучить не один язык: я разговариваю на всех наречиях и диалектах, что встречаются на известных нам землях. Умею обращаться с любым оружием, могу, долгое время обходится без воды и пищи, питаясь энергией солнца и земли. Я плотник, звездочёт, лекарь неуязвимый для ядов и обычных болезней. Лишь смерть не подвластна мне и поэтому я хочу сделать как можно больше в отведённый мне срок.

– У Вас есть семья? – задала вопрос Элисандра, понимая, что всё, о чём говорил её гость не пустая бравада.

– Нет, это запрещено обрядом инициации: ни семьи, ни дома, ни имущества – как гончая я беру след и иду по нему, пока не исполню свой долг, сколько бы на это не потребовалось времени. А потом возвращаюсь в Киновию и там, отдохнув, если получится, получаю всё, что мне нужно для новой миссии.

– Святая Дева! – воскликнула женщина, не сдержав эмоций по–новому глядя в суровое лицо Корнелиуса. – Но это же… Да ты сам уже наполовину монстр! Знаешь все языки и нечувствителен к ядам. Как такое возможно?

– Спасибо учителям. Долгих годы я шёл к вершине мастерства, а теперь постоянно совершенствуюсь, ведь знание не мёртвый камень, который тащишь на себе, это река, что несёт свои воды, и ты каждый день пьёшь из неё, не в силах утолить жажды. А относительно отравления. На самом деле существует всего несколько ядов–предтеч, производных для сотен разновидностей.

Не хочу отнимать ваше время, скажу лишь, что все эти яды смертельно опасны, но ни один из них теперь не действует на меня, – оговорился рассказчик, читая короткую лекцию своему единственному слушателю. – Говорят что человек, придумавший универсальное противоядие, сделавшее его неуязвимым, был параноиком. Даже если и так, то к этому были основания. Посудите сами: мать отравила его отца, восточного Владыку, и на правах регента правила от имени сына. Ещё в детстве наследник стал подозревать, что родительница собирается отравить и его, готовя место на троне брату. Когда юноша увидел, что ему становится всё хуже, то ушёл в пустыню, где в течение долгого времени пытался выработать иммунитет к любым ядам. И таки выработал такое противоядие. Не знаю, как он сделал это, посредством чар или озареньем провидца, но противоядие действует, в чём я не раз убеждался на себе. Средство чрезвычайно засекречено; Мастерам Ордена потребовалось немало сил и золота, чтобы раздобыть его. Вот, пожалуй, и всё, что хотел Вам сказать, государыня, – закончил Мастер Йорк, видя, что королева отвлечённо думает о чём–то своём. – Извините, что утомил Вас, я воин, а не оратор.

– Напротив, совсем напротив. Я просто думаю, как уговорить Вас отказаться от Вашей затеи.

– Это не возможно, королева. Я дал обет и от него не отступлю. Можете казнить меня или держать сколько угодно в темнице, но я не понимаю причины Вашего нежелания. Я думал, что это, прежде всего в Ваших интересах.

– Ах, если бы всё было так просто. Вот Вы сейчас начнёте гоняться по городу за этим упырём, искать, расспрашивать, везде совать свой нос. Пойдут толки, сплетни, разговоры, что власть бессильна остановить это зло. Что я не способна их защитить, что Элисандра плохая мать! А ведь я располагаю огромными ресурсами, по сравнению с Вами: тайной стражей, полчищами шпионов и осведомителей, армией, в конце концов. Раз Вы были в подземелье, значит, слышали, про огнедышащее чудовище, парящее в небе? Чёртовые пророчества, предсказанные в давние времена, почему–то стали сбываться одно за другим именно сейчас, – с горечью добавила женщина. – Отчего бы Вам, не отправится на его поиски и не убить своим хвалёным клинком, пока эта мерзость не расплодилась и не уничтожила всех нас? Вам дадут всё необходимое для Вашей миссии.

– Я не сделаю этого по ряду причин. Мне неизвестно подлинно это или лишь бред умалишённого. Я не могу гоняться за призраком всю оставшуюся жизнь…

– Но разве Вы не делаете этого, кочуя по миру? – удивлённо вскинула брови собеседница.

– О нет! Нечисть, с которой сражаюсь я реальна, и лишь противоборство нашего Ордена мешает ей заполонить всё вокруг. И потом драконы, а речь, безусловно, идёт о них, лишь ещё одни существа, населявшие землю до человека, но либо вымерли, либо были уничтожены. Они – процесс сотворения мира, а не суть дьявольской сущности и я не вижу ничего противоестественного в их существовании. В ваших лесах есть много опасных тварей, но никто не призывает уничтожить всех волков, медведей и рысей научившись соседствовать с ними. С Иными же, существами потусторонними этого сделать не получиться. К тому же Ваша армия, – не почтительно заметил молодой человек, – не боеспособна и занимается сейчас возведением дорог и уборкой урожая. Мирное время создаёт иллюзии, долгий же сытый мир рождает химеры. Страшно для Вас в этом то, что жизненный сюжет всегда строится на бесконечной череде конфликтов борьбы за жизненное пространство и поглощении слабых государств более сильными.

– Да поймите же меня правильно – это личное дело Добробрана и чужакам не стоит в это вмешиваться! Тем более что убийства прекратились. Молодая луна уже пошла на убыль, а ничего не произошло. Возможно это и не тот, кого Вы ищете столько времени.

– Тот, и скоро он снова даст о себе знать, – мрачно глядя на небо, где в небесной синеве высматривая добычу, распласталась хищная птица, упрямо произнёс Мастер Йорк. – С Вашей помощью или без, но поисков я не прекращу. Он здесь. А почему прекратил убивать, не знаю. Возможно, был занят.

– И чем же? – с трудом пряча за благодушием раздражение от его упрямства, спросила Элисандра.

– Не знаю. Может быть продолжением рода. Так я могу забрать свой меч?

– Не у меня. Идите к начальнику городской стражи, а что он решит, не знаю, ведь Вы, насколько мне известно, обнажили его против солдат, тоже исполнявших свой долг. Даже над королевами есть закон. – Будничная дворцовая суета стихала по мере того, как становились громче голоса в «голубятне». «Вот тебе и почва для слухов», – отметила Элисандра, представив, как челядь пытается уловить обрывки доносящихся фраз и, зябко кутаясь в мантию добавила: – Пригласите сюда живописца. Пусть заканчивает, а то чего доброго я тут заболею от холода.

***

Командор Тайного Ордена, не желая обходить огромную территорию парка, шёл напрямик к огораживающей Старое Место крепостной стене, где у редко использовавшихся ворот его ожидала осёдланная лошадь и несколько преданных слуг. Вернее, то были даже не ворота, а обшитая железными листами потайная дверь, которая вела к старой дороге, уходящей на север за городскую заставу. Мастер Брандт умел хранить тайны, и королева доверяла ему – пожалуй, единственному из приближённых – не боясь, что кто-тоузнает о них. Получая очередное задание, он никогда не задавал вопросов, а по его ничего, не выражающему лицу аскета, было трудно понять истинное отношение к своим зачастую смертельно опасным миссиям.

Проходя мимо лежащей на пути королевской библиотеки, он вдруг заметил среди деревьев долговязую фигуру в чёрном плаще до пят, что безуспешно пыталась влезть на высокий узкий парапет и заглянуть в прямоугольное окно, в нескольких ярдах от земли. Хотя Командор торопился, намереваясь вернуться в город затемно, неуклюжие попытки этого любопытствующего человека заинтересовали его. Несмотря на то, что тот не снимал капюшона, Бенджамин узнал старика и, изменив путь, направился к нему. Шаги Командора были бесшумны, но даже будь это не так, странный субъект вряд ли б услышал их, уж слишком казался, поглощён своим делом.

– Вижу, ты одел чёрное, Отче, – вместо приветствия сказал ему Брандт и тот, быстро обернувшись, испуганно взглянул на него.

– Никогда не привыкну к тому, что ты появляешься, словно из ниоткуда. – Ответил Бальтазар, вытирая о себя испачканные руки, бросив раздосадованный взгляд на злополучное окно. – Я больше не жрец, и тем более не Первосвященник. Братья лишили меня сана, но Бог мой – Бог истинный – всегда со мною и ничто не мешает мне славить Его величие. Просто теперь мы оба изгнанники.

– Не слишком скромно сравнивать себя с небожителем для того, кто всегда призывал к покаянию. Вряд ли кто молился больше тебя во всём королевстве, усмиряя плоть постами и песнопениями. Разве не сказано: «Всё что просите в молитве с верою получите вы от Меня»? – усмехнулся Брандт, но холодные глаза его не стали теплее.

– Столько лет прошло, а ты до сих пор помнишь строки священных книг. И не в памяти дело, а в том, что был ты одним из лучших моих учеников, которого хотел я видеть после себя на месте Экзарха. Но ты выбрал другую стезю – дорогу раба и теперь также фанатично служишь самозванке и её мерзкому божеству. Долгие годы одна мысль не даёт мне покоя: если бы тогда хворь меня не свалила, и я отправился с тобой, возможно история Добробрана пошла бы другой дорогой. Ведь та девчонка из нашего прошлого и…

– Ты ошибаешься старик. Да будь даже и так, поверь, ты всё равно ничего бы не смог изменить. Только разве свободен ты в желаниях и поступках? – перебил его Командор. – Ты скован путами бесчисленных запретов даже теперь, когда лишён сана. Но внутренняя несвобода заставляет тебя цепляться за привычки, с годами укоренившиеся в тебе. Ты слишком человек, Бальтазар, чтобы жить иначе. И теперь ты пробрался сюда как вор и выискиваешь тут, и вынюхиваешь, пытаясь убедить себя в собственной правоте, а людей вокруг в том, что всё написанное в толстых Кодексах хоть на толику, правда. Ведь по-иному жизнь твоя окажется лишённой всякого смысла и это по-настоящему пугает тебя, а не раскаянье за отнятую жизнь. Я не знаю, кем был тот, кто звал себя Спасителем, кто воскрешал людей и целил их раны, но этот, – тут Бенджамин взглянул на, казалось безжизненную библиотеку, – этот точно не тот, кого ты ищешь.

Губы старика мелко затряслись; с обезображенным гримасой самых разных чувств лицом он схватил свой посох, ничего не ответив рыцарю, и тот, не теряя времени, быстро пошёл прочь, скрывшись за густо росшими деревьями парка.

– Встретил знакомого? – спросила прятавшаяся за деревом Фейга, заинтригованно глядя в след удаляющемуся Командору.

– Когда-то он был моим учеником, одним из лучших, – раздосадованный неожиданной встречей и нахлынувшими воспоминаниями ответил старик, идя прочь от библиотеки. – А теперь стал дьяволом.

***

Лес шумел верхушками деревьев; ветви хлестали друг друга, переплетаясь и ломая сучья, но внизу было тихо, лишь опавшая прошлогодняя листва шуршала под ногами. Новое жилище ведьма нашла во временном пристанище толи охотников, толи контрабандистов, а может быть тех и других. Домом этот крытый дёрном сложенный из неотёсанных брёвен сруб назвать было сложно, но до зимы ещё было время, и непривыкшая к роскоши женщина как могла, навела в нём порядок, приспособив стоявшую в доме самодельную утварь под свои нужды. Хозяева давно покинули ветхую лачугу, что с ними случилось, старуха не задумывалась, благодаря судьбу и за это. После стремительного бегства для неё мало что изменилось. Всё так же она собирала коренья, варила отвары, выменивая их на хлеб и крупу у Северных ворот, ведь в город ей путь был теперь закрыт.

Занеся внутрь вязанку хвороста для печи, ведунья замешкалась у входа, складывая ветки в одну стопку, и лишь после этого прошла за занавесь из рогожи, оставшуюся от прежних постояльцев вместе с кое–какой посудой.

– Здравствуй старуха, – раздался за спиной, словно надтреснутый голос и, обернувшись, она увидела сидящего на заменявшем стул полене невысокого худощавого человека в сером плаще с накинутым на голову капюшоном.

– А это ты, – узнавая, проворчала женщина. – Всё думала, кто возле дома бродит, на лесовиков грешила, а то твои ищейки натоптали. Зачем пришёл. Мало вам что загнали в дебри?

– Не гневи судьбу, если бы не мой голубь, тебя бы уже не было в живых. Ещё легко отделалась.

– Да? И за что же?

– Зачем спрашиваешь? Слышала ведь, что у нас творится. Сама то, что об этом думаешь?

– Ничего. Ты только за этим пришёл?

– Не только. Меня послали к тебе, – тут таинственный гость пристально взглянул в выцветшие глаза собеседницы, – за одной услугой в деле о котором тебе знать не нужно. Но за это с тебя снимут все обвинения, и можешь хоть завтра возвращаться на старое место.

– На остывшее пепелище? Я уже не в том возрасте, чтобы начинать сначала.

– Найми кого–то, пусть поставят сруб, жила в развалившейся хибаре – эта почти такая же. Возьми, должно хватить, – подкинув на узкой ладони звякнувший металлом мешочек, визитёр бросил его на сбитый из необструганных досок длинный стол, половину которого занимали сушившиеся травы и коренья.

– Так в этом ваша хвалёная справедливость? Сначала сваливаете на меня то, с чем не можете справиться и даже просто понять, а потом проявляете милость. Что случилось на это раз? Беременна очередная фрейлина или понадобилось отворотное зелье?

– Если бы! Нужен король ядов, причём такой, от которого нет противоядия. Способный убить того, на кого яды, даже самые смертоносные не действуют.

– Многого хочешь от меня, – старуха задумчиво смотрела сквозь бревенчатую стену, раздумывая над услышанным, потом покачала головой и наконец, ответила: – Думаю, что смогу помочь вам, хотя это очень не просто и не быстро по времени.

– Хорошо, как только яд будет готов, дай мне знать. Когда вернёшься?

– Когда дьявол окажется в пекле.

– Ты не спрашиваешь для чего это нужно, – поднимаясь с полена, удовлетворённо произнёс визави.

– Думаю, травить крыс.

– Ты правильно думаешь, Тёмная Эльза, – мужчина в так и не снятом капюшоне пошёл к выходу, и старуха задумчиво бросила ему вслед: – Давненько меня так не называли. Похоже, об этом сегодня помнишь только ты, рыцарь долины Тысячи Мертвецов.

Гость замер у двери и, не поворачиваясь, произнёс: – На самом деле мертвецов было намного больше, вся эта чёртова долина оказалась залита кровью и завалена ими, просто их никто не считал. Солдаты падали друг на друга, на них валились боевые кони со вспоротыми животами, люди ползли по ним, скользя в крови, убивали сами, убивали их. Проклятия, крики, стоны раненых погребённых под горами трупов.

– Одним, из которых был ты. Когда я увидела тебя тогда, ты был мёртв уже третий день. Стояло лето, мухи сделали своё дело и твоим распухшим, смердящим телом вовсю лакомились жирные белые черви. Но твоя хозяйка упрямо твердила, что либо я верну тебя к жизни, либо отправлюсь вслед за тобой.

– Всё–таки ты смогла это сделать.

– Не я, это сделал Эйтр, частица которого по счастью была со мной.

– Эйтр – лишь легенда, о яде, способном убить Богов, – отмахнулся от слов старухи незваный гость. – Из тех времён, когда холод вселенского льда и жар первородного пламени столкнулись при сотворении мира. Лёд растаял, а потом застыл серебряными каплями, потемнев от огня.

– Если это так, почему же ты жив? Я давно хотела спросить, да не было случая. Там, в мире мёртвых, где ты был столько времени, что ты видел?

– Ничего. Совсем ничего. Кто-то проткнул меня копьём, вспышка боли и всё. А потом пробуждение, не очень приятное кстати, потому что первое, что я увидел, родившись заново было твоё сморщенное страшное лицо. Клянусь, я чуть снова не умер от ужаса, – проворчал рыцарь, выходя за порог и всё так же, не поворачиваясь, бросил через плечо: – Только ты ошибаешься ведьма: она мне не хозяйка, она – моя королева.

***

После случившегося примирения с Бальтазаром жизнь девочки изменилась. Валаам, даже погибнув, будоражил людские умы, да и сама смерть проповедника не выглядела концом пути – люди видели, как его поглотила пучина, но тела так и не нашли. Сгоревшая слободка пустовала недолго, паломники не только из Добробрана, а из самых дальних пределов королевства стекались сюда, ибо считали отныне это место святым.

Некоторые из учеников Валаама называли теперь себя Апостолами, и Фейга, как любимица опального лорда де Вальсамона считалась среди них своей. Но чем больше времени проходило со дня трагической гибели целителя, тем больше отдалялись они от истины его учения. Каждый из доброго десятка человек толковал проповеди по своему, привнося в них собственные новшества, у каждого были теперь свои сторонники, и между Апостолами не стало единства. Каждый из них пытался привлечь девочку на свою сторону, но она слишком любила Валаама и потому решила собрать в рукопись деяния и всё, чему действительно учил он – Евангелие от Фейги.

Последователи Валаама пытались выстроить напротив места, где закончился его земной путь каменную ротонду с вечно горящим огнём, но клирики Храма всякий раз разрушали её и люди просто сложили на этом месте камни, надеясь, когда-нибудь исполнить задуманное. Непорочная-Дева ревностно следила за своей паствой; новое, едва родившееся учение было признано ересью, а его последователи объявлены вне закона. Опасаясь расправы, адепты Валаама собирались под покровом ночи, прячась как звери, в пещерах песчаных холмов правого берега. Там они проводили свои службы, читая молитвы Триолану при свете горящего жертвенника, сходясь во мнении, что Учитель был его Пророком – реинкарнацией Ария – посланным на землю.

Фейга редко посещала эти сборища, сосредоточившись на собственной миссии. Теперь она жила в усадьбе Бальтазара, утром и днём занималась домашними делами, а вечером училась грамоте и письму. Престарелая Хлоя, служанка смещённого Экзарха была медлительна и нерасторопна. Ноги её опухли, став похожими на слоновьи и девочка даже пыталась лечить её, по примеру Валаама водя руками над распухшими чреслами, надеясь в душе, что способности целителя передадутся ей. Но старалась напрасно. Страдающая от тяжести в ногах женщина была добра к Фейге и та пыталась облегчить ей труд, беря всю тяжёлую работу по дому на себя.

Это занимало много времени, и когда у неё выдавался свободный час, между работой и учёбой она посвящала его рисованию, обнаружив в себе способности к нему. Вначале рисовала палочкой на песке, в основном то, что видела – реку, небо, дома поблизости, людей и животных. Потом полотном для её рисунков стала гладкая выбеленная солнцем стена выстроенной буквой П террасы дома и девочка изображала на ней кусочками угля уже то, что волновало её по-настоящему. В этих робких набросках отчётливо угадывались недавние события: приход Валаама в Добробран, исцеление людей – в том числе и Фейги – заточение в крепости, последующее бегство и наконец, гибель. Работам не хватало мастерства и таланта, но девочке и не требовалась стопроцентное сходство – она лишь желала сохранить память об этой необыкновенной личности.

При своём странном для богача образе жизни, Бальтазар оставался человеком небедным и, хотя совсем не занимался коммерческими делами, его многочисленная родня заботилась о блаженном старике, выделяя процент с ренты земель. Бальтазар вёл жизнь аскета, был неприхотлив к еде, не окружал себя роскошью и одевался просто, а весь доход, раньше выделяемый на поддержание угнетаемой Элисандрой веры, теперь тратил на создание библиотеки.

Нанятые им люди ездили по королевству, выискивая в полуразрушенных храмах посвящённые Триолану рисунки и надписи, выбитые на плитах пола или рисованные на фресках стен. То, что можно было извлечь, извлекали, а остальное просто переписывали в бумажные свитки, перенося затем на пергамен и делая со временем полноценным Кодексом. Обладая деньгами и свободным временем, старик собирал воедино по крупицам все доступные ему сведения, надеясь, что время опалы Триолана рано или поздно кончится. Дожить до этого дня он не надеялся, не видя силы способной пошатнуть устои правления самозванки, а потому хотел оставить своим последователям как можно больше сведений о преданном Боге.

Полдюжины переписчиков под его присмотром записывали учение Ария в богато украшенные кодексы. Кропотливая работа шла медленно, ведь каждую молитву, притчу, проповедь или повествование о сотворении мира и жизни Пророка предстояло записать вручную, потом художники украшали страницы рисунками на соответствующие темы, затем их раскрашивали и сшивали листы, украшая кожаные обложки серебром и позолотой. Все писцы были мужчинами, женщин подпускали лишь на стадии выделки кожи для страниц, но для девочки, видя её усердие в рисовании, Бальтазар сделал исключение, доверив раскраску рисунков тонкой кистью из конского волоса.

Девочка заучивала руны, старательно записывая их острым костяным стержнем на небольшом покрытом слоем воска прямоугольнике из чёрного сланца. По вечерам, когда переписчики расходились, старик давал ей тот или иной Кодекс с божественными текстами, и она складывала руны воедино, превращая в слова. Фейга обладала цепкой памятью и со временем могла уже вполне бегло читать, а вот письмо ей давалось не так легко.

Пусть в душе она не принимала написанного в Священном писании, так разительно отличавшегося от всего чему учил Валаам, скрепя сердце делала то, что поручал ей старик. Но когда появлялось свободное время, не обращая внимания на косые взгляды, девочка устраивала целые представления. Рассадив вылепленных из глины кукол у разрисованной под Рыбачью слободку стены, она говорила им, подражая интонациям целителя:

– Я расскажу вам о трёх вещах, без которых не может обойтись человек так же точно, как то, что тело не обойдётся без духа.

Три вещи не вернутся назад: слово, возможность, время. Три вещи нельзя терять никогда: честь, спокойствие, надежду. Три вещи особенно ценны в жизни: доверие, вера, любовь. Три вещи зыбки как первый лёд на Лее: удача, власть, богатство. Три вещи делают человека тем, кто он есть: достижения, честность, труд. Три вещи разрушают людей: злость, вино, гордыня. Три вещи особенно трудно сказать: «помоги», «прости», «люблю». Теперь вы знаете о природе трёх вещей. Слушайте своё сердце, и они помогут вам найти дорогу в жизни, словно фонарь в кромешной тьме.

Фейга не раз повторяла проповедь Валаама своим молчаливым слушателям, но всякий раз доходя до этого места глаза, наполнялись слезами, а голос начинал предательски дрожать. Самодельные куклы слепо пялились на неё, словно и впрямь могли слышать и сочувствовать утрате. Украдкой глядя как молодая особа прячет их в сундук, Бальтазар не мог понять, чего больше в ней, детского упрямства или слепой веры в человека однажды спасшего ей жизнь. Лжепророки не редко появлялись в Добробране привлекаемые огромным скоплением людей, жадно впитывавших их опасные идеи, но он надеялся, что рано или поздно девочка откроет сердце его забытому Богу.

Зима в том году выдалась тёплой, слякотной и дождливой. Тяжёлые мрачные тучи тёмной пеленой почти всё время застилали небо и такие же безрадостные тревожные вести приходили из-за моря в форт Канингема, приводя людей в уныние. Купцы и беженцы из-за Азгора рассказывали о безжалостной орде, появившейся на морских разбойничьих судах, захватывавшей теперь одно королевство за другим. Предводительствовал бесчисленным воинством молодой царь, которого называли они Басадор, возжелавший подчинить себе весь Серединный мир, настолько могущественный, что даже повелевал силами тьмы. Огнедышащее чудовище о многих головах испепеляло каждого, кто вставал на его пути, и не было спасения от этой великой напасти.

Одни владыки признавали над собой власть чужеземцев, отдавая ключи от городов своих, другие оказывали сопротивление, но чудовище со змеиной головой, чешуя которого была так прочна, что стрелы не пробивали её, уничтожало боевые порядки, рекою огня, обращая противника в паническое бегство лишь одним своим появлением.

Покинувшие дома люди клялись и божились, что видели, как огонь вырывается из пасти чудовища. Что монстр тот с мужской головой, что у него два сросшихся между собой тела: одно – чудовища, другое – человека, а что было из этого правдой, ник-то доподлинно не знал. Королева решила прекратить зарождающуюся панику и глашатаи на рынках и площадях зачитывали толпе воинственные речи, что армия Добробана сильна, а легионы Непобедимых смогут дать достойный отпор любому врагу. Что стены крепости слишком прочны и не стрелы, ни камни, ни пламя не смогут навредить защитникам города.

Всю зиму королевство будоражили ужасные слухи, впрочем, так и, оставаясь пока что слухами. Разве что беженцы из охваченных войной пределов всё чаще появлялись на землях королевства, в основном вдали от столицы – Элисандра строго-настрого запретила им селиться в её чертогах, дабы не будоражить жителей, а в конце зимы случилось событие, отвлёкшее город от тревожных вестей.

***

Фейга месила тесто для хлебов, под присмотром Хлои, что давала советы по поводу и без сидя на каменной ступени. Подсказки старухи сильно досаждали девочке, но она терпела, изгоняя из сердца раздражение, дабы тесто не скисло, а каравай вышел румяным и вкусным. Рано умершую мать Фейга не помнила, но Валаам учил что, мы есть то, что едим, а вкус пищи напрямую зависит от настроения повара, и отношения к тем, кто будет вкушать его блюда…

Настойчивый стук в дверь отвлёк девочку от благостных мыслей. Бальтазар растапливавший печь для стряпни, с досадой глянув на никак не разгорающиеся сырые дрова бросил занятие и пошёл открывать настойчиво стучащему в ворота гостю. Но едва отпер дверь, Роланд, теперь один из старших Экзархов Отвергнутого Бога ворвался внутрь, находясь в таком же волнении, как был когда пришёл сказать о появлении Валаама. Слишком много слов крутилось на его языке, и оттого он молчал, словно не зная с чего начать.

– Что стряслось на этот раз? – удивлённо глядя на него спросил старик. После того как Бальтазар одел чёрное, они больше не виделись – юноша старательно избегал с ним встреч всё это время.

– Почему ты так решил? Впрочем, да, случилось, – ответил молодой человек, наконец, сказав то ради чего собственно и пришёл: – Мы нашли целителя.

– Вы нашли лжепророка? – произнёс старик, мрачнея. Он думал, история Валаама кончилась на дне реки, и почему-то уверовал, что тело его не будет найдено.

– Не я конкретно, люди. Его изъеденный раками труп сегодня вытащили сетями рыбаки рядом с мельницей Якоба Борнэра.

– Ты уверен, что это он?

– Я только что оттуда. Тело сильно изуродовано, но по всему выходит, что пролежало в Лее с лета.

– Мельница Якоба гораздо ниже того места…, – сказал Бальтазар и осёкся, не желая вдаваться в подробности гибели проповедника; это были не самые добрые для него воспоминания.

– Ниже, но не выше. Тело снесло течением, он зацепился за корягу и лежал под водой, пока не оказался в сетях, – заметил на это гость, не видя в том проблемы, всё также стоя у ворот. В этот момент, не пропустившая ни слова в их разговоре Фейга, бросив своё занятие, проскользнула в открытую дверь, и быстро пошла вниз к невидимой за поворотом дороги реке.

Известие о найденном теле лорда Вальсамона всколыхнуло Добробран. Обыватели, как сторонники Валаама, так и его враги устремились к месту, где до сих пор лежал найденный труп. За лодку давали сейчас серебряную монету, как и за место в подводе, те же, у кого не было денег шли пешком, в надежде увидеть своими глазами труп Целителя и Пророка.

Когда Фейга добралась на попутной подводе к мельнице Якоба, там происходило форменное столпотворение. Солдаты Элисандры оцепили место находки и люди смотрели, кто с брезгливостью и отвращением, кто со слезами любви на обезображенный долгим пребыванием в воде мужской труп. Апостолы, на время, забыв о разногласиях, в полном составе были здесь, как и многие клирики Храма; важные люди из Касагранды тоже пожаловали сюда и даже бесстрастное лицо Командора Тайного Ордена, Мастера Брандта мелькнуло в толпе, что говорило о явной чрезвычайности, казалось бы, рядового происшествия.

Для сильных мира сего труп Валаама стал концом красивой легенды о божественной сути проповедника, и даже в глазах Апостолов читалось явное облегчение. Иметь дело с человеком всё же проще чем с Божеством. Апостолы не без содействия Командора, фактически второго человека в королевстве, стояли внутри кольца стражи; Фейга хотела пройти к ним, стражники её не пустили, но Авессалом, один из Апостолов попросил за неё стоявших тут же клириков и девочку пропустили.

Остановившись в нескольких футах от тела она, не сдерживая слёз, смотрела на того, кого любила, пожалуй, больше отца и за кого готова была пожертвовать не только жизнью, но и душой. После долгого пребывания в воде различить черты лица сделалось невозможно, стало трудно понять кто перед нею вообще – старик или юноша. Кожа на теле полопалась и свисала с обглоданных водными тварями костей. Некогда добротная одежда за долгое время превратилась в лохмотья. Мочевой пузырь раздулся, выпирая сквозь чудом сохранившуюся на животе кожу и остатки мышц. Казалось, утопленник стал даже меньше ростом, но это возможно, оттого что тело практически превратилось в скелет.

Валаам при жизни значил для Фейги очень много и теперь желая воздать должное, этому удивительному человеку она вдруг опустилась рядом с ним на колени, пытаясь разглядеть знакомые черты. Сердце её молчало, возможно, она была слишком опустошена внезапным известием, к которому была в душе давно готова, и всё же надежда на чудесное спасение не оставляла её. Но вот теперь всё было кончено.

Взяв в руки пальцы ладони, она, закрыв глаза, чтобы не видеть на половину сгнившего зловонного трупа пыталась почувствовать хоть что-то, уловить какой-то не заметный другим знак, ведь Целитель любил её словно свою дочь. Внезапное озарение заставило её сердце неистово биться, и ещё не веря себе, она взглянула на лежащего перед нею мертвеца. Встав с мокрого песка, девочка молча прошла сквозь цепь воинов и, не сдерживая слёз, пошла прочь, под жалостливые и злобные взгляды стоявших на берегу людей. Фейга снова плакала, но уже не от горя, а от радости переполнявшей её, как озеро переполняет весной свои берега. Не счастье, лишь облегчение нечаянно навестило душу девочки, ведь там, у трупа бедняги, лежащего на берегу реки, на левой руке было шесть пальцев.

***

Когда Фейга вернулась уже в кромешной тьме, испечённые пироги давно вынули, и они почти остыв, стояли на столе в ожидании ужина, который отложили до её возвращения. В трапезной Бальтазара стоял стол, где он обычно принимал пищу вместе с писцами, помогавшими ему в создании библиотеки. Глядя на загадочное лицо девочки он ничего не сказал, пригласив всех к столу, и лишь потом спросил её, когда они остались вдвоём:

– Как я понимаю, ты не веришь, что это Валаам.

– Я не знаю кто это, но точно не Целитель.

– Об этом сказало тебе твоё сердце?

– Не только. У милорда были обычные руки, этот же человек шестипалый. На левой кисти у него совсем маленький, почти незаметный отросток, наподобие мизинца ноги, но у Валаама его не было, и я могу поклясться в этом его памятью.

– Может быть, ты просто не заметила, а он тщательно скрывал свой недостаток?

– Ты пытаешься убедить меня в том, чего нет, старик. Я знаю точно, что у Валаама было по пять пальцев на руках, ведь я столько раз видела их, – упрямо твердила девчонка; в глазах появились слёзы, а лицо напряглось. Понимая бессмысленность попыток разубедить её, Бальтазар пошёл в дом, а молодая особа отправилась мыть посуду к большой каменной чаше у колодца.

Ночью Фейга долго не могла уснуть, до глубокой ночи она вертелась на ложе из досок с постеленным на них набитым соломой матрацем, под храп давно уже спящей Хлои. В последнее время женщина стала совсем беспомощной. И без того распухшие лодыжки раздулись ещё больше и она почти не передвигалась, большей частью сидя на одном месте. Если всё же шла куда-то, то не переставляла ноги, а просто волочила их по земле, словно были они неподъёмны.

Когда девочка, наконец, уснула ей, приснился странный сон. В эту ночь ей отчего-то привиделась Хлоя, мёртвая, истекающая красной до черноты кровью Хлоя, лежащая посередине двора. И казалась отчего-то необычайно огромной, заполонившей собою всё пространство. Раскинув руки в стороны, старуха лежала на спине, пялясь мёртвыми глазами в небо, но когда Фейга хотела закрыть их, маленький наглый воробушек клюнул её в руку. Дерзкое существо не отставало от девочки, оно кружило над ней, клюя всякий раз, когда та склонялась над женщиной и тогда Фейга погналась за воробьём, желая прогнать его. Но тот, словно смеялся над ней, не улетая, а будто ведя за собой. В поисках назойливой птицы девчонка зашла в дом. Она больше не видела её, зато слышала монотонное чириканье и, идя на звук, вышла к библиотеке, заметив сидящего на толстом Кодексе воробья, что, упираясь лапами в пергаменные страницы, тянул стебель засушенного цветка. Наконец упорство было вознаграждено: настойчивая птица вытащила цветок, и Фейга увидела как-то попавшую в середину Кодекса чёрную розу.

Она проснулась и так лежала, не открывая глаз, боясь спугнуть навеянный образ. Чёрная роза была на гербе Дома Вальсамонов и теперь девочка не сомневалась, что это тот самый знак, о котором она молила судьбу. Утром за завтраком Бальтазар хмуро смотрел на её задумчивое лицо, а, потом, не выдержав всё же сказал, когда больше в зале никого уже почти не осталось: – Вижу мои слова заставили тебя сомневаться в увиденном. Слово иногда бывает жестоким.

– Не это тревожит меня. Я видела сегодня во сне воробья держащего в клюве засохшую розу, а ещё то, что Хлоя умерла.

– Значит, время её пришло, – пожав плечами, ответил на это старик. – Мне будет её не хватать; сколько помню себя, она всегда была рядом.

– Но ведь это только сон! – поражаясь его словам, воскликнула девушка, привлекая внимание заканчивающих трапезу переписчиков, сидевших в другом конце стола. Нельзя считать мёртвым того кто ещё жив!

– Сны не что иное, как замыслы Богов, которые они вкладывают в голову человека. Тебе ничего уже не изменить.

– Возможно, – ответила девочка, гневно сверкнув глазами, будто именно Бальтазар был причиной грозящей старухе гибели. – Но я не могу просто смотреть, как она умирает и сделаю всё, чтобы этого не произошло!

Слух о том, что Хлоя скоро умрёт, быстро разлетелся по дому. Сама женщина всё также неторопливо занималась домашними делами, с удивлением ловя на себе тревожные, жалостливые взгляды, ведь спустя недолгое время каждый из писцов был уже в курсе уготованной ей судьбы. Короткий зимний день быстро подошёл к вечеру. Хлоя медленно несла на коромысле небольшие кожаные вёдра с водою для кухни, когда стоявшая во дворе на вершине холма телега, к колесу которой прикрепили новый железный обод, но почему-то не убрали со двора, внезапно соскочила с подставленного камня.

Набирая ход повозка, катила, стремительно приближаясь к застывшей на месте старухе, что полными не страха, а скорее удивления глазами смотрела на неё. Вдруг Фейга, весь день со стороны наблюдавшая за женщиной, с истошным криком бросилась к ней, в последний момент, повалив на землю, и несущаяся подвода врезалась бортом в забор, а колёса замерли в считанных дюймах.

Бросив работу, все кто был в доме выбежали на улицу, глядя с крыльца на лежащих в грязи плачущих женщин. Но ник-то не подошёл к ним, словно это было опасно, будто боялись они, зная об уготованной Хлое участи накликать несчастие и на себя. С трудом подняв старуху на ноги, Фейга вела её к дому. Неохотно расступившись, писцы глядели им в след, а стоящий в стороне Бальтазар сказал, выражая общее мнение:

– Тебе не изменить судьбу.

– О чём это ты? – спросила Хлоя, недоумённо глядя на хозяина дома, тот мочал и не выдержав, Ронин, один из писцов, совсем молодой мужчина ответил:

– Девчонка видела во сне тебя мёртвой, – старуха остановилась, переводя дыхание, и уперев руки в бока, спросила Фейгу, глядя на неё ставшим вдруг пустым взглядом: – Почему ты не сказала мне, что моё время пришло?

– Это только глупый сон.

– Нет, в Башне Молчания уже заждались меня души предков. Вся моя родня давно там, лишь я ещё зачем-то топчу землю.

– Не тебе это решать. Я сама чуть было не умерла раньше срока, но Валаам спас меня, вырвав из лап смерти. Считай, что отдаю долг.

– Ты – другое дело, я совсем старуха, меня ничего больше не держит здесь.

– Не тебе это решать, – повторила девочка и, оставив женщину во дворе, пошла к дому, бросив напоследок: – Не смей больше умирать. Я спасла тебя раз, спасу и второй, но если ты не хочешь жить, я ничего не смогу сделать.

Прошло несколько похожих друг на друга дней. Хлоя полностью бросив заниматься домом, готовилась к смерти, ожидая её каждое мгновение, но смерть не спешила и старуха сидела целыми днями на улице, безучастно глядя на обыденную суету вокруг. Теперь на Фейгу легли все заботы; Бальтазар подумывал взять ей помощницу, но пока Хлоя была здесь, дом считался помеченным смертью.

Непорочная Дева была Богиней нового Добробрана, культом избранных – узкого круга королевских вельмож, среди простых людей верование в Отверженного Бога оставалось непоколебимо. Пусть клирики Храма считали его нечестивым, народ настойчиво цеплялся за старую веру, как за разорванную материнскую пуповину, сохраняя в душе традиции предков. Нужно было время, много времени, чтобы одна из этих традиций победила окончательно, либо обе они слились воедино, в своеобразный симбиоз.

Прошло пять дней после того, как катящаяся телега едва не раздавила Хлою. Всё это время служанка просидела во дворе, и Фейге приходилось почти насильно кормить её, ухаживая как за маленьким ребёнком. От тревожных ожиданий или просто от неподвижного сидения ноги её разболелись ещё больше, и Бальтазар с трудом уговорил писцов занести её в дом. Теперь она лежала в их общей комнате, почти не выходя к общему столу. В один из таких редких моментов, кусок лукового пирога попал ей не в то горло. Старуха закашлялась, кровь прилила к голове, казалась, сейчас она лопнет от чудовищного давления. Хлоя задыхалась, умирая мучительной смертью у всех на глазах, но Бальтазар и все остальные бывшие в тот момент за столом ни сделали ничего, чтобы спасти её, завороженно глядя на содрогающуюся в конвульсиях женщину, уверенные в том, что такова воля Небес.

Но тут из глубины дома раздался быстро приближающийся стук деревянных подошв и, влетев в трапезную, Фейга замерла на миг, а потом бросилась к старухе. Тщетно она пыталась помочь и тогда с перекошенным от злости и бессилия лицом потребовала от Бальтазара:

– Сделай что-нибудь! Возьми, свой чёртов посох и верни её к жизни, ведь она сейчас задохнётся! – но старик скорбно глядя на неё лишь ответил:

– Ник-то не может изменить судьбу.

– Не говори за всех, мерзкий старик. Валаам не раз исцелял людей, и мёртвые оживали по слову его, ты же готов дать умереть нам всем, если это совпадает с догмами твоей веры. – Кричала Фейга, пытаясь вернуть к жизни несчастную. Она трясла её, пытаясь протолкнуть застрявшую пищу, но всё было тщетно, и Хлоя умирала, заходясь в кашле. И тут резко поднявшись, старик сделал к ней шаг, занеся над головой руку, и девчонка решила, что он ударит её за дерзкие слова, но вместо этого Бальтазар хлопнул ладонью старуху между лопаток. Злополучные крошки выпали изо рта комком чёрной слизи, и служанка сделала глубокий хриплый вдох.

– Прости, Хлоя, – сочувственно произнёс Бальтазар, извиняясь за слабость сострадания, не давшую ей смерти, она же со свистом жадно хватала воздух посиневшими губами глядя безумным взглядом на сидевших напротив писцов. Даже когда старуху вернули к жизни ни один из них не нашёл в себе силы сказать ей хоть слово.

***

Время шло, неумолимо приближаясь к весне. Влажные ветры теперь дули с юга, пробуждая землю от зимнего сна; ночь уменьшалась, словно тая в ладонях становящихся всё длиннее дней. Шедший неделю дождь и снег верховий наполнили Лею, и она, упираясь в левый берег почти у горизонта стремительно несла свои воды к низовьям, где-то там, у далёкого Форта Канингема впадая в Азгорское море.

Ещё в день жестокого сновидения, Фейга раздумывая над ним, пришла к выводу, что нужно, во что бы то ни стало найти кодекс, из которого воробей вытащил розу, ибо он есть ключ к происходящему. Но как ни всматривалась в корешки книг, ничего похожего увидеть не смогла. Потом на неё навалились заботы с Хлоей, работой по дому и обучению грамоте и лишь спустя несколько дней она, принеся лестницу, приступила к поискам.

Беря с полки книгу за книгой, она внимательно вглядывалась в них, листала страницы, но ничего важного не замечала. В основном то были молитвенники и проповеди Ария, религиозные трактаты да редкие рукописи на другие темы. Пройдя один ряд верхней полки, она принялась за другой. Книжный шкаф высотою в добрые десять футов занимал всю стену от пола до потолка, и лестница, удобная высокому Бальтазару была недостаточной для маленькой Фейги. Стоя на цыпочках на верхней ступени она осторожно переставляла тяжёлые фолианты, и вдруг потеряв равновесие, схватилась за корешок ближнего к себе кодекса. Книги с лежащими на них рукописями зашатались и, спрыгнув на пол, закрыв голову руками, девочка с замиранием сердца ждала, что шкаф сейчас обрушится на неё, но этого к счастью не случилось. С сожалением глядя на прерванную работу она бросила оставшийся в руке маленький кодекс на стол, собираясь вновь взбираться по лестнице, и в этот момент из страниц вывалился засушенный стебель. Пусть это была не чёрная роза, а обычный придорожный цветок аналогия казалась слишком явной и девочка с замиранием сердца схватила книгу, раскрыв на своеобразной закладке.

Несколько иллюстраций чередовал текст на чужом языке, букв которого Фейга не знала, но под каждым изображением шёл убористым шрифтом краткий перевод на язык Добробрана. Сомнений не было, что эта та книга, которую искала и, она, снедаемая нетерпением, погрузилась в изучение найденного трактата.

На одном из рисунков изобразили распухшую человеческую ногу, с вздувшимися венами, почти такая же, как нога Хлои. На следующем, на ногах не было кожи, и как догадалась девочка, автор изобразил вены здорового человека и человека больного, словно закупоренные от не-прохождения крови. Жадно вчитываясь в мелкий шрифт Фейга поняла, что эту болезнь, в основном малоподвижных пожилых людей лечат отварами трав и диетой, из которой исключают мучное и жирное, заменяя овощами и фруктами. Вот только сейчас в конце зимы их могли позволить себе богатые люди, бедняки же довольствовались пищей, которую могли раздобыть.

Девочка увлеклась составлением букв в подходящие по смыслу слова и не сразу услышала шаги Бальтазара. Старик удивлённо смотрел на учинённый кавардак а, увидев книгу в её руках заметил:

– Я уже почти забыл, про неё. Она на старовиенорском, я взял её как-то из библиотеки Храма, намереваясь вскоре вернуть, но жизнь повернулась так, что сделать этого не смог. И вот теперь трактат пригодился. Но откуда ты знала, где нужно искать? – не вдаваясь в объяснения, девочка лишь пожала плечами, спросив с уважением:

– Ты знаешь другие языки?

– Не все, лишь некоторые. Но перевёл не я, а кто-то из братьев.

– Помочь Хлое сможет отвар из лугового клевера, листьев берёзы и донника. Сейчас зима, нет ни травы, ни листьев, а до весны старуха не доживёт.

– На всё воля Божья, – смиренно изрёк Бальтазар, по многолетней привычке хватаясь за шерстяной пояс, запоздало вспомнив, что с некоторых пор не носит его. – Не знаю, будет ли в этом толк, но я дам тебе немного серебра и ты сможешь купить всё, что нужно у травников. А лучше найди знахаря, он точно поможет; лучше них мало кто разбирается в лечениях травами.

Обрадовавшись, Фейга сложила на место рассыпавшиеся рукописи и, не теряя времени, быстро пошла к рынку. Когда она добралась до торговых рядов, уже вечерело, и базарный люд расходился по домам. У входа седая сгорбленная старуха с длинным крючковатым носом торговала целебными снадобьями, и лечащим простудную хворь корнем, но для Фейги у неё ничего не нашлось, и та спросила: – Не знаешь ли ты, где мне найти знахарей?

Пожилая женщина тревожно заводила головою по сторонам, а потом, проворчала, наклоняясь над лукошком, в которое складывала своё добро: – Не знаю. Слышала, живёт одна за Северными воротами.

– Не та, ли это, которую осенью обвинили в колдовстве? Но разве дом её не сожгли?

– Не в первый раз, – разгибаясь, ответила старуха, с болезненной миной на сморщенном лице: – Если ты знаешь, зачем спрашиваешь?

– Мне нужен эликсир для разжижения крови, у моей знакомой очень болят ноги, и я вычитала, что он поможет.

– Ты умеешь читать?

– Не так чтобы очень, но слова разбираю, если только не на старовиенорском. В исписанных рунами свитках кроется мудрость разных народов, исчезнувших с лица земли или потерявших былое величие, но древние кодексы помнят всё и отдают миру его забытую мудрость, – повторила Фейга сказанную однажды Бальтазаром фразу, на что торговка возразила:

– Чепуха. Что мертво не может учить жизни.

– Может быть, ты сможешь мне помочь. Я заплачу за это серебром.

– У тебя есть серебро? – равнодушно спросила женщина, оценивающе глядя на несколько связанных между собой крытых тканью нагружённых кошёлок. Было сомнительно, что тщедушная старушка принесла их сюда сама, скорее всего, купила продуктов про запас на вырученные за снадобья монеты.

– Его дал мне Бальтазар – один добрый человек.

– С каких это пор Бальтазар стал добрым? – усмехнулась пожилая женщина, оценивающе глядя на девочку. Она была невысока и худа, но тело казалось крепким. – Всё что его интересует по-настоящему это то, что подумает о нём Бог. Мне не нужно его серебро, но если хочешь заполучить эликсир, будь добра отнести мою ношу к дому.

– Хорошо, – согласилась девочка, взваливая по две связанных между собой корзинки на каждое плечо. Старуха, не теряя времени, взяв клюку, пошла, вперёд указывая дорогу. Остановившись отдышаться, она сказала, глядя как Фейга, поставив поклажу на землю, стирает испарину со лба:

– Кто она тебе, эта женщина?

– Ник-то. Мы обе прислуживаем Бальтазару.

– У тебя доброе сердце. Как зовут тебя, дитя?

– Фейга. А тебя?

– Когда-то мать назвала меня Элизабет, но люди зовут меня Эльзой.

Выйдя от рынка они, двигаясь по течению реки, миновали Старый город, оказавшись за древней крепостной стеной в трущобах бедняков. Путь был не близким, и стало уже совсем темно, когда они пришли, наконец, к высокому каменному дому, с черепичной крышей выделявшемуся своей основательностью на фоне лачуг. Хотя было ещё не очень поздно, улицы быстро опустели, слухи о кровожадном монстре заставляли людей с наступлением темноты оставаться дома.

– Это твоё жилище? – удивлённо спросила Фейга, наконец-то снимая казавшуюся теперь неподъёмной ношу на пол и растирая отдающие болью плечи.

– Нет. Хозяин, мой дальний родич, скопив серебра, уехал ближе к Старому Месту, и я иногда ночую здесь, когда задерживаюсь в городе.

– Когда прийти за снадобьем?

– Через три дня, найдёшь меня на рынке. Можешь остаться здесь до утра. Сегодня полная луна и страшно выходить на улицу, ведь чудовище, рыщет по городу, выискивая жертву, чтобы утолить раздирающий его голод. Пройдёт несколько дней и станет безопасно, но пока лучше не рисковать, – ответила Эльза, выбивая кресалом искру и зажигая сальную плошку.

Фейга осталась. Она помогла старухе зажечь камин, натаскала воды и нарубила дров, пока та варила овощную похлёбку с кусочками вяленого мяса. А после ужина, когда луна взошла на небо, освещая тревожным светом округу, хозяйка принялась за изготовление эликсира.

Ещё когда старуха отпирала дверь, Фейга слышала звонкий собачий лай и, войдя внутрь, заметила привязанного к железному кольцу в стене крупного лохматого щенка. Увидев их пёс, виляя хвостом, запрыгал на привязи, но хозяйка лишь равнодушно взглянула на него. Улёгшись на охапку соломы, щенок, жалобно скуля, глядел, как они ужинают и Фейга не выдержав, хотела было, отлить в стоящую перед ним пустую миску немного похлёбки из своей тарелки, но торговка резко одёрнула её:

– Я варила этот суп не для него.

– Если ты не кормишь собаку, зачем она тебе? – удивилась девочка, а Эльза ответила, неохотно кидая щенку кусок чёрствого хлеба: – Придёт время – узнаешь.

Ближе к полуночи знахарка поставила на огонь медный казан и, когда вода в нём закипела, принялась бросать коренья и травы, толи, молясь себе под нос, толи, читая заклинания. На четырёх свисавших с потолка цепях горели чадящие сальные горелки, и чем дольше кипело варево, тем сильнее менялся её образ. Больше она не выглядела старухой, теперь это была моложавая женщина средних лет. Морщины разгладились, седые волосы потемнели – хозяйка сделалась явно стройнее и выше ростом, и даже её длинный крючковатый нос стал просто крупным, потеряв свою уродливость. Видимо это был кульминационный момент – лицо Эльзы напряглось, лоб покрылся мелкой испариной и капли пота, срываясь, летели в огонь. Казалось, перестав дышать, женщина вытащила из стоящей рядом шкатулки переливающуюся матовым светом серебряную горошину и на деревянной ложке аккуратно погрузила в котёл. Вода загустела, став однородной серой субстанцией, больше похожей на свинец, а не на воду.

– Почему ты меняешься? – озадаченно спросила Фейга, стараясь не поддаваться охватившей её панике.

– Разве? – отвлёкшись от занятия, недовольно спросила ведунья. – Чудес не бывает. Хватит болтать, мы теряем время, которое уже на исходе. Если хочешь что бы твоя знакомая выздоровела, то должна помочь мне.

– Но как? – удивилась гостья, а Эльза, отвязав щенка от кольца, потянула его к котлу. Тот отчаянно упирался и вдруг жалобно завыл, предчувствуя уготованную ему судьбу.

– Ты должна перерезать собаке горло, чтобы кровь попала в котёл и тогда эликсир наберёт целебную силу.

– Я?! – испуганно воскликнула девочка. – Мы не договаривались об этом. Возьми серебро, возьми всё что хочешь, но не требуй от меня невозможного!

– Да, именно ты должна принести жертву, невинное безгрешное дитя и если не сделаешь этого, та женщина умрёт. Подумай кто тебе дороже. В жизни приходиться принимать трудные решения: спасая щенка, ты обрекаешь человека на мучения и скорую смерть, а отнимая у него жизнь, даёшь надежду на спасение. Что выберешь? – вопрошала старуха, протягивая ей нож. Кипело варево, истошно выл щенок, с треском горели свечи, и копоть от них оставляла на перекрытии чёрные круги. Вдруг, не отдавая отчёта в том, что делает, Фейга схватила деревянную рукоять, полоснув себя лезвием по ладони, и кровь потекла в котёл. Делаясь жидким варево забурлило, принимая розовый окрас. Потолок под крышей пропал, превращаясь в бездонное, чёрное небо, и молнии вырываясь из его чрева, наполняли дом громовыми раскатами, вонзаясь в горящий очаг. Поднимаясь всё выше, пламя заполняло собою комнату, ставшую вдруг размером с площадь.

– Что ты видишь? – раздался в её голове голос старухи, и девчонка ответила, заворожено глядя в бушующее пламя:

– Только огонь.

– Смотри за него, пройди насквозь, чтобы увидеть будущее. Отныне не ты должна бояться его – пусть пламя трепещет перед тобой.

Бушующий огненный вал неистовствовал пред нею, от жара кожа краснела, покрываясь волдырями, казалось, сейчас девочка вспыхнет как факел. Ведьма уготовила ей мучительный конец, решив сжечь заживо. Наверное, она могла ещё убежать, но тогда старая Хлоя навсегда останется со своей болезнью и девочка, жертвуя собой ради чужого ей человека, сделала шаг вперёд, в раскалённую лаву беснующегося пламени.

И огонь отступил, пропуская её сквозь себя, как маленькая злобно лающая собака отскакивает перед идущим на неё человеком, угрожая нападением сзади. Фейга шла по казавшейся бесконечной дороге, ощущая, как болезненно ноет опалённая пламенем рука, а огонь грозно поднимался над нею, уступая путь, и чёрное небо вдруг навалилась бездонной своей глубиной, перехватывая дыхание.

– Что ты видишь? – требовательно звенел в ушах голос колдуньи, пропавшей из поля зрения, как и сам Добробран – ибо не было больше вокруг ничего кроме бескрайнего сияющего мрака, из которого выплывало мрачное нечто, материализовываясь из ночного пугающего мрака. Чудовище – а это явно было чудовище – приближалось. Фейга молчала, вглядываясь в его очертания, уже видя контуры огромной головы и крыльев, разрезающих ночь. Вдруг клыкастая пасть монстра раскрылась, и огненная река потекла из неё, сметая со своего пути всё живое.

– Что ты видишь? – Настойчиво вопрошала невидимая ведьма и Фейга выкрикнула, ощущая как раскалённая, обжигающая лава подхватывает её и уносит, переворачивая внутри себя, прежде чем разорвать на части:

– Я вижу смерть. – Уже проваливаясь в небытие, девочка успела увидеть вырывающуюся из бушующего пламени похожую на орла птицу с огненным опереньем. Она взлетала, отделяясь от стены огня, поднимаясь над нею, с такой лёгкостью, словно была частью раскалённой стихии и теперь легко парила над пламенем, а её перья из огненных становились золотыми.

***

Что-то настойчиво возвращало её к жизни, что-то мокрое, скользкое и противное, причём настолько, что отвращение заставило девочку открыть глаза. Щенок, которого она спасла от расправы, лизал шершавым языком её лицо, виляя хвостом и Фейга зажмурилась, будучи слишком слабой, чтобы отогнать надоеду. Пёс, звонко залаяв, обежал её с другой стороны, принявшись за старое. Жизнь возвращалась; с трудом заставив себя подняться, она сидела на полу, оглядываясь вокруг. Дом был пуст, камин погашен, на столе стоял небольшой пузырёк с красноватой субстанцией – вероятно, это была плата за участие в колдовском ритуале. Как и щенок.

Ни старухи, ни её пожитков не было видно; дом казался абсолютно нежилым, ничто не напоминало о событиях вчерашнего вечера, и когда гостья дотронулась до камина в его камне, не осталось тепла. Дрожа от холода, она осмотрела перемотанную тканью руку, ощущая боль на месте ожога. Порез на руке затянулся коркой, но когда девочка сжала ладонь в кулак, сквозь неё засочилась кровь. Откупорив пузырёк, Фейга соломинкой подцепила несколько капель колдовского зелья, нанеся на порез. Она вела соломинкой по ране и края смыкались на глазах, не оставляя после себя шрама. Ведьма могла исцелить её во время сна, но видно хотела, что бы она сама увидела силу эликсира.

На лавке рядом с дверью лежал замок с воткнутым в скважину ключом; взяв склянку, девочка вышла на улицу, не в силах больше находиться в этом жутком месте. Дом внушал ей страх бездушной пустотой огромного склепа, казалось ещё немного и из разверзшейся бездны под ним полезут демоны преисподней. Щенок остался внутри, наклонив голову в сторону, он озадаченно смотрел на неё, высунув язык, тогда Фейга нетерпеливо спросила: – Ну, ты идёшь или как?

Повторять было не нужно, маленький зверь стремглав выбежал наружу и, усевшись на песок, принялся ожесточённо вычёсывать заднею лапой надоедливых блох. Девочка сделала несколько шагов прочь от этого жуткого места, но потом вернулась, решительно вошла внутрь и, взяв с лавки, замок, заперла дверь, сунув ключ под лежащий у порога камень.

Солнце стремительно катилось к закату; когда она добралась до дома Экзарха, ранние сумерки уже накрыли восточную часть дома. Ей долго ник-то не открывал, наконец, она услышала шаркающую поступь Бальтазара. Открыв дверь, он молча смотрел на Фейгу и девочка услышала как кто-то из писцов, заметивших её, торопливо повторяет: – Она вернулась. Она вернулась.

Проскользнув мимо хозяина, девочка высматривала старуху, но тот сказал сурово, закрывая за ней дверь: – Хлоя ушла.

– Куда, на рынок? – спросила Фейга озадаченная реакцией писцов: бросив работу, они молча разглядывали её, словно та восстала из мёртвых, откровенно пялясь на уродливый шрам, будто видели его впервые.

– В Башню Смерти. Собака съела хлеб с её груди. Ты знаешь, что это значит, – считалась, когда пёс берёт пищу с груди больного, душа покидает тело, и ничто его больше не держит на этом свете.

– Я ведь просила её дождаться! – воскликнула девочка, а Бальтазар вдруг произнёс, как то странно глядя на неё:

– Тебя не было четыре дня.

– Но этого не может быть. Вчера ты дал мне три серебряные монеты, и я ушла за травами для эликсира…

– Это было четыре дня назад, ник-то не видел тебя с тех пор. Мы решили ты умерла.

– Что не так с моим лицом? – наконец не выдержав, недовольно спросила девочка и Бальтер, младший из переписчиков, совсем ещё мальчишка ответил:

– У тебя больше нет шрама, – не веря, девчонка бросилась к бочке с водой и в свете факела долго разглядывала себя, словно не узнавая. Ожог, обезобразивший правую часть щеки и шею, исчез, от него не осталось следа, и она не знала, радоваться ей или нет, ведь он связывал её с дорогим сердцу Валаамом.

Оставшийся снаружи щенок жалобно заскулил, и только сейчас вспомнив о нём, Фейга вернулась к воротам. Напуганный пёс забежал во двор и, прижавшись к ногам девочки, смотрел на незнакомых ему людей. Бальтазар хотел было погладить его, но щенок грозно зарычал, оскалив зубы.

– Похоже, время не прошло для тебя даром. Ты нашла себе друга, – усмехнулся старик. – Как зовут его?

– Пожалуй, назову Мастер Беггинс. Как королевского сборщика податей два раза, в год приезжавшего собирать серебро за землю в Рыбацкой слободке. Он никому не давал спуска, угрожая плетьми, но когда уезжал преисполненный собственной важности всегда бросал мне мелкую монету. Ты не-против, если он поживёт здесь?

– Нет, если ты будешь кормить его и убирать за ним дерьмо, – ответил хозяин, глядя как щенок, задрав лапу, деловито справляет нужду на колону. Девочка, опечаленная судьбой Хлои, ради которой едва не распрощалась с жизнью, пошла в их общую комнату. Новоявленный Мастер Беггинс бежал за ней, а Экзарх проворчал, глядя им в след: – Лучше было назвать его Хвост.

Хотя всех интересовало, где она была, и куда делся ожог, об этом её не спрашивали. Лишь вечером, во время общей трапезы Бальтер, не выдержав задал ей этот вопрос, и едва он прозвучал, восемь человек, как по команде прекратили ужин, обращаясь вслух, даже Бальтазар заинтригованно взглянул на неё. Ощущая на себе их взгляды, Фейга поняла что краснеет. Но что она могла сказать? Правда бы им вряд ли понравилась. Хотя она всё время думала, что нужно будет, как-то объясниться, этот вопрос застал её врасплох. Потупившись, девочка молча смотрела на тарелку с до-половины съеденной чечевичной кашей, сказав первое, что пришло, на ум:

– На рынке я ничего не нашла, а потом меня словно что-то повело к Рыбацкой слободке. Я заснула, а когда проснулась, то сразу пошла сюда. Возможно, это Целитель во сне избавил меня от уродства.

– Скорее всего, это Бог направляет тебя на истинный путь своей благодатью, – прочувствованно заметил Бальтазар, ставя точку в разговоре, но когда все разошлись из трапезной и они остались вдвоём, старик заметил: – Ты не умеешь врать. Может, хоть мне расскажешь, что с тобой произошло?

Не вдаваясь в подробности, Фейга поведала о случившемся, задав вопрос, который, по сути, не был важным:

– Что за птицу я видела в своём видении?

– Возрождающаяся из пепла птица Холь. Её бессмертие – дар Небес, за то, что когда первые люди вкушали, от запретного плода с древа познания, угощая птиц и зверей, лишь она не нарушила запрета, – проворчал старик, сокрушённо качая головой: – Не нужно было мне тебя отпускать. Теперь люди думают, что здесь не обошлось без дьявола. Пока об этом судачат только писцы, но скоро будет гудеть вся округа. Что с рукой? – девочка аккуратно развязала ткань, боясь, что рана взялась коркой, прилипнув к тряпке, и она сорвёт её, но к удивлению на месте ожога осталось лишь сильное покраснение. От кожи исходил слабый запах мази, что оставила ей колдунья. Вероятно, это было некое универсальное средство от всех болезней, наподобие Живой воды.

– Краснота останется навсегда? – испуганно спросила Фейга, но старик не знал, что ей ответить.

Утром покраснение не прошло и, забинтовав руку девочка, отложив накопившиеся домашние дела, отправилась к Закатным воротам, за которыми, на выжженном солнцем холме стояла одна из немногих уцелевших Башен Молчания. У неё не было крыши, чтобы птицы свободно проникая внутрь, склёвывали мясо с костей мертвецов. Потом прислуга раскладывала их в выдолбленные в камне ниши и несколько раз в год, с согласия Богов люди приходили навестить умерших. Добравшись сюда ближе к полудню, Фейга обратилась к служителю, сидевшему на пороге сложенной из камня хижины:

– Я пришла за женщиной, Хлоей. Если она до сих пор жива, я заберу её, – совсем недавно это было невозможным, и вошедший сюда назад уже выйти не мог, считаясь нечистым духом. Но сейчас времена изменились, старого Бога низвергли, как и всё что связано с ним – новая власть хоронила покойников в земле, а считавшиеся ересью обряды из прошлого являлись уделом черни.

– Я прирезал её утром, ты чуть-чуть опоздала. А кто она тебе? – равнодушно ответил служитель, выковыривая сорванной травинкой остатки пищи из больного зуба. Это не было преступлением или чрезмерной жестокостью, люди переступившие порог башни считались, мертвы с этого момента. Вероятно старуха, заунывными песнями наводила тоску на служителя и он, единственный кто мог беспрепятственно выходить отсюда, воздал ей последнюю милость.

Когда-то это была печальная, но почётная обязанность, по сути, кастовая принадлежность. Служители содержались городской общиной, неотлучно находясь возле башен. У них не было другой работы, как не было и семей – ведь сами они были уже почти, что ходячими мертвецами. Служители здесь жили и умирали, и Фейга с грустью подумала, что скоро все они вымрут один за другим, а вместе с ними исчезнут и Башни Молчания.

***

Заканчивалась зима, приближался Аркаран – празднование нового года, определявшегося по расположению небесных светил, в этот раз, выпавший на третий день весны, и работы над книгами подходили к концу. Вместо Хлои появилась новая служанка, Ия, когда-то жившая с Фейгой в Рыбацкой слободке. Муж её умер зимою от болезни, детей не было, а небольшая лачуга, которую они считали свои домом, сгорела во время устроенного клириками пожара. Всё это время она слонялась по чужим людям а, встретив однажды Фейгу, умоляла помочь ей и та упросила Бальтазра взять её служанкой. Ие было чуть за сорок, для тех суровых времён почтенный возраст; она была невысокой, статной женщиной, с короткими ногами и полной грудью.

Девчонка иногда замечала колдунью на рынке, но всегда обходила её стороной, а когда всё же шла мимо, зажмуривала глаза, шепча молитву от злого духа, опасаясь, что ведьма вновь овладеет её разумом. Но та не делала попыток заговорить, казалось, она вообще не замечает девочку, к её облегченью.

Нужные Бальтазару для библиотеки рукописи были собраны и лежали отдельно на стеллажах; теперь каждый из писцов садясь за стол, знал, что ему нужно делать. После того как объём работы был определён, дело пошло быстрее; переписчики работали посменно, когда один вставал из-за стола второй занимал его место. У Фейги больше не было времени раскрашивать иллюстрации священных текстов; старик выделил ей десяток пергаменных листов, с одной стороны которых девочка наносила свои рисунки, с другой надеясь когда-нибудь дописать текст. Художественное письмо было сложным кропотливым делом и тех азов писания, которыми она владела к этому времени, не хватало для создания кодекса.

Пока же, она записывала, как могла происходившие у неё на глазах события, боясь, что память изменит ей в деталях, которые она считала важными. Писцы привыкли к ней, а Бальтер даже вызвался помогать, жертвуя сном и отдыхом. Теперь девочка жила вместе с Ией. В маленькой комнате стояло два деревянных ложа и один шкаф на двоих, где Фейга хранила самое ценное своё сокровище – наброски будущего Евангелия.

Гордясь собой она читала написанное Ие, своей единственной слушательнице, не считая Бальтера, и та с удивлением разглядывала рисунки, тыча в них пальцем, когда узнавала события, очевидцем которых была. Жизнь Фейги проходила в пределах дома Бальтазара. Она практически не выходила за ворота, и Ия теперь скупалась на рынке вместо неё.

А в последние дни зимы стражники пленили великана. Охотники выследили его и навели на след солдат. Он был одет в звериные шкуры, ростом около десяти футов, говорил на непонятном языке, обладал разумом ребёнка и чудовищной силой. Это был взрослый длинноволосый мужчина с нечёсаной бородой до груди и выглядел устрашающе.

Во время жаркой рукопашной несколько воинов погибло от его ударов, и солдаты неминуемо убили бы его, но оповещённый о пленении гиганта Мастер Эндрю повелел вести его в город, дабы показать королеве и потешить народ. Дикаря опоили снотворным, заковали в кандалы и на галере доставили по реке в Добробран; живя в дремучей чаще, он никогда не видел лошадей, по крайней мере, вид их вызвал у него детский восторг.

Что с ним делать городская власть не представляла, как не знала, сколько ещё таких бродит в округе и пока пленник сидел прикованный цепью за ногу к каменному столбу, разорвать которую не мог даже он. Лучшие лекари Добробрана осмотрели его во время сна и пришли к выводу, что это самый что ни на есть обычный человек, только очень большой. Возможно, он пробрался сюда из окаянных земель, или жил где-то в лесных дебрях не попадаясь на глаза, а когда в поисках пищи приблизился к городу, его поймали. Сколько ему было лет, ник-то не знал – люди видели, что он был молод, но что значит, молодость для великанов оставалось загадкой. Ему могло быть двадцать лет, а могло быть и сто.

В городе только и шли разговоры, что о пойманном чудище. Слухи вскоре дошли до дома опального Экзарха, говорили, что ростом он до неба, у него три головы и десять рук. Снедаемая любопытством Фейга отправилась закупать продукты и заодно взглянуть на гиганта.

Площадь у Касагранды располагалась за несколько кварталов от рынка. Прежде чем идти за провизией девочка свернула к ней, благо это было на половине пути от базара до дома бывшего Первосвященника. Мраморный портик здания городских собраний стоял на двух рядах мраморных колон. Технология обработки камня исчезла вместе с Древними, а сейчас если и строили что-то подобное, то из оставшегося от прежних времён материала.

К одной из колон внешней линии приковали великана. Цепь в длину была футов двадцать, что позволяло страшилищу прятаться от дождя под крышей и разминать ноги. Возле него с утра до вечера всегда были люди; пользуясь безнаказанностью, они насмехались над ним, обзывая, но были и те, кто сочувствовал пленнику.

Пока не стёрлось ощущение новизны, к Касагранде шли толпы любопытных. Горожане уже успели поглазеть на дикаря, и теперь это были в основном люди из провинций и даже королевства Севера. Предприимчивые торговцы предлагали им нехитрую снедь и напитки, а карманные воры, шныряли среди зевак, опустошая карманы. Скорее всего, гиганта ждала участь раба, могучего бойца на зрелищах, которого можно будет выставить против льва или медведя или набитого опилками чучела в анатомическом театре.

Время приближалось к полудню. Толпа ротозеев, крича и улюлюкая, напирала для лучшего обзора на оказавшуюся впереди Фейгу. В прикованного цепью великана летели камни и объедки пищи, стоящие поодаль скучающие стражники не препятствовали этому, лишь остерегающе кричали, когда люди оказывались слишком близко от колоннады. Запущенный кем-то кусок булыжника попал гиганту в голову, толпа одобрительным рёвом приветствовала меткий бросок и следующий камень, брошенный вслед, попал туда-же. Тёмно-красная почти чёрная кровь потекла из раны по круто выдающейся надбровной дуге, пленник взревел от боли и ярости и вдруг рванул к напирающей на него человеческой массе.

Давя друг друга, зеваки в ужасе бросились прочь, Фейгу сбили на землю, и пока она поднималась великан, мощными ударами вышибая дух из попавшихся ему под руку бедолаг оказался, рядом схватив девчонку за меховую куртку. С лёгкостью подняв над собой, он собрался швырнуть её о землю, но в этот момент Мистер Бегинс вцепился в торчащий из дыры в меховых сапогах огромный палец.

Грозно рыча, щенок грыз его и дикарь, бросив Фейгу, схватил жалобно завизжавшего щенка. Он разглядывал пса, приблизив к искажённому злобой, казалось наспех скроенному лицу с грубыми чертами и девочке, которую чьи-то руки оттащили подальше, показалось, что здоровяк сейчас откусит Мистеру Беггинсу голову огромными зубами. И вдруг щенок лизнул его нос, страшилище на миг опешило, на уродливой физиономии читалось явная озадаченность; казалось, он забыл про Фейгу и про давящих друг друга людей, с истошными воплями разбегавшихся прочь. Сведя к переносице густые брови, великан молча разглядывал Мистера Беггинса, а потом вдруг лизнул его в ответ.

Судьба маленького друга волновала Фейгу, но она надеялась, что ничего страшного с ним не случится. Ивовым корзинам прилично досталось от ног, бегущих в панике горожан, бросая тревожные взгляды на щенка, девочка кое-как привела их в порядок и пошла к рынку. Когда она вернулась с продуктами, людей казалось, стало ещё больше, но теперь между ними и пленником стояла цепь вооружённых копьями стражей.

– Послушай, – с трудом протиснувшись вперёд, обратилась девочка к воину в защищавшем голову и шею кожаном шлеме до плеч с прорезями для глаз. – Мне нужно забрать щенка у страшилища. Он спас мне жизнь и я не могу его бросить.

– Похоже, ему здесь нравится, – равнодушно заметил стражник, взглянув на гиганта. Тот, встав на четвереньки, отпускал мистера Беггинса; щенок с лаем отбегал на несколько ярдов, виляя хвостом, потом великан ловил его и возвращал на место. – Это же только собака.

Несколько человек погибло от увечий, нанесённых дикарём, но гораздо больше оказалось затоптано во время панического бегства. Мертвецы лежали на мостовой чуть в стороне от Касагранды а родственники стояли рядом, со слезами глядя на них и с ненавистью на великана. Понимая, что ради щенка ник-то не будет рисковать жизнью, расстроенная девочка пошла к дому и, задумавшись не сразу увидела, что ворота усадьбы распахнуты, а внутри полно стражников и клириков Храма.

Бальтазар возвышался над ними, мрачно глядя как святоши сносят в подводу начатые кодексы и рукописи. Писцы стояли тут же испуганно глядя на них. Кто-то стирал кровь с разбитого лица, а кто-то пытался привести в порядок изорванную одежду. Заметив в руках выходящего из дома жреца свои рисунки, Фейга бросилась к нему. Стражники преградили путь, а Ия, стоявшая рядом, указала им на неё:

– Вот та девчонка, о которой я говорила.

Фейга пыталась выхватить из кучи брошенные странницы, но стражник оттолкнул её, и она упала, содрав в кровь колено о каменную плиту. Семья Бальтазара была не только состоятельной, но и весьма, прозорливой. Часть его родственников, быстро сориентировавшись в ситуации, поддержали Элисандру во время войны за трон и теперь имели при дворе серьёзные позиции, поэтому старику многое прощали. Подняв Фейгу с пола, он прижал её к себе и девочка, пытаясь вырваться, кричала клирикам:

– Вы затравили Валаама как дикого зверя, потом расправились с ним, а теперь пришли забрать то, что осталось.

– Но разве мы толкнули его в реку? – спросил по виду главный из святош, разглядывая её рисунки. – Это сделал Бальтазар и ты это знаешь, но почему-то живёшь у него, ешь, спишь с ним под одной крышей. А то, что пишешь о Лжепророке, есть опасная ересь, с которой будут разбираться Иерархи. Как и с тобой; пока же тебе запрещается покидать город.

– Не знаю, хочешь ли ты это знать, но это я впустила их, – сказала Ия, подходя к ней.

– Ты?! – удивлённо воскликнула девочка. – Но зачем? Ведь Бальтазар заботился о тебе, дал кров, стол, место у очага!

– Да разве дело в Бальтазаре? – удивилась женщина. – Если бы трижды проклятый проповедник не появился в нашей слободке мой муж и дети были бы живы, а дом цел и мне не пришлось бы скитаться по миру.

– Но ведь он хотел для нас лишь хорошего! Он жил добротой и любовью к людям и умер из-за неё!

– Я знаю, чего он хотел: он хотел власти, – перебила её Ия, упрямо твердя своё. – Если бы ни этот целитель со своими сладкими речами и дьявольскими фокусами моя жизнь сейчас бы продолжалась, а так она кончилась. И теперь я хочу лишь одного: что бы то, что было с нами однажды, больше не повторилось. Чтобы, такие как твой покойный дружок никогда больше не появлялись на нашей земле и не сеяли рознь между нами.

– Ты безумна! – крикнула ей вслед Фейга, когда телега с отнятыми книгами и севшими в неё клириками тронулась со двора. – И ты ошибаешься, Валаам жив, пока живы те, кто следует его заветам. И он вернётся, он обязательно вернётся!

– Жаль только ты до этого не доживёшь! – злорадно крикнула ей в ответ Ия, перед тем как подвода и идущие за ней стражники скрылись за поворотом.

– Вот дура! – в сердцах воскликнула девочка носком сапога поднимая вверх песок на клумбе с многолетними цветами.

– Не вини её, она не ведает что творит, – утешил Фейгу Бальтазар, неохотно заходя внутрь, чтобы увидеть учинённый жрецами погром.

– Я не о ней, а о себе. Я читала ей написанные главы, показывала рисунки и она всегда так внимательно слушала, но лишь для того, чтобы донести на меня.

То, что имело хоть какое-то отношение к учению Ария, было изъято. Всё, что так долго и тщательно с любовью собирал Бальтазар, оказалось под угрозой уничтожения. Полки библиотеки, словно обглоданные кости, удручали своей пустотой. Переписчики мрачно глядя на Фейгу, в душе виня её в учинённом погроме, молча собирали вещи. Бывшему Экзарху с трудом удавалось ладить с властью, неохотно закрывавшей глаза на его прошлое, от которого он так и не отрёкся. Этим прошлым был Триолан, но вновь создаваемая из проповедей и поучений Валаама вера в его пророка, кем представлялся он людям, расшатывала государственные устои и то, что Бальтазар поощрял это, переполнило чашу терпения Первосвященника.

Проводив писцов, старик стал помогать девочке, наводить порядок в сразу опустевшем, словно умершем доме, а потом отправился к своим влиятельным родственникам, узнать, что будет с ними дальше.

Он вернулся, когда уже стемнело и Фейга, оставшаяся в пугающем безмолвием здании с нетерпением бросилась к нему, терзаясь от неизвестности, ощутив исходящий от него запах вина.

– Почему ты так долго? – нетерпеливо спросила она, впиваясь глазами в строгое лицо аскета, пытаясь понять какую весть, принёс он. Тот лишь неопределённо пожал плечами, а потом ответил:

– Первосвященник хочет, чтобы всех нас бросили в Драконий Коготь, но королева проявила милость: не ты, не писцы не будут наказаны. Рукописи же сожгут на площади.

– А ты? Что будет с тобой? – насторожилась девочка, и Бальтазар спокойно ответил:

– Меня станут сечь плетьми. Суд по этому поводу случится лишь завтра, но я уже знаю, какое решение они примут.

– Но за что?! Ведь это только кодексы!

– Это не просто чернило и перья, – возразил бывший жрец. – Это власть над людскими умами и душами, и то, что тебе кажется невинным занятием, они считают преступлением против своего божества.

– Пойдём, я насыплю тебе похлёбки, – предложила она опечаленная его словами, но старик отказался, сославшись на то, что сыт и в это момент в дверь постучали. Настороженно взглянув на Фейгу хозяин пошёл к воротам, увидев стоящего на дороге, Бальтера.

– Ты что-то забыл? – спросил хозяин юношу и тот смущённо ответил, глядя то на него, то на девочку:

– Нет. Не в этом дело. Просто, мне некуда больше идти. В обитель меня теперь не пустят, а семьи у меня нет. Оставьте меня хотя бы на ночь, а утром я уйду.

– Куда же ты пойдёшь, – проворчал старик, пропуская его внутрь. – Я тебя не держу, но если хочешь, можешь остаться и помогать мне по хозяйству, а заодно учить Фейгу письму.

– А ты? – спросил юноша, входя следом за ним в трапезную.

– Я стар, лишь Бог знает, что будет со мною дальше, а он отвернулся от меня. Где там твоя луковая похлёбка? – обратился Бальтазар к Фейге, садясь за стол. – И принеси нам вина.

Девочка сидела рядом с Бальтером напротив жреца. Горел камин, тихо плавились свечи в тяжёлых канделябрах, с отблеском света играло вино в хрустальных бокалах, оставшихся у Бальтазара от прошлой жизни, и он молча смотрел на них, время от времени делая глоток. Так же как воск плавилось время, вытекая из одного сосуда и вливаясь в другой, становилось прошлым. И если время бывшего экзарха неумолимо заканчивалось, то у Фейги с Бальтером впереди была ещё целая жизнь. По крайней мере, им так казалось.

– О чём ты думаешь? – спросила девочка. Душа её словно раздвоилась – в ней была скорбь за свалившиеся на хозяина дома невзгоды и гаденькая радость, что её они обошли стороной.

– Думаю, из вас получится отличная пара. Заботься о ней, – ответил старик, глядя на юношу и тот заметил, краснея.

– Ты так говоришь, словно собрался следом за Хлоей в Башню Молчания.

– За найденные рукописи Бальтазара будут сечь плетьми, – быстро сказала Фейга, жрец с укором взглянул на неё, а мальчишка запальчиво воскликнул:

– Но это же бесчестно! Ты не сделал ничего дурного!

– У людей, наведавшихся к нам сегодня нет чести. Я заварил эту кашу, мне её и расхлёбывать.

– Но ты же ни в чём невиноват! Пусть лучше меня высекут, я молодой и я сильный, – запальчиво проговорил Бальтер. Они с Фейгой выпили немного разбавленного вина, и возможно это добавило ему храбрости, но старик лишь отрицательно покачал головой и, поднявшись, пошёл в свою комнату, говоря этим, что разговор окончен.

***

Следующий день прошёл в заботах. Теперь оставшись втроём, работы стало меньше. Написание духовных кодексов сделалось на каком-то этапе смыслом жизни для Бальтазара и вот когда, этот смысл иссяк, он просто не знал что ему делать дальше и то слонялся по дому, то смотрел куда-то вдаль. Фейга боялась бросать его в таком состоянии, но мысль об оставленном Мастере Беггинсе терзала её нежную душу.

Сказать, что заняться им было совсем нечем, было неправильно. Бальтер с Фейгой доставали с чердака и из подвала ранее забракованные стариком рукописные свитки, иногда такие древние, что почти превратились в труху, фрески, с изображением встречи Ария и Триолана, (вернее сошествие во сне Божественного Духа), и всех последовавших за этим событий. Клирики не нашли часть ранних рисунков Фейги, лежавших отдельно и теперь разложив их на столе она собиралась начать свою работу заново. Все приготовления шли втайне, и при любом стуке в дверь работа прекращалась, а заготовки прятались. Бальтазар решил вновь заняться составлением кодексов, но теперь рассчитывать мог лишь на остатки рукописного материала и Бальтера с Фейгой.

Едва дождавшись утра, девочка отправилась на рынок, но, не дойдя до него, свернула к Касагранде. Поток любопытных если и не иссяк полностью, то сократился в разы, прикованный к колоне гигант больше не казался чем-то удивительным и завораживающе ужасным, а лишь уродливым неуклюжим верзилой. Который так же хотел, есть, справлять нужду и так же боялся смерти.

Оцепление сняли, лишь один престарелый служка дремал невдалеке и, пользуясь этим, девочка приблизилась к великану, рядом с которым мирно дремал невредимый Мастер Беггинс.

– Послушайте, Мастер дикарь, – начала гневно девочка и щенок услышав её голос, радостно запрыгал возле неё. – Я пришла сюда за своим другом и не уйду без него. Вы можете убить меня, но подумайте, что будет потом с Вами, ведь Вас тогда неминуемо казнят.

– Думаешь, он понимает тебя? – в усмешке показав гнилые зубы, спросил надсмотрщик, но девочка не обращая внимания продолжила: – Не желаю Вам зла, но я в своей жизни потеряла слишком многое, что остаться ещё и без Мастера Беггинса.

Сказав это, Фейга подошла почти вплотную к сидящему на земле гиганту и, схватив в охапку пса, пошла обратно. Щенок жалобно завизжал, уродец нога которого распухла от кровоточащей гниющей раны под железным обручем заревел, поднимаясь во весь рост. Старик, присматривавший за дикарём, завозился на стуле, довольно ветхом, не зная, что ему делать. Внезапно одна ножка подломилась, он упал, а толпа, хлынувшая сюда в ожидании кровавого зрелища, готовая завопить от ужаса, вдруг взорвалась смехом.

Фейга уходила всё дальше, прижимая к груди скулящего щенка, и вдруг Мастер Беггинс цапнул её за палец, до крови прокусив кожу. Вскрикнув от боли, девочка разжала руки, и пёс бросился к дикарю, но кто-то из толпы схватил его за лапу и потянул назад. Гигант неистовствовал, пытаясь разорвать сковавшую его цепь, но лишь ранил ногу, и кровь лилась из раны на загаженные плиты пола.

– Видит Бог, я не хотела этого! – развязывая пояс на одетой под плотный плащ тунике, воскликнула девочка. Прижав щенка коленями она, сделав петлю, одела верёвку ему на шею и потащила прочь. Щенок жалобно выл, так же как тогда, когда ведьма волокла его к котлу с кипящим варевом; великан, схватив цепь, отчаянно дёргал её, пытаясь разорвать, но звенья были слишком крепки даже для него. Лёжа на спине, раздувая щёки, прислужник самозабвенно дул в тревожный свисток, который достал из недр одежды, и стражники Касагранды уже бежали сюда.

– Что стряслось? – крикнул их командир, вытаскивая свистульку изо рта слуги. Один из воинов замахнулся копьём на гиганта и тот умолк, тревожно глядя на не унимающегося Мастера Беггинса.

– Милорд, я пришла забрать свою собаку, которую громила насильно удерживал, – сказала ему Фейга, удерживая пятящегося от неё щенка.

– Похоже, он не слишком-то хочет возвращаться, – заметил на это стражник и нахмурился, ощущая нелепость ситуации, в которой оказался.

– Милорд, я не оставлю его здесь. Если пока страшилище не расправилось с ним, это не значит, что ему совсем ничего не угрожает. Возможно, он просто не голоден или решил завести себе приятеля, но когда щенок наскучит ему, сможет сделать с ним всё, что захочет. Ведь недавно он убил нескольких людей.

– Насколько я знаю, те люди сами отчасти виновны, к тому же это просто собака.

– Эта собака – мой друг и я не оставлю его здесь, – упрямо твердила девчонка; губы её сжались в тонкую линию, став едва заметны, а глаза были полны решимости и отваги. Казалось, сейчас она бросится на чудовище и расправится с ним. Это выглядело довольно комично, и воин ответил, развязывая узел на шее Мастера Беггинса:

– Возможно, дикарь тоже считает его другом. Поэтому давайте выясним, что думает по этому поводу сам пёс.

– Это как? – удивилась Фейга.

– Очень просто. Сейчас мы развяжем верёвку, и пускай он решает с кем ему оставаться, – идея девочке не понравилась, но она согласилась, ведь для неё это был похоже единственный шанс вернуть щенка.

Освободившись, тот бросился прочь, ощущая прикованные к себе взгляды. Он стремительно пронёсся мимо возвышавшегося почти до середины колоны гиганта, развернулся и побежал обратно к хозяйке. Та присела на корточки, и пёс с разбега бросился на неё, встав на задние лапы, облизывая шершавым языком лицо. Потрепав щенка за ухом, она поднялась на ноги, и, стерев рукавом, выступившие слёзы радости пошла к дому Бальтазара, так и не дойдя до рынка. Мастер Беггинс бежал следом и вдруг гигант закричал, в крике его слышались боль и отчаянье, и невыразимая словом, тоска; чем дальше отходила Фейга, тем тревожней становился этот похожий на плач вой.

Щенок остановился; не оборачиваясь к колоннаде навострив уши сел на землю и вдруг развернувшись, помчался обратно.

– Так не честно! – крикнула Фейга, бросившись за ним, но стражник остановил её:

– Пёс сделал выбор.

Не сдерживая слёз, девочка брела к рынку, казалось, из неё вынули душу, так больно ей стало из-за предательства Мастера Беггинса. Она уныло бродила вдоль прилавков, равнодушно покупая продукты, а потом пошла домой, пройдя через площадь, надеясь, что пёс переменит решение. Но этого не случилось и, заливаясь слезами, молодая особа отправилась восвояси.

Бальтер открыл дверь; вид его был взволнован и он явно что-то хотел ей сказать, что-то важное, но увидев заплаканное лицо, лишь спросил тревожно: – Что случилось?

– Мастер Беггинс предал меня, – ответила девочка, вновь захлёбываясь слезами и рассказала парню и вышедшему во двор Бальтазару о случившемся.

– Это не все плохие новости, – проворчал старик, а юноша продолжил:

– Сегодня в Храме закончилось разбирательство по нашим книгам, и Патриархи приказывают нам явиться завтра утром на площадь. Вас с Бальтазаром, меня и остальных писцов.

– Нас будут судить? – мрачно спросила девочка. Весь этот день приносил ей только дурные известия, и она страстно желала, чтобы он, наконец, кончился.

– Нет, решение принято, – ответил старик. Его лицо оставалось спокойно, хотя и было бледнее обычного. Титул Эзарха значил для него не какие-то личные блага и не просто власть над паствой, а большую ответственность перед Небом и людьми, готовность пожертвовать собой. И вот когда время пришло, он воспринял это как должное, он понял – этим Бог проверяет крепость его веры.

***

Их судьбы решал лично Первосвященник, и привести приговор в исполнение должны были у бывшего Храма Солнца, теперь ставшего святилищем Непорочной Девы. Сбившись в кучку, переписчики уже стояли здесь, бросая мрачные взгляды на вышедшего к площади Бальтазара – теперь они винили его в случившемся. Этот день выпал на празднование нового года и толпы людей остались на площади после утренней службы в Храме, в ожидании кровавой забавы. На площади стояла виселица и позорный столб для битья плетьми, а чуть в стороне возвышался помост со сложенными под ним дровами. Эти зловещие приготовления заставили девочку похолодеть. Пусть Фейга и знала об уготованной им участи, но глядя на виселицу больше не была в этом так уверенна. Пальцы рук мелко задрожали, и она сжала их в кулак, чтобы никто не видел её слабости.

Аркаран не был главным праздником в прежнем Добробране. Не было даже единого времени отсчёта годов – одни вели летоисчисление с середины осени, другие с весны, третьи с середины лета и лишь Элисандра сделала его основным торжеством, отмечая либо в самом конце зимы, либо ранней весною.

В толпе Фейга заметила Равена; отец молча смотрел на неё, и девочка не могла понять чего больше в её взгляде, жалости или одобрения. С того самого дня как Валаам появился в слободке, её жизнь, обещавшая быть скучной и размеренной круто изменилась, а неприятности стали постоянными спутниками и хотя они были родными людьми, давно уже не ощущали этого.

Ожидание, наконец, закончилось. Патриархи один за другим согласно значимости в своей иерархии стали выходить наверх внешней стены. Последним появился Первосвященник в сверкающей драгоценными камнями тиаре и багровой мантии, а когда все стихли, он начал звенящим над притихшей толпой голосом:

– Мои братья и сёстры. Мы собрались в этот священный момент, когда движение одного колеса закончилось, а второго ещё не началось, для того чтобы судить людей поправших нашу веру. Бросивших камень в наши мечты о жизни лёгкой как облако и неудержимой как течение Леи. Люди, которых мы будем сегодня судить не воры, убийцы или конокрады. Вина их ещё ужасней, ведь покушались они не на золото или меха, а на наши души, пытаясь посеять в них скверну учением о чужих богах и ложных пророках. Словно воры прятались они за стеною дома Бальтазара, который поучал вас прежде и вёл вас, как слепой поводырь ведёт слепцов в пропасть опасной ереси. В бездне, которой не будет спасения, а одни лишь только вечные муки. И люди, которых пленил Бальтазар заверениями в избранности нечестивым своим Богом – отвергнутым нами, ибо выбрали мы давно веру истинную – разделят сегодня его страдания, ибо должно им искупить грехи. И рассмотрев это дело, и придя к пониманию пагубности того, что совершили они и той греховной скверны, куда погрузились они, мы – заступники Девы-Матери на земле приговариваем их к казни. – Патриарх замолчал, едва не задохнувшись от долгой фразы, что произнёс на одном дыхании давая осмыслить сказанные слова, и толпа взревела одобрительным рёвом, отгораживая себя от облечённых в смертельном грехе еретиков, и каждый из них искренне желал им смерти. Писцы протестующе заголосили, пытаясь смягчить приговор тем, что не желали плохого и делали лишь то, что говорил им Бальтазар. Выдержав паузу, первосвященник продолжил: – Изучив все обстоятельства, мы приговариваем Бальтазара к повешению, а переписчиков еретических свитков к отсечению одной руки и ослеплению одного глаза. Девочку-еретичку же по младости лет, и в честь дня Аркарана приговариваем к штрафу в размере ста серебряных монет.

На писцов было жалко смотреть. Пав на колени они ползли, обливаясь слезами к стене, с которой вещал Элаим, желая вымолить себе прощение, ведь потеря руки исключала возможность прокормить себя. Лишь Бальтер остался стоять неподвижно, надеясь на то, что всё ещё переменится. Не обращая внимания на их призывы к милосердию, Первосвященник сошёл вниз, и Иерархи последовали за ним, в той же последовательности, в которой выходили.

Толпа не испытывала жалости к осуждённым. Плюя в их сторону, люди поносили их последними словами, а стражники, передавая в руки палача, задавали всем один и тот же вопрос:

– Рука или глаз?

Лишь РонИн решился пожертвовать рукой ради глаза, остальные предпочли ослепление. Бальтер был слишком потрясён приговором. Ему казалось, такого не может произойти, ведь старик обещал им прощение, а потому лишь молча смотрел на палача расширенными от ужаса глазами и тот толкнул его к тем, кто решил лишиться ока.

Фейга была уверенна, что отец не сможет выкупить её – сто монет были для них слишком большой суммой, но Равен не выказывая недовольства, отдал клирикам приготовленный мешочек с деньгами. После пересчёта Фейгу освободили, и теперь она стояла, прижавшись к отцу, следя за злоключениями своих друзей.

Бывший верховный жрец не теряя достоинства, молча взошёл на эшафот, предавая себя в руки исполнителя приговора. Клирики не теряли времени зря, выкладывая деревянный помост над дровами, изъятыми рукописями и заготовками Кодексов. Старик встретился с Бальтером глазами, словно спрашивая: ты ещё хочешь поменяться со мною местом? – и тот отвёл взгляд.

Для ослепления приготовили деревянное ложе, на которое клали виновного, затем палач раскалённым железом лишал его глаза. Бальтазара решили казнить последним, дабы видел он страдания ввергнутых им в грех писцов и он стоял на деревянной лавке с петлёй на шее сурово глядя на город, на Храм, который помнил другим и собравшихся поглазеть на их мучения людей. Пока разгорался огонь в жаровне, было решено начать с усечения. Закатав по локоть плащ, руку несчастного положили на плаху и надевший зловещую маску палач, Мастер Якоб Говардс невысокий, но почти квадратный от непомерной ширины торса стал доводить точильным камнем до остроты бритвы лезвие топора.

У него была уйма времени, и он никуда не спешил, распределяя силы на обещавшую быть долгой казнь. Палач в Добробране остался один. Несмотря на специфику занятия это был добродушный улыбчивый, когда выпьет человек; в городе Якоба знали все, но устрашающая чёрная маска с прорезями для глаз являлась неизменным атрибутом профессии, напоминая о его связи со смертью. Мастер Говардс провёл мочкой пальца по лезвию и, оставшись доволен, поднялся на ноги – пора было начинать. Увидев приближение палача, РонИн завопил от ужаса, но стражники крепко держали его. Разминаясь, Якоб сделал несколько взмахов топором и, примерившись, занёс руку для удара. Сейчас лезвие опуститься и отрубленная кисть полетит в корзину…

В этот момент, гонец на лошади с королевскими львами на попоне влетел на площадь, выкрикивая лишь одно слово – Индульгенция! – и, бросив поводья, стражникам поспешил во внутренний двор Храма, держа над головой свиток с сургучовой печатью. Казнь откладывалась; Якоб вонзив топор в дубовую колоду, неторопливо пошёл прочь, ожидая. Индульгенцией называлась весть о помиловании, и толпа по-разному восприняла её. Кто-то придвинулся ближе, боясь что-то пропустить, а кто-то шёл с площади, считая, что смотреть больше не на что.

Довольно долго ничего не происходило, наконец, Иерархи стали вновь подниматься на стену, и появившийся последним Первосвященник заговорил с бесстрастным лицом:

– Жители Добробрана! Королева-Мать просит нас помиловать грешников при полном раскаянии последних, в честь Аркарана. Именно просит, не в силах приказать посредникам между Небом и землёй. И я Элоим, Первосвященник Храма Непорочной Девы говорю к вам, люди. Я не вижу раскаянья в Бальтазаре, как в остальных и считаю не вправе даровать ему жизнь. И потому я оставляю решение за Небесной Матерью. Если видит она все-пронзающим оком Своим раскаяние в сердце его, то оставит жизнь, если нет – он уйдёт. И желая испытать веру в помилованных отроках, повелеваю им бить грешника кнутом и пусть примет он кару не из рук палача, а от тех, кого искушал недавно подобно дьяволу. Каждый пусть хлещет его пять раз, не жалея и если выживет после этого, значит так тому и быть. Тот же, кто откажется примет пять ударов от Мастера Говардса.

Кнут в руках городского палача был страшным оружием: пятью ударами он вышибал дух из любого, тремя – ломал позвоночник. Если он этого не хотел, ник-то не мог выжить от пяти ударов. Услышав о переменах в казни, Якоб степенно проследовал в свой фургон, на котором разъезжал по городу. Положив не пригодившийся топор, он вынес оттуда шесть длинных плетённых из кожаных полос кнутов и, разложив на ложе для ослепления, стал придирчиво разглядывать, словно не зная какой выбрать.

Управление с кнутом требовало сноровки и силы. После двадцати ударов палач обычно менял размокающий от крови бич и брал время на отдых. Выстроившись по росту, писцы растерянно глядели на Бальтазара, ошеломлённые стремительным развитием событий. Один из младших иерархов подойдя к Алоизу, долговязому светло рыжему молодому мужчине, первому из ряда спросил: – Раскаиваешься ли ты всем сердцем в том, что сделал?

– Раскаиваюсь и желаю искупить этот грех, но молитвой и трудом, а не истязаниями. Ибо не кат я и не воин, а переписчик текстов и меч мой стилос, а щит – страницы кодекса.

– У тебя будет для этого время. Но прежде чем обретёшь прощение Непорочной-Девы, должен доказать людям, глядящим на тебя искренность своего раскаянья. Ты жалеешь Бальтазара, только не жалости достоин он, а лишь искупления своих грехов, которое должно прийти к нему через боль и страдания. Но раз зерно истины скрыто от тебя, можешь стать рядом с ним, подставив спину под плеть. Так что выбираешь ты, кнут или спину?

– Кнут, – чуть слышно ответил Алоиз, не глядя на привязанного к столбу бывшего Экзарха, связанные руки которого были подняты над головой. И добавил громче, под требовательным взглядом клирика: – Пусть будет кнут.

Взяв деревянную рукоять в руку, он, размахнувшись, хлестнул Бальтазара по спине. Удар вышел настолько слабым, что на теле старика осталась лишь розовая полоса. Второй удар был не намного сильнее, толпа протестующе загудела, и клирик выхватил бич из руки писца:

– Вижу, до тебя не доходит тяжесть совершённого проступка. Мастер Говардс, покажите нам, как должно исполнять приговор.

Сидевший у колеса своей повозки палач, до этого запивавший элем кусок солонины тут же бросив трапезу, поднялся на ноги, а стражники, схватив бедолагу, потащили ко второму столбу, под испуганными взглядами притихших писцов. Долговязый Алоиз протестующе закричал, но солдаты не обращая внимания, привязывали его рядом с Бальтазаром. Вытерев руки об засаленный, грязный от засохшей крови плащ, Якоб поднял с земли кнут, и вроде бы совсем несильно хлестнул по спине несчастного. От пронзительной боли спина его выгнулась дугой, казалось, он потерял сознание, и на глазах зрителей кожа разошлась на месте удара, обнажая мышцы, а кровь хлынула ручьём. Толпа одобрительно загудела, отдавая дань мастерству палача. Второй удар, что лёг в нескольких дюймах от первого, привёл беднягу в чувства. Он завопил, оглашая безумным рёвом округу и голуби, сидящие на крыше Храма, испуганно взлетели, паря в высоте.

– Достаточно! – крикнул клирик, боясь, что третий удар прикончит парня. Якоб опустил руку, затем внимательно осмотрел кнут и, оставшись доволен его состоянием, положил на приспособленное под плаху толстое полено.

Стражники отвязали Элоиза, оттащив в сторону; младшие клирики и видимо кто-то из родни склонились над ним, накинув на спину шкуру только что освежёванной овцы, считавшуюся единственным средством при лечении таких ран.

– Что ты выбираешь? – спросил клирик Гаспара, стоявшего следующим писца, мужчину уже средних лет и тот ответил без колебаний: – Кнут.

– Извини, Бальтазар, – прошептал он, берясь за рукоять. Просвистев, кожаная плеть врезался в тело бывшего Экзарха, и тот застонал от удара, до крови содравшего кожу. Размахиваясь, переписчик, раз за разом хлестал старика, и когда закончил, окровавленная спина вздулась буграми рубцов. Делая пять ударов, писцы менялись, больше не стараясь облегчить мучения старца, а тело превратилось в одну сплошную рану. Теперь почти после каждого удара он терял сознание, но клирики всякий раз приводили его в чувство, не давая пребывать в беспамятстве. Наконец пришла очередь Бальтера. Отвечавший за истязание Иерарх привычно спросил его: – Кнут или спина? – собираясь ответить спина, тот вдруг промямлил чужим голосом: – Кнут, – и устыдившись, потупил взор.

Мальчишка приблизился к Бальтазару, заставив себя взглянуть на кровавое месиво. От ужасного вида и от пряного близкого запаха крови голова вдруг пошла кругом, и не удержав тошноты, подступавшей внезапно к горлу, он выблевал съеденный завтрак себе под ноги, едва не обрызгав клирика, брезгливо отпрянувшего от него. Сложившись напополам, Бальтер содрогался в конвульсиях, даже когда желудок оказался пуст, и толпа презрительно свистела, потешаясь над его немощью.

Смотревшие со стены Иерархи подали знак распорядителю, и тот приказал стражникам освободить Бальтазара. Истязание на этом закончилось. Мастер Говардс собрав кнуты, и остальные принадлежности страшного ремесла стал грузить их в фургон, а родня опального жреца, положив его накрытого овечьей шкурой на носилки, велела слугам нести домой.

Не теряя времени, клирики подожгли дрова под помостом с запретными кодексами, и пламя, разгораясь, принялось облизывать лежащие на досках рукописи. Бумага вспыхивала, толстые фолианты горели неохотно, но постепенно пламя добиралось и до них. Фейга не отрывая глаз, смотрела, как исчезает в огне дело её жизни, ради которого примирилась с Бальтазаром, как пламя уничтожает память о Валааме, который пожертвовал собой ради обошедшихся с ним так жестоко людей. Ослеплённых злобой к тому, чего просто не могли понять.

Вырвавшись из рук отца, девочка с криком бросилась к возвышавшемуся на несколько футов от земли помосту. Кто-то пытался её схватить, решив, что она задумала сжечь себя заживо. Увернувшись от преградившего путь стражника, Фейга проскользнула мимо него, оказавшись у пылающего помоста и не думая, что делает, метнулась в самую гущу горящих кодексов, раскидывая и выхватывая из пламени страницы своей книги.

Клирики не пожалели дров, даже на расстоянии в несколько ярдов от помоста стоять было невозможно, гнавшиеся за ней люди остановились, не в силах терпеть жар, Фейга же не замечая бушующего пламени, которое словно избегало её быстро собирала рисунки и тексты, хватая первые попавшиеся. Толпа потрясённо смотрела на стоящую в пламени девочку, безмолвно расступившись, когда та вышла невредимой из ада огня, сжимая в руках спасённые манускрипты. Одежда её обгорела, как и волосы, но и только.

– Схватить колдунью! – страшно закричал со стены один из пришедших в себя Иерархов, стражники неохотно отправились исполнять приказ, хотя и не подчинялись клирикам Храма, но толпа преградила им путь, а девчонка исчезла в её многотысячном чреве.

***

Просидев до темноты в чьём-то хлеву, Фейга вышла на улицу, и воровато оглядываясь по сторонам, пошла к дому Бальтазара. Разглядывая в сумрачном свете сарая свои рисунки, она вспоминала Валаама любившего её, как любит отец дочь. Вряд ли он думал, что судьба Рыбацкой слободки будет так трагична, а его последователей станут травить, словно диких зверей. События минувших дней вновь проходили мимо неё, и она, перекладывая страницы рукописи, погружалась в уходящие всё дальше от сегодняшнего дня события.

Дверь долго не открывали, наконец, послышались шаги нескольких человек и незнакомый мужской голос настороженно спросил: – Кто там?

– Я прислуживала раньше Бальтазару, а за это он учил меня письму, – ответила девочка, и Бальтер узнав её голос, радостно произнёс заговорщицким шёпотом: – Это Фейга. Она спаслась.

Дверь приоткрылась на фут, и незнакомый сурового вида бородатый мужчина в тёмном плаще, преградив ей путь сказал:

– Тебе больше нет места в этом доме, девочка. У старика и так полно проблем, не нужно что бы его обвинили в связях с колдуньей.

– Но я не колдунья, я такая же, как и все, – воскликнула Фейга, от неожиданности едва не потеряв дар речи. Этот жестокий мир ополчился против неё, и даже Бальтазар больше не желал ей помогать.

– Я могу поговорить с ним?

– Его напоили снотворным отваром, и он уснул. Теперь мы – его семья – заботимся о нём, и я не хочу, чтобы ты больше сюда приходила. Так будет лучше для всех. Большого труда нам стоило вывести тебя из-под удара. Всё что от тебя требовалось, это просто набраться терпения, но ты обрекла себя на погибель, и теперь угроза исходит для всех, кто связан с тобой.

– Бальтазар никогда не сказал бы такого и не бросил попавшего в беду, – запальчиво произнёс юноша, но Фейга ответила, совсем не представляя, что будет делать дальше:

– Он прав. Так будет лучше. – Боясь, что сейчас расплачется, она развернулась и быстро пошла прочь, а Бальтер крикнул ей вдогонку, несмотря на предостерегающий взгляд мужчины: – Куда же ты пойдёшь?

– Обо мне есть, кому позаботиться.

– Подожди, я отправлюсь с тобой, только соберу наши вещи, – девочка остановилась, украдкой стирая предательскую слезу и ответила, разворачиваясь: – Если хочешь помочь, спрячь мои рисунки, может я ещё смогу доделать свою работу.

– Это невозможно, – возразил мужчина, похоже, один из важных родственников Бальтазара. – Твоя мазня сейчас также опасна как чумная болезнь. Если их найдут, старика уже ничего не спасёт. Мы не можем рисковать.

– Милорд, я спрячу их так, что ник-то не найдёт, – взмолился юноша и тот неохотно согласился. Обрадованно схватив страницы будущего Кодекса, Бальтер помчался собирать нехитрые пожитки. Девочка ему нравилась и, не желая мириться с несправедливостью, он решил уйти с ней, разделив уготованные судьбой тягости, но когда вернулся, за воротами уже никого не было.

Фейга пошла вниз по переулку, пройдя мимо скрытой ночным мраком Касагранды и пленённого великана, дружбу с которым неожиданно завёл Мастер Беггинс. Неторопливым шагом вышла к рынку и направилась к выходу из города. Старые ворота на ночь закрывали, да и её бы непременно схватили стражники, а потому она воспользовалась узким лазом под стеной, оставшегося от древнего водопровода о котором знали многие, но пролезть сквозь него мог только ребёнок. Оказавшись в новом Добробране, девочка вздохнула свободнее, ведь ищейки Первосвященника теперь шли по её следу.

Огромную площадь низины вдоль течения реки занимали трущобы бедняков, пришлых людей, иноверцев и просто неблагонадёжных. По этому пути она шла недавно со старухой и теперь ноги сами привели её к возвышавшемуся над лачугами мрачному каменному дому, в котором не по своей воле провела четыре дня. Найдя оставленный под камнем, ключ девочка какое-то время стояла снаружи, не решаясь войти, слишком жуткими были воспоминания об этом месте. Но идти ей было некуда и Фейга, наконец, решилась, осторожно войдя внутрь.

В доме было пусто, как в огромном склепе, из щелей тянуло могильным холодом и запахом гнили – было заметно, что помещение давно не проветривали и не топили камин. Нашарив на полке у входа кремень и огниво, она, нащупала там же сальную лампадку. Поставив горящий светильник на пол, развела огонь в камине и долго сидела возле него, согреваясь.

Ей показалось, что в доме никого не было за это время, но, похоже, она ошиблась. На столе стоял горшок с отварными бобами и мясом птицы, мешочек сухарей и кувшин воды, под который была воткнута еловая ветка. Вероятно, ведьма приготовила это всё для себя, но по какой-то причине сюда не вернулась.

Фейга вначале просто сидела у камина, поглядывая на стоящий казанок, наслаждаясь теплом и безопасностью, ведь об этом месте не знал ник-то. Голод давал о себе знать, в последний раз она лишь слегка перекусила утром – в ожидании уготованной им участи аппетит пропал, зато теперь в животе её жалобно урчало. Она старалась не думать о лежащей в котелке пище, но натыкаясь на него взглядом ощущала, как рот наполняется слюной. Наконец не выдержав, Фейга поставила казанок на почерневшую от копоти решётку в камине, но не в силах ждать вытащила его оттуда, и с наслаждением принялась за лишь чуть тёплые бобы.

Нервотрёпка последних дней и неопределённость будущего выбили её из колеи, мысли об этом не давали уснуть, а ещё о том, что всё-таки произошло, в тот злополучный момент, когда она безрассудно бросилась спасать свитки. Почему она не сгорела в бушующем пламени? Возможно, ветер отогнал от неё огонь, и Фейга хватала рукописи слишком быстро, а со стороны казалось, будто она провела там вечность. Одежда её обгорела и, хотя в целом она не пострадала, на руках кожа покрылась волдырями.

Достав из кармана туники пузырёк с эликсиром, который всё это время носила с собой, девочка смазала ожоги и боль, беспокоившая её весь вечер, утихла, хотя и не пропала совсем, а волдыри исчезли. После этого, Фейга обследовала дом. Вместительный шкаф оказался пуст, но в чулане на крючке висели добротная шерстяная туника и два плотных дорожных плаща старухи, подошедшие ей по размеру. После трапезы её клонило ко сну и, хотя кровати в доме не оказалось, девочка устроилась на стоящих возле стола лавках, подтащив их к камину.

Она проснулась от холода. Огонь давно погас и яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, говорили о том, что утро на исходе. Беглянка проспала бог знает сколько, но почему-то не чувствовала себя отдохнувшей. Тело болезненно ныло, а в затылке поселилась пульсирующая боль. Казалось, ужасный дом высасывает из неё силы, а возможно, она подхватила простудную хворь, вот только лечить её было нечем.

Отсюда нужно было уходить. Дрова почти закончились, как и еда. Доев остатки холодных бобов, Фейга одела тунику и плащ старухи, заверив себя, что вернёт, как только сможет, и честно говоря, не представляя, куда пойдёт, открыла дверь. Солнце ослепило глаза, зажмурившись, девчонка стояла какое-то время, привыкая к свету после сумерек дома. Ничего подозрительного она не заметила. На бревне у дороги, ярдах в двадцати от неё, сидел мужичок в коричневом шерстяном кафтане и фетровой островерхой шапке, даже не взглянувший в её сторону. Поза его казалась какой-то неестественной, как и сам вид.

– Вам плохо, Мастер? – спросила Фейга, остановившись возле вжавшегося грудью в колени человека. Тот не ответил, отворачивая голову, когда девочка пыталась взглянуть на его лицо и, вдруг быстро достав сигнальный рог, который прятал под одеждой, протрубил в него, а потом, вскочив, быстро пошёл прочь. Сбитая я столку Фейга, удивлённо смотрела ему в след, и в этот момент из-за поворота показались два всадника. Они скакали рядом друг с другом, но приблизившись, разошлись в сторону, и девочка с ужасом увидела натянутую между ними сеть.

Развернувшись, она бросилась к жилищу колдуньи. Расстояние стремительно сокращалось, вот всадники настигли её, и беглянка, словно пойманная дичь забилась в прочной сети. Развернувшись у самой двери, охотники за головами поскакали обратно, волоча за собой свою пленницу.

***

Семь томительных дней Фейга провела в подземелье Драконьего Когтя. В начале её бросили в большую клетку с полусотней заточённых в ней узников, которые ничего не слышали о происходящих в городе событиях. Кроме неё тут было ещё полтора десятка женщин разного возраста, в основном за мелкие преступления и здесь сложилась определённая властная иерархия. Всем заправлял невысокий, но крепкий разбойник из бывших солдат, намекавший на своё аристократическое происхождение, спасшее его от виселицы, и другие называли его, сир Камден.

Его держали в тюремном замке уже несколько лет, он первым получал пищу, выбирал себе что получше, и отдавал остальным. Нужду справляли в кожаные вёдра, которые по утрам выносил приходящий немой слуга. Он же привозил на день бочку с водой, свободный доступ к которой имел только Камден со своим приближённым, косоглазым здоровяком Готвардом. Кто-то из близких заботился о Камдене. Раз в неделю слуга забирал его грязную одежду на починку и стирку, передавая чистую, и внешне бывший разбойник выглядел лучше остальных.

– Посмотрите, какая малютка. Интересно, что ты такого натворила, раз тебя бросили к отпетым негодяям? Свернула курице голову, воруя яйца? – спросил он с усмешкой, облокачиваясь на прут решётки. Его лицо с тонкими чертами можно было бы назвать красивым, если б не слишком узкие губы да холодные серые глаза, с затаившимися в глубине искрами безумия. Безусловно, человек этот был крайне опасен и очень жесток. Фейга испуганно смотрела на него, оробев от мрачной атмосферы этого места, и не могла сказать ни слова, словно язык её прилип к нёбу.

– Посмотрим, что ты нам принесла. – Власть королевы осталась там, в свободном Добробране, в подземелье Драконьего Когтя было так, как желал, сир Камден. Похлопав по бокам плаща, он нащупал стеклянный пузырёк и мешочек с сухарями. Бросив сухари приятелю, грабившего у таверны подвыпивших гуляк, он открыл крышку принюхиваясь к запаху. Просунув в горлышко тонкий мизинец, Камден разглядывал в призрачном свете чадящего факела розовую субстанцию и, не зная, что с ней делать, мазнул лоб здоровяка. Тот лишь заискивающе взглянул на него с глупойулыбкой на грубо скроенном лице, и так стоял с текущей по его лбу каплей, не решаясь вытереть ничем не пахнущую субстанцию. Спрятав пузырёк в карман плаща, он изрёк: – Не знаю, что ты натворила и сколько здесь пробудешь, но если хочешь чтобы тебя оставили в покое, будешь прислуживать мне. А перед сном петь песни, если только ты не немая.

– Я не немая, Мастер, но лучше бы вам держаться от меня подальше.

– Ты что чумная? – тревожно спросил косоглазый, украдкой стерев пятно со лба.

– Нет, я могущественная колдунья и скоро меня сожгут на костре, но перед смертью я прокляну каждого, кто причинит мне вред! – выкрикнула девочка, но слова её не произвели впечатления на узников клетки и они лишь рассмеялись в ответ.

– Если ты колдунья, тогда я – королевский брадобрей, – с усмешкой ответил на это кто-то из смотревших на неё людей, а пожилая женщина с жутким бельмом на глазу проворчала: – Чем грозить нам, лучше заколдуй стражу или разрушь замок.

– Можешь считать себя кем угодно, но без моей помощи здесь тебе не выжить. И если будешь ко мне обращаться, называй меня, сир.

– В Добробране я заботилась о себе сама…

– Так, то в Добробране, – вглядываясь в её лицо, перебил худощавый не старый мужчина среднего роста, в сером добротном кафтане выходя из небольшой группы что-то нашёптывавших ему людей. Его звали Арнор и был он базарным вором, пойманным с поличным. На лидерство он не претендовал, уступив его Камдену и жил обособленно от других пользуясь определённым иммунитетом. Во всяком случае, местный главарь не трогал его. – Лицо твоё мне знакомо. Ты похожа на девочку, что ходила следом за появившимся в прошлом году Целителем. Но у той был шрам от ожога на половину лица.

– Все целители проходимцы, – заметил на это косоглазый, а девочка, вспылив гневно воскликнула: – Не смей говорить о том чего не смыслишь, или…или… не доживёшь до утра.

– Здесь я решаю, кому, когда умирать, – тут же грозно одёрнул Камден, подходя к ней и люди в клетке испуганно смолкли. – Запомни милая, в этой зловонной дыре ничего не происходит без моего согласия. Я здесь судья и исполнитель приговора. Ты точно видел её раньше?

– Она похоже на ту девчонку. Вот только как быть со шрамом? У тебя случайно нет сестры? – спросил её базарный вор. Фейга отрицательно покачала головой, снова став объектом общего внимания и тогда он, защёлкав мочками пальцев, заговорил, мучительно пытаясь вспомнить её имя:

– Тебя зовут… Тебя зовут…

– Меня зовут Фейга из Рыбацкой слободки.

– Точно! – воскликнул Арнор, обрадованный тем, что память не подводит его.

Факел, догорев, потух, рассыпавшись брызгами искр, и клетка погрузилась во мрак до следующего утра. Уснуть пленница не могла. Мучили голод, тяжесть несправедливого обвинения нависшего над нею смертельной угрозой и печальное осознание того, что ищейки Первосвященника выследили её, скорее всего, поджидая у дома Бальтазара.

Сказать, что света не было совсем, было неверно. У входа на ведущую вверх лестницу горел факел и, хотя его не хватало на всё подземелье, в нём были сумерки, а не кромешная тьма. Фейгу определили в женскую половину, располагавшуюся ближе к ступеням. Иногда кто-то из узников вставал по нужде, кто-то, кряхтя, крутился на старой грязной соломе не в силах уснуть, а кто-то стонал во сне, похоже таком же безрадостном, как и явь. Все они были грешниками в большей или меньшей степени, но вряд ли хоть один из них считал, что заслуживает этого чистилища.

Не в силах уснуть, открыв глаза, девочка смотрела в потолок, отстранённо слыша тихий шорох поблизости и вдруг чьи-то пахнущие дерьмом руки зажали ей рот и на удивление плотный на этом голодном пайке мужчина навалился на неё, шаря второй рукой по телу. Придушенно засипев, Фейга старалась столкнуть его с себя, а когда не получилось, попыталась выцарапать глаза. Он был не один, и невидимый сообщник схватил её руки, пока толстяк задирал к груди подол туники и плаща. Девчонка отчаянно сопротивлялась, и шум возни был отчётливо слышан, но ник-то из товарок по несчастью не пришёл ей на помощь. Каждый здесь был сам за себя. Вдруг насильник, обмякнув, безвольно упал, и она увидела Камдена, вытиравшего кровь с кинжала, который каким-то чудом прятал за голенищем сапога.

– Сир, мы так поняли, девчонка сама по себе. Её всё равно казнят и мы лишь хотели воспользоваться случаем, не пропадать же добру, да поднять немного золотишка, при случае, – испуганно глядя на нож быстро заговорил совсем молодой ещё мужчина, высокий и тонкий, обвинённый в конокрадстве.

– С чего ты взял, Сайхель, что у неё есть золото? При ней были лишь сухари да склянка с мазью.

– Мы искали, не что лежит в карманах, а то, что спрятано в ней, внутри неё. Её приятель, Валаам, был важным человеком, за которым ходили толпы народу, но не купался в роскоши.

– И это значит?

– Это значит что сокровища, которыми одаривали его люди за возвращение к жизни, пройдоха спрятал и теперь богатства перешли к ней. Мы лишь хотели, чтобы она поделилась с нами, вот и всё. Ведь жить ей осталось недолго.

– Но где же девчонка прячет золото, если оно есть? – сурово глядя на него спросил Камден раздосадованный произошедшим.

– Оно есть сир, – стараясь не смотреть на покойника, ответил Сайхель, подобострастно глядя на него. – Иво раньше был воином где-то за Азгором и видел не раз как бежавшие из осаждённого города люди, уносили драгоценности в своих животах, проглатывая перед бегством.

– Чем же вы собирались распороть брюхо девчонки? Ведь у вас нет ножа.

– Он есть у Вас, сир, и мы можем закончить дело. Если Вы конечно не решили сами распотрошить маленькую чертовку. – Косоглазый здоровяк, возвышаясь над Камденом, стоял за его спиною, Арнор, водивший дружбу с Иво и крутившимся рядом с ним Сайхелем лежал на своём месте, настороженно следя за происходящим.

– Ну что же, пусть будет по-твоему. Я дам тебе нож, – ответил к ужасу Фейги Камден, вдруг швырнув в юношу, и клинок вошёл по рукоять в грудь. Сайхель какое-то время удивлённо разглядывал расплывающееся кровавое пятно, а потом рухнул на солому.

– Ты только что нарушил правила, которые сам же установил. Больше здесь нет никаких правил, – переворачиваясь на другой бок, проворчал Арнор. Мрачно взглянув на него, Камден ничего не ответил и пошёл на своё место в углу.

Он лёг на солому, закрыв глаза, но сон не шёл и опальный рыцарь просто лежал, ощущая, как часто бьётся его сердце. Потрясённая пожалуй больше других произошедшим Фейга села рядом и робко спросила, глядя в суровое лицо воина: – Ты не прогонишь меня?

– Нет, похоже, здесь для тебя будет безопасно. Я предупреждал, что без моей помощи тебе не выжить.

– Но я могу за себя постоять, – возразила девчонка, но поняв его правоту осеклась. Косоглазый гигант лёг рядом, провалившись в сон, и Фейга позавидовала его самообладанию.

– Ты знаешь какие-то песни?

– Только те, что пели пьяные солдаты у таверны, – ответила девочка.

– Тогда расскажи, что происходит сейчас в Добробране. Мне кажется, я здесь уже целую вечность.

Фейга задумалась, а потом сбивчиво начала говорить о прошедших за год событиях. Всё больше вдохновляясь, она шёпотом рассказывала о Валааме, о том, как он целил людей, как был брошен в подвал Храма и бежал из башни Драконьего Когтя. О пойманном великане, о Мастере Беггинсе и нападении клириков на дом Бальтазара по доносу новой служанки.

Положив голову ей на колени, разбойник слушал, не перебивая, лишь иногда удивлённо качал головой и наконец, уснул. Девочка ещё какое-то время сидела, глядя как дважды за ночь менялась стража, зажигавшая новый факел, но наконец, сон сморил её, глаза закрылись, и Фейга облокотившись на стену заснула.

– Просыпайтесь, вонючие крысы. Пора жрать, ваши помои, – разбудил её грубый окрик стражника, следившего за раздачей пищи из исходящей паром бадью с луковым супом. Каждое утро он произносил эту фразу и узники, слыша её, спешили, отталкивая друг друга к решётке.

Огромную кастрюлю занесли внутрь, но завтрак народ не разбирал по своим мискам, ожидая Камдена, тот же по-прежнему лежал, рядом с косоглазым, чего прежде за ними не наблюдалось. Стража пошла дальше вдоль клеток, а прислуживавшая разбойнику женщина, обвинённая в краже муки у соседа, и теперь ожидавшая наказания приблизилась к нему:

– Вставайте, сир, – женщина дотронулась до его плеча и вдруг отпрянула, испуганно вскрикнув. Косоглазый Готвард тоже был мёртв, но от дефекта не осталось следа и его блеклые ничего не выражающие пустые, но абсолютно нормальные глаза пялились в потолок. Забыв о еде, узники стояли полукругом, молча глядя на бездыханные тела. Склонившись над бывшим заводилой, Фейга закрыла ему веки и, пошарив по карманам забрала пузырёк с эликсиром и остатки сухарей. Развязав мешочек, она положила половинки разломанного сухаря на каждый глаз Камдена и избавившегося после смерти от косоглазия здоровяка, готовя их к пути на ту сторону неба. Лицо разбойника изменилось; исчезла жестокость черт, стало оно торжественно и печально, морщины разгладились, а волосы избавились от седины. Казалось, он вовсе не умер, а просто спит.

Арнор сняв яловые сапоги покойника, одел их на себя. Он какое-то время разглядывал нож, вероятно не зная, что с ним делать, а потом положил на грудь Камдена. Четыре трупа вытащили в коридор и Мастер Эндрю, командир городской стражи недовольно спросил базарного вора, занявшего теперь место мёртвого разбойника во главе этого сброда:

– Что здесь случилось, дьявол вас побери! – нередко кто-нибудь да умирал от болезней и истощения, или вцеплялся другому в горло за лучший кусок, но чтобы сразу четверо крепких мужчин отдали за ночь Богу душу, такого он не припомнил и Арнор ответил, указывая на Иво с Сайхелем:

– Этих двоих зарезал Камден, когда они хотели поживиться девчонкой, а этих двоих убила она. – Мастер Брандт тоже был здесь, не прикасаясь к покойникам, словно это могло быть опасно, он сидел на корточках, разглядывая лица разбойников, что говорило об исключительной важности произошедшего.

– Это неправда! – взвизгнула Фейга. – Милорд был добр ко мне!

– Ты угрожала смертью косоглазому, и была последней кто видел Камдена живым, – отрезал Арнор; ища поддержки, девочка взглянула на остальных, но ответом ей был холодный полный вражды взгляд. Эти люди её боялись и ненавидели.

– Я могу оживить его! Я видела, как Валаам делал это, возможно их ещё можно спасти, – Арнор тревожно взглянув на начальника стражи, многозначительно переглянувшегося с Командором Тайного Ордена, воскликнул: – Милорд, ведьма всех нас сведёт в могилу. Да, мы не ангелы и нарушили закон, но. Пусть нас и судит закон, а не уничтожает колдунья.

– Я не колдунья! – в отчаянии выкрикнула девочка. Командор увидев всё что хотел, пошёл к выходу, Мастер Эндрю последовал за ним, у ступеней он что-то сказал начальнику стражи и, не оглядываясь вышел.

***

Хотя в соседних каменных клетках, не таких больших, как та, куда бросили её в начале, были узники, Фейгу держали теперь в одиночестве. Девочку почти не кормили, давая последней пищу оставшуюся после всех и голод, вначале жестоко терзавший её, притупился к третьему дню, но мысли об уготованной участи и о том, что вообще происходит вокруг неё мучали пленницу сильнее, чем недоедание.

Собратья по несчастью, в основном беглые крестьяне, базарные воры и конокрады после четырёх смертей избегали, её, отвечая молчанием на попытки заговорить. Лишь полоумная старуха через стену, с седыми растрёпанными волосами время от времени истошно вопила, повторяя раз за разом: – Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Наверху кипела жизнь огромного города, Боги вращали солнечное колесо, дававшее всему живому жизненный свет днём и отдых ночью, а здесь не происходило ровным счётом ничего. Люди могли находиться в подземелье тюремного замка годами, но Фейга почему-то была уверенна, что с ней так долго тянуть не будут, ведь пребывание в Драконьем Когте означало, что судить её будет Королевский совет. Её не обыскивали, но всё что у неё было это пузырёк с эликсиром с прилипшей к нему еловой веточкой, да пустой мешочек из под сухарей. Клетки шли длинной линией с одной стороны подземелья, и девочка не видела остальных, лишь слышала вопли старухи. Иногда кого-то уводила безмолвная стража, а кого-то бросала сюда, лишь Фейга по-прежнему оставалась в одиночестве в самой последней маленькой и низкой клетке, вероятно предназначенной для сторожевых псов. Единственного, кого она видела за эти дни, был кормивший её немой слуга, оставшийся прислуживать в подземелье, когда палач отрезал ему язык.

Родственники Бальтазара предпочли не вмешиваться, по крайней мере, ей так казалось, а сам он, вероятно, было ещё плох, ведь за всё это время, ник-то не вспомнил о ней. О том день сейчас или ночь судили по крикам петухов будивших округу, да по раздаче пищи, что выдавали дважды за сутки. Наконец утром седьмого дня пребывания в тюремном замке за девочкой пришли клирики Храма, в сопровождении городской стражи, напялив на неё поверх плаща длинный белый балахон приговорённого к смерти, а на голову холстинный мешок с прорезями для глаз.

Молча клирики переодели её, и повели за собой. Узники, прильнув к решёткам, глядели на идущую мимо них девочку, грязной руганью провожая её в последний путь. Ник-то не поддержал её и не выказал сочувствия, она ощущала себя абсолютно одинокой даже среди изгоев, когда же проходила мимо клетки безумной старухи, та вдруг безудержно захохотала зловещим смехом, а потом закричала, тыча в неё костлявым грязным пальцем: – Смерть! Смерть! Смерть!

Силы вдруг покинули девочку. От отчётливого осознания, что это конец и сейчас её казнят у всех на виду ноги стали ватными. Она пыталась упираться, и стражники волокли Фейгу по ступеням. В подземельях не было окон, а единственный свет исходил от факелов, что приносили с собой тюремщики, и теперь оказавшись на залитой солнцем площади, девочка от боли зажмурила глаза, на миг, лишившись способности видеть.

Когда зрение вернулось, она с ужасом увидела что главная площадь, забита толпами людей, пришедших поглазеть на её казнь. От Драконьего Когтя, стоявшего на крутом берегу Леи и возвышавшегося над городом было совсем недалеко до Касагранды. Стражники повели её по выложенной брусчаткой улице, одев кандалы, которые обессиленная узница едва тащила за собой. Тюремщики подгоняли пленницу тупыми концами копий, но это мало помогало и тогда её просто поволокли за цепь.

Дикарь, возвышаясь над собравшейся толпой, как и все сейчас, смотрел на неё, и во взгляде его не было вражды или неприязни, как не было и сочувствия. Мастера Беггинса видно не было, но Фейга надеялась, что щенок в порядке. Почти в центре площади возвели помост со стоящим посредине столбом, к которому клирики, сняв цепи, привязали пленницу. Под помостом лежали сухие дрова и мелкие щепки, достаточно было искры, чтобы пламя занялось. Девочка отстранённо смотрела на людей и помост, не в силах поверить в происходящее. Неужели всё это из-за десятка выхваченных из пламени рисунков?

По требованию Первосвященника её осудили на смерть и пусть рядовые клирики стояли рядом, следя за исполнением приговора никого из Патриархов видно не было. Как впрочем, и самой королевы или её приближённых. Но Добробране не каждый день сжигали колдуний и тысячи горожан пришли посмотреть на жестокую расправу, не особо вникая в суть обвинений.

Глашатай в малиновом берете с пером и синем кафтане, вышел вперёд и стоя спиной к девочке, развернув свиток, стал зачитывать вынесенный приговор:

– Суд в лице городского судьи лорда Вагнера и семи господ-заседателей рассмотрел по существу дело чёрной ведьмы, известной как Фейга из Рыбацкой слободы. И хотя вина её не подлежит сомнению, вдовствующая королева-мать, в честь недавнего дня Аркарана и младости лет её, даёт названной девице шанс если и не жить среди нас, то упокоиться на нашем кладбище. По совокупности грехов, таких как колдовство, направленная на искажении веры в Непорочную Деву ересь, несоблюдение законов с дальнейшим подстрекательством к этому и убийствах она приговаривается к испытанию огнём. Если пламя костра, не причинит ей вреда, доказанная колдунья будет подвергнута четвертованию. Все части греховного тела зароют в тайных местах, проткнув осиновыми кольями, дабы не было искушения воскресить колдунью. В случае же если она сгорит, грехи её будут прощены, а тело предадут земле согласно нашим обычаям.

Приговор был жесток; то, что судья считал высшей милостью, в любом случае гарантировало девочке смерть. Крик отчаяния и ужаса готов был сорваться с её губ, но потрясение приговором оказалось так велико, что Фейга молчала, расширенными от ужаса глазами глядя сквозь толпу.

Она надеялась, её обяжут к выплате серебром, бросят в подземелье или отхлещут плетьми – но то, что уготовила ей Элисандра, было несопоставимо по тяжести с совершёнными проступками. Всё, в чём её обвиняли, было ложью, но это, похоже, никого не волновало. Она застыла, потеряв способность мыслить, и даже казалось дышать. Не издав ни стона, ни пролив слезинки; жизнь, словно уже покинула её, оставив лишь пустую оболочку.

– Моя дочь не ведьма! – Услышала Фейга, словно откуда-то из далека долетевший до неё голос. – Да она дружила с бродячим проповедником и даже рисовала его, но она не колдунья. Она лишь маленькая девочка, попавшая под влияние покойного лорд Вальсамона, а потом Бальтазара, нашего бывшего Экзарха…

– Если честно мне всё равно, – тихо ответил глашатай, сворачивая свиток, когда Равен, приблизился к нему, с трудом пройдя сквозь кольцо оцепления, а наблюдавший за казнью старший из клириков подхватил:

– Все знают, что лицо твоей дочери было обезображено ожогом во время пожара, однако кожа её чиста. Пламя бушевало вовсю, но это не помешало ей войти в самую середину и выйти оттуда невредимой. Как такое возможно без колдовства?

– Покойный милорд убирал ожоги и шрамы на моих глазах, а с книжками. Возможно, там было не слишком и жарко.

– Это мы сейчас узнаем – огонь рассудит нас, – смиренно произнёс жрец, добавив назидательным тоном. – Может ты, и прав касательно еретика, вот только он давно мёртв, либо прячется, где-то имея порочную связь с твоей дочерью. В любом случае это ни как не изменит её судьбу, разве что он сейчас выйдет и поменяется с ней местами.

Когда все формальности были соблюдены, городской палач Мастер Говардс выбил искру на просмоленный факел и когда тот загорелся, неторопливо пошёл к столбу, размеренно и звонко ступая деревянными подошвами по камню площади. Казалось, люди перестали дышать, боясь пропустить подробности жуткого зрелища. Он приближался всё ближе, ткань маски скрывала лицо, но глаза его были полны решимости исполнить приговор и толпа смолкла, сделалось так тихо как бывает лишь в момент небывалого напряжения. И в этой гробовой тишине вдруг стал отчётливо слышен шорох крыльев огромной летучей мыши. Якоб, остановившись на половине пути, задрав голову и прикрыв ладонью глаза, смотрел вверх, и взоры толпы устремились в небо, где над забитой до отказа людьми площадью парило покрытое чешуёй огромное крылатое существо.

– Дракон! – удивлённо воскликнул кто-то, прежде чем обмочиться от страха и слово это заплясало над площадью, повторяемое тысячью уст. Забыв, про палача и девчонку люди смотрели на парящее над ними чудовище, что словно разглядывало их. И вдруг из пасти вырвалось белое облако. Приближаясь к земле, оно темнело, превратившись в огненный вал, что сметал со своего пути всё живое. С истошными воплями толпа бросилась прочь, давя друг друга. Палач зазевался, его сшиб людской поток, а прикованный к колоне дикарь пытался выхватить из под ног бегущих Мистера Беггинса.

После первой лавины огня чудовище взмыло в небо и, сделав круг, над Старым Местом стало снижаться. Дракон летел над самой землёй, почти касаясь шпилей Касагранды брюхом тёмно серого цвета, позволявшего ему сливаться с тучами. Огромная клыкастая пасть раскрылась, и огненная лавина окатила площадь вновь, добивая то, что ещё уцелело. Дикарь, раскидывая вопящих спешащих укрыться в Доме Собраний людей, наконец-то схватил испуганно визжавшего щенка, и в этот момент пламя накрыло его. Шкуры на нём вспыхнули, цепь накалилась, добавляя страданий, и объятый пламенем гигант заревел, перекрикивая вой толпы, закрывая собой щенка. Ревя от боли, он рванулся с чудовищной силой, и раскалённая цепь не выдержала – одно из звеньев у самой лодыжки разжалось, освобождая его. Великан сделал несколько шагов и рухнул на заваленную трупами, ранеными и умирающими людьми землю.

Дракон давно улетел, но напуганные обыватели боялись покинуть свои убежища, прося защиты у Неба, поминая Непорочную-Деву, Ария с Триоланом и всех известных им Богов; некому было тушить бушующий пожар и помогать раненым – страх перед огнедышащим монстром был сильнее боязни потерять имущество или сострадания. Столб над помостом пылал, но девочки уже не было там. Бальтер, избежав смерти, спрятавшись за перевёрнутой телегой, принявшей на себя пламя, в общей суматохе бросился к Фейге, успев разрезать путы раньше, чем бревно, вспыхнуло объятое огнём.

Впавшая в прострацию девочка не вполне воспринимала происходящее, и юноша, взвалив её на плечо, побрёл прочь от объятой хаосом смерти площади. Кто-то толкнул его, спасаясь, и они упали, но падение привело Фейгу в чувство. Когда юноша хотел вновь взвалить её на себя, с трудом поднимаясь среди бегущих в разные стороны, обезумивших от ужаса людей, она ответила: – Не нужно.

– Нельзя оставаться здесь, тут опасно, – увещевал Бальтер глядя на застывшую посреди разгромленной площади девочку, спросив с раздражением: – О чём ты думаешь. Им уже не помочь, по крайней мере, они не стали помогать тебе.

– Я думаю о том, что делать дальше, – ответила Фейга и, пользуясь тем, что до них не было дела, решительно пошла к возвышавшемуся холмом гиганту. Зажатый в оцепеневших руках Мистер Беггинс истошно визжал; девочке потребовалась помощь Бальтера что бы разжать пальцы великана. Щенок узнав, бросился к ней, радостно облизывая руки, а мальчишка тревожно спросил: – Теперь мы можем идти?

– Помоги мне, – Фейга упёрлась в тело мертвеца, пытаясь перевернуть на живот, но изрядно располневший в последнее время от непривычной пищи и сидения на цепи дикарь был слишком тяжёл для неё. Когда им это всё же удалось девочка, содрав вместе с прилипшей кожей меховую накидку, стала натирать тело великана чудом сохранившимся в этом аду магическим эликсиром.

Уцелевшие зрители несостоявшейся казни настороженно следили за ней, опасаясь подходить. Девчонка втирала приготовленную колдуньей мазь в обуглившуюся плоть, превратившуюся в сплошную рану, парившую на холодном воздухе. Наблюдавших за ней горожан становилось всё больше, и Фейга мрачно глядя на них продолжала втирать эликсир. Последняя капля вытекла из пузырька, но великан по-прежнему не подавал признаков жизни, хотя девочка мало верила в это, производя свои манипуляции больше от безысходности, чем впрямь надеясь на чудо.

Агрессивно галдящая толпа за спиной становилась всё больше. Люди, понося последними словами, винили её в произошедшем и наконец, невысокая женщина средних лет в порядком обгоревшей меховой куртке и шапке, бобровый хвост которой падал ей на спину закричала истошно, подбадривая толпу: – Это всё из-за тебя ведьма. Это ты призвала монстра, что бы он расправился с нами. Мой сын, мой бедный мальчик погиб в огне, но ты, тварь, осталась жива. Ты не сгорела, как сотни других, а значит, Дева сделала выбор, указывая нам как с тобой поступить. Теперь тебя нужно четвертовать, а в мерзкое сердце воткнуть осиновый кол!

– Смерть ведьме! – крикнул кто-то из дальних рядов и дюжины глоток подхватили этот вопль:

– Смерть! Смерть! – обозлённые, жалкие и непогрешимые в своей жажде мести люди угрожающе приближались, избрав её объектом своего мщения. Щенок испуганно жался к ногам девочки, Бальтер вжав голову в плечи, затравленно сжимал нож. Толпа становилась всё ближе, Фейга пятилась, пока не упёрлась в тело гиганта и так стояла, понимая, что в этот раз её неминуемо убьют. И вдруг гигант заворочался. Толпа отпрянула, Фейга боясь упустить момент, когда люди бросятся на неё, напряжённо следила за ними, не видя произошедшего. А оживший великан, сев на разгромленную площадь испуганно смотрел вокруг, вертя заросшей нечёсаными волосами головой.

Всю неделю дувший тёплый ветер задул с утра с севера-востока, и пожар уходил к югу и западу Добробрана, облизывая огненным языком, дерево надстроек на камне древних зданий. Уцелевшие в огненном вале горожане отправлялись спасать своё имущество, лишь немногие, в том числе и призывавшая к расправе женщина в бобровой шапке остались, следя за Фейгой. Появившиеся стражники и воины гарнизона выносили раненых, складывали в сторону мертвецов, разбирали завалы, не делая попыток схватить девчонку и вновь заковать великана. Похоже, им было сейчас не до них, а возможно, как и большинство простолюдинов, они связывали с ними появление крылатого чудища.

Ликующий щенок бросился к ожившему гиганту, облизывая палец его ноги, торчащий из дыры в грубо скроенном из меховых шкур сапоге. Щенок заливался радостным лаем, казалось, он плачет от счастья и сердце девочки ревниво сжалось.

– Нужно уходить, – повторил юноша, тревожно глядя как вываливают из Касагранды толпы переживших нападение дракона людей. Большинство расходилось, но многие оставались, присоединяясь к сторонникам женщины в бобровой шапке, и та что-то оживлённо говорила им, с ненавистью глядя на Фейгу. Взглянув на Бальтера девочка согласно кивнула, но вместо этого подошла к всё ещё сидящему на каменных плитах гиганту и, достав прилипшую к пузырьку еловую веточку спросила:

– Ты знаешь, где растёт это дерево? – вряд ли здоровяк понял её слова, но ветку взял. Какое-то время он сосредоточенно смотрел на неё, потом помахал перед носом, ловя ноздрями мясистого носа, запах и вдруг обнажив крупные желтоватые зубы в широкой улыбке, утвердительно закачал головой.

– Отведёшь меня туда? – желая знать, что она замыслила, люди придвинулись ближе, жадно ловя её слова, а гигант заводил головой из стороны в сторону, то ли не желая этого, толи, просто не понимая, что она от него хочет.

– Не забывай, это я спасла тебя. Ты обязан мне жизнью, – строго заявила девочка, указывая на себя пальцем. Встревоженный её тоном Мистер Беггинс звонко залаял и сев на землю начал с остервенением вычёсывать изводивших его блох. Великан повторил жест Фейги, потыкав себя пальцем в грудь, а потом согласно качнул головой и наконец, поднялся на ноги. Толпа любопытных бросилась прочь, видя, что цепь больше не сдерживает дикаря, но тот не глянув в их сторону, пошёл, больше не хромая за почти бежавшими впереди него Фейгой и Бальтером. Вооружившись чем смогли, преследователи бросились следом, впрочем, не делая попыток напасть.

В отличие от южных, у северных ворот мост через ров не поднимался. Сейчас они были открыты и люди свободно проходили мимо стражников, но когда те увидели направляющегося к ним великана, тут же опустили толстую кованую решётку и с обеих сторон крепостной стены стали собираться опоздавшие люди. Пожар не дошёл сюда, но жители окрестных домов на всякий случай рыли широкую полосу на пустыре, опасаясь, что ветер переменится.

Бальтер остался в собирающейся толпе, девочка же подошла к возвышающейся над воротами сторожевой башне. Она надеялась что в хаосе пожара ворота будут открыты к её приходу и она беспрепятственно покинет город, теперь же ситуация осложнялась. Ощетинившись копьями, стражники преграждали им путь, ожидая решения своего командира и тот, выйдя на опоясывающий башню балкон, мрачно разглядывал девочку, которую великан посадил на свои широкие плечи.

В этот момент, возглавляемая женщиной в меховой куртке толпа человек в пятьдесят достигла ворот, и предводительница опасливо поглядывая на великана, закричала Бертрану начальнику гарнизона башни:

– Эта девица приговорена к смерти – она не прошла испытание огнём. Она чёрная колдунья и магией вначале призвала демона, испепелившего город, а потом оживила дикаря и, освободила его.

– Кто Вы, миледи? – спросил рыцарь, просчитывая ситуацию. Часть своего отряда он недавно отправил к Касагранде в распоряжение Бургомистра, оставив полдюжины воинов. Но что значат мечи и стрелы в сравнении с магией, в которой, по словам незнакомки так искусна девчонка?

– Я – АквилИя, сестра жены Хранителя королевской печати. Мой сын погиб в дьявольском огне, и я требую смерти для ведьмы, – голос женщины дрогнул, в нём зазвучали истеричные нотки; слёзы готовы были хлынуть из её глаз цвета льда и неба, но она сдержалась. Глядя, как солдаты распряжённой подводой перегораживают дорогу, милорд задал новый вопрос:

– Вы сами видели то, в чём обвиняете девочку?

– Это вовсе не девочка, – взвизгнула АквилИя и толпа позади неё возмущённо загудела, – а богомерзкая колдунья. О да, я видела, но лучше бы глаза мои оказались слепы, как дракон, сорвавшись с неба, предал огню площадь и сотни, может быть тысячи горожан, сгорели заживо, но она, она уцелела в этом аду. Я видела, как объятый пламенем великан замертво рухнул на площадь, но ведьма исцелила его. Его, а не моего сына или кого-то другого. Это я тоже видела.

– И мы, мы видели! – закричали за её спиной. Не дожидаясь решения командира, разгорячённые элем мужчины, по виду бродяги, бросились на зажатого между ними и стражниками гиганта, хотя главной целью для них была девчонка.

Великан развернулся, Фейга полетела вниз, едва не свернув шею и не раздавив злобно рычавшего щенка. Схватив телегу, он стал размахивать ею, чудом не размозжив оглоблей голову бросившейся к Фейге АквилилИи, лишь в последний момент успевшей рухнуть на землю. Гигант с лёгкостью размахивал тяжёлой подводой, ринувшиеся на него люди, замешкались, разбегаясь, прочь и многие были убиты и искалечены.

– Стреляйте, стреляйте в него, – кричал рыцарь, пытаясь, держать под контролем происходящее но, не имея с собой луков прижатые к воротам солдаты, лишь огрызались не достигавшими цели ударами копий.

Пришедшей от площади толпе сильно досталось, её воинственный пыл угас, да и сама АквилИя, которую оттащили в безопасное место, больше не делала попыток напасть. Кокетливая меховая шапка слетела при падении, потерявшись в суматохе и сложенные в причёску светло каштановые, волосы рассыпались по плечам. Расшвыряв стражников и едва не вышибив из них дух, гигант, вцепившись за низ решётки, медленно поднимал её. Вены вздулись на шее, огромный лоб покрылся крупными каплями пота, но решётка неумолимо ползла вверх и сначала щенок, а за ним и Фейга оказались за городской стеной. Сир Бертран, не знал, как поступить: дать колдунье покинуть город или терять воинов, сражаясь с дикарём?

Выложенный плитами вал, с частоколом заострённых брёвен наверху и вышками сторожевых башен северной стороны был гораздо ниже, чем противоположной. У главных городских ворот шла неприступная каменная стена, выстроенная первыми властителями Добробрана. Столица королевства разрасталась, всё дальше отодвигаясь от прежних границ, но каменная стена из огромных, плотно пригнанных глыб по-прежнему стояла на своём месте.

Многие старались покинуть город, но были и те, кто пытался в него войти, беспокоясь об оставленных родичах и своём имуществе. С обеих сторон ворот собрались толпы людей наблюдавших за происходящим. По-прежнему, оставаясь на стене сир Бертран, закричал, срывая голос, перекрикивая шум потасовки:

– Хватайте девчонку. Она беглая опасная преступница и тому, кто её поймает, хорошо заплатят, – живущий за городской чертой народ не был особо законопослушным и скорее выказывал симпатии Фейге, но слова стражника о награде сыграли роль. Прижав к решётке её, окружили, но она, ожидая гиганта, который всё никак не мог выбраться, выхватила нож Бальтера и, размахивая им, не давала себя схватить.

– В чём обвиняют её? – скрестив руки на широченной груди, пробасил дородный верзила в меховой накидке, по виду лесник, заготавливавший артелью лес для сплава в северных пределах. Бертран молчал, не решаясь сказать правду, и девчонка выкрикнула, пытаясь перевесить чашу весов в настроении толпы на свою сторону:

– Клирики обвинили меня в колдовстве, и приговорили к испытанию огнём, по сути, к смерти. Но я не колдунья, я Фейга из Рыбацкой слободы. Мой отец Равен.

– Я знаю эту девчонку, – протискиваясь вперёд, воскликнул средних лет худосочный мужчина с побитой оспой лицом. – В прошлом году я видел её с Валаамом-целителем.

– Почему же он не исцелил тебя? – спросили его из толпы и тот ответил беззаботно:

– Не знаю. Наверное, не вышел рожей.

– Она не прошла испытания – огонь не тронул её и теперь подлежит смерти, – воскликнул стражник.

– Сколько даёшь серебра за девчонку? – спросил здоровяк, не меняя позу, и сир Бертран, ответил:

– Десять монет.

– Этого мало. Я не хочу, чтобы она прокляла меня до седьмого колена за какую-то мелочёвку.

– Даю десять монет серебра каждому, кто поймает девчонку! – крикнул подстрекаемый АквилИей Бертран, готовой пообещать всё что угодно лишь-бы не дать беглянке скрыться. Недавние события у Касагранды произвели на жителей тяжёлое впечатление. Извергаемая чудовищем стена огня ещё стояла у всех перед глазами и мысль, что это колдунья призвала дракона, внушала людям трепет перед нею. Но те кто не видел нападения монстра не испытывали страха, перед той, кого знали с рождения. Для них она была лишь ребёнком.

Один из громил сделал ложный выпад, Фейга среагировала не достигшим цели ударом, и в этот момент другой накинул на голову девочки плащ и мрак поглотил её.

Дикарь упёрся кованой решёткой вверх перекрытия возвышавшейся над входом стены, и поднять выше не мог, как не мог и подлезть под ней. Придя в себя, стражники и просто зеваки усилили натиск, швыряя в него всё, что попадалось под руку и нанося удары. Оказавшись под чудовищным весом решётки беглец, отбивался от них как мог, но вот кто-то из городских мальчишек, наученный взрослыми стремглав бросился к нему, зацепив привязанный к верёвке железный прут за звено болтающейся на ноге цепи. Десятки человек тянули верёвку на себя, отходя от ворот, и великан, закричав боли растревоженной раны, потерял равновесие. Решётка с грохотом рухнула на землю, едва не раскроив ему череп и не переломав руки.

Толпа бросилась на поверженного гиганта и неминуемо забила бы до смерти, но обрадованный исходом дела сир Бертран, приказал стражникам, отогнав чернь связать дикаря, решив отдать беглецов на суд Элисандры.

Когда кованую решётку всё же подняли, толпа не спешила расходиться, кровожадно ожидая расправы над пленниками. Стражники удерживали избитого до полусмерти великана, и, не имея сил сдерживать натиск людей, которых значительно прибавилось после того как путь освободили, сир Бертран, решил пожертвовать Фейгой, что и так была приговорена к смерти, отдав её на растерзание толпе. Стащив с девочки шерстяной плащ и тунику, её положили на земле в одной нижней рубашке, растянув в стороны руки. Жаждущая крови беглянки АквилИя, винившая её в гибели близких, хищно склонилась над ней, сжимая в руке нож.

– Ты не сгорела в огне, но посмотрим, как будешь жить без сердца. Я вырежу его из твоей груди, потом сожгу в огне, а прах развею над Леей, – шептала она глядя безумным взглядом в глаза Фейги. Рот её был заткнут кляпом, и она, потеряв способность плакать от ужаса всего, что случилось с нею в этот день, лишь смотрела на свою мучительницу.

Бальтер затерялся в толпе, он желал ей помочь, хотел вырвать нож из руки, обезумевшей женщины, но так и стоял зажатый телами зевак, заворожено глядя на занесённый для удара клинок.

И вдруг раздался приближающийся цокот кованых копыт и отряд рыцарей и пеших воинов, сопровождавший уже знакомого ему глашатая вышел к Северным воротам. Общее внимание теперь было приковано к тому, что скажет королевский вестник и, перестав быть в центре внимания, АквилИя с досадой опустила руку. Не теряя времени, молодой человек поднялся на стену; развернув свиток, он прочёл подписанный, скорее всего до нападения дракона указ:

– Всемилостивейшая королева-мать наша Элисандра, из милости своей и матери нашей Небесной, Непорочной Девы, повелевает из снисхождения к младым годам заменить казнь девицы известной как Фейга из Рыбацкой слободы на пожизненное изгнание. И если названная особа появится в Добробране или другом городе либо деревне королевства, каждый из подданных обязан предать её смерти. Да будет так.

– Что делать с дикарём? Он оказывал отчаянное сопротивление, едва не разнёс ворота, – спросил юношу командир гарнизона, на что тот ответил удивлённо:

– Разве он не умер при пожаре?

– Ведьма воскресила его, – разъярённо воскликнула АквилИя, жалея, что упустила шанс, расправится с пленницей.

– В любом случае, указ не имеет обратной силы, – парировал закованный в чернённую броню рыцарь, сир Дункан, на мощном коне укрытым серой попоной с королевскими львами, стоявший во главе отряда. – А с дикарём, не знаю, как быть. В свитке написано лишь о девчонке.

– Я не уйду без него, – оказавшись вдруг в безопасности, подала голос Фейга и Мастер Беггинс сидя у ног связанного дикаря, звонко залаял.

– Тебя не спрашивают, – отрезал, сир Бертран, приказав солдатам. – Выпроводите её за ворота и наведите, наконец, здесь порядок.

Фейга упиралась, она надеялась на великана, на его преданность и знание леса, но стражники молча выставили её за городскую стену и она пошла мимо стоявших на дороге людей, провожавших её злобными выкриками и улюлюканьем.

Забытый всеми Бальтер, потрясённый не меньше других счастливой концовкой – хотя, что за счастье стать изгоем? – осторожно вытащив нож из ножен стоявшего рядом с ним толстяка, от которого разило застаревшим потом и элем, бросился к лежащему великану. И прежде чем отвлекшиеся стражи всполошились, стал резать связавшие его путы. Почувствовав свободу движений, гигант завозился, разрывая надрезанные верёвки, в то время как мальчишка разрезал их на его ногах.

– Закрывайте ворота! – крикнули разом с десяток человек и стражники у ворот стали вращением огромного колеса опускать решётку.

Вскочив, дикарь бросился к ней, едва успев мощным броском просунуться под врезавшимися в землю прутьями. Щенок оказался за воротами раньше него и толпа, собравшаяся за стеною, испуганно отпрянула прочь, но гигант, не глядя на них ковылял следом за обрадованно спешащей к лесу Фейгой. Бальтер замешкался, не зная, что ему делать, бежать прочь от ворот или же следом за гигантом и в этот момент его хватили, повалив на землю, и от расправы взбешённой толпы его спасло лишь вмешательство Бертрана.

– Прикажете преследовать их, милорд? – спросил он, у возглавлявшего рыцарей лорда, но тот лишь бросил ему, разворачивая лошадь и уводя своих людей к Касагранде, у которой всё ещё продолжался пожар: – Поступайте, как считаете нужным.

– Нельзя дать им уйти! – шипела на ухо Бертрану разъярённая АквилИя, на что рыцарь возразил:

– Куда они денутся? Скоро ночь скроет следы, и только зря проблуждаем по лесу. Если будут желающие, отправимся на поиски утром.

– Милорд, мы пришли за вознаграждением, – всё так же сложив руки на груди, напомнил ему об обещании здоровяк, но командир гарнизона указал на стоявшую рядом родственницу Хранителя:

– Она расплатится с вами.

– Вот возьмите, – женщина протянула им горсть серебра. – Это всё что вы заслужили.

– Но здесь гораздо меньше обещанного, – возразил темноволосый крепыш, повадки которого говорили о военном прошлом.

– Остальное получите, когда принесёте мне голову девчонки или её чёрное сердце. Пока же берите что даю.

– Но мы пленили колдунью и не наша вина, что Элисандра помиловала её.

– Не моя тоже. Хотите серебра – отправляйтесь за девчонкой и принесите мне её сердце, – отрезала женщина ледяным тоном и, развернувшись, пошла прочь от ворот.

День заканчивался, чернели тени. Багровые лучи пробивавшегося сквозь тучи солнца вязли в сгущающихся сумерках, и было видно, как по залитому багровым светом полю к опушке леса хромая идёт, делая пятифутовые шаги не казавшийся с такого расстояния огромным дикарь с сидящей на его плечах Фейгой. Мастер Беггинс едва поспевал за ними и потрясённые последними событиями люди смотрели беглецам в след, пока те не скрылись среди деревьев.