Серебряные нити

Глава 1

Посреди реки между валунов застряло тело. Хотя откуда ему тут взяться – непонятно. За всю жизнь Мора ни разу не видела в реке чего-то живого. Да и неживого тоже. Ни ветки, ни листья не смели мешать течению безмятежного потока, он широкой дугой огибал лес и уходил дальше, в туман.

Единственной, кто нарушал покой реки, была Мора. Еще в детстве бабушка подговорила ее покидать камни, проверить – сможет ли она добросить их до противоположного берега, всегда скрытого плотной завесой. Мама пришла в ужас, когда застала за этим занятием. “Нельзя тревожить воду. Ты же не хочешь утонуть? Или привлечь внимание тех, кто обитает в серебряных чертогах на дальних островах? Они могут услышать любой плеск. Не тревожь воду, дочь”. Мора тогда послушалась. Ненадолго.

Даже брат, когда осмеливался покидать терем, к берегу не подходил. Его друзья – тем более.

Однако в воде кто-то был.

Мора никогда не видела мертвых и не могла определить, умер ли человек. Если тело вообще было человеком. Но одним из гостей оно не могло быть точно. Уж кто-кто, а они никогда не приближались к реке.

И что теперь делать?

Оставить там? Придется смотреть на него каждый раз, когда ей вздумается посидеть на берегу. Ещё хуже, если тело соскользнет с камней – его действительно может снести на один из островов ниже по течению. Что будет, обрати хозяева тех мест на него свой взор, Мора знать не хотела. Маме точно не понравилось бы.

– Это останется между мной и водой, – пробормотала она вслух. Потому что могла. Иногда можно было себе позволить пошуметь вне терема. Если кто-то и замечал, то не жаловался.

Плавать ей не очень нравилось. Она и не должна была уметь, но как всегда вмешалась бабушка.

“Так и будешь торчать на берегу, как распоследняя трусиха? Зачем мне учить тебя, когда ты обычной воды боишься?”

Мора не боялась. И утонуть бы не смогла – несмотря на мамины предупреждения, вода ее всегда держала. Просто ощущение, что все мысли и воспоминания растворяются в бесконечном потоке, было неприятным. И оно немедленно сдавило виски, стоило войти в реку.

До валунов всего-то дюжина гребков. Сосредоточиться на застрявшем теле и плыть.

Это был человек. Мужчина. Молодой, ровесник брата, может, младше. Черные волосы налипли на белое до прозрачности, выполосканное рекой лицо... Рассмотреть бы получше, но сначала стоило выволочь его на берег. Пришлось нелегко – он мертвой хваткой вцепился за выщербины в камнях, а когда Мора кое-как перевернула его на спину, чтобы придержать, по телу прошла судорога, с бескровных губ сорвался стон.

Живой?

Мора так удивилась, что едва не выпустила свою драгоценную ношу. Ее-то саму река не унесет, а вот человека без поддержки – вполне может. Она прижалась ухом к чужой груди: сердце еще трепыхалось, неохотно, то и дело замирая.

Живой в реке… надо же. Мора в свои немаленькие годы считала, что ничем ее уже не удивить. А она недавно встретила свою семнадцатую зиму. Брат сказал: совсем взрослая. Он приходил к ней в этот день с друзьями, дарил интересные вещицы. Рассказывал про далекие города, про сладость зимних ягод, про белизну выпавшего снега. Хотя Мора лучше бы сама посмотрела. Интересно, как это? Вся земля и вдруг белая.

Эти мысли помогали бороться с желанием погрузиться в воду с головой и остаться в глубине. Отдаться обволакивающему покою. Но наваждение отступило, стоило коленям удариться о прибрежные камни. Она всегда побеждала воду! И теперь можно спокойно рассмотреть свою находку.

Некрасивых людей Мора не видела ни разу, поэтому сразу решила, что человек хорош собой. Только совершенно измучен: тонкие губы скорбно поджаты, прямой нос заострился, щеки запали, из-за чего линия челюсти казалась угловатой.

Может, она потом вышьет портрет серебряной нитью, но сперва нужно решить: что делать с живым, пока его ещё можно спасти. Что с ним? Не воды же наглотался. Липнущая к телу рубашка превратилась в обрывки, сквозь которые проглядывали черные полосы ран с запекшейся кровавой коркой. Не царапины – быстро не залечишь. Голова человека обессиленно мотнулась, он захрипел. Тело дернулось раз, другой и обмякло.

Мора поправила потяжелевшую мокрую косу, уже собралась вставать, когда веки незнакомца дрогнули, приоткрываясь.

А дальше случилось непонятное. Невозможное. Мора знала: где-то далеко, где жил брат и бродила по дорогам мама, мир наполнен яркими цветами. Ей рассказывали, хотя сама никогда не видела. Откуда здесь взяться краскам? Лес недвижим, разлапистые ели сплетаются ветвями, земля укрыта потемневшим опадом из иголок. По ним приятно ступать, слушая мягкое шуршание. И все вокруг оплетает вечный туман.

Но глаза у человека оказались такими пронзительно зелеными, что в груди внезапно заболело и дышать стало нечем. Мир вокруг показался бесцветным. Такое с ней случалось лишь однажды, когда она выбралась из леса поглазеть на тракт… и закончилось плохо.

Испугавшись, что эта нездешняя яркость нарушит неизменный покой ее владений, Мора прикрыла глаза незнакомца ладонью.

– Не смотри, – проговорила она строго. – Не на что здесь смотреть.

В ответ раздался стон.

Вряд ли ее вообще слышали.

Мора поднялась на ноги, отряхнула мокрый летник, избавляясь от воды. Ткань-то мгновенно высохла, но несколько жемчужин с вышивки оторвались – защелкали по гладким камням. Ничего. Потом вернётся и поищет. Или сразу новых нашьёт.

– Воспари, – приказала она, рубанув ладонью снизу вверх. Туман вокруг послушно заколыхался, и тело незнакомца поднялось в воздух. Так-то лучше. Не волоком же его до источника тащить, такого тяжеленного.

На поляне, где бил подземный ключ, она бывала редко. Что там интересного? Вымощенное бурыми бугристыми камнями блюдце с мутным озерцом посередине, над которым клубился пар. Вокруг голые иссохшиеся стволы деревьев. И туман плотнее. К тому же там можно было заметить гостей. А их Мора не любила. Они ее тоже, впрочем. Старались держаться подальше, попадались на глаза, лишь когда кто-то из близких заглядывал в терем. К ним тоже не приближались, но маячили неподалеку. Любопытно им было, что ли? Если гости способны на любопытство. И хоть на какое-то чувство.

– Вот бы нас никто не заметил, – пожаловалась Мора незнакомцу. – Мне-то они ничего не сделают, а тебе могут. Тебя здесь быть не должно. Ты и в птицу-то не умеешь обращаться наверно.

Все, кто гостил у нее, появлялись только в крылатом облике. Мама прилетала белым лебедем, бабушка – совой, всегда сердитой, недоброй. Брат с друзьями оборачивались соколами*. Они баловали ее, приносили гостинцы в когтях, рассказывали про дальние страны. Имена у всех, кроме брата, тоже были соколиными, может, были и другие, человеческие, но она не знала.

Задумчивый Кречет, с волосами как дымка над рекой, предпочитал усесться в углу с книгами, которые сам же для нее приносил. Смешливый Сарыч учил кидать ножички, вырезал в подарок деревянных диковинных зверей. Хмурый Коршун все просил показать окрестности и больше спрашивал, чем сам разговаривал. Щеголеватый Лунь, самый молодой из них, чуть старше ее, учил вежливому обращению, танцам и смотрел всегда пристально, с прищуром, словно ждал чего-то.

Был еще огромный Могильник. “Дядюшка”, учитель брата. Но он прилетал изредка и был единственным, кого Мора опасалась. Не боялась, нет, чего ей бояться в своем тереме? Просто внимание его было неприятным. Словно она тряпичная куколка, внутри которой спрятаны жемчужины, и ему не терпится их достать.

Говорили, была еще Пустельга – единственная девушка среди соколов. Но она ни разу не прилетала. Не больно-то и хотелось.

Одна Мора в птицу превращаться не умела, потому терем покинуть не могла. Бабушка страшно злилась, заставляла тренироваться, спуску не давала. Все впустую. Зато мама почему-то радовалась.

За воспоминаниями путь оказался коротким. Высохшие деревья остались позади, Мора ступила на скользкие камни и бережно устроила незнакомца в воде. Пусть полежит. Ей самой не доводилось здесь нырять, хватало купальни в тереме, но брата друзья-соколы как-то принесли с перебитыми крыльями, и он долго отмокал в источнике. Раны на нем тогда затягивались прямо на глазах.

Но человек лежать в воде не пожелал: захрипел, задергался, захлебываясь даже не стоном – криком.

Вечную тишину леса вопль вспорол как нож драгоценный шелк.

– Воспари! – Мора кинулась вытаскивать страдальца. Не хватало еще, чтобы непрошенные звуки разнеслись дальше, в глубь леса. Еще приползет что-нибудь. Бабушка в детстве ее часто пугала чудищами, что прячутся в чащобе. Вдруг правда кто сунется.

– Ну чего ты? Полежал бы спокойно.

Вода не успела подействовать – раны едва-едва начали затягиваться.

– …жжет… – простонал незнакомец, выгибаясь дугой. – Всё горит…

– Сколько боли.

Мора резко развернулась: шептал один из гостей. Подкрался незаметно и стоял близко, только руку протяни. Туманно-белый, высокий, глаза зияли черными провалами. Совсем как у нее. И сейчас эти провалы жадно разглядывали вновь обмякшего найденыша.

– Это моё, – она заступила дорогу.

Грубить гостям мама запретила строго-настрого, хотя сама едва их выносила.

“Нельзя обижать их, – говорила она. – Будь всегда вежливой. Не хочешь разговаривать – просто уйди. Они не пойдут за тобой. Но лес их дом, прогонять их нельзя”.

Впервые в жизни Море захотелось, чтобы гость исчез. Немедленно. И не смотрел на человека, как она в детстве на медовые пряники. Не раздувал ноздри, словно мог унюхать что-то.

– Отдай, – прошелестел он, длинные руки-ветки потянулись вперёд. – Ему не место здесь. Не нарушай закон. Отдай нам.

– Нет, – Мора топнула ногой, не отступая. – Он будет гостем в моем доме.

И не сдержалась, добавила:

– Пошёл вон.

Гость облизнулся: чёрный язык мелькнул между острых зубов.

– Злишься, – проговорил он. – Необычно.

И исчез. Грубиян какой!

Мора, насупившись, поволокла человека к терему. Нужно было поскорее добраться: там их никто не тронет. Про какой закон говорил гость она не поняла, но вряд ли можно было безнаказанно вылавливать живых из реки. С другой стороны, что они ей сделают?

– Потерпи. Скоро придем.

Но незнакомец снова впал в беспамятство. Источник, выходивший в купальню, нравился ей гораздо больше: вода в нем была прозрачная. Очищала мысли, освежала так, что зубы сводило. И главное, над ней не висело серое марево! Как же хорошо, в тереме тумана почти не было, колдовать из-за этого было сложнее, но не хватало еще дома терпеть эту дымку.

Может, и человеку тоже понравится. Хотя брат вечно жаловался, что вода ледяная.

Туман дрожал вокруг: густой, плотный, похожий на кисель. Это еще чьи шуточки? Не хватало заблудиться и выйти к тракту, там человеку точно несдобровать.

– Расступись, – Мора повела рукой в сторону, развеивая мешавшую завесу, и едва не носом уткнулась в резную стену терема.

– Мы пришли. Если слышишь, глаза не открывай пока.

Человек так и остался безучастным к ее словам, бережно спеленатый чарами. Даже не шевельнулся.

Она пронесла его узкими коридорами, уже улыбаясь: заклятые фонарики, которыми пользовался брат, ей ни к чему. И так все видно.

Купель была сложена из того же дырчатого камня, что и в источнике, на бревенчатых стенах не было ни резьбы, ни краски. Но и без них здесь было уютно. Дышалось легче.

Сперва Мора уложила свою ношу на бортик: превратившаяся в лохмотья рубаха полетела на пол, штаны пришлось оставить – Лунь напару с бабушкой говорили, что люди сердятся, когда их видит голышом кто попало. Им виднее.

Сапоги никак не желали сниматься. Мора стащила один, дернула второй и вновь наткнулась на взгляд зеленых глаз. Мутный, исполненный боли, но такой яркий… Сравнить его было не с чем, никогда она не видела ничего подобного.

– Ты что делаешь?.. – натужно просипел незнакомец, пытаясь приподняться.

– Разуваю тебя**, – поднатужившись, Мора все-таки стянула непослушный сапог и попросила. – Глаза закрой.

Потому что иначе сосредоточиться она не могла. Человек ошалело выдохнул и тут же зашелся кашлем, на губах проступила темная пена, плеснула на подбородок.

В воду его скорее!

Мора взмахнула руками: порыв ветра подхватил содрогающееся тело и увлек в купель.

Кашель прервался потрясенным хрипением.

– Что опять не так? – она стащила сапожки и, закатав подол, опустила ноги в воду.

– Лед-дяная… – незнакомец пытался барахтаться, но сил у него совсем не было.

– Люди всегда такие привередливые? То жарко тебе, то холодно. Терпи, – наставительно сказала Мора, – это хорошая вода. Раны затянутся.

Человек помолчал, потом пробормотал недоверчиво:

– …вот тебе и посмертие.

– Так ты вроде жив, – Мора пожала плечами, продолжая любоваться нездешней зеленью. Для нее глаза незнакомца сияли ярче магических фонарей. Ярче горюн-камней, что давали огонь печам ее дома. Ярче силуэтов, бредущих по тракту. Интересно, сможет ли он одним взглядом заставить туман расступиться? – Когда я тебя нашла, сердце у тебя билось.

Человек с трудом повернул голову и посмотрел на нее, щурясь. Но вряд ли смог что-то разглядеть без фонаря. В темноте даже друзья брата становились неуклюжими.

– Ты меня… спасла? – просипел он недоверчиво.

Мора с удовольствием кивнула:

– Еще не до конца. Твои раны слишком глубокие. Сразу вода их не вылечит, нужно время.

– Сп-асибо.

То ли он поверить не мог, то ли в себя еще не пришел, но глаза закрыл, отдавшись на милость воде. Мора вздохнула украдкой. Ну ничего, будет время насмотреться.

Она не стала надоедать человеку расспросами – пусть отдохнет – болтала ногами, радовалась тихим плескам, а потом вдруг вспомнила. Люди, они ведь хилые. Даже брат не жаловал воду в купели, называя ее ледяной, а он был сильный, не чета этому.

Застынет еще. Вон, от слабости едва шевелится.

– Я тебя вытащу, – решила она. – Отдохнешь, потом еще сюда можно прийти. Может, ты голодный…

Вот напасть! У нее только та еда, которую она для себя готовила. Соколы всегда приносили запасы с собой. К ее угощенью не притрагивались. Что же делать?

– Я сам, – человек слабо завозился в воде, – не тягай…

– Да мне не сложно.

– Я. Сам.

– Меня Мора зовут. А тебя? – она протянула руку, но упрямец не принял, пополз к бортику.

– Вихрь, – с запинкой выдавил он, поднимаясь сперва на четвереньки, потом на ноги.

– Красивое имя, – похожее на вольный ветер.

Человека шатнуло, колени у него подгибались. Можно подумать, если примет чужую помощь, то умрет. Мора подскочила ближе, придержала за плечи, чтобы не завалился. С интересом заглянула в лицо. И тут поняла, что не стоило этого делать.

Человек впервые увидел ее глаза.

– Ты, – на лице его изумление сменилось яростью и отчаянием. – Ты навья!

***

Люди всегда считали себя лучшими. Других живых они извели под корень – до сих пор на месте дивьих*** городов простиралась до самого Студеного моря Янтарная Пустошь. И если с нечистью худо-бедно ужились, а с нежитью разговор был коротким – ведомым голодом порождениям навьев место в небытие – то что с самой навью люди бороться разучились. Поэтому разумных, но не живых, ненавидели люто и боялись. Благо, давно уже навьи не могли попасть в подлунный мир.

Мора вздохнула с обидой. Можно подумать, она виновата, что ее глаза похожи на глаза гостей. Но если у них просто черные провалы на одинаковых лицах, то у нее-то все как у людей. Ну, темные очень. Что такого? Коршун тоже был темноглазый, это никого не волновало, а на нее лишний раз старались не смотреть. Неужели так страшно?

– Неправда, – она нахмурилась, когда незнакомец отпрянул назад, цепляясь трясущимися руками за стену. Упадет ведь.

– Скажи еще, что ты человек.

Если честно, Мора об этом не задумывалась. Ее брат был человеком, а она? Она отличалась от всех, кто прилетал в терем, и давно смирилась с этим. Но сравнивать ее с гостями? Нет уж.

– Я тебя спасла. Не сделала ничего плохого.

Найденыш отступал, шатаясь, босые ноги скользили по полу. Зеленые глаза горели ненавистью, и это было непонятно. Ведь Мора лишь хотела помочь.

– Не подходи. Морок. Везде... – дрожащие пальцы выплетали какой-то странный узор, но чего он хотел этим добиться – непонятно. Только силы зря потратил, вдруг начал оседать, она едва успела подхватить его.

– Все люди такие странные? – вопрос утонул в тишине. Человек – Вихрь – снова лежал без сознания, грудь тяжело вздымалась, на лице выступила испарина.

Может, если отоспится, станет сговорчивее?

Мора снова сплела из тумана плотный кокон и понесла свою находку в одну из пустующих опочивален. Что ее действительно беспокоило – обычной еды в тереме не было. Брат давно не появлялся, бабушка тоже. Вот бы они прилетели и принесли что-нибудь с собой. Кажется, люди не умели обходиться без пищи, а этот еще и раненый. Не кормить же его ягодами, которые росли в лесу. Их никто не ел, кроме нее.

Устроив “гостя”, хотя смешно сравнивать его с настоящими гостями, она прошлась по покоям брата в поисках одежды и припасов. Обнаружила свое позабытое рукоделие: какие-то чудные цветочки, их для нее нарисовал Лунь, а она взялась вышивать. Вот и сейчас костяная игла плавно заскользила по ткани, укладывая серебряную, сплетенную из тумана, нить. Красок бы… но всё, что приносили ей из-за реки, в тереме тускнело, цвета терялись.

Зато серебряная нить позволяла оживить узор: нужно лишь провести по нему пальцами, и вот нежные лепестки уже дрожат на ладони. Что-то она еще хотела вышить…

Игла выпала на пол, когда Мору настигло воспоминание: человек! У нее в доме живой, а она здесь сидит. Может, ему стало хуже, а она не заметила, забыв, что время для неё течёт иначе!

Вышивание пришлось отложить. Мора торопливо направилась к покоям, разгоняя туман, которого стало больше. Это в тереме, где всегда можно было спокойно дышать! И странное ощущение, словно за ней следят. Кто-то неведомый изучал ее, спрятавшись в серой хмари.

– Невежливо приходить в дом незваным и глазеть, не представившись, – громко сообщила Мора. Дыхание отчего-то участилось, и в груди потяжелело. Странное чувство. Разве она не в безопасности здесь? Что может случиться?

– Ты как? – с этим вопросом она вошла в покой и замерла от неожиданности: смятая постель была пуста.

Человек исчез. Сбежал?

Мора растерянно осмотрелась: больше ничего не тронуто, а окошки никому не открыть, даже ей.

Далеко уйти не мог, силой вывести его тоже некому – гости не могли переступить порога. Значит, найдётся быстро.

Она закрыла глаза и потянула нить из тумана, свивая ее в клубок и ступая следом.

Сейчас в извечной плотной дымке проступал причудливый узор, целый Мора не трогала, а там, где оставались прорехи, тянула нить, расплетая.

Он близко. Слабый. Цепляется за стены, оставляет следы ладоней.

– Я не причиню вреда. И бежать отсюда некуда. Останься, я придумаю, как тебе помочь.

Мора довольно улыбнулась, открывая глаза. Играть с ней в прятки всегда было бесполезно, как бы ни душил туман, пользы от него было больше. Даже по малой толике можно найти что угодно, по тончайшему плетению.

Упрямец почти дополз до крыльца. Как только сил хватило. А теперь стоял, прижавшись к стене, словно к прыжку готовился. Обиднее всего – яркий взгляд полыхал такой жгучей ненавистью, что комок подкатил к горлу, но заговорила Мора спокойно:

– Ты только себе делаешь хуже…

Человек резко выбросил вперед руки, и ей в лицо полетел сияющий сгусток. Сперва Мора лишь удивилась, не видя никакой опасности: сколько ни пытались соколы опробовать на ней заклинания – ни одно не сработало. А потом перед глазами полыхнуло так, что она, вскрикнув, закрыла лицо ладонями.

Это было больно! Настоящая боль, не какой-то слабый отголосок, из-за которого хотелось свиться в клубок на берегу и кидать камешки в воду.

Мора закричала, пытаясь стереть с глаз слепящую пелену, которая жгла, жгла, жгла…

Проморгаться удалось не сразу – ладони оказались мокрыми, а из глаз текла вода.

“Слезы, – вспомнила Мора, – это слезы. Люди плачут, когда им больно”.

Кстати, о людях. Теперь пришел ее черед брести вдоль стенки, зрение еще плыло, наверно поэтому показалось, что туман сложился в чье-то незнакомое лицо. Но это все дурное заклятие, нужно быстрее догнать глупого человека, как бы не рухнул где-нибудь в лесу, или, того хуже, не добрел до тракта. Оттуда она не вытащит. Никто не вытащит, кроме мамы. Что он сделал с ней, интересно?.. Ей рассказывали, что от страха люди творят странное, но все равно обидно.

Идти приходилось медленно, едва ли не на ощупь, у нее даже не было сил разогнать туман. До тех пор, пока со двора не донесся хриплый вопль.

Это придало Море прыти, глаза еще жгло, но она уже вовсю неслась вниз, перепрыгивая через ступеньки.

Человек пытался отбиваться какой-то деревяшкой, в которой не сразу удалось признать столбик от лестницы, отломанный тут же. Но дюжине гостей, окруживших человека, эта палка была как насмешка. Они приближались медленно, и с каждым шагом уплотнялись, становились осязаемей.

– Сколько боли, – раздался шелест.

И человек не выдержал – рухнул на одно колено.

– Назад! – Мора резко, на выдохе, дернула из тумана сразу пучок нитей, безжалостно разрывая узор. Гибкий серебряный хлыст с гулким уханьем взрезал воздух, гости отпрянули, но не исчезли.

А она в один прыжок оказалась рядом, загородила человека собой.

– Пошли вон! – от нового удара хлыста ближайший гость с тихим вздохом развоплотился, Мора снова занесла руку, но прежде бросила глупому человеку, который пытался подняться:

– Беги в терем. Они туда не войдут. Ну же!

– Ярость, – прошептал один, покачиваясь. – Много. Хорош-шо…

Они не желали уходить, не пропускали, и человек прижался спиной к ее спине.

– Меня хватит на еще одно заклинание, – просипел он. – Ты можешь…

– Бей того, кто передо мной. Я соседнего.

Мора пыталась поставить щит, чтобы гости не дотянулись, но, видно, перед этим выдернула из тумана слишком много нитей, потому они больше не давались, ускользали сквозь пальцы.

А одной плетью с врагами не управиться. Верное слово: “врагов”. Это ее дом. Если гости не желают вести себя подобающе, пусть уходят. Но человека они не тронут.

– Пошли прочь, – повторила Мора во весь голос. – Вам здесь не место. Я отказываю вам в…

Гость вдруг оказался совсем близко, она не успела ударить и договорить не успела – на горле сомкнулись жесткие пальцы. Мора выпустила хлыст и вцепилась в запястье, чувствуя, как странно коченеет тело.

– Договор нарушен, – каждое слово тяжестью падало на плечи. – Не нами. Зовем в свидетели Госпожу нашу. Прежде чем уйти, изгоняем ту, кому тоже нет места в этих землях.

Он отшвырнул ее от себя, а Мора, уже цепенея, смотрела, как глупый смелый человек кидается на гостя с палкой. Ее утягивало куда-то, но нельзя же оставить его здесь. Одного, без защиты.

Последнее, что она успела – рванула из тумана все нити, до которых могла дотянуться. Сплетенный наскоро полог напоминал сеть, но дело свое сделал: он укрыл человека и потянул за ней.

Перед тем как темнота вечными водами реки сомкнулась над головой, Мора еще подумала: будь человек маленькой птичкой, то смог бы выжить, куда бы их ни забросило.

*Брат Моры и его друзья обращаются в соколов – Коршун относится не к соколам, а к ястребам, Мора просто путает.

**Разувать – свадебная традиция Вестарии и Дивнодолья. В первую брачную ночь молодая жена снимает с мужа сапоги, а он в ответ расплетает ей косу.

***Дивь – исчезнувший пятьсот лет назад во время войны с чародеями крылатый народ

Глава 2

Волшебный клубок должен был привести к избушке, где живет страшная колдунья – Костяная Нога, но почему-то вывел к самой Реке. Огонь кипел в ней, то и дело выплескиваясь на бесплодные берега, сплошь покрытые черными потеками с примесью багрянца. Казалось, в этом буйстве смерти не могло расти даже колючки, но там, где навеки застывала чернота, прорастали кроваво-красные колокольчики. Им нипочем был жар. И уж тем более нипочем был удушающий смрад горелой плоти и давней погибели.

Парень, пришедший на берег нежданным и незваным, растерянно оглянулся. Одна рука нервно тискала резную рукоять меча, другая прижимала к груди драгоценный клубок, свитый из серебряных нитей. Будь кто рядом, он бы восхитился статностью и разворотом плеч, полюбовался бы решимостью на щедро расцелованным солнцем простоватом лице. Но никого не было, а Река одинаково принимала всех, не разбирая молодости и старости, красоты и уродства. После ее жарких объятий оставался лишь пепел.

Парень уже разворачивался, чтобы направиться вдоль берега к чернеющему вдалеке частоколу, когда увидел то, чего на берегу быть не должно было. На черной сплавленной корке белым пятном лежала девица. Мгновение назад ее не было, и вдруг появилась.

Должна бы загореться уже – Река, не скупясь, плескала пламя на берег, но ни богатый летник, сплошь расшитый серебром и жемчугом, ни белая коса, до сих пор не занялись и не осыпались углями.

Забыв обо всем, он кинулся на выручку. Земля обжигала ноги даже сквозь плотную многослойную кожу: того и гляди, сапоги вспыхнут.

Девица оказалась совсем девчонкой, легкой, как пушинка. Разглядеть получше помешала боль – раскаленный берег прожрал-таки подошву, и парень с воплем кинулся наверх, козлом прыгая по выжженной земле. Ноги не загорелись, но подошвы у сапог больше не было, ступни жгло немилосердно, а спасенная красавица даже не шевельнулась, так и лежала в его руках, крепко прижимая к груди свой мешок.

Действительно красивая, тоненькая, как молодая ива, и бледная слишком: снежно-белая кожа, почти бескровные пухлые губы, маленький острый носик, лицо круглое. Не царевна, со Златовикой тягаться никто не мог, но тоже хороша на диво.

И ни одного ожога, вот что странно.

Засмотревшись, парень совсем позабыл о выроненном клубке, а тот не стал дожидаться нерадивого хозяина – уже катился на волю, по черному берегу к огненной реке.

Спохватился горе-спаситель поздно. Лишь вскрикнуть и успел, прежде чем волшебный клубок с серебристым перезвоном нырнул в пламя.

– Дорого же ты мне досталась, – процедил он, глядя на спасенную девицу уже безо всякого восторга.

Стоять дальше, как дурак, в испорченных сапогах было без толку. Возвращаться? Без клубка он не найдет дороги. Ничего оставалось, как потопать к частоколу. Только предложить хозяйке в обмен на помощь больше было нечего.

Ноги болели, но парень старался добраться поскорее: девица никак не приходила в себя, хорошо хоть дышала, тихо-тихо. Вдруг помрет?

Частокол тянулся далеко вдоль леса и был обычный, только высокий очень. Никаких тебе черепов, насаженных на колья. Никакого потустороннего света. Даже ворота были простые, без резьбы, без украшений. Он точно туда пришел?

Припомнив все, что рассказывала в детстве нянька, парень набрал воздуха в грудь и завопил:

– Госпожа Костяная Нога, отворяй, гость пожаловал!

Сперва за частоколом было тихо, а потом ворота распахнулись, без единого скрипа, явив совершенно кошмарную старушенцию. Бесстыдно простоволосую, в некрашеной неподпоясанной рубахе*, скрюченную из-за горба.

На морщинистом лице выделялся огромный нос крючком и выцветшие, выбеленные временем, глаза. Ни капли приветливости в них не было.

Обе ноги у нее были обычные, не костяные. В дорогих сафьяновых сапожках, совсем как у матушки. Куплены те были за баснословные деньги у саргонского купца, но то в Тенеграде, в столице. Откуда такая обувка у бабки-то?

– Чего надо, грубиян? – прокаркала она. – Как ты с этой стороны пройти умудрился? Воняет от тебя живым. Сейчас как съем!

Парень набычился, но схватиться за меч не мог – на руках лежала девица. Это заметила и старуха.

– Ты не один, что ли, пожаловал? В откуп мне какую-то девку приволок? Ну-ка покаж…

Тут она прищурилась, разглядывая его ношу, и вдруг с прытью, нежданной для своего возраста, оказалась рядом.

– Мора. Девочка. Как ты тут?.. Да что с тобой? Где ты ее взял, аспид?!

Это старуха уже рявкнула, попытавшись отобрать девицу, но он держал крепко.

– На берегу лежала. Поклянись, госпожа, что не причинишь ей вреда. Поклянись.

– Да клянусь-клянусь, – бабка отмахнулась от него, как от комара, – чтоб мне в Реке сгореть, если вру. Иди за мной, тащи ее в дом, да осторожно. Ох ты ж, горюшко моё.

Парень с облегчением вздохнул и двинулся следом. Что клятва не касалась его самого, сообразил он не сразу, но уже было поздно – ворота беззвучно захлопнулись.

Просторный двор был на удивление обычным. И изба…

“Где у нее куриные ноги-то? Прячет, что ли?” – подивился парень. К двери вело высокое крыльцо, снова без единого украшения. Противоположная от ворот часть дома была повернута к лесу и выступала за частокол. Больше разглядеть не удалось, старуха взбежала по лестнице и распахнула дверь.

– Да скорей же, олух, – буркнула она, – глазеть по сторонам потом будешь.

– Госпожа Костяная Нога…

– Еще раз так назовешь, превращу во что-нибудь полезное. И молчаливое. Ишь. “Костяная нога”. Откуда ты выискался, такой дремучий?

Парень виновато потупился. Если так пойдет, она ему не поможет. Хорошо и правда не превратит во что-нибудь. Вежливость. Вежливость прежде всего. Учила его матушка, учила, как не в коня корм.

– Тогда скажи, как к тебе обращаться, госпожа, – попытался он снова.

– Привратницей зови, – бросила бабка и едва ли не силой впихнула в сени, где сладко пахло летними травами. – Сам-то, кто будешь?

– Ми… Мих.

Настоящее имя назвать – дать колдунье власть над собой. Ну и не стоит кому-то знать, кто он. Мало ли.

– Ну-ну. Мих, – сверкнули в улыбке ровные острые зубы, и очередная дверь из сеней в горницу распахнулась по мановению костлявой руки. – Клади девицу на лавку, Мих. И иди-ка во двор, дров наколи. Потом умойся, весь чумазый. Хочешь – натопи баню. Нос не суй, куда не надо. И чтоб не было тебя в избе, пока не позову!

Прежде чем его выгнали, парень, прозвавшийся Михом, успел оглядеться. И был поражен: горница не походила на воображаемое жилище колдуньи. Ей было место в доме ученого лекаря: столько книг, свитков, склянок из драгоценного прозрачного стекла стояло на столах, на полках. Для чего все это?

Тут бабка заметила, что он глазеет, махнула рукой, и горячий ветер вышвырнул его на крыльцо, а дверь захлопнулась перед самым носом.

Мих вздохнул и, потирая спину, отправился искать поленницу. Пора было колоть дрова.

***

Никогда еще Море не было так плохо. Вокруг тела словно обмотали несколько слоев плотной ткани, сделав его неповоротливым, во рту разливалась горечь, липкий ком подкатывал к горлу, в уши ввинчивался глухой гул. И запахи… чудовищная мешанина, где не вычленить ни одного, забивалась в нос, хотелось немедленно перестать дышать.

– Мора. Давай же, девочка, открой глаза…

Бабушка?

Голос был ее, только очень громкий. Никогда бабушка не говорила с ней так ласково. Всё: “неумеха”, “трусиха”, “недотепа”. Ни разу не похвалила, как ни старайся.

Мора жалобно всхлипнула, задыхаясь от душивших ее запахов. Вот бы бабушка помогла. Сделала что-нибудь.

– Очнулась… хорошо, теперь посмотри на меня. Ну же, девочка, ты сильная, справишься.

Сильная? Она? Сейчас она не была сильной, ей хотелось обратно в темноту, где тихо, спокойно, где голова не разрывается от непереносимой яркости вокруг. Мора дернулась, стараясь спрятаться, но ей не дали. В рот полилась вода: свежая, прохладная, словно она пила из ключа, бившего под домом, откуда вода поступала в купальню. Призрачное мягкое журчание, такое знакомое, на миг заглушило невыносимый гул. Она жадно глотала, захлебываясь, пока терзавшая тело боль не отступила, пока не унялась непереносимая тяжесть в груди.

– Бабушка, – Мора попыталась потереть лицо: пальцы дрожали, глаза и щеки были мокрыми.

– Так-то лучше, – ее погладили по волосам, совсем как мама в детстве. – Открывай глаза, не бойся.

Легко сказать. С первой попытки Мора, вскрикнув, зажмурилась обратно – таким слепящим оказался свет. Показалось даже, что ей в лицо вновь попало тем странным заклинанием.

– Эй, ты, как там тебя, – рявкнула бабушка, и Мора едва не оглохла. – Светильник потуши.

В ответ раздались шаги, потом что-то грохнулось, словно все деревья в округе разом решили рухнуть на землю.

Закрывать одновременно и глаза, и уши было сложно, но Мора попыталась. Слишком ярко, слишком громко, слишком…

– Да чтоб тебя, аспид косорукий! Я сказала “потуши”, а не “разбей”!

– Так не знаю я, как его тушить. Где дунуть-то?.. – раздался в ответ чей-то незнакомый басок.

– Олух. Тряпицей накрой. Всё, девочка, всё. Теперь можешь открывать.

Мора сделала еще одну попытку, на этот раз осторожнее.

В горнице теперь царил полумрак, но вокруг до сих пор все было слишком ярким, цветистым. В другое время она бы обрадовалась новому, ведь когда-то так мечтала увидеть настоящие краски, но сейчас было не до этого – голова разболелась с новой силой.

– Выпей вот это. Будет полегче, – голос был бабушкин, но когда Мора взглянула на нее, то едва не закричала от ужаса, горло перехватило так, что и не вздохнуть.

На нее смотрела жуткая старуха: нос огромный, глаза – сгустки белесого тумана, изборожденное морщинами обвисшее лицо кривится в клыкастой усмешке. Но говорила она почему-то голосом бабушки.

Мора вновь закрыла лицо руками, никогда она не видела таких людей, никогда ей не было так страшно. Это чары гостей в отместку за то, что она попыталась их прогнать? Где она? Как вернуться обратно?

С губ сорвался всхлип: один, другой, и слезы уже было не остановить. Мора зарыдала взахлеб, скорчившись на постели.

– Плотину тебе поперек Реки! Хватит хныкать, девочка. Кто мне хвастался, что ничего не боится, а?

Да, она хвасталась. Когда ее пугали невидимыми чудовищами из чащобы, распоясавшимися гостями, способными выпить живого до последней капли, неизвестными хозяевами серебряных чертогов. Чего их бояться? Она у себя дома, в своем праве. Но в этой яркой чужой горнице, рядом с кошмарным созданием, ничуть на бабушку не похожим…. Это не мог быть морок, Море они всегда были нипочем.

Она попыталась приоткрыть хоть один глаз – так было проще, легче зажмуриться, если что. И, странное дело, пусть зрение расплывалось, сейчас рядом никакой старухи не было видно – на постели сидела бабушка. Да, она не была молодой, как мама, но страшные морщины не уродовали лицо. Все тот же хищный профиль, очень светлые глаза и совершенно белые волосы, собранные в пучок, который скрепляли костяные иглы. Не для красоты – разили они без промаха. Смотрела бабушка тревожно, а не как обычно, словно окружающие – одно сплошное разочарование.

Мора икнула от слез и принялась тереть лицо, соленая до горечи вода оседала на губах, в горле снова поднялся ком, мешающий дышать.

– Не реви, – строго приказала бабушка. – Руки-ноги целы, глаза на месте. Все остальное поправить можно. Развела мне тут потоп. Еще немного, и твоими слезами Реку бы потушить можно было.

– Бабушка-а-а…

– А-а-а! – передразнила та. – Хватит, кому говорю. У меня, вон, охламон из живых в доме. Сейчас наслушается, как ты тут рыдаешь, помрет со страху.

– Ничего я не помру, – немедленно пробурчали из угла. Еще один человек?

– Молчи уже, аспид. Свалился на мою голову, так веди себя тихо. Мало поработал сегодня? Так я тебе еще дел подкину, если рот не закроешь.

Мора вытерла глаза и уже собиралась извиниться, но с губ не сорвалось ни слова: на кровати вновь сидела уродливая старуха. Этого не могло быть. Она же только что видела…

Бабушка по ее взгляду сразу все поняла.

– Вот как? Как же тебя угораздило, девочка… Ну, не трясись, не трясись. Не такое уж мое второе обличье и страшное. Лучше приглядись хорошенько.

Мора честно попыталась. Но вокруг было слишком много всего: что-то гудело и рычало снаружи, из-под двери пробивался яркой полоской свет, навязчивые запахи вились вокруг… Нет, сосредоточиться никак не выходило.

– Что, силенок не хватает? Ну ничего. Спи тогда. Утром совсем разберемся.

Мора уже хотела признаться, что уснуть у нее не выйдет: все болит, как на лоб легла ладонь. Ледяная – теперь она это точно понимала.

– Спи…

Раньше никакие чары на нее бы не подействовали, но сейчас темнота мягким пологом укрыла с головой и избавила наконец от боли.

***

Проснулась Мора от яркого света, он словно окружал ее, как ни жмурься, как ни зарывайся в подушку – все равно глаза режет. Она до сих пор с ужасом вспоминала ослепившее ее заклятие, а чужой незнакомый мир теперь целиком состоял из ему подобных. В висках опять колотилась боль, расползаясь по всему телу, а кожа горела от прикосновений ткани, будто вместо мягкого полотна ее обернули в грубую дерюгу. Всхлипнув, Мора попыталась заползти в самый угол, натягивая на голову еще и одеяло, как до ее плеча осторожно дотронулись.

– Эй, девица… – голос был тот же, что и в прошлый раз. Кажется, принадлежал тому, кто уронил бабушкин светильник. И пусть незнакомец пытался говорить тихо, каждый звук едва ли не воплем ввинчивался в уши.

Она со стоном дернулась, закрывая голову, но отставать от нее не собирались.

– Ты лежи, лежи, – говоривший беспокойно вздохнул и убрал руку, – но бабка твоя велела, как проснешься, обязательно снадобьем тебя напоить. Якобы оно помочь должно. Выпьешь?

Как она это сделает, если не может даже шевельнуться, без того, чтобы свет перестал терзать разум. Но незнакомец ее мучения понял: мучительно громко затопал по комнате, загремел чем-то, и вдруг стало гораздо темнее, глаза наконец перестали гореть.

– Я ставни закрыл, занавеси задернул. Может, так тебе полегче будет. Выпей, а?

Мора с трудом попыталась приподняться, но парень (голос ведь был молодым, кажется?) и здесь успел: подхватил ее под плечи, поднес горлышко к губам. Даже глаза открывать не нужно было.

– Я тебя придержу, а ты пей.

На этот раз ей дали не воду, а какое-то омерзительно горькое снадобье, густым потоком хлынувшее в горло. Удалось сделать три глотка, прежде чем Мору скрутило кашлем – таким сильным, вот-вот наизнанку вывернет от привкуса, намертво осевшего на языке.

Вновь начать дышать удалось не сразу, и лицо у нее снова было мокрым. Но… в ушах не воцарилась блаженная тишина, как дома, нет, далекий гул до сих пор слышался, однако его можно было терпеть. И от запахов больше не хотелось зажать нос, не дыша. Мора даже смогла вычленить в этом душистом переплетении горечь полыни и свежесть мяты. В детстве бабушка с братом таскали в терем все, что попало: травы, фрукты, еду. Заставляли нюхать, пробовать, запоминать если не цвета, то хотя бы оттенки. Она честно старалась, и пусть ощущения ей были доступны лишь отголосками, сейчас знания пригодились.

– Спасибо, – выдохнула она, наконец приоткрывая глаза. Незнакомец на постель сесть не осмелился – стоял рядом, хмурый, взволнованный. Он был совсем не похож на друзей брата ни лицом, ни повадками. Ровесник ей, может, чуть старше. Очень яркий: рыжина была не только в забавных кучеряшках, она пятнала круглые щеки, угловатый подбородок, щедро рассыпалась по чуть вздернутому круглому носу.

На кольчуге играли отблески; казалось ей, или велика была, кольчуга-то? С другой стороны, вживую воинов она никогда не видела, только Лунь рисовал для нее картинки, чтобы показать, как одеваются люди в разных странах. Глаза голубые, так, кажется, брат описывал небо в погожий день, но не было в них той восхитительной сияющей яркости, как у спасенного человека…

Мора охнула, подскочив на кровати и оглядываясь.

– Чего ты? Чего? Лежи, свалишься еще! – засуетился вокруг парень, но она схватилась за голову, пытаясь понять. Человек – Вихрь. Она не смогла его вытащить? Он здесь? Остался дома? Это значит, гости его уже…

– Ты не видел здесь человека с зелеными глазами? – зашептала Мора, ухватив растерянного парня за руку. – Со мной никого не было? Как я здесь очутилась, знаешь?

– Эй-эй, лежи ты. Если тебе хуже станет, бабка твоя с меня голову снимет, – он растерянно почесал курчавый затылок и вздохнул. – Я тебя нашел. Ты на берегу лежала, совсем одна. Просто из воздуха появилась. Больше никого вокруг не было, я бы углядел. Только ты и мешок этот твой…

Мора закрыла вновь намокшие глаза. Не успела. Не смогла спасти. Как же так.

– Мешок, – горестно выдохнула она, не понимая, – какой мешок…

Она пыталась соткать из тумана сеть и была уверена, что вышло, но если сеть обернулась мешком, может, в нем что-то осталось? Хоть что-то.

– Где он? Он целый? – на ее попытки встать парень замахал руками.

– Да лежи ты. Сейчас принесу.

Надо бы осмотреться: в покоях бабушки было много чего интересного, но Мора ни о чем другом думать не могла. Даже по дому не было сил убиваться, все мысли были о глупом упрямом человеке, от которого гости ничего уже не оставили. Только хрупкие ломкие кости.

Тоскливые размышления прервал вопль, аж в ушах зазвенело.

Мора с трудом сползла с кровати и поковыляла за дверь, где оказалась горница, большую часть которой занимала огромная печь, совсем не похожая на теремные. Огонь в ней был почему-то не темный, а как волосы ее незнакомого помощника. И этот помощник, побледневший так, что веснушки выцвели, обнажил меч и теперь целился в… скачущий по столу мешок?!

– Стой! – Мора кинулась вперед, едва успела, прежде чем лезвие свистнуло над головой.

– Дура! – парень отпрыгнул назад, выронив меч от испуга. – Куда лезешь?! А если бы я тебе голову снес?!

Но даже крики не заставили бы ее отпустить свою драгоценную добычу. Мешок в руках дергался и шипел.

Даже сквозь дерюгу чувствовалось что-то маленькое и горячее, но что могло издавать такие звуки?

– Подожди, я сейчас, – Мора кое-как нащупала горловину и вытряхнула на стол маленькую серебристую птичку с золотым хохолком. Та неуклюже замахала крыльями и вновь угрожающе зашипела.

– Эко диво, – незадачливый воин подобрал меч, с опаской рассматривая птичку. – Я думал, в мешке какое-то страховидло, а тут вон-о что. Никогда таких не видел. И не знал, что птицы шипеть умеют.

Он протянул руку, чтобы провести по хохолку, но птичка извернулась и со всей силы клюнула нахала. Парень обиженно взвыл, а Мора присела рядом со столом, потрясенная догадкой.

– Вихрь?

В ответ птиц наклонил голову вбок. Не зашипел – попытался помахать крыльями, вышло у него неуклюже, словно они были перебиты.

– Паскудина… – рыжий парень уже раздобыл где-то чистую тряпицу и теперь пытался перевязать окровавленную руку.

– Не обижай его, – вступилась Мора. – Это человек. Заколдованный…

– Да? Но это не повод на людей набрасываться.

– Он просто клюнул тебя, это ведь не страшно? Ты вон какой большой, а он маленький.

Теперь птиц зашипел снова и попытался клюнуть уже Мору.

– Ничего себе “не страшно”! Что, за дурной нрав заколдовали?

– Нет, я…

Безобразие пресекла влетевшая в горницу знакомая белая сова, которая немедленно обернулась той самой жуткой старухой. Пришлось напоминать себе, что это бабушка, потому что Мора, как ни щурилась, увидеть ее обычную не могла.

– Девочка, да ты уже встала! – но бабушкина радость мигом сменилось новой порцией недовольства. – Только почему ты в одной рубашке перед мужиком стоишь? Живо в постель! А ты, аспид! Сказано тебе, лекарством напоить. Разве я говорила тебе на нее, раздетую, глазеть?

Парень жарко покраснел до самой шеи и понурился, оправдываться он не стал, но Мора вдруг за него огорчилась.

– Он не виноват. Мы просто…

– Что “просто” я уж вижу! Как тебя до сих пор никто из этих охламонов-соколиков не обрюхатил, я диву даюсь. С твоими-то повадками.

Что такое “брюхатить” Мора знала, и теперь пришел ее черед краснеть. И ничего подобного! Не бегала она в одной рубашке ни перед братом, ни перед соколами! А если и бегала, то это когда было? В детстве. Тут бабушка заметила нахохлившегося птица, все гневные речи ее мигом прекратились.

– Та-ак, – протянула она. – Как там тебя… Мих. А ну-ка, займись делом. Иди во двор, прополи златовику. Да чтоб ни единого листочка мне не помял, а то без рук оставлю! И еще без кой-чего!

– Ч-что прополоть? – то ли парень до сих пор не пришел в себя после выволочки, то ли смутился заново, но ошалело застыл.

– Златовику, – глумливо проскрипела бабушка. – Ягода такая. Очень редкая. Растет только в сердце Навьей Пущи, да у меня вот, на огороде. Не вздумай повредить.

– Понял я, понял, – Мих растерянно поморщился. – Просто ягоду как нашу царевну зовут.

– Нет, олух. Это вашу царевну зовут как ягоду. Ну, пошел. Иль тебе скорости добавить?

Парень намек понял и шустро вылетел за дверь, бабушкино внимание устремилось на Мору, а та вдруг ощутила, что устала: голова вновь кружилась, ноги мерзли.

– В постель иди, – смилостивилась бабушка, – и этого, который на столе, с собой возьми. Если сам лететь не может.

Мора взглянула на Вихря – тот сидел, встопорщив перышки, и не шелохнулся, пока она осторожно не подставила ему ладони, а после бережно прижала к груди, чтобы не навредить драгоценной ноше.

– Фу-ты ну-ты, – понеслось в спину ехидное. – Ты с ним прям как с царевичем цацкаешься.

Спорить с ней Мора никогда не умела, и сейчас не стала пытаться. На все возражения у бабушки всегда находился едкий ответ, надолго отбивавший у собеседника желание соревноваться в остроумии.

“Чтоб я еще хоть раз с этой вздорной ведьмой спорил”, – даже вечный балагур Сарыч не мог оставить за собой последнее слово. Хотя он, несмотря на данные себе зароки, все время испытывал судьбу. И бабушкино терпение.

Поэтому оставалось забраться под одеяло и бережно высадить птица в изголовье, рядом с подушкой.

– А теперь расскажи мне, девочка, – велела жуткая старуха бабушкиным голосом, – как это тебя угораздило. Я, конечно, рада, что ты выбралась из своей тюрьмы наконец, но что-то подсказывает, сама бы ты не справилась.

Мора вздохнула: бабушка всегда называла ее дом тюрьмой, но и по этому поводу спорить тоже было бесполезно. Лучше рассказать как есть, без утайки.

***

Когда она выговорилась, в горле отчего-то пересохло, но хоть не начала снова из глаз воду лить. Бабушка, не говоря ни слова, вышла за дверь и вернулась вскоре с расписной кружкой.

– Молоко с медом, – пояснила она. – Пей.

И молоко, и мед Мора пробовала в детстве, но никогда даже подумать

не могла, что они окажутся такими вкусными, тягуче-сладкими, будут так нежно пахнуть! Даже сообразить не успела, как выхлебала всю кружку.

– Вот и славно, – бабушка клыкасто улыбнулась. Как ни щурься, все равно не выходило увидеть ее прежний облик. Мора закрывала то один глаз, то другой – без толку.

– Теперь ты, – она потянула руку к Вихрю. – Дай-ка посмотрю на тебя.

Но птиц даваться в когти не пожелал – вновь зашипел, распушив крылья.

– Гляди, гордый какой. Вот я тебя в суп отправлю.

– Не надо его в суп! – неизвестно, произвела ли угроза впечатление на птица, но Мора всерьез испугалась. – Лучше скажи, как его расколдовать?

– А я почему знаю? Ты натворила, тебе и возиться. Чужие заклятия снимать – этого еще не хватало. Еще одно, поверх, наложить могу. Вспоминай, что сделала и распутывай свое плетение. Делов-то.

Это только на словах легко. Мора даже не помнила, что именно сделала. Ведь хотела только за собой утянуть, про птичку просто так в голову пришло, случайно.

Вихрь сидел, нахохлившись, и вид у него был обреченный.

– Я тебя расколдую, – пообещала Мора, – вот увидишь. Мне бы только домой вернуться.

Здесь она даже сквозь мороки видеть не способна, что говорить о полноценных чарах.

– Это еще зачем? – нахмурилась бабушка. – Только из своей тюрьмы выбралась, хоть за это навьям спасибо, и снова туда хочешь?

Мора потупилась: волшебное снадобье выдыхалось, мир снова начал обретать чересчур много красок, запахов. Даже то, как Вихрь перебирал лапами по покрывалу, уже звучало для нее громко, не говоря уже о голосах.

Не таким уж приятным оказался другой берег, ей бы назад, где все тихо, привычно. Спокойно. Где вечный туман укрывает темный лес. Сейчас бы она обрадовалась и туману.

– Назад тебе ходу нет теперь, – безжалостно постановила бабушка, не смутившись, что у Моры опять глаза на мокром месте. – По крайней мере, пока птицей оборачиваться не научишься. И то… непонятное что-то творится. Я и сама не…

Она не договорила, оборвала себя.

– А ты можешь меня научить? – Мора жалобно всхлипнула. Да что ж такое, как в ней столько воды умещается? В груди горело от обиды и страха. Все чувства, едва испытываемые раньше, вдруг обострились до предела, и сдержать их не выходило.

– Да я уж учила, если помнишь! И братец твой и эти олухи-соколики. Думали, справятся, где я не смогла. А толку? Потому что маменькиной дури в тебе слишком много. Сейчас все равно не выйдет. Пока думать своей головой не научишься, мир видеть…

Все свои годы Мора этот мир не видела и еще бы не отказалась. Как на него смотреть, когда он ярче напугавшего ее заклинания, а то ей едва глаза не выжгло.

– Но… что же делать?

Если не выйдет вернуться, придется быть здесь? Стараться не вздрагивать от кошмарного вида, отгородиться от гула, терзающего уши? Терпеть тяжелый нрав? И раньше бабушка частенько обижала так, что вечно беззаботная Мора долго не могла успокоиться. Обычно с этим помогала мама: переплетала косу, парой мягких слов унимала тлеющую в груди тяжесть. Но бабушка всегда возвращалась, и Мора ни за что бы не призналась себе, но до поры хотелось, чтобы однажды белая сова не смогла преодолеть пелену вечного тумана. Она стыдилась этого желания и боялась его, потому что оно было ярким. Как этот мир сейчас. И еще, потому что этого хотел Могильщик.

Она подслушала кусок их разговора однажды, как раз после того, как мама застала ее за бросанием камней в реку.

– …мешает, – тяжелый голос Могильщика почему-то всегда заставлял Мору прятаться. Вот и сейчас она не решилась толкнуть дверь в покои, хотя шла к маме – повиниться.

– Мы не можем запретить ей приходить, – раздалось в ответ ровное. Мора заглянула в щель: матушка сидела у окна и распускала ее недавнее шитье: тонкие нежные пальцы выдергивали серебряную нить, сплетали в клубок. А ведь это было то самое шитье, на которое пришлось потратить столько сил! Бабушка поиздевалась в свое последнее появление, сказав, что у нее нипочем не получится изобразить хоть что-то живое. Только на бесполезные вилюшки она способна! И Мора, стиснув зубы от нежданной обиды, вышивала брата с друзьями в виде резвящихся в небе птиц. В этом небе не было тумана, зато серебристые пухлые облака наползали на солнце, которого она никогда не видела. Получилось не сразу, но Мора раз за разом переделывала, и, когда закончила, счастливая, подарила вышивание маме.

“У тебя драгоценный талант, дитя, – но улыбка, коснувшаяся бледных губ, была печальной, хотя гладила по голове мама с нежностью. Той самой рукой, что сейчас распускала ее работу! Мора бы вошла, спросила – зачем. Но Могильщик…

– Она дурно влияет на девочку.

Ох, это о ней.

– Хозяйка дома – Мора. Только она может запретить.

– Ну так повлияй на нее. Ты же мать, – Могильщик прошелся по горнице, взметнулся темный плащ, отливающий багрянцем и синевой. Интересно, как бы выглядел этот цвет, не будь тумана?

– Не стоит. Пусть все идет своим чередом.

– Предпочитаю не полагаться на волю случая… кто здесь?!

Как он ухитрялся ее чуять, Мора не знала, но поспешила убраться от двери подальше. Подслушивать нехорошо. И с тех пор она твердо решила: что бы бабушка ни говорила – пусть. Она ни за что не запретит ей прилетать.

Потому что этого хотел Могильщик. Это соколы сколько угодно ему в рот заглядывают, а вот Мора не будет!

Стряхнув с себя воспоминание, она вздохнула. Можно научиться жить и у бабушки. Лекарства помогают, пока они есть, можно попробовать привыкнуть к буйству цветов и запахов, от которых ее чувства сходили с ума.

– Значит, мне придется остаться здесь?

– Вот еще! – белые глаза старухи блеснули желтизной. – Только вздорных девчонок мне тут не хватало. У меня дел по горло, нужна ты мне тут.

– Но как же… – Мора окончательно растерялась. – Куда мне идти?..

– А мое какое дело? У тебя брат есть, к нему и проваливай.

От удивления даже налившиеся вновь слезы высохли. Как она будет искать брата? Мир большой, Лунь с Кречетом рисовали для нее карту углем на стене. Что же теперь, ходить из города в город, спрашивать, не знает ли кто о нем? Она ведь кроме имени ничего не знала. И в городах, ей рассказывали, людей не дюжина и даже не сотня.

Мора уставилась на бабушку во все глаза, больше не страшась ее жуткого вида. Оказаться одной посреди неизвестного мира, который мучил ее непривычными ощущениями; посреди незнакомых людей, которым до нее не было никакого дела – вот, что страшно.

– Реветь мне снова не вздумай, – бабушке ее взгляды всегда были нипочём. – И без тебя дел по горло. Надо проверить, что за кашу ты заварила с навьями. С чарами, опять же, что-то неладное творится в последнее время. Отлежишься, и ступай на все четыре стороны.

Она вышла, а Мора так и осталась сидеть на постели, ошеломлённая и потерянная. Про то, что надо бы расколдовать Вихря, затихшего рядом, она даже не вспомнила.

*Простоволосая - с непокрытой головой, без убора, что для почтенного возраста – полное безобразие. Неподпоясанная – позор еще хуже. Лучше голой выйти, чем в рубахе без пояса, это удел блудниц. Традиция жива только в Дивнодолье, Вестарии и некоторых соседних княжествах. Чародейки же ей вовсе не следуют.

Глава 3

Наверно стоило быть благодарной, что бабушка не выгнала ее сразу, босиком, в одной рубашке. И снадобьями исправно поила, даже позволила помыться, но не в купальне – в низеньком бревенчатом домике.

– Что уставилась, как баран на новые ворота? Это баня, тебе про нее должны были рассказывать. Заходи давай, – велела она, когда Мора в нерешительности замерла на пороге. – И этого своего отпусти, нечего ему на голую девку глазеть.

Вихря, которого она взяла с собой (страшно было оставить в горнице, вдруг бабушка его все-таки решит отправить в суп), пришлось ссадить на низкую скамеечку у двери. Птиц нахохлился, больше не пытаясь махать крыльями. Видно, раны давали о себе знать даже в ином обличье. Рыжий парень, который вчера поил ее лекарством, обрезал какие-то длинные лозы, оплетавшие частокол. Мору он проводил заинтересованным взглядом и даже рукой помахал, но она не ответила, не успела – бабушке надоело ждать, и она просто втащила ее в душные сени, захлопнув дверь.

Если б не снадобья, Мору бы удар хватил от обрушившегося жара и пахучего разнотравья, но все равно голова пошла кругом.

– Скидывай рубаху и заходи в парную.

Бабушка тоже принялась раздеваться, и Мора с дрожью отвернулась, быстро следуя ее примеру.

В парной царил туман. Непривычный, он не льнул к рукам, не душил – за него справлялись запахи. Хвои (а вот иголки на елях, которые она пыталась срывать дома, совсем не пахли), древесной коры, сухих листьев, непонятных трав, пряно щекочущих нос. Едва переносимый жар исходил от сложенной в углу каменки, Мора готова была из кожи выскочить. Или вылезти через то отверстие наверху, куда уходил туман. Туман ли? Из него нельзя было вытянуть ни единой нити, даже самой тонкой, и узоров не было, только сплошное белое марево.

– Не получается колдовать-то? – бабушка (зачем она выбрала себе настолько чудовищный облик? Оказывается, в одежде это было еще ничего) подняла веник с сушеными листьями, пару раз стегнула им по воздуху.

– А почему не купальня? – Мора очень старалась не смотреть в ее сторону. Голова кружилась все сильнее, и она присела на лавку. Может, попробовать облиться водой из бадьи? Про свою неспособность колдовать лучше было расспросить позже.

– Все ключи по ту сторону Реки. Где ты источник здесь найдешь? Хорошо, колодец есть. Ложись-ка. Я тебя сперва оболью, а потом пропарю как следует. Может, дурь с дубовым веничком и выйдет.

Про “веничек” Мора не поняла, но послушно растянулась на лавке, потому что сидеть сил не было уже никаких. Одна радость – вокруг царила темнота, но запахи… Как люди способны выдерживать, когда их так много? Ведь даже лавка пахла смолой. Мора помнила, как перепачкала в ней лицо и руки, потом никак не могла отмыться. Смолу для нее притащил брат, по его рассказам она поняла, что если из ран человека течет кровь, то из ран деревьев – смола. Только ели ее леса были будто бескровные.

Тут бабушка окатила ее водой из шайки, словно кипятком ошпарила. И стало не до мыслей. Дальнейшее запомнилось урывками, плохо было так, что и сравнить не с чем. Веник без жалости хлестал по спине и бокам, казалось, вот-вот с нее слезет кожа. От жара крутило кости, а густой пар душил не хуже тумана. Мора даже кричать не могла – воздуха не хватало. И в конце концов, совершенно измученная, потеряла сознание.

***

Кольчугу пришлось снять, толку с неё, если угрожает не меч, а колдовство, верхнюю рубаху тоже, жаль, без рукавиц нельзя – колючки. Мих, утирая льющий градом пот, обрезал какой-то непонятный вьюнок (названия он не запомнил) с синими листьями. Их надлежало складывать в корзину, которую ему выдали со словами: “хоть один помнешь – будешь оплетать частокол рядом”. Листья все были в красных прожилках, стоило срезать один, на стебле выступали алые капли, что заставляло мучиться сомнениями – не был ли этот вьюнок заколдованным человеком. И не отрезал ли сейчас Мих ему уши. Или пальцы.

Но делать нечего, старуха гоняла нещадно: то огород пропали (златовика оказалась золотистой ягодой, смахивающей на ежевику, хотя росла мелкими кочками, совсем как клубника, еще и светилась немного. Попробовать одну он не решился); то воды натаскай, то крышу почини, то столбики крылечные укрепи. А если не управишься – заколдуют.

Мих гнусную ведьму уже тихо ненавидел, хотя раньше ко всем чародеям испытывал лишь неприязнь пополам с опаской. Ведь живьем ни одного не доводилось видеть. В их Вестарии они если и попадались, то отправлялись прямиком на костер или на виселицу. Редко, когда оказывались в царской тюрьме, откуда тихо исчезали. Зато теперь хоть залюбуйся.

Бабка была злобной, мордовала даже собственную внучку. Та и без того хворала, а когда ей сообщили, что выгонят, стала совсем потерянной. Мих девчонку жалел – она была бледненькой и заморенной, одни огромные черные, как беззаконная ночь, глазищи на пол лица. Вот и сейчас бабка выволокла ее в баню босиком в одной рубашке, хотя до этого ругалась на непотребный внешний вид так, что уши у него до сих пор багровели.

Мих снова покосился на баню и обнаружил ту странную заколдованную птичку на лавке. Несчастного можно было пожалеть, и он уже простил попытку клеваться. Срезав последний листок, Мих решительно подошел ближе. Птица распушила перья, став похожа на серебристый комок, взгляд ее был неприветливый и уж очень человеческий. Конечно, зеленоглазых птиц отродясь не бывало.

– Вот, – Мих развязал поясной мешочек и высыпал на лавку сухари, взятые в дорогу. Бабка и не думала его кормить, поэтому припасы оказались кстати. – Ты голодный наверно. И это… извини, я не хотел тебя хватать.

Птиц (звать его птичкой язык не поворачивался) покосился на щедро рассыпанные крошки, из клюва вырвалось тихое шипение. Сперва можно было подумать, что откажется, но нет – проковыляв ближе, он принялся неторопливо клевать угощение.

– Не кормят нас, – вздохнул Мих, усевшись рядом. – И девчонку она голодом морит. Всё молоко да снадобья, а она и так прозрачная.

В ответ раздавался только мерный стук клюва о дерево.

– Ненавижу колдунов. От них все беды, если б их перебили, как бы мы зажили хорошо, а?

Жара стояла невыносимая. Река раскинулась совсем близко, за частоколом. Вместе с Мостом, на него Мих глянул украдкой и больше не посмел. Боялся увидеть, как по горящему черным пламенем камню, который давно должен был расплавиться от жара, идут в свой последний путь тени умерших. Удача, что он ни одной не углядел. А то худо было бы.

Раздумывая, он не заметил, что птиц перестал клевать и смотрит на него, склонив голову. Нехорошо так смотрит.

Мих думал о своем.

– И карга эта мерзкая, чтоб ее навьи взяли. Долго она еще будет меня…

– Сколько надо, столько и буду, – раздалось над ухом, и Мих в ужасе подскочил. Внезапно никакой жары вокруг не оказалось. Его бросило в пот, но уже холодный. Кажется, он сейчас проболтал не только свое заветное желание, но и жизнь.

Бабка закалывала мокрые волосы костяными иглами и смотрела. Белесые глаза ничего не выражали, но уже одно молчание было худшим злом. Наверняка придумывает, во что бы эдакое превратить… полезное. Чтобы к хозяйству приспособить.

Упасть на колени, что ли? Но нет, раз уж все равно погибать, то хоть с гордостью.

“Вежливость, сынок, – нежным ручьем зазвучал голос матери. – Вежливость во всем. Наперед смотри, головой думай”.

И снова воспоминание запоздало. Мих глубоко вздохнул, как перед прыжком в прорубь, и склонился в поясном поклоне. Ничего, спина не переломится.

– Прости, до… кхм. Госпожа. За мою непочтительность. Но у меня очень срочное дело, разве стал бы я тебя иначе беспокоить? – “добрую” он благоразумно проглотил. Еще примет за издевательство.

Когда Мих наконец осмелился поднять голову, старуха все еще молчала.

– Ладно, – произнесла она, тяжело роняя слова. – Сгодишься. Сперва забери девочку из бани и отнеси в дом. Потом поговорим, так и быть.

Из бани?! Перед глазами немедленно предстало видение: распаренная, истомленная от жара девица, лежащая на лавке. Волосы разметались, голова запрокинута, являя белоснежную шею. Грудь тяжело вздымается…

Мих побагровел, едва не задымился.

– Не мечтай, аспид, – усмешка у бабки была на редкость паскудной. – Ишь, загорелся.

– Да я… – стыд какой! И не объяснишь, что представлял-то он совсем другую девицу. Никогда раньше он не смел оскорбить ее нечестивостью даже в мыслях, а тут!.. Все зло от колдунов!

– Ты, ты, – передразнила старуха. – Бери Мору и поторапливайся. А ты, красавчик, иди-ка сюда. Сама тебя отнесу.

Она склонилась над птицем, но тот раскрыл клюв и злобно зашипел. Мих даже восхитился – надо же, заколдованный, а совсем не боится. Или из ума выжил в птичьем теле?

Девчонка лежала в предбаннике, уже одетая и укутанная в вышитое покрывало, только нос торчал. Снова без памяти. После бани должна быть разрумянившаяся, но нет, в лице ни кровинки, губы страдальчески приоткрылись. Стоило бережно подхватить ее, голова теплой тяжестью легла на плечо.

Желания она совсем не вызывала. А вот жалко было, да. Хворую и никому не нужную, даже бабке родной.

“С собой возьму, – решил Мих. – Оставлю в ближайшем городе, а как с делом разберусь, отвезу в столицу. Матушка придумает, чем помочь”.

Он решительно вышел из бани и поразился: бабка уже дошла до крыльца, а вот птиц так и остался на лавке.

– Давай я… – не бросать же его тут.

– Олух вестарийский! Пошевеливайся, этот голубь сизый пусть тут торчит, коли помощь принимать не хочет! Кому сказала!

Мих бросил извиняющий взгляд на птица и поспешил в дом. Может, потом удастся забрать и тайком принести. Девчонка расстроится, если с ним что-то случится.

***

– Садись, – велела бабка, когда Мора была уложена в закутке, отгороженном для спальни. Бросила на закрытые занавески какую-то паутинку, та вспыхнула и исчезла, а ткань вдруг перестала колыхаться, словно задубела. Опять колдовство. Если не хочет, чтобы их слышали, могла бы устроить внучку в другой комнате, где спала сама. Боковая дверь наверняка вела в хозяйскую опочивальню, туда же исчезли все свитки и книги. Не на бересте писала ведьма-то. На бумаге. Где только брала? Что было за противоположной входу массивной дверью, Мих даже думать боялся. Склад незадачливых просителей? Пыточная?

Он заставил себя отвести взгляд от таинственной двери и обнаружил на столе расписную миску рассыпчатой каши: на молоке, пышной, с яблоками. Запах от нее исходил такой, что живот свело. Нет, он не голодал, но попробуй поработать весь день, а потом перебивайся сухарями с солониной.

– Все время забываю, что вам, живым, есть нужно, – из чего можно было заключить, что к живым она себя не причисляет. На навью вроде бы не похожа. Те, конечно, могли менять обличья, но глаза-то не спрячешь. – Ешь. Каша, ягодный взвар. Еда для вас безвредная. Мяса не предлагаю, еще решишь, что человечиной тебя пытаюсь накормить.

Мих торопливо схватил ложку, но сперва заставил себя поблагодарить.

– Спасибо, госпожа Привратница, – на кашу он все равно глянул с опаской. Мало ли, какие там яблоки. Говорят, в дивных садах растут такие, от которых человеческий облик потерять можно. Но отказаться от угощения – оскорбить хозяйку даже у людей. Что сделает с ним за отказ ведьма – лучше не знать.

С первой же ложкой все дурные мысли ветром выдуло: Мих, позабыв про приличия, жадно глотал кашу, иногда дыша открытым ртом, до того горячей она была. В меру сладкой, воздушной. Упаси Охранители, без пенки или липких сизых комков, как на постоялых дворах. Будто матушка готовила.

– Вот и ладно, – бабка довольно оскалилась, когда миска опустела. Мих только теперь заметил, что посуда на столе не простая. И миска, и кружка из белой глины, покрытые глазурью. А на росписи танцевали невиданные птицы с огромными хвостами. Такие продавали только в Тенеграде, заезжие купцы из далекого Саргона. Здесь-то, на краю мира, они откуда?

– Эй, как там тебя? Мих, – если старуха не звала его “олухом”, “аспидом”, “неучем криворуким” и еще двумя дюжинами обидных прозвищ, то обращалась именно так. Давала понять, что знает про его притворство? Но Мих не собирался признаваться, это была безобидная ложь. – Будешь посуду разглядывать? Что за молодежь пошла, никакого уважения.

Он усиленно изобразил благоговейное внимание. В этом бабка от обычных старушек ничем не отличалась. И трава им была зеленее, и люди почтительнее, и брусника слаще.

– Что, за царевной явился?..

Мих был готов к чему угодно, но что его расколют, как гнилой орех – это был удар. За платком лезть долго, пришлось утирать выступивший на лбу пот рукавом. Лицо полыхало.

– Ха. Вы все, добры олухи, такие предсказуемые. Подай им красавицу-царевну и полцарства в придачу. Или этот жмот, Витень, не расщедрился?

Никто еще не смел называть Витеня Сурового жмотом, даже за глаза. Как известно, и у стен есть уши. А объясняться с тайниками* за нарушении закона об оскорблении царского величия, желающих находилось мало.

– Я не ради полцарства, – буркнул Мих, потупившись.

– Что, так девка приглянулась? Думаешь, спасешь красавицу, так ее родитель на радостях позволит тебе через огонь ее провести?** Хочешь, скажу, как это будет? Вернетесь вы с ней, а перед свадьбой принесут тебе сбитня, который окажется слишком холодным. Или грибочки ядреными. И какой ужас! Жених-спаситель помирает во цвете лет. Пир закатят, конечно. Только не свадебный, а погребальный. И невесту немедленно отдадут тому, за кого она сговорена. Кто это там, напомни?

Зубы заскрипели сами собой. Сперва Златовику в детстве сосватали за первого дивнодольского царевича, но с Дивнодольем Вестария вечно что-то делила, поэтому царь Витень, подумав, решил, что его прекрасная дочь слишком хороша для заносчивого соседа. Лучше пусть станет истинным украшением юга; захотел отдать ее за багрянородного наследника саргонского царя. Все соглашались, что царевна как никто достойна восседать на золотом троне, но вот беда: дивнодольский властитель Буслав Второй хотел того же для своей дочери. Переговоры начал раньше, а Дивнодолье к Саргону лежало хоть немного, но ближе. И если удастся вызволить Златовику, не исключено, что так и будет. Ему смерть – ей царский венец за морем.

– А хоть бы и так! – Мих, не в силах сдержаться, вскочил. – Ни к чему ей страдать в грязных лапах колдуна! Вызволить ее – за это никакой жизни не жалко! Пусть выходит замуж за царевича и живет счастливо!

Тут-то бабкино терпение и должно было закончиться, но вместо этого она скрипуче расхохоталась:

– Нашелся освободитель. А ты ее спросил, хочет ли она за царевича? Что за одного, что за второго? Один, говорят, любит людей в страхе держать с помощью плети. А с гусем заморским не поймешь: найдешь или потеряешь. Южане народ странный, обычаи там другие, еще хлеще, чем у степняков.

Мих никогда о таком не думал. Девицы в старых семьях рождаются для долга, чтобы честь и богатство рода упрочить. Редко когда их о желаниях спрашивают. Отец поинтересовался, не противен ли сестре жених, но и только. И хотя после свадьбы у них не все гладко было, сейчас она светилась от счастья.

– Что, слишком сложно для такого дубинушки? – ядовито спросила бабка, когда он не ответил. – Садись уже. Герой. Сокрушитель черных колдунов. Как ко мне попал?

– С помощью клубка. Такого, серебряного. Нянька в детстве рассказывала про него, что он может к Мосту привести, а у Моста живет… – про “Костяную Ногу” он не решился упоминать.

– Ох уж эти няньки. Почему-то малограмотные селянки знают больше иных мудрецов. И, в отличие от последних, умудряются еще и передавать эти знания. Поневоле начинаешь задумываться, так ли нужны ученые мужи. Про меня тоже от няньки узнал?

Мих хмуро кивнул и добавил:

– Говорят, что у дома госпожи… Привратницы сходятся все пути, поэтому ей ничего не стоит проложить дорогу туда, куда никто попасть не в силах. И что привести к ней может нить, сплетенная за Мостом.

– Может и так, – бабка постукивала черными когтями по столу: “клац, клац, клац”. Где он мог слышать этот звук? Где-то в лесу, по которому плутал. – Но это не объясняет, почему ты пришел не с той стороны. Клубок, если это та вещь, о которой я думаю, должен был тебя к прямиком моему порогу доставить, а никак не к берегу. Как ты там оказался?

– Не знаю. Я просто бежал следом: темнота кругом, нить петляет, и вдруг… Река.

Если Привратница знала этому объяснению, то делиться не собиралась. И лицо у нее стало… мрачным.

– Где клубок? – она протянула руку, и Мих понурился. Но делать было нечего, пришлось объяснять куда пропало чародейское творение.

– Олух, – постановила бабка наконец. – Бестолочь. Как ты вообще умудрился его найти? Откуда взял? Такие вещи по пальцам одной руки пересчитать можно, их давно в мире нет.

А вот это была уже тайна, которую не доверишь даже под страхом смерти или превращения. Лучше уж заколдованной лозой оплетать частокол, чем привести беду. Вдруг явится проверять, нет ли еще в том месте каких-нибудь ненужных больше людям вещей.

Но старуха почему-то допытываться не стала, только поинтересовалась едко:

– Спер, небось из чьей-то сокровищницы?

Мих покраснел. И это тоже, да. Так не для себя же спер! На доброе дело.

– Ладно, не багровей. Раз ты ученый, про клубок знаешь, про меня, то и про цену наверняка тебе рассказывали.

Вот здесь и начиналась беда. Клубка – единственной ценной вещи, больше не было, а чем расплатиться? Не меч же предлагать. Еще недавно Мих бы вспомнил про спасенную девчонку, но не больно-то она бабке была нужна. Да и жалко. Покосившись на закуток, он выпалил:

– Я отслужу! Ты, госпожа, только укажи мне путь к черному колдуну и помоги Златовику вызволить. А потом я вернусь, если захочешь. Буду тебе до смерти служить.

– Ишь ты. Укажи ему и помоги. Не много ли? А служба мне твоя до смерти ни к чему. Ты мне за пару дней надоел, а если здесь насовсем поселишься – прибью тебя, дурака. Разве что… – они прищурилась. Набрякшие веки наползли на глаза. – Если я тебе приглянулась, тогда оставайся. У меня когда-то был сердечный друг. Такой же огненный, как ты. Ох, и славно мы с ним веселились.

Если Миху казалось, что раньше он умел краснеть, то сейчас выяснилось обратное. Стоило представить бабку в своих объятиях… он с мычанием затряс головой, в ужасе понимая, что цена за спасение Златовики может оказаться непомерной.

Привратница каркающе расхохоталась, запрокинув голову, пока он отчаянно мечтал немедленно провалиться сквозь землю.

– Это ж надо, таким олухом быть, – отсмеявшись, она растянула губы в клыкастой ухмылке. – Не трясись как осиновый лист. Больно ты мне нужен. Лучше поопытнее кого себе найду, кто знает, что с бабами делают, а не только мечтает девок голышом в бане увидеть.

У колдунов были странные вкусы, потому что представить того, кто позарится на это страшилище, Мих не мог, но лучше о таком и не думать – кошмары сниться будут.

Бабке надоело над ним измываться, и она хлопнула ладонью по столу.

– Хорошо. Проведу я тебя к месту, где сейчас твоя царевна. И сделаю так, что сможешь туда прийти и уйти без боязни. Тебя отпустят. А уж удастся ее освободить или нет – только от тебя зависит. Но ты сейчас мне над огнем дашь кровную клятву, что сделаешь как я скажу. Поклянешься жизнью своих родичей. Нарушишь – умрут они страшной смертью, а тебе в жизни только чернота и тлен останутся. Готов?

Мих поднялся, сжимая подрагивающие ладони в кулаки, и молча согнулся в поклоне. Сам решил, сам сюда пришел. Значит, нужно расшибиться, наизнанку вывернуться, но клятву сдержать. Потому что назад ему дороги нет.

– Решил? Тогда иди сюда, – бабка, помрачнев, поманила его к печи, открыла нижнюю заслонку и вытащила большой, с бычье сердце, горюн-камень. Держа его голыми руками. И он не причинял ей вреда! Хотя любой человек, да и не человек тоже, коснувшись, должен был обратиться в пепел. Навьего огня даже проклятые колдуны боялись.

– Разрежь руку и поднеси ближе, пусть кровь льется, – приказала Привратница.

Мих махнул ножом и крепко сжал кулак над огнем. Черное пламя вспыхнуло, разгораясь ярче и ярче с каждой каплей крови.

– Клянусь, – выдохнул он едва ли не с яростью. – Клянусь честью своей и жизнью своего рода, что не нарушу данной клятвы. Пусть огонь Реки, камни Моста и Темная Дорога станут свидетелями.

Черное пламя взвилось к руке, облизало: холод пополз по пальцам к локтю, по плечу и ниже, засев ледяной иглой в сердце. Миха пробрал холодный пот. У Охранителей нет здесь власти, призывать их бессмысленно, но кто его дернул за язык Темной Дорогой клясться?

– Молодой дурак, – хмыкнула бабка и зашвырнула горюн-камень обратно в топку. – Где вы такие выискиваетесь? Не спросив условия, не поторговавшись. Захоти я сейчас дать тебе невыполнимое задание, вся твоя семья поляжет. Из-за твоих неосторожных слов. Потому что головой думать не обучен.

Мих помертвел. Только сейчас до него начало доходить, что он наделал. Ведь не только жизнь, но и посмертие своего рода пообещал… В долг отдал, даже не задумался.

Ледяная игла кольнула сердце, но губы разомкнуть не вышло. Он в ужасе уставился на старуху: хоть на колени упади, моля о пощаде для близких, толку с его просьб?

– Сядь! – рявкнула старуха. – Сядь, сказала. И послушай. Думать ты не умеешь, это верно. Зато исполнительный, работы не боишься. Только голова пустая, это да. Но много от тебя не потребую. Пойдешь ты не один. Возьмешь с собой девчонку. И когда колдуна – пленителя твоей царевны найдешь, отдашь ему Мору. Понял?

*тайники – тайная служба.

**Провести через огонь – свадебный обряд Вестарии и Дивнодолья, когда жених с невестой проходят вместе через зажженное волхвом пламя.

Глава 4

Разбудила ее боль. Уже не такая нестерпимая, но от этого не менее мучительная. Мора вслепую потянулась за кружкой, эти дни всегда поджидавшей возле изголовья, но рука схватила лишь пустоту. Лекарства, которое помогало приглушить яркость мира, не нашлось. К тому же, в последнее время в животе свернулось странное гложущее чувство, сейчас оно было особенно сильным: поднималось выше и царапало горло изнутри. Обычно снадобье помогало и от этого, хотя лучше бы молока, медового, дразняще пахнущего сладостью, оно оседало теплом и даже приглушало боль.

Занавески, отгораживающие кровать от горницы, шуршали, колыхаясь, но больше ничего слышно не было. Разве что, ровный гул за окном – Мора не сразу научилась принимать – это ревет огонь, бурлящий в реке вместо воды.

Что самое странное – серебряной птички с золотым хохолком тоже не было. Вихрь пропал! Это заставило Мору подскочить, забыв про боль и недавно пережитый ужас, когда бабушка едва не сняла с нее кожу веником.

Она тихонько прошлепала босыми ногами в темную горницу. Бабушки не было, но по обеим запертым дверям угрожающе пробегали серебристые всполохи. На лавке у самых сеней лежал, отвернувшись к стене, рыжий Мих, они так ни разу не заговорили с тех пор, как Мора впервые очнулась, но имя она услышала. Ни следа снадобий или молока. Чистый стол, пустая печь… Вихря тоже не было видно. Улетел? Или бабушка выполнила свою угрозу пустить на суп? Мора встревоженно оглянулась: здесь и спрятаться негде. Разве что, за печью. Но оттуда на нее зло глянули чьи-то алые глаза, и она шарахнулась прочь – сердце забилось от страха, чуть из груди не выпрыгнуло. Что бы ни жило у бабушки за печью, лучше было не лезть туда.

– Вихрь? – шепотом позвала она. Может, забился куда-то, а она не заметила? Видела Мора в темноте плохо, постоянно натыкалась то на угол стола, то на лавку, с непривычки собственная неуклюжесть была обидной.

– Вихрь?

– Снаружи он, – проворчал рыжий Мих, не поворачиваясь. Натянул на голову плащ, из-за чего голос стал глухим, недовольным. – Бабка твоя возле бани его оставила.

Забыв про боль и темноту, Мора выскочила во двор как была, босиком. Высоко на черном полотне неба клубились сизые клочья облаков, исходившее от реки зарево расцвечивало их багрянцем. И тени ложились на землю длинными искореженными силуэтами. Она бы все равно заблудилась в потемках – двор был непривычным ей, столько построек вокруг дома, зачем они нужны? Но посреди неизвестности переливался серебряными отсветами знакомый узор тумана, сквозь него проглядывал золотистый клубок. Ни с чем его нельзя было спутать, и Мора кинулась вперед, исколов все ноги о камни.

– Вихрь?

Птиц так и сидел на лавке, где его оставили. Странное дело, наверно из-за темноты, но стоило увидеть туман, стало… спокойнее. Больше не было огненного рева реки, звуков трескавшихся от жара камней. И самого жара не было – только привычная прохлада, лесной полумрак и паутина тумана. Маленький клочок, но этого было достаточно, чтобы Мора от радости рванула его на себя. Туман сейчас был родным и привычным, какой же надо быть глупой, чтобы не любить его! Нити льнули к рукам, оплетали запястья. Она даже не додумалась сплести их в клубок, отложить на потом, пригодились бы.

Ушла боль, больше не забивалась в нос гарь, не терзала рокотом река, даже краски немного потускнели. В пелене тумана теперь зияла прореха, сквозь которую блеснуло тёплым серебром птичье тельце, стремительно разрастающееся; оно меняло очертания, вытягивалось.

Отстраненное удивление быстро исчезло: Море было не до того, она купалась во всепоглощающем покое. Как же хорошо! Словно вновь дома оказалась. Дорого бы она дала, чтобы вернуться.

Поэтому, когда на земле забилось явно человеческое тело, торопиться Мора больше не стала. Человек хрипел и рычал, лапы – нет, уже пальцы с ещё загнутыми когтями – скребли по горлу, перья, одно за другим, всасывались в тело, оставляя на коже серебрящуюся пленку.

Мора присела рядом. Помочь она все равно ничем не могла, к тому же, ее больше интересовал туман, который никуда не исчез. Истончившаяся сеть растянулась, облепляя сильное тело, прореха зияла на уровне груди, нити из неё торчали так явно, что хотелось потянуть ещё, но слишком много узлов – сразу не распутаешь.

Мора примерилась: если подцепить вон ту, что идёт к плечу…

– Ты-ы… – рык был столь яростным, что пришлось отвлечься. В уже знакомых и все таких же удивительно ярких глазах полыхала обидная ненависть.

Мора ещё успела поразиться: за что? Она ведь почти расплела собственное заклятие и наложила-то его не по злому умыслу, а чтобы спасти. И получилось же! Туман, как назло, выскользнул из-под пальцев, растворился в темноте. И в тот же миг голова взорвалась болью. Мора, шатаясь, сдавила ладонями виски, хватая ртом вдруг ставший раскаленным воздух. Перед глазами вспыхивали и гасли окрашенные ядовитой зеленью пятна, сквозь них проглядывала сгорбленная фигура, будто ее вылепили из темноты. Эти пятна, горящие во мраке – это ей кажется? У гостей не бывает таких ярких глаз. Гости сотканы из тумана, не из тьмы, а тумана здесь больше нет, как ни старайся – не увидишь. А еще гости не выражаются словами, которые порядочной девушке знать не положено, ей объяснял брат, когда она застала его разнимающим Кречета с Лунем. На этой мысли Мора не выдержала и без чувств осела на руки отчаянно ругающемуся Вихрю. Тот пошатнулся, но устоял, подхватил нежеланную ношу и едва переставляя ноги побрел к дому.

***

Мих лежал без сна, но, когда девчонка выползла во двор искать своего ненаглядного заколдованного птица, даже не шевельнулся, хотя надо бы помочь – она блаженная, еще грохнется с лестницы, голову расшибет. А ему потом тащить. На этом мысли стали совсем уж горькими, и Мих, зло сапнув носом, натянул плащ на голову. Сам дурак безголовый, правильно бабка сказала.

– Чего блажишь? – она зло ухмыльнулась в ответ, на попытку воззвать к ее совести. Хотя какая у ведьмы совесть?! – Одна бестолковая девка за твою жизнь. И не только твою: твоего семейства, золотой царевны-красавицы, всего Вестарийского царства. Ты ж герой. А герой должен уметь правильный выбор делать, на благо других. У вас, знаю, частенько девок жертвуют: то сжигают, то топят, то в лесу к дереву привязывают. Вот и тебе жертва будет. Она все равно не в уме, а колдуну на опыты сгодится. Лучше рот закрой и делай, что велят. Целее будешь. А путеводную нить я для тебя сделаю, как обещала. Доведет прямиком к убежищу.

Теперь эти слова лежали не камнем – целой горой на сердце. И выбор свой Мих проклинал. Кому оно нужно, геройство это, если за собственную жизнь приходится откупаться чужой? Про принесенных в жертву он старался никогда не думать: это же откуп Охранителям, что здесь сделаешь? И не часто бывает, только во время большой беды. Раньше случалось, да. Говорили, даже одной из княжон во время великого мора на краду* пришлось взойти, когда Вестария еще княжеством была. Но дед нынешнего Витеня Сурового объявил себя царем, чтобы не отставать от дивнодольского соседа. С тех пор ни царевен, ни других знатных девушек в жертву не приносили. Миху хотелось бы верить, что в таком больше вообще нужды не было, и слова проклятой бабки – ложь, чтобы сбить его с толку, но теперь они намертво въелись в голову.

“Все зло от колдунов”, – привычно подумал он. И мор они насылали, и войны из-за них велись. Оттуда жертвы. Раз нет в Вестарии колдунов, значит, и мирные люди не страдают. А бабка наверняка наврала. Но это не отменяло клятвы и того, что ему придется отдать ни в чем не повинную девчонку в лапы твари, которая сейчас силой удерживала Златовику. Прекрасную и нежную. Рожденную ступать по мягким коврам, радоваться цветам и солнцу, возвышенному чему-нибудь, хотя у него никогда не получалось плести вирши, но он пытался, и она смеялась…

Мысли о Златовике, полные сладкой горечи, прервала распахнувшаяся от пинка дверь и незнакомый, злой как упырь, мужик, совершенно голый. В его руках безвольно обмякла девчонка.

Мих аж сел.

– Привратница где? – просипел мужик… нет, молодой для мужика. Смазливый, держится гордо, как меч проглотил, хотя видно – последние силы вот-вот растеряет – все тело в едва подживших ранах. Но взгляд наглый, больше подходящий княжескому сынку. Откуда он здесь взялся? Или это бабкин родственничек? Хотя нет, такой-то хлыщ…

– Ты – Вихрь? – внезапно осенило Миха: очень уж выразительно торчали черные патлы. Как хохолок. Неужели расколдовался? Не зря же девчонка с ним носилась, теперь понятно – почему. Как у нее вышло, интересно? Как в сказках?

Но его удостоили лишь мимолетным взглядом. Вихрь направился к двери бабкиной опочивальни и со всей дури шарахнул по ней босой ногой. Мих даже рта раскрыть не успел, чтобы предупредить – на двери наверняка были пакостные чары, как они явили себя во всей красе. По дереву пробежали белые всполохи, пахнуло грозой, и в самоуверенного болвана понеслись мелкими змейками молнии. Против них меч не помощник.

Однако помощь здесь не понадобилась: воздух вокруг чужака загудел, заходил волнами, впитывая чужое заклинание и… молнии погасли, а сам незнакомец рухнул на одно колено, едва не выронив девчонку.

Мих застыл в двух шагах, не успев вытащить меч. Такого он ни разу в жизни не видел, простому человеку или даже великому воину не под силу щит из воздуха сотворить, значит, объяснение одно:

– Ты колдун?!

– А если да, то что? Будешь мечом махать? – это чародейское паскудство еще и хамило. В чем душа держится, вон, кровь из носа потекла, и глаза ввалились, угрожая превратиться в черные навьи провалы.

– Ты…

– Что тут происходит?! – дверь в хозяйскую опочивальню распахнулась, явив разгневанную бабку. Одетую, слава Охранителям. Зато они… Мих хотя бы в нижней рубахе был и в штанах, в отличие от новообразовавшегося колдуна, чтоб ему в Реке сгореть, и девчонки, та до сих пор щеголяла в одной нижней сорочке.

Свальный грех, да и только.

– Ей снова плохо, – проклятый колдун выдержал разъяренный взгляд ставших совершенно прозрачными глаз. Словно и не боялся вновь превратиться во что-нибудь.

– Вижу. Эй ты, рыжий аспид! Возьми ее, а то неровен час упадет, головой приложится, последний ум растеряет, видит Госпожа, он у нее и без того на донышке плещется.

Мих удивился: что это ещё за «Госпожа»? Никого из Охранителей так не называли. Или бабка о Переправщице? Но девчонку из лап колдуна все-таки забрал – нечего тому ее лапать.

– Смотрю, не до конца расколдовался, – Привратница отлучилась, чтобы почти сразу вернуться с двумя флаконами. Первый швырнула колдуну – тот поймал трясущимися руками и жадно выхлебал одним глотком, второй сама влила в Мору, пока Мих её держал. Девчонка закашлялась, застонала, голова бессильно мотнулась. Он уже собрался отнести ее в закуток, чтобы уложить, но бабкин взгляд пригвоздил к полу.

– Госпожа знает, как снять заклятие? – поганый колдун, ничуть не стесняясь собственной наготы, попытался подняться. Вышло у него это не со второго раза и даже не с третьего, а помочь было некому. Мих так и стоял столбом с девчонкой, но если и не было бы ее, протягивать руку чародею? Лучше пусть отсохнет. А бабку, казалось, все устраивало.

– Госпожа-то знает, но снимать прилипшее на тебя, не ее дело, – со всей серьезностью заявила она. Немного невпопад, но удивительно: не бранилась и не насмешничала. Нашла родственную душу? – Но твое заклятие наложено на другом берегу. Теперь соображай, как его снять.

Колдун вновь пошатнулся и внимательно посмотрел на девчонку. Миху этот взгляд совсем не понравился, он отступил со своей ношей подальше, пытаясь сообразить. Это что же, выходит, колдун побывал на той стороне и вернулся? Они и так умеют?! Другое дело, что заклятие сам с себя снять он почему-то не мог. Тогда для чего она ему? Ведьма из нее никакая, иначе б не было ей плохо, и не похожа совсем. Может, как в сказке: полюбила девица заколдованного царевича всем сердцем, тут-то чары с него и спали? Объяснение было правдоподобным, но Мих теперь смотрел на колдуна как на личного врага. Хрен ему, а не девчонка! Пусть ведьму ищет и в себя влюбляет, а та его расколдовывает. Или для снятия чар девица в жертву нужна? Это больше походило на правду, но тоже никуда не годилось. Говорили, что во времена, когда Вестария от чародейской заразы не избавилась, жертвы требовались не только Охранителям.

Его метания остались незамеченными: колдун ушел в свои мысли, сосредоточенно хмурясь, зато бабка уделила крупицу внимания.

– Слышь, аспид? Вот тебе еще один попутчик. Приглядит, чтобы с вами ничего не случилось.

– Это зачем еще?! – возмутился Мих.

– Не твое дело. Он пойдет с вами, дороги теперь вьются так, что не знаешь, с чьей вы пересечетесь. Ты, конечно, богатырь видный, но иногда полезно не только мечом махать.

Тут девчонка зашевелилась в его руках, пришлось ссаживать ее на лавку и держать, чтобы не упала.

– Эй, ты как?

Она была совсем бесцветной, словно краски вдруг разом поблекли. Мих такой бледной кожи даже у северянок с Ледяных Островов не видел. Одни глаза остались.

– Спасибо, – прошелестела она, переводя взгляд с него на колдуна, который даже не подумал прикрыться, а после на свою бабку. И, виданное ли дело, слабо улыбнулась ей. Но старуху это не обрадовало. Белесые глаза гневно сверкнули, девчонка вяло моргнула в ответ, больше напоминая подмороженную лягуху.

“Наверняка сейчас ругаться будет, что на ее внучку в одной рубахе два мужика таращатся”, – обреченно подумал Мих, хотя он-то не был ни в чем виноват. Просто пытался спать.

Но нет, бабка сумела удивить.

– Очнулась? Прекрасно, – постановила она. – А теперь собрали вещи и пошли все вон из моего дома.

Мих от такого ошалел, даже дар речи потерял. То есть: “пошли вон”? Среди ночи? Он-то пойдет, а с этими двумя что делать? Они голые почти. У колдуна тоже лицо вытянулось, впрочем, пришел в себя он быстро:

– Госпожа не одолжит мне одежду? – в голос учтивости напустил. Точно один из княжеских сынков. Откуда, интересно, выискался? Из Дивнодолья?

– У госпожи тут не портняжная лавка, – отозвалась бабка, а к Миху обратилась уже резче. – Эй, аспид! Найди ему запасные штаны.

Штаны, конечно, были, как и сменная рубаха. Но отдать их колдуну?!

– Пусть сам себе наколдует что-нибудь!

Нет, надо же! Это паскудство стоит голышом и умудряется смотреть с брезгливым презрением, как на скорбного умом! От драки Миха удерживало присутствие Привратницы. Если обратит в веник или дерево, Златовику спасти будет некому. И девчонка одна погибнет. Кстати, она с тех пор даже не шелохнулась, только с легким недоумением наблюдала за происходящим. Словно ей безразлично, что собственная бабка выгоняет босую, в ночь.

Мих, скрепя зубами, полез в дорожную торбу и, вытащив штаны, швырнул в колдуна. Но когда полотно выскользнуло из пальцев, до него дошло, что бабка-то стоит рядом. И если штаны попадут в нее… как бы из него самого одежку бы не пошили. А то, говорят, злобная болотная нечисть очень любит юбки из человеческой кожи**. Но колдун не дал опозориться, по-змеиному перетек вперед, и штаны оказались у него в руках, чтоб они отсохли. И ноги заодно.

А ведь раны хоть и закрылись, но до сих пор вокруг кожа припухшая. Некоторые – от меча, а другие – словно от когтей, рваные. Не сдох бы по дороге. Хотя… Мих уже прикидывал, как бы половчее удрать с девчонкой, бросив этого недо-птица в лесу, но мысль заставила посмотреть на все иначе. Колдуну нужна Мора. А сам он подрядился доставить ее другому, такому же. Может, пока они будут друг с другом драться, выйдет увести и царевну, и девчонку? Только нет в этом воинской чести. Выходит, сам не способен любимую спасти, заставляет со своим врагом кого-то драться? И кого? Колдуна! Но других способов пока на ум не приходило, поэтому Мих решил обдумать это позже.

– Бабушка, – тихо выдохнула девчонка. – А почему сейчас, а не утром?

– Потому что с рассветом от тебя вообще ничего не останется, – рявкнула Привратница и с силой дернула ее за руку, заставляя подняться. Та послушно встала, даже не поморщившись, хотя бабкины когти впились в нежную кожу.

– Эй, птенец, штаны надел? Хорошо. Бери ее и убирайтесь отсюда.

Дверь на противоположной стене внезапно распахнулась настежь, впуская в дом нежданный аромат молодой листвы. Колдун, недолго думая и не задавая лишних вопросов, схватил девчонку за руку и поволок прочь, а та послушной тенью двинулась за ним.

– Ты. Назвавшийся Михом, – говорила Привратница резко и повелительно, бросив наконец издеваться. – Подойди сюда.

Когда он приблизился, сунула в руки пузырек из дымчатого стекла.

– Спрячь. Будет худо – дашь один глоток сделать. Но только если совсем плохо станет, понял?

Мих кивнул, бережно укладывая дар в торбу.

– И вот еще. Протяни руку.

Показалось, или воздух задрожал, пахнуло уже не свежей летней ночью, а сырой гнилью бурелома. Мих с удивлением моргнул: вокруг запястья обвилась тонкая серебряная нить, свободный конец ее заколыхался и вдруг, натянувшись, дернулся к выходу из избы.

– Укажет тебе дорогу, – пояснила Привратница. – Сообразишь сам, как работает, это просто. Руку поднимешь, запястьем крутанешь – проявится, а потом куда покажет, туда и иди. Всё. Некогда мне с вами возиться. Головой думай, прежде чем делать, понял меня?

Ответить Мих не успел: бабка взмахнула рукой, и порыв стылого ветра вышиб его сквозь мрачные сени в ночной лес.

Очнулся он уже на крыльце. Девчонка, как зачарованная, уставилась в небо, запрокинув голову, словно звезд никогда не видела. Босая, в нижней рубашке, сползшей с одного плеча, коса растрепанная. Колдун в его штанах сидел на последней ступеньке и остекленевшим взглядом таращился на лес. Совсем не тот, что рос рядом с Рекой: ели растопырили ветки возле избы, дальше змеями извивались кривые осины. Пахло хвоей и ночными цветами. Может, поискать поляну и нарвать их девчонке? Вдруг оживет.

Мих оглянулся по сторонам и сообразив, что не так, слетел со ступенек, едва не пнув колдуна.

Изба была нежилой. Нет, частокол неизменно уходил вдаль, но крыльцо было совершенно рассохшимся, сквозь полусгнившие ставни скалилась чернота, створки со стонущим скрипом покачивались от ветра. Дверь, хоть и держалась на честном слове, открываться не желала. Но Мих поостерегся дергать слишком сильно. Вряд ли бабка выгнала их просто со злости.

– Мы вернулись, – пробормотал он себе под нос, чувствуя шальную радость. Вернулся в мир живых! Уцелел!

Мих крутанул рукой, но серебряная нить почему-то отказалась указывать направление, она дрожала и вилась вокруг запястья.

– Это что… такое?

Старуха обманула?

– Мы слишком близко к дому Привратницы. Нужно выбраться из леса, тогда заработает, – равнодушно бросил колдун. Внутри он пободрее казался, а сейчас как-то помертвел. Но Миху плевать было, даже если помрет – меньше мороки.

– Тебе какое дело? – буркнул он, пытаясь набросить плащ на плечи девчонки, та не шелохнулась. – Откуда я знаю, что ты не врешь?

На него даже не посмотрели.

– Мне плевать, что ты думаешь. Все, чего я хочу – это снять заклятье и закончить свое дело. Поэтому она нужна мне живой. И раз ее поручили тебе, то придется потерпеть. Твое мнение меня не волнует. Нам все равно нужно к людям.

– С чего это? – в конец обозлился Мих.

Колдун медленно повернул к нему голову и приподнял брови, снова глядя как на дурака.

– Допустим, тебе плевать, что на мне твои штаны и другой одежды нет, – Мих молча согласился – плевать, – а как насчет нее?

Ох-х…

И верно. Девчонка далеко не уйдет босая, еще застынет. И еды нужно купить в дорогу – сухарей почти не осталось, на двоих не хватит.

– Ладно, – он закинул торбу на плечо, поправил ножны. – Поищем людей. Знать бы, где мы. Эй… Мора? Пойдем. Нечего тут стоять.

Имя у девчонки было непривычным. Кто в своем уме будет дочь так называть?

Но она даже не обернулась: вместо этого протянула руки к небу и рассмеялась, по лицу текли слезы.

– Посмотрите, – неожиданно звонко прожурчал ее голос. – Целое небо звезд. Разве это не красиво?

*крада – погребальный костер.

**Нечисть, которая любит юбки из человеческой кожи – это бункушник. Но не юбки, а штаны. Мих путает.

Глава 5

Мора словно очнулась ото сна. До этого плутала в густом тумане, не в силах приказать ему расступиться – так плотно сплелся узор: не разорвать, не вытянуть ни единой нити. И вдруг над головой темным полотном раскинулось небо, усыпанное разноцветными жемчужинами звезд, подмигивающих белым, золотым, лазурным. Их свет не причинял боли, и вода текла из глаз не потому что хотелось зажмуриться. Наоборот, смотрела бы и смотрела.

“Тебе бы понравилось”, – сказал брат, когда она спросила о звездах. И был прав. Ей нравилось. Наконец туман не прятал оттенки цветов, вот они, перед глазами, Мора узнавала каждый и не сходила с ума от невыносимой яркости.

Это стоило того, чтобы оказаться в мире живых. Если бы она могла превращаться в птицу и летать между берегами! Увидеть красоту, недоступную раньше, и вернуться назад в уютный дом, к спокойной и размеренной жизни, где она сама себе хозяйка.

Но пока до этого было далеко.

Вихрь не стал ждать, сразу направился прочь, а Мора сперва оглянулась на совершенно мертвый дом. Показалось, или правда мелькнули над крышей огромные черные крылья? Бабушка решила принимать гостей посреди ночи?

– Эй, догоняй, – рыжий Мих явно не желал отставать, но и ее не бросил, за что Мора была ему благодарна: как найти путь в живом лесу было непонятно. Или Вихрь делает это с помощью чар?

Запахнув плащ, она засеменила рядом, осматриваясь. Разлапистые ели остались позади, вокруг немного посветлело, сочную листву осинника щедро серебрил звездный свет, но тени он не разгонял, наоборот, они становились гуще – ничего не видно, даже под ногами.

– Вот бы путеводную звезду в руки, – вздохнула Мора, в очередной раз споткнувшись. Пришлось все-таки сосредоточиться на дороге. – Идти было бы проще.

– Звезды – это искры от костра богов, которые они поместили на небо, чтобы люди могли находить по ним путь в темноте, – наставительно произнес Мих. – Иногда искры гаснут или падают с небесного полотна, тогда жди беды. Их нельзя брать в руки простым людям.

Вихрь на это громко фыркнул.

– Что? – Мих немедленно вызверился в ответ. – Это волхвы говорят! Хочешь с ними поспорить?

– Делать мне нечего – спорить с чужими заблуждениями.

– А как ты думаешь, что такое звезды? – прервала перепалку Мора. Ей было совсем не интересно слушать ругань. История про искры от костра оказалась волшебной, но наверняка не единственной. Брат говорил, люди редко сходятся во мнениях даже по поводу какую шапку надеть, а тут небо.

– Звезды – это огни других миров, летящих в великой пустоте. Мы светим им, они – нам. Когда звезда гаснет – значит, мир гибнет, – нехотя бросил Вихрь, а Мора расстроилась: это она уже слышала от брата. Но представлять искры от костра (вот бы посмотреть на человеческий огонь) было куда проще и приятнее, чем миры в пустоте, бесконечно далекие друг от друга. Зато Миха это безумное объяснение потрясло до глубины души! Нашел, чем дурить голову девчонке!

– Каких других миров?! Колдуны вечно придумывают всякую чушь.

– Да-да. От нас все зло, зато волхвы истинную правду говорят. Хорошо еще поэтично про костер придумали, а не про то, как боги занавешивают небо на ночь черной тряпкой, через дырки в которой просвечивает солнце.

– Ах ты… – Мих готов был вырвать этому поганцу язык, бабка не уточнила, что колдун обязательно должен остаться невредимым. Язык ведь, а не голову! Насмехаться над словами мудрецов – на такое только погань чародейская была способна!

– Какие боги? – с интересом спросила Мора, для верности влезая между ними. Если будут драться, то явно ничего не расскажут.

– Ну… – Мих внезапно смутился. – Никто не помнит их имен. Они сотворили наш мир, но он выпил все их силы, тогда боги поручили мир Охранителям, а сами уснули. С тех пор Охранители берегут и направляют нас.

– Про Охранителей же ты знаешь? – осторожно добавил он.

Мора кивнула, охладев к беседе, разговор сразу увял. Ее устроило, что Вихрь больше не стал задираться, и хватит. Лес был куда интереснее, но длился и длился: бесконечные деревья, хотя ни одного одинакового. То ствол искривлен, то огромное дупло чернеет, то ветки совсем коротенькие. Мора нарвала листвы и теперь то и дело подносила ее к лицу, вдыхая свежий запах. А на вкус листья оказались не особенно приятными – горьковатыми.

Он бы и травы нарвала, но Мих ускорил шаг, бросив:

– Надеюсь, до рассвета выйдем из леса. Лучше поспешить.

Пришлось довольствоваться листьями, но вскоре они перестали радовать. По телу разлилась тяжесть, свернувшись жгучим клубком под ребрами, ступни ныли – в темноте видно было плохо, поэтому Мора постоянно наступала на что-то острое и колючее. Вихрь ведь тоже шел босиком, у него почему-то получалось не спотыкаться, но, попытавшись идти след в след, через дюжину шагов она влетела головой ему в плечо.

– Прости, – когда доставляешь человеку неудобство, стоит извиниться.

Вихрь замер, запрокинул голову к нему и тяжело вздохнул.

– Эй, чего застряли? – ушедший вперед Мих вернулся и встревоженно уставился на Мору. Колдуна он подчеркнуто не замечал.

Впрочем, тот ответил ему тем же.

– Сядь, – велел он, кивнув на ближайший пень.

– Я могу идти.

– Не можешь, – пришло в ответ жесткое. – Если будешь спотыкаться, то нас задержишь.

Мора насупилась, но присела на пень, только сейчас понимая, что было бы неплохо передохнуть. Поэтому закуталась в плащ, не особенно теплый: тонкая шерсть льнула к телу, но больше кололась, чем согревала.

Вихрь тем временем опустился перед ней на колени и приподнял ногу, осматривая пострадавшую ступню.

– Руки от нее убери, – колдун не шелохнулся, и Мих сел на землю рядом, пихнув его плечом. Безуспешно. Спать хотелось невыносимо, все эти дни у старухи он с дремал по несколько часов, дергаясь от каждого шороха. Мало ли что. Теперь снова приходилось быть бдительным, иначе эта паскуда могла ударить в спину. Поэтому терпение уже заканчивалось. Девчонка, нахохлившись, клевала носом, ноги у нее оказались сбиты, а он-то, дурак, не вспомнил, что сменные онучи* лежат на дне торбы. Надо бы найти. Первой под руку попалась запасная рубаха, в которой он явился к бабке, теперь она, выстиранная, ждала своего часа. Мих перевел взгляд с рубахи на девчонку. Ясно, что они до рассвета никуда не двинутся, а ей только застыть не хватало.

– На. Надень на свою, – а то правда, нечего ей в одной нижней разгуливать. И без пояса, но запасного у него не было. В ближайшем селении разберутся, кошель при нем, значит, можно будет купить все необходимое. И поесть уже наконец: в мешке осталось всего два сухаря и ни куска солонины. Подумав, оба он отдал девчонке. Ей нужнее.

Мора держала в одной руке темные хрупкие сухарики, в другой – рубаху. Мягкую, из тонкого полотна, с затейливой вышивкой по вороту, в ней наверняка было бы теплее, но Вихрь вообще был полуголым. Делиться не хотелось, но иначе вышло бы несправедливо.

– Возьми, – протянула она рубаху.

– Эй, я тебе отдал, не ему! – взвился Мих.

– Но ему нужнее.

– И что?! Пусть сам себе добывает, где хочет.

– Мне ничего не нужно. Надевай, – Вихрь отсел от них подальше, прижимаясь спиной к старой осине.

– Ты замерзнешь, – почему человек такой глупый?

– Я не принимаю подачек от девчонок и невежд, – отрезал он.

– Даже если от этого зависит твоя жизнь? – удивилась Мора. На “девчонку” она не обиделась, хотя он явно хотел обозвать иначе. Нежитью?

– Моя жизнь зависит от того, как быстро удастся избавиться от заклятья, а потом и от вас обоих.

Мора расстроенно вздохнула: он на нее все-таки обижен. Но разве было бы лучше, оставь она его вместе с гостями? И птичка получилась очень хорошенькой.

Она уже хотела спросить об этом вслух, но тут рыжий Мих положил ей на колени два непонятных мотка жесткой ткани.

– Не слушай его. На вот, надень на ноги, – посоветовал он. – Будет легче идти и все теплее, ночи еще холодные. Знать бы, куда нас занесло и как быстро к людям выйдем. Заходил-то я в Навью Пущу, там можно годами плутать. Хорошо, что этот лес на нее не похож.

Море было все равно: мир людей был занятным, где бы они ни оказались, наверняка найдется что-то интересное. Хотя, наверно, стоило попытаться поискать брата? С чего-то же надо начинать.

Но грустные мысли она отложила на потом, развернув ткань – полоса оказалась длинной и широкой, размоталась до самой земли, как накручивать ее на ногу, чтобы не свалилась, было непонятно.

Со стороны Вихря донеслось невнятное хмыканье, потом как-то подозрительно затряслись плечи у Миха, и Мора расстроилась всерьез, что с ней случалось крайне редко. Раньше над ней никогда не смеялись. Нет, она знала, что люди разные, Могильщик, например, тоже был человеком, но почему вместо того, чтобы объяснить непонятное, они начали потешаться?

– Спасибо, мне не нужно, – старательно ответила она, хотя наверно прозвучало все-таки сердито. Но если люди вели себя невежливо, это не значит, что им нужно уподобляться.

– Эй, ты чего, обиделась? – Мих перестал трястись и задумчиво почесал затылок.

– А есть причина?

Может, у людей так принято? Но тогда Мора непременно бы заметила, она всегда внимательно следила за друзьями брата, чтобы понять, как они себя ведут.

– Да вроде нет. Я ж не со зла. Просто ты так на них смотрела. Забавно, простая ж вещь, а ты не знаешь.

– И поэтому ты смеялся, - уточнила Мора. – Потому что я чего-то не знаю?

У людей все-таки странные обычаи.

Вихрь снова фыркнул, а Мих смеяться не стал – поморщился.

– Слушай, откуда ты такая выискалась? – проворчал он.

– Из дома.

– Это понятно. А где твой дом? В каком городе? Ты из Вестарии? На южанку не похожа.

Сам он отвечать на вопрос не хотел, а ей задавал. Почему?

– Рядом не было городов. Только лес и река. И тракт еще, но до него идти нужно, – тем не менее пояснила Мора спокойно. К обмоткам она больше не притронулась – пыталась погрызть сухарь. Жесткий, можно зубы сломать, зато невероятно вкусный. Почти как молоко! Она опомниться не успела, как закончился сперва один, потом и второй, одни крошки остались, их она тоже смела в ладонь и отправила в рот. Мих покосился на сухари жадно, хотя сам же ей их отдал перед этим.

– Название у этого леса хоть было? – спросил он.

Мора покачала головой.

– Ла-адно. А жил в доме с тобой кто?

– Никто. Только я.

– Как это? – судя по его удивлению, она сказала что-то немыслимое. – Совсем одна? Без родни, без челяди?

Мора кивнула, но все-таки добавила:

– Брат иногда заходил в гости. С друзьями. Или мама.

– Но жила ты одна? Даже в детстве?

Да что он хочет от нее?

– Ты, часом, не ведьма?

Ах, вот в чем дело. Наверно, быть чародеем для Миха зазорно.

– Нет, у меня нет дара.

Брата немало это огорчало, а маму наоборот – радовало. Ее умение управляться с туманом за колдовство не считалось. Так что Мора ответила совершенно честно.

– А бабка тебе родная?

Здесь стоило задуматься, и она поняла, что не знает. Брат никогда бабушку так не называл, величал очень уважительно “госпожой”. Мама – “наставницей”. Зато, когда и Мора попыталась так ее называть, еще в далеком детстве, ее сразу одернули.

“Какая я тебе наставница, мелкая ты нежить. Бабушкой меня зови и довольно с тебя”.

Потому и в память запало, из-за этого пренебрежительно брошенного: “нежить”. Мора потом цеплялась за мамин подол и требовала объяснить, живая она или нет. Мама тогда долго молчала, а после сказала, что тревожиться не о чем, просто бабушка давно живет на свете и может себе позволить поворчать немного. А она, Мора, ни в чем не виновата, пусть выкинет из головы всякие глупости. Но это было давно. Потом ее перестало заботить, нежить ли она: ей хорошо как есть. Значит, никакой разницы.

– Ладно, – Мих видно решил, что ничего внятного от нее не добьется. – Давай помогу с онучами. Намотаю их тебе, а ты запоминай. И будем спать. Лучше отдохнуть и двинуться с рассветом, чем плутать в потьмах.

– Ты не будешь разводить костер? – Мора хоть и устала, но желание увидеть живой огонь все же победило.

– Нет, – Мих пересел поближе. Показалось, или уши у него покраснели, когда он взялся за ее ногу? Пальцы были горячие, шершавые. – Лучше не надо, не будем привлекать внимание.

– Жалко…

– Ты что, замерзла? Надень все-таки рубаху. Простынешь.

Мора покосилась на Вихря, но тот упрямо скрестил руки на груди и закрыл глаза, явно не желая иметь с ними ничего общего.

“Не возьмет”, – с сожалением решила она и оделась сама.

Мих возился с обмотками подозрительно долго, красными у него стали не только уши, но и все лицо, Мора даже наклонилась, чтобы посмотреть не чудится ли ей, но он тотчас отпрянул, дернув ткань, та с шелестом упала на землю.

– Да что ж такое-то…

Мора хотела сказать, что он сам не очень-то умеет обращаться с этими “онучами” и зря над ней смеялся, но это было бы невежливо, поэтому она промолчала. Зато Вихрь снова напомнил о себе:

– Когда вы уйметесь?

– Это не то, что себе их наматывать, – окрысился Мих. – Вот сам бы и попробовал!

Вихрь молча пожал плечами, оказался рядом и намотал онучи на ноги Море, закрепив их лыковыми тесемками. Вышло у него ловко и очень быстро, хоть он, в отличие от Миха, ни разу не коснулся обнаженной кожи.

– Было бы из-за чего возиться.

– Спасибо, – Мора покрутила ногой: обмотки не сползали. И пусть ткань была грубой, ступни как будто стали меньше болеть.

Но ответа не последовало, Вихрь вернулся к облюбованному дереву, но Миха такая сноровка здорово уязвила. Он долго ворчал себе под нос что-то непонятное, пока укладывался, не снимая кольчуги. Хорошо хоть задираться не стал.

Мора сползла с пня и, завернувшись в плащ, клубком свернулась на мягкой траве. Перед носом оказались мелкие розовые цветочки шапочками в обрамлении трехпалых листьев, знакомые, жаль, название ускользало из памяти. Но, даже безымянные, они нежно пахли медом и на вкус оказались сладкими. Мора так и уснула, уткнувшись в них носом.

Мих же еще долго пялился на звезды и пытался понять, что его тревожит. Девчонка явно блаженная, но растили ее люди не бедные, чего только один убор, в котором она нашлась на берегу, стоил. Узнать у неё ничего толком не удалось. Жила в глуши почему-то одна. С самой Привратницей накоротке, но не ведьма. Говорит и спину держит как благородная, но самых простых вещей не знает… Гадать можно было долго, но если поразмыслить: девчонка могла быть незаконной дочкой какого-нибудь боярина от колдуньи. Проклятого дара ей не досталось, вот и не нужна родне по матери, и с головой у неё нехорошо, значит, в доме отца не поселить. К тому же, опасно. Мих слышал историю в детстве, как у одного князя сын оказался колдуном. Царь повелел казнить обоих: князю-то голову отрубили, но ребёнка он успел отослать, искали — не нашли. Родич-колдун — это приговор. Потому как с ними знаться — хуже, чем измену замышлять. Вот и выходило, что девчонка росла сорной травой: мать-кукушка и братец приглядывали время от времени.

Тяжелая судьба. Ну ничего, он обязательно придумает как ее спасти. Только отдохнет сначала. Засыпать он не думал – еще чего не хватало, дрыхнуть с колдуном под боком. Мало ли что тот может сделать? Да хоть убить во сне и увести силой девчонку. Но усталость взяла свое. Снилась ему Злата, хоть во сне он позволял себе называть царевну по-простому. Солнцем сияла ее улыбка, золотой шелк обнимал гибкий стан, а в нежных руках горел черным пламенем венок. Из цветов багряники**. Она плела его, и пальцы пачкались в тягучем соке, так похожем на кровь…

Разбудил Миха пинок в бедро. Он ошалело подскочил, затряс головой, пытаясь сбросить сонливость и проморгаться: солнце слепило глаза.

– Какого лешего…

Над ним нависал проклятый колдун и судя по яростной роже, готов был его придушить. Желание было взаимным, но Мих никак не мог понять причину, пока не сообразил: на прогалине их всего двое.

Девчонка исчезла.

*онучи – обмотки на ноги под обувь, длинные широкие полосы ткани, полотняной или шерстяной.

**багряника – ягода с той стороны Реки. Прорастает в мире живых из крови раненых навьев. Из ее острых листьев делают яд, а из сока ягод – самые редкие и неприятные колдовские зелья. Прежде чем плодоносить, выпускает черные цветы. Даже если вырвать багрянику с корнем, земля, где она росла, останется отравленной на десяток лет.

Глава 6

Разбудил ее упавший на лицо жук. Мора хлопнула себя по носу, по коже растеклось что-то липкое, едко пахнущее. Противное. И на руке осталось черное пятно.

Она попыталась оттереть размазанного жука краем плаща, морщась: в мире живых были свои недостатки. Тут на голову спланировал очередной подарок – на сей раз приятный. Круглый листик, с волнистым краем, пах тонко и свежо, а зелень его была яркой, точь-в-точь как глаза Вихря. Вихрь…

Он так и сидел, привалившись к березе: голова бессильно запрокинута, лицо казалось измученным, грудь вздымалась часто, прерывисто. Рыжий Мих сопел рядом с ней, по другую сторону пня, прикрыв голову рукавом. То, что ночь ушла, сменившись солнечным утром, никто из них не заметил.

Все-таки люди несовершенные создания, то им холодно, то жарко, то спать хочется. Таким созданием Мора как раз себя и ощущала. Хотя странно, ей было не так уж плохо. Да, голова болела, под рёбрами ворочалась тяжесть, во рту сухо – не сглотнуть. Но это можно потерпеть и желания закрыть лицо, замотаться плащом в три слоя, лишь бы спрятаться от жгучего непривычного света, не возникало. Не то что в бабушкином доме.

Прикрыв глаза ладонью, она осторожно взглянула сквозь пальцы на белый шар в золотистом ореоле, восходящий над верхушками деревьев. Смотреть на него было больно до рези, но Мора любовалась, пока по лицу не потекли слёзы. И даже если видеть солнце тяжко, оставалось еще бесконечное небо, днём окрасившееся голубым. По нему неторопливо плыли воздушные клубки облаков, в которых можно было угадать очертания зверей, похожих рисовал для нее Кречет. Вон то облако – точно заяц со смешными длинными ушами. А то, пушистое, на ножках, больше походило на барашка.

Да, мир живых прекрасен. Если бы он не причинял боли, ей бы даже захотелось остаться.

Мора с улыбкой потянулась, стряхивая сонное оцепенение, вдохнула полной грудью сладкий утренний воздух. Вокруг трепетали листья, выводили трели невидимые птицы, где-то рядом шелестела вода… во рту внезапно пересохло совсем уж нестерпимо, и Мора поняла, что ее так тяготит: жажда. Она хотела пить и, если судить по тяжести под рёбрами, есть тоже.

Это было непривычно. Дома она принимала пищу, потому что так заведено, не чувствуя особого желания. Или, движимая любопытством, пробовала то, что приносил брат – тогда можно было уловить отголоски незнакомых вкусов. Теперь, выходит, она и вовсе как человек. Хорошо это или плохо?

Мора тихо поднялась, чтобы не тревожить спящих – она только напьется из источника и вернется обратно, а люди пусть отдыхают.

Лес вокруг полнился солнечным светом, теплый ветер играл в листве, поглаживал по растрепанным волосам. Надо бы остановиться, переплести косу, но жажда гнала вперед. С замотанными тканью ногами идти получалось гораздо легче, хотя она все равно спотыкалась, но смотрела только перед собой, не отвлекаясь на деревья – интересного вокруг много, но сперва лучше напиться.

Берег открылся внезапно, совсем не похожий на тот, где Мора любила сидеть, кидая в вечный поток камешки. Деревья склонялись над самым обрывом, а внизу, уже у воды, на красновато-желтом песке прорастал зеленеющий кустарник. Так просто не спустишься: склон возвышался над рекой выше человеческого роста. Если нырнуть здесь, после придется искать место, чтобы выбраться. Зато чуть поодаль берег резко проседал, превращался в пологий, там уже можно было подойти к воде. Мора посмотрела на широкое речное полотно недоверчиво и восхищенно: ни черное, ни гладкое, скорее, мутновато-сизое. В нем отражалось небо! И другой берег, пусть и казался далеким, зато не был затянут пеленой тумана.

По реке шла на веслах ладья с полосатым парусом и странным резным зверем на носу. Рослые мужики, завидев Мору, принялись махать ей, смеяться и кричать что-то, но ветер сносил слова дальше, не позволяя расслышать.

Наверно, у людей было принято приветствовать друг друга, поэтому Мора помахала им в ответ. На ладье заулюлюкали, та начала замедлять ход, разворачиваясь носом поперек течения, заработали быстрее весла, забурлила вода. Засмотревшись, она подошла ближе, к самому краю обрыва. И вдруг земля под ногами поехала вниз, увлекая за собой.

Дома берега никогда не вели себя так странно, поэтому Мора даже не успела удивиться, вздохнуть тоже – как оказалась в воде, ничуть не похожей на воды реки, в которой купалась сотню раз. Холодный поток дернул одновременно вниз и вперед, потащил за собой, прочь от берега. Не желал держать, как ни барахтайся. Ее ко дну, обмотки на ногах превратились в кандалы. Мора окунулась с головой раз, другой, глотая мутную воду, не удержалась – вдохнула ее. В груди чернотой вспыхнуло пламя, а тело сковала ледяная тяжесть, словно на него обрушили гору.

Она отчаянно бултыхнулась, пальцами вцепившись в горло, вместо того, чтобы грести наверх. Глаза заволокло черной пеленой, и в душе шевельнулся ужас, какого никогда ей не доводилось испытывать прежде. Так и умирают люди? Так и уходят на другой берег, объятые страхом, окутанные темнотой?..

Внезапно что-то рвануло ее вверх, тисками стиснуло за плечи, поволокло куда-то, а когда отпустило, Мора рухнула на доски, задыхаясь раздирающего грудь кашля.

– Глядите, какую я рыбку вытащил! – раздалось сверху.

Мора вскинула голову, перед глазами плыло, но даже так было видно, что над ее окружают незнакомцы. Широкоплечие, бородатые, все в шрамах. Одеты как попало: кто в рубахах, кто полуголый, кто намотал на себя плащ из узорчатого шелка.

– Бледновата что-то, – заметил один. – Может, русалка?

– Стала бы русалка нам с берега махать? Они только одного мужика приманивают, а не толпу. Боятся не сладить.

– Или боятся, как бы толпа с ними не сладила!

В ответ раздался глумливый хохот.

Мора попыталась приподняться, руки тряслись, сколько она ни цеплялась за скамью, удалось лишь кое-как сесть.

Мужики рассматривали ее жадно, с неприятным интересом.

– Красивая, – решил один. В годах, пегие волосы щедро присыпаны сединой, нос скособочен, над губой шрам. Он отжал мокрую некрашеную рубаху прямо на палубу, встряхнул ее, пустив брызги во все стороны. Значит, он за ней нырял?

– Спасибо, – задыхаясь, просипела Мора.

– О. И вежливая.

– Да где ж красивая? – встрял другой. – Тощая какая, ухватиться не за что. И белая совсем. Где ты такие волосья видел? Чтоб как снег. У наших девок нет таких. Может, утопленница? Вон, одета не пойми во что.

– Дурень ты, Ждан! Кабы то утопленница была, она б не тонула. А эта барахталась в воде, как степнячка, которая в первый раз реку увидела.

– Эй, девка, отвечай! – ее пнули по ноге, и Мора задохнулась, больше от удивления, чем от боли. – Откуда ты тут? Отец твой кто?

Отец? Разве это важно? Виски сдавливало, пришлось потрясти головой, чтобы избавиться от ощущения, из ушей потекла вода.

– Из леса, – прохрипела она. Ответ мужиков не устроил. Тот, который вытаскивал ее, наклонился и безжалостно вздернул на ноги, а когда покачнулась, еще и по заду хлопнул. Жест вышел до того мерзкий, что Мора дернулась вперед, стараясь оказаться подальше, но споткнулась о скамью и влетела в руки другому мужику. Тот под гогот соратников, облапил ее еще гаже.

– Что, Сбын, не по нраву девке твоя ласка. Может, мне продашь?

Тот, кого назвали Сбыном, не церемонясь дернул ее за косу, аж шея хрустнула.

– Нет уж. Что из воды достал, то мое. Значит, и девка моя. Свою себе сам лови, вон, скоро Купала, – буркнул он, а когда Мора попыталась отодвинуться, еще и поперек живота обхватил, для верности.

Это никуда не годилось, но вырваться она не могла – стоило трепыхнуться, ее немедленно прижали крепче под хохот и пожелания проучить прямо тут.

– Я не твоя, – выдохнула Мора сердито. – И не девка. Отпусти.

Брат говорил, что люди бывают грубыми, но она и подумать не могла, что они могут запросто тискать кого-то и нисколько не слушать.

Мужик хмыкнул и развернул ее лицом к себе, не отпуская. Еще и за волосы прихватил, чтобы голова запрокинулась.

– На парня ты не больно похожа, как же не девка? Или ты с кем-то бабой стать успела? Рубаха на тебе, гляжу, мужская, богатая. Чья ты? Кто твой отец? Муж? Родовых оберегов на тебе нет, сама молчишь. Ну?

Мора закусила губу, чувствуя себя отвратительно беспомощной. Ответить она не могла. Потому что не знала ни своего рода и ни отца! Ей и в голову не приходило раньше, что это важно. Она даже о брате ничего не могла сказать, кроме имени.

– Не хочешь говорить, значит, моя будешь, – довольно постановил мужик, От него резко пахло потом, лицо было все в рытвинах и шрамах. Вдруг подумалось, что оказаться под водой не такая уж плохая участь, лишь бы не касался больше. А он еще и сорвал с нее облепивший тело мокрый плащ. – Да не кривись ты, не обижу. Будешь жить у меня. Принесешь ребенка – признаю.

Ребенка?! Мора с возмущением забилась, пытаясь выдернуть руки или хотя бы пнуть, чтобы отпустил. Вокруг загоготали, но Сбын только перехватил ее покрепче и впился мокрыми губами в шею.

***

Мих заозирался по сторонам, не понимая, куда исчезла девчонка. Сбежала? Она же умом скорбная, могла податься куда угодно? Снова к бабке? Что-то ему подсказывало: дорогу к избушке Привратницы без волшебного клубка сам он не отыщет, но если девчонка ей родня… Бабка, конечно, не впустит, но что, если та сядет и будет сидеть на пороге, пока он прочесывает чащобу в ее поисках? Или, тут Мих похолодел, еще хуже: если девчонка пошла побродить по лесу и свалилась в волчью яму. Или наткнулась на медвежью берлогу. Дурная же совсем, вчера всю дорогу листья нюхала да жевать их пыталась.

Поганый колдун тем временем отошел чуть дальше и присел, рассматривая землю как ни в чем не бывало. Еще одна беда на его голову!

– Что застыл? Лучше бы искать помог, – в сердцах бросил Мих, не зная, в какую сторону кидаться. Куда эту дурищу леший понес? А, может, и вправду то леший был. Поманил, прикинулся красавцем, а она пошла.

Колдун глянул на него, как на убогого, в груди немедленно полыхнул гнев – смеет же этот босоногий выродок смотреть на него свысока – но руку, уже схватившую меч, пришлось разжать – не время сейчас.

– Она пошла в ту сторону, – кивнул колдун, судя по солнцу, на юг.

– Откуда ты знаешь? Ворожил?

– Трава примята. И вон на том кусте нитки. Она зацепилась о дерево.

Мих невольно залился краской, и впрямь чувствуя себя безмозглым.

– Куда навьи понесли эту дуру? – проворчал он. Колдун шагал быстро, его хотелось обогнать, но тогда был шанс пропустить еще какой-нибудь след.

– Она не больше дура, чем ты, раз почуяла реку и решила к ней выйти.

– С чего ты взял?!

– Что не дура? Для этого достаточно на нее взглянуть.

Колдун издевался, и Мих его поучающий тон уже тихо ненавидел, цепляясь за рукоять меча как за последнюю опору.

– Про реку, – скрипнул зубами он. – Даже если она тут есть, с чего решил, что девчонка сорвалась именно туда? Лес большой, топинок много.

Судя по ветру, доносившему водную свежесть, река впереди все-таки была. Что не отменяло вопроса.

– Куда может потянуть человека, который хочет пить? – мрачно спросил колдун и продолжил, не давая перебить себя. – Привратницу не тревожат потребности людей. Она поила ее, только когда вспоминала, то лекарством, то молоком. С тех пор прошел целый день. Конечно, ее будет мучить жажда. И, как всем женщинам, захочется умыться. Если все хорошо, то на берегу мы ее и найдем.

Это звучало до тошноты правильно, но Мих больше не готов был выслушивать нравоучения, поэтому поспешил обогнать назойливого попутчика. Все равно река уже виднелась в просвет между деревьями. Те расступились внезапно, явив за собой песчанистый обрыв, у самой кромки которого отпечатался след маленькой ступни.

– Она свалилась вниз! – предположил Мих, оглядываясь. – Должна выбраться на берег чуть ниже по течению. Раз жила рядом с рекой, то плавать умеет.

– Я бы на это не рассчитывал, – колдун с нескрываемой тревогой таращился на воду, но сквозь желтоватую муть сложно было что-то увидеть.

– Думаешь, утонула?!

Мих в ужасе схватился за пояс, чтобы отстегнуть меч и, сбросив лишнее, кинуться проверять. Может, тело не отнесло далеко… Если эта дурища утонула, вся его семья погибнет! Но ледяная игла в сердце, то и дело холодком напоминавшая о себе после клятвы, не шевелилась, значит, девчонка жива. Много ли надо человеку, чтобы захлебнуться? Уйдет камнем на дно, и готова водяному новая жертва.

– Она жива, – выдохнул он с отчаянной радостью. – Точно жива, если я… значит, мы ее найдём.

Колдун взглянул на него понимающе и даже с одобрением.

– Что, Привратница связала тебя клятвой? Разумный ход с ее стороны.

Мих немедленно вспомнил, с кем разговаривает.

– Не твоё дело, – огрызнулся он. – Лучше ищи давай. Поколдуй там, что ли! Должна же быть от чародейской мерзости хоть какая-то польза.

– А ты не боишься в этой мерзости запачкаться? – колдун ему назло не стал ничего ворожить, просто двинулся вдоль обрыва, осматривая берег. Мих в который раз пообещал проучить его как следует, но время опять было неподходящее.

– Потерплю, – сквозь зубы процедил Мих и пошел следом. Река была широченной, текла с запада на восток, значит, явно не Ширь-река, разделяющая Вестарию едва ли не надвое. Та брала начало в озерах близ Студеного моря, из-за которого приходили на огромных ладьях северяне с Ледяных островов, цепляла край Великой степи и простиралась дальше, к южному Волашскому морю.

Только в Вестарии ли они? Лес мог с таким же успехом быть и дивнодольским.

Задумавшись, Мих прошел мимо отчего-то замершего колдуна, мало ли что ему там привиделось, и нос к носу столкнулся с двумя верзилами, выскочившими навстречу из зарослей лозняка.

Один, щербатый, бритый налысо, сложил губы в масленую улыбку и попытался что-то сказать, но не успел – второй разъяренно взревел и бросился на вперед, занося меч.

Мих даже выхватить свой из ножен не смог. Ни уклониться, ни заблокировать удар. Нападавший был слишком быстр, его лезвие метило в горло. Спас подвернувшийся под ноги камень – неуклюже взмахнув руками Мих завалился на спину, и сталь свистнула над головой.

– Стой, Ждан, стой! – заорал второй, но его не слышали.

– Ты! Сын…

Миху доводилось рубиться в настоящем бою, но его всегда прикрывали братья или дружинники, сейчас он только и смог, что откатиться, но мужик уже замахивался снова, сверху вниз. Меч летел в грудь, но прежде, чем пригвоздил к земле, рядом оказался колдун.

Он что-то швырнул нападавшему в глаза, а когда тот замешкался – всадил в открытое горло нож Миха – когда успел стащить только. Клинок вошел по самую рукоять, мужик захрипел, забулькал и повалился вперед. Меч его едва успел звякнуть о землю, как тут же оказался в руке колдуна.

Мих вскочил, наконец обнажив меч, но второй мужик принимать бой не пожелал – кинулся наутек. Вихрь бросился следом, не успел – тот уже исчез в зарослях.

– За ним!

Миху даже в голову не пришло огрызнуться, погоня горячила кровь. Сейчас не до разговоров, не до раздумий. То, что убитый его узнал, странно, конечно, но объяснимо. Мало ли в какой вылазке они могли столкнуться. Хотя мог и перепутать с кем-то из братьев, те частенько рубили разбойников. Одно счастье – на нападавшем не было кольчуги, иначе убить бы его не вышло.

Колдун вдруг замер, Мих едва не пролетел мимо него в кусты.

– Что встал?..

– Он недалеко ушел. Все равно не догнали.

– Надо его остановить.

– Нет смысла. Там, куда он удрал, наверняка их лагерь, – колдун пару раз рубанул трофейным мечом по воздуху и довольно кивнул. – Выскакивать на них просто так бессмысленно.

– Вернемся к берегу искать?

Это могли быть обыкновенные бандиты, и хоть оставлять у себя за спиной толпу вооруженных мужиков не стоило, девчонка была важнее. Но колдун упрямо смотрел вперед, еще и сдвинулся так, чтобы видеть берег. Мих проследил за его взглядом: в десяти саженях, где начинался пологий склон, причалила на песок ладья.

– Речная, дно плоское. Весел по четыре с каждой стороны, значит, их не больше дюжины, – быстро поделился он. – Одного ты убил, осталось одиннадцать.

Корабли Мих любил и различал, еще мальчишкой бегал смотреть, как они проплывают по Ширь-реке. И пусть сны о ясеневой палубе под ногами давно не будоражили ум, знания-то остались. Колдун тут же все испортил, не дав погордиться:

– Считать ты умеешь. Так бы мечом владел.

– А зачем мне меч, когда со мной целый всамделишний чародей? – Мих решил бороться с языкатым паразитом его же оружием. Подумаешь – сплоховал, не ожидал нападения! Хотя отец за такое послал бы с дружиной разбойников гонять, чтобы вспомнил воинскую науку и не позорил род. – Что, заколдовать десяток человек тебе не под силу?

Колдун зыркнул на него, но до ответа не снизошел. Как бы ни хотелось поддеть его снова, Мих обратил внимание на обустраивавших лагерь мужиков и наконец сообразил, что его тревожит.

– Почему они ведут себя как обычно? Второй добежал, наверняка рассказал и о нападении, и что их товарища зарезали. Должны были послать кого-нибудь мертвеца забрать. Да и нас бы поискали.

– Бессмысленно, – пальцы колдуна до хруста сжали рукоять меча. – Они знают, что мы сами к ним придем.

Мих уже и сам видел: из-за ладьи показался одетый богаче остальных мужик, волоча за собой девчонку. За косу.

***

Море приходилось пригибать голову, иначе волосы на затылке натягивались с такой силой, что на глазах выступала вода. Но не от боли – от злости. Но она послушно шла, пусть человек, которого называли ярлом, обращался с ней без жалости, но хотя бы не тискал сам и не давал другим. Мора готова была терпеть боль, даже удушье водяного плена, но не липкие руки, шарящие по телу. Это было… отвратительно!

…Она яростно забилась в медвежьих объятиях, желая одного – вывернуться!

– Постой-ка, Сбын. – Раздавшийся рядом голос был тихим, сиплым, но на мужика подействовал – слюнявить ее шею он перестал, даже хватку ослабил, чем Мора попыталась воспользоваться. Безуспешно.

– Отпусти ее, – нежданный спаситель неуловимо отличался от остальных. И был моложе. Такой же высокий и бородатый, волосы белые, почти как у самой Моры. Голову он держал иначе, серые глаза смотрели пристально, но взгляд не ощупывал. Одет вроде как все, но богаче – по горловине рубахи змеилась серебряная вышивка, шею украшала подвеска-молот с цветными камнями, взгляд приковывала не она, а шрам, перепахавший горло.

– Но ярл, – возразил мужик упрямо, – ты же знаешь закон. Кто что из воды вытащил, тот и хозяин.

– Я законы помню, Сбын, – названный ярлом говорил едва ли не шепотом, но слышали его все. Даже ветер стих. – Просто хочу рассмотреть твою добычу.

Руки-тиски разжались, но косу ее мужик не отпустил, иначе Мора уже сиганула бы за борт.

– Скажи, милая девушка, – ярл внезапно оказался прямо перед ней, пальцы скользнули… нет, не по шее – по вороту. – Откуда у тебя эта рубаха? Она совсем новая, я вижу. Красивая вышивка. Не ты ли над ней трудилась?

Мора непонимающе скосила глаза вниз: предложенную Михом рубаху она натянула ночью, тогда было не до разглядываний, а сейчас, если присмотреться, вышивка и вправду была хороша: ярились, раскрыв зубастые пасти, волки, оплетенные плющом.

– Не подскажешь ли, где сейчас владелец этой рубахи?

Мих знаком с этим человеком? Мора прищурилась, но ее взгляд тот встретил невозмутимо. Просто стоял и ждал.

– Он ведь совсем молодой, верно? Она большая тебе, но не сильно. В моей, допустим, ты утонешь.

– Ярл…

– Тихо, Сбын. Говори же. Не бойся. Слово воина, никто тебя не тронет, пока сама не захочешь.

Державший ее наконец отступил, и Мора немедленно перекинула освобожденную косу через плечо, прижимая ее к себе, чтобы никто больше не ухватился. Мужики вокруг глумливо усмехались, но хотя бы руки не тянули, видно слово их главаря было весомым. Слово – это ведь хорошо? Та же клятва? Не чуя подвоха, она ответила:

– Это рубашка Миха.

Ярл белозубо улыбнулся, ободряя:

– Как выглядит твой Мих? Круглолицый, с рыжими кудрями? Говор тенеградский, одет богато, при мече?

Мора кивнула. Мих произносил гласные звонко, в отличие от того же Вихря или ее брата. Может, это имелось в виду под “говором”.

– Где он сейчас?

Она неуклюже махнула рукой на лес, из которого вышла.

– С обозом? С дружиной?

– Нет, с Вихрем.

– И в лесу вы втроем? – спросил ярл вкрадчиво. – А ты ему кто?

Если на первый вопрос Мора с чистой совестью кивнула, то на второй растерянно пожала плечами. И правда, кто она Миху? Если Вихрь понятно, почему с ней остался – из-за заклятия, то, выходит, и Миха рядом что-то держало?

– А теперь, милая, подумай хорошенько. Будет ли тебя твой знакомец искать?

Ох… Мора виновато насупилась: солнце поднималось все выше, значит, его лучи уже должны были добраться до прогалины, где они ночевали. Вихрь с Михом наверняка проснулись. Вряд ли им понравится, что она исчезла, еще и неприятностей на свою голову нашла.

Ответа не потребовалось, судя по довольной усмешке, скользнувшей по тонким губам ярла.

– Пристаем к берегу и обустраиваем стоянку, – скомандовал он, и мужики беспрекословно заняли места на лавках, берясь за весла. Среди них был и тот, назвался ее хозяином, поэтому Мора с облегчением вздохнула.

– А ты Миху кто?

Ярл удивленно взглянул на нее, словно уже забыл о разговоре.

– Я… – в этот раз улыбка у него была недоброй. – Кровник* ему.

Слово было знакомым, но Мора на всякий случай уточнила:

– Тот, кто связан кровными узами?

– О да, – Ярл сжал рукой порезанное горло, улыбка его обернулась волчьим оскалом. – Кровными.

С тех пор он не отпускал ее от себя, а когда, ощутив под ногами землю, Мора попыталась удрать, схватил за волосы.

– Подожди, милая, – улыбка у ярла была мягкой, но косу он намотал себе на руку с такой силой, что пришлось едва ли не к самой согнуться. – Куда спешишь? Скоро твоих друзей приведут, побеседуем.

Если бы дело было только в беседе, он бы ее не держал.

– И ты меня отпустишь?

– Почему бы нет, – говорил он вроде складно, но Мора чувствовала подвох. Вряд ли для простого разговора надевают кольчугу, еще в такую жару. Только как он свое слово нарушит? Разве это возможно?

– Я-арл! Ярл! – к ним несся сломя голову один из отправленных в дозор мужиков.

– Не кричи, Лейв. Судя по тому, что вернулся ты без Ждана, вы их нашли.

– Точно, – лысый воин утер пот и глянул на высокую осыпь, откуда только что спрыгнул. – Два сопляка. Тот, рыжий, и еще один, полуголый босяк, но двигается как ветер, зарезал Ждана, тот в драку полез и ножом в горло получил.

– Что же, – ровно ответил ярл, – теперь мы знаем, что к сюда идет тот, кто нам нужен. Это хорошо. А по Ждану мы справим арваль** как положено.

И вдруг он текучим жестом притянул Мору спиной к себе, одной рукой крепко обхватил поперек живота, а второй – приставил меч к горлу, вынуждая задрать голову.

– Не дергайся, милая, – обжег ухо хриплый шепот. – Когда перерезают горло – это больно, поверь мне.

– Если ты меня убьешь, Мих к тебе не выйдет, – выдохнула Мора зло, кусая губы. Вырваться не удавалось, ярл лишь сильнее вдавливал ее в себя, лезвие царапало горло. Дернешься – разрежет кожу.

– Убивать можно по-разному, – усмехнулся он. – Но ты не бойся, тот, кого ты зовешь Михом, не оставит в беде женщину. Честь не позволит.

– А как же твое слово?

Ярл сипло рассмеялся, его губы ласкающе коснулись виска, и Мора едва не рванулась, забыв о холодной стали у горла, до того гадкими были прикосновения.

– Воинское слово, милая, оно только для мужчин. Но я могу и не нарушать его, не зря же сказал: “пока сама не попросишь”. А есть много способов заставить тебя просить. Но это после. И в крайнем случае. Женщин я не пытаю без нужды, милая. Они для другого нужны.

Он глубоко вздохнул и кивнул застывшему рядом лысому Лейву. Тот заорал во все горло:

– Выходи, сын Ингольва! Знаю, ты нас видишь! И дружка своего захвати. Если не хочешь узнать какого цвета кровь у девчонки!

Мора понадеялась, что Мих не слышит. Было нечестно втравить его в схватку с этими людьми, он отнесся к ней по-доброму, поделился рубахой, плащом. Но и напороться на меч, чтобы влиться в поток бредущих по тракту фигур по ту сторону Моста, ей не хотелось, хотя от жары и яркого света голова болела все сильнее.

По осыпи покатились комья земли вместе с песком, и воины выхватили оружие, выстраиваясь полукольцом вокруг ярла.

Рыжую макушку Миха среди деревьев Мора заметила раньше, чем тот спрыгнул на берег. За ним последовал Вихрь с чужим мечом, при виде которого мужики глухо заворчали.

– Моего отца зовут Мстислав, – мрачно произнес Мих. – И с каких это пор ты, Хьялмар, прячешься за спину женщины?

*Кровник – в данном случае, кровный враг.

**арваль – поминки.

Уважаемые читатели, сегодня у меня день рождения. Можно порадовать меня лайком, отзывом или комментарием к прочитанному. Напоминаю, что ваш отклик очень важен.

Глава 7

– Что ж ты не сказал, что это твой знакомый? – выплюнул колдун, угрюмо глядя, как их берут в кольцо. У Миха и самого кулаки от бессильной злости сжимались, но ничего не поделаешь – меч у горла девчонки связывал куда прочнее любых пут.

Испуганной она не выглядела, черные глаза без следа слез гневно сверкали, но одного взгляда было недостаточно, чтобы освободиться. Пожалуй, сейчас Мих не отказался бы и от поганой магии.

– Почему бы тебе не колдануть их? – огрызнулся он.

– Почему бы тебе не выяснить все с этим типом? Претензии у него только к тебе.

Если бы…

Хьялмар вряд ли его помнил, но наверняка перенес всю ненависть с отца на весь род.

– Отпусти, девчонку, – потребовал Мих. – Чего тебе надо? Голову мою отцу отослать? Так это дело промеж нами, спутников моих сюда не втягивай.

– У меня не может быть дел с сыном убийцы, который не держит слово.

– Да кто бы говорил! Напомнить тебе, чей отец первым слова не сдержал?!

– Хватит, – Хьялмар теперь едва ли не шептал, а стоило повысить голос, тут же сорвался на хрип. А раньше ведь неплохо песни горланил. Но с тех пор семь зим прошло… чудо, что вообще выжил. – Не о моем отце сейчас речь, сын Ингольва. И не обо мне.

И замолчал. Наслаждается, сволота. Мих покосился на колдуна, но тот замер, не сводя взгляда от меча у шеи девчонки. Вот какой с него прок, а?

– Ну и что ты хочешь? – подумав, он стащил шлем. Зря вообще его напялил.

– Меняться.

– Да понял я! – вспылил Мих. Последнему дураку ясно, что хочет выменять его на девчонку. Жизни своей было жаль, конечно, но другое плохо: он ведь не только собой клялся, что отдаст Мору похитителю Златовики. А без путеводной нити непонятно – найдет ли колдун убежище своего собрата. И захочет ли искать? Ему девчонка для себя нужна. Значит, надо выкручиваться.

– Хочешь меняться – так давай, раз трусишь со мной мечи скрестить. Только за девчонку не прячься, я не побегу.

– Что ты понимаешь, щ-щенок!

Ха! Да между ними всего семь зим разницы. Мих оскалился в ответ, довольный, что стер улыбку с холеного (даже под солнцем не загрубело) лица.

– Я-то, может, и ничего не понимаю, зато точно знаю, что воины свою правоту в честной битве доказывают, а не за бабами прячутся, – расхрабрился он, стараясь вывести Хьялмара из себя. Вон как рожу кривит. Пусть только девчонку выпустит, остальное решить можно.

– Ярл… – прорычал вдруг лысый мужик, стоявший рядом. Тот самый, кто не пожелал лечь вместе со своим товарищем с ножом в горле.

Хьялмар разъяренно блеснул на него глазами и… глубоко вздохнул. Мих едва подавил разочарованный стон. Ведь почти получилось! Но проклятый северянин за эти годы научился смирять гнев.

– Ты прав. В бое с мальчишкой нет ни чести ни радости. Нет, сын Игнольва, мы не будем драться. Ты сложишь оружие и встанешь на колени. Мои люди свяжут тебя. Сперва отвезем тебя к моему отцу, а потом, что останется, продадим, в Степь. Там тоже будут счастливы тебя видеть.

Миха передернуло. О да, степняки обрадуются. Старший брат три года провел с дружиной на южной границе, отбивая набеги и огнем проходясь в ответ по стойбищам. А тут такой подарок, хоть сам себе горло режь, иначе выходит: и так он семью подставит и эдак. Но позор младшего сына, умудрявшегося попасть в плен – не жуткая смерть от нарушенной клятвы.

– Хорошо, – Мих на показ расправил плечи, шлем мешал, пришлось всучить колдуну. Тот глянул на него как на полоумного, но хоть промолчал, – отпусти девчонку.

– В свое время, – до смерти хотелось стереть победную улыбку с рожи Хьялмара. Только они все равно в ловушке, если колдун не изволит помахать руками и превратить воинов да хоть в жабок. Но он стоял столбом, будто происходящее его совсем не касалось.

– Мы так не догова…

– Не верь ему, – вдруг громко заявила девчонка. – Он не держит слово.

– Тише, милая, – Хьялмар с улыбкой погладил ее по животу, меч прижался к горлу сильнее, Мих задохнулся от страха, потому что эта дурноватая и не подумала задрать голову. По бледной шее потекла, пятная клинок, струйка крови.

Тут колдун наконец отмер.

– Уважаемый, – непривычные к такому обращению мужики все как один повернулись к нему, – добрый совет: отпусти девушку. Мне нет дела до твоей мести или что ты там собрался делать, но, клянусь попутным ветром, направляющим корабли, лучше убери меч.

Еще один дурной на его голову! Хотя что взять с колдуна?

– Кто ты такой, чтобы клясться ветром, парень? – спросил Хьялмар удивленно. – Ты не один из наших.

– Тебя это не должно волновать, уважаемый. Просто отпусти ее.

Лысый мужик, повинуясь едва уловимому кивку ярла, махнул рукой кому-то, Мих только и успел повернуться, а за спиной колдуна уже возник громила. Занесенную секиру отразить было невозможно, даже при том, что ею собирались не убить, а оглушить. Но колдун каким-то невиданным образом смог: даже не уклонился – словно перетек в сторону и с разворота резанул мечом по запястью. Секира рухнула на песок, громила яростно взревел, колдун же рванулся вперед, прицельно шибанув навершием в висок.

Не успел нападавший повалиться ему под ноги, а Хьялмар уже тихо скомандовал:

– Взять.

На них бросились одновременно, Мих отскочил, принимая взмах секиры на меч, но сзади навалились сразу двое. От удара под дых его согнуло пополам, в челюсть впечатался кулак с такой силой, что перед глазами потемнело.

Сквозь звон в ушах Мих расслышал чей-то предсмертный хрип – у колдуна дела шли явно лучше, но нападавших было слишком много. Проморгаться ему не дали – удары сыпались со всех сторон, закрыться не выходило.

И тут все кончилось. Замерло. По берегу раздался натужный стон, от которого кровь застыла в жилах. Несмотря на жар боя, пробил озноб как в самую ледяную ночь.

Воины выпустили его, попятились, Мих чудом встал с колен и застыл, в ужасе глядя на появившегося в двух шагах мужика. Того самого, что остался лежать в зарослях у обрыва с пробитой шеей.

Тот перевел пустой взгляд затянутых чернотой глаз с колдуна на Хьялмара и шагнул вперед.

– Холодно, ярл, – простонал мертвец. – Так холодно…

***

Наверняка люди Хьялмара не боялись никого из живых. Даже нежить их не пугала: упыри умирали так же, как волки или медведи, был бы меч поострее да огонь горел пожарче. И мрунов – восставших покойников, ведомых голодом, им доводилось упокаивать.

Но никогда они не видели мруна, который бы говорил. И не просто говорил – признал своего ярла.

– Я-арл… – вновь завыл несчастный, – Лейв не помог мне… я хотел… мальчишка…

Он приближался шаг за шагом. Сравнявшийся цветом с собственными волосами Хьялмар задвинул девчонку себе за спину, лезвие его меча теперь смотрело покойнику в грудь. Тот замер, скованное предсмертной мукой лицо исказилось то ли от обиды, то ли от гнева.

– Так темно. Холодно… и не уйти. За что?

По берегу разнесся безнадежный вой. Видавшие всякое воины торопливо осеняли себя защитными знаками, некоторые стискивали нательные обереги, а Мих волком уставился на колдуна. Чародеи несут только зло, так его учили, но никогда, никогда он даже подумать не мог, что кто-то способен привязать душу к мертвому телу. Поднять, подчинить себе – да, этого в страшных сказках полно было. Но так?! Где бродит Переправщица, пока творится это беззаконие? Почему не забрала душу? Может, прямо сейчас убить посмевшего сотворить такое… И плевать на бабкин наказ взять его с собой. Изуверы не должны ходить по земле. Пусть мучения несчастного мужика прекратятся, пусть он уйдет на Темную Дорогу.

Но колдун сам казался потрясенным: белый, из порезов на плече и боку сочилась кровь, он не пытался зажать раны, словно не чувствовал их – неотрывно смотрел мимо мруна, на девчонку. Так боится, что ей навредят?

Покойник тем временем сделал еще один шаг к ярлу.

– Ты был хорошим воином, Ждан, – горько проронил Хьялмар. – Мне жаль.

И метнул кинжал. Серебро искрами вспыхнуло на солнце, глубоко вошло мертвецу в грудь. Мрун должен был бы осесть, упокоиться, но вместо этого взревел, царапая кожу прорезавшимися когтями.

– Больно, больно, жжет! Не хочу… не хочу-у! За что?!

Он кинулся на Хьялмара, путь ему преградил лысый Лейв. Его секира вонзилась в тело, разрубила ключицу. Покойник лишь пошатнулся.

Мих не сдержал вопля, когда мрун с невиданной, нечеловеческой силой, вбил когтистую лапу в бывшего товарища: с хрустом проломилась грудина, песок окрасился кровью.

Лейв умер беззвучно, тело рухнуло на землю, а мертвец, не будь дурак, выхватил у убитого секиру и вновь пошёл к ярлу, который швырнул девчонку на борт ладьи, а сам отпрыгнул в сторону.

– Рубите его!

На мруна выскочил еще один воин, рассек предплечье, но меч соскользнул, и без руки остался сам нападавший.

Мужики окружили беснующегося покойника – достать себя он не давал, секирой размахивал стремительно, сминая то одного, то другого. Рвался вперёд.

Упавшие на песок уже не могли подняться, их становилось все больше, и Хьялмар скомандовал:

– Не приближаться! Не дайте себя задеть! Рубите колья, нужно его обездвижить. Вы ему не помеха.

Хороший командир не губит жизни воинов понапрасну. Уцелевшие похватали раненых и отступили повыше, на обрыв. Захрустели, падая под топорами, деревья.

– Огонь! Нужен огонь! – заорал ему Мих.

Хьялмар кивнул. Уворачивался он ловко, но сам приблизиться, чтобы ударить, не мог – мертвец проворно бросался то слева, то справа, слабости своего ярла он помнил даже после смерти.

– Не позво-олю! За что?! – ревел он. Секира с визгом рубила воздух.

– Нужно забирать Мору и бежать, – тихо произнёс колдун. Мих, готовый кинуться в бой, споткнулся и потрясенно замер. А колдун невозмутимо продолжил, словно в двух шагах не бушевал разъяренный мрун.

– Я возьму ее, а ты готовься – лучше уйти как можно дальше, прежде чем он прикончит тут всех и вспомнит про нас.

– Нужно помочь!

– Зачем? Чтобы они продали тебя в Степь, а Мору разложили на всех? Или ты уже забыл?

Мих задохнулся. Да, Хьялмар хотел. Он был врагом, не пожалел бы… Сейчас нужно выжить. От исполнения клятвы зависит не только девчонка, но и жизнь рода… Волна тошноты поднялась вовсе не от вони мертвечины, а от гнева на себя. Струсить? Сбежать? Оставить без помощи?

– Нет, – отрезал Мих. – Так нельзя. Останови это.

– Сдурел?!

– Ты колдун. Обездвижь его! Изгони. Сделай что-нибудь!

– Чтобы я…

Тут со стороны обрыва раздались вопли ужаса.

– Ярл! – проорал воин. – Зуберь поднялся! Бешеный совсем! Ярл!

Хьялмар выругался и едва ушел от очередного удара, кувыркнувшись назад.

– Не подставляйтесь ему! Сделайте рогатины, удержите. Рубите конечности, чтобы не мог двигаться!

Воин обернулся на вопль, прилетевший из-за его спины, и поспешил на выручку товарищам.

Мертвец с каждой минутой становился все проворнее: прыгнул к Хьялмару, секира рухнула сверху вниз, ее с могильным звоном встретил меч.

Хьялмар выставил лезвие плашмя, посеревшее лицо выдавало, каких усилий стоит ему сдерживать натиск.

Мих не мог на это смотреть: в поясной сумке завалялось кресало, достаточно высечь искру и поджечь ближайшую ветку.

Плевать на колдуна. Он кинулся вперед, занявшейся деревяшкой ткнув мертвеца в шею. Это Хьялмара и спасло: присев, ярл откатился вбок, прежде чем секира, ухнув, вошла в землю у его ног. Взвился песок, Ждан завыл, прыгнул на Миха… и замер, развернувшись к ладье. Копье, прилетевшее сверху, не проткнуло, нет – зацепило спину наконечником и отскочило. Бросившая его рука была слабосильной. Зато отвлекло. Девчонка сердито сверкала на мруна глазами, свесившись с борта.

– Они зовут, – застонал мертвец и потянулся к ней. – Зовут тебя…

– Щит! Кинь щит! – Мих швырнул копье ярлу и в прыжке поймал добротный, обтянутый кожей щит, тут же выставил перед собой, встретив удар секиры.

Годы назад он видел, как брат с Хьялмаром тренируются в паре против отца: один прикрывает, другой атакует из-за укрытия. Кто мог подумать, что ему самому придется повторить это в бою.

– Не пускайте его к ладье и задержите, – зло бросил колдун, тяжело дыша. Лицо блестело от пота. Он присел, расчерчивая на песке какие-то знаки. – Огня эта тварь не боится. На ловушку нужно время.

Пришлось нелегко – мертвец теперь рвался к девчонке, был быстрым, проворным, обладал медвежьей силой. А еще не знал усталости, в отличие от людей. Хьялмар подстроился под движения Миха, словно они всегда дрались в паре и теперь танцевал, пытаясь достать копьем, пригвоздить ногу к земле, чтобы рубануть мечом, лишить подвижности, пока сам Мих сдерживал щитом сокрушительные удары, иногда делая выпады, которые пропадали впустую. Ждан отпрыгивал назад и вновь взвивался, напрыгивая.

Вскоре натужно скрипящий от каждого удара щит не выдержал: треснул пополам под натиском, секира вскользь задела Хьялмара, его отбросило к ладье, приложив о доски.

Мих затряс головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. Но передышку ему никто не дал: мертвец шел к Хьялмару, а у того не осталось сил, чтобы подняться. Лишь ладони шарили по песку в тщетных поисках копья или меча.

– Еще минуту! – рявкнул колдун, трясущимися руками пытаясь дорисовать круг.

Этой минуты у Хьялмара не было. Мих ринулся вперед, вставая между ним и мруном, уклонился от свистнувшей над ухом секиры и, перехватив меч обратным хватом, долбанул навершием в затянутые чернотой глаза. Серебро впечаталось в лицо, мертвец завыл, рука его цапнула воздух, но Миха там уже не было – колдун снес его, сбив с ног, опрокинул на землю. Холеные пальцы складывались в причудливые узоры, будто плели невидимую паутину.

На песке замерцали золотом линии. Мертвец дернулся и вдруг застыл, забился, пытаясь вырваться – бесполезно. Чародейские путы держали крепко.

Мих уже открыл рот для победного вопля, но подавился им – колдун захрипел, скукожился, словно усыхая, пальцы заскребли по горлу.

– Ско-ре-е… – это был не стон – клекот.

Не вовремя он решил перьями обрасти.

Мих наконец выбил секиру из рук мруна и снес ему голову. Только это и успел сделать, прежде чем удерживающие его линии погасли, а колдун скрючился на земле.

С которой уже вставал Лейв.

– Что за день сегодня, а? – безнадежно спросил Мих. Словно этого было мало, Ждан попытался схватить его — отсутствие головы ничуть ему не повредило.

И тут девчонка не нашла ничего лучше, чем сигануть с ладьи к колдуну.

***

Когда вышедший из зарослей напал, Мора обрадовалась – ее наконец отпустили, а в неразберихе можно было сбежать, только вот рыжий Мих этого делать не собирался, наоборот, ввязался в драку на стороне человека, который в красках расписывал, что с ним сделает.

Поэтому она засела на ладье, куда ее зашвырнул улыбчивый лжец ярл, надеясь, что ни Мих ни Вихрь не пострадают. Тем более, нападавший метил не в них. Странный, с кровавой дырой в горле и чернотой в глазах, что делало его похожим на гостей.

Он гонял людей по берегу, оказавшись сильнее их всех, и Мору замутило от повисшей в жарком воздухе медно-соленой вони с примесью чего-то сладковатого, муторного.

Занятый битвой Мих уставал, она видела, а Вихрь то и дело пытался колдовать, судя по сложенным рукам (так сплетали пальцы все соколы) но почему-то не выходило.

Мужик, с которым они сражались, был слишком резвым. Пронзивший грудь кинжал его не убил, хотя вошел по рукоять, но явно причинял боль. Мора бы посоветовала вытащить его, вот только кто ее послушает.

Сидеть сиднем было невыносимо, а помочь она ничем не могла. У реки припекало солнце, не оставив ни клочка тумана, не из чего сплести нить, которая бы опутала нападавшего. Зато под руку попалось копье. Мора умела кидать ножички, ее учил Лунь. Даже с сулицей* у нее неплохо получалось, пока мама не застукала их за этим занятием. Тогда пришлось прекратить, и Лунь не прилетал ещё долго после устроенного нагоняя. Нет, мама не повышала голоса, она никогда не кричала. Просто стояла у них за спинами и говорила, говорила. Ножички потом принёс брат. Тайком. «Все равно не научишься», — хитро заявил он. Как знал, что она назло ему будет тренироваться.

Копье было тяжелым, толстое древко не сразу удалось взять поудобнее. Метнуть-то она его метнула и даже попала, но вот проткнуть человека не хватило сил. Зато Мих успел увернуться. И Мора, довольная, послушно скинула вниз еще и щит.

Скинула бы и другой, но внезапно человек устремил внимание на нее. Ничего не разобрать: кто ищет и почему. Однако от воющего голоса так и тянуло гостями, словно кто-то из них стоял за его спиной и нашептывал в ухо.

Дальше бой напоминал танец. У Миха с ярлом красиво выходило драться вместе, хотя убить человека они все равно не могли. Но куда интереснее были линии, которые чертил на песке Вихрь. Таких завитушек она ни разу не видела.

Засмотревшись, Мора упустила момент, когда упал ярл, она бы его даже пожалела – бился он хорошо – но сразу вспомнился меч у горла и угрозы. Нет уж, если этот человек отправиться брести по тракту, плакать она не будет. Вот за Миха переживать стоило — он совсем себя не берёг, защищая ярла. Но куда страшнее было, что, остановив нападавшего, внезапно скорчился на земле Вихрь.

Что не так? Много сил потратил? Мора испугалась всерьез, пытаясь понять. Ее больше не занимал ни человек, лишившийся головы, ни еще один, с дырой в груди, который вдруг поднялся. Перед глазами стоял только Вихрь, расцарапывающий себе горло, словно ему не хватало воздуха.

Как Мора спрыгнула с ладьи – она даже не поняла. Просто вдруг опустилась на колени рядом с Вихрем. Ладонь легла ему на грудь – сердце заходилось так часто, вот-вот выскочит.

– Беги, – просипел он, но Мора качнула головой.

И наконец увидела.

Вихря оплетал туман. Крепко спеленал – не выбраться, даже та прореха, что она проделала у бабушки во дворе, стремительно затягивалась. Плетение было плотным, почти не разглядеть, но Мора все равно исхитрилась нащупать пару нитей и потянула на себя, не давая узору срастись.

Звуки исчезли. Мир стремительно выцветал: деревья посерели, лишь текло по стволам и ветвям мягкое сияние, совсем слабое. Люди горели куда ярче. Полыхал пожаром Мих, метался неровным пламенем поверженный ярл, а вот Вихрь почти потух – словно обуглился изнутри, огня в нем не было, едва тлели головешки. Или просто пламя скрыто за туманом?

Огонь двоих оставшихся был словно опутан чем-то. Приглядевшись, Мора с удивлением обнаружила те же серебряные нити тумана, они оплетали пламя, заставляя его менять цвет. У того, что без головы, оно уже налилось чернотой.

Плетение Вихря Мора распутать не могла, зато эти оковы распались сами, стоило лишь потянуть. Где-то рядом бился еще одно плененное пламя, она освободила и его.

Огоньки благодарно взметнулись, расправили лепестки и… угасли. Рассыпались искрами. Как не было.

Мора с отстраненным удивлением перевела взгляд на льнущий к ней туман. Такой близкий, родной. Вот бы потянуть на себя.

Вдруг под носом стало мокро.

Она облизнулась: во рту разлилось медное, горьковатое. Кровь? Сорвались на песок темные капли, впитались… Ничего не произошло. Выходит, бабушка соврала? Или просто пугала?

– Ничего не выросло, – огорчённо пробормотала Мора. Колдун пристально смотрел на нее. Его лицо меркло, утопало в тенях, не разглядеть, лишь глаза пылали яркой зеленью.

– Бабушка говорила, в землях людей из моей крови будет вырастать багряника, – пожаловалась она. – Но ничего нет. Почему?

– Багряника вырастает только из крови навьев, – тихо ответил Вихрь, и это было последнее, что Мора слышала, прежде чем соскользнуть в темноту.

*сулица – легкое метательное копье.

Глава 8

Мих таращился в огонь и уже битый час не мог уснуть. Судя тяжелым вздохам – не он один. Зато передумавший превращаться в птицу колдун привалился спиной к борту ладьи и дрых, рядом, устроившись на его плече, сопела девчонка. У Миха даже сил не было спорить, он соображал-то после пережитого с трудом. И до сих пор не верил, что все закончилось.

…Он не придумал ничего лучше, чем загородить собой Хьялмара. Безголовый мрун рвался к своему ярлу, забыв про колдуна и замершую рядом девчонку. И когда поднявшийся Лейв кинулся наперерез, Мих не сразу понял, что произошло.

Два мертвеца сцепились, раздирая друг друга когтями. Казалось, потеряв голову, Ждан стал еще проворнее, человеку с ним тягаться было бы не по силам, но лысый ему не уступал.

Мих стоял дурак дураком, не в способный поверить, что один мрун защищает их от другого.

– Ярл, – вдруг проскрипел Лейв, с тошнотворным хрустом ломая Ждану руку.

Хьялмар моргнул, попытался подняться – не вышло, и Мих присел рядом, подхватив его под спину, чтобы мог видеть своего помощника, который и после смерти не изменил клятве.

– Ты бабе моей передай, пусть не убивается сильно-то. Найдется кто по сердцу – желаю ей счастья. За мальцом присмотри.

– Лейв… – в голосе Хьялмара было столько безнадежной скорби, что Мих и сам вздохнул. Не раз и не два ему доводилось подносить огонь к погребальной краде*. Дружинники часто гибнут в бою, но вдруг нахлынула горечь тех потерь, потускневших от времени. Редко кому доводилось сказать прощальные слова семье или побратимам, лысый Лейв вот смог. Может, на Темную Дорогу уйдет с легким сердцем, если сумеет.

Безголовый мрун рванулся, сбивая его с ног и вдруг обмяк. Они оба обмякли. Просто рухнули на песок и больше не поднялись. Лишь налетел ледяной ветер, словно не кресень-месяц** на дворе, а студеная ночь вьюжника***.

Краем глаза уловив, что девчонка тоже упала, Мих встрепенулся, готовый кинуться на помощь, но колдун лишь вздохнул с бесконечным терпением и подхватил ее на руки.

Значит, живая. Ну а что без сознания – это понятно: натерпелась со страху. Он сам бы с удовольствием упал. Но нельзя. Теперь еще и за колдуном следить, раз тот внезапно руки распустил.

Хьялмар зашевелился, заскребли по песку пальцы, но сесть он все еще не мог. Так сильно приложило?

– Погоди, – грубовато осадил его Мих. – Пощупаю тебя, вдруг хребет переломан.

– Девок щупать будешь… – просипел Хьялмар надсадно, но вырываться не стал, видно сил не было.

Мих сунул руку под кольчугу – позвонки нигде не выпирали, чужое дыхание от прикосновений не срывалось на стоны, значит, спина в порядке. Другое дело, если мрун ударом сломал ребра, осколки могли повредить внутренности. Губы не синие, кровавой пены на них тоже нет.

– Дышать не тяжело? – Мих приложил ухо к чужой груди. Вроде при вдохах не клокочет…

– Хватит с ним обниматься, убираемся отсюда и поскорее. – Колдун с откровенной издевкой смотрел на него.

– Нет, ты, конечно, можешь остаться. Уверен, в Степи тебе понравится.

Мих дернулся как ошпаренный, откуда силы взялись. Лицо пылало.

– И бросить его?!

– Ты в няньки нанялся? Ему больше ничего не угрожает, а вот нам – очень даже. Кто знает, сколько людей уцелело…

– Стой, парень, – Хьялмар вновь попытался сесть, и Мих, делать нечего, поддержал его. – Не трону вас. Клянусь.

Колдун изогнул брови, всем своим видом изображая презрительное недоверие. Да, Мих бы тоже не поверил, если бы Хьялмара не знал. Но теперь раз сражались вместе – не тронет.

– Ярл! Ярл!

С обрыва спускались, прихрамывая, двое мужиков. Из восьми. Помятые, окровавленные, они застыли, разглядывая поверженного командира в руках Миха и тут же подняли секиры.

– Стойте, – голос Хьялмара сорвался, но продолжил он уже тверже. – Эти люди – мои гости. Я обязан им жизнью. Сбын, что… больше никто не выжил?

– Да как же, ярл! – гаркнул в ответ здоровенный косматый мужик – вся рожа в шрамах. – Живые все! На ногах только не держатся. Как Зуберь упал и больше не поднялся, мы его изрубили и сразу к тебе.

– Хорошо… это хорошо. Оттащите Ждана и… Лейва повыше, сложим для них погребальный костер. Раненых несите сюда.

– Они снова не поднимутся?

Хьялмар вдруг пристально взглянул на колдуна. Тот едва заметно качнул головой, Мих сперва не понял – с чего. Не сразу до него дошло: Хьялмар видел горящие круги на песке и кто их рисовал, потому решил – колдун отослал своими чарами их души к Переправщице. Вот и спрашивал молча, чтобы внимания не привлекать.

Хотя… может, колдовство подействовало. Знать бы еще, с чего они сразу за Мост не ушли.

– Мир, помоги встать.

– Михом меня зови, – не хватало, чтобы колдун услышал. Он как раз устраивал девчонку в тени и укутывал плащом. Ярловым. Ну ничего, Хьялмар не будет возражать. Ярл сейчас вообще был на диво покладистым, жаль, имя вспомнил некстати. Нет здесь никакого Мира. Узнают – позора не оберешься.

Мих попытался его поднять, не вышло – правая нога у Хьялмара шевелиться отказывалась.

– Да что ж такое-то?

– Дай-ка. – Рядом присел колдун. – Переверни его набок.

– Эй, парень, ты разве лекарь?

Если Миха Хьялмар готов был терпеть, то на колдуна покосился неприязненно. Правильно, Мих бы его к себе тоже не подпустил. Но плевать Вихрь хотел на чужие тревоги. Он попросту задрал ярлу рубаху и ловко куда-то надавил пониже спины.

Хьялмар не выдержал – взвыл. Дернулся, выгибаясь, пришлось прижать к земле, а то как бы хуже себе не сделал.

– Спине нужно тепло. И двигаться побольше. Благодарности принимаются сапогами, – надменно сообщил колдун.

– Чтоб тебя навьи драли… – от боли Хьялмар позабыл слова своих северных предков. Ругательства из него сыпались чисто вестарийские.

– Уже. Что-нибудь еще?

Ярл наконец сел, потом осторожно, недоверчиво прислушиваясь к себе, поднялся, опираясь на Миха.

– Будут тебе сапоги, парень, – ухмыльнулся он. – Бери из сундука Ждана что понадобится.

Колдун невозмутимо кивнул.

Дальше началась суматоха. Ходячих воинов у Хьялмара осталось всего двое, нужно было устроить менее удачливых вояк, прокалить железо, чтобы прижечь самые тяжелые раны, перевязать тех, кого мруны зацепили вскользь. Вымыться наконец. Очнулась девчонка, снова в слезах от боли и яркого света, пришлось отпаивать ее бабкиной настойкой.

Поэтому краду сложили уже в сумерках. Лодку взять было неоткуда, ее изобразили из камней вокруг костра.

– Зачем это? – спросила ожившая девчонка. Она будто мерзла – куталась в плащ, хотя вечер был тёплым, и глазела на костер с опасливым восторгом. Колдун проводить умерших не соизволил, остался на берегу глядеть на воду. Даже не шевельнулся, когда они уходили. Поэтому Мора пряталась за спиной Миха, хотя больше ее никто и пальцем бы не тронул. Все еле на ногах держались.

– Северяне верят, что их души Переправщица перевозит на другой берег Реки на ладье. Потому после смерти хоронят в ней. А если ладьи нет, хоть остов из камней строят.

– А если без ладьи?

– Тогда душа не сможет перебраться на другой берег и останется скитаться по земле, – глухо откликнулся Хьялмар. Он стоял рядом и не отводил взгляда от языков пламени, танцующего последний танец для погибших.

Девчонка хотела спросить что-то еще, но Мих шикнул, и она замолчала, морща лоб…

Пламя взвилось выше, уходил в ночное небо черный дым.

…Теперь он лежал, подложив руку под голову, и таращился в костер. И на угрюмого Хьялмара, который сидел напротив.

– За день не налюбовался? – вот кто его за язык тянул?

– Нужен ты мне, – Мих фыркнул.

– Не был бы нужен, сделал бы как твой приятель говорил. Дал бы деру. Я ведь не шутил про Степь.

Наверно… но для Миха та история не закончилась, как для Хьялмара, в одну страшную ночь, когда Мстислав со всей семьей из почти родных обернулись кровными врагами. Нет. После той ночи было еще много. Тоскливых и горьких. Был помертвевший брат, который глушил медовуху, сестра, чьи рыдания слышались через толстые стены, отец, постаревший разом на десяток зим.

Мих не стал оправдывать семью – он до сих пор считал, что отец был прав. И царь был в своем праве, но впервые в голову ему пришло, что не все так просто. Сделанного не воротишь, и на чьей стороне правда – тут не разберешь, у каждого она своя.

– Все еще хочешь продать меня степнякам? – спросил он.

Хьялмар промолчал. Огню не попалось мокрое полено, и дерево сердито не затрещало, взорвавшись снопом искр.

– Я дал клятву, его не нарушу. Будете моими гостями.

Мих не выдержал – сел и принялся растирать лицо. Голова гудела все сильнее:

– Помнится, девчонка с мечом у горла заявила, будто ты не держишь слово.

Хьялмар в ответ усмехнулся. Ясно, что наобещал: не тронет, отпустит, не навредит. Дурочка и поверила.

– Чудная она у тебя.

– Мне ее бабка вручила. Я за нее отвечаю, – пробурчал Мих и добавил, мысленно показав кукиш колдуну. – Заколдованная она. Потому и не в себе.

Уж лучше быть чародейской жертвой, чем слабоумной. Некоторые до сих пор верили, что прикосновения навьев отнимает разум. А если порождения другой стороны Реки однажды дотронулись до человека, значит, смогут прийти к нему снова.

– Ну-ну. А этот тогда отчего ее не расколдует?

Мих покосился на спящего Вихря, раздумывая. Избавиться от него хотелось невыносимо, и это нужно было сделать, пока не заморочил девчонке голову. Но… не руками Хьялмара. Может, и стоило проявить хитрость, но пересилить себя Мих просто не мог.

– Заклятие больно мудреное.

Лицо у Хьялмара стало какое-то… глумливое, словно ярл видел его насквозь. Мих врать никогда не умел и не любил. Попробуй – скажи неправду, и лицо немедленно идет красными пятнами, а уши полыхают.

Но что бы ни подумал Хьялмар, спросил он другое:

– Ты уверен в нем?

Не нужно было переспрашивать, чтобы понять – речь идет о восставших покойниках. Поднялись те внезапно и так же ушли. Никогда не случалось, чтобы душа оставалась привязанной к мертвому телу, даже в страшных сказках про стародавние времена, когда навь бродила под луной, забирая жизни, а миром правили колдуны. Мих не слышал ничего похожего. На то Переправщица и ходила по земле, чтобы провожать души через Реку до самой Темной дороги. Да, остались места после войны с чудищами-дивью, где белокосая дева пройти была не в силах, там запертые в ловушку души со временем оборачивались злобными мороками. Но без тел.

С одной стороны, колдун среди них один. Кому, как не ему, заниматься подобной мерзостью? И очень уж кстати все случилось. Не поднимись мруны, ничего хорошего бы их не ждало. С другой – он помнил белое от страха лицо и устремленный на девчонку дикий взгляд. Может, Вихрь и был распоследней поганью, но испугался не меньше остальных. А то и больше. Только вот отчего?.. Хотел заклясть людей, а вышло невесть что? И ведь не расспросишь – не признается.

– Не думаю, – покачал головой Мих, гоня прочь сомнения. – Ты ж видел, он их и задержать-то не мог.

– Как знаешь, это твой спутник, – задумчиво ответил Хьялмар и небрежно добавил. – Но человеку, способному на такое, лучше как можно быстрее оказаться на Темной Дороге, пока не поздно. Иначе неизвестно, сколько бедствий он принесет.

И вроде сказано было не о колдуне, но смотрел Хьялмар чересчур внимательно, будто спрашивал разрешения. Мих похолодел: совершить подлое убийство, чтобы спасти мир от еще большего зла? Заодно избавиться от вероятного врага, которому, как и ему, нужна девчонка.

Если б знать наверняка…

– Есть над чем подумать, верно? – Видя его сомнения, Хьялмар не стал давить – вытянулся на спине, закинув руки за голову. – Давай-ка спать. Все разговоры утром. Чтобы до города добраться, придется на весла сесть – половина моих бойцов грести не сможет. Лишняя пара рук не помешает. Особенно, если наколдует нам попутный ветер.

Мих последовал его примеру, радуясь, что главные вопросы остались незаданными. Он не был готов отвечать, как очутился на другом конце страны в столь странной компании. Перед сном Мих бросил взгляд на колдуна и скрипнул зубами с досады: слишком крепко для спящего тот сжимал рукоять меча. Бледное лицо исказила злоба.

Колдун тоже не спал. И все слышал.

***

Мору разбудил плеск воды. Открыв глаза, она не сразу пришла в себя. Не мудрено, спала так крепко, что пропустила все на свете, даже не почувствовала, как ее занесли на борт и отчалили. Ладья шла по реке, убегая от налившихся чернотой туч. Они нависали над головой, застилали небо, не оставляя ни единого клочка той сияющей голубизны, от которой не оторвать взгляда, хотя смотреть больно. Рядом стоял чем-то страшно недовольный Вихрь, удерживая здоровенное весло с таким видом, словно готов огреть им любого, кто скажет хоть слово. В сапогах и богатой свите****, пусть даже с чужого плеча, вид у него был что ни на есть грозный. А вот Мора до сих пор щеголяла босая, и хотя кто-то заботливо укрыл ее двумя плащами, ноги мерзли. Она, кутаясь, подтянула их под себя.

Стоило сесть, порыв ветра немедленно ударил в лицо, принося с собой запах просмоленных досок, речной сырости и пота. Мора поморщилась, но любопытство оказалось сильнее желания спрятаться от холода.

Справа и слева мелькали зеленые берега, что было впереди разглядеть не получалось – гребущие воины закрывали вид. Ближе всех на веслах сидели Мих и тот самый ярл.

– Как ты, милая девушка? – он ласково улыбнулся ей как ни в чем не бывало. А Мора насупилась в ответ, не желая с ним разговаривать. Если Мих так скоро забыл, что с ним хотели сделать, то она – нет. И верить человеку, способному на любую подлость, не собиралась.

– Эй, ты как? – Рыжий смотрел с тревогой, хотя сам выглядел неважно: бледный, даже веснушки повыцвели. – Замерзла?

Она покачала головой. Хотелось пить, есть – еще больше, но не признаваться же в этом. Из-за спины ярла на нее жадно глазели мрачные мужики. Пристальней всех – тот самый, кто вытащил Мору из воды, а потом присвоил себе, как ничейную рукавицу.

Но Вихрь словно прочитал ее мысли.

– Еда для тебя в котомке, травяной взвар там же, – буркнул он. – Много не ешь. Плохо станет.

Мора бросила на него полный благодарности взгляд, от которого Миха немедленно перекосило, но она забыла об этом сразу – вцепилась в баклагу со взваром. Травяной дух пощекотал нос, хлынула в горло густая сладость. Мора глотала, не замечая, что на нее с усмешками таращатся все, кроме колдуна. Когда баклажка опустела, грызущая боль, свившая гнездо под ребрами, немного ослабила хватку, но совсем прошла лишь после здоровенного ломтя черствого хлеба, умятого второпях.

Зато оставленную в котомке кружку Мора заглянула спокойнее и тут же ахнула от восторга: та была доверху набита мелкими красными ягодами.

Мора высыпала ее на ладонь, вдыхая свежую сладость. И на вкус земляника оказалась именно такой, как описывал брат. Можно было набить ягодами полный рот, но она ела по одной, жмурясь от удовольствия.

– Нравится? – спросил ярл.

Мора кивнула.

– Поблагодари Сбына, он так старался, все утро для тебя собирал.

Мужик, что лапал ее и хотел забрать себе, щербато улыбнулся. Сразу вспомнилось, как он слюнявил ей шею. Восторг схлынул, оставив вместо себя досаду пополам с гадливостью, ягоды больше не радовали, Мора ссыпала их обратно в кружку, а липкую от сока ладонь обтерла тряпицей.

Ярл вновь усмехнулся, на этот раз понимающе:

– Сердишься, милая? Не нужно. Вреда мы тебе не причинили.

– Вы просто не успели.

Ярл улыбался ей, потому что помирился с Михом, но, повернись все иначе, не пощадил бы. Вдруг подумалось: это она сейчас под защитой, если что – Вихрь не даст ее в обиду, а будь одна? Никто бы слушать не стал: посмеялись, как вчера и отдали бы тому же Сбыну. А он… Мору снова передернуло.

Мир, полный чудесных зеленых листьев, сладких ягод и яркого солнца, населяли люди, способные сначала едва не убить, а потом улыбаться в лицо. И ей это не нравилось.

Ярл понял ее молчание по-своему:

– Не бойся, милая, никто тебя не тронет.

– Слово дашь? – Море вспомнился вчерашний разговор. Тогда она поверила.

– Я уже поклялся твоему спутнику. – Мих в ответ молча кивнул, смахнув со лба налипшую прядь. – Ты под его защитой, так что не тревожься. Все беспокойство я тебе возмещу. Хочешь новое платье? Медовых пряников?

Вихрь вдруг злобно хмыкнул. Смотрел он на ярла с откровенной враждебностью, хотя вчера они вроде неплохо ладили. Колдун помогал раненым, а Хьялмар передал ему сундук убитого Ждана со всем добром. Что же сегодня изменилось?

– Тебе тоже нечего бояться, парень.

– Разумеется. – Голос Вихря сочился змеиным ядом. – Уверен, сын Якуна Одноглазого сдержит слово, ведь на кону честь рода. Как можно посрамить великих предков обманом?

На ладье стало тихо-тихо. Мужики застыли, вытаращились на колдуна, словно тот сам себе голову оторвал. Мих ошалело раскрыл рот, но не смог выдавить ни звука, потеряв дар речи. Глаза же Хьялмара потемнели, сравнявшись цветом с нависшими над ладьей тучами, а пальцы стиснули весло так, что несчастная деревяшка хрустнула, Мора с изумлением переводила взгляд то на одного, то на другого – смысл слов ускользнул, но Вихрь явно только что оскорбил ярла. И оскорбил страшно, судя жутковатой тишине. Чем это может обернуться, Мора знать не хотела, потому спросила погромче:

– Якун Одноглазый – это кто?

– Мой отец, – процедил Хьялмар, буравя взглядом Вихря.

– Князь Бродника. Города, куда мы идем, – торопливо встрял Мих. Он говорил быстро, не давая никому слова вставить, но ярл до сих пор смотрел на Вихря волком: вот-вот меч достанет. – Будем там скоро, если все пойдет хорошо. Ах, да… ты же не знаешь, где это.

– Почему? – изумилась Мора. – Знаю. Город на юге Вестарии. Поставили его на реке Могильне, неподалеку от места, где она вливается в Ширь-реку. С запада – бывшие вольные города Малахитовых гор, которые перешли под власть Дивнодолья, с юга – Великая Степь. Вверх по Ширь-реке можно быстро добраться до Тенеграда, а по Могильне пройти по югу Дивнодолья в озеро Синеоки, до самого Парелья. Очень выгодное положение, поэтому город пользуется вольностями, и Вестарии приходится осаживать зарвавшихся правителей.

Она могла долго рассказывать. Учить про дальние города и страны, где никогда не доведется побывать, было интересно. Удивительней всего было, что мама эту забаву одобряла, даже как-то попросила брата принести карты и сама объясняла про далекий Саргон. Сейчас Мора бы с радостью отдала эти знания в обмен на возможность оказаться дома, в тишине, без странных людей вокруг и дурной погоды. Как вообще можно жить, если все время то жарко, то холодно?

Но договорить не вышло.

Вдруг рассмеялся Вихрь, следом ярл, и вскоре хохотали уже все мужики, даже раненые, которых уместили на носу. Лишь Мих смотрел на Мору, будто в первый раз увидел, лицо у него почему-то пошло красными пятнами.

– “Осаживать зарвавшихся правителей”, гляди-ка! – Хьялмар хлопнул себя по колену, пытаясь отсмеяться. – Это ж надо. Кто тебя учил, милая? Говоришь прямо как заправский мудрец.

– Брат. – Мора пожала плечами. Что смешного сказала? Раз они в Вестарии, это все должны знать.

– И кто твой брат? Где он сейчас?

Если бы она знала, здесь не сидела. Брат бы нашел способ вернуть ее домой. Мора не стала отвечать — нахохлилась, кутаясь в плащ – ветер становился все сильнее.

Хьялмар неловко кашлянул, но попробовал еще раз:

– Зовут хоть его как?

– Мор.

Теперь закашлялся уже Мих, явно пытаясь скрыть смешок:

– У ваших родителей с именами неважно было, да? – пробормотал он. Мора глянула на него обиженно.

– А по отцу как?

Вчера этот вопрос она уже слышала, потому покачала головой.

– А по матери?

– Ярл! – заголосили на носу. – Город виден, ярл!

И вправду, река резко изогнулась, явив высокие башни, опоясанные стенами. И разноцветные паруса: один, второй… на третьей дюжине Мора сбилась.

– Поднажмем! – приказал ярл.

Заработали весла, сильнее плеснула за бортом вода. Ладья мчалась по реке, стараясь обогнать грозу. Тут уж не до разговоров.

Мора обернулась, с неясной тревогой разглядывая чернеющие тучи: почудилось: в них прячутся, следят за ними суровые лики. Как тот, что смотрел на нее из тумана…

Внезапно Вихрь подался вперед, к ней, шепнув в самое ухо:

– Ты достаточно умна, чтобы не болтать. Не говори никому ничего о себе, поняла? Мора, дочь Переправщицы.

*Крада – ритуальный костер. Чаще всего, погребальный.

**Кресень – первый месяц лета. От слова крес – огонь.

***Вьюжник – второй месяц зимы.

****Свита – верхняя распашная одежда

Глава 9

Город темнел на холме, величественный, обнесенный высокими стенами, окруженный глубоким рвом. Со своими круглыми башнями и сизыми покатыми крышами, он был удивительным. Кружил голову. Стоило деревянному борту стукнуться о причал, Мора пожалела, что у нее всего два глаза: она не знала, куда смотреть. Пристань полнилась кораблями: между ладьями не на одну дюжину весел с диковинными зверями на носах сновали маленькие лодочки. И никто друг с другом не сталкивался, в отличие от людей, которых вокруг была целая толпа. Всех не сосчитаешь.

Перед ярлом плотные ряды почтительно расступались, но все равно неуютно. Люди в самых невероятных одеждах, от богачей, в искрящемся шелке и золоте, до совсем уж оборванцев, кричали все разом, суетились, ссорились, торговались, призывали в свидетели Охранителей, кто-то даже угрожающе закатывал рукава для драки. Надвигающаяся буря их совсем не пугала.

– Рыба, свежая рыба!

– Какая она у тебя свежая, тухлятиной несет!

– Калачи! Калачи, горячие!

– Пода-айте убогому!

Какой-то непривычно смуглый мужик в странной шапке пихнул Мору, стоило зазеваться. Она упала бы, но Вихрь не дал – притянул к себе и крепко взял за руку.

– Не отставай.

Она ошалело кивнула. Босиком идти было тяжело – ноги скользили по деревянным настилам, склизким от грязи, поэтому Мора крепче вцепилась в горячую ладонь Вихря, а по другую руку встал Мих, прикрывая от пестрой толпы.

От цветов, криков, запахов голова шла кругом. А пахло здесь невыносимо: сладость свежих пирогов и терпкость сушеных трав смешивалась с гнилостной вонью тухлятины, застарелого пота и дыма. Мора не выдержала – задышала ртом, прикрыв лицо.

– Не дрейфь, в посаде всегда так, – усмехнулся Мих. – Войдем в город, будет посвободнее.

Чем выше они поднимались, тем плотнее становился людской поток, на мосту через ров и вовсе было не протолкнуться, и двое оставшихся с Хьялмаром воинов прикрывали своего ярла с боков (раненых ещё с самой пристани утащили куда-то на носилках), хотя его никто бы задеть не посмел. Зато ничто не мешало горожанам яростно пихать друг друга. У высоких ворот заминки не возникло. Стражники, стоило им увидеть ярла, склонились и без лишних слов пропустили всех, но тут же накинулись на какого-то мужика, попытавшегося под шумок прошмыгнуть следом.

Стоило преодолеть ворота, толпа если не схлынула совсем, то расползлась в стороны. Никто не стоял без дела, все куда-то спешили. Мора поразилась: на лицах людей не цвело ни единой улыбки, она думала – это Вихрь угрюмый, нет, вокруг такими были все.

Главная улица разделялась на четыре таких же широких, две по левую сторону, две по правую. Вплотную к мостовой высились дома из дерева и сероватого, с зеленцой, камня, над дверями ветер играючи гремел цветными вывесками. Мора восторженно крутила головой, подмечая рисунки.

Брести по скользким булыжникам было холодно, но мостовая уверенно вела еще выше, к новому кругу стен.

– Главное торжище у нас там. – Ярл махнул на убегавшую влево улицу. – Советую закупаться на нем, если что-то нужно. Здесь только самые дорогие лавки, а в порту могут возникнуть… осложнения.

– Что, стражи не хватает? – ядовито поинтересовался Вихрь. Он грубил намеренно, Мора не сомневалась, только причину не могла понять. В отличие от Миха, который хмурился слишком уж откровенно. Интересно, что Вихрь не поделил с ярлом?

– Парень, твой длинный язык когда-нибудь повредит шее. – Хьялмар поморщился, но спорить не стал. – А стражи у нас хватает. На каждого дебошира найдется управа, не сомневаюсь.

– Разумеется. И на ночных людей у вас здесь она находится? Или ваши доблестные стражи берут у них мзду, как везде? Лишь бы тихо было.

– Заткнись, придурок, – прошипел Мих.

Ярл вдруг расхохотался, и даже угрюмые лица его воинов озарились усмешками.

– Парень, ты всерьёз считаешь, будто в Броднике ночным позволят разгуляться? Потому у нас столько купцов лавки держат. Знают – в стенах города всегда тихо.

– Потому что стража берет деньги за охрану?

– И что? – изумился Хьялмар. – Чем плохо? Они платят за покой. Зато никто подворье не обнесет и самого купца не тронет. В великом Тенеграде можно торгового человека подставить, обворовать, убить. Стража пальцем не шевельнет. А у нас все честно. Если кто будет больше положенного брать – свои же первыми накостыляют, чтобы не зарывался.

Теперь возмущенно надулся уже Мих, видно, ему не слишком понравились разговоры о столице, а Вихрь задумчиво нахмурился. Взгляд его устремился вдаль, но внезапно уперся во что-то и остекленел. Колдун застыл, чуть не споткнувшись, уставился на вывеску. Мора тоже ее приметила: знак – пламя, окруженное четырьмя лепестками, она где-то видела, но припомнить где – не выходило. Куда больше ее занимал сам дом: по стеновым камням шла тонкая резьба, в кадке у двери цвели диковинные цветы, а сама дверь была, не деревянной, как у других, а из тяжелого железа.

Хьялмар проследил за взглядом Вихря и довольно усмехнулся.

– Что, передумал наш город обвинять? То-то, парень. Мы всех торговых людей привечаем, на любой товар покупатель найдется.

Мора посмотрела на Миха в надежде, что тот ей объяснит суть спора. Чем таким удивительным торгуют в этой лавке, если с Вихря слетела вся спесь? Но Мих сперва тоже озадаченно моргал, а потом начал багроветь.

– Это же… – он ткнул пальцем в вывеску, – это… Да вы что, все, умом тронулись?!

– Как я уже сказал. – В голосе ярла зазвенела надменность. – Бродник – город свободный. У нас рады всякому, кто честно ведет дела.

– Свободный?! Да только Бродник до сих пор часть Вестарии, если и ты, и князь твой снова запамятовали! – Мих орал едва ли не на всю улицу. Прохожие от смутьянов старались держаться подальше, а некоторые, услышав ссору, сворачивали в сторону. Но стражу звать никто не решался, признавая ярла если не по лицу, то по богатому доспеху.

– Не тебе учить нас, – отрезал Хьялмар. – Никакого закона мы не нарушаем. А почтенный торговец пусть занимается своим делом, оно у него прекрасно получается.

– Да если тебе царская воля не указ, об Охранителях подумай! Волхвы вас проклянут за такое!

– Кто меня вспоминает? – раздалось рядом.

Пока они спорили, дверь распахнулась, явив на пороге двух высоких – даже выше Хьялмара – мужчин. Один, в длинных белых одеждах, опирался на посох, вытесанный из дуба, судя по листьям и увешанный оберегами. В густой русой с проседью бороде пряталась улыбка, но исчезла, стоило человеку бросить взгляд светлых до прозрачности глаз на Мору. Морщинистое лицо стало озадаченным. Второй – в богатой хламиде из зеленого переливчатого шелка с рукавами до земли. Степенный, в годах, почему-то начисто выбритый, холеные руки унизаны янтарными перстнями.

– Доброго дня, почтенный Наглис. И тебе, Тойво, – учтиво обратился к ним ярл. – Мы мимо шли, не хотели мешать вашим делам.

– Я уж вижу, – улыбнулся им увешанный янтарем мужчина. – Покупателей мне распугиваешь, сын Хакона? Забери ты их от моей двери, Наглис, сделай милость.

– Ну так кому тут волхв понадобился? – Улыбчивый человек, прозванный Наглисом, посматривал то на одного воина, то на другого, но Мих как воды в рот набрал. Только глаза у него стали больные, плечи поникли, словно их вдруг целая гора придавила. Мора бы его пожалела, если бы понимала, что происходит.

– Судя по всему, никому, – развел руками Хьялмар, ухмыляясь все шире. – Прости, что побеспокоили, почтенный. Вот вернулся, на днях собираюсь в святилище заглянуть, жди с дарами.

– Это хорошо, княжич, что ты почитаешь наших Охранителей так же, как своих.

– Мои Охранители далеко, за Студеным морем, отсюда кричать не сподручно. Даже если услышат – не дотянутся. Ваши ближе.

– Что же. – В глазах волхва плясали хитрые искры. – Приходи. Может, и навес нам поможешь к Купале справить, а? Такие умелые руки нам не помешают, а Охранителям радость будет.

Хьялмар в ответ рассмеялся, но смотрел он невесело – напряженно. Взгляда от волхва не отводил. Тот удивленно склонил голову, а после кивнул, словно между ними проходила неслышная беседа.

Мора, изнывая от любопытства, подергала Вихря за руку в надежде, что он объяснит ей все, но смотрел только на этого Тойво. Чем его так поразил владелец лавки? Хотя… ей вдруг показалось, что как вокруг Вихря вьется туман, так и вокруг запястий человека закручиваются отливающие янтарем нити.

Но видение исчезло, когда внезапно Вихрь с Михом заговорили одновременно. Оба с надрывом и мольбой. Один обращался к хозяину лавки, другой – к волхву.

– Господин, ветром и кленом, прошу тебя о разговоре!

– Да что со всеми вами не так! Почему хранитель устоев, проводник воли Охранителей позволяет себе иметь дела с нечистым созданием!

Тут-то Мора вспомнила, что где видела знак на вывеске. Его рисовал ей Кречет, когда рассказывал об Арсейском Круге чародеев.

Владелец лавки был колдуном. Здесь, в Вестарии, где дар людям сулил одно – неминуемую казнь.

***

Люди застыли недвижимыми елями, которые вокруг терема могла тревожить одна Мора. Но она тоже замерла, переводя взгляд с Миха на Вихря и обратно. Но если Вихрь, стиснув ей ладонь до боли, жег глазами собрата-чародея и молча ждал ответа, то Мих продолжил запальчиво обвинять, уже тыкая в волхва пальцем.

– Вся Вестария знает: от колдунов все зло! Только мы всю заразу выжгли, тихо стало! И тут оказывается, целый город покрывает чародейскую погань! Хуже того, волхв, который первый должен позаботиться, чтобы волю Охранителей ничто не осквернило, дружбу с колдуном водит! Значит, мало Бродник за смутьянство наказали, мало кня…

Договорить Мих не успел – осел на мостовую.

– Приношу извинения за моего спутника, – с досадой повинился Хьялмар, которому явно надоело слушать крики, поэтому пресек он их под корень: просто шибанул Миха по затылку, Мора даже увидеть замах не успела.

– Занятный юноша, – пробормотал волхв, а хозяин лавки тревожно вздохнул, глядя на ярла.

– Не волнуйся, Тойво, – ответил Хьялмар. – Все останется по-прежнему, парня я беру на себя. Сейчас же его воспитанием и займусь.

С этими словами он вскинул Миха на плечо, как мешок, которые на пристани таскали одетые победнее люди.

– Останьтесь с ними, проводите, – велел своим воинам ярл и добавил, обращаясь к Вихрю. – Как закончишь свои дела, парень, ступай в детинец. Сбын и Болли проводят. Лучше не задерживайся – идет буря. Девочка твоя замерзнет, заболеет.

Отрывисто кивнув волхву, он направился дальше. Ощущение было, будто едва сдерживается, чтобы не скинуть Миха на мостовую и не проволочить за ногу по булыжникам.

Мора с тревогой взглянула ему вслед: вдруг ярл позабыл о своих словах про гостеприимство и исполнит угрозу – продаст Миха в Степь. Но Вихрь до сих пор крепко держал ее за руку. И… он ведь собирался говорить с чародеем. Если тот снимет с него заклятье, Вихрю больше не нужно будет оставаться рядом, он уйдет. А этого Море совсем не хотелось.

– Прекрасная дева, не желаешь ли ты навестить меня в святилище? – вдруг спросил волхв. Смотрел он на нее с сомнением, но говорил учтиво. “Прекрасная”, надо же. Рука немедленно потянулась поправить растрепавшуюся косу. Никто ее раньше так не называл. Когда Мора спросила Луня, красивая ли она, тот ответил: “красота есть в каждом, только не все ее могут увидеть. Ты хороша собой, не сомневайся”. Но это была не та похвала, на которую она надеялась.

Поэтому сейчас Мора и не решилась отказать, хотя не понимала – что ей делать в святилище.

– Зачем?

– А зачем к Охранителям люди приходят? Подумай. Если будет нужда – в помощи тебе не откажут.

Мора растерянно кивнула. Волхв ушел, а она все недоуменно смотрела ему вслед.

“Люди приходят”...

А ей-то зачем?

– Проходи, юноша, – отмер наконец торговец и посторонился, пропуская их внутрь. Повадками он чем-то напоминал волхва. – И девушку с собой бери, замерзнет.

Внутри лавка оказалась на удивление обычной. На полупустом прилавке лежали полоски бересты вместе с листками бумаги, на полках были бережно расставлены пузырьки из зеленоватого стекла, горели свечи. Никаких магических светильников, сияющих волшебных стадобий, вращающихся штуковин непонятного назначения. Мора была разочарована, переминалась с ноги на ногу, оставляя грязные следы на начищенном до блеска полу.

– Я лекарь, девушка, – уловив ее обиду, улыбнулся человек-Тойво. Кажется, ему нравилось не отвечать ожиданиям окружающих. – Продаю снадобья от болезней. Еще поставляю бумагу из Арсеи. Никакого колдовства. Если только мор не нападет, тогда уже мы с почтенным Наглиром вместе работаем.

– Господин Тойво… – настойчиво напомнил о себе Вихрь. Он отпустил руку Моры и склонился, прижав ладонь к груди.

– Да, юноша. Слушаю тебя. Хотя, право, не знаю, чем могу помочь, в Арсее я не был уже больше десяти зим, учеников у меня нет, разве что весть могу передать твоему наставнику, если хочешь. Только он сам, насколько я помню, не в Рениме – в Озерном княжестве живет, отсюда можно довольно быстро добраться.

– Нет. – В голосе Вихря вдруг зазвучал испуг. Чужеродный и непривычный, Мора с удивлением попыталась заглянуть ему в глаза, но он лишь отодвинул ее от себя. Не больно, но обидно. – Нет. Не нужно наставника. Я порученное еще… не выполнил. Так вышло, что на мне заклятие. Не смертельное, но неприятное. Помимо прочего, ограничивает возможность использовать дар. Мне бы хотелось от него избавиться.

Хозяин лавки задумчиво почесал подбородок:

– Заклятие, говоришь? Основное условие есть?

– При попытке сотворить заклинание, я обращаюсь в птицу. Помимо этого, необычных ощущений нет. Прошло восемь дней. Самой формулировки заклятия не слышал.

– А обратно как превращаешься?

Вихрь неприязненно взглянул на Мору и процедил:

– Пока не понял.

– Хорошо, попробуем разобраться.

Но выходило, что господин Тойво не делал ничего. Просто выставил раскрытую ладонь, не дотрагиваясь до послушно застывшего Вихря, и нахмурился.

Море всегда казалось, что колдовство происходит иначе. Брату с соколами достаточно было щелкнуть пальцами, а если творилось что-то сложное, приходилось долго махать руками.

Может, этот человек никакой не маг?

Она внимательно оглядела узор на рукавах: по травянисто-зеленому шелку прыгали вышитые золотом зайцы. Красиво, но она бы лучше смогла. Вот перстни у хозяина лавки были занятные: стоило вглядеться пристальнее, в глубине янтаря вспыхнули искры, и Мора увидела.

Нити, оплетавшие запястья человека, налились темным медом с каплями багрянца. Дрожа, потянулись к Вихрю. Туман она тоже видела, нити проходили сквозь него, не встречая преграды, прямо в проделанную дыру напротив сердца, оплетали грудь.

Снова ей показалось, что Вихрь похож на тлеющие угли, почти прогоревшие дотла, зато огонь господина Тойво горел ровно – хорошее спокойное пламя.

Мору внезапно будто швырнуло в ледяную воду – так холодно стало, темно вокруг, а пламя человека влекло, манило. Казалось, протяни руки и согреешься…

Перед глазами поплыло, она сжала ладонями виски, пытаясь избавиться от боли, воткнувшейся в голову сотней раскаленных игл. Почему-то густо запахло кровью.

– Держи свою спутницу, юноша, – прогремел рядом голос, Мора стиснула зубы, чтобы не стонать. Такое с ней было, в лесу, и на берегу тоже, нужно перетерпеть…

Горячие руки подхватили под спину, в губы ткнулось теплое горлышко пузырька, и в рот полилось травянисто-горькое, вязкое, как кисель, зелье.

Боль не ушла, просто притихла до поры.

– Может, тебе тоже осмотр нужен, девушка? – над ней склонился хозяин лавки. – Лучше бы тебе одеться как следует. Сапожки подыскать по ноге или хотя бы лапти. Есть побольше, отдыхать. На тебе, я вижу, остатки чар, но каких – моих скромных сил разглядеть не хватает. Слишком тонкая магия, слишком старая. Если кто способен определить точнее – это члены Совета. Теперь с тобой, юноша.

Державший ее Вихрь взглянул с такой яростной надеждой, что боль вернулась, но не в голову, почему-то сдавила сердце.

– Я не вижу заклятья. Раны – есть, по моему опыту, они стали бы смертельными, но тебе повезло – уже почти затянулись. Вижу сильное истощение. Настолько, что, возможно, из-за него твой дар ведет себя непредсказуемо и едва теплится. Есть еще довольно болезненный разрыв уз…

Вихрь побелел, глаза его, ярче которых Мора не видела ничего, потухли, и она, испугавшись, вцепилась ему в руки.

“Не нужно так терзать себя, – хотелось сказать ей. – В тумане нет плохого”.

Но здесь был посторонний, поэтому лучше молчать. Господин Тойво же, сообразив, что сболтнул лишнее, смущенно откашлялся.

– Сожалею, юноша. Если, как ты говоришь, заклятие есть, то я его не вижу. Возможно, не хватает моего дара. Или здесь замешана нестандартная магия, с которой я незнаком. Увы. Могу ли я помочь еще чем-то?

Вихрь медленно, как во сне, мотнул головой и двинулся к двери. Руки он ее не выпустил, Море пришлось бежать следом.

Гроза подбиралась все ближе к городу, по улицам яростно метался ветер, врываясь в неосторожно открытые окна. Прохожие спешили найти убежище, чтобы переждать бурю в тепле. Все это Мора подмечала, пока Вихрь, глядя вперед, волок ее к внутренним воротам. Почти бегом. Подгоняла его отнюдь не гроза, а боль. Мора откуда-то это точно знала.

***

Очнулся Мих от ледяной воды. Хьялмар держал его за шкирку и безжалостно окунал в бадью, давая вздохнуть не каждый раз. Мих задергался, замахал руками, попытался пнуть, но все, чего добился – очередного погружения.

Когда он обмяк, Хьялмар наконец выпустил его и встал рядом, скрестив руки на груди. Взгляд светлых глаз метал молнии, почти как подобравшиеся к городу тучи.

– Успокоился?

– Ты-ы…

– Значит, повторим.

Но гнев пополам со стыдом придали прыти, и Мих откатился от ярла подальше, выкашливая воду.

– Что, неприятно? Так веди себя, как воин, а не словно тебя в хлеву вырастили.

Лицо пылало, его трясло от унижения. Его застали врасплох, головой макали на людях, как сопляка! И за меч не хватишься – руки ходуном ходят. Мих не выдержал и прикрыл глаза, на мгновение, не больше, но все равно показал слабость. И кому!

– Уймись, – бросил Хьялмар уже миролюбиво.

Его протянутую ладонь Мих отверг, едва удержался, чтобы в нее не плюнуть:

– В гробу я видал твою помощь.

– Если будешь так себя вести, скоро в нем окажешься.

Мих с трудом поднялся на ноги, озираясь: Хьялмар приволок его на конюшню и окунал в поилку, под перестук копыт и возмущенное фырканье. Людей-свидетелей его позора нигде не было, или уже разбежались. А лошади не в счет, они не расскажут.

– Ну что, будешь дальше беситься или поговорим как люди?

– О чем с тобой разговаривать? Вы покрываете колдуна. – Спокойствие ярла вновь всколыхнуло злость

– С чего ты взял?

Мих аж задохнулся от такой наглости:

– Да как же… Знак ведь! Вывеска на доме!

– Много ли на свете похожих знаков, – безмятежно пожал плечами Хьялмар. – Ты сам видел, чтобы Тойво колдовал? Нет? То-то же.

– Его колдун признал!

– Так он у тебя головой стукнутый. Вдруг показалось человеку.

Мих яростно зарычал: Хьялмар издевался над ним. Все знал, но отбивал все доводы.

– Тойво в Броднике жил, еще когда меня в Тенеград не отправили, – сообщил ярл. – Уважаемый торговец. Лекарь. Когда степняки в город песчаную лихорадку принесли, кто не дал болезни двинуться на север? Кто днями и ночами врачевал вместе с волхвами, а когда и те слегли, в одиночку по домам ходил? Кто, если к нему больного ребенка принесут, в помощи не откажет? Любого горожанина или посадского спроси. Хоть заезжего купца! Никто не видел, как он колдует. Никогда. Мало ли какие он снадобья готовит. Только Тойво помочь смог вместе с Наглиром, когда Лейв меня, умирающего, приволок в Святилище. Так что закрой-ка рот, сын Ингольва.

– Мстислава, – пробормотал Мих из чистого упрямства. Желание спорить поутихло: этот Тойво спас Хьялмара и защитил город от песчаной лихорадки – жуткой болезни, от которой человек высыхал за считаные дни. Пять зим назад она охватила Степь, едва не пошла дальше, но обломала зубы о Бродник. Князь Якун тогда везде наставил постов, чтобы ни одна мышь не прошмыгнула.

Люди шептались, что лихорадку призвали степные шаманы, но не справились с болезнью, и она сперва собрала щедрый урожай в Степи, а после пришла в Вестарию, добавив Переправщице работы.

И теперь выяснилось, что спасителем оказался чародей. Умно: сперва одни выпустили болезнь в мир, а другой ее одолел. Конечно, жители будут ему благодарны. Все зло от колдунов!

– Тайники по одному подозрению в чародействе хватают. – Мих поправил мокрый ворот рубахи, вода капала с волос, сбегала по спине. От этого он кривился. Ну и еще от злости на князя Якуна, который снова играл с огнем. – Не верю, что слухи можно пресечь на корню. Не бывает такого, чтобы этот ваш кудесник спас всех, и ни один от его зелий не загнулся. Наверняка кто-то с Переправщицей ушел, а родичи обозлились. Или ушлый купец решил его место занять. Написать тайникам донос легче легкого. Почему к вам до сих пор из столицы не нагрянули?

Хьялмар взглянул на него, как на убогого:

– Ты где вроде неплохо соображаешь, а где дурак дураком, – ухмыльнулся он. – Мозгами пораскинь.

Мих подумал… и со всей злости пнул попавшуюся под ноги бадью. Та жалобно хрустнула, вода выплеснулась на сапоги. Легче не стало.

Тайники – такие же люди. Кому-то по нраву золото, кому-то – власть. К каждому можно найти подход. А Якун Одноглазый этим славился.

Если даже местные волхвы с ним в сговоре.

– А как же справедливость? Закон? Они одни для всех, – спросил он в отчаянии. – Привечать чародейскую погань, как огонь открытым в доме держать. Пока следишь – он ласковый, а стоит отвернуться – дом уже полыхает. И ты с ним.

– Ну ты и дурень, – устало постановил Хьялмар. – Справедливость требует, чтобы я в реке сдох с горлом, перерезанным рукой твоего отца. Чтобы жители сперва Бродника, а потом и всей Вестарии полегли от мора. Это, по-твоему, справедливость? А закон… мы его не нарушаем. Сказано, колдовством заниматься запрещено? Тойво и не колдует. В том тебе весь город присягнет. Поэтому либо ты сейчас же поклянешься мне кровью и огнем, что слова про него не скажешь, либо бери меч и выходи во двор.

– Убьешь меня? – оскалился Мих в ответ на угрозу. – А твоя клятва? Правду говорят, что ты слово свое не держишь.

“Как и твой отец”.

Этого он вслух не произнес, но Хьялмар и без слов понял – побелел, губы растянулись в кривой усмешке:

– Я назвал тебя своим гостем, это верно. Но гости не оскорбляют хозяев в их собственном доме. Ты усомнился в чести правителя Бродника, моего отца. Прилюдно унизил жителя моего города. Оклеветал волхва. Я имею право защищать их. И требовать поединка.

Хьялмар был совсем немного выше, но вдруг показался великаном, который склонился над Михом и прошипел ему в лицо по-змеиному:

– Сдохни за свою справедливость или клянись! Ну?!

Какой у него был выбор?

Глава 10, часть 1

В детинце их встретили приветливо, почтительно. Сам терем оказался гораздо больше ее собственного, но дома было просторно, и жила там одна Мора, а здесь в узких переходах между толстыми стенами и башнями толклась целая куча народа, даже двор был застроен. Огороженная часть с мишенями, пустая коновязь, огромная поленница, сараи, низкий бревенчатый сруб, в котором по дыму и запаху Мора узнала баню.

Вокруг галдело, звенело, стучало, ветер бросал в лицо удушливую вонь. Хотелось сбежать обратно в лес, где беззаботно щебетали птицы, и дрожали на деревьях листья. Здесь же ни клочка зелени не осталось, все серое. Но Вихрь ее не отпускал, так и волок, хотя Мора ноги сбила, пытаясь поспевать за ним.

Во дворе прямо на них выскочил багровеющий лицом Мих, волосы у него были мокрые, а взгляд затравленный. На Мору он посмотрел мельком, зато на Вихря уставился со жгучей ненавистью, но тот даже не заметил: резко замер, будто натолкнулся на невидимую преграду, и Мора наконец смогла выдернуть руку из ослабшей хватки.

– А вот и вы. – За спиной Миха вырос довольный ярл. – Сейчас вас проводят в гостевые покои, баня уже ждет. Тебе, милая, дам двух девок в услужение, они принесут готовую одежду, выбери, что понравится. Считай это недаром, а выкупом за свою обиду. На пир вас не зову – не до застолий сейчас, нужно раненых проверить. Отдыхайте, ужин вам принесут, завтра поговорим.

Тут же рядом оказались люди без кольчуг и оружия, в простых рубахах. Смотрели они в пол и вели себя совсем иначе, чем воины.

– Сюда, госпожа, – обратилась к ней высокая девица. Курносая, с косой цвета ивовой коры, в простом платье. Она говорила вежливо, но взгляд Море не понравился. Какой-то он был… оценивающий. Словно девица не понимала, к кому ее приставили и зачем.

У Моры никогда не было слуг, откуда бы им взяться, она привыкла все делать сама и не хотела, чтобы на нее так смотрели. Но отказаться от сомнительной чести не вышло: ярл ушел. Даже Мих с Вихрем уже поднимались наверх, забыв про нее.

Ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Покои ей выделили странные: крохотная горница с окошком, ведущим на реку. Внутри умещались только кровать и тяжелый резной ларь, больше ничего, даже стены не расписаны. И находилась горница не на верхнем ярусе, на среднем, низкая дверь вела на крытый деревянный переход, пристроенный к каменному терему. Сразу можно во двор спуститься.

Одежду принесла еще одна девица: взгляд ее темных, почти как у самой Моры, чуть раскосых глаз, был спокойным. В нем не было ни намека на осуждение, и Мора, успокоившись, зарылась в платья. Среди них не нашлось привычных ей: ни одного цветочка не вышито, не украшено ни единой жемчужиной. Совсем неказистые нижние рубахи из грубого льна. И верхние не сильно от них отличались: лен да шерсть, только одно из золотистого солнечного шелка, его Мора и выбрала.

А, обернувшись, поймала насмешливую улыбку той, высокой, которой велели проводить ее, пропавшую, впрочем, быстро, но ощущение, что над Морой издеваются, осталось.

Схватив рубахи и сапожки, она выжидающе уставилась на служанок, и те повели ее обратно во двор, в баню. Но пройти с ней в парную Мора не позволила – не хватало еще, чтобы ее снова веником хлестали.

– Подождите меня здесь, я быстро, – попросила она и, скинув с себя грязное, захлопнула за собой дверь.

В парной было нечем дышать – влажный воздух невидимой рукой стиснул горло, а от запахов разнотравья закружилась голова, но Мора нарочно глубоко вздохнула, стараясь привыкнуть.

Мыла здесь не было, зато на лавке лежал какой-то корешок, в котором не сразу удалось признать мыльнянку. Что с ним делать, кто бы ей объяснил?

– Гляди, – внезапно раздалось из-за двери. – На ней была чужая мужская рубаха и плащ нашего ярла. Раньше он девок домой не таскал. И нашел же страшилище. Волосья свалявшиеся, бесцветные. Тощая, как доска, бледная, как навья, только глазищами черными мырг-мырг. Ведьма, что ли? Околдовала его.

– Тебе-то что, Ружа? – ответила вторая. – Ну притащил. Может, такую ему захотелось.

– Мужик не пес, на мослы не бросаться не должен. Зачем ему эта худющая? Вдруг она больная.

Говорили девицы шепотом, но Мора, со своими обостренными чувствами, слышала их прекрасно. И не знала куда деваться. Ладно, решили, что ярл привел ее для себя, но… ее считали уродливой!

– Больную сразу к Тойво бы потащил. Не зыркай на нее, постыдись. Кто она – не наше дело. Но руки у нее, пусть грязные, а к работе не приучены. И спину она держит как княжна.

– Тю! Видали мы таких княжон.

Мора сердито опрокинула на себя ковшик с водой и чуть не задохнулась – до того та была горячей. Скорее бы вымыться и уйти, слушать, как ей ее поливают грязью… откуда силы на это взять?

– Если б знатная была, – продолжила та, наглая, которую называли Ружей, – князь бы приказал кладовые открыть, чтобы она ткани выбрала на платья. А он готовое велел прислать, чужими бабами одеванное. Ишь, вцепилась в шелковое, как клещ. Да ей и не к лицу будет цвет этот. А мне идёт. Гляди-ка.

– Не завидуй. Лучше рубаху ее замочи пока. И осторожнее. Я такого полотна никогда не видывала.

Еще бы! Полотно с далекого юга принес ей Лунь в подарок. Сказал, похожего даже у княжон нет. Стиснув зубы, Мора принялась остервенело натираться мыльным корнем. Нужно было смыть с себя всю грязь. Вот тогда они увидят, что никакое она не страшилище! И золотой шелк ей к лицу!

– Ни одной обережной вышивки нигде! Да она не наша.

– Может, украли ее? Раздели, – вторая отвечала лениво, но злословить не мешала.

– Так она еще и полонянка опозоренная? Точно. Поэтому пояса у ней и нет. Вот пусть теперь напяливает на себя шелка и идет по двору неподпоясанная. Пусть все видят: гулящая девка. То-то будет потеха.

– Смешно тебе? А если ее в потемках с нечистью перепутают? Шум поднимется.

– И верно. Вылитая навья. Куда ей пояс и шелка, ей погребальный покров надо. Тьфу!

Мора не выдержала и со всей силы грохнула полупустой бадьей об пол: девицы наконец замолкли, но домывалась она, дрожа от обиды. Ни жар, ни духота ее больше не мучили.

Когда Мора вышла, девицы встретили ее настороженным взглядами. Что им говорить? Оправдываться? Еще не хватало. Она не позволила им ни завернуть себя в сухую ткань, ни расчесать волосы, все сделала сама.

Грубый лен нижней рубашки неприятно царапал кожу, сапожки были велики для маленьких ступней, а подошва у них оказалась слишком тонкой – словно идешь босиком. Девичьих венцов ей не принесли, очелья* остались лежать в комнатке, поясов же не нашлось вовсе.

Мама рассказывала, что пояса ткутся с родовыми узорами, по ним сразу можно отличить девочку от невесты, а жену от вдовы.

“Люди придают большое значение обрядам, дочь, – говорила она, – и жестко карают за их нарушение. Радуйся, что тебе не довелось жить среди них”.

Тогда Мора не понимала своего счастья, ей было любопытно, с чего вдруг важны какие-то глупые мелочи. А сейчас сама стояла посреди бани, придерживая слишком длинное шелковое платье, и не знала, как выйти во двор неподпоясанной. Плащи уже кто-то унес, видно, чтобы почистить, прикрыться было нечем. Вдруг вспомнились липкие взгляды воинов ярла, когда ее выловили из реки, а по детинцу бродило куда больше людей, чем сидело в ладье. И все будут смотреть.

Страшилище. Ведьма. Гулящая девка. Навья.

Ее внезапно охватила стылая злость, тело будто окунули в ледяную воду, жар бани исчез, забрав с собой давящую головную боль. Мора выдохнула с облегчением, с губ сорвалось облачко – серебристое, так похожее на родной туман. По стенам побежала изморозь, а на вытянувшихся лицах девиц расцвел морозный румянец.

– Отдай мне свой пояс, – приказала Мора, обращаясь к той, которая радовалась ее предстоящему позору.

Девица сперва в ужасе шарахнулась прочь, потом повалилась на колени:

– Госпожа, не губи!

Вторая трясущейся рукой осенила себя охранным кругом, но Мора даже не поморщилась. Что она, нежить, пугаться такой ерунды? Сейчас казалось, она могла все. С каждым вздохом дышалось легче. Как дома.

– У тебя наверняка не один пояс. Всего лишь нужно пройтись до своей комнаты и достать его из сундука. Если постараешься, никто не увидит твоего “позора”.

– Госпожа…

– Я у тебя не жизнь прошу, – тихо сказала Мора, и девица в ответ заскулила, – это просто полоска ткани.

Припомнив, что той понравился шелк, и наверняка ей до смерти охота покрасоваться, предложила:

– Если хочешь, скажу вашему ярлу, чтобы заплатил тебе за него.

Девица отчаянно замычала, всхлипывая, пока трясущиеся пальцы пытались развязать узел. Она подала пояс, не поднимая взгляда, на вытянутых руках. Простой: в серую шерсть волной вплетались красные нити. Было бы из-за чего так убиваться.

Мора подпоясалась, но злость и обида никуда не делись, они прорывались сердитыми вздохами, сколько ни сдерживайся.

– Проводи меня обратно, – потребовала она у второй девицы, которая до сих пор молча вжималась спиной в стену. Та беспрекословно подчинилась, оставив подругу глухо выть на полу.

Во дворе было душно, ветер стих, черные тучи нависли низко-низко, цепляясь за верхушки башен. У Моры снова закружилась голова, но она шла, расправив плечи и невидяще глядя перед собой.

Стоило им перешагнуть порог, девица согнулась в поклоне и шепнула:

– Прости дуру, госпожа. Что с нее взять. Не губи.

Мора скривилась: чужой пояс словно жег через два слоя ткани. Чего хотела добиться? Показать, что не такая, как о ней злословили? А вышло только напугать и унизить.

Она сдернула пояс и протянула обратно, девица глянула с удивлением, но приняла его. Как-то странно, боком. Мора не сразу сообразила, что она пытается держаться подальше.

– Мне не нужно. Отдай обратно. Иди.

В носу щипало, ноги одеревенели. Как только дверь захлопнулась, Мора, цепляясь за стену, подошла к распахнутому оконцу. Ветер, ворвавшийся в спальню, принес с собой прохладу, запахи реки и дальнего леса, зеленевшего на другом берегу. Вдалеке вспорола тучи молния, грохотнуло, и тут же, о чудо, на землю с неба рухнули потоки дождя. Мора подставила руки, ловя его ладонями. Ее то знобило, то бросало в жар, а из глаз по щекам снова текла вода.

Одна. На чужбине. Нет ни брата, ни соколов, ни бабушки. Некому разделить с ней радость нового. Не с кем поделиться, как полнится звуками лес, как льнет к ногам трава, как страшно и мерзко бывает среди людей. Никто не поймет.

– Я не страшилище. И не навья. Не навья, – пробормотала Мора дождю, но он не мог унять стискивающей грудь горечи.

Ее раздирало желание сбежать из этого места. Казалось: вот-вот вместо рук отрастут крылья, и можно будет наконец улететь на другой берег. Домой. Но в птицу она превращаться не умела, поэтому закрыла лицо руками и разрыдалась.

Глава 10, часть 2

Очнулась Мора в темноте. Разгулявшийся ветер давно унес бурю прочь, небо затянуло плотной пеленой, сквозь которую тускло светил месяц.

Хотелось есть, во рту рассыпалась песком сушь, голова гудела. И в комнатке было неуютно – стены давили. Но выйти без многострадального пояса? Мора оглянулась по сторонам: оставшуюся одежду никто не забрал, она кучей лежала на сундуке, благоухая горечью полыни, поверх рубах – вились ленты очелья. Простые, без узоров. Чем не пояс? Всего-то нужно, что связать две из них и опоясаться. Итогом Мора оказалась довольна и наконец выскользнула наружу. Стоило открыть дверь, мимо метнулось что-то маленькое. Зашипело, сверкая желтыми глазами, встопорщило шерсть… Мора от неожиданности шарахнулась, едва не наступив существу на хвост. Не сразу до нее дошло, что эта жуть – обычная кошка, которых люди держали при себе. Все-таки странные у них вкусы.

– Я тебя не трогаю и ты иди себе мимо, – шепнула Мора, глядя в янтарные глазища.

Кошка вновь зашипела, забил из стороны в сторону распушенный хвост, но глухой стук вывел ее из оцепенения, животина метнулась в темноту, только Мора ее и видела.

Внизу, во дворе, было пустынно. Лишь на тренировочной площадке, в свете факелов, разгонявших ночной мрак, ярл метал топоры в мишени. Получалось у него ловко: острие со свистом вонзалось ровно в центр.

Мора перегнулась через перила, с любопытством наблюдая за отточенными бросками, но ярл как учуял ее – задрал голову и улыбнулся:

– Не спится, милая? Спускайся, не обижу.

– Ты не сможешь, – назидательно произнесла Мора. – Я гостья. Их не обижают.

И тут же вспомнила, как поступила с собственными гостями. Прогнала. А мама строго-настрого запретила их оскорблять. Вот что из этого вышло. Если уж она умудрилась нарушить слово, то ярлу вообще ничего не мешает.

Изначально не хотелось спускаться, но иначе пришлось бы вернуться в крохотную спальню, а там от тоскливых мыслей не спастись. Поэтому Мора торопливо сбежала по ступеням.

Хьялмар ухмыльнулся и напоказ, красуясь, метнул топор. Иссеченная шрамами спина блестела от пота.

– Нравится? – обернувшись, он поймал ее взгляд.

– Ты ловко кидаешь, – согласилась Мора. Показалось, или ярл спрашивал не об этом? Но почему ей должна нравиться его спина? Что она, полуголых мужчин не видела?

– Хочешь попробовать? Иди ближе, или боишься?

– Вот еще. Просто знаю, что ты можешь нарушить свое слово, если вздумается.

Хьялмар хмыкнул:

– За это не беспокойся, милая. Здесь дело чести. Иди сюда. Топор для тебя тяжеловат, а вот нож кинуть – в самый раз. Хочешь? Попробуй.

Тихий хрипловатый голос стал вкрадчивым. Ярл выманивал ее, как брат в детстве на пряник. Мора грезила этим лакомством: с медом и ягодами другого берега, лучше в мире ничего не найти. Казалось, уж этот-то вкус она наверняка ощутит полностью! Но стоило попробовать, и от нежной сладости остались одни отголоски. Разочарование вышло ядовитым. Как те ягоды, что росли в ее лесу. Она могла есть их горстями, а кто другой бы сразу умер, и одной хватило бы.

Но нож Мора приняла, но на улыбку не ответила. Что тут пробовать? Взял да кинул. Она знала, мужчины ножички если и кидают, то для забавы, но раз уж ярл предложил…

Нож был тяжеловат, не для ее руки. Хорошо хоть Хьялмар дал ей не тот, длинный, что болтался у него на поясе.

– Хочешь, подойди ближе к мишени.

Мора качнула головой. Подумав, взялась за лезвие, отвела руку назад, чуть развернувшись, выдохнула… Как дома оказалась.

Свистнул воздух, глухо хрустнуло дерево: нож вонзился в мишень рядом с топором.

А Мора счастливо улыбнулась, вдыхая полной грудью. Тоска сразу прошла.

Она обернулась к ярлу, чтобы похвастаться, но тот как-то незаметно подобрался ближе и смотрел… пристально так. Словно первый раз увидел.

– Подумать только, – пробормотал он себе под нос. – А я хотел тебя поучить.

– Зачем? Я сама умею.

– Уж вижу. И кто тебя научил этому баловству, милая?

Мора хотела возмутиться, но вспомнила: Лунь говорил, что в бою толку от кидания ножей никакого. Ярл видимо считал так же. Ну и пусть баловство, а ей нравилось. И выходило неплохо.

– Друзья брата, – ответила она со вздохом, вспомнив соколов. Где они теперь?

– А как найти их не знаешь, верно? Куда ты направляешься тогда? Красавец твой рыжий сказал, что тебя его заботам доверили, это правда?

Мора нахмурилась: бабушка поручила ее Миху? Он не говорил. Хотя они не то чтобы разговаривали. И зачем? Он ведь не просто так дорогу к дому у моста искал. Ради забавы люди к бабушке не приходили.

– Вижу, я заставил тебя задуматься.

Хьялмар отошел и одним махом опрокинул себе на голову бадью с водой; охнул довольно, отфыркиваясь. И снова повернулся к ней, светлые волосы змейками налипли на лицо и шею.

– Тогда скажи мне другое: чего ты хочешь сама?

– Домой, – выдохнула Мора с жаром. Здесь и думать нечего. – Я хочу домой.

– А вернуться не можешь. – Все-то он понимал. – И где брата искать не знаешь. Не сверкай на меня своими прекрасными глазами, и так ясно. Почему бы тебе не остаться здесь? Обживешься, подумаешь как быть дальше. Может, вспомнишь что.

– Зачем?

Мора так удивилась, что вновь не заметила, как ярл подобрался ближе, взял ее за руку – ладони у него были жесткие, горячие. Мокрое тело исходило жаром, пахло от него терпко, мужским потом.

– Считай, помочь хочу. Подумай сама. Мих твой – парень, не спорю, благородный. Но хоть дури у него в голове много, не настолько, чтобы ему тебя без причины за собой таскать. Проще оставить в надежном месте, поручить заботам и отправиться дальше. А он? Ты не знаешь ни куда вы направляетесь, ни зачем. Идешь на поводу вслепую. Не хочешь оставаться – держать не буду, но реши сама. И подумай вот еще о чем: захоти ты уйти, он тебя отпустит? Или поволочет силой?

Ярл наклонился к ней, лицо его оказалось близко-близко, но Мора вырвала руку и уперлась ладонями ему в грудь, отодвигая. Возражать он не стал.

– Подумай, милая, – повторил напоследок. Закинул рубаху на плечо и ушел.

Мора с тревогой обхватила себя руками. Мих… хотелось бы сказать, что он не стал бы никуда вести против воли, но ее познания о мире за рекой оказались бесполезными.

Люди нарушали обещания, шли на подлость, решали споры силой, злословили, распускали сплетни… И ведь самой ей в голову не пришло спросить, куда они идут. Сперва нужно было просто выбраться из леса, потом случился ярл и та драка на берегу, теперь вот город. А дальше куда? И что делать ей?

Мора растерянно оглядела двор, словно в тенях могли таиться ответы. И вдруг от стены сарая отделилась тень. Человек?

– Он не женится на тебе, – раздалось злое, и Мора узнала того, кто выловил ее из реки. Сбын.

– Если думаешь невестой ярла стать – забудь. А вот я бы тебя через огонь провел.

Глава 10, часть 3

– Невестой? – удивилась Мора. Ярл ничего подобного ей не предлагал, только позволил кинуть нож и наговорил странного. Отчего теперь терзало беспокойство: слова ядом проникли в разум, заставили сомневаться в Михе и задаваться вопросом – куда идти? Своя правда в этих словах имелась: если не барахтаться, а плыть по течению, рано или поздно тебя снесет к островам в тумане и придется отдаться на милость хозяев серебряных чертогов. Нет уж.

Сбын приближался, пошатываясь, словно ноги не держали. И пахло от него странно. Море не с чем было сравнить, но запах был неприятным – кислым, прогорклым. И человек ей не нравился, хотя на ладье щербато улыбался, а когда они причалили, спрыгнул и протянул руку, чтобы помочь выбраться. Но Мора помнила, как он стискивал ее, поэтому все равно предпочла держаться подальше.

Сейчас бы тоже ушла, но он неудачно перекрыл дорогу к лестнице – проскользнуть мимо не выйдет. Поэтому она лишь отступила подальше, прижимая косу к груди, чтобы не схватил.

– Не нравлюсь? – Сбын заметил ее жест и скривился. – А на ярла смотрела, глаз не сводила. За руку позволила себя взять.

Он качнулся вперед, пришлось отпрыгнуть.

– Это неправда, – поморщилась Мора. С человеком явно было что-то не так. Может, он заболел? Глаза его лихорадочно блестели в свете факелов, а лицо с каждым шагом багровело все больше.

– Правда. Я про вас, девок, все-е-о знаю. Вы носы воротите, а сами только и думаете, как бы под мужика побогаче залезть. Жена моя такой же была. Сама слова доброго не скажет, а кто другой в дом придет – глазами так и стреляет…

Сбын добавил какое-то слово, которого Мора не поняла. Но подумала, если он свою жену привел в дом, как ее пытался – силой – то ничего удивительного, что у той не находилось добрых слов.

– Только ярл на тебе не женится, – мстительно повторил он. Кажется, эта мысль приносила ему радость. – Потеится, а когда надоешь – подарит что-нибудь и погонит. Ему нужна невеста славного рода, чтобы не хуже нашей царевны была, а не замухрышка из реки.

– А тебе, значит, и замухрышка сойдет? – дрожащим от обиды голосом откликнулась Мора. Неужели она правда настолько некрасива? То девицы в бане говорили, теперь вот этот. Хотя наверно стоило переживать не об этом, но когда Мора сообразила, было поздно.

Она не успела отскочить, как Сбын с невиданной прытью перемахнул через ограду и прижал к себе, а когда Мора попыталась отпихнуть его – перехватил запястья одной рукой. Сдавил до боли.

– Потрепыхалась, и будет. – Изо рта у него разило. Мору замутило от запаха, от потных рук, от жадного взгляда. Что делать и как вырваться – она не понимала, а когда попыталась пнуть, человек лишь довольно хмыкнул. Лапища его легла на спину, поползла ниже.

– Тебе понравится. Я не хуже нашего ярла, а вы все бабы, одинаковые: сперва трепыхаетесь, а потом сами ноги раздвигаете.

Это было отвратительно. Мерзко. Тошнота и злость душили: на себя, на собственную беспомощность, на людей, которые почему-то считали вправе творить что захотят, просто потому что они сильнее. Вот б у нее вышло как в бане! Заморозить бы человека и все, чтобы у него сосулька на носу выросла! Но чем больше она пыталась воскресить то ощущение, тем горячее жег в груди гнев, а тогда он был ледяным, отстраненным. Ничего у нее не выходило…

Ощутив, как лапища лезет под платье, Мора задергалась, но вырваться не смогла – жалкие попытки только сильнее его раззадорили.

– Пойдем-ка. – Сбын, вздернул ее в воздух, но закинуть на плечо не успел – сверху, из темноты, кто-то спрыгнул, оказавшись у него за спиной.ш

– Отпусти девушку, – раздалось тихое.

Мора радостно встрепенулась. Вихрь!

Колдун одним плавным движением распрямился, и у горла Сбына блеснул нож.

– Отпусти. Живо.

– Ты ей не брат и не муж. Она сама со мной шла. По доброй воле. Так что не мешай. Я от неё ни слова против не слышал. Стал быть, я ей по нраву.

Человек нагло лгал, его не страшил даже нож, приставленный к шее. Зато Мора испугалась: она ведь и правда ничего не говорила, отбивалась молча. Вдруг Вихрь поверит и уйдет? Ему не за что ее любить, лишь бы жива осталась, чтобы заклятие снять, и ладно.

Но ничего сказать она не успела.

– Или ты отпустишь девушку сам, или пойдешь ловить кого захочешь на Темной дороге, а я утром заплачу виру за твою жизнь, – если бы голосом можно было резать как ножом, Сбын бы уже лежал в грязи, истекая кровью. – Мне даже не будет нужды говорить, что ты поднял руку на княжескую гостью и посмел пойти против слова своего ярла. Ни к чему порочить ее честь. Просто скажу, что ты на меня напал. А я защищался.

– Ты… – Сбын отшвырнул Мору на землю и начал разворачиваться, наплевав на нож у горла, тогда Вихрь резко вывернул запястье и ударил рукоятью в кадык.

Человек захрипел, и следующий удар пришёлся ему в затылок, заставив наконец рухнуть.

– Иди проспись, пьянь, – мрачно выплюнул Вихрь и, в два шага оказавшись рядом с застывшей Морой, подал руку, в которую она вцепилась изо всех сил.

– На будущее, – сказал он спокойно, словно не обещал только что убить человека, – если случится что-то подобное – кричи как можно громче. И не зови на помощь, лучше ори: “Пожар!” Не каждый поспешит на мольбу одинокой девушки, зато спасать свое добро от огня кинутся все. Еще лучше, не ходи сама в темноте. Испугалась?

Мора замотала головой: слова почему-то приходилось выдыхать по одному, с хрипами, горло то и дело перехватывало.

– Нет. Мерзко. Гадко. Ты… правда бы его убил?

– Зачем? Для поединка нужны свидетели, пришлось бы озвучивать причину во всеуслышание. Но он был слишком пьян, чтобы думать, повелся. – Вихрь потянул ее к лестнице, Мора ступала за ним, но руку так и не выпустила – ладонь была прохладная, приятно было держаться. Сама она будто выкупалась в огне, даже лицо горело.

На первой ступени Вихрь замер, прислушиваясь к чему-то, потом осмотрел ее – взгляд травянисто-зеленых глаз смягчился.

– Ты есть хочешь?

Мора не выдержала и счастливо улыбнулась в ответ. Она и сама забыла, как голодна. Откуда об этом узнал Вихрь?

*очелье – налобная повязка из ткани, тесьмы или серебра.

Глава 11, часть 1

Вихрь принес целый поднос снеди и остался, за что Мора была ему благодарна. Вопросы вертелись на языке: как он узнал, кто ее мама; почему местный чародей не заметил ни следа заклятия; куда они направляются; всегда ли умершие здесь возвращаются и отчего не уходят за реку.

Узнать хотелось слишком много и решить, какой задать первым, пока не выходило, поэтому она сосредоточилась на еде. Лучшей, которую доводилось пробовать. Вот теперь без труда верилось, что другом берегу люди едят очень вкусно, а не просто соколы ее дразнят!

Запеченная рыба с хрустящей корочкой, посыпанная пряными травами; кисель, кисло-сладкий, густой, хоть ложкой ешь, пахнущий медом; пышные пироги с ягодами. Два Мора съела, а третий уже не лез, но и прятать на потом было неловко, поэтому она вертела его в руке, отщипывая румяные бока и поглядывая на Вихря.

Тот словно не замечал ее любопытства: стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль. Только яркие глаза были потухшими, тоскливыми, словно боль подтачивала изнутри, а выхода не находила. И Мора не могла помочь, потому что не знала его печалей. Она совсем его не знала.

– Вихрь. – Вопрос пришел сам собой, и был настолько важным, что утерпеть Мора уже не могла. Человек даже головы не повернул, лишь кивнул, показывая, что слушает. – Я некрасивая?

Теперь ей удалось завладеть его вниманием. Вихрь заторможенно уставился на Мору, силясь поверить в то, что именно она спросила. Глазел он на нее долго, уже и пирожок закончился.

– Я уродина? – повторила Мора. Вдруг задумался и не расслышал. Но он почему-то прикрыл лицо ладонью, коротко застонав.

– Серьезно? Это единственное, что тебя волнует?

– Не единственное. – Она не понимала. Что такого? Люди теперь везде, куда ни пойдешь, будут смотреть на нее косо? – Но это важно.

– Глубины Сидны, не могу поверить, что из всего ты спрашиваешь об этом… Нет. Ты не уродина. Успокоилась? – глухо осведомился он.

– Но я…

Следующий стон был громче.

– Все, с меня хватит. – Вихрь развернулся к двери, но Мора не хотела, чтобы он уходил – преградила ему путь и для верности схватила за руку.

То, что произошло дальше, было странно. Зеленые глаза вдруг сощурились, придавая красивому лицу хищное выражение, почти как у Луня, если тот злился. И Вихрь шаг за шагом принялся теснить ее, а когда Мора вжалась лопатками в стену, оперся ладонью над ее головой и склонился близко-близко.

Пахло от него луговыми травами и ягодами, видно, тоже пироги ел. Хорошо пахло. Не так, как от Сбына. И не противно было совсем, хотя они едва лбами не сталкивались.

– Что же ты, молодая госпожа, мужиков за руки хватаешь? – Голос его звучал вкрадчиво. – Сейчас ночь, мы тут одни. Не боишься?

Мора завороженно смотрела на него и ничуточки не боялась. Почему-то было весело, и не верилось, что Вихрь, стоявший с ней спиной к спине перед гостями, может навредить. Да он ее не касался лишний раз, не то, что Сбын.

– У тебя глаза как молодая листва, – невпопад ответила Мора, и он зарычал. Резко оттолкнулся от стены и принялся вышагивать по комнатушке, хотя что там ходить было: три шага поперек, пять – вдоль.

– Ты издеваешься. Знаешь, что я не могу тебя тронуть, и пользуешься.

Море внезапно стало зябко и пусто. Вихрь от нее зависел – из-за нее он обращался в птицу; из-за нее вокруг него сплел плотный кокон туман, который сейчас не разглядеть.

– Ты бы хотел? – прямо спросила она. – Убить меня. Когда освободишься и перестанешь от меня зависеть.

Люди жестоки даже к незнакомцам, а Вихрь из-за нее не мог управлять своим даром. Для чародеев это как лишиться руки. Или хуже. Сейчас поквитаться не выйдет, а когда все закончится?..

– Я не смогу сам снять заклятие. Это как из собственной кожи вылезти. Я его даже не чувствую, пока не пытаюсь колдовать, – отозвался он сердито и наконец замер, обернувшись. – И нет. Я достаточно разумен, чтобы понимать – ты не виновата. К тому же, с чего я должен желать смерти своей спасительнице?

Море даже дышать стало легче. Вихрь помнил, как она его вытащила! Но теперь ее волновало другое:

– Как ты вообще попал в реку?

Люди преодолевали ее через Мост. Или, судя по рассказам северян, на лодке, хотя ни о каком причале поблизости Мора не слышала.

Вихрь вздохнул.

– Другое дело. Нам нужно серьезно поговорить, а вместо этого мы обсуждаем какую-то чушь, – хмыкнул он, и хотя Мора не считала свое возможное уродство чушью, возражать не стала. Вихрь выглядел потерянным, погасшим. Даже сейчас, когда она не могла видеть ни свечения, скрытого за туманом, ни самого тумана.

– Я… сам не знаю. Меня убили. Это все, что я помню.

Он снова замер у окна, а Мора осторожно подкралась ближе и встала рядом, чтобы видеть его лицо.

– За что так с тобой?

Вихрь криво усмехнулся и вдруг саданул кулаком о стену, аж ставни задрожали.

– Пожалела меня, да? Все вы так… Не стоит. На будущее: никого не жалей. Никогда. Иначе не успеешь оглянуться, а человек уже пролез тебе в сердце. Ты слишком доверчива, не поймешь – кто стоит доброты, а кто обернет ее против тебя, – говорил он торопливо, почти шепотом, вроде для нее, но смотрел при этом невидящим взглядом вдаль, словно видел кого-то другого.

И Море это совсем не нравилось. Она уже почти набралась духа и коснулась плеча Вихря, чтобы прорваться сквозь чужую боль, но он глубоко вздохнул, сбрасывая наваждение, и вновь зашагал по комнатке.

– Сейчас совершенно неважно, что произошло. Стоит подумать о дальнейшем. Как только удастся избавиться от заклятия, я сам разберусь со своим убийцей. Поэтому лучше поскорее придумать, как снять то, что ты на меня навесила, и разойтись. Ты пойдешь своим путем, я – своим. Мне нужно закончить начатое, а там…

Мора печально кивнула. Все так: Вихрь рядом, пока вокруг него вьется туман. Стоит неудавшемуся заклятию исчезнуть – она останется одна. И слов не находилось, чтобы удержать. У людей свои дороги. Все они, так или иначе, приводят к одной, последней, на которой нет поворотов, но вьются по-разному.

И все вопросы стали неважными. Мора столько хотела узнать, но сейчас вдруг остро захотелось остаться в одиночестве.

Подняв голову, чтобы попросить Вихря уйти, она столкнулась с его пристальным взглядом. Каким-то… непонятным. Теперь его очередь пришла ее жалеть?

– Что, даже не потребуешь помощи? – спросил Вихрь, усмехнувшись. – В благодарность за спасение? Или как виру за то, что лишил тебя дома? Или в награду, что снимешь свое заклятие?

Наверное, разумнее было бы так и поступить, ведь хотелось, но Море от одного предположения стало противно. Уподобиться людям, которые делают добро не по совести, а из-за желания награды? Ее учили, что нельзя думать только о себе.

– Нет уж, – твердо ответила она, – Это было мое решение. Я тебя спасла и сделала бы это снова. Потому что так правильно. Тебе нечего было делать в воде. А дома… я сама себя лишила.

Не стоило прогонять гостей. Пусть тогда не нашлось другого способа их остановить, нельзя было нарушать мамин наказ. Кто знает, к чему это приведет. И не пойдут ли гости, лишенные пристанища, на этот берег.

Вихрь смотрел на нее, и лицо в неверном лунном свете было безжизненное.

– Кто бы мог подумать, – прошептал он, тяжело роняя слова. – Что выросшая среди навьев окажется больше человеком, чем сами люди. Ты совсем не помнишь зла, да?

И не успела Мора возмутиться, что все она помнит, вот Сбына точно не забудет, добавил:

– Что я тебе говорил? Никого не жалей и не доверяй. Мне, в том числе. Ты меня не знаешь. Не стоит безоглядно слушать все, что тебе скажут.

– Ты стал бы мне врать?

– Разумеется. Если сочту необходимым. Это мир людей, юная госпожа с другой стороны. Здесь каждое слово может обернуться направленным против тебя ножом.

Мора стиснула зубы: ей не нравилось, что ее отчитывают. Неприятны были эти речи. Брат рассказывал, что людей бывает очень трудно понять, вот и сейчас она не понимала Вихря. Разве не лучше для него, если она будет доверять? То есть, он предупреждает о собственном обмане?

– Зачем ты мне это говоришь? – Мора обхватила себя руками – в душной комнатушке отчего-то стало зябко.

– Чтобы ты понимала: здесь у тебя нет друзей. – Он говорил спокойно, но безжалостные слова от этого не становились слаще. – Ты не можешь назвать имя своего рода. Случись что, защитить или отомстить будет некому. Поэтому пока не придумаю, как избавиться от навешанной на меня пакости, составлю компанию вам с рыжим, не нравится он мне. И Привратница велела вас проводить. Куда вы хоть направляетесь?

Ох…

Мора в недоумении прикрыла рот ладонью. Выходит, Вихрь тоже идет вслепую? Как же так?

– Не знаю, – пробормотала она.

– О? – На его снова мелькнуло это опасное выражение, которое Море совсем не понравилось. – Так наш рыжий приятель и тебе не сказал? О чем, интересно, они с Привратницей договорились? Не за цветочками же поухаживать он к ней заявился. И клятву дал о тебе заботиться не из человеколюбия. Ему нельзя верить.

Сразу вспомнился разговор с ярлом, полный непонятных ей намеков и брошенные напоследок слова:

Захоти ты уйти, он тебя отпустит? Или поволочет силой?

Вихрю она нужна, чтобы снять заклятие, значит, и Миху тоже для чего-то понадобилась? Выходит, бабушка не просто так выгнала ее в ночь, а куда-то отправила?

– Что за клятву?

– Понятия не имею, – он пожал плечами. – Полагаю, если с тобой что-то случится, он умрет.

– Тебе Мих не нравится, – медленно сказала Мора, не решаясь выразить свои сомнения.

– Потому что он самодовольный ограниченный болван.

– А ты лицемерная чародейская сволота, – раздалось от двери.

Мих стоял на пороге и, сжав кулаки, буравил взглядом Вихря.

– Что ты делаешь ночью у девушки в комнате? Выметайся немедленно! – потребовал он. Грозный вид, впрочем, портили взъерошенные вихры и надетые не на ту ногу сапоги. Мора даже щеки надула в попытке сдержать улыбку.

– Могу задать тот же вопрос. – В голосе Вихря прорезались надменные ноты.

– Проснулся, а твоя кровать пуста.

– О, ты не мог заснуть и пошел искать меня, чтобы я спел тебе колыбельную?

– Ах ты!..

Мора не выдержала и рассмеялась. Громко, от души, как не доводилось раньше. Оба спорщика уставились на нее с удивлением и обидой, став похожими на двух птиц, скачущих вокруг друг друга в борьбе за ветку и недовольных, что их прервали.

– Вот что ты смеешься, – буркнул Мих, – а если бы он тебя украл?

– Ага, – мрачно съязвил Вихрь, – обернулся бы птицей и унес бы в клюве через окно в свое логово, чтобы поглумиться.

Представив это, Мора зажала рот рукой, продолжая давиться смешками. Маленькая серебряная птичка с золотым хохолком, сколько бы ни махала крылышками, поднять бы ее не смогла.

– Ты ж колдун, кто тебя знает. Околдовал бы ее и всего делов.

– Так ты явился биться со мной за честь прекрасной девы? Тогда учти, я за нее сегодня уже один раз дрался, так что встань в очередь.

– Ты совсем рехнулся, что ли? Нам завтра уходить, а ты решил, что лучше…

– Князь! Князь! Защити!

Истошный вопль мигом заставил спорщиков замолчать, ухватившись за мечи. Полные ужаса крики перешли в визг. Женский.

– Не нравится мне это, – проворчал Мих. – Ждите здесь.

– Нет уж, – Вихрь кивнул Море, и она вскочила, пристроившись за их спинами. – Вместе пойдем.

Глава 11, часть 2

Ворота были распахнуты настежь, решетка поднята. Хьялмар уже был внизу. Закованный в кольчугу, словно и не с постели его выдернули, ярл мрачно слушал рыдающую женщину, которая прижимала к груди мальчика лет трех. Еще один, постарше, цеплялся за ее юбку. Вот он-то как раз и не был напуган – с восторгом глазел то по сторонам, то на чужие доспехи.

– …мы уже обмывать ее хотели, чтобы утром обряд провести, а она как встанет, – донеслись причитания, и Мих обомлел. – Смотрит на меня, глаза черные, и говорит, мол… холодно, дочка. Спаси, князь, спаси!

Женщина порывалась сползти на колени, но Хьялмар не дал – удержал.

– Перестань, Храбровна. Только тебе к волхвам надо. Твоей матери не меч нужен, а упокоение.

– Моя старшая побежала, – снова разрыдалась женщина, невнятно оправдываясь, – только вдруг… колдовство какое. Или навьи. Святилище за стенами, пока она доберется. Защити!

– Тише, детей напугаешь.

Вокруг уже собиралась толпа воинов, челядь наверняка тоже все слышала, но не высовывалась. А Мих поймал сумрачный взгляд Хьялмара: ярл смотрел прямо на них, как знал, что наверху стоят. И пояснять не надо, о чем были его сына Якуна Одноглазого, которого местные на вече сами нарекли князем Бродника. Мих сам думал о том же: второй раз поднимались рядом с ними мертвецы. Не связано ли это с колдуном, который хмуро стоял с ним плечом к плечу? Время выйти в город ночью у него было, пока Мих спал. Но зачем не давать уйти на Темную дорогу не какому-нибудь воину, а тетке, явно умершую своей смертью?

– Успокойся, Храбровна. – Хьялмар вздохнул, потрепал по волосам мальчишку, восхищенно взиравшего на него. – Она была честной женой и матерью при жизни. Не навредила же она тебе и после смерти?

Женщина согласно всхлипнула, утирая длинным вышитым рукавом слезы.

– Ну вот видишь. Не убивайся. Мало ли что случается, вдруг Переправщица задержалась, сейчас подоспеют волхвы, проведут обряд, и отправится твоя матушка на Темную дорогу с чистым сердцем.

– Дочка, – раздалось шелестящее. – Пошто оставила меня одну?

В воротах сгорбленной ивой замерла старуха. Ветер шевелил растрепанные неприбранные волосы, дорогая нижняя рубаха была перепачкана грязью.

Женщина тонко заголосила, прижимая к себе детей: младший завозился в ее руках и недовольно заревел. Кто-то в ужасе вскрикнул из темноты – наверняка служанки подглядывали. Даже Хьялмар зябко повел плечами, ладонь его легла на рукоять меча, но из ножен не потянула. Поэтому и его воины не шевельнулись, стоя полукругом за его спиной.

– Не спится, Вышна Стояновна? – Ярл выступил вперед, оттесняя женщину подальше, и старуха обратила на него внимание, подняла голову. Глаза у нее… Мих уже видел такие у мертвых воинов на берегу: черная пустота. Словно кто-то из навьев занял безжизненное тело. Но это ведь невозможно? Давно прошли времена, когда выродки с той стороны Реки ступали в мир живых.

– Не могу уснуть, молодой князь, – повинилась старуха. – Рада бы уйти, да держит что-то. Тяжело. Студено. Как пелена разум застит. Помоги, сделай милость.

– Чем я тебе помогу? – Только тот, кто хорошо знал Хьялмара, мог сказать, что ярл растерян. – Дождись уж волхва, он тебя отведет. Не пугай людей.

– Словно сюда потянуло. Здесь легче. Ледяной ветер не может до меня добраться. – Покойница, пошатываясь, сделала вперед шаг, другой. Ярко пылающих факелов она совсем не боялась.

Затянутые чернотой глаза вглядывались в одного, второго. Женщина, что приходилась ей дочерью, в ужасе пятилась, зажимая лицо ладонью. Некоторые воины тоже бы рады были это сделать, но перед старухой стоял ярл, а ему люди верили.

– Надо спуститься, – решил Мих. Если что-то пойдет не так, лишний меч не помешает. Мруны, как оказалось, даже с отрубленной головой умудрялись проявлять чудеса ловкости, и хоть старуха была сухощавой, скрюченной, кто знает, может, и у нее сил прибавилось.

– Стой. – Колдун вцепился ему в плечо и сжал сильнее, когда Мих попытался брезгливо сбросить руку. – Лучше тут подождем. Она одна. Волхв придет – все сделает. У местного, которого мы видели, сил на это хватит.

– Поучи меня еще.

– Люди всегда возвращаются? – Девчонка сверкала глазищами из-за плеча колдуна, беспокойно ежась. И правда, с появлением покойницы воздух стал по-зимнему морозным. С губ срывались облачка пара.

– Нет, здесь явно что-то не так, но я не могу понять – что именно, – пробормотал колдун и принялся водить раскрытой ладонью сверху вниз. Не прекратил, даже когда Мих зашипел на него. Увидят же!

– Ее что-то держит, – уверенно проговорила девчонка, словно знала наверняка.

Этого еще не хватало! Вдруг сила ее родственничка-колдуна проснется. Знать бы, кто у нее в роду им был? Отец или все-таки мать?

– Холодно, – снова проскрипела старуха, раскачиваясь все сильнее и обхватив себя руками. А когти-то на них были уже совсем нечеловеческие! – Мне бы погреться. Госпожа зовет меня, зовет, но нет к ней дороги, не видно. Ничего не вижу…

Голос ее сорвался на завывания, как было с тем взбесившимся воином. Сперва он тоже вроде говорил складно, а потом совсем обезумел.

– Бабушка!

Мальчишка постарше не выдержал и метнулся вперед, ужом проскочив между двумя воинами. Те как окаменели. Мать не успела схватить его – заголосила, громче разрыдался в ее объятиях младший, а покойница уже тянула к нему когтистые лапищи.

Хьялмар выхватил меч, но замешкался, всего на миг – решиться отсечь руки той, кого наверняка знал, было непросто. Этого оказалось достаточно, чтобы старуха сгребла ребенка в охапку.

– Те-епло. – Она улыбнулась, во рту блеснули клыки.

Мальчишка не сразу понял, что любящие объятия превратились в ледяной капкан.

– Бабушка, не надо, – забился он.

– Маменька!

– Вышна, отпусти внука!

Старуха завыла в ответ.

– А, чтоб вас всех! – Колдун зарычал и, перемахнув через перила, сиганул вниз.

Приземлившись, развел руки в стороны и пошел на покойницу мимо расступившихся воинов. Гаркнул что-то – та замерла, затряслась, завыла, но шевельнуться уже не могла – чары держали крепко.

Колдун снова что-то прокричал, и когтистые лапы с хрустом разошлись в стороны.

– Быстрее…

Мальчишка, не будь дурак, кинулся к матери, воины немедленно окружили хрипящую покойницу, она снова вырвалась, заметалась, но вокруг теперь были лишь обнаженные мечи. А с колдуном вдруг случилось то, что уже было тогда, на берегу – он застонал и рухнул на одно колено, содрогаясь в непонятном припадке. Мих представил, что будет, обернись этот придурок птицей на виду у всех…

– Вихрь! – задумавшись, он не успел остановить девчонку. Та кинулась вниз, к колдуну. Мих уже было бросился за ней, но ноги позорно приросли к полу.

В распахнутые ворота въезжал тот самый волхв, которого они видели днем. Но не это было ужасно: впереди дюжины воинов ехал высокий мужчина. Снежные волосы его рассыпались по плечам, перехваченные серебряным обручем, левый глаз закрывала повязка. А суровое лицо будто высечено из тысячелетнего камня.

Хьялмар был как две капли воды на него похож.

Мих ненавидел себя, но попасться на глаза Якуну Одноглазому не мог. Тот бы его даже в темноте узнал. Потому что и Мих был похож на отца, который приходился князю Бродника кровным врагом.

– Вышна, Вышна, успокойся. Сейчас все закончится, – мягко обратился к покойнице волхв.

Та яростно зарычала, но Наглис уже взрезал руки, обереги на посохе вспыхнули белым светом, из сплетенных ветвей навершия потекло пламя. Слизывая кровь с запястий волхва, оно превратилось в ослепительно-белое, устремилось к бьющемуся в неистовстве мруну, окутало…

Старуха вдруг закричала совсем по-человечески. Огонь охватил ее, взметнулся в небо и опал серыми хлопьями пепла.

Женщина, на глазах которой сгорела ее мать, прижала к себе сыновей и снова разрыдалась.

– Вот и все. – Волхв с сожалением покачал головой. – Она ушла на Темную дорогу. Не нужно плакать. Она бы не хотела.

– Что-то много для сегодняшней ночи странных покойников. – Голос Якуна Одноглазого гулким эхом отлетел от стен.

Наглис огорченно покосился на него, но промолчал, что уже говорило о многом. Обычно волхвы не боялись высказывать недовольство властителям Вестарии. Вряд ли проводнику воли Охранителей нравилось, что князь вот так запросто объявил, мол, покойница не была единственной в эту ночь. Да уже к обеду об этом будет судачить весь город.

– Колдовство, – пролетел по толпе испуганный шепот. Словно в доказательство этих слов, колдун все-таки решил привлечь к себе ненужное внимание: крик его превратился в клекот, руки стремительно обрастали перьями, вытянулось и сжалось лицо. Одежда ворохом упала на землю.

– Вихрь!

Через минуту у девчонки в ладонях лежала, раскинув крылья, маленькая серебристая птичка с золотым хохолком.

Мих застонал, прикусив кулак: он ничего не мог сделать сейчас. Ничего! Стоит появиться внизу, князь Бродника без лишних слов снесет ему голову. И будет из него еще один ходячий покойник.

Нет. Помочь девчонке можно, лишь оставшись в живых. Да и… может, ее не тронут. Только птица придавят.

– Господин! – через двор к князю кинулась какая-то девица, рухнула на колени и ткнула пальцем в девчонку.

– Князь мой, колдовство! Хочу указать на ведьму! Она сегодня появилась, и сразу покойники поднялись! И она… в бане меня чуть не заморозила, чтоб мне на этом самом месте помереть. Решила, что я косо на нее гляжу. Господин, чем хочешь поклянусь, ведьма она!

Это что такое?!

Девчонка поднялась на ноги, прижимая птица к груди. Взглянула на ярла, на обвинительницу и… промолчала.

И Хьялмар не сказал ни слова, хотя сейчас было самое время, чтобы признаться – это его гостья, под его защитой. Но нет.

Якун Одноглазый, метнул взгляд на волхва, тот внимательно осматривал девчонку, без лютости, с недоумением, кажется.

Долго думать князь Бродника не привык.

– Разберемся, – постановил он. И добавил. – Взять ее.

Приказ его был выполнен беспрекословно. Миху оставалось лишь беспомощно наблюдать, как стража уводит в темницу девчонку. И чувствовать себя распоследним трусом.

Глава 12, часть 1

Первый порыв кинуться следом Мих задушил – остался на месте, спиной вжавшись в дверь и глядя вниз: тащили девчонку не волоком, она шла сама, стражники руки ей не выворачивали. Наверняка каждый в детинце знал, с кем пришла странная гостья, поэтому обращаться с ней, как обычно обращались с пленниками, никто не спешил. До рассвета пока есть время: но как только люди проснутся – поползут слухи, дойдут до ушей тайников. Не может быть, чтобы в таком беспокойном городе не нашлось ни одного. Наверняка прискачут разбираться вместе с волхвами.

От мысли, что купца-колдуна, значит, трогать нельзя, потому что он полезный, а девчонку можно, Миха скрутила злость. Никто не видел, как Мора колдовала. Мало ли что служанка наплела, могла и оговорить. Хотя, Мих похолодел, порой и этого оказывалось достаточно. Рода девчонкиного здесь никто не знает, могут и казнить напоказ. Ведь держала же она в руках колдуна! Поганца, умудрившегося обрасти перьями прямо на людях, он сам бы с удовольствием пустил на суп – так их подставить. Как бы они все трое не попали в пособники.

Теперь дело было за Хьялмаром, назвавшим их гостями. Хуже всего, что Мих понятия не имел, как поведет себя нахальный ярл. Это и предстояло выяснить.

По лестнице загрохотали тяжелые шаги – князь Якун с сыном пошли к себе, обсудить произошедшее. Судя по звуку – в дальние покои на верхнем ярусе. В те, что примыкали к башне.

Мих посмотрел во двор – у ведущих в темницу дверей сейчас толклось не меньше десятка воинов. Проскользнуть мимо них незамеченным не выйдет. Вот если бы тайный ход… Вот наверняка же есть. И не один. Детинец Бродника, как и сам город, строился с расчетом на долгую осаду: со стороны ров посада двойной обвод стен, со стороны Могильни – одинарный, зато на высоком валу. Еще и ров вокруг. Но на всякий случай должен быть путь не через ворота, чтобы княжеская семья могла спастись. В каждом городе был такой проход, и хорошо если один. Но сам Мих мог искать его, пока Охранители из небесных чертогов не спустятся. Поэтому, как ни противно, придется заручиться поддержкой Хьялмара. Но сперва стоит узнать, что Якун Одноглазый собирается предпринять насчет девчонки. Вдруг все решится само собой.

Из окон выделенных им комнат виднелись зубцы внешних стен, значит, из каких-то покоев должна вести туда дверь, как во всех детинцах, где Миху доводилось бывать. Он сунулся в одну комнату, вторую, сперва прислушиваясь, вдруг там кто есть, но удача хоть в этот раз была на его стороне, почти все люди до сих пор толклись во дворе, обсуждая произошедшее. В самых дальних, богато обставленных, действительно нашлась дверь да еще – снова удача – запертая изнутри. То есть, со стены никто попасть не мог, а вот он выйти – запросто, нужно лишь засов поднять.

Что Мих и сделал, тихо прикрыв дверь за собой – пути отступления ему еще понадобятся.

Окна хозяйского яруса хоть и были распахнуты настежь, располагались слишком высоко, по отвесной стене не заберешься, только если крылья отрастить. С крыши тоже не спуститься. Зато рядом высилась башня, куда вела дверь – караульные совершали обход, поэтому ее не запирали, в Тенеграде то же самое было. Мих, крадучись, поспешил туда, молясь Охранителям, чтобы никого не оказалось, и путь наверх был свободен. А уж из узкого оконца не так далеко до княжеских окон, доползти можно – стена там неровная, будто вдавлена внутрь.

Охрана в башне была – один из двух мужиков из дружины Хьялмара, что остались на ногах и пришли с ними в город. Только он спал: голова запрокинута, в горле клокотало дыхание.

Лестница уходила наверх, совсем рядом – только руку протяни, Мих, не раздумывая, вцепился в деревянные перекладины и белкой взлетел по ней, только потом сообразил, что нужно оглядеться – вдруг наверху кто-то остался. Но сегодня стражам детинца было не до внешних угроз. Спящий охранник всхрапнул и будто бы шевельнулся… нет. Показалось.

Деревянный настил следующего яруса заскрипел, заставив Миха похолодеть, но ни чужих шагов, ни дыхания слышно не было.

“Это ветер, – подумал он, стараясь успокоить колотящееся сердце. – Просто ветер. Все сейчас внизу”.

Вот и долгожданное оконце – узкое, с деревянным козырьком, чтобы закрыться в случае осады. Мих с удивлением обнаружил, что подлезть под княжеское окно не так уж сложно: сперва спрыгнуть на каменный уступ, а там совсем недалеко. Как-нибудь он удержится. Лучше не думать лишний раз.

Наверху гулял ветер, рвал с плеч плащ, старался спихнуть с уступа. Мих подполз к самому краю, и снова поразился – в белых камнях зияли выбоины – как нарочно, чтобы кто-то смог пробраться к окну. С чего бы? Не следит князь за крепостью, но сейчас Миху это было на руку.

Он прильнул стене, стараясь слиться с ней. Одно хорошо – снова набежали тучи, закрыв небо, начал накрапывать дождь. От мелких капель защищал нависающий козырек крыши, но камни все равно стали скользкими. Зато была надежда, что если пройдут дозорные, то впотьмах не заметят распластавшуюся по стене фигуру.

Сказать честно, до Миха только дошло, что подслушать разговор, устроившись под окнами князя, было не самой разумной мыслью. Но раз уж залез…

– …совершили обряд и вернулись.

– Лейв был хорошим воином, с честью сражался и выполнил свой долг. Охранители будут довольны, – уронил князь в ответ. – Что скажешь, Наглис? Я никогда не слышал, чтобы души оставались заперты в телах. Не похоже на мрунов.

– Это не мруны, господин, позволь мне перебить тебя, – раздался другой голос. Мих чуть не плюнул с досады: позвали того колдуна-торговца. Высоко он забрался, если с ним советуются.

– Продолжай.

– Мруны – создания, которых вернули к жизни магические эманации…

– Говори понятнее, Тойво, – прервал Якун Одноглазый.

– Прошу прощения. Как стоячая вода зарастает тиной, превращается в болото, так и остатки магии в месте, скажем, серьезной битвы чародеев, или где лежит неснимаемое проклятие, вроде так называемых лесов Потерянных душ, могут застаиваться. Эти остатки и поднимают покойников. Сущности, которых называют мрунами, не умеют мыслить, у них отсутствуют речевые навыки. Ведет их лишь голод. Души же в данном процессе не участвуют, подробнее может пояснить мой коллега, он более сведущ.

– Благодарю, Тойво, – мягко заговорил волхв. – Что касается душ, господин, думаю, всем здесь известно: мы проводим обряд, призванный облегчить путь по Темной дороге. Приносим Переправщице в жертву свою кровь. Обычно для проводов умершего не требуется особой силы, души уходят за Реку сами. У кого остались незавершенные дела или терзает горечь сожалений – за теми является белокосая дева, волхвы лишь помогают найти путь к Мосту, избавить от сковывающих дух печалей. Но есть места, куда Переправщица добраться не может. Уж не знаю причин, полагаю, из-за того самого застаивания магии. Например, рядом с Пустошью, где раньше стояли дивьи города. Или у озера Синеоки, где до войны чародеев были плодородные равнины Парельского княжества. Немногие знают, но обряд проводов был создан именно для таких случаев: когда душа не способна уйти сама, а Переправщица не может за ней явиться. Наша сила все равно действует только до Моста, дальше власть живых заканчивается, сколько крови ни лей.

Мих все губы искусал. Выходит, волхвы врут, когда говорят, что своей силой провожают души по Темной дороге аж до самого последнего перекрестья, чтобы никто не заблудился?! Перевели через Мост, а дальше бреди как хочешь? Заплутаешь в потемках – навьи сожрут, и никто не поможет?! Как же так?

Тут в дверь стукнули.

– Прости, князь, – раздалось приглушенное. – Можно с ярлом переговорить? По поводу… раненых.

– Я сейчас, отец.

Вернулся Хьялмар и правда быстро, но ничего не сказал. Видно, кто-то из пострадавших от схватки с мруном был совсем плох.

Князь хмыкнул, обдумывая сказанное.

– Выходит, волхвы лишь указывают душам путь? – переспросил он.

– И избавляют от тяжести, которая не дает уйти, господин.

– Этого разговора не было. – Скрипнула лавка, Якун Одноглазый поднялся и сказал как рубанул. – Каждый забудет о нем, когда выйдет за дверь. Не хватало, чтобы люди, узнав, что их посмертие не зависит от обряда, позабыли дорогу в Святилище. А то и пошли на волхвов с огнем.

– Отец, это не объясняет произошедшего. С каких пор Бродник и окрестности стали местом, куда не может добраться Переправщица? И, если я ничего не путаю, в местах, о которых говорил почтенный Наглис, не было такого, чтобы после смерти души оказались заперты в своих телах.

Хьялмар подошел к окну. Не дай Охранители, решит его захлопнуть. Или выглянет – тогда все пропало. Непременно заметит!

Глава 12, часть 2

Мих скорчился, впиваясь пальцами в камни до сломанных ногтей, отчаянно желая стать невидимым. Но Хьялмар просто повернулся спиной к окну, наверняка устроился за плечом князя, чтобы лучше видеть волхва с торговцем. Самый старший из братьев Миха тоже любил так стоять, когда помогал отцу. Если поднять голову, можно было заметить, как ветер треплет светлые волосы.

А разговор тем временем продолжился.

– Молодой князь прав, – подтвердил Наглис.

– Тогда что ты нам голову морочишь? – Якун Одноглазый хватил кулаком по столу. – Говори толком. Как такое могло случиться?

– У меня нет ответа, господин. Я никогда не видел ничего подобного.

– Тойво. Это может быть колдовство? Все мы слышали байки про смертоведов.

– Смертоведы, господин, или навьи проводники, перебиты больше тысячи лет назад. Сведения об их умениях обрывочны. Мы знаем точно, что они своей магией могли создавать мрунов. Что способны были вернуть душу с Темной дороги. Неизвестно, насовсем ли возвращались эти несчастные и как они могли существовать в мире живых. Наконец, навьи проводники делали то, за что получили свое прозвище. Они вселяли в тела навьев и управляли ими.

– Ты решил пересказывать мне сказки, мудрец? Отвечай! – грохотнул князь. – Могло это быть из-за колдовства или нет?

– Я не знаю, господин.

– Чародеям с волхвами все бы воду лить. А копнуть, так вы ничего не знаете. Какой от вас прок? – Князь был человеком дела, насколько Мих помнил. Ему претили долгие разговоры. – Тойво. Мне нужно знать, не замешаны ли здесь колдуны. Не догадки, наверняка. Любые деньги возьми, но ответ мне нужен до русальей недели! Если замешаны, хоть весь Круг свой сюда вызови, но чтобы даже праха этих умельцев не нашли. Наглис. Делай что хочешь, хоть навьев проси, хоть саму Переправщицу призывай к порядку, но чтобы души уходили из Бродника как положено. А не шлялись, пугая людей. Не хватало, чтобы пошли слухи, будто город прогневил Охранителей. В Тенеграде только этого и ждут.

– Мы можем провожать поднявшихся обрядом, – напомнил волхв.

– Что, будете каждого за руку водить, пока остальные по городу ползают? Прикажи везти всех хворых и умирающих в Святилище. Сули исцеление и помощь слабым. Стариков тоже созывай. Пусть под вашим присмотром будут. Хьялмар. Передашь мой приказ. Стражу усилить. Чтобы ни одного убитого не было. А то прирежут кого-нибудь по ночной поре, а он потом за обидчиками приползет. Трактирщикам пусть велят за гостями следить. Чтобы по пьяне ненароком никто шею не свернул. Да пустите слухи, найдете кому что сказать, пусть на торге разойдутся такие вести, чтоб ходячие покойники пустяками казались. То ли поднялась Храброва вдова, то ли не поднялась, то ли в детинце кто мухоморов переел. То ли степные колдуны князя убить пытались, навели морок на людей. Сплетни вечно ходят. Теперь что там с ведьмой?

Мих под окном взмок от напряжения.

– Где ты ее взял? И того парня, который так впечатляюще обернулся всем на радость?

– Они вышли из леса у излучины Могильни. Я должен им свою жизнь. – Мих шумно сапнул носом от облегчения. Хьялмар признался! Теперь князь не казнит девчонку. Не посмеет убить спасительницу сына. Единственного из всех его детей, кто остался в живых.

– Можешь поручиться, что это не они устроили?

– У меня нет уверенности, отец.

– Тойво?

– Юноша – воспитанник одного из членов Круга, – подтвердил торговец. – Утверждал, что на нем заклятие, заставляющее его превращаться в птицу. Я никаких воздействий не обнаружил, но судя по случившемуся, он был прав. Его дар почти погас после серьезных ранений, вряд ли он способен сейчас кого-нибудь поднять. К тому же, Круг, насколько мне известно, не обладает знаниями навьих проводников. Где бы юноша этому выучился? Девушка… с ней что-то не так, но я не могу понять – что именно.

– Она одна из ваших?

– Не похоже, господин. Я специализируюсь на поиске людей с даром, вам это известно, но в ней ничего не заметил, амулеты не среагировали. Она может его прятать, но вряд ли. Слишком юна.

– Наглис?

Волхв тяжело вздохнул:

– Вокруг девочки вьется смерть, господин.

Мих едва не свалился от неожиданности. Это что за новости? Или волхв видит, как они недавно гостили у бабки-Привратиницы? Нет, не может быть, тогда он бы и про колдуна тоже так сказал.

– И как это понимать?

– Это лишь ощущение. Мы совершаем обряд проводов каждый день, поэтому можем уловить дыхание другого берега Реки. Так вот, она им словно окутана. Почтенный Тойво может и не заметил, но я вижу.

– Час от часу не легче. Хьялмар. Что она тебе сказала?

– Она не много говорит о себе, отец. Меня уверили, что девушка заколдована. Судя по ее речам, это не так уж далеко от правды.

– Она может что-то о тебе рассказать?

– Только то, что на нас напали ожившие мертвецы.

Воцарилась напряженная тишина. Мих едва держался, но самого важного-то он не услышал до сих пор. Все эти измышления про ходячих покойников его не волновали. Девчонка – вот кто важен.

– Не было бы ничего проще чем казнить парня, не будь он птицей, – наконец постановил князь. – Тойво…

– Круг понимает всю тяжесть положения, господин, – смиренно произнес торговец. – Мы не бросаем своих, но иногда требуются жертвы.

Не может быть. Что… чародеи готовы пожертвовать одним из своих?! Ради спокойствия Бродника, который далеко от Арсеи, где осела вся колдунская погань? Миху на мгновение даже стало жаль наглого Вихря. Когда предают свои – это ж дикость какая-то.

– Но сейчас он птица, и пока мы не превратим его обратно, толку не будет, – безжалостно продолжил Якун Одноглазый. – С девчонкой другое. На нее указали, можно бы кинуть кость тайникам, пусть порадуются, распотрошив кого-то. Глядишь, успокоятся – сговорчивей станут. Но. Если мы сожжем девчонку как ведьму, а покойники так и будут восставать, станет хуже. Не сожжем – будут говорить, что мы укрываем колдовское отродье.

– Может, в жертву ее принести? – с сомнением предложил волхв.

– Этим вы только подтвердите слухи, будто в городе неладно, – возразил Тойво.

– Отец. Я обещал им защиту.

Хьялмар, неужели решился вступиться? Но Мих уже заранее знал – затея провальная. И сам ярл это понимал: слишком много связалось здесь узлом. Не распутывать – рубить нужно.

Так и случилось.

– Обещать тоже можно по-разному, сын. Тебе ли не знать. Вот что. Утром отдай ее тайникам. Пусть развлекаются. – Слова падали приговором. Мих зажмурился, вжавшись лбом в камни. – Птицу эту придержи, обернется человеком – тогда посмотрим. Ступайте. Выполняйте. Если что выяснится – в любое время ко мне.

Зашуршали шаги, стукнула дверь, и все замерло. Мих вжимался в камни ни жив ни мертв. Нужно было поскорее убираться отсюда, вот-вот дозорные по стене пройдут, но ноги ослабли. Из полузабытья вывел бледный отблеск на ночном небе – скоро рассвет. А утром девчонку отдадут царским тайникам!

Эта мысль оживила лучше, чем ушат ледяной воды. Мих наконец вернулся в башню и на подгибавшихся ногах проскользнул мимо похрапывающего охранника на верхний ярус, а уже оттуда вниз, в их с колдуном комнатушку. Нужно было забрать вещи, а потом уже придумывать, что делать дальше.

Подслушанный разговор ясно показал – помощи ждать неоткуда.

Но стоило Миху переступить порог комнаты, как на затылок обрушился удар…

Глава 12, часть 3

Он попытался уклониться, но нападавший пинком отправил его на пол. Колено опустилось на поясницу, а руку вывернули, не давая вытащить меч.

– Ну что? – Хьялмар схватил его за волосы и безжалостно ткнул лбом в пол. Не больно, но унизительно. – Много наподслушивал?

– Слезь с меня! – прорычал Мих, дергаясь, но добился лишь очередного тычка.

– Тоже мне, нашелся шпион. Скажи спасибо, в дозоре Болли стоял. Потому и не стал тебя, придурка, хватать. Мне доложил. И пыхтел ты под окном как медведь, не будь отец так занят, непременно услышал бы. Решил, что самый умный?

– А что мне надо было делать?

— Думать ты не пробовал?

Лицо пылало от стыда и злости. Мих взвыл, попытался пнуть навалившегося на него ярла, но тот наконец разжал хватку и отступил.

Вскочив, Мих потянулся за мечом, но рука сжала пустоту. Оружие валялось на полу вместе с поясом – Хьялмар как-то исхитрился его сдернуть. А теперь стоял напротив и ухмылялся. Кольчуги под его плащом уже не было, серебрилась вышивкой темная рубаха, но Мих не обманывался – даже без доспеха зацепить ярла не выйдет.

– Чего надо? – буркнул он, подбирая пояс.

– Что, спасать свою девочку уже передумал?

– Ты, можно подумать, поможешь. Знаешь же, что никакая она не ведьма! – не утерпел Мих. – И назвал ее своей гостьей!

– Я тебя не пойму. – Хьялмар откровенно глумился. Знал ведь, что Миху деваться некуда. Одно дело – под окном подслушать, другое – попасть в темницу и выйти из нее. Здесь без помощи не обойтись. – То ты злился, что в Броднике не хватают по одному подозрению в колдовстве. Теперь, когда все-таки схватили, недоволен уже этим.

– Я за нее отвечаю!

– Не ори. Я клятву дал – я ее сдержу. Сделаю то, чего не сделал твой отец, хотя тоже давал мне слово. Так-то, сын Ингольва.

Это напоминание было куда унизительнее валяний по полу, но Мих стерпел. Вовремя вспомнилось, что надо быть мудрее. До утра осталось не так уж долго, нужно спасти девчонку.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Другой разговор. Пойдем.

– Куда?

– Не задавай вопросов и топай. Только шевелюру свою спрячь, слишком приметная.

Мих закинул за плечи торбу и натянул капюшон пониже, до самых глаз. Спрашивать зачем не было нужды: с Якуном Одноглазым вернулась его дружина, кое-кто из них наверняка видел отца Миха, как те двое, которых Хьялмар послал на разведку. А тому, кого судьба хоть раз сводила с Мстиславом Ульварсоном, не составит труда признать его младшего сына.

Хьялмар не хотел, чтобы его видели вместе с сыном кровного врага, поэтому и потребовал спрятать волосы. Вот настоящая причина его желания освободить девчонку, а не все эти клятвы, которые можно повернуть по-разному.

– Что, – спросил Мих ядовито, – боишься, что Мора выболтает тайникам про случившееся на берегу? Она не станет скрывать, что ее спутников было не двое, а трое. И что ты хотел продать меня в Степь. Узнают тайники – узнает и твой отец.

Про то, что рано или поздно вести дойдут до Тенеграда, и узнает уже его собственный, Миху как-то в голову не пришло.

– Болван, – беззлобно откликнулся Хьялмар. – Если бы меня волновало, что скажет мой князь и отец, обнаружив у себя под носом сына Ингольва, я привел бы вас на постоялый двор, а не в детинец. Ему будет все равно, даже если бы я притащил сюда всех твоих братьев. Это мое дело, моя месть, мое решение, не его. Ему не за что мстить твоему роду. Он поступил тогда так, как счел нужным. Твой отец сделал бы то же самое.

– Мой отец не стал бы жертвовать сыном.

– Ты уверен? – Хьялмар обернулся и смерил его внимательным взглядом. – Он и меня сыном называл.

Мих будто на стену с размаха налетел. И правда…

Когда семнадцать зим назад, вопреки царскому желанию, вече Бродника нарекло Якуна своим князем, его старшему наследнику пришлось отправиться в столицу, в Тенеград. Воспитанником, хотя на деле, заложником, чтобы новый правитель привыкшего к свободе города не надумал своевольничать.

Так в семье Миха, в ту пору только учившегося ползать, появился Хьялмар.

Отец принял его как родного: учил воинским премудростям, позже брал с собой на охоту и в походы, усаживал рядом на пирах. Хьялмар был дружен со старшими братьями, а с Чеславом, приходящимся ему ровесником, и вовсе стал не разлей вода; с нежностью взирал на сестру, таскал на плечах самого Миха. Был частью семьи… А потом все закончилось.

Князь Якун решил, что у него хватает сыновей, и можно вполне пожертвовать старшим, выросшим вдали от дома, ради власти.

Витень Суровый был скор на расправу. Раз заложник больше не нужен, стоит избавиться от него другим в назидание. Чтобы трижды подумали, прежде чем предавать.

– На то была причина, отец выполнял приказ, – упрямо повторил Мих.

– У меня тоже есть приказ. – Хьялмар резко замер, повернувшись к нему. – Твой отец выполнял царский, а я исполню повеление своего. Сейчас пойду спать, а утром отдам твою девчонку тайникам.

Они уже вышли за ворота и стояли у высокого каменного забора, за которым темнел чей-то терем. Мих схватился за меч, но Хьялмар лишь издевательски улыбнулся, скрестив руки на груди.

Да, в честной битве не победить. Если ярл уйдет сейчас, девчонку в одиночку спасти не удастся. Но как заставить его? Как?!

“Сам виноват”, – с горечью подумал Мих.

Что стоило прикусить язык и идти молча? Нет, обязательно нужно спорить. Теперь все пропало. Пока они тут стоят, время бурной рекой уносит надежду на спасение не девчонки. И не только ее.

Мих глубоко вздохнул, как перед прыжком в прорубь, и рухнул на колени. Сейчас он был готов на любое унижение, лишь бы Хьялмар помог. Потому что иначе все пропало. Отец, мать, братья, сестрица, маленькие племянники…

Когда Мих справился с комом в горле и приготовился умолять, над головой прозвучало тихое:

– Встань, дурак.

Хьялмар смотрел на него, морщась. Миху вдруг показалось, что он глядит на мертвеца: мучнисто-белое лицо, ввалившиеся глаза, бескровные губы, сжатые в тонкую полосу. Это ночь шутки шутит, не иначе.

– Поднимайся и пошли, – скомандовал ярл. – И в следующий раз думай, прежде чем рот раскрывать. Как ты до своих лет дожил, не пойму, если не научился видеть, с кем можно спорить, а с кем – не стоит.

Мих только голову в плечи втянул, не собираясь отвечать. Уже наболтал лишнего, пришлось на колени падать. Он так погряз в самобичевании, что не следил, куда ярл держит путь: они словно целую вечность петляли по узким улицам, протискивались вдоль высоченных заборов. Но небо оставалось таким же темным. Значит, время не вышло.

Мих не сразу заметил, что Хьялмар замер у неприметной калитки, прошел бы мимо, но ярл ухватил его за плечо и рванул на себя.

– Запомни, волчонок, – обжег ухо шепот. – Я делаю это не ради тебя. А ради спокойствия своего города. Уверен, казни колдунов добра не принесут. И девочка не виновата, что связалась с тобой. Я чуть не позволил своим людям обидеть ее, причиной ее смерти не стану. А теперь закрой рот и молчи. Ни одного слова, ни одного косого взгляда, иначе Злата тебя не дождется.

Мих и так прикусил язык от неожиданности, но услышав про царевну, не выдержал – попытался шибануть Хьялмара в челюсть. Тот уклонился, довольно скалясь, но хватку все же разжал.

– Ты… да! Как…

– Тише, бестолочь. Что бы ты иначе делал на другом конце царства, в обществе колдуна. Ты ж его едва терпишь. И девчонка тебе в тягость, это видно всем, кроме нее, похоже. Да еще в то время, когда Злату якобы украли. Ты же в детстве только про нее и говорил, других девиц для тебя не существовало.

Мих не мог стерпеть, что Хьялмар вот так запросто сокращает имя царевны, даже под угрозой остаться без языка:

– Златовику правда украл колдун, – возразил он.

– Да-да. И царь пообещал за вернувшему ее полцарства. Бедный тот чародей, который ее украл. У него очередь из желающих с ним биться на год вперед, должно быть, расписана.

Это был просто вопиющее издевательство! Колдун похитил царевну, держал ее в неволе, а этот умник повод для шуток находит! Но ответить Мих не успел – рядом надрывно заорала кошка, и вся расслабленность с Хьялмара слетела.

– Все. Хватит. Иди за мной и молчи.

Калитка открылась беззвучно. По вымощенной серым камнем дорожке они прошли вглубь двора, к высокому крыльцу. Дом был небольшим, в два этажа, без резьбы и украшений, бревенчатый, не из камня, как те, что теснились на главной улице.

Куда Хьялмар его привел?

На входной двери Мих не разглядел ни ручки, ни замка, но ярл просто толкнул ее, и та впустила их внутрь. В пахнущую южными благовониями темноту. Кто бы ни обитал здесь, деньги у него водились: волнующий яркий запах хотелось вдыхать полной грудью, даже терзавшая половину ночи головная боль отступила, а на сердце стало не так тяжело.

Хьялмар уверенно вел его темными переходами, пока без стука не распахнул дверь, из-под которой пробивался теплый свет.

– Меня ли ждешь? – спросил ярл с порога. Мих в недоумении покосился на него: кто ж такие вопросы задает среди ночи, да еще и вламываясь без стука. Но хозяина комнаты это не смутило. Точнее, хозяйку.

– Я знала, что ты придешь. – Голос у женщины был молодой, бархатный, чуть гортанный. Ни испуга, ни гнева в нем не слышалось. Как и радости.

Она сидела к ним спиной за тяжелым столом, писала что-то. Закончив, неторопливо свернула бересту в трубочку и лишь после этого плавным движением поднялась.

И у Миха перехватило дыхание.