Серебряная уточка

Руна 1. Красный петух

–Вон она, та, которую мать тридцать лет носила!

Айна не сомневалась, что речь идёт именно о ней. Кто-то из местных ребятишек повторил странную, похожую на сказку бабушки Анникки сплетню, привязавшуюся намертво к сироте-безотцовщине. Уши и щёки Айны опалило жарким румянцем, будто солнышко припекать стало. Кожа её была светлая и вся в веснушках, оттого смущение разливалось по ней яркими пятнами.

–Да, та, что с растрёпанной косой…

Этот отчётливо слышимый шёпот заставил девушку ещё пуще смутиться: она-то встала засветло, чтобы уложить непослушные волосы в праздничное плетение на четыре прядки и украсить их лентами. Но рыжие лёгкие кудри всё равно торчали во все стороны, точно пух двухдневного гусёнка.

–А ну брысь! –раздался знакомый голос.

Айна почувствовала облегчение. Только сейчас она поняла, что сжала ленту, которую вышивала в тот момент, когда мальчишеский голос достиг её ушей, до побелевших пальцев. Хорошо, что иглу не сломала! Щучьи косточки в её корзинке почти закончились.

–Вуокко!

–Что ж ты красная-то опять, Айна, подумаешь, мальчишки языками треплются. Покажешь вышивку?

Подруга долго всматривалась в ровненькие стежки. Живая и весёлая, Вуокко всегда внимательно относилась к Айненому рукоделию, отчего на сердце становилось тепло, да и не только ясным летом, как сейчас. Айна всегда давала ей рассмотреть работу, когда та просила: здесь ей было чем гордиться. Не то, что вечно растрёпанной косой. Что в ткачестве, что в вышивке не было девицы в округе, которая превзошла бы её искусностью.

–Как же у тебя ладно получается, Айнушка, сестрица. Да ещё и птицы! Как живые, сейчас петь начнут.

–Говорят, что павы поют как простуженные петухи, Вуокко, так что, надеюсь не начнут.

Девушки рассмеялись.

–Погляжу я вместо тебя, сходи лучше юбку надень, покрасивее. В Большой Дом, говорят, рунопевец приехал. И гадалка. Будет рассказывать, кто замуж раньше выйдет.

Айна засомневалась: ей вечером ещё козу доить, да уток кормить, да мало ли что ещё: когда живёшь одна, дела в доме никогда не кончаются.

–Да я сестру попрошу к тебе в избу сбегать на часок, её отец на праздник не пустит: мала ещё. А Анникки я уговорю, как-нибудь, ты же знаешь. Приходи.

Айна не очень-то любила танцы, да и кто первый выйдет замуж её мало интересовало. Ясное дело, что не она! А вот послушать песню и древнюю историю, которую обязательно привезёт рунопевец, она очень-очень хотела. Пусть утром ей некому было отпустить её плести ивовые венки да вешать их на берёзы, складывать костры, да плясать меж них под весёлые песни, скоро ярмарка разойдётся, она сможет немного порадоваться праздничному дню.

Родители Вуокко привечали Айну. Трудолюбивая девушка без семьи была частой гостьей в их доме, а сегодня она делила с ними ярмарочный стол. Мёд и льняные нитки, которыми торговала семья её подруги, соседствовали с белым полотном, скатертями и тонкой вышивкой, которую с упоением создавала Айна. Говорили даже, что бог небосвода её благословил, когда та родилась на свет. Так блестела её льняная ткань, так замысловата была её вышивка, так легко она придумывала новые мотивы для неё, хотя никто не осмеливался делать нечто подобное! Все девушки вышивали приданое, только Айна не копировала работы бабушек, а создавала нечто такое, о чём только слышала. А слушать дивные истории она очень любила.

Три дня уже шёл Виандей, праздник середины лета. Каждый год сюда со всей округи собирались гости в эту пору. Шумная ярмарка была Айне по душе. Кто-то торговал безделицами: бусами из смолы да деревянными погремушками. Кто-то привозил копчёную рыбу, соленья и мех. Иногда, заглядывали сюда гости совсем уж издалека. Тогда можно было посмотреть на скатный жемчуг, крупный и мерцающих как крохотные луны, на золотое шитьё и пёструю парчу, послушать рассказы о чужеземных странах.

Девушке нравилось это, правда, всё теперь имело привкус горечи: после того, как мама отправилась в страну, что зовётся Манала, навсегда оставив мир живых людей…

Конечно, мать не носила её под сердцем тридцать лет, как, порой, говорили в деревне. В семнадцать маму выдали замуж. Хилья была двенадцатым ребёнком в семье, оттого, приезжий охотник пожелавший взять её из отчего дома показался прекрасным женихом её отцу. Девушка отправилась в дом почти незнакомого ей мужа, жившего до того бобылём на опушке леса не питая особой любви к суженному. Меньше, чем через год дикий кабан поднял неудачливого охотника на клыки, оставив Хилью молодой бездетной вдовой.

Вдов в этих краях не любили. Похьёла – страна, где чтили заветы предков, а те явно говорили, что вдова принесёт несчастье всякому, кто возьмёт её в дом хозяйкой. Так и проживала Хилья свой бабий век одна, без мужа да семьи. Но через тридцать лет родилась Айна. По словам её матери, отцом её был хороший человек, проезжавший в ту пору в их краях. Больше девушка ничего о нём не знала, разве что, кучу нелепых сплетен и догадок соседей, кто же это был. Они-то не видели гостя Хильи, по суду местных, уже почти старухи. Тут ещё, вдруг, оказалась она способна носить дитя. Отсюда и глупая легенда о том, что беременность её длилась тридцать лет, точно у какой богини из древних сказаний. Только у них ребёнок выходил из утробы уже взрослым, мудрым и сведущим во всяких чудесах, а Айна была вполне обычной.

Ещё девочкой ей было суждено осознать ясно: её мать уже стара. Совсем скоро Мана позовёт её перейти через чёрную реку, а там будет ждать дивный остров Манала. Будет Хилья вновь девицей водить хороводы у корней Великого дуба с весёлыми подругами и не знать горестей, потому что добрее матери Айна не знала никого. Однако же, как бы она ни готовила своё сердце к неминуемому расставанию, когда пришёл час– оно всё равно разбилось. Год прошёл уже, а жгучая пустота внутри так и не заполнилась. То не дырка в льняном полотне – ниткой не заштопаешь. Анникки, бабушка Вуокко, говорила ей, что станет Айна сама матерью – боль поутихнет, потому что заботой о любимых такие горести лечатся. Верить в это было трудно.

Айна вернулась в старую свою избу да открыла писанный красными оленями сундук. Она выбрала юбку по настоянию подруги, покрасивее, из тех, что были частью её приданого. Тёмно-красная ткань по подолу была шита белой и зелёной нитью, она сама вышила этот замысловатый орнамент из листьев и звёзд когда не было ей и десяти, а теперь наряд был точно в пору. Полюбовалась девушка немного свадебным убором с крохотными жемчужинками на тонком узоре – единственной ценностью, что осталась ей от матери – и отправилась за порог.

В Большом доме людей было столько, что нетрудно было и потеряться. Праздник устроили бы и на улице, но сегодня Укко собирал грозовые тучи, а мало веселья, когда твой праздничный наряд промок до нитки. Были здесь и местные, и приезжие гости, и молодёжь, и сидевшие на скамьях вдоль стен старики. Глядя на толпу знакомых и незнакомых лиц, девушка почувствовала, как покалывает от волнения пальцы ног.

Весёлые танцы уже были в разгаре. Девушки и парни парами резвились посреди зала под простую мелодию флейт и трещоток. Вдруг кто-то схватил Айну за руку и втащил в самый центр мелькающих красных рубах и юбок. Это был Сампо, брат Вуокко, они ещё детьми вместе бегали в лес за морошкой, а теперь он был выше Айны на две головы.

–Молодец, что пришла!

В лице парня была искренняя радость и Айна улыбалась ему. Если бы был у неё младший брат – был бы это Сампо, с которым так весело кружиться под музыку! Да совершенно не страшно, если наступит она ему на ногу: братья-то на такие мелочи не обижаются.

Правда беспечная радость девушки быстро померкла, стоило лишь ей разглядеть в толпе того, кого искали её глаза с самого того мига, когда девушка вошла в зал.

Кауко был сыном кузнеца. Не было парня столь же славного, да столь видного. Много раз Айна, стыдясь собственных мыслей, задумывалась каковы на ощупь его светло-русые волосы, мечтала, как бы славно было бы жить в его доме, в семье, где все всегда были так дружны и веселы, где каждый был при деле. Все в семье Кауко имели ремесло: мужчины трудились в кузне, женщины растили лён и делали красные гладкие нити для вышивки. Как бы славно Айне жилось вместе с ними!

Сейчас Кауко танцевал с Элли. Говорил ей что-то на ходу, а та – звонко смеялась. Айна с досадой узнала ткань из которой была пошита белая рубашка девушки. Уж очень хорошо она помнила, как ждала восьмой день прибывающей луны, чтобы вынести полотно на снег…

Затихла музыка, в центр зала вышел незнакомец. Борода его была седа, но немощным он не выглядел. Оттого, трудно было сказать сколько ему лет. Было в нём что-то от птичьего рода, Айна не могла сказать, что именно. Он назвался Аарном и принялся петь. Он играл на кантеле, и дрожащим звукам струн вторил голос рунопевца[1].

Его песня рассказывала о сотворении мира, о деве, упавшей с небес, об утке, что свила гнездо на её колене, о морских волнах, что несли её куда-то много лет…

Эту историю Айна знала, но ей не было скучно. Однако, в самой середине песни, девушка почувствовала, что что-то не так. Она обернулась и увидела, как незнакомка с жуткими чёрными глазами и кожей смуглой как рябиновая кора смотрит прямо на неё. Женщина поманила её к себе. Айна сама не знала, отчего вдруг послушно пошла в её сторону.

–Хочешь, назову тебе имя твоего жениха, девица, – спросила та шёпотом, стоило лишь Айне подойти.

Так это была та самая гадалка, о которой говорила Вуокко. Невольно, Айна посмотрела в ту сторону, где стоял Кауко. Элли всё ещё была рядом с ним.

–Нет, госпожа, благодарю тебя за любезность, – ответила Айна.

–А если я скажу, что вижу в тебе кровь древнего народа, о силе которой ты даже не ведаешь, захочешь меня послушать, девица?

Всё померкло: и свет, и музыка, и голос рунопевца. Внутри как будто разом всё покрыла корка льда, а ноги приросли к месту.

–У меня нет денег, – сказала Айна, почти с досадой.

–Ленты, что покрыла твой лоб, будет достаточно.

Налобная лента Айны, та самая, которую она вышивала днём на ярмарке, была простой вещицей. Пара знаков солнца, да две танцующие птицы в самой середине. Красиво, но девица сделает таких ещё сотню и без особого труда. Она сняла ленту и протянула её предсказательнице.

–Славная работа, славная, – сказала женщина.

Спрятав ленту в карман фартука, гадалка молвила:

–Таких как ты и я немного на земле, девица. В тебе течёт кровь калева, а значит, родом ты от богов и можешь творить чудеса. Слушай, не прерывай меня. У каждого из нас своё чудо. Я вижу то, что сокрыто, Аарн – песней может менять всё, что видимо. Ты же дело особое, чудо в твоих умелых руках, девица. Запомни: стоит лишь тебе чего-то пожелать, пожелать по-настоящему, прислушаться к себе в поисках нужного символа, а потом сесть за работу свою, большую или малую – всё сбудется лишь завершишь ты сплетать нити.

Сердце заколотилось точно раненное. Ах, как же страшно это звучало! Щёки и уши Айны горели. Она ведь обычная, обычная девушка! Мать не носила её в утробе тридцать лет, не дано ей как в сказах рунопевцев творить волшебство, да как же это! Лучше бы и впрямь она спросила у гадалки имя жениха, да поплакала, услышав, что замуж никогда не выйдет.

Девушка выбежала прочь из залы, даже не попрощавшись. Ей нужно было вдохнуть вольный воздух, ощутить ветер, полный аромата близкой грозы, пробежать привычной дорогой, да запереться в маленьком доме, где прошло её детство.

Лишь под утро Айна смогла уснуть ненадолго. Ей снились предсказательница и рунопевец, обернувшиеся красными птицами.

Сон, вязкий, как болотная грязь, оставил чувство неминуемой беды. Открыв глаза, она поняла: надо поговорить с гадалкой, расспросить хорошенько. Девушка бежала к Большому дому так спешно, что утренний воздух стал колоть её грудину изнутри.

В Большом доме она застала лишь вдову Хельми, которая мела полы.

–Не знаешь ли ты, где ночуют вчерашние гости: рунопевец и гадалка?

–Опоздала ты. Велма и Аарн отправились ещё засветло в дорогу. Что ж тут дивиться: жизнь у них такая, много где поспеть нужно…

В тот день Айна сама была не своя. Будто в дрёме доила она козу и кормила гусей да уток, всего пару раз провела гребнем по спутанным волосам, а шитый зелёной чужеземной нитью поясок завязала поверх фартука кое-как.

Не приносила ей привычной радости и ярмарка, хотя сегодня Айна наметила поискать себе нитей да костяных игл для работы.

К вечеру усталость навалилась на неё беспощадной ношей, а вместе с ней – все горькие думы, которые она старательно гнала прочь в более лёгкие дни.

Она вспоминала мать, своё бедное детство, вспоминала первые свои пялы и восторг, который испытала, когда три маленьких стежка сложились в простую звёздочку, белую на красном лоскуте. Вспомнила и страшную ночь, когда уже не встававшая с постели несколько недель мать отправилась в царство, где растёт Великий дуб. Айна плакала, и в пустоте маленькой избушки как никогда чувствовалось страшное её одиночество.

На второй день она пыталась забыть обо всём, что сказала ей Велма, гадалка с тёмными глазами, и на третий день. Виандей прошёл, гости засобирались в обратный путь, а кто-то даже условился прислать сватов по осени. Глядя на волокуши да приземистых лошадок, Айна вспомнила: есть и среди местных кому поведать, как творить чародейство.

В еловой роще за полем у реки, куда по весне выгоняли коз, жила Акка. Дурная слава ходила за одинокой женщиной, да и за местом, где она обитала. Ею, порой и детей по вечерам пугали, мол придёт трёхглазая Акка и шепнёт тебе на ухо слово ужасное, если не будешь старших слушаться.

Однако, говорили и то, что была она из рода калева, а значит, коль сойдётесь в цене, много она полезного может сделать для удачливого просителя.

Ещё три дня Айна всё думала о своей печали, каждый день она почти уговаривала себя рассказать всё подруге или бабушке Анникки, каждый день она не решалась этого сделать. Костяные иголочки ломались в её руках одна за другой, работа плохо шла. Даже домашняя птица начинала волноваться и бегать по двору, стоило Айне появиться: чуяла неспокойную душу.

В конце концов, Айна поддалась искушению, хоть какая-то часть её сердца противилось идти в еловую рощу на встречу с не любезной колдуньей. В тот вечер, лишь первый ночной туман пополз по льняным полям, да заглянул в сонные дворы, девушка открыла свой писанный красными оленями сундук с приданым. Выбрала она лучший рулон полотна, что лежал там. Белый лён, ровный, прочный и тонкий, слегка блестел в лунном свете. Ладная вышла ткань. Ношу свою завернула она в тряпицу попроще и отправилась в путь. Летом ночная темнота в Похьёле не была непроглядной, больно сильным было солнце даже когда минул Виандей.

Она шла, и сердце её колотилось от страха. Шла по укрытому туманом пастбищу, по лесной тропинке. Низкие еловые ветви цеплялись за её юбку, а хвоя путалась в волосах. Вот и тропинке конец. Двор на поляне ничем не отличался от других небогатых жилищ их деревни. Ни козлиных черепов над входом, ни деревянных идолов у шатких ворот.

Хозяйка дома не спала, но и приветливой назвать её было сложно.

–Чего пожаловала, безотцовщина? – грубо спросила она.

Айна с трудом подавила дрожь, а глаза невольно метнулись к желтоватой коже лба колдуньи. Это от неё не укрылось.

–Глаз там ищешь? Не разучилась ещё верить в бабушкины сказки? Или тебя и впрямь мать носила тридцать лет?

Девушка почувствовала, как горят щёки, а Акка рассмеялась. Смех её был совершенно обычным, но до того неприятным, что девице захотелось мигом выскочить за порог и бежать до самого дома без оглядки.

Через силу Айна поклонилась, так низко и почтительно, как только могла.

–Совет твой нужен, добрая хозяйка, да и подарок для тебя у меня есть.

Женщина усмехнулась.

–Речи-то какие: «добрая»… Выкладывай зачем пожаловала в поздний час, а на подарок твой я погляжу.

Айна рассказала о странных словах странницы Велмы, рассказала и о том, как испугалась их по глупости, да как жалеет, что не расспросила, как именно ей исполнить своё желание. Всё это изрядно позабавило колдунью. Полотно она рассматривала долго.

–Работа славная, ничего не скажу, хорош подарок… Да ладно, вот тебе слова, за которыми ты явилась.

Коли впрямь мы с тобой одного рода и в тебе течёт кровь калева, советы тебе, курочка, не нужны. Это внутри тебя, в твоём сердце, в твоей душе, в твоих снах и жгучих, как солнечный зной, желаниях. Слушай себя внимательнее. Тот голос что нашептывает тебе по ночам, как должны выглядеть заморские птицы на вышитых лентах, знает куда больше, чем можешь ты себе представить. Калевы дети все обладают этим незримым советчиком. Мне он рассказывает, как составить зелье, что выгонит нежеланный плод, вылечит скотину или усилит ток молока у старой козы. Тебе, может, он и подскажет, что нужно делать.

Коли слушать себя ты не привыкла с тем доверием, которое нужно, вот тебе моя мудрость: пей травяной отвар перед сном. Нужных травок много. Пойдёт хвощ, что растёт на недобрых болотах, подойдёт и бурьян, выросший в месте, где погиб человек, да крапива с погоста, но собирать её нужно на растущую луну.

А теперь брысь отсюда, дочь калева, пока я добрая.

Просить Айну дважды не нужно было: ноги решили бежать вперёд веления хозяйки.

На следующий день Айна взяла корзину и пошла к топкому болоту. На самой его окраине она собрала болотный мох и хвощи, набрала она и грибов да ивовой коры, чтобы коли встретится кто на пути – не спрашивал почему в корзине девушки бесполезная мохнатая трава.

Мысль о том, чтобы собирать кладбищенскую крапиву или могильный бурьян приводила девицу в ужас, оттого, в глиняном горшочке варилась только болотная трава, да и ничего больше.

К вечеру, девушка выпила странный отвар, а по утру сама подивилось тому, что теперь ведала.

Знание это будто бы ожило в ней как забытое воспоминание. Красный петух вставал пред мысленным взором вышитый на белом льне, окуренном дымком кедровой смолы. Чистая радость заполнила сердце девушки: вышьет она рубаху да подарит милому, а тот захочет взять её в дом свой и назвать женой. Всё было так просто и понятно, что даже былые страхи позабылись. Работа долгая предстояла, да нельзя было никому о ней говорить, но сердце Айны теперь трепетало. Как близко было счастье, довольство и конец одиночества!

Думала Айна о сыне кузнеца, о русых его волосах, о доме, куда войдёт невестой, об очаге, которому станет хозяйкой. Думала она об этом и так и сяк, выбирая крепкие нити, готовя костяные иглы и сшивая меж собой кромки белой ткани. Просторную мужскую рубаху она вышивала на рассвете, когда солнце уже заглядывало в окошко её избы, но деревня была сонной и тихой. Днём она делала всё как обычно, вышивала рушники да ленты.

Каждый стежок приближал её к заветному. День тянулся за днём, утро за утром. Вот уж красный петух заплясал на белой рубахе, точно живой, вот уж ворот покрылся алым узором, а берёзы на границе льняных полей тронула золотом ранняя осень.

До конца работы оставалось совсем немного! Тут и случилась беда.

Раз в дневную пору вошла в её избу мать Элли. Та сияла, точно утренняя звёздочка. С ниткой речного жемчуга она обратилась к Айне. Вышей мол, курочка, свадебный рушник, да покраше, платой тебя не обижу. Скоро уж свадьбу сыграет дочка моя, да Кауко, кузнеца сын. Приходи на свадьбу, да на девичью вечёрку, будешь славной гостьей.

Лишь дверь закрылась, будто свет дневной померк в пустой избушке.

Айна стояла, как каменная, ни жива, ни мертва, но некому было спросить у неё, что случилось, отчего так побледнели губы, отчего померк светящийся ожиданием счастья взгляд. Вдруг, злоба загорелась в её сердце, какой раньше девушка и не чаяла. Она вспомнила и колкие слова, которые неслись вслед за ней в детстве, и голодные зимы, и снисходительные взгляды красавиц-подруг. Сколько обиды скопилось в сердце сироты-безотцовщины! И вся она теперь рвалась наружу, точно дикие пчёлы из растревоженного улья.

Айна схватила корзину, куда бережно утром складывала почти законченную рубашку. Она, и нити, и лоскутки льняные полетели в топившийся этим пасмурным днём очаг. Бессильные слёзы катились по девичьим щекам.

Она ещё не ведала: лишь пламя коснулась красного петуха, вышитого алыми нитями ловким стежком, на той стороне льняного поля, в другом конце деревни, где стояла старая кузница, вспыхнул пожар.

[1] Рунопевец- название странствующего актёра, исполняющего руны (легенды в форме песен). Часто народная молва наделяет их волшебными силами.

Руна 2. Осенние листья

Не было покоя никому в тот день. Зарево пожара поднялось над деревней, точно дымное чудище. Тушили скоро, да не поспевали. Огонь голодным зверем пожрал и кузню, и добротный дом, и хлев. Не успели даже выпустить всю скотину, благо хоть не вся вернулась с пастбища в этот час.

Кауко с младшим братом и отцом пострадали больше остальных: наглотались едкого дыма, пока пытались вынести на улицу хоть часть потерянного теперь хозяйства.

Мать Кауки сидела посреди деревенской дороги прямо на земле с младшими дочерьми. Смотрела она на обрушившуюся крышу дома, где родила милому мужу детей, и не могла плакать.

К вечеру от доброго хозяйства осталось одно чёрное пепелище.

Айна не знала этого. Дом её стоял чуть поодаль, за льняным полем, ближе к лесу, где когда-то промышлял муж её матери. Ветер дул в другую сторону, а сама девушка не выходила из избы до самого вечера, утирая слёзы да оплакивая горькую свою судьбу. Никому и в голову не пришло позвать слабенькую ткачиху-вышивальщицу помогать бороться с бедой. Чем поможет одинокая девица? Вот были бы у неё братья…

Так Айна и пробыла в неведении до самого утра, а к рассвету, когда наплакавшаяся всласть девушка крепко спала, в двери её избы постучали.

Требовательный стук не прекращался, пока девушка не открыла дверь. Вуокко влетела в избу, точно лесная птичка. Её лицо раскраснелось, а глаза, казалось, были вдвое больше, чем обычно.

–Айна, ты слышала: говорят пожар вызвало чародейство?

–Какой пожар? Говори по порядку.

Подруга рассказала девушке всё, что видела и слышала. С каждым словом тело Айны будто бы холодело всё сильнее. Ужасное понимание, что случилось непоправимое, медленно расцветало в её душе ядовитым цветком. Она ещё не осознала в полной мере свою вину, но уже была близка к этому.

–Ты побледнела, сестрица, милая. Да не бойся ты. Куоко твой жив, да почти здоров, так же как и родичи его. А избу отстроят: кузнеца все любили, ты же знаешь.

–Куоко не мой, – только и произнесла в ответ Айна не своим голосом.

Губы едва-едва её слушались.

Тут-то Вуокко и огляделась, да увидела признаки вчерашнего Айниного гнева. На полу лежала в полном беспорядке одна из корзин с рукоделием, из тех, что вышивальщица хранила в завидном порядке. Костяные иглы да обрезки красной нити валялись близ неё на неметёном полу, подле раскрылся и рассыпался мешочек, где Айна хранила подсушенную кедровую смолу, дымок которой был нужен для колдовства. Наконец, Вуокко увидела и остывший очаг, да очертания почти сгоревшей в огне ткани. Один рукав не почернел да не превратился в пепел. На нём виднелся незаконченный красный узор.

–Луна и звёзды, Айна! Что ты натворила? Работу свою сожгла! Зачем?

–Это был ему подарок…

Подруга кинулась собирать с пола нитки да иглы, даже не спросила, зачем нужен мешочек ароматной смолы, вышитый знаками солнца.

Вновь раздался стук в дверь, да такой, что та задрожала.

Запыхавшийся Сампо стоял на пороге, силясь отдышаться.

–Ты что тут забыл, братец? Ты же должен с отцом сейчас быть!

–Я и был, глупая ты сорока, дай мне отдышаться!

Сампо вошёл в избу, не дожидаясь разрешения пройти за порог. Сел на скамью. Сделал ещё пару шумных вдохов.

–Кузнец рассказал, что пожар начался с какой-то странности: будто из печи вылетел язык пламени, да не простой, а похожий на крылья птичьи. Все решили, что пожар – колдовское творение. С утра пошли мужи, и отец наш, и я с ними, в дом, где живёт трёхглазая…

Айна забыла, как дышать, когда Сампо произнёс эти слова.

–Та не боялась, говорит, не её рук дело. А ещё сказала, будто бы с тебя, Айна, спросить надо, будто ты как минул Виандей явилась к ней в избу, да спрашивала, как чародейство всякое творить.

Девица поняла, что ноги её не держат уже после того, как начала падать. Друзья кинулись к ней, Вуокко причитала, точно Анники в детстве, когда кто-то из них падал с забора, на котором ребятишки любили сидеть, болтая о всяком.

Неужто и впрямь она виновата в несчастье милого? Как может такое быть? Не этого она хотела, не этого! Разве не должно её волшебство исполнять желания? Вспомнила девушка ту бессильную злобу, что охватила её в тот миг, когда услышала она новость о предстоящей свадьбе, вспомнила яростный свой крик, когда бросала она в огонь рубашку, которую так кропотлива вышивала. С каждым стежком она обращалась мыслями к дому кузнеца, полному достатка. Потом же огонь поглотил и работу, и все эти мысли, переплетённые с красными нитями замысловатого узора вышивки. Огонь поглотил и прекрасное жилище, куда хотела Айна войти невестой. Птица вылетела из кузнечной печи, птица из пламени, красная, точно шерстяные нити. Не петух ли то был?

–Я не знала, что так могло быть, я не хотела, – бормотала она.

Вуокко и Сампо слушали её сбивчивый рассказ. Покуда он длился, оба молчали. Как он подошёл к концу, Сампо вылетел из избы, точно грозовой вихрь.

–Он не расскажет никому, просто успокоиться ему надо, Айнушка.

–Ты не ненавидешь меня? –Нет, конечно, ты ведь не со зла, ты сама в беду попала, сестрица.

–Кто поверит мне, что я не хотела? Кто вообще сможет простить меня, кроме тебя.

–Сампо, Анникки, мама, думаю, тоже… Тебе надо всё рассказать, повинную голову не секут. Ты же знаешь, что делают со зловредными колдунами? Если убедишь всех, что случайно накликала беду – может, не будет столь суровым наказание.

Айна не сразу поняла, о чём толкует подруга: колдунов вешают. Пред мысленным взором появилась картина верёвки на дубовой ветке. Девушку затошнило.

–Мне надо побыть одной, Вуокко, – прошептала она.

Подруга с явным сомнение посмотрела на неё, но тем ни менее, вышла прочь из избы.

Айна сидела на скамье и чувствовала себя настолько маленькой и беззащитной, какой не помнила себя даже в раннем детстве. Её мир горел, точно охваченный пожаром, оглянуться не успеешь–останется пепелище, как от дома Кауко.

Что с ней теперь будет? Поверят ли ей, что не желала она зла? Поверят ли, что не знала девица, что так выйдет, когда кинула в огонь свою работу?

А если нет?

Тогда-то она и приняла решение. Тут же девица стала собираться, стараясь не думать лишний раз ни о ветхой избушке, где росла, ни о птицах, ни о козе, ни о том, что никогда не покидала родных мест. Она боялась передумать, когда собирала узелок да корзину, когда доставала овчинный жилет: осень нынче ранняя, кто знает, где застанет её холодная ночь? С тоской она открыла сундук с приданым. Всё забрать не выйдет, как ни старайся. Нет у неё ни лошади, ни волокуш, а просить кого-то о них– глупость несусветная. Что сможет она унести на себе – то и будет её хозяйство.

Подумав, она положила в узелок мамин свадебный убор: завернула в рушник, который вышивала тем летом, когда её не стало… Две нити речного жемчуга положила она в карман рабочего фартука, кошель с несколькими звонкими монетками – в корзину с рукоделием. Она могла бы зарабатывать штопкой в пути, а то и продать вышитые налобные ленты получится.

Айна не затворяла за собой дверь избы. Ноги её бежали по тропе к лесу, сердце колотилось как у загнанного оленя. Страшил её мир, что скрывался за сосновым бором, но ещё больше страшила её судьба, к которой могли приговорить её односельчане.

Девушка бежала без оглядки, по знакомому лесу, к дороге, по который на Виандей приезжали да приходили гости, вдоль неё. То и дело она оглядывалась, боясь услышать голоса преследователей, однако, никто не шёл за ней.

Всё же она не останавливалась, даже когда силы начали её стремительно покидать. Только когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, а свет её стал рыжеватым и тусклым, она упала без сил на придорожную траву. Сидела так, вообще не чувствуя даже усталых ног. Внутри звенела сухая пустота.

Она вспомнила о кусочке сыра, который взяла с собой, развернула грубый льняной лоскут, без аппетита поела. Сидела бы она и дольше на этой траве, да отправилась в путь. Идти теперь было труднее, чем прежде, но она шла, шла до самых сумерек. Вечер застал её на перекрёстке дорог. Куда вели эти незнакомые пути, девушка не ведала. Что ж, поспит немного, да утром выберет.

Айна села у дорожного столба. Читать она не умела, потому не понимала, что написано на указателях, овчина грела исправно, но земля всё равно была тверда и холодна. Когда девушка уже задремала, послышался топот копыт. Она встрепенулась, точно перепуганная перепёлка. По одной из дорог шла лошадь, вёл её под уздцы незнакомец. Что делать теперь: прятаться? Однако, он окликнула её раньше, чем девушка успела решить.

–Здравствуй, девица, что ж ты тут одна? Не уж то отец и мать тебя по темноте из дому отпустили?

–Нет у меня ни отца, ни матери. Да и дома теперь тоже нет, добрый человек.

Это был мужчина лет немалых, а на лошади его, поверх погруженного скарба, сидел ребёнок. Мальчишка лет четырёх с русыми кудрями вокруг круглого личика.

–Понимаю… Нечего тебе тут одной: люди по дороге разные ходят, пойдём, заночуешь с нами.

Айна пошла. Казалось, устала она настолько, что пошла бы за кем угодно, хоть за чудищем водяным.

–Как зовут-то тебя?

–Хилья, – без колебаний сказала Айна.

Назвавшись именем матери, она будто в тёплое одеяло закуталась. Будто само это имя убережёт её. Да, плохая примета зваться именем чужим, но разве может она поступить иначе? Да и разве мамино имя чужое ей?

–Меня кличут Виллом, а сына моего Ерхо. Тут странноприимный дом неподалёку, за медяк на сенцы положат, спать будешь в тепле, да после кружки тёплого морса. Всяко лучше, чем на дороге-то по осеннему холоду.

Айна плохо помнила, как шли они в сумерках, разгоняя ногами набежавший туман, как вошли в большую избу у дороги. Помнила кисловатый ягодный напиток, показавшийся очень вкусным, помнила хруст ароматного сена, когда легла на него и закрыла глаза.

Утром её разбудил мальчик. Ерхо отец велел справиться: не хочет ли она пойти да позавтракать вместе с ними?

Айна умылась дождевой водой из лошадиного корыта и зашла в избу. Завтрак был простой, но вкуснее она ничего, казалось, не ела, чем эти пара варёных яиц с желтой, точно летнее солнышко, сердцевиной.

–Куда путь держишь, девица?

Айна пожала плечами. Она и впрямь не знала куда идти, ведала лишь, что чем дальше от родных мест – тем оно надёжнее. Пойдёт она в места, где никто не знает её, будет жить как Хилья, пришлая ткачиха, если удастся устроиться.

–А ленту свою налобную ты сама вышивала, может подарил кто?

–Сама.

Айна вытащила из корзины своей с рукоделием пару лент, которые надеялась продать по дороге, когда спешно собиралась в путь.

–Значит и у тебя ремесло есть, а пойдём-ка с нами. В доме Хозяйки Похьёлы ждут мастеровитых мужей да жён, я-то сам плотник, но и ты, может, найдёшь и работу, и кров в тереме госпожи Лоухи.

–Лоухи? Той, которую лапландской колдуньей кличут?

Вилл рассмеялся тихо, в глазах его блеснуло лукавство.

–Слыхала, значит, песни про северную госпожу? Только смотри, не называй этого прозвища в её доме: говорят, страсть она, как этого не любит.

Так и вышло, что оказалась беглянка в доме Хозяйки Севера, колдуньи, чьё имя то наводило ужас, то восхищало сказителей всех мастей.

Многое девушка слышала про Лоухи. Говорили, будто живёт она тысячу лет, что детей она понесла не от смертного мужа, а от дождей, ветров да ледяной метели.

Было при дворе Лоухи много слуг, да и работы не мало. Девицу разом отправили на женскую половину, да определили штопать одежду прочей челяди. Никто не спросил откуда она родом, лишь показать умение велели. Старуха, что заправляла здесь хозяйством, даже не глянула на вышивку, которую показала ей Айна. Сказала, мол, вышивальщиц, да золотошвеек в доме достаточно.

Теперь у Айны был кров, стол, и работа. Теперь звали её Хилья, да почти поверила она в это сама. Целыми днями она трудилась в светёлке среди других девиц, порой, участвовала она в тяжёлой работе прачек, отчего белые её ловки руки покрывались царапинами и пятнами. Девушка старалась и вовсе не вспоминать прежней жизни, потому что стоило ей лишь начать – сердце в груди норовило разломиться надвое.

Так прошли первые осенние недели. Луна выросла до размеров сияющего диска, уменьшилась и начала расти вновь. Тогда-то она и увидела впервые хозяйку дома, в котором теперь жила. Не было здесь ничего удивительного: труженики жили отдельно, а в хозяйскую половину заходили только по делу или если позвали. А что делать там пришлой швее? Вся работа её была в светёлке, да на скамье в людской, где она вышивала что-нибудь перед сном себе на радость.

Вышло так, что некому было отнести новые скатерти в светлицу одной из дочерей Лоухи. Звали её Ива. Говорили о ней, что отцом ей приходится первый осенний ливень. Однако Айна не верила ни единому слову: про неё тоже много чего говорили в родной-то деревне. Куда правдивей ей казались рассказы о необычной красоте дочерей Хозяйки, о дивный нарядах, которыми полнились их сундуки, о неудачливых сватах да женихах, которых Лоухи не считала достойными мужьями своим дочерям.

Айна шла в светлицу Ивы, боясь запутаться по пути, заблудиться среди комнат огромного дома, такого большого, что не верилось, что его могли построить люди. Хозяйка комнаты лишь кивнула, позволяя войти. Она вела беседу со своей подругой. В дом Лоухи часто присылали своих дочерей богатые да родовитые. Айна не стремилась задерживаться, расстелив скатерть на дубовом столе, однако, её взгляд невольно задержался на стене, где висело шитое разноцветными нитками полотно работы столь искусной, что девушка замерла в невольном восхищении. Госпожа Ива заметила это.

–У тебя хороший глаз, курочка, обычно девицы, что заходят ко мне впервые, смотрят на серебряную посуду на моём столе, да на парчовые юбки моих подруг. Эта вещь куда ценнее. Да что я говорю, ты сама это понимаешь, верно? Полотно это привёз мне в подарок путешественник из далёкой страны, где рыкают в чащах львы, а по полям бродят такие неведомые создания, что тебе и не представить… Подойди ближе.

Щёки Айны вновь горели смущением. Она ведь должна была быстро вернуться, да не привлекать внимания лишнего, а тут… Однако, полотно и впрямь было прекрасно, если уж не избежать ей нареканий – пусть хоть ради такой красоты!

Айна подошла, принялась разглядывать дивную работу. На зелёной ткани искусно был вышит лес, да цветы заморские, да вставший на дыбы, точно конь, златогривый лев. Ах, как хороша была работа! Как пестры были нити. Могла бы она создать нечто подобное, будь у неё шерсть столь разных оттенков?

–Как тебя зовут, – спросила молодая госпожа.

–Хилья.

–Скажи, ты сама мастерица, Хилья?

–Я служу швеёй Вашей матушке, но вышивать да ткать я люблю и умею.

–Поясок ты сама вышивала? Дай-глянуть.

Тонкий пояс с кистями был повязан поверх рабочего фартука. Его она вышила уже здесь, в доме Хозяйки Похьёлы. Простой орнамент из ягод и листьев рябины. Молодая госпожа долго рассматривала вещицу, показала она её и молчаливой своей подруге.

–Да ты искусница, Хилья, –наконец сказала она, – иди, мы ещё с тобой потолкуем.

Айна вышла из светлицы, на сердце её было неспокойно. К добру или к худу был весь этот разговор она не ведала.

В тот же вечер, в людскую пришли женщины, что служили у дочерей Хозяйки. Госпожа Ива велела поселить вышивальщицу Хилью с белошвейками, мол, не гоже даровитую мастерицу держать в простых служанках, коли пользы от неё больше в другом месте.

С этого дня Айна была почти счастлива. Она уже привыкла отзываться на материнское имя, а дневной её работой было то, что она очень любила: вышивать узоры по хорошему льну на солнечном свету, лившемуся из окошка.

Однажды, когда осень уже оборвала с деревьев листья, и только сосны да ели не стояли нагими, Айну позвали в светлицу молодой госпожи.

–Здравствуй Хилья, нравится ли тебе новая твоя работа?

Девушка поблагодарила за доброту, да поклонилась низко-низко.

–Славно. Теперь же послужи мне, девица. Вышей мне телогрейку, да вышей искусно. Чтобы были на ней знаки светил небесных, да листья деревьев земных, что есть в округе: дубов, рябин и тисов. Сделай так, чтобы всякий, кто посмотрит на работу твою вспоминал о золоте, каким богат отец мой, что приносит осень в земли Похьёлы. Будет тебе вдоволь нитей цветных, да времени немного: до новой луны закончить придётся. Справишься?

–Я постараюсь, добрая госпожа.

Вернулась Айна в светёлку, где работали белошвейки. Там её уже ждут короба с дивной шерстью. Все цвета, какие бывают в осеннем лесу нашлись среди нитей: и охра, и бронза, и киноварь. Прочие девицы смотрят на девушку с завистью. Многие работали здесь долго, многие были искусницами, да только не получали таких почётных поручений. Были даже у иных мысли: а не разрезать ли всю работу Хильи ночью, когда та уйдёт спать? Да девушка и не уходила из мастерской: времени было мало. Приклонит голову на часок-другой прямо там, где трудилась, да продолжит.

На силу она успела в срок: несёт телогрейку шитую в светёлку господскую, а сама бледная, как первый снег. Устала.

Работа госпоже понравилось. Глаза её горели искренним восхищением, да цвета осенних листьев, дубовых да рябиновых, к лицу ей были. Не укрылась от неё и бледность вышивальщицы. Велено было постелить ей перину пуховую, на каких господские гости спали, а к вечеру истопить белую баню.

Спала той ночью Айна сладко.

Через день другой, вновь зовёт к себе её госпожа. Так Айне пришлось познакомиться со второй дочерью Лоухи. Звалась она Илма. Говорили, что отец ей само солнце, что спустилось на землю в Виандей. Была девушка столь же благородна и красива, что и сестра.

–Вышей мне сороку[1],–говорит– тонким серебром по багряному полотну, курочка. Пусть узор будет мал, но искусен. Вышей белых коней, что так любы отцу моему солнцу, вышей спеющий лён на полях. Всё, что в работу пойдёт – у тебя будет. Да поспей до убывающей луны, чтобы в уборе я пред гостями успела покрасоваться. А чтобы не смотрели на твою работу злые глаза – дадут тебе собственную светёлку. Коли справишься – награжу тебя.

Айна поклонилась, да пообещала стараться.

Проводили её в новую светлицу. Комната мала, да опрятна, окно большое, а у окна стол и короба берестяные. В них же тонкие нити, точно из серебряных лунных лучиков сделаны, да мелкий жемчуг речной с крохотными дырочками в самой серёдке, да заморский цветной шёлк лазурный, какой она только раз на ярмарке -то и видела. Мягкий-мягкий. Одна радость таким вышивать!

День вышивает, другой, прервётся на часок, походит по комнатке, разомнёт уставшую поясницу, да вновь вышивает. В срок поспела, вышила сороку тонкой работы, убор достойный царевны.

Славная работа по сердцу пришлась дочери солнца. Наградила она искусницу Хилью, среди слуг прочих возвысила, наряд из дорогой ткани подарила. Ещё с большей завистью смотрят на неё, а она и не замечает вовсе: больно счастлива была мастерица. Даже прошлые горести свои позабыла: будто и впрямь не было больше Айны, была только Хилья.

С третьей дочерью Лоухи ей тоже суждено было повидаться той же осенью. Звали её Киело, отцом ей был – ландыш весенний, да не простой, а тот что у Большой медведицы цветёт не уставая.

Глядя в её серебряные, точно звёздный свет, глаза, Айна даже на одну секундочку и впрямь в это поверила.

–Вышей мне ленты налобные да на каждый лунный день, да так, чтобы в самой середине была луна такая, какая на небосводе в этот час. Да чтобы узоры не повторялись. Дам тебе всё, что для работы нужно, да и сверх того. Велю в светёлку твою принести мёда лучшего, да фруктов заморских, да жемчуга скатного, чтобы носила ты его всем на зависть. Будешь жить как госпожа. Да смотри: работу свою делай прилежно, да когда луна вырастет вновь, покажи, что вышло.

Вновь за работу взялась Айна, звавшаяся Хильей. Был ей, как обещано: и мёд, и жемчуг, и сладости, каких она не ела никогда. Да времени особо позабавиться всем этим и не было: так силы подкрепить, да дальше за работу. Казалось бы: ленты налобные делать просто, малые изделия. Да сложность была в том, что ни одна не должна была повторить другую. Читать Айна не обучилась, но считать – да. Ровно двадцать девять лент она вышила нитями разными, узорами дивными. Теми, что знала давно, да теми, что выдумала на ходу. Едва в срок успела, исколола дорогими железными иглами пальцы, но доставила радость молодой госпоже.

С этого времени завистников у Айны было больше. Мало кто видел, с каким трудолюбием она бралась за сложную свою работу, больше волновал скатный жемчуг на шее девушки, да дорогая ткань её юбки, да служанка, которой велела служить вышивальщице молодая госпожа.

Позабыла уж Айна, что беда привела её в эти чертоги. Жила да радовалось, покуда могла.

Видели боги, недолго ей так жить оставалось.

[1] Сорока-традиционный женский головной убор, встречающийся у разных народов.

Руна 3. Луна и звёзды

Зима в края те приходила рано. Как бы не стремилась затянуться пасмурная тихая осень, первый снег укрыл обнажившиеся деревья и зелёные иглы косматых да мрачных ёлок.

Ветер стал холодный да злой, даже во двор по делу слуги выходили с неохотой. Дом был богатый, у всех была овчина, тёплая да мягкая, даже у самого захудалого работника, но даже тёплый тулуп не спасал от влажного холода.

Всё ближе был день темноты, когда солнце вовсе ослабнет, принеся на землю самую долгую и холодную ночь в году, а затем переродится да вновь станет набирать силу. Юмала, бог небосвода, укрыл пределы свои белым пологом тяжёлых облаков, отчего даже в полдень света из окна едва хватало, чтобы вышивать.

Тихое время настало для Айны. Даже заботы были приятными. Дочери Госпожи севера не давали пока ей новых поручений. Потому, девушка взялась за вышивку простых полотенец со знакомыми красными узорами. Те пойдут гостям, которые приедут в пору зимних праздников, на дорогие подарки. Тем же, нынче, занимались и прочие мастерицы, только мёд да жемчуг причесался всё ещё одной лишь Айне, любимице старшей дочери Лоухи.

Однажды, когда за окном завывала первая, на диво ранняя, в этом году метель, на пороге промёрзший светлицы появилась господская служанка. Вновь Айну звали на хозяйскую половину, но в этот раз сама лапландская колдунья хотела видеть её.

Девушка покрыла голову платком получше. Девицы так не делали, но спрятать непослушные рыжие кудри уж очень хотелось, да пошла на зов хозяйки.

Светлица госпожи Лоухи была велика. Расписные колонны поддерживали деревянные своды, мебель вся была резная, да гладкая, полы устланы коврами цветными заморскими. Никогда Айна и не воображала такого великолепного жилища! Была здесь и госпожа, и дочери её, и много других людей богато одетых. Все смотрели на бедную девушку, у которой, казалось, язык к нёбу от страха прирос.

Старшие дочери Лоухи, те, чьи поручения довелось уже выполнять мастерице, все были одеты по-праздничному, да и работу свою Айна приметила на каждой. Сама она подивилась, как ладно смотрятся её вышивки с драгоценными их нарядами. Стоило так подумать– да и всё показалось не таким страшным.

Айна поклонилась так низко, что заныла её натруженная спина.

–Ты ли та девица, что вышивала на радость дочерям моим?– спросила Хозяйка Севера.

Девушка лишь кивнула, боясь, что голос, всё-таки её подведёт.

–Славная работа, Хилья, достойная похвалы. Однако, скажи мне: отчего же ты старшим дочерям моим на потеху вышила по безделице, а младшей, любимице моей, не послужила?

–Так негоже же, коли не велят, – растерянно пробормотала Айна.

–Так теперь и повелю, а ты послужи, постарайся. Инкери, скажи мастерице нашей, что тебе будет по сердцу.

Младшая дочь Лоухи была удивительно прекрасна. Волосы её были точно сияющий на свету снежный покров, кожа бела, руки тонки, точно прозрачные, щёки румяны, а губы раскрашены были алой киноварью. Однако глаза её были холодны, как у мертвеца. Серые, сияющие и большие, но безжизненные, точно льдинки сверкали на их дне. Глядя на Инкери, Айна чувствовала, как дрожь пробирает её до кости. Ох, не хотелось ей служить младшей дочери Госпожи, так не хотелось, как никогда в жизни! Но что ж поделать-то, чем же младшая дочь хуже старших, коли мать твоя правит лапландцами?

Говорили, что отцом Инкери был сам Мороз, повелитель зимних бурь и долгих студёных ночей, что сама девица холодна настолько же, насколько хороша собой. Коса её была толстой, да тянулась колоском почти до самого пола. Наверное, распусти она волосы – длинной мантией они будут скользить вслед за девушкой.

–Мне по сердцу работа, которую ты для сестёр моих сделала, Хилья, – сказала та, – теперь расскажу, как мне ты можешь послужить. Вышей мне платье с рукавами длинными. Пусть по грудине серебром рассыплется сама метель, по подолу снег сверкающий, а по вороту – звёздный свет. Управься до дня, когда вновь рождается солнце, чтобы я принимала гостей уже в новом наряде.

–Госпожа моя, но ведь всего шесть дней осталось до срока, как же я управлюсь?

–А ты управься, девица.

В светлицу свою Айна вернулась с тяжёлым сердцем. Вот уже короба стоят берестяные на её столе, да платье шитое из тонкой заморской ткани. Красиво, ладно сделана основа, с какой радостью принялась бы девушка за работу, какое диво могла бы создать, коли было бы ей это по силам. Как можно работу, на которую уходит обычно целая зима поручить доделать за шесть жалким, пасмурных дней? Как так жестоко можно поступать с теми, кто верно служит в доме твоём?

Хотела было Айна сесть на свою постель, да горько заплакать, да просидеть так всё время до срока, но слезами горю не поможешь. Размяла она поясницу, раскрыла короба с дивной серебряной канителью да сверкающими, точно чистые льдинки на свету, бусинками бисера, да принялась за работу.

Плохо шла вышивка у девушки. Дурные мысли не давали сосредоточиться, металлические иглы, которые девушка уже успела полюбить, то и дело падали из неловких пальцев. Весь день до самой темноты она вышивала, пока глаза не заболели, пока исколотые пальцы не заныли жалобно. Много работы сделала девушка: вот по краю длинного рукава дивный тонкий узор затанцевал, точно изморозью писанный. Однако, этого было мало, так мало, что и сказать нельзя.

Айна уснула с трудом, сон её был глубоким, но тёмным и пугающим. Следующий день она тоже провела за работой, даже поесть забыла. Служанка, добрая девушка, принесла ей к вечеру отвар из целебных трав. Такой пили охотники после долгой лыжни, чтобы силы свои поддержать. Все теперь на людской половине знали, в какую беду попала мастерица. Многие теперь радовались её злосчастью, многие сочувствовали.

На утро же, оглядев работу двух изнурительных дней, Айна совсем затосковала. Как жаль, что времени у неё так мало, как жаль, что помощников у неё нет. Запрещено было другим мастерам даже входить в эту комнатку, да и кто согласился бы ей подсобить: никому не нравилось, что выделяли пришлую девицу Хилью из прочих, хоть и была она даровита.

Тут-то Айна и вспомнила про другой свой дар, что раньше принёс ей беду.

Когда вечером пришла служанка и принесла кувшинчик травяного отвара, девушка только сделала вид, что собирается ложиться спать. Только затихла людская половина в густой зимней темноте, встала Айна с постели, надела самый красивый наряд, покрыла голову вышитым платком, а плечи –овчиной, и вышла на двор.

Ночь была лунная, небо на диво ясное. Мерцали звёзды и свет их, далёкий и таинственный, искрился на белом снегу. Толком не знала девушка, что делать будет, да начала ворожить по наитию.

О чём просила её госпожа? О звёздном свете да снежинках метели на дивном своём платье. Что ж, можно обратиться к ним, чтобы поделились своей красотой, да вызволили вышивальщицу из беды. Встала Айна на колени прямо на тонкий снежный покров, кланялась низко, просила истова, молила небесные светила о помощи, уговаривала отца небесного Юмалу защитить её, взывала к земной жене его, Рейне, направить её руки.

Засиял снег у ног её пуще луны и звёзд. Собрала голой ладонью девица две пригоршни, в подоле нарядного фартука принесла его в светлицу, да высыпала прямо в короб с дивной канителью, да нитями. Ожили в тот час же иглы, да светло стало в комнатке её, будто кто из ночных звёзд заглянул в самое окошко. Принялась девица за работу, а сами нити, да ткань заморская, да иглы блестящие помогали ей в её трудах.

К утру заснула Айна у стола с рукоделием, да и чары её развеялись. Треть работы трудной было сделано.

То же случилось и на вторую ночь. Девушка молилась небу, богам и светилам, а они посылали в помощь ей свой свет.

На третью ночь, когда Айна спустилась во двор, увидела её одна из мастериц-ткачих, живших на людской половине. Не ведала девушка, что всё её волшебство не укрылось от злого глаза. В тот же день завистница прибежала к Хозяйке Севера да рассказала, что колдунью она приютила среди своих слуг. Думала работница, что погубит выскочку Хилью, да позабыла, что наказывают лишь за ту ворожбу, что полна зла.

Лоухи девицу выслушала, да велела гнать её взашей за язык злой. Сама она и впрямь была лапландской чародейкой, оттого не видела в том беды, чтобы трудное задание дочери её исполнилось по велению волшебства. Все легенды, и добрые, и полные страха о Хозяйке Севера были чистой правдой, но мало кто всерьёз в это верил. Вот и Айна не ведала о том.

За день до срока девица закончила работу свою. Не было краше наряда ни здесь, ни за морем! Много чести принесло ей мастерство, да помощь небесных светил.

Госпожа Лоухи наградила Айну щедро: пригласила её за свой стол в день праздника, когда приедут гости. Никто из людей, служивших в её чертоге, не удостаивался такой чести.

Однако, теперь все говорили, что ворожить умеет девица Хилья. Те, кто завидовал ей, глядели ей в след ещё злее, те, кто уважал – побаивались.

Много недругов нажила Айна под сводами дома, где жила теперь, да не понимала этого бедная девушка.

Целый день Айна проспала в своей светёлке: трудно далась ей работа, нелегко и волшебство. А потом стали прибывать гости со всех концов. Послы заморские, чья кожа была цвета лесных орехов, главы местных селений, светлоликие и рыжебородые. Приезжали сани богатые и попроще по рыхлому снегу, который щедро бог Укко насыпал за ночь, точно по просьбе чьей-то. Топились печи да очаги дровами жаркими, сладкий запах тёплых напитков медленно плыл по дому, пробуждая в памяти облик спелых летных ягод.

Открывали бочки с солёными грибами, вытаскивали копчёное мясо да рыбу из ледников и кладовых, готовили трапезу праздничную, да такую, чтобы всем вдосталь хватило угощения.

Спросил бы кто девушку – не пошла бы она на шумный праздник. Что ей веселье да наряды, да жемчуг, когда так сильно хотелось спать, когда болела натруженная поясница? Но отказаться от чести высокой – оскорбить Хозяйку, которая пригласила её сесть подле. Потому, с утра надела Айна юбку красную и льняную белую рубашку с узором по вороту, достала нитку жемчуга скатного, которую подарила ей за роботу одна из дочерей Лоухи, да заплела косу на четыре пряди, как принято было в её родном доме в день праздников.

Ничто не подсказывало девушке о скорой беде. Меж тем, катились по снегу быстрые сани, которые несли недоброе из краёв, откуда она бежала.

Лишь ранние сумерки тронули небо, усадили гостей за столы в чертогах госпожи Лоухи. Три сотни мужей со товарищами вошли в зал с расписанными колонными, сели на скамьи резные за трапезу. Во главе праздника – сама Госпожа, да дочери её, да заморские послы в богатых нарядах из парчи и шёлка, да и Айна сама, смущённая таким соседством донельзя. Не любившая шумных игр девушка неловко чувствовала себя на почётном месте, за столом, покрытом белоснежной скатертью, который видно было из каждого уголка большой трапезной. Но заморские гости рассказывали чудесные истории о своих родных местах, а потому вскоре она и позабыла о всяком смущении. Уж больно она любила слушать всякие истории.

Вот уж съели перепелов, да мёда хмельного опустели первые бочки, начали гости вставать со своих мест по очереди, подходить к столу хозяйки, кланяться, да желать, чтобы дом её всякое зло стороной обходило.

Самая тёмная ночь в году, говорили, и опасна особенно. Древние чудища выходили из своих нор, да бродили по земле, пока солнце сил набирается, чтобы родиться вновь посреди снежной зимы. Потому-то и принято было пировать в доме Лоухи в это страшное время: чем больше веселится народ, тем труднее поверить сумеречным тварям в то, что их и впрямь кто-то боится среди северных людей.

Приносили гости и подарки: янтарный мёд, нежные шкуры тюленьи, ларцы резные из стволов дубовых. Были и проще подарки: берестяные короба, полные семян льняных, да живые курочки-несушки, рябые и суетливые. Всякому дару рада была Хозяйка севера, всякого сердечно благодарила за щедрость. Тут-то и пригодились работы мастеров, которые живут в её чертогах. Лапландская колдунья отдаривалась их творениями: вышитыми полотенцами, расписными сундуками да пёстрыми тканями.

Айна уж и вовсе забыла о страхах своих. Приятно было посмотреть на нарядных людей, стоявших на пёстром ковре перед Госпожой с новым подарком, да и хмельной мёд уж согрел девичьи щёки, прогоняя всякое волнение.

Тут-то и случилась беда. Очередные дарители подошли к столу господскому. Трое их было, но одного узнала Айна: то был отец Вуокко и Сампо, Аку звали его, бортник из её родных мест. К ужасу своему, девица поняла, что и он приметил её и узнал, не смотря на богатый наряд, каков девушка никогда не носила в родной деревне.

Сердце её сжалось от страха, да так сильно, что дышать не могла. Сейчас он укажет на неё, да расскажет при всём честном народе, что самозванкой была искусница Хилья, беглой преступницей, навлёкшей беду на своих земляков! Аку же молчал. Поставил он к ногам хозяйки тёмный мёд, с поклоном принял дар ответный, да вернулся на место своё за длинным столом.

Не было больше покоя бедняжке Айне. Мёд теперь не казался сладким, а еда ароматной. Не забавляли её больше ни разговоры о дальних странах, ни нарядные гости. Даже когда Лоухи объявила всем, кто сидит сегодня за её столом, назвав и искусницу Хилью, не было в сердце девицы радости. Как же ей страшно было! Как тяжко.

До утра гости не расходились, только когда заглянуло в окна слюдяные рассветное солнце, конец наступил пиру.

Все были усталые, веселые и довольные, но не Айна. Как во сне шла она в свою светлицу. А у порога уже ждал её Аку в компании одной из ткачих. Видно та указала ему дорогу.

–Ты зовёшься здесь Хилья, как я слышал, – сказал он, когда девушка затворила за ними дверь,– и крепко ли спишь ночами? Не гложет ли совесть тебя? Не думаешь ли ты о бедной хозяйки, которая даже плакать от горя не могла, стоя на пепелище? Не думаешь ли ты о Кауко, которому некуда теперь привести молодую невесту? Скажи мне, Айна?

–Я не хотела им зла, всё это было случайностью!

–Случайностью. Вуокко рассказала мне, что за случайность то была. Хотела ты заставить живого человека поперёк воли связать судьбу свою с бесприданницей. Не злодейство ли это? Я ведь знаю тебя с малочку, ты играла с детьми моими, да я уж думал, что сын мой Сампо приведёт тебя в дом невесткой мне. Видят боги, приняли бы мы тебя как родную дочь, уж поверь, и не глянули бы, что сирота. И дети мои, и жена, да и мать моя Анникки, чьи сказки ты прибегала девочкой слушать, никак не ждали от курочки нашей такой подлости. Ты же доброй девочкой была, не бегала от наказаний, коли заслужила.

Слёзы непрошенные подступили к глазам девицы. Ничего она сказать в ответ на речи эти, полные горечи не могла. Нет, не раскаянье она испытала в тот миг, но горькую обиду. Как можно было сравнить розги с тем, что её было уготовано? Как мог он так возненавидеть девушку за ошибку, что желал ей смерти? Неужто не понимал, как страшна может быть сама мысль о казни?

–С рассветом завтрашним сани наши поедут в путь обратный. Поедем со мной, Айна, поедем. Предстанешь пред старцами нашими, расскажешь всё, как на духу. Никто не станет тебя винить в том, что хотела ты счастья. Все девицы до свадеб охочи, все хотят пойти в славный дом под руку с красивым женихом. Но за злодейство твоё, пусть и не намеренное, должна ты понести наказание. Уж больно многих ты сделала несчастной своей ворожбой, Айна.

С тем и ушёл он из светлицы её. Села Айна на свою постель, да задумалась. Ясно, что теперь может и не получиться у неё и дальше зваться материнским именем, да жить в достатке в доме госпожи Лоухи. Не придёт она завтра к саням – так и рассказать может тот о ней самой Хозяйке Севера. Как та рассудит с ней поступить– одним богам известно, ведь и её мастерица, выходит, обманывала всё это время. Отплатила ложью за щедрость.

В родной деревне все её с детства знают, может и пожалеют. Но какое будущее будет у неё? Быть ей, как трёхглазой Акке всю жизнь незамужней, будут именем её детей непослушных пугать, говорить, что пустит Айна огненного петуха в дом, если не будут они старших почитать.

Тоскливо было девице от этой мысли. Но что ей делать? Вновь бежать? Искать место другое, ещё более дальнее, чтобы схорониться? Вновь новым именем зваться да надеяться, что ремесло её вновь спасёт девушку от нищеты и голода?

Не успела принять решение Айна. В дверь её стучали требовательно. То слуги были с господской половины, двое крепких молодцев. Взяли они Айну под руки, да повели прочь из светлицы. Не говорили они ничего ей, не велено им было с колдуньей речи вести, да и без того поняла девушка, что как-то узнала госпожа её тайну.

Всё время, что вели разговор Айна и Аку, стояла за дверью закрытой ткачиха, что привела гостя к дверям Хильи искусницы. Была она из тех, кто завидовал любви господской к пришлой вышивальщице. Стоило ей понять, что к чему – побежала она рассказать всё хозяйке. Может и не по нраву той пришлась новость, но закон должна была соблюдать госпожа Лоухи, особенно на глазах у гостей.

Спросила она девушку, правда ли то, что слышала под её дверями мастерица. Нельзя было не солгать в ответ, ни утаить и пол словечка: в словах колдуньи лапландской была сила такая. Со слезами Айна рассказала всё, всё до последнего. Просила она о милости, говорила, что никогда бы не поступила так, коли знала бы, чем всё закончиться. Говорила и то, что дар волшебный не только на лихо ей дан, что помог он ей дивный наряд для девицы Инкери закончить, да и что служить ей в доме этом было счастьем.

–Мне жаль тебя, детка, –сказала на то госпожа, – да по работе награда должна даваться всякому человеку, есть в нём кровь древних чародеев или нет её. Родичи, по всему, мы с тобой, ведь и меня не просто так зовут колдуньей. Больно мне оттого, что ты обманула меня, но понимаю отчего ты это сделала: молода ты ещё.

Вот моё слово: наказать тебя должно. Не гоже по земле ходить тому, кто чинит землякам своим лихо. Да не вижу в сердце твоём я зла, вижу только глупость. Оттого всё случилось, что приняла за любовь ты то, что не было ею. Ты хотела достатка, да сытой жизни, да мужа красивого на зависть подругам. Не по любви призывала ты силы волшебные, вот и вышло одно несчастье. Смерти ты боишься, не одна ты такая. Знай не повесят тебя на суку за дела твои, так я велю. Иначе мы поступим.

К утру я велю своему лекарю особое снадобье приготовить. Из травок оно составлено лесных, да из травок, что только боги на небе да у корней Великого дуба вырастить могут. Выпьешь ты его– да перестанешь быть живой, девица, но и в Маналу не отправишься. Многие туда приходят, да не многие возвращаются, а тебе где-то между миром живых и мёртвых остаться придётся. Будешь невидимой глазу человеческому, будешь не слышима уху людскому. Коли сможешь понять, что такое любовь настоящая – верну я тебе облик живой девушки и проживёшь ты век свой в мире. Не сможешь ответить, в год не управишься с заданием моим, навеки тенью останешься меж двумя царствами. А вновь за чародейство возьмёшься в срок своего наказания – умрёшь по-настоящему.

Согласна ли с моим решением, или предпочтёшь петлю на дубовой ветке?

Что оставалось бедной девушке? Согласиться, да понадеяться, что права Хозяйка Севера, что не знает пока Айна, что значит любить юношу, хоть и уверена она была в обратном.

К утру в светлицу Айнину пришёл творец снадобий Аатос. Седовласый старец отдал ей два снадобья с такими словами:

–В бутыли глиняной то снадобье, что велела мне госпожа Лоухи дать тебе. Но вот, что скажу я: не пей ты варева этого. Смерть куда менее страшна, чем то, что выдумала для тебя наша госпожа. Станешь ты тенью – застынешь, как льдинка в землях, где всегда суровая зима царит. Ни вперёд, ни назад. Пытка эта настоящая для людской души. Потому во второй бутыли, яд смертельный. Выпьешь– заснёшь сладко. Муки твои, курочка закончатся и отправишься ты к сродникам в Маналово царство.

Напугали девушку слова старика, но смерть страшила её куда больше.

Выпила она снадобье волшебное, как велела Лоухи, лапландская колдунья.

Выпила, да крик её полной боли раздался на людской половине, такой ужасный, что даже завистницы пожалели бывшую свою соперницу.

Руна 4. Жених

Сперва огнём загорелись руки, да стали зыбкими, да прозрачными, словно утренний туман. Потом, жар этот поднялся до локтя и дальше, охватил лицо, спустился по девичьему стану и накрыл приговорённую, точно волна глубокого Белого моря.

Крик девушки не стихал долго, но стал неслышен большинству ушей почти сразу.

Белые пальцы, ловкие персты мастерицы, чернели, точно посыпанные пеплом.

Дивный дорогой наряд, что так и не сменила Айна после праздничной трапезы, темнел и стал напоминать то ли гранитные щиты скал, то ли сухие дубовые листья…

Так девица стала тенью, да не той, что рождается в утренний час при ярком солнце.

Тонкая завеса меж миром, где Юмала, бог небосвода, следит за делами живых, и царством, где Манала и Туони решает судьбы умерших теперь стала обиталищем приговорённой. Сюда уходило то, что становилось незримым.

Потеряв счёт часам, не ведая ночь сейчас, или солнце светит в окно, Айна лежала на полу своей светёлки. За грудиной будто плескалась ледяная вода, мешая сделать вдох. Стоило пошевелить пальцем–будто стальная иголка в него впивалась. Стоило пошевелить ногой – будто острый камушек царапал ступню. Всё же, время шло, и девица нашла в себе силы встать. Глаза долго привыкали к непривычным краскам вокруг: будто бы вечерние сумерки всё вокруг посеребрили, да странным багрянцем отливали тени и линии.

Айна вышла прочь из светлицы, даже не заметив закрытой перед ней двери. Тело было до ужаса лёгким и болезненным, будто неведомая лихорадка бушевала в нём. Девица не сразу даже вспомнила, что произошло.

В людской ей встретилось много людей, но никто не приветствовал девушку, а взгляды, скользящие мимо казались жуткими. Сама не ведая зачем, пошла девица на господскую половину. Никто не остановил её, никто не спросил, кто звал Хилью искусницу в господские светлицы.

Только когда старшая дочь Лоухи Ива встретилась ей на пути, Айна смогла убедиться, что всё это не сон. Были ведь дочери Лоухи все волшебницами, да видимо для подобных было незримое. Молодая госпожа не только видела её: взгляд девушки был полон искреннего сочувствия.

Зима не была лютой. Метели лишь изредка заглядывали в эти края, делая ночи ещё темнее. Часто пушистый снег рассыпал по дорогам Укко, порой наступала и оттепель. Сани легко пробегали краткими и долгими путями. Айна привыкала к своему новому облику не один день. Каждый шаг причинял боль, но холода она не чувствовала, невозможность сделать вдох сводила с ума, но удушье ей не несло погибели. Голод теперь ей был не ведом.

Она видела, что руки её черны, а волосы стали серебряной сединой, но ни вода, ни медные зеркала не показывали больше её лица. Лишь однажды ей показалось, что видела она смутные очертания собственного отражения в серебряной чаще, где творец снадобий хранил заговорённую на десятый лунный день воду. Да и в этом девица была не уверена.

Поняла она, отчего предостерегал её старик: то, что теперь с ней происходило с трудом можно было назвать жизнью. От мысли, что коли не справится девица с заданием, быть ей такой навсегда, нутро холодело. Потому, прилежно Айна искала ответ, что значит искренне любить.

Наблюдала она за милующимися в сенцах парами, за тайными их свиданиями, слушала их обещания да признания полные жарких слов. Уверена была Айна: будь её кожа бела как раньше, горели бы смущением щёки. Слушала она сплетни девиц, которыми они обменивались за работой да грубые шутки парней, ухаживавших за крепкими лошадьми. Неслышимая и невидимая для простых людей, многое могла услышать Айна, да только мало нового она узнавала. Что имела ввиду Хозяйка Севера? Чем её желание стать женой, курочкой любимой да верной подругой для Кауко, отличалось от всякого чувства, что рождалось в прочих юношах и девушках?

Дни шли, а ответ никак не находился. Стала Айна всерьёз опасаться, что нет его вовсе, что сложная задачка ей – только уловка, чтобы не брать греха на душу да не выносить смертный приговор оступившейся девушке. Стала Айна часто впадать в забытье. Часами она сидела, недвижимая, точно каменный истукан, да думала. Страшные мысли приходили в её голову тогда. Что если навсегда она останется такой? Не только не вернёт девичье своё обличье, но и не встретится больше с матерью у Великого дуба? Что если даже шанса попасть в Маналово царство она лишится?

Да в конце концов, можно и нарушить запрет, попробовать навести какие-нибудь чары, взять в руки иглу да нити, да умереть спокойно и тихо, по-человечески. Но пока, пока есть у неё время, хоть и не понятно, где искать решение трудной задачи, что дала ей Хозяйка Севера.

Однажды, появились на дворе терема Лоухи пёстрые сани. Не видала Айна раньше таких красивых да ладных: бока узорами писаны, нос золотом окован, конь ладный запряжён в них, серебряные птички на упряжи искусно сделанные звенят чистыми бубенцами на радость всякому, кто слышит. Мягкие тюленьи шкуры выстилают их внутри, а приехал на них лишь один путешественник.

Парень был статным, высоким да широкоплечим. Волосы его были темны, а глаза светлые, лицо ясное, одежды богатые. Сапоги из дорогой кожи, меховая шуба, ворсом золотым на солнце мерцавшая, соболиная шапка да тонкие перчатки. Всем хорош красавец, посмотреть любо-дорого! В санях его сундуки, да свёртки, в глазах – удаль победителя.

Все девицы из окошек на него глядят, да смехом заливаются. Ясно зачем молодой охотник явился в дом Лоухи: видали по осени таких красивых да богато наряженных. Свататься приехал к одной их хозяйских дочек, да уйдёт он отсюда без невесты. Так было до него не раз.

Всем были хороши женихи. Иные приезжали богатым свадебным поездом, с десятками слуг и сродниками. Привозили дорогие подарки, диковинки заморские и сладости невиданные. Однажды, даже чужеземец сватался к одной из дочерей госпожи. Был он из далёких земель, где зима не наступал вовсе. Его лицо было тёмным, а волосы черны, но в стране той звался он королевичем. Всем отказала Лоухи, никто не был достоен руки одной из её любимец.

Тем же, кто упрямился, не отступался от желания своего, давала Хозяйка Севера по древней традиции трудное задание. Да выбирала она такое, что не мудрено и голову сложить, да какое-нибудь проклятье на род свой накликать. Мало кто осмеливался попытаться выполнить поручение, а кому храбрости хватало – редко возвращался.

Этот парень был красив на редкость, но никто не сомневался, что не будет лапландская колдунья с ним любезна.

Так и вышло.

Приветили гостя как положено: накрыли стол щедрый, постелили перины мягкие, да угостили лучшим мёдом хмельным. Тут-то за трапезой и зашёл разговор.

–Имя мне Вейно, из рода я древнего, сын я единственный у своей матери, дом мой богат и земли щедры. Хочу назваться мужем дочери твоей, добрая хозяйка. Отдашь ли ты мне младшую свою, красавицу Инкери? Буду я заботливым ей мужем.

Точно ледяным ветром повеяло в трапезной. Даже Айна, уже начавшая забывать, что значит холод, почувствовала это.

–Отчего решил ты, что достоин руки моей дочери? Многие пытались, да все ни с чем ушли из моего дома. Не отдаю я дочерей своих смертным в невесты, а уж тем более, любимицу мою Инкери.

–Нет красивей её на свете. Так говорит молва. Много чести принесёт мне такая невеста, а потому от слова своего я не отступлюсь. Слышал я о неудачливых женихах, которые бывали в этом доме до меня. Да про них уже рунопевцы стихи слагают на радость народу Похьёлы и других земель. Честно скажу тебе: не боюсь я твоих испытаний. Я не королевич далёкой земли, может и не самый я богатый человек на свете, но не чета мне те, кто просил из дома твоего, Хозяйка Севера, прекрасную невесту.

Лоухи рассмеялась. Вслед за ней смеялись и те, кто жил при дворе её. Только дочери её веселы не были. Три старших были мрачными да настороженными, а вот младшая, Инкери, казалось и вовсе не слушала, что говорят здесь о её судьбе. Не волновала её ни материнская прямота, ни красота юноши, просившего её руки. Ничто не могло, казалось, тронуть сердце безучастной красавицы.

За всем этим наблюдала невидимая Айна, да думала: не здесь ли найдётся ответ, который так ей нужен? Может, он, Вейно, любит Инкери как раз той любовью, которую надо познать и искуснице? Может именно она придаёт ему смелости в разговоре с нелюбезной хозяйкой?

–В чём же тайна твоя, молодой охотник, которая отличает тебя от прочих неудачливых женихов? – спросила его госпожа.

–Во мне течёт кровь калева, боги мне деды. Потому, я и достоин.

Тишина воцарилась под сводами терема. Никто из женихов не был прежде чародеем, это было понятно. Да редкость это большая. Многие подумали в тот миг: неужели и правда уйдёт Вейно с невестой со двора? Может, именно этого и не хватала матери–колдунье, чтобы доверить хотя бы одну из дочерей молодому мужу?

Но не было радости на лице Лоухи, не было и интереса в Инкери, девице, которую желал юноша.

–Кровь в тебе рода калева, значит, Вейно охотник. Что ж будет тебе и испытание под стать древнему твоему роду. Лишь свет утренней зари покажется над домом моим, собирайся в дорогу. День дам тебе да коню на отдых, а после – вот что накажу сделать тебе. Добудь ты лося Хииси на охоте, того, что живёт в лесах дремучих. Принеси рога его и шкуру, принеси крови его да жилы, тогда посмотрим, чего ты стоишь.

Вновь весел был гость и любезна хозяйка, будто и не было ни сватовства, ни трудного задания. Про лося того легенды ходили, говорили будто не зверь он, но дух лесной, что кости его– стволы древесные, что жилы его – ветви дремучие. Многие видели его, ведь шли тропы его и через людские селения, но никто не осмеливался даже направить на него стрелу, потому что принадлежал он лесу и лес был сердцем его.

Так говорили. Слышала эту песню Айна не раз, да видела в ней дивную сказку, не более. Но никто не удивился странному заданию, а значит никто не сомневался, что лось Хииси и впрямь бегает где-то в северных лесах. Решила девица, что и ей дивиться не гоже: не после всех чудес и злоключений, что с ней приключились. А вот поглядеть на зверя лесного из старинных песен было ой как любопытно!

А что ей мешает пойти вслед за Вейно, да посмотреть, как будет добывать он лося? Всё равно в чертогах Лоухи она нового ничего не узнает, а так, пока глядит на подвиги его ради сватовства, может что и сладится. По сердцу были Айне эти мысли: всяко лучше, чем о судьбе своей горевать!

Уложили гостя под самой крышей. В жаркой комнате на матрасе, набитом сухим мхом и мягким куриным пухом. Истопили прежде ему белую баню. Так традиция предков требовала: даже неугодного свата принимали как полагается. Оставил слуга ему и свечу дорогую маканую[1], из воска душистого.

Осталась Айна одна у постели чужого жениха, уверенная, что не заметят её. Однако, нечто странное сделал Вейно. Повернулся молодец в её сторону и поклонился до самого пола.

–Почтение тебе моё, безмолвный дух, прости, что не ведаю твоего имени, чтобы обратиться, как полагается.

Так и застыла девица ни жива, ни мертва: неужто видят её светлые глаза юноши? Да нет, не похоже было: взгляд всё равно мимо неё блуждал по комнате. Видно, чувствовал что-то калев сын, да и всё. Отчего-то тоскливо стало, когда Айна поняла, что не видит он её так же, как и другие обычные люди, живущие в этих стенах.

Достал юноша из сумки своей две маленькие деревянные фигурки, вроде как человечки, муж да жена, поставил их у свечи. Долго смотрел он на них, стоя на коленях, затем поклонился, да спрятал их вновь. Лишь после потушил он свечу и лёг в пастель.

–Ночи тебе спокойной, – раздался голос его в темноте, – я просил богов и для тебя милости.

Долго Айна думала о случившемся, долго. Спать теперь было ей без надобности, так же как и есть, и пить. Вспоминала она сегодняшний пир, да злобу на лице хозяйки, да настороженных дочерей её. Красавицу Инкери, за которой она наблюдала особенно. Девица эта отличалась от других не только своей красотой. Чужды были ей забавы, да компании милых подруг. Даже сёстры родные её сторонились, чего уж там. Казалось, было у неё куда больше общего с зимней стужей, чем с родом людским, будто не было и вовсе тёплого живого сердца у редкой красавицы.

Может, так оно и было?

Если существует лось Хииси, если можно попросить звёзды и луну помочь тебе в вышивке, если можно сделать призрака из живого человека… Раз есть на свете все эти чудеса, то почему и не быть остальным легендам правдой?

Может, лапландская колдунья и впрямь понесла своих детей не от земных мужей? Тогда не кровь должна течь по жилам младшей её дочери, а ледяная вода. Видят боги, глядя на красавицу, легко было в это поверить!

Да зачем тогда Вейно нужна такая жена, та, что не будет его любить вовсе? Неужто только ради почёта и славы хочет взять он красавицу-невесту?

До самого рассвета Айна просидела у изголовья Вейно, гадая, какими путями он шёл сюда, отчего решил добиваться руки невесты, которой не достойны были все прочие мужи. Она без стеснения разглядывала спящего в парня. Его тонкий нос, по-юношески изящные черты, бритый подбородок и длинные ресницы, обрамлявшие закрытые веки. Руки его принадлежи воину: все в мозолях, да не в таких, какие бывают от плуга или кузнечного молота, уж Айна могла отличить. Рубаха, в которой он спал, из ткани была грубой, но добротной, в иных семьях из такого полотна праздничный наряд шили, который едва ли наденешь для сна после бани, пусь даже ночуешь в доме, куда со сватовством приехал.

Чем больше Айна думала о спящем, тем интереснее он ей становился. Вот он, герой, подобный тем, про которых пели рунопевцы, вот она, сказка, которая прозвучит через много лет песней. Будто бы позабыла Айна о своих злосчастьях ненадолго. Представляла она, как ложится история молодого охотника на музыку, как струны кантеля[2] дрожали бы, издавая тонкие свои ноты…

Гостя и впрямь разбудили на заре, добрый завтрак принесли в его комнату: кашу с маслом, молока свежего, хлеба тёплого.

–Скажи, добрый человек, есть ли у вас в доме мастер, который умеет ладно лыжи смазать, да проверить в порядке ли палки да крепления?

–Есть у нас такой мастер, да передам я ему, что помощь нужна гостю: госпожа Лоухи велела помогать в сборах.

С этим ушёл слуга.

Только за ним дверь закрылась, произнёс Вейно:

–Помогать велела в сборах, видно, чтобы быстрее я отсюда убрался. Явно ей не по вкусу моё сватовство. Как думаешь, дух, а невеста поможет мне?

Айна так и подскочила на месте. Вейно поглядел, вроде как в её сторону, да будто-то подслеповатым взглядом.

–Жаль, что не услышу я твоего совета… А вот мать моя умела видеть души, говорила, что и отец–тоже, да вот во мне чудо рода калева ещё не так сильно проявилось.

В словах его звучала искренняя досада. Айна посочувствовала ему: не хватало видно парню в чужих кроях кого-то, кто встал бы на его сторону. Что ж он один поехал-то? Или не было принято у его народа, чтобы свататься толпой отправлялись?

–Есть у меня сестра дома, да та и не чувствует присутствие таких как ты, видно в нашем поколении кровь калева совсем ослабела. Зато птицы прилетают на зов её, а это настоящее чудо.

Вейно улыбнулся, да улыбка его была так тепла, что сердце сжималось. Видно, любил он свою сестру, да песни её любил. Завидно Айне стало немного: дома Вейно, даже если не вернётся он победителем, ждал дорогой его сердцу человек.

Айну никто нигде не ждал. Разве что мама, да на той стороне реки Туони…

Молодой охотник сам пошёл в мастерскую. Лыжи его были красивыми, гладкими и блестящими, никогда Айна таких не видела. Смазал старый мастер их жиром, да похвалил того умельца, который делал их.

–Тот мастер из моих родных месть, две зимы он делала эти лыжи, трудное у вас ремесло.

–Да, работа хороша, да не помогут тебе добрые лыжи в этой охоте, молодец. Да ты смел, может и чудеса какие творить ты умеешь, молодой господин, но послушай ты совет глупого старика: не стоит девица эта жизни твоей. Вижу, ты человек-то добрый, не заносчивый и сердце у тебя мягкое. Жена тебе под стать нужна, такая, что не чурается всякого чувства людского. Дочь Госпожи нашей прекрасна, но боги кусочек льда вложили ей туда, где у прочих девиц сердце.

–Пусть так, – ответил юноша–, но в землях моих я должен стать господином, а прочие мужи признают меня лишь тогда, когда возьму я достойную хозяйку в дом свой. Рано умер отец мой, за время, что мужал я, стали править в местах моих уважаемые воины, да теперь не хотят они уступать мне. Коли добуду себе славу и родство с Хозяйкой Севера – меня признают. А там, боги милостивы, и лёд растает по весне.

Покачал лишь на то головой старый мастер, да спорить не стал.

День проводит юноша в трудах и заботах. Готовит острые стрелы и лук, чистит охотничью свою одежду, снасти да верёвки проверяет, точит острый нож. Лезвие тонким узором украшено, хоть рукоять костяная выглядит грубой.

До самого ужина молодец трудится, конь его с прочей скотиной под крышей отдыхает, греется. Вот что дивно: как бы скоро не шёл Вейно – поспевает за ним Айна. Порой даже, будто ноги её дощатого пола и вовсе не касаются –стоит лишь подумать, что нужно за парнем последовать. Порадовало это открытие девушку и напугало в то же время. С одной стороны, теперь точно она знала, что сможет следовать всюду за юношей, с другой – больно уж не по-человечески это было. Ясно, что тело её незримое теперь веса не имело, а глаза видели совсем иначе, но открыть ещё одно отличие от живых людей было жутковато.

Вечером вновь слуга зовёт гостя за хозяйский стол. Сажают Вейно подле девицы, к которой он сватался, как и велит обычай. Вроде и любезна с ним мать её Лоухи, да видно, что глядит не по-доброму на жениха.

Стол вновь был богат и приятен. Даже жаль было Айне, что не чует она аромата снеди. Когда опустели же миски, да выпито было питьё, спросил Вейно у невесты своей, да так, чтобы все слышали.

–Могу ли просить тебя, девица, поговорить со мной с глазу на глаз, так, чтобы не смущали меня чужие взгляды?

Инкери взглянула на юношу, кажется, чуть удивлённо, да ответила:

–Просить-то ты меня можешь, да велит обычай, не оставлять жениха и невесту одних. Хоть каждому и понятно, что вреда чинить ты мне не станешь. Пойдём в светлицу мою, а с нами няня моя старя будет. С ней ты можешь говорить и не бояться. Всё равно она глуха непомерно.

Слова эти были грубы: не гоже было так о человеке, который о тебе в детстве заботился, да при чужих людях отзываться. Никто, правда, не смутился: все знали, что Инкери не боится обидеть словами своими кого-либо, такова уж была эта красавица.

Последовал Вейно за девушкой в светлицу. Поступь быстра была её, юноше пришлось дать старой няне на руку свою опереться, чтобы и она поспела за ними. Айна бежит бесшумно вслед.

Вот и комната, в которой не была ещё вышивальщица. Похожа была светлица младшей дочери на комнаты старших. Та же резная мебель, да заморские ковры на полу. Только окно открыто, даже снег на подоконнике лежит. Казалось, ничуть не смущало это молодую хозяйку. Велела она жестом изящной руки сесть своим спутникам, да сказала:

–Что же хотел ты услышать от меня, Вейно, сын рода калева?

Не звучало в голосе её ни любопытства, ни насмешки. Опешил Вейно, он-то думал, что наедине девушка да проявит чуть больше интереса в разговоре с женихом, да не вышло.

–Слышала ты, девица милая, какое трудное задание дала мне твоя матушка, –начал он, но без былой уверенности в голосе, – знаю я, что и ты в ворожбе смыслишь, как и она, и сёстры твои. Может, поможешь мне советом, это ведь тебе по силам?

Яркие губы изогнулись дугой в улыбке, но не было в ней тепла или искренности.

–Вот значит как, как в древних песнях решил поступить? Да, много легенд о сватах да свадьбах ходит по нашим землям, да часто в них, коли парень люб, девица советом ему помогает, советом верным. Но вот, что скажу я тебе: ни чета они мне. Смертные девы, что крутят мельничные жернова, да молят по ночам луну и звёзды о добром муже… Меж мною и ими огромная разница. Потому не буду давать тебе я совета, как поймать Хииси. Где искать его ты знаешь, кровь в тебе течёт волшебная, а коли ты и впрямь достоин взять меня женой – и так справишься.

–Неужели тебе всё равно, что со мной будет? Ведь не только моя судьба, но и твоя этим делом решается? –Думаешь, боюсь всю жизнь в девка просидеть? Полагаешь, увянет моя краса и перестанут приходить к нашему порогу мужи до неё охочие? Да не проси прощенья, я не в обиде. Все девушки, каких ты встречал на пути своём об только и думали. Но скажу ещё раз: не ровня они мне. Почему я должна бояться остаться в девицах? Вот мать моя Лоухи, не имела никогда мужа, а сама себе хозяйка. И почёт ей, и уважение, и достаток, и дети себе на радость. Да и боятся её многие. Впрочем, мои сёстры, пожалуй, не согласились бы со мной: в них от человеческого рода куда больше чем во мне вышло. Не ту дочь выбрал может, а охотник?

–Ты прекраснее всех, кого я видел.

–Это верно. Всех кого видел, и, пожалуй, всех, кого на пути ещё ты не встретил. Лестна мне верность твоему решению бороться за руку мою, но совета я тебе как поймать лося Хииси не дам. Дам другой совет: не держи зла на мать мою. Ей много лет, куда больше, чем можешь ты представить. Пуще всякой беды боится она одиночества. Потому и не хочет выдавать нас с сёстрами. На тебя, как и на всякого свата, иного зла не держит. Будь воля её – заперла бы она нас в светлицах, да разве красивую девушку можно утаить от любопытных глаз? То же не корова или дивный золотом шитый наряд. В хлеву не закроешь, в сундук не упрячешь.

Больше ничего не сказала девушка. Раздосадован был Вейно этим разговором, не получил он помощи от невесты, да и отказа не получил. Будто ради шутки он жизнью рисковать своей собирался, будто и не трогает её ни сватовство, ни восхищение красотой её.

Минула ночь, а утром расписные сани вновь стояли на дворе. Сняли с них серебряных птичек, выгрузили сундуки с подарками, я нежную тюленью шкуру заменили на мягкую овчину. Сел в сани Вейно, да и Айна в уголке пристроилась. Только конь головой тряхнул, да фыркнул ворчливо, когда незримая девица прошла слишком близко от его морды. Добрый зверь – не то, что человек: для него в мире земном куда меньше невидимого.

[1] Маканая свеча – свеча, созданная с помощью многократного погружения фитиля в растопленный воск.

[2] Кантель- карело-финский музыкальный инструмент, похожий на гусли.

Руна 5. Лось

Мчатся сани по снегу, словно змеи скользят мягко-мягко. Калев сын подгоняет коня своего, тихо наблюдает за ним калева дочь, невидимой тенью за ним последовавшая.

Лоухи, Севера Хозяйка уж велела ночной стуже вперёд путешественников стремиться в ельник, где, говорили, живут существа четвероногие, которых невозможно добыть смертному охотнику. Превратилась стужа в птичку вешнюю, да будто из снега вылепленную, запомнила птичка голос создательницы своей, чтобы повторить его далёкому её знакомцу.

Полетела, а ветер подгоняет её, да уж быстрые сани давно позади. Не может даже самый сильный конь вечно тянуть их по снегу, какими ладными да лёгкими бы не были. А птичке колдовством сотворённой, той фигурке снежной, которой тайное слово нашёптано, ни сна, ни отдыха нет. Только бы послание доставить.

Вот пропела крылатая над ельником голосом лапландской колдуньи, всё сказала древним деревьям да тем, кто скрывается в их ветвях о госте, который скоро сюда пожалует, да с ножом охотничьим и луком.

Услыхал то Ютас, тот, кого зовут и Хииси в песнях рунопевцы, да подивился самоуверенности смертного юноши, замыслившего добыть одного из его великорогих любимцев. Вознамерился он доказать, что не найдётся в лесу еловом, который ещё боги сажали на заре времён, ни одного четвероногого, которого добудет луком да стрелой смертный муж. Так поклялся Хииси раньше, когда люди впервые показались с намереньями недобрыми среди тёмных стволов чащи. Был он верен обещанию и теперь.

Лося делает Хииси из того, что в руку ляжет. Могучие рога из веток ивы, ноги из прибрежного тростника, колени из болотных трав, голову из старой колоды; уши – из цветов озёрных, из коры сосновой шкуру, из бревна гнилого – мясо. Белые кувшинки глаза его, жерди– могучий хребет. Жизнь вкладывает в мощную грудь – частицу малую собственного духа. Так будет лось и созданием воли Ютаса, да и им самим. Не понять человеку простому, как так выйти может, а сам дух лесной не нуждается в объяснении: главное, что цели своей он добился.

Хорошо поработал дух, когда лепил четвероногого из болотной гнили! Сам поделкой своей гордится. Так учил Хииси лося, зверя грозного, большого: иди в людские селения, по следам зверей обычный, иди в поля их, да прячься в лесной чаще по возвращении. Пусть попотеет охотник, пока разыскивает тебя, пусть ноги в кровь собьёт, пытаясь догнать.

Побежал лось прочь. Часто лося Хииси видели прежде в этих местах, не раз уж дух лесной создавал эту странную оболочку из коры и трав. Никто не догадывался о том, что нет зверя такого на свете вовсе. Есть только белые кувшинки вместо блестящих глаз, есть только гнилое бревно вместо живой плоти, да взгляды людей, которые правды не ведают…

Пень трухлявый достанется наглецу, а не добыча!

Три дня в пути провели сани Вейно. На дороге застала их оттепель. Там, где снег лежал пушистый да мягкий, корочка льда сверкала по утру. Тонко, да ладно, будто самоцветы какие. Трудно коню несчастному по льду идти, да ко многому зверь приучен. Жалел его хозяин: в домах, что на пути встретились, щедро платил за тепло для четвероногого своего любимца.

В пути, пока не видел, да не слышал никто из людей, вёл юноша тихую беседу, будто бы с самим с собой, а на деле, с невидимой своей спутницей. Чувствовал он присутствие Айны, как, порой, чувствуется в воздухе близость долгожданной весны: не видишь её, не слышишь, да ветер становится каким-то особенно светлым.

Говорил молодой охотник немного, даже извинялся, порой за немногословность свою: таким он с рождения был. Говорил, что не слышит, увы, собеседницу, но точно знает, что та на добро за ним последовала. Мол, так дар волшебный ему подсказывает. Рассказывал Вейно про далёкий свой дом, про отца, который был славным воином, да во время набега погиб с мечом в руках. Был он тогда среди братьев своих по оружию старшим, самым уважаемым, все решений его слушались и в мир, и в войну. Сыну его единственному, Вейно, не было тогда и шести. Мальчик уже в седле научился держаться, но дитя малое не может мужами править, тут всякому ясно.

Встала тогда мать его во главу деревень да сёл. В мирное время шли к ней за советом, все знали, что рода она славного, хоть не всем нравилось, что вдова правит, когда пал на поле брани её муж. В делах военных соратники отцовские главными стали, да и советниками материнскими заделались. Всё было ладно, да понятно. Рос Вейно, мужал да учился, росла сестра его старшая, Кулики.

С особой нежностью говорил юноша про сестру свою, оставленную в далёком доме. На две зимы раньше она пришла под небосвод Юмалы из чрева матери. Красавица была, такая, какие в их краях только рождались, храброй она была как мальчишка, ловкой как поползень или змейка песчаная. Ладно на ней смотрелись и девичьи юбки, и охотничьи сапоги. А ещё она пела так прекрасно, что звери и птицы замирали, слушая её, а иные и служить были готовы.

Кулики бы точно смогла разглядеть доброго духа, так сильно было в ней чудо рода калева. Как жаль, что сам он, Вейно, может чувствовать лишь смутно присутствие подобных созданий, да решить со злобой оно явилось или с лёгким сердцем…

Айна слушала юношу, короткие его рассказы, тихие его песни, наблюдала, как с лаской и нежностью обращается он к коню своему. С опаской девушка замечала, как статный зверь наблюдает за ней, фыркает да ушами водит: точно хозяину сказать пытается, нерадивому, что гнать надо непонятную девицу, а не беседы с ней вести о доме, да мечтах, да о матери.

Вечером, когда укладывался Вейно спасть там, где боги послали кров за честную плату, неизменно доставал юноша пару фигурок из дерева грубо вытесанных. Молча стоял он подле них на коленях, обращался к кому-то мысленно. То ли к предкам своим, чтобы на трудном пути его наставили, то ли, напротив, Юмалу просил быть им заступником.

Могла бы Айна – расспросила, кого поминает Вейно в молитвах усердных своих, расспросила и о сестре, и о доме, где рос он, об отце его, да о матери. Попросила бы Айна петь его громче, когда тот забывался, да под нос себе незнакомую девушке мелодию исполнял почти шёпотом. Был у парня голос мягкий, да низкий, уху приятный.

В то же время, понимала девица и то, что будь, как прежде она тепла и белокожа– не смогла бы всё равно и слова вымолвить в беседе с чужим женихом. Так не боялась его суждения: не видел он ни косы её неопрятной, ни походки неловкой, не слышал голоса и речей неуверенных. Вот и казалось ей порой, что легко было бы ей говорить с Вейно, да обманывалась девушка.

Третий день пути и вовсе провёл Вейно в молчании: вновь пошёл снег, под тонким и рыхлым его слоем больно коварным был ледяной наст. Порой, приходилось даже юноше покидать сани, да вести аккуратно уставшего коня под уздцы. Не доволен был юноша, что в путь далёкий пришлось заставлять зверя идти по такой погоде, но что уж поделать.

Милостивы были боги, набросал Укко снега поверх наледи вдоволь и добрались путники к вечеру до селения подле лесов Хииси. Темно уж было, когда попросился Вейно на постой к бобылю на окраине. По утру же ждало их странное открытие.

Прошёл Вейно по деревне богатой, да дивится: будто бы ураган прошёл по селению. Где-то дыры в заборах, где-то сено на зиму заготовленное разбросано так, будто копались в нём какие лиходеи. У кого-то даже хлев для скотины стоит разрушенным: всей деревней спешно дыры заделывают.

–Что стряслось у вас, добрые люди? – спросил тогда Юноша, забыв уже, что хотел купить сала да сушёных яблок.

–Нет в том секрету: осерчали духи лесные отчего-то. Лося Хииси послали они во дворы наши безобразничать, чудом никого он не затоптал, только заборы да крыши кое-кому попортил. Другая беда, что третий день уже лось лишь сумерки начинаются выходит из леса хулиганить. Пойдёт так дело дальше – совсем трудно будет зиму-то пережить.

Услышал то Вейно, да задумался. Думала и Айна, видели боги было над чем голову поломать. Вернулся он на двор к бабылю, да сговорились они, что о коне да санях тот позаботится до его возвращения, пока пойдёт Вейно на охоту свою. Мужик был не молод, да выгоду свою приметил. Платил юноша вперёд да серебром, а, видят боги, ещё и сгинет в лесу-то, как многие до него. Тогда и конь славный, и сани бобылю в наследство достанутся: не к чему они мертвецу-то.

Собирается Вейно в дорогу. Одежду готовит охотничью, сапоги смесью жира и воска пропитывает от влаги да сырости, чистит лыжи свои, тетёвку на лук натягивает, да стрелы аккуратно складывает.

Остался один он на сенцах при коне да Айне невидимой, тогда и сказал.

–Вот что, друг мой невидимый, скажу тебе: знал лось волшебный, что иду я за ним. Зачем иначе-то ему было к людям соваться. Не волк это голодный, чтобы на запах еды да тепла в деревню по морозу идти. Предупредила как-то госпожа Лоухи духов лесных, его стерегущих. Подумай, спутник мой любезный, идти ли тебе и дальше со мной. Ельник этот ещё боги сажали, какие опасности могут ждать там живого человека или даже душу его бестелесную – лишь Юмала да Укко ведает.

Ох, и испугалась же Айна словам юноши! Как хотелось отговорить его от опасного путешествия, как хотелось в ноги броситься ему, да молить не губить жизнь свою ради прихоти лапландской колдуньи да бессердечной её дочери! Да ничего поделать не могла девица, даже плакать теперь не умели её глаза: копились печали, страхи бессилия в них, не находя в слезах облегчения. Ко всякой боли она уж привыкла. И к невозможности дышать воздухом свежим, и к невидимым колючкам в пальцах её тонких, и к камням острым в ступнях её, но с этим сжиться никак пленница чар коварных не могла.

Минул полдень, а вечер Похьёлы быстр в середине зимы. Собрал он мешок заплечный, встал ногами сильными на широкие охотничьи лыжи, взял лук со стрелами да нож охотничий, да мазей целебных немного. Затаился Вейно у опушки лесной, где видели раньше зверя дивного, да принялся ждать.

Только спустились сумерки первые – появился он. Не похож был лось на дикого зверя: не оглядывался настороженно, не водил носом, пробуя воздух на вкус. Вейно прицелился. Был звук тетивы его так тих, что и самая чуткая сова, самая ловкая рысь бы его не услышала. Даже сердце, будто бы, затаилось на миг в груди молодого охотника. Однако, пустить свою меткую стрелу он не успел: лось Хииси заметил охотника, да пустился бежать.

Не в лес побежал он, загребая снег длинными ногами. Нет, чтобы как приличному зверю пугливому себя повести: он к людским жилищам метнулся быстрее лошади. Ломаются ограды под ногами его, на крыши лось прыгает точно то брёвна сухие, не более. Бегут из домов люди. Кричат, суетятся. Где-то девицы-бездельницы смеются, глядят, как чужие матери ловят испуганных кур, выскочивших на снег через дырку в бревенчатой стене, которую лось пробил могучим копытом. Лают собаки, плачут дети, мужи спешно тушат огонь, устремившийся из задетых очагов в порушенных жилищах…

Вейно мчится за ним, да так, как обычные люди не могли бы. В том его чудо: в скорости да точности сильных ног, в выносливости, да чутье. Несётся юноша по дворам чужим, не замечая ничего вокруг, не видя, как люди уж ему в след кулаками грозятся, да призывают Укко покарать чужеземца, растревожившего духов лесных.

Азарт захватил преследователя. Быстро догоняет парень лося, да никак угнаться не может. По болотам следует за ним, по полям заснеженным. Вот уж кажется Айне, за ним по волшебству следовавшей, что весь мир вокруг в единое пятно густое слился, будто нет ни елей, ни берёз, ни снега белого. Только лося впереди и видно, да искры, точно из-под кузнечного молота, из под охотничьих лыж сыплются яркими звёздами.

Длилась погоня, да длилась по пустырям, по холмам да кручам. Уж кажется, лесные духи глядят им вслед с любопытством из чащи сверкая своими колдовскими глазищами. Им тут тоже было чему подивиться: не видели они ещё смертного мужа, да такого молодого, кто способен на такую умелую лыжню.

Вот уж, кажется, нагнал Вейно лося: закинул верёвку на рога оступившегося зверя. Устал преследователь, да длинноногий беглец ещё больше.

–То-то же, – кричит радостно Вейна.

Глаза горят его победой, вот она уж в руках его. Видит Айна: в пылу своём не чует Вейно опасности: пошёл лёд за спиной его трещинами, лесное озеро заснеженное было под ногами неудачливого героя, а вовсе не поле, как виделось. Пытается девица подать знак юноше, да не слышит он её. Вырвался лось Хииси, порвал крепкую верёвку. Вот уж помчаться вновь за ним стремится охотник, да не тут-то было.

Холодная вода поймала его внезапно, сломались искусные лыжи, которые делались две зимы, ушли под лёд крепкие палки. Чудом выбрался Вейно на берег, благо не глубока была вода в том месте.

Живой. Губы синие, промок тулуп и дрожит весь, но живой. Не успела Айна порадоваться спасению спутника своего, да закатились его глаза, да померкло лицо. Даже калева кровь не могла уж помочь охотнику. Три дня он был в дороге, и уж третий день гнался в азарте погони за добычей своей быстроногой, высекая искры. Не был он богом, да даже на половину, не могла плоть смертного мужа больше выдержать, уж не по силам ей стала ледяная вода, да рана под левым коленом, куда щепа от лыж деревянных впилась.

Попытался юноша встать. Ноги еле держат беднягу. Разгорячённое погоней тело быстро отдаёт последнее тепло. Где они не понимает Вейно, да и Айне уж не узнать дремучего места. Делает шаг парень, другой делает, а на третий – падает на колени.

Айна закричала. Что было силы. Грудину её будто бы кипятком ошпарило, в рот будто осы летели. Ведь могла до того девица заколдованная говорить лишь тихим шёпотом. Звала она на помощь, потому что ничего другого не могла, даже расплакаться. Так отчаянно звала, что позабыла, что не слышит её ухо людское.

Однако, помощь пришла и крики её были услышаны. Видно, любил Юмало юношу упорного, как ещё объяснить удачу такую?

Сани малы были, да запряжены собаками. Два огромных пса, не из породистых, каких, бывало, держали для дела всякого лапландцы, бежали в их сторону, задирая сильные лапы, да разбрасывая кругом рыхлый снег.

Встала упряжь подле парня озябшего, вышел из них низкорослый человек, замотанный в шерстяные вещи с ног до головы. Смотрят псы на Айну подозрительно. Девушка им кланяется.

–Не знаю, поймёте ли вы меня, добрые звери, но прошу, не пугайтесь. Я не причину зла вашему хозяину. Сама я заколдована и очень мне помощь нужна: товарищ мой погибнет здесь без подмоги.

Пёс, что покрупнее, вильнул хвостом, да склонил на бок косматую голову. Второй звонко тявкнул в ответ.

–Цыц, – подал голос его хозяин.

Едет упряжь недолго. Вот опушка лесная, в круг дома рябины растут, на ветках заснеженных сверкают оставшиеся с осени яркие ягоды. Трудно спасителю парня в дом тащить, да справляется. Внутри, в избе натоплено, тепло да чисто. Над очагом бульон варится, в углу сырые игрушки глиняные, подсыхают да перед обжигом.

Ещё в доме стоял гул, странное жужжание.

Всё это заметила Айна лишь мельком. Всё внимание девушки приковано было к неудачливому охотнику… Даже удивиться не смогла, когда спаситель неведомый снял одежду уличную и оказался спасительницей.

Женщина не была молода, но и старой назвать её язык бы не повернулся. Ловко управилась она с мокрой одеждой, без стеснения до гола раздела измученного парня, уложило его в пастель, да овчиной укрыла. Себе, видно, уж место ко сну готовила. Осмотрела она и рану: нехорошо она выглядела. Айне не часто приходилось видеть подобное в мирной своей ремесленной жизни, но торчавшие щепки, некогда бывшие частью широких лыж, не внушали сердцу спокойствия.

–Ты шептать на рану умеешь? – раздался, вдруг, голос хозяйки.

Айна аж подскочила на месте. Не сразу поняла она, что к ней обращаются. Ну конечно, крик-то её был услышан, а значит не секрет для хозяйки присутствие заколдованной девицы. Девушка растерянно лишь головой покачала.

–Эх, самой всё придётся делать.

Достала женщина дорогую железную иглу, из тех, которыми шьют кожаные одежды, подержала в огне не долго. Взяла нож, да тряпицу красную, да камушек багряный.

Быстро и ловко накрыла рану лоскутом, да ножом сверху водит, да шепчет что-то, к самой тряпице склонившись. Убрала – а крови как не было. Остановилась она, не сочится больше наружу. Иглой удалила хозяйка щепки, иные с палец длинной, намазала чем-то, да замотала льняным полотном чистым.

Потом склонилась она к самому лицу Вейно, к дыханию прислушалась. Всё ровнее оно было, а губы вновь розоветь начали.

–Спит, – сказала она, наконец.

Да села подле, у огня самого. Застыла. Смотрит Айна – трясутся мелкой дрожью руки незнакомки, будто только сейчас поняла она, что не приснилось ей всё.

Затем завернулась она в платок, да вышла в сенцы. Скоро в дом забежали радостные собаки, строились у очага, ласки просят, знают, что похвалу заслужили.

Села женщина рядом с ними на домотканый ковёр, налила себе чашку бульона из котла, что радостно булькал над очагом, и посмотрела прямо на Айну глубокими своими, почти змеиными глазами.

Было в них нечто совсем нечеловеческое, хоть и не могла девица сказать, что именно.

–Теперь же, гостья моя, добро пожаловать, изволь поведать мне, кого спасла я и мои собаки? Видят боги, нечасто у нас бывают подобные приключения.

Руна 6. Кровь рябиновая

Ночь над рощами Хииси воцарилась звёздная. Тонким коготком светил над верхушками сосен да елей волосок убывающей луны. Скоро исчезнет она вовсе, раствориться в ночной темноте, а пока здесь ещё её свет белоликий.

В срубе одиноком очаг топится, травы по стенам сушатся, за стеночкой во сне корова фыркает, снится что-то молодой тёлочке беспокойной этой ночью.

Спит юноша темноволосый в пастели хозяйки, спит после долгой и безуспешной охоты вконец обессиливший. Сон раны его лечит, силы возвращает, а хозяйка подле огня очага, пьёт что-то из глиняной кружки да слушает свою гостью, для простых людей незаметную.

Всё как есть рассказала Айна, ничего не утаивала. И про себя, и, что знала про госпожу свою, и про Вейно. Внимательно слушала хозяйка. Начало рассказа – как сказку занятную. Как поведала Айна ей о пожаре – нахмурилась слушательница; упомянула про Лоухи, лапландскую колдунью – встала с места стремительно, каких-то травок Айне незнакомых из пучка на стене выбрала и бросила в свою чашку.

Молчала она почти всё время. Не кивала бы то и дело – вовсе девица засомневалась, что голос её слышан. А ведь славно было говорить и понимать, что не тишина станет тебе ответом! Как устала она, оказывается, вечно быть тенью незаметной для тех, кто рядом. Как хотелось её сердцу облегчить муки свои да разделить тревожную историю с живым человеком.

–Я звала на помощь – ваши саночки появились, вот и всё, – закончила она свой рассказ.

–Много приключений на твою долю выпало, Айна, курочка, много, ничего не скажешь. Были милостивы к вам боги: завершилась бы погоня за лосем Хииси где-то ещё– помощи можно было бы и не дождаться, да и сама ты это понимаешь. Знаешь, ведь голосок-то твой звучит неприятно для уха чародея, сразу ясно, что не простой человек зовёт его. Иной бы и услышал – да не пошёл бы на зов твой.

–Но ты же, добрая хозяйка, поспешила помочь нам.

–Верно, но я – дело редкое. Мне с людьми простыми куда труднее, чем с духами да призраками, так уж вышло. Да я не назвалась. Имя мне Сату, я, как и ты, как и глупый тот мальчик, что спит сейчас в пастели моей, чародейка от рождения. Давно живу в этих лесах. Не ладно вы двое затеяли: не стоило в рощи эти с луком до ножом даже заглядывать.

–Не мы это придумали, хозяйка, я же говорила.

–Не вы, да Лоухи совсем не хочется, чтобы преуспел спутник твой Вейно в этой охоте. На то она и рассчитывала, посылая его в чащу, где дерево срубить грешно, не то что пролить кровь.

–Но почему она так поступает? Разве не природой самой в материнское сердце заложено выдать замуж дочь свою счастливо? Разве не хочется ей внуков, да правнуков своих на руках качать?

–Сразу видно, милая, как мало ты в жизни повидала, как юна ты. Многие матери и впрямь хотят дочерям своим того, что ты сказала. Но люди, особенно столь необычные, как Лоухи, бывают по-разному смотрят на мир и порядок вещей в нём богами установленный. Я знала когда-то лапландскую Госпожу, даже звала её подругой… Ничуть меня не удивляет, что так она решила за своих юных пока ещё дочерей. А знаешь ли ты, что на вид ей лет куда меньше, чем есть на самом деле? Что она была одной из первых волшебниц, рождённых на этой земле.

–Что ж говоришь ты, добрая хозяйка, не гоже над гостьей смеяться, даже если непутёвая она такая, как я. Ведь если и впрямь это правда, ей сотни, а то и тысячи лет! Ведь чародеи и шаманы появились в мире нашем ещё когда боги ходили по земле.

–Ты всё верно поняла, совершенно я сейчас не шучу над тобой, девица. Привыкай верить в самое удивительное. Так твоя судьба складывается, что всякие чудеса на твоём пути встречаются. Видно, на роду у тебя написано это.

Тут хрустнула в очаге веточка. Беспокойно одна из собак глянула в сторону двери. Гул, утихший, пока Айна вела свои речи, послышался вновь.

–Погоди-ка минутку-другую, курочка, гости к нам.

Сказав это, надела Сату валенки, завернулась в пуховые свои платки поплотнее, да вышло из натопленной комнаты.

Вернулась она скоро, да в одиночестве. В руке её была веточка рябины с гроздью подмороженных ягод на ней да сухими листиками.

–Ну, рябинушка, святое дерево, подскажи-ка нам на добро ли или на худо идут к нам мужи человеческие.

Скала это – а ветку в огонь кинула. Тут же разгорелись угли в очаге, точно сухое берёзовое полено бросили в жаркий костёр, а не влажную рябину в догорающую топку. Полопались рубиновые ягоды, а из них сок показался. Бурый, точно кровь тёмная, да засочился, зашипел.

–К худу идут, с недобрыми желаниями. Эх, хоть бы раз оттуда мёд показался: он-то к сватам весёлым, так говорит гадание.

Подмигнула Сату Айне, да принялась одеваться. Платье её было простое, рабочее, из грубоватой коричневой шерсти, фартук тёмно-красный, со скромным узором: знаки луны по самому подолу белой толстой шерстью вышитый, да не очень ловко.

–Не гляди с таким осуждением, курочка, не всем нам дано вышивать тонко да искусно. Вот я, например, и этот фартук с трудом осилила.

Смутилась девица: не любила она, когда ловят её на подобных тщеславных мыслях.

–Я бы вышила вам что-нибудь за доброту, если бы могла, или полотно соткала красивое…

–Потом поговорим о ремесле твоём, курочка: пора мне гостей встречать.

И правда: послышались голоса беспокойные, да калитка открылась. Накинула Сату овчинный жилет, да вышла на мороз вместе с послушными собаками. Дверь за собой. Отчего-то, не заперла: так и избу всю проморозить недолго!

Не долго поколебалась Айна, да пошла за хозяйкой: много ли беды в том, что она посмотрит на недобрых ночных гостей?

Трое мужчин стоят во дворе светом звёздным залитом. А за калиткой ещё пятеро. С факелами стоят жаркими, с топорами. И впрямь не похоже, что на добро гости пришли к порогу отшельницы.

–Доброй ночи, дорогие гости, –громко поздоровалась хозяйка, – да те, что в лесу за домом схоронились – тоже приветствую.

–Тьфу ты, ведьма, – в сердцах бросил один из мужей.

Послышались нестройные шаги. Вышли со стороны леса ещё четверо: парни молодые. Трое с дубинами, один с кузнечным молотом.

–Как-никак, не колядовать вы такими ряжеными к порогу моему пришли, соседи дорогие.

Стали мужчины переглядываться, растерялись явно. Думали, видно: напугают одинокую женщину до икоты, а та и не думает дрожать да прятаться.

–Здравствуй, добрая хозяйка, – сказал, наконец, один из тех, кто за калитку вошёл, – мы тебе зла не желаем, поверь, соседка.

–Хотела бы, Мика, да что-то трудно мне это. Пришли среди ночи, да при оружии, да при огне к дому одинокой беззащитной женщины. Тут хоть доброй хозяйкой клич, что ведьмой – всё одно не к добру.

–Мы все тут знаем, что хоть ты и одинока, Сату, но далеко не беззащитна. Давно ты живёшь в наших краях –навидались, наслышались. К тебе-то мы с добром, но в доме своём ты гостя приняла, к которому у нас свой разговор есть.

–На языке дубин и палок, полагаю?

–Он беду накликал на наше селение. Выгнал лося Хииси да раззадорил его: дома многие с дырами в стенах нынче стоят, крыши поломаны на избах, скотина в ужасе через дырки эти разбежалась. Да это ещё и посреди зимы.

–Так что ж вы, дорогие мои гости, за парнем-то пришли, а не за лосем? Или за лесным владыкой, который лося этого науськивал? Трусы вы, да и только. А охотник этот, как верно вы приметили, гость мой. По завету предков наших, пока он под моей защитой.

–Да хватит эту ведьму слушать, зайдём в избу и заберём за чем пришли.

То голос подал один из молодых парней. Видно, дубина в руках да слабая женщина перед глазами придавала ему уверенности.

–Ты, видно, старших слушать не научился, прохвост, – сказала Сату, да шепнула что-то в сторону открытой двери.

Тут же гул да жужжание, которые заметила Айна ещё когда впервые в избу вошла, стали на диво громкими. Диво: то пчёлы тучей целой показались из открытых дверей. Долго времени не теряли крылатые жужжалки: полетели прямиком к стоявшей поодаль молодёжи. Те, похоже, и не стали ждать, пока их начнут жалить: побросали, что в руках несли, да с криками побежали прочь, сверкая пятками. Пчёлы не гнались следом. Вернулись в дом по велению своей смеющейся теперь заливисто хозяйки, да притихли.

–Иди с миром, Мико, да людей своих забери. Чем силы на походы свои доблестные супротив злой ведьмы тратить –лучше бы стены починили, да жён успокоили. Утром пошлю к тебе ворону – она укажет деревья, которые духи разрешат забрать из леса для работы. Больше ты от меня ничего сегодня не получишь, сосед.

Что оставалось гостям незваным: поклонился Мико, да ушёл. И люди его ушли, только косились зло. Лишь скрылись они за деревьями – всю удаль свою и весёлость вмиг растеряла колдунья. Вернулась она в дом, заперла двери на засов тяжёлый, сняла валенки.

Руки её дрожали и от холода, и от страха.

–Накликали мы на тебя беду.

–Нет, курочка, не вы. Да, к тому же, подобное случается время от времени. Как что приключится в деревне ближайшей – свинья мёртвого поросёнка принесёт или корова молоко давать перестанет, так либо путешественников винят либо меня. Даже не потому, что чародейка я: просто не живу я по их законам. Другая приличная-то женщина стремилась бы мужа себе найти из местных, хоть какого-то, да не стала бы с хозяйством сама справляться. Я же как-то приноровилась.

–Но лось Хииси и впрямь из-за нас вышел к людям.

–Да из-за хозяина лесного, да из-за Лоухи, а если уж на то пошло, из-за того, что дочь её красавицей уродилась.

Помолчали. Новое полено подложила в очаг Сату, помогла огню разгореться. В избе стало вновь тепло. Пчелиный гул стал стихать – успокоились маленькие защитницы, пригрелись.

–Ты потому так жарко топишь, что в ней пчёлы прячутся и не спят зимой?

–Потому. Пчёлки эти – и стражи мои, и чудо моё. Ещё в детстве всякие полосатые да крылатые мне любы были. Пчёлы медоносные, шмели да земляные осы. Такой дар дала мне кровь калева.

–Но ведь ты и рану заговаривала, и рябину в огонь кидала, чтобы будущее узнать. Как же так выходит, что не один у тебя дар?

–Да этому и ты научиться можешь, не так уж и трудно. Со временем, силы наши растут и можно много всего приноровиться делать, всякие чудеса творить. Вот та же госпожа твоя, Лоухи, она ведь много чего ведает, слов не счесть знает тайных. Думаю, не помнит уж никто, с чем она пришла в этот мир. Может, и слабее было её дарование, чем твоё рукоделие или мои пчёлки, да кто уж теперь этому поверит.

Вейно заворочался во сне. Тихо запела Сату старую колыбельную, вновь успокоился парень.

–Притомился. А ты не хочешь взглянуть на то, какой тебе я вижу?

Айна, конечно, хотела. Да, разве, возможно это: не отражали её лица ни вода, ни медь. Хозяйка не стала ждать её ответа. Встала, да полезла в расписанный сундук, вроде тех, где в родных местах Айны девицы приданое хранили. Только были на нём не красные олени, а зелёные цветы да листья. Красиво.

Достала из сундука женщина зеркальце Немудрёная вещица, круглый диск стекла сверкающего. Положила она его на стол, Айна так и ахнула.

–Серебро, курочка, может показать невидимое. Другое дело, что зеркал таких, что из стекла да серебряной краски по тайному рецепту сделанной, в краях наших нет ни у кого.

Удивлённо Айна смотрела в гладкое стекло. Касалась щёк своих и бровей, стремилась узнать черты собственные в отражении. Сильно исказило их колдовство. Вроде и похоже, а совсем иное лицо смотрело на Айну. Кожа была тёмно-серой, точно из скалы какой выточенной, даже губы лишь слегка отливали красным. Ни румянца, ни мертвенной бледности не было в её лице. Вообще ни на что оно похоже не было, если уж честно. Брови, как и волосы, тоже были седыми, серебрились точно лунный свет в ясную ночь. Глаза же… Ох и страшными были они! Ни белков, ни дуг вокруг зрачка цветных. Только блестящая чернота, точно у тюленя или птицы небесной.

Плакать Айна не могла, лишь потому не покатились слёзы по тёмным её щекам.

–Не печалься, курочка, – сказала Сату, – коли вернётся облик человеческий – и красота девичья вновь при тебе будет.

–А я-то всегда думала, что не была красавицей, – ответила на то Айна.

–Всякая девица хороша. В шестнадцать-то лет! Да не всякая позволяет себе это видеть. Давай волосы я тебе расчешу, так спутались – валенки катать можно.

–Так ведь ни щётка, ни гребень коснуться не могут меня, как и всякая другая вещица.

–Ну, с этим я тоже справлюсь.

Достала Сату гребень костяной из закрытого сундука. Прошептала слова какие-то, да засиял он, точно звёздочка небесная. Тогда смогла женщина коснуться девичьих волос, да провести по ним гребнем.

Расчёсывала она волосы ей, да пела старинные руны из тех, что знала. Порой и Айна неуверенно подпевала ей, коли знакомы были слова. Потом и простые весёлые мотивы запели они. Так и встретили зарю утреннюю.

–Как же ты не спала всю ночь из-за нас.

–О том не волнуйся: как я имя лапландской колдуньи из уст твоих услышала – сразу приняла травку особую, теперь и до следующего дня могу не спать. Хорошая травка-то, мне пчёлки принесли. Только часто нельзя ею пользоваться: начинаешь всё больше желать её.

Заплела Сату Айне косу на три пряди, простую, да ровную и спросила:

–Какого цвета была коса твоя?

–Точно светлая медь.

–Редко такое встречается, хотела бы я посмотреть.

Вновь котёл Сату водой наполняет, травы в него кладёт, да солёную рыбу достаёт из погребка. Когда запах кушанья заполнил комнату и собаки с интересом стали водить чёрными своими носами, проснулся, наконец, Вейно.

Закашлялся спросонок, да вскочить попытался, только хозяйка его назад уложила. Чашку тёплого травяного отвара под нос сунула.

–Лежи, уж герой, не вставать тебе ещё неделю.

–Я уже могу встать.

–Все вы, парни молодые, больно ретивые, назвался хоть бы прежде, чем спорить.

Сказала то хозяйка – да откинула шерстяное одеяло. С повязкой Сато возится, а Вейно извиняется сбивчиво да неловко, быстро рассказывает, как попал сюда. Только умолчал, что Лоухи была матерью девицы, к которой сватался. Сато лишь тихо слушает, да дивится, да Айна вместе с ней: рана-то на ноге почти зажила! Уже и нежной новой кожей затянулась.

–Никогда такого глаза мои не видели. Верно, ты впрямь, Вейно, сын рода калева.

День тот быстро шёл к концу, а как ранний зимний вечер опустился над лесом Хииси – уж встать позволила Сату раненному. Да раньше можно было, таково было чудо Вейно: всякая хворь быстро исцелялась в теле его.

Вот уж по хозяйству помогать вызвался Вейно. Дров наколол из упавших на опушке деревьев, хлев вычистил. Собаки подле гостя вьются, ластятся, нравится им юноша.

Вечером трапезу вместе делят Сату и Вейно. Не призналась хозяйка, что долго беседовала с Айной, пока спал её спутник, не спешила показывать, насколько откровенна была с нею девица. Да только решила хозяйка, отговорить молодого воина от затеи своей. Потому принялась про здешний лес рассказывать.

Девять лет уж жила Сату в лесной избе меж рябин и сосен. Много чего повидала она за это время. Лес этот не зря считается местом священным: много здесь обитает существ для глаза простого человека незримых. Есть и камни, что сейдами[1] зовутся. Однако, не в них тут дело. Обитают в чаще духи разные, самого сильного и древнего из них Хииси зовут люди, владыкой лесным. Могуч он, сильнее всякого чародея. Может форму менять свою, ворожить да путать, может зверя лесного науськивать и солнечный свет за тучами прятать. Никто не знает, каков он на вид. То великаном его видят, то стариком длиннобородым. Да и народ его на всякие проказы горазд. Может по прихоти своей и погубить человека.

–Говорят, что много поколений назад, людские охотники не враждовали с Хииси и свободно ходили в лес. Пока кто-то из них не поддался алчности своей. Всё в природе так ладно устроено, что если кто-то берёт больше, чем нужно – наказание ждёт его.

Те охотники охотились и на молодняк, и весной, и осенью. Не знали меры. Иные звери пушные, чей мех ценился выше прочих, в ту пору и вовсе чуть не перевились в этих краях. Тогда-то духи и посчитали соседей своих врагами, да прогнали вон из своего леса. Видят боги, по силам это было им. Может дух с человеком справиться, даже будь в нём и кровь калева или иное какое волшебство. Не дадут они тебе поймать быстроногого лося. В этот раз ты лыжи свои поломал, в следующий –головы лишишься.

–Коли так, не страшно ли тебе самой, добрая хозяйка, жить здесь? По чести сказать, дом-то твой и хозяйство в лесу, даже не на границе его, хоть и не глубоко в чащу идти надо от полей да озера. Коли духи так людей не любят, как же ты с ними справляешься. Может слово какое тайное тебе ведомо?

В голосе Вейно был и интерес и надежда. Айна подумала, что знай Вейно слово, которое усмирило бы духов, да замедлило бег волшебного зверя – выходом было это для него. Силой-то да прытью, похоже, не добьёшься от леса добычи. Уж если бы возможно это было – Вейно, чья скорость и выносливость были и впрямь богов достойны, преуспел.

–Нет, разочарую я тебе. Нет такого заклятья, чтобы хозяев усмирить в доме своём. Сама земля здесь на стороне Хииси, да прочих созданий, что считают его господином. Коли в лес входишь – так веди себя будто в дом чужой пришёл, со всяким почтением. Только так в лесу этом и можно человеку выжить. Так живу и я. Коли беру что-то – прошу разрешения, коли дают мне – подарком отдариваюсь. Умею я на раны шептать, да это ты уже понял. Вот и приводят ко мне духи подранков – медведей, лисиц да оленей. Выходят они, порой, из чащи ко мне на двор, да смирно ложатся в сени мои, помощи ждут. Иду летом за грибами да ягодами –кусочек хлеба для птиц небесных несу с собой, дрова нужны мне для камина – с поклоном иду на опушку, а там духи указывают мне, где ветром свалило ствол сухой или ель молодую поросль от солнца закрывает. Птицу иной раз духи шлют мне в провожатые или зайца, или куницу-красавицу. Я научилась жить в лесу, по правилам, что тут приняты, по законам, которым все здесь следуют. Так что не страшно мне. С людьми труднее: они обещания бывает нарушают, а лес –нет.

Замолчали Вейно и Сату, а Айна думает над словами чародейки лесной. Значит будет сама земля защищать лося Хииси, пока тот бежит от него прочь, значит нет выхода, кроме как отступиться.

Ту-то и пришла девице в голову мысль спасительная: коли можно обменять кусочек хлеба на грибы да ягоды, коли по сердцу духам соседство со смертной женщиной, чьи слова исцеляют жалких подранков, может, и удачу в охоте можно у них выменять? Предложить подарков, да молить со всем почтением?

Сказала это Айна в слух. Недоверие на минуту на лице Сату отразилось, а потом улыбнулась одинокая чародейка.

–Что за мысль весёлая в голову пришла тебе, хозяюшка? –спросил Вейна, всё так же не способный услышать Айнины речи.

–Да вот пошептали мне тут, что есть выход из беды-то твоей. Простое решение, да в голову такое не всякому придёт.

Рассказала Сату о внезапной догадке невидимой Вейниной спутницы. Обрадовался парень, по сердцу ему пришлась эта затея. Есть у него в сумке кошель серебра, влажного ещё от озёрной воды. Купит мёда он да яблок сушёных.

–Эх, не купишь ты ничего, скорее на суку повиснешь, коли в деревне начнёшь местных расспрашивать. Пойдёшь по утру за санями и конём, а по возвращении – будет мёд тебе сотный и ароматный. Только собаки мои с тобой пойдут: не доверяю я людям. А теперь послушай песню старую. Да будь внимателен, сколько захочешь раз тебе её до утра повторю. Запоминай слова: говорится в ней о тех, кто в лесу этом обитает и как человеку узнать их обители.

Тиха была песня женщины ночью безлунной, лились слова стройно до самой полуночи. Потом уснул молодец, убаюканный точно материнской колыбельной. Ждал его завтра день не простой да опасный, храбрости да сил много ему потребуется.

–Ты, курочка, и в лес с ним пойдёшь?

Кивнула лишь Айна.

–Молодая ты, да глупая. В чём нужда тебе идти туда? Знаешь, духи – не люди. Они и навредить тебе могут, коли сочтут то полезным. Ты для них видима и уязвима, одно добро – не кровожадны они. Но я бы всё равно не советовала тебе идти.

–Я уже решила, что пойду, может и сгожусь на что. Уже однажды смогла позвать ему помощь в час нужды.

–Это верно: без тебя замёрз бы он до смерти. Крепка его плоть из-за волшебства в ней живущего, но, всё-таки, он смертный человек.

Хотела Сату отговаривать и дальше Айну от опасного этого путешествия, но не стала. Видела она нечто такое в молодой девице, что заставило вспомнить, как упрямы бывают девушки в шестнадцать лет. Она сама была такой же когда-то. В те дни она тоже слепо следовала за теми, кто дорог ей, так же готова была рисковать в надежде уберечь любимых от бед.

[1] Сейд ­здесь камень почитаемый язычниками как святыня.

Руна 7. Лес и его хозяин

Руна 7

Лес и его хозяева

Псы перебирали косматыми лапами, весело следуя за Вейно. С неба вновь падал снег, пушистый и белый-белый, будто и не было оттепели. Посеребрились ветви деревьев, отчего Айне казалось, что вышиты они белым льном рукой неведомого мастера, да так искусно – глаз радуется.

Бобыль, который жил на окраине деревни, гостю своему не обрадовался. Он уже думал, что сгинул молодой парень в лесу или побоится соваться к людям, которые добра ему не желали. Сани да коня, да вещи неудачливого путешественника уже начал он в тайне своими считать, да уговор есть уговор. К тому же, узнал он собак, а с колдуньей связываться–себе дороже.

Парень-то худа ему не сделал, да и лось Хииси стороной прошёл, не тронул избу на окраине. Вейно платил честно за уход, да купил овечку годовалую, ярочку. Их у пастуха нынче было несколько, кормить их уж было трудновато, рад он был отдать скотину за хорошую цену. Не в убытке, в конце концов, бобыль остался.

Весел был конь: признал хозяина. Тёплым дыханием руки его согревал, тыкался мордой в подставленную ладонь.

–Полно те, Буран, –говорил ему Вейно,–обещал же, что вернусь.

Вот уж сани по снегу катятся да к дому Сату. Та уж ждёт на крыльце, у ног её горшки стоят, в них мёд сотный, янтарный, ароматный. Заплатил Вейно серебром за него по чести.

–Как управишься – возвращайтесь сюда, накормлю да обогрею, да и историю вашу послушать хотелось бы мне. А как дым от костра жертвенного перестанет вдали виться – приду за конём твоим. В лес войти тебе нужно без зверя бессловесного, коли не хочешь, чтобы духи и его пожелали взять себе подарком.

Едет Вейно к опушке лесной, к месту тому, где меж деревьев скрылся лось Хииси во время погони. Лук и стрелы оставил он в доме колдуньи, безоружным идёт в дом хозяев рощи заветной. Сани у самой кромки лесной остановились.

Трудная Вейно задачка предстояло: заслужить право войти в лес как гость, да после того, как пытался силой добыть волшебного лося. Задобрить жителей невидимых – то ещё дело! Старинные обычаи вспомнил молодой охотник, да Сату помогла ему, да и Айна говорила чародейке то, что вспоминалось ей из древних песен, хоть Вейно и не знал, что именно её это были подсказки. Дал овса он коню своему, ярочка сено жует, беды не чует.

Из сухих дров да сучьев парень сложил большой костёр, выше собственного роста, развёл огонь жаркий – снег вокруг так и плавится. Читал он стихи заветные, говорил слова, какие положено, когда жертву богам, предкам да иным существам чудесным приносят.

Как разгорелся костёр, отвёл он коня подальше, чтобы Буран его не испугался. Умные звери кони – всё понимают, даже лучше людей, порой. Глянул тот на овечку молоденькую, да только фыркнул понятливо. Часто бывал этот конь на охоте, да видел уж как мужи задабривали землю, если с добычей наладилось, понимал он, что самому ему не грозит беда.

Брызнула кровь из горла овечьего на снег, на костёр, на проталину. Так издавна повелось – кровь, шкура и кости богам, мясо – людям. Заклинают животное жертвенное, да потом дарят тем, кто просьбу способен выполнить. Неприятное было это занятие, Вейно не любил подобные обряды, но понимал, что нынче нет у него другого пути. В этот раз даже плоть жертвенной скотины не будет он от костей отделять да варить в котле: провинился он перед лесными духами, потому и свою долю им подарит.

На снегу тёплую тушу разделывает Вейно, а части её в костёр складывает. Пламя жадно пожирает то, что от молодой овечки осталось. Наблюдает Айна, да дивится: знала она, что только по волшебству так может гореть плоть, будто солома сухая.

Дым едкий да тёмный от костра поднимался, да не в небо: в лес тянулись струйки его, будто ели вдыхали его жадно. Запах палёного витал над поляной.

Наконец, только череп остался в руках у Вейно. Его отнёс он к большому дереву на опушке, с поклоном положил его у корней. Тут же птицы слетелись, да принялись кровь да остатки плоти клевать. Айна поморщилась от зрелища этого, но поняла, что говорят им духи: жертва Вейно было принята.

Так смог войти Вейно в лес, да и Айна за ним незримой спутницей.

Шли они по лесу открыто и беспрепятственно. Не цеплялись веточки за одежду, не возникали под ногами древесные корни. Лишь в тонком снегу следы оставались охотника.

–Не по себе мне как-то, друг мой невидимый, – произнёс Вейно.

Сказал, да принялся напевать весёлую песню, какую по весне работники в полях часто хором исполняют. Айна подхватила знакомый мотив, и страх, начавший было, проникать в её душу, отступил. Не слышал Вейно, что поёт он вместе с девушкой, но чувствовать позволяла ему кровь калева, что не один он в эту минуту, что кем бы ни был его верный спутник – он поддерживает его своим присутствием да сочувствием. Оттого сердце воина полнилось отвагой и надеждой на то, что не зря он вошёл нынче под своды низкого ельника.

Тропинка вела их всё глубже, вот и ели сменились осинами, а Вейно смог теперь идти в полный рост. Смутно вспоминал он это место: кажется, ехал он здесь на лыжах, когда гнался за лосем Хииси. Да мало что он запомнил в азарте охотничьем. Казалось ему тогда, да и Айне, что пол Похьёлы проехал парень вслед за убегающим зверем, на деле же – водил их лось за собой кругами. Теперь ясно это было, отчего досадно ещё больше становилось парню. Чувствовал он себя дураком настоящим. Думал: нужно было сразу принести жертвы богам да духам, не пытаться удаль свою проявить. Ведь он же не герой из древних песен, которому под силу и горы заставлять ходить.

Об этом он прямо говорил невидимой своей подруге, чувствуя, что сочувствует ему бесплотный дух. Знал бы он, что слушательница его молоденькая девица – никогда бы не осмелился на речи такие. Как в глазах девушки можно признавать свои неудачи или бессилие?

Вышли путники к лесному озеру. Не замерзало оно, медленно кружилась под зимним солнцем вода, точно река в нём вокруг своей оси закручивалась. То было Пюхьяверси – священное место, где боги могли услышать смертного всего верней.

Достал Вейно из заплечного короба мёда горшок, встал на колени, принялся читать молитвы, просит подарок принять дочь Тапио, что живёт в этом озере да помочь ему в деле непростом. Говорит о наказе, что дала ему Лоухи, севера Хозяйка, да просит сжалиться, покорно, но с достоинством.

Вдруг забурлило озеро и звук флейты заструился над ним и над лесом. Слышит его Айна, да дрожь пробирает её до кости, слышит и Вейно, но голову поднять склонённую не решается.

В самом сердце озера явилась дева. Это она играла на флейте, а от звуков этих вода приходила в движение. Идёт девица по воде босыми ступнями, платье искрится, точно камушки самоцветные на дне ручья, на солнце сверкает кожа её светлая, на каждой волосинке по жемчужинке круглой да ровной. Вот играть она перестала, да заговорила. Айна поняла, что речь её к ней адресована, что слов её, в отличии от звуков флейты, Вейно не слышит.

–Ты дитя, знай, многие здесь помочь будут рады охотнику, многим по вкусу пришлась удаль его и упорство. Но Мьеликки, хозяйка леса не сможет, а без её веления, не станет Хииси отдавать лося, какими бы дарами вы его не упрашивали.

Голос красавицы был звонок, точно пение птиц по весне. Айна низко и неловко поклонилась ей. Тут же у самого берега волна поднялась, да накрыла мёд, утащила точно голодный зверь добычу подарок в самую глубину.

Вейно от неожиданности отшатнулся и повалился на спину. Брызги упали на его лицо и тёмную чёлку. Перестала озёрная вода кружиться, успокоилась, будто и не было ничего необычного в озере перед ними. Парень засмеялся. Были в том и радость и облегчение. Да у Айны на сердце теперь было тяжело: как передать предупреждение дочери Тапио спутнику своему? Как объяснить, что напрасны могут оказаться его старания?

Дальше по лесу идут. Вот большой дуб солнцем залитый, а на дубе том листья зелёные посреди снежной зимы. Вновь читает молитвы Вейно да заклятья старинные. Зовёт теперь он мужа чудесного Нюйрики, рассказывает смиренно про свою неудачу. Просит направить лося Хииси навстречу ему, указать зверю путь такой, что приведёт его к охотнику.

Смотрит Айна – в ветвях сидит удалой красавиц в лисьей шапке красного меха. Ухмыляется, на серебро глядит, что юноша раскладывает подле корней дерева .

–Смотрю, видят глаза твои меня, красавица, – говорит он смутившейся Айне, – вот тебе моё предупреждение. Многие здесь готовы помочь другу твоему, многим по вкусу пришлась отвага молодого охотника. Но не поверит Лоухи, что лось, которого добудет Вейно, и впрямь заветный зверь Хииси. Коли случится так, дунь ему ухо.

Удивилась Айна странному совету невольно, да поклонилась духу приветливому.

В тот же миг, налетели сороки со всех сторон. Похватали клювами птицы монеты серебряные да уселись на ветвях дубовых. Потом исчезло всё, будто и не было ни листьев изумрудных, ни серебра, ни крылатых служанок Нюйрикки.

Тихо говорит тогда Вейно:

–Больно ладно всё идёт, знать бы, что и дальше так будет.

Как хотелось в тот миг Айне сказать Вейно о чём поведали ей духи! Какой тяжестью стало в тот миг её безмолвие!

–Чувствую, и ты, друг мой невидимый, волнуешься, жаль, что поговорить мы с тобой не можем как люди друг с другом беседы ведут, может, утешились бы оба.

Идёт они дальше. Тропа перед ними по волшебству открывается, деревья будто расступаются на пути.

Вышли к болоту. Вот стоят камыши сухие, вот аист, несчастная птица, лежит недвижим. Ноги его стройные вмёрзли в лёд. Смотрит на него Айна, а сердце так и заходится. Могла бы заплакать –заплакала бы.

Идут они дальше и тут прямо на глазах, будто бы из воздуха появился дворец на сваях над промёрзшими кочками. Точно заморский какой зодчий его придумывал. Весь он сияет, точно солнечный свет, врата золотые. Понимает Айна, что диво это видит и Вейно, но главное утаилось от его глаз.

Стоит на крыльце старик. Борода его зелена, а одежды богаты. Железный венец на волосах седых его.

Вновь встал Вейно на колени поспешно. Вновь поёт волшебные слова. Просит Тапио, самого отца духов лесных помочь ему в беде. Не весел старик, Айна видит это. Вытащил Вейно серебро и мёд, выложил перед крыльцом волшебного дворца, да ничего не происходит. Не забирает подарки вода, не уносят птицы…

–На что дары ваши, если не смогу я помочь. Жена мая Мьеликки лишь способна великана Хииси уговорить принять дары от смертных, но сейчас она не может вымолвить и словечка. Возьму, как дети мои, подарки прекрасные – да ничего взамен не отдам? Нет, не такой Тапио, господин ельника священного.

–Добрый господин,– взмолилась тогда Айна, – помоги нам, прошу. Может сможем мы уговорить Мьеликки, укажи, где искать супругу твою, если нет её подле тебя.

–Не в уговорах тут дело, девица, – тяжело сказал он, – проходил в наших местах калев сын, да захотел пройти через лес, без благословения. Жена моя препятствовать ему решила, как и прежде бывало, да не по силам ей то оказалось. Знал незнакомец слова заветные, да силы такой, какой только боги обладали. Заговорил сеть рыбацкую, накинул на госпожу лесную, да та и уснула сном страшным. Никто из нас, жителей леса, снять сетку эту с доброй хозяйки не может. Потому и не сможет она помочь, а не по собственному хотению.

Знала, что совершает страшную дерзость, знала, что усомниться в могуществе духов – грешно, но всё же что-то заставило её сказать, быстро произнести, пока сама она не побоялась собственной мысли.

–Коли лесной народ не может совладать с заклятием, так может Вейно сумеет. В нём калева кровь, на чудеса всякие способная, как и в том незнакомце, заклятье злое наложившем.

Глянул Тапио на девушку, да с улыбкой грустной.

–Он не видит тебя, да не слышит, хотя многие, в ком есть дар волшебный способны на это. Не так сильна в нём кровь богов, девица. Раны заживают на всяком живом существе, всякий муж способен преследовать добычу. А то что спутник твой сильнее, быстрее, да крепче – в том есть истинное чудо? Ты нравишься мне, курочка, сердце твоё способно быть преданным, ценю в людях это качество, не всякий вашего племени способен на подобное. Вот вам поползень болотный в провожатые, пусть укажет путь вам к месту, где беда случилась. Сможете сомненья старика развеять, да помочь жене моей милой – не нужно даров больших, рассчитывайте на помощь мою.

Птичка тот час же из золотых ворот вылетает. Садится на голову Вейно, за волосы тянет маленьким клювиком. Лишь попытался парень поймать её – вспорхнула она легко, да на ствол дерева ближайшего присела. Смотрит на парня, ждёт его.

–Ну же, Вейно, – говорит девица, – иди же за ней!

То ли почувствовал парень жгучее желание девицы, то ли сам смекнул, надел он шапку на непокрытую голову, да побежал вслед за птицей.

Недолго пришлось за ней следовать. Вновь сменил сосны ельник густой, где-то высокому юноше приходится к самой земле пригибаться, чтобы пройти. Смотрит, вокруг ели одной точно серая паутина, в ней рыболовная сеть запуталась да старуха, вроде как мёртвая. В лохмотья она одета, на ногах лапти дырявые.

Не укладывалось в голове Айны, что эта старая нищенка была хозяйкой леса, которую даже великан Хииси слушается. Да вот, птичка села на ель, да голоском своим щёлкает.

–И что мне делать с этим прикажете? – спросил Вейно.

Закрутились в голове Айны мысли. Как бы она могла чары развеять? Да пришли в её голову картинки разные. Вот она железными ножницами узлы распарывает, да песню поёт незнакомую, а вот накрывает старуху покрывалом красной нитью вышитую… Всё хорошие средства – да вот чары плести нельзя девушке под страхом смерти. Так досадно ей стало, что решение она знает, да помочь не может. Даже забыла на мгновение, что и спутник её не прост.

–Ладно, тут колдовство какое-то, это я вижу.

Сказал так, да не долго думая, взял нож, призвал словом ясным бога небесного Юмалу в помощь и изо всей силы принялся кромсать зачарованную сеть. Сил-то в парне много и без слов волшебных. Рвётся сеть да паутина, на снег падает, исчезает с шипением, точно капли воды на раскалённых камнях. Рушится заклятье: видно, наложивший его, не думал, что кто-то родом не из этого леса решится его снять.

Вот последняя паутина упала с волос старухи. Тот час же открылись глаза её, ясные, голубые точно безоблачное небо, да принялась меняться она. Разгладились морщины и волосы приобрели блеск, лохмотья обернулись одеждами радостными, а лапти рваные – писанными сапожками, каким и царица бы позавидовала. Показалась красавица на секунду и перед Айной, и перед юношей, впервые сумевшем духа собственными глазами разглядеть, да исчезла. Лишь голосок её прозвенел над елями:

–Знаю я, что нужно вам, дети. Приходите утром к опушке – будет вам от беды избавление.

Ошеломлённый стоит Вейно. Не ведал он, что есть столь могучие невидимые существа, что и простому человеку могут явиться, хоть и ненадолго. Таковой была Мьеликки, приносящая радость в еловый лес госпожа.

Идёт Вейно из лесу короткой дорогой, ведёт его птичка-поползень за собой. Глубоко задумался юноша, мрачная тень на лицо его опустилось, будто бы и не было ни дивного преображение пленённой старухи, ни прочих чудес, что встретились на пути.

Приходит к дому Сату. Здесь и Сани его во дворе стоят, шкурами дублёными от снега укрытые, выбегают во двор собаки. Радуются гостям, лают да прыгают. К Айне тоже ластятся, да не может девушка коснуться их, хвалит только да смеётся.

Сату ждёт внутри в натопленной избе. Уж и ужин поспел сытный. Вейно набросился на еду с таким рвением, какому позавидовал бы дикий зверь.

–Что, нагулял аппетит на морозе-то?

Он кивнул, от каши не отрывается. Лишь только когда есть закончил, поведал юноша, что произошло в лесу. Пытался утаить он кое-что от хозяйки, так по мелочи, на всякий случай. Не знал, что пока он с голодом боролся –Айна уж всё рассказала. Даже про странный совет сына Тапио, о котором Вейно ничего и не ведал.

–Так что же гложет тебя, коли всё так, как ты сказал мне? –Спросила Сату воина.

–Боюсь я, добрая хозяйка, что приду завтра к опушке – а духи какую злую проделку устроят, всё-таки насолил я им в начале-то.

–Ты духов-то лесных мерой людской не меряй. Я уж говорила тебе, да и всякому, кто готов меня слушать: они цену обещаниям знают. Раз сказала тебе лесная хозяйка, что будет от бед тебе избавление – значит так она и сделает.

На утро, лишь занялась заря, встал с постели молодой охотник, взял лук свой со стрелами, да охотничий нож, да отправился к месту, где впервые лося Хииси встретил. Встал посреди поля заснеженного не таясь. Облачка пара изо рта вырываются, руки зябнут… Тут загудел лес, вороны с насестов своих в кронах взлетели и закаркали, ветер будто-то бы поднялся, да странный какой-то: деревья гнёт, а щёк не холодит. Что такое?

Тут-то Айна увидела сотни глаз, светящихся в темноте. Зелёные, жёлтые и белые огни мелькали меж стволов и веток, шепотки да скрипы сучьев лесных были голосами духов малых, которые лесным хозяевам подчинялись. Велик был Хииси, да всё равно в лесу сообща всё могучие духи решали, а малые внимали их слову.

Гонят прочь из лесу кого-то большого, кто ветви ломает, в испуге сквозь кусты пробирается. Уж волки завыли, да лисы затявкали, это уже и Вейно услышал. В сторону, откуда шум доносится повернулся, вскинул лук, да приложил к нему стрелу, готовится натянуть тетиву, если нужно будет.

Лось Хииси, большой могучий зверь, появился из леса, похожий на серую тучу. Лёгкая поступь его была рваной, видно было, как напугали его лесные преследователи, чудища да хищники. Натянул тотчас же тетиву Вейно и пустил стрелу. Та угодила в морду надвигающемуся зверю. Быстро пустил он вторую стрелу, да прямо в горло она угадила ему. В исступлении лось боли не чувствовал, обезумел от страха да несётся, как бешеный. Был бы простым зверем – ещё первая стрела заставила бы его оступиться. Пустил Вейно и третью стрелу, целил в основание правой ноги, там, где она к туловищу крепится. Попал точно – оступился великий лось, заревел, упал неуклюже и тяжело на заснеженную землю, прокатился по наледи ещё локтя три и замер.

Больше лось Хииси не поднимался.

В тот же день погрузил Вейно на сани исполинскую тушу. Большой был лось, ещё больше, чем казался, пока гнался за ним охотник. Иные сородичи и до плеча ему кончиком рога не достали были, так был он велик. Не будь в Вейно крови богов – едва ли смог бы он дотащить лося волоком до саней, оставшихся во дворе Сату. И то болели после и спина, и руки.

Тепло попрощалась хозяйка избы со своими гостями, да сказала, всё-таки напоследок:

–Ты многим обязан тени, следующей за тобой, Вейно, береги эту дружбу. Знай: спутница твоя позвала меня на помощь, когда провалился ты под лёд. Она же много чего подсказала для решения твоей нелёгкой задачи.

Не сразу парень понял, что про невидимую девицу речи ведёт хозяйка.

–Она? Ты про духа, что следует за мной от самого двора Хозяйки Севера? Я не знаю ни имени её, не знал она это или он. Как зовут её?

–Сказать? – спросила Сату, глядя на стоявшую рядом Айну.

Девушка помотала головой. Нет, не нужно было, чтобы Вейно знал имя её. Вернётся в теперь госпожи Лоухи, начнёт расспрашивать, а ему с радостью расскажут про неё то, чего она стыдится. Лучше пусть и дальше остаётся безымянным другом она юноше, чем начнёт он её осуждать.

–Не хочет, чтобы я имя её тебе говорила. Да не мне желание её нарушить, придёт время–узнается.

Вейно повернулся к невидимой девушке, в ту сторону, куда скользнул взгляд Сату, когда та вопрос задала ей. Склонился до самой земли и поблагодарил сердечно за то, что спасла она его, да зато, что не оставляла всё это время.

–Уж не знаю, чем я приглянулся тебе, матушка, но рад я, что ты со мной.

Сату рассмеялась.

–Что же такого смешного я сказал?

–Да, в сущности, ничего, только матушкой не зови её, больно уж выглядит это нелепо: девица ещё твоя спутница, а не женщина.

Айна наблюдала нечто странное на лице пригожего парня: красные пятна румянца разлились по щекам его и шее. Точь-в-точь как, бывало, с ней в минуты, когда хотелось провалиться сквозь землю.

Руна 8.Мох

Зима серебрила деревья и дороги, позабыв о недавней оттепели. Мороз был лёгким да приятным, от него румянились щёки и алели губы. К ночи он крепчал, порой даже сучья трещали под ликом тонкого серпа растущей луны.

Дорога назад была легкой и весёлой. Днём сани несли путешественников и их добычу к цели, ночью – скрывались в домах, порой даже в тех же, что принимали их прежде.

Во двор Лоухи сани въехали к вечеру четвёртого дня. Засуетились люди, залаяли собаки, подбегая к лошади. Буран лишь хвостом встряхивал досадливо, будто муху летней порой отгонял.

Вот уж Вейно сходит с саней на покрытую утоптанным снегом землю, а конюх спешно распрягает уставшего коня, да уводит его в тепло. Любопытные лица наблюдают за гостем, взволнованные шепотки раздаются за его спиной. В тот же миг, когда парень просит помощи и четверо мужей вытаскивают добычу его на крыльцо хозяйского дома, люди начинают и вовсе удивлённо вскрикивать.

Огромный зверь лежал недвижим на полотне, в которое до того был завёрнут. Тлен не тронул его мощную тушу, должно быть из-за мороза, а то и по иной причине. Вот он лежит бездыханный, а, кажется – могучая грудь того и гляди шелохнётся, ноги длинные дёрнутся и побежит лось Хииси прочь со двора Хозяйки Севера. Здесь он смотрелся совсем уж чудно, будто бы не место ему было среди людей.

–Я прошу сказать госпоже вашей,– обратился Вейно к людям, – что Вейно, воин Похьёлы, выполнил её задание и ждёт встречи.

Слуги выглядели взволнованно. С минуту мужи переглядывались, да перешёптывались прежде, чем выбрать, кто пойдёт к госпоже с известием. Всякому было ясно, что не рада будет Лоухи успеху жениха её дочери.

Вот уж вошёл Вейно в терем. Зовёт его колдунья к себе, не дав отдохнуть и сменить грубую охотничью одежду на радостный наряд гостя. Зовёт она его сейчас же, без промедления, да добычу его увидеть хочет в собственных залах, чтобы все подивились зверю дикому.

Несут работники лося уже вшестером по комнатам и коридорам жилища Хозяйки Севера. То и дело рога задевают деревянную мебель и углы, а у всякой двери, хоть и были они в доме этом богатом широки, вынуждены мужи останавливаться: просто так не перенесёшь громадного лося через порог, едва помещается в проём.

В зале Лоухи ужинает в кругу своих разодетых гостей и товарищей. Стол накрыт обильно, хоть и не праздничная это трапеза.

В Вейно не видно было было страха, хотя Айна догадывалась, что и он подозревает, что просто так лапландская колдунья руку дочери и теперь не отдаст. Сама девица боялась искренне, потому держалась позади, да и в зале топталась у порога. Не сомневалась она, что хозяйка прекрасно и видит заколдованную девушку, и слышит. Если уж честно, в тот миг, когда вошли они в зал, ей казалось, что сердце стучит так громко, что все должны были ощущать его биение.

Госпожа не стала приветствовать Вейно как положено, даже с места своего не встала, показывая, что не стоит он того, чтобы прерывать трапезу. Хотя было видно, как побагровели её скулы, а костяшки пальцев, сжимавшие ложку, побелели. Яростью горела хозяйка, отчего Айне становилось ещё страшнее.

–Здравствуй, хозяйка, –сказал с поклоном, –выполнил я твоё поручение, так отчего не посмотришь ты даже на дивную добычу?

–Нет смысла в том, чтобы смотреть на неё, – был ему ответ, – ведь я совсем не глупа, Вейно, сын Калева рода. Может ты и не плохой охотник, но лжец из тебя никудышный. Ведь всякому понятно, что не может быть эта туша и впрямь лосем Хииси, заветным зверем из священных еловых рощ. Да он велик, но не более он, чем крупный зверь своего племени. Убирайся отсюда, Вейно, пока не приказала я гнать тебя со двора палками!

Опешил Вейно. Был парень хорош в ратном и охотничьем деле, в плотничестве да в беседе о лошадях. Хорошо он пел песни и руны заученные, но когда его обвиняли во лжи, да ещё и не справедливо, он терялся. Слова не шли у него с языка, не хотели рождаться в голове его, точно заколдованные.

Тогда-то Айна и вспомнила слова мудрые сына Тапио! Он с самого начала предвидел это! Девушка сделала шаг в сторону мёртвого зверя, но что-то остановило её. Озноб прошёлся по её коже, к горлу подкатила тошнота. Она оторвала взгляд свой, прикованной к голове могучего животного и с ужасом поняла, что теперь Лоухи смотрит на неё. В глазах колдуньи было не то предупреждение, не то подозрение, девушка не могла понять. Во всяком случае, ничего хорошего этот взгляд ей не обещал. На мгновение, трусливо она пожелала оказаться где угодно, но лишь бы подальше от этих тёмно-синих, полных опасности глаз. Однако, она поняла, что все усилия, опасности, всё их путешествие станет напрасным, если она дрогнет.

Айна вновь смотрела на лося и ускорила шаг. Быстро, пока не успела передумать, она подбежала к его голове, встала на четвереньки совсем не по-девичьи, да дунула в его ухо, что было сил.

В тот же миг раздался хор испуганных голосов. Когда Айна зажмурилась – она не заметила, но теперь, открыв глаза, да встав на ноги, она увидела совсем не тушу из плоти, меха и костей.

Вот он, волшебный лось Хииси, во всей красе своей, таков, какой он есть на самом деле. Жили его –ветки ивовые, шкура его – мох древесный, глаза его– кувшинки болотные. Развеялось волшебство Хииси, лесного великана, хозяина всякого чародейства, что в тех землях водилось. Не было теперь ни у кого сомнений, что Вейно не лжёт.

Холодно посмотрела Лоухи на охотника. Ни что не выдавало в ней смятения. Заметила Айна, что и Инкери теперь иначе смотрела на своего жениха. Не взволнованно, нет, но с каким-то неживым интересом, который совсем не шёл к лицу хорошенькой девушке.

–Что ж, это и впрямь волшебный зверь, уж не знаю, какой хитростью ты у духов лесных его выманил, – объявила, наконец, Лоухи, –по традиции, я могу дать тебе ещё одно задание прежде, чем заслужишь ты руку моей дочери. Чай не крестьянку, не рыбачку ты сватаешь, а самую красивую девицу на свете. Вот, что должен сделать ты. К югу отсюда, на острове, где издревле в жертву приносят богам молодых быков, живёт конь небесный, огнегривый. Сам Укко, говорят, запрягает его в сани, когда с грозой едет по небу. Добудь этого коня, приведи в терем мой укрощённого. После славной этой охоты, пустяком тебе покажется моё поручение, Вейно, калев сын. Отдыхай три дня в доме моём, а на четвёртый–уходи. Да не возвращайся больше, покуда коня не приведёшь. Таково моё слово.

Вывели Вейно прочь из трапезной, отвели в тёплую комнату, ту же, что и в прошлый раз. Там парень снял, наконец, охотничьи сапоги да прочую одежу. Тем же вечером попарился он в бане да надел свежую рубаху. Ужин принесла ему девушка, которая на кухне работала. Щедрое угощение: копчёное мясо, тёплая каша с мёдом, даже пара прошлогодних яблок, чудом каким-то долежавших до поздней зимы.

–Господин мой, – запинаясь произнесла девушка, – не сочти за дерзость, но хозяйка велела мне передать послание той, кто следует за тобой незримо. Позволишь мне говорить с духом?

Вейно лишь кивнул.

–Госпожа велела так сказать: «Не бойся моего гнева, девица Айна, я на тебя не в обиде».

Сказала, да и ушла.

–Значит, тебя, сестрица, зовут Айной? Жаль не знаю я какого ты племени, да отчего жизнь земная твоя прервалась. Но теперь, я смогу богов просить для тебя милости усерднее: с именем-то вернее.

Айна же не на шутку испугалась. Понимала она, что едва ли и впрямь не сердится на неё госпожа Лоухи, к тому же очень она боялась, что парень начнёт о ней расспрашивать да узнает всё. А как узнает ­ начнёт её презирать. Сама не знала девушка, отчего, вдруг, так важно было для неё мнение Вейно, почему так близко к сердцу принимала она саму мысль, что осудит он её?

Задавшись этим вопросом, девица, невольно, стала задавать себе и другие. Пока ужинал Вейно, пока молился перед фигурками деревянными, пока ложился спать. Покуда близилось утро, Айна вела сама с собой разговор странный. Внезапно она обнаружила, что сделала за последние дни сотни вещей ей несвойственных. Она ведь никогда не была храброй, не любила долгой ходьбы и дальних поездок. Всегда ей была охота слушать рассказы о дальних странах, да о всяких чудесах, но в тепле, да у очага. А лучше – за работой, пока игла в её руках творит дивные узоры нитями.

В конце концов, отчего она вообще так истово следовала за юношей в опасном его приключении? Едва он поможет ей выполнить поручение лапландской колдуньи. Очевидно же было, что не любил её дочь. Восхищался её красотой, желал сделать её супругой, но не из-за сердечной привязанности. Дома его ждала сестра. Вот о ней он впрямь говорил с теплотой, а об Инкери – как о ценном охотничьем трофее, который ему славу принесёт и всякие почести.

Вот что было самое странное: Айна понимала, что через три дня она вновь последует за ним. Почему? Боги ведают…

Под той же крышею, да в другой совсем комнате, за тяжёлым засовом, открыты были ставни. Морозный воздух и свет молодой луны проникал в светлицу, мерцал над узором заморского ковра, трепал распущенные волосы женщины, босыми ногами на нём стоявшей. Без одежд шитых, да уборов прекрасных ничем она не походила на страшную лапландскую колдунью. Разве что глаза, глаза древнейшей старухи на слишком молодом для них лице.

Был взор этот ясным, но тяжёлым и усталым. Ещё, к тому, напуганным. Как давно не ощущала страха их обладательница! Сколько лет уж не ведала его холодного касания. Думала, будто уж разучилась она бояться, будто нет на свете того, что может её напугать. Но, поди ж ты, вот, он здесь, настоящий, леденящий да скверный.

Семнадцать лет назад, такой же морозной и ясной ночью, она вышла за ворота дома своего прекрасного. Вышла – да поднялась страшная метель. Нежданно она пришла в этот край и выла, и кружила, и пугала. Никто не осмелился искать хозяйку в такую погоду: самому сгинуть недолго в темноте меж кружащихся вихрей.

Да помощь колдунье едва ли бы понадобилась.

Вспоминала она теперь тот буран. Как шла она по снегу, как встала в полный рост под жестокими порывами ледяного ветра, как скинула соболей, обнажив голую свою кожу. Нагая и обманчиво слабая отдалась она на волю зимней стуже. К утру же вернулась. Под сердцем её теперь было дитя. Знала она, что не будет его прекраснее. Таково было её колдовство.

Теперь же её сокровище, выстраданное, призванное прогнать из сердца одиночество, хотят у неё отнять. Старшие её дочери, так же рождённые не от смертных мужей, всё же, не чужды были желаниям человеческим. Порой, сердце материнское сжималось, глядя на то, с какой тоской говорили те о материнстве, о радости любить и быть любимыми. Они, пусть и были волшебницами, являлись и девушками в той же мере. Лоухи знала, что, однажды, её сердце дрогнет и она даст согласие на замужество каждой из них: как только увидит, что они полюбили.

Однако, Инкери–другое дело. Рождённая от бури, от холодного ветра и лютой зимы, не способной давать жизнь чему-либо, она сама была льдом. На радость матери, искавшей именно этого, младшая дочь Лоухи отличалась от обычных людей, так же как день и ночь разнятся. Были чужды ей девичьи радости и печали, верна была своей матери колдунье, а улыбалась искренне лишь в двух случаях. Когда восхищённые взгляды признавали превосходство её совершенной красоты. Когда снег падал не её лицо, не торопясь таять.

Нет, никогда Инкери не покинет Лоухи. Она–благословенное дитя, посланное ей богами после сотен лет одиночества. Никому она её не отдаст…

Лишь с рассветом закрылись в хозяйской спальне тяжёлые ставни, но никто не увидел этого. Коли Хозяйка севера желает, чтобы дела её от взоров людских ускользали– так оно и получалось.

По утру заря была не столь багряной, как накануне. Значило это, что морозы вновь отступали от северных земель, предсказывая приход ранней весны.

День вновь провёл Вейно в трудах, вновь помогали ему слуги. Просил он новые стрелы у оружейника взамен потерянных, просил он старого мастера новые лыжи подобрать ему вместо утраченных. Навестил он коня своего на конюшне, велел готовить седло для него да стремя: коли снег сойдёт – верхом ему ехать придётся.

Вечером сел он за трапезу среди гостей. Усадили его подле невесты. Красавица лишь раз украдкой поглядела на парня, да Вейно и не ожидал большего. С виду весел он да бодр, со всеми приветлив, у всех расспрашивает, кто, что знает про коня огнегривого, с улыбкой рассказывает про охоту свою на лося Хииси. Сама хозяйка, кажется, совладала с гневом. Гостеприимна да любезна, холодок только во взгляде и голосе Айну настораживает. Без утайки рассказывает колдунья своему гостю о дивном звере, которого нужно ему укротить. С каждым словом, девица всё яснее понимает, насколько опасно к нему даже приближаться.

Махосоари зовут остров, где видят, порой, этого дивного коня. Трижды в год на плотах и лодках добираются до него жители окрестных деревень, чтобы почтить богов. Весной – дабы пролить кровь заговорённого быка на землю, попросить урожая и приплода; летом – чтобы почтить солнце, луну и звёзды; осенью –чтобы поблагодарить богов за то, что даровали они в преддверии холодов. Порой, перед рассветом, появляется и конь волшебный. Говорят, что где он наступает золотым своим копытам –выжженая земля остаётся, где ударит он могучей ногой – сверкает молния. Грива его – огонь солнечный, бока его – янтарь озёрный. Росту в нём – точно в трёх жеребцах, а силы столько, что только боги с ним и управляется. Пасётся конь на острове утром, а потом исчезает, как солнце на самый верх небосвода забирается.

Вновь просит Вейно поговорить с ним без посторонних глаз младшую дочь Лоухи. Та легко соглашается на это.

В светлице её так же холодно, как и в прошлый раз.

–Вновь ты моего совета просить хочешь, воин, я думаю.

–Верно так, милая моя госпожа, –отвечает ей Вейно, – и смею надеяться, что в этот раз ты одаришь меня им.

–Отчего же такая уверенность? Неужели думаешь, что сердце, вдруг, оттаяло, да красотой твоей и статью прониклось? Полагаю, всякая девица была с тобой любезна до меня, Вейно, не привык ты к иному.

Обидели слова юношу, но он смолчал, будто бы не заметил издёвки в её речах.

–Вовсе нет, просто ты сама знаешь, как трудно было выполнить первое задние твоем матушки, я и понадеялся, что заслужил снисхождения.

Девушка помолчала немного.

–Что ж, коли так, славный охотник, дам тебе совет. Конь и впрямь огненный, но водой огонь его не потушишь: от солнца скрыть может только густая тень.

Сказала так, да улыбнулась очаровательными своими губами, да глаза её были точно стеклянными.

Ушёл Вейно прочь, расстроился. Зашёл в светлицу, да пнул, что есть силы, сундук кованный.

–Тоже мне, советчица, – в сердцах воскликнул он.

Надулся, точно ребёнок малый, уселся на пастель. И жалко Айне юношу, да и глядеть на него смешно. Больно уж забавно было видеть выражение подобное на лице взрослого молодца. Она позволила себе рассмеяться только потому, что знала, что он её не услышит.

–И ты веселишься, невидимая моя подруга,– сказал юноша, что-то, видно, почувствовав, – или уж и кажется мне это, сам не пойму. Знаю же: и впрямь смешон я. Так распинаюсь, а она даже всерьёз не принимает меня. Порой, мне кажется, что не младше она меня на две зимы, а старше, намного старше, будто древнюю душу в юное тело боги поместили. Только им и известно зачем.

Лёг парень на пастель свою, да глаза закрыл. Думала уж Айна, что уснул он, да только ошиблась. Успокоился Вейно, да вытащил из сумки нож свой и сухую деревяшку. Принялся стругать её, да опилки смахивать.

–Для тебя делаю, Айна, управлюсь через пару дней, буду доставать к вечерней молитве. Может и смилостивятся боги, да позволят тебе дальше идти. Чувствую, ты добрая, чай по какому страшному случаю стала призраком.

Тут только она и поняла, почему не расспрашивал никого Вейно о девице по имени Айна. Он уже всё сам додумал, да неправильно. Видно полагал, что была она мертва, что погибла не своей смертью много лет назад. Ох, как же он ошибался! Честно сказать, Айна не знала радоваться ли ей тому, что не узнает он о её вине и позоре, или огорчаться тому, что считает он её не упокоенным духом усопшего…

В эту ночь было Айне тревожно да страшно. Знала она: проплакала бы до самого рассвета, коли была бы в силах. Но сухие да тёмные глаза её не способны были ронять лёгкие слёзы. Копилась печаль внутри неё, становясь тяжелее да тяжелее.

Она вспоминала годы детства, вспоминала материнские объятья, да запах её – свежий и уютный. Вспоминала, как видела она морщинки да пятнышки на уже немолодых руках, как медленно отнимало у неё семью время. Ей было пятнадцать, когда мама покинула мир живых. Плакала она не сразу, первые слёзы полились в ту страшную ночь, когда она мыла мёртвую. Полились, да не переставили больше литься. Хоронили её на кладбище за рекой, всей деревней. Многие пришли почтить усопшую, «поплакать в долг», да мало кому она и вправду была дорога.

Айна смутно помнила, как опускали вдову Хилью в могильную яму, как бросала она пригоршню земли в неё. Кто-то вёл её, кто-то вкладывал комок влажной глинистой почвы в ослабевшую руку.

От слёз болели её глаза, кто-то обнимал её, поддерживал со спины, чтобы девушка не упала. А ей самой хотелось лечь на свежий могильный холм и больше не вставать. Пусть бы кончились слёзы, пусть бы кончилось тепло в её теле, остановилось дыхание.

Потом был поминальный стол. Кто готовил его? Все понемногу, не Айна, она не могла в ту пору ни стряпать, ни делать что-то ещё. Многие пытались с ней говорить, да мало слов было таких, которые и впрямь стоили того, чтобы прозвучать.

«Ей было уж много лет…», «Тяжёлая ей выпала доля…», «Она ведь уже болела и не вставала…». Да какая, в сущности, разница? Ей, Айне, только и нужно было, чтобы мать, единственное по-настоящему родное существо на этой земле, жила. Просто жила!

Она научилась жить так, чтобы никто не видел всю глубину дыры, что осталось в её сердце. В сущности, кто мог по-настоящему понять её? Была девушка совершенно одна теперь на этом свете. Да, были у неё друзья, многие поддерживали сироту, люди-то любят делать добрые дела, когда это просто… Но ушла из неё радость, выгорела, точно торфяник. На деле же, она не научилась жить в этом мире, где не было больше вдовы Хильи, просто наловчилось притворяться, что всё идёт своим чередом.

Вейно тоже потерял мать, но дома ждала его любимая сестра Кулики. Айну же никто нигде не ждал. Потому, она сильно завидовала парню.

А если он не вернётся домой? Если сгинет, выполняя немыслимые поручения северной владычицы? Будет на свете ещё одной потерянной девушкой больше, будет у сестры его вместо сердца чёрная дыра. Никому бы Айна не пожелала подобного, никогда! Потому сделает она всё, на что способна, чтобы помочь Вейно, уберечь его от беды. Дважды у неё уже это получалось, даже несмотря на то, что незрима она и не слышима. Может, получится вновь? Может, сумеет она напоследок сделать в жизни нечто действительно хорошее и это искупит хотя бы часть её вины?

Дни отдыха Вейно провёл вдали от хозяев дома, в котором ночевал. Ужинал он у себя, пользуясь тем, что никто особенно не звал его присоединиться к вечерней трапезе. Понятно было, что не прогнали бы его, но желания у юноши не было представать перед глазами госпожи не было. Он всё ещё злился на себя, на бесчувственную невесту, на бессмысленное и опасное поручение.

В эти дни был он даже больше молчалив, чем обычно, но, порой, начинал рассказывать что-то Айне, особенно, когда принимался за работу над деревянной фигуркой.

Снег таял быстро. Недели, отведённые зиме, казалось, ещё не прошли, но весна уже торопилась в северные земли. В день, когда Вейно отправился в дорогу, Инкери вышла проводить уезжавшего всадника.

Она тепло улыбнулась ему напоследок потому, что на неё смотрели десятки любопытных глаз.

Руна 9. Льняное семя

Утром ранним по морозу кто-то шёл стороной, избегая встреч с людьми. Кто бы ни встал в этот ранний час, когда небо, тёмное зимнее небо медленно приобретало оттенок талой воды у самого горизонта, едва ли увидел бы закутанную в чёрную шерсть фигуру того, кто крался в предутренней тишине.

Грубые рабочие руки несли малую берестяную шкатулку с осторожностью, содержимое её тихо шуршало, потревоженное быстрой ходьбой.

Вот уж позади последний деревенский дом, да хутор у перекрёстка, да маленькая тропка меж сосен, даже в эту пору усеянная желтоватой хвоей, а не укрытая утоптанным снегом.

Вот уж озеро виднеется меж бурых стволов, укрыто льдом, да чернильными пятнами усеянное: совсем недавно была оттепель и кое-где, лёд был тонок. Вот уж и прорубь видна. Вчера её прорубили чужие руки. К ней спешит со своей ношей утренний прохожий.

В берестяной шкатулке – не жемчуг и самоцветы, но льняное семя, лунным светом обласканное да спрятанное за печку до поры. Покрытые мозолями пальцы черпают его щепотками, разбрасывают вокруг проруби. Обветренные губы шепчут стихи старых заклинаний.

Вот уж дело сделано, в маленький кувшинчик черпает ворожей ледяную воду и несёт её прочь, дальше от озера в лес, в колодец старый-престарый, о котором давно уж все позабыли.

Поклонившись, заклинатель открывает колодезную крышку.

–Уходи, уходи, уходи, –шепчет он, –да хворь уноси, уноси, уноси...

Вот уж время выплеснуть воду в колодец, но в последнюю секунду, рука с натруженными пальцами дрогнула, чуть не уронив драгоценную свою ношу. Не знал чародей, что случилось бы, коли вода заговорённая пролилась на землю, но подозревал: ничего хорошего.

Вот уж вылилась ледяная вода из проруби в старый колодец, крышка закрылась. Заклинатель пошёл прочь, не оглядываясь. Теперь до самого порога он не должен произнести ни единого слова, иначе все его усилия будут напрасны.

Не оборачивался он из суеверного страха. Помнил он сказки и легенды, что с детства слушал, да знал, что часто стоит лишь посмотреть в лесу на тёмных духов, что следуют за тобой в час предрассветный или полуночный – сгинешь ты, исчезнешь, будто и не было. А сейчас утреннему путнику было совсем неспокойно.

Если бы он обернулся, то увидел бы, как подле колодца прямо из земли, покрытой сосновой хвоей, поднимается тёмный туман, как клубится он и становится объёмным и телесным. Некто появлялся и становился сильнее там, где дрогнула рука неумелого заклинателя и несколько капель ледяной воды, совсем маленьких и незаметных, всё-таки, пролились…

Луна теряла и набирала силу, ранняя весна пришла в Похьёлы. Пока ещё по-зимнему холодная, но уже свежая и светлая. Только-только начал таять снег, ручьями он убегал в придорожные канавы, земля была то мягкой и вязкой, то, после ночного заморозка, жесткой и ледяной, точно камень.

Буран вовсе не рад был этому путешествию. Несчастный конь гадал, что ж не сиделось его хозяину в тепле людского жилища, отчего его ноги должны были идти по грязи. Вейно чувствовал недовольство своего питомца, а дорога в назначенное лапландской колдуньей место затягивалась.

Одно радовало: весна и впрямь пришла. Пели птицы, набухали почки, а полог серого неба всё чаще расцвечивался лазурными лоскутами.

–Люблю я это время, –говорил юноша невидимой своей спутнице, ведя коня под уздцы, – пусть и слякотно, а всяко лучше, чем зима-то: сердце радуется, дышится проще…

Айна соглашалась с ним. Ранняя весна будила в сердце надежду на лучшее. Совершенно беспочвенную, но такую пленительно-нежную, что хотелось завернуться в неё, точно в мягкую ткань. Могла бы она быть услышанной– поведала бы Вейно о том, как всегда ждёт возвращение перелётных птиц. Как она любит, когда пернатые певуньи разом все возвращаются из Маналова царства, где пережидают суровую зиму. Рассказала бы она, как подкармливала всегда подле своей избушки стойких маленьких воробушков, которые не покидали зимой насиженных мест. Как наблюдала за ними, примечая формы маленьких головок и длинного оперенья изящных хвостиков, чтобы позже вышить их тонкой нитью на рушнике или налобной повязке на продажу. Возможно потому, её павы да горлицы, да голубки всегда выходили живыми и радостными. Ей всегда особенно удавалось вышивать птиц….

Вдруг она вспомнила красного петуха, да рубаху с нежностью и трепетом вышитую её руками и сгинувшему в огне. По спине пробежала дрожь. В эту минуту все радостные воспоминания будто потускнели, окрасились недобрым багрянцем. Пронзило её чувство вины и понимание, что никогда она не вернётся в родные места, что те, кого считала она родными людьми теперь её боялись и осуждали.

–Ты не любишь весну?– спросил Вейно, – жаль, что не могу узнать отчего.

Парень почувствовал настроение безмолвной своей спутницы, да истолковал по-своему. Айне тоже было жаль, что не может он слышать её голоса. Однако, с другой стороны, не пришлось бы объяснять, как невинный разговор о птицах напомнил ей события недалёкого прошлого. А ведь и правда! Прошло-то всего ничего, но казалось, что целая жизнь.

Виандей, затем недели работы над рубахой для суженного, её побег из родного дома в конце лета, дом Лоухи и испытания её дочерей. Сила, что крепла в ней в ту пору, помогая добиваться невозможного.

Потом и самый долгий день зимы, когда, казалось бы, наладившаяся жизнь, точно старая лыжа, сломалась, врезавшись в сухой корень. Близится и конец зимних недель, недель, когда Айна встретила Вейно, когда пыталась привыкнуть к новому своему существованию. Она уже начала понимать, что возможно, вовсе не вернётся к жизни среди людей. Но, когда рядом был юноша, такой живой, удалой и упорный – страхи будто отступали, теряли свою над ней власть. Она могла жить, даже будучи тенью, следуя за Вейно.

Вновь деревня встретилась им на пути. Большую часть дня Вейно шёл пешком, ведя коня под уздцы по скользкой дороге. Выносливый и наделённой силой богов, казалось, он совсем не устал. Однако, с огромным удовольствием снял он грубые сапоги и лёг на пастель в закутке странноприимного дома.

–Эх, сестрица будет мною недовольна, когда подсчитает, сколько серебра я потратил в пути… Плата за постой, за корм для Бурана, подарки для духов и новые охотничьи снасти. Это уж не говоря о подарках, которые я привёз в дом Лоухи по традициям сватовства. Ведь едва ли Кулики поверит мне, что не на безделицы я тратил родительское наследство, вечно ей хочется обвинить меня в мотовстве.

Вейно посмотрел куда-то мимо плеча Айны. Возможно, его серые глаза видели смутное колыхание воздуха там, где стояла она. Может, если замереть – сможет он и различить её очертания?

–Интересно, Айна, была ли ты бедна при жизни или богата, были ли у тебя братья и сёстры, родители? Ты уж прости моё любопытство, но ведь и ты бы желала узнать всё это, следуй за тобой дух незнакомца…

Этим вечером, как и в другие вечера, Вейно выставлял для молитвы теперь три деревянные фигурки. Одна из них была выстругана на глазах у девушки. Он молился о том, чтобы Айна сумела найти покой в Маналовом царстве. Может, не так он был неправ в своей просьбе к богам?

Неделю они были уже в пути к тому мигу, когда в дали, среди высоких сосен показалась поверхность озера. Лёд уже выпустил на волю холодную воду, та плескалась безмятежно. Где-то, невидимый за деревьями, был и остров Махосоари, место, где приносили жертвы богам.

Если бы Айна могла быть услышанной, она спросила бы Вейно, видел ли он когда-нибудь, как забивают заклятого телёнка во славу Укко или другого великого божества на празднике весны. Ей самой было что ему поведать.

В её родных местах тоже по весне устраивали праздник. Так издревле повелось. Кровь жертвенного животного, самого красивого и статного, полагалась земле, да семенам и корням, что в ней дремали до поры. Стоило лишь начать литься тёплым алым струям из вспоротого горла заговорённого быка, такого, какого всей деревней холили и растили, просыпалась весенняя сила возрождать, отступала зимняя тишина. Кости и шкура доставались огню костра, а мясо варили в больших котлах и раздавали народу. Плоть полагалась людям, дым– богам, кровь –земле. Во многом было это похоже на то, как сам Вейно задабривал лесных духов после того, как разгневал их своей поспешной охотой на лося Хииси. Однако тогда, он свою долю, ту, что полагалась человеку, отдал костру в искупление.

В деревне Айны уже, должно быть, мыли бережно телёнка, предназначенного для встречи весны, пекли маленькие хлебцы с сушёной клюквой, а особо умелые хозяйки заворачивали тесто в узелки, похожие на маленьких птиц.

Айну часто жалели, когда она была ребёнком, оттого в пору приготовления к праздникам, сироту-безотцовщину, больше других детей угощали выпечкой и сладостями. В этом году, должно быть, она бы уже принимала участие в соревнованиях среди девушек на выданье: ощипывала бы под звонкие песни зрителей кур, бегала с яйцом в ложке, да танцевала. Никогда бы не стала она победительницей, но, всё-таки…

Они шли по дороге, что тянулась вдоль берега озера. Пока, наконец, не вышли к селению. Много здесь было домов, иные были добротны да красивы, но посерели после зимы их брёвна. То и дело слышался лай собаки. В остальном – царила тишина. Совсем непонятная. Не должно быть такой в месте, где живёт много людей. День был ведь в самой своей середине!

Вейно ничего не говорил, но по напряжённому его лицу, по сжатым едва заметно губам, девушка поняла, что и он с насторожённостью приметил эту странность. Делать было нечего: коню Вейно нужно было где-то ночевать, желательно в тепле и сытости. А ещё – нужна была лодка, чтобы добраться до острова.

Они прошли по главной улице почти до самого её конца прежде, чем Вейно остановился.

Над невысоким забором на весеннем солнышке натянуты были рыбацкие сети, сушились видно. Парень постучал. Из-за дровяника поспешно выбежала сидевшая на привязи худая собака и громко залаяла на чужака.

Затем, открылась и дверь избы.

Навстречу юноше вышел муж. Кожа его была серой от топившейся по-чёрному печи. Вейно поспешил поклониться и поздороваться, пожелать благодати и удачного промысла дому. Скороговоркой он выговорил вежливые слова и то, что он ищет, где бы остановиться на ночлег. Айна догадалась, что мрачноватый вид хозяина да тишина, которая стояла в деревне, навели парня на мысль, что его могут погнать со двора и вовсе не дослушав.

–Эко дело, – на удивление добродушно ответил ему рыбак, – нечасто в это время года к нам гости наведываются. Да у меня нет подходящего укрытия для твоего коня. Такого хорошего зверя держать во дворе на привязи грешно, видят боги! Иди назад на три дома, там живёт вдова с двумя детьми и больным отцом. У неё и скотный двор хороший, да и монетка не будет ей лишней.

Так Вейно и сделал. Вскоре, конь его удивлённо изучал коровник и новую свою рогатую соседку, а сам Вейно сидел у белой печи перед опрятным столом и с молодецким аппетитом уплетал кашу с маслом.

Вдова была молода, немногим старше своего гостя, её даже можно было бы назвать красивой, если бы не коротко стриженные волосы в память о почившем муже. Так, порой, и правда делали вдовы, отказываясь от своей женской сути в память о погибшем возлюбленном. Она была опрятна и чиста, но кое-где на рубашке из простого материала виднелась штопка, порой, не очень аккуратная, будто сделанная второпях. Фартук её украшали знаки солнца, но в то же время в углу избы стояли образа –лик нового Бога, слово которого совсем недавно принесли проповедники в эти места.

Женщина и впрямь была рада заработать серебряную монету, было понятно почему. Вокруг стола вился маленький мальчик в длинной рубахе. Он с явным восхищением смотрел на гостя, на его охотничий лук и медный топорик, на нож, закреплённый на поясе. Ирки, так звала его мать, то и дело пытался завести разговор, задать такому интересному чужестранцу один из вопросов, роившихся в его любопытных глазах, однако мать строго его одёргивала всякий раз.

Была у вдовы и дочь. Та была совсем крохой. Её волосы были заплетены в две тёмные косы. В отличии от брата, девочка побаивалась незнакомца и держалась рукой за юбку матери, хлопотавшей у очага. То и дело она посасывала большой палец или утыкалась в ноги женщины, а та продолжала заниматься хозяйством, явно привыкшая к подобному.

Лишь после того, как хозяйка развесила сушиться дорожную одежду постояльца и почистила его сапоги, когда травяной отвар в большой глиняной кружке начал остывать, Вейно завёл разговор.

Женщина была любезна, но не чрезмерно. Хоть были они с Вейно почти ровесниками, казалось, она видит в нём маленького мальчика, которого привели к ней для присмотра.

Она была стрижена уже почти три года. Её муж был крестьянином и плотником, так же, как и свёкр. Будучи девицей, она охотно пошла за него замуж, и родила двоих детей, которых очень любила. Зимой захворал свёкр. Ему было много лет и вот, случилось так, что не поднимался он теперь с постели, а вместо слов из груди его исторгалось лишь невнятное мычание. Он совсем не берёг себя, брался за работу не по возрасту, вот и вышло, как вышло.

Вейно не стал рассказывать о цели своего путешествия. Сказал лишь, что приехал в эти места по делам и, если хозяйка не будет против, остановился бы у неё на несколько дней.

Услышав эти слова, маленькая девочка, испуганно метнулась за завесу в дальней части избы. Там, видно, и лежал больной старик.

–Прости ты её, дитя ещё.

–Да она всё время такая пуганая. Боится, что придёт старуха Виеристя и заберёт её, как соседскую...

–А ну замолчи! Иди лучше, сестру утешь, вспомни, что брат ей старший. Если уж на то пошло, старуха забирает детей вздорных, а не пугливых.

Ирки слетел с лавки, точно осенний лист и скрылся за завесой, куда до этого убежала его сестра.

–У нас и правда тут недоброе случилось, – почти шёпотом произнесла женщина, – за последние недели пропало двое детей, порой, начинают судачить, что видели чёрную старуху на улицах. Многие верят, что это колдунья, которую старые люди называли Виеристя, что чем-то мы её прогневали. Сначала в деревне начали болеть, а потом… В общем, многие думают, что нечисть затащила детей на дно озеро после того, как сошёл лёд, что по какой-то причине, ведьма не может вернуться в подводное царство, из которого вышла через крещенскую прорубь…

В эту ночь Вейно спал беспокойно. Айна сидела подле его изголовья, то и дело напевая старую колыбельную, когда парень начинал бормотать во сне или открывал, неожиданно, глаза. Девушка знала, что он не слышит её песни, но, признаться, тихий мотив из детских воспоминаний успокаивал и её саму. Рассказ хозяйки напугал её. Пусть сама вдова и считала само существование зловредного духа старухи старым суеверием, Айна -то точно знала: всякое есть на этом свете.

Когда парень в очередной раз заметался во сне и девушка начала тихо петь, вдруг, ей показалось, что кто-то на неё смотрит. В самом деле, на лавке, где спали возле матери дети проснулась малышка Кирси. Её тёмные глаза внимательно смотрели прямо на девицу, маленький ротик испуганно приоткрылся.

Айна приложила палец к губам, сама на зная для чего. Но, кажется, девочка истолковала этот жесть по-своему, быстро глянув на спящую мать и брата.

–Спой ещё, – попросила она, – красиво…

Это были первые слова, которые Айна услышала от маленькой девочки с тех пор, как они ступили на порог. Колыбельная началась сначала.

Утро было полно забот. Вейно вновь пошёл в дом к рыбаку, спросить, есть ли у того лодка, на которой можно добраться до острова.

–А зачем это тебе? – настороженно спросил он.

–Почтить бога Укко, – без запинки ответил Вейно, – да поглядеть на небесного коня, который там появляется в сумеречный час.

–Думаешь, сумеешь? Конь, говорят, людей недолюбливает… Да ладно, твоё дело. Переправу сладить можно. Да только через пару дней: по озеру лёд ходит, пробьёт дно лодки ещё до того, как полпути минем. А глубоких мест там предостаточно, да, к тому же, не хочу я искупаться в ледяной воде. Что удивляешься? Переправлю тебя по утру, да вернусь на следующий день. На острове есть времянка. Там и заночуешь. В ней пастухи живут, те, что выкармливают животных перед жертвоприношениями. Сейчас там пусто, но скоро телёночка-то да ярочку богам предназначенную перевезём, через недельку–другую. Тогда и пасти их по очереди там местные будут и во времянке ночевать. А пока–пользуйся.

Вейно благодарил с почтением рыбака, да только досадно ему было. Вновь задержка: ждать пока достаточно силы наберёт небесное солнце, чтобы выгнать лёд из озёрной воды. Да был прав его собеседник: зачем тратить силы за зря? Видят боги, они молодому воину ещё понадобятся.

Теперь же Вейно помогал вдове. Колол дрова, да чинил покосившеюся ограду. Он умел плотничать, любил такой труд: всякое дело, призванное исправить поломанное было ему по нраву. Это он тихо рассказывал Айне за работой. Порой, убежав из-под материнского пригляда, прибегал Ирка. Тогда на гостя сыпались вопросы. Вейно терпеливо отвечал на каждый из них.

Умел ли он драться? Умел, с детства учили. А быстро ли скачет конь? Быстро, когда нужно. И мечом тоже умеет? Умеет, но нож и топор ему удобнее… Мальчик явно не встречал раньше кого-то обученного ратному делу и глаза его светились восторгом всякий раз, когда Вейно подтверждал его догадки.

Только один раз разочаровали его слова Вейно.

–Мой отец, – с досадой говорил Ирка, – был пахарем, никогда не ходил на войну, только из лука стрелять умел, и то не очень. Это мне тётка рассказывала, она в другом дворе живёт…

–Я тоже умею пахать землю, да, подозреваю, хуже, чем мог твой отец – сказал на то Вейно, – если бы, и вовсе никому не нужно было обучаться ратному делу, может и лучше бы жилось в этом мире.

Мальчик вовсе не понял, что значат слова чужеземца. Он, к счастью, не ведал ни войны, ни набегов, рождённый в мирное время, в самой середине Похьёлы, в дали от границ и врагов. Ему-то казалось, что воевать –скакать всё верхом, да мечом размахивать. Не знал он ни про поля, где тела погибших медленно пожирали личинки, не пугало его жужжание мух… Айна тоже не помнила войн. Но позже, когда Вейно ушёл в лес, рубить молодое дерево, чтобы сделать подпорки к навесу для птичьего двора, парень поведал девушке много страшного. Ему было пятнадцать лет, когда ему пришлось защищать границу от набега южных соседей. Он был ловок и калева кровь делала его сильным, а учёба – умелым. Во время настоящего сражения всё происходит совсем не так, как описывают в песнях. Они быстры и стремительны. Ты даже, толком, не успеваешь понять, что происходит. Потом же, глядя на погибших, валяющихся в грязи, на гноящиеся раны выживших товарищей, вдруг, понимаешь, что в битве не так много доблести, как кажется в начале.

Вечером хозяйка истопила баню. Та была совсем мала, высокому Вейно приходилось согнуться в три погибели, чтобы попасть внутрь. Пока парень парился, Айна ходила по двору, разглядывая начавшее темнеть небо и мерцающие звёзды, появляющиеся на нём. Тогда-то, к ней подошла Кирси.

Девочка завернулась в вязаное одеяло, которым укрывала её на ночь мать. В остальном, наряд её совсем не подходил для вечерней прогулки по холоду. Особенно босые ноги её на мёрзлой земле смотрелись ужасно.

Айна хотела было сказать ей, что та простудится, но Кирси, заговорила раньше, чем она.

–Госпожа, ты ведь ангел?

–Кто?

–Батюшка, когда приезжал осенью рассказывал, что рядом с каждым человеком ходит невидимый защитник, которого поставил сам Господь. Я сразу догадалась, что ты ангел. Тебя никто не видит, и ты следуешь за нашим гостем почти всегда. Ты не спишь, и не ешь, волосы у тебя серебряные, а лицо и руки такого цвета, как небо ночью. Людей таких не бывает. Ещё ты добрая и поёшь красиво.

–Не так уж и красиво, – ответила Айна.

Теперь она стала понимать: по вере, что исповедовала мать девочки, видно и впрямь были у людей невидимые стражи, что защищали от зла. Девица мало слышала о новом Боге.

–Скажи, пожалуйста, Боженьке, чтобы вернул пропавших детей, и чтобы брата он защитил от старой колдуньи. И пусть дедушка поправится. Как думаешь, ты сможешь всё это ему передать?

–Я не знаю, – сказала Айна, – но если смогу – попробую.

Она чтила других богов, но разочаровывать маленькую девочку, которой очень хотелось верить, что всё на свете обязательно кончается хорошо, если об этом попросить, Айна просто не могла. Пусть верит–может так, ей буде не так страшно.

На крыльце показалась мать девочки. Та позвала её в дом, да начала ругать за то, что босая пошла на улицу. Но даже не смотря на родительское недовольство, малютка теперь улыбалась. На круглых щёчках обозначились ямочки. Айна улыбнулась в ответ.

За ужином из-за ворота рабочего платья Катри показался деревянный крест на грубой верёвочке. Вейно заметил его, да спросил:

–Правда ли, что по вашей вере бог всего один? Что он сам всё создал?

Женщина кивнула. Плечи её были напряжены. Видно было, что не по нраву ей такой вопрос. Может, не впервые она его слушала. В конце концов, совсем мало в их местах было тех, кто прислушивался к словам путешествующих проповедников и принимал нового Бога.

–Тогда как же он везде успевает? Как-то это странно.

–Вовсе не странно, – ответила женщина, – просто мой Бог, в отличии от старых богов, может действительно всё.

Ночь спускалась на Похьёлу, темнота становилась всё гуще и холодней, затихали дворы и дома. Никто не видел, как из леса вышла чёрная старуха. Голова её была не покрыта, тёмные волосы лишённые седины вились точно змеиный клубок вокруг нечёсаной головы. Опиралась она на посох, кривой да серый. Ногти её были поломаны и отливали желтизной.

Будто сонный морок следовал за ней, вязкий да тревожный, но такой глубокий, что никто не смог бы по своей воле пробудиться.

Ведьма шла по деревенской улице, миновала калитку одного из дворов. Зло глянула на собаку, так и не осмелившуюся залаять.

Зашла в дом, приблизилась к спящей девочке…

Руна 10. След на песке

Айна сидела на крыльце, да смотрела на светлеющее небо. Снега вокруг как не бывало. Весна набирала силу. Она хотела увидеть солнечный круг, встающий над вершинами деревьев вдали, посмотреть, как медленно день будет гнать темноту с крыш сонных домов. Сейчас ей не хватало работы в руках. Девушка представляла, как устроилась бы с отрезом ткани на красивый платок, да начала бы расшивать его узором из крохотных цветков. Лепестки у них были бы белыми, на пару стежков, а серединка – крохотным пустующим кругом. Точно это летние ромашки, по которым она уже начала тосковать.

Тихая деревня начала просыпаться. Девица услышала, как в избе заскрипели половицы, как звучит высекающее искру огниво. Видно, хозяйка проснулась, да принялась стряпать.

Вот тогда-то и раздался крик.

Кричала женщина, очень страшно. Да так громко, что Айна даже не сразу поняла, откуда раздаётся этот отчаянный звук.

Из дверей домов стали выходить люди. Приглядывались, присматривались. Иные были ещё в рубахах да с нечёсаными волосами. Вышла и Катри, на ходу покрывая стриженую голову платком.

Вот и выбежала женщина. Она жила совсем рядом: пара домов только отделяли её двор. Наспех был повязан пуховой платок на её плечи, на ногах были надеты мужские валенки. Она плакала и выкрикивала имя: «Хелле, Хелле!». Голос её срывался.

–Батюшки! – воскликнула Катри и сбежала с крыльца навстречу соседке.

Из избы показался Вейно, из-за него выглядывали дети.

–Живо в дом, и чтобы ни шагу за порог, – прикрикнул он на них, да так грозно, что Ирка тут же вбежал в дом, схватив за руку и сестру.

Вскоре, стало ясно, что случилось. Хелле –имя девочки, которой не оказалось по утру в пастели.

Та была ровесницей Кирси, только родилась в середины лета, а не весной, как она. Её назвали в честь знойной жары, которая стояла в ту пору. Теперь же девочки не было. Двери были закрыты изнутри на засов, створки ставен глухо затворены.

Дитя пропало, так же, как и уже исчезнувшие мальчики.

Вейно вызвался помочь. Он осмотрел двор, дом, пастель девочки. Калева кровь помогала ему ощутить, что что-то и впрямь здесь происходило плохо объяснимое. О том он поведал Айне, когда никто не слышал. Девица понимала, что он имел ввиду: жуткое ощущение то и дело закрадывалось в её душу, будто смрадная вонь гниющей плоти. Это было трудно объяснить: девушке становилось противно, когда её взгляд касался каких-то половиц или маленького участка на земле двора. То были следы зловредного духа, не иначе, следы, которые трудно было заметить даже тем, в чьих предках были древние боги.

Вейно, похоже, прекрасно понимал, с чем имеет дело. Он шёл, приглядываясь к земле, то и дела морщась и хмуря брови. Похоже, что его ощущения были столь же неприятны, как и то, что испытывала Айна. Он не знал, была девочка вместе с тем тёмным созданием, которое ходило этой тропой, но не сомневался, что не совпадение было это.

Они прошли сквозь сосновую рощу по протоптанной тропе. Там Вейно заметил примятые кусты и клочок ткани, простого льна, из которого шьют детям длинные рубашки. Затем, примет для простого глаза не осталось, а след невидимый вёл к озеру. Там обрывался. У самой кромки чёрной холодной воды.

–Плохо дело, – пробормотал Вейно, глядя на ломанную ледяную корочку вдоль берега, – очень плохо.

Айна была согласна: исход казался печальным. Если девочка и впрямь была забрана существом из мира теней – оно уволокло его на дно, если только, не взлетело к небесному облаку с этого самого места. Другого объяснения пропажи следов, казалось, не было.

Вейно склонился к тому месту, где кончался путь ночного вора. Присмотрелся, зачерпнул песок, потряс его на ладони.

–А это-то что? – спросил он, –Как-будто семена какие-то.

Девица посмотрела на находку своего спутника и увидела, что между крупных песчинок и мелких камешков виднелись сухие соломинки, совсем крохотные, и знакомые с детства семена льна. Их было немного, будь глаз Вейна менее острым –едва ли он заметил бы их на берегу. Всё же, что это значило было неясно.

С этим вернулся следопыт в деревню. Он рассказ, что нашёл, объяснил, как почувствовал след. Когда он признался, что в жилах его течёт кровь богов, иные деревенские стали чертить в воздухе охранные знаки или осенять себя крестом нового Бога. Похоже, не очень-то здесь доверяли всякому волшебству. Нельзя было в этом винить людей: как ещё к нему относиться, когда по ночам пропадают малые дети…

–Что делать-то?!–выкрикнул кто-то из толпы.

–Ты-то след нашёл, а девчонку! Вон мать её ревёт в избе как медведица, даже тут слышно! – подхватил кто-то ещё.

Улицу заполнили возмущённые и напуганные голоса. Вейно стоял растерянный. Все вели себя так, будто он виноват в случившемся. Того и гляди – камнями закидают. Да выручил его знакомый рыбак.

–Чего вы на парня-то ропщите, –басовито и громогласно произнёс он, выходя вперёд, – без него, мы и этого-то не узнали бы. Между прочим, он за хлопоты даже награды не просил и готов помочь был, если бы мог. Пользы от него больше, чем от вас всех!

Люди утихли, а потом и вовсе стали расходиться.

–Спасибо тебе, гость, – обратился к Вейно рыбак, – пойдём ко мне в дом, потолкуем.

Дом рыбака внутри, казался ещё меньше и темнее, чем снаружи. Плотно он затворял двери, тряпицей были заткнуты маленькие окошечки под потолком, в которые уходил дым, когда топилась печка. Всё было покрыто копотью и сажей, зато избушка хранила тепло. Хотя, в доме вдовы, более богатом и опрятном, конечно, было приятнее.

–Мы как говорим, – рассказывал хозяин своему гостю, – Виеристя приходит из мира небесного, спускается по проруби, ходит по земле седмицу, да уходит под воду, в царство, где властвует Ахти. Да уж пара недель прошло с тех пор, как полагалось бы ей уйти. А вот, видишь, что-то старуху задержало. Детишек жалко. Сгинули, небось…

–Почему ты так уверен? Может это и другое какое создание.

–Сам же сказал: льняное семя. Каждая бабка тут тебе расскажет, что старуха умеет менять облик или прятаться в стогах сена или в зёрнышках льна. Видать, там, где ты семена те нашёл она что-то ворожила и ещё чего. Это ты чародей, я-то рыбак, тебе видней. Да не для этого я тебя к себе позвал: завтра вечером, коли солнце будет таким же тёплым, я переправлю тебя к острову. Льдины будут мелкими, а ждать тебе не стоит: мало ли мужики на тебя ополчатся после сегодняшнего. Люди боятся когда – сперва за дубины хватаются, а потом думают. Ты, конечно, парень-то крепкий, но едва ли хочешь лишние беды накликать и на себя, и на меня, и на семью, где живёшь нынче. Пока светло поплывём.

Вейно лишь молча кивнул. На том и условились.

Когда гости вернулись в дом, где ночевали, застали они хозяйку сидящей на лавку. Та обнимала детей своих и на лице её было выражение, которое не предназначалось для чужих глаз. Бессилие и страх, желание матери защитить своих детей от страшной беды. Понимание, что, возможно, не выйдет…

Лишь мгновение Айна видела всё это, а затем в дом вошёл Вейно. Женщина тут же встрепенулась и поправила платок.

–Ангел нас защитит, – услышала тихий шёпот девочки Айна.

–Конечно, Кирси, конечно, – ответила ей мать.

Женщина уже рассказывала Вейно, что с тех пор, как заболел свёкр, дочка её совсем мало стала говорить, а коли что и произносила – то шёпотом, да только ей.

Айне стало не по себе. Ведь она знала, кого имела ввиду девочка. Знала она и то, что не являлась тем, кем её считала Кирси. Всё же, едва Айна смогла бы что-то сделать, коли злокозненная старуха явилась бы на порог этого дома.

День неприятно медленно полз к вечеру. Вейно помог починить крышу кое-где, подготовился в дорогу.

–Ты и впрямь чтить богов собрался, гость мой, – спросила его Катри, наблюдая, как точит парень охотничий свой нож.

–И это тоже, – без запинки ответил он, – но ещё хочу и поглядеть на коня Укко, который спускается на остров. Может, и поймать его, коли сладится.

Женщина рассмеялась.

–Что, не веришь, что есть там конь?

–Конь-то есть! И муж его видел, и свёкр, да многие, кому приходилось сторожить жертвенных животных перед праздниками. Конь настоящий, тут я не сомневаюсь. Да только ты его не поймаешь. Пойми меня верно: парень ты ладный, умелый, сердце у тебя доброе, ты упорный, но это тебе не поможет. Разве что ты знаешь какое чародейство, способное погасить жар солнца. В противном случае, ты даже к нему не приблизишься: такой от него исходит жар.

–Поглядим, – ответил на то Вейно, – может взять тебя с собой и твой всемогущий Бог мне поможет?

Сказано-то было в шутку, да если бы Айна могла, велела бы Вейно замолчать. Она видела, как его неверие и неуважение к тому, чему преданна вдова, ранит женщину. Пусть и девице казалось по меньшей мере странной сама мысль о том, что один Бог может править всем на свете, на этом и на другом, что один Бог – владыка над владыками,– может видеть и знать всё. Однако, ей не хотелось обижать женщину.

–Ты-то не веришь в его могущество, так что не поможет. Однако, я буду за тебя молиться, безрассудный Вейно, калев сын.

–Молись, коли угодно, мне любая помощь нынче будет к месту.

В комнате воцарилась тишина. Даже Ирка притих, игравший деревянным медвежонком, сидя под лавкой. Со стороны завесы в углу, послышалось мычание.

Вдова отложила вязание, взяла в руки плошку, наполнила её похлёбкой и пошла к больному.

Внезапно, Айне стало любопытно. Она ни разу не заглядывала в угол, где лежал больной свёкр хозяйки. Ей даже на мгновение стало стыдно, за то, что ей захотелось посмотреть. С другой стороны, девушка рассудила, что вреда в том никому не будет.

На низкой кровати из сосновых стволиков, сбитой наскоро и неаккуратно, лежали набитые соломой одеяла. На них, укрытый лоскутным покрывалом лежал пожилой мужчина. Лицо было обезображено, рот искривился, левый глаз был красным и будто слегка меньше другого. Левая рука неественно вяло лежала поверх одеяла, обездвиженная. Он явно узнал женщину, но изо рта его вместо слов вышли бессвязные звуки, даже не похожие на звериный клич. Дряблое мычание, да и только. Вдова говорила с ним ласково, но как с ребёнком, без презрения, но и без почтения. Она принялась его кормить, жевать больной не мог, да и глотать ему было трудно. То и дело похлёбка текла по его подбородку. Из-под кровати на Айну глядели тёмные глаза девочки, считавшей её ангелом. Кирси, прятавшаяся за свисающим до пола одеялом, будто чего-то ждала от неё. Девушка вновь устыдилась своего любопытства и вернулась к Вейно.

Через какое-то время, женщина вновь села на лавку, взяла в руки рукоделие.

–Ты прости, я неправ, что так говорю о твоём Боге, ночую ведь в твоём доме и ем с твоего стола. Не тому законы прадедов учат, уважать я тебя должен.

–Да пустое, –ответила женщина, – не ты первый, кто пытается задеть меня из-за веры моей. Мне же она подходит куда больше, чем та, где богов надо задабривать жертвами.

–Почему же? Разве твой бог не просит ничего взамен за милости? Так не бывает.

Вдова усмехнулась.

–Я крестилась не после того, как проповедник рассказывал о чудесах, о том, как вода обращается в вино, а посох – в ядовитую змею. Легенды, что давно здесь известны, говорят о деяниях ничуть не менее волшебных. Но, однажды, один священник сказал что Бог – это любовь. В нашем мире есть много плохого. В войнах умирают сыновья, молодые матери становятся вдовами. Болезни, голод и непогода забирают людей и животных, огонь пожирает древние деревья, которые ветвям уже почти касаются небес. Здесь зловредные духи, которые по ночам забирают маленьких детей и колдуны, способные забавы ради погубить простого человека. Но самая большая сила на свете – это любовь. Она прощает всё и не ищет своего, она не делает зла и исцеляет души. Вот во что я верю.

Вейно склонил голову.

–Это понять я могу, – сказал он.

Этим вечером, молодой воин не ложился спать. Он надел свои охотничьи сапоги и вышел на крыльцо, прихватив с собой нож.

–Буду ждать старуху ведьму, –сказал он Айне, – ты знаешь, что я могу и не спать две-три ночи, если нужно. А что-то мне подсказывает, что едва ли любовь матерей и впрямь убережёт их детей от зловредного духа, как бы ни хотелось мне верить в иное....

В эту ночь не было видно ни звёзд, ни луны. Тучи заволокли небо до самых верхушек деревьев вдалеке. Темнота была густой и неприветливой. Вейно и впрямь провёл её без сна, время от времени прохаживаюсь по двору и растирая замёрзшие руки. Он то и дело рассказывал что-то, Айне, даже пел тихонько песни и руны из тех, что знал. Ни разу воин не отвёл взгляд от дороги. Однако, Виеристя, или кто-то там ещё столь же тёмный и обозлённый, так и не появилась.

Утро наступало будто нехотя, солнечный свет был тусклым и едва заметным из-за так и не рассеявшегося низкого полога туч. Сумерки не хотели отступать, день обещал быть серым и пасмурным, хоть и не по зимнему тёплым.

Ветра не было, но мелкий дождь невесомой взвесью покрывал всё вокруг. Влага забирала тепло, просачивалась туда, куда ветер не смог бы. Айна вновь дивилась тому, что не чувствовала холода, а ещё тому, как быстро стала она забывать, каково это. Не было бы перед глазами Вейно, который растирал окоченевшие пальцы, который зябко кутался в шерстяное покрывала, греясь у только растопленной печи, возможно, и вовсе девица не могла бы вспомнить ни что такое холод, ни что такое тепло.

День прошёл быстро и как-то бестолково. Катри была занята работой. Она почти не разговаривала с гостем, избегала беседы с ним. Видно, памятуя о неловких вопросах его накануне и собственной несдержанности. Кирси пряталась за пологом подле неподвижного деда, а Ирка затеял игру с соседскими мальчишками. Те охотились на ведьму, бегая по всей деревне, размахивая палками. Их не в меру весёлые голоса было слышно издали.

К вечеру Вейно собрался в дорогу. Пироги с рыбой, приготовленные для него щедрой хозяйкой, занимали места в сумке куда больше, чем прочие его вещи. Серебряный недоуздок, припасённый ещё в доме Лоухи, жалобно звякнул, когда парень закинул ношу свою на плечо. Говорили, будто бы серебро способно со всякими чарами совладать, может и здесь управится?

В условленном месте уж ждала лодка и её владелец. Озеро было спокойным и тихим, там, где вчера у берега ещё был лёд, теперь медленно плескалась холодная вода.

–Ну здравствуй, калев сын, садись, – приветствовал его рыбак, – а то туман спускается, лучше бы мне в обратную дорогу до него поспеть. Меня, к слову, Титом звать. А то твоё имя знаю, а сам так и не назвался.

Плыли недолго. Провожатый без умолку рассказывал о здешних местах, о том, какая рыба водится в озере, какая дичь – в лесах. Рассказывал он и про весенний праздник бога Укко, на который к острову Махосоари собирался народ со всех окрестных деревень. Пели, плясали, заговаривали выбранного и выкормленного заранее бычка. Кровь его прямо из перерезанного горла лилась на землю, благословляя её, даруя возможность вновь возродиться после бесплотной зимней поры. Готовили мясо в больших котлах, делили меж всеми, складывали костёр, куда кидали жертвенные кости, чтобы и боги, и духи могли попировать вместе с наряженными людьми. Сам рыбак не раз веселился на празднике, а по молодости даже побеждал прочих в состязаниях на ловкость, да миловался с пришлыми девицами в укромных местах меж водой и низкорослыми ивами.

Так и берега достигли. В обратный путь лодка двинулась тут же: первые клочья тумана уже вились над спокойной водой. Вскоре, туман превратился в молочно-белую пелену. Айна и Вейно остались на острове в одиночестве, даже берегов озера теперь не было видно, как ни гляди.

По приметам, указанным рыбаком, Вейно быстро отыскал времянку, которую занимали пастухи предназначенного богам скота. То была добротная избушка с малым очагом, топившимся по-чёрному. Внутри было немного сыро и холодно. Вейно достал кремень и принялся разжигать огонь. Трут занялся, сухие дрова, заготовленные местными ещё с осени, покрывались язычками пламени. Воздух над очагом заполнился едким дымом, клубы которого устремились к окошкам под самой крышей.

Вейно начал кашлять, а глаза его стали слезиться. Однако, он справился с собой ещё до того, как Айна всерьёз стала опасаться за его здравие.

–Давно мне не приходилось спать в дыму, – заметил он и улыбнулся.

Взгляд его был устремлён в сторону Айны, но, как и прежде, блуждал, не в силах отыскать её лицо.

Спал Вейно крепко, но просыпался то и дело. На низкой скамье он лёг в одежде, даже не снял он охотничьи сапоги, а нож и вовсе держал в изголовье. Айна не винила его. Не только мутный от дыма воздух наводил тревогу на путешественников. Было что-то ещё, едва уловимое. Коли могла девица, сплела бы она сейчас крепкую льняную нить, длинную да ладную, да повязала бы поясом на Вейно, да и себя бы не забыла. Какая-никакая да защита. Кто знает, что могло обитать на этом острове, земля которого знала вкус жертвенной крови?

Однако, ночь прошла без злоключений, хоть Айна и ждала их каждую секунду, когда Вейно вновь забылся сном на пару часов. Когда он просыпался, девушке было куда спокойнее. Уж слишком беззащитным выглядел парень во время сна, слишком по-детски кучерявились его тёмные волосы и приоткрывались розовые губы.

Заря ещё не занялась, когда Вейно в очередной раз открыл глаза и встал. Теперь он не ложился, поправив лишь угли в очаге. Молодой воин с усилием открыл тяжёлую дверь избушки и вышел на двор. Прошлогодняя трава зашуршала под его поступью, взгляд его устремился в небо.

–Медведица уж стала головой прямо к югу, а хвостом на север, – сказал он, – время уж вставать, да ждать появится ли заветный конь.

Айна глянула в небо. Оно теперь было чистым, звёзды приветливо мерцали. Те же, что создавали рисунок, похожий на голову медведя, и впрямь были повёрнуты к югу. Мать тоже учила её так определять время, коли петухи не поют. Встала звёздная медведица к югу – просыпайся девица, да слушай, какой совет тебе даст небо. Вставай, да корми скотину, да топи печь. Та хороша невеста, что встаёт раньше прочих да радуется… Грусть жгучей искрой поднялась к неспособным плакать, чёрным теперь глазам, боль в груди, боль, которая почти затихала, когда наблюдала Айна за заботами своего спутника, вмиг оказалась непереносимой. Мама. Мама…

И не было ей милости, которую посылают боги даруя нашим глазам слёзы. Боль не уходила прочь вместе с солёными каплями воды, но копилась внутри, точной гной в недоброй ране.

С трудом отринув эту слабость, Айна последовала за парнем, который теперь вернулся в избу, да принялся за трапезу.

После, он достал из сумки своей недоуздок, взял топор и лук, закрепил свой нож у охотничьего пояса. Теперь даже взъерошенные со сна волосы не казались Айне по-детски нелепыми.

Вейно был готов к охоте и лучшие его черты, стать его и благородство теперь лежали на поверхности, точно упавший сухой лист на воде. В том было его чудо, Вейно был охотником и воином, которой мог потягаться и с богами, кровь которых текла в нём.

Айна смотрела на него и вновь подумала, что коли могла бы – знала, как помогла бы ему. Вышила бы она ему пояс красный, да с кистями на концах. Были бы там волки, скалящие пасти, да олени с витыми рогами. Завязала бы Айна сама узел подле бёдер его – да сказала пару слов, из самого сердца её вышедших. Миновала бы тогда его беда: ни клык, алчущий крови, ни рог не ранили бы его.

Что это с ней сегодня? Отчего голос её дар так силён? Не потому ли, что место, где теперь они ночевали было вовсе не простой землёй?

Вейно отправился к берегу, да к скале над ним нависающей. Там чаще всего местным видеть приходилось огненного коня. Их путь по извилистой и каменистой тропке шёл вверх. Сосновые корни здесь были так близко к поверхности, что чудилось, будто переплетались сонмы спящих змей на тонкой тропке. Светало.

Вот уж видно обрыв, да голый камень, плоский, ветрами да ливнями вычищенный. А вокруг будто след от давнего пожара: ни травы, ни кустов, только пара деревьев безжизненных, белых и ветхих стоят, грустно на них смотреть.

Вейно притаился, сокрытый кустами лесной ежевики, застыл, точно и не живой. Лишь шепнул он еле слышно:

–Схоронись и ты, друг мой невидимый, кто знает: может конь волшебный и тебя почуять в силах.

Айна легла подле спутника на промёрзшую землю. Не чувствовала она её холодности, не ощущала и тепла Вейно, которого почти касалась теперь. Будь она, как и прежде, девушкой из плоти и крови – гореть бы её щекам точно зареву! Так близко она никогда не была подле юноши, не считая быстрых да весёлых танцев на праздниках.

Всё затихло. Где-то закаркала ворона, басовито и недовольно. Но и её голос растворился в утренней тишине. Солнце вставало, небо становилось бледно-серым, медленно оно поднималось над верхушками деревьев. Ничего необычного не происходило вплоть до того мига, когда утренний луч лизнул отполированную непогодой скалу. Тут-то заискрилось, заклубилось и засияло в воздухе волшебство. Дух перехватило, а глаз закололо, но вскоре они смогли различить, как то ли из тумана, то ли вообще из ничего стал медленно появился силуэт могучего животного.

Это и впрямь был конь, но таких коней Айна никогда в жизни не видела. Был выше вдвое любого славного жеребца, были ноги его мощными и могучими, а грудь широка. Грива его развивалась, точно ветер её трепал. Яркой была она, будто всполохи огня над свечой из вощины. Красив был зверь, как и всякий породистый отличался он лёгкой поступью и статью.

Конь встряхнул головой, мышцы на его шее забурились под лоснящейся шкурой. Он посмотрел прямо туда, где притаился Вейно. Повёл ушами, вдохнул утренний воздух. Не было сомнений: присутствие человека не стало для небесного создания тайной. Однако, тот не придал значения присутствию чужаков.

Оно и немудрено: много людей на своём долгом веку видел огненный конь Укко, никто не мог его пленить, никто не пытался ранить. Поглядеть смельчаки находились – а больше и ничего.

–Ладно, – сказал Вейно, – прятаться толку, похоже, вовсе нет.

Парень медленно выбрался из укрытия и поднялся на ноги. Конь увидел лук в его руках, беспокойно затоптался. Не по нраву ему было человеческое оружие, видно. Вейно аккуратно положил лук подле кустов ежевики, показал дивному зверю пустые ладони. Только тот успокоился, он двинулся в его сторону. Плавно, медленно, не делая резких движений. Жеребец наблюдал за безрассудным человеком, умные глаза его полнились любопытством.

Могла бы Айна – предостерегла бы Вейно, напомнила бы, чем кончилась его самоуверенность в прошлый раз, когда пытался он одной силой да ловкостью добыть лося Хииси. Да неслышен был голос девицы уху молодца. Однако, чем ближе Вейно подходил к гордому животному – тем больше успокаивалась её тревога.

Теплом наполнилось всё вокруг, да краски теперь были золотистыми, точно летнее солнышко выглянуло. Да только свет этот лился не с серо-голубого утреннего неба, а от гривы волшебного зверя. Как он очаровывал своей красотой! Глаз не отвести. Стоило лишь раз восхититься мысленно – точно чары какие ложились на твой взор. Вот уж и всякие тревоги из головы прочь вылетели, уступая прелести небесного создания.

Айна не двигалась, но уже и не глядела на Вейно, который всё приближался к своей цели, пусть и с некоторой опаской. Она смотрела только на коня бога Укко, сотканного из света весенней зари… Вдруг, всё очарование развеялось. Конь испуганно заржал, встал на дыбы, взвился, точно его укусил шершень. Тепло, что ощущала девушка до того, стало превращаться в жар… Тут-то Айна и поняла, что не могла его ощущать. Она не мёрзла и не согревалась с тех пор, как сменила свой человеческий облик на нынешней. Что бы это ни значило, следовало бы насторожиться сразу, но несравненно, неземная красота жеребца умолила её осторожность…

Вейно побежал. Девушка лишь мельком увидела, как на камни упал серебряный недоуздок, как загорелись белым глаза потустороннего создания, как из ноздрей его повалил пар. Теперь конь Укко больше напоминал огнедышащее чудовище, разъярённое и безжалостное. Считанные мгновения конь смотрел в сторону камней, где звенела серебряная цепь, которой горе-конокрад пытался пленить его. Не было бы этой заминки, не будь Вейно столь быстроногим – сгинул бы юноша на острове, земля которого знала вкус жертвенной крови.

Когда огонь в густой гриве разгорелся столь сильно, что на него стало больно смотреть, Айна запоздало поняла, что она сама теперь в опасности. Ведь раз жар небесный был ею ощутим, значит и сжечь дотла он был её способен. Конь побежал.

Айна бросилась следом за Вейно, полетела не касаясь земли, как прежде могла следовать за ним во время охотничьей погони. Теперь, однако, не парень преследовал скороходного скакуна, а совсем наоборот. Трещал лес за их спинами, огненных жар лизал затылки. Конь не отставал. Вейно бежал так быстро, как никогда в жизни. Лицо его стало багровым от напряжения. Айна не сразу поняла, что юноша стремится к какой-то цели, думала, что он, охваченный страхом, просто мчится куда глаза глядят, однако, когда он свернул с прямой тропинки и принялся петлять меж сосен, девица поняла, что он пытается добраться до берега озера.

В мгновение ока юноша достиг его и зашёл в воду. Так, как только можно, он удалялся от берега. У кромки воды зашипела кипящая вода, однако, всего несколько локтей, отделявшие теперь Вейно от земли стали непреодолимой преградой для разъярённого зверя.

Поняв, что юноша теперь встал по колено в воде и обернулся, осмелилась посмотреть назад и Айна. Волшебный огонь угасал, время рассвета близилось к концу, а близость воды умерила пыл преследователя. Однако, он всё равно был страшен. Столб огня от земли до небес высился над жеребцом, пена на его боках и морде сияла точно расплавленное железо. Там, где он прошёл, следуя за своим обидчиком, обугленные деревья и выжженная земля тянулись тонкой полоской. Лесной пожар никогда не оставлял таких аккуратных следов. Солнце поднялось ещё выше, и огненная фигура принялась таять, точно льдинка в тёплой воде. Прежде, чем исчезнуть, конь ещё раз заржал, громко и выразительно, досадуя, что упустил беглеца.

Вейно вышел на берег. С одежды его теперь капала вода, брови и волосы кое-где были опалены. Он держал руки неестественно прямо. Айна с ужасом поняла, что ладони его и пальцы страшно обожжены.

Вейно не говорил ни слова. Ему было больно, оттого челюсти его были сжаты так сильно, как только можно. Он вернулся в избу, с трудом достал ларчик с мазью, густо нанёс её на руки, морщась и, то и дело шипя. До появления лодки, он просидел неподвижно, не разжигая огня, не переговариваясь тихим голосом с Айной. Сидел, уложив руки ладонями вверх, мрачный и угрюмый. Его бил озноб. Как же хотелось Айне его утешить! Но она не могла.

Руна 11. Колодец

К вечеру поднялся ветер. Кроны деревьев раскачивались из стороны в сторону, будто земля волновалась под ними. Воздух полнился необъяснимой тревогой, само небо пыталось о чём-то предупредить всякого, кто ходит под покров Юмалы.

В небе зажглись звёзды, медведица грустно смотрела на землю, будто чего-то ждала, да никак не могла дождаться. Если бы кто-то прошёл по тропе меж беспокойных деревьев, глубже в чащу, где когда-то очень давно стоял дом повитухи… Если бы кто-то пришёл к старому колодцу, крышка которого была крепко привалена камнями… Но те, кто мог пройти этой дорогой, не ведали тайны, что скрывала нынче ночь.

Чёрной тенью уродливая старуха бродила вновь по земле. Её усталость была невероятно тяжела, ведь уже давно ей срок пришёл уйти в подводное царство, в юдоль хозяина воды Ахти. Там бы она обрела покой, выполнив долг своего служения. Когда-то её обрекли на него, хоть и нехотя, она была верна ему. Берегла священное время от злых языков и недобрых чар, никогда не касалась тех, в ком нет вины или греха, хотя, видят боги, её сердце полнилось обиды на род людской. Дай волю – обернулась бы она чумой, смертью, коварной и вездесущей, но боги запретили ей это, укротили её древнюю злокозненную силу.

Быть бы ей свободной, а не служить. Быть бы людям ей благодарными или, хотя бы, бояться её как следует. А что же вышло? Один из них пленил её, попытался отвести беду от дома своего, нарушив ход вещей с издревле установленный. Да ещё и разорвал её пополам, колдун-неумеха. Боль её была велика. Бродит она нынче там, где быть ей не должно, заглядывает в окна, открывает двери да ищет, ищет того, кто навёл на неё чары. Чует – рядом он, где-то там, где тепло чужих домов врезается в ночную мглу. Но не видит злодея Виеристя, что-то скрывает его от злого её глаза.

Ей бы добраться до него, заставить открыть заговорённый колодец. Воздух мира живых с каждым днём для неё тяжелее, весомее. Да лишь в ясные ночи может она выйти к людям, да вершить свои поиски, да подкреплять силы свои жизнями тех, кто ещё юн…

Вейно проспал весь следующий день и ночь, стоило только ему лечь на лавку в доме вдовы. Спал он крепко, не мог разбудить его ни стон больного старика, ни крик петуха, ни звонкий голос ребёнка. Хозяйка пряла пряжу, да поглядывала на спящего своего гостя. Один раз, она подошла к нему так близко, что Айна невольно попыталась остановить её. Женщина коснулась щеки молодца, провела по ней кончиками пальцев нежно, ласково. В этот миг, невидимой девице как никогда была видна её молодость и красота, которая ещё не успела померкнуть из-за раннего вдовства.

Однако, она отстранилась и больше даже не смотрела в сторону спящего.

К вечеру раны Вейно начали затягиваться. Волшебное пламя, как выяснилось позже, не задело их. Парень обжёгся об в миг нагревшуюся цепь в его руках, а нараставший жар довершил дело. Возможно, коснись его огонь небесный – не помог бы дар его крови, не смог он быстро залечить страшные ожоги. Он проснулся, когда ночная темнота уже густо укутала всё вокруг. Вейно хотел пить и есть. Айна позавидовала хозяйке, которая могла ему помочь: воин не мог ещё держать сам плошку.

К утру ладони его были рыхлыми и розовыми, но уже почти излечившимися.

–Вот диво-то, – сказала на то Катри, –дело в каком-то снадобье?

–Нет, –ответил ей Вейно честно, – это мой дар, который был со мной с рождения.

Глаза женщины потускнели. Айна догадалась: она надеялась, что гость откроет ей секрет, который, возможно, помог бы свёкру, который не мог встать с постели уже несколько недель. Вскоре Вейно вновь уснул, а Катри не торопилась ложиться, даже когда уснули и её дети. Пряла нить, да напевала какую-то смутно знакомую песню. Было во всём этом что-то недостижимо прекрасное, уютное, домашнее.

Вот молодая мать что-то напевает за приятной работой, вот дети спят подле неё, маленькие ручки обнимают друг-друга во сне. Такие разные брат и сестра, но любящие друг друга, близкие друг другу, родные. Порой, женщина смотрела на них с невыразимой нежностью и Айна узнавала этот взгляд. В груди её боль тут же напоминала, что никуда она не делась, что всё это время она здесь и ждёт, когда Айна не сможет ей противиться. Хочет её горе утопить девицу, лишить возможности хотя бы надеяться на счастье.

Зависть – плохое чувство, Айна это знала и стыдилась. Особенно того, что завидовала она этой женщине, у которой в жизни было столько горя, этим сиротам, которые так рано познали боль утраты. Но у них был дом, у них были те, кто их любит и кого любили они. А у Айны ничего не было, а грядущее не обещало избавления от одиночества.

Поняв, что глядя на них у неё не выйдет не поддаваться печали, невидимая девица встала со своего места подле спящего Вейно. Она зашла за завесу, где лежал больной. Женщина увидела лишь лёгкое колыхание ткани, да даже не обратила на то внимание.

Лива спал. Рот его был даже во сне перекошен, глаз не закрывался до конца. Шерстяное одеяло его сияло чистотой, седые редкие волосы были аккуратно причёсаны. Даже не смотря на старания невестки, мужчина, ещё не похожий, в общем-то, на дряхлого старика, выглядел жутко. Как боги вообще допустили, чтобы нечто подобное существовало на земле? Был человек, живой и крепкий, а теперь – что от него осталось? Хуже смерти была такая судьба. Интересно, а был его ум таким же, как прежде, до того, как болезнь сковала и обезобразила его? Осознаёт ли бедняга, что с ним стало? Айна надеялась, что нет: это было бы милосердно.

Кода девушка вернулась к Вейно, она заметила, что Кирси не спит. Её большие умные глаза следили за ней.

–Твой дедушка крепко спит, – сказала Айна скорее потому, что не знала, что можно сделать ещё.

Девочка улыбнулась, закрыла глаза и повернулась на другой бок.

Утром, Вейно уже смог самостоятельно отведать кашу с маслом. После, он вышел на улицу. Ему хотелось договориться с рыбаком о новый вылазке на остров, однако, на полпути он остановился. Ночью не было никаких происшествий, но Айна, сразу поняла, что насторожило юношу.

–Великие боги, – прошептал Вейно, – она вновь была здесь? И это именно тогда, когда я спал и лечил раны! Почему же она вновь появилась именно сейчас?

Так же, как и в прошлый раз, след на дороге остался после того, как зловредный дух бродил здесь. Смутное ощущение опасности и яркое, полное – отвращения, отмечало путь вредоносного, чуждого миру живых существа. Вейно пошёл по следу. На этот раз он привёл его в лес и оборвался у старого, трухлявого ствола. Будто бы существо улетело в небо.

Побродив ещё немного, Вейно отчаялся найти новый след, да и Айна была с ним согласна. Если это и правда была Виеристя, как говорили местные, она явно умела исчезать или оборачиваться чем-то иным. Льняных семян подле этого места не нашлось, да и как прикажете искать нечто подобное во влажной весенней земле, укрытой сосновой хвоей и прошлогодними листьями?

Вейно не стал рассказывать о своей находке никому: а что толку-то?

Рыбак приветливо встретил его, подивился тому, как быстро обратились шрамами страшные ожоги на руках парня, да сказал, что нынче волны не позволят безопасно пересечь озеро. Надо было ждать.

По возвращении в избу, парень попросил дать ему какую-нибудь работу. Нашлось её не мало: хозяйка ещё не научилась справляться со всем одна, без мужской руки. Сама же Катри затеяла месить крутое тесто на хлеб. В эту пору, муки было мало и в дело шла и толчёная дубовая кора, и измельчённые в ступке жёлуди. Айна жалела, что не могла ощущать аромат хлеба. Вообще запахи для неё становились всё более тусклыми, смутными. Однако, она осталась подле хозяйки, посмотреть на её работу. Руки девушки соскучились по этому делу. Пусть она и не была умелой стряпухой, талант её был в другом, но замешивать тесто ей всегда нравилось. А Катри, по чести сказать, знала в этом толк: ладно выглядели её движения, она улыбалась. Айна старалась вспомнить запах закваски, уютный и правильный.

Тут-то и подошла к ней Кирси. Маленькая девочка поманила её молча, и Айна пошла за ней.

Она спряталась в угол у печки, где часто, бывало, играла, тихо нашёптывая что-то себе под нос, мать, увлёкшаяся приятной работой, не глядела за неё. Тогда-то, малышка что-то вытащила из-за стоявшего у стены короба и протянула Айне.

Девушка с удивлением узнала скрученный в трубочку кусочек телячьей кожи. Так, бывало, делали обереги от сглаза: писали заклинания, слова древние и полные чар и носили под рубашкой.

–Я нашла это у дедушки под кроватью. Он говорил прежде, чем заболеть, что такие помогают найти ведьму.

–Ты о той, которая приходит за детьми?

На лице девочки мелькнул страх. Она кивнула. Айна поняла, что для неразговорчивой и пугливой Кирси то, что она делала теперь было настоящим подвигом. Однако, едва ли это могло помочь… Вдруг Айну осенило: слёг её дедушка за несколько дней до того, как пропал первый ребёнок. Тем ни менее, он, зачем-то, говорил с внучкой о злокозненной старухе, даже носил оберег против неё. Может, это и правда было важно? Однако, даже если бы Айна и могла взять в руки находку, если внутри что-то написано – она не смогла бы прочесть без помощи. Наверное, впервые в жизни она хотела уметь читать.

–Положи это к вашему гостю в сумку, так чтобы никто не видел. Он найдёт и поймёт, что делать. Этим ты поможешь.

Малышка колебалась.

–Пожалуйста.

Слёзы подступили к глазам Кирси, однако, она сжала в кулачке кусочек кожи и пошла в сторону лавки, где лежали вещи постояльца. Прежде, чем её окликнула мать, девочка, не сумев расшнуровать суму, засунула записку в соболью шапку, лежавшую рядом.

–Молодец! – сказала ей Айна.

–Что ты там делаешь, Кирси? – раздался голос Катри.

Она строго запрещала детям прикасаться к вещам Вейно. Девочка испуганно ойкнула, и точно маленькая птичка сорвалась с места и скрылась за завесой, где лежал её дед.

К вечеру небо вновь заволокло тучами, заморосил мелкий дождь, заставив Вейно прервать работу во дворе. Тот чинил до того крышу птичьего двора, порядком поизносившуюся в пору, пока шёл снег.

Хозяйка с явным удовольствием поставила на стол пышный хлеб. Удивительно, как вообще у неё получилось сделать такой из скудной муки? Внезапно, Айна поняла, что завидует. Не умению Катри вести хозяйство, а возможности накрыть стол для Вейно. Глупость, да и только, а то и малодушие. Разве можно было вообще завидовать вдове с малыми детьми, да с лежачим в доме? Однако, та была из плоти и крови, голос её был слышен, тихая песня её во время работы свободно разливалась вокруг. Волосы её были русыми, а не мертвенно-пепельными, а кожа – тёплой. Айне как никогда в жизни хотелось обладать этим, быть живым человеком, девицей. Всякий раз, когда она глядела на Вейно – её проклятье казалось ещё невыносимее. Пусть вышивальщица никогда не мнила себя красавицей, но, по крайней мере, она могла бы хоть приветить гостя, испечь хлеб, накрыть стол и чувствовать себя живой!

Ужинали в уютном молчании, даже Ирка не донимал гостя своими вопросами. После, Вейно принялся проверять вещи, которые надеялся взять с собой на остров. Тут-то он и нашёл кусочек кожи с неизвестной запиской внутри. Он нахмурился, достав его из шапки. Айна не ведала, знает ли он о том, что так делали обереги, не ведала она и того, что прочёл юноша, развернув маленький свёрток. Он не произносил слов, когда взгляд его скользил по непонятным для девушки символам. Чем дольше он смотрел на них – тем больше хмурился. Потому, девица догадалось: то, что написано в свёртке его не порадовало.

Когда уснули дети, Вейно напрямик спросил у хозяйки, не ей ли принадлежит оберег. Та же лишь покачала головой. Женщина плохо умела читать и едва-едва могла начертать несколько символов, коли приходилось. Вот муж её и свёкр – те умели, и прекрасно. Даже горшки надписывали, чтобы не путаться где соль хранится, где горчичное семя. Потому и Катри немного выучилась, но крохотные строчки в записке было ей трудно разобрать, не то что написать их.

–Здесь написано, –сказал Вейно, – как пленять злых духов, чтобы те не приближались к дому. Как заманить такого в ловушку среди ночи и отвадить, тем самым, болезнь или сглаз: дурное к дурному…

Выражение лица хозяйки изменилось внезапно. Она побледнела, чуть не выронила из рук костяные спицы, да и всё своё рукоделие. Губы её едва заметно задрожали, а глаза… Айна подумала, что та увидела нечто очень страшное или поняла что-то такое, что могло напугать её до смерти.

Вейно тоже заметил это и девушка, изучившая его куда лучше, чем вдову, была уверена, что молодой воин пожалел о том, что сказал всё напрямик, не раздумывая, не пытаясь выведать знает ли что-то женщина чуть осторожнее. Но теперь уж было поздно.

–Ночью, ты говоришь? Ночью… А какой? Что написано?

Вейно прочёл. Чем дольше читал он, тем яснее проступало понимание на лице хозяйки. Она уж отложила спицы и шерсть, руки её, не привыкшие к безделью, теребили край передника. Ах, если бы Айна понимала, что здесь происходит!

В записке, оказавшейся вовсе не оберегом, слов было немного. Коли хочешь духа лихого пленить и хворь к нему привязать и отвадить от дома своего – иди в место, где выходит в ясную ночь он из воды, очерти линию у границу её солью, семенем льняным или можжевельником, набери воды, да вылей в стоячую запруду или колодец вдали от людей да закрой сверху, чтобы не выбралось существо недоброе даже лишь частью своей.

Далее были заклятья, странные фразы, Айне незнакомые. В одних помянуты были боги, в других имена неизвестных святых людей.

Вейно дочитал до конца. В доме повисла тишина, приглушенно застонал во сне Лива, потом вновь затих. Это молчание не было таким же как прежде, за трапезой. В нём было нечто невыразимо тревожное. Смутная догадка закралась в душу Айны, кажется, она начала понимать.

–Гость мой, –сказала Катри, голос её осип, – я не ведаю, что случилось на самом деле, кто написал это всё и как давно. Могу лишь сказать, что за пару дней до болезни своей свёкр мой держал пост, не ел с утра до ночи, а стоило лишь ночной темноте начать опускаться– собрался, да ушёл куда-то, ничего мне не объяснив. Надолго ушёл.

Айна увидела, как чаще задышал Вейно, как будто он собирается гнаться за диким зверем, девице знакомо было это выражение.

–Мог ли он…

–Не знаю! Тогда сильно болел Ирка, жар трепал его тело, а я не спала несколько ночей, даже на вопросы сил не хватало. Ну ушёл и ушёл, мало ли может быть причин. Но мне и в голову не пришло бы… Ни муж, ни отец его не были потомками колдунов, не видели призраков, не говорили с духами, не лечили раны свои, как ты, не чуяли следа чудовищ. Я не знаю, мог ли кто-то из них задумать что-то подобное!

Блестящие слёзы потекли по щекам женщины. Внезапное открытие стало для неё потрясением. Она быстро утёрла лицо ладонью, да отвернулась.

–Есть ли здесь старый колодец, или болотное озеро. Так, чтобы можно было дойти за ночь и вернуться.

–Я не знаю, может и есть, не знаю.

Больше они не говорили. Вейно хмурый и мрачный лёг на скамью и заставил себя закрыть глаза, а Катри ещё долго не могла улечься. Несколько раз за ночь, она вставала перед образом в углу, символом её странной веры в единого Бога, кланялась, крестилась и просила прощения. Девица различала в её тихом шёпоте имена детей, младенцев, которых забрала злокозненная старуха, не способная уйти из мира живых.

Утром морось сменилась серым дождём, теперь невозможно было и думать о том, чтобы плыть на остров, куда спускался огненный конь. Да и стал бы он, сотканный из света солнца и жара, появляться на земле, когда здесь такая сырость? Ветер подымал над озером волны, которые могли бы отбросить лодку на камни, скрытые под поверхностью воды.

Вейно долго разговаривал с рыбаком, спрашивал у него и про старые колодцы и стоячие озёра. В этом краю не мало было крохотных прудов, где вода летом покрывалась ряской, а в засушливые года –и вовсе исчезала во время жары. Он даже согласился показать пару мест своему гостю, особенно после того, как Вейно сказал, что это может помочь ему понять, почему Виеристя продолжает приходить по ночам в деревню.

Айна до последнего мгновения боялась, что парень расскажет всё как на духу и про записку, и про то, что, похоже, знает, кто виноват в бедах, пришедших в селение. Однако, слава богам, он промолчал. Возможно, боялся за вдову и её детей. Ведь местные могли сделать её главной целью своих нападок, доведись им узнать правду.

Остаток дня они провели в окрестных рощах. Сперва с провожатым, потом, когда вечерний холод сделал ветер и сырость почти не выносимыми, рыбак вернулся домой, а Вейно продолжил поиски. Однако ни он, ни Айна не видели следов старухи, не чувствовали её смрадного присутствия. Озёра и заводи, некоторые совсем крохотные, и покрытые льдом, ничуть не напоминали пристанище злого духа или вместилище колдовства. Один раз, Вейно нашёл прикрытую еловыми ветвями чашу, выточенную в большом валуне дождями. На миг Айне даже показалось, что это и есть нужное место, однако, ветки явно упали с деревьев поблизости, а когда Вейно убрал их – ничего кроме ледяной воды здесь не нашлось.

Ночь была ветренной, утром тучи разошлись в стороны, обнажив лоскуты голубого неба. Глядя на них, парень, вдруг, сказал:

–А ведь старуха-то только при свете звёзд появляется.

И то правда: в ночь, когда пропало дитя было ясно; когда Вейно лечил ожоги – тоже. Зато тогда, когда он на крыльце вдовьего дома не сомкнул глаз небо заволокло густым пологом туч, огни Юмалы были надёжно скрыты от глаз тех, кто ступал по земле.

–Ответ-то прост: найдётся место, где заточена старуха – удастся ей уйти в юдоль Ахти, где ей и место в это время года. Больше не будут пропадать дети. Да только, скажу кому лишнего – навлеку беду на хозяйку и её семью. Так что неоткуда ждать помощи.

Была и ещё одна беда: жители деревни не хотели говорить с Вейно, даже двери домов закрывали, когда тот проходил мимо их дворов. Многие с недоверием относились к чужакам, а весть о его способности чуять след ведьмы пугала их. Айна, с грустью, думала о том, что случись что-то в её родном селении – все вели бы себя так же. Возможно, даже и она не привечала бы пришлого воина с волшебной кровью, испугалась бы привлечь внимание нечисти, затаившейся где-то неподалёку. Лихо к лиху, как говорится…

Ветер всё ещё волновал озеро в то утро, но вскоре стал стихать. Однако, Вейно не просил рыбака везти его на остров, он остался. С тревожной сосредоточенностью он смотрел на ясное темнеющее небо, примечал первые зажёгшиеся звёзды. Выражение его лица было мрачным и, в то же время, светилось некой силой, название которой Айна не смогла подобрать. Одно только было ясно: та делала парня будто бы старше на несколько зим, меняла его красивое молодое лицо.

Он вновь готовился не смыкать глаз всю ночь, чтобы дождаться появления старухи. Одетый, с ножом и мешочком с пригоршней соли, он ждал, когда тёмная тень появится на залитой лунным светом улице. Ночь была ясной. Ближе к её середине, луна взошла окончательно, свет её стал ярче, белый, словно пролитое молоко… Тут-то она и появилась.

Айна не видела её, но почувствовала. Где-то там, на окраине леса… Тягучее ощущение приближавшейся беды затопило ей сердце, заставило распахнуть глаза шире, вглядываться в ночные тени. Она была ближе, неумолимая, нечистая, обозлённая. Хотелось спрятаться, уйти, как можно дальше, укрыться и запереть двери на засовы…

Вдруг, Вейно сорвался с места. Быстрый и ловкий, он стремительно пересёк двор, перепрыгнул через ограду, которую чинил пару дней назад. Девица подумала, что он пытается опередить злокозненную нечисть, бежит наперерез, чтобы не дать ей войти в спящую деревню. Однако, она ошиблась. Парень бежал, что было сил не навстречу старухе, которую они даже не увидели. Лишь почувствовали её тошнотворное присутствие. Он стремился к опушке через поля, к тому месту, где дорога выходила на просеку. Здесь он остановился. Принюхался, точно пёс на охоте. Теперь Айна поняла почему: они оказались за спиной ведьмы. Она была здесь, здесь она на тропу, ведущую к людским жилищам. Девица на миг подумала, что Вейно струсил, пытается спрятаться от колдуньи, поддавшись тому тёмному страху, что смущал и её сердце… Парень нашёл след, но не пошёл за нечистью, он направился в противоположную сторону, так быстро, как только мог.

Метки тонкой дорожкой вели их в лес, свернули с тропы, петляли меж берёз, затем нырнули под низкие ветви ельника, где Вейно приходилось согнуться три погибели, чтобы не задевать макушкой деревья.

Айна, вдруг, догадалась, что делает её спутник и устыдилась. Нет, конечно, не страх заставил Вейно бежать, не трусость. Он пытался найти логово зверя, пока того не было дома. Он торопился, потому что понимал: может так случиться, что прежде, чем юноша достигнет цели, Виеристя зайдёт ещё в один дом и исчезнет, забрав спящее дитя для неведомой цели.

След был свежим и ярким. Девушка стала теперь опасаться, что он вновь оборвётся, как, бывало, прежде и всё окажется напрасным.

Что-то менялось в окружающем лесу. Ели поредели, кое-где попадались редкие берёзы. Что-то тревожное появилось в воздухе, что-то непонятное, чуждое. Порой, девушка ощущала нечто похожее на погосте, только здесь это пугало куда сильнее. По пути стали попадаться белые, будто выжженые палящим солнцем или неведомой болезнью мёртвые деревья. Они погибли и высохли настолько быстро, что даже не успели сгнить или покрыться мхом. Было в этом нечто настолько противоестественное, что девушка побрезговала к ним прикасаться.

Потом появились тени. Они были похожи на густые тягучие ленты, обвивающие там и тут камни и деревья. С ужасом, девушка поняла, что будто пиявки они приставали к крепким стволам. Не было сомнений: где-то рядом источник огромной злой силы, где-то рядом пристанище и темница похитительницы детей.

Мёртвые деревья встречались всё чаще, тени выглядели всё более живыми. Пара из них тянулись к Вейно, но тот лишь чертил в воздухе охранные знаки ножом и это помогало. Айна держалась к юноше как можно ближе: ей чудилось, что иные напитанные тьмой пиявки приглядываются к ней. Наконец, они увидели нечто странное и совсем не наводящее на мысль о чём-то плохом. Среди деревьев показался огромный стог сена, золотившегося неестественно ярко. Вейно принялся разгребать сено руками и лес пришёл в движение, загудел и забурлил, воздух загустел, стал тяжёлым и вязким. Чувство приближающейся беды вновь проникло в сердце девицы, она поняла, что колдунья знает, что они здесь и приближается.

Ни Айна, ни Вейно не знали, что именно нужно делать. Возможно, где-то здесь, под стогом сена, скрывалось то, что держит старуху на земле. Может, здесь было то, что несло и погибель.

Одна из теней устремилась к парню, тот не увидел её. Айна не задумываясь встала на её пути, прикрывая Вейно со спины. Пальцы её сложились в знакомый с детства охранный знак, это отпугнуло тень, та отшатнулась, стала в два раза меньше.

На ум, совершенно не к месту, пришло детское воспоминание, как она с другими детьми сидела на дровянике и с сомнением и смехом участвовала в споре: правда ли все эти скрещенные пальцы защищают от зла, или то придумали сумасшедшие старики, чтобы казаться в глазах детей сильнее…

Под сеном обнаружилась крышка, Вейно поспешно расчищал доски, закрывавшие колодцы, нашёл замок. И белую руку ребёнка рядом с ним. Парень опешил, он принялся откидывать золотистое, удивительно сухое и тёплое сено. Маленький мальчик лежал под ним, бледный точно мёртвый. Однако грудь его медленно вздымалась и опускалась в такт сонному дыханию.

Деревья заскрипели, ветер налетел непонятно откуда, тени вновь стали гуще и темнее.

–Она идёт, –закричала Айна, – идёт!

Вейно, конечно, не мог слышать отчаянного предупреждения девицы, но и он понимал близость опасности. Всё его внимание вновь устремилось к крышке колодца, он скинул с неё несколько камней, явно наваленных сверху чье-то рукой, бросил пригоршню соли по наитию и ударил по замку булыжником.

Засов с треском рассыпался. Чернота повалила из-под крышки, обжигая руки молодца мертвенным холодом, жаля ядовитым смрадом его лёгкие. Вейно открыл колодец. Нечто устремилось вверх и, повинуясь инстинкту, молодец поймал предмет голой рукой. Всё оборвалось, тишина неестественно быстро опустилась на лес кругом. Всего в паре шагов от Вейно стояла тёмная призрачная колдунья с изуродованным лицом. Она протягивала свою руку к Вейно, непонятно было чего в её жесте больше: мольбы или угрозы.

В руке парня дрожало и дёргалось, пытаясь вырваться, окровавленное живое сердце.

Руна 12. Поедающий свет

Мир остановился. Затих ветер, замерла земля, даже небесные светила замедлили свой ход, будто задержали дыхание.

Айна смотрела на густые тени кругом, на уродливую старуху, на Вейно с сердцем в руке. Это время, пока её взгляд скользил от одного к другому длилось вечно. Самый долгий миг в её жизни.

–Отдай его, – произнесла старуха.

Вторил ей шелест ветра, лесные шорохи и звуки чуждые этому миру, холодные голоса тех, кого быть здесь недолжно.

Хриплый голос старухи не был громогласным, но было в нём нечто такое, что вызывало желание подчиниться или бежать, да так далеко, как только можно. Айна побежала бы, бросила бы страшную добычу к ногам колдуньи, лишь бы оказаться подальше отсюда.

–Отдай, –повторила Виеристя.

Рука Вейно дрогнула, Айне показалось, что он захотел протянуть требуемое, но усилием воли заставил себя остановиться.

Протянутые руки старухи дрожали. Она боялась пошевелиться, боялась приблизиться. Её сердце, живое и трепещущее, было в руках врага. Умерла бы она, проткни его Вейно охотничьим ножом? Потеряла бы могущество? Айна не знала, что случится, вздумай парень сотворить нечто подобное, но догадывалась: ничего хорошего ведьме это не принесёт.

–Сперва освободи детей от чар.

Вейно храбрится. Ему страшно, он тоже хочет бежать, Айна видит это, достаточно хорошо изучила его повадки. Уголки губ его чуть подрагивают, выражение лица слишком серьёзно, голос неестественно твёрд и низок. Молодец изо всех сил пытается совладать с собой, выглядит решительным и сильным.

–Отдашь сердце – мне они больше не понадобятся, ко мне вернётся жизнь.

–Поклянись, что покинешь это место.

Ведьма усмехнулась. Её перекошенное лицо от этого стало ещё страшнее.

–Этого я и хочу, мальчик, – прохрипела она, – если бы чародей не закрыл моё сердце в колодце – была бы я уже далеко отсюда. Ахти, хозяин воды и повелитель птиц, ждёт меня в своём царстве и туда я должна была снизойти.

В голосе ведьмы было нетерпение.

–Кто пленил тебя?

Что же он делает! Айна не понимала, зачем Вейно ведёт весь этот разговор, любопытства ради? Хочет убедиться, что колдунье можно верить? Нельзя! Это очевидно. Тот, кто внушает такой страх одним своим видом, тот, кто чужд миру живых так сильно не может мыслить и действовать по его законам. Девушка была убеждена в этом.

–Я не знаю, я чую его, но что-то укрыло его от моих глаз. Знала бы–взяла бы его жизнь, а не этих детей… Отдай мне сердце–я уйду. Отдай мне его – я проведу твою подругу в Маналово царство. То, что сотворило с ней колдовство не должно вершиться в этом мире.

Девушка похолодела.

–Я не пойду с тобой.

–Глупое, глупое дитя… Ты не понимаешь, от какой милости отказываешься.

Растерянность на миг промелькнула во взгляде Вейно. Он-то не понимал, что на Айне лежит проклятье.

–Поклянись, что оставишь этот мир и всё в нём так, как было до твоего прихода.

–Не могу. Этот колодец слишком долго держал меня здесь, его вода всегда будет полна теней. Но я уйду, даже не буду мстить тому, кто пленил меня. Мой уход восстановит равновесие –это главное. Верни моё сердце, я поклянусь, что вернусь лишь в положенное время, лишь для того, чтобы делать то, к чему призвали меня боги. Мне быть разделённой – мука. Клянусь, что уйду.

Айне хотелось остановить Вейно, ей было страшно. Однако, она ничего не могла сделать, лишь наблюдать, как парень кивает и протягивает в сторону колдуньи добычу.

–Я принимаю твою клятву.

Пальцы его разжались. Закружились пиявки теней, набросились на желанное, темнота поглотила всё вокруг. Все звуки, весь свет. Исчезли звёзды небесные, силуэты деревьев, исчезла колдунья и Вейно, солома и колодец. Даже рук своих Айна не видела. Она ослепла? Умерла?

Свет вернулся. Она вновь всё видела и глаза, пережившую временную слепоту, пытались привыкнуть к этому.

Ночь была ясной, свет звёзд и луны свободно лился сквозь ветви умерших деревьев. Всё пугающее и неестественное исчезло с поляны. У колодца на земле лежали бледные и болезненные, но живые дети.

Вейно недолго приходил в себя. Однако, теперь, когда колдунья исчезла, дрожь била его тело. Он обхватил себя руками, будто ему холодно. Возможно, так оно и было, Айна не знала. Не могла она его и утешить в этот миг, когда парень позволил потаённому страху проявиться, завладеть им, хоть и всего лишь на пару мгновений.

Воин шумно выдохнул, помотал головой, точно пёс, вылезший из воды и принялся за работу. Он сделал волокуши из еловых лап, связал их меж собой и уложил детей. Те теперь казались совершенно обычными. Их дыхание выравнивалось, мертвенная бледность покидала лица, это было заметно даже в свете луны и звёзд.

Путь назад занял куда больше времени. Вейно теперь не мог бежать, да, к тому же, ему приходилось бороться с накатившей усталостью. Прикосновение тёмной силы вымотало даже его, наследника богов.

Вейно мёрз. Плохо было и то, что свой жилет из овчины он теперь снял: укрыл малышей.

Как они не погибли от холода, голода или жажды? Или зачарованный сон позволял им обходиться без этого? Колдунья питалась их жизнями, пока вынуждена была ходить по земле не в свой срок. Неужели, она и правда ушла?

К деревне они вышли, когда небо стало уже светлеть. Залаяла дворовая собака на окраине, на крыльцо вышел её хозяин, чтобы приструнить её, увидел Вейно, идущего вдоль плетени…. Поднялся шум, на оклик соседа стали отзываться люди и собаки, все принялись выбегать на улицу, посмотреть на диво. Семьи детей едва смогли пробраться сквозь набежавшую толпу. Матери плакали, целовали руки Вейно, грязные и в царапинах от еловых лап.

Юноша был смущён, не знал, как ему отвечать на слова благодарности.

Дети стали просыпаться, когда солнце встало над горизонтом. Двое, что постарше, не помнили ни страшной колдуньи, ни ночной темноты. Только тепло и запах сена.

Вейно вернулся в дом вдовы, рухнул на скамью, едва лишь снял сапоги, уснул.

К полудню, однако, хозяйка разбудила его: пришёл рыбак, потолковать им надо было.

Парень вышел на двор. Там и правда стоял тот, кто возил его на остров.

–Молодец ты парень, – сказал он, – да только поторопиться тебе надо. Сегодня вечером переправлю тебя к острову, а то, мало ли… Ты же знаешь, какими бывают люди. Детишки-то не помнят никаких ужасов, а ты, колдун, да ещё и пришлый. Шепчутся уже… Мало ли.

Вейно не показал своей досады, лишь поблагодарил и ушёл в дом, собираться. К вечеру, он был готов, однако, прежде, чем отправиться на встречу со своим провожатым, парень попросил у хозяйки глиняную бутыль и отправился в лес.

Айна не понимала, зачем Вейно возвращается к колодцу. Пытается проверить, действительно ли ушла ведьма, как и обещала?

–Есть у меня одна задумка, – сказал он, будто услышал мысли девушки, – колдунья говорила, что в воде останется темнота… Может, в нашем деле, такая водица поможет: солнечный свет и густые тени едва ли хорошо уживаются, верно?

Девушка поняла: Вейно хочет попробовать совладать с солнечным конём с помощью темноты, что оставила Виеристя после своего ухода. Она вспомнила, как та говорила, что уведёт её в Маналово царство, как обвинила в глупости за отказ… Девице стало не по себе.

Место это теперь мало отличалось от прочих. Однако, стоило лишь достать воды из колодца – сразу стало ясно, что ведьма ничуть не слукавила. То, что было теперь в нём сложно было бы принять за простую водицу. Чёрная, точно живой шёлк, подвижная, точно стелящаяся по земле гадина, настоящая темнота была пред ними, густая и маслянистая. Вейно набрал её в свою дорожную флягу и в глиняную бутыль, плотно заткнув промасленной тряпицей горлышко.

–Посмотрим, что из этого выйдет. Однако, что-то мне подсказывает – всё сладится.

В парне горел азарт охотника. Хотела бы Айна тоже так легко верить в лучшее, как он.

Озеро тем вечером было тихим и гладким, туман не стремился подниматься над его водой.

–Ой, хозяйка-то для тебя расстаралась! Пахнет-то как!

Айна, не способная чувствовать запах пищи, поняла о чём речь лишь когда Вейно достал из сумки завёрнутый в тряпицу хлеб, чтобы угостить рыбака.

Катри и впрямь старалась. Лишь она узнала, что Вейно уже сегодня покинет её дом и отправится на остров, она отложила все свои дела и занялась стряпнёй. Благо, душистого масла, солёного сала и хорошей муки в её доме стало больше: матери и бабки спасённых детей принесли.

Рыбак ждал рассказа о подвиге, однако Вейно лишь пожимал плечами. Тот не очень-то любил откровенничать про то, что видел. Айна–не в счёт, она бесплотный дух, с ней он не боялся говорить. Потому, провожатый показался немного разочарованным, когда они добрались до места. Он сердечно пожелал удачи охотнику и обещал вернуться за ним через день.

Ночь выдалась на удивление тёплой. Ветер стих совсем, на небе не было ни облачка. Весна всё сильнее властвовала над землёй, принося ей облегчение после сонной поры зимних холодов.

Вейно поужинал ещё тёплым хлебом, маслом и солёной рыбой. Его настроение явно переменилось к лучшему. Айна видела это по его осанке, по выражению лица. Ему всё ещё нужен был отдых, всё ещё досадно было из-за неблагодарности некоторых жителей деревни. Однако, теперь казалось, это не угнетало его так же сильно, как и прежде.

Теперь парень с задумчивым и серьёзным выражением смотрел на глиняную бутыль с тёмной водой из проклятого колодца. Девушке была неприятна сама мысль, что этот предмет здесь, что парень потащил с собой столь тёмное. Зачем вообще нужна была ему эта вода, полная теней и страха?

Девице этого было не понять.

–Всякого дива наш мир полнится. Вот смотрю на бутыль эту– на вид же совсем обычная. Откроешь – поразишься. Я даже не уверен, что кто-то в ком не течёт Калева кровь способен разглядеть в этой воде что-то этакое… Дивно плетут пути боги, может так они послали мне помощь. Едва ли это был хозяин небес, право слово. Не думаю, что ему бы по сердцу пришлось то, что я задумал.

По обычаю своему, Вейно помолился перед тремя резными фигурками, которые всегда были в его дорожной сумке и лёг спать.

Айна вышла во двор. Ночь была ясной и безветренной. Медведица поднялась в небесах, месяц тонким коготком сверкал на небосводе.

«Светила небесные, дайте мне сил, дайте сил Вейно, сыну вашему. Пусть всё кончится хорошо».

Её желание касалось далеко не только огнегривого коня, которого спутник её собирался завтра пленить. Девица совсем не видела выхода. Она не верила, что Вейно преуспеет в своём сватовстве. В то же время, в ней боролись два противоречивых чувства. Одна её часть желала Вейно успеха в любом начинании, искренне хотела помочь и восхищалось упорством юноши, на долю которого выпало столько испытаний и приключений. Это её часть удивлялось тому, что парень так и не отступился, хотя на всех этапах пути он мог повернуть назад и едва ли его кто-нибудь осудил. Если уж совсем быть честной, ей с трудом верилось, что из всех злоключений своих, молодой воин пока выходил победителем.

Другое чувство совсем не по вкусу было девушке. Эта её сторона совсем не хотела, вопреки симпатии и желанию помочь, чтобы Инкери стала женой Вейно. Не хотела. И всё. Признавать само существование этой червоточинки в своём сердце Айне не было по душе, и она изо всех сил старалась и вовсе не думать об этом. Не думать – вообще оказалось для неё теперь наилучшим путём.

Вейно нравился ей. Совсем не так, как когда-то влёк её Кауко, иначе. Она не могла представить их парой, молодой семьёй, не видела себя хозяйкой в его далёком доме, где ждала его любимая сестра. Он был иным, пришельцем из другого мира, который полнится чудесами. Рядом с ним она смогла стать частью событий, про которые и не дурно было песню сложить. Ей бы никогда не хватило смелости и безрассудства на все эти приключения. Коли она бы не последовала за этим храбрецом – не узнать ей этого мира, где возможно столь многое.

Вот как рассудила Айна: лучше бы не было, горюй она о своей судьбе в дали от Вейно. Едва ли она смогла бы выполнить наказ хозяйки Лоухи. Девица ведь так и не понимала, что хотела та от неё. Истинная любовь – разве не желание это создать семью, рожать детей похожих на твоего супруга, быть в доме его хозяйкой? Может, вовсе не было выхода, может северная госпожа посмеялась над нею. Эта мысль всё чаще посещала проклятую девицу и, к её удивлению, почти не вызывала никаких чувств. Пустота внутри медленного пожирала и их.

Утро близилось. Вейно вновь проснулся засветло. Когда он вышел во двор, он сказал Айне пару тёплых слов, будто хотел утешить её, а может быть, самого себя. Девушке показалось крайне странным то, что он делал теперь. Из фляги он окроплял проклятой водой свой нож, верёвку, серебряную сбрую. Тёмные капли с шипением исчезали, стоило им коснуться этих вещей. Парень казался девушке довольным, хотя она по-прежнему не понимала, что он задумал.

–Виеристя настоящей темнотой напитала эту воду, – пояснил, вдруг он, – вот и увидим, как солнечному коню придутся по вкусу эти чары…

Негодование поднялось внутри девицы, стоило лишь ей услышать это. Могла бы она –много чего бы сейчас наговорила спутнику. Как вообще у него совести хватило даже допустить саму мысль, что от колдовства старухи могла быть польза! Ни к добру это – да и только. Виеристя была тёмным созданием. Да, боги назначили её следить за порядком в мире, когда зима начинает уступать место весне, есть у неё своё место, где она приносит пользу. Однако, всё равно. Как можно было допустить, что встреча с ней несёт и выгоду. Как вообще можно было так подумать?!

В Айне говорили память о страхе, который она испытала при встрече с колдуньей, об отвращении, которое она испытывала в её присутствии. Девушка не смогла бы понять Вейно, даже если бы попыталась: ей виделось в злокозненной старухе лишь коварство. Ей, девице, которую не воспитали в семье, где много поколений рождались люди с кровью богов в жилах, не понять было и двойственности всякого волшебства. Тени подчинялись Виеристя. Они пугали и приносили вред, они пили жизнь из маленьких детей, похищенных из родительских домов, нападали на Вейно, коли могли бы – убили бы. Теперь же, растворённые в колодезной воде, они не утеряли колдовской силы, но в руках они были у другого чародея, а значит, могли и исполнить иную волю.

Для молодого воина это знание было естественным. Чудеса не бывают злыми или добрыми, они сами по себе не обладают умом и волей исполнять желания. Путь Вейно не был искусен в колдовстве, но он чувствовал, что делает всё верно. Эта интуиция тоже была частью его чуда и он доверял ей, потому что, в отличии от Айны, учился этому с младенчества.

Закончив с приготовлениями, Вейно отправился к тому месту, где прежде видел, как спускается с небес огненный конь. Тропа всё так же выглядела жалко: обугленная земля и остовы деревьев напоминали о прошлой неудаче. Айна впервые задумалась о том, что бы произошло, сумей конь догнать воина прежде, чем тот спустился к воде? Отделался бы Вейно тогда обожжёнными ладонями? Едва ли. Скорее бы, тело его сейчас напоминала те серые от золы деревья, а то и вовсе уже ветер разнёс бы его остатки по земле. Страшно.

Вейно не выглядел напуганным. Он твёрдо шёл по тропе и не смотрел по сторонам, лицо его было серьёзным. На месте, он забрался на гладкую скалу, где появился тогда конь. Он разбрызгал воду из фляги, камни стали тёмными и гладким.

Теперь оставалось ждать. Предрассветное небо уже было светло-серым. Охотник притаился за камнями, совсем близко к скале. В воздухе пахло грозой и Айна с удивлением поняла, что и прежде ощущала это, но только теперь придала значение. Почему, она чувствовала запах болотной воды, смрад гнили, дождевой воды или соломы, но не ощущала те, которые рождали в её сердце тепло? Хлеб, яблоки, травы и мёд, влажная земля и сосновая смола – все эти вещи для неё теперь не источали аромата, она почти забыла, каково это – чувствовать его. Она думала бы над этим и дальше, но воздух заискрился. Девица уже знала, что это значит.

Небесный конь бога Укко появился на прежнем месте. Могучее и статное животное, ударило копытом о скалу, за озиралось и, кажется, встревожилось. Конь повёл ноздрями, заржал недовольно.

Его мышцы ходили под лоснящейся шкурой, точно он пытался бежать во весь опор, но даже не поднимал копыт. Девица с удивлением поняла: конь не может сдвинуться с места. Потемневшие же камни источали слабый дымок. Знал ли Вейно, что так будет или действовал по наитию – вода из колодца злокозненной старухи действовала точно волшебные оковы. Свет, источаемый шкурой животного, мерцал, а у пленённых его ног – вовсе мерк.

Вейно вышел из своего укрытия. Конь заметил его, заржал растерянно и напугано. Узнал, однако теперь не чувствовал былой мощи и опасался.

Охотник поклонился.

–Прости меня за то, что я собираюсь сделать, благородный зверь, – сказал он, – я не желаю нести тебе вред. Просто хочу, чтобы ты пошёл со мной. Поймать тебя повелела мне Лоухи, Севера хозяйка. Я прошу тебя понять меня.

Вейно шагнул вперёд. Конь, видимо понял, что он сказал, но принимать саму мысль, что его пленит человек отказывался. Пока заговорённая серебряная уздечка не была на него надета – он ещё мог освободиться. Зверь понимал это, как и то, что положение его незавидно. Вспыхнула удушающим жаром его грива, глаза ослепляли как яркое пламя. Он встал бы на дыбы, да не мог. Айна испытывала жалость к небесному созданию в этот момент. Оно никогда не ведало бессилия. Пожалел его Вейно? Возможно, девица не знала этого, но рука его не дрогнула, когда он накинул чёрную верёвку на его шею, да так ловко, что петля попала куда нужно с первой же попытки.

Жар утих в мгновение ока. Теперь охотник мог надеть и уздечку.

–Мне совсем не нравится это, – сказал он, – однако, пока я не покажу тебя Лоухи – не сниму путы.

Солнце поднималось всё выше. Лицо Вейно лоснилось, как в жаркий день. Волшебное животное ещё источало сияние и тепло, не естественно сильное, однако, уже не способное обжечь обидчика. Рассвет медленно закончился и сменился утром. Жар угас. Огонь тоже. Однако, конь не исчез, чёрная верёвка, напоминавшая теперь блестящую гадюку, не давала ему вернуться на небесные пастбища, где, по чести сказать, ему и было место.

Вейно повёл его вниз по тропе. Камни теперь не держали стройных ног скакуна. Сам же он с каждой минутой всё больше походил на обычного, хоть и безмерно прекрасного, зверя.

Когда они спустились к берегу, конь заволновался. Он боялся воды, хоть теперь его божественная природа и была сокрыта. Остаток дня Вейно мастерил плот. Во время работы, он был мрачен, хоть и преуспел. Девушка понимала, почему. Теперь, когда могучий небесный конь, послушно и как-то обречённо стоял на привязи и пощипывал раннюю весеннюю поросль, сердце полнилось печалью.

Руна 13. Весна

Мало кто верил, что Вейно и впрямь поймал небесного коня бога Укко. Обычные люди, в чьих жилах не была и капли калевой крови, видели лишь хорошего, мощного жеребца, но никак не потустороннее создание.

Верёвка не отливала густой чернотой, а в глазах коня не вспыхивали искры неистового пламени, которое теперь не могло вырваться наружу. По собственной воле, зверь теперь не мог предстать перед людьми во всём своём великолепии, хотя и Айна, и Вейно, да и всякое дитя калево могло видеть даже сейчас признаки удивительного могущества укрощённого.

Всё ещё не нравилось девице то, как именно спутник её справился с заданием госпожи Лоухи. Могла бы она – помогла бы по-своему. Стоило лишь задуматься, как перед внутренним взором всплывал нужный узор. Тонка лента, украшенная незнакомым и простым орнаментом. Девушка не сомневалась: сделай она бы такую – не понадобилась бы верёвка. Голос её дара, несмотря ни на что, всё сильнее звучал у неё внутри. Это было и странно, и радостно, и досадно до горечи, ведь не могла она воплотить в жизнь ни единого образа, приходящего к ней, и не поплатиться за это жизнью.

Не было долгого прощания. Из вдовьего дома его провожали с благодарностью, с полной сумкой припасов и с добрым напутствием. Катри была благодарна за всё своему постояльцу, но, видимо, будет ей спокойнее, когда Вейно уйдёт из их мест. Она даже и не скрывала этого, да и понять её было не трудно. В конце концов, парень был единственным на свете человеком, кто мог рассказать тайну её больного свёкра и навлечь тем самым беду на её и без того печальный дом. Ирка попросил ещё раз показать охотничий нож. Вейно исполнил просьбу мальчика, но на этот раз запретил прикасаться к блестящему лезвию, окроплённому заколдованной водой.

Уже когда Вейно вёл животных со двора, Кирси, к удивлению матери и брата, сказала:

–Так жаль, что ты уходишь!

Должно быть, все подумали, что речь её обращена к Вейно, однако, взгляд умных детских глаз был устремлён на Айну.

–Всё будет хорошо, – ответила она девочке, тепло улыбнувшись.

Девушка понадеялась, что этого будет достаточно.

Дорога назад не была быстрой. Небесный конь, порой, вставал, точно упрямый ослик и отказывался сделать ещё хотя бы шаг. На треть дольше они добирались до владений Лоухи, а когда вошли в них – от снега и вовсе не осталось и следа. Весна пришла окончательно.

Терем северной госпожи был так же велик и красив, но Айна не была рада видеть его. Зачем Лоухи понадобился огненный конь? Просто для того, чтобы дивились заморские послы и гости её? Дурное предчувствие поселилось в сердце девицы. Будь её воля – так сняла бы путы волшебные и отпустила она коня на волю. Есть существа на свете, которые созданы для того, чтобы быть свободными. Грешно таких неволить.

–Скажите вашей госпоже, –велел Вейно, лишь въехали они на двор, – что Вейно прибыл с добычей, за которой та его послала. Пусть спустится на крыльцо, да сама увидит.

Долго ждать саму хозяйку не пришлось. На этот раз, пусть лицо её было неприветливым и хмурым, она не стала пытаться упрекнуть гостя во лжи. Её глаза, глаза её дочерей, да других чародеев ясно видели признаки божественной сути животного, которого теперь Вейно держал под уздцы.

–Воистину невозможное сотворил этот юноша, – сказал какой-то богато одетый чужеземец.

–Возможное, как оказалось, – ответила на то Лоухи.

Колдунья подошла ближе, хотела коснуться могучей морды, но конь отшатнулся. Заржал, затоптался на месте. Он боялся колдуньи. Возможно, знал о ней нечто такое, что сокрыто было от прочих.

–Ты выполнил наказ, –сказала Лоухи, –признаю, хоть я и не ждала этого…

Лицо её было странно задумчивым. Даже предположить, какие мысли бродили в её голове было непросто.

–Отведите его к жертвенной роще сегодня же, –велела она.

–Что? –сорвалось с губ Айны.

Конь заржал вновь, помотал головой, но верёвка держала крепка, колдовство не давало слабины.

–Такого уговора не было, – сказал Вейно, – кровь этого коня не предназначена для того, чтобы падать на землю Похьёлы.

–Мне виднее, как использовать то, что теперь моё.

Лоухи развернулась, пошла в дом, показывая, что это последнее её слово. Тут-то парень и сделал то, чего никто не ожидал.

Конь посмотрел на него как-то жалобно, в глазах его была мольба совсем несвойственная зверю бессловесному. «Спаси меня от беды, –говорили они, – ты же клялся, что не желаешь мне зла!». Молодой воин вытащил свой нож. Тёмными искорками на его лезвии мерцало теперь волшебство. Он разрезал верёвку так ловко и быстро, будто она была лишь тонкой ниточкой льна.

–Остановите его, – крикнул кто-то из слуг.

Однако, Вейно уже снял серебряный недоуздок. Айна даже не знала, что можно сделать это так быстро.

Жар и сияние солнца наполнили всё вокруг. Конь заржал, копытом он рыл землю, призывая свой огонь вновь разгореться. Он был зол, он был свободен и всё ещё напуган. Девица испугалась, что сейчас он поскачет прямиком в деревянный терем, сожжёт дотла и его, и прочие постройки, испепелит всякого, кто попадётся ему на пути. Ещё, она ясно поняла, что если он и впрямь попытается сделать нечто подобное, лапландская колдунья найдёт способ его остановить. Тогда ничто и никто уже не поможет ему.

–Беги, – воскликнула Айна, – уходи на небо, пока ты можешь! Она поймает тебя!

Конь, поднял голову. Кажется, он с изумлением смотрел на девицу. Затем, тряхнул гривой, будто поклонился, и исчез.

Всякий, кто стал тому свидетелями, был ошеломлён. Одни и вовсе не поняли, что произошло, другие – тёрли глаза, ослеплённые от яркой вспышки, которая предшествовала исчезновению скакуна. Кто-то из свиты Лоухи смотрел теперь на Вейно с осуждением, кто-то одобрял его не таясь.

–Как ты посмел?!

Голос Лоухи прокатился по двору, заставив Айну вздрогнуть.

–Такого уговора не было.

Голос парня был твёрд, тих и мрачен. В нём была такая непоколебимая решительность, что сразу становилось ясно: он сделал свой выбор и от него не отступится. Каким бы ни был теперь гнев хозяйки – он уже для себя всё решил. Пусть осознание содеянного приводило Айну в ужас, она понимала, почему он освободил коня. Она сама хотела тогоже, только храбрости ей бы никогда не хватило.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Звонкий смех разнёсся по воздуху. Красивый женский голос напоминал звон сосулек, разбивающихся о промёрзшую землю. Это была Инкери. Девушка веселилась, лицо её полнилось любопытством, хоть глаза, как и прежде были холодны.

–Но уговор-то и правда выполнил, –сказала она.

Удивление не скрывал ни Вейно, ни Лоухи, ни прочие её дочери. Молчаливая красавица встала на сторону сватавшегося к ней юноши, что бы это ни значило.

Вновь Вейно был гостем в доме северной госпожи, хоть та и не была ему рада.

На следующий день за общей трапезой всякому было интересно узнать, как воин сладил с небесным конём. Тот рассказал всё, не упомянул он лишь вдову, в доме которой остановился, её родичей и то, что именно больной старик был виноват в том, что Виеристя не смогла в срок покинуть мир живых..

Лоухи не проронила ни слова, она даже не смотрела в сторону юноши, будто и не было здесь его вовсе. В конце трапезы, младшая её дочь сама пригласила парня в светлицу для разговора. Только в этот момент госпожа севера встрепенулась, посмотрела на Вейно с таким чувством, что красивое её лицо вмиг постарело. Однако, длилось это столь недолго, что мало кто заметил.

Пока они шли в комнаты дочери Лоухи, Айна заметила, что Вейно ждёт чего-то необычного от этого разговора, что сердце его полнится надежды. Девице неприятно было это открытие.

В комнате Инкери были открыты окна, даже пар срывался с губ, хоть и была на улице уже весна.

Она спросила, ничего не утаил ли Вейно от ушей многих такого, что хотел бы рассказать ей. Тот ответил, что нет, ему нечего добавить.

–Кажется мне, – сказала тогда она, – что матушка и впрямь не знала, с какой опасностью ты столкнёшься в пути и какую выгоду из этого вынесешь. Ты удивил и позабавил меня, Калев сын.

Не было в её речах ни тепла, ни волнения. Разочарование медленно стало проступать в лице Вейно.

–Позабавил?

–Именно, – ответила та, – ты будишь во мне любопытство, а со мной такое нечасто. К тому же, мою матушку боятся все, кто слабее неё, а кто равен или сильнее – предпочитают не связываться вовсе. Ты же безрассуден настолько, что посмел бросить ей вызов. Такого на моей памяти не бывало. Северная госпожа всегда получает то, что хочет.

–Значит, не всегда, – ответил Вейно.

В голосе его слышалось плохо скрываемая обида. Он уже было поверил, что невеста, вдруг, с теплом стала относиться к нему, оценила его упорство и удаль. А оказалось – вот оно как, он позабавил её, он любопытен ей.

–Матушка даст тебе новое задание, мне крайне интересно, как ты выполнишь его. Едва ли ты отступишься.

Сказано было это легко, будто и вовсе не касалось её судьбы. Словно красавица всего лишь наблюдает за славным представлением на ярмарке.

–Ты знаешь, что это будет?

Та лишь пожала плечами.

–Полагаю, нечто действительно трудное, так что отдохнуть тебе нужно, герой.

В комнате Вейно было тепло, на столе его ждал тёплый морс и ломоть хлеба. Юноша не притронулся к угощению, хотя никогда не отказывался от доброй пищи. Он тяжело сел на постель. Какое-то время, он сидел так, молча. Потом же он обратился к Айне.

–Хотел бы я знать, что ты про всё это думаешь. Сдаётся мне, ты в этих местах единственный мой друг, невидимая Айна.

Девушка сама бы хотела много чего сказать. Будь у неё шанс быть услышанной, сказала бы она, как сильно не прав он в своём стремлении во что бы то ни стало завоевать руку Инкери. Посоветовала бы она ему, горячо и без утайки, сейчас же возвращаться в отчий дом, не оглянувшись ни разу в пути. Сказала бы, что не нужна ему девица, которая так холодна с ним, которая так обращается с тем, кто рискует жизнью, чтобы получить право звать её милой. Вейно заслуживал другого. Нашёл бы он красавицу с улыбающимися глазами, румяную и полнокровную. Умела бы она петь ладно множество песен, стала бы ему и опорой, и отрадой, свет принесла бы в его дом, подругой милой стала бы и ему и сестрице его. Парень нашёл бы такую, ведь всякая хорошая девушка рада была пойти с ним под руку.

Он добрый, сильный и смелый. Он красив, богат и родовит. Что же Вейно делает, почему ни в грош ни ставит ни себя, ни достоинства свои? Так бы сказала ему Айна, если бы могла.

На следующий день, Лоухи позвала Вейно в свои залы. Там, на богатом ковре её стоял сундук, а гости её, призванные свидетелями, собрались подле.

Лоухи на этот раз была приветлива. Так она не говорила с юношей никогда.

–Ты храбрый и умелый воин, Вейно, сын рода калева, отпрыск славных родителей, – сказала она, – и ты догадался, должно быть, что не хочу отдавать тебе мою дочь Инкерия, хотя, видят боги, ты достойный юноша. Вот тебе слово моё: иди из дома моего с миром, отступись от притязаний своих, и то, что в сундуке этом будет твоим.

Слуги открыли крышку, Айна ахнула: самоцветами был заполнен сундук до краёв, но не в этом было дело. Поверх камней лежали три странных предмета, завёрнутых в пёстрые шелка. Каждый из них источал могущество, каждый из них, девица была уверена, что и Вейно это ощущает, был полон волшебных сил.

Три старшие дочери Лоухи взяли по свёртку в руки. В первом был золотой венец. Тонкая то была работа: жемчуга были вложены в сердцевины цветов. Стебли лепестки и листья их переплетались меж собой в дивном узоре, тонкие и гибкие, словно живые.

–Всякая жена, надевшая этот венец, станет красавицей. Даже птицы и звери преклонятся пред ней, ни один человек на свете не может отказать ей в просьбе. Какую бы девушку ты ни выбрал в жёны – увенчанная этой безделицей, не будет ей равных в красоте.

Во втором свёртке была булавка, такая, как носили богатые чужестранцы. Тонкая игла увенчивалась щитом, на котором был выбит расправивший крылья орёл.

–Всякий муж, кто будет носить эту брошь у сердца, – сказала Лоухи, – станет искусным в речах своих. Пыл всякого врага он умолит, уговорит отступиться любого недруга. Не будет правителя удачливее владельца этой вещицы.

Третий свёрток был и вовсе мал. В нём не было красивых украшений, лишь ядро каштана лежало меж складок дорогой ткани.

–Это плод с дерева, корни которого спускаются в царство Туони, а ветви касаются звёзд. Тот кто съест его – излечится от любой хвори, даже если смерть уже будет стоять за его плечом.

Все эти сокровища будут твои, Вейно, гость мой и доблестный воин, коли ты отступишься и не будешь больше требовать права бороться за руку моей младшей дочери. А захочешь – пошлю гонцов во все стороны, и к богатству этому отыщу тебе добрую жену из славного рода. Выйдешь ты со двора моего другом и будешь ты и сродники твои желанными гостями в моих палатах до конца веков.

Щедрым было предложении колдуньи. Богатство, диковинки, дарующие огромные блага, поддержка в сватовстве к новой невесте и дружба. Все знали, хозяйка севера, не смотря на суровый свой нрав держит данные обещания. Теперь же она обещала так много! Могла бы Айна дать совет–закричала бы на весь терем, не страшась показаться полоумной: «Соглашайся! Скорее!»

Однако, сердце её упало, стоило ей взглянуть на юношу. Он упрямился. Как же глупо! Никто не осудил бы его за согласие, никто бы не посчитал трусом! Но Вейно был молод, храбр и безрассуден и выше всего ставил верность своему слову.

–Просила ли сама Инкери, чтобы я отступился?

Среди наблюдателей послышались шепотки. Ни для кого не было тайной, что младшая дочь хозяйки не больно то приветлива с женихом. Её холодность никогда ни для кого не была секретом. Однако, никогда она не говорила прямо, что не люб ей сватающийся воин.

–Я отступлюсь, только если сама Инкери скажет об этом. Девушку неволить я не стал бы.

Но она промолчала. Лишь улыбалась своей прекрасной, но безжизненной улыбкой. Ей нравилось, что внимание всех приковано к ней. И уж если на чистоту, самовлюблённость её подсказывала, что если ради неё погибнет этот юноша, который уже снискал славу, весть о её красоте разнесётся ещё дальше…

Шёл день, затем другой. Все ждали, слова дочери Лоухи, но та молчала.

Ранняя в этом году весна разбудила сонную землю. Зелёная трава была нежной и свежей, служанки стали приносить из лесу первые его дары: травы и неказистые, но съедобные грибы. Тосковавшие по свежей пище люди радовались им, как настоящему чуду. Близилось время праздника, когда в иных местах проливают кровь жертвенных животных, а где-то просто пируют и славят возвращение тепла.

Подготовка к празднику оживила и терем Лоухи. Начали готовить комнаты для гостей, коптить мясо и рыбу.

–Скажи мне, –спросил, однажды Вейно свою суженую, – хочешь ли ты стать мне невестой?

Инкери не удивила такая прямота. Она не была смущена или растеряна.

–Я хочу, чтобы ты ещё поборолся за мою руку, –сказала она, – хочу узнать, что за испытание приготовила для тебя матушка.

Как бы досадно не было, Вейно не отступился от своего слова даже после этого. А рядом не было никого, кто мог бы остановить его, сказать ему: «Что же ты творишь, дурак!».

Часто теперь Вейно говорил с Айной в своей комнате. Он вспоминал свой дом и детство. Рассказывал, как любил мальчиком убегать в дубраву на окраине деревенский полей и прятаться там, пока его не находила какая-нибудь мелкая птица. Та, конечно, по научению сестрицы, клевала его в лоб, пока мальчик не выходил из лесу и не возвращался домой. Вспоминал он большую летнюю кухню под деревянным навесом. Там женщины и девушки вместе готовили угощение к праздникам и свадьбам. Вспоминал он и свою мать, но сестру – чаще. Айне так сильно хотелось напомнить ему, что та, должно быть, скучает, что хотя бы ради неё стоит вернуться домой целым и невредимым.

Вейно колебался. Молодость и горячее сердце мешали ему принять решение. Он не был глуп, но и мудрости ещё не нажил. Потому, он всерьёз полагал, что если согласится на предложение Лоухи ­ потеряет честь, а слава его станет молвой о трусливом сребролюбце. Ему, гордому и храброму, смириться этим было не по силам… Не лучше ли и впрямь сгинуть, но остаться верным собственному слову? Не это ли принесёт его роду больше доблести?

Накануне весеннего праздника, Лоухи вновь позвала его. На этот раз, не было подле неё слуг, а в свидетелях остались лишь её дочери. Старшая, Ива, как-то странно посмотрела на Айну, вошедшую вслед за юношей в светлицу.

–Скажи, –начала госпожа, – верно ли то, что ты не слышишь и не видишь свою спутницу, девицу Айну, но, всё же, чувствуешь её присутствие и даже говоришь с ней?

Вейно выглядел растерянным, но всё же кивнул.

–Правда ли то, что она выручала тебя из беды?

Вейно кивнул вновь. Айна не понимала, что происходит. Ведь раньше, и Лоухи, и прочие обитатели терема делали вид, что её и вовсе не существует?

–Тогда, я расскажу тебе о ней кое-что, что запрещено было говорить тебе и всякому гостю. Айна – девица, которая служила в моём доме и провинилась. Зло, ею причинённое было велико, хоть совершила она его не из злого умысла, а из-за незнания собственной силы. Она тоже, как ты и я, потомок богов, но узнала она об этом, уже будучи девицей, её некому было обучить. Мне пришлось её наказать. Таковы наши законы.

Чем больше говорила Лоухи, тем сильнее менялось лицо Вейно. Айна наблюдала за ним, боялась услышать слова осуждения, не знала, как это изменит чувства воина по отношению к ней. Колдунья продолжала.

–Она ныне меж миром живых и мёртвых, не принадлежит ни к одному, ни к другому, а потому существование её приносит мало ей радости. Я поставила ей условие, которое вернуло бы ей прежний облик, но, похоже, у девицы не получается его выполнить. Зимой пройдёт год с тех пор, как над ней вершился суд. Коли к этому времени она не преуспеет – проклятье её станет вечным.

Вейно отвёл глаза, провёл рукой по тёмно-русым волосам. Казалось, речь Лоухи и взволновала его, и напугала.

–Сдаётся мне, что всё-таки, девица что-то значит для тебя, калев сын, – продолжила она, – потому, вот тебе ещё одно обещание. Если отступишься от руки моей дочери – я освобожу Айну от чар. Она вернётся к обычной человеческой жизни, коли захочет – останется при дворе моём, я даже обучу её обращаться с даром, которым наделили её боги так, чтобы она вновь не натворила бед. Это, и всё, что я говорила прежде, будет сделано, коли ты отступишься. Если нет…

Лоухи не стала говорить дальше, но очевидно было, что она готовит для Вейно такое задание, которое погубит его.

Голос подала Ива.

–Айна хорошая девушка, – сказала она, – ей просто не повезло родиться среди тех, кто ничего не знает о наследии, что дали ей боги. Я была бы рада, коли ты согласишься. Я поручусь за неё.

Айна не могла поверить в то, что происходит. В миг в ней вспыхнула надежда! Всё для неё может так хорошо и так просто завершиться! Одно слово Вейно – и она спасена. Ведь сам он обязан ей жизнью, это что-то да значит. Верно?

Парень колебался недолго.

–Даже так я не отступлюсь от своего слова, –ответил она, – дайте мне задание, а когда я вернусь – помогу Айне исполнить и её поручение, раз самой ей это не под силу.

Девица не могла поверить в услышанное, не способна была осознать весь ужас только что произошедшего. Миг назад у неё был выход, а теперь его нет. Вейно поступил с ней жестоко? Как так вышло? Ей ведь казалось, что она что-то значит для него. Однако, возможно, это было так лишь при условии, что она, Айна, заблудшая душа безвременно погибшей девицы, а не преступница.

Когда юноша вышел за порог, девушка не последовала за ним. Больше она не будет идти с ним по одному пути.

Вечер и ночь Айна провела на опушке леса. Она отыскала первые подснежники, милые и прелестные. Это её последняя весна, теперь она окончательно приняла эту мысль. Летом она ещё позволит себе ходить по земле. Лишь первый жёлтый лист попадётся ей на глаза, лишь только наступит начало осени, она пройдёт в ночной тиши в мастерскую, где трудились днём вышивальщицы, и возьмётся за работу. К утру, скорее всего, её уже не станет в этом мире.

Айна знала, что не может взять в руки ни единой вещи, но не сомневалась: стоило ей лишь решиться– игла и нити легко подчинятся ей. В конце концов, в этом её чудо и она, вопреки всему, научилась ему доверять.

Айна ходила невидимой тенью среди суетящихся кухарок, наблюдала, как готовят столы к праздничной трапезе. Она зашла в светлицу одной из дочерей госпожи, но та могла её видеть и сочувствие во взгляде было невыносимым.

Пир был хорош. Мёд и квас, копчёное мясо и рыба, остатки солений и сушёные яблоки выглядели прекрасно! А в сторону Вейно девица даже не оборачивалась, не за чем на него глядеть.

Однако, всё-таки пришлось.

В середине трапезы Лоухи встала, обратилась с речью к гостям. Она с удивительным восторгом рассказывала о Вейно, о его подвигах, о том, как он справился с первыми двумя поручениями в стремлении заслужить право на руку её дочери.

–Теперь же, я дам ему третье задание, – сказала она, – оно будет отличаться от других, хоть и здесь пригодится его охотничья удаль. На окраине лесов Хииси раз в год, в свете красной луны река Туони из Маналова царства встречается с потоками нашего мира. Тогда всякое может приключиться на её берегах, но среди прочего я вспомню серебряную уточку.

Птица не простая, похожа на обычную крылатую, да перья её из чистого серебра, на каждом по жемчужине редкой красы. Плоть её прозрачна и тонка, но главное диво не в этом. Кто завладеет пером серебряной уточки – тот всегда сможет войти в царство Туони и выйти из него, возможно, даже ведя за собой кого-то, чей срок покинуть мир живых уже пришёл.

Добудь мне уточку, Вейно, калев сын. Живую, коли сможешь поймать, мёртвую, коли не сумеешь, но в драгоценном оперении. Обещаю тебе: половина той добычи станет частью приданого моих дочерей, коли ты преуспеешь.

Укажу я тебе и день, когда в мире земном будет сиять алая луна, искусству предсказывать подобное я давно обучилась у заморского волхва, который гостил у меня когда-то. До той поры, что в путь тебе нужно будет собираться – гостем будешь ты в доме моём. Согласен ли ты выполнить моё поручение?

Он согласился.

Руна 14. Красная луна

Вейно слышал, что в иных местах, верили, будто красной луна становится потому, что небесный волк хватает её своей пастью и пытается съесть. Луна истекает тогда кровью, а люди выходят на улицы среди ночи и шумят что есть мочи, чтобы отпугнуть зверя.

Может, в небе над чужими землями и впрямь бегали волки по небу, молодой воин не мог судить об этом. В конце концов, жизнь научила его допускать возможность самых немыслимых чудес.

Вот, что говорили в Похьёле о ночах, редких и страшных, когда полная луна окрашивалась алым. Свет её делал незримое зримым и самое опасное колдовство могло вершиться без препятствий. Серебряная уточка в водах реки Туони была одним из немногих дивных явлений, что происходили в эту пору.

Весна в этом году была на редкость тёплой и приветливой. Быстро зелень вернулась в окрестные леса, стремительно росли травы, а зык и свист вернувшихся в обитель живых птиц и шмелей[1] становились всё неистовее с каждым днём. Прошла пора праздника, когда простой народ радовался тому, что пережил её. Пора холодов никогда не была любима людьми. Оно и понятно: голод и темнота всегда шли подле неё. Вейно и самому приходилось видеть, как затянувшиеся зимы уносили жизни, особенно тех, кто был ещё слишком юн или уже слишком стар.

Люди не любили зиму, хоть она и не была лишена красоты. Ты видел её, когда был сыт, а тело твоё согревала овчина или мех. Вейно родился в добром и богатом доме, его семья была поставлена над другими, в его жилище зима представлялась не столь опасной и суровой, как в прочих.

Говорили, что Инкери была дочерью зимнего мороза, лютой стужи, которая никого не щадит. Парень не верил в это, если уж быть честным, когда в богато украшенных санях поехал за знаменитой невестой. Лоухи была одинокой женщиной, хоть и колдуньей, и правительницей. Куда проще было поверить, что за красивой и мрачной легендой она скрывает вполне человеческую слабость. Кем были отцы её прекрасных дочерей? Заморскими путешественниками? Удалыми воинами из здешних мест? Это было не столь важно, если помнить кем была их мать, которую боялись и почитали.

Однако, Вейно и впрямь стал верить, что не от земных мужей были зачаты дочери Лоухи, что от отцов своих они унаследовали и красоту, и нрав.

Жил теперь парень в тереме Лоухи вольготно, хозяйка не обманула, когда сказала, что будут считать его гостем. Однако, испытания, которые по древнему обычаю давала свату колдунья были не просто опасными, почти невыполнимыми. Будь он простым человеком, даже удачливым и сильным, не смог бы парень даже подступиться к одному из них.

Теперь же была весна. В её последний день, красная луна должна была повиснуть над лесом Хииси, над чащей, в которую парню вовсе не хотелось больше возвращаться. Как бы он был бы рад держаться от неё подальше до конца дней своих! Да только уж больно сложный путь пройден, чтобы отступать сейчас.

Каждый день он в ладной вышитой рубахе и кафтане из дорогой ткани сидел подле своей желанной. Инкери никогда не отказывала ему, если тот просил поговорить с ней в светлице в присутствии только пожилой няни. Вейно надеялся, что за те недели, что он вынужден провести в доме будущей невесты, они сблизятся. Однако, холодность так и не уходила. Девушка улыбалась, была прекрасна и, вроде бы, приветлива. Она внимательно слушала всё, что он счёл нужным ей рассказать, но при этом, никак не выражала ни одобрения, ни недовольства. Будто и впрямь ей было совершенно всё равно.

Он рассказывал ей о доме, о сестре, о красоте мест, где вырос, и куда увёз бы девушку, коли стала бы она ему женой. С каждым разом, говорить становилось всё труднее и труднее. Виной тому было понимание: он не может достучаться до сердца девицы. Уже и красота её не казалось столь же невероятной. Чем теплее становились дни, тем меньше оставалось в девушке того чудесного великолепия, которое не моглл не пленять взоры мужей и юношей. Если уж совсем быть честным, Вейно начал сомневаться: есть ли у приятной глазу прелестницы сердце?

Ему было одиноко. Он не чувствовал ободряющего присутствия Айны, вечной его спутницы в этих стенах. Она, похоже, не приняла его решения помочь ей самостоятельно. Однажды, он даже понял почему.

Киело, как говорили, отцом было весеннее тепло. Глядя на неё теперь, Вейно верил и в это. С возвращением солнца, девица становилась всё радостнее, всё живее. Как бы не было неправильно заглядываться на сестру той, к которой уже посватался, парень не мог ею не любоваться хотя бы издали. Однажды, он осмелился даже поговорить с ней, когда девушка резвилась на залитом солнцем двором вместе с подругами. Девушки пели и танцевали, да так ладно!

Тогда-то речь и зашла об Айне. Беззаботность вмиг покинула дочь Лоухи, когда парень спросил, что за поручение дала её матушка провинившейся девице.

Он ждал чего-то подобного тому, что выполнял сам. Найти какого-нибудь волшебного зверя, или траву целительную, или, всё-таки речь шла о девице не такой уж и сильной, изготовить какую-нибудь дивную вещицу. Однако, когда Киело рассказала ему, в чём было задание Айны на самом деле, внутри всё похолодело. Парень ясно понял, как сильно ошибался, предположив, что и впрямь может помочь. Впервые, он засомневался, что поступил верно.

Вейно искал Айну, но та легко оставалась для него недоступной. Он хотел просить у неё прощенья, хотел, чтобы она, единственное существо, которое в этих стенах могла прогнать его одиночество, вновь оказалась рядом.

Так шли недели. Парень чувствовал нечто страшное в неменуемом приближении начала лета. Мрачные тени стали посещать его сны. Ему вновь виделась война, поле брани и не похороненные тела падших. Жуткое предчувствие поселилось в его душе. Казалось, образы из снов взывали к нему, тянули руки к нему.

Он поехал в путь налегке. Поздняя весна была по-летнему тёплой, ночи же уже начинали быть короткими и светлыми. Порой, правда, одинокому всаднику мерещилось, что кто-то следует за ним, недобрым взглядом следит за его костерком из лесной чащи. Иной раз, Вейно даже тянулся к ножу, топору или луку, целил в темноту, ожидая, когда неведомый враг выскочит оттуда и нападёт. Однако, ничего подобного не происходило. В конце концов, парень решил, что просто очень привык путешествовать, ощущая незримое, но тёплое и приветливое присутствие девицы Айны подле себя. Вот тревоги путают его охотничье чутье, пугая миражами.

Дом сату стоял на том же месте, в окружении тонкоствольных рябин, теперь украшенных белыми цветами. Хозяйка приняла его с радостью, отказалась от платы за постой и уверила, что тот -желанный гость и никак иначе. Она спросила, почему подле него теперь нет Айны. Ответил, как есть. Если разгневается – пусть. Поделом ему будет. Однако, она с удивительным пониманием выслушала его и не упрекала.

Не утаил он и сути его нынешнего дела. Здесь-то Сату и разгневалась. Река Туони – не место живому человеку. Пристало бы юноше держаться подальше! Даже самая красивая девица на свете не стоила того, дурак он если думает иначе!

–Стоит ли того данное слово? – спросил её Вейно тогда.

Женщина поутихла, пожала плечами.

–Ты молод, ума ещё не нажил, мальчик. Бывает так, что обещания следует нарушать, да менять свои помыслы, коли так богам угодно. А им угодно, чтобы живые от мёртвых подальше держались.

Молодой воин возразил, что не собирается пересекать реку. Есть у него сеть, лёгкая верёвка, точные стрелы. Он добудет серебряную уточку, не касаясь священной воды, не покидая берега. Даже не подумает о том, чтобы пересечь границу и ступить в царство Маналово, не осквернит быстрого потока.

Сату пыталась и дальше отговаривать его, но тщетно. Парень просто не позволял сомнениям своим поселиться в сердце. Они не помогут ему в предстоящем деле. Чувствовал он, что и здесь всё легким путём не решится.

Минула ночь и ещё один день близился к концу. Вейно шёл вдоль опушки леса к реке. Порой, он чувствовал заинтересованные взгляды тех, кто жил и властвовал в этой чаще. Он не мог видеть невидимое, но ощущал присутствие всякого существа, что глядит на него. Эта способность была сродни той, что помогала оленю почуять пристальный взгляд затаившегося хищника и пуститься бежать. Юноша всегда обладал ею, сколько помнил себя. Однако, неизменно завидовал и сестре, чьих сил хватало, чтобы различить смутные тени там, где Вейно лишь слабо ощущал невидимое. В нём кровь калева была уже очень слаба, разбавленная за многие поколения.

Инкери была же могущественной волшебницей. Их дети вернули бы роду славу, почёт и могущество. Сама мысль о том, сколько чудесного таится в крови семьи Вейно, заставила бы всякого склониться и покориться его воле и воле его сыновей.

Вейно встал на берегу реки. Здесь и по указанию Лоухи, и по данному с неохотой совету Сату стоило ждать появления серебряной уточки в миг, когда луна окрасится алым.

Вейно развёл костёр. Ему не хотелось есть или пить, холодно тоже не было, огонь он растопил по привычке. Здесь-то и появилось в нём вновь то тревожное чувство, что преследовало его по дороге. Кто-то следил за ним, кто-то наблюдал пристально своим недобрым глазом. Парень осмотрелся. Его окружали большие валуны да редкие деревья. Он осторожно обошёл свою стоянку, но не увидел ничего подозрительного. Вновь страхи его сыграли с юношей злую шутку: прежде такого не было.

Ему вспомнилось детство. Когда минуло десятое лето его жизни, он отправился на охоту с одним из друзей отца. Тот был славным следопытом, однако даже он подивился зоркости глаза маленького воина. Даже тогда Вейно безошибочно мог выследить любого зверя, даже славно притаившегося в зарослях.

Жаль Айны не было рядом. Он стал бы рассказывать ей о старом лесу, о высоких дубах его полнивших, о тонких ветвях берёз, до которых в детстве он едва мог допрыгнуть, чтобы прикоснуться к листве кончиком пальцев… Когда его невидимая подруга была рядом– говорить было просто, он не ведал одиночества.

Быть одному для Вейно трудно. Его всегда окружали люди, даже в самые страшные минуты. Теперь же, на берегу волновавшейся от ветра реки, он был совершенно один. Даже конь его нынче отдыхал в доме Сату.

Луна поднялась над холмами, пока ещё белая, но полная и округлая. Парень не ложился спать. Он знал: пройдёт ещё немало времени прежде, чем сияющий диск поднимется достаточно высоко и начнёт менять цвет.

Когда-то парень уже видел, как это бывает. Сперва тёмная тень начинает укрывать бок небесного светила. Ползёт она медленно, будто нехотя, понемногу. Потом уже тень вспыхнет алым и закроет всю лунную поверхность, окрашивая в цвет киновари и небесную красавицу, и землю, которую она освещает. Так юноша помнил ночь алой луны, когда видел её в детстве. И, сказать честно, он даже понимал чужеземцев, которые верили в небесного волка: страшновато было наблюдать за этой небесной переменой.

Он подумал о сестре. Две седмицы минуло с тех пор, как он послал ей весточку. Маленькая записка отправилась в их край с проезжим торговцем. Ненадёжный способ, но единственная возможность рассказать, что всё у него хорошо. Парень вспомнил, как сестра учила его читать в детстве, да как он упрямился. Многие знакомые ему взрослые мужи легко обходились без этого умения, потому, маленький мальчик, которому учение не всегда давалось просто, не желал стараться. Теперь же, он был благодарен за чтение и письмо, которыми владел. Будет богам угодно– сам научит грамоте собственных детей, и дочерей, и сыновей.

Луна поднялась уже высоко, но всё ещё была бела. Однако, Вейно заметил, что круг её теперь не такой ровный, как прежде. Что это: тень, которая начала закрывать её? Или парню кажется, что так оно и есть потому, что он очень ждёт красной луны?

Побыстрее бы разделаться с заданием, да вернуться.

Всё-таки, ему не показалось: началось. Значит, нужно приготовиться. Алая луна недолго будет сиять на небе и вскоре вновь станет прежней. За это время, пока река Туони станет широкой и станет видна та её часть, что течёт в Маналовом царстве, нужно успеть многое.

Вейно взял лук, верёвку, сеть. Он надеялся подстрелить серебряную уточку, вытянуть её на берег за конец лёгкой верёвки, что будет привязана к его стреле, может быть, помочь себе сетью, если будет в том необходимость. Но главное–это добрый лук. Да помогут ему боги.

Алая луна выглядела жутко. Всё вокруг изменило свой цвет мгновенно, будто по желанию существа, подобного Виеристя. Такого, кому подчиняется темнота и краски. В тот же миг, случилось нечто поразительное. Пусть воин и знал, что так будет, всё же, когда река стала вдвое шире, когда вода её засияла алым и золотым, когда где-то далеко, точно окутанный туманной дымкой, показался остров и огромное дерево в самой его середине – сердце замерло в груди. Вот оно, царство Маналы, место, куда уходят праведники. Там, должно быть, его мать танцевала у подножья великого дерева, а отец пировал с падшими соратниками…

У него была цель. Позже он подумает о том, что довелось ему увидеть, сколько величия и красоты было в этом, но сейчас ему было необходимо совершить то, ради чего он и прибыл сюда. Волшебные перья, способные исцелить даже от смерти. Достойная награда.

Он всмотрелся в живую, подвижную воду. На диво легко его глаза отыскали тонкий силуэт птицы. Та плавала где-то в быстром потоке, течение совсем её не волновало. Красивая! Шея тонкая и длинная, крылья ладные… Похожа была на лебедя, да мала ростом. Вот она, серебряная уточка. Вейно ни на миг не сомневался.

Он спустился к самой кромке воды, оценил расстояние. Далековато. Тогда, он развернул сеть, закрепил её у пояса, достал лук и шагнул в реку. Парень не хотел этого делать. Касаться воды реки, которая отделяет мир живых от мира мёртвых – не желанное занятие. Однако, он точно видел, где кончается вода обычная, а где начинается бурный сверкающий поток. Он сделал несколько шагов от берега. Дно было скользким и илистым, но Вейно был осторожен. Вокруг всё ещё была совершенно обычная, не такая сверкающая и подвижная вода. Теперь, его стрела должна была достать до цели. Воин наложил её на лук, натянул тетиву, но мешкал. Парень опустил лук. Как-то просто и ладно всё складывалось. Может, конечно, боги ныне к нему милостивее, чем во время прошлых испытаний, но в это верилось с трудом. Он вновь вскинул лук. Сомневаться Вейно не любил и не видел и капли смысла в сомнениях…

Боль пронзила его внезапно. За мгновение до этого, вновь ощущение, что кто-то наблюдает за ним в очередной раз посетило его. Парень не понял, что произошло. Просто, внезапно, дрожь пронзила его тело, точно молния ударила в темечко. Потом, он не смог сделать вдох. Он обернулся. На берегу среди камней стоял человек. Фигура была его темна, а отблески воды и красного света полной луны делали его похожим на существо из мира, куда нет хода праведнику. Однако, это был смертный муж, в руках его был лук, стрела же теперь торчала из спины молодца.

Мир закружился. Вейно сделал пол шага назад, но потерял равновесие окончательно. Вода покрыла его лицо, потянула в быстрый поток, сеть опутал ноги. Парень перестал понимать, где верх, где низ, руки онемели, боль поднялась до самого горла, в рот и нос ворвался ледяной холод.

Он больше не чувствовал ледяной воды, боли, огня, охватившего его лёгкие и горло. Теперь была пустота. Юноша даже не понял, что так выглядела смерть.

Пока река Туони уносила тело молодца, Айна и не подозревала об этом. Не было великого озарения, видения, посланного богами, не пришли древние духи, чтобы предостеречь её…

Несколькими днями ранее, Вейно в одиночестве покинул дом Лоухи. Девица до последнего колебалась: идти вслед за ним или нет. Так или иначе, пусть обида её и была велика и справедлива, подле Вейно она чувствовала себя живой, да и увидеть Сату было бы славно. Девушка не сомневалась: молодой охотник наверняка остановится в её избе меж рябиновых деревьев. Однако, она не пошла ему вслед.

День минул, другой… Должно быть, уж добрался Вейно и до места. Её вновь избегали. Даже те, кто был способен видеть и слышать её. Лоухи так повелела, а кто же осмелился бы её ослушаться?

Это были безмерно долгие, тяжкие и мрачные дни. Кончились они в тот миг, когда Ива, старшая дочь Лоухи, вдруг заговорила с ней.

Айна наблюдала за дочерями Лоухи не впервые в эти весенние дни, когда избегала компании Вейно. Их жизнь была легка, красива, полна песен и сказок. Девушка и думать забыла о поручении, что должно было даровать ей спасение. Ей просто хотелось, провести эти дни среди живых с лёгкостью в сердце. Ах, как же было бы славно пройтись с весёлыми подругами хороводом, вновь сесть за вышивку, присоединиться к хору голосов, сложившемуся в славную песню. Она могла теперь всё это видеть, даже не вспоминать о предательстве Вейно, не пестовать обиду, поселившуюся в сердце.

Когда Ива обратилась к ней, подле неё были лишь две девицы, которые были верны ей. Тех, Айна уже знала, ещё девочками привезли в качестве подарка из тех земель, где владеть людьми было почётно. У одной были чёрные волосы, прямые и длинные, светлая кожа и глаза цвета остывшего угля. Другая была круглолицей северянкой с золотистыми локонами. Им госпожа Ива была названой сестрой.

Айна даже не сразу поняла, что обращаются к ней. Так отвыкла она от этого!

–Айна, девица, послушай меня внимательно, –говорила старшая дочь Лоухи, – я люблю свою матушку, но даже ей не дозволено поступать нечестно, обходя законы богов и предков. Я думаю, что она послала одного своего слугу вслед за путешественником, который так тебе дорог. Не спорь со мной, а слушай внимательно. Вейно, калев сын, в опасности. Предупреди его, коли сумеешь.

Девушка не понимала, зачем Ива пошла поперёк воли матери, где взяла силы противиться северной госпоже. Однако, она не раздумывала ни на миг, не задавала вопросов. Лоухи задумала нечестным способом погубить Вейно. Кем будет Айна, если не предупредит его?

Мысли все устремились к юноше, движимая желанием скорее его увидеть, девушка понеслась по дороге легконогой тенью так быстро, что деревья и звёзды вокруг слились в единые бесформенные ленты. Ей было нужно найти Вейно прежде, чем случилась беда!

Она опоздала. Волшебство привело её к берегу реки, когда высоко поднялось солнце, а красная луна давно перестала сиять на небосводе. Девушка отыскала брошенные вещи у потухшего костра. Сумку, медный топор, тёплый жилет из овчины… Айна не умела читать следы, не ведала, как выследить кого-то, кто прячется. Однако, покружив немного подле этого места, она нашла глубокий след в прибрежном песке. Вейно был здесь и зачем-то зашёл в воду, что-то подсказывало Айне, что так и есть.

Девушка закрыла глаза, представила юношу так живо, будто бы был он рядом. Понадеялась, что вновь сумеет последовать за ним, ведомая силой волшебства. Но ничего не вышло. Ей не хотелось в это верить, но она понимала, что в мире живых нет нынче воина Вейно, потому и не может она его найти.

День склонился к вечеру, вечер превратился в ночь. Айна металась по берегу реки, той, что по легенде, текла сразу во всех мирах. Она не могла найти того, что искала. Сердце её было не на месте, душа полнилась отчаяньем. Девушка понимала, что случилось самое страшное и поиски её бесполезны, но бесплотные её попытки возобновлялись вновь и вновь, пока луна и звёзды не осветили поверхность беспокойной воды.

Девица сидела на берегу. «Луна и звёзды, великая медведица, бог небесный, что же мне делать? Как исправить то, что уже свершилось? Неужто, он и впрямь погиб?».

Померк свет светил небесных, потеряли чёткость очертания камней и деревьев. Всё. Вейно нет среди живых. Осознание этого усилило всю боль, что таилось в проклятом облике девушки. Та навалилась на неё разом, грозя уничтожить душу её без остатка. Она закричала. Крик не был слышен уху обычного человека, но с ним рвалась наружу вся боль, несправедливость и отчаянье, родившееся в ней этот миг. Она бы заплакала, но не могла.

Тут-то ей и показалось, что медведица и впрямь ответила на её мольбу.

В голове закружились образы, удивительные и прекрасные. Они несли надежду. Девушка и впрямь смогла бы спасти Вейно, Айна осознала это ясно. Однако, если она ему поможет – для неё самой это будет означать смерть. Она разменяет одну жизнь на другую. Вейно вернётся, ещё сильнее и краше, чем был. Он отправится в путь к своему дому, ступит на его порог, вновь обнимет сестру, которая очень его ждёт. Его будет ждать долгая и счастливая жизнь. Пусть даже не будет надежды на неё у Айны.

[1] Существует поверие, что перелётные птицы, а так же насекомые, исчезают зимой потому, что отправляются из нашего мира в потусторонний, а весной возвращаются оттуда.

Руна 15. Сплетая небесный свет

Коли просишь богов о помощи, пусть смиреньем полнится сердце твоё; коли ждёшь от светил небесных, от звёздной медведицы, солнца и луны защиты и понимания – помни, что это будет огромной милостью, и требовать человеку не должно. Если боги, да прочие существа, что наделены силой менять людские судьбы, решат, что преступила ты черту, что дерзостью и стремлением превзойти их полнится твоя душа – жди беды.

Не гоже человеку, есть в нём кровь калева или нет, становиться подобным богам и героям древним, о которых слагали прадеды песни. Не гоже покушаться на порядок мира, который был установлен ещё до рождения повелителей небес, воды, земли и краёв, куда уходят мёртвые.

Всякому, кто родился в Похьёле известно было это непреложное правило. Лекарь, готовя свои целебные снадобья не позволял себе даже думать, что он станет спасителем заболевшего. Воля богов лишь правит такими вещами, а тот, кто создан из плоти и крови может лишь делать, что должно, да надеяться на милость небес.

Не думала Айна об этом, когда руки её стремились к молчаливым небесам, когда в лучах закатного солнца вознёсся её голос и затопил вечерний воздух, чистый и прозрачный. Не думала девица и о том, что в неистовой попытке своей спасти Вейно, она спорит с самой смертью, пытается вырвать его из её рук, хотя юноша уже переступил порог мира живых и душа его, должно быть, была готова перейти границу царства, где растёт Великое древо.

Голос её был полон отчаянья, походил то на плачь, то на стон ветра меж прибрежных скал. Дар её, голос которого она так долго отказывалась слушать, теперь говорил её устами, правил её руками и горел во взоре. Пусть она бестелесна, пусть невидима для людей. Но боги и звёзды смотрели на неё в этот миг и дивились силе, что просыпалась в смертной девице, не знавшей своего отца.

Она была близка к грани, толщина конского волоса отделяла её от дерзости непростительной. Однако, Айна не повелевала: она не умела приказывать. Она молила, просила с отчаяньем сироты, взывала к своему дару, к богу воды и птиц.

Пусть Укко, великий владыка, вернёт ей утраченное, пусть даст надежду.

Воды реки расступились, потоки её точно в сети сплелись. Пусть девица и страшилась колдовства, и сердце её дрогнуло, но руками она ухватилась за край этого плетения и потянула, что есть сил.

Она просила земную жену Рейну, дать силы ей, точно мать просит даровать выздоровление больному ребёнку, не спящему уж три ночи. Отчаянно, яро. Та отозвалась, пусть девица и не ведала, что движет ею, пусть Айна и не понимала, что сама земля осознавала со всей ясностью…

Тело Вейно было холодным и синим, подстать оттенку темнеющего небосвода. Он не дышал, а плоть его уж отведали речные рыбы. Айна закричала бы, но сила её крови, которой дала она волю нынче вечером заставила её молчать. Не всё потеряно. Так говорила она. Голос исходил из самого сердца. Айна верила.

Взывала она вновь к повелителю воды и птиц и получила щучий череп, выброшенный из воды к её ногам. Зубы её были остры, крепки и тонки, Будь эта тварь живой рыбой – была истинно чудовищем. Но нынче кости её в руках Айны станут швейными иглами.

Стали видны первые звёзды, а потоки журчащей воды засеребрились, отражая их свет. Его пригоршнями собрала девица, из него, точно из славной, хорошей шерсти, сплетала нить тонкую да ладную. Сама не поняла бы как, коли задумалась. Однако, Айна не думала. Она творила, совершала древнее таинство, ведомое лишь богам. Просила их помощи и получала её.

Луна поднялась над головой, и стоя пред ней на коленях, Айна просила дать ей сил совершить чудо. Не луна ли стала повитухой первых людей, не она ли знала всё о том, как жизнь приходит в этот мир и уходит из неё? Лунный свет стал полотном, гладким и сверкающим, прочным, будто лён, лёгким, будто заморские шелка.

Девица ткала его и слова неведомого языка срывались с губ. Речь первых людей, тех, кто ведал все тайны рождения миров. Они хранились в памяти её крови.

Было волшебство столь чистым и могучим, что подточили и силу проклятья лапландской колдуньи, хотя девица и не искала этого в тот час. Она и вовсе не сразу заметила, как боль из горящих пальцев стала по капле уходить, как руки её, чёрные, точно графитные скалы, медленно становились белыми и прозрачными, точно лунный свет. Волосы её вновь окрасились медной рыжиной, а ночной воздух, полный аромата свежести и весны наполнил её грудь…

Вейно всё так же был мёртв. Тело его, изуродованное прежде водой и её обитателями, вновь приобрело нужные черты. Это Айна сшивала его воедино, заменяла потерянные части лунным полотном, вышивала поверх сияющей нитью. В руках её они вновь становились живой плотью, жилами, мышцами и розовой, хоть и бледной непомерно, кожей.

Девушка вновь молила небеса о помощи. Да так истово, что сама звёздная медведица заплакала, сочувствуя её горю. Сияющий звездой упала слеза её на берег реки, чуть не утонула в камышах, чуть не растворилась в холодной воде, но Айна нашла её и сотворила из неё дыхание. Вложила она его в уста Вейно и грудь его наполнил вдох.

Рассвет наступал. Тело юноши вновь дышало, вновь было красивым да ладным, будто не приключилась беда, но бледны были его щёки, холодна плоть. Стука сердца Айна не слышала, как сильно бы не прижимала ухо к груди. Она попросила солнце вернуть тепло в тело Вейно, сделать живым и сильным его затихшее сердце. Просила простить юношу за то, что пленил он небесного коня, умоляла вспомнить, что он же и не позволил Лоухи совершить над ним злое деяние… Солнце, которое давно уж не видела истинных чудес на земле откликнулось.

Наступил день, порозовели щёки Вейно, с губ его облачком пара срывалось вновь обретённое дыхание. Стук сердца его был робким и тихим, но креп с каждой минутой. Вот он, вновь живой, тёплый и полный жизни. Вот тело его, плоть полная силы.

Айна упала на землю без сил, вода неспокойной реки лизала подол её платья, небо заволокло тучами и волшебство, потрескивавшее до того в утреннем воздухе точно искорки пламени растаяло, как туман.

Девица медленно осознавала, что только что сотворила. Да не верила она ни глазам своим, ни памяти. Разве могла она быть такой смелой, неистовой и могущественной? Разве хватило бы ей храбрости поспорить с самой смертью?

Однако же вот перед ней Вейно. Выглядит так, будто спит крепким и спокойным сном. Дышит ровно, губы розовеют, сердце стучит. Вот и её собственные руки – белые и тонкие, такие, какими она не видела их давно. Пусть она и понимала, что всё ещё не вернулась в мир живых, всё ещё осталось невидимой за его гранью, дух её не так сер и слаб, как был прежде…

Всё-таки, что-то было не так.

Она смотрела на Вейно и ощущала это всем своим нутром. Душа её, сердце и дар, что шептался в нём теперь так отчётливо, говорили ей, что беда не отступила.

Жаль, не умела она разговорить со зверями и птицами, жаль ветер не повиновался её желаниям: некого было послать за помощью. Скрепя сердце, она оставила юношу на берегу одного. Со всей стремительностью, на которое было способно её бесплотное существо, она унеслась к маленькому дому, притаившемуся меж рябин.

Сату не спала, хоть и час был ранний. Она была во дворе в компании косматых своих собак. Девицу она увидела сразу, приметила в ней существо неземное. Однако, ещё несколько мгновений понадобилось ей, чтобы узнать Айну: лишь заполненные чернотой глаза да очертания остались такими, какими их запомнила отшельница.

Упряжка не могла пройти по наледи, но собаки бежали за волокушами. Конь безропотно позволил себя запрячь и рысью бежала вслед за указывавшей дорогу девицей.

–Знала я, что добром это всяко не кончится, – причитала Сату по дороге назад, да всё поглядывала на спящего.

В тепле дома, у очага она уложила юношу, сняла с него рваную одежду, отёрла тряпицей грязь с лица и рук… Она слушала дыхание его, проверяла биение сердца. В лице её было недоумение.

После, за чашкой горячей похлёбки, ведь и сама женщина безумно устала в этом маленьком путешествии, выслушала рассказ Айны. Пока слушала – забыла о еде. Никогда она не ведала о подобном.

–Воистину, сотворила ты великое чудо, Айна, курочка.

–Да только сердце моё неспокойно: чует, что не так всё гладко, как видится. Вот плоть его вновь здорова, дыхание колышет грудину, сердце бьётся, но я не понимаю, совсем не понимаю отчего Вейно не просыпается.

–Есть у меня догадка, – ответила на то женщина, – да, надеюсь, я не права.

Утро давно уж минуло и день прошёл. Вернулась корова, радостным «му-му» просила угощение из прошлогодних яблок. Вейно всё спал. Казалось, сон его был здоровым и крепким, но глаза его так и не открылись.

Когда небо уж стало темнеть в преддверии ясной ночи, Сату собрала каких-то трав в котелке, открыла деревянный сундучок, что прятала у печки. В маленькой бутылочке из заморского тёмного стекла плескалось немного то ли воды, то ли масла. Набрав травяного отвара в чашку, Сату добавила каплю-другую таинственного снадобья. Понемногу, она сумела напоить Вейно тёплым отваром. Тело его послушно делало глоток всякий раз, как зелье попадала в его рот, но всё так же оставалось безвольным… Только в самом конце, он оживился будто бы, даже что-то забормотал. Глаза его приоткрылись, и Айна боялась дышать пока веки юноши вновь не сомкнулись.

–Беда, – сказала Сату.

–Милая, добрая Сату, –взмолилась Айна, –скажи же, что приключилось? Вижу по лицу твоему, слышу в голосе твоём: ты знаешь.

–Я видела подобное только однажды, – сказала без утайки отшельница, –очень давно. Жизнь вернулась в его тело, дух питает его дыхание, но вот душа… Она очень далеко. Скорее всего, застряла где-то на пути в Маналово царство, скорее всего… Вот и не просыпается твой Вейно, милая. А тело его, крепкое да сильное, может пролежать так без движения, точно в глубоком сне долгие годы. Да души в нём не будет.

–Но ведь ты дала ему что-то, какое-то снадобье, отчего сон его почти прервался, так может, можно ещё указать его душе дорогу назад? Ведь мёртвые не один день идут по пути в царство, где растёт Великий дуб, ведь ещё должно быть время!

–Твоя правда, да снадобья у меня больше нет и достать его я не смогу. То особое было маслице, дорогая моя курочка. Льняное, да смешанное с мёдом. А его я, признаюсь тебе, украла. Да ещё раз подвиг такой не смогу повторить.

В наступившей тишине слышно было потрескивание огня в камине и мерное жужжание пчёл где-то меж досок.

–Рассказать тебе, откуда этот мёд?

–Догадалась я, что не из этих мест.

Сату улыбнулась. Не могла Айна понять, что творится теперь на душе этой женщины, способный творить разные чудеса.

–У богов есть свои сады, Айна, ты ведь слышала легенды. В иных растут золотые плоды, в каких-то звери говорящие ходят да пророчат что будет с мирами. Есть те, что похожи на пастбища и леса, в каких-то стоят дворцы, терема и избы. У бога Укко тоже есть такие, должно быть ты слышала песни о них…

–Ты хочешь сказать, – спросила девица, – что это был мёд богов?

–Да, – просто ответила женщина, – герои древние могли добыть его, а мне не по силам. Пчёлы мои знают туда дорогу, шмели тоже ведают, да перелётные птицы… Они часто рассказывают о небесном дворце, полном сокровищ, о тайном месте, где хранятся соты полные мёда из волшебных садов… Подобный способен исцелять души и даровать бессмертие. У меня было лишь масло, в котором растоплена была столь малая часть этого сокровища, что и сказать трудно: была ли. Смешав его с травами и молоком, сказав пару слов, наделённых заветной силой, я немного смогла усилить его свойства… Однако, нащупала лишь кончик нити, что связывает ещё тело и душу Вейно.

–Если бы мёда было больше, мы могли бы его вернуть?

–Боги ведают, но, полагаю, это было бы возможно. Однако, живому человеку из плоти и крови не последовать за пчёлами в сады небесные, не проникнуть сквозь щели малые к сотам, полным янтарной сладости. Пчёлы же и шмели и другие малые создания, лишь чуют мёд, им не дано коснуться его потому, что нужно произнести слова заветные на древнем языке…

–Их могла бы произнести я.

–Что ты, девочка, боги прогневаются на тебя, если поймает тебя слуга небесного владыки проклятье Лоухи покажется тебе добрым сном!

–Я уже прогневала богов, –сказала Айна, – уже нарушила порядок вещей, попытавшись сделать мёртвое живым! Лоухи казнит меня, когда узнает, а боги… Мне неведомо как они рассудят, но в чём-то я и так виновата. Пусть. Зато я спасу его. На Вейно нет вины, нет зла. Он добр и смел. Таких людей как он на земле и без того мало, Сату, пойми меня. Не поможешь ты – я буду искать кого-то, кто согласится. Здесь рядом лес, полный духов и призраков, есть и другие места, полные чародейства. Да только я не хочу терять время.

Сату была знакома и эта решительность, и это отчаянье. Когда-то, когда ей ещё было кого терять, она и сама была готова жертвовать собой ради тех, кто дорог. Ах, Вейно, зачем не послушал отшельницу, зачем пошёл к реке Туони, где смерть тебя ожидала? Теперь погубит себя девица ради тебя, ради того, кто руки другой добивался… Да разве выбираем мы тех, за кого готовы пропасть? Чего доброго, Айна и впрямь пойдёт в лес Хииси. Раньше-то, сокрытый мороком Лоухи, дух её выглядел болезненным и слабым, а теперь – красавица, полная жизни. Глаза, холодные угли, а в остальном – славный пир для зловредного чудовища!

Коли девушка эта уже добилась столь многого, может и сейчас милость богов будет на её стороне?

Много лет назад жила при дворе Лоухи Сату…Вспомнила она, как бежала оттуда, прихватив и медовое масло, и волшебное зеркало, и гребень, да ещё пару вещиц заветных… Тогда ведь тоже казалось, что нет у неё надежды, что колдунья отыщет её, да изведёт, уничтожит само напоминание о том, что жила на свете такая. Знала она тогда кое-что о хозяйке севера, что позволило ей уйти безнаказанной… Однако, даже это не давало уверенности в том, что сумеет она обрести свободу… Боги ведают, что ждёт нас впереди, только они.

Потому, открыла она, всё-таки, слова, что нужно сказать человеческим голосом, чтобы пройти по пути к волшебному мёду и пообещала дать провожатого.

–Есть у тебя ещё несколько дней, Айна, едва ли больше. Не попадайся на глаза тем, кто может тебя разглядеть. Там, на пути в небесные сады, таких будет не мало. Теперь ты не выглядишь тенью бесполезной, теперь в тебе жизнь и дар видимы. Найдутся охотники до силы твоей, до духа твоего. Будь осторожна. Покажется медведица – выйдем во двор, и я провожу тебя.

Ночь медленно ползла по небу. Звёзд становилось всё больше. Медведица уж подняла голову, будто озиралась в поисках своего медвежонка. Айна и Сату стояли во дворе под ясным небом. Воздух был холоден и как-то по-особому прян, как бывает лишь по весне… Он дрожал, кода Сату простёрла к небесам руки, когда песнью слетели с её губ неведомые слова, древние и могучие. Искрился ветер, мерцала земля от чар, творимых в этот час знахаркой. Айна увидела золотую точку где-то вдали. Она сияла и мерцала, становясь больше. Всё наполнилось жужжанием. Пчёлы и шмели, обычно спавшие по ночам, заполнили двор, закружились, загудели. Не было в них недовольства, не пытались они жалить. Они приветствовали того, кого звала их госпожа.

Огромный шмель, мохнатый будто бурый медведь, высокий в холке точно здоровый бык, аккуратно опустился перед женщиной, ткнулся щетинистой головой ей в руки, точно пёс, просящий ласки.

Сату что-то зашептала ему, сложившему крылья. Затем, она позвала застывшую в удивлении Айну.

–Мой друг невидим обычному глазу так, как и ты Айна, он знает дорогу к небесному мёду и согласен проводить тебя, за долю добычи, конечно.

–Будто бы идём в военный поход за богатствами!

–Именно так он и думает, курочка. Знаешь, он ведь прав.

Спина шмеля была мягкой и тёплой. Айна с удовольствием запустила руки в цветной ворс, устроившись меж прозрачными крыльями. Она почти не почувствовала, когда он оттолкнулся от земли. Разве что сердце непривычно ухнуло вниз, но ни толчка, ни какого-то неудобства девица не ощутила. Не будь она столь обеспокоена, не боялась бы за Вейно так сильно – улыбалась и смеялась, наслаждаясь этим удивительным путешествием, похожим на детский сон. Пчёлы и шмели провожали их долго, пока дом Сату и сама его хозяйка не превратились в точки меньшие, чем льняные семена. Они летели точно к носу небесной медведицы, к самой яркой её звезде.

Руна 16. По ту сторону медведицы

Они летели всё выше и выше, да звёзды не становились ближе. Уж не было видно земли, а небесный свод навис над головой высоким куполом, искажаясь, всё больше напоминая каплю утренней росы.

В какое-то мгновение Айне показалось, что полог ночной треснул как утиное яйцо и рассыпался, обнажая тонкую брешь. Шмель летел прямиком в это отверстие, пока мгла не сменилась мягким, мерцающим светом.

Всё больше Айне казалось, что всё вокруг – лишь рождённые сном образы. Слишком зыбки и изменчивы были окрестности… Она видела небосвод, почти такой же как ей привычный. Однако, здесь он был озарён светом утра, а облака походили на гигантские пенящиеся волны. Порой, они пролетали так близко к ним, что девушка могла поднять руку над головой и дотянуться. Но ухватить мягкую облачную овчину не выходило: лишь капельки студёной воды оседали на её ладони.

Девица не чувствовала холода, но понимала, что здесь всё подобно тому, что существует в тонком царстве меж миром живых и мёртвых, куда поместила её Лоухи своим колдовством. Сложно было описать, что именно позволяло ей это понять, но, отчего-то, девушка была уверена.

Шмель летел долго меж облаков. Порой, под ними появлялся просвет и Айна видела дивные чудеса. Вот колдун летит на падающей звезде, совсем не обращая внимание на огромного мохнатого летуна, встреченного по пути. Вот сверкающая птица с длинным сияющим хвостом пронесётся мимо, величаво размахивая крыльями. Порой ей казалось, что видит она землю, квадратики полей и золотые крыши неведомых городов.

–Это ли то место, которое нам нужно? – спрашивала тогда она у своего провожатого.

Шмель не мог говорить человеческим голосом, а Айна не владела даром, подобным тому, с каким родилась Сату. Однако, к удивлению своему, она всегда знала, что хочет ответить её безмолвный собеседник.

Нет, ещё долго, девица. Наберись терпения.

Слова эти не были услышаны. Они жужжали где-то под рёбрами, дрожью пробегали по коже. Где бы они сейчас ни были – этот мир, чудный и полный волшебства, сильно отличался от того, где рождена была мастерица.

Их путь и впрямь был долгий. Вновь Айна видела дивные селения. Вот деревня на берегу, среди скал цвета козьего молока. Всякий дом был украшен голубой крышей…. А вот огромное синее море и остров, и терем посреди него из дубовых стволов вытесан, да музыка льётся до самого неба. Стоило ей заприметить нечто подобное, она не выдерживала и вновь спрашивала у шмеля, не это ли место они ищут. Шмель неизменно отрицал это и продолжал свой путь. Порой, девице, даже казалось, что он посмеивается над её нетерпением. Может, так оно и было.

Море сменилось землёй, а затем пустошью полной потрескавшегося камня и сухих стволов мёртвых деревьев. Айне не нравилось это место, даже страшно было спросить, не в этих ли краях притаился терем небесного бога. Да опасения её были напрасны: закончилась пустыня, сменилась холмами и зелёным еловым лесом на них, а шмель всё летел и летел.

Девица не знала, сколько времени заняло их путешествие. С удивлением она отметила, что здесь и вовсе не видно солнца и совершенно неясно, откуда исходит его свет. Просто вечное утро царило над землёй за небесным пологом. Айна не нуждалось в сне и пище, а потому, нечем ей было отметить бег ускользающих мгновений. Настал миг, когда она стала опасаться, что прошло уже много дней и они опоздают… Тогда она вовсе перестала спрашивать и глядеть по сторонам.

Когда шмель резко изменил направление и устремился вверх, девушка поняла сразу: вот они и прибыли. Высокая гора касалась самых облаков, вершина утопала в них, а там, точно плавающий в океане тумана, стоял дворец с высоким шпилем, окружённый дивным цветущим садом.

Никого в нём не было, лишь букашки ползали и порхали меж цветов, а их была тьма! Никогда, даже в самую ярую пору цветения Айна не видела такого изобилия. Алые, точно спелые яблоки, нежно-багряные, как румянец на щеке красавицы, жёлтые, как новорожденный утёнок и голубые, точно знакомые ей васильки. Цветы покачивали своими головами на горном ветру, будто приветствовали её.

Не было стражей, не было людей. Только цветы, да чары. Айна вмиг поняла, что они защищают это место пуще всяких сторожей, да затревожилась: вдруг не сумеют они приблизиться.

Сумеют. Так отозвался шмель на её сомнения. Коли девица будет достаточно осторожна, чтобы не коснуться ногой ни земли, ни полов; коли останется на мохнатой его спине.

Айна сама по доброй воле не хотела бы остаться здесь в одиночестве. В этом месте, красивом, несомненно, она ощущала опасность каждой толикой своей души. Слишком много следов колдовства находила она вокруг, слишком мало было привычного…

Шмель пролетел над цветами и травами так низко, что до девицы долетал их аромат. Пряный, густой и сладкий. Он минул деревья, в кронах которых росли удивительно аппетитные плоды, пролетел вдоль блестящих лестниц из полированного заморского камня с дивным рисунком, минул резные перила балконов и высокие окна.

С другой стороны, где не было уж травы и сада, а под мохнатым шмелиным брюхом ворочались, точно живые, облака, Айна увидела большие деревянные ворота. Туда-то шмель и направился.

То кладовые с дивными всякими кушаньями, какие родит волшебный сад. Здесь и плоды с деревьев, что полнят силами всякого, кто вкусит их сок, тут и глина, из которой могут боги вылепить живое существо… Да драгоценный мёд, урожай которого можно собрать лишь раз в тысячу лет, когда луна, совсем ненадолго, всё-таки заглядывает на здешние небеса.

–Откуда ты знаешь всё это, если бессловесные создания не могут попасть внутрь без помощи?–спросила Айна.

В ответном жужжании чувствовалась досада, девушка уверена была в этом. Всякое крылатое создание, ему подобное, всякий шмель и пчела, да даже шершень и оса чуют божественный мёд. Этот аромат манит их пуще всякой другой сладости, они могут найти его всюду! Ради того, чтобы отведать его не боязно и жизнью рискнуть. Так полагал шмель.

Айна громко произнесла слова заклинания. То были трудные и древние звуки языка, на котором давно уж никто не говорил. Однако, тяжёлые створки дверей, похоже, помнили иные времена. Они с радостным скрипом распахнулись перед ними. В открывшийся проход мог и великан ступить, а шмель и вовсе пролетел без усилий.

Кладовая была сделана из слюды и кварца: белая и прозрачная. Где-то Айна различала лёгкие оттенки утреннего рассвета, где-то– цвет лепестков лесных колокольчиков. Кем бы ни был тот мастер, что создал всё это чудо – он был достоин восхищения. Стены, колонны, арочные своды – всё было сложено из кусочков слюды и камней, похожих на льдины. Возможно, человеку такое и вовсе было не под силу –девушка бы не удивилась.

Шмель уверенно направлялся к цели своей. Вскоре, в одной из ниш всадница увидела простой глиняный горшок, всего-то с её кулак. Это-то то и был драгоценный мед. Нетерпение провожатого Айна ощущала будто собственное. Она протянула руку…

Осторожно!

Шмель испугался чего-то и остановил её всего за мгновение до того, как тонкие девичьи пальцы коснулись заветного горшочка. Она почти сразу поняла почему.

По прозрачным стенам пополз яркий свет. Он становился всё сильнее, всё ближе был его источник. Горячий и ослепительный свет заставил девушку зажмуриться, но даже тогда под веками плясали цветные пятна.

Хозяин вернулся, само солнце здесь. Моли предков своих, чтобы не заметил он нашего присутствия, да молчи, молчи, что есть мочи. Голос людской уж точно нас выдаст! Так поняла Айна отчаянно напуганного шмеля.

Они молчали, они ждали, оставаясь почти неподвижными. Не могли они лететь к выходу, ведь жужжание крыльев их бы выдало. Боялись лишний раз пошевелиться, хотя бы чуть-чуть. Свет всё ещё сиял где-то за прозрачной стеной. Айна никак не могла привыкнуть к нему, было это мукой для её полных серости глаз. Сколько времени они провели так? Девушка не знала, но догадывалось: если солнце здесь, значит в мире по ту сторону медведицы вновь наступила ночь.

Девица тосковала. Она боялась в эти часы, неспособная отвлечь себя делом, что случится страшное, что душа Вейно навсегда потеряет связь с миром живых. Плоть его, дух и сама суть разделяться, и глаза юноши больше не откроются.

Что будет тогда с его сильным молодым телом, которое Айна вновь заставила дышать? Умрёт ли оно вновь? Обратиться прахом и поглотит его земля, минет лишь пара зим? Или вечно оно и останется таким, живым, но бездушным? Медленно будет тогда умирать оно, стареть, погружённое в неестественный сон, долго ещё не покинет землю…

Мысли эти вызывали дрожь и тошноту. Будь Айна всё ещё обычной девушкой, будь плоть её полна тепла – уже бы рыдала, что есть мочи от страха и немощи. Но плакать, хоть и ослабли немного чары Лоухи, девушка всё-таки не могла. Свернулась калачиком меж сложенных прозрачных крыльев, гладила кончиком пальцев нежных шмелиный мех…

А всё-таки, сколько чудес приключилось в её жизни! Нежданно, негаданно, да и не только плохое было среди них. Она смутно теперь вспомнила Виандей, и ярмарку, и пророчицу, и красного петуха. Как же давно это было! Будто две жизни минули!

Она вспоминала теперь, как точил из дерева фигурку Вейно, как кланялся он всякий раз, когда молился за родителей, как румянец окрашивал его щёки во сне и Айна мечтала коснуться тёмных его кудрей. Вспомнила и смущение его, когда Сату рассказала, что спутница его – молодая девица, как оборотился лось Хииси мхом и кувшинками, как конь небесный с благодарностью глядел на них, когда парень его освободил…

Жаль, нельзя было петь – голос её выдал бы присутствие воров в кладовых волшебных. Айна выучила несколько песен из тех, что любил напевать Вейно. Перебирая их строки в уме, девушка, как ни странно, улыбалась. Они будто заполнили её изнутри нежностью и теплом, не оставив места ни сомнениям, ни страхам. Девушка могла объяснить это тем, что любила она музыку, хоть и не была одарённой. Однако, если честно, дело-то было вовсе не в этом, а в воспоминаниях. Это ведь были его песни, это ведь его голосом звучали они.

Что бы это значило?

Айна поняла, что хозяин проснулся и собирается уходить даже раньше, чем дрожащий под ней шмель. Как поняла – сама бы не смогла объяснить. Позже, думая об этом, девица припомнила, что Сату говорила, будто бы кровь Калева многому позволяет научиться со временем, не только тому волшебству, что дано от рождение как талант. Может и впрямь девица становится чародейкой?

После того, что сумел её дар сделать для Вейно, она даже была этому рада.

Ослепительный свет замерцал и задвигался, сияние его стало ещё более жгучим. Глаза бедной Айны так сильно на него откликались, что она даже не сразу поняла, когда свет померк. Вскоре, и вовсе лишь сияние утра освещало кладовую. Солнце отправилось в мир людей.

Шмель почувствовал облечение, да и Айна, хоть глаза её едва различали теперь контуры вещей вокруг. Почти на ощупь она потянулась к заветному горшочку мёда, почти уронила его, когда взяла, но всё обошлось. Шмель полетел в обратный путь, глаза девушки вновь видели всё вокруг, как и прежде. Правда устали, как после долгой работы над особо искусным узором вышивки. Да это поправимо!

Она не радовалась, а боялась. Ещё столько всего могло приключиться, многое могло пойти теперь не так. Девушка страшилась этого и все её мысли были устремлены к маленькому домику отшельницы среди рябин, где спал тёмнокудрый юноша.

Вновь путь их лежал меж облаков, вновь проносились под ними пустыня и синее море. Дивные птицы, колдуны и призраки встречались и уходили своими путями. Девушка точно не знала, как шмель отыщет нужное место, не видя небесной медведицы, но верила его чутью и опыту. Тот знал дорогу, а другого ей и не нужно было.

Она прижимала к груди драгоценный мёд одной рукой и аккуратно держалась за пушистую шкуру другой. Как же всё-таки странно было лететь на шмеле, да ещё и совсем не волнуясь о том, что под ними огромная пустота, отделяющая девушку от земли. Интересно, навредило бы ей падение в нынешнем обличье? Проверять, всё равно, не стоило.

Вдруг, она заприметила птицу. Ничего необычного, их здесь было много. Одни походили на привычных ей, другие будто вышли из уст рунопевцев.

Однако, эта была другой. Айна никогда прежде её не видела, но узнала. Столько раз она представляла её, эту диковинку, любившую плескаться в водах реки Туони! Как бы она могла не приметить её, ведь именно за серебряной уточкой стремился Вейно, когда случилась беда.

Она была рядом, так близко, так близко!

–Ох, шмелик, миленький, полети за ней, полети!

Не понравилось это шмелю, да Сату наказала ему слушаться девушку. Он повернулся за птицей. Айна чувствовала его недоумение: он совершенно не понимал, для чего они изменили направление, когда до дому-то осталось совсем чуть-чуть.

Уточка улетала, перья её серебрились. Она вовсе не замечала преследователей.

–Быстрее, миленький, догони её, догони!

Да почто сдалась тебе эта птица! Так подумал шмель, но послушался.

Та и вовсе не замечала их, когда Айна оказалась в локте от хвостового её оперенья. Шмель отчаянно махал крыльями, но не отставал, серебряной уточке же было, казалось, всё равно, что происходит подле неё.

Айне же, хотелось дотянуться до неё, ухватить за лапки, прижать к себе аккуратно, как доводилось ей брать на руки домашних уток. Да эта-то не сильно отличалась от них. Тот же клюв, та же шея и голова, похожая на яйцо. Сияла только, сверкала живым серебром, да как чудно!

Девушка вспомнила, как касалась рукой облаков, как водяные капли оседали на ладони её.

–Шмелик, родной, подлети аккурат под брюшко птичье.

Да что ты задумала?! Шмель был раздосадован и зол, но послушался.

Айна протянула руку, не дотягивалась всего-ничего, а уточка и не думала улетать или менять путь свой. Девушка встала на колени, затем на ноги, не смотря на предостережения шмеля, потянулась и упала.

Она ударилась о круп шмеля и покатилась по скользкому блестящему боку. В последний миг она поняла, что летуна она больно ушибла, тот даже вздрогнул. Оттого, видно, он не сразу понял, что произошло. Айна падала. Ветер трепал её волосы, расплёл косу, сорвал платок с головы, терзал юбки, видно, желая их разорвать. Страшно не было. Просто всё вокруг казалось настолько нереальным, что невозможно было испугаться по-настоящему. Она двумя руками прижимала к себе заветный горшочек с крышкой, запаянной воском, с замысловатым иноземным узором на блестящих боках. Ах, что же она натворила! Как же боги её наказали за жадность!

Она видела шмеля. Тот отчаянно летел вниз, почти сложив крылья, но догнать её не мог. Падение убьёт её. В этом мире не важно есть у неё плоть и кровь или нет, она же заметила, как сильно он похож на то, из чего сотканы теперь её руки, чем полнится её грудь. Да не велика потеря: Лоухи всё равно бы казнила её, а там… Там мама…

Но как же Вейно? Он же ведь не получит целительного снадобья, чудесный мёд пропадёт здесь вместе с ней, свалится в море, что бушует где-то там внизу, растворится, растеряет волшебную силу. Ещё тысячу лет его не смогут добыть, а Вейно столько ждать не сможет.

В отчаянной попытке спастись, Айна призвала то, что позволяло ей следовать за Вейно или Сату, находить их, двигаться быстро, как человеку или другой живой твари недоступно. Она сосредоточилась, она умоляла воздух, тянущий её вниз ветер добраться до спешащего к ней шмеля! У неё не вышло, но падение замедлилось. Совсем чуточку, но это хватило.

Будь шмель человеком или другим способным вести речи созданием – ругался бы на неё, что есть мочи! Но он не мог, поэтому лишь угрюмо жужжал всю дорогу, да напоминал, чтобы девица сидела тихо меж его крыльев и не выдумывала чего!

Уточка улетела. Айна даже не печалилась. В конце концов, на всё воля богов. Есть на свете создания, которые должны быть свободными.

Вновь небо треснуло, будто яичная скорлупа, но по ту сторону трещины не сияло вечное утро. Там была бархатная ночная могла, густая, точно сливки. Они полетели вниз. Над головой Айны сверкала звёздами медведица, в руках был заветный горшочек. Теперь она позволила себе улыбнуться. Почти дома, почти подле Вейно…

Шмель тяжело опустился на двор Сату. Та встречала его, погладила по морде, прошептала что-то с благодарностью. Летун раздражённо дёрнул крыльями. Девушка с некоторой печалью поняла, что больше не понимает его. Видно, по ту сторону неба законы были иные. Вот знахарка понимала, слушала да хмурилась. Девушка легко догадалась, о чём рассказывает ей шмель.

–Тебя беды, видно, не учат, красавица. В стремлении поймать уточку чуть не погиб Вейно, так ты решила его примеру последовать!

В словах Сату была злость, да такая, какая-то … уютная. Вот теперь-то Айна осознала: она справилась!

Девушка не ответила, кинулась на шею Сату, точно к сестре или матери, заплакала бы, обнимая тревожившуюся за неё женщину, коли могла бы.

–Полно те, курочка…

В доме горел в очаге огонь, а над ним вновь что-то варилось. Сату добавила в травяной напиток ложку волшебного мёда, отчего взвар в чашке полыхнул, точно лучинка и стал цвета белого янтаря.

По капле женщина поила спящего. Тот послушно глотал, чуть позже стал бормотать что-то, но всё ещё спал.

Когда отвара осталось всего несколько капель, Сату остановилась. Она перелила остатки в опустевшую бутыль из-под масла.

–Теперь осталось лишь надеяться, что это подействует. Мне же пора выполнять свою часть уговора, пока ещё ночь и шмель сможет улететь прежде, чем кто-то из местных духов увидит его в небе.

С этим взяла она горшочек, ещё наполовину полный и вышла во двор. А за ней устремились все жужжащие её соседи: пировать, видно, надумали.

В тишине чётко слышался шорох огня и шум дыхания Вейно. Айна сидела подле него, не отрывая своего напряжённого взгляда от лица юноши. Она ждала чуда, и оно случилось.

Вейно открыл глаза. Взгляд его был сонный, слегка растерянный, но живой.

–Ты очнулся, – сказала Айна, хоть и знала, что парень её не услышит, – как же это счастье!

Она коснулась ладонями его щёк, не удержалась. Они были тёплыми. Теперь она могла это почувствовать. Девушка улыбалась.

Вейно тоже ощутил её касание, хотя раньше и не мог. Он не видел её, не слышал, но чётче, чем прежде ощущал, что она рядом. Знал, что она ласково гладит его по лицу и, должно быть, улыбается.

–Айна, это ведь ты? – спросил он.

–Да.

Пусть не слышал голоса девушки, но понял, что она хотела сказать. Ещё он медленно вспоминал то, что случилось прежде. Он вспомнил красную луну, боль, человека и стрелу им пущенную. Вспомнил как упал, как ледяная вода хлынула в него, вышибая дух. Он ведь умирал, и видел лицо отца, встречавшего его по ту сторону темноты.

Тогда как так, так вышло, что он жив?

Руна 17. Герой

Вейно вернулся. Сату никогда не видела ничего подобного. Волшебница ведала, что человека и впрямь можно вернуть в мир живых, коли ещё время терпит, но такое недолжно остаться без последствий. Всякий, кто видел, что там, с той стороны, прежним уже не останется. Даже намётанный глаз простого знахаря лишённого дара видеть скрытое, заметит эти перемены.

Однако она осмотрела Вейно, проверила всеми способами ей известными, и ничего особенного не приметила. Разве что голоден он был, как пёс, слишком долго бежавший в упряжке, да голова у него кружилась, будто бы от усталости. Да это легко поправить было: благо осталась ещё в закромах у Сату копчёная телячья нога.

То, что сотворила Айна, даже среди детей калевых было чудом, чего уж говорить о прочих. Отшельница думала теперь: хорошо бы заполучить девушку в ученицы: чуяла её душа, что вышивальщица могла бы со временем стать… Кем? Подругой, спутницей, названной дочерью. Давно Сату жила одна, но только сейчас, глядя на Айну и Вейно она и впрямь тяготилась одиночеством… Айна была одарена, но у неё не была ни дома, ни семьи, которые направили бы её, которые приняли бы её без опаски, с пониманием и уважением к той силе, что таилась в её крови, и вот, кажется, проснулась и расцвела. Кроме того, девушка была храброй и способной на самоотверженность, хотя, Сату видела, сама Айна не признавала в себе этих черт. Она нравилась чародейке, ей было с нею на диво легко, они понимали друг друга… Да, такой бы дочерью знахарка гордилась! Ошибку может совершить всякий, да и она сама когда-то не сумела их избежать.

Женщина, в то же время, видела ещё кое-что… Во взгляде Айны, даже в осквернённых чернотой проклятья глазах, сияло то, что многие тоже зовут чудом, то, отчего всякая девица становится светлой и прекрасной, как утренняя звезда. Сату долго жила на земле, многое повидала, потому сразу поняла, что значит этот свет глаз, обращённых к одному человеку.

Вейно не мог видеть этих глаз, но после того, что с ним приключилось, в пору догадаться о том, что движет девицей. Парень-то не глуп. Хотя, воинская наука в таких делах не помощник. Сату внимательно наблюдала за лицом юноши, когда рассказывала ему о случившемся. Всё она поведала не утаивая. Чем больше она говорила, тем мрачнее становился молодой воин не мудрено.

–Что же ты видел на той стороне? –спросила она, уже после того, как закончила.

–Не помню толком ничего, разве что отца, лицо его стоит перед взором моим, строгое, будто я в чём виноват. Не говорил он ничего, да дорог никаких не показывал.

–Может знал он, что идут тебе на выручку, вот не пускал дитя своё в царство Юмалово раньше срока.

–Верно и так. Боги ведают. Вновь я обязан тебе Сату, добрая хозяйка. А уж о тебе Айна, девица-чародейка, и говорить нечего. Вовек мне не искупить вину свою перед тобой, да долга не отплатить…

–Не нужно мне платы, живи только! – воскликнула Айна, будто бы и забыв, что её не услышат.

–Чушь-то молоть перестал бы ты. Вон и девушка серчает: благодарен будь, а виниться тебе не в чем. Чай не за побрякушки да ларцы Айна боролась, тебя из беды вызволяя.

–Но всё же, я виноват перед ней. Не только в том, что ей пришлось столько испытаний пройти, я ведь ещё в тереме Лоухи обидел её, потому-то и пришёл сюда в одиночестве. Простишь ли ты меня, Айна, хотя я не простил бы.

Сату покосилась на девицу. Та не рассказала ей ни об обиде своей, ни о её причине. Знахарка не стала спрашивать и теперь, хоть и было ей любопытно.

–Давно уж простила, – ответила она, –не тебе, Вейно за меня ответ держать, да ничего ты не обещал мне. Скажи ему Сату.

Волшебница передала, и несмотря на то, что парень ещё чувствовал слабость, он встал, покачнувшись поклонился низко, как слуга перед господином.

Сату подумала, что вполне вероятно, Вейно впервые перед кем-то столь низко опустил голову.

Утро минуло, близился полдень. Молодой воин вновь хотел есть, но вставал и ходил по дому уже не норовя упасть на ровном месте. Бледность и вовсе оставила его. После простуды многие выглядели хуже, чем теперь Вейно. Сату лишь дивиться оставалось, да кашу варить.

–Ты-то теперь уж нажил приключений, –сказала Сату ему, стоя у очага, – теперь домой вернёшься – ладного рунопевца сыщи, да расскажи ему эту историю, чтобы хорошую песню он сложил. Герой, как никак, люди любят о таких слушать.

–Да какой я герой, – с искренней досадой отозвался Вейно.

Коли могла вмешаться Айна, она бы обязательно напомнила ему о храбрости и о чудесной силе, которая позволяла творить ему невиданные вещи, о искусности его в охоте, о том, как сражался он с тенями у колодца, как привёз тушу лося волшебного в терем Лоухи. Главное, она бы сказала об освобождении огненного коня! Ведь кто мог так открыто противиться воле лапландской колдуньи? Айна бы так не смогла, да и никто бы не смог, кроме героев из сказаний предков.

Она бы не дала Вейно печалиться, повелела гнать ему от себя подобные мысли и всякое сомнение, ведь он этого заслуживал! Да не могла она просить Сату передать такое, просто язык не поворачивался. К тому же описать всё, что она испытывала, то с каким трепетом она относилась к свершениям молодца невозможно было передать просто сказав всё слово в слово. Потому, Вейно стал говорить сам, голос был его полон горечи.

–Много ли я совершил? Посватался к девушке, которой я не люб. Гонялся по лесу дни напролёт за лосем Хииси, да только воды ледяной наглотался. Коли не было бы рядом Айны, не услышь ты милостью богов её крик о помощи– замёрз бы до смерти.

–Но лося ты всё же добыл, –напомнила Сату.

–Подкупом да уговорами, – возразил он, – да ещё и не сам это выдумал, по вашему с Айной научению. Ведьму злокозненную я из деревни не прогнал – она сама ушла, стоило лишь хорошо попросить. Коня небесного я не смог пленить сразу, да может и не смог бы вовсе, но мне повезло. Да победителем я себя над ним не чувствовал, до сих пор стыдно мне вспоминать, как жар его медленно затухал в разумных глазах, до сих пор сомневаюсь, стоило ли и вовсе вести его ко двору Лоухи. Теперь же… Теперь же я не смогу в срок добыть серебряную уточку, да и вообще, видно, дала мне Госпожа Севера задание невыполнимое намеренно. Да и убийцу она, должно быть послала: простого разбойника я бы заметил. Не преступи Айна запрет, не решись она поспорить с волей богов, да ещё и не единожды… Какой же я герой, разве достоин я рун и песен? Мне всегда помогали или мне везло.

–Я дала тебе сказать слово своё, Вейно, калев сын, – сказала Сату чуть погодя, – теперь и ты моё слушай. Везение – это тоже воля богов. Создано оно для храбрых, смелых и даровитых. Хитростью ли, трудом ли обратил ты на себя внимание неба, но удача не даётся просто так и кому попало. Коли повезло тебе – ты был достоин этого; коли сумел совершить что-то, к добру или к худу, – сам ты тому причина. Даже если удача тебе встретилась –своими ногами к ней навстречу шёл. Так что не умоляет заслуг твоих она. Что до помощи – то тут ты и вовсе кругом не прав, Вейно.

–Отчего же? Разве не должен я самостоятельно чего-то добиться, чтобы заслужить почёт и славу?

–Верно, должен. Мудрости ты должен добиться слушать верный совет и принимать помощь, коли кто может помочь. Тебя-то как господина растили, должен ты это знать. Ни воевода, ни князья, ни царь, да даже главарь разбойничьей шайки не должен делать всё в одиночку. Большие дела больше рук требуют, больше сил, больше глаз, ушей и умов, чем дано одному. Гордись, Вейно, своей удачей, смелостью и воинской ловкостью. Гордись и не гневи богов своими сомнениями.

–Ладно ты, Сату, всё ему говорила, – сказала тихо Айна, – я бы даже в половину так же не смогла бы.

–С моё поживи!

Ни девушка, ни парень не успели спросить, к кому из них обращены были последние слова знахарки: в комнату влетел шмель. Крохотный и мохнатый, он покружил пару раз под потолком и приблизился к заметившей его хозяйке. На несколько мгновений повис он у её уха, Сату нахмурилась.

–Ясно, благодарю тебя, друг мой. Вейно, схоронись-ка пока в коровнике. Незачем местным знать, что ты у меня гостишь.

Молодой воин, кажется, как и Айна не понял отчего ему нужно людей сторониться, но спорить не стал. Сату поспешно накинула покрывало поверх лавки, где устроила ему пастель, во дворе залаяли собаки.

Тучная женщина с красным лицом зашла в дом, да не ступала дальше притолоки, уважала древний обычай: не ходи, коли не зовут.

–Здравствуй, дорогая соседка, – поздоровалась она, но без особого почтения, –мне бы мази твоей: у коровы копыто загноилось, а кроме твоего варева помочь-то нечем.

Сату лишь кивнула в ответ, достала коробки, да пучки трав, принялась, прямо на глаза гостьи готовить нужное лекарство.

–А ты, небось, новостей последних и не слыхала, – голосом довольного кота пробасила соседка, – в доме-то старосты нашего нынче гости.

–Никак сваты? – без особого интереса спросила Сату.

–Да боги с тобой, добрая душа: кто ж на дочку-то его кривобокую позарится! Нет, тут дело интересное: из далёких краёв путник, вроде как лапландец.

Нож в руках Сату на мгновение замер, застыла и Айна, стоявшая всё это время в углу.

–Кто таков? – спокойным голосом спросила хозяйка.

Женщина рассмеялась.

–Вижу, любопытно тебе, соседка. Вот с людьми не живёшь, а про людей-то всяко интересно послушать. Он, говорят, охотник. Но врёт, всем ясно: лук-то не лук, а штуковина какая-то заморская. Кузнец говорит, даже латы стрела его пробить может. Топора он и вовсе не носит, вместо него меч такой, знаешь, крохотный.

Соседка показала руками: чуть больше локтя.

–Воюет он за золото, вот что я скажу. Только как его сюда занесло? Боги ведают. Да не повезло ему: лошадь его захромала, а у нас в деревне, сама знаешь, ездовую кобылу не купишь. Вот и гостит теперь, да ждёт, когда скотинка-то его оклемается. Уж все девки на него поглядеть бегали. Да смотреть там не на что. Патлы грязные, морда тёмная, тьфу! Одним словом: не наш.

Сату заканчивала работу.

–Ты плату-то, принесла? –сказала она так, будто вовсе не взволновали её новости.

Женщина вмиг какой-то маленькой стала.

–Отчего не принесть-то? Принесла.

Соседка выудила толстыми пальцами пару монет из передника.

–А за прошлый раз?

Красные щёки в миг сделались ещё краснее.

–Да ладно, что с вами делать-то. Давай, как есть, должна будешь.

–Ой, спасибо тебе, соседка, удружила.

Незваная гостья раскланялась, да унесла коробок берестяной.

Вновь залаяли собаки, потом настала тишина.

–Можешь выходить, Вейно. Ты уж прости за это: в деревне твои шалости ещё помнят, да зуб точат.

Парень появился в дверях. Щёки его были румянами, глаза блестели, точно перед охотой.

–Какую часть разговора ты расслышал?

–Всё, я всё слышал, о чём тут говорила твоя знакомая.

–Этот лапландец… Может, такое быть, что именно он… Тогда, на берегу реки.

Айне было трудно облечь в слова ту страшную беду, о которой рассказал этим утром им Вейно.

–Это он и есть, тот, кому я обязан неудачей. Я в этом уверен.

–И я так думаю, – отозвалась Сату, – да и Айна –тоже. Что делать будешь?

–Думаю, не трудно догадаться. Да будет воля богов: я всё же вернусь в дом Лоухи с добычей. Пусть тогда найдётся хоть один, кто не поверит в её подлость!

–Не руби с плеча, Вейно, ты ещё не окреп.

Однако, парень уж и не слышал мудрого наставления хозяйки. В тот час же оседлал он коня, да мольбам не прислушивался.

–Здесь дело-то другое, – сказал он, – тот присутствие своё ловко скрывал, значит чарами владеет какими, чтобы глаз отводить и голову морочить. Пока не знает он, что жив я и иду за ним – на моей стороне удача.

Сказал так – да и из дому на двор. В словах парня был смысл. Но страшно было отпускать его. Да кто она ему, чтобы неволить: мать, сестра, тётка?

–Я за ним пойду. Позову на помощь, если нужно будет, – сказала травнице Айна.

–Да ты и больше можешь сделать… Коли дело до драки дойдёт. Сделай так: встань за спиной врага, смотри ему туда, где шея к голове крепится, да представь, хорошо так представь, будто наяву видишь, что он падает. Тут движение ножкой сделай, будто боком стопа встала, будто подвернула ты её. Может, что ладное, да выйдет.

–Хочешь сказать, что я собью здорового воина с ног одним лишь желанием своим? Да ты шутишь надо мной, Сату! Не смогу я.

–Глупая моя ты курочка! Да ты уже таково натворила, что и Лоухи подивилась бы, что тебе какой-то муж земной, из плоти-то, да из крови. Не сомневайся, верь силе, что предками твоими тебе подарена – всё тебе по плечу будет. Одно только тебе опасно: гляди, чтобы тот не видел тебя. Если он достаточно силён, чтобы глаза его различали незримое – почует он, что ты делаешь раньше срока.

Тем временем Вейно, в простой рубахе да овчине, лишь с топором, что остался на берегу, да ножом, который чудом не выпал из ножен в воде, уже сидел верхом.

–Как ехать-то помнишь? – спросила со вздохом хозяйка.

–Вроде бы.

–Что ж с тобой поделаешь.

Сату позвала собак, потрепала обеих по косматым головам.

–Проводят тебя, хоть все их в деревне-то знают, вмиг догадаются, откуда ты… Уж постарайся чужих хозяйств не портить в этот раз.

–Чай и охота иной будет.

–Не относить к этому так просто, Вейно, калев сын. Всякий миг помни, что один раз он уже сумел не просто победить тебя, а пронзить живот твой.

–Уж этого я не забуду, не тревожься: я буду осторожен. Да посмотрю я, может ли этот лапландец со мой сладить, коли за скалами не прячется.

–Боги пусть хранят тебя, герой.

С тем и поехал Вейно в деревню, навстречу своему обидчику. Впереди бежали собаки, приплясывая и виляя хвостами. То и дело одна из них оборачивалась, проверяя следуют ли за ними.

–Хотел бы я видеть тебя сейчас Айна, слышать голос твой, да только чувствую, что ты рядом. Хорошо, хоть так. Спасибо тебе.

–Хватит меня благодарностями одаривать!

Да только молодой воин её, конечно же, не услышал.

И весело бежали собаки, и конь радостно тряс головой, чувствуя азартное волнение хозяина. Будто не на поединок с опасным противником отправился Вейно, а на потешный кулачный бой. Не было при нём ни лука, ни кольчуги, ни доспехов каких. Только топорик, нож, да верёвка… Да только не простая она была: та самая, что воду из проклятого колодца в себя впитала, та самая, которая даже коня светлого бога небес пленила. Вейно не говорил, что собирается делать, да Айна сама понимала: коли удастся ему поймать убийцу, подосланного, коли сознается тот в том, что Лоухи его послала – быть парню всё равно победителем.

Двор, где чужак обосновался, Вейно указали сразу. Айна заметила, как за спиной юноши чертят в воздухе охранные знаки работавшие в поле люди: узнали видно, а может просто не хотели связываться с иноземцем.

Каково, интересно, жить подле леса Хииси? Вечно, небось, гадаешь, кто явился в деревню: человек из плоти и крови или нечистый какой в его обличье… Сама Айна хорошо помнила, с какой опаской относились к еловой роще, где жила колдунья. А тут целый лес полный духов да созданий невидимых.

Во дворе был только мальчишка лет семи, тот играл с собакой, которая яростно залаяла на чужака.

–Скажи гостю вашему, что пришёл к нему знакомец госпожи Лоухи, – сказал Вейно, – потолковать.

Мальчик побледнел, испугался не в шутку: не к добру -то лапландскую колдунью поминать, а тут её знакомый! Не зря всем казался постоялец их, Яска, странным да опасным. Лицо тёмное, волосы спутаны, шрам на щеке… Да и дед всегда говорил: от лапландцев хорошего не жди!

Паренёк скрылся в доме. Шло время. Куда-то разбежались собаки Сату, Вейно спешился, да коня привязывать не стал. Тот на хозяина смотрел с подозрением умными своими глазами.

–Жди, друг мой, жди, – ласково заговорил с ним Вейно…

Тут-то и залаяли собаки. Звонкие и басовитые голоса косматых и крупных псов Сату сильно отличались от местных сторожей. Молодец побежал в сторону, откуда доносился лай, перемахнул через ограду, затем через ещё одну. Айна понеслась следом. И что же она увидела: за полем, что начиналось сразу за двором, стоял лапландец. Сбежать, видно пытался, не захотел он толковать с чужестранцем, кем бы он не был. Осторожный, видно, да недостаточно. Одетый наскоро, в руках меч, кривой, да в зазубринах, старый. На силу от собак отмахнуться пытается, шикает, стращает… Тут-то Вейно и появился. Он скомандовал псам бежать домой – те мигом послушались.

Неудачливый беглец оглянулся. Да глазам своим не поверил. Это даже со стороны видно было: такое изумление отразилось на его лице.

–Да ты же в поток Туони упал, стрелой пронзённый, али призрак! – воскликнул тот.

–И тебе не хворать, – отозвался Вейно.

В руках его уже были готовы и нож, и топорик.

–Как же ты уцелел?

Лапландец приготовился отразить атаку, поднял свой меч. Теперь взгляд его неотрывно следовал за движениями противника.

–Уж не твоими стараниями. Назвался бы хоть!

Лапландец усмехнулся. Всякий знал воинскую традицию, спрашивать имя того, с кем собираешься биться на смерть.

–Яска, – отозвался тот и прыгнул.

Уследить за воином с кривым мечом и впрямь было трудно. Видать тоже был он Калевой крови или обучен какой иной ворожбе. Взгляд соскальзывал в сторону, точно по топлёному маслу. Айна быстро поняла, что помощь Вейно и впрямь может пригодиться. Парень с трудом отражал удары противника, даже его невиданная скорость и сила едва выручали его. Всё, что оставалось молодому воину: защищаться.

Девушка помнила, что говорила ей Сату. Пусть Вейно и будет не рад помощи, но она, Айна, не позволит ему погибнуть теперь, после всего, что произошло. Девушка обошла сражавшихся, встала за спину врагу, принялась ждать. Если Яска и был способен видеть её, сейчас ему до девицы дела не было. Это ей было только на руку.

Лапландец нанёс очередной удар, оцарапал плечо Вейно, сумевшему уклониться лишь в последний миг. Не будь так проворен юноша– не сносить бы ему головы. Яска отскочил, встал в двух шагах от противника, переводя дух. Тут-то Айна и сделала то, что советовала ей отшельница, а уж сомневаться у неё попросту и времени не было.

Когда Яска оттолкнулся, чтобы ринуться на своего противника, девица сделала движение ногой, будто сама начала падать.

Лапландец потерял равновесие и вмиг оказался на земле: Вейно воспользовался своим шансом и повалил противника.

Подняться тот уже не успел: парень выбил из рук его оружие и сам сел сверху, не давая пошевелиться. У горла своего несостоявшегося убийцы он держал нож.

Руна 18. Право победителя

–Ты уж лучше убил бы меня, глупый, что мне верёвка? Лишь нужный миг настанет–отведу тебе взгляд да сбегу.

Вейно молчал. На пути к дому Сату это была не первая попытка завести разговор. Парень же с малых лет усвоил: нечего с пленниками болтать попусту. Яска, конечно, не знал, что верёвка-то непростая, что даже если он захочет и впрямь заворожить своего победителя – ничего у него не выйдет.

Дорога до дома отшельницы была дольше просто потому, что Вейно пришлось идти пешком, чтобы не изматывать коня. Лапландец был большим, сильным и тяжёлым. Даже с ним одним на спине зверю приходилось непросто.

Сату ждала их у калитки. Увидев, что гости её возвращаются целыми – женщина стала искренне улыбаться. Улыбка это не сходила с её лица вплоть до скорого их отъезда.

–Вижу, ты преуспел, –сказала Сату Вейно.

–У меня получилось то, что ты говорила, – тихо молвила Айна.

–Я не сомневалась, – отозвалась чародейка.

Девица поняла, что последние слова были сказаны для них обоих. Вейно не без усилия спустил пленника на землю. Тот принялся громко возмущаться, мол, спину всю ему отбил нерадивый воин.

–Ты бы поменьше балаболил-то, сынок, – обратилась к нему Сату, – а то ведь судьба твоя в чужих уж руках. И так есть к тебе у Вейно счёты.

–Да я в плену ненадолго, – ответил он.

Яска храбрился, вёл себя без должного смирения, был уверен в том, что говорил.

–Да только пока тебя Вейно сам не развяжет – бежать тебе не придётся. Верёвка-то необычная, чай не понял ещё. Не порвёшь, не перережешь, да ворожбе она не позволит родиться.

Лицо лапландца вмиг помрачнело. Во всей фигуре его вмиг появилась странная сосредоточенность. Айна догадалась: он взывает к дару своему в этот миг. Но ничего не произошло.

–Ведьма проклятая!

В голосе пленника теперь сквозила паника. Он, наконец, понял, что бессилен, что и впрямь угодил в беду.

–Да это ты своей хозяйке передай, – ответила Сату, – и будет тебе известно: мне такое колдовство не по силам, да и Лоухи, думаю, тоже. Хотя Хозяйка севера никогда не признается, что чего-то не может. Ты ведь тоже калевой крови, ничто на этом свете не может лишить дара таких, как мы. Разве что смерть. Ведь наши чудеса – часть нас самих, точно кости. Тут причиной ворожба куда более древняя, родом не из этих мест. Такие вещи родятся не под сводами неба, где восходят луна и солнце…

–Всё бы ничего, – прервал её Вейно, – да только мы с такой тяжестью до терема Лоухи будем много дней добираться, до Виандея не управимся… Не знаешь, где можно тут ладную повозку отыскать?

–Не знаю, да и едва ли ты сумеешь купить её в наших краях. Да с этой печалью я помогу. Знаю одну травку занятную… Только сам ты её после не ищи: коню такое к худу. Начнёшь часто кормить его ею – уморишь. За день другой-то беды не случится, а он станет и сильнее, и быстрее, вот увидишь.

–Скоро ли ты достанешь это чудесное снадобье?

–Да уж храниться у меня немного, на всякий случай.

–Значит, поедем сразу.

Сату недолго уговаривала Вейно остаться в её доме хотя бы до утра. Да она понимала, что так тянет парня скорее отправиться в дорогу. Вскоре конь весело жевал пучок сухой травы. Ещё один теперь лежал в дорожной сумке Вейно: этого должно было хватить на обратный путь.

Парень недолго собирался. Почистил нож, да топор, перевязал царапину на плече. Кривой меч не был волшебным или отравленным, но сам по себе нехороший оставлял след: рваный и грязный. Не промой рану сразу, мазью целебной не укрой–так и кровь попортится.

Конь уж нетерпеливо приплясывал, когда Вейно грузил на него вещи, снедь, а затем и пленника, таким живым и сильным парень никогда друга своего прежде не видел.

–Я надеюсь, мы ещё свидимся, дети, да уж просто так, не ради каких злоключений. Желаю всего вам благого. Ты же Айна, коли избежишь участи своей, коли некуда тебе будет идти – я всегда буду рада тебе. Была бы я посильнее – сокрыла от глаз тебя колдуньи, да не смогу… Да нечего печалиться! Да хранят вас боги.

Конь резво побежал по лесной опушке, по неясной тропе, по дороге. Бежал он до самого вечера, да даже бока его не взмокли. Вейно лишь дивиться оставалось. На ночлег остановились бы они, но молодой охотник спешил, что есть силы. Лишь на следующее утро путешественники остановились. Настало время дать коню вторую часть волшебного средства, да набрать воды в реке не мешало бы.

Вейно снял с коня пленника. Тому, в отличии от него самого, тяжело далась долгая скачка: хоть и был он большим, да сильным, только не было у него дара подобного тому, что жил внутри воина.

Яска был молчалив и мрачен, к тому же совсем вымотался. Стоило ему земли коснуться – уснул.

–Вот и поделом, – сказал на то Вейно, – хотя дам ему отдыха, а то уморю трудной дорогой.

Парень раскрыл сумку, достал лепёшку и кусок вяленого мяса, устроился на траве. Солнце было уже совсем тёплым, он улыбался, подставляя лицо его весенним лучам. Айна смотрела на него, а на душе было на диво светло: будто и не ждало её страшное наказание совсем скоро.

Парень посидел недолго. Затем, подобрал сухую деревяшку среди деревьев, да достал свой нож. Он принялся стругать её, да напевать что-то неуловимо знакомое.

Так прошло немного времени. Солнце поднялось ещё выше. Вейно убрал работу свою в дорожную сумку.

–Неужто, Айна, тебе и впрямь некуда будет идти, коли минет тебя беда? – спросил, вдруг он.

Конечно, теперь Вейно знал о том, как наказала её Лоухи и что ждёт её, когда они прибудут в её дом. Однако, девица решила не прятаться: всё равно она даже и думать не думала теперь о задании колдуньи. Раз уж погибать – так тянуть-то зачем. Лишь страхов больше да уныния.

Девушка не могла ответить, но Вейно, за это время уж привыкший к её присутствию, уловил в ней перемену. Печалится – понял он, истолковав это по-своему. Могла бы Айна– утешила его, да упрекнула бы. Не тому, мол, сочувствуешь, коли ей отправляться в царство за рекой Туони, так к чему ей дом земной? К чему горевать о том, что не имеет ныне смысла?

–Просыпайся!

Вейно подошёл к пленнику. Пнул его носком ботинка, когда тот не откликнулся на его голос. Яска заворочался.

–Нечего тут разлёживаться, в дорогу пора.

Дальше вновь была быстрая скачка, леса сменяли поля, лежащие меж холмов. Люди уж работали в них. Иные, даже не успевали разогнуть спины, чтобы посмотреть: кто скачет по дороге мимо их земель.

Вот вдали уж появился и терем Лоухи, окружённый высокой оградой. Тут-то Айна, вдруг, осознала со всей ясностью, что теперь ждёт её. Будто раньше смотрела она на близившуюся опасность сквозь каплю воды. Где-то там, в будущем ждёт её кара, но до того казалась она далёкой да зыбкой, точно мираж в знойный день. Она испугалась. Испугалась по-настоящему. Как же хотелось ей жить! Как хотелось коснуться вновь босой ногой травы, взять в руки пялы[1], сходить на ярмарку да полюбоваться пёстрыми нитями, которые привезут, обязательно, мастера и торговцы. Как горько стало оттого, что не увидит она, как окрасятся осенью деревья в золото и багрянец, как первый снег тонким покрывалом ляжет на дворы и крыши, как заблестит льняное полотно, вынесенное на мороз.

Не будет больше всего этого, не будет больше и Айны. А кто горевать-то будет на земле по девице безродной? Отвернулись от неё друзья и соплеменники, позабыть они о такой были бы рады. Вейно и вовсе никогда не видел её, даже лица её в памяти его не сохранится…

Может быть, Сату потоскует, видела Айна, как привязалась к ней знахарка, да только плакать и она не будет по той, кто больше ей хлопот принёс, чем добра.

Вейно вернётся домой, расскажет, что с ним приключилось, да странствующий рунопевец сложит о нём ладное сказание, да польются звуки его над землёй Похьёлы. Перетекут они из уст в уста, точно ключевая вода, разнесутся, разбредутся. Будут помнить Вейно, воина славного подвиги вершившего, храброго правнука богов великих. Найдётся ли в этой песне место для Айны? Вряд ли: кто такая, почто увязалась за героем-то? Постепенно, и в истории о Вейно сотрётся образ девицы невидимой, будто и не было его вовсе.

Не останется следа после неё на земле под сводом небесным.

Девушка боялась, но она не будет убегать, не будет прятаться. Всё равно отыщут её слуги Лоухи. Итак, совершила в своей короткой жизни мало достойного, не будет трусостью марать последние свои дни.

Дни… А есть ли они у неё? Едва ли. Будут они у хозяйки севера ещё до того, как сядет солнце. Волшебные травы помогли коню преодолеть путь быстрее и проще, но отняли у Айны последнюю возможность потянуть время. Теперь же его и вовсе не осталось.

Вечер ещё не по-летнему тёмный опускался на дорогу, когда подошли они к воротам Лоухи. Те уж были отворены, закроют их позже, дабы не пускать народ ко двору северной госпожи.

–Кто такие? – прогремел страж.

–Вейно, Калев сын к госпоже твоей с поклоном да с добычей.

–Неужто и впрямь? Никто уж тебя не ждал здесь!

Когда въезжали они на двор, когда перекинув через плечи свои кусок скатанного льняного полотна, Вейно вошёл в терем, все смотрели на него с удивлением.

–Позволь, господин, проводить тебя в светлицу. Умыться с дороги, погреться, да одеться как следует, – с поклоном встретила его служанка.

–Не к чему мне теперь рядиться, – ответил ей парень, – к хозяйке сразу веди.

Девушка спорить не стала, хоть и с неохотой пошла она по коридору, да к лестнице.

В зале уже трапезничали. И Лоухи тут была, и дочери её, и вновь гостей немало. Были и те, кого Айна видела здесь прежде. Подруги дочерей хозяйки, старик, который умел зелья всякие составлять причудливые… Все прервали разговоры свои, когда Вейно появился на пороге. Девица подумала: как страшно и дико выглядел для них сейчас молодой воин. Лицо и одежда с дороги грязные и пыльные, волосы влажные от пота, выражение лица –точно волк он, али ещё какая озверевшая лесная тварь. Не к лицу Вейно было злое его торжество. Был он раньше женихом нарядным, ныне – оборванец.

–Получай хозяйка, подарок, – сказал он и сбросил с плеч свою ношу.

Рулон льняного полотна упал на деревянные полы, прокатился, развернулся. В нём-то и был Яска, жалкий, вымотанный и связанный. Убийца теперь лежал перед своей госпожой, немытое его тело пачкало прекрасный заморский ковёр. Он с трудом встал на колени, тяжело поднялся на ноги. В синяках и ссадинах. Пожалеть его могла бы даже Айна, коли позволила себе хоть на мгновение, хоть на единый миг забыть, в чём тот был повинен.

–И что же это такое?

Лоухи пыталась изобразить безразличие, но теперь всякому видна была проступающая сквозь красивые черты ярость.

–Убийца, которого ты послала по душу мою, чтобы не преуспел я в охоте. Да ничего у него не вышло.

Вейно не желал говорить правду. Парень не знал, что уже видела Лоухи, что был он по ту сторону реки Туони. Не ведал он, что стрела была заговорённой, да заклятой на имени и слюне самого Вейно. Только бы проткнула она плоть его – сразу же узнала бы о том чародейка. И она, конечно, уж знала, уж пред внутренним взором её предстал тот миг, когда упал Вейно в реку, как жизнь ушла из его смертного тела. Да только спасся он, развернулся, видно на половине пути из царства, откуда вернуться смогли лишь немногие. Что за чары то были? Кто помог ему?

–Я не знаю его. Должно быть разбойник попался тебе на дороге, а ты решил спасти себя от насмешек, притащив его сюда.

–Скажи правду перед людьми, Яска, скажи, а то никогда не сниму я с тебя верёвку.

Воин молчал. Молчал, ничего не отрицая. Ропот пронёсся среди зрителей.

–Видно, разбойник твой нем, Вейно. Уведите его, да выпорите – нечего промышлять в моих владениях. Заприте, а утром решу я, что делать с ним. Подошли к несчастному пленнику два стража, из тех, что служили Лоухи. В руках их были короткие мечи, больше красоты ради. Такими сражаться– что рыбу руками ловить… Тут-то произошло то, чего не ждала и сама лапландская колдунья.

Пусть утомлён был Яска и сломлен, но воинскому искусству всё также он был обучен. Не ведала колдунья, что пуще всего на свете страшился он гнева своей госпожи, даже смерть не так пугала его в сравнении с ним. Кинулся он стремительно к одному из стражей и тот, не ожидая подвоха, даже не подумал убрать меча.

Айна вскрикнула и зажмурилась. Гулко в её ушах отозвался глухой стук, с которым упало на деревянный пол тело убийцы. Никогда не забудет она хрип и другой звук, похожий на ворчание кипятка в котле, с которым изо рта его выходил последний выдох и струйка крови. И уж точно никогда девица не поймёт, почему тот решился прервать свою жизнь сам, даже страшась гнева лапландской колдуньи.

В наступившей тишине, кажется, даже сердца опасались стучать в полную силу.

–Вон!

Лоухи закричала, окончательно потеряв лицо. То, что произошло, пусть и не доказывало вины её, уж точно не могло остаться без внимания. Все вскакивали со своих мест, кто-то уронил деревянную скамью. Стражи поспешно унесли тело самоубийцы прочь из зала. Только сама хозяйка, её дочери и Вейно остались в опустевшей трапезной. Да и Айна, чего уж ей теперь-то убегать?

–Ты смеешь приходить в мой дом, выступать с обвинениями перед моими гостями, позорить меня, да ещё и имеешь нахальство надеяться на руку дочери моей?

–Уже не имею, – ответил на то Вейно со злобной весёлостью, – кому нужна такая родня? Уж лучше поищу невесту другой крови, чьи родители не пытаются устроить смерть жениха.

Инкери, сидевшая подле матери всё это время молча, вдруг рассмеялась.

–А как же моя красота и имя моё знатное, неужто охладел ты к ним?

–Ничего не изменилось, молодая госпожа, –более почтительно отозвался юноша, – ты всё так же прекрасна, да так же холодна. Верил я, что лаской и добротой смогу я тебя склонить на мою сторону, да только всё так же ты безразлична.

–Неужто винишь меня за это?

–Нет, глупо винить тебя: ты по-другому не можешь.

Девушка улыбнулась, да так, как не подобает делать это юной красавице.

–Ты славно позабавил меня…

–Довольно! –прервала их беседу Лоухи, – чего ты хочешь?

–Справедливости, наверное, – ответил Вейно, –хотя, нет, не её мне нужно получить. Я уйти хочу из дома твоего не посрамлённым, чтобы людская молва не славила меня за трусость. Я видел серебряную уточку, госпожа, коли нужны тебе доказательства…

–Не нужно мне твоих доказательств, и так всё знаю. И дочери мои видели как ты, не смотря на предупреждения отступницы Сату, решился поперёк воли богов в ночь красной луны выследить серебряную уточку…

–Так значит, это правда была ты!

Едва ли Вейно сомневался, Айна это понимала. Однако, кто же мог подумать, что Лоухи вот так вот запросто сознается в своём преступлении. У них не было доказательств, кроме, может быть слова лапландца, который уже никогда не скажет его. Да вот хозяйка севера сама не стала отрицать ничего.

–Я, да даже если болтать ты о том теперь будешь, даже если поверит тебе кто, что это изменит? Знаю я, что народ обо мне говорит. Люди Похьёлы кличут лапландской колдуньей, да детей непослушных пугают моим именем. Лапландцы, среди которых когда-то и я родилась, чертят охранные знаки, когда вспоминают меня. Как навредит мне обвинение в ещё одном злодеянии?

–Да, никак не навредит, – сказал Вейно, – но зато многие говорить будут о Вейно, пришедшем в твой дом со стороны, где заходит солнце. Да говорить они будут о нём, как о храбреце.

Инкери вновь засмеялась.

–Что ж, коли этого довольно тебе – иди с миром, калев сын.

–Вот так просто?

–Да, именно так. Нет мне причин сечь глупую твою голову, коли не желаешь больше ты руки моей младшей дочери, нечего радовать сплетников кончиной твоей после ссоры нашей. Я даже поклянусь тебе в этом собственным даром, собственным животом… Да только скажи сперва, кто помог тебе вернуться в мир живых.

Айна замерла, дрожь прокатилось по бесплотному её телу, точно живому. Взгляд Лоухи теперь обращён был к ней и не сулил он ей ничего доброго. Северная госпожа не потеряла ничего: оставила при себе дочь, отвадила нежеланного жениха… Однако, её гордость была уязвлена, а когда столь могущественные люди, как она гневались – пиши пропало. И так было уготовано ей наказание, да только едва ли быстро покинет она мир живых.

–Я не понимаю, о чём ты толкуешь…

–Не нужно, Вейно, – вмешалась, Айна, да так, будто и впрямь мог слышать её парень.

И тот почувствовал. Её решимость, бесстрашие и покорность, которым полна была теперь её душа. Айна во всём созналась, так подумал молодой воин, лишила себя последнего шанса на спасение.

Для тех же, кто мог её слышать, а были это и колдунья, и дочери её, рождённые от ворожбы, голос её был слаб. Однако, никто не прерывал её речи.

–Это я нарушила запрет и знала, что ждёт меня смерть, коли вновь я возьмусь ворожить. Да только не жалею я об этом. Я просила луну дать силу мне, чтобы сплести пряжу из лучей её светлых, и она откликнулась. Я просила звёзды поделиться силой своей исцеляющей – и они пришли мне на помощь. Я молила солнце, согреть плоть мёртвую, и оно сделала её живой. Боги были милостивы ко мне и к Вейно, они не дали завершиться тому делу, что начал убийца. Да только моей вины это не умоляет: я обращалась к дару, что живёт в сути моей, что предками неведомыми оставлен был мне в наследство. Я стала доверять этой силе, которая, казалось мне, к худу была дана. Да теперь не печалюсь ни о чём. Пусть Вейно живёт, а мне бы всё равно пришлось отправиться в Маналово царство. Не хотела гневать тебя, госпожа, не хотела чинить препятствий, только лишь спасти его.

Пока говорила Айна, утих гнев Лоухи. Девица не знала, что словами своими затронуло она в её сердце то, что истово скрывала она от людей. Она, лапландская колдунья, та, чьим именем пугали малых детей, тоже ведь была и оставалась такой. Ей никакие законы были не писаны, никакие запреты и опасности не имели значения, когда дело касалось того, что дорого. Потому ведь и Вейно она хотела сгубить. Нет, вслух северная владычица в таком никогда не сознается, ведь именно в этом кроется главная её слабость… Ах, бедная девочка, ни в чём она не виновата. Лишь в том, что защищала чужого жениха.

–Закон есть закон, Айна.

–Я знаю. Я признаю вину и принимаю наказание. Больше не побегу, и прятаться не буду, и зваться именем чужим. Об одной милости прошу: не заставляйте меня мучаться. Видят боги, боюсь я смерти…

Девица закрыла глаза, склонила голову.

Как это будет? Как вообще умирают бесплотные призраки? Ей будет больше не вздохнуть, она почувствует боль, как в тот миг, когда тело её менялось под действием зелья?

Вдруг вспомнились поля, полные голубых цветов, поля, где рос лён неподалёку от её дома. Туда девчонкой, босая и в одной рубахе она любила бегать поутру, когда горячее её дыхание облачком белого пара оборачивалась в холодном воздухе… Часто пряталась она среди высоких цветов, глядела, как светлеет, как становится таким же голубым бесконечное, бескрайнее небо, и воображала себя одной из героинь старинных песен, представляла дальние страны, которые никогда не увидит, или придумывала, какой узор бы могла вышить, коли были бы у неё нити дороже, да ярче. Если мир, куда уходят души, так же хорош, как наш таким утром–бояться ей нечего, правда?

–Остановись, матушка!

Голос Ивы, которая всё молчала, как и другие девушки, прервал ленту воспоминаний, появившихся в голове Айны.

–Что ты хочешь, дочь моя? –спросила Лоухи.

Голос её, неожиданно, показался Айне ужасно усталым, да и сама она теперь больше напоминала утомлённую женщину, чем ужасную чародейку.

–Мне нужно задать вопрос Айне, коли ты позволишь.

Лоухи кивнула.

–Скажи мне Айна, мы все хотим это знать. Понимала ли ты, ради чего жертвуешь собой, когда нарушала запрет моей матушки. Нет, не торопись, думай внимательно и слушай меня. Ты хотела, чтобы Вейно остался жив, даже несмотря на то, что он обидел тебя, даже несмотря на то, что он и лица твоего не видел. Да даже если бы и не была бы ты для него лишь прозрачной дымкой, ровней вы никогда не стали бы. Ничего общего вас не связывало прежде, до того, как ты последовала за ним. Ты не оставляла его даже в минуты опасности, выручала его, берегла его сон. Знаешь, ведь среди служанок есть те, кто может видеть существа, подобные тебе, многие говорили и мне, и моим сёстрам, что ты ночуешь сама возле его изголовья. Хотя, ты могла бы отправиться куда угодно, когда угодно.

Ты знала, что делаешь. Тебя никто не учил и с опаской ты относилась к дару калевой крови, которым была наделена, но и это остановила тебя в попытке вернуть его, уберечь от окончательной гибели. Ты ясно представляла, что тебя ждёт, коли ослушаешься. Даже не будучи уверенной в том, что удастся тебе совершить чудо, ты попыталась, рискнула собственной жизнью, да сотворила невозможное. Подвиг, достойный песен.

Так скажи же Айна, скажи, что тебе повелело нарушить запрет на самом деле?

В тот миг Айна, вдруг, всё поняла. Она сама не знала, почему никогда не признавалась себе в этом прежде, но теперь… Теперь всё было очевидно. Ответ читался в лицах трёх дочерей Лоухи, лицах, полных человеческой надежды. Он же отразился в облике самой госпожи, ошеломлённой дерзостью своей дочери. Лишь Инкери, точно и не была здесь, в ней слова сестры не вызвали ни перемен, ни отклика. Да разве холодная зима, не способная давать жизнь, лишавшая возможности родить землю, усыпляющая всё, что цветёт, могла бы понять, что это такое?

Девица посмотрела теперь и на Вейно. Тот чувствовал её волнение и на миг, впервые, показалось, что взгляды их встретились. Она восхищалась им, этим верным своему слову храбрецом. Девушка глядела на него, да не могла оторваться. Всё в нём было ладно и верно, всё в нём было ей дорого.

–Я люблю его, – молвила она тихо.

Как же просто оказалось это сказать! Теперь, она повторила, громко и уверенно:

–Я люблю его. Это любовь заставила меня отказать от себя самой, чтобы защитить его. Даже если никогда он не посмотрит на меня. Теперь я понимаю, это и есть то самое истинное, о чём раньше мне было неизвестно. Я понимаю, да только…

Девушка замолкла. Слово «поздно» не захотело срываться с её губ. Оно повисло в воздухе, точно отравленный дым, и все ощущали его присутствие, даже Инкери скривила хорошенький носик, точно его коснулся запах гниющей плоти.

–Айна выполнила условие, – сказала, вдруг, Ива, – она ещё тогда поняла, что значит любить кого-то так, что не жалеешь себя, матушка. Так поступим же по справедливости.

Лоухи, казалось, опешила. Уж чего только Айна не ожидала, но никак ни этого. Где ж ей было ждать помощи, а оказалось – вот она, есть у неё ещё те, кто добра ей желает под этой крышей. Нет, девица не верила, что мать послушается слова своей старшей дочери, но девушка была ей благодарна за доброту, так благодарна, как никому и никогда.

Тут-то и случилось ещё одно чудо: Киело, та, что говорили, приходилась дочерью самому весеннему солнцу, журчанью ручьёв, той силы, что будила в земле после зимы жизнь, тоже вступилась за неё. Сейчас, когда пора была править её отцу, в нежно-зелёном шитом жемчугом уборе, она казалось почти такой же прекрасной, как Инкери. Да только жизни в ней было больше.

–Моё слово тоже будет за девицу. Она доказала, что нашла ответ на твой вопрос своими делами. Это куда важнее всяких вестей. Да разве была бы то любовь, коли побежала бы она к твоему двору, чтобы речи вести, вместо того, чтобы спасти любимого?

Вейно, пробормотал что-то, но Айна не успела разобрать. Третья дочь Лоухи, Илма, тоже подала голос:

–И я так думаю. Да и вина её не так уж страшна, если по чести. Отчего она должна поплатиться жизнью, хотя никто и не погиб от её руки. Девушка лишь по незнанию, по нашему же недосмотру не смогла справиться с тем, что послали ей боги. Мы ли не клялись привечать и беречь всякого даровитого мастера, чтобы земли наши становились с каждым годом богаче? Айна доказала и своё мастерство, и терпение, и искусность. Да и бед на её долю и по нашей милости выпало не мало. Отпусти её, матушка, так будет верно.

Лоухи молчала. Неужто и впрямь обдумывала слова своих дочерей? Айна не хотела доверять появившейся в сердце её надежде, да только поделать с этим ничего не могла.

Лапландская колдунья, повернулась к младшей своей дочери.

–А ты как считаешь?

–Да мне нет до неё дела, –ответила та, – признаюсь, правда, платье она мне и впрямь вышила дивно, жаль, если такая мастерица покинет мир живых. Ты ведь учила нас, ценить красоту вещей, созданных смертными. По работе и награда…

Лоухи вновь замолчала. Вдруг, лицо её посветлело и будто стало моложе. Она сказала:

–Значит, и впрямь ты свободу свою заслужила, Айна, раз и дочери мои, каких послушнее на свете не сыщешь, за тебя вступились. Что ж, я люблю своих дочерей, а ты любишь мальчишку, которому не быть твоим. Живи с этим, как знаешь. Учись ворожить, совершенствуй мастерство. Ведь ловкие руки и впрямь нужны этому миру, где не так уж и много настоящей красоты…

Девушка почти ничего не почувствовала. Просто, вдруг, тело её стало весомым. Пар, точно от горячей воды, взметнулся в воздух над её руками. Стало тепло, раздался удивлённый возглас Вейно.

Она была одета теперь в тот же праздничный наряд, коса её чуть растрепалась, шею холодил жемчуг. С паром выходило из неё снадобье старика травника, плоть её вновь становилась весомой и видимой. В груди застучало быстрее и сильнее людское сердце…

Она упала на колени, кланялась до земли, по щекам её текли слёзы, впервые за много унылых дней. Настоящие, горячие, солёные слёзы.

К удивлению своему, она поняла, что и Вейно поклонился Лоухи и её дочерям прежде, чем уйти…

[1] Пялы – простонародное или устаревшее название пяльцев или рамы для вышивки.

Руна 19. Рядом с тобой

Весть о спасении проклятой мастерицы вмиг разлетелась по владениям северной госпожи. Вновь девушку отвели в светлую комнату, всякий желал увидеться с нею. Даже завистницы её теперь стремились обнять девушку, пожелать ей счастья. Людям радостно было оттого, что её история закончилась благополучно, что вновь она среди живых.

Да только Вейно не приходил к ней в светлицу, не искал с ней встречи. Прошёл день, затем другой. Так странно было оттого, что вновь нужно было девушке есть, да спать, да прочими людскими вещами заниматься, делать что велит её молодое тело из плоти и крови. Она с радостью расчёсывала волосы, дивясь лишь тому, что проклинала их за непослушание. Теперь вновь было всё при ней: круглое лицо, покрывавшееся нежданным румянцем, плечи и шея в веснушках, кудри, цвета тёмного янтаря…. Про таких говорили «солнце её целовало», да только теперь она понимала почему.

В тот же вечер она вновь взяла в руки пялы, иглу да нити. Она принялась вышивать лоскут, обрезок, на каких обычно тренировались рукодельничать девочки. Как же счастлива она была в тот миг, когда простые стежки сложились в звёздочку! Хотела бы она показать их матери… Да вдруг, поняла, что матушка и впрямь видит их, ведь там, куда уходят предки, ведомо всё о делах земных. Смотрит и радуется, что вновь вернулась к ней её жизнь. Айна думала об этом и улыбалась. Да слёзы вновь покатились по её щекам, но не было в них удушающей тяжести: напротив, теперь стало легче.

На третий день, к ней в комнату вошла девушка из служанок.

–Госпожа Ива велела сказать тебе, мастерица, что коли желаешь ты и впредь жить и служить в доме хозяйки севера – тебе здесь будут рады. Найдётся работа для такой, как ты, а госпожа моя с сёстрами, помогут тебе обучиться ворожбе. Но коли захочешь уйти – неволить тебя тоже не будут. Дай ответ к утру.

С тем она ушла. Айна будто только сейчас вспомнила, что загостилось. Имела ли право она звать эту комнатку домом, есть со здешнего стола после всего что случилось?

Да. Имела. Она верила, что дочь Лоухи не стала бы ей предлагать работу, коли мать её гневалась бы на Айну. Да и за что ей гневаться: сама же сказала, что понимает её печаль, сама же сняла проклятье… Останься Айна здесь – потекла бы её жизнь дальше. Нашлось бы ей дело, да только едва ли она будет здесь спокойна и счастлива. Минет день, другой, она перестанет замечать каждый вдох свой, каждую свою слезинку, а потом и воспоминания о злоключениях её придут в её сны, да каждая досочка в этом доме будет питать их, придавать сил. Да и разве могла она быть подле Лоухи спокойной? После всего, что видела?

Но куда ей идти? Девушка вспомнила Сату. Может и впрямь прийти в её дом, жить подле отшельницы, разделить её тяготы и радости, обучиться её ремеслу. Да и найдутся подле леса Хииси охочие до её мастерства, может, подружится она с кем из деревни…

Нет, не подружится. На неё всегда будут глядеть с опаской, да и поделом. Ничего, может хоть на ярмарку кто возьмёт её, дадут боги – привыкнут к ней местные, как привыкли к Сату.

Так и решила Айна, да принялась собираться в дорогу…

Утром, лишь солнце заглянуло в её окно, девушка, с корзинкой в руках покинула полюбившуюся ей комнату. Она хотела тихо спуститься и уйти, да только этому не суждено было сбыться: во дворе собрался народ. Конюх держал под уздцы коня Вейно.

Девица почувствовала, как горят её уши и шея. Вейно и сам был здесь, заприметил её на крыльце, подошёл.

–Ты уходишь, Айна?

–Мне здесь не место.

Парень был удивлён её ответом. Не раздумывая, он предложил:

–Я провожу тебя, куда скажешь, нечего девице одной по дорогом здешним ходить…

Айна хотела отказаться, но на господской половине тоже открылось дверь. На резное крыльцо вышла Инкери. Лоухи здесь не было, но Айна не сомневалась, что госпожа наблюдает за тем, что происходи во дворе из окошка светлицы…

–Матушка захворала, велела нам тебя проводить, Вейно, калев сын, – огласила Инкери, – да видно, калеву дочь Айну тоже провожать надо, как погляжу…

Вейно сделал шаг вперёд. Рукой он коснулся едва ощутима локотка Айны, чтобы та встала за его спину, загородил собой. От этого сердце девушки, казалось, биться стало вдвое быстрее, да в ушах его бег отдавался гулкими ударами.

–Благодарю, но мы уж попрощались вчера за трапезой, когда почтенная твоя матушка сказала мне, чтобы я никогда не появлялся в её доме больше.

–Верно, но всё-таки законы праотцов иначе велят гостей провожать.

Вейно поклонился, по-господски, не очень-то низко, но почтительно качнув в сторону бывшей невесты тёмноволосой головой.

–Садись на коня, – прошептал он Айне.

–Я не умею, – так же тихо отозвалась она.

Парень взял её за пояс и легко подсадил в седло.

–Постой же, есть у меня тебе прощальный подарок, Вейно, долго ты гостил у нас и многое приключилось… Так отчего бы не одарить тебя?

Слуга поставил на землю ларец, открыл его. Тот был полон самоцветов, крупных и пёстрых. Айна уж прежде видела подобное богатство, тоже в этом доме.

–Коли желаешь – бери всё сейчас, а захочешь – отправим вместе с санями твоими следующей осенью, как только снег выпадет.

–Ничего мне от тебя не нужно, не поминай только лихом.

Девушка засмеялась.

–Ты впрямь позабавил меня, Вейно, – сказала она, – иди же с добром и прощай.

–Прощай. Да и все вы. Пусть боги хранят вас…

Когда Вейно запрыгнул на коня, двор наполнился хором голосов. Многие, кто жил в этом тереме теперь вышли проводить их. Что ж, оно и понятно: будут они внукам рассказывать об это дне, будут вспоминать всё, что предшествовало ему, как дивную сказку.

Вейно отправил коня с места в быструю скачку. Он, как и Айна, если по чести, очень хотел скорее покинуть это место, которое принесло им столько испытаний. Они торопились вплоть до того мига, когда терем Лоухи и вовсе скрылся из виду, дорога сменилась лесной просекой, солнце поднялось над деревьями, стремясь к самой верхушке небес.

Тут-то Вейно и остановил коня. Девица была этому радёханька: с непривычки у неё уж болели бока. Не держи её Вейно крепко во время быстрой езды– упала бы ещё у ворот дома северной госпожи. Парень спрыгнул на землю, за ним неловко скатилась Айна. Тот поймал её, не дав упасть.

–Что ж ты делаешь, нерадивая, чуть лицом в грязь вместе с корзинкой своей не упала, али с лошади никогда не слезала?

–Не слезала, – с улыбкой ответила Айна.

Да юноша не ждал такого ответа, смутился отчего-то, взгляд отвёл. Девица очень хотела заглянуть в его лицо, но теперь это было трудно: Вейно был выше неё на два локтя, оттого, коли сам он не смотрел в её сторону – ей было не дотянуться.

–Ты поезжай лучше в седле, а я пешком пойду, чтобы коню полегче.

–Да я и сама пешком могу, чай не царица. Я к Сату хочу попроситься, она звала меня…

Они пошли по дороге бок о бок. Вейно не позволял себе напевать под нос, или бормотать что-то невнятное, как бывало прежде. Он всё молчал и девушке это не нравилось. Она понимала: вскоре и расставаться. Так хотелось послушать ещё раз его речи напоследок-то…

–Так значит, тебе и правда идти некуда?

Вопрос Вейно был совсем не тем, что хотела услышать девушка.

–Да, некуда. Я сирота, да и в родных местах мне и без того не рады будут после всего. Останусь у Сату, а там– посмотрим… Можно было бы остаться и в доме госпожи Лоухи, нашлась бы мне там работа, да только… Нет, не могла я там жить.

–Это я понять могу!

Дальше шли они, ведя тихий разговор. Айна рассказывала о своём ремесле, о том, как открыла в себе дар калевой крови, рассказала она и о матери, и о преступлении своём, совершённом по незнанию. Вейно дивился тому, что и впрямь её никто не учил с детства творить чудеса: он не мог представить иного. Он вновь говорил о сестре, о доме своём, о людях отца. Правда мрачен он был: чай не с добрыми вестями домой возвращается, да без знатной невесты, без богатого её приданого и славы её рода. Айна слушала внимательно. Вскоре, он почти забыл о своей неловкости, а Айна – о стыдливости. Они говорили, как добрые друзья, которыми, на самом деле, и были… Просто раньше лишь один мог рассказать другому о чём-то.

Девушка понимала и другое: не было бы этих недель, проведённых незримо подле Вейно, не смогла бы она с ним сейчас так легко говорить, не могла бы рассказывать о том, что ей дорого, о том, что её страшит. Смущалась, да мямлила точно дура какая. А так… Она была рада, что в эти последние дни, что проведут они вместе, ничто не мешало ей.

К полудню они остановились на лесной опушке. Девушка устроилась прямо на траве, тёмно-красная её юбка вся была в пыли, да только мало её это печалило. Она с удовольствием откусила медового пряника и зажмурилась, подставляя лицо полуденному солнцу. Смешно даже подумать: раньше она пряталась от него в тени, боялась новых веснушек.

Вейно достал нож, да недоделанную фигурку. Деревяшка уже чем-то напоминала лошадь. Он принялся за работу, да начал напевать под нос старую колыбельную. Айна узнала её, слышала уж, как парень поёт. Она вмиг подхватила мелодию, да вспомнила слова. Нож в руках его замер, да девица не видела этого: глаза её вновь были закрыты, лицо осветило солнце.

Она пела не очень-то искусно, но голос казался на диво приятным, а сама девушка в тот миг какой-то родной. Вейно сам не смог бы сказать вернее, но глядя на неё он ощущал, как успокаивается его душа, как отступают страхи его перед грядущим…

Айна закончила и открыла глаза. Она повернулась к Вейно, и тогда взгляды их встретились. Какая она была маленькая, почти девочка, а сколько храбрости и преданности было в ней! Сколь обманчивым было это по-детски круглое лицо с румяными щеками! Как радовалась она солнечному свету, простой песне, вкусу еды, как хотелось ей жить. От этого она не просто была готова отказаться ради него, но отказалась. Как нашла силы? Знать бы ему самому. Да и кем он будет, если отпустит её теперь?

Он сказал:

–Не знал, что и в твоих родных местах тоже поют эту песню.

Она ответила:

–Нет, не поют. Я запомнила её, когда ты сам напевал её в пути. Да и много чего, что ты говорил. Не трудно это, коли слушаешь…

–Вот значит, как… А я твоих песен не знаю, хотел бы узнать.

–Давай научу, время у нас ещё есть: идём-то мы медленно…

Они помолчали. Вейно придвинулся к ней чуть ближе. Девушка не предала этому значения. В её руках теперь была лента, которую она вышивала после немудрёной трапезы. Парень посмотрел на её руки пару мгновений. Белые, тонкие… Рядом с такими его покажутся медвежьими лапищами, да к тому же грубые они у него, да ногти вечно поломаны.

–Может, не пойдёшь ты к Сату? – спросил, решившись, он.

–Да куда же тогда?

Она и впрямь не помышляла о том, что крутилось теперь в голове у парня.

–В мой дом.

–Да кому я там нужна, такая приживалка. Ты хоть и из знатных, да мастеров подле себя не держись потехи ради, не настолько богат твой дом.

–Не как мастерицу я тебя зову, не как гостью.

Девушка всё не понимала, к чему заговорил об этом парень.

–А как кого же, Вейно, друг мой. Сестра у тебя и так есть..

–Жены нет.

Айна перестала улыбаться. Отложила работу свою, встала на ноги, отвернулась. Не такого ожидал Вейно.

–Не смейся надо мной, Вейно, не шутят с таким.

–Я не шучу Айна, стань мне женой, будь в доме моём хозяйкой!

Охотник тоже встал. Он хотел коснуться Айны, заглянуть в её лицо, но не решался.

–Коли не шутишь– не подумав ты мне это сказал. Какая я тебе жена? Без роду, без приданого, сирота без отца и имени. Ты себе за знатной невестой ехал, а кого привезёшь на потеху людям твоим. Или думаешь, сестра твоя будет мне рада? Примет меня, как родную, меня, дуру безграмотную? Я и на лошади то раньше не сидела… Да и боялась я их страсть как. А дети твои? Разве такая мать им нужна: некрасивая, нескладная…

–Да прекрати же ты!

Вейно, всё же взял девушку за руку, развернул к себе, заставил посмотреть в лицо. Она подняла голову. По щекам её катились слёзы.

–Именно такая девушка мне и нужна, Айна, именно на такую должны быть похожи мои дети, коли боги будут милостивы, и они у нас будут. Нет, молчи. Ты храбрая, ты даровитая, преданная. Отважнее тебя не сыщется девицы и в Похьёле, и в Лапландии, да на всём белом свете. Путь ты никому неизвестна, но коли ты пойдёшь по одной дороге со мной, коли станешь моей опорой– ничто мне не будет страшно. Люди примут тебя, сестра– тоже. Поартачится, конечно, но узнает, что жизнь ты мне спасала и не раз – полюбит как родную. Да и грамоте научиться можно– тоже мне, нашла беду.

–Но ведь я сирота…

–Пусть так, но в тебе течёт кровь богов, дар твой куда сильнее моего. Не значит ли это, что и тут мы равны? Да и приданое мне не нужно: что мне тряпки, да безделушки, не с ними мне жизнь делить.

Девушка кусала губы, нос её покраснел. Даже сейчас она была хороша, Вейно видел это.

–Так ты хочешь стать мне женой, Айна? Позволишь ли звать тебя милой? Неволить не стану, если не по сердцу тебе видеть меня мужем…

–Сам же знаешь, что это не так… Я ведь люблю тебя, Вейно.

Она вновь посмотрела в его глаза и, пусть слёзы ещё текли по щекам, уголки губ её подрагивали, пытаясь сложиться в улыбку. Вейно обнял девушку, Айна не противилась больше, не стремилась прочь. Парень понял, что если он и сделал в своей жизни что-то правильно, то именно в этот миг. Просто потому, что теперь она всегда будет рядом с ним.

Она отстранилась. Мягко. Лицо её было мокрым от слёз. Она утирала глаза передником.

–Так ты поедешь со мной, Айна?

–Да.

Он склонился к ней, прижался лбом к её лбу, положил руку на плечо. Её крохотная белая ладонь легла поверх неё. Девушка закрыла глаза.

Теперь она улыбалась.

Конец.

Гатчина.

18 ноября 2021 года

Две минуты после полуночи.