Сереброликая Берегиня

Глава 1

Острая боль ожгла под коленкой, как хлесткое жало кнутовища. Юная, на вид совсем дитя, девушка взвизгнула, притормозила на миг, быстро оглянулась, заторопилась дальше. Босые ноги утонули в снежном ковре, тысячами иголочек муки пронзило ступни, застонала, но не остановилась, чуть помедлишь - нагонит. Шагнув в сторону, снова дернула головой, охватив рассеянным взглядом минувший путь. Вроде бы преследователь отстал. Тонкие ручки обхватили огромный выпуклый живот, ребенок в утробе крепко толкнулся, добавив страданий будущей матери.

- Потерпи, дитятко, - едва слышно прошептала она потрескавшимися на морозе губами, - потерпи.

Недалеко зашуршало, ухнуло, раздался волчий вой, девушка вздрогнула, звери почуяли добычу. Губы разбиты, кровоточат, алая нить тянется по подбородку. В чистом морозном воздухе запахи быстрее разносятся, в лесу меж голых стволов негде спрятаться. Сердце заколотилось быстрее, страх усилился стократно, собственной жизнью беглянка давно не дорожила, но не родившееся дитя, единственный свет жизни, его необходимо спасти любыми путями.

- Матушка Лада, велико силою твоею, сбереги дитятко мое, - голос дрожит, сиплый, слабый.

В отдалении среди обледенелых деревьев мелькнул силуэт, беглянка вскрикнула, изболевшееся сердечко пронзило каленым острием, сжалось в предчувствии недоброго. Высокий, плечистый мужчина следовал по пятам, приближался. Темная пятнистая одежда из выделанных шкур и мехов делала его почти невидимым на фоне сгущающейся чащи.

Придерживая живот руками, девушка сделала еще пару шагов прочь от темной фигуры и вдруг замерла в ужасе. Из глубин леса выбрела дюжина волков. В мареве блеснул жуткий оскал, в блеклом свете клыки огромные, в глотках клокочет, гаркает, взрыкивает, шипит. Клубы пара валят из черных пастей, растворяются в кристальном воздухе.

Кинжальный ветер вторил периодичному звериному вою, метался средь обледенелых деревьев. Случайная путница ему, что игрушка, набросится, взвихрится, отскочит. Скудное истрепанное одеяние, тонкое платье из грубой мешковины длиной чуть выше щиколоток, изношенное, местами рваное, облепило дрожащую плоть, подол взметыватся, подхваченный прозрачными перстами ветра, опадает. Растрепанные пряди медных волос хлестнули по раскрасневшимся на морозе щекам, не поморщилась. Тихая боль меркла в сравнении со страхом, железными клещами сковавшим грудь.

Назад пути нет, беглянка знала наверняка, обезумевший в порыве ярости отец ребенка, растущего в ее утробе, убьет и бровью не дернет. Впереди голодное, ведомое безысходностью дикое зверье. Зима нынче выдалась лютая: холод, промозглость, скудная пища обострили инстинкты и без того жадных до свежей плоти тварей.

Дернула головой, смерть сомкнула круг, отчаяние поглотило рассудок, вся жизнь промелькнула перед глазами.

Вот она совсем еще дитя, сирота пяти зим от роду, в деревне за ней присматривает усталая от тяжелой судьбы женщина, на ее попечении еще семеро ребятишек, муж умер недавно, обязав жену взвалить все тяготы на хрупкие женские плечи. Та и рада бы оставить девчушку, но лишний рот прокормить, столько сил не наберется. Отсылает сиротку на воспитание к одинокому мужику, отшельнику, тот в лесу обитает, неподалеку. С людьми не якшается, но от них и не чурается. Ребенок ему не в тягость, сам не стар еще, но по хозяйству дитя смотри чем, да пригодится.

Образ впервые увиденной избы опекуна живо предстал перед мысленным взором медноволосой: деревянный сруб, крыша укрыта почерневшим от времени перевернутым корнями вверх дерном, мрачные небольшие оконца напоминают пустые зияющие мраком глазницы, на пороге в открытых дверях, словно у входа в беззубую пасть чудовища, стоит, широко расставив ноги, мрачный человек с набежавшей на лицо тенью. И всюду густой лес, деревья стеной, высоки, пути загораживают, в листве скребется, шуршит, взрыкивает - страшно.

В следующий миг ей двенадцать, отшельник странно поглядывает на нее, в черных глазах пляшет нечисть, глумливая, порочная. Она пока не понимает сути перемен в поведении мужчины, жизнь лесной затворницы, слишком редкие свидания с людьми, оградили ее от мирской суеты и познаний, но горького опыта черпнуть приходится.

Четырнадцать. Пляску греховной нечисти в глазах отшельника она уже хорошо знает, страшится, он не добр, не ласков с ней, берет грубо, властно, следы на коже оставляет часто, синяки подолгу потом сходят. Уже трижды она понесла, но ни одного ребенка не сохранила, всякий раз обнаруживая быстро растущий живот, опекун приводит повитуху, та дает беременной горькое варево, питье сопровождается нестерпимой болью, кровью, опустошением.

Пятнадцать. В очередной раз на сносях. Шаркающие, тяжелые шаги повитухи обивают порог, дает очередную порцию отвратного зелья. Делает вид, что пьет предлагаемую ведьмой отраву, незаметно выплескивает, сохраняет жизнь не родившегося дитя. Одежду теперь носит просторную, осторожничает, тайком к людям через чащобу ходит, место присматривает, по весне уйдет безвозвратно, пока опекун охотится, благо живот небольшой, никто о ее положении не догадывается.

Видение обострилось, близко к развязке, перед мысленным взором нынешний вечер, отшельник возвращается злой из чащи, охота не сложилась, лук и колчан со стрелами с грохотом летят прямо на стол, грубо притягивает падчерицу, крепко прижимает к себе, вздрагивает, почувствовав раздувшийся живот. До этого он брал ее только сзади, не желая видеть слезы, постоянно сопровождавшие их нестерпимую ей близость. Резко меняется, ярость ставит уродливый опечаток на его лице, звериный оскал искажает черты, крик негодования, похожий на рычание, вырывается из тяжело вздымающейся груди. С силой отталкивает, едва устояла на ногах, замахивается, бьет по лицу, кровь побежала из разбитой губы, оборачивается к столу за оружием, во все стороны брать, ругань.

Не помня себя от ужаса, воспользовавшись замешательством опекуна, она срывается с места, в чем была, босая, бросается на улицу, во мрак и холод.

Вой настойчивый, протяжный, вырвал беглянку из плена видений, волки сосредоточились полукольцом не дальше трех косых саженей, подступают, скалят острые кинжалы клыков, клацая челюстями.

Звери метались из стороны в сторону, дрожа в нетерпении. Один шустрый высунулся вперед, взвизгнул - сосед цапнул в бочину. Ото всюду хрипело, рычало, сипело. Желтые пенящиеся слюни падали клочьями на истоптанный лапами снег. Пугали, но нападать не решались. Запах крови отяжелелой самки, как камышовая изгородь, и сломить не трудно, а все ж преграда, не давал броситься, истерзать, разорвать. В зверье порой больше человечности сыщешь, нежели в людях. Но тяжелый миазм страха перебивал все, не отпускал, подталкивал. Стая гарцевала на месте, ожидая решения вожака.

Осталось только молиться. Вскинув одну руку к сердцу, другая оберегала раздутый живот, медноволосая, едва шевеля посиневшими губами, горячо зашептала:

- Матушка Лада, молю, окутай силою своею дитятко мое, сбереги, сохрани жизнь невинную, непорочную, во чреве моем растущую. Матушка Берегиня, не за себя молю, за то, что дороже мне всего на свете белом, сбереги дитятко мое, сохрани жизнь невинную…

Тихий, гудящий свист пробился сквозь звуки ветра, волчьего гомона, прервав молитву. Хлопнуло, хрустнуло, короткий мощный толчок промеж лопаток едва не сшиб. Беглянка прерывисто вскрикнула, взгляд заскользили вниз, невидяще уткнулся на окровавленный наконечник стрелы, торчащий из груди. Обернулась медленно, как погруженная в воду, обреченно уставилась на убийцу. Воспользовавшись остановкой жертвы, тот подошел вплотную, выстрел оказался точным, смертельным. Лук уверенно покоился во все еще вытянутой руке, пелена мрака скрыла лицо, но сомнений не оставалось, грубые мужские черты исказила зловещая ухмылка.

Просочившийся сквозь кроны голых обледенелых деревьев лунный свет, блеклый, серебристо-голубой, падал на выбеленную снегом землю, давал отшельнику возможность отчетливо видеть картину содеянного. Падчерица, в полуобороте, с искаженным мукой лицом, тяжело опустилась на колени, рухнула на бок, окровавленная грудь медленно, едва уловимо вздымалась в последних попытках поглотить немного кислорода, крик боли и отчаяния застыл на приоткрытых устах.

Звериный вой яростно заметался средь обнаженных стволов, но волков, в плотную подобравшихся к умирающей беглянке, в азарте охоты не заметил ранее. Понадеявшись, что звери, возбужденные свежей кровью, примутся терзать легкую добычу и дадут ему возможность избежать столкновения, отшельник повесил лук на плечо, готовый спокойно отправиться домой.

Убийца не сделал и пары шагов, как часть хищников отделилась от стаи. Умирающую обошли не повернув даже морд в ее сторону. Дурманящий запах растекшейся, окрасившей в багровые тона, лужи, ничто в сравнении с вскипевшей звериной яростью.

Волки бросились к охотнику, хрипя, извергая из открытых пастей клубы пара. Тот обернулся на звуки, ахнул, не поверив очевидному, лук опрометью слетел с его плеча, тетива загудела в напряжении, пуская стрелу. Один из стаи, матерый, на загривке шерсть дыбом, взвыл от резкой боли, стальной наконечник впился в левое предплечье, пропорол плоть, застряв в кости. Волк качнулся, повалился с хрипом, заливая снег кровью. Отшельник выхватил из колчана следующую стрелу, готовый сразиться за жизнь, когда голодный клочок стаи настиг его.

Самый резвый и жадный зверь бросился вперед на добычу, острые клыки погрузились в мягкую плоть чуть повыше кисти, прокусив меха, нестерпимая боль разжала кулак, лук выскользнул из пальцев, упал к ногам. Адская мука вырвалась криком, зазвеневшем в ледяном воздухе. Сжимавшая стрелу рука, под действием рефлекса, дернулась резко, молниеносно, острый наконечник с хрустом впился в череп, раздробил плотную кость, погрузился в мягкое, скользкое, кровь брызнула горячей струйкой. Волк взвизгнул, агония неестественно скрючила тело, пара секунд и труп распластался на белой подстилке.

Перескочив мертвого, звери атаковали безуспешно отбивающегося мужика, сшибли, повалили на землю. Вгрызаясь в плоть они, с жадным рычанием, терзали, рвали, отхватывали куски. Шматки за миг исчезали в черных пастях, проваливаясь в пустые желудки. Неистовые вопли добычи раззадоривали зверье, кровь дурманила, распаляла, озлобляла. Гаркали, клацали зубами в азарте даже своих, и снова смыкали челюсти на человечьей плоти, быстро утоляя голод.

Глаза медноволосой, устремленные к жуткому зрелищу расправы над ее убийцей, наполовину заволокло туманом смерти, но сознание еще воспринимало факт вершащейся справедливости. Она видела и тех волков, что остались невдалеке, животные стояли недвижимо, не приближались ни к ней, ни к окровавленной туше, терзаемой другим зверьем. Чувствовалось ожидание в их напряженных телах, вздыбленной серой шерсти, прямых несгибаемых лапах.

- Матуш...ка Бере…гиня, спа…си дитя, - шепот вышел тяжелый, с хрипом, клокотанием. Силы на исходе, повела глазами, ресницы затрепетали в близящейся агонии, но надежда тронула сердце, в глубине чащи мелькнуло нечто.

Мерное движение приближающегося существа родило новое чувство. Подобно ласковой материнской длани, спокойствие легло на грудь теплом, покоем, боль утихла, мир погрузился во мрак. Последнее, что вспыхнуло перед угасающим взором: дух, обретший плоть, медведица, чья шерсть серебряными волнами переливалась в свете блеклой луны.

Животное брело из глубин леса, ведомое зовом молитвы, массивные лапы с хрустом погружались в рыхлый снег, густая шерсть колыхалась на ветру, призрачные лучи отскакивали, порождали серебряный отсвет. Толчками выметнувшийся пар, отлетал от раздувающихся ноздрей черного кожаного носа и чуть приоткрытой пасти с висящей нижней губой. В глазных яблоках по два зрачка на каждое, пляшет зеленый огонь, мерцает, приурочивая к тварям не от мира смертных.

Неторопливо медведица прошествовала мимо разодранного трупа мужика, часть волков еще терзала то, что осталось от плоти. Остановилась подле мертвой девушки, решения всегда даются тяжко, особо касаемо хрупких творений Рода.

В полукольце от покойницы волки, благоговейно склонили головы, приветствуя Матерь и Хранительницу Леса. Покорно ждали ее действий, лишь вожак осмелился на несколько шагов, подступил к Сереброликой Берегине. Тяжелый хриплый вздох вырвался из медвежьей глотки, массивная голова дернулась - жест безысходности. Два пути, из которых она выбрала, как посчитала, единственно верный, взгляд метнулся к волчьему вожаку в бессловесной просьбе, голова серого дернулась в согласии. Она достаточно жила, сотни веков храня верность лесу, пора на покой.

Приблизившись в плотную к бездыханному телу, медведица заглянула в лицо покойной, белое, подобно снегу, служившему той могильной постелью, дернулась, подняла массивную лапу к небу и с чудовищной силой обрушила на живот беглянки, вогнав когти в мягкую, еще теплую плоть. Кровь почти перестала циркулировать по венам, но алые брызги все же попали на морду животного, поморщилась в неприязни, а от дела не отступила. Протянув лапу вдоль чрева, Берегиня полностью распорола его и вынула из недр крохотный комочек, покрытый кровью и слизью. Повертела, ручки и ножки ребенка безвольно болтаются на весу, ни крика, ни вздоха, оттенок кожи синюшный. Сомнений нет - дитя мертво.

Трепетно, по-матерински, медведица уложила младенца на снег, печаль в зверином взгляде сменилась радостью, она свободна, новая жизнь восторжествует, склонила голову, уткнувшись черным носом в крохотный лоб, открыла пасть. Тонкая голубая струйка света потекла из медвежьего горла в приоткрытый ротик новорожденного. По мере проникновения энергии в тело младенца, оно приобретало живые тона, кожа розовела, пальчики подрагивали, длинные ресницы трепетали. С последней каплей иссякшего голубого потока ребенок дернулся, заерзал, и, наконец, исторг громкий вопль.

В глазах Берегини, склоненной к младенцу, теплившийся зеленый огонек трепыхнулся и погас, массивное медвежье тело застыло в скованной позе, накренилось, правый бок принял гулкий удар о заснеженную землю. Заунывная песнь волков, вихрем взлетела к почерневшему небу, оповещая о смерти прежней Хозяйки Леса, преобразилась в мелкие снежинки и закружила в белом танце средь промерзших деревьев.

Услышав вой, дитя затихло, крохотные реснички затрепетали, веки приоткрылись и темень небес впервые узрели лучистые зеленые глазенки. Светящие изумрудным огнем, двузрачковые, любопытно всматривались они теперь в проявляющийся сквозь пелену тумана мир.

Поднявшись с места, вожак стаи приблизился к новорожденной девочке, кроха вошкалась на пушистой перине снега, холода не ощущала, ручонки дергались, хватала невидимые пылинки, сучила ножками, с пухлых крохотных губок слетали тонкие звуки, писк, натужно силилась, кряхтела. Волк изучающе оглядел дитя, новая Хозяйка Леса, все тяготы Сереброликой Берегини с этого момента на ее плечах. Разинув пасть, зверь бережно подхватил ребенка, крохотные пальчики тут же ухватили короткую шерсть на морде, хватка не детская, волк поморщился, удержался с трудом, чтобы не замахать лобастой головой.

Стая поднялась следом, уши прижаты, глядят исподлобья, головы одна за другой опускаются к земле, склоняясь пред переродившейся Хозяйкой, выказывают покорность, уважение. Вожак, окинул свою стаю одобрительным взглядом, гордо держа ценную ношу, двинулся в глубь леса, остальные последовали за ним. Белая мгла сгустилась, ветер хватал снег с земли, кружил, яростно швырял волкам вдогонку. Силуэты медленно таяли средь деревьев, едва различались в белом мареве, мгновение и снежная пелена поглотила их полностью, схоронив таинство перерождения.

Глава 2

- Тятя, тятя, там корабли, тятя!

Круглолицый мальчонка с соломенными волосами прошмыгнул в кузню, подбежал к, богатырских размеров, мужику, занесшему молод над наковальней, приготовившись нанести чудовищный удар по раскаленному до бела куску железа, и принялся дергать за подол рубахи. И без того длинная, тряпица вытянулась углом едва ли не до колен, не удержал даже пояс, ребенок слишком возбужден, глядишь по швам треснет одежонка.

- Ты чего, Ладко? – нахмурился кузнец, молот все же рухнул на не успевшую остыть заготовку, оглушительный тонкий звон метнулся от наковальни, заставив ребенка невольно вздрогнуть.

- Там корабли плывут! – голос мальчишки, звонкий, чистый, срывался на писк, в маленьких голубых глазенках плясало озорное любопытство, нетерпение.

- И пусть себе плывут, - буркнул отец, сунул половину железа, походившего по форме на будущий меч, в печные угли, в ответ затрещало, с шипением взметнулся к потолку сноп золотистых искр.

Повернувшись к сыну, кузнец вытер испачканные сажей руки о длинный передник, сверху вниз строго глянул на мальца, тот спокойно не мог устоять на месте, переминался с ноги на ногу. Дернул плечами, мол, чего с дитя взять, сам в нежном возрасте терпением не отличался, тяжело, смиряясь вздохнул.

- Корабли бишь чужие, тятя! У них на носах страшнющие гады сидят! Пасти во... А зубища там…ух...

Ладко принялся жестикулировать, руки расходились в стороны, пальцы скрючивал, для достоверности даже зубами клацнул пару раз.

- У кого на носах… гады?

- У кораблей, у кораблей, тятя!

Кузнец озадачился, снял передник и направился к выходу, бросив на ходу сыну:

- Ну, пошли, поглядим на твоих гадов, что на носах у кораблей сидят.

Три огромные ладьи спускались по устью реки Волховъ, направляясь к новгородским берегам. Первой, плавно рассекая водную гладь, двигалась самая большая ладья. Теплый майский ветер надувал четырехугольный парус, с характерным рисунком в виде солнца на половину скрывшегося за горами с заснеженными вершинами, поднимавшийся от единственной реи, слегка облегчая задачу гребцам, усердно налегавшим на весла, торчавшим из уключин верхней части обшивки судна. Края бортов украшали разномастные щиты, одновременная защита и демонстрация разума и мощи. На носах, разрезая порывы ветра, покачивались вырезанные мастерами-деревщиками морды драконов. Свирепые, зубастые пасти устрашающе разинуты, грозятся схватить любую добычу на пути, будь то зверь или человек. Оранжевые лучи полуденного золотого диска игриво плясали, скакали по брызгам воды, разлетавшихся от ударов деревянных палок с плоскими концами о голубовато-зеленые потоки пресной влаги. Отражение изумрудной древесной зелени мирно покачивалось на волнах, подбегающих к покрытой сочной травой берегам.

Коснувшись илистого дна, ладьи с тихим шелестом остановили ход в месте, где неподалеку на берегу сосредоточилось немалое скопление народа. Один за другим, могучего вида гиганты, мужественные, плечистые мужи, стали покидать судна, легко перепрыгивая через невысокие борта. Брызги воды от их могучих стоп, облаченных в кожаные сапоги, отороченные мехом, летели далеко в стороны, обрушиваясь на рядом идущих с шумным плеском.

Следуя к суше, вперед выступили трое мужчин, остальные догоняли, озирались, привычка всегда быть на чеку. Странное, едва уловимое сходство давало повод посчитать чужеземцев братьями. Носимые одежды подчеркивали статность, мужественность. Толстые кожаные куртки с металлическими пластинками нашивок прилегают к телу не плотно, под ними угадывается могучий стан, раздавшиеся в ширь плечи, сильные бугрящиеся мускулами руки, каменные пластины груди, выпяченной, готовой отразить удар. Плотные темные штаны из оленьих шкур облепили крепкие ноги, на головах, скрыв часть светло-русых вьющихся локонов, меховые шапки с металлическими бляхами. Красивые грубой мужской красотой лица спокойные, уверенные, сразу видно, несгибаемой воли люди. Глаза от бледно-голубых до синих, как штормовое небо грозящее разразиться ливнями, в них читается властность, твердость, непоколебимость.

Новгородские старосты выступили вперед из толпы, сбежавшейся воочию лицезреть заморских гостей, со дня на день их дожидались. Свершилось, северяне на землях славянских племен, да начнется их законное правление, да воцарится мир, равенство.

- Гой еси, хоробрый витязь, – старец приветственно положил правую руку на грудь в области сердца, седая голова опустилась в поклоне, - и другам твоим здравия!

- И вашему племени здравствовать, - отозвался тот, слегка склонив голову, дань уважения возрасту, окинул старосту скептическим взглядом.

На вид старцу не менее сотни лет, лицо маленькое, расписано паутиной морщинок, губы тонкие, плотно сжаты, но вот глаза, голубые, яркие, полны жизни, лучатся золотыми искорками, и столько в них опыта, покоя. Невольно проникнешься доверием, неописуемой благодатью к незнакомому человеку. Ростом не велик, одежда простая, длинная льняная рубаха чуть выше колен, вышитая символичными узорами на рукавах и передней верхней части, широкий пояс багровой змеей обвивает худощавую талию, штаны из грубой ткани, темно-коричневого цвета, наполовину скрыты под подолом рубахи. На ногах льняные тканевые отрезы, намотанные по кругу на ступни и икры, чтобы не натереть мозолей от лаптей, сделанных из древесной коры.

Старец, видимо, по-своему истолковал любопытство обсмотревшего его человека, поторопился сказать:

- Знамо, путь долог ваш был, но дела безотлагательны, посему не откажите в просьбе нынче же собрать вече. Речь поведем о главном, да и раззнакомимся шибче.

- Твоя правда, - северянин не стал возражать, - созывайте вече. Со мной пойдут только братья, остальные будут ждать здесь до принятия окончательного решения с обеих сторон.

Староста кивнул, развернулся, взмахом руки приказал толпе расступиться.

- Не слишком ли поспешно решение не брать никого из дружины, Ререк?

Высокий синеглазый красавец сзади подступил к брату, сказал так, чтобы слова коснулись лишь ушей вожака.

- О чем ты, Трувар? – так же тихо отозвался Ререк. – Мы здесь по дружественной просьбе.

- Уж очень ты доверчив, брат!

Ререк весело хмыкнул, улыбка озарила мужественное лицо, развернувшись, похлопал Трувара по плечу.

- Я знаю, что делаю! Никто кроме тебя и Сеневуса не защитит меня лучше. Так ведь, брат? – подмигнул он второму.

- Не знаю, о чем речь шла, но я соглашусь, - лицо Сеневуса серьезное, надменное, не до шуток на чужбине, ухо востро держать, вот его сильная сторона, думается во всяком случае так.

Трое братьев широко шагали за шустро семенившим дедушкой. Старичок не по годам бодрый, чуть ли не в припрыжку топал на пригорок, через массивные деревянные ворота, к самому центру града. Остановился, покликал мальчонку, снующего в толпе, едва заметно махнув рукой.

- Ладко, благо, что пришел, тятя твой здесь?

Малец кивнул, тряхнув соломенной гривой, лучистые светлые глазенки с надеждой и восхищением взирали на старца.

- Ступай к тяте, скажи, пусть на вече нынче же явится в дом Хатибора, запомнишь?

- Ясное дело! - голос Ладко дрожит, на месте не стоится спокойно, того гляди сорвется, помчится, впервые поручили такое важное.

- Ступай, ступай, не мешкай!

Ребенок подпрыгну как ужаленный, личико серьезное, слово в слово передаст, уж на него положиться можно. Рванул в толпу, выглядывая отца, весенний ветер засвистел вдогонку, будто потешаясь, взметнулся к молодой листве, взъерошил в прозрачных пальцах и вновь спустился к людям. Народ волнительно гомонит, шепчется, не до завихрившегося ветерка сейчас, на кону будущее земель Русичей.

Трувар настороженно прислушался к народному гудению, вылавливая слова из общей массы звуков. Младший из трех братьев, он с детства был бдителен, недоверчив, ухо держал востро, во всяком случае старался. Замыкая шествие, кратко поглядывал по сторонам, яркое солнце слепило, но зоркости северянина это не помеха, не упустил из виду и нескольких старцев, отделившихся от толпы. Они гуськом шли позади. Обсмотрел коротко народ, надежда, и одновременно страх, читаются на недоверчивых лицах. Под ногами снуют куры, гуси, кудахчут, гогочут, многие в панике шарахаются в стороны. Самые храбрые голов не поднимали, на земле съестного полно, клюй себе, щипай сколько влезет, пришлось обминать, ненароком черепки не подавить бы. Прищурившись, северянин покосился на небо, гигантский ворон, кружат на одном месте, небось добычу приглядывает.

Черная птица насторожила Трувара, не к добру, в обычае воронье стаями кружит, а этот вестник смерти словно кого на тот свет проводить пришел, да не решится на ком глаз остановить.

Отмахнулся, ускорил шаг, от братьев отставать негоже. Поднимались в гору, и сколько путь длился, ворон продолжал мрачную церемонию, изредка сопровождая процессию хриплым натужным карканьем, но лишь младший из братьев слышал голос проводника. Что-то неприятное, тревожащее скреблось в душе, инстинкт воина бросил руку на рукоять кинжала, заткнутого за кожаный пояс, пальцы судорожно сжались, сдавили красиво выгравированное древко.

- Вон там дом Хатибора!

Староста поднял руку, скрюченный перст указал на отдельно воздвигнутое строение. Трувар расслабился, но совсем чуток, пригляделся. Бревенчатый сруб высится в два этажа, массивные столбы аккуратно уложены строем, дерево потемнело от времени, местами облупилось, сырость, перепады температур негативно сказались на структуре. Окон прорублено немного, крыша стелена длинными грубо отшлифованными досками. В фасадной части тес кровли, пригнетенный массивным бревном из ствола лиственницы, завершался скульптурным изображением головы коня.

Любопытное украшение для дома. Братья притормозили, все трое задрали головы, разглядывали, даже на почтенной высоте видно - конь резной, руки мастера умело поработали над деталями, отчетливо выскоблив линии глаз, выпуклого носа, даже грива почки как настоящая. Иные невеликие постройки, мимо которых проходили северяне, также имели «восседавших» на крышах деревянных коней, но те уступали скульптуре Хатибора как размерами, так и внешним видом.

- Что за нелепость «сажать лошадь на крышу», - хмыкнул Ререк, - чудовища, вот это я понимаю, страшно, угрожающе, сразу видно, кому поперек дороги становиться не стоит.

- Сие не нелепость, - спокойно отозвался староста, - сие обережник, от духов злых дом бережет, много их в местах здешних, в лесу так и тем больше.

- Злые духи, – цокнул языком старший брат, знавал таковых, человечью личину носят, а внутри сплошная гниль, от таких деревяшкой не отмахаешься.

- И часто духи к людям наведываются? – спросил Трувар, в его голосе насмешки не слышалось, скорее наоборот, серьезности с нахлестом, даже перехлестом.

- Да кто ж их разберет. Ежель в человечьем обличье явятся, туману напустют, головы задурят, так и не признаешь нечисть, а спохватишься, уж поздно. Не раз в могилу крепких, да здравых сводили, вот и защищаемся как могем, - старик пожал плечами, затем остановился перед крыльцом дома Хатибора, и, пропуская северян вперед, указал рукой на массивную резную дверь. – Здесь вече собирать будем.

Братья поднялись на крыльцо по ступеням, дверь отворилась, и на пороге предстал хозяин дома. Мужчина сухопарый, в летах, курчавые волосы, посеребренные сединой, волнами улеглись на угловатых плечах, прорисовавшихся под льняной рубахой. Густая короткая борода еще сохранила золотой оттенок молодых годов, лицо морщинистое, взгляд острый, брови густые в разлет.

- Милости просим, - Хатибор едва заметно поклонился, махнул старосте, тот вытянул шею, как гусь, - Славень, уж я стал подумывать не заплутали где? Истомился в ожидании!

- Не держи княжичей на пороге! – угрюмо буркнул Славень, забубнил себе под нос, ставя ногу на ступеньку, - Ишь, заждался он, поди не ему ноги бить, а уж не молодые то.

- Да не бухти ты, - Хатибор добродушно похлопал старого друга по плечу, обратился к братьям, - Просим, просим.

В комнату вошли просторную, яркий полуденный свет заливал пространство через большое прорубленное окно, возле стен расставлены деревянные скамьи, в дальнем конце зала располагался массивный стул на высоких ножках с резной вытянутой спинкой. Центр пустовал, на дощатом полу продавлены четыре неглубокие выемки, стол передвинут в угол.

Хатибор гостей пропустил первыми, вошел следом, Ререку указал на отдельный стул, подчеркнуто выражая общую волю народа, отдать власть в руки нового правления. Ни один мускул не дрогнул на лице могучего воина, плотно сжав губы, занял главенствующее место, надо привыкать, ответственность сильная черта его характера, иным тоже следует знать. Трувар сел по правую руку от брата, Синевус по левую.

Старосты славян, потоптавшись, расселись по лавкам. В дверном проеме показались созванные на вече старейшины из племен кривичей, веси, чудских, ильменских славян. Те, кто встречал княжичей, первые на вече, остальные ждали неподалеку. Земли славянские велики, много упорства, труда надо, чтобы покрыть тянущееся в дали расстояние.

В общей численности собралось человек двенадцать. Последним вошел Батур, новгородский кузнец, его исполинская фигура заняла весь дверной проем, лавка жалобно скрипнула под тяжестью опустившегося веса, прогнулась. Ладко возбужденно скакал у крыльца, ему ходу во взрослые разговоры нет, так хоть рядом помаячит, поглядит, авось чего услышит даже. Гордость распирала грудь ребенка, неотрывный взгляд, полный обожания, следил за родителем, тятя такой важный, на вече его слова тоже спросят.

Наконец все расселись, образовав полукруг. Лица обращены к северянам, умудренные жизнью зоркие пары глаз следят, взгляды острые, колкие, как у коршунов. Гнетущая тишина, повисшая в помещении затянулась, появилась неловкость, на лавках заерзали.

Первым, поднявшись, и уважение выказал, и слышно речи будет громче, деревянные половицы тихонечко скрипнули, кашлянув, заговорил Хатибор.

- Неспокойные ныне времена, - голос хозяина дома звучал негромко, но отчетливо, юлить не стал, сразу высказался прямо. – Племена земли делить стали, мир, да покой порушился, законы предков наших попрали, брат брата на бой смертный зовет, решают, кому Власть достанется. А что есть Власть? Закон? Испокон веку одни законы чтили, отцов, прадедов наших, Родом, Богом Богов завещанные, а ныне? Пришлые, незваные свои Законы, свою Власть выказывают, и стар, и млад, всех потчуют. Не разбирают по Правде, али по Кривде сие. Посему мы собрались здесь! Княжичи, в ваши руки народ вверяем, добровольно, потому как чтить наши законы обещались. Дабы мир хранить на землях предков наших, дабы правили вы нами мудро и справедливо! Ежель согласны, отзовитесь умом да сердцем, тогда скрепим договор по обычаям! Кровью! Что молвите, князья севера? Добро али расход?

Ререк слушал, густые брови сшиблись на переносице, вид угрюмый, рассудительный. Медленно повернув голову к Синевусу, не все ж одному решать, взглянул на среднего брата, может чего приметил, услышал, что он пропустил, тот колебался.

Тогда, поджав губы, повернулся к Трувару. Глаза младшего брата, почти всегда излучавшие подозрительность, сияют, рот дергается, вот-вот зубоскалить станет, сдержался. Голова немного склонилась, согласие, еле заметное, Ререк увидел, вздохнул, хоть кто-то ему помощник.

- Что ж, - сказал Ререк, непоколебимая уверенность младшего доброе подспорье, - быть по сему, умом и сердцем принимаем Закон! Пусть каждый староста племен выкажет требования, что мы должны блюсти. Но и у меня есть слово! Безропотно только овцы следуют за пастухом, мы же не овцы и пастух не потребно. Закон ваш чутка подправим по нашему видению. Созовем после вече, обговорим, утвердим, дабы каждому по нраву было.

В комнате загудели, потянулся ропот. Собравшиеся рьяно судили, в воздухе мелькали руки, потрясали, головы крутились от одного к другому, но северянин молвит верно, соглашаться единственно правильное решение.

- Тихо! - Хатибор крикнул так, что нарастающее жужжание мгновенно смолкло, люди замерли, обратился к братьям, - Благодарствуйте, княжичи, за речи мудрые, справедливые! С дороги б вам отдохнуть не мешало. Посему на обдумывание времени понадобится хотя бы сколько-нибудь.

- Будь по-вашему! – согласился Ререк, откинулся на спинку. Внезапно навалилась усталость, ломота в теле, сказывалось долгое плавание, качка, напряжение. – До завтра сроку обдумать хватит?

- Более чем! Как ярило над головами встанет, можем собраться, на посвежевшее чело и решение мудрее придется. Добро?

- Добро!

Мужи, старосты поднялись с мест, разговор окончен, сроки оговорены. Славень поспешил, быстрыми, короткими шагами направился к северянам, поклонился, дал знак следовать за ним.

Солнце висело в небе высоко, но лучи уже приобрели мягкий, золотистый оттенок, сообщая о близящемся вечере. Братья, привыкшие к суровым холодным дням на родине, впитывали кожей гостеприимное тепло юга, ласкавшее дуновением весеннего ветерка. Трувар больше остальных наслаждался щедротами нового климата и благосклонностью погоды, он всегда отдавал предпочтение жару костра, нежели вылазкам в морозные, заснеженные дни, чтобы пополнить продовольственные запасы. Будучи одним из лучших охотников, ему не представлялось возможности отказаться от очередного похода, но как же он любил возвращаться домой с многочисленной добычей, утомленный, садиться поближе к полыхающему костру, протягивать озябшие руки и чувствовать ласковое прикосновение теплых, согревающих потоков, невидимой дланью прикасающихся к кончикам его пальцев, постепенно перебирающихся к запястью, растекающихся по всему телу.

В момент отплытия с родины, он часто возвращался к воспоминаниям минувших дней, неизвестность его не страшила, но толика грусти тяготила душу.

Мать трех братьев скончалась родами, Трувару едва исполнилось четыре, как бедная женщина, не доходивши полного срока, ночью разродилась мертвой девочкой. Истекая кровью, она держала белое, измазанное бурыми пятнами, тельце ребенка в ослабевших руках, не веря в случившееся, не позволяя повитухе отнять драгоценное сокровище. Никакие доводы, уговоры, убеждения, ничто не разлучило мать и дитя, к утру женщина скончалась. Похороны состоялись через день, облаченную в саван покойницу уложили в погребальную ладью, младенец все также покоился в ее закостенелых руках, пустили по зеркальной глади воды. Покачиваясь, лодка отправилась в последний путь, в небе взвилась стрела, наконечник пылал алым полымем, чадил. Осиным жалось стрела метнулась к савану, мертвые тела полыхнули ярко, обреченно. Отдаляясь от берега, они все мерцали трепещущей оранжево-красной точкой на фоне слияния бездонной синевы моря и бледнеющей голубизны небес.

Трувар шел не разбирая дороги. Воспоминания о матери, сестре, самые тяжелые. Он долго хранил в памяти ужасающие подробности, не имея сил избавиться от гнетущего наваждения.

Тоска по неизведанной материнской ласке всколыхнулась в его душе, острой иглой кольнула сердце. Возможно, будучи славянкой по рождению, мать когда-то ступала по земле, что сейчас касаются их с братьями ноги. Можно только догадываться, как сильна была ее любовь к мужчине, сумевшему убедить покинуть отчизну, отправиться за ним в суровые, захваченные ледниками края.

- О чем задумался, брат? – тихий, вкрадчивый голос Ререка развеял печальные думы.

- Ни о чем... так, былое...

- Не таи, я же вижу. Что тревожит?

- Былое, говорю же, - быстрого взгляда на Ререка хватило, брат все равно допытается. - Мать… она вроде здешних мест.

Легкая раскрепощающая улыбка сползла с лица старшего брата, он любил матушку истиной сыновней любовью, памятование об утрате ему тоже давались не легко.

- Что вдруг на ум тебе пришло? – вопрос прозвучал ненамеренно грубо.

- Сам не знаю... подумалось... ходила она по землям здешним, где мы… - Трувар осекся, сердце сжалось, болезненно, неприятно. Помолчал, вскинул голову, отмахнулся, - А, забудь брат, нам об ином думать надо… забудь…

Ререк понимающе хлопнул брата по плечу, неприятная тема, продолжать не стоит.

- Куда идем, Славень? – окликнул он старосту.

- Известное дело - в баню. Попаритесь с дороги, венечки дубовые по спинам походют, недуги, да усталости сымут. У русичей без бани никуда. Что за русич, коль доброй баньке не рад.

Братья переглянулись, что ж баня, так баня, с чего-то начать стоит. У вольного народу причуд много, ко всему привыкнешь, освоишься со временем. За одно поглядеть, узнать, чем живут здешние.

- Добрый знак! – Трувар вскинулся, ткнул в небо.

Высоко, раскинув в стороны крылья, задевая кончиками серовато-бурых перьев прозрачную синеву, парил сокол. Ворон, преследовавший северян до самого дома старосты Хатибора, из поля зрения выпал. Возможно горделивая птица прогнала вестника смерти, падальщик отправился восвояси. С души Трувара будто тяжесть спала, глупость, всего лишь черная птица, а так зацепила. Он облегченно вздохнул, словно нога, попавшая в охотничий капкан, высвободилась.

- Что скажешь? - Хатибор глядел в спины удаляющимся братьям, дверной косяк впился в костлявое плечо сквозь просторный рукав льняной рубахи. Он тяжело оперся о грубое дерево, скрестив на груди руки, в худощавом теле напряжение, твердость. – Верно ли поступаем?

Собеседник молчал, старосты разошлись, на крыльце остались хозяин дома и кузнец. Хмурясь, он так же не сводил изучающего взгляда с северян, душу гложили сомнения.

- Чего тих? И на вече чернее грозовой тучи сидел, думал, встанешь, из тебя молнии полетят.

- Какой ответ от меня слышать хочешь? – голос Батура густой, вдумчивый. – Зачем вообще мое присутствие понадобилось на вече? Я – кузнец, ко власти не касаем, не по мне рубахами меряться, да у кого больше выяснять.

- Э-э, нет, Батур, - щелкнул языкам Хатибор, - полно хорониться! Ум у тебя острее мечей, что из кузни выходят, люди тебя уважают, детям в пример ставят, Ладко, поди, как к божеству относится.

- Так я ж тятя его! – хохотнул кузнец.

- Ничего-то ты не видишь! – покачал головой староста.

- Что ж, правда твоя, - лицо Батура вновь стало серьезным, - но к северянам надобно приглядеться. Думаю, толк выйдет, родная кровь в жилах взыграет, а мы подсобим при необходимости.

- Боюсь «необходимости» избежать не выйдет, - тяжелый вздох вырвался из старческой груди, невидимым камнем ударил по сердцу кузнеца.

- Значит, такова воля богов…

Глава 3

Черные крылья отбрасывали мрачную тень на сгустившийся лес, ворон кружил над огромным старым дубом, единственным, выделявшимся среди древесной массы величественным ростом. Темные глазки бусины всматривались в чащобу, стараясь что-то разглядеть сквозь густые кроны деревьев, шелестящих молодой сочной листвой.

- Никак Гавран вернулся.

На одном из самых толстых дубовых стволов сидел маленький старичок, с пол человека ростом. Небольшие черные миндалевидные глазенки хитро зыркают из-под косматых бровей, короткий нос упрямо вздернут, уши заостренные, прижаты, тянутся к выси. Сухая, ловко скрепленная в переплетении листва ненадежная, но какая-никая одежка, седые пряди волос взлохмачены на голове, макушку покрыл густой коричнево-зеленый мох с тонкими прутьями и веточками, скрученные, по виду гнездо, залетай птичка, да выводок высиживай.

- Что это он крутится? – старичок поднял руку к лицу, приложил ко лбу в виде козырька, отгородившись от угасающих вечерних лучей, слепящих даже в предзакатное время.

- Он нас не видит, - раздался мелодичный девичий голос, тонкий, как весенний ручеек.

Крепкая нижняя ветвь дуба, служила мощной древесной рукой, держа юную нагую девушку, та полулежала, спиной опершись о главный ствол. Серебряные густые локоны, волнами ниспадающего каскада, рассыпались на покатых плечах, легли на упругие груди, едва скрыв розовые бутоны сосков, изгиб стройной талии улавливался в длинных лежащих продольно волосах, соскользнувших с живота, округлые бедра остались не прикрыты.

- То правда, лета давно отняли остроту его видения, - леший покачал головой, перегнулся, склонившись. - Безделица с тобой?

- Со мной.

Сереброволосая повертела в руках полую тоненькую палочку, всматриваясь в крохотные дыры, рассыпанные вдоль шершавой поверхности.

- Подуди, да погромче.

Хмыкнув, девушка легким, незатейливым движением поднесла дудочку к губам, тонкие, гибкие пальцы легли на выделанные отверстия, подула. Воздух плавным потоком вышел из напряженных легких, скользнул вдоль инструмента и вырвался на волю протяжными мелодичными звуками.

Кружившая в небе птица едва заметно дернулась, оставшийся чутким, в отличии от зрения, слух уловил посланные вибрации. Мощные крылья сменили угол полета, поймав вихрь воздушных потоков, ворон пошел на снижение.

- Хвала Роду, слышит старая птица, - в спокойном голосе старичка улавливались нотки радости.

- Пригодилась безделица, хоть и твердил ты не брать ничего человечьего.

- И нынче твердить стану – всё людское – худо!

- От чего же? – девушка передернула плечиками, дудочку в руках вертела мечтательно, любовно разглядывала. – Дивные звуки выходят из этой тростинки. Я давно заприметила у реки человека, он часто приходит, у берега садится, и дует в эту... штуку...

- Ты же знаешь, к реке ходить - худо, - пробурчал леший, вычленив из сказанного лишь то, что ему не понадобилось. – Люди не должны видеть тебя в таком обличье.

- Худо, худо, - передразнила Берегиня, - все тебе худо! С медвежьей личиной вовсе не схоронюсь! – буркнула она, потянулась за мешочком на маленьком суку, сплетенным из сухих трав.

- Не пристало тебе хорониться! Ты – Берегиня, Сереброликая Медведица, Мать, Заступница и Хозяйка Леса, Хранительница Врат Нияна, люди пужаются, да почитают твою медвежью суть.

- Не мою, - нахмурилась девушка, - они почитают прежнюю Сереброликую Берегиню, не меня.

- Тьфу на тебя! Ты ж то и еся прежняя Берегиня, вы одно целое! Уж битые лета твержу! Да, у тебя было две матери, человеческая - в чьей утробе проросло отцово семя, и духовная, что в тело вдохнула жизнь, и обе покинули земной удел ради тебя, отдав все, что имели.

- Выходит, не все человечье худо?! – хохотнула Берегиня, прервав очередную обрушившуюся тираду лешего.

- Не глумись, несносное дитя, - пожурил старичок, но взгляд его смягчился, губ коснулась легкая улыбка, через миг растаявшая, смытая отпечатком печали. – Послушай, бремя, что легло на твои юные плечи тяжко, но что исполнено не переменишь.

- Знаю, - голос сереброволосой не выражал чувств, веселость сменилась покоем, безысходностью. – Не тревожься, мне по силам заповеданное богами, лишь изредка человечья кровь берет верх, но и с этим я способна совладать.

- Не переусердствуй.

Берегиня окинула старичка пытливым взором. Не это ли он хотел услышать из ее уст? Что готова защищать лес, сил достаточно, вздорность юности проходит, разум наполняется зрелыми, отчетливыми мыслями и осознанием необходимости исполнения долга! В чем же она переусердствует?

- Что речешь?

- Боги не спроста остановили на тебе выбор, их замысел даже мне не распознать. С малых лет приглядываю за тобой, но по сей день не могу измерить сколь тобою почерпнуто могучести. Та сила глубоко внутри таится, дай безмерную волю, худо будя!

- Опять худо! - раздраженно фыркнула Берегиня, подумала, успокоилась. - Время покажет, - прошептала она, леший прав, обретенная при рождении мощь нарастает, переполняет, туго поддается контролю.

Сереброволосая тяжело вздохнула, тема утомительная, не из приятных. Вскинув голову, ладонь поставила козырьком, резко сменила разговор, перенаправив внимание на приближающегося ворона.

- Гавран уже здесь.

Леший осуждающе покачал головой, мол, разговор не кончен, но огромная черная птица, подлетев вплотную, завладела его вниманием. Хлопнуло, присвистнуло, последний взмах мощных крыльев, тонкие сухопарые пальцы обхватили ветвь насколько смогли, кора лопнула под давлением острых длинных когтей.

- Что принес нам поведать, старый друг? – старичок поерзал в нетерпении.

Склонившись к едва успевшему примоститься удобнее ворону, леший пристально заглянул в его мутнеющие, старческая слепота разрастается споро, глаза-пуговки, вещая немой вопрос, в последнее время сильно тревоживший вековой разум.

Неподвижность птицы указывала на сосредоточенное бессловесное общение, черные перья, отливающие на свету мрачной синевой, трепетали, напряженное тело подрагивало. Образы, эмоции, чувства, леший жадно впитывал все, что мог предложить вестник, складывал в последовательную линию, воссоединяя целостность образа.

Острота вещания возросла и Гавран, истощив запасы виденного, отпрянул. Пронзительное, хриплое карканье вырвалось из глотки, спугнув мелких птиц, в рассыпную взметнувшихся с веток.

- Тише! – пожурил старец. – Чего горланишь? Вона мелочь распужал!

- Что он принес? – Берегиня подалась вперед, стараясь не упустить ни единого слова.

- Дурное, - леший покачивался, кустистые брови хмурил. - Чужаки прибыли из-за большой разлившейся воды. Трое из них рода древнего, силами ведают, что ни каждому богу совладать. Они могут отворить Врата Нияна. Тени, что за плечами ихними - неведомые, мрачные - колдовскою силою правят. Но…

- Но? – нетерпение девушки возрастало.

- На Тенях сих печати.

- Что это значит?

- Али чужаки не знают, какой мощью владеют…

- Аль?

- Али намеренно наложили печати затвора, скрепили Тени, и всю ворожбу, что те источают.

- Что ж, - сереброволосая склонила голову набок, размышляя над сказанным, - время справит, что не изведано, а мы поглядим, нет нужды пока шибко тревожиться.

- Ох, не знаю, дитя, - прошептал леший, во взгляде его таилась мука, - ох, не знаю….

Центральная городская площадь гудела в суматохе, массивные деревянные столы, стащили в общий длинный ряд, наполняли яствами. Люди тянули, копошились, стучали, толкались, как мураши, раздобывшие дохлого кузнечика, теперь силились растащить по кусочкам, все на пир, в общество. Всенародное гулянье - повод только дай, люд подхватит. А тут такой повод! Объединение племен русичей во имя мира и процветания под могучей дланью князя Ререка.

Трувар с любопытством наблюдал за усердием, с коим народ делал приготовления. Поднявшись ни свет, ни заря, полный энергии, черта отличавшая его от братьев, привыкших к длительным сборам, бродил по широким улицам. Воздух свеж, дышится легко, льющий с высей свет приятно ласкает открытые участки кожи. Пытливый ум цепляет обозримое, новый мир манит: непознанный, многообещающий. Постройки, обычаи, наряды, все отличалось от привычной жизни, от тех мест, где он вырос.

Ранние путешествия, походы казались обыденными, но землям русичей не чета. Нынешнее вызывает трепет, все возбуждает интерес, словно в этих краях таится небывалое, то, что давно искал, и никак не мог найти. Эти чувства цепко ухватили, не отпускали с того самого момента, как ноги коснулись илистого дна реки Волховъ.

Первые несколько часов назойливая идея казалась глупостью, отметал домыслы, но бессонная ночь, беспокойные раздумья, все сложилось к выводу: судьбой уготовано в сих землях нечто, и ежели не распознает этого, покоя ему не видать.

За спиной тихо, но резко пискнуло, Трувар дернулся, едва успел обернуться, руки инстинктивно вскинул, тут же напрягся, замер. Большой глиняный кувшин шлепнулся в раскрытые ладони, чуть ощутимое тепло согрело кожу. Поднял голову, сощурился: на него глядели два широко распахнутых карих глаза.

Русоволосая девушка, оцепенев, таращилась на красавца великана, поймавшего кувшин, выскользнувший из ее рук. Яркий румянец пятнами проступил на круглых щеках, пухлый рот приоткрылся, из-под верхней губы мелькнули кончики двух крупных передних зубов.

- Я… я… ох ты ж... ногой... яму... - голос ее дрожал от волнения, слова застревали в горле.

Трувар протянул ей кувшин, губы растянула понимающая улыбка. Девушка поспешно хватанула сосуд, прижала к груди, но с места не сдвинулась, одеревенелые ноги будто приросли к земле. Сердечко неистово колотило о грудную клетку, внимательные карие глаза впились, разглядывали мужчину. Хорош бесспорно: красивое лицо, обрамленное золотом вьющихся локонов, волевой подбородок, прямой нос, пухлые губы, стройный, могучий стан, и ни капли жира; мускулы бугрятся, перекатываются под гладкой кожей. А глаза, боги, в синеве их омута, глубоком, заманивающем, утонуть бесповоротно, с безумной радостью можно. Так бы и бросилась, обняла, прильнула...

- Ясна! – девушка подпрыгнула на месте, знакомый скрипучий бабий голос скинул с небес на землю. – Чего застыла? Подь сюды!

Стыдливо потупившись, русоволосая шмыгнула мимо Трувара. Длинный подол сарафана взметнулся, зашуршал, мелькнули босые ноги.

Трувар хмыкнул, взглядом проследил за незнакомкой, остановившейся возле полной низкорослой женщины в бледно-голубых одеждах. Наблюдая за ней губы тронула насмешливая улыбка. Девушка уронила голову на грудь, покорно выслушивая отчитку. Грозная, корившая ее баба угрюмо сдвинула пучковатые брови в кучу, недовольно искривила рот, по-видимому, из него вылетали не самые добрые напутствующие слова. Выставленный указательный палец, коим толстуха с завидной частотой махала перед лицом бедняжки, короткий, крючковатый, задел бы нос, подними та голову. Покорная Ясна только слушала, глиняный сосуд впечатался в пышную грудь, сплюснув и раздавив плоть, еще чуть прижмет, и кувшин треснет.

Улыбка Трувара стала шире. Пустой кувшин согретый теплом женского тела, на место бы этой глины, да самому прижаться к налитым молодостью грудям, пышным, мягким. Обсмотрел ладони, характерные картинки мелькнули в голове, щеки вспыхнули багровыми пятнами, лицо обдало жаром. Женщины, боги были щедрыми, создавая их. А ему вообще грех жаловаться, обласканному женским вниманием.

Девки липли к нему как пчелы к меду. Сила, красота, мощь выгодно сочетались с качествами воина и охотника, синие глаза штурмовали как ураган, и самые неприступные скалы рушились под беспощадным натиском. Хотя внимание часто становилось назойливым, как и любой мужчина в здравии, присматривался. Не реагируют на женские прелести только покойники, да ущербные, особенно если девица недурна внешностью. А эта русоволоска, едва не схлопотал от нее кувшином по затылку, недурна, ох как не дурна!

Трувар прищелкнул языком, запустил пятерню в светлые кудри. Куда-то не в то русло мысли утекают. Солнце едва станет в зенит, и Ререка во всеуслышание провозгласят Вождем, Великим Князем, водрузят на плечи бремя правления, и он призовет братьев в помощь, сомнений быть не может, а тут на уме девки. И ладно бы Синевус мучился, тому лишь бы попить, да погулять! Девки, конечно, хорошо, когда в меру, да вовремя, но сейчас важнее брат. Ререку потребуется помощь и он ее получит!

- Толкай! Толкай треклятую бочку!

Хрипящий от натуги голос вывел Трувора из дум, голова мотнулась, отливающие золотом локоны, упали на лоб. Двое мужиков силились переместить массивную дубовую бочку по направлению к столам, надрывными усилиями отталкивались, переставляя ноги. Тяжесть огромного сосуда, две маховые сажени в длину, полторы в ширину, до краев наполненного бултыхавшейся медовухой, требовала не менее пяти толкачей.

Трувар вскинулся, зашагал к дубовой громадине. Молча, на изумленные физиономии подряженных доставить бочку к застолью, мужиков, даже не глянул. Вклинился посередке, ладони уперлись в твердое, шершавое, навалился, мышцы на руках вздулись, пошли буграми. Подался вперед, зашуршало, глухо всплеснуло. Бочка, расталкивая земляную крошку, хлюпая внутренностями, покатилась быстрее.

- Левее толкай! К крайним столам! – сиплым от натуги голосом выдавил мужик по правую руку от Трувара.

Бочка хлюпнула, встав на месте у широкого стола. Трувар выпрямился, двое рядом косятся, дышат тяжело, подавил желание сплюнуть, отряхнул руки. Восхищенных, буравящих со всех сторон взглядом не примечая, спросил:

- Еще чего толкнуть?

Толкачи переглянулись, быстро закивали, такую удачу обеими руками хватать надо. Будто нарочно сговорившись, вскинули одновременно руки, потянули, струившийся по лбам пот впитался в рукава полотняных рубах, вычертив влажные бурые дорожки от локтя до запястья. Отдышавшись, кивнули в нужном направлении, шустро засеменили. Трувар пошел следом широким, размашистым шагом.

Очередная бочка, выкаченная из неглубокого погреба, грузно проминала землю, катясь мимо кузни. Галька на пути смачно похрустывала, раздавленная внезапной тяжестью. Молот так и застыл в руках Батура, повис над наковальней. Взгляд кузнеца выхватил крупную фигуру северянина, в одиночку, без видимых усилий толкавшего раздутую дубовую громадину.

Если все заморские мужи эдакой неизмеримой силы, править на землях русичей будет железная рука и несгибаемая воля. Может не того брата в княжичи звали?

Кузнец поморщился, молот обрушился на заготовку, звонко лязгнуло, подкова скакнув, легла на прежнее место старой наковальни. Голова мотнулась, непрошенные мысли надо гнать, чего доброго беды накликаешь. Нет! В таком состоянии разве ж можно дела делать!

Сплюнув, Батур раздраженно бросил подкову в кузнечный горн, взметнувшие искры чуть не попали в лицо, крикнул:

- Ладко!

За мешками с углем и соломой пискнуло, высунулась сонная перепачканая мордашка, опять задремал прямо в кузне, скрутится в уголке калачиком, и грохот не мешает, главное тятя рядом. Вымаранные кулачки потерли припухшие веки, зевнул, перекатившись, резво вспрыгнул на ноги.

- Опять сморило? – хохотнул Батур. – Говорил не ходить спозаранку в кузню.

- Я не спал! – малец обиженно поджал губы. – Так, ежель совсем маленько.

- Ежель маленько, тогда ладно, - кузнец ласково взъерошил волосы сына. – Мне отлучиться надо, а ты раздувай огонь пока не вернусь. Справишься?

- А как же! – просиял Ладко, довольный, не часто тятя важное поручает. – Надолго?

- Что надолго?

- Отлучишься?

- Нет. Один вопрос справлю и мигом обратно, - бросил через плечо Батур, вышел из кузни.

В два счета он догнал северянина, продолжавшего толкать бочку, поравнялся, небрежно спросил:

- Помощь нужна?

Трувар, одна бровь в удивлении выползла на лоб, покосился, что за безумец сомневается в его силах. Левая нога уперлась в землю, бочка жалобно всхлипнула, всплеснула содержимым от резкого толчка.

- Справляюсь, - буркнул он раздраженно.

- Не многие могут похвастать такой силой, - заметил Батур, хмыкнул, быстро добавил, пока северянин не послал обратно в кузню, - На охоту ходок?

Трувар озадачился, притормозил, на кузнеца посмотрел с сомнением - в здравом ли тот уме. Батур не смутился.

- Завтра пойдем вепря гнать спозаранку…

- Ты ж кузнец!

- Что с того? – хохотнул Батур, зубы блеснули крупные, ровные, здоровые, – Из кузни теперь что ль не высовываться?

Сбитый с толку, Трувар выпрямился, содержимое бочки глухо бультыхнулось от резкой остановки, повисла неловкая тишина. Лучи утреннего солнца, по-весеннему ласковые, упали на густые ресницы мужчины, сделав серьезный взгляд более выразительным. Брови постепенно сошлись на переносице, казалось, даже молодые листья деревьев ощутили растущее напряжение, тихонечко зашуршало, стихло.

- К чему клонишь, кузнец?

- Меня зовут Батур, - добродушно напомнил тот, на хмурую физиономию не реагировал.

- Добро, Батур, к чему клонишь?

- Подумалось, - нарочито медленно, поддразнивая, протянул кузнец, глянул исподтишка, отмечая мужество и выдержку северянина, - подумалось, чего не спросить? Авось до охоты охочь, дык, можно во лесок сходить, поохотиться. Ты как?

Лицо Трувара просветлело, брови разгладились, даже улыбнулся. Рядом опустилась горлинка, сложила крылья, закурлыкала. Кузнец приметил, добрый знак, ежель птица не боится, в человеке зла не таится. Ну или так глубоко, что сразу не приметишь.

- Чего ж не поохотиться. От такого разве что дурак откажется, охотник никогда.

- А ты видать знатный охотник?

- Видать, - буркнул северянин.

- Вот и ладно, - добродушно сказал Батур, ногой отпихивая голубку. Наглая пернатая сперва потопталась возле северянина, принялась урчать, поклевывать. – Выходим с рассветом. Сбор у дома Хатибора. Ну и раз уж нечем тебе подсобить, пойду в кузню, я ж кузнец! Ха-ха-ха...

Гортанный хохот метнулся в воздухе, распугав сидевших на ветках птиц, переполошившееся воронье взмыло к небу, пронзительно каркая, а кузнец зашагал обратно, продолжая потешаться над, казавшейся ему невероятно удачной, шуткой.

Трувар пожал плечами, к русичам привыкнуть надо, покатил бочку дальше.

Среди толпы он вращался до полудня. Золотой диск выбрасывал огненные стрелы, подогревая день, воздух пьянил свежестью, отдаленно пахло речкой. Столы ломились от яств: мясные пироги, копченые на кострах осетры, вареные раки, соленья, квашенья, зажаренная до румяной, хрустящей корочки дичь, зайчатина, натертая горькими травами, чесноком. Глаза разбегались от изобилия пищи, приготовленной гостеприимным народом. Все это источало такие ароматы, слюни текли по подбородку, успевай вытереть, не то рубаху замочишь.

Присутствовать на вече с братьями Трувар отказался, отослав мальчонку присланного Ререком, сославшись на занятость важным делом. Стоило явиться на зов нареченного князя, призванного объединить племена, но северянин знал, все уже решено, оставалось уточнить несущественные детали, в этом вопросе и без него обойдутся.

Старшего брата он увидел издали. Шаги Ререка тяжелые, стремительные, губы поджаты, брови сдвинуты, брат гневается, сейчас будет отчитывать. Синевус маячит за широкой спиной старшего, что-то шепчет, видать подначивая, а как же, кляузничать одно из его любимых занятий. Трувар вздохнул, братьев он любит, но вот такие моменты жутко раздражают.

Рука Синевуса резко взметнулась, палец затыкал в сторону младшего, вскинувшись, оба кровных родственника сменили угол направления.

Ререк, не успев дойти, начал бухтеть с ходу:

- Ты должен был прийти нынче! Вече и для тебя созывалось! Что за важное дело, кое нельзя отложить, ежель я нуждаюсь в тебе?

- Остынь, брат, - Трувар добродушно улыбнулся, чего пылить зазря, все простится, забудется, синица еще зернышко склевать не успеет. – Вече сие не последнее. Вот тебе мое слово, отныне буду рядом всюду, куда позовешь.

- То-то же, - пожурил Ререк, силясь нагнать виду хмурости, долго на младшего брата злиться не получается, давно эту слабость за собой приметил. – Что ж за дело такое, от коего не оторвать тебя было?

- Оно уже сделано, не будем к нему возвращаться, - отмахнулся младший брат, бросил взгляд за спину старшего, весело хмыкнул. – Тебя, видать, потеряли!

Пыхтя, глаза выпучил, ноздри раздуваются, к северянам мчался Славень. Нечленораздельные звуки вырываются изо рта, красного, как маков цвет, подол рубахи волнами вокруг ног ходит, развивается, дыхание сбилось, сипит. Ререк поморщился, староста явно не признает возраста, бежит прямо по-молодецки, хоть бы сердце не лопнуло.

- Княжичи… добро, вы здесь… я с ног сбился… только и успел Хатибору речь… глядь… вас след простыл!

Отдышка не давала старику говорить ровно, сбивчивые, отрывистые слова вылетали из жадно хватавшего воздух рта, с трудом складывались в предложение.

- Ступайте… ступайте за мной… я провожу… во главу стола…

Пировать начали после полудня, новое установившееся положение Ререка с братьями объявили во всеуслышание. Народ вздыхал с облегчением, кое-где слышались перебранки, неверующие везде сыщутся, дай только языки почесать. Шумели, рассаживались, галдеж стоял по всей улице с растянувшимися вдоль столами. Крахмально белые скатерти покрывались пятнами медовухи, жира, капавшего с оторванных кусков мяса, гусиных ножек, жареных карпов, крошками хлебов, пирогов.

Люди ели с аппетитом, причмокивали, сок стекал по замусоленным пальцам, слизывали, жмурясь от удовольствия. Тарахтели деревянные ложки, поддевая моченые яблоки, капусту. Вскоре загудели гусли, перебив хруст перемалываемых крепкими зубами тонких косточек. Дудки, бубны подхватили, слились в едином ритме, песь неслась веселая, заводная.

Резвый, молодой, полный жизни народ, сытый трапезой, вскакивал из-за столов, пускались в пляс. Доедающие возбужденно смеялись, со стороны наблюдать чудно, задорно, не выдерживали, кружки с грохотом возвращались на столы, танец подхватывал отстающих, неслись в припрыжку, кружили, притопывали.

Трувар жевал медленно, мясо уже не лезло, даже в прок, забрасывал в рот спелые, ароматные ягодки земляники. Взгляд лениво скользил по гуляющим, наткнулся, выхватил из общей массы знакомую фигурку. Девушка не сводила с него восхищенного взгляда, он ее признал, не сразу, правда, но вспомнилось, это та самая русоволосая, от которой чуть не схлопотал кувшином по затылку.

Ясна исподтишка, ресницы подрагивают, голова опущена, бросала томные взгляды. Ложка с медом замерла у приоткрытых, бледно-розовых, как молодые, распускающиеся бутоны дикого шиповника, губ. Стоило Трувару повернуть лицо в ее сторону, глянуть, она тут же потупилась, отвернулась, по щекам расплылись яркие красные пятна.

Она изнывала, с телом творилось неладное, в груди пылало, живот скручивало. Снова глянула, северянин вроде не видит. Мысленно обласкала его лицо, пропустила сквозь пальцы золотые кудри, тронула крепкую шею, каменную широкую грудь, бугры мышц предплечий. Красивый, желанный, пышет горячностью, руку протяни - обожжешься.

Чуть не застонала, спохватилась, мечтательно вздохнула. Вспыхнувшая искра разгорелась в неукротимое пламя, испепеляющее, пожирающее, грозила неминуемой гибелью или великим спасением, если северянин обратит на нее взор. Порывисто дернулась, только пальцем помани, любчик, ноги понесут куда скажешь, за ограду, на сеновал, к реке, и раздумывать нечего.

Громко бухнуло, за спиной промчалась девка, хохоча, со всей дури лупя по бубну. Ясна подпрыгнула на лавке, сердце колотилось как у загнанного русака, что за чучело, разве ж можно так людей пугать. Недовольно скривилась, вскинула голову. Небо потеряло яркие краски, темнело. Солнце стремительно катилось за край.

Ложку с медом Ясна поспешно сунула в рот. Возможности утекают сквозь ее тонкие пальчики. Застенчивость, стыдливость девицу красят, конечно, да только к чему они, ежель завидный жених другой достанется. Надо самой брать быка за рога, а то от мужика пока дождешься, скорее медведь из лесу свататься выбредет.

Собрав волю в кулак, Ясна выскочила из-за стола. Лапотки шустро прошлепали, встала рядом с Труваром. Широкий рукав сарафана скрыл тонкость протянувшейся к северянину руки, ладонью вверх, лицо сияло робкой, и в то же время озорной улыбкой, чуть склонилась, выпятив крутую грудь, распиравшую тугую ткань одежды.

Трувар прищурился, рука ухватила тонкую кисть, а что, предлагают бери, встал, последовал за плутовкой, увлекающей его в толпу плясунов.

Неутихающие ритмы музыки бушующей волной накрыли присоединившихся к бурным пляскам. Стройное тело Ясны изогнулось, качнула объемными бедрами. Звонким колокольчиком смех вырвался из ее груди. Резвая, она заскакала возле Трувара, как молодая козочка, призывно извиваясь, демонстрируя гибкость, податливость. Резко подступив вплотную к северянину, она подхватила свою толстую косу, спускавшуюся по гибкой спине до самых колен. Рука вскинулась, шелковое кольцо заплетенных прядей опутало крепкую шею, потянула на себя, прильнула, грудь мужчины тверда, горяча, встала на цыпочки, ресницы затрепетали, веки опустились. Губы приоткрыла, вытянула в трубочку и замерла.

Трувар криво усмехнулся, смелая девица, не впервой ему встречать подобных, что ж, получай, чего просишь. Сильные руки обхватили девичий стан, нарочито грубо привлек, прижал, стиснул крепко, даже косточки хрустнули. Поцеловал властно, с напором, свойственной ему горячностью.

Ясна ахнула, вцепилась крепче. Жаркий язычок юркнул из укрытия, лизнула. Трувар отпрянул, губы его блестели теплой влагой. Ну и девка, такая и мертвого уломает. Льнет, трется, как кошка, заплутавшая в кошачьей мяте.

Неприязненный холодок пощекотал в груди, Трувар отодвинулся еще. Веки Ясны задрожали, распахнулись, два изумленных глаза, голод плоти мерцает в черных зрачках, уставились на него, всматриваясь. По-мальчишески озорная улыбка растянула рот северянина, пусть лучше думает, что он забавляется, девка то хороша, просто не до души. Осторожно выпустив ее из объятий, чуть поклонился, развернулся круто, пока не опомнилась, шагнул прочь, ноги понесли быстро, легко. Ясна только рот открыть успела, как исполинская фигура мелькнула, затерялась в шумной толпе. От злости топнула ножкой, фыркнула.

Вдруг чья-то рука схватила неожиданно, дернула, потащила. Ясна пискнула, грозно уставилась на коренастого, одного с ней роста юношу, глазки маленькие, хитрые, волосы взлохмачены, как воронье гнездо.

- Баян, - выкрикнула она раздраженно, - нечего меня хватать своими ручищами!

- А ему можно?

- Не твоя забота!

- Ишь ты, прыткая какая! Недалече как снег растаял со мной сено мяла, а теперь чего, нелюб стал?

- А ежель и так, я тебе не жена, нечего за мною таскаться!

- На княжича глаз положила? Ну так знай, ненужна ему, а я завсегда рад.

Ясна выдернула руку, подбородок вздернула, фыркнула, пошла прочь не оборачиваясь. Баян крикнул вдогонку:

- Иди, иди, еще свидимся, сама ж придешь в ножки кланяться! А я ждать буду!

Буравящий взгляд Ясны Трувар чувствовал на спине пока не нырнул в толпу. Хлопнул себя по лбу, дурень, время то подпирает, развернулся в сторону Клятвенного Холма, ускорился.

Стемнело быстро. Бесконечное множество ярких мерцающих искр, не обозреть, не сосчитать, усыпало высь. Бледно-желтый, призрачный диск цепко ухватился, повис в мрачной синеве небесного полотна, щедро разбрасывал дымные, серебряные нити.

Музыка стихла, народ тянулся к пику, где расположенные по кругу, неистово полыхали жаркие церемониальные костры. Потрескивало, шипело, алые языки пламени лизали черную высоту ночи, искры выметывались яркие, как светлячки.

Трувар увидел братьев в центре круга, вступил, поравнялся, плечем к плечу встал с Ререком.

- Успел-таки, - голос брата тихий, вкрадчивый.

- Сомневался?

- Нет, ежель только не девки касается...

- А ты и узрел, - цокнул языком Трувар. – Это Синевус девкам под подолы мастак лазать.

- А ты нет? Они ж тебя, как слепни быка - облепят не сгонишь.

- Что с того?

- Грех не пользоваться!

Трувар пробормотал что-то нечленораздельное, старший брат хохотнул, средний насупился, обиду проглотил молча.

- Ведут! Здоровенный! Ведут! Ведут!– шепот покатился в толпе, смолк.

Время шуток кончилось, божба на крови дело серьезное. Брови Ререка сшиблись на переносице, лицо окаменело, губы сжал плотно, аж побелели.

Четверо коренастых, крепких мужей, заарканив исполинских размеров буйвола, тащили его к центру сборища. Тот отчаянно упирался, мычал, чуя неминуемую гибель. Неожиданно резко вскинулся, толпа охнула в один голос, толстые канаты натянуло, дернули передних мужиков, едва не напоров на громадные острые рога. Удержали с трудом, бык взревел, попятился. Широкие ноздри раздуваются, железное кольцо ходуном ходит, в таращащихся, налитых недоброй кровью глазах откровенная ярость.

Все четверо навалились, пересилили, копыта, вспахав землю, грохнули, туго зашагал к центру Клятвенного Холма.

Из толпы выступил Хатибор. В одной руке ритуальный клинок, с резной рукоятью из волчьей берцовой кости, другая сжимает толстую ножку железного кубка, драгоценные камни на чаше поблескивают, ловят блики костров, вспыхивают.

Хатибор подошел к Ререку, поклонился, дело осталось за малым. Великий Князь протянул руки, в ладони легло теплое, твердое, предметы по весу примерно одинаковы, сжал крепко, решительно.

Не медля шагнул к жертвенному буйволу, вздрогнул. Острое лезвие клинка зловеще сверкнуло в золотых отблесках кострового пламени, плоть разошлась, из горла обезумевшего животного хлынула багровая струя. Не дрогнувшая рука поднесла кубок, за мгновение сосуд до краев наполнился вязкой, липкой, горячей кровью.

Старосты обступили избранного единого вождя, Хатибор распахнул на его могучей груди льняную рубаху, большой палец погрузился в кубок, пачкаясь багровой влагой.

- Кровь – сие есть жизнь, - пояснил старец, голос тверд, чист, на лице ни мускул не дрогнул. – Распоряжаться ею надо с разумом, - рука взметнулась сначала ко лбу Ререка, прочертил кровавый след на середине чела. – Проявлять добросердие и волю справедливую, - опустился к груди, мазнул в области сердца. - Но железной рукой власть держать, ибо слабость ведет к падению, - поднес палец к кистям рук, и без того в алых брызгах, помазал, – богов и людей призываю во свидетели, ибо сын земель севера отныне нарекается сыном земель русичей, дабы править единым народом, служить верой, правдой и почитать богов и законы наши, как свои собственные.

Ререк склонился перед старостами, повернулся, поклонился людям, выпрямился. Кивнул братьям, подзывая. Блики костра высветили его серьезное лицо, глубокие складки, залегшие меж сдвинутых бровей, признак суровости, готовность принять удел судьбы. Великая ответственность отныне на его плечах. И только братья достойная опора, подмога.

Хатибор помазал Синевуса и Трувара.

- Отныне вы «руки» и «глаза», и иные «члены» Князя Великого. Наделимо вас властями с дозволения оного, что речь будет, исполняйте, али люду толкуйте, дабы мир, согласие не нарушались. В случае гибели Великого Князя, по жребию, займете его место, дабы не менять ветви рода правящего.

К середине ночи все клятвы, обряды и гуляния остались позади, тлеющие угли угасающих костров потрескивали, плюя мелкие искорки, легкий ветер подхватывал затухающие блестки, кружил в последнем танце.

Трувар понуро глянул на умирающий огонь. Пути отступления перекрыты, свершилась великая божба, он верен брату, а значит исполнит волю судьбы и будь, что будет.

Глава 4

Весеннее утро дышало свежестью, солнце просыпалось медленно, бледнеющие лучи карабкались из-за горизонта, под торжественные крики пробудившихся петухов, вяло расползались по окрестностям.

Батур, в ожидании, переминался с ноги на ногу неподалеку от дома Хатибора, условленное место для сбора перед охотой. Берестяные лапти, вымоченные росой, просыхали медленно, надо покосить траву во дворе, ни то так и будет по утрам ступни студить. Толстая, смотанная в кольцо веревка, перекинута через плечо, из-за кожаного пояса торчит массивный, с костяной, выделанной рукоятью, кинжал, способный проткнуть грубую, плотную кожу кабана, лося или оленя, как повезет.

Сражаться с жертвой кузнец предпочитал в тесной стычке. Мощь, сила, агрессия в момент схватки словно передавались ему, мир вокруг замирал, отдалялся, окружение меркло, значение имели только власть и эмоции, закаляющие характер. Удовольствия от убийства он не получал, скорее принятие необходимости и урок, что жизнь и смерть ходят рука об руку, а если одно возможно, второе неизбежно.

Обернувшись на негромкое гоготание, Батур увидел троих приближающихся мужчин, четвертый маячил в отдалении. Решился таки северянин, добро, пускай покажет, на что способен.

- День нынче обещает много радостей, - первый из троих поднял руку в приветствии, добравшись к месту сбора.

- Не сомневайся, Станивук, - отозвался кузнец, взгляд неотрывно сопровождал подходившего к остальным человека. - Тем паче, что с нами сегодня поохотится еще один витязь.

Троица обернулась на легкий кивок Батура, указавшего за их спины. Вид приближающегося северянина, уверенно шагавшего, с гордой осанкой и огромным луком, перекинутым через плечо, обескуражил. Отпечаток неверия пролег на вытянувшихся, как у старых кобыл, изумленных лицах. Кто-то даже икнул.

- Это он-то с нами пойдет? – громко спросил молодой мужчина, мотнул головой, черные, отливающие синевой, вьющиеся кудри упали на лоб.

- Рахдай, - шикнул Станевук, подался вперед, каштановые пряди, кое-где белели нити, рано пробившейся седины, чуть прижатые очельем из выделанной кожи, рассыпались по плечам, в волчьем взгляде блеснуло нетерпение, - чего горланишь?

Ощутимый тычок в плечо заставил черноволосого поморщиться. Помахал кулаком у носа обидчика, пригрозил:

- Ярек, еще раз так сделаешь, костей не соберешь! Я и Станивука прекрасно расслышал!

Светлоглазый парниша с буйством обрамляющих голову кудрей пшеничного оттенка отмахнулся. Пухлые губы ехидно растянулись, на щеках ямочки, глаза сощурил, поддеть старого друга святое, такую возможность упускать нельзя, любая провинность, мелочь и Рахдай получит новый тычок, насмешку, острое словцо, колкость. Лишь бы вывести его, и без того вспыльчивого, из себя.

- Будь тих! - хмыкнул Ярек, обернулся к Батуру, - ты его позвал?

- Я позвал, - голос кузнеца, спокойный, твердый, уверенный, - чего взбеленились? Ко власти пожалуйте, а в лес ни ногой? Ишь, раскудахтались, как наседки!

- Благо тебя ко власти не приставили, - пробубнил Рахдай, - ходили б мы все кнутом стеганые.

- Ты чего там лопочешь? – Батур сделал вид, что не расслышал, насупился, ей Богу, как дети малые, дай только похныкать.

- Твоя правда, говорю!

- То-то же! И приветливей! Приветливей рожи корчьте!

Трувар, поравнявшись с мужиками, слегка поморщился от внезапного крика.

- Здрав будь, северянин! – хмурое лицо кузнеца расплылось в приветливой улыбке.

- Здравия и вам, - без особого энтузиазма ответил Трувар, окинув взглядом собравшихся. – Еще кого ждать будем?

- Нет, все в сборе. Это Станевук, Рахдай и Ярек, равных им по части охоты во всем граде не сыщешь.

Трувар хитро усмехнулся, промолчал. Крепкая рука потянулась к оружию, сложный лук из упругого можжевельника в форме буквы М, с плавными перегибами, слетел с места, переместился на другое плечо. Демонстрация силы произвела должный эффект. Собравшиеся наблюдали затаив дыхание, взгляды приклеились к громадному луку, не дюжая сила нужна, чтобы удержать громадину, да еще суметь натянуть тугую тетиву, выстрелить, а уж в цель попасть и вовсе диво.

Только Батур забавлялся. Много старше присутствующих, он не имел былой горячности юных лет, желание поспорить, помериться мощью поостыло с годами, а эти молодые задиры только и ждут, чтобы пощипать друг у друга перья из хвостов.

- Что ж, обзнакомились, знать выступаем!

До опушки леса шли молча. Сгустившееся поначалу напряжение мало помалу таяло.

- Загнать кабана не шибко легко будет, ушлые твари, - заговорил Батур, поддернул сползающую веревку. - А главное, ежель напоремся на течную кабаниху - ноги в руки и бежать. Добра не жди, коли боров в защиту станет. Они ж совсем дуреют, мужики, чего с них взять, дурная кровь в бошки бьет, несется, глаза выпучит, страху нету. Может на нож напороться, а может сам на клык насадить так, что живым уж из лесу не выйдешь.

- Батур, ты чего как с дитями? - возмущенно буркнул Рахдай. - Впервой что ли кабана бить будем?

- А я не вам толкую!

Трувар покачал головой, подкатил глаза, смолчал. Колчан со стрелами сбился на бок, поправил, огляделся. Лес сгустился, шелестело, хрустало, птицы щебетали много, заливисто. Незнакомая тропа уводила в самую чащобу, нависшие над головами кроны деревьев закрывали большую часть небесного купола. Резвые золотые лучикам пробивались меж листвы, выискивая лазейки, падали на еще непрогретую землю яркими крохотными пятнышками. Трава, кустарники повсюду низехонькие, мало им здесь света, в местах с кроной пореже, сильнее стебельки, веточки тянут.

Трувар прислушался. В зарослях гудело, жужжало, пчела пронеслась близенько, на задних лапках желтые пушистые грузики, успела уже с утра набраться, труженица. Сверху затрещало, белка шмыгнула в дупло, притаилась. Лес просыпался, дышал свежестью, весенней прохладой, напитавшись утренними росами.

- Тихо!

Замыкавший цепочку идущих, Трувар резко остановился, замер, по правую руку разросшийся вокруг исполинского дуба малиновый куст едва заметно качнулся, зашуршало, стихло. Лук медленно сполз с его плеча, пальцы вцепились крепко, судорожно, вытянул из колчана стрелу, железный наконечник темный, угрожающий, твердо зажал в кулаке.

- Что там? – Рахдай обернулся, спросил с нетерпением.

- За нами кто-то следует.

- Брось, - подключился Станевук, - я ничего не слышу.

Северянин не отводил пристального взгляда от ствола дуба, шуршало оттуда, в этом он не сомневался. Напряженный, сосредоточился, вскинул лук, наложил стрелу, прицелился, мускулы взбугрились, на шее проступила голубая венка, интенсивно забилась.

Не шевелясь, вздохнуть страшно, Берегиня на мгновение прикрыла веки, вжавшись в ствол дерева. Толстая шершавая кора больно царапала нежную кожу, сердце ухало о ребра, рвалось из едва прикрытой серебряными локонами, нагой груди, перепуганной пташкой, отдавалось грохотом в ушах.

Хруст ветки ударил по острому слуху Берегини, вздрогнула, охотник близко, напряглась.

- Идем, Трувар, - крикнул Батур, - то, видать, заяц в кустах.

Северянин не дрогнул, не обернулся, его тянет, зазывает неведомое, медленно двинулся к дубу. Наконечник стрелы слегка подрагивал, натянутая тетива в любой момент пошлет смерть в выбранном направлении.

Тихонько хлопнуло, стрела сменила угол. В двух шагах от дуба в малине взъерошился куст орешника, зеленые пальцы задрожали, теребя листву, дрогнули, выплюнув серый ком. Трувар поджал губы, вздернул лук кверху, отпрянул, даже ногу поднял, не то снесет ненароком выскочившее с перепугу. Русак, глаза выпученные, трясется, уши прижаты, шмыгнул под массивной ступней, только пушистые пятки сверкнули.

Ярек хохотнул:

- Жуть берет, ух, зверюга! Вылупился косой, аж мороз по загривку!

Все дружно заржали. Трувар промолчал, стрела и лук вернулись на прежние места, прищурился, всматриваясь в чащобу.

- Еще близко к людям, звери покрупнее редко подойдут ближе, - сказал Батур, - идем, здесь ловить нечего.

Шаги постепенно отдалялись, шуршало, топало приглушенно. Берегиня осторожно вынырнула из укрытия, сердце продолжало неистово колотиться в груди. Широкие спины чужаков мелькали среди деревьев, почти все из охотников знакомы, не редко наблюдала, как затравливают кабанов, не вмешивалась, зная, что людям недостаточно пропитания, убивают, чтобы самим выжить, но не тот, что целился прямо в нее, этого прежде не видела. Что-то в незнакомце неотвратимо притягивало: пронизывающий насквозь взгляд синих глаз, золотые локоны, вьющиеся, непокорно падающие на широкие, могучие плечи, прямой нос, волевой подбородок. Что-то внутри шевельнулось, из груди покатилось в живот, сжалось. Берегиня поморщилась. Это неестественно, незнакомо, трепетать при виде человека еще не доводилось, чувство странное, но, почему-то приятно.

Хозяйка Леса встряхнула головой, назойливые мысли прочь, нечего жужжать, как мухам. Внезапно замерла, вздрогнула от догадки, все косточки разом прошибло ледяным, острым, на лбу выступили бусинки пота. А ведь охотники идут в направлении Врат! Великий Род, что если чужак тот самый Хранящий Тень, что бережет сокрытый ото всех Ключ? Бежать! Остановить! Немедля!

Застонала, личину менять всегда больно, мучительно, молода еще, привыкнет. Выбралась из кустов, грохнулась оземь, мелкие листики взметнулись, легкими бабочками поплыли вниз обратно. Треснуло, зашипело, спина выгнулась кривой дугой. Собраться, побыстрее выпустить зверя в мир смертных, как всегда, не мешкать. Кости хрустнули, полезла серебряная шерсть, миг, поднялась медведицей, в глазах по два зрачка, горит зеленое пламя, вгляделась в тропу, следы свежие, не трудно проследить за оставившими их людьми.

Берегиня встряхнулась, шерсть на загривке встала дыбом, повела кожаным носом, храпнула. Зверю распознать проще, запахи тянутся, рисуют образы, глаза духа видят по иному, лес полон искр Прави, туман Нави тянется низехонько, все в Явь пальцы сунет, да недотягивается.

Опустив морду, сереброликая зашагала в след охотникам. Мощные лапы быстро и бесшумно ступали, почва, засланная ковром прошлогодней опавшей листвы, глубоко проминалась. Тонкие стебельки сочной зелени, нашедшие лазейки в хрустящем покрове, поднимались следом, притоптанные, но несломленные, как от неуклюжих человечьих ног.

Догнала чужаков на полпути к Вратам Нияна. Приготовилась, замерла в отдалении, если не свернут с тропы - смерть, разорвет в клочья, прийдется. Напряглась выжидая.

Охотники остановились, переговариваются, крупный, черноволосый тыкнул пальцем в сторону, свернул, остальные пошли следом. Забредя глубже в чащу, затаились, оружие на изготовке.

Берегиня следовала неотступно, мало ли, авось взбредет в дурные башки вернуться на проклятую тропу. Чужаки спрятались, она тоже замерла в недосягаемости людских глаз, принюхалась. В ноздри ударил сильный запах кабана, яростного, налитого молодой силой. Образ вырисовался своеобразный, тонкими нитями улавливаемых струй воздуха: зверь в кустах жимолости, похрюкивает, пятак в земле, корни подрывает, чавкает. Запах исказился, кабан учуял опасность, к поту примешался мускус страха и раздражения.

Вдруг охотник с пышными светлыми кудрями, прицельно метнул небольшой камень в сторону жимолостных кустов. Испуганно завизжало, гаркнуло, звук перешел в вопль дикого бешенства, эхом разлетелся в стороны. Огромный кабан, глаза красные от дурной крови, кривые клыки наружу, шерсть дыбом, метнулся из укрытия. Дрожа всей тошей, храпя тут же пошел в наступление.

- Ярек, в сторону! – гневный оклик, огромного, как скала человека, резанул слух, медведица напряглась, смерть близка, но пока не решила, кому выпадет жребий.

Батур кинулся, резко толкнул кудрявого в сторону. Лезвие кинжала, крепко зажатого в кулаке, выхватило тонкий луч солнца, блеснув золотой искрой в тени сгустившихся крон. Зверь неистово несся вперед, прямо на него, взбешенный, страшный в праведном зверином гневе. Выпученные глаза слепы, туман ярости застлал, желтая пена летит из пасти, цепляется за кривые, уродливые клыки.

Кузнец напрягся, изготовился, закричал. Боль стегнула по колену, земля дрогнула от удара столкнувшихся, повалившихся тел, кинжал мелькал в воздухе, не находя цели.

- Не подходи! - заорал Батур, превозмогая усилия, еще кто бросится спасать, - я... сам!

Боль обрушилась резко, полыхнула яркой вспышкой, в глазах тут же потемнело, ногу обдало липким, горячим. Боров извернулся, острый клык вошел в мягкую плоть правого бедра, затрещало, ткань лопнула под неистовым напором, кровь брызнула, выпачкав кабанье рыло. Кузнец завопил, силы его таяли, попытался оттолкнуть зверя, но тот усилил напор. Уродливая голова дернулась вверх, будто взрыл мордой землю, попер вперед.

Охотники, разинув рты, словно завороженные наблюдали за схваткой. Трувар первым вышел из оцепенения, жаркая волна прилила к голове, не думай, действуй. Сорвал лук с плеча, легкие наполнились воздухом, замер, прицелился. Тетева врезалась в пальцы, натянул до предела, свистнуло, жила завибрировала, стрела мелькнула как молния, разрезая воздух.

Кабан замер, острый наконечник вошел в череп, пробив глазное яблоко, мгновение стоял неподвижно, и вдруг рухнул на Батура, придавив мертвой тушей.

Кузнец не понял, заорал сильнее, мысленно прощаясь с миром, внезапно ощутил слабость борова, вывернул руку с кинжалом. Есть шанс, хватайся! Острие черкнуло по коричневой шкуре, вошло в глотку по рукоять. Тишина, ни всхлипа, ни храпка. Кабан не шелохнулся и Батур полнее ощутил придавившую его тяжесть.

Батур пошевелился, вроде сам жив, толкнул обмякшего борова. Со свистом втянул воздух, легкие горят, наорался. Рахдай и Станевук подскочили с двух сторон, нависли. Ярек оцепенел, его била крупная дрожь, одеревенелые ноги приросли к земле, смерти избежал чудом, если б не кузнец, хоронили бы.

- Зажмите рану! – крикнул Трувар, бросил лук на землю, сам подскочил к Батуру, упал на колени. – Кровь надо остановить! Истечет ведь!

Руки сами потянулись к краю рубахи, ухватился, пальцы сжались судорожно, крепко. Затрещало так, что смолкли сверчки, рокотавшие в перепрелой листве. Оторванный кусок ткани Трувар быстро повязал чуть выше кровавого месива, затянул потуже, не обращая внимания на мучительные стоны.

- Встать сможешь?

- М-м-м, да, - с трудом выдавил Батур, прокусил нижнюю губу, сдерживая очередной всхлип.

- Ярек, помоги мне поднять! Его надо быстрее в град. Лекарь путный есть?

- Есть.

-Добро! Ну же, Ярек, проснись!

Кудрявый вздрогнул как от удара, упал, подставив Батуру плечо.

- Рахдай, Станевук, хватайте кабана, - крикнул Трувар, - Дуйте следом!

- Да Ящер с кабаном!

- Забирай! - прохрипел Батур, тяжело оперся на правую руку, привстал, хватаясь за подставленные плечи, - Зря, что ль...

Охотники переглянулись, суетливо подхватили тушу, Рахдай за передние, Станевук задние толстые, как палки, кривые ноги. Ярек и Трувар осторожно подняли кузнеца. Белый, как первый выпавший снег, он балансировал на одной ноге, почти всю массу взвалив на помогавших.

- Трувар, твой лук.

Оружие валялось на том же месте, где его бросили, забытое в спешке.

- Что б тебя, - выругался северянин. - Сам справишься?

- Не долго.

- Я мигом.

Ярек кивнул, в глубине души сомневаясь, что справится, кузнец от кровопотери выглядел все хуже, глаза, подернуты дымкой боли, невидяще шарят в пустоте, руки как плети, обвились и повисли, здоровая нога дрожит, вот-вот подогнется.

Трувар потихоньку снял с шеи толстую, как бревно, руку кузнеца, только бы не толкнуть, повалятся, осторожно отступил. Тут же рванул, ноги понесли легко, быстро. В мгновение ока подхватил лук, выпрямился и… замер. Из глубины чащи, два огромных, мерцающих зеленым пламенем глаза, вперились в него так, что, казалось, видят насквозь саму душу.

- Что это? - невольный шепот вырвался из сжатой от напряжения глотки, ледяными иглами прошел вдоль позвоночника.

Зверь не шевелился, наблюдал, морда вырисовалась четче, образ прояснился, сложился воедино. Густая шерсть отливает серебром, отсвечивает мелкими бликами в струйках весенних лучиков, пробившихся сквозь плотную листву, на морде живой интерес, во взгляде сознание.

- Медведь? - шепота уже не было, губы северянина шевелились беззвучно.

Боясь шевельнуться, он затаил дыхание. В замешательстве не отводил взгляда от бера, диво, серебряный медведь со светящейся зеленью глаз.

Где-то вдалеке за спиной окликнули, обернулся на миг и обратно, но видение исчезло, зверя на прежнем месте не было.

- Трувар, поторопись, - заорал Ярек.

Трувар бросил последний взгляд в чащобу, крутанулся, ноги взрыли мох с почвой, рванул в сторону. Рьяно подскочил к Батуру, снова подставив плечо.

- Чего так долго? - запыхтел Ярек, пот заливал глаза, рубаха взмокла. - Что-то узрел? В чаще?

- Не знаю, - честно ответил северянин, осторожно шагнул в такт охотнику. Сбоку глухо застонало, всхлипнуло, нестерпимая боль прошибала Батура, кузнец держится, прилагает усилия. - Глупость.

- Глупость?

- Да... я... - Трувар замялся, кинул быстрый взгляд через плечо, - мне почудился... медведь, что ли.

- В чем диво-то? – прокряхтел Ярек, пожал бы плечами, но повисшая ноша будто налилась новой тяжестью, пшеничного цвета кудри взмокли еще сильнее, облапили покрытые однодневной щетиной скулы, крупные капли выступали на сморщенному лбу, катились вниз, падали.

- Да так, совсем ни в чем, просто медведь, у которого шерсть как серебро и глаза горят зеленым огнем, так мелочь, пф, каждый же день таких зрю!

- Ну и ну! И нечего тешиться! Не глупость вовсе!

- Не нагнетай, Ярек! Что это было?

Охотник мотнул головой, слипшиеся пряди дернулись, одна повисла на губе.

- Тьфу... Напасть... Тьфу... Видать, сама Берегиня показалась тебе.

Северянин прищурился, обратившись в слух. Ярек запыхтел, голос натужный, дрожит:

- Хозяйка леса, Сереброликая Берегиня Медведица, имен у ней много. Ух... Едва ногу не подвернул... Фух... Фух...

-И?

-Что? А! Хозяйка Леса, да, стан ее напоен серебром лунного света, в очах полыхает зеленое полымя.

При этих словах Трувар невольно вздрогнул, знакомый холодок, неприятный, щекочущий, скользнул вдоль позвоночника при воспоминании ярко-изумрудного взгляда, пронзившего душу.

- Оставь эти байки, - выдавил Батур, боль мучит, но сознание держит, - нече головы дурить. Пустое...

- Это не просто байки, - надулся Ярек, - Берегиня хранит сии места, оберегает. С незапамятных времен в здешних лесах видывали медведицу со шкурой, как отмытый серебренник, поговаривали, что она стережет Врата, за коими нечистая сила схоронена такая, что одним взглядом может всю землю выжечь. Показывается хозяйка леса не часто, у нее во служении лешие, кикиморы всякие. Они ж и мороку напускают, чтобы случайный человече не забрел на тропы заповеданные, что к Вратам тянутся.

- Тьфу ты, выдумают всякое...

- Станевук, скажи!

- Ниче я не буду говорить, и ты бы помалкивал.

Ярек поджал губы, он то не дурак, чего вдруг все такие злые стали.

- Значит мне посчастливилось воочию зреть какого-то там духа берегущего лес, - выдавил Трувар, чуток подтянул кузнеца за руку.

- Не то слово! - в осипшем голосе Ярека чудилось напряжение, хоть кто-то его слушает.

- Угомонитесь! – не выдержал Батур. – И без вашей болтовни голова кругом.

- Потерпи, уже скоро, до дома рукой подать, а там Островица тебя быстро на ноги поставит.

- Кто такая?

- Ведьма... тьфу, - сплюнул за спиной Рахдай.

- Чего ж тогда бегал к ней? За Калеську выспрашивал, да выпрашивал?

- Я ж и догнать могу, Ярек! Схлопочешь по затылку, не посмотрю, что из-за Батура не увернешься.

- Ой, да все знают ту срамоту, не отмахивайся.

- И чего-то там все знают?

- Калеська к Островице хаживала после ваших... гм... сеновалов с Кудряной. Ты ж от одной, да к другой. Та, видать, нашептала чего на немощность в портках, а?

- Ах ты ж гаденыш!

- Полно собачиться, - гаркнул Станевук, перехватил кабаньи ноги повыше, тяжелая туша, из вспотевших ладоней так и норовит выскользнуть. - Про Островицу ходят всякие слухи. Отшельница, нелюдимая старуха, живет на отшибе. Люди сторонятся ведающую мать, и все же в тихую время от времени шастают к ней. Она и подлечит, и повитуха к тому же знатная. Не тайна, что знает наговоры всякие, привороты, присушки, заговоры. Те кто приходит к знахарке помалкивает. Старуха злого не делает, черные порчи, мороки поставила под запрет, и кто переступает порог ее дома с дурным умыслом, тому от ворот поворот. Хм... Присказка у ней завсегдашняя: «С нечистью водиться - в ладу не ужиться». Хотя слухи упорно твердят, знахарка от Нави неотступна, и ежель чего удумала, и нечистыми силами для дела не побрезгует.

Шли, казалось, мучительно долго. Золотой диск уже висел в зените, когда наконец горе-охотники выбрели на опушку. В открытом, стволы не мелькают, дорога чище, до Новгорода заторопились шибче. Батур обмяк, плавал в тумане боли, но почуяв, что дом близко, встряхнулся.

В граде его сразу поволокли к знахарке. В бреду, полумертвого втащили в ее хатенку. Старуха глянула, всплеснула иссохшими руками, нахмурилась. Скрюченный палец, косточка обтянутая кожей, указал в сторону грубо выструганной широкой лавки подле стены у большой выбеленной печи. Изможденный Ярек застыл на пороге, переступить не решился, щеки впали, щетина торчит иголками, лицо бледное с желтизной, как плохо выстиранное белье бабы Анки.

Трувар напрягся, собрав во едино оставшиеся силы, протащил тяжёлую ношу в помещение, уложил на твердое.

- Охо-хо, - Островица покачала головой, седая прядь выбилась из-под тряпицы, покрывавшей сбившиеся кудельки. Кряхтя, хмурясь, пристально вгляделась, плох кузнец, как бы не помер. – Э-э-э, как тебя угораздило! Без доброго кузнеца в граде туго придется!

- За зря хоронишь его, старая! – крикнул Ярек, у входа отдышался, решился, вошел внутрь, грозя знахарке пальцем.

- Кто ж его хоронит? Ты бы помалкивал, непутевый! Ишь, храбрец нашелся, больно вспыльчив, да заносчив! На ноги я Батура поставлю, да только не скоро это случится, рана, сам видишь, серьезная, вот и придется новгородцам его не малое время ждать!

Ярек втянул голову в плечи, храбрость кончилась. Тряхнул слипшимися кудрями, глянул исподлобья, нашлет еще порчи старая ненароком, или выхаживать не станет, когда придется, а что придется, можно не сомневаться даже.

- Я погляжу умельцы все ж есть, - голос скрипучий, Островица склонилась над бедром, разглядывая тряпичный жгут, резко вскинулась, не по старчески острый, колючий, выцветший взгляд выхватил оторванный край рубахи, - Твоя работа, молодчик?

- Моя, - сухо выговорил Трувор.

Знахарка изучающе прищурилась. Обсмотрела сперва широкие плечи, бугрящиеся мускулами руки даже под плотной тканью не скроешь, остановилась на луке, внушительный, висит, как прирос, чтоб тетиву натянуть недюжая сила нужна. Вздернула подбородок, вперилась прямо в глаза.

Трувар поежился, стиснул челюсть. Необозримая ледяная длань накрыла затылок, неведомый холод пробрал до костей, раздражение влажными липкими жабьими лапками проляпало по коже. Вроде ничего страшного в старухе, но странная какая-то, неприятная. Худощавая, маленького роста, сморщенная, как урюк, в поношенной обвислой одежде.

- Э-ки, смышленый какой, - Островица прищелкнула языком, - Это ты верно придумал. После с Батура должок спросишь. А теперь ступайте, нечего вам здесь боле делать. Ступайте, молодчики. Дале сама разберусь.

Глава 5

Ночью Трувар не мог уснуть, вернувшись к братьям во временное жилище, пока новгородские мастера выстраивали отдельные княжеские хоромы, он лежал в постели без сна, ворочался с боку на бок, перебирая в мыслях события минувшего дня. Зеленый огонь, полыхавший в глазах медведицы с серебряной шкурой стоял перед мысленным взором, неотступно преследуя сознание. Подобное чудо никогда не доводилось встречать прежде, если, конечно, не привиделось, а то чего только не взбредет с перепугу. Схватка, кровь, растерянность, вот тебе и злая шутка воображения. Но Ярек твердил, что Сереброликая Берегиня медведицей бродит по лесу, Врата какие-то стережет. Сказания из неоткуда ведь не берутся. Или берутся?

До самого утра Трувар так и не уснул. Рассветные лучи, едва согревающие, легкие, тонкими пальцами проложили туманную дорожку в новый день.

Снедаемый любопытством, северянин резко сел на кровати. Под глазами темные круги, лицо осунулось, но в теле странная бодрость, возбужденность, резво вскочил на ноги. Быстро натянул кожаные штаны, сапоги, запутался в льняной рубахе, выругался, заправил концы за пояс. Выскочил наружу так, будто меда у пчел наворовал и деру.

Улица встретила его свежестью, не успевшей уйти ночной прохладой. Птицы натужно щебетали, их пора, трескотня сверчков, хоронившихся в потьмах, умолкла. Новгород неспешно высвобождался ото сна, люди, привыкшие вставать с восходом, покидали жилища, работа не ждет, до заката многое успеть надо.

Быстрым шагом пройдя по оживляющимся улицам, Трувар остановился у дверей избы Ярека, помедлил. Вчера, дождавшись, пока он покинет хатку Островицы, знакомец пригласил его заглянуть на кружку медовухи, объяснив, где живет, и что идти не далеко, но он отказался. Теперь стоит, переминается с ноги на ногу, как девка на выданье, авось чего перепутал.

Эх, была, ни была!

Громадный кулачище взметнулся в воздухе, несколько раз с силой обрушился на грубо сколоченную дверь. За перегородкой тихо зашуршало, скрипнуло, шаркнуло, громкий стук достиг хозяйских ушей, поднял с постели.

Железные петли жалобно взвизгнули, в образовавшуюся щель просунулась кудрявая голова. Ярек сонно моргнул, помедлил, вышел на порог, лицо слегка припухшее, зевнул. Ладонь непроизвольно потянулась к глазам, потер прикрытые веки, может спит еще, чего бы в такую рань северянин приперся.

- Здрав будь! – гаркнул Трувар.

Ярек подпрыгнул, глаза выпучил, сон как рукой сняло.

- Че так орать? - промямлил он глухо, чуть громче добавил, - И тебе здравия. Ты чего в такую-рань-то?

- Тут такое дело... Что ежели нам тропы к Вратам поискать? Ну... тем, что с нечистью. Авось и Берегиня сыщется?

Челюсть Ярека так и отвисла, ополоумел что ли северянин, совсем примороженный. Поди в одиночку в бой с армадой вражеской, удивил бы меньше.

- Э-э-э… – только и вылетело из открытого рта Ярека, отвислая челюсть не желала захлопываться.

- Медведица с серебряной шкурой, ее нужно отыскать, увидеть! Понимаешь? - не унимался Трувар.

- Нет, - честно ответил знакомец.

Брови Трувара медленно поползли к переносице, глаза потемнели, грозовая туча, иначе не назовешь.

- Хочешь сказать, никто никогда не пытался найти эту медведицу?

- А зачем? – искренне признался Ярек. – Догадки, былины с незапамятных времен ходят, кому в здравом уме на свою голову беды накликать вздумается? Простым смертным духов тревожить ни к чему, до добра это не доведет.

- Твоя правда, - северянин говорит спокойно, а голос напряжен, дрожит. Рука бездумно поднялась, ладонь медленно потянулась по волосам, пропуская золотые кудри меж растопыренных пальцев. – Да вот только запала она мне в душу… этот взгляд… зеленый огонь, не иначе. Еще б разок увидеть. Авось угомонюсь после. Не привиделось же, в конце концов. Головой вроде не бился.

Ярек тяжело вздохнул, почесал затылок, в раздумье прищурился. Туманный взгляд блуждал поверх головы северянина.

Огненные стрелы летели, выстреливаемые золотым диском, что медленно полз из-за края земли. Пространство неминуемо обретало четкие формы, подсвеченное утренними, разгорающимися лучиками солнца.

Ярек пожевал нижнюю губу, глаза заслезились. Надо бы моргать, хоть изредка, думы думами, а солнце от этого тускнеть не станет. Тыльной стороной ладони вытер зависший на ресницах соленый хрусталик.

- Станевук, кажысь, находил тропы Берегини, следы, даже как-то видывал мельком, хоть сразу и не сознался. Да только из него лишнего слова не вытянешь, изредка обмолвится и молчит. Может с ним потолкуешь? Авось смилостивится.

За спиной шумно залопотало, поднялся крик, Трувар оглянулся. Вопя, махая руками бежал Ладко. Светлые, выгоревшие на солнце волосы мальчишки, растрепанные, как стог сена после коровьего набега, взъерошенно торчали. Ребенок возбужден, старается издали привлечь внимание.

Подскочив к Трувару, судорожно сглотнул, стараясь восстановить дыхание. Уморная мордашка в пыли, под вздернутым носом черная полоска.

- Княже, благодарствуй за тятеньку, - выпалил Ладко, переминаясь с ноги на ногу.

- Как он?

- Дома, спит, его от Островицы перетянули... фух... А меня Славень послал, там князь Ререк вече созывает, велел отыскать… предупредить… чтобы немедля…

- Где собираются?

- У Хатибора.

- Добро, малец, - северянин улыбнулся, потрепал парнишку по взъерошенной гриве, повернулся к Яреку, - вечером обсудим, о чем толковали, предупреди Станевука.

Знакомец кивнул. Он еще долго провожал задумчивым взглядом удаляющуюся широкую спину Трувара. Поблизости щебечут, заливаются птицы, гнездятся на деревьях сада, воздух чист, прохладен, дышит свежестью. Еще вчера бы он вышел на крыльцо, втянул бы в легкие влажную прохладу не думая о странностях, творящихся поблизости. А вот теперь мучайся, соображай как выкрутиться.

- Тьфу, принесла ж тебя нелегкая, - ругнулся Ярек, сплюнул под ноги и зашагал обратно в теплый мрак деревянной постройки.

На собрание Трувар пришел последним. Старосты шептались, гудели, обсуждали насущные дела, главный вопрос, требовавший непременного присутствия трех новоявленных князей повис в воздухе. Северянин мельком глянул на Ререка, старший брат хмурый, одна бровь укоризненно приподнялась.

- Явился, – буркнул он, слегка наклонившись к ерзавшему на стуле, умащивавшемуся, брату. – Пропащий совсем, куда подевался? Ты нужен мне здесь.

- Ну вот я здесь, - легкая улыбка растянула красивые губы Трувара, сбросив повисшее напряжение.

- Все, кому должно, здесь, - громко сказал Хатибор, – Обсудим дела насущные…

Собрание затянулось до полудня, решения принимались долго, обдуманно, взвешено. Ререк главенствовал в Новгороде, объединившем законы земель русичей, Синевуса и Трувара отправляли княжить в городовые области, именуемые Изборск и Белоозеро.

- В Белоозере люди тихие, мир для них превыше дележки, распрей за клочок земли. Междоусобицы случаются, по окрестностям селяне изредка недовольны бывают, но разрешить споры меж ними труда большого не составит. - На мгновение Хатибор затих, тяжело покачал головой. – В Изборске же дела худо обстоят, там себя Законом над всеми пришлый поставил, чужак Кудеяр, жадный, жестокий.

- Откуда явился-то, мы не ведаем, - подхватил староста в тени дальнего угла, длинная седая борода его дергалась, ходила волнами при каждом слове, - и опомнились, встревожились, да заметили, только когда он подкупами, уловками вокруг себя дружину сплотил, а людей притеснять учинился. Но вот, что чудно, при нем женщина, красы неописуемой, ум ей такой, что будя мечем, перышко на лету рассек бы. Поговаривают, что Кудеяр по ее наущению творит деяния, и сколько добра ни брал бы, сколько бед людям ни чинил, все мало.

- Кудеяр, говоришь, - длинные, красивые пальцы Ререка легли на мощный подбородок, в задумчивости почесали, искоса глянул на Синевуса, - что скажешь, брат?

Тот рассеяно пожал плечами, прочистил горло, выпрямился, тихим, но уверенным тоном, выпалил:

- По воле твоей любой наказ исполню, брат!

- Добро, - отозвался Ререк, но брови, сошедшиеся на переносице, суровый взгляд и неприветливая хрипотца в голосе свидетельствовали о том, что полученный ответ его не удовлетворил. – А ты, брат, что скажешь?

Трувар молчал. Глаза сощурены, брови сшиблись на переносице, вид грозный, задумчивый, кинул взгляд в сторону. За окном громко застрекотала сорока, в отдалении заржал конь, утомленный полуденным солнцем, выпрашивая глоток воды. Прислушался к доносившийся звукам, резко выпрямился, решение только одно единственно верное пришлось, объявил:

- Выдели столько людей, сколько посчитаешь нужным, брат, завтра выступим в поход на Изборск. Дружину поведу я. Поглядим на этого Кудеяра, хватит ли ему силенок удержать то, что прибрал к рукам не по Закону.

Довольная улыбка растянула уста Ререка, хоть один из братьев мыслит в правильном направлении, одобряюще с силой опустил мощную длань тому на плечо.

- Трех десятков тебе хватит?

- Слишком много. Десяток.

- Нет, брат, с огнем не шутят, - покачал головой Ререк, вскинулся, глядя на изборского старосту, - Много ль головорезов у Кудеяра?

- Десятка четыре было, но это когда я уходил, сколько сейчас не знаю, жадных везде хватает, а Кудеяр платит золотом.

- Бери два десятка, Трувар. Закал и Кнуд пусть идут с тобой, равных им в бою и защите не сыскать, сам знаешь, Викара тоже возьми, тот еще хитрец. И Синевус с тобой пойдет, в конце концов ему в сем граде княжить.

В последних словах Ререка слышался явный упрек в сторону среднего брата, предложение о походе ожидалось именно от него, увы, тот учтиво отстранился.

- Волю твою, как свою исполню, - поклонился Синевус, поджал губы, отвернулся, еще заметят как раздражен, и так будто иголок под задницу наложили.

- Даю три дня на сборы. Затем выступайте не медля. На сем вече объявляю оконченным.

Собравшиеся поднялись с мест, не пререкаясь поклонились, направились к выходу, и никто не обратил внимания на юркую птицу, притаившуюся в углу открытого окна. Белобокая сорока шмыгнула в сторону, неуклюже спрыгнув на землю, глазки-бусинки влажно поблескивали, небольшая головка резво крутилась на тонкой шее, озиралась по сторонам. Убедившись, что осталась незамеченной, птица пару раз скакнула на кривых ножках, крылья интенсивно заходили вверх-вниз, набирая скорость в полете, устремилась к лесу.

Глава 6

- Берегиня! Берегиня!

Сереброволосая тревожно вскинулась, оторвавшись от куста поздней земляники, рука с красной ягодой замерла у полуоткрытого рта. Неуклюжий старичек прытко ковылял в ее направлении. Леший пыхтел, кряхтел, с трудом переводя дыхание, гнездо съехало с макушки, телепалось сбоку.

- Чего стряслось? Отчего вид таков? - Хозяйка Леса поднялась с земли, протянула к бегущему руки.

- Они идут… ох, скоро… скоро нагрянут, - леший схватился за тонкие пальчики Берегини, задрал голову, с отчаянием заглянул в полыхавшие зеленым полымем зеницы.

- Кто? Боги... Отдышись, растолкуй!

- Хранящие Тени!

- Не может быть! Так скоро? С чего взял?

- Сорока на хвосте принесла! Затевается чего-то, пришлые лесом пойдут, ежель не обомнут заповедные тропы, Врата Нияновы пред ими встанут... Убереги Род!

Старичок зажмурился, лицо страдальческое, дрожит, маленькая ручонка взметнулась, трясущиеся губы прикрыл ладонью, зуб на зуб не попадает, как на морозе. Для пущей трагичности, закачал головой, невнятные мычащие звуки попеременно вырывались из плена зажатого рта.

- Тебе итить к людям надо, - отнял ладонь, выдавил, - к пришлым итить, Берегиня. Уведешь их с троп, Врата от чужих очей схоронишь. Ежель надобность выйдет, подсобят духи-хранители. Позовешь - откликнутся!

- Ежель я пойду к ним, кто останется? Кто сбережет путь от иных?

- Я здесь останусь. Невелика подмога, конечно, но может на что сгожусь. По надобности кого еще кликну, до твоего приходу удержимся. Ступай, ступай, Берегиня, ни то худо будет.

Голова Берегини упала на грудь, безнадежно, понуро, обреченно. Густые нити серебряных локонов водопадом полились с плеч, прикрыв обнаженные крепкие груди. В отдалении закуковала кукушка, отсчитывая время. Решение принять не просто: оставь без должной защиты средоточие зла - подвергни опасности все, что дорого, но бездействие и того хуже.

Несколько мгновений постояла молча, обдумывая, пальцы судорожно терли виски. Неожиданно встрепенулась, в широко распахнутых глазах вспыхнула решимость.

- Что ж, так тому и быть. Как Хранящие Тени в лес войдут, поведу их сторонними путями. Но что после?

- На Тенях печати, умертви Хранящих и печати могут изломаться, но ежель проведать, как отделить ключи... Тела несущих - сосуды, вынуть ключи из сосудов, да сокрыть так, что вовек не сыскать, вот дело правое.

- И как такое проведать?

Леший пожал плечами.

- Отступным должно всегда быть, Боги без умысла ничего не делают. Придет время все тайны откроются. Гляди, Берегиня, зорко, чутко слушай, решения принимай взвешенно и не позволяй человечьим чувствам брать верх над разумом и духом.

- О сем не волнуйся, людским страстям я чужда.

- Ох, Берегиня, - буркнул старичок, качая головой, - ежели б так и было, ежель было…

Кони в нетерпении рыли копытами землю, ржали, фыркали, косили глазом на небольшую кучку людей. Поклажа, запасы, все было подготовлено, скоро отправляться в путь. Трувар укладывал в дорожные сумки, прикрепленные к седлам, последние необходимые в походе заготовки. Вскинув глаза к небу, прищурился. Золотой ободок едва показался из-за горизонта, лучики теплятся, боязливо трогают верхушки деревьев, час ранний, воздух напоен свежестью.

Затянув потуже очередной ремешок, он провел рукой по густой гриве, подаренного ему жеребца, черного, как безлунная ночь. Шея вороного изогнулась, мягкая морда ткнулась в плечо, шутливо пощипал губами за рукав.

- Что, Брун, не терпится? – Трувар похлопал коня по крупу, рука потянулась к небольшому карману кожаной куртки, вынул горсть зерен пшеницы, подставил лакомство мягкому рту.

Конь с благодарностью принял угощение, собрав до единого зернышка, фыркнул, требуя еще. Времени с животным северянин провел немного, но повадки, привычки уже знал, приноровился, полюбил жеребца, и, казалось, тот отвечает взаимностью.

- Довольно, не хватало чтоб еще объелся и разленился. В дороге ленивый конь хуже ленивого седока.

Потряхивая гривой, Брун возмущенно заржал, щипнул хозяина за воротник, дернул и отвернулся.

- Не дуйся, - заулыбался Трувар, придержав уздцы, - дам, дам еще, но позже.

- Ты что с конем толкуешь?

Трувар обернулся на знакомый голос, поприветствовал брата.

- Некоторые животные получше людей понимают, что им толкуешь.

- Ну, тебе виднее, - хохотнул Синевус.

- Своего коня подготовил?

- Обижаешь.

- Сам, поди, тоже готов? – вопрос шуточный, но средний брат поморщился.

- Куда ж деваться.

- Ежель не хотел, зачем согласие дал, - без обиняков спросил Трувар не глядя, попутно дергал ремешки, всегда лучше перепроверить крепко ли привязал.

- Сам, поди, не ведаешь, - Синевус потупил взгляд, шаркнул ногой по истоптанной земле, вздохнул устало, с натугой. - Ререку перечить, что воду в дырявом ведре в корыто таскать, без толку, чего доброго сошлет на родину, там с тоски и помру.

- Не отчаивайся, брат. Знаю, гулянья твое излюбленное занятие, но любым празднествам повод нужен. Тем более поход не долгий нам предстоит, что нам какой-то Кудеяр с наемниками, когда в наших собратьях силы в одном, как в десятерых. Мигом обернемся, а там делай, что душе вздумается.

- Твоя правда, - приободренный Синевус радостно хлопнул брата по плечу, довольный услышанным. А что, Изборск и впрямь ему предназначен, Кудеяра вышвырнут из града, а там он свои порядки наведет, и Ререк боле не указ будет.

- Рад, что ты ободрился, а теперь…

Резво вскочив на вороного, Трувар поднял правую руку, привлекая внимание, конь возбужденно гарцевал на месте, ожидая команды хозяина, взгляды присутствующих устремились на воинственного северянина, время пришло, незамедлительно тронулись в путь.

Решение идти напрямик через лес приняли безоговорочно, но кто лучше знал здешние чащобы, если не охотники. Ярек и Станевук наряду с Труваром возглавили отряд, об отказе идти в поход русичи и не помышляли, проникшись уважением к северянину за его стойкость, выдержку и готовность при любых обстоятельствах прийти на помощь. Они с готовностью вызвались служить как проводниками, так и вступиться в бой при надобности, защищать союзников и драться на равных с ними плечом к плечу.

Время быстротечно ускользало сквозь пальцы неминуемо наступающего дня. Путники двигались петлевыми тропами, углублялись, забираясь глубже в лесную чащу. Нечто неуловимо мелькало средь сгущающихся, поросших короткими волосками пушистого мха, толстых стволов. Кони чуяли, беспокойно потряхивали головами, тормозили, гарцевали, взрывая прошлогоднюю листву, землю, хрупкие, едва повылезавшие травинки, ржали и тут же успокаиваясь, вновь шагали медленно, чеканно.

- С конями неладное творится, - бурчал Синевус. - Тупая скотина, чего доброго сбросить удумает.

- Не ругай животных, - вступился Трувар, брови не расходились, хмуро сбитые в кучу, образовавшаяся продолговатая впадинка грозила не разгладиться вовсе, - они зазря тревогу бить не станут, всегда поперед человека беду чуют.

Синевус отмахнулся, младший всегда дурак, а корчит из себя ни пойми что; вечно ему больше всех надо, лучше всех знает.

Первый день пути, а едут, казалось, бесконечно. Мрак незаметно подступал, падая, как моросящий в непогоду дождик, рассеянный, туманный. Трувар раздражался, слишком медленно движутся, день к концу, а толком не продвинулись. Деревья, словно перебегают с места на место, цепляют колючими ветками, клонятся, хлещут.

Сверху вдруг треснуло, шишка пролетела мимо. Успев резко пригнуться, Трувар вздернул голову, поймал на себе взгляд пары черненьких, ежель не показалось, хитрых, умненьких глазок. Белка юркнула, улизнула за ствол.

- Не будь во мне здравого ума, - пробормотал Трувар, - поклялся бы, что зверек в меня шишкой швырнул намеренно.

- Всякое может статься, - подмигнул Ярек.

- Видать, здравый ум это не про тебя.

- Не пойму, мы кругами что ль ходим? - поджарый, светловолосый Викар резво подскакал, поравнялся с северянином, подвинув недовольно зыркнувшего на него Станевука.

- С чего взял?

- А ты приглядись.

Викар редко ошибался, хитрый, наблюдательный, ситуацию оценивал четко, Трувар верил ему.

- К чему?

- К деревьям, - настаивал воин, - к деревьям приглядись, стволам, веткам, мы проезжали их, причем, несколько раз.

- Ни следов наших, ни изломов, ни сорванного листочка, да и расстояние, положение, все вроде бы иное. Странно как-то, я бы приметил, будь хоть малый намек на ранние передвижки.

- Говорю же, присмотрись! Да хотя бы к той ели.

Викар махнул толстой как бревно, бугрящейся мускулами рукой, металлическая сетчатая кольчуга у него на боку всколыхнулась, тихонечко звякнула, в направлении раскидистых игольчатых крон невеликого деревца. Хвойное в стороне не более десяти шагов. Корни вспучились, черными змеями расползлись, местами выныривая из-под земли.

- Вишь, хилая верхушка обожжена, нижние ветви в красных иглах. А рядом березка, у той боковой ствол в двух местах изломан, так и сросся. Мы как в лес въезжали, недалеко заприметил их, ну или точь-в-точь видал и ель, и березу.

- Не с ногами же... - пробубнил Трувар.

- Воевода твой верно речет, - вмешался Станевук, неприязненно глянул на Викара, наглая морда, занял его место, опередил в доводах. – В здешних местах нечистой силы пруд пруди, потешается небось какая, головы морочит. Мы видать и впрямь по кругу ходим.

- Что ты несешь? – зашипел Викар.

- То и несу, - оскалился охотник, он тоже за словом в карман не полезет, - я здешние места знаю, в отличие…

- Что ж ты тогда? Язык в задницу затянуло? Мы кругами ходим, а он ни слова, ни пол слова.

- Вздор! – вмешался Ярек.

- Еще один! Хреновые проводники! Тропы и те спутали, угораздило ж связаться!

- Ты не ершись, воевода! Места здешние пуще родимого дома ведаем. Детьми сюда по грибы, ягоды бегали, забредали в такие места - тебе и не снилось. Позже охотой дознали, чего предже не потоптали. Каждую тропку, лазейку в слепую сыскать можем.

- Чего ж тогда кругами ходим?

- Сказано ж тебе, - взорвался Ярек, весь напрягся, лучи вечернего солнца, едва просачивающиеся сквозь густоту крон, бросали на перекошенное лицо блеклые тени, - нечисть лесная мороку напустила!

Викар вздрогнул, в горле заклокотало, подался вперед. Пальцы ухватили потертую рукоять меча, привязанного к кушаку на бедре, кулак сжался до белизны костяшек пальцев, стиснул, сталь заскользила из ножен. Гнев в момент изуродовал его красивое лицо, скривил губы, оскал звериный, страшный.

Трувар не услышал, скорее почувствовал скрип зубов воеводы, ощутил возникшее, словно густой, обволакивающий туман, напряжение.

- Остынь, Викар! – крикнул северянин, хватая под уздцы его коня. – Прибереги пыл, еще пригодится в Изборске! Слышишь? Остынь говорю!

Прекрасно зная горячий нрав народов земель, покрытых снегами и льдом, он преградил воину путь, свободной рукой сделав Яреку знак молчать. Искры негодования, брошенные в огонь ссоры бесновались, грозя распалить полымя ярости до небес, малейшее дуновение ветерка дурных слов и до Изборска доберутся не все.

Викар помедлил, взгляд высекает, мечет молнии, но кулак с зажатой рукоятью расслабился, здравый смысл возобладал над безрассудной вспыльчивостью. Отступая, он зарычал как волк, у которого отбили добычу, сплюнул, отвернулся. Брань, смачные ругательства вертелись на языке, смолчал.

- Ежель впредь меж кем ссора будет, тому с нами пути нет, - гаркнул Трувар. -Ясно?!

Повисло долгое молчание. Трувар спрыгнул на землю, повертел головой.

- Заночуем, осмотримся, с рассветом поскачем дальше. Станевук, сыщи гожее место. И не пол слова о... нечисти, довольно и того, что заплутали... в трех березах.

Сумерки незаметно сгустились, свет рассеялся в полумраке. Лес запел колыбельную сверчковым стрекотанием, над головами заухал филин, хлопнули мощные крылья, подняв птицу в воздух. Конные спешились, Станевук быстро вывел на крохотную полянку. Со всех сторон шуршало, скреблось, взрыкивало. Воины, привычные к любым трудностям, озирались, настороже всегда, а сегодня и тем паче. Гадостное, неведомое заползло, шевелилось где-то внутри тревогой, пугающей и раздражающей одновременно.

Трувар привязал коня к шершавому стволу в стороне от прочих, похлопал по толстой холке. Молодой дуб поскрипывал ветвями над головой, меж сочной листвой вошкается, хрумкает. В центре поляны ярко вспыхнуло, золотые, жаркие лепестки дрогнули, потянулись, желая лизнуть небо. Станевук подбросил в костер ветку, пламя взвилось, плюнуло искрами.

Рассредоточившись, путники готовились к ночи. Трувар подошел к костру, неистовый, жаркий вертеж огня завораживает, не отрывая взгляда, на серьезном лице пляшут отблески, громко скомандовал:

- Ярек, Грегер, Хакон, Кнуд, вы пойдете со мной. Пока еще хоть что-то разглядишь, осмотримся. Вдруг и впрямь что кругами водит, выясним. Остальным не разбредаться. Олеш - в дозор.

Ярек пошел нехотя, что за дурость в полутьмах лазить по чащобам.

Лес приветствовал затишьем, зверьки попрятались, дневных птиц не слыхать до утра. В глубь шли настороженно. Справа шмыгнуло, пушистый рыжий хвост мелькнул, скрылся в кусте орешника.

Вскоре забрели далеко от стоянки. Ничего странного, лес как лес, пятерка во все глаза высматривала признаки, приметы, ничего, все как должно быть, ни странного, ни настораживающего.

Ярек бормотал себе под нос брань, ворчал, насупился. Шагал первый среди остальных, вглядывался в темно-зеленый мрак, следопыт же, охотник, так ему и надо. Вдруг что-то белесое мелькнуло справа, затих, ноги понесли сами к видению. Как только глаза различили мелькнувшее, он резко встал, словно одеревенел, стопы пустили корни в мшистую почву. Челюсть отвисла, лицо вытянулось, левый глаз задергался, как рыбешка в сетке.

- Что у тебя там? – в нетерпении спросил Трувар, обошел недвижного охотника, споткнулся, замер.

Неземной красы творение Рода восседало на массивном покатом валуне.

- Это что, девка? – выдавил Хакон из туго сжавшейся глотки. Высокий, худощавый, он маячил, высунувшись из-за спины северянина, бледно-карие глаза похотливо шарили, пожирали незнакомку.

Повисла мучительная тишина, даже сверчки смолкли, воздух уплотнился, напитанный гнетущей тяжестью. Берегиня не шелохнулась, руки сложены на коленях, подбородок вздернут. Изумрудный взгляд медленно скользнул по одной вытянувшейся мужской физиономии, челюсть висит, сейчас слюни потекут, чуть ни поморщилась, затем по другой, остановилась на синеглазом. Серебряный водопад локонов каскадом струился по ее гибкой спине, плечам, щекотал поясницу. Вздрогнула, грудь упругая, налитая, выпятилась, розовые бутоны сосков дерзко вздернулись, встали торчком. Хакон звучно сглотнул.

Берегиня поерзала, пухлые губы задрожали, что-то надо сказать, да как? Речь людскую слышать слыхивала, а вот молвить не доводилось. И нет, хоть бы от нечисти нахваталась, та почти вся по людски толковать может. Что ж, хорошая мысля приходит опосля. Уж сейчас корить-то себя не в пору, иные нынче заботы. Надо как-то навязаться, помоги Род, самой тяжко.

- Кто ты, дева? – благоговейно выдохнул Кнуд.

Обойдя застывших он растопырил дрожащую пятерню, как женихающийся глухарь хвост, запустил в густую черную шевелюру. Тут же шумно потянул носом, принюхался, как кабан к желудям. Широкие ноздри дернулись, увеличились, подойди ближе к незнакомке, уловил бы тонкий запах весенних трав, ягод, чистого ручейка.

- Боги, она ж… голая! – выпалил Грегер, вытянувшаяся шея, как у гуся, и без того длинная, грозила переломиться, в бледно-серых впалых глазах заплясали похотливые искры.

- Чего уставились? - рявкнул Трувар, сам с трудом отвел взгляд от обнаженных прелестей. - Она ж до смерти напугана!

Быстро стянул с плеч кожаную куртку, шагнул к девушке, та дернулась, как от удара, острое желание вскочить, убежать подальше, мощными тисками сдавило грудь, удержалась.

- Вот, - Трувар протянул куртку, глаза так и тянутся к выпуклым холмикам, с розовыми вершинками, - прикройся.

Берегиня чуть подалась вперед, руки на месте, голова приклонилась набок, сощурившись, вглядывалась в могучего, широкоплечего человека, тихонечко, будто пробуя на вкус, выговорила:

- При-кройся.

- Трувар, ты че творишь? - зашипел Кнуд, неистовая, нахлынувшая безудержной волной, похоть сотрясла напрягшееся тело воина, - Боги снизошли к нам щедростью своей! Если хочешь будь первым, мы и после не побрезгуем!

- Снасильничать? - тихий угрожающий шепот северянина пробрал до костей, лицо исказилось ледяной яростью. - Не ожидал, что зверье не в лесу, а под боком.

- От щедрот Богов грех отказываться! - промямлил Грегер, облизнув пересохшие губы.

- Не хочешь сам - отдай!

- Ежель кто пальцем ее тронет... - прорычал Трувар.

- Синевус бы одобрил! Она ж так и просится...

- Остынь, Кнуд! Трувар прав, - мощный удар Хакона по плечу слегка охладил горячность приятеля, тот, сжимая от досады кулаки, сделал шаг назад, стараясь укротить разыгравшуюся бурю чувств.

- Хоть у кого-то достало здравомыслия! - Трувар накинул куртку на хрупкие плечики незнакомки, запахнул на груди.

Берегиня в упор смотрела на синеглазого, легкие горели, напряжение такое, что затаила дыхание, глотка сжалась. Застрявший ком в горле еле протолкнула, с шумом заполнила легкие воздухом. Крупная дрожь внезапно сотрясла ее тело, человек, мужчина впервые так близок, от него волнами нисходит непомерная сила, мощь. Локоны золотые, вьются, чуть трогают кончиками покатые плечи, широкие, расправленные, как крылья, парящего над верхушками вековых елей, сокола, предплечья вздуваются, бугрятся мышцами, ручищи такие, что переломят бревно как соломинку. Весь поджарый, гибкий, ноги крепкие, от такого не убежать, не скрыться. Знатный бы вышел бер, могучий, опасный, непрошенные гости к такому не сунутся.

- И что нам с ней тогда делать? – спросил Грегер, правая густая бровь его вопросительно влезла на лоб.

- Ярек, может встречал когда? – Трувар кивнул на девушку. - Приглядись.

- Нет, впервые... Хотя...

Охотник пригляделся: серебряные волосы, яркие изумрудные глаза, наводит на мысли. Смутился собственной глупости, почесал затылок. В сумерках ухнуло, затрещало, в пожравшем свет мраке могло и почудиться. Прищелкнул языком, пожал плечами, выдавил:

- Нет, не встречалась доселе.

- Уверен?

- Такую красу да запамятовать?

- Так что ж нам с ней делать? – не унимался Грегер.

- С нами пойдет.

- С нами?

- Здесь бросить, что ли?

- Может она лесная? Живет тут.

Об этом Трувар как-то не подумал.

- И то верно, - нехотя сказал он, заглянул в лицо незнакомки, - Ты и впрямь лесная?

Молчит, как воды в рот набрала. Что за девка, краше не видел.

- Ну, видимо не здешняя, заплутала, онемела от страха. С нами не пойдет, волки пожрут.

Кнуд небрежно фыркнул, толи от досады, толи от радости. Вот она, желанная добыча, будет маячит, глаза мозолить, а трогать нельзя, дурость, но поперек наказа не попрешь. Хитро сощурился, хотя, наказ наказом, а в пути мало ли что стрястись может, кругом лес, кусты, деревья, темные места.

Трувар подался вперед, крупная рука, ладонью вверх, потянулась к девушке.

- Пойдешь? Никто не тронет, у костра согреешься, а там решим, что делать.

Берегиня даже привстала. Хрупкая, тонкая ручка мгновенно скользнула в массивную шершавую, мозолистую длань, глаза распахнутые, доверчивые. Трувар вздрогнул, озноб крохотными иголочками метнулся от макушки до пят, сердце сейчас разорвет грудь, выскочит вольной птахой. Так дело не пойдет! Даже будучи неопытным юнцом, поддавшись соблазнам с пышногрудой Сассой, не было такого жара, трепета, а тут девчонка, к тому же незнакомая, и трясет от нее, как голого на морозе.

Усилием воли поборол желание встряхнуться. Дурные мысли жужжат злыми осами, роятся, топчутся в голове, напряженная плоть каждой клеточкой отзывается на близость сереброволосой.

- Как твое имя?

Берегиня открыла рот, тут же захлопнула, пышные ресницы бабочками запорхали вверх-вниз, быстро-быстро.

- У нее, видимо, нет имени, - саркастически хмыкнул Кнуд.

- Она прекрасна как цветок, распустившийся под луной, - в задумчивости проговорил Ярек, тихо добавил, - Квета!

Берегиня уцепилась, можно и так назваться, чуток подправить и ладно будет.

- А-а-а, - протянула она, - А-в-е-т-т-а.

- Что ж, - Трувар помог ей встать, - значит Аветта.

- Да уж, - бурчал Ярек, бредший замыкающим, - цветок, прекрасный цветок в такой глуши. Цветок… милованный богами… Только догадываться как тебя звери не пожрали...

- Ты чего там бурчишь?

- В слух думаю.

Трувар хмыкнул. Странный народ, частью которого он неотъемлемо становится сам, медленно, но упрямо.

На полянку, к костру вернулись впотьмах. Вездесущий мрак черным покрывалом укутал притихший лес, выпустив в мир ночную прохладу. Блеклое пятно, будто кто пыльным перстом в небо ткнул, тускло желтело сквозь наползшую невеликую тучку. Серебряные нити сквозь облачную ткань сочились скудно, падали на землю, выхватывая из темноты нечеткие образы путников.

Костер по прежнему горел яро. За кольцом света всхрапывало, шуршало, порыкивало, хищники сторонятся, близко не подходят.

Мужчины вошли в круг огня, пламя обласкало их теплым светом, обрисовав четкие крепкие фигуры, выхватило из мрака женский стан.

Послышались шепотки, вздохи, кто-то возбужденно хмыкнул. Пивший из кожаного бурдюка воду Викар, поперхнулся при взгляде на незнакомку, кулаком ударил несколько раз в грудь. Удушающий кашель перекрыл дыхание, воевода взревел, надрывно выталкивая жидкость из легких, а взгляд от девки не отвел. Синевус пару раз участливо хлопнул приятеля по спине, поднялся.

- Вот это находка, - озадаченно проговорил он, приблизился к брату, - кто это?

- Если б я знал, в лесу была, одна, к прочему… нагая.

- Ты отдал ей свою одежду?

- Сам видишь. Чего ржешь, говорю же, на ней ни клочка не было, - в пол тона, с явным раздражением проговорил Трувар, и уже громче приказал, - Хакон, найди одеяла, отведи… эм… Аветту ближе к костру и дай чего-нибудь съестного.

Воин кивнул, сделал шаг в сторону Берегини, замер, остановленный мощной хваткой Трувара за предплечье, тот наклонился и произнес так, чтоб услышал один Хакон:

- Не подпускай к ней Кнуда! Понял?

- Понял, - ответ прозвучал также тихо, как и вопрос.

- Ступай.

Краем глаза Трувар наблюдал за тем, как Хакон подошел к сереброволосой, принялся жестикулировать в попытке объяснить, что от нее хотят, тыкал пальцем в направлении костра, повторял: «К огню пойдем, погреешься, поешь. Ну чего глядишь? Пойдем, говорю, к огню пойдем, погреешься, поешь...».

Берегиня водила глазами, слишком много людей, притихли, пялятся, зато этот дурень пляшет, как тетерев на токовище, чуфыкает чего-то, крыльями машет. Хакон потыкал пальцем еще немного, тяжко выдохнул:

- Ты вроде б не глухая.

Его рука потянулась к тонкому предплечью девушки, хрустнуло, взвыл. Берегиня схватила толстый палец Хакона, вывернула, тут же отпрыгнула. Гибкое тело напряглось, если человек атакует, даст отпор, ощетинилась, пригнулась, скрючившиеся пальцы, готовые вонзить ногти, расцарапать до крови кожу, подрагивали. Прыгнула неожиданно, резко, Хакон повалился на спину, заорал так, что проснулось воронье, взмыло с веток, растаяв в ночи.

Выпучив глаза воин ухватился за плечи дикарки, отталкивая. Та вцепилась мертвой хваткой, зубки остренькие, белые, оскалилась, сейчас головой дернет, и прощай глотка, вырвет, еще и сожрет не поперхнется.

Помощь явилась неожиданно. Трувар подскочил сзади, сильные мощные руки обвили тонкий гибкий стан, рванул Берегиню на себя, стальные объятия притормозили неистовое сопротивление. Брыкаться, лягаться девушка перестала лишь почувствовав, как хрустят кости, сжимаемые тисками мужского охвата.

Северянин повернул Аветту, притихшую в кольце его сильных рук, заглянул в лицо, во взгляде плещется зеленый шквал, грозит пролиться яростным полымем. Встряхнул дикарку, пыл вроде немного угас, сердечко так стучит, что ему слышно, глаза переменились, недоверчивые, распахнутые, в глубинах... страх, а по началу не распознал.

- Тише, - шепот легким ветерком слетел с уст Трувара, в глаза смотрел по прежнему, не отрываясь.

Внезапно напрягся, тело отреагировало самовольно, бурно, девушка то нагая опять, куртка в прыжке слетела с ее плеч, бесформенной грудой в стороне валяется. Налитые крутые груди вызывающе прижались, его тонкая льняная рубаха не спасает от жара, трепета разгоряченной девичьей плоти.

Трувар судорожно сглотнул, ком в горле рухнул в желудок пудовым булыжником. Хватку слегка ослабил, но Аветта не шелохнулась, тесно прижатая, она неотрывно вглядывалась в бесконечную синеву строго смотрящих глаз, притихшая, словно покорившаяся могучей силе, несгибаемой воле мужчины.

- Хакон, - крикнул северянин, борясь с неистовой тягой, - неси одеяла!

Не сопротивлялась, ни обволакивающей стан плотной ткани, ни легкому напору, подталкивающему к костру. Берегиня ощущала трепет от касаний Хранящего Тень, от его неистовой мужской власти, стиснувшей ее человечью плоть. Она все еще пребывала в оцепенении неиспытанных ранее чувств, гипнотических, будоражащих, необузданных. Странный озноб колотил хрупкое тело, ни огонь, к которому она подсела, ни укутывающее одеяло, не унимали чувственной дрожи.

- Попей, – предложил подошедший Ярек.

Усевшись рядом он протянул бурдюк с родниковой водой.

- По-пей, - отрешенно выдавила Берегиня, потянулась к предлагаемой вещи, покрутила в руках, рассматривая.

- Чистая, не отравлена. Пей, не бойся.

- Чистая?

- Вода.

Аветта припала к горлышку, несколько сделанных глотков освежающей струйкой потекли в горло, затянувшееся напряжение ослабло, улыбнувшись, чинно приподняла бурдюк.

- Вода!

- Чудная, - хохотнул Ярек, протянул, заблаговременно взятый из походного мешка, ломоть черствого хлеба, - пожуй, - и едва слышно, задумчиво, почти одними губами, добавил, - Берегиня.

Смысл обращения сереброволосая поняла инстинктивно, напряглась, во взгляде, настороженном, предупреждающем мелькнули зеленые искры, охотник поспешно залепетал:

- Не бойся, я ж никому...- Ярек перешел на шепот, девушка кивнула. - Я сразу заприметил, не сразу поверилось. Ты зачем к людям вышла? Не в жисть не думал, что вот так воочию Сереброликую зреть буду.

Аветта прищурилась, рука взметнулась к правому уху, затем накрыла рот, пару раз мотнула из стороны в сторону головой.

- Что? Толкуемое разумеешь, а говорить не выучилась? Выучить тебя, что ли?

Берегиня интенсивно закивала, серебряные локоны заходили волнами, рассыпались по спине, плечам.

- Дело не сложное, - Ярек от удовольствия даже раскраснелся, багровые пятна расползлись по щекам, шее.

Аветта крутанулась, тонкий пальчик потыкал, указав на остальных, приложила к губам, шикнула.

- Обижаешь, Берегиня! С чего бы мне болтать, да и кто мне поверит, разве что Станевук… Да и то сам догадается, но никому...

- Не го-ворить, - прошипела сереброволосая.

Ладонь ее легла на левую грудь, пальцы скрючила, впила в тело в области сердца, рванула пустоту, выбросив руку вперед, сжатую в кулак. По упавшей на лицо тени, потемневшему взгляду, Ярек понял, что тайна, хранимая Берегиней, будет стоить жизни любому, кто посмеет осквернить ее. Кивнул согласно, шумно сглотнул, на лбу выступили бусинки пота.

- Вот тебе мое слово, помирать буду, а смолчу, только ежель сама прикажешь.

Расположившись неподалеку, Трувар наблюдал за странной жестикуляцией, переговорами пары у костра. Серебряные волосы незнакомки, разметавшиеся по спине, при каждом движении вздрагивают, как пенящийся водопад, сверкают. Близко к огню уселись лишь они, Викар, с трудом откашлявшись, укрылся под дубом, опершись о толстый ствол, неотрывно изучал девушку, скользя по гибкому стану хитрым недоверчивым взглядом.

- Не видал еще таких, - задумчиво выговорил Синевус, отрывая внимание брата от чаровницы у пляшущего в темноте пламени.

- Да, я тоже, - признался тот, о ком шла речь гадать не приходилось.

- И что будем с ней делать?

- Ты, брат, о чем? – Трувар насторожился, брови от негодования сошлись на переносице, родственнику будет сложнее противостоять, если он предложит, то же, что и Кнуд, подначиваемый похотью.

- Мы ее с собой потащим, что ли?

- Не в лесу же бросать!

- Это неразумно.

- Что предлагаешь?

Молчание красноречивее отвечало за Синевуса, девица в походе могла сулить раздор между мужчинами, потрясая перед их носами прелестями, словно куском свежего мяса перед изголодавшимися волками, неумышленно подначивая их к непристойным действиям. По-хорошему, ее следовало оставить там, где нашли, но зная крутой норов Трувара, решительность, твердость его характера, средний брат покачал головой, отдавая право на решение тому, кто «заварил кашу». Ежель случится непредвиденная беда, он не причем, поскольку с самого начала предпочел умыть руки и остаться в стороне.

- Возьмем ее с собой до Изборска, - озвучил вердикт северянин, - как с Кудеяром разберемся, там решим, как поступать дальше.

- Воля твоя, брат, - хмыкнул Синевус, иного он не ожидал, - да только гляди, много глаз на девку засматривается, как бы она нам все дело не попортила.

- Никто ее не тронет без моего на то дозволения.

- Оно то верно… хотя… ну да ладно, тебе забот мало, взвали на плечи еще одну, мне до нее дела нет. Не забывай только истинную причину похода, именно из-за тебя мы сейчас в лесу на земле бока проминаем.

Не дав брату возразить, Синевус быстро отошел, улегся на давно присмотренное для ночевки место, круто повернувшись на бок, закрыл глаза. Окликать, останавливать его Трувар не стал, понять выказанное братом недовольство можно, тот всегда был падок на веселье, да удовольствия, в набеги ходил нехотя, пусть никогда не отказывался, да радости мало получал. Помявшись на месте, он направился к костру.

Ночь прошла тяжело. Томление, навязчивые мысли и сознание близости лесной девки долго не давали Трувару уснуть. По странному случаю никто из воинов не предпринимал попыток узнать о странном найденыше, подойти, заговорить, все, кроме Ярека, сторонились незнакомки. Ее появление трудная загадка, молода, красива нечеловечьей красотой, гибкая, стройная, кожа бела как первый выпавший снег, тяжелые густые локоны налиты блеском серебра, а грудь упругая, и в то же время мягкая, соблазнительная.

От досады северянин скрипнул зубами, в очередной раз гоня изматывающие мысли, резко повернулся на другой бок, едва не застонал от тянущей боли в паху, образ налитых женственных холмиков, прижавшихся к его могучей груди отчетливо вспыхнул в воспоминаниях, гнетущее возбуждение усилилось.

Тяжело вдохнув, Трувар поднялся. Кусочки неба, видневшиеся сквозь лохмы пучковатой листвы, мало-помалу приобретали светлые рассветные тона, тускнеющие звезды угасали, прощаясь с блеклой луной до следующей встречи в мрачном дозоре. Скоро проснутся остальные, а он так и не сомкнул глаз за всю ночь. Будь неладна эта треклятая девица! Свалилась ему на голову, как разоренное птичье гнездо!

Выдержка кончилась, рассвет лишь намекал на приближение, будить соплеменников рано. Молча покинув место сна, северянин прихватил лук, колчан со стрелами и зашагал в глубь леса, кинув быстрый взгляд на завернувшуюся в одеяло, скрутившуюся у погасшего костра девушку.

Едва он скрылся за ближайшими деревьями, Аветта открыла глаза, недобрый холодок пробежал вдоль позвоночника, плохое предчувствие. Тропа, Тень потянулась к месту Неяновых Врат, бежать, спасти, если надо – убить, но не допустить гибели всея живого!

Бесшумно, с кошачьей грацией, сереброволосая вскочила на ноги, мятое одеяло осталось на земле. Инстинкты чертили линии, нити запахов, таявшего человечьего тепла, рисовали направление. Поспешила за мужчиной в чащу. Настигла его почти сразу, далеко тот не ушел. Укрылась за кустом орешника, свежие листочки привычно щекотали кожу, рука непроизвольно потянулась к плечу, наотмашь отодвинула назойливую веточку. Взгляд не покидал цели. С несвойственной жадностью она впитывала открывшийся человеческий образ, сильный, могучий, пробуждающий глубокие, дурманящие чувства.

Стоя на небольшой полянке, с расступившимися, словно в замершем плясовом хороводе, деревьями, Трувар застыл в боевой готовности, одна рука крепко сжимала массивный лук, другая до предела натянула тетиву. Стрела, направленная в густую крону раскидистой сосны, ловила цель - притаившегося на суку глухаря. Птица, вероятно, об опасности не подозревала. Черная башка вертелась из стороны в сторону, глазки-пуговки, окаймленные ярко-красной голой кожей, блестели в разгоравшихся утренних лучах. В последний момент, когда северянин решил пустить смерть на железном наконечнике, Аветта прыгнула из укрытия и, пригнувшись, выбросила руки вперед.

Трувар замер, тетива ослабла, изумленно вперился на возникшую из неоткуда девушку. Упущенная добыча моментально среагировала на резкое движение. С громким звуком «по-по-по», перепуганный вусмерть глухарь, взметнулся с ветки, коричневые массивные крылья интенсивно замесили влажный воздух. Хлопнуло, сверху посыпались мелкие веточки, листики. Птица шустро сменила укрытие, забравшись повыше, а затем и вовсе перелетела на соседнее дерево.

- Ты как здесь…

Слова застряли во внезапно пересохшем горле, жадный взгляд скользнул по нагому телу Аветты: каскад серебряных волос, расплескался по хрупким плечикам, стекает вдоль спины, почти касается земли, почти не скрывает манящие очертания стройной фигуры, пышность упругой груди, округлость бедер, треугольник курчавых завитков промеж ног.

Трувар сжал челюсти, желваки заиграли на скулах. Мотнул головой, лук, стрела и колчан полетели на землю. Сняв на ходу рубаху, он приблизился к девушке, та не шелохнулась, гордо вздернув подбородок, изучающе, бесстыдно она смотрела на него, в изумрудных глазах плясал огонь.

- Да что ж с тобой не так то, - хрипло выдавил северянин, быстрым движением натянул рубаху на Аветту.

Берегиня утонула в широком одеянии. Свиснув до колен, ткань прикрыла ее наготу, но кипучее желание успело опалить Трувара, стена выдержки рухнула, как прогоревшая потолочная балка. С диким рыком, поддавшись искушению, он потянулся к прелестнице, властно обхватил ее затылок одной рукой, принудил запрокинуть голову, другая легла на спину, притянул, прижал девушку к твердой, будто из камня, груди, губы приблизились, жадно завладели нежным розовым ртом.

Сладкая дрожь сотрясла девичье тело. То людская слабость, неиспытанная, сладко-щемящая. Человечья плоть откликнулась на древнейший зов, пробудилось потаенное, жар проник в кровь. Возбуждение, как бурный поток в горах после дождя, рванул, разлился рекой огня. Текучее полымя заструилось под кожей, стекаясь к низу живота, превратилось в болезненную пульсацию, ослабевшие ноги подогнулись. Устояла не сама, подхватили сильные руку, прижали теснее. Ладошками уперлась в твердое, горячее, широкое. Светлые завитки защекотали кожу, пальчики согнулись, запутались в густой поросли на мужской груди. Из недр бухает, задыхаясь прильнула теснее.

- Трувар!

Северянин замер, внезапный оклик обрушился на его голову ведром родниковой воды. Отпрянул, взгляд затуманенный вожделением блудил, как впотьмах, пока не наткнулся на вопившего.

Ярек стоял в пяти шагах от незадачливой пары, светлые глаза потемнели от едва сдерживаемого негодования, поза напряженная, кудри взъерошены, сейчас пойдет с кулаками.

- Для вас, пришлые, совсем ничего святого нет? – выпалил он прежде, чем обдумать.

Гневные слова, брошенные в лицо, как плевок, моментально отрезвили Трувара, поспешно отодвинулся. Берегиня пошатнулась, ноги ватные, без опоры чуть не плюхнулась на мягкое место. Буря эмоций распирала грудь, чувства смешались, непонимание перешло в смущение, быстро сменилось раздражением, переросшим в неописуемую ярость.

- А тебе, что за дело? – рявкнул северянин, кулаки сжались до белизны костяшек пальцев, будь в ладонях камни - раздавил бы в мелкую гальку. - Ты кто таков, чтоб мне разрешения испрашивать, чего делать, а чего нет?

- Да ты ослеп, что ли? Не видишь кто перед тобой? На чью непорочность посягаешь?

Нелепость вопросов осадила пыл Трувара, хмурясь, он оглянулся на девушку, окинул быстрым взглядом с головы до ног, желваки сильнее заиграли на крутых стиснутых скулах. Синие глаза потемнели, как штормовое небо. В ней крылась загадка, нечто необъяснимое читалось в облике, и это бросилось в глаза еще при первой встрече. Видимо Ярек знал больше него, в памяти всплыл образ двух человек у костра, сидящих рядом, странные жесты, шепот. Ревность острой иглой кольнула сердце.

- И кто же она? – оправдываться, говорить о том, что не собирался прикасаться к девушке, что внезапный порыв толкнул на опрометчивый поступок, северянин не собирался, он мужчина, воин, а значит берет, что пожелает, пусть каждый так думает, а истинные чувства нужно прятать как можно глубже.

- Да это же…

Закончить Ярек не успел, властный окрик Аветты, со слышимым нечеловечьим рычанием, взметнувшийся к шелестящим листвой верхушкам деревьев, оборвал начавшееся признание.

- Молчи!

- Молчать... о чем? – Трувар сощурился, в ушах так и звенит хриплый рык вплетенный в нежный голосок.

Ярек замялся, глаза упер в землю, переминался с ноги на ногу, лихорадочно соображал, что придумать и, наконец, выдавил:

- Что… она… что она девица еще… нетронутая.

- Что за нелепость, - зашипел Трувар, подскочил к Яреку, заговорил так, чтоб было слышно только ему. - Серьезно? Взбеленился из-за целомудрия едва знакомой девицы? Почем знаешь? Сама тебе поведала? Для себя хотел? Вы, русичи, народ...

Трувар резко умолк, заморгал часто-часто, будто пелена с глаз спала. Повисла гнетущая недоказанность.

Невдалеке вдруг зашуршало, из кустов шмыгнуло серое, юркое. Аветта вздрогнула как от удара, вырванная из плена человечьей слабости. Русак, дернув пушистым хвостиком, проскакал мимо. Она проводила длинноухого долгим взглядом, обернулась к спорившим.

- Дурость, - голос Трувара смягчился, растопыренной пятерней провел по спутанным волосам, тяжело выдохнул, - ничего не сталось… такого. Не за что мне оправдываться. - Покосился на Ярека, пробубнил, - Да и перед кем?

Резко крутанулся, подхватил с земли лук, колчан, на девушку не глянул, не решился, широкими шагами поспешно бросился к стоянке.

Дружина проснулась, Трувар застал воинов за сборами. Хмурый, молчаливый, буркнув на ходу вернувшемуся из леса Яреку: «Она на твоем попечении», резво оседлал коня, поравнялся с готовым выдвигаться дальше Синевусом.

Кавалькада выдвинулась в дорогу едва золотые стрелы метнулись сквозь скупые щели крон, настолько, насколько это возможно, ярко озеленив лесные угодья. Двигались резво, путь, с прошедшей ночи полегчал, деревья будто и впрямь живые, расступались, поднимали ветви, тропа казалась шире, ровнее.

Аветта, обряженная в штаны одного из запасливых воинов и рубаху Трувара, подпоясанную широким отрывком мешковины, примостилась позади Ярека. Длинные, густые локоны рассыпались по спине серебряным плащом, укутав половину лошадиного крупа, подрагивали, развивались при каждом наскоке. Молодые воины, ехавшие вблизи, с завистью поглядывали на охотника, на тонкие белые девичьи руки, обхватившие жилистый стан.

Ярека, казалось, близость мягкого, прижавшегося, гибкого тела не волнует. Но он нарочно, старательно не подавал вида. Зубы сцепил так, что сломаются, сожми челюсть еще хоть чуток. Навязчивые мысли теснились в голове, перебивая одна другую, мужик он все таки, из плоти и крови, и ниже пояса не деревянный. На мгновение зажмурился. Прочь, прочь назойливые, она Берегиня, Сереброликая Медведица, в ней человечьего на кончик перста. И все же такая мягкая грудь, так льнет. Успел проглотить стон, едва предательски не выметнувшийся из груди.

- Ты, это... не жмись так крепко, - попросил Ярек в полуобороте, Аветта совсем чуток отодвинулась, - Ну хоть так, - пробормотал, крепче сжал поводья.

В лес углубились скоро, кроны деревьев почти полностью скрыли небесную синь, под перепрелой листвой расползся зеленовато-коричневый мох. По наущению охотников, двигались дальними тропами, напрямик, огибая пропащие места. На путь ложились валежины, многие рухнувшие гиганты обзавелись молодняком, теснившимся, тянувшим тонюсенькие стебельки к скудным золотым просветам. Перепрелые исполины ощетинились развернутыми сухими ветками, объезжать такие сложнее. Лисьи норы темнели под земляными бугорками все реже, иногда мелькали промеж сочной листвы рыжие пушистые беличьи хвостики, исчезали в дуплах, за соседними ветками потолще. Стук копыт сделался глухим, земля дрожала, напоенный сырой, плохо испарявшейся влагой, воздух потяжелел, тянулся как кисель.

Трувар крепился долго, отводил взгляд, но хваленая выдержка подводила. Оглянувшись выхватил образ двух всадников на одном коне, едва сдержал клокотавшие в груди ругательства. Подбородок тут же отвердел, желваки заиграли на сжатой до боли челюсти. Тихо фыркнул, отвернулся, злясь сильнее, надо же обхватила гада, как родного, будь он неладен! И что ж эта девка покою не дает! Так и вспыхивает личико пред очами. Что за губы? М-м-м, сладкие, как спелая земляника. Волосы как шелк, так бы и зарылся, в кулаке помял... Будь и она неладна! Доверяет Яреку, прижалась. А тому хоть бы хны.

Насупился, понукая Бруна, чуть быстрее поскакал вперед. К счастью время не тянулось, дорога споро вела к завершению. Привалы устраивали редко, на исходе пятого дня, на горизонте замаячили земляные валы Изборска, скудная защита, неблагонадежная. Лес кряхтел позади, бранился затихающей какофонией смешавшихся звуков птичьих трелей, хрустом, шипением, шелестела листва, согреваемая багровыми лучами закатного солнца. Решение перевести дух приняли единодушно, на рассвете сил прибавится, врага бить легче будет. Небольшой лагерь разбили на опушке за пригорком, выставленным изборским часовым не углядеть, набегающая тень скроет даже малое движение. Костры не жгли, остатки снеди поедали молча, готовили оружие, начищали мечи.

- Что с девкой-то делать будем?

Опустившись на траву, Синевус искоса глянул на младшего брата, большой палец которого пробегал по наконечнику стрелы, пробуя, проверяя остроту.

- А что с ней делать? – Трувар не оторвался от занятия, голос тих, безучастлив, глаз не поднял, стрела отправилась в колчан, иную завертел в руках.

- Мы и так ее зазря с собой перли. Чего доброго, убьют…

- Да здесь останется, не в бой же ее тащить, - перебил раздраженно северянин, - а после сама к чьему-то двору приладится. В пути так и не выяснилось, из чьих краев, может со страху забыла все. Да, о чем говорить? Наше дело малое, из беды выручили, в лесу погибать не бросили, завтра к людям выйдем, глядишь, кто добрый найдется.

Синевус хмыкнул, дивясь уверенности брата в победе. Решительный, спокойный, не зная силы противника, и мысли не допускал, что исход битвы может не в их пользу статься, даже девку уже считал прилаженной ко двору в Изборске.

Первые звезды вспыхнули в потемневшей выси, замигали призрачными светлячками. Мертвенно бледный лунный диск обретал плотность, пыжился, раздувался, его лучам очередь по земле расплескаться.

Трувар ворочался, сон не приходил, отдохнуть бы, выспаться перед боем, но нет. Со встречи с сереброволосой не находил места, ругался, злился, а изгнать из разума девичий образ не удавалось.

Свернувшись калачиком, Аветта прислушивалась к шорохам, не спит, как и она, мучается, бока измял, по гневным хрипам, вздохам слышно, борется с раздражением. Тихонечко повернулась, исподтишка наблюдала.

Тусклый лунный свет упал на хмурое лицо северянина, лег на бок, голова слегка повернута, глаза открыты, устремлены к небу, отражая мерцающие холодным блеском в вышине огоньки. Красивые, плотно сжатые губы подрагивают. Золотой локон небрежным завитком свалился на лоб, придал образу мальчишескую привлекательность.

Сердечко невольно затрепетало пойманной пташкой в груди, Аветта на миг плотно зажмурилась, стряхивая наваждение, не вышло. Это людское, ей не положено, но как объяснить взыгравшим, распирающим грудь чувствам? Губы покалывает от желания ощутить власть жадно припавшего рта, ладони зудят, так хочется снова коснуться могучей, твердокаменной груди, уловить неистовое биение его сердца. Надо гнать срамоту, прочь, да подальше! Если б так просто было: закрыл глаза и мысли долой. Но нет же, Род ведал, что делает, когда творил все живое. Наверняка ведал.

Ознакомительный фрагмент закончен...

Глава 7 (Часть 1)

Глава 7

Ночь протянулась в безуспешной мучительной борьбе с накатывающими, подобно речным волнам на желтый песок бережка, волнениями. Едва огненный шар обрушил горящие стрелы на землю, разогнав ночной мрак, северяне мчались во весь опор к главным воротам Изборска. Воздух сотрясался от грохота, кони возбужденно храпели под седоками, из пастей летели клочья желтой пены. Мускулистые руки не чувствовали тяжести оголенных, сверкающих остро заточенными лезвиями, мечей. Рассекаемый встречный ветер свистел в ушах, натыкался на металл, гудел, гневно трепал в отместку спутанные волосы.

Двое часовых, выставленные на посту, спохватились поздно. Трувар, на добрые пол версты обогнав соратников, наотмашь рубанул одного, кровь брызнула горячей струйкой, отрубленная голова бухнулась с глухим звуком. Хрустнуло, конь неистово заржал, наступив на круглое, раздавив. Второй замахнулся для удара, застыл, руки ослабели, выронили меч, упал навзничь, из горла, пробитого стрелой, потекла тонкая алая дорожка.

Отставшие ратники подоспели быстро, мощным ураганом влетели в опустевшие ворота, им на встречу неслось с десяток дюжих молодцов, истерический крик заглушал конский топот, обнаженные мечи, секиры угрожающе маячили в не успевшем разогреться утреннем воздухе.

Викар молнией пронесся мимо Трувара, глаза горят, губы плотно сжаты, ноздри раздуваются как у коня, на котором скачет, рукоять меча сжата так, что будь из дерева, раздавил бы в щепы.

Железо свистнуло, первый из десятка рухнул замертво, отсеченная у предплечья рука неестественно подогнулась, держась на лоскуте кожи. К крикам примешалось бешенство и… отчаяние. Краем глаза северянин уловил четкое движение справа, инстинктивно пригнулся, перед глазами мелькнуло черное, маленькое, позади хрипло ойкнуло. Хакон, не успевший вырваться вперед, кривился, в груди, вошедший по рукоять, словно пчелиное жало в мягкую вощину, торчал кинжал, брошенный одним из изборских наемников. Тонкая багровая струйка потекла из приоткрытого рта, медленно сполз с крупа коня, глаза остекленели.

Трувар напрягся, оскалился, белые ровные зубы блеснули злым оскалом на изгаженном гневом лице, освещенном просыпающимися лучами разгорающейся, как сухое сено от искры, зари. Сбоку оглушило, мотнул головой, вопил Грегор, размахивал булавой, разил врага с такой силой, что багровые капли слетали с острых шишек, орошали потемневшую землю. Кнуд не отставал, лицо перекошено яростью, мечем махал, как тонкой лозиной, легко, ловко срубая конечности врага. Отовсюду пищало, грохотало, стонало, кричало нечеловеческим голосом, агония довершала мучения, сменялась благодатной, умиротворяющей смертью.

Бой кончился, не успев начаться. Изборская дружина, сподвижники Кудеяра, полегли под натиском закаленных воинов севера, едва огненный диск оторвался от горизонта, начав странствие по безоблачному, слепящему синевой небу.

Всадники рассредоточились, двигались по опустевшим улицам неспешно, женщины, дети, старики попрятались в погребах, сидели тихо, как мыши, схоронившиеся в норках от хитрых, вынюхивающих добычу лис.

Построек встречалось немного, ближе к центральной площади высился добротный терем, совсем новый, свежие срубы, не потемневшие от времени, ветра, иссушающих огненных лучей, зимних морозов, блестели едва подсохшей смолой, уложенные ровно в высеченные ячейки. Большие окна красовались резными ставнями. На широком крыльце стоял заспанный, взъерошенный мужик, выпученные, как у большой болотной жабы, глаза неверующе в видимое лезли из орбит.

- Вы кто такие? Где моя дружина?

Мужик завопил срывающимся бабьим голосом так, что конь под Викаром, стоявшим ближе всего, отпрянул, заржал, беспокойно запрядал ушами.

Лицо Трувара, суровое, решительное, не поменяло выражения, глаза потемнели, блестели обжигающе ледяной синевой.

- Твоя дружина? Ты Кудеяр?

Голос северянина прогремел страшно, отвислая челюсть Кудеяра хлопнула, лязгнули друг о друга зубы, застучали, он заметно сжался, постарел, осунулся, под впалыми глазами образовались черные тени. Взгляд невольно метнулся к мечу, крепко зажатому в огромном кулаке незнакомца, подсохшая кровь багровела на заточенном острее. Тошнота подступила к горлу, выговорил едва слышно:

- Я Кудеяр… этот град под моей дланью.

- По какому Закону?

- Так… боги завещали!

Желваки заиграли на мощных скулах Трувара, конь под ним нетерпеливо взрыл копытом землю, всхрапнул.

- Боги передумали!

- Кто решил?

- Не все ли равно. Склонись или прими смерть достойно.

- Нет!

Вопль отчаяния с хрипом вырвался у обезумевшего Кудеяра, осознание потери отчетливее втискивалось в воспаленный разум, глаза налились кровью, лицо стало желтым, нос заострился как у мертвяка, руки затряслись. С места сорвался как ужаленный сотнями разъяренных ос. Дверь хлопнула, щелкнул засов. Глупо оттягивать неизбежное, но, когда смерть на пороге, поневоле и мудрец глупцом станет.

За дверью беспокойно торопливо зашуршало, грюкнуло, откуда-то из глубины донесся чуть ли не срывающийся на плач голос, тонкий, пищащий.

- Томила! Ты же мне обещала… У порога грязная свора с мечами наголо. Они яви…лись…

Вопль растворился, поглощенный стенами терема. Викар смачно сплюнул, покосился на Трувара.

- Ломать будем?

- Куда деваться?

Сбоку шлепнуло, зарычало, Грегер, без приказа, свое дело знает, слетел с коня, в два шага запрыгнул на крыльцо, навалился плечом на массивную дверь. Петли жалобно скрипнули, хрустнуло, затрещало, под мощным натиском деревянная преграда поддалась, грохнула о пол так, что задребезжали стены.

Просторное помещение через большие окна заливали потоки золотого света, посередине громоздился массивный дубовый стол, резные стулья с вычурными изогнутыми ножками. Выструганные из цельного дерева лавки у стен прогнулись под тяжестью огромных сундуков, ларей, скрынь. В дальнем углу высилась набеленная печь, кирпичная труба толстым рукавом тянулась к верху, скрывалась потолком, выведенная наружу. Справа дверь открывала ход в соседнюю комнату, испуганные крики хозяина вылетали оттуда, метались беспорядочным потоком в просторном помещении.

Воины севера ввалились в терем почти всем составом, зыркали по сторонам, прислушивались, пошли на голос. Кудеяр вывернул из-за угла внезапно, багровое лицо исказилось страхом и яростью, высоко над головой блеснуло острие огромного меча, вжихнул, разрезая густой, пахнущий травами, сыростью и гнильцой воздух. Трувар едва успел увернуться, лезвие прошло от лица на расстояние ногтя мизинца, следующий удар отразил подоспевший Синевус, железо звонко обрушилось на железо, высекая сном красно-золотых искр. По бокам одобрительно загудело, дружина подбадривала своего.

Кудеяр нападал отчаянно, сцепившись с Синевусом, остальные не вмешивались, воин знатный, справится в одиночку. Громко звенело, скрежетало, стонало, рычало, нападавший быстро терял силы, уступая противнику в опытности, умении и размерах. Мелкая порода, в сравнении с закаленным северными ветрами могучим витязем, не оставляла шансов на победу. Воздух тяжелел, становился гуще, пропитанный запахами пота, крови и горячего дыхания. Внезапно осознав, что схватка разворачивается не в его пользу, Кудеяр завопил как раненный зверь, выкинул вперед руку, стараясь достать уязвимый бок соперника острым концом. Хрустнуло, взвизгнул как заколотый поросенок и уставился не верящим взглядом на рукоять меча Синевуса. Лезвие вошло в брюшину почти до конца, пропоров кожу, вылезло со спины, с конца закапали липкие горячие алые бусины.

Ноги подогнулись, медленно, казалось время тянется как древесная смола, вытекающая, застывающая под жаркими лучами солнца, Кудеяр рухнул на согнутые колени, упал навзничь. Глаза выпученные, остекленевшие вперились в пустоту, изо рта потянулась узенькая струйка крови.

Синевус не радовался, угрюмо смотрел на пораженного врага, и тут замер, вздрогнул, жадно уставился на широкое деревянное ложе. Изогнувшись в манящей позе, ровно в середке, лежала на мягких выделанных шкурах женщина. Левой выпрямленной ноги едва касались кончики пальцев правой, согнутой в колене, выдвинутой так, чтобы соблазнительно приподнять округлое бедро. Пышные налитые груди тяжело покачивались на весу, туго натягивая тонкую ткань рубахи, распахнутой чуть ли не до пояса. Девица обеими руками уперлась в ложе, отчего походила на кошку, изготовившуюся к прыжку. Черные густые волосы разметались по спине, желтые глаза хищно поблескивали, придавая красивому лицу манящую загадочность, но страха в них не было, скорее, радостное ликование, смешанное со злобой.

- Кто ты? – завороженный шепот непроизвольно вырвался у Синевуса.

Он не обращал внимания на недоумевающих соратников, только ему видна женщина в дверном проеме другой комнаты, остальные по-прежнему стояли поодаль. Меч в его руках внезапно обрел невыносимую тяжесть, легко выскользнул, на мгновение концом уперся в пол. Грохнуло, задев рукояткой посеревшую щеку распластанного трупа, оружие упало в расползающуюся лужу крови. В голове странно загудело, желтые глаза незнакомки смотрели прямо в душу, подчиняя, отнимая волю. Потрясение от встречи метнулось к сердцу, задав бешенный ритм. В беспамятстве, Синевус шагнул, ведомый одному ему слышному зовом, но тут же ноги онемели, подогнулись, колени приняли не малый вес тела.

Трувар наблюдал молча, брови сильнее сходились на переносице. Меч прирос к ладони, крепко обхватившей рукоять, двинулся в наступление. На пороге ему открылась та же картина, что брату, но впечатление произвела иное, а точнее вообще никакого. Девка, черноволосая, полуголая, в чем-диво-то? Обошел неподвижного коленопреклоненного, словно молился всем богам сразу, Синевуса, тяжелые шаги замерли у края кровати. Женщина метнула на Трувара острую стрелу злобного взгляда, охнула, признав в нем нечто знакомое, оскалила белые остренькие зубки. Северянин потянулся к ней, отпрянула, одна из шкур тихо зашуршала, медленно сползла на пол, задетая голой ступней. Коснуться не успел, замер, страшный вопль ударил по ушам, разлетелся тысячами острых осколков, разбившись о деревянные стены терема.

- Не смей! Она моя!

Не сразу понял, что истошный крик исторгает глотка брата, такого надрыва в голосе Синевуса еще никому не доводилось слышать.

- Моя, моя, - вопль снизился до хищного шепота с дрожью, - это мой трофей. Не прикасайся!

Стремглав сорвался с места, воздух качнулся как от бури, грубая пятерня опустилась на руку Томилы чуть ниже плеча, рванул. Женщина тихо пискнула, ноги мелькнули в пространстве, шкуры взметнулись, полетели в стороны, через мгновение она уже задыхалась, стиснутая в крепких мужских объятиях.

- Брат, опомнись, - гаркнул Трувар.

- Сам опомнись, тебе ее не видать.

- На кой она мне сдалась? Тебе нужна? Забирай! Да только приди в себя! Совсем голову потерял. Ты ж даже не знаешь кто она.

- А мне плевать кто. Она... прекрасна…

Глаза Синевуса помимо воли скользнули по точеному лицу Томилы: крупные желтые глаза, маленький нос, красные, как бутон распустившейся розы, пухлые губы. Взгляд пустился ниже к распахнутому вороту, там молочные груди белеют в глубоком вырезе.

- Да ты ж ее раздавишь, - Трувар хмурился, внезапное безумие брата выводило его из себя, обратился к пленнице, - Кто ты?

- Я Томила.

Женщина кривилась от боли, но не вырывалась, в угольно-черных локонах играли солнечные зайчики, просочившиеся из занавешенного тонкой, резной, как паутинка, тканью окна. Мелкие бисерины пота выступили над верхней губой, крепится, страха не выказывает, только зыркает, как загнанный в угол лисенок.

- Твой муж… погиб…

- Кудеяр мне не муж, - женщина надменно вздернула подбородок, словно ее оскорбили, спохватилась, вздрогнула, потупилась, - он мне… я… его наложница.

За спиной храпнуло, зашуршало, воины толпились в дверном проеме, всматривались, слушали. Викар что-то невнятно бормотал, вытягивал шею, Кнуд бесцеремонно наваливался, отпихивал его локтем.

- Мы не убьем тебя.

- Знаю, - уверенно выдохнула она, недовольно покосилась на Синевуса.

- Ты поедешь со мной, - поспешно заверил тот.

- Куда ж я денусь…

К вечеру нагнало туч. Огромные темные воздушные глыбы клубились в выси, расползались, сшибались, словно невидимая рука черпаком перемешивала вязкое густое варево. Раздувшись, наползали одно на другое вспененные облака. Гроза собиралась медленно, обещала пролиться водопадом из разверзнувшихся хлябей.

Аветта настороженно всматривалась вдаль, неприятное ощущение теснилось в груди, предчувствие бури схлестывалось, смешивалось с чем-то еще, неведомым, гадким, тревожило, нагнетало. Зябко передернув плечиками, обхватила колени руками. Рядом потрескивало, вспыхивало, обдавало легким теплом, которое тут же уносило порывами налетающего ветра. Небольшой костерок порывисто вздрагивал, алчно пожирая подбрасываемые Яреком и Станевуком тоненькие сухие веточки.

На горизонте замаячили крохотные черные точки, Аветта дернулась, подпрыгнула на месте, под кожей побежали назойливые мурашки, предчувствие недоброго усилилось. Наверху внезапно ярко вспыхнуло, небо прорезала раскаленная до бела зигзагообразная молния, через мгновение громыхнуло так, что пришлось зажать уши.

«Боги гневаются, - мелькнуло у Берегини.»

Очертание всадников прорисовалось отчетливей, галоп не замедлялся, авось обгонят грозу. Но хляби таки разверзлись.

Ливень набирал обороты продвигаясь вперед непоколебимой стеной, массивные капли догоняли несущих всадников коней.

Маленькое холодное упало на шею, скользнуло за ворот, неприятно холодя кожу. Трувар сильнее прижался к крупу животного, подгоняя. Конь всхрапнул, припустил шибче, что было мочи, из раздираемой удилами пасти полетели хлопья желтой пены. Соратники приотстали, дождь нагнал, нещадно бил хлесткими струями ледяной воды. Томила вынужденно прижималась к широкой груди Синевуса, пряча лицо от неприветливых холодный потоков, тот одной рукой стискивал талию пленницы, другой крепко сжимал поводья, давал нагоняй жеребцу. Спина несчастного животного прогибалась под тяжестью двух седоков, копыта вязко погружались в размокшую грязь. Мутные брызги, комья обильно разлетались в стороны.

- Шибко управились, - хмыкнул Станевук, уловив движение на горизонте. – Надо от дождя сокрыться, вишь как северян нахлестывает, подгоняет, скоро и до нас доберется.

- Пошли вон к тому дубу, - Ярек уже загребал костер ногой, по привычке, не задумавшись, что через какое-то мгновение, ливень затушил бы пламя, - уж больно у него ветки раскидистые, ни одна капля не просочится.

Направились к дереву, Аветта молча поплелась за охотниками, пусть не думает светловолосый воин, что ради него и под дождем вымокнуть готова.

Раздавшийся в ширь ствол, высокий, почти царапавший верхушкой вздувшиеся в высях тучи, крепко держался, пропоров землю, мощные корни углубились чуть ли ни до границ Нави. Взмыленный конь, не сбавив прыти, впер Трувара под размашистую крону, надежно укрывшую от ливня двух мужчин и девушку. Жеребец стал резко, гарцуя на месте прядал ушами. Северянин покрутил головой, выискивая, глаза уперлись в опершуюся о шершавый ствол Аветту, во взгляде мелькнуло странное облегчение, словно боялся не застать.

- Шибко управились, - бросил Ярек, повторяя слова Станевука, взметнул в приветствии руку.

- Особо не с чем было управляться, - буркнул Трувар, спрыгнул с коня, уселся на землю, скрестив ноги, жадно припал к горлышку баклажки, кадык заходил вверх-вниз быстро-быстро.

Мокрые волосы, перехваченные очельем, лежали на плечах жидким завихренным золотом, кожаная, без рукавов, куртка распахнулась на груди, мышцы бугрились, перекатывались под бронзовой, блестящей от влаги кожей. Аветта одернула себя. Пялится на человека, как русалка на смертного, жадно, с охотой.

Трувар поймал изучающий взгляд, от удовольствия уголки губ едва дрогнули. За спиной громыхало, шелестело, шипело, булькало, а он не мог оторваться от лучащихся зелеными искрами глаз девушки.

- Остальных дождь посильнее истрепал, - хохотнул Станевук.

Всадники наконец преодолели путь, спрыгивали с взмыленных коней. Вымокшие до нитки понеслись в укрытие. Синевус шагал широко, Томилу нес на руках, женщина наигранно дрожала, пухлые губы поджаты, черные волосы мокрой слипшейся накидкой облепили плечи и пол лица, длинный сарафан задрался выше щиколоток, оголив босые ступни.

Притихшая, она внезапно встрепенулась, исподлобья недобро зыркнула в сторону Аветты. Берегиня опешила. На мгновение красивое лицо незнакомки исказилось, дряблая синюшная кожа обвисла на худом лице, скулы заострено выступили, глаза запали в огромные затопленные мраком ямы, зло метали искры похожие на волчьи ягоды черные зрачки, белки вовсе исчезли. Красные пухлые губы иссохли, натянулись, верхняя задралась, оголились желтые кривые зубы. Скрюченные худые пальцы, обвивавших шею Синевуса рук, с раздутыми хрящами, длинными острыми когтями, судорожно дрогнули.

Аветта зажмурилась, наваждение да и только, распахнула глаза. Лицо женщины, теперь снова красивое, волосы откинула назад. Берегиня отвернулась, привидится же такое.

Разместились, Станевук смотрел на Томилу жадно, Ярек настороженно, улавливал настроение сереброволосой, ту что-то беспокоило. Остальным воинам, казалось, вообще нет ни до чего дела, лишь бы вздремнуть перед обратной дорогой. Переговорили о погибших, Викар остался в Изборске на время за главного, Синевус на отрез отказался, Трувар не рискнул оставлять брата, казавшегося обезумевшим.

- Аветту заберем в Новгород, - голос северянина сухой, уверенный, - Изборск надобно укреплять, от людей гнать страхи, учить жить по-новому. Много там натерпелись от законов кудеяровых. Бедолаг загнали под гнет жадно гребущих рук, пока оправятся.

Трувар скривился в отвращении, вспомнил, как на центральную площадь стягивался народ, чтобы узнать свою участь от нового завоевателя. Бледные исхудалые лица, истрепанные рубахи, сарафаны висят на заостренных тощих плечах. Детвора хватаются, прячутся за подолами материнских юбок, глазенки остренькие, голодные.

Вдалеке едва слышно громыхнуло, вытянуло северянина из гнетущих дум. Дождь стихал, шелест становился тише, капли мельчали, падали с отяжелевшей листвы, с хлюпающим звоном разбивались в крохотные брызги, сливаясь с общими водяными скоплениями.

Берегиня затаенно наблюдала, ловила каждое слово. За дни, проведенные с людьми выучилась говорить чисто, словно всю жизнь скороговорками язык ровняла. До нее не сразу дошло, что могли не взять на обратный путь, тогда не выкрутилась бы в человечьей личине, пришлось бы гнать от троп, ведущих к Нияновым Вратам, обернувшись медведицей. Далеко б отогнала до зубов вооруженных воинов, бесстрашных и свирепых? Во всяком случае на своем стояла бы до конца.

С рассветом, как повелось, сорвались в дорогу. Воздух после дождя свеж, прохладен, бодрит путников. Слышался веселый гомон, легкие удары подкованных копыт о покрытую жиденьким ковриком темно-зеленого мха, перепрелой листвы, веточками землю.

В лес углублялись неспешно, как вдруг настроение стало беспричинно меняться.

Глава 7 (часть 2)

Оживление принялось медленно гаснуть, потешники смолкали, подавленные гнетущей, неизвестно откуда навалившейся на плечи, незримой тяжестью, словно увязли в дурно пахнущем гнилью болоте, а сверху к тому же медведь мохнатую толстую заднюю выпуклость усадил.

Сбоку хрустнуло, зашуршало, черная тень мелькнула промеж деревьев. Аветта удержала рвущийся из нутра звериный рык, все-таки человеку не положено по-звериному неудовольствие выказывать. Мавки, она всего-то на несколько деньков отлучилась, а эти бестии уже разбредаются.

Поганый запах гнили ударил по ноздрям, улетучился, Берегиня вздрогнула, слегка отодвинулась от Ярека. Метнула шустрый взгляд в сторону, вздернутый носик сморщила. Навьи, видать, шныряли ночью по здешним извилинам, ежель они повыползали, жди и иную нечисть. Коль так, напорются и с тропы уже сводить некого будет.

Воздух потяжелел, сгустился, мох пошел жирный, сплошь затягивал изрытую мощными корнями землю. Из-за стволов, кустиков худосочной травы поблескивали крохотные глазюшки, только Аветта примечала, хмурилась. Ишь, даже моховики осмелели, невеликие мохнатые зеленые головки выныривают на миг, прячутся, черные пуговки блестят, зыркают.

Томный вздох поглотил шелест. Крона сгущалась, просачивающиеся сквозь тонкую, испещренную жилками кожицу листиков золотые нити, перекрашивались в изумрудные, пачкая оттенками зеленого все, что встречалось на пути. Но Трувар услышал, брезгливо поморщился. Томила льнула к Синевусу, переменилась, с грацией кошки украдкой ласкала плечи воина, изящная маленькая ладошка жалась к могучей груди, пальчики трепетали, подрагивали. Глупо хихикала, когда тот прижимал ее сильнее. Одуревший от бабьих уловок олух даже не догадывался, что игрушка не взятая в плен женщина, а он сам безвольная тряпичная кукла для нее. Куда баба гнет, туда и клонится.

Не раз Трувар ловил на себе сладострастные взгляды, полные обещаний. Порочная, одного брата умасливает, на другого зарится.

Странно щелкнуло, оглянулся. Взгляды, синий, словно послегрозовое небо, еще хранившее воспоминания о буре, и зеленый, отливающий блеском изумрудного огня, скрестились. Будь то мечи, искры полетели бы, рассыпаясь в воздухе.

В глазах Аветты промелькнула настороженность, исчезла, теперь девушка вяло наблюдала за ним. Трувар растолковал по-своему, брови сшиблись на переносице, красивые, по-девичьи пухлые, губы сжались в тонкую линию. От накатившей злости даже в глазах потемнело. Вскинул голову, но мрак сгустился сильнее. Внезапная темнота подступала со всех сторон, мир тонул в наваливающихся сумерках.

- Что это? – голос Станивука зазвучал испуганно.

- Опять гроза? – отозвался Кнуд, он крутил головой как сыч, глаза вылезли из орбит, вглядывался с натугой.

Кони внезапно остановились, гарцевали на месте, беспокойно ржали, храпели. Жеребец Синевуса взрыл копытом землю, куски выдранного коричневого мха отлетели, легонько бухнуло. Сильный порыв ветра пробился сквозь кроны сгустившихся деревьев, рванул листву, с бешенством швырнул в озадаченные лица путников. Скрипнуло шагах в двадцати, хруст разлетелся испуганным эхом, заскрежетало. Массивный, в два обхвата руки не сомкнуть, ствол подсохшего дуба опасно накренился, невыносимо громко пискнуло, свистящий скрип окатил волной, земля вздрогнула от удара, притихло.

Дерево рухнуло на тропу, преградив путникам дорогу. Аветта вылетела из седла, легко пронеслась вперед. Колени больно ужалило сухими хворостинками, переломанными веточками. Она припала к погибающему древу, с болью глядела на вывернутые, тянущиеся к небу, словно застывшие щупальца, белесые корни, в земляных комьях, пятнах грязи.

Трувар спешился, лук крепко зажимал в руке, настороженно озирался. Мрак сгущался в плотный серый туман, воздух потяжелел, наполнился пудовой влагой, спирающей дыхание. Ноздри пощипывало, глаза слезились.

В глубине леса недобро зашуршало, мелькнула сумрачная тень, скрылась меж густо растущих стволов. На мгновение стихло, туманное марево качнулось, завибрировало от резких устрашающих звуков: толи шепот, переходящий в вопль, толи предсмертный хрип, с сипением, уханьем, надрывным постаныванием.

Вусмерть перепуганные кони повставали на дыбы, месили тяжелый воздух передними копытами так, что положи перед ними валун, высекаемые искры взметывались бы до небесной выси. Внезапно животные стали падать, как подкошенные, едва не раздавливая седоков неподъемными тушами. Головы безвольно запрокинулись, розовые толстые языки вывалились из открытых пастей. Длинные желтые зубы торчали неуклюже, будто кони силились улыбнуться по-человечьи, да так и застыли. В какой-то миг судорога вскинула несколько мощных конских крупов, парализовала, обездвижила, только мерное покачивание вздутых боков выдавало в них жизнь.

Непосильным трудом люди выкарабкивались из-под тяжеленных боевых коней, шага в сторону не успев сделать, падали рядом, земля вздрагивала, сухая листва взметывалась, грациозно опадала, ложась невесомым покрывалом.

Трувар метнулся к соратникам, ноги подогнулись, в ушах поднялся страшный вой, черная пелена бросилась в глаза, сшибла, повалила, затянула в омут, сознание угасло, потонув во мраке.

Черная тень снова мелькнула промеж деревьев. Аветта насторожилась. Туман поредел, видимость обрела четкость. Воины, кони, все лежали овеянные мертвецким сном.

- Покажись! - крикнула она. Догадки у нее давненько появились, а вот теперь и уверенность пришла.

Зашелестело, присвистнуло, тонкие струйки, невесть откуда взявшегося ветерка, подхватили с земли, густо покрытой плотным ковром мха, разномастные листья, завертели, рисуя в воздухе причудливые узоры.

- Покажись! – голос Берегини уплотнился, в нем зазвучала не просьба, приказ.

Шагах в двадцати, за нешироким стволом вяза мелькнули серые, чуть вытянутые уши, с пушистыми кисточками на острых концах. Затем медленно, выползла озорная кошачья морда, с огромными черно-серыми глазами, кожистым носом. Рот непомерно широк, полон острых как иглы зубов, два верхних клыка торчат вызывающе. С вытянутого подбородка тянется к земле густая шерстистая борода, странно светлая, в два локтя длиной.

- Выходи, выходи, - поманила Аветта.

Глаза существа блеснули озадаченно, выбрался из укрытия. Ростом с невысокого человека, тело кошачье, худощавое, жилистое, покрыто серо-пепельной короткой шерстью, но стоит на двух задних ровно, спина, густо испещренная иссиня-черными полосками, не гнется. Хвост длинный, полосатый, ходит из стороны в сторону, будто раскачивающийся маятник, нервничает.

- Берегиня, - голос существа прозвучал мурлычущий, умасливающий, - не признал.

Заискивающе сузил глаза, шагнул вперед, склонился грациозно, играючи.

- Зачем? – слова Аветты на языке леса звучали могуче, угрожающе, со звериными нотками. – Не охотились без нужды, не портили, не ломали. Зачем остановил?

- Черное зло средь путников, Берегиня. Чую его, но источник распознать не могу, всех сном заморил, чтобы дальше не расползалось. Не уж то сама не чуешь?

- Мы шли раньше этим путем, почему только сейчас?

- Раньше не чуял.

- Как же я, Чомор? Меня тоже не учуял?

- Здесь чутье подвело, потому как… не думал средь людей узреть Берегиню.

В словах хранителя леса слышалась злая, едва скрываемая усмешка. Каждое лесное создание знало, с человеком водиться, для самого себя осрамиться, да без головы, не ровен час, останешься. Люди непредсказуемы, скрытны, кто славный, да добрый, а кто, таких всегда больше, с подлецой за трусливой душонкой. Вот и думай, на какого нарвешься, уж лучше вовсе не водить дружбы, гнать из родимых мест, пугать, да в гиблые места заманивать, чтоб неповадно по лесам шастать было.

- У меня нет времени на бессмысленные препирания. То, что ты учуял, может высвободить зло, посему в человечьей личине, и тропами люди идут теми, что выбираю для них я.

- Столько усилий, - фыркнул Чомор, хвост заходил маятником интенсивнее, - не проще ль умертвить, и дело с концом.

- Любая жизнь данная Родом священна, и отнимать ее положено лишь при крайней нужде.

- То, что я учуял крадет жизни не по заветам Рода.

Аветта вздрогнула. На лицо набежала тень. Взгляд невольно скользнул по крепко спящим путникам. Сильные, крепкие, могучие воины. Остановился на Труваре. Вздутые буграми мускулов руки раскинуты, мощная широкая грудь мерно вздымается, опускается.

- Ежель не отступишься, - прошипела Берегиня, зрачки ее дрогнули, расширились, пошли раздваиваться, - пожалеешь. Ты верно забыл, кому служишь.

- Род меня упаси, - Чомор попятился, полыхнувшее зеленым пламя в глазах Берегини перепугало, голова покорно склонилась. – Воля твоя, Хозяйка Леса.

Полосатый длинный хвост неистовее заходил маятником, отступил, под массивной лапой жалобно хрустнула сухая ветка. Со стороны спящих застонало, Аветта обернулась. Чомор вскинулся, недобро зыркнул на путников. Юркнул за раскидистый молодой дубок, кисточками ушей зацепил тонкую низко растущую веточку, рыкнул в негодовании и исчез.

Сознание возвращалось с трудом, черный туман кружился завихрушками, застилал обзор. Трувар зажмурился, боль яростно резанула под веками, в голове загудело сильнее. Рука непроизвольно ощупала горячий лоб. Снова открыл глаза, с облегчением выдохнул. Картина прояснялась: кольцом обступившие его деревья стройными девами тянутся к небесной выси, ветки раскачиваются, будто в мерном танце, касаются сочной зеленой листвой друг друга.

С усилием оторвал торс от земли, сел, голова тяжелая, будто расплавили топор, залили внутрь тягучей жижей, как только на плечах держится. Взгляд метнулся к распластанным телам соратников, злость всклокотала в груди, насторожился, уловил движение. Аветта шла к нему легкой поступью.

- Не ушибся?

Она грациозно присела рядом, непривычно ласковая, тонкая рука легла на злотые кудри, погладила. Трувар почувствовал, как лицо обдало таким жаром, что сейчас вспыхнут брови, ресницы затрещат, рассыплются в пепел. Волна огня покатилась к груди, животу, в конце концов в чреслах заныло так, что едва сдержался от стона.

- Нет, - ответил он сдавленно, перехватил ласкающую его голову руку, легко сжал.

Улыбка коснулась губ Аветты, пухлых, сладких, розовых, как лепестки нежного цветка, распустившегося по весне. С трудом удержался чтобы не наклониться, не припасть, и пить, пить эту дурманящую сладость.

- Что случилось? – спросил он, дернулся, но тонких пальцев девушки не выпустил.

- Грибы.

- Грибы?

- Да. Грибы. С сонным… дымом. Много растоптали, много дыма выпустили, все заснули.

- А ты?

- А я раньше остальных проснулась.

Трувар покрутил головой. Мох, листва, похрапывающие наравне с конями соратники, и никаких, ни белых, ни красных, ни коричневых шляпок на толстых, и даже тонких ножках.

- Что-то не вижу грибов.

Ловко выудив пальчики из мощной мужской ладони, Аветта отошла в сторонку, зацепила сухой крупный лист.

- Смотри.

Прячась среди тонких хворостин, разоблаченный, на поверхность вынырнул коричнево-белесый шарик на вытянутой ножке, весь в темную крапинку, посередке узенькая дырочка. Берегиня присела на корточки, толстый и указательный пальчики зажали грибную головку, легко, но резко сдавили. Сизый дымок высвобождено метнулся из отверстия, закружился в воздухе, растаял.

- Сдурела? – крикнул Трувар, метнулся в сторону. – Не выспалась еще?

- Один не усыпит.

- Почем знать, вон дрыхнут без задних ног.

- Кони много наступили, раздавили, вот все и… дрррыхнут.

Слово-то какое, неприятное, еще выдаст ее звериную сущность. Ляпнула про грибы, конечно, что первое в голову пришло, добро еще, что дождевик под руку попался. Мельком глянула на раздавленную грибную шляпку, понурую, опустошенную.

- Надо будить, - хмуро буркнул северянин, поднялся во весь рост. – Пол жизни проспят, не заметят. Хотя, какой там пол жизни, к утру одни обглоданные косточки останутся.

Покачиваясь, быстро от дурмана отойти непросто, подошел к Яреку, тот беззвучно шевелил губами, пожевывал, причмокивал. Жрет во сне что ли? Носок сапога уткнулся в незащищенный бок, руки над головой раскинуты, легонько толкнул. В ответ замычало, плямкнуло. Пнул сильнее. Ярек нехотя разлепил веки, затуманенный взор нащупал изверга, вырвавшего из сладкой дремы, скривился.

- Утро, что ль? – голос проскрипел как несмазанная телега, кашлянул, сел.

- Вечер почти, - огрызнулся Трувар, - подымайся, помогай остальных добудиться.

- Не понял.

- Что непонятного? Сонного дыму нанюхались.

- Какого дыму? – прибалдел Ярек, спросонья чего не почудится.

- На грибы напоролись, видать, с сонным дымом, вон Аветта один наглядно раздавила, под листьями они невидимы.

Трувар кивнул в сторону сплюснутого дождевика, отвернулся, пошел будить Синевуса. Ярек разинул рот, что за бред несет северянин, отродясь о сон-грибах не слыхивал. Резво вскочил на ноги, любопытство подстегнуло, головокружение прошло, в два шага очутился рядом с указанным местом, сложился пополам, старательно вглядываясь в причину навеявшую забытье. Стоял, казалось, долго, не в силах разуметь, то ли он дурак, то ли что-то не понял. Наконец очнулся, голова дернулась, брови поползли чуть ли не на затылок.

- Слушай, - крикнул он изумленно, - дык, это ж дожд… ах…

В плечо страшно ужалило, вскинулся, уперся взглядом в серьезное лицо Аветты. Губы плотно сжаты, брови хмурит, того и гляди, еще оскалится. По виду сразу ясно, сболтнешь лишнего, не только локтем в мягкое место отхватишь, по чем серьезнее настучит. В подтверждение она едва заметно, но с нажимом отрицательно покачала головой. Молчи, а то хуже будет.

- Чего? – бросил Трувар из-за плеча.

Сидя на корточках, он трепал брата за подбородок, тот, лицо бледное, осунувшееся, мычал, силился разлепить, будто сросшиеся, веки.

- Д-да, - замялся Ярек, - верно все… сон-гриб. Нам еще повезло, что проснулись.

Берегиня фыркнула, цокнула языком. Люди вечно преувеличивают. Быстро погрозила пальчиком, чтоб не завирался.

От морока пробуждались тяжко. Синевус неподъемную голову уронил на грудь, обхватил руками, пульсация в висках грозила разорвать плоть, вырваться кровавыми струйками. В двух-трех шагах всхрапывало, брыкалось, постанывало. Трувар раскачивал лошадей, поднимал, те, кто оправился быстрее, помогали.

Последние поднялись на ноги, когда золотые лучи почти поблекли, легкие отблески слабо заливали притихший лес, пробуждающийся новыми звуками.

- Поторопимся, - крикнул Трувар, вспрыгнул на вороного, мускулистые бедра крепко обхватили черные конские бока. – От этого места дальше сместимся, оставаться опасно, чуток отойдем, а там заночуем.

Подскакав к Аветте, он протянул руку, немой вопрос застыл в изумрудных глазах.

- Поедешь со мной. Гляди в оба, если сон-грибы узришь, говори.

Девушка возражать не стала. Вспрыгнув впереди северянина, заерзала, грудь его широка, горяча, обжигает сквозь ткань. Спрыгнуть бы, остудить жар, да поздно, конь затрусил легкой рысцой.

Ярек ехал рядом, опасливо поглядывал на сконфуженную Брегиню. Остальные двигалась следом, выстроившись в шеренгу. Молчание угнетало, но никто не решался говорить, ни песен, ни шуток, только мерный, приглушенный иссохшей, перепрелой листвой, стук копыт, да звуки ночного леса. Кузнечики силились перевизжать сверчков, чье стрекотание громогласно разрезало накинутое покрывало темени. Шевелились, шуршали дальние кусты, зайчиха прятала свое потомство в зарослях, угнездившись в дупле старой валежины. Ухнула сова, проснувшаяся раньше времени, в кустах затихло.

В человечьей личине Аветте хуже давалось видеть окружающее пространство. Запахи слабли, острота зрения упала. Люди плохо приспособлены, хрупки, удивительно, что большой мир не поглотил их давным-давно. Видать, заботами Рода все еще существует людское племя.

Раскаленные мысли плавали в нелепом тумане. От мужского тела идет все более нестерпимый жар, к горлу подкатывает ком. Трувар легонечко сжал бока коня, бедра напряглись, подался вперед. Животное послушно перешло на ходкую рысь. Тело Аветты немедленно отреагировало, непроизвольно, неожиданно. И без того сидят тесно, теперь совсем прилипла к широкой груди, а он к тому же ерзает, трется, как будто нарочно.

Крупная, несвойственная ей дрожь сотрясла хрупкий стан, она втянула голову в плечи, кулачки ухватились, сжались, сминая конскую гриву. Не убежать, не отстраниться, не спрятаться. Зачем согласилась? Ехала бы спокойно с Яреком, так нет же, дернула нечистая сила поддаться искушению.

Глава 7 (часть 3)

Трувар невесомо напирал, скрыто наслаждался исходившим от девушки теплом. Ее трепет, он чувствовал легкую тряску, впитывал, сердце бухало, кровь шумела в ушах. Невольно взгляд упал на макушку Аветты, серебряные нити, гладкие, блестящие, пахнут лесными травами, свежестью весеннего дождя, земляникой. Он неслышно потянул носом, подавил желание поцеловать, зарыться лицом в шелковистые пряди.

- Остановимся? – голос Ярека слышался откуда-то из далека, словно говорил сквозь каменную стену, приглушенно, расплывчато. – Не плохо бы здесь заночевать, место, на первый взгляд, пригожее. Поблизости должен быть ручей, если слух меня не подводит, коней напоить надобно вдоволь, а то пеной поперхнутся - с морд так и падает.

- Привал, - пространно отозвался Трувар, вынырнув из омута внутренних терзаний, обернулся к соратникам. – Привал! Васр, Станевук, соберите хворост, остальным не разбредаться. Олеш, Карнас идите за Яреком, найдете воду, тащите сюда. Коней напоить, к мордам овес, привязать недалеко. Что-то этот лес мне все больше не нравится.

Аветта нахмурилась. Слова чужака задели за живое. Лес ему не нравится. А нечего было соваться куда не звали. Резко оттолкнувшись, легко спрыгнула на землю и только сейчас заметила три невысоких продолговатых холмика на краю полянки, выбранной для привала. Раскидистые, пушистые кроны невысокого ильма нависли над старыми, с осевшей землей могилками, почти скрыв из виду. Простому человеческому глазу легко спутать древнее захоронение с поросшей травой взбугрившейся почвой, вывернутой могучими подземными корнями. Но острый глаз Берегини выхватил тонкие размытые струйки белесого дымка в середке каждого холмика. Неуловимо прозрачные, извиваются, тянутся к разливающемуся лунному свету, такому же призрачному, безликому, как они.

Шмыгнуло, затрепыхалось в воздухе, легко и быстро зашуршали крохотные крылышки. Желтогрудая синичка юркнула меж листвы, цепкие коготки впились в тонкую веточку ильма прямо над могилками. Дымок яростно колыхнулся, вытянулся в прямую тонкую линию, дернулся в сторону пташки. Едва слышно пискнуло, крылышки обвисли, лапки ослабели, и кроха полетела вниз. Маленькое тельце упало на средний холмик, вздрогнуло в последнем толчке агонии, затихло. Земля под трупиком ожила вдруг, зашевелилась, и добыча принялась медленно погружаться словно в вязкое болото. Тонкие стебли полусухой травы вползали на синицу, заворачивая в кокон, вжимали в почву, мгновение, и тельце исчезло, поглощенное землей мертвых.

Аветта содрогнулась от омерзения. Давно не ходила здешними тропами, позабылось. На старых могилах привиды задерживаются редко, души, какая скоро, иная чуть позже, плоть, сосуд державший их на земле, оставляют. Кому дорога в светлый Ирий, в небо, к Богам, а кому, под тяжестью своих поступков, провалиться к Ящеру, да Нияну Пекленцу в Нижний Мир. Но эти холмики особые. Точнее припомнить бы… Ах да!

Четверо воинов, в каких краях их носило, одному Роду известно, шли тропами здешнего леса. Ночь опустилась темная, безлунная, звезды, и те блекло подмигивали невзрачным светом. Невеликая полянка расстелилась перед путниками травяной скатертью, решили заночевать. Кое-как впотьмах собрали хворосту, развели костер. Русака еще днем изловили, походный мешок оттягивал чуть ли не до земли, не знающий подумал бы, что небольшого кабанчика впихнули в торбу, тащат. И пока заяц над огнем бока румянил, завязался меж воинами спор. Трое друг перед другом бахвалились, били себя в могучую грудь, каждый доказывал, что он, сильнее, ловчее, а врагов перебил больше, чем собратья по оружию. Четвертый слушал, отмалчивался.

Яростные крики рвали в клочья песнь ночи, шорохи, перешептывания, напарывались на привычные обитателям леса звуки, оттесняли во мрак. Гнев и шум привлекали внимание тварей, чудовищ, от одного вида которых черные кудри за миг белеют до глубоких седин.

Над головами ухнуло, шлепнули громадные крылья, со свистом пронеслось мимо огромное, страшное. Трое, поглощенные спором, орали, не заметив пронесшейся навьи, четвертый затих совсем, страшная догадка цапнула за сердце, смяла душу. Не вымолвив слова, все рано не поверят, шмыгнул к ближайшему кусту, замер.

- Я вот что скажу, - гаркнул один из спорщиков, - на словах все герои, а на деле, то шапка мала, то кобыла стреножена!

- Что предлагаешь, Варкун? – с интересом спросил второй.

- Нам всем в пасть к Ящеру катиться, и тебе, Громол, и тебе, Борут, и тебе… Эй, куда Ратай смылся? А… ну и леший с ним… Как время придет с сим миром проститься, так вот у Ящера и спросим, на чьем счету больше трусливых душонок, - громыхнул Варкун, голова запрокинулась, заржал как конь, довольный, выползшей из недр не шибко умной башки, шуточкой.

Двое спорщиков загоготали в ответ, щурясь от удовольствия.

Вдруг пламя костра пыхнуло ярким отблеском, заплясало, вытянулось, словно желая коснуться, тускло маячащих на синем полотне небосвода, звезд. Тут же обмякло, зарделось багрянцем и выплюнуло сноп золотых искр, на миг осветив чуть больше пространства.

Путники шарахнулись от огня, замерли в недобром предчувствии. Тонкие ледяные иглы ужаса поползли, обкалывая дорожку вдоль позвоночника.

- Что за… - выдохнул рыжебородый Громол, выпученными глазами вперившись в черную, ростом в четыре аршина, широкую тень с растопыренными исполинскими крыльями.

Взмах, уплотнившийся, в раз заледенелый воздух, рванул к костру. Пламя изогнулось, ломано припало к земле и тут же угасло, даже не пытаясь сражаться с натиском урагана, рожденного крыльями навьи.

Парализующий, нечеловечий смех полетел вдогонку ветру, ужасая путников, чья кровь в жилах в миг застыла, превратившись в ледяные потоки, обездвижив конечности.

С быстротой, неведомой роду людскому, чудовище налетело на перепуганную вусмерть добычу. Вопли отчаяния, боли, треск рвущейся плоти, чавканье, всхлипы, гоготание твари, все смешалось в жуткую какофонию звуков.

Ратай таился в кустах, белее погребального савана, наблюдал, боясь дышать. Двое спутников, ни кровинки в безжизненных телах, лежали в траве, неестественные позы, скрюченные пальцы, на лицах застыла гримаса ужаса. Третий зажат в лапах навьи, стонет, когти длинные, впились в предплечья, пропороли кожу, кровь бурыми каплями падает, стекает по тонким зеленым стебелькам.

Чавкнуло, причмокнуло, нечисть насытилась, голова медленно поднялась от прокушенной яремной вены Варкуна. Интерес у твари тут же пропал, труп глухо бухнулся к мощным трехпалым чешуйчатым лапам навьи. Довольно загоготала. Несколько мгновений, показавшихся Ратаю вечностью, стояла на месте, крутила черной головой, как вдруг, злой, испепеляющий взгляд уперся в место, где он укрылся. Ледяная длань ужаса на короткое мгновение сжала сердце воина, на лбу выступили крупные капли холодного пота, кровь отлила от конечностей, затем с силой, неподдающейся описанию, шарахнула в голову. И без того не двигался, тут совсем дышать перестал.

Чудовище скользнуло в последний раз взглядом по распростертым мертвецам, крылья мощно подмяли воздух, принялись месить, вздымая хозяина к небесам. Черная тень превратилась в пятно, затем крохотную точку и, наконец, растворилась во мраке.

Ратай просидел в укрытии до зари. С первыми боязливыми лучами, нерешительно просочившимися сквозь густую листву, он немного расслабил спину, всю ночь, державшуюся как натянутая тетива. Легкие горели, тело ныло, придержать бы голову, та силилась разломится на две цельные половинки. К прочему стыду портки промокли, пахло от него гадостно.

Лес пробуждался, полнился звуками. Из кустов Ратай выбрался только к полудню. Ноги все еще подкашивались, руки дрожали. С глубокой печалью взирая на мертвых спутников, он пришел к выводу, что просто похоронить тела недостаточно. Бабка его, ох и норов у нее был, Ящер небось на ней сейчас воду в подземном мире возит, ведунья, да повитуха, колдовала в тихую. Много она ему баек рассказывала, да немногому научила. Но мертвяков бояться, бороться с ними и защищаться, это он усвоил хорошо. Коли навья загубила чью душу, тому одна дорога, самому нечистью переродиться.

До вечера Ратай блуждал по лесу, травы нужные собирал, прутья, ветки. К потушенному костру вернулся на закате. Багровые ленты тянулись к земле, окрашивали в кровавые тона.

Третью могилу докапывал тяжело, клинком выковыривал землю, щитом выбрасывал из образующейся ямы. На ладонях вздулись огромные волдыри, все тело, каждая клеточка ныла, требовала остановить истязание. Не отступился, боязно, поджилки трусятся, но дело делает.

Трупы, разложенные по могилам, Ратай обсыпал нужными травами, лепестками, руки на груди сложил по-особому, крест на крест, запечатал души в остывших сердцах. Запекшаяся на шее, лицах, одежде кровь чернела в затухающем багрянце, трогать не стал, глаза залепил древесной смолой, через три могилы протянул сплетенную наскоро цепочку из ивовых прутиков. Нерушимая связь, один встанет, иной его удержит за цепь мертвяками не рвущуюся, в слепую бродить не получится, душа отяжелелая, все одно к земле притянет.

Глухо стукало, измазанные грязью руки бросали комья земли в ямы, потрескавшиеся губы шептали обрядные слова.

Дело кончил с последним лучом солнца. Схоронился в тех же кустах, что служили укрытием предыдущей ночью. До утра сидел глаз не смыкая, страх подстегивал. Чуял, видел сквозь мрак шевеление земли трех могильных холмиков, приглушенные стоны, вымученные, тяжелые, сочились сквозь сырую почву. К заре стало стихать, только над бугорками тонкими струйками взвились три белесые, полупрозрачные ленты, гадкими щупальцами потянулись к небу, дернулись, растворились, вспугнутые рассветом.

Бежал Ратай от гиблого места не оглядываясь. Проведенный обряд сковал бывших спутников, земля тяжелым грузом, неподъемным, легла на убиенных, но что-то он толи спутал, толи недоделал, не до конца усмирил мертвых. С тех самых пор, если какое живое существо рядом появится, хватают привиды, незримыми путами связывают, сосут жизнь до последней капли.

Аветта передернула плечами. Могилы древние, историю их ведали и лешие, и мавки, да еще невесть кто ей рассказывал, всех не упомнишь. Не худо бы дальше отойти, да кто ж слушать станет.

Ноги сами понесли к Яреку. Охотник спешился, на половину зарылся в привязанный к крупу коня мешок, искал пустой бурдюк.

- Потолковать надо, - яростно шепнула Берегиня, почти нырнув следом в торбу, со стороны выглядело так, будто помогает с поисками.

- Стряслось что?

- Стряслось, стряслось, уходить надо!

- С чего вдруг?

- Глянь сам, глаз охотника острее иного зрит.

Из торбы вынырнули разом. Ярек закрутил головой, получил болезненный тычок в плечо и хмурый взгляд Аветты, мог бы сообразить сам, лишнее внимание ни к чему.

- Куда смотреть-то?

Едва уловимый кивок Берегини направил взор охотника к раскидистому ильму. Пушистые зеленые кроны раскачивались, легонько пританцовывали под неслышную чужому уху музыку, напеваемую ветром.

- Могилы, что ль? – Ярек щурил глаза, всматривался. – И что с того?

- Уходить надо!

- Из-за этого? Брось! Что, мертвяки из могил встанут?

- Не встанут, - Аветта хмурилась, с людьми ох как не просто. – Эти не встанут. Но ежель кто ступит близко, тому смерть.

- Да, дела…

- Уходить, говорю, надо!

- Куда ж мы уйдем? Никто слушать не станет.

- Как же тогда?

- А ты точно…

- Не веришь? Ну так сходи, проверь, - в язвительном шепоте Аветты слышалось столько злости, что Ярек невольно отшатнулся.

- Верю, верю. Ладно, скажу Станевуку, с ним вместе станем в дозор, кто в сторону могил идти будет, тех переправим в иную сторону.

- Люди, - фыркнула Берегиня, закатила глаза, отмахнулась и зашагала в противоположную от захоронения сторону, ворча на ходу. – Не люди, дурни, верно, дурни пустоголовые…

- Хе, глянь-ка, выучилась она человечьей речи, - хохотнул Ярек вдогонку.

Аветта скрежетнула зубами. Стремительным, широким шагом ноги несли ее в чащу, подальше от несмышленых, глупых, упрямых людишек. Передохнут все, как комары в брюхе у жабы, так хоть не у нее на глазах.

Под голой ступней мерзко хлюпнуло, заскользило. Бледно-розовые слизевики, раздавленные, превратились в неопределенную склизкую, растянувшуюся вдоль, массу. Берегиня раздраженно сплюнула, высмотрела ближайшую массивную валежену, неуклюже доковыляла. Сухое дерево достойно выдержало небольшой вес умостившейся на него девушки. Остервенело терла, подобранными с земли сухими листьями, испачканное место, бурчала под нос ругательства и вдруг вздрогнула, голос над головой резанул по ушам.

- Далеко собралась?

Аветта вскочила как от толчка. Трувар стоял в нескольких шагах от нее, плечом уперся в толстый ствол дерева, руки скрещены на груди, нога перекинута через ногу. Вид обманчиво небрежный, расслабленный. Простой человек поверил бы, но не она. Опыт позволял ухватить суть - могучий стан, напряжение бугрящихся под бронзовой кожей мышц, острый, высматривающий взгляд, и позу. Сильный толчок придаст скорости, одна нога наготове, другая сохраняет силы для прыжка. Знатный охотник, не раз убеждается, что таких в здешнем лесу еще не встречала.

- Следил за мной?

- Я вот о чем думаю, - Трувар проигнорировал вопрос, как и думала, легко оттолкнулся, приблизился, - и дума эта покоя не добавляет.

- И о чем же дума?

- Наша встреча. Была ли она волей случая? Или...

Тишина. Аветта молчала. Поджилки предательски затряслись, неприятные мурашки потянулись вдоль спины, щекочущие, раздражающие.

- Была, - неожиданно выпалила она, просто, без прикрасу.

- Угу. Значит, случайно так дождалась одна в лесу… нагая, пока на тебя наткнется… ну скажем, кто-нибудь. Ни слова не рекла, отмалчивалась, а потом… оп, и молвить научилась, и разуметь. Но вот как вообще в чащобе очутилась, так и не выпытали у тебя.

- Да-а там и выпытывать нечего, - Берегиня растянула губы, улыбка получилась слегка глуповатой.

- Думалось мне, скорее смогу понять, что к чему, ан нет, ты хитрая лиса…

- Медведица, - помимо воли вырвалось, Аветта поспешно захлопнула рот, в ужасе вытаращила глаза, правое веко нервно задергалось.

- Кто? – недоуменно спросил Трувар.

- Что? – выдавила Берегиня.

- Ты сказала – медведица.

- Не говорила.

- Сказала.

- А-а-а, пф, эт-то я… перепутала.

- Что-то ты темнишь.

- С чего бы?

- Вот и мне интересно.

Аветта резко вскочила, под ногой хрустнуло, разломанная веточка неприятно уколола, от боли поморщилась, но устояла. Впившись изумрудным взглядом в суровое лицо воина, с жаром выпалила:

- Ежель в тягость меня с собой тащить, так оставь.

Хотела развернуться, бежать прочь, но не успела опомниться. Жаркий, обжигающий огонь обволок гибкий стан, раскаленные потоки побежали по венам, теплое дыхание коснулось щеки. Трувар сомкнул объятия неуловимо быстро, притянул, лишил воли, губы его так близко, голова склоняется, золотая прядь упала на лоб, оттенив синеву взирающих глаз.

Голова ее запрокинулась, стон вырвался помимо воли, лишь уста сомкнулись в поцелуе, всепоглощающем, дурманящем, высвобождающем тайные страсти.

Ладонь, грубая, властная, пошла вдоль спины, пальцы сомкнулись на ягодицах, прижали к чему-то взбухшему внизу живота.

Больно. Сладко. Неиспытанно.

Аветту затягивало в омут человеческих ощущений. Зверь притаился в глубинах подсознания, оттесненный, непричастный к вершащемуся. Горячий, влажный язык Трувара обжог прикосновением, раздвинул губы, скользнул вглубь приоткрывшегося рта. Пламенная волна покатила по телу от макушки до пят, разлилась мучительной истомой, кончики пальцев ног закололо, словно тысячами крохотных иголочек. Она обмякла в стальных объятиях, руки инстинктивно схватились за покатые, крепкие плечи.

Жадные ладони Трувара касались ее спины, скользили вдоль позвоночника, замирали, подрагивали. Кожа горела, словно он оставлял ожоги, мышцы сладко ныли, голова кружилась.

Зарычало, где-то далеко, пробиваясь сквозь заслонку шумевшей в ушах крови, неистового грохота сердца. Дрожащие ладони Аветты уперлись в твердые, взбугренные пластины мощной груди Трувара. Слегка надавила, но хватка не ослабла. Голова приподнялась, глаза подернуты дымкой вожделения. Его трясло как осиновый лист на порывистом холодном ветру.

Одно долгое мгновение он стоял неподвижно, дернулся, склонился снова. Губы легко, трепещущими крыльями бабочки коснулись щеки, порхнули к скулам, переместились к шее, лизнул, припал, покрывая кожу влажными поцелуями.

Аветта дрожала вместе с ним. Новизна ощущений парализовала ее. Реальность исчезла, все насущное утратило смысл. Грудь обожгло, смяло. Стон не удержала, вырвался из самого нутра Берегини. Ладонь Трувара ласкала, сжимала, большой палец теребил через плотную ткань затвердевший сосок.

Завыло, Аветта дернулась, ее выхватило из мира сладких грез чувственности.

- Стой, - изменившим голосом выдавила она, ослабевшие руки напряглись сильнее, оттолкнулась.

Непонимание, даже боль, читались на лице северянина. Он морщился как от удара, приходил в себя постепенно.

- Я никогда не возьму силой, если сама не захочешь, - хрипло сказал Трувар, поджав губы.

За спиной зашелестело, завыло снова. Берегиня вздрогнула.

Трувар вскинул голову, взгляд устремился поверх макушки Аветты. Брови сшиблись на переносице, прищурился, на скулах заиграли желваки.

- Нам лучше вернуться.

По позвоночнику Берегини пронеслось стадо примороженных мурашек, недоброе предчувствие накрыло ледяным ознобом, медленно обернулась. За кустами мелькали серые тени, взрыкивало, шуршало, тонкие веточки похрустывали под упругими лапами. Волки медленно смыкались в кольцо. Добыча, мужчина и женщина, нелепо отбившиеся от людской общины, стояли теперь по центру образующегося живого круга.

Когда кольцо сомкнулось и уплотнилось, исполинских размеров волк, вожак, вид матерый, взгляд жесткий, властный, испытующий, выдвинулся, обозначив себя среди стаи.

Зверь оскалился, острые клики блеснули в затухающем свете дня. Гортанно зарычал, голова склонилась набок.

Трувар хлопнул себя по плечу, лук остался в лагере, да и колчан со стрелами тоже. Скривился, что за дурень, идешь в лес, бери с собой оружие. Выхватил кинжал из-за пояса, саркастически мысленно усмехнулся, так себе защита, но хоть что-то, с дюжину волков положит, если повезет, чуть больше. Рука потянулась к Аветте, надо притянуть, закрыть собой, защитить. Та внезапно отпрянула, нехотя развернулась лицом к вожаку.

- Берегиня, - изверглось из волчьей пасти на языке, понятном звериному уху, Трувар слышал только рычание с изменяющейся интонацией.

Над головами ухнуло, мощно захлопали крылья пронесшейся совы, близилась ночь, лес погружался в сумрак.

Аветта скосила глаза, наклонив голову. Лунный диск висел под стремительно темнеющем куполом, блеклый, полупрозрачный, но различимый сквозь прорехи веток и листвы.

- Берегиня, мы знаем, - волчий вожак тянул ее внимание на себя, - мы чуем...

- Чуем... чуем... - подхватила стая.

- Чуем мерррзость, полезшую в наш лес, она несет голод, разрушения и смерррть.

Аветта молчала, решение зрело в ее сознании. Неизбежность сдавливала, теснила грудь. Разоблачиться перед человеком или дать стае растерзать его. Раньше она бы не колебалась долго, люди были чужды ее звериной природе. Но сейчас многое менялось в восприятии, даже лес не казался прежним: шумел, виделся, пах по другому.

Огромный волк ждал. Хозяйка Леса не отвечала ему. Скалясь, он пригнулся к земле, черная шерсть на загривке вздыбилась, задние лапы спружинили, прыжок получился мощный, заметно сократив расстояние.

- Стой, - Аветта не шелохнулась, но вожак послушно застыл на месте. - Человек - моя забота.

- Этот человек носит за плечами нашу погибель.

- Ты не тронешь человека.

Желтые глаза зверя метнули искры, челюсть клацнула, острые клыки страшно оголились.

- Я разорву его в клочья.

- Этого не случится.

- Берегиня, во мне еще живет память твоего перерождения, в моей пасти теплится вкус твоего человечьего тельца, хрупкого, как стебель молодого побега, что проклевывается из земли по весне, впитавшего жизнь. Я понимаю твое решение, но не могу подчиниться.

- Ты не тронешь этого человека, - стояла на своем Аветта.

- Вспомни кто ты, в чем твое предназначение.

- Я выведу людей из леса минуя тропы к Вратам Нияна.

- А если они верррнутся? Мы не можем так рисковать.

Трувар, сжимая клинок до белизны костяшек пальцев, с придыханием, следил как Аветта отвечает на гортанные рыки, издаваемые волчьим вожаком. Картина странная, если не сказать глупая, но зверь слушает, вздрагивает, выражение морды меняется непрестанно.

На краткий миг лес будто замер, мертвая тишина накрыла оглушающей тяжестью. Волк метнулся, глухо стукнуло, в ритм ударам, замершего в ожидании, сердца. Девушка приосанилась, загородив путь зверю, руки вытянулись вдоль туловища, пальцы скрючились.

- Прочь!

- Нет, убирайся с пути!

- Ты меня вынуждаешь...

Берегиня подскочила, рухнула, с силой ударившись о землю. Моментально кожа ее пошла мелкими пупырышками, проступила серебряная шерсть. Ногтевые пластины вытянулись, уплотнились, преобразуясь в медвежьи когти. Боль раскаленным прутом стегнула напряженные мышцы, захрустело, кости изломались, вывернув тело в неестественную позу. Она взвыла, оборачиваться всегда больно, не важно в какую личину, человечью или медвежью.

Трувар шарахнулся в сторону, едва не оступился, икры на ногах, бедра напряглись до судороги. Аветта поднялась, оглянулась, в меняющемся взгляде читались страдание, решимость, ярость. Внезапно зрачки дрогнули, раздвоились, созерцать два мира одновременно великий дар и великое проклятье. Ярко вспыхнул зеленый огонь в глазницах.

- Какого лешего...- выдохнул северянин, рука неосознанно выметнулась вперед, блеклый лучик ночного светила скользнул по лезвию кинжала белой холодной искрой, угас на заостренном кончике.

На месте хрупкой, гибкой девушки теперь, опустившись на четыре мощные лапы, когти такие, что способны разодрать гигантского лося, и глазом моргнуть не успеешь, стояла медведица, огромная, шерсть отливала влажным серебром.

Разинув пасть, животное издало оглушающий рев. Ближайший круг деревьев затрясся, зашелестело, посыпалась листва, тонким ковром услав остывающую землю. Птицы, задремавшие в преддверье ночи, испуганно взметнулись с веток. Крылья бессвязно замесили воздух, истерическое пищание, карканье, вопли покрыли несколько километров.

- Выбор сделан, - зарычал волчий вожак.

- Тебе со мной не тягаться.

- Ведаю...

Волк прыгнул неожиданно. Мощная челюсть омерзительно клацнула, сомкнулась, клыки впились в медвежью шкуру. Обжигающая острая боль резанула шею. Негодование, ярость, безумие туманом заволокли рассудок. Берегиня взревела. Огромная лапа взметнулась и обрушилась на заднюю часть бедра вожака, мощью бегущей с крутых гор снежной лавины. Хлопнуло, зверь завизжал, из распоротых полос четырьмя линиями заалело мясо, брызнула кровь. Чудовищные глубокие раны на миг ослабили хватку волка, вздрогнув всем телом, мрак от боли мутил рассудок, вырвался из цепких туманных оков, челюсть вновь сжалась неразмыкаемым капканом, хватка стала крепче.

Берегиня, пытаясь стряхнуть нападавшего, резко выпрямилась, крутанулась на двух лапах, и нелепо опрокинулась на спину, подмяв волчьего вожака.

Толчек опустошил легкие. Волк выдохнул с визжащим свистом, потянулся, серебряная шкура выскользнула из пасти. Кое как вывернулся, метнулся. Когти беспомощно заскребли землю, тяжесть навалившегося тела не отпускает, но не сдается, несмотря на тщетность усилий. Еще рывок и долгожданная свобода даст шанс возобновить атаку.

Вошкалось, скреблось, натужено кряхтело. Медведица перекатилась, боясь своей тяжестью раздавить старого друга. Он нес ее тогда, множество лун назад, в пасти, бережно, крохотную, едва увидевшую свет. Нес сквозь белую мглу вихрящегося снега, забивавшегося в его глаза, уши, ноздри.

Волк этот не прост, желтое пламя глаз, черная густая шерсть, духи леса окрестили его Великим Охотником, смотрителем, в могучем теле божественная искра, наделившая силой, жизнью не вровень простым смертным тварям. Но против Берегини ему не выстоять.

- Брось, - прохрипела Берегиня, - отступись... все одно... человек будет жить.

Вожак поднялся, длинные мощные лапы дрожат, мышцы до боли напряжены, пена капает из раззявленной пасти, дыхание тяжело, натужно.

- Если он будет жить, смерррть неминуема живому, погибнет не только лес.

Прыгнул снова. Уверенности в движениях поубавилось, в раненом бедре пульсация, боль. Наскакивал хаотично, целился в уязвимые места. Хватал за уши, бока, целясь в глотку. В конец потеряв самообладание, обессилив, повис, вцепившись в плоть медведицы чуть выше правой лопатки.

Рев застрял в глотке Берегини, последняя капля терпения испарилась под натиском непрекращающейся боли. Круто развернулась, шея неестественно выкрутилась, будто позвоночник не из костей, а из ивовых прутьев, челюсть сомкнулась мощно, быстро, ухватив вожака за бок. В следующий миг рванула так, что волк, клок серебряной шкуры остался в его сомкнутой пасти, отлетел в сторону, затих.

Хозяйка Леса тяжело дышала, ждала. Волк приходил в сознание медленно. Едва сумел приподняться, опереться на передние дрожащие лапы, встряхнул головой. Задние не слушались, лежали недвижимо.

- Прошу, - взмолилась Берегиня, - отступись. Даже если убьешь человека, не остановишь мрак. Ключ не один, мужей, несущих Тень на плечах трое, и каждый способен отворить Врата Нияна, сил достанет.

- Истребить род.

- От смерти только смерть, ежель Ключи воротятся в родовой горн, как писано, мы проиграем битву не начавши. Но пусти росток жизни, огради и тогда... Подумай сам.

С трудом оторвавшись от земли, Волк поднялся во весь рост, выпрямился. Крупная дрожь била истерзанное тело. Он долго молчал, обдумывая, взвешивая решения.

- Люди осквернили твой разум, Берегиня, в тебе говорит человек... Но... Воля твоя тверда, в речах есть правда. Что ж, мы подчинимся. Но в худший час ты не дрогнешь, уверь нас в этом и мы уйдем, человек пока не умрет.

- Не дрогну, - сказала Хозяйка Леса, сердце ее упало, радости от победы не было.

Волки подняли длинные морды, вой взметнулся к мерцающим на темном фоне неба точкам. Через миг серые тени замелькали, растворились во мраке ночи, тихо, поспешно. Вожак оглянулся напоследок, окинул Трувара холодным, жестким взглядом, с гордо поднятой головой прыгнул в темноту, зашуршало, скрылся, подозрительные звуки умолкли.

Отвратительные блестящие мушки, отголоски повторяющейся боли, сновали перед глазами, когда Аветта вновь перекинулась человеком. Земля завертелась, качнулась, колени подогнулись, тяжело осела, руками обхватив голову. Чьи-то сильные руки придержали, не дали упасть, снова удариться. Голова ее запрокинулась, взгляды, синий, как небо в шторм над бушующим морем, и зеленый, как молодая листва, просвечиваемая утренними лучами весеннего солнца, скрестились.

- Ты все видел, - обреченно прошептала Берегиня.

- Видел, - голос Трувара обманчиво спокоен, от тела идет нестерпимый жар. - Но что я видел? Кто ты есть... на самом деле?

Аветта не колебалась. Блики луны, тени, отбрасываемые ветвями, танцевали на красивом лице северянина.

- Я хозяйка этого леса. Берегиня. И ты... обязан мне жизнью.

- Это я понял, - Трувар горько усмехнулся.

- Ты не страшишься?

- Чего?

- Меня.

- С чего бы? Или ты охранила мою жизнь, чтоб самой потом прикончить?

- Нет, но ты видел... я...

- Оборотень. Признаться, ожидал всего, но что б такое... Надо привыкнуть.

Аветта вздрогнула, сердце забилось в груди хрупкой пичужкой, плененной, зажатой в тисках капкана, внезапно остро ощутила свою наготу, вскинулась. Разодранные тряпки, ее одежда, валяются бесформенными кучками, мощная грудь, горячие сильные руки обнимают, прижимают, прожигают кожу. Ресницы ее затрепетали, колени подтянулись, сжалась в комочек. Странное чувство. Еще никогда не ощущала, как и назвать такое, наверное люди зовут это глупостью и... стыдом. Звери не ведают стыда, стеснения. Такие перемены не к добру. Волчий вожак прав, человек осквернил разум зверя, поглотил сущность, ослабил бдительность.

С клокочущим рычание, Аветта вырвалась из стального кольца рук, разорвав бережные объятия. Кулаки гневно сжимались и разжимались, будь она в личине медведицы, шерсть встала бы на загривке дыбом.

- Ты делаешь меня слабой, - зашипела она.

- Я делаю? - сдержанно сказал Трувар, поднялся во весь рост.

- Ты и твои человечьи жмяканья!

- Ах вот как, - желваки заходили на его скулах, даже зубами скрипнул в раздражении.

Внезапно из-за спины Трувара вырисовалось, поползло вверх марево. Тень шустро обрела отчетливые, пугающие грани, едва заметно колыхнулась.

- Род всемогущий, появилась таки, - пролепетала Аветта.

Трувар оглянулся. Сгустившуюся мглу разжижали сочащиеся нити серебристых лучей, призрачно гуляющих меж покачивающихся древесных крон. Видимость утратила четкость очертаний, но даже в этом случае было понятно - совершенная пустота - ни животного, ни птицы, ни вообще какого-либо существа.

- Что там?

- Не там, здесь, у тебя на плечах, за спиной.

Рука северянина взметнулась, пошарил сзади - пусто. На Аветту посмотрел как на сдуревшую с ума.

- Так близко она никогда не проявлялась, - озадаченно шептала Берегиня, - надо торопиться, уходить из лесу.

- Да что ты несешь? - взорвался Трувар. - Что происходит?

- Я разъясню, только спрячь ее.

- Кого спрятать?

- Тень! Тень спрячь!

- Какую тень?

- Эту...

Голос Берегини сорвался на рык, когда палец указал на маячащий в воздухе сумеречный силуэт. Не падала, не билась, но знакомая волна дрожи накрыла внезапно, зрачки снова пошли раздваиваться.

- Ох ты ж..., - выдохнул Трувар, шарахнулся. - Опять?

- Спрррячь, - выдавила девушка, едва сдерживаясь. Зверь рвется наружу, неистовый, яростный. - Иначе не ррручаюсь...

Трувар завертелся юлой. Листва, травинки взметывались под ногами.

- Я ничего не вижу!

Хрустнуло, болезненный выкрик резанул слух. Берегиня изогнулась в неестественной позе.

- Боги, что же мне сделать? - пробормотал северянин, удары сердца заглушали шум ночи, в висках стучало, сдавливало.

- Бе-ги...

Звук не человеческого голоса, но слово Трувар разобрал.

- Угу, тут убежишь, - сквозившую иронию в высказывании Берегиня уже не оценила, человечье быстро меркло в тумане животного забвения.

Широко расставив ноги, Трувар приготовился к схватке. Убивать нельзя, умирать не хочется. На мгновение закрыл глаза, сосредоточился, его тут же встряхнуло, обжигающе холодное коснулось плеч, надавило. Прислушался: в нескольких шагах стонало, скреблось, подвывало. И вдруг все затихло.

Глава 7 (часть 4)

Осторожно, словно затаившийся в неглубокой ямке заяц, он открыл один глаз, выдохнул, только сейчас понял, что совсем не дышал какое-то время, посмотрел прямо.

Аветта, в человечьем обличье, сидела на земле. Голова ее упала на тяжело вздымающуюся грудь, серебряные локоны разметались по плечам, водопадом струятся вдоль тела, мерцающим озером разлились у поджатых ног.

- Ты что, не ведаешь, какая сила за тобой кроется? - подала слабый голос Берегиня, не поднимая головы.

Оцепенение спало, Трувар в два прыжка покрыл расстояние меж ним и Аветтой. Снял рубаху, накинул на хрупкие, нагие плечи девушки; почему-то только сейчас пришло в голову. Присел на корточки. Пальцы осторожно легли на ее подбородок, приподнял, осторожно заглянул в глаза. Сердце бухнуло, застучало, то ли от радости, то ли от облегчения, то ли от внезапно накатившего желания поцеловать манящие пухлые губы.

- Может расскажешь, наконец, во что мы ввязались?

- Не мы ввязали - ты... хотя, да... мы... Ты родился таким... с Тенью за плечами... наверное. Почему я вообще должна тебе это рассказывать? Сам должен знать.

- С чего бы мне знать такое? Со мной никогда не происходило чего-то... странного... Не видеть, не чувствовать какие-то там тени, сколько себя помню, не доводилось. Во всяком случае до сегодняшнего дня. Да, если по праву, сегодня я тоже ничего не увидел.

- Нелепость, - выдохнула Берегиня.

- Я внимательно слушаю, - нетерпеливо сказал Трувар.

Аветта еще немного колебалась, высвободив подбородок, медленно встала. Ткань рубахи заскользила по коже, укутывая тело, словно бабочка обретающая кокон. Ноги понесли к валежине сами, ватные, непослушные, медленно села, тяжело вздохнула:

- Что именно хочешь услышать?

- Все.

- Не испугаешься? - хмыкнула Аветта, насмешливая улыбка тронула губы.

- Брось свои шуточки, - Трувар скорчил недовольную мину, скрестил руки на груди.

- Ладно. Что ты знаешь о том, что было до... Мироздания? - спросила, глянула, махнула рукой, - Можешь не отвечать. - Помолчала, тихо продолжила: - Хаос... Ничего не было, кроме Хаоса, когда из Вселенского Яйца в еще нерожденном мире появился Род. Он узрел ужас заполняющий Вселенную и разделил Хаос на две части - Свет и Тьму. Так день стал сменять ночь, появились порядок и смысл. Но создающийся Мир требовал больше сил, больше терпения, больше вмешательств, и Род сотворил помощников, Богов, вложил в них белую и черную частицы Хаоса. Бессмертные, наделенные немеренными силами, они взяли под свое управление и защиту важные части мира.

По великому своему замыслу Род сотворил Богов светлых и темных, но неизменных, они стали напоминать воду застаивающуюся в болоте. Чего глядишь? Все правильно, зверей, птиц, рыб Род тоже сотворил. Да, да, и духов, и леших, и... ну в общем и так ясно.

Людей Род творил с особой любовью, закладывал частицы своей сущности, души. Боги ведь постоянны, посему люди, хрупкие, значимые, им предрекалось рождаться, расти, стареть, умирать, перерождаться. А перерождались опять же в птиц, рыб, зверей, в человека редко. Круговорот душ, понимаешь, гармония.

Какое-то время все складывалось по заветам Рода. Но все чаще меж светлыми и темными зачинались споры, яростные, неугасаемые, и Бог Богов разделил Мир на три основных - Явь, Навь и Правь. Светлые остались жить в Прави, темные отправились в Навь. Обиталищем людей стала Явь. Ненадолго, правда.

Споры на какое-то время затихли, равновесие установилось. Однако Ящера, одного из темных богов, обуяла зависть, он возжелал всевластия, бросил вызов Первобогу, и тот низверг нечестивца, сбросил с вершины Мирового Древа, что единит все миры (ветви тянутся в Правь, корни прорастают в Навь) да так, что последний пробил земную твердь и застрял в глубинах недр. С тех самых пор не может Навь покинуть. Хм, ползает там не поднимаясь, брюхом по земле елозит, а ведь на двух ногах ходил... И все бы ничего, сидел бы в мире подземном сам, ан нет, люди то, им ведь всегда мало. Спросишь к чему это я? А к тому, что заветы Рода помнят до поры, до времени, а как чего не нравится, так и забывается все враз.

Тяжелый вздох, минутное молчание, Аветта мимолетно глянула на серебристый диск, перекочевавший на середину неба.

- Люди... Людям претило перерождаться в зверей, птиц. Обновляться, продолжать цикл не отменишь, круг не разорвешь, но можно обманом, хитростью свое взять. Как? А вот придумали как. Тела мертвые земле по особому придавать стали. Как же это по-людски... ах, да... хоронить. Издревле человека в яму укладывали подобно младенцу в чреве матери, и круговорот продолжался. Душа выходила из мертвого тела, к человечьей личине не привязавшись, и вновь рождалась зверем али птицей. Но люди стали выпрямлять руки и ноги умершим, привязывать душу. А потом и вовсе принялись тела жечь, и душа взмывала с дымом к небу, а там и в Ирий, или проваливалась в Нижний Мир к Ящеру. По заслугам земным мерилось, душе вверх али в низ дорога.

И вот столько нападало душ к Ящеру, что трудно удержать стало. Что же делать темному? В пример Роду помощниками обзавестись, конечно. И одним из таковых стал Ниян - Пекленец.

Непроглядно черный, закованный в железные доспехи, с возложенной на чело свинцовой короной, воссел Ниян на черный, как он сам, трон посреди пекла Подземного Мира. Отныне огненные реки, пылающее пламя, всепожирающий огонь под его надзором стались, и мучит он души ступающих по Кривде, но не по Правде, до тех пор, пока не очистятся от пороков для нового перерождения.

Ниян обладает суровым нравом, в нем нет жалости, сострадания. Чтобы пробраться в Явь, он разверз недра и, выбравшись, воздвиг Врата - огромные, железные, невиданные до селе - дабы беспрепятственно ходить из Нави в мир смертных, выпускать чернь, да прислужников своих собирать больше душ. Ему всегда было мало. И вот однажды, удумал поглотить Средний Мир полностью, сжечь, испепелить.

Ния, супружница его, что похитил из Яви, силой принудил к союзу, прознала его замысел. Душою светлая, утешительница мертвых, тайно наложила печати на все щели, трещинки меж мирами, дабы не соприкасались они без надобности. Новыми Ключами, сотворенными на иной лад, заперла Нияновы Врата. Призвала Обережников и Берегинь неусыпно следить, чтобы никто не подступился к месту перехода, а темные Ключи сокрыла, дабы не смог боле Ниян выбираться из Подземного Мира.

Но темный бог не усмирился. Несчетное количество его приспешников: волколаки, упыри, колдуны... Да не гляди ты так... Да, да, нечисти в Яви, как ни странно, предостаточно, служат темным богам. А что? Людей только люди, да светлые боги любят, остальные только и думаю, как со свету изжить.

Так вот, приспешники Нияна... Ох... не могу.

Аветта уронила голову в ладони, зарылась лицом, мерный шелест листьев едва ли смягчил ее приглушенный стон.

Трувар потоптался на месте, подошел, сел рядом. Рука дернулась, но обнять не решился.

- Я должен знать больше, - тихо, но настойчиво сказал он.

- Да, да... Сейчас.., - руки отнялись от лица, покорно легли на колени, глаза не открывала, в безуспешной попытке сдержать слезы, струившиеся по бледным щекам. - Меня не было, в каком-то смысле, в том сражении, но я все же там была. Боль такая острая, словно вот-вот все закончилось...

Их было много, бесконечно много. Летели, шли, ползли отовсюду, разливались черным безбрежным озером и... умерщвляли. Грызли, ломали кости, хребты, раздирали груди, выдирали сердца. Боги, сколько было крови... В ту ночь Берегинь и Обрережников полегло слишком много.

До Врат Нияна нечисть добралась, но не отворила. Время стало их главным противником. Без Ключей, они просто не успели сокрушить замки, заступники одолели их прежде. Цена спасения была уплачена жизнями.

С рассветом жалкие остатки Берегинь общими усилиями наложили защиту, укутали Врата Нияна мороком, дабы не видел ни простой смертный, ни иной дух али сущность, не сведущая в делах праведных, что пред очами его, даже если бы стоять пришлось так близко, что руку, лапу, коготь протяни - коснешься. Запутали тропы, заплели ветви, и разбрелись по лесам зализывать раны. Здешний лес лег под мою защиту. Множество зим провели мы после в покое. Да, нечисть не ушла, множилась, но из нор своих показывалась лишь охотясь, это не в запрете.

Теперь же все принялось меняться вновь. Причина - ты и твои братья.

Трувар выдохнул, тяжело, шумно, шевельнуться бы, да тело не слушает. Затем вздрогнул, оцепенение спало, рука взъерошила волосы, пропустив локоны через пятерню.

- Как это понимать?

- Тени за вашими плечами те самые Ключи, коими Ния заперла Врата Нияна. С вашим прибытием на здешние земли нечисть оживилась.

- И это причина, что ты явилась пред нашими очами тогда?

- Да, по началу. И пошла тогда с вами, только чтоб увести с троп заповедных.

- Почему не умертвили? Это бы упростило многое.

- И ты туда же. Любая жизнь священна заветами Первобога. Тени привязаны к мужскому началу определенного рода, твоего рода. Смерть не разрушит Ключи, не сокроет, а скорее вернет Нии в Навь где Ниян с легкостью получит их во владение, отворит Врата и тогда...

Умолкла, бессмысленно речь очевидное.

- Как же поступить по Правде?

- Уйти. Чем дальше, тем лучше. Оставить владения леса, не приближаться к ведущим тропам, и уж тем более к Вратам Нияна. И братьев не допускать.

Трувар встал, отвернулся.

- И братьев, говоришь, не допускать. Так не выйдет.

- Это еще почему?

- Я ведь охотник, если откажусь ходить в лес, братья не поддержат.

- Как же поступить?

- Не знаю. Думать надо. До конца пути время есть, обдумаем, решим.

- Да что тут думать...

- Тише, - северянин поднял руку, сделав знак молчать.

- Нечего мне рот закрывать!

- Нет, нет, слушай.

- Что?

- Слышишь?

- Нет. Что я должна...

Завопило, звук несся со стороны стоянки, приглушенный, полный ужаса. Аветта захлопнула рот, вскочила, словно еж вполз под задницу и иголки ощетинил, понеслась вперед мимо северянина не оглядываясь. Трувар помчался следом, перепрыгивая кочки, упавшие ветки, как лось на перегоне.

На поляну выскочили разом, ошарашено застыли, переглянулись. Впереди царил хаос. Люди бегали, сталкивались, кричали. Туман, низенько стелившийся по земле, взметывался под ногами, узорчатые вихорки выкручивало, взвивались, таяли. Костры погасли, только луна бросала скудные пучки света.

В тени раскидистого ильма маячил неясный силуэт, вероятно, мужского рода. Крупный, словно выросший из земных недр бугор, склонился над распростертым недвижимым телом, выхваченном из тьмы серебряными нитями. Противно чавкало, сербало, причмокивало, мерзкие звуки распространявшиеся черным бугром слышались даже сквозь гам беготни и крики обезумевших воинов.

На одно короткое мгновение мир затих, бугор покачнулся, вскинулся, два крупных глаза во мраке вспыхнули красным, злым. Пасть мертвяка, полусгнившая, черно-бурая, земля на морде смешалась с пожираемой кровью, плотью, распахнулась в беззвучном крике.

- Боги, - выдохнул Трувар, удушающий страх ледяными пальцами сжал горло, - что это за тварь?

Мимо пронесся вопящий Ярек, во взгляде отрешенность, ужас, безумие. Трувар успел ухватить за рукав рубахи чуть повыше локтя, дернул, ткань затрещала, лопнула, второй рукой схватился за край кольчуги.

Ярека будто подбросило, земля завертелась, ноги взметнулись в воздухе, грохнулся так, что клацнула челюсть, чуть язык не прикусил, боль стегнула кнутом, взвыл, но во взгляде прорезалась ясность.

- Что здесь творится? - северянин рывком его поставил на ноги, встряхнул.

- Недоглядел... недоглядел, - забубнил Ярек, - Станевук мертв, дурень, поперся проверять... Никогда бы раньше... А сейчас... Уууу...

Охотник обхватил голову руками, скрючился, выл долго, протяжно, внезапно вскинулся:

- Аветта! Где Аветта?

- Здесь, - Берегиня подступила, тронула дрожащую кисть Ярека.

- Что делать? Что?

- Я не могу разоблачиться... пред людьми.

Ярек тупо покосился на Трувара, мол, ему то сказать можно.

- Он знает.

Лицо охотника вытянулось, стало походить на лошадиное, сконцентрировался с трудом, подтянулся.

- Прочие безумны, они сейчас и ночь ото дня не отделят, Берегиня, ты же можешь, верни эту пакость туда откуда она выползла!

- Не так то это просто. Я же предупреждала!

- Моя вина! Моя! Да! Не успел, понимаешь? Отошел по нужде, рядом... как чувствовал, назад русаком несся, да... не успел. Станевук побрел к могилкам, запнулся о какую-то кочку...

- Ежель просто упал, мертвяк не выполз бы, земля крепко держит. Что при Станевуке было? В руках что может?

- Да, было, было! Меч был! На что потребовался, одному Роду известно. В общем, рухнул промеж двух первых могилок, меч бухнулся рядом, ребром, и... все...

- Перерубил значит.

Две пары мужских глаз испытующе уставились на Аветту.

- Что перерубил? - два сильных голоса слились в один.

- Перевязь. Людей, похороненных в сих могилах умертвила навья. Хоронивший ведал, чем обернется такая смерть, ведал и как сдержать переродившуюся погань. Он опутал мертвяков, привязал к своим могилам, а меч Станивука эти путы перерубил.

- Но почему люди обезумели, не сражаются?

- Морок нечисти, - только и сказала Берегиня.

- Боги, - выдохнул Трувар, потер глаза, резко уставился на Ярека, только сейчас дошло, что к Аветте обратился со знанием. - И давно ты знаешь?

- Что?

- Кто она на самом деле.

Охотник смутился.

- С первого дня, как вышла из леса к нам.

- И не сказал! Знал, что ищу с ней встречи и смолчал!

- Сейчас иная беда, - вклинила Аветта, указала рукой в сторону ильма, - вон!

Мертвяк, пошатываясь, поднялся. Негнущимися деревянными ногами, местами просвечивает кость под сгнившим отвалившимся мясом, одежда почти истлела, перемахнул через погрызенный труп Станевука. На соседней могиле дрожит земля, по локоть высунулась гадкая ручища, кожа сморщенная, в трупных пятнах, шарит, перебирает костлявыми пальцами, копошится в сухой траве.

- Добро, что один еще поднялся, остальных перевязь пока держит. А ежели б все трое разом встали? А? - шипела Аветта.

- Он сюда идет! - завопил Ярек, глаза лезли из орбит, вот-вот сорвется с места, впадет в безумие и бежать, бежать куда глаза глядят, бездумно, безудержно. - Берегиня!

- Да тише ты! Сейчас! Сейчас! - закрыла глаза, зашептала, - Приди, приди, откликнись...

- Кого это ты зовешь? - вклинился Трувар.

- Не мешай...

- Аветта?

Девушка не реагировала, продолжала:

- Приди, услышь мой зов, откликнись...

Мелкими иглами покалывало кожу, в ушах звенело, в голове марево. И в миг стало так легко, свободно. Земля отдалилась, собственное тело недвижимо, стоит как столб, только губы шевелятся. Трувар глядит с тревогой, Ярек борется с желанием драпать со всех ног. Паника растет, люди кричат, мертвяк подбирается ближе.

Аветта колыхнулась над головами невидимым облачком, понеслась по тропам. Толстые стволы, тонкие деревца замелькали, слились, цвета утратили естественность. Короткое мгновение, показавшееся вечностью, бестелесный разум носился по лесу, рыскал. Нырнула в полое дупло - сухо, темно, немного скорлупок лесного ореха возле стенки, рыжего пушка, остатки после беличьей зимовки. Метнулась к кустам и дальше. Лесной ручеек зажурчал справа, всплеснул, некрупный булыжник посередке, а все ж преграда. Вспорхнула к верхушкам высоких елей, замерла. Наконец-то, отыскала!

- Они... здесь, - выдохнула Берегиня, глаза ее распахнулись, сверкнули зеленым пламенем, когда дух вновь вернулся в тело.

Внезапно зашелестело, свистнуло, заскрежетали ветви ближайшего круга деревьев, пошли тянуться к земле, гнуться, изламываться, перекрывать пустоты.

- Пущевик! - застонал Ярек, сжатые кулаки прижал к бледным щекам, глаза из орбит вот-вот вывалятся. - Ты позвала Пущевика?

- И Шептуна. Не дрейфь, духи - что надо!

- Боги! Нам конец!

- Хватит! - рыкнула Берегиня, обернулась к Трувару и зажала рот ладонью, перехватив едва не сорвавшийся крик ужаса и негодования.

Северянин быстрыми, мощными прыжками несся к мертвяку, в его руке сверкнуло острие кинжала, померкло в разлитом мраке.

- Стой! - закричала Аветта. - Стой! Куда?

Трувар не слышал ничего. В ушах гул, кровь ухнула в голову, отхлынула к сердцу, больно ужалило в груди, сдавило. Справа взвихрилось, задвигалось нечто вязкое, темно-зеленое: поднимается, преобразуется, обретает форму. Останавливаться, разглядывать некогда, рванул, с размаху налетел на полуразложившийся медленно бредущий труп. В нос ударил омерзительный запах гнилья, тлена, мертвечины, пальцы свободной руки схватили то, что когда-то было плечом, увязли в липком, гадостном. Желудок подпрыгнул, комом встал в горле. Поел бы накануне, в себе не удержал, как пить дать.

Острие клинка скользнуло по черной глотке, мертвяк взревел глухо, со странным скрежетом. Покрытая язвами кожа лопнула, забулькало, с сипением из раны потекло вязкое, бурое, густое, с мелкими, лопающимися пузырчатыми комочками.

Трувар вздрогнул от омерзения, отскочил. Грузное тело мертвяка вывернулось, громадные ручищи скользили по распоротой глотке, хватались, шлепали. Крутился, ворочался, и вдруг, затих, вытянулся в струнку, гулко шарахнулся на землю, туман вокруг тела взвился овечьими буклями.

- И все? - челюсть Ярека отвисла, изумленное лицо перекосило искреннее неверие.

- Если бы...

Ноги понесли быстрее ветра, чуть промедлит, добром не кончится. На мгновение Аветта оглянулась, люди так и бегают в панике, помутились рассудком, нечисть проникает в самое сокровенное, ломает, разлагает.

- Шептун! - Крикнула на ходу. - Пора!

Терпкий ночной воздух, густой, тяжелый, зазвенел. Звон перелился в стоны, свист, загудело, всхлипнуло. Прямо по центру, поляна невелика, обзор хороший, взвился белый вихрь, заметался, уплотнился. Из середки показались руки белесые, полупрозрачные, определился торс, могучий, крепкий, пошел раздваиваться к земле. На покатых плечах вырисовалась голова, волосы пепельные, длинные, мечутся, хлещут по бледным щекам, два круглых больших глаза светятся голубым на ровном, пустом лице.

- Уведи их! Одурмань! Пусть забудут!

Крик тянулся за Аветтой, когда она пробежала мимо Шептуна.

- Пущевик! Второй поднимается! Хватай его!

Темно-зеленое, вязкое, могучее тело сплетено из травы, гибких веток, перепрелого мха, листвы, привлекшее внимание Трувара, пошатнулось. На таком же пустом, как и у Шептуна, лице, только темном, горят два зеленых круглых светоча глаз, страшные, излучают силу.

Мгновение Пущевик колебался, затем, словно только сейчас крик Берегини тронул невидимые уши, дернулся, толстая ветвистая рука потянулась в сторону ильма. Дерево ожило под властным безмолвным велением духа, зашелестело, ветви потянулись к могилам, легли одеялом, земля под ними гудит, ерошится. Одновременно корни, гибкие, извилистые, ползут гигантскими червями, хватаю, скручивают мертвяков. Второй из неудачливой тройки уже выполз наполовину из ямы, беззубую пасть разевает, силится вопить, губами разбухшими хлопает, тянет члены спутанные корнями. Третий успел выкопаться только гадостной ручищей.

Аветта добежала до Трувара, споткнулась, чуть не сбила с ног.

- Зови ее!

- Кого? - северянин поднял брови.

- Тень!

- То прячь, то зови!

- Сейчас так надо! Даже Пущевик и Шептун не обладают той силой, что за твоими плечами хоронится! Зови, говорю!

- Даже если б и хотел, не могу! Не знаю как!

Аветта подпрыгнула, обернулась. Мертвяк, сраженный рукой Трувара, задрожал, руки изломались, уперся ладонями в землю, голова пошла подниматься, из раны на шее все еще вытекала мерзкая жижа, но струйка истончилась, тянулась густой смоляной нитью.

- Зови, зови ее, Трувар! Ключ запер непосильное зло, эта же погань, - Берегиня ткнула пальцем на восстающий гнилой бугор, массивный, рассвирепевший, угрожающий, - сущий пустяк для Тени! Подчини! Заставь! Ты можешь! Духи не удержат долго...

- Но что я должен сделать? - взревел северянин.

- Ты знаешь, - выдохнула Аветта, порывисто припала к его губам и, отскочив, шарахнулась о землю, поднялась сереброликой медведицей, шкура отливает, чудится металлом, легкими доспехами из серебряных тончайших нитей, сверкающими в призрачном лунном свете.

Трувар невольно залюбовался красотой оборотня. Ее зеленые глаза сверкнули решительностью, резко оттолкнулась, мощные лапы понесли к ильму.

Древо беззвучно, лишь духи леса услышат, выло, стонало, истекало соками, словно человек или иное живое существо, кровью. Изломанные ветви, укрывавшие могилы, теперь вывороченные, разбросанные вперемешку с изодранными корнями, валялись в отдалении, отброшенные нечеловеческой силой.

Мертвяки высвободились скоро, ковыляли к сгрудившимся в стайку людям, спокойным, недвижимым, омороченным Шептуном, с одной лишь целью - истерзать, пожрать, поглотить горячую, пульсирующую жизнью плоть.

Берегиня неистовой бурей налетела на восставших могильников. Мощные челюсти хватали, выдирали мясо, лапы жали к земле, вминали, давили.

Трувар вскинулся, когда еще такое увидишь, оборотень рвет, подминает ходячих трупов, в жизни бы не поверил скажи кто. Резко обернулся, будто вспомнил. В нескольких шагах кряхтело, тужилось, сипело. Мертвяк, грузный, залипший гнилой кровью пыжился встать. Туман над землей стал гуще, сползал, походя на белесые облачка стекающие с гор, с его непомерной сгорбленной спины.

Ледяная молния прошла по позвоночнику северянина, наблюдавшего за врагом. Время будто притормозило, движения замедлились, окружающее стало каким-то уж совсем нереальным.

Трувар крутил головой, полутьма, туман подрагивает, словно донные рыбы жмущиеся к вспученному илу, трепещут, земли не видно, и вдруг, в образовавшейся проплешине мелькнула сталь. Меж двух могил, ребром пропоров почву, торчал меч Станевука.

Еще никогда в жизни Трувар не бегал так быстро, ноги едва касались твердого, пушистая влага не успевала схлестнуться на пройденном пути, прочерчивалась отчетливая дорожка. Добежав, склонился, подхватил, приятная тяжесть легла в руку, меч свистнул над головой, рассекая воздух.

Встав в позу, северянин приготовился. Меч, будто обретший жизнь, гудит в зажатых кулаках, дергается, сумрачная пелена расползлась по блестящему лезвию, обволокла, пляшет, похожая на языки черного пламени. Спина чешется, прямо таки сейчас крылья проклюнутся, потянуться бы, поскрести. Сплюнул, что за мысли в голове дурацкие. На плечи давит, грудь распирает, смерть маячит напротив, а ему бы промеж лопаток почесать. Не расслабляться, ждать, вон он, мертвяк, встал уже, зыркает красными глазищами, ищет обидчика.

Могильник озирался недолго, налитые кровью глаза вспыхнули злым, цель найдена, пасть распахнулась в зловещем, леденящем кровь вопле. Кинулся на удивление быстро, руки неестественно вытянулись, отталкиваясь кулаками, уродливой грудой мчался на всех четырех конечностях.

Трувар ждал, окутанный туманящейся мглой, сгустившейся за покатыми, до боли напряженными плечами. Меч полыхал черным огнем, на лице воина отражалась решимость, бесстрашие.

Внезапная вспышка, хлопок, все решилось за считанные секунды. Мертвяк доскакал до Трувара, замер, воззревший на летящее промеж глаз лезвие, хрюкнул. Меч обрушился на его покрытый клочками спутанных волос череп, хрустнуло, острее пошло вниз, режа мертвую плоть, как мягкий кусок сливочного масла, вышло в районе паха. Тело еще чуть постояло, чавкнуло, засипело, две расклеившиеся половины рухнули у ног северянина. Тут же его внимание переключилось на оборотня. Медведица стояла на задних лапах, ревела, махала передними, сшибая с ног поднимающихся мертвяков. Те падали, изодранная в лохмотья кожа, в перемешку с перепрелыми остатками одежды, всколыхивалась, шлепала, перекатывались, поднимались и снова шли в наступление.

Трувар полыхал гневом. Распаленный, обуреваемый внезапно вспыхнувшей жаждой убивать, перескочил громадную раздвоенную тушу, словно мелкий камешек на дороге. Мышцы бугрились, вздувались на руках, груди, рукоять меча сжал до белизны костяшек пальцев. Врагов настиг быстро, рубил, кромсал, черная кровь брызгала на одежду, лицо, в стороны.

Опомнился как-то внезапно, замер, покрутил рассеяно головой. Под ногами слякотно, валяются бесформенные куски, смердящие, вязкой консистенции. Напротив Аветта, опять голая, личина человечья, когда перекинулась не заметил, выпачканная, смотрит так, словно это он медведем только что оборачивался.

- И откуда в тебе такое? - благоговейно выговорил подкравшийся Ярек, накинул подхваченное неподалеку с земли одеяло на казавшиеся хрупкими плечи девушки, но глядел на Трувара.

- Сам не знаю.

- А говорил Тень не слушается, - хмыкнула Аветта.

- Что с ними делать? - Трувар кивнул в сторону своих воинов, по прежнему тупо жмущихся друг к другу на краю полянки. Картина до смешного глупая: могучие, закаленные в боях мужики, бесстрашные перед лицом врага, и вдруг как молодые курята трусятся, озираются, в середке Томила припала к груди Синевуса, дрожит.

На мгновение взгляд северянина задержался на красивом лице Томилы. Густые ресницы ее дрогнули, желтые глаза полыхнули злобой, разочарованием, яростью, тут же отвернулась. Показалось может, но признаки отсутствия сознания выглядят неестественно, женщина притворяется, причем, не слишком убедительно.

- Ничего, - выдохнула Берегиня, закуталась плотнее в одеяло, Трувар переключил внимание на нее, - Пущевик постарается, приберет поляну, Шептун подчистит память людей. К утру все забудется, только мы знать будем.

- Добро. Со Станевуком только, что делать? Точнее с останками Станевука.

- Похороним.

- Угу. Похоронить - похороним, объясним как?

- Да никак, что объяснять-то?

- Опомнитесь! - вклинившись, завопил Ярек. Рыдания застряли в горле, горечь разлилась в груди. - Это ж Станевук!

Трувар с Аветтой переглянулись. Это не они так хорошо знали убитого, не они детьми шныряли вместе под столами на пирах, свадьбах, кусали забавляясь толстые колени деда Микания; не они парубками спорили, кто первый уломает Лелеську на сеновале поваляться, а если повезет подол задрать, за ляжки пощупать; не они, едва возмужав, горе-охотники, драпали через весь лес от разъяренного лося, перескакивали валежины, кочки так, словно крылья прорезались и ржали как кони, от чего лось бешено ревел, прибавляя ходу.

- Это ж Станевук, - со стоном выдавил Ярек, слезы ручейками потекли из покрасневших глаз.

- Ярек, - северянин сочувственно положил ему руку на плечо, в голосе печаль, понимание, - Станевук был хорошим человеком, добрым проводником и охотником, но... мы не можем везти его тело до Новгорода, сам понимаешь. Нужно схоронить умершего. Скажем, что он отлучился, пока все спали, напоролся на медведя и тот задрал его.

Берегиня негодующе покосилась на Трувара.

- Почему именно медведь задрал, может волки?

- Волки и косточку бы не оставили, а тут как никак... хоть что-то.

- Мне ли не знать, кто что оставил бы, кто нет, - обиделась Аветта, - я Хозяйка Леса.

- Хватит, - устало выдохнул Ярек. - Где хоронить будем? Только не под ильмом!

- На другом конце поляны, - предложила Берегиня, - там маленький дубок ростки пустил, подле него и положим. Дубок подрастет, ежель душе трудно будет отделиться от мирского, корешки подтащат, веточки к Хлябям Небесным направят, а там и до Ирия недалеко.

Глава 8

Последний ком земли упал на могилу Станевука, едва первый рассветный луч успел проснуться, спеша изгнать безумства ускользающей ночи.

Ярек молча стоял у свежего холмика, голова понуро упала на грудь, мысли унеслись к далеким временам, прощался. Тихонечко всхлипнув, пошатнулся, сглотнул застрявший в горле ком, на Аветту и Трувара рядом даже не взглянул, не проронил ни слова, побрел, шаркая о траву заплетающимися ногами, к спящим людям. Под мороком Шептуна, одурманенные, они спали незыблемым сном, лежа словно серая проплешина на зеленой поросли.

- Тяжко ему, - шепот Берегини слышался как-то неестественно в полусумраке. Неподалеку, словно роняя слезинки, пела крохотная пеночка-тенькова, одиноко, скрывшись в густой кроне. Еще немного и к птичке присоединятся крапивник, зяблик, большая синица.

- Пройдет, - сказал Трувар. - В сражениях без потерь не бывает. Приходится свыкаться.

- Это другое. Жестоко так говорить.

- И зверь убивает.

- Только ради пропитания. Люди и нечисть глумятся над живым.

- Ну, спасибо, - скривился Трувар.

- Я... не то хотела...

- Да ладно уж, стерплю. Помыться бы, авось не так на нечисть походить буду.

- Здесь по близости речушка, - встрепенулась Аветта, - не глубокая, правда, но могу проводить.

- Долго проспят? - северянин кивнул в сторону серой проплешины, Ярек улегся с остальными, казалось, тоже спит.

- Успеем.

- Тогда пошли. Быстрее управимся - быстрее вернемся.

- Торопишься?

- Уже да, мало ли что еще выползет.

Аветта промолчала, выползти и впрямь может всякое, отовсюду, а человеку помыться уж очень надо, не то к полудню от него так разить будет, за версту и безносый учует.

Бежали споро, сумрак расступался вяло, но Берегине это пустяк, глаза к темноте привычны, мышонка в кустах заприметит, не натужится. Стволы обминали, перескакивали муравейники, Трувар не отставал ни на шаг.

Вскоре зажурчало, всплеснуло, деревья расступились, показалась узкая бегущая полоса неглубокой речки. Деревья обступили поток с двух берегов, нависли, отчего влага казалась темнее. Отполированные камни высвечивались желтым, коричневым, на самых больших вода подпрыгивала, вспенивалась.

Трувар подошел к самой кромке, присел, опустил руки, ладони обожгло родниковым холодом, зачерпнул побольше, поднес ко рту. Зубы заломило, глотнул еще, ледяное побежало внутрь, слегка расслабило, остудило терзающий тело жар.

Поднявшись, стянул рубаху, сапоги, взялся за ремень, штаны беспромедления полетели за сапогами, нагой, шагнул в речку.

Аветта, усевшись на берегу, ноги скрестила по-человечьи, раньше так не села бы, с интересом разглядывала крепкую мужскую спину. Медленно обследовала складывающийся облик: золотые локоны едва касаются покатых широких плеч, руки бугрятся выпуклыми мускулами, сила и мощь, перекатывается под бронзовой, гладкой кожей, ни капли жира, весь упругий, поджарый. Воин, закаленный в сражениях, охотник, умеющий туго держать оружие, мужчина, в полном смысле этого слова. Взгляд потихоньку съехал к упругим ягодицам, накренила голову, прищурилась. Сердце дернулось, заколотилось, кровь бросила в лицо, зарумянив бледные щеки.

Трувар прошел еще, вода доходит до колен, ледяная, мышцы напряглись. Вздрогнув, холод пробирает до костей, присел на корточки, быстро мокнул голову, руки заработали остервенело, комкал, тер волосы, лицо, плечи, отфыркивался.

Аветта невольно хихикнула, услышал.

- Смешно тебе? - бросил чуть обернувшись. - Сама не хочешь?

- Хочу. Ты так мечом махал, что и до меня долетело...

- Ну так милости просим!

- Не, перекидываться мне не охота, а в человечьей личине холодно, - отмахнулась Берегиня.

- Это кажется, - Трувар хитро прищурился, - иди, не бойся.

- Запамятовал, что ли? Я на твои уловки не поведусь. Вот вылезешь, костер распалишь, там может подумаю.

- Некогда нам костры палить. Хочешь мыться - мойся, нет, ходи как есть, пусть от тебя люди шарахаются.

Аветта поморщилась, потянула носом, пахнет дурно, поджала губы.

- Ладно.

Ноги резко спружинили, подхватилась, одеяло полетело на землю. Осторожно подступила к кромке, вода резвится, всплескивает, мимо, подхваченная течением, пронеслась стайка подсохших березовых листиков вперемешку с крохотными веточками. Берегиня осторожно вытянула ногу, поежилась, раньше бы холода не заметила, разве что совсем немного, нехорошо, видать долго в человечьей личине ходить не стоит, мокнула кончики пальцев, отдернула.

- Ну что? Решилась?

Трувар обернулся и замер. Сердце тяжело бухнуло в груди, в висках застучало, кровь огненными потоками пустилась по венам, устремясь к низу, самая уязвимая часть тела пошла разбухать. Хотел отвернуться, шея не слушается, голова не поворачивается, глаза неотрывно следят, как она, грациозная, обнаженная, возбуждающая, стоит, решаясь войти в ледяную воду. Волосы серебряным водопадом льются вдоль гибкого стана, грудь высокая, налита молодостью, розовеет бутонами нежных сосцов, талия осиная, чуть выпуклый, тугой живот, крутые изгибы бедер, ноги стройные, длинные.

Застрявший ком в горле сглотнул тяжело, ладонями прикрыл причинное место, быстро зашагал к берегу, за ногами кружились бурунчики, моментально исчезали под напором течения, мимо входившей в речку девушки.

- Уже закончил?

- Костер разведу, - буркнул на ходу, старательно отводя взор.

Аветта пожала плечами, люди, Род чудил, создавая их.

Золотые стрелы понемногу взмывали из-за горизонта, но тьма ночи еще не рассеялась. Трувар быстро собрал хворост, на берегу этого добра в изобилии, особенно после ранних весенних половодий. Кремень и огниво всегда в кармане, привычка с юность, ударил друг о друга, стукнуло, чиркнуло, пучек искр метнулся к заготовленной кучке. Язычок пламени дрогнул, маленький, неуверенный, лизнул тонкую соломинку, перебежал на соседнюю, разгораясь.

Вернувшись к воде, северянин тщательно прополоскал штаны, рубаха чистая, натянул перед погребением Станевука, к тому же длинная, какое-то время и без порток обойдется. На Аветту старательно избегал смотреть, сердце и без того к горлу подскакивает, руки трясутся, в паху тянет.

Поднялся медленно, побрел к костерку, одежду бросил недалеко, от жара быстрее просохнет, протянул заледеневшие ладони к теплу.

Аветта неожиданно возникла в кольце света, распространяемого костром, по прежнему нагая, капельки речной воды, поблескивая от пламени как горный хрусталь, мерно стекали со светлой кожи. Трувар скривился:

- Издеваешься, да?

- С чего бы? - Берегиня в привычной манере пожала плечами, маленькие, по сравнению с северянином, ладошки подставила согревающим ласкам огня.

Скрипнув зубами, Трувар метнулся в ее сторону. Крепко, но бережно обхватил руками предплечья, нависая над ней как исполинская скала, резко повернул к себе лицом.

- Ты испытываешь мое терпение! Если хочешь остаться... нетронутой, впредь постарайся скрывать свою наготу!

- Значит тебе можно, а мне нет?

- Я... быстро... Да и какая разница? На меня твое расхаживание голышом действует совсем не так, как мое на тебя?

- Сам же звал купаться! И вообще, тебе почем знать как и что на меня действует?

Трувар замер, едва не застонал, в паху нестерпимо болит, тянет, восставшая плоть чуть ли не упирается в девичий живот, с виду такой нежный.

Воля его постепенно таяла. Он испытующе сверлил глазами Аветту, пока та привстала на цыпочки, потянулась к его лицу, губы почти коснулись губ, в глазах заплясали искры, разгорелись ярким зеленым полымем. Только сейчас заметил, она дрожит как и он не от холода. Выдержка кончилась, Трувар порывисто притянул девушку, упругие холмики вдавились в широкую, могучую грудь, отвердевшие, заострившиеся соски особо остро чувствуются через тонкую ткань рубахи, единственную незначительную преграду для разгоряченных тел.

Аветта ждала, плоть трепетала в естественном предвкушении неизведанного, запретного, сладкого. Кожа горит, где-то внутри бегает несметное количество огненных мурашек, золотое пламя сжигает грудь, стекается к низу живота, к лону. Ресницы затрепетали, веки опустились, когда Трувар наконец поцеловал ее. Горячие жадные губы припали в нежном касании, язык лизнул, протиснулся внутрь.

На короткое мгновение Трувар отстранился, стон негодования Берегини растянул в улыбке уголки его рта. Земля выскользнула у нее из-под ног, сильные руки подхватили, проследила за его взглядом, устремленным к островку мягкой зеленой травки неподалеку.

Через мгновение спины коснулось щекочущее, прохладное. Трувар, рубаху сбросил так быстро, что подумалось, была ли вообще, лег рядом, в кольце его рук трепетно, сладко, только бы не разорвал, не выпустил из объятий. В глаза заглянула с осторожностью, и тут же утонула в синих глубинах двух омутов, подернутых дымкой страсти, истомы, желания.

Его губы снова накрыли ее уста, целовал долго, терпеливо, ласково. Лизнул шею, влажной дорожкой спустился к ключице, к груди, с жадностью припал к соску. Язык кружил, терся о затвердевший бугорок, посылая волны блаженства, сотрясавшие Аветту. Ее руки бездумно потянулись к его голове, пальцы запутались в золоте кудрей, только бы не останавливался, не сейчас, никогда.

Трувар скользнул вниз и Аветта непроизвольно вскрикнула, стрела острого наслаждения пронзила ее от самого лона, до сердца, бухавшего в груди с силой грозившей проломить ребра.

Приподнявшись, северянин подтянулся. Тяжесть его могучего, крепкого тела, мощь, излучаемая им, защищенность, уверенность невидимым ореолом окутало Берегиню, таких переживаний испытывать еще не приходилось. Когда же их тела наконец слились воедино, показалось, что на мгновение мир утратил реальность. Короткая боль, затем утешение, нега, встряска, наслаждение, все разом обрушилось, заполонило, высвободило в ней человеческое, потрясающее до нетронутых глубин души чувство.

Трувар двигался все быстрее, его руки, казалось, одновременно везде, сминают грудь, ласкают живот, мнут бедра, приподнимают, направляют. Огонь в крови, одержимость захлестнули его, крепиться больше сил не осталось, плотина прорвалась и бурный поток страсти устремился вперед, сметая все на своем пути.

Аветта неистово отвечала ласкам, напору, подхватывая ритм. Стройные ноги обвились вокруг упругих бедер Трувара, обняла руками, прижалась как можно теснее, ногти впились в мягкое, заскользили, несколько красных дорожек проступили на коже мускулистой спины. Пугающий, завораживающий парад ощущений сменявшихся одни другими, нарастал, поднимал к неизведанным высотам.

Резкий выкрик сорвался с губ в момент, когда волна достигла высшего пика, разлетелась на мириады капелек, заполнив благоговением каждую клеточку Аветты. Она крепко зажмурилась, удержать бы подольше, не отпускать, навсегда бы запечатлеть этот удивительный момент в памяти.

Трувар содрогнулся следом, благоговейно выдохнул ее имя, губы нежно обласкали поцелуем и, перекатившись на спину, притянул девушку к своей груди. Оба затихли, пораженные испытанным.

Кусочки неба, видневшиеся сквозь зеленеющую листву на концах ветвей, аллели в пробудившемся рассвете. Трещало, свистело, утренние птицы вовсю горланили каждая на свой лад, трели быстро заполняли проснувшийся лес. Вслушиваясь, обнаженные любовники не желали размыкать объятий. Дыхание выровнялось, сердца понемногу выровняли ритм, но тела покрытые испариной по прежнему продолжали тесно прижиматься друг к другу.

- У людей всегда... так? - Аветта потерлась щекой о кудрявые золотые волоски, покрывавшие грудь северянина.

- У меня впервые.

- Раньше у тебя не было... женщины?

- Были, - Трувар крепче прижал Берегиню, - но такого ни с кем, никогда... А ты значит не нашла раньше своего медведя.

- Очень смешно, - обида в голосе, тычок в ребро заставил северянина хохотнуть.

- Я этому рад.

- Чему?

- Что я твой первый «медведь».

- С чего это?

- Рад и все... Это людское...

- Во мне... человечья кровь тоже есть.

Трувар скосил глаза, ожидая продолжения. Сверху защебетало, зеленушка уцепившись тонкими лапками, покачивалась на кончике веточки.

- Нам пора, - сказала Аветта, приподнимаясь.

- Может расскажешь?

- И так многое открылось, чему не следовало бы. - Северянин потянул обратно. - Расскажу, - Берегиня уперлась, - позже.

- Когда?

- Дай мне время.

- До Новгорода два дня пути, если опять чего ни случится, а потом...

- А потом ты пойдешь без меня.

- Нет, - от непоколебимой твердости в голосе мужчины Аветта вздрогнула, отвернулась.

- Иначе не выйдет.

- Это ты так решила?

- Боги! Трувар! Боги так решили! Я Хозяйка Леса, Сереброликая Берегиня, мне по судьбе предписано хранить тропы, заветы, дабы беды лютые не обрушились. Ты человек, живи средь себе подобных. Я - лес, мне пути иного не дано!

Трувар молча поднялся, что толку сейчас спорить, упрямая девчонка, поостынет, поговорят еще. Натянул рубаху, побрел к затухающему костерку. Штаны не просохли, одел влажные, на нем досохнут, он сейчас как печка, глядишь зашипит от ярости.

- Одевайся, - грубо бросил через плечо, смотреть на нее сейчас больно, вот только любим, и тут же отвергнут.

До лагеря шли порознь, Трувар дорогу помнил, ушел далеко вперед, Аветта не торопилась нагнать, сказать ей больше пока нечего, горячиться не хочется.

На стоянке кипела работа, воины проснулись, кони, невесть откуда возвратились каким-то чудом, все мирно, споро, словно и не было ночью битвы с мертвяками.

Аветта подошла к Яреку, поправлявшему уздечку, хрупкая рука легла на понуро опущенное плечо, вздрогнул.

- Они еще не знают про Станевука, - отстраненно сказал охотник, подергал удила, конь всхрапнул, почавкал.

- Не спрашивали?

- Нет, думают в дозоре с Труваром.

- Трувар пошел к Синевусу.

- Значит он и расскажет.

В дорогу пустились ближе к полудню, остаток пути Берегиня зорко следила за мечущимися средь разномастных древесных стволов зазовками, мавками. Близко те не подходят, то юркнет фигурка в куст можжевельника, то мелькнет миловидная мордашка из-за сухой валежины, вынырнет, скакнет девка, блеснув нагими холмиками белесых грудок и обратно. Добро только она внимание обращает, другие вперед смотрят, морок Шептуна невеликая подмога, но иначе никак. Хотя бы пока людей не выведет из лесу.

К концу второго дня остановились на опушке. Далекий, и одновременно близкий Великий Новгород, огороженный каменными стенами, утопал в алых лучах заката. Завтра будет ветрено, Ярило гневается, бледной кровью небо по земле стелит, предвещает. Шпили, острые углы крыш, коньков торчат из-за загороди, неприветливо тихо, только едва доносимые всплески реки Волховъ, мерный шелест, шуршание листьев рассеивают, наваливающуюся невесть откуда, печаль.

Трувар направил воинов к воротам града, подождал, пока те отъедут подальше, обернулся. Аветта стояла в тени густых крон, едва видимая. Приблизился к ней, коснуться не решился, еще растает, мало ли чего ждать от Берегини.

- Разговор у нас так и не сложился, - сказал тихо, в прямом взгляде тоска, надежда, - все бежишь от меня, прячешься.

- А что мне остается? Молвить мне нечего боле, ни было, ни есть. Все сказанное доселе истина, иного пути нет, даже желай я его больше жизни.

- Значит проститься, вот что предлагаешь?

Аветта молчала, глупо говорить о том, что и без слов ясно.

- Свидимся еще? Лес твой, ежель приду, явишься?

- Боги не одобрять.

Горечь, пропитавшую голос, Трувар уловил, сердце сжалось, болью отдалось в груди.

- На что нам Боги? Мы в праве решать за себя сами!

- Трувар, не мучь меня, - одинокая слезинка скатилась по бледной щеке Аветты.

Порывисто склонившись Трувар обнял дрожащую девушку. Она прильнула, уткнулась лицом в каменную грудь, соленая влага тут же пропитала льняную ткань рубахи, кольчуга душила, со вчерашнего дня надевать не захотел.

- Стоит ли таких мук? - выдохнул северянин, приподнял голову Берегини за подбородок, губы нашли ее уста, припал, целуя жадно, отчаянно.

Затем порывисто отстранился, круто развернулся и, не оборачиваясь, торопливым шагом приблизившись к коню, вскочил в седло. Пятки сжали тугие бока, Брун заржал, резко сорвавшись с места, пыль взметнулась под огромными копытами, животное помчалось галопом.

Аветта еще долго не сходила с места, сквозь пелену слез глаза следили за удаляющимся всадником. Даже когда скрылся из виду, она стояла, пока ночь не укрыла ее одеялом мрака. Только тогда с силой грохнулась о твердое, земля загудела, телесная боль ничто в сравнении с терзаниями духа. Поднялась медведицей, лапы тяжелые, с трудом поднимаются, заставила сдвинуться, опустила морду и понуро побрела в густую чащу.

Глава 9

Трувар влетел на бешеном ходу в еще открытые ворота града. Улицы полупустые, народ уже разбредается по домам, неяркий желтый свет от лучин теплится в редких окошках. Он слепо несся не разбирая дороги, резко натянул поводья только, когда слегка опомнился. Брун встал на дыбы, мощные передние копыта замесили воздух, хрипло заржал, по конски обругав хозяина.

- Тише, - Трувар похлопал гарцующего коня по толстой шее, - тише, Брун. Прости друг, не твоя вина, что грудь мне разрывает.

Конь замахал головой, словно понимая, что ему говорят, грива взметнулась, красиво опала, черная, шелковистая.

- Хоть ты со мной не споришь, - криво усмехнулся северянин, спрыгнул, пальцы стиснули шершавые уздцы, - пойдем, пристрою тебя на ночь. Небось голодный как волк, да? Киваешь. Знаю, знаю, потерпи чуток.

Трувар бросал косые взгляды пока шел. За время его отсутствия в Новгороде мало, что поменялось, однако новая деталь, даже деталище, выискалась. Зодчие выстроили высокие, добротные хоромы, княжичей выделили, для них расстарались в самые краткие сроки.

Бревенчатый терем, расползшись в ширь, красовался в самом центре града, массивный, от основных построек отходит великанская башня, крыша узкая, вытянутая. Ставни на окнах резные, крыльцо широкое, два вычурных столба подпирают подковообразный козырек. Северянин остановился напротив главного входа, тут же из невеликой соседней дверки терема выскочил человек, подбежал споро.

- Доброго здравия, - парнишка быстро поклонился, тряхнув рыжыми спутанными лохмами, руки дрожат, потянулся, мол, давай поводья, конь теперь его забота.

- Как звать-то? - спросил Трувар.

- Хотулько, - голос юноши чистый, на веснушчатом лице смущение.

- Добро, Хотулько, князь Ререк распоряжения дал?

- Дал. Дружина уже на отдых отправлена, кони в стойлах, напоены, накормлены, сено свежее, вода чистая, токма вас ждали. Князь в своих чертогах, провесть?

- Конем займись, - Трувар отдал поводья, махнул рукой, - сам дорогу найду.

Хоромы и внутри оказались громадные, просторные, прибраны чисто, воздух напоен не выветрившимися запахами: спиленная древесина, стружка, смола. Что-то еще пахло сладковато-мерзко, Трувар не разобрал. Пока искал главный зал, теперь здесь будут проводиться вече, собрания, решаться важные дела, заметил, терем обставлен скудно, мастера-деревщики мебели настругали мало, еще будут натаскиваться столы, лавки, скрыни, одеяла, посуду, утварь.

Через большие окна света проникало все меньше. Трувар щурился, чтобы не напороться случайно на что. За углом блеснуло, пригляделся, пошел к свету. Споткнулся о мягкое, на полу кошка заорала так, что по ушам резануло, метнулась в сторону, смачно выругался, чего на полу развалилась черная бестия, откуда только взялась здесь. Дальше ноги переставлял еще осторожнее, пока не дошел до светлицы.

Озаренный огоньками множества сальных свечей, большой, просторный, с высоченными потолками зал приветливо раскрыл объятия. Взгляд, настороженный, тяжелый, тут же упал на массивный стул с высокой спинкой занятый Синевусов, в ногах у брата сидела Томила. Черные распущенные волосы, перехваченные очельем, желтым, в тон платью, разметались по плечам. Рука ее грациозно взлетает, тянется, водит по гладкой шерсти кошки. Треклятая тварь умостилась на ее коленях, желтые глазищи зыркают зло, опасливо.

- Здравия тебе, брат! Заждались! Где носило тою буйную голову? Уже все коней в стойла поставили, один ты невесть куда пропал!

Трувар повернулся на радостный голос Ререка. Только сейчас заметил старшего брата, восседавшего на массивном дубовом троне. Князь подался вперед, локоть правой руки покоится на подлокотнике, другая уперлась в бедро, на устах играет улыбка.

- Брат! И тебе здравия! Гляжу, время не даром трачено, вон какие хоромы вымахали, глядишь шпиль башни хляби небесные проткнет, спасения не жди, дождями затопит!

Ререк хмыкнул, ох и остер паганец на язык, поднялся, прошествовал на встречу младшему, стиснул в братских объятиях так, что затрещали кости, похлопал по лопаткам, отстранился.

- Ты без... трофея? - спросил шепотом, кивком, едва заметно указав на Томилу.

- Я ж не Синевус!

Старший брат зычно расхохотался:

- За это тебя и люблю! Ну, рассказывай! Ничего не утаи, а то из этого... - ткнул большим пальцем в сторону Синевуса, - лишнего слова не вытянешь, - наклонился, сказал на пол тона ниже, - он вообще чудаковатый воротился, девку, что приволок, из рук не выпускает. Не приходит на память, что б хоть одна баба так Синевуса присушила. Чего я не ведаю?

- Да я и сам, видать, чего-то не знаю, - Трувар пожал плечами, скривился, вспомнилась Аветта, ее любимый жест. - Как впервые взгляд на Томилу бросил, с той самой поры не в себе будто.

- Хм, чудно, - Ререк скосил на девушку взгляд, опустил руку на плечо брата, - Пройдемся? Оставим голубков поворковать. Хоромы поглядишь, о походе поведаешь.

- Ты мастак уговорами брать, - хохотнул Трувар, - идем!

Ререк прихватил свечу, вышли из главного зала. Тьма разбегалась, пряталась в углах, вспугнутая тонкими, мерцающими лучиками. Тени на деревянных срубах стен причудливые, вытягиваются, пляшут волнообразно, преследуют источник, осторожно касаясь, изламываются на предметах.

Братья неторопливо шли, Трувар говорил немного, по факту, затрагивая только самое важное. Старший молчал, слушал внимательно, иногда кивал.

Разошлись за полночь, есть северянин отказался, сердце ноет, кусок в горло не полезет. По наказу Ререка, худенькая молодая ключница Весея проводила младшего брата в его новые покои, отнесла медовухи.

Трувар тяжело опустился на массивную дубовую кровать у окна, единственный предмет в комнате. Мягкая перина, набитая гусиным пухом, просела под тяжестью. Подхватил с пола кувшин, припал с жадностью, осушил одним глотком, мало, не забыться. Усталость выламывает все кости, тянет мышцы, глаза пекут, будто кто песком бросил, а в голове она, образ не исчезает, манит, вспыхивает. Зеленые, как сочная, просвеченная лучами листва, очи, нежные, словно лепестки розовых бутонов, уста, серебро шелковых локонов - запутаться бы в них пальцами, потянуть ноздрями запах земляники, ее запах, сладкий, тонкий.

Зарычал со стоном, отмахнулся, черты милого лица не растаяли, застонал. Дверь приоткрылась, в щель проникла полоска света, потянулась тонкой змейкой, следом втиснулась испуганная мордашка Весеи.

- Княже, болит чего?

- Болит, - шепнул Трувар, добавил громко, - ступай к Хотулько, скажи, пусть меда принесет боченок, лучше два, а то и три.

Ключница запричитала, но ушла. Вскоре за дверью зашуршало, шаркнуло, робко постучали.

- Входи, - приказал северянин.

Хотулько навалился на дверь плечом, в руках по крупному боченку, всхлипнуло, всплеснуло содержимое. В комнату почти ввалился, за спиной мнется Весея, свечка в руках каптит, подрагивает.

-Ща исче... принесу, - натужно пропыхтел Хотулько, ставя бочки у кровати.

- Неси, - уныло сказал Трувар, на лице такое выражения, что даже ключнице жалко стало.

- Худо княжичу, - зашептало по ту сторону, как только дверь за рыжим притворилась.

- И чего убиваться то так, с победой воротились, добро же!

- Видать, шибко сердешный, жалостливый.

- Неси ему еще два бочонка, пущай горюшко поутихнет. А там глядишь, утро вечера мудренее, проспится, полегчает.

К середине ночи три боченка опустели, из четвертого Трувар, как мог на захмелевшую голову, сосредоточенно, лил в кувшин. Шатнулся, вокруг глиняного сосуда тут же образовалась небольшая лужица, выругался, плеснул еще, разлил, снова ругнулся. Язык заплетался, ругательство больше походило на какую-то волховью ворожбу, хорошо так надрался, возразить нечего. Снова качнулся, голова запрокинулась, кувшин в руке, припал губами, кадык заходил вверх вниз медленно, уже не лезет. Натужился, но содержимое допил до капли. И как сидел, так и повалился. Спина погрузилась в облачную мягкость перины, ноги остались свешенными до пола.

Сон навалился пьяный, глубокий, без сновидений. Трувар лежал недвижимо, в забытье легко, никакие образы не мучат, не терзают душу, сердце не зажимают в железные тиски боли.

Вдруг что-то мягкое прижалось к груди, поелозило, в ноздри потек сладковато-мерзкий запах. Легкий сгусток медленно набряк, налился тяжестью, сдавило ребра так, что едва не хрустнули. Трувар вынырнул из бессознательного, силился разлепить глаза, глотнуть воздуха: грудь сперло, вжало, сплюснуло легкие. Попытался поднять руку, столкнуть давящее, ничего не вышло, тело словно бревно, онемевшее, не подчиняется. Сердце подпрыгнуло в недобром предчувствии, забилось быстрее, застывшая кровь хлынула по окоченевшим членам. Снова натужился, свинцовые веки дрогнули, с по истине запредельным усилием поползли вверх. Глаза тут же уперлись в два желтых, крупных, горящих злом, водянистых кружочка, черный пушок окаймлявший кошачью морду, подсвечивался лунным светом, два торчащих уха неестественно выкрутились в рожки, остренькие на концах.

Хмель как водой промыло, в миг протрезвевший, Трувар засипел, мышцы напряглись до предела, вот-вот жилы полопаются, главное встать, скинуть нечисть с груди, ни то задавит. На лбу от натуги вздулась венка, запульсировала, выступили бисеринки пота.

Кошачья морда, сначала неподвижная, качнулась, подалась вперед. Черты пошли таять, перестраиваться, затянутые дымчатым маревом они обретали человеческое. Страшно загоготало, а через краткое мгновение к губам северянина тянулось уже лицо Томилы. Красивые с виду губы жестко впились в плотно зажатый рот Трувара, холодное, мокрое ткнулось, лизнуло, уперлось властно, пробивая барьер. Когда пупырчатый язык все же проскользнул в глубину его рта, Трувар содрогнулся от омерзения, дернулся всем телом. Тень, чернее самой ночи, поскреблась по спине, просясь наружу.

Томила вздрогнула, крепкие ноги с силой недюжего мужика, обхватившие мужские бедра, нагая оседлала его как необъезженного жеребца, ослабели, теснее прижалась грудью. Густое марево кисельным мраком ползло из укрытия за плечами Трувара, она нашла верный источник, теперь надо подчинить Хранящего Тень, завладеть несгибаемой волей.

Трувар зарычал, выталкивая изо рта противный сгусток, члены натужно, медленно обретали чувствительность, покалывало, тянуло, икры сводило судорогой. Слабость накатывала волной, отступала, холодный язык Томилы обводил его губы по кругу, погружался жалом в глубину, выскальзывал, мягкие холмы ее грудей распластались на широкой каменной груди, давили, душили.

- Пр-р-рочь, - северянин не узнал собственного сипящего хрипа, но надежда озарила сердце.

Крепкие руки взбугрились мускулами, пошли вверх, пальцы судорожно сжались, кольцом сомкнувшись на предплечьях женщины. Будто каменную плиту, сдвинул, оттолкнул Томилу. С визгом она грохнулась на пол, вскинулась, уперлась желтыми округлившимися глазами на севшего на постели могучего витязя.

- Дрянь, - прогремел Трувар, губы кривились от омерзения, сплюнул, вытер рот тыльной стороной ладони.

Ведьма хищно оскалилась, за спиной северянина вздымается, чернеет Тень, покачивается дымным облаком.

- Что ты есть?

- Сон, - промурлыкала Томила, простерла руки, раскрыв объятия, налитые груди призывно качнулись, - Иди ко мне, я подарю тебе блаженство...

Трувар пошарил рукой по постели, рассеяно осмотрелся. Меч подпер стену рукоятью в углу комнаты, далеко, а то рубанул бы с плеча не раздумывая, сон не жалко, тем более противный, авось проснется шибче. Ведьма проследила за его взглядом, встала на колени, ладонями уперлась в пол, спина изогнулась как у кошки, колыхнулись из стороны в сторону голые полушария. Темные бардовые соски напряглись, заострились маленькими копьями.

- Подползешь... я за себя не ручаюсь.

- А мне того и надо...

Томила качнулась в сторону северянина и замерла. За окном с улицы долетел протяжный, надсадный крик петуха. Ведьма зашипела, вскочила на ноги, острые зубки блеснули в полумраке, неестественно скрюченные, на протянутых к Трувару руках, пальцы, сжались и разжались. Краткое мгновение колебалась, горлодер заорал снова, взвыла от бессилья, ночь тает, колдовское укорачивается. Внезапно метнулась в сторону окна, подскочила высоко, уличный воздух бросился, хлестнул по лицу, ловко сиганула с высоты, зацепив плечом деревянный уголок.

Трувар подхватился, в два прыжка оказался у окна, свесился, мотая головой из стороны в сторону. Ведьма растаяла, как сон, в крадущемся утреннем зареве. Легкий ветерок взъерошил его растрепанные золотые кудри, ладонь скользнула по лицу, сгоняя остатки дремы.

- Последний бочонок медовухи был лишним, - пробубнил северянин, вернувшись, тяжело опустился на постель, но уснуть больше не пытался.

Покрутившись с боку на бок, встал, что толку мучиться, любое дело лучше непрошенных дум, побродить, разведать.

День наливался красками быстро, из терема Трувар вышел на широкий двор, купаясь в утренней светлыни град виделся по-иному. Макушки крыш, словно омоченные в пламенной реке, светятся. Деревья прошивают тонкие оранжевые ниточки, листва погустела, непросто брешь отыскать, вытягиваются робко, подрагивают.

Рыжеволосый парнишка маячил с ведрами у деревянных построек, тоже поднялся спозаранку, уже лошадей охаживает. Северянин потянул носом, воздух дышит свежестью, прохладой, решительно зашагал к конюшне.

Глава 10

Трувар отрешенно чесал густой щеткой бок Бруна. Конь всхрапывал, прядал ушами, длинная морда тянулась к подвешенной у стены конюшни вязанке сена, лениво отрывал пучок, челюсть ходила в стороны неторопливо, как у коровы на пастбище.

- Так и думал, что здесь тебя застану, - из-за спины выбрел Ререк, встал сбоку, похлопал коня по холке. - Ни свет, ни заря поднялся?

- Как обычно, - насмешливая улыбка тронула губы младшего брата.

- Иной раз думается, спишь ли вообще?

- Иногда сплю.

- С малку беспокойным был, а с годами тем паче стал. Сны то хоть видишь?

Трувар поморщился, лучше уж без снов, чем то, что нынешняя ночь принесла. Справа пронеся Хотулько с ведром, хлюпнуло, заскочил в соседнее стойло, от туда жадно зачмокало, сербнуло, фыркнуло.

- Чего спрашиваешь?

- Да просто сегодня такое привиделось... как вспомню... и сейчас мороз по спине бежит.

- Ну и? - Трувар подозрительно скосил глаза.

- Можно ли такое в слух рассказывать?

Ререк шагнул в сторону, выдрал пучок сена, ткнул коню под кожистый мягкий нос. Брун вяло собрал траву из раскрывшейся ладони, большой как глиняное блюдо.

- Давай уже. Не томи.

- Снится, будто проснулся, и глядят на меня желтые кошачьи очи, огроменные, злым прямо светятся... Тьфу ты, думаю, что за дрянь, отмахнусь, а ни рукой, ни пальцем ни-ни, как ни тужусь, заорать - а голоса нет. Только хотел закрыть глаза, как морда кошачья в раз человечьей обернулась, и знаешь чьей?

- Догадываюсь.

- Девки, - выдохнул Ререк, младший брат помрачнел, насупился, - той, что с Синевусом из похода пришла. Склонилась она, значит, ко мне и давай лобызать. А язык гадостный, склизкий, холодный, прям как слизняк. Как долго мучила меня не знаю, но подумалось, что полную ночь. А потом резко вскинулась, скривилась, будто кислицу откусила и растаяла, словно и не было ее вовсе. Утром проснулся разбитый, пол жизни из меня высосало видение.

- Да уж, - Трувар отвернулся, желваки заходили на скулах, чуть зубами не скрежетнул, рука медленно поднялась, щетка в зажатом кулаке едва не раскрошилась в щепы, пошла вниз по конской гриве, - не самый приятный сон.

- И не говори! - Ререк зябко передернул широкими плечами, звякнули тонкие колечки железной кольчуги. - Ладно, брат, сны снами, а дела никто не отменял. Ты еще долго любимца своего обихаживать будешь?

- Сколько потребуется.

- Хугин по тебе наверняка истосковался. Не жалеешь, что не взял с собой?

- Он бы не вынес тягот пути. Хугин старый конь, отец отдавал мне его уже старым.

- Отец боялся, что ты, тогда еще совсем несмышленый юнец, свернешь себе шею, дай он тебе резвого молодого жеребца, - хохотнул Ререк.

- То были пустые страхи.

- Не скажи! Ты и Хугина тогда загонял своим тощим тельцем, дай тебе такого же дурня, оба члены бы искалечили.

- Брун, не слушай этого увольня, - Трувар добродушно потрепал гриву жеребца, в ответ тихо заржало, - он байки мастак сочинять.

- Ладно, воркуйте, - Ререк широко улыбнулся, ладонь накрыла рукоять торчащего из-за пояса меча, - а мне некогда. Тебя сегодня не зову, но завтра мне будешь нужен, покажешь новичкам, как верно из лука стрелять. В этом тебе никто не ровня, - хлопнул брата по плечу, зашагал к выходу.

- Еще вчера хотел спросить, - окликнул Трувар, старший замер на пороге, - Батур оправился?

- Кто?

- Кузнец.

- А, этот, оправился. Да что с ним станется, здоровый бугай... прихрамывает еще, правда, но и это не на долго.

- Быстро он. - Ререк уже не слушал, широченная спина мелькнула в дверном проеме, исчезла. - Даже слишком.

Трувар приручил коня Хотулько. Надо отыскать Синевуса, где средний брат, там и Томила. Выпытать как ей спалось, на худой конец попросту свернуть ее мерзкую шейку, чтоб не мутила воду в чистом пруду грязными кознями.

В тереме хлопотала Весея, когда он, по уже знакомым коридорам, заглянул в большой зал. Два молодых парня втащили резную деревянную скрыню, тоненький указательный пальчик девушки тыкал по углам.

- Может сюда?

Молодцы, пот заливает глаза, дышат тяжело, часто, видать давно таскают скрыню, поставили ее к стене у дальнего угла помещения.

- Нет, - ключница сморщила маленький носик похожий на картофелинку. - Князю неудобно будет. Вдруг что важное упрятать, а угол темный. Тащите к окну.

Помощники подхватили скрыню, один застонал, тихо, но привычному уху слышно.

- Нет! - Весея надула губки, скорчила задумчивую мину. - Вдруг Князю к окошку захочется, а там эта! - Один из парней подкатил глаза, второй застонал громче. - Оттолкайте, только не в угол, там темень собирается. Княже!

Трувар выдавил подобие улыбки, кивком отпустил несчастных носильщиков, оттолкавших скрыню от окна. К выходу юноши понеслись как два молодых жеребца на случку, лица светятся благодарностью, облегчением.

- Доброго здравия!

- Княже! Не заприметила! Думалось поспать подольше захочется!

- С чего вдруг!

- Да, опосля... - Весея прикусила язык, вздрогнула, чуть не ляпнула, что с бодуна, спохватилась. - Опосля дороги...

- Выспался уже. Синевуса видела?

- Опочивает. Из покоев еще не показывался... ежель только не пропустила, - ключница виновато прикрыла веки, пушистые реснички отбросили тень на зарумянившиеся щеки.

- Томилу тоже не видела?

- Кого?

- Черноволосую, что с Синевусом.

- Ааа... Никак имя не запомню ее... Нет, тоже на глаза не попадалась.

- Ладно. Где покои Синевуса покажешь?

Тихой мышкой Весея проскользнула мимо северянина, легонько кивнув на выход. Остановилась только у большой дубовой двери. Когда дверь распахнулась, ключница уже исчезла, будто и не было ее вовсе.

Перешагнув порог Трувар поморщился. Широкая дубовая кровать посреди комнаты, в остальном как и у него пусто. Синевус на широкой перине в чем мать родила, благо на животе лежит, только упругий зад белеет в отсветах дневного светила.

Громкий храп взвился к потолку, здоровый детина, а сон как у младенца, невольно позавидуешь. Широко расставив ноги Трувар навис над средним братом, как крутой утес над морем. Легкие наполнились воздухом, гаркнул так, что сидевший на приоткрытой ставне воробушек с перепугу неестественно чирикнул, свалился, не заработай маленькие крылышки хаотично, резво, ляпнулся бы об землю крохотной лепешкой.

Синевус подскочил, резко перевернулся, сел. Волосы взъерошенные, взгляд безумный, даже правое веко задергалось.

- Сдурел, что ли? - обрушился он поднявшимся ураганом.

- Вставай, дело есть.

- Подождать не могло? - заныл Синевус, ладонь потянулась по заспанному лицу, в отпечатавшихся от подушки вмятинках.

- Почти полдень, куда еще ждать? Где зазноба твоя?

- Здесь, где ей еще быть, - промямлил средний, мельком глянул за плечо, замер. Воздух с присвистом втянулся в легкие, осознал, что место рядом пустует, кровь разом отхлынула от конечностей, превратив человека в подобие известняка, белого, неподвижного.

- Где здесь?

Синевус слетел с кровати, будто тысячи навий плетями гнали, заметался по комнате.

- Где она?

- Я у тебя спросить пришел.

- Сбежала!

- Стой! Куда? - Трувар метнулся вслед за братом, ухватил за предплечье у самой двери. - Портки хоть надень, перепугаешь народ вусмерть!

Внезапно дверь тихонечко отворилась, в комнату вплыла Томила. Лицо бесстрастное, желтый сарафан шуршит легко, бедра плавно, призывно покачиваются.

- Ты где была? - голос Синевуса почти сорвался на визг, в глазах ужас, понемногу сменяется облегчением. Прыгнув, он схватил женщину за плечи, встряхнул.

Томила взвизгнула, до крови закусила нижнюю губу, кривясь вроде как от боли.

- Пусти.

Руки Синевуса повисли вдоль тела плетями, бухнулся на колени. Забормотал неистово, вымаливая прощение, ненароком обидел чудо свое, ненароком боль причинил, как только терпит его, бездумного.

Трувар сначала тупо уставился на развернувшуюся картину, медленно красивое лицо скривила маска омерзения, еще не перед кем брат так не унижался.

- Синевус, - взревел он, - опомнись! Подымись с колен, дурень! А ты!..

Угрожающе шагнув в сторону ведьмы, северянин взметнул руку к ее правому плечу, рванул ткань. Жалобно затрещало, хрустнуло, швы разошлись, обнажая кожу. Открывшийся черно-фиолетовый синяк расплылся по всей поверхности от ключицы до предплечья. Томила ахнула, шустро потянула разодранный рукав, старательно скрывая увечье.

- Едва ли то был сон, - чуть слышно выдохнул Трувар.

- Не тронь! - Синевус не вскочил - взлетел. - Не тронь ее!

- Совсем сдурел!

Трувар увернулся, скулу, загоревшуюся огнем ярости, тронул холодный сквознячок, кулак среднего брата пролетел железным молотом в пол ладони от его лица. Шагнув в сторону, глянул на атакующего. Физиономия Синевуса вытянулась, потемнела. А глаза, Боги, что это? Взгляд пустой, неестественный, отрешенный, как у куклы, что за нити дергают, а она пляшет, подчиняясь власти кукловода. Как ни крути, за девку будет стоять до последней капли крови, брата порешит, не заметит.

- Остынь брат! Не трону ее, слышишь?

- Не тронешь? - расширенные зрачки Синевуса дернулись, пошли уменьшаться, туманная пелена рассеивалась.

- Сказал же...

Трувар зашагал к выходу, замедлился, услышав голос брата, прилетевшего вдогонку:

- Ты чего спросить-то хотел?

- Уже ничего, - хмуро буркнул Трувар.

Поравнявшись с Томилой, бросил косой взгляд. Стоит прямо, подбородок вздернут, реснички дрожат, вот-вот слезинка скатится. Дрогнула, рука теснее прильнула, оградила синюшное плечо, таки невольно поверишь в невинность, если только совсем круглый дурак.

- С тобой мы еще потолкуем, - вкрадчиво предупредил северянин так, что лишь ее уха коснулись сухие слова, скрылся за дверью.

Красивая маска на лице Томилы расплылась в довольной, торжествующей, сладко-противной улыбке, еще немного и очередной мотылек сгорит в манящем пламени.

Трувар выскочил на улицу бурля яростью. Вспомнил, что еще хотел, отправился к дому кузнеца, по пути остынет, обдумает. Верные решения приходят на свежую голову.

Проходя мимо кузни притормозил, не веря собственным глазам. В широком проеме маячила внушительная фигура Батура. Молот, зажатый в огромном кулачище, нещадно лупит по заготовке на наковальне, искры высекает юркие, горячие. Кузнец раскраснелся, мутные капли пота бегут по крупному лицу, оставляя блестящие дорожки от виска до подбородка.

- Батур, - окликнул северянин, заходя внутрь.

Кузнец медленно поднял голову, посмотрел пристально, во взгляде мелькнуло узнавание, широкие плечи расправились, шагнул на встречу. На миг припал на калеченную ногу, сцепил зубы, боль прошила от бедра до голени. Трувар быстро подошел, протянул руку.

- Княжич, здрав будь! - Батур принял руку, хватка крепкая, сжал чуть пониже локтя. - Мимо шел?

- И да, и нет.

- Как так?

- Шел мимо кузни, да к тебе. Думал в постели застать немощного, а ты уже молотом махаешь, как будто не вепрь ногу подрал - слепень укусил.

- Стараньями Островицы, - большие ровные зубы кузнеца блеснули в широкой улыбке. - До сих пор в носу горький запах ее травяных примочек стоит, и во рту гадостно, будто вот только болотной жижи пожевал. Не дай Велес еще так опростоволоситься, лекарка Островица конечно знатная, но в руки к ней даваться лишний раз не охота.

В горне зашипело, из-за мешков выскочил заспанный мальчишка, железным длинным крюком потормошил раскаленные угли. Захрипело, сноп искр взметнулся к потолку, закрутившись в полуколечки.

- Ладко, брови не спали, только отросли.

Ребенок обиженно потупился, аккуратно поставил кочергу к стенке горна, пошаркал обратно к мешкам.

- Огорчил мальца, - добродушно заметил Трувар.

- Переживет.

- Родной тебе?

- Родной.

- М-м-м.

- Чего спросил?

- Не похож.

- В мать пошел, - буркнул кузнец, схватил заготовку с наковальни, сунул в пыхтящий очаг. - Ты по делу, али так?

Трувар переступил с ноги на ногу. Полуденное солнце горело в чистом небе, тянуло жаркие пальцы через проем к ступням северянина. Облака растаяли, как снег по весне, тени отбрасывались мелкие, сжатые.

- Ярек наведывался уже?

- Нет, - кузнец поворошил в печи, выхватил, заготовка легла на наковальню, красная, длинная, затрещало. - Поганцы, небось, первым делом по бабам рванули, стосковались по ласкам. Что им до меня? Что Ярек, что Станевук...

Батур резко умолк, взгляд острый, внимательный вперился в лицо северянина. Страшное предчувствие жуткими пальцами скрутило душу, сердце отяжелело, больно сжалось.

- А ты чего спросил вдруг? Руки, ноги, глаза у Ярека целы?

- У него целы, - Трувар помрачнел, сложно, но раз уж начал, надо договаривать. - Станевук... погиб.

Батур на мгновение опустил веки, ресницы затрепетали, кровь отлила от лица, сделался белый, как вываренное полотно. Хрипло, едва слышно спросил:

- В бою?

- В лесу.

- Быть того не может. Станевук в лесу, как рыба в воде...

- Батур, - тяжело выдавил северянин, открой правду, скажут головой повредился, - никто не властен предугадать где его час настанет... от чьей руки... меча... клыков да когтей падет...

- Договаривай, княжич. Ничего не утаи. Я Станевука с пеленок знавал, он и бера голыми руками задавил бы. Еще в бою, от меча... секиры... поверил бы, но тут.

- Тебя вон кабан вспорол...

- То ж меня! Я кузнец, по лесу только когда молот с наковальней наскучат... А Станевук знатный следопыт, охотник... был. Что стряслось?

- Медведь задрал...

- Княжич, полно! Правду! Правду реки!

- Все равно не поверишь.

- Значит напоролись таки, - выдохнул Батур. - Но Станевук! Боле иных ведал, видел, знал как поступать.

Трувар насторожился. Кузнец то не прост.

- Я понимаю, такую беду не легко принять.

- Любую беду не легко, но такое... Тяжко тебе сознаться как оно было? Разумею. Что ж, не единым ударом меч куется. Ты вечер не занимай сегодняшний, приходи ко мне, потолкуем на чистую, мне тоже есть что рассказать. Да и... Станевука помянем.

- Приду.

От кузнеца Трувар вышел чернее грозовой тучи, предвестницей бури. Ноги несли сами, мелкая галька, дорожные кочки мелькали быстро, сменились притоптанной порослью, когда через врата пересек границу. Гзень нешироким ручьем несла чистую воду, черпая и вливая обратно в Волховъ. Речушка тихонечко поплескивала, приветствуя мерным течением гостя.

Трувар уселся на берегу, у самой кромки, стянул широкую полотняную рубаху через голову. Горячие полуденные лучи тут же разлеглись на широченной спине, потрогали, обласкали. Тряхнул золотом кудрей, лучики заплясали, сверкнули в локонах. Хлюпнуло, всплеснуло, мелкая рыбешка выскочила на миг, крутанулась над водной рябью, исчезла, видимо успела схватить водяного жука, каждый охотится как может.

В отдалении темнел лес, люди еще не отвоевали у него землю, деревья в глубине старые, могучие, кучкуются, проплешины негусты пока, незначительны. Но град разрастается, за земляным валом, каменной оградой уже ставят редкие хатки, вырубают, валят стволы, корчуют пни, подрывают корни, распахивают почву.

Северянин вскинулся, угрюмо щупал глазами темные заросли, глупец, все равно не увидать желанного. Если и выйдет Берегиня к опушке, что само по себе сумасбродство, слишком уж далеко будет, не разглядеть. Но она там: ходит, дышит, прикасается к травам, листьям. Вот бы на миг листком обернуться, тронуть хотя бы кончики ее нежных пальцев.

Позади зашуршало, Трувар резко обернулся. Взгляд синих глаз уперся в девичью фигурку. Покачивая пышными бедрами, просторный сарафан не скрывает дарованных природой щедрых форм, шла Ясна. Лицо сияет в приветливой улыбке, глиняный кувшин с высоким горлышком жмет к крутой груди, за спиной маячит длинная коса, раскачивается, ходит из стороны в сторону.

- Доброго здравия! - промурлыкала девушка, встала близко, босые ступни мелькнули из-под подола белизной.

Трувар отвернулся к речке.

- Доброго и тебе.

- Не гневайся, что порушила твое заособие, да только подумалось мне, что не откажешь в радости напоить тебя утренним удоем. Молоко немного прохолонуло, а день жаркий. Освежишься?

Подумал, встал, нехотя взял протянутый кувшин, голова запрокинулась, прохладное, мягкое потекло в пустой желудок.

- Ты как вообще здесь? - спросил северянин, возвращая наполовину опустевший сосуд.

- Увидела, следком пошла, - стыдливый румянец запылал маковым цветом на щеках Ясны.

- Зачем?

- Дурного не подумай, но... по нраву ты мне. Что не делаю, думы к тебе тянутся.

Трувар обсмотрел девушку, встал, подбирая слова. Молчание, казалось, затянулось, повисло пудовой тяжестью. Резко качнувшись, Ясна подалась вперед, прижалась губами к губам - ничего. Крепкие руки не обхватили, уста не разомкнул, даже не вздрогнул, отпрянула.

- Ступай домой, - выдавил северянин. - Из головы дурные мысли гони, добра они тебе не принесут, - развернувшись, пошел вдоль берега, спину жгло провожающим взглядом, не обернулся, незачем питать пустые надежды.

Ясна стояла недвижимо, пока крупная удаляющаяся фигура не превратилась в крохотную точку. Сухие глаза не проронили не слезинки, свое еще возьмет. Бросив скорый взгляд на речушку, игривую, как девица на выданье, солнечные блики пляшут по крохотным волночкам, перемигиваются, заторопилась обратно в застенки града.

Глава 11

Пушистые ягнята кудрявящихся тучек игриво плясали в голубой выси, как пасущиеся стада, высыпавшие на бескрайний луг. Жаркий оранжевый диск гордым пастухом вклинился по центру, рассыпал золотые стрелы по верхушкам, тянущихся к нему, деревьям леса, облачка боязливо огибали его, не решаясь наползать.

Аветта укрылась под сенью гибкой березки, вертела в руках дудочку. Робкие лучики проскакивали в редкие лиственные дырочки, трогательно лаская теплом бледную кожу Берегини.

- Решилась таки.

Девушка вскинулась, бросив на лешего пустой взгляд.

- Давно здесь? - спросила без интереса.

- Поди, с самого, как перекинулась. Негоже одну личину столько носить, так и вовсе зверем останешься.

- До меня Берегиня человечью вовсе не примеряла.

- То до тебя... Нечего хвощу с дубом мериться .

- Это я то хвощ?

- Ну уж не дуб явственно... Человечье чуждо... Человечье не трогает... А сама который день по человеку убиваешься! Да еще по какому? Вон, даже в людскую личину не перекидывалась сколько, а все потому, что сердечко не сберегла, я же вижу. Вот растолкуй только моей одряхлевшей голове, как так-то?

- Не неси нелепицу.

- Полно отпираться, слепой разве что не узрит. Чего такого было промеж вас, что душу так твою тронуло.

- Все, - выдохнула Аветта.

- Что все?

- Все было, - рыкнула Берегиня, глаза сузились, подбородок вздернула, во взгляде злость, отчаяние, - Человечье было! Ясно?!

- Боги, - леший попятился, ноги не удержали, тяжело опустился на вспученный бугорок земли, редко всклокоченный буро-зеленым мхом, тонкими стебельками травы. - Как сталось?

- Сама не ведаю, - дудочка в руках Аветты замерла, хмурый взгляд неотрывно обследовал черные крохотные дырочки, поднесла к губам, мелодия полилась тонкая, жалостливая.

- Ну что ты, - смягчился старичок, - полно сердечко томить, что было, то было, отпусти.

Звук резко замер, одинокая хрустальная капелька сползла по белоснежной щеке девушки. Ветер над головой взвыл, запутавшись в флоре густых крон, заметался, трепля ветви. Самые хрупкие листочки, не удержавшись, зелеными бабочками закружили к земле, ложась у ног Хозяйки Леса.

- Я бы и рада, да не выходит.

- Время все стерпит, Берегиня. Врата Нияна и поныне затворены, сие важно, а ты не кручинься...

- Врата ныне беречь пуще прежнего будем.

- Это мы завсегда первым делом ставим.

- Нет, ты не понял, Хранящие Тени неотлучны, они поселились на землях града, к нам в лес теперь завсегда вхожи, и когда они явятся на охоту, вновь пойдут тропами заповедными. И сила их так велика, что лишь богам сродни. Я зрела сию силу, касалась ее, ведаю, что толкую.

- Неужто впрямь так велика, как речешь?

- Трувар... - Берегиня на миг зажмурилась, звук его имени больно ударил по сердцу огненной стрелой, опалил грудь, - Хранящий Тень, младший из братьев, а в одиночку изрубил трех мертвяков... Ты должен помнить по сказаниям... тех, что навья пожрала.

- Не может того статься! - глаза лешего полезли из орбит, чуть не вывалились.

- Истина, говорю тебе.

- Великий Род, да те ж мертвяки столько в земле пролежали, что сам Ящер бы не порешил!

- А Тру... Хранящий Тень смог, да так легко, ловко, что и описать не получится.

В глазах Аветты светилась такая любовь при упоминании заморского витязя, что у лешего сперло в груди, не доброе предчувствие, человечье тяжко понять, а вперемешку с божественным и вовсе, Ящер ноги переломает, не проберется по таким дебрям.

Леший пожевал губы, почесал затылок.

- Легко, да ловко он, говоришь. Ладно. Подумаем, покумекаем...

- Ну, ты кумекай, - Берегиня выпрямилась, серебряный водопад волос укутал гибкий нагой стан почти до земли, - а я пойду.

- Куда это?

- По лесу поброжу.

- А-а... Ну-ну... Ступай. Ступай, дитятко. Авось полегчает.

Леший проводил долгим взглядом обманчиво хрупкую фигурку, поднялся, заковылял к озерной заводи.

Выйдя к берегу, старичок похлопал по плечу. Пискнуло, примостившийся у самой шеи бельчонок, крохотный нос дергается, хвост распушил, сильнее уцепился коготками за лиственную безрукавку.

- Слезай уже, - заворчал леший, - а то в другой раз не дам прокатиться.

Зверек послушно спрыгнул, рыжая тень мелькнула в кроне.

Леший покачал головой, совсем разбаловал негодника.

Всплеснуло, обернулся. Зеркальная гладь озера расплылась темно-синим ковром, неясные облики деревьев, кустарников туманятся по краям, теснятся. Редкие березки накренились, макают, плещут зеленые пряди в бездне синевы.

Вдруг невдалеке влажное зеркало отразило фигурку. Берегиня, тряхнув серебром локонов, из чащи вышла неторопливо, опустилась на колени у самой кромки, вглядывалась.

- Решилась таки, - довольно пробубнил себе под нос леший, укрывшись в тени.

Берегиня протянула руку к воде, в ладони мелькнуло белое, кувшинка трепетно раскрыла хрупкие масляные лепестки, желтая серединка блеснула капельками. Повертела из стороны в сторону, опустила на место, расти маленькая, радуй глаз красотою, нежностью. Толкнув цветок чуть дальше, резко хлопнула по зеркальной глади, волны пошли колечками резвые, живые.

Всполошенные кольца разошлись в стороны, ширясь, толкнулись о берег, пошли обратно, набегая на задние. В пятнадцати локтях от берега из воды показался зеленый бугорок, первое кольцо стукнулось, раздвоилось. Холмик подрос, над водой блеснули синие, мутные глаза, вздернутый нос, пухлые бледные с сиреневым отливом губы. Голова дернулась, медленно, не нарушая восстановившейся умиротворенной зеркальности, поплыла к зовущей.

Постепенно на поверхность высовывалось по клочку: шея, упругие холмики грудей, обтянутые бледной, как мел, кожей ребра, плоский, чуть впалый живот, узкие бедра. Остановилась водяница, только когда взбаламученная озерная вода закольцевала хрупкие щиколотки. Пухлые губы приоткрылись, лицо красивое, миловидное, золотисто-зеленые волосы облепили скулы, небрежным движением откинула за спину.

- Звала, Берегиня?

- Звала. А водяной что? Тебя выслал?

- Да я... сама вызвалась, - водяница игриво улыбнулась, пышные реснички затрепетали, - а водяной... балует с сестрицами. Сама знаешь, любит он наше племя пуще остальных.

- А ты чего?

- А я насытилась... пока, - улыбка из игривой составилась в лукавую. - Чего хотела то, Берегиня?

- Все того же?

- Так мы никого не пускаем.

- Это другое, - Аветта невольно скользнула взглядом по вздернутой разбухшей от недавних ласк груди водяницы, соски неестественно вишневого цвета, яркие, горят.

- Да знаю я о чем весь лес гудит... Хранящие Тени... о них речь?

- О них.

- И в чем страх? Завлечем. Притопим. И дело с концом.

- Если б так просто... В Хранящих кроется черная сила, несокрушимая.

Водяница изогнулась, примостилась на бережок, ноги из воды не вынула, руки тоненькие, бледные потянулись вдоль локонов. Зеленые пряди, слегка просохшие, веревочками засочились меж растопыренных пальчиков.

- Несокрушимая значит? А Хранящие Тень... мужнего роду будут? - промурлыкала водяница, дождалась ответного кивка. - Не о чем тогда волноваться.

Берегиня хмыкнула, глупенькая, пусть думает как хочется, не зачем нагнетать.

- Запомни, - вкрадчиво сказала она, - кто бы не шел ныне здешними тропами, всем должно жизнь сохранить.

- Как так?

- Загубите кого, ответ заставлю держать строгий.

- Что это Берегиня, а за человечков держится? Давно ли?

- Как Хранящие Тень ступили на земли здешние. Не доведи Род нам случайно Ключи Нияну отдать... никто не спасется.

Водяница вынула одну ногу из воды, рассеяно глядела на крохотные перепонки промеж пальцев. Резко изогнулась, рука стрельнула как камешек из рогатки, хлюпнуло, всплеснуло, пойманный водяной жук забарахтался в сжатом кулачке.

- Вот так изловить, - зеленоволосая повертела жука, замахнулась, упругая грудь красиво приподнялась, качнулась, швырнула обратно в озеро, - и выпустить?

- Не сразу. Первоначально отыщите меня, я решу как быть дальше.

- Воля твоя, Берегиня. Сестрицам передам, все исполним. Еще наставления?

- Может позже. Ступай, я пока здесь побуду.

Грациозно поднявшись, водяница спружинила, плюхнув в темную влагу зеркальной глади. Булькнуло, фонтанные брызги взмыли, зашуршало дождем озерных капель.

Берегиня смотрела на волны, пока те вздыбливались, кривили отражавшиеся силуэты деревьев, постепенно сходя на нет. Трувар целовал тоже вот так, у звенящей реки, ласкал, а рядом всплескивало, брезжило.

Затупленным лезвием боль полоснула сердце, Аветта прикрыла веки, непрошенных слез еще не хватало. Опустив руки в воду, зачерпнула горсть, плеснула холодное в лицо, если не прекратить бессмысленные терзанья, и букашка лапкой махнет, свалит немощную на землю.

- Великий Род, что мне делать? - страдальчески взмолилась сереброволосая.

- Первобог в таких делах не советчик, скорее Леля...

- Тьфу ты, опять подкрался, - Берегиня метнула в лешего стрелу гневного взгляда.

- Мне тут подумалось, - замялся старичок, - может тебе средь людей пожить, приглядишь за Хранящими и сердечку спокойнее станется?

- Совсем деревяшка, да? - Аветта постукала кулачком по лбу, кивнув на голову лешему, но во взгляде зажглась надежда.

- Ты не ерничай, а поразмысли на досуге. Ишь, уже водяному с водяницами наказы даешь, чтоб людев не трогал. Дале и вовсе не пужать велишь, пусть идут, шарятся в чаще, а нам куда деваться тогда? Так что поразмысли, дитятко.

- Поразмыслю, - буркнула Берегиня, отвернулась, - ступай куда-нибудь в другую сторону, нет от тебя спасенья.

- Посиди, - леший заковылял вдоль берега, - посиди одна, подумай...

Домишки мелькают быстро. Яблоневая ветка, яблочки нацеплялись густо, еще мелкие, наливаются соком, зреют, зацепила кончиком русую прядь. Ясна взвизгнула, притормозила, выбившийся из косы локон упал на лицо. Откинула назад, некогда волосы поправлять, побежала шибче. Молоко из кувшина давно выплескалось, сосуд пустой крепко прижала к часто вздымающейся груди.

На пороге у ветхой избенки остановилась, замялась. Ограды нет, трава высокая, только тропинка от дороги до двери вытоптана, стебельки жухлые, истертые множеством ступней.

Толкнув облущенную дверь, Ясна заглянула внутрь.

- Есть кто дама? Островица?

- Не вытерпела все ж? - проскрипело из глубины помещения.

- Сама видишь, - девушка опасливо двинулась вперед, глаза от дневного света в полутьме не различают отчетливо, все мутное, туманное.

- Проходи, проходи, поздно страх выказывать, раз уж решилась.

- Да я и... не страшусь.

- А то ж не видно, - хмыкнула знахарка. - Не высоко ль замахнулась? Поди, Баян все пороги обил, а ты на княжича заришься.

Ясна вздрогнула, про княжича и слова не было, а ведьма уже знает.

- Пф, Баян... На что он мне сдался?

С кошачьей грацией девушка, глаза к темному попривыкли, предметы различимы, подплыла к столу посреди комнаты. Стукнуло, кувшин бухнулся об стол сильнее, чем следовало, примостилась на краешек скамейки. Островица с другого края глянула, продолжила работу: перебирать лечебные травы. Поерзала, скрипнуло, ножку лавки нужно починить, чего доброго совсем отломится.

- Не передумаешь? - голос ведуньи вкрадчивый, до мурашек пробирает.

- Нет, - с жаром выпалила русоволосая.

- Ну гляди...

- А что глядеть? Как увидела его, так сердце и обмерло, до сих пор с ним рядом только биться начинает, да так, что грудь рвет, выскочить жаждет, да к нему в руки кинуться.

- Ох, девка...

Островица размяла в пальцах душистый листик, аромат потек терпкий, сладковатый. Положила измятыша в деревянную ступку с крохотной трещинкой у края.

- Так что, приворожишь? - Ясна возбужденно подалась вперед.

Знахарка вертела веточку чабреца, дернулась, травка, описав короткую дугу, улеглась в плетеной корзинке у бедра старухи. Подумала, заправила седую прядь, непослушная куделька постоянно норовит вырваться из-под гнета головной тряпицы, тяжело вздохнула.

- Куда ж мне вас девать, непутевых.

Островица медленно встала, пошла к выходу, почти на улице обернулась:

- За мной ступай! Чего ждешь?

Обогнули избу, на заднем дворе нечто напоминающее сарай, крыша ветхая, солома почернела, местами обросла мхом. Дверь отсутствует, вход открытый, чернеет, как рот беззубой старухи.

- Иди вперед, - скомандовала знахарка.

Ясна опасливо покосилась на ведьму, послушно зашагала внутрь. Запищало, вспугнутая ласточка юркнула под крышей, мелькнул раздвоенный черный хвостик, белая грудка.

- Нечего верещать, - обругала птицу Островица, - приютилась с людьми, будь к непрошенным готова.

Зашуршало, ведьма почапала к крохотному окошку, толкнула, створка горизонтально приподнялась, подперла тонкой палочкой.

Свет плеснул по стенам, разлился по невеликому помещению. Под стенками взбухли мешки, перевязанные у самых краев травяными плетеными веревками. Груда соломы взбугрилась чуть дальше от середки, под потолком полки с плоскими деревянными мисками, веники трав подсохшие, свежие, воздух стоит тяжелый, удушливый, полон эфирами. У мешков напротив входа низенькая деревянная лавочка, на такую с опаской садиться, поерзаешь - занозы из задницы вытаскивать потом долго. С одного края болтается драная рыбацкая сеть, свободный край расплылся по полу серо-черной лужей.

- Зачем тебе столько? - удивилась Ясна, окидывая быстрым взглядом пространство.

- А чтоб всякие нос совали, куда не прошено, да вопросы неумные задавали!

Русоволосая обиженно поджала губы. Островица ткнула корявым пальцем на лавку.

- Садись пока.

- На это? - кругленький носик Ясны неприязненно сморщился.

- Не пойму, княжича хочешь?

- Больше всего в сем мире!

- Тогда мости задок на лавку, да помалкивай!

Бурча под нос, знахарка развязала ближний мешок, зашуршало, сморщенный кулак раздулся, полнясь крупной, золотистой пшеницей. Старуха фыркнула, помяла, покачала зерно в кулаке, кривой мизинец отодвинулся, зашелестело, через дырочку крупицы тонкой струйкой потекли обратно в мешок. Горка на общей массе слегка заострилась, потемневшее зернышко высвободилось из золотистой кучки, выперло, жадно хватает, поглощает дневной свет.

- Недобрый знак, - пропыхтела старуха, подхватила черныша с верхушки, ближние зернышки, как вспугнутые мышата в норке, раскатились, сыпясь с горки, помяла меж пальцев. - Ох, девка, может отступишься?

- Без него все одно - не будет мне жизни...

-Гмм... дело твое... Что просишь исполню... за плату.

- Проси, - с готовностью выдохнула Ясна.

Старуха улыбнулась, испещренный тонкими дорожками морщинок рот открыл на удивление здоровые зубы.

- Принесешь мне завтра... запомни... в полдень - не раньше, не позже - молока Рыжухи Вьялицы. Надоишь сама, да чтоб не узрел никто. Свежее, парное неси. Уяснила?

- Чего сама у Вьялицы не испросишь?

- Не твоя забота, - Островица прищурилась, пожевала нижнюю губу. - Исполнишь?

- Не сомневайся.

- Добро. Да ты мостись, мостись говорю, а я сейчас...

Островица выскользнула за дверь, вернулась быстро, в руках глиняный круглый горшок, на вид тяжелый.

- Что там? - не удержалась русоволосая.

- Мед. Иди сюда, стань посередке.

Ясна встала посреди сарайчика, зачем вообще на колючей доске сидела, старая грымза свою бы дряхлую впуклость прилепила.

- Лепила, когда нужда была, - огрызнулась ведьма, рука при этом неотрывно черпала пшеницу в деревянную с изогнутыми краешками тарелку.

Русоволосая открыла рот, захлопнула, лицо изумленное, ни слова ж не произнесла, спросить побоялась, видать и без того старуха все знает. Колени дрожат, хоть бы не рухнуть без памяти.

- Сымай тряпье, брось на солому.

Ясна подчинилась безропотно. Руки опустила, подол смялся, зажатый в трясущиеся кулачки, потянула вверх. Забелели выпуклые колени, крутые бедра, ткань скользит по коже, щекотно. Грудь высвободилась с трудом, колыхнулась.

- С таким-то добром... - Островица глядела оценивающе, причмокнула, - надо ль привораживать? Не уж то сама не завлечешь?

- Пробовала.

- И чего?

- Не выходит.

- Голая пробовала?

- Нет, - Ясна гневно вздернула подбородок, но глаза потухли и голову понуро опустила. - Чурается меня. Я к нему - он прочь! Целую - отворачивается!

- Что целуешь видела.

- Как?

- Все тебе разжуй и в клювик положи. Довольно и того, что знаю. Для обряда что-нибудь от привораживаемого надо, мне дыхания целованного достанет, недавнишнего, ни то отослала б тебя волос, али еще чего добывать. Да не трясись ты! Косу расплетай!

Пальцы непослушные, онемевшие в локонах путаются. Ясна дернула, больно потянула волоски, коса разметалась, вдоль спины потекли русые волны.

Знахарка обошла кругом, хороша девка, но, видать, недостаточно. В руках затяжелел горшочек меда, встала перед лицом девушки, сосуд завис напротив ее рта.

- Подуй.

Дыхание легкое, тепло, Островица подняла руки выше, жидкое, сладкое золото заструилось, потекло медленной тоненькой ленточкой. Мягко, липко, грудь среагировала на медовое прикосновение заострившимися сосками. Ясна даже прикрыла глаза от внезапного удовольствия.

- Медово... сладко... не сокрыться... не схорониться... увязнешь...

Старуха бормочет тихо, слова с трудом разберешь, лицо серьезное. Вязкое потекло быстрее по животу к низу, темный курчавый треугольник промеж ног сделался липким, горячим. Сердце тарабанит, как заяц по полому пню.

Горшочек сменился деревянной тарелкой, жменю ведунья заполнила пшеницей, посыпала грудь девицы справа на лево.

- Белым солнышком обласкано... прилипнешь не отделишься... увязнешь...

Старуха долго ворожила, обходила по кругу, бормотала, дула, вскидывала руки, опускала не касаясь девушки от головы до бедер. Ясна глаз не открывала, мягкие неведомые волны подхватили, несут по туману, ласковые, теплые, мягкие.

Внезапно шершавое, грубоватое накрыло курчавый треугольник внизу живота, тонкое скользнуло меж бедер. Ясна вздрогнула, подняла веки. Островица накрыла лоно девушки ладонью, средним пальцем обозначив развилку.

- Возляжешь с княжичем не позднее завтрашней ночи, - осипшим голосом прохрипела знахарка, - родишь сына. Ежель запозднишься, за дитяти потом не ручаюсь, и девка может народиться.

- А так... так он мой?

- Твой. Одевайся. Ступай окольными путями, никому до заката не показывайся, а как луна на небо выкатится, будь на реке. Войдешь по лунной дороге в заводь, как вымоешься ступай ищи княжича ежель сам не пожалует.

- Нешто его ночью потом сыщешь!

- Сыщешь. Не зря ж я тут пол дня над тобой кудахтала. А завтра молоко! Не запамятуй! В полдень.

- Помню, - выдавила Ясна, морщась, кряхтя, ткань сопротивлялась, никак не желая налезать на липкое тело, - будет тебе молоко Рижухи Вьялицы завтра в полдень.

Трувар бродил по берегу до самого заката. Забравшись в укромный уголок поросший ивняком, лег на спину, руки закинул за голову. Стоит прикрыть веки ее лицо всплывает, глаза зеленые, как молодая травка на дневном свету, образ мучит не прекращая, терзает сердце.

- Что за напасть, - ругнулся на себя северянин, - не захотела, не захотела она тебя больше, лес выбрала.

Резко сел, локтями оперся на согнутые колени. Бороздка пролегшая меж сдвинутых густых бровей, грозит не разгладиться. И вдруг все поплыло. Пелена, мутная, едва проглядишь, как плеву на голову натянули, застлала зеницы, неведомое подхватило, поставило на ноги. Грудь сперло, вздохнуть тяжело, ступню дернула незримая веревка, потянуло. Не разбирая дороги Трувар поплелся в неведомом направлении.

Луна выкатилась пухлая в полупрозрачную дырочку, подсвечивает путь. Пока топал пелена понемногу рассеялась, не вся, но обозреть округу можно. Впереди всплеснуло, по серебристой дорожке на воде к берегу плыла девица. Нагая выбралась на мягкую травку, заспешила к северянину.

- Ясна, - выдохнул Трувар, сердце неестественно заколотилось, во рту пересохло.

- Князь!

Подскочив, русоволосая обхватила толстую как бревно, мускулистую шею мужчины, прильнула так тесно, как могла, подставив губы поцелую.

Твердое, невидимое стукнуло по затылку, толкнуло, принудило опустить голову. Безвольно Трувар накрыл влажный род девицы, скупо целуя. Полотняная рубаха его в момент пропиталась речной влагой, холодит разгоряченную плоть. Ясна трется, извивается, мощные, взбугренные крепкими мышцами руки вялыми канатами обвились вокруг ее талии, пальцы онемели в нежелании мять податливую девичью плоть.

- Ну что ты, любчик мой, смелее... - горячо зашептала она, тонкие пальчики поползли под рубаху.

Трувар старательно гнал пелену с глаз, но та волоком тянулась, кутала, ослепляла. Тело не слушало, подчиняясь ворожбе.

Внезапная вспышка ослепила, северянин дернулся. Ночь чернела, как сажа в печи, поблескивая крохотными серебристыми искорками, окружившими белеющий шар в недосягаемой выси. Сверчки верещали так громко, что звенело в ушах.

- Постой, - Трувар не узнал собственный голос, охрипший, натужный, слегка отодвинулся, внутри все противится, снаружи подчиняется, Ясна воззрилась на него с удивлением.

- Что не так?

- Все так, милая... только... уж больно торопимся.

Русоволосая замерла, витязь прав, он в ее власти, чего спешить, пойти с ним в терем что ли, да на ложе мягкое. Мечтательно замурлыкала, приятно чувствовать себя богатой, не в хлеву почивать, не с Баяном.

- Любчик мой, ты ступай, а я догоню, - пальчиком Ясна игриво скользнула по могучей груди, намеренно зацепила плоский сосок. - В твоей опочивальне нам удобнее станется. Дождись меня у входа... я без тебя в тереме заплутаю...

Трувар молча отступил, глянул искоса, девка пошлепала к скомканной бледно-голубой кучке тряпья у самой кромки воды, принялась искать дыру в подоле, не оглядываясь заторопился к новгородским воротам.

Ясна путаясь, возбужденно дрожа натягивала сарафан, вскинулась чтобы глянуть далеко ли ушел княжич, подскочила на месте. Ладонь не успела прикрыть рот, испуганный вопль прокатился волной по бережку. Мрачная фигура в черной накидке с капюшоном, лицо скрыто не разглядеть, но миниатюрность выдает причастность к женскому полу, преградила путь. В непроглядной черни дыры капюшона, где должно быть лицо, сверкают желтым две круглые точки, зло, сокрушающе.

Фигура постояла на расстоянии в пяти локтях, мертвенно качнулась. Русоволосая задрожала, дернулась, как вспугнутая с цветка бабочка, застыла, ужас сковал члены. Мерно, неторопливо накидка, полы развиваются, не идет - плывет над землей, приблизилась, встала плотно к девушке, пахнуло сладкой гнилью.

- Великий Род, кто... - Ясна запнулась, дыхание сперло, под левой грудью резануло острой болью.

Свободная рука неведомой фигуры взлетела, капюшон упал на спину, Томила улыбнулась слащавой, уничижительной улыбкой. Вперившись в зеницы жертвы, глаз не отводила, любо ловить последние мгновения жизни, созерцать угасание.

- За что? - выдавила Ясна.

Ведьма наклонилась, кинжал впился, заскользил в плоть глубже, минуя ребра, подбираясь к сердцу. Губы Томилы почти коснулись уха русоволосой, опалило ядовитым дыханием:

- За ворожбу, милая. Не тебе одной Трувар надобен. С твоей кровью власть над княжичем ко мне перетечет.

Гулко ухнуло, склонив голову на бок, ведьма разглядывала бездыханное тело. Выдернутый кинжал, липкие горячие капельки падают с кончика, подняла, слизнула. От удовольствия даже глаза зажмурила. Ноги подогнулись, упала на колени, рот судорожно припал к глубокой ране на груди. Сосала жадно, причмокивая. Кровь горячая, сладко-соленая, не насытиться.

- Ммм, давно завороженной кровушки испить хотелось. Благодарствую, девица красная, - ведьма ехидно заржала, поднимаясь с колен. - Ну, вставай, - носком кожаного башмака пнула труп в бок, - полно залеживаться, подымайся, Баяна сыщем, кому-то ж надо вину приручить.

Мертвое тело Ясны неестественно выгнулось, торс оторвался от земли, потянуло безвольно колышущиеся руки, болтающуюся, свисающую назад голову. Мокрые локоны змеями поползли по земле, вскарабкались на спину, прилипли. Глаза открыла мутные, стеклянные, ослепленные смертью.

- Послушная девочки, хвалю. Вставай, вставай же, до первых петухов дотопать к конюшням надо, а по пути за Баяном еще.

Труп на негнущихся ногах следовал за ведьмой. Через ворота, мимо сторожевых прошли под пеленой туманящего морока, незримые. Пустынные улицы, ночь пожрала суету, сквозят недобрым предзнаменованием. Соловей запел в кронах яблони, умолк, вспугнутый неведомым злом, тянущимся по воздух в окрестностях Новгорода.

Двумя черными столбами замерли нечистые у дома Баяна. Томила воззвала не проронив ни звука, гадостная ухмылка с человечьей маски на ее лице не сходила.

Баян застонал во сне тихонечко, мучительно. Неведомая призрачная длань легла на плечо, потормошило.

«Вставай, молодец, выходи любиться» - шуршало не переставая в ушах парня.

Постель сделалась жесткой, спину давит, кости ломит. Негустые черные ресницы затрепетали, Баян резко сел, глаза распахнулись. Туман, пелена, в черном мареве ничего не видать. Холодное взяло за руку, потянуло. На порог дома вышел бездумно, вроде проснулся, но как будто еще спит. Знакомый силуэт пробивается через застилающую взор пелену, манит, приблизился. В другую руку легло короткое, твердое, липкое, захотелось выбросить, словно приросло, пальцы не разжимаются, смирился.

Мертвая и омороченный рука об руку заковыляли к княжеским конюшням, окровавленный клинок раскачивался в зажатой длани Баяна свободной руки, ведьма пошла следом. Капли крови, рана в груди Ясны скудно, но все еще кровоточит, ногами растирала в дорожной пыли, незачем следы оставлять.

Бледный труп с трудом удерживаясь на окоченелых конечностях вплыл в распахнувшуюся дверь конюшни. Пахнуло сеном, конским навозом, перегаром. Омороченный, хватка Ясны крепка, не отпускает, вплелся следом. Томила застыла в дверном проеме, высмотрела конюха, дрыхнет без задних ног, у головы пустая бочка медовухи, добро, ничего не слышит, не видит, сошлется на пьяную голову, утром засвидетельствует, кто девку порешил.

От угла конюшни мелькнула короткая тень, скрылась. Ведьма уловила, поманила. Невеликого роста старичок, лохматый, борода седая, длинная, волочится по земле, шаркая босыми пятками засеменил к входу.

- Подглядываешь? - зло в голосе Томилы хлестнуло по остреньким ушам коротышки.

- Никак нет, шел коняшкам сенца подложить, горе-соглядатай упився, а коняшки голоднаи, - конюшник склонил голову низехонько, глаз не поднимает.

- Кому хоть полслова, что зрел нынче ночью, головы не сносишь. Уяснил? А теперь прочь, не передохнут твои конячки.

Конюшник заторопился, короткие ножки запутались в длинной бороде, грохнуло, взвился споро, боязливо оглянулся, трогая вздувшуюся на лбу шишку. Подхватил седые пружинки рукой, снова упасть стыдно, засеменил, скрывшись во мраке.

- Укладывайтесь, - повелительным жестом Томила указала на пустое стойло, наваленное сено, пышной горкой разбухло под самой стенкой, рассыпало края манящей постелью.

Мертвячка подвела Баяна к стогу, бухнуло, зашуршало, в неуклюжей позе, юбка задралась, руки раскинуты, застыла недвижимо навечно. Омороченный постоял немного, моргнул, пелена перед глазами сгустилась, почернела, рухнул навзничь рядом. Сжатый кулак побелел от натуги, рукоять кинжала впилась в мягкое, до утра не выпустит.

Томила окинула тела торжествующим взглядом, все идет по задуманному. Плоть ее вместе с накидкой сделалась прозрачной, замаячила облачком, через миг растаявшим в воздухе.

Глава 12

Утро пришло неожиданно. По глазам больно резануло сквозь закрытые веки, замельтешило алыми вспышками. Трувар дернулся как от удара, застонал. Красная пелена понемногу сошла, прорисовался деревянный потолок его комнаты. Утренние лучи окрасили помещение теплой позолотой.

Тяжело усевшись на постели, пятерней сильнее взъерошил растрепанные золотые кудри, моргнул. Во рту сухо, вкус такой, будто лягушку живьем слопал, тиной закусил.

С постели поднялся тяжко, в коридоре пусто, как в погребах по весне.

В большом зале застал Ререка с писарем. Старший брат облокотившись, восседает на троне, подбородком уперся о кулак, взор тяжелый, задумчивый. Рядом скребется, писарь царапает на выделанном прямоугольном куске кожи гусиным пером, вскинулся, мокнул заостренный кончик в чернила.

- Пиши, - тяжело вздохнул Князь, - зреют в северной части недовольства...

- Какие недовольства, брат? - сходу крикнул Трувар.

- Брат! - Ререк подскочил с места, глаза сверкнули такой радостью, что младший слегка притормозил. - Проснулся! Слава богам!

- Конечно проснулся, - ребра едва выдержали стальные объятия старшего. - Что стряслось?

- Почти две недели не могли тебя добудиться.

Голову обдало жаром, будто кипятка в лицо кто плеснул. Посмеяться бы с таких россказней, да больно серьезное лицо у брата.

- Две недели говоришь?

- Без дня. Мы уж чего только не перепробовали. Последнее - знахарку местную кликнули, она нарекла не теребить, не трогать, мол, время придет, сам сон скинешь.

- Причин не называла?

- Не допытались. Старуха, по правде сказать, чудная. Все бормотала про какое-то молоко, что не дождалась. Кто спросит, что за молоко, отмахивается. Так и про тебя, советом помогла, а дальше сами.

Трувар поджал губы, глянул на писчего.

- Так, какие, говоришь недовольства?

- Хвалю, - Ререк добродушно ухнул ладонью, широченной как лопата, по спине младшего. - Синевуса нынче не дозовешься, все с Томилой тешется, не оторвешь. А ты только на ноги - сразу за дело.

- Не увиливай, брат. Здравие у меня доброе, сам видишь.

Ререк тяжело вздохнул. С виду младший и впрямь здравием пышет, бледная кожа порозовела, мертвенной желтизны как не бывало.

- Уговорил. В северной части Руси смута поднимается, недовольства вспыхивают мелкими искорками, грозящие полыхнуть неукротимым пожаром.

- И чем недовольны?

- Не знаю. Гонца отправляю, чтобы дознался. Невеликое восстание предупредить надо, пока не пошло волной и не смело все, что еще только предстоит нам построить.

- Кого слать будешь?

- Это я еще решу. К тебе у меня иная просьба.

- Слушаю, брат.

- Отправляйся в Изборск править.

- Сей град под длань Синевуса обещан.

- Синевус, - из уст Ререка имя среднего брата прозвучало как пропащего, - да, я помню уговор.

- Пусть он там и правит.

- Изборску нужна сила, крепкий кулак, молот, да меч с огнем. Град требует укрепления, защиты. Все это я зрю в твоем лике, стати, могучести. Синевус пусть и старше, но ему у тебя поучиться стоит. Его я отправлю в Белоозеро, там ему править, где легче станется.

Трувар хмурился. Черная воронья тень мелькнула в просвете окна, исчезла, в отдалении каркнуло, предвестник беды, не иначе.

- Что ж, - мрачно выговорил он, - волю твою, брат, исполню как свою. Ты истину всегда лучше иных видишь. Кого со мной из дружины отпустишь?

- Сам кого бы взял?

Трувар отошел к окну, складка залегла меж его густых бровей. На улице суета, беготня, так всю жизнь проживешь, мир да покой только сон, да смерть приносят.

- Викар уже на месте, - хмуро отметил он, - с иными потолкую сегодня, пару десятков отберу, остальных в дружину на месте вербовать будем. Молодое поколение растет, крепнет, пару лет и защитников прибавится. Неделю на сборы, а там в путь.

- Добро, брат, через неделю как раз и конь твой полностью оправиться.

- А что с Бруном? - Трувар резко обернулся, сердце бухнуло в недобром предчувствии.

- Беда не приходит одна, - Ререк тяжело вернулся к трону, сел.

- Не томи.

- Да с конем все в порядке, ушиб ногу с перепугу.

- С перепугу?

- Ох и не люблю я о дурном... Хм... Конюх перепугал коня воплем так, что животину понесло через стойло. Копытом зацепил балку, видать сильно приложился, щиколотку раздуло в шар, как если б через соломинку воздуху под кожу нагнали. Неделю хромал, теперь легче. Опухоль спала, на ногу с опаской, но уже становится.

- Чего конюху орать вздумалось?

- С перепугу.

Густая бровь Трувара всползла на лоб. Усевшись рядом со старшим в деревянное кресло с высокой спинкой, согнал с подлокотника чистившую хоботок муху. Насекомое жужжа дало круг, вернувшись, примостилось на резную спинку трона, лапки задергались интенсивно, счищая с крылышек невидимые пылинки.

- Вот уж умеешь ты постепенно к главному. Давай уже рассказывай все без утайки.

- Ладно. Пока ты в беспамятстве был двое похорон справили. Девку схоронили, Ясной звалась...

- Ясну? - Трувар не поверил ушам, даже вперед подался.

- Да, да, ту самую. Весь Новгород оказывается знал, что девка по тебе сохнет... сохла... А у нее жених был... Баян... вот он ее и порешил. Уж не знаю, что да как на само деле было, со слов конюха судили. Утром с перепою проснулся бедолага и первое, что увидал - мертвую, а рядом Баян спит, в кулаке клинок окровавленный, ну и завопил во всю глотку.

- Что с Баяном сделали?

- Ничего, сам сделал. Проснулся да и понял, что сотворил. Тот же клинок, коим девку порешил, себе в сердце... мгновенная смерть.

Трувар следил за ритмичными движениями мухи, слушая Ререка. На сердце потяжелело, хоть и не нравилась прилипчивость Ясны, а все же жалко девку, молодая, жить да жить, детей рожать, теперь же сырая земля надежды в себя вобрала.

- Что ж, чему быть, того не миновать. Смерть приходит не спрашивает, жаль, что по глупости, ревности.

- Виды на нее имел?

- О чем ты? Не до девок было.

- А мне кажется утаиваешь.

- Что именно.

- Почему не рассказал про ту, что в пути встретилась? Да и где она?

- И кто такой прыткий уже доложил? - Трувар неприязненно скривился.

- А ты значит и впрямь скрытничаешь. Дружина походная доложила. Была девка, а как до Новгорода добрались - испарилась. Думали ты ее в град сопроводил, приручил кому на хозяйство, но ни разу так в граде и не встретилась. Ты в лесу бедняжку оставил что ль? Зачем вообще тогда с собою таскал?

- Да я погляжу тебе во всех подробностях...

- Ну ни так уж прям и во всех, - хохотнул старший брат. - Так, что, от тебя подробностей в пору дождаться?

- Нет, - отрезал Трувар.

- Что так? Аааа... - Рерик хитро сощурился, - И до твоего черствого кома в груди чьи-то тонкие пальчики дотянулись, согрели.

- Скорее клещами до кровопускания стиснули.

- Ого-го, брат, не ожидал. От тебя не ожидал.

- Я и сам от себя не ожидал.

- Ладно, молчи, коли решил, но я все ж допытаюсь, позже, - Ререк добродушно хлопнул младшего по плечу. - Ступай, брат, не задержу боле.

Сборы проходили споро, в путь Трувар, с избранными в ратники, дабы укрепить, поднять, защитить Изборск, вышли на два дня раньше условленного времени. Лес встретил путников обыденно, дорога протекала легко, беспрепятственно.

Весь путь он силился уловить знакомое движение, силуэт, всплеск серебряного облака, зелень следящих огоньков, хоть мельком, на крохотное, мимолетное мгновение. Тщетно бродил на привалах близь разбиваемых стоянок, почти каждую ночь становясь в дозор. Ежель Берегиня и находилась поблизости, сопровождая воинов незримым присутствием, ничем не обнаруживалась.

В последнюю ночь, завтра выйдут к массивному дубу, а оттуда до Изборска рукой подать, Трувар ворочался с боку на бок, сон не шел. В дозор выслал Квита, добрый воин, медведя голыми руками задавит, сам остался. Тягостно на душе, сердце затопила жгучая тоска, надежда угасла.

К утру ничего не изменилось, чернее грозовой тучи поднялся, глаз так и не сомкнул, но горечь развеяла дрему. Что ж, лучшее лекарство от сердечной хвори - время, да дело. И не будет ему покоя покуда Изборск не назовут истинным градом земли русской.

Глава 13

- Подымим же кубки за брата моего Трувара, что сел на княжий престол Изборска и всего за два года взбогатил град поставленный кривичами, бывший ущербным до селе, огородил крепко, возвысил, под крыло свое взял люд, что ныне в сытости и благочестии свет зрит.

Голос Ререка пронесся по огромному залу раскатом грома. Серебряный кубок усеянный драгоценными каменьями взмыл в воздух, всплеснуло, рубиновая капля расплылась на белоснежной скатерти, устлавшей длинные столы. Князь новгородский восседавший по правую руку от младшего брата припал к чаре, осушил одним великим глотком. Народ, теснившийся на широких лавках, взревел, осыпая хвалами добродетеля, потянулся, чарки полные вин, медовухи, браги опрокинулись, горячительное родниками потекло в желудки.

Гомон снова потянулся мерный, отовсюду гоготало, фыркало, причмокивало. Пировать только начали, до глубокой ночи взвеселяться будут.

- Чего не весел, брат? - Ререк усиленно елозил острым лезвием кинжала по сгибу окорока, стараясь отделить аппетитную зажаренную до хрустящей корочки свиную ляжку от цельной молочной тушки, громоздящейся на овальном железном блюде и со всех боков обложенную печеными яблоками. - Такое дело, за такое время сотворить! Град процветает!

- Недостаточно, - буркнул Трувар.

- Как это? - старший даже пилить перестал, густая бровь так и поползла на лоб от изумления. - Дома отстроили, ремесленный посад отлажен, крепость такая, что аж самому завидно, не хуже новгородских хором будет. А стены какие, мощи великой, да что там... словом и не опишешь.

- Недостаточно еще, говорю! - князь изборский отпил медовухи, задумался.

- Эх, брат, Синевусу твоей запальчивости хоть с горстку, - покачал головой Ререк, впился ровными, здоровыми зубами в сочную мякоть окорока.

- А что Синевус? В Белоозере дурно от него что ли?

- Не дурно, конечно, но и толку как от козы яловой. Вроде и есть животина, а пользы не шибко много.

- Синевусу б твои речи слышать, - хохотнул Трувар.

- А он и слышит, да башка неймет. Томилу свою нянькает, зреть тошно, а та, - Ререк хитро сощурился, - отчего-то из Белоозера в Изборск рвется.

- Погостить?

- А там разбери. Да только Синевус не пускает.

- Да и сам не едет.

- Может хоть ты разъяснишь, какая кошка меж вас пробежала. Уже два года допытаться не могу.

- Никакая. Просто Синевусу мерещится, что мне его драгоценная Томила по нраву, еще отберу ненароком, он тогда и вовсе ума лишится.

- А тебе она, значится, не по нраву.

- Шутишь, брат, на чужое не зарюсь, тем паче родича.

- Добро.

Ререк грохнул обглоданную кость в глиняную тарелку, потянулся за кувшином с вином. Миловидная девица, юная, крепкая, юркнула промеж мужчин, ухватила сосуд за ручку, опередив князя новгородского.

Кувшин взмыл в воздух, чаровница низенько склонилась, мягкая, теплая грудь, налитая соком молодости коснулась покатого плеча Ререка. Девушка очаровательно улыбнулась, наслаждаясь жадным взглядом князя, шарившего по ее прелестям. Зажурчало, кубок до краев наполнился рубиновым напитком.

- А ты, брат, свою пропажу так и не сыскал? - шея Ререка изогнулась, обласкал взглядом удаляющийся девичий задок, бедра покачиваются призывно, маняще.

- Хотела бы пропажа - сама нашлась, - Трувар насупился, столько раз старший выпытать силился о Берегине, со счета сбился.

- Скрытничаешь, ну-ну, мне уж давно все известно, а он ни в какую.

- И что это там известно?

- Бабу тебе надобно.

- Уж как-нибудь с этим делом сам разберусь, - Трувар поджал губы.

- Викар молвит...

- Викар? - зашипел князь изборский, - Он-то почем нос сует, куда не потребно? - вскинулся, громыхнул на весь зал, - Викар! Поди сюда!

Воин, гоготавший над шуткой сидевшего рядом Олеша, замер. Кружка меда застыла на полпути ко рту. Лицо потемнело, будто ночь вплелась с улицы, поелозила сажей, осунулось. С места поднялся медленно, кружку не выпустил, поплелся понуро, дурное предчувствие скребануло в груди.

- Звал? - Викар приподнял светлую бровь, поджарое тело напряжено, подрагивает.

- А ну ка столкуй мне, воевода, - сквозь сцепленные зубы начал Трувар, - с каких пор ты бабой заделался?

Воин вздрогнул, как от удара бичом. Оставшиеся краски сползли с физиономии, на скулах заиграли желваки. Одно долгое мгновение стоял недвижимо, ярость всколыхнулась, расперла грудь, с трудом сдерживал. Хрустнуло, по кружке пошла трещинка, взметнул руку, кадык дернулся, протолкнув медовуху в желудок.

Утерев рот тыльно стороной ладони, зыркнул на князя изборского исподлобья.

- Это я-то баба? Ты словами не бросался бы, а то не погляжу, что княжич...

- Ах ты ж, упырь, - зарычал, поднимаясь, Трувар. - Грозить мне удумал?

Грохнуло, глинянная кружка с размаху шарахнулась об пол, осколки полетели в стороны. Викар пошарил взглядам, чем бы еще запустить, что бы шмякнуть, выхватил из общей массы глиняное блюдо с костями, но трогать не стал, крепко сжал кулаки.

Зал мгновенно затопила мрачная тишина. Замерли, казалось, даже псы глодавшие под столами смачные мозговые костомахи. Только в дальнем углу продолжало звучно чавкать. Грегор отхватил от жареной ляжки гуся очередной жирный кус, причмокнул, осоловелый взгляд поплыл от воеводы к князю изборскому.

Два гиганта ощетинились. Напряженные, возбужденные, очи налились недоброй кровью, глядишь, сейчас кинутся друг на друга, как медведи в схватке за медведиху.

- Полно, брат, - вмешался Ререк, поднялся, огромная, как лопата длань успокаивающе легла на взбугренное мускулами плечо, - чего взбеленился?

- Я не одобряю сплетни за моей спиной.

- Какие еще сплетни? - рыкнул Викар, раскумекивая чего Трувар на него накинулся.

- Сам знаешь.

- Да про девку лесную, - ляпнул Ререк, почувствовал, как брата передернуло.

- Боги, из-за Аветты весь сыр-бор? Ее и след давно простыл, а все о ней толкуем.

- Я боле не хочу никогда слышать этого имени! - громыхнул Трувар. - Ни упоминаний о ней, ни спросов, ничего! Ясно?

Грохнуло, огромный кулак лупанул по столу, задребезжала подпрыгнувшая посуда. Князь изборский рванул из-за стола так, что его резное массивное кресло с высоченной спинкой, опрокинулось, рухнув на пол.

Грозный топот широких шагов в тишине показался ревом барабана. Северянин хмуро прошествовал через длинный зал под пристальным смотром десятков пар любопытных зениц. Исполинская дубовая двустворчатая дверь распахнулась и тут же захлопнулась так, что задребезжали стены.

- Ба-а, - Ререк фыркнул, пожевал губы.

- Это чего было? - Викар воззрился на князя новгородского.

- Ты мне скажи. Видать чего-то мы не ведаем.

Трувар выскочил на улицу, сердце колотится, в голове шумит. Два года минуло. Два долгих, мучительных, трудоемких года ушло в небытие, а он все бредит, вспоминает, жаждет сереброволосую девчонку. Крепко запала в душу чертовка, пленила, увяз, как в болоте и не выбраться.

Взъерошив кудри пятерней, вздернул лицо к выси. Тусклый полудиск ползет улиткой по темнеющему своду, очертания неявственные, чуток потерпеть и засияет полной силой в центре хоровода мерцающих далеких светлячков.

Трувар постоял недолго, раздражение не отпускает. Под ногами зашуршало, двинулся к конюшням. Опавшая листва пугливо отскакивала, взъерошенная большущими сапожищами, взметывалась, укладывалась вспухшими горочками. Щелкнуло едва, алый кленовый листик сбежал с ветви, вспорхнул перед лицом северянина. Трувар дернулся, отмахнулся, как от назойливого слепня, нервно заскочил на конюшню.

Брун почуял князя изборского издали. В стойле горячечно заржало, грохнуло, скребнуло. Из-за соседнего стойла выглянула озадаченная физиономия конюха.

- Княже, - выдохнул чернявый паренек, брови скакнули вверх-вниз.

- Оседлай Бруна, Михед, поживее.

Конюх дернулся, бухнуло, взвыл. Потер вздувшуюся на лбу шишку, зло глянул на распластанные грабли, не наступить бы еще раз ненароком.

Скоро оседланый жеребец нетерпеливо гарцевал в стойле, косил глазом на хозяина, мол, садись давай, чего мнешься. Трувар соколом взлетел на спину друга, упругие, мускулистые бедра сдавили крепкие бока, вороной неистово, возбужденно заржал.

С места рванул, как стегнутый девятихвосткой, мчал к воротам, всадник прижался к крупу, подначивал. На ходу северянин оранул, чтоб отворили. Присвистнуло, зашелестело, массивные створки разьехались. Дозорные переглянулись, пожав плечами, долго еще неотрывно провожали озадаченными взглядами летевшего, словно оседлал бурю, уносившегося прочь от града князя.

Опомнился северянин только вперев под раскидистую крону исполинского дуба.

- Тпру, стой, стой, Брун, - Трувар натянул поводья притормаживая жеребца.

Конь встал как вкопанный, вскинулся, блестящая грива заходила волнами.

- Тихо, дружище.

Похлопал толстую шею животного, спешился. Вороной заржал, взрыл копытом землю. Комья полетели крупные, вперемежку с листвой, веточками, желудями.

- Хоть ты не начинай. Вернемся велю тебе полное корыто яблок накидать, добро?

Жеребец взвизгнул, мягкий кожистый нос ткнулся в твердое плечо, щипнул, пожевал рубаху.

- То-то же, - хмыкнул Трувар. - Ты просто побудь со мной, помолчи, послушай. Только ты меня понимаешь. Верно?

Конь фыркнул, огромная голова мотнулась, будто и впрямь человечью речь разумеет.

- Никак и впрямь с животиной толкуешь? - голосок старческий, скрипучий выплыл из-за дубового ствола, обладатель не разоблачился.

Северянин едва не подпрыгнул, вытянул шею всматриваясь в темноту.

- Кто ты? Покажись! - громыхнул он, огромная ладонь легла на пояс, рукоять кинжала утонула в крепком, массивном, как молот кулачище.

- А ежель покажусь не тронешь? А то погляжу, вона за чего ухватился. Вы ж человеки сперва рубите, потом токма спрашиваете.

- Человеки? А ты не человек, что ли?

- Погляди ка, догадливый.

- И кто же?

- А ты покумекай.

- Щас кому-то по шее покумекаю, больно умная нечисть пошла.

- Ох ты ж, напужал. И чего браниться то сразу, по чем нечистью кликаешь?

Трувар зарычал, двинулся к стволу. Кинжал пошел из ножен медленно, плавно, один рывок и сталь возрадуется свободе.

- Да ты ножичек не тереби, а то не выйду и... про Берегиню не потолкуем.

Северянин замер, сердце при упоминании заветного слова так шарахнуло о грудь, едва ребра целы остались. Легкие сперло, задышал не сразу, натужно, сипло.

- Берегиню? - выдавил с трудом, оружие спрятал.

- Угу, про нее самую, Сереброликую.

- Что ж, клинок в ножнах, нападать не стану, слово даю, выходи, потолкуем.

- А что мне твое слово, вам человекам сбрехать и меду не надо.

- Ну и вредная же ты бестия! Выходи! Сказал не трону, значит не трону.

Крона зашелестела, лиственный дождик взвихрился, сорвавшись с верхушки, как мотыльки к свету, запорхали умирающие желтушки, местами еще в зеленых пятнышках, понеслись к земной тверди.

Трувар непроизвольно смахнул опустившийся на плечо листик, глаза от ствола не отводит, сейчас покажется чудище. Сперва не поверил увиденному, лунный свет туго пробивает, хоть и поредевшую, кущу, и все же видимость удовлетворительная. За высунувшимся из укрытия гнездом последовала невеликая седая головешка, пакли взъерошенные, клочковатые, из гущи по бокам торчат острые кончики ушек. Глазенки поблескивают, как звездочки, источают холод, недоверие. Туловище манехонькое, с дитем спутал бы, да руки и ноги чуть длиннее обычного, облеплено листвой, веточками, мхом.

- Ну, здравия тебе, что ли, княже, - леший хитро сощурился, притормозил, близко не подходит.

- Так ты взаправду не человек, - северянин с любопытством вглядывался в нового знакомца.

- Сумливался?

Трувар не ответил, только сердце забилось еще чаще.

- Костерок разведем, али как?

- Огня не страшишься, нечисть?

- Сам ты нечисть, - обиделся леший, - не обзнакомился, не потолковали, а выводы вона, прут, как дерьмо из утки. Так что, палить будем?

Северянин пожал плечами, кремень и огниво всегда в кармане, отчего не развести костер, согреться, знакомца разглядеть получше.

Огонек резво выплясывал на собранной кучке хворостин, озаряя вычищенную наспех полянку. От листвы подальше, не доведи Род, скакнет искорка, полыхнет пламя и поминай как зеленел дуб давеча.

Леший уселся к жаркому блезехонько, щурится, тонкие губы подрагивают, никак улыбнуться силится, прямо по-человечьи.

- Думал неч... ваше племя огня, да полымя пуще иного страшатся, - заговорил Трувар, подкинул в костер сухую хворостину.

- Может и так.

- А ты нет.

- Нет. Мне по нраву сие человечье. А что? Может и лешие мерзнут, али красу зрят, да радостью полнятся.

- Угу, - северянин потеребил длинной палкой середку коста, искорки взметнулись легкие, юркие, подбросил ветку потолще. - Это ладно, ты мне вот что растолкуй, чего ко мне выполз?

- Дело к тебе есть, человече, - леший не стал юлить, раз уж начал.

- Вон оно что.

- Давно поджидал, когда случай представится. Ты ж к сему дубу частенько наведываешься.

- Следил?

- Птичка на хвостке приносила, да на ушко чирикала.

Бровь Трувара всползла на лоб, через чур говорливый дедуська, вокруг да около ходит, никак не раскачается.

- Ты о Берегине потолковать хотел, - перешел он к сути, от лешего не дождешься, взгляд вперил в огонь, ненароком не выдать бы, что на сердце смута, нетерпение, боль, трепет.

- Да... Берегиня, - леший пожевал губы, мордашка спокойная, только глазенки заблестели сильнее. - С Берегиней худо.

Северянин напрягся, весь обратился в слух.

- Не многое мне ведомо, что промеж вас было, да только сникла она.

- А мне что прикажешь? - на скулах северянина заиграли желваки, грудину сперло, скукожило, вздохнуть тяжко. - В леса ваши не вхож, как и просила, только по великой надобности, к тропам каким-то там сверх важным не наведываюсь. Чего от меня еще потребно?

- Ты не вхож, братья твои вхожи.

- Что ж ты хотел? - хмыкнул северянин, - Ререк бок о бок с вашим племенем живет, ежель потребно через леса проходит, но он следует путем проторенным, не сворачивает, в чащу не забредает. А Синевус в Белоозере, от туда не ближний путь топать, чтоб в заповедной глуши шариться.

- Се есть средний из братьев? Дык он в огорожени, что человеки Новгородом кличут.

- Как? - Трувар резко подался вперед, чуть в костер не рухнул, - Ререк же молвил...

- Отлучался де, на чуток твой Свиняус...

- Синевус.

- А мне без разницы, хоть Синеус, хоть Краснонос, не было какое-то малое время, а потом явился. Шастает, тропы вынюхивает, ниче не пужается. Мы уж его и мавками морочили, и водяницы притапливали, хоть бы хны. Прется и все тут.

- А Берегиня.

- Что Берегиня? Она медвежью шкуру не сымает уж так давно, что и запамятовал, когда в иной личине ее зрел. Интереса - заяц наплакал. Иногда наблюдает, стережет, а все чаще бродит, голова в своих думах. Тебе много об ней ведомо, человече?

- Только то, чем поделилась.

- И что людское в ней есть, знаешь?

- Упоминала.

- Ох и пень ты, княже, - фыркнул леший, - словца лишнего из тебя не вытянешь.

- Что ж у Берегини не выспросил?

- Да она ж как и ты, словцо бросит, как прутик в костерок, умолкнет. Чтоб разгореться пламени прутика маловато.

- От меня чего хочешь?

- Воротись в Новгород, отвадь брата в лес хаживать. Ежель не смогешь отвадить, разбуди, растормоши Берегиню, пущай думки пустые бросит. Об тебе ведь думки те, дурне. Да, да, нече дивиться, небось сам знаешь. Пущай дурман скинет, как прежде охранит тропы заповедные. Потому как, ежель дойдет до крайности, ничему живому на земле спаса не станется.

- А как же Тень, что Ключом кликала?

- Что с Тенью? - леший вздрогнул, ох и не прост витязь.

- За моими плечами ведь тоже погибель кроется.

- Кроется, твоя правда. Да токма ты ей власти не дашь.

- Почем знаешь? Может и дам, коли докучать будешь.

- Не пужай, пужаные, - леший прищелкнул языком, ишь, торгуется, а ведь и слепому зримо, не только Берегиня муками сердечко изводит, княжич тоже по ней иссох. - Ну так каково твое согласное слово будя?

Трувар долго глядел на лешего с недоверием. Щелкнуло, хрустнуло, иссохшая ветка треснула, догорая, плюнув десятком искорок. Вздрогнул, что ответить так и не нашелся, отвернулся с тяжелым вздохом.

Старичок пожевал губы, поскреб затылок.

- Нда, туго тут, - маленький кулачек постукал по черепушке, - туго племя человечье. А я ведь втолковывал ей, иди, мол, поживи с ими. Ежель пожила б хоть чуток, бежала в лес обратно, токма пятки сверкали.

- Я тоже звал ее с собой, - глухо выдавил Трувар, - отказала.

- По глупости.

- Нет, по убеждению.

Леший скосил глазенки на собеседника, хитро улыбнулся, да, не прост витязь, и разум, и твердость, всего в меру вроде бы.

- Ну так на чем порешим?

- Ререк у меня еще два дня гостить будет, затем с ним в Новгород отправлюсь.

- Не думал, что когда-нибудь изреку такое, но... по нраву ты мне, человече.

- Не могу ответить тем же.

- Пф, это по незнанию. Ну, будь здрав, а мне пора, - леший кряхтел, поднимаясь. - Прощевай, княжич, авось еще свидимся.

- Не сомневаюсь, - пробубнил себе под нос Трувар, наблюдая, как юрко старичок заковылял к ближним кустам, мелькнула чуть сгорбленная спина, зашуршало, заросли качнулись, поглотив пришельца.

Глава 14 (часть 1)

- Полно те дуться, - Ререк подскакал к брату, поравнялся, поехали бок о бок, едва кони брюхами ни трутся. - Ну не досказал про Синевуса, что ж теперь?

- Ранее ничего от меня не утаивал, - Трувар чуть крепче сжал тугие бока коня, подался вперед, старший снова нагнал.

Позади глухо цокает, дружина держится на расстоянии. Золотой ковер уплотнился, листва разномастная, под копытами взметывает, разбегается. Мха не видать от нападавшей толщи. Вроде еще и в лес толком не заехали, а вокруг густая поросль обступила. Молодняка за лето наплодилось. Со всех сторон, как всклокоченные лохмы старого деда, с проплешиной в середке, торчат прутки, стволики, бревна толстые окаймили, жмутся.

- Вроде здоровый уже, а ведешь себя как дитя малое.

- О тебе то же самое сказать могу.

- Ха-ха, узнаю братца, - широченная длань бухнула по плечу князя изборского, кольчуга звякнула под железными накладками. - Уж ты то должен понять, почему я смолчал.

- Нет.

- От Синевуса и так проку не много, а на твоем фоне и тем паче гусь щипаный. Он из похода, как на Изборск супротив Кудеяра ходили, иной воротился. По началу не шибко заметно было, да и я спустя рукава к причудам его относился, но прозревать начал. Девка его словно околдовала. Томила, что повелит, все исполняет. Уж сколько я речей с им вел, сколько отговаривал, даже подрались как-то, все без толку. Вроде как очнется, слову моему следовать начинает, а потом хрясь... и будто не он вовсе.

- Гнать в шею ту Томила надо было.

- Не так то все просто, брат, - Ререк прищелкнул языком, покачал головой. - Я даже, чего греха таить, думал умертвить девку, так она мне в печенку вгрызлась, хуже паразита.

- И что?

- А ничего, совсем ничего. В открытую не изведешь, Синевус за нее грудью становится, жизни не жалеет, а в тихую, хм... кого ни посылал на дело скверное, за стенами града мертвыми находили. И в чем диво, не поверишь.

- Ну и? - Трувар скосил на старшего глаза.

- С виду сами черное с собой сотворяли. Кто на суку вздернутый, кто клинком собственным в брюхе.

Трувар сцепил челюсти, слушал.

- Как-то пригрозил Синевусу, - голос Ререка сгустился, лицо стало хмурым, насупился, - если нянькаться с девкой не бросит, полетит ее голова с плеч. Он подумал, потом в глаза мне уставился, говорит: «Мою тогда тоже руби сразу». Но не от слов его мне душу опалило. Взгляд почудился пустым, туманным, будто и не Синевуса вовсе, чужака. И до того на душе скверно сделалось, гадостно, по сей день тяжестью каменной в груди пакость какая-то сидит, давит.

- С самого начала, как увидел Томилу, нутром почуял, что-то не ладно с ней. Только Синевусу ее краса очи застлала. - Трувар помолчал, оглянулся, дружина немного отстала, ни слова им пророненного не услышит никто, кроме старшего, голос прозвучал решительно, - Мне, брат, давно надо было с тобой потолковать о делах... особенных.

- Да и мне, видимо, тоже, - Ререк глядел теперь перед собой, серьезный, вдумчивый.

- Начинай тогда ты.

- Я не просто так рек, что Томила мне в печень хуже паразита вгрызлась, - старший пожевал губы, решаясь, мощный кадык дернулся, ком в горле нехотя протолкнулся вниз, тяжестью рухнув в желудок. - Зазноба Синевусова и ко мне повадилась, в тихую, конечно, ночами. По началу мерещилось сном все, будто кошка черная влазит, мостится, а затем человечья личина проступала.

- Помнится, еще два года тому, сказывал ты нечто близкое.

- Было дело. Тогда и началось чудное твориться. Но ежель поначалу гадостно было мне, то... позже неведомое вскипать стало. И, поверишь ли, ничего никогда не страшился особенно, а тут страх такой силы обуял меня, что аж дурно сделалось. И страх не простой, брат. Поймал я себя на мысли, как ночь близится, ни о чем думать не могу, только гадаю - придет, ни придет нынче. Ежель не приходит, весь день потом маюсь, а ежель приходит, будто бы с ласками все силы из меня высасывает, что день, что ни день мне после, наполовину вижу, наполовину слышу, ни ноги, ни руки не слушают.

- Из Белоозера, выходит, ты приказал вернуться Синевусу, чтоб Томила и у тебя под боком была? - резко сказал Трувар.

- Да ты не слышишь, что реку тебе, что ли? - Ререк даже слегка привстал из седла, скрежетнул зубами. - Я в Белоозеро отправил обоих сразу же, как ты в Изборске сел княжить. Сами через поло года воротились. Не в моготу, мол, стало Томилушке в далеке от враз полюбившегося Великого Новгорода, серденько изнылось, истосковалось. Синевус не устоял, приволок зазнобу. А как стала ночами ко мне шастать, так и не по силам мне выпроводить ее обратно сделалось.

- Что ж порешить-то удумал тогда?

- Я ж не совсем из ума, слава богам, выжил, - Ререк в раздражении потер мощный подбородок, кудрявую светлую бородку укоротить бы в пору, - разумел, что девка вертеть и мной хочет, как Синевусом. И вертела, видать, какое-то время.

- Нда, - Трувар прищелкнул языком, - как же столько времени я в неведении был? Почему только сейчас слышу?

- Откуда тебе знать было? Ты из Новгорода в Изборск перебрался, так ни разу меня и не навестил после, все я к тебе наездами, да наскоками. Да и не хотелось мне пустяками твою голову забивать. Видел же, с каким жаром принялся град восстанавливать.

- Пустяками? - взвился Трувар.

- Не ершись, брат, сейчас зрю, что не пустяки то вовсе.

- А вот скажи мне, брат, ежель не разведал сам, ты сознался бы нынче?

- Каюсь, сознался бы, но не раньше, чем разрешил бы сию задачу. Шила то в мешке все равно не утаишь, так что рано или поздно тайное явным стало бы. Ну а ты сознаешься, кто из дружины язык за зубами не удержал?

- Почему из дружины?

- Откуда тебе еще узнать было?

- Птичка на ухо чирикнула, - хитро прищурился Трувар, улыбнулся, вспомнив слова лешего.

- Ох и ушлая птичка, - хохотнул Ререк, поправил кожаное очелье на лбу.

Дальше путь пошел легче. Осень выдалась теплая, лес сбрасывал одеяния нехотя. Листвы хоть и нападало много, но кроны густоты пока не утратили, пестрели разномастными красками: затухающе зеленое вспыхивало рядом желто-рыжим, багровое, алое наползало тут же, все перемешивалось, плясало.

Беличьи хвосты мелькали реже. Наносили, видать, в дупла орехов, сейчас пушка натискают, постельку помягче натолкут и баиньки.

К вечеру третьего дня привал организовали раньше обычного. Бурый конь Ререка стал прихрамывать, под подкову, видимо, еще в Изборске мелкий камешек заскочил, теперь же сильнее впился острым концом, мешал, раздражал.

Князь новгородский передал коня заботам Олеша, дружинник юный, да на все руки мастер. Сам умостился под немолодым вязом, в руке мелькнул клинок, чиркнуло, вжихнуло, потрогал лезвие, затупилось, поработать придется усерднее.

Трувар себе места не находил. Старший как обычно внешне спокоен, примостил задницу, ножичек точит, невольно позавидуешь.

Расседлав Бруна, пусть спина отдохнет, давненько на такие расстояния не езживал, северянин вскинул лук на плечо. Светло еще пару часов будет, а свежатина на ужин полнее вяленого мяса животы набьет.

Мягко ступая, он стал уходить дальше от стоянки. Ветви над головой сплетались, просветов становилось меньше. Вдруг сверху дико заверещало. Ушлая ворона вцепившись когтями в отходящую от ствола ветку так, что лопнула уже немолодая корка, ткнула клювом в дупло на развилке, умыкнув орех. Унести не успела. Рыжая трудяга, не один день запасы натаскивавшая, выскочила следом, ругаясь по-беличьи на чем свет стоит, завопила, фыркнула, хвост распушился, встал дыбом. Не дав воровке опомниться, скакнула, цапнула птицу за лапку. Пронзительно каркнуло, орех полетел вниз.

Трувар проводил взглядом, месившую крыльями воздух, птицу, поднял орех. Зашебаршило, поскреблось, белка перескочила на ветку пониже, заметалась взад-вперед. Жутко к человеку приблизиться, да орешек больно жалко терять, зря что ли отвоевывала.

Протянув руку, северянин подождал. Белка юлила, часто дергая крохотным носом. Решившись, метнулась по отростку, коготки цокают шустро, поскребывает. Цепляясь за толстую кору, рыжая приспустилась, повисла на стволе вниз головой, на уровне лакомства. Крохотная лапка опасливо вытянулась, острые крючочки торчат веером, ладошка пухленькая, дай, мол, не томи уже.

Трувар приблизил орешек к зверьку. Хвать, пушистый хвост мелькнул перед лицом, взметнувшись по стволу, утонул в дупле.

- Хм, чудная, - улыбнулся он озорнице и тут же насторожился.

Позади хрустнуло едва слышно, веточка переломилась. Северянин вскинулся, лук слетел с плеча, тетива загудела, до упора вытянув стрелу в направлении раскидистого орешника.

- Выходи, - крикнул в пустоту.

В кустах захихикало, смолкло. Трувар замер, мышцы дрожат от напряжения, очелье на лбу взмокло, мутная капелька побежала по виску, щекоча кожу.

- Если не зверь, покажись. Иначе - смерть!

- Давненько не видали тебя, витязь, в сих пущах, - голосок из укрытия выплыл тоненький, незнакомый.

- Кто ты?

- А разницы на то нету, я тебя знаю и ладно.

- Хоть покажись.

- Покажусь, да только сперва остренькое опусти, а то пустишь ненароком, попадешь еще куда не надобно, а мне помирать, ой, как не хочется.

Тетива ослабла, уклонив наконечник стрелы к тверди.

- Выходи, не трону.

Кущи орешника, как золотом искрашенные, встрепенулись, заплясали, из середки вынырнула кругленькая девичья мордашка. Окинув витязя внимательным взглядом бледных, словно пустых глаз, лук и впрямь опустил, авось стрелять не станет, выбралась из укрытия.

- Чего глядишь? Знаю, кого на моем месте желал бы зреть, - пропела зазовка, небрежно откинула за спину прядь зеленых волос так, что обнаженная грудь соблазнительно колыхнулась. - Конечно, куда мне до нее.

- Ты еще что за диво?

- Я то? - смех звонким колокольчиком взметнулся к лысеющим верхушкам, - Нет! Вот ты, другое дело.

Трувар сощурился, девка зубы заговаривает. Стрела медленно поползла вверх, задирая кончик к цели, стрелять не будет - попугает.

- Ох, ох, а рек, что не тронешь.

- Не трону, ежель пакости не удумала.

- Да какая с меня пакость, - девка обидчиво надула пухлые губы, вильнув крутыми бедрами, бесстрашно шагнула к северянину, - я ж не человечьего племени.

- Невооруженным глазом видно.

- Спасибо на добром слове, - хихикнула зазовка.

Приблизившись в плотную, она томно вздохнула, густые зеленые реснички трепыхнулись крыльями бабочки. Тонкая рука плавно взметнулась, острый ноготок мелькнул на выставленном пальчике, опасливо тронула железный наконечник.

- Нравлюсь? - спросила озорно, взгляд от стрелы не отводит.

- Не особо.

- Что так? На нее не похожа? Да я ж лучше.

- Лучше кого?

- Ох и не умеешь ты врать, витязь, - плутовка цокнула языком, пальчик пополз по древку стрелы к соколиному перу, а там и до пальцев северянина недалеко, - А я тебя давно заприметила, еще в ту пору, как впервые через лес путь держали. Да боялась подступиться. Ведь зрела, какими очами Берегиню тогда оглядывал... Ммм... Голодными, жадными...

Кадык Трувара дернулся, с трудом протолкнув застрявший ком в горле.

- Я в кустках пряталась, все бежала, да бежала следком, не отставала, - пальчики добрались до руки северянина, мягко поглаживали тыльную сторону ладони, голос понизился до шепота, - И чего ж это она тебя отпустила? Я б такого никогда...

Примерно в двадцати косых саженях от странной парочки едва заметно всколыхнулась густо разросшаяся жимолость. Сквозь просветы редеющих листиков зеленым полымем вспыхнули двузрачковые глаза, неотрывно следившие за игрой зазовки, искушающей человека. Витязь не потакал безмолвным призывам, ласкающим жестам зеленоволосой, но и не отталкивал. Девка закружила вокруг него, прильнула нагой грудью к могучей спине, отпрянула, забежала на перед, хохоча.

Аветта на миг прикрыла глаза, больно глядеть, сердце тягостно сдавило, скукожило.

Почуяла его с другого конца еще как только огромная тень коснулась первых сосен на опушке, въезжая в лес. Земля под ногами вздрогнула тогда, былинки, травинки, листики затрепетали.

Бежала сначала зверем. Грохнула, перекинулась, две человечьи ноги понесли легко, крыльев не надо. Мир проносился меняющимися черно-белыми, зелеными, бурыми вспышками. Торопилась лишь бы глянуть, пусть издали, увидеть, укравшего покой, человека. И вот тебе, милуется с пустоголовой, распутной зазовкой.

Берегиня закусила губу до крови, подавила вопль. Стонать, как раненой оленихе, еще не хватало. Рука безвольно легла в области сердца, прижалась, жжет в груди мучительно, нестерпимо, вонзила ногти, давит, не чувствуя, как выступают рубиновые капельки из крохотных ранок.

- Да что это со мной! Глупая! - тихо выругалась Аветта, поднялась и зашагала прочь не оглядываясь.

Зазовка дернулась, краем глаза поймала серебряный блеск меж толстых стволов хвойной россыпи. Явилась таки, пусть поглядит, как любчик ее милуется с другой, авось дурь из головы вылетит. Надо ж, прикипела к ворогу, Хранителю Тени. Просто б человеку, куда ни шло, случалось лесные духи человечью личину натянут и в селение к людям. А тут иное, неверное, а еще Хозяйка Леса, заступница, защитница, тьфу.

Зеленоволосая даже поморщилась, так неприятна ей показалась эта мысль. Тут же отбросила лишнее, губы растянулись в игривой улыбке. Глянув на северянина прищурилась. Хотя, и Сереброликую понять можно, ох и хорош собой витязь, синеглазый, золотоволосый, сила, мощь через край плещут, таким и Леля залюбуется, даром, что богиня любви, прикипит к молодчику, не отвертится.

- А поцелуй меня, может мои уста тебе слаще меду покажутся, - промурлыкала зазовка, глаза вдруг потемнели, стали черными омутами.

- Ишь, шустрая, - хмыкнул Трувар, - Ступай-ка ты своей дорогой, мне еще к ужину чего съестного подстрелить надо.

- Не уж то совсем не приглянулась? - удивленно взвизгнула девка, грудь выпятила так, что острые пики розовых сосков уставились прямо на северянина.

Юрко шмыгнув, прильнула к широкой груди Трувара, встала на цыпочки. Губ коснулось прохладное, как с лепестка росинку слизнул, поелозило, отпрянуло.

- Разомкни уста, витязь, дай обласкаю.

Трувар сильнее сцепил челюсть, вроде и девка красивая, хоть и нечисть, да кроме неприязни внутри ничего не шевельнулось. Широченные ладони легли на тонкие предплечья, засучила ножками, оторванными от тверди. Приподняв зазовку, отставил ее в сторонку, лук вскинул на плечо, шагнул в сторону, готовый уйти, раз сама не хочет.

Вдруг затылок ожгло лютой болью, дернуло, потянуло назад. Девка вцепилась в золотые кудри мертвой хваткой, тянет, острые зубы оскалила, зашипела:

- Ни один простой человек еще не устоял пред моими чарами.

- Знаешь же, что я не простой, а туда же, - рыкнул Трувар, извернулся, железная хватка окольцевала узкое запястье зеленоволосой, тонкие пальчики тут же разжались, выпустив схваченную прядь.

- Эээ, нет, витязь, от меня не уйдешь.

- Что ты привязалась? Ступай, говорю, подобру-поздорову.

- Сперва моим станешь.

Пальцы зазовки неестественно скрючились, когти вытянулись, заострились. Прыгнула, наскочила так быстро, что не успел увернуться. Длинные ноги обвились вокруг бедер, скрежетнуло, когти скользнули по железным накладкам на плечах. Ухватилась за бугрящиеся мышцы предплечий. Кольчуга защитила плохо, острое сквозь тонкие дырочки врезалось, пробило кожу, красные пятнышки расползлись по ткани рубахи.

Трувар качнулся, едва устоял на ногах. Отодрать нечисть не удавалось, прилипла, как слепень к бычьей ляжке, трется, ерзает.

- Отцепись, - прорычал он, - а то хуже будет.

Зазовка дернулась, что за дурень, дают - бери, бьют - беги. Круто выгнулась, наклонилась, острые зубки впились в волевой подбородок.

- Ах ты ж, - со свистом втянул воздух, от боли поморщился, - Отцепись, бестия!

Зеленоволосая пискнула, узкую талию сдавило железным кольцом, ладони северянина, что клещи, затрещали ребра. Трувар натужился, потянул, девка всплеснула руками, обломив коготь, застрявший в кольчужной дырочке, строгое лицо мелькнуло перед глазами. Громко ойкнула, листочки взметнулись, как вспугнутые бабочки, отлетев от, плюхнувшейся на зад, девицы.

Зазовка тут же подпрыгнула, потерла ушибленное место. Вскинувшись, зло уставилась на обидчика и замерла. Морозный холодок побежал по позвоночнику, когда за спиной у витязя показалось неясное, полупрозрачное, черное марево.

Зеленоволосая напряглась, согнувшись, зашипела, как дикая кошка, почуяв опасность. Вокруг стало так тихо, что до напряженного слуха донеслось шуршание пихавшейся травинки о травинку.

Вдруг девка, глаза расширились, ноздри подрагивают, сорвалась с места, метнувшись к ближайшим кустам с легкостью перескочила, побежала дальше прытко, только пятки замелькали.

Трувар озадаченно проводил взглядом бегунью, рука вскинулась за спину, почесал чуть выше лопаток, пожал плечами.

В лагерь вернулся с тремя матерымы зайцами. Ушастые с добрым мясцом, упитанные, едва ли не по земле волок. Кинул у костра Олешу, парень шустро подхватил, освежевал. Через часок от вертелов потянуло вкусным, жареным. Корочка на зарумянившихся тушках потрескивает, лопается, исходит булькающим жирком. Еле дождались, слюни чуть ли не с подбородка капали.

Дружина расселась поближе к огню. Жуют причмокивая, горячий сок стекает по пальцам, слизывают, травят байки, хохочут.

Трувар отсел поодаль, здоровые крепкие зубы впились в мякоть заячьей ляжки, челюсть заработала бездумно, перемалывая еду.

- Чего опять невесел? - Ререк примостился рядом, покомкал листву, обтирая жир с ладоней, отбросил.

- Ем. Тебе чего?

- Зайчатина славная, это ты хорошо придумал. Хотел с тобой поохотиться, да передумал. Такому охотнику только помехой был бы.

Трувар хмыкнул, слишком часто брат захваливает, а в последнее время особенно.

- Добро, что не пошел.

- Лучше умолкну, - Ререк шуточно скривил обиженную мину, - Язык до беды доведет, доболтаюсь до того, что еще в Новгород тебя княжить посажу, авось и это лучше меня смогешь.

- Ну, нет, брат, это ты сам.

- Поганец, - хохотнул князь новгородский, - знаешь где стегнуть, а где погладить.

- Не перехвали - испорчусь.

- Сплюнь, мне Синевуса хватит.

Князь изборский искоса глянул на старшего брата, видать средний впрямь сильно насолил.

- Ты по делу, али просто языками помолоть?

Ререк замялся, пожевал губы. Голова резко мотнулась, противоречивые мысли мошкарой копошатся, кучкуются в бесформенное месиво. Пшеничный локон упал на широкий лоб, оттенив посуровевший, многозначительный взгляд светло-голубых, влажных, как тающие по весне ледники, глаз.

- Ни то, ни другое, - явно не договорив, он стал подниматься.

- Куда собрался?

- Поищу удобных ухабов бока помять.

- Сперва реки, чего на самом деле хотел.

- Ишь ты, прозорливый какой, - князь новгородский прищелкнул языком, - в другой раз, брат. Чего-то спать дюже захотелось.

Трувар не стал спорить, самому не шибко серьезные разговоры начинать жаждется, смолк, утраиваясь поудобнее.

Ночь протекла мирно. Воины покатом спали кто где умастился, храпели так, что не только дикие звери, вся нечисть поблизости испуганно попряталась в норах, дырах, дуплах, щелях. С рассветом по обычаю в путь.

До Великого Новгорода оставалось пол дня дороги. Близятся тропы заповедные, Врата Нияна хоть и в стороне, все ж теснее к носу. Трувар как никогда остро ощущал невесомую вибрацию, озирался, вздрагивал. Авось Сереброликая Берегиня тоже близехонько. Прищурился и тут же невольно усмехнулся, чего голову забивать, да сердце попусту томить снова, не выйдет же, не покажется, как и прежде.

Князь изборский тяжело вздохнул, грудь спирает, давит, как юнец зеленый, аж противно. Вдруг в отдалении всплеснуло, щелкнуло, прислушался. Мускулы напряглись, поводья крепче сжали два кулака, огромные, как молоты, натянул. Брун возмущенно ржанул, закусывая удила, морда чуть не прилипла к покатой грудине, встал как вкопанный.

- Что такое? - Ререк заметил остановку брата, притормозил.

- Езжайте вперед, позже догоню.

- Учуял чего? До града не более часа пути.

- Нет, - соврал Трувар, - поохочусь может.

- Сдурел? Неутомимый какой.

- Не бойся, к ночи ворочусь.

Ререк вскинулся, ладонь козырьком прилипла к широкому лбу. Сквозь начавшие редеть ветви блеснуло ярким, солнце в зените, времени до темноты валом.

- Ладно, - махнул он рукой, чего взять с упрямца, - не заплутай в одиночку, про сии места дурная слава ходит, тем паче, что град близко.

- Сам знаю, - буркнул Трувар, провожая взглядом удаляющиеся мощные фигуры всадников, пробубнил под нос, - даже представить не сможешь, насколько здесь места лютые.

Колени легко сдавили упругие конские бока, вороной, слушаясь правящую руку хозяина, свернул с натоптанного пути. Легкий порыв ветра загудел между стволами, узорчатый сусаль посыпались с веток золотым дождем.

Брун ступал аккуратно, копыта тонули в разноцветном сплошном облаке, загребали, вспучивали шуршащие волны. Трувар настороженно вслушивался в звуки леса, поводья чуть отпустил, конь чувствует, сам понимает, куда идти.

Внезапный женский смех звоном колокольчика хлестнул по ушам. Северянин вздрогнул, сердце забарабанило, как заяц по иссохшему пню. Понукая вороного, он выехал из зарослей, окинул взглядом разосланную гладь зеркального озерца и едва не подпрыгнул в седле, вперив взгляд в одну точку.

Глава 14 (часть 2)

На бережке, ноги по щиколотку в воде, склонив хорошенькую головку над обнаженным мускулистым бедром мужчины, ворожила причудливого вида девица. Тонкие хрупкие ручки порхают над, неприглядного вида, давно затянувшейся раной, пухлые с сиреневым отливом губы беззвучно шевелятся, длинные золотисто-зеленые локоны плащем кутают нагое стройное девичье тело.

Трувар напрягся, прищурился и едва не зарычал, узнав околдованного водяницей витязя. Тот выкрутил руки назад, опершись на ладони, голову запрокинул, чудилось, что задремал. В одной полотняной рубахе, едва прикрывшей причинное место, доверчиво отдался власти тонких, шустрых девичьих пальчиков.

Тихо вжихнуло, выхваченный из ножен меч рубанул влажный, густой, тягучий, как кисель, воздух. Разбухшая земля вздрогнула под мощными копытами. Потрясая оружием, северянин устремил вороного вперед.

Водяница резко вскинулась, вспугнутая полузадушенным нарастающим буханьем. Мутные влажные глазищи распахнулись, округлились, сделавшись большущими, как пара глиняных блюдец. Вопя во все горло, она шустро скакнула в сторону. Всплеснуло, хлюпнуло, пенные брызги полетели в высь, скрыв бледное нагое тело, ушедшее на глубину, опали мелким дождичком.

Полуголый витязь резко взвинтился. Рассеянно мотал головой, крутясь на месте, пока взглядом не нашарил всадника.

- Трувар? - выдохнул он изумленно.

- Батур, - князь изборский выметнулся из седла, под кожаными сапогами чвякнуло, вытер склизкое с подошвы о взъерошенный зеленеющий кустик, мельком обсмотрел знакомца, - Жив? Не ранен?

- Да кто ж меня ранит? - рассеянно выпалил кузнец, - Ты как здесь?

- Мимо ехал.

- Ты ж вроде в Изборске...

- Что ж мне теперь схорониться там? Я птица вольная. А вот ты здесь как очутился?

- Да я... это...

- Охотились, что ли? Остальные где?

- Один я.

- Оди-ин? - Трувар даже вперед подался, заглянув в глаза кузнецу, совсем нечисть мозги дурню затуманила.

- И не охотился.

- По грибы?

- Да какие грибы? Видел же девку! - Батур сердито сопел, желваки недобро играли на скулах, - А меч чего наголо?

- Ты хоть понимаешь, что за девка то? - пропустив вопрос, взбеленился Трувар.

- А что с ней не так?

- Совсем разум заволокло? Это ж как она тебя выманила? Такие за ограду не вхожи, обереги там на каждом углу понатыканы.

- А она и не входила.

- Не вхо... Так ты знаешь чьего она племени?

- Само собой.

Трувар умолк. Кузнец, вроде, в сознании, толкует разумно, с пониманием.

- Темнишь, Батур, - нахмурился он, меч шаркнул по ножнам, угнездившись в привычном мраке, - Хватит окольными путями ходить, выкладывай как есть.

Батур тяжело вздохнул, развернувшись, нашарил у кромки воды в кушире отсыревшие портки.

- Как есть, как есть, - бубнил он, не без труда натягивая мокрую ткань на толстые как бревна ноги.

- Ну? - терпением князь изборский никогда не отличался.

- Что «ну»? - кузнец глянул исподлобья, - к жинке я сюда хожу, ясно?

- К кому?

- К жене своей, здесь она обитает.

- Умом тронулся, тьфу. Навела таки мороку нечисть.

- Сам ты нечисть, - обиделся кузнец. - Пришел бы ко мне, когда еще в Новгороде был, как условились вечером, али позже, сейчас бы морду как конь не вытягивал. Даже проститься не заглянул, умчался в Изборск, и поминай как звали. Чего зыркаешь? Да, с водяницей сженились, и такое бывает. Не людскими законами, конечно, хм, те б нас палками по хребтам поженили.

- Как? - выдавил Трувар.

- Как-то само срослось, давно это было, сейчас всего не упомню.

- Утопить его хотела, - вклинился в разговор женский голосок.

Оба витязя разом обернулись. Поодаль водяница узенькая, хрупкая, спиной припала к гладкому стволу высокой плакучей ивы, полусидит расслаблено, все равно пока добегут, обратно в озерцо прыгнет. Тонкие ручки порхают, густые мокрые локоны струятся меж растопыренных пальчиков.

- Да уж шибко приглянулся, - хихикнула, отбросила прядь за спину, крутая обнаженная грудь мягко колыхнулась.

- Хоть кувшинкой прикройся, - пожурил Батур, - соромно.

- Я и слов то таких знать не должна. Кому... соромно, тот пусть и прикрывается.

Кузнец не слушая, стянул рубаху, приблизился к водянице. Та резко выгнулась, зашипела, оскалив острые зубки. Схватить не успел, подскочила, выдернув из воды перепончатые ноги, отступила на шаг. Ивовые прутики защекотали макушку, отмахнулась.

- Не будь здесь Трувара, ох и проучил бы я тебя.

Лицо водяницы тут же смягчилось, расплылось довольной улыбкой, в глазах блеснуло озорство, вожделение.

- Обещаешь?

Батур облизнул пересохшие губы, что за девка, сколько лет только к ней хаживает, а огонь в крови не гаснет, страсть к ней не утихает, бушует ураганом, бьет в самое сердце. Одна беда, не людского племени, но это и не важно.

- Не балуй, - пригрозил он пальцем, как отец шкодящему дитя.

- Обзнакомишь нас, али витязь по прежнему зарубить меня хочет?

Трувар криво усмехнулся, остра девка на язык.

- А надо? - кузнец подтянул портки выше, рубаху перекинул через плечо.

- Обзнакомить али зарубить?

- Тьфу ты, девка, водяной тебя забери.

- А вот и заберет, - сердито фыркнула водяница, вздернула кругленький подбородок, - тогда поскачешь на одной ножке.

- Чего серчаешь? В обидки сразу те, - понизил голос Батур, как и всегда уступил, пошел на попятную, еще взаправду любушка обидится, - Знаешь же, что не отдам тебя этой склизкой зеленой жабе.

- Да я и сама не пойду.

Прошлепало, босые перепончатые ножки засеменили, к кузнецу прильнула шустро. Грубые курчавые волоски на могучей груди щекочут скулу, потерлась сильнее, даже глаза от удовольствия прикрыла.

- Ты ж моя уточка, кувшиночка, - ворковал Батур, поглаживая взъерошенную макушку, о князе изборском будто забыли вовсе.

Трувар не сводил глаз с чудной пары. Тоненькая, хрупкая водяница подле исполинского кузнеца, что тростинка к бревну прилипшая. И все ж такая нежность, привязанность. Невольная зависть кулаком сдавила ноющее сердце, душу опалила раскаленной кочергою, ему так с Берегиней не миловаться, а могли бы вот так же хоть тайком, хоть у краткой.

- Может я в Новгороде тогда обожду? - вылетело резче, чем хотел, - Позже свидимся.

- Не торопись, княже, успеешь, - Батур по-свойски приобнял девицу за плечики, прижал, старательно закрывая нежные прелести от чужих глаз. - Пойду я, - обратился к водянице, - Ладко небось заждался уже.

- Иной раз с собой возьми.

- Видно будет.

- Завтра придешь?

- Часто буду хаживать - заприметят, сама знаешь. Дня через два жди.

- Буду, - выдохнула с грустью, привстав на цыпочки, поцеловала в губы сладко, жадно.

- Ну все, все, - Батур скосил глаза на северянина, нехотя отодвинулся.

- Много не болтай.

- Сам знаю.

Водяница оставшись в одиночестве, присела на бережок. На коленку шлепнулся вдруг зеленый пупырчатый комочек, квакнул. Почесала лагушонка промеж выпуклых глазенок, оправила подвернувшуюся лапку.

- Припозднился ты, дружочек, да и Ладко сегодня не приходил.

- Не задуривай квакухам бошки, сестра.

Вода пошла рябью, забелела обнаженная плоть. Вынырнув из глубин, еще одна водяница подплыла к берегу, локоны зеленой ряской облепили плечи, спину.

- Улизнула таки? - батурова дева хитро сощурилась.

- А то. До тошноты склизота опостылела. Как только сестры терпят эту жабу?

- Тише ты. Ежель водяной слух навострит... Любят, вот и терпят.

- Не все любят, да и уши-то не шибко вострит, ты вона сколько лет прячешься. Эх! Себе человеком обзавестись, что ль?

- Тебе к чему? Хотя, обзаведись, коли с тоски маешься. Ежель чуток раньше вынырнула, был бы тебе человек.

- Упаси Род! - вдруг ощетинилась зеленоволосая, - с Хранящим Тень себе дороже якшаться.

- С чего вдруг? Витязь тот не... ох, - водяница ладонь невольно прижала к посеревшим в миг губам. - Не может быть.

- Ты не заприметила, что ль?

- Чего? Ничего не заприметила. Батур звал его Труваром. Поговаривали, что Берегиня сим именем Хранящего кликала. Не сообразила я сразу, не припомнила.

- Припоминай, не припоминай, да только как могла не приметить той самой Тени, что над ним витала.

- Когда? Не видела.

- Чернота взмыла из-за спины его, когда оголил то, что люди мечом зовут, мотнулась, да шмыгнула обратно.

- А ты почем знаешь?

- Зрела, - зеленоволосая хищно оскалила острые зубки, вздернула подбородок, - что с меня взять, каюсь, любо мне на тебя с человеком из камыша глядеть обычно.

- То-то Батуру на заднице спокойно поперву не сиделось, - хихикнула водяница, - видать, чуял.

- Видать. За вами приглядывала и вдруг нежданно-негаданно витязя, и за ним марево увидала. Хм. А про Хранящего твоему человеку ведомо?

- Батуру? Не было промеж нас таких толков, - приврала водяница.

- Что ж, как придет твой человек, навостри, что б отваживал знакомца от сих мест.

- Умом тронулась? Как по твоему он это сделает.

- Твой человек, вот вместе покумекайте, а я Берегине шепну, что третий вновь обнаружился.

Небрежно махнув рукой зеленоволосая скрылась в озерных глубинах. Тонкие кольца ряби побежали тревожно, шевеля темную синеву зеркала. Отражения редеющих, от чего-то вдруг потускневших, крон извиваются, кривятся.

Водяница посадила лягушонка на широкий лист кувшинки.

- Ступай, дружочек, не до тебя сейчас. Ох, не до тебя...

Батур едва заметно прихрамывал, но с северянином шел вровень, плечом к плечу, споро. У краткой оглянулся. Конь преданно семенит позади хозяина, потряхивая черной, пышной гривой. Скосил глаза на Трувара. Возмужал княжич за два года, на костях мяса наросло, крепок, суров, горяч. Золотые кудри чуть короче прежнего, остриг, подбородок волевой, челюсть крепко сжата, скуласт. С чего-то разговор начать бы, да в голову ни одной путной мысли не лезет.

- Давно вы? - Трувар порвал нить молчаливого напряжения, головы не повернул, неловко.

- Чего?

- Ну... вместе.

- С Беляночкой?

- Ежель ее так звать.

- Я так кличу. Людскими именами водяниц в их племени кликать не принято, - Батур помолчал, крепкие ногти поскребли пробивающуюся на подбородке щетину, - Давно. Ладко наш сын. Мой и Беляночки. Вот и посчитай.

Трувар недоверчиво уставился на кузнеца.

- Такое возможно?

- Почему нет? - хохотнул Батур.

- В Ладко все на вид человечье.

- По сему со мной живет. Редкость, конечно, что бы дети от связей такого рода больше человечьего взяли, нежели от племен сокрытого мира, но случается всякое. Дочери наши точно Беляночка, волосики с зеленцой, глазенки водянистые, а вот сын весь в батьку.

- Хм, чего только в миру не бывает, - легкая улыбка тронула красивые губы Трувара, взгляд вдруг упал на ноги спутника, хромота усилилась, - Нога до сих пор не оправилась полностью?

- Да, колченогим Островица предрекла едва ли не на весь отмерянный мне срок жизни остаться. Порою боль скручивает мясо, кость ломит так, что выть хочется. Благо редки такие денечки, да и Беляночка ворожит над моими изболелыми шрамами, все ж меньше страданий.

- Повезло, - голос Трувара прозвучал безрадостно, разговор о водянице, а почему-то лик Аветты всплывает пред мысленным взором.

- Да уж. Ясно день помню, когда вздумалось поохотиться в одиночку. Сам не знаю как заплутал в лесу, долго бродил, пока не выбрел к озерцу... А там... Диво на бережку сидит, космы зеленые пальцами перебирает. Оглянулась, улыбнулась и сердце мое обмерло.

- А что притопить хотела, правда?

- Чистой воды! Я к ней - она в озеро. Следом прыгнул, попался... Очнулся на берегу вымокший, но ее и след простыл. Место я припомнил, стал каждый день, да через день наведываться, пока снова моя Беляночка на бережок не выбралась. Так и сговорились.

- А ежель утопила бы?

- И к лучшему. Без нее жизни все одно не было бы. С первого взгляда прикипел, присох, другой не надо.

- И ничего, что не людского племени?

- Ничего, - Батур обыденно пожал плечами, - Ярило то всем одинаково светит. - запрокинул голову, прилепив ладонь козырьком ко лбу. - А нам поторопиться надо, день тает нынче споро, к потьмам воротиться успеть бы.

- Много новгородских знает?

- Никто. Ежель только Хатибор, Островица... Ты вот теперь. Но у тех и самих рыльца в пуху, хм, да и ты видать не далеко от них ушел.

- Твоя правда, - криво усмехнулся Трувар.

- Расскажешь?

- Может в другой раз.

- Ага, - Батур прищелкнул языком, отмахнулся от березового листка, летевшего в глаза, - я, значится, душу на изнанку, а мне от ворот поворот. Знаю почему скрытничаешь, уж не томи, давай в подробностях.

- Откуда тебе знать?

- Сам как думаешь?

- Ярек?

- Он самый. И про Станевука рассказал, и про мертвяков, и про... Сереброликую...

Трувар мгновенно напрягся, кожа пошла пупырышками, волосы на затылке встали дыбом. Челюсть сжал так, что зубы едва не раскрошил.

- Еще что?

- Не кипятись, знаю, норов у тебя крут. И на Ярека не серчай.

- А я не серчаю, только башку ему откручу, как до града доберемся.

- Ты сперва слушай, уж потом выводы делай.

Конь трусивший позади, всхрапнул, почуяв вскипевшей гнев хозяина. Не на него ли разозлился, что тянется, как оседланая раздутой хаткой склизкая рогатина, добавил ходу, встал по левую сторону, засеменил рядом. Трувар вскинул руку, потрепал гриву на толстой шее, вот верный дружина, не то, что некоторые. Животное, а иной раз лучше человека понимает.

- Ну так ты реки, - бросил он Батуру, чуть успокоившись, - я послушаю.

- Ты ж не видел, каким он после похода сделался: угрюмым, нелюдимым. Сторонился даже Рахдая, только ко мне приходил, - кузнец тяжело выдохнул, взлохматил смоляные локоны пятерней. - Приходил... и молчал, часами молчал, потом поднимался и так же молча уходил. От прежнего Ярека, баламута, весельчака, мало чего осталось.

Трувар хмурился все сильнее. В ушах нарастал раздражающий гул, кулаки непроизвольно сжимались и разжимались.

- Однажды, он явился совсем поздно. Ладко давно спал, я тоже готовился на боковую. В дверь ввалился едва держась на ногах, пьяный, рухнул за стол, голову уранил в ладони и расплакался, что младенец в яслях. Горько плакал, долго... А потом прорвало, выложил все на одном дыхании, все, обо всем и всех... кроме Берегини.

Князь изборский скосил глаза на Батура, спросил глухим, как из погреба, голосом:

- Как же ты тогда?

- Беляночка подсобила. Ярек Сереброликую Аветтой называл, супружница моя разъяснила, вот и сложилась полянка травинка к травинке, так и понял, кто к вам в походе прибился, а в граде так и не появился.

- Ясно. Много еще толков было?

- Достаточно. А что не рекли, то сам докумекал. Так что, княже, и про то, какая сила в тебе кроется мне тоже ведомо.

- Хм, ишь ты. Для чего сила сия предназначена, тоже знаешь?

- Знаю, но ты никому о сем. Водянице недозволенно с человеком речи вести о сокрытом, сокровенном, но не жене с мужем. Никому не ведомо, какие промеж нас толки, пусть на том и останется.

- Зачем мне тогда рассказал?

- Ты - другое дело. По правде, с первой встречи в тебе чудилось странное, необъяснимое. Не в братьях твоих, нет, в тебе.

- Чудно. Вроде как меж нами все поровну делено.

Трувар переступил вырисовавшуюся на пути взбухшую кочку и вдруг резко встал. Брови сшиблись на переносице, взгляд застыл, уставился в одну точку, рука потянулась к рукояти меча.

- Княже, ты чего? - растерялся Батур, на всякий случай отступил на шаг.

Северянин вздрогнул, оскалился. Ноги расставил пошире, устойчивое положение готовность к атаке, сталь скользнула из ножен резво, легко.

Со стороны кузнец ошарашенно воззрился на могучего воина. Напряженный, как скрученная пружина, Трувар выставил меч перед собой, пригнулся, отклонился назад, словно увертываясь от невидимого кулака. Отступил, качнулся вперед и замахал мечом яростно, непоколебимо.

Вжихнуло, свистнуло, острие распороло воздух, провалилось в пустоту, снова взмыло кверху. Если бы Брун благоразумно не отступил от хозяина, конь на редкость умный, порубанные четвертинки раскидало бы в разные стороны.

Трувар моргнул, скосил взгляд на поверженное чудище, покрутил головой. За миг до того, как перед ним разверзлась твердь земная, Батур с Бруном словно испарились, нигде не видать. Дохлая тварь, нечто сроднее с громадной летучей мышью, чешуя черная, склизкая, крылья исполинские, на рыле вздернутый пятак, клыки острые, торчат из раззявившейся красной пасти, валяется у ног, смердит, подавил желание сплюнуть.

Громыхнуло, трещина в почве пошла в стороны, расширилась. Мощный столб дыма взвихрился из глубин, в черных клубах мерцают искры, тухнут, вспыхивают ярче.

Земля под ногами дрожит, зашипело, бухнуло, стихло. В ноздри потек гадостный запах гари, гнили. В дымном мареве мелькнуло нечто, растекающимися лужами сумрачные кляксы потянулись от разлома. Следом выметнулись чудища - один в один, что вот только зарубил. Меся кожистыми крылами воздух, взмыли к хлябям небесным зловещими сгустками, кружат, сшибаются, как черные грозовые тучи. Разом сделалось темно, страшно.

Северянин крепче сжал рукоять меча, мышцы вздулись, взбугрились, приготовился.

Скрежетнуло, лихорадочный вой накрыл округу незримым куполом и тут же из расщелины выметнулась черная, толстенная, как ствол древнего, столетнего дуба ручища. Гарью потянуло сильнее. Повисев мгновение, рухнула на земную твердь. Острые когти пропороли почву, углубившись на несколько метров. Великанская конечность мгновенно напряглась, вдавившись, погрузилась в твердь, как ступня в вязкое болото.

Грохот тут же принялся нарастать, зашатались ближние деревья. Треснуло, захрипело, разлом быстрее пополз в стороны. Бездна ширится, кошмарная нечисть хлещет в Явь непрерывным потоком, свет почти угас, пожранный тенями уродливых тварей.

Трувар чуть согнул ноги в коленях, ждать, сломя голову не нестись, пока грозный враг не выползет из ямы.

Ждать пришлось не долго, уставился в недоумении, такого даже в самых жутких снах не привидится.

Разлом выплюнув чудовищную руку, натужно толкал к верху остальное. Показалась увенчанная свинцовой короной черная патлатая голова, ужасающий лик. Мрачная пропасть очей глубока, по центру пылает желто-голубое навье пламя, всепожирающее, испепеляющее, обрекающее на верную смерть.

Трувар не без труда глотнул застрявший в горле ком. Во рту сухо, как в затянувшееся без дождя лето на пустыре, язык прилип к небу. Оттолкнулся, стволы замелькали, ноги понесли легко, быстро. На ходу замахнулся, вжихнуло, меч распорол пропитанный гарью воздух. Подскочил к исполину, готовый нанести удар по угольным, скрюченным перстам.

Батур недоуменно следил за схваткой северянина с необозримым врагом. Бегает чего-то, мечем машет, лицо перекосило, оскалился.

- Трувар! - позвал он издали.

Ответа не получил, подходить как-то боязно, зашибет ненароком. Вскинул руки над головой, помахал - без толку. Князь изборский резко нагнулся, подпрыгнул, пробежал мимо кузнеца близехонько и, круто развернувшись, вновь подскочил к месту, где чудились враги.

Батур ошарашенный, в упор его воин не видит, лезвие прямо под носом проскочило, еще чуток, дышал бы пятаком, выпучил глаза. Что за дурень, невесть куда прет, как полоумный, омороченный. Тут же громко крякнул, как до каланчи доходит, хлопнул ладонью по вспотевшему лбу.

- Трувар! - закричал, надрывая глотку, - Трувар, очнись!

Князь изборский дернулся, в тумане серого марева вспыхнул и угас знакомый голос. Покрутился - ни Батура, ни коня. Справа резко взревело, хрустнуло, зашипело. Обернулся, замахнулся мечом, и тут же плотно зажмурил веки, ослепленный яркой вспышкой зеленого света.

- Трувар! Трувар!

Северянин, морщась от боли, разлепил один глаз.

- Батур?

Знакомое лицо расплывается сквозь набежавшую соленую влагу, глазницы щиплет, жжет, как будто песка кто бросил.

- Тебе чего привиделось?

- Ты куда подевался? Ладно, потом... Остерегись! - гаркнул северянин, остервенело растирая слезы тыльной стороной ладони.

Только видимость чуть прояснилась, круто развернулся. Взгляд скрестился с раскосым, чуть выпуклым конским глазом. Брун ржанул, продолжил спокойно дожевывать подхваченный с земли, еще сохранивший остатки летнего сока, кленовый листик.

- Где он? Где они все? - Трувар юлой вертелся на месте, общий фон изменился, ни тварей, ни разлома, ни исполина, лад, да мир.

- О ком ты?

- Нечисть! Орда нечисти! Войско во главе с Чернобогом!

- Да... нет здесь... никого...

- Как же?! Твердь разверзлась и потянулись из Нави гады, коих и вообразить невозможно!

- Где ж разверзлась? - Батур огляделся, пожал плечами, - Ни трещинки, ни бугорка поблизости.

- Не могло ж так живо привидеться?

- Надо идти шибче в град...

- Гарь, смрад, чернь... - не слушал Трувар, бормотал.

Вскинувшись, вдруг дико глянул будто сквозь кузнеца. Зрачки расширены, радужной оболочки не видно, глаза сверкают дикостью, возбуждением. Батур от неожиданности вздрогнул, ледяные иглы прошлись вдоль позвоночника, поежился.

- Трувар, - позвал он тихо, настороженно.

Князь изборский моргнул, осунулся, будто разом вся сила покинула. Зажмурился, ладонь потянулась по вмиг побледневшему лицу. Когда вновь открыл глаза, взгляд стал уже ясным, чистым. Резко выпрямившись, забросил меч в ножны.

- Дурь! Привидится же такое!

Батур облегченно выдохнул, вроде пронесло.

Дальше пошли в молчании, никто не решился проронить хоть слово, каждый думал о своем.

Выбредя из поредевшего куста орешника, леший покачал взлохмаченной головой, глядя в спины удаляющихся витязей.

- Проснулась таки землица, помнит еще, стонет.

Прищелкнул языком, наклонился. Зашуршало, хрупнуло, маленькая когтистая ручонка загребла охапку жухлой листвы. Поднес ближе к носу, зашмыгал, ноздри дернулись, расширились.

- Ай-яй-яй... Что-то теперь будет... Охо-хо...

Кулачок разжался, золотые сусалены с обожженными, припаленными краешками порхнули обратно к тверди, опустившись на едва заметно перепачканную горелой чернью делянку.

Глава 15

Трувар подскочил на постели, будто кто раскаленное тавро к пяткам приложил. Мутные капельки заструились по вискам, рубаха насквозь пропиталась влагой. Стянул через голову, отерев потный лоб, зашвырнул подальше. Взгляд скользнул по комнате, сна не в одном глазу: неотступные видения ночи, что снова воскресли в Великом Новгороде, мучат, бодрят, пожирают покой.

Изломанные жилки утреннего света пробивались, сочились в расщелины закрытых ставень. Северянин запустил пальцы в спутанные кудри, перекинул ноги через край. Прохлада ласково тронула разгоряченные ступни, тихонечко скрипнуло, крохотная щелочка меж деревянных половиц мелькнула темным. Неприязненно поморщился, и здесь чернота мерещится. Живо подошел к окну, створки распахнулись, впуская осеннюю свежесть, золотисто-пурпурный рассвет.

Трувар вздохнул с облегчением, будто гора с плеч. Воспламененная кожа благодарно приняла милость утренней прохлады. Новый день зачинается медленно, тепла набегает немного. Чуть перегнулся, улица еще тиха, часок другой люд побежит, а то и поскачет, шум, пыль, работа, жизнь закипит по-обычаю. И все ж не так здесь, в Изборске привычнее, люд попроще, сговорчивее, слушают своего князя благодарно, радостно. Новгородцы же беспокойны, раздражены, лаются по любому поводу. И не было ж такого, когда уезжал два года назад, а воротился, сразу в глаза лютость человечья, новгородская бросилась.

Руки вскинулись, пальцы поелозили виски, голова что бубен, чья-то невидимая длань бухает по натянутой перепонке, что аж челюсти сводит. Еще горлодер этот, уселся на лестничную перекладину - пустоголовень какой-то лестницу прям под княжескую горницу приставить додумался - горланит, чтоб его разорвало, пакость пернатая.

Резко крутанувшись, Трувар вскинулся и замер. Огромные желтые глазищи на черной кошачьей морде вспыхнули прямо у его лица, мигнули и тут же угасли, мираж растворился.

- Начинается, - князь изборский скрежетнул зубами.

Широкими шагами он пересек комнату, вынул из массивного резного сундука - дар краснодеревщиков старшего брата - чистую полотняную рубаху. Новенький острый клинок, россыпь янтаря украшает рукоятку, пихнул за пояс порток. Подумалось еще в мягкий кожаный сапог запихнуть чего-нибудь, не стал, Ререк на дружину вроде не жалуется.

Спускаясь в большой зал, в который раз Трувар подивился убранствам комнат, коридоров. Да, возросло богатство брата, скрынь, сундуков резных, вычурных прибавилось. Шкуры развешаны на стенах медвежьи, волчьи. Серебряные, медные блюда, щиты под потолками.

Войдя в головное помещение терема, князь изборский нахмурился.

- И тебе в такую рань не спится?

Ререк, ссутулившись на громадном деревянном троне, подперев кулаком подбородок, вздрогнул.

- Да вот думы думаю, - невесело выговорил он.

- Видать не добрые, вон брови как в кучу сползлись.

- Хм, на сквозь меня зришь, брат.

- Выкладывай.

- Синевус вчера посреди ночи с дружиной прибыл из Белоозера.

- Зачем вообще туда ездил, ежель через пару недель снова воротился.

- У него и спросишь.

- Почему меня сразу не подняли, как прибыл?

- А зачем? Утром все одно свидитесь.

Трувар вздохнул тяжело, покачал головой.

- С Томилой, небось, воротился?

- Само собой. Как же он зазнобушку свою от себя хоть на денек отпустит! - красивые губы Ререка неприязненно скривились, вдруг вскинулся, хохотнул, - Что за нелепость? Трое мужиков с бабой не совладают!

- Не трое - один, - поправил князь изборский, - а двое попросту брата жалеют.

- Ох и дожалеемся, тьфу. Как бы нас потом жалеть не пришлось.

- Брось, не накликай.

- Сам посмотришь. А ты-то чего спозаранку подхватился?

Трувар пожал плечами, не жаловаться же старшему на дурные сны, и так вон из-за Синевуса истомился. Подхватив с деревянного блюда на подоконнике зеленое с розовым бочком яблоко, перебросил из руки в руку. Смачно хрумкнуло, сок брызнул сладковато-кислый, покатился, щекоча, в горло. Северянин поморщился, кашлянул. Дожевав кусок, отер губы тыльной стороной ладони.

- Нынче же вече надо собирать, - сказал он, задумчиво глянув в окно. - Чую смуту недобрую.

- Из-за Синевуса?

- Причем тут Синевус? Вроде не слеп ты, брат, а что вокруг тебя делается не видишь. Обложился сундуками, да дарами богатыми, очи застлало. А то как люд не добр, лютуют, грызться промеж себя, да зыркают зло в сторону нашу, твою сторону не замечаешь.

Ререк нахмурился сильнее, губы сжал плотно, желваки на скулах заиграли рьяно.

- Не слеп я, - прорычал он, - да только не на чье плечо опереться, что б враз дела поправить!

- Хм... Вон оно как, - спокойно выговорил Трувар, откусил от половинки яблока, челюсть заработала медленно, лениво.

- Я с двумя братьями прибыл на Русь, два плеча у меня было! Две опоры! Да только ты в Изборске пнем сел! Дела, конечно, поправил, и слова тебе поперек не скажу, но сюда ж ни ногой! А про Синевуса... про этого вообще молчу!

- Ты ж сам меня в Изборск выслал!

- Выслал... дык...

Ререк резко умолк, лицо разгладилось, и такая печаль глаза брата затопила, что Трувару невольно жаль его стало.

- Брат, - ласково выговорил он, - ты старший, а значит мудрее, сильнее, опытнее. А я всегда твоим плечом был и останусь. Изборск поднял по твоему наущению, Великий Новгород под твоим же началом, власть в твоих руках сосредоточилась, и ежель попустишь...

- Уже попустил, - с грустью выговорил старший.

- Есть еще время поправить.

- Подсобишь маленько?

- Куда ж я денусь? - на лице Трувара сверкнула белозубая улыбка, глянул весело на огрызок, - яблоки в Новгороде кислющие... прямо как люблю.

Оба брата разразились хохотом. Могучие голоса взметнулись к высоченным потолкам раскатами грома.

- Что с Синевусом делать будем? - Ререк смахнул слезинку из уголка глаза.

- Пусть сперва выспится, после решим.

Из терема Трувар вышел в приподнятом настроении. В стороне мелькнул огненно-рыжий сноп, Хотулько носит воду в конюшни, добросовестный парень, старательный, пламенные кудри в рассветных лучах горят, как подоженные. Заприметил князя, веснушчатое лицо озарилось радостной улыбкой. Худенькая ручонка взметнулась, помахал приветливо и тут же сконфуженно потупился, засмущался. Шмыгнув в конюшню вдруг охнул, глухо громыхнуло, застонал.

Трувар заглянул в отворенную дверь, даст Род, не убился парень. Хотулько потирал ушибленное колено. Рядом поперек дороги валяются вилы в луже воды, ведро улетело в дальний угол помещения.

- Живой? - участливо спросил северянин.

- Да что мне станется? - пропыхтел рыжеволосый, морщась от боли, - Не в первой.

- Чего не убираешь тогда из-под ног? - кивнул на вилы.

- Да убираю я, убираю, а они, треклятые, будто сами с ногами!

Трувар вскинул бровь, улыбнулся, не похоже чтоб врал конюший.

- Бруну морковки дай, яблок сам принесу. Есть морковка?

- Есть, - Хотулько рассеяно моргнул, мысленно уже помчался за корнеплодом.

- Добро. После обеда загляну.

Заря зачиналась туго. Огненные стрелы по осеннему тонкие, золотые с пурпурными прожилками тянулись к выси, растекались по тверди земной.

Князь изборский, погрузившись в думы, шагал не разбирая дороги. Деревянные срубы, ремесленные лавки мелькали по обе стороны. Очнулся только, когда дотопал до окраины. Ветхая хатенка, крыша мхом поросла, печная труба торчит почерневшая, на верхушке не хватает пары камней, выросла будто из-под земли. Вытянувшаяся чуть ли ни в человечий рост трава, пожелтевшая, жухлая, склонившись над протоптанной тропкой, как лозы плакучей ивы над речкою.

Трувар присмотрелся, знакомый домишко, никак ноги к Островице принесли.

Вдруг тихонечко скрипнуло, потемневшая от времени, дряхлая с щербинами дверь, пошла на петлях в сторону, раззявив черную пасть входа. Из полумрака высунулась сморщенная физиономия. Колючий, не по-старчески ясный взгляд обсмотрел витязя.

- Чего не проходишь? Али боязно к старушке-то заглянуть?

- Здрав будь, хозяюшка, - приветливо улыбнулся Трувар, - Не серчай, да только не к тебе шел.

- Ко мне, ко мне, только не понял еще. Заходи, молодчик, потолкуем.

Северянин оглянулся, позади никого, а была, ни была, может и впрямь не случайно сюда забрел. Твердым, уверенным шагом ступил на тропку. Яблонька, что росла в стороне от хатки, раскидистая, невысокая, вдруг зашелестела. Листья посыпались мелким дождичком, желто-зелеными бабочками расселись на изогнутых стеблях трав.

- Силушки умножилось, угу, - прокряхтела знахарка, голова мотнулась из стороны в сторону. Седая куделька, выскользнув из-под тряпицы, упала на сморщенный лоб. - Вона как затрясло бедолажку, - кивнула на деревце.

Трувар красноречиво вскинул бровь.

- Это яблоню, что ли?

- Ее самую. Сторожицу мою. До сего ж дня тихонечно росла себе. Видишь ли, заклятье на ней особое, защитное. Почуяла от тебя темное, предупредила. Вон сколько листиков стряхнула, одни яблочки на веточках, поди, остались.

- Заклятье, говоришь... хм... - Трувар сощурился, ухмыльнулся. - Не боишься впускать теперь?

- А чего бояться? Кто ты таков, и не о княжем чине толкую, давно мне ведомо, и чего учинить могешь, тоже.

- Откуда?

- Чудной ты. Чего спрашивать, коли сам знаешь? Да не об том толки.

- О чем же тогда?

- Эхе-хе, молодчик, одним словцом не растолкуешь. Ну же, не стой дубом, входи!

Вздохнув - старуха видать умом тронулась - северянин все же переступил ветхий порог.

- Выкладывай, - безучастно выговорил он, взгляд хватанул из полусумрака вязанки трав, побежал по потолочным балкам, настенным крючкам, полкам, уставленным глиняными мисками, горшками.

- Проходи, - бурчала старуха, - нечего порог обивать.

Трувар подался вперед, зашелестело, плетеная корзинка опрокинувшись, покатилась в сторону.

- Под ноги гляди! Передавишь мне тут ненароком все.

- Ставни открыла бы.

- И без того светло.

Вскоре глаза привыкли, полумрак рассеялся, зрение обострилось. Трувар присел на лавку у стола посреди комнаты, вздрогнул. Мягкое ласково потерлось о кожаный сапог, замурлыкало, мелькнул черный пушистый хвост.

- О чем потолковать хотела? - спросил, отодвинув ногу от кошки. Пушистая бестия передернула усами, примостилась к гостю поближе.

- Кыс-кыс, - поманила Островица, сняв с полки плошку с чем-то съестным.

Черный комок шмыгнул из-под стола, боднул голень знахарки. Потоптавшись у миски мяукнула, моська ткнулась в угощение, тихонечко хлюпнуло, зачавкало.

- У этой очи зеленые, - задумчиво сказал Трувар.

- Хм... Желтоглазая и не кошка-то вовсе, - знахарка уселась напротив, руки положила на стол, пальцы крючковатые подрагивают.

У Трувара волосы на затылке встали дыбом, у старухи рыльце не просто в пуху - в перьях. Все то она знает, обо всем ведает.

- Не кошка говоришь, а кто?

- Ведьма, - выдохнула Островица и вдруг, вскочив, заторопилась к ставням.

Иссохшие, кожа морщинистая, руки ее вскинулись, толкнула. Деревянные створки живо разъехались, впуская золотой водопад. Свет затопил невеликое помещение, больно резанув по глазам.

- Она с вами пришла, как из похода на Изборск воротились.

- О ком толкуешь? - спросил северянин, зная ответ заранее.

- Ведаешь о ком. Ну да ладно, разжую и в клювик положу, - знахарка вновь примостилась на прежнее место. Кошка вспрыгнула ей на колени, улеглась, тарахтя как дятел по ветке. - Ты, витязь, силой страшной, могучей владеешь, Тень за плечами носишь, но не пользуешь.

- Тень сия - ключ, не орудие, - помрачнев сухо выговорил Трувар.

- Ключ, конечно, кто ж спорит, но и орудие тоже, - Островица прищурилась, вгляделась в мрачное лицо князя изборского, - и ты не меньше моего о сем знаешь, а, молодчик?

- Дальше, что?

- А ничего.

- Братья мои тоже не пользуют, да и не ведают...

- Причем тут братья? Тень лишь одна.

Горячее, мутное бросилось в голову, застлало очи. Северянин поморщился: в висках стучит, тисками сжимает. В миг краска схлынула с лица, сделалось бледное, как мертвое. Ладони вспотели, даже над верхней губой выступили прозрачные бусинки.

- Как одна?

- А вот так. Мало кому ведомо, что Ния не ключи, а ключ в Яви сокрыла, дабы мороку навести, чтоб искали не у одного только истока.

- Пусть так. Откуда ты - человек - больше... гм... иных знаешь?

- Берегинь, да леших, мавок, да кикимор? Не распознал еще, молодчик?

Трувар сглотнул, в груди расползается неприятное, щекочущее, жгучее. Помотал головой, пусть сама признается.

- Не вся правда в очи за раз бросается. Батур о сыне, небось, сказывал? Не отвечай, и так знаю. Только он от водяницы, а моя мамка - зазовка.

- Да ладно! Не в обиду, но по тебе не скажешь...

- Тьфу на тебя. Старость не радость. Будь я моложе, таких речей бы не молвил.

- Может быть, а может и нет. Встречалась мне на пути одна зазовка.

- Ну, милок, - усмехнулась Островица, - жди тогда к порогу вопящий сверточек, раз уж живым от нее ушел.

Трувар беспокойно поерзал. Мина у старухи больно хитрая сделалась, прям лисья, веки подрагивают, от оконца тянутся светящиеся ниточки, падают на тонкие ресницы, золотя кончики.

- Какой такой сверток?

- Как какой? С дитятей! Али не уломала девка лесная? Они до сего добра падкие.

- Не уломала, - пробурчал северянин.

- Ври больше!

- Чего мне врать?

- А, ну да, ну да, - прищелкнула языком знахарка, - серденько по другой стосковалось, изболелось. Знаю, молодчик. Ну так, клин клином вышибают. Не пробовал?

- Все то ты знаешь!

- Поди, не все.

- А Хатибор? Он тоже не человечьего племени?

- С чего взял? - щурясь пропыхтела Островица, - Батур и тут не утерпел? Ну да ладно, шила в мешке не утаишь. Тот старый хрыч из-под лешаков.

- Угу. Дело ясное, что дело темное, - Трувар глянул в окно, день разгорается, пышет золотом осени. - А оберегами, так, для виду град истыкан?

- Почему? Запрудила бы всякая всячина град, коли не отваживали. Но как и любую ограду, заступу обойти, да объехать можно, так и супротив силы оберегов противовес находится. Но обереги - оберегами, а ты вот, что послушай. О едином Ключе лишь мне одной ведомо, ну, и тебе теперь, а ты никому не вздумай сболтнуть лишнего. Никому! Понял?

- Как же так вышло?

- А как вышло? Мамка моя не простая зазовка... была, - на краткий миг в глазах Отровицы мелькнула глубокая, острая печаль, вспыхнула и погасла. - Посланница Нии, что в Явь Тень вывела, в роду людском укоренила, да не смогла воротиться, так в миру срединном и прижилась. До поры, конечно, до времени. Как почуяла неладное, так и забрюхатела от человека, ему же дитя приручила, а сама сгинула в небытие. Вот так и прячусь на самом видном месте с тех пор.

Кошка вдруг встала, спина выгнулась дугой, потянулась сладко, протяжно. Сонно зевнула и, спрыгнув на пол, снова принялась тереться о сапоги гостя. Трувар покосился на черный комок, однако, ногу не отодвинул.

- И ко всем она так?

- Что ты! Чушка у меня нелюдимая, чего к тебе липнет сама не знаю.

Чушка вскинулась, жмурясь, о ней толкуют, пушистый хвост нервно дернулся. Северянин не задумываясь потянулся, принялся чесать между ушами.

- Красавица! Забрать тебя с собой, что ли?

Кошка глянула с пониманием, боднула протянутую ладонь.

- Я те заберу! - старуха погрозила скрюченным пальцем, бросив скорый взгляд в окно, заторопилась, - Послушай теперь внимательно. Дело у меня к тебе взаправду неотложное, будь по иному ничего б не выболтала. Так вот! Еще до отъезда твоего в Изборск на княженье, приходила ко мне Ясна, ныне покойная, да просила приворожить тебя. Нече исподлобья зыркать, шибко полюбился бедолажке, вот и пожалела ее! Зря! Девку сгубили, а сама ворожба пошла по кривде.

- Ясну жаль. А ты? Зная суть все ж дурью замаялась!

- Не серчай, княжич, тогда мне чудилось правым делом прилепить твое самое к человеку, чтоб в лесу меньше шастал, да... об иной думы думывал.

- И что мне от ворожбы той?

- А то! Приворот силы не утратил после Ясниной кончины, слышишь? Ее присвоили, чтоб власть над Тенью через тебя обресть! Ключом завладеть!

Трувар слушал, почесывая, вспрыгнувшую ему на колени, кошку, хмурился.

- И что делать теперь?

- Что-что? Отвораживать!

-Так отвораживай! - гаркнул северянин, грохнув по столу кулачищем, кошка и ухом не повела.

Знахарка не по старчески шустро подхватилась, засеменила к вязанкам сухоцветов, бурча на ходу.

- Че орать-то? Чушку оставь, ишь, разнежил! - пошурудила в травах, в голосе ревнивая обида, - Глянь ка, грохочет, а она с колен не сползает.

- Жалко, что ли?

- А хоть и жалко! Оставь говорю, да за мной ступай.

Наспех побросав в корзину пучки, стебли, плошки, Островица скрипнула дверными петлями, глянула через плечо. Трувар бережно опускал кошку, зевавшую в полете от колен до пола.

Обойдя хатенку, вошли в сарай. Нитями золота лучики вытянулись через окошко к сену, к вздутым пшеницей мешкам, затертой старенькой лавке со свисающей с края дырявой сетью. Северянин осмотрелся, спросил:

- Тут ворожить будем?

- Здеся. Сымай рубаху, сапоги, портки... - Трувар недобро покосился, старуха вздрогнула, шумно сглотнула, - Ладно, портки оставь. Остальное бросай на стог, да повыше.

Трувар, скрипя зубами, запрокинул руки за голову. Рубаха пошла нехотя, зацепилась за ухо, раздраженно выругался, зашвырнул, как и просили, повыше. Плюхнувшись на лавку потянулся, мышцы спины, предплечий бугрятся, вздуваются, стянул сапоги. Замахнулся, вскинулся, просвистев в полете, мягкая кожа запрыгала на стогу, как два зайцы у дороги.

- Давай шустрее, - пробурчала Островица, невольно залюбовавшись мужественной красотой витязя.

- Как умею!

- А может все ж портки скинешь?

- Ты это... бросай штучки зазовские!

Островица не сдержала разочарованного вздоха, кивнула на середку сарайчика. Зашлепало, перемазанный глиной пол приятно холодит босые ступни. Трувар встал не больше, не меньше точно в указанное место.

- И все ж без порток ворожба покрепче сталась бы.

- И так сойдет!

Знахарка пожевала губы, крутанулась резво, не по-стариковски. Всплеснуло, хлюпнуло, в руке ее миска с водой, немного капель упало на пол.

- Придержи.

Ткнув сосуд князю изборскому отступила к стене. Встав на цыпочки, к чему-то тянется, шебуршит на полках, грюгает. Через мгновение радостно крякнула, видать отыскала пропажу. Рука тут же выплыла из тени, заключив деревянную плошку в капкан скрюченных пальцев.

Трувар следил настороженно, в груди разрасталась смутная тревога.

- Что это?

- Медок, коим Ясну мазала. Сейчас в водице, что покойницу омывала растворим, да с тебя ворожбу смоем.

- И все?

- Ишь ты! Шустрый какой! Нет, не все.

Островица накренила плошку, янтарное, мягкое потянулось лентой к мертвой воде. Жидкость вдруг зашипела, вспенилась, Трувар едва не выронил миску.

- Держи крепче, - пожурила знахарка, - еще и не такое может статься.

Северянин напряг руку, брови поползли в кучу, что-то темнит старуха, зазря лихо согласился на уговоры, да увещевания.

- Ниче не зазря! - как бы невзначай болтнула Островица.

Трувар вздрогнул всем телом, в миске хлюпнуло, зашипело, над поверхностью взвился серый дымок, кружа, взвихрился.

- Не лезь ко мне в голову!

- Никто и не лезет, - буркнула знахарка, отвернулась пряча глаза.

- Коли ведаешь думы, знаешь, что сделать могу, ежель темнить будешь! Не погляжу, что от двух миров черпаешь!

- Знаю! Не пужай! Пужаные уже!

Трувар промолчал. Старуха обошла его, приблизилась к взбухшим пшеницей мешкам. Один развязан, свободная рука нырнула в злаковое озерцо, зачерпнув горстку зерен. Скрючившись, проворно усыпала пол, очертив северянина пшеничным кругом, встала к нему лицом.

- А теперь, - сказала она, заглянув Трувару в глаза так, словно коснулась души, - что бы не сделалось, из круга не выходи пока не свершится обряд.

- Что будет?

- Сама не знаю, но ты не выходи... и не спрашивай боле. Мне по правде, не по кривде ступать начертано - верь.

Северянин коротко кивнул, тревожит старухино ведовство, настораживает, и все ж нутро чует, верить можно.

Блеснуло острие клинка, Островица выковыряла из складок подола, потайного кармашка у пояса.

- Руку давай.

Трувар протянул сразу, ладонью вверх, поколебаться, значит отступиться от задуманного совсем. Холодное ткнуло в середку ладони, ужалило, чиркнуло поперек, даже не вздрогнул. Тонкая алая ниточка проступила на коже, взбухла. Смачно плюмкнуло, пара липких, протяжных капель упало в миску, смешиваясь с мертвой водой, тут же взбурлившей, вспенившейся багровыми пузырями.

Островица бесстрашно запустила руку в миску, обмакнув в бушующей жиже. Вскинувшись, рука легла на грудь витязя, повела вправо-влево, пачкая и очищая одновременно.

Трувар поморщился, нестерпимо жжет там, где касается сморщенная рука, где впитывается пакостная жижа.

- Терпи, терпи, молодчик, - слышится откуда-то издалека, будто из застенка.

- Терплю, - губы немеют, с трудом выходят звуки из сжавшейся глотки.

Вдруг все поплыло перед глазами, овеяло черной дымкой.

- Не выпускай ее! Держи!

- Кого?

- Тень! Держи, княжич, ни то худо будет! Я при ней обряд не кончу!

Слова знахарки потонули в схлестнувшемся, заклубившемся мареве. Руки, ноги, что дерево, затвердели - не качнуть, не шевельнуть. Челюсть сцепилась, вот-вот зубы хрустнут.

Трувар силился разогнать мрак, пучил глаза, дышал глубоко, шумно. На миг показалось, что сейчас потонет во тьме безвозвратно. И вдруг всплеснула робкая, незначительная, блеклая вспышка. Взбухла, угасла, как светлячок в густой вычерненной ночью траве, мелькнула вновь, принеся смутные образы.

Не сразу понял, что перед ним разлилась огненная река. Бурная и широкая, ужасающе шипит, словно в русле не огонь, словно кишит змеями. Берега умощены, взбугрены черными, как уголь, валунами, пеплом, обгорелыми костьми, некогда пожранными адскими полымем. Из глубин жидкого огня попеременно тут и там выныривают человечьи руки по кисть, а где и по локоть, топыря иссохшие, почерневшие пальцы. И ото всюду летят вопли, стон, плачь.

Трувару сделалось дурно. Смрад тухлых яиц, вперемешку с горелой плотью, ударил в ноздри, желудок подпрыгнул чуть ли к глотке, угрожая вывернуть к свету остатки съеденного еще вчера. Повернуться бы, оглядеться, да шея не вертится, онемела, как остальные конечности.

Вдруг невеликое, светлое юркнуло между валунами, шмыгнуло в тень. Трувар напрягся, сосредоточился, всматриваясь. Из щели меж двух каменных исполинов, выскользнула женская фигурка, заторопилась к реке. У кромки присела, небрежно откинув назад золотые пряди, рассыпавшиеся по нагим покатым плечам.

«Стой! Сгоришь!» - застряло у северянина в глотке, ни звука не вырвалось наружу.

Дева бесстрашно, огонь, что водица прохладная ей, сунула тонкую руку в пламенный поток, поводила, вздрогнув напряглась, потянула. Вынырнула рука сцепленная с такой же тонкой в кисти, только черной, с натугой поперла вверх. И тут же вынырнула обгорелая черепушка, вторая рука уперлась в землю, подтягивая хрупкое тельце, в котором угадывалась некогда женская фигурка. Истлевшую почти до основания трясло, как в лихорадке. Выбравшись, присела на берегу, обхватив себя скрючилась.

Золотоволосая придвинулась, жалостливо обласкала. В руках, невесть откуда, появилась золотая чаша с вычурной, затейливой гравировкой.

Костлявые пальцы мертвячки благоговейно тронули протянутый ей сосуд. Руки трясутся, но ни капли не проронила, мертвыми губами припала к ободку, пила долго, жадно.

Трувар следил неотрывно. Онемевшее тело так и не подчиняется, натужился, авось двинется, хоть на малость. На лбу, шее вздулись вены. Еще немного, чуточку. И только почуял живую силу, как все вокруг завертелось, вновь ухнуло в непроглядную тьму. Разом стало тихо, легко, тепло, все тревоги улеглись, будто и не было ничего. Только откуда-то издали назойливо, будто комар у самого уха жужжа, попискивая, тянулся знакомый старушечий голос.

Сила голоса постепенно нарастала, и вдруг что-то больно толкнуло в грудь.

- Трувар! - с тревогой завопила знахарка, бухая северянина кулаком по мокрой груди.

Окаменелое лицо дернулось, в стеклянных глазах мелькнуло сознание.

- Воротайся, молодчик! Эко тебя занесло! Но Тень послушалась, добро, добро, княжич!

Трувар водил затуманенным взором по выплывшим из марева стенам сарайчика. Вот только река огнем плевала, мертвяки руки к каменным сводам тянули, и на тебе, ни того, ни другого.

- Где я? - язык повернул с трудом.

- В Яви.

- А где был?

- В Нави. Тень поползла, когда ворожбу приметила, наружу. Ты ее в оборот, конечно, правильно взял, да только перестарался. Уплыл духом к пеклу Ниянову, к родовому горну Ключа. Я за тобой кинулась, да не пустили. Как тебя-то пустили... видать и впрямь особенный.

Островица прищурилась. В лике, стане, все в витязе разом переменилось, не доведи Род, чтоб к худшему.

- Я видел там... огненную реку... и деву, волосы, что золотые нити...

- Ния, - благоговейно выдохнула знахарка.

- Она из реки вытянула мертвячку обгорелую, черную, дала напиться.

- Утешительница, - на глазах у старухи слезы, - Мамку мою чаще остальных поит, она мне в снах шептала. Голоса мертвых иногда в Явь долетают.

Посопев, Островица смахнула соленую влагу с ресниц, отмахнулась.

- Полно о сем. Ты как?

- Пришел в себя... вроде.

- Тогда портки скидывай.

- Чего?

- Видать, никак без этого, - знахарка с серьезной миной развела руки в стороны.

Трувар негодующе скрипнул зубами, на скулах заиграли желваки, но портки, очертив дугу в воздухе, шурша, приземлились, повиснув на краю лавки.

- До стога не докинул, - пробурчала Островица.

- Докинуть? - на языке вертелись ругательства, смолчал.

- Не огрызайся! Из круга ни ногой, ни то все усилия сморчку под шапку, - окинула Трувра взглядом с ног до головы, прицениваясь по-новому. - Ба! Теперь Ясну мне еще жальче.

Северянин будто вырублен из скалы, бугрится мышцами под бронзовой, блестящей от пота кожей. Очи глубоки, что омуты, пылают синим огнем, мерцают золотыми искрами. Грудь мощная, каменная, покрыта светлыми завитками, ручейком стекающими к низу живота, паху.

Не по-старчески живой взгляд замер на детородном органе, Трувар дернулся, огромная ладонь укрыла причинное место.

- Эх, будь я помоложе... - покачала головой Островица.

- Нече вздыхать о несбыточном.

- Таки и несбыточное? Ладно, ладно, будет тебе пыжиться.

- Довольно уже игр, да шуток! Делай свое дело.

Знахарка вздохнула. Рука вновь погрузилась в миску с жижей. Долго елозила еще ладонью то по груди, то по плечам северянина, мазала спину, ягодицы. Кожу жгло нещадно, терпел, хмурился, а не отступался.

Старуха вся вспотела: старается шибко, не подкопаться. Мутные капли катятся, застревают в морщинах на лбу, заливают глаза. Отплевывается, пыхтит и все шепчет, шепчет не прекращая.

- Сжигаю - отрубаю, смываю - перерубаю... тьфу... полымем отскребу... тьфу... мертвой водой уберегу...

Только к вечеру Островица, пошатываясь, ноги едва держат, втерла последнюю каплю жижи в могучее тело витязя. В сарае стало быстро темнеть, как будто под окном костер из сырой травы распалили, а он чадит, черные клубы дыма в окно забивают.

- Почти управились, - тяжело выдохнула знахарка. - Я все сделала, теперича за тобой дело станется. Разорви круг. Не переступи - разорви!

Трувар поднял ногу, с силой обрушил на полоску пшеничного кольца. Зерна больно ужалили стопу, яростно поелозил, рвя невидимые человечьему глазу путы.

- Добро, - глаза Островицы блеснули неожиданно бодро, глянула в окно.

- Теперь все?

- Нет, не все.

- Что еще? - скривился северянин.

- В княжьи хоромы сегодня не ходи, она ждать будет, - кто будет ждать и без разъяснений понятно, кивнул. - Ступай прямиком в лес, ночуй там.

- Может лучше к Батуру?

- Нет! В лес ступай! - резко вскинулась Островица, потом замялась, потупилась, пожевала губы, - Она придет.

- Кто? - выдавил Трувар, сердце бухнуло в остром предчувствии, обмерло.

- Знаешь же кто! Чего спрашивать?

- Не придет.

- А я говорю придет! - старуха упрямо выдвинула подбородок. - Сила обряда притянет! Серденько пылкое приманит!

- Зачем? - мука в голосе витязя не укрылась от острого слуха знахарки.

- Чтоб все кончить, закрыть, да закрепить, тебе надобно коснуться ее. Пущай даже кончиком мизинца кончика волоска, но коснуться. Запомни, княжич! Коснуться! Иначе все, на что мы сегодняшний день убили - в пустую будет.

Из сарайчика Трувар выбрел рассеяно осматриваясь. Небесные светлячки еще не мигают в выси, но полотно уже теряет золото дня, темнеет, стоит поторопиться. В полуобороте тормознул, знахарка протянула кремень и огниво.

- У меня есть, - отмахнулся северянин.

- Где есть? Сказала ж в хоромы княжьи не ходить.

Трувар бездумно пошарил в карманах - пусто. Надо же, забыл взять, раньше б никогда не оставил где попало, теряет хватку, дурно на него сии места влияют, ох как дурно.

- Куда в лесу идти-то? - спросил отрешенно, рука сгребла кремень и огниво со старческой ладони.

- А куда ноги понесут, туда и ступай. Только от опушки не шибко далече отходи, не забредай в дебри.

- Не верю, что придет, - пробормотал вдруг понурившись. - Сколько ходил к лесу с другого краю, ждал, высматривал, ни разу не показалась.

- Тьфу на тебя! Хошь верь, хошь ни верь, а в лес ступай. Что за мужики пошли! Уговаривай их! Упрашивай!

Островица махнула рукой, продолжая бурчать себе под нос, вернулась в сарайчик. Внутри загремело, зашелестело. Вынырнув из дверного зева, протянула северянину сверток. Промолчал, только бровь вопросительно изогнулась дугой, небось очередную дрянь всучит.

- Нече таращиться, яблочки тут, бери. Ни крохи во рту ж не было за весь день. Покуда дотопаешь - погрызешь. Ступай, ступай, молодчик, время ныне не терпит.

Глава 16 (часть1)

Хата Островицы таяла позади. До головных ворот Трувар шел бодро, их уже готовились запереть на ночь. Выскользнул тенью, никто не трогал, ни окликал, будто невидим вовсе. И вдруг такая тяжесть навалилась, душу скомкало, сжало, сдавило тягостной болью, ежель обманула знахарка, сей ночи ему не пережить, разорвет, растерзает сердце разочарование.

Лесная опушка встретила гостя приветливым шелестом. Воздух дышит свежестью, осенней прохладой, расточает запахи палой листвы, прелости.

Трувар оглянулся, град позади затихший, как мертвый, тяжело вздохнул, негнущиеся ноги понесли в лес. Чем дальше уходил, тем тяжелее становилось на душе.

Вскинулся, стараясь сориентироваться на местности. В выси вспыхивают, угасают, мерцают рождающиеся вновь, как и каждую чистую ночь, крохотные осколки. Кривые ветви тянут щупальца, густеют, начиная красть, и без того умирающий, свет дня. Полулысые наползают они друг на друга, сцепляются, теснятся у темнеющих стволов. По звездам в темноте все ж легче путь определить, хоть и скудеет видимость. Определившись с направлением чуть свернул, зашагал по узкой тропке вглубь.

Невеликая полянка в кольце ясеней выметнулась навстречу неожиданно, тут и заночует. По близости набрал хвороста, расчистил место, не доведи Род, вспыхнет сухая листва, пожар аж до града доползет. Умостившись поудобнее Трувар выудил из кармана знахарские кремень и огниво, повертел, как бы решаясь, озарить себя или остаться во мраке. Решился, чиркнуло, искорки шустро метнулись к сухому пучку травы на верхушке в холмик сложенных веток. Хищно затрещало, пыхнуло, сизый дымок взвился тонкой струйкой.

От огня сел невдалеке, растормошил сверток с яблоками. Выудив самое маленькое повертел, покатал на ладони. С виду сочное, румяное, поморщился. Нет, сейчас и маковая росинка в глотку не полезет. Тягостно вздохнув, уставился на пляшущие лепестки пламени.

Сидел так долго, что перед глазами даже стали мельтешить блестящие мушки, а Берегиня все не появлялась. Плотно зажмурившись стал прислушиваться к звукам леса: со всех сторон шуршит, хрумкает, шебуршится, попискивает, трещит.

- Зачем пришел? - долетевший вдруг знакомый голос резанул по сердцу каленым острием, грудь сперло, на миг даже дышать престал.

Веки пошли вверх медленно, авось послышалось, посмотрит, а ее нет, как и не было. Взгляд метнулся над языками костра, выхватив скудно освещенный силуэт на краю полянка меж двух ясеней.

- Пришла таки, - выдохнул Трувар все еще не веря.

Аветта не двигалась, ноги отяжелели, приросли к земле. Вот он, так близко и так далеко. Золотые блики щупают, трогают, скачут по его красивому, угрюмому лицу. Под рубахой мускулы напряглись, взбугрились. Вздрогнула, кончики пальцев стало покалывать, так жаждется коснуться, ощутить горячность его кожи, жар плоти. Невыносимая тоска вдруг сжала ее сердце так сильно, что с губ слетел, утонув в шелесте листвы, тихий, едва слышимый стон. Но Трувар услышал.

Подскочив с места, будто на муравейник сел, миг поколебавшись, рванул вперед. Сиганул через костер, язычки пламени успели лизнуть подошвы сапог, не почувствовал, побежал обгоняя ветер. Аветта понеслась ему на встречу не ощущая под ногами тверди. Не бежала - летела. Серебряные локоны, как покрывало, доселе скрывавшее наготу, взметнулись крыльями великанского мотылька, затрепетали в отблесках лунного света.

Схлестнулись на середине поляны. Он в беспамятстве подхватил ее, прижал, горячий рот завладел податливыми губами. Целовал жадно, отчаянно, стискивая в железном кольце объятий все сильнее. Она отвечала ему с не меньшим неистовством, обвив руками мощную шею, запутавшись пальцами в золоте кудрей.

- Пришла, пришла, - горячечный шепот межевался с поцелуями.

Аветта трепетала, вздрагивала, млела, подставляя его губам лицо. Оторвавшись от уст, он покрывал ласками ее брови, щеки, скулы. Ноги сделались ватными, колени подогнулись и она опустилась на мягкий ковер подсохшей травы, увлекая Трувара за собой.

Он не мог оторваться от Аветты. Одежду сбрасывал лихорадочно, не прекращая лобызаний, ласк и лишь обнажившись, тут же вновь сгреб ее в охапку, не доведи Род, еще исчезнет. Кровь вскипела в нем, взбурлила, неслась по венам жаркими потоками, как огненные реки во владениях Нияна.

К Берегине припадал неистово, как жаждущий множество дней к, отыскавшемуся, наконец, бьющему из-под земли живительному роднику.

Аветта же цеплялась за него, как за саму жизнь. Шея, грудь, соски блестели от влаги щедро раздариваемых поцелуев, стан выгибался навстречу яростным, неукротимым ласкам. В безумном танце страсти мужчины и женщины, древнем, как мир, соединялись не только тела, души слились в единое неразделимое целое.

Ночной ветерок взвихрился, тронув разгоряченные тела. Костерок давно угас, лишь серебряные нити, падающие с выси, скудно опутывали обаженные станы, тесно прижавшиеся друг к другу. Дыхание выравнивалось постепенно, сердца еще продолжали выбивать безумный ритм.

- Как же истосковался по тебе, - Трувар заговорил первым, Аветта молчала. - Сколько раз хотел в чащу забресть, сыскать, да твои слова останавливали. Добредал до опушки, ждал, авось сама решишься. Потом вспоминал, что далече от Врат не хаживаешь, тропы бережешь и уходил обратно за ограду Изборска, к людям.

- Знаю, - шепнула Берегиня.

- Птичка на ушко чирикала? - хмыкнул северянин.

- Нет. Сама зрела.

Повисла гнетущая тишина. В выси, начинающего светлеть, неба, пронеслась крупная тень. Сова ухнула, меся размашистыми крыльями воздух, скрылась в лысеющих кронах ясеней.

- Приходила, а мне не показалась.

- Нет.

- Жестокая, - укорил и прижал крепче.

- Думаешь мне легко было?

- Не было?

Прильнула, поцеловала, словами не выразить, каких мук натерпелась, должен понимать.

- Пойдем со мной, - Трувар заговорил горячо, в зеленые глаза смотрит, будто души касается, - поедем в Изборск! Не пропадет лес без тебя! Проживи мою жизнь со мной, ты же не смертна, а как в землю лягу, вернешься. Я - Ключ, без меня врат не отворить! И вместе станемся, и Тень под неусыпным надзором Берегини будет, покуда не перейдет к иному по роду!

- А братья твои?

- Что братья? Они для отвода глаз, Ключ только один.

- Не может быть! Тебе по чем знать?

- Знаю и все, - северянин поморщился, спохватившись, просила же знахарка ни слова ни полслова даже Берегине.

Аветта села, подогнув ноги. По бедру скатился радужный хрусталик росы. Капельки звенью опускались на палые листья, примятую траву, подгоняемые зажигающейся зарей.

Трувар залюбовался девичьей красой. Тонкий стан, крутые бедра, полные груди, все это беречь, любить, да холить надо. Нет, боле никуда не отпустит ее!

Потянувшись, слизнул капельку с гладкой, бархатистой кожи бедра, отодвинув серебряное покрывало локонов.

- Щекотно, - засмеялась Аветта.

- А мне сладко! - улыбался северянин, целуя ее колени. - Никогда не смогу напиться твоей сладости! Никогда! Слышишь? Пойдем со мной! Будь мне женою!

- Женою? Как это?

Трувар расхохотался. Повалившись на спину, заложил руки за голову.

- Не уж то не знаешь?

- Людское это, для нас непотребное.

- А коли так, в тебе тоже людское есть.

- Твоя правда, - тягостно вздохнула Берегиня. - Что ж, будь по-твоему, пойду к человекам.

Трувар вздрогнул, приподнявшись оперся на руку. На Аветту глянул пристально, затаив дыхание, авось послышалось. Опасливо переспросил:

- Пойдешь?

- Пойду, - уголки ее губ едва тронула улыбка.

Северянин схватил, зацеловал Берегиню радостно, душа возликовала, запела, как соловей в предрассветный час.

- Милая, милая моя, - целует без остановки, шепчет, а она счастливо хохочет, прижимается, - так бы и съел, сладкая моя, медовая.

- Полноте, хи-хи, задушишь!

Миловались долго еще, не в силах оторваться друг от друга. Вечер подкрался неслышно, тронул сумрачными перстами колыхающиеся верхушки деревьев. Покрывалом теней лег на нагие тела любовников.

- Надо идти, - задумчиво выговорил Трувар, погладил покоящуюся у него на груди голову Аветты, - пока тропы еще видно.

Берегиня поднялась нехотя, потянулась.

- А может еще здесь побудем?

Северянин молча протянул ей свою рубаху, помотав головой. Сам принялся натягивать портки.

Сереброволосая вздохнула, рука просунулась в просторный рукав, надо привыкать снова к человечьим причудам. Ей то ни холодно, ни жарко не бывает особо, но людям то почем такое знать.

По тропам пошли рука об руку. Трувар все боялся, что не сдержит Берегиня обещания, убежит, исчезнет, пропадет. До самых врат новгородских держал крепко, шагал шустро, часто поглядывая на спутницу.

За ограду проникли незамеченно, словно и впрямь кто укрывал от людских глаз.

Загрохотало, Аветта вздрогнула, оглянулась. Массивные створки деревянных врат, дрогнув, пошли съезжаться, скребя, горня невеликие продолговатые бугорки земли, щебенки.

- Вовремя мы, - пробурчал северянин, осторожно потянул Берегиню за руку.

- А куда мы пойдем теперь?

- Сперва к Островице. Не спрашивай, скоро сама увидишь.

Заторопились вновь. Последние ниточки золотой паутинки растворялись в сумраке. Пылающий диск закатился за край земли, небо потемнело, расцвело россыпью мерцающих осколков. Серебряное блюдо, повиснув в центре грубой синевы, потянуло призрачные пальцы к остывающей тверди.

У хатенки знахарки Трувар притормозил. В крохотном оконце светится, подрагивает желтый язычок зажженной лучины. Старушка, видать, по обыкновению травки перебирает или еще чего. Вперед пошел первым по заросшей тропинке, Берегиня позади семенила, едва поспевая за широким шагом северянина.

Затарабанило, Островица вскинулась, добрела до входа. Дверь распахнула широко и тут же охнула.

- Батюшки! Не может быть!

Аветта глянула на застывшую в дверном проеме старуху, сощурилась.

- Погляжу, зазря к людям жить идти не решалась, - зашипела она, - людей-то ту раз два и обчелся.

- Берегиня, - выдохнула знахарка, - не подумай дурного, токма заради блага живому... мамка моя...

- Полноте. Ежель зазовка средь человеков прижилась...

Трувар переводил хмурый взгляд со старухи на девушку. Рыбак рыбака видит из далека, мог бы и догадаться. Но тем лучше, не придется пускаться в долгие разъяснения.

- Не стойте ж на пороге, - засуетилась Островица. - Входите, входите! Потолкуем. Травушек заварю!

Аветта с любопытством разглядывала внутренности знахарской хатки. Все ново, чудно, пахнет вроде знакомо - травами, сушиной - но как-то по-иному. Люди от природы берут, на свой лад переделывают, а время проходит забывают от кого, да чего черпали.

Справа зашипело, Бергиня вздрогнув, скакнула в сторону от глиняной печи. В глубине черного невеликого зева покряхтывал чугунок. Язычки огня лизали прокопченные раздутые бока сосуда, кипятя воду.

- Сейчас, сейчас, - пропыхтела знахарка, торопясь к печке.

Рогатый ухват тут же юркнул в дыру, выудив булькающего содержимым пузана. Сморщенный старушечий кулачок разжался над парующим кругом, высыпав ароматные травки. Аветта повела носом, ноздри защекотал легкий аромат ромашки и дикой мяты.

- Так как же Берегиня решилась к людям выйти? - не сдержалась Островица, бросив на ходу, пока несла чугунок с печного шестка к столу. - Врата на кого оставила?

- Как погляжу, так про Врата всяк кому не лень ведомо, - сереброволосая с укором глянула на Трувара.

- Я тут не при чем.

- Не при чем, конечно. Мы и сами с усами, - зачерпнув травяной отвар деревянной ложкой, знахарка наполнила глиняную мисочку.

Берегиня вплотную приблизилась к старухе, зрачки дрогнули, пошли раздваиваться, в глубине зениц вспыхнуло изумрудное пламя.

- Молви, что ведомо, - голос как из трубы, в глотке клокотнуло звериным рыком.

- Что ты! Что ты! Не гневайся по пустому. Издавна ведомо мне многое, больше иному ведомо.

- Откуда?

- Мамка поведала.

- Зрю в тебе кровь человечью.

- То тятина.

- Посему в племя не воротилась? С людьми осталась?

- И посему тоже, - Островица вдруг хитро сощурилась, протянула мисочку с отваром сереброволосой. - Ты не гневайся, Берегиня, присядь лучше, выпей. К человечьему привыкать надо, раз уж средь смертных остаться решилась.

- С чего решила, что на долго останусь?

- На долго, ни на долго, а раз пошла за тем кто люб, без него теперь не воротишься.

- С собой заберу.

- Не время еще.

- Ты мне туману в очи не напускай! Мой человек, сама решу, что да как станется. За себя реки!

Трувар нахмурился сильнее, глубокая борозда пролегла меж густых бровей.

- Я не испарился пока, чтоб обо мне, да без меня толки молвить, - сердито громыхнул он.

Вдруг тихонечко скрипнуло, меж дверью и стеной прорезалась темная полоса. Кошачья голова протиснулась в щель, в зубах черное, крохотное, мохнатое. Сверкнув зелеными глазищами Чушка вплелась, ступая мягкими лапками, дотопала до северянина, потерлась о сапог, не выпуская из капкана острых зубов добычу.

- Чего притащила? - Островица вытянула шею, как гусыня, вглядываясь.

Слабо пискнуло, черная пакля дернулась, распластав кожаные крылья. Резко взметнувшаяся лапа накрыла одно из малюсеньких высвободившихся парусин, тварь заверещала громче, забившись в кошачьей пасти.

- Это что? Летучая мышь? - Трувар вскинул густую бровь.

Знахарка в миг побледнела. Метнувшись в дальний угол, выудила из старой деревянной скрыни пучек сухих трав, перевязанный кроваво-красной лентой. Поднесла к лучине, тоненько затрещало, огоньки вспыхнули на сухих прутиках, погасли. Тут же взвихрились туманные струйки сизого дымка, взмыв к сводчатому потолку. Островица принялась размахивать дымящимся веничком, описывая затейливые круги перед кошачьей мордой. Чушка не дернулась, только глаза прикрыла, замурчала.

- Зачем это? - Аветта попятилась, вдохнув ароматного дыма, чихнула.

- Нюх ведьме отбить, - буркнула знахарка, замахала веником усерднее. - Я эту полынь в особый день собирала, все думала, пригодится ли? Пригодилась!

- Какой такой ведьме?

- А вон Трувар знает...

Берегиня вопросительно скосила глаза на северянина. Тот пожал плечами, мол, нечего особо рассказывать.

- Ишь какая, - бурчала Островица, - думала не прознаем. Чушка то у меня зоркая, юркая, в миг спознала...

- Так эта тварь ее? - спросил Трувар, начиная понимать.

- Ась? Да, ейная. Глазенки зри какие.

Северянин наклонился. Тварь верещит, крохотная башка вращается, старательно тянет острые зубы к придавившей ее кошачьей лапе. Выпученные глазки, один алый налитый недоброй кровью, второй затоплен непроглядной чернотою, лезут из орбит.

- Зачем?

- Что зачем? Следить, вынюхивать. Чушка не первую ищейку пришибает. Дюжину уж точно натаскала, а то и больше.

- Боги! Что же ведьма ищет? - выдохнула сереброволосая.

- Тебе ли не знать, Берегиня, - знахарка хитро сощурилась, ткнула в сторону дымящимся веником.

Аветта вздрогнула, волосы на затылке зашевелились, в указанном направлении Врата Нияна и старухе это известно.

- Для живущей в людском племени тебе слишком многое ведомо, дщерь зазовки.

- Даже больше, чем думаешь, дитя двух миров! Не щетинься, присядь, да выслушай.

- Реки, - дозволила сереброволосая, гордо вздернув подбородок, в тайне стараясь укротить неистовый гул тарабанящего сердца.

- Агась. Токма погоди чуток.

Подхватив трупик летучей мыши, кошка придушила таки тварь, Островица зашвырнула его в печной зев. Шлепнуло, в чреве печи вспыхнул сноп синего пламени, языком выметнулся из дырки и обратно. Поднялся треск, визг, свист. Знахарка следом забросила остатки полыни. Мигом стихло, огонь теперь занялся обычный, легко приплясывал, жуя мохнатую тушку.

Чушка, лишившись добычи, передернула длинными усами.

- Потом тебя сметанкой попотчую, - пообещала старуха, - Ступай, авось еще кого споймаешь.

Кошка сверкнула зелеными глазищами, потерлась о ногу Трувара. Получив порцию ласки, северянин сладко чешет за ухом, с прошлого раза припомнила, грациозно выплыла на двор.

- Теперь реки, - велела Аветта.

- Ох уж эта юность, и вовсе в ней терпения нету. Да ты садись, садись, Берегиня.

Сереброволосая закусила нижнюю губу, глянула на Трувара. Рот его чуть скривила улыбка, ладонь похлопала по лавке, указав на место рядом с ним. Усевшись, наконец, девушка вопросительно уставилась на Островицу, вся обратившись в слух.

- Вот думаешь раз ты Хозяйка Леса, Сереброликая Берегиня, Медведица... Ох, да не гляди так, аж мороз по коже... К чему я вела? Ах да! Мамка моя знавала еще прежнюю Берегиню, чей свет зажег твою человечью плоть жизнью. Дитя двух миров, силы неизмеримо в тебе кроется, но юность, да кровь человечья часто очи застилать стали.

- Значит от матери знания черпаешь? - Аветта сделала вид, что не заметила легкого упрека знахарки.

- Все верно. Зришь прямо в корень.

- Пусть так. Одного не разумею, как встречи ваши случались. Ведь ни одна душа незамеченно в лесу не побродит, а нечисть, люди ведь так наше племя кличут, за ограду не вхожа.

- Все верно, все верно. Только мамку давно Явь не видывала, в миру подземном она, в нияновом пекле. А ко мне чрез Нию тропами сна ходит.

- Чрез Нию? - Берегиня, привскочив, подалась вперед, уперев руки в стол, едва мисочку с отваром не опрокинула. - Мать твоя ключница? - знахарка кивнула. - Значит и ты?

- Ну как сказать. И да, и нет. Как мамка знаю о ключах...

- Ключе, - поправила сереброволосая.

Островица скрипнула зубами, нахмурилась, косясь на Трувара.

- Не стерпел таки!

- Каюсь, - буркнул северянин, хотя в голосе раскаяния ни на песчинку.

- Ну да ладно. Так даже лучше. Раз с людями жить будешь, так и за ключем приглядишь шибче. Эх, только, ежель завеса сокрытого приотворилась, расползется оно лесным пожаром, да в уши вольется, в кои вовсе не должно.

- Не из наших уст, - заверил Трувар.

- В сем не сомневаюсь. Но раз уж развязали мешок, то не удержишь душок. Теперь надо по хитрому.

- Что предлагаешь?

- Невозможное.

Знахарка пожевала губы, налила отвара в пустую мисочку. Звучно сербнула, причмокнула.

- Не томи!

- Эх, знал бы, чего предлагаю, не торопил бы, - сербнула снова, вздохнула. - Оберег нужен, да не простой.

- Какой же?

- Перо.

Трувар с Аветтой переглянулись.

- Ниян супружницу из Яви выкрал, - продолжила знахарка. - Тягостно ей средь огня, да полымя жилось, вот он и сжалился, подарил Нии птиц дивных, сами синие, что реченька, а хвост - поле зеленое. Да только не без хитрого умысла дар тот был. Вздумалось Нияну следить за каждым шагом супружницы, и как хвост птицы расправят, так десятки зениц распахиваются на кончиках перьев, наблюдают, будто Пекленец рядом и сам зрит. Так вот, нам одно такое перо надобно, сие есть сильнейший оберег.

- Постой, - встрепенулся северянин, - перо с нияновым глазом. Чтоб он и за нами следил? Так себе оберег.

- Ты дослушай сперва, молодчик, - цокнула языком старуха. - Ния то не глупа, она хитрость супруга распознала, и как случай представится, на перо наступит. Так все глаза и передавила. А что? Краса остается, а зреть уж невмоготу. Но сила-то не угасла в птицах дивных, вот ее крупицей нам и надобно попользоваться.

- Допустим. Но, ежель верно суть уловил, птицы те дивные в мире подземном обитают?

- В Яви они тоже есть, в срединном миру их павлинами кличут, но... твоя правда, перо надобно птиц, что в Нави.

- Угу. И как же его раздобыть?

Островица помолчала. На половину опустошенная мисочка доплыла ко рту. Шумно сербнув, она глянула в окошко, ночь уже чернеет на улице, давно пора ставни затворять.

- Даже не знаю, - вдруг тягостно вздохнула она, - может обойдется и без оного... а может и нет, - исподлобья глянула на Трувара. - Ведь тебе за пером путь держать.

- В нияново пекло? - взвилась Берегиня. - С ума сдурела, дщерь зазовки?

Старуха фыркнула, допила отвар.

- Давно уж сдурела. А ты сама с людями поживи с мое, потом поглядим. Род чудил, сотворяя их!

Аветта вздрогнула, эта мысль давно у нее самой в голове вертится. Смолчала, искоса глянув на северянина. Мрачная тень наползла на его красивое лицо.

- В какую сторону путь держать?

- Нет! - резко выкрикнула Берегиня, вскочив на ноги. - Ключу в миру подземном нельзя появляться. Ниян учует, сцапает! Обойдемся без оберега!

- Не знаешь ты мощи той ведьмы, что охоту на Тень устроила, - с придыханием выговорила Островица.

- Значит я пойду, ежель без пера никак!

- Аветта! - громыхнул северянин. - Пойду я! И это мое последнее слово! Реки, Островица, далеко идти?

- Не далече, молодчик, в сарайчик за хатой. Да, да, в тот самый.

Трувар недоверчиво вскинул густую, красиво изогнутую бровь. Под окном истошно заверещал сверчок, всколыхнув повисшую тишину.

- А так тоже можно? - наконец спросил он.

- А как иначе? Не будем же Врата отворять. Не за тем их запирали.

- Ничего не понимаю, - растеряно шепнула сереброволосая. - Есть иные пути к Нави?

- Все верно, Берегиня, все верно. Не каждому дано по их тропам ступать, но княжич может. Сама не ведала, обряд подсказал.

- Какой обряд?

Теперь уже Островица с Труваром переглянулись.

- Да чего уж время тратить, - затараторила вдруг старуха, живо вскакивая с лавки. - Сейчас травки нужные соберу, и в сарайчик - дело справить.

За хату шли гуськом. Яблоня, что еще вчера неистово ветвями трясла, предупреждала, сегодня и листиком не шелохнула. Трувар кинул на деревце косой взгляд, про себя удивился, но смолчал.

В сарайчике стояла непроглядная темень. Островица утонула в черноте помещения, чиркнуло, зашипело, в дальнем углу дернулся язычок огня, вздрогнул на конце лучины, разгораясь.

- Ничего, что ночью?

- А там нет ни дня, ни ночи. Все одно. Али тебе на боковую хочется?

- Шутишь? Сна ни в одном глазу.

- То-то же! - знахарка перевела взгляд на Аветту. - Подмога твоя мне нужна будет, Берегиня. По правде сказать, без тебя и не затеялась бы. Но с пером все ж лучше, много лучше.

- Что от меня требуется? - вскинувшись, спросил северянин, тусклый свет, источаемый лучиной, выхватил из темени его суровый облик, угрюмое лицо.

- Кровушка твоя, молодчик, для начала.

- Опять?

- Ни опять, а снова. Чего удивляться-то, на крови, у каждой твари, да живого существа она своя, все в мирах повязано.

Проковыляв к навесным полкам знахарка пошурудила, извлекала глиняную миску. Цокнув языкам вздохнула, покачала головой.

- Маловато будет.

- Чего? - осведомилась Берегиня.

- Мертвой воды. Но деваться некуда, надо пробовать.

- Ну нет! И впрямь на тот свет выпроводить его решила?

- Сие иная мертвая вода, не твоих мест, а от покойницы взятая.

- Человеческой?

- А как же.

- Не помрет? - Аветта кивнула на северянина.

- Не помру, - скрипнул он зубами, - испытано уже. Вот только...

- Чего, молодчик? - знахарка приблизилась к Трувару вплотную, выставив, найденный там же на полках, кинжал острием к верху.

- Жечь так же будет?

- Придется потерпеть. Боль, приносимая тем, что в сеем сосуде, ну... то, что сейчас намешаю... есть «тропа» в Навь ведущая, по коей ты ступить бестелесным духом можешь. Иных путей, увы, я пока не разведала. Да и этот случайно открылся. А теперь слушай внимательно. Боль размоет границы меж мирами, но лишь на краткий срок. Хватай перо и мигом обратно в Явь, к плоти своей. Задержишься чуть больше, чем надо, всему срединному миру худо придется.

- Как я найду перо?

- Я за тобой пойду следком до границы, кликну мамку.

- Из огня?

- Нет. Ния, как из реки ей выбраться помогает, изредка, ежель Ниян, да служки его, не узрят пропажи, прячет на берегу, пока боль немного отпустит, пока раны чуть затянутся...

- А потом снова в полымя? - ахнула Берегиня.

- Иначе никак, - взгляд Островицы потускнел, наполнился жалость, печалью.

- Жестоко.

- Не так жестоко, ежель совсем не вынимать из жара, не утешать, а глоток водицы хоть и малость, да все ж вечность чуток легче делает.

Берегиня покачала головой, сердце сжалось в сострадании.

- Ну чего ты? - Трувар коснулся ее щеки кончиками пальцев.

- Так все! - вклинилась знахарка резко выпрямившись, - Жалость жалостью, а время в пустую тратить не пристало. Значится, как у огненной реки встанешь, гляди по сторонам зорко. Мамка тебе покажется, не сумливайся. Она же и путь к чертогам нияновым укажет.

- Добро, - кивнул северянин, не отводя взора от зеленых глаз Берегини с блестящими искорками, хрупкими отсветами мигающего огонька.

- Скидывай портки, молодчик, - забрюзжала Островица, впервые в жизни почувствовав неловкость, будто мешает голубкам, а ведь дело делать надобно.

- Постой, а что как не ворочусь? Как Ключ Нияну не отдать?

- Тут сложнее. Тень к крови рода привязана, значится, к плоти посредством скрепления меж ими душой.

- Чего? - Трувар вскинул бровь.

- А, бошка дубовая. Тень в теле, душа в деле. Ежель в Нави твоим духом завладеют, заставят плоть слушаться, подчиняться и приведут тело к Вратам Нияна, дергая за незримые нити. А дале и гадать нечего.

- Что ж, связать меня может?

- Агась, тебя свяжешь. Тем более обряд безо всякой помехи проводить должно.

- Как же тогда быть?

- А ты воротайся и все тут, - Островица скудно улыбнулась, помолчала и, пожевав губы, добавила, - ну, ежель таки сцапают в Нави, тело твое в Яви придется умертвить.

Берегиня ахнула, оскалила острые зубки.

- Чего несешь, дщерь зазовки?

- Иначе никак. Ты, Берегиня, вберешь Тень в себя, но на совсем малый срок, а я перенаправлю иному Хранителю, кои смогет удержать Ключ на крови рода.

- Не надобно нам сие перо! - крикнула Аветта. - Раз жизнь за него отдать придется!

- Нет! - вдруг жестко, с рыком выдала знахарка, белки глаз в миг почернели, заполнившись непроглядным мраком. - Не хотела молвить, да видать придется. Все в тебе дело. Ты надломила печать Тень сдерживающую. Не сумела присмирить взыгравшую в тебе кровь человечью! Вот и расплачивайся!

Сереброволосая застыла. Справедливый упрек, что удар бревном по темени. На миг оторопела и тут же вздрогнула, ярость захлестнула, накрыла с головой.

- Ах ты ж! - хрипящий рык вырвался из сжатой глотки. - Указывать мне будешь на мое место?

- Упаси Род! Что сделано не воротишь. Да и я погорячилась, уж не серчай, - знахарка отступила, склонилась в учтивом поклоне, негоже так с Хозяйкой Леса, перегнула палку речами, старая видать совсем стала, хоть и по человечьим меркам. - Но без пера нам супротив великой силы не выстоять.

- Хватит! - Две пары глаз устремились к Трувару. В чем мать родила он стоял посреди сарая, широко расставив мускулистые ноги. - Мешай свою отраву, знахарка, да мажь уже.

Островица расплылась в довольной улыбке, в который раз отметила, как хорош собой витязь, даже позавидовала Берегине.

Зелье бурлило, шипело, булькало даже сильнее, чем в первый обряд, лишь алые капли, хлюпнув, упали в мертвую воду. Аветта переминалась с ноги на ногу, неотрывно следя за каждым движением старухи. Знахарка бубнит под нос, вздрагивает, макая крючковатые пальцы в отвратную жижу в глиняной мисочке. Тонкая рука, кожа сморщенная, покрыта мелкими пятнышками, порхает при всем молодо, грациозно. Бронзовой кожи северянина касается нежно, полюбовно и трет, трет, пока слизкая дрянь не впитается полностью, без остатка.

Глава 16 (часть 2)

Лицо Трувара сперва кривилось в невыносимой муке. Казалось кожу содрали живьем, огнем теперь палят оголенные мышцы, связки, нервы. От боли рассудок повис на грани безумства.

- Ему больно, - простонала Аветта, заметив, что северянина бьет крупная дрожь, челюсть сцеплена, дышит глубоко, натужно.

Знахарка только кивнула, заговор не прервала, нельзя.

Вскоре реальность принялась плавиться, тонуть в сумрачной дымке ведущей к незримым тропам.

Трувар, лишь боль чуть отступила, широко распахнул глаза. Со свистом втянув обжигающе горячий воздух в скованные легкие, часто поморгал, сощурился. Удалось! Вот она - огненная река, несется, ревет, а из глубин стенания, вопль, стоны.

Позади вдруг загромыхало, северянин резко обернулся. В отдалении чернеют скалы, дрожат, с вершины самой высокой скатился увесистый валун, бухнувшись у подножья. Пепел вокруг булыжника вспорхнул пыльной тучкой, взвихрился, повис в удушливом воздухе. Тут же из-за соседней возвышенности вынырнули пара лысых сморщенных голов.

Трувар вздрогнул, резко присел, в Нави союзников не сыщешь, разве что знать, кого искать. Покрутился, в пятнадцати локтях каменистая горка, отполз, спрятался за ней.

Бошки в отдалении повертелись, вскоре вытянув за собой два искореженных туловища на изломанных, кривых ногах. Северянин старательно всматривался в существ. Вроде люди, а вроде и нет. Ростка невысокого, кожа обвислая, темная, сморщенная. Ручищи длинные, на тыльной стороне ладоней багровые вздутые волдыри. Огромные безгубые рты раззеваются, закрываются, будто силятся сказать что-то, а вместо слов невнятные хрипящие, булькающие звуки.

Обойдя свалившийся с горы валун, двое переглянулись. Тот, что повыше мизинца на полтора, с размаху долбанул рукой по камню. Несколько волдырей от удара лопнуло, брызнула желтовато-алая жижа, окропив часть булыжника. Второй подпрыгнул, принялся кивать, кланяться и тут же завопил во всю глотку. Звук вылетел надрывный, гадостный, будто вола в зад шилом ткнули, а к морде трубу подставили.

Трувар зажал уши, от воя сейчас голову на куски разорвет, уткнулся лицом в засыпанную пеплом землю. Стихло неожиданно, и тут же послышалось бульканье, трескотня, похрюкивание.

Вскинувшись северянин едва не ругнулся, сцепил челюсть, не доведи Род болтнуть чего ненароком, мигом заприметят незваного гостя. Из-за исполинской глыбы ковыляло с дюжину кривоногих существ, в точности как первые два.

Обступив примеченный валун с одного боку, уперлись, натужились, старательно пытаясь сдвинуть его с места. Камень не поддавался, существа напирали.

Увлекшись странным зрелищем, Трувар не заметил юркнувшую позади него тень. Прохладное, гладкое легло на обнаженную лодыжку. Он тут же подпрыгнул на месте, крутанулся, уставившись в огромные, водянистые глаза незнакомки. Девушка приложила палец к пухлым губам, приказывая молчать.

Северянин коротко кивнул, едва смог протолкнуть тугой ком в горле. Сердце тарабанило в груди, в ушах шумело, заглушая рев огненной реки.

- Меня дщерь моя позвала, - едва слышно выговорила явившаяся, склонив голову на бок.

Северянин пригляделся. Зазовка, не иначе, только измученная тяготами в нияновой обители. Личико миловидное, многострадальное, коротенькие волосики, золотисто-зеленые скрутились в мелкие баранчики, даже его кудри подлиннее будут. Кожа прозрачная в узеньких частых шрамах, руки, ноги тоненькие подрагивают. Только-только прежний облик восстанавливаться начал, обгорелое сходит подолгу.

- Островица? - быстро спросил Трувар

- В Яви так ее кличут. Ну, подымайся, пошли.

- Заметят, - северянин кивнул в сторону кривоногих.

- Эти? - вскинула тонкую бровь зазовка. - Не, эти дальше пары локтей ничего не видят. А уж тем паче, что каменюку подходящую сыскали, их оная сейчас заботит боле всего прочего. Пошли, молодчик, поторапливайся.

Трувар хмыкнул, яблоко от яблони не далеко падает, знахарка его так же кличет. Поднявшись заторопился следом за шустро удаляющейся проводницей. Та резво, со знанием огибала изжеванные жаром менгиры, валуны, тихо ступая по мелкой, покрытой пепловой стружкой, гальке.

- Далеко идти-то?

- Как поглядеть. В срединном миру дали по иному чудятся и время течет иначе. Здесь все движется и стоит на месте одновременно.

- Это как?

Зазовка резко обернулась, глянула остро, отвернувшись пробурчала:

- Лучше тебе не знать, молодчик.

Впереди менгиры подросли, сгустились, разросшись в густой, обширный каменный лес. Узкая тропка вырисовалась в серой чаще извивающейся змеей.

Зазовка притормозила, тонкая рука вспорхнула, указательный палец ткнул в проход.

- Тебе туда.

- Со мной не пойдешь?

- Не за чем. Да и нельзя мне. Тут еще хоть на чуток схоронюсь, пока не нашли, в огонь не бросили. А ты ступай по сей тропке, она уж без развилок выведет к нияновым чертогам.

- Как пойму, что дошел?

- Уж поверь, поймешь сразу, молодчик, не ошибешься, - зазовка невесело улыбнулась, заторопилась обратно.

Трурав бросил на удаляющуюся фигурку быстрый взгляд, тяжело вздохнул. Была не была, отступать поздно, шагнул на тропу.

Менгиры высились, тянувшись в длинном, изгибающемся ряду. Чем дальше углублялась тропа, тем чаще на пути встречались разномастные человечьи кости. В разнобой валялось все от мелких фалангов пальцев, до реберных клеток, ключиц, берцовых костей. Но, странно, не попалось ни одного черепа.

Наступая случайно на очередную хрупкую косточку, северянин невольно вздрагивал, кривился, до того гадостное чувство вспыхивало внутри, что хотелось сплюнуть.

Вскоре высоченные булыжники стали менять оттенки. Многие заметно светлели боками с противоположной от реки стороны. Пепельной стружки убавилось, костей тоже поредело.

Трувар настороженно продвигался вперед пока не выбрел на открытый участок площадки, менгиры остались позади. Вскинувшись он едва не отступил на шаг. Впереди высилась скалистая громадина утыканная, испещренная пиками башен, выступов, арочными дырами, мерцающими в глубине золотым огнем. И все это непревзойдённое величие искусно усеяно, утыкано черепами. Основная масса ровными рядками украшает арки, в остальном головешки брошены россыпью.

Сглотнув ком в горле северянин прямиком направился к двум сомкнутым великанским пластам, напоминающим исполинские ворота. Приблизившись он высоко задрал голову, надо же как-то попасть внутрь, проход наглухо затворен. Лезть по черепам определенно пока единственный выход, вот только не шибко хочется.

Трувар скривил недовольную мину, огляделся по сторонам. Приблизив лицо к рельефным выступам, украшающим железные ворота, старательно вгляделся в изображения и тут же отпрянул, содрогнувшись в омерзении. На одной створке разрослась вспученная гравировка в виде передней части огромного ящера, в пасти чудовища тощее человечье тело, наполовину проглоченное. Жертва вскинула худые руки к каменному своду, глаза лезут из орбит, рот раззявлен в беззвучном вопле. На другой створке задняя часть ящера, под задними лапами раздавленные, растерзанные кости, хвост чуть вздернут, вот-вот выйдут пожранные останки.

Трувар подавил желание попятиться. Собрав волю в кулак, потянулся к узкому выступу справа от ворот.

Вдруг грохнуло, зашипело, исполинские створки дрогнули у самого основания. Северянин замер в нерешительности, взгляд будто приклеился к жуткой картине, начавшего оживать железа. Пасть выпуклого ящера медленно разъехалась, сделавшись шире, поглотив несчастную жертву. Одновременно задняя часть исполина дернулась, из-под хвоста вывалилась бесплотная черепушка, зияя пустыми черными глазницами. Чудовище задрало лапу, тут же обрушив на череп, разломавшийся под тяжестью на мелкие кусочки.

Ворота резко задребезжали, из пустоты выси в пасть ящеру, ногами вперед, свалился очередной тощий мученик. Картина замерла, створки, взвизгнув, чуть разошлись, разломав застывшее железное изображение чудища пополам.

- Входи, странник, - нежный голос из неоткуда напел в голове северянина.

Трувар моргнул, сгоняя наваждение. Щель широкая, как разлом в скале, пара волов войдет, он и подавно. Просунувшись, отошел от ворот подальше, мало ли что в чертогах нияновых ожидать можно.

- Поднимайся ко мне, - пел все тот же сладкий голос, - по лестнице наверх.

Крутая широченная лестница из обтесанного камня умостилась в конце зала, где сразу, ступив за порог, очутился северянин. Шлепая по блестящему черному в белых неравномерных прожилках полу, отшлифованному до зеркальной глади, он настороженно озирался по сторонам. Из-за нелепых для человека гигантских размеров, комнату не обойти и за вечность. Под высоченным сводчатым потолком толкутся огоньки, горит камень, диво да и только, отражаются от пола, плавая, выныривая лентами теплого золотого света.

Убранств в помещении нет, если не считать железного трона у великанской арочной дыры в стене, в которой пляшут голубые цветы пламени. Лепестки часто подрагивают, сыпля мелкими белыми искорками. Трон массивный, верхушка истыкана толстыми копьями. У дальней противоположной стены освещение более скудное, там вырублены два соседствующих прохода, запечатанные коваными дверями.

- Поторопись, странник, - воззвал голос.

Трувар шагнул на первую ступеньку лестницы. Сердце гулко тарабанило в груди. К моменту, когда он, наконец, преодолел непокорную вершину, в ушах стоял невыносимый гул, легкие горели, на коже выступили мутные капли пота.

Встав перед массивной дверью с изображением птицы, раскинувшей хвост веером, северянин занес руку.

- Не шуми.

Хрюкнуло, дверные петли взвизгнув, потащили громадину в сторону. Проход оголился. На проге вырисовалась неожиданно хрупкая маленькая девушка в прозрачной золоченой накидке льющейся по тонкому стану до пола. Золотые вьющиеся локоны разбросаны по покатым плечам, льются, текут вдоль гибкой спины, кончиками трогают упругие округлости ягодиц, бедер. Ликом прекрасна и нежна. Пухлые губы алеют маковым цветом, выразительные глаза, что два покрытых льдами озерца, бледно-голубые, широкие, опушенные светлыми длинными ресницами.

- Входи же, дивный витязь, не стой у порога моей опочивальни, - обратилась она нежным голосом, что так четко звучал в голове северянина, и протянула руку.

Трувар глянул искоса, не коснулся. Просунулся в широченный проход.

- Знаешь кто я? Зачем пришел? - рубанул он с плеча, мельком глянув по сторонам.

Комната, утыканная колонами, подпирающими сводчатый потолок, как впрочем все здесь, строена великанами. У дальней стены ложе, десятерых вместит, задернуто черным пологом, расшитым золотыми нитями. Разбросанные по ложу подушки, как воробушки на ветке жмутся, теснятся. Вдоль и поперек на темных каменных боках комнаты вспыхивают огоньки. Искорки отлетают часто, мерцают, переливаются. На выпирающих из стен длинных жердях, свесив изумрудные хвосты до гладкого, отполированного пола, дремлют странные птицы.

«Вроде бы богато, красиво, а радости нет - не чувствуется», - подумалось северянину.

Радости в подземном мире и впрямь не много. Но супруга Пекленца все ж выпросила для себя крупицу. С противоположной от ложа стены журчит крохотный, узенький, не по размерам здешнего места, водопад. Голубая масса сочится из продолговатой расщелины под потолком. Падая разбивается о вымощенные полукольцом глыбы, уходя в глубину недр.

- Догадываюсь, - выдохнула Ния, привлекая внимание севернина, - а что в замен дашь?

Ее пухлые губы растянулись в лукавой улыбке, глаза шарили по могучей, широченной груди, обследовали бугры мышц предплечий.

- А что-то надо в замен?

- Конечно.

- Ну уж прости, ничего с собой не принес.

- Не скажи, - замурлыкала Ния, влажный язычок змейкой выскользнул из щели рта, увлажнив вишневые губы.

Медленно приблизившись она обошла, шелестя прозрачной тканью накидки, Трувара по кругу. Жадный взгляд не пропустил ни крупицы молодого, горячего, пышущего силой, тела.

- Говорю же...

- Тише, - пролепетала Ния, встав близехонько, лицом к лицу.

Вдруг грохнуло вдалеке за стенами. Дева вздрогнула, пугливый взгляд метнулся к арке, ведущей на широкий выступ с резными столбцами бортиков.

- Нам бы поторопиться, - предложил Трувар, глядя через арку на раскинувшиеся владения царя пекла.

Ния прищелкнула язычком, метнулась на балкон. Увиденное явное ее не порадовало, узенькие плечики поникли.

- И впрямь поторопимся.

Впорхнув обратно, как мотылек с золотыми крылышками, царица подземного мира схватила гостя за руку, потянула за собой. Трувар не противился, пошел следом, сейчас отдаст ему перо, а там в обратный путь. Но, быстро перебирая красивыми ножками, Ния шлепала мимо птиц, пока позади ни осталась последняя, с раззявленным клювом похрапывающая на жерди.

Царица остановилась рядом с широким ложем, свободная рука взметнулась, указала тонким пальчиком в середину. Северянин испытующе вскинул бровь, намек более чем очевиден, с места не двинулся.

- Ну, чего ты? - Ния по-кошачьи склонила голову на бок, локоны ее всколыхнулись золотым водопадом.

- Я не за этим сюда шел. Видать, ты не верно растолковала.

Взгляд невольно скользнул вдоль своего тела, совершенно голый, не удивительно, что женщина истолковала на собственный лад.

- Все верно я толкую, милый. Сначала плата, - пальчик усиленно потыкал в ложе, - затем перо.

Трувар переступил с ноги на ногу. Во рту пересохло, ком в горле проглотил с трудом.

- Я что не красива? - вспыхнула Ния, отдернув руку, словно обожглась.

- Красива! На земле в сравнении с твоей красой заря бы померкла. Да только в ином дело.

- В чем же тогда?

Царица вздернула маленький подбородок, наблюдала за северянином из-под полуопущенных ресниц. За окнами громыхнуло сильнее, зашипело. Слуха коснулся протяжный, далекий многоголосный стон. Она поморщилась и тяжело вздохнула.

- Ты хоть представляешь каково мне здесь? А выпускает он меня так редко и не на долго.

- Выпускает?

- Да. Я могу выходить, а он не может. Вот и злится! Но я же несу в Явь жизнь, весну, - Ния всплеснула руками, - а он сеет смерть! Как же мы не похожи.

Она отвернулась, у краткой смахнула хрустальную слезинку с пушистых ресниц. Когда вновь посмотрела на Трувара в голубых очах светилась решимость. Скинув золотую накидку, пышные груди при этом зазывно колыхнулись, шагнула ближе.

- Приласкай меня, - выдохнула царица, простирая руки к мужчине, - утоли жажду.

Трувар скрипнул зубами. Предплечья дернулись, широкие ладони, как глиняные блюда, вобрали узенькие, хрупкие ладошки. В глаза Нии заглянул искренне, даже нежно, хоть брови и сшибались на переносице.

- Я бы и рад услужить, - сказал он вкрадчиво, протяжно, чтобы не обидеть, - да и впрямь не могу.

Царицу передернуло, изящные тонкие брови поползли вверх. Голова медленно склонилась, глаза устремились к паху северянина. Многозначительно поглядев на вздыбленного в промежности мужчины змея она с сомнением изрекла:

- Вроде бы здрав.

- Что? - Трувар глянул на царицу, затем вниз, снова на царицу. - Нет! Да! Там все работает! Не в сем причина.

- В чем же?

- А в том, что сердце, душу и тело уже отдал той, что ждет меня в Яви.

- И только это помеха? - Ния искренне поразилась услышанному, скорчила брезгливую мину, - Пф! Человечьи причуды! Я же не требую непосильного, лишь разделить ложе, усладить, ублажить... А та, что в сердце твоем и не узнает вовсе.

- Но я то буду знать.

- Ого-го, невольно позавидуешь... Хм...

Руки Нии выскользнули из широких ладоней северянина. Она грациозно повернулась к ложу, легла. Голубые озерца глаз метали молнии. Закинув одну руку за голову, чуть повернулась на бок. Округлые груди вздыбились, подрагивали.

- Не уж то и впрямь откажешься от таких прелестей? - промурлыкала она, все еще не веря в искренность мужчины.

- Сама как думаешь?

- А ежель не дам желаемого? Не дозволю перо взять пока не уплатишь?

- Может, - Трувар помедлил, мало ли что взбредет в голову царице пекла, - может иным чем уплатить за перо смогу?

- Чем это например?

- А тем, что не дозволю Ключу отворить Врата Нияна.

Ния вздрогнула при звуке имени супруга. Подскочив, села, скрестив руки на груди. Отяжелелые веки вдруг опустились, на лице отразилась невыразимая мука. За стенами вновь грохнуло, ярко полыхнула алая вспышка, сопровождаемая вытьем и шипением.

- Боги, за что мне все это? - простонала она, поднялась на ноги. - Пошли.

Встав напротив храпящей птицы Ния ткнула ее в мягкий бок. Пернатая щелкнула клювом, поперхнулась, разлепив кожистые веки, замотала круглой башкой.

- Не серчай, милочка, что сон твой тревожу.

Тонкая рука царицы, взметнувшись, погладила взъерошенный хохолок на птичьей макушке. Птаха закряхтела от удовольствия. Размашистые крылья дрогнули, пошли в стороны. Сладко зевнув, накренилась. Крыльями взмахнула слабо, лениво, подмяв так мало воздуха, что не спорхнула, а свалилась с жерди на пол, пронзительно крякнув. Тут же подхватившись, величественно вскинула голову, острые коготки зацокали по направлению к водопаду.

- Неуклюжая, - буркнул северянин.

- Зато красивая.

- Хм... Твоя правда.

- Может передумаешь? - озорной взгляд Нии потяжелел, вновь томно обласкала нагие бугры мышц Трувара.

- Нет. Перо мне нужно.

- Тьфу ты! Причем тут перо?

- Да знаю я, - тяжело вздохнул он, царица впрямь неописуемо хороша. - Любой другой не устоял бы.

- Но только не ты?

- Не я.

Теплая улыбка вдруг трону пухлые губы Нии. В медового цвета глазах мелькнула гордость, даже радость. Она круто развернулась, поспешила следом за павлином.

Птаха макала узенький клювик в лужицу, не обращая внимания на разлетавшиеся в стороны хрустальные брызги. Услышав шаги выпрямилась, нахохлилась, выпалив натужно ни на что не похожий истошный звук. Тут же взметнулся столбиком изумрудный хвост, дрогнув, разошелся пышным веером.

Трувар накренился вперед, пораженно уставившись на десятки сапфировых, в изумрудном кольце, немигающих «глаз», усеявших концы перьев хвоста чудной птахи.

- Я и в Явь подобных напустила, - мурлыкала Ния, присев рядом с любимицей и ласково поглаживая хохолок, - уж больно прекрасны, очи радуют. Не подумаешь, что сам царь пекла из малахита, да самоцветов в огне реки выплавил, жизнь вдохнул. Хм... Однако ж и мой супруг, изредка конечно, добр бывает.

Трувар про себя ухмыльнулся, мужчина, что в Нави, что в Яви, да, видимо, и в Прави тоже, ежель девки, сердечный покой укравшей, коснется дело, своими принципами поступится и глазом не моргнет. А как опомнится, уже поздно. Да, если подумать, опоминаться не шибко хочется. Лишь бы любушка довольна была, и на личике ее радостная улыбка лучилась.

Вздрогнув, будто ото сна пробудившись, северянин провел ладонью по золотым кудрям. Замечтался, надо торопиться.

- Не обессудь, да мне и впрямь уже возвращаться пора.

- Все верно, милый, все верно.

Тонкая ручка Нии потянулась вдоль гибкой спины павлина, задевая крылья, тронула хвост. Птица вздрогнула, кудахнула, покосившись выпуклым глазком на выдранное перо в руке царицы. Обиженно отвернувшись зацокала коготками обратно к жерди.

Трувар осторожно принял длинное перо, как лазоревый яхонт, блеснувшее на конце.

- Воля твоя крепка, - тихо сказала Ния, - Вижу теперь, что помощница моя верный род сыскала, века хранивший Ключ от тех, кто со злым умыслом желал завладеть им. Ты - сын рода Хранящих Тень. Ежель остался верен земной деве, хотя сама царица пекла тебя соблазняла, - озорно подмигнула северянину, - то и хранимое тобой убережешь любою ценою. А перо пусть в подмогу станется.

Трувар в благодарности склонил голову. Совсем близко, под стенами чертог нияновых загрохотало, послышался треск, свист. Во внезапном порыве Ния кинулась, всем телом прильнула к могучему торсу мужчины. Вскинув подбородок вдруг поцеловала жарко, порывисто и, тут же отпрянув, горячо зашептала:

- Теперь ступай! Слышишь? Супруг мой у порога! Ступай! Ступай же!

Трувар еще раз кивнул. Резко повернувшись поднял ногу, пошатнулся. Широкая ладонь взлетела к распахнувшимся глазам. Приблизил, отвел, но видимость продолжила таять в расползающемся мареве. Откуда-то, словно с другого берега реки донеслось, окликнул голос.

- Не противься! Ступай прямо отсюда!

Северянин послушно шагнул вслепую. Последние очертания комнаты завертелись, тягучий, густой туман лег сумрачным покрывалом. Пряча оберег, он завел одну руку за спину, другую выставил перед собой, еще не хватало на что-нибудь напороться.

В бок неожиданно ткнуло корявое, ойкнул, дернулся в сторону, плотно зажмурив веки. Снова ткнуло, отмахнулся, оскалился. Тут же бухнуло в грудь. От неожиданности поперхнулся, разлепил веки, уставившись в изрезанную морщинами старческую физиономию.

- Воротайся, молодчик! - рявкнула знахарка так, что у Трувара уши заложило.

- Чего так орать?

- Фух, ну и напужал ты нас, - на бледном, вымученном лице Островицы, отмеченном печатью тревоги, проступило кроткое облегчение, - Перо уж в руке появилось, а дух твой все из Нави не воротался. Что и думать-то не знали.

Трувар поморщился, насторожился. О ногу терлось мягкое, пушистое, сильно жалось, подталкивало. Опустив глаза, удивленно поглядел на Чушку.

- Она в круг вошла? Во время обряда?

- Сама не ожидала. Как только дух твой пошел по страшному пути, объявилась. Гнать ее не стала, на всякое своя причина имеется.

Вдруг, будто опомнившись, северянин принялся озираться, шарить беспокойным взглядом по сарайчику.

Застыв в темном углу помещения, тусклые отсветы лучины едва касались женской фигурки, Берегиня отстраненно глядела, будто сквозь предметы и пространство. Два огромных распахнутых глаза в темноте мерцали зеленым огнем. Даже издали Трувар заметил раздвоенность зрачков, нахмурился.

- Аветта, - тихо позвал он, не откликнулась.

- Погоди, - Островица едва успела схватить его за руку, не выпустив из сомкнутого круга, - сперва разломай преграду как положено.

- Что это с ней?

- Еще на стороже. В твое тело мог и иной дух, нехороший, порочный войти. Она бы враз углядела.

- И ты не сказала мне? - Трувар скрипнул зубами, на челюсти заиграли желваки.

- А тебе все скажи, да расскажи. И так много ведомо. Ты бы все равно ничего не смог сделать! Как думаешь твое тело к Вратам Нияна пустым дошло бы? А никак! Только если кто иной им завладел бы!

Северянин злобно покосился на Островицу, отдернул руку. Высоко подняв ногу, бухнул, с жаром раскидав пшеничные зерна - кольцо разорвалось. Схватив штаны, натянул резко, едва не разодрав на части. Павлинье перо при каждом порыве дергалось, трепыхалось.

- Осторожно, - охнула знахарка, увидев, как кончик пера изогнулся, уткнувшись Трувару в бедро, - не сломай.

Он холодно глянул в ее сторону, рот скривился, челюсть плотно сжалась. Молча подступив к Аветте, взял за плечи, встряхнул. Далекий взгляд изумрудных глаз поплыл, наткнулся на суровое мужское лицо, поглядел сквозь плоть в пространство.

- Это я! Слышишь? Очнись!

Кончик пера больно ткнул в предплечье. Вздрогнув, Берегиня моргнула, в раздвоенных зрачках мелькнуло сознание. Подрагивая черное пятнышко стало наползать на соседнее, как луна надвигается на солнце в день затмения, сливаясь в одно.

- Трувар, - взгляд утвердился, осознанно пошарил по знакомому лицу, - вернулся.

- Добро еще за мной не ринулась в пекло, - зло прорычал северянин, стиснув крепче хрупкие плечи.

От боли сереброволосая поморщилась, вскинулась, в упор глядя на мужчину. Что-то в нем переменилось.

- Пусти.

Северянин не двинулся. Вид суров, на скулах играют желваки, глаза, что покрытые льдом озера - холодные, непроницаемые.

- Не пущу, - процедил он сквозь зубы.

- Да что с тобой?

Трувар вздрогнул, спину обожгло, защипало. Выпустив из ладоней девичьи плечи, крутанулся, уставившись на знахарку.

- Не сразу распознала, эх, не сразу, - качала головой Островица, сморщенный кулак комкал стебли вязанки сушеных трав.

- Ах ты ж ведьма! - взревел Трувар, но с места двинуться не смог.

- Остынь, молодчик, скрепи гнев, ярость свою. Ния не только пером тебя одарила, но, видать, укрепила печать Ключ спирающую. Тень бушует, ей на волю жаждется, отсюда и злоба твоя.

- Что ты несешь?

- Что вижу. Реки, целовал Нию?

Трувар дернулся, будто ведро родниковой воды на него опрокинули. Сглотнул, потупился.

- Нет, не целовал, - помолчав все же решился, - она целовала.

Аветта покачнулась, больно то как, сейчас сердце лопнет.

- Только ли целовались? - продолжала мучить знахарка.

- А что еще могли делать? - гаркнул северянин, вскинувшись, в упор теперь глядя на старуху.

- Ладно, верю.

Островица с кислой миной махнула рукой, все равно при Берегине не допытается. Ния красы неписаной, ни один мужик в здравом уме, да при крепком теле не устоял бы. Взгляд мельком упал на сереброволосую. Хотя! Сия девка тоже хороша, за такую в огонь и в воду без оглядки кинешься.

- То-то же, - буркнул Трувар, осунулся, потупился, не решаясь вновь глянуть на Аветту.

Она стояла молча, уныло глядя на широкую спину северянина. Вспорхнувшая рука кроткой птичкой жалась к груди в области сердца. Вдруг круто развернувшись, рванула к выходу.

- Стой! Куда? - крикнула вдогонку старуха.

Трувар ринулся следом, поймал у самого проема, схватил в охапку, прижал крепко, едва косточки не хрустнули.

- Пусти! - застонала девушка, всхлипнула. - Не могу! Ох... что это? Больно!

- Где больно?

Трувар резко отстранил Берегиню, с тревогой осмотрел, пощупал.

- Не трогай, - слабо дернулась она, ноги дрожат, нижняя губа трясется.

Помимо ее воли северянин притянул, нежно обнял, прижал к сердцу. Лучина, дрогнув, угасла. Всю ночь знахарка ворожбой поддерживала, дабы горела долго, с рассветом наговор утратил силу. Теперь робкие лучики ползущего из-за края, еще сонного, золотого диска, тянулись в сарайчик, обрисовывая внутренности.

Островица с отвислой челюстью глазела на застывшую у порога, жмущуюся в объятиях, пару. Думалось, что в миру всякое случается, но лишь сейчас осознала, как сильна любовь, привязанность этих двух друг к другу. И не важно, сколь велика меж них разница - сердца, души неразрывны вовек.

Пожевав губы она осторожно кашлянула. Ничего, все также жмутся, будь они неладны. Покашляла громче, натужнее. Трувар вздохнул, через плечо кинул в ее сторону помутневший взгляд. Островица даже вздрогнула, до того не по себе стало, будто не в ее сарайчике, а в опочивальне в княжеских хоромах милуются, а старуха забрела, мешает.

- Ну... полно, - выдавила она из сжавшейся в узенькую трубочку глотки. - Расстаться нам пора. Давненько так не утомлялася, как ноги-то еще держут. Кыс-кыс, - поманила плутовку, - Чушку с собой возьмите, будет непрошенных отваживать.

Кошка, примостившаяся рядом с лавкой, задрала усатую морду, о ней говорят, протяжно мурлыкнула.

- А ты как же? Ведь не хотела отдавать.

- Я и не отдаю. Как дело справит, сама вернется. В ней кровь Баюна, средь смертных на долго не приживется.

Северянин благодарно кивнул. Под глазами темнели круги, последние ночи выдались без сна.

- Перо береги, держи при себе, никому не показывай, ухо пуще прежнего востро держи. А ты Берегиня, - девушка вскинулась, надменно глянула в сторону знахарки обращающейся к ней, - забредай, на досуге потолкуем.

- Не о чем нам с тобой толковать боле.

Островица промолчала, молода Хозяйка Леса, черпнет от жизни еще мудростей, тогда и свидятся.

Глава 17

Аветта широко распахнула глаза, разглядывала вырастающие из земли им навстречу угловатые, складно выстроенные срубы. Раньше только издали глядела, вблизи все казалось иным, страшным. Мертвого больше, чем живого. В лесу даже валежина умирая жизнь дарует: сотни крохотных росточков жмутся, тянутся от коры к солнышку. Жуки, червяки сотнями ютятся, питаются распадающийся сердцевиной. Здесь же больше вырубленных деревьев, нежели требуется людскому племени.

Опасливо поглядывая на восседавшие на коньках резные конские головы она притормаживала, вздрагивала, словно натыкалась на нечто твердое, невидимое. С гулко бьющимся сердцем сжимала крепче ладонь северянина. Чушка, семенившая рядом, тут же терлась о ее голые ноги, подбадривая.

До княжьего терема добрались с трудом. Трувар сбился со счета, сколько раз останавливался, ждал пока Аветта сделает следующий шаг. Она будто наступала в капкан, морщилась, затем с усилием поднимала ногу, чтобы ступить дальше.

- Вот и хоромы Ререка, - с облегчением выдохнул князь изборский.

Берегиня вскинулась, едва не задохнулась, в ужасе уставившись на высоко посаженную, выше макушки острея головной башни уж некуда, резную, из цельного дуба, голову коня. Эта отличалась от прежде виденных массивом, искусной выделкой. Выкрашенная грива, как и выпученные огромные глазищи, черная. Словно у живой скотины отсекли, да насадили на шпиль башни.

- Боги, - выдохнула Аветта, увидев, как голова вдруг стала прядать одним ухом, - За что ж тебя так, бедолажка?

Трувар проследил за взглядом девушки, вскинул бровь, голова, как голова, ничего особенного.

Тем временем конская конечность принялось разевать пасть, бешено вращая черными глазищами. Чушка зашипела, выгнулась дугой. Берегине стало не по себе. Ледяной холод проник под кожу, заструился по венам, закружил вьюгой в животе.

- Она не хочет, чтобы я входила сюда.

- Кто? Голова?

- А ты не видишь?

- Нет, - северянин щурился, приглядывался, но ничего необычного не видел.

Подавшись вперед он обхватил рукой плечи сереброволосой, придвинул к себе. Выпученные глазищи оберега тут же замерли, голова накренилась. Висела так, пока вдруг ни дернулась, как от удара, беззвучно заржала и тут же замерла, оставшись неподвижной.

Аветта покосилась на князя изборского, сглотнула, заметив темный сгусток за его спиной, ползущий обратно в укрытие.

- Тень оберегает тебя, - сказала она, - и, видимо, отворяет любые входы и выходы.

- Если отворяет мне, значит отворит и тебе.

Берегиня кивнула, ступила на порог терема, легонько подталкиваемая за плечи северянином. Просторный коридор заливали потоки света, падающего в огромные прямоугольные дыры на стенах. Трувар бросил взгляд в одно из окон, привлеченный движением. Снова ворон кружит, предвестник беды, смерти. Вздохнул, повел Аветту дальше.

Вдруг из бокового проема выскочила девушка. Подол сарафана взметнулся, плетеные лапоточки мелькнули шустро, тут же скрылись под тяжелой светло-голубой тканью.

- Тятюшки родные, - взвизгнула Весея, наткнувшись взглядом на хмурое лицо Трувара. - Княже! Ты ли это? Весь град с ног сбился разыскивая!

- Не заметил суеты.

- Дык, под утро сегодня только положились обессиленные. Два дня искали без отдыху. Вот и сейчас бегу подымать всех, поиски начинать!

- Зачем начинать, - хохотнул Трувар, - вот он я, здесь уже!

Весея всплеснула руками, головка закачалась из стороны в сторону. Затем медленно, с опаской, взгляд скользнул к юной спутнице князя изборского. Охнув, заморгала часто-часто, девка-то полуголая, только рубаха княжья на ней, срамота. Зато волосы - чистое серебро, невидаль, диво. И чего эти заморские все чудное себе выискивают?

Аветта не смутилась презрительного, обвиняющего взгляда человечихи. Досада кольнула в груди, вспыхнула гневом, яростью. На Сереброликую Берегиню, Хозяйку Леса не пристало смертной глядеть без страха, почтения. Величаво вскинув подбородок, она ответила служанке не менее презрительным взглядом.

Трувар кожей почувствовал растущее напряжение, прижал сереброволосую крепче, не то глядишь, еще кинется на неведущую бедолажку с тумаками.

- Весея, - быстро позвал он, - распорядись, чтоб баньку растопили. Да поживее! Хочу успеть ко времени, как брат пробудится.

- Князь Ререк? Дык, он не спит! Не спал вовсе, как тебя в граде не обнаружили. Даже в опочивальню не поднимался.

Брови Трувара сползлись в кучу. Невольно взгляд тянулся к, продолжающему наворачивать круги, ворону в выси за окном.

- Отведи ее в мою опочивальню, - сказал северянин, кивнув на Аветту.

Берегиня подняла на него широко распахнутые глаза, полные непонимания, сомнений.

- Ничего не страшись, ступай с Весеей, жди меня в опочивальне, я скоро приду к тебе.

Служанка раскрыла рот, как рыба хватающая воздух над поверхностью воды, захлопнула. Раскланявшись указала спутнице князя изборского следовать за ней. Первый шаг Берегиня сделала нерешительно, но, отругав себя, мол, решила с человеками жить, нечего робеть, пошла следом за, часто оглядывающейся, девушкой.

Весея остановилась перед массивной дверью. Потоптавшись на месте, дернула за ручку, отступила, с поклоном пропуская сереброволосую внутрь. Аветта, колеблясь, переступила порог и замерла. От дальней стены, в ореоле света текучего из окна, на нее с вспыхнувшим любопытством глядел высокий красивый мужчина. Просторная полотняная рубаха, расшитая вычурными красным узорами по горловине, подолу и краям рукавов, не скрывает могучести торса, бугрящегося мускулами. Толстые, как бревна, тугие ноги обтянуты выделанной оленьей кожей, высокие сапоги плотно сидят на крепких ногах. Широкий лоб, признак ума, мудрости, повязан очельем, слегка приподнимающим вьющиеся до плеч светло-каштановые локоны.

Аветта попятилась под пристальным, показавшимся знакомым, взглядом бледно-голубых глаз чужака. Спина наткнулась на твердое, шершавое. Даже не услышала, когда Весея захлопнула дверь, в ушах шумело, ревело, как возле реки с бурными потоками.

Ререк стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от неземного создания, впорхнувшего в опочивальню младшего брата. Сердце сжалось в комок, грудь сперло, не вздохнуть.

- Кто ты? - осипшим голосом выдохнул он.

Аветта сощурилась, свет из окна за спиной витязя затеняет лицо, неуловимо знакомое, и в то же время совершенно чужое.

- А ты кто? - резко выпалила она.

Ререк натянуто улыбнулся, дерзкая девчонка, не сих краев будет уж точно.

- Я князь новгородский Ререк. Не уж то не признала?

Аветта вытянула шею, щурясь сильнее.

- Аааа, - протянула она, - голым-то до сих пор не видала тебя, вот и не признала. Старший из братьев, хм, точно-точно.

- Голым? - от такой наглости Ререк чуть не поперхнулся, и вдруг громко, зычно расхохотался. - Голым, говоришь?

- Ну, без железяк, в коих по лесу шорохался.

- Без железяк? - Ререк вскинул бровь, сходство с младшим братом усилилось. - Чудная ты. О кольчуге речь, что ли?

- Да-да, вроде так кличут. Запамятовала, уж давно с человеками не толковала. Разве, что с Труваром, но толки у нас иные были.

Щеки Берегини вдруг зарделись, ресницы затрепетали, губы тронула легкая, нежная улыбка.

- Так ты с братом мои пришла? - досадливо спросил князь новгородский, вспомнив рассказы о лесной красавице, встреченной при первом походе на Изборск.

- С ним.

Печальный вздох вырвался помимо воли, поджал губы, чувствуя странный укол ревности, до младшего брата всегда самые красивые девки охочи были.

- Что ж... А сам-то Трувар где?

- Сказал здесь его дожидаться.

Топот в коридоре забухал, как гром приближающейся грозы.

- Отойди от двери.

Аветта не двинулась. Ругнувшись, князь новгородский двумя шагами пересек большую комнату, толстая, мускулистая рука потянулась, обвилась вокруг осиной талии. Рванул девушку на себя с силой, прижал и на мгновение умер, утонув в зелени широко распахнутых глаз.

Грохнуло, оба резко повернулись к распахнувшейся двери. Трувар на пороге хмурился, разглядывая прильнувших друг к другу старшего брата и невесту.

- Может отпустишь ее? - в спокойном, тихом голосе отчетливо слышалась страшная угроза собственника.

- Тебе то что? Да ладно, не беленись, дурного не думай, - Ререк выдавил улыбку, выпустив, в миг отпрянувшую, Берегиню.

- А я и не думаю, только не от тебя мне подлости ждать. Верно, брат?

Трувар зыркал исподлобья, желваки играли на скулах, что угодно брату отдать готов, но только не ее.

Под окнами истошно залаяла собака. Ререк вдруг расхохотался, бросив на улицу быстрый взгляд, звучно похлопал младшего по нагому плечу.

- Теперь ясно где тебя носило. Обзнакомишь нас с красой неписаной. С тобой ведь пришла в Новгород, - Ререк кивнул на севеброволосую.

- Не обзнакомились еще? А ручищами уж похватать успел.

- Не похватал, а уберег! Ты ж так грохнул, едва не зашиб девку дверями.

Трувар покосился на Берегиню. Следит за ним внимательно, слушает, но не вмешивается.

- Я ж не знал, что в дверях застынет.

- Ладно, - махнул рукой Ререк, бессмысленные споры, - Одевайся, буду внизу ждать.

- Позже, брат, - голос Трувара смягчился.

- Позже?

- Нынче баню топят.

- Неохота мне в баню, - отмахнулся князь новгородский.

- А я тебя с собой и не кличу, - хитро улыбнулся младший брат, легонько кивнув на сереброволосую, добро Берегине людская скромность неведома.

Ререк смолчал, проглотив зависть, ревновать к чужой девке, тем более брата, стыдно должно быть за такие помыслы. Все же мельком бросив на нее жадный взгляд, как кусочек вощины у пасечника украл, вышел из комнаты.

- Пошли, - Трувар протянул руку, - пока новгородцы улицы не запрудили.

- Куда? Мы же только...

- В баню, помоемся.

- Моются в речках.

- Люди еще и в банях моются, парятся. Тебе нужно понемногу осваиваться.

Он ласково коснулся ее нежной щеки. Большой палец прочертил тонкую линию от скулы до подбородка. Она тесно прильнула к широкой груди, повинуясь. Все верно, пошла к людям жить, нужно теперь людским законам следовать.

В просторной, снаружи баня выглядела мелковато, комнате стоял горячий туман. Сбоку постройки журчит речка, кинут тонкий мосток, влететь бы в прохладную воду, окунуться, ан нет, притопали в парилку. Добротно сколоченная из срубов, просмоленная истопка радушно раззявила скрипучую дверь, принимая гостей в свою натопленную утробу. Трувар почти втащил упирающуюся Берегиню внутрь. Она застыла, как будто корни в пол растут, кривясь, морщась от клубов вихрящегося пара. Сквозь дымчатую пелену влаги проглядывал длинный полок, высокая кадушка с водой, пара деревянных ведер, ковш. Березовые веники, листики взмокшие, отяжелелые, вниз токними веточками подвешены у невысокого потолка. Дубовый снят, уткнулся краем в угол между стеной и полоком. От каменки нестерпимо жарко, середка раскалена едва ли не до бела.

- Это поначалу жарко, - убеждал Трувар, - потом хорошо, косточки пропарятся, разомлеешь, вся грязь разом слезет.

- Ага, вместе с кожей.

- Глупости. Мне в первый раз тоже не понравилось. А как распробовал - милое дело.

- Речка же рядом, - упорствовала Берегиня.

Северянин улыбнулся, упрямая, не переспоришь, стянул с нее широкую рубаху. Подтолкнул нагую к полоку, разделся сам. Дубовый веник ухватил шустро, помакал в кадушку. Влаги на листочки нацеплялось много, стряхнул на каменку. Зашипело, затрещало, пар клубками взметнулся к потолку, повис густым облаком.

Аветта охнула, присела, вскинув руки к лицу. Горячее опустилось, тронуло плечи, ласково обволокло, покатилось мутными каплями по спине, животу. Но, несмотря на разливающийся жар, она вдруг ощутила ледяной холод, вздрогнула. Из-за каменки на нее зло глядела пара выпученных глаз. Здоровенный лягух следил, высунув бородавчатую морду из укрытия.

Берегиня подалась к каменке, квакун спрятался.

- Кто таков? - спросила, отпрянула, пар выметнулся от камней столбом.

- Осторожно! - крикнул Трувар, оттягивая ее за локоть. - Чуть не ошпарилась.

- Твои козни? - рыкнула она, глядя в угол, где прятался лягух.

Северянин вскинул бровь, утер пот со лба.

- Что ты? Зачем бы мне?

- Да не у тебя спрашиваю!

- А у кого?

- Вон за камнями прячется.

Трувар, хмурясь, прошлепал до каменки, заглянул. Веселая ухмылка скривила красивые губы.

- Жаба. Заползла с реки видать. Как только не сварилась.

- Это не жаба, - Аветта покачала головой, повлажневшие серебряные локаны облепили раскрасневшееся лицо.

- Ну, жаб, лягух.

- Ты не понял. Оно не живо.

- Вроде моргает.

- Кто ты? - не слушая северянина, обратилась она к квакуну. - Не из леса сюда пришел ведь, твоего племени в чаще не водится.

- Ты это с жабой разговариваешь?

- Это не жаба, толкую же.

Трувар пожал плечами, пусть потешится, все ж из лесу вышла, обвыкаться долго еще будет. Развернувшись, сел на полок и тут же, взвыв, подпрыгнул едва ли до потолка. Потирая обожженую пятую точку, ошпарил задницу невесть как, случайно уронил взгляд на квакуна. Высунувшаяся жабья морда растянулась в ехидной ухмылке, в выпученных глазах злое ликование.

- А ну ка хватит! - гаркнула Берегиня.

- И че мне сделаешь? - вдруг булькнул лягух человечьи голосом.

- Не видишь, что ли, кто перед тобой?

- Да хоть сама Сереброликая Берегиня! Сие мое обиталище. Тута че хочу, то и ворочу.

- Значит слыхал обо мне. Тогда назовись и ты.

- Люди меня банником кличут, - квакнул лягух, вскинулся, выбираясь из укрытия, - Слыхала? Захочу, до смерти запарю.

Бородавчатые лапы оставляли грязные следы на мокрых досках. Встав напротив Аветты он задрожал. Хрустнуло, жабья рожа скривилась, склизкое тельце начало расти. Уже через мгновение посреди бани стоял голый старикашка, лохматый, грязный, облепленный березовыми, дубовыми листьями. Седые перепачканные, растрепанные кудели облепили узкий лоб. Глаза черные, злые, тонкий рот без губ сжат плотно, нос длиннющий, торчит, как тополь на пустыре.

- Угрожаешь, нечисть?

Трувар налетел сходу, даже Берегиня охнула. Грубые пальцы обвились вокруг тощей шеи банника, сжал так, что позвонки клацнули. Ноги оторвались от пола, повис в воздухе, с ужасом вперив обезумевший взгляд в одолевшего его человека.

- Как это? - засипел он натужно, - Пусти!

- Вот значит кто ошпарил мне за... гм... мягкое место.

Банник мотал кривыми ногами, глаза вылезли из орбит, рожа посинела. От каменки тут же пошел усилившийся жар, булыжники накалились, алеют по краям, середка белеет. Пот залил лицо, северянин утер слепящую влагу свободной рукой.

- Пусти, - чуть слышно выдавил старикашка, - ошпаривать перестану.

Аветта, задыхаясь от горячего, разлившегося по всей бане, тумана, метнулась к двери. Ручка обожгла ладонь, не отдернула, потянула. Дверь осталась на месте.

- Не отворяется! - охнула Берегиня.

- Хватит! - прошипел Трувар, - Иначе удавлю.

Банник обмяк, язык вывалился изо рта, повис на подбородке фиолетовой тряпкой.

- Отпусти его, - вмешалась Аветта, - вдруг впрямь издохнет?

Северянин помедлил, нехотя ослабил железную хватку. Грохнуло, деревянный доски пола задребезжали. Нечисть распласталась у ног Трувара, жадно разевая рот, как рыба выброшенная на берег.

- Откуда только сил в тебе столько? - пробулькал банник, потирая распухшее горло. - У людей нет над нами такой власти.

- У людей может нет, у меня есть. Откуда ты взялся здесь?

- Как баньку сию построили, так и поселился. Надоело в домовых ходить, да и род мой вымер уж давно, кто на боях, кто от хворей, не за кем приглядывать. А тут и помыться, и попариться, и людишкам нагадить можно.

- Зачем же гадить?

- А чего они радуются!

- Плакать, что ли?

- Мне от их радости горько. Их род продолжается, а мой - нет.

Банник поднялся, доковылял до полока, сел. Голова понуро свесилась, мокрые, грязные кудельки закрыли сморщенное лицо.

- Ты давай, иди-ка отсюда, пока я добрый.

- Куда?

- Куда хочешь, туда и иди.

- Некуда мне. В иной бане свой банник, или того хуже - банниха, мы ж друг другу глотки перегрызем.

- А тут я тебе шею сверну, - пригрозил Трувар.

Старикашка вдруг взвился, подскочил, рухнул перед князем изборским на колени.

- Смилуйся, человече, впредь тихонечко жить буду, мышки не обижу, только не гони с бани. Мне ж больше негде будет с людских тел водицею-то помыться.

- Это зачем?

- Как зачем? - лохматые седые брови банника выехали почти на макушку.

- Тьфу, - Трувар гадливо скривился, - не надо, не отвечай. Ладно, живи тут. Но, не доведи Род, прознаю о твоих пакостях!

- Что ты! Что ты! Никогда!

- Сгинь с глаз, дай уже помыться.

Банник кланялся, бил челом до тех пор, пока снова не уменьшился. Кожа покрылась слизью, бородавками, за каменку отползал уже жабой. Притихший, он забился в самый дальний угол, лишь бы не выдворили.

В княжьи хоромы напарившиеся, чистые до сияющего блеска, Трувар с Аветтой вернулись к полудню. Для Берегини сыскался сарафан в пору, зеленого цвета, по подолу расшитый серебряной нитью. Серебряные локоны Весея заплела в тугую, толстую косу. От каких-либо украшений, даже лент, наотрез отказалась, и так много на себя нацепляла, вздохнуть тяжко. Всю жизнь нагая, а тут хоронись в тряпках, путайся.

Вместе с Труваром они спустились в просторную, залитую светом горницу. Восседавший на троне Ререк, подперев кулаком подбородок, задумчиво, невидящим взором глядел в окно. У дальней стены на лавке миловалась пара, князь новгородский не обращал внимания на воркующих. Но лишь заприметив вошедших вскинулся, руки напряженно ухватились за подлокотники.

- Любишь ты мое терпение испытывать! - громыхнул он.

- Брат! - долетело с лавки.

Трувар посмотрел на поднявшегося витязя. Исхудавший, осунувшийся, в переменившемся облике с трудом узнаваем Синевус. Томила осталась сидеть. Широко распахнутыми желтыми глазищами она зло уставилась на Берегиню.

- Ты ли это, брат? - спросил князь изборский.

- Не признал, что ли? Ха-ха! Эко я похорошел, даже младший не признает.

- Похорошел? - Трувар выдавил улыбку.

- А что? Нет? Али просто старые обиды припоминаешь?

Встав напротив младшего брата, похлопал по плечу. На улице вдруг унывно завыла собака, как по покойнику. Синевус дернулся, глаза забегали, кадык заходил вверх-вниз. Сжав кулаки, сцепив зубы он покачнулся, но на ногах устоял. Тут же оглянулся на Томилу и заулыбался.

- Что с тобой? - Трувар подхватил среднего брата под локоть.

- А что со мной?

- Все с ним нормально, - вмешался Ререк, - за младшего брата переволновался. Два дня, все ж, на твои поиски истратили.

Трувар промолчал, краем глаза косил на Томилу. Ведьма сидела на лавке чернее тучи, вот-вот желтые молнии из зениц полетят.

Собака завыла снова, Синевус скрипнул зубами. Рука неестественно вывернулась, жестом подозвал черноволосую. Нехотя Томила поднялась, от злости даже челюсть свело, пол качается, норовит выскочить из-под ног. Чинно дошагав до братьев, встала подле среднего.

Аветта следила в сторонке. О ком толковала Островица теперь стало яснее самого погожего денечка. Зрачки дернулись, раздвоились. Чтобы не заметили, чуть опустила голову, принялась оценивать врага, разглядывая истинный облик ведьмы. Старая, дряблая, синюшная кожа, затопленные чернотой глазницы, безгубый рот переполненный гнилыми зубами. Значит тогда, у дуба, когда впервые увидела взятую в плен женщину, что так ревностно прижимал к груди Синевус, не показалось. Еще в тот раз узрела истинный лик нечисти, но засомневалась. Теперь же все сомнения отпали, пришла непоколебимая уверенность.

- Здрав будь, княже, - медово пропела Томила.

- Вот, - Синевус обнял черноволосую, - исток моей жизни.

«Скорее - смерти», -подумал Трувар, но смолчал.

- Опять хвастаешься, - хохотнул Ререк, но в смехе веселья не слышалось.

- Каюсь. Таким чудом, да не хвастаться - грех. Но, как погляжу, ты свое тоже урвал.

Синевус кивнул младшему брату на сереброволосую красавицу, наполовину скрывшуюся за его широкой спиной.

- Твоя правда.

- Не та ли это девка, что два года назад в лесу подобрали?

- Не подобрали, а встретили.

- Пусть так. Но, ежель память еще при мне, она в лес опять воротилась, не пошла в град с тобою.

Трувар скрипнул зубами, в груди закипала ярость, сердце колотило, как заяц по пню.

- Как видишь пошла.

- Подойди! Поклонись! - повелительно громыхнул Синевус, презрительно вскинув подбородок.

Аветта даже не вздрогнула, не шелохнулась, исподлобья, по-прежнему, разглядывала Томилу. Ведьма, наконец, почуяла неладное, пригляделась, едва не попятилась. У Берегини, ее-то сразу распознала, даже под человечьими одежками Хозяйка Леса не схоронится, зрачки раздвоены, глядит в два мира одновременно, все в истинном свете, обличьи пред нею.

- Слышишь, девка? - взревел Синевус.

- Она-то слышит, - зарычал в ответ Трувар, подавшись вперед, желваки на скулах ходили ходуном, - и я тоже. Впредь не поднимай голоса на мою невесту, не смей приказывать! А то не погляжу, что брат мне, съезжу по наглой морде!

- Это у меня морда? - заорал Синевус так, что слюни брызнули, глаза налились недоброй кровью.

- Тише, - вмешался Ререк, - эко вас расперло. Трувар прав, негоже так заноситься.

В горнице повисла мертвая тишина. Средний и младший браться схлестнулись взглядами, вовсю лупасят друг друга в мыслях, тумаки раздают. Еще чуток в самом деле схватятся, начнут кататься по полу, кулаками махать.

Вдруг теплая маленькая ладонь опустилась на плечо князя изборского, чуть потянула назад. Оглянулся, два зеленых, как просвечивающие на солнце изумруды, озерца с раздвоенными зрачками глянули предостерегающе. Тут же опустила ресницы, но Ререк тоже успел заметить.

- Не сложилось у нас радушной встречи, - хмуро сказал он, - ступайте. Как поостынете, тогда и потолкуем.

Понуро опустив голову князь новгородский вернулся к трону. Опустился тяжело, ноги ослабли, подогнулись, как не рухнул вовсе. Кулак вновь уперся в волевой подбородок, взгляд уплыл к далям за окном.

- Трувар, - позвал он вдруг удаляющегося брата, - останься. А ты ступай, Синевус.

Средний застыл, хлопая веками. Лицо сделалось красным, ноздри раздуваются. Рука Томилы ухватила рукав его алой рубахи, потянула. Привстав на цыпочки, шепнула так, чтоб слышал только он:

- Не время.

Скрипнув зубами Синевус выскочил за дверь, утащив за собой ведьму.

- Я его не узнаю, - хмуро пробурчал Трувар, глядя вслед среднему брату.

- И я тоже, - едва слышно сознался Ререк. - С тех пор, как виделись с ним в последний раз, он изменился еще сильнее. Стал худ, раздражителен, надменен.

- Сам вижу теперь, все правда, что рек ты мне в пути до Новгорода.

- От этого не легче.

Вскинувшись Ререк вдруг заметил Аветту, невольная улыбка тронула плотно сжатые губы.

- Ступай и ты, мы с Труваром потолкуем сами.

Берегиня глянула в окно, проследив ранее за взглядом князя новгородского. Гавран кружит над градом с самого рассвета, вот сейчас бы выйти, потолковать, чего ворон хочет. Много внимания привлекает, не к добру. Но, вздохнув, прошла к лавке у стены, села, чинно сложив руки на коленях.

- И где только нашел такую упрямицу, - ласково пожурил Ререк, - Доверяешь ей? А?

- Как самому себе.

- Странное дело, от Томилы у меня кровь в жилах стынет, все силы разом уходят, а от... ох ты ж... имени-то и не сказала.

- Аветта, - неожиданно выдохнула сереброволосая.

По коже вдруг побежали мурашки, даже вздрогнула, от старшего, как и от младшего брата идет необычайное тепло, притягательное, обволакивающее, сейчас оно ощутилось явственнее.

- Цветок милованный богами. Хм... Как нельзя лучше подходит такому диву, как ты.

- Не забывайся, брат, - пожурил Трувар широко улыбнувшись.

- Ладно, буду завидовать молча.

- То-то же.

- Тогда, вот что, скажи мне, брат, все ли невеста о тебе ведает? Ведь я верно толкую, Аветту ты своей невестой назвал?

Трувар насторожился, переглянулись с Берегиней.

- Мне нечего от нее утаивать.

- А тебе о ней все ли ведомо?

- Да и ей нечего таить.

- А от меня вам? Есть что?

Черная туча, невесть откуда приплывшая, набежала вдруг споро, заглотив пылающий диск во вспученную утробу. В зале мигом сделалось темно, хмуро. Чирикавший на подоконнике воробушек запнулся, будто кто деревянной ложкой по макушке тюкнул, вспорхнул, перелетев на ветку росшей у стены яблони.

- С чего тебе придумалось? - северянин говорил спокойно, но как мрак стелился по улице, так тень, предостерегая, наползала на его угрюмое лицо.

- Не время нынче таиться нам друг от друга.

- А кто таится?

- Трувар! - громыхнул старший, вскочив с места, резко повернулся к Берегине, - Ты кто такая? Как у простого человека может с глазами твориться то, что миг тому назад с твоими было?

- Тебе померещилось, брат.

- Вот ты и попался! Мало мне недовольств, да зреющих бунтов в народе, так еще и оба брата плечи отворотили, опереться не на кого! Видать за зря быка кололи, жертвенной кровью мазались! Все ваши клятвы - пустое!

Трувар оторопел, таким старшего брата еще ни разу в жизни видеть не доводилось. Всегда рассудительный, серьезный, непоколебимый Ререк сейчас вытянулся в струнку. Самообладание покинуло его. На осунувшемся лице проступила мертвецкая бледность, губы поджал, брови сдвинуты в кучу. Ладони скукожились в кулаки, дрожат. Ярость вот-вот польется из глаз, ушей, изо рта полезет.

- Я зрел, - просипел он, - зрел там в лесу чернь за твоими плечами, когда невиданное существо, с зелеными волосами ласкалось к тебе. Сперва не поверил виденному, но чем больше наблюдал, тем больше крепла уверенность в том, что зримое действительно. Когда ты воротился, думал сам поведаешь, признаешься. Ан нет, не тут то было.

Трувар шагнул вперед, князь новгородский предостерегающе вытянул руку.

- Ререк...

- Нет, Трувар, только не лги, руби правду, иначе...

Князь новгородский сел на трон, гордо выпрямив спину. Вздернул волевой подбородок, руки положил на подлокотники, глядя сурово, принялся ждать.

- Правду знать хочешь? А поверишь ли той правде?

- Говори, а я решу.

- Что ж, слушай.

- Нет! - выкрикнула Аветта, вскочив с лавки.

- Ежель не брату, кому верить?

- Синевус тоже брат тебе, но он с ве...

Ладошка взметнулась, накрыла болтливый рот, чуть сама не проговорилась. В окне вдруг мелькнуло черное пятно, хрипло каркнуло. Огромный ворон, натужно меся крыльями воздух, опустился низехонько, следя выпуклыми бусинами глаз за троицей в зале. Направившись к ближайшему из окон, вытянул тонкие кожистые лапы, ухватившись за выступ подоконника, примостился. Выхватив образ Берегини, выжидающе склонил колову на бок.

- Гавран, - не удержалась сереброволосая, с мукой глядя на птицу.

- Что и теперь молчать будете? - повелительно спросил Ререк.

Ворон покрутил башкой, прыгнул. Огромные крылья растопырились в стороны, ловя, подминая воздух. Пролетев по залу, сел на деревянную скрыню.

- Вот и за мной смерть явилась, - тяжело выдохнул князь новгородский, яростный пыл угас в мгновение, сердце затопила неизъяснимая печаль.

- Это Гавран, - сдалась Берегиня, - он прилетел сюда из-за меня.

Берегиня подошла к ворону, тот пронзительно каркнул и замер. Несколько мгновений стояла недвижимо, глядя птице в глаза. Вдруг, страшно побледнев, вздрогнула, обернулась к Трувару.

- Ниян прознал чей род Ключ бережет. Скоро орда его вновь восстанет.

- Как? - выдохнул северянин.

- Орда? - взревел Ререк, снова вскочив на ноги.

Берегиня гордо выпрямила спину, встала посреди огромного зала напротив княжеского трона. Комната затопленная сумраком утратила четкие линии, погрузилась в призрачное марево.

- Сядь, великий князь новгородский. И ты Трувар. Видать выбора у нас нет. Я поведаю тебе правду и попрошу подмоги...

Черная кошка семенила по пыльному проулку, торопясь к невеликому деревянному срубу вблизи окраины. Заметив дебелого мужика в просторной рубахе ускорилась. Чернокудрый, в плечах косая сажен, коренастый молодец вскинул сильные руки к небу, зажав толстую рукоять топора в кулачищах. Бухнуло, захрустело, две половины толстого полена разлетелись друг от друга в стороны.

Плутовка ловко увернулась от, летящей в ее сторону, деревяшки, встала позади мужика.

- Вадим...

- Ась? Ты ли, любушка моя?

- Я, милый, я, - мурлыкнуло за спиной.

- Заждался уж тебя, - благоговейно выдохнул чернокудрый. - Где же ты?

Вадим резко обернулся, чуть наклонился и обмер, когда бледно-серые глаза схлестнулись с желтыми.

- Заждался говоришь?

Томила вытянулась по струнке. Тонкий стан в желтом сарафане еще кутается в сизей дымке ворожбы, быстро тающей от золота полуденного светила.

- Ох и заждался, - прорычал Вадим, сгреб ведьму в охапку, жадно припав к пухлым губам, - еле стерпел пока сама придешь.

- Знаешь же, что не можно часто видеться, - мурлыкала Томила, упершись ладошками в широкую грудь.

- Отчего это? Я князя не страшусь. Ты ему за игрушку! А для меня и жизни без тебя не надо.

Ведьма заглянула в, по-собачьи преданные, глаза чернокудрого, усмехнулась. Еще один в колдовских сетях, как муха в паутину вляпался, не выбраться, не освободиться. А что сети смерть несут, того мухе знать нет нужды, пусть себе барахтается, лапки, да крылышки выкручивает. Паучиха яду уже напустила давно, уж год как минул, скоро подчинит жертву полностью, а после, смакуя, пожрет со всеми потрохами.

- И почему меня выбрала? До сих пор ума не приложу. Я тебе не ровня, красотой не леп, деньгами не богат.

- Храбрости в тебе с полное озеро, - пролепетала Томила, подставляя губы для новых поцелуев, - только храбрецу меня под силу от княжьего рабства спасти. Спасешь ведь? А? Вадим Храбрый!

- Спрашиваешь еще! Ты моя! Только моя! С год назад как увидел тебя, так сразу понял, ты должна принадлежать мне одному.

- Так и будет, когда всех трех князей со света сживем.

- Но первым Синевуса.

- Нет, Ререка первым. Он старшой, главный.

- Добро, значит князя новгородского порешим первым. А потом сразу Синевуса. Как подумаю, что он своими лапищами мою любушку трогал, так хоть сейчас бежать да рубиться.

- Да, да, милый, таким ты люб мне еще шибче, - томно выдохнула ведьма, прижалась плотнее к Вадиму мягкими полушариями грудей, по-кошачьи потерлась о твердое, горячее. - Нынче же ночью подымай тех, кто пойдет на княжичей с огнем и мечем. Знаю сподвижников у тебя собралось немало. Довольно страдать от зла Ререка и рода его, довольно рабами жить на собственной земле. Ты сильный, храбрый, веди мужей новгородских, прими власть в свои руки.

- Все сделаю, что велишь... позже. А пока пойдем, любушка моя, пойдем шибче в избу.

Томила притворно захихикала, оттолкнула горячую руку, полезшую под подол сарафана.

- Ишь ты, прыткий какой.

- Пойдем, невмоготу терпеть боле.

- Ладно, - глаза ведьмы сверкнули желтым янтарем, - но после...

- После, любушка, после все сделаю не медля как повелишь.

Желаемое Вадим взял скоро. Мужик с виду выносливый, но как до главного доходит - раз, два и готово. Томила с презрением отвернулась, так себе полюбовничек, для иного может лучше сгодится. И не разменивалась бы по мелочам, да только через постель самая крепкая присушка, а в задуманном деле мелочиться нельзя. Поднявшись отряхнула мятый подол, повернулась к Вадиму уже с улыбкой от уха, до уха.

- Пора. Негоже время попусту разбазаривать. Синевуса я тут еще придержать смогу, а вот Трувар ускачет, не поспеем.

- Значит в Изборске дело довершим, - лениво протянул чернокудрый, развалившись на соломенном тюфяке.

- Нет! - гаркнула ведьма так, что любовник подскочил, сел прямо, будто кол глотнул.

За глиняной печью, занимавшей угол избы, пискнуло, поскреблось. Томила скорчила недовольную мину. Шурша сарафаном медленно проплыла по комнате. Ножка в кожаной туфельке взлетела, топнуло, заверещало. Наклонившись ведьма подняла за хвост серый комочек, принялась рассматривать. Капелька крови, повиснув на крохотном мышином носике, раздулась, набухла, отяжелела.

- Ежель ждать пока мыши на середку избы выйдут, да головы под кочергу подставят, - проговорил ведьма, наблюдая, как капля сорвалась с носа трупика, упав алым пятнышком на подол сарафана, - так и изба, подрытая, да погрызенная, рухнет не заметишь.

- Томила...

- Поднимайся сейчас же, - ведьма не слушала, не отводила взгляда от широко распахнутых глаз чернокудрого, вещала ему в самую душу, - Поднимайся, Вадим Храбрый! Поднимай сподвижников! Завтра на рассвете князья должны умереть. Да будет так!

Вздернув подбородок она направилась к выходу. Скрипнули петли, хлопнула дверь. Встав на пороге огляделась. Пусто, вокруг ни души, поблизости затихли птицы, листва шелестеть перестала, даже собака, забившись в будку, не брешет, зыркает из укрытия перепугано, задом к стенке жмется.

Томила расплылась в хищной ухмылке, зверь не человек, видит мир чисто, правильно, со всем добром и злом в нем. А она - чистое зло. Рука ее вдруг взметнулась, мышиный трупик качнулся на хвосте, поднесла к губам. Рот дрогнул, широко распахнулся, челюсть немного выдвинулась. Разжав пальцы отпустила серый комочек, тут же провалившийся в раззявленную дыру. Гортань дернулась вверх-вниз, вкусно причмокнув, ведьма опустилась на четвереньки. Днем перекидываться сложнее, но свидетели не нужны. Выгнув спину подковой она подняла лицо к небу, закрыла глаза. Сизая дымка мигом охватила весь ее стан, укутала, окурила и тут же рассеялась с налетевшим порывом ветра, высвободив из дымного укрытия черную кошку. Распахнув желтые глазищи плутовка огляделась по сторонам и заспешила в направлении княжьих хором.

Глава 18

День пролетел, как всадник, мчащий галопом на огненном коне. Ночь текла мирно, освещенная полной, круглоликой луной.

Трувар спал глубоким сном, крепко прижав к могучей груди Берегиню. Аветта же не смыкала глаз. Все чужое: звуки, запахи, тени. Повернув голову на бок она глянула в окно. Молочный шар с неба вливал густым киселем узкую белесую дорожку, стелившуюся по полу комнаты, вспрыгивающую на широкое ложе. В такую ночь, обманчиво светлую, мрак особенно любит выползать наружу.

За стеной вдруг скрежетнуло, хрустнуло, сереброволосая вздрогнула, неприятный холодок побежал по позвоночнику. Чушка, спавшая в ногах, вскинула голову, навострив уши.

Медленно поднявшись, кошка напряженно повела усами. Мягко бухнуло, зашуршало в направлении выхода. Лунная дорожка на миг выхватила, спрыгнувшее на пол, животное из тьмы. Чушка притормозила на свету, оглянулась на, дернувшуюся встать, Берегиню, мотнула головой. Аветта застыла на ложе, следя, как шерстистое пятно, дотопав до двери, замерло, прислушиваясь. В коридоре скребется, цокает, шуршит.

Поддев коготком дверь, будто листик в сторонку отодвинула, кошка выскользнула в коридор черной тенью и замерла. Из непроглядной тьмы, похожей на глубокий сырой колодец, на нее уставилась пара желтых, злых глаз.

Чушка зашипела, гибкая спина пошла дугой, шерсть встала дыбом.

- Думаешь справишься со мной, баюново отродье? - густой, трубный голос выметнулся из мрака, как осиный рой. - Уйди с дороги, не до тебя сейчас.

Кошка не двинулась, отойдет с прохода, зло влетит к Хранящему Тень. Берегиня сильна, но в предрассветный час нечисть одолеть лишь не многим по силам. Гортанный рык, гудящий, с хриплым шипением метнулся по коридору. Чушка напряглась, во мраке хрястнуло, будто переломили здоровенную кость, стихло. И тут же черный сгусток, чернее самой непроглядной ночи, выметнулся, упал на нее сверху. Острое вонзилось в холку, хрустнула пробитая насквозь кожа.

Чушка завопила, вывернувшись, подмяла под себя холодное, шерстистое, будто труп другой кошки притоптала. Знакомый сладковато-гнилостный запах ударил по кожистому носу, так пахло от ищеек, которых сколько не души, все лезут, вынюхивают.

Тяжелый удар снизу в грудину откинул кошку внезапно. Комната крутанулась, дощатый пол взметнулся на встречу, ударив так, что с одной из девяти жизней точно пришлось расстаться.

На силу Чушка встала на лапы, исподлобья зыркнула на противника. Сместившийся в небе молочный диск плеснул немного света в коридор, выхватив образ перекинутой в животное ведьмы. Уши завернулись в рога, желтые глаза мечут молнии, с подбородка капает кровь.

- Ты кого защищаешь? Людей? Сама ж нечисть! - по-человечьи зашипел окровавленный звериный рот.

Чушка дрогнула, зарычала, ведьма похлеще нечисти, а обзывается, обидно. Не отводя взгляда от врага, начала расти, увеличиваться, занимая свободное пространство.

- Пф, глупая, людишки того не стоят, - хмыкнула Томила, тщательно скрывая за маской равнодушия вспыхнувшее беспокойство, - Отступись, баюново отродье, пока я еще добрая.

Увеличившись до размера двух матерых медведей, Чушка напряглась, из мягких подушек лап вылезли костяные сабли, впившись в доски пола. Оголив длиннющие клыки предупреждающе фыркнула.

- Что ж, - вздохнула ведьма, - сама напросилась.

Томила выгнула звериное тело, желтые глазища полыхнули нияновым полымем. Скакнув она бросилась на Чушку, вцепилась, вгрызаясь, в глотку. Когти сунулись в подшерсток, добираясь до теплого, пропоротая кожа хрупнула, острия скользнули вглубь плоти. Шерсть взмокла, сделалась липкой, горячей, запахло железом.

От боли и, закруживших в воздухе, будоражащих, миазмов баюнова кровь взыграла в кошке по-новому. Взревев неестественным голосом она крутанулась, выгнулась и, наконец, стряхнула ведьму на пол.

Вражина тут же вскочила на лапы, замахнулась на прыжок, но резко откинулась назад, ослепленная внезапной изумрудно-золотой вспышкой света. Лапа взметнулась к морде, глаза слезятся, пекут, она разлепила веки на кончик перста, вгляделась в неясный силуэт.

Дверной проем княжьей комнаты загородила исполинская фигура Трувара. Стоит грозный, решительный, с широко расставленными ногами, в кулаке зажато перо, дар Нии, лучащееся ярким, холодным светом.

- Не может быть, - прохрипела ведьма, морда сплюснулась, послышался хруст костей.

Оберег вынудил перекинуться, нагая она распласталась на полу, скуля, уткнулась носом в сгиб локтя.

Чушка уменьшилась, защитник проснулся, рядом, чего теперь утруждаться, похромала до северянина, на силу потерлась о его голую ногу. Трувар бросил косой взгляд на кровавый след, липкая шерсть кошки замазала все от щиколотки до колена багрянцем, скрипнул зубами.

- Все ж явилась, - прорычал он Томиле.

- Отдай, - выдавила ведьма не поднимая головы.

- Это она о Ключе? - спросила, маячившая за спиной витязя, Берегиня.

- Она его давно ищет. Сперва братьев терзала, до меня почти добралась, добро в Изборск ускакал.

- У братьев твоих нет ключей, - желтоглазая вскинулась, зашипела как змея.

- Докумекала?

- Отдай, Хранящий Тень, все равно Вратам быть открытыми. Ниян ступит в Явь и тогда племя, что вы, гадостные людишки, нечистью кличете, наконец, выйдет из тени, пожрет, поработит, скинет племя человечье туда, где ему истинное место.

Трувар поджал губы, что спорить с ведьмой, лишь время попусту разбазаривать. Ступив в комнату обратно вернулся с мечом в руке. Кулак тесно зажал грубую рукоятку, острее поднялось в направлении корчащейся на полу Томили.

- Отпусти Синевуса и смерть твоя будет легкой. Откажешь - отдам тебя Ререку, а он уговаривать мастак, разберет твое тщедушное, гнилое тело по косточкам и захоронит в разных частях света.

Ведьма вздрогнула, притихла, повисла гнетущая тишина. Медленно поднимая голову, она вдруг принялась гоготать тихо, зловеще, затем все громче и громче, пока ни разразилась душераздирающим хохотом.

- Ререк? - выплюнула ведьма перекошенным ртом, ворожба померкла в свете пера-оберега, в темной безгубой дыре показались пеньки сгнивших зубов. - Ререк тоже мой раб, как и Синевус, он скорее тебя, родного брата, прирежет как свинью на убое, лишь я перстом махну.

- М-м-м, - протянул северянин, - так ты же не знаешь.

- Чего это я не знаю?

- Ререку ведомо все, - не выдержала Берегиня, - я ему рассказала.

- Что с того?

- А еще от сего пера крупицу отхватила, сожгла, да чело его помазала.

Ведьма скукожилась, посерела еще сильнее. Желтые глаза таращит, рот открывается, закрывается, будто чего сказать хочет, но не получается. Аветта отступила на шаг, зрелище неприятное, много в лесу повидала, да только не такой пакости.

- Разум его отныне чист, чарам неподвластен, а ты..., - она вдруг умолкла, чуть повела головой.

С улицы долетал шум. Сереброволосая, отвлекшись от Томилы, прислушалась. Гул нарастает, движется, как рой растормошенных, злых пчел, несущийся на обидчика, посмевшего колотить палкой по их улью.

- Трувар, что это? - выдохнула она, кивком указав в сторону распахнутого окна.

Князь изборский наклонился, вслушиваясь. Ринувшись к просвету, перегнулся через подоконник и вздрогнул, похолодев от развернувшегося зрелища. На площади перед княжьими хоромами разлилось человеческое озеро. Мужики вооруженные палками, мечами, дубинами, были такие, что даже вила в кулачищах зажимали, потрясая оружием, надвигались на ререковы чертоги.

- Боги! - выпалил северянин в смятении.

- Что это? - повторила вопрос Аветта, хмурясь за его спиной.

- Это восстание, нас предали, обманули!

Трувар выскочил в коридор, метнул взгляд из стороны в сторону. От досады скрипнул зубами, ведьма, воспользовавшись заминкой, исчезла, Чушки тоже нигде не было видно.

- Что нам делать?

- Будить Ререка, поднимать дружину, - выпалил Трувар, находу суя ноги в портки.

Внизу князь изборский налетел на Весею. Ключница завопила, встала как вкопанная. Окинул ее быстрым взглядом с ног до головы. Хрупкое тело сотрясает крупная дрожь, зуб на зуб не попадает, в повлажневших, раскрасневшихся от слез, глазах дикий страх. Тонкая ручка взметнулась, дрожа ухватила северянина за запястье.

- Княже, - подавшись вперед всхлипнула она, - там... там...

- Знаю, видел.

- Князь Ререк послал вас с братом будить. Сам он наготове уж, ждет в большом зале с воеводой.

Северянин вздрогнул, ведьма наверняка понеслась к Синевусу, а тот ослеплен ворожбою. Отодвинув ключницу с пути он двинулся к старшему брату, сперва повидаться с Ререком, после добраться до среднего.

Трувар стремглав пронесся по коридорам. Грохнуло, массивная дверь большого зала влепилась в стену так, что вся комната задребезжала. Разъяренным вихрем влетел он в горницу, ища взглядом Ререка. Две пары глаз уставились на грозного витязя, князь новгородский поднялся на встречу.

- Восстание, брат! - громыхнул он.

- Знаю.

- Весея сказала?

- Нет, сам зрел, новгородцы с мечами на перевес стягиваются сюда.

- Чтоб им пусто было, - вздохнул Ререк. - Меня Годимир поднял, хоть с воеводой повезло.

- Дружина?

- Уже наготове. Синевус?

- От него подмоги не жди.

- Как же так? - врезался вдруг гулкий рев воеводы.

Ререк взмахом руки пресек вопрос, хмурясь покачал головой. Пшеничные кудри рассыпались по плечам, на лице печаль, в глазах горе.

- Два брата у меня было, два плеча, слава богам хоть одно осталось.

- Не говори так, не Синевуса в том вина, его еще можно вырвать из лап Томилы.

- Из-за бабы весь сыр-бор, что ли? - не унимался воевода.

- Ступай, Годимир, я за тобой, дружина ждет. Неровен час, новгородские мужики хоромы палить начнут. Восстание нужно подавить, виновных казнить немедля.

Густые черные брови воеводы сшиблись на переносице, тяжело вздохнул, но, поклонившись, вышел. Только широкая спина Годимира мелькнула, скрывшись в дверном проеме, в зал влетела Аветта.

Ререк вскинул бровь, строго глянув на Берегиню.

- Ты прости, - резко сказал он, - да только не могу нынче же Трувара отпустить. Уговор был на то, знаю, но он мне сейчас самому позарез нужен.

- Из-за тех, что вопят на улице?

Ререк кивнул. Сереброволосая поджала губы, приблизилась к Трувару.

- Я пойду к Вратам Нияна сама.

- Нет, - отрезал он, схватив девушку за плечи.

- Мне нужно собрать всех. Если орда и впрямь поднимется, нам потребуются силы, чтобы дать отпор.

Трувар скривился, душу сминает, рвет на части.

- Ни тебя одну отпустить не могу, ни от брата отступиться. Что же мне делать?

- Отдай мне перо, я пойду вперед, а ты нагонишь, как только брату ненадобен станешь.

- Ладно, - вмешался Ререк, - ступайте вместе в лес, справлюсь.

- Не храбрись, - рыкнул северянин.

- Трувару нужно остаться. Чую ворожбу, многие, что у порога сего оморочены. Хранящему Тень подобные не ровня, а вот тебе, князь новгородский, туго придется без подмоги.

Резко потянувшись Аветта с жаром припала к губам Трувара, тут же отпрянула, протянув руку ладонью вверх.

- Перо, - мягко потребовала она.

Северянин подчинился нехотя. Челюсть сцепил, губы поджаты. Легкое перышко легло в ладонь Берегини, подхватила, спрятала в складках сарафана.

- Весея выведет тебя потаенными путями, чтоб не заметили.

Аветта кивнула, вновь прижалась к могучей груди витязя, поцеловала. У Трувара невольно мелькнуло в голове, что прощается так, будто не свидятся больше.

Глава 19

Люд неистовствовал на площади. Над головами чернели тучи, ни единого лучика не пропускали вспучивающиеся, свивающиеся в неохватное месиво, серые воздушные глыбы. Ререк ступил в гущу безумствующих, со спины прикрывает Трувар, воевода рубится наравне с дружиной, отбивается. Обезумевшие новгородцы лупят наотмашь, махают, по всюду кровь, брать, вопли.

Князь новгородский поднял меч, свистнуло, острие прошлось по мягкому, вспоров брюхо дородного мужика, замахнувшегося на него здоровенной секирой. Бездыханное тело рухнуло у ног Ререка и тут же перед ним встал новый враг. Широкоплечий, коренастый, смоляные кудри взмокли от пота, ноги широко расставлены, кулачища зажали толстую рукоять меча.

- Не будя боле мы твоими рабчичами! Не князь ты нам! Нет у тебя власти! - зарычал чернокудрый.

Ререк внезапно вздрогнул, встретившись взглядом с врагом. Глаза мужика затоплены черным мраком, всепожирающим злом. Лицо обдало ледяным дыханием, будто сама смерть пред ним встала, сердце сжалось, на миг замерло, по лбу, вискам покатились холодные мутные капли. Как во сне он следил за мечом чернокудрого, взмывшим к темным высям, и, будто камень со скалы, полетевшим вниз. Онемевшие руки инстинктивно, защищаясь, выметнули длинный клинок навстречу. Зазвенело, два скрестившихся острия железа выплюнули сноп искр. По рукам Ререка пошла вибрация, глаза распахнулись, наблюдая, как верхняя половина его клинка, словно в замедленном времени, отломившись, полетела в лужу чужой крови.

Вадим Храбрый возликовал, рот скривило в злобной ухмылке, последний рывок и князь новгородский пропадет, полетит к Ящеру, или того лучше - в пекло к самому Нияну. Оскалившись он обрушил меч на голову Ререка, крепко сжимавшего в руках обломок клинка. Хрястнуло, заскрежетало, чернокудрый резко вскинулся, не веря уставившись на длинную полоску закаленного железа, обагренную алыми разводами, преградившую путь его мечу.

- Ты! - зарычал он, вперившись ненавидящим взглядом в Трувара.

Северянин, широко расставив ноги, подался вперед. Клинок врага вжихнул по острию его меча, отскочил в сторону. Трувар рубанул наотмашь, попал чернокудрому в предплечье. Алая полоса проступила на ткани полотняной рубахи. Вадим вздрогнул, увидев свою кровь, во взгляде мелькнуло сознание. Резко крутанувшись, он вдруг отступил, ринулся в гущу рубящихся, скрывшись от князя изборского.

Трувар дернулся вдогонку, замер, пусть бежит враг, все равно не скроется. В толпе мелькнуло знакомое лицо, еще одно. Батур махает великанским молотом, раскидывая нападающих, как опалую листву сапогом из кучи. Ярек рядом лупит дубиной тех, кого кузнецкий молот пропустил. В двух шагах от них Рахдай схватил плешивого мужика за грудки, трясет так, что душу вот-вот вытрясет. Значит этих ворожба стороной обошла, встали на сторону княжичей, какая-никакая подмога дружине.

Князь изборский огляделся, безхозный меч мелькнул в паре шагов от него, мертвое тело хозяина простерло руку к рукояти, так и не дотянувшись. Подхватив клинок ткнул его Ререку взамен сломанного.

- Ты как?

- Жив.

Зигзагообразная молния вдруг прорезала черноту небес, тут же громыхнуло так, что затряслась земная твердь. Оба брата вздрогнули, переглянулись. Сбоку мелькнуло яркое, желтое, привлекая внимание. Князья повернули головы. Трувар скрипнул зубами, Ререк со свистом втянул в легкие воздух, увидев Томилу и Синевуса.

Вне досягаемости толпы, поодаль, ведьма выжидала. Рука вскинута, костлявые пальцы обхватили горло среднего из братьев, пропоров кожу острыми когтями. Синевус покорно терпит боль, не вздохнет, не шелохнется, лишь бы угодить любушке.

Пошарив взглядом по толпе, Томила, наконец, наткнулась на искомое, злость перекосила человечью маску, что натягивает мороком на уродливую личину. Свободная рука взметнулась, палец указал в сторону леса.

- Она зовет меня, - прорычал Трувар, мышцы напряглись, взбугрились, - Ежель не пойду - Синевус не жилец.

- Стой, брат! Не зовет - заманивает!

- Пусть так, иначе Синевуса не вырвать из ее лап.

- Одного не пущу!

- А я не один, - здоровые, ровные зубы Трувара блеснули в широкой улыбке.

Ререк покачал головой.

- Э-эх, - скривился он, рукоять чужого меча утонула в напряжено сжатых кулачищах, - ступай, только не вздумай помереть.

- Как получится, - хмыкнул северянин, - Справишься без меня?

- Куда ж деваться.

Трувар круто развернулся, довольно слов, время не ждет, ноги понесли в сторону отдаленной пары, образы которых вдруг колыхнулись, растворившись в воздухе. Тут же на пути вырисовался дебелый мужик с дубиной. Замахнувшись он взвыл, меч Трувара снес верхушку древка, черканув по грязному лбу врага. Брызнули красные капли, мужик порывисто зажал ладонью распоротый клочок кожи, рухнул на колени.

- Не убивай!

- Прочь с дороги, - раздраженно бросил северянин.

Дальше князь изборский бежал словно подхваченный ветром. У ворот притормозил, оглянулся. Следом за ним несутся двое, здоровенный детина наперевес с молотом, чуть поменьше размахивает секирой так, что сейчас из руки выскочит, сама вскачь понесется.

- Стой, Трувар!

- Батур! Ярек! И вы туда же!

- Да мы за тебя, увалень! - возмутился запыхавшийся кузнец.

- Останьтесь с Ререком, ему нужнее.

- Ты ж в лес бежишь, значит тебе нужнее, - поравнявшись с северянином выдавил насилу Ярек.

- А Ярек с каких пор в курсе? - Трувар неодобрительно покосился на кузнеца.

- Не так давно, не так недавно.

- Тьфу, некогда мне сейчас с вами спорить.

На опушке мелькнуло желтое, все трое повернулись в сторону пятна.

- Что это?

- Ведьма, - прорычал князь изборский, - думаю к Вратам меня манит. Про орду нечисти знаете?

- Немного, - выдохнул Ярек.

- Беляночка поведала, но чуток.

- Добро.

Трувар хлопнул Батура по плечу, кивнул и сорвался с места, будто собака за пятку тяпнула. Желтое переместилось с опушки вглубь леса, мельтешило между утолщающихся стволов, выводя преследователя к заветным тропам. Северянин бежал во весь опор, перескакивая кусты, кочки, сухие ветки. Взмок быстро, рубаха под кольчугой прилипла к телу, по лбу катились мутные капли. Ярек с Батуром отстали, не беда, нагонят, ждать некогда, на кону жизнь брата, да и всего живого в сущности.

Вскоре заморосило. Капельки крохотные, больше похожие на туман, сыпались с неба, как мука из сита, полуголые ветви не задерживали холодную влагу. На мгновение Трувар упустил из вида преследуемую, остановился. Деревья поредели, вырисовалось подобие невеликой поляны, посредине здоровенный черный валун, местами с щербинами.

Северянин покрутился, оглядываясь, не могла же ведьма далеко уйти, ей иное требуется, привести его к Вратам Нияна. От внезапной догадки он вздрогнул, кровь отхлынула от головы, ударила в сердце так, что комок мышц едва выдержал. Сделав пару шагов отступных, замер, пораженный желтой вспышкой, выскользнувшей из-за валуна.

Томила выступила грациозно, Синевус, голый по пояс, преданным псом выполз за ней на четвереньках.

- Свершилось, - в голосе ведьмы слышалось ликование.

- Рано радуешься, - резко бросил северянин, отступив еще на шаг.

- Тебе некуда бежать. Ночь близка, навьи, да упыри уже лезут из нор. К тому же, побежишь и братец твой подохнет.

- Синевус, очнись! - крикнул Трувар.

- Дурак! Он только меня слышит, только меня слушает, - повернувшись к Синевусу наигранно проворковала, - верно, любчик мой?

Средний брат заскулил, розовый язык вывалился изо рта, повис, дыхание участилось.

- Отпусти его, иначе...

- Угрожаешь? Здесь? - ведьма повела рукой, охватив большую часть поляны. - Эээ, нет, здесь ты мне не ровня. Ну ка, любчик мой, отними Ключ у своего братца, уж больно умным себя мнит.

Синевус оскалился, зарычал. Медленно, ломано поднялся на ноги, взгляд безумный, в углах рта пузырится пена. Вытянув руки вперед, пальцы скрюченные, будто судорогой свело, бросился на Трувара. Князь изборский отскочить не успел - сцепились.

- Что ты творишь? - прохрипел он, стараясь оторвать пальцы брата от низа кольчуги. - Прекрати! Очнись же!

На краткий миг Синевус замер, лицо перекосило мукой, будто внутри него тоже велось сражение. Но тут же вернувшись в исходное состояние, крепче ухватился за кольчугу брата, потянул вверх. Пытаясь высвободиться из мертвой хватки Трувар изогнулся, крутанулся и отскочил на пару шагов, оставив железную сетку вместе с рубахой в руках нападавшего. Мышцы на голом торсе взбугрились, напряглись, челюсть сцепил так, что на скулах заиграли желваки.

- Да, да! - хохотала ведьма. - К сердцу его прижми! Сердцем к сердцу!

Трувар напрягся, так вот где Ключ, в сердце, и ведьме нужно к нему дотянуться, пусть даже чужими руками. Между лопаток вдруг ожгло. Рука невольно поднялась, потер холку, не дотянувшись ниже. Жжение усилилось, Тень просится наружу, так пусть выходит.

Набрав в легкие воздуха он тяжело выдохнул, расправил плечи. Густое черное марево всколыхнулось за его спиной, вытянулось, затем, порывисто дрогнув, окутало сумрачной пеленой весь могучий стан.

- Вот она, - хищно выпалила Томила, в глазах блеснуло возбуждение, сроднее безумству, - показалась. Чего же ты ждешь? Принеси ее мне!

Синевус взвыл, как раненый зверь, лицо перекосило, голова упала на грудь. Тут же вскинувшись, он снова пошел в атаку на брата.

- Борись, - выкрикнул Трувар, - борись с ней! Я же вижу, что можешь!

- Не мо-гу, - выдавил Синевус.

Прыгнув с наскока он ухватил, окольцевал крепким захватом торс брата, сцепив жилистые руки за его спиной чуть выше поясницы. Трувар, не долго думая, стиснул ладони, соединив два кулака в один огромный молот. Мышцы на предплечьях пошли ходуном, вздулись, подняв руки вверх и тут же обрушив на голову атакующего.

Синевус крякнул, клацнув челюстью, резко обмяк, повалившись в скользкое месиво из опалых листьев, прелого мха, веточек и грязи. Быстро перепрыгнув его северянин подскочил к Томиле. Ведьма не успела даже пискнуть, как тонкая шея оказалась в тисках сжимающейся огромной ладони.

Трувар, окутанный облаком кисельной мглы, возвышался над ней: угрожающий, непоколебимый, как крутой утес над морем. Пальцы сомкнул плотнее, потянул вверх. Земля выскользнула из-под ног нечисти. Она шустро засеменила ступнями, глаза выпучила, хрипит.

- Отпусти моего брата, - прорычал северянин, держа ведьму на вытянутой руке, будто не чувствуя тяжести поднятого тела.

- Ни-ког-да.

Сиплый шепот потонул в визгливом скрежете. Трувар бросил взгляд поверх головы ведьмы, со свистом втянул сырой, пропитанный моросцой воздух в сдавленные легкие. Моргнул, но видение лишь стало четче. Прямо за черным валуном проступает образ исполинских железных створок. Причудливые узоры окаймляют края, тянутся друг к другу, переплетаются. По центру нечто сроднее выпуклому полупрозрачному шару, внутри пустому, от которого исходят, как лучи от солнца, шесть длинных железных рук. В каждой ладони по черепу с плотно сомкнутыми челюстями и зияющими бездонной чернью глазницами.

Врата! Истинно Врата! Ведьма все рассчитала, продумала! Но только недооценила могучести рода, коему Ния доверила Ключ хранить!

- Он зна-ет... что ты... здесь...

Трувар поморщился, скосил глаза, поздно осознав ошибку. Синевус подскочил резко, северянин не ожидал от брата такой прыти, юркнул с зада на перед, прильнул иссохшей грудью, ребра торчат так, что палкой на них играть можно, к могучей груди северянина. Трувар вздрогнул, выпустил ведьму. Схватив Синевуса за плечи круто оттолкнулся, попятился, ощутив жгучую боль в области сердца.

Тень вдруг затрепетала, стала вибрировать. Отслоившись от Хранящего потянулась наперед, будто кто через соломинку вытягивал. Сгустилась, скомковалась на уровне солнечного сплетения и тут же тонкой струйкой, как патока в чашку, потекла от Трувара к Синевусу.

Ведьма наблюдала исподлобья, лежа на земле. Ехидно лыбилась в промежутке между приступами кашля, как витязь ни старается, а все равно Вратам Нияна быть отворенными. Лишь Ключ из сердца одного брата перекочевал к другому, она тут же взвилась.

- Ко мне! Живо!

Поляна завертелась, стволы пошли кругом. Круто развернувшись Синевус шагнул в объятия смерти. Как через плеву глянул на женщину в желтом, измазанном грязью одеянии. Видение, прекрасный облик, руки простирает ему на встречу, но не обласкает, не утешит. Все ложь, обман, знает же, давно знает, а побороть тягу невмоготу.

Глупая, вымученная улыбка трону потрескавшиеся губы среднего из братьев. В уголках рта запеклась кровь, тронул кончиком языка. Томила, шагнув навстречу, проворно выудила клинок из складок сарафана. Рука взметнулась, острие, пропоров кожу, погрузилось в плоть, пройдя меж ребер так, чтобы не зацепить сердце. Синевус всхлипнул, скосив глаза на рану.

- За что?

- Не серчай, любчик мой, да только не нужен ты мне боле.

Шустро провернув клинок в груди нового Хранящего Тень, Томила продольно чиркнула лезвием, вытянула его и запустила руку в липкое, горячее отверстие.

Синевус задохнулся от жгучей боли. На краткий миг к нему вернулось сознание и воля. Перехватив руку с клинком, он сжал запястье ведьмы с силой десятерых мужей, выкрутил, потянул. Томила в недоумении почувствовала укол в шею. Хрупнуло, клинок вошел в мягкое, проткнув горло.

- Что ты натворил, - губы ее туго шевельнулись, шепот вышел наружу вместе с кровавыми пузырями.

В последний миг, черная пелена уже ползет на глаза, ноги подгибаются, ведьма все же выковырнула трепещущий кровавый ком из груди Синевуса и швырнула его в сторону Врат. Сердце, описав короткую дугу, угодило в шар. Пройдя через оболочку, угнездилось внутри сферы.

В отдалении послышался треск, на поляну с одной стороны выбежали Батур с Яреком, с другой выскочил серебряный бер. Громко взревев медведица грохнулась оземь, поднялась человеком.

- Не успела, - простонала Берегиня, окинув быстрым взглядом двух мертвецов.

- Что стряслось? - крикнул Батур, но вопрос потонул в оглушающем вое.

Трувар зажал уши руками, резко вскинулся. Небо, и без того серое, заволокло клочьями черно-синего месива. Тучи, сосредоточившись над Вратами Нияна, пошли кругами, как размешиваемое деревянной ложкой варево в котелке. Поднялся ветер, вспугнув моросцу. Верхушки деревьев шатались, кренились на бок. Оставшуюся листву сдернуло, стряхнуло, оголив стволы, тянущие черные тонкие пальцы ветвей, трогающие друг друга по принуждению стихии.

- Нет, - отчаянно зашептала Аветта, - нет, нет...

Шар в центре Врат начал менять оттенок со светлого на багровый, внутри него взболталась не меньшая буря, чем снаружи. Вдруг хрястнуло, зашипело, поперек сферы юрко побежала трещина, выпустив алый дымок.

- Сейчас отворятся! - Берегиня схватилась за голову, распахнув переполненные ужасом глаза. - Трувар, вынь Ключ из шара! Вынь! Ах...

Северянин ринулся к створкам. Врата дрожат, символы скачут, меняются, как мелкая рыбешка в косяке, вспугнутая хищником. Протянул руку к шару, но коснуться не успел. В грудь ухнуло незримым кулаком, земля крутанулась, стволы с боков мелькнули темной стеной. Отброшенный шагов на десять грохнулся о твердь так, что едва дух не вышибло.

Аветта быстро подбежала, упала на колени.

- Жив? - выдохнула она, припав ухом к широкой груди.

- Жив.

Трувар разлепил веки, в висках стучит, в голове шум, звон. Отметая боль во всем теле сел.

- Что же делать? - гнев и отчаяние смешались, застыли на лице сереброволосой.

Громкий скрежет, лязг, будто кто раскручивает обмотанное цепями колесо, заглушили мечущийся вой, исполинские створки пошли в стороны, медленно, но верно образовывая щель прохода. Земля тут же вспучилась сразу в нескольких местах, из грязи, листвы полезли черные костлявые пальцы. Твердь принялась изрыгать навий, мертвяков, упырей. Рычащие, стонущие, у кого когти торчат изогнутыми кинжалами, у кого кости просвечивают сквозь истлевшую плоть, они, на ломанных ногах, восставали, шагали, готовые сокрушить все и вся. Орда чуяла скорое высвобождение своего повелителя, чуяла и наступала.

- Перо, - вспомнил внезапно Трувар, - перо при тебе?

- Да, - Берегиня вынула павлинье перо из волос, ткнула в ладонь северянина. - Ежели Тень не воротится в твое сердце - все живое сгинет уже до рассвета.

- Пока я жив сему не бывать!

Трувар порывисто припал к губам Аветты, будто прощаясь, вскочил на ноги. Тут же рванул, в два прыжка одолев расстояние до ширящейся великанской прорези. Не колеблясь поднял руку, перо в сжатом кулаке измятое, скомканное, ударил по сфере, прижал. Врата дрогнули, замерли, оставив вертикальную щель слишком тонкой для Пекленца. Ниян в Явь должен выйти великаном, никак иначе.

Трувар бросил взгляд в прорезь, едва не отпрянул, увидев громадный глаз, горящий алым пламенем. Зеница пошарила по срединному миру, обследовав видимое пространство, вперилась в северянина. Как только из шара к, вздувшейся мускулами, руке потекла пепельная дымка, из вертикального проема Врат ужасающе заревело.

- Не отступай, Трувар! - крикнула Берегиня. - Тень возвращается к тебе.

Взвинчено потоптавшись на месте, знать бы чем помочь еще, она напряглась сильнее. Оглядевшись вздрогнула. Навьи, мертвяки, вся нечисть потянулась к северянину, добыть сердце Хранящего Тень.

Раздумывать некогда, Ярек с Батуром давно рубятся с упырями, те еще из-под земли только вылезать начали, а головы уже летели куда ни попадя, грохнулась оземь, поднялась сереброликой медведицей. Шерсть слиплась, темнеет пятнами грязи. В прыжке сорвалась с места, лапы отталкивают мощно, земля гудит. Наскочив на ближайшую навью, ухватила за крыло, рванула. Нечисть, шипя, извернулась, полоснула когтями бок Аветты. Берегиня выгнулась, боль покатилась волной, застучала в висках. Навалившись придавила навью, затоптала, морда заметалась, разрывая черную, разящую гнилью, плоть, разбрасывая клочья.

Трувар за спиной слышал бряцанье, вскрики, хруст, треск, уханье, но не оборачивался, не отрывал кулака от шара, пока Тень ни вошла в его сердце, запечатав Ключ. Кроваво-огненный глаз в прорези метал зло, бессильную ярость - вот он проход, а выйти не как. Пекленец негодовал, свирепея, разъяряясь ревел, скрежетал зубами по ту сторону Врат.

В последней отчаянной попытке преодолеть грань миров Ниян вдруг выбросил вперед черную руку, чуть раздвинул створки. Когти впились в землю, зацепился, подтянулся, в проеме показалось плечо.

Не веря глазам Трувар шарахнулся в сторону. Тут же спохватился, Тень при нем, значит и силы воротились. Пошарив вокруг взглядом наткнулся на меч, добежал, мигом подхватил. Кулак зажал рукоять крепко, будто сталь срослась с плотью.

Пекленец выполз наполовину, раззявив черную пасть. Огонь еще шибче распалился в зеницах, вспыхивает, вырывается язычками пламени. Если поднимется во весь рост, его уже будет не достать.

Трувар втянул сырой воздух в скованные легкие, напрягся, Тени нужно чуток времени, которого нет. Между лопаток знакомо ожгло, темное марево потянулось вдоль позвоночника, окутало стан туманным облаком. Мышцы взбугрились, вздулись, под кожей обрисовались, проступили жгутики вен.

На краткое мгновение северянин закрыл глаза, нет, к такому никогда не будешь готов, сцепил челюсти и рванулся вперед. Бежал так, словно крылья выросли за спиной. В паре шагов от Нияна оттолкнулся ногами от тверди, подпрыгнул. Меч взмыл над головой, тут же полетел вниз, со всего размаху угодив, поднявшемуся на четвереньки, Пекленцу прямиком в лоб. Грохнуло, зазвенело, свинцовая корона свалившись с черной головы, полетела обратно в разъехавшиеся створки. Исполин, не удержавшись, накренился, взмахнул руками, будто стараясь ухватиться за воздух, рухнул спиной вперед в непроглядную тьму Нави, следом за короной. Врата тут же, пронзительно взвизгнув, лязгнув цепями, захлопнулись.

Трувар, тяжело дыша, обернулся. Истоптанная лапами, ногами, залитая слизью, кровью, перемешанной с листвой и грязью, поляна устлана телами, клочьями, требухой нечисти. Пара мертвяков еще шатаются между деревьев, Батур добивает третьего, Ярек наготове. Метнул взгляд на серебряную медведицу: она склонилась над грудой месива, дышит натужно, вздрагивает.

- Аветта.

Медведица вскинула окровавленную морду, раздвоенные зрачки вперились в пустоту за спиной северянина. Тут же грохнулась оземь, встала человеком. Ноги дрожат, подгибаются, вымученная улыбка тронула красивые губы.

Трувар выронил меч, подбежал к Берегине, сильные руки окольцевали тонкий стан, не дали упасть, прижал к могучей груди крепко.

- Ты затворил Врата, - проговорила она, закинув голову, с нежностью, гордостью глядя в синие глаза Хранящего Тень.

- Иначе и быть не могло.

Северянин прижал Аветту еще теснее, чувствуя как дрожит ее обнаженный стан. Рядом зашуршало, скосил глаза на подошедшего Батура.

- Удалось? - спросил он, вскинув бровь.

- Как видишь.

Кузнец сплюнул, поелозил под носом рукавом, сильнее размазав грязь по лицу. Кувалда в другой руке безвольно дернулась, качнулась из стороны в торону.

- Как-то не велика орда-то нечисти, - хмыкнул появившийся рядом Ярек.

- Велика, - вздохнула Аветта, - и слава богам, что подняться успели только эти.

- Что дальше?

- Пока ничего. Врата Нияна затворены, Ключ за печатью Хранящего Тень.

- И как долго покой длиться будет?

- Не знаю, - Берегиня устало приклонила голову к плечу северянина, - но из этого леса, далеко от заветных троп, я боле уйти не смогу.

Трувар взял девушку за подбородок большим и указательным пальцами, приподнял. В зеленые глаза заглянул прямо, настойчиво.

- Тогда я останусь с тобой.

- А так можно? - встрепенулся Ярек.

- Ты и впрямь оставишь человечье? Привычное? Ради чего?

- Ради тебя. К тому же прятать что-либо лучше всего на виду, вот мы и сокроем Ключ подле Врат и будем вместе его оберегать.

Аветта в радостном порыве припала к губам Трувара, поцеловала жадно, счастливо.

- Я научу тебя перекидываться медведем.

- И так можно? - Ярек выпучил глаза, челюсть отвисла, чуть о грудину не стукнулась.

Батур захохотал первым, Аветта и Трувар подхватили. В притихшем лесу, ветер сник, тучи расползаются, тают, зверье, птицы по норам, дуплам попрятались, смех разнесся далеко. Стянувшиеся к источнику мавки, зазовки выглядывали из-за кустов, таращились на четверку, веселящуюся у черного булыжника в середине полянки. Леший, скрывшись за толстенным стволом дуба, растянул улыбку от уха до уха.

- Обошлось, - бормотал он, почесывая пушистый подбородок бельчонка, сидевшего на его плече, - как ни торопились, все одно не поспели бы на подмогу. Слава Роду и без нас справились. А, негодник? Как думаешь?

Бельченко пискнул, крепче зажмурил веки от удовольствия.

- Верно, - продолжал леший, - и духи бы не поспели. Видать, Мать Медведица не спроста-то на зов тогда откликнулась, не спроста свою жизнь отдала родившейся девочке человечьей, сделав ее Берегиней. Все в сеем мире не спроста...

Трувар перестал смеяться, лицо сделалось хмурым, серьезным.

- Ререку придется смириться с потерей обоих братьев, - он печально глянул на бездыханного, окровавленного Синевуса с дырой в груди, обратился к кузнецу и охотнику, - вам двоим придется забрать тело Синевуса и сообщить князю новгородскому скорбную весть.

Батур кивнул, Ярек потупился.

- Что сказать о тебе?

- Пусть знает, что я жив, но для остальных - мертв. Лишь немногие должны ведать о том, что здесь сегодня случилось.

Эпилог

Батур, кряхтя, примостился на край ступеньки крыльца хатиборова дома. Староста скосил глаза на кузнеца, цокнул языком, голова слегка мотнулась.

- Что, так и тревожит?

- Да, - сознался Батур, вытягивая поврежденную ногу поудобнее, - старые раны никогда до конца не заживают.

- Что есть, то есть.

Невдалеке звонко захохотало, Ладко пронесся, взвизгнул, отскочил. Кругленький черный щенок с желтыми, как будто в носочка, лапками прыгнул на мальчишку, короткий хвост, ершистый, точно щетка, резво заходил из стороны в сторону. Парнишка потрепал любимца за ухом, вновь смеясь запрокинул голову. Ласковое золотые ниточки июньского солнца тронули лицо ребенка, вспыхнувшее рыжими пятнышками веснушек.

- Как подумается, что только минувшей осенью могло бы нам ярило не светить боле, аж мороз по хребту пробирает, - вздохнул Хатибор, наблюдая за игрой ребенка со щенком.

- Вот и вышел толк из братьев, а? - кузнец подмигнул старцу, махнул сыну рукой, подзывая.

- Да, добрая защита как от людей, так и от поганой нечисти вышла.

- Угу, Ререк вспыхнувшее восстание подавил споро тогда, даже Вадима, кой Храбрым нарекся, изловить сумел, да казнил, чтоб иным неповадно было. Трувар же самого Нияна назад в пекло вогнал.

- Только Синевус слаб оказался.

- Не говори так, - нахмурился Батур, - средний из братьев, как оказалось, самый страшный бой вел. Бой с самим собой.

- И то верно.

- Вече князь на сей день метил?

- На сей. Придешь?

- А зачем? Я – кузнец, ко власти не касаем, не по мне рубахами мериться, да у кого больше выяснять, - снова подмигнул Батур.

- Хитер, ха-ха-ха, ох и хитер, - развеселился староста. - В чем-то ты прав, что уж решать-то теперь, князь Ререк присоединил земли братьев к своим и установил единовластие. Вишь, как все обернулось-то? Осталась лишь малость.

- Какая?

- Имена княжичей.

- А что с их именами не так? - удивился Батур.

- Все так, а должно быть не так.

- Не изворачивайся, Хатибор, совсем голову задурил.

- Имя - печать рода, скрепляющее Тень. Дабы оградить род имена чуток подправить бы не мешало.

- Ааа, - кузнец закивал, - ну, так намекни Ререку на сие.

- Дык, вот, опосля вече и намекну.

- Раньше чего не намекнул.

- К слову не пришлось. А ты как не знал сего? Думал жинка твоя все докладывает, уж ей то сие должно быть ведомо.

- Это тебе, как старейшине все должно быть ведомо. А нам детишек растить надо, да и только.

Кузнец ухватил подмышками, взбежавшего на первые две ступени мальчонку, усадил рядом. Щенок, пыхтя, старательно опершись передними лапами о плоский конец подъема, тщетно пытался закинуть задние коротыши наверх. Батур подхватил пса под мягкое, словно вздувшееся, пузцо, передал хозяину. Ладко счастливо засиял, беленькие маленькие зубки сверкнули в прорези растянувшегося от уха до уха рта.

Хатибор улыбнулся мальцу, худая рука с просвечивающей кожей, усеянной мелкими коричневыми пятнышками, юркнула в карман портков. Выудив красное, словно пропитанное огненными лучами заката, большое яблоко, протянул мальчонке.

Ладко радостно схватил угощение. Сладко хрумкнуло, сок побежал по подбородку, по кисти в прорезь рукава рубашонки на запястье.

Батур удивленно вскинул густую бровь: такой плод, да еще в начале лета, ох как не просто раздобыть.

- Ему можно, - добродушно подмигнул Хатибор, - он же нашего племени, знает, что, откуда, куда, да когда.

- Не все еще знает, - пожурил кузнец, - мал еще.

- Не мал уж, - чавкнул Ладно, довольно зажмурился.

- Мы с Ладко вечерком в лес собирались, да к озеру - мать проведать, - Батур потрепал соломенные волосенки мальца, тот радостно закивал.

- А их зришь? - староста многозначительно склонил голову набок, седая прядь щекотнула морщинистый лоб.

- Редко, но когда встречаемся... хм... неразлучники прям... так издали кивнут приветственно и тут же в чащу воротаются.

- Все верно, правильно, негоже Берегине людям показываться, а Хранящему Тень, пусть и в медвежьей личине, тем паче.

- Я то не чужой им, вроде как.

- Не чужой, но богов лучше не гневить. Пущай себе тропы заповедные оберегают и нам покойнее жить станется.

- И потомкам нашим.

- Твоя правда, - хмыкнул Хатибор. - Ния же какими-то путями Хранящему даровала бессмертие?

- Угу, насколько мне ведомо.

- Добро, сие истинное добро.

Батур кивнул, прав старейшина, как ни крути, во всем прав. Он устремил задумчивый взгляд в сторону головных ворот, пустившись в думы.

С другого конца, на опушке леса, в сторону Великого Новгорода тоже глядели две пары звериных глаз. Одна синяя, как небо после, только что кончившейся, грозы, другая зеленая, как распустившаяся по весне, сочная листва.

Медведица, шкура отливает серебром, вздохнула, прижалась лобастой мордой к толстой, покрытой бурой шерстью, шее здоровенного, могучего медведя. Бер накренил голову, ласково прижался щекой в ответ, чуть зажмурившись. Немного еще постояв они обменялись нежными взглядами и, медленно развернувшись, зашагали в чащу: тихую, ласковую, раскрывшую им свои, шелестящие листвой, объятия.

Конец.