Сердце в студию!

Глава 1

«Не бывает так хорошо», — подумала она.

Он поцеловал её снова — и время сменило формат: из двадцати четырёх кадров в секунду в стоп-кадр. Остались тепло и тень ресниц.

Монтировать не хотелось. Ни вырезать лишнее, ни искать ритм. Пусть кадр останется как есть: неровный, неидеальный.

Это не походило на сцену из шоу. Там всё прописано: паузы, взгляды, даже случайные прикосновения. Здесь сценария не было — только два человека, которые нашли друг в друге то, чего не было в кадре. Она позволила себе не держать границу — впервые за год.

Когда они остановились и посмотрели друг на друга, она выдохнула. Год держать спину ровно перед камерой — и наконец позволить себе выдохнуть в перерыве.

Прямо здесь, в кабинете продюсера, среди папок, сценариев и остывшего кофе. Айя знала, что это не вписывается ни в график, ни в правила. Но они хотели этого слишком долго.

Шесть лет работали вместе. Год — играли в кошки-мышки. Триста шестьдесят пять дней эфиров, тысячи дублей, сотни взглядов — и ни одного такого. Без камеры. Без суфлёра. Без монтажа.

Она встала первой — и между ними оказалось полшага. Он остался сидеть на краю стола, где они когда-то утверждали сценарии, спорили о рейтингах, ставили галочки напротив пунктов плана. За этим столом он был продюсером, она — ведущей. Сейчас он был просто столом: ни пьедестала, ни барьера.

Полшага тянулись дольше всего пути, который они прошли за год.

— Айя, — сказал он.

Без срочности брифинга, без нажима — просто её имя. Впервые не как часть рабочего процесса. Как что-то отдельное, своё.

Она не ответила. Слова сейчас были лишними — они тянули обратно, туда, где нужно держать дистанцию, подбирать формулировки, ставить акценты. Словами она управляла эфиром. Словами выстраивала границы. Словами говорила «нет», когда внутри всё кричало «да».

«Я так давно влюблена в него», — подумала Айя, глядя в его глаза.

Зелёные. Она знала, как это называется, — вердепешевый. Зелёный с желтизной незрелого персика. Слово редкое, почти забытое, и потому точное, но и оно не дотягивало. В нём не было той тяжести, с которой его зелёность уходила вглубь, а не оставалась на поверхности. «Такие, в которые смотришь и не понимаешь, что видишь. Отражение? Дно? Себя?»

Этот взгляд она знала. Год знала. Смотрела в него на планёрках, в аппаратной, в коридорах — и каждый раз отводила свой. Отводила — как отводят камеру, когда в кадре начинается то, что не для эфира.

Влад был красив. Такой красоты в кадре не показывают — её прячут. Высокий, с манерой стоять расслабленно. «Он всегда знает, что происходит за спиной». Рубашка дорогая, без логотипов. Часы — из тех, что не бросаются в глаза, но стоят как машина. Он ничего не выставлял напоказ.

Она посмотрела на него — и впервые за год не отвела. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего рабочего. Ни «нам нужно обсудить рейтинги». Ни «ты опоздала на брифинг». Только она. Её лицо. Глаза — голубые, без глубины, как вода в бассейне под лампами. Прозрачные, живые.

Он смотрел так, будто видел её впервые.

«Я отказывал ей. Много раз. Молча. Взглядом, который говорил: „Не сейчас. Не здесь. Не мы"».

Она знала этот взгляд. Год знала. Знала, почему. Жена. Дети. Квартира, где пахнет домом. Всё то, что держит крепче перил. И всё равно сегодня он разжал пальцы.

Он взял её руку. Сжал. Она не отнимала. Смотрела, как его пальцы лежат на её ладони. Тёплые. Чуть шершавые.

— Я люблю тебя, — сказал он. Не признание. Усталость от молчания.

Она посмотрела на него. Голубые, прозрачные, живые — без страха, и без вопроса.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Больше, чем думала, что умею.

Он вдохнул, чтобы сказать, — и не нашёл, что.

— Тебе пора домой, — сказала Айя. — К жене. Уже поздно.

Он не спорил. Не сказал «ещё минуту». Не потянулся к ней снова. Кивнул — коротко. Она сказала то, что он знал сам.

Встал. Поправил рубашку. Пуговицы — не все на месте. Одну он так и не нашёл. Айя смотрела, как он одевается. Без «прости». Без «я позвоню». Без обещаний.

— Ты готова к новому шоу? — спросил он.

Голос ровный, рабочий.

— Почти, — сказала она.

Он кивнул. Посмотрел на неё — долго, без улыбки.

— Как лучше? — спросил он. — «Сердце в студию!» или «Сердце вдребезги»?

Айя моргнула — один раз, нарочно медленно. Поставила точку в предыдущей сцене. И только потом заговорила:

— «Сердце вдребезги» — не уникально. Это название активно используется в разных форматах: книги, фильмы, сериалы.

— Значит, «Сердце в студию!».

— Да. Название сразу говорит: это про шоу, про эфир, про публичность — и про то, что за этим фасадом прячется что-то настоящее.

Он не сказал «я люблю тебя» во второй раз. Не сказал «я останусь».

— Иди, — сказала она.

Влад кивнул. Отпустил её руку. Пальцы разошлись не сразу: сначала большой, потом указательный, потом остальные, — и каждый оставлял на её ладони чуть тёплое пятно, которое гасло.

Он вышел. Дверь закрылась без хлопка: он придержал её — ровно настолько, чтобы не спугнуть то, что осталось в кабинете после него. Замок щёлкнул не сразу. Секунда, другая — и только потом.

Она — ведущая. Её работа: быть эмоциональной по расписанию. Улыбаться в час улыбки. Грустить, когда требует сценарий. Задавать вопросы, ответ на которые уже лежит в суфлёрской будке. Она давно не различает, где кончается роль и начинается та, которая её играет.

«Смогу ли завтра войти в аппаратную и не смотреть на него? Смогу ли смотреть?»

Глава 2

Она держала руль двумя руками — на десять и два, как учили в автошколе. Будто сдавала экзамен, а не уезжала от человека, которому только что сказала «я люблю тебя». Женатому человеку. Эти два слова — «люблю» и «женат» — не хотели стоять в одной фразе. Отталкивались. Как два гостя в прямом эфире, которых нельзя сажать рядом: один говорит — другой молчит, и пауза становится длиннее, чем надо. Но она ставила их рядом. Потому что иначе не получалось.

«Как я так вляпалась?»

Она уже задавала себе этот вопрос — на планёрках, когда он смотрел на неё чуть дольше положенного; в аппаратной, когда их руки соприкасались над пультом; в коридорах, когда он произносил «Айя» — и это имя звучало иначе, чем все остальные слова.

«Мне двадцать восемь. Я не глупая. У меня своя программа. Меня знает вся страна. Я не девочка из массовки. Я сама решаю, кому дать слово в эфире. И вот я сама отдала своё — бесплатно».

Она остановилась на красный. Светофор — стоп-кадр, который забыли вырезать из сцены. Кадр, где она уже всё поняла, но ещё не успела ничего сделать.

«Он не лгал».

Это было самое странное и самое неудобное. Если бы он врал, было бы легче. Если бы говорил «я разведусь», «подожди немного» — она могла бы его ненавидеть. Могла бы сказать: «Ты меня использовал». Могла бы стать жертвой. И страдать красиво.

А он дистанцировался, молчал, отводил взгляд. Не давал надежды, не обещал, не намекал.

«Он тоже вляпался. Просто у него больше опыта в том, чтобы этого не показывать».

Кварталы она проехала на автопилоте — тело вело машину, голова оставалась там, в кабинете продюсера, где пахло его одеколоном. Только когда щёлкнул рычаг ручника, она вернулась в собственные руки: пальцы на руле, кожа на костяшках побелела. Заглушила двигатель. Сидела, не выходя. Смотрела на окна своей квартиры — тёмные, как экран без сигнала.

«Я не буду ему звонить. Не буду писать. Завтра на планёрке буду вести себя как обычно. Улыбка. Причёска. Красное платье. Всё на месте».

«Я ведь могу его увести».

Мысль пришла не впервые, но раньше Айя отгоняла её. Сейчас не стала. Позволила ей лежать рядом, тяжёлой и неудобной, как забытый реквизит в углу студии.

Не потому, что она умела подбирать слова. И не потому, что вела шоу, где люди находят любовь. Просто это был он.

Она поняла это не сегодня. Сегодня просто перестала врать себе.

Айя не умела долго лежать в чувствах. Их нужно было раскладывать — иначе душили. Первая полка — деньги.

«У него есть деньги. Он сможет содержать детей. Платить алименты. Обеспечить жену. Он не оставит их. Он не такой. И я не хочу, чтобы он оставил их. Я хочу, чтобы он ушёл ко мне — но не ценой их страданий. Чтобы он был со мной — и при этом остался отцом. Чтобы дети знали: папа их не бросил. Папа просто больше не живёт с мамой. Такое бывает. Так делают взрослые люди, когда рядом появляется кто-то, кого они не могут отпустить».

Она остановилась. Потому что это было не про них. Это было про неё. Она знала это чувство. Знала с двенадцати лет.

Отец изменил. Не ушёл — изменил. Женщина была не в другом городе, не в другой жизни — в трёх остановках от них. Мать узнала. Айя помнила ту ночь: как мать сидела на кухне с чашкой чая — не пила, только держала, — и чашка в её руках медленно остывала, а мать всё не ставила её на стол. Как утром отец стоял в дверях кухни — в мятой рубашке, и говорил что-то, чего Айя не слышала, потому что дверь была прикрыта, но по тому, как он переступал с ноги на ногу и держался за косяк, было видно: он просит.

Мать простила. Не сразу, но простила. Они до сих пор живут вместе. Отец больше не изменял — или Айя об этом не знала. Каждый день они ужинают за одним столом. Отец шутит. Мать улыбается.

Только Айя помнила. Помнила, как мать подолгу стояла у окна в те месяцы — не плакала, просто смотрела на дорогу. Помнила, как та говорила: «Ничего, дочка. Всё образуется». И как эта фраза повторялась месяц, два, три — и ничего не образовывалось, пока однажды отец не вернулся окончательно.

«Я никогда не буду той женщиной».

И вот она сидела в машине, во дворе своего дома, и раскладывала по полкам, как он сможет содержать детей. Как папа просто больше не живёт с мамой. Как это делают взрослые люди.

Ей стало противно. Не от мысли — от себя. От того, что это было в ней — под кожей, в горле, в кончиках пальцев на руле.

Она посидела ещё минуту, прислушиваясь к остывающему мотору, к тому, как выравнивается пульс. Потом открыла дверь, вышла на холодный воздух двора и медленно пошла к подъезду.

Глава 3

Айя пришла за двадцать минут до совещания. Не потому, что спешила, — потому что не спала. Квартира была слишком большой для одного человека: свет она включала только в одной комнате, остальные стояли тёмные, и в этих тёмных комнатах жило эхо её собственных шагов.

Красное платье — привычное. Она надела его перед зеркалом в прихожей, не глядя, — руки знали, где молния.

Села в машину. Дорога до студии заняла ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать.

В аппаратной пахло горячим пластиком и озоном — так пахнет техника, которая работала всю ночь и ещё не остыла. Воздух был наэлектризован: ничего не началось, но всё уже стояло на низком старте.

Айя села в кресло, вытянула ноги. За окном просыпался город. В соседнем бизнес-центре зажглись окна — одно на третьем, одно на втором, одно на пятом. Кто-то пришёл раньше всех. Как она.

К девяти подтянулись. Марина — с папкой, набитой анкетами, которую держала перед грудью, как щит. Костя и Лёша — одновременно, в одинаковых чёрных водолазках; не сговаривались, просто стиль совпал до последнего шва. Вера — с ноутбуком и стаканом зелёного смузи, в котором плавали семена чиа, похожие на лягушачью икру.

И Влад. Вошёл последним. Кивнул всем сразу — никого не выделяя, — и сел во главе стола. На Айю не посмотрел. Она тоже. Оба синхронно, как отрепетировали, — чтобы никто не заметил, как им важно не встретиться взглядами.

— Начинаем, — сказал Влад. — Марина, кастинг?

Марина открыла папку. Бумаги легли на стол — быстро, привычно, как карты перед партией.

— Тридцать два человека. Шестнадцать и шестнадцать. Возраст — от двадцати четырёх до сорока одного. Первичный отбор, психологическое тестирование, служба безопасности. Анкеты у вас.

Она откинулась на спинку и добавила, не поднимая глаз:

— В общем, каждой твари по паре. Как в Ноевом ковчеге, только с рейтингами.

Костя хмыкнул в водолазку. Вера не отреагировала — она уже листала анкеты, оставляя на полях пометки.

Айя взяла свою. Тонкая, глянцевая — пальцы скользили, оставляя едва заметные следы. На первой странице — фотографии. Улыбающиеся лица. Мужчины в рубашках. Женщины в платьях. Все как на подбор. Красивые. Успешные. С правильными ответами: «Почему вы хотите участвовать?» — «Хочу найти настоящую любовь». «Что важно в партнёре?» — «Честность, забота, чувство юмора».

Айя перевернула страницу. Вторая анкета. Третья. Четвёртая. Все одинаковые. Как клоны.

— Они все на одно лицо, — сказала она.

Влад поднял глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. «Люблю путешествовать», «ценю семью», «ищу серьёзные отношения». Это не люди. Это ответы из учебника.

Костя хмыкнул.

— Ну, а что ты хотела? Кастинг. Люди готовятся. Говорят то, что от них ждут.

— Тогда зачем нам это? Если они говорят то, что от них ждут, — мы снимаем не людей, а роботов. Зрители это чувствуют.

Вера оторвалась от ноутбука.

— Айя права. Шестой год делаем одно и то же. Участники улыбаются, говорят правильные вещи, а в эфире начинается деревянный театр. Рейтинги падают.

Лёша пожал плечами.

— Рейтинги падают не поэтому. Формат старый. Надо менять не людей, а правила.

— Ладно, — сказал Влад. — Допустим, меняем анкету. Берём «настоящих». Что дальше? Как мы их… — он поискал слово, — раскрываем?

— Есть приём, — сказала Вера. — «Якорь». У каждого есть точка боли. У кого-то — бывший, который ушёл к подруге. У кого-то — мать, которая всю жизнь говорила «ты недостаточно хороша». У кого-то — ребёнок, которого отдали в детдом. Мы не спрашиваем об этом прямо. Мы создаём ситуацию, в которой это всплывает само.

Костя кивнул.

— Например?

— Например, ставим их в пару с тем, кто внешне похож на бывшего. Или на мать. Или на ребёнка, которого потеряли. Не копия — типаж. Цвет волос, манера говорить, привычка смотреть в сторону. Они не понимают, почему их тянет, а мы понимаем.

Айя слушала. Внутри что-то сжималось — от узнавания. Она знала этот механизм.

— Это же манипуляция, — сказала она.

Вера посмотрела на неё.

— Это шоу. Мы не обещаем терапию. Мы обещаем любовь. А любовь — это не только про цветы и объятия. Любовь — это про то, что ты показываешь другому свои шрамы. Мы просто помогаем им это сделать.

— Помогаем? — Айя отложила ручку. — Мы их ломаем. Создаём условия, в которых они не могут не сломаться. А потом снимаем это на камеру и говорим: «Смотрите, какая искренность».

Лёша пожал плечами.

— А есть другой способ? Зритель хочет эмоций. Настоящих. Не «люблю путешествовать». Мы даём настоящие. Участники понимают. Подписывают договор. Знают, куда идут.

— Не знают, — сказала Айя. — Они думают, что идут за любовью. А мы делаем из них материал.

Влад молчал. Смотрел на неё — ровно, без выражения. Как будто проверял: она говорит это для дела — или для того, чтобы показать ему, что она не такая, как он.

— Айя, — сказал он наконец. — Ты ведёшь шоу. Ты — лицо. Ты — та, кому они верят. Если ты не веришь в то, что делаешь, — они почувствуют. И всё развалится. Вопрос не в том, манипуляция это или нет. Вопрос в том, готова ли ты быть частью этого.

Она посмотрела на него. Он — на неё.

— Готова, — сказала она.

Он кивнул.

— Тогда работаем.

Совещание закончилось. Все собирали вещи. Марина закрыла папку. Вера захлопнула ноутбук. Костя и Лёша вышли первыми, обсуждая что-то своё. Марина задержалась у двери — посмотрела на Айю, потом на Влада, потом снова на Айю. Ничего не сказала. Вышла.

Айя встала. Собрала ноутбук, блокнот, ручку. Закрыла папку с анкетами. Положила в сумку. Застегнула молнию. Пошла к двери.

«Я хотела играть Гамлета, а буду играть улыбку в прайм-тайм, — подумала она. — У меня за плечами актёрская школа — три года этюдов, сценического движения, разборов Чехова и Шекспира. Потом продюсерский факультет — ещё четыре. Я знаю, как устроена драматургия изнутри. А стала ведущей шоу, где люди ищут любовь. Где улыбка — по команде. Где слёзы — по сценарию…»

Влад подошёл сзади. Она не услышала шагов. Только почувствовала — за секунду до. Его рука легла на её локоть. Не сильно. Просто остановила.

Она не обернулась. Смотрела на дверь. На щель между дверью и косяком. Там был коридор. Там были люди.

Он развернул её. Медленно. Как будто давал время отступить. Она не отступила. Он наклонился. Она увидела его глаза — зелёные, глубокие, не яркие.

Он поцеловал её — не как вчера. Вчера это был год, обрушившийся сразу: с облегчением, с испугом, с торопливостью человека, впервые получившего то, чего он давно перестал ждать. Сегодня он целовал её медленно, как вытягивают стеклянную нить: тонкую, дрожащую, которая рвётся от одного неверного движения.

— Я уже скучала по тебе, — сказала она.

Она не помнила, как за ними закрылась дверь. Он поцеловал её снова. И на этот раз она закрыла глаза — чтобы чувствовать, не смотреть.

Стол скрипнул. Папка упала. Анкеты рассыпались.

Потом они лежали вместе. Его рука на её спине. Она смотрела на его предплечье — на волоски, которые светились в полумраке. На вену, которая шла от запястья к локтю.

Айя повернула голову. Посмотрела на него. Он смотрел в потолок. Лицо — спокойное, но она знала это лицо. Спокойствие было паузой. Как перед эфиром.

— Ты когда-нибудь думал уйти от жены? — спросила она.

Он не вздрогнул. Рука на её спине затихла, но не ушла; просто перестала быть живой, стала весом.

Он молчал. Молчание было длинным, как коридор в чужом доме, и она успела пройти его до конца и обратно. «Нет». «Да». «Я не могу». «Я думал». Каждое она брала в руки и возвращала — не то, не то, не то.

— И да, и нет, — сказал он наконец.

— Не всё так просто, — сказал он.

Внутри всё стянуло — туго, до тошноты. Она знала это слово. «Сложно». Слышала его год. Не от него. От себя. От всех, кто боялся сказать «да» или «нет».

— Но если ты хочешь, — сказал он, — уйду.

Она не двигалась. Не дышала. Смотрела на него. Он смотрел в потолок. Не на неё.

«Если ты хочешь».

Айя открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Он не сказал «я люблю тебя». Не сказал «я не могу без тебя». Он сказал «если ты хочешь». Как будто она должна была решить. Как будто она должна была сделать то, что он не мог сделать сам.

Она встала. Подошла к стулу. Натянула платье. Молния не застёгивалась — где-то в спешке разошлась, и теперь собачка застряла на середине. Она дёрнула раз, другой. Бесполезно.

Он подошёл. Она не слышала шагов — только почувствовала, как за спиной стало теплее. Его пальцы легли на её пальцы. Не оттолкнул. Просто взял. Она отпустила.

Он потянул собачку вниз. До конца. Потом вверх. Медленно. Зубчик за зубчиком. Ткань стянулась на лопатках. Он поправил воротник. Убрал волосы с её шеи — осторожно, как будто они были чужие. Застегнул крючок. Провёл ладонью по спине.

— Мне нужно готовиться, — сказала она. — Премьера через неделю. Я выберу себе любимчиков.

Глава 4

Квартира Айи — на последнем этаже. Два уровня, окна во всю стену: горизонт растянут, перспектива выверена. Внизу текла река.

На стене — зеркало. Огромное, от пола до потолка, театральное. Такие ставят в гримёрках: чтобы видеть себя со всех сторон, не прятать ни одной складки. В таком зеркале фальшь видна, как царапина на плёнке.

На стеллажах — книги. Стол длинный, дубовый, тяжёлый. За таким можно есть, писать, раскладывать анкеты. Квартира, в которую можно позвать гостей. Только звать было некого.

Детство вспоминалось как съёмка в тесном кадре, где камера не может развернуться. Пятьдесят четыре метра на шестерых: бабушка, дедушка, мать, отец, тётя. Айя спала то в комнате родителей, то у бабушки с дедушкой — на раскладушке, которую днём складывали и задвигали за шкаф.

И плесень: ванная без плитки, стены серые, в чёрных пятнах. Плесень помнилась лучше, чем обои на кухне, лучше, чем разодранный красноватый линолеум, лучше, чем лица. Плесень росла медленно и терпеливо.

Школьных подруг домой не приглашала. Говорила: «Ремонт». Или: «Мама болеет». Слова были гладкие, удобные, как заученные реплики из чужого сценария. Никто не переспрашивал. Все делали вид, что верят, и никто не заглядывал за кулисы.

Потом был университет, общежитие, первая съёмная — однушка, где сосед сверху ронял что-то тяжёлое ровно в шесть утра. Потом эфиры, рейтинги, деньги.

И вот — квартира, куда можно позвать кого угодно. Хоть весь курс, хоть всех сразу. Хватит и места, и стульев, и света.

В дорогих местах Айя чувствовала себя чужой. Ей казалось, что все вокруг знают правило, которого ей не выдали: как стоять, как улыбаться, как держать бокал — так, чтобы никто не увидел, что ты первый раз в жизни трогаешь хрусталь.

Сейчас, посреди этой квартиры, думалось: вот. Всё, как хотела. Есть куда позвать гостей. Есть на что смотреть с высоты. Только подруг уже не было.

Раньше они были. В институте, на курсе, в общаге. Готовились к экзаменам, пили растворимый кофе из пластиковых кружек, спорили до хрипоты и мирились за пять минут. Были — и ушли. Не потому что она плохая. Не потому что кто-то кого-то предал. Просто время стало другим. Мир раскололся, и подруги оказались на другой стороне.

Сначала они писали друг другу часто, потом реже, потом только с праздниками, потом перестали. Разлюбили — нет. Просто каждое слово стало опасным. «Как ты?» — и ты не знаешь, что ответить. «Что у вас слышно?» — и ты не знаешь, что сказать. Скажешь правду — будет больно. Соврёшь — ещё больнее. Молчание оказалось самым бережным выходом.

Перед ней лежала папка: тридцать два человека, шестнадцать женщин и столько же мужчин. Айя открыла.

Первая — улыбается: «Люблю путешествовать». Вторая — улыбается: «Ценю семью». Третья — улыбается: «Ищу серьёзные отношения».

«Если ты хочешь». Фраза прозвучала не в ушах — где-то внутри. Там, где раньше что-то отзывалось. Теперь — молчит.

Айя вернулась к анкетам. Руки требовали дела.

Женщина, двадцать девять, архитектор. В графе «хобби» — не «путешествия», не «спорт», не «кулинария». «Разбираю старые дома. Смотрю, как они устроены. Иногда рисую то, что осталось». Перечитала дважды. Положила рядом с папкой.

Девятая — тридцать один, ветеринар. «У меня три собаки, все подобранные. Две без лапы, одна без глаза. Люди говорят, что я странная. Я говорю, что это они странные». Айя улыбнулась. Положила рядом.

Десятая — тридцать три, учительница младших классов. «Я не умею красиво говорить. Я умею слушать. Если вам это нужно — я здесь». Задержалась на этой строчке дольше, чем на остальных. Тоже отложила.

Одиннадцатая — двадцать семь, бариста. «Меня зовут Ася. Я варю кофе и рисую на стаканах. Если вам грустно — я нарисую вам кота. Работает». На фото девчонка совсем молодая. Улыбается не в камеру. Куда-то в сторону — будто фотограф её окликнул, а она не успела повернуться. Айя положила анкету рядом.

Двенадцатая — тридцать пять, хирург. «Я не верю в любовь. Но я хочу её найти. Если это противоречие — значит, я живая». Ту самую Айя уже видела в первый раз, но тогда прошла мимо. Теперь вернулась. Перечитала. Оставила.

Откинулась на спинку стула. Посмотрела на пять анкет, лежащих отдельно. Просто женщины, с которыми она бы выпила кофе. Не в эфире. Не под камерами. Просто так.

«Почему они сами не нашли себе человека? — подумала Айя. — Они все очень красивы. Интересно, почему они одиноки».

Отложив женские анкеты, она взяла следующую папку — мужские.

Первый — врач. «Хочу семью. Детей. Собаку». Улыбается. Красивый. Правильный. Айя перевернула страницу.

Второй — программист. «Не умею знакомиться». Дальше шли похожие формулировки, одинаковые улыбки. Листала почти не глядя, пока не наткнулась на двенадцатого.

Тридцать два года. Пилот. Карие глаза. На фото — не студийный портрет, не глянец. Просто снимок: он стоит у трапа, руки в карманах, волосы растрёпаны. Как будто фотограф сказал: «Подожди», — а он не стал ждать.

Айя открыла анкету. Имя. Возраст. Город. Работа — пилот гражданской авиации. Авиакомпания — один из спонсоров шоу. Она это знала: видела логотип в титрах.

В графе «причина участия» — не «ищу любовь», не «хочу семью», не «устал от одиночества». «Иду на спор с друзьями». Всё.

Айя отложила его анкету рядом с женскими. Не в общую стопку.

Потом закрыла папку и посмотрела на шесть анкет: пять женщин, один мужчина — все одинокие.

«Любимчики отобраны. Завтра покажу Владу», — мысль прозвучала как привычная рабочая формулировка, сухая и удобная. Но за ней пряталось другое.

«Они все — про дело, про профессию, которая их определяет. Не про „люблю путешествовать“», — подумала Айя. И вдруг поняла: это те, с кем она бы хотела дружить. Ведь теперь у неё нет подруг.

Смотрела на пять женских анкет. На пять женщин, которые здесь. Не там, не в другой стране, не в другой жизни. Может, у них тоже были подруги, которые уехали, или остались, или просто исчезли. Может, они тоже ищут кого-то, с кем можно просто молчать.

«Я пытаюсь заменить своих бывших подруг другими…» — мысль пришла, но Айя не стала её отгонять. — «Получится ли? Не знаю. Но очень хотелось бы снова иметь друзей».

На секунду она позволила себе другую картинку: много лет спустя. Они встречаются со старыми подругами. Сидят где-то, и никто не думает о том, что нельзя говорить, потому что уже можно. Потому что прошло время. Потому что всё, что было, стало просто историей. Айя почти увидела их лица. Почти услышала смех.

Закрыла папку, отодвинула. Посмотрела на часы: половина третьего. Она не спала.

«Как я скучаю по Владу…»

Айя закрыла глаза и почувствовала его как что-то, что осталось на коже. Не как картинку. Услышала голос. Тихий, без нажима: «Если ты хочешь».

«Я не знаю, имею ли я право, но я скучаю. По нему. По его рукам. По тому, как он это сказал».

Глава 5

Айя вошла в студию ровно в девять. Кондиционер в аппаратной был выставлен так, что холод оседал на коже мелкой крупой и заставлял покрываться мурашками. На пульте горели все кнопки: кто-то уже запустил невидимую машину дня, и этот ритмичный свет казался единственным доказательством того, что утро действительно началось.

В переговорной пахло горячим пластиком и пылью, подгорающей на лампах мониторов. Запах садился на одежду и оставался в волосах до вечера. Марина сидела с папкой, которую Айя видела вчера, — только теперь на ней лежала ещё одна, толще. Костя и Лёша стояли у окна, обсуждали что-то вполголоса, так тихо, что слова оставались между стеклом и их плечами. Вера уже раскрыла ноутбук, экран светился ровно, как маленькая сцена, на которой проигрывался чей-то чужой день. Рядом — стакан смузи, наполовину пустой, с каплями конденсата, стекающими по стенкам.

Влад вошёл через минуту. Он всегда выдерживал паузу, чтобы все успели почувствовать тишину, в которой уже висел вопрос: «А теперь что?» Сел во главе стола, развернул папку, не глядя ни на кого. Взгляд у него был такой, что раздавать его по утрам не стоило. Все знали: пока он не поднимет голову, разговор не начнётся.

— Начинаем, — сказал он.

Марина открыла первую папку. Шуршание бумаги прозвучало громче, чем следовало: в комнате будто убавили звук у всех остальных шумов, оставив только этот.

— Сценарий готов. Двенадцать выпусков. Съёмки — шесть месяцев. Первый эфир — в конце сентября, — произнесла она так, перечисляя не этапы работы, а вехи чьей-то жизни.

Влад кивнул, и все расслабились на полсантиметра.

— Теперь участники, — сказал он. Слово «участники» царапало ему язык, и он хотел поскорее с ним разделаться.

Марина раскрыла вторую папку. Айя сразу узнала свои шесть анкет — те самые, что отложила вчера. Теперь они лежали сверху.

Влад поднял голову и посмотрел на Айю — впервые за утро. Взгляд был не тёплым и не холодным, а просто очень внимательным, как у оператора, который проверяет фокус.

— Хорошо. Распределяем, — произнёс он и, взяв ручку, начал чертить на листе таблицу. Две ровные колонки, линии, которые делили людей на группы. Он писал имена, выводя буквы с механической точностью, — так пишут, когда делают то, что не нравится, но обязаны сделать.

— Все берут по восемь человек, — сказал он, не отрываясь от листа.

Айя смотрела, как он пишет, и чувствовала, как внутри поднимается горячее и упрямое. Не протест — необходимость, которая не умещалась в рамки «так принято». Перед ней лежали её шестеро: архитектор, которая разбирала старые дома; ветеринар с тремя собаками; учительница, умевшая слушать; бариста, рисовавшая котов на стаканах; хирург, не верившая в любовь, но хотевшая её найти; и пилот, который пришёл на шоу на спор с друзьями. Они не были похожи на остальных, и именно поэтому она не хотела отдавать их в чужие руки.

— Подожди. — Она положила ладонь на папку.

Влад остановился. Ручка повисла над бумагой.

— Что? — спросил он, поднимая глаза.

— Я хочу оставить их себе.

Это прозвучало не как просьба, которую можно отклонить, а как маршрут, который она уже прочертила у себя в голове.

— Всех шестерых? — переспросил он, медленно выговаривая слова.

Он положил ручку на стол.

— Айя, шесть месяцев съёмок. Двенадцать выпусков. Ты ведёшь эфир. Плюс монтаж, плюс правки. Ты не можешь курировать шестерых. Ты не продюсер, — произнёс он не как упрёк, а как сухую логику, за которой пряталась забота.

— Я справлюсь, — сказала она. В этом «справлюсь» не было бравады — только уверенность, которая родилась не из самоуверенности, а из знания: эти люди для неё не просто строчки в сценарии.

— Это не вопрос «справлюсь». Это вопрос качества. Ты будешь выгоревшая к третьему выпуску. А к шестому — сляжешь.

— Я справлюсь, — повторила она.

Влад сдвинул брови. Морщинка между ними стала местом, где упирались друг в друга две несовместимые вещи: её просьба и график.

— Ты понимаешь, что если ты сейчас берёшь это на себя, то никто не сможет за тебя подхватить, если ты сорвёшься? — сказал он ровно. — Никто не встанет и не скажет: «Ладно, я возьму этих шестерых». Потому что у всех своих хватает.

Он помолчал.

— Почему именно эти шестеро?

Ему нужна была опора — логика, которая выдержит вес её решения.

Айя не ответила сразу. Она вытаскивала из себя причину — ту, которую можно положить на стол рядом с графиками и сметами.

— Потому что они не про «люблю путешествовать», — сказала она.

Влад усмехнулся — коротко, одним выдохом.

— Это не ответ.

— Это ответ, — тихо, но уверенно сказала она.

Он молчал. Эта тишина была тяжелее любых слов.

— Раз выбрала — попробуй. Только запомни: если провалишь — это будет твой провал, — сказал он наконец.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Костю и Лёшу. Те переглянулись, но промолчали.

— Полгода, Айя. Люди срываются, уходят. Ты будешь знать про них больше, чем они сами. Ты будешь им звонить в двенадцать ночи, потому что кто-то не пришёл на встречу. Ты будешь плакать в гримёрке и вытирать глаза перед эфиром. Каждую неделю, — он говорил это не чтобы напугать, а чтобы она услышала не только романтику выбора, но и его цену.

— Я знаю, — сказала она.

— Тогда зачем?

Айя положила ладонь на стол — не для опоры, а чтобы почувствовать твёрдость дерева под пальцами, убедиться, что она здесь.

— Потому что я их выбрала. Если отдам их Вере — они станут строчкой в её сценарии.

Влад молчал долго.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Он кивнул и отвернулся к таблице. Марина закрыла папку, и этот тихий щелчок прозвучал как точка.

— Тогда всё. Первый сбор — в понедельник. Первые съёмки — через неделю. У нас есть семь дней на подготовку. Потом шесть месяцев пахоты, — произнесла Марина.

— Все свободны, — сказал Влад.

Все начали собирать бумаги, складывать папки, прятать ручки, убирать ноутбуки — те мелкие движения, которые означают конец одного этапа и начало другого. Айя встала, чувствуя, как в груди поднимается странная смесь облегчения и тревоги, и вышла первой.

В коридоре её догнала Вера — быстрым, решительным шагом, который говорил о том, что она долго решалась подойти.

— Слушай, — сказала она, чуть запыхавшись, — ты правда думаешь, что потянешь? Шесть месяцев — это долго.

— Думаю, — коротко ответила Айя.

— Зачем тебе это?

Айя остановилась и посмотрела на неё — на ту самую Веру, которая хмурилась на всех планёрках и никогда не спрашивала лишнего. И вдруг поняла, что за этой хмуростью скрывается не равнодушие, а осторожность, боязнь задеть что-то важное.

— Я устала быть ведущей, — сказала она тихо.

— И поэтому хочешь стать нянькой?

— Нянькой? В резюме напишу «руководитель группы». Звучит солиднее, — попыталась пошутить Айя, но шутка прозвучала не смешно, а как способ спрятать правду за иронией.

Вера кивнула, не стала спрашивать больше ничего, и в этом молчании было что-то уважительное. Она пошла дальше по коридору, оставляя Айю одну с её мыслями.

Айя осталась стоять у окна. Солнце било прямо в стекло, слепя глаза. На подоконнике кто-то забыл стакан с остывшим кофе, и тёмная лужица на дне казалась маленьким, бессмысленным напоминанием о чьей-то прерванной паузе. Она смотрела на него, не видя, пока не поняла, что стоит уже целую минуту, глядя на что-то, что не имеет к ней никакого отношения, и только тогда заставила себя сделать шаг вперёд.

Она пошла к себе, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится плотнее. В кабинете открыла папку и выложила шесть анкет на стол, раскладывая их так, чтобы видеть все сразу, — как раскадровку, пытаясь увидеть всю историю целиком. Пять женщин и один мужчина. Пилот лежал сверху. Его фотография притягивала взгляд — не потому, что он был красивее остальных, а потому, что в нём было что-то неуловимо свободное: он не знал, что его снимают.

«Почему он понравился мне? Не потому, что похож на Влада. А потому, что не он», — подумала она.

Говорят, глаза — зеркало души. Чушь. Зеркало отражает, а глаза — пропускают. Его были мягкие, без нажима, цвета верескового мёда — того тёмного, густого, который не льют, а накладывают ложкой. В них не было вызова, не было расчёта, не было той привычной настороженности, которой пропитан каждый взгляд человека, привыкшего к камерам. Он смотрел так, будто не видел причин смотреть иначе. Так смотрят из кабины на горизонт: без оценки, без вопроса — просто потому, что он есть.

Глава 6

Кабинет Айи — на пятом этаже студийного корпуса. Два окна на проспект. Внизу сигналили: кто-то не вписался в поворот, и звук лез в стекло, как ни закрывай — резкий, короткий, не по делу.

У одной стены рабочий стол: монитор, вторая клавиатура для монтажа, три стопки бумаг с пометками на полях, стакан с водой. Лимон в нём размок и опустился на дно. У другой — гримёрный столик: зеркало с лампочками по краю, кресло с продавленным сиденьем, полка с косметикой. Айя красилась здесь, одна. В общей гримёрке пахло чужим лаком и чужой спешкой.

Телефон дрогнул на столе, потом ещё раз, через секунду. Экран засветился.

Влад: Зайди. Есть разговор.

Айя подошла к зеркалу. В нём отражалась женщина с ровным носом и правильными скулами. Пять тренировок в неделю. Брекеты — два года и четыре месяца, потом ретейнер, который она носила до сих пор. Ринопластика в двадцать три: три недели синяков, как чернила под кожей, и полгода отёка, о котором не знал никто.

Айя видела девочку из панельной девятиэтажки — перед крошечным зеркалом в ванной, потрескавшимся, с одной лампочкой над раковиной. Девочка всматривалась в своё лицо, выискивая изъяны: нос слишком широкий, губы не той формы, брови лежат не так, скулы теряются. Она могла стоять так часами, пока мать не стучала в дверь: «Ты там уснула?»

Айя провела пальцем по носу — по линии, которую перекроили. В зеркале всё было правильно. Слишком правильно. Шероховатость, которая делала лицо живым, стёрли, а взамен оставили безупречную форму.

Аллергия на плесень осталась. Как была в той ванной, с той же лампочкой, с тем же запахом. Нос новый, а закладывал по-старому.

Она поправила волосы — привычным движением, сбрасывая их с плеч. Провела ладонью по юбке и вышла.

Коридор был длинный, с дверями кабинетов по обе стороны, и в такое время они стояли закрытыми. За ними — ни звука, только редкий, глухой стук где-то вдалеке: упала стопка папок, и кто-то торопливо собирал листы.

Айя остановилась перед одной дверью. Постучала два раза, костяшками, коротко и ровно. И вошла, не дожидаясь ответа.

Он стоял у окна, и стекло за его спиной ловило свет проспекта, делая силуэт тёмным, почти плоским — вырезанным из тени. Услышал шаги и обернулся. Шагнул к двери, закрыл её — щёлкнул замок, — и повернулся к ней.

Он поцеловал её. Не резко, не грубо — ждал этого весь день и больше не мог ждать. Одной рукой взял за затылок, другой — за плечо. Она не отстранилась и закрыла глаза. Он оторвался первым. Прижался лбом к её лбу.

— Я скучал, — сказал он.

Она не ответила. Стояла, не открывая глаз. Слышала его дыхание — оно было рядом, на её коже. Потом он отпустил её, отошёл к столу и сел — как будто ничего не было.

— Садись, — сказал он. — Есть разговор.

Айя села напротив. Он смотрел на неё — уже иначе, чем минуту назад. Собранно. Как на планёрке.

— Давай на чистоту. Зачем тебе кураторство?

— Я устала быть ведущей.

— Устала?

— Шесть лет. Улыбаться по команде. Говорить чужие слова. Спрашивать то, что написано в суфлёре. — Она помолчала и услышала, как это прозвучало: жалоба. Как будто она просит. — Я хочу делать шоу, а не озвучивать его.

Влад откинулся на спинку стула. Взял ручку, покрутил в пальцах.

— Продюсером хочешь.

— Да.

— Это другой объём. Другая ответственность. Ты будешь отвечать не за текст, а за людей. За съёмки. За монтаж. За то, что выйдет в эфир.

— Знаю.

— И за то, что не выйдет.

— Тоже знаю.

Он положил ручку. Посмотрел на неё — долго.

— Хорошо. Попробуй. Если справишься — следующее шоу твоё. Продюсер. Полное.

Айя молчала. Смотрела на него.

— Если не справишься — вернёшься в кадр. И больше не поднимешь этот разговор.

— Договорились.

Она встала сама и оказалась к нему вплотную. Между ними не осталось ни стола, ни папки, ни разговора о работе.

Он положил ладонь ей на затылок. Пальцы зарылись в волосы, чуть сжали. Другая рука легла на талию — поверх блузки, но так, что она почувствовала каждый палец отдельно. Влад наклонился. Поцелуй был не первый, но каждый раз — как первый: с той же остановкой дыхания, с тем же ощущением, что где-то в коридоре кто-то может войти, а им всё равно.

Она подняла руки — не сразу, через секунду, — и положила ему на грудь. Ладони легли на рубашку, на застёгнутые пуговицы, на тепло под тканью.

Он снова оторвался первым. Не отпустил. Прижался лбом к её лбу.

— Влад.

— М?

— Ты правда уйдёшь от неё? Если я попрошу.

Он не ответил сразу. Руки не убрал — но что-то в них изменилось: пальцы на затылке перестали двигаться.

— Да, — сказал он, и только через секунду: — Будет очень тяжело.

Он смотрел на неё — вблизи, не отстраняясь. Руки держали её так, что в его «да» был ещё один слой, до которого он её не пускал.

— Хорошо, — сказала она.

Он ничего не добавил.

Она убрала руки с его груди. Медленно — как отпускают то, что держали слишком долго. Он разжал пальцы на её затылке.

— Я пойду, — сказала она.

— Иди.

Она взяла телефон со стола. Пошла к двери, не оборачиваясь. Уже в коридоре — когда дверь закрылась за спиной — остановилась на секунду, прислушалась. За дверью было тихо. Он не пошёл за ней. Каблуки стучали по пустому коридору. Айя шла и думала: он сказал «да». Не «постараюсь». Не «посмотрим». «Да».

Глава 7

Утро началось в семь. Без будильника — тело само знало, что пора. Она лежала ещё минут десять, глядя в потолок, потом встала.

Кофе, душ, ноутбук. Завела файл: «Участники. Заметки» — шесть строк, под каждой пусто.

Отложила ноутбук, взяла телефон, набрала Марину.

— Ты чего в выходной? — спросила Марина вместо «алло».

— Готовлюсь.

— К чему? У тебя ещё неделя.

— К тому, чтобы не опозориться.

Марина помолчала.

— Ты никогда не опаздывала. Ни на эфир, ни на съёмки.

— Это другое.

— Чем?

Айя не ответила. Марина не переспросила.

— Ладно, — сказала она. — Что нужно?

— Ты можешь скинуть мне полные анкеты? Не выжимку. Всё, что они написали.

— Там ничего интересного. Стандартные ответы.

— Мне не интересное. Мне — их.

— Хорошо, — сказала Марина. — Скину.

Она скинула через час — двадцать три страницы. Айя распечатала — принтер стоял в углу, — разложила листы на полу, села рядом и начала читать. К обеду она знала про них больше, чем хотела. Учительница писала, что боится собственного голоса: в классе говорит громко, а вне школы почти молчит. Ветеринар — что последний раз плакала три года назад, когда усыпила собаку. Бариста — что мечтает о собственном заведении, но боится, что не потянет. Хирург — что не верит в любовь, но пришла, потому что «дети просили». Архитектор — что развелась год назад и до сих пор не может спать в пустой квартире. Пилот — что написал анкету за час, «на спор», и не помнит, что там.

Отложила последний лист, легла на пол, руки под голову. Потолок был белый, ровный, без единой трещины. Смотрела в него и думала: шестеро взрослых людей, у каждого — своя рана. Теперь она за них отвечает.

Телефон дрогнул. Взяла — не глядя, думала, Марина.

Влад.

— Айя, — голос короткий, деловой. — Ты можешь приехать? Срочно.

— Что случилось?

— Спонсоры. Авиакомпания прислала пакет по участнику. Нужно до понедельника. Я не могу уехать — я с детьми. Жена простудилась.

Пауза.

— Я скину адрес.

Она молчала.

— Айя?

— Скидывай, — сказала она. — Буду минут через сорок.

Она ехала сорок минут. За это время успела передумать дважды: развернуться и не ехать, но не развернулась. Пакет можно было отправить по почте. Курьером. Он это знал. Значит, дело было не в пакете.

Дом оказался многоэтажным — новый жилой комплекс, стекло, тёмный камень, охрана на входе. Айя назвала фамилию, охранник кивнул, записал. Она поднялась на лифте.

«Зачем он позвал меня сюда?» — думала она, пока лифт шёл вверх. Любовницу не зовут домой. Это знают все. Или он не считает её любовницей? Или в его голове это просто «по работе»?

Она позвонила. Дверь открылась.

Влад стоял на пороге — в чёрной рубашке, застёгнутой почти до горла, но без галстука. На руках у него была девочка. Совсем маленькая — год, может, чуть больше. В розовом комбинезоне, с двумя хвостиками на макушке. Она держала его за шею и смотрела на Айю круглыми глазами.

— Проходи, — сказал он. Голос был короткий, озабоченный. — Я сейчас.

Он ушёл вглубь квартиры, к другой комнате, прижимая девочку к плечу. Айя осталась в прихожей. Сняла куртку, повесила на крючок — рядом с детским рюкзаком и маленькой курточкой.

Прошла в гостиную.

Квартира была двухуровневая. Светлые стены, тёмный паркет, мягкий свет. Вдоль одной стены — стеллаж с вином и алкоголем, подсвеченный снизу. Бутылки стояли ровно, как в витрине. На полках — книги, несколько фотографий в рамках. На диване — плед, на ковре — кубики.

Медленно прошла по комнате. Кухня — открытая, с островом, с кофемашиной, с детскими бутылочками на сушилке. Лестница на второй этаж. Стеллаж с вином.

«Я бы здесь жила», — подумала она. И тут же — «Что я здесь делаю?»

Из коридора вышла девочка. Лет восьми. Русые волосы, пижама с котами, босиком. Она остановилась, посмотрела на Айю.

— Вы к папе?

— Да, — сказала Айя. — По работе.

Девочка кивнула. Не удивилась, не спросила больше ничего. Подошла ближе.

— А вы тётя с телевизора?

— Тётя.

— Я так и подумала. У вас лицо как в телевизоре.

Айя улыбнулась.

— Это плохо?

— Нет, — девочка пожала плечами.

Она ушла — так же тихо, как пришла. Босиком, по тёмному паркету.

Через минуту вышла женщина. Красивая — Айя это отметила сразу. Даже уставшая, даже в пучке, даже в растянутом свитере и домашних штанах. Русые волосы выбились из пучка. Под глазами — тени. Она шла медленно, как будто каждый шаг требовал усилия, и держалась за стену — не картинно, а по-настоящему, потому что иначе не шлось.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был тихий, с хрипотцой. — Простите, я приболела. Влад говорил, вы приедете.

— Здравствуйте.

— Я Лена, — сказала женщина. И тут же: — Влад, дай мне её.

Она забрала младшую у Влада, который как раз вышел из комнаты. Девочка перешла к матери, уткнулась ей в шею.

— Иди, — сказала Лена. — Поговори. Я её уложу.

Влад кивнул. Отошёл в сторону — к окну, к телефону, который уже держал в руке. Он говорил тихо, но Айя слышала: «Да. Нет. Завтра».

Лена осталась стоять рядом с Айей. Малышка на её руках потянулась — к Айе. Пальцами, к её лицу.

— Она у вас ручная, — сказала Айя.

— Она у всех на руках, — Лена улыбнулась. — Даже у курьеров.

Айя протянула руки. Лена передала ей девочку — не глядя, рассеянно, как передают то, что руки уже не держат. Девочка схватила Айю за воротник, загукала, уткнулась лбом в шею. Тёплая. Пахла молоком и детским кремом. Айя смотрела на неё и думала: это его. Она — часть его жизни. Часть, к которой Айя никогда не будет допущена. А могла бы.

Она могла бы держать на руках своего ребёнка. Их. С его носом, его упрямством, её лицом. Девочку, которая пахла бы молоком и им — его кожей, его рубашкой, домом, которого у них не было. Айя закрыла глаза на секунду. Девочка дёрнула её за воротник. Открыла глаза.

Айя посмотрела на Лену. На её усталое лицо. На пучок. На свитер. На то, как она опёрлась о стену.

«Она не знает, — подумала Айя. — Она ничего не знает».

Влад закончил разговор. Убрал телефон. Подошёл.

— Лен, иди, я её возьму.

— Нет, — Лена покачала головой. — Я сама. Ей пора спать.

Она забрала малышку. Пошла вглубь квартиры. Айя стояла посреди гостиной. Смотрела на лестницу. На стеллаж с вином. На кубики на ковре. На фотографию в рамке — Влад, Лена, две девочки, лето, кто-то чужой снимал, все смеются. Влад подошёл. Протянул папку.

— Здесь всё. Согласование, контакты.

Она взяла. Не глядя.

— Влад.

— Что?

— Из такой квартиры не уходят.

— Из такой семьи не уходят, — сказала она. — Ты сам знаешь.

Он не ответил. Только смотрел на неё — и где-то в глубине квартиры Лена укладывала младшую, и он это слышал.

— Выйдем, — сказал он. — Здесь нельзя.

Она не спросила почему. Надела куртку, вышла за ним. На улице было холодно. Ветер гнал по асфальту мокрые листья. Сели на скамейку. Он — на край, она — на другой. Айя смотрела на качели. Думала о том, что надо сказать.

— У тебя прекрасная семья.

Сделала вдох. Выдох.

— Я приняла решение, — сказала Айя. — Нам нужно расстаться.

Он не сразу ответил. Смотрел в землю. Потом поднял голову.

— Нет.

— Влад.

— Нет, — повторил он. — Не сейчас. Не так.

— А как? — она повернулась к нему. — Как, Влад? Я стояла в твоей квартире. Держала твою дочь. Говорила с твоей женой. Она не знает. А я знаю. И ты знаешь. И что дальше?

Он молчал.

— Ты любишь её? — спросила Айя.

Он поднял глаза.

— Да.

Пауза. Ветер.

— Но не так, как ты думаешь.

— А как?

Он наклонился вперёд. Локти на колени, голова опущена. Так сидят люди, которым некуда деть руки.

— Позволь мне рассказать, — сказал он. — Всё. С самого начала. Я не мог сказать это в студии. И не мог больше молчать.

— Зачем?

Он выпрямился. И она увидела: в его взгляде была боль. Не показная — та, что живёт глубоко и не выходит наружу годами.

Айя привстала. Хотела уйти. Он не схватил её за руку — просто посмотрел.

— Выслушай. Потом уходи.

Села обратно. Что-то в его голосе её остановило.

— Лена — вдова моего брата, — сказал он.

Айя не двинулась.

— Старшего. Дениса. Он погиб семь лет назад. Авария. Ночью, на трассе. Он ехал домой.

Пауза. Он смотрел на свои руки.

— У них была дочь. Тогда ей был год. Лена осталась одна. Без работы — она не работала, сидела с ребёнком. Без денег — Денис только начинал. Без всего.

Он выдохнул.

— Я приехал на похороны. Собирался на два дня. Остался на месяц. Потом на второй. Помогал с документами, с квартирой, с деньгами. Она не просила — я сам. Потому что не мог иначе. Это был мой брат. Его ребёнок. Его жена.

Айя слушала. Не перебивала.

— Через год мы сблизились. Не сразу. Не потому, что я её полюбил. Потому что мы оба были одни. Я — с чувством вины, что жив, а он нет. Она — с ребёнком на руках и без будущего. Мы начали жить вместе. Не как муж и жена — как два человека, которым больше некуда идти. Потом расписались. Не по любви — так было проще с документами, с садиком, с наследством.

Он замолчал. Смотрел на детскую площадку.

— Потом родилась младшая. Лена хотела. Я не хотел. Но я не мог ей отказать. Она так просила. Ей казалось, что если будет ещё один ребёнок — всё наладится.

Айя сидела не шевелясь. Руки лежали на коленях, ладонями вниз.

— Я люблю её, — сказал он. — Но не так, как тебя.

Айя смотрела на него.

— Я не могу тебя потерять. Ты — единственная женщина, которую я когда-либо так любил.

Он наклонился ближе. Голос был низкий, торопливый — как у человека, который боится, что его перебьют.

— Я скажу ей. Мы разведёмся.

Айя сидела не шевелясь. Смотрела на него — и молчала. Долго. Закрыла глаза.

«Он уйдёт, если я скажу. Никто не умрёт. Никто не останется на улице. Просто одна женщина будет плакать, но все женщины плачут. И я плачу. Разве моя боль — меньше? Разве я не заслужила?»

— Не надо, — сказала она.

Он не двинулся.

— Что?

— Не надо, Влад.

— Почему?

Она не ответила сразу. Посмотрела на детскую площадку — на мокрые качели, на песочницу, на пустой домик с горкой. Потом снова на него. «А что если я не права?»

Мысль была тихая, почти незаметная. Как трещина в стене, которую сначала не видишь, а потом понимаешь, что она была всегда.

«Ну что тут такого? Ну, уйдёт он от жены. Подумаешь. Сотни мужчин уходят от жён. Каждый день. Просто так. Без всяких причин. Из-за скуки, из-за молодой любовницы, из-за того, что разлюбили. Никто их не проклинает. Никто не говорит им: „Ты не имеешь права“. Они уходят — и живут дальше. Счастливо. Никто их не судит».

Она подняла голову. Посмотрела на него.

«А он — не потому, что разлюбил. Не потому, что молодая. А потому что я. Потому что он меня любит так, как никого не любил. Разве это плохо? Разве я не имею права на своё счастье?»

Опустила глаза на свои руки.

«Я первый раз в жизни хочу что-то по-настоящему. И это „что-то“ — он. Почему я должна отказываться? Ради чего? Ради женщины, которую я видела один раз? Ради девочки, которая сказала, что у меня лицо как в телевизоре?»

Слёзы подступили.

«Он мой. Он сам это сказал. Единственная женщина, которую он когда-либо так любил. Не Лена. Я. Он сказал это мне. Значит, имею право. Значит, могу забрать. Плевать на всё. Плевать на Лену. Плевать на детей. Плевать на долг. Он мой».

Но где-то глубоко, под всей этой злостью, под всем этим «имею право», сидело другое — тихое, противное, честное.

«И тогда он будет с тобой. Но ты не будешь счастлива. Это будет долг, а не любовь».

Она не думала о том, что это плохо. Плохо — для кого? У каждого своя правда. Мораль — это когда есть время рассуждать. У неё времени не было. Было только тело, которое знало раньше головы. И тело говорило: не надо. Не потому, что грех. А потому, что каждое утро она будет просыпаться и вспоминать. Себя. Как стояла в той квартире. Как держала чужого ребёнка. Как говорила с женщиной, у которой забирает мужа.

Она не была хорошей. И не была плохой. Она была просто женщиной, которая знала, чего не выдержит.

— Тогда что? — спросил он. — Так и жить? Встречаться тайком? Врать?

— Нет.

— Что тогда?

— Ничего, — сказала Айя. — Я уйду.

Он встал.

— Нет.

— Влад.

— Нет, — он шагнул к ней. — Я не отпущу.

— Ты не можешь не отпустить. Это не твоё решение. Я не хочу такой любви. Любви с ценником.

— Айя, пожалуйста…

— Скажи ей, — перебила она. — Не ради меня. Ради неё. Она живёт с тобой шесть лет и не знает, что ты остался из долга. Ты не пожалел её. Ты лишил её выбора.

Он молчал.

— Но я не буду рядом, когда ты будешь это делать, — сказала она. — Я не хочу быть причиной.

— Я не понимаю, — сказал он. — Я не понимаю, почему ты меня отталкиваешь, тем более когда я сказал тебе правду и готов начать жизнь с тобой.

Она смотрела на него. Ветер трепал её волосы, и она не поправляла.

— Ты не понимаешь не потому, что глупый. А потому, что смотришь только на себя.

— Это неправда.

— Правда. Ты думаешь: я люблю её, значит, должен уйти. Ты думаешь: я люблю Айю, значит, она должна быть со мной. Ты во всём видишь только свою боль, вину. Свой долг.

Он замолчал. Смотрел на неё.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. — Слышишь? Я тебя люблю. Так, как никого не любила. И, наверное, больше не смогу.

Он шагнул к ней.

— Тогда почему?

— Потому что не судьба. Как только ты переступишь порог моей квартиры, ты принесёшь туда не свободу, а вину. Я боюсь, что ты пожалеешь. Что будет, когда твои дочери спросят: «Папа, почему ты ушёл?»

Он смотрел на неё — и Айя впервые увидела его беспомощным. Обычно у него была заготовка на всё: на скандал, на провал, на форс-мажор. Он умел держать лицо, когда рушился эфир. Умел говорить правильные слова, когда всё летело. Сейчас он молчал — и это молчание было не паузой, а концом.

Она подошла сама. Близко. Взяла его лицо в ладони — обеими руками, как берут то, что может треснуть от лишнего давления. Поцеловала. Медленно. С болью. С нежностью, которая не просит ответа. Как целуют, когда знают, что это в последний раз, — и всё равно целуют.

Его кожа была тёплой и чуть шершавой, и она запомнила это — машинально, как запоминают последнее, что трогаешь перед тем, как отнимут. Он ответил. Прижал её к себе. Крепко. Так, что дышать стало нечем. Не для того, чтобы удержать. Для того, чтобы запомнить. Каждую прядь волос, которую ветер бросил ему на лицо.

Потом оторвалась. Первая. Медленно — не рывком, а выдохом, по миллиметру.

— Прощай, Влад.

Она развернулась и пошла. Он остался стоять. Смотрел ей вслед. Не окликнул. Не побежал.

У арки она обернулась — на секунду. Он всё ещё стоял там. Тёмная фигура на фоне мокрого асфальта.

«Было бы проще, если бы он просто был сволочью, — подумала она. — Если бы он изменял жене ради развлечения. Если бы он был из тех, кто говорит „сама виновата, что не удержала“, кто уходит, хлопнув дверью, и через месяц женится на молодой. С такими легко. Их ненавидят, и ненависть — это тоже выход. Она даёт право страдать красиво, с чистой совестью, с чувством, что тебя предали. А Влад — не такой. С таким невозможно ненавидеть. С такого невозможно требовать. Его нельзя обвинить — потому что он не предатель. Он просто человек, который разрывается. И это хуже всего».

Айя села в машину и наконец расплакалась.

«Если бы он был сволочью — я могла бы его забыть. А так — я буду помнить всю жизнь. Буду знать, что где-то живёт человек, который любил меня так, как меня больше никто не полюбит. И что он остался с другой — не потому, что та лучше, а потому, что не мог иначе. Это самое нечестное. Не то, что он женат. А то, что он хороший…»

Она сидела за рулём, руки на коленях, голова опущена. Слёзы шли и шли — горячие, злые, без остановки. Она не вытирала их. Не заводила двигатель. Просто сидела. А потом завела. И нажала на газ чуть сильнее, чем нужно.

Глава 8

Выходные Айя провела дома: не выходила, не отвечала на звонки. Лежала на диване под пледом, взгляд упирался в потолок, где серая тень от шторы с размытым краем ползла по бетону. Она следила, как та цеплялась за стык плит, на миг застывала и сползала ниже. Нужно было держать в фокусе что-то маленькое и предсказуемое — и это «что-то» каждый раз оказывалось не ею.

Иногда она вставала. Наливала воду из бутылки — два глотка, не больше, — и ставила бутылку ровно по центру подставки. Этикетка смотрела вперёд, и в этом было что-то правильное, почти надёжное. Открывала холодильник, видела три одинаковые бутылки, стоящие в ряд с безупречной симметрией, закрывала дверцу. Замок щёлкал. Звук на секунду заполнял комнату и гас.

В воскресенье вечером дыхание сбилось. Она не сразу поняла, в чём дело: обычный спокойный вдох не получался, воздух не доходил до конца. Внутри будто щёлкнула невидимая задвижка, и путь для воздуха стал уже. Плед под щекой стал ощутимо влажным. Айя перевернула его на сухую сторону.

Телефон на столе тихо звякнул. Влад прислал: «Я всё рассказал жене».

Айя долго не сводила глаз с экрана. Пальцы лежали на чехле, не тянулись к клавиатуре. Она знала механику этого разговора: одно слово с её стороны — и он зацепится, позвонит, начнёт объяснять, просить, убеждать. А она просто перестанет сопротивляться, потому что устанет держать оборону.

Она набрала: «Это ничего не меняет. Давай забудем. Просто рабочие отношения». Нажала «Отправить», потом, не глядя, выключила телефон. Экран погас, и комната стала чуть темнее.

Ещё минуту сидела, глядя на чёрный прямоугольник, и злилась на себя: на пальцы, которые чуть подрагивали; на крошечную упругую надежду где-то внутри — а вдруг он напишет вопреки всему, не примет её «забудем». Эта надежда раздражала сильнее, чем само сообщение.

Айя резко встала. Схватила папку с анкетами, швырнула на стол. Листы чуть разлетелись. Она не стала собирать, начала листать — быстро, почти зло, пока не наткнулась на анкету пилота.

Две страницы стандартной формы. Фамилия, имя, возраст — тридцать два. Налёт — четыре тысячи часов.

Графа «О себе». У всех — аккуратные абзацы про мечты и ценности, у него две строчки: «Летаю. Много. Женщины говорят, что меня слишком часто нет. Зато я привожу хороший кофе из дьюти-фри».

Графа «Что для вас любовь». У всех готовые формулы, у него: «Что-то, что у меня не получается дольше трёх месяцев».

Графа «Почему решили участвовать». У всех «ищу серьёзные отношения», «хочу семью», у него: «Спорил с друзьями».

Он не старался выглядеть лучше. Перевернула страницу. Дальше — приписка психолога, синяя ручка, мелкий почерк: «На контакт идёт легко. Отвечает шутками. На вопрос о страхе пошутил: „Что сяду не в свой самолёт“».

Айя задержалась на этих строчках. С фотографии смотрели карие глаза. Умные. Та же линия челюсти, тот же изгиб бровей — только черты мягче.

Она резко отодвинула лист. Совпадений ей сейчас не нужно.

«Доведу его до финала, — подумала она, и мысль легла жёстко и понятно, как план. — А потом стану продюсером. У меня будет своё шоу, и больше не буду работать с Владом».

Глава 9

В понедельник Айя пришла в студию в восемь сорок — раньше всех. В коридоре горел свет, но за дверями — ни звука. Только где-то на этаже гремело ведро уборщицы, и от этого пустое крыло казалось ещё пустее.

Она вошла в кабинет, включила компьютер, открыла файл с шестью строками. Под каждой уже были заметки: что спросить, на что смотреть, чего не делать. Айя перечитала, поправила одну строчку, закрыла. Потом достала простой блокнот в клетку — не для эфира, не для команды, а для себя. Села писать.

Вопросы получались не такими, как принято задавать в студии. Не «расскажите о себе», не «что вы ищете». Другие.

«Что вы делаете, когда вам страшно?»

«Что вы не сказали в анкете?»

«Почему вы здесь на самом деле?»

Она исписала две страницы, потом перечитала и вычеркнула половину. Осталось шесть вопросов — по одному на каждого.

В двенадцать она вошла в переговорную. Все уже были на местах: Костя и Лёша в чёрных водолазках, Вера с ноутбуком, Марина с папкой, Влад — во главе стола.

Айя села не напротив него, а сбоку, ближе к выходу. Он посмотрел на неё коротко, без выражения, и открыл папку.

— Начинаем.

Планёрка шла своим чередом: сроки, график, локации. Айя делала пометки, иногда задавала вопросы — по делу, без лишнего. Влад отвечал ровно, коротко. Ни намёка на то, что между ними что-то висит, ни намёка, что он помнит про вчерашнее сообщение. Только работа.

Когда все начали собирать бумаги, он сказал:

— Айя, задержись.

Остальные вышли, дверь закрылась, и она осталась одна напротив Влада — в собранной, натянутой паузе, где каждое слово будет весить вдвое.

Влад встал, подошёл к окну, постоял, глядя на улицу, где внизу тянулась вереница машин — одна за другой, с одинаковыми промежутками. Потом обернулся.

— Я хотел поговорить.

— Мы поговорили.

— Это было не всё.

Она сложила руки на столе, встретила его взгляд прямо.

— Хорошо. Говори.

Он помолчал.

— Я не отказываюсь от тебя, — сказал он. — Я буду ждать.

Айя покачала головой.

— Влад. Мы договаривались. Если я справлюсь с шестью участниками — следующее шоу моё. Это остаётся в силе?

— Да.

— Тогда давай так и оставим. Я работаю. Ты работаешь. Между нами — ничего. Никаких «я подожду». Никаких взглядов. Только дело.

Он молчал.

— Договорённость в силе. Ты справишься — станешь продюсером.

— Спасибо.

— Но я буду надеяться, — тихо сказал он. — Что ты передумаешь. Это моё право.

— Это твоё право, — согласилась она. — Но я не передумаю.

Он кивнул и не стал спорить. Ещё секунду смотрел на неё: на то, как она сидит, как держит спину, как не отводит глаз. Потом открыл дверь.

— Тогда работаем.

Глава 10

Первый сбор назначили на одиннадцать. Айя приехала в десять — хотела осмотреть площадку до того, как там появятся люди.

Павильон был большой, холодный, с высоким потолком. Свет выставили, но камеры ещё не включили — они стояли по углам, накрытые чехлами. В центре — круг из стульев. Тридцать два, пока пустых.

Она подняла голову. На стене, напротив круга, висела неоновая вывеска — «СЕРДЦЕ В СТУДИЮ». Буквы белые, трубчатые, с изгибами, как в старых вывесках на крышах. Днём они почти не горели — только угадывались, серые на серой стене. Но когда включат свет — загорятся, и их будет видно с любого места в павильоне. И в кадре тоже.

Участники начали собираться в половине одиннадцатого. Айя стояла у стены, не вмешиваясь. Марина встречала их у входа, выдавала бейджи, что-то говорила.

Первой вошла женщина лет тридцати — строгое платье, папка под мышкой, волосы стянуты. Огляделась, выбрала стул в центре, села ровно, как на собеседовании.

За ней — мужчина в очках. Что-то уточнял у Марины, кивал, записывал в блокнот. Сел с краю.

Потом — двое сразу, парень и девушка. Шутили, смеялись. Сели рядом. Айя отметила: эти двое либо уже знакомы, либо быстро найдут общий язык.

Потом — женщина в толстовке, натянутой на ладони. Села у окна, спиной к стене, и уставилась в пол.

Потом — ещё, ещё. Кто-то входил уверенно, кто-то боком, кто-то сразу начинал говорить, кто-то молчал. Айя считала не специально, само: двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, двадцать.

К одиннадцати свободных стульев осталось мало. Кто-то стоял, оглядывался. Марина принесла ещё три из коридора.

Пилот вошёл ровно в одиннадцать, ни раньше, ни позже.

Джинсы, серый свитер, руки в карманах. Волосы чуть длиннее, чем на фотографии. Он не оглядывался, не искал глазами — просто прошёл к свободному стулу и сел, ни на кого не взглянув.

Айя смотрела на него дольше, чем на остальных. Марина вышла в центр круга.

— Добрый день. Меня зовут Марина, я редактор. Это Айя Ветрова — ведущая шоу. Она же будет куратором одной из групп.

Она помолчала.

— Куратор — это человек, который будет с вами на связи всё время съёмок. К нему вы сможете обратиться с любым вопросом. У каждой группы свой куратор. Познакомитесь чуть позже, когда разойдётесь по группам.

Кто-то закивал, кто-то переглянулся. Марина подождала, пока стихнут последние смешки, и продолжила.

— Теперь — как всё будет устроено. Шесть месяцев съёмок. Двенадцать выпусков. Каждый выпуск — один этап.

Она снова помолчала.

— Но это формальности. Главное — не финал. Главное — то, что вы найдёте по дороге. Или не найдёте.

Кто-то переглянулся, кто-то уставился в пол.

— Победитель получает контракт с каналом и денежный приз. Это в договоре, вы все читали. Но настоящий выигрыш — не в конверте. Настоящий выигрыш — если вы уйдёте отсюда не одни.

Айя слушала, но она знала эти слова наизусть — Марина говорила их каждый сезон. Но сейчас, в пустом павильоне, без камер, они звучали иначе. Как предупреждение. Или как обещание. Она не поняла, что именно.

— Шоу называется «Сердце в студию!», — продолжила Марина. — Это значит: всё, что у вас внутри, — выносится сюда. В круг. На свет. Никаких секретов, никаких недомолвок. Если вы что-то скрываете — это всплывёт. Не потому, что мы копаем. Потому что шесть месяцев — это долго. Дольше, чем вы думаете.

— Теперь — механика, — сказала Марина. — В конце каждого выпуска вы голосуете. Не за лучшего, не за самого красивого. За того, с кем хотите пойти на свидание. Тайно. Каждый пишет одно имя на листе и опускает в ящик.

Она обвела их взглядом.

— Если оба написали друг друга — вы идёте на свидание. Камеры, операторы, ресторан или парк — не важно. Два часа наедине. Что вы там скажете — никто не услышит. Кроме нас, конечно. Но в эфир пойдёт только то, что вы разрешите.

Кто-то улыбнулся, кто-то напрягся.

— Если написал только один — ничего не происходит. Второй даже не узнает, что его выбрали. Мы не говорим. Это правило.

Она помолчала.

— И ещё одно. Если никто не выбрал вас два выпуска подряд — вы покидаете шоу. Тихо. Без слёз, без прощальных монологов. Просто на следующее утро вас нет.

Марина помолчала, давая правилам осесть. Потом добавила:

— В финале — особое правило. Если к концу остаётся, например, один мужчина и три женщины — он выбирает из них. Или наоборот. Одна женщина и трое мужчин — выбирает она.

Она снова помолчала.

— Никакого голосования. Никаких ящиков. Просто выходит в центр круга и говорит имя. Всё. Остальные уходят.

Кто-то переступил с ноги на ногу. Женщина в строгом платье сжала папку сильнее.

— И ещё одно, — сказала Марина. — Тот, кто выбирает, может не выбрать никого. Это тоже вариант. Тогда финал заканчивается ничем. Контракт с каналом не получает никто. Приз уходит в фонд следующего сезона.

Она закрыла папку.

— Вот и всё. Голосование, свидания, выбывание, финал. Просто, как всё гениальное.

Айя слушала и думала: Марина говорит это каждый сезон. Одни и те же слова. Одни и те же паузы. Но сейчас, в пустом павильоне, без камер, они звучали иначе — и она не могла решить, что именно слышит.

— Теперь — группы, — сказала Марина. — Тридцать два человека, четыре куратора. По восемь человек на каждого. Куратор — ваш связной. Он будет знать о вас больше, чем вы сами. Он будет звонить вам ночью, если что-то случится. Он будет решать, кого с кем ставить в пару. И он же будет решать, кого вычеркнуть.

Она обвела их взглядом.

— Сейчас мы назовём группы. Потом каждый куратор заберёт своих и поговорит отдельно.

Марина открыла папку.

— Группа Кости. Группа Лёши. Группа Веры. И группа Айи. У Айи шесть, так как она ещё и ведущая.

Она начала читать фамилии. Айя слушала, но не вслушивалась — знала свой список наизусть. Шесть имён: пять женщин, один мужчина.

Архитектор. Ветеринар. Учительница. Бариста. Хирург. Пилот. Когда Марина назвала последнее имя, пилот не поднял головы. Сидел, смотрел в пол, как будто это его не касалось.

Участники начали вставать — задвигали стулья, переговаривались, искали глазами своих. Кураторы поднялись первыми: Костя и Лёша, оба в чёрных водолазках, Вера с ноутбуком. Марина кивнула им — мол, забирайте.

Айя встала последней. Не спешила. Смотрела, как её шестеро поднимаются со стульев.

Архитектор встала первой, поправила ремень сумки, посмотрела на Айю и замерла в ожидании. Ветеринар поднялась, бросила ручку в сумку, шагнула к выходу.

Учительница встала тихо, чуть отставая от всех, стул задвинула аккуратно, без стука. Бариста улыбнулась Айе, как старой знакомой, и пошла. Хирург закрыла блокнот, убрала в сумку и поднялась. Пилот поднялся последним, ни на кого не взглянул. Прошёл мимо Айи, не задержавшись.

— Группа Айи — комната два, — повторила Марина.

Айя пошла первой. Не оборачивалась, но слышала шаги за спиной. Шесть пар — одни быстрые, другие медленные. Учительница шла тихо, почти неслышно. Пилот — ровно, как будто отсчитывал метры.

Коридор был длинный. Мимо проплывали двери — «Студия А», «Студия Б», «Аппаратная». За одной из них, за стеклянной стеной, сидели люди в наушниках. Айя знала: в коридоре четыре камеры. Маленькие, чёрные, в углах под потолком. Их не видно, если не знать. Участники не знали.

Комната два — в конце. Дверь была приоткрыта, и Айя толкнула её от себя. Внутри — стол, шесть стульев. Никаких окон. Свет из-под потолка, белый, ровный. На стене — та же неоновая вывеска, только меньше. «СЕРДЦЕ В СТУДИЮ». Пока не горит.

Айя села с краю. Остальные расселись кто где. Архитектор — напротив, прямо. Ветеринар — рядом с ней, чуть боком. Учительница — в углу, отодвинув стул. Бариста — в центре, как будто уже освоилась. Хирург — у стены, поближе к выходу.

Пилот вошёл последним. Оглядел комнату — медленно, без интереса. Потом посмотрел на Айю. Она почувствовала этот взгляд. Не враждебный. Скептический. Как будто он уже решил, что ничего хорошего здесь не будет, но пришёл проверить. Холодный. Мягкие глаза на фото — и это. Он сел на последний стул, откинулся на спинку, скрестил руки.

Айя выдержала его взгляд.

— Я Айя, — сказала она. — Ваш куратор.

Никто не перебил.

— Я не буду вам врать. Я впервые на этой стороне. Раньше вела эфир. Теперь я здесь, с вами. Это непривычно. И мне немного страшно.

Она сказала это и сама удивилась. Бариста улыбнулась шире.

— Нам тоже, — сказала она.

Учительница подняла глаза — впервые. Айя выдохнула, сняла папку со стола и открыла её.

— Давайте знакомиться. По-настоящему. Без анкет. И давайте сразу на «ты».

Она обвела их взглядом. Пять женщин. Один мужчина. И она хотела им понравиться. Не как ведущая — как человек. Пилот смотрел на неё, не отводил. Ждал. Она не знала, что он думает. Но чувствовала: он ещё не решил.

— Илья, — выдохнула Айя.

Он не ответил — смотрел и ждал.

— Почему ты здесь?

— В анкете написано.

— «Спорил с друзьями» — это не ответ.

— А какой вам нужен? — он чуть склонил голову. — Что я одинок и ищу родную душу? Тогда я лучше сразу выйду.

Айя смотрела на него.

— Мне не нужен ответ для анкеты. Мне нужен твой.

Он усмехнулся.

— Тогда запишите, — сказал он. — Назло бывшей.

— Ника, — сказала Айя. — Ты?

Ника подняла голову. Руки на столе, ладони вниз — как на планёрке.

— Развелась год назад. Квартира пустая. Я не могу в ней спать.

— Почему не можешь?

— Слишком тихо. Я привыкла к шагам.

— Что ты хочешь найти здесь?

— Кого-то, кто будет рядом. Не для постели. Для звука.

Айя кивнула.

— Кира.

Кира перестала крутить ручку.

— Три года не плакала. Последний раз — когда усыпила собаку. Хочу проверить, могу ли ещё.

— Чувствовать?

— Да.

— И как? Получается?

— Пока нет.

Айя записала: «Три года — ни слезы».

— Рита.

Рита сидела в углу, чуть отодвинув стул.

— Я устала сдерживаться.

— В чём?

— Во всём. В школе нельзя слишком громко. Нельзя слишком резко. Нельзя сказать «я не знаю» — потеряешь авторитет. Нельзя сказать «мне плохо» — ты учитель, ты пример. Восемь лет я говорю то, что положено. Ношу то, что положено. Улыбаюсь тогда, когда положено.

Она посмотрела прямо.

— Я хочу сказать что-нибудь не то. Прямо там. На уроке. При всех. Пусть уволят. Плевать.

Айя помолчала.

— Хорошо.

Рита откинулась на спинку.

— Ася.

Ася улыбнулась. Широко, как будто они уже друзья.

— Варю кофе, рисую котов на стаканах. Хочу свою кофейню. Боюсь, что не потяну.

— И поэтому пришла на шоу?

— Ага.

Айя кивнула.

— Ольга.

Ольга закрыла блокнот.

— Не верю в любовь. Сестра сказала: «Тебе тридцать четыре. Хватит хоронить себя в операционной». Я пришла.

Айя откинулась на спинку. Обвела их взглядом.

— Я не буду вас учить, как жить. Я не психолог. Я просто буду рядом. Если что-то пойдёт не так — звоните. В любое время.

Кто-то кивнул, кто-то улыбнулся.

— Вопросы есть?

Ася подняла руку.

— А вы? Вы верите в любовь? Ой... ты... Ты веришь?

— Верю, — сказала она. — Но думаю, что она бывает один раз.

Никто не перебил. И тут Илья поднял голову.

— Кьеркегор сказал бы иначе, — произнёс он ровно, без нажима. — Любовь — это не чувство. Это решение. Ты выбираешь любить снова. И снова. Каждый день. Это не про запас сил. Это про волю.

Он замолчал. Посмотрел на неё. С чем-то холодным и точным.

— Значит, у тебя её нет, — спокойно сказал Илья.

Айя смотрела на стол — на тёмную кромку столешницы, на царапину, похожую на след от монеты. Ася опустила руку, которую уже тянула, чтобы что-то сказать. Рита подалась вперёд.

Илья не улыбнулся, не усмехнулся, не добавил ничего. Просто откинулся на спинку и скрестил руки. Как будто сказал то, что думал, и больше не собирался участвовать.

— Значит, и нет, — сказала Айя.

Она встала.

— На сегодня всё. Завтра — первый съёмочный день. Отдыхайте. Если что-то понадобится — я на связи.

Айя вышла на улицу. Ветер с набережной — сырой, холодный. Она надела куртку, не застёгивая. Пошла к машине.

«Значит, у тебя её нет».

Она села за руль. Посмотрела на окна студии. Где-то там, на пятом, горел свет. Аппаратная. Влад, наверное, ещё там. Она отвела глаза. И вспомнила фотографию. Ту, из анкеты. Илья стоял у трапа — руки в карманах, волосы растрёпаны. Глаза карие, мягкие. Как вересковый мёд. А сегодня он смотрел иначе. Холодно. Как будто она была не человеком, а пунктом в программе.

«Почему? Кьеркегор — не просто цитата. Это человек, который рассуждает о любви как о волевом акте. Значит, он о любви думает. Тот, кому плевать, не цитирует философов на эту тему. Он защищается. Вопрос — от чего».

Глава 11

Утро началось в шесть. Айя лежала с открытыми глазами. В семь встала, приняла душ, сварила кофе, собрала сумку. В восемь была в студии.

Коридор был пустой. Только охрана внизу, только уборщица на этаже. Айя шла к своему кабинету — мимо «Студии А», мимо «Аппаратной». Двери закрыты, свет через одну.

Она не думала, что он здесь. Думала — придёт к девяти, как все.

Влад стоял у её кабинета, прислонившись к стене. Руки в карманах. В той же чёрной рубашке, что и вчера. Не спал — глаза красные.

Она остановилась в шаге от него.

— Ты чего здесь?

— Ждал.

— Чего?

Он молчал. Смотрел на неё.

Она хотела сказать «не надо». Хотела обойти. Хотела открыть дверь и закрыться внутри. Влад шагнул к ней и взял за руку. Потянул — не сильно, но так, что она сделала шаг. Ещё шаг. Дверь кабинета оказалась за спиной. Он открыл её, не глядя, толкнул плечом. Внутри темно. Свет из коридора — полоса на полу.

Он втянул её внутрь. Дверь закрылась. Темнота, только полоса света и его руки. Он прижал её к двери. Поцеловал глубоко, долго, как человек, который не видел её год.

Она ответила — не сразу, на секунду позже, но когда ответила, то целиком. Руки сами легли на его плечи, на шею, в волосы. Она не думала. Впервые за три дня — не думала.

Его руки были везде: на талии под блузкой, на коже, на спине, на затылке. Он не отпускал.

— Влад, — выдохнула она в его губы.

— Молчи.

Он поцеловал её снова. Губы шли по шее, по ключицам. Она запрокинула голову, стукнулась затылком о дверь. Не почувствовала. Его пальцы нашли пуговицы на блузке. Расстегнули одну, вторую. Она не остановила.

— Влад.

— Что?

— Скажи, что не хочешь. И я уйду.

Она молчала.

— Скажи.

— Не могу, — сказала она.

— Почему?

— Потому что хочу.

Он выдохнул. Прижался лбом к её лбу. Руки на её талии остановились. Она положила ладони ему на грудь и держала. Чувствовала под пальцами его сердце — частое, громкое.

— Влад.

— М.

— Пожалуйста.

Он поднял голову. В темноте она видела только его глаза.

— Что?

— Давай разойдёмся сейчас. Пока можем.

Он не ответил.

— Скоро эфир. Мне надо выйти в кадр. Улыбаться. Говорить. А я не смогу, если ты будешь рядом. Не смогу думать ни о чём, кроме тебя.

— Айя.

— Пожалуйста. Мы уже однажды это прошли. Думала, больше не повторится.

Он убрал руки. Медленно. Шаг назад. Ещё шаг.

— Хорошо.

Она поправила блузку. Застегнула пуговицы — пальцы дрожали. Он не отводил взгляда.

— Иди, — сказала она.

Он открыл дверь. Полоса света стала шире. Он вышел. Дверь закрылась.

Айя прислонилась к двери. Закрыла глаза. Губы горели.

«Я не могу. Я не могу. Я не могу».

Она повторяла это про себя.

Ещё минуту стояла. Потом включила свет, села за стол, открыла сценарий. Знала наизусть, но всё равно перечитала. Слова шли ровно, без запинок.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора.

«Соберись», — сказала она себе.

Она достала из верхнего ящика пробку — винную, из-под бутылки, которую пила неделю назад. Зажала зубами. «Лигурия. Лигурия. Лигурия». Пробка мешала, язык спотыкался. Она повторила. Потом ещё раз. Потом ещё.

Через минуту вынула пробку. Провела языком по губам. Посмотрела на себя в зеркало. Произнесла — без пробки, чётко:

— Лигурия. Экватор. Экквилибрист. Аквалангист.

Слова выходили ровно.

Она закрыла глаза. Сделала вдох — глубокий, до диафрагмы. Выдох — длинный, ровный. Как учили.

Потом открыла глаза. Пробежала глазами по сценарию. Отметила акценты — где голос вверх, где вниз, где пауза.

Она надела наушник. Включила запись — свой прошлый эфир. Слушала свой голос. Ровный, уверенный, чужой.

Выключила. Сняла наушник. Посмотрела на часы. Без десяти девять.

Поправила блузку. Застегнула верхнюю пуговицу — ту, что он расстегнул. Провела по губам салфеткой. В дверь постучали.

Даша — визажист. Молодая, лет двадцати пяти, с косметичкой на колесиках. Работала с ней третий сезон.

— Заходи.

Даша вошла, поставила косметичку на стол, разложила кисти. Айя села в кресло перед зеркалом. Подняла подбородок. Закрыла глаза.

Даша начала с тона. Провела спонжем по лбу, по щекам, по подбородку. Прохладно. Айя дышала ровно, не открывая глаз.

— Сегодня первый день, — сказала Даша. — Волнуетесь?

— Нет.

— А я волнуюсь. Каждый раз.

Айя не ответила. Даша нанесла консилер под глаза. Чуть-чуть, тени скрыть. Пудру. Брови — щёточкой, вверх.

— Губы?

— Давай.

Даша взяла помаду — ту, что Айя выбирала сама, года три назад. Тёмно-розовая, почти натуральная. Она провела по верхней губе. Айя почувствовала холодок. И подумала: он целовал эти губы. А теперь их закрашивают.

Она открыла глаза. Посмотрела в зеркало. Знакомое лицо. Ведущая. Причёска. Макияж.

— Спасибо, — сказала она.

Даша кивнула. Собрала кисти.

— Удачи.

— Спасибо.

Даша вышла. Айя сидела. Потом встала, взяла сценарий и вышла в коридор, где уже гудели голоса, гремели стулья и кто-то проверял микрофон — протяжно, на одной ноте.

Глава 12

К девяти павильон был готов. Камеры включены — красные лампочки горели, по одной на каждой. Тридцать два стула в кругу. Свет заливал всё — ни угла, ни тени.

Участники начали заходить в половине девятого. Айя стояла у стены, с микрофоном, смотрела. Первыми — те, кто волновался больше всех. Строгое платье, папка под мышкой. Мужчина в очках — сразу к администратору, что-то уточнять. Потом остальные. Кто-то уверенно, кто-то боком. Рассаживались. Ждали.

Айя нашла глазами своих. Ника — прямо. Кира — боком. Рита — в углу. Ася — улыбается. Ольга — у стены, блокнот на коленях. Илья — руки в карманах, взгляд в сторону.

Ровно в девять она вышла в центр. Свет стал ярче — оператор поднял. Она заговорила. Про любовь, про шанс, про то, что здесь можно найти своё.

После вступления — представление. Каждый выходил, называл имя, говорил пару фраз. Камеры ловили. Продюсеры смотрели из аппаратной.

Ника — третьей. «Развелась год назад. Хочу научиться спать в пустой квартире». Коротко. Без улыбки.

Кира — после неё. «Три года не плакала. Хочу проверить, могу ли ещё».

Рита — тихо. «Устала».

Ася — улыбнулась. «Хочу свою кофейню».

Ольга — сложила руки. «Не верю в любовь. Но сестра сказала — попробуй».

Илья — последним. «Илья. Пилот. Здесь поспорил с друзьями». Двенадцать секунд. И вернулся.

После представления — перерыв. Айя собрала своих в комнате два. Закрыла дверь.

— Нормально, — сказала она. — Все молодцы. Но есть задача. Каждый из вас должен придумать свидание, на которое он может пригласить человека. Не абстрактное «пойдём в кино». Своё. Такое, какое можете организовать только вы. Чтобы запомнили.

Она обвела их взглядом.

— Ника. Что ты можешь?

— Реставрацию. У меня есть знакомый, он пускает в старые дома. Могу показать, как устроены фасады. Кто-то оценит.

— Хорошо. Кира?

— Приют. Я там работаю по субботам. Могу взять с собой. Показать собак. Не всех — тех, кто ещё ждёт.

— Сильно. Рита?

Рита смотрела в стол.

— Я не умею организовывать.

— Не надо организовывать. Что ты делаешь, когда не в школе?

— Читаю.

— Тогда — чтение. Прочитай ему вслух. Что-нибудь, что любишь. Это тоже свидание.

Рита кивнула. Записала.

— Ася?

— Кофейня. Своя, которой пока нет. Но я знаю бариста в трёх местах. Можем пойти по маршруту. Пить кофе и сравнивать. Я расскажу, чем они отличаются.

— Отлично. Ольга?

— Операционная. Не пустят. Но у меня есть друг, он заведует музеем медицины. Могу провести экскурсию. Показать, как всё было устроено сто лет назад.

— Неожиданно. Хорошо.

Она повернулась к последнему.

— Илья.

Он поднял голову.

— Что ты можешь?

— Много чего.

— Например?

— Покатать на машине. Показать город с высоты. У меня есть знакомый с вертолётной площадкой. Могу договориться.

— Это всё?

— А что надо?

Айя смотрела на него. Он — на неё.

— Ты пилот.

— Пилот.

— Ты можешь покатать девушку на самолёте?

Пауза. Он смотрел. Не улыбнулся.

— Могу.

— Тогда пусть это будет твоим козырем.

Он не ответил. Откинулся на спинку. Скрестил руки.

— Хорошо, — сказала Айя. И повернулась к остальным. — Всё. Обед. Потом — второй дубль. Отдохните.

Они вышли. Ника — первой. Кира — за ней. Рита — тихо. Ася — улыбнулась на прощание. Ольга — кивнула.

Илья не вышел. Сидел. Не отводил глаз.

Айя закрыла папку.

— Ты что-то хотел?

— Да.

— Спрашивай.

Он помолчал. Потом сказал:

— Почему я в твоей группе?

Айя подняла голову.

— Что?

— Пять женщин. Один я.

— Мне понравилась твоя анкета.

— Что в ней?

— Три слова. «Спорил с друзьями». И всё.

— Это не анкета. Это отписка.

— Поэтому и понравилась. Все писали, какие они хорошие.

— Ясно.

Он встал. Пошёл к двери. Вышел. Не оглянулся.

В павильоне гудели голоса. Айя вышла в центр — камера уже ждала. Красный огонёк горел ровно, настойчиво.

— Участники борются за победу, но настоящий выигрыш — не в финале, а в любви, — сказала она в объектив.

Оператор кивнул. Камера поехала в сторону — снимать участников. Айя не двинулась. Смотрела в объектив.

— Сегодня они встретятся впервые. Тридцать два человека. У каждого — своя история. Своя боль. Своё «почему». Кто-то пришёл за любовью. Кто-то — за деньгами. Кто-то — чтобы что-то доказать. Себе. Бывшему. Родителям. Миру.

Пауза. Она знала эту паузу наизусть — она была в сценарии. Но сегодня держала её дольше, чем нужно.

— Правила простые. Каждый выпуск — голосование. Тайное. Если двое выбирают друг друга — они идут на свидание. Если выбор односторонний — второй никогда не узнает. Если вас не выбирают дважды — вы уходите. Без объяснений.

Она посмотрела в камеру — прямо, без улыбки.

— Здесь нельзя спрятаться. Здесь нет сценария для вас.

Оператор ждал. Она видела его краем глаза — молодой, лет двадцати пяти, с наушниками на шее.

— Шесть месяцев. Двенадцать выпусков. Двенадцать раз вы будете стоять перед выбором. Двенадцать раз кто-то будет выбирать вас. Или не выбирать.

Пауза.

— В финале останутся четверо. Или трое. Или двое. Кто-то скажет имя. Кто-то промолчит. И это тоже будет ответ.

Она чуть наклонила голову.

— Но это — формальности. Главное не то, кто победит. Главное — что вы найдёте по дороге.

Она замолчала. Камера ещё держала её лицо. Она знала: ещё секунда — и оператор скажет «стоп». Но он не говорил. Ждал.

— Меня зовут Айя Ветрова. Это «Сердце в студию!».

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую знала вся страна. Той, что работала всегда. Той, которую она надела, как пальто, двенадцать лет назад и с тех пор не снимала.

— Мы начинаем.

Оператор кивнул. Камера поехала в сторону — снимать участников. Айя отошла к стене. Прислонилась. Через приоткрытую дверь аппаратной слышала, как работают продюсеры.

Костя — в микрофон, своей группе:

— Мужчина в очках. Ты слишком правильный. Никто не поверит. Добавь что-то личное. Что-то, что тебя цепляет. Не «люблю путешествовать». Что-то, от чего у тебя голос дрогнет. Понял? Хорошо. В следующем дубле.

Лёша — другой группе:

— Девушка в красном. Ты стоишь рядом с ним. С тем, который высокий. Да, с ним. Стой. Смотри на него. Улыбайся. Не говори ничего. Пусть зритель сам додумает.

Вера — третьей:

— Ты слишком много слушаешь. Начни говорить. Перебивай. Если перебьёшь — покажем. Это будет твоя сцена.

Костя вышел из аппаратной. Подошёл к Айе.

— Твои как?

— Нормально.

— Илья твой — интересный. Молчит. Камера его любит.

— Он не «мой».

— Ну, твой. Куратор же. — Костя усмехнулся. — Слушай, скажи ему, чтобы не переигрывал. Он слишком закрытый. Зритель не понимает. Нужно что-то дать. Историю. Что-то, что его сломало.

— У него нет истории.

— У всех есть. Просто он не рассказывает. Ты спроси. Мягко.

Айя посмотрела на него. Долго.

— Я не буду его ломать.

Костя пожал плечами.

— Тогда он вылетит.

Он ушёл. Айя осталась стоять.

За стеклом аппаратной, у дальнего стола, сидела Наталья Сергеевна. Психолог шоу. Короткая стрижка с сединой, очки в тёмной оправе, пиджак мужского кроя. Папка. Наушники. Она появлялась на площадке редко — обычно в первые дни съёмок и в финале. Работала с участниками.

Айя кивнула. Наталья Сергеевна кивнула в ответ — коротко, без интереса. И снова уткнулась в папку.

Айя взяла со стены наушники, надела. В ушах щёлкнуло.

Наталья Сергеевна надела свои. Нажала кнопку. На экране появилась участница — та самая, в строгом платье. Сидела в комнате одна.

— Расскажите про отца, — сказала Наталья Сергеевна.

Голос ровный, без интонаций, как диктофон.

Женщина подняла голову.

— Что?

— Про отца. Вы не упомянули его в анкете. Почему?

— Он ушёл.

— Когда?

— Мне было двенадцать.

— Он ушёл к другой?

— Да.

— Вы его видели потом?

— Нет.

— Вы хотели бы?

Женщина смотрела в стол.

— Не знаю.

— А сейчас? Сейчас вы бы хотели, чтобы он пришёл? На шоу? Увидел вас?

Женщина подняла глаза. В них блеснуло.

— Да.

— Хорошо, — сказала Наталья Сергеевна. И записала. — Спасибо. Это всё.

Она сняла наушники. Женщина осталась сидеть.

Айя видела: её не просто разговорили. Её нашли. Точно, без крика. Нашли то место, где болит, — и нажали. Чтобы камера поймала. И камера поймала: не слова, а эту тишину, в которой каждое «да» и «не знаю» звучало как признание.

Съёмки закончились. Последний дубль — в десять. Участники разошлись по домам. Кто-то нырнул в такси, кто-то пошёл к своей машине, ссутулившись, будто пытаясь укрыть от ночного города то, что сегодня с него содрали под светом софитов.

Айя осталась. Продюсеры — тоже. В аппаратной горел свет. Марина разложила на столе конверты. Тридцать два конверта, по одному от каждого участника. Белые, одинаковые, запечатанные.

Влад сидел во главе стола, прямой, собранный. Костя и Лёша — по бокам, оба смотрели на конверты, как на карты в решающей партии. Вера сидела с планшетом, пальцы бегали по экрану, фиксируя, сверяя, раскладывая по полочкам. Наталья Сергеевна устроилась в углу, с папкой на коленях, спокойная, отстранённая, как человек, который знает, что самое главное уже сказано, а остальное — дело техники. Айя стояла у стены.

Марина вскрыла первый конверт.

— Мужчина в очках. Выбрал девушку в красном.

— А она? — спросил Влад.

Марина проверила второй лист.

— Она выбрала высокого. Не его.

Пауза. Костя усмехнулся.

— Отлично. Значит, ставим их вместе.

Айя подняла голову.

— Что?

Костя посмотрел на неё — как на человека, который не понял шутку.

— Вместе. На свидание. Мужчина в очках и девушка в красном.

— Но она выбрала другого.

— И что? — Костя пожал плечами. — Зритель не знает, кто кого выбрал. Мы объявляем пары. Они идут на свидание. Она злится, что не с тем. Он счастлив. Конфликт. Эмоция. Рейтинг.

Айя посмотрела на Влада. Он молчал.

Марина вскрыла следующий конверт.

— Дальше. Женщина в толстовке. Выбрала Илью.

Айя замерла.

— А он?

Марина проверила.

— Написал неразборчиво.

— Айя, уточни, пожалуйста, с кем он хочет пойти на свидание, — сказал Влад. — К следующей съёмке.

— Хорошо.

Она села. Марина продолжила вскрывать конверты. Айя слушала, но не слышала. В голове было другое: «Написал неразборчиво». Что это значит? Он не хотел, чтобы прочитали. Или хотел, чтобы прочитали именно так — неразборчиво.

— Айя, — окликнула Вера.

Она обернулась.

Вера сидела с планшетом. Не смотрела на неё — смотрела в экран.

— Есть приём. Если хочешь, чтобы Илья выбрал конкретную.

— Что?

— Приём. Работает безотказно. — Вера подняла голову. — Ты говоришь ему, что она его выбрала. Не напрямую. Через третьего. Кто-то из участников «случайно» проговорится. Он думает: она уже сделала шаг. Значит, можно не бояться. Мужчины боятся отказов. А тут — отказ исключён. Он расслабляется. И на свидании ведёт себя иначе.

— На какую? — спросила Айя.

Вера не подняла головы. Смотрела в планшет.

— Не Кира. Кира тихая. Она его не растормошит. Нужна другая.

— Кто?

— Девушка в красном. Помнишь? Она уже устроила сцену на первом дубле.

Айя молчала.

— Поставь её с Ильёй. Она будет его провоцировать. Он будет молчать. Конфликт. Зритель смотрит.

— Она выбрала другого.

Вера пожала плечами.

— Дело твоё. Но если он никого не выберет — его снимут с шоу. Ты же не хочешь, чтобы его сняли?

— Его нужно дотащить до финала, — вмешался Влад. — Его авиакомпания — спонсор. Один из главных. Они платят за то, чтобы он был в кадре. Твоя идея про свидание в самолёте гениальна. Авиакомпания получит рекламу.

Айя кивнула.

— В этом сезоне нам нужны супер-романтичные свидания, — продолжил Влад. — Не просто ресторан. Что-то, что запомнится. Самолёт — идеально. Высота, облака, закат. Камера в кабине. Он за штурвалом. Она рядом. Красиво.

— Красиво, — повторила Айя.

Влад откинулся на спинку. Посмотрел на неё. Потом на Костю, на Лёшу, на Веру, на Наталью Сергеевну.

— Всё, — сказал он. — На сегодня хватит. По домам.

Все начали собирать бумаги. Костя закрыл ноутбук. Лёша сгрёб конверты. Вера выключила планшет. Наталья Сергеевна закрыла папку — медленно, аккуратно, как будто всё, что в ней лежало, было живым.