Сердце Степи

Глава 1

Эцио

Богиня? Вестница? Или просто мираж, сотканный умирающим сознанием? Я не знал, но лицо склонившиеся надо мной, было прекрасно.

Сделав над собой усилие, я прохрипел, облизнув потрескавшиеся губы:

– Вестница Стелларии… Веди же меня к лунному Сильвану… Путь мой окон…

Голос подвёл меня, но я был готов. За всю свою недолгую жизнь послушника я не чувствовал такого покоя и умиротворения, как в этот миг. Даже боль в рёбрах отступила. Пальцы, что я прижал к ране, ослабли, и кровь снова хлынула между ними тёплым потоком.

– Чокнутый?! – Голос “богини” оказался хрипловатым и грубым. Варварское наречие, резануло уши непривычным акцентом. И оно было мне знакомо, так говорила...

Неожиданно звонкая пощёчина отозвалась назойливым звоном в виске.

– Не вздумай помирать у меня на руках, хари [1]! Я потратила кучу времени и сил, чтобы тебя спасти! Цени это, жалкий пёс!

В глазах прояснилось, солнце дернулось, а небо вдруг стало слишком синим. Вместо странной девушки я увидел мужское лицо, высушенное ветрами, с черными узорами татуировок на острых скулах. Незнакомец сплюнул на землю, и направил острие кинжала в меня.

– Фу, Айару, брось эту тушу стервятникам! Одним шакалом будет меньше!

Его голос возвратил меня в реальность. Острая и живая боль, разъедающая лёгкие при малейшем вдохе, вернулась с новой силой. Девушка, которую я принял вначале за богиню, не обращая внимания на соплеменника, упорно перебинтовывала мне рану какой-то тряпкой. Её руки были покрытые тонкими узорами шрамов и явно знали толк не только в перевязках, но и в битвах.

Голова кружилась, но сознание цеплялось за раздававшиеся вокруг голоса варваров. Девушка быстро закончила перевязку. От куска ткани, которой она перевязала раны, сильно несло ароматом неизвестных мне трав.

– Он же в их рясе! – сплюнул снова мужчина, тыча пальцем в меня. – Посмотри, гладкий, как “святой червяк”. Тьфу. Ненавистные твари!

Немного другой говор, отличавшийся от того языка, что я знал, мешал сразу разбирать слова мужчины. Приходилось напрягать весь слух, чтобы выцепить из потока звуков хоть какой-то смысл. Но, как ни странно, это отвлекало от боли, и я был даже благодарен варвару, который невольно помогал мне оставаться в сознании своей грубой речью.

В отличие от наречия степняков, язык боли я понимал без усилий. Новая волна скрутила внутренности, и я с трудом удержался от постыдного стона слабости.

– Я… я готов к Вечному Покою… – пробормотал, снова закрывая глаза.

Еще немного, и моя душа вскоре предстанет перед строгим Судом Сильвана. Примет ли он меня, даруя вечный покой в лунных чертогах, когда я не был воином, не совершал великих подвигов, а лишь тихо жил, стараясь не причинять зла?

Меня грубо тряхнули за плечо, от чего боль снова вернула меня в этот мир.

– Твой “покой” склюют стервятники, глупец! – девушка, вскинув подбородок, испепеляющим взглядом окинула своего соплеменника, что с брезгливостью смотрел на меня. – Иди, Каскыр, проверь, есть ли ещё выжившие среди его стаи. А я… – она нарочито медленно поднесла к моему лицу окровавленный нож, – разберусь тут.

Недовольный степняк ушел, оставив нас вдвоём. Девушка, внимательно разглядывала меня, будто редкое животное на торжище. Её взгляд прошелся по моей расшитой серебряными нитями рясы, что уже была подпорчена сталью клинков, колючими колосьями трав и стрелами; по груди, испачканной кровью, её взор скользнул на плечо, где торчала обломком стрела. Она осторожно коснулась ее кончика, провела пальцем по рваной ране, заставив меня зашипеть от боли, и невольно поморщилась.

– Зачем … закончи, то что хотела, – сдавленно прошелестел я, чувствуя от девушки флюиды ненависти, – и я встречусь с Сильваном.

– Любопытно, как можно говорить сквозь эти дырки, – усмехнулась она, указывая на одну из ран, а после на другую. – И зачем Светоносным шастать у Черных Холмов? Ведь ваши храмы-муравейники натыканы далеко к северу отсюда.

Острый клинок метнулся в сторону, показывая тот самый север, где располагались храмы Стелларии и Сильвана.

Я промолчал и прикрыл глаза.

Если она думает, что я выдам тайну, зачем мы здесь, то глубоко ошибается.

Девушка выкрикнула в сторону что-то на своем языке, – что именно, я не смог разобрать из-за нарастающего гула в ушах.

Раздался свист, и вскоре недовольно фыркая, прискакал черный жеребец.

Я уже терял сознание в момент, когда сильные руки подняли меня на круп коня. Последнее, что услышал, это тихий шепот девушки у самого уха:

– Ты будешь жить, пока я не пойму, почему духи указали на тебя!

[1] У степных племён часто использовалось слово “хари” (харин) – что означает “чужой”, “иноземец”, “иностранец”. Изначально оно могло быть нейтральным, но в определенных контекстах могло нести негативный оттенок, особенно когда речь шла о врагах или тех, кто нарушал законы степи. В нашей истории мы придерживаемся этого же значения.

_____________________

Дорогие читатели!

Вас ждут увлекательные приключения двух таких разных, но в то же время похожих героев. Путешествия по бескрайним степям, разговоры с Духами, поиски главного артефакта, говорящие сарказмирующие животные и настоящая дружба. И, конечно же, любовь – дикая и прекрасная.

Ваши комментарии, звёздочки-лайки и подписки дают нам заряд энергии творить для вас ещё больше!

Ждём вас в нашем уютном мире, Ваши Алекса и Стася

Глава 2

Айару

Ветер бил в лицо, привычно опаляя кожу зноем. Прищурившись, рассмотрела вдали белеющие купола юрт и пришпорила жеребца, ускоряя его бег.

Старалась не думать о том, как мой поступок выглядел со стороны. Пыталась игнорировать возмущенные и удивленные взгляды воинов позади, не чувствовать спиной их желание пронзить стрелами тело врага, безвольной куклой трепыхавшегося в седле впереди меня.

Я могла бы объяснить им, что слышала голос Степи, духов, что предрекали встречу с избранным. Но кто бы поверил? Да и к чему отчитываться перед ними, коль скоро меня ждало испытание куда серьезнее – объяснить все дяде.

– Помяни мое слово, этот предатель нам ещё аукнется, – фыркнул после чувствительного тычка в бок мой жеребец Каратай.

Говорящий, на мою беду, и уж больно большой любитель сплетен. Этого необычного коня, будто повенчанного с шепчущими духами, мне ещё в детстве подарил наш шаман, – Бату Аян.

Каратай был красавцем: тяжеловес, черный окрас, большие темно-карие умные (временами, да) глаза и великолепная густая грива. Но все впечатление портил язык, обернувшееся для меня вечной головной болью. Шаман наверняка знал кому подарить языкастого жеребца, чтобы его не пустили на колбасу из-за скверного характера.

Вот и сейчас Каратай совершенно не к месту озвучил своё несомненно “важное” мнение, которое еще больше меня разозлило. И без коня знала, что по косам не погладят за подобное самоуправство. Но кто я такая, чтобы спорить с волей самой матушки Степи?

Вдруг смазанное пятно камнем врезалось мне в плечо, а после я ощутила уже знакомую боль от когтей сокола. Мой верный друг и вредный мучитель, – Тенгри. Ещё одно говорящее существо, которое, впрочем, уже не было даром шамана. Этого пернатого мне подарила сама Великая Степь – Улы-Дал.

Тенгри был моим личным духом-хранителем, облаченным в тело птицы. Видела я как-то у купцов заморских, чьи караваны мы порой дерзко брали, женщину одну со странным зверем, от которого к ней тянулась незримая нить. Называли этих зверей как-то диковинно… “фамилиарами”. Слово необычное, зацепило слух, как жемчуг в ухо. Только вот наш Тенгри, он же наш великий дух неба, такого не любит. Говорил, что нельзя слова чужие употреблять, нечистое это, мол, всё.

О чём только не будешь думать, лишь бы не представлять скорую беседу с нашим вождём!

Подъехав к центральному кострищу, я спрыгнула с Каратая и подала поводья Улану, слишком маленькому, чтобы участвовать в набегах, но уже довольно взрослому, чтобы отвечать за скот.

– Отведи Каратая к остальным. А этого, – кивнула на седло, где всё ещё безжизненным мешком, прислонившись к шее коня был привязан пленник, – ко мне в юрту. И чтобы никто не смел чинить ему зла! Мой пленник, и только я могу его убить.

Последнее сказала громко, чтобы слышали все. И реакция соплеменников последовала незамедлительно, – где-то шепотки, где-то неодобрительное цоканье языками, да подозрительный прищур внимательных глаз.

Я повела плечом, прогоняя неприятные мурашки со спины. И тут же замерла, услышав строгое:

– Ари! Немедленно объяснись, зачем ты приволокла в дом этот смердящий кусок вражеского мяса? Неужто наши псы настолько недоедают, что ты решила притащить им падаль с ратного поля?

Дядя…

Акыл Куши, вождь нашего племени. И мой личный кошмар.

Нет, дядя не был злом во плоти, но отличался уж больно строгим нравом. И всё мечтал выдать меня замуж поскорее, чтобы “меньше забавлялась с оружием, и вела привычную молодой женщине жизнь, занимаясь хозяйством”.

Да от этой скуки умереть можно быстрее, чем от вражеского меча!

– Я всё объясню, только скажи остальным, чтобы не трогали моего пленника.

– Только после того, как услышу твои доводы, – хмуро отозвался вождь. – И они должны быть достаточно весомыми, чтобы я согласился дать ему защиту.

Я вздохнула.

– Со мной говорили духи. Он важен. В нём кроется загадка, как нам сохранить Сердце Улы-Дал.

– Тьфу, да что выдумываешь про этого шакала! От него только вред если за ним придёт кто-то…

– Но дядя! Духи…

– Опять? – дядя удивленно вскинул брови. – Не слишком ли часто с тобой беседуют духи, когда у нас для этой важной миссии есть мудрый Бату Аян? Или мы не заметили, как в нашем роду появилась новая шаманка?

За моей спиной послышались тихие смешки. Ну да, смейтесь, смейтесь! Покуда не о вас точит свой язык вождь.

С мелодичным позвякиванием металлических бусин к нам подошёл и сам шаман, Бату Аян. Я уважительно склонила голову, привечая мудрейшего из племени.

– Так говоришь, духи указали тебе на него?

Острый взгляд впился в пленника, которого почему-то до сих пор так и не сняли с Каратая. Ух, надавала бы плетей, чтобы всю лень выбить из этого мальчишки!

– Да, – я смело посмотрела вперёд, прямо в глаза шаману. Мне бояться было нечего, ибо говорила я правду. Духи степи мне свидетели!

– Что ж, мне стоит поговорить с ними. Возможно ты неверно истолковала их посыл. Такое случается, когда юнцы занимаются не тем, чему научены и к чему их готовила жизнь.

И снова смешки. Я тряхнула плечами, сбрасывая с себя чужой негатив.

– Пока Бату Аян общается с духами, могу ли я заручиться вашим словом, дядя?

– Так тому и быть, – великодушно согласился вождь и вскинул руку вверх, призывая всех к вниманию и тишине. – Пленника не трогать.

– Да он и без наших стрел уже помер, – засмеялись из толпы. Кажется, это был кто-то из моего отряда, но я не успела понять, кто.

– В мою юрту, быстро! – сверкнув глазами в сторону Улана, приказала я. И поспешила к огню. Нужно было захватить кипятка, чтобы обработать ткань для свежей перевязки. И приготовить очередной отвар. На этого пленника, конечно, я изведу все свои запасы, и пусть только посмеет отправиться к праотцам раньше, чем я смогу выяснить, почему духи указали на него.

Глава 3

Я вошла в свою юрту. Её стены приглушили гомон соплеменников. Хотя, возможно, к неожиданной тишине приложил руку и сам дядюшка Акыл. Не тратя время на раздумья, сразу принялась за врачевание пленника. Благо то, что я просила, уже принесли ко мне в юрту.

Сняв грязную и рваную рясу, только теперь приметила на шее у него причудливый медальон. Знак солнца и луны, соединенных вместе. Я знала, что подобные знаки носили служители храмов. Получается, мой пленник из их братии, и судя по рясе послушник… Почему-то казалось, что он ближе к воинам, сопровождавшим обоз.

– Ты… – хрипло заговорил незнакомец, очнувшись из забытья во время обработки самой глубокой раны. – Почему… спасаешь меня?

Невольно отпрянула. Тишина была привычнее, что обычно царила в моей юрте, а тут… этот хриплый голос, странный акцент. Но, как ни странно, я его понимала.

– Хотелось бы самой знать, – буркнула себе под нос. Но пленник ждал ответа, пришлось ему сказать часть правды: – Так сказали Духи.

– Духи, – повторил пленник и закашлялся.

– Молчи! – тут же шикнула на него, увидев, что он хотел еще что-то сказать, или спросить. Закрыла ладонью ему рот и сразу ощутила горячую сухость его губ.

Пленник послушался, но как сверкали его глаза! Казалось, что он был ближе по духу нам, чем этим святошам из каменных храмов. Слишком живые глаза, где горел огонь, который он пытался скрыть. Но я-то все видела.

Я даже поверила, что и правда Духи не ошиблись. И он действительно тот, кто поможет спасти Улы-Дал.

Вдруг ергенек [1] распахнулся. Повернув голову, увидела на пороге шамана Бату Аяна.

– Духи молчат, девчонка, – глухо сказал он. – Это не их избранник… Добей его и не переводи на падаль драгоценные лекарства.

Я была не согласна с решением шамана. Но как убедить старца? А тем более дядю, который и слушать не станет после категоричного вердикта Бату Аяна!

– Постой, – взмахнула рукой, останавливая собирающегося уйти шамана. – Я верю в твою мудрость и сильную связь с Духами. Но позволь мне спросить ещё одного человека. Не менее мудрого. Как скажет она, так и будет. Я приму волю старейшин.

Бату Аян нахмурился, ему не понравились мои речи, но прямо отказать он не мог. Всё же внешне я сохранила почтительность, пусть и дерзила сверх меры.

Моя последняя надежда – Уянга-апа, бабушка. Она была не просто матерью вождей, а сердцем племени. Всегда справедливая, никто не посмел бы нарушить ее указ, даже дядя. Пусть прямо она и не была главой племени, и вела жизнь достойную женщины крови аргысов [2], но её слово было нерушимо.

Если она не сможет защитить моего пленника, никакие Духи уже не помогут…

Окинув взглядом жилище бабушки Уянги, я вдохнула полной грудью любимые с детства ароматы трав, которые пропитали здесь каждый рулон ткани и мех.

Сама Уянга-апа нашлась возле очага, где в котелке закипал ароматный чай.

– Садись, Ари, вижу, неспокойно у тебя на душе. Пришла за советом?

– Бабушка Уянга, только на тебя надежда! – воскликнула я, заломив руки.

– Говори, дитя. Я слышала что ты привезла пленника. Ты о нём узнать хочешь?

– Узнать? Возможно… Но сначала нужно защитить его. Бату Аян не поверил мне. Говорил с Духами, и те не ответили ему. Но ба, я честью клянусь, не лгу! Мне на этого юношу указали Духи Степи! Он явно важен и нужен! Они сказали, что он поможет спасти сердце Улы-Дал!

– Сколько жизни в твоих словах, – усмехнулась Уянга. – Вижу я, болит за чужестранца твоё сердце. Я верю тебе, дитя. Но одной веры порой бывает слишком мало.

– Ты не сможешь… помочь? – обречённо спросила я, опустив плечи.

– Такого я не говорила, – усмехнулась бабушка. – Однако то не твоих ушей морока. Зови ко мне Бату Аяна. Я поговорю с ним на языке старости и мудрости. А теперь ступай.

– А что пленник? – робко уточнила, не смея впускать в сердце надежду, которая уже расправила свои крылья.

– Будь спокойна. Ничего ему не сделается. Пока…

______________________

[1] ергенек – дверь в юрте традиционно называется ергенек. Это приставная дверь в виде деревянной резной решетки, которая снаружи завешивается войлоком.

[2] аргыс – выдуманное название кочевого народа, к представителям которого относится девушка и её племя.

Глава 4

Эцио

Лихорадка была похожа на бесконечный, вязкий сон. Я то тонул в болотах, где вместо воды была густая, как дёготь, тьма, то взлетал к невыносимо ослепительному солнцу, которое выжигало глаза. Временами сквозь гул в ушах прорывались звуки: нетерпеливое ржание коней, гортанная грубая речь, хохот детей и блеяние скота.

С трудом разлепив веки, увидел над головой сплетение темных жердей и грубо выделанных шкур. Сквозь дымовое отверстие пробивался узкий, прямой луч солнца, в котором медленно танцевали пылинки.

Я лежал на подстилке из шкур, перебинтованный и укрытый грубой шерстяной накидкой. Чистые, хоть и грубоватые полоски ткани плотно охватывали рёбра, сквозь них виднелись следы крови и какой-то зеленоватой мази. Очевидно, те самые травы, запах которых ещё в степи заставил меня отвлечься от боли.

Я жив.

Это было первое, что поразило меня. Я помнил, как моя кровь стремительно уходила в сухую землю и холод, обещавший вечный покой. Так почему я здесь? Почему эти варвары, для которых я чужой, притащили меня в свой стан, а не оставили на откуп падальщикам? Или у них на меня были планы куда более страшные, чем быстрая смерть от меча?

Я попытался сесть, впиваясь пальцами в подстилку. От стрельнувшей во всём теле боли перехватило дыхание.

— Лежи, дурак, если не хочешь, чтобы кишки наружу полезли.

Я резко повернул голову и увидел девушку, которую я, когда думал что умираю, принял за богиню. Она стояла у входа, держа в руках глиняную чашу, от которой шёл густой пар. Она была всё в той же кожаной одежде, но сейчас, в полумраке юрты, её лицо казалось иным — не таким яростным, каким я его запомнил тогда.

Она подошла ближе, опустилась на корточки, поставив чашу на низкий столик и, не спрашивая разрешения, потянулась к моим повязкам. Её пальцы, ловкие и быстрые, коснулись края ткани. Я вздрогнул, пытаясь отстраниться, но её рука легла мне на плечо, фиксируя на месте с силой, которую не ожидаешь от хрупкой девушки.

— Не дергайся, — отрезала она. — Сейчас поешь, потом я сменю повязки. Рана глубокая, гноится. Если хочешь сдохнуть от горячки — твое право, но я потратила на тебя слишком много сил, — Она помедлила, и на ее губах мелькнула усмешка, — да и подруга перешагнула через тебя, когда ты лежал без памяти [1]. Если выживешь — значит, духи подтвердят её чистоту, если же умрёшь... ей придётся несладко. Так что у тебя есть ещё одна причина не подыхать. Ты можешь спасти не только свою шкуру.

Я нахмурился. Перешагнула? Какое отношение имеет её чистота к моей жизни? Хотел было спросить, что значит этот обряд, но промолчал. Не понять мне их обычаев. Однако мысль о том, что моя жизнь может спасти честь какой-то незнакомой женщины, застряла в сознании, как заноза. Ещё одна причина не умирать и цепь, которой меня привязали к этому миру.

И этот её говор... Я узнал её язык ещё там, в степи, когда лежал на земле, истекая кровью. Тогда, сквозь гул в ушах и предсмертную пелену, я вдруг начал разбирать слова. Думал, это бред, игра умирающего сознания. Но нет — я действительно понимал их.

Потому что на этом языке мне пела и рассказывала сказки мама. Десять лет храмовой тишины почти стёрли его из памяти. Почти. Но стоило услышать его снова, как в глубине души что-то шевельнулось. Сначала отдельные слова, а потом — обрывки фраз. После, словно из тумана, всплыла и колыбельная:

«Спи, мой сын, под луной серебристой,

Ветер Степи поёт тебе сны.

В сердце твоём — огонь самый чистый...»

Я не мог произнести её вслух — язык не слушался, слова застревали в горле. Но внутри я слышал каждую ноту так отчётливо, будто мама стояла рядом.

Отец терпеть не мог, когда я говорил на языке матери. Я вспомнил его злые глаза, когда случайно выронил слово на её наречии. При ней он сдерживался, но стоило ей отвернуться, шипел: «Не смей! В моём доме не место варварской речи!»

Я зажмурился, прогоняя видение. Тогда я не понимал его ненависти. Теперь — тем более. Но одно я знал точно: язык матери остался со мной, даже когда я пытался его забыть.

Сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло саднит. Слова не хотели выходить, но я заставил себя.

— Зачем? — выдавил я, и голос сорвался на хрип. Пришлось начинать заново. — Мои... братья... — я запнулся, подбирая нужное слово, — все мертвы. Почему... не оставили? Стервятники... — я покачал головой, чувствуя, как простые слова даются с нечеловеческим трудом, — это было бы... лучше. Да.

Она удивленно вскинула бровь. Её глаза на секунду сузились, изучая меня, как диковинный артефакт.

— Спрашиваешь, зачем спасли? — она прищурилась, и в её голосе появились стальные нотки. — Мне нужны ответы на вопросы и, если я буду довольна твоими ответами, возможно, оставлю тебя в живых. Если же нет…

Она красноречиво провела пальцем поперёк своего горла..

— Можешь не надеяться, что я что-то скажу. Да и старшие братья не говорили мне всего.

— Ты так смешно говоришь на нашем языке. Как будто кашей рот набит, или как будто тебя учила старая бабка без зубов. Ха! Человек каменного храма, знающий наречие аргысов? Да ты интереснее, чем я думала. И да, я не жду, что ты расскажешь всё сразу. Когда я снимала с тебя рясу, чтобы перевязать раны, то видела знак под лопаткой... Ты думаешь, я не знаю, что он означает? Ты пришёл за Сердцем, хари. Или тебя послали, чтобы ты его уничтожил?

У меня внутри всё оборвалось. Знак. Тот самый, который магистр выжег на моей коже перед отправлением. «Чтобы ты помнил, кто ты и зачем идёшь», — сказал он тогда.

Откуда ей известно для чего он? Эти дикие варвары, не должны знать таких вещей. Но она говорила о знаке так, будто видела его сотню раз.

— Будешь молчать? — она усмехнулась. — Ты даже не пробуешь лгать. Это хорошо. Когда человек молчит, он всё равно говорит. Просто я должна услышать, что именно. У меня есть время. И у степи есть время. А у тебя... — она наклонилась ближе, — у тебя есть только я. Пока шаман Бату Аян не убедил моего дядю, что ты — бесполезный мусор. И тогда, хари, твоё молчание станет вечным.

— Можешь… убить меня, если хочешь… Это лучше, чем торговаться за жизнь, с которой я уже готов был проститься ещё там… на поле боя.

— Уйти к своим богам всегда успеешь. А теперь пей.

Взяв со столика чашу, она поднесла ее ко рту, я отвернулся, стиснув зубы. Гордость кричала: не бери ничего из рук врага. Но желудок предательски заурчал, и я почувствовал, как слабость снова накрывает меня.

Она цокнула, словно читала мои мысли. — Пей, хари. Даже мои псы не такие упрямые, как ты.

Я хотел было ответить, но она уже схватила меня крепко за подбородок и приставила край чаши к моим губам.

— Если ты думаешь, что я буду нянчиться с тобой, как с ребёнком, — сказала она, и голос её стал холодным, — ты ошибаешься. Я могу быть доброй, но ровно пока ты полезен. Помни об этом.

Бульон обжёг горло, и я закашлялся. Каждый спазм отзывался острой болью в груди, но я проглотил через силу, чувствуя, как тепло разливается по телу. За первым глотком последовал второй, а потом я уже пил сам, забыв о всякой гордости.

Когда я опустошил всю чашу, девушка направилась к выходу, но у самого порога остановилась и негромко свистнула. Снаружи послышался шум крыльев, и в юрту, ловко протиснувшись в щель, влетел сокол. Он опустился на сундук у самого входа и впился в меня немигающим взглядом.

— Тенгри присмотрит за тобой, — сказала она и, не оборачиваясь, вышла.

— Ну и чего ты уставился, пернатый? — прошептал я.

Сокол склонил голову набок, словно понял, о чём я спросил. Я усмехнулся собственной глупости. Птица есть птица. Но в полумраке юрты, в тишине, нарушаемой лишь треском очага, этот сокол казался чем-то большим. В Ордене меня учили, что такие создания — порождения тьмы, что они приносят беду. Но мама говорила иначе: духи иногда приходят в обличье птиц, чтобы защитить тех, кто потерял путь.

Два мира боролись во мне. Две правды, которые не могли мирно сосуществовать.

И сейчас я не знал, кому верить.

Закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, но в голове было пусто и шумно одновременно. Стоит ли доверять этой девушке? Она была врагом, дикаркой — так учили в Ордене. Но её руки, перевязывавшие мои раны, были твёрдыми и уверенными, а голос, когда она говорила на языке моей матери, звучал как весточка из того мира, который я пытался забыть, но который упрямо возвращался в самые неожиданные моменты.

Я не знал, что ждёт меня завтра. И если честно, не был уверен, что хочу знать. Смерть казалась избавлением, когда я лежал на поле боя, истекая кровью. Но теперь, когда я выжил, когда меня спасли те, кого я считал врагами, чувствовал растерянность. Слишком многое изменилось. Слишком многое смешалось.

В Ордене меня учили скрывать чувства, учили, что боль — это испытание, а страх — слабость. Здесь, среди врагов, я впервые за много лет почувствовал, что могу дышать свободно. Что могу признаться самому себе в том, в чём никогда не признавался даже на исповеди перед наставниками.

Проваливаясь в темноту, последнее, что я видел, был темный глаз сокола, наблюдающий за мной из полумрака. Но перед самым забытьём одна мысль обожгла меня: девушка знает о Сердце. И она не отпустит меня, пока не узнает всё. Вопрос только в том, успею ли я сам понять, что мне делать, прежде чем она вырвет правду из меня силой.

[1] Ак жол — Этим обрядом степной народ проверял женщину на верность. Согласно поверьям, если супруга перешагнет через раненого человека и тот исцелится, то значит, она все это время хранила верность своему мужу. Если же раненый умирал, то женщину считали изменницей.

Глава 5

Айару

Прошло несколько дней. Каждый новый рассвет приносил одни и те же заботы: проверить повязки, сменить травы, влить в упрямого пленника бульон и выслушать его напряжённое молчание. Или, что ещё хуже, его попытки говорить.

Но сегодня утро выдалось странным.

Я вышла из юрты Уянги-апы, где вынужденно проводила ночи, пока мой собственный дом занимал пленник. Потянулась, разминая затёкшую шею. Степь встретила меня привычным гулом: ржанием коней, перекличкой женщин у очагов, звоном посуды. Где-то вдалеке пастухи гнали отару к водопою. Всё как всегда.

Кроме одного.

Возле моей юрты, привалившись спиной к деревянной решётке, стоял этот... этот хари. Он был без рясы — её я сожгла ещё в первый день, — уж слишком много крови и грязи на ней осталось. Вместо неё я дала ему простую рубаху из овечьей шерсти, какую носили наши мужчины, но сейчас он был без нее.

Он стоял, чуть ссутулившись, и медленно поднимал руки над головой, потом опускал. Я замерла у входа, наблюдая. Он явно разминал плечи, и от этого движения ткань натягивалась на его спине. Худой, но жилистый. Не такой мощный, как наши воины, но в нём чувствовалась скрытая сила. Я тряхнула головой, прогоняя эту мысль. Что за ерунда? Я рассматриваю врага, как глупая девка жениха?

— Айару! — раздался голос сбоку. Я обернулась и увидела Уянгу-апа. Бабушка стояла в нескольких метрах от юрты с корзиной свежего творога в руках. Она хитро прищурилась и перевела взгляд с меня на пленника. — Что-то ты сегодня рано встала, внучка. И сразу к чужаку?

— Я просто проверяла, не сбежал ли он еще, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Конечно-конечно, — бабушка улыбнулась так, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Просто смотрю и вижу, как ветер меняет своё направление. Даже самый сильный воин может быть сбит с ног неожиданным порывом.

— Бабушка! — возмутилась я, поняв о чем она намекала. — Он — пленник! Враг!

— Враг, который сейчас дышит, потому что ты решила его выходить, да еще и дар исцеления применила, — спокойно ответила она. — И который, кстати, не пытался сбежать все эти дни, в отличие от твоих прошлых жертв.

Я промолчала. Она была права. За эти дни пленник вёл себя смирно. Он не пытался вырваться, не искал оружие, не пытался подкупить охраняющих воинов. Просто лежал, пил бульон, молчал и смотрел в одну точку. Иногда я ловила его взгляд на себе, и в нём читалась такая тоска, что мне становилось не по себе. Но когда я подходила ближе, он отворачивался.

— Бату Аян согласился подождать, — сказала бабушка, перебивая мои мысли. — Я поговорила с ним.

Я с облегчением выдохнула.

— Спасибо, апа.

— Не благодари. Докажи, что я не ошиблась в тебе, а ты — в нём. — Она кивнула в сторону пленника. — И проследи, чтобы он всё же не сбежал. Акыл сегодня вернётся с охоты. И он не будет таким терпеливым, как мы с тобой.

Я кивнула, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел тревоги. Дядя. Он дал мне время, пока будет отсутствовать на охоте. Он не простит мне, если я не найду причину оставить врага в живых. Сейчас у меня была только надежда и голос духов, который чем дальше, тем больше уже начал казаться мне плодом разыгравшегося воображения.

— Я поняла, бабушка. Я справлюсь.

— Удачи, дитя. — Уянга-апа улыбнулась и, шурша длинной юбкой, удалилась в сторону общих очагов, где уже дымились котлы с пищей для воинов.

Я повернулась к пленнику. Он наконец опустил руки и смотрел прямо на меня. Его взгляд был настороженным, но без открытой враждебности, какую я видела раньше. Скорее, в нём читалась усталость. И что-то похожее на попытку скрыть любопытство.

— Доброе утро, хари, — сказала я, подходя ближе. — Ты почему встал? Я не давала тебе разрешения.

Он скривился. Я заметила, как дёрнулся уголок его рта — то ли от боли, то ли от раздражения.

— Я не помню, чтобы просил его, — ответил он спокойно, и это спокойствие вывело меня из себя ещё больше.

— Ты мой пленник, — отрезала я. — И пока ты в моём улусе, ты делаешь то, что я говорю. Понял?

Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня своими янтарными глазами, и в них не было ни страха, ни покорности. Это бесило. Почему он не боится? Даже наши воины боятся меня, когда я злюсь.

— Ты не боишься смерти, да? — спросила я, прищурившись. — Думаешь, это делает тебя сильным?

— Нет, — ответил он тихо. — Это просто делает меня свободным.

Я замерла. Свободным? Слово, которое у нас, степняков, звучит как дыхание ветра, как бескрайняя гладь степи, как полёт сокола. А он, каменный червяк, закованный в свою рясу, говорил мне о свободе.

— Свободным? — переспросила я. — Ты, который всю жизнь просидел в храме, молясь каменным богам?

— Мои боги, — ответил он, и его голос звучал хрипло, но уже увереннее, чем в первые дни, — не любят, когда их называют каменными.

— А как же мне их называть? — я остановилась напротив него и сложила руки на груди. — Высокими? Светлыми? Лунными?

— Стеллария и Сильван... И не надо насмехаться, — его глаза сверкнули. — Ты ведь тоже веришь… в своих духов.

— Верю, — согласилась я легко. — Но я не трачу годы жизни на то, чтобы повторять их имена. У нас, степняков, вера в деле, а не на бесполезных словах.

— Бесполезных? — он поднял на меня взгляд, и в нём вспыхнул гнев, — Ты хоть знаешь, что такое вера, когда у тебя ничего не остаётся? Когда ты теряешь всё, и единственное, что держит тебя на этом свете… это надежда, что кто-то там, наверху, слышит тебя?

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. В его голосе было столько боли, что я на мгновение растерялась. А потом взяла себя в руки. — Ты думаешь, мы не теряем? — спросила я тихо, почти шёпотом. — Ты думаешь, степь даёт нам лёгкую жизнь? Мы теряем братьев, отцов, детей. И мы не просим у духов прощения за то, что живы. Мы просто выживаем и идём дальше.

Он помолчал, потом горько и зло усмехнулся. — Значит, у нас больше общего, чем я думал.

— Ладно, — я вздохнула, спорить об этом можно вечно, потому лучше прекратить. — Иди за мной. Бабушка принесла чай и творог. Если хочешь есть, конечно. Не хочешь — твоё право, псы будут рады.

Он хмыкнул.

— Ты уже второй раз угрожаешь скормить меня собакам. У тебя что, нет других аргументов?

— Есть, — я усмехнулась, оглядывая его с ног до головы. — Но мне нравится смотреть, как ты злишься. У тебя смешно дёргается левый глаз.

Он прищурился, но ничего не ответил. Просто сделал шаг вперёд, пошатнулся и схватился за жердь юрты.

Ненавижу это чувство — когда жалость борется с гневом.

Я потянулась к нему, но он перехватил мою руку и достаточно резко оттолкнул.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — сказал он сквозь зубы.

— А я не тебе помогаю, а себе, — парировала я. — Если ты сейчас свалишься, мне придётся тащить тебя обратно в юрту на своих плечах. И поверь, мне это совсем не улыбается.

Он помолчал несколько мгновений, потом медленно выдохнул:

— Ты всегда такая... упрямая?

— Упрямый тут только ты, — ответила я, подхватывая его под руку. — Идём, скорее, и так уже все женщины косятся на нас...

Мы прошли несколько шагов в тишине. Я чувствовала, как его тело было напряжено, как он старался не опираться на меня, держаться на своих ногах. Вот же, упертый прям как Каратай.

Мы дошли до небольшого очага, где я усадила его на кошму. Рядом уже стояла пиала с чаем, поднос с творогом и пресными лепёшками. Я налила ему чай с молоком и солью, как любят у нас.

— Пей, — я протянула ему пиалу. — Только не обожгись.

Он принял пиалу с опаской, понюхал и подозрительно посмотрел на меня.

— Это чай?

— А что же? — я усмехнулась. — Думаешь, отрава? Если б хотела, сделала бы это в первый же день, пока ты был без сознания. Сэкономила бы кучу ценных трав, и в особенности времени и сил.

Он хмыкнул и, наконец, отпил. На его лице мелькнуло удивление, потом он сделал ещё один глоток.

— Странный... Солёный чай.

— Привыкнешь, — я пожала плечами. — Если конечно доживешь после приезда дяди.

Он промолчал и опустил взгляд в пиалу. Пальцы его сжались на обжигающих стенках, но он не отстранился. Мы сидели в тишине, и я чувствовала себя почти спокойно. Но это длилось недолго.

Глава 6

— Эй, Айару! — послышался знакомый голос. Я обернулась и увидела Каратая. Мой конь — и мой извечный позор, стоял в несколько алхам [1] , лениво перебирая копытами. — Это дохляк ещё жив?

— Я не дохляк, — огрызнулся пленник.

— Ого! Он меня понимает! — Каратай прищурился и шагнул ближе. — Необычно для чужака. Может, он и не такой тупой, каким выглядит?

— Каратай, иди-ка ты отсюда щипать траву, — огрызнулась я.

— Ой, чего злишься? — Каратай прищурился и повернул морду к пленнику. — Вот смотрю на этого доходягу — вроде наш, а вроде и не наш. Эй, хари, откуда ты знаешь наш язык? С другого аула? Не похоже… Слушай, чужак…

И тут сверху послышался шум крыльев. Тенгри приземлился прямо на голову пленника, заставив его охнуть. Он попытался смахнуть его, и сокол ловко перепрыгнул на мое плечо.

— Хм, — произнёс Тенгри, наклонив голову. — Я за ним наблюдал долго. Он не дохляк, но слишком уж смирный. Надо было оставить его в поле, тогда стервятникам было бы веселее.

— За что мне это? — вздохнула я, прикрывая глаза. Я устала все эти дни слушать сплетни о моем пленнике от женщин, теперь еще и Тенгри с Каратаем добавился.

— Эй, ты, без перьев, — обратился сокол к чужаку. — Ешь давай, пока не забрали. И скажи ей спасибо. Она ради тебя уже пять раз отказалась от выезда в степь, лишь чтоб смотреть, как ты дышишь.

Приблизившись к самому моему уху он зашептал:

— Слушай Ари не влюбилась ты часом.

— Тенгри! — рявкнула я, чувствуя, как кровь прилила к щекам. — Убрались оба!

Я сидела на земле, тяжело дыша, и чувствовала, как пылали мои щёки.

— Если вы оба сейчас же не исчезните, я пойду к Бату Аяну и попрошу его сделать из вас колбасу и подушку, — сказала я тихо, но грозно.

— Она серьёзно, — фыркнул Каратай. — Давай, пернатый, свалим, пока Айару и вправду не дошла до шамана.

Пленник смотрел на меня и, кажется, едва сдерживал улыбку.

— Что? — буркнула я, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ничего, — сказал он. — Просто у тебя очень... говорящие животные.

— Да ты что, — буркнула я. — Ешь давай! И не смей улыбаться, хари! А то отправишься прямиком к предкам.

В какой-то момент я почувствовала, что кто-то смотрит на нас. Подняла голову. У соседней юрты стояла дочь вождя соседнего аула — Саяна, она часто приезжала к нам при всем параде, надеясь привлечь внимание одного из наших воинов, но сегодня её внимательный взгляд был устремлён на моего пленника.

Когда наши взгляды встретились, она медленно посмотрела на него и на меня, а на её губах заиграла понимающая улыбка. Потом она подмигнула мне, кивнув в сторону чужака, и я чуть не подавилась воздухом.

— Что? — спросил пленник, заметив мою реакцию.

— Ничего, — отрезала я, резко отворачиваясь. Мысли быстро забегали в голове. Что она там увидела? Я просто кормила его. И проверяла, не сдох ли. И всё. Но Саяна может сейчас прийти к остальным женщинам и начнёт распускать сплетни.

Хари сделал вид, что ничего не заметил, но я знала, что он притворялся. Мужчины всегда видят такие вещи.

Саяна. Уф! Еще скажет, нашла себе жениха, и ничего, что он чужак.

Кстати, а как его зовут-то, а то все хари, да хари. Как-то не было возможности спросить, да и не нужно было.

— Как тебя, хари, звать-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.

Он поднял на меня глаза. На мгновение мне показалось, что он колебался, решая, стоит ли говорить.

— Эцио, — ответил он после паузы. — Эцио Росси.

— Эс-сио-о, — протянула я, пробуя имя на вкус. — Имя такое же тягучее, как и ваш язык. — А скажи Эсио… кто ты на самом деле?

Он помолчал долгую минуту. Я видела, как он сжимал и разжимал пальцы, как напряглись его плечи. Он явно боролся с собой, не зная, можно ли открыться.

— Я… сын степной женщины, — сказал он тихо. — Моя мать была отсюда. Отец забрал её когда-то в рабыни.

— Зачем ты рассказываешь мне это? Я спросила про тебя, а не про твою мать! — спросила я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотела. — Думаешь, если я узнаю, что в тебе течёт наша кровь, то стану мягче и отпущу тебя?

Он поднял на меня глаза, и в них была такая пустота, что я невольно отшатнулась.

— Нет, — сказал он. — Ты спросила, кто я. Мы — дети своих родителей. Тебе ли не знать силу рода? Все просто. Но не бери в голову, моей матери давно уже нет в живых, ее сожгли, обвинив в колдовстве, а отец отдал меня в храм.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. И больше ничего не сказал, — решил, что уже достаточно наговорил о себе. Но так я хотя бы узнала о нем больше.

Сын рабыни… Так вот откуда он знал, хоть и весьма плохо, наш язык. Видно мать говорила на нём.

— Когда решится моя судьба? — спросил он, спустя время, допив чай и отставив чашу в сторону. — Сколько меня будут держать в неведении, разве ты не говорила, что я бесполезен?

— Ты будешь здесь столько, сколько решу я. Потому что это — моя воля. И воля духов.

— А если я скажу, что не хочу ждать? — он поддался вперёд, и я заметила, как напряглись его мышцы. — Если я скажу, что предпочту смерть этому бесконечному ожиданию?

— Тогда ты умрёшь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но не от моей руки, а от своей же глупости.

Он невесело усмехнулся. — Ты жестока.

— Я — дочь степи, — ответила я. — Здесь выживают только сильные. Ты можешь быть слабым только в одном случае — когда ты мёртв.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд между лопаток. Сердце билось так быстро и громко, что я боялась, что он услышит его.

— А он нравится тебе, — прошептал Тенгри, приземляясь мне на плечо. Бессмертный! Думал, я забыла их недавние подтрунивания! Снова начал свою сказку!

— Тенгри! — зло прошипела я. — С какого перепугу?!

— Ты на него смотрела особенным взглядом. Я видел такой у Уянги-апы, когда она рассказывала о своём покойном муже.

— Убирайся! — я попыталась смахнуть его, но сокол ловко увернулся.

— Ой, да не злись ты, — он взлетел и сделал круг надо мной. — Я же просто сказать хотел. Если он тебе нравится, то, может, он не такой уж и враг?

— Если ты не замолчишь, я пойду к Бату Аяну и попрошу его превратить тебя в чучело, — пообещала я.

— Подушка, чучело… Одни угрозы, — он рассмеялся и скрылся в небе. — Но ты меня люби-и-ишь!

Клянусь духами, если я и правда так на него смотрела, то уйду в горы в самую глубокую пещеру в отшельницы. Но не позволю себе и мысли, что он мне может понравиться! Тьфу, даже думать об это страшно…

[1] Алхам — монгольская мера длины в один шаг (примерно 80 см).

Глава 7

Айару

Едва рассвет окрасил верхушки холмов в цвет запекшейся крови, как до моего слуха донёсся окрик Улана, друга детства.

— Вождь зовёт тебя, Айару!

Он появился за моей спиной, когда я возилась с седлом Каратая. Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой узел предчувствия. Дядя вернулся с очередной охоты. И его терпение, очевидно, иссякло.

— Сейчас, — ответила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Он сказал «немедленно», — Улан помялся, но всё же добавил: — И шаман там. И Уянга-апа.

Я выдохнула. Если там все трое, значит, это не просто разговор. Это решение по поводу пленника.

Когда я вошла в юрту дяди, внутри стояла тяжёлая, звенящая тишина. Акыл Куши сидел на почётном месте вождя, его лицо было тёмным, как грозовое небо. Слева от него, опираясь на посох, стоял Бату Аян. Справа — Уянга-апа. Её лицо было спокойным, но я видела в глазах ба тревогу, которую она очень хотела скрыть.

— Айару, — голос дяди прозвучал глухо, без обычной суровости. В нём была лишь усталость от неприятного решения, к которому он, вероятно, пришёл. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал.

Кивнула, хотя внутри аж живот скрутило от волнения. Я знала, что это случится рано или поздно. И всё равно не была готова.

— Ты привезла в наш улус чужака, — продолжил Акыл Куши. — Соседи уже шепчутся. Говорят, что ты мало того, что привела к себе в юрту врага, еще и все ночи проводит с ним. Что она...

— Дядя! — перебила я, чувствуя, как кровь прилила к лицу. — Я не...

— Я знаю, что ты не делаешь ничего постыдного, — он поднял руку, останавливая меня. — Но тебе прекрасно известно, сколь важно блюсти честь и уважение соплеменников. Нам приходится обращать внимание на то, что говорят люди. А они не молчат.

— Айару, дитя, — мягко вступила в разговор Уянга-апа, — никто не обвиняет тебя в дурном. Но ты должна понять: чужаку не место среди нас. Сколько бы мы ни просили, духи не дают ответа. Бату Аян взывал к ним трижды. И трижды они молчали.

Я перевела взгляд на шамана. Тот стоял неподвижно, как каменное изваяние, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Неужели он сам не верил в то, что говорил? Или скрывал что-то намеренно?

— Бату Аян, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрдо, — духи молчали тебе, но они говорили мне. Думаете я не сомневалась? Еще как! Но я снова услышала их голос в степи, когда приходила к камню. Они подтвердили, что чужак важен. Что он тот, кто поможет с Сердцем Улы-Дал.

— А ты уверена, что верно истолковала их волю? — спросил Акыл Куши, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я никогда не была так уверена, как сейчас, дядя, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — С тех пор как ушли отец и мать, я ношу это бремя — чувствовать Сердце. Я слышу его биение, когда степь затихает ночью. Я чувствую, как оно болит, когда враги приближаются. Он — ключ. Я не знаю, к чему этот ключ, но духи указали прямо на него.

В юрте повисла тишина. Бату Аян переглянулся с Уянгой, и я увидела, как она едва заметно кивнула.

— Ты говоришь о своём предназначении, — сказал Акыл Куши медленно, и в голосе его зазвучала странная нотка. — Моя сестра, твоя мать, тоже говорила о предназначении. И это привело её к гибели.

— Знаю, — ответила я, чувствуя, как сердце сжалось от боли. — Но я не боюсь. Народ степи никогда не бежит от страха, мы встречаем его лицом!

— А должна бояться, Ари. — Дядя поднялся с места, и я увидела, как сильно он устал и даже постарел за последние недели. — Должна, потому что я не хочу хоронить ещё одну из рода Куши. Но... — он замолчал, и я видела, как он борется с собой, — но я не могу идти против воли духов. Если они указали на него, значит, так тому и быть.

Он повернулся к Бату Аяну, и тот одобрительно кивнул.

— Нужно искать безопасное место для Сердца Улы-Дал. — сказал вождь. — Все труднее противостоять тёмным силам, что охотятся на него. Те тени, что приходят из мрака, с каждым днём становятся сильнее. В прошлом месяце мы потеряли двоих воинов у восточных курганов. Ещё трое ранены. А храмовники рыщут по степи в поисках священного артефакта, как шакалы на кровавом следу. Если Сердце попадёт к ним или к тем, кто приходит из тени — это будет конец всему, что мы знаем. Так что завтра, Ари, на рассвете ты покинешь улус.

Вождь замолчал и тяжело посмотрел на меня.

— Чужак пойдёт с тобой, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Если он предаст, если он сбежит, если он окажется слугой Теней — твоя голова будет лежать рядом с его. Я не хочу этого, Айару. Но я должен сказать это.

— Я понимаю, дядя, — ответила я, и голос мой не дрогнул.

— И запомни, — он подошёл ближе, и я увидела, как в его глазах блеснула боль. — В улусе чужак не останется. Это говорит не моя жестокость. Народ не примет его. Ты уйдёшь вместе с ним.

Уянга-апа подошла ко мне и взяла за руку.

— Мы не прогоняем тебя, дитя, — сказала она тихо. — Мы отправляем тебя в путь, потому что только так ты сможешь найти то, что ищешь. И вернуться домой. Такова воля духов.

— Воля духов, — повторила я, и слова эти обожгли моё горло.

Я вышла из юрты, чувствуя, как ветер ударил в лицо свежим порывом, но не принёс облегчения. Внутри всё кипело от злости и боли. Как бы меня не успокоила бабушка, но меня именно выгоняли.

Из моего дома. Из моего улуса. Я должна покинуть всё, что знала и любила, чтобы следовать за этим чужим. Да, так сказали Духи. Того требовало и само Сердце Улы-Дал. Но…

Чужак. Этот проклятый хари. Если бы я не нашла его в степи... Всё было бы по-прежнему. Я была бы дома и была бы свободна. Но духи указали на него и теперь мне расплачиваться за это.

Пока я шла к своей юрте, ветер доносил до слуха обрывки чужих разговоров. Женщины перешёптывались у очагов. Я слышала своё имя и слово «чужак» рядом с ним. И от этого в груди разгоралась ярость. Как они смеют о таком говорить?!

Эцио стоял у входа в юрту, опираясь на жердь. Увидев меня, он выпрямился. На его лице застыл немой вопрос.

— Закончился твой отдых, хари, — бросила я, проходя мимо него в юрту. — Завтра на рассвете мы уходим.

— Куда? — спросил он, заходя следом за мной.

— Куда пошлют духи, — огрызнулась я, начиная собирать необходимые в дороге вещи. — Меня вежливо попросили уйти из улуса. Из-за тебя.

— Из-за меня? — удивился Эцио. — Но погоди. Я не просил тебя спасать меня! Это ты привезла меня сюда сама. Решила, что я важен. Сама. Я не просил тебя нарушать законы своего народа!

Я резко развернулась, сжимая в руках седельную сумку.

— Ты не просил? — зашипела я. — А я, по-твоему, просила, чтобы духи указывали на тебя? Чтобы я теперь отвечала за твою жизнь? Чтобы меня выгнали из дома, как чёрную овцу, запятнавшую стадо?

— Так чего тебе стоит оставить меня?— он шагнул вперёд, и в его глазах сверкнула ярость. — Скажи, что я умер или сбежал. Я не желаю быть чьим-то бременем!

— И ты серьёзно думаешь, что я могу так поступить? — я подошла ближе, и голос мой зазвенел от напряжения. — Ты думаешь, я смогу предать волю духов?

— Я не верю в твоих духов! — воскликнул он. — Я верю только в то… что вижу. А я вижу, что ты злишься на меня, хотя я ничего не делал! Ты сама выбрала этот путь! Не я тебя к нему подвёл!

— Да! Я выбрала твою жизнь вместо смерти! — выкрикнула я, и слова повисли в воздухе. — Я пошла против воли дяди, против воли народа, против всего, что мне дорого! И за что? Чтобы ты стоял здесь и говорил мне, что я зря это сделала?

Я замерла, осознавая, что именно сказала. Он тоже замер. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и в тишине юрты я слышала только оглушающий стук собственного сердца.

— Я... — начала я, но не знала, что сказать.

— Ты выбрала меня, — начал он, и голос его зазвучал хрипло. — Даже не знаю, что сказать на это. Я не привык, чтобы кто-то... выбирал меня.

Я отвела взгляд. — Завтра на рассвете мы уходим. Ты идёшь со мной. Это не моё желание, а воля Степи и моего рода.

— А если я не захочу идти? — спросил он тихо.

— Тогда я свяжу тебя и потащу за собой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал решительно. — Ты же знаешь, я смогу.

Он усмехнулся. — Знаю. Ты слишком сильная для обычной девушки.

— Я не обычная девушка, — ответила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я — воин. И запомни это, хари.

Он замолчал. В его глазах мелькнуло что-то странное, будто бы не совсем враждебное, но он не сказал больше ни слова.

— Завтра на рассвете мы уходим, — бросила я, отворачиваясь, чтобы скрыть разочарование и злость. — Ты идёшь со мной. Это не моё это желание, а воля Степи и моего рода.

— Айару... — начал Эцио, но я не дала ему договорить.

— Хватит. Я устала. Иди отдыхай, хари. Завтра посмотрим как ты будешь держаться в седле… О духи предков, за что мне!..

Я снова начала собирать вещи, чувствуя, как его взгляд прожигал мою спину между лопаток. Наконец он развернулся и вышел из юрты.

Я сидела у очага и смотрела на танцующие язычки пламени. Я зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Закусив губу, попыталась сдержать их. Воины не плачут. Дочь степи не плачет. Но слёзы всё равно текли по щекам, и я злилась на себя за эту слабость.

Это был последний вечер в доме родителей. Кто знает, вернусь ли я сюда? И будет ли куда возвращаться…

Надо было что-то сказать. Что-то важное. Но слов не осталось.

— Ну что, за прокисшее личико, — раздался голос Каратая от входа, — ты не рада что собралась в путь?

— Отстань, — буркнула я, не поднимая головы.

— Ой, Айару, не злись, — фыркнул конь. — Я же вижу, что тебе тяжело. Но знаешь, в дороге есть свои плюсы. Надышишься вволю степным ветром, а миазмами этого дохляка, от которого разит храмовыми благовониями.

— Заткнись, Каратай, — сказала я, чувствуя, как раздражение уходит.

— Ты злишься, но я прав, — он осмелел и на вошёл внутрь юрты, ткнулся мордой в моё плечо. — Я с тобой, Айару. Куда ты — туда и я. Даже если этот дохляк будет всё время падать с седла.

— Спасибо, — тихо сказала я, проводя рукой по его гриве. — Ты — единственный, кто меня понимает.

— Есть ещё один, — Каратай кивнул в сторону выхода, и я услышала шум крыльев.

Тенгри опустился на сундук и уставился на меня своими умными глазами.

— Думали, я позволю вам сбежать без меня? — спросил он. — Кто же тогда будет следить, чтобы ты не влюбилась в этого хари окончательно?

— Тенгри! — рявкнула я, но птица уже взлетела под самый купол юрты, заливаясь смехом.

— Шучу-шучу! Но если что — я предупреждал!

Я усмехнулась. Несмотря на всё, я была не одна.

Вышла из юрты и посмотрела на звёздное без единого облачка небо. Степь дышала, и в этом дыхании я слышала её голос: "Иди, дочь моя. Не бойся, я проведу тебя".

— Хватит реветь, — сказала я себе, вытирая глаза. — Завтра на рассвете в путь. И будь что будет.

Глава 8

Эцио

Последние юрты скрылись за холмом, и теперь вокруг нас простиралась только степь. Бескрайняя, золотая и абсолютно равнодушная к нашей участи. Ветер гнал волнами колосья ковыля, солнце палило, и воздух дрожал над землёй, словно степь и сама плавилась от жара.

Я не знал, куда мы едем. Айару так и не сказала. Она вообще молчала всё время, и это молчание было опаснее любых угроз.

Мы ехали на одном жеребце, так как отдельно лошадь мне предоставлять не посчитали нужным. Девушка сидела впереди, а я позади.

Дорога для меня была мучительной, так как наши тела соприкасались при каждом шаге коня. Я пытался держаться подальше, но в седле, рассчитанном на одного всадника, это было невозможно.

Айару сидела прямо, и всем своим видом показывала, что моё присутствие для неё не более чем досадная необходимость. Но я чувствовал, как напрягались её плечи всякий раз, как я невольно касался её на очередной кочке. Ей было так же неловко, как и мне.

Каратай, этот проклятый говорящий жеребец, нарочно шёл так, чтобы я то и дело задевал Айару, или невольно прижимался к ее спине.

— Если ты ещё раз дёрнешься, я выброшу тебя из седла, — бросила Аайру, не оборачиваясь.

— Я стараюсь, — ответил я, пытаясь отодвинуться как можно дальше. — Но этот конь...

Жеребец же издевательски фыркнул, будто это всё было случайностью.

Когда солнце стояло в зените, я понял, что больше не выдержу. Мышцы горели огнём, едва зажившие раны давали о себе знать глухой пульсирующей болью. Каждый шаг Каратая будто заставлял невидимый молот бить по моему телу изнутри.

Я стиснул зубы, стараясь не показывать, насколько мне плохо и всеми силами пытался не наваливаться на девушку.

— Мы скоро остановимся? — выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло.

— Скоро, — ответила Айару, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты устал.

— Я не устал, — соврал я, хотя внутри всё вопило об обратном. — Я просто...

— Твои мышцы дрожат от напряжения, — перебила она, и в голосе её мелькнула странная нота, то ли раздражение, то ли беспокойство. — Твои раны ещё не полностью зажили.

Я промолчал. Что я мог сказать?

«Спасибо, что не дала мне сдохнуть, чтобы я мог помучиться ещё несколько дней»?

Вскоре мы остановились у небольшой речки, зажатой между каменистыми берегами. Айару спрыгнула с коня с такой лёгкостью, будто просидела в седле всего несколько минут, а не целый день. Я же замер, чувствуя, как онемели ноги и как боль разливается по всему телу.

— Слезай, — сказала она. — Или собрался отдыхать на коне?

Я, хмыкнув, молча сполз с седла, и земля качнулась под моими ногами. Я пошатнулся, и навалился на девушку, схватив ее за плечи, пытаясь удержать равновесие.

— Ты... — начала она, и в голосе её послышалось явное раздражение. — Ты специально?

— Нет, — ответил я,— Просто... ноги затекли.

— Сиди здесь, — приказала она с раздражением, отталкивая меня от себя.

Я послушно сел, испытав огромное облегчение от устойчивой тверди подо мной, которая не качалась в такт шагов безумного коня.

Девушка отошла к реке, зачерпнула воды в котелок и поставила его перед собой на землю. Затем осмотрела полянку возле валунов, вскинула руку вверх и что-то коротко крикнула на своём наречии. Через несколько мгновений явился её ручной сокол и скинул ей под ноги охапку веток. Айару ловко соорудила заготовку для костра и, чиркнув камнями, выбила первые язычки пламени.

Я не мог отвести взгляда от девушки, что так легко, играючи, занималась походным бытом. Казалось, она справится с задачей даже с закрытыми глазами. Всего через мгновение котелок был надёжно устроен над пляшущим огнём.

— Пока чай заваривается, я ненадолго отойду. И не вздумай сбежать. Каратай тебя сразу догонит и размажет по степи.

— Я даже не знаю, куда бежать, — ответил я, прислонившись спиной к камню. — И вряд ли смогу пройти больше десяти шагов.

— Это меня и успокаивает, — усмехнулась она.

Мои ноги дрожали, а в ушах гудело от изматывающей усталости. Эта дикарка невыносима, сколько ещё она будет думать, что я куда-то смогу уйти в таком состоянии? Вот если бы добраться до ближайшего города…

Я прикрыл глаза, слушая, как вода журчала по камням. Мысли закрутились вокруг одного воспоминания — слов Верховного, сказанных перед моим отправлением сюда.

«Сердце Степи — ключ к равновесию. Тот, кто завладеет им, подчинит саму ткань мироздания».

Я должен был найти артефакт. Принести его в Храм. Искупить свою «грязную» кровь и стать наконец истинным сыном Ордена.

Открыв глаза я понял, что слышу плеск воды. Опустившись на четвереньки я осторожно выглянул из-за камня. И замер.

Девушка стояла по пояс в воде, спиной ко мне. Мокрая рубаха облепила её плечи и спину, очерчивая гибкий стан. Айару медленно перекинула свои распущенные, тяжелые от воды волосы набок, приоткрыв тонкую линию шеи.

Я должен был отвернуться. Должен был сделать вид, что ничего не увидел. Но я просто сидел, как каменное изваяние, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

А потом я услышал голос Каратая над ухом. Конь склонился над мной и смотрел на меня с таким выражением, что я готов поклясться — он ухмылялся. Хотя у лошадей не бывает ухмылок. Но этот... этот явно умел.

— О-о, кажется, наш «святой червяк» заалел, аки девица, — раздалось издевательское ржание. — Хочешь посмотреть поближе, а, послушник? А ведь это против ваших правил Ордена, верно?

— Ещё одно слово, и я найду способ сделать из тебя колбасу, — прошипел я, стараясь говорить тихо и снова отползая за камень.

— Попробуй, — фыркнул конь. — И вообще радуйся, что я не лягнул тебя молча за подглядывание. Был бы я на месте Айару, я б тебе...

— Каратай! — раздался голос Айару из-за камня. — Ты опять его дразнишь?

— Я? Нет. Просто разговаривал с ним… по-дружески.

— Каратай!.. — прикрикнула девушка, и в её голосе послышался сдерживаемый смех. — Иди лучше траву пощипай, пока я не рассердилась.

Я с трудом поднялся и отошёл к другому валуну, подальше от проклятого коня и и девицу в реке.

Но этот образ казалось навеки отпечатался перед моим мысленным взором — мокрая спина, распущенные косы и капли воды на коже. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать его, но он никак не уходил.

— Да что это со мной? — прошептал я, чувствуя, как сердце забилось слишком быстро. — Она враг. Она дикарка. Она…

Я заставил себя думать о другом. О храме, наставниках и задании. Но образ Айару возвращался снова и снова.

— Успокойся, — сказал я себе. — Ты послушник. Ты дал обет. Ты не имеешь права...

Но сердце всё равно билось слишком быстро.

Через несколько мучительных минут Айару вышла из-за камней. Она сменила рубаху на свежую, её волосы влажными прядями спадали на хрупкие плечи. Она мельком глянула на меня, и я тут же отвернулся, делая вид, что разглядываю реку.

— Я, наверное, мог бы... — начал я, спустя несколько мгновений.

— Что — «мог бы»? — она с удивлением вскинула бровь.

— Помыться, — выдавил я, чувствуя себя последним дураком. — Я уже... давно не мылся.

Она нахмурилась, изучая меня. Я видел, как она колебалась. Потом вздохнула и махнула рукой.

— Иди. Только быстро. Тенгри, присмотри за ним, хоть он и уверяет, что не сбежит, но верить его словам себе дороже.

Я поднялся с трудом, держась за валун, но остановился, услышав, что она обратилась ко мне:

— К вечеру мы остановимся в другом улусе. И кстати, хари, советую тебе там молчать. Твой акцент выдаёт тебя, даже если ты выглядишь почти своим.

Я кивнул, не оборачиваясь.

Когда я разделся, размотал бинты и вошёл в воду, холод обжёг кожу, но вместе с ним пришло долгожданное облегчение. Я окунулся с головой в воду и просто замер, чувствуя, как течение смывало дорожную пыль, кровь и грязь. Как оно вымывало и мои мысли, которые крутились вокруг одной-единственной темы.

Я знал, что Айару не доверяла мне. Она смотрела на меня с подозрением каждый раз, когда я открывал рот. И она была права — я всё ещё думал об артефакте. Всё ещё искал способ выполнить задание, которое мне дал Верховный.

Но теперь, в этой воде, в этой степи, я чувствовал, что мои цели начали расплываться. Что-то менялось внутри меня. И это пугало меня.

Когда я вернулся, Айару сидела, прислонившись к валуну, и пила чай из деревянной чашки. Она молча протянула мне кусок вяленого мяса и пиалу.

Я принял еду и сел напротив девушки. Мельком взглянул на нее и тут же опустил голову. В этот момент она уже не казалась дикаркой или врагом. Она была обычной уставшей девушкой, которая тоже не знала, куда её ведёт судьба.

— Эцио, — сказала она, и я впервые услышал, как она произносит моё имя без насмешки. — Мне все же интересно, почему ты не пробовал сбежать в эти дни? Ты ведь мог хотя бы попытаться.

Я посмотрел на неё и ответил честно:

— Куда? Здесь я чужой, меня может ждать участь похуже той, чем быть с тобой.

Она усмехнулась..

— Да, варианты у тебя были бы плохими: плен, рабство или смерть, — сказала она тихо.

Через пару часов отдыха, мы снова сели на Каратая. Айару молчала, но её руки больше так сильно не сжимали поводья. Она казалась спокойнее, и мне подумалось, что её доверие ко мне немного возросло.

Когда солнце коснулось края горизонта, я увидел вдалеке дым, поднимающийся над светлыми шапками маячивших вдалеке юрт. Я не знал, что ждало нас там. И, честно говоря, боялся узнавать.

Айару натянула поводья, и Каратай остановился. Она обернулась ко мне и сказала:

— Слушай меня внимательно. Здесь никто не должен знать, кто ты. Мы переночуем здесь, пополним запасы воды и еды, — продолжила она, и голос её звучал тихо, почти заговорщически. — И пойдём дальше.

— А что должен делать я? — спросил я. — Молчать?

— Да, — сказала она, и наконец посмотрела на меня. — Ты выглядишь почти как наш, но твой ужасный акцент... — она покачала головой, — как только ты откроешь рот, любой поймёт, что ты чужак. Поэтому молчи.

Я согласно кивнул.

— Притворись немым, — добавила она, и в её голосе послышалась насмешка. — Это будет нетрудно, учитывая, что ты всё равно не знаешь, что говорить.

— Очень остроумно, — ответил я сухо.

Мы вошли в улус, и я сразу почувствовал на себе десятки чужих взглядов. Люди повыходили из юрт и смотрели на нас с любопытством, перешёптываясь. Но Айару ехала с высоко поднятой головой, и я старался соответствовать ей.

Мы остановились у самой большой юрты в центре. Из неё вышел старик с длинной седой бородой, в остроконечной шапке, со множеством звенящих амулетов на груди.

Шаман.

Айару спрыгнула с коня и подошла к нему. Я слышал, как она что-то сказала ему тихо, почти шёпотом. Шаман слушал, потом перевёл взгляд на меня, и его глаза подозрительно сузились.

— Айару, — тихо сказал он, но я его прекрасно услышал. — Ты зачем привела этого Итты́н баласы́[1] ?

[1] Казахское ругательство

Глава 9

Айару

Взгляд старого шамана прожигал насквозь. Слова «Итты́н баласы́» повисли в душном вечернем воздухе улуса, как занесённый над головой моего пленника кнут.

Я уже набрала в грудь побольше воздуха, чтобы сплести складную ложь о немом рабе, взятом в качестве трофея, как толпа зевак внезапно расступилась.

Вперёд, расталкивая суровых воинов локтями и внушительным декольте, выкатилась Саяна. Румяная, пышущая здоровьем и неиссякаемым оптимизмом, эта круглолицая девица из соседнего улуса всегда умудрялась оказываться там, где не просят. И никогда не молчала.

— Ой, Бектур-ата! — звонко на весь улус пропела она, всплеснув пухлыми ручками. — Да какой же это чужак? Это же жених нашей Айару! Из дальнего улуса он. Странненький немного, конечно, и, видать, немой...

Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и добавила с видом знатока:

— Но так-то оно и к лучшему! Нашей Ари чуть слово поперёк скажешь — можно и стрелу в колено получить. А этот всё молчит, глядит покорно. Идеальный муж!

Зубы скрипнули с такой силой, что, казалось, крошка посыпалась. Мои? Эцио? Кажется, в этот раз мы были едины в своей реакции на Саяну и её глупые слова.

Народ вокруг зашушукался, бабы заулыбались, воины начали прятать ухмылки в усы. Жених. Немой. Я скосила глаза на Эцио. Надо отдать должное его выдержке: послушник стоял столбом, лишь дёрнувшийся кадык выдал степень его огромного удивления от происходящего. Но он молчал, в точности выполняя мой приказ.

— Жених, значит? — шаман недоверчиво прищурился, переводя взгляд с меня на Эцио.

— Счастье любит тишину, Бектур-ата, — процедила я сквозь зубы, хватая своего «суженого» за локоть и утаскивая за собой. — Саяна, показывай свою юрту. Раз уж ты нас так радостно встречаешь, мы остановимся у тебя.

Вместо нормального отдыха мы оказались в эпицентре бабских сплетен. Саяна, усадив нас на почётные места, металась от очага к столу, щедро накладывая в пиалы горячую шурпу и горы баурсаков. Эцио ел молча, не поднимая глаз, но даже не встречаясь с ним взглядом я чувствовала, как ему некомфортно в этой дурацкой роли. Как и мне, впрочем.

— Ох, Ари, повезло же тебе, — вздыхала Саяна, подливая чай. — Ты себе вон какого захомутала! Молчит, ест, что дают, да ещё и собой хорош. Может, и мне в степи среди травы попадётся пришлый воин? Вот брошу всё и буду с вами путешествовать! Всяко лучше, чем целыми днями плошки мыть да отбиваться от нападок старейшин, что я засиделась в девках!

— Тебе в степи попадётся только голодный волк, Саяна, — мрачно осадила я ее фантазии. — Путешествовать она собралась. У нас не романтическая прогулка под луной, а важная миссия.

В приоткрытый полог юрты просунулась черная морда Каратая. Жеребец шумно втянул ноздрями запах пищи и фыркнул: — Какие ещё попутчики? У нас припасов едва на двоих хватает. Я уж молчу про то, что этот твой «жених» жрёт за троих, чтобы кровь восстановить. Никаких девиц. Моя спина не казённая.

Саяна обиженно надула губы и отвернулась к котлу. А я прислушалась к звукам снаружи. Шепотки не утихали. Улус гудел. Кто-то уже начал сомневаться в том, что «жених» настоящий, кто-то порывался прийти поздравить и выпить кумыса. Становилось слишком тесно и опасно. Если кто-то из старших воинов решит напоить Эцио и развязать ему язык, нас раскроют еще до рассвета.

— Собирайся, — бросила я послушнику, едва Саяна вышла за хворостом. — Мы уходим сейчас же.

Как ни хотелось отдохнуть нормально и выспаться на тёплой постели, а ждать мы не могли. Слишком рискованно.

Ночь выдалась тёмной, луна пряталась за рваными облаками. Мы выскользнули из улуса, как воры, стараясь не звенеть упряжью. Эцио не задавал вопросов, только хмурился, тяжело перенося скачку в темноте.

Мы отъехали на приличное расстояние, когда позади послышался торопливый перестук копыт. Неужели погоня? Но зачем?

Каратай недовольно захрапел, сбавляя шаг. Из мрака вынырнул лохматый степной пони, на котором, обвешанная тюками, как вьючный верблюд, восседала Саяна.

— Ари! Ари, подождите! — запыхавшись, крикнула она.

Я натянула поводья, чувствуя, как задёргался глаз. — Ты что здесь забыла?

— Я с вами пойду! — Саяна шмыгнула носом, пытаясь перевести дух. — Прости, что без спроса, но я больше там не могу! Отец никуда не отпускает, из твоего племени ни один воин на меня так и не посмотрел, а годы-то идут! Я сильная, я готовить умею, и мешать вам совсем-совсем не буду!

— О, небеса, за что мне это наказание, — Каратай театрально закатил глаза. — Теперь у нас полный комплект: суровая воительница, святой недомерок и девица в поисках мужа. Это не отряд, это …!

Спорить с упрямой девчонкой посреди ночной степи было пустой тратой времени. К тому же пони у неё был свой, а тюки подозрительно пахли копчёным мясом и пирожками. Махнув рукой, я пришпорила жеребца, молчаливо соглашаясь на этот балаган.

До самого рассвета мы ехали молча. Степь покрылась густым, серым туманом. Саяна клевала носом в седле, Каратай изредка язвил по поводу её веса и бедного пони, а Эцио держался из последних сил, сжимая челюсти.

Вдруг послушник поднял голову, вглядываясь в светлеющее небо.

— А где птица? — хрипло спросил он, нарушая многочасовое молчание. — Я её давно не видел.

Саяна едва не свалилась с пони. Сон как рукой сняло. Она вытаращилась на Эцио, открыв рот: — Ой! Так ты разговаривать умеешь?! А я-то думала...

— Он умеет, когда не надо, — огрызнулась я, тоже вглядываясь в облака. Тенгри действительно отсутствовал слишком долго. Для духа-хранителя это было нетипично.

Словно услышав нас, с неба камнем упала черная тень. Сокол с глухим стуком приземлился на луку моего седла, тяжело дыша. В когтях он сжимал тушку еще живого, трепыхающегося кролика.

— Завтрак, — выплюнул Тенгри, бросая добычу мне в руки. Перья на его загривке стояли дыбом.

— Что-то видел? — внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Просто так он не пропадал по полдня.

Сокол повел хмурым взглядом, посмотрел на испуганную Саяну, потом на напряженного Эцио, и щелкнул клювом.

— Плохое видел. В двух днях пути отсюда. Степь мертвеет, Ари. Несколько теней скользят по нашим следам, и они больше не прячутся от солнца.

Глава 10

Туман, стелющийся по утренней степи, пропитывал одежду влагой. Я чувствовала, как позади меня был напряжён Эцио, как его дыхание становилось всё более прерывистым при каждом толчке. Но он молчал. Упрямый хари. Даже когда ему было плохо, он не жаловался.

Это бесило почти так же сильно, как само его присутствие.

Каратай, как всегда, не упускал случая внести хаос и смуту в наше маленькое путешествие. Его хвост с раздражающей регулярностью хлестал по морде пони, на котором восседала Саяна, а его голос звучал как зуд, от которого невозможно избавиться.

— Эй, Айару! — Каратай шумно выдохнул. — Ты этот ходячий мешок с баурсаками привязала к нам, чтобы святоша с голоду не помер? Бедняга пони сейчас копыта откинет, и мне придется тащить этот «подарочек» на себе. А я, между прочим, не вьючный мул, чтобы возить девиц с такими аппетитами!

Саяна, не слыша коня, но явно чувствуя его скепсис в отношении себя, подстегнула клячу и лучезарно улыбнулась мне:

— Ари! — прощебетала она, проигнорировав явно недружелюбное фырканье жеребца. — Как же тебе неслыханно повезло. Мужчины, которые слишком много говорят — несерьезные. А твой — смотри, как молчит! Тихий муж — в доме покой, а шумный — сплошной раздор. Наши воины — они же как бараны: все одинаковые, только рогами трясут, да хвастаются, кто больше барашков за один раз поднял. А этот... этот как степной волк. Худой, дикий, и глаза горят! Смотри, как он на тебя зыркает, когда ты не видишь.

Я едва не выронила поводья. Эцио, позади хмыкнул.

— Мы не женаты, Саяна, и даже не собираемся, — прорычала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, подогретое утренней прохладой. — Он мой вынужденный попутчик. Я подобрала его как падаль, чтобы выпытать тайну, а не как мужа. И если ты не заткнешься, я верну тебя обратно в улус, пусть для этого придется возвращаться через всю степь верхом на осле!

— Ой, да ладно тебе, Ари! — она махнула рукой, даже не обидевшись. В нашей степи обижаться на правду — всё равно что дуться на дождь, который промочил тебя до нитки. — Вы как два волка в одной клетке. Я такие пары уже видела... Сначала зубами щелкают, аж шерсть клочьями летит, а потом — глядь, и уже колыбельную вместе поют над желанным дитятем.

Каратай фыркнул так громко, что я вздрогнула.

— Волки? — переспросил он, и в его голосе послышалась откровенная издевка. — Ха! Я бы сказал, как два верблюда в одном загоне. Оба упрямые, оба злые, и оба думают, что они тут главные. А на деле — только мне спину гнут.

Эцио не выдержал. Он снова издал короткий, сдавленный звук, что-то среднее между нервным смешком и подавленным стоном — и поспешно прикрыл рот рукой, притворяясь, будто закашлялся. Я, повернув голову, бросила на него испепеляющий взгляд. Его лицо было бледным, но в глазах застыл блеск, который я замечала у него каждый раз, когда при нём выходила из себя.

— Тебе смешно? Посмейся еще, послушник, я тебе мигом «немоту» на неделю обеспечу, привязав к хвосту Каратая! Поглядим, как ты оценишь скорость его бега, когда будешь лететь за нами по сухим колючкам.

— Я лишь оценил... превосходное воображение этой девушки, — тихо пробормотал он, глядя в сторону, но в уголках его глаз залегли тени улыбки, которая бесила меня еще больше.

Привал устроили ближе к утру, когда туман начал редеть, открывая выжженную солнцем степь. Мы спешились у небольшого ручья. Я села на валун, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой, высасывая все силы. Эцио опустился неподалеку, прислонившись спиной к камню, и я заметила, как сильно он побледнел. Его раны, хоть и стянулись, но явно ещё не зажили полностью. Но он, упрямо молчал чтобы просить об остановке или отдыхе.

Саяна, едва мы спешились, развернула бурную деятельность. Несмотря на свои габариты, девица двигалась с поразительной грацией и сноровкой. За считанные минуты на нашей полянке уютно затрещал костёр, а в котелке забурлила вода. Воздух тут же наполнился ароматами дикого чабреца.

— Ешьте, — скомандовала она, подавая нам разогретые лепешки с пряным мясом. — А то кожа да кости, как будто вас в степи ветром повыдувало. Ари, посмотри на него — он же тает, как курдюк на сковородке. Если завтра свалится, кто нас защищать тогда будет? Твой Каратай? Он только и умеет, что язвить да ржать не к месту.

Я попробовала кусок — сочно, нежно, приправлено редкими травами. Усталость, накопившаяся за двое суток, начала отступать. Впервые за долгое время я почувствовала, как плечи расслабляются. Будь что будет. Пусть идет с нами. С ней, по крайней мере, не так тошно думать о том, как опасно близко находится этот чужак. Да и помощь с готовкой была не лишней.

И только я расслабилась, принимая новое положение вещей, как духи снова устроили ловушку.

Торопясь убрать котелок с костра, я оступилась на скользком от росы камне и неуклюже дёрнулась, и, теряя равновесие, полетела прямо на Эцио, который сидел как раз у огня.

Послушник в это время поправлял повязки и не заметил моих попыток удержать равновесие. Распрямившись резким движением, он встал на моём пути и…

Мы столкнулись лбами. Я, лишившись всякой опоры, рухнула прямо на него, сразу ощутив под собой твердость его груди. Его руки, молниеносно сомкнулись у меня на талии, удерживая от падения в костер.

Секунда растянулась в вечность. Его глаза, янтарно-карие, оказались совсем близко. В них не было привычного мне презрения или холодности — лишь смущение, от которого его зрачки расширились. Я оттолкнула его, чувствуя, как щеки обожгло нестерпимым жаром.

— Осторожнее, ха-р-ри! — прорычала, потирая ушибленный лоб. — У тебя кости как из камня вытесаны, чего расселся так близко? Держи безопасное расстояние!

— Ари, ты как? — Саяна тут же подскочила, хлопая в ладоши, а затем умилительно глянула на нас. — Ой, ну прямо как в сказке! Столкнулись — искры полетели, а после хоп — и вот они уже в жарких объятиях! Ари, ну признайся, ты же специально на него упала? Это у нас в племени называется «толчок к счастью».

— Я тебя сейчас в костер сброшу, Саяна, чтобы ты перестала сочинять про нас свои сказки! — прошипела я, поднимаясь и отряхивая одежду.

Бросила взгляд на Эцио, который сжал губы в тонкую линию, но я видела, как он с трудом переводил дух. Его ладони, которые секунду назад касались моей поясницы, теперь были сжаты в кулаки.

В этот момент из серого марева, окутавшего небо, прямо мне на плечи спикировал Тенгри. Сокол выглядел взволнованным — перья взъерошены, когти судорожно сжимали мой наплечник.

— Тени, — прохрипел он. — Совсем рядом. Не одна, не две. Десяток, не меньше. Они почуяли, что мы остановились. У нас нет времени на отдых, Ари. Бегите!

Глава 11

Мы быстро свернули лагерь в глухом молчании, прерываемом лишь металлическим лязгом пряжек да тревожным храпом лошадей. Каратай, забыв о своей привычной язвительности, нетерпеливо переступал копытами, косясь в сторону наползающего чёрного тумана. Даже Саяна, растеряв всю свою словоохотливость, сноровисто и безропотно привязывала тюки к седлу своего трясущегося пони. Тенгри золотой стрелой кружил в низком свинцовом небе, его тревожный клёкот служил нам единственным ориентиром в надвигающейся буре.

И спрятаться негде было. Открытая степь — верная смерть, всё видно как на ладони. Теневые твари настигнут нас, разорвут со всех сторон на кусочки и растянут по ковылю. Я лихорадочно перебирала возможные пути к спасению.

— Кара-Сай! — хрипло выкрикнула я, забрасывая своё тело в седло. Эцио чуть задержался, карабкаясь позади меня. — Чёрное Ущелье! Там естественная стена, они не смогут зайти нам со спины! Есть шанс отбиться.

Я пустила Каратая в галоп. Пони Саяны, издав протестующее ржание, рванул следом. Несмотря на режущий ветер, от которого на глазах выступали слёзы, я не сводила взгляд с очертаний выступающих впереди скал.

Чёрное Ущелье в последние годы имело дурную славу, но сейчас его мрачные, изрезанные ветрами каменные своды казались мне самым лучшим укрытием. К тому же, я вспомнила: там, у самого входа, скрыто древнее обаа — святилище предков. Когда-то намоленное поколениями степняков место, где грань между миром живых и чертогами духов истончилась.

Когда мы влетели под своды ущелья, копыта загрохотали по камню. Эцио спрыгнул на землю, едва Каратай затормозил, и с подозрением окинул взглядом нависающие каменные стены.

— Ты куда нас привела, сумасшедшая? — в его голосе прорезался едва сдерживаемый гнев. — Это же каменный мешок! Мы здесь как скот на убое. Загонят и перебьют!

— Закрой рот и не паникуй, хари, — огрызнулась я, спрыгивая следом и вытаскивая из седельной сумки длинный, тяжёлый кинжал. — Это ущелье сквозное. Здесь три тайных тропы наверх и два узких выхода к реке. И вряд ли твари о них знают, так что в ловушку не возьмут, но зато им придётся идти на нас только спереди.

Я сунула кинжал ему в руки. Эцио перехватил рукоять, и я заметила, как его пальцы привычно и уверенно легли на оплётку. Хорошо, что не ошиблась в нём. Может, и будет с него толк.

— Попробуй только учудить что-нибудь, послушник. Режь всё, что пахнет гнилью и не отбрасывает нормальной тени. И не стой у меня на линии огня.

Оставив его переваривать приказ, я бросилась к груде замшелых камней, обвязанных выцветшими лентами. Святилище. Упав на колени, прижала ладони к холодному камню, покрытому древними петроглифами, и закрыла глаза, мысленно взывая к аруахам — духам предков.

«Услышьте меня, хранители Улы-Дал! Тени идут по пятам. Дайте силу моим стрелам, укройте нас своей дланью!» — безмолвно кричала я.

Камень под моими ладонями ощутимо потеплел, и в сознании, подобно шелесту сухой травы, прозвучал многоголосый шёпот:

«Принимаем твой зов, дитя Степи. Будь готова, твои стрелы обретут жажду».

Я выдохнула, но, поддавшись внезапному порыву, не смогла сдержать горечь, разъедающую изнутри и снова прижала ладони к теплому камню и, едва сдерживая дрожь в голосе, спросила:

«Вы дали ответ, и я благодарна. Но что насчет чужака? Неужели вы ошиблись, выбрав его? Он слаб и принадлежит к ненавистному Ордену, что жжёт наши степи и убивает детей Степи! От него нет никакой пользы, он лишь обуза в этот час… Неужели вы не видите, что он пуст?».

Шепот в голове на мгновение стал тише, а затем отозвался холодным спокойствием:

«Всему своё время, дитя. Разве духи ошибаются? Разве Степь рождает пустоцветы? Его кровь ещё не вспомнила свою песню. Жди».

Ответ духов не успокоил меня, но дал сил. Открыв глаза, увидела как алтарные камни засветились золотом, а стрелы в колчане наполнились магией — я почувствовала это по легкому звону. Поблагодарив духов, повернулась к входу в ущелье, готовая к бою.

— Идут! — взвизгнула Саяна, пятясь к скале. В её руках откуда-то взялся тяжеленный чугунный котелок.

Милая Саяна, если б тёмных можно было убить посудой, наши женщины давно покончили бы с ними раз и навсегда.

Из тумана, стелющегося у входа в ущелье, начали выныривать они. Теневые твари не имели чётких лиц — лишь сгустки первобытного мрака, перетекающие, словно смола, с длинными, мерцающими когтями и алыми точками вместо глаз. От них несло ужасной тошнотворной сладковатой гнилью.

Я вскинула лук и тетива натянулась до уха.

— За Великую Степь! — выдохнула и отпустила пальцы.

Стрела, объятая призрачным голубоватым пламенем, со свистом вонзилась в грудь ближайшей твари. Раздался оглушительный визг и тварь взорвалась облаком чёрного пепла. Я не останавливалась — стрелы летели одна за другой, прошивая мрак, оставляя за собой светящиеся росчерки.

Тенгри камнем падал с неба, вонзая когти в призрачные головы, вырывая куски тьмы и тут же взмывая обратно, уходя от ответных ударов.

Саяна тоже не стояла без дела.

— А ну пошли вон, рваные половики! — заорала она, швыряя увесистый булыжник прямо в морду подбирающейся тени. Камень прошёл сквозь тварь, лишь разозлив её, но Саяна не растерялась. Когда тень метнулась к ней, она с размаху обрушила на её голову свой чугунный котелок. Раздался гулкий ДЗИНЬ, тварь дезориентированно замотала башкой, и моя стрела тут же добила её.

Я не была богиней разрушения, мои руки со временем начали предательски дрожать от напряжения, а стрелы в колчане стремительно таяли. Одна из теней, скользнув по стене ущелья, подобралась ко мне сбоку, в слепой зоне. Я почувствовала ледяной холод, когда замахнулась для очередного выстрела, но повернуться уже не успевала.

Внезапно сбоку мелькнула фигура. Эцио. Он не владел степной магией, в нём не было ярости кочевника, но он двигался с пугающей, смертоносной грацией храмовника. Одним слитным, текучим движением он перехватил кинжал обратным хватом и вогнал его точно в центр теневого сгустка, провернув лезвие. Тварь зашипела и осыпалась прахом у моих ног.

Я коротко кивнула ему, тяжело дыша. Как духи и сказали, он оказался очень даже полезен. Но заминка на долю секунды стоила мне слишком дорого. Следующая тень метнулась из-под земли, её когтистая лапа полоснула меня по бедру. Боль была обжигающей. Нога мгновенно онемела, подкосилась, и я с ругательством рухнула на одно колено.

Твари, почувствовав кровь, рванули сплошной чёрной волной, сливаясь в единый ком мрака. Эцио встал надо мной, широко расставив ноги и выставив кинжал, Саяна отчаянно завизжала, швыряя в них горсти земли.

И тогда обаа вспыхнуло ослепительным светом.

Воздух разорвал звук сотен рогов. Из скалы, из самого камня святилища, вырвались полупрозрачные фигуры всадников на призрачных конях. Духи предков. Их копья светились лунным серебром, их ярость была древней, как сами горы. Они врезались в толпу теней, растаптывая их, разрывая мрак призрачным светом. Твари в панике отступали, скуля и растворяясь в солнечном ярком свете.

Один из призрачных всадников — седобородый старец в доспехах из чешуи степного дракона — осадил своего коня прямо передо мной. Эцио инстинктивно подался назад, ослеплённый аурой древней мощи.

— У тебя мало времени, дитя, — голос старца рокотал, как гром в горах. — Сегодня мы укрыли вас, но наши силы иссякают. Пока тьма рыщет в поисках Сердца Улы-Дал, мы не можем защищать степь в полной мере. Поторопись. Тёмные — лишь пешки. За ними прячется сильный враг. Тот, кто держит их поводья.

Призрак поднял копьё в салюте и рассыпался золотыми искрами, которые медленно осели на камни.

Тишина обрушилась на нас тяжелым покрывалом. Я попыталась встать, но нога отказалась служить. Рана на бедре пульсировала, кровь сочилась тёмными, густыми каплями, пачкая кожаные штаны.

— Так мы далеко не уйдём, — тяжело дыша, сказал Эцио, глядя на мою ногу. Его грудь ходила ходуном, лицо побледнело, но во взгляде читалась трезвая оценка последствий боя. — Ты истечёшь кровью и последуешь за своими духами.

— Вон там, в скале, пещера! — Саяна указала пухлым пальцем на тёмный провал метрах в пятидесяти от святилища. — Заночуем там. Лошадей заведём внутрь, огонь разведём. Надо остановить кровь, Ари!

Я хотела возразить, приказать двигаться дальше, но стиснула зубы от прострелившей бедро боли. Они правы. В таком состоянии я не смогу ни ехать, ни сражаться.

— Хорошо, — процедила, опираясь на подставленное плечо Саяны. Эцио молча подошёл с другой стороны, подхватив меня под локоть и я не стала отвергать эту помощь.

Мы доковыляли до входа в пещеру. Каратай подгоняя пони, послушно плелся следом, фыркая на стоящую вонь, что оставили после себя приспешники тьмы. У самого входа я остановилась, тяжело привалившись к стене, и протянула руку к послушнику.

— Оружие. Верни. И собери после мои стрелы…

Эцио нахмурился, его губы сжались в тонкую линию.

— Я только что прикрыл твою спину этим кинжалом, — проворчал он, но всё же перевернул клинок и протянул его мне рукоятью вперёд.

— И за это я не прострелила тебе колено, — устало огрызнулась я, пряча оружие в ножны. — Но спать у одного костра с вооружённым храмовником я не собираюсь.

Саяна, поддерживающая меня, только закатила глаза и звонко, совершенно неуместно в этой мрачной обстановке, выдала:

— Ой, ну посмотрите на них! Ссорятся как старики, прожившие бок о бок всю жизнь! Ари, никакого доверия у тебя к мужику нет, а он ведь за тебя грудью встал!

— Ещё слово, Саяна, и ты будешь спать снаружи, — прошипела я, отлепляясь от стены.

Эцио лишь досадливо поморщился и первым шагнул под своды пещеры. Саяна сунулась за ним следом, вглядываясь в темноту, и вдруг замерла. Её спина напряглась. Тишину пещеры разорвал её такой тонкий, визгливый крик ужаса, что у меня мгновенно заложило уши.

Не раздумывая ни секунды, лишённый оружия, Эцио, оттолкнув толстушку и закрыв нас обеих своим телом, замер, расставив руки в стороны, словно живой щит. Я заглянула ему через плечо — и внутри всё похолодело.

Там, в кромешной непроглядной глубине каменного мешка медленно моргнули и уставились прямо на нас огромные, жуткие, светящиеся жёлтым огнём глаза.

Глава 12

— Мяу.

Звук, раздавшийся из непроглядной темноты пещеры, был настолько обыденным и жалобным, что напряжение, сковавшее всего секунду назад, лопнуло с оглушительным треском.

Светящиеся желтые глаза моргнули, и в тусклом свете от входа показался их обладатель. Это был кот. И скорее всего в нём прятался горных дух.

Кот лениво потянулся, выпустив внушительные, кривые, как сабли, когти, и с явным недоумением уставился на Эцио, который всё ещё стоял в героической позе, раскинув руки и заслоняя нас своей спиной.

Первой пришла в себя я. Сначала это был просто сдавленный смешок, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы, а потом меня прорвало. Я хохотала так, что пришлось опереться о стену пещеры, не обращая внимания на пульсирующую боль в бедре.

— Ох, Великая Степь! — выдавила я из себя, держась за живот. — Грозный воин Света! Защитник сирых и убогих! Смотри, какой страшный зверь! Защити нас от него, о могучий воин!

Послушник очень медленно опустил руки. Его уши, выглядывающие из-под коротких жестких волос, заметно заалели. Он не огрызнулся, лишь шумно выдохнул и попытался принять максимально равнодушный вид.

— Я оценивал угрозу, — сухо процедил он. — В темноте размер твари мог оказаться весьма неожиданным.

Позади раздалось издевательское ржание Каратая:

— О да, оценил угрозу от пушистой задницы. Могу одолжить тебе свой хвост, будешь отмахиваться им, как оружием!

Саяна, наконец-то отлипла от стены, быстро взяв себя в руки. Её визг моментально сменился умилённым воркованием.

— Ути, какой хороший! Иди сюда, маленький, иди к тётушке Саяне! — засюсюкала она, ничуть не смущаясь размеров «маленького», который одним кусем мог отхватить ей половину пальцев. Толстушка полезла в свою бездонную сумку. — Сейчас, сейчас мы тебя мясцом угостим, а то эти злые худышки тебя напугали.

Кот, почуяв вяленую конину, презрительно фыркнул в сторону Эцио и благосклонно подошел к Саяне. Громко затарахтев, он принялся жевать угощение с видом хозяина мира, не меньше.

— Ладно, защитники и кормилицы, — вздохнула я, утирая выступившие от смеха слезы. — Разводите огонь. Заночуем здесь.

Ночь в пещере выдалась тяжелой. Костер осторожно прогорал, отбрасывая на своды пляшущие тени. Саяна, едва её голова коснулась походного мешка, уснула как убитая. И захрапела. Батырским, раскатистым храпом, от которого, казалось, с потолка сыпалась мелкая каменная крошка. Каратай, привязанный у входа, периодически недовольно бил копытом в ответ на её рулады.

Эцио не спал. Он ворочался на своей подстилке, тяжело вздыхая и действуя мне на нервы.

— Эй, хари, — прошипела я, бросив в него мелкий камешек с пола. — Прекрати крутиться. Ты мне весь сон распугал. Или ты боишься, что тот кот вернется и откусит тебе пятку?

— Ребра болят, — донесся его глухой, хриплый голос. — И мысли спать не дают. Пытаюсь понять, как можно спать под эти звуки. Она же ревёт, как раненый медведь.

— Степная женщина должна дышать полной грудью, — усмехнулась я. — Привыкай.

Повисла пауза. Я уже думала, что он уснул, когда Эцио неожиданно тихо заговорил:

— Когда я закрываю глаза, я все чётче вижу лицо своей мамы. И мне кажется, что я снова слышу её голос. Песни на вашем языке... В Храме нам годами вытравливали любые привязанности, учили, что эмоции — это слабость, пускающая тьму в душу. А здесь…

Мое сердце предательски дрогнуло. В его словах было столько подавленной боли, что мне вдруг захотелось подвинуться к нему ближе, коснуться плеча...

И тут Саяна издала такой громогласный, заливистый храп с присвистом, что магия момента разлетелась вдребезги.

Эцио тут же замолчал, поджал губы, отвернулся к стене и натянул плащ на голову. Я хотела было съязвить что-нибудь про нежную храмовничью психику, но слова почему-то застряли в горле. Имя матери священно. Про такое не шутят, такое не высмеивают.

Так и заснула, мучаясь от тяжёлых мыслей.

Утро не принесло облегчения. Тенгри, вернувшийся с разведки, принёс новости:

— Небо чистое, Ари. Но чую, это спокойствие не будет длиться вечно. Горы молчат. Слишком тихо.

Я кивнула, мрачно потирая ноющую ногу. На дневном привале раздражение, подавленное ночными откровениями, вспыхнуло с новой силой. Эцио умудрился выбесить меня одним лишь взглядом — слишком заботливым и снисходительным, когда я неудачно слезла с Каратая и глухо застонала, припав на раненое бедро.

— Может, тебе стоит остаться и отдохнуть? — бросил он, подходя ближе. — Твоя птица же сказала, что горизонт чист. Куда мы гоним лошадей? Ты едва стоишь на ногах.

— Обойдусь без твоей жалости, хари! — рявкнула я, усаживаясь у огня и пряча гримасу боли. — Следи за собой, а не за моими ногами!

И тут Саяна, разливая чай, подлила масла в огонь. Она посмотрела на Эцио, вздохнула так печально, будто хоронила любимого коня, и выдала:

— Эх, Эцио. Вот смотрю я на тебя — и плечи широкие, и лицо красивое, как у каменных идолов. Но волосы… Кто ж тебя так обкорнал, беднягу? Торчат в разные стороны. Чисто шелудивый пёс после линьки! Нашему воину в степи без длинной косы нельзя — засмеют! Все знают — вся сила в волосах!

Эцио нахмурился, инстинктивно пригладив свои неровно остриженные жёсткие волосы.

— В Ордене длинные волосы — это роскошь, за которую в бою можно поплатиться головой, — сухо ответил он.

У меня в голове созрел коварный план. Мстить за утреннюю снисходительность я решила не откладывая на потом. Опустив взгляд и пряча злорадную ухмылку предвкушения, я принялась незаметно сплетать пальцами заклинание малого роста, которое мы обычно использовали, чтобы ускорить всходы лечебных трав. Немного направить энергию, чуть-чуть сместить акцент на этого умника...

Но тут надо мной навис Каратай.

— Чего шепчешь? — жеребец сунул свою бархатную морду мне прямо под ухо, щекоча ноздрями шею. — Порчу наводишь? Выбесил-таки этот святоша? Давай лучше я его укушу, надёжнее будет. И силы не придётся тратить.

— Пшёл вон! — я отпихнула его морду, стараясь не сбиться с ритма заклинания.

Каратай обиженно фыркнул и отошёл, но через секунду мне на колено тяжелым камнем приземлился Тенгри, едва не проткнув штаны когтями.

— Ари, я забыл сказать...

— Да чтоб вас обоих! — рявкнула я, на секунду потеряв контроль над потоком силы. Плотный сгусток магии сорвался с моих пальцев и щедро, с размаху, впечатался прямо в Эцио.

Послушник, сидевший у огня, вдруг нахмурился и почесал затылок. Потом ещё раз. И ещё.

— Блохи? — радостно заржал Каратай, наблюдая за ним. — Храмовые блохи пошли в пляс? Саяна, Ари, отойдите от него подальше, вдруг он заразный!

Эцио яростно зачесал голову уже обеими руками, его глаза округлились, и вдруг... Хоп! С тихим шелестом его короткий ёжик взорвался водопадом густых, тяжёлых тёмных волос. Они росли прямо на глазах, удлиняясь с неестественной скоростью, пока не рассыпались по его плечам роскошными, блестящими волнами, которым позавидовала бы любая степная красавица.

Саяна, сидевшая на камне с пиалой, охнула, выронила посуду и кулём свалилась назад, забавно дрыгнув короткими ножками. Я зажала рот рукой, но из меня всё равно вырвался хрюкающий звук, а затем я просто согнулась пополам от смеха.

Эцио ошарашенно замер. Он медленно протянул руку, нащупал прядь, упавшую ему на глаза, дернул за неё, словно не веря, что она настоящая, и его лицо пошло красными пятнами гнева.

— Это... твои козни, степная ведьма?! — прошипел он, вскакивая на ноги.

Шикарная грива эффектно разлетелась по плечам, делая его похожим на дикого лесного духа.

— Я? При чем здесь я?! — задыхаясь от смеха, выдавила, утирая слезы. — Это... это духи! Они услышали Саяну! И видимо, решили благословить тебя и наконец-то сделать похожим на мужчину, а не на желторотого ощипанного юнца!

— Я похож на девицу, — рявкнул он, пытаясь убрать волосы с лица, но непослушные шелковистые пряди падали обратно.

— О, не скромничай, — заржал Каратай. — Тебе очень идет. Могу одолжить ленточку или украсить за ушком ромашкой!

Эцио скрипнул зубами. Спорить с «волей духов» и ржущим конём он не стал, лишь резким, раздраженным движением отбросил мешающую прядь за спину.

И, предки меня раздери, это движение вышло до того порочным, а его янтарные глаза сверкнули из-под этой гривы так дико, что я поспешно отвернулась, чувствуя, как у загорели щёки.

Остаток пути Эцио ехал хмурый, злой и молчаливый, периодически сдувая с лица падающие волосы. Саяна же не могла отвести от него восхищенного взгляда, то и дело шепча, что теперь он «ну точно сын хана из сказок, только дай ему косу заплести!».

Но все шутки закончились, когда солнце начало клониться к закату. Мы наконец подъехали к подножию Чёрной Горы.

Здесь всё было иначе. Не пели птицы, не стрекотали кузнечики в траве. Тенгри беспокойно взмыл ввысь, наотрез отказываясь садиться на плечо.

Внезапно по земле стеганул порыв ветра. Он был не просто холодным — он был ледяным, пробирающим до самых костей, вымораживающим саму душу. В разгар летней степи такого не могло быть по определению. Камни у подножия горы на наших глазах с тихим хрустом покрылись толстой коркой седого инея.

Каратай тревожно заржал, попятившись назад и прижимая уши. Эцио мгновенно забыл про свои волосы — его рука скользнула к кинжалу на поясе, который я выдала ему на последнем привале. Лицо его стало непроницаемым, как у хищника перед прыжком. Черные пряди, развевающиеся на ледяном ветру, сейчас делали его похожим не на батыра или хана из сказок, а на мстительного духа смерти.

Мурашки, размером с хорошую горошину, пробежали по моей спине. Дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара. Мы опоздали? Или то, что ждало нас внутри горы, было древнее и страшнее любых теневых тварей?

Глава 13

Эцио

Проклятые волосы лезли в глаза, путались на степном ветру и липли к взмокшему лбу. Я раздражённо смахнул прядь, но через секунду очередной порыв снова швырнул её мне в лицо. Хотелось взвыть, или найти нож и откромсать это ведьмино «благословение» под самый корень.

Но кинжал, который я использовал в ущелье, Айару заблаговременно отобрала, а моя гордость была уязвлена до предела. Я злился. Злился на эту невыносимую девчонку с её дурацкими заклинаниями и на постоянно хихикающую Саяну, но больше всего — на самого себя.

Зачем я вообще открыл рот этой ночью? Зачем позволил ей увидеть, что под маской послушника скрывается сломленный мальчишка, тоскующий по матери? В Храме за такие сентиментальные слабости меня бы отправили на неделю в каменный мешок. А здесь… здесь я сам вывернул душу наизнанку.

Я сцепил зубы, распустил кожаный шнурок на рукаве просторной холщовой рубахи — той самой, с чужого плеча, которую Айару выдала мне взамен изодранной рясы, — и туго перетянул непослушную гриву на затылке. Стало чуть легче. Теперь я, одетый в степные одежды, с этими длинными волосами и загоревшим, обветренным на солнце лицом, наверняка выглядел как настоящий кочевник, а не воин Света. И от этого было ещё более тошно.

Мы приближались к Чёрной Горе. Дни стояли теплые, степь уже дышала ранней осенью: ковыль отливал золотом, а воздух был напоен горьковатым, сухим ароматом трав. Но чем ближе мы подъезжали к нависающему над равниной монолиту, тем сильнее менялась атмосфера.

Вместо ожидаемой сырости и холода каменных ущелий, от горы исходило странное, обволакивающее тепло. Оно было мягким, почти осязаемым, как аромат нагретого на солнце меда и цветущего чабреца. Это тепло проникало под кожу, расслабляя гудящие мышцы, притупляя боль в ребрах. Оно манило, как колыбельная матери, обещая столь желанный покой.

— Оставляете меня здесь? — возмущенно всхрапнул Каратай, когда мы остановились у отвесной каменной стены. — С этой визгливой пони? Да вы издеваетесь! Тут магия такая, что в сон клонит! Кто вас обратно повезёт, если я задрыхну?

— Ты же не горный козел, чтобы скакать по отвесным стенам? — сухо бросил я, разминая плечи.

— Я не понял, это что было оскорбление в мою сторону?

— Не обнадеживайся, захотел бы оскорбить, не смолчал бы.

— Ты глянь, какой дерзкий, я запомнил хари…

С неба бесшумной золотой молнией упал Тенгри. Он приземлился на валун рядом с Каратаем, топорща перья.

— Снова кукситесь, — строго бросил сокол. — Не орал бы на всю степь, сообщая тёмным о нашем присутствии. Хочешь застрять, вперед, а я останусь охранять вход.

Каратай недовольно фыркнул, но замолчал, лишь обиженно отвернув морду в сторону.

Айару, прихрамывая, надавила на скрытый в трещине рычаг, и часть монолитной скалы с натужным стоном отошла в сторону, открывая узкий зев пещеры.

— Идем. Только тихо, духи не любят шума, — прошептала девушка и первой шагнула во мрак.

Саяна, громко сглотнув, протиснулась следом. Я зашел последним, тяжелая каменная стена за нами закрылась сама собой. Тьма обрушилась на нас, но вскоре глаза начали к ней привыкать. Вдоль стен слабо мерцали прожилки какой-то светящейся руды, давая ровно столько света, чтобы не расшибить лоб или не свернуть шею.

Начался лабиринт. Узкие коридоры петляли, уходили то резко вниз, то карабкались узкими змейками вверх по крутым, вырубленным прямо в породе ступеням. Если бы шел сам, точно бы заплутал.

Саяна впереди меня пыхтела, как кузнечный мех, она пару раз поскользнулась, и каждый раз мне приходилось ловить ее за пояс, возвращая в вертикальное положение, чтобы она не сбила Аайру. Обернувшись, она глупо улыбалась и благодарила, а я раздраженно отмахивался, от каждой такой «помощи» у меня простреливало ребро болью.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее давила странная аура этого места. В стенах начали появляться ниши. В каждой стояла статуя — древние воины степняков в чешуйчатых доспехах, с тяжёлыми копьями, покрытыми густой плотной паутиной. В тусклом свете мне на миг показалось, что каменная голова ближайшего истукана медленно повернулась в мою сторону, а безглазые провалы каменных лиц следили за каждым моим шагом. Я моргнул, отгоняя наваждение, но чувство чужого присутствия не отпускало до самого конца крутого подъёма.

Наконец, коридор расширился, и мы вышли в огромный круглый зал.

У меня перехватило дыхание. Здесь всё было залито пульсирующим, неземным золотым маревом. Оно исходило из самого центра, где на возвышении из чёрного базальта покоилась каменная чаша.

А в чаше лежало Сердце.

Сердце Великой Степи.

Это был сгусток чистой энергии, который медленно сокращался и расширялся.

В голове вдруг прояснилось: вот оно. Та самая цель, ради которой я прошёл через этот ад и которую искал многие десятилетия Орден.

Айару благоговейно застыла, Саяна восторженно охнула, прижав руки к щекам. Обе потеряли бдительность, полностью переключившись на алтарь. Так уязвимы и слишком доверчивы.

Оружия при мне не было, но мой взгляд упал на тяжелый, с неровными острыми краями обломок от скалы, валявшийся прямо под ногами.

Я медленно, почти бесшумно наклонился и подобрал камень, который удобно лег в ладонь.

Всего один точный удар по голове этой девчонки, пока она тянется к артефакту, и Сердце — моё. Я перешагну через неё, заберу его и принесу Верховному мастеру. Мое имя выбьют на золотых скрижалях Храма. Больше никаких унижений и презрительных взглядов из-за моей крови. Я стану полноценным Братом Ордена Света.

Пальцы побелели от напряжения, сжимая шершавый камень. Айару стояла ко мне спиной. Видно было, как шевельнулись её темные косы, оголяя тонкую, совершенно беззащитную полоску кожи шеи.

В ушах стучало — то ли кровь, то ли ритм этого грёбаного артефакта. В голове ожил голос наставника: «Сделай это. Выполни свой долг».

Я замахнулся. И тут же опустил руку.

Перед глазами вдруг всплыло: как Айару вытаскивала меня с того света, когда я был готов сдохнуть. Как возилась со мной, злясь, что я не сижу смирно. Наши бесконечные перепалки у костра… её звонкий смех, тепло её спины, когда мы ехали верхом на Каратае.

Я с глухим стуком бросил камень на пол и звук утонул в гуле артефакта, никто даже не обернулся.

Нет. Я не настолько никчёмный. Я не трус, чтобы бить в спину женщин, пусть даже они меня порой и бесят своей упертостью и дикими нравами. Если для того, чтобы стать полноправным братом Ордена, я должен стать подлым убийцей, то гори он огнем, этот Орден.

Айару опустилась на колени перед каменной чашей. Она запела — гортанный, тягучий мотив, от которого у меня внутри всё завибрировало. Девушка протянула руки к золотому мареву. Как только её пальцы коснулись энергии, зал вспыхнул ослепительным светом. Я рефлекторно заслонил лицо рукой. Свет закручивался вокруг Айару, впитываясь в её кожу.

А затем всё резко погасло.

В наступившем полумраке я увидел, как она тяжело опирается на край чаши. На её раскрытой ладони лежал обыкновенный, гладкий камень, похожий на крупный янтарь, внутри которого билась и переливалась единственная сияющая золотая капля.

— Получилось... — выдохнула она, пряча камень в кожаный мешочек на груди. — Уходим. Сердце покинуло алтарь, гора больше нас не согреет.

И действительно, тепло мгновенно испарилось. Каменные своды мелко задрожали, повеяло стылым сквозняком, как бывает в пещерах. Мы рванули обратно. Подъем дался тяжелее — Саяна спотыкалась, я поддерживал её, адреналин гнал нас вперёд по узким ходам, пока мы не выскочили из секретного прохода наружу.

Свежий воздух степи ударил в лицо. Но долгожданного облегчения не наступило.

Снаружи царил хаос. Каратай с диким ржанием вставал на дыбы, отбиваясь копытами, Тенгри вихрем носился в воздухе, издавая яростный клекот.

Из высокой травы, прямо посреди дневного света, соткались снова эти твари. Но в этот раз они не были хаотичной стаей, а двигались строем, беря нас в ровное полукольцо, отрезая путь к бегству.

Айару мгновенно вскинула лук. Я сжал кулаки, готовясь драться голыми руками.

Внезапно тени расступились, образуя широкий коридор по которому неспешно и властно, шёл человек, а за ним ещё несколько.

— Не может быть... — одними губами прошептал я, чувствуя, как мир, в который я верил всю свою жизнь, с грохотом разверзся у меня под ногами.