Сердце Рароха

Пролог

Год 4678 от сотворения мира

***

В темнице пахло плесенью, не вынесенным горшком с нечистотами и разлагающейся плотью. Вчера вечером сюда неведомым образом пробралась молоденькая крыса и тут же издохла. Бел сидел на широкой лавке у стены, держа голову бредящего отца на тощих коленках, и убрать падаль сам не мог, поэтому позвал стуком в стену тюремщика Другака. Тот откликнулся не сразу, а по прибытии намеренно лязгнул ключом в замке и тяжелым засовом. Вошел медленно, показывая, что делает одолжение «вшивому щенку».

На просьбу Бела об уборке старый Другак ответил кратким бранным словом и плевком. Дверь громыхнула, снова лязгнули засов и замок, раздирая обострившийся слух, и последний лучик надежды, который каким-то чудом еще теплился в душе Бела, погас.

Остаток дров, как назло, также догорел в печи. Осенняя стынь медленно пробиралась в каморку, а пустой живот не позволял взять над ней верх.

Отец испустил дух двумя часами позднее. Всю ночь Бел просидел, не отпуская его, ощупывая дрожащими тонкими пальцами постепенно холодеющие лицо, плечи, грудь... Соломенный тюфяк под ними давно превратился в гнилую влажную массу, и вши с клопами там действительно жили привольно. Но ему было все равно, что они кусают до крови — окаменевшее сердце и спутавшиеся мысли понемногу влекли в объятия смерти.

***

Смерть ходила за ним с рождения: сначала обернулась черной тоской и увела в омут мать, красавицу Радимиру, затем в облике бродячего пса уволокла молочного брата, кровинушку кормилицы Улиты, а после раздула пламя родильной горячки и унесла мачеху Искру и младшего братика, которому и имени-то не успели дать, как полагается. Дальше наступил перерыв. Несколько лет были хорошими, смерть пряталась где-то, лишь изредка показывая свою горбатую спину и блестящий острый серп.

Ушел к предкам дед, премудрый князь Стоум, и на престол взошел старший брат отца, князь Осмомысл — вот тогда-то серп засвистел в воздухе, разя направо и налево. Только виновником был не дядька — ссору затеял отец, вечно всем недовольный и задиристый княжич Негослав. За ссорой последовала распря, в которую втянулись все до единого родовитые бояре, с севера до юга закипели сечи малые и великие. Полнились реки кровью братской, полнились овраги костями белыми, а над всем этим кружилось сытое и довольное воронье... И настал день последней сечи у неприметной деревеньки Рядновки, когда два войска с двумя братьями-соперниками встали друг против друга.

Осмомысл, надо отдать ему должное, сделал последнюю попытку примирения — выслал людей с золотым стягом и княжьими дарами, взамен просил одного, чтобы младший отказался от притязаний на престол. Не внял Негослав, насмеялся над послами, и не только словесно, обоим отсек нос и правую руку — в таком позорном виде вернулись они к князю и взмолились о каре обидчику.

Ответ Осмомысла был молниеносным и жестоким: его тяжеловооруженные конники ударили по первой линии бунташного войска, как кнуты из железной проволоки, не помешали им ни летящие стрелы, ни поставленные навстречу «челюсти» из острых кольев.

Негославовы конники числом и оружием намного уступали врагам. Их смяли, как непропеченный каравай, и разгромили безжалостно и быстро. Затем стоптали лучников и врезались в пеший строй, ломая его и разрывая на неровные части.

В образовавшиеся бреши понеслись своры боевых псов, одетых в особые кожаные доспехи с шипами, а за ними ринулись уже пешие воины с мечами и секирами, оглушая врагов громогласным кличем: «За истинного князя нашего Осмомысла!». Оставшиеся бойцы Негослава сопротивлялись отважно, и в какой-то миг показалось даже, что отобьются. Но этот миг прошел, и случился перелом, после которого все пошло прахом.

Проиграв бой, Негослав с сынишкой и небольшой дружиной бежали что есть мочи. Недалеко, правда, удалось уйти. Поймали их на ближайшем броде, связали, как простых смердов, кинули на повозку и в таком виде привезли Осмомыслу.

Вот тогда новоставленный князь показал всем, что недаром носит такое имя, и мыслей у него не то, что восемь, а и восемьюдесятью восемь, а может, и поболее. Речь произнес перед своими воинами и перед пленными — и виден был в речи той владыка до мозга костей: «Не желаю смерти ни брата моего, ни братучада, ибо крови пролилось довольно, и мира хочет душа моя, как и земля наша. Возьмите Негослава и Беломира, отвезите на восток, в крепость-заставу Соколку, ослепите и бросьте в темницу. Пусть светлые боги милостивы будут к ним, и пусть раскаяние сопутствует им каждый миг жития... Всех, кто поддержал притязания брата моего, прощаю и зову присягнуть мне, законному князю Сольскому, на верность. А теперь — да возвеселятся соратники мои великим весельем, будем пировать и петь во славу Огнесвета Творца и детей его, Воибора Могуты, Живомира Странника, Горислава Жарника, Звенислава Игруна и Раданы Летуньи!».

Хитер и тонок оказался Осмомысл — одним ударом убил всех зайцев, и милосердие показал, и соперников обезвредил, и намекнул, что все до единого светлые боги отныне стоят у его престола и охраняют от Темновида Истребителя и страшных его порождений. А с кем светлые боги, с тем и удача всегда.

Бел помнил все, как будто это случилось мгновение назад: дорогу на повозке и злые шуточки охранников, темный от гнева лик и зубовный скрежет отца, свежий осенний воздух с дымком, первые ливни и серую пелену туч в небе, ночевки в бедных избах и участливые лица деревенских баб, качавших головами и исподтишка совавших маленькому княжичу ломти ржаного хлеба или печеные яйца — простую, но бесценную милостыньку... Помнил он и крепость-заставу Соколку у самой границы княжества, вознесшую три башни к небесам, и бледное лицо палача, туго стянувшего вокруг его головы тяжелую вонючую повязку; снять ее Бел не мог, руки и ноги ему связали накрепко. По истечении суток глаза будто огнем взялись, и боль одолела так, что крик рвался из его уст сам собой, до икоты и хрипа. Он сорвал связки, рядом кричал отец... Но никто не приходил еще сутки, а когда повязки сняли, мир пропал, погрузился во тьму без единого проблеска.

Двое слепцов, отец и сын, стали жить в темнице. Хотя жизнью это назвать и язык не повернется — так, тянули тягло, как две клячи, прикованные к мельничному колесу. Ночами снились Беломиру странные сны: кто-то прилетал в его затхлый угол, шелестел крыльями, садился вначале в изголовье, потом в ноги и начинал дышать палящим жаром. Один раз Бел не выдержал, закричал, отчего отец пробудился и отругал его, вместо того, чтобы утешить и утереть сыну слезы. Негослав никого не чуял в темноте. Летун был лишь Беломировым гостем, призраком. Так что после юный пленник приноровился класть под голову острые соломинки — когда страх достигал пика, они кололись и пробуждали его.

Пока можно было гулять во внутреннем дворике крепости, утоптанном до состояния камня и без единой травинки, Беломир старался надышаться, напитаться хоть такой жалкой волей. С наступлением холодов прогулки запретили. Может, боялись побега? Хотя куда калекам бежать без подмоги? Да и одежды теплой у них уже не было, кроме тонких овечьих накидок-одеял.

Запретили почему-то даже баню, это оказалось особенно мучительно для чистоплотного княжича. Кровавые расчесы зудели порой так, что хотелось кожу с себя снять и выкинуть на потребу бегавшим между перекрытий крысам. А той воды, что выдавали на день, едва хватало на скромное умыванье и полоскание рта. Он ухитрялся при этом чистить зубы уцелевшим еще с воли платком, натертым взятой со стены сушеной известью.

Хуже всего была еда. Кормили так, что беднейшему смерду-безземельнику впору бы — хлеб из самой дешевой муки-смесовки, похлебка из полугнилых овощей, в которую только по большим праздникам кидали ошметки залежавшейся рыбы или старого вяленого мяса. Пока на страже был молодой воин Чаян, Белу перепадали радости вроде узвара из яблок и слив или ломтики хорошего пшеничного хлеба, которыми побрезговал сытый воевода-начальник крепости. Однако добряка Чаяна убили в одной из пограничных заварушек, пришел Другак и сразу взял быка за рога — объявил узникам, что отныне только ему решать, как они жить должны. Решал же, пользуясь своей властью над беззащитными людьми и ежедневно доказывая им, что нрав человеческий, не смягченный добротой и воспитанием, убог и мразотен. «Будете жаловаться кому на меня — сделаю так, что очутитесь за стеной, а там кочевники ходят, потащат вас на арканах псам своим на забаву, и косточек не сыщут!», — такова была обычная его приговорка во время выдачи ужина. Сказавши угрозу, Другак ржал и щелкал Бела по носу или по затылку, так ведь смешнее.

Сначала Негослав подбадривал Бела, потом перестал, погрузился в себя. Болезнь пришла к нему на третий год заключения, быстро измотала и наконец швырнула в лапы смерти.

***

Бел плохо сознавал, что тело его уже остыло до опасного предела. Однако едва тлевшая в печурке щепа вдруг запылала, затрещала, хотя никто к ней не подходил. По стенам заиграли рыжие и алые отблески, кусачие твари куда-то сгинули. Ему удалось смежить веки и задремать. И кошмаров уже не было. Будто со смертью Негослава призрачный летун решил щадить Бела...

На рассвете, который молодой слепец определял уже не глазами, а каким-то иным чутьем, Другак громыхнул дверью и на удивление дружелюбным, даже заискивающим тоном молвил:

— К вам тут послы приехали, государь княжич... Из самого стольного града, стало быть. От самого князя Осмомысла. О как!

От новоприбывших пахло свежим воздухом, довольством, радушием — всем тем, что Бел считал уже побасенкой.

— Здрав буди, государь княжич, — заговорил один из них, и Бел беспокойно заерзал на своей гнилой соломе. Лица, как бы увидеть их лица! — Весточку добрую привезли как раз к твоему тринадцатому дню рождения: князь Осмомысл дарует тебе великую милость и призывает к себе, дабы учился ты всему, что подобает его наследнику. Получи же плащ с его плеча и хлеб из его родового очага, как знаки приязни, и возблагодари светлых богов за такой счастливый исход...

Но посланник не успел договорить. Беломир закашлял, замахал руками и начал смеяться. Хохот его был таким диким и хриплым, что казалось, сам Темновид сидел вместо юного истощенного княжича у стены и издевался над жалкими смертными.

Безумный звук взлетал к потолку вонючей каморки, лился через перекрытия этажей, солидную крышу, и наконец поднимался в пасмурное осеннее небо, сплетаясь с очажным дымом и тонкими летучими паутинками.

Были послы мужиками крепкими, много повидавшими, но этот смех и их пробрал жутким страхом.

Кто-то выдохнул, кто-то попятился.

— Говорил вам, маленько не в себе он, — засуетился Другак, — да отойдет, только подышать ему пару деньков да отъесться жирными харчами. Отец еще вон помер намедни, горюет небось... Вы идите, я его приготовлю сейчас, отмою, одену как полагается, во все чистое. Супчика дам попить свеженького опять же. Ничего... Отойдет, как пить дать отойдет.

***

Беломир, запрокинув голову, нюхал воздух воли, словно молодой волк. Широкоспинная кобыла под ним шла тихо, спутники, они же охранники, тоже никуда не спешили. А к чему торопиться-то? Чай, задание выполнено, наследник едет в стольный град, живой да здоровый. Слеп, ну да князю позволительно, был бы разум на месте и сила в руках и ногах, да паче того — в мужском естестве. А то вон, Осмомысл хоть и славный правитель, да отцовство ему не улыбнулось. Как ни родится у супруги его Елицы младенец — сразу на тот свет сбегает. Верховный жрец Огнесвета, старый провидец Зареслав, так и сказал: единственный наследник Осмомысла в темнице сидит, или его берите, или ждите беды великой и разорения княжеству.

А что зол наследник, так дело поправимое. Окажется среди роскоши, услышит, как слуги бегут малейшее желание исполнять, размякнет, простит дядьку венценосного. Да и прощать особо нечего, отец бунташный сам виноват, все знают...

Беломир будто читал эти мысли спутников. Читал — и хохотал, но уже мысленно, чтобы их не встревожить чересчур.

Простить? Такое — и простить?

Никогда. И пусть карает его Огнесвет всеми карами небесными. Нет милости в его сердце к дядьке. Ни к кому нет. Кончилась доброта в нем, погибла в тот миг, когда отец хрипел, изнемогая от предсмертных страданий.

Дорога, по которой стучали копыта лошадей, вела в обширный лес, где рябины уже украсились алыми гроздьями, и грибы спрятались в медную опавшую листву, а озера подернулись тоненькой пленкой первого ледка. Он не мог видеть этой красоты, но вспоминал, и от воспоминаний становилось вдвое, втрое больней.

— Что за притча? — вдруг вскрикнул тот, первый заговоривший с ним, посланник князя. Его звали Храбр. — Глядите, за нами по дороге огненный след вьется, будто кто веревку горящую тащит!

— Охраните от зла, силы небесные, — загомонили остальные. — Оберегите от несчастья...

Беломир ехал так же молча, только ухмылялся под капюшоном подбитого лисьим мехом плаща. Кого охранят те силы, еще неведомо. Точно не убийцу-дядюшку и споспешников его, кровожадных бояр.

Уходила осень, вместо нее шла зима-суровка, с морозами трескучими, снегами скрипучими, голодом и черными беззвездными ночами.

Шла новая эпоха в княжестве Сольском, с запада и севера окруженном дремучими лесами и высокими холмами, с востока — степными просторами, с юга — глубокой рекой и болотищами.

И беспокоились соседи-князья, видя эти крутые перемены.

Глава 1

Год 4685 от сотворения мира

***

Серпенецкий зной лип к телу, давил на грудь и голову, высасывал все соки, точно старая злобная Кирла-Чувырла. Вдали, над бесконечными рядами спелой ржи парил ястреб — зорко выискивал беспомощную молодь, будь то птицы или мелкие полевые зверьки.

Весняна остановилась, вытерла рукавом пот со лба и выдохнула. Потом чуть сдвинула малое коромысло на правом плече, чтобы идти стало легче.

Когда-то она пробовала таскать отцу и дядькам полдник просто так, в руках, да чуть обеих не лишилась от натуги. Теперь только на коромысле — на каждом конце по ведерку с крышкой, в одном ядреный квас, в другом каша либо похлебка, обязательно с куриным мясом или вареными яйцами. Мужикам без домашней еды никак, сил не будет с зари до сумерек пахать, сеять либо косить сочную траву на заливном лугу, как сегодня.

Она поспешила вперед: у кривого камня надо будет свернуть на едва приметную тропку налево и идти еще с полверсты, там и будет стоянка работников. Коса черная моталась по спине, била под коленки. Эх, надоела до поросячьего визгу, да нельзя стричь — засмеют, ишь размахнулась, в замужние раньше времени подалась, да без мужа. Сарафан каждодневный — застиранный, с латками, да и лапти не новые, папке недосуг, дядькам тоже, Весняна их в том году сама плела, падая от усталости. А куда деваться-то... Как мамка померла родами, так и осталась семилетняя дочка Осьмини Клевца хозяйкой в доме. То обед свари, то избу подмети, то малому братишке Дражку соску в рот сунь, то на огород сбегай за луком да редькой, то скотину подои и кур покорми, и так крутись, как сама знаешь, девонька милая.

Жены и дочери дядек, впрочем, сиротку жалели, иной раз помогали, но у них и своей работы невпроворот — куда ж еще и чужую вешать на усталые плечи. Добрее всех были Деяна, жена старшего отцова брата Вадима, вскормившая Дражка после потери своего младенчика, и ее единственная дочка Ладана, девка с худым станом и простецким лицом, но умная и красноречивая, как старуха-знахарка. Ладка все время сидела дома, ей даже до ветру зимою выйти — тут же болячку схватить, вот и определили убираться, кашу и щи варить да песни петь и сказки сказывать. И умела ж она их говорить!

Весняна снова остановилась, потому что сердце выскакивало из груди. Рожь обступала со всех сторон, высоченная, с тугими колосьями; кое-где мелькали яркие, лучисто-синие васильки и белая кашка. Скоро жатва. Привычные насекомые не пиликали, не стрекотали в густой поросли, видно, тоже устали от жары. Вдруг рядом качнулись стебли — пробежала юркая полевка-мать, искать корма деткам. И совсем неожиданно и спасительно повеяло прохладным северным ветерком — ах, как хорошо!..

Губы сами собой начали шептать детское, привычное:

— У доброго мужика

Родись рожь хороша:

Колоском густа,

Соломкой пуста!

Да, Ладка умела сказками привлекать сердца, у Миряны, дочки Юрия, среднего отцова брата, стан и лик были таковы, что все мужики женатые и юнцы безусые шеи сворачивали, как шла она по своим делам. Да и у других девок деревенских, кого ни выбери, была какая-то милая особинка, отчего и прочили их в жены добронравным уважаемым людям.

А вот ей, Весняне Осьминичне, кругом не повезло. Характер твердый, прямой, чуть что не по ней — вскипает, как речка по весеннему половодью, бурлит, брызжет в людей резкими словами. Да что там характер... Лицо... Ну, лицо обычное, румяное, глаза синие, щеки с выдающимися скулами, нос с курносинкой, ямка на подбородке, в папкин род. Высокая, крепкая, да грудь толком не отросла, бедер крутых нет — фигура почти как у парней-сверстников, разве что плечи поуже и борода не растет. «Доска ты занозистая, — как-то бросила ей свысока Мирка, и все девки, собравшиеся на вечерку с прялкой, засмеялись. — Мужу тебя, небось, и пощупать будет зазорно. Ну, да работать умеешь, и то хлеб». Ох, как тогда вытерпела, сжав под передником кулаки, Весняна, хотя страсть как хотелось вскочить и врезать по белому личику по-серьезному! Нельзя, так вовсе ее в безумные запишут, по всей деревне ославят, и отца с братишкой заодно, так и житья не станет от насмешек никому...

Стерпела, два месяца потом бегала украдкой к старой Ставе-знахарке, брала у нее зелье для красоты. Когда Ставе надоело возиться с зельем самой, состав передала Весняне: взять по одной части лепестков дикой розы, цветов лаванды, розмарина, шалфея, чабреца, мать-и-мачехи, две части мяты, отмерить стакан смеси в миску, туда ж влить стакан яблочного уксуса, смешать, перелить в кувшин с плотной крышкой, и на две седмицы в темное прохладное место. После процедить и снова в кувшин, на холодочек, чтобы не испортилось зелье чудное.

После бани и каждое утро, при умывании, Весняна этим зельем омывала лицо и грудь, а еще прыскала им волосы на голове и стыдное место меж ног. Да особо толку не было и нет — ну чище стала, пахнуть стала лучше, это правда, а чтобы в зеркале где красоты прибавилось... Была бы Весняна нюней, плакать бы стала над зряшностью своих стараний, но вот как раз слез ее с младенчества не видел никто — порой даже Осьминя удивлялся, как же девка да не ревет, даже палец поранив или ногу занозив.

А Весняне и самой невдомек было, почему так, просто когда у других девок на глазах дождинки — у нее из глаз огнем полыхает, и упорства для борьбы с препятствием прибавляется. Ох, не девичья стать, не девичий нрав, трудно ей будет мужа найти подходящего... Так все бабы Осьмине и заявили на очередных невестиных смотринах в том году, и ни одна даже не подумала своему сыну Веснянино имечко шепнуть на ухо.

Уже три раза проходили смотрины с тех пор, как Весняна уронила женскую кровь. Сейчас вот настанет снова вересень, стукнет ей шестнадцать годков и... Вряд ли что поменяется.

Видно, сидеть ей вековухой и чужих детей нянчить, да хоть братниных, как в возраст войдет и жену в дом приведет. И от такой мысли кровь в девушке вскипала так, что ни кусок в рот не положить, ни сном мирным опочить.

Вот кабы ей в ближний город Гон, к наместнику-воеводе Златану или кому другому из бояр, хоть в чернавки-служанки. Там, говорят, красота — не то что дома-терема, а и конюшни и птичники сияют, камнем отделаны, золотом да серебром изукрашены, и бабы там даже в служанках ходят чистенькие, гладенькие, всегда одежда справная, обед сытный и постель мягкая им найдется. А некоторые деревенские девки, кому богиня удачи выпряла ладную нить, замуж выскакивают за княжьих воинов и живут белоручками, сами на служанок покрикивают и с медных блюд редкие яства вкушают. А, наверное, у славного князя Беломира Слепца в стольном граде Межеполье еще лучше...

Ладно, толку ли простой девке из окраинной деревни горевать о несбыточном. Одна тоска от мечтаний нападает, хочется вон как тот ястреб — в небеса и прочь от земли нерадостной, в чужие края.

Она снова поправила коромысло и пошла, тяжело ступая, склонив голову и никуда уже не торопясь.

Вскоре добралась до нужного места, подняла глаза и... Застыла на месте.

Чужак заехал на луг — и не один, со товарищи. А отец и дядьки, бросив косы, неловко топтались чуть не под самыми копытами приезжих.

По спине Весняны пробежала морозная струйка страха. Никогда чужаки тут не бывали к добру, всегда — лишь к худу.

Ой, лихо!

***

Мужчина на черном жеребце даже спешиться не удосужился, как требует древний обычай при встрече с косарями. И он, и конь не шевелились — словно обоих высекли из одного куска камня на изумление и страх простым людям. Богато расшитые серебром полы светло-синей легкой свиты, белоснежная рубаха с прошвами и тонкими лентами, синие облегающие порты, заправленные в серые сапоги из тончайшей кожи, узда — в драгоценных зеленых камнях-смарагдах, за каждый из которых можно купить малую деревню со всеми жителями... Темные длинные кудри прикрывала охотничья шапочка с пером фазана. Лик холеный, породистый. Взгляд — острый, с затаенной лукавой искрой. Так смотрят только те, кто с колыбели вкусил власти и богатства, а позже повидал немало как при дворе, так и в миру. За ним, отстав на несколько шагов, ждали четверо охранников — все как на подбор, молодые, крепкие, хорошо одетые и вооруженные, на сытых лошадках восточной породы «хаганак». Обычно такие за словом в карман не лезут, но эти молчали. Только смотрели прямо перед собой, и веяло от них одновременно нетерпением и скукой.

— Здравы будьте во век века. Кто вы, господин? — самым смелым и самым догадливым оказался Юрий. Поправив берестяную ленту-наголовень и смахнув пот с лица, он поклонился до земли трижды, как сделал бы перед самим светлым князем. Следом закланялись и его братья.

Всадник-боярин не удостоил смерда ответом сразу. Его внимание привлекла вынырнувшая из ржи девчонка с коромыслом. Запыхавшаяся, в пыли и поту простушка, рот разинувшая при виде эдакого гостя. По его тонким губам скользнула усмешка, темные крученые усы приподнялись.

— И тебе здоровья во век века. Меня зовут Мормагон Вестник, прибыл с новым указом княжеским из столичного града Межеполья. Это ведь деревня Мшанка, так? Кто у вас старейшина? — голос был бархатный, но твердый. Слыша его впервые, хотелось скорее в чем-то повиниться, даже если ничего и не совершил стыдного.

— Будим наш старейшина, господин, — Юрий снова угодливо склонился перед Мормагоном. — Али проводить вас до его избы? Только скажите словечко, я мигом...

— Не ты. — Мормагон еще раз окинул взглядом группу косарей и сосредоточился на новоприбывшей помощнице. — Девка, брось снедь и питье в сторонку и подойди ближе.

Та подчинилась приказу, подошла, хоть и медленно, и уперлась в него синими, как осеннее озеро, глазищами. Беззастенчиво ее изучая, Мормагон оценил и рост, и осанку, и длинные, мускулистые ноги, проглядывавшие из-под сарафана, и крепкие руки с красивыми пальцами, и особенно — бьющую от всего ее облика ярую первобытную силу. Хороша, такие сокровища редко попадаются у южной границы княжества... Обычно живут здесь белокурые скучные клуши, которых хватает разве что на разок, и то — лежат в сене и почти не шевелятся, как приучили строгие бабки-воспиталки. А эту, по всему видать, и уговаривать не придется, и деньги предлагать....

Он ощутил сладкий ток в жилах и напряжение мужского естества и снова усмехнулся. Девка это приметила, зримо напряглась, но глаз не опустила и не попятилась. Добрый знак.

— Ближе, не съем. В седло возьму, не тащиться же за тобой следом, — уже нетерпеливо скомандовал он. И склонился вбок, протягивая руку. — Хватайся!

Она приблизилась и через мгновение уже сидела за его спиной. Невольно прижалась плотнее и обвила руками, когда жеребец фыркнул и двинулся по приказу хозяина.

Грудь у нее, как он сразу почуял, была маленькой и крепкой, как два наливных яблочка. Почему-то это будоражило еще сильнее. Но задание было важнее всего, и Мормагон усмирил плоть, привычно переведя думы к чему-то плохому, засевшему в памяти занозой. Вот война, например: те битвы, что оставили на его теле следы, всегда заставляют думать не о женских стонах, а о страшной смерти побратимов и военачальников.

Если не сделать так, как повелел жрец, тьма возьмет верх, княжеская чета распадется, и все воины растущего княжества Стоезерского, как стая саранчи, накинутся и на эти земли, и на прочие, и пожрут их дотла.

Нужно немедленно добраться до этого Будима, созвать сход и огласить княжеский указ. Времени нет.

Он припустил коня вскачь, уточняя на ходу дорогу. И когда девка сказала ему свое имя, сразу его забыл.

Глава 2

Будим выполнил приказ Вестника тут же — оба его сына-близнеца кинулись в разные стороны, чтобы позвать ушедших в лес и поля мужиков, сам же старейшина двинулся к центру деревни, где на площади располагался старый колодец, а над ним, под отдельной крепкой крышей, висел колокол. Звонили в него только по большим праздникам, а также в случае суда над кем-либо или пожара. А еще — когда появлялся важный гость, как нынче.

«Бом-м-м», — гулко заговорил колокол, а Мормагон и его люди, спешившись, озирали окрестности.

Весняна, еще слегка вздрагивая, стояла неподалеку. Она очень старалась не глазеть на боярина. Каждый раз, когда он случайно поворачивался в ее сторону, отводила глаза в сторонку и горбила некрасиво плечи, закусывала пересохшую нижнюю губу.

Его желание она почуяла сразу, и теперь в ней боролись два совсем разных чувства. Первое — это страх. Все знали пословицу «Польстилась на злат корень девица — пришлось от позору девице топиться». Все слышали и пересказывали друг другу страшные историйки о наложницах знати, потерявших не только честь и отеческую семью, но и право создать свою на веки вечные. О младенцах, тайком подкинутых в храмы на попечение добрых светлых жрецов. О тех, кто умер, не перенеся страдания после остуды любовника, попадания на улицу и насмешек своих же родичей.

Второе чувство — гордость. Наконец-то кто-то ее заметил! Тщеславие надувалось в груди, подобно жабе в брачную пору, и напрасны были старания его унять — слишком давно Весняна считала себя некрасивой и ненужной.

К счастью, народ уже собирался. Широкоплечие мужики и их бабы заслонили от взгляда девушки того, кто вызвал весь этот переполох. Шли полным ходом приготовления — сарай рядом был отперт, все нужное брали оттуда. Один из охранников Мормагона уже принял у Будима большую пустую бочку и покатил ее на ровное место, чтобы установить рядом с товарками. Потом молодцы ловко перекинули поверх вставших в ряды бочек широкие доски, сверху бросили поперечины и приколотили — вышел надежный большой помост, с которого и князю говорить не зазорно.

Глядя, как охранники подвигают к помосту лесенку и заботливо проверяют каждую ступеньку, чтобы хозяин, не дай небо, не зацепился за сучок али гвоздик, Весняна испытала вдруг странное, похожее на предвестие обморока, чувство. Голова закружилась, в глазах потемнело — но тут же все прошло, как не бывало.

Она испуганно попятилась, боком наткнулась на край колодца и поискала глазами ведро. Оно стояло наполовину полным, кружка на цепи висела тут же. Черпнув, Весняна жадно напилась и опустилась на закраину, оправляя сарафан и перебрасывая вперед косу-надоеду.

Шло время. Будим подал Вестнику знак.

Мормагон наконец поднялся на помост и встал, уперев руки в боки.

— Народ княжий, все ли собрались? — зычно окрикнул он собравшихся.

— Почти все, боярин, — заблеял старый и жадный мельник Судиша, который так и юлил, так и терся в первом ряду. Уж так ему хотелось чем-то услужить богатому сильному гостю. — Только малые дети в люльках да старухи немощные остались по избам. Аль притащить непутевых? Только скажи...

— Нет, не надо, — ответил Мормагон. Его усы снова приподнялись — Вестник чему-то радовался. Будущим ли речам своим? Или...

Весняна снова почувствовала то же полуобморочное состояние, зажмурилась и прижала ладошки к глазам. После проморгалась и выдохнула — отпустило. Чур, чур, чур, оберегите, предки, от лиха! Неужто езда верхом так сказалась? Вряд ли, она когда-то с мальчишками в ночное езживала, коней пасти, и ничего.

— Здравы будьте во век века! Слушайте слово княжье, и не говорите потом, что не услышали! — Теперь голос Вестника звучал, как общинный колокол, но еще звонче и бархатнее. — Повелел светлый князь Беломир, не отлагая ни на день сего важного дела, привезти в стольный град самых лучших девок из вашей деревни! Княгине Пребране нужны верные служанки-наперсницы да охранницы, стало быть, дочери ваши птицу счастья могут поймать за хвост!

Он сделал паузу, дожидаясь знака согласия от толпы. Люди, однако, затихли, видимо, еще не понимая толком приказа.

— А потому, — и Вестник будто бы обволок своим услаждающим голосом всех от мала до велика, — нынче же вечером в доме Будима проведу я лично смотрины. Девок ведите туда наилучших, лет от четырнадцати до семнадцати, ликом и станом пригожих, умом крепких, нравом добрых — иных княгиня наша не примет в дом! За каждую одобренную девку семья получит златник и четвертное послабление в податях, на сей год и два следующих! На том и кончен указ. Благодарствую за внимание и желаю вам мирного неба, жита в закромах неиссякаемого да здравия крепкого, чтобы на сотню лет хватило и еще лишку осталось.

И хитроумный боярин сдернул шапочку с головы и низко поклонился честному люду. Знай, мол, Мшанка, что и я смиренным умею быть да предков-общинников заветы чтить ревностно.

Вот тут и загудела площадь не хуже пчелиного улья, а Весняна тихонько встала и побрела домой.

Златник! Да за такие деньжищи отец бы мог пять наилучших дойных коров купить вместо скромной Буренушки, и еще теплый хлев им отстроить с запасом сена на год... Или новый дом поставить для сына и наследника, да к нему небольшой надел землицы взять, на зависть всей Мшанке! И подати меньше платить...

Смешно и думать, что ее выберут. Сказано же — наилучших. А кто наилучшие, все бабы знают, Весняны в том списке нет и не будет.

***

Вечером Осьминя вернулся с косьбы тихим и мрачным. Спросил горячего, присел. Опустил голову и сжал руки в замок.

Подавая на стол состряпанный в летней печке ужин и осекая некстати расходившегося братика Дражка, Весняна спросила:

— Что, батюшка, не радостен? Али кто злой тебя обидел?

Взгляд отца лишь на миг сосредоточился на ней, затем Осьминя вновь потупился в миску, где дымилась наваристая похлебушка из пшена, овощей и корочек копченого сала. Он поднес было полную ложку ко рту, но опустил ее и замер.

Весняна налила похлебки себе и Дражку, чесавшему вихрастый затылок и сопевшему носом, цыкнула ему и сама села на лавку. По опыту она знала — надо дать отцу перевести дух, что-то съесть, тогда и заговорит.

Но Осьминя окончательно отодвинул от себя миску и положил натруженные, в грубых мозолях ручищи на чисто выскобленную столешницу. Лицо его в окладистой полуседой бороде сморщилось, губы под сивыми усами задрожали. В синих усталых глазах засверкала влага.

— Беда у нас, доченька. Лютая бедушка пришла, откуда не ждали... Объявился старый приятель, погорелец, требует должок вернуть. Срочно. Священный тот долг, я тогда на похороны и поминки твоей мамки брал... Помнишь, еще усобица меж покойными Осмомыслом и Негославом приключалась, и меня взяли в войско Осмомыслово? Вернулся битый-катаный, работать не мог толком, лечился, а Любавушка возьми да роди Дражка раньше сроку... И отдала душеньку богам. Теперь вот Гостята всю сумму обратно хочет, строиться ему нужно. А взять столько сразу неоткуда, разве что занять в Гоне у самого наместника-воеводы Златана. Тогда я стану уж не смердом, а закупом, наймитом подневольным. Придется перебираться на земли Златана, бросать свое, нажитое... А как бросить? Как я могилку Любавушки нашей... — и голос отца надорвался непривычным всхлипом.

Дражек таращил глазенки на дрогнувшего кумира и тоже не ел. Первой пришла в себя Весняна.

— А ну ешь, батюшка. Горевать потом будешь, пока сил наберись после трудов. И ты давай, Дражек-барашек, а то щелбана получишь!

Оба мужика, большой и маленький уставились на нее, как на диво. Но она одолела вгрызшийся в нутро испуг и вскочила с лавки, подбоченилась:

— Это что ж, когда Клевец нюньки распускал, да при детях, а? Непорядочно то, уж прости за такие слова, батюшка!

— Ты что-то придумала? — отец не совсем еще оправился от удара, но смотрел уже с надеждой. — Ох, Веська, ежели ты знаешь, откуда денег взять... Расцелую в обе щеки!

— А и придумывать не надо, — зародившаяся внутри решимость крепла с каждым мгновением. Весняна быстро перебрала в уме всех подходящих под условия знакомых девок и усмехнулась. — Мормагон-боярин кликнул клич, девок справных в услужение светлой княгине ищет. Чем я не справна, а? И сильна, и сметлива, и лицом вроде не черна и не крива. Уеду с ним в стольный град, тебе злато и малая подать достанется. А там, ежели удача навстречу полетит, еще заработаю.

Дражек вдруг заревел баском, почти как взрослый:

— Не хочу-у-у, чтобы ты ехала прочь, не хочу-у-у, Веся-я-я-я! У-у-у...

— Эх, ты, — Весняна подошла к братику сзади, приобняла за вздрагивающие плечи. Мал еще, но придется ему встать на хозяйство после ее отбытия. И добрую Деяну упросить бы за ним и отцом приглядывать. — Еще нюня на мою головушку нашелся. А ну, слезы спрячь, негоже по мне как по мертвой плакать!

— Да ведь, дочушка, — Осьминя что-то лихорадочно соображал и хрустел сплетенными пальцами, как обычно делал в большом волнении. — Могут и не взять тебя. Мне Юрий шепнул, Миряну уж обрядили, как на свадьбу, и первой повели к Будиму на смотрины. А сама ведаешь, какова сестра твоя двоюродная... При ней другие — как светлячки при солнышке. Гаснут...

Волна жгучего возбуждения прошла по телу Весняны, усмешка стала шире, подбородок вздернулся.

— А вот поглядим, батюшка, кто там окажется светлячком, а кто — солнышком!

Глава 3

Почти у самой Будимовой избы кто-то вынырнул из-за угла и схватил Весняну за правый рукав. Она, не разглядев в сумерках чуженина, отшатнулась. Но тут он прошептал плаксивым девичьим голосом:

— Весечка, сестричка, ты на смотрины боярские? Возьми меня с собой, пожалуйста!

Переведя дух, Весняна покачала головой:

— Ох, Ладка, что ж ты так выскакиваешь. Так и до родимчика довести человека можно...

— Надоело дома сидеть сиднем, воли хочу. Да хоть и в служанках побыть, подальше отсюда! Не такая я хворая, как все считают, Весечка, прошу тебя, ну прошу-у-у...

Ладана моргала наивными и в то же время удивительно мудрыми глазищами, не отходила, рукава сестры не отпускала. Не просто роднулька, еще и подруженька любимая. И Весняна плюнула на увещевания, указала на освещенное масляными фонарями крыльцо, возле которого стояла очередь из девок и их матерей:

— Ежели сама пройду, то и тебя проведу, а нет — не обессудь. Там вон его стражники вчетвером стоят, и условия они знают наизусть. Так что молись своему светлому богу-покровителю, Ладушка, а я своему буду.

— Быстрокрылая Летунья, Радана-матушка, — зашептала тут же сказочница, — дай нам легкого пути к боярину... Покати клубочек шелковый, смахни все колючки острые, прогони всех духов темных...

Весняна пошла вперед, обращаясь про себя сразу ко всему Светлому кругу и пуще всего — к Звениславу Игруну, Ладка шла следом, все так же шепча слова древней молитвы ласковой Летунье.

На входе они чуть не столкнулись с выскочившей зареванной девкой. Весняна сразу ее признала — доченька жадобы-мельника Брега.

— Ма-а-мынька, ох, что было-о... Лучше помру, чем снова попробую, и провались тот златник с податями! — взвыла пышноволосая красотка, кидаясь на грудь к поджидавшей ее сухонькой, вечно всем недовольной родительнице.

Пока обе уходили, ругаясь вполголоса, Весняна смело встретила равнодушный взгляд одного из охранников.

— Я нынче боярина к Будиму провожала, так он мне обещал после пару словечек шепнуть на ушко, — не моргнув глазом, выпалила она.

Молодец переглянулся с товарищем, и на почти одинаковых, веснушчатых лицах обоих появились широкие волчьи ухмылки.

— А-а. Ну раз обещал, значит, иди... Погодь-ка. А эта хилячка что тут забыла? — вступил в разговор второй молодец.

Ладка вспыхнула и открыла было рот, но Весняна ее опередила. Широким жестом обвела очередь уже что-то заподозривших соперниц и промолвила:

— Да разве сестрица моя ненаглядная может что плохое боярину сделать, как те курицы? А вот растереть плечи его усталые да сказку рассказать она мастерица, каких мало и в самом стольном граде!

Пока ржущие молодцы пропускали сестер и успокаивали взбесившихся от оскорбления соперниц, Мормагон отпускал несолоно хлебавши еще одну красотку из Мшанки, дочь старейшины Светлолику.

Напрасно Будим умолял о второй попытке и клялся, что доченька просто не туда посмотрела и неаккуратно шагнула, а так-то она — эгегей! Напрасно сама Светлолика рыдала рядышком и вторила папеньке. Мормагон пожал плечами и велел им выйти, чтобы не мешать следующему испытанию.

Весняна и Ладка появились точь-в-точь в тот миг, когда Светлолика убегала на задний двор, а старейшина шел следом.

Ламп нарядных здесь было десятка два, света — как днем. Мормагон развалился в откуда-то притащенном старинном кресле с резной высокой спинкой, самому князю впору бы. Лицо его выражало скуку смертную.

Но при виде Весняны боярин ожил и даже поправил подозрительно тесный после обильного угощения и пития кушак.

— Ох, тьма наплюй мне в очи, опять ты, — он говорил медленно и с заметной насмешкой. И пялился не на лицо, а на ноги гостьи. — Ну, что пожаловала, да еще и с подружкой?

Былое смущение и прочие ненужные чувства миновали — Весняна теперь сосредоточилась только на одной цели.

Попасть в стольный град к княгине! А для этого любое средство хорошо. Раз боярину любо ее взглядом облизывать, пусть, а если вдруг полезет лапать — осадит!

— Ты же... Ох, запамятовал имечко... — Мормагон сморщил нос, совсем как старый пес. И зевнул с подвывом. — До чего ж тихо у вас тут, на ходу засыпаю...

Ладка за спиной Весняны хихикнула и тут же прикрыла рот кулачком.

— Осьмини Клевца старшая дочь, Весняна, — честь по чести представилась она. — Говори, что делать надобно, свет-боярин. Все выдержу. И моя сестрица двоюродная Ладана тоже хочет попытать счастья. Девка она ловкая, мудрая, не погляди на ее худобу. Сказки ее даже от смерти неминучей людей наших спасали не раз.

Мормагон перестал зевать, подобрался, и вдруг произошла перемена, от которой обе девушки ахнули хором.

— Вот как, — теперь он сидел прямо, и очи, темные и колкие, как два меча, пронзали то одну, то другую. — Сказки — это благодать от предков и богов, а сказочники у нас в Межеполье и впрямь повывелись умелые. Ну... Покамест тебя потревожу просьбой, Весняна Осьминишна. Готова ли?

— Готова, — кивнула собеседница и глубоко вдохнула и выдохнула.

— Хорошо. Вон в углу стоит круглый столик о трех ногах, на нем поднос, на подносе кувшин глиняный, доверху водою налит. А в воде плавает красный шарик-свеча. Сделай вот что: принеси этот столик в центр горницы, поставь так, чтобы ни капли воды на пролилось из кувшина, а затем зажги свечу без огня.

— Да как же... — Ладка сзади спохватилась и опять зажала себе рот.

Сердце Весняны рухнуло в пятки — буквально. Она слышала о таких испытаниях, но никогда о том, чтобы их проводили с девицами. Потому что это были «суды баженят», и проходили их одни только мальчики, у которых борода и усы не пробились.

Давным-давно, когда праматерь Утица вылетела из пустоты и тьмы и стала кружиться, ища себе гнездо, ветер понес ее пушинки и они слиплись в сушу. После Утица растоптала их лапами золотыми в ширь, а когда заплакала от усталости, кругом разлилось море-окиян. Разошлась суша на куски, на острова и материки.

Один остров был прекраснее прочих, рос посреди него златой с серебряными листьями Яснодуб. Снесла Утица яйцо под Яснодубом, уснула, и тут из глубины поднялся ужасный Змеечервь и попробовал прокусить яйцо единственным гигантским зубом. Не удалось ему убить жизнь внутри, но ядовитая слюна попала внутрь и отравила часть потомства Утицы.

Раскололось яйцо, и вышли оттуда все боги, светлые и темные. Темные сразу же сбежали к отцу своему Змеечервю. Последними вышли два человека, мужчина и женщина. Но родились они раньше положенного срока, и были не так сильны духом и телом, как задумывала Утица.

Проснулась праматерь, увидела слабых детей своих и снова заплакала. Поднялась на море-окияне великая буря, и первые люди в ужасе спрятались под крыла матери.

Только что зря плакать — делать нечего, утерянного не воротить. Решила праматерь облететь всю землю, посмотреть, чего не хватает. Посадила людей на спину, и полетели они высоко. Где люди скажут о нехватке деревьев, Утица бросает вниз пушинку, и вырастает роща. Где укажут люди на нехватку зверей, бросает другую пушинку, и разбегаются стада косулей и стаи волков.

Так понемногу во всех частях земли стало много рощ и зверей, и решила Утица вернуться в гнездо. Но по дороге задумалась глубоко, люди же расшалились слишком и упали вниз, в море-окиян. Однако их одежда была сделана тоже из пуха утиного, так что они не разбились, а мягко опустились на волны и поплыли к ближайшей суше. Там вылезли на берег, обсушились и стали плакать о потерянной матери. Плохо им было — пищу добывать тяжело, детей воспитывать тоже, а умирать и того тяжелее. Вдобавок темные боги по наущению Змеечервя сразу же начали пакостить им: воровали младенцев, убивали стариков, лишали мужчин-охотников и землепашцев разума. Так и потянулась жизнь людей, полная скорби и невзгод.

И чтобы совсем не съели их скорби, послала добрая Утица роду людскому баженят. Кровь человеческая смешана в них с кровью светлых богов. Володары они, владеющие силой стихий, а потому могут удержать тьму за чертой людских поселений, когда дети Темновида разыгрываются слишком.

И всегда, везде баженята — мужского роду-племени.

— Боярин, верно ли поняла тебя — хочешь меня как бажененка испытать? — переспросила Весняна.

Мормагон молча кивнул. И указал снова в тот же угол.

Что ж, хоть и ноги подламываются со страху, и голова кругом идет, надо выдержать все до конца, каким бы он ни был.

Шаг. Второй. Третий. По вискам и шее обильно выступил пот. Дыхание сбивалось. Руки тряслись, и Весняна на ходу сжала их в замок перед животом. Помогло — когда взялась за столик, пальцы послушно выполняли дело.

До середины горницы дошла без происшествий. Поставила столик. Выдохнула — на подносе не было ни капельки влаги.

Свеча плавала мирно в кувшине, подмигивая целеньким фитильком. Вот же клятая сила!

«Зажгись», — мысленно произнесла Весняна. Зажмурилась, собрала всю волю, представила себе этот фитилек и охватывающее его яркое синевато-алое пламя — и тут накатило дурнотой, но не как днем у колодца, а гораздо хуже.

Зазвенело в ушах, заплясали перед глазами голубые и золотые стрелы. Краем угасающего сознания Весняна еще смогла различить крики ужаса Ладки, а потом все застыло, и мир, и время, и откуда-то с края мира, вертясь столбом, задул Ветер.

Он сносил на пути все — мысли, чувства, саму ее суть и душу. И кричал, хоть и беззвучно, так, что Весняна попыталась хоть как отгородиться... Тщетно. Глупая девка, глупая мошка на пути Ветра, несущаяся в потоке и тоже орущая от страха, равного которому никогда не испытывала.

***

Много позже она открыла глаза и поняла, что лежит на лавке, на коленях рыдающей сестры. Мормагон что-то говорил своим охранникам, но так тихо, что ослабевшая Весняна не улавливала смысла.

— Веська, ой, что ты наделала, — всхлипывала расстроенная Ладка. — Чуть избу не разнесла в щепки начисто! Кувшин, столик, свечу — все будто в кулаке великана расплющило одним махом! Хорошо, лампы целы остались, пожара не вышло, и осколками нас с боярином не посекло...

Слова доходили не сразу, их значение куда-то потерялось. И было чувство, что миновали не минуты, а годы, десятки лет, а может, и целые века. Медленно, с усилием стучало сердце; горели щеки и шея; пальцы рук и ног будто отнялись.

— Водички бы испить чистой, — шевельнула губами Весняна. И, словно эта речь отняла последние крохи разума, вновь опустила веки и замерла. Ладка обвила ее руками и стала баюкать, как младенчика, что-то приговаривая и напевая.

Мормагон подошел и коснулся Ладкиной головы ласково, как если бы своей дочери что-то хотел передать:

— Даже не думай возвращаться к своим. Переночуете обе тут, на печи, я все устроил. И гляди за ней в оба — к утру будет метаться, кричать, это нормально при пробуждении силы у бажененка.

Ладка лишь крепче обхватила сестру и нежно поцеловала ее в лоб. Едва сознающая это Веся инстинктивно схватила сестру за руку и сплела свои непослушные пальцы с ее — та только охнула и снова оросила щеки слезами.

Охранники вышли объявлять очереди, что отбор окончен.

По разгромленной горнице летели обрывки когда-то нарядного, в петушках и колосках, рушника, перья и пух из подушек, кем-то неосторожно брошенная шелуха от семечек. Ветер ушел не до конца — он притаился на самой границе яви и неяви, наблюдая за своей хозяйкой.

Ночь предстояла беспокойная. Это в храме под присмотром жреца Зареслава ничего опасного бы не произошло, а здесь, в глухой деревне среди раздраженных поселян... Мормагон поежился и решил бодрствовать вместе со своими ребятами. Мало ли.

***

Как сказал боярин, так и вышло — к рассвету у Весняны начался приступ. Ее всю трясло, как в лихорадке, зубы стучали, и встрепанная Ладка не успевала подносить ей водицы и обтирать свежим рушничком пот с лица и груди.

Спящие на лавках и на полу семейство Будима, Мормагон и его люди, конечно, тоже не отдохнули. Куда уж при таких страстях спать, тут бы хоть спины разогнуть на несколько минут да глаза прикрыть.

Так что, едва забрезжило солнце на востоке, боярин решительно всех поднял. Пока угрюмый Будим отсылал дочь в погребицу за угощеньем, пока зевающие охранники выходили оплескаться у колодца, Мормагон пощупал влажный лоб Весняны, придавил пальцем жилку на запястье и заглянул ей в глаза. Руки у него были неожиданно ласковы, в отличие от выражения глаз — и новоявленная баженянка чуть от страха не умерла. Снова. Что ж за рок такой подкидывал ей всюду этого грозного и вместе с тем столь заботливого боярина? Не иначе, провинилась чем пред светлыми богами...

Он пощипал ус, что-то прикинул и прервал ее мысли спокойной речью:

— Так, вижу, первая муть схлынула. Это хорошо, значит, часа через два сможем выехать в Гон. Ладана, сестра на тебе, все, что понадобится ей в дорогу — перечисли моим орлам, они добудут. И сама не забудь с родными попрощаться и вещей одну сумку собрать. Чего не хватает, получишь уже на месте, у княгини. Все, я пока пойду встречать женский возок — его уже должны были прислать из Гона мои слуги.

Он уже повернулся к выходу, когда Весняна приподнялась на локтях и сухими непослушными губами выговорила:

— Свет-боярин, за что мне такое? Первой девкой в баженятах быть — это ж не слыхано, не видано! Узнают — на реку отволокут, за косу к бревну привяжут, пустят по волнам... Отжени ты от меня эту силу, прошу тебя! Не хочу!!!

Последние слова она уже выкрикнула, истошно и хрипло. Мормагон остановился, оглянулся. И опять все в нем изменилось так, что обе девушки смолкли. Взор лишился холодной надменности и горел сразу тоской, злостью и надеждой.

— Знаешь, чего бы я хотел, Осьминишна? Хотел бы, чтобы не отправлял меня выживший из ума отец в храм к целителям, потворствуя любимчику, моему старшему брату. Хотел бы, чтобы там не постигла моего наставника смерть лютая. — Голос Вестника прервался, дрогнул, потом вернул себе полную мощь. — Хотел бы, чтобы не скитался я после с разбойниками лесными, соловьями кровожадными. И хотел бы, чтобы не спасал меня покойный Осмомысл и не делал тем, кто я есть. Но желанья мои или твои — как тот Ветер небесный, что тебе подчиняется, их не вложить богам в уши.

Его шаги уже стихли за дверью, а Весняна все полулежала на печи, открыв рот и бессмысленно глядя вслед вестнику судьбы.

Когда вернулись наконец охранники, и Ладка стала говорить им о предстоящем путешествии, баженянка рухнула в ворох цветастых одеял и уснула непробудным сном.

Ей снился лес. Нескончаемая зеленая чаща, притихшая в полуденном зное, запах смолы и душицы, прохладная мягкость мха под ногами. Впереди был кто-то очень дорогой и родной, она знала, но... Пройти не удавалось.

А потом ветер принес запах дыма. Полетели искры. Она в ужасе метнулась влево, вправо... Огонь шел отовсюду широкой полосой, и не было от него спасения.

Кто-то сказал в полной тишине: «Ветер может раздуть огонь, но может и убить. Не забудь!»

Но пламя уже коснулось ее подола, и она закричала.