Сердце меча

Глава 1. Левиафаннер "Паломник"

С благодарностью посвящается А. Немировскому и Е. Михайлик, которые показали мне настоящий Вавилон.

Также сердечно благодарю Ирму и Густава Краевских, Кэтрин Кинн, Кирилла Привезенцева, Ольгу Мыльникову и Александру Киселеву.

Терпение – это сердце меча,

Ждущего в ножнах

До последней секунды.

Сёго Танака

Святая земля не свята ни в пиру, ни в бою,

На ней не найти ни Эдема, ни даже Сезама,

Но Маленький принц покидает планетку свою,

Как, будь он большим, покидал бы свой каменный замок.

Он держит руками обрывки священных границ,

Стоит, каменея, в потоках стремительной жижи,

И небо над ним опускается ниже и ниже,

И черные тени ложатся у впалых глазниц.

В слепой крови прокушена губа.

Ему б давно сказать, мол – не играю,

Но солнышко не светит самураю

За гранью полосатого столба.

Обрывками приставшая к спине,

Судьба его по краешку прошита

Нервущимися нитками Бушидо,

И этого достаточно вполне.

Олег Медведев

Капитан Террао никогда и ни в чем не была уверена. Она одолжила бы у Рената Картезиуса девиз «Все подвергай сомнению» – если бы нуждалась в девизе. Такая уж должность – начальник личной охраны.

– Скажите, Мартина, «Леонид» может дать бой хотя бы двум штурмовикам Брюса? – улыбнулась леди Констанс Ван-Вальден.

– Я бы не рассчитывала, миледи.

– Мы можем снять с орбиты "Эхо"?

– Нет, миледи, – вопрос был почти риторическим: только крейсер "Эхо" надежно гарантировал, что Брюс не попытается высадить десант. По идее, мир должен был поддерживать "Людовик Седьмой", крейсер Синдэна, но все понимали, что, если Брюс успеет с десантом раньше, чем "Людовик" подтянется к "Индре", Синдэн не станет ввязываться в наземные бои.

– Тогда мне мое решение кажется вполне разумным. Капитан Хару – надежный пилот, и в его верности я не сомневаюсь. Если секретность не будет нарушена, мы спокойно пересечем сектор Кентавра и достигнем Санта-Клары.

– Да, миледи.

– Чего же тогда вы опасаетесь?

Мартина не могла найти доводов "против". Действительно, тайный отлет на быстром корабле, чей капитан связан с доминой узами личной верности, казался в высшей степени разумным решением. Одним камушком – двух пташек: сыграть на опережение, представив дело против Брюсов в имперский трибунал и одновременно натянуть нос шпиону.

Но интуиция, чутье паучихи в средоточии тончайших подрагивающих нитей, говорила – нет. Не надо, миледи.

– Человеческий фактор. «Паломник» – левиафаннер, сударыня. И капитан Хару, при всей его верности, – капитан левиафаннера. Это отчаянные люди.

– Отвагу часто принимают за отчаянность, Мартина. Капитан Хару уже двадцать пять лет охотится, и до сих пор жив. Разве это не доказывает, что он сторонник разумного риска? Как представители иных ремесел, связанных с непосредственной опасностью для жизни? Например, телохранители?

– Туше, миледи, – Мартина попыталась улыбнуться. – И все-таки позвольте мне и Серому Отряду лететь с вами, раз уж вы отправляете «Леонида» пустым. На левиафаннере с "командой скелетов" хватит места для одного отделения.

Леди Ван-Вальден покачала головой.

– Хорошо, позвольте лететь мне. Хотя бы мне одной!

Леди Констанс подошла к окну и посмотрела вниз, на морской берег. На розовом коралловом песке возились Бет, ее приемная дочь и Джек, ее родной сын. Стройная шестнадцатилетняя девушка явно снисходила до младшего брата, украшая песчаный замок травинками и ракушками. Вид у нее был слегка скучающий. Обрывки песен ама, доносившихся с моря, запутывались в ветвях пальм.

Прекрасная планета. Рай, отвоеванный у дома Микаге и поделенный по экватору между победителями. Плохое решение, одна из десятков неразряженных мин с последней войны. Брюсам нужен этот красивый, слабо заселенный мир – в первую очередь ради его природных ресурсов, богатой биосферы, синих океанов... Ван-Вальденам он тоже нужен – главным образом как врата за край обитаемой вселенной, система, связанная с "троваторскими пространствами", где обитают левиафаны...

Будь Мартина доминой – она переуступила бы Мауи Ягдбергам или Селанам за хорошую цену. Соединенному Доминиону Ван-Вальденов и Мак-Интайров не хватало человеческих ресурсов на освоение этого мира, пусть и весьма привлекательного, но все же оккупированного, враждебного и отягощенного множеством социальных проблем.

Но Мартина была всего лишь капитаном личной охраны, а ее леди – не тот человек, чтобы бросить новых подданных.

– Ваше отсутствие на планете не останется незамеченным, Мартина. Пока шпион будет знать, что вы на станции – он будет думать, что там и я. А на борту «Паломника» мне ничто не может угрожать. Но вот что вы действительно можете – это отвлечь внимание шпиона на «Леонид» и заставить его раскрыться. Если Брюс нападет в открытую на судно доминиона Ван-Вальденов, и факт нападения удастся доказать в имперском суде, это будет большой победой.

– А если некто неизвестный распылит в дальнем пространстве некий левиафаннер, чем это будет?

– Катастрофой. Это означало бы, что на Мауи орудует не шпион, а предатель, причем из самого ближнего круга. Из тех троих, кто знает о моем плане отправиться на «Паломнике». Иными словами, это либо леди Мэйо, либо лорд Деландо, на которого я хочу оставить ни много ни мало – планету, либо... – леди Констанс улыбнулась, – либо вы, Мартина. Кому вы отводите эту роль?

Слуги, подумала Мартина. Системщики. Секретари. Случайная утечка тут, проговорка там. Да, леди Констанс никого, кроме Мартины и супругов Деландо не поставила в известность, что летит на "Паломнике". Даже ее семья убеждена, что они отправятся на Эрин "Леонидом". Но кто-то мог догадаться. Кто-то пытался вломиться в файлы системы безопасности и мог сделать это еще раз. Кто-то мог отследить запросы на экипаж "Паломника" или попросту выследить наблюдателей на станции Тепе-Хану. И для такого человека вопрос "зачем службе безопасности Доминиона досье на обычных левиафаннеров" не составил бы загадки.

Мартина вздохнула и вложила мнемопатрон с досье на команду в слот на терминале домины. Леди Констанс должна знать, кому вверяет свою жизнь и жизнь сына.

Постоянная команда левиафаннера «Паломник» состояла из шести человек – точнее, пяти человек и одного шеэда, но к Майлзу Кристи все так привыкли, что почти не обращали внимания на то, что он шеэд. Забыть об этом было, конечно, нельзя, но не обращать внимания – можно.

Подозревать шеэда было трудно даже капитану Террао, даже с учетом того, что прошлое шеэда – а оно у иных шедайин подлинней и побогаче, чем у иных народов Земли – покрывала непроницаемая тьма. Майлз Кристи – как его звали на самом деле, знали только он и Бог – вступил в ряды крестоносцев пилотом-добровольцем, сражался за Палладу, попал в плен к вавилонянам, бежал, присоединился к команде «Паломника» и остался с ней. Он был привязан к капитану Хару не только пилотским контрактом, но и аре'эша, шедайинским пожизненным долгом. Конечно, Майлз не мог быть никем иным как реоном – добровольным изгнанником за какое-то преступление. Но шедайин, даже реоны, не нарушают клятвы, это для них немыслимо. Майлза Кристи можно считать чистым.

Прошлое капитана Эдварда Хару было настолько же прозрачно, насколько темно прошлое его первого пилота. Ни белых, ни черных пятен. Уроженец Тир-нан-Ог, от рождения подданный Дилана Мак-Интайра, отца леди Констанс, охотник на левиафанов с двадцати лет, шкипер – с тридцати четырех, он в тридцать шесть женился на Маргарет Бейнс, которая до того ходила в его экипаже бортинженером и суперкарго, через год у него появился сын. Дальше его жизнь до самой войны продолжала оставаться жизнью рядового шкипера-левиафаннера. На третьем году войны погиб его единственный сын, принявший крест вместе с лордом Диланом – и тогда капитан Хару и его жена тоже приняли крест, а «Паломник» из левиафаннера стал легковооруженным разведчиком. Его постоянный экипаж сложился именно тогда и почти не менялся, пока два года назад Маргарет Хару не умерла. Леди Констанс знала капитана лично и этим, видимо, объяснялся ее выбор. Но это же и заставило Мартину особенно тщательно проверить его и поставить под наблюдение. Такой человек привлек бы внимание шпиона в первую очередь, если бы тот догадался о намерении леди Констанс.

Джезекия Болтон, уроженец Санта-Клара, и Вальдемар Аникст с Новой Рутении завербовались к капитану Хару в первый же военный рейд, и с тех пор не покидали экипажа. Вальдемар Аникст до «Паломника» служил в имперской армии, прошел путь от рядового младшего техника до лейтанента, инженера двигательных систем. Во время войны рутен получил тяжелый высокочастотный ожог и был уволен по здоровью. Но добровольцем мог записаться любой, и Аникст завербовался на «Паломник», чтобы рассчитаться с вавилонянами за свои раны.

Болтон пришел на «Паломник» из тюрьмы, где отбывал срок в связи с хевронской контрабандой. Император объявил амнистию хикоси, которые примут участие в Крестовом походе, и Джезекия воспользовался шансом. С тех пор он оставался в составе экипажа и в конфликт с законом больше не вступал.

Эти двое на персональной шкале надежности капитана Террао располагались ниже, чем капитан и его помощник, но все же высоко над красной чертой. Шеэда завербовать было невозможно, капитана – очень трудно, субнавигатора и бортинженера просто не за что было зацепить. Тот тип хикоси, которым не нужно ничего, кроме полетов.

«Новая кровь» экипажа, младший матрос и пилот-стажер Ричард Суна, был знаком леди Констанс лично – именно по ее просьбе мальчику дали в двенадцать лет цеховое разрешение обучаться пилотированию. Военный сирота, он поступил на судно из приюта братьев-михаилитов, а точнее – из реабилитационного центра, куда попал потом что ударил взрослого человека универсальной отверткой в почку. «Жертва» была педофилом-насильником, которого паренек застал за делом.

Когда капитан Террао читала судебные документы, ее поразили три вещи. Первое – Суна вступался за геномодифицированного мальчика класса «юдан», торговавшего собой по приказу своего бывшего хозяина. То есть, «бывшего» по имперским и церковным законам: для запечатленного гема хозяин не мог стать бывшим, паренек продолжал выполнять его приказы. Второе, что поразило Мартину Террао – точность и беспощадность, с которой двенадцатилетний мальчик нанес удар. И третье: он сам сдался полиции и не попытался ни слова сказать в свою защиту. Мутная, гнусная ситуация, тугой узел некомпетентности одних, злонамеренности других и равнодушия третьих, который мальчик попытался рассечь универсальной отверткой. Боже правый, подумала капитан Террао внезапно, да это же просто история всей нашей долбаной войны.

Неудивительно, что леди Констанс увидела в малолетнем хулигане юного Дон Кихота. Как только вскрылась вся гнусная подоплека ситуации, обоих мальчиков забрали из-под стражи и поместили в клинику, где Суна получил курс терапии, после чего его усыновил капитан Хару. Вряд ли в ходе всех этих перипетий мальчишку вовлекли в шпионаж.

И наконец, оставался Рэндалл Дрю, суперкарго и бортинженер. Паршивая овца, кабацкая затычка. Дрю ходил бортинженером на десятке кораблей разных типов, и нигде не оставался надолго. Логика подсказывала, что причиной тому – скверный характер или плохое исполнение своих обязанностей, скорее всего – первое, так как Дрю легко находил новую работу. Личная встреча подтвердила вариант номер один. Слишком примитивный организм, чтобы привлечь внимание шпиона.

Капитан Террао все же надеялась, что леди Констанс, просмотрев досье, откажется от полета. У команды «Паломника» сложилась репутация неудачников. Все они были так или иначе ранены, обездолены, лишены чего-то важного. Террао не могла это объяснить напрямую своей домине, но досье могло бы создать нужное впечатление.

Но этот расчет не оправдался.

***

2 февраля 2673 года от Рождества Христова или 374 года от начала Эбера, левиафаннер «Паломник» находился в порту Тепе-Хану 4 на орбите Ика-а-Мауи, система Дельты Кита. Профилактический осмотр и текущий ремонт закончились, временную команду распустили, а постоянная команда, освободившись от дел, днями напролет играла в гравиполо в стволовой шахте космопорта, издавна облюбованной для этого экипажами разных кораблей. У хикоси в длительном «зависании» не особенно много способов скоротать время: можно закатиться на планету, прогуливая кровные в разнообразных увеселительных заведениях, можно прогуливать те же кровные в тех же заведениях на орбите, можно играть в гравиполо. Выбор команды «Паломника» по причине безденежья сузился до крайности – им оставалось только последнее.

Из последнего похода, длившегося девять месяцев по стандартному галактическому времени и пять – по времени «Паломника», охотник доставил только одного левиафана. Поход длился непозволительно долго, а покупателя не нашлось. Резервных средств едва хватило, чтобы рассчитаться с временно нанятой командой, провести текущий ремонт, обновить запасы воздуха, воды, пищи и рабочего тела для двигателей. И счастье, что капитан, будучи прямым вассалом домины, получал большую скидку на портовый сбор.

Торговля «вечными двигателями» – чем, собственно, и являются левиафаны – рано или поздно упирается в полное насыщение рынка. Уже перед войной к тому шло, и левиафаннеры один за другим уходили из профессии.

В войну много кораблей погибло, многие выпустили своих левиафанов, чтобы избежать гибели, так же поступали и многие станции терраформирования типа «второе солнце» – словом, после войны рынок несколько оживился. Хотя назвать это оживление «процветанием» не смог бы даже самый лучезарный оптимист.

Скрыть неудачу в среде левиафаннеров – все равно, что скрыть в рукаве фунт рокфора: неудача смердит за версту. Капитан Хару хотел попытать счастья на Парадизо: крупный кораблестроительный центр был лучшим рынком сбыта, чем Мауи. Но тут домина предложила ему рейс, от которого он не мог отказаться. Он взял три дня на размышление, заранее зная, что примет предложение и слабо надеясь, что леди передумает. Но она не передумала и капитан, скрепя сердце, послал Мартине Террао весть, что он готов принять пассажиров.

Настал момент «обрадовать» команду. Капитан покинул док и направился к стволовой шахте.

Команда «Паломника» играла против ребят с «Мешарета», левиафаннера компании «Арад» с Бет-Геулы. Геуланцам не приходилось искать, куда пристроить свою добычу: судостроительная компания сама размещала у них заказы. Капитан смотрел на игру с чувством, которого не хотел замечать – иначе ему пришлось бы признать, что это зависть.

Гравиполо требует прежде всего ловкости. В невесомости ты или рассчитываешь каждое движение, или болтаешься как некая субстанция в проруби (и друзья, потерявшие мяч из-за тебя, не преминут уточнить, что это за субстанция). Каждый пас, перехват или бросок изменяют траекторию не только мяча, но и игрока. И если ты забываешь, что потерял вес, но не потерял массу – итогом будет вывихнутый сустав или разбитый нос.

Обе команды играли достаточно хорошо, чтобы избегать таких последствий, но вел «Мешарет». Майлз Кристи остался на борту рассчитать курс, а Дик Суна при всей своей ловкости не мог в одиночку обойти двух нападающих противника. Кроме того, защитник «Мешарета» при равных с Вальдером массе и габаритах имел свои, а не имплантированные, нервы. Счет был 9:6, когда капитан Хару отмахнулся от проплывающей мимо капли пота и крикнул:

– Джентльмены! Поправьте меня, если я ошибаюсь – но я как будто объявил суточную готовность. Какого докинза вы еще не на борту?

Игра остановилась. Болтон, поймав мяч, свободной рукой перехватился за распорку, обернулся кругом и крикнул в ответ:

– А мы готовы, сэр! Когда летим? Сейчас?

– Готовы? – капитан демонстративно огляделся. – Я что-то не вижу Дрю. Где он?

– А что, не на борту?

– А вот нет, смотри ты!

– Значит, где-то на четырнадцатом ярусе. Вызовите его, и всего делов.

– Ты, Джез, умный, как утка – только что не летаешь. Не отвечает он на вызовы.

– Значит, с бабой, – заключил Аникст.

– Да уж навряд ли с мужиком. Все на борт.

– Три очка, кэп! – взмолился Болтон. – Три очка догнать дайте!

– Ты главного не догоняешь, Джез: капитан здесь я, и когда я говорю «на борт», ты говоришь «Есть, сэр!». Мне нужен Дрю. Суна!

Младший матрос уже выбрался из шахты, надел майку, и теперь натягивал косодэ. Об обуви он не беспокоился – о ней никто не беспокоился, кроме планетников, а юноша ни за что на свете не хотел бы, чтоб его приняли за планетника.

– Пойдешь в четырнадцатый сектор и найдешь мне Дрю, – мастер Хару сунул ему свог и обруч связи.

– Давайте я пойду, – сказал Аникст. – Зачем пацана в такое место посылать.

– Затем, что я только в нем и уверен, раздолбаи. Вы же вместо чтоб Дрю привести, сами там завязнете. И вы все мне нужны на борту для последней проверки, пока Майлз прокладывает новый курс.

– До Парадизо? – изумился Болтон. Курс до Парадизо был только что вешками не обозначен – так хорошо его знали все левиафаннеры.

– Нет. Пошли, хватит болтать! – капитан сегодня что-то был слишком резок.

Пустой и гулкий коридор эхом отразил шаги пятерых. Капитан отвел свою команду подальше от стволовой шахты порта, чтобы тихо сказать самую главную и самую печальную новость сегодняшнего утра:

– Идем на Санта-Клару. Повезем пассажиров.

* * *

Пассажиры! Бог ты мой, пассажиры!

Дик Суна знал: никому здесь нет дела до того, что левиафаннер, как жалкий транспортник, возьмет на борт пассажиров. Это не волнует вон тех четырех докеров, что проезжают мимо на грузовой платформе, это безразлично команде ремонтников, обедающих в дешевой забегаловке, и уж тем более не трогает двух вояк из доминиона Брюсов, шагающих в транзитную зону. И если Дику Суне кажется, что каждый встречный показывает пальцем за его спиной – «Смотрите! Вот неудачник из команды неудачников!» – то лучше всего вспомнить рутенскую пословицу, которую любит Вальдемар: «Кажется – крестись».

Но все-таки – пассажиры... Узнай кто-нибудь, хотя бы с того же «Мешарета» – позора не оберешься. Дик знал, что дела плохи, но чтоб настолько! Хотя – дело еще и в леди Ван-Вальден. Если бы не она, мастер Хару не взял бы пассажиров. Он отказал бы кому угодно, хоть самому Императору. Но не леди Ван-Вальден... И не в нынешней ситуации.

Политика. Доминион Брюсов оспаривал Мауи у леди Ван-Вальден на том основании, что Джелал Брюс и Дилан Мак-Интайр вместе отвоевали эту планету у вавилонского Дома Микаге. Лакомый кусочек. Выход к множеству дискретных зон, ведущих в неисследованное пространство вблизи Ядра. Туда, где стадами ходят антизвери. Неисчерпаемый источник энергии. Да и сама планета более дружественна к человеку, чем суровая Тара, Сирена с ее жутким годовым циклом или холодная Соледад. У Брюсов был биоресурс – зеленая Апсара – но ей грозило перенаселение. Напряжение между Брюсами и Ван-Вальденами нарастало. Планету поделили по экватору, но это была временная мера, и все это знали. Тяжба между доминионами тянулась с самого конца войны. Две станции плавали по орбите – грузопассажирская Тепе-Хану, "унаследованная" Мак-Интайрами от Микаге, и оборонительная Индра, уже наполовину построенная Брюсами и приказом императора замороженная в состоянии полуготовности. Ван-Вальдены поддерживали Мак-Интайров по той простой причине, что леди Констанс Ван-Вальден была дочерью Дилана Мак-Интайра, а ее старший брат лорд Августин, прямой наследник, мало интересовался делами планетарного управления, и, по слухам, вообще был немного... хм... Планету – точнее, половину планеты – от его имени держала сестра. Месяца не проходило без конфликта в районе экватора или в космическом пространстве, но смертоубийства обе стороны старались не допустить: такой инцидент не понравился бы имперскому инквизитору, собирающему материал для сенатской комиссии. Последний вооруженный конфликт между доминионами отгремел в Империи сорок шесть лет назад, и император Брендан II очень плохо отнесся бы к новому.

Политика смердит, говорит мастер Хару, но если леди Ван-Вальден нужно, то экипаж «Паломника» повезет пассажиров, от которых воняет политикой... И леди будет совершенно спокойна за тайны своих пассажиров – ни один нормальный левиафаннер ни за что не станет болтать, что поправлял дела пассажирскими перевозками.

Дик пропустил вперед дородную тетку в форме техника-электрика и шагнул следом за ней в лифтовую шахту. Транспортные фалы тут же разнесли их в разные стороны: тетка поплыла «вниз», к рабочей зоне, Дик – «вверх», к жилой. «Низ» и «верх» в отсутствие гравитации были такими же условными понятиями, как и в стволовой шахте. Точно так же можно было сказать, что тетка уехала на своем фале вправо, а Дик – влево.

– Простите, – услышал он, почувствовав нечаянное прикосновение. Ладонь, переместившаяся по фалу в сторону от него, была золотисто-оливковой, а ее обладатель носил форму ремонтника.

– Ничего, – отозвался Дик и улыбнулся гему. Тот недоуменно моргнул и выскочил явно не на своем ярусе. А чего он ждал? Ругани, а то и удара. Чем младший матрос с «Паломника» отличался в его глазах от тысяч других естественнорожденных, которые за неловкость обругали бы его, не задумавшись, или даже пнули? Ведь у пояса Дика Суны висел свог, а имперцы, к стыду юноши, обращались с гемами порой не лучше, чем вавилоняне.

Он примерился, отстегнулся от фала и выпрыгнул из шахты в коридор четырнадцатого уровня. Глубоко вдохнул и пошел вперед, на зазывное мерцание разноцветных огней.

На четырнадцатом уровне располагались увеселительные заведения средней руки – шикарные имелись только на планете, а дешевые не окупили бы станционных расходов. Но Рэндалл Дрю, способный пропадать здесь сутками, не отличался привередливостью. Десяток его любимых злачных мест Дик знал наперечет и сейчас методично обходил все, опять борясь с чувством, что на него глазеет каждый встречный. Как Дрю умудрялся ходить по бабам, в то время как экипаж «Паломника» протягивал ноги – загадка. Может, ему верили в долг, а может, он потихоньку подторговывал корабельным имуществом – но за руку его пока не поймали.

У обитателей четырнадцатого сектора стыд отсутствовал начисто. Дик ненавидел этот сектор, ненавидел, когда его посылали сюда искать Дрю, и ненавидел Дрю за то, что приходилось искать его здесь.

Имперским законодательством проституция запрещалась. Самих "торговок водой" никто не преследовал, а клиентам грозил на первый раз штраф, на второй – два месяца тюрьмы. Но все бордели, закрывшиеся было после того, как планета перешла под контроль Брюсов и Мак-Интайров, открылись под другими названиями и уже в виде гостиниц, бань, массажных салонов. А уж что там происходит между двумя людьми за закрытой дверью – не скажешь, пока не поймаешь на горячем: деньги должны перейти из рук в руки.

Поэтому потенциальные клиенты вели себя скромно, а девицы напротив, сразу хватали быка за рога, сиречь потенциального клиента – за все, что попадалось. Дик прошел по коридору каких-то двести шагов, и за это время его облапали не меньше четырех раз. Четвертым был гем-трансвестит, и тут младший матрос уже не выдержал: сдернул с пояса флорд и, не активируя, съездил ухажера по рукам эфесом.

Пользоваться флордом против гражданских, тем более гемов, юноша не мог, но оружие мигом увеличило его личное пространство на целый метр – поэтому Дик так и пошел с ним по «розовому сектору», методично заходя во все бары и гостиницы.

В свои пятнадцать лет Ричард Суна был занудой и перфекционистом, и ему далеко не сразу пришла в голову мысль, которая моментально осенила бы любого из его ровесников: сказать, что весь третий сектор четырнадцатого яруса уже обшарен, а Рэндалл Дрю – не найден, и избавиться таким способом от самого доставучего члена экипажа – потому что неявка Дрю на корабль наверняка стала бы последней каплей в чаше терпения мастера Хару, он приказал бы выбросить на причал вещи бортинженера, и объявил на бирже о вербовке нового.

Но Дика послали искать бортинженера, и он собирался задание выполнить, какие бы отношения у них ни сложились. Хотя да, отношения сложились крайне скверные. Во-первых, Дрю искренне считал, что молчаливый – законная добыча остряка, а младший – законная добыча старшего. Во-вторых, у Дрю был грязный язык. Казалось бы, кто из хикоси не ругается? Разве что Майлз, ну и сам Дик дал обет. Бывало, кто-то из старших, Вальдер или капитан, обучая Дика, «сравнивал метлы»[1] в момент особенного недовольства учеником. Но Дрю при этом обходился не созвучием, а самим ругательством, и умудрялся произнести его так, что казалось – именно этим у него изо рта и пахнет.

И вот сейчас Ричард Суна стоял на смотровой галерее третьего сектора, откуда открывался вид и на висячие сады Самурамати, и на круглый бок Рыбы Мауи в серебряной чешуе океана и кисейных плавниках облаков; стоял и думал – почему он, голодный и немытый, уже два часа мечется по коридорам, где пахнет потом и дешевыми феромонами, в поисках Дрю, если избавиться от него даже не просто, а очень просто? Почему он должен, например, заходить в «Лунную стражу», выслушивать насмешки тамошних дзё – куда добродушнее насмешек Дрю, но от этого только мучительней – в то время как достаточно вызвать кэпа на связь и сказать, что бортинженера здесь нет. Причем это, кажется, правда – из всех злачных мест Дик не посетил только «Лунную стражу». Какова вероятность того, что Дрю окажется именно там? В конце концов, можно просто забыть про этот «массажный салон»...

– Смотри, малышка, это – малый синдэнский крейсер класса «крестоносец», – какой-то станционник, одной рукой обнимая девицу, другой рукой показывал за окно – где между станцией и круглым боком Рыбы Мауи проплывала длинная темная тень, очертаниями похожая на рыбу-молот. – Судя по расположению башен силовых установок, это «Готфрид Бульонский».

«Дубина!» – Дик стиснул зубы, чтобы не выкрикнуть это, и ткнулся лбом в дымчатый флексиглас смотрового окна. – «Где ты видел у серии Первого Похода орудийную башню наверху? Ведь слепому же ясно, что это „Людовик Седьмой"! Не знаешь – молчал бы».

Станционник вещал что-то еще, но юный ученик пилота уже не слышал его. Он вдруг застыл весь, захваченный второй возможностью: не докладывать на корабль и не искать Дрю. Не возвращаться и не участвовать в позорной перевозке пассажиров. А вместо этого затаиться где-нибудь здесь, в жилых секторах и дождаться, пока на прикол встанет «Людовик». Прийти на борт: здравствуйте, отец-командор, я Ричард Суна с «Ричарда Львиное Сердце», воспитанник экипажа и сын корабля, возьмите меня, пожалуйста. Я уже много умею, я почти пилот, у меня есть шесть прыжков!

«Ну да, а он мне скажет: мальчик, как ты оказался здесь? И что я ему отвечу? Что я с „Паломника", что капитан меня послал искать бортинженера, а я решил сбежать... И он скажет: сынок, ты предал в малом – как тебе можно доверять в большом? И будет прав...»

Дик вздохнул и направился в «Лунную стражу».

Это было чистое и приличное заведение в сравнительно тихой и относительно фешенебельной части сектора. Здесь никто не хватал приходящих за руки, чтобы беззастенчиво положить их ладони себе на грудь, никто не дышал в лицо с деланной страстью и не обдавал запахом дешевого парфюма с примесью феромонов. Здесь был мягкий свет, кофейня внизу и чистые комнаты наверху. Здесь девушки выглядели свежо и улыбались приветливо, как старому другу. Дик надеялся, что его здесь не узнают. Зря надеялся.

– Привет, малыш! – улыбнулась из-за стойки госпожа Коман. – Ты что-то ищешь или хочешь потерять?

– Здравствуйте, леди Коман, – сказал он. – Я младший матрос с «Паломника» и ищу нашего бортинженера. Его имя Рэндалл Дрю.

– Мы не спрашиваем паспортов, бисёнэн.

– Он часто бывал у вас, вы должны его помнить.

Госпожа Коман рассмеялась.

– Конечно, я помню и его, и тебя, – сказала она. – Он таскается к нам каждый раз, а тебя, бисёнэн, забыть невозможно. Это твое «леди Коман» и то, как ты краснеешь. Меня еще никто не называл леди, от неожиданности я тебе чуть не дала бесплатно. Я и сейчас готова, – маленький пурпурный рот приоткрылся и зубы блеснули, как жемчуг в мантии моллюска.

– Вы все так же великодушны.

– А ты все так же нерешителен, – засмеялась госпожа Коман. – Или ты спишь на другой стороне кровати? Нет, ты не дансёку,[2] эти так не краснеют в присутствии женщин.

– Покажите мне его, – раздался чей-то бархатный голос из полумрака. – Я уже и забыла, как это выглядит – краснеющий бисёнэн.

С этими словами на свет выступила женщина чуть помладше госпожи Коман (а сколько лет самой госпоже? Тридцать, сорок, двадцать пять? Это кукольное личико не имело возраста). Дик знал, что лицо его сейчас пылает как «красный карлик».

– Леди, – взмолился он. – Скажите мне, здесь ли Дрю, и я уйду. Если он здесь – передайте, что капитан его ищет.

– Куда ты торопишься, Рики? – спросила госпожа Коман. – Я говорю тебе совершенно серьезно, ты нам понравился. Не хочешь меня – и ладно, зачем тебе такая старая ведьма. Вот Веспер, – из-за столика поднялась совсем юная гемка с черными... нет, темно-синими волосами. – Вчера она дорого продала свою девственность, а сегодня может помочь тебе с твоей. Подумай сам, если ты все-таки запишешься в монахи, что у тебя будет? Устав, военные упражнения да молитвы. У вас скучный Бог, он не любит, когда людям хорошо. А ты еще молод и присяги ему не сложил. И ты мне нравишься. Возьми Веспер, узнай с ней то, что твои наставники тебе не расскажут.

Дик почувствовал, как внутри все каменеет. Веспер была слишком похожа на Таракихи, а Таракихи... Хотелось бы верить, что с ним теперь все хорошо, но не получалось. Такие места, как это, такие люди, как Дрю или как тот монтажник... они просто не должны существовать!

– Леди, вы ведь склоняете меня нарушить закон, – проговорил он.

– Нарушить? – брови госпожи коман округлились, а девочки захихикали. – Полно, разве я говорила, чтобы ты заплатил Веспер? Или она требовала платы?

Веспер подошла совсем близко, положила руку на плечо – и дыхание перехватило. Веспер была совсем девочка, даже младше его. Тринадцать-четырнадцать лет. И уже... Уроды. Найти и оторвать... голову. Сразу голову.

– Ты красивый, – сказала Веспер. – Почему нам нельзя любить друг друга?

Майлз Кристи нашел бы слова, которыми можно сказать правду так, чтобы ее не обидеть, а капитану было бы все равно, обидит он ее или нет.

– Я не могу, – сказал Дик, снимая с плеча ее руку. – Простите, Веспер, но я должен привести нашего бортмеханика.

Госпожа Коман вздохнула, Веспер растворилась в искусственных сумерках.

– Этот боров приходил позавчера, – сказала хозяйка. – Напился. Вчера утром ушел, я думала – на корабль. С тех пор я его здесь не видела. Удачи тебе в поисках, Рики.

– Благодарю вас, Коман-сама, – сказал юноша и вышел. В спину ему зазвучал легкий смех.

«Чего они веселятся?» – Дик наткнулся на аппарат с водой, почти бездумно пихнул карточку в приемник, набрал индекс и подхватил из оконца выдачи запотевшую банку. Приложил ее ко лбу, к щекам, потом открыл и сделал два глотка. Докинзовы бабы... Докинзов Дрю... Докинзово тело, которое не может скрыть ни похоти, ни стыда... Возбуждаешься как последний козел, а они знают и смеются.

Он посмотрел на свою ладонь – казалось, в тех местах, которыми он коснулся Веспер, кожа помнила сухую прохладу шелкового рукава. Знать бы, кто... А если это Дрю? Если он уже на корабле и, едва корабль стартует, опять начнет трепать своим грязным языком? Флорд словно сам оказался в руке. Значит, я прибью его. Так изобью, что неделю будет мочиться кровью. Давно пора. Еще тогда, год назад, когда он в первый раз затащил в «Лунную стражу» и высмеял перед всеми... Вот так – именно так! – он и поймет, что я уже мужчина, а не мальчик...

– Осторожнее, малый! – крикнула женщина в красном платье: Дик, слишком сильно стиснув в пальцах банку, облил ее минералкой.

– Оро! – паренек рывком посторонился. – Простите...

Пострадавшая уже не слышала: стряхнув с платья капли, нырнула в лифтовую шахту и схватилась за фал.

Дик притормозил и задумался на короткое время. Он возле лифта – пора возвращаться на корабль, но... Будем честны: если бы Дрю вернулся, капитан бы уже вышел на связь и отозвал своего «начальника куда пошлют» по другим делам. Значит, поиски бортинженера не окончены...

Дик опустил на глаза полоску визора и сказал в браслет связи:

– Сантор порта четыре, общий терминал.

– Доступ подтвержден, – пробубнил механический голос из серьги наушника.

– Направление на ближайший полицейский участок от лифтовой шахты Б-8, четырнадцатый ярус, пятый сектор.

– Направление задано, – в воздухе перед юношей повисла светящаяся ядовито-зеленая стрелка. Изображение создавал экран визора, принимающий сигналы портового сантора. Юноша прижал свог к бедру, чтобы не задевать прохожих, и сквозь поток людей начал пробиваться по коридору за стрелкой.

***

– Паломник, конец связи, – мастер Хару чувствовал себя девицей, сказавшей «да» своему первому клиенту. Леди Констанс, при всех ее неизмеримых достоинствах, кажется, не понимала, что это такое для левиафаннера – согласиться на пассажирский рейс.

Он вспомнил беззаботных ребят с «Мешарета». Куда, спрашивается, податься человеку, у которого еще есть немножко гордости? О, нет, леди Ван-Вальден не давит и не пытается наложить руку на корабль, который и так наполовину ей принадлежит. Да и что бы она стала делать со старой шхуной-бригом? Было время, когда такие, как капитан Хару, чувствовали себя опорой доминиона Мак-Интайр. Рисковые люди вкладывали все наличные деньги в постройку левиафаннеров, вторую половину доли оплачивал доминион – за вассальную присягу и верную службу. И вперед. Вечный источник энергии, которого хватает на терраформирование целой планеты или обеспечение станции, завода, верфи... Экспансия Доминиона, наплыв иммигрантов, процветание планет, принадлежащих Мак-Интайрам... А теперь? Теперь мало добыть левиафана – нужно отыскать покупателя на него. Давай начистоту: рынок переполнен. Давай начистоту: таким корпорациям, как «Арад», куда проще удержаться на плаву, чем преданному вассалу Мак-Интайров и Ван-Вальденов, который имеет право продавать свою добычу только во владениях сюзерена и его союзников. В общей беседе хикоси где-нибудь на станции, в местечке вроде «Розовой раковины», капитан до хрипа готов был отстаивать преимущества вассальной системы Доминионов перед коммерческими корпорациями – но здесь, наедине с собой, он вынужден был признаться себе: его время проходит. Гордость? Гордость человека, занимающегося самым опасным и веселым делом в Галактике? И где же была эта гордость, когда ты согласился взять пассажиров, мастер Хару?

– Похоже, я сглазил, – проворчал он. – Похоже, пацан решил загулять напоследок.

– Я так не думаю, – ровным голосом возразил Майлз. – Рики не ослушался бы твоего приказа. Именно поэтому ты послал его, а не Джезекию или Вальдемара.

– Вальдер не стал бы искать Дрю, – фыркнул капитан. – Я знаю, что в четырнадцатом секторе ловить ему нечего, но Дрю он искать бы не стал. Пробежался бы по улицам для порядку и доложил, что Рэнди там нет. Вот докинз! Почему его понесло по бабам как раз сейчас!?

– Не сейчас. – Майлз бросил взгляд на хроно. – Он отсутствует уже больше планетарных суток, тридцать два часа по земному времени. Ушел еще до того, как ты объявил суточную готовность.

– Уволю к такой-то матери. Прямо сейчас отзову пацана и дам сигнал на биржу.

Майлз улыбнулся. Найти за шестнадцать часов нового бортинженера было задачей неразрешимой.

– И давно пора бы, – продолжал сопеть капитан. – Я все грешил на себя и на ребят. После Мэг и архангел Михаил нам сукиным сыном показался бы. Но что уж теперь себя обманывать – Дрю и вправду сукин сын. Сейчас я его увольнять еще не буду, коней на переправе не меняют – а на Санта-Кларе, святым Патриком клянусь, дам расчет.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Через несколько минут панель визора загорелась и над ней появилось неестественно спокойное лицо Дика Суны.

– Ну, наконец-то! – гаркнул капитан. – Нашел блудного бортовика?

– Да, сэр.

– Давай его на связь, я ему орехов отсыплю...

– Не получится, сэр...

– Чего? Это как не получится?

– Он мертв, сэр...

Потрясение капитана Хару длилось одну секунду. Потом он пододвинул кресло поближе к видеопанели и велел:

– Рассказывай.

...Согласно официальному медицинскому заключению, Рэндалл Дрю погиб нелепо и позорно – будучи пьян до положения риз, шагнул в лифтовую шахту, чтобы плыть на корабль и там, в невесомости, захлебнулся собственной блевотиной. Внимание на него обратил один из гемов обслуги, когда Дрю проехал мимо его рабочего сектора на транспортном фале в третий раз.

– Cao ta de ma, – с чувством сказал капитан Хару. – Хуже только в говне утонуть. Как ты нашел его, малый?

Дик Суна никакого дела не бросал на середине. Рассудив, что человек такого неблаговидного поведения вполне может задержаться в секторе не по своей воле, а по воле полиции, он добрался до полицейского участка и сделал запрос на Рэндалла Дрю, бортинженера с «Паломника». Ответ дали отрицательный. Немного подумав, Дик сделал второй запрос: на Джона Доу. То есть, не подбирали ли за последние сутки на станции кого-то, чью личность установить не удалось? И вот на этот вопрос полицейский сантор выдал ему двоих пьяных в лежку и одного мертвеца. Вызвав на экран терминала лица всех трех, скептически настроенный сержант спросил у надоедливого юнца: «Ну?» – и удивился, когда юнец показал пальцем на покойника: этот.

Его свезли на тринадцатый уровень, в морг при госпитальном секторе, и там он подтвердил: мертвец, найденный в лифтовой шахте – бортинженер с «Паломника».

Вдобавок ко всем прочим проблемам, на капитана Хару свалились еще и похороны и поиски нового бортинженера – который взял бы на себя также обязанности суперкарго. О том, чтобы новый бортинженер еще и умел готовить (за это умение Эд Хару и терпел так долго скверный характер Дрю) – приходилось только мечтать. На ораву в тридцать шесть глоток каждый раз, конечно, нанимали кока, но в перерывах между рейдами постоянный экипаж кормился из рук мистресс Хару. Капитан вспомнил первые недели своего вдовства после того, как распустил временную команду – готовили по очереди, основным блюдом в рационе был бустер – жареный, вареный или сырой, и с какой из вкусовых добавок – зависело от прихоти дежурного повара. Злорадно усмехнулся, представив себе, как пассажиры, навязанные ему на голову, будут давиться белково-углеводно-витаминно-питательной дрянью несколько недель. Это если, конечно, бортинженера удастся найти за оставшиеся четырнадцать часов и «Паломник» вообще куда-то стартует.

А может, таким образом получится отделаться от них. Нет худа без добра.

Капитан посмотрел на лицо своего юного матроса, терпеливо ожидающего решения по ту сторону экрана, и сказал:

– Дай кэйбинам показания какие они хотят – и на борт. Поешь и поспишь пять часов. Конец связи.

Он отключился от полицейского терминала и отвел душу отборной руганью, после чего набрал на панели вызова номер Мартины Террао.

***

– Господа покидают нас? – спросила Аки, старшина ама. За шесть лет свободы она так и не усвоила новую манеру обхождения и по-прежнему обращалась к леди Ван-Вальден в третьем лице.

– Да, Аки. Нам очень не хочется покидать Мауи, но дела требуют, чтобы мы летели в Метрополию.

Ради такого торжественного момента, как аудиенция у домины, Аки надела лучшую свою одежду – серую блузу из тонкого шелка и темно зеленую лава-лава. Клеймо между бровей казалось украшением, потому что ама подобрала сережки того же цвета и формы: скругленные, ромбические в сечении стекляшки под гематит.

– Ама передают через меня, что будут очень скучать. Леди – добрая хозяйка. Просили узнать – вернется ли еще леди?

– Обязательно, Аки. – Леди Констанс вдохнула морской ветерок, то и дело шевеливший занавеси на открытом окне. – Я очень полюбила Мауи.

– Мы будем молиться Дэусу, Иэсу и Марии, чтобы с молодым господином все было хорошо. Ама передают со мной подарок для него, – Аки опустилась на колени и, достав из рукава нитку синего коралла, положила его к ногам леди Констанс. – И для госпожи, и для Элисабет есть подарки, – из другого рукава появились две подвески, тоже выточенные из синего коралла.

Движением руки леди остановила охранника, шагнувшего вперед, чтобы поднять подарки, наклонилась и взяла их в руки, а потом подняла ама с пола, протянув ей ладонь.

– Очень красиво, – сказала она. – Я тоже буду молиться за всех вас. До свидания, Аки. Оливково-золотистые руки ама теребили конец пояса. Аки поклонилась и собралась уйти, не прощаясь – этикет Вавилона предписывал обращаться с гемами как с животными или мебелью, ритуалов приветствия и прощания для них не существовало.

– Скажите «до свидания», – шепнул ей охранник.

– О, до свидания, леди, до свидания! – ама снова упала на колени и коснулась пола лбом. – Ах, Аки такая неловкая!

– Ну что ты, Аки, – теперь старшину гемов поднял охранник. – Будь счастлива.

– Пусть счастлива будет госпожа. Ама будут помнить ее доброту.

Охранник крякнул с досады. Когда ама исчезла за дверью, пятясь в поклоне, он вздохнул с облегчением – куда более откровенно, чем леди Констанс. Парень, уроженец Сирены, не привык к столь преувеличенному выражению почтения, хотя служил на Мауи уже больше года.

Следующим в очереди прощаться был представитель Лиги нефтепромышленников. Урожденный вавилонянин, он явно испытывал недовольство от того, что вчерашняя рабыня получила визит первой, но воспитание не позволяло выказать это недовольство. В конце концов, посетителей принимали в порядке записи...

Как раз в момент выслушивания дежурных поздравлений дзисёки принял сообщение от капитана Террао.

"Контракт на поставку энергии отменяется".

Это означало – отменить поездку. Так.

Констанс умела держать лицо и тепло попрощалась с нефтепромышленником. После чего выслала к посетителям вместо себя Августина. Ее старший брат не желал управлять доминионом, но для церемониальных функций раз в год вполне годился.

В кабинете Констанс вышла на прямой шифрованный канал с Тепе-Хану.

– Все отменяется, – лицо Мартины над голопанелью казалось темней обычного, хотя вроде бы куда уж. – Бортмех "Паломника" найден мертвым в транспортном узле станции. Без бортмеханика "Паломник" не получит разрешения на вылет, а того, кто предложил свои услуги капитану Хару, мы не успеваем как следует проверить.

Констанс проглотила вставший в горле ком.

– Как умер бортмех "Паломника"?

– Захлебнулся блевотиной в невесомости. Эксперт нашла в его крови изрядную дозу алкоголя.

– Насколько я помню, в личном деле указано, что у него проблемы с алкоголем.

– Да. Пьяница и дебошир. Если бы я была шпионом и хотела попасть на "Паломник" – именно в этого человека я бы и целилась.

Констанс провела рукой по глазам. Она не спала уже вторые сутки.

– Кого капитан Хару нанял на его место?

– Вавилонянин по имени Алессандро Морита, уроженец Мауи. Его полицейский список чист, армейский... достаточно зауряден. Посмотрите.

Дзисёки поймал файл с личным делом Алессандро Мориты. Двадцать шесть лет; во время войны ходил помощником бортмеханика на "Тангароа", попал в плен, был освобожден по окончании войны, вернулся на свою родную планету, нашел дела семьи в крайнем расстройстве по причине запрета работорговли, дважды пытался устроиться на корабль и получал отказ – недостаток квалификации; на Мауи сейчас и более опытные специалисты маялись без работы; слишком много кораблей погибло в эту войну. Морита устроился в ремонтную бригаду шаттлпорта, проработал там три года, две недели назад перевелся на Тепе-Хану, и вот вытянул счастливый билет.

– Вы допросили его?

– Конечно. И в любом случае он будет находиться в изоляции до вашего отлета.

– То есть, вы не нашли ничего подозрительного?

– Слишком короткий срок.

– У вас осталось пять часов. Если за это время вы не обнаружите ничего более убедительного, я отправляюсь на "Паломнике".

– Слушаюсь, миледи, – Мартина отключила связь.

– Бет! – позвала леди Констанс. Никто не отозвался.

Леди Констанс заглянула в комнату воспитанницы, смежную с ее собственной спальней. Там было пусто. Рядом с застеленной кроватью стояла гравитележка, на ней два чемодана – леди Констанс и Бет, сумка Бет, рюкзачок с вещами Джека, сумка с медикаментами и медаппаратурой и кофр лорда Августина – он один занимал половину тележки, и сам Августин вполне мог бы в нем поместиться, если бы сложился вчетверо. Итак, Бет собрала вещи и, видимо, вышла погулять в сад. Леди Констанс подняла к губам браслет сантора.

– Да, ма, – откликнулась девочка через несколько секунд.

– Где ты?

– В саду, с доном Карло.

– О, Господи... Пригласи его на веранду.

– Да, ма, – Бет отключилась.

Прошла примерно минута – и леди Ван-Вальден увидела в окно свою воспитанницу идущей по аллее под руку с епископом Мауи доном Карло. Трудно было удержаться от улыбки, глядя на эту пару – длинноногая девчонка-гем и высокий священник, худоба которого подчеркивалась прямым покроем хабита. И о чем это она так самозабвенно чирикает? А он слушает, склонив голову... Впрочем, в этом весь дон Карло: дождаться своей очереди, не попытавшись оттеснить ама, потом беседовать с Бет... Капуцин есть капуцин.

Леди Констанс вышла на веранду.

– Спасибо, Бет, что ты заняла дона Карло разговором, – сказала она. – Здравствуйте, отец мой.

Бет удалилась, всем своим видом демонстрируя независимость. Леди Констанс вызвала через сантор кухню и попросила подать чаю на веранду.

– Тяжело расставаться с вами, дукесса, – плетеный стул скрипнул под епископом. – Если дело в имперском суде закончится не в вашу пользу... Я не знаю, каково Мауи будет с Брюсом, но отчего-то уверен – хуже, чем с вами.

– Вы мне льстите.

– Ничуть. Боюсь, Палата Представителей слабо представляет себе, как много зависит от личности доминатора... или домины. Я ждал вашего отъезда как приговоренный вор на Ракшасе ждет отсечения правой руки.

– Ну, моя помощь была не настолько значительной...

– Дело не только в помощи, дело в вас, сударыня. В том, как вы разговариваете, как различаете гемов в лицо и помните по именам, как ведете себя на советах Гильдий, как вы обращаетесь со слугами, с домочадцами... Наверное, вы с самого утра выслушиваете пожелания вернуться. Позвольте и мне присоединиться к этим просьбам. Возвращайтесь, Констанс. Я вижу по вашим глазам – вы полюбили Мауи, вам жаль покидать ее...

– Это правда, – служанка расставила на столе чайный прибор на три персоны. – Спасибо, Ата... – леди Констанс отпустила гем-серва и сама налила священнику чаю. – Знаете, мне было бы много труднее оставить Мауи, если бы я не знала, что оставляю ее на вас.

– Кассий Деландо будет хорошим наместником.

– Кассий думает в основном о делах Доминиона. Мауи и ее люди интересуют его лишь постольку, поскольку теперь это лен Мак-Интайров.

– А я думаю в основном о людях Мауи, которых поручил мне Господь. Вместе мы составим пару, которая будет справляться примерно как слепой и безногий – вы это имеете в виду?

– Гораздо лучше! Ваш предшественник был... – леди Констанс явно подбирала выражения, чтобы не злословить священнослужителя.

– Самодовольный дурак?

– Хм... – леди Констанс была слишком леди, чтобы поддержать епископа. – Что там насчет «рака» и «безумный»?

– Mea maxima culpa, – беспечно сказал епископ, ткнув себя костлявым кулаком в грудь.

В душе леди Констанс не могла с ним не согласиться: предыдущий епископ Ика-а-Мауи главное зло видел в том, что гемы без различия пола ходили голыми до пояса.

– А вот и наш вечный новиций, – отец Карло показал глазами в конец аллеи, где маячила длинная нескладная фигура. Он с неодобрением относился к намерениям лорда Августина принять постриг, находя их способом увильнуть от исполнения обязанностей главы доминиона Мак-Интайров. Леди Констанс находила, что Гус, ее старший брат, окажет Доминиону и всей империи неоценимую услугу, если и дальше не будет заниматься делами Доминиона, а будет заниматься тем, что Господь вложил ему в сердце – астрофизикой. В результате каждый имел то, что хотел: лорд Августин – уйму времени для ученых штудий, леди Констанс – единый Доминион, а общественное мнение – удовлетворительное объяснение тому, что лорд наследник Дилана Мак-Интайра не исполняет своих обязанностей, в частности – не обеспечивает Доминион потомком, продлевая цепь лордов-доминаторов еще на одно звено. И всё это – благодаря маленькой, почти невинной лжи, которая для лорда Августина, наверное, и ложью то не была: он совершенно искренне полагал, что вот уже восемнадцать лет готовится к поступлению в древнее братство Доминика, вот только каждый раз ему что-то мешает. Отец Вергилио, епископ Тир-нан-Ог, воспринимал его намерение слишком всерьез – видимо, поэтому лорд Августин и решил поменять глиноземы континента Авалон на океанские просторы Ика-а-Мауи. Хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. При всей мощи его интеллекта человеческие мотивы – в том числе и собственные – были для лорда Августина труднопостижимой материей.

– Добрый день, ваше преосвященство, – лорд Августин опустился в стул, придвинув к себе чашку. – Как я понимаю, вы приехали попрощаться... Кстати, Констанс, куда упаковали мой сантор? Я без него как без рук.

– Его не паковали – он в твоей комнате на стеллаже.

– А, да, – лорд Августин плеснул в чай столько сахарного сиропа, что отец Карло в очередной раз удивился – как человек умудряется оставаться худым, как щепка, при таком потреблении сладостей и малоподвижном образе жизни. – Мне тоже жалко улетать. Знаете... – он мощно отхлебнул, – а мне только вчера пришло в голову, что я ни разу не попытался попасть на борт левиафаннера, чтобы... Констанс, ты наступила мне на ногу...

– Извини, Гус.

– Так вот, мне пришла в голову прекрасная мысль: вместо того, чтобы лететь на «Леониде», сесть на левиафаннера...

– Думаю, у вас ничего не получилось бы, – покачал головой отец Карло.

– Но почему? – изумился лорд Августин.

– Во-первых, потому что ни один левиафаннер не опустится до того, чтобы взять пассажиров...

– Я думал об этом! – лорд Мак-Интайр сделал решительный жест рукой. – Констанс, ты мне вчера уже говорила, что это безумная затея. Но я настаиваю – ведь «Паломник» принадлежит тебе наполовину, и капитан Хару не смог бы отказать тебе хотя бы ради памяти наших родителей...

– А во-вторых, ни один левиафаннер, имея на борту леди Констанс – даже если допустить на миг, что он согласился бы взять ее на борт, – не посмел бы разворачивать охоту. Боюсь, вы с трудом представляете себе, насколько это опасное дело.

– Вздор, – лорд Августин снова решительно махнул рукой, как будто слова епископа были назойливыми слепнями. – Безопасных путешествий в космос вообще не бывает.

– Тем не менее, частота гибели левиафаннеров превышает частоту гибели торговых судов на порядок. Нет, ни один капитан не рискнул бы.

– Констанс могла бы сама отправиться на «Леониде», а мне позволить лететь на «Паломнике»! – сделал последнюю попытку заполучить союзника лорд Августин. – Я наследник доминиона, в конце концов, и если бы не готовился к пострижению...

По лицу леди Констанс было видно, что скорее она отпустила бы одного на «Паломнике» пятилетнего Джека.

– Думаю, лорд Августин, сейчас уже нет смысла настаивать на путешествии, – сказал он. – Кроме того, у вас с левиафаннерами полярные интересы: вы хотите изучать антизверя в его естественной среде, а левиафаннер желает как можно скорее загнать его в силовой капкан. Вы не найдете общего языка ни с одним из капитанов.

Он вздохнул, поднялся с кресла. Леди Констанс встала вместе с ним.

– То, что я буду молиться за вас – это само собой разумеется, – улыбнулся епископ. – Но береженого Бог бережет, Констанс. Берегите себя.

Вместе они спустились с веранды.

– И все-таки меня не оставляют дурные предчувствия, – вдруг сказал отец Карло. – Знаете, я не суеверен, да и по должности моей это не положено. Но сердце говорит мне, что отпускать вас нельзя...

– Вы боитесь войны?

– Войны? Нет, лорд Падма разумный человек, и лорд Деландо тоже. Но... Вавилон слишком велик, чтобы мы могли переварить его, Констанс. Эта история повторялась на протяжении веков: победители из бедных и воинственных стран захватывали государства богатые, с трудом державшиеся под тяжестью собственной роскоши, раздираемые внутренними противоречиями... Знакомились с образом жизни тамошней знати, пересматривали свои собственные жизненные стандарты... И возросшие потребности утоляли за счет своего народа... В такой ситуации очень важны люди, которые могут выдержать искушение роскошью и подать пример остальным.

– Вы мне льстите, – покачала головой леди Констанс.

– Никогда я не оскорбил бы лестью такого человека, как вы, леди Констанс. Я говорю то, что думаю, а думаю я, что имперские поселенцы усваивают вавилонские привычки гораздо быстрее, чем христианизируются здешние вавилоняне.

Оглянувшись – они с епископом отошли уже достаточно далеко, чтобы можно было полностью окинуть взглядом фасад усадьбы «Палмейра» – леди Констанс попыталась вспомнить, как впервые ступила на эту аллею и впервые увидела ажурное – а на самом деле очень прочное – строение из розового песчаника. Хозяин усадьбы бежал, его личные сервы покончили с собой и с детьми в питомнике, ама уже выбрались из убежищ и бродили неприкаянные по всему острову, а тростниковые плантации сгорели, и слащавый дым преследовал Констанс по всей Мауи, то и дело возбуждая приступы тошноты – она наконец-то была беременна... О да, искушение роскошью... Епископ Карло не мог помнить тех времен – он прибыл на Мауи, когда экономика уже наладилась и стало можно говорить о роскоши. Но Констанс готова была говорить скорее об искушении властью. Практически бесконтрольной властью над людьми, созданными – действительно созданными, – чтобы подчиняться.

– Я верю, епископ, что все у вас получится.

– Per Dominum nostrum Iesum Christum, – решительно сказал епископ. – Уши обманывают меня, или это катер?

Далеко в небе возник тонкий, монотонный звук. Сам катер был еще с трудом различим в лучах полуденного солнца.

– Да, это катер с «Тепе-хану».

– Тогда я прощаюсь окончательно. Передайте Бет, что я буду скучать и по ней. И нашему соборному хору будет ее очень не хватать.

Они вышли на пристань и дон Карло сел в глайдер, перед тем благословив Констанс. Глайдер был старенький, трофейный, всего на два места – и епископ управлял им сам, гоняя между островами с мальчишеской лихостью (как давно убедилась Констанс, от капуцинов можно было ждать чего угодно). Когда пенный след растворился в розоватой у берега воде, леди Ван-Вальден развернулась и увидела Бет.

Катер шумел уже так, что ей пришлось повысить голос:

– Аки передала для тебя подарок!

Бет сложила свои оливково золотистые ладони лодочкой и приняла резной кулончик – маленького хвостатого краба, вырезанного в синем коралле. Когда она подняла голову, леди Констанс увидела в ее глазах слезы.

– Я не хочу улетать, ма.

Констанс обняла приемную дочь и погладила по голове.

– Я тоже, детка. Я тоже.

***

– М-м?

– Вставай, говорю. Пора встречать наших дорогих гостей.

Дик поднялся с койки, потирая виски, вышел из каюты и отправился в умывальную. Забрался в душ и сполоснулся, почистил зубы. И почему, стоит поспать каких-нибудь четыре часа, во рту уже пакостно? Чтобы окончательно отойти от сна, не стал включать сушку, а выбрался из душевой кабины мокрым и натянул трусы прямо на влажное тело. Моментально пробрал холод. Джез бросил в юношу рабочим комбо из нима.

– Эй! Может, я надену парадное?

– Кэп сказал: не баре, перебьются и так.

– Оро... – пробормотал Дик. Ладно, кэп сказал так – значит, так.

Соображения капитана Хару были понятны. Послать за пассажирами на катере ученика, да еще вдобавок одетого как попало – это был единственный способ показать зловредной судьбе кукиш. Конечно, перед незнакомыми людьми неохота появляться чучелом, но с другой стороны – кто они такие? Пассажиры, навязанные на голову экипажа «Паломника». Заноза под ногтем.

– А поесть? – спросил он, и тут же вспомнил, что Дрю мертв, а значит, никто не готовил. Скорее всего. Новый суперкарго еще не поднимался на борт?

– Пока смотаешься, я чего-нибудь соображу.

Волосы пришлось расчесывать и увязывать в хвост уже на ходу. По дороге Дик заскочил в каюту и прихватил свог: без оружия-имитатора он чувствовал себя как без штанов.

– Пока ты давил клопа, мы похоронили Дрю. Кэп думал, ты будешь не в претензии, что тебя не позвали.

Дик не то, что не ответил – он вообще никак не отреагировал.

– Короче, у нас теперь новый бортинженер... – Джез замялся, и Дик, удивленный

этим, все-таки оглянулся.

– Он к нам ненадолго, – Болтон развел коричневыми руками. – До Санта-Клара, за стоимость проезда.

Дик все смотрел на него, и никак не мог понять, почему Джез как будто оправдывается. Наконец Болтон потер шею и, как перед прыжком в холодную воду, выдохнул:

– Он вавилонянин.

– А, – безразличным голосом сказал Дик – и пошел дальше. – Да хоть сам докинз. Нам ведь нужен бортовик, верно?

– Не то слово нужен, – согласился Джез.

Капитан и Вальдемар ждали у переходного рукава.

– Посудинка проверена, – сказал Вальдер. – Ну, и вид у тебя, пацан.

– Вид что надо, – одобрил капитан Хару. – Пусть знают, что мы перед ними лебезить не собираемся.

Он надел на Дика обруч связи и проговорил в микрофон:

– «Паломник» – «Леониду», высылаем вельбот.

– «Леонид» – «Паломнику», – услышал Дик в наушнике. – Ждем. Входите в четвертый шлюз.

– Бу сде, – проворчал капитан. – Конец связи. Что это за шишки такие, что не могут, как все люди, прогуляться через транзитную зону?

– Наверное, не хотят, чтобы кто-то знал, что они отправляются на «Паломнике», – пожал плечами Дик.

– Политика, – поддержал его Вальдер.

– Вот без вас, ребята, я бы нипочем не догадался. Спасибочки огромное, – проворчал капитан. – Давай, малый, лезь в люльку – и не опозорь меня там.

Юноша спрыгнул в люк переходника – головой вниз, зная, что в вельботе не действует искусственная сила тяжести. Перехватываясь руками, проскользил по переходнику в вельбот, занял место в кресле драйвера – «люльке», как назвали его пилоты. Привычным движением высвободил захваты – полосы активного полимера захлестнулись на груди и ногах, намертво прижимая к креслу.

– «Паломник» вызывает диспетчера. Разрешение на полет к «Леониду», время – полчаса.

– Диспетчерская – «Паломнику»: полет разрешаю. Транспортный коридор 2-Б, секция восемь. Время – полчаса, резерв – десять минут.

***

Можно вырасти и выйти замуж, взять на воспитание одного ребенка и родить другого, стать наместницей лорда-мужа и иметь власти больше, чем любая из королев древней Земли – но в душе остаться девчонкой, обожающей полеты.

Мауи прощалась с дукессой Констанс, повернувшись боком Жемчужного Моря, где острова Надежды протянулись тремя длинными цепочками, словно агатовое колье. Серебряное чело планеты венчал закат. Катер «Леонида» прошел терминатор, долетел до станции Тепе-Хану и вошел в шлюз корабля.

– Леди Мэйо, – Констанс, спустившись по трапу катера, пожала руки супруге наместника Деландо. – Начнем наш маленький спектакль.

Леди Мэйо должна была явиться в станционный собор, одетая в плащ Констанс и под вуалью. Ее горничная, юная гем-серв, обменялась быстрым взглядом с Бет. Была ли в этом взгляде легкая неприязнь, или Констанс показалось? Говорил ли он – «Ты такая же, как я, почему ты не на моем месте?». Эта девушка была сейчас одета как Бет – в просторные брюки, чоли и широкий темный плащ.

– Леди Мэйо, почему ты в мамином платье? – спросил Джек. Ответа дожидаться не стал: – Ма, мы на этом кораблике полетим? А можно я тут побегаю? Ух ты! Смотрите, как я прыгаю! Как настоящий обакэ! Бет, смотри – я обакэ!

– Иди на руки к тете Мэйо, сынок, – леди Деландо протянула руки. – Не скачи как ящерка-летяга. Мы с мамой хотим обмануть одного нехорошего человека, поэтому я оделась как она, а она – как простая женщина. Сейчас сюда прилетит катер, он вас заберет на большой корабль, и через два месяца вы будете дома.

– Два месяца – это послезавтра?

– Нет, малыш, несколько дольше.

– Послепослезавтра?

Для Джека дом – это Мауи, подумала Констанс. Тир-нан-Ог он видел только на снимках.

– На подлете, миледи, – сообщил один из охранников. – Сейчас встанет в соседний шлюз.

Раздался шум сервомеханизмов, потом – гул двигателей катера и стук закрываемой диафрагмы. Прошло еще несколько секунд – зашипели насосы. И наконец приоткрылись створки внутреннего шлюза – и в облаках пара появился вельбот.

– По крайней мере, драйвер отличный, – пробормотала Террао, наблюдавшая за вельботом в визоре. – Переворот выполнил хорошо, классически.

– Вокруг левиафана покрутишься – еще не таким драйвером станешь, – сказал штурман «Леонида».

Шлюз закрылся, вельбот опустился на три точки. Прошло еще несколько секунд – и драйвер выпрыгнул из люка. Террао вытаращила глаза. На секунду, но все же...

Драйверу было не больше шестнадцати, и весь его вид выказывал полное пренебрежение как к возложенной на него миссии, так и к людям, которых она касалась. Он даже не надел под грязноватый комбо хоть какую-то рубашку, хотя не забыл прицепить к поясу свог.

Леди Констанс взяла у леди Мэйо Джека, спустила его на пол и, держа за руку, пошла к вельботу. Террао уже заняла позицию телохранителя впереди, даже спиной выражая неудовольствие такой встречей со стороны «Паломника». Бет хихикнула и пошла рядом с приемной матерью, за ней следовал Августин, еще два охранника шли по бокам и замыкала шествие гравитележка.

Весь этот кортеж произвел на юного драйвера уничтожающее впечатление. Глаза его распахнулись изумленно, рот округлился и какое-то короткое слово беззвучно сорвалось с губ. Разгильдяйские манеры левиафаннеров исчели, юноша опустился на колено и сложил свой меч у ног домины самым куртуазным образом.

– Они прислали мальчишку, – пробормотала Мартина. – С ума сойти! Эта выходка...

– Не должна нас задерживать. Неро, Теренс, помогите молодому человеку погрузить багаж.

– Миледи, – пробормотал Дик, поднимаясь с колена. Он поднял голову и встретил пристальный, внимательный взгляд женщины.

Констанс едва узнала его. Маленький драчун из приюта михаилитов вырос – хм, не так уж сильно и вырос – в плечистого, несколько угловатого юношу. Дик продолжал носить прическу синдэнских послушников: виски и зона за ушами выбриты, остальные волосы отпущены на всю длину. По случаю такого неприятного события как встреча пассажиров, он собрал свою гриву в довольно небрежный узел.

– Я помню мальчика, а вижу почти мужчину, – улыбнулась она.

– А он настоящий? – Джек потянул за свог, но Дик не разжал пальцев.

– Нет, милорд. Это учебный клинок.

– Я не милорд, я Джек, – сообщил мальчик.

– Да, милорд Джек, – Дик мягко, но решительно вытащил цилиндр свога из детской ладошки. – Я... помогу закрепить багаж.

– Пора прощаться, – Леди Мэйо всплакнула. – Террао, поймайте мне брюсовского пролазу, иначе я себе не прощу, что отпустила Констанс на этой охотничьей лоханке! Джек, милый, дай тетя Мэйо тебя поцелует. Бет, красавица моя... Учись там как следует, чтобы твой чудный голосочек мы скоро услышали в имперской опере. Храни вас Бог, мои хорошие.

Бет и Джек попрощались с ней как все дети прощаются с подругами матерей и дальними родственницами – прохладно. Констанс летела к мужу, а Мэйо Деландо с мужем расставалась: на «Леониде» она должна была дойти до Сирены и вернуться с имперским лайнером, везущим новых переселенцев. Если ничего не случится.

Констанс поднялась в вельбот, где уже заканчивалось закрепление груза. Дик, все еще не зная, куда глаза девать, помог ей сесть в «люльку» и закрепиться.

– Ну, Рики, где наши пташки? – послышался из его серьги наушника голос капитана.

– Здесь, сэр. Крепим груз.

– Докинз бы взял их вместе с их грузом, диспетчер станции ругает меня за задержку. Вставь им шпилю в одно место, чтобы поторапливались.

– Простите, сэр, но я не могу.

– Какого...? – Дик резко выключил связь, и конца фразы никто не услышал.

– Я прошу прощения, миледи, – сказал юноша, – но капитан сильно не в духе. У нас сегодня... много неприятностей.

– И мы одна из них, – фыркнула Бет. – Милый у вас кораблик, нечего сказать. Настоящие космические волки. Джек выучит много новых слов. И все остануца тута, – Бет постучала себя пальцем по лбу, копируя акцент мауитанских ама. – В зопе.

– Я все слышала, – сказала Констанс.

– Извини, ма.

– Капитан Хару не бранится при женщинах, – возразил юноша. – Он старается вовсе не браниться, но у него выходит не всегда.

– Нет, выходит довольно непринужденно, – съязвила Бет. – А вот получается не всегда – ты это хотел сказать?

– А я в настоящем кресле сижу! – крикнул Джек, начисто игнорируя все эти заботы о своей нравственности. – А зачем меня привязывать?

– Соблюдайте осторожность, – капитан Террао проверила крепления и в последний раз жалобно посмотрела на леди Констанс: «Может, не надо?»

– До скорой встречи, Мартина, – улыбнулась ей Констанс. Начальница охраны должна быа лететь вместе с леди Мэйо – прикрытие есть прикрытие.

Террао со вздохом покинула вельбот, юный драйвер занял свое место, задраил люк, перекрестился и взялся за рукояти управления.

– Вельбот – «Леониду»: полная готовность на вылет.

Все покинули стартовую площадку, перегородка вновь поднялась, зашипел откачиваемый воздух.

– Открываем шлюз!

Юноша выжал стартер маршевого двигателя, катер поднялся над полом. Вход в шлюз открылся, и вельбот задом, на тормозном двигателе, отлетел.

– Если не хочешь увидеть, что я ела на обед, развернись как можно плавней, – посоветовала Бет.

– Слушаюсь, фрей.

Шлюз остался позади, и гравитация отпустила вельбот. Под ложечкой засосало, когда вельбот развернулся одновременно в двух плоскостях. Через миг движение вельбота создало эфемерную тяжесть, и сосущее чувство пропало.

Констанс готова была петь от вновь испытанной радости полета.

Джек засмеялся и захлопал в ладоши.

– Поэхари! – Бет выкрикнула старинный девиз хикоси.

– Поэхари, поэхари! – кричал Джек, припав к иллюминатору.

Со стороны орбитальная станция Тепе-Хану напоминала «португальский кораблик». Тулово этого диковинного зверя составляли жилые и рабочие модули, прикрепленные к стволовой шахте. Пузыри кислородной фабрики гроздьями лепились к девятнадцатому ярусу, на четвертом, восьмом и двенадцатом распустились гигантские серебряные цветы солнечных батарей, смотровые окна сухих доков светились, как тыква на День Всех Святых – там шла плазменная сварка. Между иглами причальных лучей, кораблями и рабочими корпусами сновали катера, одни корабли швартовались, другие отчаливали, а станция, если присмотреться внимательнее, вся колыхалась медленно и величаво: те или иные части ее наборного корпуса постоянно получали импульсы силы от стартующих и швартующихся кораблей. Жесткая конструкция таких размеров давно развалилась бы, разодранная вибрациями, а это многосуставчатое исполинское чудо жило бурной жизнью в бесконечном свободном падении.

Пилотирование здесь требовало ювелирной точности и безупречной реакции – иначе корабль, врезавшись в хитросплетения конструкций, получит фатальные повреждения, а нанесет – еще большие, хоть и не столь роковые, задав ремонтникам работы на год. И юноша пилотировал вельбот именно так, как нужно: сосредоточенно и несуетливо.

– Дядя Гус, смотри сколько звездочков на небе! Дядя Гус, а почему мы вверх ногами, а не падаем? – и, не дождавшись ответа «Инерция, мой мальчик», – Дядя Гус, смотри какой корабль красивый!

Джек имел в виду то ли лайнер компании «Ямадзакура», то ли военный шлюп Доминиона.

– А вон и наш кораблик, – Констанс показала пальцем на пришвартованное к одной из «спиц» станции кургузое суденышко, протягивающее вперед силовые мачты, как две клешни.

– Некрасивый, – поморщился Джек.

– Но очень быстрый и надежный, – леди Констанс взяла сынишку за руку. – И он доставит нас к папе.

– Скоро?

– Как только сможем, милорд, – сказал Дик. – Миледи, в нашем секторе нет гравитации. Она есть в жилых отсеках, то есть, а здесь нет ее. Надо будет это... выплывать через люк. Там наши встречают, так что руки вам подадут. А трапа нет. Мы же не думали, что это вы будете. Простите.

– Расслабься, – шепнула ему Бет. – Пробку вынь.

– Я думаю, из этого не стоит делать проблему, – поддержала ее леди Констанс. – Несколько минут – не тот срок, чтобы невесомость повредила здоровью, не так ли?

– Да, это верно, – Дик и в самом деле немного расслабился. – «Паломник», вхожу в стыковочный узел.

Вельбот дрогнул в последний раз и застыл, намертво зафиксированный на трех анкерных захватах. Леди Констанс ощутила исчезновение тяжести. Дик высвободился из «люльки» и помог ей отстегнуться, потом она освободила Джека.

– А я летаю! – крикнул мальчик. – Мама, смотри, как я летаю!

– Интересное ощущение, – сказал лорд Августин. – Но, хм, неприятное.

Мягкий тычок в корпус вельбота – сквозь колпак Констанс увидела трубу переходника.

– Леди первыми, – сказала Бет. – Слушайте, а так даже неплохо. Не нужно кейс на себе тащить: толкнул по воздуху и пускай себе плывет.

– Мы поможем донести вещи, – пообещал Дик. – То есть... я помогу.

Ну да, усмехнулась про себя Констанс. Вот еще одно преимущество путешествий а-ля Гарун-ар-Рашид: никто не морочит голову торжественными церемониями встречи.

– Гомэн, – пробормотал юноша, увидев пустую платформу. Но, как и обещал, выгрузил все вещи из вельбота и, задраив люк, вызвал с пульта гравитележку. Как раз когда он складывал на нее багаж, под гудение лифта примчался разъяренный капитан: несомненно, дать младшему матросу взбучку за самовольное отключение от связи.

Увидев леди Констанс, капитан застыл на месте с приоткрытым ртом.

Капитан Хару в изображении видеопанели связи казался куда более массивным – а может быть, дело тут в том, что Констанс в последний раз видела его воочию очень давно, когда он был моложе, а она... э-э-э... ниже ростом. Тир-нан-Ог массивнее Земли, и сила тяжести там составляет 1,3 G, поэтому человек ростом выше 180 см там – большая редкость. Констанс доросла только до 168, капитан был чуть пониже Дика – где-то 170. На других планетах авалонцев часто дразнят гномами, а капитан Хару вдобавок носил бороду и имел рыжеватый цвет волос. Разъяренный гном в юката.

Придя в себя, он обиженно просипел:

– Миледи! – и грохнулся на колено. – Милорд! Простите!

– Мастер Хару, не стоит винить себя. Приехать инкогнито – был мой выбор, а как тяжело для вас согласиться на перевозку пассажиров – я знаю. Что же касается вашей... космической терминологии – то я просто не понимаю ее.

Капитан поднялся и просиял.

– Ну, тогда пойдемте! Специально пассажирского лифта, простите, нет. У нас тут все-таки охотничье судно, а не яхта. И... мы ж не знали, что вы прибудете сами, так что наверху... порядка никто не наводил, словом.

В жилом отсеке Констанс поняла, что капитан имел в виду, сказав «порядка никто не наводил». Нет, здесь было чисто – в космосе за чистотой следят тщательней, чем на планетах. Но вот представления левиафаннеров о том, как следует украшать свое жилище, были весьма своеобразны.

«Паломник» сошел со стапелей Идзанаги – то есть, все указатели внутри гондолы были на нихонском. А экипажи подбирались пестрые, из разных племен и с разных планет, поэтому указатели продублировали черным несмываемым маркером на аллеманском, синим – на гэльском и красным – на астролате. Но как продублировали! Нет, аллеманский вариант, судя по всему, добросовестно повторял нихонский. Над входом в столовую было написано черным: «Dining kamer». А рядом, красным и синим, было со смаком выведено на двух языках – «Жральня». Тот же озорник вывел над входом в блок офицерских кают: «Главные поцы».

– Поместим мы вас здесь, – сказал капитан. – Вы, миледи, юный милорд и ваша камеристка будете жить в моей каюте, а Майлз потеснится к Дику, и даст место лорду Августину.

– Капитан, отведите нам любое свободное место, и не стоит...

– Миледи, – оборвал ее капитан. – Во время охоты здесь все живут друг у друга на головах. А сейчас каждый шикует в отдельной каморе. Но поверьте, простор тут – единственная роскошь, все каморы одинаковые, так что я ничем ради вас не жертвую. Просто в тех каморах на стены понаклеено всякое гов... дрянь всякая. Не хочу я, чтобы вы или там ваша служанка или мальчик это видели, вот и все. У меня чисто, у Майлза тоже. На том и порешим, хорошо?

– Договорились. Одно «но»: Бет не служанка, а моя приемная дочь.

– Элисабет О'Либерти Ван-Вальден, к вашим услугам, сэр, – девушка поклонилась как можно более чопорно и холодно.

Команда «Паломника» находилась в жилом отсеке. Немая сцена повторилась: теперь в изумлении замер темнокожий сантакларец, а бритоголовый могучий рутен, так и вовсе отвернулся. Третий остался невозмутим, как... ну да, как шеэд.

– Ну, вот они все, мои молодцы, – сказал капитан. – Это Майлз Кристи, пилот и первый навигатор. Это Джез Болтон, субнавигатор, заодно и медик. С Суной вы уже знакомы. Это Вальдемар Аникст, стармех. Да повернись ты лицом, Вальдер, миледи за войну и пострашнее видала.

– К этому нужно привыкнуть, – сказал рутен, разворачиваясь. За спиной Констанс тихо втянула воздух Бет.

Лицо и шея у старшего механика были всюду, от макушки до ключиц, словно изрисованы маленькими красными паучками – следы СВЧ-ожога, пораженные капилляры. Вместо глаз серебрились протезы.

– Вы чудом остались живы, – тихо сказала Констанс.

– Господь уберег, – рутен криво усмехнулся. – Правда, для чего – сам не знаю.

– Пойдемте в каюту, – сказал капитан. – Бортмех вас встречать не вышел. Вы его простите, он по уши в делах, даже к Мессе, сказал, не пойдет. Хотя ему вроде как и не надо... У нас тут катавасия случилась... а, да вы же знаете, ваша капитан ходила расспрашивала. Осторожнее, тут притормозить надо, – легкая гравитележка стукнулась об угол. – Суна, т-твою... корову! Я же сказал – притормозить надо.

– Гомэн, – пробормотал юноша.

За спиной Бет хикоси тихо переговаривалась на астролате, видимо, думая, что Бет их не слышит. Откуда им было знать о ее прекрасном слухе.

– Нет клейма, – тихо сказал здоровенный рутен с обожженным лицом. – Клонированный фем, скорее всего. Все как у нас – и с мозгами, и со всем остальным, только кожа другая.

– Фемов все равно клеймят, ты что. Может, какая-то гемка прижила ее от хозяина. Рабочие же не стерильные. Или знаешь, они другой раз позволяют разным видам сервов смешиваться – а вдруг хорошая комбинация генов выйдет...

Леди Констанс вошла в комнату, потом Бет пришлось пропустить Джека, и только после этого она смогла войти сама и захлопнуть за собой дверь.

Бет зажмурила глаза и прислонилась спиной к двери.

– Что с тобой, милая? – спросила леди Констанс.

– Голова кружится, – соврала Бет.

***

Станционная ночь короче, но случается в два раза чаще, чем обычная: Тепе-Хану дважды в сутки входит на темную сторону планеты. По стандартному космическому времени начало второй ночи – рабочий день в самом разгаре. «Биологические часы» у Дика – да у него ли одного? – как всегда перед отлетом, пошли вразнос.

– Поди съешь чего-нибудь, – разрешил капитан. Остальные члены команды наскоро перекусили после похорон Дрю. – А после в каюту и спать. Майлз и без тебя перетащится.

...Думая о своем, Дик прошел мимо прачечной, свернул в кухню – и бац! – налетел на незнакомого человека. А, ну да, капитан нанял нового бортовика. Погодите, Джез говорил, что он...

Дик несколько секунд стоял лицом к лицу (точнее – лицом к плечу, примерно таким было соотношение ростов) с высоким стройным человеком лет... как обычно, не поймешь, сколько им, этим вавилонянам... Блондин, что называется платиновый; волосы стянуты в пучок на затылке. Прямые и тонкие темные брови, ровный нос с широкой переносицей – краденые шедайинские гены. Светло-зеленые глаза смотрят прямо: ни малейшей неловкости перед незнакомыми. Рабочий комбинезон сидит на ладной фигуре ловко, даже щегольски. Еще бы: над этой фигурой – точнее, над этой породой – попотели, небось, лучшие генетики нескольких планет. Дик смотрел на нового бортмеха, и ненависть разворачивалась в нем, как лезвие орриу под действием модуляторов. Докинзовы уши, да этот тип даже не пытался скрывать того, что он...

«Вавилонянин!»

Новый бортмех принял его замешательство за смущение.

– Ты – младший матрос Ричард Суна, верно? – он улыбнулся: чуть шире, чем этого требовала обычная вежливость, но достаточно прохладно, чтобы сразу же не повеяло фальшью. – Я поступил сегодня на ваш корабль инженером систем жизнеобеспечения. Зовут меня Алессандро Морита, можно просто Моро. Многие пытаются называть меня Сандро, но мне это не нравится. Предпочитаю – Моро.

– Добрый день, мастер Морита, – Дик не пожал протянутой руки, отвесил неглубокий поклон и прошел на кухню.

– Я здесь каких-то полтора часа, и толком приготовить еще ничего не успел. Если тебя устроит лапша с говядиной... «Говядина» из бустера, конечно, но...

– Благодарю вас, мастер Морита.

– Не за что. Как мне пояснил капитан, это должно входить в круг моих обязанностей. Я не возражал, так как сам люблю вкусно поесть. Эй, а прическа сохэя тебе идет, – Моро поставил на стол миску с лапшой. – Ты будешь чай или кофе?

– Мне все равно, мастер Морита, большое спасибо.

– Тогда чай. Кофе я еще не успел зарядить – и, похоже, на всем корабле пить его буду я один. Если среди наших высоких гостей не найдется желающих составить мне компанию. А между тем, кофе на Мауи превосходный.

Он начал заправлять чайник и продолжал говорить:

– Зато чай на этом корабле пьют, похоже, галлонами. Ричард... Можно называть тебя просто Дик?

– Как хотите, мастер Морита.

– Договорились. Дик, этот черноволосый длинный парень – он шеэд или просто похож?

– Он шеэд, мастер Морита. Его зовут Майлз Кристи.

– Ты быстро ешь. Хочешь добавки?

– Нет, благодарю вас, мастер Морита. Если можно, чаю.

– Что за церемонии – ты же на этом корабле постоянный член экипажа, а не я. С сахаром?

– Если можно, мастер Морита.

Вавилонянин наполнил чашку и протянул ее Дику на блюдце, но когда юноша хотел взять блюдце из его руки, он не разжал пальцев.

– Послушай, Дик. Я в должной мере оценил истинно сохэйскую учтивость... Но со мной можно и менее официально.

Дик взял чашку, и вавилонянин остался с блюдцем в руке.

– С вами нельзя, мастер Морита, – сказал мальчик, допив чай. – Извините.

Он поклонился и вышел, разминувшись с Вальдемаром Аникстом.

– Еще чаю, – сказал рутен. – Ты что, зарядил этот самовар? Моро, это был собственный самовар Дрю, в нем он заваривал чаю на одну свою драгоценную персону. Ты запаришься делать экипажу чай в этом самоваре – заряди большой титан.

– Я думал, это в случае сбора всей команды...

– В случае сбора всей его заряжают три раза в день, – ухмыльнулся Вальдер.

– Ах, вот как... Послушай, а зачем вы так вымуштровали мальчишку?

– Которого? Львиное Сердечко? Никто его не муштровал, он сроду такой.

– Что, и тебя он называет «мастер Аникст»?

– Нет, ты что... – Вальдер снова ухмыльнулся. – Мы же с ним друзья. А вы нет. Похоже, Моро, вы с ним враги. Знаешь, семь с половиной лет назад он угодил под зачистку на одной планетке... Ты, часом, не помнишь, как она называлась, а?

– Она называлась Сунагиси... – спокойно сказал Моро. – А его фамилия Суна...

– Точно.

– Я не имею никакого отношения к резне на Сунагиси.

– К резне? – пожал плечами Вальдер. – Ваши там не резали, а жгли. Если тебя так колеблет, что о тебе думает Дик, попробуй сам ему объяснить, где ты был, когда жгли его родню. А я посмотрю. Может, побьюсь с Джезом об заклад, получится у тебя или нет. Только учти – ставить буду на то, что не получится.

– Ты азартный человек, Вальдер? – Моро улыбнулся.

– Можно и так сказать, а что?

– Это тебя погубит.

[1] «сравнивать метлы», ханьск. «сао би», созвучно грубому ругательству

[2 ] гомосексуал

Глава 2. Дик Суна

– Ну, по такому случаю можно и выпить, – довольно сказал капитан, когда тестирование системы показало правильную расстыковку. – Что скажешь, Джез?

– Скажу, что выпить можно по любому случаю, – субнавигатор подмигнул Дику. – Но сегодня и вправду день выдающийся.

Дик переводил глаза с одного на другого, не понимая, в чем дело. Расстыковка как расстыковка, чего из-за нее пить?

– Скажи ему, – велел капитан Джезу.

– Сами скажите, кэп. Это ваш ученик.

– Это наш общий ученик. С удачной расстыковкой, Суна!

– Оро?

– Я тебе твое «оро» когда-нибудь на нос намотаю. Ты что, не понял еще?

– Я переключил управление на тебя, – растолковал Джез. – Ты вел расстыковку, я тебя страховал. Но вел – ты. От начала и до конца.

– Тебя же оставили без первого самостоятельного прыжка, – сказал капитан. – Ну, так вот тебе расстыковка. Так щенков капитанами и делают.

– Но ведь вы все равно дали бы мне прыжок. После Санта-Клары.

– Так ведь обещал сейчас.

– Ничего, – блеснул зубами Джез. – Не зазнавайся. Я тебя еще долго страховать буду.

Дик вышел из рубки на негнущихся ногах. Это было глупо – испытывать приступ страха после того, как все уже закончилось, да и ошибись он – и ничего скверного бы не случилось, Джез просто переключил бы управление на себя – но все же... Он был уверен, что кораблем управляют надежные, точные руки Болтона. Поднял ладони к глазам – пальцы дрожали. Дик несколько раз с силой встряхнул кистями, в конце каждого движения сжимая кулаки – Майлз научил его так делать, чтобы быстро разогреть мышцы. Дрожь прекратилась.

К шумам корабля добавилось равномерное, ритмичное гудение вспомогательного двигателя. «Паломник» удалялся от Тепе-Хану.

Дик знал, что из-за Моро капитан Террао хотела уговорить леди Констанс переменить планы и не отправляться с «Паломником», и был согласен с Террао, хотя его мнения никто не спрашивал. Но домина решила по-своему. В конце концов, там, в открытом пространстве, Моро ничего не сможет сделать, даже если он шпион Брюсов. Никто и близко не подпустит его к связи. И весь экипаж будет присматривать за ним. Особенно Дик. О, да. Капитан передал его бортмеху во временное подчинение – они оба знали, зачем. И если что – Майлз и Вальдер быстро покажут вавилонянину, где находится шлюз. Госпожа Террао может не беспокоиться – леди Констанс под надежной охраной.

Корабль ускорялся. Если бы не антигравитационное поле внутри, никто бы уже и продохнуть не мог. На подходе к дискретной зоне их могли встретить патрули Брюсов, поэтому Джез хотел убраться из системы Мауи поскорее. Правда, левиафаннеров останавливали редко: с них, как правило, нечего взять, а публика отчаянная. Но мало ли как распорядится судьба.

Дик спустился на свой ярус. У него были еще дела, и закончить их следовало к торжественному обеду, который капитан собирался дать по случаю выхода из системы Мауи.

***

...Иконописец нарисовал большие синие глаза и оттенил такими ресницами, что каждому волоску тесно, а еще начертил черные брови, тонкие, доходящие почти до виска и чуть приподнятые над переносицей. Он успел набросать контуры верхней губы, выгнутой как татарский лук, и общий овал лица – все в тех же традициях классической иконописи. А потом он передоверил свою работу ученику, партачу и насмешнику. А тот и рад был стараться: пририсовал плоские азиатские скулы, оттопыренные уши, нос «ботинком» – и бесформенным мазком обозначил нижнюю губу.

Вот так и получилось лицо Дика Суны. Добавьте к этому кожу того оттенка, который бывает у людей, от природы смуглых, но подолгу не бывающих на солнце, и каштановые волосы почти до пояса. В писаные красавцы он не годился, но, в общем, был хорош собой. Глаза его смотрели прямо, открыто и честно, освещая все лицо; так чисто промытое окно освещает всю комнату – и она кажется красивой, как бы скромно ни была обставлена.

Раньше Дик не задумывался о своей внешности. Госпожа Коман назвала его «бисёнэном», «прекрасным мальчиком» – но он посчитал это просто лестью веселой девицы. Он вовсе не видел себя «прекрасным» – он и безобразным себя не видел, ему было совершенно все равно, как он выглядит. И вдруг он ни с того ни с сего подумал, что, к примеру, нос мог бы быть и получше.

Может, эти суетные мысли и не пришли бы ему в голову, если бы капитан не велел «приодеться» к завтраку и «выглядеть». Дик «приоделся» – то есть, надел хаори с гербом, которое надевал только на Пасху и Рождество, парадные хакама и таби. Еще он тщательно умылся, почистил зубы второй раз и как можно глаже уложил волосы – чтобы ни одна прядка не падала на глаза. Но все-таки что-то мешало «выглядеть», и, присмотревшись, он понял: нос. Ну, просто сущий пятак. Эта мысль показалась ему странной. До настоящего момента нос его полностью устраивал: расположен точно посередине лица, не сломан и не помят, и в нем есть две замечательные ноздри, через которые можно дышать – чего еще хотеть от носа? Дик повертел лицом так и этак, и нашел ракурс, который показался удачным: чуть склонить голову вперед, глядя слегка исподлобья. Так нос казался менее курносым, и лицо как будто делалось мужественнее.

С одеждой тоже непорядок – хаори коротковато. Но тут уж ничего не поделаешь: другого нет. Дик вышел из своей и Майлза каюты, поднялся наверх и вошел в столовую.

– Ты чего так набычился, будто у тебя запор? – спросил капитан шепотом. – Выпрямись, Бога ради. Это ты что, с последнего Рождества так вымахать успел?

На самом деле хаори было коротко еще на Рождество, только внимания на это никто не обратил.

На разных планетах быт устроен по-разному, но космос диктует нихонские манеры. В условиях переменной гравитации очень хорошо, когда дверцы шкафов не распахиваются, а стулья не порхают по комнате. Тесные помещения кораблей и станций требуют хороших навыков организации пространства. Так что в кают-компании «Паломника» единственным предметом обстановки был стол. Длинный и узкий – в случае надобности через него просто перешагивали – он мог разместить без проблем двенадцать человек, а по окончании трапезы просто крепился на стене.

Пришел лифт с кухни; экипаж быстро разобрал посуду и расставил на столе. Почетное место во главе отводилось леди Констанс, по левую руку от нее капитан велел сесть Дику, чтобы тот резал мясо и подливал пиво, третьим сел сам. Предполагалось, что Бет и Джек сядут справа от матери, а место ближе к центру займет лорд Августин. Напротив него, таким образом, оказывался Майлз, следующую пару составляли Джез и Вальдер. Моро предоставлялась полная свобода выбирать из оставшихся четырех мест.

Дверь открылась, впустив нового бортинженера. Морита тоже принарядился: ёфуку цвета морской волны, но без застежек впереди, на вавилонский манер. Под ёфуку была темно-красная вязаная туника, и это было варварски красиво. Мода Империи предписывала мужчинам сдержанные тона – капитан, Майлз и Дик оделись в черные хакама, горчичного цвета косодэ и темно-серые гербовые хаори, Вальдер – как обычно, в черном комбо под горло, он никогда не одевался иначе и никогда не расставался с интерфейс-модулем. Один Джез надел пламенно-красную лава-лава и желтую вязаную тунику из хлопка по мауитанской моде – но на черных яркие цвета и смотрятся иначе.

Леди Ван-Вальден была в длинном шоколадного цвета платье и в палевой гербовой накидке. Такую же носила Бет, но под ней были просторные брюки и короткая сиреневая блузка. Джека одели, как обычно одевают мальчика его лет, в сейлор-фуку. Лорд Августин был в темно-зеленом камизе до колен и в черных брюках.

Когда блюда и бокалы наполнились, капитан произнес слова молитвы – самой длинной и цветистой, какую читали только на праздники. В обычные дни молились кто как хочет – Джез очень любил вариант «Благослови, Боже, ясти, чтоб не выпало из пасти».

– Я очень рада видеть вас всех здесь, и разделить с вами хлеб и дорогу, – сказала леди Констанс. – «Паломник» – прекрасный корабль, а вы – прекрасный экипаж. За императора!

– Кампай! – подхватили левиафаннеры и осушили стаканы. Неожиданно к тосту присоединился и Морита.

Пятеро левиафаннеров подходили друг другу, как пальцы на одной руке. Капитан, потерявший сына, и мальчик, потерявший родителей. Шеэд – реон, добровольный изгой. Сантакларец, на миллиметр разминувшийся с каторгой. Искалеченный старший инженер двигательных систем. Для всех «Паломник» стал последним убежищем, единственным шансом. Это была не просто команда, а семья.

Но семья отличается от чисто профессионального союза именно тем, что появление нового элемента лихорадит всю машину. Констанс посмотрела на вавилонянина, прямо в его насмешливые зеленые глаза, подведенные темно-синей, в тон одежде, тушью. Он был чужероден и подчеркивал свою чужеродность. «Я здесь временно», – говорил весь его вид. – «Я знаю, что вы не приемлете меня, и мне безразлична эта неприязнь. Я не собираюсь подлаживаться под стандарты победителей, чтобы угодить им. Я выгляжу и веду себя так, как того желаю».

Почему же он поднял тост за Императора?

Точнее, за какого Императора? Брендана – или Керета, скрывающегося, по слухам, на Картаго, таинственной и тайной планете дома Рива?

Встретив взгляд Констанс, Моро улыбнулся и поднял стакан:

– Ваше здоровье, сударыня.

– А как вас по-настоящему зовут? – спросил Джек у Майлза. Дик, подкладывавший домине закуску, от неожиданности уронил суси. Это был один из трех самых бестактных вопросов, которые можно задать шеэду. Два других – «Сколько вам лет?» и «Знакомы ли вы были со Святым Ааррином?»

– Майлз Кристи, – улыбнулся шеэд. – Я принял это имя в святом крещении, так что оно настоящее.

Констанс посмотрела на Бет и поняла, что это она подговорила Джека.

– Скажите, – вступил в разговор лорд Августин, – а вам не доводилось знавать...

Констанс локтем почувствовала, как мальчик напрягся.

– ...Айора Эддиша Киэтту? – так же беспечно продолжал Августин.

– Только мельком, – ответил шеэд. – Он принадлежит к иной, чем я, ветви Пути.

Это означало, что Айор, шеэдский астрофизик, и Майлз Кристи родом с разных планет.

– Я слыхал, лорд Августин, что вы антизверей изучаете, – сказал капитан Хару.

Лорд Мак-Интайр поморщился.

– Название «левиафан» нравится мне больше – как олицетворение могучей и слепой силы. Но все-таки общепринятый научный термин – «блуждающее скопление антиматерии».

– Третий вельбот, заходи на блуждающее скопление антиматерии снизу! – прогундосил, подражая динамику связи, Джез. – Пока так скажешь, он десять раз в сторону вильнет.

– Изменит траекторию, – кивнул лорд Августин. – Термин «вильнет» предпочитает хоть немного осмысленное движение. Но я признаю, что научный язык бывает неудобен в повседневном общении. Хотя аббревиатура БСА нисколько не длинней, чем слово «антизверь».

– А что позволяет нам считать, что движения антизверя неосмысленны? – послышался голос с другого конца стола. Все уставились на Моро, как Валаам на своего ишака.

– Я не могу сказать, осмысленны ли движения левиафана, – медленно проговорил лорд Августин. – Хотя логика подсказывает, что осмысленности в их движениях быть не может, убежденность самих левиафаннеров в том, что движения БСА осмысленны не может не заставить задуматься. Увы, левиафаннеры не ведут системных наблюдений за объектами своей охоты в естественных условиях, а БСА, загнанное в силовую ловушку и превращенное в источник энергии – это уже совсем не то.

– Почему не то? – удивился капитан. – У Сабураскэ норов сейчас, конечно, не тот, что на воле, но если этот норов изучать, то где, как не здесь?

– Простите, Сабураскэ – это...?

Капитан Хару показал рукой в пол.

– Его так Вальдер прозвал, уж не знаю, почему. Хорошее имя. «Служить» и «спасать».

Вальдер хмыкнул себе под нос. Нарекая корабельного левиафана «Сабураскэ», он явно имел в виду что-то другое.

– Говоря о его «норове», вы подразумеваете некий особый комплекс реакций на раздражители, который, с вашей точки зрения, предполагает в «Сабураскэ» индивидуальность?

Капитан обратил к Майлзу отчаянный взгляд, и тот взял разговор на себя.

– Как один из тех кто входил в ментальный контакт с БСА, я должен заметить, что их реакции различаются, хотя и не настолько, чтобы можно было уверенно говорить о личности и характере. Или об их отсутствии.

– Но ведь даже два куска мрамора между собой различны, – лорд Гус явно обрадовался собеседнику, способному следить за ходом его мысли. – И скульптор или камнерез наделит каждый из них «характером». Мы поэтизируем объекты, с которыми соприкасаемся в ходе нашей повседневной профессиональной деятельности, чтобы защититься от ее однообразия и сохранить свежесть восприятия. Необходимость видеть в БСА живые и даже отчасти мыслящие существа вытекает из этого феномена психики.

– Возможно, – Майлз на секунду слегка опустил веки, что на языке тела шедайин означало «я вас услышал и понял». – Но возможно также и обратное: приверженность строго научной картине мира тоже порождает в людях профессиональную деформацию восприятия, для которой характерна деконструктивистская позиция в отношении взаимодействия объекта и субъекта. Иногда такая деформация доходит до прямого редукционизма, когда и сам человек объективизируется и сводится к сумме психофизиологических феноменов, составляющих его бытие. Мы поэтизируем левиафанов, оба наших народа видят в них жизнь, а не стихию, как следует из названий этого феномена на наших языках – эметтурранти, называем их мы, «небесные звери». Но верно и другое: ваши ученые слишком много усилий прилагают к объективации БСА, доказывая, что субъективные свидетельства пилотов – не более, чем поэтизация объекта. Ситуация осложняется тем, что пилоты действительно не могут предоставить ничего, кроме субъективных наблюдений. В межпространстве левиафан ощущается как сила одушевленная, он отличается от других объектов.

– Но ведь и от шэ'йин, – лорд Августин употребил шедайинское слово, обозначающее всю общность живых и разумных существ, – он тоже отличается.

– Да, – согласился Майлз.

– Насколько мне известно, шедайин способны устанавливать ментальную связь с животными? – продолжал лорд Августин.

– Можем. Нет, на животных из плоти и крови левиафаны тоже не похожи.

– А на существ, который вы называйте «мейнаррин»?

– А вы – «ангелами», – Майлз на секунду опустил голову. – Нет. Есть только одно общее: и левиафан, и ангел ощущаются как присутствие великой силы. Превосходящей силы. Но ангел – это еще и превосходящий разум.

– Вы видели ангелов? – заскучавший было Джек впервые услышал что-то понятное.

– Я пребывал в их присутствии, – Майлз улыбнулся Джеку. – Что ты хочешь знать? Есть ли у них крылья и белые одежды и прекрасные золотые волосы?

Джек энергично закивал.

– Если и есть, я не мог ничего этого видеть, – Майлз продолжал улыбаться. – Ангелы были очень недовольны мной, и я предпочитал не поднимать головы, чтобы не сердить их еще больше.

– А почему ангелы на вас рассердились?

– У них были на то серьезные причины, о которых я не имею права рассказывать, потому что я поклялся. Ты знаешь, что такое клятва?

– Это такое честное-пречестное слово.

– Именно так. Впрочем, всегда остается возможность того, что это мое подознание, вызвав к жизни комплекс, именуемый в просторечии «муки совести», вкупе с физическим испытаниями породило сильную галлюцинацию, – Майлз повернулся к вавилонянину. – Любое личное свидетельство можно дезавуировать. Любое.

Вавилонянин с легким поклоном прижал руку к груди, словно выражая свою признательность.

– Если оставить вопрос об ангелах и вернуться к левиафанам, – сказал он. – То я готов предложить компромисс, который устроит обе стороны. То, что пилоты и навигаторы субъективизируют левиафанов в своем сознании – неоспоримый факт.

– Да неужели? – буркнул капитан.

– Это факт, – сказал Майлз.

– Ну, раз ты так говоришь, стало быть, факт.

– Господин Журден впервые узнал, что всю жизнь говорил прозой, – как бы в пространство сказала Бет.

– Это факт, – повторил вавилонянин. – Но как из этого факта следует, что левиафаны неживые и не наделены хотя бы зачатками сознания?

– Сабураскэ живой, – капитан слегка хлопнул ладонью по столу. – Живой, и все тут. Я понял, к чему вы клоните, лорд Гус – будто бы мы сами выдумываем, что они разумны.

– Не совсем, – досадливо поморщился лорд Гус. – То, что называется «выдумкой» – сознательная деятельность интеллекта, здесь же имеет смысл говорить о работе коллективного бессознательного. О мифологемах, бытующих в среде левиафаннеров. Древние считали, что ветер оплодотворяет кобыл, потому что животные становились к ветру спиной, так же как к самцам, и поднимали хвосты. Вы считаете, что левиафаны живые, потому что на приближение обладающего массой и скоростью тела они отвечают маневром уклонения...

– Да вы меня что совсем за дурака держите? – удивился капитан Хару.

– Конечно же, нет! – горячо возразил лорд Августин, – хотя упорство в заблуждениях нельзя счесть признаком высокоразвитого интеллекта, но осознание заблуждения, ставшего общим местом, требует интеллекта незаурядного, поэтому человека нельзя считать дураком только за то, что он разделяет общие стереотипы. Это признак интеллекта среднего, обычного.

– Спасибо большое, – сквозь зубы сказал капитан.

– Не за что. Надуюсь, на этом инцидент исчерпан и оснований для обиды вы больше не видите?

Леди Констанс кашлянула.

– Гус, ты помнишь, что мы говорили о социальных навыках?

– Когда?

– В последний раз.

Лорд Гус поднял глаза, вспоминая.

– Я должен извиниться?

Леди Констанс посмотрела на брата еще более выразительно.

– Прошу прощения, капитан, – с неудовольствием сказал лорд Августин. – Я не намеревался никого обидеть.

– Никаких обид, милорд, никаких обид, – капитан покачал головой. – Будь вы пилотом, вам довольно было бы одного контакта, чтобы понять: это не выдумка. Но даже и тому, у кого дара нет, после двух-трех ходок на вельботе все ясно. У них есть характер, есть и смекалка.

– Что ж, развейте мой скепсис, капитан. Возьмите меня на вельбот.

– Нет, – в один голос сказали капитан и леди Констанс.

– Извините, сэр, но это слишком рискованно, – продолжил капитан.

– Это же ваша обычная работа, – обиделся лорд Гус. – Вы берете туда мальчика-подростка...

– Дик ни разу не ходил на вельботе во время охоты, – поправил Болтон. – Он дежурил у силовых установок. Мы знаем, кем можно рисковать, а кем нельзя. Кроме того, на полностью укомплектованном вельботе нет места для еще одного, а при неполном комплекте слишком велик риск.

– Но я мог бы помочь! В конце концов, силовая пушка не настолько сложный прибор, чтобы я с ним не справился, а время на обучение у нас есть. В течение рейса мне все равно будет нечем заняться.

– Позвольте мне кое-что сказать, – подал голос вавилонянин.

– Да, мы слушаем, – леди Констанс посмотрела прямо на него, а потом господин Морита повернулся к лорду Гусу.

– На старой Земле за триста лет до Эбера начали строить огромные по тогдашним меркам дома. Металлополимеры и композиты еще не были открыты, и дома строились на стальных каркасах. Огромные балки поднимали на немыслимую высоту и там крепили вручную к несущей основе стальными заклепками размером с кулак. Клепальщики работали командой по четыре человека. Если не выходил на работу один – не выходил никто. Никого нельзя было заменить, – Морита сделал паузу.

– Вы ждете вопроса «почему?» – несколько раздраженно сказал лорд Гус. – Считайте, что я его задал.

Морита улыбнулся.

– В командах клепальщиков каждый выполнял свою работу. Первый – повар – разогревал в угольной печи стальные болванки, вынимал их оттуда щипцами и бросал второму. Именно бросал – пробег по балке над пропастью занял бы слишком много времени, болванка успела бы остыть. Второй – кипер – ловил их консервной банкой, – вавилонянин взял свой тяван за край и изобразил, как. – Повар не подавал никакого сигнала, в адском шуме стройки все равно никто бы ничего не услышал. Кипер просто следил за ним, готовый в любую секунду поймать раскаленную стальную чушку весом в шестьсот грамм. Он не мог сделать ни шага в сторону, так как тоже стоял на стальной рейке над пропастью, иногда застрахованный тросом или цепью, но чаще – нет. Если бы повар случайно попал в него – уклониться было бы некуда. Если бы он не поймал чушку – она бы упала вниз со стометровой высоты, на многолюдную улицу или на работающих ниже товарищей. Поймав чушку, кипер загонял ее в отверстие, двое других – стрелок и упор – вися над пропастью, заклепывали ее, пока та была еще горячей. Стрелок назывался стрелком за то, что гидравлический молот, его рабочий инструмент, выглядел как старинное оружие. Упор стальным стержнем придерживал заклепку, упираясь в нее всем своим весом. За одну рабочую смену средняя бригада заколачивала больше двухсот заклепок. Лучшая – больше пятисот.

Господин Морита оглядел молчащую аудиторию еще раз и добавил:

– Смертность среди них была на удивление низкой. Работая на такой огромной высоте, зачастую без страховки, они были очень, очень осторожны.

Длившуюся несколько секунд тишину нарушил капитан Хару.

– Благодарю вас, господин Морита, за необычайно познавательный рассказ. Оно и вправду примерно так на вельботе. Стрелки, правда, могут меняться, но драйвер и пилот должны быть как два пальца на одной руке. Вы, мастер Морита, историк?

– Нет. Это мне рассказал мой отец, когда я просился на вельбот.

– Так вы левиафаннер? – удивился капитан.

– Я ходил на левиафаннере помощником бортинженера с четырнадцати лет, это указано в моем резюме.

– По правде говоря, не очень-то я вчитывался в ваше резюме, – несколько смущенно отозвался капитан. – Мне было довольно того, что вы готовы отработать до Парадизо. У нас своих дел по шею.

– Да, когда суперкарго внезапно умирает перед самым отлетом – это крайне неприятно. Учитывая то, каких пассажиров принял на борт «Паломник», я вообще не понимаю, как взяли меня. Даже после проверки. Неужели не мог лететь кто-то из своих?

Леди Констанс молча улыбнулась. Террао предлагала снять бортмеха с «Леонида». Пришлось обратить его внимание на тот факт, что «Леонида» без бортмеха ни в коем случае отпускать нельзя. Равно как и отправлять на «Леониде» господина Мориту, который нанимался до Парадизо, куда «Леонид» никоим образом не следует. Равно как и искать бортмеха для «Леонида» на станции, где единственным свободным бортмехом все равно оставался господин Морита. Что промедлить опасней, чем рискнуть путешествием с господином Моритой, который совершенно никак не связан с домом Мак-Интайров, а значит, искомым шпионом быть не может.

– У меня были причины торопиться, – сказала леди Констанс. – И не предупреждать капитана о том, насколько важных пассажиров он взял на борт. Однако семья Морита, насколько я знаю, не из простых, и цвет ваших волос свидетельствует о высоком происхождении. Как вышло, что вы ходили бортмехом с четырнадцати лет на левиафане?

– Такова была политика семьи, – пожал плечами Морита. – Мы все должны были изучать дело с самого низа. Впрочем, к основной ветви наследования я не принадлежу, поэтому не очень огорчился, когда семья потеряла все. И причин как-то особенно злиться на вас у меня нет. Не говоря уж о том, как было бы глупо затевать месть посреди открытого космоса, где виноватого сразу же найдут.

– Благоразумие – добродетель проигравших, – проговорил Вальдер с ухмылкой.

– А великодушие – победителей, – добавила леди Констанс тоном, ясно говорящим, что тема закрыта.

– Я в туалет хочу, – сказал Джек. Он уже наелся и заскучал.

– Прикажете подавать чай и сладости? – спросил Морита.

– Бет, на обратном пути зайди на кухню и загрузи лифт, – сказала леди Констанс.

– Не стоит, – Морита поднялся. – Это моя обязанность.

– А можно я потом погуляю? – спросил Джек.

– Э-э-э... капитан Хару на секунду задумался. – Суна, своди фрей и малыша куда надо, а потом покажи им корабль.

***

– Сюда, леди.

Выполненная под трафарет капитанской рукой, надпись на дверях часовни гласила: «Остановись, помолись!». Чья-то другая рука – твердая в движениях, но не в принципах – украсила туалет призывом «Остановись, помочись!» Эти буквы хранили следы упорных попыток стереть их и многократных возобновлений. Последняя попытка стереть провалилась поздно вечером – Дик Суна, одетый куда менее парадно, чем сейчас, пытался вытравить надпись, пока капитан, убедившись в бесплодности затеи, не отпустил его.

– Ну что ты как деревянный, – сказала Бет. – Ты все время такой или только по пятницам? Давай попроще. Твоя Тарзан, моя Джейн. Ты и в самом деле воспитан дикими сохэями?

– Почему дикими?

– Ну, о них разное говорят. Есть такая поговорка: ругается как сохэй.

– А как ругаются сохэи, ты слышала?

– Нет.

– Ничего особенного. Хикоси куда хуже ругаются.

– А я уже покакал, – торжественно сказал из за двери Джек.

Дик с самым серьезным видом проинструктировал его, как пользоваться корабельным вакуумным биде и подсушкой.

– ...И куда теперь? – спросила она, когда братик подтянул и застегнул штанишки.

– Капитан велел корабль вам показать... Откуда начать, думаю: сверху или снизу?

– Наверху мы уже все видели, давай сходим вниз.

Вообще-то, Бет не понравился "Паломник". Нет, здесь было чисто, но обнаженность хозяйствнных узлов, труб и энергопроводов казалась почти непристойной. Даже в жилой секции никто не озаботился скрыть их стенными панелями. Она понимала, что все это – для большей доступности и простоты в обслуживании, но это все равно что ходить голым ради экономии на стирке...

– Что, и в рубке были?

– Ага. Жаль, тебя не было. Проспал отлет?

– Ну, это... оно интересно только по первому разу... Зато я буду дублировать прыжок.

– Ты инициирован?

– Отсюда до сектора Паука, от Паука по двадцать шестой и оттуда до Гидры.

– Класс, – с оттенком зависти сказала Бет. – А знаешь, я тоже проходила пилотские тесты. Способности есть.

– Значит, ты можешь поступить в Академию, – сказал Дик.

– Только не собираюсь.

– Почему?

– Странный вопрос. Ты что, думаешь, если человек по тестам – пилот, то он и обязан стать пилотом?

Дик не знал, что ответить. Для него хотеть быть пилотом было так же естественно, как дышать – ибо сколько он себя помнил, столько он хотел быть пилотом, и первый же прыжок не разочаровал его. «Господь дает нам заглянуть в свое чердачное окошко, сынок», – говаривал капитан Хару. Это был Дар, который нужно ценить, и Дик ценил его больше жизни. Если бы ему пришлось выбирать между зрением и Даром, он предпочел бы лишиться глаз. Человек, так легко от Дара отказавшийся, и так легко об этом говорящий, был ничуть не менее странен, чем человек о четырех руках.

– Я не думал об этом, – признался он.

На первом уровне находились владения Вальдера: один-единственный голый короткий коридор с четырьмя дверьми, расходящимися крестом. Они остановились в тамбуре между лифтом и прозрачной дверью.

– Сюда нет доступа пассажирам и временной команде, – сказал Дик. – Здесь центр управления двигательными системами и гравитацией. Я могу только по терминалу показать, – он вызвал нужное изображение. – Отсюда управляют кавитационным двигателем. Вот эти экраны показывают состояние двигателя, вот тут – стабильность силового поля, а вот сюда идут данные с несущих узлов.

Бет оглядела дремлющие экраны и пульты.

– А когда стармеха здесь нет?

– В его искусственные глаза встроен интерфейс. Он потому и не хочет пересаживать живые, что так ему удобнее…

Дик вызвал другое изображение.

– Это центр управления гравитацией.

На экране показалось нечто похожее на пестик тюльпана.

– Там у него середка, – объяснил Дик. – А по всему периметру идут вроде как лепестки или струны. Они у нас под ногами сейчас. Они должны быть на самом нижнем уровне, потому что иначе те, кто ниже, или в невесомости бы болтались, или под шестью G сейчас ползали. Ну, по правде говоря, во время погони мы ползаем, – сказал он чуть погодя. – Потому что нужно зарядить батареи до упора, вся энергия идет туда, мы только чуть-чуть гравитацию компенсируем – с трех трех с половиной до двух где то, потому что ведь жить невозможно.

– Ого! – сказала Бет, прикинув свой собственный вес при двукратном ускорении. – А правда, что вы накачиваете мускулы, увеличивая гравитацию?

В принципе, можно было не спрашивать – по предплечьям, торчащим из косодэ, все было видно.

– Вообще-то, это не ради мускулов, а для маневровых тренировок, на вельботах же нет искусственной гравитации.

Но по тому, как зарделись его скулы, было понятно, что тренировки эти проводятся чаще, чем нужно. Хикоси обожали покрасоваться фигурой.

– Что еще покажешь?

Дик толкнул маленькую боковую дверь.

– Тут аварийная лестница, на случай, если поломается лифт. Еще одна – с той стороны. Пошли.

Аварийная винтовая лестница была такой узкой, что лишь Джек не коснулся бы локтями стенки и центрального столба, положив руки на пояс.

– А Вальдер тут может только боком, – сказал Дик, когда Бет пожаловалась на тесноту. – Тут грузовой отсек, отсюда вход в стволы силовых мачт.

– Ух ты, – восхитился Джек, когда они оказались в просторном коридоре. – А тут можно в прятки играть! И в догонялки! И в мячик!

– Капитан сказал, что вы с Майлзом упражняетесь тут с мечами, – Бет прищурилась.

– Да, тут же не ходит почти никто. Иногда Дрю приходит... приходил, рекондиционер проверить или за едой – и все.

– Бет, давай поиграем в прятки! Дик!

– В другой раз, милорд... На этом уровне еще генератор и рекондиционер воды. Потому что близко к реактору. А в прятки лучше там, – он показал на потолок.

Да, на следующем уровне и вправду можно было играть в прятки. Бет ахнула, попав в пластиковые и металлические джунгли. Правда, экскурсии толком не получилось: все силы приходилось тратить на пресечение порывов Джека покрутить рычажки и понажимать кнопочки.

– Никаких пряток здесь, – заключила Бет, когда они вышли. – Только там, внизу.

– Оро, – пробормотал паренек, поднимая юного милорда на закорки. Бет решила, что это знак согласия с ней.

На четвертом уровне находились жилые помещения команды, кухня, медотсек, душевые и прачечная.

– Может, чаем нас угостишь? – предложила Бет. – Смотри, тут нет никого. И в качестве прислуги мы вроде не нужны...

– Не то чтобы совсем никого, – раздался голос за их спинами, и, обернувшись, они увидели Мориту. – Но вы и вправду как будто не нужны. На столе выпечка, чай в титане, и есть немного кофе. Дик, если бы ты согласился загрузить посуду в рециклер, я бы переоделся и пошел вниз, закончить дезодорацию. Похоже, моему предшественнику нравился запах собственного пота.

– Это ваше распоряжение, мастер Морита?

– Да, – вздохнул Моро. – Это мое распоряжение. Всего наилучшего.

Вроде ничего особо Дик вавилонянину и не сказал, но по интонации – словно жидким азотом облил. Впрочем, подумала Бет, мне-то какое дело?

Они устроились на кухне. Повесив хаори на крюк с полотенцами, Дик начал перегружать грязную посуду в моечную машину. Бет составила на подносик три чашки и пошла к титану.

– Дик, а правда, что у тебя в голове живет таракан? – поинтересовался Джек.

– Чего? – изумился младший матрос.

– А капитан сказал, что у тебя таракан в голове. Вот такой, – Джек показал пальцами, и вышло, что таракан больше его мордашки.

– Джеки, никаких тараканов в голове не бывает, строго сказала Бет. – Так просто говорят. Когда человек все думает об одном и никак не может начать думать о чем-то другом, говорят, что у него таракан в голове, понятно?

– Понятно, – Джек заметно приуныл – он явно надеялся посмотреть на таракана. Но слоеная булочка с шоколадом его утешила.

– Слушай, а печет он здорово, – Бет положила булочку на чашку и пододвинула ее в сторону севшего за стол Дика. – Почему ты на него так взъелся?

– Есть причина, – парень спрятался за чашкой. Ну и ладно.

– А о чем ты все думаешь об одном? – не унимался Джек.

– Я хочу поступить в Синдэн, милорд. Стать сохэем, – глаза Дика вдруг загорелись. – Я вам сейчас кое-что покажу!

Он убежал в каюту и притащил свой личный сантор – старенькую, видавшую виды модель.

– Когда я был маленький, почти такой как вы...

– Как ты, – поправила его Бет. – И не милорд, а Джек. Не порти мне брата.

– Простите. Так вот, когда я был малость старше... тебя, Джек... вавилонцы разгромили мою планету и сожгли весь мой город. Я прятался в развалинах, а потом вавилонцев выгнали синдэн-сэнси. Вот с этого корабля.

Над видеопанелью появилось изображение десантного крейсера. Он сошел со стапелей Тары не меньше шестидесяти лет назад, верно послужил Империи в войне с сепаратистами Джебела и был передан Синдэну.

– Это «Ричард Львиное Сердце», – продолжал Дик. – Его назвали так в честь одного из королей древней Земли. Это десантный корабль. Ты знаешь, что такое десант?

– У меня есть десантный завод, – похвастался Джек.

– Взвод, – механически поправила Бет.

Боже, так он с Сунагиси.

Бет с раннего детства знала, что Крестовый Поход начался из-за Сунагиси. Из-за того, что вавилоняне дома Рива вторглись в локальное пространство этой неприсоединившейся планеты, оккупировали станцию Ходэри, сделали ее своей опорной базой для войны с домом Кенан, а христианское население планеты начали морить голодом и всячески угнетать. Это зверство и переполнило чашу терпения добрых христиан Империи. То есть, между Четвертым Римом и Вавилоном никогда настоящего мира не было, и запрет на посещение Земли, святого места для каждого потомка изгнанников, сидел под кожей, как заноза, от рождения, и пятьсот лет пели "Эта Земля будет нашей", и генетическое рабство было возмутительно – но как-то в настоящую галактическую войну из-за ностальгии да религиозных разногласий никто встревать не хотел. А тут, что называется, лопнуло, и император Брендан II объявил Рива ультиматум: или они оставляют Сунагиси в покое, или Вавилону мало не покажется. Рива как раз были в полушаге от победы в своей гражданской войне с домом Кенан и, ясное дело, бросить транспортный коридор в пространстве Сунагиси никак не могли. Все больше и больше войск перебрасывалось через него в сектор Анзуда, все больше выжимали из жителей планеты, начался голод. Жители восстали, и тогда единственный город планеты, Минато, сожгли тяжелыми плазменными орудиями. Обычно в инфосети это называли "децимация Сунагиси", но мама морщилась на неправильное словоупотребление: децимация – это когда убивают каждого десятого, а из сорока тысяч населения Минато выжило немногим более шестисот человек. Анна Тосидзуки первой из бардов Империи побывала на Сунагиси – и, потрясенная, написала стих "Сорок тысяч ангелов". То есть, потом она написала целую книгу о гибели Минато, но сначала стих. Он разошелся по имперской Инфосети как вирус, его переводили на все языки Империи, как минимум четыре композитора тут же положили его на музыку, но на устах у всех оказались не их версии, а та, что спела никому тогда не известная Ингрид Мэй, наиграв себе на укулеле. Каждый в Империи знал эту песню.

И вот сейчас перед Бет сидел один из тех шестисот выживших и объяснял Джеку:

– Десант – это происходит от слова descende, это значит «сходить». Если ты уже выучил Credo, ты помнишь: propter nos homines et propter nostram salutem descendit de coelis. Ради нас, людей и ради нашего спасения сошел с небес. А потом в ад. Вот так и десантники Синдэна: они сходят с неба в ад, чтобы спасти людей. Наш Господь – Он тоже был вроде как десантником. Вот...

– Да ты поэт.

Дик смутился.

– Это не я, коммандер Сагара такую проповедь единожды сказал.

– Однажды, – поправила Бет. Этот парнишка становился все интереснее и интереснее...

Дик провел пальцем по сенсору, нажал «ввод». Над видеопанелью появился групповой портрет на фоне мауитанской улицы – Бет узнала Бульвар Заката в Палао, самом большом городе Мауи.

Четверо мужчин и один мальчик лет девяти – Дик узнавался безошибочно – все в темно-красных, цвета запекшейся крови, косодэ и черных хакама – хабиты сохэев; все, кроме мальчика, с флордами у пояса, у всех выбриты виски, у троих волосы коротко подстрижены, у двоих – забраны в «хвост».

– Вот коммандер Сагара, – Дик показал на невысокого крепкого мужчину, чистокровного нихонца, который держал руку на плече мальчика и сдержанно улыбался.

– Это сержант Коннор, – рядом с Сагарой высился детина с вытянутым конопатым лицом. – Это Уэле.

– А что у него с лицом? – спросил Джек.

– Татуировка, – пояснила Бет. – На Океании люди специальными иголочками выкалывают себе картинки, а потом втирают в них краску. Это очень больно.

– А, тогда я не буду себе делать картинки, – Джек расстроился.

Бет вообразила, как он с татуированным лицом является к бабушке Урраке и тут же сказала:

– Можно сделать обезболивание. Будет круто.

– А это кто? – Джек показал на красивого послушника. – Почему у вас длинные волосы?

– Это Питер Кинсби. Он еще не принес тогда вечных обетов, поэтому волосы не остриг. Он... погиб два года назад, при миссии на Илионе.

– Которой, гуманитарной? – удивилась Бет.

Суна сдвинул брови.

– Это же вавилоняне, – Дик пожал плечами. – Им все равно – медики, учителя... Для них мы – сверхценники, собаки бешеные.

Он сказал это спокойно, однако Бет сразу ощутила тот самый холод, которым Дик облил бортмеха. Еще бы! Если бы она могла так, сохраняя безупречную учтивость, показывать презрение... Несколькими школьными скандалами вышло бы меньше.

– А что такое вечные обеды? – спросил Джек.

– Это такое честное-пречестное слово, что мы всегда будем слушаться командиров и, э-э-э, никогда не женимся.

– А я, когда вырасту, женюсь, – похвастался мальчик. – Обязательно. На маме.

Дик явно был ошарашен.

– Все нормально, обычные детские фантазии, – шепнула ему Бет. – Надеюсь, ты не станешь разъяснять моему братику весь ужас инцеста?

– Нет, – серьезно сказал Дик.

Похоже, чувство юмора у него отсутствовало как таковое.

***

Прошел еще один суточный цикл – и Дик понял, что привыкает к Моро и даже начинает уважать. Едва корабль стартовал, вавилонянин принялся проверять работу всех систем жизнеобеспечения, начиная с рекондиционеров воздуха и заканчивая мусоропроводом. Он действовал методично, тщательно – и Дик не мог его не уважать за это.

Им предстояло сейчас не самое приятное из заданий – смена фильтров в системе регенерации воды. Дик дожидался, пока Моро покончит с готовкой (сегодня он не мудрил: лапша и бустер в грибном соусе) и решил скрасить себе предстоящие два-три часа.

– Чаю можно, мастер Морита?

– Налей себе. В этой коробке вчерашняя выпечка, – Моро резал бустер мелкими кусками, и, видимо, не хотел отрываться.

Судя по обмолвкам капитана и других членов команды, Моро был из каких-то там аристократов, но не особенно высокого полета. Белые волосы – генная модификация – говорили о том, что он принадлежит к высшему сословию Вавилона.

Дик подумал и решился спросить его о том, о чем он не мог спросить ни команду "Паломника" (те просто не знали ответа), ни леди Констанс (не хотелось показаться перед ней невеждой).

– Мастер Морита, а кто такой господин Джорден?

– Господин кто? – удивился Моро.

– Ну, господин Джорден, о котором говорила леди Бет.

– А, господин Журден, – Моро засмеялся. – Это персонаж старинной пьесы, написанной еще на Старой Земле. Он был торговцем, но хотел войти в благородное сословие. Однако в войско поступить не мог, был уже стар – и собирался купить себе достоинство нобля. Он нанял себе учителей, чтобы усвоить благородные манеры, и однажды учитель речи открыл ему, что, оказывается, можно говорить стихами и прозой, и люди говорят прозой. Господина Журдена потрясло это открытие, так как он никогда не думал, что обыденная речь – достойный ученого интереса предмет. Это роднит его с нашим капитаном, который удивлен научными представлениями об антизверях.

– Понятно, – сказал Дик. – Благодарю вас, мастер Морита.

– Не за что, – Моро ссыпал бустер в кипящий соус. – У Бет было много времени, чтобы читать старинные книги, и прекрасная библиотека в усадьбе. У тебя не было ни того, ни другого. Ты любишь читать?

Дик беззвучно вздохнул. Коммандер Сагара успел привить ему вкус к старинной литературе своей родины – это ведь была и прародина Дика. Кандзи давались легко, и одно время Дик даже гордился своей начитанностью, пока не попал в приют михаилитов, а потом в семью Вебберов. Там-то и оказалось, что ни об Урасиме Таро, ни о Чжугэ Ляне слыхом никто не слыхивал, и в школьных записях Дика появилась отметка "Крайне скудный культурный багаж". У Вебберов немного наверстал, читая вслух младшим, но в школе к нему все равно относились как к недоумку...

– Библию и Синхагакурэ. Еще дискретную физику. Я стараюсь больше читать по дискретной физике. Мне нужно поступить в Академию.

– Я имею в виду просто так, для собственного удовольствия.

Дик опустил глаза. Для собственного удовольствия он смотрел сериал «Странствующий воин Галахад» – волшебное сказание с рыцарями в мобильных доспехах, колдунами и эльфами, похожими на шедайин.

Но вавилонянина стоило проучить, и он с вызовом сказал:

– "Троецарствие".

Это было не совсем вранье: Дик любил и раза три перечитывал роман. Моро же не спросил "что ты читаешь прямо сейчас".

– Ого, – в голосе Моро проскользнуло уважение. – Думаю, фрей Элисабет тоже затруднилась бы, процитируй ты, скажем, "Лю Бэй одолжил Цзиньчжоу". Невозможно знать все, и не нужно этого стесняться. Будь собой, неважно, что говорят другие.

Когда он закончил с обедом, оба покинули кухню, оделись в самое плохое, что нашлось, и повязали головы платками. Надели защитные перчатки до локтей – совсем нелишняя штука при замене активных химических фильтров. У Дрю руки постоянно были в цыпках, потому что он перчатки везде забывал, а кисти Мориты – узкие, сильные, – были ухожены, как у женщины. Дик и вспомнил любимую шутку Дрю: в полной ее версии как раз такой щеголеватый молодчик проверял канализацию.

– «Вы что туда, гадите?»

Моро беззвучно засмеялся. Проверка канализации и водных рекондиционеров – занятие скучное и порой дурнопахнущее – что же еще остается, кроме как шутить?

Какое то время они продолжали работу в полном молчании, а потом слух Дика начал улавливать в шуме компрессоров странные звуки.

– Тебе не показалось, – улыбнулся Моро. – Это настраивается мультивокс. Сейчас ты совершишь погружение в мир искусства. Идем, ты не пожалеешь.

Дик выбрался вслед за ним из лабиринта рекондиционеров. Чем ближе к грузовому коридору, тем тише становился их шум и, соответственно, громче – музыка. Одновременно с музыкой Дик услышал пение – и ему показалось поначалу, что это птица пробует голос.

Но то была не птица. То была Бет.

Она стояла спиной к ним, лицом к выходу на аварийную лестницу, по которой, видимо, и спустилась сюда. На ладонях закреплены странные предметы, похожие на «летучие мышки» к терминалу. Это они наполняли воздух тревожными звуками, когда Бет то опускала, то вскидывала руки.

– Когда с портативным мультивоксом работает человек талантливый – то смотреть так же приятно, как и слушать, – прошептал Моро юноше в самое ухо, чтобы не спугнуть распевающуюся исполнительницу.

Это прозвучало для Дика словно на другом конце коридора: тревожная музыка, рождавшаяся под руками оливково золотистой девочки, стала на крыло и унесла его. Эта мелодия была хорошо знакома каждому мауитанцу, этот ритм, похожий на удары волн в берег, нельзя было спутать ни с чем.

Голос, зазвеневший где то на высоких нотах, Дик тоже поначалу принял за звук мультивокса, так он был хрустален.

Э-э, паки-а киа-ри-тэ

Э-э, кото-рита киа-ри-тэ

Э-э, така-хиа киа нгауари,

Э, торона тэ-уа-хо оки маи!

Голос пал с прозрачных высот до грудных глубин. Дик раньше не представлял себе, что можно вот так – словно поют две женщины, одна – юная, а вторая зрелая и сильная, как море. И сама песня... Ну почему, почему она не выбрала другую песню?

И почему его угораздило припереться сюда на сытый желудок? Вот идиот!

Дик старался дышать глубоко и успокоиться, держать себя в руках, не сорваться в эмоции. Конечно, по уму надо бы уходить, бежать, не слушать – но песня завораживала; эта песня с первых дней на Мауи завораживала его.

Эй, в ладони хлопните,

Эй, разом в ладони хлопните,

И разом ногами топните,

И крыльями руки раскиньте,

Эй, слушайте песню

Создания ночи –

Цикады, поющей

Во тьме:

Тарара-та-ки-та-ки-та...

Когда он был совсем маленьким, это казалось наваждением: язык звучал как его родной, но слова были незнакомы. Потом они наполнились смыслом, но каким-то нелепым. Такой мелодии пристали бы грозные, торжественные слова. Потом в его жизни появился Цикада, первый друг-ровесник. А потом...

В общем, теперь у него не было друга. И слушать его песню было так же кошмарно, как "Сорок тысяч ангелов". Он бы бежал, он бы рванул отсюда, теряя пятки, если бы...

Если бы эта девушка не пела так прекрасно, не изменяла мелодию, плетя непривычные извивы. Если бы не приплясывала, задавая ритм ударами пяток и мультвокса, покачивая бедрами, если бы не забывала в песне себя, превращаясь в радужную цикаду...

Вири-о папа доуэнэ доуэнэ,

Вири-о папа доуэнэ доуэнэ

Крылышки трепещут,

Коленки скрежещут –

Хэй, хэй, ха!

Наконец, где то на страшной высоте экстаз разрешился: голос и музыка оборвались одновременно, Бет схлопнула перед собой две «ракушки» мультивокса и опустила голову.

– Ф-фу-ух, – проговорила она, поворачиваясь. – Я молодец. Я супер. Пойду возьму с полки пирожок.

Она, подтанцовывая, двинулась к выходу – но не к аварийной лестнице, а в сторону лифта. Моро дернул Дика за шиворот назад, и они успели скрыться за трубой.

– Да, сегодня лучше, чем вчера, – сказал Моро, когда лифт за Бет закрылся.

Тут он заметил, что с Диком неладно.

– Боги мои, это волшебная сила искусства или ты заболел.

– Нет, я... это я так, – юноша вытер вспотевший лоб. – У нас еще не вся работа сделана, мастер Морита. Идемте.

Лишь через полчаса Дик решился спросить:

– Ее... специально сделали такой? – спросил Дик.

– Нет, – твердо сказал Моро. – Скорее всего, «такой» была женщина, которая ее заказала. Стареющая оперная певица; прима – клон не по средствам рядовой исполнительнице. Я даже мог бы назвать тебе три-четыре имени. Но, Дик, есть еще один существенный момент. Талант нельзя сконструировать – а у Бет несомненный талант. Ей еще не хватает техники, она делает много ошибок, и самая большая из них – что во время мутации голоса она ударяется в такие вокальные эксперименты.

– Она делает много ошибок? – Дик смотрел на Моро как на человека, который сказал, что ангел-де летал криво, и техники ему не хватает. А впрочем, Моро ведь до войны был богачом и знал толк в искусстве. Может, он и имеет право судить полет ангелов, может, этих ангелов он видал по пять штук на дню...

Но даже это удивило его – а то, что Моро говорил о ней как о человеке.

– Извини, если я сую нос не в свое дело... – сказал вавилонянин, когда они проверили последний узел и пошли мыться сами, – но у меня очень хорошая память. Года три назад в Палао был скандал с поножовщиной: двенадцатилетний мальчик пырнул универсалкой какого-то мерзавца. Там был еще замешан Анару Матэпараэ...

Дик не видел смысла отпираться. Он жалел только о том, что сдался полиции, не успев добраться до Анару. Но иначе не получалось, тот урод ведь истек бы кровью, если бы Дик не вызвал помощь…

– Это сделал я. А вы ему кто, родственник?

Матэпараэ были вонючими работорговцами, которые выращивали гемов в своих лабораториях и питомниках тысячами. Если Моро хоть попробует заикнуться, что Матэпараэ не заслужили своей судьбы...

– Нет, что ты. Просто твоя реакция на песню получила объяснение. Ведь того мальчика, жертву, прозывали Цикадой?

Вот только не хватало еще вавилонянину исповедоваться! Но он сказал о Таракихи "мальчик" и "жертва", а не "сёфу" – или "гем", или "секс-серв", или просто "шлюха".

– Да, – сказал Дик. И поспешно (слишком поспешно!) добавил:

– Только вам до этого нет никакого дела.

– Не могу не согласиться.

Эта податливость была еще хуже, чем если бы он спорил. Два дня назад Дик услышал, как Вальдер сказал: "Они хоть и враги, а два сапога пара: оба молчуны и себе на уме". Дик не мог тогда протестовать – предполагалось, что он не слышит; но на этот раз у него вырвалось:

– И не пробуйте набиваться мне в друзья!

Брови Моро удивленно приподнялись:

– И в мыслях не было. Люди моей Клятвы уничтожили твой народ, это нельзя ни исправить, ни простить. То, что ты меня ненавидишь, совершенно естественно. Никакой дружбы у нас быть не может, да она и не нужна: я покину вас в Парадизо и никогда больше не увижу. Все, что мне нужно – нормальные рабочие отношения. А для работы важно состояние твоего здоровья, поэтому реакция на песню меня обеспокоила. Не скрою, что я также обдумывал возможность получить универсалку в бок, но раз тебя допустили до ученичества, значит, ты прошел терапию.

Дик почувствовал, как кровь отливает от лица. Многие хикоси знали его историю – капитан не собирался ее скрывать; чего уж там, не нашлось бы космохода, который ни разу в жизни не взялся за нож, ведь в рейдах нет ни присяжных, ни судей, ни тюрем. Иметь репутацию человека, способного постоять за себя и за друга, в космосе полезно. Услышь Дик эту фразу от имперца, он принял бы ее за своеобразный комплимент, но от вавилонянина...

– Я не только прошел терапию, мастер Морита. Я уже три года занимаюсь фехтованием.

И пусть понимает, как хочет.

Моро прищурился.

– Я заметил, что ты не расстаешься со свогом даже в душевой. Это помогает контролировать себя?

Он что, мысли читает?

– У меня нет проблем с самоконтролем, мастер Морита. У меня бывают проблемы с уродами.

Моро посмотрел понимающе.

– Ты красивый паренек. Конечно же.

По правде говоря, с Моритой рядом было трудно чувствовать себя красивым. Над его породой трудились лучшие генетики. Над породой Дика – чистая стохастика. Но что-то подсказывало, что Морита не насмехается. Опыт, вот что. Случалось, что к Дику приставали, случалось пускать в ход учебный клинок. Юноша вдруг сообразил, что к Морите должны были приставать намного чаще. И все же под этим понимающим взглядом он поспешил надеть тунику и завернуться в килт, не высушив до конца волосы. Моро же долго стоял в потоке теплого воздуха, высушивая каждую прядь.

– Не то чтобы я считал вас уродом, – зачем-то сказал Дик. – Просто я всегда ношу свог.

Морита пожал плечами. Кажется, он считал вопрос исчерпанным.

– Мастер Морита, мы ведь закончили сегодня с рекондиционерами? – спросил Дик как можно официальней.

– Тебе нужен повод, чтобы прийти туда завтра? – улыбнулся Моро. – Дарю идею: приди просто так.

***

Вечер Дик провел с Джеком, показывая «Галахада». Леди Ван-Вальден на своем терминале просматривала экономический отчет с Мауи – сразу по прибытии она собиралась послать наместнику ансибль-пакетом несколько распоряжений. Лорд Августин читал книгу на шедда. Бет валялась с интерактивной игрой на койке над мальчиками, заявив, что сериалы – это примитив, но Дик заметил, что в особо напряженных сценах она поворачивает голову и бросает взгляд вниз.

Когда пришла пора уходить – уже, должно быть, освободился Майлз, – Дик спросил:

– Миледи, у вас есть настоящие книги? Которые вы читаете для удовольствия?

– Мак-Магон, – сказала с койки Бет. – Почитай, не пожалеешь.

По лицу леди Ван-Вальден Дик понял, что к настоящим книгам она Мак-Магона не причисляет.

– Тебя интересует классика?

– Ну... да.

– Возьми у Джека «Пиноккио», – посоветовала Бет. – Бесспорная классика. Увлекательно и нравоучительно, в самый раз для тебя.

"У нас с вами будет разговор, юная фрей", – пообещал взгляд леди Констанс.

– Кое-что у меня есть, – она вынула из стенного шкафа... не мнемопатрон даже, а целый диск в зеленой обложке, со встроенным считывателем.

Книга называлась «Вильгельм Шекспир. Трагедии». Если трагедии – то вряд ли весело.

– Это же школьный курс по внеклассному чтению, – разочарованно сказала Бет. – Дик, ты что, умудрился дожить до пятнадцати и ни разу не наткнуться на старика Вильгельма?

– Нет, фрей. Я ушел из школы раньше.

– Бет, ты тоже как то умудрилась дожить до шестнадцати, не ознакомившись с "Хэйкэ-моногатари", – негромко заметила леди Констанс.

– Убили наповал, – Бет снова откинулась на койку.

– Почему ты так высоко ценишь свой собственный культурный багаж и с таким пренебрежением относишься к чужому?

– Культурный багаж? – лорд Августин решил вступить в диалог. – Скорее, гиря на ноге. Юноша, если вы еще не попали в психическую зависимость от беллетристики – то и не начинайте. Не загружайте оперативную память всякой чепухой: жизнь коротка, успеть бы запомнить самое нужное.

– Вот и Шерлок Холмс то же самое говорил, – хмыкнула Бет.

– Кто? – переспросил Дик.

– Сначала с Шекспиром разберись, – подмигнула девушка.

Дик сунул диск под пояс и, попрощавшись, вышел. В коридоре уже ждал его Майлз, и они вдвоем спустились в грузовой проезд.

– Что это у тебя? – спросил шеэд, когда Дик, раздевшись до пояса, положил диск на свернутое юката. – А, Ше'экспир...

– Ты знаешь Шекспира?

– Когда то давно, когда я только начинал жить среди людей, один умный человек сказал мне, чтобы я прочитал столько Ше'экспира, сколько сумею найти. В нем, сказал тот человек, все разнообразие людских характеров и стремлений. Он поразил меня.

– Тебе понравилось?

– Он поразил меня, – повторил Майлз. – Мало какому шеэду такое моет понравиться. Мне сложно объяснять это, Рикард. Будем говорить, когда прочитаешь. Бери свой меч.

Майлз никогда не пользовался терминами «свог» и «флорд» – для настоящего оружия он употреблял слово «орриу», а для тренировочного пользовался человеческим «меч». Впрочем, боевые флорды конвейерного производства он тоже называл мечами.

«Флорд» было всеобщим названием этого оружия со времен Святого Брайана, первого землянина, научившегося им владеть. Составленное из англосаксонских слов «бич» и «меч», оно отдавало небрежностью, присущей в то время всей земной культуре – но именно оно утвердилось на века. В Синдэн говорили «нукэмару», «самообнажающийся меч». Элегантное оружие, требующее большого мастерства и постоянной практики, делалось из аморфной стали с наноприсадками, модулирующими лезвие. Длина клинка варьировалась от нескольких сантиметров до четырех метров и изменялась в ходе сражения по желанию бойца – если у него хватало мастерства модулировать клинок на ходу. Острота была необычайной, а заточка не требовалась.

В абордажном бою на корабле, где тяжелое энергетическое оружие неприменимо вовсе, а пулевое применимо с большими ограничениями, эти свойства флорда были незаменимы. В тесных переходах кораблей и станций очень желательно при драке не повредить систем жизнеобеспечения, и возможность при замахе иметь длину клинка в полметра, а при ударе – в два, очень ценна. Менее умелые предпочитали эцу – боевой топорик со стандартными модуляциями лезвия, но что такое топор по сравнению с орриу, требующим филигранного мастерства! Не садануть самого себя – уже задача, ведь чем длиннее орриу, тем тоньше его лезвие, и при максимальной длине оно достигает максимальной остроты. Поэтому для тренировок используют пластиковый имитатор, свог.

Именно со свогом они и упражнялись сейчас. Чтобы разогреться, проделали несколько сложных и красивых серий, больше похожих на старинные женские танцы с лентой, чем на фехтовальные упражнения, а потом Дик принялся повторять то, что Майлз показал совсем недавно: эйеш, прием сродни «баттодзюцу», мгновенное разворачивание флорда на всю длину прямым ударом перед собой. Кольцо регулятора, опоясывающее рукоять под большим пальцем фехтовальщика, следовало выдвинуть вперед до упора – но этого было мало: в сильное и резкое движение вкладывалась вся энергия тела.

– Медленно, – Майлз в очередной раз поймал рукой кончик клинка-плети. – Очень медленно, Рикард.

– Я же не шеэд...

– Медленно даже для человека. При нужной резкости удара я не успею перехватить, смогу только увернуться.

– А если не увернешься?

Майлз улыбнулся. Оба они знали, что даже свогом при желании можно убить человека: например, раздробить гортань.

– Увернусь.

Дик вздохнул и опустил свог в исходное положение – к бедру.

Резкое движение вперед с хлестким ударом руки...

Майлз перехватил кончик бича и не менее резким движением дернул на себя. Дик опомниться не успел, как голова его была уже у Майлза подмышкой, в том положении, из которого встречным движением противник ломает незадачливому агрессору шею. Коленом Майлз обозначил удар под вздох – более милосердный вариант полного и окончательного разгрома.

– Сядь, – велел он, отпуская мальчика. Лезвия свогов с шипением втянулись в рукояти.

– Ты не можешь сосредоточиться, Рикард. Твои мысли находятся где-то далеко: где? Твое тело запаздывает. Ты слишком устал сегодня?

– Да, наверное, – сказал Дик, в глубине сердца ощущая, что сказал неправду. Но никакого лучшего объяснения у него не было. Что с ним – он сам не знал.

– Тогда прервемся до завтра, – шеэд поднялся с пола. – Сосредоточение, Рикард. Правильный эйеш не наносится только рукой. Всем своим существом должен ты стремиться к цели. Эйеш – искусство первого и единственного удара, после которого одного из двоих покидает дыхание. Ты должен стать сердцем меча в этот момент. Самое искреннее, самое сильное движение твоего сердца должно высвободить орриу – и если праведно это движение, никто не устоит перед ним. Овладевай этим искусством сейчас. Не думай о том, как правильно нанести удар, как должны двигаться руки и стоять ноги. Думай о том, что я здесь и я далеко, и твой меч – дорога между нами. Радость, которую доставляешь ты другу в поединке, сравнима должна быть с горем, которое ты доставишь врагу. Пожелай одарить меня хорошим ударом, Рикард.

Дик встал и принял позицию. Пальцы сомкнулись на оплетенной рукояти свога, большой – на кольце регулятора поджат...

«Я очень хочу, чтобы все получилось. Хочу обрадовать Майлза. Он мой друг, он мне как старший брат. Нельзя разочаровывать его, он уже столько уродовался со мной. Надо его обрадовать. Позарез. Во что бы то ни стало...»

Выброс руки, удар!

Майлз опустил и разжал ладонь, поймавшую кончик свога. Стыдясь поднять глаза, Дик убрал лезвие. Обиженным золотистым полозом оно скользнуло в рукоять.

– Ты и вправду устал, – сказал Майлз. – Идем.

***

Попытайся Бет сформулировать свои чувства, выразить их одним словом, получилось бы: «ревность». Младший сводный братец, глазастенький ангелочек, прежде полностью ее слушавшийся и горячо любимый, взял и переметнулся под знамена лопоухого Дика Суны. Он с нетерпением дожидался, когда младший матрос покончит со своими обязанностями, и хныкал без него, а с ним играл в прятки в грузовом коридоре, в пристеночек фишками бакэмонов, в трехмерное сугороку на терминале, чирикал, повторяя за ним, дурацкие сохэйские песенки на нихонском, смотрел сериал, где без конца куда то неслись в мобильных доспехах и дрались на флордах, даже за столом Джек теперь подсаживался к Суне, и последним доводом в любом споре у него было – «А Дик сказал...»

– Твой Дик закончил два с половиной класса, и на гэльском читает по слогам, – разозлилась однажды Бет. – Иди гуляй к нему, вы с ним на одном уровне.

Джек убежал, а Бет осталась в каюте одна.

Дурацкая это была затея – лететь на «Паломнике». Если ма Констанс так боится Брюса, нужно было потребовать у лорда Якоба вооруженный эскорт с Сирены. Да, не поймали бы шпиона – подумаешь, поймали бы на чем-нибудь другом. Зато летели бы на своей яхте, не ютились бы в этих коморках, как бедные родственники...

Попробовала взяться за мультивокс, распеться – не пошло: руки не попадали на нужную высоту, выходило фальшиво. Книги все были читаны и надоели. Поневоле позавидуешь Дику Суне, девственному в литературе. Интересно, в чем он еще девствен?

Бет легла на кровать, подтянув колени к груди. Дик Суна как будто преследовал ее. Его хвалил капитан, его хвалила мама. Он дружил с настоящим шеэдом и учился фехтовать. Он был воспитан сохэями. Джек в него просто влюбился – скажите на милость, из за чего? Даже этот вавилонский хлыщ Морита, весь такой из себя, и тот проявлял интерес. А ведь мальчишка прост, как дверной косяк. По мнению Бет, это было скучно до тошноты. Но ее богатый внутренний мир не интересовал никого, а этот... жгутиконосец воровал любовь ее матери и брата, и вдобавок не замечал, что крадет.

От жалости к себе Бет всплакнула. Когда то давно, когда она была такой, как Джек или даже меньше, на Тир-нан-Ог, конопатая нянька – Молли или Полли? – устав от ее шалостей, пригрозила: «Смотри, если будешь плохо себя вести, мама отдаст тебя обратно в приют, а себе возьмет белую девочку, настоящую девочку». Ужас, стянувший ей горло ледяной петлей, она помнила до сих пор: она бежала по гулким каменным коридорам старинного замка Мак-Интайров, отчаянно рыдая и вопя «Мама!». Леди Констанс опрометью бросилась из кабинета на крик, и Бет с разбегу ткнулась лицом в ее юбки, умоляя не отдавать ее в приют и не брать никакую другую девочку.

Молли-Полли она потом больше не видела в замке, а где-то через полгода леди Констанс отбыла с ней на Сирену, но по сей день в своих страшных снах Бет видела проносящиеся мимо каменные стены коридоров, слышала стук шагов под сводами и свой собственный тоненький плач.

Когда она немного подросла, то поняла, что мама никогда ее не бросит. Даже после рождения Джека она больше не боялась этого. Однако бес нет-нет да и нашептывал, что леди Констанс она нужна только для демонстрации расовой политики Доминиона, и если бы не это... ну, ты же понимаешь – таких, как ты, полно сейчас по всем Новым Землям, созданных, чтобы услаждать господ, избавлять их от работы или продлить им жизнь, отдав свою. Мама Констанс взяла тебя, чтобы показать, какая она добрая христианка и как безразлична к расовым предрассудкам, а так – она бы, конечно, взяла себе «белую девочку, настоящую девочку». Или мальчика. Настоящего мальчика. Чем-то даже похожего на лорда Якоба, а значит, лорду Якобу было бы проще признать его как своего сына. Полюбить его – без тех мучительных усилий, которые он тратил на Бет, и от которых Бет просто воротило – ведь лорд Якоб, как и Дик Суна, не умел скрывать своих чувств...

И порой бес побуждал Бет в очередной раз испытать любовь леди Констанс какой-нибудь дикой выходкой. В последний раз такое было больше года назад. Бет решила было, что бес побежден, и потеряла бдительность. Поэтому она не пыталась осмыслить то чувство, которое сейчас раздирало ее. Не пыталась дать ему имени – она знала только одно: она ненавидит Дика Суну.

В дверь постучали, и Бет открыла. Вспомни черта... Но на руках у Суны был Джек, обвисший, как тряпочка, и сам Дик побледнел. От обоих пахло рвотой.

– Ему стало плохо, – сказал Дик. – Я не знаю, почему. Мы играли – и вдруг...

– Я порвал, – слабым и виноватым голосом сказал Джек.

Бет бросилась к стенному шкафу, достала кофр с медицинскими принадлежностями и зарядила инъектор. Потом протерла внутренний сгиб локтя малыша спиртом и прижала головку инъектора там, где виднелась синяя жилка. Нажала на «ввод». Джек всхлипнул от моментальной боли.

– Потерпи, маленький, потерпи, – прошептала она. – Сейчас будет легче.

Дик топтался у дверей, не зная, что делать.

– Ну, чего ты торчишь тут просто так? Вызови маму, – сказала Бет.

Дик вызвал миледи через терминал, девушка тем временем раздела братишку, бросила заблеванные одежки к дверям и принялась обтирать малыша влажной салфеткой.

– Что это с ним? – тихо спросил Суна, когда леди Констанс сказала: «Сейчас приду» и отключила связь.

– Аутоиммунная реакция, – так же тихо ответила Бет, вытирая мордашку мальчика влажной салфеткой. – Это гены. Кровь шедайин.

Лорд Дилан Мак-Интайр был женат на Бланке де Риос и Риордан, дочери Диего Альваро де Риоса и Мэрион Риордан, то есть, внучке короля Кена Четвертого, то есть, пра-пра-сколько-там-правнучке Эйдринн, шедайинской супруги Брайана Риордана. От которой по другой линии происходил лорд Якоб.

Мощный иммунитет шедайин способен забороть любую болезнь. Потомки людей и шедайин наследуют его – и порой гены складываются так, что этот иммунитет оборачивается против детей носителя.

– Мама и лорд Якоб долго не могли зачать, – пояснила Бет. – Ее иммунная система отторгала плод. Джек у нас репликаторный.

– Он когда-нибудь выздоровеет? – спросил Дик, подбирая скомканную салфетку с пола и отправляя ее в утилизатор.

– Врач сказал, когда он закончит расти, можно будет пересадить модификат костного мозга. А до тех пор мы просто вводим искусственный ретровирус. Он пожирает антитела, убивающие организм. Но от этого у Джека портится собственный иммунитет. Нужно для баланса вводить искусственные иммунные тела, – она пощелкала пальцем по пустой ампуле. – Целое дело.

Вошла леди Констанс.

– Джек, – она встала на колени рядом с кроватью. – Маленький, ты как?

– У меня голова тяжелая, – пожаловался Джек.

– Это пройдет. Бет, ты молодец.

– Я пойду отнесу вещи в стирку, – сказал Дик.

– Да, пожалуйста, – кивнула леди Констанс.

Дик подобрал вещи Джека и тихонько вышел.

Ему и самому нужно было сменить одежду, поэтому он забежал в свою каюту и сбросил штаны и тунику, вместо них надев килт и старый свитер с ужасно растянутым воротом. Чуть подумал и сунул под пояс килта книгу Шекспира.

Одним из плюсов этого пассажирского рейда было то, что не требовалось экономить воду, и устраивать купание и постирушки можно было хоть каждый день. Дик бросил скомканные вещи в глотку стиральной машины, пошарил в корзине с грязным бельем и выгреб оттуда все, что не грозило полинять на белый костюмчик Джека. Этого все равно было мало: обычно машину запрещалось запускать иначе как загруженной до упора: ведь расход воды всегда был одинаковым – и немалым. Но сейчас капитан махнул на это дело рукой.

Дик закрыл и запустил машину, а сам сел на корзину с бельем и включил книгу. Шекспир ему действительно понравился, Макбет чем-то напоминал Тайра Киёмори, а «Короля Лира» хоть и содрали со старинного фильма «Ран», а все равно интересно читать, и Корделия казалась похожей на леди Констанс.

Теперь он дочитывал «Отелло» – и было уже понятно, что дело кончится плохо: бедняга мавр оказался доверчивым, как ребенок. Правда, Дика покоробила эта странная доверчивость: он был убежден, что хороший человек скорее поверит хорошему, чем плохому, а раз так – Отелло должен был поверить жене, а не клеветнику Яго. Но, видно, несчастный совсем плохо думал о себе, если считал, что жена предаст его при первом же удобном случае...

Он дочитал «Отелло» и убедился, что все ожидания оправдались: утешиться можно было только тем, что негодяй получил по заслугам. Дик не стал открывать следующую трагедию – «Ромео и Джульетта»; решил отложить ее до вечера, чтобы прочесть после прыжка, во время положенного отдыха. Он закрыл книгу, сунул ее за пояс, надвинул на глаза визор и вызвал из памяти сантора комплекс задач по векторному анализу.

– Тук-тук, – услышал он, решая четвертую. – Как там наши вещички?

Он поднял визор. Бет стояла перед ним, скрестив руки на груди. Дик подвинулся, чтобы она тоже могла сесть.

– Уже скоро. А что Джек?

– Уснул. Не паникуй, Дик, мы к этому привыкли. Джек полежит немного – и все. Потом снова будет бегать. Главное – чтобы он не оставался один на это время.

– Кроме вахты – я готов.

– Большое спасибо, – съязвила Бет. – Без тебя мы никак бы не обошлись. Ладно, не сердись. Я же говорю – мы привыкли. Как тебе Шекспир?

– Очень интересно. Только почему все так плохо заканчивается?

Бет прыснула.

– Потому что это сборник трагедий, о Маугли! У него есть и смешные пьесы, если хочешь.

– Пожалуй, не хочу...

– Почему? Тебе присуще трагическое мироощущение? Или ты из тех, кто считает, что Иисус никогда не смеялся?

– Нет, просто... – да ну его к докинзу, зачем от нее скрываться? – Я не могу. Когда люди смеются или плачут... меня просто тошнит. Поэтому я стараюсь... не веселиться и не грустить.

– То есть, от этих трагедий тебе не грустно?

– Ну... я говорю себе – это выдумка. И у меня получается не так сильно грустить.

– Гамлет был по-настоящему. Ромео и Джульетта, наверное, тоже. И Кориолан.

– Я прочитал только "Гамлета". Они там все не очень хорошие люди. Их не особенно жалко.

– А Офелия?

– Ну, разве что Офелия. Хотя если бы она дала Гамлету по шее раза два, было бы лучше и для нее, и для всех. А то есть такие, которые никого вокруг себя не видят. Вот дашь им по шее, тогда начинают соображать.

Бет рассмеялась.

– Извини, я вообразила, как Офелия выписывает Гамлету по шее в Императорском театре... Хотя знаешь, реальная Офелия, пожалуй, могла бы.

Машина остановилась, они одновременно ринулись к дверце и столкнулись там плечами.

– Полегче, не пожар, – сказала Бет.

Дверца щелкнула, Дик подставил под влажный ворох ткани корзинку для чистого белья.

– Имей в виду, я не умею пользоваться гладильным прессом, – сказала Бет.

– Это просто, – успокоил ее Дик, раскрывая сушильный шкаф с катком. – Только нужно сначала вещь распрямить как следует.

Они достали из корзины костюмчик Джека и запустили сушилку.

– Осторожно, руки, – сказал Дик. – Вот сюда клади. Теперь запускай каток...

Пшшш! – рубашонка, горячая и почти сухая, упала на руки Бет. Теперь штанишки.

– Ай!

– Я же говорил, осторожно. Больно?

– Ерунда.

Что произошло затем, Дик толком не понял: как-то все случилось очень быстро. Только что они сидели на коленях рядом, и вдруг оказались лицом к лицу, и Бет, не дав ему ни секунды на раздумья, поцеловала его.

Какое то время они неумело хватали друг друга губами за губы, а потом Бет спросила:

– А по-настоящему ты умеешь? С языком?

Он покачал головой.

– Хочешь научу?

Он кивнул, не соображая толком, на что именно соглашается. Каток вертелся впустую, потом Дик нажал на рычаг остановки. Через минуту Дик и Бет оторвались друг от друга.

– Ну, я пойду, – сказала Бет, как ни в чем не бывало. Дик снова кивнул, не в силах говорить. Болван болваном. Когда она исчезла, взял свою рубашку и остудил ею лицо – на случай если войдут.

Перед ним была корзина с кучей влажной одежды и сушилка, его ждал прыжок, а он все сидел на полу в прачечной, и пытался понять, что же произошло. Потом вывел пальцем на запотевшем стекле стиральной машины кандзи «любовь». И тут же стер.

Глава 3. Корабль, потерпевший крушение

Пока Дик молился, наношлем запускал тоненькие, тоньше волоса и нерва, щупы сквозь кожу и кости черепа, сквозь ткань мозга к тем центрам, которые отвечают за восприятие, отнимал все ощущения, отсекая органы чувств – зрение, слух, осязание и обоняние, чувство веса и собственного тела; оставляя пилота глухим, слепым и парализованным, полностью переключая на себя вегетативную нервную систему – чтобы мятущееся сознание в черной пустоте без помех собралось в крохотную пылающую точку.

В состоянии сенсорного голода человек впадает в панику. Отсутствие сигналов от тела мозг воспринимает как смерть тела, и ужас – безотчетная попытка восстановить утраченный контроль: ощутить участившееся сердцебиение, дрожь в членах, напряжение раздувающихся легких. Обычного человека эта паника может свести с ума и даже убить...

Пилот же вырывается из под сводов своего черепа. Таинственное шестое чувство, обычно подавленное пятью другими, расправляет крылья. Пилот, отрезанный от себя и от мира, данного в обычных ощущениях, чувствует себя как Господь в первый день творения, когда все кругом пусто и безвидно, и лишь дух носится над мрачными водами. Пилот проникает в самую суть, улавливает глубочайшие и крепчайшие связи, которые стягивают мироздание воедино, и видит те места, где эти связи слабы, где их почти совсем нет.

Это и есть дискретные зоны. Дальше уже – дело техники: наношлем перехватывает импульсы с пилотского мозга и направляет корабль в пустоты времени и пространства. Самая распространенная гипотеза насчет того, как все это происходит, гласит, что неким особенным органом пилот чувствует гравитационные взаимодействия – не тяжесть, как все люди, нет, – а именно взаимодействия, пронизывающие и переплетающие Вселенную. Пилот чувствует их, как птица – магнитное поле, и по ним ориентирует корабль.

Словами это описать невозможно. Ни Дик, ни другие пилоты не ощущали дискретные зоны и непрерывные зоны как магнитные поля или что-то вроде. Вообще, никакие два пилота не ощущали это одинаково. Мозг, отчаянно пытающийся из себя самого добыть чувства, порождал галлюцинации, яркие и разные, у каждого свои. Ученые давно оставили попытки напрямую связать эти галлюцинации и проходческие способности пилота. Ничего доподлинно сказать было нельзя, кроме одного: так или иначе все пилоты люди делились на три класса. Первые, каких большинство, – будучи один раз инициированы товарищем-пилотом в «связке», как Дик и Майлз, сцепленные через сантор, могли потом повторить путь, по которому прошли – и только. Их называли итераторами. Другие ощущали Вселенную шире и дальше вокруг себя, и улавливали внешние ориентиры – импульсные маяки – которые ассоциировали с ориентирами на звездных картах. Они могли «прыгать» на короткие расстояния от маяка к маяку. Их называли пунтаторами. И третьи, – пилоты высочайшего класса, – были способны пролагать путь даже без этих ориентиров, настраиваясь на ритмы и импульсы далеких Галактик. Троваторы, так называли эту касту.

Дик и Майлз были из их числа, капитан Хару принадлежал к пунтаторам. Третьему классу в левиафаннерах делать было нечего. Уже исследованные сектора пространства не годились для охоты – левиафаны не любят больших скоплений массы, их тянет в межгалактическое пространство, зарождаясь где то у Ядра, они неуклонно стремятся на периферию. В рукаве галактики левиафана можно встретить только случайно.

Но сейчас от них не требовалось ничего большего, чем пройти давно знакомый сектор между двумя "пунтами", гравитационными пульсаторными маяками в секторе Тангароа и секторе Краб-Эпсилон-910, который называли попросту "Пыльный мешок". Если бы не пассажиры, Дику позволили бы проделать этот прыжок в одиночку: Пыльный Мешок, несмотря на всю сложность пространственной навигации, для межпостранственного пилота был очень легким и благодарным ориентром, его скопления звезд создавали легко узнаваемый гравитационный "рисунок". Это если не говорить о том, что Дик в связке с Майлзом или капитаном был здесь раз восемь.

Но даже так, даже в связке, – ничего нет в мире лучше прыжка, скольжения вдоль кромки материи и времени, в червоточинах разреженного пространства. Сознание начало улавливать что-то извне и превращать в образы – для Дика это была хрустальная пещера, похожая и на калейдоскоп, и на лабиринт одновременно. Замысловатые переходы соединяли бесчисленное количество залов, пронизанных разноцветным сиянием, и от их бесконечности и простора было так же страшно, как от бесконечности и тесноты переходов.

Пульсация маяка в Пыльном Мешке была хорошо знакома, Дик ловил ее эхо в хрустальных пустотах и уверенно шел на зов, протачивал себе путь серебряной змейкой, не на поводу у Майлза – тот лишь страховал, его присутствие было как твердая, теплая ладонь на плече.

И, лишь выскальзывая из тесноты небесного лаза, юноша уловил еще один ритм – тихий, древний, тревожный. Он не успел задуматься, что это такое: реальность обрушилась на мозг всеми пятью чувствами сразу. Он редко выходил из этого состояния вот так, рывком. В голове шумело, во рту было сухо, а обрывки разговоров капитана и Джеза далеко не сразу сложились в осмысленную фразу: корабль – не "Паломник", какой-то чужой корабль, – терпит бедствие.

***

Космоходы бывают или набожными, или суеверными. Скептиков среди них нет – слишком многое в их жизни зависит не от них, и слишком невыносима мысль о том, что с этим ничего не поделать. По статистике, один из пяти тысяч прыжков – прыжок в никуда. Кто знает, не твоя ли сейчас очередь?

Капитан Хару был набожен, и весь его постоянный экипаж – тоже. В маленькой часовне под Распятием курились палочки, пропитанные ладаном, обрамляя струйками дыма макэмоно с надписью «Я есмь Путь, Истина и Жизнь». По бокам от статуэтки Марии в нише стояли еще две дешевых пластиковых скульптурки, без которых корабельную часовню и представить нельзя: Святой Брайан Риордан, Брайан Навигатор, в правой руке держал старинный пилотский наношлем, а левой прижимал к груди цветок ариу, который символизировал его жену Эйдринн; Святой Ааррин, Апостол шедайин, стоял по другую сторону Марии, подняв левую руку в традиционном приветствии, а правой держа развернутый свиток, где на шедда было написано начало Евангелия от Иоанна, переведенного Ааррином. Даже те, кто не владел шедда, как правило, знали, как это звучит: "Имма шаад эйорийя, ит Ша'аримениммайн шаад, ит имма ш'е Ша'арим"".

Среди любимых святых и покровителей команды был и обычный голографический портрет. Крупный мужчина в официальном кимоно и с традиционной прической сумоиста хмурил черные брови и чуть прищуривал голубые глаза – скорее смущенно, чем сердито. На черной ткани кимоно особенно ярко сияла олимпийская медаль. Таким Райан Маэда был шестнадцать лет назад. Таким и вошел в историю.

Но вот о его беатификации Констанс до сих пор не слышала.

Когда она задала вопрос капитану, тот хмыкнул, усмехнулся, прокашлялся и сказал:

– Видите ли, миледи... тут у нас кое кто – догадались? – не стал дожидаться решений Рима. Назначил Маэду святым в частном порядке. Сам себе и адвокат дьявола, и папа.

– А вы? – удивилась Констанс.

– А я не нашелся, что возразить. Вот скажите, возможно ли, чтобы Бог отправил в ад христианина, который пострадал и умер за свой народ?

– Я не рискну дать однозначный ответ на этот вопрос, – покачала головой Констанс.

– Вот и я не рискнул. По совести так не получается. Да я и сам верю, что Райан Маэда праведник. Так зачем я буду запрещать пацану считать его своим покровителем?

– Нет смысла, – согласилась Констанс тогда. И теперь, улыбнувшись, добавила к короткой литании святым покровителям корабля и экипажа:

– Райан Маэда, воин и исповедник, молись за нас.

Она никогда не была суеверной и давно уже не была набожной. Это произошло незаметно и как-то само собой, и она потеряла в памяти момент превращения девушки, стремящейся к святости, в женщину, которая подчиняется привычке и дисциплине.

О нет, Констанс не утратила веру, каждый догмат Церкви она разделяла полностью, молилась на Бревиарии трижды в день, молилась и помимо этого. Но она оставила мысль о чем-то большем. Только ответственность домины не давала ей расхохотаться во весь голос, когда она слышала комплименты своему благочестию: она и правда засиживалась в часовне подолгу, но причиной была не молитвенная страсть, а желание уединиться со своими мыслями. В храм Божий не проникали радиоволны, сигнал сантора не мог потревожить ее размышлений, а погружение в молитву было достойным поводом укрыться от шквала просьб, напоминаний и сообщений.

Теперь, на "Паломнике", она не нуждалась в таком поводе – но нуждалась в одиночестве. И, кажется, еще больше, чем прежде.

Страшно признаться себе самой, что тебя тяготит общение с собственными детьми. Что ты еле переносишь их присутствие круглые сутки. Пятнадцатилетний ученик пилота находит с твоим сыном общий язык лучше, чем ты. Дочь живет своей собственной внутренней жизнью, а мечты о том, чтобы стать ей мамой-подружкой, кажется, пошли прахом, – и не к лучшему ли?

"Но я никогда не предавала ее доверия. С любой ошибкой, с любой бедой она могла прийти ко мне – и получить поддержку. Кошмар моего детства – "для любой другой девочки неплохо, но от Констанс Мак-Интайр я жду большего!" – разве я подвергала этому Бет? Даже мама не делала с ней того, что делала со мной. Возможно, по не совсем достойным причинам, но Бет выросла свободной от этого груза.

Лети и пой, моя птичка. Этот груз понесет Джек".

Часовня, казалось, еще хранила тени капитана, субнавигатора, пилота и его ученика. Констанс вышла, плотно прикрыв дверь. Ее ждала койка. Во время прыжкового маневра все, кроме плотов и навигаторов, должны находиться в койках и пристегнуться. Голос капитана, объявивший по терминалам внутрикорабельной связи пятиминутную готовность, напомнил ей об этом. Перед тем, как зайти к себе, она навестила Гуса в его холостяцкой каюте, нашла его в должной позиции и пожелала удачи.

Бет уже уложила в койку Джека, но еще не легла сама.

– Почему ты еще не пристегнулась? – нахмурилась Констанс.

– Тебя ждала.

– Укладывайся немедленно.

Капитан объявил трехминутную готовность. Потом – минутную. Констанс ощутила, как все волоски на теле встают дыбом. Так всегда бывало перед прыжком. Физиологическая реакция. Она привыкла.

Что-то изменилось во внутренних ритмах корабля. Потом накатило странное состояние: похожее на обморок, и одновременно светлое. Восприятие обострилось, сознание исчезло. Это слишком походило на сумасшествие, поэтому Констанс, при всей любви к орбитальным полетам, не любила прыжки.

Сила тяжести переменилась несколько раз, восприятие и сознание заняли свои прежние места. Прыжок закончился, но колебания гравитации говорили, что прыжковый маневр идет вовсю, и что он не прост.

– Ма, – Джек захныкал. – Мне плохо. Иди сюда.

Какая жалость, подумала Констанс, что койки не позволяют лежать вдвоем с ребенком. А ведь Джек ни разу не прыгал. Он родился на Мауи. А вот Бет переносила прыжки с легкостью – пилотский дар.

– Джеки, милый, потерпи. Скоро закончится маневр, и я тебя возьму.

– Ма-ама!

Корабль тряхнуло. Потом сила тяжести начала нарастать – на секунду перехватило горло – и вдруг вернулась к норме.

Капитан объявил, что маневр окончен и корабль лег в дрейф. Констанс с облегчением отстегнулась и встала, отстегнула Джека, приласкала его. Хныканье прекратилось.

– Ну а теперь мы будем просто спать, да? – спросила она.

Но едва она принялась раздеваться, как в коридоре раздались уверенные шаги, и в дверь каюты постучались.

– Мэм, – сказал Болтон с той стороны. – Капитан просит вас зайти в рубку.

Они поднялись на верхнюю палубу. Прикосновением ладони к сенсорной панели субнавигатор открыл дверь в рубку. – Сюда, мэм.

Он выдвинул ей кресло. Капитан Хару сидел за штурвальным пультом, руки заняты рулевой консолью. Горел фиолетовым светом полусферический экран, на нем двигались неспешно небесные тела различной формы. Дик и Майлз лежали голова к голове на пилотских креслах – оба бледные и мокрые, оба время от времени откусывали от плитки шоколада и отпивали через соломинку из пакета с энерджистом. Их работа на сегодня закончилась, но по правилам пилоты должны находиться в рубке еще час после прыжка – на случай, если маневр выхода из дискретной зоны будет таким неудачным, что кораблю останется только спасаться новым прыжком. Леди Констанс читала где то, что за десять минут объективного времени пилот может потерять килограмм веса, а два часа объективного времени вполне могут привести пилота к смерти от обезвоживания и нервного истощения.

Капитан и Джез Болтон поменялись местами.

– Мы меняем курс, – сказал капитан Хару. – Извините, миледи, но мы получили «Мэй Дэй». Нави, источник сигнала.

Замигала одна из бледных точек.

– Вон они, – сказал капитан. – Тридцать пять от нас к востоку, семнадцать сорок две к югу и сорок один к зениту. Сабураскэ, свет.

Зеленое свечение преобразованных радиоволн сменилось естественным светом ближайших звезд. Свет был размытым и белесым, словно «Паломник» прокладывал себе путь в разбавленном молоке. Девять десятых объектов исчезли с экрана, поглощенные этой дымкой, самая ближняя из звезд выглядела примерно как Химера, солнце Сирены, со второй планеты системы, холодной Соледад. Ближайшим объектом на экране казался бесформенный астероид, неподвижный относительно «Паломника» – видимо, корабль двигался с ним параллельным курсом.

– Место сами видите какое, – сказал капитан. – Сабу, рентген!

Рубку снова залило фиолетовым светом, на экране зажглись сотни звезд и замаячили тысячи астероидов разных размеров.

– Приятненько, а? – спросил капитан. – Одно слово, Пыльный Мешок. Каждый год кто-нибудь тут гробится. Так что, миледи, нам предстоит неделя спасательных работ. Черепашьим ходом дотрюхаем денька за два, еще сутки потратим на разведку, и сколько получится – на дело, потом двое суток возвращения на курс, и сутки я оставляю про запас, на всякий случай.

– Что требуется от меня? – спросила Констанс. – Согласие на задержку в пути? Я согласна.

– Нет, миледи, – покачал головой капитан. – Я вашего согласия не спрашиваю, потому что по гражданскому уставу на корабле я первая и последняя власть во время рейса. Я вас просто в известность ставлю.

Леди Констанс улыбнулась.

– Скажите, капитан, а если бы я властью домины потребовала у вас не менять курса и продолжать путь, не оказывая помощи?

– Я бы ослушался, миледи. А уж после принял от вас такое наказание, какое вы изволили бы наложить. Навряд ли оно было бы хуже, чем тьма вечная, где плач и скрежет зубовный, а ведь Господь наш сказал, что если кто пройдет мимо ближнего, просящего о помощи, то как раз туда он и отправится. Или мы не православные?

– Обидно будет, – сказал негромко Джез, – если окажется, что всех людей с этой жестянки давно сняли, просто какой-то муд... мудрец забыл сигнал отключить.

– Нет, – усталым голосом сказал Майлз. – Там есть живые.

Никто не спросил, откуда он это знает. Майлз в таких вещах никогда не ошибался.

***

До Дика Суны наконец дошло, что он влюблен.

Не то чтобы он был глуп или душевно холоден – просто ему было не с чем сравнивать. Если бы его спросили, любит ли он кого нибудь, он бы без колебаний ответил, что любит Бога, коммандера Сагару, своего капитана и Майлза и вообще всех друзей. Если бы при этом уточнили, любит ли он женщину, и не в том смысле, что Деву Марию – он бы после некоторого раздумья назвал леди Констанс, хотя она в его личной иерархии была всего лишь на одну ступеньку ниже Девы. Проведя последние три года жизни среди хикоси, он много знал и о той любви, которую предлагала синеволосая Веспер, но одна любовь и другая никак не соприкасались: первая была наилучшим уделом души, вторая – вещью недостойной будущего сохэя. Конечно же, он знал и о том, что Бог благословляет браки, и о святости супружеской любви. Из Катехизиса. Единственный брак, который он наблюдал вблизи – брак мастера и мистресс Хару – полностью соответствовал как этому, так и книжным представлениям, почерпнутым из «Хэйкэ» или жития святого Джона и Эдит: наивысшим выражением супружеской любви была взаимная преданность и верность, хранимая на том и на этом свете. Но Шекспир искривил пространство, подобно Лобачевскому, и параллельные прежде прямые любви духовной и телесной пересеклись. Герои Шекспира говорили о любви теми же словами, что и девушки, подобные Веспер – и все же говорили о той любви, которую Катехизис называл святой. И оказалось, соленые шутки пристали ей точно так же, как святость.

Он не мог расценить внезапно подаренный поцелуй иначе как признание в тех же самых чувствах. Будь он хоть немного опытнее или имей чуть больше склонности к рефлексии, он бы понял, что тут все одновременно и проще, и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Юноша и девушка тех лет, когда пол впервые во весь голос заявляет о себе, запертые в тесном пространстве корабля, в некотором роде обречены пережить влюбленность. Взрослые, надо сказать, прекрасно это понимали, и до приступа, случившегося с Джеком, у юной пары не было возможности остаться наедине. Но когда болезнь свалила маленькую дуэнью с ног, и всеобщее внимание сосредоточилось на малыше, все произошло само собой.

Проблема Ричарда Суны была еще и в том, что он был человеком действия. "Ромео и Джульетту" он прочел одним духом, за время отдыха, положенного ему после прыжка. А потом задумался. Ромео поначалу показался плаксой и размазней, но потом, когда он быстро заключил с Джульеттой брак и убил Тибальда, Дик переменил свое мнение – Ромео в его глазах стал парнем решительным, даже слишком. Финал трагедии ему, само собой, не понравился, хотя и не особенно шокировал – двойное самоубийство влюбленных было в его родной культуре темой традиционной, и единственное, что мог бы вменить предок-язычник Ромео в вину – это недостаточно мужской способ свести счеты с жизнью.

Впервые Дик серьезно подумал, что монахом может и не стать. При мысли о том, чтобы сейчас расстаться с Бет и никогда больше не видеть ее и не говорить с ней, казалось, кровь сворачивается как кислое молоко. Но если он хочет сохранить себя и ее в чистоте, другое поведение невозможно: еще одно свидание наедине – и он пожелает большего, чем этот торопливый поцелуй через корзинку для белья. Просто потому что находиться рядом с Бет и не желать большего нельзя. Но пожелать большего – означало пожелать и всего остального: он ведь не может обесчестить и покинуть ее. Невозможно было мечтать и о Бет, и о Синдэне. Следовало выбирать.

Здравый смысл подсказывал избегать частых контактов – но в тесных коридорах «Паломника» это было невозможно. Они обедали, завтракали и ужинали все вместе, кроме того времени, что он проводил на вахте. Если он начнет бегать от Бет, все скоро поймут, что к чему, и насмешкам не будет конца. И Бет может обидеться...

Проблема была еще и в том, что среди экипажа «Паломника» никто не годился на роль брата Лоренцо. Дик заранее знал, что скажут ему капитан и Вальдер – «Не смей и думать», заранее знал, что скажет Джез: «А что у вас отвалится, если вы немножко друг за друга подержитесь?». Над шрамом шутит тот, кто не был ранен. Майлз, наверное, скажет: «Я не человек и не могу давать человеку советы». Но Майлз, по крайней мере, сохранит тайну, а Дику позарез требовалось выговориться. На ум все время приходила кандидатура Моро – почему-то юноша был уверен, что тот не станет болтать и насмехаться. И ведь он скоро покинет корабль. Но Моро – враг, и Дик злился на себя за желание откровенничать с врагом.

Бет дала ему "Аиду", и теперь, неся вахту на машинной палубе, он смотрел оперу. Примерно в середине второго акта замигал огонек внешнего вызова и, включив экран наружного наблюдения, он с удивлением увидел Бет.

Сердце замерло. Она была одна, и он был здесь один. Правда, в любой момент их могли вызвать, но эта иллюзия чужого присутствия никого бы не сдержала.

Бет перед закодированной дверью нетерпеливо перетаптывалась с ноги на ногу, вертя в руках диск с сохэйскими песнями, которые взяла у него послушать. Она знала, что он здесь, и искала встречи с ним наедине, иначе передала бы диск в каюте, при Майлзе.

«В твоих глазах страшнее мне опасность, чем в двадцати мечах...»

Дик нажал на кнопку, открывающую двери, и Бет вошла. Она исчезла с экрана, а через мгновение появилась за прозрачным окошком в двери и помахала ему рукой. Он открыл ей дверь.

– Тебе нельзя здесь быть, – сказал он. – Запрещено!

– Ага, знаю. Джек скучает по тебе. Когда Вальдер тебя сменит – приходи к нам в каюту.

Она положила диск на пульт.

– Понравилось? – спросил Дик.

Бет положила пальцы ему на губы.

– Знаешь, – серьезно сказала она. – Нет.

На этот раз их разделяли только два слоя ткани: хлопок грубой вязки и трико в обтяжку. Волосы Бет были одного цвета с ее туникой: гранатово-красного. Гемам и фемам окрашивают волосы в неестественные цвета: естественные – привилегия естественнорожденных людей. Но этот цвет был сейчас как драгоценность. Дик коснулся ладонью волос девушки, провел по ним, замирая от восторга. Ее кожа, особенно там, где вырез туники открывал ключицы, на вид казалась сухой и матовой, как самый лучший шелк, и ему почти мучительно хотелось проверить, какая она на самом деле. Бет прижалась, и он перевел это на свой язык как «можно», склонился к мочке ее уха и осторожно провел под ней губами.

Он понял, почему мужчины идут ради этого на подвиг, на грех, на безумство и преступление. Понял, почему Дзихэй предал жену, а Макбет – короля. Почему Бласко Рид с левиафаннера «Сегредо» застрелил Хью Эдмундссона с «Ран» в баре «Кахуна» из-за субнавигатора Джеммы Ли. Почему Ромео, увидев Джульетту мертвой, выпил яд. Почему в Библии это называется «познать»...

Он умирал от нежности, забывая обо всем на свете, когда касался ладонями кожи Бет там, где большой вырез топа приоткрывал плечи, чувствуя ее грудь на своей груди. Если бы его сейчас оттащили, он бы, наверное, закричал. Он знал до сих пор лишь сдержанную мужскую ласку: пожатие руки или плеча, короткое и крепкое объятие, братский хлопок по спине... Мистресс Хару была суровой дамой, да и возраст, в котором его взяли на корабль, уже не располагал ее к нежностям. Его сердце плавилось и кипело от мучительного чувства, в котором смешались тоска и радость. В нем одновременно рождался порывистый, чувственный мужчина и умирал недоласканный ребенок, и чей голос звучал громче – он не пытался понять.

– Ты весь твердый, – сказала Бет, просовывая руку под его свитер. – Где не кости, там мускулы.

Он был твердым и там, где не было ни костей, ни мускулов.

– Сюда придут, – прошептал Дик. – Тебе нельзя здесь быть.

– Открой мне дверь на лестницу.

Они вышли из пультовой, и сквозь смотровое окошко Дик увидел, что пришел лифт.

– Быстрее! – они опрометью бросились за угол, пробежали по коридору и Дик открыл девушке дверь наверх.

– Ты где шлялся? – рыкнул Вальдер, когда он вернулся. Хотя антиграв был двигателем стабильным, оставлять его без присмотра все равно не рекомендовалось.

– Отлить ходил, – соврал Дик.

– Пять минут потерпеть не мог?

– Не мог.

– Вали отсюда.

Легкость, с которой из Дика выскочило вранье, испугала его – но не настолько, чтобы испортить все впечатления. Однако время шло, и они угасали, а ложь не забывалась.

***

Утром Жирного Вторника «Паломник» снова отключил двигатели и лег в дрейф. Теперь корабль, потерпевший бедствие, был виден на экранах отчетливо: носитель стандартного транспортника, той же конфигурации, что у «Паломника», только массивнее, и где на «Паломнике» крепились вельботы, на разбитом корабле были контейнеры для перевозки скота.

– Майлз, – поинтересовался Болтон, которому предстоял строгий пост перед выходом в открытый космос, – а не окажется ли так, что мы все затеяли ради миннегагской буренки?

– Там шэйин, – качнул головой Майлз.

– Твоя уверенность меня радует, – усмехнулся Джез. – А то ведь одному Суне поститься в кайф, он все равно монахом будет, а мне, хоть и Пепельная среда, к вечеру будет жрать хотеться. Так хотелось бы эту жертву принести ради чего то стоящего.

Дело было во время завтрака – первого, к которому вышел переболевший Джек и последнего для тех, кто участвовал в спасательной высадке – до ее окончания.

– А почему? – небрежно поинтересовалась Бет. – Я думала, космической болезни у вас не бывает.

– Ее у нас не бывает, фрей, – вздохнул Джез. – Но на разбитых кораблях другой раз такое видишь, что потом скафандр долго можно отчищать. Так мы с Суной лучше перестрахуемся.

Спасательную партию составили Джез, Дик и Майлз в качестве пилота на вельботе. Капитан Хару должен был контролировать ход дела с мостика, а Вальдер – занять место во втором вельботе и быть готовым в любой момент лететь на помощь.

Капитан показал за завтраком увеличенную проекцию корабля. Даже несведущему в космическом деле причина аварии бросалась в глаза: ходовую часть оторвалась от гондолы с мясом.

– Первичные повреждения, скорее всего, нанес один из малых астероидов, – сказал лорд Августин. – Выходя из дискретной зоны, корабль не успел сманеврировать в направлении параллельном плоскости эклиптики астероидного пояса. Туманность помешала ему верно оценить степень опасности, малый астероид ударил в платформу, и кавитационный резонанс вышел из под контроля.

– Ваша правда, милорд, – согласился капитан Хару. – По кораблю должна была пройти ударная волна. На самых нижних палубах не мог уцелеть никто.

– Ужас, – Бет впервые осознала, как хрупка оболочка «Паломника».

***

Вид через экраны корабля открывался неважный – фиолетовый свет преобразованного рентгеновского излучения резал глаза, но иначе было нельзя: капитан Хару следил за дрейфующими астероидами. В ближайшее время ни один из них не грозил столкнуться с разбитым звездолетом, но, по словам капитана, обстановка в Пыльном Мешке могла измениться в пять минут.

Поэтому Констанс сосредоточила внимание на малых экранах – визор вельбота, а также визоры шлемов Дика и Джеза.

– Подходим ко второму стыковочному стволу, – Джез докладывал о малейших переменах в обстановке. – Думаем попасть внутрь корабля через переходники контейнеров – кто-то же ходил и кормил эту скотину.

– Разумно, – согласился капитан.

На верхнем малом экране виднелись две фигурки, летящие к кораблю на ранцевых двигателях. Корабль уже не выглядел игрушечным, как на обзорном экране «Паломника» – он был огромен, темен и цвет имел неопределенный, как у древнего моллюска, о котором нельзя сказать, серый он, рыжий или бурый.

На двух малых экранах все выглядело еще страшнее – оба спасателя словно бы падали в трещину, которая надвигалась, как отверстая пасть, и клочья композита, заполнявшего простенки корабля, казались ошметками пищи, застрявшими в зубах чудовища.

На большом экране пасть поглотила спасателей – одного за другим. На двух малых экранах была полнейшая темнота – пока спасатели не включили налобные фонари.

– Здесь задраено, – сказал Джез. – Кэп, сканеры показывают, что ничего живого здесь нет – прошу разрешения разрезать переборку.

– Даю разрешение.

Джез отстегнул от пояса плазменный резак, начертил им на переборке неровный круг.

– Дик, дай мне упор в спину. Так, спасибо, – в кадре возникли две ноги, уперлись в середину круга. Пережженный композит хрустнул и подался внутрь, за ним вплыл сам Джез.

Констанс только мельком успела увидеть в кружке света чье то перекошенное лицо, руку, сведенную судорогой, еще лицо, ноги... Весь кошмар промелькнул за одно мгновение – словно в темной комнате быстро осветили фонариком картину Босха.

– Докинзовы яйца! Простите, мэм...

Луч фонарика метнулся в сторону и уперся в стену.

– Что там, Джез? – чуть ни не в один голос спросили капитан, Майлз и Дик.

– Я в порядке, – голос Джеза чуть дрогнул. – Это только с непривычки страшно. Дик, залетай сюда потихонечку...

Когда Джез снова развернулся к страшной картине, Констанс зажала рот рукой.

Болтон был прав: живых здесь не было. Только мертвые. В основном мужчины – Джез и Дик раздвигали трупы руками, чтобы пробраться к выходу – но вот, приведенный в движение, закружился и женский труп, и несколько совсем маленьких тел. Сдвинутые с места спасателями, они наталкивались на другие тела, и вскоре весь отсек двигался в жутком немом вальсе.

И все они под лучом фонаря приобретали оливково золотистый цвет. Констанс начала про себя читать молитву по исходе души.

– Переходник открыт, – сказал Джез. – Входим в корабль.

Констанс увидела глазами спасателей грузовой коридор – почти точь-в-точь такой, как на Паломнике.

– Прошу разрешения разделиться, – сказал Джез. – Я обыскиваю эту палубу, Дик – нижнюю.

– Разрешаю.

Теперь малые экраны показывали разные картинки и каждый спасатель докладывал о своих перемещениях отдельно. Трупы имелись и здесь – по одному обнаружили Джез и Дик. Они были в еще более страшном состоянии – просто вскипели изнутри и лопнули, но умерли они еще раньше, когда корабль разорвало детонацией двигателя. Однако именно на этой палубе обнаружили и живых.

– Это ремонтная капсула, – доложил Дик. – И в ней... Я не могу разглядеть, это что-то странное.

– Странное или не странное, а если оно живое, давай его сюда, – сказал капитан.

Решили, что Дик отбуксирует спасательную капсулу в вельбот, а Джез продолжит обследование корабля.

Третья палуба при разгерметизации автоматически заблокировалась и не попала под высокочастотный удар – вот почему спасся, точнее, сбежал экипаж. Гемы, закрытые в коридорах, каютах и служебных помещениях, умерли от удушья, но там Джез нашел последних живых в наглухо задраенном санузле. На стук они не отзывались – видимо, были без сознания.

– Придется резать наружную стену и подводить переходник, – сказал Джез. – Так что я отправляю Дика на корабль с этой капсулой и жду его с переходником. И пришлите мне Моро, я хочу, чтобы он помог провести трубу. А я тем временем закончу сканировать корабль.

Картинка на экране переменилась: маленькая фигурка, толкая перед собой глыбу ремонтной капсулы, медленно подплыла к вельботу и исчезла в его шлюзовой камере, после чего вельбот развернулся и поплыл к кораблю.

* * *

Когда Дик вскрыл ремонтную капсулу, он увидел там такое, что правая рука сама прыгнула ко лбу – перекреститься. Больше всего это походило на сложенного вдвое демона.

– Это гем, – услышал он в наушнике голос Моро. – Боевой морлок.

– Это человек, – отрезал капитан.

Но в капсуле находился не только человек. Там была еще и тварь мышасто-серого окраса, нечто среднее между догом и пантерой. Дик ни разу не видел таких животных вживую, но довольно часто – в дорамах: это был хевронский кос, продукт генной инженерии XXI века. Ни того, ни другого Дик не в силах был вытащить из модуля: кос весил, наверное, чуть поменьше его самого, а морлок – вдвое больше его самого вместе со скафандром.

– Оставь их, – велел капитан Хару. – Поставь капельницу и переходи к следующему. Джез, Вальдер, режьте этот ящик.

Дик подключил морлока к медботу со стандартной смесью для умирающих от истощения и склонился над следующим пострадавшим – тоже гемом, но из рабочей касты, которую называли «тэка». Эти почти ничем не отличались от людей, кроме цета кожи и волос. Ну и клейма на переносице.

Всего пострадавших было пятеро: четыре «тэка» и один морлок. У Джеза и Моро ушло почти три часа на то, чтобы подвести переходник (для этого пришлось разрезать две переборки) и втащить всех четырех в катер.

Ургентную помощь им оказали прямо во втором шлюзовом отсеке. Старший тэка, вдохнув обогащенной кислородной смеси, пришел в себя на несколько секунд, пробормотал слова благодарности и снова впал в забытье. Всех пятерых разместили в пустых каютах временного экипажа. Потом Джез сделал еще одну ходку на «Вальдек» – так назывался разбитый корабль – и вывинтил блок памяти сантора.

Корабль шел с Джебел-Кум – регистрационные документы остались в санторе, – и вез на борту свыше сотни гемов, в основном – рабочих (в копии грузовой декларации они значились как тонкорунные козы викуньи). Когда произошла катастрофа, уцелевшие члены экипажа покинули корабль в спасательном модуле, оставив свой живой груз на произвол судьбы.

– Трупы в контейнерах, – на правах домины леди Констанс принимала участие в заседании офицеров экипажа. – Это тела рабов? Неужели кто-то вывозит гемов из Империи за Периферию, чтобы там продавать?

– Этот корабль шел в Империю, чем угодно поклянусь, – сказал капитан Хару. – Когда спасенные придут в себя, мы узнаем наверняка, но я так думаю, что это не рабы, а нелегалы.

– Нелегалы? – переспросил лорд Августин.

– Они самые. Гемы теряют работу на многих новых землях. Ну, а жить как-то надо, они и перебираются в Империю всеми правдами и неправдами.

– Но ведь есть имперская программа адаптации, – возразила леди Констанс.

– И сколько они адаптируют? Полтора миллиона в год? Это капля в море. Миледи, гемов на этих планетах – как муравьев, вся экономика строилась на гемах. У вас на Мауи этого не водится, оттого что это новая колония и там еще не успели наплодить зелененьких. А на Джебел-Кум сплошные шахты и ничего кроме шахт. Народ теряет работу, потому что Вавилон больше не покупает иридия и осмия, а Империя покупает на Ракшасе. Зуб даю, что они летели на Ракшас.

– Бывает всякое, – вступил в разговор Джез. – Бывает такое, что гемов собирают вроде как лететь в Империю, а на самом деле – продают в Вавилон. Там теперь большой спрос на это дело, потому что много питомников наши погромили.

– Ужасно, – качнула головой леди Констанс. – Но что же мы будем делать с этими спасенными?

– А что с ними делать, – проворчал капитан. – Сдать на ближайшем синдэн-посту. Ради этого, миледи, нам придется малость переменить курс. Это нас еще на недельку задержит.

– И что с ними будет дальше?

– Депортация, – пожал плечами Джез. – Они должны находиться под инквизиционным надзором. Особенно этот... – субнавигатор показал руками вверх и в стороны, обозначая размах плеч боевого морлока.

Леди Констанс недолгое время молчала.

– Где точка перемены курса? – наконец спросила она.

– В секторе Кентавра, после второго прыжка, – ответил Майлз.

– Значит, трое суток на принятие решения у меня есть?

– Двое суток и семнадцать часов, сударыня, – сказал Джез. – А может, и меньше, потому что я постараюсь выбраться из Пыльного Мешка как можно быстрее.

***

Первым пришел в себя Рэй.

Он услышал над собой тихий разговор, но предмет его был таков, что он решил не открывать глаз. Говорили мужчина и женщина – точнее, юноша и девушка.

– Ты что и вправду никогда не трахался?

– Конечно, трахался. В школе – часто. Я старался не трахаться, только не получалось ничего: знаешь, есть такие, которые, пока их не трахнешь как следует по уху, не отстанут.

Девушка засмеялась – заразительно, от души, даже с легкими тихими подвываниями. Рэй тоже – но без звука: не хотелось выдавать себя и ставить детишек в неловкое положение.

– Рики, ты вгонишь меня в гроб, – сказала девушка наконец. – Во цвете лет, без покаяния. Трахаться и драться – это, мягко говоря, не одно и то же. Трахаться – значит заниматься любовью.

– Извини, я не знал. Нет, тогда нет.

– Забавно. Болтают, что у космоходов жена на каждой станции.

– Мало ли, что болтают. Да, есть такие... Только это неправильно. Капитан всю жизнь был верен мистресс Хару, и теперь тоже.

– Так он уже старый. А Вальдер? А Джез?

– Вальдер... он редко ходит к девицам. Лицо и все такое. А у Джеза есть девушка, но только одна, на Санта-Кларе.

– Вот видишь. А почему у тебя нет девушки?

– Я же говорил: я хочу поступить в Синдэн.

– Так это еще когда будет-то. Лет через семь? Или десять? А до тех пор что? Слушай, Дик, я не поверю, если ты скажешь, что тебе ни разу не хотелось.

– Не хотелось, честно.

– Суна, ты невыносимый зануда, – вздохнула девушка.

Рэй открыл глаза и увидел, что девушка – тоже из деланых. Правда, не гем, наметанный глаз морлока сразу определил это – а фем. С красными, как пески Джебел-Кум, волосами, стройненькая и дивно сложенная – юноша, сидящий напротив нее, казался по сравнению с ней каким то недоделанным, недозрелым. Он совсем недавно, что называется, «вытянулся», но мышцы не успевали за скелетом, и оттого парнишка казался тощим. Кисти рук и ступни были словно куплены на вырост, а предплечья, на удивление мускулистые для мальчика его лет, казались чуть ли не толще бицепсов. У ног мальчика лежал Динго, положив голову ему на колени, и утробное мурлыканье здоровенного коса примешивалось к далекому рыку двигателя: мальчик большим пальцем правой руки гладил серую зверюгу возле угла пасти, а остальными почесывал ее под подбородком.

Рэй изумился: после смерти туртана столь смелую ласку Динго позволял только ему, своему хозяину. Все прочие могли разве что слегка погладить его по загривку.

– Хорошая собачка, – девушка протянула к голове пса руку и как бы невзначай коснулась руки юноши. Динго повернул голову и зарычал. – Но но, тихо! Или ты кошечка?

Рэй кашлянул. Притворяться дальше не имело смысла, да и хотелось пить. В первую очередь – пить. Юноша прошептал что-то вроде «оро».

– Воды, – сказал Рэй.

– Соевого молока, – возразила девушка и наполнила стакан из термоса. Рэй осушил стакан одним духом.

– Еще?

– Если можно, фрей.

– Меня зовут Элисабет О'Либерти Ван-Вальден, – важно сказала девчонка. – А его Ричард. Или просто Рики. Или Дик.

Рэй осушил и второй стакан подсоленной белой жидкости. Динго, услышав голос хозяина, попытался забраться к нему на колени, но Рэй, мгновенно приласкав, отстранил его.

В левой руке торчала игла капельницы. Рэй вытащил ее. Голова слегка кружилась, но во внутривенном питании он больше не нуждался.

– Порше Раэмон, – представился он. – Где я? Вы сохэй, мастер Ричард? Это патруль Синдэн?

– Нет, мастер Порше, – юноша слегка смутился. – Это левиафаннер «Паломник».

Рэй приподнялся на локте и огляделся. На четырех койках каюты лежало четверо рабочих гемов. Значит, еще кто-то спасся. Жив Господь... Самого Рэя устроили на полу, и, садясь, он поморщился – хвост немного затек.

– Мы не смогли поднять вас на койку, – извиняющимся тоном проговорил парнишка. – Гомэн.

– Не за что, – ответил Рэй. – Какой сегодня день?

– Девятое февраля, – ответила девушка. – А когда вы потерпели крушение?

– Первого, если голова не подводит. Скольких спасли, кроме этих четверых и нас с Динго?

– К сожалению, никого, мастер Порше, – мальчик мотнул головой. – Наверное, капитан захочет поговорить с вами...

В это время дверь открылась, и в каюту вошел беловолосый вавилонянин с подносом, на котором дымились две коробочки зеленого риса. Если бы юный мастер Ричард имел реакцию похуже, случилось бы смертоубийство: Динго ни с того ни с сего зарычал, прижал уши и прыжком бросился на вошедшего.

– Лежать! – рявкнул на него Рэй, но кос, распластавшись в воздухе, уже летел к своей жертве.

– Назад, Динго! – Ричард прыгнул вместе с косом, одновременно с криком Рэя, и, показывая ухватку классного гравиполиста, вцепился в шею зверя обеими руками, завалил того на пол и прижал собой. – Лежать, плохая собака!

Вавилонянин, надо отдать ему должное, бровью не дернул, глядя на коса, рычащего бессильно у самых его ног и на мальчика, зажавшего шею твари в «двойной нельсон». Рэй снова изумился: никому, кроме него самого, Динго такой выходки не спустил бы с рук: цапнул покрепче и выдрался. А мальчишке подчинился...

Вавилонянин спокойно поставил свой поднос на полку у двери, шагнул назад из каюты и задвинул дверь за собой.

– Кто это был? – спросил Рэй, когда все перевели дыхание.

– Мастер Морита, наш суперкарго, бортмех и судовой повар. Почему это Динго на него так взъелся?

– Чтоб я знал, – пожал плечами Рэй.

***

– Бортмех наш говорит, что твой пес опасен, – нахмурившись, сказал капитан. – Что его истребить надо. Что скажешь?

– Сначала меня придется истребить, – проговорил медленно Рэй.

– За этим, если что, дело не станет, – капитан дернул рукой за спину, где у него был пистолет под курткой, но не закончил движения и для вида почесал бедро. – Ты не думай, что раз ты такой здоровенный, то одной левой сделаешь нас всех.

– Я не думаю, сэр, – ответил Рэй. – Просто Динго мой друг, и я его в обиду не дам.

– А Морита мой бортмех, хоть и временный, и я его в обиду не дам! – капитан хлопнул ладонью по столу.

– Дело здесь вовсе не во мне, – вступил в разговор Моро. – А в том, что зверь может нанести вред находящимся на борту женщинам и детям. Косы псевдоразумны, их вывели как охранных зверей со сложным набором реакций; иногда эти реакции конфликтуют между собой, и последствия могут быть непредсказуемы.

– Но ведь он не трогает Джека, – возразила леди Констанс. – Пока Динго не бросился на вас, я позволяла ему играть с малышом, один раз они даже заснули вместе.

– И младшего матроса вашего он не трогает, – добавил Рэй. – И никого, кроме бортмеха.

– Так что вы предлагаете? – спросил Моро. – Я должен вести жизнь затворника в кухне и забыть о выполнении своих профессиональных обязанностей?

– Где ты взял тварюгу? – спросил капитан.

– Она прибилась к нашему туртану на Картаго, когда мы проходили подготовку, – ответил Рэй. – Наверное, потеряла своих хозяев. Потом, при Андраде, отряд выбили, туртана тоже убили, я попал в плен, ну и Динго со мной. Он был со мной и в Крестовом Походе. Мы все время вместе.

– Так вы, стало быть, ветераны Крестового Похода? – в голосе капитана проскользнуло уважение. – С какого года?

– С восьмого, сэр. Высадки на Анзуде и на Ньяле.

– Их послушать, они все ветераны, – проворчал Вальдер.

– Значит, вот что, мастер Порше или как тебя там, – заключил капитан. – Чтобы я эту псину или кошачину без тебя нигде не видел. Увижу – пристрелю, понял? Дерьмо за ней убирать тоже будешь сам. Увижу, что где то нагажено – тоже пристрелю скотинку без разговоров, святым Патриком клянусь. У меня чистый корабль. Усек?

– Динго – чистоплотный кос, мастер Хару, – сказал Рэй. – Ему нужно только место показать, куда ходить...

– Устраивайся с ним как знаешь, – отмахнулся капитан. – Поехали теперь с вами разберемся, – он перевел взгляд на четверых гемов рабочих.

Они с трудом говорили на астролате, а аллеманским владел только один, поэтому капитан через Дика общался с ними на нихонго. Капитан говорил на нихонго и сам, но так было понятнее всем другим участникам разговора.

Гемов звали Том, Остин, Бат и Актеон, и были они одной рабочей ячейкой. Том, старший и по возрасту, и по положению, владел астролатом лучше остальных и даже умел читать и писать. Он представлял собой квалифицированную рабочую силу, организатора и координатора ячейки. Сама же ячейка специализировалась на обслуживании шахт – проводке вентиляции, освещения, монтаже очистителей воздуха.

В остальном все было именно так, как предположил капитан: шахты Джебел-Кум закрывались одна за другой, ячейке было все сложнее найти работу, и однажды они поддались на уговоры капитана транспортной шхуны, организовывавшего вывоз в Империю. Спаслись лишь потому, что в момент аварии чинили санузел, и при разгерметизации корпуса сработавшая автоматика закрыла его наглухо. Там была вода, у гемов с собой имелись фонарики для подсветки, так что они смогли доремонтировать воздухоочиститель и подключить его к резервному источнику энергии. От вращения корабль прогревался равномерно, газопылевая смесь сохраняла тепло окутанной ею звезды. На шестой день гемы начали терять сознание от голода, на восьмой – выдохся источник питания воздухоочистителя. Если бы «Паломник» опоздал на сутки – он не нашел бы никого из них в живых.

С Рэем было немного иначе. Ему многие предлагали работу. Здоровенный боевой морлок класса «Геракл» на пике формы требовался и бандитским группировкам, и рейдерам, и владельцам шахт. Но Рэй не хотел становиться бандитом или пиратом, не хотел и участвовать в подавлении волнений свободнорожденного персонала шахт – потому что знал: участие морлоков в этом подавлении отзовется на судьбе вольнонаемных гемов погромами и убийствами. Когда последнее, что связывало его с Джебел-Кум, погибло, он договорился с капитаном «Вальдека».

В момент столкновения Рэй был в коридоре рабочей секции. Ударная волна докатилась до него, но они с Динго были сделаны из более крепкого материала, чем рабочие гемы и обычные люди, а потому выжили. Потом он увидел, как команда грузится в шлюпки, угрожая оружием находящимся на борту гемам. Спасать их никто не собирался: «Вальдек» был транспортным кораблем, места в спасательном модуле хватало только для экипажа. Рэй не стал вступать в драку за место на борту. Давление в отсеке стремительно падало, но Рэй, десантник, кое что знал о кораблях и знал, что на нижнем уровне должна быть ремонтная капсула. Там все было затянуто смрадным дымом, в невесомости плавали два изломанных и обгорелых трупа – но капсула осталась неповрежденной. Они с Динго забрались туда и задраились – и в следующий момент нижние секции корабля окончательно раскололись.

У Рэя и Динго не было ни пищи, ни воды, и запас воздуха был весьма ограничен, но оба они могли тормозить свой метаболизм. Стиснутые в капсуле, как два близнеца в материнской утробе, они впали в разновидность комы, которая позволила обоим протянуть еще несколько суток.

«Паломник» оказался в Пыльном Мешке очень вовремя.

Глава 4. Спасенные с "Вальдека"

Догмат «О человеческом достоинстве», принятый на Третьем Петропавловском Соборе 2652 года, гласил, что все существа, наделенные плотью, разумом и свободной волей, являются детьми Божьими независимо от происхождения и внешнего вида, им от рождения принадлежит достоинство человека, и никто не вправе его отнимать. Таким образом, догмат объявлял всех гемов людьми и категорически запрещал верным применять по отношению к ним все то, что запрещено применять по отношению к людям: недобровольную эвтаназию, ментальное программирование, использование их органов и тел без их на то согласия, использование их труда без справедливой платы. Несоблюдение грозило интердиктом, а в случае упорства – то и церковным отлучением.

В Вавилоне разразилась война двух крупнейших военных кланов – Рива и Кенан. Причиной войны была политика дома Адевайль, уже почти полтора века удерживающего Директорию в своих руках. Политика была проста и эффективна: Солнце, избираемый «пока это тело служит ему» монарх Вавилона, женился на представительнице дома Адевайль и назначал своим преемником потомка этой представительницы, в обмен на лобби, обеспеченное этим домом при выборах. Таким образом, выборность монарха стала понятием чисто номинальным – Адевайль держали в руках все ключевые посты в Директории. Бунтовать всерьез никто не решался, так как Адевайль не переходили границы, отделяющей диктатуру от тирании, а вавилоняне – народ осторожный, и затевать гражданскую войну не торопятся, пока не появится очень серьезная причина.

Гроза разразилась после того как Правый министр Шейт Фарран выдвинул на рассмотрение директории проект постепенной элиминации гемов на всем вавилонском пространстве. В меморандуме Фаррана, зачитанном на совете Директории и ретранслированном на всю планету, разъяснялись причины экономических и политических неурядиц, постигших Вавилон в последние полтора столетия. Пока Вавилон смеялся над имперцами, отстающими в генной инженерии из-за запретов, наложенных Церковью, Четвертый Рим разрабатывал альтернативные технологии. И вот сейчас, когда возможности генной инженерии практически исчерпались, Вавилон оказался перед неприятным фактом: экспансия, которую он вел четыреста лет, по сути дела не была экспансией людей. Это была экспансия гемов. Человеческое население Вавилона на треть уступало имперскому, а если считать и независимые миры – то вдвое, и оно неуклонно сокращалось.

Каждому разумному человеку было ясно, что за меморандумом Фаррана стоит Экхарт Бон, тайсёгун дома Рива. Каждый разумный человек понимал, что альтернативные технологии, о которых говорит Фарран, украдены в Империи домом Рива через синоби, промышленных и военных шпионов. И уж конечно, всем было понятно, что если Солнце Аттар одобрит этот план, то по шапке получит дом Микаге, производящий гемов, и дом Кенан, тесно с ним связанный, и ветвь дома Адевайль, которая держит их руку. А вероятность того, что Солнце поддержит план, была велика, потому что план этот широко обнародовали одновременно с оглашением Меморандума Фаррана, и народу он понравился, а Левый Министр Дормкирк, наоборот, не нравился народу, и очень давно.

Но произошло событие, от которого все перевернулось: служба безопасности дома Кенан предотвратила покушение на министра Дормкирка (если не на самого государя) – прямо в Зиккурате был схвачен убийца. Он успел убить себя еще до первого допроса – но генетическое сканирование указало на его принадлежность к дому Рива, и Экхарта Бона вызвали в Зиккурат, где в ответ на обвинение он покончил с собой. Дом Рива объявил законный мятеж, и в Вавилоне началась "холодная" война – воздерживаясь от масштабных боевых действий, Рива блокировали торговые маршруты дома Адевайль и союзных домов. Блокада так ударила по экономике, что дом Адевайль меньше чем через год был готов пойти на переговоры с Рива о мире. И тут верхушка дома Кенан, недовольная тем, что дом выполняет всю грязную работу, но не участвует в управлении, взбунтовалась. Солнце был смещен, Директория разогнана, тайсёгун дома Кенан сделался «правым советником» нового Солнца – по сути дела, полновластным диктатором Вавилона. Дом Рива объявили вне закона – чтобы уцелевшие представители дома Адевайль не могли воспользоваться их помощью. Сначала казалось, что Кенан одолевает. В их руках были пять самых богатых планет Вавилона и две собственные планеты, заводы Микаге по массовому производству боевых морлоков (Кенан предпочитал пехотинцев класса «Аякс») и огромные ресурсы. В руках Рива были корабли и несколько баз на перекрестках межзвездных путей. Казалось, стоит только уничтожить их или захватить – и война выиграна. Даже две планеты дома Рива – холодный Тайрос и Картаго – не могли обеспечить своих детей ресурсами в достаточном количестве: Тайрос был ледяной пустыней, а бешеный климат Картаго не позволял толком развивать ни сельское хозяйство, ни промышленность; впрочем, для дома Рива это было принципиально, так как оседлость и привязанность к стабильным планетным благам Рива считали объективным, хоть и необходимым, злом. Единственным серьезным ресурсом на Картаго были небольшие лаборатории, где по технологии Микаге (которую считали устаревшей) производили боевых морлоков класса «Геракл». Микаге в свое время продали Рива эту технологию, так как «Гераклы», предназначенные для десантных операций, отличающиеся повышенной агрессивностью и пониженной управляемостью, не годились для создания больших армий. Словом, силы были настолько неравны, что даже представители дома Адевайль, низложенный Солнце и его супруга, не рассчитывали на победу. Была ли смерть Солнца от передозировки наркотиков самоубийством, случайностью или государыня Иннана поторопила супруга на тот свет – уже никто не скажет: она бежала при помощи отряда наемников, по слухам, из дома Рива. Этан бин Га'ал, тайсёгун дома Кенан, хвалился, что через полгода выставит голову Рихарда Шнайдера, тайсёгуна Рива, запаянной во флексиглас на площади перед зиккуратом Нуэва Урука. Однако война длилась год... два... три... А голова Шнайдера пребывала на плечах. Шпионы и пилоты разведчики бин Га'ала не могли узнать месторасположения Картаго, а захват немногочисленных космических баз Рива ничего не решил: рассеянный на малые группы по три-четыре корабля, и не скованный абсолютно ничем, космофлот Рива свободно перемещался в пространстве, и наносил дому Кенан удары там, где их не ждали. Выявить всех планетарных правителей, кто помогал Рива, было невозможно, так как Рива не брезговали грабежом, а значит, и добровольную помощь по обоюдному согласию легко оформляли как грабеж. На третий год войны дом Кенан, остервенев от неопределенности, перешел к тактике "разберусь как следует и накажу кого попало", чем восстановил против себя даже тех из магнатов Вавилона, кто изначально не собирался вмешиваться в драку.

Через четыре года гражданской войны Рива победили. Этан бин Га'ал с супругами покончил с собой в пентхаусе зиккурата под рев двигателей десантных катеров Рива, садившихся на Анзуд, столичную планету Вавилона.

В одном из этих катеров летел и Раймон Порше, тогда не носивший никакого имени, имевший лишь серийный номер 744\211\0034, то есть, просто Тридцать Четвертый, или Санйон – юный боевой морлок, только что покинувший тренировочный лагерь на Картаго.

Второй раз он высаживался на Анзуд двенадцать лет спустя, в составе Третьей Добровольческой Имперской Армии, и на груди его уже был крест Синдэна, и он носил имя, которое Бог при его рождении написал на Своих ладонях: Раймон Порше. Догмат давал ему право на имя и на крест.

«Раймон Порше» – так назывался корабль, десантники которого взяли полумертвого Рэя в плен и выходили его. В честь человека, имя которого носил корабль, Рэя крестили. И лишь сейчас, через десять лет после крещения, он услышал его историю от младшего матроса с «Паломника».

Начался этот разговор за обедом с того, что молоденькая фема посчитала совпадением:

– Так вас подобрали десантники Синдэн с «Раймона Порше»? Вот интересно: Дика тоже подобрали десантники с «Ричарда Львиное Сердце». Какое совпадение!

– Не совпадение, – возразил юноша. – Мне дали имя в честь корабля – я ведь не помнил, как меня по правде звали. И мастера Порше крестили в честь корабля тоже. То есть, в честь крестоносца, по которому назвали корабль... В Синдэне так часто делают.

– Наверное, тезок там немерено, – в шутку предположила Бет.

– Нет, фрей, – качнул головой морлок. – Когда сталкиваются десантники Синдэн и боевые морлоки Рива, пленники – большая редкость. Таких, как я, очень мало. Мы, морлоки, ненавидели Синдэн. Нас так учили, что нет больше зла, чем эти люди, потому что они не желают ничего для себя, и убивают, потому что безумны. И хотя они меня крестили, я так и не имел с ними дела потом.

– Мастер Порше, – вдруг спросил Майлз. – А вы знаете, что за человек был тот, от кого вы получили имя?

– Нет, сударь. Наверное он был смельчак, потому что именами трусов корабли не называют. Но больше я не знаю ничего.

– Пусть Дик расскажет о нем, – сказал капитан. – Пусть споет. Есть хорошая песня. Тебе нужно это знать, морлок.

Дик покосился на Бет, словно прося поддержки, но та еле заметно пожала плечами. Тогда юноша положил ладони на стол перед собой и тихо сказал:

– Во время Первого Крестового похода, при Антиохии, в тысяча девяносто восьмом году от Рождества Христова, турки вывели на стены пленного рыцаря Раймона Порше, и приказали ему просить у своих, чтобы те его выкупили. Иначе ему угрожали смертью. Но рыцарь стал говорить крестоносцам, чтобы его считали за человека уже мертвого и ничего не делали ради него, но продолжали осаждать город, потому что долго Антиохия уже не продержится. Эмир Антиохии, узнав, что говорит рыцарь, обратился к нему через толмача, требуя сейчас же принять ислам и предлагая за это множество подарков и свою дружбу; в противном же случае эмир обещал сию же минуту отрубить Раймону голову. Вместо ответа рыцарь преклонил колени и поклонился в сторону Иерусалима, на восток, и голова его скатилась со стен.

Потом он тихо кашлянул, прочищая горло, и почти вполголоса, боясь не справиться с простой мелодией и «пустить петуха», пропел:

Когда мы видим Ее вблизи – нам больно за всех людей.

Ты думал о справедливости, но забыл о жизни своей.

Ты думал о милосердии, но забыл о своем пути.

А впрочем, охота уже началась,

Лети, мой голубь, лети!

Он пел, старательно проговаривая, даже слегка растягивая "л", словно боялся насмешить людей своим акцентом и испортить песню. Это придавало слогу песни особую, хоть и непривычную для Рэя, чеканность.

А, белый город, священный сон, больное сердце земли:

"Ведь ты хотел к Голгофе, Раймон – вставай, за тобой пришли.

Ты шел куда то с крестом, Раймон?

Так вот, мы уже пришли."

Раймон – это было его имя, уже десять лет его имя. Он не грезил об Иерусалиме. Христианам и мессианским евреям с Бет Геулы было запрещено даже приближаться к Старой Земле, которую они покинули в ходе Эбера. Рэй хотя бы с орбиты Марса видел голубую звезду – когда войска Рива через Терранский сектор перебрасывались к Анзуду. Для Дика же и Рим, и Иерусалим сошлись в этой голубой точке, за сотни и сотни парсеков отсюда. Он мог только петь.

В сиянье, не то в лохмотья одетый, еще продержись, паладин:

А, Симон Киринеянин, где ты, зачем я совсем один?...

Но Симона нет, а внизу – все братья, то цирк, и праздника ждут.

Махни рукой им, ты должен сказать им, что знаешь – они дойдут.

Что ж, они дошли, и Рэй был тому свидетелем. Он не входил более в терранский сектор – во второй раз к Анзуду их перебрасывали через Аэндор – но он говорил с людьми, которые видели своими глазами слегка светящийся силовой купол над Иерусалимом, входили в храм Гроба Господня и целовали камни на площади Святого Петра в Риме.

Потому что все мы забыты в плоти земной. А там, у Тебя, я был бы рад

Маленькой чести – праведной смерти, благу, единственному на свете,

Когда эти стены нас более не защитят.[1]

Мальчик допел и умолк. Молчание, которое воцарилось за столом, было сущей пыткой, и вавилонянин заговорил первым:

– А есть какая-нибудь песня о том, как Иерусалим все-таки взяли? Столь же трогательная? Как они резали всех, кто попадался под руку, не разбирая ни христианина, ни еврея, ни сарацина? Видимо, потому что слезы мешали смотреть.

Дик вспыхнул. Видно было, что в горле теснятся слова, что мальчик вот-вот задохнется от их тесноты. И тогда Рэй подался вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, но еще не выпуская когтей, опустил голову ниже плеч, так, чтобы лицо было вровень с лицом вавилонянина и оскалил клыки:

– Вавилон сделал нас неспособным плакать, чтобы мы резали, не разбирая. Скажешь, резать только ради вас можно?

Вавилонянин и бровью не дрогнул, но Рэй почуял, как изменился запах его тела. Пахло страхом и ненавистью.

– Что ж, носи свое имя с полным осознанием того, что ты достойный наследник Раймона Порше, – Морита изображал высокомерную снисходительность умело и обманул, наверное, всех – его выдавал лишь тонкий, едва уловимый запах. Рэй нарочито потянул носом.

– Боишься, – он снова оскалился. – Правильно делаешь.

– Мастер Порше, хватит, – леди Констанс произнесла это негромко, но получилось у нее как у туртана Огаты, так, что и в голову не приходит ослушаться. Рэй подался назад и чинно сложил руки на бедрах.

Дик порывисто вскочил и побежал прочь из кают-компании.

– Не делай так больше, – капитан нахмурился. Рэй усмехнулся, глядя на его лицо. Капитан разрывался между двумя решениями: быть с христианином против вавилонянина или с человеком против страшного и ужасного морлока. Наконец он выбрал сторону.

– Ты не будешь пугать члена моей команды, понятно?

– Да, человек-господин, – это надлежало произносить четко и негромко, опустив голову, а еще лучше опустившись на колено, чтобы не смотреть в глаза – но Рэй произнес это с ленивой растяжкой и ухмылкой. Жаль, что порция за обедом была мизерной по мерке морлока, отрыжка неплохо бы завершила фразу.

– А вообще, пошел вон, – сказал капитан.

– Нет, – все тем же тихим командным голосом возразила леди Констанс. – Никто не уйдет, пока мы не закончим разговор.

Отпустив плечи сына, она выпрямилась и сказала:

– Ну что ж, господа... Пилоты скоро начнут готовиться к прыжку. Я приняла решение о вашей судьбе и предлагаю его на ваш суд.

Гемы подняли головы, Том перевел им сказанное, а леди Констанс продолжала:

– Вы нарушили законы Империи, и справедливость требует передать вас, как и говорит капитан Хару, в руки Синдэна для дальнейшей депортации. Но мне не нравится это решение, хотя я и готова на него как на крайнюю меру. Возможно и другое – так же нелегально доставить вас на любую из имперских планет – этого я ни в коем случае не буду делать, потому что как домина должна первая соблюдать закон. Я предлагаю следующее: вы все принесете мне личную вассальную присягу и отдадитесь под мое покровительство. Я буду вашим ходатаем перед имперским судом и инквизиционной комиссией, а вы станете моими подданными и поселитесь в моем владении, на планете Тара.

– А там... живет много гемов, сударыня? – робко спросил Том, старший из четверки.

– Ни одного. Пока. У нас не было резона привлекать иммигрантов. Но с этого года я подниму вопрос об иммиграции в коммунах моих городов.

– То есть, мы... совсем одни будем там?

– Первое время – да.

– Зачем вам это?

– Я не вижу иного способа помочь вам и соблюсти закон.

Гем перевел ее слова, и тэка еще тихо посовещались между собой, а потом старшина спросил так, словно ему тяжело было решаться задавать этот вопрос:

– Скажите, миледи, мы должны подчиняться, кроме вас, Папе?

– А что это тебя так коробит? – не выдержал капитан Хару. – Небось, когда вкалывал на шахте, подчинялся всякой сволочи и не пищал. А из рабства тебя православные вытащили, никто другой.

– Нет, сэр, – покачал головой тэка. – Пусть мастер Хару не обижается, но нас протестанты освободили. И мы тоже протестанты есть.

Мастер Хару фыркнул.

– Протестанты! Это против кого же вы, интересно, протестуете?

– Мастер Хару знает: чтобы человек назывался наместником Бога, против того.

– Да кто ж вам в головы вдолбил этакую чушь? Сроду Папа не назывался наместником Бога. Протестанты! Да эти жуки из Порт-Линкольна сроду бы не пошли вас освобождать, если бы Папа не объявил Крестовый Поход! – не выдержав накала эмоций, капитан Хару встал и покинул кают-компанию, бросив напоследок:

– И охота же вам, миледи, с этакой бестолочью возиться!

– Я не буду требовать от вас переменить конфессию, – сказала леди Констанс.

– Идолы, – мягко возразил младший из гемов. – Здесь есть. Соседи, хозяева – все идолопоклонцы... И белые... Мы нет.

Леди Констанс хотела ответить, но всех отвлек странный звук: короткие выдохи, перемежаемые тихими стонами.

Вавилонянин смеялся, чуть ли не сгибаясь пополам, так что концы длинных светлых волос мели по столу.

– П... простите, – профыркал он, заметив, что центр всеобщего внимания опять сместился в его сторону. – Этот межконфессиональный спор... Произвел... непредвиденный комический эффект.

И он тоже вскочил из за стола и выбежал прочь, уже в коридоре позволив себе засмеяться во весь голос.

Это, наверное, было заразительно – Рэю тоже невыносимо хотелось вскочить и уйти, причем не куда то и зачем то, а просто так, без цели прошвырнуться по кораблю, чтобы не сидеть. Его распирало изнутри, и наполовину это было из-за песни, а на вторую половину – из-за слов леди Ван-Вальден.

– Скажите, сударыня, – попросил он. – А то, что вы говорили – это всех нас касается или только их?

Он не обольщался на свой счет. Он знал, как выглядит. Создатели постарались на совесть, непривычные люди, глядя на него, крестились или отводили глаза.

– Мастер Порше, – сказала леди Констанс. – Вы все показались мне людьми достойными и благородными.

– Но ведь вы нам предлагаете не просто помощь, так? Это еще и испытание. Как вон с ней, – Рэй кивнул в сторону Бет.

– Мастер Порше, – вступил в разговор шеэд. – Шааррим испытывает всех своих детей. Если бы для приемных делалось исключение, было бы справедливо предположить, что Отец не ждет от них ничего великого и доброго.

Рэй вздохнул.

– Леди Констанс, – сказал он. – Мастер Кристи. Сначала, сколько себя помню, я принадлежал дому Рива, и своей воли у меня не было. Теперь я свободен, и новые хозяева мне не нужны, даже если это такая хорошая женщина как вы, леди. Я знаю, что вы желаете мне добра – но ведь не только мне. Вы больше думаете о своем владении, о том, как неплохо было бы подать имперцам хороший пример. А я не хочу быть примером. Пусть меня вышлют обратно на Джебел-Кум.

Леди Констанс поднялась и взяла Джека за руку.

– Дядя Рэй, ты Динго к нам еще приведешь? – спросил мальчик. Рэй улыбнулся – одними губами, чтоб не показывать клыки – и кивнул.

И леди Констанс, и тэка вышли из комнаты. Рэй остался один на один с шеэдом.

***

Констанс вынуждена была признаться себе, что Рэй и тэка больно ударили по ее самолюбию. Ей казалось таким удачным ее решение, оно оставляло место и закону и милосердию, она была убеждена, что встретит благодарность – но встретила отказ.

В словах Рэя была еще одна горькая правда: она искала не только способа им помочь, но и выгоды... для Доминиона? Для себя?

Уже не понять. Она – это Доминион. Хрупкая точка равновесия противоречивых интересов. Средоточие сотен связей – вассальных, коммерческих, политических. Дочь дукаса Мак-Интайра, надежда и опора отца, потому что... «Ты же понимаешь, Констанс, что Гус будет делать только то, что ему интересно, а интересно ему сутками просиживать у сантора или спорить с такими же как он, одержимыми, как пространство проворачивается через время».

Констанс. Стаси – так ее называли лет до семнадцати, до того времени, когда всем стало понятно, что Августина небо интересует куда сильнее, чем земля. Потом отец и мать называли ее только полным именем: Констанс. А вот Августин до сих пор для мамы – Гус.

Когда же она потеряла то время, где еще могла сказать – это нужно мне, а это – планете? Бет... Да, пожалуй, последний раз был именно тогда – она захотела взять эту девочку, именно эту, маленькую хрустальноголосую кокетку с доверчивыми смеющимися глазами. И пусть у нее оливковая кожа и гранатовые волосы. Шелвторой год с того дня, когда при Тайросе погиб лорд Дилан Мак-Интайр, а гены шедайин уже дважды убивали дитя в ее утробе. И когда она прочла документы на девочку с Тайроса – поняла, что это знак.

Но потом? Потом все пошло по-прежнему. Она – домина, и она подает своим подданным пример того, что «человеческое достоинство» – не пустые слова. Сколько раз «доброжелатели» предупреждали ее, что Бет – неполноценный ребенок и никогда не сможет стать нормальным членом общества, и сколько раз она холодно отвечала, что этот вопрос нужно обсуждать не с ней, а с епископом Тары... А потом Бет начала ходить в школу и приходить из школы в слезах, и пришлось кое-что объяснить совету попечителей... А потом была Мауи, где они обе погрузились в Вавилон; пусть и побежденный, но Вавилон. И Бет уже не рыдала, а дралась, и совету попечителей пришлось объяснять еще больше – но по ночам они обе ходили слушать песни ама... Видит Бог, девочка моя, я не хотела бросать тобой вызов ни Вавилону, ни Империи... Но что теперь сделать, раз так получилось? Только одно: продолжать идти нашим путем. Потому что нельзя положить руку на плуг и оглянуться.

Им предлагали и это: фенотипическая ремодификация. Из-под кожи выводят красящий пигмент, и Бет становится обычной девочкой. К удивлению Констанс, отказалась сама Бет. Да, в этом отказе было больше позы, чем желания принять и нести крест всех пленников Вавилона. Бет нравилось быть не такой как все, пусть даже за это приходилось платить отвержением. Она плакала ночами, но не покидала своих подмостков, репетируя ариозо «Цыганка» и грезя об Эсмеральде, танцующей у позорного столба.

Если не лукавить с собой, то из спасенных гемов Констанс нравился только Рэй. Только ему она предложила вассалитет искренне, как в свое время искренне пожелала Бет себе в дочери. Она пришла к этому решению, когда Рэй вступился за своего коса и утвердилась в нем окончательно, когда Дик пел свою песню. В этот момент Рэй Порше походил на плачущего демона. Боевые морлоки почти лишены слезных желез – но невидимые слезы словно текли вовнутрь. Он был совсем не страшным в эту минуту – желтые тигриные глаза полуприкрыты, уголки рта опущены – просто очень большой и израненный мужчина. Квазимодо, созданный злым чародеем, большим эстетом. Рост Рэя, если считать от пяток до макушки, составлял два метра двадцать сантиметров, а если от кончика хвоста – все три. Череп его был вытянут к затылку и лишен всякой растительности, зато снабжен небольшим, примерно в полдюйма вышиной, костяным гребнем, который начинался там, где у людей начинают расти волосы и заканчивался над затылочной впадиной. Уши приострены и вытянуты, широкий нос – приплюснут, лоб – скошен назад. Когда полные, почти круглые губы размыкались, становились видны клыки. Глаза Рэя были цвета расплавленного золота, радужка – такая, что почти не видны белки, и при ярком свете зеница становилась вертикальной, как у змеи. Широкую грудь, спину и плечи покрывали шрамы, следы давних боев – молодых морлоков в ходе обучения постоянно стравливают друг с другом. На правом боку остались рубцы от страшного ранения. Если Рэй не испытывал сильных чувств, его лицо оставалось неподвижно: мимическая мускулатура гемов бедна. Похоже, изменения во внешности преследовали еще одну цель: окончательно убедить хозяев в том, что их рабы не люди. Что ж, им это более чем удалось. «Вот посмотришь на такого, и еретиком станешь» – брякнул простодушный капитан Хару. – «Он же больше на черта похож, чем на человека».

Тем не менее, он очень быстро понравился Джеку. Мальчик впервые в жизни встретился с кем то настолько огромным, чтобы можно было сесть к нему на ладонь и качаться как на качелях, а еще лучше делать то же самое на великолепном хвосте, сильном и гибком, как змея.

Констанс поражалась тому, сколько нежности в двух таких сильных и опасных существах, как Динго и Рэй. Играя с мальчиком, кос позволял ему такое, что Констанс или Бет самим приходилось прекращать эти дикие ласки – из жалости к животному. Джек ездил на Динго, держа его руками за уши, пытался сдвинуть с места за хвост, когда тот спал, трепал за шиворот – и кос ни разу не выпустил своих страшных когтей и не рыкнул на него. Констанс знала, что эти звери чувствуют эмоциональный фон человека, и чем ты спокойнее и добрее, тем рядом с ними безопаснее: некогда их создали специально для того, чтобы охранять детей от террор-групп; человек, сознание которого полно страха и ненависти, просто не мог к ним приблизиться. Иногда Констанс думала – не это ли было причиной нападения коса на Алессандро Мориту? Что кроется за непроницаемой доброжелательностью вавилонянина?

Ночью Констанс приснился скверный сон – как будто она скользит по крутому ледяному туннелю с головокружительной скоростью, ударяясь о стены и в ужасе ожидая последнего, страшного удара о лед внизу. И когда туннель под ней закончился, она проснулась.

Такие сны, пояснил ей капитан, случаются у людей после прыжка: та часть мозга, что отвечает за ориентацию в пространстве, реагирует на неведомый раздражитель. Констанс поднялась, набросила кимоно и подошла к постели детей.

Джеку, видимо, тоже приснилось что-то дурное – он забрался на койку к Бет и прижался к ней, спрятав головку ей под мышку. Сама Бет тихо пристанывала отчего-то, глаза метались под веками, и Констанс положила руку ей на лоб, чтобы успокоить.

– Ма, – пробормотала Бет, – только не бери себе другую девочку...

– Ни-ко-гда, – тихо и четко проговорила Констанс ей на ухо.

Потом она взяла из личного шкафчика свой санто-терминал и вызвала рубку.

– Капитан...

– Да, миледи?

– Сколько времени осталось до точки перемены курса?

– Часа полтора у нас сейчас займет ориентировка, – сказал капитан. – А что?

– Не нужно менять курс. Мы летим на Санта-Клару.

– В смысле?... Эти, зелененькие – они что... согласились на присягу?

– Нет, капитан. Но мы летим на Санта-Клару, таков мой приказ.

– Ну ладно, – недовольным голосом сказал капитан. – Ваша воля. Одной морокой меньше, в конце концов...

***

Рэй проснулся, когда маршевые двигатели отключились. С ним это часто бывало и прежде – он чувствовал перемену в ритмах корабля и открывал глаза в темноте, а вокруг спали товарищи – справа Тридцать Третий, Сандзюсан, слева – Тридцать Пятый, Сандзюго, сверху – Сорок Четвертый, Йондзюйон. И сейчас ему на миг показалось, что он слышит их мерное дыхание в темноте. Но нет – это дышал Динго.

Прежде он засыпал снова через какое-то время – устав запрещал покидать койку во время отдыха иначе как по тревоге. Но сейчас он был свободен. Уже почти девять лет свободен...

Рэй встал, набросил на плечи одеяло, потрепал вскинувшегося было Динго по шее – «Лежи, лежи!» – и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Когда тэка немного оклемались, капитан велел поставить на место переборку, разделявшую две смежные каюты. Рэй таким образом оказался отдельно, ячейка тэка – отдельно. Он раньше перестал нуждаться в помощи, метаболизм морлоков обеспечивает железное здоровье – до пятидесяти лет, когда отказывают все системы разом, и ты просто рассыпаешься на куски. Рэю было тридцать. Тэка живут дольше – до шестидесяти пяти. Им не нужна ни скорость реакции, ни крепость и эластичность связок, они создавались не для битв, а для унылого однообразного труда. Тэка недолюбливали и боялись морлоков, морлоки недолюбливали и презирали тэка. Превыше всего на свете Рэя приучили ценить доблесть – а тэка, да и вообще все рабочие гемы, были трусоваты. Так что он не имел ничего против уединения, а уж они и подавно.

Он тихо шагал по коридору жилой секции, глядя по сторонам. Постоял немного возле кают компании, потом зашел в часовенку. Здесь было тесно – растопырив локти, он дотянулся бы от стены до стены, а стоя во весь рост, касался гребнем потолка. Рэй сел перед Распятием и подобрал хвост.

Прямо в лицо ему смотрела Мария. Справа от нее стоял Святой Брайан, слева – Святой Ааррин. Рэй плохо разбирался в православном иконостасе, но узнал их: иконы этих двоих были на любом корабле. Они считались покровителями пилотского дела.

Рэй не беспокоился насчет «идолов» – в конце концов, крестили его католики, а что он осел на протестантской планете, так это случайность. До ближайшего православного храма было три часа езды, и три обратно, а он уматывался, как собака, вот и ходил к необаптистам. Правда, в последний год его отлучили от причастия – за бои на тохё. Как будто у него был другой способ прокормить себя и Сейру... В теологических тонкостях он не разбирался – все сводилось к тому, что в Синдэне служат на нихонском, а у необаптистов Джебел-Кум – на старом эйго, который Рэй понимал со страшным скрипом. Ему пытались было объяснить, в чем кроется священный смысл Библии Короля Иакова и почему английский – сакральный язык, да он не въехал, так что протестантство было для него чистой отговоркой. А вот для тэка это было настолько серьезно, что они готовы вернуться обратно на Джебел, лишь бы не жить с идолопоклонниками. Если подумать, чистая глупость, а с другой стороны... Рэю очень не хотелось этого признавать, но так получалось, что тэка показали смелость. И теперь ему неловко было отступать, хотя и хотелось. Очень хотелось – леди Констанс показалась ему хорошей госпожой.

Он поднял голову к распятию и горько сказал:

– Ты нехорошо со мной поступил, Бог. У меня была Сейра, а ты отнял ее. Теперь ты не дал мне улететь в Империю. Зачем ты так со мной?

Но Бог молчал. Он всегда молчал, когда Рэй говорил с ним. Не то чтобы Рэй удивлялся или обижался – даже Солнце, будучи человеком, не снизошел бы до того, чтобы говорить с морлоком, а тут Бог... Но все-таки надо было кому-то излить душу.

Он никогда не молился так, как молились в Синдэне – по книге и на четках. Сейра молилась сама и научила его молиться по-простому, она говорила, что за это Бог ее хранит, а больше ей и не надо. Но Бог не сохранил ее. Может, она и вправду обидела Его тем, что жила с морлоком – как кричали люди, которые ее убивали...

С тех пор Рэй не молился.

Но сейчас... Песня, которую он услышал днем, разбередила душу. «За то, к чему я ближе сегодня, что у меня в груди» – а что у меня в груди? Надежный насос для перегонки крови, или что-то еще? Если только насос – то почему он так сжимался и колотился, когда пел мальчик, причесанный как сохэй? Что за тайну хранят Брайан, Ааррин и крупный, почти как морлок, мужчина с раскосыми синими глазами?

Рэй знал его. Конечно, знал. Райан Маэда, его еще называли Госайго[2]. Человек, из-за которого крестоносцы вторглись в Вавилон – и Рива, только что победившие в гражданской войне, не смогли сдержать их натиска.

– Мастер Порше? – он оглянулся. Леди Ван-Вальден стояла в дверях – одетая в самое легкое кимоно, маленькая, с тщательно уложенными волосами. – И вам не спится?

Рэй смущенно отодвинулся.

– Вы, наверное, помолиться пришли, – сказал он. – Я тогда пойду.

Маленькая женщина положила руку ему на плечо.

– Останьтесь.

– Зачем? – изумился Рэй. – Я вам помешаю.

– Господь сказал: где двое и трое во имя Мое, там Я. Останьтесь, мастер Порше.

– Я морлок. Пастор говорил, что я – не по образу и подобию.

– Это ересь.

В часовенке было тесно, и леди села так близко, как ни одна вавилонская женщина не подпустила бы гема.

– Я передумала, – сказала она. – Мы не станем менять курс и передавать вас в руки храмовников. Мы провезем вас контрабандой на Санта-Клару, как вы и хотели.

– Вы больше не желаете видеть меня своим вассалом?

– Желаю, – леди Констанс подняла голову, чтобы смотреть в лицо собеседнику. – Вы мне очень понравились, мастер Порше. Но принуждать вас я не стану.

– Вы ничего обо мне не знаете, – сказал Рэй. – А вдруг я убийца?

– Вы солдат. Конечно, вам приходилось убивать. Мой отец был солдатом.

– Я жестокий. Когда я убиваю, я... Мне это нравится. Меня таким сделали.

Лицо леди Констанс слегка омрачилось.

– Вы избрали стать другим. Господь творит чудеса.

– Он дал мне женщину, – неожиданно для себя сказал Рэй. – А потом забрал. Сейра, она... Прилетела на Джебел Кум за деньгами. Она не знала, как там все дорого, думала скопить много и вернуться домой богачкой. Но застряла там. Часто звала меня поужинать. Один раз я прогнал нехороших людей – и с тех пор она зазывала меня. Я думал сначала – смеется или считает, что я при ней буду вроде кота. Я же не могу так просто... ну...

– У вас снижено влечение, и вы стерильны, – кивнула леди Констанс. – Я слышала об этом.

– Да, – с облегчением согласился Рэй. – Иногда я мог... после поединка. Она потом долго ходила в синяках, но не отказывала. Знаете, некоторых женщин... они знают, что мы, морлоки, можем только после того как пустим кровь и вроде как опьянеем... Они после поединков прямо в очередь готовы были встать, хотя и знали, что... ну, это больно. И деньги платить. Но мне никто не нужен был, кроме Сейры. И я старался быть... ласковым.

– Вы были женаты?

– Нет, конечно. Пастор сказал, что это аморально – женить нас.

– Аморально – женить? – ноздри женщины на миг раздулись, потом сузились. – Ее убили?

– Как вы догадались?

– Я слышала о таких случаях.

Рэй сжал кулаки.

– Да, ее убили. Она ушла в магазин... И не вернулась... Потом я пошел за ней, она... висела на фонарном столбе. На груди написали – «Шлюха морлока»... Я знал кое-кого... И свернул несколько шей. Так что на Джебел мне нельзя, наверное, меня арестуют и дезинтегрируют. Мне все равно. Вот. Теперь вы знаете, что я убийца, а не просто солдат.

– Вы не совершили ничего такого, чего не мог бы совершить на вашем месте естественнорожденный.

Рэй помолчал.

– А я думал, вы скажете мне, что Бог велел прощать, – сказал он наконец.

– Я не могу, – покачала головой леди Констанс. – Такие вещи не должен говорить тот, кто не бывал в вашей шкуре. Мне так кажется.

– Я не знаю, как можно такое простить. Наверное, я и вправду нелюдь.

– Вы человек, Рэймонд. То, что вы говорите – это очень человеческое. Такая чудовищная несправедливость и жестокость требуют наказания. Но... если на корабле и есть человек, с которым имет смысл говорить об этом – это Дик. Он потерял всю семью на Сунагиси.

Рэй прикрыл глаза. Ему не пришлось убивать восставших на Сунагиси, не пришлось участвовать в казни Маэды или других имперских пленных, и не раз он за это благодарил Бога.

– И что я ему скажу? – Рэй повел плечом.

– Не знаю. Может, расскажете, что дала вам месть?

Месть дала Рэю десять минут глухой и слепой радости, упоения чужой кровью и своей силой. А уже потом, на холодную голову, – чувство, что за спиной он оставил на несколько сволочей меньше, чем было и понимание, что сволочей все равно больше, чем надо бы.

Концепция прощения была ему знакома и казалась недостойной попыткой сделать хорошую мину при плохой игре, задрапировать собственное бессилие фальшивым великодушием. Морлокам дома Рива вообще не было положено прощать или не прощать. Они не решали, карать или миловать, это делали хозяева. Придя в себя в плену, Рэй полагал, что сохэи сочли недостойным воинов карать боевую скотину. Он не задумывался о том, простили ему или нет, морлок не подлежал прощению или непрощению. Его можно было уничтожить и можно было отпустить (тогда он, скорее всего, сам покончил бы с собой – кому он нужен после плена?). Но вместо этого его лечили, чинили и штопали – зачем? – изумлялся он. От любопытства то он и не покончил с собой, когда оказался уже в силах разорвать себе горло когтями. Он знал, что с этим всегда успеется и знал, что не боится смерти; умереть можно было и утолив любопытство. От любопытства-то он и принял имя, позволил облить себя водой и рассказать удивительную историю о Хозяине, который создал людей, как люди морлоков – но сделал для них и то, чего люди для морлоков никогда бы не сделали

Он воевал с бывшими хозяевами за свое право не прощать, и не собирался отступаться от этого рава лишь потому, что так сказал пастор.

Он не простил; он отомстил. Не всем – всех было слишком много – но самых злобных он знал. Он отомстил, но не смог удовлетвориться – ему хотелось бы воскресить их, чтобы убить еще раз. И еще раз...

Он и мертвых не мог простить – это было выше его сил.

Но как то, что выше твоих сил, может быть слабостью?

– Вы, наверное, все-таки святая, – сказал он. – Еще не было женщин, которые так запросто сидели бы со мной. Кроме Сейры.

– О, нет, – решительно возразила она. – Я в лучшем случае делаю то, что должно. Я обычная женщина, одна из многих.

Она сама не знала, о чем говорила. «Многие» женщины не только не попытались бы его утешить – и в голову бы не взяли, что этакое страшилище может страдать.

«Я буду ее вассалом» – решил Рэй.

***

Морлок объявил, что переходит под руку леди Констанс, и Том заколебался. И хотя морлок есть морлок – создание деструктивное – Тому было все-таки как то неловко, что именно такой тип оказался способен на большую благодарность.

Высадка на Санта-Кларе контрабандой устраивала ячейку ненамного меньше, чем передача в руки храмовников для депортации. Том понимал, что без документов, без связей и покровителей ячейка будет обречена на долгое прозябание, незаконные тяжелые и грязные работы – и это в лучшем случае. В худшем ее быстро зацапают во время очередной облавы и отправят снова-таки на Джебел. У капитана «Вальдека» были какие то связи на Ракшасе, может, их удалось бы найти – но Том понимал, что глупо даже заикаться о полете до Ракшаса. Благоразумнее всего было бы принять покровительство госпожи Констанс. Но ведь она была идолопоклонницей, и вся ее планета была такой же, а совратиться в идолопоклонство – означало погубить свои души, которые пресвитер так милостиво позволил иметь всей ячейке. У них, созданий рук людских, не было бессмертной души – но Бог по молитве пресвитера и несотворенных братьев дал ее, Том это почувствовал, вся ячейка и все, кто крестился в тот день, почувствовали. И ужас потерять эту благодать, снова стать никем, был слишком силен.

Пресвитер говорил, что они – создания не Божьи, но грешных людей, занимавшихся дьявольским промыслом, и на них нет вины за это, но есть нечистота – так хлеб, замешанный грязными руками, делается грязным. В них искажены Образ и Подобие – не так сильно, как в морлоках или лемурах, но все-таки искажены – и они должны много молиться, и много делать для общины, и оставить содомские забавы.

Они летели на Ракшас всей общиной, господин Брюс обещал свое покровительство, так что они не оказались бы среди чужих. Но теперь община погибла, а на Санта-Кларе не было никого, кто обещал бы им свое покровительство, как леди Констанс. Однако, с другой стороны, Тара – православная планета, а Санта-Клара – большой перекресток, там можно будет найти и братьев по вере, и даже целую общину...

Ячейка все больше склонялась к тому, чтобы принять предложение леди.

– Но ведь нас не будет даже десяти человек, чтобы стать общиной и найти пресвитера, – возражал Том.

– Может быть, мы сумеем обратить кого то из язычников, – предположил Остин.

– И леди Констанс обещала открыть планету для иммиграции, – добавил Бат.

Они часто спорили теперь с Томом; чаще, чем хотелось ему. Прежде, когда они еще не имели души, это было немыслимо и невозможно: они жили одной волей. А сейчас, когда погибла община, стало случаться слишком часто. Им нужна твердая рука. Нужна община.

– Попробуем обратить фем-деву, – вдруг сказал Актеон. – Если получится – значит, нам дан знак от Бога.

– А если леди оскорбится на то, что мы пытаемся обратить ее воспитанницу? – спросил Том.

– Тогда станем мучениками, – твердо сказал Остин.

Встретиться с девой было просто: после того, как капитан по их собственной просьбе приставил гемов к работам, они то и дело видели Бет в грузовом отсеке, где она пела. Правда, юный Суна почти всегда был с ней, и в конце концов его тоже позвали на молитвенное собрание. Однако дело закончилось разочарованием: оба были слишком укоренены в язычестве.

Потом оказалось, что и морлок изменил истинной вере: он ходил в кумирню и молился идолам. Попытки Тома устыдить его ни к чему не привели: морлок сначала отмалчивался, а потом обругал Тома дураком и сказал, что если Том еще не понимает, как жестоко обманул их пресвитер, то пусть спросит у тех, кто поумнее – у леди Ван-Вальден или у пилота-шеэда.

Том понял, что дело плохо. В одиночку, без общины и без умного пресвитера, нечего и думать ячейке устоять среди идолопоклонников.

– Значит, мы должны отвергнуть покровительство леди Констанс, – рассудил Том, и ячейка согласилась с ним.

– Очень жаль. Такая добрая женщина, – горько сказал Актеон.

***

Это был старый кошмар, и хотя он принял новое лицо, Дик все равно его узнал. Прежде он бродил без конца по подземным коммуникациям, лазал по трубам, ища выхода, и когда находил – оказывалось, что тяжелая решетка ливневой канализации вдобавок придавлена сверху мертвецом. Так было раньше – а теперь он плыл по коридорам погибшего корабля, раздвигая мертвецов руками. И знал, что когда один из них повернется к нему лицом – это будет то же лицо, которое он видел сквозь решетку наяву, давным-давно.

Лицо его матери.

Он проснулся, дрожа и тяжело дыша. Так всегда бывало день или два, а то и три после прыжков. Потом сны уходили. Майлз мог дать такие таблетки, чтобы их вовсе не было, но Дику не нравилось просыпаться после снотворного с тяжелой головой. И... он не хотел отказываться от снов. Больше ничего не связывало его с Сунагиси.

Он не был уверен, что женщина, затолкавшая его в водосток – его мать. Не помнил толком лица, которое искал в темных коридорах, не понимал, как узнает ее во сне. Порой лица и вовсе не было. Но чья еще смерть причинила бы столько ужаса и боли? И кого еще он мог искать так упорно, час за часом ползая по вонючим темным туннелям и трубам? Сны – это было хоть какое-то доказательство тому, что он когда-то был ребенком, родился от отца и матери, а не вылупился сразу шестилетним в медблоке "Львиного сердца".

Бывало, что в этих снах его преследовал кто-то. Дик не знал, был это враг или друг – во сне он был всегда чужой и страшный. Просыпаясь, юноша понимал, что перепуганный ребенок и спасателя-сохэя принял бы за чудовище. Терапевт один раз спросил – что, если во сне дать себя поймать? Да, было бы, наверное, интересно – однако, едва приходил сон, это решение забывалось. Дик никак не мог докричаться до того ребенка, каким был когда-то.

Он встал, натянул штаны, набросил тунику и взял меч. Он всегда так делал, если просыпался в неурочный час. Внизу, в грузовом коридоре, было пусто, и никто не мешал сбросить напряжение, выколачивая злость о ребро жесткости. Прежде был еще один выход – пойти в часовню... Но теперь, в эту неделю, Дик совсем не мог молиться, словно внутри перекрыли кран.

Он отвратительно себя чувствовал. Хуже не было даже тогда, когда он в полицейском участке ждал прихода отца Андрео. Тогда он мог утешаться тем, что хоть где-то прав. Но ведь защищать слабых – это совсем не то, что тискаться с Бет при всяком удобном случае наедине и ссориться с ней каждый раз на людях. Ну почему она все время его задирает? И почему он не может просто промолчать, когда она задирает кого-нибудь другого? Теперь они поссорились из-за рабочих гемов: те попробовали уговорить их перейти в протестантство, а Бет подняла их на смех. Ну да, ему самому и прежде казались глупыми все эти песенки, вроде «Господь Иисус, Тебя я люблю»... Песни Синдэна гораздо лучше. А что уж говорить о старинных гимнах, которые умела петь Бет... Когда она начала петь Magnificat, все аж замерли – так это было прекрасно... но...

Понимаешь, попробовал он объяснить потом, это очень хороший гимн, но если петь его так, как ты, то получится – ты одна должна петь, а все остальные слушать. Ведь никто так больше не может. А церковь – это же не опера, и молитва – не выступление. Но никто не знал и не должен был знать, что они ходили на молитвенное собрание гем-ячейки – ну, все и подумали, что он накатил на Бет и на всю классическую музыку просто так, не пойми за что. Он не был остроумным, и хорошие, меткие ответы приходили ему в голову только тогда, когда разговор уже заканчивался. Он понимал, что Бет вышучивает его на людях для того, чтобы никто ничего не подумал, но... симатта, до чего же это бесило!

Когда же они оставались наедине... Он даже не пытался клясться, что удержится от прикосновений, по которым тосковал все остальное время. Он жил от одних объятий до других, и сам себя понять не мог: да что же это такое? Если это похоть, то почему он справлялся с нею раньше, до встречи с Бет? Почему от него отскакивали все авансы "торговок водой" и просто легких на подъем девиц?

А если это любовь, то почему он не идет к миледи просить руки ее воспитанницы?

Его не пугала пропасть, проложенная между ними социальным положением и расой, но... Он никак не мог представить себе жизни в браке с ней. Бет совсем не могла бы и никогда бы не захотела вести такую жизнь, какую вела мистресс Хару. Она и не предназначена для этой жизни – как геуланская лань-танцорка не предназначена для пахоты. А Дик никогда не мог бы вписаться в ту жизнь, которой желала жить она. Без полетов, без прыжков, прикованным к планете? Но любовь – она ведь может преодолеть все или почти все. Любящий жертвует. Если ради Бет ему не хочется пожертвовать своей будущей жизнью... А ей – ради него... То это не любовь?

Но ведь это не может быть просто похоть. С ней он справлялся шутя, нужно просто работать и тренироваться так, чтобы на глупости не оставалось времени. А сейчас... Дик уже знал: когда он, вконец измочаленный, уже не сможет поднять меч – то и тогда тоска по прикосновению Бет его не покинет.

Наедине она становилась совсем другой – мягкой и нежной; куда только девалась прежняя колючка. Глаза смотрели печально и ласково, и от всего этого он, наверное, плакал бы, если бы мог. Никто на самом деле не знал, какая она одинокая. Такая умная и такая талантливая – а ее по первому разу все принимают за служанку. Вот, почему она такая ехида – надо же как то защищаться. Капитан называет ее дерзкой – а что она делает такого? Просто его до сих пор дергает от гема, который смотрит ему прямо в глаза. От Рэя его тоже дергает, только тэка устраивают его полностью – они тихие и смирные, едва оклемались, как сразу же запросились на работы, и видно, что рабство из них не выветрилось. Этот их пресвитер... Искаженный образ и подобие, надо же такое придумать! Джез относился к ним и к Бет малость получше – потому что, говорил он, когда то про моих предков то же самое говорили и то же самое с ними делали. Но что он говорил о Бет за ее спиной! Она-то не знала, что он имел в виду, когда при встречах называл ее курносенькой – а в мужской компании он сказал это про ее груди, что они «курносенькие», и возразить на это было нечего: когда соски у Бет напрягались, они и в самом деле «смотрели» чуть вверх, что было причиной второй шутки Джеза: он говорил, что можно повесить на сосок куртку, и она будет держаться. "Себе на одно место повесь!" – сорвался как-то Дик, и Джез перенес огонь своего остроумия уж на него. Вальдер называл Бет вертихвосткой, и вообще как будто взбесился – уходил отовсюду, где она должна была появиться, за обедом не говорил с ней и даже не смотрел в ее сторону, словно она прокаженная. Дик уже видеть не мог их всех – кроме Майлза. Он и не представлял себе раньше, что в таких хороших людях может быть столько... столько грязи. И все из-за чего? Из-за того, что она на голову лучше их всех и не собирается этого скрывать.

Да и сам он тоже хорош. Не мужчина, а кисель: ни туда, ни сюда. Как целоваться с Бет – так у него любовь, а как просить ее руки – так он, видите ли, собирается дать обеты. Нет, таким тощим задом два стула не охватить. Неудивительно, что Бог перестал его слушать – даже Бог не может терпеть эти гнусные колебания. Ромео, по крайней мере, не юлил: взял и обвенчался. Хотя бы тайно.

Но как он будет с ней жить?

А как, как он будет жить без нее?

Еще дня три – и он никак не будет: эта непрерывная ложь его доконает. Прежде молитва помогала ему пережить почти все. Теперь он и молиться не мог – эта игра в прятки со всеми превращала каждое слово молитвы в обман. Теперь до него дошел смысл еще одного оборота речи – «потерять невинность». Он и в самом деле терял ее, и то, что он продолжал оставаться девственником в плотском смысле, ничего не значило: он лишился того чувства мира с собой, уважения к себе, которое присуще всем честным людям. Он презирал себя за это, и хуже всего было то, что он временами презирал и Бет. Вот это было мерзко, потому что Бет не за что было презирать, просто он уже так переполнился отвращением, что оно льется через край, и о ребро жесткости корпуса этого не выколотить.

Он остановился, когда ему стало уже казаться, что руки отваливаются. Отключил свог и немного отдохнул, прислонившись лбом к железке, а потом заставил себя отжаться от пола пятьдесят раз. Пот заливал глаза – надо было повязать голову, не подумал...

Чуть пошатываясь, он поднялся на уровень вверх, сполоснулся в душе и прошел в кухню. Часы показывали пятый час утра по корабельному времени.

– Привет, – Бет сидела прямо на столе.

– Ты что здесь делаешь? – удивился он.

– Проверяю одну гипотезу.

– ???

– Будешь ли ты и сегодня скакать с мечом, пока с тебя не сойдет три литра пота.

Он вздохнул.

– Ты так делаешь каждую ночь. Почему?

– Иногда, после прыжка, – сказал Дик. – Не каждую.

– Я тебе заварю чаю. Рассказывай.

– Снится всякая пакость.

– И лучший способ с этим бороться – победить все ночные кошмары в беспощадной драке с тенью, – Бет налила в чашку кипятку и заварки. – А потом ты спишь в обнимку со своей кочерыжкой.

– Откуда ты знаешь?

– Видела. Дик, так же нельзя. Есть психологическая помощь, медицина...

– Ты смеешься, что ли? Я здоров. Меня вылечили. Даже лицензию дали.

Бет поставила перед ним чай, а когда он начал пить, подошла сзади и положила руки на плечи.

Он прикрыл глаза, вслушиваясь в блаженное тепло, проникающее в душу. Вот если бы можно было всегда так – это, наверное, и есть любовь! Вот в этом он не хотел бы и не мог каяться, потому что его совесть не находила в этом чувстве ничего незаконного.

– Ты такой красивый, – сказала Бет.

– Да ну тебя...

– Нет, честно. Я и не замечала раньше, мне казалось, что у тебя лицо... Ну, знаешь – как будто неумелый художник захотел нарисовать девушку, а вышел парень. Но когда ты носишься там с мечом – ты такой красивый!

– Это ты еще М... айлза не видела. Вот кто красивый, – Дик поначалу хотел сказать "Моро", но сообразил, что Бет это может быть неприятно.

– Меня такие глубокие старики не привлекают.

Он поставил чашку на стол, встал и развернулся к ней. Поцеловал. Ее руки стали смелее, потом она села на стол, обхватив его бедра ногами. На ней был халат, который от этого движения открыл обе ноги, и сквозь разрезы в хакама Дик чувствовал, какая она теплая и гладкая. Они целовались так еще какое то время, потом Бет сказала:

– Послушай, так дальше нельзя. Надо на что-то решаться.

– Да, – Дик согласился так горячо и быстро, что она решила уточнить.

– Потому что мы вот так вот обжимаемся, целуемся – а потом расстанемся, и все это ничем не закончится.

– Я понял, – сказал он севшим голосом. Бет была права, так нельзя было продолжать без конца, следовало на что-то решиться, и сейчас она скажет...

«О, нет! Только не оставляй меня сейчас!»

– Ну, тогда... – и тут глаза ее расширились, она смотрела куда то ему за спину и Дик похолодел, поняв, что в окошко раздачи со стороны столовой на них смотрят.

Это был Майлз. Дик отшатнулся от девушки, да так неловко, что споткнулся о сиденье и чуть не упал. Бет слезла со стола, запахнула халатик на груди и с вызовом посмотрела на шеэда.

– Майлз... – сказал Дик.

– Иди спать, Рикард, – ровным голосом перебил его шеэд. – Я хочу поговорить с Элисабет.

– Я не уйду, – мотнул головой Дик.

– Ладно, – Майлз кивнул одними ресницами. – Зачем вы это делаете, фрей Элисабет?

– Делаю что? – Бет поджала губки.

– Насколько я знаю людей, это весьма похоже на то, что вы зовете соблазнением. Вы совершенно справедливо заметили, что покинете борт – и ваша связь в лучшем случае не кончится ничем. В худшем случае он из-за вас совершит какую нибудь глупость и разобьет свою жизнь. Вы не понимаете, что играете с огнем?

– Майлз, я больше не ребенок! – крикнул Дик на нихонго.

Майлз отреагировал на эту реплику только беглым взглядом.

– Фрей Элисабет, я жду вашего ответа.

– Ждете ответа? – ноздри Бет раздувались. – Тогда вот вам ответ: я люблю его!

– Я думаю, это неправда, фрей Элисабет, – ответил Майлз. – Не знаю, обманываете вы только Рикарда или себя тоже, но вы говорите неправду. Я вижу ревность, вижу тщеславие, вижу влечение и совсем не вижу любви.

– Да что вы можете знать про любовь! – казалось, у Бет сейчас вдоль позвоночника побегут искры. – Вы, наверное, сами забыли уже, какого вы пола!

– О, нет, я не забыл, – холодно возразил Майлз. – Но дело в том, что пол не имеет над нами той власти, что над людьми. Эта власть опасна, фрей Элисабет. Вы поступаете бесчестно.

– Не желаю больше этого слушать! – Бет вышла из кухни и побежала к лифту. Дик кинулся было за ней, но на пороге затормозил и повернулся к Майлзу.

– Ты... ты... Она права! Ты ничего не знаешь про любовь!

– Рикард, – Майлз явно старался говорить как можно мягче. – Я знаю, что тебя влечет к ней, а ее – к тебе, но можно ли это назвать любовью? Я давно среди людей, видел и любовь... и видел, как любовь пожирает того, кто любит нелюбящего. Она не любит тебя.

– Ты не можешь знать. Ты... ты не человек. И... это не твое дело!

– Она ввергнет тебя в беду.

– Она любит меня! А я этого не видел никогда, не знал, что это такое, когда... когда ты кому то нужен просто потому что ты – это ты...

– Ты нужен ей не поэтому.

– Ты ничего о ней не знаешь! Она... она как я, росла среди чужих. Все смотрят на нее и думают – служанка, дура, ходячий банк органов... А она не такая! Она умная, и красивая, и знает столько, сколько ни капитан не знает, ни я, ни Вальдер, ни Джез, вместе взятые, разве что ты! И они за это ее пытаются презирать. Я думал, ты не такой. Все треплют о ней за ее спиной, потому что близко локоть, а не укусишь, а она любит меня одного!

– Что же тебе больше нравится: то, что тебя любят – или что любят тебя одного?

– Не знаю! И тебе до этого нет дела!

– Рикард, если ты в третий раз скажешь, что это не мое дело – я и в самом деле ни при каких условиях не вмешаюсь в него.

– Ну и хорошо! Не нужно меня спасать ни от чего, раз я не прошу.

– Ты ошибаешься, Рикард. Она, конечно, хочет тебе добра – но ты не знаешь, что она считает добром. Подумай сам, готов ли ты разделить ее жизнь. Подумай сам, сможет ли она разделить твою. Если нет – то чего ты желаешь от нее?

Дику было обидно слышать от Майлза собственные мысли.

– Понимает ли она, что за человек ты? – продолжал шеэд. – Понимаешь ли ты, что за человек она? Дело не в ее цвете и не в том, для чего ее растили, и кем могла быть ее мать. Дело в том, что вы называете любовью совершенно разные вещи.

– Отцепись от меня, – устало сказал Дик. – Если тебе так надо, то вот, в третий раз скажу: мы и без тебя разберемся, – и он вышел из кухни, в каюте скатал свою постель, закинул ее на плечо и пошел в другой конец коридора, где жили гемы.

Майлз вышел из столовой, – Дик слышал шорох двери, а потом еще один такой же – двери в каюту. Как и обещано было, шеэд не сказал ему ни слова.

Дик шлепнул рукой по сенсору и дверь открылась. Чутко спавший Рэй сел, распахнул свои желтые глаза; Динго тоже проснулся, но, увидев, что тут свои, вновь свернулся кольцом и зажмурился. Дик слегка подвинул его и развернул постель, вынутую из рундука.

– Можно, я буду здесь спать? – сказал он изумленному Рэю.

– Вы ведь уже пришли, мастер Суна.

Дик хотел что-то ответить, но передумал. Сбросил одежду, лег, завернулся в одеяло и сунул свог под подушку.

***

Бет поняла, что шеэд никому ничего не рассказал и не расскажет, и у нее отлегло от сердца. Что уж там сделал Дик, чтобы уговорить его – она не знала, но Майлз не пытался больше читать ей морали.

И слава Богу! А то как посмотрел своими серебряными глазищами, высоченный, широкоплечий – прямо статуя командора. Не забыть забрать у Дика Ростана и дать Мольера...

Ей нравилось чувствовать себя просветительницей и культурной героиней – трехнедельный переход через сектор Кентавра оставлял много досуга, а Дик был благодарным материалом для такой работы. От «Золотой Пятерки» Верди он пришел просто в экстаз. Она порылась в своей фонотеке и нашла еще один старый видеопатрон – «Чио-Чио-Сан». Его можно было и подарить – исполнение было здесь так себе, она купила его ради интересной режиссерской находки – героев «играли» куклы театра Дзёрури.

Ради этого приходилось, конечно, делать вид, что ее интересуют песни храмовников – которых у Дика, оказывается, было просто несчитано. С первого же диска Бет поняла, что репертуар из этого не составишь – кажется, все или почти все они сочинялись либо для суперкамерного исполнения – а именно, мурлыканья себе под нос – либо для орания во всю глотку хором в целую манипулу или когорту.

Обмениваясь с ней звукозаписями и поцелуями, Дик почти не появлялся в каюте леди Констанс, не играл с Джеком и не рисовал ему корабли – словом, любовь малыша опять почти полностью вернулась к Бет; почти – это потому что Джек был совершенно очарован косом и почти так же – Рэем. Не каждый день встречаешь дядьку, который может покачать тебя на хвосте. Кос же быстро стал всеобщим любимцем, и капитан больше не грозился пристрелить его, если увидит где то без хозяина – так что Динго свободно шастал по всему кораблю. Даже мрачный Вальдер привечал его и брал с собой на пост. Морита попробовал было возмущаться, но капитан сказал ему, что не может он целыми днями держать скотину взаперти, бессердечно это. Тогда Морита наточил топорик для разделки мяса и начал демонстративно носить его при себе все время. Кос больше не нападал на него – только рычал. Но когда Морита вооружился, вся команда начала следить за тем, чтобы Динго не шлялся по кораблю один. В бою один на один у безоружного против коса нет шансов – а у вооруженного вполне может получиться.

Что самое примечательное во всем этом – ничто не думал, что будет, если получится у Динго, а не у Мориты. Вавилонянин, почти такой же безупречно учтивый, как Дик, никому не внушал приязни – он начал было нравится команде до того, как подобрали гемов. Но, едва они начали принимать участие в жизни корабля, он показал себя во всей своей красе.

Он не обращался к гемам напрямую – только в третьем лице. Они, в свою очередь, отказались ему подчиняться, из-за чего произошел маленький скандальчик, в результате которого их переподчинили Вальдеру. При виде Рэя Морита просто каменел, и вел себя так, словно Рэя тут и вовсе нет. Бет, которой все это крепко напомнило о «счастливых» школьных годах, резко переменилась в своем мнении о нем. И только Дик оставался с ним по-прежнему ровен. Галахад хренов...

Поначалу Бет просто бесила эта его безупречность, но сейчас она тихо посмеивалась про себя: «безукоризненный» Дик оказался таким же озабоченным, как и все остальные мальчишки. Правда, со всеми остальным ситуация складывалась ровно наоборот: сначала они вывешивали в ее сторону язык и интересовались, не прочь ли она поваляться на пляже как то вечерком, но потом, узнавали чья она приемная дочь – и от их пылкой страсти не оставалось и следа. Дик же с самого начала знал, кто она – и не струсил. И через какое то время Бет приняла решение: если кому то здесь и обломится – то именно ему.

Ну, в самом деле – что ждало ее впереди? Счастливый брак? – практически исключено, никто из знати Сирены или Тары не женится на урожденной рабыне. Разве что она сделает головокружительную певческую карьеру, но и тогда – как она узнает, любят ли ее или ее славу? Нет, чем быть женой человека, готового обвенчаться со славой – лучше быть любовницей человека уже известного... Как знать – может быть, даже самого императорского наследника... Ну, помечтать-то можно? И все равно – никто и никогда больше не будет любить ее просто так, потому что она – это она. Нет, решено – и Бет понадобилось меньше недели на это решение – «цветок Эсмеральды» сорвет Дик Суна. Пройдет много времени, ее имя будет греметь от Периметра до Периметра, и когда-нибудь на вопрос барда, пишущего ее жизнь, она ответит, что ее любили многие – но она сама любила только одного – юношу, который собирался посвятить себя Богу и войне, но не устоял перед любовью. Потом они расстались навсегда, и теперь он ведет ту жизнь, к которой так стремился... но в его сердце хранится воспоминание о ней и только о ней. Черт, это же классно – отдать свою девственность мужчине, для которого ты с гарантией будешь единственной в жизни женщиной, не выходя за него замуж.

Правда, мужчина был... тот еще. Они бы уже давно все сделали, окажись он хоть чуточку смелее – и время было, и место. Может, она бы взяла инициативу в свои руки, но... она не знала, как. В романах это все описывалось словами типа «и жгучая волна страсти захлестнула их с головой», а дорамы показывали в фокусе только лица героев. Теоретически Бет знала, какой штекер вставляется в какой разъем, но... например, как он попадает туда не глядя? Или (ой, кошмар какой!) он все-таки смотрит? Или (совсем не хочется об этом думать!!!) она должна помогать руками?

Когда шеэд увидел их, Бет крепко перетрусила – но прошел день и за ним ночь, а леди Констанс ничего не узнала, и Бет воспрянула духом. Шеэд и Дик, похоже, рассорились, Дик спал теперь в одной каюте с Рэем и Динго. И Бет решила закинуть удочку снова.

Какая то часть ее понимала, что задуманное – как-то нехорошо по отношению к Дику, а главное, глупо, но власть над мужчиной, пусть даже таким юным; чувство, что ее боготворят, азарт охотницы – это было сильнее доводов разума и совести. И ведь она тоже ощущала влечение. Когда она подглядывала за Диком, исступленно сражающимся с собственной тенью – он действительно был очень красив. В конце концов, отмахивалась она от себя самой, на Санта-Кларе он поскачет в ближайшую церковь, покается – и все, сможет опять мечтать о своем Ордене. Я ему еще и добро сделаю: будет о чем вспоминать долгими вахтами.

Успокоив себя таким образом, Бет занялась подготовкой к ответственной операции. Самым лучшим посчитала время, когда Дик сменяется с вахты и спиральную лестницу аварийного хода в самом низу: здоровенный Вальдер всегда пользовался лифтом.

Осталось только дождаться нужного момента. Что ж, сектор Кентавра был велик.

***

Сектор Кентавра был велик, и, что самое плохое – Брюс там чувствовал себя очень вольно.

– А если патруль Брюса нас остановит? – спросила леди Ван-Вальден.

– Это как же он, интересно, нас остановит? – хмыкнул капитан Хару.

– Я думала, это происходит так: на корабль наводят орудия и приказывают ему отключить двигатели и лечь в дрейф.

– Ага. А я им на это показываю, где заканчивается предплечье и начинается плечо.

– У нас высокая маневренность и высокая степень защиты, – пояснил Майлз. – Наши силовые экраны рассчитаны на спонтанный выброс антиматерии, а скорость позволяет настигать левиафана. Мы просто не войдем в зону поражения гравитационным оружием, а от лучевого экраны нас защитят.

– А еще, – добавил Болтон, – мы психи, и с нами лучше не связываться. Кто знает, а не придет ли нам в голову сбросить левиафана во время абордажа: умри, душа моя, вместе с филистимлянами...

Констанс обвела взглядом всех троих – правду они говорят или утешительную ложь? И пусть даже они считают все сказанное правдой – нет ли в их словах пустой бравады. Она слыхала, что ни патрули, ни даже эскадренные гравидестроеры Синдэн не решаются останавливать левиафаннеров – но если к Брюсу, несмотря на все предосторожности, просочилась информация – он может решить, что игра стоит свеч. Вариант «умри, душа моя, вместе с филистимлянами» его вполне бы устроил: гибель наследника Мак-Интайров и Ван-Вальденов стоила потери фрегата или даже крейсера.

«Поздно спохватилась...»

– Хорошо, – сказала она и улыбнулась. – Итак, нам не страшен дукас Брюс. Капитан, что вы еще хотели обсудить со мной?

Мастер Хару поднялся и коротким прощальным поклоном к своим подчиненным дал понять, что он желает поговорить с леди Констанс наедине. Майлз и Джез покинули кают-компанию.

– Я хотел насчет пацана поговорить, – сказал он без обиняков. – Сдается мне, миледи, что он запал на вашу девчонку. Ему, конечно, кое что строго-настрого сказано, да он и сам понимает. Но... похоже, что она ему глазки строит, а он же не железный.

– Глазки? – Констанс изумленно улыбнулась. – Мне казалось, напротив – она так зло его вышучивает, его просто жаль. То и дело мне приходится за него заступаться.

– Не в обиду вам будь сказано, миледи, но вы женщина, и вам это незаметно, а я мужчина, и когда ваша сестра строит куры – я это чувствую. Вся команда это чувствует, вы, может, не в курсе, но Вальдер чаще на людей рычит, чем Динго, Джез в мужской компании такие шутки отпускает, что экраны краснеют, а Суна с Майлзом отчего-то перестали разговаривать. Говорите, Бетси шпыняет мальчика – это верно. Она его затем и шпыняет, чтобы никто не подумал обратного.

– Что вы предлагаете, капитан? Запереть Бет в каюте? Сшить ей чадру?

– Нет, миледи, такого не надо. Но неплохо было бы, если бы она одевалась так, чтобы не сверкать пупом. Я знаю, на Мауи все так ходят, и еще похлеще, но тут уже не Мауи. И пусть не бегает на третью палубу и не поет там, а если поет, то не крутит задом.

– Я велю ей этого не делать. Что-то еще?

Капитан почесал подбородок.

– Я вот что надумал. Я это с самого начала предвидел и старался пацана пригружать так, чтобы у него поменьше времени оставалось на лишние мысли. С другой стороны, сверх меры его припахивать тоже нельзя – на вахтах засыпать начнет. А тут появились эти тэка, взяли много работы на себя, ну и... не могу же я гемов держать в безделии, а на Рики воду возить в это время. И тут меня осенило. У парня сильные проблемы с гэльским будут, когда ему доведется поступать в Академию. Экзамен-то он сдаст на латыни, но лекции слушать все равно придется. И вообще, на Эрин его без знания гэльского на смех подымут. Так я хотел попросить: позанимайтесь с ним.

– Охотно, – согласилась Констанс. Предложение капитана решало одну из ее собственных проблем – мучительная праздность начала ей досаждать. Она уже давно завидовала Гусу, которому его одержимость физикой заменяла и компанию, и все другие дела. Все книги были перечитаны, все игры переиграны. А занятия с Диком действительно позволяли убить одним камнем даже не двух, а сразу трех птиц.

Она зашла в каюту – Гус сидел у сантора, больше никого не было.

– Где Бет и Джек?

– В грузовом коридоре, играют в какую то дикую игру с мячом. Там еще мастер Порше и его кос.

Констанс пошла к лифту, вызвала его и набрала код второй палубы. Но лифт остановился на четвертой, и ее глазам явился Дик Суна. В обеих его руках были пустые корзины по десять литров каждая – из чего Констанс заключила, что его послали на третью палубу за бустером. Он поклонился и встал спиной в угол. Констанс хотела заговорить, но Дик успел раньше.

– Миледи, – внезапно выпалил он, когда дверь за ним открылась. – Можно будет сегодня с вами встретиться один на один?

– Да, конечно, – она удивилась такому совпадению, но виду не подала. – Приходи, когда освободишься, в... – Констанс вспомнила разговор с Рэем, – в часовню.

– Я приду, – пообещал мальчик, и бегом бросился из лифта.

Неужели правда? – подумала Констанс и улыбнулась. Матери слепы, так говорят. Они все узнают последними. Но если это правда, то... Бедный мальчик. Бет – взбалмошная, изнеженная девчонка, составить счастье мужчины она сможет не раньше чем через десять лет. Особенно такого невыносимо требовательного к себе, как Ричард Суна.

На второй палубе стоял дым коромыслом. Рэй с завязанными глазами обыскивал коридор из конца в конец и шарил кругом своими огромными ручищами, а хвостом сканировал пространство позади себя, прилагая гигантские усилия к тому, чтобы не изловить Джека, то и дело выдающего себя смехом, испуганным писком или громким топотом. Бет старалась двигаться бесшумно, но и у нее при виде стараний морлока то и дело вырывался сдавленный хохот. Динго носился вокруг всей группы вместе и вокруг каждого по отдельности по сложной траектории, напоминающей траекторию спутника в системе счетверенных звезд.

– Мама пришла! – Джек заметил ее первой, бросился к ней, налетел на хвост морлока и закачался в полуметре от земли, обвитый этой пятой конечностью, как змеей-анакондой. – Что, уже кушать идем?

– Миледи, – Рэй поднял повязку с глаз, осторожно поставил Джека на землю и преклонил колено.

– Бет, – сказала Констанс. – Нужно поговорить. Мастер Порше, я могу на вас полагаться?

– Разве я не ваш вассал, миледи? – похоже, Рэй слегка обиделся.

– Тогда продолжайте игру, пока Джек не устанет, и приводите его к обеду.

– Слушаюсь, миледи.

– Бет говорила мне, что вы пытаетесь обучать его приемам будо?

– Мы только играем, миледи.

– Я думаю, это будет ему полезно.

– Слушаюсь.

Они с Бет вошли в лифт, а за их спиной возобновились хохот, детский визг и шутливый рык морлока.

– Элисабет, – Констанс завела дочь в пустую каюту Гуса. – Сегодня со мной говорил капитан Хару... Он находит, что я слишком много тебе позволяю...

– Что именно? – Бет вздернула подбородок. – Например, ты позволяешь мне считать себя человеком. Да? И ты решила принять меры по такому случаю?

– Элисабет! – Констанс сама устыдилась того, как резко прозвучал ее голос. – Ты хочешь обидеть меня?

– Прости, ма. Но это... само собой напрашивается. А капитан Хару, извини меня, расист.

– Это правда, как ни жаль, – согласилась Констанс. – Но то, что он неправ в одном вопросе, еще не делает его автоматически неправым в другом. Бет, ты действительно слишком вольно ведешь себя, попав в чисто мужское окружение.

– Мне надеть никаб, что ли??

– Для начала – перестань носить чоли и перестань репетировать в грузовом коридоре. Звукоизоляция кают достаточно хороша.

– Ладно. Еще что?

Констанс немного помялась.

– Бет, скажи, что у тебя с Диком?

– У меня? С ним? Ма, ты сама все знаешь. Мы обмениваемся записями.

– И больше ничего?

Бет пожала плечами.

– Ма, да он еще детёныш.

Это было сказано с таким небрежным превосходством, что Констанс засмеялась.

– Бет, он сам зарабатывает на свой хлеб, – сказала она. – Кто из вас детёныш?

– Мальчишки все равно поздно взрослеют. Он с Джеком играет в шарики-прыгуны. Представляешь, он до сих пор хранит свою коллекцию шариков!

– Что-то я давно не видела их играющими... Он вообще давно не заходил. Как ты думаешь, почему?

– Откуда я знаю?

Констанс посмотрела в честные глаза Бет и ничего не сказала.

Дик ждал ее вечером, как и условились – в часовне. Пахло ладаном – видимо, он жег палочку – но сейчас он не молился. Констанс была уверена в этом.

– Давайте не будем никуда уходить отсюда, – попросил он, когда они обменялись приветствиями. – Я хотел поговорить с вами. Я знаю, что капитан попросил вас заниматься со мной гэльским, но сначала мне нужно поговорить. Может, вы еще и не захочете...

– Не захотите, – машинально поправила Констанс, и улыбнулась. – Похоже, урок начался сам собой. Ну, так в чем же дело?

Дик шумно набрал воздуха в грудь.

– Не знаю прямо, как начать, – сказал он. – Позапрошлой ночью я... нет, не так. С самого начала, как вы с нами полетели, я думал прийти к вам и попроситься, чтобы вы отпустили меня в Синдэн. Я прежде жил только этим, понимаете? Ни о чем другом и думать не хотел, но все не решался и откладывал на потом. И вот уже третья неделя идет, как вы с нами летите, а со мной творится не знаю что... – он снова запнулся

– Тебе понравилась Элисабет? – напрямик спросила Констанс.

– Да, – выдохнул юноша с таким видом, будто вынул занозу.

– Ты любишь ее?

– Я... не знаю, миледи.

– А она тебя?

– Не знаю...

– Ты пробовал признаться ей?

– Да, миледи.

«Вот поганка», – подумала Констанс, вспомнив честные глаза Бет.

– А она? Что она говорит?

– Говорит, что любит меня, но... я не знаю, так это или нет. Я не думаю, что она врет, миледи, просто... может быть, она не знает, чего хочет... да я и сам не знаю, чего хочу.

– Пойдем от обратного. Ты по прежнему хочешь в Синдэн?

– Да, миледи. Я думал, попрошусь у вас сейчас, и если вы согласитесь – значит, так я ей и скажу... А когда увидел вас, понял, что это будет нечестно.

– Это действительно было бы нечестно: ты заставил бы меня наугад решить судьбы двух дорогих мне людей...

При слове «дорогих» мальчик изумленно поднял брови.

– Чего ты хочешь больше – быть синдэн-сэнси или быть с ней?

– Вот этого я и не могу понять, – с досады Дик стукнул кулаком в циновки пола. – Майлз говорит, что видит меня воином, но не монахом. Но ведь синдэн-сэнси – и не монахи, это светский орден...

– Давай пока оставим Майлза в покое, – твердо сказала Констанс. – Прислушайся к себе, к своему сердцу, и ответь мне на один вопрос: Синдэн – это лучшее, что было в твоей жизни?

– Да, – ответил Дик без малейших колебаний.

– Что там было хорошего?

– Друзья. Коммандер Сагара, сержант Коннор, брат Томмиган... Они меня спасли, они меня учили всему... И они до сих пор там где-то сражаются. Ищут флоты и базы Рива, уничтожают их, останавливают работорговцев...

– Попробую сформулировать мое мнение о твоем призвании – а ты поправишь меня, если что-то не так. Во первых, Синдэнгун – самое сильное и лучшее впечатление твоей жизни. Ты встретил там замечательных людей, которым хотел подражать во всем, в том числе и в их призвании. И хотя с тех пор ты встретил немало других хороших людей – отец Андрео, капитан Хару, наконец, Бет – твои воспитатели из Синдэна были первыми, а значит, уже этим имеют преимущество перед остальными. Во вторых, тебе до сих пор хочется мстить, – второе предположение она высказала осторожно, внимательно глядя в то место, где были бы глаза Дика, если бы он перестал смотреть в пол.

Он поднял голову и их взгляды встретились.

– Да, – сказал мальчик тихо. – Мне хочется мстить. Я хочу, чтобы Рива не осталось в этом мире. Чтобы все они или перестали быть Рива или... чтобы умерли все. Я не стал бы убивать детей и женщин, как они. Ни один воин Синдэна не стал бы. Но я бы разбросал их по всей Империи, чтобы двое из них никогда не встретились друг с другом, потому что где их двое – там дом Рива, а я хочу его уничтожить.

Он раскраснелся, и глаза его разгорелись.

– Я очень хороший пилот, миледи. Троватор. Это не гордыня, потому что дар – не от меня, а от Бога. И вы это знаете, иначе не определили бы меня на левиафаннер – нигде нельзя так развить дар, как здесь. Я бы стал разведчиком, я бы прошарил все сектора, ведущие от Тайроса – и нашел бы Картаго.

– Но, Дик, призвание – это любовь к Богу, а не жажда мести.

– Вот и отец Андреа то же самое говорил.

– Давай тогда разберемся с Бет. Все-таки она моя дочь, и меня касается напрямую ее судьба. Скажи, может такое быть, что Бет... произвела на тебя столь сильное впечатление просто потому, что была первой девушкой, с которой ты провел достаточно много времени?

– Я не знаю, миледи, – убитым голосом сказал Дик. – Но когда я ее не вижу, я как будто не дышу.

Констанс не знала, что ответить. Будь у нее самой опыт подобных любовных переживаний... Но его не было. Была девчоночья влюбленность в преподавателя истории, потом – такая же, в нового священника в соборе Св. Иоанны. Могла ли она сказать о себе этими словами – «я как будто не дышу»? Похоже, что нет. Потом она вышла замуж за Якоба, и то, что сложилось из уважения к очень хорошему человеку, воину и правителю, взаимной верности и помощи, они стали называть любовью. Она никогда не была романной всепоглощающей страстью, потому что ни Констанс, ни Якоб не были людьми страстными. Она знала, что страсть обманывает и заводит в беду – но, похоже, Дик это знал и сам, а Бет еще получит свою нахлобучку. Но что-то же нужно сказать прямо сейчас...

– Бедный мой мальчик, – сказала она, и обняла его как сына.

«А ведь по возрасту он мог быть мне сыном... Если бы Донован выжил, ему было бы столько же...» Донован – они с Якобом заранее придумали имя первенцу, и когда ее чрево выбросило плод, еще и на человека не похожий, для нее он остался Донованом. Следующему они побоялись давать имя заранее... и оказались правы...

А этот мальчик с пяти лет не знал, что такое материнская рука на плече. Может быть, он грезил об этом так же страстно, как она – о тяжести младенческого тельца на руках. Она нашла себе Бет, обрела Джека, а он, наверное, убедил себя, что нуждается не в женской ласке, а в мужской дружбе. Но тело порой труднее обмануть, чем разум... И тогда он...

...Тоже нашел Бет? О, Господи... Она собирается отнять у ребенка не конфету, а хлеб.

Дик сипло вдохнул, и как то окаменел под ее рукой.

– Не надо меня жалеть, миледи... Не то я сам начну себя жалеть, а мне этого нельзя.

– Почему? – тихо спросила она. – Жалость – начало милосердия, Дик. Человек, который немилосерден к себе, будет немилосерден и к другим. Неужели жизнь так плохо обходилась с тобой? Неужели тебе совсем не встречались люди, которые любили и жалели тебя? И неужели тебе самому никогда не хотелось никого пожалеть? Ты ведь защищал слабых не только потому, что хотел предстать героем? Неужели у твоей жалости всегда сжаты кулаки? Разожми их, Дик. Открой ладони.

Его плечи опустились, обмякли.

– Похоже, я сделала ошибку. Не нужно было устраивать тебя на корабль. Нужно было – отдать в большую семью, где у тебя были бы младшие братья и сестры. Чтобы ты их учил держать хаси[3], завязывать шнурки на ботинках, а самых маленьких помогал пеленать и носил на плечах...

Дик то ли коротко застонал, то ли кашлянул, а потом рывком отодвинулся.

– У меня были, – сказал он глухо. – До того, как я... подрезал того урода, я же в семье жил.

Констанс что-то такое смутно вспомнила: да, его взяла в опеку большая семья, усыновители с отличной репутацией...

– Они отказались от тебя, когда ты попал в беду?

Дик повел плечом и поморщился.

– Дик, я вовсе не хотела...

– Я знаю, что вы не хотели – само получилось. Вы... Вы правы, Бет – первая девушка, с которой я... говорил дольше, чем полчаса кряду. Я же просто разрывался от того, что не знал – хочу я быть с ней, или нет. А теперь... То есть, я и теперь не знаю, но знаю, что должен решить...

– Надеюсь, ты не будешь торопить меня с освобождением от вассалитета, чтобы ты мог сразу по прибытии на Санта-Клару отправиться в командорию Синдэн?

– Нет, миледи. То есть, если бы Вы разрешили...

«Это было бы слишком сильное искушение для тебя, мальчик», – Констанс улыбнулась.

– Обещаю: когда срок твоего ученичества закончится и ты достигнешь совершенных лет, чего бы ты у меня ни попросил: разрешения уйти в Орден или руки Бет – я дам тебе. Второе – если Бет захочет, но у тебя будет безусловный приоритет перед всеми остальными молодыми людьми. А теперь послушай, Дик. Отдашь ли ты себя Богу или женщине – в обоих случаях нечестно предлагать незрелый плод. Читал ли ты житие Иоанна Оксонского?

– Это как он расстался со святой Эдит на три года? – Дик энергично кивнул. – Да, это правильно. Если я не выдержу – значит, это была не любовь, а так...

«Скорее уж она не выдержит... Впрочем, об этом он и не подумал. Мужчины все-таки есть мужчины, даже самые лучшие из них в первую очередь думают о себе...»

– Я не настолько строга, чтобы запрещать вам переписываться. Хотя... Думаю, Бет такой запрет только утвердил бы в любви к тебе. Она, кажется, дала тебе Ростана?

– Да, миледи. Только Бет совсем не похожа на эту дурочку Роксану.

«Гораздо больше, чем ты думаешь – но тебе сейчас лучше этого не говорить; да ты и не пожелаешь слушать».

– А теперь – мы выйдем отсюда и пойдем в каюту Гуса заниматься гэльским?

– Благодарю, миледи. Только вам будет трудно со мной. У меня нет способности к языкам.

– Не верю. Ты знаешь два языка и можешь бегло объясняться на третьем – а значит, ты вполне в силах освоить орфографию.

– Я пытаюсь, миледи, но там же так сложно! Эта буква тут читается, а тут не читается, а тут читается, но не так... В астролате все хотя бы читается одинаково, и все ударения на одном месте! А когда я диктант пишу, я не все эти правила вспоминаю. Я страшный туподум... тугоум...

– Тугодумы – это люди, которые думают хорошо, но медленно. – Констанс больно прикусила губу, чтобы подавить смех. – А проблемы со словообразованием – это поправимо.

***

Освобождение.

Одно короткое объятие сказало больше, чем тысяча слов. Он не мог ничего объяснить леди Констанс – она некстати напомнила про Вебберов, его чуть не стошнило. Он старался не думать плохо о своей несостоявшейся семье, помнить только хорошее, тем более Джек был так похож на маленькую Танни... Но есть вещи, которые не забываются. Например, какое лицо было у мистресс Веббер, когда она явилась в полицию... Какие слова она говорила...

Нет, к докинзу эту женщину и память о ней. Она говорила чушь, он не психопат и не чудовище, он умеет любить, и его можно любить тоже. Леди Констанс любит его, как друга, если не как сына. Она обняла его, и...

Поначалу Дик перепугался, что это влечение к домине. Почти то же самое, что влечение к Деве Марии... Но уже через секунду он сообразил, что чувства его совершенно свободны от пола. Нежность, перехватившая горло, была той же, что и в объятиях Бет, но остальное было другим.

Так значит, этого чувства теперь можно было не бояться. Эта тоска – не приукрашенная похоть, и сердце не обманывает: каждый человек вправе желать нежности. Он задыхался без Бет только потому, что не знал, с кем еще может и с кем должно быть связано это чувство. О, Господи, теперь можно не бояться себя!

Но сначала – изгладить свою вину перед Бет. Он ведь едва ее не соблазнил, гонясь за тем, что мог бы получить без всякого секса. Надо поделиться с ней своей свободой и объяснить, как им быть дальше. Они расстанутся на Санта-Кларе и проведут три года врозь, договорившись не искать встреч. И за это время они или полюбят друг друга еще крепче, или поймут, что полюбить не смогут. Нужно только сейчас сделать над собой усилие – и прекратить эти тайные свидания. Зато теперь они могут встречаться в открытую, а не прятаться по углам. Снова разговаривать, не вышучивая друг друга ради чужих глаз, играть с Джеком и наслаждаться законной близостью.

Он решил оставить Бет подарок, память о себе на эти три года. Она подарила ему оперу «Чио-Чио-сан», а у него было две вещи, которыми он очень дорожил и с которыми не расставался: четки, подаренные коммандером Сагарой – он носил их на руке, как браслет – и нательный крест, полученный от сержанта Коннора: самодельный, плетеный из световода. Сначала Дик подумал отдать четки – хоть их и было очень жаль, но с крестом расстаться было немыслимо: это единственное, что у него осталось от Коннора. Но потом ему пришла в голову мысль куда лучше: самому сплести такой же. Достать световод было нетрудно: отработанные в изобилии валялись на складе запчастей. Синдэн-сэнси много времени потратил бы на выдумывание нового узора переплетения – но Дик собирался подарить Бет точную копию своего креста.

В следующие два дня он тратил свое свободное время только на плетение. Вечером у Бет наконец истощилось терпение и она подловила его в лифте.

– Где ты пропадал? – спросила она, торопливо лизнув его в губы. – Я чуть с ума не сошла – ты что, заболел?

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Очень серьезно.

– Тогда сегодня в одиннадцать вечера, на аварийной лестнице, – сказала она.

– Хорошо! – в этот момент двери лифта открылись, и они отскочили друг от друга.

Дик считал минуты до этой встречи. Леди Констанс отметила его невнимательность на уроке, а Джез на вахте сказал, что вчера у него был такой вид, словно он долго терпел и наконец сходил по-маленькому, а сегодня выглядит, словно ему опять невтерпеж. Дик снова пожалел о своем запаздывающем остроумии. Вот бы как Сирано – раз, и смертельная шутка выстреливает, точно лезвие флорда!

– Не то чтобы я давал вам советы, мастер Суна, – сказал Рэй вечером, увидев, как Дик надевает чистые, еще влажные после стирки и глажки хакама и лучшее хаори. – Но как бы чего не случилось.

– Ничего не случится, – Дик подавил досаду. От морлока еще не хватало советов.

На аварийной лестнице был полумрак – там, где все равно никто не ходит, нет смысла прокладывать больше одного световода. Бет слегка припозднилась.

– Ждала, пока ма уснет, – объяснила она. – Ну, что это с тобой? Мне из-за тебя была здоровая вздрючка: ты сказал маме, что уже признался мне, а я ей еще раньше соврала, что нет. Теперь она думает, что я хочу разбить твое сердце. Рики, твое сердце как, цело? Можно потрогать? – она протянула руку к вороту его кимоно и наткнулась на два креста.

– Подожди, – сказал Дик. – Вот...

Он снял с шеи второй крест и протянул его Бет.

– Красивая штучка, – похвалила она. – Это мне?

– Да.

– Здорово! Надень сам, – Бет подставила голову. Дик осторожно, стараясь не касаться ее лишний раз, надел ей крест.

– Послушай, – сказал он, отступая назад. – Ты была права. Мы не можем так больше встречаться, чтобы это ничем не закончилось.

– Ну так поцелуй меня, – прошептала она, пододвигаясь ближе.

Они стояли на площадке второй палубы, и здесь было слишком тесно, чтобы Дик мог эффективно устраниться.

– Погоди, – сказал он, беря ее за плечи и удерживая на расстоянии вытянутых рук. – Давай поговорим сначала. Понимаешь, ты это верно сказала – мы встречаемся втихомолку, а потом расстанемся, и это ничем не кончится. Нужно что-то делать.

– Да, – сказала Бет, и голос ее слегка дрогнул. – Дик, я очень тебя люблю, и я согласна. Только ты постарайся не делать мне больно, хорошо?

– П-подожди... Я не об этом.

– А о чем? Ты ж сам сказал – расстанемся и ничем не кончится. Так давай переспим наконец. Ты этого хочешь, и я этого хочу; если честно, я просто извелась и думаю, ты тоже.

– Ага. Но ведь так оно будет, даже если мы это сделаем, Бет. Если мы... переспим – мы же все равно потом расстанемся. А я не хочу тебя терять. Я никого раньше не любил, как тебя.

– Так поцелуй меня уже.

Дик не смог устоять. Губы Бет пахли яблоками – как в «Песни Песней». Руки Бет прошлись по его голой груди, вызвав сладкую судорогу, а потом добрались до разрезов на хакама...

– Подожди! – выкрикнул он шепотом. – Да постой ты, пойми, нам нельзя этого делать. Мы любим друг друга, а потому нам нельзя этого делать, это как если бы мы украли что-то!

Бет слегка обиженно отстранилась.

– Логика твоей фразы от меня ускользает. Объясни подробнее.

– Я долго думал, Бет, этого всего так сразу и не рассказать. Понимаешь, я всю жизнь мечтал только о Синдэне. Ничего другого и не хотел, и не задумывался над этим – но было так потому что я, кроме Синдэна, ничего хорошего в жизни не видел. То есть, капитан Хару и все наши – они просто золотой народ, но в Синдэне были самые лучшие. И поэтому я сначала трусил тебе это сказать – я думал, что если попросить тебя стать моей женой, я предам всех своих друзей, Синдэн, Бога, всё! Если бы не миледи, я бы так и не понял, наверное, что к чему. Бет, меня на голову переворачивало, я даже молиться не мог от всего этого. А твоя мама – она меня как будто взяла и поставила опять на ноги. Она... она такая... Я не знаю даже. Если бы она выбрала Церковь, она бы знаешь, какой священницей была...

– Воскресла нам Алиенора! – с пафосом продекламировала Бет. – Дик, я очень люблю маму, но еще одна ода к ней из твоих уст – и меня стошнит. Я по три раза в день слушаю, какая она замечательная. Давай лучше о себе.

– Так обо мне почти все, Бет. Понимаешь, мы с тобой страшные дураки. Мы с тобой думали, что это прямо как у Ромео и Джульетты: раз-два, полюбились поженились... А так нельзя. Шекспир прав, так оно вот чем заканчивается. А настоящая любовь – это как у Сирано. Пятнадцать лет знать – и молчать. Только нам не надо молчать, мы же не комплексуем насчет носа и всего такого.

– Дик, я потерялась в потоке реминисценций. Немножко конкретней: чего ты хочешь?

– Я хочу просить тебя стать моей женой, но не сейчас, а через три года. Я тогда уже поступлю в Академию, а ты закончишь школу. А если до того времени мы поймем, что на самом деле не любили друг друга, а просто искали... утешения, что ли... То мы просто письмами это все объясним.

Бет какое то время молчала, чуть наморщив нос, потом сказала:

– Тебе в самом деле вредно читать. Ты подхватываешь из книг самые дурацкие идеи. Смотри, я здесь. Ты меня любил? Ты меня хотел сделать счастливой? Так вот, это совсем просто. Возьми мою любовь здесь. Сейчас.

– Это будет... неправильно.

– Да почему же?

– Мы после этого не сможем смотреть людям в глаза.

– Кто не сможет, а кто и сможет, – хмыкнула Бет.

– Ты... сможешь?

– А что в этом такого?

– А если нет ничего такого – то почему мы прячемся?

– Потому что все здесь такие же зануды, как ты.

– Бет, если мы подождем эти три года, нам не надо будет прятаться. Твоя мама обещала, что отдаст мне тебя в жены.

– Дик, приди в себя! Почему ты решил, что я хочу за тебя замуж?

Он опешил.

– Как... не хочешь?

– Ну вот так, не хочу. Я буду актрисой, Рики. Пе-ви-цей. У меня не будет времени ни на какую семью. И я совсем не хочу ждать тебя из очередного рейда месяцами.

– Бет... – голос юноши был все тише и тише. – Так ты... не любишь... меня?

– Что за вопрос – люблю, конечно. Но любовь – это одно, а замуж – это совсем другое. Дик, семья убивает все чувства. Брак – это хомут, посмотри на мою маму. Ты говоришь, она замечательный человек, а я вижу, что несчастный. Она вышла замуж не по любви, да еще мужа после рождения Джека видела только на экране. Ты хочешь, чтобы и я так? Три года ждать, пока мы вырастем. А потом – опять ждать? А если за эти три года ты захочешь пойти в свои монахи? Скажешь – не захочешь?

– Не знаю. Я же потому и говорю: вот сейчас я бы забрал твою любовь – а потом все-таки понял, что мое призвание в Синдэн. А должен был бы жениться на тебе.

– Ни фига не должен. Я свободный человек, и сплю с кем хочу.

– Такие свободные люди знаешь, как называются?

Бет вскинулась, вся кипя от гнева.

– Ну и козел же ты, Дик Суна. Ну и козел! Я так и знала, что ты меня этим попрекнешь!

– Ничем таким я тебя не попрекал! – он тоже начал выходить из себя. – Я только понять не могу, чего ты хочешь! Для меня не было ничего дороже Синдэна, пока ты не появилась. А теперь ты говоришь, что я должен предать Синдэн, а взамен ничего не получить.

– Как это ничего? Ты меня лапал-лапал, а теперь говоришь – ничего?

– Ну, а что это, если не ничего? Я ведь люблю тебя, а не лапанье.

– Я не понимаю, как это можно меня любить – а теперь струсить!

– Да ничего я не струсил!

– Ну так докажи! Я столько времени на тебя убила – и что?

Она осеклась. Дик смотрел на нее во все глаза, правой рукой сжимая крест на груди – до того что костяшки пальцев побелели.

– Ты меня не любишь, – прошептал он.

– Это у тебя просто какие то странные понятия о любви: умри, но сдохни.

Он медленно покачал головой.

– Ты меня не любишь. Майлз был прав: тебе просто... любопытно.

– А тебе – нет? Вот лицемерная скотина: у самого даже хвост на затылке стоял, когда он меня облизывал, а теперь строит из себя Рюделя. Иди и целуйся со своим шеэдом. И цацку свою забери, – она сняла с шеи крестик и бросила Дику.

Дик не поймал.

Стеклопластовый крестик упал между ступенек, прозвенел по ним уровнем ниже и улегся там.

– А ну, отойди! – Дик толкнул Бет, чтобы она освободила дорогу.

Он не рассчитал силы. Сам не знал, насколько силен.

Она оступилась и упала с лестницы.

Вместе с ней упало его сердце. Он успел кинуться вперед и прихватить ее за то, что было ближе: за волосы; в итоге она не опрокинулась вниз головой и не сломала шею, а пересчитала несколько ступенек попой и остановилась на площадке ниже, прикусив язык и рыдая от боли.

– Бет! – он спрыгнул к ней и быстро ощупал, проверяя, нет ли переломов. – Ты в порядке?

Наградой за заботу была оплеуха.

– Кретин! – крикнула она, когда боль в языке сделалась терпимой. По лицу ее градом катились слезы. – Уйди, придурок!

Она развернулась, чтобы спуститься еще на пролет, Дик с криком «Да подожди ты!» ухватил ее за шиворот чоли, и...

Хрррясь! – тонкий шелк блузки разошелся. Дик весь обледенел: как он, если что, объяснит теперь вот это? Бет взвизгнула, сжала разорванную блузку руками на груди и ломанулась в дверь, ведущую на пятую палубу.

Дик вторично похолодел при мысли о том, что будет, если этот бардак услышит Вальдер. А он непременно услышит, если Бет будет так колотиться в дверь – она же не знает, что та открывается только изнутри отсека...

– Бет, ты с ума сошла, вернись сейчас же! – он попробовал оттеснить ее от двери, обхватил за руки и грудь, но она завопила:

– Пусти, мне больно!

За время этой короткой борьбы его тело пришло в состояние боевой готовности – совершенно помимо его воли, и очень некстати, потому что...

Потому что дверь пятой палубы открылась и во всю высоту и ширину проема воздвигся страшный, как смерть, Вальдемар Аникст.

Мгновенно оценив обстановку, он оторвал Дика от Бет, пригнулся к ней и горячо, заботливо – словно это не он избегал и поносил ее! – спросил:

– Что с тобой, девочка, милая? Он тебя обидел?

Бет, перепуганная не меньше Дика, не могла ответить ни «да», ни «нет». Вальдер развернулся к юноше, перекошенное лицо еще страшней обычного.

– Ты лапал ее?

– Да, – ответил Дик, потому что правды скрывать не собирался.

Вальдер схватил его правой рукой за загривок и сильно, страшно ударил лицом об опорный столб винтовой лестницы.

[1] Стихи Алана П. Кристиана

[2] Второй Сайго (яп.)

[3] Палочки для еды.

Глава 5. Шин Даллет

Самым серьезным наказанием, которому Бет подвергалась в жизни, была трехдневная отставка от школы. Поэтому мгновенная расправа с Диком, повергла ее в оцепенение. Вальдер показался безжалостным огромным чудовищем, которое способно размозжить и ее, услышав правду или неправду, по любой причине.

Но Дик сползал по опорному столбу, оставляя на нем кровавый мазок, глядя куда-то сквозь нее совершенно стеклянным глазами — и она понимала, что она виновата и если она сейчас не скажет правды — Вальдер или кто-то другой поступит с ним еще хуже. Страх и совесть рассекали ее пополам, и она думала: «Сейчас скажу… сейчас скажу…» — и молчала.

Вальдер не дал юноше упасть и вновь сграбастал его за ворот. Бет взвизгнула, испугавшись, что удар повторится, но стармех сказал:

— А ну, пошел! — и выволок Дика из лестничного ствола. Тот еле перебирал ногами, больше вися на руке Вальдера, чем шагая, а Бет, всхлипывая, семенила за ними. Только сейчас она заметила, что за спиной Вальдера все это время стоял Актеон.

Вальдемар притащил Дика на вахту и бросил на кресло. Тот не удержался и опять сполз на пол. Больше Вальдер не стал его поднимать, и он сидел, прислонившись к станине пульта боком, часто дыша ртом и прижимая к разбитому лицу рукав косодэ, чтобы не капать кровью на пол. Правая половина лица стремительно заплывала.

Вальдер нажал на кнопку внутренней связи и сказал в микрофон:

— Подойдите в кубрик, кэп. Нештатная ситуация.

— Что случилось? — недовольным голосом сказал мастер Хару.

— Попытка изнасилования, — бросил Вальдер сквозь зубы, и лицо его снова перекосилось. Он бросил Актеону и Бет:

— За мной, — и снова поднял Дика за шиворот. Так они и вошли в лифт — Бет, обмирающая от ужаса, Актеон, разъяренный стармех и какой-то отрешенный, словно еще не пришедший в себя после удара Дик.

***

Когда туман в голове немного рассеялся и Дик начал что-то соображать, он крепко пожалел, что Вальдер не ударил его сильнее. Лучше было потерять сознание, еще лучше — умереть на месте, чем предстать перед капитаном и леди Констанс.

Увидев кровь, леди Констанс достала из рукава платок и протянула ему. Платок пахнул теми же духами, что и кожа Бет.

— Рассказывай, — Вальдер слегка встряхнул его за плечо.

Дик посмотрел на бледную до настоящей зелени, трясущуюся и всхлипывающую Бет, и промолчал. Пусть сама рассказывает, если хватит пороху. Он невиновен и не будет оправдываться.

— Может быть, вы сами? — негромко спросила леди Констанс.

— Тогда сначала он, — Вальдер указал на Актеона. — Давай, говори, как все было.

— Мастер Аникст убрать в пультовых и в коридоре Актеона послал, — сказал гем. Майлз начал переводить. — У аварийной шахты голоса мастера Суны и фрей Элисабет Актеон услышал. Они говорили громко, ссорились. Потом с лестницы кто-то упал. Потом, чтобы ее отпустили, ей больно, фрей Элисабет крикнула. Актеон пошел, мастера Аникста позвал. Он дверь открыл. Мастер Суна держит фрей Элисабет, увидели.

— Кто разбил Рикарду лицо? — спросил Майлз.

— Я — сказал Вальдер.

— Бет, Дик, я жду объяснений, — произнесла леди Констанс.

— Да тут все уже ясно, — сквозь зубы процедил Вальдер. — Он сам признался.

— Дик, — леди Констанс посмотрела на него, и он снова пожалел, что жив и в сознании.

Поняв, что он не ответит, она обернулась к приемной дочери:

— Бет! Что ты делала на аварийной лестнице в двенадцатом часу ночи?

Та все еще комкала на груди разорванную блузку. Джез набросил на нее свою куртку.

— Нам нужно было поговорить… — глухо произнесла девочка. — Мы… поссорились. Он меня толкнул, я упала с лестницы, блузка порвалась. Он меня… подхватил. Тут дверь открылась, там были мастер Аникст и Актеон.

— Не выгораживайте его, фрей! — рыкнул Аникст. — Я видел, что он вас держал, а вы вырывались, а у него, простите, леди, штаны палаткой стояли. Что, не так все было?

— Вырос мальчик, — пробормотал Джез. — Возмудел и похужал…

— Полегче, мастер Аникст, — Рэй заговорил негромко и спокойно, но его голосина без труда заполнила все пространство рубки. — Парень же не виноват, что у нас часы показывают пол-шестого.

У Вальдера побледнела даже обожженная часть лица.

— А тебя, урод, вообще никто сюда не звал и ни о чем не спрашивает, — выдохнул он.

— Посторонним покинуть кубрик, — сказал капитан, доставая импульсный пистолет. — Слышишь, ящер?

— И мне тоже уйти? — леди Констанс встала между пистолетом и Рэем, и капитану пришлось опустить оружие.

— Вы — другое дело, — проворчал он. — Все, кто имеет касательство к этому, должны остаться, а вы — домина, вы тут и есть закон. А вот он пусть не лезет, куда не просят!

— Ухожу, — сказал Рэй, развернулся и вышел из рубки, выдав свое раздражение лишь мощным ударом хвоста по переборке.

— Мастер Порше, вернитесь! — крикнула леди Констанс. — Вы мой вассал и мне подчиняетесь, а я вас не отпускала, — Рэй снова воздвигся за ее спиной, а она продолжала: — Двое моих вассалов не будут здесь, в моем присутствии, угрожать друг другу оружием. И учинять бессудных расправ над моими вассалами, мастер Аникст, я не дам. Если Ричард Суна виновен — он ответит по закону.

— Миледи! — капитан упал перед леди Ван-Вальден на колени и ударил кулаками в пол. — Да вы что! По закону парня придется в каторгу закатать — да есть ли у вас сердце?! Он щенок и дурак, он ума лишился от того, что ему дали за мягкое подержаться, но не ломайте же вы ему жизнь! Мы лучше его сами накажем, я вам клянусь его так выдрать, что он две недели не встанет! А в тюрьме его погубят!

— Мастер Хару, встаньте, — приказала леди Констанс. — Я еще не разобралась в сути дела. Пока что у нас есть только показания мастера Аникста и мастера Аквиласа. Бет явно о чем-то умалчивает. Бет, если тебе нужно было поговорить с Диком, почему ты вырядилась в самую тонкую блузку и самую нарядную лава-лава? Почему ты накрасила веки?

Бет опустила глаза.

— Да посмотрите: он тоже вырядился как на Пасху, — горько сказал капитан. — Хоть бы своего креста постыдился, засранец. Извините, миледи. Ну, отвечай, кто кого вызвал поговорить — ты или она?

— Я, — ответил Дик. Это было первое его слово после удара. Кровь все не останавливалась, платок леди Констанс уже пропитался насквозь и Дик снова использовал рукава косодэ.

— Выманил девочку, голову ей вскружил, — капитан сплевывал эти слова, словно желчную отрыжку. — Хоть бы соображение в голове имел, на кого можно залезать, а на кого нельзя. Придурок, на станции полно шлюх — так нет, ты нашел себе на голову преступление, а мне, старому, позор! Миледи, вы мне сами дали его в сыновья — дайте же мне его наказать, чтобы неповадно было, а я клянусь, что ремня не пожалею!

— Дик, ну скажи ты хоть что нибудь! — голос леди Констанс звучал неподдельным беспокойством, но Дик не мог ничего сказать. Если рассказать все как есть — прозвучит как поганое оправдание, она дала и я ел. Разве он не догадывался — хотя и отказывался верить — чего хочет Бет? Разве не мог назначить ей встречу там, где она не стала бы себя так вести? Нет, он согласился на ее предложение, потому что в глубине души рассчитывал на последнюю уступку себе, на последнее сладкое, не братское объятие. Нет, оправдываться он не будет. Оправдать его может только Бет, а если она будет молчать, то ему останется лишь понести то наказание, которое назначит миледи. Пусть она лучше и в самом деле возложит это на капитана Хару. Тело втравило его в эту беду, подточило его волю — пусть тело и расплатится. А боль поможет забыть о том, как Бет улыбалась, вбивая в его сердце гвоздь за гвоздем.

Дик посмотрел на девочку — и она отвернулась, но не сказала ничего.

Он сел на колени и спустил к поясу косодэ и дзюбан, только рукав потом снова прижал к лицу. В старые времена он должен был бы сделать сэппуку — и сделал бы, лишь бы не слышать предательского молчания Бет. Наверное, капитан велит ему сейчас пойти в душевую и ждать там…

Стояла мертвая тишина, и Дик чувствовал, что все сейчас смотрят на него. Нет, в этом древнем обычае что-то разумное было: лучше выпустить себе кишки, чем терпеть такой стыд. «Всегда так», — сказал кто-то внутри. — «Те, кого ты любишь, рано или поздно делают с тобой это. На что ты рассчитывал, навозная голова?»

— Сударыня, вы согласитесь заслушать еще одного свидетеля? — раздался голос от двери. Изумленный Рэй посторонился, пропуская Мориту.

Вавилонянин, одетый в рабочий комбинезон, недавно менял воздушные фильтры — судя по легкой пыли, приставшей к волосам и плечам. Голос его был, как всегда, ровен, лицо спокойно, а движения — плавны.

— Я застал начало разговора, который закончился столь бурной ссорой, что она послужила предлогом к обвинению в изнасиловании. Дело в том, что я в это время менял воздушные фильтры возле аварийной лестницы — а через пустые воздуховоды звук распространяется прекрасно. Так вот, дело обстояло совсем не так, как предполагают присутствующие. Роман между юным Суной и фрей Элисабет развивался довольно успешно, но в момент, о котором идет речь, именно девушка потребовала перейти к решительным действиям, а юноша ей отказал. Это и стало причиной для ссоры, которую я не стал дослушивать до конца.

— Где ж ты раньше был? — воскликнул капитан Хару.

Морита пожал плечами.

— Если бы я случайно не узнал, что здесь затевается какое то судилище, я бы и не появился. Согласно моим убеждениям, отношения мужчины и женщины — это их личное дело.

— Погодите, мастер Морита, — леди Констанс переводила взгляд то на Бет, то на Дика, то на бортмеха. — Вы хотите сказать, что Бет требовала от Ричарда…

— Вступить с ней в половую связь, простите мне мой канцелярит. Поиграть в тучку и дождик. Заняться любовью. Перепихнуться.

Бет стояла ни жива ни мертва.

— Это правда? — спросила леди Констанс.

— Да! — крикнула девушка. — Ну что, довольны? Да, это правда, я хотела заняться с ним любовью! И никто не просил его и вас делать из этого скандал! Это наше личное дело! А вам лишь бы взять кого то и… выпотрошить! Да, он порвал на мне блузку, потому что толкнул меня, а толкнул, потому что я его видеть больше не хотела и собиралась уйти! Никто меня не насиловал, это мне бы пришлось его изнасиловать, такой он зануда и дурак!

— Бет, — ледяным голосом сказала леди Констанс. — Умолкни.

— Фрей, — сказал капитан. — Да как же вы могли? Ведь по вашей вине парня обвинили в этаком паскудстве, и если бы не мастер Морита, я бы об него ремень обмочалил.

— Я его ни в чем не обвиняла! — прошипела Бет. — Это мастер Аникст сразу начал его бить, ни о чем не спросив как следует. Он напугал меня так, что я даже говорить не могла!

— Мастер Аникст? — леди Констанс, нахмурившись, повернулась к стармеху.

— Я видел то, что видел! — прорычал тот. — И слышал то, что слышал! Он сам признался, что лапал ее!

— О, знаете, я ведь тоже его лапала! — Бет уперла руки в бока. — Может, вы и мне разобьете лицо?

— Стоило бы, — губы Аникста нехорошо дрогнули. — Только не мое дело воспитывать малолетних шлюх. Пусть этим займется ваша мать, если уж не смогла…

Бет ударила его по щеке и бросилась прочь из кают-компании. Вальдер застыл. Его явно впервые в жизни ударила девушка.

— Вальдер, ты ох… окончательно спятил? — сквозь зубы проговорил капитан. — Сударыня, он сейчас извинится…

— Докинза с два! — рявкнул бортмех и повернулся к леди Констанс. — Распустили вы ее, вот что. Она тут с самого начала подолом трясла.

И тоже вышел, задев плечом створку двери, не успевшей раздвинуться во всю ширину.

— Простите его, миледи, — устало проговорил капитан. — Он рутен, они все немного того…

— А вы? Вы были готовы избить Дика, даже не выслушав до конца его и Бет! Зная, что он может быть невиновен!

— Не в обиду вам, сударыня, но если бы вы решили, что он насильник — что бы мне оставалось?

Леди Констанс опешила.

— Стоять за своего приемного сына до конца? Вы жили с ним три года, неужели вы не можете сами рассудить, способен он на насилие или нет?

— Да пусть мне нос отрежут, если способен, но сколько бы в суде весило мое слово против вашего, слова домины?

— Вы хотите сказать, что избили бы его только ради моего удовлетворения? Интересно, за кого вы меня принимаете.

— За мать, — простодушно сказал капитан Хару. Леди Констанс закатила глаза.

— Если у вас больше нет вопросов к Ричарду, я хотел бы пройти с ним на кухню и оказать ему помощь, — сказал Моро.

Дик поднялся, чувствуя себя полным идиотом.

— Лучше я, — Леди Констанс растерянно посмотрела на мальчика.

— Не беспокойтесь, миледи, — тихо сказал Дик, и пошел за Моритой.

И тут Джез нанес последний — и самый жестокий — удар.

— Теперь мы хоть знаем, что он нормальный.

***

— Дотерпишь до кухни? — спросил Моро. Дик кивнул и постарался ускорить шаг. Какая то еще странная мысль крутилась на краю сознания, но Дик никак не мог ее ухватить, а главное — слишком устал…

Моро выдвинул бак для отходов — но тошнота прошла сама, и бак вернулся на место.

— Смой кровь и прополощи рот холодной водой, — пока Дик возился у раковины, Моро полез в холодильник, достал два лотка со льдом, расстелил на столе чистое полотенце и вытряхнул лед туда. Завернул, откинул стул от стены.

— Сядь и запрокинь голову, — он приложил кулек со льдом к лицу мальчика. — Зубы целы?

Два передних зуба шатались, но это было не страшно. Моро осторожно ощупал нос Дика и заключил, что он не сломан.

— Синячище будет роскошный, — вавилонянин даже прищелкнул языком сочувственно. — У тебя очень тонкая кожа.

Дик ничего не сказал в ответ — да и что тут можно было сказать? Собственная внешность его уже не заботила.

— Дай мне свою одежду, — Моро протянул руку. Дик, опираясь затылком о стену, приподнял зад и высвободил из-под себя все еще свисающее с пояса кимоно. Морита взял скомканные косодэ и юката, унес — через полминуты до Дика донесся шум стиральной машины. Потом он вернулся и сел на стол, напротив.

Полотенце промокло, лицо онемело от холода и перестало болеть. Зато озноб охватил все тело: Дик дрожал, как Каин. Морита отпер один из шкафчиков, вынул из крепления бутылку и налил пол стаканчика темно-золотистой жидкости.

— Выпей, — это прозвучало настолько властно, что Дик не ослушался. Дыхание перехватило, во рту запылал холодный огонь, а в животе, напротив, стало тепло. Дрожь прекратилась.

— Маса-ка? — прошептал он. — Хонки-ни то омотта-ка?[1]

— То омованасасоо, — отозвался Моро, и Дик понял, что родной язык больше не убежище для его мыслей… а впрочем, ему было все равно.

— Он просто хотел причинить тебе боль, — продолжал Моро.

— Почему? — не выдержал Дик. Он не собирался обсуждать это с вавилонянином, но больше было не с кем — почему-то никого, кроме этого белобрысого врага, не хотелось видеть.

Он задал вопрос не полностью — мучительно было трудить разбитые губы, проговаривая до конца — «Почему он захотел сделать мне еще больнее, когда узнал, что я не виноват?» Но Морита понял. Он был очень умный, Дик запоздало сообразил, что, наверное, он умеет читать в сердцах не хуже леди Констанс.

— Потому что ты не такой, как он. И где-то в глубине вы оба знаете это.

— Это не так, — Дик и сам понимал, что его голосу не хватает убедительности.

— Это так. Ты стоял за друга до конца, не считаясь с последствиями, а он нет.

…И это было правдой. Джез, надежный товарищ на драйверской консоли, слыл ненадежным в других делах. Болтали, что он избежал тюрьмы лишь потому, что пошел в имперские свидетели и сдал целую сеть контрабандистов. Дик не знал, сколько в этом слухе истины — но Джез избегал уходить с корабля в одиночку.

Что-то ядовито-теплое разлилось внутри, словно Дик опять хватил спиртного. Это было утешительно — знать, что обвинитель вешает на тебя не твои, а свои грехи. Дик поднял глаза на Мориту и увидел, что тот слегка улыбается. Морита разделял с ним злорадство, как друг делит с другом чарку вина.

На мгновение Дику показалось, что перед ним бес. Да нет, чушь. Морита обычный человек, хоть и вавилонянин, и злорадствовал он как обычный человек, и утешение, которое он предложил Дику, мог бы предложить кто угодно, кроме людей совсем уж святых…

И тут мысль, которая крутилась где то на дне черепа, вырвалась на поверхность.

— Господин Морита, — сказал Дик. — А ведь вы не меняли фильтры. Когда меняют фильтры, вентиляторы в воздуховодах сами отключаются. А они работали, я слышал.

— Ты уверен? Вы ссорились бурно, дошло до толканий с лестницы.

Дик покачал головой и Моро улыбнулся. Они опять поняли друг друга без слов: каждый, чья жизнь проходит в космосе, привыкает вслушиваться в музыку корабля, равномерное гудение и вибрацию его систем. Если что-то изменяется — он это слышит.

— Разве я сказал что-то не так? — черные брови вавилонянина чуть приподнялись. — Между вами все происходило иначе?

— Нет, вы угадали, — опустил голову Дик. — Хотя я не знаю, как…

— Помнишь Иосифа и жену Потифара?

Выпитое бренди слегка ударило Дику в голову — она была теперь легкой; тошнота улеглась.

— Вы читали Писание?

— Для меня это просто литература. Местами поучительная.

— Господин Морита, а если бы… вы не угадали? Если бы виноват был я, а не Бет?

Моро посмотрел на него, словно прикидывал что-то.

— Я был уверен на девять десятых, — сказал он. — Потому что я немножко знаю Бет, немножко знаю тебя, и привык доверять своим суждениям о людях. Ты знаешь, что запотевшее стекло, по которому написали пальцем и стерли, запотев снова, показывает стертый рисунок?

Дик опустил ресницы, трогая языком разбитую губу.

— Но если бы вы ошиблись, это была бы такая скверная ложь, что хуже, наверное, и не бывает…

— Я просчитал последствия для тебя и для Бет. Даже в этом случае наказание, которому подвергли бы тебя, было несоизмеримо с неприятностью, которую ты причинил бы ей — особенно учитывая то, что она сама этого хотела.

— Я бы заслужил это наказание.

— Это лишь твоя точка зрения. Позволь мне иметь свою. Она соблазняла тебя, ты поддался — даже этот синяк является вполне достаточной сатисфакцией.

— Я не должен был поддаваться.

— Почему? Ты задумывался над этим? Почему ваш Бог, которого вы зовете благим и подателем всякого блага, запрещает самое невинное из удовольствий?

Он склонился к Дику так, что лица их оказались на одном уровне, и тихо, распевно проговорил:

— Нет в мире лучше молитвы

тому, кто стоит молитвы,

чем соединенье плоти,

не взятое против воли.

И с каждым ударом тел их

так радостно сердце бога,

как будто он сам на ложе

простерт с обоими вместе.

И веселятся дружины,

с громами сдвигая кубки:

«Воистину, сладки жертвы,

что люди приносят нашим!»

И за пределами мира,

под гнетом иных созвездий,

бичи над горами мечут

в их честь валараукары.

И лишь в подполье Вселенной

в углу с гнилыми щелями

разносятся скрип и скрежет,

а шума вина не слышно.

И бог вопрошает бога:

«Эй, кто там в углу Вселенной

не радуется со всеми

той доброй радости плоти?»

И бог отвечает богу:

«Не знаю, как ты заметил?

То малый демон Синая

и семя его, Распятый[2].

— Это ложь! — Дик даже вскочил, так что боль ударила в голову, но не умолк: — Когда муж и жена любят друг друга, то Бог радуется, потому что это Он первый создал так, чтобы люди могли любить друг друга, и сказал, что человеку нехорошо быть одному! Он сам заключает каждый брак! И Христос сотворил свое первое чудо на свадьбе! Когда муж и жена любят друг друга, то все ангелы поют и смотрят с неба прямо на них!

— Вот как? — Моро тоже поднялся. — Тогда чего ради тебе разбили лицо? И почему ты грезишь не о браке, а о военизированном монастыре?

Дик не нашелся, что ответить. Лед почти растаял, и холодные струйки бежали по руке к локтю, капая на пол, и выпитое бренди стало отдавать перегаром. Но, видимо, именно бренди придало мыслям необычную легкость, и ответ, до которого он иначе додумался бы только возле лифта, вдруг выскочил сам собой:

— Вы же видите — я слишком глуп, чтобы понимать женщин.

Моро засмеялся.

— Сказано хорошо, но я не верю. Ты сам-то уверен в своих мотивах?

У Моро это прозвучало совершенно беззлобно, и все же Дик напрягся, выпрямившись на стуле.

— Эй, мне лицо разбили за девушку, вы помните?

— Есть некий общий… узор в твоих злоключениях на Мауи и на корабле. Я его вижу — интересно, видишь ли ты.

Дик повел плечом.

— Ты ведешь себя как трагический герой, — продолжал Моро. — Ты совершенно прав — и при этом губишь себя. Задумайся, почему ты так делаешь. Что в такие минуты толкает тебя на саморазрушение.

Дик совершенно не хотел задумываться об этом, и так с тошнотой еле удавалось справляться. Вместо этого он спросил:

— Вы и в самом деле считаете, что я прав? Не сейчас, а… тогда?

Брови Мориты встали «домиком» на миг.

— Ты очень многого не понял о нас, Дик. Я и в самом деле считаю имперскую политику в отношении гемов преступной глупостью. Но в деле с Таракихи я, безусловно, поддержал бы тебя.

— Почему? Я же вижу, как вы обращаетесь с гемами: для вас они животные.

— И животных нужно защищать от неоправданной жестокости. Избавь меня от догматики. Тот, кого ты подрезал, вроде бы разделял ваши догматы?

Хотелось бы сказать «нет», но это означало бы соврать. Дик узнал того человека. Видел его в храме каждое воскресенье, подходил к одной Чаше…

Горло перехватило. Дик бросился к утилизатору и выдвинул бак для отходов. Вовремя.

После нескольких спазмов снова разболелась голова. Не стоило встревать в разговор с вавилонянином. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Иди-ка спать, — сказал Моро. — И… не делай глупости.

Дик понял, о чем он: не нужно рассказывать леди Констанс о том, что Моро оправдал его обманом.

Поначалу он собирался последовать этому совету. Честно собирался. Но он все никак не мог уснуть, крутился на постели, и в конце концов оделся и вышел.

***

— Что я сделала не так? Где допустила ошибку?

Бет смотрела исподлобья взглядом, который ей самой, наверное, казался упрямым, но Констанс полагала его просто тупым. И заплаканные глаза не улучшали картину.

— Я поклялась когда-то всегда быть на твоей стороне, но сегодня с этим возникли небольшие затруднения.

— Мама, клянусь, я ничего не могла сделать! Я ничего не успела сказать, он взял и саданул Дика о лестницу сразу же!

— И что же вы делали там на лестнице? Чего ты хотела, поднимая крик?

— Да ничего я не хотела! Я очень больно ударилась, когда падала, вот и закричала! Твой прекрасный и замечательный Дик Суна толкнул меня так, что я навернулась.

— Я его понимаю.

— Еще бы, сударыня. Вы никогда меня не любили. Вам всегда было все равно, что со мной — лишь бы на мне можно было воспитывать своих подданных! От вас только и слышно было, что испытания посылает нам Господь, и нужно нести свой крест — а сами вы никогда не знали, что это такое — быть другой!

На этом отвага Бет закончилась и она втянула голову в плечи, словно ожидая оплеухи. Но ее не последовало — Констанс не собиралась выдавать ей индульгенцию этим унижением. Вместо этого она сказала:

— Ты разбудишь Джека или дядю Августина своим криком.

Они стояли в коридоре возле каюты, и больше всего на свете Констанс хотелось загнать Бет в постель и избавиться от нее на сегодня таким образом — но она чувствовала, что сказано еще не все, что должно быть сказано.

— Возможно, я заслужила такой упрек, я и в самом деле уделяла тебе мало внимания, но что тебе сделал Дик? Он-то полюбил тебя! Гораздо сильнее, чем ты того заслуживала. Если тебе всего лишь хотелось экспериментов в этом направлении — отчего ты не избрала господина Болтона? Он отнесся бы к делу с должной легкостью. Правда, все подробности тут же стали бы известны команде — но разве дело не стоит того?

Гемы, краснея, делаются бронзового оттенка.

— Из всех на этом корабле, — добила Констанс, — именно ты должна бы лучше всех понимать, как гнусно делать людей своими орудиями. Если бы кто-то воспользовался твоей любовью, разбил тебе сердце, чтобы просто удовлетворить любопытство и похоть — я бы места себе не нашла, пока не заставила его страдать. Как же мне поступить с тобой?

— Не знаю, мадам, — Бет сжала губы. — Может, высечь? Или просто разбить мне лицо?

— Прекрати, пожалуйста.

— Нет, мадам. Такое низменное существо, как я, не достойно именоваться вашей дочерью. Отныне я буду с вами на «вы».

— Марш спать. Я надеюсь, до утра эта дурь у тебя пройдет.

Бет хлюпнула носом и отправилась спать. Констанс отправилась в душевую, которая временно стала дамской. Вернувшись через несколько минут, услышала, как Бет тихо рыдает в подушку.

Констанс потихоньку достала наушники, подключила к сантору и улеглась, слушая старинные песни Тары, чтобы успокоиться. Но мысли усыпить не удавалось.

Она понимала, что, несмотря на всю обиду и возмущение, неспособна осудить дочь по-настоящему искренне. Уж что-что, а жажда прикосновения, поцелуя, проникновения прекрасно ей знакома. У них с Якобом не было секса после того, как эмбрион Джека извлекли и поместили в гитай. Якобу пришлось улетать на Сирену раньше, чем закончился срок реабилитации. Кажется, я нашла еще одну причину, по которой кинулась на левиафаннер. Был ли секс у Якоба? Он очень серьезно относился к своим клятвам, но люди меняются. Я изменилась за эти пять лет. Я стала опытней — и, похоже, научилась блестяще обманывать себя. Например, внушать себе, что надо мной гормоны не властны.

Констанс выключила музыку, прислушалась. Рыдания Бет сменились тихим посапыванием: девочка уснула. Констанс села на койке, обхватив себя руками. Холод сковал кожу. О, Господи… Я ввязалась в эту авантюру с разоблачением шпиона просто потому, что хотела побыстрей прижаться к мужу. Капитан Террао и лорд Деландо кричали мне в оба уха, а я не слушалась. Я подобрала такие прекрасные, такие сильные рационализации — вместо того, чтобы честно сказать себе: я хочу уединения и тепла.

…Потому что если бы я сказала себе это честно, пришлось бы вынести вердикт: отказать.

Ей что-то еще не понравилось. Ах, да: Дик ушел с Моро. С этим нужно было разобраться, но… мальчик наверняка уже спит, все, кроме вахтенных, тоже спят. Это может потерпеть до завтра.

И тут в дверь тихо поскреблись.

Констанс встала, набросив кимоно. Открыла дверь.

В коридоре переминался с ноги на ногу Дик. Лицо его распухло от удара, синяк наводил ужас: начинаясь на лбу, он через раздутую переносицу перетекал под глаз, и, слегка бледнея над верхней губой, на подбородке краснел недоспелой сливой.

— Миледи, — сказал мальчик. — Я должен кое что рассказать.

— Ричард, — она подавила дрожь. — Это не может подождать до утра?

— Нет, наверное. Вы меня извините, но завтра мне, может, смелости не хватит…

У нее упало сердце. А что, если…

— Говори, — она шагнула за дверь и прикрыла ее за собой. — Ну, так в чем дело?

Мальчик потрогал языком разбитые губы.

— Мастер Морита… ну, короче, он наврал. Он не слышал и не видел… нас.

Святый крепкий. Да когда же закончится этот кошмар, кому, наконец, верить?

— Ты хочешь сказать, что на самом деле Бет призналась…?

Дик качнул головой и поморщился.

— Нет, миледи. Все было как он рассказывал. Я потому и не спорил тогда, что все было так.

— Но ты же сказал…

— Он соврал, что слышал это. Оно так все и было, честно, но мастер Морита просто догадался, потому что это похоже на жену Потифара, и… — он опустил голову, наматывая волосы на пальцы. — Это получается, что он никакой не свидетель. У вас есть только мое слово. Так что вы решайте, кому верить, кому нет. Его в расчет брать нельзя.

— Дик, никакого твоего слова у меня нет. Ты молчал почти все время. Ну, хоть сейчас что-нибудь скажи.

— А что говорить, миледи… Я же не маленький, должен был понимать, чем это кончится. Мы ведь давно встречались — целовались, и все такое. А я вам не сказал, побоялся. Значит, понимал, что поступаю нехорошо. Только я, получается, не любил ее, миледи. Я теперь ее не люблю, у меня все пусто внутри — значит, я и тогда ее не любил, а просто… одурел от ласки, и все. Так что… не пытался я ее изнасиловать. Поколотить — да, хотелось, и я ее толкнул. И кофту порвал, когда удержать хотел, чтобы она не ломилась в двери к Вальдеру, потому что Вальдер… ну, вы сами видите. Я сам во всем виноват — не надо было мне приходить, и с самого начала… не надо было. Так что если меня накажут — это будет только правильно.

Констанс подавила желание взять его за плечи и как следует встряхнуть.

— Что будет правильно? — прошептала она с интонацией почти что крика. — Наказать невиновного? Дик, ты в своем уме? Ты подумал о капитане? Каково ему будет смотреть потом тебе в глаза? О других ты подумал хоть на секунду?

— Я виновен. Не в том, что они подумали, но… я хотел ей врезать. Правда хотел.

— По итогам всего этого я тоже хотела ей врезать. Может, и мне стоит разбить лицо?

— Сударыня…

— Помолчи и послушай. Я не собиралась воспитывать монахиню. Бет и раньше интересовалась юношами. Я не ожидала от нее… такой прыти, но… если это было совершенно добровольно и с твоей, и с ее стороны, то ничего страшного не случилось, Дик. Даже если бы у вас был секс — исповедь снимает грех.

— Я подвел вас. Я знаю, что вы рассчитывали на меня — и подвел вас.

— Нет, — солгала она. — Я не ожидала от вас обоих совершенства. И даже если бы вы сделали меня бабушкой… пострадало бы разве что мое тщеславие. Что мне по-настоящему противно — это то, как Бет попыталась тебя использовать. Это худший грех, но, я думаю, она подумает, поймет и раскается. Иди спать. Тебе сейчас нехорошо — дать обезболивающего?

— Спасибо, миледи, — Дик опустил голову. — Я уже принял.

Он ушел, а Констанс прижала пальцы к вискам. Нет, придется еще кое-кого потревожить… Она убрала волосы в жгут и повязала пояс, спустилась на этаж ниже и постучалась в дверь каюты бортмеха.

— Кто? — раздался изнутри сонный голос.

— Констанс Ван-Вальден, — ответила она.

— О, боги…

Внутри завозились, и через минуту Морита открыл дверь — он успел не только надеть брюки и тунику, но и сполоснуть рот мятной водой, и сложить постель.

— Я, кажется, знаю, почему вы пришли, — он уступил ей постель, самое удобное сиденье в каюте, а для себя откинул от стены единственный стул. — Это уже не честность, это патология.

— Что вы имеете в виду? — спросила Констанс.

— Ну, нет, против себя я свидетельствовать не обязан даже в инквизиции, — усмехнулся он. — Скажите вы: в чем дело?

— Вы лжесвидетельствовали против Бет.

— Не против Бет, а в пользу мальчика. И если бы не я, его бы, самое меньшее, избили.

— Ну уж этого я не допустила бы. Однако если бы вы ошиблись в своей догадке… То возвели бы на девочку самую черную напраслину. Мастер Морита, неужели вы и в самом деле настолько ни во что не ставите модифицированных людей, что вам все равно, как их оговаривать?

— Расовая принадлежность тут совершенно ни при чем — к слову, я считаю Элисабет человеком, и всегда обращался с ней как с человеком. В данном случае я исходил из соображений о том, насколько адекватный вине вред будет причинен в обоих случаях.

— То есть, по вашему, попытка изнасилования, если бы она действительно имела место, не заслуживала бы сурового наказания?

— Миледи, я не могу считать попыткой изнасилования несостоявшийся секс с девицей, которая сама приглашает юношу на свидание в укромном углу — хотя уже выбор места свидетельствует о том, что выбирал не Дик, он бы сумел спрятаться получше. По-моему, такая девица прекрасно знает, чего хочет. И, по-моему, смешно делать из этого трагедию. Если Вы верите, что все создал Бог — то и гормоны он создал тоже.

— И ум, и совесть, господин Морита.

— Я не вижу, чем дети погрешили против ума и совести. В Вавилоне никто просто не спросил бы, что делают юноша и девушка вдвоем в уединенном месте. Если им это нравится, почему бы нет?

— Мастер Морита, я не хочу сейчас дискутировать о морали.

— А зачем тогда пришли? Сказать мне — ай-яй-яй, как нехорошо лгать?

«Кто-то из дорогих мне людей обошелся с другим дорогим мне человеком скверно. Я пытаюсь понять, что делать…»

— Узнать наконец правду.

Моро вытянул губы, поднеся к ним руку — жест старого, давно бросившего курильщика, которому для раздумья требуется хотя бы символическая сигарета. Потом сказал:

— Думаю, вы пришли, чтобы узнать, о чем мы с юношей говорили. Точнее, понять, почему кое-какие вещи он был готов обсуждать со мной, а не с вами.

— Это я как раз понимаю. Вы чужак, мастер Морита. На Санта-Кларе вы покинете корабль. Ему все равно, что вы подумаете о нем.

— Близко, но не то. Я единственный, кто видел в нем абсолютно невиновного человека.

— Не единственный.

— Бросьте, сударыня: с вашей точки зрения он совершил если не преступление, то уж как минимум грех, я же в грех не верю. И к слову о преступлениях: если вы знаете его историю, вы должны были найти и некоторое сходство с сегодняшним… событием.

— Полагаете, я буду обсуждать это с вами?

— Полагаю, да. Вам хочется это обсудить, но не с кем: стармех по очевидным причинам не годится для такого разговора, у шеэда неверные представления о людской психике, субнавигатор не умеет держать язык за зубами, а капитан — мягко говоря, не самый острый ланцет в наборе. Остаются ваш брат-аутист, гемы и сей недостойный, — Морита приложил ладонь в груди, улыбнулся, и тут же улыбку словно сдернули с лица. — Ну так как? Вам тоже кажется, что в обоих случаях юноша хотел быть наказанным? Что его тянет к саморазрушению?

— Человек с тягой к саморазрушению не получил бы пилотской лицензии, даже ученической.

— Я не имел в виду тягу к самоубийству. Если нейротехники ее не нашли, значит, Дик не хочет покончить с собой. Но он со всей очевидностью хочет страдать.

Констанс невесело засмеялась.

— Вы хватили через край, мастер Морита. Он не мазохист.

Бортмех сделал кистью движение, словно разгонял несуществующий дым.

— Мазохист не хочет страдать, он хочет наслаждаться — а что наслаждение он ищет в унижениях и боли, так на то он и мазохист. Дик хочет страдать. Это совсем другое.

— Синдром выжившего?

Моро откинулся назад, чуть склонив голову вправо, разглядывая Констанс, как художник рассматривает свежие мазки, сливающиеся в рисунок.

— Возможно, — сказал он. — Но все-таки слишком очевидно, до этого психотерапевты и нейротехники не могли не добраться. Должно быть что-то еще. Глубже.

— Он вообще ходячая травма. И я не психотехник. А вы?

— А я просто наблюдательный человек. Вот вам наблюдение: механизм саморазрушения оба раза запустился в ситуации, связанной с сексом, а чувство внутренней цельности у мальчика завязано на самоотождествлении с сохэями. То есть, на полном отказе от сексуальности.

— Это ценное наблюдение, и я обязательно им воспользуюсь, мастер Морита. Но скажите мне, что заставляет вас наблюдать именно за Диком так пристально?

Моро ответил не сразу.

— Он — первый человек из ваших, с кем я могу разговаривать, не содрогаясь от внутреннего отвращения.

Констанс молча встретила его взгляд.

— Я догадываюсь, о чем вы не говорите, — усмехнулся Моро. — Ему более пристало бы содрогаться от отвращения при разговоре со мной; первые дни так оно и было, но сейчас из всей команды он выбрал меня. Он пошел за мной, и вас это беспокоит. Потому вы и пришли ко мне, среди ночи, даже не переодевшись толком.

Констанс опять ничего не ответила. Ее не в первый раз так откровенно раздевали глазами; чтобы обескуражить ее, требовалось нечто большее.

— Как вы думаете, почему вас ненавидит кос? — спросила она.

Морита развел руками.

— Видимо, чует мой настрой к экипажу. Настрой, врать не буду, далекий от благодушия. Мне не нравится ни Империя, ни люди ее населяющие, ни идеология, ни то, что она с людьми делает. Я могу скрывать это от людей, но не от животного, которое генетически запрограммировано на скрытую агрессию отвечать открытой. Тормозящие механизмы коса, скорее всего, расшатались от стресса — эти звери крайне тяжело переносят смерть хозяев. Его следовало бы усыпить хотя бы из милосердия. Вы предпочитаете рисковать собой и детьми из сентиментальных соображений — воля ваша, но я не хочу умирать только потому, что не могу перестать испытывать к вам, господа победители, нормальное и естественное отвращение.

— Мастер Порше полностью контролирует коса. Зверь не покидает каюту в его отсутствие. Зверь не выказывает агрессии ни к кому — кроме вас. Может быть, именно вам в таком случае стоит пересмотреть свое отношение и перестать источать скрытую агрессию? Вы сами свидетельствуете, что Дик преодолел свое предубеждение на ваш счет. Что мешает поступить так же?

— О, боги… — Моро запустил пальцы в волосы. — Он пришел ко мне, кроме всего прочего, еще и потому, что я оказался не тем врагом, какого он воображал себе. Но мне-то не пятнадцать лет, и меня растили не в монастырском приюте. Я не воображаю, а знаю вас, знаю насквозь. Мне не с чего менять свое отношение.

— По этой логике, самое большое отвращение вы должны питать именно к Дику.

— А вот тут вы ошибаетесь. Вы думаете, что дело в вашей религиозности, и наибольшую неприязнь я должен питать к тому, кто наиболее истово ей привержен. Но в том-то и дело, что Дик не привержен ей. Он верит горячо, но не в вашего Бога. У него есть свой. Он совершенно искренне полагает его вашим — но здесь он заблуждается так же, как и вы. Его Бог порожден естественной для человека потребностью в любви, которую ему негде было утолить. Его биологический отец умер, приемному отцу пришлось передать его в приют, опекун отказался от него, когда пропала надобность в бесплатной няньке — что ж, он отыскал себе идеального отца, который никогда не умрет, не покинет и не предаст. Это не драуга — то есть, конечно же, само по себе это драуга, но мальчик избрал ее не потому, что привержен злу. Для него это способ сохранить душевное здоровье. В его обстоятельствах более чем приемлемый. Он, конечно, со временем испортится, я потому и вышел из себя от песни про Раймона Порше, что увидел, как он начинает портиться, но сейчас он восхитительно чист.

Констанс смотрела в зеленые наглые глаза вавилонянина, и пыталась понять, что же за ними скрывается. А впрочем — почему «наглые»? Этот человек просто смотрит прямо, не видя оснований стыдиться себя, и…

Нет, все-таки наглые, оценивающие.

— С учетом того, кто организовал ему эти… обстоятельства, я не могу понять, таят ваши слова о зле и драуге некую иронию или являются открытым проявлением лицемерия.

— Та-та-та, сударыня! Ни один вавилонянин в здравом уме не станет прославлять акцию в Минато как нечто достойное и праведное. Это была жестокая военная необходимость.

— В чем она заключалась? Чем Вавилону угрожали голодные, до нитки обобранные люди?

— Вавилону угрожала ваша прекрасно вооруженная и весьма зубастая Империя, которая воспользовалась нашей внутренней войной, чтобы оттиснуть у нас несколько миров, а восстание Райана Маэды использовала как казус белли. И если вам, владетельнице доминиона, нужно объяснять, почему для нас был важен сектор Сунагиси и почему мы не могли допустить, чтобы инфраструктура Минато вместе с людьми досталась вам — вы еще меньше подходите для своей роли, чем ваш брат.

— Мастер Морита, я не сомневаюсь, что вы интересный собеседник, но идет уже второй час ночи и, право слово, я хочу спать.

— Но ведь вы не решили основной для себя вопрос: как быть с нашим Гийомом Маршалом. Или уже решили?

— Как он узнал правду? Если вы сами сказали ему — то на что вы рассчитывали?

— Ни на что. Я отступил перед неоспоримым фактом: когда кто-то меняет фильтр воздуховода, вентиляторы останавливаются и опускаются заглушки. Дик сам это заметил и сам прижал меня к стене. Я надеюсь, что эта эстафета благородства на вас и закончится: вы не станете дезавуировать мое свидетельство перед командой?

— Вы правы, не стану, — Констанс перешагнула порог каюты. — Ради Дика. Но, мастер Морита, на будущее — он не нуждается в такого рода благодеяниях. Особенно от вас.

Морита склонился в светском полупоклоне, прижав ладонь к груди.

— Это ему решать, сударыня. Но я не могу отпустить вас, не сказав комплимента напоследок: вы полностью соответствуете прозвищу, полученному от собственных подданных.

Констанс не стала спрашивать «Какому?». Она прекрасно знала это прозвище — Куроганэ-бимэ. «Железная герцогиня».

***

Ухудшение психологического климата на борту заметили все — кроме, разве что, лорда Августина. Температура общения понизилась в среднем не меньше чем на пять градусов — и причиной тому был Дик. Его неуклонно учтивый голос теперь был холодным, как в первый день его знакомства с Моро — но теперь Дик говорил таким голосом со всей командой. Бет очень скоро сдалась и снова начала называть леди Констанс мамой, но Дик был куда тверже нее (и многих взрослых, с кем Констанс была знакома). И, что самое ужасное, — насколько она знала юного Суну, это не было позой. Он действительно чувствовал их чужими теперь. Действительно не мог общаться с ними иначе.

Капитан однажды не выдержал и высказал Констанс все, что у него наболело:

— Вот когда я был учеником пилота, нагорало почем зря и в ухо и в брюхо, и никто не интересовался, прав я или виноват. Забыли, проехали. Почему он так не может?

— Это первая такая ситуация? — холодно спросила Констанс. — Раньше вам не приходилось… устраивать ему разнос?

— Да помилуй Боже, пацан был — хоть икону пиши. Да и… простите меня великодушно, сударыня, но озабоченные писухи с нами раньше в рейс не ходили. На корабле другой раз не без греха, если экипаж смешанный, но женщины-хикоси ищут себе мужика… своего размера.

Дик был как раз подходящего «размера» для Бет, но Констанс прочитала в глазах капитана то, чего он никак не мог высказать ей в лицо: вы все лишние здесь. Да, вассальный долг не дал капитану ответить отказом, но пассажирам на этом корабле вовсе не рады.

— Мне очень жаль, что пришлось навязать вам наше общество, — она помимо воли поправила складки платья. — Но обстоятельства…

«Твое желание поскорее запрыгнуть на теплого мужа, а перед этим недельки три побыть одной…»

– …Были исключительными. Но я скоро покину вас, а Дик должен оставаться в обучении самое меньшее два года. Вы сказали, что других больших обид между вами нет. Постарайтесь же загладить эту, и живите дальше.

— Я не пойму, чего вы от меня хотите.

— Извинитесь перед Ричардом.

— Что? Да вы смеетесь!

— Никогда не думала, что христианину трудно попросить прощения.

— Это в порту я христианин. А здесь я капитан!

Майлз многозначительно хмыкнул.

— Ой, ну да, уел, уел, христианин везде христианин. Но он же мальчишка! Это что он возьмет себе в голову, если старшие начнут у него прощения просить?

— Дайте подумаю, — Констанс нахмурилась. — Он убедится, что справедливость — не пустое слово для взрослых? Хотя бы для тех взрослых, которые ему чем-то дороги?

***

Лучше бы они этого не делали. Дик знал, что за извинениями от команды стоит леди Констанс. Хотя им всем, наверное, было искренне жаль — но это не означало, что они хотят извиниться, среди хикоси не водится, чтобы взрослые просили у молодняка прощения. Дик не раз молча проглатывал какие-то мелочные придирки и глупые шутки, нелепые обвинения и ругань мимоходом — Дрю так и вообще не бранился, а разговаривал бранью. Если не научишься пропускать такие вещи мимо ушей, придется все время ходить обиженным или ото всех требовать извинений.

На этот раз, правда, Дик не собирался пропускать ничего мимо ушей и не собирался прощать. Знал, что обязан, и, возможно, когда-нибудь сумеет, но не сейчас, когда тошнота не отпускает даже во сне, а синяк расплылся на полморды.

И тут пришлось слушать неловкие извинения, и бормотать не менее неловкие слова прощения, а самому хотелось бежать без оглядки пешком по космосу до ближайшего Синдэн-поста. Потому что из-за всего этого он снова скатился в лужу дерьма. Он снова стал тем человеком, которого сам ненавидел, и если бы мог — вырезал бы из себя, несмотря ни на какую боль.

«Ты из тех, о ком написано: они с рождения мечтают умереть, но что-то идет не так, и они начинают убивать». Она так сказала. Мистресс Веббер так и сказала перед тем, как подписать отказ от опеки. И тогда он пожелал… о, Господи, он им всем пожелал смерти. Даже детям. Даже Минти, которую катал на плечах и Марку, которого пеленал. И пусть мастер и мистресс Веббер сначала это увидят.

Его пришлось отвести в изолятор, так он мучительно и долго блевал — кажется, уже не от огорчения, а от отвращения к себе. И главное, никто ничего не понял — ни психотехники, ни священники. Они все говорили, что это не страшно — он ведь ничего плохого не сделал и даже не сказал, а мысли не в счет, особенно если ты успел их исповедать или, как сказал психотехник, проработать. И, чтобы не огорчать их, Дик сделал вид, что поверил и успокоился. Согласился быть человеком, который «хорошо держит себя в руках». Не стал объяснять, что это годится лишь как протез вместо живой руки, на время, пока он не станет другим человеком. Таким, которому скверные мысли просто не приходят в голову.

Но он вовремя сообразил — а ведь был совсем еще желторотиком — что это было бы чудом, а от людей хотеть чуда бессмысленно. Психотех даже его рвотную идиосинкразию снимать не стал — сказал, она как-то завязана на блок памяти, поставленный в Синдэне, а этот блок можно снять только после совершеннолетия. Спасибо, я в курсе.

Но если эти специалисты даже блок памяти снять не могут, стоит ли думать, что они выстирают тебя и высушат, чтобы представить Богу без пятнышка? Нет. На это способен только сам Бог.

Год назад начало казаться, что Бог сделал чудо. Дик перестал испытывать эту пепелящую ненависть, даже при виде мертвого Дрю на столе в морге испытал не облегчение, а жалость. И тут появилась Бет — и вот пожалуйста, он хочет ей врезать каждый раз, как о ней подумает. Хорошо, леди Констанс на трое суток посадила ее под домашний арест…

«Ты не такой, как они…»

Да. Я хуже. Я не могу их простить.

До прыжка оставалось чуть больше суток, и Дик старался при помощи молитвы и выполнения ката привести себя в более умиротворенное состояние. Пригласить Майлза на спарринг он не решался, но неожиданно нашел хорошего партнера в Рэе.

Конечно, как флордсману, Рэю до Майлза было очень далеко. Десантников-морлоков не обучали тонкостям фехтования, их учили в рукопашной силой прокладывать себе дорогу. Но именно с этой тактикой Дик и не сталкивался раньше, он до сих пор фехтовал только с Майлзом, смертоносно быстрым, точным и словно знающим все движения наперед. противостоять тому, кто пропускает удары, но при том не останавливается, тому, чей блок способен отправить тебя кувырком по коридору, а хвост — больно подсечь под колени, было внове и интересно.

Во всяком случае, пока внове.

— Почему ты продолжаешь переть, получив удар в шею? В настоящем бою я уже убил бы тебя! — Дик сел на корточки, перевести дыхание. Морлок опустился рядом.

— Никак нет. В настоящем бою хито-сама нанес бы мне смертельную рану, это верно. Но еще двадцать секунд я мог бы двигаться и убил бы хито-сама. Нужно держать дистанцию. С боевым морлоком нужно всегда держать дистанцию.

Дик молча признал его правоту. Трудно ее не признать, если тебя два раза приложили об пол.

— Хито-сама нервничает, — добавил морлок. — Будь у него настоящий флорд, хито-сама сам бы исполосовал себя. Нехорошо.

И тут пришлось признать обидную правоту. Хотелось возразить, но было нечего. И Дик сказал:

— Не разговаривай со мной так, будто я господин.

— Хито-сама ведет себя как господин, — невинным тоном ответил морлок. — Он поселился в моей каюте не спросясь.

Дик покраснел.

«Эй, здесь все каюты наши, вообще говоря!»

— Я… просто не подумал.

— Это другое дело, — Рэй… слегка фыркнул или показалось?

— Я переберусь в другую каюту, если хочешь. Но если ты разрешишь...

— Разрешаю. Я не против жить с тобой, — покачал головой Рэй. Усмехнулся. — Ты сейчас опять пойдешь пить чай к вавилонянину?

— А если и так, то что? — наершился Дик.

— Ничего. Нехороший он человек.

— Потому что на него рычит Динго?

— Нэ-э… — Рэй почесал гребень. — Не только. Он не так пахнет.

— В смысле?

— Не могу объяснить, комару ё, слов не хватает. Он пахнет не так, как должен, вот и все.

— А как он должен пахнуть?

— Не могу объяснить. Просто знаю, что не так.

— Ты сказал капитану? — Дик понял, что это глупый вопрос раньше, чем договорил.

Рэй опять фыркнул. Если бы среди команды проводили состязание в общей нелюбви между Моро и Рэем, еще неизвестно, кто бы вы играл.

— Тогда я тем более должен говорить с ним, — юноша поднялся. — Знай себя, знай врага — победишь в ста битвах из ста. Так сказал Сунь-цзы.

— Это он хорошо сказал, — Рэй тоже поднялся и отдал Дику свог. — Вот только и вавилонянин узнает тебя с каждым разговором все лучше.

Настала очередь Дика фыркать.

— Да что такого обо мне узнать-то можно.

Рэй сделал шаг вперед, нависнув над ним.

— Знай себя, знай врага. Ты себя хорошо знаешь?

Дик не мог ответить на этот вопрос.

Моро устроил в кухне самую настоящую штаб-квартиру. Вроде бы ничего особенного и не сделал — отмыл все хорошенько, местами кое-что поменял, а пространство сделалось его. Личным. Собственным. И среди этого пространства он царил над ароматным чаем, вкусной едой и не переводящимися закусками. Когда он не был занят на нижних палубах, то постоянно что-то пек, растирал, катал, лепил и резал, и это помимо регулярных завтраков, обедов и ужинов. И остогадевший бустер превращался в его руках во что-то не просто съедобное — волшебное.

Если бы он хотел, команда бы ела у него из рук. Но он продолжал держать прохладный, вежливо-враждебный тон, и команда просто ела, сдержанно, но искренне нахваливая.

Дик был достаточно честен с собой, чтобы понимать: он ходит сюда не просто пить чай и есть лакомства, он ходит потому, что с господином Моритой интересно. Он знал гораздо больше, чем Бет (чего уж там — за два разговора с ним Дик убедился, что Бет — просто свистушка, которая набивает свою голову знаниями без всякого толка, как глупая чайка тащит блестящие вещи в свое гнездо). И даже когда он заблуждался или говорил откровенно вызывающие вещи, даже еретические — с ним было хотя бы интересно спорить.

— Фехтовал с морлоком? — Моро поставил перед ним довольно большой тяван, себе налил тоже.

— М-м, — подтвердил Дик через чай.

— Полезный опыт.

— У меня не всегда получается увернуться, — поделился Дик. — Он такой же быстрый, как Майлз. Такой же быстрый и намного сильнее.

— Но он плохой фехтовальщик, — заметил Моро.

— Я знаю! — Дик поморщился. — Ему и не нужно быть хорошим фехтовальщиком, вот в чем дело. Две, три, четыре смертельные раны — у него все равно есть десять секунд, чтобы дойти до тебя и убить.

— Шеэд не тому тебя учил. Он прекрасный фехтовальщик, пойми меня правильно, он само совершенство — но в общей свалке побеждает не лучший фехтовальщик, а лучший убийца. Вернее, выживает лучший убийца. Хотя в рукопашной выживший имеет полное право считать себя победителем.

— Вам… приходилось? — Дик посмотрел исподлобья.

— А ты как думаешь?

Дик думал, что да, но Моро не дал ему ответить.

— Даже морлок не может бегать с оторванной головой. Эйеш в область шеи с обратным захлестом — вот что тебе нужно отработать, если ты всерьез намерен добраться до Картаго и не отсиживаться на борту, как положено пилоту, а идти пускать кровь. Эйеш с как можно более далекого расстояния.

Дик представил себе это движение… Да, может получиться, нужно потренироваться.

— Знаешь, где ты допустил главную ошибку? Ты думаешь, что морлока можно победить в спарринге. Нет. Как только ты подпустил его на расстояние удара — тебе конец.

— И что мне, не спарринговать с ним теперь?

— Хм. Я думаю, напротив. Тебе могут однажды встретиться люди схожих габаритов и при этом искусные бойцы. Опыт спарринга с морлоком будет полезен.

— Мастер Морита, а сами-то вы фехтуете?

— Посредственно, — вавилонянин поморщился. — И это я еще себе польстил. Но я наблюдателен. И умею делать выводы. Если ты хочешь прокачать его насчет Рива, не нужно заходить издалека. Морлоки примитивны.

Дик опустил глаза в чашку. Почему я такой прозрачный? И тут услышал нечто, от чего его сердце просто встало поперек груди:

— Если бы ты родился в Вавилоне, ты был бы среди тех, кто примкнул к дому Рива на всю жизнь.

— Неправда!

— Правда. Ты пилот по рождению — или, если хочешь, от Бога.

— Я не убийца.

— Рива — дом пилотов, а не дом убийц. А ты пилот. Ты троватор. Под любым небом тебе будет тесно.

В этом была немалая часть правды. Дик не представлял себе жизни на планете. На любой. Не представлял себе жизни без прыжков от звезды к звезде. Дневное непрозрачное небо Мауи угнетало его — поэтому он любил ночи, когда видны звезды. И неужели в Вавилоне для таких, как он, и в самом деле не было другого пути, кроме как идти в пираты и убийцы?

Моро словно почувствовал что-то и чуть наклонился, чтобы заглянуть Дику в глаза.

— Я понимаю, какую боль причиняю тебе, Львиное Сердечко, — сказал он. — Но и ты пойми: Рива не сводятся к тому, что они сделали на Сунагиси. Они — люди из плоти и крови, а не исчадия ада — и если ты готовишь месть, ты должен об этом знать. По большому счету, они сделали одну большую ошибку: попытались удержать захваченную власть, вместо того, чтобы отступиться от нее. Это послужило причиной всех дальнейших ошибок… и преступлений. Они боялись, что если они оставят безнаказанной Сунагиси — против них взбунтуется весь Вавилон. Будь справедлив в своей ненависти, Дик. Ненавидь их за то, что они сделали с твоей семьей и твоей жизнью. Но не за то, что они исчадия ада — хотя бы потому, что это неправда, — с последними словами он выпрямился и вернулся к работе.

Укладываясь спать, Дик спросил Рэя:

— Вы принадлежали Рива, мастер Порше. Какие они были?

— Почему были? Они и сейчас где-то есть. Картаго до сих пор не нашли.

Он поворочался на постели.

— Знаете их герб, три кольца? Что он означает?

— Война, торговля и пиратство, — без запинки ответил Дик.

— Три рода сущности одной, — закончил морлок стихотворный девиз.

— Там еще другие слова: Никто не спросит: «Чье богатство? Где взято и какой ценой?»

— Точно. Рива в странствиях и в войне — поэты, если такое бывает. После драки они сходились и обменивались сложенными стихами, но и сама драка была как стихи. Выйти двумя штурмовыми катерами против линейного корабля и победить его… или не победить… Это было красиво. Я там был морлок, грязь под их ногами — но я гордился тем, что я грязь под их ногами, а не под чьими-то еще. Весь Вавилон — большой кусок дерьма, и тот, кто уходит туда из дома Рива — достоин сожаления, а тот, кто никогда не хотел подняться к звездам и рвануться в неизведанное — тот просто грязь. Они презирали богатство. Корабли должны быть самыми лучшими, морлоки — самыми тренированными и сытыми, одежда — удобной и красивой, жилье — теплым и просторным, а остальное — грязь. Старые морлоки рассказывали мне, как Солнце вызвал к себе во дворец тайсегуна, который был прежде Темного Шнайдера. Экхарт Бон, тайсегун Рива, одел двух своих телохранителей в самую новую и дорогую наноткань, украсил их золотом и драгоценными каменьями, а сам шел с ними одетый в черное платье из гаса. Он уже знал тогда, что Кенан вытребовали у Солнца его голову, и показывал свою смелость и свое презрение к карманному царьку Адевайль. Весь двор и сам Солнце был одет в то же самое, что и два морлока-охранника… — Рэй засмеялся.

— Мастер Порше, вы… ненавидите их?

— Конечно. Но не за то, за что вы думаете. Когда в Синдэне я понял, что я человек — я понял и то, что заслужил разделить славу Рива. Но Рива не дали бы мне разделить ее. Мы дрались и умирали вместе с ними — а слава вся доставалась им. У меня не было даже имени, которое я мог бы выкрикнуть в лицо врагу прежде чем убить или умереть. Вот, за что я ненавидел Рива и ненавижу их до сих пор.

— Вы с мастером Моритой как сговорились убедить меня в том, что Рива не так страшны, как говорят…

— Они страшнее, — прошептал Рэй. — Когда у них начались трудности с пилотами, они пытались использовать пленных имперцев… Тех, кто не ломался по их воле, они казнили. Мы, боевые морлоки, должны были разрывать их когтями заживо.

— Вы… это делали, мастер Порше?

— А если бы я ответил «да», мастер Суна?

После долгой паузы Дик решительно сказал:

— Вы же не знали, что можно не подчиниться. И в Крещении вам простились все грехи.

— Неважно, делал я это или нет. Сделал бы по приказу. Мы верили, что мучительная смерть возвышает человека. Многие наши враги показали большую смелость.

Дика передернуло.

— Мастер Суна, вот что я вам скажу: вы бы помирились с мастером Кристи, что ли, — сказал Рэй. — Он куда лучший напарник по мечу для вас, чем я. Да и к Джеку вы не ходите.

Дик скрипнул зубами, и синяк тут же напомнил о себе. Стараниями Моро на следующий день юноша мог смотреть на мир двумя глазами, но еще долго видел свою переносицу без зеркала. Бет… При одной мысли о ней тошнило.

— Я подумаю, — сказал он.

***

Констанс долго не представлялся случай поговорить с Майлзом наедине — и наконец она, махнув рукой на приличия, заявилась к нему после вахты в каюту, как недавно к Морите. Шеэд в каком-то смысле представлял собой полный контраст с вавилонянином. Морита играл, причем, играл, не скрывая того, что играет и получает от игры немалое удовольствие. Шеэд был настолько естествен, насколько это вообще возможно. Энигматичность Моро предназначалась к тому, чтобы привлекать к нему нужных людей, а ненужных отталкивать — как раскраска бабочки, которая призвана действовать и на брачного партнера, и на врага, призывая первого и пугая второго. Майлз никого не пугал и не привлекал, он просто положил печать на свое прошлое, и, видимо, имел на это серьезные причины. Реонти, изгнанниками-отшельниками, становились те, кто совершил грех, настолько тяжелый по понятиям шедайин, что не видел себе после этого места в их сообществе — или понес утрату настолько тяжелую, что не в силах оставаться там, где даже вид соплеменников напоминает о ней. Именно поэтому расспрашивать реонти об их прошлом в любой форме было вопиющей бестактностью.

Майлз, как и Моро, усадил ее на свою постель, а сам устроился на постели Дика.

— Гости моего крова без угощения не уходят, — сказал он, доставая фляжку-термостат и два маленьких стаканчика из непрозрачного белого стекла. Во фляжке было легкое, как вдох, белое вино.

— Скажите, Майлз, насколько крепкие узы связывают ученика и учителя у шедайин?

— Ненамного менее крепкие, чем связывают супругов. Учитель не может разорвать их по своей воле, только в редких случаях… Тиийю… ученик — более свободен. Если он желает эти отношения разорвать, учитель мешать ему не вправе.

— Вы почему то считаете, что Дик разорвал ваши отношения?

— Он произнес троекратное отречение, по обычаю.

— Он наверняка сделал это сгоряча, не подумав.

— Мне сложно разбирать людские мотивы.

Констанс задумалась, глядя на него. Не мог же шеэд, изгнанник, повидавший и переживший всякое, обидеться на мальчика, как пансионер на приятеля по комнате. Должна быть более глубокая причина.

— Вы не замечаете, что Моро все больше завладевает вниманием мальчика?

— Значит, Дик научился прощать врагам. Разве это не должно меня радовать?

— Дело не в прощении. Вы или ничего не понимаете, или прячетесь от понимания. Дик ничего не простил Вавилону — именно поэтому он хочет побольше узнать о Вавилоне. Разве у вас никогда не было заклятых, смертельных врагов, Майлз? Разве вы не бывали ими своеобразно очарованы?

В лице шеэда что-то изменилось, почти неуловимо.

— Да, так бывало, — сказал он.

— Я не знаю, что связывает вас с мальчиком помимо уз ученичества и учительства, но если там есть хоть что-то еще: заклинаю вас, перешагните через обычай. Дик сейчас отчаянно нуждается в дружбе, а ищет вражды.

— Это мне трудно понять. Мне всегда было трудно понять людей.

— Простите мне бестактный вопрос: сколько лет вы живете среди нас?

— Со времен Брайана Навигатора.

«Более четырех столетий», — прикинула Констанс.

— И я запутываюсь тем больше, чем больше набираю опыта, — продолжал Майлз. — Сейчас я ошибаюсь в людях реже, чем прежде. Но я ошибаюсь сильнее, чем прежде — потому что ошибаюсь там, где люди в рамки опыта не укладываются. Почему вы боитесь, что мальчик сведет дружбу со вчерашним врагом?

— Он скверный человек, — Констанс не могла объяснить, в чем дело, не дезавуировав свидетельства Моро в пользу Дика.

— Но что, если я — скверный шеэд? Вы не знаете, почему я реон. И я не собираюсь вам этого открывать, скажу одно: Ри’шаард — первый человек за долгое время, которого я решился взять в тиийю, не боясь искалечить.

Констанс отметила явно неслучайную оговорку: обычно Майлз называл мальчика Рикардом. Она знала, что имена и прозвища, которые шедайин дают людям, они дают не просто так. Чтобы получить от шеэда имя «Петр», нужно действительно быть скалой…

— Кто знает, не избирает ли он сейчас более верный путь?

— Я знаю, — Констанс слегка стукнула ребром ладони по постели. — Прибежище несправедливо обиженных — гордыня, а она — мать всех грехов.

— Вы уверены в том, что мальчик был обижен несправедливо?

— Да.

— Потому что об этом свидетельствовал Морита?

— Нет. Свидетельство Мориты было ложным, он не мог слышать разговора на аварийной лестнице. Дик сам пришел и сказал мне об этом, и я поверила ему окончательно. Только очень честный человек будет свидетельствовать сам против себя из любви к правде.

— Или очень хитрый.

— Майлз! Не можете же вы так думать о Дике!

— Я сказал: я там ошибаюсь, где люди не укладываются в рамки опыта. Никто не назовет Ри’шаарда типичным мальчиком. Для меня долго были загадкой слова А Тиарна о людях, которые мудры, как змеи и просты, как голуби. У нас нет птицы, которая символизирует простосердечие и пресмыкающегося, которое символизирует мудрость. Когда Ааррин переводил Евангелие, он встретил тут затруднение и перевел «голуби» как «птенцы», а «змеи» — как «идра’анти». Это твари, похожие на хорьков, очень сообразительные. Они забираются в гнезда и похищают птенцов и яйца. Мало кому удается примирить птенца и идра’ана в своей душе. Я знаю, что я идра’ан. И Морита — идра’ан. И Дик тоже. Но он был еще и птенцом — пока девушка не ударила его в сердце. Если птенец убит — какая разница, какой из старых идра’анти будет учить молодого таскать яйца?

— А больше вы ничему его не можете научить?

— Больше я ничего не умею.

— Позвольте не поверить. Вы старше меня, старше всей нашей империи. Может быть, всего рода человеческого — и вы ничего не умеете, кроме как ловко орудовать мечом?

Шеэд поднял на нее глаза, и она внутренне дрогнула. Такой взгляд мог быть у существа, которое старше Галактики…

— Миледи, — спросило ее существо. — А почему вы думаете, что я учу, а не учусь?

В нихонго есть слово для того молчания, которым молчат двое, молчащие об одном и том же, понимающие друг друга без звука.

— Великолепно, — сказала наконец Констанс. — Значит, он нужен вам лишь до тех пор, пока вам есть чему у него учиться. Примирять в душе птенца и… как вы сказали? Идра’ана. Как только он утратит сию чудесную способность — он вам больше не интересен.

Глаза шеэда сузились. Констанс поняла, что попала в живое.

— Ну так вот, мастер Кристи. Мне совершенно все равно, как будут развиваться ваши ученические отношения, но я прошу у вас немного человеческого — или шеэдского — милосердия. Мы все нанесли мальчику удар, поверив в ложное обвинение. Но больней всего ему было принимать это от вас, потому что вы к нему ближе всех. Пройдет неделя — и вы поведете его сквозь пространство, в тот мир, который я не в силах себе даже представить. Неужели вам хочется пересекать двор Бога рука об руку с тем, кто вам больше не доверяет? Не сами ли вы душите птенца, которым так восторгались, старый вы идра’ан?

— Довольно, — сказал шеэд. — Вы устыдили меня, остановитесь. Вы правы, а я нет. Что я должен делать?

Констанс объяснила.

А потом, вернувшись в свою каюту, включила сантор и вызвала на экран шедда латинский словарь. «Ри’нну», помнила она — «рождать». И сам оборот «Ри’шаард» ей где то встречался. Она набрала слово и, увидев толкование — «Дыхание свыше», тут же вспомнила, где и когда ей встретился этот оборот. Она пыталась в молодости учить шедда по знаменитому «Четвероевангелию Ааррина» (хотя Ааррин не успел перевести Евангелие до конца сам — часть от Луки и от Марка переводил его внук и тиийю, Шаэддин). Она вызвала из памяти сантора Евангелие Ааррина и перепроверила — да, именно: оборотом «ри’шаард» были переведены слова «Рожденное от Духа».

***

Бет хотела посидеть в кают компании — но там собралась целая толпа. Трое свободных от вахты — капитан, Вальдер (снова погнал вместо себя гема!) и Джез — играли в карты.

Лорд Августин читал в другом углу кают-компании. В коридоре Джек и Дик играли во взятие крепости. Джек выстроил из своих кубиков с буквами крепостную стену. В верхнем ряду стены кубики сложились в слово АГЖИ! УСН, в нижнем — в МОДЗИБ. По гребню стены и по двум угловым башням выстроились солдатики Джека, подступы к башне занимали солдатики Дика. Обе стороны оживленно перестреливались кусочками детского пластиформа, пуская их с ногтя большого пальца, и Джек уже понес некоторые потери.

Она никому здесь не была нужна. Она устала от одиночества и выбралась из каюты — и оказалась здесь никому не нужна. Никто даже не заметил, что она пришла. Дик только убрал с прохода свою худую задницу, даже не интересуясь, кто там идет. Ей вдруг захотелось как бы нечаянно взмахнуть подолом юбки и снести защитников кубикового форта. Интересно, Дик и тогда будет делать вид, что ее нет? Джек разревется, жалко.

Она прошла в часовню. Смешно. Молиться она не собиралась, а если бежать от компании — то почему бы не полежать в каюте и не почитать? Правда, все уже двести раз читано. Что же остается?

Она села, обхватив колени руками, повернувшись спиной к образам и макэмоно. Из глаз потекли слезы. И ведь никто не зайдет, не спросит — почему ты одна, почему ты плачешь? Наплевать всем, а она же никому не хотела ничего плохого!

В коридоре заливисто засмеялся Джек — видимо, ему удалось таки снести одного солдатика «штурмового отряда». Снова появился вчерашний кумир — и теперь она не нужна. У него есть Рэй, помесь гориллы с динозавром, есть этот кос, наконец до него снизошел Дик — и все, она больше не нужна. Она будет нужна, когда он снова свалится. Сидеть рядом, держать за ручку, читать сказки… А может, и тут обойдутся без нее.

Открылась дверь лифта, послышались легкие, но мощные шаги — Рэй, никто другой — и цокот когтей по полу. Морлок водил свою собачку на нижние палубы, сделать пи-пи.

Потом раздался стук раскатившихся кубиков, голос Рэя: «Динго! Ах ты шкодный кос!» и рев Джека:

— Маааааамааааа! Он мне креееееепость поломаааааал!

Странное дело, но дальнейшей выволочки на тему «Плохая собака!» или «Плохая кошка!» не последовало. И даже Джек перестал реветь. Бет приоткрыла дверь часовни и выглянула.

Конечно, она ничего не увидела — так все столпились вокруг Динго и Джека. Потом капитан Хару сказал:

— Ну, надо же… — нагнулся и зачем то смешал кубики. — А теперь?

Динго снова завозился в кубиках и что-то там сделал. Бет подошла вплотную к остальным и, приподнявшись на цыпочки, через плечо леди Констанс увидела, что Динго выбрал из кубиков два — с буквами С и Д и уложил их рядом.

— Нет, это уже не случайность, — капитан Хару снова смешал кубики, и снова Динго выбрал именно эти два и уложил именно в таком порядке, завершив эту операцию двоекратным коротким тявканием.

— Грамотная скотинка, — изумился Джез. — Интересно, что бы это значило? С. Д. Собака Динго.

— «Это лев, а не собака», — фыркнул лорд Августин. — Никто не будет запечатлевать животное на такую чушь.

— Он должен был узнавать вещи хозяина по его метке и приносить их, вот что это значит, — капитан присел напротив Динго и осторожно погладил его по загривку. Динго мотнул головой и вдруг почему то тоскливо, почти по человечески, всхлипнул.

— Мама, Динго умеет читать? — спросил Джек.

— Нет, он знает только эти две буквы, — объяснила ему мать. — Его так научили.

— Это еще не все, — сказал Рэй; опустился на колено, потрепал коса под челюстью и поднял его голову так, чтобы показать всем это место. Шерсть там росла очень короткая, и из-под нее отчетливо проступало рельефное клеймо: два знака, расположенных в середине круга.

— А я думал, это просто шрамы, — Дик присел, чтобы получше рассмотреть клеймо. — У него сильно порвано плечо и грудь, как будто стреляли из игольника. Но под шерстью этого не видно, только нащупать можно.

— Ох, ничего себе! — сказал Вальдер. — Так это очень необычный кос. Дополнительно модифицированный. Недешевая игрушка, зато телохранитель отменный.

— Так или иначе, хозяина он не уберег, — качнул головой капитан. — Вы же нашли его где-то на Картаго?

— Он сам пристал к прайду, — объяснил Рэй. — Наш туртан начал его прикармливать, он вроде как приручился. Но что он и тогда был себе на уме, и сейчас — это верно.

— Тогда понятно, почему он вызверяется на Моро, — заключил Джез. — Наверное, такой же белобрысый вавилонянин убил его хозяина.

— А может, такой же белобрысый сам был его хозяином и колотил его почем зря? Если бы кто-то вроде Моро убил хозяина на глазах пса — вы думаете, пес стоял бы и смотрел? Он бы на месте порвал убийце глотку, — сказал Вальдер.

— Только если убийца и в самом деле не выстрелил в него из игольника.

— Хватит гадать, все равно ни до чего не додумаемся, — оборвал начинающийся спор капитан. — Какая теперь разница, что случилось с этим хозяином и кто он был?

— Шин даллет, — вдруг сказал лорд Августин.

Кос внезапно подскочил и трижды громко пролаял, а потом начал кружиться на месте, вынюхивая что-то в воздухе и жалобно поскуливая.

— Что вы сказали, сэр? — изумился капитан. — Повторите, пожалуйста…

— Эти значки — буквы еврейского алфавита. Шин и даллет.

— Шмуэль Даллет! — вырвалось у Дика.

Никто не спросил юношу, что он имеет в виду. Богатый путешественник, известный своим пристрастием к генным технологиям, первоклассный пилот, «продавец планет» Шмуэль Даллет был известен всем.

Кос опустился на зад и взвыл печально.

— Похоже, Дик попал в самую точку, — горько проговорил капитан Хару. — Говорят, этот хевронец был совсем без башни, водил дружбу с Рива.

— Говорят еще, что он был вавилонским шпионом, — добавил Вальдер. — А то и двойным агентом. Ну, раз коса нашли на Картаго — стало быть, так оно и есть.

— Вы очень торопливо судите, мастер Аникст, — с холодком сказала леди Констанс. — И делаете выводы из недостаточного количества информации («А вот тебе!» — злорадно подумала Бет). Возможна и обратная ситуация — в своих странствиях Даллет обнаружил Картаго, попал в плен и был убит Рива, чтобы никто не проник в тайну расположения их главной базы.

— Возможно-то оно возможно, — кивнул Джез. — Только непонятно, зачем он высаживался на планету. А впрочем, чужая душа потемки. Теперь мы зато знаем, где погиб Даллет, мир его праху. О душе его я того же сказать не смогу — отчаянный был человек, без руля.

Тут Динго прижал уши, чуть пригнулся к земле — шерсть на загривке стала дыбом — и глухо заворчал.

Все обернулись в ту сторону, куда он оскалился — и увидели Мориту, который неизвестно сколько времени назад поднялся сюда и слышал весь разговор. Рука бортмеха лежала на рукояти торчащего за поясом топорика.

— Сидеть, Динго, — приказал Рэй — и кос неохотно подчинился.

— Я, собственно, хотел пригласить почтенное собрание к ужину, — сказал вавилонянин.

— Спасибо, — капитан сделал шаг в сторону кают компании, наступил на что-то и помянул Докинза, отлепляя это от подошвы.

— Суна! — крикнул он, потрясая перед собой немаленьким катышком пластиформа. — Это что еще такое?

— Мы в солдатики играли, — сказал Джек. — Это боезапас. Дик сказал, что провиант и боезапас в крепости — самое главное.

— Значит так, вояка, — мастер Хару сунул «боезапас» Дику в ладонь. — Поступаешь в распоряжение мастера Мориты до конца ужина. Раз такой знаток логистики, то и займись провиантом.

***

Мясо было изумительным — ароматным и в меру острым, с кисло-сладкой подливой, которая Дику пришлась очень по нраву. Общение же за столом шло далеко не праздничное. Капитан согласился с леди Констанс в том, что гемы тоже должны участвовать в ужине на Благовещенье, но чувствовал себя очень неловко, да и гемы тоже держались скованно. Единственный разговор, который не заглох после первого же обмена репликами, касался Динго и странной судьбы его хозяина.

Шмуэль Даллет, уроженец ортодоксального Хеврона, не сумел вписаться в свою среду и в юные годы покинул планету и крестился — похоже, из нелюбви к родителям, а не из любви ко Христу. Во всяком случае, христианской жизни он не искал, а искал приключений. Он присоединился к какой-то торговой концессии, поступил туда пилотом, и тут его постигла неслыханная удача: совершив несколько прыжков наугад в поисках лучшей трассы с Магриба до Сатори, он нашел то, на что иные исследовательские группы тратили жизни: землеподобную планету. Понимая, что концессия вряд ли вознаградит его и экипаж достойным образом, он убедил команду предложить планету на вольных торгах от своего имени, через подставное лицо. Получив деньги за планету от доминиона Бреска, он нарушил контракт с концессией — но легко заплатил штраф из своей доли, чем заслужил репутацию человека благородного. На остальные деньги он приобрел собственный корабль — и на нем, уже будучи шкипером, открыл еще несколько перспективных планет. Такая удача как землеподобный мир, не выпадает дважды — но ему хватало и тех сливок, что он снимал, соглашаясь на долю в разработках. Одни лишь редкие металлы Шудры, по слухам, принесли ему более ста миллионов имперских драхм. Впрочем, имперские власти на него обиделись, потому что он продал Шудру Вавилону, дому Рабанн.

Корабль, который ему сделали на Хевроне, по слухам, был живой, по другим слухам — даже мыслящий. Имперские законы запрещали создавать искусственный интеллект выше четвертой степени свободы. На «Сабатоне», по слухам, был шестой. И к этому факту Имперская Инквизиция проявляла удивительное равнодушие.

Не менее удивительное равнодушие имперские спецслужбы проявили к вольным перемещениями и сомнительным контактам Даллета, поэтому разговоры о том, что он двойной агент, и вправду казались дымом, которого не бывает без огня. Незадолго до того, как подавили восстание на Сунагиси, Даллет пропал без вести…

— А кстати, — сказал капитан, отвлекаясь от галактических сплетен не первой свежести. — Дик, отнеси Динго поесть.

Дик поклонился и пошел на кухню. Моро оставил еду для Динго там же, где и обычно — под раковиной, но на сей раз это был не просто вареный бустер, рубленый на куски, а такое же мясо, как и у всего экипажа — только без специй, хорошо протушенное в собственном соку. Странно, подумал Дик, чего это Моро решил так побаловать коса, они же терпеть друг друга не могут. Захотел подружиться? Но тогда он сам должен был дать ему это, в присутствии Рэя, например. Ради праздника? Смешно: что наши праздники ему и Динго… А если Моро просто забыл за праздничными хлопотами сварить бустер, и побросал Динго в миску мясо из общего котла, самые жилистые куски, прежде чем засыпать специй?

Он осторожно пошевелил мясо пальцем. Жилы, хрящи, обрезки с кусками шкуры… Нет, это тушили специально для животного…

Чего проще, сказал он себе. Я спрошу у него прямо.

Но если ты неправ, сказал внутренний голос, тебя поднимут на смех…

Дик тронул скулу и переносицу. Опухоль уже сошла, но черно желтые-разводы еще оставались на лице. После того позора, что он пережил — чего еще бояться? Он решительно зашагал обратно, к столовой.

Когда он встал в дверях, поджилки у него слегка дрожали, потому что все взгляды обратились к нему — как тогда. Он не знал, как начать. «Мастер Морита, вы часом не собрались отравить Динго?» Глупо.

— Мастер Морита, — тихо начал он и запнулся.

— Я слушаю, — ответил Моро со своей полуулыбкой.

— Скажите, это мясо, что вы передали для Динго — с ним все в порядке?

— А на что он жалуется? На то, что я плохо его протушил?

Все негромко и незло засмеялись его шутке, даже Дик попытался улыбнуться.

— Я просто знаю, что вы с Динго не любите друг друга, и раньше вы никогда не готовили ему мясо, — торопливо объяснил он.

— После разделки оставались жилистые куски, хрящи, куски со шкурой. Я предпочел скормить их животному, — объяснил Моро капитану. Капитан Хару легко кивнул.

— Вы могли бы дать это сырым, — чувствуя себя все глупее и глупее, сказал Дик.

— Твои претензии заключаются именно в этом?

— Нет… То есть… Мастер Морита, если я съем немножко этого мяса — со мной ничего не будет?

— Если тебе так хочется, — снова улыбнулся Морита. — Но, может, не стоит есть из собачьей миски? Отложи себе немного в тарелку…

Дик покраснел от стыда и гнева. Он легко краснел, как и все люди с тонкой кожей.

— Хватит уже, не позорься, — сказал капитан Хару. — Один раз нас осрамил перед сюзеренами, так хоть теперь постыдись. Неси животине еду и возвращайся.

Ничего не свете Дик не хотел больше, чем последовать этому совету. Но тут он перехватил тревожный взгляд Рэя и тихо сказал:

— Одну минуту, сэр. Я бы хотел попробовать это мясо — на всякий случай.

— Валяй, если совсем ум потерял! — вспылил капитан. — Только уйди с глаз моих, не порти праздник!

А лицо Мориты оставалось все таким же сочувственным и насмешливым.

Дик колебался секунду или две.

— Святой Франциск ел то, что выносили собакам, — сказал он решительно, запустил пальцы в миску, вынул кусок мяса и поднес к губам.

Миска подскочила в его руках и ударила по подбородку, содержимое расплескалось. Прямо от стола Моро запустил в него блюдом с моти, да так ловко, что попал аккурат по собачьей миске. Дик застыл в недоумении, с разведенными руками, а по его одежде сползали и шлепались на пол куски мяса и рисовых катышков.

Рэй с места махнул через стол и, схватив Моро одной рукой за шею, швырнул о стену. Тот быстро пришел в себя и вскочил на ноги, готовый ударить, но, видимо, стушевался — огромный морлок нависал над ним, и хвост его покачивался за спиной, как кобра.

— Что ты туда подмешал, сволочь? — проревел Рэй.

Моро не ответил. Отвечать на прямой вопрос морлока, заданный в таком тоне и после такого оскорбления действием — это было выше всякой допустимой толерантности. По его глазам Дик понял, что будь у него флорд — он без колебаний нанес бы Рэю удар и постарался бы сделать это так, чтобы второго не понадобилось.

— Мастер Порше, я прошу вас вернуться на свое место, — раздался спокойный и твердый голос леди Констанс.

Рэй отступил, но не на свое место, а к раздаточному окну.

— Ну так чего же ты все-таки туда наболтал? — спросил капитан Хару, неприязненно глядя на вавилонянина.

— Таллия, отфильтрованного из очистителя, — ответил Моро. — Я имею право на самозащиту.

— Господи, — поморщился капитан. — Да сердце у тебя есть? Скотина сдохла бы в муках.

— Если бы она добралась до моего горла, мои муки были бы менее продолжительны, — согласился Моро. — И я понимаю, что моя смерть куда больше устроила бы экипаж, чем смерть коса, который стал всеобщим любимцем. Но по каким-то труднообъяснимым причинам жизнь мне дорога.

— Ты крепко просчитался, — просипел Рэй. — Потому что если бы Динго умер, я бы тебе в глотку забил эту миску, и ты бы подыхал долго.

— Покорно прошу заткнуть это животное, леди, коль скоро вы признали его своим вассалом, — обратился Моро к леди Констанс. — Я не намерен выслушивать оскорбления от существа, которое испытывает наслаждение, разрывая кого то на части, а успокоить инстинкты убийцы может только извращенным сексуальным актом.

— Вот ты меня и не возбуждай, — оскалившись Рэй, сделал шаг вперед и легонько тронул хвостом лицо Моро. — Что, и меня попробуешь отравить руками мальчика?

— Мастер Порше, не опускайтесь до того уровня, на котором вас хотел бы видеть этот человек, — сказала леди Констанс. — Бет, отведи Джека в каюту.

— А мороженое? — захныкал мальчик.

— Возьмите на кухне, — машинально сказал Моро.

— Я бы поостерегся что-то брать на этой кухне, — фыркнул капитан Хару. — Сандро Морита, приказом по кораблю я отстраняю вас от выполнения обязанностей кока. От выполнения обязанностей бортмеха тоже. Боюсь, понимаешь, доступ к очистителю тебе давать.

Тем не менее, Бет проскочила в дверь мимо Дика и взяла в морозилке две чашки с мороженым. Услышав хлопок дверцы морозильника, Моро усмехнулся.

— Дик, я думаю, ты поймешь меня, — он заговорил на нихонском. — Я прошу прощения, что втянул тебя в это — но ты же видишь, что к нам относились несправедливо. Я имел право защищаться, потому что все пренебрегали грозящей мне опасностью…

Тут случилось то, чего совсем никто не ожидал. Майлз поднялся со своего места и, подойдя к Моро вплотную, провел пальцем по его щеке. Дик с возрастающим удивлением осознавал, что Майлз, всегда спокойный и бесстрастный Майлз — в гневе!

— Ты, вор тела, — тихо проговорил шеэд. — Не смей искать его. Не смей его звать. Он не твой и не будет твоим.

— Идра’ан, — Моро словно выхаркнул это слово Майлзу в лицо. — О’шеэйят сэнганийю Уа’ирронну мерриу.

— Аш’шида, — страшным шепотом ответил Майлз; на месте Моро Дик умер бы от одного его голоса. — Сэнгинну.

Видимо, это были какие то такие слова, после которых Моро уже не мог заговорить с Диком — но послал ему взгляд, вопрошающий взгляд товарища по несчастью, несправедливо осуждаемого; взгляд заступника и друга, умоляющего не предавать.

«А ведь он может сказать остальным, что соврал насчет меня и Бет», — подумал Дик. Но отступать было поздно и некуда. Следовало выбрать здесь и сейчас.

— Вы испортили мне хаори, мастер Морита, — сказал он. — Простите. Я должен переодеться.

[1] Неужели? Он и в самом деле так думал? — Не похоже на то.

[2] Стихи А. Немировского

Глава 6. Охота на левиафана

Дик готов был кожу с себя смыть, а одежду, перед тем как бросить в машину, еще и прополоскал. Таллий — страшная мерзость, он отравляет незаметно, и бывает так, что человека лечат от чего угодно — малокровия, дизентерии, лучевой болезни — а на деле причиной всему отравление таллием. Он убивает даже прикосновением, если контактировать с ним часто. Если же съесть, если он попадет в желудок, кишки, просочится в кровь… Динго мучился бы не меньше трех дней, и команда не поняла бы, что с ним — потому что далеко не сразу после праздничного ужина ему бы поплохело.

Вроде бы на Дика не попало, да и не мог причинить вреда такой кратковременный контакт — но все равно юноша мылся так, что аж кожа зудела.

А помывшись, он сообразил, что чистой одежды не прихватил. А та, которую Моро забрызгал подливой, уже насквозь мокрая, да Дик бы ее и не надел. Ничего не попишешь — он завязал полотенце как саронг и шагнул к двери, когда она открылась и на пороге показался Майлз со свертком в руках.

— Я решил, что ты непременно забудешь смену одежды, — сказал шеэд, передавая ученику брюки, хлопковую тунику и трусы.

Дик оделся, и Майлз легким прикосновением к плечу велел ему: иди за мной.

Они вошли в каюту Майлза, где Дик жил прежде. Его койка все еще не была убрана со стены. Дик сел на нее и приготовился слушать и отвечать. Майлз сел напротив.

— Законы, по которым живет дух шедайин, называемые у людей традициями, велят нам расторгать связь тэйо и тиийю, если тиийю трижды говорит, что тэйо ему не нужен.

Дик опустил голову.

— Последний мой тиийю, идя за мной, нашел свою смерть — и то была милость Сущего, потому что я вел его к гибели. После этого я не желал искать себе тиийю. Ни среди шедайин, ни среди людей. Куда бы я завел того, кто пойдет за мной? Но судьба меня догнала. Я хотел укрыться от нее под рукой простого человека, капитана Хару. По мере сил жить той жизнью, которой живет он. Однако настал день — и оказалось, что по цеховым правилам я обязан взять ученика, — Майлз улыбнулся. — Уже не я решал, брать или не брать: я был обязан. И это был ты, и ты пожелал учиться мечу. Ри’шаард, так пришлось бы записать твое имя на нашем языке. Сын духа. Я сделал глупость, Ри’шаард: захотел ограничиться половинным учительством, не открываясь тебе и не ища тебя. Я называл тебя тиийю, но ты не знал моего имени.

Он встал и открыл стенной шкаф. Достал оттуда черную лаковую шкатулку. Дик знал, что в ней: орриу. Настоящий, а не тренировочный, меч Майлза.

— Тиийю, завершая свое обучение, берет орриу мастера. Мастер делает себе новый. Может, я успею научить тебя делать орриу, и тогда ты передашь Адакийе своему ученику. А может, не успею — и ты оставишь его себе. Думаю, ты с ним справишься. Хочу предупредить, что у него мерзкий характер — весь в хозяина. Я использовал его впервые по-настоящему для мерзкого дела. Видно, с тех пор он не может мне простить.

Шеэд открыл шкатулку и достал орриу. Рукоять его была отделана костью, посередине отполированной ладонями до мраморной белизны, а ближе к гарде и яблочку — сероватой. Сама гарда представляла собой совершенно гладкую полусферу, но именно это и говорило Дику, что перед ним — произведение не только технологии, но и искусства.

— Мне в голову не приходило, Ри’шаард, назваться тебе и спросить: желаешь ли ты меня себе в тэйо? Мое полное имя — Диорран Ариор Эндаррин Орриуринэйу реон Ма’айз Кристи. Ты знаешь, кто я?

Дик кивнул. Если бы на месте Майлза был не шеэд, а человек, и представился, скажем, святым Брайаном, он бы удивился сильнее, но не намного. А может, и не сильнее — сумасшедших среди людей хватает, а создатель меча среди шедайин один. Легче всего, конечно, было бы думать, что Майлз спятил — вот только шедайин с ума не сходят.

Майлз протягивал орриу на открытой ладони, и Дик наконец взял его. Тяжелое и страшное оружие. Он коснулся большим пальцем регулятора клинка — и лезвие с тихим шипением выползло из рукоятки на длину ладони. Дик, испугавшись, что допустил страшную бестактность, убрал палец — лезвие уползло. Дик посмотрел на Майлза… Или, вернее, Диоррана — на лице того не было никаких признаков недовольства.

Так значит, именно это лезвие впервые в истории шедайин пролило кровь шеэда. Вот почему его хозяин и создатель ушел в реонти.

«Мой учитель — Каин среди своего народа. И мне не страшно… и не противно».

— Я хочу, чтобы ты учил меня… Диорран.

Майлз протянул руку вперед — и их ладони сомкнулись на рукояти орриу.

— Заниматься развитием твоего разума я не рисковал, — сказал Майлз, — но я нашел человека, который в свое время неплохо справлялся. Возьми терминал и надень визор. Теперь войди в свой личный каталог, где ты держишь файлы по крестоносцам. Я сбросил диалоги твоего учителя туда. Они лежат вне директорий. Найди папку с названием «Платон».

— Есть, — сказал Дик. — Его звали Платон?

— Нет, Платон — это человек, некогда старательно записавший все, о чем говорил твой учитель с другими людьми, а кое что домысливший от себя. Самого учителя зовут Сократ. Один священник из миссии среди шедайин подарил мне когда-то эти файлы. Они похожи на наши иммарийанти, беседы, рождающие истину.

…Подвахтенный вполне может позволить себе немного почитать, если вахтенный не против — а Майлз был не против, поэтому Дик открыл диалог, с которого Майлз посоветовал ему начать — «Пир» — и принялся за чтение.

Через десять минут он сорвал визор и был готов швырнуть свой терминал об пол.

— Они там все извращенцы! — от возмущения больше слов не находилось. И стыдно было за то, что Майлз нашел в прошлом человечества такую мерзость, и чувствовался некий подвох в том, что Майлз ему это подсунул.

— Успокойся, — холодно сказал шеэд. — Прости, я не подумал, что тебя это может так задеть — нам это настолько чуждо, что не задевает совсем. Пропусти все, что тебя раздражает, начни прямо с монолога Сократа. И помни: через полчаса я передам тебе управление.

Дик последовал его совету, и через полчаса, когда Майлз велел ему оторваться от книги, он уже был пленником Сократа. Когда их сменили с вахты капитан Хару и Джез, Майлз чуть ли не приказом заставил Дика прекратить чтение и попытаться уснуть.

— Он был провидец? — спросил Дик.

— Он честно и мужественно мыслил. Это значит больше, чем провидческий дар. Если ты научишься этому — я буду за тебя спокоен.

— А почему ты сам не учишь меня этому?

— Потому что я плохой учитель честности и мужества. Спи, тиийю.

***

Поскольку Моро получил отставку от кухни, кто-то должен был готовить. Поначалу думали было установить очередь, как было первое время после смерти мистресс Хару до того, как появился Дрю, но тут вызвалась Бет, которой, по ее словам, надоело сидеть без дела.

— Ну, попробуйте, фрей о’Либерти, — пожал плечами капитан.

Готовила Бет неплохо, но до сноровки Моро ей было далеко. Она точно следовала рецептуре, хотя порой ошибалась в расчетах. Ее кухня немного напоминала кухню мистресс Хару: вкусно и сытно, но несколько однообразно и безо всякого изыска. Ну и о дополнительных лакомствах пришлось забыть — после первой же попытки приготовить сладкий хворост из бустера Бет заявила, что из выпечки будут только блинчики. Кроме того, если прежде она страдала от скуки, то теперь жаловалась, что ей некогда отдыхать.

— Слушай, когда он успевал? — излила она как то душу Дику. — И он же еще как то умудрялся работать по кораблю!

Дик не то чтобы помирился с ней — но… невозможно же все время дуться на человека, особенно если этот человек тебя кормит.

— Ты слишком стараешься, — сказал он. — Моро делал кучу всего одновременно. Смотри, ты сначала шинкуешь овощи, потом бустер, потом все это по очереди жаришь…

— Пассерую, — сказала Бет. — Овощи я пассерую. До золотистой корочки. Так написано.

— Да какая разница. Он все это делал сразу: кинет жариться овощи и рубит бустер. Повернется, перетряхнет контейнер — и опять рубит. Ты варишь по очереди суп и тушишь бустер, а он все делал вместе.

— Нет, я так не могу, — вздохнула Бет. — Если я не буду все время стоять над овощами, я их сожгу.

— Как ты их сожжешь при правильных настройках?

— Не знаю! Я выставляю настройки, как сказано в рецепте, и все равно сжигаю! Или развариваю. И как же мне надоел этот бустер!

— Возьми кальмаров.

— А кальмары мне надоели еще на Мауи.

Дик пожал плечами. «А мне, например, надоели твои блинчики», — сказал бы он, если бы продолжал держать на нее сердце. Но он больше не сердился на Бет — ему было просто все равно… Да и блинчики не так уж и плохи — Бет же не виновата, что никакая выпечка у нее не получается.

— Я все думаю, зачем он это сделал, — сказала вдруг Бет, заливая овощи водой. Пар на мгновение окутал ее голову, повязанную платком, и тут же сник, прихлопнутый крышкой.

Дик понял, кого она имеет в виду.

— Спроси у него сама, — сказал он.

— Он не станет со мной разговаривать.

— А со мной станет?

— Сам знаешь. Он тебя уважает.

— Чихал я на его уважение. Все и так ясно: он боялся Динго.

— А ты помнишь, как Динго прыгнул на него? У него ни один мускул на лице не дрогнул. Я не верю, что он боится Динго. Он все время таскался с топором. Он бы зарубил коса.

— Динго не так просто зарубить, он в ближнем бою и сам бы успел порвать Мориту. Зачем рисковать? Выбрал способ, чтобы наверняка.

— И чем он думал? Ладно, Динго он боялся — а Рэя не боялся? Рэй бы его на части разорвал, если бы с Динго что-то случилось.

— Это если бы он догадался, в чем тут дело. А он не догадался бы — Динго бы долго умирал, может, три дня, а может, неделю.

— И все равно это было глупо. Теперь вся команда его ненавидит… Мне его даже где-то жаль.

— Тебя не поймешь. То ты говоришь так, как будто подозреваешь его в чем-то — то тебе его жалко. Не хочу я в загадки играть, если ты про него что-то себе думаешь — выкладывай.

— Хорошо. Я думаю, что он — шпион Брюсов.

Дик немного поразмыслил и сказал:

— Чушь. Во первых, Джелал Брюс никогда не возьмет на работу вавилонянина, он хоть и подлец, но Вавилон ненавидит… Во вторых…

— Погоди, давай разберемся с «во-первыми». Почему ты думаешь, что он вавилонянин?

— Да брось! Волосы, гены шедайин…

— В маме и Джеке тоже есть кровь шедайин. И во мне, — Бет провела пальцем по переносице. — Среди людей и шедайин было восемь браков. За четыреста лет гены этих восьми шедайин передались тысячам. А волосы можно выкрасить как угодно. Дик, ты считаешь его вавилонянином, потому что он ведет себя как вавилонянин, верно? А я тебе скажу: он не просто ведет себя как вавилонянин, а показушничает. А почему он показушничает? Да это же проще простого: потому что на самом деле он никакой не вавилонянин!

— Брось. Так и я могу сказать, что раз миледи ведет себя как дама Риордан, то на самом деле она не дама Риордан, а шпионка Рива, например.

— Ладно, тогда говори свое «во-вторых».

— Брюсу нужно не что-нибудь, а смерть леди Констанс и юного милорда. У Мориты знаешь сколько было возможностей поубивать вас всех? Ты вообще представляешь себе, что это такое — доступ к системам жизнеобеспечения? Он этим самым таллием мог отравить водопровод, например. А мы бы думали, что тут эпидемия.

— Здорово! А если бы вся команда умерла, как бы он долетел?

— Если у него назначена встреча с Брюсами, то его бы просто подобрали в нужном секторе. Нет, это чушь.

— Нет, не чушь. Просто ему нужно было убить нас так, чтобы осталась жива команда, а его ни в чем не заподозрили. А это трудно. И это стало еще труднее после того, как мы подобрали гемов и Динго. Ведь он не мог свободно ходить где хочет. Зато если бы он отравил Динго, он опять получил бы эту возможность. Дело вовсе не в том, что он боялся Динго — просто пес мог расстроить его планы.

— Ты это серьезно?

— Не-а. Просто фантазирую.

— Ты вообще видишь разницу между фантазией и поклепом?

Бет показала ему лопаткой на дверь, давая понять, что разговор закончен, и Дик ни капельки об этом не пожалел.

Тем не менее, слова Бет разожгли любопытство Дика, и Морита продолжал занимать его мысли. Дик не поделился ни с кем этой идеей, ему была противна мысль сделаться даже невольным распространителем клеветы, но теперь идея Бет не отпускала его. Как-то подозрительно удачно для Мориты умер Дрю. Да, полиция ничего подозрительного не обнаружила в его смерти: полез пьяным в нуль-сектор и захлебнулся блевотиной, случается, на то и запрещено пьяным покидать грави-зону. Но как же вовремя… И то, что Морита прямо-таки сверкал своим вавилонством, как ни посмотри, тоже правда…

И, что самое странное — он продолжал оставаться врагом, даже когда возбуждал любопытство и сочувствие. Это было совсем не то, что прежде, когда Дик ненавидел дом Рива, ничего о них не зная, и Мориту ненавидел просто за то, что тот — вавилонянин. Теперь Дик уже не мог заставить себя ненавидеть Мориту, благодарность не позволяла — но он ненавидел то, что делает Мориту Моритой. В глубине себя он почти согласился с тем, что, суди ему Господь родиться в Вавилоне — он был бы одним из Рива. Мог бы. Но ведь обратное было верно: суди Господь Морите родиться в Империи — и он мог бы стать прекрасным христианским рыцарем, может быть, даже воином Синдэна. Так что же все-таки делает его тем Моритой, который презирает людей и травит животных?

В отличие от других членов команды (кроме, наверное, Майлза), он считал, что с бортмехом поступили несправедливо. Да, он выбрал низкий способ обезопасить себя — но, Докинз возьми, Динго и вправду для него опасен. Единственное, на что Дик обижался лично — это на то, что Морита попытался его использовать.

— Почему вы так со мной обошлись? — спросил он, когда принес Морите поесть.

— Это единственное, о чем я по настоящему сожалею, — сказал вавилонянин. — Я предал твое доверие и, честно говоря, не рассчитываю его вернуть. Не вправе, — он зачерпнул ложкой рагу. — Кто готовит? Фрей Элисабет?

— Да.

— Ну, по крайней мере, ее простили… Дик, ты не заметил такой странной особенности: вашей команде обязательно нужен козел отпущения?

— Это неправда, — возразил юноша. — Пока вас не было, ни в чем таком они не нуждались.

Он спохватился, что сказал «они», не «мы», однако не стал поправляться.

— И лишь с моим появлением начались все беды, — вздохнул Морита.

— С вами обошлись несправедливо, — сказал Дик. — Я скажу об этом мастеру Хару.

— Не вздумай, — предостерег Моро. — Во первых, тебе попадет уже за то, что ты со мной общаешься. Во вторых, я вовсе не чувствую себя несчастным и покинутым. Я был вам чужим и останусь, Дик. Ваш остракизм для меня — никакое не наказание; скорее я радуюсь тому, что меня избавили от довольно-таки утомительного труда. Подумай сам: я лечу куда хочу, совершенно бесплатно, и вдобавок не обязан отрабатывать свой харч. Вот и думай, кого же, собственно, наказал мастер Хару…

***

…Два последних дня перед прыжком омрачились тем, что в пределах видимости обнаружилось звено патрульных кораблей Брюса — а значит, где то рядом болтался и прыжковый корабль-матка. «Паломник» не переменил курса, лишь усилил тягу, стремясь как можно быстрее достичь дискретной зоны. Корабли Брюса не преследовали его и не требовали лечь в дрейф, держась чуть сзади и идя параллельным курсом.

— Знают, с кем дело имеют, — процедил сквозь зубы капитан Хару.

— Или мы свистим на всех парах прямиком к их мамочке, — сказал Вальдер.

— Не менять же курс.

— А почему? — спросила леди Констанс.

— А потому что это сразу же их насторожит. Здесь ничье пространство, они не имеют права нас тормознуть для досмотра. Так что нам дергаться незачем. А они знают, что если они заставят нас подергаться — мы, например, можем левиафана на них спустить.

— Если они откуда-то знают о вас, леди Констанс, это их не остановит, — сказал Майлз, и к Дику опять вернулась мысль о шпионаже Мориты в пользу Брюса.

Однако все обошлось. Патрульные корабли отстали, и «Паломник» без помех подошел к дискретной зоне — и в свой час Дик лег в пилотское кресло.

Погрузившись в нирвану бесчувствия, Дик уже давно не паниковал — привычка делала свое дело. Он ждал и сосредоточивался в молчании своих мыслей. Прошло какое то время — в его безвидном мире это могли быть часы или годы, а там, снаружи, он знал — секунды — и он отыскал в темноте Майлза, нащупал его мощное «я», похожее на темную звезду, и прилепился к нему. Он висел на широких, надежных плечах Майлза, вбивающего стальные когти в кристально чистый лед. Он видел над собою свод очередной пещеры — но то оказалась не пещера, а горизонтальный коридор, который сворачивал из стороны в сторону, потом пошел под уклон — а под конец они уже неслись, как на салазках, вылетая на стены на виражах, и Майлз тормозил когтями, так что летели искры, а Дик считал повороты и запоминал ориентиры, доверяясь не зрению (он же знал, что это галлюцинация), а чувству направления и места.

И, вылетев в новый большой зал, пронизанный лучами нездешнего света, они увидели меж темных колонн — Зверя, созданного из огня и алмаза. От него исходила сила, и Дик задохнулся восхищенно — прежде он никогда не чувствовал левиафана в межпространстве, стреноженный и усмиренный Сабураскэ не в счет. И когда поток силы, исходящий от дивного создания Божия, погасил сознание мальчика, наношлем запустил программу пробуждения.

Дик пришел в себя под восхищенную ругань капитана — мокрый и дрожащий, как всегда после прыжка, до предела выжатый. Он повернул голову, нашел губами трубку и отхлебнул кисло-сладкого терпкого энерджиста.

— Красавец, — вздохнул капитан Хару. — Ах, жалость какая…

Дик посмотрел теперь на экран — и увидел…

Он уже не раз их видел и знал, что они прекрасны даже вдалеке, но этот был каким то особенным.

— Светимость раза в полтора больше обычной, — сказал Джез себе под нос.

— А шлейфа нет, — добавил капитан. — Послушай, Болтон: он стоит! Святым Патриком клянусь: стоит на месте!

Обычно левиафан похож на комету. Он постоянно светится, потому что попадающие в него частицы все время аннигилируют с античастицами, и «голова» левиафана кажется сотканной из блесток — это называется «корона». А «хвост» — это увлекаемые притяжением левиафана сгустки пыли и газа — они тоже то и дело аннигилируют с античастицами, вырвавшимися за пределы «короны», и мерцающее облако тянется за левиафаном как шлейф на тысячи метров.

А этот левиафан и вправду был особенным. Шлейф отсутствовал, зато сверкающее «тело» окружал широким четверным кольцом радужный венец, какой бывает вокруг солнца в морозный день.

— Это нечто особенное, — сказал Майлз. — Поглядите: он словно постоянно выворачивается наружу у полюсов, причем дважды.

— Нет, но чего он тут торчит? — в изумлении проговорил Джез. — В двух шагах звезда, причем будь здоров звезда, плотность что надо. Он должен от нее свистеть аж пыль столбом. А вот не свистит.

— Может, лорд Августин знает, в чем дело? — предположил Дик.

— А позовем его сюда! — капитан повернулся в кресле и одобрительно хлопнул мальчика по плечу. — Всяко ему будет интересно посмотреть.

Недолго думая, он вызвал лорда Августина через сантор.

— Сэр, хотите посмотреть на левиафана, которого сроду еще не видали?

— Сэр, я сроду не видал еще ни одного в непосредственной близости, — раздался голос лорда Гуса из динамика.

— Такого вы нигде не видели, я ручаюсь.

— Иду.

Надо отдать лорду Гусу должное — он был меньше чем через минуту.

— Вот здесь, — капитан ткнул в экран. Изображение левиафана было с ноготь, но лорд Гус оценил.

— Можно увеличить? — спросил он.

— Можно, — капитан дал тысячекратное увеличение. Изображение сделалось большим и несколько расплывчатым.

— Уникально, — покачал головой лорд Гус. — Насколько я понимаю, статичное положение нехарактерно для блуждающих скоплений антиматерии вблизи от объектов большой массы… Возможно, наблюдение за этим скоплением позволит пролить свет на некоторые вопросы, до сих пор не разрешенные никем — например, где зарождаются эти скопления… Кое кто высказывал версии о происхождении левиафанов из звезд, которые якобы схлопываются в черные дыры… Этакий замшелый бред! Нельзя ли мне скопировать данные корабельного сантора?

— Конечно, конечно, — капитан заметно погрустнел, и Дик знал, почему.

— А подойти к нему поближе и сделать кое-какие замеры? — лорд Августин даже дыхание затаил, ожидая ответа.

— Вот это вряд ли, — с тяжеленным вздохом ответил капитан Хару.

— Да почему же?

— Потому, сэр, что это потребует отклонения от курса и займет не меньше трех суток. А мы и так потеряли неделю из-за гемов.

— Э-э-э… — сказал лорд Августин. — А если Констанс согласится?

Дик приподнялся на локте и посмотрел на капитана, потом на лорда Гуса, потом опять на капитана. Лорд Гус, похоже, не понимал, что делает с мастером Хару. Спросить у него — можно ли подрулить к левиафану — это все равно что спрашивать у смертельно изголодавшегося человека, можно ли подрулить поближе к блюду с жарким и сделать там несколько замеров.

— Если согласится, тогда и будем говорить, — буркнул капитан Хару.

— Насколько я понимаю, расчет нового курса начнется сейчас? — лорд Августин аж задыхался слегка.

— Правильно понимаете, — сказал капитан.

— Тогда нужно как можно быстрее договориться с Констанс, пока вы еще не начали?

— Угу, — мрачно сказал капитан.

— Я уже там! — и лорд Августин испарился. На свой лад он разделял любовь капитана к «блуждающим скоплениям антиматерии», и в этой сфере действовал и решал быстро — не то что в остальных.

— Дик, ты свободен, — сказал капитан. — Иди отдыхать. Майлз, я тебя прошу задержаться, пока лорд Гус вернется. А то он другой раз как начнет сыпать учеными словечками — так все равно что на ханью разговаривает… А я дураком себя чувствую, мне неловко…

***

Капитан и Августин выглядели так, словно воплощали все скорби земные. И отчасти Констанс их прекрасно понимала. Отчасти. Когда ей показали антизверя на экране, у нее самой захватило дыхание. Это было чудо. Его хотелось рассмотреть вблизи, с разных видов и ракурсов. Но это требовало перемены курса, а значит — выпадения из графика еще на неделю.

«Мы уже отстали от графика ради гемов. Потеря еще одной недели ничео не решит, Сенат перенесет слушания по Мауи, как уже делал не один раз».

А если решит? Если Брюс найдет способ надавить на сенатскую комиссию? Если его десантники уже высаживаются в Палао?

«Ты все равно ничего не изменишь».

А если?

«Ты навязала этим людям свое общество и свой маршрут. Кажется, ты им задолжала немного своего времени».

Оно не только мое. И принадлежит не только им.

«Или тебе попросту хочется мужа?»

Констанс прижала к лицу ладони и закрыла глаза. Когда она отняла руки, ничего не изменилось. Мужчины по-прежнему смотрели на нее, как некормленные овцы в стихотворении Блэйка, а в зенитно-восточном секторе экрана по-прежнему переливался и мерцал звездный зверь.

— Пересчитывайте курс, — вздохнула Констанс.

Капитан и Гус обнялись на радостях, и у Констанс почти отлегло от сердца.

Напрасно.

По мере того, как «Паломник» приближался к левиафану, Августин все веселел и почти не вылезал из сантора, строя математические модели на основе все более подробных данных — а капитан все больше мрачнел. Причина этой мрачности была очевидна: добыча, неподвижная, уходила от него так же верно, как если бы мчалась со скоростью обычного левиафана.

Преследование, как правило, длилось по нескольку недель, порой — месяцев. Конечно, Констанс никогда бы не позволила отклониться от графика на такое время, и, попадись «Паломнику» обычный «бродячий» левиафан, капитан всего лишь махнул бы рукой с досады. Но этот не двигался с места, до него было рукой подать, маневр требовал какие-то десятки часов — и после этого предстояло, сделав замеры и съемку, бросить добычу. «И намажут, и покажут — а покушать не дадут», резюмировал мрачный Вальдер.

Эта нервозность передалась всему экипажу — кроме, пожалуй, заключенного Моро, а также Дика и Майлза. Между учеником и учителем все наладилось, и Дик проводил с ним почти все время между вахтами, и работу по кораблю они тоже делали вместе.

Констанс было жгуче интересно, что такого рассказал Дику Майлз, и почему у мальчика, и без того замкнутого, теперь совсем отсутствующий вид. Как-то за обедом положил рядом с ней свой интерфейс-обруч и она заметила, что читает он диалоги Платона.

«Паломник» сближался с целью, и чем больше вырастал левиафан в экранах, чем больше нервничал капитан — тем тревожней становилось Констанс. Теперь за столом только и разговоров было, что о странном поведении «стоячего» зверя.

— Когда к ним приближаешься, они уходят, — по счастью, стол оказался достаточно велик, чтобы капитан, жестикулируя палочками, не повергал опасности зрение окружающих. — Реагируют на массу и ускорение, за ними гоняться — как за болотными огнями, разве не так?

— Так и есть, сэр, — тоном величайшей кротости отозвался Джез. — Не знаю, правда, что такое болотные огни, ни раз вы так говорите, то вы, несомненно, правы.

— Он понемногу дрейфует, — заметил Майлз. — А мы совершаем маневр торможения и выходим на круговую траекторию.

— Вы хотите сказать, что реакция левиафана на маневр торможения неизвестна, потому что до сих пор никто не подходил к ним, не ускоряясь? — уточнил Гус.

— Да. Мы достаточно далеко от всех ближайших центров массы, и здесь могла возникнуть некая… точка равновесия, в которой он и завис. Если говорить о восприятии пилота, здесь очень… разреженное пространство.

— Все равно он должен дрейфовать от Ядра! — не уступал капитан. — И к этим широтам набрать уже такую скорость, чтобы за ним аж свистело! Ты сам сказал: здесь разреженное пространство, здесь ничто его не затормозит и не развернет поперек эклиптики. Значимые массы материи ниже по рукаву, он до скопления Феникса шуршал бы себбе и шуршал. С чего ему зависать?

— Его могло затормозить что-то раньше, — подал голос Вальдер. Отодвинув уже опустевший тяван, он поднял лицо к потолку и замер, глядя в пространство. Он не раз так делал, и сейчас Констанс догадалась, что через сантор-интерфейс он глазами «Паломника» видит левиафана. — Кажется, он опять собирается менять полярность. Хотите посмотреть?

— Да, конечно! — Августин вскочил, поспешно заглатывая последний гёдза. — Капитан, пойдете со мной?

— Чего я там не видел, — буркнул капитан. — Он уже раза четыре менял полярность.

— Но не с этого же расстояния!

— В записи посмотрю.

Августин вышел. За ним увязались Джек и Бет — им зрелище смены полярности левиафана не надоедало. Констанс находила его величественным и прекрасным, но полагала, что от просмотра в записи ничего не потеряет.

— Кэп, — Вальдер продолжал смотреть в потолок — верней, на антизверя. — Может, выпустим вавилонянина? Мне кажется, он отсидел свое.

— Скажи прямо: тебе надоело есть девчонкину стряпню. Поддерживаю, кэп, — Джез поднял палец. — Он, конечно, му… жик не фонтан, но готовит так, что я удивляюсь, как пальцы не съел.

— А не боишься, что он и тебе в миску чего подсыплет?

— Ну не идиот же он.

— Он вавилонянин. Докинз его знает, что у него в башке, и я уже не рад, что его взял. Девчонка готовит по-божески, тебе не нравится — подмени ее на кухне сам, — капитан поклонился Констанс и вышел.

— Ладно, — Джез, не особо расстроенный, принялся собирать тарелки. — Его все равно придется выпускать, когда мы пойдем на облет: на борту нужны будут все руки.

Констанс не знала, что ответил капитан ему в наушник, но Джез отчего-то широко улыбнулся и подмигнул.

Констанс немного задело то, как он отозвался о Бет, но… пришлось признаться: ей хотелось освободить девочку из кухни, и…

Самой занять ее место? Чтобы не чувствовать себя обузой? Пятым колесом, как говорили в седой древности? В кают-компании осталось четверо — Джез, Майлз, Вальдер и Дик. Она была именно пятой и почти физически чувствовала, как между этими четырьмя протягиваются какие-то силовые линии, какое-то поле общего знания, из которого она исключена. Этих людей объединяли годы совместной жизни, но тут было что-то большее. Она несколько секунд в упор смотрела на Дика, погруженного в чтение, и он почувствовал ее взгляд. Она улыбнулась. Он отвел глаза, торопливо попрощался и вышел.

С ним нужно поговорить решила Констанс.

***

— Кто научил тебя этому?

Вопрос Майлза слегка задел Дика.

— Как будто я сам не мог додуматься, — буркнул он.

— Ты додумался сам?

— Нет, — признался Дик. — Подсказал вавилонянин.

— Подсказал или показал?

— Подсказал. Он… посредственный флордсман.

— То есть, движение ты отрабатывал сам?

Дик кивнул.

— Покажи еще раз. На мне, — шеэд отошел на семь шагов. Дик облизнул губы. До сих пор он отрабатывал эйеш с обратным захлестом только на опорной колонне — а у нее ничего не заболит от неудачного удара…

Он встал в позицию, сделал два вдоха — и с быстрым шагом вперед резко высвободил свог. Майлз не шелохнулся, когда лезвие обвило его шею. Рывок на себя Дик, естественно, проводить не стал, а позволил лезвию ослабнуть и упасть, после чего втянул.

— Медленно, — сказал Майлз. Что-то свистнуло в воздухе, и Дик почувствовал плотную хватку пластика на шее, а потом легкий рывок вперед. Он увидеть этого удара не успел — не то что руку поднять, отражая.

— Это нечестно. Тебе сколько, пять тысяч лет?

Майлз усмехнулся.

— Ты тренировался с мастером Порше. Он в три раза тяжелей тебя и намного выше. Ты начал отрабатывать этот удар, чтобы компенсировать это неравенство. Мир нечестен. Ты хочешь сражаться, чтобы это исправить. Сражайся!

На этот раз Дик успел нырнуть и уйти в перекат. Лезвие только скользнуло по затылку. Но когда он вышел из переката, выбрасывая свог на длину меча, острие свога Майлза уже упиралось ему между ключиц.

— Я никогда не смогу тебя победить, — выдохнул он, поднимаясь.

— «Никогда» — слишком сильное слово для смертного создания, — свог обрушился сверху, Дик снова ушел в перекат, но теперь попытался, продолжая движение, захлестнуть ноги Майлза. Прыжок бросок, удар, обжигающая боль между лопаток.

«В реальном бою он бы перебил мне позвоночник».

Выход в низкую стойку, удар назад, поворот, парирование, удар и удар…

Через полчаса, задыхаясь, он перешел к медленным кираи — шедайинским ката. Дыхание успокоилось. Он попытался очистить мысли, как перед прыжком, заткнуть внутреннего болтуна. Движения получались сами собой, автоматически. Майлз молча наблюдал, прислонившись плечом к стене. Дик закрыл глаза, чтобы сосредоточиться сильней — движения выверены, шаги сосчитаны.

Он не знал, что было сигналом — шелест высвобождаемого лезвия, какое-то колебание воздуха, когда Майлз отклонился от стены… он вообще не отдавал себе отчета ни в чем — просто подался чуть в сторону, разворачиваясь вправо, не в перекат и не в прыжок, а чуть в сторону, одним легким полушагом, высвобождая клинок и открывая глаза одновременно…

— Где-то так, — улыбнулся Майлз, потирая шею. На ней отчетливо проступала багровая полоса. Дик замер, ошарашенный.

— Не имеет значения, сколько тебе лет, тиийю, и даже сколько ты тренировался. Свобода движений тела приходит за считанные годы, а дальше все решает свобода движений разума. Он должен обгонять сознание, а для этого — быть свободным от лишнего груза.

Дик не стал говорить вслух, что перед боем никто не даст ему шанса проделать кираи, а значит, нужно учиться очищать мозги быстро, просто сбрасывать все.

Мозг шеэда устроен так же, как мозг человека — только работает лучше. Дик все время забывал название вещества, которое не дает им стареть, но вся суть тут была в том, что, едва человек научается управлять своим разумом хоть как-то (Майлз для сравнения напомнил, как Дик впервые на симуляторе не убил «Паломник» о станцию или другой корабль при стыковочном маневре) — привет, начинается старение клеток и все усилия в утилизатор. У Майлза были тысячи лет, чтоб научиться мгновенно очищать разум. У Дика… тридцать? Шестьдесят?

Шедайин вышли в космос примерно тогда же, когда Моисей вышел из Египта. Свои первые звездные колонии они основали, когда Сократ вел свои беседы. А когда к людям пришел Спаситель, отец Майлза сотворил А-Шаир, искусственный интеллект неслыханной силы. До того шедайин не воевали между собой. Даррин и его дети первыми начали войну, и Майлз был первым шеэдом, убившим шеэда.

Каждый потомок землян, ну кроме совсем уж одичалых скваттеров, знал, что было дальше: А-Шаир поглотил разум своего создателя и его сторонников, принялся тысячами плодить клонов-ашиу и завоевывать колонии шедайин. И в свое время Брайан Навигатор со все экипажем «Аурвандиля» попал к А-Шаиру в плен, и так бесовское создание узнало о существовании Земли и ее колоний. Майлз был виновен не только в гибели шедайин, но и в смерти миллионов людей — поэтому среди людей он искал искупления…

Но все это было так давно и так далеко, что Дик не мог всерьез осмыслить его грех. Когда они сидели в каюте Майлза и Дик слушал его историю, она почему-то трогала меньше, чем «Повесть о Тайра», которую ему, маленькому, пересказывал коммандер Сагара. Его мысли занимало другое: какими глазами Майлз смотрит на людей? Да, он Каин своего народа, но его народ все же не пал весь. Война с А-Шаиром была единственной в их истории. И убивали гражданских, даже детей, в ней только ашиу, биороботы, марионетки А-Шаира. Как он читал Библию? Платона? Какое мнение он составил о людях? Может, для него пребывание среди нас — что-то вроде хождения по мукам? Возня со мной — вместо самобичевания?

Брайан Навигатор писал, что какое-то время боялся рассказать шедайин о Господе Христе и вообще углубляться в человеческую историю: а вдруг они решат, что за убийство Бога человечество заслуживает уничтожения? Вдруг они подумают, что люди — безнадежно больная раса?

— Как тебе Платон? — вдруг спросил Майлз. Он что, мысли читает?

— Мне… странно, — честно ответил Дик. — Читаешь, как они там встречаются, пируют, беседуют, а чувство такое, будто у них какая-то большая беда случилась. Я сначала не понимал, почему, а потом сообразил: среди них совсем нет женщин. О них упоминают, но их нет. Подумал, что у них случилось несчастье, ну там, например, враги напали и всех женщин угнали. Или эпидемия. А потом я в инфосферу полез и узнал, что… короче, для них женщины были как для вавилонян гемы. Работай, рожай и молчи. И они мне разонравились все. Даже Сократ. Болтают о сраведливости, а сами не видят, какую несправедливость творят. Куда у этого Сократа весь ум девается, если он половину человечества просто не замечает? Зачем я должен был это читать?

Майлз улыбнулся.

— Когда-то эта книга помогла мне понять людей. Я думал, она поможет тебе понять меня.

Новое дело. Понять людей — может быть, ведь сказано же у Экклезиаста, что все уже было в веках, бывших прежде. Но как можно через эту книгу понять Майлза?

— До чего ты уже добрался?

— «Государство».

— Бросай. Начни «Апологию». А вообще, тиийю, мне кажется, ты отдохнул. В позицию.

***

— Это не опасно? — спросила Констанс.

Она выбрала Дика мишенью этих расспросов, потому что Дик почти совсем не умел врать. То есть, когда он пытался врать, было видно напряженное, почти мучительное усилие.

— Ну, как вам сказать, миледи… Это, в общем, всегда опасно…

— Но насколько опасно? Более опасно, чем обычно?

— Не знаю, миледи. Я еще ни разу не видел стоячего левиафана. Никто из нас не видел. Докинз его знает, что он такое.

Дик употребил довольно резкое для него выражение, и Констанс поняла, что он тоже нервничает. Зря она разрешила этот облет. Зря она вообще разрешила переменить курс… Тогда ей казалось, что стоило разрешить облет хотя бы ради того, чтобы увидеть, как этот крепкий человек оживает на глазах, распрямляется, словно в его жилы влили новую кровь. Сейчас она сомневалась в этом.

Ощущала ли азарт она сама? Да, несомненно. И именно поэтому не хотела доверять азарту.

— Понимаете, миледи, это всегда безнеопасно… — сказал юноша.

— Небезопасно, — поправила она. — Если в слове два отрицания, то «не» идет первым: небезопасно, небессмысленно, небесспорно…

Дик старательно вывел это стилом на сенсорной панели терминала. Потом продолжил:

— Конечно, мы с Рэем будем настороже, и если что — ударим по нему из силовой установки. Он получит импульс и уйдет.

— Если… что?

— Ну, например, если он… как бы это сказать… раскроется.

— А если он успеет, как это вы называете, — плюнуть?.

— Тогда уйдем мы. Несколько плевков силовые экраны выдержат. А он не будет преследовать — они никогда не преследуют. Капитан — очень хороший драйвер, миледи, и Джез тоже.

— Ладно, займемся развитием речи, — вздохнула Констанс.

У Дика были сложности в основном не с письменным, а с разговорным гэльским, поэтому она старалась побольше с ним говорить.

— Что ты считаешь сейчас?

— «Апологию Сократа», — сказал Дик. — Правда, медленно очень идет, потому что у меня мало времени. Но я все равно стараюсь читать везде, где есть время, и визор у меня всегда с собой.

«Мало времени» — еще одна головная боль, — подумала Констанс. Капитан Хару погорячился, отстраняя Мориту от обязанностей повара и бортмеха — конечно, большую долю работы бортмеханика могли исполнять рабочие гемы, но все равно кто-то должен был показать им, что и как, и время от времени проверять. Это делали Вальдер и Дик, но теперь Вальдер готовил вельбот, снова и снова перепроверяя исправность и регулируя все системы — от двигателей до батарей силового поля.

— Я поговорю с капитаном, — сказала она. — Дик, если ты хочешь отдохнуть… почитать… У нас есть еще двадцать минут, отведенных на урок — оставайся здесь просто так. Я не хочу мучить тебя разговорами о Сократе.

— Спасибо, миледи, — Дик с готовностью надвинул визор на глаза и откинулся на стену.

***

Левиафан был так прекрасен, что дух захватывало. Наверное, подумала Констанс, Иезекииль видел нечто подобное — во всяком случае, чтобы описать движения в «короне» левиафана, она не находила слов, кроме слов Пророка: «Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе. Когда они шли, шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались». Действительно, казалось, что обе «короны», и внутренняя, и внешняя, движутся, непрерывно расширяясь и сверкая — и вместе с тем они оставались на месте.

Левиафан теперь занимал почти половину кругового экрана. С трудом верилось, что столь огромное создание можно загнать в пространство между силовыми мачтами корабля, а тем паче — в «бутылку», кокон силового поля.

Вошел Дик, хмурый от того, что его не берут на облет. Поставил в зажимы поднос с подогретым сакэ и семью чашечками. Разлил напиток и шагнул чуть в сторону, чтобы каждый мог спокойно взять свою долю.

Первым чашку взял капитан, и протянул ее Констанс, вторую он дал Гусу, за ним чашки разобрали остальные охотники. Дик взял свою последним.

— Ну, попросим Божьей помощи в нашем деле, — сказал капитан. — Майлз, начинай: у тебя память лучше моей.

— Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? — начал шеэд. — Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

Майлз умолк и кивнул капитану Хару. Тот продолжил:

— Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? Станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих? будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

Теперь речь держал Джез — весь этот отрывок из книги Иова команда знала наизусть.

— Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь, — Болтон широко улыбнулся: сколько раз он произносил эти слова перед тем, как выйти на левиафана? — Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

— Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем? — Аникст тоже улыбнулся. — Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом все Мое.

— Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их, — проговорил Дик, прикрыв глаза. — Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью. Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются.

Он приподнял чашку и кивнул Констанс, но та покачала головой: воспроизвести отрывок наизусть она была не готова. Снова начал читать Майлз:

— От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево. Дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется. Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи. Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

— Господи, это Твой зверь, — сказал капитан тихо. — Отдай его нам, не ради нашей славы, но ради славы имени Твоего. Или прими нас к Себе и прости нам наши грехи через Христа, Господа нашего. Отче наш…

После слова «Аминь» все левиафаннеры осушили чашки — без традиционного «гамбэй».

У Констанс упало сердце.

— Вы что же… Вы собрались охотиться?

Капитан со стуком поставил чашку на поднос.

— А вы думали, мы будем просто ходить вокруг и облизываться? Ну уж нет. Довольно с меня насмешек миледи: если Бог сам посылает мне этого левиафана, то как я пройду мимо?

— Капитан… Капитан, я запрещаю вам!

— А я вам говорю, сударыня, как уже один раз говорил: на корабле я верховная власть. Доберемся до Парадизо — запрещайте мне что угодно и сколько угодно, а здесь вы никак остановить меня не можете. А если можете — попробуйте.

Констанс ощутила себя в состоянии некоего умственного паралича. До сих пор с ней никто не брал такого тона, а если бы и попробовал — под рукой всегда были люди, на которых Констанс могла опереться, утверждая свой авторитет. Но сейчас у нее не было никого, кроме нее самой… И, может быть…

— Вы капитан или тиран? — спросила она. — Может быть, вы поинтересуетесь мнением людей, которых ведете на неоправданный риск?

На виске мастера Хару вздулась вена — но через секунду он рассмеялся.

— Йой! Я спрошу каждого, у кого есть доля в добыче, и мы примем решение голосованием. Вальдер?

— Я иду на охоту. Меня, извините, ваша милость, заманало, что на экипаж «Паломника» показывают пальцем и говорят, что мы неудачники. До мышей дотрахались, пассажиров возим.

— Майлз?

Шеэд несколько секунд молчал, на лице его жили одни глаза.

— Я против, — наконец сказал он. — Нам показали чудо Ша’аррима. Не дело совать чудо в бутылку и продавать с аукциона. Удачи нам не будет.

Сердце Констанс слегка зачастило, и ей показалось отчего-то, что Майлз это слышит.

— Джез?

— Я с капитаном. Стоячий левиафан — два раза такого везения не случится.

Сердце Констанс опять повисло в пустоте, заполняющей грудь. Сейчас оно лопнет от внутреннего давления…

— Дик?

…Что скажет Дик, значения уже не имело: три голоса против двух.

— Я… — юноша запнулся. — Я против охоты. Мне кажется, что Майлз и миледи правы, сэр.

— Будь по-твоему. Все равно большинство за. Может, оно и к лучшему, что ты против. На, держи, — он вложил в ладонь Дика перстень-ключ, содержащий коды ко всем системам корабля. — Пока я не вернусь, ты хозяин на корабле.

Дик надел перстень на большой палец левой руки.

— Стойте! — сказала Констанс. — Погодите! Вы не выслушали еще одного члена экипажа, у которого, согласно хартии, есть право на долю в добыче.

Капитан скептически поморщился.

— Морита, — позвал он через сантор. — Вы слышите, о чем идет речь?

— Да, сэр, — отозвался вавилонянин с нижних палуб, где он сидел за пультом систем жизнеобепечения корабля.

— Голосуйте.

Динамик донес длинный вздох.

— Как все мы знаем, сэр, я здесь временно, и хотя хартия дает мне право на долю в добыче, я нисколько в ней не заинтересован. Если вас интересует мое личное мнение, то я считаю эту охоту опасной глупостью. Но вряд ли оно вас интересует, поэтому и от голосования я воздержусь.

«Ах ты сукин сын!» — Констанс убрала руки за спину, чтоб никто не видел, как она заломила пальцы. Капитан посмотрел торжествующе.

— Трое против двоих при одном воздержавшемся. Майлз, ты идешь на вельботе или остаешься на борту?

— Если пускаться во все тяжкие, то со вторым драйвером, — Майлз чуть склонил голову, как бы извиняясь перед Констанс.

Аре’эша есть аре’эша…

— Суна, проведи перекличку на нижних палубах.

— Да, сэр, — Дик опустил на глаза визор, а к губам — микрофон. — Нижняя палуба, проверка готовности.

— Четвертый трюм готов, сэр, — отозвался голос одного из гемов — Констанс так и не научилась по голосам отличать троих из них, только Том говорил уже с какими то старческими обертонами.

Как же она не догадалась, что их обучают управлять силовыми установвками трюма не просто «на всякий случай»…

— Первая силовая установка готова, — вот это был уже он, Том.

— Вторая силовая установка готова, — Остин? Актеон?

Есть еще несколько секунд на то, чтобы действовать. Но как? Ударить капитана по затылку тяжелым предметом? Ничего подходящего в кают-компании не наблюдалось, даже бутылочка сакэ смотрелась игрушечно-легкой…

Ударить его кинжалом? Так, чтобы ранить, но не убить? Констанс весьма живо представила себе, как вонзает корд в седалище капитана Хару, и поняла, что не сделает этого.

Попросить Дика саботировать отстрел вельбота? Приказать Дику?

Дик повернулся к капитану и поднял большой палец.

— Ну, мы идем. Действуй, малый, привыкай командовать на мостике. И не дуйся, в твоем возрасте меня только за пивом гоняли, а тебе доверили корабль.

Он покинул рубку первым. Прощаться было не принято.

— Рикард, — сказал Майлз. — Пусть с тобой будет удача.

— Пусть с вами будет со всеми, она вам нужнее, — улыбнулся мальчик.

— Удача к нам уже пришла, — Джез хлопнул его по плечу. — Теперь все решит мастерство. Не огорчайся, малыш, в следующий раз обязательно возьмем и тебя.

Он склонился к самому лицу Дика и прошептал:

— По секрету: сегодня кэп идет на вельботе в крайний раз. Сердце уже не то. Все мы когда-нибудь выйдем в крайний раз. Давай пять, — последние слова он произнес громко.

Констанс молчала, чувствуя себя униженным ничтожеством. Наконец она решилась заговорить.

— Дик, ты не мог бы… задержать вельбот?

— В смысле?

— В смысле, заблокировать захваты, запустить двигатель и уйти отсюда.

— Миледи…

— Послушай, я понимаю, как тебе тяжело разрываться между мной и капитаном. Особенно после того, как нелегко ты восстанавливал отношения с командой. Я обещаю компенсировать тебе все…

— Миледи, как бы вы поступили, если бы я предал вас, потому что кто-то обещал мне все компенировать?

— Это не предательство, Дик. Может статься, ты спасаешь его. У меня плохое предчувствие…

Юноша ободряюще улыбнулся.

— Все нормально, миледи. Капитан знает, что делает. Если он говорит, что сможет загнать зверя в два вельбота, значит, сможет…

Он улыбался, но постарался поскорее отвести глаза, и слегка поежился несколько секунд спустя.

— Команда проголосовала, понимаете? Я часть команды.

— Ты был против.

— Я часть команды, — повторил он и, прислушавшись к голосу капитана в наушнике, отдал команду на расстыковку.

Теперь осталось только молиться.

На экране показались два вельбота — маленьких, почти ничтожных по сравнению с переливчатым «телом» левиафана. Какое то время они шли параллельным курсом, потом развернулись — и начали облетать «звездного зверя» с двух сторон. Секунда, другая, третья — и вот они, похоже, потеряли друг друга из виду. Во всяком случае, Дик сказал в микрофон:

— Вижу вас, первый второй.

— Дик, я могу слышать переговоры? — тихо спросила она. Дик, не отрываясь от экрана, выдвинул ящичек под консолью, достал оттуда обруч, не глядя, протянул ей и задвинул ящичек обратно.

Констанс надела обруч, вложила в ухо «ракушку» и услышала переговоры вельботов.

— Первый, бери десять в надир, начнем оттуда.

— Есть. Десять в надир, выхожу в точку, жду сигнала.

Вельботы пропали из виду, скрытые перламутровой кисеей какого то там поля, о котором она ничего не знала, лишь видела, что оно захватывающе красиво. Сполохи всех цветов радуги пробегали по поверхности этой сферы; незаметно для глаза изумрудный перетекал в карминный и в глубокий фиалковый.

Августин наблюдал не менее захатывающее зрелище — подвижный рисунок изограв и изофорт на своем мониторе. Здесь левиафан выглядел черным вихрем, а вельботы — завихрениями поменьше.

— Вышел в точку, — сказал в наушнике голос Джезекии Болтона.

— Что они делают? — тихо спросила Констанс. Микрофон она не активировала, но голос понизила рефлекторно.

— Сейчас они пальнут по левиафану из импульсной пушки гравизарядом, — объяснил Дик, отведя микрофон в сторону. — Он начнет дрейфовать в обратную сторону, потому что не любит гравитации. А мы активируем силовое поле и заэкранируем собственную силу тяжести — он будет нас видеть как туннель в пространстве и рванет сюда… И тогда мы включим силовую воронку…

— Вышел в точку, — отозвался Джезу Майлз.

— Простите, леди, — шепнул Дик и сказал в микрофон: — Борт готов.

— Пали! — скомандовал капитан Хару.

По «мантии» левиафана прошел огненный смерч, «антизверь» стал похож на маленькую злую звезду…

— Ошибка, — голос Майлза звучал так же спокойно и ровно, как если бы шеэд находился не за рулем вельбота, а в кают компании «Паломника».

— Борт, силовые на полную! — крикнул капитан Хару.

— Силовые экраны на сорок процентов, — Дик переключил на консоли какие то рычаги, и через миг на концах мачт запылали ощетинившиеся разрядами огоньки: «подкова» силовой установки заковала корабль в поле. — Что случилось, сэр?

— Я сказал на полную, Суна! — рыкнул капитан. — Докинз бы тебя подрал — их двое!

— Симатта! — процедил сквозь зубы Дик, глядя, как огненная мантия левиафана истончается и вытягивается в «шлейф»…

…В два шлейфа.

«Мантия» распалась по причудливой линии — сцепившись «коронами», два левиафана сейчас походили на символ «инь-ян», вертящийся в трех плоскостях.

— О, Боже! — Гус попытался вскочить, но страховочные ремни не пустили. — Так вот почему поле было такой странной конфигурации! Их там было два — это феноменально! Они делятся — но в каких случаях? Когда давление нашего пространства превышает некий предел или… — Гус умолк как раз когда Констанс уже собралась было осадить его, и, открыв свой терминал, погрузился в какие то вычисления.

Он так ничего и не понял… точней, его разум сам отсек ужас, мешающий постижению истины.

— Силовые экраны на пятьдесят процентов! — скомандовал Дик. Теперь по линиям напряжения силового поля пробегали такие же сполохи, как до того — по мантии сдвоенного левиафана.

— Экраны на полную, Суна! Шкуру спущу!

— Да, — коротко ответил Дик, переключившись на внешнюю связь, затем отдал команду по борту: — Силовые экраны на сто процентов! Запуск основного двигателя: всем пристегнуться или лечь на пол. Пошел отсчет. Пять… четыре…

Левиафаны расцепились и, вытянувшись двумя диковинными веретенами, устремились друг от друга в разные стороны. Сквозь мерцание силового поля корабля Констанс разглядела один из вельботов, уходящий из-под шлейфа.

— Три…

От левиафана отделилось нечто вроде перистого облака и скользнуло в направлении вельбота. На мгновение суденышко охватил ореол белого огня, Констанс вскрикнула, но Дик остался совершенно спокоен и завершил отсчет:

— Два. Один!

Он повернул какой-то ключ, и Констанс почувствовала, как ее вжимает в кресло. Две секунды — и в ее глазах потемнело, но слух ей пока не изменил: из наушника донеслось сначала голосом Майлза:

— Батареи сгорели, замена.

А потом голосом Вальдера:

— Дик, я тебя придушу! Выключи двигатель,…! — последнего слова Констанс толком не разобрала.

— Дик, что ты делаешь? — спросила Констанс. В глазах у нее прояснилось, и теперь она видела оба вельбота, старающихся проложить путь к кораблю так, чтобы не оказаться между двумя шлейфами левиафанов, теперь переплетенными сложной спиралью.

Еще один выброс — и снова вельбот превратился в белую шаровую молнию.

— Батареи сгорели, замена, — Джез произнес это почти так же спокойно как Майлз, и тут же его вельбот получил второй «плевок». — Ах ты сука. Замена.

Насколько могла понять Констанс, об охоте никто уже не думал — следовало спасаться бегством. Дик подтвердил:

— Миледи, если левиафан плюнет в вельбот Джеза, вельбот аннигилирует, и тогда погибнут все они. Я попробую пройти между шлейфами и прикрою их бортом корабля. Наши батареи больше, они выдержат не один плевок…

— Суна, немедленно назад! — поддержал Вальдера капитан. — Ты кем рискуешь, паршивец?

— Простите, сэр!

Новая белая вспышка показала, что теперь вельбот капитана беззащитен — третьего комплекта батарей на борту не было.

— Молитесь, миледи, — прошептал Дик. — И вы, милорд. Я вас очень прошу…

— Малыш, не надо… — как то беспомощно сказал капитан. — Миледи, остановите его! Нельзя рисковать всеми вами ради нас, нельзя!

Но он не видел того, что видела Констанс и того, что видел Дик: развернувшись внутри своих гаснущих шлейфов, левиафаны пошли в обратную сторону, удваивая за собой смертельную спираль. Они словно бы искали своих незадачливых противников.

— Если бы я не знал, что они ни в коей мере не разумны, я бы сказал, что они нападают! — воскликнул лорд Августин.

— Что будет, если у тебя получится? — спросила Констанс.

— Их раскидает силовым полем и вельботы смогут уйти. Они не преследуют.

— А если не получится? Или они будут преследовать?

— Мы все погибнем. Но это только если у нас откажут все батареи. Мы можем выдержать лобовое столкновение с левиафаном… ну, вроде бы должны… А с двумя — нет. Никто и никогда еще не видел, чтобы их было двое в одном месте…

«А может, видел — но уже не сможет рассказать».

— Продолжай, Дик. Это мой приказ.

— Да, миледи!

Констанс не могла поднять головы — ускорение возрастало слишком быстро, компенсаторы надсадно надрывались.

— Оо-сой, — прошептал Дик. — Симатта ё! Оосой!

Констанс и без перевода поняла: поздно.

***

Нельзя было не гордиться таким тиийю — даже зная, что твоей заслуги мало, нельзя было не гордиться.

Майлз был спокоен за жизни людей на «Паломнике». Дику потом будет очень и очень трудно, но сейчас смерть ему не грозит: в панцире силового поля «Паломник» был почти неуязвим для одного левиафана, а вдвоем они не атакуют.

За себя Майлз тоже был спокоен. В конце концов, Шааррим благ, а проклятый судьбой и народом Диорран умер, погрузившись в воды баптистерия. Майлз Кристи родился чистым.

Он успел пожалеть, что не обсудил как следует с ка’эддом Августином этого левиафана. Они расходились во взглядах на его природу: Майлз считал, что он нарождается из инобытия, которое А Тиарна устроил для равновесия, а ка’эдд Августин полагал, что он не нарождается и не переходит в инобытие, но находится в коллапсе от того, что попал в дискретную зону. Если бы они еще дальше отпустили мысль и речь, открыли бы, возможно, что в своем устремлении от массы к пустоте левиафаны должны стремиться друг к другу, ибо что же такое они сами, как не антимасса? А если они стремятся друг к другу, то почему бы не в пределах этого скопления звезд?

Еще плохо было, что не удастся обсудить с Диком Сократа. Майлз понимал, что крайне плохо годится на то, чтобы учить кого то жить среди людей… То, что он полагал величайшими грехами в своей жизни, в их истории было делом почти обыденным — и вместе с тем, именно от них пришла весть о воплощении А Тиарны. Подлинно, А Тиарна есть Любовь — не любя туата, их невозможно принимать. Но таких как Ри’шаард, Констанс ка’эддайн и ее сын, капитан Хару — любить было легко и расставаться с ними было жаль.

Еще семь секунд — и Дик расшвыряет антизверей силовым полем корабля. Но этих секунд нет. Майлз видел, как вельбот настигает язык черноты, вспыхивающий и меняющий цвета по краям, извивающийся хаотично, подобно струйке дыма — спонтанный выброс антиматерии, который левиафанеры непочтительно называют «плевком».

Майлз был очень хорошим драйвером, но вельбот, массой больше восьми тонн маневрировал не так легко, как йитанна, малый боевой катер шедайин.

— Господи, в руки Твои… — успел сказать капитан.

* * *

«Паломник» ослеп и оглох, — экран залило белым светом, а затем он погас, умерли все приборы, мигнул и исчез свет в кабине — Констанс осталась в полной темноте. Вместо тяжести пришла неописуемая, почти невыносимая легкость — двигатель и искусственная гравитация отключились одновременно.

Дик издал короткий, полный муки вопль — наверное, так кричит человек, получивший удар ножом в сердце: вскрик — и тишина. Только тихое попискивание сенсоров говорило, что юный пилот жив, в сознании и действует, не поддаваясь отчаянию. Потом раздалось тихое жужжание и писк включающихся систем, замигало и загорелось аварийное освещение, появилась нормальная сила тяжести, экраны ожили, но показывали все ту же белесую мглу. Ускорение не увеличилось — корабль шел на одной инерции. Где то поблизости выла сирена, и над дверью отчаянно мигала сигнальная панель со знаком «Радиационная опасность».

— Нижняя палуба, сколько батарей сгорело?

— Девятнадцать, сэр, — сказал гем.

— Шестнадцать, — доложил другой.

— Меняйте как можно быстрее, — скомандовал Дик. — Мастер Порше, вы там?

— Делаю что могу!

— Сейчас мы вырвемся из облака и начнем торможение, — сказал Дик. — Мне нужно, чтобы вы поменяли все батареи, заняли места и пристегнулись, потому что компенсаторы ненадежны.

— Дик, — вступил в диалог до сих пор молчавший Морита. — Насколько я понял, силовые экраны приняли на себя максимальную нагрузку. Это значит, произошла аннигиляция?

— Да, — ответил мальчик.

— Я иду на нижнюю палубу менять батареи, — сказал вавилонянин. — Там нужны все руки.

— Аригато, Морита-сан.

— Мы скоро покинем аннигиляционное облако?

— Секунд сто-сто двадцать.

— Ты начинаешь торможение и ложишься в дрейф? — по голосу Мориты было слышно, что он быстро бежит вниз по лестнице.

— Да.

— Бесполезно. Живых не осталось.

— Я должен убедиться в этом сам.

«Живых не осталось». Констанс посмотрела на Дика, но тот не отрывал взгляда от экрана и от нав-санта. Тогда Констанс посмотрела на Гуса и тот, сняв очки, кивнул, отвечая на ее немой вопрос: не осталось и не могло. Или…? Дик, судя по разговору с Моритой, на что-то рассчитывает…

Эмоции не успевали за сознанием. В уме Констанс уже промелькнуло все, чем грозил такой поворот событий: они затеряны в дальнем пространстве, на корабле, экипаж погиб, и единственный, кто уцелел — это младший матрос, мальчик пятнадцати лет. И всему виной — ее безрассудство, ее податливость эмоциям… И ее неспособность обломать капитана как раз тогда, кога это было нужно. Ну, и где же они теперь, эти эмоции? Она ничего не чувствует, просто ничего — даже беспокойства за свою, Джека и Бет судьбу…

Боже мой! Джек! Как он там, в койке, пристегнутый ремнями безопасности, как он перенес нарастающее ускорение и внезапное погружение в эту жуткую темноту?

Белая мгла поредела, «Паломник» вырвался из пылающего облака, а через несколько секунд Рэй доложил Дику, что все батареи сменены, и все на нижней палубе заняли места и закрепились.

— Торможу, — сказал Дик, и Констанс ощутила, как ее повело вперед. «Паломник» сбрасывал скорость. Когда прибор показал остановку, Дик отключил основной двигатель и включил маневровые. Констанс плавно вжало в боковушку кресла.

— Дик, — спросила она. — Когда можно будет встать?

— Скоро, миледи, — ответил юноша.

Корабль теперь был повернут «головой» к месту гибели экипажа. Там угасала небольшая звезда, по форме напоминающая волчок; свет отступал от ее краев к сердцевине, и края были теперь как разлохмаченная кромка штормовой тучи. Два левиафана, разбросанные в разные стороны, разбегались по «оси волчка» — один в зенит, другой — в ее надир.

Капитан Хару, Майлз, Аникст, Болтон — они не могли там уцелеть, поняла Констанс. Они превратились в свет, в плазму, в раскаленный летучий газ…

— Уже можно, — сказал Дик, когда ускорение пропало. Констанс расстегнула ремни и сняла обруч коммуникатора. Голова ее слегка кружилась, и потому она не спешила встать.

Дик вынул из креплений пилотского кресла наношлем и надел.

— Идите миледи, — сказал он. — Я должен задраить за вами дверь. По инструкции, мостик должен быть задраен, когда там никого нет или есть только пилот в наношлеме.

— Идем, Стаси, — Гус помог ей подняться и выйти из рубки, хотя его самого слегка пошатывало. Дик закрыл двери.

— Гус, ты уверен? — спросила она, идя по коридору.

— На сто процентов. Мы уцелели потому, что сработали силовые экраны.

Он выглядел не столько подавленным, сколько ошеломленным.

— Значит, если хотя бы один вельбот был защищен, он мог уцелеть?

— Теоретически — да… Если был защищен… Но… Пойми, как только один из вельботов аннигилировал, там как бы образовалась звезда. Несколько тонн вещества превратились в чистую энергию… Формулу я тебе дам, можешь подсчитать сама. Батареи, даже если их успели поставить, сгорели снова, и… Думаю, второй вельбот должен был просто испариться. Если Господь не сотворил чуда.

Они спустились на жилую палубу и услышали плач Джека — его действительно напугали перегрузки и погасший свет. Констанс вошла в каюту и увидела мальчика на руках у Бет — девушка уже выбралась из койки и отстегнула брата. Теперь она держала малыша на руках, прижимая к себе.

— Мама! — Джек вырвался из рук сестры и кинулся к леди Констанс. Бет поднялась.

— Нас больше не будет кидать туда-сюда? — спросила она. — Охота закончилась?

— Да, — ответила Констанс.

— Они поймали кого нибудь?

— Нет, — сказала Констанс, и в этот момент к ней подступила скорбь. — Они погибли, Бет.

— Что? — переспросила девочка.

— Они все погибли. Все, кто вышел на лов. Капитан Хару, Джезекия, Майлз, мастер Аникст…

— Как? — спросила Бет. Скорее ошеломленное междометие, чем вопрос, но Гус понял его буквально.

— Это какой-то странный феномен, над которым я еще должен много подумать, — сказал он. — Но в стасисе находилось не одно, а два блуждающих скопления антиматерии, и вельботы физически не могли заэкранироваться от атак спонтанными выбросами с двух сторон. Когда один из вельботов аннигилировал, произошел огромный выброс энергии — фактически мы оказались в эпицентре маленького Большого Взрыва. Второй вельбот тоже наверняка погиб в этом огне. Когда погас свет — это наши силовые экраны приняли на себя поток энергии, сопоставимый со взрывом сотни литиевых бомб.

— Мама, — ахнула Бет. — И что же с нами будет?

— Хороший вопрос, — раздался голос сзади. В каюту вошел Морита. — Что же с нами будет теперь, когда весь экипаж героически полег, а на борту есть только два человека, худо-бедно понимающие в астронавигации: мальчик, который слишком молод даже для звания цехового подмастерья, и ваш покорный слуга?

— А вы что-то понимаете в астронавигации? — спросил Гус.

— Представьте себе, да. Строго говоря, я пилот.

— Почему же вы молчали раньше?

— А что бы это мне дало? Постановку на учет Имперской инквизиции, жизнь под колпаком? Властям наплевать, что я ни разу не участвовал в военных действиях против Империи, ни в каком качестве. А место на борту мне было нужно. Маленький блеф, нужда в котором, с учетом обстоятельств, отпала.

Констанс ничего не сказала на это. Она взяла из шкафчика Писание и только тогда ответила Морите:

— Мы сейчас пойдем и помолимся о четырех душах, отошедших к Создателю. Вы можете присоединиться к нам или остаться где хотите. Бет, позови Рэя и семью Аквиласов.

— А кстати, где Дик? — спросил Моро. — Он тоже присоединится к вашей молитве — или занят более важными делами?

— В рубке.

***

Он испытывал не столько скорбь — после той, первой и самой страшной потери сама способность скорбеть у него как будто притупилась — сколько горькую и глухую досаду. Он никогда прежде не сетовал на Бога за гибель своей семьи и родины — смерть невинных в ходе войны всегда и во все времена была делом обычным; тем более смерть восставших, мучеников свободы. Виновны убийцы, а не Бог. Но гибель экипажа «Паломника» была не мученичеством, а чем то более страшным в глазах Дика — нелепостью; и, надевая шлем, он вопрошал небеса: почему? Как так могло случиться, что капитана охватило это охотничье безумие?

Говорят, кого Бог желает покарать — того лишает разума, но чем перед Богом провинился капитан? Он был хорошим человеком. Вспыльчивым, быть может, но все-таки хорошим…

О, Господи, я не послушался миледи. Все равно что своими руками убил его, и Майлза, и всех…

От этой мысли стало так скверно, что Дик едва успел сорвать с себя тунику и разложить на коленях, как его вывернуло. Он совсем немного ел перед этим несчастным вылетом, и во второй раз его вырвало желчью, а в третий — вовсе какой-то скудной пеной.

Он не думал сейчас о себе и о той сумасшедшей ответственности, что свалилась на его плечи — он избегал ее подсознательно. Моро был прав: сканируя пространство в наношлеме, на одном пилотском чувстве, Дик не уловил ничего, ни единого промелька движения, которое можно было бы хоть с натяжкой называть осмысленным. Затихала, дрожа, рябь в темном озере — то остывало облако новорожденной материи. Где то в отдалении угасал шорох драконьих кожистых животов по камням — левиафаны покидали сектор Паруса. И все, и ничего больше, если не считать собственного тихого дыхания — внутренних ритмов «Паломника».

Он кинул взгляд на часы — с момента вылета не прошло и часа. Час назад его друзья жили.

В Синдэне Дик научился не оплакивать чужие смерти — ведь что есть смерть для христианина, как не рождение в новую и вечную жизнь? А кто же плачет в чужой день рождения? Он был согласен с Федоном: теряя друзей, мы оплакиваем собственное лишение, а не их гибель; признавать это — только честно. И сейчас Дик тосковал о несбывшемся: о примирении с Вальдером, о новых шутках и песнях Джеза, о прыжках, беседах и поединках с Майлзом-Диорраном, об уроках навигации у капитана Хару…

Мысли о собственной участи и о живых пришли только тогда, когда он скомкал изгаженную тунику и откинулся в кресле.

— Господи, не оставляй меня, — прошептал он. — Пожалуйста! Я же один не справлюсь!

Глава 7. Капитан Суна

Дик зашел сначала в душ, потом в свою – теперь уже свою, а не Майлза! – каюту. Одеваться в лучшее, в то рожественское кимоно было долго – он ограничился чистыми нимами и черной строгой туникой. Теперь нужно собрать всех, и... и что?

Он подумал и решил поступить немного иначе.

В капитанской каюте было не особенно чисто – капитан Хару следил за тем, чтобы все вещи были на своих местах, но не волновался из за несвежих простыней или пятен от кружек кофе. Раньше за этим следила мистресс Хару, потом Дик, поэтому он знал, где что лежит. Он пересек каюту, открыл дверцу шкафа, в заднюю стену которого был вделан сейф, открывающийся кодовым ключом корабля. Сейф открылся бы не каждому – только действительному члену экипажа. Когда юноша приложил перстень-ключ к замку, засветилась панель сканера, требуя идентифицировать отпечаток ладони. Зеленоватый лучик пробежал по панели, согрев его руку – а потом дверь сейфа отъехала в сторону.

На верхней полке были сложены деньги, – около пяти тысяч имперских драхм, – кассеты к оружию и патроны временной памяти для сантора. Нижнее отделение занимал легкий пехотный полудоспех – шлем, кираса, сочлененные тассеты, сапоги, наручи и ранцевый энергоблок. Рядом висело оружие – плазменный разрядник в кобуре и пулевик в простой кожаной петле, старинная и надежная револьверная машинка системы Эрнандеса, не сходящая с вооружения уже более ста лет. Дик взял ее, проверил, заряжена ли, – барабанная кассета оказалась забита до отказа, и энергоблок в рукоятке тоже имел полный заряд, – и сунул сзади за пояс, выпустив тунику из штанов так, чтобы болталась свободно, прикрывая оружие. Потом юноша отыскал среди мнемопатронов те, что капитан показывал ему когда-то, взял их и закрыл дверь, снова заперев замок.

Все ждали его в кают-компании. Под одной из стенок сидели четверо гемов, под другой – леди Констанс, лорд Гус, Джек, Динго и Рэй. Железная рука боевого морлока сжимала ошейник коса. Морита занимал угол под дверью, в отдалении и от тех, и от других, на максимальном от Динго расстоянии.

Дику ничего не осталось, как занять другой свободный угол, между гемами и семьей домины.

– Ну, наконец то, – сказала Бет. – Мы уже заждались тебя все.

Джек плакал.

– Дик! – крикнул он, вырвался из рук матери и, пробежав через всю кают компанию, сел перед юношей, заглядывая ему в глаза. – А Бет сказала, что капитан больше не придет, потому что умер. А мама сказала – это значит, что Бог забрал его на небо. Но мы же сами на небе. Почму капитан тогда не придет?

– Это... другое небо, Джеки-тян, – Дик взял малыша за плечо. – Не такое, как здесь. Не близко.

– А мама сказала, капитан теперь у нас ты.

Дик сглотнул. Живот снова подвело.

– В общем, здесь у меня завещание мастера Хару, – юноша вставил патрон в терминал.

Проектор в потолке мигнул и направил в центр комнаты сноп расходящихся лучей. Посередине его сидел в кресле капитан Хару.

– Сегодня 27 июля 2571 года по стандартному земному времени, – сказал он. – Я, Эдвард Донован Хару, диктую завещание на случай моей смерти. Этим завещанием отменяется действие всех прошлых завещаний. Я в здравом уме и твердой памяти, не нахожусь ни под чьим давлением и не подвергался действию наркотика. По имперским законам я – единственный собственник половинной доли корабля «Паломник», левиафаннера класса «шхуна-бриг». Детей и жены у меня нет. Второй половиной корабля владеет доминион Мак-Интайров.

Он откашлялся, и Бет не выдержала, всхлипнула.

– Свою долю в «Паломнике» и годовой добыче, все деньги, что лежат на моем счету в Имперском банке, я завещаю своему приемному сыну, младшему матросу «Паломника» Ричарду Суне. Он является моим преемником во всех деловых и имущественных вопросах, касающихся судна.

Дик от удивления громко сказал «Оро!» Чего угодно он ждал – но не этого.

– Вот так, пацан, – изображение капитана улыбнулось, и тошнота усилилась. – Попробуй только теперь слинять в монастырь. От тебя будут зависеть люди. Так, что еще... Если на момент моей смерти Суна еще не будет совершеннолетним, я назначаю его опекуном Майлза Кристи, своего старшего помощника и пилота. А если Кристи будет мертв – то леди Констанс Мак-Интайр Ван-Вальден де Риос-и-Риордан. Если же мой наследник погибнет вместе со мной – то корабль переходит в собственность доминиона, а деньги пусть отдадут в сиротский дом михаилитов на Мауи. Вот мои свидетели: старший клерк адвокатской конторы «Роббинс и Роббинс» мастер Комо Роббинс и станционный работник мастер Люций Декадо. Продиктовано в станционном офисе конторы «Роббинс и Роббинс».

Оба свидетеля появились в кадре и заверили действительность документа, положив руки на дорогой печатный экземпляр Евангелия. Мастер Комо Роббинс был явным сантакларцем – подвижным, улыбчивым и коричневым, как башмак. Мастер Декадо походил на станционника-докера, и чувствовал себя как-то скованно.

– Ну что ж, – когда запись закончилась, Морита первым нарушил молчание. – Согласно цеховому уставу, Дик, ты капитан – как единственный оставшийся в живых действительный член команды. А по этому завещанию – ты еще и шкипер. Ты должен решать судьбу корабля и всех, кто на нем находится – а нам остается только смиренно ждать твоего решения.

Дик посмотрел на него попристальнее – он что, смеется? Нет, вавилонянин, кажется, был вполне серьезен.

– Я уже подумал об этом, – сказал юноша. – Нужно довести корабль до ближайшего имперского порта. До Санта-Клары еще шесть скачков, до Парадизо – четыре, так что я поведу «Паломника» туда. Там вы, миледи, сядете на имперское пассажирское судно, а я попытаюсь продать левиафана.

– Ты инициирован до Парадизо? – спросил бортмех.

– Нет, мастер Морита. И до Санта-Клары тоже. Мне и так и так придется идти вслепую. Так лучше мы совершим четыре скачка, чем семь.

– Дик, – сказала миледи. – Я мало понимаю в пространственной навигации... но, если так – не попробовать ли нам вернуться на Мауи? Я... торопилась. Не хотела ждать имперского лайнера три месяца, но...

– Я хотел бы этого больше всего на свете, миледи, но это слишком большой риск, – сказал юноша. – Я не проведу корабль через Пыльный Мешок. Я не такой хороший драйвер.

– А капитан Террао сказала, что ты очень хороший драйвер, – возразила Бет.

– В Пыльном Мешке мало быть хорошим драйвером, – подал голос Морита. – Это лоцманское пространство, его нужно сканировать и ежечасно пересчитывать курс. Видели, как погиб «Вальдек»? Готов биться об заклад, это случилось в момент выхода из дискретной зоны: корабль несется на огромной скорости, и управлять им не проще, чем слоном на льду; только очень классный драйвер способен справиться с управлением. А пилот в момент выхода из дискрета – никакой драйвер. Я хорошо понимаю Дика: ему некого назначить субнавигатором. Правда... при прыжке к Пыльному Мешку эту работу мог бы сделать он – при условии, что кто-то другой выполнит обязанности пилота...

– Но у нас нет никого другого, – сказала леди Констанс.

– Сударыня, он есть, – Моро слегка поклонился. – Я ведь уже вам говорил: я неплохой пилот. Пунтатор, классом пониже нашего юного капитана – но путь до Санта-Клары и до Мауи хорошо обеспечен маяками, и я ручаюсь, что доведу корабль до места.

Тишина разлеглась в кают-компании, как труп на столе.

– Фактически вы признались сейчас в совершении преступления, – холодно проговорила леди Констанс.

– Только с вашей точки зрения. С точки зрения завоевателей. Вы, кстати, либерально обошлись с законами, когда это потребовалось гемам. Не хотите ли и для меня сделать исключение?

Леди Констанс посмотрела на Дика.

– Наш капитан – мастер Суна, – сказала она. – Решение за ним.

– Да, – согласился вавилонянин. – Дик, может, ты объяснишь доминатрикс, в чем заключается опасность прыжков вслепую?

– Мы можем прыгнуть не туда, – признал Дик. – Миледи, вы должны знать это. Я собирался вам сказать...

– Но, насколько я понимаю, мастер Морита тоже не инициирован до Мауи, – вступил в разговор лорд Августин. – Так что этот риск никуда не девается.

– Он существенно снижается, – парировал вавилонянин. – Дик, сколько на твоем счету самостоятельных прыжков? Я уж молчу – вслепую, по пунтам...

– Ни одного, – сказал юноша. – На вашем, наверное, гораздо больше. Но я все равно не пущу вас в рубку, мастер Морита. Я с вами в кресло не лягу.

– Почему? – спросил вавилонянин. Дик несколько мгновений колебался, потом ответил:

– Я не доверяю вам.

– Почему? – приподнял брови вавилонянин.

– Потому что вы пытались использовать меня, чтобы отравить Динго.

– Поверь, я горько сожалею об этом.

– Наверное, мастер Морита. Но от этого ничего не меняется. Я не могу доверить вам управление кораблем.

Моро хохотнул, тут же посерьезнел и сказал:

– Я понимаю, все потрясены тем, что случилось. Я сам еще слегка не в себе от того, как наш капитан решил сыграть в Ахава. Но, миледи, рассудите трезво: можно ли взвалить на пятнадцатилетнего мальчика ответственность, которую обычно делят между собой несколько взрослых мужчин? И если что-то пойдет не так – кого вы будете винить во всем этом?

– Себя, – сказала леди Констанс. – Кроме того, я не могу приказывать Дику. Он здесь капитан. И не называйте меня "миледи" – вы не мой вассал.

– Согласно этому завещанию, вы – опекунша юноши и владелица половины стоимости судна. Подумайте, что вы взваливаете на мальчика и что ему вверяете.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, мастер Морита, – сказала леди Констанс. – Более того, часть меня жаждет согласиться с вами и назначить пилотом человека взрослого и опытного. Но другая часть не соглашается с ней. Сегодня мне хотелось принять против затеи капитана... нестандартные и некрасивые меры. Я послушалась здравого смысла, не стала ничего предпринимать, и капитан вылетел на свою последнюю охоту. Сейчас здравый смысл призывает меня прислушаться к вам...

– Пятнадцатилетний капитан! Да, это звучит достаточно нездраво. Вы под стрессом, сударыня. Мы все под стрессом, но...

Леди Констанс пожала плечами.

– Генрих Пятый в этом возрасте командовал войсками своего отца в Уэльсе.

– Позвольте мне внести свою лепту, – лорд Августин поднял ладонь, как на ученом диспуте, прося слова. – Мне все это время не давали покоя последние фразы, которыми вы обменялись с Майлзом. Вы назвали его животным из рода мелких грызунов, идра'аном. А потом сказали, что Вавилон уничтожит его мир. А он ответил, что победил вас... побеждает... Это такое странное время в языке шедайин, этернум, «вечное» время. То есть, он имел в виду, конечно, экзистенциальную, эсхатологическую победу... Но вы – вполне земную. Довериться вам, когда вы в открытую признали свою враждебность...

– Помилуйте, да я сказал это в запале. Шеэд нанес мне самое сильное оскорбление, которое возможно нанести в его культуре – коснулся рукой моего лица. Хуже может быть только пощечина – она означала бы вызов на смертельный поединок. Да, я обругал его в ответ. Но неужели это достаточный повод, чтобы снова делать из меня изгоя?

– Оямэнсай! – прервал его Дик, нарочно на нихонском, потому что когда он говорил на родном языке, у него почти не срывался голос, а ему не хотелось бы сейчас позорно пискнуть вместо того, чтобы грозно крикнуть. – На моем корабле не будет изгоев. Мы выберемся, только если будем работать все вместе, каждый не только за себя, но и за всех остальных. У нас не будет вавилонян или гемов или имперцев, мы – одна команда! Понятно?

– Хорошо, капитан, – вавилонянин ответил «армейским» поклоном, с ударом кулаков в пол. – Я слушаюсь ваших приказаний.

– Четыре дня или пять мы проведем здесь, – сказал Дик, стараясь не замечать иронии Мориты. – Будем продолжать дрейф, и обучаться тому, что мы должны делать. Мне понадобится субнавигатор и двое вахтенных, которые будут сменяться в рубке во время движения корабля. У субнавигатора должна быть хорошая реакция и это... холоднокровность... Мастер Порше, я хочу, чтобы это были вы, тем более, вы уже начали...

Рэй поклонился и стукнул кулаками в пол.

– Еще мне будет нужен стармех. Тома-кун, Вальдер ведь научил вас кое-чему...

– Прошу прощения, но это механическая работа, двигателя рутинное обслуживание, – старший гем поклонился так же, как и Рэй, но гораздо менее воинственно. – Боюсь, не сможем двигатель починить, если случится поломка. Извините.

– Никто из нас не сможет, – вздохнул Дик. – Я научу вас всему, что знаю сам – хотя я умею только запускать его и останавливать, а еще следить за состоянием силовых полей в рабочей камере. Но больше ничего и не нужно, если двигатель исправен. Да, еще тестировать его – но это делает сантор, тут ничего сложного нет. Главное – чтобы им постоянно кто-то занимался, вакатта, Тома кун?

– А-а, – отозвался гем.

– Хорошо. Остина я назначаю вашим помощником и сменщиком.

Второй гем тоже поклонился.

– Актеон и Батлер будут свободным персоналом, – продолжал юноша. – Сначала они обучатся нести вахту у двигателей, потом – в рубке. В рубке мы будем сменяться все по очереди, но если создается хоть что-то похожее на нештатную ситуацию – вы тут же вызываете меня. Я все время буду носить терминал. Теперь: мне понадобится второй пилот, на всякий случай. – Дик посмотрел на Мориту, потом перевел глаза на Бет.

– Ты правду говорила, что ты – пилот?

– Да, – ответила за нее леди Констанс. – Бет проходила тесты. Но разве она сможет вести корабль?

– Два пилота нужны для того, чтобы один вывел корабль из дискретной зоны, если с другим что-то случится, – сказал Дик.

– А что может случиться? – в голосе Бет слышался неподдельный интерес.

– Инсульт, – ответил за Дика Морита. – Профессиональное заболевание пилотов. Или так называемая «прыжковая смерть», мгновенная гибель всех нервных клеток по неизвестным причинам.

– Но ведь нас защищают силовые поля корабля, – непонимающе посмотрела на него Бет.

– Пилот действует вне этих силовых полей. Или, если хотите: этими полями защищено его тело, но что-то происходит с его сознанием – и все нервы гибнут. Метафизика всего этого меня мало интересовала, если честно. Ну что, фрей Элисабет, вы готовы так рискнуть?

– Да, – ответила Бет, подарив ему взгляд, способный воспламенить небольшую кучку сырых опилок.

– А вы, миледи – рискнете дочерью?

– Мастер Морита, не давите на нас, – сказал Дик. – Бет может еще и не справиться. Если вы пилот, то знаете, почему. И тогда я никуда не денусь, приду к вам за помощью. А главное, я хочу снова поручить вам системы жизнеобеспечения – потому что иначе придется опять тратить время на чье то обучение, а времени у нас мало. А вы справляетесь лучше всех. Вернитесь к своей работе. Я освобождаю вас от обязанностей по кухне, готовить будем по очереди, но бортмеханик нам нужен. Мне очень жаль, что я не смогу доставить вас на Санта-Клары, ведь вы подряжались работать за проезд, но я дам вам денег, и вы сможете купить себе место на корабле в Парадизо.

– Благодарю, – Морита отвесил формальный поклон. – Мне крайне лестно, что вы так высоко цените мои скромные способности... капитан. Мне крайне приятно слышать, что к моей помощи прибегнут, если все остальные опростоволосятся. Это высокая честь – быть последней из затычек в вашей дырявой бочке. Я буду выполнять свою работу так же, как и прежде, и приму положенную мне плату, – которая составит восемьсот имперских драхм, – но знайте, мастер Суна – мои услуги как пилота обойдутся вам гораздо дороже, если фрей о'Либерти покажет себя негодной к работе.

– Я благодарен вам за помощь, мастер Морита, – юноша поклонился бортмеху. – Теперь я хочу уладить еще один вопрос. Мастер Порше... Я уже сказал, что на корабле не будет изгоев – это значит, что все имеют право свободного перемещения по кораблю... Короче, мастер Порше, следите за Динго. Если он повторит свое нападение на мастера Мориту, я вынужден буду его застрелить. Сумимасэн.

Рэй вскинул голову, словно хотел что-то сказать, ноздри его раздувались, но Дик смотрел на него решительно и вместе с тем как то кротко. И вместо гневного возражения Рэй сказал только:

– Хорошо, сэнтио-сама.

– У кого-нибудь есть возражения? – спросил Дик.

– У меня, – Констанс подняла палец. – Вы не нашли в вашем расписании места для нас с Гусом.

– Но, миледи... вы же...

– Как справедливо заметил капитан, домина я только в своем домене. Здесь мы с Гусом – непрошенные пассажиры, которые наравне со всеми должны нести тяготы выживания. Найдите для нас окно в расписании вахт.

***

Следующие дни прошли в таком напряжении, что Дик спал только четыре часа в сутки, и те урывал от случая к случаю. Он старался успеть везде и ничего не оставить незавершенным к тому моменту, когда корабль ляжет на обратный курс и запустит основной двигатель. Он находился вместе с Томом и Батлером в аппаратной двигательного отсека и вместе с Рэем – в рубке во время тренировочного полета, он тестировал системы, проверяя результаты тестирования, проделанного гемами, он проводил своего рода «боевые учения» и в остальное время пытался узнать как можно больше о навигации. Кончилось тем, что он заснул в кресле во время «маневра», который Рэй проделывал на вспомогательном пульте.

Видимо, Рэй рассказал об этом леди Констанс, потому что на третий день после ужина она пришла в капитанскую каюту, где Дик при помощи терминала пересчитывал курс предстоящего маневра.

– Я не помешаю? – спросила она.

– Нет, миледи, что вы, – ответил юноша.

– Я хотела спросить: Рэй и семья Аквиласов – они делают успехи?

– Да, миледи. И почему принято считать гемов недоумками? Они быстро соображают и запоминают все последовательности операций с первого раза. Мне другой раз перед ними даже стыдно, потому что я с первого раза только самые простые последовательности запоминаю. Только им не хватает этого... Как сказать по гэльски – когда человек сам за себя решает и сам делает? Initiativa на астролате.

– Точно так же: инициатива, – улыбнулась леди Констанс.

– Вот, ее не хватает. Но им и не особенно надо – я боялся за Рэя, субнавигатор должен это уметь. Но у Рэя есть инициатива. Он сказал, что десантных морлоков делали как раз такими, чтобы они могли действовать более независимо, чем пехота. У него здорово получается, но он другой раз, когда нервничает, слишком большую силу на штурвал выдает. Сначала чуть консоль не своротил. Но теперь совсем хорошо. Он уже готов к прыжку.

– А Бет? – спросила леди Констанс. Она уже знала в общих чертах о первых опытах дочери с наношлемом – от самой же Бет. Но хотелось услышать еще и оценку Дика.

– С ней тоже все хорошо. Она талантливая, миледи. Может, даже талантливее меня. У нее еще плохо получается... я не знаю, как это вам объяснить... Молчать. Нужно молчать про себя, только тогда начинаешь видеть. Я долго учился. Она начинает петь без слов, а потом умолкает. Это много у нее занимает времени, но зато она быстро учится.

– Я рада это слышать, Дик. Но если они со всем так хорошо управляются – почему бы тебе не положиться на них и не отдыхать побольше?

Дик опустил голову. Он не знал, что ответить на это. Да и не отдыхать мне нужно, подумал он, а больше заниматься навигацией.

– Дик, когда лорд Дилан ушел на войну, он передал дела не Гусу, а мне. Я рассчитывала на годы счастливого материнства, а пришлось решать ежедневно десятки вопросов, которых я раньше касалась только вскользь. Овладевать экономикой, разбираться в политических интригах, в охоте на левиафанов и кораблестроительстве, в военном деле... Поначалу я тоже все пыталась делать сама, никуда не успевала, страшно уставала и проклинала свою жизнь. Потом я научилась перекладывать часть дел на надежных людей. Научилась находить тех, кто достоин доверия – и доверять. Поверь, так лучше. Во первых, все проконтролировать невозможно. Ты ешь на ходу и спишь когда придется – так к концу рейса ты наживешь язву и будешь падать в обмороки от усталости. И ещё – подчиненных обижает тотальный контроль. Там, где царит подозрение, нет места плодотворному сотрудничеству.

– Спасибо, миледи, я понял. У Джека не начался новый приступ?

– По всем признакам, должен скоро начаться. Ты не боишься патрулей Брюса?

– Думаю, они уже переменили сектор патрулирования. Надеюсь на это. Мы ведь не будем пересекать сектор Кентавра из конца в конец – два дня, и нам надо будет прыгать в сектор... – он опустил на глаза визор – видимо, с картой. – Сектор Ласточки.

– Хорошо, Дик. Я во всем буду полагаться на тебя.

«Ох, миледи, лучше не надо», – подумал юноша.

Леди Констанс ободряюще коснулась его плеча и вышла, оставив Дика наедине с картами.

Вся сложность ориентации при прыжках вслепую заключается в том, что дискретные зоны соединяют сектора пространства нелинейно. Между двумя ближайшими населенными звездными системами можно, конечно, проложить курс для полета в субсвете или пройти по гравитационным туннелям – «ниссэн», как говорят шедайин, но этот путь займет годы и годы. А вот путь в дискрете занимает часы и сутки субъективного времени пилота и минуты – объективного, но дискрет соединяет сектора пространства не напрямую. Так, ближайшая к Старой Земле система в дискрете – Дельта Ворона, до которой в субсвете пилить и пилить. А между ближайшей в субсвете звездой, Проксима Кентавра, и Старой Землей вовсе нет дискретной зоны – четыре года в ниссэне, и никак иначе. Впочем, шедайин там уже побывали и сказали, что там нечего ловить. Поначалу, во времена Святого Брайана, земляне прыгали в дискрет наобум, не зная другого пути ориентироваться там, кроме как инициировать новых пилотов. Но опыт рос, данные накапливались, люди расставляли пунты – и следующие поколения пилотов прыгали уже не наугад. Но лишь троватор мог прыгнуть в неизвестный ранее сектор пространства, если имел конфигурационную карту этого сектора.

Но и это было еще не все. Окончив прыжок, следовало узнать, правильно ли ты попал. В старые времена, чтобы сориентироваться по широте и долготе, моряки пользовались секстантами и астролябиями – широту узнавали по высоте звезд над горизонтом, а долготу – по времени их восхода, что ли. Дик не помнил точно. Теперь же определяли сектор пространства тоже по звездам, но немного иначе. В каждом секторе была своя конфигурация звезд, определенной светимости и цвета. Конечно, не в силах человеческих запомнить все конфигурации, поэтому каждую новую конфигурацию свежеоткрытого сектора помещали в сантор корабля. Конфигурационные карты, «конхидзу» некоторых секторов – тех, где помещались имперские флотские базы, к примеру, – считались даже военной тайной: чтобы никто, случайно выскочив в запретном секторе (а такое бывало), не мог понять, куда именно попал.

Дик знал, что ходы, которыми пронизана его хрустальная пещера, ведут в самых разных направлениях, и если он хочет попасть туда, куда нужно, то он должен ориентироваться по тому, что находится за пределами пещеры: по мерцающим разноцветным огням, проглядывающим сквозь хрустальные стены. Но эти огни нужно было отождествить с ориентирами, по которым субнавигаторы направляли корабли в пространстве – пунтами. Бакены-маяки, рукотворные пульсары, испускали гравитационные волны каждый в своем ритме. Пилот-пунтатор ловил этот ритм и ориентировался по нему.

Проблема в том, что с ритмом конкретного пунта нужно было сначала познакомиться – а Дик не был с ними знаком.

Будь он пунтатором, ничего бы не оставалось, кроме как идти на поклон к Моро. Но он был троватором. Он чувствовал и мог брать ориентиры даже за пределами Галактики. Обычно пилоты ориентировались на ядро Галактики как на центр, объект Лебедь А – как на условный зенит и пульсар в Крабовидной Туманности – «условный восток». Дик хорошо чувстсвовал все три объекта. Оставалось только намертво запомнить расположение корабля относительно этих объктов. Затем посмотреть по карте, как те же три ориентира будут расположены в точке выхода корабля. Если бы имело смысл объяснять что-то словами, Дик объяснил бы это так: «держаться все время так, чтобы белый свет был слева, и двигаться вверх до тех пор, пока не окажешься между белым светом и фиолетовым сверху, а зеленый будет справа и чуть впереди тебя». А потом, снова погрузив корабль в темное озеро пространства, следовало по конхидзу проверить – там ли ты выскочил. Потому что если не там – надо возвращаться по своим следам и начинать все сначала, парень. Для космопроходца – позор, хоть и не смертельно. Но это еще не все: чтобы попасть куда надо, следовало правильно рассчитать точку входа. Так что фраза «я во всем буду полагаться на тебя», скорее расстроила, чем ободрила Дика. Было бы гораздо проще жить, если бы от него зависел кто-то... не такой важный... и не такой хороший...

***

Бет было страшно, как никогда в жизни. Ее наполняли ужасом эти зависания в слепой пустоте, которая через какое-то время наполнялась далекими звуками. Поначалу эти звуки казались какофонией, но со второго раза она стала различать ритмы и тона. Она сумела настроиться на те из них, которые Дик считал главными ориентирами, но это требовало предельного сосредоточения. О, черт – она еще мечтала петь в императорской опере! А ведь одно из главных качеств певца – способность вести свою партию в соответствии с партией оркестра, но не подчиняясь ей. Это просто очень сложная музыка, вроде этно-трэша, как «Рука Нуаду». Помнишь: партия Морриган, она поется на одиннадцать восьмых, свихнуться можно, а барабаны в это время бьют одну вторую. Так и здесь: слушай все ритмы, но следуй только тому, что будет петь Дик, в унисон ему. Это уже не тренировка.

Она вдохнула поглубже и вошла в рубку. Корабль шел на основном двигателе уже одиннадцать часов, и всего двадцать минут оставалось до вхождения в дискретное пространство.

Рэй сидел за пультом субнавигатора, обе руки – на штурвальной колонке. Дик – в кресле пилота, уже в шлеме. Он кивнул Бет и слегка улыбнулся ей. Она тоже постаралась улыбнуться, села в кресло спиной к нему и взяла в руки шлем.

Бет предпочитала, надевая его, не помнить о том, что тоненькие, тоньше паутинки, нити проникают сквозь ее кожу и кости прямо в мозги. Как странно: одно и то же орудие, одна и та же технология может и подарить человеку величайшую свободу – свободу пилота в межпространстве – и величайшее рабство. Наношлемами пользовались, чтобы калечить сознание гемов, внушать им, что у них нет иной воли, кроме воли хозяина. А феномодифицированных-клонов, предназначенных на заклание, при помощи наношлема вовсе лишали возможности обрести сознание. Все-таки эти вавилонские людоеды имели какие-то чувства: они не могли так спокойно прикончить существо, наделенное разумом и речью.

Она сжала зубы и надела шлем на голову. Дик, видимо, что-то почувствовал: перегнулся с кресла и протянул ей руку.

– Это всегда страшно, – сказал он. – Я сам боюсь.

Бет пожала его ладонь и вспомнила, как в первый раз прикоснулась к нему, рука к руке. Она поняла, что прямо сейчас, не откладывая на потом, должна сказать ему кое что. Сейчас – потому что они вот вот станут ближе, чем... ну да, чем любовники.

– Дик... – Рэй был здесь, но тут уж ничего не поделаешь, выставлять его никак нельзя, придется при нем. – Ты... извини меня за то. Я после этого не просила прощения, но я была такой гадиной...

– Да нет, ничего страшного, – она разжала пальцы, но Дик продолжал держать ее руку. – Я сначала здорово злился, но теперь понял: на тебя нельзя сердиться за это. Ты... игрочка? Игрунья? Как называется тот, кто представляет в видео?

– Актриса, – сказала Бет. – Точно угадал: я актриса. Знаешь, я иногда сама себе не могу сказать, играю я или нет. Я не всегда понимаю, правда ли то, что я говорю.

– Сейчас будет одна только правда, – Дик чуть крепче сжал ее запястье. – В межпространстве у тебя не получится играть, не бойся. Знаешь, мы с Майлзом и капитаном всегда молились перед прыжком, – Дик отпустил руку. – Мастер Порше, когда мы войдем в межпространство, приборы ослепнут. Вы не бойтесь.

– Вы мне это уже говорили, сэнтио-сама.

Бет откинулась на кресло и начала вслед за Диком читать – Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum... На словах in muliheribus ей отказало зрение, а на словах Mater Dei – слух. Окончив молитву, она уже не чувствовала своего тела – и, чтобы справиться с нарастающей паникой, продолжала внутренне петь те же слова на мотив Кончини, а потом – просто мотив, без слов. Переборов страх, она позволила мелодии угаснуть – и через какое то время услышала все то же, что и прежде. У каждой звезды, у каждой далекой галактики, пульсара или квазара – был свой ритм, свой тон. Белые гиганты звучали ясно, чисто, как кларнеты, белые карлики пронзительно частили, как скрипки у Вивальди, пульсары стучали, как барабаны, а квазары завывали каждый по своему, как расстроенные мультивоксы. Но теперь мощнее всего звучала партия корабля – в ней была прозрачная чистота челесты и сила хорошо развитого, тренированного альта. Сабураскэ, подумала она. Вот ты какой.

Бет на миг растерялась – во время предыдущих тренировочных погружений, вслушиваний в космос, они лежали в дрейфе, и Бет ни разу не слышала ни корабельного левиафана, ни Дика – она ощущала присутствие юноши скорее как зону молчания чем как отдельный голос. Это было похоже на старый анекдот про большой бас-барабан: дирижер все время требовал от него сыграть свою партию тихо – в конце концов, барабанщик сказал соседу, что на этот раз вовсе не будет играть – что дирижер на это скажет? Дирижер сказал: «Очень хорошо, только попробуйте еще тише». Так вот, прошлый раз Дик как бы «играл еще тише», а вот теперь он развернул свою партию, и вел ее безукоризненно. Это была странная, прихотливая мелодия, чем то напоминающая «Улетай на крыльях ветра» из оперы «Принц Айгор». Бет уловила три главных компонента этой мелодии: ритм задавала высокая нота, бьющаяся монотонно и часто, как сердце птицы; тональность диктовало что-то вроде виолончели, оно было совсем близко и постоянно перекатывало пять басовых нот, как в глупой детской шарманке, и контрапунктом было нечто вроде присвиста пикколо.

Пока Бет не различила этого, она просто следовала Дику, чистому и сильному альту «Паломника». А потом ее уверенность окрепла – она смогла бы сыграть свою партию в этом адском оркестре, она уже не боялась. Альт и сопрано сливались в одном музыкальном рисунке – так, словно бы художник взял в руку одновременно красный и синий карандаши и начал рисовать, не отрывая руки от бумаги, причудливый узор.

«Пикколо» словно бы нарастало, его посвисты пришли в соответствие с мелодией «виолончели», и усиливались. Крещендо. Бет чувствовала вызов, необходимость устоять перед этой силой, не дать ей подавить мелодию «Паломника»... Как вдруг в музыку включился кто-то еще. Бет сразу отличила его бархатный баритон от массы звуков и созвучий: как и их мелодия, эта музыка была сознательной, живой. Третий человек, пилот, находился рядом с ними в межпространстве – и пока еще не настаивал на своей музыке, но ненадолго. Он словно ходил и присматривался – а потом напал. Баритон на миг заглушил альт, сбил его с ритма, словно хотел навязать дуэт, но Бет удержала мелодию, полностью сосредоточившись в ней. Она не позволяла страху овладеть собой – просто вошла в музыку и держала ее, доводя до совсем близкого логического конца.

А борьба альта и баритона продолжалась на ее фоне, и какое то время казалось, что баритон одолевает, а альт звучит все тише, глуше... но тут что-то случилось. Баритон отступил, и альт снова вошел в ее песню, чтобы еще через два такта поставить точку.

Обессиленная, Бет упала в тишину.

Когда она открыла глаза и позвала: «Дик!» – ей никто не ответил. Она позвала снова.

– Он вроде как еще не проснулся, фрей, – отозвался морлок, сгорбившийся над консолью, – дайте ему немного времени.

Бет не могла так поступить. Сама она была еле жива, по лицу градом катился пот, и ее слегка тошнило – но она помнила схватку двух голосов в темноте и чувствовала, что Дик, а может, и все они, – в большой опасности. Девушка повернула голову – и в губы ей ткнулась трубка из пакета с энерджистом. Бет ухватила ее губами, как младенец хватает материнскую грудь, единственный источник пищи, тепла и жизни. Терпкий, кисловатый вкус энерджиста придал ей силы. Она отстегнулась от кресла, выбралась из шлема и, держась за кресло руками, перебралась к Дику.

– Фрей Элисабет! – воскликнул предостерегающе Рэй.

– На нас напали, – сказала Бет. – Дику плохо.

Ему и в самом деле было плохо. В лице – ни кровинки, даже губы посерели, дыхание редкое и какое то судорожное, глаза закрыты и неподвижны под веками.

– Что с ним? – спросил морлок.

– Он никак не приходит в себя, – Бет сняла с Дика шлем, запоздало спохватилась, что он может быть не отключен – и сердце ушло в пятки, хотя она не представляла, чем это может грозить – но, посмотрев, увидела, что все-таки отключен и вспомнила, что он отключается сам собой, если биоритмы мозга показывают что-то не то.

Лицо Суны было холодным. Бет сначала с силой потерла его щеки, потом дважды хлестнула по ним ладонью – никакой реакции. Она набрала полный рот энерджиста из трубки Дика и прыснула ему в лицо. Никакой реакции. Бет запаниковала.

– Тикусё! – Рэй явно выругался. – Параллельным курсом идет корабль.

– Какой?

– Далеко, по сигнатуре не видно.

– Брюсы! – в ужасе выкрикнула Бет.

«Нас предали! Но кто???»

– Морита, – сквозь зубы процедил Рэй.

– Что?

– Позовите Мориту, фрей! Он хвалится, что был пилотом – значит, знает, что делать! Он сукин сын, но тут уж выбирать не приходится.

Бет выскочила из рубки и дверь за ней закрылась.

Тут силы, кажется, совсем собрались ее покинуть. Она упала на колени под стенкой коридора и заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть. Только не упасть в обморок. Только не это.

Она удержалась в сознании и на четвереньках добралась до лифта. Там поднялась на ноги – не хватало еще приползти к Морите на карачках. Где он? Наверняка в своей каюте, в койке...

Лифт остановился на четвертой палубе, и Бет вывалилась оттуда. Шатнулась, устояла и скорее бросила свое тело, чем пошла по коридору.

– Мастер Морита? – она стукнула в дверь каюты. Изнутри послышалась возня – вавилонянин отстегивался от койки. Потом дверь открылась.

Что-то он тоже бледно выглядит, подумала Бет. А может, это у меня в глазах туманится.

– Брюсы, – выдохнула она. – На нас напали... там... Дик, он...

– Ментальная атака, – Морита взял ее за плечи и усадил на свою койку. – Отдыхайте, фрей. Я сделаю все, что смогу.

Бет закрыла глаза и откинулась на стену.

***

Рэй слышал о таких вещах, но ни разу не видел воочию. Случалось, что пилоты атакуют друг друга в межпространстве – и если жертва погибает, то атакованный корабль оказывается заперт в локальном секторе и его можно брать на абордаж. Сейчас Рэй напряженно следил за вражеским судном, которое шло параллельным курсом, и не начинал торможения. Он слышал от Дика и других левиафаннеров, что их суденышко не уступит в скорости ни одному из имперских или вавилонских кораблей, за исключением, разве что, новейших курьерских. Значит, нужно реализовать это единственное преимущество, не сбавлять скорости. Но что если он так и не отстанет? Кто будет прыгать в Сектор Ласточки? Что им останется делать, если Дик так и не придет в себя? Довериться Морите?

Рэй увидел вавилонянина на мониторе внутрикорабельного обзора и открыл дверь. Морита мигом кинулся к юному пилоту, склонился к его лицу, ловя дыхание. Потом взял за руку, нащупывая пульс. Выругался. Вытащил Дика из кресла и положил на пол, несколько раз с силой и резко надавил скрещенными ладонями на грудь юноши, напротив сердца, потом зажал ему рукой нос и, прижавшись ртом ко рту, мощно выдохнул воздух ему в легкие. Да неужто так плохо? – ужаснулся Рэй.

Морита еще несколько раз проделал эту процедуру, потом сел на колени и вытер рукой лоб, покрытый испариной. Протянул руку к держателю на рукояти пилотского кресла, вытащил пакет энерджиста и высосал его чуть ли не одним глотком. Устал до такой степени – с чего бы? Или переволновался за мальчика?

– Жить будет, – сказал вавилонянин. – Где они?

Рэй показал пальцем на экран одного из сканеров, где точкой мелькал вражеский корабль.

– Хорошо, не снижай скорости. Каким курсом идешь?

Рэй посмотрел в визор, на инструкцию, оставленную Диком, потом перевел взгляд на штурвальную консоль.

– Север тридцать шесть, – зенит семнадцать и две, – запад, восемьдесят одна и сорок.

– Так и держи, – Морита подхватил мальчика на руки, и Рэй заметил, что его слегка шатнуло. – О нем не беспокойся, завтра будет как новенький.

Если бы Рэй мог оторваться от консоли и проследить за Моритой, он бы убил его, увидев, что тот делает. А сделал Морита вот что – вместо того, чтобы сразу отнести бесчувственного мальчика в его или капитанскую каюту, он спустился с ним сначала на третью палубу, в свою аппаратную, где был терминал с данными со всех датчиков систем жизнеобеспечения. Там Моро перевел дыхание – он сам был близок к обмороку – и напился энерджиста из припрятанного под консолью пакета. Потом ввел в терминал запрос на доступ к центральному узлу сантора. Положил на панель сканера ладонь Дика. Подтвердив действительность первой ступени доступа, он перевернул руку мальчика и вложил перстень в выемку для кодового ключа. И после этого ввел давно подобранный пароль...

Доводить дело до конца не было времени и сил – Морита снова подхватил мальчика на руки и перенес в его каюту, а затем позвал Бет и вернулся на свой «пост». Ему нужно было, во первых, доделать то, ради чего он предпринял всю эту безумную авантюру, а во вторых, отлежаться после схватки в межпространстве. Он и сейчас держался только на одном нейростимуляторе.

***

Дик почувствовал чью-то руку на лбу и позвал:

– Бет...

– Нет, это я, – ответил ему голос Мориты. – Как вы себя чувствуете, капитан?

Дик раскрыл глаза. Он был в своей каюте, лежал на своей койке, и на руке сидел медбот, по капле вводящий что-то в вену. Грудь болела так, словно на ребрах сплясал упитанный лепрекон.

Морита сидел напротив, на койке Майлза. Выглядел он неважно: лицо бледновато, под глазами круги. Дик схватил себя правой рукой за левую, нащупал перстень-ключ и вздохнул с облегчением. И тут же вспомнил все, что случилось перед тем, как он провалился в беспамятство. В одном из боковых переходов хрустальной пещеры таилась темная тварь без лица и формы. Она напала, когда он уже вывел корабль в сектор Кентавра, облепила и принялась душить. А он не мог бежать от нее, потому что с ним была Бет – нагое, маленькое и беззащитное создание, каким был он сам, когда впервые высунул нос в это страшное место. Он должен был защитить Бет, дать ей уйти, и сделал себя твердым как сталь, как алмаз, резал тварь на части – но части снова срастались, обволакивая его. Он хотел спихнуть Бет в темное озеро – там она была бы в безопасности – но не мог: тварь оторвала его от нее, и сжала в осьминожьих объятиях. Он бы погиб, раздавленный ею, но тут спасительная мысль сама пришла в голову – и он сделал себя еще более бесформенным, нежели тварь, он превратился весь в невесомый туман и распался на тысячи частей. Это было мучительно – но тварь испугалась и отступила. Тогда он попытался собрать себя снова – и это оказалось очень нелегко... Если бы у твари хватило терпения, она могла бы подождать немного и взять его совсем беспомощным, выпить его жизнь – и то, что осталось, ускользнуло бы лучиком света из хрустальной пещеры, влилось в белый свет наверху и никогда бы не смогло вернуться.

«Ментальная атака!» – хотел сказать Дик, но пересохший рот весь слипся, и вышло только:

– М м м н н н...

– Да, ментальная атака, – понял вавилонянин. – Очень мало приятного, я в курсе. Пей, – он распечатал пакетик с энерджистом и вставил в него трубочку.

Пока Дик пил, Морита рассказывал:

– Фрей Элисабет и леди Констанс боялись, что это Брюсы, но я думаю, это не так. Если бы это были Брюсы, если бы они знали, что леди Ван-Вальден здесь – уверяю вас, капитан, они не отстали бы так просто. Так что это было обыкновенные рейдеры. Их пилот обнаружил вас в межпространстве еще до того, как смог распознать сигнатуру корабля, и атаковал наудачу. Но, увидев, что догнать нас не удаётся, он понял, что это либо левиафаннер, либо имперский почтовый клипер. В любом случае овчинка выделки не стоит – ведь пилота убить не удалось, а в скорости мы намного их превосходим. Морлок отлично справился с управлением и сейчас ходит гордый, как индюк. Вы были без сознания четырнадцать часов, поэтому я на свой страх и риск приказал гемам следовать курсом, который вы проложили, а также сверился с конфигурационной картой. Мы на месте, в секторе Кентавра. Еще тридцать девять часов на этой скорости – и мы будем готовы ко входу в сектор Ласточки.

Дик испытал укол недовольства от того, что вавилонянин лазал в карты, но не мог не признать, что тот действовал совершенно правильно.

– Спасибо, господин Морита.

– Не за что. Мы все в одной лодке и все, что я делаю – я делаю для себя.

Дик поднял глаза на медбота, похожего на насекомое. В его прозрачном пластиковом "брюшке" беззвучно лопались пузырьки.

– Это, кстати, работа Бет, – проследив его взгляд, сказал Моро. – Из за болезни брата у нее неплохие навыки сиделки. Да, у малыша новый приступ... Но даже если бы это сделал я – это никак не отменяет моих слов. Вы мне симпатичны, капитан, посему мой душевный комфорт предполагает сохранение вашей жизни. То есть, в конечном счете я это делаю тоже для себя.

Юноша отключил медбота и сел.

– Хотел бы я в самом деле знать, господин Морита, чего вам нужно от меня. Нам бы тогда было легче общаться.

– Мне нужно добраться до пункта назначения, по возможности, одним куском.

– И вы думаете, я не смогу вас довезти?

– А как ты сам думаешь?

Дик смотрел в потолок. Морита не говорил: "Вот, разве ты не видишь, что тебе нужен напарник и что мне можно доверять? Разе ты не попал в беду при первом же самостоятельном прыжке?"

Ему и не нужно было все это говорить...

– Кто принес меня сюда? И почему у меня все болит?

– Я. У тебя остановилось сердце и пришлось делать непрямой массаж. Сканер показывает, что все ребра целы, но помять тебя, к сожалению, пришлось. Надеюсь, ты не в обиде.

Дик потер ладонью ноющую грудь.

– Конечно нет, мастер Морита. Спасибо.

Вдоль позвоночника прокатился ледяной ком. Он же мог просто ничего не делать. Посмотреть и пожать плечами: я не медик. После чего спокойно получить корабль вместе со всеми, кто в нем. И сдать Брюсам.

– Мне нужно в рубку.

– Вот моя рука.

Опираясь о койку, Дик поднялся сам. Идти было нетрудно, просто... как-то странно, словно он отвык, пока был без сознания, и теперь тело потихоньку вспоминало.

"Доверься же ему! Он спас твою жизнь, доверься ему, идиот!"

"Он солгал при найме на корабль. Нарушил закон, не зарегистрировался как пилот."

"А ты на его месте как бы поступил? Если бы вавилоняне победили – ты поднес бы им себя на блюдечке, работал, где скажут, летал, куда велят?"

"Нет. Я бы скрыл все, потму что остался бы им врагом. Если он так поступил – значит, он враг".

"Он спас тебе жизнь".

"Я отплачу ему тем же. Доставлю его в Парадизо".

Моро следовал сзади, словно готовился подхватить, если Дик упадет.

– Кто сейчас на вахте?

– Старшина гемов.

– У него есть имя, мастер Морита.

– Я не состою в вашей клятве, капитан. Для нелюдей у меня нет имен.

***

То, что случилось с капитаном, напугало всех, а Тома – особенно. Он знал, что он не смелый. Тэка не делают смелыми, им это не нужно, они же не солдаты. Тэка делают дисциплинированными и конструктивно мыслящими. То, что корабль почти на сутки оказался почти под контролем Мориты – было, конечно, плохо, но другого конструктивного решения никто не находил. Морита был компетентен. Некомпетентность юного капитана тоже пугала Тома.

Том старательно держал курс, который показал ему Раэмон. Он только старательностью мог искупить свою некомпетентность, и потому то и дело сверялся с инструкциями, оставленными Диком. Он знал, какая опасность может грозить кораблю на такой скорости, но не решался нарушить инструкцию, данную Моритой, боясь повторного нападения. И когда в корабле на несколько секунд погас свет, Том слегка запаниковал – но свет очень быстро включился снова, и голос бортмеха по внутренней связи попросил прощения за неудобства.

Том посмотрел на консоль и ужаснулся – за те несколько секунд, что свет не горел, он умудрился свернуть с курса, и очень сильно! Он помнил все, что говорил Дик: поворотный маневр нельзя проводить резко, если не хочешь в лучшем случае зря истратить кучу энергии гравикомпенсатора, а в худшем – угробить экипаж. Он очень плавно подключил поворотные двигатели и два тормозных, и вернулся на прежний курс так, что сам не ощутил никаких перемен.

Он был очень доволен своей работой.

Будь на его месте Дик или хотя бы Рэй, они бы задались вопросом: как это корабль умудрился резко сменить курс, а никто при этом не ощутил ни малейшего толчка. Но Том оказался в космосе вперые в жизни. Он не знал этих тонкостей, а инициативное мышление не было сильной стороной тэка.

Когда в рубку пришел Дик, Том очень обрадовался и, конечно, доложил о происшествии.

Дик счел, что отклонение от курса не могло быть большим, раз он не почувствовал (он в это время был уже в сознании). Он похвалил Тома и сменил его за консолью.

До дискретной зоны, через которую пролегал прыжок к сектору Ласточки, оставалось еще тридцать семь часов, и за это время Морита имел еще одну занимательную беседу – на сей раз с леди Констанс.

Началось все с того же, чем закончилось с Диком: выслушав краткий отчет о корабельных делах, леди Констанс сделала Морите одно замечание: неплохо было бы называть гемов по именам.

– Сударыня, – сказал Морита своим обычным любезным тоном. – Этого вы не имеете права от меня требовать.

Он был сейчас очень смелым, потому что дело было во время ужина в столовой при кухне, и все гемы, в том числе Рэй, которого Морита все-таки побаивался, находились на вахте либо спали после нее, а Бет, которая могла бы поднять тучу пыли и наговорить резкостей, сидела в каюте с Джеком.

– Почему не имею? – спросила леди Констанс. – Разве вы не слышали, как сказал Дик: на корабле не будет ни гема, ни естественнорожденного, мы все – одна команда.

– Я не только слышал, я еще и видел, – сказал Морита. – Видел, какими глазами смотрел на меня морлок. Так что мне не хотелось спорить. Позвольте мне остаться твердым в своих убеждениях.

– Но это бесчеловечные убеждения, мастер Морита, – леди Констанс посмотрела сначала на брата, потом на Дика, словно ожидая поддержки, но лорд Гус слов не находил от возмущения, а Дик уже понимал, что из этого разговора толку не выйдет, и потому молчал, ожидая, что будет дальше.

– Нет, сударыня. Это вполне человечные убеждения. Бесчеловечно было выводить эту расу. Бесчеловечно было также внушать ей надежды, которым вы сами не дадите осуществиться. Их имена – символ этой надежды, ложное обещание того, что они когда нибудь могут оказаться приняты в сообщество людей как равные.

– Настанет время – и мы заставим себя признать в них равных.

– «Заставим себя» – какой очаровательный оборот. Он свидетельствует о том, что вы воевали за них, не будучи готовы признать их равными себе; что вы разрушили моей мир во имя того, во что еще не верите сами.

– Если бы мы не сражались за них, мы никогда не смогли бы признать в них равных.

– Ну да: сначала кучка церковников принимает догмат, а потом вся Империя тужится, пытаясь под этот догмат себя подогнать.

– Когда то Церковь признала равенство перед Богом людей всех рас – раньше, чем это сделали любые государства. Нам не в новинку обгонять время.

– А что с равенством полов? Когда Церковь разрешила женское священство, нпомните – до выхода в космос или после? Боги мои, да ведь между последним людоедом из Конго и лордом Дизраэли разница меньше, чем между вами и вашим разлюбезным хвостатым вассалом! Когда-то при помощи теологии, френологии, прочей чепухи белые пытались убедить себя, что черные созданы для рабского труда; но гемы и в самом деле созданы для рабского труда, над этим старались поколения генетиков и психотехников! Я восхищаюсь вашим упорством, но вам этого не переломить. Они могут жить только в зависимости от человека, и в конечном счете вы возьмете их в рабство, чтобы не оставлять их подыхать. Но вы будете гораздо худшими хозяевами, чем мы, потому что мы видим в них совершенное животное, а вы – искалеченного человека.

– Не могу понять, почему это сделает нас худшими хозяевами, даже если принять ваши слова за правду, – вступил наконец в беседу лорд Августин.

– А вы вспомните историю. Освобождение рабов в южных штатах США и Бразилии вызвало массовую безработицу. Прежние хозяева кормили и защищали рабов, новые предоставили им свободу... подыхать с голоду. И мои слова подтверждаются – расспросите гемов, как им жилось на Джебел. Я вижу возмущение в глазах леди и предугадываю ответ: на Мауи совсем не так, там ама живут пасторальными рыболовецкими общинами под присмотром мудрых и добрых монахов. Но и на это есть историческая параллель: вы слышали о государстве иезуитов в Парагвае?

– Противники иезуитов любят рассказывать о нем всякие мерзости, – сказала леди Констанс.

– Они в основном лгут, – щедро улыбнулся Моро. – Иезуиты, прибыв в Парагвай, нашли, что индейцы гуарани подвергаются совершенно бесчеловечным набегам работорговцев. Милосердные иезуиты пожалели индейцев и решили научить их защищать себя. Чтобы оказать отпор работорговцам, следовало объединить гуарани в большие и сильные общины, поселить в укрепленных фортах и создать из них войско. И иезуиты в этом преуспели. Правда, гуаранийскую государственность им пришлось создавать с нуля – у индейцев не было даже понятия частной собственности. У наследников Лойолы было лишь два образца для будущего государства – уже треснувший по всем швам феодально монархический строй, все недостатки которого были иезуитам прекрасно известны, – и строй, который описывали в своих книгах мечтатели утописты вроде Мора, Кампанеллы и де Бержерака. Социализм, как его назвали позже. Его недостатки иезуитам предстояло открыть самим. Кроме того, установлению этого замечательного строя в Европе мешало то, что европейцы, несмотря на семнадцать веков христианства, все еще ценили собственность превыше своей бессмертной души. А гуарани вообще не знали такого понятия – «собственность». Этот трудолюбивый народ идеально подошел той муравьиной державе, которую отцы иезуиты выстроили. Социализм с клерикальным уклоном. Заботливо ухоженные общественные поля и стада, сытость, грандиозный экспорт кож и кожаных изделий, ткани, зерна, какао – в обмен на оружие, лекарства и, как говорят сейчас, технологии. Одинаковые бараки, где живут туземцы, проложенные по линейке чистенькие улицы, браки по рекомендации святых отцов, секс по расписанию, роскошная церковь в центре правильного четырехугольного форта. Термитник. Индейцы сыты, защищены от бандитов, получают бесплатную медицинскую помощь и образование, которое получал в то время не каждый европейский ребенок. Вот только размножаются отчего то плохо. Но это не главная беда. Главная беда в том, что, когда иезуитов, испугавшись их растущего влияния, из Парагвая выперли, – индейцы напрочь оказались неспособны поддерживать себя в прежнем состоянии. Они разбежались из миссионерских сеттльментов по лесам и снова сделались полукочевым народом и легкой добычей разбойников. Тем более легкой, что разучились жить в лесах. Сударыня, а если Мауи все же заполучит Брюс – что станет с ама? Вы разве сможете вывезти их всех на Сирену или Тир-нан-Ог? Да и как они там будет жить без теплого океана?

– Брюс не получит Мауи, – твердо сказала леди Констанс. – Пока я жива, этого не будет.

– И что же, вы собираетесь жить вечно?

– Кажется, я знаю, к чему все эти разговоры, – сказал лорд Августин. – Вы хотите посеять среди нас раздор, чтобы мы рассорились с гемами, а вы таким образом стали незаменимым.

– Нет, милорд, – негромко сказал вдруг Дик. – Мастер Морита мог бы сделаться незаменимым, если бы просто позволил мне умереть. Но он не позволил. Понимаете, мы разрушили его мир, и он хочет, чтобы мы почувствовали вину. Хотя бы перед гемами. Простите его, пожалуйста.

– Капитан, я не нуждаюсь в вашем великодушии, – холодно сказал Морита. – Но я благодарен вам за то, что вы обратили внимание доктора Мак-Интайра на очевидный факт. Я понимаю, что отвергать очевидное – вполне в духе выдающихся физиков-теоретиков, но на сей раз лорд Мак-Интайр немножко перегнул палку. А поскольку достойных доводов против моих принципов я не получил, я остаюсь при своем и называю гемов так, как будет угодно мне.

– Нет, Морита-сан, – так же ровно сказал Дик. Он не хотел устраивать взрослому человеку выволочку в присутствии других, поэтому перешел на нихонский и говорил так, что по тону никто не мог определить, отдает ли он приказ или советуется о будничных делах. – Вы будете называть их по именам, потому что я так приказываю. Я капитан этого корабля, и мне важно, чтобы в команде не было людей и нелюдей, а все были заодно. У нас корабле люди одной цели и одной клятвы: мы все хотим выжить и все вместе работаем для этого. Другая клятва – за бортом корабля, никак иначе. Я не допущу раздора, хотя бы мне для этого пришлось посадить вас в трюм или даже убить. Пожалуйста, не заставляйте меня объяснять вам на деле, почему один должен подчиниться девятерым.

– А ты сможешь? – на нихонском же спросил Морита.

Дик поднял на него глаза и просто ответил:

– Я постараюсь.

***

После ментальной атаки Дик все время был на взводе и ожидал всяческих неприятностей. Ему казалось, что его молодость и неопытность притягивают несчастья, и когда некоторое время все шло гладко, он даже забеспокоился, хоть и понимал что беспокойство это – страшная глупость.

За время его «отсутствия» ничего страшного на корабле не произошло, и в ходе быстрой инспекции Дик убедился, что гемы прекрасно со всем справились. Он прекратил контролировать их на каждом шагу, успокоился и начал более разумно распределять свое и их время, отводя на вахты себе немногим больше, чем им.

Однако ощущение смутной, но неотвратимой опасности изводило его, и когда он, надев и активировав наношлем, «прощупал» пространство и обнаружил, что дискретная зона еще далеко и полет займет время на пятнадцать часов больше расчетного, он вздохнул почти с облегчением.

Итак, его расчеты скорости и времени оказались неверны. Часть этого списывалась, конечно, на то, что после ментальной атаки на пилота корабль некоторое время шел со скоростью больше расчетной и не начинал торможения, другая часть – на то отклонение от курса, которое допустил Том, но с учетом того и другого пятнадцати часов все равно не получалось.

– Да брось ты, – махнула рукой Бет. – С кем не бывает.

Он заметил, что она, похоже, слегка рада тому, что опасное мероприятие – прыжок – откладывается больше чем на половину суток.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Сегодня я ошибусь в расчетах скорости на пятнадцать часов, а завтра – расчете курса на пятнадцать градусов? И где мы будем?

– А где? – полюбопытствовала Бет.

Дик включил общую проекцию. Конфигурационная карта сектора Кентавра заполнила рубку. Дискретные зоны были залиты синей дымкой.

– Смотри, – он показал пальцем вверх, направо и вперед. – Здесь есть три дискретные зоны. Вроде как окошки в пространстве, шедайин еще говорят – гравитационные туннели. Если войти в них на скорости в треть световой, то мы войдем, как говорят шедайин, в ниссэн. Это вдвое-втрое скоротит путь, но все равно это будет несколько месяцев. А в пилотском шлеме получается несколько минут, потому что мы каким-то способом пронзаем межпространство. Но если трети световой скорости тут не будет, нас снесет в сторону, вдоль кромки дискретной зоны, мы ее даже и не заметим, потому что простым глазом она не видна. В древности разгон занимал несколько месяцев.

– А потом пилот раз – и за несколько минут все делал?

– Да, потом – раз...

– Капитан, – сказал Рэй, показывая на мигающий экран внешней связи. – Кто-то нас вызывает.

Дик обругал себя "тупой метлой" за то, что не обратил внимания на слабо мигающую в углу экрана сигнатуру чужого корабля. Впрочем, она возникла только что – сигнал обогнал сигнатуру корабля. Но это значило, что системы наблюдения на том корабле более совершенны, чем даже на «Паломнике». И сигнатура странная какая-то.

– Он только что вышел из дискретной зоны, – сказал Дик, включая прием. – Ой, нет... Из ниссэна...

– Это шедайин? – спросила Бет, и тут видеопанель замерцала и лучи соткали над ней лицо и плечи светловолосой шеэдайн.

– Ветвь Тенна'эра пролагает путь к новому дому, – сказала она. – Наш корабль называется "Ш'энандукамман", "Голос бурношумящей горной реки". Я – Тауннадаррийя Ваайю уайшаад Мария, девятый страж этого ниссэна.

Она говорила на хорошей, классической латыни, но, как и Дик, плохо проговаривала "л" или вовсе произносила вместо него "й", если оно стояло в конце – "корабй".

Дик коротко прокашлялся и пригладил волосы ладонью.

– Охотник на эметтуррайин идет к Парадизо. То есть, к Омеге Скорпиона. Наш ронг называется «Паломник», я – Суна Ри'шаард, капитан. У меня известие для ветви Даррина, о Диорране, сын Даррина.

– Диорране Орриуринэйу? – удивилась шеэдайн. Удивление она выдала только движением брови, но Дик научился разбираться в мимике Майлза, а тот был куда сдержанней.

– Да.

– Мы здесь не рады слышать имя Диоррана Реона, но говори. Мы передадим весть.

– Диорран Ариор Орриуринэйу Реон Майлз Кристи погиб, охотясь на эметтуррана.

– Когда это случилось?

– Сто семьдесят три часа назад по счету туата.

– Как это произошло?

– Он был на нашем ронге пилотом и помощником капитана. На двух вельботах они вышли охотиться за эметтурраном. Эметтурран был не один, их было двое вместе, как будто они спаривались. От двоих охотники не смогли уйти. Погибли все. Диорран принял уайшт, на нашем ронге его знали как Майлза Кристи. Я – его тиийю.

– Значит, Диорран отошел к Отцу, но перед тем очистился. Многие обрадуются. Мы будем говоить о нем с Отцом. Мы будем говорить и о тебе тоже, Суна Ри'шаард. Я передам весть о Диорране Реоне, который принял имя Ма'айза Кристи. Прощай, и пусть хранит тебя А Тиарна.

– Прощай, благородная.

Экран погас. Бет толкнула Дика локтем в бок.

– Почему ты не попросил у них помощи?

– Какой? Просчитать нам курс до Парадизо?

– Прислать нам пилота, балбес! Это же корабль-поселение, там наверняка много пилотов!

– Ты соображаешь, о чем говоришь? Они идут из ниссэна в ниссэн, с их массой и скоростью знаешь, сколько времени займет тормозной маневр и новый разгон? Недели! И это только для того, чтобы сбросить нам пилота в капсуле. А сколько времени он будет догонять Ветвь после того, как окажет нам помощь? Годы? Десятки лет?

– Ну и что? Они же бессмертны!

– Это не значит, что их временем можно распоряжаться как угодно.

– А если бы мы терпели бедствие – ты бы так же церемонился?

– Но мы же не терпим бедствие.

– Ага, но кое-кто обмишурился на пятнадцать часов при просчете курса.

– Это не бедствие. Это так, проблема.

Бет хотелось закричать на него по-настоящему. Хотелось треснуть его по упрямой башке. Не давало чувство вины – и еще какое-то чувство, имени которому она не могла найти.

– Не говоря уже о том, что нас самих этот маневр задержит я не знаю, на сколько, – Дик взмахнул рукой, словно черту подвел. – Сами справимся.

– Какая красота, – прошептал Рэй, словно не заметив этого спора. – Как жаль, что не видит Джек!

– Через... – Дик прикинул расстояние и скорость, – полтора часа мы поравняемся и увидим их корабль вблизи. Надо будет всех позвать сюда. Это ведь не что нибудь, это целая ветвь шедайин переселяется на новую планету. Раз в сто лет такое увидишь.

– А кто такой был этот Диорран? – спросил Рэй. – То есть, наш мастер Кристи?

– Я вам потом расскажу, мастер Порше.

– Капитан, – Рэй выпростал длиннющие ноги из под консоли и потянулся, разминая их – навигаторские места были не рассчитаны для людей его роста, еще и с хвостом. – Я вас об одном попрошу. Мне неловко, когда офицер называет меня «мастер Порше». Не привык я. Пожалуйста, зовите меня просто Рэй.

– Договорились, – согласился Дик. – Только когда мы закончим со всем этим, и я больше не буду офицером, вы станете меня называть просто Дик, или Рики, как вам понравится.

– Согласен, – Рэй с некоторым удивлением посмотрел на протянутую ладонь Дика, а потом деликатно, в одну десятую силы, пожал ее.

Глава 8. Туманность в надире

Корабль шедайин потряс всех, даже Моро. Ветвь шедайин строила свой корабль веками, а сами странствия занимали десятилетия – по неизвестным причинам шедайин не использовали левиафанов в двигателях этих кораблей-крепостей, а разогнать такую махину кавами до трети световой было невозможно. Святой Брайан застал постройку одного из таких кораблей – Ветвь Ааррина собиралась отселяться с Материнского Сада, но это отселение было отложено из-за войны А-Шаира, и совершилось только при его сыне.

– Я обещал рассказать историю Диоррана, которого мы знали как Майлза, – сказал Дик за ужином. – Вот она, как я ее знаю. Среди шедайин был великий мастер Даррин, который создал мыслящее создание, искусственный интеллект. Диорран, который придумал меч, был его сыном. Он тоже помогал создавать ИскИнта. Один шеэд, я не помню его имени, был пророком. Он пришел к Даррину и сказал, что А-Шаир, то есть ИскИнт, не должен существовать. Даррин прогнал его. Тогда пророк попробовал уничтожить А-Шаир, но Диорран и его люди... то есть, его шедайин... охраняли ИскИнта. Они убили пророка и всех, кто был с ним. После этого Диорран рассорился с отцом и ушел. А-Шаир, когда вошел в силу, убил всех, кто мог бы еще оставаться верным – кроме Диоррана. До него непросто было дотянуться, он был далеко. Его поймали в ловушку. Его младший брат, Даэрин, предался Аш Шаиру и послал гонца к Диоррану, чтобы тот шел на выручку. Диорран пришел спасти брата, и попал в плен. Даэрин выдавал себя за пленного по сговору со старшим братом Дэрраном, и Дэрран угрожал, что убьет Даэрина, если Диорран не выдаст своих тайн.

– «Даэрин пошел к А-Шаиру, и через малое время Диорран увидел его в двух

телах. Тогда понял он, что был обманут и предан», – процитировала Бет из приложения к «Житию Святого Равноапостольного Ааррина».

– Да, – немного смутившись, сказал Дик. – Но Рэй и другие не читали, так что или дорассказывай сама, или дай мне.

– Молчу, – Бет прикрыла рот рукой.

– Те, кто предавался А-Шаиру, становились его частью. Он поглощал их память и мысли, но они хотели еще и бессмертия в телах; пока Диорран не выдал своей тайны, они не знали, как это сделать. Но тайну вырвали у Диоррана – и ашиу смогли размножаться без счета.

– Как мы? – спросил Рэй.

– Нет, иначе, – не выдержала Бет. – Это какой-то способ быстрого клонирования: в считанные часы получается сразу взрослое тело.

Морита кисло улыбнулся.

– Воины Диоррана освободили его, – продолжал Дик. – И вместе они бежали на одну станцию, Ирунн. Там они сражались против А-Шаира, и это длилось долго, пока в пространстве звезды Исийю не появился корабль Брайана Навигатора. Люди Христа заключили союз с шедайин, а те, из кого потом сложился Вавилон – с А-Шаиром. Диорран сумел захватить один из кораблей тех, кто служил А-Шаиру. Во время битвы при Таре Диорран взял на абордаж флагман А-Шаира, чтобы спасти Ааррина. Но не успел. Когда святой Брайан взорвал А-Шаира, все ашиу умерли, и Диорран один остался на корабле, полном мертвецов – и тех, кто никогда не был живыми, и своих воинов. Он какое то время жил на Таре, и свидетельствовал на беатификации Брайана и Ааррина. Но потом он сделался реоном, и, как сказано о нем, не являлся более среди шедайин и туата.

– Прекрасная история, – сказал Морита. – Досадно, что среди туата он явился лишь затем, чтобы умереть такой нелепой смертью.

***

Бет снились мерзкие сны. Дик предупредил, что после прыжка так бывает. Проснувшись, она не могла вспомнить, о чем именно был сон, но в осадке осталось чувство жгучей досады; Бет наскоро оделась, прошла мимо кровати леди Констанс и Джека, вышла в коридор и в туалете отвела душу смачным ругательством – из тех, после которых мама непременно заставила бы ее вымыть рот. А впрочем, она все равно собиралась чистить зубы.

Спать не хотелось – и она решила навестить Дика.

Из каюты капитана доносилось еле слышное бормотание. Из приоткрытой двери падал свет, и Бет легко узнала голос юноши – но с кем он разговаривал и о чем?

Бет тихо подобралась к двери, и прислушалась. С кем он говорил – выяснить не удалось: то ли он просто бормотал себе под нос, то ли разговаривал по внутрикорабельной связи. О чем – тоже было непонятно: Дик говорил на нихонском. Значит, либо с гемами, либо с Моритой. Он говорил короткими, отрывистыми фразами: бу-бу-бу... бу-бу... бу-бу-бу-бу... Коматта ё... бу бу бу...

Наконец, пробормотав, или, точнее, простонав «фунния какая то», Дик встал: сиденье под ним скрипнуло. Бет быстренько громко кашлянула и три раза топнула ногами, словно бы подошла только что.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Дик.

– Так, пытаюсь кое что... осмыслить. Я вообще возвращаюсь в каюту. А ты... – она заметила свог в его руке. – Идешь колошматить ни в чем не повинную опору?

Дик убрал свог за спину.

– Что случилось-то? – спросила Бет.

– Ничего. То есть... Я начал рассчитывать курс.

– И?

– Он не совпадает с тем, который в бортовом журнале. Я нашел записи о прошлогоднем рейсе, мы тогда заходили на Парадизо как раз через сектор Ласточки.

– А это обязательно, чтобы он совпадал?

– Не знаю. Кусо-о...

Бет уже заметила, что Дик ругается по нихонски в присутствии тех, кто языка не знает, только когда волнуется или расстроен.

– Ты перфекционист, – сказала она. – Тебе нужно, чтобы все было безупречно, поэтому ты не даешь дышать ни себе, ни другим. В чем дело – ты же проложил курс, так? Ну так и пойдем этим курсом.

– Ни в чем, – вздохнул Дик. – Я так мало знаю... Это меня... убивает.

– Ну, так передай управление Морите.

– Может быть, и передам.

– Я пошутила!

– А я нет. Не говори пока ничего миледи, хорошо?

– Так я и думала. Пойди, поколоти железку. Может, кровь немножко отольет от мозгов и даст простор для свежих идей.

Она встретила изумленный взгляд Дика и вздохнула:

– Шутка. Это была шутка.

***

– Почему беспокоится сэнтио-сама? – спросил Бат.

Рэй подумал над ответом, чтобы сказать как можно больше и как можно короче, не объясняя тэка всей той премудрости, которую он сам со страшным скрипом вместил себе в голову.

– Путь, который нашел он, не совпадает с путем, который нашел прежде капитан Хару.

– Один из путей неверен?

– Нет, – соврал Рэй. – Сэнтио боится, что ведет корабль худшим путем, но сейчас лучше следовать прежнему курсу, чем менять его на ходу. Значит, так. Ты держишь точно в зенит, восемнадцать и две к востоку и сорок к югу. На прежней скорости. Если на экранах возникает что-то лишнее – все равно что – зовешь сэнтио-сама и меня. Я пойду и посплю, а через четыре часа вернусь и сменю тебя.

– Да, – кивнул Бат и сосредоточился на экранах.

Рэй спокойно оставил рубку на него: в добросовестности тэка сомневаться не приходилось. Батлер будет, как прикованный, сидеть у консоли и во все глаза следить за экранами, а он покормит Динго, отведет его к малышу Джеку, чтобы они поиграли, а потом сам немного поест и поспит.

По дороге на кухню Рэю встретился Моро. Морлок остановился посреди коридора, расставив ноги, так, что вавилонянин никак не мог его обойти, не прижавшись униженно к стенке. В прежние времена, времена рабства, прижиматься должен был бы Рэй, уступать дорогу и подбирать хвост, не дожидаясь, пока его командой заставят это сделать. Но даже команду вавилоняне постеснялись бы отдать напрямую: она прозвучала бы безлично: «Очистить путь» или «Морлокам убраться». И если бы он оказался настолько неловок, чтобы затруднить господ командой, он бы заслужил наказание. Ну что ж, эта заносчивая сволочь не раскроет рта и на этот раз? По прежнему будет делать вид, что перед ним внезапно закрылась автоматическая дверь?

Да, именно так. Морита молча развернулся и пошел к аварийной лестнице.

Рэй выбросил вперед хвост и подсек вавилонянина под ноги. Тот едва не упал, но удержался на ногах и сказал, как бы в пространство:

– Крыса останется крысой, даже если ее побрызгать водичкой и наречь именем идиота.

– А ну стой! – крикнул ему вслед Рэй. – Возьми свои слова назад, или я забью их тебе в горло через задницу!

Но Морита, не замедляя и не ускоряя шага, прошел по коридору до аварийной лестницы и открыл дверь.

– Рэй! – окликнули его сзади. Рэй почувствовал, как к лицу приливает кровь: это был Дик.

– Сэнтио-сама, – он повернулся и опустил голову.

– Зайди и сядь, – юный капитан пригласил его в столовую.

Там уже стояла початая тарелка с какой-то вкусно пахнущей смесью риса и овощей. Рэй присел за край стола, а Дик исчез на кухне и через минуту вернулся оттуда с полной доверху салатной миской, которой Рэй пользовался вместо тарелки. Горка риса и овощей исходила ароматным паром, в верхушку воткнута ложка – Дик счел, наверное, что заставлять морлока есть палочками – это чистое издевательство. Да так оно и было.

– Чего ты добиваешься? – спросил Дик.

– Не знаю, – признался Рэй. – Хочу, чтобы... чтобы он... чтобы он боялся меня. Когда то я не смел глядеть им в глаза, хотя мог сломать каждого из них одной рукой. Теперь я свободен – а он ходит, как и не знает об этом.

– Ты знаешь, и я знаю, и миледи. Тебе разве мало?

Рэй ничего не мог ответить. Да, ему было мало. Ему хотелось увидеть страх в зеницах некогда высшего существа; увидеть, как краска сходит с породистого лица. Услышать мольбу... о прощении? Да какая разница! Моро не станет молить о прощении – заставить бы его молить о жизни. Рэй сжал ладонь «лапой леопарда» и насторожил когти, растущие на сгибе пальцев.

– Я не знаю, что это такое, – вздохнул Дик. – Быть рабом, принадлежать кому то как вещь, и даже имени своего не иметь. Наверное, тебе хочется справедливости. Но ты подумай вот о чем. Господь, когда воплотился, принял облик раба. Если бы Он тратил время на то, чтобы утвердиться перед Моритами своего века – Он бы никого не спас.

– Сразу видно, что вы слушали проповеди в Синдэне, сэнтио-сама, – усмехнулся Рэй.

– И еще одно. Господь призывал нас любить врагов, но я не могу полюбить Мориту. Я начал было, но он сам все испортил, и, похоже, нарочно. Так что любви я ему дать не могу. Но могу дать справедливость. Ты не будешь унижать его, Рэй.

– А он меня?

– Он не может тебя унизить, ты же христианин.

– ???

– Ну, подумай сам: кто он такой? Человек, потерявший все. В чем состоит его достоинство? В том, чтобы делать вид, будто у вас нет имен и лиц. А в чем твое достоинство? В том, что Бог искупил тебя Своей кровью. Ну так как он может тебя унизить? Он что, отменит Распятие и Воскресение? Нет, он не может. Или человек, давший тебе имя, по его слову сделается пустым местом? Нет. Он не может даже запретить тебе считать себя человеком, и всем нам запретить. Может только сам за это цепляться. Ну, так кто же из вас унижен?

Рэй пожал плечами, взял ложку и принялся есть.

***

Если бы Констанс услышала такую оценку своей персоны, она бы строго отчитала самозваных беатификаторов. Ни святой, ни блаженной она себя не чувствовала; чувствовала она себя взбалмошной дамочкой, чья выходка породила гораздо больше проблем, чем решила. Поистине, тише едешь, дальше будешь: она ничего не выиграла по срокам по сравнению с имперским лайнером – зато создала массу проблем экипажу и несчастному юноше. Одно утешение: Брюс теперь точно теряется в догадках: куда-то она подевалась?

Она знала о несовпадении курса, проложенного Диком, и старого курса из бортжурнала, но не придала этому особенного значения. Наверное, нельзя пройти одним курсом дважды – как нельзя дважды войти в одну реку. Чего она твердо была намерена не допустить – это передачи корабля в руки Мориты. Дику нельзя было рассказать о разговоре в каюте Мориты. Констанс не сомневалась, что Моро сделал попытку соблазнить ее – но эта попытка была такой осторожной, что Констанс не могла выдвинуть ни одного конкретного обвинения даже Моро в лицо. Откровенные донжуаны чисто по человечески нравились ей гораздо больше: делая прямое предложение, они давали ей возможность ответить столь же прямым отказом. От ухаживаний а-ля Морита оставалось гадкое чувство: уже само то, что она понимала намеки, казалось, пятнает ее; приходилось притворяться дурой. Тут дело было даже не в культурных различиях – Констанс знала, что Вавилон в основном относится к адюльтеру как к делу сугубо частному, и что для вавилонской дамы дорожное приключение было бы вполне возможно. Само собой подразумевалось, что женщина ее возраста и положения, вышедшая замуж из династических и политических соображений, не обязана мужу физической верностью после того, как обеспечила ему законного наследника. Вавилонянка могла бы отказать Морите, если он не устраивал ее как партнер, был не в ее вкусе; вавилонянин обязан был принять такой отказ смиренно. Если мужчина добивался женщины и после этого, его считали грубияном.

Но Морита прекрасно понимал, что культурные различия налицо; что она христианка. Он делал предложение не так, как делал бы его женщине Вавилона – а так, чтобы не пришлось отступать, извиняясь за оскорбление. Значит, для себя он делил клятвы на две разновидности: те, которые нарушать нельзя и те, которые можно хотя бы предложить нарушить. Он проговорился Дику, что полагает христианство зловредным безумием – а значит, клятвы, скрепленные внутри христианства, считает клятвами, людей, которые не совсем в здравом уме. Наверное, ему можно доверять, пока у него в руках системы жизнеобеспечения корабля, пока от его лояльности зависит его собственная жизнь – но передавать ему штурвал нельзя категорически.

Моро со своей стороны, казалось, делал все, чтобы испортить с капитаном отношения. Он так же аккуратно выполнял свои обязанности, но при встречах не удерживался от едкого замечания, тем более обидного, что его никак нельзя было назвать прямым оскорблением или попыткой бунта. Он умело дозировал яд, и Констанс очень поздно поняла, что они имеют дело, по сути, с диверсией, направленной на душевное равновесие Дика. Моро вел себя как фехтовальщик, который, не избегая фатального удара, наносит противнику множество мелких порезов, чтобы тот истек кровью. Дик держался очень уверенно и твердо, но Констанс не сомневалась, что это дается ему нелегко. Огромной потери и свалившейся ответственности самой по себе хватило бы, чтобы надломить кого угодно – но Моро еще и бил в эту слабину.

И это было тем хуже, что Моро защищал себя от гнева юного капитана его же собственным великодушием. Он и в самом деле не переступал той границы, за которой небезобидные шутки переходят в мятеж. Если бы Дик вздумал его изолировать, пришлось бы поступиться справедливостью, а мальчик не мог этого сделать – тем более не мог, что Морита разбудил в нем неприязнь. Дик, крайне щепетильный в вопросах чести, ненавидел манеру сводить счеты при помощи служебного положения. Констанс это было знакомо, потому что сама она, будучи доминой, часто сталкивалась с этим искушением и боролась с ним. Сейчас ей все чаще приходил в голову вопрос: не напрасно ли?

***

Пространство было чисто – сканеры не фиксировали ни одного близкого и опасного объекта. Рэй выполнял маневр торможения как запланировано. Дик выпил еще энерджиста и приказал сантору выдать конфигурационную карту.

Сантор выдал. Дик посмотрел на нее, потом – на обзорный экран, еще раз на карту... и почувствовал холод в животе. Еще раз. Может, карта неправильно ориентирована относительно корабля? Он повертел ее так и этак... И то, что получилось...

Этого не могло быть.

Сектор Ворона, цель прыжка, он знал. Они прыгали туда не из сектора Ласточки, а с другой стороны, от Парадизо, но капитан и Майлз знакомили Дика с конфигурационной картой, заставляя запоминать ориентиры. Тем более, здесь ориентир можно запомнить визуально: группа из девяти ярких звезд чуть к востоку от зенита, ее называли Диадемой.

...Россыпь желтоватых звездочек с одной затесавшейся между ними белой еще как-то сошла бы за «диадему». Но вот этой туманности в надире не было. Ну, не было ее, хоть ты тресни. Если бы она была, капитан бы обратил на нее внимание ученика.

Но сантор нагло врал, что они в секторе Ворона, потому что навигационные приборы и конфигурационная карта говорят именно это. Дик краем глаза посмотрел на Рэя, который сидел себе, прилежно вперившись в экран, потом перевел взгляд на Бет, отходящую после прыжка. Сейчас нужно им что-то сказать...

– Рэй, – сказал он. – Начинай маневр торможения.

– Есть, сэнтио-сама, – морлок очень уверенно проделал серию операций, переводящих корабль в режим плавного торможения. Теперь у Дика было часа полтора, прежде, чем к нему пристанут с вопросами.

– Ты иди отдыхай, – сказал он Бет.

– А что случилось?

– Ничего страшного. Отдыхай.

Она как то странно усмехнулась и вышла, а Дик надел обруч сантора, опустил на глаза визор и под его прикрытием сомкнул веки.

Сначала следовало справиться с паникой – и Дик помолился Богу, а потом – Марии и Брайану Навигатору. Сердце успокоилось, а тот маленький и жалкий, который колотился внутри, в ужасе визжа: «Все, все пропало!», умолк и притаился где то в уголке души, но совсем не ушел.

Итак, случилось самое страшное. Во первых, он прыгнул не туда. Но к этому-то он был почти готов: даже у опытных пилотов прыжки вслепую заканчиваются удачами далеко не каждый раз – и у Майлза случалась проруха. Если корабль не получал повреждений, выскочив в незнакомом секторе и с маху врубившись в пояс астероидов или попав под сверхжесткое излучение, его просто клали на обратный курс, выводили в предыдущий сектор и делали вторую попытку. Худо было другое: навигационное оборудование явно вышло из строя, и он, убей Бог, не знает, как его починить. А починить его необходимо, хотя бы для того, чтобы понять, куда он выскочил и куда теперь двигаться.

Дик был убежден, что выбрал неверный ход в хрустальной пещере потому, что следовал неверным огням. И сделал он неверный выбор в момент последнего прыжка, потому что в секторе Кентавра и Ласточки все было правильно. Нужно лечь на обратный курс, вернуться в дискретную зону и сделать правильный прыжок. Но это будет возможно лишь тогда, когда он определит, куда же его занесло.

Дик поднял визор и посмотрел на экран, на эту туманность в надире, похожую по форме на песочные часы. Хороший ориентир, который легко будет найти в базе данных.

Правда, есть и второй вариант. Почти год назад он видел эту Диадему. А вдруг она запомнилась ему более яркой, чем есть на самом деле? А вдруг он просто проглядел туманность, похожую на песочные часы, а капитан не обратил на это внимания? Вдруг это память подводит, а не сантор и не навигационные приборы? И все, что нужно делать –продолжать путь?

Дик привык доверять приборам больше, чем себе – неопытному юнцу. Если бы несовпадение реальности с конхидзу было не столь вопиющим – кто знает, может, он продолжал бы вести корабль по приборам, полностью отказав в доверии себе. Но не могло же так быть, чтобы меньше чем за год возникла туманность там, где ее не было! Или могло? Господи, да он же имеет под рукой человека, который может объяснить ему, что и как. Не нужно мучить голову, нужно просто посоветоваться с лордом Гусом!

От этой мысли сделалось намного легче. Всегда легче, когда есть кто-то, с кем можно разделить заботы. Дик положил корабль в дрейф, объявил команде отдых и сам немного поспал, зная, что с лордом Гусом лучше беседовать на свежую голову.

* * *

Что почувствовал бы... эээ, скажем, Галилео Галилей, если бы ему довелось оказаться на борту корабля эээ, скажем, Магеллана, затерянного в дальних морях, где весь офицерский состав умер от чумы, и единственный более менее компетентный в навигации человек, корабельный юнга, обратился к нему с просьбой помочь с навигацией? «Вы же ученый, дом Галилео, вы же наверняка умеете обращаться с астролябией?».

Вот примерно то же самое почувствовал и Августин.

Лорд Августин ни разу не пытался сопоставить свои книжные знания и логические построения с грубой реальностью. Конечно, грубая реальность не так давно отвесила всем насельникам «Паломника» здоровенную оплеуху, но, пережив первый шок, лорд Августин с головой нырнул в проблему «двойного левиафана». Свою монографию по этому вопросу он решил посвятить погибшему экипажу «Паломника», и даже набил это посвящение в сантор. Уже на второй странице, когда посвящение пропало из поля зрения, лорд Августин совсем забыл о погибших. Он вспоминал о них, конечно, каждый раз, когда Констанс читала из бревиария молитву за умерших, и искренне присоединял свой голос к голосу всех молящихся – но такой уж он был человек, что, когда работал, забывал обо всем и вся, кроме работы. И о себе в том числе – узнай он, что завтра утром подвергнется самой мучительной из казней, он не дрогнул бы, но постарался завершить монографию о «двойном левиафане», набросав ее за ночь хотя бы тезисно.

– Я правильно понял? – переспросил он у юноши. – Ты подозреваешь, что навигационное оборудование вышло из строя?

– Да, сэр.

– Но, видишь ли... хотя я кое-что понимаю в принципах его действия, я не мог бы его починить, – честно признался лорд Августин.

– Я не об этом, милорд, – терпеливо сказал Дик. – Мне нужно знать, где мы. Понимаете, мы не туда выскочили. Само по себе это не беда, я прыгаю вслепую в первый раз, а бывает всяко, даже с настоящими асами. Но с неисправным НавСантом я не знаю, где мы.

– Угу, – сказал лорд Гус. – Пойдем-ка в рубку.

Они прихватили сантор лорда Августина и поднялись в рубку, где ученый хлопнулся в одно из пилотских кресел на глазах у изумленного вахтенного Актеона.

– Так, – сказал он. – Чем из всего этого ты умеешь пользоваться?

– Ну-у, сканер, – Дик показал пальцем. – Экраны. И НавСант.

– Ты знаешь принцип работы НавСанта?

– Да, сэр.

Лорд Августин молчал особенным таким молчанием экзаменатора, ждущего развития темы, и Дик начал:

– Галактика биполярна. На одном полюсе постоянно исходят потоки вещества и энергии, этот полюс принято считать Зенитом. Датчики НавСанта улавливают потоки вещества, и указывают ориентацию корабля по оси зенит-надир. От центробежной силы вещество Галактики разбрасывается двумя рукавами. Тот, в котором находится Старая Земля, считается восточным, другой – западным. Движение по нему к Ядру считается курсом на Запад, движение от Ядра – курсом на Восток. И наоборот. Датчики НавСанта ловят усиление излучения Ядра при движении, это значит, что, чем сильнее излучения ядра, тем больше мы двигаемся на Восток. Но если выйти за пределы рукава и пойти к Ядру напрямую, это будет движением на Юг, а от Ядра – на север. В обоих случаях мы попадем сначала в другой рукав Галактики, изменится направление потоков вещества и энергии, и датчики покажут это как перемену курса по оси Запад-Восток на 180 градусов.

– А как ты определишь, не произошла ли на самом деле перемена курса?

– Увеличение интенсивности потоков вещества происходит скачкообразно, – Дик отбарабанил это так, что сразу стало ясно: цитирует учебник наизусть.

– Отлично, – похвалил лорд Гус. – Ну, а теперь подумаем о том, какие отклонения здесь возможны. Первое. Ты лучше меня знаешь, как ведут себя навигационные приборы вблизи от... левиафана.

– Они сходят с ума.

– Можно и так сказать. Но вблизи никакого левиафана нет, поэтому данную версию придется отмести. Дальше. По мере приближения к Ядру увеличивается количество аномалий, в которых направление потоков энергии искажено.

– Мы должны быть далеко от Ядра, – возразил Дик.

– И третье. Мощным источником помех является сам корабль – его двигатели, компенсаторы гравитации и все такое прочее. Поэтому датчики НавСанта располагаются в максимально удаленной от двигателей части корпуса и заэкранированы силовыми полями от внутрикорабельных воздействий. Но силовые поля порой дают слабину... На твоем месте я бы проверил силовые экраны.

– Спасибо, милорд. Скажите, а... можно ли с неисправным НавСантом определить, где мы?

– Не так-то просто. Но можно. Покажи мне эту свою Диадему...

Он нашел «Диадему сектора Ворона» через поисковую систему в справочных таблицах и пригляделся к указанной Диком группе звезд.

– Ну, это никак не может быть Диадемой, – уверенно сказал он. – В моем справочнике Диадему образуют звезды от нулевого класса до В4, а здесь мы имеем самую яркую звезду класса F. Так что, юноша, никакая это не Диадема.

У Дика немного отлегло от сердца – по крайней мере, в собственном разуме он больше мог не сомневаться.

– А теперь займемся вашей туманностью, – продолжал лорд Гус. – На вопрос, может ли такая туманность образоваться за год, со всей авторитетностью отвечу: нет. Когда-то она образовалась значительно меньше, чем за год, из звезд, одна из которых превратилась в Сверхновую и индуцировала вторую – но это было очень и очень давно.

– До Эбера? – спросил Дик.

– До Потопа, – серьезно ответил лорд Августин. – Итак, где мы?

Он откинулся на спинку кресла, придвинув к себе большой терминал.

– Что представляет собой конфигурационная карта и на чем основан этот принцип навигации? На том, что каждая звезда представляет собой своего рода индивидуальность. Абсолютная величина, светимость и спектральный класс – по этим трем качествам мы отличаем одну звезду от другой – как отличаем одного человека от другого по росту, цвету глаз, волос и всего такого. Собственно НавСант мало чем может помочь в межпространстве – он там просто не работает, он нужен лишь для ориентации в пределах сектора и настроен на объекты такой удаленности, что размеры любого сектора – от одного до сотни парсек – пренебрежимо малы. Но в базах данных НавСанта содержатся сведения об отличительных особенностях разных звезд. При переходе из межпространства в сектор автоматика делает замеры светимости и спектра ближайших звезд и, согласно полученным результатам, составляет конфигурационную карту, после чего сличает ее с конфигурационными картами из базы данных, пока не получит полного соответствия. Однако сантор – всего лишь машина, и при переходе в совершенно незнакомый сектор пространства делает глупость. А именно – выдает из списка конфигурационных карт корабля ту, что похожа больше всего. Сантор, конфигурационную карту сектора Ворона на экран!

На терминале перед лордом Гусом появилась надпись: «Нет доступа». Ученый изумленно воззрился на юношу.

– Сантор, карту сектора Ворона, – повторил приказание Дик.

На экране загорелась карта-диаграмма.

– Очень хорошо. А теперь – конфигурационную карту этого сектора по результатам измерений, – сказал лорд Августин.

По приказу Дика на экране появилась... карта сектора Ворона, полностью идентичная первой.

– Черт! – вырвалось у лорда Гуса. – Не может быть... не может быть... Так...

Он потер лоб ладонью.

– Дик, боюсь, что дело обстоит немного не так, как я предполагал. НавСант в полном порядке, но пошла вразнос база данных. Я бы посоветовал тебе перезагрузить НавСант, а потом попробовать еще раз.

Дик поморщился: перезагрузка с проверкой всех кластеров памяти должна была занять несколько часов.

– Да, пожалуй, – согласился он. – Но, милорд... А что если НавСант так и не покажет правильной карты?

– Тогда, Дик, нам придется составить ее самим и самостоятельно перенастроить НавСант, не доверяя это дело автоматике. Такая опция в нем есть?

– Да, милорд.

– Ну вот и отлично. Начнем с основных ориентиров...

Как выяснилось, Дик понятия не имел, как подступаться к спектрометру.

– Чему только тебя учили, – вздохнул лорд Августин. – Ну, смотри сюда. Вот это я беру из своей базы данных. Это – спектральный профиль объекта, который мы называем ядром нашей Галактики. А вот – спектральный профиль объекта, который считает ядром Галактики ваш сантор. Смотри, какая разница. Светимость на порядок меньше. Ваша база данных определенно пошла вразнос. Я просто не знаю, что здесь делать...

Дик ввел спектральный профиль объекта в память сантора под названием «Ядро».

– Файл с таким названием уже существует. Заменить его? – спросил сантор.

– Да, – сказал Дик.

– В замене отказано. У вас нет доступа к базе данных.

– Что? – вырвалось у юноши.

– Не понял вопроса.

– Входи в корневой каталог, – посоветовал лорд Августин.

Но и из корневого каталога тоже ничего не получилось.

– Симатта, – пробормотал Дик. – Что же это такое?

– Не понял вопроса, – голос ИскИнта почему-то казался обиженным.

– О, черт, – разочарованно протянул лорд Гус. – Нет, я пас. Нужно альтернативное решение.

– Мы ложимся на обратный курс, – Дик, включил внутрикорабельную связь – Актеон, вызови мне Рэя и Бет. Мы просто пройдем свой маршрут в этом секторе в обратном порядке. И вернемся в сектор Ласточки. И оттуда снова прыгнем – куда надо. Я перенастрою НавСант.

– Каким образом? – изумился лорд Гус.

– В капитанском сейфе есть копия базы данных. Я снесу все, что сейчас в НавСанте и загружу копию.

Дверь рубки открылась, вошли Бет и Рэй. Дик коротко обрисовал им ситуацию и поставил первую задачу: лечь на обратный курс и совершить еще один прыжок.

– Отдайте приказ, капитан – и я верну корабль на обратный курс, – с готовностью отозвался Рэй. – Но вот что мне не дает покоя: кто повредил сантор?

Все переглянулись.

– Это мог быть только один человек, – сказала Бет. – И мы знаем, кто...

Дик в раздумье потер кулаком правой руки о ладонь левой.

– Нет, – сказал он. – Я понимаю, что это мог только он... но он не мог. У него нет доступа к корабельным файлам, с его терминала можно управлять только внутренними системами.

– Сэнтио-сама, он входил в рубку, когда вы были без сознания, – напомнил Рэй.

– Но без ключа... – начал было Дик, и тут же ухватил себя за язык. А что стоило Моро, пока он лежал, снять с него ключ и...? Да нет, не получилось бы: даже в рубке система защиты тройная: ладонь, ключ и пароль. Можно украсть ключ, нельзя – правую руку. Но если Моро как-то обманул сенсор...

Он включил селектор внутрикорабельной связи и набрал код терминала Мориты.

– Срочный вызов в рубку, мастер Морита, – сказал он, когда на том конце прозвучало «Слушаю вас?» Моро отключился – видимо, пошел на вызов. Бет тихо сказала:

– Я думаю, есть смысл позвать ма... То есть, миледи...

– Да, – поддержал ее лорд Августин. – Вы собираетесь выдвинуть весьма серьезное обвинение, капитан...

Дик немного подумал, потом решительно тряхнул головой:

– Нет. Вы тоже доминатор и мой суверен, лорд Августин. Если мое обвинение подтвердится, то вашего свидетельства будет достаточно, а если нет... Я не хочу терять лицо перед миледи.

– Да какое лицо, все ясно как день... – прорычал Рэй, но умолк, когда прозвучал сигнал и Дик открыл двери в рубку.

– Что-то случилось? – Морита коротко поклонился лорду Августину и, как обычно, сделал вид, что не замечает гемов.

Места, чтобы сесть, уже не было – последнее свободное кресло заняла Бет, Рэй стоял. Морите тоже пришлось стоять перед юным капитаном, и лорд Августин чувствовал, что Дику неуютно от этого.

– Мастер Морита... – он не знал, с чего начать. – На корабле вышла из строя база данных. Вы... не знаете, почему это могло случиться?

– Ваш вопрос нужно рассматривать как просьбу о помощи? – Моро чуть склонил голову набок.

– Нет. Как приказ капитана, – голос юноши прозвучал бронзой. – Я требую рассказать все, что вы знаете об этом, если вы что-то знаете.

– В таком случае я ничего не знаю, – Моро развернулся, чтобы идти.

Но Рэй заступил ему дорогу.

– Сэнтио-сама, можно я вытряхну из него эти сведения? – он улыбнулся, обнажив ослепительные клыки. – У меня давно руки чешутся.

– Только если ничего другого нам не останется, мастер Порше, – как можно тверже сказал Дик.

– Вы, конечно, можете приказать нелюдю переломать мне все кости, – спокойно проговорил Морита. – Содрать кожу и вырвать глаза. И не то чтобы мне не было страшно – но я действительно не знаю, чего вы добиваетесь... капитан.

– Я же сказал, мастер Морита: данные в базе перепутаны, ориентиры названы не своими именами.

– Ну, а при чем тут я?

– Но кроме вас, этого никто не мог сделать! У вас одного могла быть цель... захватить корабль... И возможность – когда я лежал без сознания после ментальной атаки...

– И, раз уж у меня была такая возможность – то, стало быть, я и виноват в том, что вы завели корабль не туда, и сами теперь не можете определить наше местоположение? Что ж, возможность у меня была. Черт побери, у меня была возможность овладеть вами на содомский лад – так почему бы вам не обвинить меня заодно и в этом?

Дик от стыда и гнева покраснел так, что хоть прикуривай. Но он справился с собой и сказал как можно ровнее:

– Мастер Морита, я пока еще ни в чем вас не обвиняю. Но повреждения в базе данных могли быть сделаны только умышленно и только тем, кто имел к ней доступ. Кроме вас, подозревать некого – больше никто не умеет работать с НавСантом...

– А не в этом ли все дело? – Морита чуть подался вперед. – Не в том ли, что больше никто не умеет работать с НавСантом? И тот, кто с ним работает, по простоте душевной принимает за диверсию то ли сбой системы, то ли... – вавилонянин выдержал многозначительную паузу.

– Говорите, мастер Морита, говорите, что собирались, – прошептал Дик сквозь зубы.

– То ли некомпетентность пилота, – спокойно закончил Моро.

– Нет, позвольте! – возразил лорд Августин тоном папского легата, провозглашающего «Contradictur!» на Соборе. – Навигационные системы мне и вправду мало знакомы, но в своем предмете я разбираюсь, и свидетельствую: этот навигационный сантор действительно принимает одни объекты за другие. Так, тот объект, что фигурирует в его памяти как «Ядро Галактики», совершенно не соответствует по своим параметрам реальному ядру, данные о котором я взял в последнем каталоге Маршьялло Окада.

– Покажите, – Морита разом помрачнел, и лорд Августин понял, что ему стало не до обид и счетов – он серьезно был озабочен судьбой корабля, в конечном итоге – собственной судьбой.

– Сантор, объект «Ядро», характеристики, – скомандовал Дик. На экране снова засветилась замысловатая диаграмма.

– А вот настоящее ядро, – Лорд Августин вывел на терминал изображение из базы данных своего сантора.

После этого он пережил пять весьма неприятных секунд под взглядом Мориты. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько глупо.

Изображения были совершенно идентичны.

Дик сидел ни жив ни мертв. Потом голосом, похожим на треск рвущейся бумаги, он сказал:

– Сантор, объект Магелланово Облако, характеристики.

Снова на экране появилась хитроумная диаграмма. Лорд Августин, уже не говоря ничего, вызвал из памяти своего сантора профиль соответствующего объекта...

Идентичен. Дик опустил голову.

– Ну так что же у нас с системой? – спросил Моро.

– Не знаю, – пробормотал юноша. – Но полчаса назад все стояло кверху ногами.

– Вы уверены?

– Более чем, – ответил лорд Августин. – Я видел это своими глазами. Скорее всего, какой-то сбой системы.

– Меня обвиняют в этом сбое?

– Нет, мастер Морита, – сказал Дик. – Я прошу у вас прощения.

– Да полноте, есть ли тут за что просить прощения. Меня всего лишь выдернули с рабочего места, прилюдно обвинили в диверсии, пригрозили насилием... Совсем ничего, в чем стоило бы каяться.

– Мастер Морита, перестаньте. У меня и так горько внутри. Мне жаль, что я в первую очередь подумал на вас...

– Ты не об этом должен жалеть, мальчик. Вызови конхидзу.

Дик вызвал – наполовину предвидя результат:

– Лоция не определена.

Они находились в неизвестном секторе пространства. В секторе, на который не существовало конфигурационной карты.

***

Для Дика осталось полнейшей загадкой – почему после всего этого позора миледи не оспорила его капитанские полномочия. Она лишь молча выслушала отчет о происшествии, кивнула и сказала:

– Наверное, тебе нужно немного отдохнуть, Дик, перед тем, как делать следующий прыжок. Я хочу, чтобы ты проспал не меньше восьми часов – а потом возвращался к своим капитанским обязанностям.

Дик от изумления даже задохнулся и не смог ничего сказать. Он только поклонился, ударив кулаками в пол, встал и выбежал вон из ее каюты.

Чувствовал он себя так, словно печень ему раздавили. Наверное, даже хуже, чем тогда, когда Вальдер разбил ему лицо из-за Бет. Тогда он хотя бы знал, что его накажут – и на этом все закончится. А тут – все только начинается. Стоит ему подумать, что хуже не бывает – как почти сразу становится хуже. Сначала, когда погиб экипаж, казалось, ничего не может быть тяжелее, чем одному командовать командой из пятерых гемов и вавилонянина. Потом, когда он чуть не проиграл ментальное сражение на входе в сектор Кентавра, он понял, что хуже было бы погибнуть и оставить корабль на Мориту. Теперь он знал, что еще хуже – завести корабль в неизвестный сектор пространства, теряя трое суток на выход оттуда по памяти с риском опять угодить не туда. И это еще не самое дно, есть куда катиться. Например, запороть двигатель.

Голова не работала, все мысли крутились вокруг одного: он послал корабль в неизвестный сектор – значит, неправильно рассчитал точку входа. Неужели все произошло, когда корабль сбился с курса? Да, похоже на то. Вот и объяснилось несовпадение расчетного времени. Он неверно рассчитал точку входа. Он дерьмо, а не капитан. Но ведь Том правильно вернул корабль на курс. Он же все проверял. Значит, плохо проверял...

Это было как болезнь, как детская сыпь, когда нельзя расчесывать зудящие пятнышки на руках, но невыносимо хочется их чесать. Дик понимал, что его утомленное и перегруженное сознание не выдаст сейчас ничего, но не мог остановиться, и мысли крутились, как работающая вхолостую стиральная машина: сбой с курса – что делать? – просить помощи у Мориты – а если это он? – а если еще раз? – снова сбой с курса...

Придя в капитанскую каюту, он попробовал уснуть, но не смог. Так хотелось плюнуть на все и передать корабль взрослому... И не чувствовать себя дерьмом... Даже если Морита заведет всех в ад – что ж, он будет хотя бы ни при чем...

Трус.

Дик надел визор и стал читать Платона, чтобы отвлечься. Когда он закончил «Федона», он заметил, что безумный круговорот в голове прекратился – этот удивительный человек, живший три тысячи лет тому, христианин душой, Христа не знавший, захватил его и наполнил сердце тоской по тому, кто еще недавно был так близко – и одновременно так далеко. Сердце защемило: в то время как в далеких Афинах Сократ готовился к смерти, на другом краю Вселенной Майлз готовил смерть своим братьям. Не только тем, кого убил своей рукой и рукой своих аудранти – но и всем, кто погиб потом, в войне, длившейся бессчетные годы. По сравнению с числом жертв в войнах Земли, количество погибших шедайин было ничтожным. Но Святой Брайан, увидев погубленную ашиу колонию шедайин, сказал: «Господь не считает по головам. Для него нет вопроса „Сколько?", есть только – „Кто?". И Дик вдруг понял это с ужасающей ясностью. Он читал о том, как из Афин уходила целая Вселенная, а Афины, за исключением нескольких верных, этого не замечали. Он не смог дочитать „Федона". Он никому не мог поверить своего страха. Прежде, когда капитан Хару был жив, и Дик был просто корабельным начальником куда пошлют, он мог прийти со своей болью хотя бы к леди Констанс. А сейчас...

«Миледи, я теперь как вы. Некому жаловаться, не перед кем каяться. Кроме Бога. Господи, ну почему все они меня оставили!»

Он лежал на спине, прикрыв глаза – снимать визор и даже выключать его было лень. Даже не лень – оцепенение, сковавшее Дика, имело с ленью нечто общее, но не было ею. Он словно находился в состоянии хрупкого равновесия, как шарик на шаре. Если его толкнут, если это равновесие нарушат – он покатится вниз и только вниз. Будет хуже. Поэтому он не двигался. Какое то время спустя там, за границей сомкнутых век, потемнело – это визор, не улавливая движений зрачков, отключился сам собой. Ну и хорошо.

– Послушай, сынок, – сказал в темноте голос капитана Хару. – Кто будет доверять тебе, когда ты сам себе не доверяешь?

– Вы же умерли, капитан. Вам легко говорить.

– Капитан прав, – вступил в разговор Майлз. – Ри'шаард, разве я плохо учил тебя? Разве хороший пилот полагается только на наносхемы сантора?

– Ну, дорогу до сортира он и без НавСанта находит, – буркнул голос Вальдера.

– Да, – ответил ему голос Джеза. – Значит, не безнадежен.

Дик открыл глаза. Перед ним в воздухе висели строчки – «если бы душа действительно могла где-то собраться сама по себе и вдобавок избавленная от всех зол, которые ты только что перечислил, это было бы, Сократ, источником великой и прекрасной надежды, что слова твои – истина...» Оцепенев от этакого «мене, текел, упарсин», Дик вздрогнул, но тут же сообразил, что это визор отреагировал на движение его зрачков: включился и крутнул текст немного вниз. Он отключил аппарат и встал.

Тело болело от лежания в неудобной позе, но голова была свежей и ясной. Часы показывали, что он проспал около пяти с половиной часов. На нижней вахте должен был находиться Батлер.

Дик пошел в душевую и принял ледяной душ, потом, не вытираясь, натянул одежду и почистил зубы. Сделал шаг назад и посмотрел на себя в зеркало.

С той стороны глядел мрачноватый, но решительный парняга. Этот решительный парняга был не из тех, кто легко отступает.

Если кто-то влезал в систему, система это зафиксировала. Нужно просто проверить команды, отданные за все время, прошедшее со дня гибели экипажа.

Когда Дик поделился этой мыслью с леди Констанс и лордом Гусом, они ужаснулись.

– Но это ведь тысячи команд, Дик!

– Да, – твердо ответил юноша. – И я проверю их все. И если не найду следов вмешательства – уступлю рубку Морите.

– Но как ты проверишь тысячи команд?

– Одну за другой.

Глава 9. Двойная звезда

Никто не мог разделить с Диком этот груз, потому что никто не знал, какое именно отклонение от нормы нужно искать в логах. Дик и сам толком не знал – лишь надеялся, что поймет, когда увидит.

Он заблокировал сантор и, покидая рубку, всякий раз оставлял ее на Рэя, запрещая кому бы то ни было входить туда в его отсутствие. Поесть ему приносили туда. Спать, когда силы иссякли, он улегся тут же – в пилотском кресле. Потом вернулся к работе, и на девятнадцатом часу нашел то, что искал, и позвал леди Констанс.

– Смотрите, – сказал он, когда она села в соседнее кресло. – Эта команда отдана семьдесят шесть с небольшим часов назад. Посмотрите, кому принадлежит доступ.

– Джезекия Болтон, – ахнула Констанс.

– Я верю в воскресение мертвых, – Дик сжал кулаки и осторожно опустил руки на консоль. – Но не в такое. Нет, миледи. Доступом Джеза воспользовался живой. И мы знаем, кто.

– Дик, – леди Констанс опустила глаза. – Во-первых, я к стыду своему, не понимаю, что именно сделал... тот человек. Во-вторых, есть ли у нас прямые доказательства против него? Доказательства, которые примет в рассмотрение имперский суд?

– Тот человек, – Дик нехорошо ухмыльнулся, – получил со своего терминала капитанский доступ. Скорее всего, он это сделал, когда я был без сознания. Он все верно рассчитал: никто не мог покинуть пост, никто не смотрел за ним. Он воспользовался рукой и ключом – а пароль подобрать время было. А потом он обеспечил доступ на имя Джезекии Болтона – без ключа, только по ладони. Вот эта команда. Я нашел ее.

– А почему он не уничтожил следы?

– Не смог. Логи нельзя стереть, не переформатировав весь корабельный сантор. Думаю, он на меня рассчитывал. Я ведь и правда собирался форматировать сантор.

Леди Констанс поджала губы.

– Нам нужно что-то предъявить имперскому суду, – сказала она.

– Предъявим, – Дик поднялся и вызвал Рэя.

* * *

Он спустился на третью палубу по аварийной лестнице и вошел в коридор.

Тот, кого он искал и очень надеялся не найти здесь, открывал двери своей аппаратной.

– Что вы делаете здесь, мастер Морита?

Лицо ни на секунду не изменило вавилонянину.

– Да вот, – ироничная усмешка промелькнула между словами. – Решил, знаете ли, поработать в тишине.

– Над чем? – сквозь зубы спросил Дик. – Над фальшивыми конфигурационными картами? Ведь мало разрушить базу данных. Нужно, чтобы до поры до времени этого никто не заметил. А если кто-то заметит раньше времени, нужно успеть скачать в сантор копию настоящей базы данных. У вас ведь она есть. Когда я окончательно поверил бы, что я – полное дерьмо, и сдал вам командование – вы бы вывели нас по ней. Вот только куда?

– А этого я тебя не скажу, мальчик, – улыбнулся Моро.

Он сделал шаг вперед, к Дику, но тот отступил назад на полшага и занял позицию для эйеш: пятки на ширине плеч, стопы развернуты, правая рука – на рукояти меча, у левого бедра, левая – поднята над головой, чтоб не мешать правой.

– Ни с места, мастер Морита. Или я ударю.

Моро оценил правильность позиции и то, как молниеносно она была принята. Но, кроме этого, имелся ряд других факторов, и Морита собирался на них сыграть.

– Ты угрожаешь мне, Дик? Разве Майлз не учил тебя: нельзя попусту угрожать оружием? Браться за меч можно только в одном случае: если ты готов убить.

Он старался говорить медленно, плавно – это обычно срабатывало с теми, кто брал в руки смерть впервые в жизни.

– Спроси себя, Дик, готов ли ты убить меня?

– Да, мастер Морита. Вы задумали зло против людей, которых я люблю. Я не потерплю этого. Лучше бы вы и в самом деле... сделали, о чем говорили. Тогда вы причинили бы вред только одному мне. А так вы заставите страдать миледи, Джека...

– И Бет... – закончил за него Морита. – Ты все еще любишь ее, несмотря ни на что? Верность – вот, что меня в тебе всегда восхищало. Безоглядная, нерассуждающая. Ну, а если бы ты узнал, что я не замышляю никакого вреда леди Констанс? Тем паче малышу и Бет?

– Я не верю ни одному вашему слову, мастер Морита. Двиньтесь с места – и я убью вас.

Мориту и Дика разделяли три с половиной метра. Если бы это расстояние удалось сократить хотя бы до двух метров, Морита бы рискнул. Он бы прыгнул вперед, подныривая под лезвие, приземлился на плечи, ушел в перекат и в перевороте ударил мальчишку ногами в грудь. Но для этого нужно сократить расстояние. Заставить его податься вперед (и желательно сменить при этом позицию – неопытный флордсман обязательно бы ее сменил) или самому незаметно, полушажками, проделать этот маневр.

– А, из-под нихонской сдержанности прорезалось гэльское бахвальство, – усмехнулся Моро. – Я все ждал, когда же это случится. Ты уже убивал? Знаешь, как это бывает? Удар придется мне в брюхо. Я, конечно, дернусь заслониться руками, и лезвие их перерубит с таким характерным звуком... тебе приходилось на кухне рубить кости? Мои ладони шмякнутся на пол. Потом лезвие войдет мне в живот, и, если не застрянет в позвночнике – вряд ли застрянет, это же настоящий орриу, работа мастера – то распашет мне брюхо от бедра до ребер. Кишки, дерьмо – все повалится наружу, я же не смогу обрубками это ухватить. Потом я распадусь надвое: тулово назад, ноги вперед. Сложусь вдвое в позвоночнике, как тряпичная куколка, только не так, а вот так, – он слегка откинул голову назад и сделал шажок к Дику. – Ты увидишь, что у меня внутри. Тут я, наверное, уже буду орать, потому что первоначальный шок пройдет. И орать буду секунд тридцать, пока не изойду кровью. Кровища брызнет в потолок и тебя зальет тоже. Шикарная картинка, правда, Дик? Если ты, конечно, не промахнешься. Но ты же не промахнешься, герой. Ты ударишь безоружного легко и выпустишь мне кишки без колебаний.

Обычно по окончании этих тошнотворных описаний неопытный боец начинал дрожать, ощущая позывы, и в особо удачных случаях сам опускал оружие, отступив перед описанной перспективой. Но, как правило, приходилось наносить coup de gracе – с криком: «Ну что же ты? Давай, бей! Убей меня, герой, давай, руби!» – подшагивать и завершать монолог сокрушительным ударом в лицо.

– Мастер Морита, – Дик правильным, классическим «скользящим шагом», не меняя позиции, отступил назад. – Если вы прикидываете, смогу ли я вас ударить, то вот еще что учтите. У тех, кто добивал обожженных в Минато, волосы были такого же цвета, как у вас. Так что сами думайте, промахнусь я или нет.

Моро подумал и решил не рисковать.

– Ну, и что же ты со мной сделаешь? – спросил он. – Что ты можешь предъявить суду? Ты хоть понимаешь, как это смешно – «он ходил по кораблю во время прыжковой тревоги»?

– Я предъявлю суду сокрытие пилотской квалификации при найме на работу, – сказал Дик. – А пока что будете сидеть в своей каюте. Без терминала, под арестом.

– И как вы меня туда препроводите, капитан? Вот, если я не сдвинусь с этого самого места.

– Рэй сдвинет вас.

– А корабль кто сориентирует?

– Я, – уверенно сказал юноша. – У меня есть резервная копия. Вы до нее не добрались.

Наверху заработал лифт.

– Дик, – торопливо сказал Моро. – Поверь, встав на мою сторону, ты очень много выиграешь. Встав против меня, ты потеряешь все. Империя не умеет ценить верность. Не умеет ее вознаграждать.

– Верность, которая ищет награды, ничего не стоит.

– Слова святого Иоанна Оксонского... А свои мысли в голове у тебя есть?

– Есть, но я не нашел бы лучших слов, чтобы сказать свою мысль.

Лифт открылся.

– Капитан, вы еще хотите говорить с этим кургаром? – спросил Рэй, ступая в коридор. – Или мне увести его?

Морита прижался спиной к стене.

– Я предлагал тебе дружбу, – сказал он. – Тебе лучше убить меня здесь и сейчас. Потому что если я останусь жив – ты пожалеешь о том, что родился на свет.

– Пустая баклага звенит громко, – отозвался на это Рэй. – Будешь идти сам или желаешь, чтобы я огрел тебя хвостом по башке и оттащил за ноги?

– Пусть зверь не прикасается ко мне, я пойду сам, – криво усмехнулся Морита.

Дик выпрямился и опустил руки. Вавилонянин и его конвоир вошли в лифт, а Дик поднялся на жилую палубу по аварийной лестнице.

Моро заперли в каюте, предварительно удалив оттуда все, что могло послужить оружием или орудием самоубийства.

– Пойду выпущу Динго, – сказал Рэй. – Засиделся он, бедный.

– Рэй... – Дик посмотрел на часы, которые он тоже вынес из каюты Моро – так, на всякий случай. – А ты знаешь, что было две минуты назад?

– Что, капитан? – Рэй тоже посмотрел на часы. – Полночь.

– Какая полночь, Рэй? – Дик улыбался.

– Вы о чем, капитан? Ну... была суббота. Стало воскресенье. Было двадцать второе марта, стало двадцать третье...

– Рэй, Христос воскрес.

Морлок хлопнул себя ладонью по лысому черепу.

– А ведь совсем из головы вон! Точно, воскрес! То есть, воистину. Совсем мы запарились и дням счет потеряли, а?

Гем засмеялся. Потом слегка помрачнел.

– Сорок дней, значит, как вы вытащили нас, сэнтио-сама... Сорок дней – а как сильно все переменилось.

– Да, Рэй... Все переменилось.

***

В приюте михаилитов на Мауи мальчишки не особенно тяготились постами – дары моря были вкусны и дешевы. Но дон Арима, отец настоятель, старался, чтобы пасхальный обед был настоящим пиром, где хватает и ветчины, и жареных сарделек, и печеных на углях камышовых уток, и сладостей. Как то раз Дик случайно услышал разговор настоятеля и одного из молодых братьев, недавно прибывших на Мауи: тот возмущался, что мальчишки с большим восторгом ждут пасхального обеда, нежели Пасхальной Вегильи, а отец Арима ответил: «Пасха – это радость. Пусть научатся радоваться. Потом научатся радоваться тому, чему нужно».

Увы, на этот раз у Дика не получалось радоваться. Пасхальный обед прошел для него тяжело – следовало хранить бодрый вид, поддерживая миледи, Джека и гемов, в то время как внутри ныло что-то, не переставая ни на миг. Если бы Дик хотел выразить это чувство – вышел бы долгий стон на одной ноте, сквозь сомкнутые губы.

Самое скверное случилось сразу после ареста Моро, когда Дик на радостях побежал переустанавливать базу данных. Прежде чем отформатировать блок памяти, он протестировал патрон – и слава Богу, что не после. Потому что патрон расплавился в гнезде. Кто-то... да какой «кто-то», ясно же, кто... сумел разместить в гнезде термоэлемент. Как только через него прошел считывающий луч...

Дик несколько минут кусал пальцы, чтобы не отправиться в каюту Моро прямо сейчас и не перерезать ему глотку. У него должна быть еще одна резервная база данных – и еще один способ загрузки. Он рассчитывал как-то восстановить все, когда леди Констанс выпрет из капитанов растяпу, погубившего сантор и расплавившего резервную копию.

Потом Дик пошел на пасхальный обед, ел, пил и делал вид, что все будет хорошо.

Теперь он мог полагаться только на расчеты, которые они могли выполнить с лордом Августином, да на память и интуицию – и, надо сказать, на второе он полагался сильнее, потому что расчеты были весьма приблизительными. Согласно им, «Паломник» находился в некоем условном сегменте пространства со стороной около двухсот парсек. До ближайшей дискретной зоны (не считая той, откуда они выскочили) было сто сорок часов – и, по счастью, пространство между зонами оставалось чистым. Но вот куда их выведет эта зона? И сколько нужно будет прыгать наобум, пока корабль не окажется – Дик уже и забыл думать про Парадизо: хотя бы просто в локальном пространстве Империи?!

– Послушай, а почему бы нам тупо не вернуться прежним курсом в сектор Кентавра? – спросила Бет, когда Дик поделился с ней и с Рэем своими соображениями. – Если мы вернемся к точке, с которой все пошло криво, и выберем правильный маршрут... – она осеклась. – Ох, черт... Мы не можем выбрать правильный маршрут. У нас пошла к Докинзу вся база данных...

– Да, – сказал Дик. – Мы можем ориентироваться только по приборам: карт у нас нет. То есть, у нас есть общегалактическая карта из учебника навигации, и это все...

– А хорошие новости имеются? – спросила девушка.

– Да. Водяных фильтров нам хватит на полгода, и бустер сдохнет не раньше, чем через четыре месяца.

– Это не такая хорошая новость, как ты думаешь, – насупилась Бет. – Я не хотела тебе говорить, но... Мы распечатали последний комплект для Джека и израсходовали оттуда две капсулы. Осталось четыре. Я не знаю, хватит ли этого для следующего приступа...

Дик с шумом втянул в себя воздух – так, будто ударился больно. Бет ожидала, что он выругается, скажет хотя бы «кусо», но он только сказал:

– Это хорошо, что я теперь знаю. Спасибо, Бет.

– Да не за что, – вздохнула она. – Как нам теперь быть?

– Прищемить кое-кому дверью, – проворчал Рэй. – Чтобы рассказал, где мы, и куда лететь.

Дик посмотрел на морлока так, что Бет сразу стало ясно: эту тему они уже обсуждали.

– Нет, – сказал юный капитан. – Пока я здесь командую, ни из кого не будут выбивать информацию пытками. Я еще поговорю с мастером Моритой. Но главное вот что.

Дик вызвал трехмерную проекцию общегалактической карты и, увеличив нужный сектор в десять раз, световой указкой очертил сферу, где «Паломник» предположительно находился. Указка скользнула также по прожилкам дискретных зон, пронизывающим рукава Галактики.

– Мы находимся в одном из трех этих секторов. Тот, где мы есть, еще не исследован, в базе не было на него карты, пока база была жива. Два других – не знаю. И не знаю, какой из них тот, что к нам поближе, да это и неважно. Они идут вдоль энергетических потоков рукава, и здесь сливаются. А дальше... – Дик повел указкой вдоль синей перепонки. – Они входят в пространство Империи, пересекая Периметр. Там мы найдем маяк-пульсатор, настроимся по нему, пошлем ансибль-пакет на ближайшую имперскую станцию и ляжем в дрейф. А может, нам повезет и мы наткнемся на освоенную систему.

Бет вперилась взглядом в беспорядочную россыпь зеленых огоньков – заселенных звездных систем. Сфера, где «ориентировочно» находился «Паломник» занимала практически все пространство между Мауи и Ракшасом. Ей вспомнилась шутка из старинного плоскоэкранного фильма: пилот древнего аэроплана спрашивает у штурмана: «Где мы?» – а тот достает прожженную карту и тыкает пальцем в огромную дыру: «Где-то здесь!». Но, похоже, Дик прав: если держаться все время этой дискретной зоны, то можно попасть туда, где огоньки рассыпаны густо.

– Что я должен делать? – спросил Рэй.

– Вести корабль к этой зоне. На полной скорости. У нас очень мало времени, поэтому вести будем только мы с тобой, постоянно сканируя пространство, а гемы переводятся на нижнюю вахту. Начинай разгон. Курс – зенит сорок два, восток два и юг тридцать. Дискретная зона большая – не промахнемся. Я сейчас пойду поговорить с Моритой.

– Толку, – проворчал Рэй, садясь за штурвальную консоль. А когда Дик вышел, он пробормотал себе под нос:

– Слишком мягкие когти у нашего капитана...

– В смысле, Дик слишком добрый? – спросила Бет.

– Слишком молодой.

***

Дик вошел в каюту Моро безоружным, рассудив, что оружие, которого нет, нельзя и отобрать. Бет стояла по ту сторону приоткрытой двери с импульсным пистолетом в руках.

«И что мне с этим делать?» – спросила она, когда Дик выдал ей эту здоровенную дуру. «Если попробует вырваться – стреляй. Это импульсник, он сшибет его на пол, и все» – «А если он схватит тебя как щит?» – «Стреляй два раза».

Моро лежал на кровати и что-то читал. Печатную книгу: Дик не оставил ему ничего, чем можно было бы считывать электронные. При виде вошедшего он широко улыбнулся, но не встал и ничего не сказал.

– Мастер Морита, – Дик откинул себе сиденье возле стены и сел. – Я не знаю, зачем вы сделали то, что сделали, и я не думаю, что вы переменили свое решение. Но я подумал: что если вы узнаете, что мы и без вас сможем выбраться? Вы не добьетесь своей цели, не захватите корабль, и попадете в тюрьму инквизиции. Я подумал: если бы вы помогли нам, если бы отдали базу данных – миледи могла бы вас простить. Вы пробудете под арестом до конца полета – а потом я отпущу вас.

– Если ты можешь справиться без меня – то зачем тебе база данных?

– Вы знаете, что я не выведу корабль точно к Парадизо. Мы попадем в локальное пространство Империи, и там я пересажу пассажиров на первый транспорт. Но это займет много времени. Лучше было бы, если бы вы отдали базу данных. Мы бы управились недели за две.

– А какое значение имеет фактор времени?

Дик промолчал.

– Сейчас я попробую угадать... Неужели у маленького Джека заканчиваются его лекарства?

Дик постарался не дрогнуть даже ресницами, но Моро так и впился глазами в его лицо, и, видимо, прочел ответ.

– Похоже, что да... – протянул он. – Теперь тебе кровь из носу нужно упредить следующий приступ. И без моей помощи тебе остается только... – он призадумался, – да, только двигаться вдоль той дискретной зоны, что идет с запада на восток. Совершая как можно более длинные прыжки... В расчете на то, что рано или поздно ты упрешься в имперский сектор. Вот только когда – рано или поздно?

– Где база данных?

– Здесь, – Моро постучал себя пальцем по голове.

«Он ашиу настолько, насколько это возможно», – сказал Майлз в сознании Дика. Ах, глупая моя голова! – подумал юноша.

– Вы... киборг?

– Можно и так сказать. Мои имплантанты обеспечивают мне эйдетическую память.

– Отдайте базу. В обмен на свободу, когда мы прибудем в порт.

Морита сел и посмотрел на Дика. Такой взгляд, будь он ударом, мог бы даже Рэя послать в нокаут.

– Я не торгуюсь, мальчик, – сказал вавилонянин. – Я обещаю – если хочешь, клянусь – что ни леди Констанс, ни Бет, ни Джеку, ни нашему высокоученому лорду не будет причинено ни малейшего вреда, если ты доверишься мне.

– А тэка? И Рэй?

– Я подарю их тебе.

– Они не нужны мне. Они свободные люди.

– Но в любом случае ты решаешь их судьбу. Кстати, для себя ты не просишь никаких гарантий?

Дик молчал.

– Хорошо, я буду с тобой максимально откровенен, – Морита понизил голос. – Тебе, по крайней мере, поначалу, очень не понравится то, что с тобой произойдет. Если хочешь, рассматривай это как жертву. Но потом... пойми, тут все зависит от тебя. Ты ведь еще ни разу в жизни не делал того, что тебе хочется. Нет, не возражай. Ты думаешь, что тебе хочется того, что ты делаешь. Ты встретил хороших людей в Синдэне, потом здесь, на корабле – и решил, что хочешь ходить их путями; но знал ли ты другие пути? Что ты делал по собственной воле, без этого «надо», которое все время гнетет тебя? Подумай, Дик. Мы знаем, что такое полет, что такое прыжок. Вселенная у тебя в груди. Зачем тебе рассказывать, ты знаешь – проткнуть пространство, а потом скользить, падая – все время вверх. Подумай, Дик. Пилот Империи – раб Империи. Свободный пилот – это... Впрочем, что я несу – мы же с тобой вырезаны из одной кости, нас нельзя купить, можно только убедить или сломать... Дик, дай мне убедить тебя!

– В чем? – спросил Дик. Вавилонянин облизнул сухие губы и усмехнулся.

– Ты видишь все это дело так, будто я хочу погубить вас всех. Да нет же. Я действительно преследую свою цель, и, поверь, в ней нет ничего плохого. Я действую для себя, ни в коем случае не желая гибели дорогих тебе людей. И нелюдей тоже. Я не стану уверять тебя, что мои цели высоки и чисты – нет, они не более чем нормальны. Если бы я хотел погубить всех вас – поверь, у меня бы получилось, и я терплю все это, – он неопределенно повел рукой, – только потому, что не хочу идти на крайние меры. Неужели ты полагаешь, что девочка с импульсником способна меня остановить?

– Вас остановит Рэй. Или Динго. Я тоже не хочу идти на крайние меры, мастер Морита, – прошептал Дик. – Но учтите: если Джек умрет, я убью и вас. Не думайте, что вы взяли меня за глотку. Говорю вам: его последний день станет вашим последним днем.

– Ты хочешь войны, Дик? Настоящей войны?

– «Война – это такой способ решения конфликта, при котором сохранение жизни противника не рассматривается в качестве граничного условия» – Дик процитировал «Синхагакурэ», где Садако Такэда, в свою очередь, процитировала одного из военных классиков ХХ столетия.

– Именно, – кивнул Моро. – До сих пор я рассматривал сохранение ваших жизней в качестве такого условия. Ты хочешь это переменить?

– Я сказал, мастер Морита. Умирает Джек, умираете вы. Не знаю и не хочу знать, что вы замыслили, но вы или бросите свои замыслы и будете мне помогать, или будет война.

Дик вышел из его каюты, запер за собой дверь и забрал у Бет импульсник.

– Не то, чтобы я одобряла методы, которые предлагает Рэй, – промурлыкала девушка. – Но в них что-то есть.

– Ничего в них нет! – отрезал Дик.

– Тебе что, его жалко больше, чем Джека? – они вошли в лифт.

– Ты... не понимаешь! Если я прикажу, это... лучше бы я умер. А толку, наверное, все равно не будет.

– Почему?

– Ты читала книгу Святого Брайана?

– А кто не читал? – хмыкнула девушка. – Да, я знаю, что может вытворить пилот, если его пытать, а потом допустить к управлению. Но ведь ты не собирался пускать его к управлению?

– Нет. Неважно!

– Понятно, – Бет вздохнула с некоторым облегчением. – Дик...

Дверь лифта открылась.

– Да?

– Ты плохо выглядишь. Похудел, и... вообще. Скажи, я могу что-то для тебя сделать?

Дик вздохнул, потер затылок.

– Пожалуй, что... да. Приготовь мисо.

– ???

– Ну... мне вдруг жутко захотелось мисо. Вот.

Он так смутился вдруг, что Бет не удержалась от улыбки, и он заулыбался в ответ. Когда он улыбался с открытыми глазами, это было немного печально – из-за рисунка бровей. А когда он щурил глаза, они становились как две озорные рыбки.

Бет протянула ему руку – по мужски, пальцами вверх, и он пожал ее – хм... можно было бы и не так крепко...

– И к докинзу всякие там амуры?

– Да, к докинзу их, – горячо поддержал он.

– Знаешь, с тобой мне там – не страшно... Хотя вообще то страшно, и даже очень. Без тебя я бы убежала оттуда.

– Всем страшно. Поначалу, после первого... полома... или облома? – бывает даже так, что ты думаешь – нет, больше никогда... И когда садишься в кресло, в животе все сводит, и думаешь, что этот раз будет последний... Потому что ты не выдержишь и уйдешь туда... в молчание. Но потом ты берешь себя за воротники... и делаешь все как надо.

«Или не берешь, и перестаешь быть пилотом», – не договорил он. Ему случалось это видеть. Люди, покинувшие Пространство, спившиеся, побирающиеся в станционных барах. Не находящие в себе сил ни спуститься на планету и зажить иной жизнью, ни собраться с духом и снова нырнуть в неизведанное. В лучшем случае – каботажные пилоты, всю жизнь шныряющие по одним и тем же отноркам хрустальной пещеры мироздания...

...Он один мог ее понять, потому что разделял страх с ней. Знал, каково бремя беспредельной и страшной свободы пилота. И если Бет суждено сломаться под этим грузом – то лучше сейчас. Пока она еще такая юная и одержима совсем другими мечтами.

– «Воротники» – никто не говорит. Говорят «отвороты». Или «воротник». Ладно, займемся мисо, – выдохнула Бет. – У тебя рецепт записан?

Они были на кухне, и Дик говорил Бет, что сейчас нужно взять и добавить в суп.

– И чтобы не кипело...

– Ага, – согласилась Бет. – Послушай...

Она подозрительно сощурилась.

– А почему это, если ты сам знаешь, как его готовить, ты только командуешь, а готовлю я? Что ты вообще делаешь?

Дик опять сверкнул «озорными рыбками».

– Ну, ты спросила, что можешь для меня сделать... Я и подумал, что ты бы приготовила мисо, а я... подумал.

– Мило. И о чем ты, интересно, думаешь?

– Главное, – чтобы не кипело, – Дик кивнул подбородком на печь, и Бет выключила ее.

– Я тебя внимательно слушаю.

– А почему ты решила, что я скажу?

– Что, все так плохо?

– Да нет... Просто Моро так разговаривал со мной, словно это я у него, а не он у меня сидит под замком.

– Ха! Спорю на что угодно, что если бы ты сидел у него под замком – он бы с тобой разговаривал не так. Что это он тебе там нашептывал?

– Да всякое... – Дик повел плечами, чтобы избавиться от непонятно откуда пришедшего вязкого ощущения. «Мальчик, дай мне убедить себя...» – Пробовал меня подкупить. Говорил так, будто не то что «Паломник», а вся Вселенная у него в рукаве.

– Блеф, – уверенным голосом сказала Бет, ставя мисо на стол.

– Да, – согласился с ней Дик – вслух, но не в душе.

Мисо был удобным поводом больше не открывать рта иначе как для еды. Моро, конечно, походил на человека, который будет биться до конца – используя слабости самого противника. Блеф – это в его духе. Но если не блеф? Это... тоже в его духе.

До какого то момента Дик рассматривал цепь своих и «Паломника» злоключений как цепь роковых случайностей: Дрю погиб глупейшим образом на Тепе-Хану, вместо него взяли Мориту, проходимца и бестию, которого не было времени проверить: документы чистые, и ладно; потом капитан не устоял перед левиафаном, и Морита впал в соблазн легкого захвата корабля. Да, если левиафаннер и мог зачем то понадобиться авантюристу – то лишь как скоростной корабль с большим сроком автономии. Неожиданная ментальная атака в межпространстве упростила задачу – Моро понял, что все само идет к нему в руки, и воспользовался шансом. Когда он поднимался на борт, у него и в мыслях не было ничего такого, но добыча вроде бы сама падала к ногам... Значит, все его махинации с базами данных имели одну лишь цель: завести корабль куда то в дальнее пространство, все равно куда, лишь бы Дику было отказано в доверии, а потом – залететь на какую нибудь планету из неприсоединившихся новых колоний, где всегда бардак с законом, где за небольшую сумму тебе оформят какие хочешь документы на что угодно – и там избавиться от пассажиров и сделаться полноправным хозяином корабля...

Избавиться от пассажиров? Суна Ричард, разве можно быть таким идиотом? Если Моро где и говорил правду – так это там, где он клялся в том, что жизни экипажа и пассажиров ничто не угрожает. Гемов можно продать – кроме Рэя, но его Морита как раз прикончит с удовольствием. Бет... Дик посмотрел на нее, и гуща из морской капусты застряла в глотке. Юная фема с голосом и формами королевы эльфов... Господи, да ради нее одной, наверное, Моро мог бы совершить такую попытку. На нескольких планетах Вавилона, заключивших с Империей сепаратный мир, генетическое рабство не было запрещено – имперских эмиссаров убедили в том, что отменить его значит создать экономический кризис, в ходе которого гемы жестоко пострадают, а то и просто погибнут. Запрещено было коммерческое клонирование и работорговля – и сразу после войны буйным цветом расцвел «черный рынок». Бет, красавице и умнице, вытравят память при помощи программирующего шлема, и днем она будет развлекать хозяев своим голосом, а ночью...

– Эй, с тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила девушка.

– Да, – выдавил Дик. Аппетит разом пропал, мисо потеряло вкус, как будто его сварили из бумаги. Но Дик доел: чего уж там. Раз напросился, то надо...

За леди Констанс, Джека и лорда Гуса, наверное, Морита хотел запросить выкуп. А что для Моро он сам? Ненужный балласт? Вряд ли, и Моро это доказал делом: избавиться от Дика было легче легкого. «Мальчик, дай мне убедить себя...» Пилотов мало рождается в Вавилоне, по статистике на тысячу – меньше, чем в Империи; впрочем, имперская статистика считает за людей и гемов, а в Вавилоне никогда бы не позволили ни одному гему даже просто пройти тесты... Но и без учета гемов пилоты – самая большая проблема Вавилона. Одни говорят – кара Божия за то, что в Вавилоне слишком много баловались евгеникой. Другие тоже считают, что кара Божия – но за то, что вавилоняне делали с гемами. Так или иначе, но еще до Войны Вавилон охотился за пилотами. Дом Кенан старался вербовать их на неприсоединившихся планетах и на окраинах Империи. Их перекупали у рейдеров. Говорят, торговцы человеческим мясом крали из сиротских приютов или покупали у бедных семей детей, прошедших пилотские тесты – чтобы продать их домам Вавилона, имевшим свои флоты. Синдэн вел с работорговцами войну насмерть, но даже пилоту Синдэна, если его брали в плен живым, старались сохранить жизнь – ведь пилота можно попытаться перекупить...

Или сломать...

Что ж, враг обезврежен и заперт. Так что, можно спокойно браться за дело или, как говаривал Джез, еще рано петь «халлел»? Может ли все быть ещё хуже?

Как только мысли Дика повернули в эту сторону, он сразу же понял, что может, и как может. Потому что если все произошедшее, начиная с Тепе-Хану – не случайно...

Если Дрю был убит...

И тот, кто убил его, охотился за его местом...

Потому что знал о договоре леди Констанс и капитана Хару...

Гибель экипажа, правда, всяко была случайностью. Моро – не дьявол и повелевать левиафанами не может. Но потом...

Если бы не Бет, Дик бы сам себя треснул по лбу ложкой. Случайный рейдерский корабль? Ментальная атака в межпространстве? Идиот! На что спорим: среди модификаторов, вставленных Моро в башку, есть и такой, который позволяет без шлема подключаться к киберпространству корабля!

То есть, Моро мог убить его там, в хрустальной пещере над черным озером... Но не убил.

Если все это так, то Моро, сев на корабль с определенной целью, на кого-то работал. И Дик сильно сомневался в этом случае, что даже при помощи двери он добыл бы у Моро сведения о работодателе. Такие люди умеют молчать.

Брюсов Дик отмел сразу – если что и получилось бы у Моро в два счета там, в секторе Кентавра, когда он валялся беспомощный – так это сдать «Паломник» Брюсам. Доступа к корневым каталогам, который он получил, было достаточно, чтобы отправить ансибль-пакет по заранее заданным координатам – а координаты он бы в этом случае знал. Но если не Брюсы, то кто может целенаправленно охотиться именно на леди Констанс?

Он вынул стило и записал на омм-панеи первую версию: Морита – искатель приключений, польстившийся на легкую добычу: корабль, гемов, молодого пилота и знатную леди, за которую можно взять выкуп.

Бет сунула нос в записи, но Дик писал на нихонском. Кандзи ползли, как жучки, сверху вниз. Дик записал первую версию о Морите, рядом с ней – вторую: Морита – шпион. Нужно расспросить леди Констанс, кто еще, кроме Брюсов, может искать ее головы. Третья версия родилась сама собой, когда рядышком оказались записаны первая и вторая: Морита – шпион Рива.

Дик погрыз стило. У доминиона Ван-Вальденов и Мак-Интайров не было никаких особенных счетов с домом Рива – не считая того, который был с домом Рива у всей Империи. Мауи была планетой окраинной и близкой к Ядру, дом Микаге избрал ее именно за удаленность. Дискретные зоны, пролегающие вблизи, вели к тысячам неисследованных секторов – это делало Мауи удобной для добычи левиафанов и совершенно бесперспективной для торговли чем-либо, кроме левиафанов. Действительно, на Тепе-Хану толклись левиафаннеры со всей Империи – а во всем остальном это было захолустье, и даже имперский лайнер ходил раз в три месяца. Зачем шпионам Рива планета Мауи и домина планеты Мауи?

Но все-таки отметать эту версию так сразу было нельзя. В конце концов, одно не отменяет другого, и если Морита шпион Рива – это вовсе не значит, что он по своей воле попал на один борт с леди Констанс. Он мог просто забраться на Мауи по своим делам. Левиафаннеры мотаются туда-сюда по всей Империи, среди них хватает сомнительных типов, и Морита мог просто скрываться там от властей или Инквизиции, а шпионские его дела не имели никакого отношения к леди Констанс. Он просто хотел «домой», а тут представился такой случай – целый корабль, ценные заложники и гемы -рабы... Все яйца в одной корзинке.

Дик не знал, как из сходящихся и расходящихся фактов выстроить единое целое. Не знал, как и о чем спрашивать, чтобы тебе помимо воли рассказали больше, чем хотят. То, что он успел узнать о Моро от самого Моро, не особенно помогало. Кстати, если Морита из дома Рива и стремится туда – то вполне возможно, что он знал, как перенастроить НавСант так, чтобы Дик сам проложил курс и сам проследовал в западню, которую Рива уготовили любому кораблю, вторгающемуся в их локальное пространство. И что тогда? Насколько он успел осуществить свои планы? Юноша похолодел, на секунду представив себе, что уже привел корабль туда, куда Моро хотел попасть.

Он вскочил, торопливо извинился перед Бет, выбежал на лестницу и помчался в рубку.

– За время вашего отсутствия ничего не случилось, – отрапортовал Рэй.

– Ага, – сказал Дик, плюхаясь в пилотское кресло и натягивая шлем.

Можно перепрограммировать и обмануть любую систему. Разрушить базу данных, переменить ориентиры, изничтожить резервную копию.

Нельзя лишь вытравить у пилота его чутье. То есть, можно – рискуя его убить или бесповоротно свести с ума... а так нет.

Если бы Дик доверял своему чутью немножко сильнее, а картам и сантору – немножко меньше, он бы раньше понял, что к чему. Если бы он обладал опытом даже не Майлза – а хотя бы капитана Хару, он бы понял, что к чему, сейчас, когда, пройдя сквозь темноту и глушь верхних миров, он высунул голову над поверхностью темного озера.

Он был один. Ни следа чужого присутствия. Никаких возмущений в черном и в белом. До ближайшего отверстия было еще далеко, да и не всякое отверстие годилось, а лишь то, в которое задували мощные сквозняки, пульсирующие и горячие белые ветра, что проносились сейчас над головой, под сводом пещеры. Широкий коридор стремился в неописуемую, теряющуюся даль. На таком горячем ветру будет трудно, но осмысливать этого сейчас Дик не мог – только воспринимать. Он опять ушел в себя и погрузился в темные воды одиночества – а через короткое время открыл глаза в рубке.

В этом секторе очень сильные энергетические потоки – если он правильно понял, что такое белый ветер. Дик уже привык ко всякого рода подвохам и почти ждал от судьбы новой подлости.

После ужина он взял управление на себя и пригласил лорда Августина в рубку, посмотреть на показания приборов и на карту.

– Интересно, – сказал лорд Августин, глядя на приборы. – Чертовски интересно!

– Милорд, – осторожно сказал Дик минут через пять, когда понял, что лорд Августин так и будет черкать что-то на панели своего терминала, мурлыкая себе под нос и время от времени щелкая по «вводу». – Разве в этом секторе Галактики должны быть такие сильные возмущения? Мы ведь удалились от Ядра...

– Да, это так, – отсутствующим голосом сказал лорд Августин.

– Милорд! – такое слово довольно редко произносят с такой приказной интонацией, поэтому лорд Августин вздрогнул и оторвался от расчетов.

– Да?

– Скажите, отчего здесь такие энергетические потоки?

– Господи, юноша, да по тысяче причин! Например, близость скопления псевдоядра, которое успело довольно далеко отдрейфовать от породившего его ядра... Или группа нейтронных звезд...

– Но на карте ничего такого нет... – пробормотал Дик, обмирая.

– На какой, на этой? Общегалактической учебной карте? В старые добрые времена, юноша, когда карты печатались на бумаге, я бы посоветовал вам использовать ее в гигиенических надобностях... Нынешние карты и на это не годятся.

– Но как такое может быть, – не унимался Дик. – Ведь в этом секторе должны летать люди... А псевдоядро – не такой объект, мимо которого можно проскочить...

– Ричард, эти карты составляются замшелыми стариками в Имперской Академии на Эрин. Во первых, к ним поступают далеко не все данные. Вы не представляете себе, как много данных исследователи Доминионов зажимают для себя... и как наука от этого страдает.

– Так значит, я и карте не могу верить... – пробормотал Дик. – Из пещеры дракона да в логово тигра...

– Я не понимаю по-нихонски, – сказал лорд Гус. – Но, судя по вашему тону, вы сказали что-то печальное. Попробуйте посмотреть на это иначе, Ричард. Если мы откроем это псевдоядро в нашем рукаве Галактики – его можно будет назвать в вашу честь.

– Пусть лучше в вашу, лорд Гус. Пусть называется Astra Augustina.

– Спасибо, – улыбнулся ученый. – И успокойтесь. Вы ведь приняли решение двигаться неуклонно к востоку? Совершенно правильное решение, хватило бы нам только времени.

«А нам его не хватит», – подумал Дик, и внутри у него все сжалось.

***

Сон прервался переменой ритмов корабля, небольшими гравитационными колебаниями. Включился основной двигатель, «Паломник» идет на прыжок.

Если бы можно было выбраться из каюты, подключиться к корабельному терминалу и узнать, куда их вынесло на этот раз...

Он был уверен. Почти уверен. На девять десятых. О большем не проси. Большего мир не даст.

Он был рад тому, что проснулся – снились не то чтобы кошмары, а те дни, о которых хотелось забыть. Тогда он не был еще эйдетиком, и память сохранила только урывки. И слава за это... кому? Как смешно: можно расстаться с римским безумием, отбросить его вместе с покалеченным телом – и все равно просится на язык «слава Богу».

Снился Бон. Экхарт, Экхарт, почему ты не отпускаешь? Столько лет прошло, ты давно покойник и тот я – тоже покойник. Ты отомщен. Твой дух, где бы ни был, должен успокоиться. У мертвых нет прав на живых. Я живой и имею на него право. А ты – мертвый, и у тебя нет прав на меня. Ты и так взял все, что мог – уйди, Экхарт.

Он закрыл глаза и развернул перед собой недавние события. Последний разговор с юным Суной. Ничего, малыш, в свое время ты научишься – и вести допросы, и выуживать информацию из того, кто допрашивает тебя.

– Двадцать минут до прыжка. Всем занять койки и пристегнуться, – проговорил селектор корабельной связи. Узник улыбнулся, послал селектору воздушный поцелуй и сел, пристегивая ноги к койке широкой лентой «репейником». Потом он лег и так же пристегнулся через пояс и через грудь. Закинул руки за голову и снова прикрыл глаза.

Если бы не лорд Буквоед и не слишком сильное расхождение между сектором Ворона, как мальчик его запомнил и тем местом, где они оказались – все сошло бы совсем гладко. Разве что Дик удивлялся бы постоянно не совпадающему расчетному времени по бортовому журналу и реальному времени прохождения. Но и это он наверняка списал бы на счет собственного невежества. Смирение – штука глупая, но временами полезная.

Но даже сейчас у него нет шанса, если он еще не понял. А он не понял. Об этой дыре мало кто знает, большинство пилотов, кто знал, погибли в Конхобарской кампании. И вряд ли Дик проинструктировал морлока насчет скачкообразного изменения мощности энергетических потоков. Когда это произошло, морлок просто решил, что сбился с курса и скорректировал полет.

Не зная, что корабль сейчас в другом рукаве Галатики, и движется совсем не туда...

Или он понял? «Вы знаете, что я не выведу корабль точно к Парадизо. Мы попадем в локальное пространство Империи...» Нет, не понял.

– Десять минут до прыжка. Всем приготовиться.

По коридору протопали ноги. Раздался голос одного из гемов:

– Динго! Динго, иди сюда! Вот так, хороший... – тварь уводили, чтобы она не покалечилась, если понадобится резкий маневр. Значит, момент прыжка – единственное время, когда можно будет покинуть каюту. Чертова тварь. Вот и говори после этого, что судьбы нет...

А может, и не стоит ее покидать? Он прикрыл глаза и поднял в памяти карту сектора, который они должны были пересечь. Нет, там патрули еще достаточно редки, но вот дальше... Дальше можно просто подождать, пока корабль остановит Крыло. Или рейдеры. Вот в том то вся и загвоздка: рейдеры. Конечно, старых знакомых будет встретить неприятно, но все же полезно, а с другой стороны – среди них попадаются на удивление ограниченные экземпляры. С которых станется, не обнаружив на корабле никаких богатств, просто распылить экипаж... Нет, если они пересекутся с рейдерами, он разнообразия для посотрудничает с юным Суной, хотя бы и у силовых установок.

С другой стороны, «Паломник» – левиафаннер и от рейдера с большой вероятностью уйдет. От Крыла – уже вряд ли. Но может получиться и так, что какой нибудь молодой честолюбивый болван из капитанов Крыла захочет доставить искомое Шнайдеру и, не зная всех тонкостей жизни, доставит не туда – например, Кимера. А Кимера «по ошибке», расстреляет девочку из станкового плазмотрона – упс, мы приняли этот катер за вражеский бомбардировщик... Нет, Крылу сдаваться тоже нельзя, нужно проскакивать в нору и падать прямо на планету.

А это значит, что так или иначе нужно захватывать управление кораблем. И сделать это можно... опять же в тот момент, когда все яйца в одной корзинке. Когда и Дик, и девочка, и морлок находятся в рубке. Кос. Проклятье. Проблемой остается кос. Можно взять девчонку в заложницы и потребовать пристрелить коса – но в любом случае сначала морлок. Один удар, один выстрел. Бешеных собак убивают. Нужно раздобыть оружие...

Планы рождались и отбрасывались один за другим. Он знал, что не примет к исполнению сейчас ни одного, все недостаточно хороши; знал и другое – этот лихорадочный перебор вариантов – непременная составляющая вдохновения. Приходит момент, судьба подбрасывает каверзу – и все, тщательно выстроенное тобой, ломается, как это произошло с планом пожара на борту. Почти все было готово, и пожар был намечен на день выхода из Пыльного Мешка – он чувствовал себя не настолько уверенно, чтобы в одиночку вести там корабль – но тут откуда ни возьмись появились пятеро гемов и спутали все карты. А с другой стороны – каким подарком была гибель экипажа в секторе Паруса. Никто ведь не поверит, что он не имеет никакого отношения к этому. Что он не выводил из строя вельботов и не прикасался к ним, что он лишь немного самнипулировал капитаном, который сам – сам! – принял гибельное решение... И, казалось, «Паломник» уже в руках. Если бы не Дик... Мальчик, ты не представляешь себе, как осложняешь мне дело, как приходится лезть из кожи, строя расчет каждый раз так, чтобы не убить и не покалечить тебя. Слишком ты ценен, гений полета. Слишком хорош, чтоб можно было списать тебя в расход. Слишком похож на меня самого жизнь тому назад.

Нельзя, выработав план, держаться его тупо, как робот. Но нельзя и лежать вот так кверху брюхом, ожидая вдохновения, которое неизвестно, придет ли... Оно придет, если продолжать упорно дробить руду. Судьба подбросит шанс.

– Минута до прыжка!

Это уже голос морлока. Значит, Дик и Бет в шлемах, наглухо отрезаны от всего мира, погружены в одиночество. Сейчас отключатся приборы, корабль оглохнет и ослепнет. А когда приборы снова включатся – они сойдут с ума.

И что ты тогда будешь делать, мой маленький капитан?

***

Белый ветер мог убить, расшибить о стены, которые сделались – жар и сияние. Сопротивляться ему было невозможно, отдаваться нельзя, и Дик просто тянул, тянул как можно дольше, на бешеной скорости проносясь мимо поворотов и провалов, борясь с завихрениями и встречными течениями, держась главного русла, слабея, изнемогая. Главное было – держаться как можно дольше. И лишь когда он понял, что совсем не может, действительно не может – он дал себе упасть в темные воды.

Когда он открыл глаза, ему показалось, что он все еще в хрустальной пещере. Экран сиял, переливался и пульсировал. Они угодили в скопление звезд, в переплетение туманных вуалей. Дик восхитился бы в других обстоятельствах, но сейчас он лежал, соображая, куда бы их могло занести – и ужасался.

Единственным таким скоплением в локальном пространстве Империи было скопление Парнелла, видное с южного полушария Мауи даже днем. Не сводя глаз с экрана, Дик освежил энерджистом раскаленный рот и высвободил из шлема голову, чтобы взглянуть на карту.

Скопление Парнелла лежало к «востоку» от Мауи, на той же долготе, что и Парадизо, по оси «зенит-надир». Ближайшим ориентиром в скоплении Парнелла была двойная звезда Ао-По. Единственная планета этой системы вращалась по далекой орбите, холодная и необитаемая. Но там была расположена маячная станция, пунта, отмечающая границу локального пространства Империи. Дик бывал однажды там, хотя и забыл, как называется тот сектор, да ему название сейчас и не помогло бы. Ощущения вроде бы были знакомыми... А вроде бы нет. Дик помнил потрясающую роскошь разнозвездия в пространстве – и напрочь не помнил белого ветра в межпространстве. Но даже это было не самым плохим. Он вспомнил все свои эволюции, начиная от сектора Паруса. Скопление Парнелла, находясь на той же долготе, что и Парадизо, хоть и было значительно южнее, но достигалось в те же четыре прыжка. Итак, он вышел к скоплению Парнелла, и как минимум еще один прыжок ему еще предстоит. Спрашивается, как его носило до сих пор? Кругами или зигзагами?

Рэй заметил его движения и обернулся. Даже со своей бедной мимикой он умудрился выражать сильное беспокойство.

– Сэнтио-сама, – сказал он. – Посмотрите, что показывают приборы!

Дик потребовал терминал, и терминал опустился перед ним. Приборы показывали докинз знает что. Зенит и надир, запад и восток то и дело менялись местами.

– Что это может быть, капитан? Опять какая то штучка Моро?

– Нет, Рэй, – успокоил его Дик. – Завихрения энергетических потоков, – он вспомнил шквальный ветер в межпространстве. – Позови милорда. И начинай маневр торможения.

С другого пилотского кресла донесся тихий стон, переходящий в приглушенное рыдание.

– Бет? – окликнул Дик, но она не отзывалась. Он отстегнулся, встал из кресла и перебрался к ней.

Глаза ее были широко раскрыты, а по оливково-золотистым щекам катились слезы. Судорожное, частое дыхание выдавало страх, почти панику.

– Бет, все кончилось уже... – Дик встал на колени возле кресла – ноги не держали – и сжал девочкино запястье. – Все кончилось, не надо бояться больше.

Она опустила глаза и всхлипнула.

– Не посылай меня туда больше. Не посылай, хорошо? Я больше не могу...

– Хорошо, Бет. Сейчас я сяду за штурвал и закончу маневр, а Рэй отведет... отнесет тебя...

Через две минуты в рубке был лорд Гус.

– Это и в самом деле скопление Парнелла, Дик? То есть, вы уверены? – лорд Августин отчего то решил перейти на «вы» – видимо, почувствовал себя в рабочей обстановке.

– Это больше ничем не может быть, милорд.

– Ага... вы неважно выглядите, Дик... Вот это да. Нейтронные звезды, о которых я говорил, помните? Они здесь, – лорд Гус показал длинным сухим пальцем в сторону экранов кругового обзора. – Где-то здесь! Черт бы меня побрал, я должен хотя бы сутки за ними пронаблюдать.

– За звездами? – не понял Дик.

– За показаниями приборов, – лорд Гус так и вцепился глазами в приборные экраны. – За тем, как они изменяются...

– Это несложно, милорд. Я сейчас положу корабль в дрейф, и мы проведем так не меньше суток, а может, и больше, потому что мне нужно решить одну важную задачу... Вы слушаете меня? – Дик уже понял, что, общаясь с лордом Гусом в опасной близости от приборов, нужно время от времени напоминать ему о своем существовании.

– Конечно, юноша, я вас слушаю.

– Мне нужно знать, где среди этих звезд система Ао-По.

– Нет ничего проще. Зададим сканеру задачу на поиск двойной звезды... – лорд Гус осекся. Сканер сейчас мигал перемежающимися серыми и красными полосами, наотрез отказываясь показывать что либо другое.

– Сильные помехи, – поморщился лорд Гус. – Где-то совсем близко скопление нейтронных звезд. Если я открою скопление нейтронных звезд в Скоплении Парнелла – это будет штука покруче Astra Augustina.

– Почему?

– Потому что вблизи от нейтронных звезд и псевдоядер формируются планетные системы с удивительными свойствами. Например, с корой, состоящей из сверхтяжелых элементов. Если Доминиону удастся купить эксклюзивное право на разведку таких планет... их можно будет неплохо продать... Или, например, откупиться ими от Брюсов.

– А почему Доминион сам не сможет разрабатывать их?

– У нас не хватит мощностей. Но, вполне возможно, кто-то покопался тут раньше нас. Ведь Скопление Парнелла уже исследовали. По правде говоря, за всеми публикациями следить и не успеваешь. Но скопление Парнелла – это еще не совсем край света, тут где-то даже должен быть пограничный маяк... Так что очень странно, что об этом еще не написали в имперских справочниках...

– Маяк в системе Ао-По, милорд. Я хочу найти его. Но среди этих помех я не различу его сигнала. В вашем справочнике должна быть эта система, она же пограничная. Я должен попытаться найти ее на глаз. И... мне нельзя ошибиться, милорд.

– Что ж, давай посмотрим. Система Ао-По, двойная звезда, состоящая из звезд, которые называются, соответственно, Ао и По... – пробормотал лорд Августин, включая свой терминал. – Ао – звезда класса А0, По – звезда класса А5, обе – очень горячие. Покажи ка мне эту часть Вселенной в инфракрасном диапазоне...

Дик, оторвав правую руку от штурвала, чем то щелкнул на одном из вспомогательных пультов. Сферический обзорный экран стал зеленым, большинство звезд на нем – желтыми изредка – белыми. Лорд Августин встал с кресла и пошел по рубке, смотря на экран с ястребиным прищуром. Дик в это время отдавал какие то команды в двигательный отсек.

– А теперь, юноша, дайте мне круговой обзор.

Звезды на экране медленно поплыли. Через какое-то время лорд Августин сказал:

– Вот он – кандидат номер один. Две достаточно яркие звезды, как бы слившиеся в одну... Хм... А вот кандидат номер два, хотя это больше похоже на класс В... Вы слушаете меня, Дик?

Не получив ответа, лорд Августин оглянулся и увидел, что юный капитан полулежит в кресле, прикрыв глаза, очерченные глубокими тенями, и капля пота прокладывает дорожку от его виска к подбородку.

Он все-таки устал. Смертельно устал.

...Рэй задержался внизу – оттого, что молоденькая леди не хотела его так просто отпускать, все плакала. А еще – и это главное – оттого, что он на самом деле всегда боялся маневра, боялся, что сделает что-то не так, и корабль погубит. Молодой капитан разбирается в этом лучше – пусть он, а не я...

И, только вернувшись, Рэй понял, как позорно дезертировал. Всего-то его и не было, что пять минут. И за эти пять минут как будто злой дух выпил из капитана всю кровь. Хоть обратно же бери его и неси.

– Принимай вахту, Рэй, – слабым голосом сказал Дик. – Лорд Августин будет находиться здесь, с моего разрешения. Столько времени, сколько ему нужно.

– Вы... дойдете сами? Или позвать кого нибудь?

– Дойду, Рэй. Это же не в первый раз.

Дик ушел, и Рэй остался в рубке, один на один с ученым.

Странный это был человек. Рэй впервые в жизни видел такое чудо: голова набита всякой премудростью, превзошел и небо и землю – это одна половина мозгов. А другая половина мозгов – как у пятилетнего Джека, еще хуже даже. Из всех он один не знал – то есть, не заметил – главной причины всеобщего беспокойства: подошел к концу запас лекарств для малыша. Хотя вроде бы и жил вместе с миледи и маленьким лордом, а не заметил. Рэй посмотрел еще раз, как он колдует над своим терминалом, и хмыкнул про себя: ну, хоть какая-то польза от этих его занятий. Кто бы подумать мог.

***

Дик так устал, что повалился на кровать не то, что зубов не почистив – а даже и не помолившись. Усталость после прыжка – это была совершенно особая усталость, не такая, как после тяжелой работы, когда купаешься в поту, а муторная, как после долгих суток бессонницы.

Он еще и не лег, а уже знал, что сон будет поганым, и заранее приготовился. Так оно и вышло, и все было как в прошлый раз – в темном кишечнике погибшего корабля он разгребал руками мертвецов, прокладывая себе дорогу вперед, а они вертелись, стукались друг о друга, и кружились... Он зачем то шел к рубке – зачем, думал он, ведь экипаж смылся с корабля, оставив гемов на произвол судьбы? Но все-таки шел, и когда дверь рубки открылась, он увидел человека, сидящего в пилотском кресле. Голова мертвеца запрокинулась назад, и Дик с ноющим сердцем оттолкнулся от стены и поплыл к потолку, чтобы заглянуть в лицо. Этим всегда заканчивалось – он не хотел, отчаянно не хотел смотреть в лицо этому последнему, но, будто против воли, его тело совершало роковое перемещение: поднимало голову или, как сейчас... Он был не властен над собой до того, что и глаза закрыть не мог.

В кресле лежал Майлз.

Дик увидел его лицо – и увидел, что его глаза живы. Это было невозможно. Он не мог выжить здесь. Он и не жил – жили только глаза.

«Тебе страшно, тиийю?»

«Да!»

«Мы все платим этим. Ты не можешь повелевать ветрами, можешь только ставить парус. Прими это. Это и есть смирение».

«Я боюсь. Я не знал, с чем связывался – в следующий раз я просто умру!»

«Нет, не умрешь. Наоборот, в следующий раз будет легче».

«Майлз... Диорран... Здесь не было такого... ветра»

«Ты правильно помнишь. Не было».

«Скажи, мы... правильно прилетели?»

Майлз высвободился из шлема. Над губой у него было что-то похожее на «усики» от молока – это выступил иней.

«Не доверяй снам, тиийю. Доверяй себе. Ты выбрал путь, и единственный шанс спасти жизнь Джека – последовать ему до конца».

«А кроме Джека?»

Майлз покачал головой.

«Это ведь задача первоочередной важности, Дик. Он сидит у тебя под замком, но держит мальчика в заложниках. А ты знаешь, что, торгуясь о заложниках, нельзя отступать от условий, раз названных тобой».

«Рэй говорил...»

«Я знаю, что говорил Рэй. Но если ты последуешь его совету, ты не сделаешь положение лучше для Джека. А хуже для Рэя – сделаешь. Ты сделаешь из него чудовище, каким видели его вчерашние хозяева. Это все равно как если бы ты лег с той девушкой, Веспер. Нет, если ты решишь пытать Мориту – делай это сам. А, ты дрогнул. Да, это мерзко. А еще это бесполезно».

«Если бы я мог быть уверен, что я спасу Джека, когда доберусь до Ао-По...»

«Ты не можешь быть уверен. У тебя просто нет другого выхода. Просыпайтесь, сэнтио-сама. Просыпайтесь, вас зовут!»

Дик не успел удивиться тому, что Майлз перешел с ним на «вы», как проснулся.

Актеон почтительно тормошил его за плечо. Дик сел на постели и не смог сдержать стона: голова разламывалась.

– Кто меня зовет? – спросил он, подавляя зевок.

– Лорд Августин нашел вашу звезду, – сказал гем.

Раз он был здесь, значит, его вахта уже прошла – то есть, Дик проспал не меньше двадцати часов.

– Идем в рубку, – сказал он, поднимаясь и влезая в тунику.

– Это еще не все, сэнтио-сама. Лорд Августин нашел вашу звезду уже довольно давно, но они с Рэем Порше решили, что нужно дать вам поспать. Но сейчас вас зовет мастер Морита. То есть, он зовет леди Констанс, но она сказала, что ни о чем с ним говорить без вас не будет.

– Хорошо... – они вошли в душевую. Дик посмотрел в зеркало и ужаснулся: с такой рожей предстать перед Леди Констанс, а еще хуже – Моритой??? Этот сразу поймет, что к чему.

Дик умылся ледяной водой, надеясь, что кровь хоть немного прильет к лицу. Легкий румянец вроде бы появился, но ликвидировать тени под глазами душ и растирание полотенцем не могли. Ладно.

Леди Констанс, одетая в глухо застегнутое темное платье, ждала его в каюте. Джек, сидя за откидным столом, что-то рисовал, высунув язык. Постельная ниша Бет была задернута – видимо, девочка все еще спала.

– Она очень устала, – тихо сказала леди Констанс, посмотрев в ту сторону. – И очень испугалась. Мне пришлось напоить ее успокоительным.

– Она больше не пойдет со мной, – пообещал Дик. – Остался один прыжок. Дальше будет легче.

– Идем, – сказала леди Констанс.

Они спустились в каюту Моро; по дороге Дик кратко ознакомил миледи с навигационной ситуацией. Рэй, сидевший на страже в коридоре, поприветствовал госпожу поклоном и открыл дверь, свободной рукой придерживая Динго за ошейник.

– Вы хотели говорить со мной, господин Морита, – сказала леди Констанс. – Говорите.

– Я вижу, вы прихватили с собой юного капитана. Ладно, он нам не помешает. Как вы думаете, где мы находимся?

– В скоплении Парнелла, – спокойно ответила леди Констанс.

– Надо же... – апатично проговорил Морита, – вы сориентировались.

Он перевел взгляд на Дика.

– Неважно выглядите, капитан. А впрочем, до следующего прыжка у вас будет время прийти в себя. Ведь вы возьмете курс на Ао-По, а сектор, который выведет вас туда, находится в шестидесяти парсеках отсюда. Не меньше двух недель на полном ходу.

Примерно с полминуты его собеседники молчали, пытаясь переварить эту убийственную новость. Моро смотрел то на одного, то на другого.

– Вам нужно попробовать играть в покер, леди Констанс, – сказал он. – А вам, капитан, категорически не рекомендуется. Со скверным раскладом и скверным прикупом на руках вы начнете – вот как сейчас – кусать губы. Ведь Ао-По – это только граница Империи, маячный спутник... Оттуда – еще один прыжок. Как минимум. Неизвестно, переживет ли его Джек.

– Хватит, – оборвала его леди Констанс. – Чего вы хотите?

– Того же, чего хотят все люди: свободы и достатка. Сколько вы заплатите за спасение своего сына?

– Я говорил вам, мастер Морита: умрет Джек – умрете вы, – глухо сказал Дик.

– А я слышал. Но моя смерть не вернет матери единственного ребенка, который был зачат и рожден с таким трудом. Или все-таки она утешит вас... Железная Леди?

– Что вы можете предложить? – недрогнувшим голосом спросила лед Констанс. – Насколько я понимаю, у вас нет ни необходимых медикаментов, ни информации о том, как их изготовить.

– Нет. Но есть обитаемый мир, где они наверняка найдутся. И есть проход к этому обитаемому миру из сектора Ао-По. Проход, который знаю только я.

– Что ж, ваше предложение более чем ясно.

– Я еще не закончил. Итак, для начала – свобода. Вы дадите мне слово, что по достижении этого мира я беспрепятственно покину корабль. Честное слово Железной Леди. Затем – достаток. Вы выписываете мне чек на пятьсот тысяч имперских драхм. На предъявителя.

Леди Констанс холодно усмехнулась.

– Так вы просто вымогатель.

– У меня много специальностей, и это – не основная, – ответил усмешкой Морита.

– Я не имею дела с шантажистами, – леди Констанс вышла из каюты. Дик вышел за ней.

Твердым шагом она прошла до конца коридора, а там как то вдруг обмякла и прислонилась к стене. Рэй кинулся – подхватить на руки, – и Динго, воспользовавшись тем, что его отпустили, попытался проникнуть в каюту к Моро, просунув морду в приоткрытую дверь и толкаясь туда всем телом, чтобы расширить проем. Дик оттащил его за ошейник и подволок к Рэю, а потом вернулся к каюте Моро. Вавилонянин встал было, готовясь обороняться от собаки, держа перед собой единственное оружие, подушечный валик, но теперь опустил его, видя, что это не кос, а всего лишь Дик. Морита открыл рот – что-то сказать, но Дик влепил ему в губы хороший аго-ути – с левой, от плеча, не требующий большой физической силы и массы, рассчитанный на скорость и шок. Драться его учил брат Хван, самый маленький и легкий в десантной команде. "Настоящего веса, чтобы вложить в удар, у нас нет, Рики. Поэтому главный наш расчет - на скорость и боль".

Что ж, боль он как раз и хотел причинить. И, не давая Моро ни полсекунды, чтобы опомниться, добавил с правой в корпус, уже вкладывая весь вес. Под самую грудину, в то место, которое уже не закрывал мышечный щит.

Моро не защищался, поэтому третьего удара Дик не нанес. Его ярость уже остыла, и вчерашнее нервное истощение брало свое. Он отступил, оперся рукой о дверной косяк.

– Славно, мальчик, славно, – проговорил Морита, слизывая кровь с губы. – Ты прогрессируешь под руководством морлока. В следующий раз возьмешь ломик? Или универсалку?

– Я вообще не хочу вас больше видеть, – процедил сквозь зубы Дик.

Леди Констанс уже пришла в себя – стояла все такая же строгая и прямая.

– Зайдем в кают-компанию, капитан, – предложила она.

– Лучше в рубку, миледи. Мне нужно будет сделать кое-какие расчеты.

***

...Дик снял шлем и увидел, что леди Констанс не переменила ни позы, ни направления взгляда – все так же напряженно ждала. А может быть, прошло совсем немного объективного времени.

– Он не соврал, миледи, – сказал юноша, выбираясь из кресла. – Мы постараемся выжать из корабля все, что можно, пойдем с двенадцатью ускорениями... Будет немного тяжело, потому что компенсаторы больше не выдержат. И тогда мы уложимся в полторы недели.

– А там? – спросила леди Констанс.

– Не знаю. Я... не думал, что пролет через этот сектор займет так много времени. Простите...

– Дик, он говорил правду? О каком-то обитаемом мире, куда ведет проход из сектора Ао-По?

– Возможно, миледи. Ему дорога жизнь. Зачем бы он стал врать.

– Ты мог бы найти этот мир, Дик?

Превозмогая тошноту, он ответил:

– Нет, миледи... Даже если я правильно определю точку входа в дискрет... я не буду знать, где выход. И не буду знать, какие характеристики у того мира... Мне не на что будет... настроить себя. Мне так жаль...

– Как ты думаешь, Дик, кто такой Морита?

Дик за несколько секунд перебрал все свои версии.

– По моему, он пират, миледи. Думаю, на корабле он оказался вместе с вами случайно. Даже если он убил Дрю, чтобы попасть на борт – он все равно не думал, что там будете вы, он просто садился на первый отходящий от планеты корабль. Ему нужно было побыстрее и посекретнее... как и вам. А потом погибли все наши – и он решил, что поймал удачу. Если бы он решился меня убить, вам бы некуда было деваться. Но он не решается.

– Почему, Дик? Как ты считаешь?

– Я пилот, миледи. Очень способный пилот. Он должен был это... почувствовать. Наверное, он хочет продать меня... и всех нас. Все мы, так или иначе, годимся в товар.

– И как ты думаешь, что это за обитаемый мир, о котором он говорил?

– Наверное, пираты Фарны. Я думал о доме Рива, но... они где-то в другом рукаве.

Леди Констанс подняла голову. Звезда Ао-По, найденная ее братом, была теперь прямо над головой, почти в центре прицельного круга, мерцающего на сферическом экране потолка. «Паломник» сориентировался по направлению к ней и пока что медленно дрейфовал в ту сторону. Что же ждет их там?

Дик опустил голову и сказал:

– В прежние времена я должен был совершить сэппуку. Если Джек умрет... Зачем Господь запрещает обрывать свою жизнь?

Констанс протянула вперед руку и взяла мальчика за подбородок, заставив поднять голову.

– Не смей так говорить, – отрезала она. – Разве ты подтолкнул капитана Хару к этой безумной охоте? Нет, он сам так решил, а я испугалась экстренных мер. И со злой волей Мориты ты не смог бы ничего поделать – а он оказался на борту корабля снова-таки моим попущением. Я слишком торопилась покинуть Мауи. На твою долю вины приходится меньше всех.

Дик сжал пальцы «замком».

– Леди Констанс, у Джека все в порядке с сердцем?

– Да, Дик. Почему ты спрашиваешь?

– Мы можем выиграть немного времени, если пойдем на четырнадцати ускорениях. Но тогда сила тяжести на корабле увеличится наполовину. Мальчик выдержит?

– Сердце у него здоровое, – лицо леди Констанс слегка дрогнуло. – Думаю, мы должны попытаться.

– Что ж, миледи, тогда я не буду терять времени, – сказал юноша. – У нас на счету каждый час. Я начинаю разгон.

***

«Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил меня?

Далеки от спасения моего слова вопля моего.

Боже мой! Я вопию днем – и Ты не внемлешь мне.

Ночью – и нет мне успокоения!»

Двадцать Первый псалом – длинный. Дневное чтение бревиария в пятницу полностью состоит из него одного, разбитого на три части.

Сегодня шло быстрее, чем обычно. Как правило, она прочитывала один стих – а потом Дик переводил его для гемов на нихонский. Три года своей жизни в Синдэне он каждый день присутствовал на Литургии Часов, и все псалмы знал наизусть. Но сегодня перевод был не нужен: трое гемов на вахте, а Том прекрасно понимает гэлик, хоть говорит плоховато.

Констанс читала, стараясь не думать о Джеке.

...Якоб во всем винил только себя, свои искалеченные гены. Не будь он прикован делами к Сирене и Метрополии – задарил бы Джека игрушками и забаловал его. Подарки, которые он присылал к Рождеству и ко дню рождения малыша, были просто неприлично дороги и велики... Почти все их пришлось оставить на Мауи, не тащить же с собой пони и детский гидроцикл. Взяли только рисовальный планшет.

– «Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня.

Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий.

Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались...»

Нельзя утаить от Бога грех: порой она была готова сорваться на мальчика. Иногда поднималось в груди что-то неподконтрольное, разевало сучью пасть и вопило, что вот из-за этого мальчишки, из-за его тупости, гордости и упрямства погибнет Джек. Что пусть бы Морита привел их к рейдерам, к вавилонянам, к чертям. Пусть бы всех продали, пусть бы продали даже Бет – но Джек, кровиночка, выстраданный, вымоленный – он бы жил.

«Мама, почему я стал такой тяжелый?» – спросил утром Джек. – «Потому что я испугалась, что ты отрастишь крылышки и улетишь от меня», – пошутила она. – «И попросила Дика сделать всех на корабле немножко потяжелее». «Я никуда не улечу», – решительно замотал головой Джек. – «Попроси его обратно! Дик, сделай меня обратно легким!» Дик с самым серьезным лицом сказал: «Мама пошутила. Мы должны лететь очень быстро, Джек, и поэтому мы стали такими тяжелыми. Когда вас не было на корабле, мы часто так летали. Потрогай, какие у меня мускулы». Дик сжал руку в кулак и напряг предплечье, и Джек обеими ручонками стиснул мышцы, похожие на туго скрученный канат. «Ого!» – восхитился малыш. – «Потерпи немного – и у тебя будут такие же», – обнадежил его Дик перед тем, как уходить на вахту. Это поддержало малыша, но ненадолго, вскоре он приуныл и захныкал.

В первый день всем было очень тяжело, и почти все время, которое не требовало никакой деятельности, Констанс проводила в постели.

Второй день был сущим кошмаром.

На третий все привыкли.

– «Делят ризы мои меж собою, об одежде моей бросают жребий»...

– «Народы всей земли поклонятся перед Господом», – начала Бет. – «Боящиеся Господа! Восхвалите Его. Все семя Иакова! Прославь Его.

Да благоговеет перед Ним все семя Израиля,

ибо Он не презрел и не пренебрег скорби страждущего...»

Она разрыдалась и швырнула бревиарий об пол.

– Не буду я это читать! Не могу!

Она резко вскочила и бросилась к выходу из часовенки, но на пороге замешкалась – у нее закружилась голова от слишком быстрых движений.

– В чем дело, Бет? – спросила Констанс. – Что с тобой, маленькая?

– Мама, я не могу это читать, – сказала Бет. – Все это вранье. Мы Ему не нужны. А если и нужны – то зачем Он с нами так обращается? Зачем все это? Как мы сюда попали? Почему здесь оказался этот гад? И почему ты его проворонил? – она сверкнула глазами на Дика.

– Бет, милая, – Констанс изо всех сил сдерживала себя: в конце концов, Бет всего лишь сказала то, что она сама так долго подавляла в себе. – Посмотри на нас. Ты думаешь, что больше всех любишь Джека? Ты думаешь, что больше всех страдаешь?

– Я бы для него сделала все! Ты слышишь, Дик? Все!

– Я сделаю все, – прошептал Дик. – Честное слово. Только то, что ты думаешь – не поможет.

– А что поможет? Ваши молитвы? Да кто их слышит! Если бы Он любил Джека, как я – мы не были бы здесь!

– То, что говорит леди Элисабет, очень плохо, – сокрушенно сказал Том. – Господь отдал Своего Сына за нашего маленького господина Джека. Как можно говорить, что Господь его не любит?

– Маленькому господину Джеку от этого не легче, – сказала Бет. – Ему было бы легче, если бы Господь сотворил нам много-много сетов ретровируса. Только Господь что-то не раскачивается.

Бет резко повернулась ко всем спиной и вышла из часовни. Дик поднял бревиарий и, на миг прижав к губам, протянул леди Констанс:

– Дочитайте, пожалуйста.

Когда она закончила, Том поклонился и вышел, а Дик остался. Обычно он не задерживался после чтения Бревиария – было слишком много работы. Но теперь задержался.

– Леди Констанс, не ругайте, пожалуйста, Бет, когда вернетесь, – попросил он.

– Я и не собиралась, – вздохнула она. – Я... завидую ей, Ричард.

Это вырвалось неожиданно, само собой, и она тут же захотела загнать слова обратно, но как их загонишь?

– Почему?

– Забудь.

Дик сделал движение, будто хотел коснуться ее руки, но на полпути остановился и положил ладонь на Бревиарий.

– Потому что она может так вот вскочить и послать все к Докинзу, а вы нет? Вы должны быть для всех Железной леди?

Она кивнула. Напрягла сжавшееся горло, чтобы сдержать слезы – не помогло.

"Не смей, не смей, это он должен находить опору в тебе, это ты ему в матери годишься, держись, держись!"

– Но вы не должны... вам не надо. Хотя бы со мной.

Она замотала головой. Если бы издала хоть звук – разрыдалась бы.

Дик все-таки сжал ее руку и ободряюще улыбнулся.

– Он же все-таки выбрался.

– Кто?

– Давид, – Дик похлопал по Бревиарию. – Его зажали со всех сторон, но он выбрался.

– Да, это... оптимистично. – Констанс удалось-таки справиться с собой и улыбнуться.

Он немножко покусал нижнюю губу, потом сказал:

– Леди Констанс, а я ведь ни разу еще не молился о чуде.

Ее что-то толкнуло в сердце.

– Ты... надеешься, что чудо случится? – спросила Констанс.

– Да, – твердо сказал мальчик. Она улыбнулась. Дик принял это так же, как принимал решения по управлению кораблем – просто и по деловому.

"Другой надежды все равно нет. Разве что в Моро проснется совесть... но это и будет чудом".

Однажды дон Карло рассказал ей, как, в бытность его семинаристом лектор по нравственному богословию огорошил аудиторию вопросом: «Почему вы христиане?» Очень немногие – из семинаристов, будущих священников! – ответили: «Потому что я люблю Бога» или «Потому что я люблю Истину». «Я сам, к стыду своему, не понял вопроса. Я – католик-ортодокс потому, что родители мои католики-ортодоксы, меня крестили в церкви франко-латинского обряда, в ней я прошел катехизацию и получил первое Причастие... Что же еще я могу ответить? Теперь я сам, бывает, огорошиваю так собеседников – и, к сожалению, получаю все тот же однообразный урожай. Что значит быть христианином? Это значит ходить по воскресеньям в церковь, каждый день читать молитвенное правило, строить вертеп на Рождество, блюсти славные имперские традиции, ненавидеть Вавилон... Это значит что угодно, кроме – любить Бога».

Она тогда рассердилась, хоть и не подала виду. Разве это просто – любить Бога? В юности она любила Бога. Точнее, Христа. Безупречного рыцаря, отдавшего жизнь за нее, Прекрасную Даму. Порой она тосковала по этому наивному полудетскому чувству. Но люди, которые сохранили его, созрев, казались ей либо неумными, либо неискренними.

– Дик, почему ты христианин? – спросила Констанс.

Юный капитан изумленно хлопнул глазами.

– Как почему, миледи? Господь умер за меня – кем же мне еще быть?

И это не ответ, тоскливо подумала она. Это очередное "я христианин, потому что я христианин". Нет, мальчик – ты христианин сейчас, потому что ты молод, наивен, благороден и горяч. Но что будет, когда ты повзрослеешь?

– То есть, – поправился Дик, – если бы не было Христа, я бы, наверное, ненавидел Бога. Думать, что все это нам устроил тот, кто никогда не был в нашей шкуре... Совершенно не понимаю ни мусульман, ни хевронцев. Как они обходятся?

***

Как определить местонахождение корабля в пространстве, если ты заперт в четырех стенах, отрезан от всех систем коммуникации и охраняешься огромной злобной тварью?

Задачка на сообразительность.

Ответ: выбраться из четырех стен, термошнуром взрезав дверь. Юный капитан отобрал при обыске пояс, но не обратил внимания на волокно, вшитое в рабочий комбо.

Спуститься по аварийной лестнице на грузовую палубу. Во время дрейфа, в час ночного отдыха экипажа пробраться в вельбот и сориентироваться визуально.

Правда, у этого плана был недостаток: трудненько вернуться обратно. Хотя, если юный капитан доставил «Паломника» в избранный тобой пункт назначения, то можно и не возвращаться.

Он решил рискнуть – и не ошибся. Удача с нами! Конечно, на четыре пятых она состоит из точного расчета и хорошо проделанной работы. Но на одну пятую она может подбрасывать всякие глупости... Но на этот раз – нет.

Из «фонаря» вельбота открывался великолепный вид. Звезды, частые и яркие, творили вечный день, заливая кабину сиянием, подобным огням софитов. «Ао-По» была сейчас на небе ярчайшей. Две раскаленных зеницы демона.

«Паломник» дрейфовал в непосредственной близости от «Ао-По». Впрочем, «непосредственная близость» на сей раз была понятием весьма и весьма относительным: до двойной звезды пять месяцев лета в локальном пространстве. Так уж здесь получилось: она болталась в отдалении от всех остальных здешних звезд. В этом секторе Галактики все пронизано дискретными зонами, и там, где они вынырнули сейчас, их не меньше двух десятков – но сама двойная звезда далеко отсюда. Как будто в центре широкой полыньи, до которой никак не дотянуться ни с одной из ледовых кромок. Близок локоть, а не укусишь.

Кроме того, радиоизлучение здесь бешеное – межкорабельная радиосвязь возможна с трудом. Это давало при побеге дополнительные преимущества – сканеры очень быстро потеряют вельбот. Ну, решайся!

Морита влез в противоперегрузочный скафандр, пристегнулся к драйверскому сиденью ремнями и рамой, проверил, как заправлен и заряжен вельбот – аккумуляторы аж искрятся, воздуха хватит на семьдесят два часа автономного полета – включил антиграв и хотел было отключить анкерные крепления, мертво державшие вельбот между мачтами «Паломника», но перед этим решил кое что сделать.

Усмехнувшись, он включил внутрикорабельную связь.

– Вахтенный?

– Вахтенный слушает, – изумился на другом конце провода проклятый морлок.

– Свистни-ка мне своего неоперившегося капитана, нелюдь.

– Где ты, кургар? – спросил морлок после паузы.

– Угадай с трех раз.

– Он в вельботе, Рэй! – Морита вспомнил, что Дик носит, где бы ни находился, обруч связи.

– Умный мальчик, – сказал он. – Капитан, я связываюсь с вами, чтобы попрощаться. Я не намерен более злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Нет! – крикнул Дик.

– Я понимаю, как дорог вам, но у меня есть неотложные дела.

Он отключился и стартовал, пока Дик не заблокировал крепления. Вельбот развернулся и нырнул между мачт носом «вниз» – если считать «низом» днище корабля.

Морита выжал из двигателя и из себя все, что мог: восьмикратное ускорение. В глазах темнело, но он знал, что только так уйдет от корабля, способного развить восьмикратное чохом.

И все-таки он внутренне усмехнулся, увидев в экране заднего обзора вспышку – «Паломник» запускал двигатели.

***

Рэй молчал, но глаза его ясно говорили: надо было дверью. Актеон и Остин еще не знали, Том был на вахте, а Бат лежал в своей каюте со сломанной рукой.

– Вельбот может развить скорость меньше, чем у нас, но гравикомпенсаторов в нем нет, так что он не может так резко ускоряться, как мы, – объяснял Дик.

Он выглядел так же скверно, как в прошлый раз, а чувствовал себя, наверное, еще хуже. Он не успел отдохнуть как следует после прыжка (Моро сбежал меньше чем через два часа) и погоня отняла много сил. Бет видела, что он не только пил энерджист, но и глотал какие-то капсулы. Хотела было съязвить, что, как видно, он не только молитвами обходится – но передумала.

– Зато мы не можем так резко тормозиться, как он, – проворчала она. Это все они только что познали на опыте, когда Морита притормозил и «Паломника» пронесло мимо вельбота, а Моро ушел перпендикулярным курсом. Он проделывал этот трюк не меньше пяти раз, и в конце концов ушел. А «Паломник» все время погони кидало и разворачивало, и все поняли, почем фунт счастья, а больше всех – Бат, который не успел пристегнуться.

Сама Бет чувствовала себя героиней после того, как, преодолев ужас, пришла в рубку и заняла пилотское кресло, оттого не стеснялась подавать реплики.

Им обоим там опять пришлось несладко, хотя ветер здесь был не таким страшным, как в прошлый раз. Хуже всего то, что из-за ветра они сбились с пути. Ненамного, но сбились: Дик был уверен, что к Ао-По должна вести еще одна, близко подходящая, дискретная зона. Смогли же там установить приграничный маяк! Не летели же ради этого полгода в субсвете!

Этот маяк, правда, требовал отдельного разговора...

– Срок автономного полета – трое суток, – продолжал Дик, не обращая внимания на реплику Бет. – Значит, где-то совсем близко место, куда Моро стремился. И я не хочу туда врываться очертя голову.

– А что изменится, если мы туда войдем медленно и печально? – спросила Бет.

– Не знаю. Может, и ничего.

– Дик, он не может на вельботе перейти в межпространство? – спросила леди Констанс.

– Нет, миледи. Это невозможно.

– Но кто может жить здесь? Ведь до звездной системы очень далеко, и если там есть планета, то... – леди Констанс посмотрела на брата.

– То она необитаема, – кивнул лорд Августин. – Либо она вращается по дальней орбите вокруг обеих звезд, и тогда на ней не больше условий для жизни, чем на биллиардном шаре, либо она проходит по «восьмерке», и в этом случае на ней просто бешеный климат.

– Как вы сказали, сэр? – Рэй так и вцепился в лорда Гуса своими тигриными глазами. – Бешеный климат? Это когда зима такая, что замерзает почти вся вода планеты, а летом все сначала пересыхает и трескается, а потом все затянуто тучами, и не перестают грозы?

– Один шанс на миллион, что на такой планете вообще может образоваться вода, – качнул головой лорд Августин. – Атмосфера там должна состоять из испарений более тяжелых веществ. Например, серы.

– Дождь из серы, как в Библии, – Бет передернула плечами. – Бррр!

– Скваттерам не обязательно нужна землеподобная планета, – возразил Дик. – Они живут в кораблях. Бывают дрейфующие, «ничейные» планеты. Их звезда сгорела и они оторвались. Или другая звезда захватила их... Такая планета может находиться здесь, совсем рядом. И мы ее увидим.

Остин спросил что-то на нихонго и Дик, пожав плечами, ответил ему.

– О чем вы? – спросила Бет.

– Остин спросил – что ждет нас там, куда полетел Морита. Я сказал, что у нас все равно нет выбора, так что это неважно.

– Скажи я, что скучаю о Моро, я бы соврал, – прогудел Рэй. – Но если бы вы мне позволили вытрясти из него правду, мы бы знали, какая пакость нас ждет дальше.

Грависканер показывал, что Морита удалился в сторону большого, но разреженного скопления какой-то массы – скорее всего, системы астероидов, притянутых «ничейной» планетой. Оно находилось вне пределов видимости.

– О чем я совсем не жалею – так об этом, – сказала леди Констанс.

– Есть еще одна важная вещь, – сказал Дик. Ему было плохо, отчаянно плохо, а тут еще и такая новость... Он собрался с духом и сказал:

– Я не вижу маяка.

– А... как мы должны его видеть? – спросил Рэй.

Скопление массы на грависканере было видно как замысловатая воронка.

– Мы бы его видели как точку, из которой кругом расходятся волны, – сказал Дик. – Вы бы ни с чем не спутали. Если такая появится – скажите мне...

– Может, он просто до нас не достает?

– Нет, – мотнул головой Дик. – Пограничный маяк не может до нас не доставать. Он работает на том же принципе, что и ансибль – гравитация распространяется мгновенно...

– А что с ним могло случиться? – спросила Бет.

– Да что угодно, – устало сказал Дик. – Сломался. Рейдеры разобрали. Или скваттеры.

– Но... как же мы тогда пошлем ансибль-пакет о помощи?

– Не знаю, – Дик почти простонал это. Ему казалось, что он говорит твердо и четко – а на самом деле он тихо бормотал. Такое бывает с очень пьяными или смертельно усталыми людьми.

– Тебе нужно отдохнуть, – Леди Констанс коснулась его плеча.

– Чепуха, я еще в полном порядке. Сейчас поем и вернусь. А вот вы идите к себе, миледи.

– Идите, – сказал Рэй. – И вы тоже идите, сэнтио-сама.

– Я чувствую себя хорошо, – сказал Дик, поднимаясь и твердым шагом провожая к выходу Бет и Леди Констанс. – И я должен еще разобраться...

Он не договорил, потому что на полном ходу слепо врезался плечом в косяк.

– Дик! – воскликнула леди Констанс.

– Ладно, – сказал юноша, собираясь с дыханием. – Ладно. Я пойду и отдохну сейчас. Рэй, через три часа позови Актеона на подмену, но не покидай рубки. Пусть Бет принесет поесть тебе и ему сюда... Да и мне тоже, потому что и я сюда приду. Если маяк... Или что-то еще... Что угодно. Будите меня.

Дик спустился в капитанскую каюту и лег на койку, не расстилая ее и не раздеваясь. Сон поглотил его мгновенно. Кошмары не снились, другие сны тоже – но был какой-то мимолетный всплеск то ли угасающего, то ли просыпающегося сознания – не сон, не мысль, не озарение, что-то неясное... От него осталась лишь отрывочная фраза: «Ты не найдешь то, чего нет».

Он настроил обруч коммуникатора на побудку через четыре часа, но Актеон разбудил его раньше.

– Сэнтио-сама, – раздался в наушнике голос молодого гема. – Нас вызывает чей-то корабль, а мы не можем ничего ответить!

– Иду, – сказал Дик. По дороге в рубку сжевал ломтик шоколада и вроде бы почувствовал себя лучше – или заставил себя в это поверить.

На грависканере действительно просматривался корабль, а на мониторе связи по прямому лучу мигал вызов.

«Кто вы?» – передал Дик.

«Скваттер», – ответил неизвестный. – "Кто вы?"

«Левиафаннер "Паломник"», – передал Дик. – "Вавилон?"

«Вольные торговцы».

– Слава в вышних Богу! – вырвалось у Дика.

«Терпим бедствие» – отсигналил Дик. Потом добавил: «Нужна медицинская помощь». Потом подумал и еще добавил: «Не эпидемия».

«Идем на стыковку?» – предложил неизвестный.

Дик еще немного подумал и отбил:

«Да».

Глава 10. Джориан

Это был среднего роста человек, на вид лет сорока, но уже с сединой в рыжеватых волосах и в усах. Волосы с годами отступили от лба к самой макушке, зато усы, подстриженные на англосаксонский манер, спустились почти к самому подбородку.

– Джориан, – представился он, протягивая леди Констанс руку для пожатия. – Владимир Джориан. Разведчик сквата Рамиресов.

Дик пожал протянутую руку с двойственным чувством. С одной стороны, появление Джориана сильно обнадеживало – в сквате, конечно, нельзя приготовить необходимый препарат – но можно очищать кровь мальчика, пока приступ не пройдет.

А с другой стороны, скваттеров в Империи недолюбливали – как цыган на Старой Земле. Скваттеры не хотели подчиняться имперским властям и болтались по всей Периферии и за ее пределами, жилищем им были их корабли, а домом – Пространство. Они жили нелицензированной разработкой ничейных планет – а впрочем, не брезговали и теми планетами, которые уже кому то принадлежали: главное вовремя удрать. Скваттеры существовали на грани закона, а иногда – и за ней, если подторговывали оружием, наркотиками и стратегическими ресурсами, которые им удавалось раздобыть. Кроме того, скваты нередко становились очагом и рассадником всяческих сект и ересей. Это приводило к частым столкновениям с армиями доминионов, Имперским Легионом, Синдэном и просто населением, что взаимной любви и дружелюбию не способствовало.

Впрочем, Джориан был дружелюбен. Даже слишком. И с ходу взял манеру называть Дика «сынком».

– Ну, сынок, рассказывай, как вас сюда занесло с такой-то бедой, – Джориан сел за стол (его пригласили к обеду, и по случаю радостной встречи на столе даже было вино).

Дик сжато, но со всеми существенными деталями изложил всю их мрачную одиссею, умолчав только о титуле и ранге леди Констанс – чтобы не ввергать скваттера в лишний соблазн. В его рассказе леди Ван-Вальден превратилась в жену главы торгово-промышленной компании.

– ...И когда мы прыгнули сюда, этот человек, Морита, сбежал, – закончил он. – На вельботе, – добавил Дик после паузы. – На нашем единственном вельботе. Понимаете, нам все-таки хотелось бы его найти. «Паломник» не предназначен для посадки на планету. Мы можем выдержать одну аварийную посадку. А вот взлететь – уже нет. Если вы встречали вельбот – скажите нам.

– Вельбот со скачковым двигателем? – спросил Джориан.

– Нет.

– Ну, тогда вашему бортмеху крышка, – махнул рукой скваттер. – На вельботе он не дотянет. А найти машину вслепую, только по гравитационным колебаниям, в этой мешанине...

Дик молча кивнул. В каком-то смысле этот сектор был похож на Пыльный Мешок – здесь болталось довольно большое количество твердых тел разного калибра. Хуже всего были те, что размерами не превосходили вельбот и не порождали гравитационных возмущений: они появлялись в пределах видимости словно бы ниоткуда. Одно хорошо: здесь, по крайней мере, была отличная видимость. Ао и По заливали пространство ярким зеленоватым светом, потому что одна звезда была белой в голубизну, а другая – в золото. Да и другие звезды Скопления Парнелла так плотно завесили пространство, что «Паломник» был как под софитами.

– Мастер Джориан, а вы не знаете, почему не работает сигнальный маяк? – спросил Дик.

– Ах, да, маяк, – пожал плечами Джориан. – С ним что-то случилось. Я как раз и летел его чинить. Нам, видишь ли, тут вовсе не нужна ремонтная служба Империи. Но, раз у вас такие дела, маяк подождет, а я вас довезу до сквата.

– Может быть, вы все-таки сделаете свое дело, – несмело предложила леди Констанс. – А Дику оставите указания о том, как попасть в скват?

– Указания Дику не помогут, – усмехнулся Джориан краем рта. – Скват находится на планете.

– До нее же пять месяцев лету, – простодушно изумилась Бет, глядя то на Дика, то на скваттера с одинаковым недоверием.

– Да, если отсюда по прямой, – добродушно подтвердил скваттер. – Но можно срезать путь через дискрет. Тут хитро, эта дискретная зона, она не сразу видна. Надобно знать, куда нырять, сынок. Славный у вас пацанчик, мадам. Как говорите, его зовут – Джек? Дай лапку, Джек. Ну, чего ты? Разве я страшный?

– Джек – очень стеснительный мальчик, – сказала леди Констанс.

– Это большая жертва для вас, – сказал Дик, глядя на скваттера как то испытующе. – Инициировать меня до самой планеты...

– Инициировать, малый? Ты будешь настаивать?

– Капитан, – спокойно сказал Дик.

– Чего? – не понял Джориан.

– Капитан, сэр. Я на этом корабле исполняю обязанности капитана, и я прошу вас относиться ко мне как к равному, иначе я не буду иметь с вами дела. Я уважаю ваш возраст и ваше звание, мастер Джориан, и не зову вас «дядя» или «мужик» или «браток». Требовать от вас уважения к своему возрасту я не могу, но ответственность на мне взрослая, и на борту «Паломника» командую я.

Эта отповедь так изумила Джориана, что он откинулся на спинку кресла и покачал головой. Потом засмеялся, показывая большой палец.

– Да ты не так прост, капитан, – сказал он, отхохотавшись. – Молодец! Уел. Волчонка смолоду не перепутаешь с болонкой.

– Мы остановились на проблеме инициации, мастер Джориан. Я настаиваю на том, чтобы вы инициировали меня до планеты. Я даю вам честное слово, что не выдам ваш скват – но мне не хотелось бы, чтобы моя госпожа оказалась заложницей вашего главы.

– Ну, с главой просто, сы... капитан. Глава сквата – это я. Не хотелось бухать этого вам сразу – думаю, мало ли кто вы такие. Но я уже вижу, что люди порядочные. Я так сразу не могу вам сказать, готов я тебя инициировать или нет. Надо подумать. Но... ты же понимаешь, капитан... Раз уж у нас пошли дела, так давай обсудим...

– Пять тысяч имперских драхм, – сказала леди Констанс.

Джориан прищурился.

– Неплохие деньги, сударыня. Вот только на кону для вас не что-нибудь стоит, а жизнь сына. Что, ежели я скажу: неплохих денег мало? Что, ежели я запрошу хорошие деньги?

– Пять тысяч – это все, что у нас есть наличными, – сказала леди Констанс. – Остальное, если вы захотите большего, вам придется получать по чеку ансибль-трансфертом, но для этого вам придется поверить мне на слово. Никакого залога я вам оставить не могу.

– Отставить, сударыня, – Джориан выставил ладонь перед собой. – Ни единого сикля я с вас не возьму. Все-таки между христианами заведено помогать друг другу, да и мальчишечка у вас – сущий ангелочек. Я вас просто испытывал, и вижу, что вы женщина с сердцем. Считайте, что мы договорились. Четверо суток на маневры – и мы, считай, на планете.

– Сэр, а к какой конфессии вы принадлежите? – спросил Дик.

– Мы необаптисты, мастер Суна, – пожал плечами, поднимаясь, скваттер. – Но я не фанатик. Мне все равно, есть у вас иконы или нет. Спасать надо всех, а Господь разберет, где свои.

– Аминь, мастер Джориан, – кивнул Дик. – Думайте побыстрее. Но учтите – мое решение не изменится. Если вы будете колебаться, я расстыкую корабли и попробую счастья в одиночку.

Бет смотрела на юношу и видела: что-то не так, однако не могла спросить об этом при Джориане.

Они закончили ужин, и Дик предложил помолиться – чуть ли не приказным тоном. Прочитали короткую благодарственную молитву и – чего раньше никогда не водилось – «Радуйся, Мария». Потом Дик и Рэй отправились на корабль скваттера, с ответным визитом, а по возвращении собрались в кают компании.

Джориан обещал объявить свое решение в 6 утра 1 апреля по корабельному времени «Паломника». До этого момента Дик велел всем отдыхать.

– Послушай, – Бет наконец улучила минутку, чтобы расспросить Дика наедине. – Что такое с этим Джорианом, что ты посматривал на него волком?

– Он цитировал «Синхагакурэ» и читал «Радуйся, Мария», – сказал Дик.

– Ну и что? Это уже преступление?

– Он сказал, что он необаптист, а необаптисты не молятся Деве Марии, – разъяснил Дик. – И он при том назвался главой сквата. Бет, в необаптистском сквате главой может быть только пресвитер.

– Ну так и что?

– Как это может быть, что пресвитер сам нарушает законы своей веры?

– Может, он просто хотел сделать тебе приятное?

Дик нахмурился.

– Ты можешь себе представить, чтобы миледи целовала этот... линкум... лингам... чтобы сделать приятное язычнику?

– Мама – случай нетипичный, – наморщила нос девушка. – И ты, кстати, тоже. Таких принципиальных, чтобы не сказать твердолобых, поискать.

– Я не стану доверять человеку, который так легко идет против принципов своей веры.

Бет вспыхнула и Дик запоздало понял, что она отнесла эти слова на свой счет.

– У нас что, есть выбор?

Она развернулась, чтобы идти, но Дик схватил ее за руку.

– Бет, послушай! Это все очень серьезно! Пойми, сейчас совсем не время расслабляться – мы здесь в чужой земле, и сами чужие, и здесь нет капитана Террао, чтобы прийти на помощь. Мы все время должны быть начеку.

– Хорошо, – вздохнула Бет. – Но если даже мы будем начеку – у нас появится выбор, идти за Джорианом или нет?

– Не появится, – со вздохом признал Дик. – Мы должны за ним идти.

***

Джориан дал согласие на инициацию и перестыковку кораблей. Корабли были состыкованы по схеме «брат-брат», а по новой перестыковались по схеме «дочь-мать», причем «Паломник» был «матерью», а яхта Джориана «Саламандра» – «дочкой». Фактически, «Паломник» нес ее. Из рубки «Саламандры» нельзя было подключиться к сантору «Паломника» и взять на себя командование бригом, а вот «Паломник» управлять яхтой мог. Инициатива расстыковки также принадлежала «Паломнику» – разве что «Саламандра» решит отстрелиться, разрывая по живому переходники и калечась об анкерные захваты левиафаннера.

Несмотря на все эти предосторожности, Дик отпустил Джека и Бет на «Саламандру» только в сопровождении Рэя и Динго, и когда сам пошел на борт яхты – тоже захватил с собой коса.

На борту он не заметил ничего подозрительного – если не считать странного случая, произошедшего в центральном (и единственном) коридоре корабля: Динго ни с того ни с сего прижал уши, припал к полу и грозно зарычал, вертя головой во все стороны, точно чувствуя незримую угрозу. Так он рычал только на Мориту. Джориан не интересовал коса совершенно. Не найдя своего заклятого врага, Динго начал сквозь рык недоуменно подвывать – и Дик успокоил его поглаживаниями. Но до конца животное так и не успокоилось: держа руку на ошейнике, юноша периодически чувствовал, как густая шерсть коса встает дыбом.

Джориан дал указания курса и Дик направил корабль к одной из ближайших дискретных зон. О будущей инициации он думал с беспокойством – ведь это означало сближение более тесное, чем сближение двоих в постели. Впрочем, Дик тут не мог судить компетентно – однако старшие пилоты постоянно прибегали к этому сравнению, и он в общем понимал, почему. В межпространстве пилот еще более обнажен, чем любой голый человек, и близость сознаний такова, что словами ее не передать, ибо слова – уже одежда мыслей и чувств. Дик знал, что испытать эту близость с Джорианом он не хочет, и знал, что даже у опытных пилотов сильная взаимная неприязнь порой очень мешала инициации. Это уже вопрос воли – а в своей воле Дик сомневался.

«Скользкий тип. Не откусить – хоть вари его, хоть жарь», – сказал о Джориане Рэй, и Дик согласился. Блаженная Садако в «Синхагакурэ» приводила совет, читанный ею в одной детской книжке: если хочешь составить о человеке суждение, не смотри, каков он с высшими и равными, а смотри, каков он с подчиненными. Дик осторожно расспрашивал о сквате – имеют же они право знать, куда летят? – и Джориан охотно рассказывал, а по его словам выходило, что все его подчиненные – идиоты, лентяи и рвачи. Кроме того, описываемое им мало напоминало необаптистскую колонию, скорее уж дзен-коммунистов, и Дику, если честно, было на это плевать, лишь бы там нашелся человек, способный изготовить ретровирус, и лаборатория. Он хотел было даже сказать Джориану, чтобы тот не напрягался и перестал врать – но передумал. Никому не нравится, когда его ловят на лжи, а тем паче не нравится взрослым, когда их ловит на лжи кто-то младше них.

Еще подозрительно было то, что у Джориана не оказалось в корабле карт. Даже конфигурационной карты сектора Ао По. Юноша не настолько хорошо знал скваттеров, чтобы судить, типично для них такое раздолбайство или нет – но сам факт говорил о том, что они имеют дело с человеком крайне необязательным либо недоверчивым.

Если бы Джориан меньше старался понравиться, он понравился бы Дику гораздо больше. Юноша не раз в своей жизни имел дело с людьми грубыми, неуживчивыми, колючими, даже спесивыми и злыми. Если сиротское детство его и научило чему то – так это терпению. Он даже испытывал молчаливое уважение к тем, кому хватало отваги быть собой и платить за это одиночеством. Этим его почти подкупил Морита. Поэтому Дик не расставался с оружием. Он носил при себе "эрнандес" и орриу, леди Констанс попросил все время держать в подрукавной кобуре импульсник, а на случай, если их будут ждать в локальном пространстве, Дик приготовил один сюрприз.

Однажды за обедом Джориан сорвался и показал то, что Дик по размышлении решил считать его настоящим лицом. Вышло это из-за лорда Августина, который один из всей компании был счастлив, как викинг, после многих недель корабельной качки увидавший зеленый берег и на нем чистенькую, никем не грабленую деревеньку. Он открыл в скоплении Парнелла бурные энергетические потоки, указывающие на близкое псевдоядро. Он открыл, что звезды Ао и По намного тяжелее, чем указано в справочниках – а значит, на обращающейся вокруг них планете должно быть полно тяжелых элементов. Об этом у них и вышел спор со скваттером. Джориан ни докинза не понимал в планетарной физике, раз заявлял, что они дышат на планете в системе Ао-По открытым воздухом.

– Простите, сударь, но как это возможно, если единственная планета системы обращается вокруг солнц по дальней орбите?

– Я что-то не пойму, сэр, кто из нас на той планете живет, я или вы? – с раздражением сказал Джориан. – Я ж вам человеческим языком сказал: там воздух, которым можно дышать. Да, холодно, это есть. До железа долбиться и долбиться сквозь лед. Зато железо – самородная аморфная сталь. Что я вам, врать стану?

– Сударь, – лорд Августин аж подобрался весь. – Я не знаю, из каких соображений вы вводите в заблуждение мою сестру, ее дочь и этих джентльменов – лорд Августин обвел рукой сидящих за столом гемов. – Но вы совершенно напрасно пытаетесь это сделать. Планета, которая обращается по дальней орбите вокруг звезд такой массы, никак не может иметь землеподобную атмосферу. Сейчас я вам это докажу! Дик, ты не против? – и, не дожидаясь ответа, он вынул из кармана стило, расчистил себе место на столе и принялся рисовать прямо на пластиковой поверхности. – Исходя из масс звезд, расстояния между ними и минимальной массы планеты, которая может иметь атмосферу, радиус обращения планеты вокруг обеих звезд по дальней орбите никак не может быть меньше пятидесяти астрономических единиц…

Лорд Августин нарисовал какой-то столбик цифр и букв и ради вящей убедительности заключил его в неаккуратную круглую рамочку.

– Период ее обращения должен составлять не менее восьмисот стадартных лет, – продолжал он, сверкая очками. – И по климату это что-то похожее на Нептун из системы Старой Земли. Атмосфера там водородно-гелиевая, только эти газы не замерзают при тамошней температуре. Моря и реки из азотистых соединений. Собственно, именно такая планета описана в отчетах экспедиции на Ао-По. Нет, ну как эти ослы умудрились забыть написать о таком радиоизлучении? Впрочем, сейчас это неважно. Если же радиус орбиты меньше, то звезды неизбежно притянут ее и мы будем иметь вот что, – лорд Августин обвел обе звезды «восьмеркой», потом заключил «восьмерку» в вытянутое кольцо. – На планете, которая движется по такой орбите, вполне возможна землеподобная атмосфера. Совершенно бешеный климат при этом. Когда она проходит между зездами, на планете «большое лето» – намного жарче, чем в самые жарких из областей Земли. Пересыхают реки и даже моря. Но все это накапливается в атмосфере – а потом начинают таять шапки полюсов... В точке прохода между обеими звездами там творится сущий ад: постоянные грозы и ураганы. Потом – снова сушь и нечто вроде осени. Сделав малый круг, планета уходит на большой, – глаза лорда Августина слегка затуманились под стеклами очков. – Зимой – антарктический холод. Планета промерзает чуть ли не до экватора, и приэкваториальный климат – тундра. Период обращения этой планеты должен составлять от двух до четырех стандартных лет. Но о такой планете в отчете ничего не сказано.

– В таком разе подотритесь вашим отчетом! – рыкнул Джориан. – Вот ведь народ: букве паршивой верит больше, чем человеку! Сказано же вам: есть такая планета, и есть на ней воздух. Туда мы и летим. Что вы меня дураком выставляете? Думаете, я вам дырку в небе предъявлю вместо планеты? Да идите вы все к такой матери! У дам прошу прощения.

Он встал и вышел из за стола.

– Э э э... – пробормотал лорд Августин, огорошенный таким взрывом. – Послушайте, Дик, а вы не могли бы объяснить ему... что я ничего дурного не хотел. Мне, право, трудно понять это стремление скваттеров к изоляции. Ведь они открыли землеподобную планету. Они могли бы продать ее и очень, очень обогатиться! Скажите ему, пожалуйста, что мы ни в коем случае не стали бы на нее претендовать...

– Скажу, – пообещал Дик. Он встал, свистнул Динго и отправился искать Джориана.

На «Саламандре» кос опять забеспокоился, но не так сильно, как прежде. Джориан сидел в рубке и играл с корабельным сантором в «блэк джек» – занятие, так же мало подходящее дзэн-коммунисту, как и необаптисту.

– Мастер Джориан! – окликнул его Дик. Джориан уничтожил виртуального партнера и повернулся к юноше.

– Чего надо, мастер Суна? – спросил он. – И вы пришли доставать?

– Нет, сэр... Я только хотел сказать, что лорд Гус не желал ничего плохого. Если вы открыли планету, вы имеете на нее все права. Необязательно скрывать...

– Спасибо за такую милость, – фыркнул Джориан. – Давай-ка, сынок, мы сами разберемся, что обязательно, а что необязательно. Вам до этого дела нет.

– Хорошо, – сказал Дик.

– Что ж тут хорошего! – не выдержал Джориан; видно, ему позарез требовалось выговориться. – Ты идешь на сигнал о помощи, вызываешься людям подсобить, а они же тебя идиотом выставляют. Нечего сказать!

– Мне очень жаль, мастер Джориан.

– Все вы так говорите... – проворчал скваттер, но сменил гнев на милость.

На следующий день лорда Августина постигло нечто вроде кары Господней. По дороге из рубки в столовую Дик услышал его крики:

– Мои линзы! Какой идиот положил туда мои линзы!?

Дик ускорил шаг и застал в столовой такую картину: лорд Августин потрясал оплавленным пластиковым пеналом, а Джориан сидел с видом оскорбленной невинности.

– Да вы же сами их туда и положили, мастер Августин, – повторял он. – Видно, решили, что это шкаф.

Когда лорд Августин увлекался, он и в самом деле оставлял свои вещи в самых неожиданных местах. Команда уже привыкла обнаруживать в туалете то стило, то наручный интерфейс сантора. Кроме того, вещи забывались в столовой, в рабочих коридорах, в чужих каютах и вот теперь в рубке.

Сейчас Лорд Августин скрупулезно перетряхивал всю свою библиотеку, чтобы убедиться: до него об энергетических бурях в Скоплении Парнелла не писал еще никто. Дело это было трудоемкое, и он не прекращал его даже за едой. А поскольку зрение у него изрядно было попорчено из-за злоупотребления визором, он закапывал в глаза адаптивные линзы. Через двое-трое суток линзы испарялись, лорд Гус закапывал новые. На сей раз он в рассеянности превзошел самого себя: сунул пенал с каплями в микроволновку. Джориан тем временем сделал себе сандо, сунул его в микроволновку на разогрев и ничтоже сумняшеся включил.

Скандал унялся, лорд Августин сходил в каюту за невероятно стааромодной штукой, до сих пор Диком невиданной: очками. Не заитными, не интерфейсными, а обычными оптическими очками – впрочем, с необходимым напылением, чтобы подключаться к интерфейсу. Вопреки здравому смыслу лорд Гус был убежден, что Джориан вскипятил его линзы нарочно.

«Паломник» тащился со скоростью улитки с больным сердцем в лоцманском пространстве, и Дик, при всей своей неприязни к Джориану, ужасался мысли о том, что здесь было бы без скваттера. Он изо всех сил не давал лоцману почувствовать свою слабину, но возможностей для распускания хвоста было не так уж и много: Джориан отлично понимал, как мало способен экипаж «Паломника» выпутаться без него.

В последний расчетный день перед прыжком снова случился скандал. Дик находился на вахте, когда среди разнообразных возмущений гравиполя по ходу корабля увидел сигнатуру другого судна. Оттуда тоже увидели «Паломника» – по прямому лучу пришел сигнал – очень нечеткий, смазанный. Дик собрался было передать ответ, но тут корабль форсировал двигатели и исчез. Дик поделился новостью с Джорианом – как бы там ни было, он должен знать, что в одном щелчке от сквата болтается целый фрегат или крупный транспортник.

– Корабль? – изумился Джориан. – Да Бога побойся, капитан: какие тут еще могут быть корабли?

– Это было что-то вроде фрегата, – упорствовал юноша. – Я хотел послать ему запрос по лучу... Он просигналил нам!

– Ну и где этот сигнал? – спросил Джориан. – Вот это вот сигнал? Да это же просто всплеск гравитации, и все тут!

– Я знаю, как выглядит всплеск гравитации, – гнул свою линию Дик. – Я видел сигнатуру корабля.

– А может, ты устал, сынок? Может, у тебя мурашки в глазах бегают? Кто еще, кроме тебя, видел этот корабль? Я все время торчу в рубке, я только что оттуда, все глаза проглядел – и ничего не видел.

– Остин! – воззвал Дик к подвахтенному гему. – Остин, ты видел корабль?!

– Я ничего не понимаю в космическом деле, сэнтио-сама, – все четверо гемов тушевались в присутствии Джориана, и Остин был не исключением. – Я видел, как что-то промелькнуло... вроде звездочки. Простите.

– Что он сказал? – Джориан нетерпеливо дернул юношу за рукав.

– Ничего интересного, сэр. Он не видел корабля отчетливо. Я его видел.

– Ох ты ж Боже ты мой... – закатил глаза к небу Джориан. – И откуда ты взялся на мою голову? Никто не видит корабля – один капитан видит. Ну, сколько ты его видел?

– Не меньше трех секунд.

– А потом куда он делся?

– Ушел из зоны видимости.

– Это что ж получается: вошел, три секунды покрутился, тебе показался – и снова ушел? Ну что за бред?

Дик и сам понимал, что это звучит как бред, но ничего не мог поделать с собой.

– Я не брежу, – сказал он сквозь зубы. – Мне кажется, это вы поддаетесь обману и хотите, чтобы я поддался ему – уж не знаю, отчего. Это был ваш корабль? Или рейдер? Почему он ушел, едва послав сигнал? Может, кто-то приказал ему уйти? Может, кто-то раньше связался с ним по лучу?

– Слушай, мальчишка, – Джориан тоже с трудом подавлял гнев. – Я сейчас расстыкуюсь к такой-то матери, и выпутывайтесь сами как знаете!

– Идите, – сказал Дик. – Я вас не держу. Я сам найду дискретную зону, раз уж вы сказали, что она здесь есть, и сам сориентируюсь.

– Сэнтио-сама! – выдохнул в ужасе Остин.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Джориан, поворачиваясь и выходя из рубку. Дик стоял, сжав кулаки, пока не услышал, как взвыл лифт – а потом сел за консоль, ожидая запроса на расстыковку.

Запроса не последовало. Через десять минут вошел, сопя, Джориан. Он помолчал какое то время, ожидая от Дика вопроса, но, так и не дождавшись, сказал:

– Тебя, дурака, жалко. И пацаненка с его мамой. А то бы не вернулся.

– Я прошу прощения, мастер Джориан, – сказал Дик. – Мне очень стыдно за себя.

– Проехали, – миролюбиво хлопнул его по плечу Джориан.

Когда этот эпизод через Остина дошел до Рэя, тот поймал Дика в душевой перед вахтой.

– Сэнтио-сама, не нравится мне все это, – сказал он. – Этот ваш корабль, этот Джориан... И главное знаете что мне не нравится? Та планета, которую нам описал лорд Гус и куда мы вроде как летим.

– А что с ней? – спросил Дик.

– А то, что описал он ее – а я себе в точности представил ту планету, где родился. Картаго. Там все так и есть: два солнца, зимой они ходят вместе, а летом – врозь, и посреди лета бывает сущее пекло, а потом – холодная долгая зима и холодное лето, а потом – снова... Ох, да что это с вами? Живот прихватило?

– Да, Рэй, – Дик слабо улыбнулся. – Пойду выпью лекарство.

На самом деле он знал, что от язвящего, неотступного отчаяния никакое лекарство не поможет. Даже молитва не помогала, и Дик совсем упал духом. За несколько часов до прыжка он постучался в каюту к леди Констанс.

– Кто там? – раздался голос из за двери.

– Я, миледи.

– Входи, Дик. Мы так рады тебя видеть!

Дик немного виновато улыбнулся. Он давно – не помнил уже сколько – не заходил просто так, без повода.

Джек сидел прямо на столе и что-то рисовал. Леди Констанс читала, Бет за терминалом играла в какой-то фантазийный квест.

– Я хотел поговорить с Элисабет, – сказал Дик.

– Ну вот, – расстроился малыш. – А я думал, со мной. А у тебя все дела. Ты стал совсем как папа.

– Покажи Дику, что ты рисуешь, – сказала Бет.

– Не покажу, – малыш отключил планшет и для верности сел на него. – Это сюрприз.

– Он рисует мангу, – предательским голосом сказала Бет.

– Замолчи! – крикнул ее братишка.

– Знаешь, какую?

– Ма амааа!

– Бет, не дразни его!

– Ладно, молчу. Это страшный секрет. Так что ты хотел?

– Будь завтра со мной.

– Что? Ты же собирался прыгать с Джорианом... – Бет удивленно посмотрела на мать.

– Леди Констанс, – Дик словно испрашивал разрешения. – Я хочу, чтобы завтра была инициирована и Бет. Это... на всякий случай. Если со мной в межпространстве что-то случится... Короче, лучше, если нас будет двое.

– Хорошо, – сказала Бет. – Только давай, знаешь, без этих разговоров: если со мно-ой... что-то случи-ится... Просто скажи, что я тебе нужна – и я буду.

– Да, – кивнул Дик. – Давай без разговоров. Ты... очень нужна мне.

***

Чего ей стоило выйти в пространство второй раз – не знает никто и не узнает никогда. Покинув это полное грома и воя место между мирами, она долго еще дрожала как студень, как жирная задница, по которой как следует хлопнули. И если бы не хорошая злость на себя и свою трусость – может быть, она продолжала бы трусить и дальше. Потому что вне этого междумирья она видела того, на кого полностью полагается и того, кто несет сквозь ничто самых ее близких – и ей хотелось встряхнуть головой и проснуться: это был всего лишь нескладный подросток, ее ровесник. Там, среди разнотонных воплей, громов и звонов, издаваемых небесными силами, она слышала голос, воина и мага, эльфийского короля-заклинателя вроде тех, о которых писал Иоанн Оксонский. Словно сам Решан Аланор пел партию Нуаду. А потом она возвращалась в реальность – и видела просто Дика Суну, который говорит и пишет с ошибками, по которому можно изучать анатомию – и шпангоут, и рангоут на виду. И вот на ком все они держатся. Вот, на кого она должна полагаться, ныряя в темноту. Потому что там он, оказывается, – сид или один из тех самых нихонских богов, белый дракон-оборотень, здесь почему-то прикидывающийся закомплексованным мальчиком. Но даже для дракона там – слишком страшно, слишком громко и нечем дышать. А она – маленькая девочка, которая во время бешеного полета изо всех сил прижимается к драконовой спине. И не дай Бог ей во время полета вспомнить о том, кто он такой на самом деле. Потому что чары рухнут и она погибнет. Боже, Боже, как трудно было, ложась в кресло и надевая шлем, заставить себя поверить в то, что там снова произойдет чудо и мальчик сделается белым драконом! Будь он взрослым – было бы легче.

– Минутная готовность, – предупредил Дик.

– Есть, – сказал Рэй.

– «Медетаси сэйтё митимирэру Мария...»

– Сынок, ты всегда так делаешь? – спросил Джориан.

– Извините, мастер Джориан, всегда. «Радуйся, Мария...»

Медленное угасание красок и запахов...

«Благодати полная...»

Смерть света.

«Господь с Тобою...»

Уход звука.

«Благословенна ты между женами...»

Потеря чувства прикосновения кожи кресла к коже тела...

«И благословен плод лона твоего Иисус...»

Исчезновение тепла и холода.

«Святая Мария, Матерь Божья...»

Утрата ощущения веса.

«Молись за нас грешных, ныне...»

Полная бестелесность.

"И в час смерти нашей..."

Пилоты считаются сорвиголовами потому что много раз переходят от жизни к смерти и обратно. Чем в принципе будет отличаться уход в мир иной от этого углубления в молчание сознательного бесчувствия? Точно так же откажут глаза и уши, нервы и плоть... Останется на какое то время голое сознание, терзаемое острой нехваткой привычных ощущений – а потом и оно погаснет – пилотам и к этому не привыкать: они умеют затихать, замолкать, замирать и погружаться все глубже, глубже в вязкую тишину «нигде и никогда» – до того момента, когда она взорвется звуками.

Это то и было самым страшным – сначала это медленное само исчезновение, а потом – неожиданный взрыв галлюцинаций, переход от смерти к жизни – упоительной и жуткой.

Вселенная ворвалась в свою крошечную, неосознавемо малую частицу яростным диссонансным аккордом – и Бет присоединила свой голос к сверкающему альту, к песне белого дракона.

А ведущим в их маленьком трио оказался... бархатный баритон.

Тот самый.

Бет не испугалась. Она тряслась от ужаса только потом, потому что там, в межпространстве, никакого ужаса и вообще никаких чувств быть не может – только одно сознание того, что ты – часть потока, только движение в русле, но по своей траектории, только песня. Ее задавал баритон, он инициировал обоих, учил этой новой, незнакомой прежде мелодии, но Бет, повторяя за ним, чувствовала гнев белого дракона. И едва только альт уловил суть гармонии, как тут же начал навязывать баритону свою тему, свою вариацию, в которой тому просто не оставалось места – альт заглушал его, забивал...

Проще говоря, Дик нападал. Бет не вмешивалась в поединок, чувствуя, что будет только мешать. А впрочем, баритону и без нее приходилось несладко. Голос белого дракона пульсировал гневом, который, казалось, передается всему потоку. Он загонял своего противника, черного кота, в темную комнату, в которой тот вскорости должен был исчезнуть, раствориться в темноте. Бет старалась не подавать признаков жизни – было где то на заднем плане опасение, что в ярости белый дракон не будет различать своих и чужих.

Наконец, она не выдержала призрачной реальности и выпала в настоящее. И смогла ощутить произошедшее как ощущает человек: там, в безвидном, намертво сцепились Дик и его противник. И «намертво» тут не красивое словцо – после таких поединков нередко в одном из пилотских кресел остается труп...

– Дик! – крикнула она. Точнее, пискнула сухим ртом.

– Я здесь, – отозвался юноша. – Сиди, не вставай...

– Капитан! – одновременно с ним выкрикнул Рэй. – Корабль!

– Не тормози! – заплетающим языком проговорил Дик. – Силовые на полную!

– Что?

– Силовые экраны на полную мощность! Мы оторвемся, но он может открыть огонь...

Ни у кого, кроме Бет, похоже, не возникло вопроса – зачем отрываться? Это же вроде как скваттерский корабль, идущий к ним на помощь...

С каким то жутковатым рыком сквозь зубы Дик выбарахтался из своего кресла, прошатался к месту субнавигатора, упал на колено, поднялся, срывая с себя обруч связи, и скомандовал Рэю:

– Иди туда. Убей Мориту. Убей их обоих. Я поведу корабль.

Рэй – выучка десантника – без единого вопроса вскочил из-за консоли и, сграбастав своего капитана за плечи, почти бросил его на субнавигаторское место, а сам кинулся прочь из рубки.

Бет не видела никакого корабля. Мельтешение на экране оставалось загадочными нерасшифрованными письменами, и лишь по указаниям Дика она разглядела среди прочих звезд одну, подвижную, другого спектра... две звезды, слитых в одну.

– Крейсер, два двигателя, – пояснил юноша, орудуя на консоли.

– Мы... уходим от него? – не поняла Бет.

– Да. Это не имперский крейсер. Джориан предал нас.

«Паломник» выскочил из межпространства перпендикулярно курсу крейсера и, не уменьшая хода, взял круче к зениту, чтобы проложить еще и вертикальный перпендикуляр, заставить противника потерять время на маневре.

А в зените горели две звезды, два мощных софита освещали эту сцену погони и в их свете меркли огни рампы – далекие обильные звезды скопления Парнелла. Бет невольно восхитилась величием картины, но тут же вспомнила о Рэе и о том, что приказал ему Дик.

– Почему ты велел убить Мориту? – спросила она. – Разве он здесь?

Дик повернул к ней страшно перекошенное лицо и крикнул:

– Бака!

Смысл этого японского ругательства был ей неизвестен – но вполне понятен. Дура. Идиотка. Ты же забыла отключить микрофон и Джориан там, у себя все слышал!

Коротко взвыла какая то сирена, мигнула одна из надписей на экране, показывавшем состояние корабля.

– Да знаю, – буркнул Дик. «Паломник» содрогнулся всем корпусом и через несколько секунд Бет увидела на экране заднего обзора стремительно удаляющуюся «Саламандру». Дик откинулся на спинку кресла, уронил руки и закрыл глаза. Снова вспискнул какой-то сигнальчик, замигали окошки на экране – Дик не шевелился.

Еще минута – и раскрылась дверь. В рубку вошел Рэй. Следом за ним бесшумно прыгнул Динго и, словно извиняясь, ткнулся носом в висящую безвольную руку юноши. Пальцы Дика шевельнулись, пробежали вдоль челюсти животного в короткой ласке.

– Не успел, сэнтио-сама, – просто доложил Рэй. – Он отстрелил переходник прямо перед моим носом, и тут же сработала автоматика.

– Понятно, – сказал Дик. На Бет он не посмотрел, но она почувствовала горечь. Неизвестно, чем провинился Джориан, но возмездие сорвалось из-за нее... И причем здесь Морита?

– Джориан, – сказал Дик, опережая ее вопрос, – никакой не скваттер – он рейдер, пират. Морита все время был у него на корабле. Вот почему Динго так беспокоился, когда мы входили на борт «Саламандры». Он был умнее нас всех. Он чуял Моро. И там, в межпространстве – это был не Джориан, Бет. Это Моро – и я узнал его, я на него напал. Я хотел его убить. Он ушел.

«А ты бы смог?» – Бет хотела это спросить, но не спросила. Вспомнила гневный альт, светлый клинок в ночи… он смог бы.

Рэй сказал что-то на нихонго. Дик ответил короткой фразой. Она уже слышала это выражение: «сиката га най», вот так же выдавливаемое сквозь зубы, как вздох боли: сй-ката... Это значило: «способа нет». То есть, ничего не поделаешь.

– Бет, – Дик повернулся к ней. – Большое тебе спасибо, ты иди. Скажи маме, что Джориан нас предал – и что я бросаю корабль на планету, чтобы мы могли в ближайшем поселении купить то, что нужно Джеку.

– Но ведь это... скват, о котором говорил Джориан. – не поняла Бет. – Он бы все равно привел нас туда, и...

– Нет, – вздохнул Дик. – Джориан лгал, нет никакого сквата. Эта планета обитаема, а он вел нас на рейдерскую базу. Успокой маму, скажи, что все будет хорошо.

– Но в системе Ао-По нет никакой обитаемой планеты, – покачала головой Бет.

– Есть. Я вспомнил. Есть.

– Дик, перестань врать. Все равно не умеешь.

– Умею, – упрямо сказал юноша. – То есть, нет, не умею, потому и не вру. Там есть обитаемая планета, и мы туда летим.

Бет скрестила руки на груди.

– Вот что, – сказала она. – Я с места не сдвинусь, пока вы мне не объясните все до конца.

– Мне отнести леди Элисабет? – спросил Рэй.

– Нет, – ответил Дик. – Будем разговаривать при ней.

И перешел на нихонский:

– Она не должна знать, куда мы попали.

– Ах ты! – Бет возмущенно вскочила, но тут же от слабости у нее закружилась голова, пол ринулся навстречу. Рэй подхватил ее. Теперь морлоку ничего не оставалось, кроме как отнести девочку в каюту. Дик остался в рубке один.

Пространство было чисто, сканеры крейсера уже не могли засечь «Паломника» на фоне объектов куда большей энергетики, двух звезд, танцующих свой вечный танец. До планеты оставались еще двое суток, если идти с той же скоростью, что и сейчас, не ускоряясь и не тормозясь, но Дик решил поднажать – понадобится еще время на облет планеты, на поиск городов и поселений. Эта планета должна быть обитаемой, еще как обитаемой – Дик удивлялся, почему, кроме патрульного крейсера, они до сих пор никого не встретили. По идее, где-то недалеко находится орбитальная станция. Корабль уже, должно быть, связался с ней по лучу, и сейчас там полным ходом идет тревога, и экипажи малых крейсеров пространственной охраны бегут по коридорам и занимают свои места на мостике, в ходовой части и у орудий, чтобы преследовать дерзкого левиафаннера, вторгшегося в локальное пространство. Что ж, можно будет оставить им кое-что в подарок. Дик мрачно улыбнулся, закончил расчет курса – и направил корабль в точку между солнцами.

Он вел «Паломника», превозмогая слабость – не только телесную; с той можно было справиться, глотая энерджист. Она была знакомой, привычной. Его точила изнутри другая слабость – страх, разъедающий сердце страх близкой и неминуемой смерти.

Потому что солнца, двумя глазами глядящие с экрана, действительно звались не Ао и По. Потому что планета, к которой он стремился, была не той неизвестной планетой, о которой врал Джориан, а теперь начал врать он сам. Солнца эти звались Анат и Акхат, а планета называлась Картаго. Убежище дома Рива, которое он мечтал найти. Логово врага, куда он всей душой желал попасть и молился об этом.

И как же Господь ответил на эти молитвы...

Голос, который сказал это внутри юноши, был до того похож на голос Мориты, что Дик на мгновение утратил чувство реальности: ему показалось, будто он все еще сражается с темной тварью в туннелях пульсирующего света. Как он ее гнал! Как он бил и рвал, настигая! Что это была за песня! И лишь теперь Дик понял, каким оказался дураком – терпя и отражая его атаки, Моро уводил его туда, куда сам хотел. Расчет оказался безупречен: Дик мог бы усомниться в Джориане и тогда инициация бы провалилась – но погони он, узнав Мориту, не мог прекратить. «Не ляжет, пока не съест добычи и не напьется крови убитых».

Дик воображал себе вторжение сюда в рядах Синдэн, на боевом корабле – дестроере или крейсере – или на десантном корабле-матке. Лихую высадку и победу. Белый с черным крестом в круге флаг Синдэна в здешнем небе.

А теперь он летел сюда на двухмачтовом левиафаннере, с экипажем из пяти гемов и одной девушки.

Дик видел свою судьбу, как дорогу, спускающуюся вниз по бортам воронки – сужающейся спиралью она вела в черную точку, где обрывалась – и назад пути не было.

Динго положил голову и лапы к нему на колени и издал печальный горловой звук.

– А может, тебя надо было назначить капитаном, инэко-сама? – Дик горько улыбнулся и потрепал коса под подбородком. – Ты бы, кажется, справился лучше.

***

Второй субкомандор Левого Крыла боевого флота Рива Дюф Дайан не любил устраивать подчиненным нахлобучку при посторонних, особенно при синоби, но что поделать – синоби, у которого в кармане «красная карта» так просто не выпрешь из тактического центра.

– Гражданский корабль, которым управляют пятнадцатилетний мальчик и боевой морлок, едва не уничтожил малый дестроер класса «титан». Куда я дену глаза, когда буду докладывать Мардукасу?

Первый хоган малого дестроера «Иллуянка» Акаги Нсдела ничего не ответила, поскольку вопрос был риторическим.

– Раз все обошлось, – подал голос синоби, – то не стоит докладывать Мардукасу. Главное – корабль цел, а его командир заслуживает не порицания, а поощрения: она не имела дела с левиафанами в свободном состоянии и сделала все возможное, чтобы спасти корабль.

Акаги вздернула подбородок. Снисхождение синоби было ей куда горше, чем вздрючка от командира, поэтому Дайан улыбнулся и сказал:

– Ну что ж, так тому и быть. Акаги, я вас отпускаю без порицания. Мне, честно говоря, совсем неохота докладывать, что моих патрульных обманывают дети.

– Это не ребенок, – тихо сказал синоби, когда офицер вышла. – По возрасту – да, по уму и отваге – нет.

– Вы были на этом корабле. Там в трюмах есть еще левиафаны?

– Нет, остался только двигательный.

– Хвала богам. Если он сбросит и его, то от нас не уйдет.

– Дайте ему уйти. Дайте сесть на планету. На борту есть маленький мальчик, которому нужна медицинская помощь. Так что мне нужна связь с Пещерами Диса. Зашифрованный ансибль-пакет.

Дайан поморщился. Теперь этому синоби нужен ансибль-пакет. А что потом? Командование эскадрой? Проклятье, красная карта есть красная карта. Полномочия, данные самим императором. Он должен подчиняться.

– Ну а если они не смогут сесть? Вы сами сказали, что там нет толкового драйвера. А если они потянут незаглушенный кав и левиафана? Вы представляете, что будет, если левиафан войдет в атмосферу?

Сам Дайан даже представлять не хотел. Никто не хотел. Никогда и ни у кого, в сколь угодно ожесточенной войне, рука не поднималась высвободить в атмосфере вражеской планеты левиафана, поэтому никто не знал, что будет – и дураков пробовать до сих пор не находилось.

Но это не значило, что и сейчас не найдется.

...Вспышка залила ослепительным светом экраны. Сантор тут же дал поляризацию и просигналил могучим ревом корабельной сирены об интенсивном потоке жесткого излучения. Дайан знал, что это: преследуемый корабль сбросил "силовую бутылку" с левиафаном. Когда энергия иссякла, аннигилировал носитель.

– Прощай, Сабураскэ, – тихо сказал синоби.

Когда экраны вновь посветлели, Дайан увидел левиафана, уходящего, как всегда, поперек галактической эклиптики, от планеты и звезд.

– Мы их потеряли, сэр, – сказал оператор. – Похоже, они отключили двигатели.

– Найдите по остаточному излучению, – нахмурился Дайан.

– Не получится, сэр. Излучение левиафана и солнц…

– Нет, – отрезал синоби. – Прекратите преследование и дате мне связь с Пещерами Диса. Ему некуда деваться, он или сдастся сам, или бросит корабль на планету. О левиафане, как видите, можно уже не беспокоиться.

Дайан, как и многие военные, терпеть не мог синоби. Человек чести, он всей душой ненавидел драугу, мерзкую Ложь, а синоби слишком часто приходилось в шпионских делах жить обманом. Впрочем, неприязнь между военными и спецслужбами имеет начало в тех временах, когда зародились спецслужбы как особая, отдельная каста военных. Каста, которая нарушает все военные правила и законы, при том обладая привилегиями и свободой действий, о которых обычному вояке остается только мечтать. Вот цепляешь ты в локальном пространстве кораблик неопознанной природы, берешь на абордаж, а там оказывается этакий сюрпризец, сует тебе в нос сэтто «красная карта» и начинает у тебя на борту распоряжаться. Зараза...

Дайан вызвал младшего оператора инфосистемы и велел ему передать зашифрованный ансибль-пакет в Пещеры Диса. А что еще оставалось делать?

***

При посадке на планету "Паломник" вошел в атмосферу под слишком большим углом, выровнять в полете штуку с аэродинамикой кирпича не удалось, и раскаленная гондола врезалась в землю со взрывом, которого никто не пережил.

...Дик откинулся кресле, закусив губу. Он угробил корабль уже в одиннадцатый раз.

Пять удачных посадок против одиннадцати. На симуляторе. И времени отрабатывать посадку больше нет. Или...

– Еще раз, Рэй.

– Нет, сэнтио-сама, – решительно сказал морлок. – Вы устали.

– Я всех нас убил.

– Потому что вы устали. Если вы пойдете на реальную посадку, не выспавшись, толку не будет.

Дик свесил руки с подлокотников.

– Мы можем не идти на посадку. Просто выйти на высокую орбиту вокруг планеты, лечь в дрейф и сдаться.

– Кому?

– Тебе лучше знать.

Рэй облизнул подсохшие губы. Он давно сидел за консолью и устал. Хотелось пить. Хотелось облегчиться.

– Мало я знаю. Если мы сдадимся космофлоту, у нас будет статус Государевых пленников. То есть, у вас будет...

– У меня, миледи, лорда Гуса и Джека. Возможно, Бет... Что это значит?

– Что у Моро над вами не будет никакого права. На государева пленника обычный пират может только облизываться.

Дик вздохнул. Сдаться. Не рисковать кораблем. Сложить руки...

– Они помогут Джеку? Леди Констанс?

– Да, наверное. С государевыми пленниками положено обращаться как с пленниками. Есть такое место – Остров Прокаженных, там никаких прокаженных нет, конечно, там колония военнопленных. Они... нормально живут, если... но вы гражданские, с вами так не поступят...

– Как?

Рэй горько оскалился.

– Иногда на пленных тренируют щенков. Молодых морлоков. Выпускают в поле, дают время, дают оружие. Потом выпускают прайд... если пленный успеет добраться до ближайшего поселения - останется жив.

– Мерзость какая.

– Выживший может получить гражданство Рива.

Дик пристально посмотрел на морлока – он что, оправдывает своих бывших хозяев? Но Рэй, судя по вновь окаменевшему лицу, просто сообщал факт.

Дик не стал спрашивать, участвовал ли Рэй в таких... охотах. Тот сказал сам:

– Солдат дома Кенан. Женщина. Моя первая кровь.

Чуть оттянув ворот, он показал рубец между шеей и плечом. Пуля, прошедшая по касательной, когда-то вырвала там клок мяса.

– Это от нее.

Дик не стал развивать тему, да и более насущных вопросов хватало.

– А что с вами? Со всеми гемами?

Рэй пожал плечами.

– Мы имущество. Я – армейское, тэка – бесхозное...

– Нет, – отрезал Дик. – Вы не имущество.

– Это Картаго, сэнтио-сама. Гемы здесь могут быть только имуществом.

– Государевым пленникам положено своё имущество?

Рэй качнул головой.

– Нет. Тэка продадут.

– Бет?

Рэй повел плечом.

– Не знаю. Она приемная дочь миледи, Рива могут с этим и согласиться.

– А ты?

– Так ли это важно?

– Это важно.

– Не знаю. Едва ли меня вернут в строй, да я и не дамся. Для них я что-то вроде бешеной собаки, наверное.

– Значит, мы не будем им сдаваться. Кому еще можно?

– Какому-нибудь клану. Или просто... человеку. С ним можно договориться о выкупе всех вместе... если миледи захочет.

– Хватит ли пяти тысяч драхм?

– Откуда мне знать, сэнтио-сама. Я не был здесь больше десяти лет. Да и тогда знал не очень много. Что может знать боевая скотина.

– Ну хорошо, что ты знаешь? Кому можно сдаться?

Рэй прикрыл глаза и потер гребень.

– Один наш туртан был из клана Сога. Другой из клана Дусс. Сога держат архипелаг Биакко, Дусс – часть континента Гэнбу. Есть еще Кимера, у них почти весь континент Сэйрю. Судзаку очень большой, я знаю только ту часть, что контролируют Сэйта. Это космопорт и город.

– Нам не годится космопорт, – сказал Дик. – Там должны быть очень сильные системы обороны.

– Континент Судзку очень большой, – повторил Рэй и встал. И добавил уже от дверей:

– Вам не кажется, что миледи должна принимать это решение? Или хотя бы знать?

Дик и сам уже не раз задал себе этот вопрос. Это соблазн уйти от ответственности, переложить решение на взрослого человека – или попросту разумный шаг?

Подумав, он нажал на сенсор общекорабельной связи.

***

Картаго! Констанс сложила ладони, прикрыв нос и рот, стиснув переносицу пальцами: это помогало сосредоточиться. Наконец опустила руки:

– Ты уверен?

– Бешеная атмосфера, двойная звезда... Все, о чем проболтался Джориан...

– Разве это единственная планета двойной звезды?

Дик показал на затемненный экран. Одно из солнц, желтое и поменьше, сияло как зрачок в глазу другого, голубоватого и большого. Их свет бросал зеленый отблеск на планету, уже видимую, еще плохо отличимую от далеких звезд.

– Землеподобная? В системе двойной звезды? Это само по себе неслыханная редкость, миледи. Кроме Картаго, таких планет и не было больше. Есть Султан в системе Розы, индекс подобия 0,63, но его как начали терраформировать при Святом Брайане, так до сих пор и не доделали...

– Значит, Картаго. И какие у нас варианты?

Дик кивнул Рэю. Тот по-морлочьи бесстрастно изложил ситуацию с возможным пленом. Так же бесстрастно сказал, что на тренажере Дик чаще разбивал корабль, чем сажал.

– Я должна принять решение?

– Вы должны знать, – сказал Дик. – Решение я принял. Мы садимся. Скажите, стоит говорить остальным?

Стоит ли говорить, что их ждет если не смерть, то плен? Констанс прикрыла глаза. Джек. Бет. Августин. Гемы...

– Нет, – сказала она. – Не сейчас. Когда сядем. Дик, сколько времени до выхода на планетарную орбиту?

– Девять часов.

– Спать. Вы должны иди спать, мы с Томом понесем эту вахту.

***

Рэй не знал, какая на Картаго система планетарной обороны. Он слышал о штуке под названием «Солнечный ветер», которую монтировали в его время, но не знал, как она действует – только, что ее мощности хватит на уничтожение целого флота. Подумав, Дик решил не принимать «Солнечный ветер» во внимание – эта система явно не предназначалась для стрельбы по таким воробьям, как «Паломник», а от флота они уже ушли.

Третий ярус обороны должен был ждать под ионосферой планеты.

Услышав это соображение, Рэй кивнул и рассказал о дрейфующих станциях секторальной космической обороны, которые он видел во время учений. Станции носили имена континентов: Судзаку, Сэйрю, Биакко и Гэнбу. Каждая несла на борту шестьдесят паратмосферных истребителей и несла мощный гравигенератор, одновременно двигатель и оружие, способное аккумулировать гравитационный канал, чтобы аккуратно посадить вражеский корабль-разведчик или же ударить по нему мощнейшим импульсом, чтобы разрушить его на орбите или в атмосфере. Дику оставалось только надеяться, что «Паломника» не обнаружат на входе в атмосферу.

Эта надежда оставалась тем более зыбкой, что станции не локализовались в каком-то одном месте: дрейфовали, патрулируя каждая свой сектор планеты, и могли оказаться где угодно – над горами, в облаках, подо льдом в океане.

Время дорого. У «Паломника» был лишь один облет планеты в запасе, чтобы снять карты и выбрать место для посадки – на большее Дик не мог рассчитывать. Их наверняка засекут. Картаго, говорил Рэй, поделена между наблюдателями как яблоко, на четыре дольки, и Дик направил корабль вдоль терминатора – так ему оставалось проскочить всего две зоны патрулирования. Это, соответственно, вдвое уменьшало вероятность обнаружения – которая в представлении юноши равнялась плюс бесконечности. Он порой ловил себя на том, что почти желает, чтобы их засекли – и закончили дело одним ударом: напряжение было невыносимо.

Дик не спал больше суток и покидал интерфейс-модуль только чтобы пойти в туалет. Скованные льдом океаны горы и равнины Картаго проносились перед его глазами далеко внизу, времени для выбора было мало, места – и того меньше.

Архипелаг Биакко отпадал сразу – Дик не хотел пытать удачи с посадкой на островах незамерзающего океана. Континент Сэйрю, вытянутый чуть ли не от полюса к полюсу, целиком покрывали горы. Континент Судзаку и в самом деле был очень велик: тысячи километров пространства без малейших признаков жизни. Туда, где огни рассыпались густо, Дик сунуться не рискнул: по идее, там планетарная оборона должна быть особенно плотной. На секунду закралась мысль – если грохнуть корабль там, в этом озере света, с незаглушенным кавом... даже если Рива уничтожат корабль в атмосфере, это их не спасет. Дик пинком вышвырнул мысль из головы. Никакое возмездие того не стоило.

Континент Гэнбу сразу привлек тем, что вдоль береговой линии тянулась длинная и широкая полоса ледника. Идеальная посадочная площадка. И вдоль нее – цепь небольших поселков в сотне-другой километров друг от друга. До кого-нибудь получится добраться. Еще один оборот (семьдесят шесть минут) – и можно заходить на посадку. Сантор рассчитал траекторию. Через сорок минут расстыковка гондолы и кав-генератора.

– Рэй, – сказал юноша. – Объяви по кораблю получасовую готовность. И на всякий случай... Динго надо не только запереть, но и привязать. Попробуй уложить его на мою койку.

– Да, сэнтио-сама.

Рэй, вернувшись через несколько минут, нашел Дика все в той же позиции – в модуле, только визор он сдвинул на лоб и покусывал соломинку от энерджиста.

После пятичасового сна он отработал еще одну посадку на тренажере. Удачно. Но что будет, когда корабль будет по-настоящему трясти и раскачивать в атмосфере?

– Ладно, – вздохнул Дик. – Десятиминутная готовность!

– Да, сэнтио-сама, – отозвались тэка с двигательной палубы. Дик вздохнул и перекрестился. После того, как они отстрелят кав, энергии для двигателей-антигравов останется ровно столько, сколько есть в батареях. Ровно столько, чтобы приземлить объект с аэродинамикой кирпича на ледяную равнину, а не уронить его из стратосферы.

– Я любил их и до сих пор люблю, – вдруг сказал Рэй тихо.

– Что? – не понял Дик.

– Нас, боевых морлоков, запечатлевают на любовь – но не к одному хозяину, а к целому клану. Ко всему дому Рива. Это не так сильно, как с одним хозяином. Но у меня до сих пор сердце дрожит, когда я напеваю про себя нашу хаку. Это не помешает мне, если что, драться, капитан. Просто я хотел, чтобы вы знали. Я смотрю туда, вниз – и разрываюсь. Одна моя половина туда не хочет. Ненавидит это место и этих людей. А другая... Нам показывали Картаго с орбиты. Я смотрю сейчас и другая моя половина думает: нет на свете ничего прекраснее... Командуйте, сэнтио-сама.

Через десять минут гондола «Паломника» отделилась от носителя и, обогнав его, пошла вниз, к планете. Еще через десять минут она врезалась в верхние слои атмосферы. Сторонний наблюдатель увидел бы радужный ореол силовых полей, охвативший гондолу, а потом – алое свечение, становящееся все ярче и ярче – вокруг корабля начинало образовываться облачко плазмы: атмосферное трение под действием силового щита создавало поле высокого давления и температуры. Дик шел очень рискованно, почти не снижая скорости, планируя начать торможение уже у самой земли, под нижней границей облаков, на пределе возможности гравикомпенсаторов. Так он хотел снизить риск обнаружения.

Рэй не был сторонним наблюдателем. Он находился в рубке и чувствовал почти то же самое, что в десантном боте, который трясет и мотает в атмосфере, швыряет от турбулентности к турбулентности и подбрасывает на воздушных ямах.

Рэй чувствовал себя лишним. Он находился в рубке «на всякий случай». Дик откровенно объяснил, на какой именно: Рэй, по идее, должен переносить перегрузки лучше, чем обычный человек – а так оно и было, ведь десант есть десант, и драйверам десанта приходилось каждый раз делать то же, что сейчас делает Дик – да еще и под огнем. Но Рэй знал, что если этот «всякий случай» все-таки случится – то есть, если Дик от перегрузок потеряет сознание – то он, Рэй, сможет вытянуть «Паломника» только чудом.

По совету Рэя несколько пустых трюмовых отсеков приготовили к экстренному сбросу – если системы наблюдения их засекут, пусть ловят кроме них еще и несколько ложных целей. Их было четыре и Дик решил сбрасывать их по очереди.

– Высота двадцать семь тысяч метров, – сказал сантор.

– Отсек 2 Д, сброс.

Легкая дрожь – отсек отделился, вышел за пределы силового поля «Паломника» – и тут же вспыхнул в атмосфере и пошел вниз кометой.

– Сброс завершен. Двадцать пять тысяч метров...

Рэй скривил губы – как знакомо. Десантные катера идут вниз, в султанах атмосферной плазмы, и приборы ведут отсчет высоты. Двадцать пять тысяч – можно двадцать пять раз умереть.

– Двадцать две тысячи...

А драйверы десантных катеров были порой всего тремя четырьмя годами старше Дика. Прокладка курса, маневры входа и выхода – это мастерство. Десантному драйверу куда больше требуется удаль и безупречная реакция.

Рэй ощутил – пока еще легкое – давление захватов. Гравикомпенсаторы тихонечко загудели – на верхнем пороге своей мощности они будут выть...

– Двадцать тысяч...

– Отсек 3-А, сброс.

Вспышка бросает блик и исчезает где то позади. «Паломник» ныряет во мглу облаков.

– Восемнадцать тысяч... Отклонение от курса две минуты...

– К-со-о-о! – Дик до упора выжал форсаж на тормозном двигателе. По идее, они должны были остановиться и даже подскочить вверх, но этого не случилось.

«Гравитационный луч», – подумал Рэй.

Их заметили. Их сажают. Что ж, и на том спасибо – могли бы шарахнуть импульсом.

– Справа по курсу объект на два часа. Размеры не определяются. Отклонение от курса. Корректировка невозможна.

– Это "Гэнбу"! - крикнул Рэй.

Дик полностью перевел корабль на ручное управление. «Паломник» рванулся сначала в одну сторону, потом в другую – не помогло: незримая нить держала крепко.

– Четырнадцать тысяч. Отклонение от курса...

– Они где то там, – Дик показал в надир и на восток. – Сй-йиматта! Они сажают нас! Нет, подожди... Вот вам!

Рэй сначала не понял, что он делает. «Паломник» развернулся по направлению к источнику гравилуча и двигатели заработали на полную мощность. Перегрузка вмяла Рэя в кресло – слишком маленькое для него; казалось, сейчас хрустнет позвоночник. Корабль несся вниз со всем ускорением, какое мог выдать антиграв плюс тем, которое проецировал гравилуч. Компенсаторы кричали криком и все равно не справлялись. Цифры на альтиметре мелькали так быстро, что уследить за ними было невозможно.

– Сорок секунд до столкновения с объектом... – бесстрастным голосом сказал сантор. – Тридцать шесть... Тридцать пять...

Первым порывом Рэя было как то выбраться из кресла, пройти те два шага, что разделяют его и Дика и врезать малому по башке, потому что он свихнулся и хочет угробить станцию противокосмической обороны вместе с кораблем. Но несколько секунд спустя он понял, что именно задумал Дик – и только удивлялся, сам он это придумал или научили в Синдэне? Теперь он всерьез боялся, что Дик потеряет сознание, и приготовился перехватить управление.

– Девятнадцать... восемнадцать...

– Отсеки, сброс!

Две слепящие вспышки справа и слева.

– Ну!!! – закричал Дик; голос его сорвался. Горизонт снова ухнул вниз.

За время бешеного падения «Паломник» набрал такую скорость, что инерция вкупе с силой двигателей вынесла его из гравилуча. Перегрузка упала примерно вдвое – теперь Рэй мог шевельнуть головой. «Паломник» был свободен.

Два отсека, сброшенные кораблем, два пылающих болида, врезались в землю где то там, внизу... Или не в землю? Нет, попасть в станцию – это было бы слишком большой удачей.

– Набор высоты. Отклонение от курса составляет тридцать шесть градусов семнадцать минут...

– Си-йкката га най, – прохрипел юноша. – Торможение!

Без звука, как бабочка в пламени, сгорели батареи. Силовой экран исчез, пламя охватило корпус «Паломника». Корабль ослеп. Дик мог посадить его теперь только по приборам.

– Шесть минут до контакта с землей... шесть пятьдесят девять... Пятьдесят восемь...

Дик что-то кричал. Нет, пел. "Восстань из сердца пустыни, восстань к Иерусалиму!" – услышал Рэй и захохотал в восторге, как в те давние дни, когда точно так же его и его взвод швыряло в креслах и мяло перегрузками при высадке на планеты дома Кенан...

– Три... Две... Одна...

Удар поначалу показался беззвучным – просто потемнело в глазах и умолкла песня. Грохот падения раздавил все звуки внутри корабля, Рэя швырнуло вперед, захваты стиснули его так, что казалось – треснут ребра. Знакомо, знакомо... Старая добрая аварийная посадка. Теперь каждой клеточкой своего тела он чувствовал поверхность, которую «Паломник» пропахивал, мчась вперед. Где то там, внизу, стонали от напряжения ребра жесткости и рвалась обшивка. Перегрузка отпускала, скольжение замедлялось, замедлялось – и наконец остановилось. Один из экранов замигал и ожил – правда, показывал он только белую муть.

– Сантор, внкутрикорабельную связь, – слабым голосом сказал Дик. – Все живы? Перекличка.

– Со мной и Динго все в порядке, сэр, – отозвался первым Актеон.

– Мы все живы, – слабым голосом проговорила леди Констанс. – Но у малыша идет носом кровь, а Бет и Гус без сознания.

Где то рядом с ней действительно тихо хныкал Джек.

– Я в порядке, сэр, – сказал Том. – Бата кости обратно сместились. Сознательности нет.

– Остин цел.

– Хорошо, мы тоже живы оба, – сказал Дик, и тут корабль снова тряхнуло и он пошел куда то вниз – медленно, плавно, но неуклонно.

– Докинзовы зубы! – Рэй понял, что случилось. Раскаленный корпус корабля протопил под собой лед и погружался теперь все глубже.

Рэй и Дик переглянулись. Обоих занимала одна и та же мысль: насколько толста здесь корка льда и что под ним – земля или вода? Дик посмотрел на карту.

– Мы сильно отклонились к океану, – сказал он. – Но насколько сильно, я не знаю.

«Паломник» погружался в клубах пара – корпус корабля все еще был слишком горяч.

– Долгой зимой у побережья все промерзает на десятки метров, – прошептал Рэй.

– Будем надеяться...

Прошло еще несколько секунд – экран наблюдения теперь показывал темную талую воду, в которую опустился борт корабля, и с каждой секундой эта вода делалась все темнее – «Паломник» осел в проплавленную шахту почти до верха. А может, и не почти...

Наконец движение вниз прекратилось. Дик расстегнул захваты, выбрался из кресла и со стоном потянулся. А потом вдруг крикнул во всю глотку и запел.

Рэй так удивился, что забыл, как отстегиваться. Он впервые в жизни видел человека, который орет с нихонским акцентом «Хава Нагилу» и танцует при этом джигу.

***

Поединок «Паломника» со службами планетарной обороны шел со счетом 2:0 в пользу «Паломника», и Моро было где то даже приятно видеть молчаливую ярость надутых вояк. О, конечно, если бы перед ними стояла задача уничтожить корабль, от «Паломника» не осталось бы и атомной пыли. А Моро поставил им слишком жесткое условие – не подвергать жизнь тех, кто находится внутри корабля, ни малейшей опасности. Так что Дику пока было вольно швыряться контейнерами в станции планетарной обороны.

А теперь Моро выдал воякам еще одну порцию огорчения.

– Данной мне властью я приказываю вам свернуть преследование, – сказал он. – Задача станции «Гэнбу» – локализовать падение «Паломника». Только локализовать – не делать никаких попыток захватить корабль с экипажем, не выходить на связь.

– До какого времени? – спросил коммандер Дайан

– Пока я не вернусь.

– И как скоро это произойдет?

– В течение ближайших трех суток.

– Что делать с этим вашим рейдером?

– Ничего. Я забираю его с собой. Кстати, вернусь я с рейдерским десантным ботом, поэтому подготовьте мне коридор.

– С рейдерским десантным ботом??? – вояка на миг утратил контроль над собой. – Лесан, вы знаете законы!

– Я знаю их не хуже вас, господин Дайан. Я лично проведу бот через дискретную зону. Его пилот не будет инициирован.

– Вы уже нарушили закон, – поморщился Дайан. – Мальчишка с «Паломника» был инициирован до Картаго.

– Ну и что? Он будет нашим или умрет. Пусть он вас не волнует, господин Дайан.

Субкомандор фыркнул, вызвал адъютанта и велел ему передать ансибль-пакет на «Гэнбу».

– Зачем вам рейдеры? – спросил он, когда адъютант вышел.

– Это вне вашей компетенции, – качнул головой Моро.

Рейдеров не любили – терпели. В прежние времена такую шваль на парсек не подпустили бы на к Картаго, а сейчас, когда не хватало пилотов, приходилось идти и на это. Но пустить рейдеров на планету – это было что-то неслыханное!

Моро сам с удовольствием избавился бы от Джориана, сунув ему что нибудь в зубы – например, плазменный заряд. Но он не мог рисковать, не мог позволить кланам вмешаться в дела тайсёгуна.

Он не верил в затею Лорел, не верил даже теперь, посвятив шесть лет поиску. И Лорел знала это, и доверила поиск ему. Почему? Да вот именно поэтому, как ни парадоксально. Если бы на «Гэнбу» знали, что за сокровище находится на «Паломнике», по кораблю незамедлительно шваркнули бы гравитационным импульсом на полную мощность, а потом для верности прошлись бы там термозарядами – чтобы с гарантией не осталось образцов ДНК. Потому что командир «Гэнбу» принадлежал к клану Кесу, который поддерживал Кордо обеими руками. Да и Дайану, который был вроде бы из лояльного Шнайдерам клана Гора, и его командиру Мардукасу Моро не мог доверять окончательно. Поэтому ему нужны были рейдеры.

– Не много ли берут на себя синоби? – спросил Дайан.

– Не больше, чем им дают, – улыбнулся Моро. И Дайану оставалось только проглотить эту улыбку. Потому что «карт руж» – это полномочия, выданные даже не Шнайдерами, тайсё и найсё, а лично Солнцем Керетом, верховным правителем Вавилона. А значит, Моро носился не по делам какого то клана, пусть даже и самого влиятельного, а по делам того, на кого разбитый и загнанный в глухой угол дом Рива возлагал свои надежды.

***

Ошибкой было открывать шлюзовую камеру, но что уж поделаешь...

– Почему не разбудили меня? – спросил Дик.

– Сэнтио-сама очень устал... – пробормотал Актеон. – Мы не хотели будить.

Дик сказал бы ему, куда благими намерениями вымощена дорога, но тэка и без того выглядел прибитым. Остин и Актеон и в самом деле не хотели ничего плохого – только посмотреть, насколько серьезно заклинило от падения наружный шлюз. Шлюз заклинило достаточно серьезно, и тэка взялись его чинить. Ну, и починили... Открыли, чтобы проверить, как работает – и в корабль тут же хлынула вода.

Те, кто строили «Паломник», никак не предполагали судно в роли подводной лодки. Автоматика была рассчитана и срабатывала на резкое снижение, а не на повышение давления воздуха. Впрочем, может, оно и к лучшему – иначе бедолага Актеон захлебнулся бы, запертый в шлюзе. А так он сумел доплыть до аварийной лестницы.

Две нижних палубы и часть третьей оказались полностью залиты водой. Под водой оказались генератор энергии антиграва, батареи силовой защиты, очиститель воздуха, электрогенератор. От воды это все не было защищено никак. Никто не предполагал, что на борту левиафаннера может возникнуть потоп.

Сейчас корабль освещался тусклым аварийным светом от автономных источников питания, находившихся в каждом отсеке. Их хватало на десять часов. За это время экипаж и пассажиры «Паломника» должны были собрать самое необходимое и покинуть борт – жить здесь стало невозможно.

До несчастного случая со шлюзом леди Констанс обсуждала с Рэем, как им быть дальше – разбиваться ли на две части, оставив одних в корабле, а других посылая в ближайший населенный пункт за помощью – или идти всем вместе? Актеон и Остин закрыли этот вопрос. Что ж, по крайней мере, стало меньше одной заботой.

– Нас все равно бы искали и нашли, – сказал Дик, чтобы гем немного утешился. – Так что нам всяко приходится покинуть борт.

В дорогу собрали самое необходимое. За бортом термометр показывал от 275 по Кельвину днем до 250 ночью. Рэю пришлось нырять за термокостюмами – по счастью, упакованными герметично. Они надевались, как объяснил Дик, прямо на голое тело, под всю остальную одежду – тонкие облегающие комбинезоны, словно высеребренные внутри, способные и просто хранить тепло тела, и согревать хозяина термоэлементами. На Рэя не налез ни один, даже самый просторный.

Из-за отклонения по курсу «Паломник» упал далеко от первоначально намеченного поселения, теперь было ближе двигаться к другому поселку – но он был меньше и находился в девяноста километрах, если верить карте, снятой с орбиты, компасу и расчетам.

Девяносто километров по ледяному полю и горам.

Было пятое апреля по локальному корабельному времени, примерно четырнадцатое – по имперскому стандартному... И докинз знает, какой день Долгой Зимы по времени Картаго.

Оставалось два три дня до приступа Джека и четыре последних ампулы с лекарством.

Надеяться приходилось только на чудо.

Глава 11. Страшное слово

«Паломник» сидел во льду по самую маковку. Дик нашел на планах корабля место, где не проходили коммуникации и куда можно без особых проблем поставить заплатку – и тэка плазменным резаком сделали там выход. С собой брали только самое необходимое – и случилось несколько споров из-за того, что считать самым необходимым. Дик старался быть в этих спорах честным арбитром, но ему приходилось трудно: в его поясной сумке лежали несколько патронов с любимыми песнями, а за пазуху он положил какэмоно из часовенки. Больно было думать, что поисковая партия вломится в корабль и вопрется в молельню. Может быть, они разобьют распятие и иконки... «Римское безумие». Нет, этого не должно случиться. Дик сорвал какэмоно с деревянной планки, сложил его и сунул под одежду, туда же – снимок Райана Маэды, потом снял со стены крест. Прижался на мгновение лбом к коленям Распятого и почти без звука шепнул:

– Только не дай мне струсить.

Положил в карманы фигурки Девы Марии, Святого Брайана и Святого Ааррина, заткнул за пояс печатную Библию и спустился на нижнюю палубу. Там бросил в воду все, кроме какэмоно и снимка.

Основную часть груза сложили на волокушу, вырезанную из куска переборки. Легкий и прочный пластик хорошо скользил по льду даже после того, как на него увязали несколько ящиков с консервами и кофр с медицинским оборудованием для Джека.

Поверх термокостюма и нескольких слоев одежды Дик надел полуброню, взятую из сейфа. Даже во всех одежках, даже с затянутыми до предела ремнями кираса и наплечники болтались на нем – капитан Хару при том же росте был много шире в плечах и груди. Пулевик юноша пристегнул на правое бедро, орриу – на левое. Плазменник и боезапас к нему он отдал Рэю, импульсный пистолет – леди Констанс.

Группа двинулась на запад, к горной цепи, протянувшейся с севера на юг. Это был лишний крюк, но Дик принял такое решение из-за неизбежной погони. Здесь, на белой равнине, их непременно заметят с воздуха. Следовало добраться до гор в течение одного дня.

Морлок возглавлял группу, так как он один что-то знал о нравах этой планеты и ее природы. Поскольку термокостюма его размера не нашлось, гемы сообразили ему накидку из двух одеял, а на ноги он натянул три пары самых просторных штанов Вальдера. На середине голени эти штаны заканчивались, а огромная ступня Рэя была совершенно нестандартных пропорций – поэтому обувью ему служили бахилы от скафандра, надетые поверх обмоток, вырезанных из одеяла. Довершали картину тент-накидка, доходящая морлоку только до средины бедра, и вязаный ветрозащитный шлем, сейчас поднятый на лоб.

Следом за Рэем шли тэка – Бат и Актеон тащили волокушу, Том и Остин были на подмене. Бет и леди Констанс шагали за гемами, и Бет изумлялась – как маме удается сохранить изящество даже в таком уродливом балахоне? Лорд Августин плелся позади них, горюя о своей потере – он уронил в глубокий снег свои запасные очки и не смог их найти. Последним шел Дик, нелепый в своей полуброне.

Бет ненавидела его сейчас всеми фибрами души. Она понимала, что он не виноват – Морита был сильным противником. Но ничего не могла с собой поделать: эта белая равнина, этот холод, сырой снег под ногами, непонятного оттенка небо, где два солнца просвечивают сквозь тучи – все внушало страх. Чем больше она уставала, чем больше одолевала ее боль в утомленных ногах – тем сильней хотелось выплеснуть всю свою злость на понурую голову в дурацком шлеме. Ну почему, почему этот балбес дважды попался на одну и ту же удочку? И почему из-за его тупости должны страдать все они, а главное – Джек?

А впрочем, пока что Джек не унывал. Перенесенный во время падения ужас почти забылся, и мальчик смотрел на все происходящее как на увлекательное приключение. Он никогда раньше не видел снега, так что возможность носиться по нему, падать и барахтаться, играя с Динго, или, устав, взбираться на волокушу и ехать «на санках» повергала его в восторг.

Но с закатом и Джек устал, продрог и захныкал. Рэй взял его на закорки под свою накидку, и, согретый теплом огромного тела, малыш уснул.

Равнина казалась гладкой только с высоты – на самом деле под слоями наметенного за долгую зиму снега была бугристая ледяная поверхность. Море замерзало неровно, долго не хотело покоряться власти мороза, крошило льды, сбивало их в кучи у берегов, сталкивало торосы друг с другом. Оно и сейчас жило и боролось там, на западе, под толщей льда – выгибая могучую спину, взламывало панцирь, отрывало от него километровые поля и несло их через океанскую полынью, чтобы там, на другой стороне, со всей силы хрястнуть по броне ледяным тараном. Здесь следы этой борьбы почти стерлись, лишь изредка ледяной мыс поднимался над снежной поверхностью – как нос тонущего корабля прощальным салютом вздымается над водой – но под снегом не было ровного места, на которое можно поставить ногу. А снег местами доходил Рэю до пояса – и ему приходилось поворачивать, чтобы пробивать новую тропу там, где его не так много. Из-за всего этого отряд двигался медленно, как в кошмарном сне, где ты бежишь от кого то или за кем-то – но неминуемо вязнешь в пространстве. Горная гряда, к которой Дик направлял свой маленький отряд, находилась не более чем в пятнадцати километрах. Маршрут, который на Мауи, погожим днем даже в горку Бет преодолевала шутя. Здесь ей сразу вспомнился Данте – последний, девятый круг ада, Джудекка, где мучаются предатели. Только все получилось наоборот: предатель благополучно удрал и теперь смотрел, небось, с орбиты, как они мучаются.

Горы начинались долгим подъемом, утомившим путников до хрипа в горле, и обрывались к равнине почти отвесной пятисотметровой стеной, у подножия которой были раскиданы причудливой формы валуны. Издалека эти камни казались небольшими, но, когда путники приблизились, оказалось, что за самым маленьким из них мог бы без проблем укрыться Рэй, стоя в полный рост. Полоса булыжников тянулась на полкилометра. К этому моменту все так устали, что Дик объявил ночевку, как только обнаружил в камнях и льдах укрытие, под которым поместился бы тент.

Ночь и в самом деле выдалась светлой. Под такими звездами, да еще и на белом снегу, просто удивительно, как их не обнаружили до сих пор. Удивительно, как еще не слышно катеров разведчиков...

Без Рэя он бы не справился с установкой бивака – оборудование для экстренной посадки за все время его пребывания на «Паломнике» никто не потревожил ни разу. Вариант, при котором корабль погибнет, а экипаж выживет, всеми рассматривался как фантастический, спасательное оборудование держали только для порядка, и Дика не учили ни разворачивать тент, ни пользоваться походной печкой со сменными термостержнями, ни перестраивать тент-накидки в спальные мешки. Дик сомневался, что на «Паломнике» кто-то вообще это умел, так что полностью положился на Рэя.

– Мама, а можно я буду спать в одной сумочке с Динго? – радостно запищал Джек, увидев, как аляповатые плащи превращаются в трубы спальников.

– Нет, малыш, ты будешь спать в одной сумочке с Бет.

– Она толкается! Я лучше с Рэем.

– Ничего не получится, милорд. Я такой большой, что не помещаюсь в сумочку. Спите с сестренкой, а мы с Динго согреем друг друга.

– Рэй, – сказал Дик. – Нам нужно пойти набрать снега для питья. Мастер Аквилас, сломайте один стержень и вставьте в гнездо печи. Пусть палатка прогреется немного.

– С вами схожу, – поднялся Актеон.

– Нет, – покачал головой Дик. – Мне нужен мастер Порше.

– Осторожнее там, снаружи, – подал голос лорд Гус. – Вряд ли здесь есть крупные хищники, но если они есть – это звери наподобие белых медведей Старой Земли.

– Спасибо, лорд Августин.

Дик и Рэй отошли от лагеря в сторону, достаточно далеко, чтобы их не могли услышать.

– Тут и в самом деле есть какое-нибудь зверье?

– Нет, сэнтио-сама. Снежные тролли всегда держатся ближе к воде, они рыболовы. Они кочуют там, – гем показал на восток. – Вдоль кромки льда. Чего нам нужно по-настоящему бояться – так это бури.

– Снежной бури?

– Да, сэр. Когда Анат начинает садиться раньше, чем Акхат, – Рэй показал на одно солнце, от которого виднелась над застывшим океаном лишь верхняя кромка, потом на другое, катящееся вслед за первым вниз, – такие бури здесь случаются часто. Весна уже наступила, просто сюда она приходит позже...

– Лучше бы это был снежный тролль, – вздохнул юноша. Рэй понимающе кивнул: всегда проще иметь дело с тем, кого можно ранить или убить.

– Ночью я все скажу, – прошептал Дик, нагребая горстями снег в котелок и утаптывая кулаком. – Они должны знать. Я не могу больше.

– А тэка? И девочка? И лорд Гус? Вы посоветовались с миледи?

Дик глянул на Рэя из-подо лба. Дурацкий же вопрос, Рэй прекрасно видел, что за всю дорогу они с миледи ни словом не перекинулись наедине.

– Если мы не найдем кого-то завтра, найдут нас, – сказал он. — Правда все равно выплывет. Лучше пусть у них будем время собраться с мыслями.

– Вы капитан, – сказал Рэй.

"И никто меня от этого не избавит..." – Дик оглянулся на вход в палатку и увидел леди Констанс. Поймав его взгляд, домина зашагала к ним.

– Дик, Рэй... Вы ничего не хотите мне сказать?

– Ничего нового, сударыня, – Рэй склонил голову.

– Тогда скажу я. Сегодня у меня было время подумать, а на ходу легко думается... Нас ведь очень легко могли уничтожить. Нас сажали, а не сбивали, потому что получили приказ. Чей? Почему нас пропустили, Рэй? Нас ведь пропустили. Не может же быть, что мы так просто обошли систему планетарной обороны. Рэй, вы наш ведущий военный специалист по дому Рива. У вас есть догадки о том, как это могло выйти? И почему я до сих пор не вижу катеров-преследователей со станции планетарной обороны? Мы оставили посадочный след в несколько километров длиной, место падения корабля должны были обнаружить... Почему здесь до сих пор никого нет?

– Я надеюсь, что нас все-так потеряли, – проговорил Дик. – Я... плохо ориентируюсь в планетарных расстояниях, но... когда мы ушли от посадочного луча, я довольно далеко взял к северу, а катера... даже им нужно несколько часов. И весь день шел снег...

– Это был очень умеренный снегопад, Ричард. Он не мог занести стрелку-указатель в несколько километров длиной.

"В несколько десятков километров...", – Дик, ничего не ответив, прищурился на заходящее солнце.

– Вы не можете это сказать мне или даже сам себе? Хорошо. Кто-то отдал приказ нас пропустить. Не преследовать. Не уничтожать. Кто-то, у кого есть власть командовать флотам и станциям планетарной обороны. У кого может быть такая власть, мастер Порше?

Рэй провел когтями по снегу, притрамбованному в ведре. Оставил четыре параллельные борозды.

– Такой властью обладает тайсё Рива, командир армии и флота.

– Только он?

Рэй снова провел когтями по снегу, поперек прежних борозд. Вышел крест.

– Есть сэтто, такая штука, которая даёт получателю право приказывать даже командирам флотов. Называется «карт руж», красная карта. Носитель такого сэтто имеет право... на всё. Если сумеет отчитаться за его смерть перед тем, кто дал сэтто...

– А кто может дать такой сэтто? Тайсё?

– Солнце. Император Вавилона.

Леди Констанс поплотней завернулась в плащ-накидку.

– Мне нужно отойти куда-нибудь... подальше в эти камни. А я уже замерзла. Дик, Рэй, до сих пор мы исходили из того, что Морита – обычный пират, который охотится за кораблем, его казной, рабами и тремя представителями имперской знати – ради выкупа. Но пора пересмотреть эту гипотезу. Морита, скорее всего, разведчик, наделенный чрезвычайнми полномочиями.

– Синоби, – подсказал Рэй. – Синоби дома Рива.

– Спасибо. Итак, он синоби. Наделенный чрезвычайными полномочиями. И если он в своем поиске дошел до Мауи, если обманул сою слежбу безопасности и внедрился на "Паломник" – то едва ли ради выкупа за меня, Гуса и Джека. Это цель для обычного пирата, не синоби. Ваши соображения?

– Я просто солдат, миледи, – Рэй ссутулился от холода. – Какие у меня соображения?

Дик не мог прятаться за маской "просто солдата", "просто хикоси", "просто мальчика"...

– Лорд Гус – ученый. И при этом человек... не совсем в себе. Он мог открыть что-то важное и сам того не понять. Что-то такое, что имеет большое военное значение. Позволит построить новое оружие. Проложить новые пути...

– Ты полагаешь, цель синоби – лорд Августин?

– Это единственное разумное объяснение.

– К сожалению, не единственное.

– Тогда это наверняа политика. Наверняка что-то нужно от лорда Якоба, и поэтому его семью взяли в заложники. То есть, не взяли, но...

– Считай, что взяли, – леди Констанс снова улыбнулась. – И вряд ли, Дик. Ни Мауи, ни Тара, ни Сирена с Соледад не представляют стратегического интереса. Это малонаселенные окраинные миры вдали от ключевых транспортных узлов. В имперском сенате они дают нам четыре голоса, в альтинге восемнадцать. Маловато для формирования лобби. Нет, его цель не я и не Гус. И не Джек. По логике вещей, это может быть единственный из нас, кто не гем и родился в Вавилоне. Не говорите ей ничего. Никому не говорите.

Дик еще минуты две не мог ничего никому сказать, потому что слов не было. Так и вошел в уже слега прогретую палатку, посмотрел на Бет, задремавшую от усталости, поставил ведро рядом с печью и снова посмотрел на Бет.

В головоломке не хватало нескольких деталей, но узор уже складывался. Клон знатной женщины, потерянный на Тайросе. Уже не годный для перезаписи личности – но все еще идеальный донор органов, полная генетическая копия... родительницы? Заказчицы? Как называть эту тварь?

Дик почувствовал приступ тошноты, сглотнул тягучую соленую слюну. Императрица? Тайсё? Кто знает, может, какая-то женщин сместила Рихарда Шнайдера, когда Рива "ушли на дно"? Кому из них нужна Бет? Что, что придумать, чтобы не дать ее сожрать?

Миледи права: Бет не должна знать. Она не выдержит, у нее будет истерика – а это самое последнее, что ему сейчас нужно.

Дик вырос с мыслью о том, что ему придется расстаться с жизнью скорее рано, чем поздно. Мало кто из сохэев умирает от старости. Но только сейчас он понял, как тяжел крест офицера: жертвовать не только собой, но и другими. Рэй – солдат, он понимает. Леди Констанс – домина, она поймет. Но он рискует не только теми, кто способен пойти на жертву. Он рискует в первую очередь теми, кто неспособен и не должен.

«Боже, пусть я погибну один. Или хотя бы мы двое... А больше никто. Особенно Бет. То есть, миледи и Джек и милорд – тоже, это самое главное... Но Бет – пусть она спасется... Потому что она... Потому что я... я согласен, если так надо. Это же моя война. Не ее. Она-то тут при чем? Все они...?»

В крохотной палатке все теснились бок о бок, и нельзя было встать в полный рост – только на колени. Тесное пространство освещали термостержень, исходящий тускло желтым сиянием в зажиме походной печки и терминал сантора, который включил лорд Гус. Его длинные кисти с растопыренными, быстро перебирающими пальцами, походили на пауков, ткущих тенета какого-то очередного хитроумного графика – и Дик жгуче позавидовал его способности уходить в призрачный мир формул. Лорд Гус был голоден, как и все, но его пришлось слегка толкнуть в бок, чтобы он услышал приглашение к ужину. Джек, утомленный переходом, не смог дождаться ужина – съел плиточку шоколада и уснул. Леди Констанс разбудила его, когда закипела вода, чтобы он поел – но малыш, осовело моргая глазенками, крутил лицом и не желал разжимать губ, чтобы проглотить немного варева.

Вообще то, консервы из легионерского рациона (как и многие шкиперы, капитан Хару, не мудрствуя лукаво, закупил в качестве НЗ списанное армейское барахло) можно было есть и так – сорвав защитный слой с термопятна, которое разогревало банку примерно до тридцати градусов. Но все очень устали и замерзли – давиться сухой жирной кашей никто не хотел, и ее превратили во вполне приемлемый суп. В конце концов в Джека впихнули три ложки и снова позволили мальчику уснуть. Примерно с полчаса леди Констанс тревожно следила за сыном – не начнет ли его рвать? Но нет. Приступа не было.

От супа не оставили ничего, и вторым приемом закипятили в котле воду для кофе – леди Констанс сказала, что хорошо бы всю ночь иметь теплый кофе для вахтенных, и Дик ее поддержал. Сам себя он назначил первым вахтенным и велел Тому заступать через полтора часа. Ночь разбили на шесть коротких вахт – чтобы у всех имелась возможность выспаться перед очередным дневным переходом.

Когда налили по второй кружке, он сунул в ухо «ракушку», вышел наружу, отцепил от пояса терминал и сел, завернувшись в тент-накидку, как лорд Гус – только над картой, снятой во время облета планеты.

Южнее в горах было что-то, очень похожее на деревню. Во всяком случае, несколько объектов мало походили на фигуры выветривания, и термосканер показывал там наличие отопления. Конечно, оставалась еще крохотная вероятность того, что это какой-нибудь скрытый гейзер затейливой формы – но Дик все-таки думал, что судьба не настолько от него отвернулась.

Они достигли гор, и теперь следовало держать прямо на юг. Юный капитан, прокладывая этот маршрут, первоначально думал подняться в горы и следовать вдоль чего-то, очень похожего сверху на русло реки. Но сейчас, увидев отвесную стену скальной гряды, понял – об этом нечего и думать.

Он ощупал и осмотрел камень, под которым укрылся тент – сомнений не было: над этим камнем поработала вода. Место, по которому они шли – полоса прибоя, и, судя по отметкам, которые Дик видел днем на скалах впереди – длинные горизонтальные полосы, словно по камню кто-то провел гигантским гребнем – вода в этом месте поднималась метров на сто. Оставалось лишь радоваться, что они упали сюда зимой, а не во время этого бешеного прилива. Надо же хоть чему то радоваться...

Жилище, найденное на карте, было именно в горах, и Дик боялся, что весь этот жуткий путь, семьдесят километров по прямой и Бог знает сколько со скидкой на рельеф местности, они проделают зря: поселение окажется недоступным, они не смогут взобраться на клифф... В том месте, куда он вел отряд, ровная полоса гор была рассечена все тем же «руслом». Во всяком случае, Дик надеялся, что это русло реки...

Завтрашний путь пролегал вдоль клиффа, среди камней. Так у группы оставалась какая-то возможность быстро укрыться, если их начнут искать с воздуха. Это – еще пятьдесят километров. Еще два дня пути – Дик не обольщался насчет того, какие здесь ходоки все, кроме Рэя. Сам он, к примеру, подозревал, что стер себе ноги, и имел все основания опасаться за свое завтрашнее состояние.

Кроме того, их неизбежно затормозит приступ Джека. Их затормозит, а малыша убьет. Дик отключил терминал и сел, упершись локтями в колени и уронив голову. Он никогда раньше не клянчил у Бога, очень и очень буквально понимая то место в Евангелии, где сказано, что Отец знает твои нужды прежде, чем ты у Него попросишь. Дик вырос среди солдат Господних, и себя считал таким. Солдат не клянчит у генерала, хороший генерал сам снабжает солдата тем, что-тому нужно. Дик всегда просил лишь о поддержке и помощи – но не о чуде. И лишь совсем недавно оказалось, что о поддержке просить бесполезно, потому что он не может сделать НИЧЕГО. Он не врач, не нанотехнолог. Он даже не настолько хороший пилот, чтобы привести корабль куда надо. Он вынужден просто сидеть и смотреть, как ребенок угасает и как терзается его мать.

Дик ни секунды не сомневался в том, что смерть – рождение к вечной жизни, не сомневался и в том, что такой ангелочек, как Джек, будет в раю быстрее, чем над ним дочитают «Ныне отпущаеши», и все-таки в качестве утешения эта мысль никуда не годилась. Потому что они оставались в этом тускнеющем мире, из которого со смертью каждого ребенка уходил свет, и где-торжествовала такая сволочь как Брюс, Морита и Джориан. И тут можно было только впадать в отчаяние – или просить.

Чья то мягкая, но сильная рука легла сзади на плечо. Дик, не оглядываясь, узнал это деликатное, почти робкое пожатие.

– Миледи... – прошептал он.

– Бедный мой мальчик, – она села рядом и провела рукой по волосам Дика. – ,Не отчаивайся. Если мы оказались здесь – значит, здесь мы нужны; мы все. В конечном счете, все мы умрем, здесь или где-то еще. Кто бы ни ушел первым, родители или дети, оставшемуся достанется этот горький дар – оплакать того, кого он любит. Мы должны дать все, что можем – друг другу и тем, кого встретим.

"Не хочу я им ничего давать. Кроме пули".

Юноша вздохнул. Леди Констанс мудрая и сильная женщина, но есть одна вещь, которой она не понимала. Ему заблокировлаи память о Сунагиси, но не всю. Только самые пылающие очаги боли. Но дождливые дни, слитые в один сплошной безрадостный день, полный блужданиями по бетонным кишкам разрушенного города... Это он помнил. И помнил чувство, что его преследуют. Неотвязный сосущий страх, спаянный с таким же неотвязным сосущим голодом. Ужас перед высокими фигурами в темно-бурой броне.

Он соврал Морите: Рива, которые добивали раненых в развалинах города, он не помнил. Сохэи говорили между собой и с местными жителями, он ловил обрывки фраз. Преследователи, которых он помнил, от которых спасался в сырых тоннелях коммуникаций, были на самом деле спасателями, сохэями из поисковых партий. Они догнали его в конце концов. Вытащили, больного и истощенного, из подземелий.

Не вытащили подземелья из него, вот что. Не до конца... Не вытащили страх, рожденный незнанием. Страх перед высокой фигурой в буром кидо, которая в сознании ребенка была врагом.

Дети могут забывать события, но гораздо труднее забывают ощущения. И вот сейчас он снова чувствовал себя объектом охоты, дичью в чужой лютой потехе. Маленьким ребенком, загнанным в мокрые вонючие норы. Он в любую секунду ждал, что воздух разорвет от рева двигателей. А его все не было и не было, и ожидание делалось все тоскливей и тоскливей.

Тент вдруг зашевелился и Дик вскинулся, перехватывая орриу в правую руку – но оказалось, что это всего лишь Джек.

– Я писать хочу, – сказал малыш, ежась от холода. Мама взяла его за руку и отвела за валун.

***

Их было девятеро, включая Джориана и Моро. Джориан подбирал команду сам, стараясь брать таких кандидатов, в которых должное количество боевых навыков сочеталось бы с исполнительностью и некоторой туповатостью. Моро предупредил, что инициатива может вредна – ха, как будто Джориан сам не знал, что с умниками одна морока.

Заместителем на время своего отсутствия он назначил Дэлву – в ней он был уверен как в хорошей цепной суке: и сама на место капитана не позарится, и другому не даст. Дэлва была влюблена в него как кошка. Их союз длился уже три с половиной года, и Джориан был доволен всем, кроме одного – ее манерой звать его в постели «Влади». Он ненавидел свое имя и попробовал объяснить это Дэлве, но той было как палкой по воде – «не могу я человека в койке по фамилии называть», вот и весь сказ. А Владимир, мол, прекрасное имя. Ну, прекрасное так прекрасное, хрен с тобой. Джориан не мог бить женщин, в которых два метра роста и бицепс ладонями не обхватишь. Джориана из-за имени часто принимали за рутена, и он ничего против этого не имел, как и против рутенов – но имя слишком напоминало ему о золотом, мать его так, детстве и о папаше. Джориан искренне надеялся, что его родитель сдох от мутировавшей чумы или чего-то похуже, вроде новобалийской проказы. А его посох, которым он ломал сыновьям ребра, ему засунули в задницу перед кремацией. А еще лучше – перед смертью.

В одном он не соврал щенку Суне – когда описывал «свой» скват. Он и вправду вырос в сквате – на борту корабля дзэн-коммунистической общины. Папуля назвал сына в честь какого-то деятеля со Старой Земли, такого же пришмаленного на всю голову – но это было хотя бы нормальное рутенское имя, с которым можно жить; младшим братьям повезло меньше – если этот горе корабль не разбился, то по задворкам Вселенной шастают Ильич и Ленин Джорианы.

Впрочем, хватит воспоминаний. Джориан снова обратился мыслями к подобранной команде.

Ребята были хоть куда – Сканк, незаменимый в рукопашной со своим тяжелым кидо и пристрастием к коллекционированию ушей, Шин со своим рабом Нео, боевым морлоком класса «Ахилл» – когда-то оба знали лучшие времена, но и сейчас могли дать жару; Джаргал из дома Кенан – по слухам, его изгнали за жестокость; двое братьев Мело с Паллады – они вели счет, кто больше убил, да оба сбились и теперь все время ссорились; Джунэ Коюга – киллерша, в розыске на четырех имперских и пяти вавилонских планетах – и Рио Эспада, парнишка лет восемнадцати, ее любовник – хотя, конечно, взяли его не за это, а за то, что он первый флордсман в Братстве.

У всех были кидо – боевые костюмы класса на ниже третьего. То есть, средняя, полутяжелая и тяжелая броня. Вооружение Моро велел взять среднее, импульсники и плазменники, а также стандартный абордажный набор: резак для взламывания дверей, инфразвуковые и газовые гранаты, холодное оружие.

Дэлва немного поскандалила с Джорианом из-за испорченной «Саламандры» и ни в какую не соглашалась дать свой прыжковый катер, «Медузу». Но Моро уговорил ее, наобещав золотые горы.

– Что это за хрен? – спросил у Джориана старший Мело, когда они перебирались на борт «Медузы» в то время как Моро через ансибль связывался с Рива. – Откуда ты его знаешь?

– Крутой перец, – пожал плечами Джориан. – Во время войны дал две хороших наводки. Называется все время разными именами, но каждый раз так, чтобы можно было сокращать до Моро. Сейчас зовите его Сандро Морита.

– И куда мы летим?

– На Картаго.

– Ничего себе! – присвистнула Джунэ.

Ни Картаго рейдеров не пускали. Если кому-то хотелось в каких-то целях прошвырнуться до планеты – например, побегать во время краткой тамошней весны по зеленому лишайнику и макнуться в теплые источники Шорана – он должен был лететь транспортом Рива с их орбитальной станции. Любой корабль, без спросу пересекавший третий рубеж обороны Анат и Акхат, уничтожали без предупреждения. Здесь же, на дальних подступах к Картаго, каждый рейдер должен был по первому запросу отвечать на сигнал ДИВ – «друг или враг», и горе тем, кто не успевал.

Исключение сделали лишь для «Паломника». По свистку Моро все патрульные корабли Рива убирались с его пути – лишь один не успел слинять быстро, из-за чего Джориан и имел неприятную разборку с капитаном-молокососом.

Когда все необходимое погрузили, а ребята заняли свои койки в кубрике, Моро собрал всю компанию для инструктажа. Боевая задача в его изложении выглядела очень привлекательно: высадиться на глухом побережье, выследить небольшую группу штатских и аккуратно взять, не повредив ни единого волоска на их головах. Моро особенно упирал на этот пункт: взять целыми и невредимыми всех, кроме боевого морлока и коса.

– Вот, почему я настаивал на том, чтобы у всех вас была как минимум средняя броня. Они попытаются не даться нам так просто, а мы не можем причинить им никаких повреждений. Это значит, придется подставляться под выстрелы, пока не подойдем на контактное расстояние. После этого я разрешаю пользоваться шокерами. И ничем другим.

Моро стоял, опираясь задом о дверной косяк, в слегка расслабленной позе. Говорил он медленно и серьезно.

– Много там бойцов? – поднял руку Эспада.

– Двое, – сказал Моро. – Морлок, о котором я говорил, и Ричард Суна. Прошу также принять всерьез коса.

– Суна – мальчишка пятнадцати лет, – добавил Джориан.

– И хороший флордсман, – перебил его Моро. – Его нельзя недооценивать.

– Это будет интересно? – как бы сам себя спросил Эспада. Он был задира и недели не мог прожить без поединка на флордах.

– Совсем неинтересно, уверяю вас, сеу Эспада. Потому что если мальчик будет ранен или убит, я снесу вам голову. Поймите, господа: никакой лихости. Просто работа, которую нужно выполнить быстро, тихо и чисто. Я также попрошу вас не недооценивать леди, которую мы должны также взять живой и невредимой. Она будет думать, что сражается за жизнь своих детей – а значит, будет сражаться серьезно.

Он обвел взглядом присутствующих, как бы убеждаясь, что все поняли, затем продолжил:

– Возможно, придется штурмовать корабль. В этом случае я прошу вас щадить людей, а не технику. Корабль был брошен на планету и, скорее всего, не годится как приз. Не думайте о нем. Все, что найдете там – ваше, но особенных ценностей там нет. Если людей в корабле не будет – мы отыщем их при помощи сканеров. Задерживаться для разграбления корабля нельзя, первым делом мы должны настичь беглецов. С ними две женщины и маленький ребенок, так что двигаться они будут медленно. Группа состоит из четырех рабочих гемов, одного боевого морлока класса «Геркулес», молоденькой фемы, имперской женщины с ребенком, ее брата – он кабинетный ученый и совсем не боец, – и юного капитана «Паломника». Ах да, еще кос. Рабочие гемы – ваш приз. За головы коса и боевого морлока я выплачу премиальные из своего кармана, по тысяче драхм за каждого. Все остальные должны быть доставлены в катер целыми и невредимыми. Прошу обратить внимание на юношу и девушку, фему. Я хочу, чтобы их обоих вырубили как можно быстрее и как можно деликатнее. Они должны содержаться после этого в полной изоляции друг от друга. Девушку разместить в моей каюте, содержать под шлемом.

– Губа не дура, – побормотал себе под нос Майрон Мело, младший. Моро, полностью игнорируя его реплику, продолжал:

– Юношу можно отправить в трюм, к гемам, а можно содержать отдельно. Нет, лучше все-таки вместе с ними. Под шлемом. Хотя, если вы будете проводить промывку мозгов на станции – то можно шлем с него на это время снять. Я хочу, чтобы он был напуган, но не пострадал.

Моро снова сделал паузу, и каждый, на ком остановился его взгляд, почувствовал себя неуютно.

– Оба не должны ничего знать о судьбе женщины, ее ребенка и брата, – продолжил Моро, когда решил, что впечатление произвел достаточное. – Этих троих мы будем содержать в капитанской каюте. Возможно, малышу потребуется медицинская помощь – я доставил сюда необходимое оборудование. Максимум деликатности в обращении с этими тремя. Ни единого удара, ни единого крика, ни единого грубого слова.

– Они что, хрустальные? – фыркнула Джунэ.

– Они алмазные, – спокойно ответил Морита. – Из их выкупа будут оплачены ваши услуги. И последнее. Я не хочу, чтобы вы болтали о них. Говорите о гемах, говорите о фем-девице и о юноше, но об этих троих на все вопросы отвечайте: они мертвы. Это в ваших интересах. Если информация о них просочится, вы не получите ни сикля из того, что будет за них заплачено, и я тоже. Мне придется безвозмездно передать их дому Рива.

– Насчет доли в выкупе. Хотелось бы все детали обточить заранее, – подал голос Джаргал.

– Да, лучше сразу расставить все точки над i, – согласился Моро. – Сейчас я получил ансибль трансфертом по 500 дрейков на каждого, вы сможете обналичить их на станции, когда мы вернемся. После того как я вернусь на планету, все вы получите еще по 500 дрейков. Когда операция будет завершена, вы получите свою долю в выкупе за женщину, ее брата и ребенка. Выкуп я думаю назначить в 500 тысяч имперских драхм. В ходе переговоров его, возможно, доведут до 250 тысяч; ниже я не опущусь. Вам принадлежит пятая доля; как вы будете делить ее – не мое дело. Насколько я знаю, в Братстве Рейдеров принято отдавать 10% в общую кассу и столько же командиру сверх той доли, что останется от дележки остальных 80%. Поскольку я не хочу выпускать пленников из рук, сеу Джориан в Пещерах Диса получит от меня залог в размере половинной суммы от того, что вам причитается по минимальной сумме выкупа – то есть, 25 тысяч. Остальное – после того, как выкуп будет у меня на руках – то, что причитается вам в счет залога, если ставка будет выше минимальной плюс вторая половина пятой доли выкупа. В тексте контракта будет оговорена только минимальная ставка. В остальном вам придется положиться на джентльменское соглашение – с моей стороны аккуратность выплаты будет обеспечена вашим молчанием. Вопросы есть? Или вы уже готовы подписать контракт с домом Рива?

– Покажите текст документа, – протянул Джаргал.

Моро вставил патрон в гнездо и включил терминал. Кенанец пробежал глазами текст:

– Здесь говорится только о парне и фем-девице. Но за них не назначается выкупа.

– Да. Они поступают в собственность дом Рива. Это не обсуждается.

Через несколько минут дело скрепили официальным соглашением – и охота началась.

***

Буря, о которой говорил Рэй, разразилась, когда они достигли устья ледника и начали подъем. С утра тянуло по ногам поземкой, к полудню все небо заволокло тучами и мокрый снег повалил сплошной пеленой, а когда Анат закатилось, ударил шквальный ветер, сделавший подъем по леднику просто невозможным. Обидно было почти до слез – тем более, что за день они продвинулись не больше, чем на пять километров. Путь по леднику, в обход трещин и сераков, оказался еще извилистей, чем путь по замерзшей полосе прибоя, вырубание ступеней неприспособленным для этого инструментом шло медленно, и Дик уже давно плюнул бы на все и велел устраивать бивак – но располагаться на открытом месте он не хотел, а подходящего укрытия в этой белой свистопляске разглядеть не мог. Кроме того, он плохо себя чувствовал. Похоже, простудился. Во всяком случае, горло болело.

Тут-то лорд Августин и выбрал самый подходящий момент, чтобы поделиться своим сенсационным открытием.

– Боже, какой я идиот! – крикнул он, стараясь переорать шум ветра.

– Что случилось, Гус? – крикнула в ответ леди Констанс.

– Я наконец-то все понял! Вчера свел воедино все данные, а сейчас только понял! Я был невозможным кретином, Дик! Я не знаю, сможешь ли ты меня простить!!!

– Это неважно сейчас, милорд! – Дик лихорадочно соображал, как заткнуть лорду Августину глотку, и даже сложил руки над головой крестом, чтобы смысл его слов наверняка дошел до астрофизика. – Пожалуйста, не надо об этом! Нужно найти укрытие!!!

– Это всего два слова! – отмахнулся лорд Августин. – Мальчик мой, это не неизвестная планета скваттеров! И если бы я мыслил хотя бы вполовину так же независимо, как я хвастался, я бы сразу сообразил...

– ДА ЗАТКНИТЕСЬ ЖЕ ВЫ! – Дик даже закашлялся от крика, сорвав голос в хрип, и оскорбление, призванное заставить лорда Гуса умолкнуть не мытьем, так катаньем, прозвучало невнятно, поэтому он закончил:

– Что мы на Картаго! Колонии вавилонского дома Рива!

Страшное слово прозвучало. И Бет услышала.

– Дик!? – пискнула она, ожидая поддержки. Какого-то успокоения: нет, этого не может быть, мы не в сердце ада, мы в локальном пространстве Империи – но, схватив юношу за плечи и заглянув ему в лицо, она поняла: то, что сказал дядя Гус, для него не секрет. Как давно? Сколько он уже обманывает их всех? Ее... Боже... ее же здесь убьют... Он привел ее сюда на смерть... «какая-то старая певица...»

Бет завопила от отчаяния, швырнула Дику в лицо свой небольшой вещевой мешок (он даже не попытался уклониться – так криво она бросила, так плохо слушались от волнения руки), а потом побежала, напрочь забыв про трещины и сераки, про то, что если она заблудится в буране, то кости найдут только после схода льдов – если вообще найдут...

– Стой! Ямэ! Ахо! – Дик побежал за ней, за ним кинулся Рэй, Джек, не понимая, почему все кричат и бегут, заревел в голос, гемы остались на месте, Динго заметался... и тут несчастье помогло там, где счастье изменило.

Бет провалилась в трещину, ступив на снежный мост в тот самый миг, когда Дик уже вцепился ей в плечо обеими руками. Хватки он так и не разжал – но Бет была тяжелее, и утянула его за собой. На пол-секунды опоздавший Рэй схватил пустоту.

По счастью, пролетев что-то около метра и не очень сильно ударившись головами, они упали на довольно круто уходящий вниз ледяной желоб. Несколько недель подряд снег здесь проваливался и оседал, подтаивая и падая в трещину днем, замерзая ночью – пока не образовал эту гладкую, сбегающую наплывами вниз поверхность. Падение было жутким – стены трещины словно сомкнулись, отрезав их от солнечного света; они скользили в полной тьме: Дик на животе, Бет на спине; она вопила на одной ноте, он молчал, изо всех сил пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь растопыренными ногами – тщетно: стены тоже были гладкими и скользкими, а спуск – слишком крутым. Наконец, слегка подбросив на ледяном надолбе, их вынесло в какую-то большую, гулкую полость. Отдалившиеся стены вернули Бет ее вопль усиленным в три раза – и она замолчала.

Дик слез с девушки – инерция бросила его сверху – включил налобный фонарик и встал на колени, обводя лучом то место, куда они попали.

– Оро! – выдохнул он, когда увидел, что они на дне пещеры, по форме похожей на колбу, и нигде нет ни предательской пропасти, ни сосулек, которые могли бы их пронзить, как колья. Пол был чистым, гладким и мокрым. Юный капитан помог Бет подняться на ноги.

– Дик! Бет! – донесся сверху крик леди Констанс, гулко отраженный стенами. – Что с вами, где вы!

– Сэнтио-сама! – сиреной прогудел Рэй.

– Все в порядке, ма! – крикнула в ответ Бет.

– Мы живы и целы! – одновременно крикнул Дик.

Эхо подхватили и исковеркало их слова, так что наверху ничего не расслышали.

– Что? – уже не таким тревожным голосом переспросила леди Констанс.

– Давай не будем кричать одновременно, – сказал Дик. – Я первый.

Бет кивнула.

– У нас все хорошо, здесь гладкий спуск до самого дна! – прокричал юноша как можно отчетливее.

– Сейчас я спущу вам веревку! – пообещал Рэй.

– Не надо! Лучше спускайтесь сюда сами! Здесь хорошее укрытие! Рэй, закрепи веревку, чтобы завтра мы могли выбраться – и съезжай! – голос его снова сорвался, он закашлялся.

– По-моему, ты простыл, – прошептала Бет. – Дай потрогаю лоб...

– Потом, – отмахнулся он.

– Мама, я хочу съехать с горки! – донесся сверху Джеков писк.

– Мама, бери Джека и съезжай! – крикнула Бет. – Это здорово!!

Наступила тишина, а через несколько секунд – восторженный визг малыша, приближающийся с каждым мгновением. Леди Констанс, прижимая к себе Джека, въехала по ледяному желобу в луч света от налобного фонарика. Дик помог им затормозить, не доезжая до лужи, в которой остановились они с Бет, и подняться на ноги. Леди Констанс улыбалась.

– Твой мешок, Бет! – сказала она дочери, протягивая ей брошенный девочкой рюкзачок.

– Достаньте люминофоры, - распорядился Дик. – Нужно больше света.

Люминофоры загорелись нездоровым голубоватым огнем, а тем временем с горки спустились четверо тэка. За ними съехал лорд Гус, прижимая к груди мешок с драгоценным сантором. Дик, еще десять минут назад готовый расколотить эту электронику, теперь не только смирился с ней, но и придумал лорду Гусу занятие, которое может послужить к общей пользе, и даже больше...

За ним съехал Динго – задом вперед, растопырив разъезжающиеся лапы и скребя когтями по льду с видом оскорбленной гордости. Бет оттащила его в сторону за ошейник.

– Разойдитесь все! – крикнул сверху Рэй, оставшийся последним. – Спускаю волокушу!

Волокуша спускалась рывками – Рэй одной рукой держал ее, а другой протравливал веревку, закрепленную вверху за вбитый в лед шлямбур.

Все спустились, все собрались, все молча уставились на своего капитана.

– Осмотрим пещеру, – усталым голосом сказал Дик. – Потом приготовим поесть. И за ужином поговорим обо всем.

Пещера, как выяснилось после осмотра, походила не просто на колбу – а на перегонный куб с четырьмя отводами. Один заканчивался тупиком, пещеркой поменьше с подземным озерцом, в котором плескалась какая-то мелкота.

– Рыбки, мама, рыбки! – закричал Джек, и попробовал поймать хотя бы одну – но все они оказались слишком проворными, а ручонки малыша скоро онемели в ледяной воде. Лорду Гусу удалось выловить одно из этих созданий и при ближайшем рассмотрении она оказалась не рыбкой, а чем-то средним между рачком и головастиком.

Дик решил перетащить вещи сюда – в «колбу» все-таки сильно задувало. Второй отвод вел в узкий коридор, где со стен постоянно текла вода – и сбегала в глубокую узкую щель, рассекающую пол. Это решало проблему туалета. Со стен повсюду – и в «колбе», и в коридорах – свисало что-то, похожее на упаковочную пузырьковую ленту. Дик оторвал кусок, чтобы показать Рэю, затем мельком глянул, что там, за трещиной – там был очередной узкий коридор, в который он прошел бы, задевая обоими плечами за стены, а Рэй, наверное, протиснулся бы только боком. Дик прошел по нему шагов двадцать, увидел, что он не кончается – и вернулся. Из третьего отвода вернулись Бат и Актеон и доложили, что извилистый ход ведет довольно далеко и разветвляется, так что они не решились уходить вперед и терять из поля зрения вход. Четвертый лаз, исследованный Рэем, оказался опять же, тупиком.

– Здесь полно таких пещер, – сказал морлок, когда все вернулись в «колбу». – Они тянутся по всему побережью. Во время большой воды их заливает, и каппы мечут здесь икру.

– Такую? – спросил Дик, показывая свою находку.

– Да, только это уже пустая, вышелушенная. Личинки капп растут в этих пещерах до весны, когда их заливает снова. Едят они икру рыбы и мелкие водоросли. А когда вырастут – отбрасывают хвосты и превращаются в таких тварей с длинными ногами и панцирем.

– Вот они, твои «рыбки», – сказала Бет Джеку. – А этих капп едят?

– Здесь всё едят, – сказал Рэй.

– Биосфера Картаго, насколько я знаю, искусственная, – сказал лорд Гус. – Все животные здесь – биоконструкты.

Сказанное им немедленно вернуло всех в скверное расположение духа. Только что они радовались тому, что счастливо избегли смерти в буране, что там, снаружи, шквальный ветер бьется в скалы, а здесь сравнительно тепло... Но название планеты словно окатило всех холодным душем: Картаго, гнездо врага. Сердце демона. Насколько они отдалили смерть – на сутки? На двое? Все равно шансов уцелеть здесь у них не больше, чем у слепого мышонка в мешке с котами.

– Сначала поедим, – решительно сказал Дик. – Голодному все кажется хуже, чем оно есть.

– Хуже, по моему, некуда, – пробормотала Бет.

– Поверьте, фрей – еще как есть, – то ли улыбнулся, то ли саркастически оскалился Рэй.

Они разогрели консервы, заварили кофе.

– Я все-таки не понимаю, – сказал лорд Августин ближе к концу ужина. – Зачем нужно было делать из меня идиота? Зачем от меня скрывали то, что знали все?

– Не все, – огрызнулась Бет. – Только посвященные.

– Элизабет, оставь этот тон, – сказала леди Констанс.

– Я знаю, мама, что Дик ни в чем не виноват, – губы у Бет дрожали и было видно, что она вот вот расплачется. – Но он привел нас на планету, где его и тебя посчитают людьми, а со мной, с ними, – она обвела рукой тэка, – и с Рэем можно сделать что угодно!

– Нет, – твердо сказал Дик. – На этой планете есть законы и их соблюдают. Здесь уважают собственность. Если леди Констанс объявит вас своими рабами – это вас защитит. Если мы не попадем в руки Моро.

Дик шмыгнул носом, отпил кофе и продолжал.

– Моро с самой Мауи охотился за чем-то... Или за кем-то. Он не случайно оказался на борту «Паломника» вместе с вами. Он убил Дрю, чтобы наняться к нам. Он, скорее всего, шпион Рива, синоби. И он искал что-то, потерянное домом Рива много лет назад, когда крестоносцы взяли Тайрос, первый оплот Рива. Я думаю, Бет, что он искал тебя. Это значит, ты клон не оперной певицы, как Моро мне сказал. Кого-то поважнее.

– Мама, – Бет закрыла лицо руками. Зачем он все это говорит теперь? Она то думала, что оказалась втянута в дурацкую цепь случайностей – а выходит, именно за ней охотятся. Против нее – армии и космические флоты, и убийцы с ласковыми глазами – а за нее только мама, беглый морлок, кос да мальчик в полуброне не по размеру... За что, Боже, за что???

– Но все не так плохо, как мне казалось поначалу, – уверенным голосом сказал Дик. – Все три дня я ждал, что войска сейчас поднимут по тревоге, район падения «Паломника» прочешут и нас найдут. Но нет, нас никто не искал. Один раз вдали прошел какой-то транспортник – и все. Что это значит?

Дик сделал паузу, но не для того, чтобы эффектно обвести слушателей взглядом, а для того, чтобы опять высморкаться и глотнуть кофе.

– Это значит, что он не доверяет ни армейцам, ни космофлоту, – продолжал он, передавая Бату кружку. – Корабль, который я видел, когда поссорился с Джорианом – наверняка патрульный фрегат Рива, и убрался он потому что из рубки Джориана Моро ему скомандовал. Он достаточно большой человек, чтобы отдавать такие команды – но он не доверяет тем, кому их отдает. Я ничего не знаю о внутренней политике Рива, но думаю, что есть люди, которым совсем не нужно, чтобы та су... женщина, которая заказала сделать Бет, продлила себе жизнь...

– Значит, меня ищут, чтобы забрать мое тело, – проговорила девочка. – Или чтобы прикончить просто так. Спасибо, утешил.

– Утешительно здесь другое, – сказала леди Констанс. – Дело это настолько секретно, что Моро не может перепоручить искать нас властным структурам. Он не может поднять по тревоге армию, флот, полицию – потому что в любой из этих структур могут оказаться политические противники его хозяев. Он облечен властными полномочиями – но скован по рукам и ногам тем, что обязан хранить строжайший секрет. И слава Богу. Иначе у нас просто не было бы шансов.

– Да, миледи, – кивнул Дик. – Поэтому мы можем обратиться за помощью к простым людям, которые стоят от всякой политики в стороне.

– И уважают право собственности, – поднял палец Рэй. – Хотя шансов и так негусто.

– Бет, вы с миледи, скорее всего, попадете в заложницы, – сказал Дик. – Если мы сдадимся кому-то из здешних владетелей, он потребует за вас выкуп. И он сам будет держать вас в тайне, потому что это его частное дело. Том, Остин, Бат, Актеон... – называя имена, Дик касался руки каждого по очереди. – Вам придется говорить, что вы – семья и рабы миледи. Мы немножко испортим ей репутацию, но она не обидится, – Дик улыбнулся, а у Бет от этой печальной шутки заныло в груди.

– А как же ты? – спросила она. – И Рэй?

Морлок дотронулся до клейма на своем лбу.

– Любой считыватель покажет, что я – боевой морлок Рива, – сказал он. – Врать смысла нет, я беглец. Да я и не хочу врать. Так что вы молитесь за меня, а больше ничего не надо.

Том вдруг взял его громадную когтистую лапу и коснулся тыльной стороной своего лба, опустив голову в поклоне.

– Да ладно тебе, – Рэй выдернул у него ладонь. – Тоже нашел мученика. Может, меня сканировать еще и не будет никто.

– А ты? – тихо спросила Бет у Дика. – Почему ты молчишь.

– Я тоже надеюсь, что никто не спросит, кто из нас пилот, – улыбнулся юноша. – В конце концов, если я скажу, что я только ученик пилота, а пилот Майлз Кристи погиб – то я ведь не совру, правда?

– Эта легенда продержится до появления Моро.

Дик пожал плечами.

– Серьезные люди будут спрашивать под наркотиком или под шлемом, – сказал он. – Я не смогу соврать, даже если захочу. Давайте забудем сейчас об этом. Лорд Гус, я хочу попросить вас об одной вещи.

– Да, Ричард?

– Пока там буря... она продлится неизвестно сколько, но давайте думать только про эту ночь... у вас есть время, и вы взяли с собой сантор... Вы можете точно определить координаты Анат и Акхат?

– Молодой человек, именно этим я занимался последние два вечера. Сегодня я назову их с точностью до секунды.

– Хорошо. Тогда пусть каждый из нас с точностью до секунды их запомнит. Запишет себе и повторяет каждый день. Потому что если кому-то повезет выбраться – Империя будет знать, где искать это гадючье гнедо. Может, для этого Бог нас сюда и направил. Потому что миледи права – ничто не бывает зря!

– Как сказал сенатор Марк Порций Катон, Carthago delenda est, – грустно улыбнулся лорд Августин.

– Да, мастер Катон прав! – горячо согласился Дик. – А он от какой планеты сенатор?

***

Несмотря на дневные треволнения, ночами Дик спал крепко. А может, благодаря им – потому усталость тела отягощалась усталостью ума и души, и только в черной палате сна было спасение. Растолкать его оказалось для Рэя задачей непростой.

– Что, уже смена? – простонал он, продирая глаза. По голосу Рэй понял, что капитан простужен окончательно.

– Тихо, сэнтио-сама, – прошептал он. – Смена пока еще моя. Только я насчет той пещеры, что вы придумали использовать как гальюн...

– Ну? – спросил Дик.

– Кто-то ее использует. Как раз по этому делу.

Дик сразу понял, что речь идет о ком то-чужом, потому что по пустякам Рэй не стал бы беспокоить его. И действительно – все остальные мирно спали в своих мешках, даже Динго не открывал глаз, только подергивал носом во сне.

Люминофоры почти выдохлись. Дик полез было за свежим, но Рэй остановил его.

– Свет его спугнет, – прошептал морлок. – Идите осторожно в большую комнату и ждите меня там. Я сам его возьму.

Морлок исчез в темноте, а Дик пополз к выходу из пещерки на четвереньках, потому что боялся споткнуться, упасть и нашуметь при падении.

Доспехи и ботинки он снял на ночь, потому что они ему кое где уже натерли пузыри и терпеть их сил больше не было. Сейчас это было подспорьем – иначе он непременно за что-то зацепился бы и громыхнул. По пути все же прихватил неактивный люминофор – чтобы сломать его, как только Рэй даст добро.

Он выбрался из пещеры и сел на корточках, держа люминофор в руках и ожидая развития событий. Сначала стояла тишина, нарушаемая только журчанием воды, глухим воем ветра наверху да чьим то тихим сопением и кряхтением. Потом послышалась возня, приглушенный взвизг и ругань шепотом: Рэй зажал кому-то рот ладонью, а этот кто-то кусался.

– Сэнтио-сама, я его взял! – отрапортовал морлок, и Дик, поднявшись, сломал люминофор. В еще дрожащем, неверном свете он увидел Рэя – тот топал теперь, уже не скрываясь и нес в руках... неужели ребенка? Или какое-то животное вроде обезьяны? Было слишком темно, чтобы сказать что-то о барахтающейся в руках морлока темной массе – как вдруг под определенным углом света вспыхнули два огромных зеленых, как у кошки, глаза.

Если оно и было ребенком – то не человеческим. Но оно понимало речь, потому что Рэй прикрикнул на него:

– Дамарэ! – "молчать!"

Оно, как видно, испугалось – съежилось, перестало вырываться. Ростом это создание было примерно с десятилетнего ребенка, и личико казалось бы вполне человеческим – лицо пожилого карлика – но вот глаза нелюдские: почти без белков, с вертикальным зрачком и зеленовато-медной радужкой. Волосы начинались над самыми бровями, а подбородок, насколько Дик мог разглядеть из-под руки Рэя, покрывала борода, переходящая на щеках в бакенбарды... Нет, то были не борода, не бакенбарды и не волосы – а шерсть, плотная, рыжеватая с проседью шерсть. Она покрывала всё существо, кроме лица, груди и ладоней. Как и у всех гемов, кожа на открытых участках у него была оливково-золотистой, а в бледном свете люминофора казалась совсем зеленой.

– Это лемур, – сказал Рэй, даже не пытаясь скрыть брезгливости. – Мусорщик. Сам удивляюсь, откуда он взялся. Вот зараза, я таки вляпался в его дела...

– Послушай, – сказал Дик на нихонском, стараясь подбирать самые простые слова. – Мы не сделаем тебе плохо. Хочешь есть?

Он дал знак Рэю отпустить зажатый рот лемура, и тот с неохотой подчинился.

– Хидой, – тут же пожаловался лемур. – Морлок злой. Большой и плохой. Больно сделал Киянке. Киянка плохо не делал, он какать ходил, куда все ходили. Зачем морлок его хватал?

Рэй фыркнул.

– С ними разговаривать – все равно что гвозди в тофу заколачивать. Бестолковые они, лемуры. Всю жизнь в отбросах ковыряются.

– Отпусти его, Рэй, – приказал Дик.

– Убежит, – с сомнением качнул головой морлок.

– Если он такой бестолковый, как ты говоришь – то что тебе? Пусть убегает.

– Как хотите, сэнтио-сама. Вы здесь главный. – Рэй немного обиженно пожал плечами, выпустил лемура, отошел в сторону и принялся отчищать ногу о наметенный за ночь снег.

– Морлок хороший на самом деле, – Дик присел, чтобы лемур со странным именем Киянка не чувствовал себя подавленным еще больше. – Сядь, Киянка. Давай говорить.

– Хито-сама хороший, морлок плохой, – лемур присел на корточки и Дик увидел, что руки у него не по-человечески длинные, а ноги непропорционально короткие. Обезьяньи пропорции тела. – Киянка думал – морлок надзиратель. Надзиратели плохие. Бьют нас. Хито-сама пришел вместо Касси-сама?

Дик призадумался над ответом.

– Наверху буря, – сказал он наконец. – Касси-сама еще не скоро, может, придет. Я Ричард. Я сэнтио, главный. Нас вот сколько. Один раз пять, – Дик для наглядности растопырил пятерню. – И еще раз пять, – он показал другую руку, поджав на ней большой палец. – Четверо – люди, четверо – тэка, один – фем, девушка. У нас еда есть, тепло и свет есть. Мы дадим, если Киянка покажет, где поселок.

– Киянке страшно, – покачал головой Киянка. – Киянку погасят. Старый, старых гасят.

– Прикажите ему, – краем рта проговорил Рэй на астролате. – Он не посмеет ослушаться человека. Не сможет. Трусливые они, лемуры.

– Не спеши.

– Спросите его хотя бы, один ли он здесь,

– Сам спроси.

– Он меня боится. Он, наверное, сбежал из поселка, где в надзирателях были геркулесы. Списанных вояк часто переводят в надзиратели. Мне он ничего не скажет, а вам он поверил.

– Киянка здесь один? – спросил Дик.

– Киянка человеку только скажет. Морлок уйдет пусть.

– Да пожалуйста, – Рэй снова пожал плечами и удалился в пещеру-спальню, откуда уже слышался голос леди Констанс – «Дик, Рэй, что случилось?»

– Один раз три, – сказал лемур, показывая свою растопыренную ладонь – темную и морщинистую. – Второй раз три. Лемуров второй раз три. Тэка один раз три. Еще дзё есть. Одна, старая совсем. Умирает. Мы все умираем. Она первая.

...Колония старых гемов находилась по ту сторону трещины, где они справляли нужду – нужно было пройти коротким, но извилистым коридором, ведущим вверх, чтобы попасть в ту пещеру. Гемы знали об их присутствии здесь – приход маленькой группы был достаточно шумным. Гемы затаились. Как понял Дик из их рассказов – они были беглецами, никому не нужными стариками. Их не особенно искали, потому что никакой материальной ценности они собой уже не представляли, да и смерть в снежной пустыне сама по себе была более чем достаточным наказанием по мнению хозяев. Действительно, если бы не какая-то таинственная Касси, которая приносила сюда еду, матрасы и термоэлементы для походной печки – их ждала бы мучительная смерть от холода и голода. Теперь же они умирали просто от старости.

Дик, отправляясь за Киянкой, взял с собой Бет, леди Констанс и Тома – рассудив, что оливково-золотые лица девочки и тэка не напугают беглецов, а леди Констанс все-таки не выглядит угрожающе. И вправду, их не испугались. Они прихватили с собой еды и термоэлементов – но оказалось, в пещере убежище есть и то, и другое. Не это было самым страшным, а зрелище неумолимого, ускоренного по сравнению с человеческим, распада. Запах старческого тела, которого Бет терпеть не могла, стоял в воздухе, приправленный запахами мочи и дерьма: большая, прямо таки невероятно толстая женщина-гем уже не могла двигаться, а с отводником лемуры и тэка не всегда успевали. Впрочем, ей осталось недолго – она умирала от пневмонии, неизбежной в таком холоде для лежачего больного.

При виде всего этого растерялся даже Дик. Киянка притащил их сюда, говоря, что «Хито-сама нужен, Дик нужен!» – но еды, как оказалось, им хватало еще на день-другой, медицинская помощь, конечно, была нужна, чтобы облегчить страдания – во первых, умирающей дзё, во вторых, одному из тэка, у которого страшно опухла и гноилась нога – но в целом от нее проку было мало, и все, кто был в убежище, готовились к смерти и ни к чему другому. И тем не менее – «Дик нужен!» Леди Констанс уже приготовила таблетку анапиретика, распечатала и заправила инъектор, чтобы ввести дзё антибиотик и анальгетик – но тэка, в том числе умирающий, тут же кинулись к толстухе и закрыли ее собой, мешая Констанс сделать инъекцию, а лемуры, все трое, так и вцепились в Дика, дергая его за одежду, украдкой глядя волосы и что-то быстро чирикая на своем наречии, часто повторяя два слова...

– Дик, – не выдержала наконец Бет. – Что это означает: «намаэ кудасай»?

– «Имя, пожалуйста», – перевел юноша. – Бет, я сам ничего не понимаю, у них очень плохой язык. Они хотят, чтобы я назвал им свое имя? Или чтобы я их как-то назвал?

– Они хотят, чтобы вы их крестили, сэнтио-сама, – сказал Том. – Они верят, что если получат имена – то, когда умрут, не станут землей, а обретут душу.

При этих его словах лемуры прекратили чирикать, и в тишине Дик озадаченно спросил:

– Но почему я?

– Потому что ты причёсан как сохэй, балда! – сказала Бет. – Выключай тормозной двигатель, включай маршевый! Они приняли тебя за синдэн-сэнси!

Дик готов был сквозь землю провалиться. Собирался один выдать их за компанию вавилонян!

Дзё, которой Бет держала голову, чтобы леди Констанс могла напоить ее анапиретиком, от этого крика пришла в себя.

– Сохэй-сама где? – спросила она.

Дик словно внутренне встряхнулся – собрался и перестал подтормаживать.

– Бет, – сказал он. – Давай поменяемся местами.

Он принял из рук Бет тяжеленную сальную голову старухи – осторожно, как драгоценную вазу – и, склонившись к ее сморщенному лбу, осторожно коснулся его губами и прошептал:

– Я здесь, матушка. Пейте, пожалуйста.

***

Старая Макура, в крещении Бланка, умерла через шесть часов. Перед тем, как крестить, Дик помог ее обмыть и накормить, он работал наравне со всеми – и все это время кошмарно волновался, составляя в уме краткий, беспрецедентно краткий курс катехизации на полудетском нихонском, чтобы было понятно даже лемурам, которые тоже хотели себе имена. Он советовался по этому поводу с Томом и с Рэем.

Бет, конечно, ничего не поняла из его примерно получасовой проповеди, но кто-то больно стиснул ей горло, когда Дик трижды поливал голову каждого из гемов водой – «Я крещу тебя, Николай, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа... Я крещу тебя, Стефан, во имя Отца... И Сына... И Святого Духа... Я крещу тебя, Бланка...»

Пустые сантименты, – выругала себя она. Добрый Бог, для начала, не позволил бы людям сделать из гемов скотов. Не позволил бы им подыхать здесь, брошенными...

Том рассказал, что поверья, берущие свои корни в христианстве, были неистребимы среди рабочих гемов. Христианство считалось в Вавилоне самой скверной ложью (и в этом Бет отчасти понимала вавилонян), но все равно находились люди, которые пытались проповедовать гемам. Это было строжайше запрещено, за такое изгоняли или казнили, но остановить брошенное слово не проще, чем выловить из сусла все дрожжевые грибки. Евангелие от пересказов все больше превращалось в легенду, сказку, и даже имя Христа забывалось – но помнилось, что есть люди, которые могут дать душу, нарекая имя. Поверья ползли от дома к дому, видоизменяясь и мутируя. Здесь, у Рива, помешанных на отваге, они вылились в культ тяжелой смерти. Тяжелую смерть предпочитали сами Рива, если попадали в руки врагов. Тяжелую смерть измене предпочитали сохэи, если попадали в руки Рива. Тяжелой смертью умер Распятый, о котором они говорили перед смертью – если успевали сказать. И рабы Рива верили, что-тот, кто отвергнет милосердную иголку со смертельной дозой наркотика, и умрет на свободе – после смерти обретет свободу и имя. Они так в это верили, что даже медицинскую помощь себе позволили оказать только после того, как Дик крестил их.

В детстве Бет любила слушать о чудесах святых. Святой Франциск обмывал прокаженного – и тот исцелялся, тяжелобольной язычник крестился – и выздоравливал... Здесь, как и следовало ожидать, никакого чуда не произошло. Гемы не исцелились ни от старости, ни от болезней. Наверное, Дику не хватало святости. Боженька опять обмишурился и не того прислал... От этой мысли Бет почувствовала гадливость к самой себе. Здесь, в присутствии тех, для кого этот ритуал был единственным утешением и надеждой – даже внутренняя насмешка была отвратительной, глупой, неуместной...

Бет не выдержала – и сбежала из этого смрада. Забралась в спальную пещеру, прижала к себе Джека, поплакала и уснула. А когда она проснулась, оказалось, что Бланка уже умерла, и Дик с Рэем ее похоронили в какой-то ледовой пещере.

– Если бы не мы, они бы потащили ее туда за ноги, – сказал Рики совсем уж измученным голосом. – Она была такая большая...

Бет заставила его выпить лекарство.

– Их там много, – продолжал он, глотнув таблетку. – Человек десять...Вмерзли в лед... Они всю зиму приходили туда... Лежат... как попало... Понимаешь, живые тоже ослаблены...

– А теперь, значит, они выпроводили вас? Вы больше не нужны?

– Они боятся, – вступился за собратьев Том. – Они не знают, что скажет Касси.

– Что еще за Касси?

– Вавилонянка, которая подкармливает их, приносит термостержни и медикаменты, – сказала леди Констанс.

– Я бы сказал, что и за нее эти несчастные боятся тоже, – добавил лорд Гус. – А нам как раз с ней и нужно встретиться. Похоже, она – именно тот человек, который нам требуется. Подумать только – здесь кто-то еще помнит, что значит быть милосердным...

Рэй принес воды для Дика, и юноша попросил Бет согреть ее. Сам он сел, обхватив колени руками и глядя куда-то в себя.

– Зачем тебе? – спросила Бет, и тут же догадалась. – Бриться?

– Угу, – ответил юноша, погрузившись в свои мысли. При этом умиротворенным его лицо назвать было трудно – губы время от времени кривились и вздрагивали, а ноздри расширялись.

Бет погладила паренька по волосам, пропустила сквозь кулак его роскошную косу... Жаль будет волос, ой, как жаль... Но ничего не поделаешь. В конце концов, постригаясь в монахи, он все равно бы их снял... Да, это, конечно, была очень счастливая случайность, что Дик своей сохэйской причёсочкой возбудил в гемах доверие – но на порядочных вавилонян, что и говорить, такая прическа подействует как красная тряпка на быка.

– Может, ты мне их отдашь? – пошутила она. – Для шиньона.

– Для кого?

– Мастер Шиньон – племянник сенатора Катона, – Бет вздохнула. Дик, похоже, шутки не оценил. И только тут девочка разглядела, что Дик одну за другой медленно перебирает бусины своего браслета четок. Он молился. Но с таким лицом...

– Да что с тобой, наконец? – не выдержала она.

– Я злой, – тихо сказал Дик. – Ты не представляешь себе, какой я сейчас злой. Гемы... они работали всю жизнь, без платы, без почета, как скот... И все, что нашлось для них теперь – это игла с ядом. Вавилон – он в сто раз хуже, чем я знал. Я пробую себя уговаривать, что гневаться нельзя. Что они не жестокие – они просто не знают Бога. Я молюсь – а ничего не получается. Я злой. Я бы их убивал сейчас... Кроме этой, Касси...

Вода закипела – Дик вытащил из мешка свой затрепанный несессер с туалетными принадлежностями, забрал котелок и ушел в залу-«колбу». К Бет подсела леди Констанс.

Джек, здоровенький и веселенький, снова «ловил рыбок» возле озерца. Признаков очередного приступа пока не было видно – хотя срок подошел еще двое суток назад.

Ну что ж, бывают и такие счастливые задержки. Все бывает.

Кроме чудес.

***

– Ну, и кого сеу Моро рассчитывает найти в такой буран? – спросила Джунэ.

Обнаружить корабль, получив координаты от «Гэнбу», оказалось нетрудно: хотя снега намело уже изрядно, траншея, пропаханная кораблем во льдах при падении, была видна с воздуха отчетливо. То, что слегка возвышалось над уровнем льда в конце траншеи, уже вполне тянуло на обычный сугроб. «Паломник» пустовал, и вода, залившая его по третью палубу, ужесхватилась толстой коркой льда. Впрочем, увидев взрезанный борт, Моро понял, что они никого здесь не найдут.

Он забеспокоился. На «Гэнбу» сказали, что буран начался двое суток назад – а перед этим было ясно. У беглецов было два дня. Куда бы они сейчас не пришли – они прижаты метелью. Но где? Ведь Джеку нужна срочная помощь. Того лекарства, что при них, хватит максимум на сутки – а приступ у мальчика может длиться и неделю...

Джориан места себе не находил. И как это рейдеры позволяли командовать собой такому дерганому ничтожеству? «А если они погибли»? – спрашивал он поминутно. – «А если свалились в трещину? А если их перехватили армейцы?» Заткнуть его было невозможно – разве что врезать по башке.

– Умолкни, наконец, и дай мне подумать, – не выдержал Моро.

Что он сделал бы на месте Дика? Других вариантов нет – только отправляться в ближайшее селение. Ближайшим селением был шахтерский городок Аратта.

– Летим в Аратту, – сказал он.

– Вы думаете, они там? – спросил Джаргал.

– Львиное Сердечко – целеустремленный паренек, – усмехнулся Моро.

Они долго кружили над Араттой, ища место для посадки – и нашли только возле шахт, на грузовой площадке. До собственно поселка было два километра ходу, и, двигаясь вдоль штормовых лееров, все успели изрядно промерзнуть.

Сам поселок представлял собой четырехъярусное строение, основательное, как Ноев Ковчег. Глубокие арки защищали от ветра каждое окно и дверь.

Внешние ворота им открыли без разговоров, но на верхние ярусы чужаков пускать не хотели. Курносая пожилая тетка, которая вышла поговорить с Моро, оказалась начальником службы безопасности шахт, вышивка на кармане кителя гласила "Р. Менхади". Отказать пришельцам в убежище, особенно в такую гибельную бурю, она не могла, но пускать их в жилые сектора поселка тоже не хотела. А когда тебя не хочет куда-то пустить человек, за спиной которого четверо морлоков класса "аякс" и две турели, с этим нежеланием приходится считаться.

– Отопру вам гостевой блок, переночуете там, – сказала женщина. – Уляжется буря, вернетесь на курс

– Мы не ищем убежища, – Моро сцепил руки в замок перед грудью. И вообще с самого начала занял какую-то униженную, просящую позицию, Джориану дааже стало слегка противно. – Мы ищем людей. Выживших. Недалеко отсюда разбился корабль...

– Видели, – сдержанно кивнула госпожа Менхади.

– Он должен был сесть в Ниппуре, на нем летели моя жена и сын.

– Соболезную, – начальница СБ, заметно смягчившись, качнула головой. – Не знаю, какой идиот его вел, но почему-то он отказался швартоваться к Гэнбу и грохнул корабль где-то в полосе прибоя. Там наверняка не осталось живых.

– Остались, – горячо возразил Моро. В его голосе звенела такая надежда, такая боль, что теперь Джориан восхищался: не знай он, что к чему, сам бы кинулся утешать несчастного "отца и мужа". – Мы были там. Ни живых, ни мертвых внутри нет. В корабле сделали дыру, а из внутренней перегородки вырезали кусок, видимо, чтобы тащить груз... Но, раз вы ничего не слышали о них, значит, сюда никто не добрался...

Голос Моро снова надломился отчаянием. Женщина вздохнула, повела плечом, откидывая за спину штурмовой пулевик.

– В этой снежной каше вы все равно никого не отыщете. Переночуйте здесь, а когда буря кончится – устроим поиски. Идем, я проведу вас к Нейгалу.

Оглядев компанию "спасателей", она добавила:

– Оружие, конечно, придется сдать. Как вас представить?

– Морита, сударыня. Сандро Морита.

Сдавать оружие не хотелось, но Моро сверкнул глазами через плечо, и Джориан подчинился. Стволы сложили в сейф на складе, начальница охраны опечатала его и отдала ключ-печать Моро.

По дороге наверх они разговорились. Джориан снимательно прислушивался.

– Ниже по леднику скалы издырявлены, что твой сыр, – рассказывала госпожа Менхади. – Там иногда прячутся свихнувшиеся гемы, которые бегут с шахт. Кого в устье застигнет буран, будет искать укрытия в первую голову там. А может, они добрались до поместья Нейгала. Он никогда не сообщает о таких делах.

– Нейгала? – переспросил Моро. – Случайно не Эктора Нейгала?

– Он самый, – кивнула Менхади. – А вы его знали?

– Мой отец с ним вместе служил, – кивнул Моро. – Это великий человек.

Госпожа Менхади неопределенно хмыкнула.

– Так он после выхода в отставку поселился здесь?

– Да, на другом берегу ледника, ниже по течению. Живет бирюком, к нам старается не заглядывать, хотя его старший сын у нас магистратом.

Джориан по ее тону слышал, что это – не просто информация, но дальше распространяться госпожа Менхади не стала. Только перед самым выходом на верхний ярус посчитала нужным сказать:

– Мосс и Эктор сейчас не в лучших отношениях. Будете говорить с Моссом – не упоминайте об отце.

***

Снявши голову, по волосам не плачут – говаривал покойный Вальдер. Дик поставил свою голову на кон в жестокой игре, и глупо жалеть о волосах.

Глупо – а все-таки жаль каштановой гривы. Поэтому Дик не торопился. Положив орриу справа от себя, раздевшись сверху до термокостюма, он зачерпывал питьевой кружкой снег из сугроба, размешивал его кипятком, лил на голову и тщательно намыливал волосы, чтобы легче было их снимать.

Вход в пещеру был теперь плотно забит снежной пробкой, но Дика это не беспокоило – от Николая, бывшего Киянки, и Андрея, бывшего Ботинка, он знал о входе, через который они попали сюда; через который сюда приходила Касси. Этот вход вел в горы, и шахтерский городок Аратта был совсем близко. Придется бросить здесь волокушу – но, с другой стороны, не надо будет карабкаться по леднику.

Правда, после всего увиденного здесь Дик понял, что просить помощи у жителей Аратты ему не хочется. Исключение составляла «Касси-сама», милосердная к гемам. Дик решил дожидаться ее – по словам Киянки, она должна была прийти, как только утихнет буря. Знать бы еще – утихла буря или нет.

Оттягивая неприятное, Дик первым делом выбрил виски – привычными движениями снимая пену и изрядно отросшую шерстку, смахивая все это в лужу перед собой.

Из «спальни» вышел Рэй, сел по другую сторону лужи – она, между прочим, стала шире, и вот вот должна была потечь в «туалет» – и начал мыть посуду. "Рыбки" тут же устремились к нему, перехватывая друг у друга остатки пищи. По молчанию Рэя Дик догадался, что он хочет что-то сказать, но не торопил.

Динго, пришедший вместе с хозяином, склонился к воде и начал лакать.

Наконец морлок решился.

– Сэнтио-сама, я знаю, что самоубийство грех. А искать смерти в бою – не грех?

Дик опустил бритву и отбросил волосы с лица, чтобы посмотреть Рэю в глаза. В полутьме пещеры, еле рассеиваемой умирающим люминофором, расширенные зрачки морлока отсвечивали бутылочной зеленью.

– Ты боишься умереть как они, Рэй? – спросил юноша, когда морлок, не выдержав его взгляда, опустил глаза.

– Да, – с неохотой признался Рэй. – С-симатта! Я думал, что ничего на свете не боюсь.

Дик опустил голову и сполоснул бритву.

– Наш настоятель в приюте, отец Арима, говорил, что важны намерения. Вопрос в том, чего ты боишься – жить или умереть.

Они снова занялись каждый своим делом. Дик выбрил виски и шею – настал момент переходить к самому неприятному.

Динго дважды тревожно пролаял.

– Зараза! – полным отчаяния голосом сказал морлок. Юноша отнес это на счет продолжения беседы, поднял лицо к Рэю – и увидел, что ошибся. Морлок смотрел не на него, а куда-то ему за спину, и оскал его на сей раз был не улыбкой, а боевой маской ненависти. Только ненависть эта была бессильна: левой рукой Рэй крепко сжимал ошейник Динго, не решаясь послать коса в атаку.

– Зачем портить такую красоту, монашек? – раздался низкий голос за спиной Дика. – Ты и так хорош.

Сказано это было на астролате, но уж с очень странным акцентом, носовым и шепелявым одновременно. Дик сделал движение – оглянуться, но в свежевыбритый затылок ему уперся холодный ствол какого-то оружия.

Динго глухо зарычал.

– Да, серенький, пусть тебя держат покрепче, – спокойно сказал обладатель оружия. – Иначе может выйти несчастный случай...

– Что у него? – спросил Дик, косясь на орриу.

– Пулевик, – горько оскалился Рэй.

– А хоть бы и импульсник, – почти весело сказал неизвестный. – В упор я развалю тебе голову, и ты дотронуться до своего меча не успеешь – не то что им махнуть.

– Но тогда я тебя убью, – Рэй подобрался, изготовившись к прыжку. – Подумай как следует, туртан: если ты причинишь капитану хоть какой-то вред, мы тебя убьем. Ты знаешь, что пуля меня не остановит.

– Тебя и очередь не остановит, «геркулес». Но я вижу, что мальчик тебе дорог. Так что ситуация у нас патовая, верно? Может, посидим и поговорим спокойно – кто вы, что делаете на моей земле?

– А это ваша земля? – спросил Дик.

– Чья же еще. И я не люблю, когда в мои владения впираются без спросу.

– Мы потерпели крушение... – внутренне Дика просто переворачивало от страха, досады и стыда – сидеть под дулом пулевика, с намыленной башкой, как идиот! – И нам некуда больше идти...

– Видел я ваше крушение. Вас сажали гравилучом с «Гэнбу», какого хрена вы не швартовались к ним?

– Значит, были причины, – ответил Дик.

– Я вижу. Имперцы?

Дик промолчал.

– Ладно, здесь разговора все равно не выйдет. Так что ты сейчас вымоешь голову, монашек, оденешься и пойдешь со мной. И морлок твой пойдет, и кос.

Ловким движением ноги неизвестный подгреб орриу к себе и, поддев стопой, подкинул и поймал на лету. Дику ничего не оставалось, кроме как подчиниться, поэтому он сполоснул голову, вытер ее прихваченными салфетками и снова надел тунику, свитер и куртку.

Тем временем в коридоре «туалета» послышалось шевеление – и в «колбу» пролез из-за спины неизвестного Николай, вчерашний Киянка.

– Что ж ты не предупредил, срань, – даже не зло, а как-то печально упрекнул его Рэй.

– Морлок плохой, – Киянка присел перед неизвестным и начал просительно теребить пальцами его штанину. – Рики хороший. Господин человек Нейгал пусть Рики убвать не изволит. Рики сказал, Киянка – Николай теперь.

– Ты, стало быть, Рики, – в голосе неизвестного послышалась усмешка. – Брысь! – это было сказано Киянке и сопровождалось легким пинком. – И ты даешь крысам имена. А твое полное имя как будет?

Дик уже не мог больше терпеть этого унижения. Он развернулся – пусть стреляет, черт с ним! – и, глядя противнику прямо в лицо, выпалил:

– Я Ричард Суна, родом с планеты Сунагиси, из сожженного города Минато! Я сын десантного корабля «Ричард Львиное Сердце», воспитанник Десятой десантной манипулы, и если ты ненавидишь сохэев и Синдэн – то я принимаю твою ненависть, Рива, потому что и сам я тебя ненавижу! Ты называешь гемов крысами – но ты хуже, ты шныряешь по пещерам за беззащитными стариками, у которых хочешь отобрать последние минуты! Стреляй в меня сейчас, или уходи откуда пришел, потому что смотреть на тебя мне противно!

Неизвестный секунду-другую был ошарашен этой речью. Дик не мог рассмотреть его как следует из-за темноты, но различил крючковатый нос и густую, аккуратно подстриженную бороду – черную, с обильной сединой. Остальное скрывал ветрозащитный шлем.

– Надо же, – сказал нежданный гость, и совершенно неожиданно для Дика опустил свой пулевик. – А ты не робкого десятка, хоть и моложе, чем я думал. Я – Эктор Нейгал, хозяин этой земли. Ни за кем я здесь не шнырял, и вообще крысы мне безразличны, Ричард Суна с планеты Сунагиси. Я здесь ради женщины, которая, потащилась сюда в буран. Так что давай каждый забудет о том, что другой сказал, и попробуем переиграть сначала.

Глава 12. Нейгал

Кассандра Сотомайор работала этологом, потому что этологом были ее мать и отец – впрочем, почему были? Они этологами и остались, только работали в Мурашу, и она росла там, в Мурашу, среди гемов, как дитя паучьих фермеров – среди пауков-шелкопрядов, а дитя хикоси – среди навигационного оборудования и систем жизнеобеспечения. Она любила гемов – как ветеринары любят лошадей и собак. Ей было сорок три года, и в Аратте она работала уже семь лет – в клане Сэйта этологов хватало, клан Дусс испытывал в этологах недостаток . Клану принадлежали шахты на юго-западном побережье материка Гэнбу, в отрогах гор Илу, и работы был непочатый край. На шахтах высокая текучка, у клана Дусс не хватало мощностей, чтобы выращивать специализированных шахтеров – он покупал рабов у рейдеров, которые собирали их по всей Галактике. Не хватало дзё, чтобы создать нормальный комбинат воспроизводства. Но даже если бы их хватало, из потомства сельскохозяйственного или заводского рабочего не сделаешь специализированного шахтера. А ни одной специализированной самки, сколько ни моталась Кассандра на аукционы в Лагаш и Ниппур, достать так и не удалось. Она смогла сколотить из того, что было, воспроизводственный центр – но продукты этого центра пока еще ползали на четвереньках и пачкали подгузники, а рабочая сила требовалась сейчас. Поэтому, ничего не поделаешь, – наша текущая реальность это рейдеры-мясники, калечащие товар во время транспортировки, купленные у них разношерстные плохо приспособленные к шахтным работам гемы, обучение и адаптация на скорую руку – а значит, неизбежные стрессы, которые оборачиваются производственными ошибками, несчастными случаями, скорым износом и неизбежными смертями.

Это было скверно, но Кассандра смирилась, потому что другого выхода не предвиделось. И одно лишь добро выходило из этого непрерывного худа: исследуя гемов с разных планет, она получала материал для своей научной работы – псевдорелигии гемов.

Попытки создать для гемов стройную и четкую систему верований неизменно проваливались, хотя многие из них предпринимались до войны настоящими художниками своего дела. Исключением было псевдо-бусидо, которое прививали боевым морлокам – скорее этическое, нежели религиозное учение. Зато неизменно процветали два культа: примитивный анимизм – одушевление машин, санторов, кораблей, котлов, население шахт и канализаций духами умерших (всегда гемов), разветвленная система примет и суеверий – с одной стороны; с другой – разнообразные вариации на христианскую тему. Последнее было особенно любопытно. Многие этологи ломали над этим головы, Кассандра же, проведя несколько лет в Аратте, в конце концов решила, что это объясняется просто: христиане проповедуют рабам то, во что верят сами, и эта проповедь падает на благодатную почву старательно взращиваемых комплексов – в частности, комплекса первичного, априорного доверия господину. Да, гемы животные – но это необычайно чуткие и наблюдательные животные. Они наивны – но не слепы, не глухи и не тупы. Они видят, что господа сами не держатся того, чему учат их, и это вызывает стресс.

Многие думали, что ложь нестерпима только между людьми – в таком случае они были еще наивнее, чем гемы. Человека, привыкшего полагаться на свой разум, можно обмануть постановкой голоса и позой – гема с его животным чутьем удается провести гораздо реже.

Для себя свободнорожденные считали обязательной максиму отвержения всякого сверхценничества: «нет, не было и не будет и не может быть совершенной истины, не подлежащей сомнению». Каждый из вавилонян, переступая порог совершеннолетия, присягал, что признает эту максиму для себя. Приводить к такой присяге гемов никто и не думал – право размышлять над тем, что есть истина – точнее, над тем, чем истина быть не может – безраздельно принадлежало свободным.

Но ненавидимая на словах ложь пронизала Вавилон насквозь, и началось все отсюда, с самого низа, где люди пытались привить своим зверушкам то, что решительно отторгали сами. Говоря о неприятии конечных истин – навязывали гемам себя в виде такой истины. Говоря о максимизации радости и минимизации боли – пользовались гемами как клоакой, куда сливают свои отрицательные эмоции.

Кассандра полагала, что опора на рабочую силу гемов при колонизации Картаго была самой большой ошибкой дома Рива за все время его существования. Впрочем, многие хикоси считали, что такой ошибкой была уже колонизация Картаго. Дому Рива следовало оставаться звездными бродягами, не пачкаться в планетной пыли. Кассандра только пожимала плечами, когда Эктор в подпитии разглагольствовал на эту тему: сама она в жизни планету не покидала и не испытывала ни малейшей тяги в Пространство.

Но вот присоединение к работорговле и вступление в работорговые конвенции Вавилона было явно лишним. Странные выводы для человека, чей хлеб – адаптация купленных рабов и оптимизация их труда, но Кассандра не с потолка и не из книг взяла эти убеждения, за ними стояли десятилетия опыта. Сначала она удивлялась, что коллеги не видят такой простой вещи: гемовладение портит и разлагает в первую очередь людей. Потом перестала удивляться. Настолько перестала, что удивилась, когда нашла понимание у Эктора. Хотя чему тут удивляться: ведь Эктор был солдатом, разочаровавшимся в военном деле.

Наверное, это их и сблизило.

"Почему ты продолжаешь этим заниматься, Шоколадка?" – спросил он как-то. "Хочу исправить ошибку", – ответила она, и больше к этому разговору не возвращались.

Исправлением ошибки Кассандра Сотомайор считала включение гемов в общественную Клятву. Работа, которую она писала уже четыре года, должна была убедить дом Рива именно в этом. Гемы, не будучи людьми, тем не менее, могут быть субъектами клятвы – как животные в ряде стран древнего мира считались субъектами права. А потом, понемногу... их можно будет заменить автоматами там, где не требуется никакой квалификации и людьми, где нужна хоть какая-то. Постепенно. По мере того как будут отмирать поколения уже купленных и созданных...

Поэтому Кассандра всячески боролась с проявлениями неэтичного отношения к гемам. В Аратте никто из рабов не голодал и не подвергался жестоким наказаниям. Тем удивительнее были случаи побегов от эвтаназии. Это был феномен, и она принялась его исследовать.

Первым делом, нужно было иметь поле для исследований. Кассандра смогла настоять на том, чтобы беглецов не искали (впрочем, это и так делалось не особо тщательно: весной бежать было некуда, пещеры заполнялись водой; зимой беглецов нередко убивал буран, летом – беспощадное излучение солнц и пыльные бури). Она нашла их тайное укрытие и носила туда пищу, постели и теплую одежду – так получилось то, что она про себя не без иронии называла хосписом. Это было древнее, очень древнее слово – так в старину назывались госпитали для неизлечимо больных. Римское безумие запрещало самоубийства, в том числе эвтаназию – и люди, пораженные смертельными болезнями, вынуждены были отходить в муках. Кассандра находила такое принуждение отвратительным – тем удивительнее было наблюдать в гемах стремление умереть именно так, тяжело и без всякого достоинства. Она не выдержала роли холодного наблюдателя – каждому из беглецов она предлагала безболезненную смерть, инъектор у нее всегда был наготове. За три года никто из них – а всего было около полусотни – не согласился. Ее убеждения не действовали, хотя она была совершенно искренна: между отвратительным распадом тела и эвтаназией она сама выбирала для себя эвтаназию и твердо знала, что ни при каких обстоятельствах не пойдет на пересадку личности в клона, даже не будь риска сойти с ума. Она пыталась объяснить гемам бессмысленность этого самоумерщвления. Бесполезно. Они верили в то, что так обретут души - и навсегда останутся там, где привыкли жить: в шахтах, дортуарах, рабочих комплексах. Только не будут больше работать и страдать. Будут защищать и охранять других...

Буран улегся, и Кассандра решила поехать в убежище. Ее снайк, рассчитанный максимум на двоих, был защищен от ветра одним экраном, прикрывающим руль. Ездить на нем в буран означало серьезно рисковать, но несколько раз ей приходилось, когда она слышала об очередном побеге, носиться туда-сюда в снежном месиве, отыскивая следы.

Снег валил по-прежнему густо, но ветер стих. Он мог подняться снова в любой момент – сезон преломления отличался непостоянством погоды. Но, к счастью, не поднялся – до убежища Кассандра доехала без приключений.

Она не знала о падении корабля, потому что весь день провела в комплексе воспроизводства, там же заночевала и оттуда отправилась в убежище, не возвращаясь в Аратту. У самого входа в пещеру увидела наполовину занесенный снегом глайдер-антиграв, и улыбнулась. Она хорошо знала эту старую обшарпанную машину.

Нейгал относился к ее «хоспису» как к необъяснимому капризу любимой женщины. Мосс был человек совсем иного склада. По сравнению с отцом – как разбавленное вино. Годится, пока не с чем сравнивать. Когда Эктор Нейгал приехал в свой манор, Кассандра вкусила крепкого вина хорошей выдержки.

Она знала, какие слухи ходят в поселке: старик переманил ее богатством, обещая завещать после себя манор. Глупость двойная: во первых, Нейгал никогда не обидел бы сына, лишив его наследства, во вторых, ее не интересовал манор. Она была с Нейгалом просто потому, что он Нейгал.

У них не было будущего. Нейгал оказался первым мужчиной, которого Кассандра готова была видеть отцом своих детей – но детей у них так и не вышло. Эктор происходил из незнатной и бедной семьи, которая никогда не могла позволить себе дорогостоящую генную модификацию – инсталляцию генов шедайин, продлевающую плодотворную жизнь до ста и более лет. Возраст уже брал свое: фиаско в постели случалось не так уж часто, но забеременеть Касси не могла. Когда она заикнулась об искусственном оплодотворении, Эктор свел разговор к шутке. То ли ему с головой хватило трех детей от двух жен, то ли причиной было почти суеверное отношение простолюдинов к искусственному размножению. Зачатие в пробирке и вынашивание в гигае – для клонов и гемов, не для людей – возможно, Эктор так и не мог преодолеть этот глупый предрассудок.

Он ждал ее в отнорке неподалеку от укрытия – видно, не мог усидеть там (он был страшно брезглив) и ходил взад вперед, согреваясь.

– А у меня сюрприз, Шоколадка, – улыбался как мальчишка, приготовивший какую-то каверзу.

– Новенький? Странно, я еще ничего не слышала о побеге.

– Не угадала. Пленники.

– Пленники? – опешила она.

– Угу. Имперцы, разбились тут на равнине. В поселке разве не видели?

– Я не общалась ни с кем из поселка, – губы сами сказали эту фразу, пока мозг пытался переварить: здесь имперцы и Эктор взял их в плен.

В принципе, от Эктора можно было ожидать чего угодно; но имперцы! Здесь!

– Сколько их? Кто они? Откуда? Как могли проскочить? Как ты их взял? – она понимала, что задает вопросы быстрей, чем он может отвечать, но опять не управляла речью.

– Спокойно, – отозвался он. – Это гражданские. Женщина с братом, детьми и слугами. Выжившие с корабля, перебрались через равнину и пережидали здесь буран. Касси, ты сейчас сама их увидишь, и все поймешь.

Ну хоть не взвод имперских десантников, хотя с Эктора бы сталось...

Кассандра прошла за ним в пещеру извилистым и узким ходом. Она знала эту пещеру и знала, что оттуда есть путь наверх – но сама этим путем не пользовалась, не любила карабкаться по леднику. Там они и ждали.

Трое и вправду были детьми: двое мальчиков, пяти и пятнадцати лет, одна девочка-подросток – фем, вполне развитый и, что очень странно, совсем без клейма. Как правило, фемам клеймо не инсталлируют – просто маркируют лоб пигментным знаком-кодом. После загрузки личности и ремодификации знак сходит сам. Касси присмотрелась поближе – и не увидела даже бледных следов знака. Свели имперцы? Но почему заодно не провели и ремодификацию?

Пятеро были гемы: четверо тэка и боевой морлок. Подчинялись все женщине, примерно тех же лет, что и Кассандра – а может, моложе или старше, плюс-минус пять: трудно точно назвать возраст носителя шедайинских генов. Ярко выраженный гэльский тип, без примеси азиатских или африканских генов. К тому же типу относился и ее брат – но он был выше сестры, а из-за худобы казался вообще длинным, хотя превосходил Касси в росте на каких-то пять-семь сантиметров. Девочка-фем держалась не как служанка, а как родич.

– Констанс Мак-Интайр, – хотя имперская знать не помечала себя генной модификацией волос, приветственный короткий поклон чужачки отличала аристократическая грация. Кассандра на миг позавидовала.

Имперка была владетельницей небольшого левиафаннерского флота, и, отправляясь по делам с одной планеты на другую, воспользовалась одним из своих кораблей. Но в пути случилось несчастье: в охоте на левиафана погибла вся команда. На судне остались только двое относительных профессионалов: юный ученик пилота и бортмеханик, по несчастному совпадению, оказавшийся пиратом и польстившимся на выкуп, который можно было бы выручить за жену, сына и шурина владельца левиафаннерской компании. Он завел корабль в рейдерскую зону, и там, спасаясь от бандитов, юный пилот совершил прыжок наугад – и этот прыжок привел его на Картаго.

Почему не уничтожили корабль – оставалось полной загадкой для самих потерпевших крушение. Касси заподозрила какой-то подвох, но, поймав взгляд Нейгала, не стала ни о чем расспрашивать. В конце концов, покровительство Нейгала – это одновременно и охрана Нейгала. В маноре он будут заперты так же надежно, как и в Аратте. Если Эктор сочтет нужным уведомить сына – он это сделает.

Они договорились, что Кассандра поможет ему отвезти гостей в манор: так не придется делать две ходки.

– Я возьму на заднее сиденье малыша и девочку, – сказала Касси.

– Нет, – возразила ей Констанс. – Малыша и Дика.

Кассандра окинула юношу взглядом – плохо пригнанный полудоспех, пулевик на одном бедре и меч на другом – и согласилась, что это более удачный выбор. Дорога до манора легкой не была, от пассажиров там местами требовались определенные усилия, чтобы удержаться в седле – и мальчик, с виду цепкий и смелый, лучше мог справиться с этим.

Кассандра велела им перетаскивать вещи к выходу, а сама пошла проведать подопечных.

Киянка и Ботинок были еще вполне здоровы, у Пузыря начали проявляться признаки старческой пневмонии, у ЭО 57 был жар и почти непрерывные боли. Опухоль высосала его до костей, сердце уже сдавало. Счет пошел на часы. Анальгетик он принял, от эвтаназии отказался. Кассандра хотела оставить еще одну упаковку анальгетика, но ЭсТ 11 достал из тайника и показал целую аптечку, оставленную имперцами. В аптечке обретался отличный медбот, которым, видимо, никто не умел пользоваться толком. Касси усадила его на предплечье умирающего гема и запрограммировала на обезболивание. Поелозив хоботком по руке несчастного, бот споро нашел вену; металлическое тельце приникло к предплечью Пятьдесят Седьмого и замерло, выводя на панель жизенные показатели.

ШеМ 68 умерла, и Ботинок показал, где ее положили. Ее большое тело было укрыто старым одеялом, а на стене над ней кто-то нацарапал крест и написал: «RIP Blanca».

Так, подумала Касси. Надо было догадаться, что этим закончится.

Она переговорила с гемами, и все оказалось так, как она и подозревала.

– У Киянки имя теперь есть, – лемур от гордости даже почесывал себе живот. – Николай теперь Киянка. Нравится Касси-госпоже?

Касси госпоже это совсем не нравилось, но Киянка был слишком стар и безнадежно болен, чтобы имело смысл что-то исправлять. Она просто потрепала лемура по спине и улыбнулась.

Разговор с Эктором и с его имперскими гостями решила отложить до прибытия в манор: это дело не на пять минут. Но он отложился на еще более отдаленный момент: уже во дворе манора, перед въездом в глайдер-порт, Нейгал подошел к ней – имперцы тем временем выгружались из глайдера – и тихо попросил сделать в медцентре Аратты заказ на препараты крови вот этому, – он дал ей бумажку – рецепту. На свое имя.

Касси кивнула. Да, если Нейгал закажет сам – немедля пойдет слух, что он допился, что он при смерти. А она уже не раз заказывала самые разные медикаменты. Что там притворяться перед собой – наверное, половина Аратты знает, чем она занимается в свободное время...

Она посмотрела на Нейгала и сказала:

– Хорошо.

– Я приготовлю баню к твоему возвращению, – пообещал он.

***

Дик не знал, как себя вести и куда деваться, когда фрей Сотомайор вошла прямо в парилку, размотала на себе полотенце, подстелила его и села на полку, скрестив ноги. Сначала юноша подумал, что она его просто не заметила – немудрено, он лежал в купальне, откинув голову на бортик, и сам бы не удивился, если бы открыл глаза и увидел, что понемножку растворился в воде, растаял, как кусок сахара. Ну ладно, его она не заметила – но как не заметить лорда Гуса, растянувшегося на одной из каменных лавок! Она опоздала к купанию женщин, и Дик не мог слова ей сказать на этот счет – она тут почти хозяйка, а он, можно сказать, никто. Но могла бы... хоть спросить, не смущает ли она кого-то. Он бы вышел. А может, ни его, ни лорда Гуса и за мужчин-то не посчитала? С нее станется.

Теперь уже выползать из купальни было неловко. Дик глубже погрузился в воду, его смутил этот скользящий взгляд женщины, находящейся в самом расцвете своей зрелой красоты.

– Вы купили ретровирус? – спросил он, стараясь говорить самым нейтральным тоном из возможных, не выдавая нетерпеливого беспокойства и одновременно не давая фразе скатиться в требовательность.

– Я заказала, – ответила женщина, отвинчивая крышку флакончика с какими-то маслами и натираясь содержимым. – Сделают на завтра.

А тут как раз вошел и Нейгал, всем своим видом показывая, что так и надо. Сел рядом с Кассандрой, взял у нее флакон и принялся втирать масла ей в спину.

Спину самого Нейгала украшала замысловатая татуировка с инсталляцией из камней. Красная птица распростерла крылья по плечам пожилого воина, и два черных камня, ее глаза, горели внутри алым, если свет падал на них под углом. Дик не знал, означает ли этот рисунок что-то, или сделан просто для красоты. Но если он и имел значение, то вряд ли хорошее.

Но даже так Нейгал почему-то нравился ему больше, чем госпожа Касси.

Все оказалось очень просто и обидно. Касси помогала гемам вовсе не из милосердия. Фрей Кассандра была этологом этого городка, Аратты, и позволяла умирающим умирать свободными вовсе не потому, что ей было их жаль – она сама делала смертельный укол другим рабам! – а потому, что хотела разобраться получше в их психологии, или, как она сказала, «поведенческих комплексах». Она сама призналась во всем этом перед отъездом из пещер, и тон ее был резок. Как видно, она поняла, что Дик крестил ее подопечных. Ну и пусть.

Его снова накрыло чувством вины. Наверное, нужно было остаться там, в пещерах, или как-нибудь настоять на том, чтобы умирающих забрали в тепло... Но он как-то быстро сдался нейгаловскому "Они этого хотят. Раз полагаешь их равными - то уважай их волю". По правде говоря, у него не было сил спорить. Он просто устал бояться и беспокоиться. С ними и так могут сделать, что угодно – так пусть уж лучше делают после горячей ванной.

– Завтра – это хорошо, – сказал Нейгал. – Ведь самое главное – жизнь малыша. Вы же ради этого садились, верно?

Дик встретил его взгляд – пронзительный, испытующий.

– Да, – ответил он. – Конечно.

– Мы друг друга понимаем, и это славно, – вавилонянин поцеловал Касси в щеку и спустился к бассейну. – Давай, вылезай, уступи старику место. Сколько можно вариться? Или... – Нейгал усмехнулся, – ты боишься, что у тебя встанет на Касси, а я обижусь? Не бойся. В этой жаре ни у кого не встает.

Дик не покраснел только потому, что краснеть было некуда: вся кровь, какая есть, и так прилила к коже. Он встал из купальни – и Нейгал тут же плюхнулся в воду. Сквозь черно-серебряную бороду проглянула блаженная улыбка. На груди у него была целая сеть шрамов – такие бывают, когда граната взрывается прямо на человеке, и врезает в тело плиты доспеха, принявшего на себя удар. Дик видел такие у бойцов Синдэна. Кроме шрамов, там была еще одна цветная татуировка с инсталляцией – что-то вроде маленькой пекторали, переплетения которой вились над линией седых волос, покрывавших грудь обильно, как будто туда пересадили кожу с головы. Впрочем, на голове Нейгала творилось вообще что-то невообразимое. Казалось – ударь его по голове, и кулак отскочит, как от пружинной сетки.

Статью и манерой поведения Нейгал напоминал капитана Хару – только был черной масти, и более раскован. Капитан Хару ни за что не стал бы отпускать такие откровенные шутки в присутствии женщины.

На сухом жару кожа Дика высохла почти мгновенно, а потом опять покрылась влагой – выступил пот. Который по счету? Он, наверное, галлон влаги пропустил через себя...

– Мастер Нейгал, я пойду одеваться, – сказал он.

– Чего так скоро? Посиди еще, пива выпей. Ужин будет только через час, куда спешить?

– Нет, сэр. Я... устал, – у него действительно слегка кружилась голова.

– Слабак, – ухмыльнулся вавилонянин.

Оказавшись в соседнем помещении, Дик вздохнул наконец полной грудью, смыл пот, вытерся и начал одеваться. Вавилонянин явно велел приготовить ему свою одежду: просторные штаны, туника прямого покроя и накидка без застежек – все по росту, но широко. Его собственная одежда сейчас была в стирке.

Когда он закончил одеваться и шагнул в сандалии, в предбаннике появился лорд Августин.

– Я решил присоединиться к тебе, – сказал он, заходя в душ. – Наш гостеприимный хозяин велел добавить жару, и я понял, что мой порог выносливости позади.

Дик подождал, пока он вытрется и оденется. Между ним и Нейгалом было условлено, что все важные вещи обсудят за ужином с леди Констанс, а самые важные – после ужина, наедине. Оставшееся до ужина время он собирался потратить на сон.

Он прошел в свою комнату – манор Нейгала имел несколько гостевых покоев – и лег на высокую кровать, не расстилая. Голова казалась тяжелой, а тело – легким, мысли текли как-то сами собой, медленно, темными вязкими волнами.

Он снова вспомнил шоколадное, матово блестящее тело Кассандры Сотомайор и ее холодное, спокойное лицо. О чем она думает, когда из вонючей пещеры, где прячутся умирающие беглецы, возвращается сюда и ныряет в горячую ванну?

Черт подери, а о чем ты сам думаешь?

Дик рывком сел на постели. Дезертир. Трус. Миссионер хренов. Сбежал.

«Гемов пожалел? Да что с тобой самим-то будет?» – он постарался загнать эту мысль поглубже, пинками. Полез под подушку, достал спрятанное там перед баней какэмоно и положил его за пазуху.

Эктор Нейгал, как понял Дик из разговора в пещере, был владетелем всех здешних земель. Или совладельцем – Дик не все понимал из-за акцента и не разбирался в ривских вопросах собственности и управления. В любом случае у него хватало власти, чтобы диктовать свою волю всей округе, и рейдеров он не терпел. Дик и Леди Констанс согласились, что имеет смысл сдаться именно ему.

Из-за сохэйской прически (Дик готов был сам себя в зад пнуть за такое упущение) план выдать себя за вавилонян пошел кувырком с самого начала. Юноша ожидал, что вооруженный мужик из дома Рива застрелит его прямо на месте, и до сих пор толком не понимал, почему тот мгновенно смягчился, услышав гневную отповедь. Но после обмена извинениями все пошло как-то неожиданно легко, Нейгал даже вернул Дику меч. Конечно, он держался настороже, и Дик с Рэем тоже не ослабляли бдительности – но это вооруженное полудоверие было все равно лучше, намного лучше, чем фальшивое панибратство Джориана. Когда к переговорам подключилась леди Констанс, все пошло совсем быстро и гладко. Все понимали, что ситуация патовая: они держат в руках жизнь Нейгала и могут захватить его глайдер – но что толку, если они не знают ни местности, ни людей, у Джека вот-вот случится приступ, а на пятки наступает Моро? Видимо, поэтому Нейгал и не стал разоружать пленников: оружие нисколько не умаляло их беспомощности.

Если боишься, что тебя поймают на лжи, лучше по возможности не лгать. Леди Констанс представилась судовладелицей с Тары, и на этом, в общем, ложь закончилась, Нейгалу рассказали только правду... с некоторыми умолчаниями. Например, о том, что в Моро заподозрили синоби. И о том, что его целью была, скорее всего, Бет. Сейчас главное было получить побольше информации о внутренних делах Рива, а для этого – встретиться с леди Констанс и еще раз обсудить, что говорить за ужином. Сейчас я встану, сказал себе Дик. Сейчас встану и пойду. Сейчас...

Он встал и пошел. Открыл дверь. Что-то мешало доводчику, дверь заклинило. Дик толкнул рукой – и в проем ввалился труп женщины, гемки, залитый кровью из распоротого горла. Дик узнал домоправительницу. Она была тут уже давно – успела закоченеть, упала как манекен, а не как мешок. Но когда...? Как?

Все-таки задрых, идиот! Задрых и все проспал...

Нет. О, нет... Дик перепрыгнул через мертвое тело и побежал по коридору, толкаясь во все двери. Никого... никого... никого! Он бросился на лестницу. Вверх или вниз? Вниз.

– Миледи! Рэй! Бет!

Никто не отзывался. Внизу у двери лежал второй труп, боевой морлок-"геракл". Хозяйский, у Рэя не было такой татуировки на затылке... На полу остался длинный красный мазок. Тело оттащили в сторону, чтоб не мешало, дверь высадили тараном.

Внизу были бани, службы, кухня, всякие хозяйственные помещения. И повсюду валялись гемы. Десятки убитых гемов. Дик стиснул зубы, чтоб не стучали, даже прижал рот рукой. Миледи... Бет... Джек...

– Господин гость, – холодная рука тронула его за плечо. Он обернулся. Домоправительница с разрезанным горлом отняла руку и поклонилась. – Вас зовут ужинать. Извольте проснуться.

Дик открыл глаза. Сонная истома все еще сковывала тело, но сердце бешено колотилось. Во рту пересохло.

Гем-домоправительница вежливо сложила руки перед собой и поклонилась.

– Вас зовут ужинать, – повторила она.

***

– Недокормыш, – Нейгал бросил взгляд на дверь, за которой исчезли мальчик и его долговязый суверен. – Ты знаешь, Касси, если ребенок в пять-семь лет не ест досыта, он так большим и не вырастает. Как я.

– Ты крепыш, – Касси сжала пальцами плечи Эктора, потом напряженные руки проскользили вдоль спины, разминая длинные мышцы. Мускулы Нейгала уже усыхали, хотя ежедневные физические упражнения тормозили этот процесс, и под уже дрябловатой кожей и слоем жирка (пиво и острые мясные блюда) по-прежнему прощупывалась упругая сталь. Да, подумала она, скорее всего, мальчишка в его возрасте будет таким же – если доживет. Он и сейчас как будто скручен из жгутов.

– Он же с Сунагиси, наполовину нихонец. Они редко бывают высокими.

– Видела бы ты Райана Маэду... С Сунагиси до войны вышло много хороших сумоистов, так что дело не в нихонской крови, а в том, что они там голодали... Мы отбирали у них все, и они голодали...

Кассандра вздохнула и легонько шлепнула его по заду.

– Перевернись на спину.

Нейгал со вздохами насчет своих старых костей заворочался на лежанке. Ему тоже в детстве довелось узнать голод – сирота, лишившийся родителей в вендетте, он вырос в приюте на Тайросе, а там и взрослые ребята, отбиравшие бустер у малышей, не всегда ели досыта.

– Он тебе просто нравится, – сказала она, втирая масло в грудь и живот своего мужчины. – Ты вообще сентиментален, хотя и боишься себе в этом признаться. Ты ничем не обязан ему, Эктор: ты просто выполнял приказ.

– Не говори мне так больше, Шоколадка, – он строго посмотрел на нее. – Не смей меня успокаивать и утешать.

Кассандра остановилась, поискала слова.

– Я не утешаю. Я констатирую факт. Голод на Сунагиси организовала администрация станции Ходэри. Выполняла она требования Сога. Восстание спровоцировали имперцы. А тебя послали расчищать авгиевы конюшни.

– Зачищать, – Нейгал закрыл глаза. – Это называется "зачищать".

Он напьется сегодня, – Кассандра стиснула кулак. Опять напьется. Будь проклят Шнайдер. Будт прокляты Огата, Маэда, доминион Шезаар, Империя и все они...

– Мы сто раз говорили об этом. Что ты мог сделать? Бросить командование и хлопнуть дверью? Оставить это другим? Или повернуть Бессмертных против Шнайдера в разгар войны?

– Мы и в сто первый раз ни к чему не придем, – Нейгал нахмурился. – Да, мальчишка мне нравится. Не каждый может так прямо смотреть тебе в ствол.

– Ты хочешь оставить его здесь?

– Не выдавать же его. И отпускать нельзя.

– Отпускать нельзя, но почему не выдавать? – Касаандра спустилась в горячий бассейн. По сравнению с раскаленной парилкой вода казалась почти прохладной.

– Ты знаешь, что с ним сделают?

– Из него сделают пилота дома Рива.

– Да. Сломают, выпотрошат, вывернут наизнанку, а из того, что останется, сделают пилота.

Кассандра погрузилась в воду с головой и вынырнула, якобы блаженно отфыркиваясь, чтобы дать себе чуть-чуть времени на формулировку возражения. Она понимала мотивы Эктора. И эти мотивы ей не нравились.

Видимо, дело все-таки не в предрассудках насчет искусственного зачатия. Эктор просто боялся, что испортит дело, как испортил его с другими детьми. Но когда сын падает с неба, практически готовым, когда это сильный отважный мальчик, перед которым ты, к тому же, смертельно виноват... Воспитать ребенка, которого он когда то случайно не убил, вместо «неудачных» сыновей...

Он сам себе не решается это сказать вслух, и озвучить это за него – нарваться на ссору. В доме повешенного не говорят о веревке, в доме Нейгала – о сыновьях Нейгала. Из этой сублимации отцовства ничего хорошего не получится, даже если Совет согласится признать мальчика частным пленником Нейгала, но какой довод убедит Эктора в этом?

– Он опасен, – сказала Кассандра, отерев воду с лица. – Лучше бы они не задерживались у тебя ни одного лишнего дня.

– Я знаю, что он опасен, – Нейгал плюхнулся в купальню рядом с ней и прижался. Вода от него подернулась радужными разводами. – Я и сам опасен.

– Эктор, мне не до шуток. Он пилот-троватор. Высшего класса, если сумел в одиночку прорваться сюда. За ним придет даже не армия. За ним придут синоби.

– Как придут, так и уйдут. Шнайдер мне кое-что должен.

– Эктор, от слишком настойчивых кредиторов иные предпочитают избавляться!

– Я не был слишком настойчивым кредитором. Все эти годы сидел на заднице в Талвисоте и не лез в политику. Отдал все на откуп своим бабам. У Шнайдера что, такой затык с пилотами, что он отберет у меня одного-единственного пленника?

– Не будь ребенком! Этот мальчик прорвался через систему планетарной обороны, они уже поэтому захотят запереть его понадежней, чтоб не пугать обывателя!

– В этой дыре он будет заперт лучше, чем в Пещерах Диса. И всех обывателей тут – ты да я.

Кассандра втянула воздух сквозь зубы и зашла с другой масти:

– Ты знаешь, что он крестил гемов?

– Да, они мне похвастались. Ну и что?

– Что ты будешь делать, если он начнет крестить твоих гемов?

– Мои не станут заниматься этой ерундой, – уверенно ответил Нейгал.

Этология – наравне с военным делом, воспитанием детей и политикой – почему-то считается сферой, в которой компетентен каждый, – с раздражением подумала Кассандра.

– Эктор, с ним пятеро крещеных гемов, чьи поведенческие стандарты расстроены. И они свободно общаются с твоими гемами. А ты смотришь на это сквозь пальцы?

– Мне их что, в погребе закрыть? Или за ворота выставить?

– Запрети своим контакты с ними. Они – полбеды, они уйдут. Но мальчика ты собираешься оставить у себя.

– Я возьму с него слово не сеять безумие, – Эктор помрачнел, даже перестал поглаживать ее.

– А он тебе такого слова не даст.

– Куда он денется.

– Поспорим?

– Кто спорит, штаны пропорет... – проворчал Нейгал. – Послушай, а что будет такого, если парень и побрызгает на моих водичкой? Нет, тебе виднее, но почему ты этого боишься?

– Эктор, гемы крайне восприимчивы. Когда к ним начинают относиться как к личностям – это формирует у них псевдоличность, создает наведенное расстройство поведения. Возникает внутренний конфликт между навязанным стремлением к самостоятельному поведению и врожденной неспособностью к нормальной социализации. То, что творится сейчас на территориях, завоеванных Империей – настоящая катастрофа.

– Ничего я не понимаю, верю на слово, – сказал Нейгал. – Значит, в повестку дня будет включен вопрос и о крещении гемов.

В баню зашли Миа и Той, сервы, с чистыми полотенцами и сменой одежды.

– Ты скажешь ему? – спросила Касси, подставляя тело под махровый хлопок.

– Может, как-нибудь потом. У нас будет много времени...

– Прекрасно. А если он узнает сам? Если захочет отомстить?

Нейгал пожал плечами.

– Это его право, разве нет?

***

– ...Ну, а вы чем занимаетесь, сеу Августин? – спросил хозяин, прожевав свой кусок запеченного мяса.

Констанс чуть не поперхнулась. Между ними было условлено, что Гус будет молчать о своей профессии – иначе умный Нейгал поймет, что выпускать его с планеты нельзя. И на миг Констанс испугалась: договориться то они договорились, но так и не придумали, что Гус должен отвечать!

– Я... э-э-э... – замялся он. Но тут положение спас сам Нейгал, расшифровав это «э-э-э...» по-своему.

– Ну да, человек с вашим состоянием может позволить себе быть просто собой, – кивнул он. – Сам всю жизнь мечтал, а сбылось вот только сейчас, под старость. Парень, как тебе маринованные грибы?

– Они хороши, сэр, – кивнул Дик.

– Почем ты знаешь, ты же не взял ни одного!

– Я не хочу, сэр...

За ужином Дик ничего не ел. На это обратила внимание Констанс, обратил внимание и хозяин.

– В чем дело, парень? Нервничаешь? Или боишься, что я тебя отравлю?

– Спасибо, сэр, но я не хочу есть, – сказал Дик.

– Обижает хозяина тот, кто не пьет с ним, – Нейгал налил себе и мальчику. – Хочешь меня обидеть?

– Мастер Нейгал... – попробовала вмешаться Констанс, но Дик вдруг схватил чашечку, которую Нейгал наполнил каким-то крепким настоем, и решительно, чтобы не сказать «зло», выпил.

Констанс уже попробовала этого настоя и знала, что он достаточно крепок.

– Почему не закусываешь? – теперь Нейгалу было, кажется, весело. – Ты что, рутен? Или хочешь напиться?

– Думайте что хотите, сэр.

– Может, оно и к лучшему, – Нейгал поднял глаза на Констанс. – Потому что самую неприятную вещь я скажу сейчас, когда мы немного подкрепились.

Констанс подобралась.

– Я могу всех вас доставить в космопорт Ниппур, и на своем личном корабле отправить на нейтральную планету. Без выкупа. Всех, кроме одного, – Нейгал кивнул бородой на Дика. – Инициированного пилота я отпустить не вправе.

«О, нет», – подумала Констанс, хотя ждала такого исхода и понимала, что лучшего быть не может: Нейгал никогда не рискнет целой планетой.

– И как вы поступите с Диком? – спросила она.

– Это зависит от того, как поступит он. – Нейгал обратился к юноше. – Если ты дашь мне слово, что не попытаешься бежать от меня и вернуться в Империю – я сделаю как сказал: отвезу леди и всех остальных в Ниппур и посажу на свой корабль. Ян Шастар, мой пилот, доставит вас... Хеврон подойдет?

– Да, – сказал Дик, не дожидаясь ответа Констанс. – Хеврон будет лучше всего. Вы возьмете всех? Гемов тоже?

– Конечно. Зачем они мне.

– А если я не дам слова, мастер Нейгал?

Брови старого воина отяжелели.

– Тогда я отправлю тебя к жёлтым источникам. Обещаю, что быстро и без боли. А потом опять-таки отвезу всех ваших в Лагаш.

Боже! – подумала Констанс. Он говорит об этом за столом, тем же голосом, каким говорил о грибах! Только ради Джека подобрал обтекаемую формулировку – похоже, и Бет еще не может понять, правильно ли она ее расшифровала. Да, девочка, правильно.

И тут, заглянув пристальней в лицо Нейгала, она увидела, как подрагивают его нижние веки. Как у человека, пытающегося стерпеть, не меняясь в лице, острую боль. «Он понимает, кто перед ним», – Констанс закусила онемевшую губу. – «Понимает, что это воин, который еще достаточно молод и неопытен, и достаточно сильно устал, чтобы сгоряча решиться на безрассудную геройскую выходку, иными словами – на смертельную глупость».

– Хорошо, мастер Нейгал, – спокойно сказал Дик. – Я даю слово, что останусь с вами добровольным пленником и не попытаюсь от вас убежать. Если и вы сдержите свое обещание.

– Тогда, мальчик, плюнь на свой обет, возьми этот хлеб и переломи его со мной, – Нейгал скрывал свою боль, но даже не попытался скрыть облегчение.

Дик с безразличным лицом протянул руку через стол, взялся за свой край мягкой лепешки и потянул, разрывая хлеб пополам. Откусил кусок, медленно прожевал, проглотил, а потом снова налил себе той травяной настойки из узкогорлого кувшинчика и осушил чашечку. Остаток хлеба положил на свою пустую тарелку.

– Вот и все, парень, – печально улыбнулся Нейгал. – Ты ел мой хлеб. И ты дал мне слово. А я даю тебе слово, что, пока я жив, никто не наложит на тебя руки. Ты под моей защитой.

Дик кивнул, потом поднялся, резко отодвинув тяжелое кресло, и сказал:

– Я должен сообщить об этом тем, кого вы не пустили за стол. Они все-таки мой экипаж, а я капитан... пока еще. Пока я за них отвечаю...

Он вышел. И тут Бет прищурилась, словно пытаясь что-то разглядеть вдалеке и спросила:

– Подождите подождите... Вы хотите, чтобы Дик остался здесь насовсем?

– Я хочу, сеу? Ну, ваш маленький капитан – приятный парнишка, и я был бы не против, чтобы он у меня погостил. Но хочу ли я, чтобы он всю жизнь провел тут под домашним арестом и после моей смерти с ним неизвестно что случилось? Нет, маленькая сеу, не хочу. Но так надо.

– Так вы ничего другого придумать не можете?

– Ничего другого? Ну, я могу его застрелить.

– И все? – вспыхнула девочка. – Небогатая у вас фантазия!

– Я мог бы еще сдать его синоби, на адаптацию. У них фантазия богатая, сеу. Такая богатая, что я лучше парня сам... – Нейгал посмотрел на Джека и осекся.

Бет, видно, поняла, что старик не шутит, и заткнулась. Джек глядел то на мать, то на Нейгала. Он ни слова не говорил с самого начала ужина. Почему она думает, что он маленький и еще ничего не понимает?

Она не знала, куда деваться. Ей еще никогда не приходилось бросать человека, которого она знала и любила, оставлять его на милость чужих людей. У нее было только одно утешение.

Девятнадцать сорок две пятьдесят.

Тридцать шесть тридцать два одиннадцать.

Двадцать восемь ноль три двадцать шесть.

Координаты Картаго, которые они все задолбили наизусть там, в пещере.

Она вернется. Она обязательно вернется.

И Нейгал, человек, по своей доброте отославший ее домой, падет, защищая свой дом от Имперского Легиона и Синдэна. Боже, почему я должна сейчас выбирать между гнусным предательством и гнусным предательством?

Она посмотрела на Нейгала. Этот человек, похоже, не колеблется. Он – солдат Вавилона и делает то, что должно. Если возникнет угроза утечки информации – он с сожалением, но без колебаний застрелит Дика, как он и сказал Бет. Что ж, она тоже солдат Рима и обязана сделать то, что должно. С сожалением, но без колебаний.

***

У Нейгала было два боевых морлока – такие же ветераны, как и их хозяин. Тени было сорок два, Призраку – сорок пять; оба вышли из щенячьего возраста, когда Рэй еще не родился, и он не мог их знать в юности. Но их объединяло то, что они пережили гибель своих прайдов. А впрочем, эти двое матерых морлоков считали, что с Рэем, «этти», извращенным, их не может объединять ничего.

Он находился на пике своих возможностей. Они давно оставили этот пик позади: в суставах начали откладываться соли, реакция замедлилась, сосуды износились. Еще несколько лет – и они «посыплются», как называли это морлоки между собой. Даже сейчас Рэй справился бы с любым из них – поодиночке, с равным оружием или в рукопашной. Но двоих не стоило недооценивать. А драться, может быть, придется. Поэтому Рэй держал себя на взводе и просчитывал варианты.

Четверых тэка разместили в дортуаре сервов, Тень держал охрану за столом хозяина, а Рэй вдвоем с Призраком сидели в маленьком зале, куда выходили двери всех комнат для прислуги и откуда вел коридор в караулку. Рэй читал книгу, которую попросил у леди Констанс – бревиарий. Призрак играл сам с собой в го. Они с Тенью игнорировали Рэя, бешеного предателя. И он не собирался навязываться – чем меньше к кому-то чувствуешь тепло, тем легче его убивать. Но Призрак явно скучал – го быстро надоедает, если играешь сам с собой. Рэй подозревал, что со скуки старик начнет его задирать – так оно и случилось.

– Ты у них что, и читать выучился? – спросил Призрак раздраженно.

– Выучился, – кивнул Рэй.

– А зачем тебе? Ты что, тэка?

– Нет. Я боевой морлок. Грамотный боевой морлок.

– И что ты читаешь, грамотный такой?

– Псалмы.

– Интересно?

– Красиво.

– Красиво! – фыркнул Призрак. – Зачем это тебе?

– Низачем. Просто нравится.

Призрак какое-то время подвигал фишки на доске, потом процедил сквозь зубы:

– Врешь ты все. Только притворяешься, что читаешь.

– «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани», – прочитал Рэй. – «Он милость моя и ограждение мое, прибежище мое и Избавитель мой, щит мой, – и я на Него уповаю; Он подчиняет мне народ мой. Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нем, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание? Человек подобен дуновению; дни его – как уклоняющаяся тень. Господи! Приклони небеса Твои и сойди; коснись гор, и воздымятся; блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их; простри с высоты руку Твою, избавь меня и спаси меня от вод многих, от руки сынов иноплеменных, которых уста говорят суетное и которых десница – десница лжи».

Призрак понимал, что выдумать такое с ходу из головы не смог бы ни один морлок. Ему пришлось признать свое поражение.

– Что такое десница? – спросил он.

– Правая рука.

– Чепуха, – фыркнул Призрак. – Как можно врать правой рукой?

– В старину, когда люди клялись, поднимали правую руку вверх, вот так, – раздался голос от двери, что вела наверх. По лестнице спускался Дик.

– Позови наших, Рэй. Я должен им кое-что сказать.

«О дьявол», – подумал Рэй. Может быть, сейчас придется драться.

Четверо тэка не собирались прятать свое беспокойство и страх. Из дверей с любопытством смотрели двое свободных от работы сервов Нейгала.

– Что вы хотите сказать нам, сэнтио-сама? – спросил Том.

– Нейгал выставил свои условия, – Дик посмотрел на каждого из них. – Вы все поедете вместе с леди Констанс и остальными на Хеврон. Он отпускает вас, и больше того – он предоставляет для этого свой личный корабль. Эктор Нейгал – благородный человек.

– А вы? – спросил Рэй, сжимая кулаки.

– Я пилот, и мастер Нейгал не может меня отпустить. Я дал слово, что останусь здесь, его пленником, по доброй воле.

– Сэнтио-сама! – Актеон прижал руки к груди. – Как же мы будем без вас!

– Ну, раньше то вы без меня обходились... – грустно улыбнулся Дик. Том заплакал. – Не надо, пожалуйста, Тома-кун. Со мной же ничего плохого не случится. Может быть, когда-нибудь, я вернусь. Когда... буду свободен от своего слова.

Рэя словно ударили ножом в солнечное сплетение.

– Когда будете свободны, – повторил он. – Это после смерти Нейгала, капитан? Но ведь и он после смерти будет свободен от своего слова. И тогда на вас наложат руку... те, кто занимается пленными пилотами. Синоби.

– Что будет, то и будет, – со спокойствием отчаяния ответил Дик. Рэй ощутил исходящий от него слабый запах спиртного, но пьян юноша не был. Ну, разве что слегка, самую малость под хмельком.

– Я останусь с вами, – эта мысль пришла к Рэю так неожиданно, что он сам удивился. Как будто бы слова возникли прямо на языке.

– Кому ты здесь нужен, – бросил Призрак. – Думаешь, мой господин станет терпеть предателя?

– Ты! – Дик встал между Рэем и Призраком, и ткнул пальцем в грудь огромного матерого морлока. – Не смей так с ним говорить.

Призрак был поражен вдвойне: тем, что его реплику, сказанную на тиби, поняли и тем, что человек вступается за честь морлока.

– Что бы ни решили мастер Нейгал и леди Констанс, – продолжал Дик, – Рэй это мне предложил потому, что он мне верен. И его верность я ставлю выше, чем верность раба – потому что он сам выбирал, кому быть верным. Ты пойдешь за своим господином, потому что ничего другого не знаешь, а Рэй хочет остаться со мной потому, что я дорог ему. И я ему благодарен... – Дик осекся вдруг, не закончив фразы, и схватился рукой за горло, словно гортань ему свело какой-то судорогой.

Призрак опешил. Он не стал бы возражать человеку даже если бы имел, что возразить, но сейчас он и слов найти не мог, даже если бы ему позволили. Маленький человек говорил бессмыслицу: это гему должна быть дорога привязанность хозяина, а не хозяину – привязанность гема! Наконец он нашелся и обратился к Рэю.

– Ты видишь, как тебя любят, – сказал он. – Неужели твои господа не знают, что ты предал один раз и можешь предать второй?

– Он любит меня, и я его не предам! – Рэй стукнул хвостом по полу. – Ты не знаешь, что такое верность, Призрак. Я это узнал только когда стал свободным, а ты умрешь и не узнаешь. Ты никогда и ни за кем не следовал по своей воле – только по приказу.

– Этти! – Призрак тоже разгорячился и ударил хвостом. – Извращенный! Ты забыл, что у тебя нет и не может быть собственной воли?

Рэй хотел было ответить, но прохладная рука Дика легла ему на голую грудь, останавливая.

– Как вас зовут? – спросил Дик у Призрака.

– Меня? Сейчас хозяин зовет меня Призрак, – тот снова слегка опешил.

– Неудобно разговаривать, когда не знаешь, как называть человека, – объяснился Дик. – Призрак, вы не глупый человек. Скажите, если бы у Рэя вовсе не было своей воли – разве мог бы он об этом забыть? Если бы ее не было – разве мог бы он сейчас пойти за мной? А вы – за мастером Нейгалом?

– Призрак следует за Нейгалом по воле Нейгала, – качнул головой морлок.

– Но ты же не принадлежал ему от рождения, – вставил Рэй. – Ты запечатлен на дом Рива, как и я, верно? Просто когда ты остался из прайда один и тебя списали, Нейгал забрал тебя к себе, так? Тебе он нравится не потому, что ты запечатлен, а потому, что он такой человек, верно?

– Какая разница, нравится мне хозяин или нет? – Призрак терялся, не зная, как отвечать Рэю в присутствии Дика и как отвечать Дику. По понятиям вавилонского этикета юноша вел себя просто непристойно, обращаясь к чужому рабу напрямую. Будь здесь господа – они бы сделали Дику суровый выговор, будь Призрак хозяйским от рождения морлоком – он бы просто игнорировал Дика, но Призрак был морлоком армейским, и привык отвечать всякому вышестоящему, хоть и не всякого слушаться. Поэтому он все больше нервничал и раздражался, отстаивая ту картину мира, к которой привык с рождения.

– А если бы он был он жестокий или нечестный человек?

– Господин Нейгал – хороший господин, – отчеканил Призрак. – Господина «если бы» Призрак не знает.

– А, ладно, – вздохнул Дик. – Идем, Рэй. Хочешь поговорить с Нейгалом – идем.

– Нейгал не станет со мной говорить, сэнтио-сама.

– Станет, – сквозь зубы процедил Дик, и скулы у него прямо таки запылали. – Зараза! Я и дня не пробыл в Вавилоне – а меня от Вавилона уже рвет!

Самому себе удивляясь, Рэй пошел за ним следом. Он и не представлял себе, что Картаго так быстро на него подействует. Имперские порядки уже стали привычны – но сейчас он вспомнил, с какой болью к ним привыкал. Но сейчас Рэй воспринимал как оскорбление то, что раньше считал должным: Нейгал не станет с ним что либо обсуждать. Сейчас ему почти хотелось, чтобы Нейгал его оскорбил. Чтобы хотя бы так встал с ним на одну доску. Но почему? Прежде ведь такого не было... Он был так же покорен, как Призрак, он не знал, что бывает иначе. То есть, это нельзя даже называть покорностью – покориться значит все же принять какое-то решение, он же никаких решений не принимал, а просто жил так.

Вслед за Диком он вошел в обеденный зал – и тут Джек сорвался с места, обежал стол и прыгнул на юношу, обхватив его руками за шею, а ногами за талию.

– Я без него не уеду! – крикнул малыш, обернувшись. – Ай! Ты чего?

Дик щекотнул его по ребрам, чтобы он разжал руки, поймал под мышки, поставил на пол и строго сказал, присев, чтобы смотреть в глаза:

– Джек, ты уже большой мальчик. Если ты останешься со мной, кто присмотрит за мамой и Бет? И папа огорчится, если ты не приедешь. Не бойся, ничего плохого мне не сделают. Мастер Нейгал – хороший человек. И Рэй останется со мной, если мастер Нейгал позволит.

– Этого нельзя допустить, – Кассандра, промолчавшая весь ужин, резко поднялась из-за стола и повернулась к Дику. – Вы обязаны запретить ему!

Рэй снова ощутил непонятное вдохновение, рождающее слова прямо на языке.

– Мастер Суна ничего мне не может запретить, раз он больше не капитан, а ваш пленник. Запретить мне может леди Констанс, я ее вассал, но она меня поймет и запрещать не станет. А у вас я позволения спрашивать не буду. Просто останусь здесь, и все; пойду жить туда, где скрываются ваши умирающие – может, смогу облегчить кому-то последние часы. Буду жить или умру – мне неважно. Вы меня создали на убой, и смерти я не боюсь.

– Вот, – сказала Кассандра, поворачиваясь к Нейгалу. – Это как раз то, о чем я говорила, Эктор. Поведенческое расстройство.

– Я сам поговорю с ним, – Нейгал поднял руку, веля остальным молчать. – Подойди сюда. У тебя есть имя?

– Порше Раэмон.

– На тебе наше клеймо.

– Я клонирован в Пещерах Диса.

– Кто был туртаном?

– Даана Масхаренас. Потом – Северин Огата.

– Как попал в Империю?

– Ранен при Андраде, – Рэй откинул полу куртки, показывая страшный шрам на боку. – Попал в плен к Синдэну. Вылечили.

– Ты не покончил с собой.

– А должен был?

– Обычно морлоки так и делают. Даже когда их вписывают из армии на частную службу, бывают проблемы с депрессией.

– Я справился.

– И кому теперь принадлежит твоя верность?

– Ему, – морлок показал на Дика.

– Ты считаешь его своим хозяином? Командиром?

– Я считаю его своим другом.

Дик как-то прерывисто выдохнул.

– Как ты сейчас относишься к дому Рива?

– Я ненавижу его.

– Потому что так научили в Синдэне?

– Потому что я сражался за вас, но вы украли у меня славу и гордость.

Нейгал несколько секунд молчал. Выражение лица было трудно расшифровать.

– Такого ответа я не ожидал, – сказал он наконец.

– А какого? – холодно спросила леди Констанс. Нейгал ухмыльнулся.

– Чего-то более... имперского, – ухмылка стала еще шире. – Этакого, знаете... духовного. А тут... закрою глаза – и со мной будто говорит парень из дома Рива, у которого на меня зуб.

– Может быть, это потому, что Рэй и есть парень из дома Рива? – встряла в разговор Бет.

– Эктор, – Касси старалась говорить спокойно, но было видно, что это ей дается с трудом. – Подумай, как с ним будут контактировать Призрак и Тень. Как он будет на них влиять.

Нейгал сначала нахмурил, потом приподнял брови.

– Что я за хозяин, если моих морлоков легко совратит чужой морлок? Что я за командир тогда?

– Как вы боитесь пошатнуть основы своего мироздания, фрей Кассандра, – улыбнулась леди Констанс. – Видимо, они и вправду весьма неустойчивы.

– Вы можете говорить, что угодно, сударыня, – вспыхнула Касси, – но свое подсознание вы не обманете. Вы видите перед собой не человека, а прямоходящую ящерицу. И от этого ощущения вы не отделаетесь, сколько бы вслух ни говорили обратное.

– Почему? Мне встречались люди самого разнообразного вида: карликового роста и гигантского роста, с самым разным цветом кожи, с сожженными лицами, с протезами глаз, рук и ног. Одной конечностью больше, одной меньше, один нуклеотид туда или сюда – какую сильную волю к безмыслию нужно иметь, чтобы полагать, что это делает человека нечеловеком!

– Тихо, женщины! – Нейгал стукнул ладонью по столу. – Уймитесь, прошу вас. Уже поздно, детям пора спать. Пусть юная сеу уложит братика в кровать и сама укладывается.

Джек, разинув рот, зачарованно смотрел, как мама ссорится с чужой тетей, уже забыл про Дика и дал Бет себя увести. За ними ушел лорд Августин – присмотреть, как он сказал, чтобы они вовремя легли спать. В зале остались Нейгал, леди Консанс, Кассандра, Дик и Рэй.

– Я правильно понял, что он был чем-то вроде твоего лейтенанта? – спросил Нейгал у Дика.

– Исполняющим обязанности старшего помощника капитана, – буркнул Дик.

– Какие обязанности?

– Управление кораблем, – сказал Дик. – Секторальная навигация. Командование экипажем, когда я... был не в состоянии.

– Вопрос закрыт, он остается, – Нейгал увесисто положил лаонь на стол, и Кассандра, явно собиравшаяся что-то возразить, промолчала.

– А теперь, дамы и господа, – при слове "господа" Нейгал покослся на Рэя, – оставьте нас с юным капитаном. Необходимо поговорит в четыре глаза. Желаю приятно провести остаток вечера.

Когда все вышли, Нейгал жестом отослал сервов и голосовой командой запер двери. Дик сел за стол – снова напряженный, вот-вот заискрит.

– Выпей еще, – хозяин сам налил Дику той желтоватой огненной настойки и Дик выпил не без удовольствия – от этой штуки согревалось горло, и он почти забывал о простуде, которую уже изрядно потеснили с ее позиций баня и принятый антибиотик.

– Для начала хочу задать тебе один вопрос, парень.

Черные глаза Нейгала были теперь как глаза феникса, нататуированного на его спине – в них пылал скрытый огонь.

– Скажи, я похож на бабу?

– Сэр? – не понял Дик.

– На бабу. Женщину. Ты их только что видел: сиськи, попка и между ними талия, и много еще приятного.

Дик молчал, не понимая, что он должен сказать на это.

– Отвечай, похож я или нет, на одну из них. В чем дело? Неужели такой сложный вопрос?

– Нет, сэр... – ответил юноша.

– «Нет, сэр» – что?

– Не похожи.

– А если я не похож на бабу, то почему ты думаешь, будто меня можно поиметь?

– Я... не понимаю, о чем вы, – проговорил Дик, покачав головой.

– Правда не понимаешь? Ладно, вскроем наши карты. Вас должны были испепелить или взять на абордаж еще там, возле входа в дискрет, после отклика на запрос ДИВ. Сам я не пилот, но кое-что знаю о пилотских делах. В сказочку о том, что ты случайно свалился именно в ту дырку, в какую надо – позволь не поверить. Тебя инициировали. Кто?

Дик снова налил себе, чтобы отыграть несколько секунд на размышление.

– Не знаю, сэр, но думаю, что... Морита. На меня напали в межпространстве, мы сражались, и он... загнал меня сюда.

– Ничего странного в этом не находишь?

Дик выпил. Как бы поскорей упиться до бесчувствия, но проскочить при этом стадию "что у трезвого на уме, то у пьяного на языке"?

– В этом все очень странно, сэр. Проблема в том что я не могу понять, какая странность... страннее.

– Я тебе объясню, что страннее. По нашим законам тот, кто инициирует чужого пилота до Картаго, повинен смерти, если сам он не убьет того, кого инициировал, или не отдаст в конверсию. Местонахождение Картаго – самая большая тайна дома Рива. И если Морита мог в рейдерском пространстве спокойно взять вас на абордаж или привести на станцию Тэсса, чего ради он рисковал головой, инициируя тебя до Картаго?

– Возможно... он хочет большой выкуп за леди Констанс и ее семью. Абордаж мог быть... рискованным, – у Дика начала кружиться голова. – Если бы они погибли...

– Как будто вы меньше рисковали, бросая корабль на планету. Нет, он загнал вас в угол. У мальца вот-вот начнется приступ, а препаратов очистки крови и ретровируса у вас нет. Все, что ему оставалось – отвести вас на станцию Тэсса, где мальчик мог получить помощь, куда бы вы делись. Но он предпочел риск, и большой риск. Почему?

– Сударь, если бы я сам понимал! – это вышло у Дика совершенно искренне.

Нейгал откинулся на спинку кресла.

– Я бы мог надеть на тебя обруч, – сказал он. – И вытянуть все. Проблема в том, что я не хочу тебя унижать и, если честно, от обруча есть прок только тогда, когда знаешь, какие вопросы задавать. А я не знаю.

Дик молчал. Даже сквозь плотные окна было слышно, как снаружи воет ветер.

– Заканчивай валять дурака и начинай есть, – сказал Нейгал. – Не то тебя вытошнит.

– Я не буду больше пить, – заспорил Дик.

– Будешь, – уверенным голосом сказал Нейгал и налил ему еще. – Тебе это нужно сейчас, иначе нервы не выдержат.

Дик выпил еще – и наконец сдался чувству голода. Напиток теперь уже не казался таким жгучим, как в первые два раза, он смог даже различить оттенки аромата трав, когда выдохнул пары спирта. Главным блюдом на столе был рис с тушеным мясом и какими то овощами – есть его вилкой, а не палочками, было непривычно.

– Дай мне еще одно обещание, – сказал Нейгал.

– М-м?

– Обещай, что не будешь крестить моих гемов.

Дик проглотил то, что держал во рту и уставился в стол, вертя вилку в руках.

– Не могу, сэр. Если меня попросят, я должен буду это сделать.

– У тебя совесть есть? – Нейгал поставил свою чашку на стол со стуком. – Ты мой гость! Я прошу тебя уважить мой обычай. Тебе что, трудно?

– Мастер Нейгал, – Дик отодвинул от себя тарелку. – Вы просите о таком, чего я исполнить не смогу.

– Засранец, – как-то печально сказал вавилонянин. – Морду тебе набить? Или лучше задницу, чтобы не так героично выглядело?

– Вы можете делать что хотите, сэр. А я буду делать то, что велит мне долг. Я могу только пообещать вам, что ни к кому не подойду с этим первый. Но если меня попросят... я не откажу никому.

Говорить это было почему-то очень легко. Может, потому что голова сделалась легкой и как-то не очень основательно сидела на шее, словно никак не могла поймать равновесие.

– Парень, – веско проговорил Нейгал. – Здесь есть закон, и этот закон запрещает этологическую диверсию. Наказание – смерть.

– У вас за что-нибудь есть другое наказание? – Дик налил себе и ему.

– Не виляй в сторону. Дай мне слово.

– Не дам, – Дик взял свою чашку в ладонь – золотистая жидкость, похожая на сакэ, была слишком холодной на его вкус, и он попробовал согреть ее так.

– Ты, небось, думаешь, что оказываешь гемам огромную услугу...

– Нет, – покачал головой Дик. – Не думаю. Это слишком мало... Почти ничего...

Его передернуло – вспомнилась темнота и вонь подземелья.

– У меня ничего нет, чтобы дать им, – почему-то вдруг стало страшно важно донести это до Нейгала, хотя вот еще пять минут назад он собирался просто упираться, и все. – Когда я пришел туда... они ничего не просили, только имя... И я их там покинул, как последний трус. Вы не даете им жить как людям, и они уползают в пещеры, чтоб хотя бы умереть на свободе, что же вы за народ такой, а? И я еще должен от этого последнего, что я могу – отказаться?

– Та-та-та, речь не о тех, кто сбегает в пещеры. Это на здоровье. Вернись туда, возись с ними, носи им еду и лекарства. Я только спасибо скажу. Но домашних, а тем более шахтных – не трожь.

Дик усмехнулся.

– Вы боитесь их. Боитесь, что однажды они потребуют своего. Что все они заговорят с вами как Рэй.

– И близко нет того, чтобы я боялся крыс, – фыркнул Нейгал.

– Не смейте! – голос сорвался в отвратительный сиплый писк, Дик закашлялся. – Не смейте называть их крысами.

– Не ори на меня. Лучше выпей. Знающий человек почел бы такое сравнение за честь. Ни у каких животных нет такой дружбы, как у крыс. Вспомни тех гемов – они всегда ухаживают за самыми слабыми и больными. Если даже их там двое – тот, в ком еще остались силы, помогает другому до конца. Я зову их крысами, потому что крысы лучше людей... Когда я разбирался в вашем учении, я часто задавался вопросом: почему же это всемогущий Бог не мог сделать то, что так просто сделали люди: посадить нам на подкорку это сострадание...

Дик прервал его ударом пустой чашки о стол, а потом по сложной траектории прошел к стене, на которой висел обруч – облегченный вариант наношлема. Дик взял его в руки и понял, что пьян. То, что он сейчас собирался сделать, выходило за рамки всех приличий – а ему было все равно, у него грудь была наполнена не воздухом, а раскаленным паром, и этот пар вот вот пойдет из ушей...

– Возьмите! – крикнул он, прошатавшись обратно к столу и бросая обруч на стол. – Сделайте себя безгрешным, раз вы можете то, чего не может Бог. Сотрите все, что было и станьте новым человеком. Ешьте то, что приготовили для них.

Он упал в кресло и облокотился о стол, подпирая сжатыми кулаками лоб.

– Простите меня, мастер Нейгал... Я напился... У вас очень крепкое сакэ.

– Обижаешь, – усмехнулся вавилонянин. – Это не ваша рисовая бражка, это мой самогон, в нем шестьдесят градусов. Конечно, тебя уже ведет...

Он поднял обруч со стола и повертел в руках.

– Ты меня не понял, сынок. Мне дорога моя свобода. То, что я таков, каков я есть... Временами я собой недоволен – но с этим я сам как-то разбираюсь...

Он вдруг бросил на Дика долгий взгляд – снова тот, каким смотрит человек, вынужденный терпеть молча сильную боль.

– И если я кому-то что-то по-крупному задолжал... То я не бахнусь на колени вымаливать прощения у того, кого не видел и не знаю. Я постараюсь отдать свой долг тому, кому еще можно его отдать.

– И много вы... задолжали? – спросил Дик, поднимая на сотрапезника глаза. Он не знал, что со стороны его настойчивые попытки удерживать взгляд в фокусе выглядят как колдовская поволока и не понял, почему Нейгал отодвинулся от стола и слегка оскалился.

– Достаточно много, сынок. Одному не разгрести. Но твоего Бога я на помощь не позову. Он не может, понимаешь ты, помочь и тихо убраться. Он влезает в душу и занимает ее целиком. А мне моя душа дорога. Самость вот эта, которую вы ругаете на все корки.

– Как смешно, – сказал Дик, снова подперев голову ладонями, – гемы просили крестить их, чтобы получить эту самую самость, а вы – боитесь ее потерять.

– Видать, не очень смешно, раз ты не смеешься.

– А я не умею.

– Как? – изумился Нейгал. Дик пожал плечами.

– Ну, просто не умею и все. Мне сразу делается плохо.

– Это с рождения или с войны?

– С войны.

– Понятно...

Он помолчал, побарабанив пальцами по столу, и промурлыкал себе под нос несколько тактов какой-то песенки.

– А чего я, собственно, боюсь? – сказал он вдруг, как будто бы сам себе. – Что мои гемы перебунтуются, получив имена? Чепуха. А боюсь я, парень, вот чего: оказаться скотиной и нарушить клятву, которая меня обязывает не понижать планку. Что, не понял? Черт, как тебе это растолковать... Помнишь эту притчу, про помещика, который заплатил работникам девятого часа по динарию? Так вот, представь себе, что на следующий день он сказал: лафа кончилась, теперь все будут получать по выработке. Понимаешь, само по себе плохого в этом ничего нет – если бы у него с самого начала было «что потопаешь, то и полопаешь», это было бы правильно и справедливо. Но раз уж ты однажды назначил планку – один динарий в день – то держись ее. Понижение планки – против клятвы. По клятве христиане – чужие для меня. Ничего я против любого из христиан не имею лично, все личные завязки у меня здесь... с единоверцами, хе-хе... но в моем доме мне не нужно римское безумие. А выгонять их из дому нельзя. Купить новых недолго, но я не прогоню и мышь, если она ела с моих рук. И придется мне придумывать какие-то новые основы для отношений... А я уже старый, и такие трюки мне даются нелегко.

Он умолк – наконец заметил, что аудитория его покинула. Дик спал, опустив голову на руки.

Нейгал двинул было руку к звонку – позвать прислугу, чтобы перенесли парня в постель – но на полпути его рука переменила направление и потянулась к кувшинчику с водкой. В конце концов, Ричард Суна будет не первым застольным другом, которого он дотащил до кровати, а прислуга уберет со стола утром. А ему нужно подумать. О многом нужно подумать.

Нейгал встал и подошел к окну. Бронированное стекло, глубоко утопленное в стену дома и закрытое крепким «намордником», слегка залепил снег. Снаружи мело со страшной силой. На глайдере в Ниппур не добраться – это сюда можно было перебрасывать гемов в кузове, а до Ниппура глайдером два дня пути. Как ни смешно, если Шастар в Ниппуре, от него меньше толку, чем если он в Лагаше, на другой стороне планеты. Нейгал не смог найти его на прямом канале, но еще до ужина отправил сообщение. Может, стоит попытаться связаться сейчас...

А если Моро уже в поселке? Проклятье... Если он в поселке, он уже может знать, что Кассандра сделала заказ. Он знает, кто и где. Значит... Значит, нужно для начала куда-то потихоньку отправить гостей. К Дасу? Дас не выдаст. У него последние волосы встанут дыбом при виде имперцев – но он не выдаст.

В конце концов, слово есть слово, и к черту политику и прочие безумства... А то порой так и думается: боги, если вы есть, то сделайте так, чтобы Империя прикончила нас прежде, чем мы окончательно перестанем быть людьми.

На шорох ткани в дверях он повернул голову. Леди Констанс...

– Мастер Нейгал, вы здесь? – она, прищурившись, искала его взглядом в тени.

– Да, – он выступил на свет. – Что случилось, мадам?

– У малыша начался приступ. Я ввела ретровирус, но его может не хватить. Понадобятся препараты крови... и средства поддержания иммунитета.

– Я понял. Завтра из поселка привезут. Конечно, жаль, что нам придется задержаться – я собирался переправить вас в другое место уже утром... Но вы не волнуйтесь, мадам, с вашим мальчиком все будет хорошо.

– С которым из?

– Вот, значит, как... Что ж, после всего этого он вам и должен быть как сын. Я бы очень плохо о вас подумал, если бы было иначе. Сударыня, я старый уже человек, и ничего не боюсь, потому что все видел. Я могу вам пообещать только одно: защищать его, пока я жив. У меня есть на то много причин.

– Я, кажется, догадываюсь, какая главная. Вы были там?

Нейгал сверкнул зубами из бороды.

– Был, не был... Какая разница? Замараны все. Все знали, что мы заключили договор не с планетой, а с олигархами-станционниками. И не надо мне объяснять, что Маэда хотел лишь одного: чтобы дети перестали голодать из-за наших солдат. Я это знаю. И я не собираюсь оправдываться. Я просто сделаю, что смогу для тех, для кого смогу.

– Скажите, в это «все, что смогу» входит «напоить вусмерть»?

Вавилонянин хохотнул.

– Считайте это лечением, сударыня. Парню требовалось расслабиться – а никак не получалось. Я немного помог – хотя и не думал, что он вырубится так рано.

– Вы рассчитывали, что он скажет вам больше, чем собирался?

– Последней мразью я был бы, если бы поил ребенка только затем, чтобы допросить. На нем лежит ответственность не по размеру, и я попытался облегчить этот груз. Утром он будет блевать, страдать от головной боли – и немного легче перенесет разлуку с вами завтра.

– Уже завтра?

– Да. Чем быстрей, тем лучше.

– А потом снова подсунете ему водку?

– Никак нет, мэм. Я не люблю этого вашего блаженного Гилберта, но в одном с ним согласен: пить с горя нельзя. Я вот пил – и спился. Просто потом у него будет уже больше душевных сил. Сейчас на нем слишком много всего сразу. Часть груза надо куда-то девать.

Леди Констанс легонько погладила Дика по голове.

– Нужно отнести его в постель.

– Это я сам, сударыня. Перед вами ему будет стыдно, что напился. Вы знаете, почему мы, мужчины, с таким упорством стремимся исключить женщин из наших компаний? Нас часто тянет делать и говорить такое, за что перед вами было бы стыдно.

Леди Констанс улыбнулась – показать, что оценила шутку. А потом опять посерьезнела.

– А перед собой?

Нейгал глухо хмыкнул и налил себе еще.

– Вот лучшее лекарство от стыда.

– У него серьезный недостаток: со временем требуется все большая доза.

– Плантации сахарной ульвы не истощаются, и браги у меня каждый год с избытком. Хотите?

– Нет, благодарю.

– Ваше здоровье, – Нейгал опрокинул чашку в бороду.

– Меня беспокоит ваше.

– А вот пускай не беспокоит.

– От вас теперь зависят два дорогих мне человека. Саморазрушение – не покаяние. Вы допьетесь до преждевременной смерти, и они останутся брошены на произвол судьбы. Или я чего-то не знаю о ваших намерениях?

– О намерениях, – Нейгал сделал упор на это слово, – я рассказал всё. Но вам ли не знать, в каком месте оказываются все намерения, когда за дело берется по-настоящему сильная и злая воля.

– Моро?

– Это один из вариантов.

– А другие? Простите, мастер Нейгал, но мне все еще неясен наш статус. Разве самим фактом того, что вы приютили имперцев, вы не ставите себя вне Клятвы?

– Что значит «я приютил»? Перед лицом нашего закона вы – мои частные пленники. Я первым наложил на вас руку, и ваш Морита может утереться. А что я с вами сделаю – отпущу или съем на завтрак – никого не колеблет. Единственное, на что я не имею права – это отпускать инициированного пилота. Ну так я его и не отпущу.

– И вы уверены, что он... как вы сказали – утрется?

– Вот уж нет. Наоборот. Именно поэтому я, как только получу лекарство, постараюсь вас отправить в такое место, о котором Морита не знает, и уладить это дело с ним.

– Как уладить? – приподняла брови леди Констанс.

– Как это принято между нами, Рива. Пиратами и вояками. Идите спать, леди – а уложу пацана.

***

– Есть, – этим тихим возгласом Моро вывел задремавшего было Джориана из оцепенения.

Жутковато было наблюдать, как он подключается без сантора к местной сети – просто кладет ладонь на разъем, и сидит с закрытыми глазами, будто грезит. Так что, когда он закончил, Джориан обрадовался не только тому, что скука ожидания переходит в действие.

– В местную лабораторию поступил заказ на специфический ретровирус. Заказ оплачен со счета сеу Кассандры Сотомайор и должен быть готов к завтрашнему утру. Надо думать, сеу Кассандра лично явится его получать...

– И тогда мы узнаем, где они?

– Я и так знаю где они: в маноре Эктора Нейгала.

– Так какого хрена нам ждать?

– Остынь. Мы не можем так просто ворваться в манор и потребовать их выдачи.

– Почему? Это же имперцы!

– Нейгал первым наложил на них лапу – они личные пленники Нейгала.

– Ни хрена себе. Это что ж получается – плакали наши денежки? Что я ребятам скажу?

– Джориан, как раз сейчас я думаю, что нам делать в связи со всем этим. И чем меньше ты будешь отвлекать меня, тем быстрее я придумаю.

Джориан посопел и пошел из комнаты, где разместили его и Моро, в комнату, отданную братьям Мело. Братцы смотрели по сантору какую-то местную программу, которая крутила старые эротические патроны. Джориан не особенно любил порнуху – что за интерес смотреть на голую бабу, которой нельзя впендюрить? – но остался здесь: сон не шел, а на Моро он уже насмотрелся до тошноты.

Когда он вернулся, Моро уже спал, и Джориан не решился будить его, чтобы тот поделился своими соображениями. Утром его уже не было. Явился только к завтраку.

– Ну, что ты надумал? – спросил Джориан.

– Для начала мы побеседуем с сеу Касси Сотомайор, которая прибыла за медикаментами на глайдере господина Нейгала.

– Она уже здесь? – Джориан чуть не подавился. – А ты спокойно сидишь и жуешь?

– Да, и призываю тебя последовать моему примеру. В отличие от своего отца, Мосс Нейгал – лицо официальное и я могу на него надавить. Хотя в моем случае и давить не понадобилось.

– То есть?

– Он задержал Касси Сотомайор по моей просьбе. Так что мы поедим не спеша, и отправимся на свидание с прекрасной дамой.

Прекрасная дама оказалась статной женщиной с длинными прямыми волосами и кожей цвета темного шоколада. Она действительно была хороша собой, как богиня Тиамат в храме Гнева. Двое пожилых морлоков класса «Аякс» аккуратно, но твердо держали ее за руки, а она орала на Мосса Нейгала, требуя ответить, по какому праву ее задержали.

Врезать бы ей сейчас по почкам, подумал Джориан. Люди, которые орут про права, всегда быстро ломаются.

– Сеу Кассандра, – вступил в разговор Моро, приязненно улыбаясь. – Боюсь, что вина за то, что вас задержали здесь – на мне. Мое имя – Морихэй Лесан. Именно мне хотелось побеседовать с вами о гостях Эктора Нейгала, которых он принимает в своем маноре.

– О гостях Нейгала нужно беседовать с самим Нейгалом, – женщина перестала вырываться из рук морлоков, и они отпустили ее, отступив к двери. – Послушайте, у меня нет времени здесь болтать с вами. Меня ждет больной ребенок.

– Больной имперский ребенок, – заметил Моро. – И десяток нарушителей границы.

– Меня это не касается. Для меня больной ребенок – это больной ребенок, и не более того.

– Слушай, Касси, – вмешался Мосс Нейгал. – Весь поселок знает, чем ты занимаешься в свободное от работы время. Нам это было совершенно сиренево, но имперцы – это уже через край.

– Это его пленники, Мосс. Если они тебе нужны – имело смысл пошевелить седалищем.

– Они нужны не мне, – Нейгал-младший указал на Моро. – От имени Солнца на них предъявляет права Морихэй Лесан.

Тут-то Джориан и увидел штуку, которая открывает – ну, или должна открывать, – все двери на Картаго: сэтто "красная карта".

На вид – самый обычный мнемопатрон. Даже не красный. На самом простецком ультрашнуре.

Но когда Моро сунул его в считыватель, у госпожи Кассандры так вытянулось лицо, что у Джориана и сомнений в подлинности не возникло.

– Как видите, властью Солнца я могу потребовать выдать мне пленников, – мягко сказал Моро. – Если сеу Нейгал сделает это добровольно, я обещаю, что его поступок не останется без награды.

– Такое предложение подразумевает вторую часть, – усмехнулась женщина. – В которой содержится угроза. По правилам игры. Ну же, начинайте угрожать.

– Не вижу смысла. Пленники будут моими независимо от того, что Нейгал сделает. Моих полномочий хватит на то, чтобы прийти и взять то, что принадлежит Дому Рива.

Женщина повернулась к Моссу Нейгалу.

– И ты будешь спокойно слушать, как угрожают твоему отцу?

Мосс Нейгал был среднего роста, довольно миловидным мужчиной.

– Касси, – мягко сказал он из своего кресла. – Мне очень не хочется, чтобы отец попал в беду – поэтому я тебя и задержал, но ты же бросалась обвинениями и не хотела меня выслушать. Ты должна передать ему, в каком серьезном положении он оказался. Пока он причинял неприятности лично мне – я терпел. Но он пошел против нашей общей Клятвы. Он укрывает наших врагов. Я ничего не могу сделать для него. Предательство – это то, с чем я должен сражаться, даже если виновен отец. Или ты можешь предложить что-то другое?

– Ах ты дерьмецо, – выдохнула женщина, не находя слов.

– Джориан, – сказал Моро. – Позови кого-нибудь сопроводить даму в ее экипаж.

Он снова повернулся к женщине.

– Я думаю, что в вашем лице мы заполучили идеального парламентера.

* * *

Сначала Дику казалось, что ни единой ложки этого острого овощного супа он проглотить не сможет – его тут же вытошнит. Мутило от одного запаха еды. Нейгал все утро посмеивался – как будто похмелье это страшно смешная штука! – но ближе к полудню Дик понял, что старик хочет его подбодрить. Готовилось что-то серьезное.

Суп, кстати, помог – стоило подавить тошноту и съесть ложки две, как остальное пошло, будто по маслу. Прошла резь в животе, дурнота и отчасти – головная боль. Дик порылся в своем мешке и достал оттуда «неприкосновенный запас» – пакет энерджиста.

– Ну, ты ожил? – спросил Нейгал, когда он напился бодрящего зелья. – Идем, дело есть.

Они спустились в подвал – но по дороге зашли к Джеку. Малыш лежал в постели со своим рисовальным планшетом, что-то там чертил и чувствовал себя сравнительно неплохо, если не считать общей слабости и того, что он не мог есть.

– Как это мне уже надоело, – сказал он со взрослыми интонациями. – Когда я наконец вырасту? Мама сказала, что меня вылечат, когда я вырасту большой.

– Касси поехала в поселок за лекарством, – успокоил Нейгал Бет и леди Констанс.

Дом Нейгала снаружи, насколько Дик разглядел вчера в буране, походил на термитник: коническая – чтобы не залеживался снег – крыша плавно переходила в покатые стены с глубоко утопленными в них узкими окнами, и только на третьем этаже, под куполом, была галерея, забранная бронестеклом и выходящая на единственную дорогу к манору, проложенную между довольно крутым обрывом и почти отвесным клиффом. Сзади этот же клифф защищал манор. Большинство помещений и технических служб манора находились в пещерах позади здания и под ним. Туда и спустились Нейгал, Дик, Рэй, Тень и маленький тэка в темно-зеленой хламиде – Нейгал представил его как Сета.

Юноша понял, что это за помещение, еще до того, как Нейгал скомандовал «Свет!» Ноздри поймали знакомый с детства запах – смазки, горелого пластика, припоя, изолята и пота, прочно въевшегося в пористые прокладки доспеха кидо.

Оружейная.

На Дика внезапно снизошло странное чувство покоя. Казалось, что здесь, в этом длинном зале, он в полной безопасности – никто и никогда не посмеет ворваться сюда, чтобы разрушить его жизнь. Это место будет вечным.

Если бы у него был настоящий дом, он понял бы, что это – чувство дома. Именно это он испытывал на «Ричарде Львиное Сердце», проводя часы в оружейной у безногого Тома Монагана, известного среди монахов просто как «брат Томмиган». Томмиган знал об оружии прошлого и настоящего все, что можно о нем знать. Он же учил Дика стрелять в тире на грузовой палубе, если у сержанта Коннора на мальчика не хватало времени.

– Я верну вам ваше оружие и доспехи, – сказал Нейгал, и по его знаку Тень отпер один из стенных сейфов. – Держите их наготове. Тень, подберешь что-нибудь из старья вот этому. – Нейгал показал на Рэя, потом повернулся к Дику и положил ему руку на плечо.

– Насколько хорошо ты обращаешься со своим пулевиком? – спросил он. – Выбьешь хотя быть пять из десяти?

– Не знаю, сэр, – признался Дик. Он не тренировался в стрельбе лет шесть, к тому же во время пребывания на «Ричарде» ни разу не упражнялся с тяжелым для восьмилетки «эрнандесом». Коннор учил его стрелять из маленького десятизарядного «кольта рассела», пулевика скрытого ношения. Благодаря брату Томмигану он сумел бы собрать и разобрать «эрнандеса» со связанными за спиной руками на спор, и капитан Хару даже доверял ему чистку оружия – но вот тренироваться в стрельбе на «Паломнике» было негде.

Нейгал прошел в дальний конец оружейной, где в углу стоял побитый пулями и в нескольких местах оплавленный остов погрузчика. Поискал на полу, нашел такую же перекореженную и издырявленную банку из-под каких-то консервов и поставил на торчащий вперед захват, примерно на высоте человеческого роста.

– Стой, где стоишь, – сказал он и отошел за линию огня. – Ну, а теперь сбей мне его из своей машинки. Даю на это пять выстрелов.

Дик снял револьверник с предохранителя, прицелился в банку, задержал дыхание, как учил его Коннор, и бегло выстрелил пять раз подряд. Успех превзошел даже его собственные ожидания: банка подскочила и кувыркнулась целых два раза. Дик поднял оружие стволом в потолок и снова поставил на предохранитель.

– Молодец, – качнул головой Нейгал. – Кто научил?

– Сержант Крис Коннор, вторая рота десятой десантной манипулы Синдэнгуми, – не без злорадства ответил Дик.

– Ну да, ты же «сын корабля»... – кивнул Нейгал. – С кидо дела не имел?

– Нет, сэр. Я был еще маленьким.

– Ладно, кидо все равно один. И тяжелого оружия, считай, нет, вот что паршиво... Сет, подгони его доспех, – Эктор показал на броню Дика, которую разложил на верстаке Тень. – Ему широки наплечники и кираса.

– Будет сделано, – гем открыл ящик и загромыхал инструментами. Дик посмотрел на Рэя – тот примерял на себя морлочий доспех, самый легкий вариант. Четыре слоя композитного металлопластика могли выдержать попадание нескольких одиночных пуль, осколков и, возможно, даже плазменных зарядов из ручного оружия вроде того, что Рэй получил от Дика. В общем, это был доспех того же класса, что и у Дика, только шлем похуже, без лицевого щитка. Мелочь, конечно – но в бою такие мелочи спасают или губят жизни.

Кроме того, у Рэя не было пристойной обуви и одежды под этот доспех – ему отдали старые ботинки Призрака и его же термокостюм, местами рваный. Поскольку Сет уже занимался доспехом Дика, подгонять и латать все это Рэй должен был сам.

Нейгал и Тень в это время занялись подсчетом и проверкой оружия. На свет появилась плазменная штурмовая винтовка «Хат» анзудского производства, несколько пулевиков разного калибра и обоймы к ним, два стандартных флорда и один – изготовленный явно по личному заказу.

– Гранаты не той системы, зараза, – ругнулся Нейгал. – Импульсные... На кой ляд я их набрался? Теперь плазменные нужны, где они? Тень, куда я дел плазменные гранаты? И кассеты к пушке?

– Господин их разбросал прошлой зимой в океане, когда хотел ловить рыбу, – невозмутимо сказал Тень. – А из пушки делали салют на праздник Дождя.

– Да? Ох и напился же я тогда, наверное... ничего не помню.

– Мастер Нейгал, – осторожно спросил Дик. – Я все-таки чего-то не понимаю... Моро – он по закону имеет право нас забрать или нет, если найдет у вас?

– По закону? – Нейгал кашлянул. – Видишь ли, сынок, мы с ним оба в этом деле находимся в том поле, где закон молчит. По-хорошему, я имею право вас не выдавать. Но и он имеет право вас потребовать и попробовать отобрать силой. И я выгляжу тут немножко некрасиво, потому что не я, а он вас загнал. Но мне-то уже по чресла, как я выгляжу... Короче, за каждым из нас своя правота, и Моро будет трясти этой правотой как погремушкой.

– Не понимаю, сэр, – покачал головой Дик. – Разве можно так просто принимать у себя врагов Картаго?

Нейгал засмеялся.

– Я имею право принимать у себя кого угодно, парень. И потом, какие из вас, к черту, враги Картаго? Вражда против Империи – общее дело Картаго, это правда. Но вы же не Империя, вы просто тридцать три несчастья. Были бы вы имперскими разведчиками – и я был бы обязан вас преследовать. А раз вы потерпевшие крушение – то я и не обязан. Моро имеет право против вас враждовать. А я имею право наплевать на Моро. Могу повести себя так, могу этак. Выдать вас или защищать до последнего. И то, и то законно.

– А что правильно? – растерялся Дик. Ему не приходил в голову такой поворот событий: что вражда против Империи – общее дело дома Рива – он знал, но что вражда против конкретных имперцев может быть только частным делом – он слышал впервые.

– Что значит «правильно»? – разозлился Нейгал. – Почему вам, черт возьми, все время «правильность» подавай? Вот же достали: даже когда за драный половичок воюете – все равно чье-то дело должно быть «правым». Пойми, малый: он имеет право хотеть того, чего он хочет – а он хочет денег и почета. Не знаю, из какого он клана, но богатый выкуп за леди и несколько рабов дадут ему в этом клане сто очков к уважению. Мне ли его осуждать? И я молодым рубился за деньги и почет.

– А вы, мастер Нейгал? – спросил Дик. – Вы как... все-таки выдадите нас? Или будете защищать до последнего?

– Я же говорил, что я буду делать. Я тебе уже говорил! Кем ты меня считаешь – треплом?

– Нет, сэр. Я просто удивляюсь... Вы сами сказали – защищать до конца... Но я не понимаю, как можно драться до конца за дело, в правоту которого не веришь? Мне было бы трудно умирать за то, во что я не верю...

– Это оттого, что ты мало еще жил на свете. Со временем вещей, ради которых стоит умирать, делается все меньше и меньше, а смерть все ближе и ближе. И кто бы мне объяснил, сынок: если мне нравится твоя леди, ее малыш и эта девочка, в которую ты влюблен – то почему я должен орать, что дело мое правое и лупить себя пяткой грудь? Все гораздо проще: вы мне нравитесь, а Моро – нет. Он мне никто.

– Доспех гостя готов, – чирикнул тэка из своего угла. Дик принял из его рук кирасу и впервые обрадовался, что эта полуброня так ненадежна. Одно хорошее попадание из плазменника – и у Нейгала станет одной заботой меньше.

Селектор домовой связи зажегся, лучи проектора соткали фигуру гема-домоправителя Феста.

– Хозяина спрашивает человек у ворот, – полупрозрачная фигура переломилась в поясе. – Он говорит, что привез госпожу Кассандру и хочет говорить от имени Морихэя Лесана. Его зовут Джориан.

Глава 13. Талвисота

Джориан и его команда жили работорговлей, и теперь Джориан серьезно рассчитывал на прибыль от продажи гемов из манора Нейгала, а потому не хотел, чтобы Нейгал и Моро решили дело миром. Правда, брать гемов на Картаго было делом прежде неслыханным — Моро предупредил всю ватагу, что одно неверное движение, и от них останется мокрое место. Если Нейгал поддастся на уговоры и выдаст своих пленников — то вольной компании придется удовлетвориться обещанным призом и долей в выкупе. Это, конечно, тоже неплохо, но лишних денег не бывает.

Так что Джориан собрался настоять на своем участии в переговорах — но тут Моро, к его удивлению, легко согласился и не стал возражать. И Джориан понял, что он хочет мирного исхода ничуть не больше. Сами переговоры в основном предназначались для третьего из них — Мосса Нейгала, магистрата Аратты. Пусть видит, что его отец сам напросился.

Их впустили в «предбанник» двора. Джориан держал леди Кассандру под прицелом, чтобы Нейгал не делал резких движений, а еще — чтобы позлить старика. Мосс тоже злился, но Джориан уже понял, что он слизняк, так что на его злость было наплевать.

Ворота манора разъехались в стороны, и они вышли — старик и мальчишка, оба при оружии и в доспехах: мальчишка — в легкой полуброне, Нейгал — в полном кидо, из-за которого он казался теперь на полметра выше и раза в полтора шире. Над его боевым шлемом возвышался гребень «крылья феникса» — несколько потрепанный, но по-прежнему гордый. Один боевой морлок с плазменником наизготовку встал позади них, двое прикрывали их с галереи над входом. Джаргал и братья Мело, прикрывавшие рейдеров, занимали позицию за ветрозащитным бруствером.

Джориан чувствовал себя неуютно и старался не высовываться из-за Кассандры.

— Правильно делаешь, парень, — старик кивнул ему с насмешкой. — Прячься за нее. Потому что — боги и демоны мне свидетели — как только ты ее отпустишь, я вышибу тебе мозги.

— Сеу Нейгал, — мягким голосом сказал Моро. — Никто из нас не намерен всерьез угрожать леди Кассандре. Джориан сейчас отпустит ее, и она вольна будет присоединиться к вам или уехать на глайдере куда пожелает. Нам нужна была только небольшая гарантия того, что вы станете с нами разговаривать.

— Ну, вот он я здесь и разговариваю с вами, — проворчал Нейгал. — Отличная сегодня погода, не правда ли?

Погода, надо сказать, становилась хуже и хуже: ветер крепчал и мокрый снег мел все гуще.

— Отпусти сеу Кассандру, — приказал Джориану Моро. Тот с опаской отпустил. Нейгал показал женщине на место позади себя, но не открыл огонь, и Джориан понял, почему — между ним и стариком стоял еще его сын, Мосс.

— А ты почему связался с ними? — спросил Нейгал.

— С ними? — Мосс покосился на Джориана. — Я не имею с ними ничего общего, отец. Я здесь по просьбе сеу Лесана, который исполняет высочайшие распоряжения и имеет на то высочайшие полномочия. Я здесь также как магистрат Аратты. Правда, что ты укрываешь у себя... — теперь он прищурился на мальчишку. — Имперцев?

Нейгал посмотрел на Суну с преувеличенно изумленным видом, будто в первый раз его видел, потом повернулся к сыну и, пожав плечами, сказал:

— Укрываю? Этот парень и все, кто с ним — мои частные пленники. Я их нашел и я их взял. Хочешь это оспорить?

— Если он твой пленник — то почему он вооружен?

— А вот такие у меня барские вытребеньки: вооружаю пленников. Еще вопросы будут?

— Отец, перестань паясничать, это позорит тебя.

— Я уже в том возрасте, сынок, когда люди сами решают, что позорит их, а что нет. По мне, так лучше я пройду все Пещеры Диса снизу доверху с голой задницей, чем покажусь на люди с такой компанией, с которой связался ты.

— Имперцы кажутся тебе более подходящей компанией?

— Предпочту их любому бандиту.

— А вы знаете, сеу Нейгал, — вмешался в разговор Моро, — что среди укрываемых вами имперцев — известный ученый астрофизик Августин Бран Мак-Интайр, который уже наверняка рассчитал координаты Картаго?

Нейгал обменялся взглядами с юношей, и Дик открыл было рот, но потом раздумал говорить и только мотнул головой, сжав губы.

— А что это меняет, Лесан? — спросил Нейгал. — Они все равно мои пленники, и у сеу Мак-Интайра нет собственного звездолета, чтобы сбежать и выдать наши координаты Империи.

— На этом основании я требую его выдачи и выдачи всех остальных, так как они тоже могут знать координаты. Сэтто «красная карта» дает мне право на ваше содействие.

— Не дает. Я — частное лицо и не обязан повиноваться, и ты это прекрасно знаешь, Лесан.

— Но ваш сын, сеу Нейгал — лицо официальное. И как магистрат города Аратты он может в две секунды выдать мне прямо здесь, на месте, ордер на арест этих имперцев.

— Врешь, — Нейгал хохотнул. — Не сделаешь ты этого, Лесан. И знаешь, почему? Потому что в этом случае начнется официальное следствие, у которого неизбежно возникнет вопрос, кто инициировал пацана до Картаго. И первый ли это человек, которого ты инициировал до Картаго. К тебе много вопросов, Лесан, а Бон уже мертв и не прикроет твою... спину.

— Так вы ничего не добьетесь, сеу Нейгал, — голос Моро был холоден как железо, к которому зимой примерзают руки, но на губах играла улыбка. — Я не подарю вам первого выстрела, о котором вы так мечтаете. Он решил бы все ваши проблемы, не так ли? Я стреляю в вас, ваши морлоки стреляют в меня, потом вы убиваете Джориана — и сеу магистрату ничего не остается, кроме как вышибить остальных рейдеров из Аратты, потому что единственное легитимное основание их пребывания здесь — я. И тогда они действительно получат шиш — даже те, кто останется в живых. Ибо первый выстрел был за кем-то из нас, а значит, именно мы — нарушители закона. Поэтому мы сейчас будем очень осторожны, выдержанны и терпеливы. Меня все слышали?

— Так точно, — отозвался Джаргал с усмешкой. В доме Кенан не признавали такой условности, как первый выстрел.

— И даже если бы мне удалось первым же выстрелом убить вас, — продолжал Моро. — Это никак не решило бы проблемы, потому что вашей правопреемницей по завещанию является сеу Кассандра, поместье, морлоки и пленники в случае чего достанутся ей, а она проявит не больше склонности к сотрудничеству, чем вы.

— Ты и завещание мое вскрыл, шпион? — ноздри Нейгала расширились. — Ты взломал всю базу данных Аратты?

— Я был в своем праве, — Моро бросил мимолетный взгляд на побледневшего Мосса Нейгала. — Вы знаете древнюю историю, полковник Нейгал? Знаете, почему погибли Алкивиад и Филипп Македонский; почему Генрих Второй Английский не знал покоя до самой смерти?

Моро выдержал эффектную театральную паузу и очаровательно улыбнулся:

— Потому что эти весьма незаурядные люди не хотели ходить застегнутыми.

— Ты тоже не добьешься от меня первого выстрела, Лесан, — глухо сказал Нейгал.

— Помилуйте, полковник, да зачем он мне? Кто заступится за вас сейчас, кому вы нужны? Аратта устала от вашего буйного нрава, ваши друзья ветераны далеко, и собственного сына вы предали, отбив у него женщину. Я прошу вас о сотрудничестве не потому, что вы представляете собой сейчас хоть какое-то препятствие, а потому что мне очень не хочется убивать вас.

— А придется, — сказал Нейгал. — Я не отдам их тебе, Лесан, пока буду жив. Я тебе драной кошки не отдам. Ты предаешь всех, с кем ешь хлеб. Где Сегвард? Где Даллет? Посмотри на себя, синоби. С кем ты связался. Посмотри, в кого ты превратился с тех пор, как заказал себе клона и сожрал его. Ты и этого мальчика хочешь сожрать? Тебе зачем дали сэтто — чтобы ты по всей Галактике за мальчиками гонялся?

— Вы не можете меня судить, сеу Нейгал, — Моро снова улыбнулся, но, на этот раз, похоже, Нейгал достал его. — Вы не горели сами, а только сжигали других. Герой десантной алы Бессмертных. Покоритель Сунагиси...

— Ах ты змей... — как-то беспомощно выругался Нейгал. Мальчишка, стоящий рядом с ним, отступил на шаг в сторону и на мгновение опустил оружие, словно не знал, куда его направить, на врагов или на своего защитника.

— Судя по реакции мальчика, вы не ввели его в курс дела, — продолжал Моро. При звуках его голоса сопляк снова вскинул оружие — направив его теперь на синоби. А тот продолжал говорить, адресуясь уже к нему. — Дик, ну и каково тебе принимать защиту от того, кто сделал тебя сиротой? Ты как будто бы хотел мстить. Ну так вот, справа от тебя стоит человек, сделавший это с твоей семьей и планетой. Он был не рядовым исполнителем, Дик. Он отдавал приказы. Сеу Нейгала можно понять — он на свой лад искупает грехи. Тебя тоже можно понять, на тебе — ответственность за многие жизни, и тебе придется это терпеть, являя знаменитое христианское всепрощение — правда, слегка подпорченное спасением ваших шкур. Может быть, ты сдашься сам? Я по-прежнему обещаю тебе, что вам не будет причинено никакого вреда. Это правда, я намерен взять выкуп за леди Констанс, маленького Джека и лорда Гуса — но ты же понимаешь, что не в моих интересах причинять им вред.

— Я не стану говорить с вами ни о чем, мастер Морита, Лесан или как вас там... — хрипловато сказал мальчишка. — У вас даже имя ложь — что же тогда правда?

— Правда то, что ты стоишь рядом с убийцей всех своих родных.

— Это наше с ним дело, а не ваше.

— Хватит, — оборвал его Мосс Нейгал. — Отец, ради имперцев ты идешь против Клятвы.

— Неужели мы клялись между собой сдавать по первому слову синоби тех, кому обещали покровительство? Хватит болтовни, Мосс. Ты знаешь, и я знаю, почему ты на их стороне.

— Мосс, — подала голос Кассандра. — Неужели ты думаешь, что я лягу с тобой в постель после того, как они убьют Эктора?

— Мне уже наплевать, ляжешь ты со мной в постель или нет, — процедил младший Нейгал. — Просто иногда великие люди решают, что им все можно, и заходят слишком далеко. Ты заигралась с огнем, Касси. Ты думала, что любить живую легенду, жить с ней рядом — это легко? Нет, милая: живая легенда — это человек, который не считается ни с чем, кроме собственных желаний.

— Вранье, — сказал мальчишка, и Джориан понял, что хрипит он не потому, что хочет казаться старше и мужественнее, а потому что простыл. — Мастер Нейгал считается и с честью, и с милосердием.

— Тебя, имперский щенок, никто и ни о чем не спрашивает, — огрызнулся Мосс.

— Довольно, — голос Моро заставил всех посмотреть на него. — Я даю вам время до ночи, сеу Нейгал. Если вы выдадите нам своих имперских пленников, всех десятерых, без исключения — дело закончится миром. Если же нет...

— Не утруждай себя болтовней, — поморщился Нейгал. — Я сам знаю, что будет, «если же нет».

Моро кивнул и спросил:

— Зачем вам умирать ради них, сеу Нейгал? Ради своих смертельных врагов? У вас есть хороший дом, любимая женщина — что еще нужно человеку, чтобы дожить свой век?

Нейгал ответил после короткого раздумья.

— Честь, Лесан. То, чего никогда не было ни у тебя, ни у твоего любовника Бона, ни у вашего юбчного тайсё.

Моро опять коротко кивнул, показывая, что разговор окончен. Напоследок он повернулся к Кассандре.

— Сеу Сотомайор, не окажете ли вы мне честь довезти вас до поселка?

— На украденной вами машине Эктора?

— На украденной? Что вы, сударыня. Я ни в коей мере не посягаю на собственность сеу Нейгала. Если он согласится на условия моего ультиматума, глайдер будет ему возвращен немедленно, а если нет — он будет передан его наследнику. Вам, насколько я понимаю, если он входит в опись имущества манора. Я удерживаю его лишь затем, чтобы не дать сеу Нейгалу дополнительного оружия. Но я с удовольствием воспользуюсь им, чтобы доставить вас в безопасное место.

— Поезжай с ним, Касси, — проговорил Нейгал. — Поезжай.

— Поезжай, Касси, — таким же голосом сказал Мосс.

— Нет, — женщина выпрямилась. — Я хочу остаться здесь.

— Если ты думаешь, что ради тебя я переменю решение... — начал было Мосс, но Кассандра оборвала его резким, оскорбительным смехом.

— Я не жду от тебя решений, Мосс. Это не твой стиль. Ты всегда плыл по течению.

Джориан переглянулся с Моро и тот сделал знак отходить. Переговоры закончились.

***

Констанс не слышала, как идут переговоры, но еще до того, как Дик снял шлем, входя в верхние покои, по одной осанке поняла: он откуда-то все узнал. И Нейгал тоже услышал кое-что новое для себя.

— Похоже, сударыня, вы мне не все сказали.

— Похоже, что и вы нам не все сказали! — крикнул Дик, схватив его за руку и попытавшись развернуть к себе. Не вышло: Нейгал в кидо был много массивнее.

— А сказал бы, то что? — старый воин сам развернулся с грохотом и скрипом сервоприводов. — Что бы ты сделал? Отказался от моего дома и погнал больного ребенка дальше по морозу?!

Дик секунду-другую задыхался, не в силах ничего сказать, а потом сорвал свой шлем и хватил им об пол. Нейгал тоже отстегнул клапаны шлема, но бросаться им не стал, а передал морлоку. Несколько мгновений они стояли и смотрели друг другу в глаза, потом Дик резко нагнулся, схватил свой шлем и бросился прочь.

Нейгал раскрыл свой доспех и выступил из него. Коротко сообщил:

— Будем драться.

— У нас есть шансы? — спросила Констанс.

— У нас только один шанс: перебить их всех, а в первую голову Лесана. Что нам навряд ли удастся, так как чую нюхом — он в самую середку драки не полезет. Кроме того, буран снова поднимется к ночи — и ночью они будут штурмовать...

— Почему вы думаете, что ночью?

— Потому что днем я их перестреляю как стоячих, вот почему.

— У вас нет приборов ночного ведения боя?

— Есть, но буран все равно собьет картинку, — Нейгал сел за терминал. Сенсоры внешнего наблюдения показывали, что на единственной дороге к дому кучкуются люди и стоят две горячих машины, одна из которых — глайдер Нейгала, а вторая, намного больше и дальше внизу — почти наверняка рейдерский катер. Нейгал насчитал семь человек, потом одно из световых пятнышек распалось на два — значит, врагов восемь. Или больше.

Увидеть обе машины невооруженным глазом было невозможно — так густо валил снег.

— Касси! — позвал Нейгал. Женщина подошла.

— Из оружейной есть выход вниз, в пещеры. Когда начнется, возьмешь мадам, мальчика, девочку и всех их гемов-некомбатантов, проведешь в свой хоспис, там дождитесь меня или Шастара.

— Эктор...

— Касс, мне будет много спокойней знать, что вы ушли.

— Эктор, они знают координаты Картаго.

— Сударыня? — Нейгал развернулся к Констанс.

— Да, — она уже не могла солгать человеку, собиравшемуся драться за нее. Увидела презрение в глазах Кассандры.

— Значит, сударыня, Шастар не отвезет вас на нейтральную планету.

— Или отвезет, но прежде вам придется подвергнуться зачистке памяти, — сообщила Кассандра. — По счастью, у меня есть аппаратура.

— Умница девочка, — тепло сказал Нейгал, затем склонился к селектору внутренней связи. — Нанду! Накрой нам стол! А потом собери всех в гараже, есть большая работа.

За обедом Дик отсутствовал. Фест сообщил, что он ест вместе с морлоками на посту, и велел передать, что от господина Нейгала его тошнит, именно так и сказал.

— Самое время нашел для фанаберий, — буркнул в бороду Нейгал.

— Это не фанаберии, — холодно сказала Констанс. — У него и в самом деле пищевое расстройство. С тех самых пор.

Нейгал почесал под воротником и не сказал ничего. На столе опять стояла водка, но Нейгал выпил только один раз.

— Вы знаете, кто он, ваш Моро?

— Просветите нас.

Нейгал потянул воздух сквозь зубы.

— Когда я гарантировал вам защиту, я исходил из того, что это просто борзый пацан, который попал в плен, попытался захватить корабль, чтобы вернуться домой и заодно приподняться на выкупе. Но штука в том, что он вовсе не такой пацан. Он, как бы вам сказать... Синоби не положено быть знаменитыми и выделяться из толпы, но Лесан такой фрукт, что у него получилсь. Последнее его шумное дело — спасение Государя Керета и матушки его, государыни Иннаны, от кенанских головорезов. Дело было четырнадцать... не, уже пятнадцать лет назад.

— Он выглядит самое большее на тридцать... — удивилась Бет. — Неужели...

— Да. Клонированное тело, — Нейгал пристально, отчего-то очень пристально смотрел на девочку.

— Вот мразь! — Бет сжала кулаки. — Рассказывал мне, что относится к фем-клонам, как к людям, а сам...

— У него работа такая — врать, воровать, убивать, барышня, — Нейгал усмехнулся. — А клона он заказал не по прихоти: вывозя Государя, попал под плазменный огонь и обгорел страшно. Если бы со мной случилось то, что с ним, я бы просил товарищей пристрелить меня, но... словом, чужому горю я не судья.

— Еще бы. Это же не из вас сделали пустую куклу для чужой личности!

— Пусть ваш Бог, барышня, если есть он, избавит вас от выбора "я или он". Пусть у вас не будет случая усомниться в том, что вы сделали бы правильный выбор. От всей души вам этого желаю.

— Бет, — шептом попросила Констанс.

— Проехали, — хлопнул Нейгал по столу ладонью. — Вопросы нравственности Лесана волнуют меня гораздо меньше, чем то, что он по пустякам не мотается. Его телу сейчас не больше тринадцати лет, значит, он ускорил метаболизм, и хотел бы я знать, за чем таким важным он сорвался в Галактику с незрелым телом, зачем похерил свою вторую молодость и почему не послали кого-то другого.

Он замолчал, гдядя на каждого из них по очереди, но чаще всего его взгляд задерживался на Бет.

— Если вы ждете ответа от нас, — сказала Констанс, — то мы теряемся в догадках так же, как и вы. Я владетельница доминиона, но это маленький доминион, и особым политическим влиянием мы не пользуемся. Как совладетельница торгового и левиафаннерского флота я тоже не равняюсь с большими корпорациями.

— А ваш брат? Что скажете, мастер Августин? Скрывает ли ваша ученая голова какие-то такие сведения, ради которых Лесан поставил бы свою голову на кон?

— Ничего такого, чего нельзя прочесть в ежегодном альманахе Имперского Университета физики пространства, — отрешенным голосом сказал Гус. — Правда, у меня возникли кое-какие нетривиальные идеи относительно проблемы сдвоенного левиафана, так что...

— Гус, он не мог знать о сдвоенном левиафане, когда устроился на борт "Паломника", — перебила Констанс. — Мастер Нейгал, сколько я ни думаю над этим вопросом, я не могу придумать ничего, кроме случайности. Он вез какие-то важные сведения, и просто хотел захватить корабль. Мы подвернулись под руку.

— Нет, сударыня. Будь оно так, он бы свистел на всех движках в Пещеры Диса, докладывать Шнайдеру, а вас бы отложил на потом, зная, что никуда вы отсюда не денетесь. Пойдемте-ка со мной, обсудим кое-что наедине, пока есть время.

Констанс поспешила за ним, а он шагал так быстро, что ей пришлось чуть ли не бежать.

В маленькой комнате, наполовину зимнем саду, наполовину кабинете, он сел за терминал и вызвал несколько камер наблюдения. К удивлению Констанс — не наружных, которые фиксировали сейчас рейдерских наблюдателей, а внутренних. Нашел Бет, сделал мгновенный снимок, увеличил его.

— Почему вы не ремодифицировали вашу девочку?

— Потому что это ее решение. Достигнув совершеннолетия, она сама сделает со своей внешностью что захочет.

Нейгал запустил какую-то несложную графическую программу и сделал с изображением Бет два простых преобразования: "отбелил" кожу и "перекрасил" волосы в светло-золотой цвет.

— Хороша? — слегка откинувшись в кресле, он наклонил голову чуть набок, любуясь картинкой. Потом запустил поиск и в мгновение ока получил несколько схожих изображений, одно из которых вызвал на панель

— А эта вам как?

Констанс встретилась глазами со статной женщиной, похожей на Бет, как... "две капли воды" слишком расхоже, но как верно. Ведь две капли воды не точное подобие друг друга, но близкое, такое близкое...

— Это ее... — заказчица? Хозяйка? Как назвать женщину, заказавшую феномодифицированного клона?

— Мать, — сказал Нейгал, пока она подбирала слова. — Присядьте.

— Благодарю, я не падаю.

— Сядьте, я ненавижу, когда надо мной нависают. Это Лорел Шнайдер. Наша найсё, на ваши деньги министр внутренних дел. Сестра и правая рука нашего, соответственно, тайсё, вдова Экхарта Бона, нашего бывшего тайсё. Бьюсь об заклад, генсканирование покажет, что ваша Бетти — посмертная дочь Бона.

Констанс положила руку на солнечное сплетение, ощутив нечто муторное, тошнотное под грудью. Шпион охотился за ее девочкой, но причиной было вовсе не то, что они думали. Не желание престарелой вавилонянки продлить себе жизнь, а...

— Вы хотите сказать — теперь незачем драться с Моро. Мою девочку всего лишь хотят вернуть ее родной матери.

— Ее хотят вернуть родной матери, но это никак не значит, что нам незачем драться с Моро, — черные глаза Нейгала были как пластиковые пуговицы. Ни выражения, ни блеска. — Шнайдеры послали его за девочкой вовсе не потому, что их одолели родственные чувства. Они зачинали ее, чтобы выдать замуж за императора. Вам растолковать основы нашей внутренней политики?

— Если вас не затруднит.

— Стемнеет скоро, — Нейгал глянул на экран, скривился. — В двух словах: у нас тут как бы демократия, но все мы признаем власть Императора. Демократия — потому что мы Рива и таков наш обычай с момента подписания Ледовой Хартии, а власть Императора мы признаем потому, что без него мы в глазах всего космоса просто пираты и торгаши, ничего более. До этой войны Шнайдеры были никем. Клан Фиоре с генетическими разработками и тремя кораблями принял Макса Шнайдера, перспективного вояку, через брак, как вашего покорного слугу приняли Дусс. Макс Шнайдер отпинал пармианцев при Талвисоте, это принесло ему пост командующего Левым Крылом, и детишки у него тоже получились перспективные. Настолько, что Лорел Шнайдер взял за себя тайсё Экхарт Бон, а ее брата всячески продвигал как своего преемника, и после казни Бона его таки выбрали тайсё. И были им довольны, пока он выигрывал войну...

— Но он проиграл.

Нейгал вскинул бороду.

— Пока ваши крейсера не стоят на нашей высокой орбите, война не проиграна!

...Опустил бороду, вздохнул.

— Хотя по сути, конечно, проиграна. Но девочку наша драгоценная найсё зачала еще когда дела шли отлично и победа, казалось, в кармане. Именно девочку.

— Чтобы поступить как из века в век поступал дом Адевайль. Стать тещей императора и диктовать свою волю через него. Не только дому Рива — всему Вавилону.

Нейгал кивнул.

— Таков был план. Сейчас, конечно, не до жиру — Шнайдер держится на посту тайсё только потому, что во время войны тайсё не перевыбирают. Но если он станет родичем Государя, а его сестра — бабкой наследника...

— Его выберут на второй срок? Или как у вас там?

Нейал фыркнул.

— Он вообще положит на всякие выборы. У него в кармане будет сам Тейярре, который через годик уже войдет во все права Государя, в том числе и в право вето на любые решения любых выборных органов. Керет славный мальчик, он и так любит своих опекунов, которые спасли его от смерти в руках кенанцев, а уж когда в его постели будет лежать дочь Лорел и Бона...

Констанс передернуло.

— Вы хотите сказать, что не нужно проливать кровь. Бет ожидает не смерть под ножом хирурга, а жизнь в роскоши и при власти. Правда, она будет жить, по сути, в рабстве, и может пасть жертвой придворной интриги, но так лучше, чем ложиться костьми всем нам...

— Я хочу сказать, — прервал ее Нейгал, и глаза его стали как пережженые угли, — что лягу костьми, лишь бы Шнайдер не получил вашу девочку и не выдал ее за Керета. Обойдется белобрысый. Я поддерживаю дом Кимера и лорда Кимера против Шнайдера, я стою за жесткую изоляцию Картаго, за разгон всей рейдерской сволочи, за роспуск Совета Капитанов, за то, чтобы всех бездельников-хикоси с орбиты и из Корабельного Города заставили работать на планете, довольно им сидеть на наших шеях. Так что вы с братом, Касси и девочкой быстренько соберете манатки, спуститесь в пещеры и постараетесь уйти как можно дальше, пока тут будет жарко.

— А Дик? Гемы?

— Мне понадобятся здесь все руки, способные делать баррикады и держать оружие.

— Значит, и мои тоже.

— Нет. Ваши руки вам понадобятся, чтобы защищать вашу девочку. Ваш братец с виду похож на мужчину, он знает, с какого конца браться за пулевик?

— Для этого не обязательно быть мужчиной.

— И то верно. Собирайтесь, сударыня. Я пойду поговорю с Касси.

Он мог бы решить свою проблему значительно проще, подумала Констанс. Если все дело в том, чтобы Бет не стала женой императора — достаточно было бы одного выстрела.

Мое счастье, что он решил больше не убивать детей.

Если это вообще можно назвать счастьем.

Или хотя бы везением.

Когда они спустились, первой их встретила домоправительница.

— Нанду спрашивает: брать ли на баррикаду обеденный стол, и не желают ли господа отобедать сначала.

— Брать. Кухонный тоже. Отобедаем тем, для чего стол не нужен. Нарежьте там бустергеров или чего-нибудь такого. Сами укроетесь в подвале, когда начнется. Если мы проиграем — сдайтесь и живите. Я не хочу, чтобы кто-то из вас следовал за мной.

— Мы не хотим покидать господина, — сказала Нанду.

— Я сказал: мне не нужна ваша жертва.

Серв поклонилась и снова подняла глаза на хозяина.

— Мы просим господина разрешить одну вещь. Господин покидает нас, а они нам не разрешат. Если господин победит, мы не... — она испытывала затруднение со словами, и разрешила его так: — мы не изменимся к нему от этой вещи. Но мы очень просим разрешить.

— Ну, говори, не тяни, — милостиво кивнул Нейгал.

— Пусть молодой сохэй даст нам имена, — Нанду даже отступила на шаг и уменьшилась вся, испугавшись собственной наглости.

Нейгал изумленно посмотрел на Констанс, та пожала плечами.

— Я ничего им не говорила.

— Кто вам сказал? — обратился Нейгал к серве.

— Мы, — из-за двери выступил Том. — Мы рассказали вашим рабам, господин Нейгал, что они — люди, которые могут обладать бессмертной душой.

— Мы не хотим покидать господина, — снова сказала Нанду, и Констанс услышала в ее голосе слезы. — Он добрый, и даже если нас продадут другим, мы вернемся к нему, когда умрем, и будем служить ему в воинских покоях на небе.

— Навряд ли вы окажетесь там же, где я, если парень вас крестит, — усмехнулся Нейгал.

— О, мы найдем господина везде, где он окажется! — крикнул раб-оружейник, выступая из-за Тома. — Нам бы только попасть туда!

— Пусть мальчик-сохэй даст нам бессмертные души, — Нанду снова склонилась.

Нейгал покосился на Констанс.

— Он не может, — Констанс охватила странная беспомощность при виде того, как сникла служанка. — Не может, потому что у вас уже есть бессмертные души. Том, ты же можешь точно так же, как и Дик, окрестить их! Ты такой же мирянин, как мы... ты гем, у тебя больше прав на это...

— Сударыня, имен давание гемам недоступно для меня, — сказал Том на гэльском. — Доверяния мне они не имеют, потому что я один из них.

— Говори на понятном языке! — рыкнул Тень.

— Он говорит, что вы не доверяете ему, — объяснила Констанс. — Но это неправильно. Он имеет такое же право крестить вас, как и любой христианин, а в отчаянном положении, когда больше некому, крестить может даже неверующий — вот, мастер Нейгал, например.

— Не дождетесь, — засмеялся Эктор. — Давайте сами.

— Господин разрешает? — спросила Нанду.

— Господину плевать, — сказал Нейгал. — Только быстрей, работы полно.

Констанс поняла, что дело гораздо серьезней, чем хозяин представил. Шансы выбраться из этой передряги живыми, как видно, достаточно низки, чтобы Нейгал согласился на потрясение основ, против которого вчера упирался всеми четырьмя конечностями.

— Я предупреждала, — Кассандра модчала при гемах, нокода они разошлись, решила выплеснуть свой гнев. — Я говорила, что этим кончится! Ты собрался умирать ради людей, которые привели бы сюда имперскую армию! И ладно бы ты еще мог помочь ему — но ведь нет! Они возьмут манор — и его, пилота, пощадят, и их пощадят ради выкупа, а тебя — нет!

— Касси, это моя жизнь, и я сам решаю, куда ее девать. Такую пощаду, которую синоби готовит мальчику — ну ее к чертям, лучше смерть. И не факт, что я умру сейчас. Я планирую отложить это занятие лет на двадцать. Так что перестань хныкать, Шоколадка, соберись и проводи наших гостей через подвальный ход. Мне и без того тошно.

Кассандра вышла, и хлопнула бы дверью, если бы двери в доме не были сходящимися.

— Сеу Ван-Вальден, вы умная женщина. Скажите, отчего у меня сейчас на душе погано?

— Не знаю, мастер Нейгал. Может быть, от того же, от чего и у меня? Страх за близких, предчувствие смерти...

— Нет, дело не в этом. Мне доводилось переживать и то, и другое... Дело не в этом.

— Вы сами знаете, в чем дело. Вам не нужны мои подсказки, и говорить вы об этом должны не со мной. Я не священник, а вы не верите в отпущение грехов. Позвольте мне пойти к ребенку, мастер Нейгал. Нужно собрать его.

— Да, конечно... — кивнул вавилонянин, — простите меня.

— Это хорошие слова, — сказала Констанс, оглядываясь в дверях. — По-моему, это самые лучшие слова, которые можно сказать в вашем случае. Видите, вы сами их нашли.

— Неужели?

Он запустил пальцы в бороду и немилосердно дернул ее.

— Сначала планировали их вывезти... Город превратили в большой концлагерь, они там умирали от голода, потом началось что-то вроде холеры... Не меньше десятой части умерло бы в пути, но тут, на беду, начались бои у Андрады, и наши транспортники не смогли туда попасть... И когда стало понятно, что транспортников не будет... И скоро придется отступать... я запросил Совет — как быть с приговором над Сунагиси? Мне ответили: привести в исполнение. Я выбирал способ. Решил, что проутюжить город с катеров плазменными пушками, создав «стену огня» — будет быстрее всего... Понимаете, я принял это решение, никто другой... А вы говорите — подходящие слова. После всего этого прийти и сказать — «прости меня»? Да я бы в морду мне наплевал на его месте.

— Значит, будьте готовы к тому, что вам наплюют в морду. Потому что после всего этого не сказать «прости меня» — по-моему, еще хуже.

Нейгал сказал что-то на незнакомом ей языке — судя по тону, выругался, — а потом добавил:

— Вы видите насквозь. Несчастный человек ваш муж.

Констанс через силу улыбнулась ему и вышла на лестницу, ведущую в гостевые комнаты.

Отчаяние и безнадежная зыбучая тоска давили ей на грудь так, что темнело в глазах. Теперь она полностью понимала и разделяла чувство, мучившее Дика в последнее время — желание сойти с дистанции, просто свалиться на повороте, упасть под колеса и будь что будет.

«Я не отдам Бет. Что бы ни случилось, я не отдам Бет».

Бет лежала на постели лицом вниз и, похоже, плакала. Динго свернулся калачом у кровати, где Джек спал вместе с матерью — сейчас малыш лежал под очередной капельницей.

Моро позволил Кассандре взять приготовленную для Джека фармацевтом Аратты искусственную кровь — видимо, не хотел рисковать жизнью мальчика.

— Мне скучно, — сказал Джек. — Я тут лежу и лежу, а нарисовать ничего не могу. Мама, ты мне почитаешь? Я попросил Бет почитать мне, а она лежит и ничего не говорит. Почему она такая вредная?

— Бет не вредная, она просто собирается с силами. Мы уходим.

— Куда? — вскинулась девочка.

— В пещеры под домом.

— Туда, в убежище?

— Нет, оно слишком далеко. Просто в более безопасное место,откуда сможем отправиться дальше.

— А другие? Дик, Рэй? Гемы?

— Они остаются защищать манор.

— Так мы что, просто бросим их и сбежим?

Что ей сказать сейчас? И не будет ли это слишком много для одного дня?

— Именно мы — главный приз для Моро. Если мы сбежим, то выиграе время. Возможно, он даже... просто отстанет от Нейгала, когда узнает, что нас здесь нет.

— Вы готовы? — Кассандра вошла без предупреждения. — Чем вы тут занимаетесь?

— Мальчик должен получить весь препарат, — спокойно ответила Констанс. — Чем дольше не повторится приступ, тем дальше мы сможем уйти.

— Получит по дороге, — Кассандра втолкнула в комнату маленькую гравиплатформу-прицеп к снайку. — Перекладывайте его.

***

Нейгал нашел мальчишку на смотровой площадке возле пушки — тот сидел между двумя морлоками, своим Рэем и Призраком, и смотрел на дорогу. Эктор знал, что мальчишка вместе с гемами таскал мебель на баррикады — одну навалили перед въездом в гараж, вторую — на грузовом пандусе, наверху, третью — на лестнице. Нейгал не собирался защищать их долго — Ровно столько, чтобы дать обороняющимся некоторую фору, полминуты времени на стрельбу по тяжело бронированным противникам. Потом отступить и заварить двери за собой, и ждать, пока, вскрыв их, рейдеры снова окажутся в узком месте под огнем. А потом закончатся боеприпасы, и, пока враги будут разбрасывать более хрупкие верхние баррикады, в ход пойдут флорды.

У мальчишки был совершенно выдающийся флорд, Нейгал в юности отдал бы двадцать лет жизни за такой. Рукоятка чуть длинней обычной, шестигранная, украшена странным узором вместо обмотки, чтобы не скользили пальцы... Поближе Эктор рассмотрел, что это шедайинские письмена. Эта штучка стоила не меньше пятидесяти тысяч драхм, а парень носил ее, как будто так и надо. Интересно, где взял?

О какой чепухе только не думаешь, лишь бы не о больном...

— Идите обедать, — сказал морлокам Нейгал. — И отдохните. Мы вас сменим на два часа. Призрак, ты нужен мне свежим.

— Сэр, — обратился к нему Рэй.

— Да?

— Я хочу пойти вместо Призрака и взять с собой Динго.

— Основания?

— Кос вынюхает Моро. Но ни с кем из чужих он не пойдет. Капитан согласен.

Это была толковая мысль.

— Призрак, ты остаешься здесь, — сказал Нейгал. — В рейд идет... сеу Порше. Ступайте.

Гемы поклонились: Рэй — слегка, как кланяются чужому командиру, Призрак — по полной форме, как своему туртану — и почти исчезли в коридоре, когда Нейгал остановил Призрака:

— Погоди.

Тот остановился и склонил голову.

— Ты крестился?

— Да, господин.

— Ну, и... что ты чувствуешь?

Призрак был озадачен. Прежде никто не интересовался, что он чувствует. Полковой этолог не в счет. Поэтому Призрак довольно долго думал, прежде чем ответить:

— Покой, господин.

Нейгал хотел было спросить что-то язвительное, вроде — «Не слышно ли ангельских песен?» — но это было бы уже ударом ниже пояса, и он махнул рукой:

— Иди. Стой.

Призрак снова остановился.

— Какое имя тебе дали?

— Ионатан, господин.

— А Тени?

— Давид, господин.

— А Нанду?

— Эстер, господин.

— Можешь идти... Ионатан.

Нейгал сел рядом с мальчиком и заметил, что-тот медленно перебирает четки — как видно, молится. Но на его лице не было никакого этого дурацкого просветления — такое лицо бывает у человека с больным животом, поэтому Нейгал решил брать быка за рога.

— Извини, что я прерываю твою молитву, сынок, но я принес тебе поесть. У тебя должно было уже пройти — шок так долго не держится, а Моро нарочно это сказал, чтобы был шок.

— Он сказал правду?

Нейгал открыл термос.

— Да. Я полковник десанта, командир третьей бригады «Бессмертных» Эктор Нейгал, выполнял на Сунагиси много разных приказов, в том числе и этот.

В термосе был горячий тяхан.

— Послушай, малый. Я не верю в прощение грехов, и не верю, что сейчас ты сможешь меня простить — я сам вырос без родителей, и, хотя потерял иначе, знаю, чего тебе пришлось хлебнуть. Слишком серьезный у тебя ко мне счет, чтобы ты мог его обнулить. Но твоя леди сказала, и она права: если я не попрошу у тебя прощения — будет совсем скверно. Поэтому... — Нейгал запнулся. Он специально подготовил длинную реплику, чтобы разойтись и произнести последние слова с разгону, не задерживаясь — но язык споткнулся о них, и Нейгалу потребовалось целых два вздоха, чтобы собраться с духом и сказать:

— Прости меня. Если сможешь, конечно.

— Вы же не верите, что смогу, — проговорил Дик. — Зачем-тогда просите.

— Чтобы напоследок между нами все стало ясно, мальчик. Вряд ли оба мы переживем эту ночь, но если повезет — нам предстоит провести много времени вместе. Может быть, ты захочешь свести счеты, может быть, нет. Но я хочу, чтобы все было ясно. Я жалею о том, что случилось. О том, что Совет принял такое решение и мне довелось исполнять его.

Парень взялся за меч, и Нейгал весь подобрался. Он пришел на галерею при стволе. Будучи солдатом, знал, что даже сильные люди порой слетают с нарезки. Конечно, он не собирался пускать ствол в ход — а ствол был серьезный, чепухи вроде импульсников Нейгал не признавал — но ведь и рукоятка вполне себе эффективна, если ей аккуратно приложить по загривку. Но в этот же миг он ощутил, что даже протянуть руку к кобуре сейчас будет неправильно. Бред, конечно, но Нейгал не мог в ту секунду поступить иначе, а в потом не мог понять, как он поддался этому безумию. Он даже слегка развел руки в стороны, показывая беззащитно раскрытые ладони.

Но Дик ничего не сделал — только вцепился в рукоять меча и прижался к ней лбом.

— Если бы вы знали, как я хотел попасть сюда... — проговорил он, то и дело срываясь в свистящий шепот. — Как я молился... каждый день молился, чтобы если у вас будет оружие — то пусть и у меня будет оружие, а если не будет — так на то у меня есть руки, ноги и зубы... Как я думал — на кого же вы похожи... Почему? Почему вы так похожи на человека?

— А ты что себе думал — что я с рогами и когтями?

Парнишка только мотнул головой и провел рукой по лицу — словно стирал что-то липкое.

— Вы... как вы могли? Вы же знали, что там не только повстанцы, что там дети и старики, что мы и так умираем от голода!

— Я не оправдываюсь. Оправдания мне нет — но что смогу, я для тебя сделаю, чтобы искупить вину. Возьми поешь, потому что дело к вечеру, а на тебя смотреть страшно — тень от тени. Как ты будешь драться? Ты же сохэй, а не ликеистка сопливая, чтобы от расстройства морить себя голодом.

— Я не сохэй! И я не могу! — Дик вскочил. — Когда мне плохо или смешно, меня тошнит, с тех самых пор, каждый раз, я не могу ни смеяться, ни плакать, и это я еще легко отделался! Я буду драться, не волнуйтесь, в обморок не упаду. Я сегодня хочу кого-нибудь убить. Очень хочу. Так что если у вас все — уходите.

Нейгал пожал плечами и развернулся, чтобы уйти, но мальчишка крикнул:

— Стойте! — и он остановился.

— Пока мы не умерли... — паренька крупно трясло. — Вы мне скажете...

Он вдруг схватился за живот и упал на колени, и с мучительным стоном сплюнул немного желтоватой пены. Еще два раза его скрутило всухую. Паршиво это выглядело.

— Пока мы живы... — пацан выпрямился наконец. — Вы мне скажете: какого черта вы не остановились!?

Нейгал скрипнул зубами. У него было много ответов на этот вопрос, и ни один не годился сейчас. Потому что какое дело мальчику до Клятвы? Как ему объяснить, что граница тонка и каждый проводит ее для себя сам. Дело даже не в том, что откажись Нейгал выполнять приказ — его выполнил бы кто-то другой, и без особых угрызений, потому что партизаны Сунагиси не особо соблюдали правила войны, и у Бессмертных к ним накопился большой счет. Простым отказом выполнять решение совета и уходом в отставку он ничего бы не решил и никого не спас, а спасти можно было обратив оружие против своих же... Дух Клятвы иногда требует прямо изменить букве. Но как точно определить этот момент?

— Послушай, — сказал он. — Все не так просто...

— Нет! — голос парнишки сорвался на хриплый визг. — Все просто! Смотрите, у меня в руке флорд, я могу убить вас — и не убиваю! Вот как это просто! Ты просто берешь и не делаешь того, чего делать нельзя!

У него и правда был флорд в руке. И эта рука не дрожала, хотя мальчика трясло так, что полязгивали сочленения доспеха. Острие замерло в считанных сантиметрах от лица Нейгала. Если бы не леди Ван-Вальден и ее дети, подумал Нейгал, вариант был бы, пожалуй, самый лучший.

— Просто берешь и не делаешь... — прошептал мальчик, и, свернув флорд, осел на ступеньки Прикрыл глаза. — Я ненавижу вас.

— Это правильно, — согласился Нейгал.

Подумал и тоже ел на ступеньку. Не рядом — на почтительном расстоянии.

— Я не рассчитываю, что ты меня простишь, — сказал он. — Я бы перестал тебя уважать, если бы ты простил... хотя плевал ты на мое уважение, и это тоже правильно. Но твоя леди настояла, а я чего-то поддался. Хотя... если нам драться вместе, то уж лучше без недомолвок. Если бы просто отказался, я бы сидел тут чистенький, а Минато уничтожил бы следующий по команде, а значит, дерьмовой была бы моя чистота, и ты бы сказал мне это первый. Просто отказаться было мало, чтобы спасти Минато: отказаться должны были все и каждый Бессмертный, до последнего, и проконтролировать другие части Рива в этом секторе, чтобы они не выполнили приказ Директории. Это, мальчик, называется мятеж. Во время гражданской войны, которую с нами вели на уничтожение. Директория готова была поддерживать Рива только если имперцы не сделают Сунагиси своей опорной базой. Без поддержки Директории мы бы погибли. Чтобы спасти твой дом, мне бы пришлось сжечь свой.

— Он не сгорел и теперь гниет, — Дик усмехнулся криво. — Довольны?

— Конечно, нет. Но если вернуть все назад, я не изменил бы своего выбора. Я кругом неправ, но иногда нет варианта, при котором ты прав. Нет, и все.

— Мастер Нейгал, а что вы делали бы на моем месте?

Нейгал прищурил глаза и усмехнулся.

— Ты знаешь, на твоем месте я оказался бы безо всякого выбора. Если бы кто-то вырезал клан Дусс, с ним была бы вендетта до конца.

— Да же если бы он сделал вам такое добро, как вы мне?

— Я дождался бы случая отплатить за добро добром, а потом отомстил.

— Если бы вы сейчас сказали, что были правы... так и надо... тут неважно было бы, прощаю я вас или нет — я убил бы вас просто потому что...

— Потому что мразь, которая может убивать женщин и детей, считая, что так и надо, по земле ходить не должна, — кивнул Нейгал. — Ты прав, прощение к этому делу отношения не имеет. Я убил бы и собственного сына, если бы он... — тут Нейгал осекся.

Довольно долго они сидели рядом молча, потом Нейгал свистнул в свисток для вызова прислуги, и на галерею вышла Нанду Эстер. Хозяин отдал ей термос, а потом сказал, проводив ее взглядом:

— В одном была права Касси — ты ходячая бомба. Еще и суток не прошло, как ты всех моих уже крестил... И даже если мы выкарабкаемся, между нами ничего не будет по-прежнему.

Дик покачал головой.

— Я тут ни при чем. Они сделали это ради вас, а не ради Бога. Они вас любят...

Нейгал кивнул, и дальше они снова сидели молча. Акхат бледным пятном проступала сквозь облака на западе. Потом пришел Призрак-Ионатан, и Нейгал отпустил Дика.

— Иди, парень. Попрощайся со своими на всякий случай.

Дик покачал головой.

— Прощаться — это плохая примета. На «Ричарде» не прощались, когда уходили в десант.

— Ну значит, не попрощайся, а просто поговори. Или ты пожалеешь, что что-то важное осталось несказанным.

— А вы, мастер Нейгал?

— Я уже сказал все, что было нужно. Иду надевать доспех. Кстати, как имя Сета, оружейника?

— Карл, сэр.

Дом продолжал готовиться к обороне. Гемы снимали со стен все, что могло загореться от плазменного огня и убирали все, что может некстати попасться под ноги и разбиться. Гостиная с зимним садом теперь смотрелась пусто и голо. Дик подошел к какому-то кусту, названия которого не знал, и потрогал плотные красные листья с зеленой каймой. Потом спустился в оружейную.

Лорд Гус тоже был там. Он помогал ставить баррикады и пытался настаивать на своем участии в боевых действиях, но, получив отпор, сел за сантор и пропал в мире формул.

Бет сидела на футоне и, похоже, лишь совсем недавно плакала. Дик вдруг почувствовал себя неловко и нелепо в полуброне и с пристегнутым к бедру пулевиком.

— Миледи, — сказал он. — Лорд Гус...

Все взгляды устремились на него. Дик попробовал улыбнуться.

— Я пришел, чтобы... Ну, может, у нас уже не будет случая поговорить... сегодня... Так что я хочу сказать... вы простите меня, если я кого-то обидел. И не смог вас доставить домой...

— Дик, — Леди Констанс бросилась к нему и обняла. — Мальчик мой, разве я могу тебя хоть в чем-то упрекнуть?

Она отстранилась на расстояние вытянутых рук и он увидел влажные дорожки на щеках «железной леди».

— Я прошу тебя только об одном: вернись.

Он полез пальцами под броню, под воротник, с трудом продираясь сквозь плотно прилегающую шейную прокладку, кое-как нащупал и выцарапал из-за пазухи крест.

— Вот, — сказал он. — Возьмите, миледи. Не хочу, чтобы... потерялся.

Вложив крест в ладонь леди Констанс, он вынул из перчатки четки и подошел к Бет.

— А это тебе. Сбереги их для меня, пожалуйста.

— Хорошо, — ответила девочка одними губами.

— А мне? — спросил Джек.

Дик присел на его кровать и взял его за руки.

— А для тебя пока ничего нет, Джеки-тян. Но тебе я принесу пиратский шлем. Настоящий.

— Ух ты! — обрадовался Джек. — Только ты побыстрее, ладно?

— Лорд Августин, — юноша подошел к мужчине, который был на две головы выше, и смерил его взглядом сержанта, осматривающего новобранца перед первым боем. — Помните, как пользоваться пулевиком? Покажите, пожалуйста.

— Да, конечно... — лорд Гус расстегнул кобуру и достал пистолет. Это была не револьверная, а кассетная модель — небольшая, с довольно сильной отдачей.

— Я должен снять ее с предохранителя, — он сделал движение большим пальцем. — Так, правильно? И если нет врага, держать направленной только в потолок.

— Да, сэр.

Лорд Гус попробовал засунуть пистолет обратно в кобуру, но Дик сказал:

— Сэр!

— Ах, да, — ученый поставил пистолет на предохранитель. — Вот так.

— Да, лорд Августин, спасибо. Служить вам — это была честь.

— Помолимся, — сказала леди Констанс, опускаясь на колени.

***

— Скоро уже? Я весь извелся...

Джориан окинул взглядом мальчишку Рио Эспаду.

— Как стемнеет. Может, раньше, если этот снег повалит еще гуще. И я бы не торопил события. Мне совсем не хочется, чтобы старикан меня поджарил.

Обязанности распределили так: братья Мелло и Шианну с Ньют остаются прикрывать тыл. Джориан считал это лишним, но Моро, видимо, знал Нейгала чуть получше и настоял. Коюга и Эспада оказывались в штурмовой команде под началом Джаргала, а главной ударной силой там был Сканк. Сами Джориан и Моро должны были прикрывать их огнем по галерее, откуда наверняка Нейгал и мальчишка попытаются отстреливаться.

Джориан боялся, что у Нейгала есть тяжелое оружие, Моро был уверен, что его нет, но плазменная граната на голову — тоже не подарочек, так что оба сходились на том, что начинать нужно после заката, когда снег и мрак максимально затруднят защитникам огонь по наступающим.

Джориан разбил ногой снежную горку — маленький макет манора, вылепленный Моро, когда тот объяснял, как они будут брать дом. По словам синоби, манор Нейгала был стандартной постройкой, и если тот ничего не перепланировал в своем доме, то, вскрыв дверь, штурмовая команда окажется в гараже, и, если Нейгал не дурак — а он не дурак — то там наверняка будет навалено какое-то препятствие, взбираясь на которое, штурмующие попадут под перекрестный огонь из двух дверей, одна из которых ведет на грузовой пандус, а вторая — на лестницу; и то и другое ведет на второй этаж, пандус — на кухню, лестница — в гостиную, а через них — на галерею, откуда поначалу наверняка будут вести огонь. Своих гостей Нейгал разместил, скорее всего, во внутренних комнатах, поэтому туда нужно входить очень осторожно. И на всякий случай, от греха подальше, ни плазменных гранат, ни ручного плазменного оружия, ни даже крупнокалиберных пистолетов быть не должно.

— Интересное дело! — вырвалось у Сканка, когда он это услышал. — Они по нам будут палить из плазменной пушки, а мы их не тронь?

— Именно так. Потому что иначе вас трону я и все силы синоби дома Рива. Тяжелого оружия в самом доме нет, а ваши кидо выдержат несколько попаданий из пушки. Наша задача — прорваться внутрь. Там пойдут в ход импульсники и флорды.

— Нейгал тоже будет в кидо.

— Хорошо, в Нейгала разрешаю стрелять из плазменника. Тебе, — он показал на Джунэ Коюгу. Женщина улыбнулась и кивнула. Она славилась своей меткой и хладнокровной стрельбой, и Моро мог не бояться, что под пулями она запаникует и начнет жечь кого попало.

— Не забывайте, всех имперцев берем живыми, — в сотый раз сказал Моро.

«Да задрал уже!» — подумал Джориан.

Наконец, одно из солнц — Джориан толком не помнил, Анат или Акхат, — вывалилось из разрыва в облаках и бухнулось за горизонт. А потом и второе соскользнуло туда же — только облака вдоль гладкой равнины замерзшего моря подернулись морозной синевой.

— Пора, — сказал Моро. И в сумраке, в метели штурмовой отряд двинулся к темной молчаливой громаде манора.

Не подходя на расстояние прицельного выстрела, отряд залег за уступами камней. Джориан и Моро начали делать свою часть работы: жахнули «василисками» из-подствольных гранатометов.

* * *

Началось!

Это был ужас — тот, что швыряет взрослого человека в самые темные глубины бессознательного; ужас безотчетный, подавляющий, тот, который называют «животным» — наверное, потому, что это страх гнездится в животе, в самых кишках, которые и связывает в узел своей промороженной лапой.

Дик знал, что это «василиски» — волновые гранаты для штурма зданий и подавления беспорядков. Они не предназначены для убийства — разве что выстрелить кому-то прямо в лоб — они созданы, чтобы повергать противника именно в такой, животный ужас, извести его этой мукой, измучить и измотать перед боем... Дик знал это, и от знания легче не становилось.

Нейгал привалился к опорному столбу галереи, сжимая ружье как глотку злейшего врага. Та часть его лица, что видна была сквозь забрало, поблескивала от пота. Кидо не спасал от низкочастотных волн. От них вообще ничто не спасало. Трое боевых морлоков задышали сильно и шумно, сквозь стиснутые зубы, ведином ритме, словно выполняли ката. Динго испустил нечто среднее между воем и ревом, и находящиеся на смотровой тэка — Сет, Карл и Актеон — словно сорвались за ним: Актеон закричал, громко жалуясь Богу на нихонском, а Сет в рыданиях скорчился на своем месте, возле коробки с обоймами. Юноша понял, что еще несколько секунд — и он сам начнет выть от невыносимой тоски. Ярость отступила куда-то в беспорядке, оставляя за собой кровавые следы и ошметки кожи — но Дик успел ухватить ее за хвост и вытащить наружу. Она была еще маленькой и слабой — но он попытался оседлать ее и пришпорить.

— Встать! — заорал он на тэка, и сам вскочил со своего места стрелка. — Встать сейчас же, вы же люди, не смейте так валяться!

Он начал поднимать Сета, ухватив его за подмышки и, наверное, наделал бы еще много глупостей, если бы Нейгал, заревев медведем, не кинулся на него и не притер своей мощной, забранной в сталь и полимерные мышцы грудью к стене.

— Это не страх, парень! — крикнул он. — Это волновой, мать его, эффект, который кончится через две минуты! И ты это перетерпишь, или я тебе голову снесу! А ну, повторяй за мной! — и он заорал совершенно непристойную армейскую речевку. Каждая строчка повторялась два раза, и Дик орал вслед за Нейгалом, и морлоки орали с ними вместе, пока всех не отпустило.

— К оружию! — Нейгал бросился к своей «бойнице». — Сейчас они начнут!

Дик чувствовал себя выжатым — сердце колотилось, ноги были ватными. Он не знал, сумеет ли попасть хоть в кого-то — так дрожали руки.

— Вы, — Нейгал обратился к Рэю, державшему Динго за ошейник и к Тени Давиду, — Вам пора.

Те кивнули и побежали к лестнице, ведущей на крышу. У обоих было несложное оборудование для скоростного подъема на клифф и плащи-«зеркалки», которые скроют их от сканеров тепла. Для Динго тоже выкроили нечто вроде такого плаща. Он был слегка недоволен обновкой, но до начала штурма не выражал этого ничем, кроме сильного почесывания. С началом же штурма ему стало не до того.

— Идут! — крикнул Призрак-Ионатан. Действительно, снежная темнота внизу зашевелилась. Дик включил инфракрасный фильтр и увидел их — четыре фигуры в полном кидо, несущие что-то вроде портативной пушечки. Тепла человеческих тел свозь доспех не было видно, но энергоблоки бронекостюмов и пушки сияли, обрисовывая носителей зеленоватыми нимбами.

Ярость его встряхнулась и встала на дыбы: темно-зеленые силуэты в кидо были тем самыми, что он ненавидел, воображая себе бойца дома Рива. Правда, на этих отсутствовали «крылья феникса», но это уже не имело значения. Дрожь в руках юноши исчезла, он прицелился и выстрелил.

Плазменный сгусток разлетелся о силовое поле, на секунду сделав его видимым. Дик выругался. Он и не ожидал, конечно, что защиту пробьет первый же выстрел или что ее вовсе не будет. Но сейчас, увидев, как легко поле поглотило заряд, способный уничтожить его самого вмсте с его легким доспехом, он понял, насколько мал боезапас.

Сожаления заняли какой-то миг — а потом Дик ударил очередью. Нейгал стрелял из винтовки разрывными, и имено его снаряд пробил защиту первым — один вражеский боец опрокинулся, пуля выбила коленный сустав в его кидо. Агрегат, который несли все четверо, упал на него — рядом идущий не сумел удержать, и все сбились в беспорядочную кучу, которую Дик, призрак и Нейгал принялись осыпать пулями и поливать плазмой.

На их огонь последовал ответ откуда-то из-за выступа скал: вихрь таких же, как у Нейгала, взрывных пуль, прошелся по бронестеклу над их головами, и оно не выдержало, сначала пошло трещинами, а потом лавиной обрушилось на головы защитников, засыпав их примерно тремя центнерами мелких, похожих на необработанные алмазы, зерен.

— Ах вы вот как! — прорычал Нейгал, выбираясь из-под стеклянного сугроба и выпуская последние две пули по отходящим бойцам штурмовой команды, которые успели разобраться, где чьи ноги и подхватить агрегат. Дик высадил в них еще очередь — но слишком короткую: кончилась кассета.

Сет Карл заменил ее.

— Сейчас снова пустят в ход «василиски», — Нейгал сунул ружье выползающему из коридора Сету, и тот начал перезаряжать. Дик хотел оставить пока свою обойму, расстрелянную чуть больше, чем наполовину, но увидел, что Призрак отдает свою и забирает у Сета полную, и сам поступил так же. Правильно: в следующей стычке недостача патронов в обойме может оказаться роковой, а так — Сет и Актеон дозарядят их до конца...

— Пой, — велел ему Нейгал.

— Что? — не понял Дик.

— Да что угодно, хоть псалом, лишь бы задорно!

Дик растерялся. Он мало знал таких песен на астролате — больше на нихонском и аллеманском. Но тут с троекратным звонким хлопком в стену манора впились три «василиска» и Дик заорал одну из развеселых песен Джеза — про Талэмский рынок. Снова нахлынул мутный ужас, подобно океанской волне, поглощающей города, но они сумели вскочить на хребет волны, и, отбивая ритм кулаками по стенам, на узкой, хлипкой досточке боевого куража, песни и ненависти пронестись над бездной. Когда Дик дошел до последнего куплета («А я пью — не напиваюсь, бью — и не бываю бит; а я сплю с чужой девчонкой, а моя ни с кем не спит!») — Нейгал даже засмеялся.

— Проехало! — крикнул он и изготовился к стрельбе.

Из темноты разрывными ударил пулемет, каменная крошка полетела во все стороны, и если бы не доспехи — все защитники манора были бы изранены и истекли кровью. По приказу Нейгала Дик не открывал ответного огня — в снежном месиве противника очень трудно было выцелить даже по тепловому следу. Кроме того, нельзя было стрелять, не приоткрыв защитное поле пушки — верная смерть для стрелка. А поле пожирало энергоресурс батареи...

Четверо штурмовых бойцов снова появились из снежной мглы, на сей раз с ними был пятый — он шел впереди, нацелив ствол пулевика автомата на бойницы галереи.

— Не стрелять! — сипло скомандовал Нейгал. — Подпустим их поближе.

Башня молчала под огнем прикрытия. Пятерка подошла почти вплотную к воротам. Нейгал дождался конца свистопляски и крикнул:

— Давай!

И они с Призраком одновременно бросили вниз гранаты.

Импульсная граната тоже создана не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы сбивать противника с ног мгновенно возникающей сферой силового поля. В Империи похожими гранатами пользовались в основном полицейские, если требовалось разогнать толпу. Как они оказались у десантника Нейгала, для чего их использовали Бессмертные — Бог весть.

Нейгал усилил убойный эффект, облепив каждую гранату со всх сторон металлической мелочью. Из штурмующих снова получилась «куча мала», в которую Нейгал, Дик и Ионатан начали всаживать выстрел за выстрелом. Им, кажется, и на этот раз не удалось никого убить — но противник снова открыл огонь издалека, и пришлось залечь.

— А вот сейчас нам достанется по-настоящему, — сказал Нейгал. — Когда станет совсем плохо — прикуси перчатку.

От резкого «Бззз банг!» «василисков» Дика замутило. Нейгал снова заорал, отбивая ритм прикладом и сапогом, какую-то речевку «Бессмертных», и Дик подхватил ее — но за первым «василиском» пошел второй, третий, и песни умолкли, задохнулись. В глазах у Дика темнело, сердце бухало панически, а внутренности словно смерзлись в комок. Он с трудом удерживался на сиденье стрелка, под забралом было душно и он сорвал шлем, а потом вспомнил совет Нейгала и закусил перчатку. Актеон всхлипывал где-то там, в коридоре, Сет Карл, стуча зубами, пытался перезарядить пустой магазин. Нейгал дышал часто, и сквозь сипение выдавливал с каждым выдохом:

— Держаться, вашу мать! Держаться... Это еще... не смерть... это всего лишь... твое мясо! — он выстонал еще какое-то матерное слово и замолчал. Казалось, пытке не будет конца. Шлем выпал из рук юноши и с легким хрустом покатился по стеклянной крошке.

Дик не помнил момента, когда сам почувствовал эту крошку щекой. Он не потерял сознания, просто «поплыл», и не сразу понял, что уже лежит на боку и, хотя все видит и все понимает, не в силах подняться. Его голова находилась у самых ног Призрака-Ионатана, который сидел, прислонившись к балюстраде спиной и откинув голову назад. Нейгала от падения удерживало только то, что кидо сам по себе способен сохранять устойчивость, даже если хозяин в нем обмякнет.

«Ну, где же наши!» — Дик хотел сказать это, но не хватило дыхания. — «Где Рэй с Тенью, мы же погибаем здесь!»

***

На клифф они взлетели при помощи скалолазной лебедки, пристрелив крюк в сорока метрах над головой. Динго очень не понравилось въезжать наверх в «беседке», но ничем, кроме сдержанного рычания, он свое недовольство не обозначил. Он был очень умный кос.

Внизу гремел бой. Рэй слышал частые одиночные выстрелы, видел сквозь метель вспышки силового поля, отражающего пули и плазму, и клял себя за медлительность. Движение по клиффу вдоль обрыва ночью, в метель, требовало огромной осторожности и от морлоков, и от коса, хотя все трое превосходно видели в темноте. По счастью, двигаться нужно было недалеко: метров сто к северу, чтобы зайти рейдерам в тыл.

— Этти, — позвал его Тень. Этти, «извращенец» — так оба его называли. Рэй разозлился.

— А сам-то ты теперь кто?

Тень-Давид оскалился.

— Я это сделал ради господина.

— А я — ради Господа. Так что не смей звать меня извращенцем, понял? Меня зовут Рэй Порше. Что у тебя здесь?

Давид показал ему свой маленький сканер. По сканеру выходило, что ровно под ними находятся две машины — большая и маленькая.

— Их катер, — сказал Давид. — И наш глайдер.

У Рэя появилась идея.

— Возьмем глайдер, — сказал он.

— Что?

— Один из нас возьмет глайдер, пробьется на нем к воротам и убьет скольких сможет. У капитана и мастера Нейгала мало боеприпасов, они не справятся с тяжелой пехотой. А на глайдере можно убить человека в кидо. Почему я должен это тебе объяснять? Я постараюсь захватить катер.

— А Моро?

Рэй показал на Динго.

— Кос найдет его и порвет ему глотку. Или ты на глайдере его раздавишь.

— Почему я?

— Потому что я не знаю местности.

Давид немного подумал, а потом кивнул:

— Да.

Они дождались нового штурма, пристрелили к скале крюк и начали стремительный бесшумный спуск.

* * *

— Огонь ведут трое, — сказал Джаргал. — Один за пушкой, двое перемещаются от бойницы к бойнице. А мы насчитали сколько — вроде, пятерых?

Моро задумался на несколько секунд.

— Двоих он послал в обход.

Джориан мгновенно включил сканер и провел им по окружности.

— Не трудись, — сказал Моро. — Они наверняка без кидо и в зеркалках.

— Мальчишка и Нейгал в маноре, — сказала Джунэ. — Я слышала их голоса.

— Значит, это морлоки, — заключил Моро. — И они нападут при следующем штурме.

Он снова задумался.

— На их месте я бы попытался взять катер и глайдер.

— Они — тупые животные, — сказал Эспада. — Им до этого никогда не додуматься.

— Ошибаетесь, сеу Эспада. Они очень умные, сообразительные и хитрые животные.

— Шикарно! — со злостью сказал Джаргал. Он был в сильном раздражении, так как его кидо пострадал во время предыдущего приступа: на левой руке отказывали полимерные мышцы. Совсем неповрежденным не ушел никто, но Джаргал, как обычно, считал себя подбитым сильнее всех. — И что нам делать по такому случаю?

— Вам? Продолжать штурм. Вы уже два раза выходили к дверям и не сделали на них ни одной царапины.

— Потому что ты жалеешь их! — прокричал Джориан. — Какого черта? Что это такое — два «василиска»? Да вжарить их как следует! Пять! И возьмем их тепленькими.

— Или холодненькими... — ввернул Сканк.

— Там больной ребенок, — сказал Моро. — Кто мне заплатит за его смерть? Ты? Твоя доля составит как минимум пять тысяч драхм, но эти деньги нужно заработать. Я не плачу за трупы, я не фабрика биомассы.

Джаргал выругался и перезарядил пулемет.

— Три «василиска» — сказал Моро. — В крайнем случае — четыре. И не ждите, пока они закончат действовать. Немножко вспотеете — это ничего. Зато потом подскочит адреналин.

— Ну, спасибо... — проворчал Эспада. — А вы что будете делать?

— А я тем временем заберусь в глайдер и немного посплю, — улыбнулся Моро.

* * *

— Идут! — крикнул Призрак.

— Надо же! Стало быть, яйца у них есть! — прохрипел Нейгал. Вскочил и почти вслепую — руки еле слушались, в глазах стояла темень — бросил две гранаты. Оба раза так криво, что ни импульс, ни осколки не задели бандитов. Его кидо был поврежден — разрывные ударили в нагрудную пластину, ослабленные силовым полем примерно наполовину, и все равно смертноносные. Если бы не упал — остался бы без головы, потому что забрало шлема — самое слабое место во всей конструкции.

Дом содрогнулся. Дика выбросило из-за пушки, Призрака сбило с ног — устоял лишь Нейгал; точнее, кидо.

Темнота, сгустившись, надвинулась на манор. Длинный нос катера подмял каменную ограду, словно песочную насыпь. Одна секция пандусов обрушилась — ага, значит, по дому нанесли удар гравитационным тараном. Значит, решились...

Львиное Сердечко, пошатываясь, поднимался с колен. Нейгал сунул ему в руки пулевик и рявкнул:

— Вниз! Они сейчас будут внутри! И шлем надень! Жить надоело?

Не дожидаясь, пока пацан сам нацепит шлем, Призрак схватил каску и надел ее на Дика, защелкнув подбородочное крепление и опустив забрало. Морлоки быстро отходят после инфразвука, и рефлексы у них — заботиться о людях в бою.

Они сбежали вниз, в гараж, и засели за баррикадой. Сет, стеная, потащился следом. Правильно. Черт, энергоблок садится...

В гараже не горел свет, аварийные лампы никак не могли проморгаться — но на фоне влетающих в дом крупных снежных хлопьев силуэты кидо вырисовывались отчетливо.

— Лечь! — скомандовал Нейгал. — Получите!

От удара силовой сферы баррикада чуть дрогнула, а двух штурмующих вынесло наружу и придавило ими треьего. Из пролома брызнула истошная ругань.

— Сам такой! — огрызнулся Нейгал, и они с Призраком добавили еще по одной — уже точно в дырку. Там пошмякались со всей дури о каменные стены, поматюкались, а потом швырнули в отверстие четыре газовые гранаты.

— Вот уроды, — хрюкнул Нейгал и активировал фильтр. Пацан и Призрак нацепили свои.

— Ложись. Пусть подумают, что газ подействовал.

Мальчишка лег на бок, взял упор в торчащую из баррикады железную полку. Руки у него все еще дрожали.

В дверь сунулись — и тут же получили. Видно, получили наконец как следует — отшатнулись назад с воплем, упали... Тяжело раненый мужик вопит иной раз, как свинья.

«Ты еще сам завопишь», — сказал себе Нейгал. Энергоблок в его ружье сел окончательно. Он протянул руку, чтобы взять у Сета новый — но увидел, что оружейник валяется на полу кулем, и глаза его стекленеют. Нейгал перезарядил винтовку сам — эта обойма была последней. А потом — рукопашная...

Следующий был с мозгами в голове — прыгнув внутрь, сразу же ушел в перекат, оказался почти под самой баррикадой. Следом так же кувыркнулся второй. И начался хаос, в котором все палии друг по другу, причем по Нейгалу сажали из плазменника, и ему приходилось уже жарковато. Он отступал к дверям, стараясь не думать о том, какой ресурс остался у его силовых батарей — ведь у пацана вообще никакого, один выстрел, и доспех готов, со второго выстрела его поджарят насмерть.

Хотя пацана берегли — в него стреляли из импульсника, дважды сбивали с ног, потому что веса в нем было как в собаке, но каждый раз ему везло. Он отлетал в нужном направлении, к той самой двери, куда нужно было уходить. Во второй раз он приземлился у самых ног Нейгала, поднялся, встряхиваясь, как бойцовый петушок, нацелился (противник уже через баррикаду лез, вскочил на самый верх) и попал под выстрел, предназначенный Нейгалу. Пламя охватило его голову и грудь, сжигая защитную поверхность доспеха. У Эктора сердце бухнулось в пятки: неужели... Одной рукой он схватил мальчишку — а тот и в огне не перестал стрелять — и швырнул его за себя, на лестницу — другой поднял ружье и выпустил последнюю пулю в того, что стоял на баррикаде. Попал в башку. Тот, получив несколько пуль от мальчика, и так стоял нетвердо, а с этим выстрелом и вовсе обрушился назад, накрывшись ногами. Нейгал не тешил себя надеждой, что убил — на рейдере был первоклассный кидо. Но шлем он ему повредил необратимо — а значит, бандит или выйдет из боя, если трус, или продолжит драться без шлема. Нейгал закрыл за собой дверь и загодя приготовленным термитом заварил щель. Теперь у них было еще минуты три — пока те, внизу, развалят баррикаду, пока подтащат резак... Если, конечно, они не вздумают еще раз использовать гравитаран и развалить манор к чертям.

Призрак уже уволок паренька по лестнице наверх. Тут, у входа на галерею, был последний рубеж. Газ расползся по коридорам быстро — Актеон тоже валялся без сознания, хотя почти успел доползти до галереи, где был свежий воздух.

— Ну, как ты? — Нейгал уже видел, что парень стоит на своих ногах. Шлем его почернел и сквозь забрало он, конечно, ни черта не видел: сгорело защитное покрытие. Подняв звбрало, Нейгал увидел, что лицо мальчика цело, только покраснело, как под жарким солнцем.

— Ну, парень, жив твой Бог, — Нейгал хотел хлопнуть его по плечу и обнаружил, что правая рука не поднимается выше уровня живота — заклинило сервомотор.

— Ну, а ты как? — спросил он у Призрака-Ионатана. И прежде, чем-тот разлепил прокушенные губы и ответил, увидел сам: левое плечо и бок гема были сожжены до костей, видных сквозь дыру в доспехе и здоровущую яму, которую огонь выел в плоти. Рана почти не кровоточила, но Нейгал знал, что она причиняет сейчас адскую боль даже устойчивому к боли морлоку.

На поясе Призрака висела аптечка — и в ней был мощный анальгетик. Нейгал вытащил его, переломил капсулу, высвободил иглу и пихнул прямо туда, в обнаженное и опаленное мясо.

— Аригато, хито-сама, — от боли Призрак перешел на свой «чиби». — Прошу, вколите мне еще и стим. Я еще могу сражаться...

Нейгал достал вторую ампулу — с мощным нейростимулятором. Люди называли его сокращенно «ПП» — «Последний поцелуй». Или «Полный пиздец», кому как больше нравилось. Эта отрава вздергивала даже полумертвого на ноги — на полчаса-сорок минут — а потом выпивала все силы. Ее кололи, когда не надеялись выжить, и оставлось лишь одно — побольше врагов унести с собой.

Нейгал открыл иглу и уколол Призрака под воротник, в толстую мышцу. Тот оскалился.

— Добрый Бог... учит руки мои... воевать... и пальцы мои... драться...

Он встал, ударил хвостом о пол и снял с пояса флорд.

Эктора охватило смертное предчувствие — уже не наведенное волной, а настоящее. Что он сделал в жизни, что успел? Поднялся из канавы в полковники — чтобы убить пятьдесят с лишком тысяч человек? И потом не мочь сделать счастливой даже одну женщину, спасти даже одного мальчика? Сыновья выросли говнюками, жены оказались стервами, любовницы... Он надеялся, что Касси успеет увести женщину с детьми и этимбратом ее недоделанным.

Раздалось зудение резака. Нейгал отбросил бесполезное теперь ружье и активировал флорд. Мельком глянул в коридор — и обомлел: там стояла Касси.

— Эктор! — крикнула она. — Эктор! Я прошу тебя: сдайся!

— Миледи... — высохшими губами прошептал пацан. Нейгал прикрыл глаза. Если Касси здесь — значит...

***

* * *

Рэй жаждал крови. В нем работала сейчас на всю катушку программа, вложенная создателями: убить, оборвать дыхание — и ощутить от этого радость.

Впрочем, Мориту он убил бы, даже если бы его за это ждали все муки ада.

На страже у катера стояли два человека в кидо. Рэй прикидывал, что лучше сделать сначала — убить их (и тут уж поднимется шум) или найти Моро?

Нет, смерть Моро в одночасье этого штурма не прекратит. Нужно захватывать катер.

Динго под его рукой не рычал, а рокотал беззвучно — только дрожь передавалась ладони, лежащей на косьем загривке.

— Вот, — Рэй показал Динго на одну из темных, высоких фигур. — Бери его, Динго. Вали его. Вали, понял? Он плохой. Плохой, Динго!

Рокотание коса перешло в почти слышимый звук. Сгорбясь, крадучись, Рэй прошел вдоль корпуса катера и отпустил ошейник.

— Что за... — успел сказать один из охранников. Рэй ударил его флордом точно в единственное место кидо, сквозь которое можно убить человека разом: шейное сочленение.

А вот со вторым вышла промашка. Повалить то его Динго повалил, а вот удержать на те полсекунды, что Рэю были нужны — не смог: он отшвырнул от себя коса, дважды выстрелил в Рэя — и тому пришлось упасть в снег — потом нырнул в люк и захлопнул его.

Катер потерян. Теперь оставалось только бежать искать Моро и Тень. И рвать глотки всем, кто попадется на пути.

Там, где темнел манор, выстрелы стали глуше, но не прекратились — и Рэй понял, что штурмовики ворвались в дом. Времени оставалось мало, совсем мало! Он побежал туда — на выстрелы, на неясный свет, бьющий, наверное, из дверей — и тут в темноте перед ним выросла громада глайдера, за рулем кто-то возился, и у Рэя радостно прыгнуло сердце: удача все-таки была хоть с кем-то из них! Он припустил быстрее — и чуть не растянулся, споткнувшись обо что-то большое. Уже вспрыгнув на борт глайдера, оглянулся — и увидел: вытянувшись, в снегу лежал Давид. Тень.

Он развернулся к фонарю кабины глайдера — и встретился с улыбкой Мориты.

Синоби нажал на педаль старта — и одновременно резко рванул руль. Рэя крутнуло на гладком корпусе, зацепиться он не успел — и через миг понял, что летит в пропасть, в кружение белых снежинок, вместе с Динго, и вот вот встретится с землей в смертельном объятии, так ничего толком и не сделав и не послужив тем, кого любил: леди Констанс, капитану Дику, малышу Джеку и лорду Гусу...

А потом он успел подумать, что увидит Сейру — и тут больно ударила накатившаяся земля, и ночь укрыла его.

* * *

— Ждите здесь, — сказала Касси. — Я посмотрю, нет ли поблизости рейдеров.

И исчезла в снежной заверти.

Констанс не успела ничего возразить. Да и был ли смысл возражать? Касси знала местность, без нее они пропадут в лабиринте скал, свалятся в ледовую трещину или просто переломают ноги на камнях. Да еще с гравиносилками, на которых спит Джек, погруженный в медикаментозный сон...

Они с Бет ждали у входа в пещеру, куда не задувал ветер, но и там скапливалась гора мокрого снега. Термоэлементы в парках работали исправно, ни Констанс, ни Бет не мерзли, но обеих все равно время от времени ощутимо потряхивало. Это был даже не страх, это было муторное состояние за пределами страха. Полное отчаяние. Ее милая маленькая затея обернулась гибелью не менее десятка человек. Несовершеннолетний мальчик сражался сейчас за нее плечом к плечу со своим смертельным врагом. Потому что ее жизнь важна, потому что жизнь Джека важна, потому что... к черту. Даже гемы отказались идти с ней, отказались спасаться. Даже их спасение обернулось прахом.

— Может быть... нам стоит вернуться? — спросил Гус.

— Зачем? — спросила она. — Думаешь, мы сможем создать какой-то... тактический перевес?

— Нет, это чисто эмоциональная реакция. Рациональное рассуждение осталось прежним — сумев освободиться, мы принесем больше пользы, но этическое чувство говорит пойти и умереть вместе с ними. И если в основе этики лежит рациональное зерно, стремление к выживанию группы, то почему жтичское чувство диктует решение, при котором шансы на выживание группы минимальны?

— Я не знаю, — Бет вскочила с каменного обломка, на который присела рядом с гравиплатформой Джека. — Но я возвращаюсь.

— Ты бросишь меня? Джека? — манипуляция примитивная, как бревно, но ничего другого не оставалось.

— Ма-ма! — простонала Бет.

— Бетси, послушай, — Констанс взяла дочь за плечо. — Ты должна знать. Моро пришел за тобой. Именно за тобой, не за кем-то еще из нас. Остальные — просто утешительный приз. Ты — часть политической интриги, о которой ничего не знаешь. Если ты попадешь к ним в руки, это будет ничем не лучше рабства, ты для них инструмент, вещь, ключ ко всем дверям. Нейгал и Дик бьются насмерть, чтобы этого с тобой не случилось. У Нейгала свои причины, но Дик тебя любит. Не выбрасывай его жертву.

Может, у Бет и нашлись бы силы спорить — но тут под сводами пещеры раздались шаги, и Констанс обернулась.

— Все нормально, это я, — Кассандра отбросила капюшон парки за спину. — Выходим.

Гус взялся за буксировочную рукоять гравиплатфомы и потянул. Констанс взялась с другой стороны. Бледное личико Джека повернулось, но он не проснулся.

Когда они вышли из пещеры, их обступили с четырех сторон. Вооруженные мужчины.

Констанс прерывисто выдохнула. Кассандра Сотомайор не солгала: она и в самом деле вышла посмотреть, нет ли там рейдеров. Она ведь не сказала, что не приведет их.

***

Дик увидел, что такое боевой морлок во всей своей силе и ярости, в рукопашной без пощады. Ноги и хвост описали страшную, сокрушительную «мельницу» — и человек в кидо не устоял, а игольник выстрелил лишь один раз — и улетел в темноту.

Но и одного раза Ионатану хватило. Снаряд разорвал легкие — изо рта морлока пошла волной кровавая пена. Ионатан-Призрак обхватил противника обеими руками и, чуть приподняв его, — звериная сила против машинной! — протащил два шага до пролома, и там, не разжимая объятий, прыгнул вниз с остатков обрушенной лестницы. Оба врага ударились о борт катера, соскользнули по нему и упали в пропасть.

А потом пришел черед Нейгала. Кидо выдержал три плазменных выстрела, а с четвертым он умер, страшно закричав, и остался стоять мертвый, жуткой статуей с почерневшим, как закопченный котел, шлемом. Дик был теперь один. Он вскочил на балюстраду, придерживаясь левой рукой за опорную колонну, а в правой держа флорд. Против него были трое — тот, кто стрелял в Нейгала, темноволосый парень без шлема, и кто-то совсем огромный.

Дик стоял на краю и ждал выстрела, а эти мялись и переглядывались, а потом набежали еще двое, и один из них спросил:

— Ну, что вы с ним цацкаетесь? Берите его!

По голосу Дик узнал Джориана и пожалел, что не сможет его достать с четырех метров. Без кидо сумел бы, а так — нет.

— Да! — выдохнул он. — Идите и берите!

— Он стоит на краю, — сказал тот, что стрелял в Нейгала, женским голосом. — Одно неверное движение — и сверзится в пропасть. А Моро он нужен живым.

— Эй, сынок! — льстивым голосом сказал Джориан. — Ты бы спустился. Ты один, нас пятеро, так что в этом нет никакого-толка.

— Х-ха! — выкрикнул Дик.

— Надо что-то делать, — сказал темноволосый парень. — Он же сейчас упадет просто от усталости.

Дик облизнул губы и улыбнулся. Да, теперь он точно не дастся им в руки живым. Он упадет от любого неверного толчка, и Бог его не осудит, потому что это не самоубийство.

— А впрочем, это интересно, — темноволосый активировал флорд и вскочил на балюстраду напротив Дика.

— Рио! — предостерегающе крикнула женщина.

— Не бойся, — улыбнулся юноша. — Это будет совсем не сложно и не опасно. Даже забавно. Ну, мальчик, покажи, на что ты способен.

Дик поднял орриу.

— Тебе не будет забавно, — сказал он. — Потому что я тебя убью.

— Вау, какая игрушка! — восхитился противник, увидев орриу. — Но с ней же нужно уметь обращаться. Ты умеешь?

Он сделал выпад, чтобы легким ударом в бедро плашмя сбросить мальчика внутрь, на галерею, и слегка удивился, когда тот плавно уклонился от удара, не потеряв равновесия, и парировал так сильно, что Рио чуть не улетел в пропасть сам.

Это действительно была не игра, и Рио почувствовал мгновенный страх — но отступить он уже не мог. Он был первым флордсманом рейдерского братства и не собирался уступать какому-то мальчишке.

Внизу, разбрызгивая мокрый снег, показался глайдер. Сердце Дика ударило радостно, но тут же сжалось: из остановившегося глайдера вылезли двое в кидо. Мориту он узнал безошибочно — по походке, по осанке.

И тогда он отчаянно атаковал, не зная, чего желает больше — победить или погибнуть сразу.

Доселе он не убивал, и когда из шеи соперника ударила кровь — Дик был удивлен не меньше Эспады. Но не потрясен — потому что чужие смерти он уже видел сегодня, а Эспада собственную видел впервые.

Пират упал на галерею, почти на руки женщины. Та сбросила шлем и схватилась было за аптечку — но поняла: поздно.

— Ах ты гаденыш, — сказала она механическим голосом и подняла свой плазменник. Дик вскинул орриу в прощальном салюте — он находился на адреналиновом пике, на грани экстаза, когда страха уже почти нет, потому что предел страху уже испытан...

Голова Джунэ Коюги мотнулась справа налево, на виске взорвался алый цветок, брызнув осколками кости — и ее выстрел ушел в пустоту, а Дик остался стоять на балюстраде, целый и невредимый.

Моро опустил пулевик.

— Я же приказал брать живым. Что было неясно?

— Он зарубил Эспаду! — сказал Сканк.

— Не нужно было лезть под меч, — Моро посмотрел Дику в глаза и сказал, как будто ему одному: — Идиоты.

А потом бросил что-то через голову Дика, во двор.

Импульсная граната взорвалась за спиной мальчика и швырнула его на галерею — точнее, через галерею, прямо в стену. Дик впечатался в нее всем — и лицом, и грудью, и ногами — и шмякнулся на пол, в стеклянное крошево со снегом вперемешку, раскинув руки ноги иероглифом «большой». Флорд выпал из его ладони, в глазах померкло.

— Скажи «прощай», сынок... — мерзким голосом проблеял Джориан. Дик почувствовал прикосновение рабского обруча ко лбу — и закричал.

***

***

— Вы обещали, - на Кассандру было больно смотреть. Так больно, что Констанс почти простила ее предательство. — Вы мне обещали!

— Я старался исполнить обещание, но полковник Нейгал слишком хороший воин, — Моро даже не пытался изображать, что расстроен.

Кассандра рванулась к нему, но четверо охранников магистрата удержали. Именно они, не рейдеры, схватили Констанс.

«Что вы с ним цацкаетесь?» — прокричал Джориан где-то далеко. — «Берите его!» — «Да!» — ответил срывающийся, ломкий голос Дика. — «Идите и берите».

— Он еще сражается, Касси, — сказала Констанс. — Мальчик сражается.

— Это никому не нужно Он принес только несчастье, — Кассандра обвисла на руках охранников, а когда ее отпустили, осела на колени.

А оттуда, где закончилась битва, донесся вопль. Страшный, человеческий — не крик страха, не крик боли, а крик самой души, которая рвется наружу из плененного тела.

Это кричал Дик — и они без рассуждеий рванулись в ту сторону, Бет и Констанс.

Бет повалили наземь и прижали коленом. Она вопила и вырывалась, пока на нее не надели обруч контроля. Констанс тоже вырывалась и что-то кричала, пока ее не оглушили станнером.

***

— В доме четырнадцать гемов, — доложил Джориану Сканк. — Из них только трое молодых и четверо спецов. Остальные — сервы, старичье.

Джориан выругался. Джунэ и Рио, Мело старший и Ньют убиты, Шин серьезно ранен, Джаргал страшно зашибся, когда морлок сбросил его в пропасть, и у всех безобразно повреждены кидо. И каков итог? Жалкий итог. Остается надеяться только на выкуп...

— Все равно, — сказал он. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. Гоните их на катер.

— Эй! — запротестовал Нейгал-младший. — Это рабы моего отца!

Джориан не знал, от чего ему сильнее хоется блевать — от предательства этого человека или от его мелкого жлобства.

— Хотите, чтоб они свидетельствовали против вас?

В суде Картаго свидетельство гема не являлось валидным, но рассматривалось наравне с показаниями записывающих устройств. Оно могло произвести впечатление на следователя... если клан Дусс решится расследовать смерть Эктора Нейгала. А влияние старых боевых товарищей полковника в клане было сильней влияния его бывшей жены, да и лорд Кимера мог надавить...

— Касси почистит им память.

— На вашем месте я бы на это особенно не рассчитывал. Посмотрите на нее. Вы готовы ей довериться?

Кассандра уже не сидеа как потерянная. В ее глазах можно было прочесть много обещаний, и ни одно из них не было добрым.

— Но... они грабят мой манор!

— По завещанию Нейгала, это не ваш манор, это ее манор. Кроме того, если его не разграбят, к вам могут возникнуть вопросы. Напоминаю: это все последствия вендетты, и вряд ли вам поверят, что убийцы благородно ушли, ничем не поживившись.

Мосс Нейгал посмотрел на любовнику своего отца.

— Но как же она? — прошептал он. — Ей же память не почистишь?

— Отчего же. Наш мозг ничем не отличается от мозга гемов, синапсы рвуьтся совершенно одинаково.

— Но у нас нет специалиста! То есть, она единственный!

— Обруч контроля — прекрасная штука. Прикажите ей показать вам всю последовательность операций. Там несложно, вы ведь не собираетесь внедрять ложные воспоминания, только зачищать последние трое суток. Или последние несколько лет, когда она бросила вас ради Нейгала?

— Успокойся, Мосс, — глухо сказала Кассандра. — Тебе не придется.

Где она прятала нож, Джориан так и не заметил, но дзигай вышел знатный: кровища, хлестнув из шеи, с ног до головы уделала Нейгала-младшего и его мордоворотов. Уделала бы и Моро, но тот каким-то неуловимым движением убрался в сторону.

— Ну что ж, по крайней мере, этот вопрос закрыт, — Морита покачал головой, глядя на бьющееся в агонии тело женщины. — Думаю, нужно отнести ее в дом. Она покончила с собой, увидев, что ее мужчина погиб.

— А эта лужа кровищи? — спросил Джориан. Ему было безразлично, как будет выкручиваться магистрат, но праздное любопытство взяло свое.

— Скоро метель усилится. Здесь все заметет. — Моро огляделся и тихонько пропел: — Горы и долины, не осталось ничего, снег весь мир забрал...

Гемов привели в себя инъекцией антидота, разбили попарно и заставили нести убитых. Джориан мимоходом прикрыл глаза мертвой Джунэ. Проклятый Морита и проклятый его щенок! «Ты не восхищаешься им, Джориан? Он один стоял против пятерых. Неужели ты не способен это оценить?» Способен, еще как способен. Я бы его так оценил... Я бы его привязал за собственные его кишки и потащил за глайдером — если бы не ты с твоим трижды проклятым сэтто.

Войдя в кабину катера, он на мог встретился взглядом с Моро.

«Ублюдок», — подумал Джориан.

«Животное» — подумал Моро.

Рабов загоняли в трюм — пора было возвращаться на станцию.

Глава 14. На реках вавилонских

Яну Шастару было сорок три года, и рядом с Нейгалом он прошел последние три года войны с имперцами, а когда она закончилась — именно Нейгал рекомендовал Шастара клану Дусс как пилота.

Дусс жили разработками тяжелых металлов и торговлей с мирами Вавилона. Теперь, когда вавилонское Содружество было разбито, они продолжали делать то же самое — но контрабандой. Ян был доволен этой работой, потому что ему страшно надоело воевать — он воевал против Кенан, потом против Империи, и надо было когда-нибудь заканчивать. Месяц назад он вернулся из довольно опасного рейса, и собирался использовать свой отпуск на всю катушку, тем более что начиналась весна, можно было дунуть на Биакко, искупаться в горячих источниках. И тут Нейгал отписал ему и спросил, готов ли он прямо сейчас лететь на Хеврон. Ян ответил, что любого другого он послал бы уже за один вопрос, но ради Нейгала готов подумать — а что за интерес?

Нейгал ответил, что оплатит ему фрахт из своих средств, клана это касаться не должно. Поскольку Ян был шкипером, (совладельцы погибли во время кенанской заварухи, он унаследовал их долю) и поскольку он был в отпуске — он никому не обязан был отчитываться за внеплановый пассажирский рейс.

— Что за пассажиры? Куда? — спросил Ян, но Эктор написал, что это не сетевой разговор, пусть Ян берет грузовой атмосферный катер и прилетает на нем. Это очень важно. Это ради него, Нейгала, и отчасти ради самого Шастара.

Ян выключил связь и ругнулся, а потом послал в Ниппур, город клана Дусс, рапорт о внеплановом полете в Аратту.

Перед отлетом он снова отписал Нейгалу — но ответа не получил, и это заставило его слегка забеспокоиться. Так что он полетел без остановок, принимая стимуляторы, чтобы не спать, и дозаправляясь на ходу. А на подлете увидел то, что превратило беспокойство в тревогу: жидкие пряди белесого дыма, поднимающиеся с той горы, где обосновался Эктор. Для барбекю дыма было многовато.

День был ясным — но, судя по обилию снега, вчера бушевала буря. Ян сделал круг над горой — и увидел, что дома на широком скальном выступе нет, есть только стены, пустоглазый обугленный череп. Снег вокруг манора растаял от жара, и новый нападать не успел — значит, поместье сожгли не более суток назад.

Ян сквозь зубы проклял судьбу. Что же такое было у Нейгала, и что с ним случилось самим?

Посадить большой грузовой катер возле самого манора было негде, так что Ян сел ниже по тропе — и, садясь, видел, что до него там тоже стоял катер, судя по размеру и форме — катер-шаттл, а то и прыжковый.

Перед тем, как выйти наружу, Ян надел пояс с оружием — на левом боку плазменник, на правом пулевик. Флорды он считал баловством. Парень с плазменником на десяти метрах уделает парня с флордом — а ближе парня с флордом Ян подпускать не собирался.

На снегу, истоптанном и грязном, местами виднелись пятна крови. Ян подошел к самому большому из них — и увидел, что тут лежало чье-то тело. Немаленькое тело: крови натекло очень много. Два солнца жарили вовсю, температура была около пяти градусов по Цельсию, снег таял, и кровавое пятно выпустило длинные протуберанцы в сторону обрыва, под уклон.

Потом это тело взяли и оттащили в сторону. Там, где снег не затоптали, видны были две борозды, оставленные пятками... и третья, оставленная хвостом. Тело принадлежало боевому морлоку класса «геркулес». И потащили его прочь уже давно мертвого — крови было очень мало.

Ян Шастар прошел по следу и увидел сложенную из камней могилу. На шлеме, который положили в головах могилы, был нацарапан крест, а под ним — «Давид Нейгал».

Кой черт Давид, подумал Ян, теряя чувство реальности — у Нейгала не было сыновей с таким именем, и потом... это же морлок! И почему крест?

Он расстегнул кобуры и пошел к дымящемуся остову дома. И уже в воротах понял — кто-то наблюдает.

Он повернулся резко — но наблюдатель и не скрывался. Это было странное животное — большая кошка, вроде пантеры мышасто-серого цвета, но с какими-то собачьими повадками. Эктор завел себе домашнего любимца?

— Хорошая кошечка... — сказал Шастар, медленно и осторожно кладя руку на плазменник. — Или ты песик?

Животное стояло неподвижно — зато зашевелилась большая груда камней рядом с ним, и Шастар обругал себя за тупость: никакие это были не камни, а морлок в «зеркалке».

Ладно, подумал Шастар, хоть будет кого расспросить.

У морлока тоже был плазменник, и он левой рукой направил его на пилота.

— Вы — Ян Шастар?

— Допустим, — ответил Ян. — А ты чей? Эктора? Он недавно тебя купил?

Морлок убрал плазменник.

— Я свободный, — сказал он. — Мое имя — Порше Раэмон.

Нет, определенно впору спятить: морлок, который говорит, что он свободен, носит имя синдэнского корабля и что-то делает здесь, у сожженного поместья Нейгала... На миг Шастару пришли в голову всякие кошмары — восстание боевых морлоков, гибель Нейгала от рук собственных слуг... Но это чудо совершенно спокойно стояло под прицелом его плазменника и не проявляло никаких признаков агрессии.

— Что здесь случилось? — спросил Шастар.

— У меня сломана нога, — сказал морлок. — И плечо. А еще я голоден. Отведите меня к своему катеру и дайте поесть мне и Динго. Я вам все расскажу.

Это была такая наглость, что Шастар даже не возмутился. Когда тебе начинает ставить условия домашнее животное, возмущение отступает перед удивлением. Шастар спрятал плазменник в кобуру и кивнул в сторону своего корабля:

— Ну, пошли.

Морлок поковылял за ним, приволакивая больную ногу и используя хвост как точку опоры. Поножи полудоспеха на сломанной ноге были крепко стянуты тросиком для скоростного спуска, на эту самодельную шину даже жалко было смотреть, и, вернувшись на корабль, Ян для начала велел морлоку избавиться от этого рукоделия и дал ему анальгетик и нормальную шину из комплекта скорой помощи.

С правой ключицей морлок сам справиться не смог, поэтому Ян расстегнул на нем доспех и помог снять.

— Я не знаю, что у тебя там, — сказал он, осмотрев распухшее и черное плечо морлока. — Пусть вет посмотрит, я не спец. Но левой рукой ты вроде управляешься, поэтому ешь, — он протянул контейнер с дневным рационом. — И рассказывай, что произошло.

Морлок поделился частью порции со своим Динго — Ян так и не мог понять, кот это или пес — очень быстро побросал в свою большую пасть все остальное и начал свой невеселый рассказ.

Когда он закончил, Шастар показал на грузовое отделение:

— Ложись спать.

— Что мы будем делать дальше? — спросил морлок. Шастара слегка передернуло от этого «мы будем», но заниматься воспитанием порченого не было желания.

— Тоже спать, — ответил он и растянулся на вмонтированной позади сидений лежанки для отдыха. — Я сутки на ногах.

— А потом?

— Вот настырный. Я лечу в Ниппур.

— Вы будете объявлять вендетту Морите?

— Лесану, — поправил Шастар. — Отстань, ради всего святого.

— Вы будете мстить Лесану?

Ну, прилип! — скрипнул зубами Ян.

— Не твоего ума дело, — сказал он. И тут морлок сгреб его здоровой рукой за плечо и перевел в положение «сидя».

— Послушайте! — сказал он. — Лесан увез людей, которых я любил. И гемов, с которыми я был связан словом. Увез моего капитана. И вы будете говорить, что это не моего ума дело? Если вы будете мстить Лесану — тогда я с вами, а если нет — то я ухожу сейчас.

— Да ну? — Шастар выхватил из кобуры плазменник и сунул морлоку под ребра. — Слушай, порченый, ты в курсе, что с такими, как ты, нужно кончать на месте? Будешь выступать — так и сделаю.

Серая тварь вдруг вскинулась и зарычала, вздыбив шерсть по всему загривку. Шастару стало не по себе.

— Лежать, Динго! — приказал морлок. Животина с неохотой улеглась, но не спускала с Шастара глаз.

— Вы можете застрелить меня, — продолжал морлок. — Лучше так и сделайте. Потому что я не могу жить, зная, что Лесан не ответит за все.

— Да успокойся ты на хрен, ответит он, — Шастар стряхнул с плеча ладонь морлока и снова лег. — Я лечу в Ниппур, чтобы объявить о вендетте. И чем быстрее ты дашь мне выспаться, тем быстрее мы стартуем.

Морлок успокоился и убрался в кузов. Сквозь дремоту Шастар слышал, как он таскает там пустые мешки, чтобы устроить себе место для сна.

— Эй, ты... — окликнул его Ян. — Твоя зверюга — кот или пес?

— Кос, сеу Шастар. Хевронский кос. Изделие генетиков, как я.

— Почему-то мне так и показалось, — пробурчал Шастар, засыпая.

***

— ...Чего он так орал? Это что, больно?

— Откуда я знаю. Сам у него спроси.

Сканк наклонился к мальчишке и спросил:

— Тебе чего, больно было?

Тот смотрел прямо перед собой пустыми глазами и не говорил ничего.

— Какого хрена он молчит? Слышишь, какого хрена ты молчишь? — Сканк хлопнул пацана по щеке. — Отвечай!

— Ты неправильно задаешь вопросы, — сказал Джориан. — И бить его без толку. Это же обруч. Нужно спрашивать как дебила. Немножко сложнее — и он уже не ответит.

— Говори с ним, как со своим папашей, Сканк! — сострил Мело.

— Иди ты, — огрызнулся Сканк. — Малый, тебе-было-больно-когда-я-надел-на-тебя-обруч?

— Нет, — ответил пацан.

— А чего же ты орал?

Молчание.

— Отстань от него, Сканк, — сквозь зубы сказал Джориан. — Он не сможет тебе сказать. И какая тебе, блин, разница, почему он орал?

— Да просто интересно. Что, уже и спросить нельзя.

— Я думал, он ранен, — сказал Мелло-младший, рассматривая снятые с Дика доспехи. Они валялись на полу катера как шелуха съеденного краба. — Он так орал, что я думал — он ранен. У меня сердце в пятки упало — я думал, мы ему что-то серьезно повредили и этот психованный синоби сейчас пойдет всех мочить, как Джунэ.

— Джунэ — дура, — проворчал Сканк. — Ничего плохого про покойницу не хочу сказать, но и сама она дура, и трахалась с этим дурным пацаном... Чего он, в самом деле, полез?

— Позатыкались все, — сказал Джориан. — Сил моих нет. Синоби сказал, что общая сумма награды остается прежней, только делить ее теперь будем на четверых.

— Это если Джаргал выкарабкается.

— Выкарабкается, только танцора из него уже не будет. А награду он всю просадит на лечение позвоночника.

Рейдеры умолкли и снова все взгляды обратились на того, кого они считали виновником своих невзгод. Жилистый паренек-недоросток, раздетый до нижнего белья, стоял перед ними неподвижно, как манекен. Он убил Эспаду, из-за него погибла Джунэ, и Джориан чувствовал почти нестерпимое желание пустить ему кровь.

Джориан не был садистом, и когда он кого-то избивал, мучил или калечил, то утолял не жажду крови, а жажду справедливости — как он ее понимал. А понимал он ее так, что никто не смеет становиться Джориану поперек дороги и вставлять ему палки в колеса. Он считал себя человеком добрым и миролюбивым — но ведь если каждому уступать, тебя же с дерьмом сожрут. А тут был как раз тот случай — вместо того, чтобы сдаться по-быстрому (ну, разве с самого начала не было ясно, что дело швах? Чего ерепениться?), эти имперцы и чокнутый Нейгал начали сопротивляться и положили троих ребят, а гребаный Моро пристрелил Джунэ. И никого нельзя было притянуть к ответу, потому что на леди Ван-Вальден, ее полоумного братца, хилого детеныша и зеленозадую приемную дочку Моро сразу наложил лапу: слишком ценные, а гемы... ну, скот — он и есть скот, а мальчишку, которого надо было бы вздуть хорошенько, хотя бы за Рио, Моро велел доставить целым и невредимым. Пилот! Подумать только, эта вяленая сардинка — пилот! Джориан тоже был пилотом, но из-за него никто не стал бы штурмовать манор. Его не берегли бы как зеницу ока. Потому что он был пилотом даже не средненьким — а паршивым.Итератором. Каботажником, «челноком», как их называли на профессиональном жаргоне. Почему мир так несправедливо устроен, что одном все, а другим ничего? Почему этот задохлик — пилот высочайшего класса, а он, Джориан — «челнок»?

— Встань на колени, — приказал Джориан. — И на руки.

Мальчишка выполнил.

— Ползи в этот люк, — велел рейдер, показывая на трюмный люк. Когда пацан дополз, Джориан наподдал ему под зад ногой и тот кувыркнулся вниз по пандусу, свалившись в кучу гемов, уже спущенных туда ранее. Никакого удовлетворения Джориану это не принесло: что за интерес пинать куклу?

— А он и в самом деле выполнит все, что прикажешь? — с интересом спрашивал Сканк. Он был бойцом, а технической стороной работорговли никогда раньше не интересовался.

— Как заведенный, — удостоверил его Джориан.

— Например, будет отжиматься от пола, пока не сдохнет?

— Запросто. Мы когда-то так развлекались со старичьем. Ставки делали, сколько раз они смогут, пока сердце не лопнет.

— Или будет моей девочкой?

— Ага. Только это уже неинтересно.

— А ты что, пробовал?

— С бабами. Бревно бревном, делает, что скажешь, а кроме этого — ничего.

— А я неприхотливый.

— Ты что, гомик? — поморщился Мело.

— Это не считается, — сказал Сканк. — Кого угодно спроси. Гомик — это тот, кому нравится быть девочкой. А нравится это любому, кто хоть раз побывал девочкой. На Ракшасе таких было полно. И даже если ему это не нравится, то все равно он больше не мужик. А тот, кто мужик, тот не становится гомиком, даже если бабы нет, и ему приходится иметь гомика.

— Вы ошибаетесь, — Моро вошел в коридор неслышно, и поэтому от звука его спокойного голоса Джориан вздрогнул. — Гомосексуальной является любая связь мужчины с мужчиной, и независимо от того, кто занимает в ней активную позицию, а кто пассивную, в глазах обычных гетеросексуалов, по крайней мере, в Империи, вы, сеу Сканк, такой же гомик, как и те, кого вы «имели» на каторге. А в Вавилоне гомосексуалом назвали бы только того, кто стабильно предпочитает мужчин женщинам — опять же, независимо от того, какую роль он берет на себя в отношениях. На это смотрят как на неприятное чудачество, потому что в Вавилоне много значения придается продолжению рода. Поэтому Ваша рекомендация «Кого угодно спроси» не распространяется ни на большинство имперцев, ни на большинство вавилонян. Думается мне, сеу Сканк, что под словами «кого угодно» вы подразумевали уголовную и полууголовную среду, так как именно эта среда близка вам и именно ее воззрения вы только что излагали. Воззрения эти берут начало в этике приматов, обезьян. Именно у них после выяснения отношений между самцами доминирующий самец закрепляет свое положение ритуальным половым актом с подчиненным. Таким же образом самоутверждаются боевые морлоки — потому что их механизм торможения заимствован у тех же высших приматов. Если вам доведется схлестнуться врукопашную с боевым морлоком, сеу Сканк, и вы захотите остаться в живых — примите позу самки, покажите ему задницу, и он может вас пощадить — его биологическая программа рассчитана на это. И ваши рассказы из каторжной жизни, как ни крути, подтверждают, что обезьяна — наш общий предок.

Большая часть жестокой иронии Моро пропала втуне — по причине крайней примитивности аудитории. Но главное до Сканка дошло:

— Ты хочешь сказать, что я пидор?

— Нет, — все с той же милой улыбкой качнул головой Моро. — Это означало бы погрешить против той точности формулировок, которую я так люблю. Вы не пидор, сеу Сканк, сиречь — не гомосексуал. Вы шимпанзе. Обезьяна. Гомосексуальная связь для вас — это не человеческое стремление получить тепло, ласку, удовольствие — а просто еще одно средство унизить другого и возвывиться самому. Гомосексуал — человек и ищет человеческого, а вы, сеу Сканк — животное. В каком-то смысле вы даже хуже морлока, потому что он не может быть человеком, а вы могли бы, если бы хотели.

— Я не понял, мужик, ты драться со мной решил?

— Нет. Я хочу, чтобы вы не смели посягать на собственность дома Рива. Я хочу, чтобы вы знали: вы умрете за это.

Он подошел к тому месту, где валялись сброшенные доспехи, поднял опаленный наплечник, осмотрел его и снова бросил.

— К сведению тех, кто не знаком с основными принципами работы рабского наношлема, — сказал он. — Человек прекрасно помнит все, что с ним происходило, когда он был под шлемом. Человек может это вспомнить еще детальнее, если его расспросить под шлемом же. И если что-нибудь обнаружится при медосмотре... Я вас предупредил.

Он вышел, напоследок сделав Джориану знак рукой.

— Он что, совсем без башни? — спросил Мело.

— Он синоби! Они все без башни, — ответил ему Джориан.

— Нарывается, — Сканк сплюнул. — И нарвется

— И что же ты с ним сделаешь? — ехидно спросил Джориан. — Пока мы здесь, в локалке Картаго, и нас любой может накрыть? Кто нас отсюда вывезет? Нет уж, терпи. Думай о наваре и терпи.

— Какой там навар, — проворчал Мело. — Два десятка гемов, и хоть бы половину из них продать. Обещал премию за голову морлока — я ему две принес, он мне ни шиша не дал.

— Это был не тот морлок, — сказал Джориан.

— Откуда ты знаешь, они же все на одно лицо?

— Знаю, — отрезал Джориан. — Того морлока я бы отличил, наглая такая скотина. С ним все время рядом зверюга таскалась, она бы хозяина не бросила. Это были морлоки Нейгала. Их все равно не перепрошить. А премию за пацана мы получим на станции. Успокойтесь. Мне он тоже не нравится, но платит он всегда честно. Нас еще ждет выкуп за бабу, самое меньшее — пять кусков на нос.

— Больше, — хмыкнул Сканк. — Носов-то поубавилось.

Эта реплика немного приподняла всем настроение, и Джориан прошел в рубку к Моро.

— Ты, похоже, неприятностей ищешь, — сказал он. — Зачем ты поссорился со Сканком?

— Никто не смеет посягать на собственность дома Рива, — Моро ответил, не глядя на собеседника, вертя в руках и разглядывая флорд, отобранный у мальчишки.

— Ну и сказал бы просто — руки прочь. Обзываться зачем?

— Я всего лишь сказал ему правду. В чем дело, Джориан?

Моро поднял глаза от своей опасной игрушки, и Джориан поежился под его взглядом. Он вдруг сообразил, что, хотя их сейчас на корабле трое против одного (искалеченный Джаргал не в счет), в рубке они один на один, и Моро запросто расчирикает его флордом раньше, чем Джориан успеет выхватить из кобуры пулевик. А потом синоби так же по одному прикончит остальных ребят...

Мысль была дикая и глупая, Джориан ее быстро прогнал. Но родилась она в тот момент, когда он глянул Моро в глаза. Что-то сейчас с Моро было не так. Как-то он изменился за пять лет, что прошли со времени их последней встречи.

— Если ты так над ним дрожишь, — он попытался вести разговор в деловое русло, — то не надо его совать к гемам. Помести его в одну каюту с девчонкой.

— Нет, — отозвался Моро. — Пусть будет вместе с гемами. Когда прибудем на станцию — изолируй его, чтобы он не мог переговариваться со своими. Еду пусть получает ту же, что и гемы... и вообще отношение к нему должно быть примерно таким же — только я запрещаю вам его бить, морить голодом, заставлять под шлемом делать разные мерзости — словом, что вы там делаете с провинившимися гемами?

— А если он чего-то учудит? Он отчаянный. Шлем снимем — кусаться начнет.

— У вас там найдется две пары крепких наручников? Джориан, почему я должен учить тебя обращению с ценными пленниками и заложниками?

— Я просто не пойму, в чем тут смысл. Ну, забери его сразу и засунь в станционную тюрьму...

— Нет, Джориан. Тогда он догадается, насколько мы в нем заинтересованы. А он должен растеряться. Должен думать, что о нем просто забыли. Кстати, мне действительно придется на недельку о нем забыть, не до того будет. Его содержание я оплачу, Джориан. В том числе и тебе, персонально.

— А, ну, это другой разговор! — Джориан сел. — Так бы сразу и сказал. Слушай, а почему вы просто не пропускаете пилотов через промывку мозгов, как зелененьких? Зачем так долго мордоваться?

— Видишь ли, Джориан... Есть такая штука, как свобода воли. В нее не все верят, но она есть. Все это поняли, когда попытались использовать наношлем для ментального программирования. Казалось бы, чего проще: крутить человеку эйга и заставлять его верить, что это с ним было на самом деле... А вот оказалось, что это невозможно. Он поверит только если захочет верить. Такая вот смешная штука. Все ментопрограмирование гемов держится на их непоколебимой вере в то, что сопротивляться невозможно. Но люди сопротивляются.

— Так что, других способов нет?

— Есть. — Моро как-то странно усмехнулся. — Пытками довести человека до состояния «делайте-со-мной-что-угодно-только-не это»... Проблема в том, что пытать человека под наношлемом бессмысленно, а людям с сильной волей бывает достаточно секунды между болью и включением наношлема, чтобы собраться с духом и начать сопротивляться. Хорошие пилоты, как правило — люди с сильной волей. Остальные не стоят того, чтобы их конвертировать. Но если даже пилота ломают таким образом — он может потерять класс. Превратиться в «челнока» или вообще сгореть. Овчинка выделки не стоит. Кстати, тебе нравится орриу?

— Что? — не понял Джориан.

— Вот эта штука.

— Ну... Хороший флорд, а что?

— Это не флорд, вот что. Это орриу, оружие шедайинской работы, вполне вероятно — ровесник египетских пирамид. Как ты смотришь на то, чтобы принять его в залог за леди Констанс и ее близких?

— А сколько он стоит?

— Как минимум сто тысяч.

Джориан взял оружие в руки, повертел его так и эдак, а потом вернул:

— Предпочитаю звонкую монету, — сказал он.

***

Картаго находилась в одном прыжке от большого перекрестка космических путей, сектора пространства с выходом в четыре обширные дискретные зоны. Такой сектор пространства требовал станции контроля, и Рива, когда начали обустраивать колонию на Картаго, купили у дома Адевайль списанный линейный корабль «Тэсса» — без ходовой части и вооружения, только с маневровыми двигателями. Из него сделали станцию «Тэсса», благо швартовочных узлов у линкора хватало, а вооружение и свое было недолго поставить.

Пока станция Тэсса была лишь оборонной точкой и еревалочным пунктом для кораблей, которые Рива не хотели пускать в локальное пространство — она справлялась. Но с того момента, как Рива пустили туда рейдеров и сделали эту базу центром сортировки и перепродажи потока рабов — системы жизнеобеспечения начали давать сбой. Каждый день на станции находилось на пятьсот-тысячу человек больше, чем нужно, поэтому на рабочих палубах ощущалась постоянная нехватка свежего воздуха, а вода была почти предметом роскоши.

Рабов содержали в двух трюмах бывшего линкора, кое-как приспособленных для обитания людей. Здесь же они проходили процедуру ментального перепрограммирования или «промывки мозгов». Трюмы были разделены на четыре уровня каждый, на каждом уровне по шесть клеток, в каждой из которых размещалось от десяти до двадцати рабов.

Четырнадцать гемов Эктора Нейгала, четверка тэка и Дик оказались разделены между собой и разобраны по разным клеткам, потому что каждый из торговцев сортировал своих рабов на свой лад. Джориан обычно распределял их по родам и по специальностям, поэтому ячейка Аквилас угодила в одну клетку с оружейником Сетом, а сервы — в другую. Дика засунули в пустовавший «детский ящик» — выгороженный угол, дополнительно разбитый на два яруса, чтобы выиграть лишнюю площадь. Поскольку он предназначался для маленьких гемов, Дик не мог встать там в полный рост и только у самой решетки мог вытянуться лежа. Что он и сделал, едва с ним закончил медтех, и надсмотрщик, просунув руку сквозь решетку, снял с его головы обруч — рабский вариант наношлема.

Глухая ярость клокотала в нем. По вскользь оброненным репликам Нейгала он знал, что в плену его не ждет ничего хорошего, и заранее готовился к жестоким мучениям. Но ничего такого не было — были мелкие унижения, испытанные на протяжении последних... Дик потерял счет времени, но «Паломник» шел к Картаго двое суток, а сколько времени отделяло выход из дискретной зоны и эту станцию — он не знал. Трое суток, решил он в конце концов. Трое суток в жарком трюме, в этом гнусном шлеме, в страшной тесноте и в кошмарной обиде, которую он почувствовал только сейчас. Рабский обруч отключил эмоции, сознание фиксировало происходящее совершенно бесстрастно — только где-то глубоко внутри еще сохранялись остатки свободной воли. Сейчас, в памяти своей, Дик словно раздвоился. Один был свободен — но оглушен и парализован, заперт где-то в глубине разума — словно все еще в полуобмороке после этого кошмарного удара о стену. Он мог ужасаться тому, что происходило с ним-вторым, но был слишком слаб, чтобы помешать. А он-второй разом утратил все человеческое достоинство и превратился во что-то вроде ремонтного бота с голосовым управлением. Он по приказу ел, по приказу засыпал, даже опорожнялся по приказу, когда корабельный тэка приносил в трюм ведро. Он жил в грязи, исходил потом и все вокруг него тоже. Тогда ему было все равно, а сейчас все это обрушилось на него разом: начиная с того момента, как Джориан велел ему снять доспехи и раздеться, как он на пополз в трюм и получил пинок, и заканчивая тем, как безропотно он влез в эту клетку.

Он помнил все, что происходило под шлемом. Он видел своих друзей и гемов Нейгала, которым давал имена — и за все время дороги, которое делил с ними бок о бок в буквальном смысле, не перекинулся с ними ни словом. Как и они, был низведен до уровня скота. Нет, скотина под ярмом хотя бы стонет. Машины. Он ничего для них не сделал, не мог и попытаться.

Перед штурмом манора Дик душевно готовился к смерти, а если не повезет — к пыткам. Но то, что он пережил, казалось ему хуже и пыток, и смерти. Пусть бы убили тело, но освободили душу. Пусть бы тело мучили, но не трогали разум и волю.

— Я не хочу. Боже, не хочу! — прошептал он, переворачиваясь лицом вниз.

Полная неизвестность была как отсутствие кислорода. За леди Констанс он был более-менее спокоен, ей бы постарались не причинить вреда, и лорду Гусу тоже — но Джек? Ведь бандиты могли убить его просто нечаянно, забыв, какой он маленький, больной и слабый... Том и остальные — где-то здесь, ждут своей участи, Рэй наверняка погиб, а Бет...

Может быть, она уже умирает. Может быть, из нее уже вынимают ее память, заселяют ее тело чужим человеком... Дик не мог спокойно вынести даже мысли об этом — он застонал, прикусив губы.

Откуда-то издалека, с более глубоких ярусов трюма, донесся крик — какой-то прерывистый, словно кричащего то и дело хватали за глотку. Дик вскочил на колени и стукнулся головой о потолок. Что это было? Кто кричал?

Потом раздался другой голос — более тихий, низкий — с приказными интонациями. Слов разобрать Дик не мог. А после этого первый крик повторился.

И начался жуткий диалог, смысл которого был таинствен и страшен. Крики боли — разными голосами, через разные промежутки времени. И одним и тем же голосом отдаваемые команды. Это длилось часами, потому что Дик успел известись от голода и жажды — в последний раз он ел и пил на катере. А потом появилась команда — три гема-серва с большим пищевым контейнером — и пошла по ярусам, раздавая бустер и воду. Они ходили не меньше часа, и все это время страшный дуэт продолжался. Он закончился, когда команда раздатчиков добралась до яруса, на котором был заперт Дик.

— Что такое там, внизу? — спросил юноша, принимая сквозь решетку в ладонь кусок вареного бустера размером с кулак.

— Пить, — сказал гем, просовывая в клетку шланг с насадкой для питья в невесомости.

Дик впился липкими от жажды губами в насадку и сделал несколько глотков — а потом гем отпустил кнопку дозатора.

— Еще, — попросил Дик. Вода была теплой и отдавала химической гадостью — вода первого круга обработки, которую на кораблях использовали в технических целях. Но сейчас он был рад и такой. — Пожалуйста.

— Норма, — ответил раздатчик.

— Что там, внизу?

Раздатчики повернулись к его клетке боком и покатили тележку дальше.

— Эй, постойте! — Дик просунул руку между прутьями и успел схватить одного из них за плечо. — Скажите, где те гемы, которых привезли сегодня? Четверо тэка, семья Аквилас?

Серв высвободился и опасливо отбежал от его клетки. Послышался грохот шагов по железному пандусу. К ним спешил охранник-человек.

— Что у нас тут? — спросил он. — Кто возникает? А, это ты...

Он окинул брезгливым взглядом грязное белье Дика, немытое тело и свалявшиеся сосульками волосы — и сквозь зубы бросил:

— Заткнись и ешь. Будешь вякать — останешься без завтрака.

— Что там происходит? — спросил Дик, показывая вниз.

— Без завтрака, — охранник легонько стукнул по решетке дубинкой-шокером и Дик, получив током по пальцам, отдернул руку.

Охранник ушел. Дик разломил свою порцию бустера надвое. Предупрежден — вооружен. Он снял с себя майку, завернул бустер в нее и лег, положив сверток под голову. Кто знает, какие силы ему понадобятся и когда. Может быть, ему предстоит еще много таких однообразных дней в клетке, а может быть, его уже через час-другой вытащат отсюда и поволокут... куда-то. Наверное, туда, вниз, откуда слышатся крики и команды.

Дик ел бустер, лежа на спине. Усилия, которые он совершил только что, страшно утомили его, кроме того, болела голова, и он знал, почему — нехватка кислорода. Наверняка системы жизнеобеспечения работают, надрываясь, и рабские загоны снабжаются воздухом и водой по остаточному признаку. Он вспомнил один из рейдов к Ядру — самый удачный, они привезли восемь левиафанов, но подзадержались на охоте и обнаружили, что химикатов для очистки воздуха им хватит только при условии строжайшей экономии и движения к Мауи самым полным ходом. Восемь недель пути были адом: двойная тяжесть из-за того, что ускорение превышало возможности компенсаторов — и нехватка кислорода. Так почему же теперь кажется, что тогда было легче? Ведь двойной тяжести нет, и тогда Дик работал наравне со всеми, а сейчас он может просто лежать и ничего не делать. Дураку понятно: тогда он был свободен, и полон решимости держаться не хуже всех, а сейчас устал и упал духом. Он проиграл и потерял все, что у него было. Кроме, разве что, жизни — но как раз ею он не дорожил. Дик пустил свою память в дрейф, и сейчас она странствовала среди легенд о проклятых людях, поневоле сеявших вокруг себя гибель. Они теряли друзей, возлюбленных, детей — но сами оставались в живых, а жестокие языческие боги смеялись над ними.

«Зато теперь можно не думать ни о ком, кроме себя», — сказала какая-то часть его. — «То есть, вообще ни о ком не думать. Ведь я больше ничего не могу и ничего не решаю...»

Эта мысль принесла страшный покой отчаяния. Дик закрыл глаза, дожевывая последний кусок бустера. Он не наелся, только немножко заморил червячка — но знал, что если съест то, что оставил себе на утро, то до вечера ему станет совсем плохо. Нужно постараться заснуть — так легче терпеть голод.

И Дик заснул — вернее, поначалу он просто грезил, не давая ни одной мысли завязаться в узел рассуждения, постепенно усилием воли заставляя рассудок умолкнуть — а потом это сменилось настоящим сном без сновидений.

Он проснулся от того, что его схватили за запястья и протащили немного по полу клетки, вытянув руки через прутья наружу. На запястьях сомкнулись наручники. Дик рванулся было обратно, но цепь не пускала.

— Так, что у нас тут? — спросил охранник, вытаскивая из клетки сверток и встряхивая.

Кусок бустера выпал из майки, охранник ухмыльнулся.

— Перехитрить меня хотел, а? Выходит, что сам себя перехитрил. Без завтрака я тебя оставил, половины ужина ты сам себя лишил. Спокойной ночи.

Он расстегнул наручники и бросил Дику скомканную майку. Кусок бустера так и остался валяться на полу, в зоне видимости, но за пределами досягаемости. Ну нет, решил Дик, дудки. Не дождетесь, чтобы я тянулся к нему как обезьяна.

Он снова лег — теперь лицом вниз — и начал читать Розарий, загибая пальцы по одному. Пятница сегодня или нет, он не знал, но выбрал Скорбные тайны — потому что его грызла скорбь. Он вспоминал Моление о Чаше — и думал о погибших. О команде «Паломника», о Нейгале, которого он оплакал бы, если бы мог плакать, о его морлоках и Рэе. Он обращался мыслями к моменту бичевания — и думал о криках, доносившихся снизу. И когда он переходил к глумлению солдат и возложению Тернового Венца, он не мог не вспоминать о рабских обручах, о шипах, которые входят прямо в мозг и парализуют разум. Несение Креста заставило его испытать стыд. Как он мог забыть, что капитанских обязанностей никто с него не снимал? Как он посмел впасть в отчаяние, если он жив, не ранен и даже не очень сильно болен — так, немного побился, чуть-чуть обжегся и слегка простыл? Святой Брайан говорил — все ерунда по сравнению с Голгофой. Кто позволил дезертировать?

Дик дочитал Розарий и снова приказал себе спать. Хоть так — но набраться каких-то сил. Потому что предстояла тяжелая борьба, на износ.

Наутро разносчики дали ему только воды. Потом всех рабов начали водить на оправку — по одной клетке за раз. Дик смотрел в оба глаза — не покажутся ли друзья? — но не заметил ни одного знакомого лица — тэка, братья-близнецы по сотворению, слились в однородную массу, а одежду у них отобрали почти всю. Он все гадал, с какой из клеток заодно поведут и его, но удостоился особого внимания — гемов водили два морлока, ростом пониже, чем Рэй, бесхвостые и какие-то совсем обезьяноподобные, а за Диком пришел человек — другой, не вчерашний надзиратель. Видимо, у того закончилась смена. Этот был поменьше ростом, с длинными волосами, которыми он пытался скрыть уродливый шрам, проходивший через лоб, висок и то место, где прежде была мочка уха.

Проходя по пандусам вверх, Дик убедился окончательно, что станция переделана из корабля, скорее всего — линейного. Охранник позволил Дику напиться из-под крана, но предупредил, что в ближайшие пять часов нечего рассчитывать на то, что его выведут, так что наливаться до ушей не нужно. Дик воспользовался и его великодушием, и его советом, в то же время досадуя на то, что он не сможет хотя бы нацарапать на стене весточку для друзей.

Охранник вернул его в клетку — и ушел. Потом вернулся.

— Тебя без еды оставили? На, — он сунул Дику сэндвич, явно свой, из пайка. Тот растерянно поблагодарил.

— Почему вы мне помогаете?

— Из-за Эспады, — ухмыльнулся работорговец и потрогал свой шрам. — Терпеть его не мог. Как ты умудрился его зарубить? Он был первый флордсман Братства.

"Какое Братство, такие и флордсманы", хотел было съязвить Дик, но решил не донимать человека, сделавшего ему добро.

— Ну... Он был без шлема...

Снизу снова послышался вопль и кусок застрял у Дика в горле. Охранник явно благоволил ему, и он решился спросить:

— Что там делают?

— Мозги зелененьким промывают, — поморщился охранник. — Чтобы забыли, кто они и откуда.

— Симатта! — прошипел Дик.

— Да, дерьмово, — кивнул охранник. — Терпеть не могу. Когда на мою смену приходится — этот вой потом в ушах стоит. Сколько раз говорили — поставить звуконепроницаемые перегородки, только кому это надо...

Тут он сообразил, что разоткровенничался не с тем и отошел от клетки, бросив напоследок:

— Жуй быстрее. Мне неприятности не нужны.

Прошел еще один такой же однообразный день. Дик много молился о своих друзьях и просил о встрече с ними. Он вообще много молился — ничего другого не оставалось. Охранник со шрамом еще раз сводил его в туалет, пока всех гемов гоняли куда-то ниже, и Дик снова никого из своих не смог различить в клетках, хоть и пытался. Он решился попросить охранника о помощи, но тот решительно отказал.

— Нет, пацан. Твою жизнь сделать чуть полегче — это пожалуйста, а с зелененькими я связываться не буду.

Наступила ночь — Дик решил считать промежуток времени, когда криков не слышно и не раздают еды, «ночью». Пришел еще один сон без сновидений, а за ним — еще один день в клетке. Дик заставил себя сделать пятьдесят отжиманий после «завтрака» и пятьдесят после «ужина». Добрый охранник сменился третьим, маленьким афро-малайцем. Он не заговаривал с Диком и тот не пытался установить с ним контакт. Охранники сменялись сутки через двое, понял юноша, когда утром, проснувшись, увидел первого, «злого». Тот попробовал высмеять Дика, когда паренек отжимался, но Дик проигнорировал его с его насмешками. Он должен пытаться сохранить хоть какую-то форму, даже если ему придется провести несколько месяцев в этой тесноте. Это — осада, это сражение на измор. Дик разгадал хитрость Мориты: переждать, пока гнев сменится усталостью, а затем — унынием. Нет, этот трюк не пройдет. Он выдержит осаду. Он выдержит все. Ему есть еще зачем жить...

Но, как только он изготовился к марафону, как судьба снова изменилась. За ним пришли.

Случилось это в смену «доброго» охранника — обычные крики снизу вдруг смерились громким, почти истошным воплем, в котором юноша различил:

— Сэнтио-сама! Сэнтио-са-а-ама-а-а! — и одновременно — нестройным пением. Дик, лежавший на полу клетки, вскочил и вцепился в решетку обеими руками. Там, внизу, пели псалом:

О, прославляйте Его, все народы!

Превозносите Его, все люди!

Его любовь к нам границы не знает,

А Его верность пребудет во веки...

О, аллилуйя, аллилуйя!

— Том! — заорал Дик радостно. — Остин! Бат! Актеон! — а потом подхватил песню.

Но через секунду песня захлебнулась, и радость Дика сменилась яростью. Ну да, они же пели не просто так... Что там с ними делают? Что им готовят? В чем заключается эта промывка мозгов? Одно Дик знал твердо: его друзья не дадут себе забыть, кто они и откуда... Он сжал пальцы на решетке, как на рукоятках станкового плазмомета и срывающимся то и дело голосом — чертова простуда! — заорал песню синдэн-сэнси, которая считалась чуть ли не гимном сохэев:

Умерший и воскресший, хочешь домой?

Душу свою вознесший, хочешь домой?

Ноги изранишь, силы истратишь, сердце разобьешь.

И тело твое будет в крови, когда до дома дойдешь.

Но голос зовет сквозь годы: «Кто еще хочет свободы?

Кто еще хочет победы? Идите домой!»

Пока он допел, прибежал «добрый» охранник, и по тому, как тот прятал глаза, отпирая клетку, Дик понял, что его ждет что-то нехорошее.

Его ждал Джориан и двое рейдеров, один из них — тот, большой и лысый, что издевался над ним на борту катера. Он шагнул вперед и схватил Дика за руки, заведя их за спину, Джориан защелкнул наручники и сказал:

— Пошли.

Они двинулись вниз. Сердце у Дика колотилось, в горле было тесно и ноги чуть подкашивались то ли от страха, то ли от того, что он столько времени провел сидя и лежа.

«Сейчас...» — металось у него в голове. — «Это будет сейчас! Наверное... Может быть...»

Его тащили вниз по лестничным пролетам и уже ближе к концу пути Джориан сказал:

— Несколько гемов артачатся и сопротивляются программеру. Из-за тебя, щенка. Из-за того, что ты им своим крещением задурил голову. Так вот, сейчас скажешь им, что все это чушь и прикажешь подчиняться, или пожалеешь, что родился на свет...

Дик закусил губы, чтобы не брякнуть глупости, не растратить гнева на такую мелочь пузатую. Открылась железная дверь, его втолкнули внутрь.

Эта комната была просто дном глубокого колодца, который образовался из-за того, что к стенам трюма приварили несущие балки с клетками. Теперь Дик понял почему крики снизу были слышны так хорошо: стены трюма отражали и усиливали их.

В одном из углов комнаты сидели на полу гемы из манора Нейгала, все скованные наручниками попарно. Посередине возвышалось какое-то сооружение, помесь голопроектора и пилотского кресла — Дик опознал в нем орудие пытки, по наитию, но безошибочно. И в этом сооружении, привязанная ремнями, сидела Нанду, крещеная Эстер, домохозяйка Нейгала.

***

Джориан раньше думал, что память человеческая - она вроде мнемопатрона или там жесткого кристалла в стационарке: что записано двоичным кодом в молекулярной структуре, то и остается как есть. А когда мы забываем - это вроде как битый кластер, разрушенный кристалл. Ну или там ненужное стерли, нужное записали, и все.

Но один психотех ему как-то после банки объяснил, что ни фига. Нам бы никаких мозгов не хватило так все запоминать. Джориан мало что понял про синапсы, нейроны и какой-то белок, но усвоил главное: во-первых, мы не столько запоминаем, сколько заново придумываем. Потому очевидцы все и перевирают, что на деле помнят не всю картину, а что-то, что само в голову забилось, как анкерный болт — движение, звук, запах... А потом уже, цепляясь за этот болт, всю картину выстраивают как могут. И второе, что Джориан запомнил: память нельзя стереть начисто. Можно разрушить нейронные связи, сформированные в какой-то период, выдернуть анкерный болт — но клеток в голове миллиарды, связей газиллионы, все не нащупаешь. Поэтому гораздо надежнее к стиранию памяти добавлять тут же запись новой, ложной. Тогда мысль все время будет мотаться по одним и тем же цепочкам, как крыса по лабиринту, а прежние цепочки от бездействия могут разрушиться сами собой.

Но если человек или даже гем не хочет забывать, если он упорно цепляется за свои болты, ни стереть его память, ни сформировать новые цепочки невозможно. Поа ты одни связи рушишь, он, зараза, новые в мозгу провешивает. Психотех объяснял, что в норме по жизни оно всегда так: запись как бы в несколько каналов идет, но которые накопили в себе больше какого-то важного белка, остаются записанными, а те, где белка было поменьше, за ненадобностью как бы расслабляются, самоочищаются для записи новой информации. Но они включаются, когда разрушены основные, и чем сильней человек старается помнить, тем больше подключается новых...

Обычно зелень не сопротивлялась, им один хрен что Картаго, что другая планета, что те хозяева, что эти. Их, конечно, подхлестывают током, когда пишут ложную память, потому что боль - это сиьное впечатление, это верняк. Но в принципе можно и без этого: выжарил все связи, сформированные в последний год, покрутил пред глазами калейдоскоп образов, что-то записалось по свежаку, давай следующего. Ток — это подстраховка, для верности.

Но вот с рабами Нейгала пришлось его использовать по полной. Первая же рабыня заартачилась. Уперлась рогом — нет, я Эстер Нейгал из дома Нейгала и хоть ты тресни. Току подбавили — без толку. Будь она помоложе, Джориан приказал бы бить ее током, пока не перестанет дурить, но ей было уже за сорок. По-хорошему, не стоит возни, такую за хорошую цену не продашь — пристрелить, и вся недолга, но дело же на принцип пошло. Этак все они начнут думать, что могут поставить на своем не мытьем, так катаньем — а все из-за паршивого богомольного мальчишки. Моро придумал хорошую шутку, и Джориан подхватил ее: Апостол крыс. Эй, вы в курсе, что в «детском ящике» у меня сидит крысиный апостол? Да-да, самый настоящий. Проповедовал крысам и крестил их. Смешно — живот надорвешь.

— Сейчас он сам тебе скажет, что все это полная хрень, — сказал Джориан, поставив малого перед креслом. — Ты его звала? Ну, вот он, слушай. Давай, излагай, малый. Права, что Нейгал не сможет быть с ними на этих ваших небесах? Он же не верил в Бога, он попадет в ад.

Мальчишку заколотило крупной дрожью, и он бросился бы на Джориана, не удержи его Сканк. Когда он понял, что дело дохлое, он перестал дергаться и чирикнул что-то гемке на их птичьем языке, и та улыбнулась прокушенными губами. Джориан несильно ударил малого по щеке ладонью.

— Говори по-человечески, — сказал он. — Что ты ей выдал?

— Я сказал, — грудь у пацана ходила, как кузнечный мех, — что мастер Нейгал будет в раю с Господом нашим, потому что он, как Господь, отдал жизнь за друзей.

Дерьмо, подумал Джориан. И ведь ничего с ним не сделаешь, Моро с ботинками схавает...

— Эй, вы, — сказал оператор. — Мой рабочий день не бесконечен. Или мы сейчас заканчиваем с этой телкой, или вынимай ее из кресла, попробуем после смены — только сверхурочные заплатишь мне ты.

Ничего не сделаешь? Что, вот так и позволить ему над собой издеваться?

— А ну-ка, прикуй его к вон той трубе, — велел Джориан. От ярости он сам еле сдерживал дрожь. Когда его приказ был выполнен, он развернулся к рабыне.

— Это в последний раз, слышишь? Не будешь сотрудничать — сдохнешь здесь. Ты никому не нужна, ты не стоишь столько, чтобы на тебя тратить еще полчаса. Так что забудь всю эту херню и сотрудничай.

Гемка бросила на мальчишку взгляд тонущего котенка.

— Кими ва нингэн да ё, — прохрипел сопляк и закашлялся. Рабыня почему-то улыбнулась.

Оператор включил наношлем и она перестала улыбаться. Над видеопанелью перед ней затанцевали в бешеном ритме какие-то символы, слишком быстро мелькающие, чтобы Джориан мог их разобрать.

— Не грузится, — сквозь зубы сказал оператор. — Что хотите делайте, не грузится. Она все время новые кластеры подключает.

— Отрубай, — велел Джориан. — Тис, вынимай телку из машины.

Рабыню вытащили, она тут же упала. После пытки электротоком не держали ноги.

Джориан вынул пулевик из кобуры и выстрелил ей в затылок. Двое гемов — помощники оператора — оттащили труп к утилизатору, третий замыл кровь, идя за ними. Пацан упал на колени и уронил голову.

— Смотри, — Джориан взял его за волосы и заставил поднять лицо. — Смотри, чего ты добился.

— Я убью тебя, — сухо всхлипнул парень — и тут его скрутил приступ рвоты.

— Следующий, — сказал Джориан. Нашел взглядом молодого и крепкого тэка со сломанной рукой. — Этот.

Два морлока отсоединили тэка от общей цепи и посадили в кресло. Он не отбивался, как это иногда делают гемы в панике, только посмотрел на мальчишку, когда его пристегивали ремнями, и сказал:

— Не бойтесь за меня, сэнтио-сама. Все будет хорошо.

— Конечно, будет, Бат, — пацан попытался вытереть рот о плечо и улыбнуться, вместе вышло довольно жалко, и терпеть эту бодягу у Джориана сил уже не было.

— Врубай, — сказал он оператору. — Выбей из него это дерьмо.

Тот кивнул и надвинул гему визор на глаза. Потом подвел электроды к голове и к ноге и щелкнул тумблером. Зеленомордый взвыл. Оператор отключил ток и сказал ему:

— Будешь сопротивляться загрузке — повторим.

— Ты трус! — крикнул мальчишка. — Ты никто! Все вы никто! Снимите эти наручники и деритесь со мной! Почему вы мучаете тех, кто не может вам ответить!?

— Заткни ему пасть, — велел Джориан Сканку. Тот отцепил от пояса свою резиновую дубинку, сунул ее мальчишке в рот, как удила, и примотал изолентой.

Машина заработала. Джориан не знал, что конкретно там грузят, но знал общий принцип: рабу внушается безразличие к своему прошлому, его ожидания перенаправляются на будущее, на нового хозяина, которого он должен будет любить. Этологи специально разработали какой-то комплекс внушения, и сейчас он грузился полным ходом.

Черта с два!

— Кто ты? — через десять минут приподняв визор на геме, оператор задал контрольный вопрос.

— Батлер Аквилас, — ответил гем, исходя потом. — Марана та.

— Нет, я так работать не могу, — оператор ударил с досады по корпусу аппарата. — Что он с ними сделал?

— Что он с вами сделал? — рявкнул Джориан рабам Нейгала.

— Сэнтио-сама крестил рабов дома Нейгала, — сказал пожилой тэка. — Мы видим теперь, правильно он сделал. Мы не пойдем к чужим господам, и нашего господина будем сопровождать в смерти.

— Джориан, давай заканчивать эту комедию, — сказал оператор. — Толку не будет.

— Да подожди ты, дай подумать! — Джориан и мысли не мог допустить, чтобы потерять эту часть прибыли, его же на смех подымут! И зачем он всем растрындел про «крысиного апостола», боги, он уже прямо-таки слышал, как над ним подшучивают, называя римским императором или этим, как его — Иродом? О, да. Наплодил мучеников...

— Вот что, — решил он наконец. — Занимайся пока гемами из других партий. Я сейчас совета спрошу у умного человека.

Он вышел из операторской, подсоединился к станционной инфосети и набрал номер Моро. Ему ответил автоответчик:

— Простите, но я сейчас занят. Попытайтесь соединиться со мной через два часа.

Что ты будешь делать! Джориан вернулся в операторскую и сел верхом на стул, положив руки на спинку, а голову на руки. Мальчишка сидел на полу ровно напротив, обжигал своими глазищами. Джориан тихо выругался. Он мешал, он отвлекал гемов одним своим видом, но убрать его теперь означало признать свое поражение. Остальные гемы, из других партий, не пробовали сопротивляться, и, напуганные судьбой старой коровы, не пытались цепляться за свои воспоминания о добрых хозяевах и красивых планетах. Но в том углу, где сидели гемы Нейгала, не прекращался чуть слышный ропот. Время от времени один из морлоков бил стрекалом-шокером того, кто разевал рот — без толку: через несколько минут бубнение начиналось снова. Молились, наверное.

Джориан не смог выждать два часа, уже через час с небольшим он снова выскочил в узел связи, подсоединился и вызвал Моро. На этот раз ему повезло: синоби оказался в своей каюте и, судя по его виду, только что принял душ. Джориан почесался поневоле: сам он на воде экономил и только обтирался.

— Ну, наконец-то! — сказал он, увидев Моро. — Слушай, тут такое делается...

Выслушав его рассказ, Моро рассмеялся — и почему-то именно так его реакцию и представлял себе Джориан.

— Значит, вы током уговариваете их, а он храбро увещевает их к мученичеству? «Наиболее же достойна удивления и славной памяти мать, которая, видя, как семь ее сыновей умерщвлены в течение одного дня, благодушно переносила это в надежде на Господа».

— Ты мне не шути! — разозлился Джориан. — Это же получается, мы взяли у Нейгала гнилой товар! Это же колдовство какое-то, я прямо не знаю...

— Никакого колдовства, обычные издержки производства, — хмыкнул Моро. — Гемы создаются внушаемыми, легко поддаются внушению, и в данном случае им с успехом внушили, что внушению они больше не поддадутся.

— А делать-то что? Мне деньги нужны! А ты запретил пацана даже пальцем трогать! А он же просто сидит там, они смотрят на него... И убрать я его не могу — выйдет, что за ним и вправду какая-то сила, которой я боюсь! Моро, разреши мне один раз его поучить. Не сильно, не бойся. Я его не испорчу.

— Не разрешаю, — сказал Моро. — И вопрос закрыт. Джориан, ты пытаешься применить в психологии лом. Ничего у тебя не выйдет.

— Да перестань ты водород качать почем зря! — не выдержал Джориан. — Знаешь, что делать — скажи. Не знаешь — приходи сам, забирай щенка и делай с ним что хочешь.

Моро посуровел.

— Напомни, который из гемов демонстрирует геройство?

— Этот, со сломанной рукой.

— А-а, Бат... Ладно, я оплачу тебе и эти расходы. Слушай внимательно... — и Моро объяснил что делать. Это было так просто, что Джориан просто диву дался: как он сам не додумался?

...Мальчишка отбивался, пока на него надевали шлем, и даже чуть не сломал Джориану ногу, со всей дури врезав по коленке ребром стопы. Но под шлемом, само собой, присмирел. Джориан вложил ему в руку пулевик, тщательно проследив за тем, чтобы в кассете осталась лишь одна пуля. Сканк снял наручники и кляп, взял пацана за загривок и подвел его к гемам. К этому, со сломанной рукой, который лежал на руках у товарищей.

— Поднимите его, — приказал Джориан морлокам.

Те выполнили приказ и поставили раба против пленника.

Сканк взял Дика за запястье и поднял его руку так, чтобы ствол пулевика уперся в оливково-золотистый лоб.

— Я знаю, что вы не виноваты, сэнтио-сама, — улыбнулся гем.

— Нажми пальцем на спусковой крючок, — приказал Джориан.

Мальчишка повиновался. Морлоки отнесли труп к утилизатору.

— Вот и все, — сказал Джориан, обращаясь к гемам. — Вот и вся хваленая свобода воли. Вот и все крещение, и весь вам Бог. Вон ваш Бог, — он показал большим пальцем за спину, на аппарат. Потом глазами выбрал гема — кажись, оружейника.

— Ты. Иди и садись туда. Сканк, прикуй мальчишку обратно к трубе, пусть смотрит.

И все прошло как по маслу. Когда Сканк снял с капитана-недоделка шлем, тот рванулся несколько раз так, словно руки готов был себе оборвать, лишь бы освободиться, а потом, как Моро и предсказывал, в нем словно что-то надломилось и он осел на пол. С гемами теперь не было никаких проблем: они проходили через операцию как шелковые, подстегивать приходилось совсем немногих. За этого порченого Моро обещал заплатить. Джориан попробовал раскрутить его на то, чтобы он заплатил и за старуху, но тот ответил, что старуха — собственная глупость Джориана. Ладно, все равно она пошла бы задешево. Гемов, которые протянут еще лет десять от силы, покупают или такие же старики, или люди, которым нужен наставник для молодняка — и те, и другие табунами не ходят и ищут подешевле.

Смена закончилась. Сканк отстегнул пленника от трубы и отвел наверх, передав Саймону. Парень шагал и смотрел так, словно шлема с него и не снимали.

— Все-таки Моро — сам дьявол, — сказал Джориан вечером Дэлве. — Знает, где у человека слабина и как в нее ткнуть.

— Держался бы ты от него подальше, — посоветовала она. — Плюнь на этот выкуп. Не лети с ним на Картаго. Ты и так много потерял. Вернул свое — и ладно.

— Что? И не попробовать взять прибыль? Ну уж нет, не на того он напал, — Джориан покончил с ужином и потащил Дэлву в постель.

***

«Это — я?»

На Бет смотрела из зеркала чужая, незнакомая девица с рыжевато-золотыми волосами и теплыми карими глазами. Если присмотреться поближе, становились различимы крохотные веснушки, разбросанные по переносице и под глазами. Глаза были зареванными и испуганными. Когда к ней пришли с инъектором, она решила, что уже все — сейчас ей загонят в мозги спрута и он выжрет ее память, наполнив ее другим человеком.

Но она проснулась здесь, все в той же просторной каюте на каком-то корабле или станции, куда ее привел Моро, когда катер пришвартовался. Она не знала, сколько времени прошло с момента падения манора — всю дорогу Моро продержал ее под шлемом. Самое меньшее — два дня, столько нужно было, чтоб дойти от Картаго до дискретной зоны. Но сколько они шли после того, как вынырнули из дискрета? Даже если неделю — Бет не могла бы сказать этого точно. Однообразные дни сливались в один в ее сознании. Она проводила их, лежа на койке в каюте Моро. Он входил, выходил, сидел перед терминалом, что-то делал, приносил пленнице еду или водил ее в туалет, и все это повторялось, и нельзя было отличить сутки от суток. Несколько раз входили чужие люди, одним из них был Джориан, но она не слышала никаких разговоров — сначала он приказывал ей спать. Шлем с нее впервые сняли здесь, и она провела два дня, дрожа от ужаса. Конечо, Кассандра говорила, что ее не смогут превратить в другого человека, но все-таки??? И что там гоаорила мама о какой-то политической интриге, ради которой ее хотел получить Моро?

Потом пришли с инъектором — человек и двое гемов-медтехов. Они думали, что она спит и хотели застать ее врасплох, но она начала сопротивляться. В конце концов после инъекции она потеряла сознание и пришла в себя все в той же каюте.

А когда она подняла руку, чтобы убедиться, что жива — эта рука была белой.

Сначала ужас ледяной волной прошелся по ней от затылка до пяток. Неужели ее уже скормили «заказчице»? Неужели она — больше не она? И тут же она поняла: чушь, чепуха, если бы она была не она, то она бы не испугалась. Она бы проснулась с мыслью: ура, я снова юная и красивая!

Еще одна вещь окончательно убедила ее в том, что ей ничего плохого не сделали: четки-браслет Дика. Они по-прежнему были на ее запястье. Вряд ли их сохранили бы, если бы хотели уничтожить личность Бет.

«Кто я?» — спросила себя она и ответила вслух, чтобы услышать собственный голос:

— Я — Элисабет О'Либерти Ван-Вальден Мак-Интайр де Риос-и-Риордан

Это ее немножко успокоило. Она поискала следы чужого присутствия в себе — и не нашла. В ней не было посторонней личности, злой тетки, которая решила произвести ее на свет, чтобы вселиться в ее тело.

Она встала с постели, включила свет и подошла к зеркалу. Рассмотрела свое изображение. Нет, это была все-таки она, Бет узнавала свои черты — нужно только мысленно перекрасить кожу и волосы.

В комнате что-то было не так. Все та же большая кровать, все тот же откидной столик, все тот же пустой стенной шкаф...

Ой, нет! Не пустой!

Когда ее здесь помыли (Бет обжигал запоздалый стыд — всеми вопросами ее гигиены, пока она была под шлемом, занимался лично Моро, и теперь она вздрогнула, вспомнив его руки на себе), у нее отобрали старую одежду, а новой не дали. Два дня она провела голой, заворачиваясь в покрывало с постели. Теперь же шкаф был набит одеждой.

Бет достала и распечатала комплект нижнего белья — тонкие черные трусики и топик на одно плечо, правая грудь вот-вот вывалится. Потом перебрала одежду и обнаружила платье, комбо, один саронг, одни нимские брюки, две простых туники и одну чоли, несколько легких накидок типа кардигана — интересно, что под ними носят... В нижнем отделении стояла коробка с обувью. Бет распечатала ее — и увидела простые туфли и роскошные сандалии.

Поразмыслив, она надела штаны из нима и набросила одну простую тунику. Пусть не думают, что красивыми нарядами успокоили или купили ее. Она по-прежнему их всех ненавидит и...

Боится?

Да, боится.

Дверной замок щелкнул, Бет в ужасе вскочила на кровать. Как она и думала, за отъехавшей в сторону дверью оказался Моро. Вот только никак она не могла подумать, что при виде нее он низко поклонится.

— Сеу Элисабет, — сказал синоби, выпрямившись. — Прошу вас о чести быть вашим провожатым.

Его костюм соответствовал его невыносимо официальным манерам: узкие брюки прямого покроя и темно-синего цвета, с чем-то вроде лампасов — узорчатая линия из переплетающихся цветов — тоже синих, но другого оттенка. Такого же цвета облегающая туника с высоким воротом, длинными рукавами и вышивкой по груди и плечам. Пояс — металлические звенья со вставками из конанского лазурита — и у пояса флорд.

Бет хлопнула глазами два раза и спросила:

— Чего?

Моро вошел в комнату и встал у двери.

— Сеу Элисабет, наступил момент, когда вы получите ответы на все свои вопросы. Смелее. Вы уже должны были понять, что вашей жизни ничто не угрожает. Если бы вас готовили к роли клона — хотя это невозможно технически — я никоим образом не позволил бы вам сохранять сознание и страдать от неизвестности. Я достаточно безжалостный человек, сеу Элисабет, но отнюдь не садист. Прошу вас, следуйте за мной.

Бет обулась в простые мягкие туфли и вышла мимо Моро в узкий коридор. Он вел в пустующий (если не считать одного охранника) круглый холл с круговым видом на космос, а в центре холла винтовая лестница спускалась к шлюзовой камере. Это было что-то вроде особняка на станции, как поняла Бет. С отдельным входом и выходом. Моро провел ее в шлюз и посадил в катер, зашипели насосы, откачивающие воздух — и раскрылся вьюнковый створ шлюза. Катер стартовал.

Бет наконец увидела место своего (только ли своего?) заключения — станцию, переделанную из какого-то большого военного корабля.

Путь их лежал в сторону от станции, и вскоре Бет смогла увидеть эту впечатляющую конструкцию целиком. Все вместе походило на синего кита, увешанного гирляндами буйков. Бет вспомнила, как Дик вез их с Тепе-Хану на «Паломник» и на глаза у нее навернулись слезы.

— Что со всеми остальными? — спросила она. Голос дрогнул и получилось пискляво.

— Потерпите еще десять минут, — сказал Моро. — Обещаю, вы получите все ответы.

Впереди показался корабль. Бет плохо разбиралась в типах кораблей, но курьер опознать смогла.

— Это «Когарасу», малый корабль госпожи найсёгуна, Главы Совета Мира, — сказал Моро. — Традиционно в доме Рива это женщина, супруга, мать, дочь или сестра сёгуна. Ее задача, в самых общих словах — внутренние дела дома Рива. Внешними занимается, соответственно, Совет Войны и сам сёгун. Таково разделение власти в Доме Рива: мужчины занимаются войной, женщины — миром.

Корабль увеличился в размерах. Бет разглядела две силовых мачты — защитой этот курьер не уступал левиафаннеру.

Моро обменялся с кораблем кодовыми сигналами, и шлюз для него открыли. Катер опустился на три точки в шлюзовой камере, из стен ударили клубы пара — кипел и испарялся сжиженный воздух. Когда давление достигло нормы, Моро отстегнул Бет от кресла и вывел ее из катера.

Лифт поднял их на верхнюю палубу, и сердце Бет опять екнуло: планировка здесь очень напоминала кают-компанию «Паломника».

— Все легкие скоростные корабли, сошедшие со стапелей Идзанаги, похожи друг на друга, — Моро угадал ее мысли. От этого Бет стало еще тошнее.

Они вошли в кают-компанию, обставленную так же просто, как и на «Паломнике»: гладкие стены, гладкий пол, покрытый мягким ворсистым покрытием — там оно было более дешевым и местами уже полысело, а здесь ноги тонули в упругом ворсе — и разбросанные по этому покрытию мягкие круглые подушки для сидения. В углу — небольшое возвышение, вроде подиума.

На этом подиуме, поджав ноги, сидела женщина — и Моро, войдя, склонился перед ней на колено. Бет не знала, как ей поступить, и остановилась на средней глубины реверансе. Очень уважительно и совсем не подобострастно, хотя в нимских штанах и глуповато — такому реверансу подошла бы юбка или хотя бы саронг.

Подняв голову и взглянув на лицо этой женщины, она ощутила нечто вроде «дежа вю». Где-то она это уже видела. Причем совсем недавно.

Первые же слова хозяйки разрешили ее загадку.

— Боги мои, Морихэй, — сказала златокудрая богиня. — Даже генсканирования не надо. Я как будто смотрюсь в зеркало... Подойди ко мне и сядь, девочка моя. Как тебя назвали?

Она говорила на астролате с совсем другим, чем Нейгал, акцентом.

— Элисабет О'Либерти, сударыня, — ответила она, опускаясь на подушку.

За спиной богини стояла другая женщина, которую Бет поначалу приняла было за статую или голопроекцию — так она была неподвижна. Гем, небольшого роста, в обтягивающем темно-лиловом костюме, с перевязью, на которой висели два пистолета, и какими-то поножами и наручами, она была само воплощение воинственной красоты и опасности.

— Элисабет, — протянула женщина, пробуя слова на вкус. — Неплохо. А я — Лорел Шнайдер, сестра тайсёгуна Рихарда Шнайдера и глава Совета Мира. Я ждала тебя так долго, Элисабет. Можно, я буду звать тебя Эльзой?

— П-почему, сударыня? — спросила Бет. — Почему вы меня ждали?

В голосе богини что-то дрогнуло.

— Потому что ты моя дочь, маленькая.

Бет почувствовала приступ головокружения. Это было нереально. Невозможно. Такое случается только в «мыльных операх»... Бедная маленькая Бет, якобы предназначенная в жертву «оперистой певице» — на самом деле любимая и долгожданная дочь найсёгунши Рива? Золушка оказывается принцессой королевских кровей, Моро — в роли доброго фея???

— Как же я тогда оказалась... — Бет провела рукой по своему лицу.

Женщина вздохнула.

— Начнем по порядку. Твой отец, тайсё Экхарт Бон, умер раньше, чем мы зачали тебя. Но после него остался замороженный генетический материал, и я воспользовалась им, чтобы зачать тебя. Мне говорили, что не стоит этого делать, по крайней мере, сейчас, когда Дом ввязался в войну. Но я рассудила, что война может продлиться долгие годы — и, как видишь, не ошиблась. Я выносила тебя и ты появилась на свет. Почти все это время я находилась на разных боевых кораблях Рива и на нашей колонии Тайрос.

Моро открыл стенной шкаф и достал оттуда красивый фарфоровый кувшинчик и три чашечки. Напиток, который он разлил по чашкам, был не крепким на вкус, но Бет решила не рисковать, вспомнив, как напился Дик, приняв водку за сакэ. Дик... Что с ним сейчас?

Женщина продолжала:

— Я тогда управляла внутренними делами Дома с колонии Тайрос. Мне приходилось много летать, а ты и другие дети высокопоставленных женщин находилсь на попечении надежных слуг. В какой-то момент корабли дома Кенан атаковали и захватили Тайрос. Вывезти вас не было никакой возможности, и тогда гем-няня придумала выход. Вас подвергли феномодификации и поместили в ясли гемов. Все получилось как надо. Кенанцы уничтожили корабль, на котором эвакуировались управленцы Тайроса, и решили что вы погибли. Я даже объявила траур. Но вы были в безопасности, потому что среди гемов вас никто не искал. Долго такое прикрытие продержаться не могло, но мы нашли способ вывезти вас с Тайроса под видом оптовой продажи. Кенанцам были не нужны лишние рты на станции, они от вас с удовольствием избавились. И тут случилось непредвиденное. Вас захватил синдэнский корабль. Это было еще до того, как Империя официально вступила в войну, но Синдэн никогда не упускал случая нанести добро и причинить пользу, — улыбка женщины горчила, как это вино, что разлил Моро. — Они опознали работорговое судно, взяли его на абордаж... и так ты оказалась в имперском церковном приюте.

Бет не помнила ничего из этого. Самым ранним ее воспомнанием было прибытие на Соледад. До того момента она никогда не видела столько открытого пространства.

— Вас отследили, — продолжала женщина. — И всех вернули. Подставные усыновители забрали детей из приюта и доставили родителям. Но тебя, к сожалению, мы потеряли. Тебя удочерила женщина, почти равная мне по положению, соправительница нескольких планетарных систем, приближенная к императорскому дому. Ты постоянно находилась вместе с ней в кольце охраны. С одной стороны, я могла вздохнуть свободно: я знала, где ты, знала, что ты в безопасности. Но с другой стороны... я хотела тебя вернуть.

— Почему вы просто не... просто не полетели к маме? То есть, к... — Бет запнулась.

— Кончно же, для тебя она мама, а я — чужая женщина, — госпожа найсёгун печально улыбнулась. — И как иначе? Называй леди Ван-Вальден мамой, я не обижусь.

— Спасибо, — от вина слегка кружилась голова, но Бет радовалась, что может говорить свободнее и для храбрости опрокинула еще чашечку. — В смысле, вы же могли...

— Могла. И хотела. И считала этот способ самым лучшим. Но война все еще продолжалась, за мной охотились убийцы, и чем ближе была наша победа, тем больше они усердствовали. Я решила дождаться победы, там более, она была близка. Но тут взбунтовалась Сунагиси и в войну вступила Империя. Мы сразу стали не просто врагами - чудовищами.

— Такое бывает, когда сжигаешь целый город вместе с людьми, — вырвалось у Бет.

Взгляд женщины стал холодным.

— Забавно, что имперские власти подписали мир с теми, кто потребовал этого от нас. Впрочем, — ее лицо смягчилось, — я рада, что ты это сказала. Я лишний раз убедилась, что ты наша дочь. Моя и Экхарта.

— Я дочь леди Констанс Ван-Вальден-и-Макинтайр. Это она меня воспитала.

— И я ей благодарна за отличную работу.

— Как вы выразили свою благодарность? Что вы с ней сделали? Где она? Где Джек? Лорд Гус?

— Они содержатся под стражей, но со всем уважением, которое приличествует государевым пленникам, — заверил Моро.

— Я хочу их видеть!

— Не сейчас, — сказада госпожа найсёгун. — На этой станции нет должных условий для содержания. Я отправила их на Картаго первым же рейсом.

— А Дик? Рэй? Аквиласы?

Госпожа найсёгун приподняла брови,обратив лицо к Моро.

— Речь о юном капитане "Паломника", бешеном морлоке и четырех тэка, — пояснил тот. — Я потом расскажу.

— Нет, ты расскажешь сейчас! — Бет ударила кулаком по полу.

Найсёгун кивнула.

— Извольте, — Моро слегка пожал плечами. — Морлок погиб в бою. Гемов забрали рейдеры как добычу. Пилот, как и положено по закону, будет передан в руки синоби.

— Забрали? Как добычу? — Бет, опрокинув столик, бросилась на Моро. Вепиться в волосы, в глаза, сорвать эту вежливую улыбочку ногтями с лица...

Лилово-золотая статуя за спиной Лорел ожила и Бет опомниться не успела, как оказалась на полу в удушающем захвате. Женщина-морлок держала ее жестко, но пока не причиняла никакой боли, и, сжимая ее горло сгибом локтя, позволяла ей дышать сравнительно свободно — но Бет ни секунды не сомневалась, что одно резкое движение — и эта боль будет причинена, и дыхание пресечется. Маленькая и плотная, эта женщина была невероятно сильна.

— Если ты обещаешь не делать глупостей, я велю Сариссе отпустить тебя, — сказала Лорел. — Я понимаю твое горе, но не позволю тебе причинить вреда себе и другим. Пообещай мне, что будешь сидеть смирно, пока разговор не окончится. Дай мне слово.

Бет всхлипнула.

— Хорошо. Даю слово.

— Вот и умница, — Лорел кивнула женщине-морлоку и та разжала свои объятья-оковы.

— Ты убил Рэя, — сказала Бет. — Я тебя никогда не прощу.

— Я надеюсь это пережить, — снова поклонился Моро. Он даже и не подумал перевалить вину на рейдеров.

— Почему ты мне сразу все не сказал? Почему ты не сказал Дику и Нейгалу, что меня никто не убьет, что я дочь вашей сёгунши?!

— Потому что этом случае, сеу Элисабет, Эктор Нейгал пристрелил бы вас на месте, а труп ваш уничтожил плазменной дугой, чтобы не осталось ни единого образца ДНК.

У Бет челюсть отвисла.

— Почему? — промямлила она, когда вновь обрела дар речи.

— Потому что он старый и последовательный политический противник нашей семьи, — ответила ей Лорел. — И не только он. У тебя много врагов, девочка. И они не замедлят нанести удар. Картаго — жестокая планета, привыкай к этому.

Бет опустила голову.

— Пожалуйста, — она поколебалась секунду-другую, и поклонилась в пол. — Пожалуйста, спасите Аквиласов.

— Она говорит о рабочем звене гемов-тэка, — подсказал Моро. — Прзвольте мне объяснить.

— Да, конечно, — согласилась найсёгун.

— Сеу Элисабет, — Моро повернулся к ней. — Аквиласы не помнят вас. Как и того, что они Аквиласы. Все имперские привычки, все это безумие стерто из их памяти. Они проданы в разные места, независимо друг от друга. Они забыли друг друга. С ними будут обращаться хорошо, потому что с имуществом Дома нельзя обращаться плохо. Их не от чего спасать.

Бет посмотрела на телохранительницу найсёгуна. Наверное, попробовать еще раз ударить Моро бесполезно. Но что-то же надо сделать.

— Пожалуйста, — еще раз взмолилсь она, дрожа от рыданий. — Если вы хотите, чтобы я когда-нибудь могла вас любить... найдите их для меня!

— Эльза, — как можно мягче сказала женщина. — То, что ты заботишься о своих гемах, делает тебе честь. Но тебе пора начинать приыкать к законам, по которым тебе придется жить. Допустим, я выкуплю и подарю тебе всех четырех — что ты будешь делать с рабочим звеном тэка? Поселишь их в кукольном домике? Будешь напоминать им о жизни, к которой они никогда не смогут и не захотят вернуться? Внушать им, что они люди? Они созданы для труда, девочка моя. У них есть свое предназначение. И так, как они живут, — лучше для них самих. Таковы законы Картаго, и мы, семья сёгунов Картаго, должны подавать пример их исполнения.

— Я ннавижу законы Картаго! — закричала Бет. — Я ненавижу Картаго! Я ненавижу вас! Почему вас не убили ваши враги? Почему вы все не сдохли? Это было бы лучше для вас самих! Я...

Игла вошла ей в шею, и она поперхнулась воплем. Последнее, что почувствовала перед провалом в сон — тошнота, рвотный позыв, смесь блевотины и вина на языке...

***

Лорел соскучилась по нему, это было видно сразу, это сквозило в ее жестах. Ей было трудно при дочери держать официальный тон, и лишь когда девочку после нервного срыва отнесли в ее каюту и прибрали за ней, Лорел отослала Сариссу и, не тратя времени на переход в спальню, сбросила накидку.

По недавней моде корсаж прикрывал только одну ее грудь, оставляя вторую обнаженной. Моро быстро прикинул, каким ему быть — и решил быть страстным любовником, истосковавшимся и оттого торопливым. Он обнял ее, лаская, потом повалил одетую на подушки и взял так, словно все шесть лет только и мечтал, что ворваться в ее теплую, тесную раковину.

На самом деле он охладел к ней с тех пор, как сменил тело и обрел зрение. Она была женщиной не его типа — высокой, статной белокурой валькирией, слишком мужественной на его вкус. А он ценил в женщинах мягкость. Валькирии привлекали его так же мало, как и женоподобные мальчики, и, как ни смешно, леди Констанс при всей своей фарфоровой холодности была именно такой дамой, которой он хотел бы добиться и с которой испытал бы большее наслаждение, чем с великолепной Лорел, этим воплощением Афины. Тип государыни Иннаны — маленькая, изящная, склонная к полноте женщина с темными волосами, светлыми глазами и очень нежной кожей.

Но за все время их связи он ни разу не дал Лорел понять, что она для него — не то. Лорел была слишком хорошим другом, чтобы так оскорблять ее. Кроме того, он был ей благодарен за то, что пятнадцать лет назад, когда он сычом сидел в своем маноре, обожженный, больной и слепой — Лорел пришла к нему. Один раз пришла Иннана, выразить сожаление о том, что случилось в ночь перед побегом с Тассадара. Или сожаление о том, что это больше не повторится. Она была в черной глухой маске, чтобы слуги ее не узнали. Он тоже носил такую маску, чтобы скрыть свое уродство, но на тело маску не натянешь. Спину и грудь покрывали келоидные рубцы, а на том месте, где в броне проходят металлические тяжи, на плечах, на шее, груди, животе, на бедрах и в паху — там были настоящие рытвины. Нейгалу повезло — за свои годы он основательно подорвал сердце выпивкой и беспорядочной физической активностью, и оно быстро сдало от невыносимой боли, а у Морихэя Лесана сердце было в полном порядке, он даже сознания не потерял за те полчаса, что прошли между попаданием из станкового плазменника и погружением в хирургическую ванну. Лицо его сгорело так, что Эш не мог надеть осмотическую маску и подсоединил воздуховод прямо к трахее. При этом он повредил необратимо голосовые связки — то, что от них еще осталось. Моро не осуждал его, парень сделал все возможное и невозможное, чтобы сохранить ему жизнь, а потом еще и пластику лица — достаточно хорошую, чтобы Моро без проблем ел и говорил. О красоте думать уже не приходилось. Он не осуждал и Иннану, которая откровенно сникла и разрыдалась, увидев обожженного безголосого слепца вместо красавца Моргейна. Она пришла утешить его, а кончилось тем, что он утешал ее. Он был счастлив от нее отделаться.

Лорел пришла через два дня, в таком же костюме, в черной маске, в темном просторном плаще, скрывающем фигуру. Неудивительно, что серв ошибся и принял ее за Иннану, тем более, что она так же надушилась.

Самым большим его желанием тогда было послать Иннану к черту, но она была не в том статусе. Скрипнув зубами, он велел принять гостью. Когда та вошла, он понял, что это другая. Походка гораздо тверже. Он взял ее руку для поцелуя, провел пальцами по предплечью, слегка сжал его, лаская — это была мускулистая рука мечницы. Когда она прошептала: «Для поцелуя у меня есть кое-что получше, чем рука» — и прижалась губами к его губам, он окончательно ее узнал. У кого еще хватило бы отваги преодолеть свое отвращение, кроме сестры Шнайдера?

«Это было божественно, Лорел», — искренне сказал он, когда они закончили. — «Но мне не нужна милостыня». «Никакой милостыни», — отрезала она. — «Я люблю тебя. Я любила тебя с того самого дня, когда ты привез и похоронил голову Экхарта». «Почему же ты раньше не сказала?» — «Я думала, ты меня ненавидишь. Ведь из-за свадьбы Экхарт расстался с тобой». «Чепуха. Экхарт никогда не был верным любовником». «Зато стал верным мужем. Знаешь, ведь я в конце концов полюбила его. Прошел всего год — и его убили. Сволочная жизнь». «Да, сволочная жизнь», — согласился он, и перевернул ее на спину, целуя шею, груди, живот и опускаясь все ниже, чтобы поцеловать лоно, влажное от его семени.

И в благодарность за те времена он и сегодняшний танец завершил таким же поцелуем.

— Ты чудо, — сказала она, поправляя одежду. — Я знала, что могу тебе доверять. Других таких друзей, как ты, у меня нет, кроме Рихарда.

— У меня тоже негусто с друзьями, — улыбнулся он. — И, похоже, Бет не войдет в их число.

— Ей предстоит многое понять. И она поймет, если она и в самом деле моя дочь...

Моро провел ладонью по ее щеке. Несказанное было между ними — «...и дочь Экхарта Бона».

«У меня будет ребенок», — сказала она. — «Посмертный ребенок Экхарта...»

Они занялись любовью в память о человеке, которого любили оба. Который так или иначе сделал их обоих тем, чем они стали. В каком-то смысле Моро стал отцом Бет, ритуально дополнив живым человеческим участием механический процесс инсталляции эмбриона. И когда Бет потерялась, Лорел доверила поиски именно ему...

— Что это за дела с Нейгалом, кстати? — спросила она. — Клан Дусс объявил о вендетте.

— Общеклановой?

— Нет, это какой-то одиночка. Ян Шастар, пилот Нейгала.

— Тогда не страшно, — Моро потянулся.

— Морихэй, мне не нравится то, что случилось. Рихард глубоко почитал Нейгала, ему это не нравится еще больше. Ходят слухи, что ты инициировал до Картаго чужого пилота. Ты не можешь объяснить все-таки, что произошло?

— Это долгая история, — Моро облизнул губы, потом налил себе вина, собираясь с мыслями. Есть кое-что, чего он никогда не сможет объяснить Лорел и о чем ей лучше не знать... — О ситуации с Ван-Вальденом и Брюсом тебе известно из докладов. Разведка доминиона Ван-Вальденов выяснила, что Брюсы готовят нападение. Рисковать женой и наследником лорд Якоб не решился и передал шифрованный ансибль-пакет с требованием улетать на одном из левиафаннеров, и как можно быстрее. Я оказался в жестоком цейтноте, вынужден был рисковать, импровизировать... Словом, я оказался на борту левиафаннера «Паломник» одновременно с леди Констанс и нашей крошкой Эльзой. И обнаружил там еще один трофей, стоящий того, чтобы за него побороться: юного Ричарда Суну, ученика пилота.

— Того, о ком беспокоилась Эльза?

— Да.

— Что их связывает?

— Они влюблены. С его стороны это очень трогательное рыцарское чувство, с ее стороны — гормоны, любопытство и немножко сострадания.

— Дальше.

— Дальше судьба как будто задалась целью поиздеваться надо мной, то подбрасывая то отнимая шансы. Команда корабля погибла без малейшего моего участия — это с одной стороны; с другой — на нас буквально свалились четверо тэка и морлок, эрратик, и наш маленький капитан непостижимым образом слепил из них команду. Мне удалось заставить его почувствовать себя беспомощным и некомпетентным, но он никак не собирался искать помощи у меня... А я не хотел действовать грубо, Лорел, я не хотел крови. Мне пришлось пойти ва-банк, я был раскрыт, бежал, и тут вроде бы судьба снова улыбнулась — я вышел на Джориана; это рейдер, который один раз обеспечивал мне прикрытие, а второй раз я через него внедрил агента на Дроу... Бесконечная жадность этого человека делает его предсказуемым, а потому — относительно надежным. Мы были уже здесь, в этом секторе, в четверти парсека отсюда. Если бы на «Паломника» нарвалось Крыло, они могли бы уничтожить корабль по неверному ответу на запрос "свой-чужой", если бы нарвались рейдеры — черт знает, что они могли бы там устроить, поэтому мистификация, для которой я решил использовать Джориана, казалась мне удачной. Я велел ему выдать себя за скваттера и пообещать нашим окончательно заблудившимся странникам помощь сквата. Его задачей было довести корабль до Акхит. Через дискрет корабль должен был провести я. Но...

...Вот он и дошел до одной из вещей, в которых не может признаться — до того, как в межпространстве Суна едва не убил его.

— ...но Джориан оказался слишком туп даже для скваттера — его раскрыли, и ему, в свою очередь пришлось бежать. Дальше мне ничего не оставалось, кроме как позволить «Паломнику» сесть на Картаго. Мой сэтто годился лишь на то, чтобы распугивать патрули...

— Почему Акхит? Почему не Тэсса?

— Потому что мальчик далеко не дурак. Тэссу невозможно на подлете выдать за тихий скват. Силуэты линкора ни с чем не спутаешь.

— Он разбирается в силуэтах линкоров?

— О наших вооруженных силах он знает, кажется, все, что может знать имперец. Он бредит войной и местью нам. Он с Сунагиси и воспитан сохэями.

— Ах, вот что... Старик был сентиментален. Итак, ты собирался выдать вполне гражданскую с виду Акхит за скват, а когда рейдер подвел тебя, ты распугивал своим сэтто патрули. Лесан, это ужасно. Это даже не топорная работа, а... я не могу сказать, какая.

— Я доставил тебе живой и невредимой дочь и привел к нам пилота, захватил семью доминатора. Ты можешь после этого сказать, что я потерял класс, и мне будет нечего возразить.

— Ох, да перестань, — засмеялась Лорел. — Не бери меня на глотку, не получится. С Рихардом — тем более. Я готова поверить, что Нейгала никак нельзя было оставить в стороне, но его смерть и инициация чужого пилота — это нам очень трудно будет замазать. Прежде ты решал проблемы, не создавая новых.

— Да неужели? А помнишь, что говорили, когда я вернулся с головой Экхарта?

— Это говорили не потому, что ты вернул голову Экхарта, а потому что ты снял голову с Дормкирка. После этого примирение с Кенан стало невозможным.

— А оно было возможным?

— Конечно нет, но дуракам ничего не докажешь.

— Шнайдер никогда не стремился что-либо доказать дуракамю Лорел, я доставил тебе дочь только потому, что это твой ребенок. То, что она наследница Бона, будущая жена нашего Солнца и мать его ребенка, залог объединения Вавилона и прочее — имеет значение лишь во вторую очередь. Я привез тебе дочь.

— Спасибо, Лесан. Спасибо. Ты знаешь, что мы с Рихардом всегда ценили тебя. Ты знаешь, что мы будем стоять за тебя, пока живы. Но оглянись вокруг: кроме нас, у тебя в совете нет друзей. Очень многие хотят твоей крови. Убив Нейгала, ты увеличил список. А мы не вечны.

— Я тоже, — пожал плечами Моро. — И я не смогу унести на тот свет расположение людей, которых не люблю. Дай же мне на этом свете насладиться дружбой тех, кого я хочу видеть другом и враждой тех, кого я хочу видеть врагом.

Лорел улыбнулась.

— Интересно, кто сможет тебе запретить?

— Вот именно, — улыбнулся Моро. — Кстати, у меня есть еще одна просьба.

— Слушаю.

— Я не хочу отдавать мальчика синоби. Он пилот высочайшего класса, и мне не хотелось бы его терять из-за костоломов. Или подчищать за ними.

— Ну, как правило, у них все же получается конвертировать пилота, полностью сохранив класс. Нет-нет, не говори ничего. Мальчик — твой трофей, забирай и конвертируй его сам.

— Благодарю.

— Пока не за что. Он действительно стоит того?

— Он совершенство, Лорел. Настолько, насколько это доступно смертному.

— Ба! В свой адрес я от тебя такого не слышала.

— Ты богиня, и в счет не идешь.

— Бессовестный льстец. Полетишь со мной и своим пленником на «Когарасу»?

— Нет, отправлюсь с транспортом живого товара. Он отходит послезавтра и идет без захода на Акхит.

— Приходи ко мне, когда вернешься в Пещеры Диса.

— Обязательно.

***

У морлока была сломана не только ключица, но еще и лопатка. Вет страшно удивился, когда узнал, что морлок желает принять участие в мщении за хозяина.

— Какая преданность, — покачал он головой.

То же самое сказал и старый пень Сайкос, глава клана Дусс. Ах, какая трогательная преданность. Усраться можно.

Особенно с учетом того, что сам клан Дусс не очень-то раскачался мстить за человека, который вытащил этот клан из дерьма.

Ян увидел в зале Совета в Ниппуре первую жену Нейгала, мать недотыкомки Мосса и понял, чем кончится дело. С Моссом он уже встретился в Аратте и был уверен, что тот донесет о встрече. Проклятье. Ян знал, что Мосс барахло — но не предполагал, что такое. Ладно, допустим, на отца он озлился за то, что тот увел Кассандру. Но ведь сама эта Кассандра погибла в драке с рейдерами — как можно проглотить такое?

Но теперь, после разговора с главами клана, он понял — как. И понял — почему.

Клан Дусс не простил Нейгалу своего возвышения. Пятьдесят лет назад они подобрали на помойках Тайроса угрюмого некрасивого мальчика. Кто-то взял его на свой корабль оруженосцем. В пятнадцать лет его приняли в клан — а потом он пошел в десантники, в Бессмертные и покрыл клан славой, помог ему со связями, вывел из последних в первую полусотню самых влиятельных... И знатная бездарь, сидящая во главе клана и растерявшая все, что было достигнуто — корабли, торговые связи, репутацию — не простила ему того, что была стольким обязана...

Грустно. И гнусно. Ян вернулся из ветеринарной лечебницы в катер и закурил.

— О чем вы думаете, мастер Шастар? — спросил морлок.

— Не твое морлочье дело, — буркнул Ян. Не хватало еще перед этим выворачивать душу.

Уже двадцать лет Рива жили со вкусом поражения и предательства во рту. Когда Дормкирк сожрал Фаррана, их сдали. Вавилон купил себе покой ценой их крови. Весь Совет, вся Директория променяли их на еще несколько десятков лет прежнего комфорта.

Вавилон был разбит до того, как первые имперские корабли вторглись в его локальное пространство. Предательство взорвало его изнутри. И сейчас Ян с горечью думал — отчего же это произошло, если верность взаимной клятве и взаимному благу была основой, на которой стоял Вавилон. Рим казался построенным на воздухе — две с половиной тысячи лет тому назад один еврей задал людям кучу невозможных задач; пытаясь развязать их, они создали «христианский мир», потом разрушили, потом опять воссоздали... Ян не знал, насколько крепок был тот Рим, чьи флаги сейчас снова поднялись выше вавилонских штандартов, но сильно подозревал, что, погибни он снова — он возродится. Поразительная живучесть для мира, подвешенного на сказке.

А фундаментом Вавилона была сама реальность, кровь и плоть человека, гены, из поколения в поколение передающие информацию о том, как выживать. А информация эта проста, потому что человек — стайное животное. То, для чего христианам нужна коллекция нудных баек, на самом деле включено в хромосомный набор: не кради, не убивай и не порти самок в своей стае. Держись ее и защищай ее — и она будет защищать тебя. Вот и все, и не нужно никаких каменных скрижалей.

Но почему же тогда построенное на воздухе стоит, а построенное на земле — гибнет?

Вавилон погубит ложь, говорили Рива. Мы специально вывели породу полуживотных, чтобы не держать перед ними клятв. Нужно менять эту ситуацию, пока она не ударила нас больно. Но никто не захотел менять — а потом Рива самих загнали в угол и принудили мириться с ложью. И вот результат...

Ян скосил глаза на морлока и его пса.

— Значит, так, — сказал Ян, потушив сигарету. — Клан Дусс подаст иск на синоби за смерть Нейала и разорение поместья. Надеяться в этом плане нам не на что, потому что Нейгал укрывал имперцев и отказался их выдать человеку с императорским сэтто. Поэтому я попросил о вендетте и мне ее разрешили. Запомни, морлок: меня не интересует твой сэнтио-сама. Я хочу добраться до Моро и я доберусь. Тебе повезет, если они окажутся в это время где-то рядом.

— Нет, мастер Шастар, — оскалился в улыбке морлок. — Это вам повезет...

***

«Добрый» охранник разбудил Дика, тормоша за плечо сквозь решетку. Дик не стал спрашивать, зачем — во-первых, он больше не заговаривал с этими нелюдями, во-вторых, он и так знал, почему его разбудили, а в-третьих, охранник сказал ему, едва он раскрыл глаза:

— Боги, парень, ты стонешь так, будто с тебя живьем снимают шкуру. Если не прекратишь, Гонза и в самом деле велит мне забить тебе в глотку кляп, а я не хочу.

Дик молча отвернулся. Если бы он мог и в самом деле сделать так, чтобы не стонать во сне, чтобы эта сволочь не слышала, что он опять становится слабым, когда засыпает...

Сон повторялся снова и снова, с разными вариациями: он продирался сквозь трупы на мертвом корабле, но в конце пути, за дверью, его ждала комната с этой жуткой машиной, отнимающей память, а в кресле машин сидела Бет. Она плакала и кричала, умоляя спасти ее, а он ничего не мог сделать. Он каменел и немел, скованный каким-то параличом, и на его глазах ее сначала били током, а потом начиналось мельтешение символов и кадров... Она начинала петь все более чужим, жутким голосом, а потом вставала из кресла сама, и глаза у нее были чужие. «Вот я и обрела новое, молодое тело» — говорила она. — «Хочешь, я спою арию Тио-Тио-сан?» Или что-то еще в этом духе, каждый раз другое, но всегда — настолько же несообразное и этой несообразностью страшное. Дик покрывался холодным потом и терял дар речи, когда она начинала приближаться к нему. Видимо, только во сне терял — его уже не первый раз будили из-за того, что он стонал и метался.

Добрый охранник вздохнул.

— Недолго осталось терпеть, — сказал он. — Завтра транспорт на Картаго.

Это немного обнадежило Дика, но виду он не подал. Он решил, что будет молчать и по возможности постарается даже жестов лишних не делать и не выдавать себя выражением лица. Не вступать в общение ни с какой целью ни под каким видом. С этими — нельзя.

...Он какое-то время не мог поверить себе, когда его отвязали от трубы и отвели обратно в клетку. Он ждал, что его подвергнут тому же, что и гемов, что его за этим сюда привели — и, конечно, он умрет, потому что он не поддастся на тот дешевый трюк, которым они купили гемов, он не поверит в то, что сводится только к телу. Одного гема за другим перед его глазами пропускали через аппарат, и все его друзья утратили память и волю. Никто, кроме Бата, не умер самим собой, не предпочел смерть утрате имени. Дик смотрел на них, и видел, что его больше не узнают — и ему было горько. Что ж, по крайней мере, они увидят, как умирает тот, кого не сломали.

Но его и не думали ломать. Когда все закончилось, его засунули все в ту же клетку, и он понял, что это была еще не пытка — а просто мелкая пакость, придуманная Джорианом.

Господи, выключи звезды. Зачем они. Зачем большое чудо Галактик. От Тебя требовалось всего лишь одно, маленькое чудо — вывести из строя псевдонерв шлема, чтобы раб Твой Ричард снова овладел своими руками и ногами и выпустил единственную пулю в лоб Джориану. Такое маленькое, такое легкое чудо...

Зря он пообещал Джориану, что убьет его. Пустые угрозы дешево стоят, а если Джориан хоть сколько-нибудь принял угрозу всерьез, он примет меры. Так что Дик сам себе напортил, как ни посмотри.

Но главный враг — все-таки не Джориан, а Моро. На его счет Дик не обольщался —

недооценки ждать не приходилось. А жаль.

В первые сутки после смерти Бата и Эстер Дик только оплакивал в душе свои потери и проклинал свою правую руку, предательницу и убийцу. Именно в ту ночь ему впервые приснился сон, в котором пожирали Бет. Когда он проснулся, он понял, что не сможет пережить известия о ее смерти. А потом полежал еще, свыкаясь с этой мыслью, и обнаружил, что, терзая его потерями, враги одновременно развязывают ему руки. Когда ему нечего будет терять, кроме своей вины — он улетит и прихватит кого-то с собой, чтобы по дороге в Чистилище бросить чертям. Как Райан Маэда. Как Самсон. А для этого нужно не проклинать себя, а острить оружие. И Дик снова заставил себя отжиматься в клетке.

И когда охранник сказал ему, что завтра, возможно, отлет — он помолился, чтобы тот не ошибся.

Он снова заснул и проспал до побудки без сновидений. А после побудки и раздачи завтрака пришла новая команда охранников — уже не рейдеры, а люди в какой-то униформе.

Рабов вызывали по присвоенным недавно номерам и строили в колонны по одному, надевая обручи, подключенные к общим пультам. Дик весь внутренне напрягся, ожидая вызова — и вскоре услышал. Сопротивление не имело смысла, юноша позволил надеть на себя обруч.

Он помнил, как в хвосте рабской колонны шел по переходам станции к транспортному узлу, где был ошвартован большой корабль для перевозки живого груза. Там, загнав в ячейку с еще семью рабами, с него сняли обруч.

На корабле было полегче с водой и воздухом. Сам корабль явно был списанным военным транспортником, и ячейки по восемь были изначально разработаны для солдат. Поэтому системы жизнеобеспечения не надрывались. У Дика прошла головная боль, не отпускавшая его на станции. Воды для питья было, правда, маловато — дозатор работал только два раза в сутки. Но Дик уже успел привыкнуть к жажде.

Путешествие длилось четверо суток, и почти все это время Дик не вставал с койки. Теснота была страшная, еще страшнее, чем в клетке — здесь нельзя было даже отжаться на руках, высота полки этого не позволяла. И два последних дня стояла жара — видимо, системы кондиционирования и охлаждения барахлили, а корабль проходил между солнцами. С Дика сошло семь потов, и он перешел в ту стадию немытости, когда человек уже перестает стесняться грязи и чувствовать скверный запах.

Он не заговаривал ни с кем из сокамерников, сидевших в основном так же молча и безучастно. Все возможные сведенья о своих друзьях-гемах он уже получил стараниями Джориана. Вроде бы, один попутчик был из сервов Нейгала — но Дик не хотел в этом удостоверяться: если и так, то что он сделает? В лучшем случае, обречет беднягу на еще один сеанс истязаний.

Космопорт Лагаш встретил их дождем со снегом. Дик ничего не запомнил кроме этого, потому что до бараков-распределителей их гнали под обручами и бегом. И лишь там, избавив от обруча, его отделили от гемов, отведя в маленькую камору, вроде кордегардии. К этому моменту он так измотался, что ждал исхода событий без малейшего волнения, с одним лишь желанием: лечь и уснуть.

— Это он? — в камору вошел высокий, чуть сутулый пожилой человек и с ним — морлок-охранник. Человек подошел к Дику, чуть встряхнул его, потрогал лоб, ущипнул за тыльную сторону ладони и оттянул веко. Дик понял, что это — бывалый медтех.

— Температура, — недовольно сказал он. — Обезвоживание. Как вы его везли?

— Как и всех, — сказал охранник.

Сутулый снял с себя плащ-накидку и набросил Дику на плечи.

— Следуй за мной, — приказал он. — Если не пойдешь — тебя погонят стрекалами.

Дик поковылял за ним. Под слепящий ледяной дождь выходить не пришлось — глайдер стоял в крытом гараже этого же барака-ангара. Сутулый сел за руль, морлок — на заднее сиденье, посадив сначала Дика и приковав его к подголовнику переднего сиденья наручниками.

Юноша не запомнил дороги — однообразное движение глайдера убаюкало его. Но когда путь закончился, его разбудили весьма жестоко — ударом стрекала. От неожиданности он не сдержал вскрика.

— Ты спишь, когда я тебе разрешаю, — проговорил сутулый. — Ты понял меня?

Дик не ответил. Плечо, куда пришелся удар стрекала, страшно чесалось и, как только морлок освободил его от наручников и вытащил из кабины — это опять был какой-то подземный гараж — он принялся растирать ударенное место рукой.

— Ты отвечаешь на мои вопросы, — сказал сутулый скучным голосом.

Дик сжал кулаки и зубы. Он уже понял, что сейчас будет.

— Бей его, пока он не заговорит со мной, — сказал сутулый. — Не в полную силу, он болен.

...Он не заговорил. Он закончил на холодном кафельном полу, прикрывая от ударов лицо и пах, он обессилел от боли и обмочился после особо удачного тычка в живот — но не заговорил.

Но если бы он мог плакать — он плакал бы, потому что морлок, точно отмеряющий ему удары, был из серии «Геракл» и смотрел на него глазами Рэя.

Глава 15. Пещеры Диса

Роксана Кордо ночевала в лаборатории, чтобы не пропустить ни одной фазы развития матки. Матка — самая важная часть производства, запорешь ее — пойдет под нож вся линия, все поколение биониксов. А запороть легко, достаточно одной ошибки в одной последовательности генов. И чем раньше ошибка обнаружится, тем меньше затрат на переделку всего с самого начала — а иначе в биоинженерии и не бывает.

И вот туда-то, в лабораторию, пришел к ней отец.

Пришел. Не связался через сантор.

— Лорел везет сюда дочь.

"А я при чем?" — спросила Рокс одними приподнятыми бровями.

— Хорошая девочка. Скоро исполняется шестнадцать. Получила имперское воспитание, выросла в домене Ван-Вальденов, последние годы провела на Мауи. Напугана, одинока, отчаянно нуждается в друзьях.

— Па, я для шестнадцатилетней девочки унылая взрослая тетка.

— Да, тебе двадцать один, это целая вечность, — Александр Кордо взъерошил белую с серебряным отливом челку дочери. — Рокс, пожалуйста. Будь там. Поговори с ней.

— Я не умею набиваться в друзья.

— Тебе и не нужно набиваться. Ты сама не замечаешь своего обаяния. Это видно только со стороны.

Спасибо, папа, что ты не пытался сосватать меня Керету, — подумала Рокс.

И ради этой благодарности — протянула руку за приглашением на торжественный прием по случаю обретения дочери найсё... и будущей императрицы.

В конечном счете на третьи сутки Бет сдалась. Или не сдалась, а, скорее, заключила сепаратный мир. Дальнейшие скандалы и сопротивление все равно ничего бы не дали: ответом всегда была порция снотворного или обруч. Но нельзя же спать или быть бессмысленной куклой все время: для того, чтоб спланировать побег, нужна, как минимум, информация. Нужно разговаривать с найсёгуншей (Бет даже в мыслях не могла называть ее матерью, даже с оговоркой "биологическая"), с прислугой, с экипажем корабля, нужно добиться для себя выхода в инфосферу, доступа к сантору...

Доступ к корабельному сантору она получила неожиданно легко, по первой же просьбе. И, едва получив, тут же поняла, почему: все важные доступы были не только запаролены, но и закрыты под биометрию. Бет не смогла ничего узнать ни о родных, ни о гемах, ни о Дике.

Ну что ж, она хотя бы просмотрела объемную карту Картаго и прошла виртуальный тур по месту своего назначения: Пещерам Диса.

В полном соответствии с названием, этот город располагался в пещерах. До сих пор у Бет был только манор Нейгала, чтобы составить представление о картагосской архитектуре, сейчас это представление пришлось несколько расширить. Пещеры Диса были грандиозны. Естественные полости в скалах, проточенные водой, люди расширили, углубили и соединили между собой многочисленными лестницами, лифтами и межуровневыми трассами. Город защищали от ежегодных наводнений несколько дамб, каскад водосбросов обеспечивал Пещеры постоянной энергией, и в Пещерах проживала и работала почти четверть населения планеты. Горная гряда подковой охватывала равнину, разделенную на бесчисленные чеки, где выращивалась биомасса. Если не знать, что все это создано рабским трудом — можно было бы даже восхититься.

...Сарисса сидела справа, опять неподвижная, как истукан. За мокрым «фонарем» глайдера проносились размытые ледяным дождем горы и долины. Временами это походило на дурной сон, в котором ты бегаешь по кругу. Они прилетели на Картаго — только затем, чтобы улететь и снова вернуться?

— Здесь мерзко, — сказала Бет.

— Было время — и я так думала, — грустно улыбнулась Лорел. — Я выросла на корабле и жизнь наземников ненавидела. У меня начиналась настоящая лихорадка, если приходилось проводить на планете больше трех суток кряду.

— Вы же знаете, что дело не в этом.

— Знаю. Ты совсем-совсем никак не можешь называть меня на «ты»?

— И «мамой»? Нет, извините...

Лорел взяла ее руку и слегка пожала.

— Мы все теряем тех, кого любим. Но потом смиряемся и живем дальше. Когда погиб мой отец, мне хотелось, чтобы солнца остановились и планеты сошли с орбит. Когда погиб мой муж, я была готова отдать свою правую руку, лишь бы поквитаться с убийцами. Но проходило время, я ела, спала, занималась делами... и боль отступала на время, а когда возвращалась — была слабее, чем прежде. Твои приемные родичи живы, им ничто не угрожает. Утешайся этим. У Бет не получалось утешиться. Ей четко дали понять, что свою семью она больше не увидит. И она не верила вавилонянам, что маме, Джеку и лорду Гусу ничего не грозит.

Бет разрыдалась. Лорел обняла ее, обернув своим плащом. Под плащом у нее была какая-то церемониальная одежда — черная туника в обтяжку, прямые брюки с высоким поясом и что-то вроде кимоно нараспашку, с золотой вышивкой на плечах.

— Как бы я хотела помочь тебе и утешить тебя... вознаградить тебя и себя за все те годы, которые судьба у нас отняла... Эльза, маленькая моя...

— Вы меня украли и погубили столько хороших людей просто чтобы меня обнять?

Темные брови валькирии сдвинулись.

— А сколько хороших людей и хороших кораблей погибнет, если погибнет дом Рива? Сколько их уже погибло? Эльза, ты еще молоденькая девочка и не знаешь, что такое груз ответственности, которую налагает власть. У дома чуть меньше тысячи кораблей, а мы можем вывести в пространство только половину из них. Мы загнаны в угол, Империя ведет с нами войну на уничтожение. Нам даже не предложили того сепаратного мира, который был предложен другим Домам Вавилона, не меньше нас виновным в резне на Сунагиси. Вавилон предал нас. Все, что я вижу вокруг, все люди, кого я знаю и люблю, погибнут еще при моей жизни, если я потерплю поражение. Подумай как следует своей головкой, которая, надеюсь, унаследовала мозги отца или мои: если бы на карте стояла судьба всего Доминиона, разве твоя мама хоть на секунду поколебалась бы распорядиться твоей судьбой — отдать тебя замуж за нужного человека или подготовить тебя в качестве наместницы, пустив по ветру твои мечты о сценической карьере?

Бет прикусила губу.

— Мама не стала бы никого убивать, — сказала она. — Не стала бы воровать чужих детей.

— Да неужели? Выбирая между гибелью Дома и похищением... скажем, сына Брюса — она бы выбрала гибель Дома?

Бет не нашлась, что ответить.

— Вот видишь, — сказала Лорел. — Даже наше желание быть хорошими не так часто исполняется, как мы того хотим. И у твоей приемной мамы в жизни были поступки, о которых ей хотелось бы забыть. И у твоей настоящей мамы — тоже. А сейчас, малышка, подготовься к шумному приему.

Глайдер влетел в портовые ворота.

Бет заранее впечатлилась, просматривая съемки Пещер, но вживую это превосходило впечатления. Высота глайдер-порта была больше, чем у любого помещения, где она была раньше, и эту головокружительно высокую пещеру опоясывали ярусы балконов, и на каждом столпились люди, крича и размахивая руками, бросая вниз ленты и конфетти, светя фонарикам сантор-коммов и люминофоров. Обе женщины попали в перекрестье прожекторных лучей.

— С прибытием в Пещеры Диса, Эльза! — Лорел встала почти одновременно с поднятием фонаря салона и помахала рукой толпе.

Ответом ей был шквальный свист и крик, обвал рукоплесканий. Бет привстала и оглянулась —

— Поприветствуй их, — подсказала Лорел обалдевшей от всех этих восторгов дочери. — Они встречают тебя.

Бет робко махнула рукой несколько раз. Вторая волна криков и аплодисментов охватила ее и немного приподняла ее дух.

Мельтешение огней и лиц наконец-то разбилось на отдельные картинки. Бет увидела красную дорожку, проложенную к глайдеру, кордон из боевых морлоков в полудоспехах и темно-синих гербовых накидках, похожих на старинные котты, и трех человек, идущих по этой дорожке. При виде первого у нее просто захватило дух — таких красивых мужчин она прежде не встречала. Моро был красавцем, но... словом, не так Бет представляла себе мужчину своей мечты. А этот — ну, просто древний герой или даже бог. Разворот плеч, гордая постановка шеи, благородное золото волос и аккуратной бороды... Бет аж поперхнулась от такой неземной красоты.

— Рихард Шнайдер, тайсёгун дома Рива, — услужливо выдала «ракушка» в ухе Бет. Девочка слегка вздрогнула — функцией «автосекретарь» она еще не привыкла пользоваться и ей все время казалось, что кто-то нашептывает из-за плеча. По совету Лорел она тренировалась на корабле — и теперь уже, слава Богу, хоть не оборачивалась на шепот.

Второй, шедший за Шнайдером, был сед, худое лицо его прорезали многочисленные морщины — но черты тоже выдавали работу генетиков. Поредевшие седые волосы стянуты в тугую косу. Выглядел он лет на шестьдесят — но сколько ему было на самом деле?

А еще Бет почувствовала, что это человек опасный. Властный и опасный.

— Бастиан Кордо, Командир Правого Крыла, — подсказал автосекретарь. Бет вздрогнула уже не от неожиданности: человека, открыто желающего тебе смерти, встречаешь не каждый день. А впрочем — теперь, наверное, ей придется пересекаться такими людьми даже по нескольку раз в день...

Третий был молод, моложе золотоволосого Зигфрида. Его темное ореховое лицо в сочетании с его совершенно белыми волосами казалось изваянным из тени, да и весь он был цвета мауитанских сумерек.

— Рин Огата, синоби, четвертый ранг.

Бет в смешении прожекторых лучей не могла определить оттенка их темной одежды. Плечи и стоячие воротники покрывала золотая вышивка, под камзолом каждый носил черную тунику в обтяжку и широкий кушак — как и у Лорел. Бет поняла, что это парадная военная форма. За кушаки были заткнуты флорды — как и имперское дворянство, знать Рива носила церемониальное холодное оружие.

— Ну, здравствуй, пропажа, — сказал Зигфрид-Рихард, протягивая к руки Лорел и Бет.

Женщины оперлись на его ладони и спустились вниз. Лорел обняла золотоволосого полубога — стало явным сходство между братом и сестрой. Значит, это и есть Рихард Шнайдер, тайсёгун Рива, враг Бога и Империи.

Первая фраза, сказанная Шнайдером, была частной, не церемониальной. Перед второй фразой он вскинул руку, видимо, подавая сигнал распорядителю — и голос его раскатился уже от самых сводов, подхваченный усилителями:

— Вольные торговцы и клиенты дома Рива! Вот дочь Экхарта Бона, дитя моей сестры, надежда для людей и кораблей! Смотрите на нее — и не говорите, что не видели!

С этими словами Шнайдер подхватил Бет сзади за талию и поднял над головой, как маленькую, а потом посадил к себе на плечо. Он был лишь чуть выше среднего, но широк в плечах и очень силен. Его темнолицый друг засмеялся и подставил свое плечо, так, что Бет оперлась на обоих.

На голову ей, кружась, полетели сверкающие конфетти. Прожектора заплясали, народ взревел и захлопал в ладоши.

— Поднимите визор, — шепнул автосекретарь. — При знакомстве невежливо держать его опущенным.

Бет подняла над лбом визор и улыбнулась. Толпа, аплодисменты и прожектора — разве не об этом она мечтала всю свою жизнь? Почему мечты сбываются так по-дурацки? Она плыла над дорожкой на плечах двух сильных мужчин, боясь потерять равновесие, охваченная смесью волнения, страха, отголосков недавней скорби, и все же с примесью некоторой гордости, тщеславия... и горьким привкусом досады. Эти люди ведь понятия не имеют, кто я. Им, в общем, наплевать. Они любят своего кумира, своего Черного Сёгуна, и его сестрицу, а мне достается просто потому что во мне те же гены. Она мечтала о толпе, которая будет покорена и сражена ее голосом, драматическим мастерством... Черт, ее красотой наконец. И вот сейчас перед ней толпа, которая в восторге просто от того, что она есть, и выйдет замуж за этого их императора... Солнце или как его там... Вот она, слава. Все тебя любят и всем на тебя плевать. Спасибо большое.

Двое мужчин донесли Бет до портшеза — диковинного сооружения на гравиплатформе и ручной тяге: двое морлоков спереди, двое сзади. При желании, конечно, можно было встроить и небольшой двигатель — но когда портшез двигают здоровенные гемы в гербовых ливреях — это красиво. Почти как в шикарной постановке «Аиды» в Имперской Опере, где носилки фараона выносят четверо огромных афро.

Бет села напротив своей матери и ее брата, темнокожий Рин — рядом с ней. Кордо и еще несколько человек в похожих мундирах скрылись в своих экипажах. Сарисса осталась снаружи — видимо, должна была бежать рядом с портшезом. Прежде, чем силовой купол сомкнулся над ними, отрезав от звуков и скрыв от посторонних глаз, раздался взрыв музыки — быстрой, ритмичной, зажигательной. Только барабаны и высокие флейты, насколько успела расслышать Бет.

— Музыка и много пива, — улыбнулась Лорел. — Сколько это будет длиться?

— Дня три, не меньше, — Рихард нажал кнопку на пульте и портшез тронулся с места. — Не каждый день моей сестре возвращают потерянных детей.

Он наклонился к Бет и взял ее за руку.

— Ты грустишь? Из-за твоей приемной мамы, дяди и братика?

Бет кивнула.

— У тебя есть сердце, — сказал Рихард. — Это хорошо. Ты ненавидишь нас?

— С чего бы? — пожала плечами Бет. — Вы всего лишь украли меня, и ради этого убили кучу народу. Так, пустячок.

Ее слова были горькими и язвительными, но на самом деле она не чувствовала ненависти к этой паре. Горечь своей потери — да, чувствовала, а ненависть — нет. Да и как можно было ненавидеть этого человека, раз увидев его воочию, Боже... Злость, которая была в словах Бет, предназначалась скорее ей самой — она должна злиться на этих людей, должна ненавидеть их, должна! Но ничего не получалось. Они ей становились симпатичны.

Кроме Моро. Вот бы кого отправить к дьяволу.

— Я даже оправдаться не могу, — качнул головой Шнайдер. — Я хотел, чтобы тебя нашли. Очень-очень хотел.

— Потому что вам нужен карманный император?

— Потому что ты дочь моей сестры и человека, которому я обязан всем. Когда ты узнаешь о нем больше, ты поймешь.

Они ехали молча какое-то время. Потом остановились. Потом Бет ощутила толчок — и вестибулярный аппарат сказал ей, что они движутся вверх.

«Мы в лифте».

До сих пор Бет была сосредоточена на Шнайдере, но сейчас начала смотреть по сторонам. Просторный антигравитационный лифт, вместивший, кроме них, еще штук пять экипажей, почти летел вверхпо крутой диагонали. Лифт остановился, тележки выкатились в длинный высокий коридор... Нет, пассаж. По сторонам его тянулись полосы маленьких садов под крышей, а за ними сверкали витрины. Все украшено гирляндами и сверкало миллионами огней. Все в ее честь.

Пассаж тоже был оцеплен, но уже людьми в полудоспехах и черных с золотом коттах. Здесь публика вела себя не так буйно, как внизу, в глайдер-порту, и одета много лучше. И множество детей — или цепляющихся за родителей, или собранных стайками, судя по одинаковым эмблемам и значкам у разных групп — по школьным классам или командам... На каждом мосту, переброшенном через пассаж (а пассаж поднимался в три яруса, и мосты взлетали тремя ажурными дугами) танцевали девушки и юноши, взмахивая разноцветными тонкими полотнищами. Гемы, когда они проезжали, кланялись, как перед Святыми Дарами — в пол; люди — почтительно сгибались в пояснице.

— Кордо, наверное, уже сгрыз свою косичку, — промурлыкала Лорел.

— И Огаста тоже, — хмыкнул ее брат.

— У Огасты нет привычки жевать волосы, она грызет стилосы. Бет, как ты думаешь, для чего весь этот праздник?

— Для... как вы сказали? Вольных торговцев и клиентов дома Рива? — спросила Бет.

— Да, для них тоже — но лишь во вторую очередь, — сказал Рихард. — А главная причина?

Бет задумалась.

— Чтобы никто не смог убить меня тайно, — предположила она. — Чтобы все знали, что я здесь и нахожусь под вашей защитой.

— Вы правы, — темнокожий господин Рин впервые подал голос. — Но учтите, невозможность напасть на вас в открытую не значит, что вы в полной безопасности. Ваше положение таково, что многие будут желать вашей смерти.

— Я в курсе, — мрачно сказала Бет. — И за это вам отдельное спасибо. Жила-не тужила...

— Бет, каким образом ты оказалась на борту левиафаннера? — спросила Лорел.

— А разве вам Моро не доложил? Мы драпали от Брюса, и чтобы он не перехватил нас на «Леониде»... — Бет прикусила язык.

— Вот видишь, твоя жизнь и в той семье подвергалась опасности, — улыбнулась ее мать. — Потому что такова судьба всех, кто занимает верхние ступени общественной лестницы в нашем жестоком мире. Три «О»: одиночество, ответственность и опасность.

— А судьба тех, кто занимает нижние? — парировала Бет, бросив взгляд на идущую рядом с экипажем Сариссу. — Отверженность, обреченность и оставленность?

— Браво! — одобрил Шнайдер.

— Я о гемах, — уточнила Бет. — О моих друзьях.

— Только о твоих друзьях или обо всех гемах вообще? — спросил Шнайдер. — Ладно, сейчас нет на это времени. Подъезжаем.

Высокие ворота украшали три кольца Борромео. Створки ворот разъехались, кортеж вплыл в просторный и красивый... зал? Или двор? Как называется двор, который находится в пещере?

— Вашу руку, — Рин помог ей выбраться из портшеза. Собственно, она не нуждалась в помощи, но выглядело это очень куртуазно, и вдвойне куртуазно — в исполнении Лорел и Рихарда.

Здесь было очень красиво — все из черного и белого камня, каких-то кварцитов, искрящихся от множества кристалликов, вкрапленных в породу. Гемы утащили портшезы и Бет оказалась в окружении мужчин и женщин, одетых в черные с золотом одежды. Бет присмотрелась к вышивкам на плечах — и увидела, что некоторые детали повторяются, а некоторые отличаются. Видимо, эта вышивка заменяла в доме Рива знаки различия.

Люди встали в два ряда справа и слева от ведущей наверх широкой лестницы в восемь ступеней. Их было не меньше двух сотен.

— Капитаны дома Рива, — подсказал Бет автосекретарь. — Пилоты дома Рива.

Люди в черном и золотом преклонили колено перед тайсёгуном. Тот ответил им легким поклоном, и Бет, немного подумав, присела в реверансе.

— Мои друзья по странствиям и сражениям, братья и сестры по крови и стали, — сказал Шнайдер, снова подняв голову. — Добро пожаловать на пир в честь возвращения дочери Экхарта Бона и моей племянницы, Элисабет Бон. Ее путь домой был долгим и печальным, поэтому она, скорее всего, пробудет на пиру недолго. Не осуждайте ее за это. Когда мы поднимемся вверх — идите в яшмовый зал, там мы присоединимся к вам, — он коротко коснулся правой рукой груди напротив сердца.

— Наши люди и наши корабли с тобой, — ответили его вассалы, повторяя жест.

Бет, ее мать, Шнайдер и Рин поднялись по лестнице и ступили на открытую лифтовую площадку.

— Десятый этаж, — сказал Шнайдер. Лифт тронулся.

Только когда он поднялся выше второго яруса галерей, опоясывавших и этот зал, коленопреклоненные люди внизу поднялись. Бет увидела, что они расходятся по другим лифтам.

— Я не знаю, хочешь ты остаться одна или нет, — сказала Лорел. — Но какое-то время тебе придется поприсутствовать на пиру. Где-то с полчаса. Мне самой не хочется, но увы — это необходимость.

— Вообще-то я хочу есть, — сказала Бет.

— Хорошо. Тогда пойди к себе и переоденься.

— К себе — это куда?

Лифт остановился. Галерея, куда они вышли, была яко освещена, семь ее дверей вели в семь коридоров.

— Я покажу, — сказала Лорел. — Это возле моих покоев.

Они попрощались с Рихардом, обменявшись короткими кивками и вошли в крайний слева коридор. Он заканчивался полукруглым залом, на «дуге» которого были расположены четыре двери, а прямая стена представляла собой сплошное окно с видом на... серую мглу, затопившую горы.

— Сезон таяния снегов, — сказала Лорел. — Потом будет неделя-другая сухой и ясной погоды, а потом растают шапки на полюсах... И тогда придет Большая Волна. Я люблю отмечать ее приход в колоннаде — там, наверху. Ты увидишь — это прекрасно. Сэн!

На ее зов пришла девушка-гем, совсем молоденькая.

— Это твоя госпожа, — сказала ей Лорел, показав на дочь. — Бет, опусти визор и прочти вслух то, что написано.

Бет опустила визор на глаза и прочла:

— Синие ивы колышутся над зеленой водой...

«Фигня какая-то», — подумала она — и тут девочка склонилась к ее ногам.

— Это был пароль, — пояснил Рин Огата. — Теперь ваша служанка запечатлена на вас.

— Ты будешь слушаться госпожу, — сказала служанке Лорел. — Господина Огату ты тоже будешь слушаться, потому что он — телохранитель твоей госпожи и должен думать о ее безопасности. Покажи им их покои и помоги госпоже переодеться. Сейчас госпожа даст тебе прозвище.

Лорел ушла в одну из дверей, с порога послав ободряющую улыбку. Девочка, сидя на коленях, продолжала ждать, что скажет Бет. А у той комок застрял в горле — то, что ей предстояло, почему-то казалось гнусной пародией на крещение.

— П-послушай, — сказала она, слегка запнувшись. — Тебя ведь называли Сэн?

— Иссэн йондзю-року, госпожа, — поклонилась девочка.

— Э-э-э... Ну, тогда и я стану звать тебя так, чтобы тебе не пришлось не привыкать к новому имени.

— Да, госпожа, — девочка показалась расстроенной.

— Пойди приготовь госпоже праздничное платье. Клановое.

Девочка поклонилась и убежала. Рин повернулся к Бет.

— Вы очень ее расстроили, — сказал он.

— Как? — изумилась Бет.

— Иссэн йондзю-року — это номер, тысяча сорок шесть, — объяснил Рин. — Гем-сервы не имеют прозвищ, если не поступают в частное пользование. Те, кто выполняют общественную работу, называются номерами. Принадлежать конкретному хозяину и иметь собственное прозвище для них — предмет гордости, которого Сэн теперь лишена.

— Ой... — пробормотала Бет. — Но я... еще могу все исправить?

— Конечно.

Они пошли в спальню, где Сэн готовила черно-красное платье.

— Послушай... — сказала Бет и запнулась. Она не знала, какое имя придумать. С одной стороны, не хотелось давать собачью кличку, с другой — Рин Огата не собирался сваливать и давать ей время на раздумья. Не воспримет ли он человеческое имя как какой-то вызов? Бет не обольщалась на его счет — он милый парнишка, но наверняка должен и постукивать. Мать была бы дурой, если бы не пыталась получше разобраться — кто она, что она... Ах, был бы зесь Дик, подумала она, ему бы это было нипочем. Он бы с самым серьезным видом полил девочку водой «во имя Отца и Сына и Святого Духа» и называл как-нибудь красиво. Изабель, например. Или Эланор. Джульетта. О, идея!

— Я буду звать тебя Белль, — сказала она. — По-моему, тебе подойдет.

— Как скажет госпожа, — улыбнулась девочка, и то ли Бет показалось, то ли в самом деле в ее голосе прозвучали нотки радостного облегчения — надо же, все-таки получила прозвище, да еще приличное. Но у Бет под языком остался какой-то гадостный привкус.

Переоделась она без помощи служанки (Рин тактично вышел), а вот прическу ей сделала Белль, и сделала качественно. Вроде бы не особенно много времени и усилий на это ушло — но Бет осталась довольна тем султаном из волос, который горничная соорудила ей на макушке. Получилось почти как у Лорел — одновременно женственно и воинственно. Черно-красная роба к этому шла. Макияж, почти незаметный, подчеркивал все, что нужно. Картину дополнило колье из черного камня с красной искрой и серьги к нему.

— Ну, я пошла, — сказала Бет неуверенно, надев туфли. Не могла же она выйти из комнаты так, будто там никого и нет, одна мебель.

При входе ее в гостиную Рин встал из кресла и галантно поклонился.

— Мои покои находятся здесь, — он показал на дверь справа от окна, выходившего на все ту же серую мглу. — Я буду жить у вас несколько недель, пока вы не ознакомитесь с обстановкой. Тогда вам предоставят гем-телохранителя.

— Как у Лорел?

— Нет, что вы. Сарисса — штучный товар, в своем роде произведение искусства. На подготовку гем-телохранителя класса «Скатах» нужно не меньше пяти лет. После войны мы их больше не делаем — лаборатории и учебные центры на Тайросе утеряны. Думаю, у вас будет морлок класса «Геркулес».

— Понятно, — вздохнула Бет. — А то, что вы будете здесь жить, это— м-м-м... прилично? А то я, знаете ли, римлянка. Привыкла ко всяким... условностям.

— Мое пребывание здесь вполне соответствует рамкам имперских приличий, — улыбнулся Рин. — Я ваш брат.

— Ничего себе! Как это? — у Бет самым глупым образом отвисла челюсть.

— Я — внебрачный сын Экхарта Бона, — улыбнулся Рин. — И когда мы с ним оба это узнали, то были удивлены не меньше, чем вы сейчас. Моя мать принадлежит к клану Сога, у нее была внебрачная связь с Боном и она не пожелала избавиться от беременности... видимо, чтобы досадить мужу. Кроме того, это был самый простой способ решить, кого из детей клана, согласно сделке, отдадут на обучение к синоби. Мне было примерно столько же лет, сколько и вам сейчас, когда генсканирование обнаружило, что я — его сын. Надо отдать ему должное — никаких привилегий это мне не обеспечило.

— П-понятно, — сказала Бет. — Значит, в Вавилоне торгуют и людьми...

— Нет, — отрезал Рин. — Вы неверно поняли слово «сделка». Это не имеет ничего общего с продажей. Синоби играют очень важную роль в жизни дома Рива. Собственно, без них мы не были бы домом Рива, как и без пилотов. Промышленные секретные технологии, сделки в обход конкурентов или на более выгодных условиях, даже контрабанда, которую мы ведем сейчас в Империи и Вавилоне — все это благодаря синоби. Они, в свою очередь, нуждаются в притоке свежих кадров. Раз в десять лет каждый клан отдает синоби одного ребенка. Таковы законы дома Рива.

— Но вашего согласия при этом не спрашивают. Как и согласия гемов.

— Среди синоби нет добровольцев, — Огата улыбнулся. — Их и не может быть.

— Почему?

— Добровольцем в шпионы пойдет только человек, проникшейся дурацкой романтикой плаща и кинжала. Такой человек заведомо ненадежен.

— А тот, кого заставили — надежен?

Рин все с той же улыбкой пожал плечами.

— Большинство из нас довольно своей судьбой. Каких детей отдавали кланы? Тех, кто был им не нужен. Нам не стеснялись дать это понять. Мало кто из нас плакал, покидая родной дом. Большинство вздыхало с облегчением.

Бет не заметила, как они вернулись на галерею — так была увлечена разговором. Наконец-то представился случай что-то узнать о судьбе Дика...

Но тут открылась другая дверь, и Рихард с Лорел вышли к ним в сопровождении почетного конвоя — кроме Сариссы, их сопровождали два морлока серии «Геркулес». Обнаженные до пояса, они носили такие же наручи, как Сарисса, а на груди каждого красовалась татуировка — гривастый черный кот, растянувшийся в прыжке и окруженный языками пламени. Такой же был вышит на спине у робы, которую носила Бет.

— Ну, Эльза, вот и твой первый выход в свет, — сказала Лорел. — Дай руку своему кавалеру и пойдем.

Они спустились в лифте на четыре этажа — и, попетляв, оказались у высоких дверей, наверняка ведущих в какой-то зал. Оттуда донеслась торжественная музыка. Двери бесшумно раскрылись — и Бет переступила порог.

— Держащий в руке корабли, глава совета Войны и Торговли, тайсёгун дома Рива Рихард Шнайдер, — раскатилось по залу. — Держащая в руке людей, глава совета Покоя, найсёгун Лорел Шнайдер. Дочь тайсёгуна Бона, упокоившегося среди звезд, Элисабет О'Либерти-Шнайдер-Бон.

Музыка смолкла. Мужчины и женщины в черных мундирах и разноцветном штатском платье склонились, повернувшись к ним лицом. Лишь одна женщина — золотоволосая, высокая — что несколько скрадывало полноту — ограничилась почти формальным кивком. Одета она была, как и Бет, в черно-красную робу, и держалась как распорядительница пира.

— Альберта Шнайдер, ваша бабушка, — подсказал уже не автосекретарь, а Рин. Лицо пожилой женщины расплылось в улыбке.

— Ну, подойди же ко мне, детка, — сказала она, раскрыв объятия резким движением. Тяжелые широкие рукава плеснули так, что до Бет долетело дуновение поднятого ими ветерка.

Другая ее бабушка, Эстель, мать леди Констанс, была старушкой совсем иного типа — приземистой, кругленькой и суетливой. Несмотря на императорские и шедайинские корни, в ней не было ни капли величавости, исходившей сейчас от мадам Альберты, и даже проведя на Тир-нан-Ог пятьдесят лет, она говорила со страшным латинским акцентом, так что не всякий мог ее понять, когда она тараторила на гэльском. Перед Бет она постоянно чувствовала себя виноватой — видно, за то, что никак не могла забыть о ее отличиях от остальных людей, и пыталась купить расположение девочки сладостями. Бет думала, что противней ничего и быть не может, пока не столкнулась с матерью лорда Якоба, леди Урракой — сухой, как палка, ведьмой, которая при первой же встрече одернула ее: «Не смей называть меня бабушкой». Впрочем, она третировала и леди Констанс.

И вот теперь судьба выдала ей третью бабушку, которую Бет сразу про себя назвала «Валькирия на пенсии». Она подошла к величественной даме и, глядя снизу вверх, присела в таком же реверансе, которым поприветствовала в свое время и мать.

— Боги, какая ты маленькая, — сказала мадам Альберта. — Но это не страшно — женщины нашей породы растут долго. Я остановилась в росте только в двадцать один год, и Лорел тоже. Ты еще вытянешься.

— А это обязательно? — сдерзила Бет.

— Нет, — улыбнулась бабушка. — Может быть, так оно и к лучшему — легче найти мужчину, которого нельзя понянчить на руках.

Те, кто стоял ближе, засмеялись ее шутке — улыбнулась и Бет. Похоже, новая бабушка очень даже ничего. Интересно, как ей понравится шутка про валькирию на пенсии.

— Ну что, — сказала Альберта, когда Лорел и Рихард заняли свои места во главе длинного, подковой, низкого стола, у которого можно было сидеть на подушке или полулежать. — Теперь, когда все большие — и не очень большие — шишки в одной корзинке, можно начинать объедаться. Лично я жду не дождусь этого прекрасного момента.

Она подсела и протянула вперед кубок с вином.

— Все живые снова вместе, поэтому будем пить и веселиться.

Послышался звон сталкивающихся кубков, радостные возгласы — а потом все выпили и круг гостей (точнее, «подкова») распался на десятки маленьких кружков, объединенных частными беседами.

— Чин-чин, малышка, — Альберта чокнулась с ней своим кубком, потом этот же древний ритуал застольной дружбы проделала с дочерью и сыном. — Я так рада, что ты здесь. Учти, у Рива принято половину своих дел решать за столом, поэтому такие сборища, как сегодня, будут нередки.

Бет пригубила свой кубок. Вино было сухим, кисловатым и знакомым ей на вкус.

— Шато Милагро, Санта-Клара, — тоном знатока сказал Рин, заметив выражение ее лица. — Вон в том графине сладкие вина, их делают прямо здесь. Вот пиво. Думаю, более крепкие напитки вам пока не стоит пить. И необязательно пить то, что вам не нравится.

— Мне нравится, — тихо ответила Бет. — Я только думаю, как оно сюда попало.

— Оно честно куплено, — сказала леди Альберта, перехватывая нить беседы. — Экономическая блокада Рива, которую проводит Империя — занятие совершенно бессмысленное: мы все равно торгуем, причем с Империей торгуем гораздо шире, чем до войны.

— П-почему? — изумилась Бет.

— Потому что в связи с послевоенным бардаком имперским чиновникам стало легче пропускать через кордон левые грузы и брать за это взятки, — улыбнулась бабушка.

Бет промолчала на это и осушила свой кубок.

— Скажите, а этот... император — он тоже здесь?

— Нет, — качнула головой бабушка. — Это прием не его уровня.

Толпа тихо шумела, Бет то и дело ловила на себе любопытные взгляды. Она протянула руку к закускам — и тут же слуга-гем наполнил ее тарелку. Народ, выпив первую здравицу, начал понемногу расползаться из-за стола — то там, то сям возникали кучки свободно беседующих. Бет заметила что многие носят гербовые робы, хотя разные фасоны и цвета создавали ощущение отсутствия всякой униформы. С другой стороны, некоторые из женщин, носивших мундиры, надели под них не брюки, как Лорел, а юбки, узкие в бедрах до колен — и книзу расширяющиеся как колокол, с небольшим шлейфом позади. Юные лица встречались так же часто, как пожилые — видимо, у Рива не было культа старости. В высшем свете Мауи средний возраст присутствующих на деловом банкете составлял где-то шестьдесят лет. Но и здесь молодые кучковались своими компаниями, пожилые — своими. Вот уже откуда-то раза два донесся женский смех той тональности, которая характерна для флирта. Бет вздохнула, отчего-то чувствуя себя маленьким ребенком на взрослом празднике.

— Это все капитаны и пилоты дома Рива? — спросила она у Огаты.

— Капитаны, представители самых важных кланов, владельцы и совладельцы своих флотов. На этот прием не так-то просто попасть.

Через короткое время Кордо и какая-то маленькая женщина, голова которой была проборами поделена на параллели и меридианы и украшена сотней косичек, перевитых нитками то ли драгоценных камней, то ли искусно ограненного стекла, завладели вниманием Лорел и Рихарда.

— Эта женщина, — Рин чуть заметно кивнул головой в ее сторону, — Аэша Ли, глава синоби.

— Представьте меня ей, — быстро сказала Бет.

— Раз на то пошло, — усмехнулся Огата, — То ее нужно представлять вам. Но в любом случае сейчас это невозможно. Нельзя прерывать приватную беседу тайсёгуна, командира Правого Крыла и главы синоби.

— Угу, — расстроенно сказала Бет. — А кстати, кто командир Левого Крыла?

— Сам Рихард Шнайдер.

— А, ну да. Давайте пройдемся, — Бет так и не привыкла сидеть по-нихонски и хотела размять ноги. Они взяли по кубку легкого вина и пошли гулять по залу.

Эта пещера ничем не была украшена, кроме сталактитов, свисающих с потолка и нескольких особенно впечатляющих сталагмитов, которым позволили торчать наподобие колонн. Человеческие — точнее, гемские — руки изрядно потрудились над ней, и особенно над тем, чтобы сделать результаты этих трудов как можно более естественными, не выбивающимися из общей «природной» картины. В результате гладенький пол выглядел так, словно таким и был создан от века — а ведь, если ноги не обманывали Бет, в него была вделана еще и система отопления.

— Здесь красиво, — сказала она.

— В этом дворце я люблю два места, — Рин взял у нее пустой кубок, подал знак гему-лакею. — Пещеру и колоннаду на самом верху. Там прекрасно во времена гроз — силовой купол защищает от молний, которые так и пляшут вокруг.

— Это та колоннада, которую любит Лорел?

— Да, именно она...

Они проходили мимо групп людей, в каждой из которых находился кто-то, кого Огата характеризовал одним-двумя словами: выдающийся капитан, торговец или промышленник. Кое-кого ей представляли, но Бет через секунду забывала его имя — мысли ее полностью были заняты женщиной-синоби.

— Если вам будет нужна женская комната, то мы как раз проходим мимо, — шепнул Рин. — А вот еще кто-то, кажется, хочет быть представленным...

К ним подошел юноша в черном мундире, с золотой вышивкой побогаче, чем у большинства — насколько Бет успела въехать в эту систему, вышивка была тем гуще, чем более высокий ранг занимал ее носитель. Например, плечи тайсёгуна были почти сплошь золотыми, плечи большинства молодых мужчин и женщин покрывали только тонкие усики побегов, а вот у Огаты были уже листья и цветы. На плечах подошедшего лозы буйно плодоносили. За его спиной маячил одетый в черное телохранитель — гем, мужчина, очень похожий на Сариссу.

— Добрый вечер, — сказал юноша. — Представьте меня вашей счастливо обретенной родственнице, Огата.

— С удовольствием, — они обменялись улыбками, словно речь шла о какой-то шутке, смысл которой понимали только они двое. — Коммодор Карату Кин Тэсса. Сеу Элисабет О'Либерти-Бон.

— Очень приятно, — сказала Бет. — Ну, мы пошли.

— Погодите, — улыбнулся юноша. Он был очень красив — блестящие, как полированный мрамор, волосы, крылато изогнутые брови, взлетающие к вискам, удлиненный нос с чуткими, тонкими ноздрями. Глаза... кажется, такой цвет называют фиалковым. Приглядевшись к нему, Бет даже вздрогнула — до такой степени он напомнил ей Дика — но более совершенного, законченного: так сказать, финальную версию, из которой вычищены все недоделки и ошибки. Этот был эльфийским принцем не только в дискрете, но и в жизни.

— Вам ведь некуда спешить, ваш путь закончен, — сказал он. — Я понимаю, вы смущены — так много людей, совсем незнакомых, и все же — родных...

— Это не то слово, — согласилась Бет. — Кстати, вы мне часом не родня?

— Нет, — сказал Карату. — Но скоро буду. Я прихожусь Солнцу родственником — по материнской линии.

— Понятно. Можно нескромный вопрос?

— Да?

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать, — с готовностью ответил юноша.

— И вы уже коммодор?

— Ну, да... — он немного виновато развел руками. — Учитывая, что мичманом я стал в пять...

— Процветающий непотизм, — хмыкнул Огата.

— Меня по этому поводу зашутили до полусмерти, — покачал головой Карату. — Ну, а вам сколько?

— Шестнадцать, — сказала Бет.

Заметив, что Аэша Ли уже освободилась и держит курс к столику с напитками, она быстро добавила:

— Извините. У меня важный разговор, — сунула свой кубок в руки Карату и, не оглядываясь на него, поспешила к женщине-синоби. Та только что отошла от столика с закусками и сейчас, держа тарелку в руках, искала глазами свободную подушку.

— Добрый вечер, вы Аэша Ли, глава синоби, а я Элизабет Бон, дочка вашего прошлого сёгуна, а сама по себе вообще никто, очень приятно, вот и познакомились, — выпалила она, подтаскивая женщине сиденье. — У меня к вам есть разговор.

— Я полностью к вашим услугам, — Аэша Ли села, но не раньше, чем Бет опустилась на второе сиденье, тут же любезно поднесенное кем-то из кавалеров. — Мы благодарны, господа, за помощь, но у нас приватная беседа.

Кавалеры удалились.

— Что с Диком Суной? С Ричардом Суной, я имею в виду, — Бет чуть ли не схватила собеседницу за отвороты камзола.

— Он жив и здоров, — спокойно ответила женщина, стряхивая с плеча несуществующую пылинку.

— Хватит мне зубы заговаривать! Где он? Я хочу его видеть!

— Почему? — полукруглые брови Аэши Ли приподнялись — как будто потянулись две черные кошки.

Бет не ожидала этого вопроса.

— Как почему? Он мой друг!

— Сейчас это невозможно.

— Почему?

— Это нарушит процесс конвертации.

— Что вы там с ним делаете?

— Уверяю вас — ни раскаленных клещей, ни испанских сапог, ни даже резиновых дубинок мы не задействуем. Так что причина вашей паники мне непонятна.

— Нейгал сказал, что ему лучше умереть, чем попасть к вам в руки.

— В каком-то смысле он был прав. Эктор Нейгал был настоящим солдатом, для которого верность себе важнее жизни. Таких людей много, и я их искренне уважаю. Благодаря им Вавилон еще не раздавлен окончательно, благодаря им Вавилон возродится, потому что они не дают умереть духу Вавилона, даже когда умирают сами. Пройдет несколько месяцев, с этой истории можно будет снять часть секретности — и Эктор Нейгал станет героем дома Рива. Для героев честь важнее жизни, и Эктор Нейгал желал бы Дику Суне скорее умереть, чем поступиться своей честью. Но мы, синоби — шпионы, и честь для нас — роскошь, которую мы с трудом можем себе позволить. У синоби нет принципов, кроме безоговорочной верности дому Рива. Для синоби бесчестье — провалить задание или оставить последнее слово за врагом, а в остальном бесчестья нет. Мы воруем, мы убиваем в спину, а не в честном поединке, мы спим, с кем прикажут, мы похищаем детей... И Дик Суна станет одним из нас — вот, почему Эктор Нейгал, который нас презирал, не хотел, чтобы мальчик живым попал в наши руки.

— Он умрет, но не будет одним из вас! — вырвалось у Бет.

— Мы не дадим ему умереть, — спокойно ответила женщина. — Ему не останется ничего другого.

Бет почти нестерпимо захотелось ударить ее, но она взяла себя в руки.

— Скажите... где он?

— Здесь, в Пещерах Диса. Большего я вам сказать не могу. Не волнуйтесь, когда наступит срок, вы увидите его, а он — вас. Это входит в программу конвертации.

— Я не знаю ничего про эту вашу программу, но Дика вам не сломать!

Аэша Ли засмеялась.

— Какое же вы замечательное дитя, сеу Элисабет. Вспыльчивое и простосердечное. Даже ваши хитрости — хитрости ребенка. Разве из программы конвертации кто-то когда-то делал секрет? Нет, ее принцип слишком прост, чтобы можно было удерживать его в тайне. Весь фокус в том, чтобы человеку стало незачем жить. По-настоящему незачем, сеу Элисабет, ничего общего с детскими расстройствами. Такое состояние в психологии называется «экзистенциальным вакуумом». Человек долго не выдерживает его, гибнет — часто даже без посторонней помощи. Поэтому важно, создав экзистенциальный вакуум, предложить человеку новый смысл жизни и сделать так, чтобы он принял этот смысл. Вот и все. С большинством людей не нужно идти для этого ни на какие хитрости. Например, с вами.

— Вы хотите сказать, что я так просто предала Империю, свою семью — всё, что у меня было, да?

— Я хочу сказать, что по-настоящему вы ей и не принадлежали. Вы были чужой, Империя отторгала вас. Вы любили нескольких человек, которые любили вас — но вы точно так же полюбите и других. Посмотрите правде в глаза, сеу Элисабет. Там вы были чужой — здесь вы своя. Часть вашей души еще сопротивляется. Но вспомните — разве люди, преподававшие вам этику и религию, не лгали самим своим видом? Разве они считали вас своей?

Бет вспомнила епископа Мауи, нескольких хороших людей из школы на Сирене... Ей сильно хотелось солгать, но она понимала, что это бесполезно — по нескольким обмолвкам Лорел ей было известно, что Моро составил о ней подробное досье, и начальница Моро была с этим досье знакома.

— Большинство — нет, — сказала Аэша, подтвердив догадку Бет. — Даже ваш приемный отец делал усилие, чтобы изображать любовь к вам. Вы не принадлежите им, сеу Элисабет. Вы наша. А Ричард Суна — нет. Пока — нет.

— Вы убили всех его родных. Как он может стать вашим?

— Ах, если бы вы знали, сколь многие приходили к синоби в ходе войн или вендетты...

— Почему вы не можете просто оставить его в покое? Ладно, он знает ваши координаты — так и держали бы его просто в плену, как собирался Нейгал!

— Будь Суна пилотом похуже, «челноком», хотя бы пунтатором — возможно, мы бы так и сделали. Но мы не можем упустить из рук пилота первоклассного.

— Пообещайте мне, что не будете его мучить.

— Дитя мое, как я могу что-то пообещать, если он находится в руках своего наставника, в работу которого никто не может вмешаться, разве что в крайнем случае. Чего вы вообще от меня хотите? Чтобы я пообещала не наносить непоправимого вреда его физическому и ментальному здоровью? Конечно же, нам нужен живой и здоровый пилот. Чтобы он не страдал? Увы, это невозможно. Он будет страдать, и страдать много. Римское безумие не лечится без боли, как бы нам ни хотелось обратного. Или вам нужен регулярный отчет о его состоянии? Тогда обращайтесь с этим к его наставнику. Черт побери, я даже не знаю, где он держит своего ученика.

— Отлично! — Бет встала. — Кто его наставник?

— А как вы думаете? — Аэша Ли улыбнулась. — Морихэй Лесан, конечно.

Бет спрятала в ладонях запылавшее лицо. Как можно быть такой тупой? Конечно, Моро никому бы не отдал Дика. Конечно, он постарается отыграться за все, что получил. Ох, какое же гадство... Слезы начали пробивать себе дорожку к глазам. Да что ты будешь делать... Ведь нужно быть сильной, нужно держать себя в руках перед всеми этими подонками, нужно... Черт, черт, черт!

— Что с вами? — спросил, подойдя и ласково трогая ее за плечо, давешний юноша в звании не по возрасту. Как, бишь, его там зовут? А, Карату...

— У меня есть друг, — сказала она. — Последний, кто остался живым. Его отдали синоби. Самому мерзкому, кого я знаю из всех людей — Моро. Морихэю Лесану.

— Не говорите так о нем! — возмущение Карату было таким искренним и даже трогательным, что у Бет пропало желание плакать. — Вы не знаете, что это за человек. Он спас мою... мою государыню и ее ребенка, рискуя жизнью! Он уводил их под огнем убийц, он прикрывал их собой, пока они не скрылись в корабле. В него попали из станкового плазмомета, он страшно обгорел. Поверьте, вашему другу ничто не угрожает, если он пленник Лесана.

Он ласково, почти робко взял Бет за руку.

— Пожалуйста, успокойтесь. Мне не по себе от того, что вам плохо.

Она хотела что-то ответить, но к ним подошла высокая девушка в фиолетовом комбо. Ее черты неприятно кого-то напоминали.

— Коммодор Карату, — девушка лукаво улыбнулась.

— Роксана Кордо, — в тон ей сказал Карату.

Ах вот что. Девушка — родня этого хищного старика. Бет напряглась, не зная, чего от нее ждать.

— Разрешите поприветствовать мою избавительницу?

— Рокс... — немного жалобно сказал Карату.

— Да ладно, брось, будто бы Керет и сам был не рад.

— Избавительницу от чего? — поинересовалась Бет.

— От брака с моим родичем-Государем, — юный коммодор укоризненно качнул головой.

— Меня прочили в невесты Солнцу, хотя ни Шнайдер, ни сам Керет ничего не обещали отцу, — пояснила Роксана Кордо.

— И особенно деду, — добавил Карату значтельно.

— Э-э, наверное, это невежливо, но разве ваш дедушка не хотел бы, чтоб я, м-м-м... куда-нибудь делась? — Бет не знала, чего ждать от этой статной красавицы.

— Хотел бы, — Роксана вздохнула. — Заметьте, ни я, ни отец не разделяем его стремлений.

— Между нам, девочками: этот Керет что, такой противный?

— Керет очаровашка, — улыбнулась Роксана. — Но мне противна сама идея брака. Особенно политического брака, будь он неладен. Мне есть чем заняться, и благодаря вам, сеу Элисабет, это так и останется.

Прижав руку к сердцу, Роксана поклонилась почти в пояс. Бет так и не могла понять, всерьез это она или издевается.

— Кроме того, мы с Керетом сможем теперь остаться друзьями... что было бы невероятно трудно, если бы безумный план деда удался.

— У меня мурашки по коже от того, какие последовали бы политические осложнения, — поддержал ее Карату. — Но все же, Рокс, ты могла бы быть... менее прямолинейной.

— Зачем? — улыбнулась красавица. — Думаешь, сеу Элисабет хоть сколько-нибудь помогла бы дипломатическая ложь? Чем скорее она сориентируется в нашем политическом балагане, тем лучше.

Бет готова была поклясться, что Роксана подмигнула ей.

"Все хотят наставить меня на путь истинный", — хотела сказать она, но тут раздалась тихая музыка, подбадривающие аплодисменты — и Бет повернулась на эти звуки, к центру зала.

Там, в круге зрителей, среди которых были и Лорел с Рихардом, и Кордо, и Ли, и другие сливки — стоял юноша-гем, стройный, как тополек, с темно-синими волосами, одетый в черное искрящееся трико и просторную шелковую накидку, с «музыкальным блоком» сантора на поясе и двумя короткими «рогатыми» клинками в руках. По его позе, осанке и костюму Бет поняла, что это танцор — юного и красивого раба позвали развлечь господ пляской.

Она видела его только со спины — музыка стала решительней, громче, струны зазвучали нервно и тревожно. Мальчик-танцор вскинул клинки над головой и скрестил их, потом раскинул руки в стороны и развернулся в пируэте. Бет увидела его лицо и поняла, что он так же счастлив, как она, когда поет. Может быть, он и чувствует иногда свое унижение — но не сейчас.

Он был превосходным танцором, он жил танцем, его каблуки стучали, его клинки звенели — это было уже как часть мелодии, и не простой мелодии — пусть в непривычной вавилонской аранжировке, но сейчас звучала старинная песня «Бог танца», песня Святого Брайана и всех имперских пилотов! Как, почему здесь? Бет на миг забыла о своих горестях — так непринужденно волшебник-раб плел узор танца, нанизывая старинные гэльские па на основу классического балета. Бет сама не заметила, как начала тихо прихлопывать и подпевать: «Я живу в тебе, ты живи во Мне — и воскресни со Мной назло сатане!». Когда музыка остановилась танцор упал на одно колено, опустив клинки и склонив голову перед Моро.

— Кто это? — тихо спросила она.

— Ирис, сёфу вашей матери, — сказал подошедший Огата. — Точнее — он был подарен императрицей одному человеку и отдан на хранение Лорел, когда тот человек уезжал. Я не думаю, что он потребует обратно свой подарок — Лорел к нему привязалась. Он действительно великолепный танцор. В отличие от большинства других сёфу, которые хорошо обучены танцам — но и только...

— Сёфу - это...?

— Синие волосы — примета... э-э... гема для развлечений, — пояснил Карату.

— Секс-раба, — сказала Бет.

Синеволосый мальчик теперь сидел у ног Лорел, а она небрежно играла его волосами, о чем-то беседуя с одним из капитанов. Так поглаживают собачку. «Бог танца»... Бет опустила голову и «слезная машинка» заработала снова.

— Ну вот, теперь я вас расстроил, — виновато произнес Карату. — Вы так похожи на свою мать, что я все время забываю, что вы имперка по воспитанию. Скажите, чем мне загладить свою вину?

— Ничем, — сказала Бет. — Вы же не можете отменить генетическое рабство. Вы же не император.

— Думаю, нам пора, — сказал Огата. — Уже довольно поздно, а у вас завтра будет напряженный день, сеу Элисабет. Вы должны готовиться к аудиенции у Солнца и его лучезарной матери.

— Да, — вздохнула Бет. — Женишок и свекрушка, каждому отвесь по четырнадцать поклонов... До свидания, коммодор Карату. Надеюсь с вами еще увидеться.

Юноша снова поклонился ей с очень доброжелательной улыбкой. Бет подошла к Лорел, Рихарду и леди Альберте и попрощалась с ними.

— Спокойной ночи, внучка, — ответила за всех леди Альберта. — Ты молодцом.

Бет посмотрела на Ириса и захотела сказать ему что-то теплое.

— Ты здорово танцевал.

Юноша встал перед ней на колени и коснулся лбом пола.

— Ирис рад был доставить удовольствие госпоже Элисабет в день ее возвращения, — его голос тоже был мелодичным и очень приятным. — Ирис тоже возвращается сегодня к своему господину.

— Ладно, — вздохнула Бет. — Надеюсь, у тебя хороший господин.

— О, да! — юный танцор поднял глаза и Бет увидела, какой любовью они горят. — Морихэй Лесан — самый лучший на свете господин для Ириса. Госпожа Лорел была очень добра к Ирису, но она знает, как Ирис любит своего господина.

— Нам действительно пора, — мягко, но настойчиво сказал Огата.

***

Когда они ушли, Лорел подала сигнал войти тому, кто ожидал на одной из верхних галерей, глядя из висячего сада на танец Ириса. Через минуту для него открылась южная дверь. Кубки гостей были уже наполнены, и, как только он переступил порог, гости грянули «Виват!».

Он развел руками, словно отказываясь знаком от таких почестей, признавая их чрезмерными, но потом все же поклонился, как кланяются в Империи — правую руку прижав к груди, левую — отведя за спину.

— Капитан Лесан Морихэй, синоби, подойдите сюда и разделите радость, которую вы нам доставили, — сказал, выступив вперед, юный Карату. — Без церемоний, здесь ведь не официальный, а семейный прием.

Моро, как его и попросили, не стал приближаться по церемониалу — преклоняя колено после каждого шага и касаясь пола ладонями — а приблизился и поклонился просто, на сей раз уже по-вавилонски, коснувшись руками колен.

— Солнце Керет-бин-Аттар, — сказал он, выпрямляясь. — Вы по-царски великодушны.

— Это заслуга моих воспитателей, — юноша обозначил короткий поклон Лорел и Рихарду. После этого все снова сели. Моро занял место, предписанное ему по рангу и положению — напротив Керета, в «изножии» стола. Впрочем, это место было удобно возможностью беседовать со всеми, кто сидит во главе, как с тайсёгуном и его госпожой, так и с юным императором.

— Удался ли вам ваш маленький розыгрыш? — спросил у него Моро, показывая серву, чем наполнить его тарелку.

— Он прошел великолепно! — засмеялся юноша. — И если честно, то я в восторге. Сеу Элисабет так непосредственна, что мне просто не хочется раскрывать ей свое истинное положение.

— И не нужно, — веско сказала леди Альберта. — Пусть девочка привяжется к Карату — тогда она сможет полюбить и Керета.

— Послезавтра будет официальная аудиенция, — сказал юноша. — Пожалуйста, господа капитаны, не расстраивайте мою шутку.

Окружающие клятвенно заверили его — ни в коем случае.

— Сеу Лесан, я хотел купить у Лорел этого гема, Ириса, но Лорел сказала мне, что он ваш — и вы, улетая, просто оставили его на хранение.

— Он, как и я, к вашим услугам, — Моро сделал изящный жест палочками для еды. — Вам понравился его танец? Он стал танцевать гораздо лучше за прошедшие годы, и вообще похорошел. Если вы хотите — давайте заключим эту сделку сейчас, пока я еще не привык к нему заново.

Ирис поднял голову и глаза его влажно заблестели, но Моро этого не заметил.

— Хорошо, — согласился Керет. — Я бы хотел еще поговорить с вами наедине после ужина.

— Хоть сейчас, — Моро отложил палочки.

— Нет, нет. Я вижу, как вы устали.

— Макияж сеу Лесан явно наносил по дороге, — добавила Аэша Ли. — Неужели вы прямо с корабля?

— Не совсем, — ответил Моро. — Я размещал гостя в своем загородном маноре. Некоего Джориана, капитана рейдеров. Он будет моим свидетелем по делу о штурме манора Нейгала.

— Да, ему, пожалуй, лучше в городе не появляться, — усмехнулся Рихард.

— Если Солнце позволит мне, я бы хотела перехватить у него право побеседовать наедине с капитаном Лесаном, — сказала Лорел. — Наша беседа будет недолгой.

— Да, пожалуйста, — согласился юный император. Все присутствующие заметили, что он несколько мечтателен.

— Шнайдеры думают, что победили, — шепнула Бастиану Кордо Огаста Блор, глава клана Сутху. — Их теперь нельзя будет сдвинуть с их места мегатонным импульсом. А Керет явно повелся.

— Давайте обсудим это в другое время и в другом месте, — краем рта ответил Кордо. Внучка, которую он заметил говорящей с императором и шнайдерской девчонкой, куда-то успела исчезнуть.

Надо отдать Шнайдеру должное — он был превосходным воином. Кордо не жалел бы о тех годах, когда он растил и учил этого веселого и злого щенка, если бы не эта затея выдать дочь за Керета.

Он подсел к Моро, не обращая внимания на то, что тот обещал свое время сёгунше и Солнцу. Он вообще не мог воспринимать императорский дом всерьез — что эту куколку Иннану, что ее сына. Аттар, отец Керета, был говном, и дед Керета, Экина, тоже был говном, и вообще императоры изговнились с тех пор, как их взяли в свои бархатные лапки Адевайль. Если Шнайдерам охота ломать перед мальчишкой комедию, делая вид, будто он что-то собой представляет — то пусть их.

— Ну что, ты доволен тем, что сделал?

— Да, конечно, — нагло ответил синоби. — Вы же знаете, адмирал, что спасение потерянных детей — моя специальность.

— А что станет со всеми нами — на это тебе наплевать?

Моро поддел палочками с блюда кусок нежной свинины, собрал им столько кисло-сладкого соуса, сколько на нем поместилось, бросил в рот и начал почти демонстративно жевать.

— А что с нами будет? — сказал он, прожевав мясо и промакнув губы салфеткой. — Как изменится наше положение? За эти годы я сильно отстал от внутренней политики Рива, просветите меня. Изоляционисты укрепили свои позции? Совет Капитанов потерял в весе? Насколько я вижу, все осталось по-прежнему. У вас другая точка зрения?

— Адевайль погубили Вавилон, — сказал Кордо. — А теперь ту же ошибку повторяют Шнайдеры.

— Убедите в этом для начала собственного сына.

— Александр и сам скоро все поймет.

— Если это все, что вы хотели мне сказать, — Моро приподнял кубок, и Ирис тут же наполнил его. — То позвольте вас покинуть. Я должен идти служить моей найсё и моему Императору.

— А пороху хватит обслужить обоих? — фыркнул Кордо, поднимаясь и отдавая поклон — Лорел приближалась к ним. Со стороны человеку, не слышавшему разговора, могло бы показаться, что расстаются два добрых друга, и младший исполнен к старшему почти сыновнего почтения, а старший к младшему — слегка покровительственного уважения.

Когда Лорел подошла, Моро сказал ей — чуть громче, чем нужно:

— Старость — не радость.

— Что тебе сказал старый пердун? — тихо спросила Лорел, улыбнувшись.

— Пустяк. Итак, пленники устроены в моем маноре.

— Я это уже поняла.

— Мой эконом показал им сцену встречи Элисабет в глайдер-порту. Пусть леди Констанс утешится тем, что ее приемная дочь жива и здорова, хоть и потеряна для нее.

— Хорошо.

— Это все, что я хотел сообщить.

— Ты придешь ко мне завтра или послезавтра?

— Послезавтра. Кого ты назначила в телохранители Бет?

— Молодого Огату. У нас не возникнет проблем с этим твоим мальчиком?

— Никаких. Я держу его в своем городском доме, под замком, и к тому моменту, когда выпущу — примерно через месяц — он будет думать только обо мне.

— Ах ты потаскун, — усмехнулась Лорел. — Ты еще будешь мне врать, что за месяц разбудишь в нем любовь?

— О боги, нет! Я буду полагаться на более верное, простое и горячее чувство. Ненависть.

Лорел помолчала несколько мгновений, пристально глядя в лицо своего друга, любовника и слуги.

— Когда ты сказал «ненависть» — на тебя было немного страшно смотреть, — сказала она.

Моро ответил ей тоже не сразу.

— Ты знаешь, какая пытка, согласно писаниям святых отцов, считается в аду самой страшной?

— Я не знакома с теорией римского безумия. Скажи мне ты.

— Созерцание Дьявола, Лорел. По контрасту с наивысшим блаженством рая — созерцанием Бога. Тебе было страшно смотреть на меня, потому что я готовлюсь к роли дьявола.

Лорел снова помолчала.

— Ты и Керету все это расскажешь?

— Нет, конечно. Вы слишком хорошо воспитали мальчика — святые небеса, я все не могу привыкнуть к тому, как он возмужал! Но все равно, созерцания дьявола он не выдержит, да это ему и не нужно.

— Насколько он искренен в своих чувствах к Бет — ты сможешь мне потом сказать?

— Я могу это тебе сказать сейчас — он не на шутку влюблен.

— Хорошо. Поговори с Керетом.

Она отошла, и Моро приблизился к Солнцу.

— Итак, теперь у меня бездна времени, и все оно ваше, повелитель, — сказал он.

— Давайте пройдем в Каменный Сад, — сказал Солнце.

Каменным Садом называлась одна из примыкающих пещер, так часто «заросшая» изумительной красоты сталактитами и сталагмитами, что устраивать в ней большие пирушки было невозможно, а расчищать ее ради этого почли кощунством.

— Капитан Лесан, — сказал юноша. — Она любит этого... капитана?

— Я бы сказал так: он произвел на нее сильное впечатление. Можете себе представить — открытый космос, гибнет вся команда, а он не теряется и собирает новую команду буквально из ничего... Если бы не мои усилия, он бы вывел корабль к Парадизо. Боитесь конкуренции?

— Откровенно говоря, да.

— На ристалище бегут все, но лишь один получает награду. Просто беритесь за дело. Сеу Элисабет любит не столько самого Ричарда, сколько определенный тип молодых людей. Вы принадлежите к этому типу — серьезный, немного печальный юноша с привычкой задумываться о сложных вещах и непростым прошлым. Кроме того, ваш соперник обладает двумя существенными недостатками: он, как говорится, человек без света и тени, не признающий компромиссов. И... он берсерк.

— Убийца?

— Пока нет. Но если он сорвется... а она это увидит...

— Неужели вы способны подстроить такое?

Моро невесело улыбнулся.

— Я ведь синоби, повелитель. Я способен подстроить еще и не такое.

— Но только не ради меня. Я не хочу ее добиться ценой чьей-то смерти.

— Повелитель, эта цена уже уплачена, — у рта синоби на миг обозначились жесткие складки. — Ради того, чтобы Бет была доставлена сюда живой и невредимой, уже погиб Эктор Нейгал. Не считая случайных жертв — а их нельзя не считать. Если же принять в счет и тех, кого можно не считать — рейдеров и гемов...

— Не надо... — юного императора передернуло. Моро положил руку ему на плечо.

— Вы выросли, государь. На вас возложена обсидиановая корона. Хотелось бы верить, что вы и повзрослели. Мир жесток, как бы нам ни хотелось обратного.

— Да, вы правы, Морихэй-дон, — Керет обратился к Моро как в детстве. — Мне ли можно забывать, как мир жесток? Но хотелось бы, чтоб она забывала иногда...

— Все в ваших руках, — Моро выглянул в большой зал и условным щелчком пальцев подозвал Ириса. — Он все еще нужен вам?

— Не знаю, — улыбнулся Керет. — Он ей понравился. Я думаю, ей было бы приятно получить его. Но, с другой стороны — она привыкла считать себя фемом... и она имперка.

Ирис был подарком Иннаны, сделанным вскоре после того, как Моро сменил тело. Пока он ходил к маленькому Керету в облике чудовища из волшебных сказок, скрывающего уродство под маской — мать не имела ничего против, но как только он появился в Ониксовом Дворце, уже одетый в юное тело, как она забеспокоилась и поспешила подарить ему Ириса, хорошенького сёфу одного с Керетом возраста. Намек был более чем прозрачен и поэтому несколько оскорбителен: что бы о нем ни болтали, Лесан никогда не попытался бы заигрывать с ребенком. Иннана, при всей своей дворцовой утонченности и временами пробивающемся здравомыслии, все-таки была глупа. Она так и не узнала, что маленький Керет был единственным, кроме Лорел, человеком, который не шарахался, видя его без маски — безглазый лысый череп. Она не знала, что юного императора и его спасителя связывают узы дружбы, которые Моро никогда не променял бы на любовные отношения — он слишком высоко для этого ценил дружбу, слишком хорошо знал, что секс — гораздо меньше, чем сердечная привязанность.

Однако Ирис понравился ему. Мальчик был хорошим домашним слугой и любовником, красиво пел и танцевал, и расставаться с ним, улетая на задание, было не легче, чем с любимой собакой. Моро так высоко ценил его, что пристроил к Лорел и ни к кому другому — опасался оставлять его в доме на пожилого Плутона, потому что любители изысканных редкостей, да еще «с плеча» самой вдовствующей императрицы, так и вились вокруг. Моро знал десятка полтора воров, способных запросто увести хорошенького и дорогого гема из особняка, пока хозяин в отлучке.

Кожа у Ириса была гладкой — генетики, работая над этим видом рабов, тщательно рассчитали гормональный баланс так, чтобы мальчики, «консервировались» в юношеском возрасте на как можно более долгий срок. За прошедшие годы исчезла детская угловатость, формы и движения обрели отточенность, завершенность. Все в меру, все гармонично, все рассчитано. Эти совершенные формы тела, это удлиненное лицо, словно взятое с древней византийской иконы — все это было сделано, чтобы дарить наслаждение душе и телу.

Все это было сделано...

— Роман между ними невозможен, — сказал Моро задумчиво, — особенно после того как она узнает, чьим он был. А общение с сёфу пойдет ей на пользу. Оставляйте Ириса при себе, завтра я пришлю дарственную, — синоби поклонился своему царю на прощание и покинул Каменный Сад, а затем — и большой зал.

Дворецкий, уже оповещенный службой охраны, вызвал его экипаж — полуавтоматический закрытый карт. Моро не любил пижонских портшезов.

— Домой, — сказал он прислуге, откинувшись на сиденье и забросив руки за голову. Почти пять лет он никому не мог сказать «домой»...

Его городской дом находился в достаточно фешенебельном, но не самом дорогом районе Пещер Диса, недалеко от промышленной секции. Именно ее близость и близость транспортных узлов делала цены на жилье в этом месте более низкими, чем на верхних уровнях — при том же, а то и более высоком качестве постройки. Но Моро, когда он покупал дом, волновали не соображения фешенебельности, а доступ к коммуникациям.

...Машина поднялась по винтовой дорожке к дому, по кодовому сигналу открылись ворота гаража — и тут же автоматика зажгла свет.

Открылась дверь для слуг — Нджат уже бежал встречать. Следом за ним шагал Эш Монтег, врач, компаньон, домоправитель и друг, единственный, кто остался в живых из старой команды «Задиры». Они уже виделись сегодня мельком.

Когда гемы ушли, Моро задал Эшу единственный по-настоящему интересующий его вопрос:

— Как пленник?

Вылетев со станции Тэсса на полтора дня позже, чем «Когарасу», транспорт с «живым грузом» достиг Картаго на три дня раньше, потому что не задерживался на станции Акхит, где у Лорел были дела. Со станции Тэсса Моро курьером послал Эшу сообщение, в котором просил подготовить для приема пленника нижний этаж. Сам он выдерживал прежнюю линию, никак не давая Дику понять, что заинтересован в нем — транспорт рабов встретил Эш, он же доставил мальчика в Пещеры Диса и запер в его новой тюрьме. Моро же отправился с леди Констанс в загородное поместье, обеспечил ей там комфортабельные условия заключения под присмотром начальника своей охраны, боевого морлока по кличке Пустельга, там же устроил Джориана и наставил Пустельгу в том, что ему надлежит делать, если появится некто Ян Шастар.

Потом он вернулся в Лагаш и принялся разыскивать Шастара, но тот как сквозь землю провалился. Моро подключился к инфосети Лагаша — пользоваться сэтто в личных целях он почел бесчестным, поэтому систему безопасности просто взломал — и узнал, что Ян Шастар после того, как увел катер в Аратту, в Лагаше не появлялся и катера не возвращал. Неподалеку от Лагаша жила мать Шастара, которой сын купил небольшую плантацию — Моро навестил пожилую женщину, прикинувшись ветеринаром с профилактической проверкой гемов, но Ян не появлялся и у нее. Моро втихаря подключился к сети дома — и не зафиксировал подозрительных перепадов в расходе воды и энергии, неизбежных, если в доме появляется кто-то лишний. Сеу Геста Шастар действительно жила одна со своими слугами. Моро поставил «жучок» в домовой сети — в случае появления кого-то постороннего эта нехитрая программа послала бы ему сообщение по почтовому кабелю. Такой же «жучок» Моро оставил при входе в инфосеть корабля.

Он поймал себя на том, что сделал эту работу почти машинально, почти спустя рукава — хотя речь ведь могла идти о его жизни и смерти. Но сейчас он не думал о своей жизни и своей смерти. Он долго, не один день пытался как-то охарактеризовать то ощущение, с которым он стремился домой — и теперь, поднимаясь из гаража в дом, засмеялся, поняв, что это нетерпение ребенка, засыпающего накануне дня рождения в ожидании подарка.

Эш слегка покосился на него, услышав этот смех.

— Есть хочешь?

— После ужина у найсё? Нет, спасибо, не хочу. Ванную и в постель. Так что пленник?

— Почти здоров. Завтра еще раз уколю его — для верности. Иммунная система разболтана— как у всех космоходов. Глубокий стресс, он весь на нервах. Биологические часы сбиты. Чтобы покатиться, ему нужно очень немного.

— Говорить не стал?

— Нет. То есть, говорит только с Цуруги и Плутоном. Со мной — никогда, с ними в моем присутствии — тоже.

— Это защита.

— Я так и понял. Мне прекратить посылать к нему Цуруги? Или усилить давление?

— Нет, пожалуй. Просто сделай паузу в сутки. А потом — начнем играть по маленькой.

— Хорошо. Просмотри записи.

— Завтра.

— Обязательно просмотри.

— Хорошо. Плутон, две сигариллы!

В гостиной было четыре кресла — довольно старомодных, дорогих и громоздких. Моро упал в одно из них, взял из рук серва сигариллу и с огромным удовольствием закурил.

Он не позволял этой привычке перейти в привязанность, потому что на других планетах порой возникали проблемы с хорошим табаком, а плохого он курить не хотел. Это признак болезненного пристрастия — когда человек курит что попало или пьет, или колет, лишь бы утолить жажду. Синоби, который стал рабом своего пристрастия — человек конченный.

Пока они с Эшем курили, наполнилась ванна, и Моро понежился в ней минут двадцать, а Шила размяла ему все крепатуры. Постель была застлана не самыми новыми, но самыми любимыми простынями. Моро сбросил халат и лег, наслаждаясь не столько комфортом, сколько чувством того, что это его постель и его дом.

***

Голод, побои, нагота — все это было устроено нарочно, чтобы Дику досаждать, и все это ему досаждало. В остальном его заключение было... почти комфортным. В каморке было тепло, хватало воздуха, имелся душ и туалет и даже достаточно места, чтобы делать ката. Все равно заняться было нечем. Сохэи, коротая время в томительном ожидании, до бесконечности подгоняли броню и чистили оружие. Его единственным оружием оставалось тело, и он старался поддерживать «брата осла» в мало-мальски боевом состоянии.

«Брату ослу» не давали вдоволь еды, и в результате он сильно сдал. Конечно, свое дело сделали и болезнь, и условия тюрьмы у рейдеров — но из-за недоедания Дик находился гораздо ниже своей обычной формы.

После недоедания самым скверным были посещения морлока со стрекалом. При звуке открываемой двери Дик весь собирался в кулак. Когда морлок был один, юноша пробовал говорить с ним. Если с морлоком приходил этот седой — Дик молчал. В основном потому что седой добивался от него слов. Хоть каких-то. Хоть ругани. Он каждый раз давал понять, что если Дик заговорит — все равно, о чем — побои прекратятся. А черта с два. Дик не мог объяснить себе, почему так цепляется за свое молчание — но это было важно, было нужно.

Седой появлялся дважды, и столько же раз морлок приходил без него. И всякий раз после их ухода Дик, едва отлежавшись, заставлял себя проделать хотя бы ката «песочных часов», чтобы восстановить дыхание и показать: пока еще они его не достали. Он относился к избиениям примерно так же, как тяжело больной относится к приступам: терпел, почти не злясь — какой смысл злиться на безвольную силу? Дик отмечал по морлоку дни — потому что другого способа не было: свет включали и выключали через разные промежутки времени, пищу приносили — тоже и, скорее всего, это входило в программу обработки.

Дик понимал, что по-настоящему за него еще не брались и подозревал, что возьмутся не раньше, чем появится Моро. Он ждал. Он должен был попробовать. Даже если это случится сразу после избиения, когда мускулы будут как тофу. Он должен нанести удар — один-единственный, второго ему сделать не дадут.

В остальном жизнь в этой камере была вполне сносной. На полу лежал толстый и упругий латексовый мат, пища была качественной — омлет с беконом, тушеные овощи, настоящий хлеб, иногда даже мясо (и всего этого — только губы помазать). Еду приносил морлок — если Дик бодрствовал, или старый гем-серв, если Дик спал (точнее, если они там думали, что он спит). Вода в душе всегда умеренно-теплая, всегда ровно пять минут — Дик замерял это время, отсчитывая секунды про себя — а потом воду сменял поток теплого воздуха: сушилка. В первый день своего заключения здесь Дик, оклемавшись после знакомства с морлоком и его стрекалом, устроил постирушки. Без мыла, дрожащими руками и всего за пять минут он ничего особенного не добился — отмыл всякую пакость, и только. Разложил сушиться, уснул — одежду увели. Он ждал чего-то в этом духе и заранее настраивался не беситься — но все-таки про себя взъярился. Слишком уж подло.

...Здесь было даже медицинское обслуживание — первые четыре дня его чем-то кололи — и в скором времени температура и кашель прошли. Ну да, им нужен живой и здоровый пилот.

Молитвы, ката, мысли о побеге, обед... или ужин? Снова бобы в остром соусе, чуть-чуть мяса. Обычно после второго приема пищи свет выключали — теперь этого не сделали. Черт... Дик заснул при свете, лицом вниз.

Когда он проснулся, свет горел. Он встал и принялся за второе цуки-но ката, как вдруг свет погас.

Ага, вот оно! Или это просто перепад энергии в сети? Дик остановился на секунду, а потом разозлился — не черт ли с ними и всеми их выдумками? — и продолжил. Хорошо отработанные ката выполняются как угодно — хоть с закрытыми глазами, хоть в полной темноте. Потом его силы иссякли и он снова опустился на мат, тяжело дыша. Наверное, он просто ошибся с определением времени. Нужно опять заснуть.

Он долго лежал, пытаясь погрузиться в сон, прогоняя все мысли — ничего не получалось. Потом, видимо, все-таки получилось. Дик не заметил, как заснул, но заметил, как проснулся. Он понял, что не спит, по нахлынувшему приливу тоски. Других ориентиров не было — вокруг стояла та же тьма.

Так... значит, это все же очередная давиловка. И сколько же времени придется сидеть в потемках? Или, может... кто знает, что произошло там наверху? Война, восстание гемов, катастрофа, о которой он ничего так и не узнает, медленно угасая в этом бункере от голода? Или о нем просто забыли? Сейчас, в глухой непроницаемой тьме, он почувствовал усиливающийся страх.

Дик закусил губы и начал молча читать Розарий. Через какое-то время страх отпустил. Даже если это так, даже если он умрет здесь, в темноте, заживо похороненный и забытый — он будет не один. Многие вошли в вечность таким же, и даже более страшным путем. Многим пришлось, прежде чем шагнуть в свет, долгие дни провести в темноте и одиночестве, в засыпанных шахтах, тюремных казематах и древних подводных лодках, в запертых отсеках кораблей, в спасательных капсулах... Что бы они там наверху ни думали себе — они не придумают такой муки, через которую христиане не могли бы прийти к своему Богу. Эта тьма — для глаз, а не для души. В аду темнее.

А темнота была — хоть глаз выколи. Дик зажмуривался и снова открывал глаза — и не замечал никакой разницы. Он разозлился на себя и на страх и снова встал, чтобы начать «бой с тенью» — но расшиб кулак о стену, неизвестно откуда взявшуюся прямо перед ним.

Этого не могло быть. Стена не могла сдвинуться с места и наехать на него. Дик ощупал ее сухую шершавую поверхность — как называется эта чушь на букву «ш», которой наземники заглаживают стены? Он прошел вдоль стены вправо и влево, чтобы убедиться, что две другие стены на месте.

Они были там. Тогда Дик повернулся к стене спиной и, оттолкнувшись от нее, сделал несколько шагов вперед, к своему постельному мату.

Его не было. Дик продолжал двигаться, вытянув руки перед собой, но ему показалось, что он сделал не меньше десятка шагов, когда его пальцы все-таки уперлись в стену. Так, а где мат? Дик пошарил ногой справа и слева от себя. Куда он-то пропал?

Однако же, смешно — вот, уже сейчас мат нужен ему значительно меньше, чем унитаз. Где туалетная ниша?

Дик решил действовать наверняка — обойти всю камеру по периметру. Уж этим-то способом промахнуться нельзя. Он пошел вдоль стен, перебирая руками, и углов насчитал семь, а туалетной ниши — ни одной. Зато он нашел свой спальный мат и опустился на него без сил. Черт-те что. Кажется, они свели его с ума — но почему так быстро-то, Господи? Унитаз — не собака, он не может убежать. И в комнате с четырьмя углами не может быть их семь. Значит, он спятил...

Тут у него снова ушло сердце в пятки — совсем рядом кто-то размеренно и громко дышал. Несколько секунд Дик лежал неподвижно, задержав дыхание, чтобы убедиться, что это не он сам сопит. Нет, звук шел откуда-то извне.

Вытянув левую руку вперед, юноша на животе пополз на шум. Он не смог бы объяснить себе, почему не встал — да, в общем, и не задавался этим вопросом — но встать он так и не решился, потому что мало ли как поведет себя пол, и... и когда же закончится этот гребаный мат?

Разгадка пришла внезапно и поразила как громом: он стал меньше. Он уменьшился настолько, что путь от стенки до стенки кажется бесконечным, а мат все никак не закончится. А то, что сопит здесь, где-то близко, до чего он никак не может доползти — это... это таракан какой-нибудь, наверное...

— Я точно свихнулся, — сказал Дик вслух, и не услышал своего голоса. Зато он услышал стук а потом почувствовал легкую боль — и, поразмыслив, понял, что треснулся головой об унитаз.

Он решил не расставаться с унитазом, потому что еще потом нужно будет использовать его по назначению — а куда он рванет, если его сейчас бросить — черт знает. Опустил крышку и сел на нее сверху. Сначала все шло хорошо, а потом пол комнаты вдруг вздыбился, унитаз взбрыкнул и сбросил его. Дик упал бы с пола на стену, а то и на потолок, если б не ухватился обеими руками за решетку стока под душем.

— Ладно, — сказал он унитазу. — Я все равно тебя поймаю.

Он втащил себя под душ, сверху полилась вода. Дик подставил горсть, набрал ее и выплюнул — то была кровь. Эти сукины дети искупали его в крови! Юноша выбросился из-под душа, как из горящего дома, растянулся на полу и припал к нему всем телом. Он не хотел даже ползти искать свой мат — только как-нибудь пережить это безумие. Или не пережить. Умереть, уснуть и видеть сны. Какие сны...?

— Господи, — с облегчением сказал он, и голос его на этот раз прокатился по всему огромному пространству камеры. — Это же сон! Вот дурак... А ну, просыпайся. Просыпайся! Просыпайся, ублюдок!

Он с силой зажмуривал и открывал глаза, щипал и кусал себя за руки, бил по щекам — как, как убедиться в том, что ты не спишь, если когда ты спишь и когда ты бодрствуешь, с тобой происходит одно и то же?

И вдруг все встало на свои места. Он лежал посередине комнаты, пальцами правой руки касаясь стены, левой ногой — мата, а правую обдувал теплый воздух сушилки. Он был нормального размера и камера нормального размера, и все предметы в ней — там, где положено.

Счастливо застонав, Дик переполз на мат и лег на нем лицом кверху. Он не спятил, он просто спал и во сне видел всякую фуннию.

А почему же он мокрый? Он что, еще и под душ лазил во сне? Ему снилось, как он хотел разгрузить мочевой пузырь и разгрузил его? И если во сне он гонялся за унитазом по всей камере, а помочился по-правде — то куда? Дик вспомнил одного драйвера из вольнонаемных — тот обкурился до полного срыва крышки и помочился в спасбот. О, черт...

И снова откуда-то донесся звук — тихий, монотонный и очень жалобный детский плач. Так плачет маленький ребенок, который уже устал кричать от боли, а потом устал и ныть.

Холодея, юноша снял каплю со своего плеча, осторожно лизнул — и сплюнул. Кровь.

— Тихо, маленький, — сказал он. — Тихо. Я сейчас найду тебя. Я все-таки спятил, но не настолько, чтобы бросить тебя здесь одного...

Он пошел на звук, заранее зная, что пространство снова обманет и предаст его — так оно и вышло. Он плутал бесконечными коридорами, преследуемый звуком своих шагов, неестественно громким — а плач доносился то справа, то слева, то откуда-то снизу, пока до него не дошло: гады замуровали ребенка внутри каморы, а он бегает по ее наружным стенам, а внутрь можно попасть или через низ, или через верх...

Дик знал, что этот ребенок — один из тех, кого родители, как и его, успели пропихнуть в дренажный люк, только он совсем кроха, года три — непонятно, на что они надеялись... Он искал тайные двери, щели в стенах и в полу, он обломал ногти, пытаясь сковырнуть эту штукатурку, шпаклевку или как ее там — ведь щель наверняка должна быть под ней, ее специально замазали, чтобы он не нашел! — а тем временем пел песенки, какие мог вспомнить, и пытался рассказывать всякие смешные истории — но тут плач прекратился, и он понял, что ребенок умер. Дик завыл, изрыгая проклятия, и ткнулся лбом в пол...

Свет обрушился на него и заставил замолчать, сощуриться и сжаться в комок. Он был в своей камере, в полушаге от спального мата, и полкамеры было залито водой, самой обычной водой... Конечно, не было никакого ребенка. Это просто бред, его опоили, недаром этот соус был таким острым... Моро все-таки отравил его...

Дик боялся сдвинуться с места и разрушить ощущение реальности, чувство того, что земля тверда, а вода мокра, верх — вверху, а низ — внизу: словом, то блаженство, о котором он и не подозревал, пока не лишился его. Все, что он себе позволил — это вытянуть ноги и раскинуть руки, обнимая пол с немой благодарностью за то, что он не становится стеной или потолком.

И тут снова раздался тихий шелест, который Дик узнал бы и во сне, на который у него была реакция как у крысы на условный звонок, после которого бьют током.

Шелест открывающейся двери.

«Не смотри», — приказал он себе. — «Не смотри туда!»

Это новый бред, это такой же обман, как свет и воздух — но теперь от него не дождутся суетливых метаний. Они и так довольно позабавились, если эта их камера видит в инфракрасном свете.

Снова шелест с еле слышным «т-бум» в конце — дверь закрылась.

— Доброе утро, капитан, — сказал Моро. — Или вечер, или ночь... какая разница.

Дик не шелохнулся.

— Интересная поза. Вы решили сменить Синдэн на Кармель? Я прервал молитву? Или это такое новое завершение ката? Или, что вероятнее — вы боитесь, что пол уйдет из-под ног? Согласен, ощущение жуткое. Не бойтесь, я — не галлюцинация. Правда, если вы хотите убедиться в этом, вам придется отлипнуть от пола.

Дик решил последовать его совету — главным образом потому что, раз Моро не галлюцинация, то его можно убить. То есть, можно попытаться. То есть, попытаться-то можно и с галлюцинацией, а вот с живым может кое-что и выгореть.

Правда, состояние его теперь было далеко не убийственным. Дыхание так и не восстановилось как следует, а перед глазами, еще не привыкшими к свету, плясали красные и зеленые точки, и Дик прикрывал лицо ладонью, чтобы они мельтешили не так сильно. Из-за них он плохо видел Моро, а тот еще и ходил взад-вперед, заложив руки за спину.

— Итак, вы здесь, мой дорогой капитан, — продолжал бывший бортмех. — После стольких бесплодных усилий вы там, где я хотел вас видеть, а не там, где вы хотели быть. Вы задавались вопросом, почему вы оказались именно здесь? Почему, направляясь к Парадизо, вы вынырнули в локальном пространстве Картаго?

Говори, — подумал Дик, чувствуя, как гнев заставляет сердце биться быстрее, и в тело вливаются силы. Говори еще, разозли меня как следует.

— Конечно, да, — ответил Моро сам себе. — И конечно, вы все поняли. Остался лишь один вопрос: что сталось со всеми прочими. Вы не хотите его задать?

Спокойно, сказал в голове голос, почему-то похожий на голос Нейгала. Он либо скажет сам, либо не скажет даже в ответ на вопрос. Ему ничего не стоит соврать. Достать тебя — вот его цель.

— Неужели вам не хочется ничего о них узнать? Живы ли они, мертвы, где и как... Никогда не поверю... Ваши чувства к крошке Бет казались чем-то большим, чем подростковый гормональный зуд. Только казались?

Дик спрятал руки за спину и несколько раз сжал и разжал кулаки. Он чувствовал себя по-идиотски голый перед одетым человеком. Стоило труда не убирать руки за спину и не прикрывать пах. Моро наматывал круги все ближе.

— Знаешь, после той истории с обвинением изнасиловании я хотел спросить тебя: почему ты так стремишься к страданию? Так и не собрался. Но теперь, когда из-за этого стремления ты погубил корабль, погубил человека, который взял тебя под покровительство, погубил даже этих несчастных глупых гемов, доверившихся тебе...

Моро оказался на расстоянии удара и Дик ударил. С левой руки, без подшага, без предупреждения, без звука — его кисть, сложенная «клювом журавля», нацеленная в глаза, взлетела и...

...провалилась в пустоту. Моро отклонился, увидел беззащитный бок — и влепил ребром ладони по почкам. Дик вскрикнул и упал — но ушел в перекат и снова вскочил, морщась и дыша сквозь зубы, чуть скособочившись — но готовясь напасть.

— Да, — сказал Моро, и в глазах его блеснуло что-то похожее на радость. — Так я и думал. Но боги, сколько же ты тянул — я уж боялся, что мне придется начать первому...

Дик понимал, что обречен. Он утратил эффект внезапности и знал, что даже на пике формы в рукопашной у него почти нет шансов. Но гордость и злость не давали отступить. Пусть делает что хочет, пусть убивает, — Дик встал в боевую позицию, следя за плавными, упругими движениями противника, — но нужно хотя бы кровь из носа ему пустить, чтобы для него не было все так просто.

— Все просто, Дик. Ты жаждешь любви. Вы знаете, почему все еще живы, капитан? Почему я не раздавил вас, хотя мог это сделать сотню раз, не рискуя ни собой, ни своей миссией? Потому что вы были мне нужны. Ты нужен мне, слышишь, мальчик? Мне и всему клану синоби, всему дому Рива. Я не тратил бы на тебя сил, если бы речь шла только о мести. Это слишком ничтожное удовольствие. Настоящее удовольствие — это...

Дик, не в силах больше слушать этой трепотни, провел серию коротких и жестких ударов — и все они погасли в сводящих блоках, а низкий удар в бедро синоби просто пропустил — там было такое упругое мясо, что голени Дика пришлось больнее. Контратаковал Моро «крюком» в бок. Дик отлетел к стене, держась за селезенку, а Моро вернулся к менторскому тону.

— ...Это сделать из врага верного солдата. Здесь, мой угрюмый капитан, начнется ваше обучение. И начну я его с разъяснения ваших ошибок. Первая из них: не начинай атаку с очевидного приема. Есть другие калечащие или болевые удары. Например, такие, — его правая рука метнулась и костяшки пальцев врезались в грудинную кость Дика. Звук при этом вышел короткий и звонкий, и Дику показалось, что с этим звуком лопнула его грудная клетка. Удар не отбросил его назад, как предыдущий — но от боли подкосились колени, и мальчик упал вперед, в последний момент поймав рукой пол и удержавшись на четвереньках. Грудь раскалывалась, каждый выдох вырывался с коротким вскриком.

— Я даю вам время на раздумья, капитан — две секунды, чтобы вы вышли из этого положения, а потом я добью вас ногой в голову, — предупредил Моро. — Раз...

Дик ударил его кулаком в пах, но промахнулся — Моро пребывал в постоянном движении и удар пришелся в бедренную кость.

— Неплохо, теория близка к усвоению... — он оказался где-то сзади и рывком за волосы поднял Дика на ноги и развернул к себе лицом:

— Ты уже «плывешь»? Не верю. Бей!

Дик провел более длинную серию, сумел зацепить его кулаком по скуле и влепил коленом под дых — и тут же на ближней дистанции Моро срубил его ребром ладони по шее, чуть ниже уха. Правая рука налилась тяжелым льдом. Дик снова упал на колени, слушая какой-то отдаленный звон. Сквозь этот звон Моро продолжал лекцию:

— Это был удар в мышцу. На ширину ладони вверх — и удар такой же силы убивает человека. Вставай, девка. Вставай, или я поступлю с тобой так, как поступают с девками.

Дик развернулся и попробовал левой рукой перехватить Моро под колени, а головой ударить в живот и бросить на пол. Синоби стряхнул его с себя почти небрежным движением.

— Поднимайся, кусок дерьма. Я еще не закончил с тобой.

Не дожидаясь, пока Дик разберется, где у него руки, а где ноги, он поднял пленника с пола за подмышки, встряхнул и поставил на ноги, обхватив руками за торс в удушающем захвате.

— И это все, что ты можешь? — прошептал он в самое ухо своему почти раздавленному сопернику. — Плохо же обучил тебя шеэд.

«Сейчас он раздавит мне ребра» — отстраненно подумал — или даже отметил про себя Дик. Свет в его глазах снова померк. Неужели опять выключили? — «Сейчас он раздавит мне ребра и на этом все закончится... И хорошо. Мне больно. Я больше не могу...»

Поражение уже не ужасало и не угнетало его — оно просто существовало как неизбежность, как данность. Все это слишком напоминало давешнее безумие. Все это могло оказаться такой же дурацкой галлюцинацией, как погоня за взбесившимся унитазом или поиски несуществующего ребенка — то, что он прижат к своему спальному мату чужим горячим телом — наверное, это и было бредом, не могло же это быть правдой...

И только новая, пронзительная и постыдная боль вернула его к реальности — словно швырнула в холодную и прозрачную воду. Он тщетно рванулся, он попробовал ударить головой назад, вложив в это весь остаток сил, весь протест человеческого существа против этого глумления, в этот удар и в животный крик.

И тут кто-то холодный и спокойный внутри него (и одновременно как бы вовне) сказал: «Держись. Это всего лишь еще одна боль, ее нужно просто стерпеть» — а потом его скрутило в сухом рвотном спазме — раз, другой — и холодные волны сомкнулись над ним, прокатываясь сначала через все его тело в мерзком ритме бесстыдного танца — а потом уже над ним, все выше и выше, все дальше и дальше, по мере того, как он погружался в темноту — пока у самого дна не получил последнее таинство милосердия — забытье.

Глава 16. Праздник Великой волны

Худшее, что может случиться с синоби — утрата контроля над собой.

Оно и случилось.

Моро опустился на маленькое тело, напряженное даже в обмороке — руки подломились. Можно было закрыть глаза и с минуту врать себе, что случившееся здесь было добровольно, или мечтать о том, как оно было бы, если бы...

Но минута проходит и реальность берет свое. Тело под тобой отвергающе холодно, пот на нем остыл — мокрый лягушонок... Нужно вставать, приводить в порядок его и себя. Нужно еще жестче, чем прежде, держать себя в руках. Нужно понять, почему это случилось. Иначе смерть.

Перед тем, как спуститься сюда, он отключил систему наблюдения и запер свой кабинет, поэтому не мог теперь вызвать слугу. Он сам сходил за всем необходимым. Когда он спустился, Дик все еще был без памяти. Моро осторожно проверил, не нанес ли травм более серьезных, чем неизбежные в таких случаях. Нет, вроде нет. А он бы не удивился, если бы нашел — он был в бешенстве, когда все это началось, он убивал.

Он не хотел этого. Точнее — понимал, что не должен хотеть. Пугал. Планировал нечто подобное в ближайшее время — с имперским, да еще монастырским воспитанием должно было сработать; но не лично, ни в коем случае не лично — при помощи фантопликатора, может быть — арендованных юданов... Но если узнают, что он поддался эмоциям — его вышвырнут в два счета, и правильно сделают. Он сам вышвырнул бы себя на их месте.

Любовь и ненависть синоби не может себе позволить. Они делают человека управляемым.

«Но ведь однажды ты уже позволил себе, не так ли? Тогда тебе это сошло с рук. Больше того — сделало тебя тем, кем ты есть. Знаменитый Лесан, господин Вынь-да-Положь, совершатель невозможного...»

Моро осторожно смазал паренька заживляющим бальзамом, стер две капли своей крови, уже подсыхающие на его спине, потом перевернул, вытер размазанную по губам и щеке желчь и осмотрел успевшие уже налиться краской синяки.

Дик продержался бы в драке дольше, если бы лучше держал удар. Если бы его в порядке тренировок чаще поколачивали, набивали «мышечный доспех». Он хорошо бил, — Моро потер рассаженный бок, и на лобковой кости намечался синяк. Но вот принимал удары он плохо, и на это нужно будет обратить внимание Эша.

А сейчас следовало обратить внимание не другое, сеу Лесан (он сел на край мата, достал сигариллу из пачки, которую принес вместе с медикаментами, и закурил). На то, почему ты так поступил. Ты сделал это с мальчиком, чтобы не убить его. Ты бы задушил его, если бы не вырвал этого крика, забил насмерть, ты взъярился даже не как бандит — как морлок...

И ты знаешь, что это значит. Что таймер включился и время пошло.

Он горько и беззвучно засмеялся, а потом сказал вполголоса:

— За дела свои я отвечаю один, и на свете нет ничего такого, о чем я мог бы сказать: «Я сделал это не для себя!»

Да, подумал он, это правда, а все остальное — ложь. Я сделал это не для синоби, а для себя. Я охотился не за пилотом, а за ним, потому что желал его с первого дня, как увидел. Я ненавидел шеэда, потому что шеэд был для него тем, чем хотел быть я. Я ненавидел морлока, потому что морлок стал для него тем, чем хотел стать я. Я ненавидел даже эту соплюху Бет, потому что он желал ее, а от одной мысли о моем желании его бы вытошнило. Любовь, дружба, преданность — он все раздал другим, а мне досталось лишь тело — и я взял тело.

Он достал из кармана пластырь-релаксант и прилепил его на бедро Дика. Потом сходил на кухню за льдом, по дороге вышвырнув использованные салфетки в утилизатор. Вернувшись, подождал для верности еще минуты две — и, зачерпнув горстью лед, завернул его в салфетку и положил его на грудь мальчика, на то место, куда он нанес самый болезненный удар.

Дик вздрогнул и тихо охнул. Его глаза распахнулись, сфокусировались на Моро — а потом он попробовал сжать кулаки, но не смог.

— Это ничего, что я здесь накурил? — спросил синоби.

Дик слабо дернулся, а потом закрыл глаза — единственный способ протеста, который был ему сейчас доступен.

— Мягкий мышечный релаксант, — сказал Моро. — Понимаешь, мне больше не хочется тебя бить, но и схлопотать от тебя коленом по носу я тоже не хочу.

Он помолчал, медленно обводя взглядом своего пленника. Кожа на теле мальчика пошла пупырышками, волоски на ногах и на предплечьях встали дыбом. Мышцы лица и груди не расслабились так же полно, как руки и ноги — иначе могло пресечься дыхание. Чуть сдвинувшиеся брови, на мгновение появившаяся складочка у рта, дрожь губ — Моро читал в этой книге о безысходном отчаянии, кровоточащей обиде и сухой, пепельной ярости, которым воля не даёт выхода ни в слове, ни в стоне.

— Ты спрашиваешь себя, — тихо и медленно проговорил он, кладя руку мальчику на грудь, на сверток со льдом и чувствуя, как вода сочится меж пальцев. — Не было ли это кошмарным сном или галлюцинацией. Тебе очень хочется, чтоб было, но тело подсказывает тебе, что это не так. Увы, говорю я, именно это с тобой и случилось. Тогда ты начинаешь чувствовать вину. Ты без конца и без толку повторяешь себе, что если бы сделал то-то и то-то, в какой-то момент поступил так, а не иначе... Например, если бы ты махнул рукой на Дрю вместо того, чтобы его искать, и капитан прождал бы до последнего, а потом рискнул отправиться в путь без бортмеха. Или если бы ты больше верил себе, а меньше — приборам. Или если бы ты убил меня, когда мог. Ведь ты мог. Я был так близко, и оружие было у тебя в руках. Вспомни это ощущение. А теперь забудь. Все это чушь. То, что случилось, было неизбежно — иначе оно не случилось бы. Мы были обречены друг на друга.

Он размазал пальцем по животу пленника дорожку воды.

— Ты попался на моей дороге только потому, что должен был стать моим. Обязан тебя предупредить, что я буду пользоваться этим обстоятельством в полной мере, всякий раз, когда мне того захочется и так, как мне этого захочется. Ты знаешь, чего от тебя хочет клан синоби и знаешь, чего от тебя хочу я. Твое согласие работать на клан — твоя единственная надежда выйти отсюда. Поверь, в роли игрушки ты мне еще не скоро надоешь. Дело здесь не в сексе — одна сладкая попка ничем не отличается от другой, а в Пещерах Диса их можно покупать оптом. Дело в том, что у тебя здесь, — он коснулся пальцем лба юноши. — И здесь, — он положил ладонь ему на сердце. — Это, так сказать, сейф. А вот это, — Моро провел ладонью по лежащему телу, — замок от сейфа. Хитрый замок с несколькими уровнями защиты. Но я взломаю все эти уровни, я разгадаю все комбинации кода. У нас с тобой масса времени, а я, поверишь ли, чертовски упрям, и мне нравятся такого рода головоломки. Да, лучше тебе было меня убить тогда. Или сегодня. Но не теряй надежду, ведь надежда, — он постарался улыбнуться как можно гаже, — не постыжает. Безупречных нет, ты и это скоро поймешь. Когда-нибудь я о чем-нибудь забуду. Слишком рано уберу пластырь, — Моро оторвал пластырь, сунул в карман. — Засну рядом с тобой. Оставлю здесь острый предмет, да мало ли что. Никто не может помнить всегда и обо всем. Тебе остается только терпеть и ждать. Это почти вся работа синоби: терпеть и ждать. Синобу то мацу...

Он стал рядом с мальчиком на колени, взял правую руку Дика в свою и положил его ладонь себе на шею.

— Здесь проходит сонная артерия. А вот здесь, — он провел его ладонью по своей груди, — сердце. Если ты безоружен, попробуй пробить пальцем глаз, — сложив пальцы Дика в кулак и оттянув указательный, Моро дотронулся им до своего века. — Если нанести чем-то острым удар в пах, человек может умереть от боли в считанные секунды, а еще вот здесь проходит артерия, если ее перерезать, то кровь уйдет очень быстро... Только никаких дурацких жестов. Никакого благородства. Если застанешь меня спящим — бей спящего. Если я подставлю глотку — грызи. Не оставляй мне ни единого шанса, потому что я тебе не оставил.

Моро отпустил руку Дика и поднялся.

— И последнее на сегодня. Я хочу, чтобы ты восстановил форму, и поэтому приказываю тебе заниматься ката каждый день. За этим проследят. И второе. Если ты еще раз попытаешься заговорить с кем-то из моих гемов — они будут наказаны.

Моро покинул камеру, поднялся наверх и в кабинете столкнулся с Эшем. Проницательный верный Эш. Единственный, на кого сейчас можно рассчитывать.

— Ты сделал это, — Эш закрыл дверь.

— Это... вышло спонтанно. Знаешь, вся эта возня, запах пота, полный контакт...

Эш покачал головой.

— Ты отключил систему наблюдения. Ты знал.

— Ох, ну ладно, — Моро закурил. — Ты прав. Я знал. Предполагал. Хотел. Что это меняет?

— Это был звонок, командир. Остановись. Ты вообще не должен был его брать себе.

Эш налил и пододвинул к нему стаканчик бренди. Моро отхлебнул.

— Они бы все равно попробовали это, Эш. Ты знаешь. Это быстрей и безопасней чем пытать или атаковать через шлем. Взяли бы парочку щенков с мягкими когтями... троих для верности... Лет двенадцати, когда они постоянно дерутся... а мальчик думал бы, что это тоже люди... какое-то время. Потом старался бы драться достойно. Потом... — сигарилла обожгла губы, Моро раздавил ее в пепельнице.

— И ты решил взять их роль на себя.

— Я не мог его отдать. Просто не мог, и все.

— Почему?

— Потому что он — это я. Этого нельзя объяснить, Эш, нужно просто запомнить.

— Нет, отчего же, — проговорил Эш. — Я понимаю. Я же врач, командир. Я знаю, как это бывает — когда человек говорит, что он — это другой, а другой — это он.

Моро выпил еще бренди.

— Прогрессирующая шизофрения. Профессиональное заболевание шпиона. Ерунда. Я нормален. Я делаю только то, что хочу. Кто мне что скажет? Ли, которая на старости лет взялась коллекционировать девственников? Или Кей, с которым страшно дышать одним воздухом — так много он знает о ядах и противоядиях? Или Ла Браско, который просочился в дом Кенан, завербовав шестерых, а потом сдал их всех, и все они умерли под пытками, а он начал продвигаться по службе? Да кто они такие. Я сделал для дома Рива не меньше, чем любой из них. Я должен иметь право на что-то для себя! Мы постоянно твердим это как заклинание — «За все свои дела отвечаю я один, и нет ничего такого, про что я мог бы сказать: „я сделал это не для себя". Но я смотрю на свою жизнь — и вижу, что это ложь. Одну вещь я сделал для себя, Эш. Одну. Убил Дормкирка и похоронил Экхарта. Остальное — „ради людей и кораблей".

— Мне кажется, все эти услуги были достойно оплачены...

— Неужели? Ты знаешь меня, Эш. Ты знаешь, что без всего этого, — он обвел рукой кабинет, — я умею прекрасно обходиться. Мне другое нужно. И всегда было нужно другое.

— Ты не вернешь прошлого, командир. Ты не станешь для него... Боном.

— Стану, — Моро умехнулся. — Еще как стану. После Волны он будет думать только обо мне — и тогда я отпущу его к синоби. А потом он будет искать меня ради мести. И найдет... И поверь, меня устраивают оба варианта дальнейшего развития событий.

— Это слишком сильно смахивает на безумие.

— Неужели? Но кого мы называем безумными, Эш? Тех, чьи цели представляются нам либо непонятными, либо недостижимыми. Вот и все, других критериев нет. «Безумен» — значит «хочешь не того же, что остальные». И только. Но знаешь, Эш — мне плевать на то, его хотят остальные. Поэтому о моем безумии болтают уже тридцать лет. Пусть болтают еще столько же, я даже подкину им повод для болтовни.

— Ты потерял над собой контроль.

— Один раз. Больше не повторится. Дальше все пойдет как по часам. Ты обеспечишь давление, я — остальное. Но по большей части он справится сам. Вера творит чудеса, Эш. Человек с ее помощью делает над собой такое, что просто диву даешься, — Моро засмеялся. — Да, и займись еще вот чем: у него не наработан «мышечный доспех»...

— Я займусь, — голос Эша, как обычно, не выражал ничего. — Но, командир... все-таки... откажись, пока не поздно.

— Поздно, Эш.

* * *

В загородной вилле Моро «Ксанаду», очень похожей на виллу Нейгала, жили восемь человек: трое охранников, кухарка, садовник, трое комнатных слуг, один из которых был чем-то вроде эконома, и ремонтник-тэка.

Констанс, Гусу и Джеку отвели две комнаты в верхнем этаже. Напротив Моро поселил Джориана — видимо, их мерзкое сотрудничество не исчерпывалось разгромом манора Нейгала и захватом людей с «Паломника» в ловушку — шпион хотел от пирата чего-то еще.

— Считайте себя здесь гостьей, — сказал Моро, обводя широким жестом все свои владения. — В вашем распоряжении дом, сад, вы можете свободно выходить за ограду и гулять в степи. Зима закончилась, через неделю-другую пройдут дожди и вы увидите, как здесь красиво. На четыреста километров вокруг ни одной живой души, так что не советую пытаться бежать. Большую часть года здешний климат убивает.

— Хватит лжи, — сказала Констанс. — Мы ваши пленники, и мне хотелось бы знать, что с нами будет.

— Вы знатная дама, — сказал Моро. — Мы хотим взять за вас выкуп.

— Неправда. Вы штурмовали дом Нейгала под тем предлогом, что мы знаем координаты Картаго. Кто вам позволит отпустить нас?

— Блокировка памяти — дело техники, — пожал плечами Моро.

— При наличии моей доброй воли.

— Если вы любите своего сына, дамочка, — вмешался Джориан, — то добрую волю вы проявите, будьте покойны.

— Вы расправились уже со многими, кого я люблю. Вы украли у меня дочь. Я люблю Джека, но знаю, на какой тонкой ниточке Господь подвесил его жизнь. Неужели вы думаете, что мне можно угрожать бесконечно?

— Я не вижу смысла упрямиться, — Моро поднял руку, жестом приказывая Джориану молчать. — Понимаете ли, нам все равно, кому вас продать — лорду Якобу или Брюсу. В ваших интересах вернуться к мужу, а не оказаться в руках злейшего врага. Сейчас я должен торопиться в столицу, там у меня много дел, но через несколько недель мы вернемся к этому разговору — а вы тем временем подумайте, с кем из них, с лордом Якобом или лордом Джелалом, мне начать переговоры. Советую, кстати, сегодня вечером посмотреть программу новостей по инфосети. Настоятельно советую.

Моро уехал. Вечером слуга включил программу новостей и Констанс увидела, как в глайдер-порту встречают дочь сёгунши Рива, потерянную одиннадцать лет назад.

Констанс какое-то время не могла понять, какое отношение эта девочка имеет к ней и почему Моро советовал ей посмотреть новости — но когда новоприбывшую показали крупным планом и она подняла визор — Констанс охнула, прижав ладонь ко рту. Там, на той стороне экрана, под бурное ликование толпы, трое мужчин несли на плечах Бет. Констанс наконец-то узнала ее, несмотря на то, что девочку ремодифицировали. Теперь ее кожа была светлой, волосы — золотистыми, чуть в рыжину. Так значит, Дик не ошибся — именно она была мишенью охоты Моро, но ее искали не затем, чтобы завладеть ее телом. Ее искали, чтобы она вступила в наследство одного из самых могущественных кланов Рива...

Констанс заплакала. Почему для этого понадобилось столько подлости? Почему он просто не пришел и не рассказал все как есть?

Нет, нет, конечно, она бы не отпустила Бет, и Бет сама бы не пошла с ним.

Хотя... кто знает? В Империи ей было уготовано очень шаткое, нестабильное положение, полностью зависимое от воли ее приемной семьи. Карьера оперной певицы, о которой она мечтала, не такое уж легкое дело, даже если у тебя есть покровители. Ей препятствовали бы расовые предрассудки, почти наверняка импресарио настояли бы на том же, на чем и лорд Якоб: ремодификации...

Но ради этой новой семьи Бет пошла на ремодификацию. Нет, скорее всего, ее согласия никто не спрашивал...

— Почему ты плачешь, Констанс? — спросил Гус. — Кто эта девочка?

Он изо всех сил напрягал свои близорукие глаза. Память на лица у него была не очень хорошей и ремодификация в его глазах изменила Бет до неузнаваемости.

— Это Бет! — закричал Джек, тыкая пальчиком прямо в образ над голопанелью. — Мама, правда, это Бет? Я узнал, я узнал!

— Господи! — ахнул Гус.

— Однако, дамочка, — протянул Джориан. — Высоко взлетела ваша доченька. Кто бы мог подумать, а? А этот старый дурень Нейгал погиб ни за грош, ее выручая.

— Послушайте, сударь! — не выдержал Гус. — Если вы еще раз назовете мою сестру «дамочкой», я заставлю вас пожалеть об этом.

— Да-а? — протянул Джориан. — Вы сначала окуляры свои снимите, мастер Яйцом-Голова.

Гус размахнулся и неумело треснул Джориана по челюсти. От неожиданности тот даже не успел защититься, но уже через мгновение отвесил лорду Августину сокрушительную затрещину, которая, однако же, не достигла цели, потому что кулак Джориана оказался сбит со своего пути могучим ударом хвоста. Один из морлоков совершенно незаметно переместился вперед и вмешался более чем вовремя.

— Ты что, охренел? — завопил Джориан.

— Придержите язык, здесь ребенок, — сказала Констанс.

— Да имел я... — Джориан осекся, глядя на вставшего в боевую позицию морлока, — в виду вас всех... Ты что, не видел, он первым ударил меня?

— Бэнкэй получил приказ не допускать вреда этой госпоже, этому господину и маленькому господину, — сказал морлок. — О госте Джориане ничего сказано не было.

— Ну, Моро, — сквозь зубы выдавил рейдер, потирая ушибленную руку. — Ну, жучара...

Лорд Гус перестал растирать правую руку и протянул ее морлоку Бэнкэю со словами:

— Сердечно благодарю.

Тот в недоумении воззрился на протянутую к нему ладонь, и лорд Гус форсировал события: ухватил его правую руку и пожал.

Морлок застыл на миг, как громом пораженный. Потом максимально деликатно, чтобы не поранить лорда Гуса когтями, убрал свою ладонь.

— Бэнкэя благодарить нельзя, — назидательно сказал он. — Бэнкэй делает то, для чего создан.

— Все мы делаем то, для чего созданы! — горячо возразил ему Гус. Потом покосился на Джориана и поправился: — Скажем так, все порядочные люди делают то, для чего созданы.

— Люди не созданы, люди рождены. Бэнкэй — не человек, — морлок оппонировал уверенно, но в глазах его стоял вопрос.

— А кто тогда человек? Он? — Гус сделал жест в сторону рейдера. — Вы вступились за достоинство женщины, это поступок настоящего человека.

— Бэнкэй приказ выполнял. Без приказа Бэнкэй не стал бы.

— Ах, — расстроенно сказал Гус. Джориан гоготнул:

— Да вы все как дети. Хуже детей.

Но больше он не называл Констанс «дамочкой».

Потянулись долгие дни заключения. Джек, переживший пик своего приступа на рейдерском корабле, сейчас чувствовал себя хорошо. Он бегал по всему дому и саду, воображая себя разведчиком, очень непринужденно общался со слугами и однажды вогнал начальника боевых морлоков Пустельгу в легкий ступор, потребовав покачать его на хвосте. Всех троих охранников он воспринимал как братьев-близнецов Рэя.

Узнав, что Бет стала «настоящей принцессой», он обрадовался больше, чем Констанс, ибо никак не мог осознать, что сестра потеряна навсегда — принцесса для него была существом, которое говорит «я так хочу!» — и все бегут выполнять. Поэтому довольно скоро он начал донимать Констанс, Гуса, прислугу и даже Джориана нытьем «Когда приедет Бет»?

К сожалению, отвлечь его было нечем: по ходу штурма кто-то из рейдеров растоптал рисовальный планшет. Констанс долгое время не решалась просить гема-эконома Плутона о рисовальных принадлежностях для ребенка — но вскоре он сам поднял этот вопрос, потому что Джек нашел высокую стену, ограждающую сад, соблазнительно гладкой и нарисовал на ней жирным хозяйственным маркером изображение боевого морлока в полный рост (свой). У морлока был устрашающий вид, его грудь украшал полудоспех, а голову — шлем, какими мальчик успел их запомнить, в руке был плазменник, а для понятности мальчик написал рядом с картинкой: «Єто Рєй». Он уже довольно хорошо умел писать, но иногда забывал, «в какую сторону смотрит какая буковка».

Плутон предложил купить ребенку что-нибудь для рисования, за счет хозяина, и Констанс с некоторым злорадством выбрала в каталоге рынка Картаго один из самых дорогих и роскошных планшетов. К ее удивлению, через день ей доставили менее дорогую, но все же одну из лучших, модель, к которой прилагалось пространное и очень куртуазное извинение от Моро — модель ее выбора, оказывается, уже купили, других не было, со специальным рейсом пришлось бы ждать ее не меньше трех месяцев, но если ей будет угодно, он закажет и ее тоже. Скрипнув зубами, она вежливо и сухо отказалась от этого предложения и поблагодарила за то, что получила. Джек нашел, чем заполнять свои дни, она же проводила время за сантором, исследуя информационное пространство Картаго.

Ее допуск позволял получать только открытую информацию: планетарные и рыночные новости, обучающие и развлекательные программы. Галактические новости были очень и очень малосодержательны — притом галактические товары имелись в изобилии и в свободном доступе: были бы только деньги. Имперская драхма или «дрейк», как ее называли здесь, котировалась выше, чем «сэн», внутренняя валюта дома Рива. Руководство Дома проводит политику информационной изоляции? Но имперские газеты, журналы и альманахи были в свободной продаже. Плати деньги — и получай последние новости из стана врага (настолько последние, насколько давно вылетел из пределов Империи последний корабль контрабандистов). Единственное объяснение, которое нашлось у Констанс — простым людям Дома Рива неинтересны сводки имперских новостей и власти не заинтересованы в том, чтобы хоть как-то подогревать любознательность в этом направлении.

Она сравнила эту ситуацию с имперской. Конечно, большинство окраинных миров, в том числе ее родная Тир-нан-Ог и Мауи, отличались истинно провинциальным равнодушием к делам срединных миров и имперского домена. Интересовала в основном светская жизнь, сплетни о богатых и знаменитых, да общеимперские политические дела — а вот что происходит у соседа, а тем паче в Вавилоне, волновало мало кого. Но, тем не менее, имперские информационные агентства регулярно готовили ансибль-пакеты с новостями из Вавилона и эти пакеты поступали в общий бесплатный доступ всех планетарных инфосетей.

Что ж, Констанс начала просматривать планетарные новости Картаго.

Как и на всех планетах с «бешеным климатом», на Картаго очень важное место в новостях занимала погода. Сейчас была «Весна Акхат» — планета заканчивала свой полуоборот вокруг Акхат и все, что успело замерзнуть в «Большую зиму» — таяло. Реки пролагали себе пути через высохшие было русла, океан наступал на обрывистые берега, и, посмотрев на зоны ожидаемого затопления, Констанс увидела, что гряда холмов, на которой Моро построил себе усадьбу, превратится к концу весны в полуостров. Теперь она поняла, почему высокая стена вокруг сада так похожа на дамбу.

Полный оборот Картаго по «восьмерке» вокруг Анат и Акхат занимал 804 стандартных земных суток и 922 местных — Картаго вращалась быстрее Земли — но местными сутками никто не считал, потому что из-за двух солнц смена дня и ночи была делом весьма прихотливым, и земными сутками не считали тоже, а считали тридцатичасовыми суточными биоциклами — за века жизни в космосе человечество привыкло к такому счету. Таким образом, если человек на Картаго говорил «вчера» — это значило «примерно цикл назад». Биоциклами в Империи считали время только космоходы, но ведь дом Рива и был домом космоходов... То есть, год на Картаго составлял 643 биоцикла, которые делились на восемь сезонов: Большую Зиму, Весну Акхат, Первое Лето, Осень Анат, Малую Зиму, Весну Анат, Второе Лето, Осень Акхат. Сейчас по календарю Картаго было 22-е число Весны Акхат, а по имперскому — 8-е мая. Последним, сороковым, днем Весны Акхат считался день Великой Волны — когда из-за таяния льдов на полюсах и суперпозиции солнц поднимались ураганы и гнали перед собой через весь континент Судзаку серию огромных волн, вроде цунами. Волны перехлестывали через горную гряду, в которой была расположена столица Рива, Пещеры Диса, и низвергались в Море Разлуки с двухкилометровой высоты. Это было так красиво, что многие приезжали в Пещеры Диса с других континентов — любоваться зрелищем. В этом году праздник Великой Волны совместили с помолвкой Солнца Керета. Так Констанс узнала, что Бет должна стать не просто принцессой Рива, но и императрицей всего Вавилона.

На третий день по своем приезде она смотрела церемонию первого официального приема Бет у императора. Солнце был в золотой маске, приличествующей его титулу. Насколько черты этой маски соответствуют его лицу — Констанс не знала, но маска выглядела тонкой пленкой золота на идеальной скультуре. Бет подходила к его трону в девять шагов, при каждом шаге преклоняя колено и красивым жестом отбрасывая на сторону полы своих пышных одежд с широченными рукавами. Ее золотистые волосы были выпрямлены и лежали на плечах, схваченные узорной заколкой ближе к концам. Солнце сидел на своем троне, неподвижный, как статуя, по правую руку от него сидела в серебряной маске вдовствующая императрица-мать, государыня Иннана. Когда Бет приблизилась к трону, Солнце сам поднял ее с колен, открыл рот своей маски — та была сделана из металла с наноприсадками, как лезвия флордов — и подарил своей будущей невесте поцелуй, и это означало, что отныне она, как и ее родственники (впрочем, они удостоились этой привилегии много раньше) может не совершать девятикратного коленопреклонения на официальных приемах, а прямо подходить и занимать свое место у трона.

Констанс попыталась узнать что-нибудь об этом человеке — и с трудом нашла нецеремониальное изображение четырехлетней давности: хрупкий мальчик лет пятнадцати, со светло-пепельными волосами и нежным лицом — серьезным и немного печальным. Этим выражением он был немного похож на Дика, и у Констанс снова заныло сердце — где же ее маленький паладин и что с ним? За жизнь и безопасность Бет она хотя бы могла не волноваться...

История юного императора заставила ее кое о чем призадуматься. Об отце Керета, Аттаре бин Тассе, она знала мало — ей было известно, что этот слабовольный человек полностью управлялся домом Адевайль и первым министром Дормкирком в частности. Потом по каким-то причинам он подпал под влияние Шэйта Фаррана из того же дома Адевайль, но другой его ветви. Потом и Фарран, и Дормкирк были убиты, и Аттар в скором времени оказался полностью в руках дома Кенан, а те заставили его жениться на девице из своего дома, а всех жен из дома Адевайль — перебили. Но один ребенок таки уцелел, и даже был коронован вполне легитимно. Было ему тогда, если Констанс не ошиблась в подсчетах, около четырех лет. Его именем Рива и подняли восстание против Кенан.

С этим ребенком, равно как и с убийством Дормкирка и дерзким похищением для похорон головы Экхарта Бона, связывали некоего синоби, имя которого, понятное дело, не называлось, а называлось то имя и прикрытие, под которым он тогда работал: Ронан Моргейн, капитан небольшого отряда наемников. Его подвиг расписывался в красках: похищение чудом уцелевшей опальной принцессы Иннаны и ее младенца под вражеским плазменным огнем, доблестная гибель почти всего отряда и тяжелейший ожог, полученный самим капитаном... Историю Империи детские учебники тоже часто представляли смесью боевика и мыльной оперы. Каков же он на самом деле, этот юноша, которого прочат в мужья Бет? И чего можно будет ожидать от этого брака?

Его воспитатель и покровитель Рихард Шнайдер, тайсёгун Рива, занял место командующего Левым Крылом будучи двадцати одного года от роду. Злые языки говорили — из-за того, что Экхарт Бон женился на его сестре, и называли Рихарда «свадебным коммодором». Но они быстро умолкли, когда «свадебный коммодор» блестяще организовал отход сёгунского конвоя с Анзуда, не потеряв ни единого корабля и серьезно подбив при этом посланный в погоню крейсер дома Кенан. После этого сёгуном его избрали почти единогласно, потому что всем стало очевидно: грядет война и на посту сёгуна должен быть военный гений. Бон был шпионом, политиком и дипломатом — но он проиграл, и с его смертью кончилось время пера и началось время меча.

Увы, военные таланты Шнайдера много превышали его политические таланты. Он знал, как взять, и не смог удержать, и из-за этого дом Рива сначала взял Вавилон, а потом проиграл его Империи. На популярности Шнайдера в Доме это, впрочем, не сказалось — Рива все равно боготворили своего лидера. Нет, нельзя сказать, что жизнь на Картаго была простой и легкой — она физически не могла такой быть, потому что межзвездная торговля Дома Рива сильно пострадала в ходе войны и блокады, теперь же (в сравнении с ее объемами довоенных времен) еле тлела. Прежде людьми первого сорта были воины и торговцы — а сейчас из-за нехватки пилотов людьми первого сорта сделались те, кого Рива прежде презирали и называли «пескоедами» за то, что они ковыряются в земле планеты: экологи, терраформисты, работники сельского хозяйства, шахтеры и промышленники. Кланы, которые разрабатывали тяжелые и сверхтяжелые металлы, нанимали пилотов и поднимались наверх, кланы, которые прежде только торговали, или начинали пиратствовать и заниматься контрабандой, или теряли пилотов и опускались вниз. Уровень безработицы в Пещерах Диса и космопорте Лагаш был ужасающим, потому что там сосредоточилось большое количество станционных и корабельных работников, которые брезговали наземным трудом и готовы были наняться хоть к самому дьяволу, лишь бы покинуть планету и снова ощутить себя людьми. Одновременно не хватало рабочих рук, потому что производство собственных гемов Рива резко сократили еще до войны, понадеявшись на ворованные технологии, а из-за войны перейти на них не удалось, и гемов взять было неоткуда. Ясли Пещер Диса не справлялись с воспроизводством, и их начальство било тревогу, что уже подрастает четвертое поколение рабочих гемов, которое надо бы, по правилам технологии, стерилизовать, слишком много врожденных дефектов, много «химерных генов» — но откуда брать новых, если пираты не могут покрыть потребности рынка в рабочих руках? Преодолевая брезгливость, Констанс ознакомилась с ценами на рабов — плодовитая женщина или, как здесь писали, «фертильная матка» ценилась в две с половиной-три тысячи «дрейков», эксклюзивные юдзё — не больше, чем в полторы, квалифицированный рабочий — в восемьсот.

Короче, Картаго была беременна десятками социальных проблем — но при этом мало кто возлагал вину на Шнайдера. Бранили бездельников-космоходов, которые сидят на задницах и получают пособие за счет работящих людей; бранили жадных пескоедов, которые жлобятся для тех, кто проливал ради них свою кровь и губил свои корабли, бранили глав тех или иных кланов — сам же Шнайдер выходил чист и незапятнан, и сестра его — тоже.

Констанс знала, что о любви народа к правителю гораздо больше говорят выступления на бесплатных инфоконференциях и сборники анекдотов, нежели официоз — и она ознакомилась с обоими этими источниками, благо на Картаго никаких цензурных ограничений, похоже, не было. На бесплатных инфоконференциях Шнайдера разве что добродушно бранили за то, что он ширяет по всему бывшему вавилонскому сектору со своим Крылом, пиратствует и воюет, а все дела планеты бросил на бабу — то есть, свою сестру Лорел. А еще — за то, что он не торопится вешать тех, кто слишком громко вякает насчет переговоров с Империей и сдачи.

С мнением тех, кто «вякает», Констанс ознакомилась через те же конференции. Похоже, что виселицы они не очень боялись, несмотря на то, что за изменническую пропаганду полагалась именно смертная казнь. Констанс призадумалась. Картаго представляла собой скрытый лагерь, а в скрытом лагере человек, высказывающий оппозиционные настроения, куда менее опасен, чем тот, кто втихомолку предпринимает какие-то шаги для сдачи. В конце концов, люди, высказывавшиеся за прекращение войны и подписание хоть какого, но мира с Империей, никак не могли ни сформировать большинства, ни улететь с планеты. Значит, иметь их под надзором и не трогать было куда лучше, чем начать вешать и загнать в подполье. Шнайдер, если за такой политикой стоял действительно он, поступал далеко не самым глупым образом, хотя, ознакомившись с ситуацией получше, Констанс решила, что тут больше видна рука найсёгуна, Госпожи Мира, Лорел.

Шнайдером восхищались неподдельно, и даже в анекдотах он представал как... хм, образец мужской доблести во всех ее проявлениях. «Разговаривают Рихард и Лорел. Рихард: „А давай завтра с утра захватим Эдессу?" Лорел: „С утра захватим Эдессу — а что вечером будем делать?" Это был один популярный жанр, а второй: „Разговаривают Рихард, Лорел и Солнце. Тейярре: „Я боюсь, друзья мои, что в постели с девственницей у меня случится нестояк". Лорел: „А что такое „девственница?" Рихард: „А что такое «нестояк"?" Короче, любовные приключения Шнайдера были такой же популярной темой, как и его военные подвиги, и, похоже, сам Шнайдер бравировал этим. Констанс снова призадумалась. Она знала, что есть вещи, не зависящие от идеологии, и одна из этих вещей — нравы высшего света. В Империи мало какие шашни крутились «просто так", без какой бы то ни было подоплеки. Вряд ли невоздержанность Шнайдера имеет причиной только... хм, невоздержанность Шнайдера. Констанс прочитала кое-что о женщинах, с которыми связывали его имя — все это были дамы вдовые либо незамужние, вполне самостоятельные. Констанс подумала и решила, что Шнайдер изо всех сил отделывается от матримониальных посягательств и при том старается не нажить себе врагов. Клан, которому удалось бы женить Шнайдера на своей представительнице, изрядно усилил бы свои позиции. Ребенок Шнайдера... Он почти наверняка унаследовал бы любовь и почитание, изливающиеся сейчас на его отца, и если бы это был сын, то, возможно, он затмил бы юного императора... а если бы это была дочь, то Бет явно утратила бы свои позиции... Но Шнайдер перетаскивает одеяло на Бет, он это делал еще тогда, когда Моро не нашел Бет... интересно, почему.

И кем вырос этот мальчик, Керет бин Аттар аль-Адевайль, в тени таких людей, как Рихард и Лорел Шнайдер? Такие личности либо подавляют, даже невольно, либо ты загораешься от них как факел от факела. Но на пару «Филипп-Александр» или «Нобунага-Хидэёси» Шнайдер и Керет походили мало. Сколько Констанс ни искала — не могла найти упоминания имени юного Солнца в связи с чем-нибудь, кроме официальных и культовых мероприятий. Похоже, он был чисто церемониальной фигурой.

Значит, Шнайдеры рассматривают Бет как свой инструмент влияния на юного императора? Муж — голова того, что осталось от Вавилона, а жена — шея, которая вертит головой? Что ж, Бет — девочка бойкая, у нее может и получиться...

Придя к такому выводу, Констанс погрустнела. Еще грустней ей было от того, что ничего выяснить о судьбе Дика так и не удавалось. Констанс пыталась осторожно расспрашивать слуг или Джориана — но первые прекрасно умели хранить молчание о делах хозяина, а второй попросту ничего не знал, хоть и напускал на себя важный вид.

***

Шастар мотался по планете, заручаясь поддержкой старых друзей Нейгала, нигде не проводил больше ночи, пользовался только своим катером, который не останавливал в общественных глайдер-портах и не регистрировал, а потому следов не оставлял.

Решительных действий он не предпринимал, пока не выздоровеет морлок, потому что ему не хотелось действовать без помощника. А сам морлок бил хвостом и рвался в бой, но понимал, что делать ему пока нечего. Шастар оставил его и коса до выздоровления у Кумала Даса, одного из друзей Нейгала, капитана Бессмертных.

Вендетта по законам дома Рива могла быть частной или клановой — и касалась, соответственно, либо двоих (троих, четверых — сколько в эту вендетту были вовлечены, следовало специально оговорить), либо обоих кланов. Поскольку Шастар объявил частную, Моро был не вправе привлекать других синоби и пользоваться своим положением как синоби. Шастар каждый день подключался к инфосети и следил за судебными новостями. Через две недели после смерти Нейгала столичный суд постановил отказать клану Дусс в удовлетворении иска против Морихэя Лесана. Тогда Шастар вздохнул с облегчением (если бы судебная волынка затянулась, пришлось бы погодить с вендеттой) и, как требовал закон, заявил о мести.

С этого момента ничто не мешало Моро нанести превентивный удар, поэтому-то Шастар и старался не оставлять следов.

Он знал, что синоби, отыскавший в Империи потерянного ребенка, сыщет и скрывающегося пилота на Картаго, так что не намеревался отсиживаться в обороне. Он начал следить за манором Лесана. Манор был хорошо укреплен против непогоды и людей, а у Шастара не было сил и техники, чтобы штурмовать его. Охрану несли трое боевых морлоков, так что о лобовой атаке нечего было и думать.

Однако в маноре Моро появился лишь однажды, причем с довольно большой толпой. Шастар, наблюдавший с одной из ближних гор, рассмотрел там женщину, ребенка и долговязого мужчину, одетого по имперской моде — и понял, что это те самые, из-за которых разгорелся сыр-бор. Мальчика-пилота среди прилетевших не было. В тот же день Моро покинул свой манор и больше там не появлялся, хотя Шастар находился на своем наблюдательном посту больше недели.

После этого Шастар полетел к Дасу, забрал морлока и вернулся в Лагаш, где оставил катер — но запарковал его не в гондоле «Яриху», своей шхуны, и не на стоянке клана Дусс, где Моро совсем легко мог бы их выследить, а на одной из отдаленных стоянок. Оттуда они с морлоком отправились в Пещеры Диса общественным монорельсом, затерявшись в толпе.

Шастар понимал, что они рискуют, особенно — морлок, которого может накрыть любая облава на беглых и краденых рабов, но боги были к ним милостивы.

О том, что в поместье Моро находятся пленники, Шастар ничего морлоку не сказал, боясь, что тот рванет выручать своих. Они сняли дешевую комнату в гостиничном блоке Пещер Диса, и Шастар принялся разыскивать логово Лесана здесь, в городе.

Найти его было проще, чем в него проникнуть. Особняк поблизости от промышленной зоны был прекрасно защищен от стороннего вторжения и с главного входа, и с черного, выходившего в коридор технических служб. Шастар, кроме того, подозревал — даже не подозревал, а на девять десятых был уверен — что такая хитрая лиса где-то сделала себе отнорок. Не может такого быть, чтобы не сделала.

Он сунул в лапу квартальному ремонтнику — но полезной информации от него не получил: все коммуникации, сказал тот, господин Лесан чинит своими силами.

В передвижениях Моро был осторожен, сам пешком никуда не выходил, перемещался только в карте. Стрелять по карту из гранатомета на людных улицах — неплохой способ самоубийства в доме Рива: человек, который из-за своей вендетты погубил кого-то постороннего, объявлялся вне закона, и даже гем мог его после этого безнаказанно убить. Шастар слегка растерялся, но тут Рэй оказался большим подспорьем — он слазил на нижние уровни и как-то сумел договориться с мусорщиками-лемурами. Они показали ему потайной проход, ведущий в одну из мусорных шахт — а заодно и рассказали, что как-то туда полез один лемур, да и свалился оттуда мертвый, порезанный на кусочки. Из этого рассказа Шастар заключил, что там есть как минимум одна ловушка — микронная сеть, которая активируется, когда кто-то пытается проникнуть снаружи вовнутрь, и вряд ли остальные ловушки работают иначе — это же мусорная шахта, сбегающий из дому человек будет туда просто падать, ему некогда дезактивировать то, что он там понаставил.

Морлок настаивал на том, чтобы попытаться обезвредить ловушки и взломать особняк.

— Сэнтио-сама там, — говорил он. — Я это чувствую.

Да чтобы ты горел со своими чувствами, а на тебя никто и не плюнул, — в раздражении думал Шастар. Он понимал, что как только морлок вызволит мальчишку — их дороги могут разойтись в очень разные стороны. И это его «чувствование» сильно мешало взять в работу один из самых осуществимых планов — например, подпустить Моро в меру ядовитого газку. Ведь провертеть дыру в стене в обход сигнализации куда проще, чем штурмовать городское здание. Но морлок ясно дал понять, что не допустит причинить его капитану никакого вреда — и притом он не был даже уверен, что мальчишка там, просто «чувствую», и все! А всех дел — котопес его повертелся возле этой фальшивой мусорной шахты да поскулил жалобно...

Шастара до колик раздражала необходимость считаться с морлоком как с равным, но что поделать... Сам он не уследил бы за двумя выходами. Котопес тоже серьезная боевая сила, хотя из-за приметности на внешнее наблюдение никто его не брал.

Моро приезжал и уезжал, когда хотел, без расписания (и он ли? Зеркальные окошки карта не открывали того, что внутри). Но слуги исполняли свои обязанности с большей регулярностью: ровно в десять пожилой гем-серв или среднего возраста женщина-серв выходили за покупками. Дверь в это время контролировал боевой морлок, всегда один и тот же — из чего Шастар сделал вывод, что он там один. Ровно в девятнадцать и в двадцать сначала у пожилого гема, а потом у кухонной рабыни и у боевого морлока был свободный час на отдых и развлечения вне дома. Тут-то и следовало их брать, когда он возвращается, а они только готовятся выйти, и прикрывает их в это время человек-домоправитель. Вдвоем через него вполне можно было прорваться, но друг и домоправитель Моро, Эш Монтег, тоже представлял собой серьезную боевую силу, поэтому его нужно было захватить врасплох, когда Моро нет дома.

Шастар запланировал акцию на день Праздника Великой Волны. Моро наверняка поедет к сёгунам во дворец, а когда он вернется — его будет ждать засада...

Морлок одобрил план (Эрешкигаль бы побрала такие проклятые времена, когда приходится ждать одобрения морлока!) и оба мстителя активно занялись его подготовкой: покупкой оружия, подготовкой путей отхода, убежища и маскировки на тот день, когда понадобится, осуществив мщение, залечь на дно.

Когда все было готово, до праздника оставалось три дня. Шастар подумал и решил съездить к матери. Потому что шансы их на успех в лучшем случае были половина на половину, а шансы остаться при том живыми и невредимыми — существенно меньше. Так что повидаться с единственным в мире родным человеком Шастар очень даже видел смысл.

***

Само собой, Рокс пригласили и на день рождения сеу Эльзы. Ей было неловко.

Во-первых, детишки. При сёгунском дворе издавна существовало что-то вроде пансиона для подростков из сильнейших кланов Рива, где они жили и учились. Предполагалось, что завязанные здесь дружбы и любови будут способствовать укреплению единства Дома. Работало так на так: ведь не только дружба, но и вражда зарождается нередко в подростковые годы.

Детишки были залогом хорошего поведения своих родителей. Рокс сама прошла эту школу, причем не потому, что Шнайдер ждал от Кордо каких-то пакостей (старик Бастиан перешел в оппозицию относительно недавно), а потому что отец демонстрировал лояльность. Да ради всех богов, было неплохо: своя комната во дворце, не особо строгая дисциплина, доступ к лучшим вирт-лекторам Вавилона и Империи, лучший ментор, какого отец смог найти на Картаго. Сейчас в этом пансионе обучалась бы Алессия, младшая сестра. Но она, увы, попала в плен вместе с мамой, и сейчас пребывала в колонии в имперском домене на Идзанами. Синоби смогли передать от них весточку и уверили, что с интернированными обращаются хорошо, но выцарапать их оттуда не было никакой возможности. Даже Лесан не справился бы, наверное.

В общем, Рокс была уже старовата для этой компании, даже для таких умных ребят, как Плато Мардукас.

Во-вторых, сама Элисабет. Тенгри знает почему, но она избрала Роксану своей конфиденткой. Видимо, все же потому, что Роксана подошла к ней тогда на чествовании. Отец был счастлив. Роксана — не очень. Элисабет все-таки была еще дитятко, хотя и весьма умненькое. Ей хотелось кому-то поверять свои горести — да, Рокс вынуждена была признать, весьма серьезные, — но Рокс не особо горела желанием принимать на себя детскую боль. А приходилось слушать, кивать и как-то утешать. И объяснять, что нет, она не может вырвать пленников из лап синоби, при всем влиянии отца и деда. Нет, как бы дед ни хотел сорвать ее свадьбу с Керетом, он не организует ей побег, скорей уж сунет ее в дезинтегратор. И так далее.

Конечно же, Рокс пригласили на день рождения Элисабет. Девочка привыкла к тому, что ее день рождения отмечали в октябре по стандартному календарю, когда леди Ван-Вальден нашла ее в имперском приюте, но оказалось, что родилась она в марте, и ей уже шестнадцать, так что Лорел решила постфактум это отпраздновать. Скромно, но со вкусом. Небольшой прием для трех десятков детишек из этой сёгунской школы, а также Рокс, которая чувствовала себя как жаба в лягушатнике. Были легкие вина, легкие закуски, неловкие легкие разговоры неуклюжих подростков, и наконец Элисабет решила продемонстрировать вокальные данные, выбрав для этого, как нарочно (а может, и нарочно) «Мы — победители», которую Лорел пела на погребении Бона.

Рокс, конечно, не могла тогда присутстовать, но видела записи. То было великолепное исполнение. Начинаясь тихо и печально, даже не с пения, а с речитатива, песня вдруг прорывала плотину, и скорбь переходила в решимость, а золотые волосы Лорел ловили отблески пламени из дюз ракеты, уносящей прах Бона в космос. Древний способ запуска неизменно применялся на похоронах сёгунов Рива, и, надо отдать ему должное, при всей своей громоздкости и дороговизне был куда более зрелищен, чем запуск на антигравах. В белых траурных одеждах, в свете огненного хвоста ракеты и потоках горячего ветра, доносящегося за километр, Лорел казалась богиней мщения, раскаленным добела клинком. Неудивительно, что эта песня стала чем-то вроде боевого знамени Рива в их войне с Кенан.

Бет восхитилась и захотела превзойти. Голос у нее был лучше, чем у матери, и нельзя сказать, что она не старалась, но... Получилось весьма жалко. Вместо подлинной страсти — сплошной наигрыш. Ей хлопали, но она чувствовала, что это больше из подхалимажа или вежливости, чем из восхищения.

— Это великолепно! — воскликнула Дэйла Сонг. — Не побоюсь это сказать: ты поешь лучше, чем Лорел.

Тут-то терпение у Рокс и лопнуло.

— Чушь, — сказала она.

Все повернулись в ее сторону. Элисабет слегка нахмурилась. Что ж, настало время взрослеть, девочка.

— Эльза, ты не обижайся, но только глухой каппа не расслышит, что ты поешь хуже матери. Дело не в технике и не в данных, они у тебя, может, и лучше, я в этом не разбираюсь. Дело в том, что для тебя эти слова ничего не значат. Когда Лорел пела "мы будем драться до конца" — так оно и было. Когда ты это поешь... точно так же ты могла бы петь просто "ла-ла-ла".

Керет слегка напрягся в своем кресле.

— Можно подумать, тот, кто сочинил эту песню, был великим воителем и готов был драться до конца, — пожала плечами Дэйла.

Это была ее ошибка.

— Тот, кто сочинил эту песню, — резко бросила Бет, — не сдался и не пал духом, когда узнал, что смертельно болен, а продолжал сочинять и записывать. Он умел драться до конца.

В воздухе стоял такой отзвук, словно на пол упало что-то металлическое. Рокс постаралась не подать виду, что удивилась: до этого Элисабет никак не демонстрировала, что у нее есть хребет.

— Спасибо, — дочь Бона повернулась к Рокс. — Мне не нужен подхалимаж.

Керет расцвел. Его приводило в умиление, кажется, все, что она говорила. Впрочем, бедный парень всю жизнь был скован церемониалом и окружен льстецами — и даже не мог себе позволить вслух кого-то одернуть.

— Браво, — раздался голос с одной из ближайших галереек. — Только бы это не осталось пустыми словами, сеу Элисабет.

Вот теперь Лорел удивилась по-настоящему. Обычно Лесан избегал общества Элисабет, и это было несложно: в покоях Лорел имелась своя посадочная площадка.

— Господин Лесан, — сказала Бет как можно холоднее, но легкая дрожь в голосе выдавала ее волнение. — Я не приглашала вас.

— Простите, что явился непрошеным, — коротко поклонился Моро. — но думаю, вам понравится мой сюрприз. Ваша матушка сказала, что вы кое о чем просили ее. Точнее, просили ее приказать мне кое-что. Так вот, сегодня я получил приказ, и вскоре его исполню.

— Когда? Меня все кормят и кормят «завтраками», говорят «в ближайшие дни» — а эти ближайшие дни все не наступают!

— Могу вас обрадовать: это будет во время праздника Великой Волны, после вашей помолвки.

— После? — нахмурилась Бет.

— Да. И никак иначе.

Бет сжала губы до белизны.

— Ну смотрите же, — сказала она. — Если вы меня обманули, я... я вас убью!

— Чем? — Моро приподнял бровь. — Особенно витиеватой колоратурой?

Бет не нашлась, что ответить. Моро еле заметно усмехнулся, отвесил ей издевательски почтительный поклон и исчез в дверях.

— Сеу Элисабет, — негромко сказал Рин Огата. — В доме Рива не стоит бросаться угрозами вроде вашей. Здесь очень не любят пустых угроз.

— А она не была пустой, — разозлилась Бет.

— Тем более, — кивнул ресницами Огата. — Если вы намерены привести ее в исполнение, вы причините много вреда дому Рива и сильно огорчите как мать, так и будущего мужа. Если вы не намерены привести ее в исполнение — не следует ею бросаться.

— Мы вас покинем, — солнце Керет решительно поднялся со своего места. — Я хотел бы прогуляться с сеу Элисабет по виноградной террасе.

Рин Огата последовал за парой на расстоянии, не позволяющем слышать приватный разговор, но при этом дающем возможность в любой момент прийти на помощь. На таком же расстоянии, только впереди, шагал гем-телохранитель Керета. Остальные, выдержав приличную паузу, вернулись к болтовне, легкой выпивке и закускам.

***

— Вы чем-то расстроены? — спросил Керет, когда они поднялись на террасу, оплетенную виноградом, и пошли по ней. Виноград был генетически модифицирован и ягоды приносил водянистые, с каким-то огуречным привкусом — зато зеленел круглый год. — У вас прекрасно получилось, правда. Вы так были похожи на Лорел... но не тогда, когда пели, а когда рассердились сами на себя за то, что не можете петь, как она.

— Спасибо, — сказала Бет. — Я иногда чувствую себя такой... ненужной. Альберта объясняет мне все про генетику, а я не могу понять... Лорел толкует об экономике, производстве, контрабанде... А я опять не могу понять. А когда у меня берут ткани на анализы и проводят тесты... я как подопытная крыса. Иногда я боюсь, что меня украли, просто чтобы заполучить гены...

— Нет, — покачал головой Керет. — Вас украли, чтобы заполучить носителя этих генов и будущую императрицу. Через которую Рихард и Лорел хотят контролировать меня.

Бет глупо хлопнула глазами, потом встретилась с печальным взглядом молодого императора — и впервые увидела в нем товарища по несчастью.

— Вы так спокойно говорите об этом, — горько сказала она. — Я думала, вы их любите.

— Я их люблю, — Керет немного виновато кивнул (этот птичий жест, если честно, изрядно раздражал Бет — без церемониальной маски Керет утрачивал величие и обретал какой-то вечно виноватый вид). — И они тоже меня любят. Понимаете, контролировать меня хотят все — Сейан, Кирстены, Сонги, Чиени, Ояма, Кордо... А любят только Шнайдеры. Они правят от моего имени, и хотят править дальше, но любят меня не за это. Рихард честно пытался вырастить меня лидером, правителем... но у него не вышло. Эта слабость у меня в крови. От имени моего деда правили Адевайль, от имени моего отца — Кенан... Лорел с Рихардом говорили мне то же самое: они не вечны, с ними может случиться что угодно, поэтому я должен быть сильным. Но я не умею.

— Грустно, — сказала Бет, и сама собой к ней пришла мысль: «А вот Дик ни за что не стал бы так жаловаться и ныть...».

— Вы говорили с сеу Лесаном о своем друге, а сейчас я тоже подумал о нем, — Бет аж вздрогнула: он что, мысли читает? — Как бы я справился в такой ситуации? Боюсь, справился бы я плохо. Я так трудно принимаю решения... Когда ваш друг появится здесь, на празднике Великой Волны... он захочет поговорить со мной, как вы полагаете?

— Откуда мне знать, — пожала плечами Бет. — Может, он вообще язык забудет.

— Ох, да не надо воображать себе всяких ужасов, — Керет снова виновато кивнул. — Просто я... Знаете, я, наверное, ревную. Вы часто думаете о нем, и, мне кажется, сравниваете меня с ним. Похоже, я не выдерживаю сравнения.

Бет покраснела и уперлась глазами в балюстраду.

— У меня что, на лбу все написано? — спросил она. — Вот и с моей мамой... то есть, приемной мамой... тоже так было — она угадывала, о чем я думаю. Знаете, а из вас бы вышел неплохой священник, наверное.

— Христианский священник? — эта мысль заставила Керета рассмеяться. — Да, в этом что-то есть. Хотя... я ведь и есть священник.

— Ну? — изумилась Бет.

— Я — служитель Вечного Неба, как и каждый Солнце. Вы знаете, как начался мой род?

— Угу, — Бет чуть ухмыльнулась. Эта история была со школьной скамьи известна каждому имперцу как феноменальный крах евгеники планеты Такэру. Государство там было жутенькое, строили генетическую утопию, а попутно занимались проектом создания идеального правителя. Понасобирали образцов ДНК выдающихся людей и шедайин, каких смогли, по слухам — добрались даже до Туринской Плащаницы и Покрова Святого Ааррина. Работа тянулась чуть не сто лет, и в 94 году от Эбера правительство Такэру с большой помпой объявило, что у них в гигае подрастает идеальный человек, который и станет их (а в перспективе — и всей Галактики) идеальным правителем. В Империи подняли большой шорох (Такэру тогда была притча во языцех и враг номер один), вспоминали то и дело об Антихристе, но Кир Первый цифрами 666 никого клеймить не стал, и вообще ничем особенным не отметился, даже Анзуд не захватил. Кир Второй (клон Первого: ведь двух идеальных людей быть не может, поэтому клон наследовал клону) был деспотом, но на Антихриста тоже не потянул, и вдобавок проиграл Анзуду вторую войну. Такэру была аннексирована Анзудом и присоединилась к Вавилонской клятве, превратившись в дом Микаге, а анзудский диктатор Харб женил свою дочь на юном сыне-клоне Кира, Кире Третьем. Эксперименты на Такэру были объявлены промыслом Вечного Неба, которое послало Вечной Земле правителя, и прекращены. Харб искал номинального лидера Вавилона, который устроил бы всех и не сильно мешал — и нашел его в Кире. В самом деле, этот юноша объединял в себе гены шести королевских домов Европы, восьми — Азии, трех — Океании и королевского дома шедайин. В нем текла также и кровь богов — во всяком случае, тех, кого считали богами. А с сакральной функцией царской власти в Вавилоне на тот момент было туго — не мог же Харб ни с того ни с сего объявить себя сыном богов. То есть, мог, конечно — он понятия не имел, кто его отец, теоретически им мог бы быть и бог — вот только народ бы отнесся с некоторым недоверием к идее происхождения диктатора от бога и официантки из космодромной закусочной. Так что Кир со своей универсальной генеалогией появился очень вовремя...

— Говорят, во мне есть даже гены вашего Христа, — улыбнулся Керет. — Если, конечно, Туринская Плащаница — не подделка...

«По тебе этого не видно», — подумала Бет. Она непременно сказала бы это и вслух, если бы у Керета не был такой виноватый и грустный вид, если бы он надумал этим хвастаться...

— Хотя, если честно, я мечтал раньше пойти по пути принца Гаутамы. Исчезнуть однажды..., — император вздохнул. — Вот только мне нечего сказать миру. И для того, чтобы уйти, тоже нужна решимость...

— А главное — Моро найдет, где бы ты ни закопался, — язвительно добавила Бет.

Так они совершенно непринужденно перешли на «ты».

* * *

Он подумал было, что умирает. Пережить это было невозможно. Но, уже теряя сознание, он услышал голос, который прозвучал где-то глубоко внутри него — но то был не его голос.

«Держись. Это всего лишь очередная боль, которую надо вытерпеть».

Голос показался знакомым — но Дику было не до того, боль загнала его в самый темный угол, где он и забылся — глухой, слепой, бесчувственный, отрезанный от всего мира.

Но прошло совсем немного времени — и влажное холодное прикосновение вернуло его к жизни — а значит, к страданию и к отчаянию.

Выхода не было. Мало того, что Моро парализовал его тело — он как будто еще и в душе, и в мозгах покопался. Он говорил вслух все тайные мысли Дика, он как-то разгадал его чувства, и, конечно, ему в этом помогали бесы, или сам он был бесом — потому что откуда иначе ему все это знать? Дик перед ним был не просто голым — прозрачным. Моро все про него знал. Некуда было бежать, нельзя было убежать даже в себя.

Моро ушел, напоследок камня на камне не оставив от двух из четырех последних кусочков свободы Дика. Через какое-то недолгое время перестал действовать пластырь, и Дик переполз под душ. Он сел на решетку и сидел, а потоки теплой воды сменялись потоками теплого воздуха бесконечное число раз. И все же он не мог отмыться. Это было бесповоротно; казалось, грязь пристала к нему навеки. В голове проносились, как нарочно, все непристойные слова, все мерзкие анекдоты, вся дрянь — теперь это было о нем; эти паскудные шуточки, эти липкие словечки... С этим нельзя было жить. Нейгал был прав, лучше бы он сам застрелил Дика...

Он переполз на мат и лег вниз лицом. Не хотел видеть свое опоганенное тело. Почему он не урод, не мутант, не больной новобалийской проказой? Почему его не обожгло и не покалечило, как Вальдера? Что угодно было бы лучше — любая болезнь, любое уродство, любая пытка... А ведь Моро будет делать это с ним сколько захочет и как захочет — и он даже не сможет сопротивляться. Вот гадство...

Прошло несколько минут — и жалость к себе уступила место ярости. Вокруг него, под ним и над ним за этими стенами находились люди, тысячи людей — и никому не было никакого дела до него, до его боли и унижения. Это был Вавилон, а он был чужак, то есть — вне их законов; его боль ничего не значила. Как и семь лет назад, его растоптали просто походя, не замечая. Один лишь человек встал на его защиту — и этого человека, заслуженного ветерана, героя войны — тоже растоптали. Если бы сейчас перед Диком появился дьявол и предложил бы ему в обмен на душу превратить его тело в смертельную отраву, которая растеклась бы по воздуху, проникая в каждый дом, убивая равно богатых и бедных, хозяев и рабов, родителей и детей — Дик согласился бы, не раздумывая. В конце концов, Рива на Сунагиси тоже уничтожали всех поголовно — значит, и возмездие должно быть таким же. Око за око. Они не должны существовать. Они — Рива. Моро — псих, больной на всю голову, это ясно теперь. А Рива дали этому психу полномочия убивать кого хочет и делать с пленными что хочет...

Ярость клокотала в нем — но потешать гадов катанием по полу и битьем головой о стену Дик не стал, он прикусил руку и сдерживал дрожь во всем теле — в конце концов эта борьба с собственными чувствами утомила его так, что он забылся сном.

Сон был не лучше реальности: Дик блуждал какими-то закопченными коридорами, тыкаясь в комнату за комнатой, но даже трупов не находя — пока не узнал в этом горелом остове здания манор Нейгала. Тут он понял, кому принадлежал голос, сказавший «это всего лишь очередная боль» и понял, где искать старика.

Нейгал так и стоял там, где умер — и его черная фигура была теперь нестрашной, потому что «крылья феникса» сгорели начисто. Снег огромными хлопьями влетал на галерею — и таял на горячих камнях и на неподвижной черной статуе.

Дик сделал к ней шаг и хотел приподнять забрало шлема, но услышал:

«Не надо».

Тогда он просто остановился, уронив руки.

«Ты неправильно сражаешься, сынок. Ты защищаешь то, что защищать поздно».

Горечь захлестнула Дика. Неужели Нейгал велит сдаваться?

«Ты не о том переживаешь. Да, он поступил с тобой паскудно, но у тебя ничего не сломано, ты не истекаешь кровью, а значит, можешь сражаться. Поверь, получить пулю или нож в бочину — намного хуже."

Вам-то откуда знать, с горечью подумал Дик — и тут до него дошло, что он ничего не знает о юности Нейгала. Может, ему есть с чем сравнивать...

"Чем больше ты будешь бороться в открытую, тем быстрее он тебя сломает».

Что же делать, подумал Дик.

«То же, что и люди Маэды. Партизанить. Партизаны не отстаивают городов, они уходят в пустошь, рассеиваются по островам, ныряют под воду, зарываются в землю. Сдай ему город, сынок. Сдай тело, не цепляйся за него. В конце концов, это — не весь ты. Сдай ему тело, пусть думает, что сломал тебя».

Дик все еще не понимал, о чем речь. Сдать? Да Моро и так взял все, что хотел!

«Нет. Он же тебе сам все сказал, а ты был слишком занят своими чувствами, чтобы расслышать как следует. Потрахаться он бы легко себе нашел где угодно. Ему нравится ломать сопротивление, и чем крепче сопротивление, тем больше ему нравится ломать. Он будет оставлять тебе лазейки, о которых говорил — притворяться спящим, „забывать" пластырь. А ты будешь драться за свое тело, терять силы и доставлять ему удовольствие. Нет, брось его, как партизаны оставили Минато. Пусть оно вроде будет само по себе. А ты уйди глубоко внутрь, в подвал... И там жди своего часа».

Дик сжал зубы. Ну вот, теперь и Нейгал говорит то же, что, издеваясь, говорил Моро!

«А ты как думаешь, зачем он говорил это тебе? Он не лгал и не издевался — он хочет втащить тебя в войну, в поединок воли — и он думает, что ты его проиграешь, потому что у тебя меньше сил, тебе почти не на чем держаться. А знаешь, почему он так точно угадал все твое сердце? Пошевели мозгами! Он не бес и мыслей не читает. Что же остается?»

Дик не мог думать. Он слишком устал. Он хотел хоть толику жалости...

«Сынок, я тебя жалею, как могу — то есть, делаю, что могу. А я сейчас мало что могу, слишком мне больно. Умри, но победи его, вот и все, что я тебе могу сказать».

Дик застонал и проснулся — впервые в жизни желая не просыпаться после такого сна, чувствуя себя более потерянным и разбитым, чем в кошмаре. Вопрос мертвого Нейгала все еще звучал в ушах: «Он не бес и мыслей не читает — что же остается?» Только одно. Он все это знает, потому что с ним самим все это делали. Он сломался и думает, что Дик тоже сломается. Что система не дает сбоев. Дик еще не знал, что это за система, но если на входе — пилот Синдэна, а выходе получается такой продукт, как Моро... Да, Нейгал прав — «умри, но победи его». Умереть — это единственный способ оставить Моро в дураках.

Но ему нельзя умирать. У него остались люди, ради которых нужно жить. Он не знает, что с леди Констанс, Бет, Джеком и лордом Гусом. Пока не узнает — умирать нельзя... Вот ведь ловушка. Нужно, позарез нужно умереть — и все же нельзя. Вот на этом его и будут держать. Будут ждать, что он станет дергаться и потеряет терпение. А значит... нужно похоронить все чувства. Больно, но нужно... Старик опять был прав — наверное, мертвым виднее — пора спрятаться, забраться в себя как можно глубже, чтобы не достали...

Завтра будет хуже, он знал это. Отныне и навсегда — завтра будет только хуже.

И он оказался прав.

Выполнять ката по указке Моро он не хотел (теперь он вообще старался как можно реже вспоминать, что у него есть тело), поэтому пришедший утром (или вечером? чёрт знает...) седой медтех сначала велел морлоку несколько раз ткнуть Дика стрекалом, а потом нацепить на него рабский обруч. И под обручем Дик выжал из себя все, что в нем было, сначала выполняя ката, а потом — стоя в стойке и напрягая по приказу медтеха те или другие мускулы — в то время как морлок колотил его по этим мышцам руками и ногами. Дик знал, что так набивается «мускульный доспех», он сотни раз видел, как десантники Синдэна отрабатывают это в парах, но подручные Моро и это превратили в унизительное мучительство, словно целью задались отравить ему все, что в его жизни было. Когда же гнусную штуковину сняли — он просто упал и лежал пластом. Каждый мускул сводило. Дик не мог даже добраться до своего лежбища, валялся на полу — и тут вошел Моро.

Что бы там ни сказал ему во сне Нейгал, что бы там Дик ни решил себе — а у него все равно пошел холод по спине, когда Моро склонился над ним. Одно дело — решить, а другое — снова оказаться под ногами у этого извращенца, беспомощным и голым. Неужели этот гад сделает свое поганое дело сейчас, когда у него все болит?

Моро снова прилепил ему на бедро пластырь — и через минуту-другую Дик почувствовал, как его мышцы превращаются в бесформенное желе, неспособное ни на что — и не перестающее при этом болеть. Моро перенес его на лежанку, а потом принялся разминать и массировать каждый издерганный мускул, начиная с ног. Пальцы у него были сильные и опытные, боль сначала нарастала, как по дуге — а потом уходила, в расслабленное тело вливалась жизнь. Никаких мерзостей он себе не позволил, ни слова не сказал. Дик не знал, что и думать — кроме того, что у Моро точно или в голове не хватает чипов, или вставлены лишние. Он извелся от внутреннего напряжения — а Моро не торопился никуда, просто разминал его, как тренер атлета. Тогда Дик закрыл глаза и попробовал представить себе, что это делает Бет. Конечно, потребовалось неслабое усилие воображения — откуда бы у Бет взялось столько силы в пальцах? Но Моро облегчал задачу тем, что не говорил ни слова, и Дик сумел забыться. Только когда массаж прекратился, он снова вспомнил, где он и что с ним, и опять внутренне застыл — что-то сейчас начнется? Но секунды шли — а ничего не начиналось. Дик приоткрыл глаза и посмотрел сквозь ресницы. Моро не было. Он бесшумно выскользнул из комнаты, и Дик поневоле почувствовал к нему что-то вроде благодарности.

В последующие дни, слившиеся в один нескончаемый тягомотный ужас, он понял бы, как работает этот нехитрый механизм, если бы ему дали время подумать. Но времени не давали. Приходили медтех с морлоком или морлок в одиночку — и вываливали на пленника точно дозированную дозу издевательств над телом и душой. «Тренировки» продолжались все так же, но дополнительные мелкие примучивания были более разнообразными — то его заставляли под шлемом висеть, зацепившись пальцами за трубу водопровода, проложенную под самым потолком, куда его подкидывал морлок — и он висел так, пока не приходил Моро, не снимал его и не относил к лежанке на руках. То ему после очередной «набивки» сковали за спиной руки и заклеили глаза — и пришлось есть, как собаке, чесаться об стены и опять-таки ждать, пока придет Моро. Один раз ему, так же скованному и ослепленному, в еду подкинули какую-то ягоду — ее горькая, вязкая мякоть облепила рот и не вымывалась и не выплевывалась. Он метался между душем и унитазом, то полоща рот, то выворачиваясь наизнанку, не меньше часа — спасителем явился тот же Моро, накормив его с рук его каким-то кислым водянистым растением, после чего гадость отслоилась от языка и нёба, и благополучно выплюнулась... Дик перестал гадать, что это будет в очередной раз — седой медтех не повторялся. Юноша просто учился отстраняться от страдания, не связывать с ними никаких чувств, мучиться равнодушно — если можно так сказать. Больше он не пытался сдерживать крики или стоны, поднимая рваный флаг гордости. Партизаны не ходят в атаку под знаменем, они ползут по грязи и мажут лица черным, они делают подкопы и ставят мины, они часами лежат, зарывшись в кучу мусора и ждут благоприятной возможности пустить во вражеского офицера снайперскую пулю — а потом снова на несколько часов переполоха стать кучей мусора. Они действуют в темноте и не брезгуют ничем — Дик перестал брезговать теми возможностями для отдыха, которые предоставлял ему Моро. Партизаны не стремятся завладеть полем — если противник сильнее, просто рассредоточиваются и бегут — и Дик как бы рассредоточился. Он больше не напрягался, когда синоби приходил размассировать его, накормить или заняться сексом — он старался даже чем-то помочь, чтобы все закончилось как можно быстрее и можно было заснуть — ведь недосыпал он постоянно. Та часть его сознания, которая скрывалась глубоко, прекрасно понимала, что происходит: Моро приучил его ждать своего прихода и радоваться ему. От медтеха, а главное — от морлока, исходили только мучения, с Моро же всегда было связано только приятное — избавление от боли, отдых, еда, мытье с душистыми пенками, массаж, сон... секс...

Дик запретил себе терзаться тем, что этот секс ему приятен — борьба с самим собой отнимала слишком много душевных сил. Первый раз он всего лишь проиграл бой извращенцу. Но второй раз оказалось труднее пережить — ему подсыпали в еду какой-то другой гадости, от которой все сделалось ярким и цветным, а между самыми нежными местами и мозгом словно провели прямую кабельную линию с пропускной способностью восемь терабайт в секунду. Моро порезвился от души.

С того момента Дик приложил все усилия к тому, чтобы разделиться. Глубоко-глубоко внутри у него был штаб. Там он разрабатывал планы и изучал тактику противника. Там же он прятал того себя, которого хотел себя сберечь до близкого дня своей смерти. Там была отрядная казна и сокровищница — все самые дорогие воспоминания и образы. Те редкие минуты, которые у него оставались для отдыха, он старался проводить там, в подполье.

У него была разведка — ребята храбрые, простые и начисто лишенные всякой гордости. Именно они имели дело и с Моро, и с медтехом-мучителем. Им было можно ударяться в эмоции. Они собирали информацию и передавали врагу все, что разрешал передавать штаб. Они же имели дело с глупым и трусливым коллаборационистом — телом. Они постоянно находились с ним в контакте, и они же в нужный момент должны были сделать так, чтобы этот коллаборационист подчинился командам из штаба.

Моро если не знал о штабе, то подозревал о нем. У него вошло в привычку после секса валяться, держа голову невольника на своей груди, и вести длинные речи. Дик старался не засыпать и слушать — это была информация. Конечно, Моро сдавал только то, что хотел сдать, но делом разведки было спокойно слушать, зерна от плевел отделял штаб.

— Ты быстро научился, — сказал однажды Моро, играя его волосами (он любил это делать). — Поначалу я думал, что ты притворяешься, мой капитан, но со временем убедился в обратном. Видишь ли, Дик, мы с тобой разыгрываем очень древнюю партию, она длится с тех времен, когда люди научились мучить друг друга, конца ей не видно, и все основные ходы изучены и записаны. Опытные разведчики разыгрывают ее примерно так же, как опытные шахматисты: первый этап длится очень быстро. За неопытным наблюдать порой забавно, а порой жалко. Но видеть, что новичок грамотно разыгрывает классический дебют — не забавно и не жалко, а приятно. Тем не менее, он так же предсказуем, потому что гроссмейстер знает все варианты. В твоем положении есть два способа вести себя правильно, и ты допустил лишь одну ошибку: ты пытаешься их комбинировать. Это невозможно, Дик. Нужно или держаться до конца или расщепляться, а быть одновременно Леонидом и Лоуренсом Аравийским — это не в человеческих силах. Твое молчание предает тебя, Львиное Сердечко.

Он положил руку на лицо Дика, большим пальцем лаская губы.

— Твое молчание. Твоя скрытая крепость. Твоя стратегическая ошибка. Крепость отнимает у тебя силы, ресурсы и время. Ну что, мой молчаливый капитан? Ты откроешь ворота сам или я возьму ее штурмом?

Разведчик, который имел с Моро дело в постели, был парнем лукавым и бессовестным, но упрямым. Он только чуть улыбнулся в ответ.

— Ты влюблен в поражение, — прошептал Моро. — С этим ничего не сделаешь, это тысячелетнее наследие двух народов в твоей крови. Ты не мог с этим справиться даже когда захотел. Но ты научишься...

«Никогда», — постановил штаб.

— Скоро, — чуть громче сказал синоби.

***

Джориан нарядился в свой лучший костюм — отделанный серебром колет из дорогущего темно-серого бархата (натуральное шелковое волокно) и черные бриджи.

— Ну, как? — спросил он у Моро, подбоченясь и придерживая флорд.

— Хорошо, — одобрил Моро. По его мнению, Джориан выглядел как крыса на торжественном открытии канализации, но именно так он и должен был выглядеть сегодня.

Джориан, получив приглашение в сёгунский дворец на праздник по случаю Великой Волны и помолвки, так нервничал, что даже ничего не заподозрил, когда Моро предложил одолжить ему на вечер для солидности орриу. Конечно, на сам прием по случаю императорской помолвки его бы не пустили и в наморднике, но даже то приглашение, которое раздобыл ему Моро — на вечеринку в одном из малых залов — было очень и очень круто для заурядного рейдера, открывало та-акие перспективы...

Рейдер сиял, как мыльный пузырь, и радовался так бесхитростно, что Моро даже ощутил к нему какую-то тень симпатии. Все-таки было в Джориане, при всем его паскудстве, что-то от мальчишки. Который отрывает мухе лапки не ради прибыли и не из идейных соображений, а просто так, для полноты бытия. Моро в очередной раз убедился, что правильно выбрал человека для своей цели — ему нужен был тот, кто делает гадости бескорыстно и бесхитростно.

«И что, и все?» — изумился Джориан, когда Моро ознакомил его с единственным условием, которое он должен будет выполнить, чтобы отработать свое приглашение. «Да, и все», — подтвердил Моро.

Синоби открыл фонарь кабины, и на него обрушился каскад звуков — треск петард и разноголосые песни, смех и топот тысяч ног, звон бутылок и стаканов — все, чем жила, взрываясь красками, сегодня праздничная улица. Шла Великая Волна, — утопимся в спиртном!

— Слушай, а где твой любовничек? — спросил Джориан, когда они поднимались по ступеням к воротам.

— Позже, — ответил Моро. — Я готовлю эффектный выход.

В небольшом зале устроили прием для сравнительно мелкой шушеры (капитаны наемников и представители Братства рейдеров, синоби не самого высокого ранга, главы второразрядных кланов и главари полукриминальных группировок — впрочем, выглядящие и ведущие себя порой более респектабельно, чем иные аристократы). Зал располагался ниже уровня водосброса — поэтому через силовые поля, огораживающие террасу, перехлестывали грандиозные потоки пенной воды, и все было зеленовато, сумрачно и переливчато. Первые пять минут от этого зрелища было невозможно оторваться, потом отпускало, потом волна иссякала и на какое-то время комнату заливал зеленоватый свет слившихся солнц (именно они, сойдясь в суперпозиции, гнали волну через континент), а еще через пять минут сверху опять обрушивались грандиозные водопады. Скальная стена, на которую выходили террасы дворца, была покрыта синеватыми пузырями силовых полей. Сама торжественная церемония помолвки происходила (или уже произошла? — Моро посмотрел на часы) на прогулочной гравиплатформе, висящей сейчас над морем Разлуки.

Моро понаблюдал за платформой — та поднималась, наверх, к причальному узлу дворца. Ну конечно — после тягомотной официальной церемонии помолвки и не менее церемонного любования молодые люди захотят немного расслабиться — и Солнце Керет снова станет коммодором Карату... Правда, наряду с приятным зрелищем — созерцанием Волны — ему, может статься, предстоит сегодня и неприятное зрелище. Моро обвел глазами зал — публика собралась интересная, и каждый носил на поясе флорд, и каждый пил в свое удовольствие... Да, всякое может случиться, несмотря на присутствие охраны — как морлоков, так и людей.

Морлоки были вооружены только пневматическими пистолетами, которые выстреливали саморазворачивающиеся сети «пуккху» — биополимерные, с наноприсадками. Заряд из пуккху обездвиживал «геркулеса» за четыре секунды. Человеку требовалось не более двух.

«Две я продержусь, как бы хорош он ни был», — решил Моро.

Он прошелся по залу, вступил в несколько разговоров и вышел из них, краем глаза следя за Джорианом. Тот примкнул к кружку, состоящему из Андраша Каллиге, представителя Братства рейдеров на Картаго, Мидаре Яно, синоби, работающей под прикрытием — для всех, кто не в курсе, она была невесткой Эмицу Яно, главы криминальной группы «Хана то Рю». Синоби не терпели бесконтрольной уголовщины. Подконтрольную — терпели.

Моро обменялся с ними поклонами, но не подошел, и они не пригласили — видимо, обсуждали какие-то свои дела. Его окликнули другие — компания, кучковавшаяся вокруг дамы полусвета Ольги ван дер Пул. Половина девок-танцовщиц, вызванных на это мероприятие, принадлежала ей через подставных лиц, другая половина девок принадлежала ей совершенно официально. Ольга была средней руки актрисой, некогда любовницей Дейна Кирстена, главы клана Ренио, сумевшей сколотить небольшой капитал. Ее девочки были чистыми и приятными, поэтому сёгунский дворец прибегал только к ее услугам.

— Сеу Лесан! Сколько можно скромничать? Вы — спаситель виновницы торжества, и вы остаетесь в тени! А нам так не терпится выслушать ваш рассказ! — крикнула Ольга чуть ли не на весь зал.

— Всему свое время, сеу ван дер Пул! — ответил ей Моро.

Это должно быть не слишком рано и не слишком поздно, подумал он. Бет нельзя приводить на верхнюю галерею, когда здесь уже упьются и начнут тискаться...

Он хотел глянуть, где гравиплатформа, но высокий оконный проем снова заволокло переливчатым и зеленоватым — и снова по залу прокатилось уже слегка пьяноватое восторженное «Уоооооо!»

Моро снова посмотрел на часы, поймал гем-служанку и велел ей держать для него свободное кресло, а сам вышел и спустился в гараж.

Как ни странно, он не намного опередил карт Эша. А казалось — время тянется еле-еле и он рванул слишком рано...

Карт остановился на той отметке, на которой велела ему встать служба безопасности. Фонарь кабины открылся, и на площадку ступил Дик — босой, одетый в форму Синдэна.

Форма, есественно, была не настоящей — имитация из дорогого легкого хлопка. Моро сам выбирал ткань и теперь видел, что не ошибся — хакама и широкие рукава (их сделали существенно шире, чем обычно) прямо-таки летели за мальчиком, когда он шел. Волосы Дика были вымыты, расчесаны и тщательно убраны в «хвост» (Моро никому не уступил этого удовольствия), виски — чисто выбриты.

Косодэ было запахнуто справа налево. Есть. Он клюнул. Осталось только подсечь, повести и вытянуть в нужный момент.

Эш снял с юноши один наручник и Моро приковал его к себе, рука к руке. Потом показал охране пропуск на Дика.

— Мы приглашены на праздник любования Волной и помолвку нашего государя, солнца Керета бин Аттара аль-Адевайль, — сказал Моро в лифте. — Правда, не в самый высший свет — но ты, я знаю, мальчик без социальных предрассудков.

Он ввел Дика в зал и сковал ему руки за спиной. При их приближении стихали все разговоры. Не каждый день в сёгунский дворец, пусть даже в одну из малых зал, входит сохэй в полном параде. Моро занял кресло, которое придержала для него служанка, усадил Дика возле своих ног, расковал ему руки и велел служанке принести немного вина и закусок.

— Итак, за мной рассказ, — сказал он, с удовлетворением оглядываясь и видя, что всеобщее внимание сосредоточено на нем. — Но прежде, чем я его начну, позвольте вам представить еще двух его участников. Первый — капитан Джориан, достойный член Братства рейдеров.

Он сделал служанке знак принести еще одно кресло, и Джориан сел рядом.

— Второй же — юный Ричард Суна, которого вы видите здесь, — он положил руку на плечо Дика. — Я позволил себе этот маленький маскарад, чтобы юноша не мог затеряться в толпе гостей и бежать. Несмотря на свой смиренный вид, мальчик — давний враг дома Рива.

По залу прокатился смех.

— Ничего смешного, между прочим, — покачал головой Моро. — И я требую, чтобы охрана отнеслась к этому безо всякого юмора, но при этом помнила, что мальчик — высококлассный пилот и мой трофей.

— Но ведь здесь не ментальное пространство, и маленький сохэй не сможет причинить нам вреда, — Яно, толстый, как Дарума, хохотал всеми тремя подбородками.

— Ричард Львиное Сердечко — не сохэй, — сказал Моро. — Он мечтал поступить в Синдэн, но между ним и его мечтой стояли три года, отделяющие его от совершеннолетия по имперским законам. Неплохое начало для приключенческого романа, хм... Когда мы встретились, он был младшим матросом на левиафаннере «Паломник», а я поступил туда бортмехом, узнав, что именно на этом корабле собирается инкогнито лететь леди Констанс Ван-Вальден, и вместе с ней летят ее дети — родной сын Джек и приемная дочь Элисабет. Да, именно она, наша потерянная девочка. Ее здоровье и здоровье Лунного сёгуна, госпожи Лорел Шнайдер, Золотой дамы Рива!

Все подняли бокалы с криком «Виват!»

— Мы летели вместе и я чувствовал запах удачи, — сказал Моро, осушив бокал. — Никогда прежде мне не удавалось подойти к Элисабет на такое близкое расстояние — и я понимал, что никогда не удастся, если я упущу шанс. Первоначальным моим планом было избавиться от команды, создав небольшой контролируемый пожар на корабле — тогда команда эвакуировала бы драгоценных пассажиров на спасательном вельботе, а сама занялась тушением, а я, в свою очередь, погасил бы по одному тех, кто гасит пожар. Мне было горько принимать такое решение — то были достойные люди. Я ждал выхода из «Пыльного мешка», где я один не справился бы с управлением — там очень сложный сектор. Но судьба сыграла против меня — «Паломник» поймал «Мэй Дэй» и задержался там, чтобы принять на борт переживших кораблекрушение гемов. Итак, против меня было уже не пятеро, но десятеро, хотя тэка и не бойцы — но один из гемов был вот такой вот морлок, этти, спятивший из-за римских безумцев. Я затаился — и через какое-то время судьба как будто улыбнулась. Экипаж «Паломника» вышел в космос на отчаянную ловлю левиафана — и погиб. Все, кроме вот этого мальчика, простились с жизнью. Давайте же почтим их память этим вином. Они были хорошие люди, хоть и римские безумцы все как один.

Снова выпили. Моро опять положил руку на плечо своего пленника — на этот раз Дик выпил тоже.

— Казалось бы, у него нет другого выхода, кроме как идти на поклон ко мне, взрослому человеку и пилоту. Но нет. Он сумел сколотить команду из гемов. Драйвером у него был боевой морлок. Кто-нибудь из вас может представить себе вот такую ряху за консолью? — Моро показал одного из охранников. — Но даже гориллу можно выучить жать на нужные кнопки. Я оказался не у дел. Положение мое осложнялось тем, что такого хорошего пилота и прирожденного лидера, каким показал себя Дик, я убивать не хотел...

— И такого бисёнэна, — засмеялась Ольга. — Моро, неужели тебе здесь мало девок и мальчиков, чтобы тащить к нам из Империи?

— Это слишком личный вопрос, сеу, — ухмыльнулся Лесан. — Право же, оставьте мне хоть немножко приватности. Итак, я вынужден был изощряться как никогда в жизни. Клянусь, попасть в Зиккурат было проще. Я сумел взломать систему доступа к корабельному сантору и запустил смерть-программу базы данных, а вместо нее ввел квазибазу, которая была так примитивна, что мне до сих пор стыдно. Этот обман продолжался недолго, но достаточно для того, чтобы юный капитан Суна совершил роковую ошибку — перепутал рукава галактики и принял, что естественно, Ядро за Скопление Парнелла. С этого момента он был обречен попасть сюда. Надо отдать ему должное — он мужественно боролся. Я предлагаю выпить и за его здоровье.

Послышались смешки, но многие выпили.

— Ну, а дальше — мое дело было уберечь корабль от наших патрулей. Я бежал на последнем вельботе и тут встретил человека, с которым должен честно разделить свою славу. Капитан Джориан, прошу любить и жаловать!

Джориану зааплодировали. Он встал, не зная, куда деваться от собственной значимости, потом снова сел и, поняв, что Моро ждет продолжения рассказа от него, начал:

— Ну, я там сыграл небольшой спектакль — будто бы я скваттер, и станция Акхит — наш скват. Все вроде шло хорошо, но этот мальчишка был сущий клещ. Он цеплялся ко мне всяко, следил, подозревал все время — и в конце концов чуть не ухайдакал. Ладно, я на него не сержусь — он попробовал потрепать Дика по другому плечу, но тот отдернулся. — В общем, пришлось попотеть. Да я, как бы, тут ничего особенного и не сделал...

Тут дверь открылась — и в залу вошла Лорел. Все встали при ее появлении, мужчины преклонили колено.

Все, кроме Дика.

Моро поднялся с колена и переместился так, чтобы не оказаться с ней на одной линии. С ее появлением пришла тревога. Она не должна была спускаться сюда — не ее уровень. Что она здесь делает, какая нелегкая ее принесла?

— Я позволил себе ознакомить гостей с моей историей без вас, моя леди — потому что вы эту историю уже слышали, — сказал Моро. — Ничего нового и интересного для вас...

— Я сама решаю, что ново и интересно для меня, Лесан, — перебила Лорел. Слуги поднесли ей сиденье — и она опустилась на пуф, разглядывая юного «сохэя», как диковинную зверушку.

«О, боги, — подумал Моро. — Это ревность».

Положение было отвратительным. Джориан стоял и теребил орриу, и взгляд сидящего Дика был сейчас устремлен прямо на этот меч. Лорел не собиралась уходить, и Моро никак не мог найти возможности ее спровадить. Джориан болван и намеков не поймет. Оставалось разве что облить платье Лорел вином. Она уйдет переодеваться, и операцию можно будет свернуть. А то и провести, почему бы нет? — но без нее, только без нее...

Он щелкнул пальцами, и служанка с подносом в руках заспешила к нему. Только бы Джориан заткнулся.

— Продолжайте, мастер Джориан, — улыбнулась Лорел, и Джориан, кретин, растаял от высочайшего внимания. Но ему все-таки хватило ума понять, что рассказывать о штурме манора нельзя.

— Ну да, — сказал он. — Э-э-э... То есть... Мальчик бросил корабль на планету, и нам пришлось за ними побегать... В общем-то, ничего интересного и нет: эта женщина с ребенком, леди Констанс — они умерли, вот и все.

Дик поднялся, переводя взгляд, разом ставший осмысленным, с одного на другого.

— Как умерли? — спросил он.

Служанка, глупая копуша, была уже здесь, но тут Лорел задержала ее, подняв свой бокал... Боги, как медленно эта соня наливает! Моро встал рядом с Джорианом, мысленно заклиная юношу — «Я здесь, бей сюда!». Он подал Сариссе сигнал рукой — поскреб ногтями правой руки тыльную сторону левой — «возможная опасность, уводи госпожу». Но отдать такую команду было легче, чем выполнить ее — не могла же Сарисса отпихивать Лорел прочь.

— Умерли обыкновенно, во время штурма, — с охотой сказал Джориан. — Малыш оказался слаб здоровьем, помер от волнового удара, а матушка его кинулись на бойца в кидо — считай, с собой покончили. И братец ее тоже в драку полез... В общем, все умерли, вот ведь какая жалость... Я сам плакал — думал, не переживу...

Пока Джориан говорил, Дик смотрел не на него, а на Лорел. Та сидела неподвижно, пока служанка наполняла ее бокал, и Моро, казалось, слышал эхо мыслей Дика — на кого, на кого так мучительно похожа эта женщина? И только когда Джориан сказал «думал, не переживу» — Дик резко развернулся к нему и ответил:

— Правильно думал, — а потом издал какой-то звук, прерывистый и странный.

Моро положил руку на флорд. Все дальнейшее произошло в мгновение ока.

Джориан икнул и дернулся, а потом у него спереди словно выросло алое крыло и он завопил, падая на спину. Его орриу был теперь в руках у Дика, и Моро выбросил лезвие своего флорда вперед, предвидя и предчувствуя тот удар, который Дик должен был нанести сразу же, высвободив лезвие — но этот его блок утонул в пустоте: лезвия орриу там не было — оно сверкнуло над плечом Сариссы, и, перекрывая вопль Джориана, в воздухе звенел голос Дика:

— Си-нэ-э-э-э!!!

Моро еще на что-то надеялся, а в Дика уже влепились не меньше четырех пуккху, и охранники бежали к нему; не обращая на это внимания, он резко дернул орриу на себя, хлестким движением руки превращая четырехметровое копье в бич с бритвенно-острыми краями — и голова Лорел запрокинулась, обдав всех фонтаном крови из рассеченного горла. Сарисса успела заслонить госпожу собой, но толку в этом не было: лезвие на обратном движении просто развалило телохранительнице плечо, задев аорту. Сарисса истекла кровью раньше, чем упала.

Все онемели. Дик повалился на пол, скрученный волокнами пуккху, отчаянно дергаясь и пытаясь высвободиться, разрезая волокна орриу и не замечая, что они вновь и вновь срастаются. Морлок, подоспевший первым, выбил меч из его руки и коленом наступил ему на спину. Моро бросился к Лорел, перепрыгнув через Джориана, вскрытого как рыба — от паха до горла, через Сариссу, которая еще жила — только для того, чтобы понять: все кончено.

— Лорел, — прошептал он, падая на колени и беря в руки ее золотую голову.

Ее глаза были пусты. Это был удар «нарриу-эт'эйонну эйеш» — обратный круговой удар, когда лезвие совершает оборот в 180 градусов и обрушивается на жертву со все силой, набранной при этом движении... Боги, это был тот самый удар, который он посоветовал Дику тогда, на корабле...

Дик, связанный и придавленный морлоком, засмеялся.

Нелепость происходящего была такова, что Моро с трудом воспринимал реальность. Не верю, ибо абсурдно. Он должен был убить меня. Он был сконцентрирован на мне, я подставился под удар, я сделал все, чтобы оказаться под его мечом... Но не оказался!

Там оказалась Лорел...

Еще секунда — и все пришли в себя. Зала наполнилась разноголосым криком, охранники принялись выталкивать людей, Дик, корчился на полу между двумя своими жертвами — волокна пуккху больно врезались в тело. А Моро смотрел на него, держа на руках Лорел, и думал, что лучше бы ему покончить с собой, пока сюда не пришел Шнайдер...

И вдруг откуда-то сверху, перекрывая шум, раздался полный ужаса растерянный зов:

— Ди-ик! Ди-и-ик!

Суна, притихший было, снова забился, но крикнуть в ответ не мог, только захрипел.

— Да хватит тебе дергаться! — не выдержал один из охранников-людей. — Все равно до прихода сёгуна никто сдохнуть тебе не даст!

Дик уронил голову. Его волосы, тщательно вымытые и расчесанные, впитывали чужую кровь, как "юбка" бота-уборщика. Зал опустел. Потом дверь открылась и вбежал Шнайдер. Ему уже, по всей видимости, сказали самое главное — потому что он сразу кинулся к Лорел.

— Она мертва, — сказал Моро.

Рихард поднялся с колен. Набросил на Лорел свой плащ. Повернулся к убийце.

— Поднимите его. Покажите мне его глаза.

Дика подняли. Глаза его были как у пьяного.

— Чем? — спросил Шнайдер. Ему протянули орриу. Привычным движением пальца он высвободил лезвие на длину вакидзаси. Взял Дика за волосы.

— Можешь что-нибудь сказать перед смертью? — глухо спросил он.

Дик разлепил губы и просипел:

— Не убивайте Бет. Она же вам теперь уже не нужна.

Шнайдер шатнулся назад, словно получил по лицу. Рот его приоткрылся, палец дрогнул — лезвие орриу пошло внутрь рукояти.

— Идиот! — Шнайдер ударил Дика, но не лезвием, а рукоятью. Юноша снова упал.

— Развяжите — и в блок F-11, — распорядился Шнайдер. — Завтра его будут судить.

Глава 17. In hora mortis nostrae

Гемы унесли Лорел обмывать и обряжать для похорон, другая команда забрала Сариссу и Джориана. Поскольку ни родных, ни друзей у него здесь не было, его ждала кремация за общественный счет. Боты-уборщики собирали с пола кровь. Охранник доложил, что Ричард Суна закрыт в 14-й камере блока F-11.

— Ну, пойдем, — бросил Рихард Моро.

Они поднялись в верхние залы, где еще ничего не знали, и вовсю шел изысканный кутеж. Рихард поднял руку, веля музыкантам затихнуть и всем присутствующим — замолчать.

— Прошу прощения прежде всего у вас, мой государь, — сказал он, отыскав глазами в толпе Керета. — И у всех гостей, но праздник придется закончить. Только что в нижних покоях была убита госпожа найсёгун Лорел Шнайдер, моя возлюбленная сестра. Прошу всех покинуть зал и вернуться свои дома и комнаты.

Люди разошлись в изумленном молчании. В зале остались лишь те, кто вправе бы оставаться: Альберта Шнайдер, Аэша Ли, начальник дворцовой охраны полковник Клауд Метцигер и государь Керет.

— Как это случилось? — спросил Тейярре.

Моро сел перед ним на колени и начал рассказывать.

— Я решил произвести фокусировку объекта на себе, и с этой целью использовал праздник Великой Волны. Это один из специфических моментов конвертации, государь — сначала у объекта изымается его смысл жизни, потом — практически сразу же — дается новый. Ричард Суна узнал, что все, для кого он жил — мертвы, и целью его жизни должна была стать месть мне. Чтобы укрепить это целеполагание, он должен был убедиться в осуществимости своей цели. Поэтому я предоставил ему оружие и жертву — капитана Джориана, которому он тоже имел основания мстить. Целью номер два должен был стать я... Но ею стала госпожа найсёгун.

Говорить о том, что Лорел спустилась с галереи в нарушение всех планов, он не стал. В конце концов, имело ли это значение?

— Почему? — изумился Керет.

— Потому что я допустил фатальную ошибку. Суна не знал, что Элисабет жива и ей ничто не угрожает. И я не поставил его об этом в известность.

— Ублюдок, — прошептала Альберта.

— Какова ваша вина в произошедшем, сеу Лесан? — спросил Керет. Ресницы его покрылись влагой.

— Она так велика, что только земля может принять ее.

— Тогда пойди и сдохни, — скривила губы Альберта. Моро поклонился государю, поклонился ей и встал. В соответствии с определением своей вины, ему надлежало покончить с собой на открытом пространстве, где земля может впитать его кровь.

— Государь, — сказал Шнайдер. — Мама...

— Остановитесь! — крикнул Керет. Моро, уже сделав несколько шагов к дверям, остановился и повернулся к нему.

— Я... я з-запрещаю вам, — сказал юноша, чуть заикаясь. — П-потерять в один день вас обоих... Я не хочу!

— Мама, — повторил Шнайдер. — Лорел не должна была туда спускаться. Мы оговорили это с ней и с Лесаном. Она спустилась туда по собственному своеволию. В общем, это был... несчастный случай.

— Несчастный случай? — у леди Альберты сузились глаза. — Ты сделал из мальчика убийцу и подсунул ему оружие, Моро. Лорел что, сама упала на этот меч?

— Лорел пришла туда, где ей было не место, — отрезал Шнайдер. — Она знала, как там будет опасно — и все-таки пришла. Матушка, мне больно так же, как вам, но если вслед за Лорел я лишусь еще одного друга, это ничего не исправит, совсем ничего!

— Хорошие же у тебя друзья, — Альберта повернулась к начальнику охраны. — Я пойду к моей дочери, а ты оставайся со своим... другом, если хочешь.

Она вышла. Метцигер вышел за ней. Шнайдер сел на край фонтана и закрыл руками лицо.

— Твоя матушка права, Рихард. Мне и вправду лучше не жить, — сказал Моро.

— Я запрещаю, — снова сказал Керет.

— Государь, после того, что я допустил, я не могу быть синоби.

— Но это не значит, что вы не можете жить! — крикнул Керет, ударив ребром одной ладони о другую. — Вы же не бот, чтобы выбрасывать вас, когда вы поломались! Кем бы я был, если бы я позволил покончить с собой тому, кто меня спас?

— А кем я буду, если буду жить после того, как мальчик, которого я так подставил, умрет?

Воцарилась тишина. Наконец Керет полушепотом сказал:

— Вы не заставляли его убивать. Он сам сделал выбор. Он виновен.

— Я заставил его убить, государь, — еще тише сказал Моро. — И в своем выборе он был волен не больше, чем вот эта вода, — Моро показал на окно, за которым как раз обрушивалась новая волна, — вольна выбирать, падать ей вниз или вверх. Я довел его до того края, за которым жизнь и смерть безразличны, и имеет значение только месть. И я же его подтолкнул, подсунув ему Джориана. Да, Лорел попала под его удар, когда он падал — но толкнул его я, в своих целях. И поэтому я должен умереть.

Керет зажмурил глаза, и слезы вновь выступили на ресницах.

— Я не могу помиловать его... — сказал он. — Пожалуйста, не просите об этом!

Шнайдер отнял от лица руки и пробормотал:

— Что проку в смерти хорошего пилота, если сестру она мне не вернет? Но я не могу потерять лицо. Завтра я буду судить его, и за убийство он будет казнен.

— Ты можешь взять его жизнь, а не смерть, — как бы в сторону сказала молчавшая до сих пор Ли. — Это планировалось. Ведь после убийства Джориана рейдеры потребовали бы его головы... Взять жизнь за смерть, получить императорское помилование...

— Моя сестра — это не какой-то паршивый рейдер! — Рихард вскочил.

— Я знаю, — кротко согласилась Ли. — Государь, позволено ли мне будет сказать слово?

— Да, конечно, — рассеянно кивнул Керет.

— Мне все-таки не хотелось бы казни этого юноши — имперский паршивец нам действительно дорого обошелся, и неплохо бы, чтоб он все это отработал.

— Вы очень практичная женщина, сеу Ли, — проговорил Керет. — Иначе вы не могли бы быть главой синоби, правда?

В его словах сквозил некий упрек, но Аэша Ли, даже разгадав его, явно отнеслась к реплике государя как к комплименту.

— Верно, не могла бы, — улыбнулась она. — И я именно такая, государь. Видите ли, я живу достаточно долго, чтобы свидетельствовать — месть далеко не так сладка, как это кажется поначалу. Я сильно сомневаюсь, что этот мальчик в камере радуется содеянному — даже не потому, что его завтра казнят, а потому что сама убивала ради мести. Удовольствие мгновенно, боль — непреходяща. Вы не зальете ее кровью, как не смог он. Господин тайсёгун прекрасно это понимает, иначе он снял бы мальчику голову на месте. Смысл кровавой мести или смертной казни в том, чтобы устранить опасного врага раз и навсегда. Но когда это сопряжено с созданием новых врагов, да еще и в своей семье... Нет, если и можно убивать людей — то для того, чтобы устранять врагов, а не плодить их.

— Я не понимаю... — приподнял брови Керет.

— Где сеу Элисабет О'Либерти и что она делает? — вместо ответа спросила Аэша Ли.

***

То, что Бет увидела с галереи, снова и снова вставало перед ней, как в замедленной съемке: юноша в костюме сохэя, срывающий с пояса Джориана флорд и бьющий сначала вперед, а потом — с разворота — назад. Лезвие, которое обрушивается на обеих — Лорел и Сариссу, закрывающую собой госпожу. И взрыв крови, фонтан, Великая Волна...

Когда Огата с галерейки показал ей Дика, она сомневалась какое-то время — он или не он? Вроде бы ему принадлежало лицо, но какими-то чужим был взгляд, и, кроме того, не могла она вообразить, чтобы Дик так спокойно сидел у ног Моро и Джориана. Глаза его видели, а сердце упорно твердило, что глаза обманывают. Мало ли какую пакость мог выдумать Моро — а вдруг это актер, наряженный сохэем и загримированный под Дика, чтобы ее успокоить?

Ей почему-то запретили окликать его, пока Моро не закончит свою речь, а тот все говорил и говорил, красовался и красовался...

И только когда Дик хлобыстнул мечом и крикнул «Си-нэ!», узнавание стало окончательным, Бет закричала ему — и колени ее подломились от ужаса и непоправимости того, что он сделал. Рин Огата не позволил ей упасть в обморок, а к тому шло...

Рин отыскал уединенную комнату, усадил Бет в кресло, принес хрустальный наперсточек бренди. Она глотала слезы и терпкую гадость, думая о том, что не успела она оплакать приемную и любимую маму и как-то начать любить настоящую — как ее тоже убили, а теперь убьют и Дика, и она останется совсем одна среди совершенно чужих людей.

Обруч связи на голове Рина вдруг издал сигнал вызова, и Рин сказал:

— Слушаю.

В его наушнике зазвучал голос дяди, Рихарда, и Рин, выслушав, ответил:

— Мы идем.

Они поднялись наверх, в тот зал, из которого она вышла — Боже мой, всего каких-то пятнадцать минут назад! Рванула, как на кубок школы: Моро наконец-то выполнит обещание, ей покажут Дика, живого и невредимого! Дура, дура...

Ее ждали Рихард, Керет и эта женщина, Аэша Ли, в присутствии которой у Бет всегда почему-то начинали бегать мурашки по затылку. Ну, хоть Моро нет — а то не обошлось бы без пары выцарапанных глаз.

— Сядь, Эльза, — сказал Рихард.

Она села в пододвинутое Огатой легкое кресло.

— Лорел... твою маму положат в Яшмовом зале. Ты сможешь прийти туда часа через два, когда ее закончат обмывать и обряжать.

Бет кивнула, как болванчик.

— Ты ни о чем больше не хочешь меня спросить?

Девушка облизнула губы и выдохнула:

— Что будет с Диком?

— Завтра будет суд, — сказал Шнайдер, не глядя не нее. — Учитывая ранг убийцы и убитой — суд капитанов дома Рива. Учитывая то, что убийство произошло при многочисленных свидетелях, было неожиданным и подлым — наверняка будет вынесен смертный приговор.

У Бет защипало в носу и в горле.

— Это... нечестно!

— Да, — раздался голос Аэши Ли. — Это нечестно. Умереть должен был только Джориан, виновный в смерти Эктора Нейгала, и Дик Суна получил бы императорское помилование. Но судьба распорядилась иначе — ваша мать спустилась в зал вместо того, чтобы наблюдать за происходящим с галереи. Мальчик решил, что она хочет использовать вас как банк органов и, не упустив ни секунды, нанес двойной удар. Мы не можем оставить ее смерть безнаказанной, иначе весь дом Рива потеряет лицо. Мы должны взять жизнь за жизнь.

— Я знаю, что вам ваше лицо дороже чужих жизней! — заорала Бет. — Я тоже помню про Сунагиси! Кто вас просил меня воровать? Кто вас просил брать Дика в плен? Почему вы не могли оставить его Нейгалу? Почему он должен умереть за то, в чем вы сами виноваты? Керет! Прикажи им помиловать его! Ты кто, император или тряпка?!

Бледный юноша поднялся со своего сиденья.

— Я очень любил Лорел, — четко проговорил он. — А он убил ее, даже не зная наверняка... Так, на всякий случай. И ты хочешь просить меня о помиловании?

— То, что он с Сунагиси, может рассматриваться как смягчающее обстоятельство, — примирительно сказала Аэша Ли. — Если его действия были вендеттой против дома Рива, такая линия защиты может спасти его от смерти.

Изумление Бет было таким сильным, что даже гнев ее прошел. Пожалуй, нигде, кроме дома Рива, месть не рассматривалась как смягчающее обстоятельство.

— Это очень крохотный шанс — не на оправдание. Ибо оправдания быть не может. Но Солнце великодушен, он может взять не смерть за смерть, а жизнь за жизнь.

— Н-не понимаю, — Бет вытерла слезы рукавом и воззрилась на Ли. Та опустила глазки и улыбнулась — ни дать ни взять ласковая бабушка-колобок.

— Пенитенциарная система дома Рива знает три вида наказаний, — объяснила синоби. — Денежный штраф, телесное наказание, смертную казнь. Мы не видим смысла держать человека годами на казенных харчах в надежде, что он исправится, или мариновать его на работах, которые гемы выполняют куда более добросовестно. Если он украл и порка не заставила его пересмотреть свое отношение к собственности, а возместить ущерб от украденного он не может — то следующую порку он вряд ли переживет. Если он убил — то ущерба возместить он не в силах, разве только клан убитого согласится с тем, чтобы он восполнил ту нехватку людей в клане, которую сам же и создал. Но такое встречается редко, и, как правило, в тех случаях, если в общеклановой вендетте обе стороны используют наемников и кто-то из наемников, попав в плен, проявляет такое достоинство, что глава клана считает возможным сохранить ему жизнь. Закон не обязывает к такому решению, это полностью дело великодушия. А великодушие Рихарда Шнайдера известно широко...

Аэша Ли поклонилась при последних словах.

— Я оставлю мальчишке жизнь, если он станет пилотом Рива, — сказал Шнайдер. — За боль, которую испытала Лорел, он все равно должен будет заплатить болью. Его страдания тронут Солнце, и Солнце дарует ему помилование при условии, что он отдаст свою жизнь дому Рива вместо взятой у дома жизни Лорел.

Бет сидела, разинув рот, и переводила взгляд с одного на другого.

— Но он не догадается избрать такую линию защиты, — подала свою реплику Аэша Ли. — Если кто-то не подскажет ему. Кто-то, кому он сможет доверять. Ведь ни с кем из нас он и разговаривать не станет.

До Бет доходило секунд пять.

— То есть... вы хотите, чтобы... я?

— Ты и никто другой, — сказал Шнайдер. — Эльза, я не виню тебя в том, что ты мало любила мать — за месяц с небольшим ты и не могла ее полюбить так, как мы, знавшие ее близко. Я не виню тебя и в том, что ты испытываешь теплые чувства к ее убийце. Судя по тому, что я успел узнать — мне будет не стыдно проявить к нему милость, и государю Керету тоже. Но мы не станем уговаривать его спастись. Кроме тебя, некому это сделать.

— Куда мне нужно идти? В тюрьму?

— Я отведу вас, — Аэша Ли снова поклонилась и подошла к ней. — Огата, останьтесь здесь.

Бет вышла из зала впереди Ли, чувствуя спиной ее взгляд — словно луч холодной темной луны. Они спустились на лифте вниз, потом долго шли по коридорам дворца, где попадались только гемы-слуги — точно эпидемия выкосила всех, пощадив лишь рабов, и на какой-то миг Бет пожелала, чтобы так оно и было. Затем они снова спустились на лифте — в рабочие помещения, где было больше гемов-охранников и совсем не было никакого декора. Затем они прошли коридором, где стражу несли шестеро боевых морлоков, и вошли в дверь с тремя, как минимум, опознавателями-замками: по сетчатке глаза, по голосу и по системе кодов-паролей. Бет поняла, что это уже вход в дворцовую тюрьму.

За дверью был третий лифт.

— Вам страшно? — спросила Аэша Ли.

— Да, — Бет не находила в себе силы соврать.

— А почему? — брови женщины-синоби снова выгнулись, как кошки. Казалось, она от души удивляется тому, что кто-то может страшиться этого места.

— Мне кажется, что я зайду — и не выйду, — призналась Бет.

— О, нет, вы зайдете и выйдете. И если сделаете все правильно, выведете еще одного человека, — лифт остановился. Очередной коридор, где неподвижно, как чучела, стояли очередные два морлока — одинаковые лица без выражений, одинаковые позы: ноги на ширине плеч, руки, сжатые в кулаки — у бедер; грозно торчат вперед когти... Бет уже давно отвыкла видеть в них подобие Рэя, почти поверила в то, что Рэй — очень особенный, на их морлочий лад, может быть, и вправду сумасшедший...

— Слушайте меня внимательно. Ваша задача — уговорить его признать вендетту с домом Рива. Это — его единственный шанс, ничто другое не даст Рихарду и государю Керету возможность сохранить лицо. Если он откажется, его смерть будет ужасной... Знаете, что необходимо сделать с убийцей на похоронах убитого, чтобы дух успокоился?

У Бет стало кисло во рту и она помотала головой. Аэша Ли почему-то улыбнулась вместо того, чтобы дать прямой ответ, и, свернув в какую-то комнаты, поманила Бет рукой:

— Сюда, сеу Эльза.

Комната была чьим-то кабинетом. Аэша Ли открыла ящик стола и достала оттуда черный маркер — по ее уверенным действиям Бет поняла, что это кабинет самой Ли.

— Подойдите ко мне, — попросила женщина-синоби. Бет подошла, как кролик к удаву.

Ли активировала маркер и нарисовала прямо у Бет на груди цепочку знаков. Эти знаки можно было бы принять за изысканный узор на теле, которых Бет сегодня насмотрелась в изобилии — вавилонские дамы часто украшали себя рисунками или даже татуировками. Надпись начиналась где-то под впадинкой между ключицами и сбегала вниз, к ложбинке между грудями.

— Что это значит? — спросила Бет, тронув пальцем мгновенно высохший краситель.

— Покажите это ему, — вместо ответа сказала Ли. — Это... выглядит убедительно.

Бет покраснела. Сегодня по случаю торжества Лорел уговорила ее надеть модное платье, совсем обнажающее грудь. Бет и хотелось и кололось надеть такое платье, в конце концов она согласилась, добавив к ансамблю большой шелковый шарф. В начале церемонии все было ничего, потому что поверх платья на ней были глухие золототканые церемониальные одежды (тяжеленные как сто чертей — восемь килограмм одной канители из аморфного золота), а на прогулке с любованием Волной она поняла, что шарфик слишком тонок. Будущий муж при каждом случае запускал под этот шарфик оба глаза, но во взгляде его не было похоти, а было почти такое же невинное любование, как и любование Волной, поэтому Бет скоро перестала стесняться; кроме того, прочие дамы, кому фигура позволяла, носили такие же платья вовсе безо всяких шарфиков — и Бет расхрабрилась окончательно.

А теперь нелепость и бесстыдство этого наряда снова стали очевидны: Дик сидит в камере, избитый и залитый своей и чужой кровью, а она является к нему, сверкая сиськами, с какой-то дурацкой надписью прямо между ними...

— Почему вы не говорите ясно? — разозлилась Бет — Вам нравится мучить меня загадками?

— Нисколько, — покачала головой Ли. — Но чем больше вы боитесь, тем вернее ваш страх передастся ему. Рисуйте в своем воображении самые ужасные картины — уверяю вас, вы не слишком сильно ошибетесь. Последний убийца тайсёгуна был разрезан по суставам и длилось это двое суток. На церемонию похорон принесли живое тело без рук и без ног — то, что на одном из древних наречий называлось «хеймнар». Вас тошнит? Туалет вон там.

— Ничего, я... справлюсь, — выдавила из себя Бет.

— Как знаете. Было бы жаль испачкать такое милое платье.

— К-куда мне нужно идти?

— Я провожу вас. В камеру не войду. Вам будет предоставлено полное уединение.

«И на том спасибо», — Бет сжала кулаки.

— Думаю, вы не очень погрешите против правды, если будете обещать ему... все, что сможете обещать, в случае если он согласится работать на нас. Влечение — мощный стимул, а Керет может когда-нибудь и разрешить вам М-брак...

— М-брак? — изумилась Бет.

— Конечно, только после того, как вы родите Керету наследников. Если он охладеет к вам, он может отставить вас от двора, и вы получите право взять официального фаворита. Это называется М-браком, младшим браком. Дети от него не наследуют. Впрочем, эта подробность несущественна. Открыть дверь.

Последняя фраза была брошена боевому морлоку, стоящему на страже. Он отсалютовал по-морлочьи, с гулом стукнув себя кулаком в грудь, а потом набрал код двери — и толстая стальная переборка поднялась.

***

От удара Шнайдера Дик не потерял сознания, а просто разом ослабел, и в глазах помутилось. Он прекрасно помнил, как морлок нес его под мышкой, словно щенка, спускался на лифте, долго шлепал по коридорам, а потом высокочастотным скальпелем разрезал самозатягивающиеся веревки и швырнул Дика на пол камеры. Там юноша и пролежал несколько минут, пока не восстановилось кровообращение.

Потом он кое-как поднялся и обнаружил, что весь липкий от чужой крови, а руки скованы впереди наручниками, соединенными цепочкой примерно в фут длиной. В камере был кран с водой и сток в полу — Дик постарался, как смог, отмыться, а потом оставил косодэ сушиться прямо на себе, а хакама расправил на лежанке. Если уж завтра ему назначены суд и казнь, надо прийти туда хотя бы относительно чистым.

Пояс у него, как видно, отобрали — поэтому косодэ пришлось, запахнув, придерживать руками. Нижнего белья ему Моро не дал, и Дик не очень об этом жалел — оно пропиталось бы кровищей так, что не отмоешь, а снять его не давали бы наручники. Дик сидел на лежанке, скрестив ноги, и сначала вообще ни о чем не думал, а только снова и снова переживал момент убийства, словно кто-то прокручивал запись в его голове.

Это была не первая кровь, пролитая им, но за смерть юного рейдера совесть его ни капли не мучила: то была честная драка, и один в ней проиграл. Здесь же было иное. Когда Джориан сказал, что леди Констанс умерла, и Джек, и лорд Гус тоже умерли, — весь партизанский отряд Дика разом исчез, снова собравшись в одного человека, и у этого человека в груди было так пусто, что окружающий воздух раздавил бы его, если бы это пустое место не наполнилось огнем, который требовал выхода. Безладная, хаотическая мозаика лиц, вещей, слов и красок вдруг сложилась в четкий узор, а узор обрел смысл и смысл этот гласил: СЕЙЧАС!

Он увидел орриу Майлза на поясе Джориана, золотоволосую красавицу в нескромном платье, открывающем грудь, услышал слово «найсёгун» и вспомнил, что это та самая, для которой Моро добывал Бет. Теперь он ясно видел в ее чертах сходство с чертами Бет, и болезненное озарение снизошло на него: эта женщина хочет пожрать свою плоть и кровь, а может быть — и уже пожрала... Но нет, ее тело не было телом Бет, она была зрелой, даже перезревающей женщиной... Значит, еще не поздно, и меч Майлза здесь не просто так, и одежда сохэя, в которую Моро нарядил его для очередного издевательства — тоже. Дик понял, что пришло время умирать и что Господь смотрит сейчас прямо на него... И на все понадобилось очень мало времени — словно Бог приостановил для него счет секунд, как останавливал Солнце для Навина. Дик не рассчитывал удара и не думал о том, как проведет его — он видел удар, как бы уже свершившимся; мысль, намерение и действие слились воедино раньше, чем Джориан закончил свой треп, и его последняя фраза была последним знаком в этом «мене, текел, упарсин». Рейдер сказал: «Я сам так плакал — думал, не переживу...» — и это нечаянное пророчество (и Саул во пророках!) породило в груди юноши давно забытую дрожь — смех. Смеясь, он мгновенно и ловко сдернул с пояса Джориана орриу и ударил пирата в мягкое брюхо, рванул лезвие вверх, а после — с разворотом выбросил вперед. Он знал, что не промахнется, потому что в своем видении не промахнулся. Лезвие сразило обеих — рабыню-телохранительницу и госпожу; Дик ощутил несколько тупых и сильных ударов, но довел прием до конца: пустил по лезвию «волну», одновременно рванув его назад. Для верности, чтобы не помогла уже никакая реанимация, нужно было отрубить той женщине голову, но этого он сделать уже не мог — что-то не пускало руки и ноги, Дик упал спутанный, как куколка, тонкими черными шнурами, и когда он резал их, используя ничтожную свободу своей правой руки, они срастались, как живые.

Время снова пошло нормальным ходом. Вселенная, в которой жили только двое — он и его меч — заполнилась людьми. Поднимался многоголосый крик, морлок выбил меч и придавил юношу ногой к земле, и тут откуда-то сверху донесся отчаянный голос Бет. Она кричала, она звала его не помощь — а он не мог даже вякнуть, так его придушили эти путы и ступня морлока.

Он думал — почему золотоволосый воин не снес ему голову на месте? И пришел к выводу, что жизнь ему спасла на время последняя фраза. Но каким образом спасла — Дик терялся в догадках. Скорее всего, решил он в конце концов, этот белобрысый оказался так задет, что надумал устроить из смерти убийцы нечто показательное. Но как там очутилась Бет и почему она кричала, и что с ней сделали теперь?

Воображение Дика было сильным, как у всех пилотов — и как у всех пилотов, оно было дисциплинированным, так что он не стал растравлять свои душевные раны картинами настоящего и будущего, а начал готовиться к смерти.

По складу своего характера и воспитанию он принадлежал к числу людей, которых мысль о шаге в темноту не повергает в ужас, а плен и пребывание в руках Моро изрядно убавили жажду жить. Мечтая попасть в Синдэн, он читал «Размышления о смерти» Садако Такэда, и старался каждый день обдумывать тот момент, когда ему придется «бросить тело». Конечно, все вышло совсем не так, как он полагал — ведь, пролив кровь, а тем более невинную кровь, он будет казнен, и по большому счету, справедливо, за преступление — а не умрет смертью мученика за веру. Он жалел не о смерти — возможно, мучительной и позорной — а о поступке, которого сам стыдился.

Убивая, он действовал под влиянием момента, повиновался страшному вдохновению, которое показалось ему божественным. Оливково-золотистая телохранительница, стоявшая между его мечом и лже-Бет, просто не входила ни в какие расчеты той силы, которой он был тогда одержим. Дик не собирался ее убивать — просто не подумал о ней, разворачиваясь и нанося удар почти вслепую. Теперь ее медные глаза преследовали его, и он просил у нее прощения, и сам не заметил, как начал молиться.

Он не молился с того дня, когда Моро накачал его наркотиками и изнасиловал во второй раз, и в свой партизанский отряд он Бога не пригласил. Казалось, произносить «Отче наш» теми губами, которые целовал Моро, было нельзя. В свой внутренний храм он всегда входил чистым, и где-то гордился этим, и только сейчас он осознал: храм — не только святилище, но и убежище. Израненный, оборванный и грязный невольник вбегает туда, чтобы припасть к алтарю и получить покой и свободу. Конечно, хотелось бы войти туда триумфатором, но...

Отсюда, из глубины санктуария, все произошедшее выглядело иначе, и Дик понял, что был на волосок от гибели. До того, как в зале появилась найсёгун, все мысли юноши были только о себе и о мести, и Моро знал это. Костюм сохэя, орриу на поясе Джориана, да и сам Джориан — все это было не случайно, все разыграли как по нотам. Рейдер должен был умереть, Моро старательно и незаметно натравливал Дика, чтобы он попробовал крови. Сам Моро не собирался умирать и не дал бы умереть пленнику. Он отразил бы удар — а путы-самовязы спеленали бы незадачливого мстителя в две секунды, и месть стала бы центром его новой жизни, жизни синоби дома Рива. Потому что после смерти всех, кто ему дорог, за возможность мести он продал бы душу. Самоуверенный дурачок, он жил бы и учился шпионскому ремеслу, в мыслях лелея тот день, когда он сумеет отомстить не только Моро, но и всему дому Рива — а умелые кукловоды заставили бы его предать себя еще раз и еще раз... Пока само возмездие не потеряло бы смысла.

Но Бог спас. Теперь Дик понимал, что именно Бог привел золотоволосую женщину в зал — и сеть, которую Моро так тщательно сплетал, распалась: юный капитан вспомнил, что ему еще есть, зачем жить, и есть ради кого пожертвовать жизнью.

Стоило ли убивать ее? Дик сомневался теперь, что Господь имел в виду именно это. Может быть, был какой-то другой выход. Может быть, он должен был убедить эту золотую леди в том, что Бет нельзя пожирать... Но он никогда не умел убеждать. Или, может быть... ему стало страшновато от этой мысли — может быть, эта женщина вовсе не собиралась пожирать Бет? Почему ее брат (белобрысый был так похож на нее, что никем другим быть не мог), перед тем как долбануть Дика по башке, назвал его идиотом?

Дверь с тихим шелестом открылась и закрылась снова. Дергаться за штанами было глупо: раз уж застали так — пусть будет так, все равно косодэ длинное. Дик приоткрыл глаза — после нескольких секунд паузы и медленно, чтобы входящий не думал, что он тут весь извертелся, ожидаючи. И тут же распахнул их, изумленно выкатив на вошедшего и моргая.

У дверей стояла незнакомая девушка, так похожая на убитую им женщину, что Дик сперва чуть было не поверил в призраков. Но нет — девушка была моложе и красивее той естественной красотой юности, которую не сотворит никакая пластика лица.

— Ты... меня не узнал? — робко спросила она.

Дик весь внутри зазвенел от звука ее голоса — и неуверенно спросил:

— Бет?

Она закивала, губы ее расплылись на миг, но все же ей удалось справиться со слезами.

— Ты на себя совсем не похожа, — все еще не веря своим глазам, он протянул руку и дотронулся до кончика ее длинного шелкового шарфа, в который она закуталась по самый подбородок. — Но все равно ты очень красивая.

— Боже мой, Дик! Что же ты наделал! — Бет кинулась к нему, и ноги сами подняли его с лежанки, вот только ответить на ее объятие не получилось: руки-то были скованы. Поэтому он погладил прохладный синий шелк ее платья, потерся щекой о ее щеку и усадил ее рядом с собой на лежанку. Больше было некуда.

— Что... я наделал? — переспросил он.

— Ты убил мою мать, — сказала Бет.

— Я только-только как-то начала с ней дружить — и тут ты ее убил.

Дик закрыл глаза и шумно втянул воздух. Вот это отмочил так отмочил. Ничего не скажешь, спас...

С досады он не приумал ничего умнее, чем:

— А я думал, ты считаешь матерью леди Констанс.

У Бет задрожали губы.

— Она умерла, и Джек, и все... У нас с тобой больше никого нет, кроме друг друга, а теперь еще и тебя казнят! — на этот раз Бет не сладила с собой, и заплакала, прижавшись к его плечу, а он гладил ее по волосам, думая о том, как зла судьба — получается, он пролил кровь совсем невиноватого человека, и совершенно зря. Бог остановил время не для того, чтобы Дик успел нанести второй удар, а для того, чтобы он успел подумать. А он не стал думать. Чего думать, когда меч в руке...

Досада ожгла его. Он-то полагал, что Бет ждет здесь гибели, и решил бросить свое тело ради нее — а получилось, что он зря убил троих и зря умрет, потому что ее и не думали убивать, она тут как сыр в масле катается... Он слегка отстранился от Бет, но через секунду усовестил себя: ведь она-то не знала, в какую помойку он влип, и умереть он решил задолго до того, как ему привиделся шанс ее спасти. В чем она виновата — ее, скорее всего, тоже в клетке держали, только в золоченой.

«Ага, и нормально кормили, не издевались и не насиловали».

Чтобы заглушить эти мысли, он опять прижал Бет к себе.

— Ты, значит, кто-то вроде принцессы?

— Угу, — сказала Бет. — Меня выдадут замуж за их императора.

— Поздравляю.

— Дик, ну что ты...! Меня ведь никто ни о чем не спрашивал! Выйдешь замуж — и все. И не это важно! Мне разрешили увидеться с тобой, чтобы кое-что тебе передать.

У Дика стукнуло сердце. Брат осёл все-таки хотел жить и жил надеждой.

— Мне сказано передать, что они хотят жизнь за жизнь. То есть, они не убьют тебя, если ты согласишься быть для них пилотом.

Все нутро застонало. Жить! Летать! Господи!

— Шнайдер, то есть, мой дядя, — продолжала Бет, — как глава клана имеет право помиловать тебя, если ты скажешь, что ты убил Лорел ради мести. За Сунагиси, понимаешь?

Дик скрутил косодэ на груди — так, что вода закапала между пальцами.

— Но ведь я не мстил, — сказал он. — Это неправда. Я думал, что спасаю тебя.

— Да ты что, с ума сошел? — Бет вскочила с лежанки. — Кому какая разница, правда это или нет? Тебя убьют за твою правду! С тобой знаешь, что сделают?

— Нет, а что?

— Не знаю! И думать боюсь! Аэша Ли сказала, что последнего, кто убил тайсёгуна резали на кусочки, а на похороны принесли живого, без рук и без ног! И я не знаю, зачем его принесли на похороны! Мне даже спрашивать об этом было страшно!

«А уж мне-то...» — Дик почувствовал слабость в животе.

Бет шумно потянула носом и сказала:

— Мне велели, чтобы я показала тебе вот это...

Она приоткрыла шарфик, в который куталась, и Дик увидел сбегающую в ущельице между грудей надпись: «тимацури-ни суру».

«Принести жертву».

— Что это значит? — нетерпеливо спросила Бет.

— Да, так фунния какая-то, — Дик ввернул слово, слышанное от Вальдера. — Неразборчиво написано.

— Не ври мне!

— Да нет, честно, чепуха всякая. Бет, ну их. Давай просто так поговорим.

— Дик, что ты несешь? Тебя завтра убьют, если ты не сделаешь как я говорю! А ты тут сидишь и рассказываешь про какую-то правду, и еще предлагаешь просто так посидеть поговорить! Тебя что, Шнайдер слишком сильно приложил по голове?

Она разошлась, уперла руки в бока — и шарфик, которым она стыдливо прикрывалась, соскользнул с плеч. Дик раскрыл рот.

— Ты что, вот так весь вечер и ходила? — спросил он, пока она вертелась, ища выпавший из рук конец шелковой накидки.

— Здесь все так ходят! — огрызнулась она, заматываясь. — Ты, между прочим, без штанов.

— Это другое дело, я их постирал! — возмутился Дик. Потом решил, что надо уточнить: — Они были все в крови.

Тут им опять стало не до смеха.

— Слушай, — сказал Дик. — Ты отвернись, все-таки я их надену.

Бет повернулась к нему спиной и стояла так, пока Дик не сказал:

— Готово.

Он все равно запахнул полы косодэ, потому что легкий хлопок, намокнув, светился насквозь. Бет села рядом на лежанку.

— Ты что, все это время был у него? — осторожно спросила она.

— Угу.

— И что... с тобой... было?

— Ничего особенного, — Дик почувствовал жжение в горле и прокашлялся. — Хватит об этом, Бет. Расскажи лучше, как ты тут жила.

— Да тоже ничего особенного... Меня выковыряли из дома Нейгала, надели шлем — и Моро привез меня к матери. Ко мне приставили одного синоби, Рина Огату... Сейчас занимаются моим образованием, клепают из меня императрицу... Шнайдеры контролируют Дом Рива, потому что выиграли войну с Кенаном и воспитали Солнце, но половина высоких кланов ненавидит их за то, что они проиграли войну Империи и воспитали Солнце. Они спят и видят, как бы Шнайдеры потихонечку испарились, но Шнайдеры не испаряются, потому что их поддерживают синоби. Против Лорел с Рихардом было уже два заговора, синоби нашли заговорщиков, Шнайдер их повесил. Наверное, ты здорово навредил клану, потому что на Лорел половина всего держалась. Ох, Дик, как же это получилось, что тебе дали добраться до оружия...

— Так и получилось, — сказал Дик. — Ты что, не поняла? Мне подвели Джориана, как левиафана к силовой ловушке. Еще и дали Джориану меч Майлза, чтобы я не забыл завестись. И если бы не... твоя мать... я бы сейчас сидел тут и думал, что чуть-чуть не добрался до Моро. А потом они пришли и предложили бы мне жизнь... и я бы согласился...

— Но ведь сейчас тебе предлагают жизнь. Только Рихард не может сделать это так, чтобы не потерять лицо, поэтому ты должен согласиться на это его условие. Ну пожалуйста, прошу тебя, скажи завтра, что ты мстил за Сунагиси.

— Я не стану для них летать. Так им и предай, пусть решают, что хотят.

Бет стиснула его ладонь.

— Ну, почему ты такой упрямый, а? Неужели ты там выжил, чтобы здесь умереть?

— Может быть, — вздохнул Дик, в свою очередь сжимая ее ладошку. — Кто-то же должен в конце концов сказать им, что они творят. Есть вещи хуже смерти, и они эти вещи делают. Я видел, что они делают с людьми, Бет. Как их продают и мучают, чтобы продавать. И... та женщина, — он не мог сказать "твоя мать", для него матерью Бет навсенлабыла леди Констанс. — Та женщина все это покрывала. Так что, может, я и не зря...

— Послушай, — жалобно сказала Бет. — Тебе сейчас не хочется жить. Но боль проходит, рано или поздно любая боль проходит, а вот жизнь уже не вернуть. Дик, пожалуйста, не оставляй меня — у меня же совсем никого не будет! Прошу тебя, согласись... Если тебя убьют — я этого не выдержу, я люблю тебя!

Дик посмотрел в ее мокрые глаза и увидел, что она боится. Боится, что он скажет — «у тебя теперь есть родственнички-Рива», боится его потерять, боится остаться одна... Он видел все ее страхи и все ее слабости, и именно сейчас понял, что любит, очень любит ее.

— Ты правду сказала — или это так, чтобы удержать меня?

— Правду.

Дик заключил ее в кольцо своих скованных рук.

— Я тоже тебя очень люблю, — признался он. — Только я все равно не соглашусь.

— Пожалуйста, — она опять всхлипнула. — Пожалуйста, Дик... Мне страшно! Ну, неужели это в самом деле невозможно — взять и согласиться? А потом мы найдем выход. Мы убежим... Главное — сейчас остаться живым, ведь мертвые никуда не убегут. Дик, ну не будь же ты свиньей — не хочешь жить сам, так хотя бы меня пожалей!

— Бет, извини, не могу я сейчас тебя пожалеть. Я бы очень хотел, но... у меня самого живот сводит от страха. Ты говоришь, я не хочу жить... Нет, хочу. Даже сейчас... До того хочу, что еще минута — и я сдамся на твои уговоры. Поэтому уходи. Я понимаю, ты добра мне хочешь... От этого тошнее всего. Или уходи — или не говори больше таких вещей.

— Но если ты будешь жив — может быть, когда-нибудь нам даже разрешат пожениться. Император разлюбит меня и отпустит... И мы будем вместе...

— Бет, — Дик вытер ей слезы рукавом. — Да ты что? Говоришь, что любишь меня — а сама себя предлагаешь мне как поношенную тряпку. Так же нельзя. Чего это мы вдруг будем ждать, пока они нам разрешат? Кто они такие вообще? Бет... выйди за меня замуж.

Она оторопела.

— Что, прямо сейчас?

— Ну... потом, наверное, некогда будет...

— А разве так можно? без... священника... или чиновника?

— Ты что, Катехизис не читала? Таинство брака муж и жена уделяют друг другу. И потом, — он улыбнулся. — Капитанских обязанностей с меня никто не снимал. Я могу заключить брак, и это будет законно. Нам нужен только свидетель.

— Какой? — опешила Бет.

— Да любой. Там возле дверей стоит морлок, можно его позвать.

— Да ты спятил! Ты знаешь, что он сделает?

— А что? Убьет нас? Позови его.

Бет несмело стукнула в дверь несколько раз — и дверь впрыгнула в паз, а морлок, стоящий за ней, шагнул в камеру.

— Он как будто ждал, — прошептала Бет.

— Ну да, он же прослушивает все, что в камере делается, — ответил ей Дик, и обратился к морлоку на тиби:

— Как тебя зовут? Нам нужен свидетель.

Морлок изумился (Дик научился различать их бедную мимику, общаясь с Рэем). Он знал что делать, если заключенный надумает убегать или кончать с собой или захватит заложника, но не знал, что делать, если заключенному нужен будет свидетель.

— Девяносто Четвертый не может давать показания в суде, — не очень уверенно сказал он на астролате, а потом обратился к Бет: — Какие будут приказания?

— Отпусти нас обоих, — быстро сказала Бет.

— Девяносто Четвертый не может этого исполнить.

— Вот блин!

— Послушай, нам нужен свидетель, — сказал Дик. — Не для суда, ни для чего такого. Ты просто стой и смотри.

— Это приказание ты можешь выполнить? — спросила Бет.

— Да, — подумав, ответил морлок.

— Тогда, значит, так... — Дик решительно взял Бет за руку и задумался, вспоминая соответствующие формулировки. Слышал он их в основном в дорамах, но раза два или три — вживую, когда на Мессе кто-то венчался. — Значит, так... Я, Ричард Суна, перед Богом и людьми, беру тебя, Элисабет Ван-Вальден Мак-Интайр де Риос-и-Риордан, в законные жены, и клянусь оставаться с тобой в радости и в горе, в здравии и в болезни, в богатстве и в бедности, и хранить тебе верность, пока смерть не разлучит нас. Вроде так.

— Я должна это повторить?

Дик кивнул.

— Хорошо. Ты меня поправь, если что, ладно? Я, Элисабет О'Либерти Бон Ван-Вальден Мак-Интайр де Риос-и-Риордан, беру тебя, Ричард Суна, в мужья перед Богом и людьми. Обещаю хранить тебе верность, и оставаться с тобой в горе и в радости, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока... смерть... — при последних словах ее голос снова сорвался, и Дик быстро сказал:

— Если у кого-то есть возражения... то есть, кто-то может что-то сказать... в смысле, почему мы не можем пожениться — то пускай он скажет сейчас или потом молчит...

Дик с опаской посмотрел на морлока — но у морлока возражений, похоже, не было. Тогда юноша взял лицо девушки в ладони и осторожно поцеловал ее в губы.

— Все, — сказал он тихо. — Теперь мы уже не потеряем друг друга.

— Уходи, — приказала Бет морлоку. Тот шагнул назад и дверь за ним снова закрылась.

— Теперь мы должны консуммировать брак, — сказал Дик напряженно и глухо.

— Ты шутишь? — глаза Бет, кажется, навсегда потеряли способность закрываться.

— Нет. Поцелуй меня.

Они снова поцеловались, и Дик осторожно стащил с нее шелковый шарфик, чтобы увидеть то, что теперь принадлежало ему по праву.

— Эй, нас же слышат? — спросила Бет.

— Мы будем очень тихо.

— А если видят?

— Да ну их, кто они такие, — сказал Дик. Он был убежден, что за ними наблюдают, и скоро прибегут, оторвут от него Бет, и утащат ее. Может быть, уже бегут, — поэтому он снова обнял Бет крепко-крепко, и целовал ее плечи, шею и лицо. Они были теперь совсем одни в чужом, равнодушном и враждебном мире — и эта чуждость, эта враждебность сближала их так, как не могло бы сблизить ничто другое. Ему хотелось бы соединиться с ней, прорасти в нее так, чтобы их уже не могли разорвать, разлучить и отдать его могиле, а ее — какому-то типу в золоченой маске. Чем больнее он ощущал невозможность этого, тем больше и острей было его желание. Оно было не просто законно — оно было истинно, а все вокруг ложно. Именно они двое таинственным образом сейчас восстанавливали покосившееся время и спрямляли искривленное пространство. Дику больше не хотелось бросить свое тело как грязную тряпку: оно словно очистилось в объятиях Бет. Он сразу понял иронию того, кто написал у девушки на груди предупреждение ему: было важно не только послание, но и «обрамление»: надпись обещала смерть, а обнаженные груди, кругленькие, как полные луны — жизнь. Выбрав одно, надо было отвергнуть другое. Он понял этот расчет — и понял, что никто за ними сейчас не прибежит и не разорвет их объятий. Он уложит Бет на лежанку и сделает с ней то, что муж делает с женой; подарит то, что она когда-то так смешно хотела украсть. Автор письма остался в дураках. Они хотят жертвы? — черт с ними. Он и в самом деле принесет жертву, но не им, и жертва эта будет драгоценной. Он должен умереть не потому, что больше не желает жить. Он умрет потому, что должен свидетельствовать: правда важнее жизни, и чем больше жизнь, чем выше ее ценность — тем выше и ценность правды.

Их тела были тайнами, и эти тайны надлежало открыть. Сейчас Дик мог бы объяснить то, что он смутно чувствовал тогда, отказывая ей: сладость источника — в том, что он запечатан до времени, смысл свободы — в том, чтобы добровольно кому-то принадлежать, потому что тайна, которую не узнает никто — так же перестает быть тайной, как и то, что узнают все. Теперь он по-своему перефразировал псалом: славлю Тебя, Господи, за то, что она так дивно устроена!

Ее страх придавал ему смелости: сейчас нужно быть отважным за двоих. Лаская, он больше успокаивал ее, чем возбуждал, ибо чувствовал — этот вызов она одна не потянет. Он знал, что Бет не поняла, чего хотел пославший ее, она думала, что сейчас они нарушают приказ и бросают вызов Вавилону — и это вправду было так, но не потому, почему думала она. Мятежом был не секс, а брак. Ей все еще казалось, что он, познав ее, передумает. Значит, последний отказ причинит ей еще больше страдания, и поэтому сейчас следовало быть как можно нежнее.

— Мне... раздеться? — шепотом спросила Бет.

— Нет, лежанка холодная, — так же тихо ответил он, поднимая свои скованные руки, чтобы она могла высвободиться. — Ты просто ложись.

Платье на ней было длинным и синим, с зеленым отливом, как морская волна. Корсаж облегал талию и живот, клином сходя к лобку, а от бедер юбка расходилась широко и при каждом движении летела за Бет. Сандалии на невысоком каблучке были дорогими, из кожи какой-то белой рептилии, и ремешки охватывали голени до середины. Дик открыл ее бедра и увидел, что они и в самом деле «как ожерелье, дело рук искусного художника».

— Бет, а как выглядят виноградные гроздья? — спросил он.

— Зачем тебе?

— Да так просто... — прошептал он, и лег на нее всем своим обреченным телом.

Он изо всех сил старался не причинить ей боли — и, конечно же, причинил, испугался, сдал было назад — но тут она, закусив губы, подалась перед, на него, нанизалась живым на живое — и он сначала замер, застыл, пойманный врасплох, а потом включился в ритм, поймал его. На мгновение возник и тут же рассыпался прахом призрак Моро. Это было совсем-совсем другое.

Это был самый лучший полет.

— Зажми мне рот и нос, — успел попросить он, чувствуя близость прорыва — и крик погас в ее ладошке, но слезы прожгли себе дорогу, как плазма сквозь полудоспех. Он плакал от радости, что успел полюбить, был вознагражден любовью — и от горя, что любовь обречена.

— Я буду ждать тебя, — прошептал он в ухо Бет. — Я буду всегда любить тебя.

Теперь Бет вытерла ему слезы.

Приподнявшись на руках и поглядев в ее глаза, Дик увидел, что они полны какой-то нездешней печали и мудрости. Она смогла наконец понять и принять его выбор. Кажется. Похоже на то. Именно сейчас, когда они стали одним, он должен был просить ее о том, о чем собирался. Потому что она стала частью его, и это было бы и его действие тоже...

— Бет... ты ведь будешь тут вроде как одной из главных?

— Не... не знаю. Нет. Я не выйду замуж за Керета. Провались он...

— Чшшш... — Дик перебил ее коротким поцелуем. — Та женщина была насёгуном, твой дядя — тайсё. У тебя будет власть.

— Она не нужна мне...

— Нужна. Чтобы с это прекратить — нужна. Бет, тут полно народу, кого нужно спасти. С гемами обращаются так, как нелья с людьми, и ты... ты сможешь остановить это.

— Дик, ты с ума сошел? Как? Я боюсь...

— Я твой муж. Я запрещаю тебе бояться... Ты это сделаешь?

— Да, — пообещала она, и Дик припечатал это обещание поцелуем.

Они встали с железной лежанки, привели одежду в порядок и снова легли, обмениваясь легкими, неторопливыми и печальными ласками.

— Ты все равно сделаешь по-своему, да? — уже без слез спросила Бет.

Вместо ответа Дик спросил:

— Какой сегодня день?

— Праздник Великой Волны. Сороковой день Весны Акхат.

— А по имперскому?

— Восьмое мая.

— Значит, мы здесь всего двадцать пять дней. Я думал, месяца два. Совсем потерял счет.

— Я убью Моро, — Бет сжала кулачок. — Обязательно когда-нибудь убью.

— Лучше не надо, — шепотом сказал Дик. — Не теряй на него времени.

Дику было все труднее поддерживать разговор — усталость нисходила на него как ночь. Он перевернулся на спину и сцепил руки на затылке, а Бет положила голову на его плечо.

— Бет, это ничего, если я усну?

— Конечно...

— Я не хочу прощаться. Я усну — а ты уходи потихоньку...

— Хорошо...

— Бет...

— Да?

— Завтра... не ходи смотреть... Если будет можно. Обещаешь?

— Обещаю.

— И молись за меня, хорошо?

— Хорошо... — по голосу Дик понял, что это слово далось ей с трудом. Он уже уплывал, он уже погружался в сумрак — и попробовал объяснить:

— У меня никого нет, кроме Бога и тебя...

Она не ответила — а может, он уже уснул и не услышал ответа.

***

Бет сама нашла дорогу к кабинету Ли, и только когда она коснулась двери, до ее дошло, что она натворила: ушла от Дика, не добившись его согласия!

Это было просто какое-то колдовство. Она должна была остаться там, вцепиться в него руками и ногами, и, когда за ним придут — не отпускать, делать что угодно, грозить самоубийством, каким-нибудь немыслимым скандалом, диверсией! Но он попросил — и она ушла... Когда он обнимал и целовал ее, когда он врастал в нее и плакал у нее на груди — он что-то такое сделал с ней, отчего она не смогла не подчиниться.

Но все эти соображения пришли ей в голову только тогда, когда дверь перед ней отодвинулась в сторону. Аэша Ли ждала на пороге.

— Идемте, — сказала она, почти ласково касаясь плеча Бет. — Вам нужно принять ванну и поспать.

— Вы... — у Бет сперло дыхание. — Все слышали?

— И видела, — пожала плечами женщина. — И уверяю вас, это останется между нами.

— Вы не сможете меня шантажировать!

— И не собираюсь, — пожала плечами Ли. — Гимен восстанавливается путем простой операции, а я не настолько глупа, чтобы попытаться расстроить ваш с Керетом брак. Вы должны были уже понять, что синоби поддерживают Шнайдеров обеими руками, хотя бы потому, что любой из альтернативных Рихарду кандидатов на пост сёгуна неизмеримо хуже. Запись вашего свидания уже уничтожена.

— Откуда я могу это знать? — вспыхнула Бет.

— Верно, ниоткуда, — улыбнулась Ли. — Вы можете только поверить мне на слово. Я думаю, сеу Бет, мы подружимся.

Она внезапно остановилась, привлекла Бет к себе, сжав ее плечи руками, а потом отпустила, и показала ей на кончике пальца блесточку. Ах, да — наклеечка, сапфировая мушка, которую Бет прилепила возле глаза, наряжаясь к сегодняшнему вечеру. Ли поддела мушку ногтем и разъяла на две половинки.

— Это биополимер, из которого сделан довольно примитивный микрофон-передатчик. На таких мероприятиях, как это, вокруг государя и членов его семьи постоянно кто-то вертится, и вместе с тем нельзя, чтобы телохранители мозолили всем глаза. Это — один из способов обеспечить безопасность. Я отобрала приемник, — она показала на серьгу-наушник, — у того из дворцовых охранников, кто отвечал за вас, сеу Элисабет. Так что теперь я — единственная хранительница ваших тайн. Успокойтесь и слушайте меня. Вы все сделали правильно. Остальное сделают ночь и страх, и завтрашняя боль, а если нет — то ничего не поделаешь. А ваше обещание выбросьте из головы, каким бы ни был исход завтрашнего суда.

— Если вы добьетесь от него согласия и оставите в живых, я не смогу выйти замуж за Солнце. Я пообещала перед Богом и людьми хранить верность.

— Юность, — Аэша засмеялась, — очень любит два слова: «всегда» и «никогда». Поэтому юные склонны требовать друг от друга невозможного. Но вот о чем подумайте, сеу Элисабет: юноша намерен умереть, так что хранить верность ему придется недолго, и будет нетрудно, поскольку голова его занята сейчас другим. А если он останется в живых, то... Вы сейчас вряд ли поверите — но сколько союзов распалось из-за того, что любовники требовали друг от друга слишком многого! Взаимное разочарование приводит к взаимной ненависти. Кстати, вас не удивило, что во время... первой брачной ночи ваш избранник был так решителен и опытен? Зная при том, что за ним наблюдают?

Бет не с кем было сравнивать, кроме того же Дика два месяца назад. Да, прогресс налицо...

— Если у него была здесь женщина — мне это все равно, — Бет вскинула подбородок.

— У него был мужчина, — почти небрежно сказала Ли. — Морихэй Лесан.

Бет стало горько до тошноты. Самое скверное — это могло быть хоть отчасти правдой.

— Скажите лучше — Моро его изнасиловал.

— Можно сказать и так, — кивнула Ли. — Но Моро сидит в этом же блоке этой же тюрьмы — как вы думаете, почему?

— Чтобы он не сбежал и ответил за все.

— Огорчу вас: нет. В худшем случае он отделается домашним арестом. Рихард снарядил ему охрану совсем по другой причине. Знаете, между пленником и его тюремщиком складываются иногда весьма неоднозначные отношения...

— Мне наплевать.

— Тем лучше. Попытайтесь лечь спать, сеу Элисабет.

Дворец опять ожил — гемы и люди сновали туда-сюда, на стенах уже появились белые траурные драпировки, на зеркалах — белая вуаль. Добравшись до своей комнаты, Бет снова разрыдалась. Белль сняла с нее платье и набрала в ванну воды.

— Ох, у госпожи кровь! — сказала она, когда Бет сбросила трусики. — А ведь закончилось только позавчера. Госпожа больна?

— Нет, — сказала Бет. — И замолчи, пожалуйста.

Она опустилась в ванну и, прогнав Белль, вымылась с крайним тщанием. Белль поднесла ночную рубашку, попутно рассказывая, что завтра Бет предстоит находиться у гроба матери, и погребальные церемонии растянутся на целый день, но она может не присутствовать на них все время — только в начале, когда мертвую придут почтить главы кланов и Солнце, и в конце, когда тело Лорел уложат в капсулу и в ракете запустят к звездам.

— Хватит тарахтеть, уходи, — приказала Бет, выключая освещение. Ей хотелось остаться одной со своим горем и со своим стыдом.

Она ничего не сделала для Дика, и, похоже, ничего уже не сделает. У нее толпа слуг, куча наязанных приятелей, пажей и прихлебателей — и ни на кого нельзя положиться. Даже ее чертов жених, этот Император-Солнце не поможет ей. Он мог бы одним чихом дать Дику свободу — просто приказать, и все! — и не сделает этого, потому что важно, понимаешь ли, сохранить лицо.

Да нет. Лицо тут ни при чем. Она представила себя на его месте — что бы она сделала, если бы кто-то из самых благих побуждений зарубил леди Констанс. Страшно подумать, что бы она сделала. Она бы даже не предложила ему всю жизнь работать на Доминион, чтобы отдать долг — просто прикончила бы без всякой жалости, как собаку. Значит, Рихард великодушнее, чем она, и Керет тоже? Господи, господи, а она-то бочлась стать «такой же, как Рива»! Да она хуже!

Собственная нищета открывалась ей во всей неприглядности. Сначала память беспощадно вернула тот момент, когда она попыталась соблазнить Дика. Каким привлекательным это казалось тогда — быть для него единственной в его жизни женщиной. Ну вот, ее желание исполнилось. Она будет единственной в жизни Дика, потому что завтра он умрет. А она, как и мечтала, окажется в центре всеобщего поклонения, станет супругой сиятельного государя, притом — вовсе даже неплохого человека, который любит ее. Слава, почет, безбедная жизнь — ты этого хотел, Жорж Данден. А Дик уйдет навсегда — она ведь боялась его любви, отягощенной слишком большой ответственностью. Как справедливо заметила Белль, «закончилось» позавчера — значит, даже ребенка не будет, семя просто вытечет из нее, дырку ей благополучно зашьют, и от Дика ничего не останется, как будто его и не было на свете. А даже если бы и был ребенок — что бы она сделала? Ведь как пить дать, ему не дали бы родиться. Вырезали бы, не спрашивая ее, как это было с ремодификацией. Ради людей и кораблей дома Рива.

Бет плакала, вспоминая неуклюжие ласки, так не похожие на то, о чем она читала в дешевых нобэру. Любовников в этих нобэру постоянно сравнивали с искусными музыкантами, которые владеют женщиной как музыкальным инструментом, извлекая нужные гармонии. Дик не был искусным музыкантом. Он был неуклюжим и робким, он причинил ей боль, хотя и старался этого не допустить, был таким нежным, точно она из рисовой бумаги. То, что происходило с ее телом, было очень далеко от понятия "удовольствие". Да и какое удоволствие в тюремной камере, куда в любую минуту могут вломиться, в слезах, в смертном страхе и с цепями на руках (потом эта цепь страшно врезалась ей в лопатки)? Она сама удивилась, когда от робких прикосновений ее плоть расцвела. А когда он пульсировал в ней, как сердце... Бет не могла назвать это теми словами, которые вычитала в книжках — одни были слишком сухими, другие слюнявыми. Почему он спросил про виноградные гроздья?

Не было никакого наслаждения типа «весь мир потонул в теплой и ароматной влаге любви». Было просто невыносимое чувство, чем-то похожее на жалость и на восхищение одновременно (хотя Бет, убей Бог, не могла бы объяснить, как такое возможно). Может быть, кто-нибудь и когда-нибудь таки заставит ее испытать это «всепоглощающее наслаждение» — но никто не будет таким, как он. И у них никогда не будет шанса сделать все по-человечески. Боже, да что ж это за несправедливость такая? Почему он должен умереть именно сейчас?

Бет не разделяла уверенности Аэши Ли в том, что Дик после этого передумает. Наоборот, теперь он казался ей совсем потерянным. Надежда, родившаяся по пути в дворцовую тюрьму, теперь почти задохнулась. Она оставила его — там, на согретой их телами, но быстро теряющей тепло железной полке. Он спал, закинув руки за голову, и во сне сохранял все тот же сосредоточенный вид. Во всем, во что он верил и что считал правильным, он был последователен и упрям, как шахтопроходческий бот. Когда ему не хватало знаний — он зубрил до черноты в глазах, когда сомневался в своих силах — тренировался до упора, когда нужно было убить врага, чтобы спасти друга — убил, а когда осталась последняя возможность утвердить свою любовь перед лицом всего враждебного мира — он просто взял и сделал то, что считал нужным. Потому-то Рихард и хочет его живым, а не мертвым.

Потому-то и не получит.

***

У Яна Шастара все пошло кувырком. Началось с того, что ни морлок, ни старик, ни рабыня из дому не вышли и на праздник не пошли. Моро же поехал в сёгунский дворец, и забраться к нему в его отсутствие да подстеречь его уже никак не выходило, раз дом был задраен наглухо.

Шастар уже понимал, что надо бы уходить — а все-таки послал морлока наблюдать за парадным, а сам сидел и ждал непонятно чего.

Улица напротив дома Моро со стороны черного хода была оживленной торговой коммуникацией. Наблюдательный пост Шастара находился в смотровом окне над лавкой напротив — когда стало понятно, что дом сегодня никто не покинет, Шастар перебрался туда окончательно и там засел. Помещение это было пустующим складом, и если бы кто-то туда зашел, он бы не удивился — в Пещерах Диса хватало людей, которые ночуют где смогут.

Оттуда он и увидел, как по улице двигаются двое солдат, да не кто-нибудь — дворцовая стража! Двое рядовых в полных кидо с черно-золотым султаном роты «Хаято», промаршировали улицей, как два шагающих танка — и встали возле черного хода лесанова дома.

Тут уж осталось только плюнуть и уйти — что Шастар и сделал.

Морлока на его посту, заранее оговоренном, он не нашел, и плюнул еще раз. Вот распустился, ни в чем уже нельзя на него положиться. Куда это он слинял (хотя его наблюдение стало таким же бессмысленным, как и наблюдение Шастара — у парадного стояли аж четверо «хаято»)?

Шастар присмотрелся — и увидел на площади, куда вливалась улица, толпу. Там был большой экран общественной инфосети, и сейчас по этому экрану что-то шло, а толпа внимала. Шастар подошел ближе.

Через минуту он расслышал все как следует и проклял себя, морлока, Моро, чертова имперского мальчишку, найсёгуншу и все Пещеры Диса до последнего камешка.

В новостях не сообщали, как мальчишка с оружием оказался от сёгунши на расстоянии удара — в толпе справа и слева от Шастара тут же начали строить собственные версии. Все они были сущим бредом, потому что их создатели не знали того, что знал Шастар: дом, возле которого стоит «почетный караул», принадлежит Морихэю Лесану, у которого паренек три недели находился в плену. Значит, Моро что-то спартачил, что-то у него там не вышло. И Эрешкигаль знает когда с его дома снимут охрану — если его вообще не казнят. А значит, от Шастара он укрыт надежно, и если его казнят — уйдет от законной мести.

Пойти, что ли, напиться.

Шастар пошел в кабак и начал напиваться, и в ходе этого дела услышал еще один выпуск новостей, в котором сообщалось, что похороны найсёгунши будут завтра на закате, на равнине Эузан, а тело будет выставлено сначала в Яшмовом зале во дворце, а позже — в Храме всех ушедших. Преступника будут судить судом капитанов в Звездной Палате. Несчастный ты пацан, подумал Шастар, и в несчастный час ты родился на свет.

В зале кабака как-то потемнело, Шастар оглянулся — и увидел, что на пороге стоит морлок.

— Эй, ты! — крикнул бармен. — За порог ни шагу, у меня чистый кабак.

— Раэмон хозяина ищет, — смиренно прогудел морлок.

— Есть тут его хозяин?

— Я, — поднял руку Шастар. С тяжелым вздохом положил на стойку одиннадцать сэн (десять — за выпивку, одну — на чай) и вышел к Рэю. — Чего тебе?

— Я должен попытаться спасти сэнтио-сама.

Шастар сжал челюсти от досады. Ну да, конечно. Морлок занимался всем этим ради мальчишки, Моро был для него целью номер два. Или даже целью номер пять — если бы он знал, что трое других тоже живы.

— Забудь, — он качнул головой. — Ты сам знаешь, что такое дворцовая тюрьма. Ты не прорвешься, а завтра он весь день будет в кольце солдат, Бессмертных и морлоков. Ты к нему и на десять метров не приблизишься, тебя убьют.

— Есть способ. Завтра будут погребальные игры. Каждый желающий может пожертвовать бойца. Заявите меня.

— Послушай ты, дурень! — Шастар ударил кулаком о стену, и тут же притих, видя, что на него оглядываются. Да, зрелище и впрямь из диковинных — морлок, спорящий с господином. — Отойдем-ка подальше.

Они свернули в один из боковых переходов, откуда вела лестница на нижние ярусы.

— Слушай, ты, — продолжил там Шастар. — Нетолочь ты желтоглазая, ты же думаешь хвостом, а не головой! Парень все равно что уже мертв; да, жаль его, но ничего не поделаешь, и лишь погибнешь зря. Ну, допустим, ты окажешься внутри кольца охраны, на арене вместе с мальчиком. Ну, допустим, тебя не убьют такие же как ты — а дальше-то что? Возьмешь его на плечи и начнешь рубиться к выходу? Брось эту затею. Виноват во всем Моро, только он — из-за него погибли и мой друг, и твой хозяин.

— Сэнтио-сама — не хозяин мне, — возразил морлок. — Он командир. И он еще жив.

Шастар глухо рыкнул, такой бред нес этот морлок, ну да ведь известно — с влюбленным, пьяным и сумасшедшим спорить бесполезно. Шастар был пьяным, а морлок сумасшедшим, что делало взаимопонимание особенно трудным.

— Ты думаешь, его дух похвалит тебя, если ты погибнешь зря? Разве он захочет принять тебя в свой дом на небе? Какому туртану нужен такой боец?

— Сэнтио-сама — человек Креста, — сказал морлок. — Духи людей Креста не питаются кровью врагов и слуг.

— Ха, как же — они питаются кровью друзей, я вспомнил! — разозлился Шастар. — Это ваш Христос любит, когда кровь за него проливается зря, когда воины не побеждают, а гибнут!

— Может быть, вы правы, мастер Шастар, — сказал морлок, посопев гневно. — А я и в самом деле извращен, раз я не могу понять вашей правоты. Но я знаю, что в своих небесных покоях сэнтио-сама меня не похвалит, если я брошу его сейчас, а все силы пущу на месть.

— Упрямая скотина! — шастар пнул стену сапогом. — Иди к чертовой матери и умри как хочешь, а меня в это не впутывай.

— Если вы не заявите меня на игры, я вас убью, — сказал морлок.

— Чего? — изумился Шастар.

— Если вы не заявите меня на игры, я вас убью, — повторил Рэй. — Я никто в этом мире и ничего не значу, меня учили только убивать — я и убью вас. Мне все равно, что со мной будет потом.

Шастар сглотнул, поняв, что даже дотянуться до пистолета не успеет.

— Ладно, — сказал он. — Мне тоже все равно. Я заявлю тебя. Иди на арену и сдохни.

***

Дик проснулся от холода. Разгоряченное тело остыло, Бет ушла, мокрая одежда еще не высохла, железная лежанка отдала воздуху все свое и его тепло. Дик съежился, обхватил руками колени и беззвучно заплакал.

Прежде он никогда себя не жалел, поскольку считал это занятие совершенно бесполезным, а значит — вредным. Его бессознательный стоицизм имел с христианской надеждой гораздо меньше общего, чем он думал. И вот сейчас он почувствовал, что этого ужасающе мало. Кровь, пролитая им, словно смыла чары — он мог снова смеяться и плакать, и вот сейчас он плакал над собой. Изведав, что значит быть вдвоем, он до самого черного дна постиг свое одиночество. Чудовищная несправедливость происходящего открылась ему во всей полноте: именно сейчас, когда он узнал, в мире есть человек, ради которого стоит жить — он должен умереть. Узнав самую глубокую тайну своего тела — бросить его на растерзание. Ощутив настоящую радость — выбрать муку. Он не колебался в самом своем выборе, но просто разрывался пополам от того, что этот выбор перед ним стоит. Мир, который ставит человека перед таким выбором, чудовищнее и нелепее ночного кошмара. Тому, что он, тем не менее, существовал, было только одно приемлемое объяснение: в свой час он должен превратиться в нечто прекрасное, настолько прекрасное, что эта красота поглотит все ужасы и муки всех времен. Иначе лучше было бы ему не существовать или даже погибнуть сей же миг, чтобы те, кто счастлив, умерли, не узнав горя, а те, кто страдает — перестали страдать.

Время ползло, как пес с перебитым хребтом, и молчаливой одинокой агонии не было конца. Впрочем, Дик понимал (и понимание было как прикосновение к обнаженному нерву), что ничье присутствие его бы сейчас не утешило: если бы это был человек, не осужденный на смерть, Дик завидовал бы ему по-черному, и маялся бы от этого сильнее, а если бы это был такой же обреченный — Дик досадовал бы на его и свое бессилие. Он ни с кем не мог разделить дороги. Заполни кто-то камеру людьми так, чтобы не нашлось места сесть — и тогда он остался бы один.

— Мне страшно, Господи, — вырвалось у него мокрым всхлипом. — Мне так страшно!

До этого момента он не запрещал себе плакать — не было сил крепиться, да он и не видел в этом смысла: лучше уж отреветься сейчас за все семь лет и за весь завтрашний день, чем хлюпать носом перед судьями и палачами. Но вдруг он как бы встряхнулся от мысли настолько простой и естественной, что просто удивительно, как это она раньше отсиживалась в трюме, когда ее место на мостике: люди-то умирали и прежде; люди, получше него и люди, моложе его. Он думал о них совсем недавно, до прихода Бет. Все они прошли этим путем, и никому из них не было легче. Одни уходили в старости, другие — во цвете лет, третьи — совсем юными и даже детьми, и всем им было страшно, так же страшно, и все они смогли. Дик закрыл глаза, по-прежнему не сдерживая слез, теперь уже вообще не обращая на них внимания — он хотел услышать мертвых. Он знал, что если как следует прислушаться — то можно будет различить их тихое дыхание. Камера и в самом деле полна народу, нужно только знать, что они все здесь — вся команда «Паломника», и леди Констанс, и Джек, и лорд Гус, и Рэй, и Бат, и Эстер из поместья Нейгала, и мертвые с Сунагиси, среди которых он, наверное, только в день Страшного Суда узнает родителей, и много синдэн-сэнси, и сын капитана Хару, и лорд Донован... Дик уже не делал над собой никаких усилий: они сами приходил к нему — Король Ааррин, чье сердце вырвали нелюди, и Император Брайан, совершивший свой последний прыжок с бомбой-коллпасантом на борту, его мать, умершая, чтобы дать сыну жизнь, двести одиннадцать кардиналов и епископов, отказавшихся покинуть храм Святого Петра и взорванные вместе с ним; китайские христиане, сказавшие «нет» притязаниям государства на Церковь и за это согнанные в каменоломни и заживо погребенные там, христиане Рутении, расстрелянные за отказ подписать «Православно-исламскую Унию»; в камере время могло идти как угодно, но под сомкнутыми веками юноши проносились в обратном порядке века: святые Эдит и Максимилиан, испанские и русские христиане, убитые коммунистами и фашистами, Дамиан де Вестер и его прокаженные; Доменико Савио, сожранный болезнью; африканские юноши, убитые своим царем за отказ служить его похоти; монахини из Компьеня; Амакуса Сиро и восставшие в Симабара; маленький Ибараги, который перед смертью спросил у чиновника: «Какой из этих крестов мой?» — а потом опустился на колени, обняв крестное дерево; Жанна, король Людовик, мученики Хаттина... Дальше, дальше — вплоть до той самой ночи, чернейшей из ночей...

Каждый умирает в одиночку? Да. Каждый язычник. С христианином умирает Христос.

Они тоже появились — словно на зов: а может, стали просто более различимыми в своей тени. Они не молились вместе с Диком и из тени на свет не выступали — но яснее всего Дик различал шестерых мальчиков, двух — своих ровесников, одного помладше и трех — совсем малышей. Первый был сын Кухулина, убитый кознями матери и мечом отца. Второго тоже убил отец — приказал покончить с собой, прыгнув в ту самую реку, в которой утонул сын его сюзерена, отданный ему на воспитание. Другие четверо были братья, попавшие в мясорубку очередного дворцового переворота. Суровые воины, исполнявшие над ними приговор (а их вина была лишь в том, что они были из рода Гэн), обливались слезами, но всего-то и смогли для них сделать, что убить сначала малышей, всех одновременно, чтобы один не видел смерть другого, а потом — старшего. Девочки, которых рожали только чтобы продавать насильникам и заставлять рожать новых жертв, из поколения в поколение... Дети, которых убивали только потому, что они ыли не нужны.

Вавилоняне говорят, что погибать из-за догмы глупо, а убивать преступно; но эти дети погибли вовсе ни за чих собачий. Ужас язычества не в силе жестокости — а в бессилии милосердия, сказал Дику печальный мудрец, казненный за то, что он был слишком умен и весел. Когда ты это поймешь, троянец, ты сможешь их пожалеть.

Кем это он меня назвал? И кого «их»? — не понял Дик. Тех мальчиков он жалел всегда, когда перечитывал древние воинские повести, но мудрец как будто не о них говорил — а о ком же? Он не успел задать вопрос: его тряхнули за плечо и разбудили. Открыв глаза, он увидел над собой двух боевых морлоков, одетых в белые котты поверх полудоспехов.

«Сейчас», — подумал Дик, и сердце его упало.

— Сейчас, — сказал он морлокам, поднимаясь и разгибая задеревеневшие от холода ноги. Проковылял к умывальнику, ополоснул лицо и напился — уж больно подводило живот, даже не от страха, а от обычного голода. Потом он заново убрал волосы под заколку и заправил полы кимоно под хакама, запахнув их справа налево и потуже затянув завязки. Семь складок на парадных хакама синдэн-сэнси обозначали семь добродетелей христианского воина: благочестие, нестяжание, справедливость, смирение, разум, искренность, преданность. Заказав этот костюм для вчерашнего вечера, Моро пошутил гораздо лучше, чем хотел...

— Ну, пошли, — сказал Дик, и морлоки вывели его из камеры. Там ждала маленькая грузовая гравиплатформа, и как только он ступил на ее середину, как две башенки-генератора на «носу» и на «корме» заработали, стиснув его силовым полем от пояса книзу. Дик оценил выдумку: ни убежать, ни упасть, если одолеет слабость в коленках.

На выходе из тюрьмы морлоки включили еще одно силовое поле, куполом над собой и подконвойным, и не зря: как только они вышли за ворота, в Дика полетела со всех сторон всякая дрянь. Но поле хранило его от камней и отбросов, а молитва и гордость — от оскорблений.

Он не присматривался к маршруту, отрешенно замечая всякие мелкие подробности вроде белых траурных флагов или множества свеч, зажженных перед уличными алтарями. Везли его, между тем, к зданию — вернее, пещере, — Совета Капитанов.

Юриспруденция в Доме Рива была штукой крайне запутанной, потому что при объединении Дома ни один клан-основатель не хотел поступаться правом внутреннего суда. Это право они за собой сохранили, а также го имели назначаемые кланами магистраты и окружные судьи. Но междуклановую ссору так было не рассудить, и потому существовал суд Совета Кланов. Магистрат Пещер Диса обладал собственным правом суда, потому что там жила куча народу, не принадлежащего ни к какому клану. Таким же правом обладал начальник станции Акхит. У военных был свой суд, у Крыла — свой. А дела между хикоси решались на суде Совета Капитанов. Наконец, првом высшего апелляционного суда обладал Император.

Поскольку и убитая, и убийца были космохдами, Шнайдер настоял на передаче дела именно в суд капитанов.

Тележка въехала в Звездную Палату — высокий круглый зал, потолок которого постоянно украшала голопроекция звездного неба над Картаго — и остановилась в белом круге из жемчужного камня: место ответчика. Слева сидел на небольшом возвышении Шнайдер в траурном белом костюме. Место истца. Четко выраженного места судьи не было — длинные радиальные трибуны занимало множество мужчин и женщин. Дик обвел их глазами и вздрогнул, встретившись со взглядом Моро. Тот сидел бледный, как вампир на диете, под глазами — черные круги. Одежда на нем была та же, что вчера на празднике — даже кровь на рукавах. Видимо, ночь он провел не дома.

Распорядитель назвал по именам всех присутствующих капитанов, свидетелей и судей. Дик понял, что суд будет вроде как в Синдэне: голосуют по делу все. Шнайдер поднялся со своего сиденья и заговорил:

— Я, Рихард Шнайдер, капитан «Дельты», обвиняю этого человека, Ричарда Суну, имперца, капитана «Паломника», в убийстве моей сестры, Лорел Шнайдер, капитана «Когарасу». Произошло это убийство вчера, во время праздника, при многочисленных свидетелях. Вот меч, которым она была зарублена, — по знаку Шнайдера охранник-человек выкатил на середину зала серебристый столик с орриу Майлза. — Я обвиняю и требую, чтобы убийца отдал кровь за кровь и жизнь за жизнь, как того требует справедливость.

— Не маловат ли он для того, чтобы судить его судом капитанов? — спросила темнокожая женщина, короткие волосы которой были выбриты затейливыми волнистыми узорами. — Он вообще капитан?

Все взгляды обратились на Дика. Тот не отвечал, поэтому распорядитель спросил его напрямую:

— Ответчик, назовите ваше имя и звание.

Дик облизнул пересохшие губы, скусил крохотный лоскуток кожи.

— Я Ричард Суна, капитан левиафаннера класса "Томбо-12", название "Паломник", порт приписки Тир-нан-Ог.

— Сколько вам лет?

— Пятнадцать.

— Как вы стали капитаном, не достигнув совершеннолетия?

— Весь экипаж "Паломника" погиб во время охотя на левиафана. Как единственный выживший, я получил капитанские полномочия.

Распорядитель повернулся к темнокожей.

— Вы удовлетворены?

Та кивнула.

По одному вызвали свидетелей кровавой бойни, и Дик заметил, что капитаны выслушивали их как-то снисходительно, свысока. Один из свидетелей — Дик вспомнил его лицо, тот находился рядом с Джорианом, — потребовал ответа и за убийство рейдера. Звали его Андраш Каллиге, и Дик понял, что он — что-то вроде посла рейдеров при тайсёгуне.

— Вопрос о вашей вире будет решен отдельно, — прервал его речь Шнайдер. — О том, чтобы выдать преступника вам, не может идти и речи, учитывая ранг и положение убитой. Его кровь принадлежит дому Рива.

— На кой ляд он нам нужен, — огрызнулся Каллиге. — Что, Дэлве помогло бы, если бы мы пошили коврик из его шкуры и постелили ей под дверь? Но вот этот человек, — Каллиге ткнул пальцем в Моро. — Обещал Джориану пять тысяч дрейков за участие в деле, и у меня есть свидетели. Эти деньги должна получить Дэлва.

— Эти пять тысяч дрейков, — квелым голосом проговорил Моро. — Доля из выкупа за домину Мак-Интайр, ее брата и сына. Но они мертвы, и вы сами слышали от Джориана это. При многочисленных свидетелях, — тут Моро улыбнулся. И вправду, несколько человек только что показали, что перед смертью Джориан прочувствованно рассказывал о гибели семьи Бет. Каллиге пришлось закрыть рот и сойти со свидетельского места, но, прежде чем заговорил следующий свидетель, он развернулся и громко заявил всему собранию:

— Вот что, господа хорошие. Вам, конечно, вольно нас, солдат удачи, презирать, нам от этого не холодно и не жарко. Но сдается мне, леди и джентльмены, что в последние десять лет вы не очень далеко от нас ушли, и не так уж много различий между вами и нами, кроме одного: когда в Братстве заключают сделку — то ее держатся.

С этими словами, он вышел, а перекрестный допрос свидетелей продолжился — впрочем, и он скоро закончился, потому что с делом все было яснее ясного.

— Ричард Суна, что вы можете сказать по сути дела? — раздался голос распорядителя. — Ввиду того, что вы находитесь в оковах, можете не проходить на свидетельское место.

Дик растерялся, не зная, как начать, и сказал первое, что пришло в голову:

— Я вам ничего не сделал...

В горле у него запершило, и пока он откашливался, капитаны начали возмущенно переглядываться и перешептываться — только Шнайдер, да еще Моро сидели неподвижно и молча смотрели на него.

— Да, я вам ничего не сделал, — громче сказал Дик, и шумок стих. — Я был себе учеником пилота на «Паломнике», просто выполнял свою работу и учился, и тут на борту оказалась леди Констанс со своей приемной дочерью, которую вы потеряли десять лет назад. А за ней пришел вот этот вот человек, — Дик показал на Моро. — Чтобы забрать Бет. То есть, дочку вашей... той женщины. Он сам еще вчера хвалился, что готов был убить весь экипаж «Паломника», и убил бы, если бы они сами не погибли на охоте — и все ради того, чтобы вернуть вам вашу принцессу. Прикончить пять человек только потому, что они ему мешают. Меня он собирался оставить в живых только из-за того, что... — Дик сглотнул. Это надо было сказать, хотя все его существо, вся гордость восставали против этого. — Из-за того, что он захотел меня.

Кто-то присвистнул.

— Лесан, ты и в самом деле рискнул делом, чтобы потискать очередного мальчика?

— Ричард Суна — классный пилот, прирожденный троватор, — холодно ответил Моро. — По своей скромности он об этом умолчал. Что он классный мечник — вы уже поняли из показаний свидетелей.

— Чтобы зарезать безоружную женщину, не нужно быть классным мечником, — бросил старик с косами.

— Лорел была вооружена, — возразил Шнайдер.

— Он зарубил троих в одну секунду, — сказала женщина с платиновыми волосами. — Я видела с балкона, это было как удар молнии. Первосортная работа.

— Вас, синоби, хлебом не корми, дай посмотреть как пускают кровь! — возмутился старик. — И эта ваша программа конвертации пилотов — одно зло!

— Ну, почему зло, — хохотнул дядька с красной татуировкой во все лицо. — Просто проводится иногда через жопу.

Дик стоял ни жив не мертв. Прокатилось эхо смешков, распорядитель ударил жезлом о пол и навершие жезла запело.

— Траур! — напомнил распорядитель. — И уважение к суду. Говорите, Ричард Суна.

Дик сделал два глубоких вдоха, вытер пот и продолжил:

— Когда команда «Паломника» погибла, он попробовал захватить власть на корабле. Это у него не вышло, потому что гемы, наш новый экипаж, встали за меня. Тогда он уничтожил базу данных корабля и заменил ее фальшивкой. По этой фальшивке я завел «Паломник» в ваш сектор пространства. Там он сбежал, и успел договориться с этим Джорианом, которого я тоже убил вчера. Джориан вывел нас к Картаго, и мне пришлось бросить корабль на планету, чтобы уйти от ваших патрулей. Нас приютил человек по имени Эктор Нейгал — но Моро и Джориан взяли его поместье штурмом и убили его, а нас захватили в плен. Гемов продали, хотя они граждане Империи, миледи, ее брата и сына убили, а меня и Бет отдали этому человеку. Она теперь ваша принцесса, а меня он три недели держал в плену и... делал со мной, что хотел. Я не буду говорить об этом, потому что вижу — вам всем все равно. Вы делаете все это с гемами каждый день, у вас есть специальные рабы не только для работы, но и для ваших развлечений, а если что не по вам — то вы приказываете морлокам взяться за стрекала. Никто из вас не требует с меня ответа за смерть телохранительницы, как будто она ничего не значит. Моро три недели доводил меня, а вчера решил, что пора меня добить и забрать мою душу. Он привел меня на этот праздник специально, чтобы я убил Джориана. Этот меч — орриу моего учителя, шеэда Майлза Кристи. Когда я увидел его и услыхал, что миледи умерла и все, кроме Бет — тоже, я решил убить Джориана, и если успею — Моро. Но тут в зал вошла эта женщина, ваша сестра, — Дик повернулся к Шнайдеру. — Я слышал, что это ради нее Моро искал Бет, но я не знал, зачем. Я не знал, что она мать Бет. Думал, что она заказчица, а Бет — клон, на органы. И решил, что так не будет — даже если я попаду в ад, я не дам сожрать Бет.

— Ты почти ничего не сказал по существу, — глухо проговорил Шнайдер. — Какое отношение имеют твои обиды к убийству моей сестры? Если бы ты убил только Джориана, они шли бы в счет, потому что Джориан причинил тебе зло. Если бы ты убил капитана Лесана — они бы тоже были приняты в счет. А какое счетное зло причинила тебе Лорел?

— Может, и никакого, — ответил Дик. — Я же не говорю, что я невиновен. Я пролил кровь двух женщин, одна из которых точно была невинна, и пусть меня казнят... Но я не понимаю, отчего этот человек, который меня довел до убийства и пролил больше невинной крови — сидит тут, как ни в чем не бывало.

— Вы хотите выдвинуть встречный иск против Морихэя Лесана? — спросил распорядитель.

— А что, можно? — удивился Дик.

— Нельзя, — жестко сказал распорядитель. — Вы имперец, а с домом Рива Империя мира не заключала. Вы не только не принадлежите к нашей клятве — вы наш враг. В отношении врага допустима любая военная хитрость.

— Но тогда я военнопленный, — сказал Дик. — И вы не имели права поступать со мной так, как поступили.

Если бы он обращал больше внимания на настроение публики, он бы увидел, что ему в основном сочувствуют. Но ему не было дела до настроений судей и врагов.

— Ты не был захвачен Крылом или десантом, — отчеканил старик. — Ты не носил формы войск Империи. Значит, ты — не военнопленный. Но тебя взяли с оружием в руках, значит ты и не гражданский. В Уставе Войска Рива для таких, как ты, есть только два слова: бандит или диверсант. Выбирай себе по вкусу.

Дик повернулся к Шнайдеру.

— Так эта справедливость, о которой вы говорили... Она в том состоит, что вы можете делать нам все, что хотите, а мы вам — ничего?

— Она состоит в том, — сквозь зубы бросил Шнайдер, — чтобы не убивать людей, которые перед тобой не виновны. Почему ты не убил за свои обиды того, кто в них виноват?

— Я же сказал: я думал, что спасаю Бет.

— Это никакое не оправдание! — крикнул с места все тот же старик. Он, кажется, ярился все больше и больше, словно это его обвиняли в преступлении. — Даже если бы девчонка была клоном — то и тогда ты был бы точно так же виновен в убийстве ее госпожи!

— Так ведь мне и не надо оправданий! — у Дика лопнуло терпение. — Это вам они нужны почему-то! Это вы не можете убить меня просто так, как убили всех моих родных, это вы тут судилище устроили, как будто вам важна справедливость! Да, мне жаль, что бет теперь сирота, а больше всего мне жаль эту девушку, которая закрыла вашу сестру собой...

— Морлока, — машинально поправил его Шнайдер.

— Она человек! Всего этого несчастья вообще не было бы, если бы вы не разводили людей на убой!

— Долго мы будем слушать имперские бредни? — раздался вопрос из зала.

— Столько, сколько нужно, — сказал распорядитель. — Ответчик, что вы имели в виду, сказав, что мы убили всех ваших родных?

— Ох, только не делайте вид, что не знаете, — Дик поморщился.

— Позвольте мне ответить, — сказал Моро. Распорядитель кивнул.

— Ричард Суна получил фамилию по своей планете, — сказал Моро. — Сунагиси. — Он уцелел во время зачистки, был спасен синдэн-сэнси и какое-то время воспитывался на корабле Синдэна.

В зале загудели.

— Но это же меняет дело, — сказала темнокожая. — Если мы уничтожили его семью, то парень, Эрлик побери, имел право мстить Лорел.

— И тебе, Хатор, — отрезал Шнайдер.

— Согласна, и мне мстить он имеет право, — темнокожая кивнула. — Но добрался он до Лорел. Вендетта есть вендетта. Он прав, Рихард. Убить его тебе есть за что, а судить - нет.

— Он не мстил Нейгалу, хотя тот виновен больше всех, — старик с косами встал. — Значит, месть для него не имеет значения. Эй, ты! Ты ведь убил бы Лорел, если бы она и в самом деле была заказчицей клона, а не матерью Эльзы Бон?

— Да, — ответил юноша.

— Ну так какое значение имеет то, что он ошибся и насколько ошибся? — продолжил старик. — И какое значение имееб вендетта? Он — догматик и готов резать ради своей догмы. Пощадить его сейчас — значит, обречь еще нескольких невиновных впоследствии. Я проголосую — убить.

— Капитан Кордо, мы не казним за намерения, — негромко и раздельно проговорил Шнайдер. — Не казним за то, что человек якобы может сделать впоследствии. Я — истец и мой голос — решающий. Если Ричард Суна мстил за своих родных...

— Хваит! — юноша вздохнул. Тяжело было копать себе могилу. — Я не буду помогать вам спасти лицо. Да, вы не казните за намерения, только меня вы осудили и казнили семь лет назад, не видя и не зная. Вместе со всеми в Минато. О мести я не думал, когда убивал. О догме тоже. Только о Бет.

— Подумай как следует, — напористо сказал Шнайдер.

— Ямэ! — крикнул Дик, ударив кулаком о кулак. Нервы изменили ему. — Почему вы так быстро убиваете человека и так долго копаетесь, если хотите его помиловать? Почему тут вам повод нужен, а когда убили Нейгала, он вам был не нужен?! Почему вы так боитесь быть милосердным? Потому что вы и справедливым не можете быть! Были бы вы справедливым — вы бы не дали синоби мучить меня; вы бы вернули потерянный из-за вашего шпиона корабль и отпустили бы со мной тех гемов, которые стали гражданами Империи и слуг Нейгала! Вы бы сделали это всё раньше, чем пролилась кровь вашей сестры! И быть милосердным у вас не выйдет, потому что милосердие больше справедливости! Хотите помиловать меня? Верните все, что отобрали, и тогда помилуйте! А иначе — убейте, но справедливость ваша воняет!

Шнайдер вздохнул и сел, опустив голову на кулак.

— Все ли сказано? — спросил распорядитель. Никто больше не захотел брать слово, и после паузы он продолжил: — Тогда процедура вам известна. У каждого из вас в руке три шара. Красный шар — кровь за кровь, черный шар — смертная казнь, белый — помилование. Каждый имеет право опустить только один шар.

По рядам понесли урну, в которую каждый опускал руку и мешок, куда сбрасывали оставшиеся шары. Потом содержимое урны высыпали в круглое блюдо. Среди шаров, черных и красных, как адское пламя, маячили три белых. Их сосчитать было легко. Остальные распорядитель громко посчитал вслух, после чего развернулся к Дику.

— В голосовании приняли участие тридцать семь капитанов дома Рива. Этого достаточно для принятия законного решения, ибо закон требует не менее чем тридцати человек. Ричард Суна, ваша судьба решена. Двадцать голосов было подано за гражданскую казнь, четырнадцать — за смертную казнь, три — за помилование. Ричард Суна, капитан «Паломника», за совершенное вами преступление, за кровь, которую вы пролили, за боль, которую вы причинили убитой, ее родным и близким — вы заплатите болью и кровью в глайдер-порту сегодня в одиннадцать ноль-ноль. За смерть капитана дома Рива, найсёгуна дома Рива, вы подвергнетесь смертной казни сегодня в двадцать девять ноль-ноль. Если вы хотите заплатить жизнью за жизнь, а не смертью за смерть — умоляйте об этом Рихарда Шнайдера.

Дик покачал головой, потом спросил:

— А который час?

— Без двадцати одиннадцать, — ответил распорядитель.

***

Иси — особая разновидность тэка, с повышенной эмпатией и тонкой моторикой. Чаще всего их используют как лаборантов или медтехов.

Иси ЭВ-212 работал медтехом в дворцовой тюрьме два местных года. Прежде он работал в больнице на станции Акхит, но заразился от одного из космоходов неизвестным мутированным вирусом. Обычно гемы не болеют инфекционными болячками, и если что-то валит их с ног — это какая-то дикая аберрация, странно реагирующая на их генетику и переносимая ими очень и очень тяжело. СК-19 (так его звали тогда) еле выжил после лихорадки и необратимо оглох. Какое-то время его не усыпляли — он был нужен исследователям, чтобы разобраться в защитном механизме против этого вируса — а потом о нем прослышал господин Метцигер и забрал его в дворцовую тюрьму. Глухой медтех — это как раз то, что было ему нужно. ЭВ-212 выучился читать по губам, а когда ему приказывали — просто отворачивался.

Работы было гораздо меньше, чем на станции, и порой ЭВ-212 радовался этому. Он был уже немолод и не смог бы долго удерживаться в ритме цикловых дежурств. Но когда работа была — она была много хуже больничной. Хорошо чувствующему эмпату нравилось избавлять людей от боли и не нравилось обрекать на нее. Во дворцовую тюрьму попадали только настоящие заговорщики или важные пленники, и в обязанности ЭВ-212 входило определить, нет ли у них искусственной аллергии на «наркотики правды» и чему можно подвергнуть тех, у кого такая аллергия есть. В этих случаях он радовался, что не слышит собственного голоса, отдающего морлокам распоряжения. Правда, с его эмпатией глухота не всегда спасала и поэтому он ухаживал за перенесшими пытки узниками очень добросовестно, и если приходил приказ умертвить кого-то из них, старался сделать смерть как можно более быстрой и безболезненной. Сам он не был способен на агрессию к человеку — на нее тэка неспособны вообще.

Еще он страдал от отсутствия компании. Иси, как и все тэка — компанейские существа и одиночество переносят тяжело. Глухота отделяла его от себе подобных. Его побаивались другие тэка и иси, и даже дзё, к которым он приходил в ясли. Одна из них призналась, что его считают колдуном за то, что он, не слыша, может читать по губам. Он засмеялся, но больше к ним не ходил. Вместо этого он начал общаться с морлоками. Он узнал клички, которыми те называли друг друга между собой, и сам получил от них кличку Ман — «десять тысяч». Не из-за номера — они обращались по номерам только в присутствии людей-офицеров — а из-за того, что у гема с полной глухотой шансов выжить — один на десять тысяч. Морлоки — грубые животные, но они тоже были его пациентами, и испытывали к нему нечто вроде признательности — насколько они были способны ее испытывать. Поэтому ЭВ-212 слегка огорчился, узнав, что морлоки Т-82 и Т-36, носившие клички Гэппу и Бо, должны умереть на погребении госпожи найсёгуна. Оказавшись рядом в ее последнюю минуту, они не смогли ее уберечь, так что в другой жизни должны будут служить ей лучше. Сами они, похоже, огорчались этому куда как меньше, чем Ман. Они были неплохими существами — для морлоков. На жертвенные игры они смотрели как на веселую потеху — уж такова их натура, они в этом не виноваты.

В жертву был предназначен убийца найсегуна, но ЭВ-212 знал, что это не решено окончательно — приготовили запасную жертву, одну из добровольно вызвавшихся умереть с госпожой служанок. Он понимал гораздо больше, чем думали хозяева; в данном случае он понимал, что тайсёгун ищет способа помиловать убийцу. Именно поэтому он велел Ману распоряжаться гражданской казнью — нельзя было доверить это дело живодерам из городской тюрьмы. Там на должности медтеха состоял человек, и человек этот плохо разбирался в своей работе. Он не выполнил бы задания, которое поручил тайсёгун: «он должен выглядеть как можно страшнее, но калечить нельзя. Когда все закончится, он должен быть в сознании».

Безмолвные орудия имели свои клички, как и орудия говорящие. Ламия была убийцей. Ее гибкое тело утяжеляла вплетенная проволока, и в руках умелого палача она не только оставляла рубцы, но и наполняла кровью легкие, разрывала печень и почки. Ее использовали, если видимое дело не позволяло вынести смертного приговора, а преступную жизнь властям хотелось оборвать. Свистун, напротив, был дешевым пижоном. Он имел два с половиной метра в длину и выглядел очень красиво, когда разворачивался в ударе, и очень громко шлепал по телу, что пользовалось огромным успехом у толпы, особенно когда речь шла о хорошенькой женщине. Чаще всего он и применялся для женщин, чью жизнь и красоту ценили. Или для тех преступников, кто подкупил тюремное начальство: он оставлял только синяки, а они сходили быстро. Когда хотели причинить как можно больше боли, не оставляя следов — пользовались стрекалами, но это орудие — для частных наказаний, а не публичных. Правосудие же хотело, чтобы знакомство с ним не проходило бесследно, да и чернь, собирающаяся на казни в глайдер-порту, бывала разочарована, если не проливалась кровь.

Кровь... ЭВ-212 снял было со стены Волка. Эта тварь кусалась больно, но не смертельно. Последняя пядь каждого из трех хвостов сплетена была из шкуры «морского волка», бич срывал кожу и плоть небольшими кусками, но не убивал, если, конечно, время порки не было слишком долгим и наказуемый не умирал от потери крови. Волка использовали для приговоренных к позорной жизни: шрамы не поддавались никакой шлифовке, разве что полная пересадка могла помочь. Жертва Волка уже не могла спокойно развлекаться в общественных банях (кроме тех, что стали самыми настоящими притонами). Ман подумал и повесил Волка на место, а вместо него снял Гадюку — неплетеный полимерный хлыст в полтора метра длиной, жесткий у основания, а у конца тонкий как волос. Гадюка пела в воздухе и глубоко рассекала кожу, но не раздирала ее, как Волк. Шрамы можно было потом убрать шлифовкой. ЭВ-212 вынул из гнезда Гадюку. Распорядитель одобрил его выбор.

Так он и шел за тележкой с Гадюкой в руке. Он не слышал, что орет толпа, запрудившая верхние галереи и переходные мосты над улицей, но из той дряни, что летела в преступника (силовой щит убрали), кое-что перепадало и ему, и он в который раз удивлялся — отчего люди так любят проявлять те свойства, которых лишают гемов? Даже морлок не стал бы швыряться дрянью на расстоянии — они предпочитали выяснять отношения лицом к лицу.

В глайдер-порту народ забил все свободное пространство, как в день встречи дочери и наследницы найсёгуна. Сейчас лучи прожекторов освещали устаревший и пустующий грузовой причал, который много лет служил эшафотом. Устаревшими лебедками иногда пользовались как виселицами, а иногда — как вот сейчас: к петле на конце троса прикрепили карабин и прощелкнули в него цепь от наручников, а силовые поля отключили и тележку отвели. Юноша повис, чуть касаясь пальцами решетчатой платформы, и ЭВ-212 снял с него косодэ, разрезав по рукавам и бокам; распустил пояс хакама и подобрал их с поола - и это была не первая сохэйская одежда, которую он снял таким образом.

Лебедку еще подтянули вверх и развернули в сторону — теперь юный сохэй висел не над платформой, а над посадочной площадкой глайдера, лицом к толпе. Тело по инерции раскачивалось и поворачивалось, плечи и руки были напряжены, кулаки — сжаты. Глаза он закрыл — наверное, от стыда, но губы шевелились. Ман успел разобрать: «Радуйся, Мария...» и решил, что эта Мария, наверное, нехорошая женщина, если радуется таким вещам.

Он свернул и взял под мышку одежду сохэя, сунул Гадюку в руки Гэппу и отвернулся к стене, бросив напоследок:

— Восемь минут.

Он не хотел смотреть ни на казнь, ни на толпу — но иногда маленькие брызги крови попадали на его руку с секундомером.

Через восемь минут он сказал «Стоп» и развернулся. Пол чуть дрогнул под ногами — заработал механизм лебедки, тело преступника, уже безвольное, качнулось, как мешок, и на стреле лебедки приплыло к иси. Со спины казалось, что юноша без сознания, но теперь Ман видел, что его глаза раскрыты, хотя и смотрят расплывшимися черными зрачками в никуда.

Иси поймал его за ногу и остановил покачивание и вращение, потом одел его в хакама и завязал пояс: в непристойном виде человека можно показывать толпе, но не государю. Плоский мальчишеский живот под его руками ходил ходуном: напряженная грудная клетка плохо вбирала воздух, и мальчик старался дышать диафрагмой. ЭВ-212 сделал знак подвести тележку, приговоренного снова опустили на нее, включили силовые поля — а после этого отцепили от лебедки. Сохэй начал хватать воздух большими жадными глотками. Толпа больше не свистела и не кидалась отбросами. ЭВ-212 бегло осмотрел мальчика — и решил, что поручение тайсёгуна выполнено: он выглядел ужасно. За восемь минут Гэппу успел оставить не меньше полутора сотен рубцов, и кровоточили почти все они, от плеч до колен. Волк заставляет человека скоро потерять сознание, Ламия тоже убивает мучительно, но быстро — а Гадюка может долго пить кровь, но так и не подарить ни забытья, ни смерти. Боль накапливается постепенно, кровь теряется медленно. Мальчик-сохэй и представить себе не мог, насколько милосерден тайсёгун: в его воле было бы приказать Ману устроить истязание на полчаса-час, и тогда осужденного, дав отдышаться, снова сдернули бы с помоста, и снова — пока он не начал бы терять сознание по-настоящему. А сейчас ему только казалось, что он теряет — ЭВ-212 знал, что через несколько минут ему станет легче.

Бо тронул Мана за плечо, чтобы привлечь его внимание, и сказал:

— Он много смелости показал. С ним хорошо будет умирать.

Ман кивнул ему, а мальчик поднял голову и посмотрел на иси удивленно. ЭВ-212 набросил разрезанное косодэ ему на плечи и тележка снова тронулась — на этот раз к городской тюрьме.

Все вышло, как и планировал тайсёгун, да ошибки и быть не могло: от глайдер-порта к городской тюрьме вела всего одна улица, достаточно широкая для императорского поезда.

— Почему он сказал, что со мной будет хорошо умирать? — спросил мальчик, тихо дернув иси за рукав.

— Вечером будут игры, где господин убийца — жертва, а его сердце главный приз. Победитель умирает последним вместе с жертвой. Это большая честь — последовать за госпожой и положить к ее ногам сердце злейшего врага или лучшего слуги.

Распорядитель повернулся и пальцами хлестнул по губам обоих.

— Солнце приближается. Чтобы не слышно было этого крысиного писка.

Мальчик вздрогнул и опустил голову, но прежде чем волосы закрыли ему лицо, Ман успел разглядеть темный огонь гнева, полыхнувший в глазах.

Иси начал смотреть по сторонам. За тележкой приговоренного по-прежнему следовала толпа, и люди опять обступили тротуары, но не было видно, чтобы кто-нибудь вопил, и дрянью уже никто не кидался — то ли исчерпали весь боезапас, то ли проснулось сострадание. Одна из женщин, стоявших в первом ряду, склонилась к другой и зашептала ей на ухо то. Ман прочел по губам:

— Такой хорошенький, молодой — и должен умереть! Неужели Солнце его не помилует?

— Разве он мог бы так оскорбить тайсёгуна? — ответила ей подруга.

Тут им обеим пришлось опуститься на колени, потому что с другой стороны показалась траурная императорская процессия.

Силовые поля отключили, и морлоки заставили осужденного опуститься на колени вместе с собой. Он не мог встать, потому что его придерживали за цепь наручников, но выпрямил шею, отказываясь кланяться.

Императорская гравиплатформа приблизилась, были уже видны лица стоящих на ней людей — золотая маска самого Тейярре и усталое лицо тайсёгуна, и лица глав кланов, и придворных дам государыни Иннаны, обступивших погребальное кресло покойной. Распорядитель показал жезлом направо — и тележку отвели с дороги поезда.

— А я-то думал, этот золоченый идол проедет прямо по нам, — громко сказал мальчик-сохэй. Достаточно громко, чтобы его услышали на приблизившейся платформе. Императорский поезд остановился. По лицу распорядителя Ман видел, что он борется с собой, чтобы не ударить осужденного жезлом перед лицом Солнца — это было бы безобразно. Вместо этого он прошипел что-то. Его губы еле двигались, и Ман не различил слова — но, видимо, он потребовал от осужденного почтения к Государю.

— Государя, кроме императора Брендана, я не знаю! — выдохнул юноша. По толпе прошло шевеление, как ветер. Золотое лицо Государя повернулось к маленькому имперскому воину. Видимо, он что-то сказал, чего Ман не смог разобрать — маска закрывала губы. Он обращался, видимо, к тайсёгуну, и тот ответил:

— Да, он действительно отважен и верен, и, по его словам, он сожалеет о содеянном... — последовала, видимо, новая фраза Государя, потому что тайсёгун выдержал не очень короткую паузу. — Нет, не из страха перед наказанием, насколько я могу судить. Как он держался? — этот вопрос был обращен к Гэппу, и тот ответил:

— Он много смелости показал.

— Видите, Государь — он умеет и отвечать за свои поступки.

Солнце, по-видимому, обратился уже к преступнику.

— Я же сказал: мне жаль, что я убил двух женщин без вины, — ответил юноша. — Что я еще должен сказать? Если бы моя смерть могла воскресить их — я был бы рад.

Тайсёгун спрыгнул с гравиплатформы и подошел к нему почти вплотную.

— Ты слышишь, каково великодушие Государя? Он позволяет тебе искупить свою вину жизнью, а не смертью. Ты лишил нас пилота. Займи его место.

Помимо воли, сердце ЭВ-212 забилось быстрее. Да, тайсёгун своим великодушием превосходил любого из людей, а Ману очень хотелось, чтобы он пощадил юного сохэя.

— А их вы тоже помилуете? — спросил мальчик, показав на морлоков.

Теперь сердце иси, казалось, совсем прекратило биться. Ах, неужели он все испортит! Ман не мог слышать, но ему казалось, что на улице воцарилась такая же мертвая тишина, какая уже два года обступала его.

— Умереть вслед за госпожой — честь для них, — сказал тайсёгун.

— Они люди, как вы и я и вот он, — юноша сделал жест в сторону Солнца. — Наши братья.

Государь — и такое же существо, как боевой морлок, Государь — брат морлоку! Можно ли придумать большее оскорбление! То сочувствие, которое юный сохэй успел для себя собрать в толпе, утекало как кровь из взрезанной артерии. Тайсёгун побледнел.

— Ты ошибаешься, они другие, — сказал он. — И они даже не смогут оценить твоего благородства. Им хочется умереть вместе с госпожой. Такая смерть возводит их в ранг личных слуг и дает им место в небесных покоях воинов. Отвыкай от имперских мерок. Они не обрадовались бы избавлению от смерти.

— Тогда и я не обрадуюсь, — сказал мальчик, весь дрожа. — Вы тут изолгались все.

— Значит, они — твои братья? — бледное лицо тайсёгуна потемнело. Милость, которую неблагодарный мальчишка не мог оценить, сменялась гневом. Он повернулся к Бо и скомандовал: — Перекрести его!

Его приказ прозвучал как «дзюдзи о кирэ», буквально — «вырезать крест». А для морлока существует только буквальный смысл...

Бо вскочил, развернул мальчика к себе лицом, открыл его грудь и дважды взмахнул когтями: снизу вверх и справа налево. Потом морлоку пришлось подхватить его, чтобы он не упал. Рот юного сохэя исказился, ЭВ-212 прочел по его губам: «Кими нингэн да ё!».

Ты — человек...

Наверное, он прокричал эти слова, потому что по толпе опять пошло шевеление.

— Признайся, — тайсёгун сгреб его за волосы и оторвал от морлока, заставив встать на ноги. — Что ты из одного упрямства так говоришь.

Он разжал ладонь и мальчик мотнул головой.

— Я, наверное, с ума сошел, что стою здесь и уговариваю убийцу моей сестры принять помилование! — тайсёгун в сердцах изволил схватить осужденного за плечи и встряхнуть, отчего его руки и одежда испачкались кровью. Потом он приблизил свое лицо к его лицу и прошептал (иначе зачем было склоняться так близко):

— Послушай. Мы оба виноваты друг перед другом. Я не простил бы тебя, если бы не был виновен перед тобой. Давай же разочтемся как мужчины. Ты же простил Нейгала?

— Вы не Нейгал. Вам ваша доброта обходится чужой кровью. Он рискнул своей.

Тайсёгун толкнул его и раскрыл руки, широко развел их в стороны и, обведя взглядом толпу, сказал:

— Государь свидетель мне, и вы свидетели — мы пытались сделать этому мальчишке добро, несмотря на то, что он тяжко оскорблял нас. Пусть никто не говорит, что я из мести погубил ребенка, у которого еще и борода не растет! Пусть все слышат, что я в последний раз спрашиваю: будешь ли ты, Ричард Суна, искупать свою вину службой дому Рива?

Юноша, упавший от толчка с гравиплатформы, не мог ни слова сказать. Он ударился спиной, так, что на глазах выступили слезы, и нашел сил подняться — только выгнулся и вскинул руки в коротком непристойном салюте.

— Господин, на вас кровь, — сказал кто-то из свиты тайсёгуна и протянул ему влажную салфетку. Тайсёгун вытер руки, потом попробовал стереть кровь с подола своих белых одежд — но только размазал ее. Тогда он рассердился и разорвал на себе верхнее платье, швырнув его на лежащего преступника, и салфетку бросил туда же.

— Ну вот, — сказал он сквозь зубы. — Теперь вся его кровь — на нем.

Он снова вскочил на платформу и по кивку государя кортеж тронулся. Ман видел, что тайсёгун ошибся — на нем оставалось еще одно маленькое пятнышко.

***

В одном Дик соврал: он действительно гнул свою линию из одного только упрямства, и к морлокам не чувствовал никакого такого особенного братства. Да и как его можно почувствовать, когда один исполосовал его всего от колен до шеи, а второй когтями разорвал грудь и живот? Все, что он помнил о Рэе, Ионатане и Давиде, все, чему учил Катехизис, отступило перед болью. Дику было уже все равно, есть ли у морлоков душа, есть ли душа у него самого — он знал только, что есть тело и оно болит. Он слабел с каждой секундой, и чем слабее он становился, тем больше одолевало его отчаяние. Зачем он сам растоптал свой последний шанс, зачем поддался дурацкой гордости? Он все равно никого не спас. Он погубил всех, кто ему доверился. Зачем же было губить еще и себя?

Частью себя он, однако, еще сопротивлялся и ненавидел ту свою половину, которая так малодушно трусит. Почему нужно вот так разрываться, почему нельзя быть все время сильным, чтобы ни о чем не жалеть, или, на худой конец, все время слабым, чтобы сдаваться сразу и вот так не мучиться? Неужели и святых дергало туда-сюда? Что за глупость, конечно, дергало, ведь и сам Господь боялся смерти. Дик начал вспоминать 21-й Псалом, но сбился на словах «Ты свел меня к персти смертной». Было странно сбиться именно здесь, потому что дальше были какие-то очень знакомые слова. В голове мутилось. Он уже успел заметить, что боль и облегчение перемежаются как бы волнами, длинными и пологими, как в открытом океане. Сейчас все шло на спад, одолевала лихорадка, разорванное косодэ не грело. Он то мерз, то потел, в глазах стояла бурая пелена, по которой пробегали узоры, как в калейдоскопе, а мысли распадались, как ветхие нити, и два слова не могли встретиться так, чтобы сцепиться концами. Откуда-то издалека до Дика доносилась странная речь — словно мужские голоса разговаривали между собой; язык их звучал как нихонский, но на самом деле это была бессвязная чушь. Дик перестал вслушиваться, и речь лилась так же сама собой, как сменялись «узоры». Но едва Дик решил расслабиться и спокойно утонуть в бреду, как сквозь пелену начал прорываться смысл. Это все-таки был не бред, это была перебранка двух морлоков, и спорили они о нем.

Когда суть спора дошла до Дика (далеко не сразу), он едва не засмеялся, несмотря на боль. Одного из морлоков товарищи прозвали Гэппу, Отрыжка, и вот сейчас он решил, что эта кличка, может, и подходит для жизни, но совсем не подходит для смерти. Госпожа его была воительницей, место ей уготовлено в самых верхних чертогах небесных палат, среди всяческой красоты — и только он один будет портить эту красоту своим погонялом? Ну, как это — вот он умрет победителем, с сердцем жертвы в руке явится к небесным ступенькам, его спросят — кто идет? И что он ответит? Отрыжка?

— Ты ответишь: Т-82, — резонерски возразил второй морлок.

— Да ну, разве это кличка. Номер у меня, может, другой будет. А имя все-таки лучше.

— Кто он такой, чтобы давать тебе имя? Просто сумасшедший.

— Сумасшедший или нет, а он давал имена рабам Нейгала-Молнии.

— Имена чужих хозяев не в счет.

Тут они заметили, что Дик открыл глаза и слушает и прекратили спор.

— Хитокири-сама есть хочет? — спросил тот, которого прозывали Отрыжкой.

Хитокири-сама... «Господин головорез»...

— Нет, спасибо... Пить хочу, очень.

Пахло чем-то вкусным — Дик увидел столик на колесах и на нем три блюда с жарким. То есть, одно — с жарким и два — вылизанные дочиста. Его замутило. Кофе, который поднес ему Гэппу, тоже оказался очень вкусным. Приподнявшись на локте, он начал пить. Какая сволочь это придумала? Да нет, наверное, не сволочь, а наоборот — хороший человек. Подумал: как это, охранники будут есть, а приговоренный — маяться. А как приговоренному больно — он просто не знал и не представлял, этот хороший человек.

— Хитокири-сама плохо? — спросил Гэппу.

— А ты как думаешь? — огрызнулся Дик.

— Я думаю, что хитокири-сама плохо, — простодушно сказал морлок.

— Спасибо, — Дик вернул ему чашку, посмотрел в лицо. Нет, не похоже, чтобы он собирался хоть извиниться. Боже, да он и в самом деле считает себя говорящим орудием! До сих пор Дик знал это, но не представлял себе, как такое возможно: избить человека и не чувствовать за то никакой вины. Ему доводилось избивать и не чувствовать вины, даже убивать и не чувствовать вины доводилось — но тогда он знал за собой какую-то правоту. Например, знал, хоть и ошибался, что если не убить Лорел Шнайдер, то погибнет Бет. А тут было иное — и Дик уже почти не верил в то, что кричал, когда когти чертили на нем крест...

Дик лежал на боку, так было легче всего. Здесь ему предстояло провести последние восемнадцать часов жизни. Он снова съежился, как плод в утробе матери, закрыл глаза и попытался опять погрузиться в себя. Сладкий и горячий кофе отодвинул очередную волну помрачения — а жаль, хотелось бы все-таки забыться. Ибо псы окружили меня, вот она, забытая строчка. Дрессированные псы Рива, которые разорвут его, не чувствуя ни малейшей вины, и умрут без сожаления...

К несчастью, боли было не настолько много, чтобы потерять сознание и не настолько мало, чтобы просто заснуть, так что приходилось довольствоваться лихорадочной дремотой. И то недолго — морлок по прозвищу Отрыжка растормошил его (а человека, на котором нет живого места, растормошить очень легко) и безо всяких переходов спросил:

— Хитокири-сама имя Гэппу даст?

Пока Дик скрипел зубами, подавляя стон, ему очень хотелось сказать «хрен тебе, а не имя — помирай Отрыжкой». Но вместо этого он почему-то спросил:

— А за что тебе дали такую кличку?

— А вот за это, — морлок изобразил шикарную отрыжку, низкую, как рев подземного вулкана и протяжную, как стон перегруженных гравикомпенсаторов. Когда ее последние раскаты затихли, морлок как-то странно и очень знакомо посмотрел на Дика, и тут до паренька наконец дошло: оба охранника ненамного старше него! Шут их разберет, морлоков — может, даже и не старше! Взгляд гема был взглядом мальчишки, который ждет от другого мальчишки, чтобы тот оценил удачную выходку.

— Сколько тебе лет? — спросил Дик.

— Девять.

Годовой цикл планеты — около двух лет. Значит, Отрыжке где-то восемнадцать. И его товарищу тоже. Господи, наверное, тут есть десять праведников, если Ты пока терпишь...

— Я не могу тебе так просто дать имя, — сказал Дик. — То есть, могу, но с условием. Я... должен буду рассказать тебе одну историю. Если ты решишь, что это правда, то я дам тебе имя. А если нет — то придумай его лучше сам.

— Зачем историю? — не понял морлок. Дик закрыл глаза, собирая мысли в кучку.

— Скажи, ты веришь в каких-нибудь богов? Ну, хоть во что-нибудь?

На лице гема промелькнула какая-то работа мысли.

— Господа говорят, есть вечное Небо и вечная Земля, а все боги — это их отражения. Боги — для хозяев. Мы не слушаем богов, мы слушаем духов.

— Каких духов?

— Тех, кто ушел. Ну вот, например — три поколения назад был щенок по кличке Тушканчик, у которого был дурной глаз. Несколько других щенков погибли из-за него — тогда Тушканчика утопили в третьей душевой. Теперь он там живет и бегает по трубам, и глаз у него все такой же дурной. Обязательно там кто-то падает и зашибается. Если покормить Тушканчика сладким молоком с сырными хлопьями — то можно сделать так, чтобы зашибся твой враг.

— Понятно... — Дик вздохнул. — У нас учат так. Есть один Бог, создатель неба и земли. Он создал людей. Не так, как люди — гемов: он создал их совсем из ничего, а люди создали гемов из себя и животных... А еще люди создали гемов, чтобы те их обслуживали, а Бог создал людей просто так... Это важно... Если ты хочешь имя, ты должен понимать, что Он любит нас просто так. Но мы... люди... повели себя плохо и перестали Ему верить. И чем меньше верили, тем хуже вели себя. И из-за этого погибали... Ну, знаешь, как если сержант приказывает тебя подогнать доспех, а ты не веришь ему и не подгоняешь...

— А при чем здесь имя? — нетерпеливо сказал Гэппу.

— А, это самое главное. Люди совсем перестали слушать Бога, и Он создал себе один народ, который Его слушал. А потом Бог стал человеком и пришел к этому народу.

— Как в облике Солнца приходит Небо, чтобы дать семя земле? — спросил из угла второй морлок, которому тоже стало любопытно.

— Нет, — Дик даже поморщился. — По-настоящему. Он стал человеком, родился, как все дети, рос, потом ходил по разным городам и учил... что нужно опять верить Богу. Его имя было Иисус.

— А что дальше?

— Он пришел не только для того, чтобы учить. Он добровольно взял на себя наказание за все, что люди сделали плохого.

— Какое наказание?

— Его убили. Распяли на кресте. Прибили за руки и ноги гвоздями.

— Бога? Что ж это за бог такой, которого можно убить?

— Я же сказал — он стал настоящим человеком. Это тоже очень важно — он добровольно пошел на смерть. Конечно, он был Богом, и мог всех, кто хотел его убить, прикончить враз. Но Он не стал.

— Хотел смелость показать?

— Нет, не смелость. Любовь. Хотя... смелость, наверное, тоже.

— Хитокири-сама говорит «любовь» — а что это такое?

Дик хотел было для понятности просто перевести на астролат — и вовремя отказался от этой мысли. Слово amor в диалекте Картаго обозначало однозначно любовную связь, а как обстоят дела со словом caritas, он не знал и решил не рисковать, а вместо этого попробовать объяснить на пальцах.

— Любовь — это когда ты хочешь дать другому все, что у тебя есть. Если ему плохо — помочь. Если ему угрожают — защитить. Если он плохой — показать ему, как стать хорошим.

— Чтобы показать нам, как быть хорошими, твой бог дал себя убить?

— Да... Нет! Принеси воды, у меня сухо во рту.

Морлок ополоснул чашку и принес ее, наполненную водой.

— Понимаешь, — продолжал Дик, напившись. — Вот я убил человека. И меня за это убьют. Но если бы кто-нибудь предложил, чтобы убили его вместо меня — это значило бы, что он очень меня любит. А Бог... Он не может терпеть ничего плохого и никакой неправды, поэтому он не может принять к себе того, кто поступает скверно. Но он его все равно любит, и вместо него принимает наказание. Ну, неужели у вас никто не выручал друга, принимая на себя его вину?

— Пряжка сделал такое для Половинки, помнишь? — сказал из угла второй охранник. — Когда Половинка изломал переговорник?

— Да помню, — огрызнулся Гэппу. — И что теперь?

— Через три дня Бог воскрес. Ожил. Теперь мы все воскреснем, когда настанет конец мира. И те, кто принял Бога, будут жить с Богом. Все плохое забудется. Никто и никому не сделает больно.

— А имя?

— Я могу дать имя только если ты примешь Бога. По-другому — никак.

Гэппу почесал в затылке, в раздумьи постучал хвостом о пол.

— Он много смелости показал, когда его убивали?

— Да. Очень много. Ему хотели дать наркотик, чтобы смягчить боль — он не стал пить. Он мог избавиться от боли, но до конца страдал как человек.

— Это и есть римское безумие?

— Да.

— Это колдовство, — сказал второй охранник. — Очень сильное колдовство. Даже от крови морлока бывает сильное колдовство, от крови человека — еще сильнее, а от крови бога что тогда! Когда боги в битвах проливают кровь, из нее делаются звезды и планеты. Не поддавайся, Гэппу — это сумасшедший бог!

— Сумасшедший или нет, а другие боги мне не дадут имени. Тебе хорошо говорить, у тебя нормальная кличка.

— Если бы ты не дразнил всех своей рыгачкой — тоже имел бы нормальную.

— Иди ты! — морлок снова развернулся к Дику. — Если хитокири-сама правду новорил, получается, наши господа врут?

— Да, где-то так.

— А как узнать, кто из вас врет?

Дик на этот раз не стал сдерживать стона. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое.

— Посмотри, — сказал он. — Мне от тебя ничего не нужно, ты и дать-то мне ничего не можешь, у нас с тобой нет ничего, и умрем мы вместе. А твоим хозяевам нужно, чтобы ты убивал по приказу и умирал по приказу. Сам решай, кто из нас врет.

— Так и знал, что кончится предательством! — фыркнул второй морлок.

— Гэппу никого не предавал!

— Подожди, вот он сейчас скажет тебе, что господам нельзя подчиняться!

— Не скажу, — сквозь зубы простонал Дик. — Слуги Нейгала потому и приняли крест, что любили господина.

Стонал он потому что у него затекло бедро и он попытался переменить позу.

— Хитокири-сама правда верит, что я — такой же человек, как он?

— Да. И если у тебя все вопросы кончились — то решай что-нибудь и говори быстрее, что решил. Я очень устал.

Морлок пошевелил губами, потом сказал:

— Если Гэппу даже и свихнется от колдовства, то ненадолго. Пусть хитокири-сама даст Гэппу настоящее имя.

Дик шумно выдохнул и попросил:

— Встать помоги.

Гэппу помог ему подняться и удержаться на ногах, потом принес еще воды.

— Встань на колени, — велел Дик. Это было не обязательно — но иначе бы он до башки морлока не дотянулся. — Скажи: признаешь ли ты Иисуса Христа Господом и Спасителем?

— Да, — кивнул морлок. — Это будет теперь мой бог, точно? Он отведет меня в небесные чертоги?

— Правильно. Наклони голову. Я крещу тебя, Майлз, во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь.

Вставая с колена, морлок потрогал свой лысый мокрый череп.

— И все? — спросил он.

— Да, — Дик начал снова примеряться к лежанке: как бы упасть на нее побыстрее да поосторожнее — и тут неожиданно взмыл в воздух: взяв под плечи и под колени, Майлз, бывший Отрыжка, поднял его на руки и уложил.

— Сп... асибо... — сумел выдавить из себя Дик. Майлз присел на край лежанки.

— А что значит — Майлз? — спросил он.

— «Воин», — ответил Дик и закрыл глаза.

На этот раз ему удалось погрузиться в нечто, похожее на сон. А новокрещеный Майлз сидел на краю лежанки.

Майлз, — он пробовал имя на язык, приноравливался к произношению. Майлз. Воин.

В отличие от морлоков Нейгала, стариков, связавших свою жизнь с одним хозяином, и от Рэя, который прожил десять лет самостоятельно, Гэппу-Майлз еще не успел сформироваться как цельная личность, сконцентрировать на чем-то свое «я». Он был молод и не привязан ни к кому. В яслях у него был один номер, в прайде — другой, в отряде дворцовой охраны — третий, потом его бы перевели куда-то и дали четвертый. Кличка «Отрыжка» тоже сменилась бы другой кличкой — короче, внутри себя он не находил ничего такого, о чем мог бы сказать: «вот это я, и никто другой». А сейчас это появилось. Майлз. Это было очень странное имя, никто на Картаго не носил такого. Этим именем будет звать его сумасшедший Бог, которого он, Майлз, назвал только что своим заступником.

У Т-82 не было никаких обязательств перед Ричардом Суной — у Майлза они неожиданно появились, и он не знал, что с этим делать. Приговор отрезал его и Бо от всего сообщества боевых морлоков, принадлежащих дому Рива, создав маленький мирок из них троих, находящихся за барьером смерти. Гэппу не задумывался о справедливости этого приговора, потому что в отношениях между гемами и людьми это слово не применялось. Если бы, например, туртану вздумалось не выпороть Пряжку за испорченный переговорник, а четвертовать — то его приговор назвали бы жестоким, неразумным, расточительным — но никак не несправедливым. Он был бы отстранен от работы с морлоками за порчу дорогого имущества армии, а не за несправедливость.

Не задумывался о справедливости и Майлз — просто он перестал чувствовать, что связан с госпожой, ради которой умрет, и, напротив, почувствовал связь с Бо и с этим сумасшедшим хитокири. Все остальные были на одном берегу, госпожа — на другом, а они — посередке, как в спасательной капсуле, которую потеряли после боя, и никто не будет искать. Прежде Гэппу был одним из многих сотен и определял себя как одного из многих сотен — через номер полка и прайда. А сейчас все осталось за гранью, он перестал быть одним из них, но и никем тоже не стал. «Отрыжка» — плоховатый мостик для перехода в вечность. Неужели он отличается от других лишь умением громко пускать из глотки газы?

Как «один из многих», он радовался такой возможности отличиться — умереть на арене за госпожу, ну, а самая вершина — умереть последним. С сердцем жертвы в ладони. Но теперь он был одним из трех, и жертва была одной из трех, и пошла на это сама, хотя могла бы спастись. Этот хитокири был таким же сумасшедшим, как его сумасшедший бог. Гэппу не мог этого почувствовать, а Майлз вдруг почувствовал очень остро, что он перед этим человеком виноват. Он заставил страдать того, кто ему ничего не сделал. Он сделал плохое госпоже, но как раз это другие господа готовы были ему простить, раз он пилот. Его и бичевать-то велели затем, чтобы простить не просто так, а по справедливости: наказать очень сильно — и простить. Простые господа, которые толпами бродят по улицам, очень любят справедливость, а знатные господа очень любят свою доброту, и все были бы довольны, если бы не выходка хитокири. Этот сумасшедший подумал о нем, о том самом Гэппу, который наносил ему удары — будет он жить или нет? — и вместе с ним захотел умереть, как Гэппу вместе с госпожой.

Весь дом Рива, весь Вавилон знает, почему эти имперцы — чума: они готовы убивать тех, кто не сделал им ничего плохого, а просто думает иначе. А вот умирать с теми, кто не сделал тебе ничего хорошего — это та же самая чума или какая-то другая? Майлз не мог объяснить, почему, но эта чума ему начала нравиться гораздо больше, чем здравие господ.

Из этого Майлз заключил, что уже начал сходить с ума.

Он ни на секунду не испугался смерти, он был все так же полон решимости ее принять, но уже не ради госпожи, с изумлением понял он, а ради маленького имперского воина, который вел себя, как лучший друг-побратим из морлочьих баек, что рассказываются после отбоя в спальне. Он даже отдал им свой последний кусок. Майлз прежде не встречал таких людей, и чем дольше все это варилось у него в груди, тем горше было от того, что такого человека так и не узнают другие ребята. Это был бы хороший туртан, если бы не его римское безумие. А впрочем, Майлз теперь сам римский безумец, и, наверное, можно обойтись без оговорок: это хороший туртан, жаль, не суждено ему прожить чуть подольше.

И тут Майлза кольнула еще одна странная мысль. Он тоже может попытаться что-то сделать для имперца Ричарда Суны. У него дух захватило от одного понимания того, что вот сейчас он может принять решение, которое переменит для кого-то... всё. Сердце его забилось, дыхание стало чаще — новизну принятия свободного решения он познавал и переживал почти так же остро, как Дик прошлым вечером — новизну любовного соития. Он может сейчас ударить по голове ничего не подозревающего Бо — не до смерти, но сильно. Может нажать приговоренному хитокири на нужные точки под ушами — и тот потеряет сознание. После этого Майлз может вскинуть его на плечо и вынести из камеры, сказав внешней охране, что тот умер. Может донести до нижнего этажа тюрьмы и сбросить вниз, в мертвецкую, откуда тот, когда придет в себя, переползет к лемурам. Он будет жить. Он кому-то еще подарит имя и это пьянящее чувство возможного...

Но возможность действия содержала в себе и возможность провала, и Майлз впервые в жизни испытал настоящий страх. Не перед наказанием, не пред неминуемой смертью — а перед самим поражением, перед тщетой усилий. Свобода оказалась головокружительным проходом по канату над пропастью.

Майлз не был ни создан для долгих рефлексий, ни приучен к ним. Он выбрал действие. Подойдя к столику, он взял кусок мяса из порции приговоренного и, не переставая жевать, ударил дующегося Бо хвостом в висок. Тот повалился без звука — и Майлз убрал его под лежанку, а хитокири слегка придушил, зажав пальцами артерию и вену на шее. Потом он вскинул обмякшее тело на плечо и постарался сделать так, чтобы ниспадающее косодэ закрывало голову.

Теперь можно было идти.

— Что это с ним? — забеспокоился дежурный по коридору, человек.

— Умер, — коротко ответил Майлз.

— Как умер? — переполошился тот. — Матушки, да с меня голову снимут!

Морлоки из тюремной охраны отнеслись к делу равнодушно — их это не касалось. Под оханья дежурного Майлз дошел до лифта и спустился на три уровня вниз — человек указал дорогу в морг, а сам побежал связываться через инфосеть с начальником дворцовой охраны.

Майлз вышел из лифта на четвертом уровне и зашел на пост — с бесстрастным, спокойным лицом, будто так и надо.

— Убийца госпожи найсёгуна умер, — сказал он.

— Вот зараза! — начальник этого поста аж вскочил. — От чего он умер?

— Т-82 перестарался, — пожал свободным плечом морлок.

И в этот момент Суна застонал.

— Не стрелять! — крикнул начальник караула, Майлз ударил его ногой и этим ударом отшвырнул на одного из стрелков. Очередь ударила в потолок, тут же взвыла сирена тревоги — а до шахты сброса трупов было каких-то десять метров! Майлз кинулся вперед, напролом — и ударил второго стрелка когтями в горло, а тот одновременно нажал на спуск. Майлз выпал в ту самую дверь, к которой так стремился, его ноша покатилась по полу, а сам он, захлопнув дверь, навалился на нее всем телом, чувствуя, что слабеет.

— Хитокири-сама! — крикнул он. — Хитокири-сама!

Шатаясь, Дик поднялся на четвереньки и обалдело повел головой из стороны в сторону. Он окончательно перестал понимать, что происходит.

— Дальше по коридору, — прохрипел Майлз, показывая. — Трупосброс. Прыгайте туда. Быстрее, хитокири-сама. Я умираю, и недолго смогу держать две...

Пули, ударив сзади, разорвали ему грудь, но он все же не отвалился от двери, только сел на хвост. Сумасшедший Бог имперцев коснулся его лба пробитой ладонью — и боль исчезла.

— Сколько раз просили поставить современные двери, управляемые с пульта! — выкрикивал через минуту начальник тюрьмы в лицо Метцигеру.

— Как так вышло, что они остались втроем и могли свободно общаться?! — хрипел в ответ Метцигер.

— У меня не было приказа изолировать их друг от друга!

— А голова вам нужна зачем? Бритву на ней править? (начальник тюрьмы был лыс как коленка).

— А кто так воспитывает свою охрану?

Потный и красный после этого разговора Метцигер, выходя, обратил внимание на Дика, который валялся в углу.

— Этого — поставить во дворе, в «стоечку» под конвоем из пяти человек. Не морлоков. Человек. И... зашейте ему рот.

— Что? — икнул начальник тюрьмы.

— Зашейте ему рот! Иголкой и ниткой, степлером, чем угодно! Булавкой сколите — но чтобы он не мог тут совратить ни одного!

Метцигер вышел, а помощник начальника тюрьмы, посмотрев на измочаленного маленького сохэя, с ужасом спросил:

— Мы что и вправду это сделаем?

— Да пошел он! Зачем нам еще одно лишнее мучительство? — начальник тюрьмы подумал и добавил:

— Заклеим.

***

Картагосцы любили гладиаторские бои морлоков, но игры со смертельным исходом были не таким уж частым делом в Пещерах Диса — в военное время поди найди хороших бойцов. Но похороны найсёгуна — это, конечно, особая статья, и четыре бойцовых прайда предоставили лучших. Плюс должны были участвовать дворцовые морлоки из свиты покойной, пожелавшие сопровождать ее в смерть, плюс несколько частных пожертвований. Итого девятнадцать морлоков в общей схватке, выдающееся зрелище. Уже за три часа до начала каменная чаша Арены заполнилась народом до краев, а кто не поместился — толпились у уличных проекторов и в питейных заведениях. Из репродукторов доносились песни в исполнении Лорел. Кое-кто откровенно плакал, многие уже напились. На арену набросали столько цветов, что она стала походить на клумбу.

Впрочем, по сравнению с великолепием похорон Бона это было так, поразмяться. На похоронах Бона девяносто морлоков рубились в три этапа.

Бо побаивался, что после того как спятил Гэппу, его снимут с боя, и тогда в казарме он не оберется позора. Но господин Метцигер проявил великодушие — и сейчас Бо собирался в полной мере осуществить свое преимущество конвоира.

Он помог Суне спуститься с тележки, под свист и ненавидящий рев толпы подвел его к вмурованному в пол алому шесту и, заведя ему локти за спину, просунул между ними и столбом длинный прочный шест. Имперец даже не попытался сдержать стона. Его терпение достигло предела — по приказу Метцигера последние часы его продержали стоя, между силовыми полями, а сейчас руки его были немилосердно заломлены назад, а цепь врезалась в живот. Он не мог упасть, не мог выгнуться так, чтобы не касаться столба спиной, которая уже начала синеть и чернеть — и непроизвольные рывки туда-сюда казались жутким танцем под песню «Кто вечной жизни жаждет». Рот приговоренного заклеили пленкой — правильно, нельзя позволить такому колдуну говорить.

Соперники вышли на поле и Бо оглядел их. Большинство — старики, а место перед жертвой, занятое Бо как конвоиром, было самым стратегически выгодным: тем, кто будет стоять прямо перед ним, придется отбиваться от тех, кто будет напирать сзади. Бо сможет разить в спину, а его спина прикрыта столбом и жертвой.

Тележку увезли. Музыка стихла. На возвышение взобрался распорядитель и ударил поющим жезлом о камень. Трибуны замолчали.

Распорядитель подождал, пока все займут положенные места, зачитал приговор Суне и взмахнул рукавом.

Резня началась, и в самый же первый миг один из морлоков, выставленных анонимами, безгербовых, повел себя странно, но разумно: прорвался через ряд противников и занял место возле Бо. Хитрый черт! Бо решил не убивать его пока — вдвоем они перекрывали больший сектор.

Каждый из морлоков имел флорд, но в ход шли и хвосты, и когти. В первые же пять секунд боя большинство получили порезы и рваные раны, а первая смерть наступила на двенадцатой секунде. Трибуны бесновались.

Краем глаза Бо успел заметить, что приговоренный сохэй выпрямился и позой теперь напоминал морлока, стоящего по стойке «смирно» — с кулаками у бедер, с развернутыми плечами. Казалось, он просто-таки хочет поймать открытой грудью лезвие!

Бо «зевнул» и пропустил удар в бедро. Было уже пять смертей, кровь залила арену и подтекала к ногам жертвы. Бо ударил флордом вроде бы налево и, обманув противника финтом, блокировав его лезвие — всадил когти левой руки противнику в печень. Одновременно кто-то ударил сзади и смахнул тому голову. Нечестно! Он был мой! Бо оказался лицом к лицу с тем, кто воспользовался плодами его риска, и показал ему, что чужие победы не впрок.

— Сзади! — крикнул тот, дерзкий, что занял позицию рядом. Бо ударил, не разворачиваясь — флорд вонзился в плоть, еще одно тело тяжко грохнулось о бетон.

Теперь мертвы были двенадцать, а пятеро кружили возле жертвы.

— Начнем с крайних, — сказал этот бывалый морлок, и Бо доверился ему. Он убил своего крайнего — и тот серьезно сопротивлялся целых двадцать секунд! — но тут удача изменила. Кто-то из мертвых был не так мертв, как это казалось. Конвульсивное движение руки не было прицельным и произвольным — умирающий просто махнул лезвием по полу — и Бо с удивлением и ужасом понял, что ему не на что ступить правой ногой, а ступня его валяется метрах в полутора.

— Боги, — сказал он, и упал на колено, истекая кровью. Рука его уперлась в брошенный кем-то венок — и он успел почувстовать запах ген-модифицированных лилий. Кто-то из врагов заметил его безнадежное положение, подскочил, ударил — но Бо из последних сил вонзил флорд ему в живот.

Через две минуты его союзник разделался с последним противником. Кто-то сорвал неслабый куш, поставив на безвестного морлока — но больше всего денег огреб тот, кто заключил совершенно фантастическое пари: аноним номер четыре победит, но трофея — сердца — не возьмет.

Как ни странно, но оправдала себя именно эта ставка. Победитель был изранен, с ног до головы покрыт своей и чужой кровью. Подойдя к жертве, он одной рукой убрал лезвие флорда на длину вакидзаси, а другой — поддел когтем и сорвал с губ приговоренного клейкую ленту.

— Ты — человек, — проговорил осужденный, еле ворочая деревянным языком.

— Знаю, — сказал победитель; схватил его одной рукой за горло, а другой нанес удар под сердце и провел лезвием влево, ровно на ширину ладони.

Трофея взять он не успел. Раны сделали свое дело: колени морлока подломились и он упал.

Распорядитель подождал немножко — не поднимется ли победитель, не шевельнется ли жертва? Нет, ни единого движения на арене не было видно — только кровавая лужа расползалась, и лепестки цветов поднимались на ней как лодочки. Осужденный наверняка был уже мертв и на ногах стоял только потому, что его поддерживал столб.

Распорядитель дал знак. На Арене не возились с уборкой трупов, туда просто был подведен канал от водосброса. По знаку распорядителя открылся шлюз, вода заполнила арену. Подхватив цветы, она смешалась с кровью и сделалась красной, как воды Нила в день казни египетской, и когда она достигла колен осужденного, все ахнули: он поднял голову!

Но тут ворота шлюза открылись, наконец, на всю ширину. Вода ударила беспощадным валом, брызги долетели даже до высоких первых рядов. Если мальчик был до сих пор жив — это уже не имело значения: вода мгновенно покрыла его с головой, и смерть приняла его в свои прохладные ладони.

<<<<>>>>