Сердце дракона

Пролог. Тень в колыбели

Нет трона для двоих. Одного назовут Императором, но лишь другой станет им. Когда из ночи родится пламя, когда мёртвый проснётся вновь, вернутся те, кого считали утраченными. Смотри на тени. Смотри на тени.

Мэй-линь, жрица богини Страсти, Кровных Уз и Жертвенного Огня

Люди потом назовут Ночью Скорби то, что случилось во дворце. Они любят давать событиям высокопарные названия, это придаёт и людям, и событиям особую ценность. Великая Резня, Ночь Скорби, Тайное пророчество. Потому что если называть вещи своими именами, они потеряют таинственность.

Ночь Скорби окажется банальным предательством. Легенда превратится в заблуждение нескольких поколений. А пророчество окажется обычными базарными слухами.

Но людям надо во что-то верить, верно?

Наверное, именно поэтому любые слова обязаны тщательно взвешиваться, а не сотрясать воздух попусту. Ведь наша история началась именно с неосторожных слов, сказанных в великой ярости, когда Морэй ссорилась с мужем Алатом. И эти слова определили ход событий, которые потрясли мир Ит-хуана.

Но пока всё было тихо. Тёплая ночь опускалась на столицу и укрывала дворец Императора Порта и Бескрайнего моря. Великая была Империя, её правитель Арк-мун отличался мудростью и сильным характером. Он давно вошёл в возраст, но так и не имел наследника, но не роптал, отдаваясь воле богов. И они обратили на него взор, хотя не совсем так, как мечтал Арк-мун.

Столица погружалась в сон, однако во дворце горели огни, слуги суетились, придворный лекарь надолго закрылся в покоях Императора, и повод был восхитительный. Жена Императора Су-мин готовилась принести в мир сына. Служанки грели горячую воду, шептались, прыская в кулачки. Жрицы молились в храме, чистыми голосами пели нужные молитвы за здравие матери и малыша. По самым скромным предположениям, сын Императора должен был родиться в тот час, когда лик Айны встанет на небе в самой высшей точке. Хороший час, говорили придворные советники.

Сам Император нервно расхаживал по балкону, куря трубку. Больше всего он хотел находиться рядом с возлюбленной женой и держать её руку, но Су-мин сама выгнала его из спальни, с лёгкой улыбкой говоря, что не стоило властителю Порта и Бескрайнего моря отягощать свой взор потугами роженицы.

На другом конце дворца сводный брат Императора мрачно взирал на лик Айны. Он ждал вместе со всеми. Наследник трона уже получил имя — Ли-ам, достойно продолжая традицию династии, когда имена наследников отличала лишь одна буква. Но Арк-хун думал о другом. Как несправедлива жизнь, когда всего одна буква отделяла от трона того, кто был более достоин. Арк-мун и Арк-хун были братьями не по крови, но по воспитанию. Их отец, дай боги его искре упокиться за Краем Мира, воспитывал их одинаково, однако лишь один был родным. И он сейчас трепетал от ненависти, ожидая рождения племянника.

В этот же час маленький Ли-ан, сын Арк-хуна, поднялся на самую высокую башню дворца. Пока взрослые суетились, он смог улизнуть от нянек, чтобы насладиться ликом Айны, полным в это время цикла. На небе светились точки — говорили, что Айна отмечала так каждую искру, вышивая тёмный полог неба.

Ли-ан был мечтателем. Он любил разговаривать с Айной, поверяя ей свои мысли, как и сегодня. Да, он собирался сказать ей нечто важное: если боги будут благосклонны, он навестит Айну на краю мира, потому что не станет императором, как хотел отец. Ли-ан улыбался. Он искренне радовался рождению двоюродного брата.

У шпиля башни, на небольшой площадке, в эту ночь появились ещё двое, мужчина и женщина. Он был высок, его белые одежды и белые волосы светились в ночи. Она сливалась с темнотой в тёмных своих одеждах, если бы не всполохи пламени в чёрных длинных волосах.

— Смотри, — негромко сказал мужчина, указывая на Ли-ана.

Мальчик смотрел на небо, улыбаясь.

— Смотри, Морэй, вот настоящее чудо. Это случится совсем скоро. Они наконец-то встретятся.

Женщина перегнулась через перила, внимательно рассматривая мальчика. Повернулась к собеседнику, улыбаясь.

— Что ты задумал, Алат?

Он привлёк её к себе.

— Император ждёт сына, но у него родится дочь. Такова моя воля, — негромко сказал Алат и, поцеловав Морэй в макушку, прижал к себе крепче. — Ты сказала, что простишь меня, когда они встретятся. И я пришёл показать тебе их встречу.

Морэй замерла в его руках и вдруг отстранилась.

— Они ещё не встретились, — отозвалась она, опираясь о перила, но охнула, когда Алат неслышно приблизился к ней и снова обнял.

— Я знаю, что был неправ. Но… я хочу подарить тебе красивую историю, моя искра.

Приятный гул дворца, мелодичные песни жриц заставили обоих замолчать и прислушаться. Казалось, в этом умиротворении прошла бы вся ночь.

— Ты дал ему положение, — вдруг сказала Морэй. — Власть и деньги. Дал флот и слуг, способных выполнить любую прихоть. Так справится любой.

Она прислушалась, словно ожидая чего-то, и довольно кивнула, когда вдруг стихли все звуки. Казалось, весь мир затаил дыхание в ожидании. Жена Императора была хорошей женщиной и стойко переносила все тяготы родов, но и её слабые стоны поглотила густая тишина.

Морэй повернулась к Алату и обняла его за шею.

— Ты придумал хорошую сказку, любимый. Но я внесла несколько поправок. У Императора родится мальчик. Мёртвый. Неужели ты думал, что я позволю так легко устроить их встречу?

Её красивые брови дрогнули, губы растянулись в улыбке, но в глазах уже загорался чёрный огонь.

— Ты подменила ребёнка? — спокойно спросила Алат.

— Да. Девочка уже должна родиться, но на другом краю света, дорогой. А сын Императора никогда не увидит свет Нейна, — она довольно рассмеялась. — Такова моя воля.

Тишина во дворце стала слишком звонкой, и вдруг её прорезал громкий, полный боли крик Су-мин.

— Я знаю, как тяжело для матери терять своё дитя, — продолжила Морэй. — Но такая участь может постигнуть каждую мать.

Она откровенно наслаждалась паузой, но всё же хмурилась, словно ища на лице Алата хотя быть тень гнева.

— Ты скорбишь по нашим детям, — сказал Алат, крепче сжимая её в объятиях. — Я знаю, что скорбишь.

Он поцеловал её, порывисто и с огромной любовью, зная, сколько боли пережила его жена. Он вложил в поцелуй всю силу своих чувств и заботу, всё желание сделать её счастливой. Морэй затрепетала. Она так скучала по его объятиям. По теплу его тела, по голосу, который волновал так же, как и много лет назад. Рядом с мужем становилось легче дышать — Морэй хотела сказать это, сказать, как она скучала все эти годы, проведённые врозь. Она почти поверила в то, что всё станет как раньше, они вернутся домой и будут счастливы.

Едкие слова, что она готовила для мужа, забылись, оттого, что он так поцеловал её.

— Я люблю тебя, — сказал Алат.

Он не успел договорить, а Морэй не успела ответить. Тишину ночи прорезал громкий крик младенца. Звонкий, полный жизни, и ребёнок кричал так, что звенел воздух.

Морэй отшатнулась почти сразу.

— Ты… ты просто чудовище, Алат.

Она покачала головой и с силой стукнула по перилам ладонями.

— Я почти поверила в то, что ты не будешь ничего исправлять! Я почти тебе поверила!

Тьма начала сгущаться вокруг неё, сотни дюжин красных пауков побежали по её плечам и брызнули на пол площадки, растекаясь алым морем. Глаза Морэй полыхнули красным, показывая огонь, сжигающий её изнутри.

— Хорошо, что я была готова, — голос её окреп и стал более грубым. — Смотри же, дорогой.

Дворец вдруг озарился огнями факелов, послышались топот и сдавленные крики. Во внутреннем дворе появились стражники в полной боевой амуниции и почти сразу бросились друг на друга, доставая мечи. Пролилась кровь, кто-то громко застонал. Плач младенца срывался посреди шума, вплетаясь в звуки боя, витая над ним.

Маленький Ли-ан спрятался за парапетом и наблюдал, как люди его отца убивают стражу Императора.

— Что ты наделала? — сухо спросил Алат, хмурясь.

Морэй двинула бровью, улыбаясь.

— Разве тебе не весело, любовь моя?

Алат молча смотрел на схватку, на мальчика, что дрожал от страха на площадке под ними. Алат видел, как охрана Императора падала под натиском воинов. Кровь. Она заливала каменные плиты двора, наполняя воздух запахом смерти.

— Я отниму у него всё, — сказала Морэй. — Пусть тогда твоя история свершится, муж.

Охрана Императора быстро сдалась. Это были мужественные люди, способные долго держать оборону, но противников оказалось больше. Они спрыгивали со стен в небольшой дворик, размахивали мечами и били точно в цель, не щадя.

Младенец, наконец, замолчал. Крик его прервался неожиданно, но никто не обратил внимания. Во двор выволокли раненого Императора и бросили к ногам его брата. Арк-хун брезгливо толкнул его в плечо ногой.

— За что? — прохрипел Император.

— Нет трона для двоих, брат мой.

Люди потом назовут это Ночью Скорби. Брат Императора Арк-хун объявит, что жена Императора родила мёртвого ребёнка и умерла при родах. А его любимый брат не выдержал горя и сбросился с самой высокой башни дворца.

Люди поверят. Кто-то безоговорочно, кто-то — с сомнением. Ит-хуан много циклов подряд готовился к беде, с той поры, когда перебили почти всех драконов.

Не боги — люди всегда принимали решение. Богам нельзя вмешиваться в ход событий, таков закон Ит-хуана. Однако они вмешались.

Часть первая. Хребет. Глава 1, в которой Лим принимает судьбоносное решение

Заберите у людей иллюзию, что они принимают решения самостоятельно, и вы лишите богов львиной доли веселья.

Луми, богиня Иллюзий, Вещих Снов и Тайного Времени

Горные львы редко поднимаются на плато и, тем более, выходят к людям.

Однако уже четыре дня Лим преследовал хищника, что повадился воровать кур у старой Наны. Та рассказывала о чёрной тени размером с доброго телёнка, скользящую по снегу. Поймать подлого вора станет лучшим подарком для Наны — так решил Лим и отправился в поход.

Нельзя сказать, что это было основной причиной, и я не буду этого утверждать. Потому что уверен: Лим воспользовался погоней как поводом сбежать из общины и как следует подумать. Этого мальчика занимали вопросы, далёкие от похищения кур и даже от того, почему горный лев зашёл на плато.

Лим нагнал его на четвёртый день, когда буря уже облизывала горные вершины. В этой местности погода была капризной и беспощадной как разгневанная богиня. Вообразите красивые шапки гор, освещённые мягким светом, мерцающий снег и — злую метель через мгновение после того, как вы остановились передохнуть и полюбоваться видами. Горы всегда напомнят о том, что не стоит терять бдительность там, где нога норовит соскользнуть с узкого уступа.

Зверь повернулся, скалясь, он и правда был крупный — больше размера обычного горного льва. Его усы обледенели, из пасти вырывался пар. Лим перехватил нож из правой руки в левую — отец учил его одинаково владеть обеими, потому что в подобном поединке всё решали и угол удара, и внезапность.

— Хорошая будет шкура, — сказал Лим, сузив глаза. — Нана порадуется.

Он готовился напасть — и предугадать, как поведёт себя хищник, что стоял напротив, нетерпеливо стуча хвостом по снегу и поднимая вверх небольшие хлопья. Облака нависли мгновенно, словно стремясь прижаться к скалам, метель усиливалась.

Горный лев встретился с Лимом взглядом и коротко рыкнул, предупреждая. Тот едва удержался, чтобы не отозваться таким же рычанием, давя в себе древнюю силу. Она уже бежала по жилам и горячила кровь, но нельзя.

Преимущество, дававшее Лиму почти свободу, его же и запирало сильнее любых оков — клыки льва против стального острия ножа будут честнее.

Он не знал, что кошек оттого считают любимицами богини иллюзий Луми, что они никогда не действовали честно, как и хозяйка.

Но сейчас Лим был слишком увлечён, он двигался по кругу вслед за львом, слегка отведя в сторону руку, сжимавшую нож.

— Ты нарушил правила. Ты зашёл на плато, — сказал Лим.

Он почти решил напасть первым — задние лапы зверя приближались к краю, за ним начиналась пропасть. Пока лев смотрел на охотника, то не обращал внимания на бездну под ногами.

Красивое было зрелище. В метели, что сгущала вокруг них сам воздух, стояли два хищника, готовые разорвать друг друга. Горный лев издал рык, словно хотел рассмеяться, и вдруг ухмыльнулся. Его морда, до этого казавшаяся зловещей, вдруг потеряла весь грозный вид, смягчилась и стала чуть глуповатой. Он чихнул и уселся прямо в снег, чтобы вылизать переднюю лапу.

Лим нахмурился. Если бы не метель, он услышал бы тоненький смех и красивый звук, словно кто-то перебирал хрустальные колокольчики.

Большая чёрная кошка вновь поднялась на лапы и ушла прямо в снежную стену.

— Вернись! — закричал Лим и бросился за ним, в последний миг застыв на краю пропасти, что уходила далеко вниз.

Там, в темноте, ему почудился новый рык, и Лим без колебаний прыгнул следом, раскрыв руки.

…Хорошее начало, верно? Наводит на шальную мысль: охотник был слишком раздосадован, что решил оборвать жизнь, не поймав горного льва. Но это не так. Это был даже не лев.

И здесь я вынужден признать, что люди часто совершают поступки, которые ставят в тупик даже богов. Особенно когда эти люди только недавно научились летать.

Лим падал, и ветер бил ему в лицо, словно хотел остановить и придержать. Жар внутри становился сильнее, юноша раскрыл руки, всё ещё страшась, что древняя сила не отзовётся, ведь он до сих пор относился к своему дару как к вещи, которую взял взаймы. Ожидая, что боги отберут её так же легко, как и дали. Он закричал, закрыв глаза — упрямый мальчик, даже с мыслью о скорой смерти на дне пропасти он старался отогнать свой страх. Его крик недолго бился о ледяные скалы, вскоре его заменил рёв.

За спиной Лима раскрылись кожаные крылья. Тело выгнулось, исказило очертания, и через мгновение огромный чёрный дракон рванулся навстречу небу.

Лим летел. Всякий раз это чувство заставало его врасплох. Кровь бурлила, грудь распирало от восторга, а крылья несли его выше облаков. Он уже знал, что они похожи на туман, а не на овечью шерсть, как говорила старая Нана. Что Хребет тянулся каменистой грядой до самого Бескрайнего моря. Мир раскрывался перед ним, огромный и прекрасный, зовущий к путешествиям.

И всякий раз, когда проходил первый восторг, Лима мучил только один вопрос: почему он? Почему из всех потомков Всадников лишь ему досталась эта древняя сила?

Хороший вопрос, и я знаю, что ответить. Впрочем… не будем спешить.

Пока дракон с явным наслаждением парил в небе, большая чёрная кошка показалась из-за уступа, нетерпеливо пошевелила усами и фыркнула. Почти сразу перестал идти снег. Обычное дело в горах, хотя, возможно, кошке просто не понравилась метель. Послышался звон хрустальных колокольчиков, и тело зверя начало растворяться в тумане цвета горной лаванды, а когда он развеялся, у скалы стояла девушка с лавандовыми волосами. Она улыбалась.

— Видишь? Я же говорила, что он — дракон.

* * *

Над плато клубились тёплые облака, накрывая Казан-Таш пушистой шапкой. Поселение горных братьев надёжно защищали скалы, пряча его словно в большой кастрюле с кипящим бульоном. Горячие источники сохраняли тепло, но в холодный цикл Айны его всё равно не хватало, поэтому домики жались друг к другу и к скалам. И всё равно после пронизывающего ветра на высоте становилось ощутимо теплее.

Лим подлетел со стороны отвесных скал, не рискуя показаться в облике дракона братьям. Дальнейший путь проделал пешком.

Он не спешил. После полётов тело ещё долго казалось чужим, а желание взмыть выше облаков бурлило в крови.

Иногда ему этого хотелось — взмыть вверх, добраться до самого Нейна и спросить древнее божество о том, почему ветер и небо теперь манили его сильнее, чем дом. Почему порой он слышал гул голосов, что звали его.

Дома был отец, мудрый старейшина горного народа, молчаливый и суровый, как эти горы. Дома оставался долг перед братьями, потому что отец заболел. Десять рассветов миновали с тех пор, как он перестал выходить из хижины, всё лежал, завернувшись в шкуры, спал или впадал в забытье. Лим видел, как силы покидали некогда сильного Варкана, бывшего Всадника, последнего из Всадников, что остался по обе стороны Хребта. Сила Серебряной нити покидала Варкана, и без того надолго задержав его по эту сторону света.

Время пришло.

Лим замечал это по косым взглядам жителей деревни, слыша обрывки фраз, когда подходил ближе, если кто-то разговаривал. Он чувствовал это без слов, потому что не нужны были слова — искра старейшины угасала и вскоре он должен был объявить преемника. И пока между ними было молчание — Лим вдруг стал если не изгоем, то человеком, чей статус пока никто не мог определить.

Люди. Вечно им нужно усложнять и без того непростую жизнь, а она у горного народа была сложная. За пределами плато выли ветра и налетали метели, а где-то в Порту… впрочем, не будем отвлекаться.

Лим спустился на плато, спеша к отцу, которого не видел четыре дня, надеясь, что Варкан ещё не оставил его. Погоня за львом отзывалась внутри разочарованием, сомнение внутри боролось с упрямством — он поймал бы глупую кошку, если бы та не вздумала играть и прыгать в бездну. И тайной мыслью вспыхивало и угасало то, что никак не получалось уловить.

На берегу горячего озера отец обучал сына стрельбе из лука. Мо-Рис и его сынишка Джо-рин, совсем ещё кроха. Лим невольно замедлил шаг, глядя с какой огромной любовью и добротой Мо-Рис направлял руку мальчика. Тот важно надувал губы и щурил один глаз пока — ай! — тетива срывалась снова и снова. Впереди них стояло соломенное чучело в платье жителя Долины. На его груди висела мишень, в которой торчала уже пара стрел.

Мо-Рис терпеливо поправлял положение рук Джо-рина:

— Вот так. Попробуй.

Мальчишка пробовал, стрела падала к его ногам. Отец поднимал её, не выказывая ни тени осуждения.

Лим понял, что ему нравится наблюдать за ними. Горные братья слыли суровым народом. Жители Долины любили злословить: мол, те никогда не смеются, не знают жалости и с детства учат детей убивать. Как бы они сейчас посрамились, глупые жители Долины.

Как бы они удивились, узнав, что горные братья умели и смеяться, и убивать. Тот же Да-Яг, лучший друг Лима и названый брат — от его шуток страдала вся деревня, а его хохот мог вызвать лавину.

И всё же… отчасти глупцы из Долины были правы. Отец Лима никогда не улыбался. Никогда не проявлял к сыну нежность, всегда смотрел сурово. Варкан прожил слишком долгую жизнь. Он был Всадником, связанным с драконом Серебряной нитью. А потом дракон погиб, и горе навсегда изменило Варкана, оставив скорбную складку у губ и навечно потухший взгляд.

Лим не винил отца — он не знал груза потери, не знал, как чувствует себя человек, потерявший дракона. Не знал, как глубоко в сердце проникает боль от потери Серебряной нити.

Он не винил. И всё же, глядя на Мо-Риса с сыном, чувствовал зависть, отмахивался от неё, но она висла на кончиках губ, заставляя их опускаться.

Мо-Рис обернулся и почти сразу склонился — всем телом, вызвав внутри Лима волну негодования. Отец ещё жив, а его уже выбрали, даже не спросив. Он поклонился в ответ — уважительно, как если бы этот горный брат был старейшиной. Так Лим протестовал против нового положения, но безуспешно.

— Благослови тебя Владыка, Лим, — громко сказал Мо-Рис.

— Моя благодать — твоя благодать, — откликнулся Лим.

— Видать, охота не задалась?

— Не задалась.

— В следующий раз повезёт, да будут боги благосклонны!

— В следующий раз, — повторил Лим, ускоряя шаг.

Дом Варкана прижимался к скале на одной из дальних каменных террас, старейшина не любил шум. Он отдал лучшие террасы своим людям, довольствуясь скромным жилищем около небольшого горячего источника.

Чем ближе подходил Лим, тем тяжелее становился его шаг. Не было тяжёлого предчувствия или страха, осталась только тянущая боль, что сжимала грудь всякий раз, когда он ходил к отцу.

Лим не так давно стал жить отдельно, с тех пор как вошёл в возраст — это в мире Ит-хуана означало, что молодой мужчина мог брать жену и строить свой дом. В тот день Варкан отвёл его на другую сторону террасы и махнул рукой:

— Здесь.

Лим тогда спрятал взгляд, снова ощутив неясное чувство, которое преследовало его с тех пор, как он обрёл крылья: отец злился. Это было неприятие человека, который поступал так помимо воли. Пришлось одёрнуть себя — отец никогда не пожелал бы ему плохого. Все горные братья строили дома, потом приводили жён. В первый день цикла Нейна праздновали начало тёплого сезона и — сезона новых жён. Такова была традиция, которую установил сам Варкан.

В тот день Лим не перекинулся с отцом и парой слов. Пришёл лишь на следующее утро с разговором, который дался тяжело.

— Я не буду строить дом, отец, — Лим посмотрел на него, отмечая, насколько глубоки стали морщины в уголках его глаз.

Варкан молчал и смотрел исподлобья. Отец редко что-то говорил, словно брал слова взаймы.

— Я выбрал пещеру на южном краю плато, — продолжил Лим. И, помявшись, добавил: — Мне жарко.

Он выдержал долгий взгляд, ощущая дрожь. На миг показалось, что отец и так догадался, даже холодом обдало. Но старейшина лишь поджал губы и кивнул.

— Выбирать тебе.

Он не спросил о том, что будет дальше. Когда наступит новый цикл Нейна, ещё один и ещё. Когда Лиму надо будет спуститься в предгорье и взять себе жену — будет ли холодно в пещере, где постелью ей послужат лишь медвежьи шкуры.

Отец тогда этого не спросил.

Лим взялся за деревянную ручку двери, отполированную сотнями прикосновений. Дом Варкана всегда был тем местом, куда горные братья приходили за советом: брать ли древесину в этом цикле, какую цену ставить на мясо горных коз, сколько варить сыра. Варкан был мудрым и хорошим главой, с ним община не знала горя.

Но сейчас, стоя перед дверью, Лим снова ощутил тоску: что будет, когда отец уйдёт? Скорее всего, он не вставал с постели все четыре дня, пока его сын преследовал горного льва, которого так и не поймал. Отец лежал, пил отвар из трав, что приготовила старая Нана, и, наверное, вспоминал прошлую жизнь — слишком долгую для обычного человека, но слишком короткую для Всадника.

Лим переступил порог и замер, прислушиваясь. Теперь его нюх стал острее, слух тоже. В доме пахло болезнью — травами, потом и старостью. Теперь Лим различал запахи особенно хорошо, и он снова пожалел о своём даре. Есть вещи, которые он предпочёл бы не замечать вовсе.

Варкан лежал, отвернувшись лицом к стене, его густые волосы стали ещё белее.

— Я пришёл, отец.

Варкан не ответил. Лим медленно подошёл к постели. Ему захотелось сесть рядом, взять отца за руку, спросить, как ему помочь. Он не сделал ничего из этого — в их семье подобное не допускалось.

— Ты поведёшь караван через Горло Владыки, — наконец сказал Варкан.

— Да, отец.

— Вернись к первому дню Нейна.

Лим опустил голову.

— Хорошо.

Ему хотелось добавить что-то ещё. Спросить о здоровье, рассказать о четырёх днях в горах. О чёрном льве, который сам прыгнул в ущелье. О том, как прыгнул сам, будто безумец — страшась и надеясь на то, что крылья снова раскроются. Или рассказать…

Но Варкан заговорил первым.

— Я дождусь тебя, Лим.

Глаза начало жечь, словно в них насыпали мелких льдинок.

— Отец…

— Ступай.

Лим сжал кулаки и вышел. Он замер за дверью, стоя спиной к дому — и к отцу, навсегда прощаясь с ним. Слёзы текли по юному безбородому лицу, Лим не смахивал их, глядя невидящими глазами на плато.

Я видел много прощаний. Люди очень редко понимают, какое из них окажется последним. Они стараются уходить ненадолго, всегда обещая вернуться. Иногда они даже не врут себе.

Лим не врал себе, он знал, что больше никогда не увидит отца. И это разрывало его сердце.