Сердце Бури -3

Глава 1, в которой отчаяние и боль приводят к странным результатам

Она велела водителю ехать домой и, только переступив порог квартиры, вспомнила, что нужно было вернуться в университет.

Наверное, надо было позвонить, предупредить. Наверное.

Но сил не было. Елена только и смогла, что сбросить туфли и плащ у входа. А в комнате без сил рухнула на кровать и уставилась сухими глазами на волны. Открытка выдохлась, и они почти уже не двигались. Елена долго-долго смотрела на это едва заметное покачивание моря, а потом слабой рукой отодрала открытку от стены и бросила её за спину, на пол. На обоях остались некрасивые следы от вырванных булавок, но в душе была ледяная глыба, которая заморозила всё внутри, и Елена просто закрыла глаза. Дыры на обоях? Какая чепуха!

Утром Елена проснулась с ощущением страшной беды. Глянула на то место, где раньше была пришпилена открытка, и вспомнила. И ледяная глыба в груди, которая никуда не делась за ночь, шевельнулась, острой гранью причиняя такую боль, что Елене пришлось уткнуться в подушку, чтобы заглушить крик.

Продышавшись, с трудом поднялась и стала собираться, а когда вышла из комнаты, чтобы обуться и уйти, из кухни выглянул Карел — в домашнем халате, с чашкой кофе и веселой улыбкой.

— Елена? Доброе утро. Как спаслось? — И удивился: — Ты куда?

— В университет.

— Что, даже не позавтракаешь?

— Не хочется, — просипела Елена, чувствуя, что ледяная глыба давит на горло.

Карел быстро отнёс чашку в кухню, вернулся к Елене и засуетился.

— Ты же даже машину не вызвала ещё. Подожди! Хочешь, я тебе кофе сделаю? Или чаю?

— Нет. Позвони, вызови. Я на улице подожду.

— Там собирается гроза! — Карел успел ткнуть вслед выходящей из квартиры Елене зонтик. — Возьми, а то промокнешь!

Елена не глядя схватила его и пошла. Ступеньки лестницы она будто считала, спускаясь медленно, механически перебирая ногами, словно заржавевший автомат, выполняющий свою давно никому не нужную работу.

На улице самочувствие лучше не стало, хотя вокруг было самое её любимое время года — весна. Пробивающаяся отовсюду зелень наполняла воздух нежным ароматом мокрой земли и свежих ростков, чирикали птицы, отчего-то так отчетливо слышимые именно в это время года. Неделя-две, и весна будет в самом разгаре, зелени станет много, птиц — больше, их голоса сольются в общий шум, и вот этого тонкого чувства грядущего праздника природы уже не будет. Но Елена ничего вокруг не замечала — в груди саднило и пекло, а ледяной ком рос, превращаясь во что-то огромное и страшное. Елена давила его, сдерживала, тратя все силы. Вспоминался рубец на руке пана Виктора, и от ужаса у Елены зашевелились на голове волосы, когда она на короткое мгновение представила, что будет, если это вырвется наружу.

Весь путь в машине она что-то судорожно мяла в руке, уменьшая тревогу, — под ногами леденел пол, обивка кресла покрывалась изморозью. Она гнала плохие мысли, но становилось всё страшнее от того, что может случиться. Дышалось со всхлипом от сдерживаемого напряжения и боли, и на руку Елена обратила внимание уже когда выходила из машины — грубо смятая бумажка мешала открыть дверь. Остановившись у лестницы в корпус, посмотрела на свою руку. В ладони лежала смятая картонка. Елена расправила её. Это оказалась карточка с номером телефона. И стоило немалых усилий сообразить откуда та взялась и что это за номер.

А когда сообразила, побежала вверх по лестнице, ворвалась в корпус, расталкивая спешащих на занятия студентов, пронеслась по лестницам на верхний этаж, мимо лаборатории, прямо на чердак. Дверь была, ясное дело, закрыта — где студенты, там не место разгильдяйству. Но Елена приложила к замку подрагивающие напряженные пальцы, и тот мгновенно превратился в кусок льда. Один удар, и лед рассыпался, распался.

Делая судорожные вдохи, Елена покрутилась по пыльному и низкому чердачному помещению, нашла оконце и выглянула. Даже через запыленное маленькое стекло было видно, что на столицу идет огромная туча, закрывая почти всё небо. Срывался дождь, оставляя косые росчерки на грязном стекле чердачного окошка.

Сдерживаясь, Елена дышала открытым ртом. Так, нужно быть осторожной — вокруг огромное количество людей. Она закрыла глаза, откинула голову. Тонкой, самой тонкой, какой только могла, струйкой потянула то темное и ужасное, что было внутри.

Мучительно. Ужасно мучительно!

Хотелось одним движением руки, одним махом выплеснуть всё, что ворочалось в душе, причиняя боль. Выбросить, вымести, взорвать. Но… Но вокруг люди, и надо держаться, и поэтому — тонкой струйкой, медленно, мучительно и очень-очень больно. Её держало только то, что выход был. Был, надо только сейчас слегка снизить накал, а то ведь она не выдержит, не сможет…

Смогла.

Когда стало легче, и Елена открыла глаза, туча заметно уменьшилась, подтаяла, перестала пугать низко свешивающимся черным брюхом. Значит, пора.

И Елена быстрым шагом двинулась в лабораторию. Кинулась к телефону, всё ещё дрожащими пальцами набрала номер и так долго ждала, что чуть не бросила трубку — душа рвалась куда-то бежать, что-то желать, ворочать горы и менять русла рек, а тут сиди и жди, когда медленные тягучие гудки оборвутся и послышится долгожданное «хало».

Наконец!

— Пан Герберов?!

— Да.

— Я согласна, — выдохнула, едва сдержав стон боли.

Пан долго молчал, видимо, соображая, кто и на что согласен. Елена не обратила на это внимания — справлялась с внутренней болью, раздиравшей, словно железные зубы капкана. Она не отдала себе отчета, что не представилась, не поздоровалась, и пан Герберов может и не вспомнить, кому он делал предложения и о чем. Но пан Герберов оказался на диво сообразительным.

— А! Пани Бурнева! — обрадовался он. — А вы на какую вахту хотите?

Елена выдохнула в трубку:

— Где я буду совсем одна.

— А… — чуточку растерялся пан Герберов. — Вообще-то вам положен помощник, но если вы не хотите…

— Не хочу, — это Елене удалось сказать довольно ровно.

— Как скажете. Так на какую же вахту? Через два месяца или через четыре?

— А сейчас? Сегодня? — упавшим голосом поинтересовалась она.

Пан Герберов чуть приуныл.

— Можно, отчего же нельзя? Только у вас же учеба, а вертолет должен идти в ту сторону не позже, чем послезавтра — нам человека снимать с вахты, он и так там сидит вторую неделю сверх срока, не будет он ждать окончания вашей сессии. Да и когда она там у вас…

— Послезавтра меня устроит, а с сессией что-то решу, — Елена кивнула и сглотнула вновь подкатывающий ком. — До свидания.

— Подождите, пани! Не так быстро, — поторопился остановить её пан Герберов. — Вам запрос для учебного заведения нужен?

Елена попыталась разогнать муть в голове. Что ещё за запрос? Но на всякий случай пробормотала что-то невнятное, но утвердительное. Сознание прояснилось, и она уточнила:

— А так можно?

— Да, мы так часто студентов привлекаем… — начал было пан Герберов, явно собираясь рассказать историю привлечения студентов с начала и до самого конца, но Елена не стала дослушивать.

— Да, давайте ваш… — она запнулась — слово вылетело из головы.

— Запрос, — подсказал пан Герберов.

— Да, запрос. Я всё улажу с учебой, — новое шевеление в груди, и Елену замутило.

— Когда вы приедете за ним?

— Минут через двадцать. Только я не сама. Машину пришлю. С водителем. Запишите номер… — Елена продиктовала ошарашенному пану Герберову номер машины и добавила непослушным голосом: — Заодно передайте всё… Всё, что нужно — когда и где… сбор, что с собой… — и давя тошноту, промычала почти неразборчиво: — До свидания.

Наверное, пан Герберов засомневался. Может, даже хотел что-то уточнить, но номера Елены у него не было, а она уже дала отбой и набирала новый номер.

— Машину, — сказала, не поздоровавшись и не представившись. Разберутся без неё. — В центр прогнозирования погоды. У пана Герберова забрать бумаги и быстро в университет. Жду внизу через полчаса.

— Елена, привет. Что с тобой?

Оказывается, рядом стоял Йос и, наклонившись, заглядывал ей в лицо. Елена подняла на него больные глаза.

— А на что это похоже?

Йос отстранился, с сомнением осмотрел её всю и ответил неуверенно:

— Будто ты пила неделю, не просыхая. А теперь вот… Плохо тебе?

И столько сочувствия было в этом вопросе, что у Елены на глазах выступили слёзы. Закусив губу, кивнула. Одна слезинка не удержалась, покатилась по щеке.

— Ты даже не представляешь насколько, — прошептала, вставая. — Извини, мне надо собираться. Времени мало.

Она нашла коробку за шкафом — сложенные, они остались там после переезда в это помещение. Собрала её и принялась складывать вещи: свои записи, несколько справочников, чайник, чашку и ложку, теплую кофту. Клала то, что попадалось на глаза, не думая, не размышляя — лишь бы двигаться, не говорить с Йосом, ничего не объяснять. Закинув на плечо сумку, взяла коробку и пошла вниз.

Машину пришлось ждать, и редкие студенты, проходившие мимо, косились с удивлением на девушку, державшую в руках большой короб. Хорошо, не замечали лед, то и дело намерзавший вокруг её ног. Елена тратила все силы на то, чтобы на мокром асфальте не было заметно ледяной корки.

Машина подъехала и остановилась рядом. Елена обошла её сзади, и нетерпеливо отстукивала носком туфли, ожидая, пока водитель выберется и поможет ей поставить коробку в багажник.

— Что всё это значит? — спросил он, когда груз стоял на заднем сидении, — в багажник коробка не влезла, и протянул Елене несколько документов в тонкой картонной папке.

— Так нужно.

Папку Елена забрала, открыла и попыталась вчитаться в документ.

— Вы можете объяснить? — настаивал водитель, и в голосе его послышалась угроза.

Елена подняла на него взгляд, чуть сощурилась и похлопала по руке, отчего рукав пиджака той серой расцветки, которая делает человека незаметным, вмиг стал жестким и холодным — промерз насквозь.

— А вам положено это знать? — поинтересовалась ядовито.

Оказывается, она хорошо помнила и то, что он отказался везти её в посольство на занятия снурре, и даже слова, которые он тогда сказал. А водитель что-то, видимо, разглядел в этом её взгляде, молча открыл дверцу машины и сел за руль.

— Везете коробку домой, относите в квартиру, — четко распорядилась Елена. — Когда будете нужны, вызову.

И, развернувшись, направилась обратно в университет. Первым делом зашла в деканат.

— Делай ведомость, — и положила на стол запрос. — Мне надо сессию сдать раньше.

Секретарша удивленно уставилась на Елену, перевела взгляд на её руки, в которых не было ничего вкусненького, — бумага не считается, — и спросила:

— А что случилось?

— Срочный проект. Секретный, — отрезала Елена, предупреждая следующий вопрос, и втянула в себя воздух — в груди опять шевельнулось то большое и страшное, что удалось слегка угомонить на чердаке. — И да, кстати. Почему вход на чердак открыт?

Секретарша схватила было телефонную трубку, чтобы куда-то звонить, но Елена накрыла её руку своей.

— Мне очень срочно, — выдохнула она.

И бедненькая секретарша с ужасом отшатнулась, глядя на Елену, которую считала безобиднейшим существом. И быстро принялась за досрочную ведомость. Заполнив ее, прикрепила запрос и, кидая Елене, стоявшей по центру помещения деканата, под ноги испуганные взгляды, бросилась к декану за подписью.

Что уж она говорила, через тяжелую дверь было не слышно, но вернулась довольно быстро и протянула бумаги:

— Вот, держи, — и снова покосилась на пол.

Елена, обуздывавшая нараставшую боль, отвлеклась и тоже глянула туда — у её ног лежала небольшая кучка снега, таявшая и превращавшаяся по краям в лужу.

— Ты не переживай, если кого не найдешь быстро, потом пересдашь. Срочно же, — проговорила секретарша уверенно, но голос её осекся, когда снег и лужа испарились, едва Елена приподняла указательный палец вверх. И остальное было почти не слышно: — И очень секретно…

— Спасибо.

Надо быть вежливее.

Наверное.

Нельзя быть резкой! Не хватало, чтобы кто-нибудь из министерских по части магии подключился, если о ней пройдет сигнал. Но сил у Елены хватало только на то, чтобы держать себя в руках, и всё. Вежливость, сдержанность, даже обычная неловкость испарились — на кону стояло слишком многое.

Ведомость досрочной сессии из деканата творила чудеса. Впрочем, Елена и сама немало потрудилась, чтобы сейчас преподаватели входили в её положение. Поэтому все зачеты и один экзамен она собрала в тот же день, а на следующий нашла тех преподавателей, которых не было накануне. Одного не нашла и легко махнула рукой — сдам осенью, не страшно, другой, поспрашивав что-то по материалу со словами: «Даже не сомневался в ваших отличных знаниях, студентка Бурнева,» — поставил высшую отметку.

И только профессор Грушенский недовольно поджал губы, увидев ведомость досрочной сессии и выслушав сбивчивый рассказ Елены.

— Вы понимаете, студентка, — медленно принялся объяснять профессор, сняв очки и так же медленно протирая их носовым платочком. — Вы ставите себя отдельно от всей массы студентов, будто вы не такая, как все. Министерство образования не случайно установило определенные сроки сессий. Эти сроки были выработаны долгими годами работы высших образовательных учреждений…

Елене легче было сдержать свое внутреннее чудовище, когда она двигалась или хотя бы была на улице. Замок на чердаке уже починили, и, чтобы притушить дикую боль, режущую её изнутри, ей приходилось искать открытое окно где-то подальше от людей, чтобы выпустить это куда-то далеко-далеко в атмосферу, так далеко, чтобы силы уже не имели разрушительных свойств. А здесь, стоя неподвижно в душном помещении, слушая эти душные слова профессора, Елена от того большого и грозного внутри себя вздыхала со всхлипом и с трудом выдыхала, и с каждой минутой всхлип прятать становилось всё сложнее. И когда она втянула воздух уж очень громко, профессор прервал свою занудную речь и, приладив на нос очки, всмотрелся в Елену.

— Если бы я вас не знал… — чуть сбавил он воспитательный тон, вздохнул и, недовольно поджав губы, предложил: — Высшую оценку поставить не могу. Всё же вы не сдаете, как все. Могу поставить хорошо.

Елена, державшая глаза прикрытыми, перевела взгляд на профессора. Молча кивнула. Она бы и на посредственную оценку сейчас согласилась, лишь бы скорее. Профессора, кажется, и такой исход не устроил, но он таки выставил последний экзамен в досрочную ведомость. И Елена почти побежала в деканат.

Положив перед секретаршей лист, выдохнула:

— Я позвоню от тебя, — и потянула к себе телефон.

Секретарша мученически сложила брови, но лишь кивнула. Она бы и Елене отказала — нельзя занимать служебную линию для личных целей, — но не сейчас. Елена стала кем-то другим, кем-то страшным и грозным, и от неё разило ужасом, как от той огромной тучи, что второй день закрывала небо над столицей.

— Пан Герберов, я готова ехать, — на выдохе выговорила она.

— Здравствуйте, пани Бурнева. Отлично, что ж! Ждем вас завтра на взлетной площадке, на рассвете. Прошу не опаздывать.

— А можно у вас где-то заночевать? — неожиданно для самой себя поинтересовалась Елена.

— Хм. — Пан Герберов явно озадачился, но выход нашел, заодно и объяснение придумал сам: — Вы боитесь опоздать, наверное. Очень разумно! Хорошо, добирайтесь к нам, что-то придумаем. Если вы не привередливы, можно и в ангаре прикорнуть.

— Подойдет, — прохрипела Елена — её опять скрутило дикой болью.

— Тогда приезжайте.

Елена нажала на рычаг, отключаясь, и тут же набрала номер, чтобы вызвать машину. Продышалась, сглотнула тяжело и, махнув на прощанье перепуганной деканатской секретарше, пошла на выход — ждать машину. Ей страшно не хотелось снова видеться с Карелом, что-то ему объяснять, и вообще рассказывать. А ведь уже вчера вечером, вернувшись из театра и застав Елену на ногах — она собирала вещи, то и дело ложась на подоконник, чтобы через распахнутое окно вдохнуть воздуха, который, казалось, загустел и с трудом входил в легкие.

— Елена, что-то случилось? Ты какая-то не такая… — присматриваясь к ней, щурился Карел.

— Не выспалась. Извини, мне лечь пораньше, — пробормотала Елена и закрыла за собой дверь своей комнаты.

Поэтому пусть ангар, пусть. Там, наверное, много места. И вокруг аэродром, людей мало и место, должно быть, на возвышенности.

И Елена судорожно, со всхлипом вдыхая, поехала домой, за вещами.

Глава 2, в которой Елена оказывается в летней экспедиции

Конечно, ночевать в ангаре её не оставили.

— Да вы что, пани Бурнева? Мы разве не люди? — суетился старичок-сторож, который оставался на ночь охранять небольшую взлетную площадку и примыкавшие к ней хозяйственные постройки. — Идите вон в домик, там не роскошь, но все же по-человечески.

Елена только кивнула и пошла, хотя ночевка на мешках у одного из сарайчиков её вполне бы устроила — никто не услышит её тяжелого со всхлипом дыхания. И как раз того, что старик всё расхваливал — человеческих удобств — ей не хотелось, наоборот, чем дальше от людей, тем лучше. Елена боялась, что, засни она сейчас, потеряй контроль, тут же всё и рванёт, закрутится ураганом. Она так и просидела всю ночь на стуле, дремая в полглаза, клевала носом. И от каждого клевка просыпалась, проверяя, держится ли, не прорвало ли её.

Утром вышла из домика сторожа рано, только светало, бродила вокруг взлетной площадки, дышала с трудом и болью, считая минуты до вылета, до гор, до свободы.

Первыми подтянулись техники и принялись проверять машину, готовить к полёту, заправлять. О чем-то ругались между собой, а может, дружно кого-то ругали, Елена не прислушивалась. Потом пошли грузчики, которыми командовал нервный крикливый человек, от беготни и воплей которого у Елены разболелась голова: он командовал, как поняла Елена, укладкой вещей в вертолет. Она даже разобрала, как он требовал всё вынести и сложить заново в каком-то совершенно другом порядке.

Чтобы не слушать эти истошные вопли, Елена отошла в противоположный конец вертолётной площадки, села там на высокий ящик и правильно, как её в детстве учили, дышала, глядя на всё нарастающую суету. И уговаривала себя: всё будет хорошо, осталось немного, надо справиться.

Всё.

Будет.

Хорошо.

Когда к ней кто-то подошел с вопросами, а потом стал рассказывать о правилах поведения в полёте, Елена соображала плоховато. Но пошла следом, кивала иногда, когда ей казалось, что нужно кивнуть. Наконец, на неё что-то надели и усадили в вертолет. Недолгая возня, и вот — дикий грохот и тряска забили все звуки окружающего мира, душевную боль и даже мысли, которые ранили не меньше, чем тяжелый колючий ком в груди.

Летели долго. Елена, сильно недоспавшая ночью, даже задремала. Очень хорошо получалось: никто не цепляет, но и заснуть глубоко не выходит.

Вертолет сел, но ещё какое-то время все ждали, когда можно будет выходить. Елена ждала вместе со всеми. Потом Елена снова ждала, но уже одна — пока разгрузят вертолет. Потом ждала деятельно: бродила по станции и вокруг уличных приборов за метеорологом, которого должна была сменить. Он давал наставления и инструкции, из которых Елена не запоминала ни слова. Внутри, казалось, всё изрезано и смято, а экскурсия всё длилась и длилась. Наконец они двинулись к посадочной площадке, к вертолету, и можно бы вот-вот вздохнуть с облегчением. Но нет — разгрузка ещё не закончилась.

Елена отнесла свою сумку в комнату, которая должна была стать её квартирой на время вахты, заблудилась из-за головной боли. Не быстро, но разобралась и, оставив вещи, снова спустилась вниз. И ещё долго топталась вдоль деревянной стены станции и глядела на горы вокруг, мучительно ожидая, когда же…

Наконец.

Все! Отсюда исчезнут!

Дышала трудно, надсадно, и всё сдерживалась и сдерживалась, и мысленно уже стонала и плакала над медлительностью людей, которые никак не могли оставить её в покое.

Сколько продлилось её ожидание, она сказать бы не могла, потому что каждое мучительное мгновенье растянулось на час. Но вот площадка опустела, машина загудела, винты завертелись, земля под ногами задрожала, и вертолет взлетел. Вот он ушел за дальнюю гору, вот и звук его стих вдали, вот — растворился полностью.

Елена ещё немного подождала и…

Наконец выпустила то огромное и страшное, что держала все эти дни в душе, что так ранило её своими острыми краями, причиняя такую боль, от которой дышалось с трудом.

Она кричала в небо, выливая свою боль и отчаяние, выплескивала и выплескивала всё то горе, что давило, резало и рвало её изнутри. Когда ничего не осталось, обессиленная, она упала. В колени ударили мелкие камни дорожки, и Елена ещё долго плакала, не в силах справиться с теми ранами в душе, которые оставило горе. Пришла в себя, когда солнце коснулось противоположного склона горы, с трудом поднялась на занемевшие ноги, вошла в здание станции.

Надо было что-то поесть, ещё — что-то сделать. Но что? Звон в голове, сменивший боль, мешал думать. Елена зачем-то пошла в комнату связи и увидела сигнал — красную мигающую лампочку. А звон, звон, оказывается, был не в голове, это непрерывно звучал зуммер вызова. Елена подошла и, поразмышляв над кнопками и переключателями, нажала несколько.

— Бурнева! Пани Елена! — послышалось далёкое и то ли взволнованное, то ли злое. — Что у вас там происходит?!

Елена почесала бровь и неуверенно переключила тумблер с надписью «прием-передача» в положение «передача».

— Прием, — сказала хрипло и не узнала своего голоса. Откашлялась и продолжила так же неуверенно: — Извините. Осваиваюсь.

И переключила тумблер.

— Почему не отвечали?! — в голосе на том конце провода послышалось облегчение, хотя волнение или злость ещё не улеглись окончательно.

Елена замешкалась, начала отвечать, опомнилась, снова переключила тумблер.

— Гуляла, — проговорила Елена. — Гуляла вокруг, знакомилась с местностью, с оборудованием.

Теперь переключение далось легче, и она услышала:

— А, ну хорошо, ладно. Помните: сеанс связи у нас по утрам, будьте готовы передавать данные за сутки, снимайте показания регулярно, в то время, которое указано в инструкции.

Елена нахмурилась и похлопала ресницами — вот ведь беда, она не запомнила инструкций. Может, то, что ей рассказывали, есть где-то в бумажном виде? Надо будет поискать что снимать и с каких приборов. Она потерла лицо руками и пробормотала:

— Хорошо. — Ругнулась под нос, переключила тумблер и проговорила увереннее: — Хорошо.

Переключая тумблер на прием, подумала, что надо будильник, что ли, поставить, чтобы время не пропускать. Ей сказали:

— Удачной вахты. Отбой, — и с хорошо слышным щелчком отключились.

Елена принялась рыться на полках с бумагами, в ящиках рабочего стола, в развалах на подоконнике. Какую-то книжицу с названием «Инструкция», отпечатанную на машинке, нашла. Видимо, брошюркой пользовались очень часто, — она была потертая, грязная, с растрёпанными по углам страницами. Глаз зацепился за мелкий почерк на задней обложке, отозвался болью — так похож на почерк Алана! Елена судорожно перевела дыхание, выдыхая открытым ртом. Помедлив, включила свет, присмотрелась и выдохнула — да глупости, конечно, почерк другой, просто в сумерках показалось, но в груди снова стала собираться боль, и она заплакала.

***

Елена работала на станции только с утра да ещё вечером выходила снять показания с приборов, ну ещё передавала показания. Остальное время лежала на кровати и смотрела в пространство, чувствуя, как снова разрастается в груди жесткий, ранящий ком. Питалась консервами, да и то, когда работник центра прогнозирования на сеансе связи напоминал о еде вопросами, не нужно ли ей чего, не забросить ли очередным вертолетом каких запасов. А так — просто забывала обо всём, погружаясь в свое горе.

Однажды, когда ком снова стал нестерпимо огромным, Елена выскочила из здания станции. Долго металась по узкой каменистой дорожке, пытаясь справиться, но не смогла, снова закричала — с болью, со слезами и бушующей магией. Крик многократно отразился от ближайших склонов, которые здесь казались близкими соседями. Показалось, даже воздух упруго сдвинулся и тут же замер.

Нет, не показалось.

Елена даже сквозь слёзы видела, как осел снеговой козырек на соседнем склоне. Осел и медленно-медленно пополз вниз. Она ещё какое-то время плакала и смотрела на это движение, пока не поняла, что оно означает. На её глазах зарождалась лавина!

Ведь весна. Снег подтаивает и легко превратится в огромную снежную реку, волокущую за собой все живое и мертвое. Сложив два и два, Елена замерла на полувдохе, а потом всю свою боль, всё отчаяние направила на снежный поток, который всё быстрее скользил вниз.

Теперь она кричала от усилий, с которыми пыталась остановить то, что натворила. Снежная масса, пропитанная водой, была тяжелой и уже набрала немалый ход. Чтобы остановить её, нужна была такая сноровка, какой у Елены не было. Но у неё была магическая сила, огромная, удвоенная, а то и утроенная болью, и силы этой было не жалко. И Елена исчерпала её до донышка, до внутреннего опустошения, но лавину притормозила, разбила на несколько ручьев, направив их в разные стороны и вверх по склону.

А потом, когда потоки снежной массы на противоположном горе замедлялись, останавливались, застывая причудливо вздыбленными фигурами, сидела на снегу с непривычным ощущением сосущей пустоты в груди и смотрела в никуда. Елена покачивалась, будто на ветру, хотя ни единого дуновения не было. И только шептала: «Алан, Алан, как ты мог! Как мог!..»

Мысли будто стали в неразрывный хоровод: как он мог обмануть? Как? И почему она поверила? Елена снова окуналась в воспоминания — в слова, прикосновения, взгляды, ласки. Всё это было? Да. И было правдой? Да. По крайней мере, ей так казалось и сейчас, и тогда. Она не видела фальши, и от этого чувствовала себя вдвойне ужасно: обманулась тогда и продолжает обманываться сейчас. Неужели она и в самом деле такая глупая и не знает людей?

Временами её захлёстывало отчаяние, и она выла, бродя по станции и вокруг неё. Как она поверила? Зачем? Почему?!

Иногда накатывала надежда, что всё это привиделось или просто какой-то фокус. Но всё чаще её спутником становилось отчаяние.

Часто она бродила вокруг здания по вечерам. После захода солнца резко становилось холодно, но она не замечала этого, как не замечала, что промерзает насквозь. Она потеряла чувство времени и просыпалась к выходу на связь только потому, что ложилась теперь прямо в комнате связи, и зуммер вызова будил её. Она забросила сбор показаний, прямо на сеансе связи прощупывала атмосферу и давала не показания приборов, а озвучивала свои ощущения. Если что-то не могла перевести в цифры, как, например, скорость ветра, придумывала.

Не сразу, но в центре прогнозирования стали догадываться, что с ней происходит что-то неладное. Сначала ругались, что долго ждут ответа на вызов, требовали пунктуальности, потом стали уточнять данные, потому что они стали сбивать целостную картину специалистам центра. Потом стали требовать более серьезного отношения и грозились снять её с вахты.

Однажды Елена проснулась от того, что замерзла. Её колотила крупная дрожь, голова была такая тяжелая, что от подушки не оторвать. Она осмотрелась мутным взглядом и увидела мигающий глазок вызова, который шел почему-то беззвучно. Елена взглянула на часы. Два часа. День или ночь? Она потрясла головой, чтобы прогнать туман. Но голова закружилась, а мысли четче не становились.

Единственное, что она поняла — ей плохо, очень плохо, и нужна помощь. Она кое-как добралась до передатчика и нажала кнопку вызова. Ей долго не отвечали. А потом послышался щелчок и недовольный голос спросил:

— Кто говорит?

— Елена Бурнева, станция номер тысяча три.

— А, вы та самая засоня, что не вышла на связь? Вы там упились в стельку, что ли? А ещё молодая такая! — с той стороны на неё кричали, и в голосе было столько возмущения, что Елена разобрала его даже через туман в голове.

— Слушайте, — проговорила она слабым голосом, — мне плохо. Совсем нехорошо.

— Ну так пить надо меньше! А то наберут с собой на вахту горячительного, от помощника откажутся, чтобы никто не мешал пьянствовать, а потом…

Елена вырубила связь. Постояла у передатчика с закрытыми глазами, тяжело дыша. Снова стала вызывать центр.

— Вы почему это, пани, связь обрывает? Это вам шуточки, что ли?! — возмущался оператор, снова приняв её вызов.

— Вы меня вообще слышите? — спросила Елена. — Врача можете позвать? Мне плохо.

— Какого ещё врача?! — возмущался оператор. — Может, тебе пару ящиков отрезвителя?

Елена пропустила возмущенную тираду мимо ушей, а когда голос на том конце провода стих, сказала устало:

— Запишите. Я запрашиваю консультацию доктора Любицкого. Слышите?

— Я-то запишу, я запишу! — возмущался на той стороне человек. — Я ещё запишу и передам, что вы не следуете правилам, что бессовестно нарушаете их!

Елена снова вырубила связь — ей было холодно, от холода колотило, и выслушивать все эти угрозы совершенно не хотелось. Она перебралась обратно на лежанку, закуталась в одеяло и сидела, стараясь не заснуть, чтобы не пропустить вызов, когда будет сеанс связи с Сашей. Но всё же пропустила — проснулась, когда в окно светило яркое дневное солнышко, а сигнал вызова орал, не переставая уже, кажется, очень давно — именно он мешал ей спать последние, примерно, несколько часов.

Что происходит? Почему вызывают? Она совсем забыла, что просила консультацию врача…

— Елена, что случилось? — слышался встревоженный голос Карела. — Ты просила Любицкого, но он сейчас не может. Есть другой доктор. У тебя что, травма?

Елене хотелось закричать — ей нужен был Любицкий! Но самое большее, что она смогла, так это хрипло пробормотать в микрофон:

— Мне плохо.

— У вас есть температура, Елена? — сквозь помехи слышался крик какого-то неизвестного мужчины. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Нет. Да. Не знаю.

— А что беспокоит?

— Голова. Болит сильно. Туман. Очень холодно, — Елена посмотрела на свою руку.

При свете дня она казалась какой-то страшной: костлявой, изжелта-серой, неживой и дрожала крупной дрожью.

— Елена, ты упала? — неизвестного мужчину перебил крик Карела. — Переломов нет?

— Карел… Помолчи, а? — выдохнула Елена. — Может, и падала. Не помню. Но мне плохо.

— Пани Елена! — снова зазвучал голос незнакомого врача. — Вы можете найти аптечку? На станции должна быть аптечка. Там лекарства…

Елена не дослушала. Ей стало жарко и захотелось спать, и так сильно, что противиться не было сил. Опустив голову на руки, она уплыла куда-то на горячих и мягких волнах.

Проснулась резко. Вокруг было серо, динамик аппарата радиосвязи равномерно и тихо шумел. Кажется, она уснула прямо посреди разговора. Вот незадача! Хотелось пить, но даже просто дышать было больно. Елена поплелась к двери — там, за зданием станции, на северном склоне, в ложбинке, иногда оставался снег после ночных заморозков, холодненький и вполне вода, только в рот положи.

Она умывалась снегом, который почему-то ручьями стекал по её рукам и совершенно не охлаждал, и тут ей показалось, что вдалеке что-то шумит. Шум нарастал и превратился в грохот. Елена пошла к вертолетной площадке, и ветер принялся трепать мокрые пряди волос. На пятачок у станции садился вертолет. Винт ещё крутился, но дверь отошла, и наружу посыпались люди. Двое бежали прямо к ней, она видела их, как сквозь воду, и не узнавала.

— Елена! — первый схватил её за плечи и стал поворачивать и так, и эдак. — Что с тобой? Почему ты мокрая?!

Карела Елена узнала по голосу.

— Пить хочу, — прохрипела в ответ.

Другой человек потрогал её лоб, шею, полез чем-то холодным ей за пазуху, отводя её слабые, сопротивляющиеся руки, и сообщил Карелу, будто Елены и рядом не было:

— Она вся горит, дыхание ужасное. Похоже, у неё пневмония.

— Но она маг. Маги не болеют.

— Глупости, пан Карел. Болеют все, просто маги крайне редко и никогда сильно. А раз заболела ваша Бурнева, значит, заболела. Давайте сразу в транспорт.

Карел поднялся сам, поднял Елену и, подпирая её плечом, медленно повел к вертолёту. Вокруг суетились какие-то люди, кто-то подбегал и что-то спрашивал, кто-то что-то носил из вертолета и обратно, а Елена отрешилась от этой суеты и просто шла, опираясь на что-то прочное и надежное, и старалась не уснуть, хотя ей опять было жарко, веки отяжелели и сами собой закрывались. Но в вертолете сознание всё же ускользнуло. В себя она пришла в вертолете под горой меховых одеял, взмокшая от пота, с притихшей головной болью, с рвущимся из груди кашлем.

— Елена, Леночка, — Карел держал под одеялами её руку в своей, а его лицо было почти у самого её лица. — Мы уже летим обратно, тебе сделали несколько уколов, мы тебя выходим, не волнуйся, теперь все будет хорошо.

Елена тихо засмеялась, а из глаз потекли слёзы — она тоже когда-то так говорила.

— Ты в надежных руках, верь мне, — кивал Карел, глядя на неё, а его лицо, и так расплывчатое, совсем потеряло очертания, став просто одним из цветных пятен. Елена закрыла глаза — уснула.

Глава 3, в которой Елена идет на поправку и соглашается выйти замуж

Елена всплывала из горячего, тяжелого сна рывками, от этого в памяти оставались отдельные картинки. Вот невыносимый грохот и странный потолок над головой, такой весь в заклепках, с трубой, притороченной бандажами. Вот теплый ветер на лице, а над головой голубое небо, смутно помнилась тряска машины, потом — лицо какого-то мужчины, что-то говорившего в сторону. Каждое отдельное слово было понятно, а смысл фразы уплывал. И всё это перемешивалось в горячем бульоне жара, приправлялось странными, будто вывернутыми, снами, когда улицы кажутся узкими шлангами, в которых можно ползти, только прилагая страшные усилия, а небо — скукоженной черной бумагой, царапающей голову.

Жар кончился внезапно — Елена однажды проснулась в своей постели, в окно светило ласковое утреннее солнышко, голова не болела, дурные сны ушли, будто и не было, и только слабость во всем теле чувствовалась такая, что даже голову повернуть не хватало сил. Елена сделала не меньше десяти вдохов-выдохов, пока собралась с силами и смогла повернуть голову в другую сторону. На глаза попались следы от сорванных с обоев булавок, почему-то напомнившие Елене рану, уродливую и болезненную. Она сморщилась, закрыла глаза и ещё долго так лежала, набираясь сил, чтобы просто отвернуться от стены.

Зато потом долго рассматривала пузырьки и коробочки на столе, стойку капельницы рядом с кроватью — пустую, отставленную подальше, рядом табурет, на котором что-то стояло. Елене хорошо был виден только стакан, остальное — только угадывалось. Наверное, блюдце или ещё лекарства.

Глядя на стакан, Елена вдруг ощутила такую жажду. Потянулась к стакану, но подняться не смогла. Долго-долго собиралась с силами и наконец повернулась набок. И ещё после одной длинной паузы приподнялась на локте, чтобы встать. В общем, к тому моменту, когда она смогла поднести стакан ко рту, взмокла, как мышь, руки крупно дрожали, отчего стекло стакана мелко стучало о зубы.

Странным казалось, что стакан с каждым глотком, которые тоже удавалось сделать с трудом, становился тяжелее, а когда оказался пуст, и вовсе выскользнул из руки, упал на пол и раскололся. Елена уперлась рукой в край кровати и смотрела на два куска стекла. Сил встать, чтобы убрать, не было. Хотелось лечь и уснуть, но встать всё-таки было необходимо, потому что теперь ей дико хотелось в туалет. Прикусив губу, Елена тяжело дышала, смотрела на осколки стакана и не могла решиться ни на одно движение.

Но тут дверь в комнату распахнулась, и на пороге показалась фигура. Елена видела почему-то не очень четко, но Карела узнала сразу. Да и кто ещё может быть в их квартире, кроме него?

Он метнулся к ней, на ходу резким движением свернув от осколков в сторону, упал на колени рядом с кроватью и с тревогой всматривался в её лицо.

— Что? Что случилось? — мягко спросил, подставляя руку под её плечи, чтобы Елена могла лечь.

— Стакан. Разбила. В туалет, — просипела она. — Хочу.

— Ах ты, бедолага, — тихо забормотал Карел, приподнимая её над кроватью одной рукой, а другой быстро откидывая одеяло и подхватывая под колени. — Держись, хорошая моя, я отнесу.

Елена прикрыла глаза, опершись лбом о его грудь. Как же хорошо, что он не стал спорить! В душе её разлилась благодарность.

— Ты же моя хорошая, — продолжал бормотать Карел успокаивающим, даже убаюкивающим тоном, — сама не справишься, вон, даже стакан не удержала, слабенькая совсем. Я помогу.

Он устроил её в туалете, вышел, плотно закрыв за собой дверь, и, кажется, даже отошел подальше, чтобы не смущать, потому что его голос слышно было очень издалека.

— Как нужно будет возвращаться, зови. Я отсюда услышу.

Но Елена долго молчала, собираясь с силами, — слабость мешала даже говорить, — а потом всё же позвала:

— Карел.

Голос звучал еле слышно, и Елена сделала ещё несколько вдохов, чтобы позвать громче, но он всё же услышал, вошел, снова поднял её, словно тяжелую куклу, подхватил на руки и отнес в комнату. Елена лежала, тяжело дыша, совершенно без сил, будто это она несла его, а не наоборот. Ни рукой, ни ногой двинуть не могла. Карел заботливо одернул её ночную рубашку, накрыл одеялом, проверив, не завернулось ли где.

— Сейчас я вернусь, — сказал и тихонько улыбнулся. — Приберусь только.

Он собрал стекло, принес мокрую тряпку, протер от мелких осколков пол — на всякий случай, и вернулся, обсушивая руки полотенцем. Опять присел у кровати так, чтобы глаза были на одном уровне, спросил тихо:

— Хочешь чего-нибудь? Есть суп, пюре овощное.

Елена качнула головой — нет, прикрыла глаза и провалилась в сон.

***

Выздоравливала она медленно. Карел, как нянька, уговаривал её поесть, кормил с ложечки, вливая в неё бульон, на руках носил в туалет. Когда она чуть набралась сил, выносил на балкон в своей комнате. На дворе уже было в разгаре лето, и Елена дышала теплым сладким воздухом, смотрела на зелень, на новую стройку, начавшуюся чуть в стороне от их дома с чувством огромной потери — жизнь идет, а она всё никак не может поправиться.

Карел приводил к ней врача каждые два дня. Говорил:

— Он самый лучший, он вообще светило, очень ценный и занятой специалист. Но и ты у нас ценность не меньшая, поэтому… В общем, он лучший, надо делать, как он говорит, и ты встанешь на ноги.

Врач молча, с чуточку недовольной миной осматривал, выслушивал, думал, хмуро глядя на неё. Прописывал что-то или не прописывал и уходил. А Карел во время этих визитов молчал, с волнением следил за его действиями, а потом ловил каждое слово. Елена только удивлялась: надо же, как Карел волнуется!

А ещё он ограждал её от всех нежелательных контактов. Как-то кормить её пришла пани Бронислава. Елена и забыла, что у них в доме хозяйничает эта умильная женщина с влажными глазами, и тем неприятнее было увидеть её снова. А когда домработница присела у кровати Елены и принялась что-то щебетать о необходимости поесть и тыкала ложкой в рот, Елена просто отвернулась и пролежала молча с закрытыми глазами, пока домработница с сетованиями и причитаниями: «Надо кушать! Как поправиться, если не кушать?!» — не вышла из комнаты.

Карел вернулся нескоро, но Елена слышала, с какой жалобной интонацией звучал голос пани Брониславы на кухне, когда она рассказывала, видимо, об отказе больной от еды. Елена ожидала, что Карел придет и начнёт её уговаривать, а потом и давить, мол, так вести себя нельзя, надо выполнять назначения врача и вообще быть хорошей девочкой. Но Карел заглянул в комнату, заметив, что она не спит, вошел, прикрыл дверь, тихонько сел рядом. Помолчал, а потом спросил:

— Не хочешь, чтобы пани Бронислава к тебе заходила?

Елена, подивившись его проницательности и пониманию, ответила тихим слабым голосом:

— Не хочу. И слышать её не хочу.

Карел вздохнул тихонечко и кивнул. Похлопал её по руке и встал.

— Хорошо. Ты только не расстраивайся.

Принес еду и сам накормил. И вообще, пани Бронислава будто исчезла. Елена даже немного обрадовалась, что Карел, верно, уволил её.

Потом как-то заглянул к ней в комнату после телефонного звонка. Позвал осторожно:

— Елена, не спишь?

Она дремала, но легко проснулась и повернула к нему голову.

— Твоя бабушка звонит. Хочешь с ней поговорить? Я занесу к тебе телефон.

Елена отрицательно качнула головой. Что она ей скажет? «Бабушка, я поправляюсь»? Не поправляется. «Бабушка, не волнуйся»? Тоже глупость, она всё равно будет волноваться. Рассказать нечего, спросить ни о чем не хочется, выслушивать же бабушку сил в себе Елена не чувствовала. Карел погрустнел, но кивнул согласно и прикрыл за собой дверь. Елена расслышала, как он проговорил в трубку:

— Пани Галина, простите, пожалуйста. Елена ещё слишком слаба. Ей сейчас лучше отдыхать.

Иногда он приходил вечером, садился рядом и сидел молча. Иногда вздыхал, иногда что-нибудь говорил коротко: что созрели ягоды или на их улице открылся магазин. А однажды сказал:

— Елена, Елена, мне иногда хочется тебя обнять и закрыть собой. Чтобы защитить.

— От чего? — усмехнулась Елена.

— От всего плохого, — двинул одним плечом Карел, как будто и так понятно — от чего ещё защищать? — Я бы замуж тебя взял. Ты бы пошла за меня?

И так легко об этом спросил, будто интересовался, какого сока ей сейчас больше хочется — яблочного или томатного. Елена смотрела в окно, где виднелась верхушка дерева, зеленого, какого-то пушистого. Она мелькала самой верхушкой, гнулась под ветром. Над ней вспархивала и садилась птичка, то ли просто искала место поудобнее, то ли где-то ниже у неё было гнездо. Пальцы нащупали на стене раны — следы от вырванных булавок. Елена только сейчас отчетливо поняла, что всё, ждать больше нечего.

Не будет больше прогулок с Аланом. Ни ночью, ни днём, ни по берегу, ни под парусом — никаких и никогда. Не будет над ними шуметь ветер в кронах сосен, растущих на тощем грунте скал, не будет море биться о берег для них двоих. Она из-за болезни даже в Суметан-Уми не попадет, не сможет посмотреть в глаза Алану, спросить о том, о чем хотела.

А Карел — вот он, сидит рядом, молчит, терпеливый, как… просто не представить, как кто. Заботится. В горы примчался, забрал её, теперь вот лечит, оберегает ото всех, с ложки кормит, на руках носит, выгнал домработницу. Он же ещё в интернате по ней вздыхал — кто-то говорил об этом… Она, Елена, не давала ему ни шанса, даже наоборот, отталкивала. А он вот верный какой, ходит за ней хвостом, терпит. Какое же у него к ней чувство?! Такого на двоих хватит.

И, потрогав на прощание рваные следы на обоях, Елена глянула на Карела и тихо выдохнула:

— Наверное, пошла бы.

Он посмотрел на неё спокойно, будто не услышал или не поверил, а потом осознал наконец, что она ответила, уперся в неё взглядом расширенных глаз и так смотрел, не моргая.

— То есть… Ты правда?.. — тряхнул головой, справляясь с собой, а потом, как уже много раз в последнее время, опустился на колени у её постели и спросил, глядя серьезно и испытующе: — Елена Бурнева, ты выйдешь за меня замуж?

Елена усмехнулась горько и ответила одними губами:

— Да.

Глава 4, в которой проходит подготовка свадьбы

Карел и до этого часто был рядом, а теперь казалось, что вообще всё своё время проводит у постели Елены. Даже есть приходил к ней. Держал на весу тарелку и что-то рассказывал или делился впечатлениями. Ел, жмурясь от удовольствия.

— Может, и у тебя аппетит проснётся? — шутил и подмигивал.

Он лучился радостью, и Елена слабо улыбалась, глядя на него, — удивительно было видеть его счастливым.

Они обсудили множество вопросов: как, где и когда играть свадьбу, ехать ли в свадебное путешествие, как менять быт после свадьбы. Карел с видимым удовольствием, даже наслаждением обсуждал все эти подробности, завел даже специальную тетрадь, куда записывал особенно ценные идеи. А он прямо-таки фонтанировал идеями.

Играть свадьбу решили в конце лета. Елена хотела бы попозже, осенью. Но у Карела начинался новый сезон в театре, и уже сейчас планировалось начало подготовительных работ, а значит, ему придется чаще уходить из дома и времени на хорошую подготовку точно не будет. Да и у Елены с осени начнётся учеба, а ещё раньше, едва она поправится, — работа в лаборатории. «Так за буднями и праздник потерять можно», — сказал Карел, и Елена поняла, что он искренне огорчен, и если оттягивать свадьбу, то с её стороны это будет свинство и черная неблагодарность. И она согласилась на конец лета, но тут же сказала то, что Карел наверняка не поддержит:

— Я хочу скромную свадьбу. Чтобы людей — минимум. — И, видя, как на его лице мелькнуло разочарование, пояснила: — Мне тяжело будет слишком шумное торжество.

А сама загадала: если он сейчас станет настаивать или хоть словом возразит, то она просто откажется выходить за него, и всё, никаких вопросов больше не будет. Но Карел будто прочитал её мысли и возражать не стал, задумался. А потом что-то мелькнуло в его глазах, какая-то идея, и он заулыбался и согласился, даже, кажется, с радостью.

— А ты права, Елена. Пригласим только самых-самых близких, чтобы совсем ограниченный круг. Как думаешь?

И Елена кивнула — да, только самых-самых, именно этого она и хотела. В свой список она включила бабушку, маму, Степанку, пани Кристину и няню Мартину, ещё — Любицких, Сашу и Иву. А Карел надолго задумался — он оказался не готов так быстро назвать гостей со своей стороны, разве только родителей.

Разговоры разговорами, но едва всё более-менее обсудили, Карел серьезно взялся за подготовку — засел у телефона, обзванивая по разным вопросам десятки людей, и Елена дремала под его мерный голос, звучавший из коридора. Иногда он заходил к ней обсудить что-нибудь: место банкета, оформления зала, время регистрации, букет невесты или меню. И всегда светился счастьем, чмокал Елену в лоб или гладил по руке, и Елене становилось даже чуточку совестно, что она так долго отталкивала неплохого, в сущности, человека, который, к тому же, очень хорошо к ней относится.

Да, бабушке она позвонила сама. Карел предлагал сделать это за неё, но Елена покачала головой — нет, это её родные, её семья, и сообщать о таком событии как свадьба нужно самой, даже если это не вызывает восторга. А что бабушка не будет слишком рада, Елена почему-то не сомневалась.

Так оно и вышло.

— Еленочка… Да ты не шутишь? В самом деле замуж? — пробормотала растеряно бабушка, услышав новость.

Елена устало откинула голову к стене и прикрыла глаза — она сидела у телефона. Карел предлагал принести телефон ей в комнату, но Елена отказалась — сколько можно лежать? Пора уже подниматься, начинать жить, двигаться.

— Да, бабичка, пойду. Это не шутка.

— А за кого? — спросила как будто с обреченностью.

— За Карела. Ты его должна помнить, мы как-то с ним приезжали поздравлять с новогодьем.

Бабушка вздохнула, помолчала и перевела разговор на другое — какой подарок на свадьбу хотелось бы. Уже прощаясь, сказала, будто и не надеялась, что Елена прислушается:

— Платье-то хоть до свадьбы не показывай жениху.

И Елена задумалась над этим, когда положила трубку. Свадебное платье — это важно, не будет же Карел сам этим заниматься? У него и так хлопот ого-го сколько, вся подготовка, считай, на нём. А тут и примерка требуется, и взгляд со стороны. Елена сделала то единственное, что могло бы помочь в этой ситуации, — набрала номер Лёки. К сожалению, та не ответила. Оно и понятно — лето, все разъехались отдыхать.

Но Елена всё же повторила попытку. Позже, вечером. Как раз была одна — Карел помчался лично решать какие-то вопросы и ещё не вернулся, а значит, никто не услышит её разговор даже случайно. А Елене хотелось, чтобы никто не услышал. Лёка будто почувствовала, что момент удачный, и отозвалась.

Перекинувшись парой дежурных фраз, Елена спросила:

— Лёка, как думаешь, какое свадебное платье мне бы подошло?

Приятельница засмеялась и сказала, что при её росте и фигуре больше подошло бы не платье, а брючный костюм.

— Ты высокая и худая, на такой фигуре отлично смотрятся белые брючные костюмы. А жилет можно какой-нибудь с золотой вышивкой.

Елена была ошарашена таким предложением. Представила себя в белых брюках и белом пиджаке, а потом представила рядом Карела, который, наверное, наденет фрак, — вот они забавно будут смотреться! — и твердо отказалась.

— Тогда… — задумчиво потянула Лёка, — тогда надо идти по магазинам. И знаешь что? Не по свадебным. Я бы поискала что-то вечернее, такое, знаешь, вроде простое, но чтобы с изюминкой, от которой просто ах!

Приятельница, как всегда, была эмоциональна, и Елена не очень поняла, что имелось в виду.

— Лёка, а давай пройдемся по таким магазинам. Ты же знаешь их все? Только, может, через неделю — я ещё немного приду в себя…

После небольшой паузы Лёка осторожно спросила:

— Так ты, что, и в самом деле выходишь замуж?! За… кого? И что случилось? Почему сил набраться?

Елена вздохнула, как перед прыжком в бассейн, и сказала:

— Я болела, тяжелая пневмония. А замуж — за Карела.

— За Карела… — то ли удивлённо, то ли возмущенно выдохнула Лёка, но тут же замолчала, и молчала долго, а потом предложила:

— Давай тогда так. Если ты ещё слабая, я пройдусь по магазинам, присмотрюсь. Это же долго — этих магазин много. А как присмотрю варианты, позвоню, и мы устроим примерку. Ты как раз придешь в себя, да и время сэкономим.

Елена даже улыбнулась от облегчения — не любила она магазины, примерки, суету продавщиц, и предложение Лёки казалось отличным выходом.

— Хорошо, давай, — ответила почти весело, и они попрощались.

У Елены даже сил прибавилось: появился аппетит, она уже сама выходила на балкон и подолгу там сидела, дыша теплым летним воздухом. Правда, было неловко ходить через комнату Карела, особенно, когда его не было дома. И она сказала ему об этом. А Карел только улыбнулся и поцеловал её в висок.

— Мы уже почти одна семья. Не стесняйся.

И у Елены в груди стало тепло от его понимающих интонаций, его терпения и своей слепоты: как она могла не замечать, какой он хороший?

Как-то в ванной она особо пристально посмотрела на себя в зеркало и расстроилась. Болезнь будто выпила из неё все соки: она сильно похудела, хотя и так никогда не была толстой, нос заострился, скулы сильно выделялись на лице, а глаза будто запали. И как же платья? Лёка будет их подбирать по её прежней фигуре, и они окажутся не по размеру, ведь подруга помнила её совсем другой.

Однажды вечером Карел деликатно постучал в дверь её комнаты.

— Елена, тебя к телефону. Какая-то девушка.

Елена стряхнула дремоту и поспешила встать — это Лёка, точно она, больше-то и некому. Но как она ни спешила, слишком уж быстро не получилось, она запыхалась, и когда говорила: «Хало!» в трубку, получилось так, будто она задыхается.

И как она пойдет в этот поход по магазинам, если едва до телефона добралась, а уже одышка?

— Привет, Елена, — Лёка, как всегда, лучилась радостью. — Есть чем записывать? Тогда пиши. — И продиктовала список примерно из десяти магазинов. — Смотри, я предупредила продавцов, в некоторых магазинах даже согласились отложить. Запомни: откладывала на твоё имя, поэтому называешься, и тебе выносят для примерки платье. Все они недешевые, запасайся приличной суммой.

— А когда ты сможешь? — перевела наконец дыхание Елена.

Лёка замялась.

— Извини, Елена, я не смогу с тобой поездить — тут возник один срочный проект, да ещё с выездом за город, так что в ближайшую неделю-две я даже дома не ночую.

Елена сникла. Настраиваясь на эту поездку, она пыталась придумать, что хорошего там будет, и ей рисовалось, как они с Лёкой зайдут в какую-нибудь кофейню и посидят полчасика, о чем-то пустом поболтают, и она, Елена, опять подивится оптимизму приятельницы, а может, даже подзарядится от неё. Это наполняло её таким-сяким энтузиазмом, а тут — такое.

— Как жаль… — выдохнула она.

— Мне тоже, — показалось, что у Лёки погасла её обычная улыбка. — Давай, поправляйся. До встречи.

Елена положила трубку и осталась сидеть. Она не подумала ещё кое о чем: о прическе и макияже. Понятно, что будут самые близкие, но будут же фотографировать — сама слышала, как Карел договаривался с фотографом, — значит, надо выглядеть хорошо. До свадьбы оставалось всего две недели, и стоило поторопиться. Тяжело вздохнув, Елена наметила для похода завтрашний день. Наверное, и магазины не готовы ждать бесконечно, ещё выставят отложенные платья на продажу…

— Кто звонил? — выглянул из кухни Карел.

— Лёка, — Елена слабо улыбнулась. Врать Карелу не хотелось, но и говорить про платье — тоже. Ведь он же точно махнёт рукой на плохую примету — увидеть платье невесты до свадьбы, — и обязательно помчится с ней по магазинам. И Елена немного схитрила: — Я же совсем забыла пригласить её на свадьбу. Но она и не сможет, наверное. У неё новый проект за городом. И это надолго.

Карел заметно смутился, а Елена вдруг вспомнила, что у него был короткий роман с Лёкой. Вот это она, конечно, неловко придумала! Но Карел вопросов больше не задавал и вернулся на кухню.

На завтра она вызвала машину и первым делом поехала в парикмахерскую — сделать торжественную прическу, чтобы уже с ней примерять платья, разъезжая по адресам с листочка. К огромному облегчению Елены, большая часть магазинов была в центральном универмаге, а значит, не придется много ездить. Сама с собой Елена договорилась, что если устанет, то сразу же зайдёт в ближайшее кафе и будет отдыхать с чашечкой чая или кофе. Даже если это придется делать после каждого магазина.

Но даже и так, с остановками на отдых, обойти она смогла только те магазины, что были в центральном универсаме — на большее сил не хватило. Впрочем, жалеть было не о чем, потому что платье она нашла. Оно удачно подошло по размеру и выглядело именно так, как говорила Лёка — просто, но с изюминкой: прямое, из тяжелой струящейся ткани, с перламутровым отливом, с открытыми плечами и огромным полупрозрачным бантом, декорированным блестящими камешками.

Еще и продавщица в этом магазинчике была чем-то похожа на Лёку — не бегала, не суетилась, помогала надеть платье и потом дала дельный совет:

— Если на свадьбу берете, то и фата не нужна. Что-то в прическу вставить похожее, — и кивнула на бант в камешках, — и будет очень хорошо. Ну и туфли, — кивнула, придирчиво осмотрев фигуру Елены в платье.

А потом подняла глаза на её лицо и тихо охнула:

— Вам что, плохо?

Да, Елене стало плохо. Она устала, и ей хотелось только одного — лечь, неважно даже где, просто лечь и полежать. А если ещё туфли искать… Но если не купить их сегодня, значит, уже никогда, а выйти на торжество в свадебном платье и в босоножках, как сейчас, — не новых, сплетенных из коричневых кожаных ремешков, — никуда не годится.

Девушка-продавщица сама побледнела.

— Пани, присядьте, присядьте. Я сейчас схожу в обувной, он тут, недалеко, принесу несколько пар. Пожалуйста, только не переживайте!

Усадив Елену у примерочной, поставила перед ней стакан воды и убежала. Довольно быстро вернулась, принесла целую пирамиду обувных коробок.

Примеряла пару за парой, заставляя Елену встать, пройтись, чтобы оценить удобство колодки, снова усаживала и примеряла следующую. Наконец, подобрали удобные мягкие туфли на невысоком каблуке, и Елена готова была расплакаться от слабости и благодарности к этой незнакомой девушке.

Та помогла переодеться в своё, отпарила помявшееся во время примерки платье, упаковала его и, вручая Елене, сказала:

— Все же желаю вам счастья.

Елена чуть нахмурилась — почему «всё же»? А девушка-продавщица чуть улыбнулась:

— Никогда бы не подумала, что вы счастливая невеста, если бы нас заранее не предупредили.

Елена посмотрела на неё пристально и, благодаря, отвела взгляд:

— Спасибо, пани, вы мне сильно помогли.

***

В какой-то момент Карел исчез из дому — хлопоты и начавшаяся в театре подготовка к сезону захватили его полностью. Елене было немного совестно, что она вот так устранилась от помощи. Уже давно пора бы встать на ноги, а на неё временами накатывали приступы такой слабости, что приходилось пережидать их, словно старушке — приступы боли.

Сердитый доктор, который заезжал к ней теперь только раз в неделю, говорил недовольно:

— А что вы хотите, голубушка? Двухсторонняя пневмония — это вам не шутки. Не забывайте пить лекарства и больше отдыхать. И способности свои не применяйте, поберегите дар. Я сообщу пану Карелу.

Карел, заботясь, снова вернул домработницу — по дому требовалась помощь. А Елена отдыхала, сидя на балконе, чтобы не видеть пани Брониславу, тихой тенью шмыгающую по квартире.

Старалась смотреть в небо до самой свадьбы и вообще ни о чем не думать.

Глава 5, в которой играется свадьба

Свадьба получилась пышная. Настолько пышная, что Елена, чувствовавшая себя такой же гостьей, как и другие приглашенные, пораженно молчала до самого вечера.

Сначала она онемела, когда узнала, что Карел снял на один день особняк. Там Елена одевалась, там ей делали прическу и макияж приглашенные мастера.

— Да зачем же это нужно? — удивлялась она.

Но Карел ласково обнял её за плечи и завел внутрь.

— Леночка, нужно, чтобы всё было красиво. Знаешь, какие тут фотографии получатся, когда я буду тебя выводить к машине? У! — и он восторженно прикрыл глаза. — А у нас подъезд хоть и новый, но выглядит так себе, не для свадебных фотографий, поверь мне.

Наверное, было и в самом деле красиво. Потому что когда Елена медленно шла по ступеням вниз, к Карелу, сияющему улыбкой, со всех сторон слышался хор фотоаппаратных щелчков.

Да, как они с Карелом и договаривались, на ступенях не было бесконечной вереницы гостей. Но была бесконечная вереница людей с фото- и киноаппаратами, которые весь этот выход снимали. От этого Елена тоже задохнулась и не смогла сказать ни слова.

Шла она медленно не столько из торжественности, сколько из осторожности — новые туфли не очень хорошо сочетались со слабостью в ногах. Елена так и не окрепла полностью после болезни, и эти приступы слабости, хоть и становились слабее, но совсем не проходили. И в целом, как потом можно было видеть на кинохронике и по телевидению, получилось неплохо, но позирования в этом медленном ходе по лестнице не было и в помине — Елена просто боялась упасть.

— А что за платье? — спросил Карел, всё так же искренне улыбаясь, когда Елена наконец спустилась к нему.

— Купила. Сама, — чуть пожала плечами Елена, всей кожей чувствуя взгляды со всех сторон.

— А как же то, что выбрал я? — он медленно и так же торжественно вел её к машине — большой, черной и невероятно блестящей на солнце. Вокруг всё так же щелкали затворы фотокамер.

— Я отправила его обратно, чек же был приложен. Да и не должен жених видеть невесту в убранстве до свадьбы. Традиция, — ответила Елена, тоже стараясь не терять улыбки.

— А как же невестина вуаль? — спросил Карел с улыбкой. — Это же тоже традиция.

— Так мы с тобой живем в одной квартире, ты меня даже в туалет носил на руках. Какая уж тут вуаль? — улыбнулась Елена и задала встречный вопрос: — А почему я не знала, что всё будет именно вот так?

— Как?

— Так роскошно.

Карел усадил её в машину и ответил только, когда уселся с другой стороны:

— Разве мы не договорились, что приглашенных будет мало, но свадьба будет пышной?

Елена, расправив платье, чтобы оно не мялось, кивнула — верно. Если количество гостей они согласовали, то размер пышности не обсудили, а у каждого об этом, как оказалось, было разное представление. Да и что уж об этом говорить теперь, когда всё началось?

— Количество журналистов… — вздохнула она, не открывая глаз. — Мы о них не договаривались вовсе.

Карел взял её руку в свою, нежно поцеловал запястье.

— Леночка, ты величайший маг современности, у тебя не может быть незаметной свадьбы, — и улыбнулся ласково-ласково, — Елена увидела это сквозь ресницы и только вздохнула, постаравшись сделать это так, чтобы Карел не заметил.

Свадебный кортеж из нескольких машин медленно ехал по улицам столицы, так медленно, что Елена, наверное, пешком добралась быстрее. Но она решила не раздражаться, а отдохнуть, раз уж так всё сложилось. Всё же силы надо беречь, чтобы где-нибудь по маршруту у неё не подогнулись колени.

Когда машина остановилась и Елена открыла глаза, оказалось, что вокруг самый центр, рядом — весьма помпезное здание, а Карел уже ловко выбрался из машины и открывает ей дверцу. Выходя, она улыбалась растеряно.

— Это же столичная мэрия? — спросила тихо. — Зачем мы здесь?

— Елена! — укоризненно простонал Карел сквозь улыбку. — Это же свадьба! А браки заключают в мэрии!

— Но мы с тобой живем на окраине, у нас другой городской округ.

Карел счастливо рассмеялся, держа её за руки, и выглядело это так, будто жених и невеста ещё раз признаются друг другу в любви.

— Уверяю тебя, милая моя Леночка, нас отсюда не выгонят. Я обо всём договорился.

День был яркий и солнечный, и они шли, освещенные этим ярким солнцем, по лестнице старинного здания мэрии, где-то рядом играл оркестр, следом поднимались гости молодоженов, по бокам — журналисты, запечатлевавшие торжество, а Елена всё больше чувствовала нереальность происходящего.

Это чувство усилилось, когда в парадном зале, где струнный квартет играл торжественный вальс молодоженов, показался мэр города и поприветствовал их с Карелом, а затем и пригласил подойти для торжественного сочетания браком. Елена не сразу его узнала. Да она даже допустить не могла подобного! Но едва узнала, как снова онемела.

В этом состоянии полного неверия и потрясения она и пробыла всю церемонию. Карел же просто лучился восторгом и торжеством, ему всё нравилось, очень-очень нравилось!

— Теперь вы можете поздравить друг друга как муж и жена! — провозгласил счастливый мэр, и Карел нежно поцеловал Елену в губы.

Елена очнулась и улыбнулась, будто хотела подарить свою улыбку всем вокруг.

Заметила бабушку, которая утирала слезу, улыбавшуюся Степанку в чудесном, хотя и немного детском платье, серьезную маму, которая смотрела на Елену чуть нахмурившись, будто не узнавала дочь в этом белом длинном платье. Еще Елена узнала маму Карела — на ней было совершенно нереальное платье с перьями и блестящая шляпка. Рядом с разодетой пани Бронско стоял мужчина, в котором Елена признала, хоть и с трудом, отца Карела, — они были чем-то похожи.

Больше рассмотреть никого не удалось — всех позвали фотографироваться. Вдвоем, с мэром, с родными, на фоне тех и других интерьеров мэрии. Фотографирование плавно перетекло на улицу, затем — в долгую поездку по городу с частыми остановками для новых и новых фотографирований. В какой-то момент Елена почувствовала, что голова кружится, а она не понимает, где находится.

— Карел, мне плохо, — выдавила еле-еле.

— Что же ты молчишь! — всполошился он и велел водителю везти их в особняк. — Надо отдохнуть, дорогая. Сейчас, сейчас. Мы быстро домчим. Ещё же банкет, надо хорошо выглядеть, — бормотал Карел, обмахивая её платочком. — Я как раз кое-какие вопросы утрясу.

Карел передал Елену в руки визажиста и парикмахера, которые усадили её на крутящийся стул со специальной спинкой — под лопатки и поясницу, чтобы не помять платье, захлопотали над её прической и лицом. На стоявшее рядом кресло уселась бабушка. Она молча смотрела на все эти хлопоты и заговорила только, когда все эти деловитые барышни с кисточками и расческами вышли из большой, красивой, но какого-то неживого зала.

— Еленочка, Еленочка, — покачала головой бабушка, глядя на внучку пригорюнившись. — Как же ты так?

— Бабушка, он хороший! — заговорила Елена горячо, хотя сидела с закрытыми глазами и запрокинутой головой. — Он мне сильно помог!

— Это да… — тихо проронила бабушка, будто сама себе. И добавила, как будто устало: — Тебе виднее, деточка. Может, что и получится. Стерпится, как говорится, да и слюбится.

Елена почувствовала, как под веками собираются слёзы и тихо попросила:

— Бабичка, не надо. Пожалуйста, не надо.

В ответ бабушка только тяжело вздохнула. А в зал ворвалась Степанка.

— Елена! Как тут шикарно! Это твой дом?

— Нет, — выдохнула Елена, не открывая глаз и не шевелясь.

— Карела?

— Нет. Этот дом мы сняли на один день, для торжества.

— Жаль… — расстроилась Степанка.

— Почему же жаль? — услышала Елена голос матери. — Даже хорошо, когда дом маленький. Всё уборки меньше.

— Эта комната такая большая, что мне в ней как-то неуютно… одиноко, — проговорила бабушка с сомнением.

— Мне тоже не нравится, — пробормотала Елена и открыла глаза, чтобы осмотреться.

Степанка глядела, неодобрительно поджав губы, — она не разделяла мнение своей семьи. Но довольно быстро переключилась.

— А что будет дальше? — спросила, блестя глазами от любопытства.

— Дальше — банкет, поздравления гостей и вручение подарков, — со вздохом проговорила Елена.

Степанка подошла к ней, взяла за руку, присела.

— Елена, какая же ты счастливая! Такая замечательная свадьба! Такое платье шикарное!

Елена улыбнулась устало, погладила сестру по щеке. Уловив жалостливый взгляд бабушки, отвернулась в другую сторону.

— Да, Степанка, да. — И обратилась к бабушке: — Бабичка, ты пани Кристину видела? Или няню Мартину?

Та только отрицательно качнула головой.

— А Любицких?

— Не знаю, деточка. Кто это?

Елена махнула рукой — как тут объяснить? Поговорить дальше не дал Карел. Он вошел, сверкая улыбкой, и Степанка с обожанием уставилась на него.

— Что, дорогие мои пани, приглашаю всех на банкет! — торжественно провозгласил он, и Степанка от радости взвизгнула.

***

Банкет был заказан в самом роскошном ресторане столицы, и Карел с Еленой как хозяева торжества встречали гостей на входе. Родные Елены приехали вместе с ней и уже ждали в банкетном зале, куда неспешно проходили остальные гости. Среди них оказались не только родственники и близкие друзья, и это было неожиданно.

Родители Карела оказались первыми в этом неспешном параде. Пани Алла переоделась в ещё более яркое платье и в другую шляпку с ещё более длинным пером и вела под руку отца Карела.

Да, именно так и казалось. То ли потому, что он полностью исчезал на её ярком фоне — серый костюм, невзрачный галстук, даже рубашка была не белая, а какого-то приглушенного серо-голубого цвета. А может, это читалось в его фигуре — ссутуленная спина, от которой топорщился на спине пиджак, взгляд в пол, замедленные скупые движения. По крайней мере, пока пани Алла улыбалась широченной улыбкой, обнимала Елену и говорила, что очень рада, что у неё есть теперь ещё и дочь, такая чудесная, такая замечательная дочь, пан Петер молчал и так и не поднял глаз от пола, а на его лбу прорезались морщины — то ли от громкого голоса жены, то ли он давно мучился головной болью.

Потом был какой-то очень немолодой и смутно знакомый пан с женой, который оказался главным режиссером театра, того, в котором служил Карел. Елена радушно улыбалась, когда Карел благодарил за то, что тот пришел на его свадьбу. Почти сразу следом за ним появился и директор театра с женой. Этого пана Елена даже ни разу не видела, но тоже радушно улыбалась. Следом, к её потрясению, прибыл мэр с женой, и ему тоже нужно было улыбаться.

Карел сиял, приветствуя гостей, а когда они наконец скрылись в банкетном зале, Елена уточнила шепотом:

— Карел, это что, самые близкие?

Продолжая улыбаться и смотреть на подъездную дорожку, Карел пояснил, хоть тихо, но очень горячо:

— Елена, ты просто не понимаешь! Мэра нельзя было не пригласить — он проводил для нас церемонию не просто так! Главный режиссер уже стар, посмотри на него! Мне нужно укреплять связи, ведь я, по слухам, его приемник.

— А директор театра? — уточнила Елена, глядя, как к ним поднимается ещё одна пара гостей.

— Если бы я пригласил только главрежа, то директор бы обиделся.

— А это кто?

— А это важный человек, из-за которого мэр и хотел попасть на нашу свадьбу — замминистра культуры, он из наших, тоже маг.

Раскланявшись самым любезным образом и с этой парой, Карел подхватил Елену под руку, чтобы отвести в зал, но она придержала движение.

— А пани Кристина с Мартиной? — спросила, чуть нахмурившись.

— Они обе уехали в летний лагерь. Я тебе разве не сказал?

Елена была ошеломлена. Как это — в лагерь?

— А Любицкие? — спросила вмиг ослабевшим голосом.

Карел расстроено хлопнул себя по лбу:

— Вот я растяпа! Совсем закрутился! Мне Саша звонил буквально когда я выходил из дома, просто чудом застал. У них ребенок, что ли, заболел. Или Ива… — А потом глянул на Елену, поцеловал её легонько, чтобы не стереть макияж, и улыбнулся ласково: — Не расстраивайся, Леночка.

А она почти уже и не расстроилась, просто в груди что-то заледенело. Почему-то вспомнился прохладный тон Лёки, когда Елена попросила съездить вместе на примерку платьев. Елена была уверена, что если бы пригласила Лёку на свадьбу, то она и тут отказалась бы. Можно ли считать, что её отношения с Карелом закончились не так гладко, как казалось? Заподозрить зависть в приятельнице Елена не смогла бы ни за что на свете. И чем же тогда объяснить? Может, и Любицкие просто отказались идти, а Карел придумал эту маловразумительную ложь, чтобы её, Елену, не расстраивать?

В зале уже играла музыка, и Елена даже завертела головой — такой удивительной она была.

— Как красиво! Что это?

— Я пригласил людей из нашего театрального оркестра, это лучшие скрипачи и виолончелист, — проговорил Карел на ухо Елене, и она с восхищенным удивлением кивнула.

Она всей кожей чувствовала вибрацию воздуха от каждого звука, кроме того, что ловило ухо, и это было прекрасно и волнующе! Вот, пожалуй, и всё, что её радовало на свадьбе. В остальном было очень пышно, очень дорого и помпезно, но при этом скучно и даже уныло. Изысканные блюда, посуда, на которой их подавали — из полупрозрачного фарфора с тонкой каемочкой, в которой Елена не сразу признала позолоту, строгих официантов было не многим меньше, чем гостей. Елена чувствовала себя здесь чужой, хотя приходилось улыбаться и быть щедрой хозяйкой.

Было грустно за бабушку и маму — они очень явно чувствовали себя не в своей тарелке. И если бабушка просто делала ничего не выражающее лицо, молча ела и смотрела всё больше перед собой, то у мамы был слегка затравленный вид: она совершенно дико косилась на вышколенных официантов, более строгих, чем даже замминистра, на громко вещавшую маму Карела, которая комментировала абсолютно всё и всему давала оценку. Хорошо, хоть Степанка наслаждалась происходящим, и хотя бы за неё Елена могла порадоваться. Отец Карела сидел на своём стуле так, будто боялся занимать много места, молчал, но ел всё, что оказывалось у него на тарелке, и раз за разом осушал свой бокал, постепенно расслабляясь, а потом и заваливаясь на спинку стула — в попытке задремать.

Другие высокие и полезные гости Карела увлеченно беседовали между собой и с самим Карелом, их жены переглядывались и обменивались короткими фразами — вот кому всё казалось привычным и естественным.

Когда музыканты заиграли вальс, Карел встал и церемонно пригласил на танец Елену, тем самым открыв вторую часть банкета — танцевальную. Впрочем, Елена к этому времени чувствовала себя уставшей, да ещё было неловко под взглядами замминистров, режиссеров, директоров, а особенно — их жен. Ей нужно было прилечь, но не говорить же об этом Карелу? И так свадьба какая-то не радостная. Но двигаться ей было трудно, Карел, конечно, это заметил, и его улыбка поблекла, он расстроенно цыкнул зубом и довольно быстро отвел её обратно за стол и принялся по очереди приглашать жен высокопоставленных гостей. В общем, танцевальная часть банкета прошла мимо Елены, пребывавшей в усталом полузабытьи.

Позже всё равно пришлось очнуться — началось вручение подарков, в основном сводившихся к конвертам с деньгами и красивым пожеланиям. И только бабушка, встав, сказала, что свадебный подарок ждет молодых дома. Елена почувствовала всем существом припрятанные снисходительные улыбки, как будто бабушка так сказала, чтобы сделать вид, что подарок есть, хоть его и нет. Даже Степанка, которая подбежала и наклонилась к самому уху, чтобы рассказать о восхитительном ковре, который стоил бабушке маленького состояния, положения не исправила.

Наверное, надо было сказать об этом Карелу, но за столом этого делать не стоило, а в машине по пути домой он, веселый, жизнерадостный, сразу накинулся с поцелуями, не смущаясь присутствия водителя. Да и дома было не до разговоров — едва они вошли, Карел прижал Елену к ближайшей стене, целуя и задирая юбку.

— Карел, может, сначала в душ? — выдохнула она с трудом, едва он оторвался.

— Глупости, — вдохнул он и потащил её в свою комнату.

Там вместо дивана стояла кровать — высокая, застланная чем-то белым и розовым, вокруг оплывали свечи — видимо, горели уже некоторое время. По всей комнате стояли цветы и висели алые ленты. Вполне романтическая обстановка на вкус пани Брониславы.

Елена старалась, правда старалась — старалась целовать и отвечать на поцелуи, старалась почувствовать удовольствие. Но не получалось. От Карела неприятно пахло алкоголем, он был слишком развязен и резок, и мало обращал внимания на желания Елены. И единственное, что ей оставалось — не сопротивляться.

Брачная ночь тоже стала разочарованием. И, кажется, не только для неё.

Карел, сползший с кровати, сдернул так и не снятую в спешку рубашку, бросил на пол и нашел на столе ведерко с шампанским, ловко откупорил бутылку, и прямо из горла выцедил чуть не треть. Перевел дыхание, утер рот и глянул на Елену, которая так и лежала на кровати, глядя в потолок и объясняя себе, что бабушка права, что стерпится-слюбится, и всё ещё у них будет хорошо.

— Что, пан Виктор тебя… того?

Елена удивилась и глянула на Карела, приподняв брови.

— Что?

— Ну, кто у тебя был до меня? Пан Виктор? Не зря же он с тобой… тренировался!

И так он это последнее слово произнёс, что Елене стало гадко. Она поняла, на что он намекал.

— Тебе надо проспаться, Карел, — сказала Елена холодно и встала.

— Это куда ты пошла, жена? — махнул Карел руками и чуть не стукнул себя тяжелой бутылкой по брови — бутылку с шампанским он так и не выпустил.

— В ванную, дорогой муж, — ответила Елена спокойно, и ледяная поземка крутанулась по комнате.

Она долго неспешно мылась, а ноги всё мерзли от холодной воды на дне ванны — такая в ней бушевала злость. С кем бы она ни была, замуж пошла за него. Она же не спрашивает, кто у него был до неё. Она даже дружит с одной из его бывших подружек. Кое-как успокоив злость, Елена вышла из ванной. Карел пьян. Что с него взять?

А тот, раскинув руки, лежал на кровати плашмя, да так неловко — по диагонали, и почти полностью занимал всё пространство. Бутылку он так и не выпустил, и её содержимое чуть выплеснулось и добавляло тяжелым запахам комнаты свой аромат. Карел крепко спал.

Елена вздохнула, глядя на эту картину. И было ли это облегчением или разочарованием, сказать не могла бы.

Прошлась по комнате, гася ещё не потухшие свечи, приоткрыла дверь на балкон, чтобы проветрить, вынула из ослабевших пальцев Карела бутылку, впотьмах буквально наощупь поставила её обратно в ведерко с сильно подтаявшим льдом. Зашла на кухню и, налив воды в стакан, выпила таблетку, — из тех, что советовал ей прошлым летом Саша. И ушла спать в свою комнату.

Глава 6, после свадьбы

Утром она проснулась и увидела ковер — свадебный подарок бабушки и мамы. Оказывается, он стоял столбиком у двери в комнату, вот вчера и не заметила.

Утро. Надо бы пойти умыться, приготовить новоиспеченному мужу завтрак или хотя бы просто посмотреть, как он там. Но Елена хотела перебить горечь от воспоминаний о вчерашнем дне, и она, махнув на всё рукой, взялась разворачивать подарок.

Ковер был не то чтобы очень большой, наоборот, средний. Но ценность его заключалась в другом. Во-первых, он был непривычной расцветки — не растительные или геометрические узоры, а будто какая-то картина с сюжетом, который, рассматривая, можно искать бесконечно и находить каждый раз новый. А во-вторых, цвет. Как бабушка угадала? Это был цвет морской волны и в углу немного солнечно-желтый, будто кусочек песчаного пляжа.

Елена глянула на стену над кроватью — туда бы его повесить. Взгляд сам собой нашел на обоях следы-раны от булавок — закрыть бы заодно, — но места на стене было мало, потому что под потолком Лёка разместила полки. Первоначально задумывалось, что они будут под коллекцию, например, минералов или, в конце концов, бутылок. Но пока коллекции не было, Елена туда складывала книги и бумаги. Временно. Конечно, временно! Но чтобы повесить ковер, эти полки нужно сначала освободить, затем снять, прибить ковер, а потом морочиться и вешать всё обратно. А это ну никак ей не под силу.

Может, повесить над кроватью у Карела? Ну нет, не пойдет. Расцветка нового ковра в красно-коричневой комнате Карела не будет смотреться, это у Елены, в почти белом интерьере такое яркое цветное пятно хорошо выглядит, выгодно.

И что же делать?

Душа требовала всё же принять какое-то решение, и Елена принялась раздвигать мебель, чтобы разложить его на полу. Один угол она придавила креслом у окна, а ещё один хорошо лег под стол.

— Леночка, — тихо поскребся Карел в дверь её комнаты.

— А? — едва переводя дух, повернула она голову на звук.

Карел принял это за приглашение и вошел — помятый, в криво надетых трусах, с жалостливым выражением на лице.

— Леночка, родная моя, — проговорил жалобно. — Я вчера, наверное, нёс какую-нибудь чушь, да?

Он осторожно приблизился, словно пёс, который боится даже жеста хозяина, опустился на пол на колени, взял Елену за руку, заглянул снизу в глаза.

— Прости, прости, прости! Пьян был! Дурак был! Прости… — и принялся целовать ей ладонь, и всё бросал и бросал взгляды снизу вверх.

Ошалевшая от такого сначала, Елена наконец пришла в себя и осторожно освободила руку.

— Да, говорил. Гадости всякие, — произнесла спокойно и расправила последний угол ковра. — Ты что, совсем ничего не помнишь?

Елена распрямилась и перевела дыхание — всё же физкультура ей сейчас не на пользу. Карел, оставшийся стоять на коленях на бабушкином ковре, печально покачал головой из стороны в сторону. И спросил совсем безнадежно:

— Ты меня не простишь?

Елена тяжело вздохнула. Да, пьяный. Да, болтает всякое — примерно так она и думала. Да и простить можно, она не обиделась, ей было гадко, будто грязью обляпали. Только кто бы ещё помог забыть это ощущение…

И, не став отвечать, она перевела разговор на другое.

— Вставай. Посмотри лучше, какой ковер нам подарили мои родственники. — Она провела босой ступней по короткому и будто шелковистому ворсу и улыбнулась от удовольствия. — Только нужно будет купить пылесос, чтобы делать уборку.

Карел закивал. Он справился со своей неловкостью, встал, подошел к Елене и снова взял её руку в свою. Поцеловал ладонь и глянул в глаза — всё же она не ответила на его вопрос. И, понимая это, Елена сказала, выдерживая его взгляд:

— Карел, ты знаешь, что тебе нельзя пить?

Карел скривился жалобно и как-то болезненно.

— Еленочка, дорогая, обещаю — я исправлюсь. Правда! Я не буду пить, — и снова поцеловал её руку.

— Хорошо. Я не сержусь, — вздохнула Елена.

Поцелуи из осторожных вмиг превратились в благодарные и очень горячие, а потом Карел перешел с руки к шее, к лицу и всё шептал горячечно:

— Я всё исправлю, всё! Обещаю. Клянусь.

Елена прикрыла глаза и чуть отстранилась — всё же Карелу стоило сначала зайти в ванную. И она уже собиралась ему это сказать, судорожно подыскивая слова, но в дверь позвонили, и они оба повернулись на звук.

— Кто это? — спросила Елена, и в груди затеплилась надежда — может, Любицкие?

— Сейчас. Я сейчас, — Карел быстро метнулся к двери, выглянул в глазок, а потом вздохнул, плечи опустились и он потянулся к замкам. Глянул на Елену вполоборота с явным сожалением: — Это пани Бронислава, — и нырнул в свою комнату.

А Елена ещё никогда не была так рада этой женщине с влажными оленьими глазами, как сейчас.

— Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие Карел и пани Елена! — домработница вошла и раскинула руки навстречу. — Я всегда знала, что вы будете вместе! Вы такая чудесная пара!

Первым она обняла Карела — он как раз выходил из своей комнаты, завязывая пояс на халате, и оказался ближе, затем потянулась обнять Елену. Пришлось улыбнуться и тоже чуть раскрыть руки, показывая, что и она не против, — всё же домработница сегодня появилась очень удачно. Хорошо, что пани Бронислава лишь приблизила щеку к щеке Елены, не касаясь, и отстранилась, чтобы продолжить.

— Вы видели: вам из ресторана прислали блюда. Там и торт есть! Ой, я на него смотрела и облизывалась!

Следом за пани Брониславой водитель Елены, не входя, поставил на пол две стопки различных коробок, — сбоку виднелась прозрачный контейнер с половиной торта, — и ушел.

Да, торт и на торжестве производил впечатление, он в самом деле был великолепен, а ещё огромен, будто был основным блюдом для когорты гостей, а не десертом для двадцати лиц. Вот только… Елена посмотрела вслед Карелу, уже открывшему дверь ванной.

— Ты заказывал? — спросила удивленно.

Он отрицательно качнул головой, и дверь за ним закрылась, а пани Бронислава, заливаясь соловьем, потащила всё в кухню — разбирать и накрывать на стол.

— Какая же вы были красавица, пани Елена! Как Карел на вас смотрел! Ах, влюблен, как мальчишка! Ой, а это что? О, какая прелесть, — она доставала еду, хлопала дверцей холодильника, ставила чайник, гремела посудой и всё говорила и говорила.

Елена присела к столу и внимательно прислушивалась к её словам. И едва уловив паузу, спросила:

— А откуда вы всё знаете о нашей свадьбе?

Пани Бронислава даже остановилась и обернулась к Елене. Выглядела она ужасно удивленной.

— Как откуда? Вас показывали, по радио сообщали. Даже вот!.. — и выбежала в прихожую, откуда вернулась с газетой в руках. — Даже хроника сегодня вышла с отчетом о вашей свадьбе.

Елена медленно вытащила газету из пальцев пани Брониславы, не сводя взгляда с черных строчек, развернула. На первой же полосе была фотография её и Карела, улыбающихся, счастливых, в руках Елены — букет, галстук-бабочка Карела и черные лацканы — подтверждение свадебного торжества, если кто не верит словам, написанным в газете. Елена не стала читать, ей хватило нескольких выхваченных слов: свадьба века, счастливые молодожены, событие среди магов.

Она мгновенно представила, как Алан видит эту заметку, как ему становится больно — так же больно, как было ей тогда и так же больно сейчас.

Она не хотела, правда, не хотела!

Отвернувшись от вновь крутившейся по кухне, как юла, пани Брониславы, Елена прикусила губу. Она хотела скромную тихую свадьбу, чтобы никто не слышал и не знал. Она не хотела никому делать больно! Она вообще ничего такого не хотела. Думала забыть всё, попытаться снова стать счастливой…

— О, уже даже в газетах!

В кухню ворвался Карел, бодрый, свежий после душа, светящийся счастьем. Настоящий молодожен. Выхватив газету из слабых пальцев Елены, уселся рядом и принялся пристально изучать.

— Так-так-так. О, молодые какие. Даже так?.. Ну-ну. А тут что? Ух ты, хорошо.

А пани Бронислава, такая счастливая, будто это она вышла замуж, поддержала:

— Я смотрела в новостях — какой чудесный был торт!

— В новостях?.. — уточнила Елена.

— Ах, Елена! — радостный Карел повернулся к ней, обнял, поцеловал в губы. — Вот мы с тобой дали!

Елена со слабой улыбкой покивала. М-да, как славно-то получилось…

— Карел, а вы сегодня куда? — спросила пани Бронислава, накрыв стол и налив чай в чашки.

Карел задумчиво глянул на Елену.

— К родителям, — неуверенно, скорее спрашивая, сказал он. — Елена, как думаешь?

Она кивнула. Можно и к родителям, учеба начнется только послезавтра, так что… Чем дома сидеть, то лучше куда-то выйти, потому что… Потому что чем заниматься дома, она не знала.

— Вот и отлично! Позавтракаем, съездим к твоим и моим, а завтра, завтра поедем в театр! Я хочу, чтобы жена сопровождала меня на службу! — Карел сделал гордое лицо, расправил плечи и, ухватив Елену за руку, положил её себе на сгиб локтя.

Елена кивнула и улыбнулась — всё же он смешной, её муж.

***

У родных их ждали с застольями, правда, не такими роскошными, как на свадебном банкете, да и по времени они были куда короче. Елене казалось, что эти застолья не закончатся теперь никогда. Но не это было самым огорчительным.

У её родных, куда они поехали в первую очередь, её огорчила Степанка. Она вешалась на Карела, смотрела на него восторженными глазами и засыпала вопросами про театр. Причем спрашивала о таком, о чем Елена даже не подумала бы спросить: например, насколько важнее талант в актерском ремесле, чем, к примеру, связи или личные отношения. Или могла бы Елена стать знаменитой актрисой, если бы Карел стал главным режиссером?

Елена делала страшные глаза, прикладывала палец к губам, — молчи, мол, — потом и кулаком исподтишка погрозила, но Степанка будто с цепи сорвалась. И в какой-то момент Елена порадовалась, что хоть на свадьбе сестра молчала.

Зато Карел держался молодцом. Елена даже восхитилась его выдержкой — он вел себя ровно, абсолютно не реагируя на посылы сестры, отвечал исключительно по существу вопроса, не замечая никаких подоплёк. Например, посмотрев на Елену, сказал:

— Нет, она актрисой не станет, даже если я стану министром культуры, — и улыбнулся ласково.

— Почему? — с жадным любопытством придвинулась к нему Степанка.

Карел задумчиво осмотрел Елену ещё раз и снова улыбнулся:

— Может быть, потому что ей не нужно чужое восхищение.

Елена уставилась на сестру с выражением лица, будто говорила: «Понятно? И хватит уже вопросов!», но Степанка не угомонилась и продолжила, правда, переключилась на другое: как накладывают и снимают грим, какие иллюзии Карел делает как помощник режиссера и почему именно такие, как актрисы относятся к тому, что их состаривают для сцены или как-то по-другому меняют их внешность, насколько трудно учиться в театральном и какие экзамены туда нужно сдавать. И в результате напросилась завтра пойти в театр вместе с ними.

Елена хотелось поговорить с бабушкой, и она даже позвала её на кухню, чтобы поблагодарить за подарок. Почему-то она была уверена, что ковер подыскала и купила именно она.

— Бабичка, какой красивый ковер! Спасибо большое! — и обняла бабушку. — Как ты с цветом угадала?

Бабушка озарилась совсем молодой улыбкой.

— Понравилось? Правда, понравилось? — спросила, даже вперед подалась. — А я выбирала и думала — ну что за рисунок такой? Ничегошеньки непонятно. А мне: это самое современное, лучше и не бывает. Так и вправду понравилось?

Елена слушала бабушку и будто вживую видела, как она задумчиво, с огромным сомнением смотрит на ковер, щупает его, трёт край пальцами, а вертлявый мужчина-продавец, — почему-то продавец представлялся смуглым и бородатым, — всё уговаривает и уговаривает её. И как бабушка потом разворачивает купленный ковер у себя в комнате и с горьким сомнением смотрит на него, подперев голову кулаком, — ой, кажется, ошиблась, ой, ошиблась, покупая такое внучке на свадьбу.

— Понравилось, бабичка. Правда! Очень красивый. Я в своей комнате положила. Очень красивый, и такой теплый!

***

Родители Карела, вернее, его мама огорчили Елену по-другому. Пани Алла усадила их за стол и первым делом налила всем вина. Карел бросил косой взгляд на Елену и засуетился, отказываясь от своего бокала.

— Не надо, не надо, мама. Мне на работу завтра. Пожалуйста, не надо!

Пани Алла поджала недовольно губы, налила только себе и мужу, а Карел казался удрученным. Елена наблюдала за этой сценой и заметила, как Карел похож на отца, и понадеялась, что с годами он всё же не превратится в его копию. Нет, не должен. А потом вспомнила, как бабушка сказала ей однажды, что мужчины выбирают в жены ту, которая похожа на мать, и принялась наблюдать за пани Аллой. Что у неё общего с этой женщиной? Внешность? Нет. Ни черты лица, ни цвет волос — Елена была брюнеткой, пани Алла рыжей, — ни рост, ни фигура. Ко всему, Елена была молчаливой, а пани Алла говорила, не переставая. Может, оставалось что-то, чего Елена не могла видеть? А может, бабушкины приметы не работали…

Уже дома, когда Карел копался в её шкафу, выбирая на завтра одежду для похода в театр, сказал:

— Слушай, ну у тебя и сестра! Проныра просто.

Елена улыбнулась и кивнула.

— Есть такое. А мама у тебя — не многим лучше.

Карел на минуту оторвался от одежды, взглянул на Елену внимательно.

— Мы же не ссоримся сейчас?

— Нет, конечно. Спасибо, что не стал пить.

Карел, все ещё держа руки в шкафу, подмигнул ей и вернулся к содержимому.

— Ты завтра будешь богиней, Ленка, — сказал он не очень внятно, но явно довольно, а потом снова вынырнул и глянул на неё с улыбкой. — Все обзавидуются!

Она пожала плечами — зачем богиней? Зачем завидовать? Но говорить ничего не стала.

***

Уже поздно вечером, когда Карел тихонько всхрапывал на другой половине кровати, Елена задумчиво смотрела в потолок.

Она старалась, правда старалась. Видимо, дело всё же не в состоянии мужа. Он отвалился, как будто довольный и уснул буквально сразу, сделал только три вдоха-выдоха и всё, отключился. Вот только ей было странно — не было счастья, не было удовольствия, не было радости, светлячки вокруг не парили. Наверное, пока? Просто нужно время. Она же привыкнет? Да, конечно, привыкнет. Надо просто подождать, потерпеть.

Всё наладится, и станет хорошо.