Сердце Бури - 1

Пролог

Язык плохо слушался Карела, но он настойчиво лепетал:

— Ленка! Да я ж тебя… Я ж обожаю. Жить не могу… без тебя! — он протянул к ней руку, как будто просил подаяния.

Елена страдальчески сморщилась и отвернулась. На глаза попалась мама.

Она так и сидела за праздничным столом, застывшая, закаменевшая в неловкой позе — ссутуленная спина, приподнятые плечи, взгляд, устремленный в никуда. Елена глянула на сестру. Та уперлась поясницей в подоконник и с круглыми от ужаса глазами, перепуганная до немоты, натянула штору. Некстати подумалось про карниз - хоть бы не упал на голову, а то ведь ещё больше испугает.

Елена вновь повернулась к почти бывшему мужу и устало проговорила:

— Карел, давай ты пойдешь к себе домой, выспишься, и потом мы всё обсудим.

— Ленка, вернись! — пьяно воскликнул Карел, будто не услышал её слов, и тряхнул головой. — Ленка, а хочешь я на колени стану?!

— Не хочу.

Елене надоел этот дешевый спектакль, она начала злиться. Отчего воздух заметно остыл, и у пола закружились редкие кристаллики льда. Они ложились на паркет, оставляя маленькие капли. Но Карел ничего этого не замечал. Он рухнул на колени, воздевая руки в трагическом жесте бесталанного актера и так же бесталанно подвывая:

— Я тебя прощаю! Но и ты должна простить меня за всё!

— Карел, а давай-ка вставай, дорогой, — бабушка подошла к нему и подхватила под руку, чтобы помочь подняться.

— Бабичка, а ты не лезь, не лезь! — пьяно дернул рукой Карел, высвобождаясь из слабых бабушкиных пальцев.

С руки его, вялой и нескоординированной, полетели разноцветные искры, и Елена страдальчески сморщилась — ну разве можно магу пить? Никакого же самоконтроля! Карел вдруг на диво ловко поднялся и зашарил вокруг глазами.

— Не могу без тебя… — забормотал. — Не могу, нельзя мне…

Быстро качнулся к Елене, сграбастал в объятия и мокро поцеловал. Она отвернулась, закрывая глаза и вырываясь.

— Пусти, — прошипела сквозь зубы, и в комнате засквозило злым, холодным ветром.

Ну вот, у неё тоже никакого самоконтроля!

Наконец вырвалась и отступила на шаг, а Карел, оттопыривая, как обиженный ребенок, губу, пробормотал:

— Так, значит, да? Так?! — дернулся к столу, схватил нож и, коротко размахнувшись, всадил его Елене в сердце.

Уважаемые читатели, вы, наверное, заметили, что книга объёмом примерно в три тома продается по цене подписки однотомника. Это не случайно. Книга в процессе реконструкции.

Она вычитана и отшлифована по 21 главу второй части (на 02.07.2026 г.), но работа над ней не прекращается - я дописываю и расширяю её, и по окончании планирую разделить натри тома. А пока у книги всё ещё урезанный финал, который в народе называется "слитой" и над которым я всё ещё работаю, возможно, прямо в эту самую минуту.

Поэтому прошу учесть этот момент при формировании мнения о книге. Окончательный вариант хочу выложить к концу лета, дать купившим недели две на дочитывание за ту цену, по которой они купили, и только после этого разделять книгу на отдельные тома.

Глава 1, в которой Елена ещё маленькая и случается что-то страшное

Елена любила смотреть на ровную гладь воды и думать, что это море. Недалеко от фермы её отца была широкая спокойная река, на другом берегу которой, высоком и обрывистом, стоял старый замок.

Совсем маленькая, Елена с босоногими своими подружками убегала в поля глядеть на старый замок. Он, хмурый, темный, массивный, четко вырисовывался на фоне ярко-голубого летнего неба. Девчонки спорили сколько башен осталось, считали зубцы и бойницы, а Елена смотрела на воду. Она замирала, представляя, что это морская гладь, и она отражает высокие неровные стены, и что в небе летают не ласточки и журавли, а чайки, белые морские птицы. Дыхание от долго бега ещё было неспокойным, но она, задыхаясь, замирала, погружаясь в свою фантазию.

Потом нужно было бежать обратно — родители не велели гулять далеко от фермы и поселка, и потому возвращаться нужно было скорее. Но детей неумолимо снова и снова тянуло к старому мрачному замку: среди ребятни считалось восхитительным приключением заметить какое-нибудь движение на замковой стене или в оконце. А вдруг это духи давно умерших владетелей, и они погонятся за ними? Ух, восторг и ужас окатывал каждого, если вдруг кто-то говорил полушепотом: «Вижу!» Тут же все срывались с места и мчались обратно, подгоняемые этим ужасом, и бежали так быстро, что ветер тихонечко посвистывал в волосах.

После таких прогулок Елена обычно была задумчивее обычного и не замечала, как бабушка тревожно поглядывает на мать и старается быть поближе к внучке, чтобы… Да, у Елены бывали приступы, как говаривала бабушка, на неё "находило". Но чтобы бабушка ни делала, если на Елену "находило", то помочь уже ничем было нельзя. Разве что унести от отца подальше, если он, упаси боже, в такой момент был дома. Потому что он этого терпеть не мог.

Много позже бабушка откровенно говорила, что отец её вообще не любил. Наверное, так и было. Память Елены сохранила только отрывки детских воспоминаний, отдельные яркие события, будто вспышки.

Например, вот эти быстрые прогулки к замку, гладь воды и отражающийся в ней замок, высокое голубое небо, запах разогретой травы и пыльной дорожки. Вот и всё, что она помнила из раннего детства. Но тот день запомнился хорошо.

Они с подружками как раз бегали к замку и обратно, и Елена помнила, как примчалась домой, раскрасневшаяся и счастливая, что всё закончилось хорошо. Радостно глянула на мать, и как в ту же минуту схлынули радость и счастье.

Мать была то ли усталая, то ли злилась, но отводила глаза и всё старалась повернуться спиной, будто боялась что-то увидеть. Бабушка хмурилась и дергала бровью, отчего казалось, что она беззвучно с кем-то разговаривает. Младшая сестренка хныкала у неё в руках, и бабушка, оторвавшись от своих беззвучных разговоров, что-то ей тихонько нашептывала на ухо и снова задумчиво замолкала.

Отец сидел за столом, положив на столешницу свои большие, натруженные руки. Казалось, что он сейчас положит на них голову и уснёт. Или наоборот встанет и пойдет на двор или в стайню, к коровам. Но всё не вставал, сидел, чуть покачиваясь, и все смотрел и смотрел перед собой. От этого становилось трудно дышать.

Вот это ощущение как перед грозой — душное и тягостное — помнилось хорошо, оно навсегда срослось у Елены с воспоминаниями о доме. Когда бы Елена потом ни вспоминала детство, дом, в котором родилась и выросла, он всегда казался ей таким — хмурым, душным и угрожающим.

— Где бродит моя старшая дочь? — сказал отец, так ни на кого и не глядя.

Руки на столешнице сжались в кулаки, такие темные на светлом, такие большие и страшные. А в голосе слышалась акая угроза, что, казалось, в следующее мгновение с неба сойдет страшный гром и молния, и мир расколется надвое.

Елена сглотнула от ужаса, от которого заледенел затылок и тут же рухнул по спине до самых пяток. Она застыла, и мир вокруг начал тихонько звенеть и чуть светиться.

— Сколько можно бегать! Где её носит?! Кто должен помогать матери, пока она дармоедствует неизвестно где?! — отец, всё так же ни на кого не глядя, кричал и наливался яростью, и кулаки, лежавшие на столешнице, сжимались всё сильнее.

Елена всегда чувствовала его недовольство, даже когда он молчал, даже когда вот так ни на кого не смотрел и ни к кому не обращался, а уж когда доходило до крика…

Иногда, когда отца не было дома, мать поручала Елене, к примеру, что-то убрать в большой комнате, которая называлась зала, будто была бальной залой того самого замка за дальними полями. В комнате этой все старались бывать пореже, потому что обычно там находился отец, когда бывал дома. Он любил, сидя на диване, смотреть телевизор, и не любил, если в комнате что-то лежало не на месте или где-то была пыль, или ещё какая неаккуратность.

И перед его возвращением мать часто просила Елену прибраться, когда не успевала сама. Приходилось идти в залу, стирать пыль везде, где можно дотянуться, и особенно там, где даже представить нельзя, потому что отец, будто нарочно, умел выискивать эту несчастную пыль в самых укромных уголках и ужасно ругался, если находил. И Елене чудилось, что и телевизор, и любимый диван отца, и даже ковер на полу, старенький, вытертый, в общем, все вещи смотрят на неё с отцовским недовольством, и так же молчат, наливаясь яростью.

Но сегодня Елены не было, когда все ждали отца. И, наверное, никто не убрал ненавистную пыль, а отец это заметил, и вот...

Молчание в кухне тянулось и тянулось, и становилось всё тяжелее, будто густеющий туман, который сначала превращается в кисель, а потом становится каменно-твердым.

Елена не двигалась. Всей кожей она ощущала сгущающееся недовольство отца, испуг матери, глухое, молчаливое несогласие бабушки. От страха, что отцовская ярость сейчас прорвется, выплеснется, и станет ещё хуже, чем всегда, у Елены всё сильнее холодела спина, да так, будто становилась цельным куском льда.

Звуки окружающего мира медленно, но заметно размывались, теряя четкость и громкость, люди вокруг тоже размывались, превращаясь в светящиеся силуэты. Кто-то закричал. Елена поняла это не сразу — слишком уж тихим был этот крик, почти неслышным. Кто-то её куда-то поволок, дернул, опять дернул и опять поволок. Но даже это ощущалось будто слабые толчки в автобусе, на котором они с бабушкой ездили на рынок по выходным.

Над головой всё кричали, хоть и тихо, а вокруг всё светилось, ярче и ярче, а Елена всё не могла шевельнуться. И ничего не чувствовала. Она будто висела в пустоте, в которую извне почти ничего не пробивалась.

И медленно-медленно Елена сама становилась пустотой. Растворялась. Переставала слышать тихие отзвуки криков и видеть свечение вокруг.

Было так безжизненно и жутко, что Елена закричала. Только звука всё так же не было, и от этого стало ещё страшнее. Её накрыло черной волной безумного ужаса.

А потом сознание погасло.

Глава 2, в которой Елена попадает в интернат

Пришла в себя Елена в большой, пугающе белой комнате. Над ней стояла женщина в белой одежде и белой косынке. Как-то сразу стало понятно, что это больница, и страх сжал горло. И пока ещё можно было дышать, Елена закричала. А когда женщина к ней наклонилась и что-то протянула, стала отбиваться, хотя руки и ноги были слабыми, будто чужими.

— Да лежи ты спокойно, дуреха! — сказала женщина.

Но Елена даже не заметила, что слова были сказаны добродушно — её душил страх, и она только сильнее замолотила руками и ногами.

— Перестань! — прикрикнула женщина уже сердито. — А то сейчас укол сделаю!

Окрик, угроза подняли волну паники. От ужаса, какого-то смертельного бессилия голос Елены поднялся до визга, и всё опять подернулось светящейся дымкой.

— Что здесь происходит?! — новый голос ворвался в комнату, тоже женский, только другой.

Он расплывался и был не очень громким. Елена и себя слышала хуже, да и пугающее свечение становилось сильнее. Значит, всё снова повторится?! Елена закричала громче, будто этим криком хотела вытянуть себя из черной бездны, которая пряталась тут, рядом, прямо под ногами.

Вдруг чьи-то крепкие руки схватили её, усадили, обняли.

— Тш-ш. Тише, тише, девочка, — размеренные, как тиканье часов, слова зазвучали над головой, и Елена почувствовала легкое покачивание. — Тише, тише.

Тот же голос завел едва слышную мелодию. Вместе с покачиваниями она стала отгонять страх, а за ним уходило и страшное свечение. Елене казалось, что это бабушка держит её на коленях, вот, обняла, защищая, и поет незнакомую колыбельную.

— Бабичка, эта пани хотела мне сделать укол. Забери меня из больницы, не хочу! — тихо пробормотала, едва смогла говорить.

Крепкие руки всё ещё держали её в кольце, но песенка смолкла. А потом голос, который только ласково напевавший, зазвучал строго:

— Что ещё за укол?

Елена поняла, что это, наверное, не бабушка, и что спрашивают не её. Но страшно не было — ругали кого-то другого, её как раз защищали, а значит, и в обиду не дадут. Другой голос, той самой тетки с уколом, стал оправдываться:

— Так она кричала и брыкалась, вот, смотрите, пани Кристина, ударила меня по руке. Да ногой! Откуда только силы в такой малявке!

Елена чуточку испугалась, что женщина, которая сейчас её защищает, ссадит с рук и тоже станет ругать, и прижалась к теплой груди плотнее — нет-нет, пусть лучше защищает от злого врача.

— Да вы с ума сошли, что ли, угрожать малышке в таком состоянии? Как на вас пани Серафима оставила ребенка? Где она, кстати?

— Не знаю, пани Кристина. Она вышла, сказала, что на минуточку. А девочка вдруг проснулась.

— Ах, уйдите с глаз моих! — досадливо прошипел голос над головой Елены, и она вздохнула, давя всхлип стихнувшего уже плача.

Минута тишины, и Елена глухо спросила:

— Ты не моя бабичка?

— Нет. Меня зовут пани Кристина.

— Я хочу к маме и к бабичке, — все так же, уткнувшись лицом в приятно пахнущую одежду женщины, сказала Елена.

— Милая, они далеко. Так быстро ни они сюда не приедут, ни ты к ним не доберешься. Но у настут хорошо.

— Я в больница, да?

Голос Елены снова задрожал, но женщина крепче сжала объятья и сказала:

— Нет, это просто изолятор в интернате, даже не здравдом.

— Изолятор? — Елене удалось с первого раза выговорить новое сложное слово, и она собой даже загордилась немножко, но тут же снова загрустила. — Я домой хочу, к маме.

— А знаешь что, Елена? — тихо спросила женщина. — А пойдем, позвоним ей?

Елена удивилась, оторвалась от теплой одежды и задрала голову, чтобы посмотреть на ту, которая предлагала такие удивительные вещи.

У этой пани было лицо совсем без складочек, и голова не покрыта косынкой, значит, она точно не бабушка, даже наоборот. Эта пани была, наверное, как мама, а может, даже как Люцина с ближайшего хутора, у которой Елена видела свадебное платье, и у которой недавно родился Стась. Все говорили, что он младенец и что он мальчик. Только никакой он был не мальчик, а большой червяк, замотанный в белую тряпочку. Неприятный, странно пахнущий и пронзительно кричащий, как будто проглотил ежа. Однако все эти неприятности Елена легко прощала червяку-Стасю, потому что Люцина катала его в прекрасной настоящей коляске! И даже давала Елене подержаться за ребристую, нагретую её ладонями ручку! Это было так волшебно, даже лучше Люцининого свадебного платья, которое всё равно и не рассмотреть, потому что висело оно в шкафу, и увидеть от него получилось только краешек юбки.

— А если мама управляется по хозяйству? — уточнила Елена со знанием дела, рассматривая гладкое лицо пани Кристины.

Она улыбнулась и поправила Елене волосы.

— Так бабушка, наверное, в доме?

— Да, наверное, — не поддержав веселости, Елена слезла с таких приятных теплых колен женщины. Протянула ей руку и серьезно и даже строго сказала: — Идем.

Они вышли из белой страшной комнаты со странным названием «изолятор», и в самом деле попали в коридор, чем-то похожий на коридор здравдома, только не такой холодный и гулкий, больше похожий на обычный дом, разве только слишком большой.

Телефон оказался в одной из комнат этого коридора. Там было ещё много всяких цветов. Елена даже засмотрелась на те, что росли, казалось, прямо, на стене, и пропустила, как пани Кристина набирала номер. Очнулась только когда услышала в трубке бабушкин голос, непривычный и как будто сердитый:

— Хало, кто говорит?

— Хало, это пани Кристина Вишнэ. Елена пришла в себя и хочет поговорить с вами.

— Да.

Елене показалось, что бабушка бежала-бежала и наконец прибежала, потому и голос у неё такой запыханный.

— Бабичка, ты не бегай быстро. Тебе нельзя, в твои-то годы, — Елена вспомнила, как бабушка сама говорила, что ей нельзя нервничать, в её-то годы.

Бабушка в трубке, такой тяжелой, что пани Кристине приходилось держать её самой у уха Елены, всхлипнула, и Елена теперь точно знала, что бабушка и вправду бегала: было хорошо слышно, как она тяжело дышит, и даже говорит с трудом. Потому и спросить смогла не сразу:

— Елена, как ты, деточка?

— Я по телефону с тобой говорю.

Елена даже нос задрала от важности — дома её ругали, если она брала трубку, когда кто-то звонил, потому что она ещё маленькая и может всяких глупостей наговорить. А тут пани Кристина такая добрая, что даже сама даёт ей трубку телефона, ещё и улыбается, будто Елене можно всё.

— Тут цветов много, бабичка. Тебе понравится. Ты когда меня заберешь?

На самом деле, Елена не так уж сильно хотела домой. Потому что ей тут дают говорить по телефону, как взрослой, стены тут с цветами, пани Кристина защитила от злой пани докторши, а там, далеко, где сейчас были бабушка и мама, отдаленно слышался голос отца. Хоть и негромкий, но Елена точно знала, что голос этот недовольный. Поэтому добавила:

— Пани Кристина говорит, что мама не быстро сможет приехать и меня забрать. Но ты не волнуйся, меня защитили.

Бабушка вздохнула, и Елена, как наяву, увидела, что бабушкины глаза стали грустными, «скорбными», как говорила мама.

— Да, деточка. Нескоро. У нас тут... Степанка заболела.

Елена сморщилась — да уж, Степанка могла. Нет, Елена любила сестру, особенно, когда она её слушалась. Но когда Степанка болела, то в доме надо было ходить тихо, ещё больше помогать маме и не отвлекать бабушку. Кому такое понравится? Так что Елена приняла эту новость с покорностью — уж лучше и, правда, тут побыть, чем возвращаться домой, где болеет младшая сестренка и где совсем недавно Елене было так страшно.

— Ладно, — ответила с грустью и смирением, и самую чуточку — с облегчением. — До свидания, бабичка.

И отдала трубку пани Кристине. Та ещё стала её о чем-то расспрашивать, но Елена не слушала — она увидела большой голубой мяч на подставке. Подставка стояла на подоконнике, и мяч будто светился от солнечных лучей, косо заглядывавших в окно. Елена зачаровано подошла и тронула рукой прохладный гладкий бок. Мяч мягко двинулся, оборачиваясь вокруг себя, но с наклоном. На нем появились рисунки, на которых Елена различила слова. Читать она не умела, но поняла — раз на мяче буквы, то он какой-то необычный.

Она всё трогала его, заставляя оборачиваться то в одну, то в другую сторону, и наблюдала, как проплывают разные фигуры. Потом подошла пани Кристина, взяла её за руку и спросила:

— Нравится?

— Да. Он волшебный, этот мяч, да?

Пани Кристина присела рядом, и Елене стало видно, что глаза у неё большие, вокруг них немного нарисовано чем-то черным, и это красиво.

— Это глобус, Елена. Если космонавт улетит далеко от Земли, он увидит её вот такой.

Елена изумленно уставилась на пани Кристину. Она слышала про космонавтов. Когда отец по вечерам смотрел телевизор , иногда удавалось подглядывать в щелочку двери, и потому и слово такое знала, и что космонавты бывают на самом деле, а никакие это не выдумки. А пани Кристина стала рассказывать, что этот мяч, то есть глобус, это планета, на которой живут все люди. Ну, пожалуй, понять такое нетрудно: овцы живут в овине, куры — в курятнике, люди — на планете. И она кивнула, что поняла. А пани Кристина улыбнулась и спросила:

— Хочешь есть?

И Елена вдруг поняла, что и в самом деле проголодалась. Да ещё как! И кивнула, даже два раза, чтобы никаких сомнений у пани не осталось.

— Ну идем, — она протянула руку, и Елена ухватилась за её теплую и сухую ладонь.

Елена потом долгие годы помнила ощущение этой сухой и теплой ладони в своей руке, такой твердой, надежной, от которой всё казалось нестрашным и простым.

Из этого дня Елена ещё хорошо помнила цветные бутылочки с длинным носиком, похожим на толстую короткую иголку от шприца. Бутылочки стояли на столике в столовой, в самом центре. И Елена ела и молча смотрела на них, а потом не выдержала и спросила у пани Кристины, которая сидела напротив и смотрел на неё, подперев голову.

— Это уколы великану делать?

Пани Кристина улыбнулась весело-весело, и голосом, в котором тоже звенел смех, сказала:

— Это сироп, чтобы каша была вкуснее.

Она взяла одну бутылочку, перегнулась через стол, полила из иголки кашу в тарелке Елены.

— Попробуй, — предложила.

Елена попробовала и изумилась — вкус стал сладкий и как будто с вареньем. Она глянула на пани Кристину удивленно.

— Сегодня праздник?

Пани Кристина чуть нахмурилась, а потом улыбнулась:

— Ты думаешь, что сироп тут только по праздникам?

Елена кивнула — маме пришлось бы объяснять, и она, скорее всего, так и не поняла бы, а с пани легко.

— Нет, Елена. Одарённые дети любят сладкое. Оно им полезно.

Странное слово «одарённые» Елена не поняла, зато поняла, что поливать кашу сиропом можно всегда, в любую минуту. А если так, то… То, пожалуй, тут лучше, чем дома, где каша обычно несладкая и с колбасой, которую Елена из-за сильного чесночного запаха и белого застывшего сверху жира не любила.

Так запомнился ей первый день в интернате для одарённых.

Глава 3, в которой Елена живет в интернате для одаренных

Следующее, что помнила Елена, — вечер, няня Мартина читает им с Ивой книжку, а они лежат в своих кроватях, укрытые по самый нос одеялами и слушают. Сказка была про какого-то мальчика, который умел летать и выделывал такие штуки, что Елена замирала от ужаса — вот его сейчас отец заругал бы!

Засыпалось под такие сказки замечательно. Лежишь себе, в тепле, в тишине, и только негромкий голос няни журчит, как ручеек, и баюкает, баюкает…

Няня была рядом постоянно: она водила за руки Елену и другую девочку помладше, Иву, на завтрак, обед и ужин в столовую. Елена теперь рассмотрела её хорошенько. Это была довольно большая комната, где могло поместиться больше пяти таких семей, как у Елены.

Так же, держа ихс Ивой за руки, выводила гулять. Иногда они гуляли рядом с домом, в котором была столовая и их комната. Называлось это «корпус», и слово это казалось Елене похожим на толстого старика, который держал магазинчик в поселке, недалеко от их фермы. Иногда гуляли вокруг других домов, которые все вместе назывались «интернат для одаренных», и Елена никак не могла понять, почему такое название. И если она тут живёт, то одарённая? Но где тогда её подарки?

Интернат был большим — несколько корпусов, вокруг всех — красивый забор, прозрачный, из тонких и ровных изогнутых палок. И внутри много интересных мест: качели, горки, лазалки. Все яркие, красочные, интересные — Елена лазала бы по ним бесконечно. Но няня Мартина иногда выводила их с Ивой за красивый забор, и это называлось «прогулка в город».

Сначала это были прогулки пешком и недалеко от интерната — просто вдоль знакомого забора, чтобы посмотреть на высокие дома по другую сторону улицы. Елена была удивлена до немоты тем, что дома могут быть настолько высокими, в несколько этажей. Потом привыкла. Как привыкла и к подземному поезду: Мартина иногда катала их с Ивой в метро. Там было очень красиво! На самом деле, ездили они, наверное, по какому-то делу, например, в зоопарк или цирк, но сама поездка в метро, особенно поначалу, была даже большим событием, чем то, что следовало за ней.

Наверное, потому что зоопарк Елене не понравился. Вернее, красивые дорожки, вкусно пахнущие ёлки, резные скамейки понравились, а вот звериный запах и сами звери — нет. Ива та и вовсе заплакала, когда увидела, хромающую волчицу в вольере. Мартина рассказала, что волчицу, наоборот, спасли, когда привезли сюда, в зоопарк, в лесу она с хромой лапой погибла бы. Но Ива была безутешна, и пришлось уйти. И Елена ещё долго жила в неприятном ожидании, что снова придется туда идти, но к счастью, эти ожидания так и не оправдались. Цирк, впрочем, тоже не произвел на девочек особого впечатления.

А вот театр, куда тоже нужно было добираться на метро, понравился. Как и кино. И Мартина время от времени их туда водила. Ещё Елена была очарована старинными замками столицы. Их было два. До одного можно было добраться на метро, и Мартина, заметив интерес Елены, часто туда возила своих девочек даже просто погулять вокруг. А вот с другим всё было непросто — он находился далеко и был закрыт для посещений.

Однажды няня Мартина взяла за руки её и Иву и забралась в маленький автобусик, в котором часто ездили «в город» по делам завхоз или пани Кристина. Иногда на нём возили детей в больницу, если нужно было срочно. И Елена даже немного испугалась, когда няня вот так решительно и крепко взяла её за руку и двинулась в автобусик.

Едва они выехали из ворот интерната, няня Мартина принялась рассказывать о старинных королях, которых уже не осталось, а лишь их красивые замки и картины, и что она знает один такой не очень далеко, но ехать туда неудобно, а идти и вовсе трудно для девочек, которые ещё даже в школу не ходят. Одним словом, вскоре они оказались возле того самого замка, про который няня Мартина рассказывала. И Елена замерла, увидев его.

Он стоял на высоком берегу реки, и хоть стены казались не новыми, но он был целый, и Елене не пришлось жмуриться, чтобы представить, будто в нём кто-то живет. Она смотрела на него долго-долго, так, что Ива устала ждать и закапризничала. И тогда Мартина повела их внутрь ограды.

Низкие своды узких коридоров, холодный камень стен, отшлифованный там, где руки касались его чащ, и более грубый, шершавый вверху. Неровные, разной высоты ступени, чадящие и шипящие факелы, которые засветили специально для них. Крытая галерея, продуваемая всеми ветрами, узкая дорожка на стенах, между зубцов которой открывался вид на окрестности с высоты птичьего полета. Да, это было незабываемо. На Елену веяло чем-то старинным, чем-то таким необъяснимо восхитительным и одновременно необъятно-непостижимым, что она с трудом дышала, а лучики пугавшего её свечения проскакивали и тут же гасли.

Как уж Мартина устроила этот визит, Елена не поняла даже тогда, когда стала взрослой. Но ещё долгие годы они хранила эти воспоминания, как восторг, ощущение мощи и силы.

***

Перед дневным сном, когда девочки уже пообедали и укладывались в свои кровати, няня расспрашивала о впечатлениях дня, а потом, когда все должны были спать, долго писала в разные тетради. Так, впрочем, поступали все няни. Кто-то писал, сидя за небольшим столиком, кто-то прямо на кровати. Иногда они тихо переговаривались, и Елена, которая редко спала днём, слушала эти разговоры. Только ничего в них не понимала. Она и слов-то таких не знала: эмоциональная интерференция, амплитуда силовых флуктуаций, диспропорции восприятия.

Иногда в этих тихих совещаниях участвовал пан, которого Елена называла про себя Доктор Неболей из-за белого халата, из-за глаз, казавшихся маленькими за круглыми, как у доктора, очками, из-за острой бородки, которая будто грозила кому-то: «Не подходи, уколю!» И хотя он всегда улыбался, отчего усы его приподнимались, а глаза и вовсе прятались в прижмуренных веках, Елена его побаивалась.

Обычно его не было видно в коридорах интерната, как, например, пани Кристину или повариху пани Нину, он мелькал очень редко. Чаще его можно было увидеть вот так, днём, да и то, если ты не можешь уснуть днём. Он заходил, заложив руки в карманы брюк, и белый халат торчал назад широким хвостом, улыбался, щурясь, говорил с каждой няней, иногда подходил к кроватке той или другой девочки, и они вместе обсуждали что-то тихими голосами, уже глядя на ребенка.

Подходили и к Елене, но она всегда притворялась спящей. Иногда даже успевала заранее повернуться на другой бок, чтобы её лукавство не раскрыли. Няня Мартина всякий раз говорила, что нет, ничего, ну вот посмотрите сами, как будто все привиделось, а «доктор Неболей» весело отвечал что-то вроде ну и хорошо, ну и ладно, всем же лучше. Мартина только вздыхала, что никак не найдет точку доступа, а доктор успокаивал, что мол не страшно, найдется, присматривай пока, да и хватит.

Впрочем, бывало это нечасто, и хоть тревожило, но не докучало.

Хорошего в интернате было много. Кроме того, что можно было есть много сладкого, что у них с Ивой была няня, хоть и одна, но всего только на двоих, не нужно бояться, что где-то не вытерта пыль, можно играть на прогулке и кататься в метро, вечерами перед сном дежурная няня читала.

С ними на ночь обязательно оставался кто-то из взрослых, и в любую минуту его можно было разбудить и попросить о чем угодно: попить воды, подержать за руку, если приснился страшный сон, или вовсе обнять, если вдруг все вокруг начинало сиять и размываться.

А вот эти вечерние чтения Елена полюбила и уже без них не могла. Она будто улетала в те сказочные края, о которых читала дежурная няня, оказывалась там и вместе с героями проходила все приключения или испытания. Маялась каждое утро - что же там дальше? Чем закончится? И потому быстро научилась читать сама.

Но это было уже намного позже.

Глава 4, в которой приезжает бабушка

В какой момент изолятор сменился большой спальней на десять девочек, Елена не могла бы вспомнить. Наверное, ещё до того, как к ней в гости впервые приехала бабушка. Вообще все, что было до школы, помнилось обрывками и туманно.

Даже первую встречу с няней Мартиной она почти не помнила. Только её руки, которые то гладили по голове, то обнимали, а ещё голос, ласковый и монотонный, от которого наплывавшее теперь уже совсем редко свечение пропадало.

Но вот первый приезд бабушки Елена запомнила хорошо. Потому что раньше к ней никто не приезжал, и она даже не задумывалась, что такое может быть.

Вообще-то это было странно. Потому что она часто видела, как к другим девочкам приезжали и мамы, и папы, и, конечно, бабушки. И даже знала, что их отпускали погулять с родителями на пару часов по городу, а по территории интерната — хоть весь день. Но мысль, что кто-то приедет к ней, Елене, даже бочком не закрадывалась в её голову.

Но бабушка приехала.

Её к ним с няней и Ивой проводил старший мальчик, дежурный. Елена, увидев бабушку, от неожиданности взвизгнула, как щенок, которому наступили на лапу, заплакала и бросилась обниматься. Бабушка подняла на няню встревоженные глаза, но та, вглядевшись в плачущую Елену, прислушавшись к чему-то, легонько шевельнула ладонью — всё в порядке.

Потому что Елене было хорошо, и плакала она от счастья. Она хорошо помнила то чувство: родной бабушкин запах, её теплые руки, ощущение дома и того, что кому-то нужна. А кричала от избытка чувств, от того, что они не помещались внутри. Успокоившись, счастливая Елена ухватила бабушку за руку и водила по всему интернату, показывая и рассказывая, как устроена её жизнь. Так самой Елене когда-то всё здесь показывала и рассказывала пани Кристина.

Ей очень нравилось, что она знает где что находится, почти всех взрослых может назвать по именам: не только свою няню Мартину, но и многих других нянь, и повариху пани Нину, и сторожа пана Филимона, и даже привозившего продукты фермера дядьку Фефана. Она с гордостью показывала площадку с чудными лазилками и качелями, рассказывала с какой горки она любит кататься больше, за каким столом в столовой они сидят с няней и Ивой, какие котлеты она любит, а какие — нет, хвасталась разноцветными сиропами на каждом столике, и тем, как вкусно с ними есть даже нелюбимую манку. Повела бабушку в спальню и показала свою кровать вторую с краю в четвертом ряду. Бабушка, увидев много кроваток в просторной комнате, нахмурилась, дернула бровями и тихо пробормотала: «Ну настоящий приют для сирот!» На что няня Мартина ласково, как и саму Елену, укорила бабушку:

— Ну что вы, пани Галина! Просто так удобнее — на ночь с детьми всегда кто-то остается из взрослых. Дежурная няня ночует прямо в комнате, не спускает с них глаз. И в любую минуту готова прийти на помощь. Вот представьте, что тогда рядом с Еленой был бы кто-то знающий…

Бабушка поджала губы, но всё же кивнула. Видимо, тот момент был и в правду непростым. А Елена только обрадовалась, что бабушка не возражает — почему-то хотелось, чтобы и ей тут понравилось.

Потом она повела бабушку к пани Кристине, рассказывая по пути про очень хорошую тетю, которая её любит и дает позвонить домой прямо из своего кабинета. Но, оказалось, что пани директор знакома с бабушкой, потому что едва Елена, постучав, заглянула и сказала, что к ней приехала бабушка, как пани Кристина оторвалась от работы и улыбнулась:

— Бабушка? Это хорошо. Зови её сюда.

Елена вернулась к бабушке:

— Пойдем. Пани Кристина большой начальник, но она разрешила, — и открыла дверь пошире.

Бабушка снова напряженно поджала губы и шагнула внутрь. Директриса уже вышла ей навстречу.

— Здравствуйте, панна Галина. Рада вас видеть.

— День добрый, — ответила бабушка, и Елене показалось, что сказала она так, будто день был не таким уж и радостным.

— Елена, — ласково улыбнулась пани Кристина воспитаннице, — побудь с Мартиной. Мне надо поговорить с твоей бабушкой. Мы найдём вас, когда закончим.

Бабушки не было долго. Ну, Елене так показалось. Она просила Мартину не уходить далеко, и они топтались на коротких дорожках вокруг скучной пустой ещё клумбы. Но в интернат приехал фермер, и мальчишки, которые любили его лошадку, тут же прибежали за Еленой, а Ива вдруг захотела покататься, но без Елены боялась.

Елене нравилось, что у не получается, и дядько Фефан, который привозил на лошади всякие фермерские продукты, не казался таким уж страшным.

Все дети в интернате очень любили его приезды. Потому что после обеда в ворота хозяйственного двора въезжала телега и привозила большие бидоны с молоком, поменьше — с творогом, банки со сметаной и коробки с яйцами, и как-то так сложилось, что дядько Фефан выпрягал лошадку, спокойную и меланхоличную Ромашку, и, постелив старое байковое одеялко на спину лошади, катал на ней детей.

Няня Мартина обычно приводила девочек посмотреть на лошадь. Ива очень хотела кататься, но боялась и всё не могла решиться, а вот Елена и не боялась, и не хотела. Смотрела равнодушно: что ей лошадь? Разве она не видала лошадей? Не каталась на них?

Дома Елена легко водила лошадь в поводу, знала, что давать еду можно только на раскрытой ладони, чтобы лошадь не укусила случайно за пальцы, знала, с какой стороны подойти, как почистить копыто. Да и прокатиться не отказалась бы — пусть бы все удивились тому, как она ловко это умеет. Но она даже не пыталась приблизиться к Ромашке. И никому-никому не рассказала бы, что просто не хочет, чтобы дядко Фефан, как других, подхватывал её подмышки и сажал на теплую спину лошади.

Её вовсе не обманывала его улыбка, веселый характер и бесконечное терпение, с котором он возился с маленькими одаренными. Просто потому... Потому что он сильно напоминал ей отца. Такой же высокий, загорелый, с выгоревшими волосами, влажно липнущими к голове, знакомо пахнущий сигаретами, навозом и потом, с низким, чуть хрипловатым голосом. Но в прошлый его приезд всё изменилось.

И в это воскресенье, когда бабушка первый раз приехала в интернат, Ромашка снова привезла телегу с продуктами, и вся малышня собралась на заднем дворе — кататься. И няня Мартина со своими девочками пришла тоже. Все дети смотрели на лошадь, няни — на своих подопечных, а Елена — на дядьку Фефана. Она и забыла, что к ней приехала бабушка и что разговаривает с пани Кристиной, и что, наверное, нужно проситься домой. Сейчас её занимал вопрос: помнит ли дядько Фефан, что она стала его верной помощницей? И самое важное: боится ли его Елена или уже нет?

В общем, выяснение этих важных вопросов отвлекло её настолько, что о бабушке Елена вспомнила только вечером, когда уже лежала под теплым, уютным одеялом и слушала сказку про девочку и её бабушку. Но расстроиться из-за того, что не попрощалась, не успела. Уснула.

Глава 5, в которой Елена знает, как затянуть супонь

А с лошадью ещё до приезда бабушки произошел вот какой случай.

Упряжь Ромашки, которую дядько Фефан снимал на время катания детей, лежала в стороночке под присмотром мальчишек постарше. Именно в этой стороночке осталась Елена, когда няня повела Иву кормить Ромашку сахаром. Поэтому и услышала, как мальчишки обсуждают ремешки и веревки на упряжи.

— Это — супонь, — наконец не выдержала Елена, слушавшая, как мальчишки спорят о том, шлея это или узда.

— Откуда знаешь? — обернулись к ней все спорщики разом.

— У меня папка фермер, — ответила Елена, тут же смутилась от внимания такого количества ребят, да ещё и постарше возрастом.

— И зачем супонь? — спросил один из мальчишек. И в его вопросе не было подковырок или насмешки, только интерес.

— А хомут затянуть.

Елена рассердилась на себя — что же она так опасается всех? Если спросили, то можно и ответить, небось подзатыльников не надают. Вот же все с интересом смотрят на неё, даже уважительно. И она чуточку осмелела и показала, как затягивают супонь, даже ногой уперлась в хомут, чтобы крепче завязать.

— Это чтобы Ромашке везти было легче, чтобы остальная упряжь лучше держалась.

Завязав, ловко завернула кончик ремешка так, как это делал отец.

— Молодец! — услышала над головой, и тут же большая ладонь погладила её по волосам.

Грубая кожа ладони дернула за одну волосинку. Но не это заставило Елену замереть, а именно голос, его интонации. Против ожидания в них была радость и даже восхищение, а не привычно ожидаемые гнев и злость, от которых хотелось свернуться в маленький незаметный комочек.

— Ай да девчонка, ай да умница! И завязала как ловко!

Это дядько Фефан наклонился поближе — рассмотреть, как она завязала супонь, подергал половинки хомута, которые ни на капельку не сдвинулись, и от удовольствия даже головой качнул, а потом глянул на Елену с интересом:

— Где ж так научилась, птичка?

И все мальчишки хором загалдели:

— Это не птичка!

— Это наша Елена!

— У неё отец — фермер!

— Она знает, как лошадь седлать!

— Не седлать, а взнуздывать!

Все наперебой хвастали ловкой Еленой перед дядькой Фефаном, всеобщим ребячьим любимцем. Приятно же, когда и у тебя есть кто-то такой же удивительный, как сам дядько и его лошадка.

— Не взнуздывать. Запрягать, — почти прошептала Елена, пряча глаз от смущения и неловкости.

— Верно! — громогласно объявил дядько и снова провел ладонью по её волосам. — Вот, ребятки, слышите? Правильно эта ваша птичка говорит: не седлать, не взнуздывать, а именно что запрягать.

Но теперь и голос его, и прикосновение к голове не казались таким уж страшными, и Елена робко улыбнулась. Ребята наперебой просили дядьку Фефана показать, как же запрягать лошадь в телегу, а он улыбался, кивал и неспешно рассказывал, что да как называется, как на лошадь кладется, а как закрепляется.

— А как буду съезжать со двора, оставайтесь, покажу. А в другой раз, может, и сами попробуете.

В следующий визит Ромашки в интернат дядько Фефан сам стал смотреть по сторонам, выискивая взглядом Елену.

— А где же та птичка, у которой отец фермер?

Ребята с готовностью побежали искать Елену, и вместе с няней Мартиной и Ивой привели на задний двор.

— А я старухе своей рассказывал, какие в городе есть дети. Вот она дивилась! Говорила: радость-то какая родителям, помощница растет.

Это было удивительно: она, Елена, — и помощница? Да может ли так быть? Всегда мама жаловалась, что Елене лишь бы в поле убежать с подружками, что никто ей не поможет с сестренкой, отец тот и вовсе дармоедкой называл. Но как не верить дядькиной жене? Она взросла, даже старая, наверное, совсем как её бабушка, а бабушка никогда не ошибается. Наверное, Елена просто подросла здесь, в интернате, и наконец стала помощницей. Теперь, наверное, отец на неё не ругался бы.

Елена задумалась и вздохнула. Как там, на ферме, без неё? Всё ли ладно? А потом вспомнила, как слышала в телефонной трубке голос отца, когда последний раз разговаривала с бабушкой, и подумала, что, верно, как-то без неё справляются. Стало чуточку стыдно, но Елена про себя решила, что если бы совсем было невмоготу, то уж точно её забрали бы обратно. А раз не забирают, то всё хорошо. Надо бы у бабушки спросить, а то она всё больше спрашивала про житьё-бытьё самой Елены, и совсем ничего не говорила о том, как дела на ферме. В тот раз спросить забыла, а потом и вовсе не стала.

А с того дня с дядькой Фефаном они подружились. Привозя продукты, он доверял Елене Ромашку и почему-то считал, что именно она, девчонка, даже не самая старшая, должна верховодить мальчишками, которые всегда крутились вокруг лошадки, чтобы «помогать».

Мальчишки менялись, одни уходили, другие появлялись, и в какой-то момент Елена заметила, что осталась одна из старших в команде почитателей фермерской лошадки. Она одна учила ребят, как распрячь и обтереть лошадь, с какой стороны зайти и совсем легко подсаживала малышей на спину к Ромашке. Может, казалось, а может и нет, но лошадка стала как будто ниже ростом. И недоуздок, за который Елена водила Ромашку по хозяйственному двору, стал намного удобнее — не приходилось тянуться к нму, вставая на цыпочки. Дядько Фефан сильно поседел и всё больше сидел в тенечке и с улыбкой следил за этим детским праздником.

Много позже Елена узнала, что продукты продуктами, но дядьку Фефана и его Ромашку специально нанимали для того, чтобы катать малышей. Администрация интерната всячески поощряла интересы своих воспитанников, и, если для того, чтобы одарённые развивались гармонично, им нужно было гладить, кормить и распрягать лошадь, у них появлялась лошадь, нужен был замок, театр, цирк, метро — организовывали и замок, и театр, и цирк, и метро, не жалели денег. Ведь маги — это сила страны.

Глава 6, в которой Ива пробуждается, а няня Мартина объясняет бабушке, почему будущим магам нужна няня

Бабушка приезжала ещё несколько раз. Иногда она привозила что-то из дому. Например, к зиме привезла сапожки и шапку из кроличьего меха. Такие, знала Елена, шил отец Люцины, он жил в ближнем к ферме поселке. Или как-то привезла домашних пряников. Бабушка сама их пекла, и Елена такие просто обожала — никогда магазинные не могли сравниться с бабушкиными.

Некоторые бабушкины визиты и вовсе не запомнились. Но вот один, уже весной, запомнился Елене хорошо. Во-первых, потому что наконец няня разрешила им с Ивой играть в песочнице — солнышко сильно пригревало, и песок перестал быть «страшно холодным». А во-вторых, потому что после этого дня многое изменилось.

Это был яркий весенний день, когда небо было ещё по-зимнему бледно-голубое, да и солнце, хоть резкое и яркое, но совсем не теплое. Они с Ивой играли в песочнице — строили замок. Это были не какие-то малышовые куличики, ведь Елене скоро купят форму, и она пойдет в школу, и раз так, то из песка она могла слепить только что-то взрослое и солидное. А ничего солиднее замка она не знала.

Ива была всегда согласна с Еленой, потому что вовсе ничего взрослого не знала. Приходилось ей рассказывать и показывать: как замок должен возвышаться над обрывом из песка, какой у него должен быть высокий забор. Между прочим, называется "крепостная стена". И что в углах этой стены должны быть башенки, чтобы в них нести дозор. Тут Елена не смогла бы объяснить, что это такое, но Ива, к счастью, и не спрашивала. Внутри огороженного пространства должна быть конюшня, чтобы лошадкам было где прятаться от дождя. Впрочем, для песочницы хватит и одного замка, без стен и конюшни.

Няня Мартина, как всегда, была рядом, у песочницы, возле ней стояла бабушка, и они тихонько разговаривали.

— Нам бы Еленочку домой… Ну что же она, будто сиро… э… будто у неё никого нет, живет здесь, в интернате, одна-одинёшенька, а, пани Мартина? Там у нас привольно, воздух свежий, не как здесь, в городе. За сестренкой она соскучилась…

Елена краем уха слушала и особо не обращала внимания, но только при упоминании сестры нахмурилась — не соскучилась она, ни капельки! У ней Ива есть, если уж очень охота поиграть. С Ивой даже лучше: если она болеет, то няня Мартина не ругает, что Елена шумит. Иву просто отведут в изолятор, и там её полечит пани Серафима. Няня будто поняла недовольство Елены и принялась пояснять:

— Пани Галина, мы же не из вредности не отпускаем детей. Мы здесь смотрим за ними день и ночь. Пока они маленькие и не умеют себя регулировать, с ними может случиться что угодно.

В голосе няни Мартины слышалась усталость. Таким голосом она говорила каждый раз, когда Ива не хотела есть манную кашу. Вкусную, между прочим, особенно, если её полить разными сиропами, от этого она становилась даже красивой. От скучного этого голоса няни Елена вовсе перестала прислушиваться к скучному разговору взрослых и всеми мыслями ушла в песочную стройку.

— Пани Галина, вы же знаете, как рождаются дети. Это процесс небыстрый, а если кто-то родится быстро, матери потом придется плохо, да и для ребенка это травма. А магу из ребенка родиться ещё сложнее и ещё медленнее. Нельзя, понимаете, ни в коем случае нельзя торопить события. Чем старше будет ребенок, чем более сформирована окажется личность, тем легче будет управиться с даром. Спровоцировать рождение может что угодно… Поэтому нет, Елене лучше быть здесь. А вы можете приезжать в любое время, и пока нет школьных занятий…

Елена перешла в другой угол песочницы, и разговора стало совсем не слышно. На песочной горке уже выросли две башни и высокое строение. Вдруг позади послышалось громкое тревожное: «Ах!», — и Елена обернулась. Там, где другие дети катались на горке и качелях, лазали по лесенкам и пенькам, какая-то девочка, видимо, упала, потому что сейчас лежала на земле и не шевелилась. Только легкий ветерок играл с белой кудрявой прядью на неподвижной голове в съехавшей набок шапке.

Всё вокруг замерло, наступила тишина, страшная, холодящая спину, но тут же раздался чей-то властный приказ: «Всем отойти! Заберите своих, быстро!» Елена поняла, кто это говорил — другая няня, она была намного старше их Мартины, и именно она сейчас подходила к упавшей девочке, так медленно и осторожно, будто подкрадывалась. Вот присела рядом.

— Солнышко, где болит? — спросила совсем другим голосом — тихим и ласковым.

— Да что ж вы ничего не делаете! — воскликнула бабушка и дернулась было на помощь ребенку, но Мартина резко шикнула на неё, и Елена, повернувшись, успела заметить, как няня крепко-накрепко схватила бабушку за руку, не пуская. Эту крепкую нянину хватку Елена знала — не однажды она спасала её саму и от падения, и от глупостей. Из такой не вырвешься.

Кто-то из взрослых уже бежал от площадки, наверное, звать пани Серафиму, кто-то медленно, как их няня, отводил детей подальше. И только сейчас Елена заметила, что Ива, стоявшая рядом, шмыгает носом.

— Ей больно, — проговорила она тихо, а потом крикнула: — Ей больно!

И побежала к лежащей девочке. Захлебываясь слезами, Ива упала рядом с ней на колени.

— Держите Елену крепко! — крикнула Мартина бабушке и бросилась следом за своей воспитанницей.

Бабушка поспешно схватила внучку за руку не хуже няни. Правда, для этого ей пришлось шагнуть прямо в песочницу. Она закрыла Елене обзор, и та уже не видела, что было дальше. Вокруг сразу зашевелились, тревожно задвигались и запереговаривались. «Всплеск, спонтанный всплеск», — слышалось отовсюду. И всё больше и больше людей окружали лежащую девочку, её няню и Иву с Мартиной.

Елена хотела рассмотреть, что там такое, но не смогла: кто-то из взрослых повел их с бабушкой к младшему корпусу, и как она ни оглядывалась, ни пыталась рассмотреть Иву или Мартину в толпе, ничего не получалось. Какая-то чужая няня усадила их на лавку среди других нянь с детьми и попросила подождать своей очереди.

Осмотревшись, Елена поняла, что они возле изолятора. И ей стало страшно. Все тревожно шушукались и как будто чего-то ждали, бабушка мяла край кофты, тревожно оглядывалась по сторонам и так сжимала руку Елены, что ей стало больно. Дышать стало трудно, всё вокруг медленно начало поблескивать, и стало ещё страшнее.

— Бабичка, — проговорила Елена слабо. — Возьми меня на ручки.

Бабушка, кажется, испугалась сильнее внучки, но не мешкая усадила Елену к себе на колени, обняла и просидела так, покачиваясь, пока их не окликнул.

— На неё опять нашло, — услышала Елена встревоженный голос бабушки над головой, — она замерла, вот как раньше, когда мы думали, что у неё причуды.

Елена встряхнула головой, и косички встрепенулись и подпрыгнули.

— Нет, все хорошо, — она подняла голову и узнала интернатского врача пани Серафиму. — Всё хорошо, пани Серафима. А Ива?..

Елена хотела спросить, не умерла ли та, но язык будто закаменел и не двигался — было страшно представить, что маленькая Ива, которая была ей как младшая сестра, вдруг и мертва.

— У неё раскрытие, — строго и непонятно сказала пани Серафима, и показалось, что в голосе у неё грусть.

Елена не знала ни того, что такое раскрытие, ни почему это грустно. А бабушка задрожавшим голосом спросила:

— Это плохо?

Пани Серафима вздохнула и ответила, правда, не сразу.

— Это хорошо, конечно. Больше магов — сильнее страна. Но рановато для такой маленькой девочки, рановато… — пани Серафима ещё раз присмотрелась к Елене, повертела её голову за подбородок, заглядывая в глаза, что-то записала в карту, а потом глянула на бабушку с усталой улыбкой. — Будет Ива целителем, хотя и не самым сильным.

— А наша Елена?

Бабушка даже вперед подалась, отчего Елена съехала с её колен и, чтобы не упасть, вцепилась в бабушкино платье — родное, знакомое с детства, пахнущее кухней и лекарствами. Пани Серафима только пожала плечом, причем одним и то еле-еле — видно, очень устала.

— Пока не известно. Вот пробудится, тогда и можно будет сказать. Но она будет сильнее, намного сильнее Ивы. — Пани Серафима покивала своим мыслям и снова вернулась к записям и, уже не поднимая головы, попросила бабушку: — Как будете уходить, позовите следующего.

***

Так и получилось, что Елена до школы ни разу не съездила домой, а потом уже ни бабушка, ни мама не просили няню отпустить её хоть на денек. Что, к стыду Елены, её радовало, потому что ей не хотелось уезжать. А может, было просто страшновато.

Иву у них с няней забрали. Сказали — во взрослый корпус, туда, где живут пробужденные. Именно тогда Елена поняла, что одаренные бывают пробужденные, как Ива, которой предстоит стать целителем и лечить своим даром людей, и непробужденные, как она, Елена.

С того дня няня Мартина занималась только с ней одной. Жаль, что не так уж и долго. Потому что появилась новая девочка.

В тот день Елена закончила одну из тетрадей по подготовке к школе, и они с Мартиной внимательно рассматривали какие красивые у неё получаются палочки, кружочки и волнистые линии, и какие неровные и некрасивые они были в самом начале тетради. Елена даже посмеялась своей неумелости. И как раз в этот момент пришли от пани Кристины и позвали няню в изолятор.

— Это новенькая подружка для тебя, — подмигнула Елене няня Мартина, передавая её другой няне, и подмигнула: — Я скоро вернусь!

Глава 7, в которой появляется новая девочка

— Ей нужен присмотр. Мы с Ивой вот так же за тобой присматривали, — проговорила няня Мартина с улыбкой, подбила подушку и улеглась поудобнее.

Елена вместе с няней теперь жила в узкой комнате, отделенной от изолятора стеклянной стеной. Эта стена была от пола до самого потолка, и через неё можно было смотреть на новенькую девочку. Та, спавшая на высокой больничной кровати, была похожа на большую куклу.

— А если она проснётся, когда мы будем спать? — поинтересовалась Елена, неотрывно глядя на профиль девочки.

— Не переживай. У меня есть маленький передатчик, который зазвонит и разбудит, если она проснется, так что ты можешь спать спокойно и не волноваться.

Хорошо, что можно не волноваться. Только спать не хотелось. Хотелось, чтобы новая девочка поскорее проснулась. Елене было невероятно любопытно: как это, когда у тебя есть старшая сестра. С младшей она уже все знала, спасибо Степанке и Иве. А вот как, когда старшая? Вот будет здорово, когда они подружатся. Елена в интернате уже почти год, скоро пойдет в школу, все тут знает и сможет новую девочку со всеми познакомить, а та расскажет ей что-то интересное, а может будет читать книжки.

Размечтавшись, Елена не заметила, как уснула. Проснулась от того, что рядом кто-то двигался, спешил и, кажется, задел её. Через стеклянную стену, чуть приоткрыв глаза, Елена рассмотрела няню, которая на коленях стояла рядом с кроватью новенькой и, кажется, гладила её по голове. Слышно ничего не было, но девочка дергалась, махала руками и ногами. Волосы, разметавшиеся по подушке, тоже дергались — наверное, мотала головой. Хорошо, что ничего не слышно — Елене было страшно видеть, что кому-то плохо. Мигом стало душно, воздух куда-то исчез, и все вокруг немного замерцало. Усилием воли она заставила себя задержать дыхание, потом вспомнить, как няня учила её правильно дышать: медленно вдыхать через нос и медленно же выдыхать, но через рот. Медленно-медленно, плавно. Елена и глаза прикрыла, чтобы не видеть того, что её так взволновало. И открыла их лишь когда мерцание под веками стало совсем незаметным.

Там, за стеной, няня уже сидела на краешке кровати рядом с девочкой, что-то ей говорила и гладила по руке. Та уже не дрыгалась, но качала головой, её губы некрасиво кривились, глаза были зажмурены. «Елена поняла, что новая девочка плачет. Хотелось подойти, погладить девочку по голове, рассказать, что здесь, в интернате для одаренных, хорошо и даже очень. Но, как и просила Мартина, в ту комнату не пошла и ничего рассказывать не стала. Осталась лежать, смотреть через стекло.

Вскоре яркость ламп в изоляторе уменьшилась, свет уже не бил в глаза, и Елена задремала. Ей снилось, как она бежит с новой подружкой через поле, кажется, домой, на ферму, высокая трава бьет её по ногам, а позади возвышается старый замок над широкой водной гладью, про которую так здоров думать, что это море.

***

Девочку звали София, она уже закончила второй класс и собиралась идти в третий, а тут… Вспоминая о пробуждении своего дара, София начинала плакать, но жалеть её не хотелось — плакала она не от страха, а от злости, это было заметно и очень неприятно.

— У меня там подружки остались, в школе! Студия моделей, кошечка моя, велосипе-ед!.. — она не давала себе как следует успокоиться и начинала реветь, едва осмотревшись. — А тут… Фу! Интернат!

Она произносила слово «интернат» так, будто во рту у неё было что-то противное. Елена хотела подружиться с Софией и с восторгом рассказывала, что у них есть и столовая, и детские площадки, и спальня для школьниц, которая была немного дальше по коридору и в которой — о чудо! — девочки жили всего по двое, а не все вместе. И дежурная няня рядом с этими комнатами ночевала в отдельном коридорчике, а не с девочками в спальне. И это так здорово — почти отдельная комната! А к началу занятий в школе их обязательно переселят в такую вот комнату.

Но то, что так радовало Елену, у Софии вызывало злые слезы, она отворачивалась или даже толкала Елену в плечо.

— Уйди! Не хочу слушать! Отстань! — плакала и бормотала сквозь слёзы: — Почти отдельная... Да у меня дома... своя собственная совсем отдельная была!

Елена растеряно обернулась к няне. Та пожала плечами, а потом едва заметно махнула рукой — пусть её, не трогай.

— У нас, София, не принято обижать друг друга. И толкать, и драться. У нас все дружат.

А когда новая девочка отлучилась в туалетную комнату, чтобы умыться, пояснила Елене:

— Некоторые бывают вовсе не рады оказаться пробужденными. Надо дать Софии привыкнуть. — Елена огорчилась, а няня, видимо, заметила и продолжила. Хотела, наверное, утешить, да только расстроила сильнее: — Да ине обязательно дети у одной няни должны между сбой дружить.

Уже потом, когда выросла, Елена поняла, о чем тогда говорила Мартина. И это касалось не только детей у одной няни. Люди вообще не всегда дружат друг с другом, это нормально, — вот что значили эти слова. А пока Елене пришлось постигать это на собственном опыте, принимать это, и всё благодаря новой девочке.

София только в первое время подробно, в красках и с надрывом рассказывала, что именно ей не нравится в новом месте, грубила няне и обзывала Елену. Потом — всё больше молчала и смотрела с недовольным нахмуренным лицом или поджимала губы и отворачивалась. Может, няня ей объяснила, что нравится ей или нет, а жить и учиться она теперь будет здесь, а может, это сделали родители.

Они, кстати, приезжали к ней едва не каждый вечер, в выходной полдня гуляли по территории интерната, а ещё на полдня забирали с собой. Так или иначе, София перестали вслух выражать своё недовольство, но лишь вслух и при няне. Но ведь можно и без лишних слов выражать, верно?

Елена приберегала лошадку Ромашку на самый крайний случай, если уж совсем ничего не поможет, и долго думала, наступил ли этот случай или ещё можно немного потерпеть скверный характер новой девочки. Наконец решилась и повела Софию на задний двор, когда дядько Фефан привез свою продукцию в интернат.

Оказалось, что София на лошадях не ездит.

Брезгливо сморщив нос, она сказала:

— Ну это же у Ленки отец фермер, ей привычно навоз нюхать. А у меня отец — шеф компании, мы такое не нюхаем.

И няня Мартина, услышав такое, строго выговорила:

— Мы здесь не оскорбляем людей. Ни за их происхождение, ни за внешний вид. Мы помогаем друг другу. Елена позвала тебя, чтобы порадовать. Не хочешь радоваться — не надо, никто не заставляет. А оскорблять нельзя.

Елена только переводила испуганный взгляд с няни на Софию и обратно. Она не знала, что няня Мартина может так сердиться и, наверное, заплакала бы, хотя не смогла бы сказать почему. Но слова няни отвлекли, заставили задуматься о том, что в интернате и в самом деле никто друг друга не обижал, никогда. И перебирая события недавнего прошлого, Елена не успела обидеться на Софию как следует.

Интернатскую еду она тоже не любила. Однажды Елена, узнав, что на ужин будут сырники, обрадовалась и схватила Софию за рукав, как когда-то хватала Иву, которая сырники любила.

— Сырники! Сырники! Пойдем скорее!

София недовольно поджала губы и показательно отцепила пальцы Елены от рукава своего красивого платья. Сказала устало, совсем как взрослая:

— Ой, ты так орешь, будто это пирожные со взбитыми сливками. Тоже мне еда — сырники.

И отвернулась, хмыкнув. Елена беспомощно глянула на Мартину. Та чуть заметно улыбнулась — ну подумаешь: кто-то любит, кто-то нет, бывает. Елена немного нахмурилась, размышляя, а потом тоже хмыкнула. Так даже лучше, если София не будет сырники, ей, Елене, больше достанется.

Гулять на площадке с горками, лазилками, качелями и каруселью София тоже не любила.

— Ну мне же не пять лет, — говорила с тем усталым выражением, с каким старшеклассницы перебирают надоевших ухажеров. И сидела на лавочке рядом с няней Мартиной, пока Елена с радостным визгом съезжала по толстой металлической трубе, играла в «выше ноги от земли» или в сифа с другими детьми. Потому что если хочется играть — играй, не смотри на других, ведь это никому не причинит вреда.

Няня ещё давно объясняла им с Ивой, что пробужденные должны заботиться о безопасности других, а для этого не должны держать внутри свои чувства, их нужно учиться выражать. Хочется смеяться — смейся, хочется плакать — плачь. Только выбирай как проявить свои чувства, чтобы не навредить другим. Намного легче, если чувства хорошие, такие как радость или веселье. Тут просто. Сложнее с грустью или страхом. Тут нужно правильно дышать или мелко прыгать, мотать руками или качаться, кому что больше подходит. И постоянно учила этому Елену и Иву, а потом и Софию.

Только Елена прислушивалась и старалась делать так, как говорили старшие, а София — нет. Она так и не смогла простить всему миру того, что пробудилась, и стоило приехать родителям, бросалась к ним и плакала, плакала, плакала, просила, умоляла забрать её из интерната, спасти, увезти из этого ужасного места. Её мама, дама в шляпке с вуалью, ходила к пани Кристине каждый раз, как приезжала, и каждый раз уговаривала отпустить Софию домой.

Вуаль Софииной матери потрясла всех интернатовских девочек дошкольного возраста, и они стали играть в даму с вуалью — прилепляли слюной ко лбу большой листик клена и говорили писклявыми голосами с плаксивыми интонациями. Говорили, конечно, о Софии, как ей надо домой, потому что её папа — шеф большой компании.

Игры эти были невинны, не более, чем пустое подражательство, но София, когда слышала это, ударялась в слезы и с визгом требовала у няни Мартины наказать всех, кто дразнит её маму. Няня ласково уговаривала Софию не сердиться, ведь дети просто играют. Однажды Елена случайно услышала её фразу, сказанную другой няне: «…но откуда они знают, о чем она говорит директрисе?!» И тоже задумалась: откуда?

Когда приезжал отец Софии, он не ходил к пани Кристине. Он молча брал дочь за руку и уводил за ворота, где стоял его автомобиль — большой, на высоких и толстых колесах, сиявший в лучах солнца, будто лаковый, уезжая, оставлял облако гадко пахнущего дыма.

Елена иногда смотрела через решетчатый забор на большую машину и удивлялась тому, что некоторые девочки не замечают, что лошадка с ласковым именем Ромашка пахнет не так гадко. Чуточку завидовала, но не машине, а тому, что вот так запросто кого-то могут забрать домой хоть на пару часов. А вот радость от того, что няню Мартину эти два часа не нужно будет ни с кем делить, была побольше.

Ну и пусть София вернется пропахшая чем-то вкусным и домашним, пусть снова станет недовольно морщиться, укладываясь в свою кровать, и возмущенно сопеть носом оттого, что Елена попросит няню почитать перед сном.

Зато у Елены будет чудесное время, пока задаваки Софии не будет, и Мартина будет только её няней, станет разговаривать только с ней, только ей одной будет читать книжки или шутить, рассказывая что-то такое, чего глупая София со своим задранным носом не узнает никогда.