Серая тишина

Содержание

Пролог. Левобережная

Глава 1. Отказ

Глава 2. Дом у озера

Глава 3. Ночные гости

Глава 4. Цена иммунитета

Глава 5. Сборы

Глава 6. Трасса

Глава 7. Первая ночь

Глава 8. Дамба

Глава 9. Накрытые столы

Глава 10. Чистота

Глава 11. Тихие

Глава 12. Плен

Глава 13. Кремень

Глава 14. Тоннели

Глава 15. Станция

Глава 16. Штурм

Глава 17. Учёный

Глава 18. Гриб

Глава 19. Охота

Глава 20. Разрыв

Глава 21. Последняя ночь

Глава 22. Ракеты

Глава 23. Главари

Глава 24. Чужая земля

Глава 25. Расплата

Эпилог. Год спустя

Пролог. Левобережная

Игорь Семёнович Гладков двадцать шесть лет проработал на атомных станциях и ни разу не слышал, чтобы тревога звучала так тихо.

Обычно она воет. Сирены, красные лампы, мат в селекторе, топот в коридорах. Он помнил учения, помнил реальные срывы на Нововоронежской, ещё в молодости, когда он стоял за плечом у старого начальника смены и видел, как у того на висках проступает пот. Тревога должна пугать. Ради этого её и придумали.

Но в ту ночь, в двадцать минут четвёртого, она не выла. Она просто зажгла на мнемосхеме один-единственный жёлтый огонёк, мягкий, как у ночника в детской, и коротко, почти вежливо звякнула, будто кто-то задел ложечкой стакан.

Гладков отложил кроссворд. Это была его привычка, смешная, как он сам признавал: на ночной смене, когда всё спокойно, разгадывать кроссворды в районной газете. Коллеги подшучивали. Говорили: «Семёныч, ты на реакторе или в библиотеке?» А он отвечал, что реактор любит, когда на него смотрят расслабленно. Нервные взгляды портят ему настроение.

— Что там, Витя? — спросил он, не поднимая головы.

Операторы сидели полукругом перед пультом, спиной к нему: Витя Рогов, Алёна Пискунова, молодой Тимур, которому в прошлом месяце исполнилось двадцать три. Они были одной командой уже пять лет, и в голосе Вити, когда он повернулся, Гладков услышал то, чего не слышал никогда.

Растерянность.

— Игорь Семёнович, у нас на втором контуре нестабильность по давлению. Но не критическая. Дрожит в пределах двух процентов. Я проверил датчики, они исправны.

— Покажи.

Он встал, подошёл, наклонился над плечом оператора. На экране ровная зелёная линия действительно чуть подрагивала, как нить паутины на ветру. Он посмотрел на неё секунд десять. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Продувка по третьему регламенту. Алёна, подготовь байпас.

— Уже, — отозвалась она.

— Тимур, звони на главный щит.

— Не отвечают, — через минуту сказал Тимур. Голос у него сорвался на высокой ноте.

— Что значит не отвечают?

— Гудки идут, трубку не берут.

Гладков посмотрел на часы. Три двадцать шесть. Ночью на главном щите всегда сидел кто-то из старших, и спал он чутко, как служебная собака. Если телефон звонил, трубку снимали на втором гудке. Всегда.

Он почувствовал, как внутри, где-то под грудиной, шевельнулся холодный комок. Тот самый, о котором говорил его первый учитель: «Когда не знаешь, что случилось, значит, случилось самое плохое».

— Витя, — сказал он спокойно. — Подними журнал допусков. Кто сегодня в смене по периметру?

— Сейчас.

Витя защёлкал по клавишам. Через несколько секунд на экране выросла таблица. Гладков пробежал её глазами и нахмурился.

— Здесь нет людей.

— Как нет?

— Нет охраны. Нет обходчиков. Нет ремонтной бригады, которая должна была работать на градирне. — Он провёл пальцем по строчкам. — Все записи закрыты в два сорок. Десять минут назад. Вручную. Кем-то с правами администратора.

— Кем?

— Не вижу.

Он выпрямился. Над пультом гудели лампы, где-то за стеной ровно, как большое животное, дышала вентиляция. Всё было на своих местах. Но станция, которую он знал, как собственную квартиру, вдруг стала чужой, будто кто-то незаметно переставил мебель, и он натыкался на углы в темноте.

— Дежурный по станции, — сказал он в селектор. — Говорит начальник смены Гладков. Прошу подтвердить статус охраны периметра. Повторяю, прошу подтвердить.

Динамик ответил шорохом. Потом очень спокойным, незнакомым, совершенно вежливым голосом сказал:

— Статус: штатный. Прошу не покидать пост. Благодарю за службу.

И отключился.

* * *

Они вошли в ту секунду, когда Гладков, не доверяя никому, набирал номер областного управления по резервной линии.

Он услышал сначала шаги: ровные, тяжёлые, бесшумные, как у людей, привыкших к тому, что за ними никто не следит. Потом дверь диспетчерской, обычно запертая на кодовый замок, открылась без звука, и в проёме встали двое. Высокие, в чёрной экипировке без нашивок, в шлемах, с автоматами на груди. На рукавах, на плечах, на каске у каждого стоял один и тот же знак: стилизованная буква «Е» в круге, похожая на след от острого каблука.

Гладков знал, что это значит. Не знал, что именно, но чувствовал. Так в детстве, лёжа в темноте, чувствуешь, что в комнате кто-то есть.

— Не двигайтесь, — сказал один из вошедших. Голос глухой, через фильтр.

— Вы кто? — спросил Гладков.

— Частная охранная структура. Мы заменяем персонал по соглашению с руководством. Просим оставаться на местах.

— У нас нет такого соглашения.

— Есть.

— Я начальник смены. Без моего допуска…

— Игорь Семёнович, — сказал второй, и тон его вдруг стал мягким, почти домашним. — У вас жена, да? Тамара Викторовна. Дочь Оля, двадцать четыре. Внук Артём. Проживают Лизюкова, двенадцать, квартира пятьдесят шесть. Всё верно?

Гладков замер.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы сели. Чтобы ваши люди сели. И чтобы вы подождали. Всё займёт сорок минут. Никто не пострадает.

— Я должен сообщить в…

— Вы никому ничего не должны. — Голос из-под шлема не изменился, но в нём что-то лязгнуло. — Сорок минут, Игорь Семёнович.

Тимур, сидевший ближе к двери, вдруг вскочил. Он был молод, горяч, у него только родился сын, и страх в нём всегда выходил наружу злостью.

— Вы не имеете права! Это ядерный объект! Вы…

Выстрел прозвучал тихо, как хлопок в ладоши.

Тимур удивлённо посмотрел вниз, на свою грудь, где расплывалось тёмное пятно. Потом на Гладкова. Губы его шевельнулись, но слов не получилось. Он опустился на колени, как будто хотел помолиться, и повалился боком на кафельный пол, уронив стул.

Алёна закричала. Витя закрыл лицо руками. Гладков стоял, не в силах пошевелиться. Тимур лежал, и вокруг его головы медленно росла тёмная лужа, в которой отражалась мягкая жёлтая лампа.

— Сорок минут, — повторил человек в чёрном. — Садитесь. Пожалуйста.

Гладков сел.

* * *

Что происходило дальше, он потом долго пытался восстановить по минутам и не мог. Время растянулось, как резина. Они сидели втроём в диспетчерской, под дулами, и слушали, как по станции ходят люди. Много людей. Десятки. Шаги раздавались в коридорах, на лестницах, под полом, где проходили кабельные трассы. Гудели каталки. Хлопали двери шлюзов. Кто-то негромко давал команды по рации, и среди обрывков фраз Гладков разобрал странные слова: «биомасса», «образцы», «пятый контур», «активация».

Через двенадцать минут жёлтый огонёк на мнемосхеме сменился оранжевым. Через пятнадцать красным. Но звук тревоги по-прежнему был тихим и почти ласковым. Будто станция знала, что ей лучше не кричать.

Он смотрел на красный огонёк и думал о Тамаре. О том, как вчера вечером она резала салат и жаловалась на соседку. О том, что ему надо сменить лампочку в коридоре. О том, что в субботу они собирались ехать к дочери на дачу.

В три пятьдесят дверь снова открылась, и вошёл человек в штатском.

Он был невысокий, сухой, лет пятидесяти пяти, в сером дорогом пальто, и лицо у него было такое, на каком не задерживается взгляд. Гладков отметил про себя: пальто идеально сидит, ни пылинки, как будто человек только что вышел из химчистки. Очки в тонкой оправе. Редкие светлые волосы, зачёсанные назад. Он вошёл, огляделся и вежливо кивнул, как входят в приёмную.

— Игорь Семёнович, — сказал он. — Приношу извинения за беспокойство. Меня зовут Леонид Аркадьевич. Мы с вами не встречались, но я много слышал о вас хорошего.

— Что вы сделали с моим сотрудником? — хрипло спросил Гладков. Он смотрел на тело Тимура, прикрытое чьей-то курткой.

— Прискорбная случайность. — Человек слегка поморщился. — Я говорил, чтобы обошлось без этого. Но молодые люди бывают нетерпеливы.

— Вы убили его.

— Мы приняли меры безопасности. — Леонид Аркадьевич приблизился и остановился в двух шагах. — Давайте поговорим как профессионал с профессионалом. Вам известно, что на станции сегодня произошла серьёзная авария?

— Нет никакой аварии.

— Будет.

Гладков поднял глаза.

— Что?

— Через двадцать минут. — Леонид Аркадьевич посмотрел на часы с такой же серьёзной точностью, с какой смотрит на них машинист. — Сейчас вы услышите, что реактор вышел из-под контроля. Увидите графики, которые подтвердят это. Вы подпишете рапорт. Вы, ваши коллеги. Подпись будет сопровождаться специальным предписанием об эвакуации города.

— Города?

— Воронежа. Шестьсот пятьдесят тысяч человек.

Гладков почувствовал, как у него немеют губы.

— Вы сошли с ума. Я не подпишу.

— Подпишете.

— Нет.

Леонид Аркадьевич сделал едва заметный жест рукой. Один из чёрных шагнул вперёд и приставил ствол к виску Алёны Пискуновой. Она тихо, на выдохе, заплакала.

— Подпишете, — спокойно повторил человек в сером. — Потому что иначе я подпишу вместо вас, а мои люди выстроят вашу семью на Лизюкова в ряд и скажут, что произошло с радиацией. Это будет гораздо хуже, поверьте. Я не хочу этого. Мне не нужны лишние жертвы. Мне нужен тихий, вежливый, управляемый процесс.

Он достал из кармана складной лист бумаги, развернул. Печатный текст, внизу пустая строка для подписи и три чёрные точки.

«Рапорт о возникновении аварийной ситуации на ЛАЭС. Класс 6 по шкале INES. Радиационный выброс. Необходимость немедленного закрытия зоны».

— Это ложь, — сказал Гладков.

— Это необходимость.

— Реактор в порядке.

— Реактор в полном порядке. — Леонид Аркадьевич слегка улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то неприятное, холодное, как скользнувший по спине сквозняк. — Именно поэтому он нам и нужен. А вот люди в городе, к сожалению, должны исчезнуть из поля зрения. На время. До тех пор, пока мы не закончим.

— Что закончите?

— Работу.

Гладков смотрел на него, на лист бумаги, на ствол у виска Алёны. Он вдруг почувствовал странное спокойствие, какое бывает у человека, окончательно потерявшего возможность выбирать.

— Что будет с людьми? — спросил он. — С шестьюстами тысячами?

— Их спасут.

— Куда?

— В безопасное место. Под землёй. Мы строили его восемь лет. — Леонид Аркадьевич достал из внутреннего кармана ручку. — Подпишите, Игорь Семёнович. Я обещаю, что ваша семья окажется в первой партии.

Гладков взял ручку. Рука его дрожала так, что росчерк получился корявым, словно подпись школьника. Он подписал. Витя подписал. Алёна, захлёбываясь слезами, подписала.

Леонид Аркадьевич аккуратно сложил лист, спрятал в карман.

— Благодарю вас. Вы поступили разумно.

Он повернулся к чёрным.

— Закрыть блок. Начать эвакуацию по первому сценарию. Тело мальчика вывезти отдельно, с почестями. Передать семье, что он погиб при героическом спасении станции.

— Принято.

— И, Игорь Семёнович. — Он остановился в дверях. — Вам лучше этого не видеть, но я скажу вам правду, потому что вы заслужили. Радиации нет. И не будет. Я не обманул вас ни в чём. Только в одном: люди, которых вы вернёте в этот город, будут уже другими.

Он вышел.

* * *

Через час Гладкова вывели на площадку у главного входа. Ночь стояла тёплая, августовская, пахла полынью и мазутом. Над градирнями висел тонкий серп луны. Вдали, за забором, мерцали огни города: жёлтые окна, цепочки фонарей, красные огоньки на вышках. Город спал. Или делал вид, что спит.

Его посадили в бронированный фургон без окон. Внутри на скамьях уже сидели другие: двое электриков, Алёна, Витя, пожилой инженер, имени которого он не знал. Все молчали. Фургон тронулся, и за решёткой потянулись фары.

Он не знал, куда его везут. Через полчаса, когда машина остановилась и двери открылись, он увидел длинный бетонный пандус, уходящий вниз, под землю. Перед пандусом стояли люди.

Тысячи людей.

Они стояли в очередях, в колоннах, по шесть в ряд, в домашней одежде, в пижамах, в халатах, с детьми на руках. Они стояли молча. Это было самое страшное: ни крика, ни паники, ни расспросов. Тихие, послушные, словно кто-то подмешал им в воду снотворное. На груди у каждого висел картонная бирка с номером. Мужчины в чёрной экипировке, с белыми повязками на рукавах, проверяли бирки, отмечали что-то в планшетах и пропускали дальше, вниз.

Гладков вышел из фургона. Смотрел на эту бесконечную вереницу, и у него подкосились ноги.

Среди тысяч лиц он увидел знакомое. Женщина в голубом халате, с растрёпанными седыми волосами, держала за руку девочку лет шести и тоже стояла в очереди, глядя перед собой пустыми глазами.

— Тамара! — закричал он. — Тома!

Она не обернулась. Её голова слегка качнулась, как у человека, слушающего далёкую музыку. Он рванулся вперёд, но двое в чёрном схватили его за локти.

— Не надо, — сказал один. — Всё в порядке. Она в безопасности.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего. Только успокоительное. Для её же блага.

— Пустите!

— Игорь Семёнович. — Это был уже знакомый голос. Леонид Аркадьевич стоял рядом, в том же сером пальто, и лицо его при свете прожекторов казалось выточенным из мела. — Вы не помните? Я обещал, что ваша семья окажется в первой партии. Вот она. Видите? Я держу слово.

Гладков смотрел на жену. Тамара медленно, шаг за шагом, двигалась вместе со всеми к тёмному зеву тоннеля. Девочка рядом с ней, чужая, незнакомая, вдруг повернула голову, и Гладков увидел, что глаза у неё широко открыты и совсем без выражения.

Он закрыл лицо ладонями.

— Что вы за люди?

— Мы те, — ответил Леонид Аркадьевич тихо, — кто решил не ждать, пока мир придёт в порядок сам. Мы его приводим.

* * *

Ещё один разговор Гладков запомнил на всю жизнь.

Через сутки, в большом зале без окон, глубоко под землёй, где на стенах мерцали голубые лампы, а в воздухе стоял тот же сладковатый запах, что и на станции, к нему подошёл тот же человек и протянул толстую папку.

— Подписка о неразглашении, — сказал он. — Пятьдесят лет.

— Я не буду.

— Игорь Семёнович. — Леонид Аркадьевич вздохнул, как вздыхает педагог. — Вы думаете, мы силой заставляем людей молчать? Нет. Мы просто объясняем последствия. Вот список. Тридцать восемь человек, которые уже подписали. Из них двадцать один работает на нас. Остальные живут обычной жизнью, в новых городах, под новыми фамилиями. Все довольны. Дети ходят в школу. Жёны ходят по магазинам. И никто не страдает.

— А те, кто не подписал?

— Список короче.

Он протянул ручку.

Гладков смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на дальнюю стену, где под самым потолком, в круглом вентиляционном окне, что-то шевельнулось. Тонкое, серое, мохнатое, как плесень, только живое. Оно медленно, лениво, ползло вдоль трубы, оставляя за собой бледный налёт, и слегка пульсировало, будто дышало.

— Что это? — тихо спросил он.

Леонид Аркадьевич не обернулся.

— Это ничего, — сказал он. — Это просто сырость.

Но Гладков видел, как на секунду дрогнули его пальцы, державшие ручку. И в этом мимолётном движении, едва заметном для чужих глаз, он прочёл то, что никто не должен был прочесть: страх.

Он взял ручку. Подписал.

А наверху, в городе, который он не увидит больше никогда, гасли огни. Один за другим, квартал за кварталом, как будто кто-то невидимый обходил комнаты огромного спящего дома и выключал свет.

Через три часа Воронеж погрузился в абсолютную темноту.

Через пять лет туда пошли двое.

Глава 1. Отказ

Утро в Листвянке начиналось одинаково вот уже пять лет: с кошки.

Серая полосатая Тундра, давно ставшая в доме настоящей хозяйкой, вспрыгивала в половине шестого на подоконник кухни и принималась скрести лапой по стеклу. Не потому, что хотела выйти. Просто считала нужным разбудить тех, кто ещё спит, и напомнить им, что мир не ждёт.

Владимир Сергеевич Мельников открыл глаза за минуту до того, как кошка начала. Он давно жил на два будильника: один во сне, другой внутри. Тот, внутренний, остался с Иркутска, с тех трёх недель, когда в его голове гудела чужая сеть, и теперь срабатывал сам, без часов, в одно и то же время. Сначала лёгкое покалывание за ухом. Потом ощущение, что кто-то очень далеко, на самой границе слуха, поёт одну-единственную ноту.

Он полежал, прислушиваясь. Тихо. Нота не звучала.

— Вставай, дракон, — прошептал он сам себе. — День начался.

Дом встретил его запахом хвои и остывшей печки. Он прошёл босиком по прохладным половицам, зажёг на плите конфорку, поставил чайник, выглянул в окно. Озеро лежало серое, дымящееся, плоское, как лист жести, и над ним, у самого горизонта, там, где вода сливалась с небом, занималась узкая полоса холодного розового света. Конец октября. До первого льда оставались недели.

Скрипнула лестница. Он не обернулся.

— Пап, ты опять не спишь?

— Сплю. Просто вертикально.

Алиса вышла на кухню, зевая и кутаясь в его старый свитер, который доходил ей почти до колен. Тринадцать лет. Она вытянулась, похудела в плечах, волосы потемнели и отросли до лопаток, и во взгляде, как и прежде, была та же спокойная, внимательная серьёзность. Только теперь в нём появилась ещё и усмешка. Тихая, чуть ироничная, которая выдавала в ней взрослую женщину, ещё не знающую о своём праве быть ею.

— У меня сегодня контрольная по химии, — сообщила она.

— Выучила?

— Выучила. Только Ольга Васильевна всегда спрашивает не то.

— Скажи ей, что у тебя отец сапёр. Ты знаешь про взрывчатые реакции больше неё.

— Пап, — сказала Алиса, садясь за стол, — ты не должен так говорить дочери перед контрольной.

— Почему?

— Потому что я начну в это верить.

Он засмеялся. Налил ей чаю, поставил перед ней тарелку с бутербродами, и они сели друг напротив друга, как садились каждое утро, не говоря лишнего.

Кошка сидела у печки, умывалась и смотрела на них жёлтыми круглыми глазами. Из соседней комнаты донёсся приглушённый топот: проснулись коты, потомки той самой кошки из «Сибирячки», которых за эти годы набралось в двух домах семь голов.

— Дядя Дима сегодня придёт? — спросила Алиса.

— Не знаю. У него нырки до обеда.

— А тётя Лена?

— В клинике. У неё приём.

— А Надя?

— У бабушки Нины. То есть у Лены в клинике, в игровой.

Алиса кивнула. Допила чай, встала и подошла к окну.

— Папа, а правда, что скоро снег?

— Правда.

— Тогда мы поедем кататься на лёд?

— Если Байкал встанет рано. Ты же знаешь, как он любит вредничать.

Она улыбнулась. Но Волдырь заметил, как на секунду её взгляд потемнел, как у человека, который слушает что-то слишком далёкое.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто мне иногда кажется, что ты чего-то ждёшь.

Он промолчал. Она не просила ответа. Она просто стояла у окна, тонкая, тёмноволосая, обернувшись через плечо, и смотрела на него теми самыми глазами, в которых когда-то, давно, плавали два дракона над синей водой.

— Беги, опоздаешь на автобус, — сказал он.

— Уже бегу.

Она схватила рюкзак, чмокнула его в небритую щёку и выскочила за дверь. Он стоял у окна и смотрел, как она бежит по дорожке к остановке, красная куртка мелькает между голыми деревьями, ранец подпрыгивает на спине. На повороте она обернулась, махнула рукой.

Он помахал в ответ.

И только тогда заметил, что у ворот, на обочине, медленно, как большая чёрная рыба, останавливается тёмный автомобиль.

* * *

Орлов постарел.

Это было первое, что подумал Волдырь, когда из задней двери вылез грузный человек в тёмном пальто и, опираясь на трость, остановился перед калиткой. Пять лет назад в санатории он был сед, но ещё крепок, быстр в движениях, и в голосе его звучала военная ясность. Теперь он стоял сутулый, с одышкой, и на лице, под тяжёлыми веками, лежала глубокая, серая усталость.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — сказал он.

— Николай Сергеевич.

Они пожали друг другу руки. Ладонь у генерала была сухая и горячая.

— Позвольте войти. Разговор не на улице.

— Проходите.

Орлов шёл по дорожке медленно, с остановками, как человек, которому каждое движение даётся с приказом. Волдырь поддержал его на крыльце, и генерал благодарно кивнул, но ничего не сказал. В кухне он тяжело опустился на стул, положил трость на колени и огляделся.

— Хорошо у вас.

— Живём.

— Вижу. — Он посмотрел на кошку, которая, нисколько не смущаясь, уселась рядом и принялась его рассматривать. — Это та самая?

— Тундра.

— Хорошая кошка.

— Хозяйка.

Генерал усмехнулся. Потом полез во внутренний карман и достал оттуда чёрную папку, перетянутую резинкой. Положил на стол, на клеёнку в мелкий цветочек.

— Не хочу вас обманывать, Владимир Сергеевич. Я приехал не в гости.

— Знаю.

— Значит, догадываетесь.

— С той минуты, как увидел вашу машину. — Волдырь налил ему чаю, поставил чашку на стол. — Вы приезжаете раз в год, на день рождения Алисы, и привозите шоколадку. А сегодня ни шоколадки, ни повода.

— Наблюдательный.

— Сапёр.

Орлов взял чашку обеими руками, будто грелся.

— Воронеж, — сказал он. — Слышали?

— Слышал. Атомная авария. Два года назад в газетах писали.

— Вернее, три. Пять лет назад в августе.

Волдырь замер.

— Пять?

— Пять. — Орлов кивнул. — Вы читали то, что нужно было читать. Официально город закрыт четыре года. Авария на Левобережной станции, радиоактивное заражение, эвакуация населения в течение трёх суток. Всё остальное засекречено.

— Я помню. Там было какое-то странное молчание.

— Молчание было единственным разумным ответом. — Генерал отпил. — Видите ли, Владимир Сергеевич. После Иркутска у нас в руках оказалось несколько нитей. Флешка Скобелева. Его показания. Имена людей, которые стояли за ним. Мы шесть лет работали над этим делом. Тихо, без шума, как работают сапёры.

— И?

— И в четырнадцатом августа пять лет назад мы получили основание для ареста. Руководство корпорации «Нибиру», так они себя называют, собиралось на закрытом совещании в Воронеже. Мы подготовили операцию. Группа захвата, спецназ, вертолёты.

Он замолчал.

— Что произошло?

— Не знаю. — Орлов поставил чашку. — До сих пор не знаю. Группа вошла в здание. Связь прервалась. Через сорок минут на станции что-то взорвалось, и город, по сообщениям, накрыло радиацией. К утру там не осталось ни одного человека, который мог бы нам рассказать. Ни одного свидетеля. Ни одного трупа, который можно было бы эксгумировать.

— Как это?

— Так. — Он развёл руками. — Всех вывезли. За одну ночь. Шестьсот пятьдесят тысяч человек. Спутники показывают колонны машин, идущих в сторону Ростова и Курска, но когда мы отправили туда группы, оказалось, что колонн нет. Пустые дороги, пустые парковки. Город просто опустел.

Волдырь молчал. Он вспоминал ту ночь, когда стоял на лугу за санаторием, и Пустые, тысячи Пустых, медленно уходили к реке. Тогда он думал, что нет ничего страшнее пустого города. Оказывается, было.

— А что ЧВК? — спросил он.

— «Емеля». — Орлов поморщился. — Частная военная компания. Мелкая, малоизвестная, зарегистрирована в Калининграде. С августа пять лет назад она контролирует периметр. Мы пытались войти трижды. Первая группа вернулась через неделю и ничего не помнила. Вторая не вернулась. Третью мы отозвали на подходе, потому что на дальних подступах начались странности с техникой. Приборы показывали то радиацию в сотни раз выше нормы, то полный ноль.

— Значит, радиация есть.

— Не знаю. — Генерал посмотрел ему в глаза. — Именно это я и хочу, чтобы вы выяснили.

* * *

Дверь в кухню отворилась. Вошла Лена.

Она была в тёплом сером пальто, с волосами, собранными в короткий хвост, и на руках у неё сидела, засунув палец в рот, двухлетняя Надя, румяная, в красной шапочке с помпоном. Лена остановилась на пороге и оглядела кухню быстрым, цепким взглядом медсестры, которая за секунду оценивает состояние пациента.

— Николай Сергеевич, — сказала она спокойно. — Здравствуйте.

— Елена Андреевна.

— Не ожидала.

— Я тоже. Но так бывает.

Она поставила дочь на пол, и Надя тут же, как заведённая, затопала к кошке. Тундра с достоинством позволила дёрнуть себя за хвост и ушла под лавку. Лена закрыла за собой дверь, прислонилась к косяку.

— Дима сейчас придёт, — сказала она. — Я позвонила ему. Он как раз вышел из воды.

— Правильно сделали, — кивнул Орлов. — Я хотел говорить с обоими.

Они сидели молча, пока на крыльце не раздались тяжёлые шаги. Баллон вошёл, не снимая куртки, с мокрыми волосами, с капельками озёрной воды на седой бороде, и остановился, глядя на Орлова. Лицо его, всегда спокойное, не изменилось. Только глаза стали чуть внимательнее.

— Николай Сергеевич.

— Дмитрий Анатольевич.

— Давно не виделись.

— Давно.

Баллон снял куртку, повесил на гвоздь, подошёл к жене, положил руку ей на плечо. Она накрыла её своей ладонью. Это было мелкое, едва заметное движение, но Орлов уловил его, и в лице генерала что-то дрогнуло.

— Не хочу тратить ваше время, — сказал он. — Поэтому начну с главного. Мне нужны вы оба.

— Для чего? — спросил Баллон.

— Для Воронежа.

В кухне стало так тихо, что слышно было, как за стеной, в комнате, возится Надя с котами.

— Нет, — сказал Баллон.

— Дмитрий Анатольевич…

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Не нужно. — Баллон говорил ровно, без злости. — Я знаю, что вы скажете. «Это единственные люди. Это ради страны. Это ради мира». Я уже слышал. Пять лет назад.

— Тогда вы согласились.

— Тогда у меня не было дочери.

Он посмотрел на Надю, которая сидела на полу и, сосредоточенно высунув язык, пыталась надеть на кошку красную шапочку. Лена подошла, подхватила её на руки, прижала к себе.

— Я не пойду, — повторил Баллон. — Ни за какие деньги. Ни за какую страну.

— Это не вопрос денег, — тихо сказал Орлов.

— А чего?

— Иммунитета.

* * *

Генерал открыл папку, достал оттуда несколько листов с печатями и положил перед ними.

— Результаты анализов. Ваших, Владимир Сергеевич, и ваших, Дмитрий Анатольевич. Взятых в санатории пять лет назад, а потом повторно, три года назад, во время плановой диспансеризации, которую вы проходили у наших врачей.

— Мы не проходили никакой диспансеризации, — сказал Волдырь.

— Проходили. Вам сказали, что это для Алисы, для наблюдения. — Орлов не отвёл взгляда. — Не буду оправдываться. Нужно было.

Волдырь пробежал глазами строки. Таблицы, цифры, графики. Но в конце листа, внизу, крупным шрифтом, было выведено заключение. Он прочёл его дважды.

— Радиорезистентность? — переспросил он.

— Устойчивость к ионизирующему излучению, — пояснил Орлов. — У вас обоих. У вас, Владимир Сергеевич, в полтора раза выше нормы. У вас, Дмитрий Анатольевич, почти в два. Причина, по мнению профессора Ланге, в остаточном действии вирусного вектора и в том самом маркёре, который Скобелев ввёл вам в лифте.

— Баллон не принимал вирус, — возразил Волдырь.

— Принимал. Просто в слабой форме. Воздушно-капельным путём. В «Колыбели» им дышали все.

Баллон молча смотрел на листы. Лена, державшая Надю на руках, подалась вперёд и вдруг прошептала:

— Дим. Помнишь, у меня три года назад было носовое кровотечение? Тогда, в июле?

— Помню.

— Профессор говорил, что это нормально. Что организм приспосабливается.

— К чему?

— К остаткам вируса. — Лена посмотрела на Орлова. — Вы это знали.

— Мы подозревали.

— И молчали.

— До сегодняшнего дня не было причин говорить.

Лена побледнела. Но ничего не ответила. Только крепче прижала к себе дочь, и девочка, почувствовав напряжение, тихонько захныкала.

— Что вы хотите от нас? — спросил Волдырь.

— Задача простая. — Орлов выпрямился, и в этом жесте на секунду проступил прежний генерал. — Войти в Воронеж. Выяснить, что стало с населением. Обесточить электростанцию, поскольку мы подозреваем, что именно она питает то, что там происходит. Поставить маркеры для ракетных ударов по бункерам, где, по нашим данным, расположены центры управления корпорации. И дождаться, пока регулярная армия войдёт в город.

— Ракетные удары по городу, где остались живые люди?

— Если они там остались.

— А если остались?

— Тогда, — глухо сказал Орлов, — нам придётся принять решение.

Волдырь поднялся и подошёл к окну. За стеклом озеро по-прежнему лежало серое и ровное. По берегу шла старуха с ведром, и ветер трепал её платок.

— У меня дочь, — сказал он. — Тринадцать лет. У Дмитрия Анатольевича жена и маленькая дочь. Вы просите нас оставить их и пойти туда, откуда, возможно, не возвращаются.

— Я прошу вас спасти людей.

— Каких? Мёртвых?

— Живых. Или тех, кто стал чем-то другим.

— Это не ответ.

— Я знаю. — Орлов впервые за разговор опустил глаза. — Но другого у меня нет.

* * *

Они отказали. Оба, в один голос, спокойно и без злости.

Орлов слушал, не перебивая. Кивал, будто это было единственным ответом, который он ожидал услышать. Когда Волдырь замолчал, генерал некоторое время сидел неподвижно, потом тяжело поднялся и застегнул пальто.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду давить. Я не имею права.

— Спасибо.

— Только одно, Владимир Сергеевич. — Он остановился на пороге. — Посмотрите папку. Не сейчас. Когда останетесь один. Там фотографии. Я оставляю её вам.

— Зачем?

— Затем, что «Нибиру» не оставит вас в покое. Они знают, кто вы. Знают, что у вас иммунитет. Возможно, они уже знают, что вы нужны нам. — Он слегка кивнул Лене и Баллону. — Берегите детей.

Он вышел. Тёмная машина тронулась с места и скрылась за поворотом, оставив на мокрой дороге две узкие полосы.

Они остались втроём в кухне. Папка лежала на столе, как чёрная птица.

— Не открывай, — сказала Лена.

— Не буду.

— Володя. — Она сделала шаг к нему. — Я серьёзно. Мы сделали своё. Пять лет назад, сколько нужно было. Хватит.

— Хватит, — согласился он.

— Мы никуда не пойдём.

— Не пойдём.

Но, говоря это, он смотрел на папку, и Баллон, стоявший рядом, видел, как у него в уголке рта дёргается мускул, тот самый, на обожжённой щеке, где даже сейчас, спустя пять лет, прощупывались тонкие зелёные нити.

* * *

Вечером, когда дом затих, он всё-таки открыл её.

Алиса спала наверху. Из-под двери её комнаты пробивалась тонкая полоска света, но голоса не слышалось: она заснула с книгой. Тундра лежала на подоконнике, поджав лапы. За окном, над чёрной водой, висела мутная луна.

Он сидел за кухонным столом, при одной лампе, и перебирал бумаги. Спутниковые снимки Воронежа: ночное небо над городом, абсолютно тёмное пятно среди светящихся пятен Липецка, Тамбова, Белгорода. Схемы станции. Список имён. Фотографии людей в чёрной экипировке, снятые издалека, с нашивкой в виде буквы «Е» в круге.

Он перевернул страницу. Следующая фотография была сделана вручную, обычным фотоаппаратом, и лежала в отдельном конверте.

На ней была девочка лет десяти. Худая, светловолосая, в синем школьном платье с белым воротником. Она стояла на фоне серой бетонной стены, держа в руках плюшевого зайца. Лицо у неё было неподвижное, глаза открытые, но пустые, как у куклы. Позади, на стене, виднелся знак.

Волдырь поднёс снимок к свету.

Три концентрических круга, пересечённых вертикальной чертой.

Он знал этот знак. Видел его пять лет назад на стене теплотрассы, под Иркутском, рядом с надписью «Б-3». Видел на огромной башне над «Колыбелью». Видел во сне, в бреду, во время процедуры, когда тысячи голосов тонули в его голове.

Рука его дрогнула. Фотография упала на стол.

На обороте, мелким почерком Орлова, было написано всего три слова:

«Фото сделано вчера».

Он долго сидел неподвижно. Потом поднялся, подошёл к окну, распахнул створку. В комнату влетел холодный запах воды и хвои. Далеко на западе, над невидимым горизонтом, где за сотнями километров тайги, степей и городов лежал мёртвый Воронеж, небо было неподвижно чёрным.

И вдруг, едва слышно, на самой границе слуха, где пять лет назад пела сеть, он услышал ноту.

Одну-единственную. Тонкую. Далёкую.

Он закрыл окно. Задвинул шпингалет. Взял телефон и набрал номер, который знал наизусть.

— Дим, — сказал он тихо, когда на том конце сняли трубку. — Я посмотрел папку.

— Знаю, — ответил Баллон. — Я тоже не спал.

Глава 2. Дом у озера

Всю следующую неделю они делали вид, что ничего не произошло.

Волдырь по утрам спускал на воду лодку, перевозил туристов к мысу Шаманка и обратно, рассказывал им про омуля, про нерпу, про то, как отец ловил рыбу на этом самом месте. Улыбался левой половиной лица, и правая, давно привыкшая к гримасе, улыбалась следом, неловко, но живо. Туристы фотографировали. Кто-то спрашивал: «А что у вас с лицом?» Он отвечал: «Драконом был». Они смеялись, думая, что шутит.

Баллон водил группы под лёд. Октябрь на Байкале самое тихое время: туристы разъехались, вода прозрачна до самого дна, а лёд ещё тонкий, звонкий, с голубыми пузырями. Он нырял, как всегда, молча, ни с кем не делясь, и возвращался на берег мокрый, довольный, с седой бородой, в которой блестели капли.

Лена принимала больных в маленькой клинике на втором этаже бывшего санатория. Её знали все: от рыбаков до старух, приходивших за таблетками от давления. Она никому не отказывала, никого не торопила и никогда не говорила «это пройдёт». Только слушала, кивала и, когда нужно, молча клала ладонь на лоб.

Орлов не звонил.

Папка лежала в ящике комода, под стопкой старых рубашек. Волдырь не вынимал её. Но каждый вечер, когда в доме гасли огни, он подходил к ящику, клал на крышку ладонь, чувствовал под ней шершавую картонную поверхность и стоял так, пока не уходило что-то тянущее, скрытое под рёбрами.

Это длилось шесть дней.

На седьмой ночью Алиса пропала.

* * *

Он проснулся не от звука, а от пустоты.

Что-то изменилось в доме. Тонкая, неуловимая перемена, как перемена давления перед грозой. Он лежал в темноте, не открывая глаз, и пытался понять, что не так. Тундра не мурлыкала на подушке. Часы на стене тикали слишком громко. А со второго этажа не доносилось привычного, едва слышного дыхания.

Он сел. Прислушался. Тишина.

— Алиса?

Ответа не последовало.

Он вскочил, натянул штаны, босиком побежал вверх по лестнице. Дверь её комнаты была приоткрыта. Кровать пуста. Одеяло откинуто, подушка смята, на тумбочке открытая книга. А окно распахнуто настежь, и в комнату тянуло ледяным озёрным ветром.

— Алиса!

Он выглянул в окно. Двор залит лунным светом, чёрные деревья, серая гладь озера. Никого.

Сердце его ударило один раз, тяжело и больно, как будто кто-то прижал к нему холодный камень.

Он бросился вниз, выскочил на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Земля была мокрая, холодная, и босые ступни мгновенно онемели, но он не чувствовал этого. Он бежал по дорожке к воде, к мосткам, и в голове билась одна мысль, острая, как игла: «Только не вода. Только не вода».

Мостки уходили в озеро метров на тридцать. Старые, скрипучие, с перилами, которые он сам ставил три года назад. В самом конце, на последней доске, стояла фигура.

Тонкая. Маленькая. В белой ночной рубашке, которая колыхалась на ветру, как парус.

— Алиса.

Она не обернулась.

Он пошёл по мосткам, стараясь ступать тише. Доски гулко стонали под ногами. Расстояние сокращалось: двадцать метров, пятнадцать, десять. Теперь он мог разглядеть её: тёмные волосы, плечи, босые пятки на мокрой доске. Она стояла спиной к нему, лицом к западу, туда, где за чёрным зеркалом озера, за тайгой, за многими сотнями километров лежал Воронеж. Руки её висели вдоль тела, и пальцы чуть заметно шевелились, будто она перебирала невидимые чётки.

Она пела.

Тихо, почти беззвучно. Не слова, а одну-единственную ноту, на выдохе, ровно, протяжно, не прерываясь. Ту самую, которую он слышал пять лет назад на лугу за санаторием, над тысячами Пустых.

Волдырь остановился. Холод, который полз по его ногам, вдруг рванулся вверх по позвоночнику, по рукам, по шее, и затылок у него онемел.

— Алиса, — повторил он, едва слышно.

Нота оборвалась.

Она медленно обернулась. Глаза её были открыты. Тёмные, огромные, в лунном свете абсолютно чёрные, без зрачков, без блеска. Лицо спокойное, пустое, как лицо манекена. Она смотрела на него, но, казалось, не видела.

— Она зовёт, — сказала она тихим, чужим голосом.

— Кто?

— Девочка.

— Какая девочка?

— С зайцем.

Он чуть не упал. Шагнул вперёд, обхватил её за плечи, прижал к себе. Она была ледяная, как камень, и совсем лёгкая, почти невесомая. Он поднял её на руки, не чувствуя веса, и она безвольно обвисла, положив голову ему на плечо.

— Пап? — сказала она через секунду уже другим голосом, детским, сонным, обычным. — Пап, мне холодно. Где мы?

— Дома, Алиска. Всё хорошо.

— Почему я на улице?

— Ты ходила во сне.

— А-а-а. — Она сонно моргнула. — Я никогда не хожу во сне.

— Теперь ходишь.

Она прижалась к нему щекой. Он понёс её по мосткам к берегу, чувствуя, как колотится сердце: у неё, у него, одновременно, в одном ритме.

* * *

Лена прибежала через десять минут, в пальто поверх пижамы, с чёрной аптечкой в руках. Баллон за ней, в расстёгнутой куртке, всклокоченный. Они вошли в кухню, где на стуле, закутанная в одеяло, сидела Алиса и пила горячий чай, а Волдырь стоял рядом, не отходя от неё ни на шаг.

— Что случилось? — спросила Лена, на ходу снимая варежки.

— Она ходила во сне. Я нашёл её на мостках.

— Одна?

— Одна.

Лена присела на корточки перед девочкой, взяла за запястье, посчитала пульс. Потом посветила маленьким фонариком в глаза: зрачки сузились нормально. Осмотрела уши, горло, ладони. Алиса послушно позволяла себя трогать, только смотрела по сторонам с вялым любопытством.

— Алиса, милая, ты помнишь, что видела?

— Что-то снилось.

— Что?

— Девочка. Она стояла в темноте. Она держала зайца и плакала.

Лена подняла голову и посмотрела на Волдыря. Он стоял неподвижно. Взгляд его был ровным, но на скуле, на правой щеке, там, где проходили тонкие зелёные нити, мелко-мелко дрожал мускул.

— Как её звали? — спросила Лена.

— Не знаю. Она не говорила. Только пела.

— Что пела?

— Одну ноту.

Лена прикусила губу.

— Алиса, дорогая. Ты сможешь сейчас пойти и немного полежать? Вот сюда, на диван.

— Могу.

— А мы поговорим на кухне. Недолго.

— Хорошо.

Она сама дошла до дивана в комнате, легла, подтянув колени, и почти мгновенно уснула, ровно и спокойно дыша. Лена накрыла её пледом, постояла, глядя на детское лицо в мерцающем свете настольной лампы, потом вернулась на кухню и закрыла дверь.

— Дим, — сказала она. — Володя. Мне нужно кое-что вам сказать.

— Говори.

— У меня всю неделю идёт кровь из носа. Каждую ночь. Около трёх. Я думала, это давление.

— Лена…

— И я слышу ноту.

Баллон замер.

— Какую?

— Ту же. — Она подняла на него золотистые глаза, и в них, как когда-то в «Колыбели», вспыхнули маленькие огоньки. — Тихую. Далёкую. С запада. Она идёт как будто через толщу воды. Я решила, что мне кажется, что это отголоски. Профессор предупреждал, что остаточные явления могут быть. Но сегодня, когда Алиса стояла на мостках, я проснулась от этого звука. Он был громким, Дим. Совсем громким.

— Громким? — переспросил Волдырь.

— Да. Как будто… как будто кто-то усилил.

Она замолчала. Потом, помедлив, добавила:

— И это не сеть. Не то, что была. Тот звук был тёплым, как колыбельная. А этот другой.

— Какой?

— Холодный. И в нём есть что-то… — Она подбирала слово, шевеля губами. — Голодное.

Баллон положил ладонь на её плечо.

— Я позвоню Ланге.

— Среди ночи?

— Он никогда не спит.

* * *

Профессор взял трубку на втором гудке.

Голос у него, как всегда, был спокойный, чуть усталый, с неуловимой лёгкой иронией, но, выслушав Баллона, он надолго замолчал, и в динамике слышалось только его ровное дыхание.

— Говорите, девочка не помнит имени? — сказал он наконец.

— Нет.

— И заяц?

— Заяц.

— Опишите знак на фотографии.

Волдырь, стоявший рядом, нагнулся к телефону.

— Три круга. Вертикальная черта.

— Как в Иркутске.

— Да.

— Я не удивлён, — тихо сказал Ланге. — Хотя надеялся, что ошибаюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Минуту. — В трубке раздался шорох, потом звук отодвигаемого стула. Кажется, он встал и прошёлся по комнате. — Дмитрий Анатольевич, Владимир Сергеевич. Елена Андреевна, вы тоже слышите?

— Слышу, — отозвалась Лена.

— Прекрасно. Тогда слушайте внимательно. То, что я скажу, не доказано. Это гипотеза. Но я думаю о ней уже почти два года.

Он помолчал.

— Когда сеть в Иркутске распалась, она не исчезла полностью. Она рассеялась на уровне молекул. Каждый Пустой, проснувшийся и вернувшийся к нормальной жизни, унёс с собой микроскопический фрагмент вируса. Не активный, не опасный. Но фрагмент. Они разъехались по стране. Некоторые оказались в Воронеже, в Москве, в Новосибирске. Кто где.

— И что? — спросил Баллон.

— И, возможно, кто-то нашёл способ эти фрагменты собрать.

— Как?

— Через узел.

В комнате стало тише.

— Лена была узлом, — продолжал Ланге. — Живым камертоном. Организм, в котором вирус работал идеально. Я думал, что она единственная. Что такое случается раз на миллион. Но если «Нибиру» после Иркутска вышли на тот же путь, они должны были искать подобных людей. Или создавать.

— Создавать? — Волдырь почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Из детей. Детский организм пластичнее. Вирусный вектор встраивается в него лучше. Проще, быстрее. Единственная проблема: нужно, чтобы ребёнок остался жив. И чтобы психика не сломалась.

— Девочка на фотографии, — прошептала Лена.

— Возможно.

— Профессор. — Голос Волдыря стал глухим. — Вы говорите, что они взяли ребёнка и сделали из него… камертон?

— Я говорю, что это вероятно. — Ланге вздохнул. — Если так, то она не просто узел. Она сигнал. Вы слышите её, потому что в вас ещё остались фрагменты сети. Алиса слышит, потому что росла рядом с вами и принимала препарат. Это резонанс. Но резонанс тревожный. Он означает, что сеть в Воронеже работает. Что у неё есть центр. И что центр этот зовёт.

— Зовёт кого?

— Всех, кто способен ответить.

Баллон закрыл глаза.

— Профессор, — сказал он глухо. — Что будет, если мы не пойдём?

— Не знаю. Но если девочка действительно узел, то рано или поздно она притянет к себе всё, что поддаётся резонансу. Сначала тех, кто слышит. Потом тех, кто спит. Потом тех, кто ещё не знает, что слышит.

— Мы не слышим.

— Вы слышите, Дмитрий Анатольевич. Просто пока тихо.

Повисла пауза.

— И ещё одно, — сказал Ланге. — Самое неприятное.

— Говорите.

— Если сеть в Воронеже стабилизируется, она начнёт тянуть нить и к вам. К Елене Андреевне, к Владимиру Сергеевичу. Это единственные два человека на планете, чьи организмы хранят память об иркутском узле. Вы для неё как якорь. Как свой.

— Это убьёт их? — тихо спросил Баллон.

— Может убить. Если соединение будет резким и если нагрузка превысит порог. Я не могу точно сказать. Но вероятность не нулевая.

Лена прижала ладонь ко рту.

— Профессор, — сказал Волдырь. — Скажите прямо. Нам нужно туда идти?

— Я не могу вам этого приказать.

— Я не прошу приказа. Я спрашиваю: нужно?

Долгая пауза. Потом, очень тихо, как будто он сам боялся этих слов:

— Да.

* * *

Они вышли на крыльцо, когда занималась заря. Небо на востоке медленно светлело, из чёрного становилось серым, потом бледно-розовым. Озеро дышало, на нём курился пар. Тундра вышла следом, села на ступеньку и, поджав лапы, уставилась в сторону воды.

Баллон закурил. Редкая для него привычка, появившаяся только в тяжёлые дни. Он затягивался глубоко, молча, и дым, повисая в неподвижном воздухе, медленно плыл вверх.

— Профессор сказал «нужно», — произнёс он наконец.

— Он сказал: нужно, чтобы кто-то пошёл. Не мы.

— Он сказал, что только мы.

— Он так думает.

— А ты?

Волдырь не ответил сразу. Он смотрел на мостки, на тёмные доски, уходящие в серую воду.

— Я думаю, что мне тридцать девять лет, — сказал он тихо. — И что я пять лет назад заплатил всё, что мог. Отдал лицо, нервы, три недели жизни, голос в голове. Я не герой, Дим. Я тот, кто хочет вернуться домой и перебирать лодочные моторы.

— Я тоже.

— Тогда мы не пойдём.

— Не пойдём.

Они постояли молча. Дым таял над крыльцом.

— Но что-то делать надо, — сказал Баллон.

— Надо увезти их. Всех. Алису, Лену, Надю. К Ланге, в Шелехов. Там охрана, там врачи, там хранители. Пусть они побудут там, пока всё не успокоится.

— А если не успокоится?

— Тогда будем думать.

— А если «Нибиру»…

— Дим. — Волдырь повернулся к нему. — Не надо сегодня. Давай хотя бы сегодня не будем думать наперёд.

Баллон кивнул. Помолчал и, не глядя на друга, тихо добавил:

— У Лены будет ребёнок.

Волдырь замер.

— Что?

— Она узнала вчера. Хотела сказать сегодня за завтраком. — Баллон усмехнулся устало. — Не вовремя. Всё не вовремя. Но жизнь так устроена: хорошее приходит вместе с плохим.

— Дим…

— Вот поэтому я и говорю: не пойдём. Я не могу оставить её одну. Ни сейчас, ни потом.

— Не оставим.

— Правда?

— Правда.

Волдырь положил руку ему на плечо. Они стояли рядом, двое мужчин на крыльце, и над ними светлело небо, и каждый знал, что говорит не всю правду. Что где-то на самом дне, под словами, лежит то, чего они оба боятся назвать.

Дверь за их спинами тихо скрипнула. На крыльцо вышла Лена, босиком, в наброшенной на плечи шали. Она подошла, встала между ними, положила руки им на плечи.

— Я слышала, — сказала она.

— Лена…

— Не надо. Я не буду спорить. Я хочу только одного: чтобы вы не принимали решений, пока не поймёте, о чём они.

— Мы не принимаем, — сказал Баллон. — Мы отказались.

— Знаю. — Она слабо улыбнулась. — Но я знаю вас обоих.

Из дома донёсся тонкий детский плач: проснулась Надя. Лена вздрогнула, хотела пойти, но Баллон мягко придержал её.

— Иди. Я приду.

Она кивнула и ушла.

На крыльце остались двое. Утро становилось всё светлее. На озере показалась первая лодка рыбака, чёрная точка на серебре.

И вдруг, одновременно, оба повернули головы к стеклу окна, выходящего во двор.

На нём, на внутренней стороне, чуть заметно, едва различимо в бледном свете зари, проступали тонкие серые линии. Не иней. Не трещины. Они расходились от центра, тонкими, нежными, живыми нитями, образуя узор.

Три концентрических круга.

И одна вертикальная черта.

— Володя, — выдохнул Баллон.

— Вижу.

— Это внутри.

— Знаю.

Они смотрели на узор, и тот, казалось, слегка пульсировал, как дыхание очень маленького, очень спокойного существа. Потом, медленно, нить за нитью, линии стали бледнеть, таять, исчезать, как исчезает след на запотевшем стекле.

Через минуту стекло было чистым.

— Мы не пойдём, — повторил Волдырь, но голос его прозвучал глухо, будто не принадлежал ему.

— Не пойдём, — согласился Баллон.

За их спинами, в доме, заплакала Надя, и на втором этаже, во сне, тихонько, как птица, запела Алиса.

Одну ноту.

Глава 3. Ночные гости

Решили ехать утром. Обсуждать было нечего: собрать вещи, посадить детей в машину, до обеда оказаться в Шелехове, под крышей санатория «Ангара», где Ланге пять лет назад открыл научно-медицинский центр. Там охрана, забор, камеры, два десятка бойцов Орлова. Там хранители, которые не спят и не болеют.

Весь день ушёл на сборы. Лена, не спрашивая ничего, перекладывала в сумки детские вещи и аптечку. Баллон возился в сарае с чем-то тяжёлым, обёрнутым в промасленную ткань, и, когда Волдырь заглянул туда, молча накрыл брезентом знакомые стальные цилиндры. Алиса сидела на диване и пыталась доказать, что чувствует себя абсолютно здоровой и никуда не поедет.

К восьми вечера всё было готово. Поужинали вместе, в доме Волдыря: уха из омуля, чёрный хлеб, чай. Никто не говорил. Алиса вертела ложку и бросала на отца быстрые взгляды.

— Мне не нравится, что мы убегаем, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

— Мы не убегаем.

— А что тогда?

— Прячемся.

— Это одно и то же.

Он не нашёл, что ответить.

* * *

Они пришли в два тридцать семь.

Волдырь не спал. Он лежал на раскладушке в кухне, не раздеваясь, положив рядом дробовик, и смотрел в потолок, на тусклые пятна лунного света. Время тянулось медленно. Где-то за стеной тикали часы. Изредка скрипели половицы: то Тундра перебиралась с места на место, то Алиса ворочалась наверху.

А потом кошка зашипела.

Она сидела на подоконнике, выгнув спину дугой, прижав уши, и шерсть на её загривке стояла дыбом. Хвост распушился вдвое. Она смотрела в сторону озера, и из горла её доносился тихий, на одной низкой ноте, вибрирующий звук, которого он никогда от неё не слышал.

Волдырь поднялся без шума. Взял дробовик. Передёрнул цевьё так тихо, что сам едва услышал. Подошёл к окну сбоку, не показываясь, и осторожно приоткрыл занавеску.

Двор был залит лунным светом. Чёрные ели, серые доски забора, чёрная глыба сарая. И там, у самой воды, на мостках, двигались тени.

Они шли гуськом: восемь, девять, десять человек. Низко пригнувшись, в чёрных костюмах, с короткими автоматами на груди, с приборами ночного видения на касках. Шаги почти не слышны. Только доски мостков тихонько вздыхали под сапогами.

На рукавах у каждого на мгновение блеснула нашивка: буква «Е» в круге.

— Дим, — сказал он в рацию, которую носил на ремне. — Они здесь.

В динамике раздался сухой щелчок, потом голос Баллона, спокойный и тихий:

— Вижу. Тоже вижу. Лена с Надей в подполе. Тихон и Марк идут от лодочной станции.

— Сколько?

— Одиннадцать у воды. Двое у дороги. Может, ещё снайпер на скале.

— Принято.

Он отключился. Бесшумно отступил от окна. Пересёк кухню, поднялся по лестнице на второй этаж, не касаясь перил. Дверь Алисы была прикрыта. Он тихо отворил её.

Она сидела на кровати, одетая, в джинсах и свитере, с рюкзаком на коленях. Глаза её блестели в темноте.

— Они за мной? — шепнула она.

— За нами. Тихо.

— Алиса. — Он присел на корточки, взял её за плечи. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдёшь вниз, в подпол. Там тётя Лена и Надя. Откроешь люк, спустишься, закроешь его за собой. Не выходи, что бы ни услышала. Поняла?

— А ты?

— Я приду.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда прихожу.

Она посмотрела на него долгим, тёмным, не по-детски взрослым взглядом. Потом кивнула, быстро, коротко, поднялась и пошла к лестнице. На пороге оглянулась и тихо, одними губами, произнесла:

— Береги себя.

Он вернулся к окну.

* * *

Окно взорвалось ещё до того, как он успел отойти от стены.

Не выстрелом. Гранатой. Короткий сухой хлопок, ослепительная белая вспышка, и мир исчез. Волдырь почувствовал только, что его бросило спиной на печь, что в ушах поселился тонкий, нестерпимый, звенящий свист, а на языке стоит вкус крови и штукатурки. Он ничего не видел. Не слышал. Пальцы сами сомкнулись на цевье дробовика, но он не понимал, где верх, где низ, и в какую сторону стрелять.

«Светошумовая, — подумал он, не думая. — Они идут живыми брать».

Мысль вернула ему способность двигаться. Он перекатился влево, на ощупь, по осколкам стекла, которые впивались в ладони и колени. Над головой, там, где секунду назад была его голова, что-то хлестнуло по кирпичу: не пуля, а тихий вязкий шлепок. Дротик. Тонкая оперённая игла с мутным тёмным наконечником торчала из печной кладки.

Транквилизатор. Для него и для Баллона. Для тех, кого нужно было довезти до Воронежа с работающими лёгкими.

— Объекты нужны живыми! — орал динамик, и голос теперь гудел в голове, как в пустой бочке. — Не стрелять на поражение! Повторяю!

Зрение возвращалось пятнами. Белый, потом серый, потом тёмный силуэт в дверном проёме чёрного хода. Человек уже вошёл в кухню. Короткий автомат на ремне, на лице окуляры ночного видения, в правой руке длинный чёрный пистолет с толстым стволом, из которого выглядывал дротик.

Волдырь выстрелил вслепую. Картечь вырвала кусок косяка и швырнула человека назад, но тот не упал. Ударился о стену, выматерился и снова вскинул ствол. Дротик вонзился Волдырю в бедро, тупо, с горячим уколом, как жало осы.

Он зарычал. Выдернул иглу, швырнул на пол. Нога сразу потяжелела, потеплела, как после стакана водки. Ему оставалось, наверное, секунд тридцать до того, как он осядет на пол, как мешок.

Он не стал тратить их на выстрел. Бросил дробовик, перехватил из ножен на поясе длинный зазубренный нож и бросился вперёд.

Они столкнулись у стола. Опрокинули лавку, посуду, чайник. Человек в чёрном оказался на голову выше, тяжелее, но Волдырь шёл на него низко, всем телом, как ходят сапёры в тесных траншеях. Нож вошёл в бок, под бронежилет, в мягкое, и он провернул его. Человек захрипел, ударил рукоятью пистолета по лицу. Хрустнула скула. Мир снова вспыхнул красным.

— Сука, — выдохнул тот. — Сука драконья.

Он ударил ещё раз, и ещё. Нож шёл туго, с влажным, мерзким звуком. Человек обмяк, сполз по стене, оставляя на обоях длинный тёмный след. Волдырь отшатнулся, тяжело дыша, и только тогда понял, что левая рука у него мокрая до локтя. Не от чужой крови. Его.

Лезвие чужого ножа вошло в предплечье, когда он не заметил. Рукав взмок, и тёплая струйка стекала по пальцам на пол.

Нога слабела. Нужно было двигаться, пока ещё держат колени.

* * *

Баллон стоял в дверях сарая, босой, в одной рубашке, и держал огнемёт, как держат ребёнка.

Он ждал. Эти люди пришли не воевать, а красть, а такие всегда идут по самому короткому пути. Он видел, как двое отделились от остальных и пошли вдоль забора к его сараю: они знали, что именно там хранится то, чего они боятся.

Он дождался, пока они подойдут на двадцать метров. На пятнадцать. На десять.

И нажал на рычаг.

Огонь вырвался с низким, живым рёвом, и ночь, в один миг, стала днём. Струя ударила в первого, подняла над землёй и швырнула на забор. Он не закричал: у него просто не осталось воздуха. Одежда, кожа, волосы вспыхнули разом, и в оранжевом ореоле он ещё несколько секунд стоял, расставив руки, как распятый, пока колени не подломились.

Второй успел выстрелить. Пуля ударила в стену сарая, расщепила доску, вторая прошла над ухом. Он бежал прямо на Баллона, пригнув голову, и в его глазах, за стёклами окуляров, отражалось пламя. Баллон шагнул навстречу и повёл стволом. Горящая лента хлестнула его по груди, по лицу. Человек завизжал, закрутился волчком, пытаясь сбить огонь, и бросился в воду. Но топливо липло, пылало и под водой, и он, воя, закувыркался на мелководье, как факел.

Тишина длилась секунду. Потом со скалы прилетела пуля.

Она ударила в бок огнемёта, в стальной цилиндр, и Баллон почувствовал, как его развернуло, как будто лягнула лошадь. Из пробоины брызнула густая струя жёлтого студня. Огонь, который он нёс на спине, потёк по рубашке, по ногам. На мгновение ему показалось, что он сейчас вспыхнет сам.

— Вентиль! — заорал он себе и бросился к стене сарая, на ходу вслепую нащупывая рукой на баллоне стальной кругляш. Нашёл. Перекрыл. Горячая струя ослабла, захлебнулась и стихла.

— Снайпер, — прохрипел он в рацию. — На скале. Володя, снайпер на скале!

Ответа не было. Только шорох и тяжёлое дыхание.

— Жив, — донёсся наконец голос, глухой, как у пьяного. — Меня подцепили. Дротик. Не знаю, сколько ещё продержусь.

Баллон выругался сквозь зубы.

* * *

На мостках горел человек.

Он катался по доскам, раскинув руки, и дымящаяся плоть слезала с него лоскутами. Остальные из команды отхлынули, перегруппировались у берега. Их оставалось семеро. Кто-то раненый хрипел в воде. Кто-то, пригнувшись, пытался укрыться за лодками. Кто-то лихорадочно перезаряжал оружие.

— Назад! — гремел командир. — К воде! В воду!

— Они уходят! — крикнул кто-то.

— Не отпускать! Объекты в доме! Обходим!

В этот момент из-за угла лодочной станции вышли двое.

Они шли ровным шагом, как идут по набережной вечером. Огромные, бледные, в длинных тёмных плащах, с лицами, на которых не отражалось ничего. Тихон и Марк.

Первый выстрел ударил Тихону в плечо. Второй в грудь. Третий в голову: короткий хлопок, брызги тёмной крови, и хранитель на секунду остановился. Покачнулся. Но не упал. Он поднял руку, потрогал пробитую бровь, посмотрел на пальцы и тихо сказал:

— Это больно.

Потом шагнул вперёд и взял ближайшего за горло.

Хруст прозвучал так громко, что его услышали даже те, кто стоял у воды. Тело повисло в огромной бледной руке, как тряпичная кукла. Тихон разжал пальцы, и оно упало на доски, свернув шею набок.

Выстрелы посыпались градом. Они били в Тихона, в Марка, не жалея патронов, и огромные бледные фигуры дёргались, как от ударов, но шли. Одежда на них в минуту превратилась в лохмотья, кожа покрылась десятками чёрных ран, из которых сочилась вязкая тёмная жидкость. Что-то мешало им. Глушащий гул на головах врагов, от которого сеть хранителей рассыпалась, и они шли в одиночку, по-человечески, раня и раненные.

— Работает! — закричал кто-то из команды. — Глушилки работают! Бей по ним! Бей!

Марк упал первым. Три пули в лицо, одна в горло. Он осел на колени, схватился руками за шею, и между пальцев хлынула тёмная кровь. Двое бросились к нему, один с ножом, второй с тяжёлым кованым ломом, и принялись бить, не разбирая, по голове, по груди, по рукам.

— Тихо, — сказал Тихон.

Он не повысил голоса. Но обернулся, и в этом движении было что-то настолько страшное, что один из нападавших выронил оружие.

Он схватил обоих. Левой рукой одного, правой другого. Поднял над землёй. И, не торопясь, сомкнул кулаки.

Звук был, как будто раздавили гнилые яблоки.

Остальные побежали. Не оглядываясь, не стреляя, бросая оружие на ходу. Тихон шагнул за ними. Выстрелов уже не было. Только тяжёлое, влажное дыхание, шорох шагов и далёкий треск догорающего забора.

* * *

Баллон вышел из тени сарая и увидел это всё: горящие мостки, тела в воде, огромного хранителя посреди двора с руками, красными по локоть. Он видел Марка, который, пошатываясь, поднимался на ноги, держась за разорванное горло, и из раны, шипя, затягивались тёмные края.

И увидел Волдыря.

Тот стоял на крыльце, прислонившись к косяку, с ножом в руке. Лицо у него было серое, глаза плыли, левый рукав насквозь пропитался кровью. Нога подгибалась, но он держался.

— Дим, — сказал он. — Мы выиграли?

— Пока да.

— Пока.

— Володя, садись.

— Не могу. — Он слабо усмехнулся. — Если сяду, не встану.

Баллон подхватил его под мышки, довёл до ступенек, усадил. Волдырь опустился тяжело, прижал ладонь к ноге, и по его лицу, искалеченному и живому, скатилась крупная капля пота.

— Они пришли брать, — сказал Баллон. — Только поэтому мы ещё живы.

Он оглянулся и вдруг заметил, что в доме, за их спинами, тихо скрипнула дверь подпола.

— Там… — начал он.

Раздался выстрел.

Короткий, сухой, внутри дома. Баллон рванулся к двери, плечом вышиб створку, влетел в кухню. Посреди комнаты лежал человек в чёрном, один из тех, кто ушёл вперёд. Он упал лицом на ковёр, и из-под него медленно растекалась лужа. А над ним, с кухонным ножом в одной руке и с дымящимся дробовиком в другой, стояла Алиса.

Бледная. С разбитой губой. С глазами, в которых не было ни слезинки.

— Он открыл люк, — сказала она ровным, пустым голосом. — Хотел забрать Надю.

Баллон не нашёл слов.

Она опустила дробовик, положила на стол. Постояла, глядя на мёртвого, на красное пятно на ковре. Потом медленно, как будто боясь расплескать, подошла к раковине и тихо, беззвучно, стала мыть руки.

* * *

Они обошли двор. Одиннадцать тел. Девять мёртвых, двое тяжело раненых. Ещё несколько, видимо, сбежали. Тихон стоял на мостках, сложив руки на груди, и из дыр на его плаще, чёрных, дымящихся, сочилась тёмная кровь. Рана на груди уже затягивалась.

— Вы целы? — спросил Волдырь.

— Целы, Владимир Сергеевич. — Тихон слегка поклонился. — Простите, что не успели раньше.

— Не за что извиняться.

— Мы не слышали, как они подошли.

— Никто не слышал.

Тихон помолчал.

— У них что-то было на головах, — сказал он. — Не только приборы ночного видения. Я чувствовал ровное гудение. Они глушили нас. Нашу сеть.

— Хранителей?

— Да. Всю. Мы почти не слышим друг друга.

Волдырь подошёл к одному из раненых, лежавшему на земле, и склонился над ним. Это был молодой парень, лет двадцати пяти, с обритой головой, в разорванном бронежилете. Он дышал часто, прерывисто, и между зубами выступала розоватая пена. На виске, чуть ниже шлема, Волдырь заметил нечто странное.

Тонкий серый налёт. Как плесень на хлебе. Он тянулся вдоль скулы и уходил под воротник.

— Эй, — тихо позвал он. — Ты меня слышишь?

Парень открыл глаза. Мутные, больные, с красными прожилками.

— Слышу.

— Кто вас послал?

— Не… — он закашлялся. — Не скажу.

— Скажешь.

— Нет. — Он слабо улыбнулся. — Нельзя. Они тогда… они придут к семье.

— У тебя есть семья?

— Была.

— Где?

— Под землёй. — Он закрыл глаза. — Все под землёй. Там хорошо.

Баллон подошёл, присел рядом. Оценил рану: пробито лёгкое.

— Не жилец, — тихо сказал он.

— Знаю.

— Спроси ещё.

Волдырь наклонился ниже.

— Что вам нужно? Зачем вы пришли?

— За вами. — Парень едва шевелил губами. — За тобой и за… за той женщиной, с белыми волосами. Девочка… бонус. Кремень сказал: живыми. Нужны живыми.

— Кремень?

— Командир. Полковник. Он… он ждёт.

— Где ждёт?

— В Воронеже.

— Зачем мы ему?

— Не… — Парень закашлялся сильнее, на губах выступила розовая пена. — Не мы. Она. Там… она плачет. Она плачет, и ей нужны… вы. Только вы двое. Чтобы замолчала.

— Кто плачет?

— Девочка. Она… она слышит.

Он вдруг с неожиданной силой схватил Волдыря за рукав.

— Не ходите, — прохрипел он. — Не ходите туда. Там не люди. Там… там город дышит.

— Что это значит?

Но парень уже не отвечал. Из уголка его рта выплеснулась струйка серого, мелкого, похожего на пыль вещества, и тут же, прямо на глазах, из носа, из ушей, из-под воротника поползли тонкие бледные нити. Они шевелились. Расходились. Затягивали лицо, как паутина.

Баллон резко отдёрнул Волдыря.

— Назад!

Они отскочили. Тело парня задёргалось, выгнулось дугой, и вдруг с влажным, чавкающим звуком грудь его раскрылась. Не взрывом, не разрывом, а как раскрывается бутон. Из неё вырвалось облако серого, густого, душного дыма. Оно поднялось вверх, повисло в воздухе, потом медленно, лениво, рассеялось.

На земле осталось то, что осталось: оболочка, плотно обтянутая сухой серой плёнкой, и из пустых глазниц смотрел наружу тонкий розоватый гриб.

* * *

Они долго молчали.

Тихон и Марк, подойдя, остановились рядом. Огонь на мостках догорал, стреляя искрами. Где-то далеко выли собаки.

— Это не вирус, — тихо сказал Баллон. — Не тот, что был в Иркутске.

— Нет.

— Это что-то другое.

— Гриб.

— Да.

— Нужно сжечь, — сказал Тихон. — Это опасно.

Баллон поднялся, взял огнемёт. Секунду постоял, колеблясь. Потом нажал рычаг. Короткая огненная струя прошла по телу, по траве, по доскам. Серый пепел вспыхнул, на мгновение окрасив воздух в зелёный цвет, и погас.

Из подпола вылезла Лена. Бледная, с ребёнком на руках. Алиса, всё ещё сжимая в руке кухонный нож, стояла у стола и старалась не смотреть на ковёр.

— Всё? — спросила она.

— Всё, — ответил Волдырь.

— Ты ранен?

— Царапина.

— Ты кричал.

— Не кричал.

— Кричал. Я слышала. — Она посмотрела на мёртвые тела, на пожарище, на догорающие мостки. — Что они хотели?

— Нас. Не знаю зачем.

Она протянула нож рукоятью вперёд.

— Возьми. Он тебе нужнее.

Волдырь взял. И в это мгновение, когда его пальцы коснулись её руки, он услышал ноту.

Громкую, ясную, звонкую, как удар камертона, разлетающийся по ночи. Не из головы, не из памяти. Откуда-то из-за горизонта, с запада, из мёртвого города, где в темноте плакала чужая девочка с зайцем.

Алиса вздрогнула. Лена побледнела. Тихон и Марк одновременно повернули головы к западу.

А потом нота оборвалась.

И в наступившей тишине Баллон сказал, глядя на пепел:

— Мы едем немедленно. Сейчас.

— Дим…

— Мы не пойдём, — сказал он. — Мы только увезём семьи. Но теперь они знают, где мы живём, и в следующий раз приведут больше людей. Едем к Ланге. Сегодня. А там решим.

Волдырь посмотрел на выбитые окна, на чёрные следы пуль, на обгоревшие доски мостков, где неделю назад стояла его дочь и пела чужую песню.

— Решим, — повторил он.

Но в голосе его не было уверенности. Только усталость и холодное, глухое предчувствие, что решения давно приняты за них.

Глава 4. Цена иммунитета

Санаторий «Ангара» за пять лет изменился так, что Волдырь не сразу узнал его.

Раньше здесь были обшарпанные корпуса с облупленными колоннами и сухой фонтан в виде рыбы. Теперь на холме стоял настоящий научный городок. Длинные белые здания с зелёными крышами, чистые аллеи, подстриженные кусты, новые фонари. Над главным входом висела строгая вывеска: «Федеральный научно-медицинский центр реабилитации». Под ней, ниже, мелким шрифтом, как бы стесняясь самого себя: «Режимная территория».

У шлагбаума их встретил огромный бледный человек в тёмном форменном плаще. Он стоял неподвижно, глядя на подъезжающую машину, и только когда она остановилась, шагнул вперёд и приложил два пальца к виску.

— Владимир Сергеевич. Дмитрий Анатольевич. Рад вас видеть.

— Пашкин.

Волдырь вышел из машины и впервые за пять лет почувствовал, как у него защипало в горле. Хранитель не изменился: тот же могучий рост, та же бледная кожа, те же светлые бесцветные глаза. Только на левой щеке появился тонкий белый шрам, и в уголках губ, у рта, залегли едва заметные складки.

— Ты постарел, — сказал Волдырь.

— Это называется возраст. — Пашкин слегка улыбнулся той самой кривой, неумелой улыбкой. — Мне нравится. Раньше я не знал, что такое «вчера».

— Тебе идёт.

— Благодарю.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине. Волдырь почувствовал под ладонями каменную твёрдость мышц и подумал, что обнимает не человека, а живое, тёплое чудо.

Из машины вышла Лена с Надей на руках. Алиса выбралась следом, серьёзная, бледная, с рюкзаком за плечом.

— Елена Андреевна. — Пашкин почтительно склонил голову. — Алиса. Профессор ждёт вас. Он готовил палаты весь день.

— Спасибо, Серёжа, — сказала Лена и неожиданно, привстав на цыпочки, поцеловала его в щёку.

Хранитель замер. На бледном лице медленно, как на проявляемой фотографии, проступил румянец.

* * *

Ланге ждал в просторном светлом кабинете на втором этаже главного корпуса. Он сидел за столом, заваленным бумагами, в белом халате, без очков, с красными от недосыпа глазами, и поднялся им навстречу так поспешно, что опрокинул стул.

— Простите. Простите. Проходите.

Он постарел сильнее всех. Рыжие волосы побелели почти до самых корней, лицо осунулось, прорезалось глубокими морщинами. Но взгляд остался прежним: живым, цепким, чуть лихорадочным взглядом человека, которому всегда не хватает суток.

— Рад, что вы приехали, — сказал он. — Хотя повод, конечно, отвратительный.

— Мы приехали отсидеться, — резко сказал Баллон. — Не воевать.

— Разумеется.

— Я хочу, чтобы жена и дочь оставались здесь, пока всё не уляжется.

— Конечно. Они будут под защитой. Здесь двадцать четыре хранителя, из которых четыре вооружены лучше любого спецназа. Забор, электроника, дроны. Если «Нибиру» сюда сунется, они пожалеют.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Ланге обвёл их взглядом. — Садитесь. Выпейте чаю. Мне нужно показать вам кое-что.

Он подошёл к стене, нажал кнопку. Из потолка беззвучно опустился большой экран. На нём вспыхнула карта: контуры Европейской России, сетка городов, цветные точки.

— Это карта резонанса, — сказал он. — За последние пять лет мы установили по всей стране двадцать семь станций, регистрирующих остаточный фон вирусного вектора. Не опасный. Просто маркёры, оставшиеся у людей, которых мы вылечили. Как радиолокационные точки, они реагируют на сигналы определённой частоты.

— Какой сигнал? — спросил Волдырь.

— Тот самый. Нота.

Он нажал ещё одну кнопку. На карте вокруг Воронежа вспыхнуло ровное красное кольцо, и от него, расходясь, как круги по воде, побежали бледные волны.

— Пять лет назад сигнал был нулевым. Два года назад появились первые всплески. В прошлом году они стали регулярными. А в этом месяце…

Волны на экране сделались ярче, плотнее. Они дошли до Москвы, до Урала, до Сибири. На самом востоке, у Байкала, над маленькой точкой, обозначенной «Листвянка», тоже мерцал бледный огонёк.

— Это вы, — тихо сказал Ланге. — Ваш дом. Здесь, в Шелехове. Остаточный фон чувствует приближение.

— Приближение чего? — спросил Баллон.

— Источника.

Лена, стоявшая у окна с Надей, побледнела.

— Профессор. Вы говорили по телефону, что это девочка.

— Говорил.

— Вы знаете, кто она?

Ланге помолчал. Потом тихо, не глядя на неё, подошёл к столу, достал из папки фотографию и положил на экран, под свет проектора.

Тот самый снимок: худенькая светловолосая девочка в синем платье с плюшевым зайцем.

— Её зовут Мила, — сказал он. — Людмила Андреевна Вересова. Одиннадцать лет. Родилась в Воронеже, в семье химика и учительницы. Отец работал на заводе минеральных удобрений, мать преподавала литературу. Пять лет назад обоих вывезли в первую партию. Девочку, как выяснилось, оставили.

— Оставили? — выдохнул Баллон.

— Её отобрали. Для «Нибиру» она оказалась подходящим материалом. Слишком чувствительная нервная система. Идеальная восприимчивость. Они поместили её в лабораторию на станции и стали готовить.

— Для чего?

— Для того же, для чего я когда-то готовил Лену. Только они не спасали. Они строили.

Лена прижала ладонь к губам. Надя, чувствуя напряжение, захныкала и уткнулась матери в шею.

— Мы расшифровали записи, — продолжал Ланге. — Орлов получил их через агентурную сеть. Мила не просто узел. Она основной проводник. Через неё «Нибиру» управляют всей вирусной сетью города. Если она замолчит, сеть рухнет. Если она закричит…

— Что?

— Мы не знаем. Но модели показывают, что в радиусе трёхсот километров начнётся каскад. Лавинообразное заражение. Тысячи, возможно, миллионы людей.

В кабинете стало очень тихо. За окном, за зелёными соснами, медленно плыли облака.

— И вы считаете, что мы можем это остановить? — спросил Волдырь.

— Я считаю, что только вы можете. — Ланге повернулся к нему. — Потому что девочка слышит вас. Лену, вас, Алису. Вы для неё как голос из прошлой жизни. Как мама, которая пела колыбельную. Если вы войдёте в Воронеж, она может откликнуться. А откликнувшись, перестанет плакать.

— А если не откликнется?

— Тогда нам придётся её остановить.

— Убить ребёнка? — сказал Баллон глухо.

— Я не сказал «убить».

— Но вы подумали.

Ланге опустил глаза.

— Подумал, — признался он. — Это самое страшное, о чём я думал за пять лет.

* * *

Разговор продолжался до вечера. Пришёл Орлов, приехавший следом на своей чёрной машине, неожиданно подтянутый, суровый, снова, как в прежние времена, прямой в спине. Он сел во главе стола и выслушал всё молча, не перебивая.

— Я не вынуждаю, — начал он, когда Ланге закончил. — Я говорю как человек, которому нужно принимать решение. Через четырнадцать дней я обязан доложить наверх. Если за это время мы ничего не узнаем о состоянии Воронежа, придётся применять другие методы.

— Какие? — спросил Волдырь.

— Ракетный удар.

— По городу?

— По станции и ключевым объектам. Тактическое оружие малой мощности. Ударная волна, огонь, обрушение подземных коммуникаций. Если там ещё остались живые, они погибнут. Если нет, мы устраним угрозу.

— Вы шантажируете нас.

— Я называю вещи своими именами.

— Это шантаж.

— Это реальность. — Орлов не повысил голоса. — Я старый человек, Владимир Сергеевич. Мне осталось не так много лет. Но я хочу, чтобы эти годы я прожил, зная, что сделал всё возможное. Если вы откажетесь, я не обижусь. Я найду других. Но других нет. Я искал.

Волдырь поднялся и подошёл к окну. За стеклом, на аллее, Алиса вела по дорожке Надю, держа её за руку. Хранитель Марк шёл на почтительном расстоянии, не спуская с них глаз. Над крышами центра висела яркая закатная полоса.

— Ваши дети здесь в безопасности, — сказал Орлов у него за спиной. — Я гарантирую.

— Гарантии, — тихо повторил Волдырь. — Пять лет назад вы тоже гарантировали.

— Пять лет назад я не знал.

— А теперь знаете?

— Теперь знаю больше.

— Много ли?

Орлов помолчал.

— Достаточно, чтобы понять, что вы не можете отказаться, — тихо сказал он. — Не потому, что я вас заставляю. А потому, что сами не сможете.

— Я смогу.

— Нет.

Волдырь обернулся. Лицо его, обожжённое, с тонкой зелёной нитью вдоль щеки, было спокойным, но в глазах стояло что-то опасное.

— Николай Сергеевич. Пять лет я жил так, как хотел. С дочерью. С озером. С тишиной. Вы пришли и принесли мне войну. Я не хочу её. Я отказываюсь. Не из страха. Из упрямства.

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он шагнул к столу. — Вы думаете, что я герой. Что стоит нажать нужную кнопку, и я полезу в огонь. Но я не герой. Я человек, у которого есть дочь. И если вы хотите, чтобы я оставил её ради ваших стратегических планов, придётся придумать причину получше.

— Какую?

— Не знаю. Но не эту.

Орлов не ответил. Баллон, молча сидевший у стены, поднялся.

— Володя, пойдём.

— Куда?

— Пройдёмся.

* * *

Они вышли на улицу, миновали фонтан, который теперь, как ни странно, работал: из пасти каменной рыбы бил тонкий водяной веер, переливающийся в лучах заката. Прошли по аллее вглубь парка, где на скамейках сидели люди в серых больничных халатах, читали, играли в шахматы, разговаривали вполголоса. Некоторые поднимали головы и кивали им, узнавая. Старик с седой бородой, в котором Волдырь не сразу признал математика Громова, приподнял шляпу.

— Здесь им хорошо, — сказал Баллон.

— Видно.

— Почти две тысячи вернулись. Работают, лечатся, живут. Профессор действительно сделал то, что обещал.

— Знаю.

— Тогда почему ты не веришь ему?

— Верю. — Волдырь остановился у скамейки, сел. — Верю в то, что он делает. Не верю в то, что нам нужно туда идти.

— Нам?

— Нет. — Он покачал головой. — Мне. Ты можешь остаться. Тебе есть что терять.

— А тебе нет?

— Мне тоже. Но если я не пойду, и этот узел заберёт у меня дочь…

— Это не наверняка.

— Нет. Но я не могу рисковать.

Баллон сел рядом. Некоторое время они молчали, глядя на закат. Потом Баллон тихо, не поворачивая головы, сказал:

— Я боюсь.

Волдырь удивлённо посмотрел на него.

— Дим…

— Давно хотел сказать. Я боюсь, Володя. Не за себя. За них. За Лену. За Надю. За ту, что ещё не родилась. Я шёл в Иркутск и не боялся, потому что у меня ничего не было, кроме надежды найти жену. Теперь у меня всё есть. И от этого каждое решение весит в сто раз больше.

— Знаю.

— Ты тоже боишься.

— Да.

— Тогда в чём разница?

— В том, что ты боишься меньше. — Волдырь усмехнулся уголком губ. — Ты всё равно пойдёшь.

— Я не сказал, что пойду.

— Но пойдёшь.

— Не знаю.

— Знаешь.

Баллон покачал головой. Он хотел возразить, но не успел.

Позади, со стороны главного корпуса, раздался крик.

Женский, пронзительный, оборвавшийся на высокой ноте.

* * *

Они бежали так, как не бегали со времён Иркутска.

Мимо фонтана, по гравию, через газон, сбивая встречных. Лена кричала. Это был её голос: они узнали бы его среди тысячи. Из распахнутых дверей лаборатории, на первом этаже западного крыла, выбегали люди в белых халатах, кто-то звал врача, кто-то требовал каталку.

Баллон влетел первым. Остановился на пороге.

В комнате, на полу, в окружении перепуганных врачей и Ланге, который стоял на коленях, раскинув руки, лежала Лена. Лицо её было белым, как бумага. Из носа и ушей текла кровь. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены, без блеска. Тело выгибалось дугой в сильных, ритмичных судорогах, и между зубами, стиснутыми до хруста, пробивался тихий звук.

Нота.

— Лена! — закричал Баллон.

— Не трогайте! — крикнул Ланге. — Нельзя!

— Что с ней?

— Резонанс! — Профессор вытер лоб рукавом. — Началось. Мы только что проверяли ей реакцию на сигнал, нужно было, чтобы я знал точно. Она не должна была… не должна была так сильно…

— Что вы с ней сделали?

— Ничего! — Ланге закричал в ответ, и голос его сорвался на визг. — Ничего, она сама! Сигнал пришёл извне, я не включал его, это Воронеж!

Волдырь протиснулся между врачами, упал на колени рядом с Леной. Взял её за руку. Рука была ледяная.

— Лена. Лена, слышишь меня?

Её пальцы судорожно сжались. Золотые глаза, расширенные, потемневшие, нашли его лицо и вдруг на секунду стали осмысленными.

— Володя, — прохрипела она. — Она… она рядом.

— Кто?

— Девочка. Она кричит.

— Что кричит?

— Не знаю. — Из глаз её покатились слёзы. — Она зовёт. Меня. Тебя. Нас всех. Она хочет… хочет домой.

— Лена…

— Дима, — прошептала она, и взгляд её переместился на мужа. — Не оставляй меня. Мне страшно.

— Я здесь.

— Я не хочу умирать.

— Не умрёшь.

— Дим…

Она замолчала. Тело, содрогнувшись последний раз, обмякло. Нота оборвалась. Монитор, подключённый к её запястью, издал долгий, ровный, непрерывный сигнал.

— Остановка сердца! — крикнул кто-то.

— Адреналин! Быстро!

— Дефибриллятор!

Баллон не слышал ничего. Он стоял на коленях, вцепившись в руку жены, и смотрел на её лицо, спокойное, бледное, как маска. Рядом кто-то делал массаж сердца, кто-то вводил иглу, кто-то кричал. Время остановилось.

Прошла секунда. Пять. Десять. Двадцать.

На двадцать первой секунде Волдырь почувствовал, как у него самого что-то обрывается в груди. Вспышка, боль, холод, словно кто-то выдернул из тела тонкую нить. Он схватился за сердце и тоже упал, не успев вскрикнуть.

— Володя! — Баллон метнулся к нему.

— Не… не отвлекайся… — выдохнул Волдырь. — Держи её.

— Что с тобой?

— Мы… связаны.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце, которое только что остановилось, вдруг ударило. Раз. Другой. Ровно, мощно, живо. Монитор на запястье Лены пискнул, потом заговорил ритмичным короткими сигналами.

— Есть пульс! — закричал врач. — Есть синус!

Лена вздохнула. Глубоко, с хрипом, как человек, вынырнувший из воды. Открыла глаза. Баллон упал ей на грудь, зарыдал, не стыдясь, и она, слабо, неуверенно, положила руку ему на затылок.

— Дима, — шептала она. — Дима.

— Я здесь.

— Ты слышишь?

— Что?

— Она плачет.

Он поднял лицо.

— Кто?

— Мила. — Лена закрыла глаза. — Она плачет, потому что одна. Потому что никто не пришёл.

Волдырь с трудом сел, привалившись к стене. Перед глазами плыли красные круги. Рядом присел Ланге, взял его за запястье.

— Вы тоже слышите?

— Да.

— Что именно?

— Её. — Волдырь облизнул пересохшие губы. — Она говорит… «Мама».

Он замолчал. И в наступившей тишине стало слышно, как на подоконнике, за приоткрытым окном, шелестит ветер и далеко-далеко, на самом краю слуха, поёт одна-единственная нота.

Баллон поднял голову.

Он смотрел на жену. На её бледное лицо, запавшие щёки, тонкие, дрожащие пальцы. На врачей, которые вытирали кровь с её висков. На Ланге, застывшего с мокрым платком в руке. На Волдыря, сидевшего у стены.

— Хорошо, — сказал он тихо.

— Что? — не понял Ланге.

— Хорошо. — Он выпрямился. — Мы идём.

— Дима, — прошептала Лена. — Не из-за меня.

— Из-за тебя. — Он наклонился, поцеловал её в лоб. — Из-за Нади. Из-за той, что ещё не родилась. И из-за девочки, которая плачет, потому что никто не пришёл.

Он посмотрел на Волдыря.

— Ты со мной?

Волдырь сидел неподвижно. Потом медленно, очень медленно, кивнул.

— С тобой.

— Тогда собирайтесь, — сказал Орлов от двери. Никто не заметил, когда он вошёл. Он стоял, опираясь на трость, и в глазах его, усталых, красных, мелькало то, чего не было до сих пор: сожаление. — Времени мало.

— Сколько? — спросил Баллон.

— Тринадцать дней.

— Тогда начнём.

Он поднялся, подал руку Волдырю. Тот встал, шатаясь. Лена, лёжа на носилках, подняла голову и произнесла так тихо, что слышали только они двое:

— Возвращайтесь.

— Вернёмся, — сказал Баллон.

— Пообещай.

— Обещаю.

— Ты теперь, как Володя, всем даёшь обещания, — слабо улыбнулась она.

— Это заразно.

Она засмеялась, коротко, хрипло, и из угла её глаза скатилась слеза.

Пашкин, стоявший у двери, молча отвернулся к стене.

Глава 5. Сборы

Прощаться пришлось на пятый день.

До этого они ещё надеялись. Надеялись, что Воронеж замолчит сам, что нота уйдёт, что Орлов найдёт других, что Ланге изобретёт препарат, способный заглушить сигнал. Лена пролежала сутки под капельницами, потом встала, пошатываясь, прошла по палате и сказала, что чувствует себя нормально. Врачи не спорили. Только записывали в журнал показатели, которые не укладывались ни в одну таблицу.

Нота возвращалась каждую ночь. Теперь её слышали все четверо: Лена, Волдырь, Алиса и, как ни странно, Надя, которая в два часа ночи садилась на кровати и тоненьким голоском выводила то же самое, одним звуком, без слов, без дыхания, пока мать не брала её на руки.

На пятый день Баллон не выдержал.

— Больше не могу, — сказал он за завтраком, поставив чашку. — Не могу смотреть, как она просыпается.

Никто не ответил. Лена, сидевшая напротив, молча взяла его руку.

* * *

Снаряжение принесли на рассвете.

Орлов лично сопровождал два грузовика с военными номерами, вполголоса отдавал распоряжения, и в его хриплом, спокойном голосе слышалась та самая нота, которую Волдырь помнил по Иркутску: тихая тоска человека, который отправляет на войну людей, которых любит. Ящики заносили в просторный ангар на задворках центра. Волдырь стоял у двери, смотрел и молчал.

— Здесь всё, о чём мы договорились, — сказал генерал. — Плюс несколько вещей, о которых не договаривались.

Он поднял крышку первого ящика. Внутри, в гнёздах серого пенопласта, лежали два автомата, но не такие, как в первый раз. Чёрные, угловатые, с длинными глушителями и массивными прицелами, они выглядели как оружие из другого века.

— «Гюрза-М», — пояснил Орлов. — Разработка последних трёх лет. Бесшумный патрон, бронебойный сердечник, дальность до шестисот метров. Магазины на сорок, пять штук на каждого. Кроме того, оба пистолета с подствольными лазерами.

Волдырь взял один, взвесил на ладони.

— Тяжёлый.

— Привыкнете.

— А это что?

— Не трогайте.

Орлов открыл второй ящик осторожно, как открывают чужую шкатулку. Внутри, в мягких ложементах, лежали шесть цилиндров цвета мокрого асфальта, каждый размером с банку из-под кофе, с тонкой антенной на верхнем торце и красной кнопкой под предохранительным колпачком.

— Маркёры. Лазерные целеуказатели с автономным питанием и защитой от глушения. Втыкаете в землю или прикрепляете к стене, нажимаете кнопку, и в течение сорока секунд он передаёт координаты на спутник. Затем ракеты. — Он помолчал. — У вас шесть. Для шести точек. Остальные придётся искать самим.

— А если их больше шести?

— Тогда мы будем бить по тем, что отметите.

— А остальные?

— Остальные придётся оставить.

— Людей?

— Если там будут люди.

Волдырь опустил автомат.

— Николай Сергеевич. Вы уверены, что вы понимаете, о чём просите?

— Нет. — Орлов посмотрел на него прямо. — Я не понимаю. Вот в чём проблема. Если бы понимал, не просил бы.

* * *

Баллон возился у дальнего стеллажа, где техники в серых халатах раскладывали детали нового снаряжения. Он выбирал аккуратно, придирчиво, перебирая каждую вещь пальцами, как перебирают чётки.

Огнемёт он взял свой. Старый, самодельный, из Байкальска, с двумя стальными баллонами, выкрашенными в защитный цвет. Пробоина на боку затянута накладкой, ремни перешиты, редуктор заменён. Рядом, на стеллаже, лежал новый огнемёт заводского производства, лёгкий, компактный, с электронным поджигом и регулируемой дальностью. Техник предлагал взять его. Баллон покачал головой.

— Он со мной пять лет.

— Но этот надёжнее, — возразил техник.

— Я знаю. — Баллон погладил борт баллона ладонью. — Но этот помнит.

Он взял также дыхательный аппарат. Не свой, водолазный, а новый, изолирующий, замкнутого цикла, с регенеративным патроном на восемь часов. Ланге настоял.

— Воздух в Воронеже может быть непригоден, — говорил он тем утром. — Не из-за радиации. Из-за спор.

— Каких спор?

— Не знаю. Но у людей, которых мы нашли в Листвянке, в лёгких были мицелий и гифы. Я пока не понимаю, как они в нём оказались, но подозреваю, что воздушным путём. Поэтому никаких фильтров, никаких масок. Только изолирующий аппарат. И только в нём.

Баллон кивнул. Он готов был дышать из баллона до конца дней.

Кроме аппаратов, им выдали комбинезоны нового образца, серые, плотные, из двух слоёв ткани, с герметичными швами. Ботинки с титановыми вставками. Перчатки до локтя. Лёгкие каски с выдвижными забралами. Тактические жилеты, налокотники, наколенники. Пайки на восемь суток. Фляги. Таблетки для воды. Аптечки: жгуты, шприцы, коагулянты, антидоты, о которых Ланге сказал особо:

— Эти настоящие. Не те, что в Иркутске. Я сам их делал.

— Спасибо, — тихо ответил Волдырь.

— Не благодарите.

Последним в ящике оказался странный предмет. Маленький приборчик размером с ладонь, в чёрном пластиковом корпусе, с кнопкой и тонким экраном.

— Что это? — спросил Баллон.

— Детектор резонанса, — ответил Ланге. — Показывает направление и силу сигнала. Чем ближе к источнику, тем ярче.

— Это и есть компас.

— Да. Только компас особого рода.

Баллон повертел прибор в руках, включил. На экране вспыхнула тонкая зелёная стрелка, дрожащая, указывающая на запад.

— Она никогда не меняется, — сказал он.

— Пока вы здесь, нет. Но когда войдёте в Воронеж, она станет вести вас сама.

* * *

Вечером, когда ангар опустел, Баллон остался в нём один. Он сидел на деревянном ящике, перед ним на брезенте лежали разложенные вещи, и он не двигался. Просто смотрел.

Шаги за спиной не нарушили тишину. Лена подошла тихо, села рядом, не касаясь его, не говоря ни слова. Прошло несколько минут.

— Ты упаковал рюкзак? — спросила она наконец.

— Не до конца.

— Я помогу.

— Не надо.

— Дим.

Он повернул голову. Лена сидела в свете одинокой лампы, тонкая, бледная, закутанная в тёплую шаль, и в её светлых волосах, уже тронутых первой сединой, золотились редкие искры. Золотистые глаза смотрели на него без укора, без упрёка, с той особенной, глубокой нежностью, которую он узнавал с первого дня.

— Я не хочу, чтобы ты шёл, — сказала она.

— Знаю.

— Но я не буду просить тебя остаться.

— Почему?

— Потому что знаю, что останешься, если я попрошу. А потом всю жизнь будешь себя за это грызть.

— Лена…

— Подожди. — Она положила ладонь ему на колено. — Мне нужно сказать. Я боялась этого с той минуты, когда мы ушли из Иркутска. Что однажды тебе придётся выбирать между мной и чем-то ещё. Я думала: если выберешь меня, ты перестанешь быть собой. А если не выберешь, я потеряю тебя.

— Я не выбираю.

— Выбираешь. Каждый день. Просто не замечаешь.

Он хотел возразить, но не смог. Она улыбнулась, коротко, сквозь слёзы.

— Я горжусь тобой, Дима. Очень. Но я хочу, чтобы ты знал: если с тобой что-то случится, я не прощу себя.

— Не случится.

— Не ври.

— Я не вру. Я обещаю.

— Ты уже обещал.

— Обещаю снова.

Она засмеялась. Потом вдруг прижалась к нему всем телом, уткнулась лицом в плечо, и он почувствовал, как под её ладонями, под тонким свитером, часто и горячо бьётся сердце. Живое, настоящее, его. Он обнял её, прижал, закрыл глаза.

— Лена. Тихо. Слушай.

— Что?

— Слышишь?

Она замолчала. И в тишине ангара, где-то очень далеко, на границе слуха, поплыла, дрожа, высокая, холодная, тонкая нота.

— Слышу, — прошептала она.

— Я не хочу, чтобы она пела твоим детям.

— Знаю.

— Я не хочу, чтобы она пела мне.

— Знаю.

Они сидели, обнявшись, пока нота не стихла. Потом Лена достала из кармана маленький серый камешек, гладкий, байкальский, с белой прожилкой.

— Возьми.

— Это же твой.

— Мой. А теперь твой. — Она вложила камень в его ладонь и сомкнула пальцы. — Отец сказал: «Если не получится, камень вернёт». Вернул мне тебя. Теперь я прошу вернуть обратно.

Он держал камень в кулаке, и по его лицу, по седой бороде, ползла одна медленная слеза.

— Верну.

— Пообещай.

— Обещаю.

* * *

Брифинг провели в последний вечер, в комнате с зашторенными окнами.

На столе лежала подробная карта Воронежа, склеенная из нескольких листов, исчёрканная красным и синим. Река Воронеж, рассекающая город надвое, водохранилище, мосты, заводские районы, парки. В левом нижнем углу, на отдельном листе, схема Левобережной станции: четыре блока, градирни, машинный зал, хранилище.

— Вылет в семь утра с аэродрома под Шелеховым, — говорил Орлов, водя по карте тростью. — Транспортный самолёт до Липецка. Оттуда вертолёт до Лисок, это армейская база в шестидесяти километрах от Воронежа. Дальше своим ходом, на броне, до кордона на южной трассе.

— Кто на кордоне? — спросил Волдырь.

— «Емеля». Заграждения, вышки, патрули. Но ночью они снимают половину постов. Вы войдёте со стороны Масловской переправы, там пост слабее.

— А связь?

— Позывной «Ласточка». Капитан Рубцова, оператор. Она будет с вами на радиосвязи с базы в Лисках. Говорить сможете, пока не прикроют глушилками. Дальше сами.

— Понятно.

— Цели. — Орлов ткнул тростью в три красные точки на карте. — Первая: бункер под Центральным парком. Вторая: бывший завод «Электросигнал», подземные цеха. Третья: здание университета, подвалы. Три предполагаемых центра управления корпорации. Маркёры ставите здесь. Остальные три на ваше усмотрение.

— А станция?

— Станцию отключаете в первую очередь. Без неё глушилки «Емели» не работают. Без неё Мила, возможно, замолчит.

— Возможно?

— Не знаю, Владимир Сергеевич. — Генерал поморщился. — Я не знаю половины того, что вы хотите услышать. Я знаю только цели.

Баллон, стоявший у окна, молчал. Он смотрел на карту, на красные точки, и лицо его в тусклом свете лампы казалось высеченным из тёмного дерева.

— Есть ещё одно, — сказал Ланге, до сих пор сидевший в углу. — Если вы найдёте Милу, не пытайтесь с ней говорить сразу. Не касайтесь. Не называйте по имени. Сначала наблюдайте.

— Почему? — спросил Волдырь.

— Потому что она не ребёнок. Не только ребёнок. — Ланге потёр глаза. — Она сложный организм, встроенный в живую сеть. Любой неосторожный контакт может вызвать цепную реакцию. Я не хочу, чтобы вы стали ещё двумя узлами.

— Принято, — коротко сказал Волдырь.

— И ещё. — Профессор поднял на него усталые глаза. — Если придётся стрелять, стреляйте точно.

— В неё?

— Нет. — Ланге покачал головой. — В тех, кто будет рядом. Они захотят её защитить. Но не от вас. От того, что внутри.

Никто не спросил, что он имеет в виду.

* * *

Волдырь простился с Алисой в парке, у фонтана.

Она сидела на краю каменной чаши, обхватив колени руками, и смотрела в воду, где плавали жёлтые листья. Ветер трепал её тёмные волосы. Увидев отца, она не обернулась, только слегка выпрямилась.

— Ты едешь завтра, — сказала она.

— Да.

— Дядя Паша сказал.

— Он не должен был.

— Он хороший. Не мог соврать.

Волдырь сел рядом. Некоторое время они молчали. Из пасти каменной рыбы бил тонкий водяной веер, и в нём вспыхивала маленькая радуга.

— Я не хочу, чтобы ты ехал, — сказала она.

— Знаю.

— Но я понимаю.

— Правда?

— Да. — Она пожала плечами. — Папа, мне тринадцать. Я не маленькая.

— Я знаю.

— Я слышу эту девочку. Мила. Каждую ночь. Она так плачет, что мне хочется бежать к ней. Я не могу объяснить. Просто… тянет.

— Алиска…

— Не бойся. Я никуда не пойду. Тётя Лена научила меня, как заглушать. Нужно просто представить что-нибудь тёплое. Например, нашу печку. Или Тундру. Или тебя.

— Меня?

— Тебя. Только не с этим лицом, — она усмехнулась, — а с тем, каким ты был, когда я была маленькой. С двумя половинами.

Он засмеялся. Потом осёкся.

— Алиска. Ты помнишь моё лицо?

— Конечно.

— До того, как…

— Не до. Просто другое. — Она повернулась к нему и вдруг осторожно, двумя пальцами, как касаются хрупкой вещи, провела по его правой щеке. — Мне оно нравится. С зелёными ниточками. Ты как дракон из сказки. Страшный и добрый.

— Спасибо.

— Только возвращайся.

— Обязательно.

— Пап. — Она вдруг заговорила тише. — Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Когда я стояла на мостках, я слышала не только ноту. Там были слова. Одно слово.

— Какое?

— «Папа».

У него остановилось дыхание.

— Не мне, — быстро добавила она. — Не тебе. Ей. Мила зовёт папу. Она просит, чтобы он пришёл. Я думаю, что… что она ждёт не нас. Она ждёт его.

— Отца?

— Да. Но он не придёт.

— Почему?

— Потому что он под землёй.

Волдырь замер. Он вспомнил слова умирающего бойца в Листвянке: «Все под землёй. Там хорошо». Вспомнил Ланге: «Эвакуация. Подписки. Расселение по стране».

— Алиса. Ты уверена?

— Нет. — Она покачала головой. — Но мне так кажется. Просто… пап, не забывай про неё. Ладно? Когда будешь там. Не только про город, про ракеты. Про неё.

— Не забуду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она вздохнула, прижалась к нему, положила голову на плечо. Он обнял её, чувствуя, как под тонким свитером, ровно, сильно бьётся сердце. То самое сердце, которое пять лет назад Ланге научил биться.

Вдали, на аллее, показался Марк, шедший размеренным шагом. Он не подошёл, только остановился в тени сосны и стал ждать.

— Я люблю тебя, пап, — сказала Алиса.

— И я тебя.

— Не уходи, не попрощавшись.

— Не уйду.

Он остался с ней до темноты.

* * *

В шесть утра, когда над санаторием поднималось слабое осеннее солнце, они стояли у ворот: двое мужчин в серых комбинезонах, с рюкзаками, с оружием, с изолирующими аппаратами за плечами. Баллон держал в руках огнемёт, Волдырь автомат. У ног стоял чёрный ящик с шестью маркёрами.

Провожали их немногие. Орлов в тёмном пальто, опираясь на трость. Ланге, укутанный в шарф, с красными от бессонницы глазами. Пашкин, неподвижный, как статуя. Тихон и Марк по бокам. Рядом, под навесом, ждал серый бронированный «Тигр», из которого уже выглядывал водитель.

Лена пришла последней. Она несла на руках Надю, спящую, завёрнутую в одеяло, с мокрыми от слёз щеками. Рядом шла Алиса в красной куртке, с бледным, упрямо сжатым лицом.

— Всё, — тихо сказала Лена. — Вот и всё.

Баллон подошёл. Поцеловал жену. Потом, осторожно, дочь в тёплый лоб. Надя что-то пробормотала во сне и улыбнулась.

— Береги их, — сказал он Пашкину.

— Своей жизнью, — ответил хранитель.

— Не надо жизнью. Просто береги.

— Хорошо.

Волдырь коротко обнял Алису. Она прижалась к нему на секунду, потом отступила, вытерла нос рукавом и сказала с деланой небрежностью:

— Привези мне что-нибудь оттуда.

— Что?

— Не знаю. Что-нибудь живое.

— Постараюсь.

Они сели в «Тигр». Дверца захлопнулась. Двигатель взревел, и машина, медленно, тяжело, как огромный серый зверь, двинулась к воротам. Шлагбаум поднялся. Через заднее стекло Волдырь видел, как отдаляются фигуры: большая, белая, неподвижная, маленькая, тёмная в красной куртке, и женщина с ребёнком на руках.

Алиса подняла руку. Он тоже.

А потом дорога повернула, и фигуры исчезли за соснами.

В салоне было тихо. Баллон смотрел в окно, и в кулаке его, сжатом до боли, лежал серый байкальский камень.

Спустя минуту Волдырь произнёс, не глядя на него:

— Дим.

— Да?

— Мы вернёмся.

— Знаю.

— Нет, — тихо сказал Волдырь. — Я не про то. Я про… — Он замолчал. — Я про то, что нота не пропала. Слышишь?

Баллон помолчал. Потом кивнул.

— Слышу.

Тонкая, холодная, далёкая нота плыла над дорогой, над соснами, над серой лентой асфальта, уходящей на запад. Она не звала. Она ждала.

Глава 6. Трасса

Самолёт вылетел в семь пятнадцать, и всю дорогу до Липецка Волдырь не отрывался от иллюминатора.

Транспортный Ил с облупившейся серой краской был рассчитан на грузы, а не на людей. Они сидели на откидных скамьях вдоль борта, между ящиками и привязанными к полу бочками, в наушниках, которые не помогали от рёва моторов. Напротив, на соседней лавке, дремали двое молодых солдат из группы сопровождения. Баллон, привалившись к стене, смотрел в пол и перебирал в пальцах серый камень.

Земля внизу плыла, как огромный выцветший ковёр. Сначала белая от первого снега тайга. Потом бурые лоскуты степи. Потом квадраты полей, ниточки дорог, редкие россыпи огней. Россия, большая и обыкновенная, жила своей жизнью, и от этой обыкновенности на душе становилось одновременно легче и тревожнее.

Нота не пропадала. Она звучала на самом краю слуха, чистая, тонкая, холодная, как далёкий колокольчик. Иногда становилась громче, иногда стихала, но всегда оставалась, и Волдырь ловил себя на том, что бессознательно поворачивает голову к западу, к тому месту, откуда она шла.

— Слышишь? — спросил он, наклонившись к Баллону.

— Слышу.

— Сильнее.

— Да.

— Это потому, что мы ближе?

— Это потому, что мы летим к ней.

Они замолчали. В иллюминаторе, далеко внизу, блеснула река, огромная, широкая, серая. Волга.

* * *

В Липецке пересели на вертолёт. Потёртый, видавший виды Ми-8, с залатанными бортами и выцветшей звездой на хвосте. Лётчик, хмурый, небритый майор, ни о чём не спрашивал. Только на прощание, помогая им загружать вещи, негромко сказал:

— Вы туда, да?

— Куда? — спросил Волдырь.

— Ну туда. — Майор кивнул на запад. — Я туда летал. Два раза. Первый ничего, второй… — Он помолчал. — Во второй раз мотор заглох на подлёте. Просто так. Без причины. Мы чудом сели на поле. А когда садились, я видел, как по полю идут люди.

— Какие люди?

— В пижамах. Босые. По снегу. Много. Шли и не оглядывались.

— Сколько?

— Не считал. Сотни. — Он вытер рукавом лицо. — Мы потом ходили по этому полю. Никаких следов. Снег чистый. Ни одного отпечатка.

Волдырь и Баллон переглянулись.

— Спасибо, что рассказали, — сказал Баллон.

— Не за что. — Майор махнул рукой. — Только вы там осторожнее. Я ночью теперь не сплю.

Они поднялись на борт. Вертолёт взревел и, тяжело раскачиваясь, пошёл на юго-запад, над бескрайними чёрными полями, над сухими лесополосами, над редкими деревнями, в окнах которых при дневном свете тускло горели лампы.

* * *

База в Лисках оказалась небольшим военным городком на берегу Дона. Серые казармы, ангары, вышки, колючая проволока, ряды боевых машин под брезентом. Но всё это выглядело странно притихшим, как место, в котором давно никто не смеётся.

На посадочной площадке их встретила женщина в камуфляже, невысокая, жилистая, лет двадцати восьми, с короткой стрижкой и тёмными усталыми глазами. На левой скуле, ближе к уху, белел тонкий шрам. Она стояла, заложив руки за спину, и смотрела на прибывших так, как смотрят на врача, которого ждёшь долго и без большой надежды.

— Капитан Рубцова, — представилась она. — Позывной «Ласточка». Я буду на связи.

— Мельников, — сказал Волдырь.

— Корешков.

— Я знаю. — Она не улыбнулась. — Читала досье. Мне о вас рассказывали много. Не знаю, правда ли.

— Что рассказывали?

— Что вы единственные, кто вернулся из ада.

— Преувеличивают, — сказал Баллон.

— Надеюсь. — Она развернулась. — Идёмте. Командир ждёт.

Командир базы, полковник Гришин, сидел в тесном кабинете под портретом, который кто-то прикрыл газетой. Пожилой, красноглазый, с седыми усами, он поднялся навстречу, сухо поздоровался и сразу, не предлагая сесть, заговорил:

— Не хочу вас обманывать. Я против этой операции.

— Мы заметили, — спокойно сказал Волдырь.

— Это не личное. Просто я потерял там людей. Двенадцать человек за три года. Я отправлял их на разведку, а они не возвращались. Или возвращались такими, что лучше бы не возвращались.

— Как это?

— Тихими. — Гришин вытер ладонью лоб. — Они приходили, садились на койки и смотрели в одну точку. Ничего не помнили. Просили только, чтобы их выпустили на улицу ночью. Мы запирали. Один выбил дверь голыми руками. Мы нашли его утром в поле, босого, в одной майке. Стоял лицом на запад.

Баллон тихо сказал:

— Пустой.

— Что?

— Мы называем их Пустыми. Такое уже было. В Иркутске.

Гришин поднял брови, но не стал расспрашивать. Он вздохнул, подошёл к карте на стене и ткнул пальцем в красный круг у самой границы города.

— Масловская переправа. Старый железнодорожный мост через Дон. Раньше там проходила узкоколейка, которой возили гравий. Охраняется слабо. У «Емели» там два блокпоста и вышка. Ночью проходите по мосту, спускаетесь по откосу, идёте вдоль воды. Прямо за мостом заброшенная нефтебаза. От неё до городской черты километров четыре.

— А патрули?

— Бывают. Редко. Они боятся ночных дозоров. Слышат что-то.

— Что именно?

— Если бы я знал. — Гришин отвернулся. — Просто идите тихо. И возьмите вот это.

Он достал из ящика стола маленькую фляжку и протянул Волдырю.

— Что это?

— Спирт. Не для питья. Для того, чтобы согреться, когда страшно. У нас все так делали.

Волдырь взял, поблагодарил. Гришин коротко кивнул и вернулся к столу, давая понять, что разговор окончен.

* * *

Остаток дня они провели в ангаре с Рубцовой, проверяя связь и снаряжение. Она оказалась на удивление толковой: быстро разобралась в детекторе резонанса, настроила радиостанцию, показала, как пользоваться шифром, и ни разу не повысила голоса.

— Каналов два, — объясняла она, сидя на корточках над разложенной на полу аппаратурой. — Основной и запасной. Основной ловит на частоте шестьсот тридцать. Запасной на двести четырнадцать. Если слышите шорох, переключайтесь.

— А если шорох на обоих?

— Тогда значит, они включили глушители. И дальше вы одни.

— Понятно.

— И ещё. — Она подняла на них глаза. — У меня есть правило. Я не говорю людям, что всё будет хорошо.

— Почему?

— Потому что вру плохо.

Баллон впервые за день улыбнулся.

— Вы мне нравитесь, капитан.

— Звание не ставьте. — Она отвела взгляд. — У меня брат был в той группе, которая вошла первой. Пять лет назад. Они должны были арестовать Нибиру. Не вернулись.

— Как звали?

— Иван. Рубцов Иван Ильич. Старший лейтенант спецназа.

— Простите.

— Не за что. — Она встала. — Просто хочу, чтобы вы знали: я вам помогаю не по службе.

Баллон протянул ей руку. Она пожала. Ладонь у неё была сухая, жёсткая, как у мужчины.

— Мы постараемся, — сказал он.

— Постарайтесь.

* * *

Перед выездом Рубцова показала им запись.

Это был последний сохранившийся кадр с разведывательного дрона, пролетевшего над Воронежем одиннадцать месяцев назад, прежде чем аппарат замолчал. Она включила его на ноутбуке в тёмном ангаре, и на экране, в зернистой зелёной картинке ночного видения, поплыл город.

Тихие улицы. Ровные ряды домов. Аккуратные газоны, прямые дорожки, фонари, которые горели жёлтым светом. Ни одной разбитой витрины, ни одной брошенной машины, ни одной груды мусора. Город выглядел так, словно жители только что вышли на минуту и вот-вот вернутся.

— Видите окна? — тихо спросила Рубцова.

— Горят, — сказал Баллон.

— В каждом третьем. Свет ровный, спокойный. Как в обычном городе вечером. — Она остановила кадр на высотном доме. — Но если присмотреться, в окнах никого нет. Ни силуэтов, ни движения. Занавески не шевелятся. А свет горит.

— От чего он питается? От станции?

— Мы думаем, да. Но станция, по нашим данным, остановлена.

— А температура? — спросил Волдырь.

— В городе на пять градусов выше, чем вокруг. Как будто там кто-то топит.

Она нажала кнопку. Картинка двинулась дальше: дворы, пустые детские площадки, аккуратно расставленные качели. На одной из качелей сидела кукла. Огромная, в рост ребёнка, в синем платье. Она слегка покачивалась на ветру.

— Это игрушка? — спросил Баллон.

— Не знаю.

Дрон пролетел над куклой, и на экране на секунду мелькнуло лицо. Не пластмассовое. Живое. Бледное, с закрытыми глазами. Потом изображение моргнуло и рассыпалось на пиксели.

— Это всё? — тихо спросил Волдырь.

— Это всё.

В ангаре повисло молчание. Только где-то под потолком гудела лампа, и ей негромко вторил далёкий, на грани слуха, ровный, холодный звук.

* * *

Пока Баллон возился с аппаратом, Волдырь вышел на улицу. Вечер опускался на базу. Над Доном стлался серый туман, в казармах загорались огни. Где-то в стороне, у ангара, солдаты курили и тихо переговаривались, и по их согнутым спинам, по опущенным лицам было видно, что они боятся.

Он остановился у ограды. Достал из кармана телефон, по привычке посмотрел на экран. Связи не было. Конечно, не было. Но экран светился, и на нём, в галерее, лежала последняя фотография: Алиса на мостках, в красной куртке, смеётся, подняв руку, чтобы заслониться от солнца.

Он смотрел на неё долго. Потом убрал телефон.

К нему подошёл молодой солдат, парень лет двадцати, веснушчатый, с оттопыренными ушами. Остановился в двух шагах и, сильно смущаясь, заговорил:

— Простите, товарищ… Вы… вы Мельников, да?

— Да.

— А правда, что вы… что вы тот самый? Из Иркутска?

— Не знаю, о чём вы.

— Ну, про которого рассказывают. Что у вас лицо. — Он запнулся. — Простите. Что вы дракон.

Волдырь невольно улыбнулся.

— Меня так дочь называет.

— А… — Парень покраснел. — А у вас правда дочка?

— Правда.

— Это хорошо. — Он помолчал. — У меня тоже. Три месяца. Не видел ещё. Жена пишет, что на меня похожа.

— Значит, красавица.

— Спасибо. — Парень шмыгнул носом. — Я просто хотел сказать… Вы там берегите себя. Нам всем… Мы все надеемся.

— Постараюсь.

— Только вы вернётесь, да?

— Вернусь.

Парень кивнул, быстро козырнул, развернулся и ушёл. А Волдырь остался у ограды, глядя на гаснущее небо, и в груди его ворочалось тяжёлое, горячее чувство, которое он не мог назвать.

Ответственность. Не за себя. За тех, кто верил.

* * *

Выехали в полночь на двух бронированных внедорожниках, без фар, по пустой ночной трассе. Рубцова сидела за рулём первого, в наушниках и тёмных очках ночного видения, и вела уверенно, не сбавляя хода. Рядом с ней, пристегнувшись, сидел Волдырь. Сзади, между рюкзаками, Баллон.

Дорога тянулась прямая, как нить. По обе стороны чернели лесополосы, изредка вспыхивали огни придорожных деревень. На последней заправке, перед поворотом на юг, водитель второй машины остановился.

— Дальше без нас, — сказала Рубцова. — Мы не имеем права подъезжать ближе, чем на пятнадцать километров. Дальше пешком.

— Принято.

— Вот карта. Вот часы с синхронизацией. Радиостанцию не выключайте.

Они выгрузили рюкзаки, надели снаряжение, проверили оружие. Ночь была тёплой для конца октября, пахла сухой травой и бензином. В небе горели крупные южные звёзды.

— Желаю удачи, — сказала Рубцова.

— Спасибо, — ответил Баллон.

— Только вернитесь, — добавила она тихо. — Пожалуйста.

Они пошли.

* * *

Километров через восемь дорога вывела их к реке. Не к Дону, а к Воронежу, узкому и тёмному, с пологими берегами. На другом берегу, за густыми ивами, чернел остов старого железнодорожного моста.

На последнем холме перед рекой они залегли и в бинокль осмотрели подступы.

Пост «Емели» стоял в километре севернее моста: два бетонных вагончика, вышка с прожектором, ряд бронемашин под сеткой. Прожектор не двигался. Он горел ровно, направленный в одну точку, на пустое поле. Рядом, на утоптанной площадке, сидели у костра четверо в чёрных костюмах. Автоматы на коленях, лица закрыты, но позы странные: они сидели совершенно неподвижно, как манекены, повернув головы на запад.

— Не разговаривают, — прошептал Баллон.

— Не курят.

— Не шевелятся.

— Они что, слушают?

— Похоже.

Волдырь долго смотрел на них в бинокль. Один из четверых вдруг медленно поднял руку, поднёс ладонь к уху, словно прислушиваясь, и так замер. Остальные ничего не заметили.

— Они тоже слышат, — тихо сказал Волдырь. — Ноту.

— Значит, они не глушат её. Или не могут.

— Или не хотят.

Баллон опустил бинокль.

— Мне страшно, — сказал он без стыда.

— Мне тоже.

— Хорошо, что не одному.

Они выждали ещё несколько минут. Часовые у костра не двигались. Тогда Волдырь коснулся плеча друга, и они поползли вниз по склону, к мосту, стараясь не издать ни звука.

Масловская переправа выглядела странно целой. Ни ржавчины, ни обвалившихся пролётов, ни следов запустения. Стальные фермы стояли ровными рядами, шпалы лежали аккуратно, рельсы блестели в свете звёзд. Как будто мост построили вчера.

— Странно, — прошептал Волдырь.

— Что?

— Пять лет без обслуживания. Всё должно было заржаветь.

— А оно новое.

— Да.

Они остановились у подножия насыпи. Волдырь лёг на землю, прижал ладонь к щебню, прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни щелчков. Только тихий плеск воды и далёкий-далёкий, едва уловимый гул, ровный, спокойный, как дыхание огромного животного.

— Чисто, — сказал он.

— Идём по одному.

— Я первый.

Он поднялся по откосу, пригибаясь, и осторожно вышел на полотно. Рельсы были холодные, мокрые от росы. Ни одной мины, ни одной растяжки, ни одной проволоки: он проверил щупом каждый метр. Только перед самым мостом, в десяти шагах от первой фермы, на шпале лежало что-то маленькое и белое.

Он присел.

Это была детская туфелька. Крошечная, белая, с розовым бантиком. Аккуратно поставленная посреди рельсов, носком вперёд, как будто кто-то снял её и положил, чтобы не потерялась.

Он замер.

— Что? — прошептал Баллон, подходя.

— Туфелька.

— Чья?

— Не знаю. — Волдырь осторожно поднял её. Она была тёплая. Совсем тёплая, словно только что с ноги. — Дим, она тёплая.

— Брось.

— Да.

Он положил туфельку на место. Поднялся и пошёл вперёд, и с каждым шагом у него усиливалось странное ощущение, что за ним наблюдают. Не с вышек, не из кустов. Откуда-то из самой ночи, из воздуха, из этой удивительно чистой, аккуратной, слишком правильной тишины.

На середине моста Баллон остановился.

— Слышишь?

— Что?

— Ничего.

Волдырь прислушался. И вдруг понял: за последние двести метров он не слышал вообще ничего. Ни ветра. Ни шороха травы. Ни плеска воды. Ни собственных шагов, потому что подошвы, казалось, не издавали звука. Только пустую, огромную, мягкую тишину, которая давила на уши, как вода.

— Серая тишина, — выдохнул он.

— Что?

— Так назову. Серая. Как будто всё накрыто одеялом.

Баллон взглянул на детектор в своей руке. Зелёная стрелка, дрожавшая на экране, теперь замерла и указывала строго вперёд, на запад, на невидимый ещё город.

Они переглянулись и пошли дальше. Мост закончился, рельсы нырнули в темноту, и впереди открылась широкая, ровная, чуть влажная степь. А за степью, на самом горизонте, едва заметно мерцала бледная полоса электрического света.

Город был рядом.

И он был освещён.

Глава 7. Первая ночь

Нефтебаза встретила их запахом, который Волдырь запомнил на всю жизнь: бензин, гнилая трава и что-то сладковатое, как перезревшие яблоки.

Они вышли к ней в начале третьего ночи, пройдя за Масловской переправой около трёх километров. Огромное, обнесённое бетонным забором хозяйство: ряды серых цилиндрических резервуаров, трубопроводы, эстакады, будка весовой, склад ГСМ. Над всем этим возвышалась ржавая вышка с радиоантенной, и в слабом свете звёзд она казалась скелетом какого-то огромного животного.

— Здесь, — прошептал Баллон, сверяясь с картой. — Прямая дорога идёт через территорию. Если обходить, потеряем два часа.

— А если идти напрямик?

— Нарвёмся.

— На кого?

— Не знаю. Но Гришин сказал: «Если где и сидят, то здесь».

Волдырь сидел на корточках у рухнувшего столба и смотрел в бинокль. Территория казалась пустой. Ни огней, ни движения, ни теней. Только ровные ряды резервуаров, покрытых тонким серым налётом, словно инеем.

— Смотри, — сказал он. — На баках.

— Что?

— Налёт.

Баллон навёл бинокль. Серый налёт покрывал каждый цилиндр равномерным слоем, будто кто-то присыпал их мукой. Местами он собирался в бугорки, в тонкие нити, тянувшиеся от одного резервуара к другому.

— Гриб, — тихо сказал он.

— Да.

— Он живой.

— Нет. — Волдырь опустил бинокль. — Я не знаю. Но мне не нравится, что он здесь.

Они переглянулись. Баллон достал из подсумка маленький приборчик, детектор спор, который Ланге велел носить на груди. На экранчике горел тревожный жёлтый огонёк.

— Концентрация, — прочитал он. — Выше нормы в сорок раз.

— Аппараты?

— Да.

Они сняли с поясов лёгкие респираторы замкнутого цикла, надели, затянули ремни. Воздух из регенеративных патронов был сухой и безвкусный, как дистиллированная вода, но дышалось легко. Забрала шлемов щёлкнули, закрывая лица.

— Прикрой, — сказал Волдырь.

Он выпрямился, пригнувшись, и, пробираясь по канавам, пошёл к забору.

* * *

Первую мину он нашёл на третьем метре.

Тонкая проволока, натянутая на высоте щиколотки между двумя столбиками. Он присел, посветил под ногу и замер. Растяжка. Старая, но не заржавевшая, с чётким, свежим блеском на стальной струне.

— Дим, — прошептал он. — Ловушка.

— Моя?

— Нет. Чужая. Недавно.

— Значит, нас ждут.

Он осторожно обрезал проволоку кусачками, обезвредил гранату, вынув чеку из корпуса. Потом ещё одну, в десяти метрах правее. Потом третью. Каждая была поставлена грамотно, с расчётом на то, что идущий первым не заметит, а идущий вторым задержится. Работал профессионал.

— Нас ждут, — повторил он.

— Тогда отходим.

— Нет. — Волдырь покачал головой. — Если отойдём, они будут знать, что мы их заметили. Пойдём. Но по-другому.

— Как?

— Не прямо. По трубам.

Он указал на ржавую эстакаду, тянувшуюся вдоль забора метрах в четырёх над землёй. Труба толщиной в обхват, вся в заклёпках, шла из одного края территории в другой, пересекала внутренние дороги и терялась где-то среди резервуаров.

— По ней?

— Да.

— Она нас выдержит?

— Она выдержала пять лет без ремонта. — Волдырь усмехнулся. — Значит, выдержит и нас.

Они залезли по лестнице, осторожно, один за другим. Труба оказалась широкой, шершавой, с узкой стальной дорожкой по верху. Идти по ней приходилось боком, держась за поручень, под которым зияла чёрная пустота.

Прошли метров пятьдесят, когда в ночи что-то щёлкнуло.

Тихо, коротко, механически. Как затвор.

— Ложись! — рявкнул Волдырь.

Они упали на трубу плашмя, и в ту же секунду над их головами просвистела очередь.

* * *

Огонь открыли с трёх сторон одновременно.

Не беспорядочно, не нервно. Чётко, залпом, как по команде. Пули били по эстакаде, высекая из ржавого металла снопы красных искр. Одна прошила рюкзак Баллона, разворотив пластиковую крышку. Вторая ударила в шлем Волдыря, и он, оглушённый, ткнулся забралом в трубу.

— Я цел! — выдохнул он, хотя в ушах стоял звон. — Цел!

— Назад!

— Куда? Нас сняли!

Он перекатился по трубе, спиной вниз, подтянул автомат и дал длинную очередь в темноту. Из-за резервуара вспыхнуло ответное пламя, и рядом с его головой в ржавую обшивку вонзились сразу три пули.

— Слева! — крикнул Баллон. — Вижу двоих за баком!

— Бей!

Баллон приподнялся на локте, прицелился. Огнемёт на трубе применять было невозможно: рядом стояли резервуары, в которых, по всей вероятности, ещё сохранялись пары бензина. Он взял вместо него автомат и выстрелил два раза. Один из людей за баком вскрикнул и осел. Второй метнулся в сторону.

— Один!

— Остальные?

— Трое сзади. Двое на вышке. Может, больше.

Пули летели густо, с визгом. Они били по трубе, по перилам, по бетонному забору. Волдырь чувствовал, как вибрирует под ним металл, как отлетают от него острые осколки заклёпок. Рядом что-то хлестнуло по плечу, и он зарычал сквозь зубы, ощутив сквозь комбинезон горячую влагу.

— Ты ранен? — крикнул Баллон.

— Задело!

— Серьёзно?

— Нет! Бьём!

Они стреляли. Короткими очередями, прикрывая друг друга, лёжа на узкой стальной дорожке, где не было ни щита, ни укрытия. Волдырь выпустил весь магазин, перезарядил, выпустил второй. Руки двигались сами, как всегда в бою, а голова оставалась холодной и ясной. Он видел противника. Видел вспышки, видел перебежки, видел, как люди в чёрном обходят их с флангов.

— Они хотят нас окружить, — сказал он.

— Уходим?

— Некуда. Лестница отрезана.

— Тогда…

Он посмотрел на резервуары. На огромные серые цилиндры, тянувшиеся вдоль эстакады. На тонкие трубки, соединявшие их друг с другом. На вентили.

— Дим. Слушай. У тебя есть зажигательные?

— Две. Гранаты.

— Давай.

— Ты с ума сошёл?

— Нет. Давай.

Баллон выругался и вытащил из подсумка две ребристые гранаты с красной полосой. Протянул. Волдырь взял, зубами выдернул чеку из первой.

— На счёт три. Ты берёшь на себя тех, что справа. Я на себя тех, что слева. Потом прыгаем.

— Куда?

— Вниз.

— Володя, там четыре метра!

— Ты водолаз. Привык.

— Это не вода!

— Тем лучше.

Он поднялся на колени и, не целясь, швырнул гранату в ближайший резервуар.

* * *

Взрыв был не таким, как он ожидал.

Не грохот, не вспышка, а мягкий, глухой хлопок, как будто кто-то выбил пыль из огромной подушки. Потом на секунду воцарилась тишина. Затем по стенке бака, по серой коре гриба, побежали огненные змейки. Они ползли, расходились, сливались, и гриб, который, казалось, ничем не мог гореть, вспыхнул, как сухая трава. Серый налёт скручивался, дымился, шипел, и вместе с ним, как на ловко подожжённой нити, огонь побежал от бака к баку по всей территории.

— Ложись! — заорал Волдырь.

Они спрыгнули одновременно, не раздумывая, слепо, в чёрную пустоту. Баллон упал на спину, прямо на кучу промасленной ветоши, и в ту же секунду над его головой прокатилась волна жара. Волдырь, прыгнув чуть дальше, приземлился на колени, кувыркнулся, ударился плечом о бетон и застонал.

Сзади, там, где они только что лежали, бабахнуло. Эстакада сложилась, как картонная, и тонны ржавого железа посыпались вниз. Огонь, вырвавшись на свободу, пошёл по всему периметру, и резервуары один за другим вспыхивали факелами, освещая ночь багровым светом.

— Бежим! — Баллон схватил его за ремень.

— Куда?

— К реке!

— Там…

— Не спорь!

Они побежали, пригибаясь, под градом осколков. Горели бензин, трава, бетон, сама земля, будто вся территория нефтебазы была огромным, подожжённым ковром. Из-за резервуаров выбегали люди в чёрном. Горящие, орущие, они катались по земле, хватали друг друга за одежду, сбивали пламя ладонями. Кто-то стрелял вслепую, кто-то бежал к воде.

Один из них выскочил прямо на Волдыря. Огромный, широкоплечий, в бронежилете, с лицом, закрытым забралом, он замахнулся прикладом, но Волдырь успел отклониться, ударил его в колено, потом ножом в бок, под жилет. Человек зарычал, схватил его за горло. Пальцы сомкнулись, как стальные клещи.

— Не… дёргайся… — хрипел он. — Живым… нужны… живыми…

— Знаю, — прошептал Волдырь и вонзил нож ещё раз.

Хватка ослабла. Тело повалилось на землю. Волдырь, хватая ртом воздух, вскочил, пошатываясь, и побежал дальше.

* * *

К реке они вышли на четвёртом часу ночи.

Горящая нефтебаза осталась позади, огромным багровым пятном на тёмном небе. Огонь ревел, трещал, бросал в воздух столбы искр. Даже отсюда, за километр, чувствовался жар на лице. Они лежали на берегу, в мокрой траве, под нависшей ивой, тяжело дыша и не говоря ни слова.

— Живой? — выдохнул Баллон.

— Живой.

— Рана?

— Царапина. — Волдырь пощупал плечо и поморщился. — Пуля чиркнула. Кость цела.

— Покажи.

— Не сейчас.

— Покажи, говорю.

Он стянул с него комбинезон, разорвал рукав, осмотрел рану при слабом свете карманного фонарика. Длинная неглубокая борозда, чёрная от копоти, с рваными краями, тянулась от плеча до локтя. Баллон промыл её водой из фляги, залил антисептиком, туго перебинтовал.

— Сказали бы «серьёзно», я бы удивился.

— Мне не привыкать.

— Это тоже не лечится привычкой.

Волдырь молча усмехнулся.

— Сколько их было?

— Человек пятнадцать. Может, двадцать.

— А ушли?

— Не знаю. Многие горели.

— Мы их убили.

— Они хотели убить нас.

— Они хотели взять живыми.

— Разница небольшая.

Волдырь не ответил. Он лежал на спине, глядя в небо, и в голове у него стучала одна мысль: «Они знали». Они знали, когда мы придём. Откуда? Как? Установили растяжки заранее, расставили людей, рассчитали маршрут. Значит, кто-то им сказал. Или они почувствовали.

— Дим.

— Да?

— Они ждали нас. Не случайно.

— Я тоже так думаю.

— Откуда они знали?

Баллон помолчал.

— Через нас, — тихо сказал он. — Мы же им как маяки. Ланге говорил: остаточный фон. Мы с тобой ходячие передатчики. Любой, кто слушает сеть, слышит нас так же ясно, как мы слышим её.

— И что делать?

— Не знаю. — Он вздохнул. — Идти. Только быстро и тихо. Не думать о том, что за нами следят.

— Легко сказать.

— Я знаю.

Волдырь сел, прижав руку к повязке. Из-за рощи, на западе, на самом горизонте, дрожало слабое бледное сияние. Это был город. И в этом сиянии, как в зеркале, отражались багровые отблески горящей нефтебазы.

* * *

Пока Баллон бинтовал Волдыря, в рации раздалось тихое шипение, и сквозь помехи пробился женский голос.

— «Ласточка» вызывает «Дракона». Приём. Повторяю, «Ласточка» вызывает «Дракона».

Волдырь поднёс микрофон к губам.

— «Дракон» на связи. Слышу вас.

— Вижу пожар на севере, километров за пять. Спутник фиксирует выброс тепла. — Голос Рубцовой был ровным, но в нём сквозила тревога. — Вы там?

— Мы.

— Живы?

— Живы. Один ранен. Не серьёзно.

— Принято. — Пауза. — Что случилось?

— Нас ждали. Растяжки, засада, огневые точки. Всё готово заранее.

— То есть они знали маршрут.

— Знали.

На линии воцарилась тишина. Было слышно только потрескивание эфира и далёкое, глухое, ровное дыхание ночи.

— Это плохо, — сказала наконец Рубцова.

— Согласен.

— Вам нужно менять маршрут. Больше не идите по выбранному.

— Понял.

— И ещё. — Её голос на секунду дрогнул. — Владимир Сергеевич. Если почувствуете что-то странное, любую нотку, любой звук, сразу сообщайте. Не думайте, что это галлюцинация.

— Я не думаю.

— Хорошо. Конец связи.

Эфир щёлкнул и умолк.

Волдырь опустил рацию. Баллон закончил бинтовать, затянул узел.

— Она хорошая, — сказал он тихо.

— Да.

— Жаль, что мы не можем взять её с собой.

— Не жаль. Ей там нечего делать.

— А нам?

Волдырь не ответил.

* * *

Пленного они нашли случайно.

Он лежал под кустом метрах в пятидесяти от берега, в мокрой траве, без шлема, без оружия, с обожжённой правой стороной лица. Один глаз заплыл, другой смотрел в небо, ясный, голубой, совсем мальчишеский. Грудь вздымалась неглубоко, с хрипом.

Баллон подошёл первым. Присел, положил ладонь ему на шею, проверил пульс.

— Жив.

— Кто это? — спросил Волдырь.

— Один из них.

— Уйдём.

— Нет. — Баллон покачал головой. — Он ранен. Мы должны…

— Дим, он стрелял в нас.

— Знаю.

— Он хотел взять нас живыми и отвезти туда, где с нами сделают чёрт знает что.

— Знаю. — Баллон поднял голову. — Но он ранен. А я не умею бросать раненых.

Он осторожно перевернул парня на бок, расстегнул бронежилет. Осмотрел рану: осколок гранаты в боку, немного ниже рёбер. Кровотечение сильное, но не смертельное. Достал из аптечки жгут и стерильную повязку, начал бинтовать.

— Больно? — спросил он.

Парень открыл глаз.

— Вы… драконы?

— Что?

— Вы те двое. — Он облизнул обожжённые губы. — Из тайги. Про вас говорили. Что придёте.

— Кто говорил?

— Кремень.

— Что он говорил?

— Что вы… что вас нужно взять тихо. — Парень закашлялся, и между зубами выступила красная пена. — Что вы ему нужны. Не нам. Ему. Она… она требует.

— Кто?

— Девочка.

Волдырь и Баллон переглянулись.

— Как её зовут? — спросил Волдырь.

— Не знаю. Нам не говорят. Только… — Парень закрыл глаз. — Только слышим. Каждую ночь. Она плачет. Мы тоже плачем. Втихую, чтобы не видели.

— Сколько вас?

— Двенадцать тысяч. По всему городу. Не только мы. Ещё люди в форме. И… другие.

— Какие другие?

Парень не ответил. Он открыл глаз и вдруг, с неожиданной силой, схватил Баллона за запястье.

— Не ходите, — прошептал он. — Не ходите в город. Там люди тихие. Они не… они не люди.

— Тихие?

— Те, что не говорят. Они смотрят. Ночью они выходят из домов и стоят у окон, а днём лежат. Мы их боимся. — Он закашлялся снова. — Они ничего не делают. Просто смотрят. Но когда смотрят, внутри что-то отрывается.

— Что?

— Не знаю. Что-то. — Он выпустил запястье. — Дайте воды.

Баллон достал флягу, поднёс к его губам. Парень сделал два глотка и обмяк. Дыхание выровнялось.

— Он уснёт, — сказал Баллон. — Нужно уходить.

— Оставим здесь?

— Да.

— А вдруг его найдут?

— Найдут и увезут. Это лучшее, что мы можем для него сделать.

Волдырь хотел возразить, но не стал. Он встал, закинул на плечо автомат, помог подняться Баллону. И в этот момент пленный, не открывая глаз, едва слышно, одним выдохом произнёс:

— Не слушайте её.

— Кого?

Но ответа не последовало. Парень уснул, и на его губах, в уголке рта, медленно расплылась серая плёнка. Тонкая, влажная, блестящая, как слюна улитки.

Баллон протянул руку и осторожно, платком, стёр её.

— Идём, — сказал он глухо.

Они ушли, не оглядываясь, на запад, к бледному сиянию, поднимавшемуся над горизонтом. Позади, над рекой, догорала нефтебаза, и в багровом небе, прямо над огнём, едва заметно, как зелёное сияние, шевелилась тонкая серая пыль.

Она поднималась вверх, медленно, ровными облаками, и тянулась за ними следом.

Глава 8. Дамба

Рассвет они встретили в насосной станции на берегу водохранилища.

Низкое кирпичное здание с выбитыми окнами и проржавевшей дверью стояло на отшибе, у самой воды, и, судя по пыльным журналам на столе, было брошено задолго до всех событий. Внутри пахло мазутом, сырым бетоном и мышами. На стенах висели пожелтевшие плакаты по технике безопасности, а в углу, под грудой ветоши, нашлась старая железная койка.

Волдырь сел на неё и, не снимая шлема, долго смотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Не от страха, не от усталости. От того тонкого, едва ощутимого гула, который с ночи не затихал в костях и вибрировал в запястьях, в зубах, в висках, как будто внутри него работал маленький мотор.

— Как плечо? — спросил Баллон.

— Нормально.

— Покажи.

— Дим, мы уже…

— Покажи.

Волдырь развязал бинты. Рана за несколько часов затянулась поверху тонкой розовой плёнкой, но под ней что-то слабо пульсировало. Баллон нагнулся ближе, посветил фонарём, и по его лицу, под забралом, пробежала тень.

— Что?

— Края.

— Что с краями?

— Серые.

Он коснулся пальцем. Вокруг раны, на расстоянии двух сантиметров, кожа приобрела странный пепельный оттенок. Не воспалённый, не больной. Спокойный, матовый, как у подсохшей замазки.

— Это споры? — спросил Волдырь хрипло.

— Не знаю.

— Ланге говорил, что мы устойчивы.

— К радиации. К сети. — Баллон вытащил из подсумка детектор. Поводил им над раной. Прибор молчал, жёлтый огонёк не мигал. — Здесь чисто. Спор нет. Это… что-то другое. Реакция организма.

— На что?

— На всё сразу.

Он достал из аптечки шприц, ввёл в плечо антидот, который Ланге делал сам. Потом обработал рану, перебинтовал заново. Руки его двигались точно и спокойно, но Волдырь видел, как в уголках его глаз собираются тонкие морщинки напряжения.

— Ты знаешь, чего я боюсь? — сказал Волдырь, натягивая комбинезон.

— Что?

— Что мы уже заражены. Что это просто ещё не проявилось.

— Не думай об этом.

— Я не думаю. Оно само думается.

— Тогда думай о Алисе.

Волдырь посмотрел на него.

— Думаю.

— Ну и всё.

* * *

Они поели молча, прямо из банок, сидя на ящиках в полутёмной насосной. Тушёнка была тёплая, жирная, с горошком, и Волдырь вдруг ощутил, как отчаянно голоден. Баллон ел медленно, без выражения, глядя куда-то мимо.

— Знаешь, — сказал он наконец, — о чём я думаю?

— О чём?

— Как назвать. Если будет мальчик.

Волдырь поднял голову.

— Дим.

— Что?

— Ты сейчас в зоне. В пяти километрах от города, где пять лет назад всех вывезли за одну ночь. И ты думаешь про имя?

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе думать о другом придётся. — Баллон отставил банку. — Лена хочет Анатолия. В честь отца. А мне нравится Серёжа.

— В честь Пашкина?

— В честь того, кто стоял под плитой. — Он слабо улыбнулся. — И в честь твоего Лисицына. Если ты не против.

Волдырь молчал. Он держал в руках банку с застывшей на дне подливкой и не мог пошевелиться.

— Не против? — повторил Баллон.

— Нет, — выдавил Волдырь. — Не против.

— Хорошо.

Они снова замолчали. За разбитым окном ветер шевелил сухую траву, и в этом шорохе не слышалось ничего угрожающего, только обычная осенняя усталость земли. Но обоим казалось, что где-то далеко, под этой землёй, медленно и ровно бьётся огромное сердце.

* * *

Днём город казался ещё более странным, чем ночью.

С крыши насосной станции, куда они поднялись с биноклями, открывался вид на широкую долину, по дну которой текла река, поблёскивая под низким осенним солнцем. На дальнем берегу вставал Воронеж. Белые девятиэтажки, стеклянные башни, цветные купола, аккуратные ряды тополей. Всё чистое, ровное, как на глянцевом рекламном плакате. Ни дыма, ни развалин, ни следов боя. Только город, в котором, казалось, вот-вот зазвонят колокола.

— Красиво, — тихо сказал Баллон.

— Слишком.

— Да.

— Где следы? Где хоть что-то? Пять лет без людей, и ни одной выбитой витрины, ни ржавчины, ни крыс. Так не бывает.

— Бывает, если кто-то убирает.

— Кто?

Баллон не ответил. Он опустил бинокль, посмотрел на детектор. Зелёная стрелка, всё это время указывавшая на запад, теперь дрожала и слегка отклонялась к северо-западу, как стрелка компаса, нащупавшая магнитную аномалию.

— Пойдём через плотину, — сказал он. — Мосты наверняка под наблюдением. А плотина старая, давно заброшена. Может, проскочим.

— Далеко?

— Километра три.

— По открытой местности.

— Да.

— При свете дня.

— Да.

— Прекрасно.

Они спустились и пошли вдоль берега.

* * *

Первых они заметили через полчаса.

Сначала Волдырь подумал, что это скот: стадо коров на лугу, в отдалении, метрах в трёхстах. Ровные тёмные силуэты, неподвижные, повёрнутые головами в одну сторону. Но когда подошли ближе, он понял, что это не коровы.

Это были лоси. Взрослые самцы с огромными ветвистыми рогами, самки, молодняк. Двенадцать, пятнадцать голов, выстроившихся полукругом на выжженной траве, и все смотрели на воду.

— Стой, — прошептал он.

— Что?

— Лоси.

— И что?

— Они… не дышат.

Баллон поднёс бинокль к глазам. Присмотрелся. И медленно, очень медленно опустил.

— Это не лоси, — сказал он тихо.

— А что?

— Не знаю. Смотри на бока.

Волдырь присмотрелся ещё раз. Бока животных были чудовищно раздуты. Туго натянутая, лоснящаяся шкура вздувалась от шеи до крупа огромными бугристыми пузырями, и сквозь тонкую кожу проступали тёмные прожилки. Ноги казались тонкими, как спички, под этой чудовищной тяжестью. Ни один зверь не шевелился. Но бока их вздымались. Медленно. Равномерно. Как мехи огромной кузнечной печи.

— Они надуты, — прошептал Волдырь.

— Гриб.

— Внутри?

— Да.

Он положил ладонь на плечо Баллона.

— Обходим.

— Согласен.

Они повернули к реке, пошли вдоль самого уреза воды, по узкой полосе мокрого песка. Двигались тихо, осторожно, ступая след в след. Лоси не двигались. Ни один не повернул головы.

Они прошли метров двести. Волдырь начал выдыхать, плечи расслабились. И тут, где-то справа, треснула сухая ветка.

Все лоси одновременно повернули головы.

* * *

Первым лопнул самец.

Огромный, с шестью отростками на каждом роге. Он вздрогнул, сделал шаг, и бок его, натянутый до предела, разошёлся с влажным чавкающим хлопком. Из разрыва ударил фонтан серого, густого, горячего вещества, которое повисло в воздухе тяжёлым облаком и медленно двинулось к людям.

— Бегом! — заорал Баллон.

Они бросились к воде. Позади раздавались хлопки: один, другой, третий, десятый. Лоси лопались один за другим, словно огромные перезревшие плоды, и из каждого вырывалось облако серой пыли. Облака сливались, густели, разрастались, и вся поляна превратилась в клубящуюся серую стену, из которой, как из тумана, выползали уродливые, наполовину разорванные тела. Они ещё двигались. Шатались, цеплялись копытами за землю, и из их разверстых боков тянулись бледные нити.

— Респираторы! — крикнул Волдырь. — Проверь!

— Работают!

— Тогда…

— Не оглядывайся!

Они бежали по колено в воде, разбрызгивая серебристые фонтаны, оглядываясь только затем, чтобы убедиться: серая стена гонится за ними. Облако шло по воздуху, не рассеиваясь, словно живое. Оно двигалось против ветра. Как будто знало.

— Огонь! — прохрипел Волдырь.

— Тут вода!

— Всё равно! Жги!

Баллон остановился, развернулся, вскинул ствол огнемёта и нажал рычаг. Огненная струя ударила в серую стену, и пыль вспыхнула. Не взорвалась, не загорелась, а мгновенно, с шипением, превратилась в чёрный дым. Тонкие белые вспышки пробежали по всему облаку, как по бикфордову шнуру. Раздался хриплый, множественный визг.

Баллон повёл ствол вправо, влево, выжигая всё на своём пути. Огонь рвал серую пелену, лизал тела лосей, и они падали, дёргаясь, превращаясь в чёрные, дымящиеся кучи. Из каждой, перед тем как окончательно сгореть, вырывалась ещё одна струя серой пыли, но пламя настигало её, не давая рассеяться.

— Хватит! — закричал Волдырь. — Дим, хватит!

Баллон опустил ствол. Огонь потух. Над лугом стояла тишина и висел густой, чёрный, вонючий дым, пахнущий горелым мясом и чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Всё? — выдохнул он.

— Кажется.

Они стояли по пояс в воде, тяжело дыша, и смотрели на дымящуюся поляну. Тела лосей лежали, чёрные, раздутые, и над ними медленно плыли в воздухе мелкие серые хлопья, оседая на траву, на воду, на их шлемы.

— Не трогай, — сказал Баллон. — Не вытирай.

— Не буду.

— Нужно промыть. Сейчас.

Они вышли на берег, сняли шлемы, осторожно, не касаясь лиц, и тщательно вымыли забрала, плечи, перчатки в речной воде. Потом ещё раз. И ещё. Хлопья отскакивали, плыли по течению, исчезали в мутной глубине.

— Споровики, — сказал Баллон. — Так назову.

— Хорошее имя.

— Не хорошее. Точное.

* * *

К плотине они вышли в сумерках.

Это было длинное, приземистое сооружение из серого бетона, перекрывавшее русло реки и уходившее далеко в обе стороны. Сверху шла узкая дорога с перилами. Под ней, в глубине, глухо ревела вода, прорывающаяся сквозь шлюзы. На противоположном берегу, в километре от них, поднимались первые дома города.

На середине плотины стояло двухэтажное здание диспетчерской, обшарпанное, но целое. Окна его светились.

— Свет, — прошептал Волдырь.

— Знаю.

— Кто-то там есть.

— Или что-то.

Они остановились у ограждения. Баллон достал детектор: стрелка дрожала так, что едва читалась.

— Сигнал сильнее, — сказал он. — Намного. Здесь что-то есть.

— В здании?

— Под ним.

— Обойдём?

— По дороге нельзя. Она проходит мимо входа.

— Тогда по воде.

— Это шлюзы. Нас смоет.

— Тогда внутрь.

Они посмотрели друг на друга. Потом, молча, одновременно, достали оружие.

Дверь диспетчерской была не заперта. Она приоткрылась с тихим, почти человеческим вздохом, и из щели потянуло тёплым, влажным, пахнущим землёй воздухом. Волдырь первым скользнул внутрь, водя стволом по сторонам. Баллон за ним.

Внутри было светло. Не от ламп. Свет шёл от стен.

Тонкий, мягкий, бледно-зелёный, он струился откуда-то из глубины серых бетонных плит, пульсировал, будто в стенах бежала светящаяся кровь. Стены двигались. Едва заметно, медленно, вдох и выдох, расширяясь и опадая в ровном ритме, как грудная клетка спящего. Между плитами, в швах, пробивались тонкие серые нити, свисавшие с потолка, как вьющиеся растения.

— Дышит, — выдохнул Баллон.

— Что?

— Здание. Оно дышит.

Волдырь протянул руку, почти коснулся стены. Бетон был тёплый. Совершенно живой. Под ладонью чувствовалось слабое, но отчётливое биение, как пульс.

— Не трогай, — сказал Баллон.

— Я знаю.

— Это те самые «дышащие».

— Да.

Они двинулись вдоль стены, по узкому коридору, на цыпочках. Нить за нитью, шорох за шорохом. В диспетчерской, на втором этаже, они нашли тело.

Человек сидел за пультом, спиной к двери, положив руки на клавиатуру. На нём была потёртая форма оператора плотины. Голова склонена. А вокруг него, от пола до потолка, густой плотной сетью, как кокон, стояла серая паутина. Нити входили в рукава, в воротник, в уши. Они пульсировали, и по ним, от тела к стенам, шёл слабый зелёный свет.

— Он мёртв? — прошептал Волдырь.

— Не знаю.

Баллон подошёл ближе. Осторожно заглянул в лицо. Глаза человека были открыты. Мутные, неподвижные. Но зрачки, медленно, на пределе заметности, поворачивались, следя за гостями.

— Живой, — выдохнул Баллон.

— Господи.

— Он нас видит.

Губы мужчины шевельнулись. Баллон наклонился, прислушался.

— Что он говорит?

— Не слышу.

— Громче.

— Он… — Баллон замер. — Он говорит: «Не уходите».

Волдырь почувствовал, как у него холодеют руки.

— Не уходите, — повторил оператор, уже слышно, сухим, шелестящим голосом. — Здесь хорошо. Здесь тихо. Я не хочу один.

— Мы не можем остаться, — тихо сказал Баллон.

— Пожалуйста.

— Простите.

— Я пять лет… — Он запнулся. — Я пять лет жду. Они говорили, что придут. Что вернут.

— Кто?

— Те, кто в тоннелях.

Баллон и Волдырь переглянулись.

— Какие тоннели? — спросил Волдырь.

Но оператор уже не слушал. Его глаза закрылись, и кокон вокруг него дрогнул, засветился ярче. Стены вздохнули, глубоко, протяжно. И откуда-то из глубины здания, снизу, раздался ответный вздох.

Не звук. Вибрация. Низкая, мощная, идущая из самого основания плотины.

— Бежим, — шепнул Баллон.

* * *

Они выскочили на дорогу, когда за их спиной хлопнула дверь, а из окон диспетчерской повалил серый дым. Не огонь, не пар. Живой, тёплый, густой дым, пахнущий землёй. Он расползался по плотине, закрывал дорогу, обволакивал перила.

— Быстрее! — кричал Волдырь. — До конца!

— Бегу!

Они мчались по узкой дороге, сквозь клубящуюся серую мглу. Из мглы вырастали тени: ветвистые, длинные, тонкие, похожие на огромные руки. Лозы. Они тянулись с обеих сторон плотины, из воды, из бетонных щелей, из ржавых решёток, и касались одежды, цеплялись за перчатки, за ремни, за каски.

Одна обвила Волдырю ногу. Он упал на колени, выругался, выдернул нож и рубанул. Лоза отпрянула, из среза брызнуло что-то тёмное, и воздух наполнился сладким запахом гнили. Он вскочил, побежал дальше. Лоза схватила Баллона за плечо. Тот, не останавливаясь, развернул ствол и сжёг её короткой струёй.

— Маркёры! — крикнул он. — Ящик!

— Что?

— Я потерял!

— Что потерял?

— Один! Выпал!

Волдырь обернулся. В дымной мгле, метрах в десяти позади, на дороге валялся чёрный ящик. Он открылся, и один из цилиндров покатился к краю плотины, к чёрной воде.

— Нет! — выдохнул он.

Цилиндр остановился в сантиметре от обрыва. Из воды, как змея, вынырнула лоза, обвила его и потянула вниз.

— Дим, бей!

Огнемёт рявкнул. Струя ударила по воде, и лоза вспыхнула, разжалась. Цилиндр упал в реку.

Раздался всплеск. Круги пошли по воде.

— Чёрт, — прошептал Баллон.

— Один.

— Ушёл.

— У нас пять.

— Пять.

Они стояли, тяжело дыша, и смотрели на воду, где медленно гасли серые пятна огня.

Волдырь поднял ящик, защёлкнул замок. Рука дрожала.

— Идём, — сказал он глухо. — Здесь нельзя стоять.

Они добежали до конца плотины и остановились у шлагбаума, за которым начиналась городская территория. Позади, в серой мгле, диспетчерская продолжала светиться, ровно, ритмично, как огромное зелёное сердце.

Перед ними стояла табличка. Белая, чистая, с синей каймой.

«ВОРОНЕЖ. Добро пожаловать».

Они прошли под шлагбаумом. И в тот же миг, одновременно, словно кто-то повернул невидимый выключатель, вдоль улицы, насколько хватало глаз, один за другим вспыхнули фонари.

Жёлтые. Тёплые. Уютные.

Город встречал гостей.

Глава 9. Накрытые столы

Проспект Революции был залит светом.

Жёлтые фонари тянулись вдоль широкой, идеально гладкой улицы на километр вперёд, и в их тёплом сиянии роняли тени аккуратные липы, посаженные ровными рядами. Тротуары блестели, словно только что вымытые. Мусорные баки стояли пустые и чистые. На клумбах, под опавшей листвой, ещё держались яркие осенние цветы: астры, хризантемы, мелкие золотые бархатцы. Кто-то ухаживал за ними.

Волдырь шёл посреди дороги, поводя стволом из стороны в сторону, и не мог отделаться от ощущения, что попал внутрь рекламного ролика.

— Слишком чисто, — прошептал он.

— Слишком, — согласился Баллон.

— Здесь пять лет никого нет.

— Или есть.

— Где?

— Не знаю.

Он замолчал и поднял руку, останавливая друга. Они замерли. Тишина лежала на улице, как слой лёгкого снега, и в ней не было даже эха их собственных шагов. Серая тишина давила на уши, на грудь, на плечи, как вода на глубине.

Ни людей. Ни собак. Ни голубей. Ни единого звука, кроме далёкого, ровного гула, идущего откуда-то из-под асфальта.

— Дим, — тихо сказал Волдырь. — Тебе не кажется, что нас ведут?

— Куда?

— Не знаю. Но улица не даёт свернуть.

Баллон огляделся. Он только сейчас заметил, что проулки, расходившиеся от проспекта, были перекрыты. Не заборами, не шлагбаумами, а мягкими серыми лозами, плотными, как занавески, тянувшимися от фонаря к фонарю и от дома к дому. Они тихо шевелились, не пропуская ни прохожего, ни взгляда.

— Коридор, — сказал он.

— Да.

— Они хотят, чтобы мы шли прямо.

— Или хотят, чтобы мы думали, что хотят.

— Не умничай.

— Это не я. Это город.

Они пошли дальше.

* * *

Первый накрытый стол они увидели у кафе.

Оно называлось «У Марины». Небольшое, на углу, с открытой верандой, на которой стояли восемь столиков под красными скатертями. Три из них были заняты. Нет, не людьми. Столы были накрыты, как для завтрака: белые чашки, ложечки, блюдца с вареньем, плетёные корзинки с булочками. Над чашками вился лёгкий пар.

Волдырь остановился в трёх шагах.

— Пар, — сказал он.

— Вижу.

— Чай горячий.

— Не может быть.

— Я не шучу. — Он осторожно приблизился, наклонился над столом. Над ближайшей чашкой поднималась тонкая белая струйка. — Свежий. Только что налили.

— Володя, не трогай.

— Не трогаю.

Баллон подошёл с другой стороны, вытащил из подсумка детектор спор и поднёс к тарелке с булочками. Экранчик мигнул красным.

— Что?

— Заражено.

— Всё?

— Всё. Еда, посуда, скатерть.

— Но она выглядит…

— Прекрасно. — Баллон отдёрнул прибор. — Именно поэтому нельзя.

Волдырь молча разглядывал булочки. Румяные, с глянцевой корочкой, присыпанные сахарной пудрой. Они пахли ванилью и тёплым тестом, и этот запах, такой домашний, такой родной, шёл прямо в мозг, обходя все запреты. Он вдруг почувствовал, как рот наполняется слюной.

— Дим, — прошептал он. — Я голоден.

— Знаю.

— Очень голоден.

— Я тоже.

— Я хочу одну.

— Нельзя.

— Знаю. — Он сглотнул. — Просто хочу.

Баллон взял его за локоть и оттащил от стола.

— Пойдём. Быстро.

Они двинулись дальше. Но тот запах преследовал их ещё метров двести, мягкий, ласковый, уговаривающий.

* * *

Дальше столы стояли повсюду.

На тротуарах, на газонах, в подъездах, на ступенях магазинов. Накрытые, нарядные, с цветами, свечами, начатыми и нетронутыми блюдами. Каждый был рассчитан на определённое число гостей: на двоих, на шестерых, на семью с детьми. Рядом стояли стулья, аккуратно, как в ресторане, но никто не сидел. Только пар поднимался над чашками, свечи горели ровно, не мигая, и фарфор блестел в свете фонарей.

— Они что, приглашают? — спросил Волдырь.

— Нет, — тихо ответил Баллон. — Они имитируют.

— Что?

— Жизнь. Город делает вид, что люди никуда не уходили. Всё на своих местах. Ужин готов. Чай горячий. Только нас ждут.

— Нас?

— Любого, кто придёт.

Волдырь поёжился. Ему вдруг вспомнился Иркутск: трамвай, в котором сидели мёртвые пассажиры, и Баллон, молча перекрестившийся у дверей. Там мёртвые сидели честно, в своей смерти. А здесь смерть пряталась за фасадом гостеприимства.

— Не люблю, — сказал он.

— Что?

— Когда мёртвые изображают живых.

— Они не мёртвые.

— Тем более.

* * *

В следующем квартале они наткнулись на доску объявлений.

Она стояла на углу, под козырьком автобусной остановки, чистая, аккуратная, в стеклянной раме. Бумаги на ней висели ровными рядами, пришпиленные кнопками: расписания, афиши, объявления о продаже. Но в самом центре, поверх прочих, выделялся лист с красной каймой.

«ВНИМАНИЕ! ЭВАКУАЦИЯ НАСЕЛЕНИЯ.Пункты сбора: школа № 7, школа № 12, Дворец культуры.Спуск в убежища № 1–40 осуществляется организованно.При себе иметь паспорт, документы на детей, тёплые вещи.Не паникуйте. Следуйте указаниям сотрудников.»

Волдырь прочитал дважды. Потом протянул руку и дотронулся до бумаги. Она была тёплая и немного влажная.

— Убежища, — сказал он. — Сорок штук.

— Под землёй.

— Конечно, под землёй.

— Смотри, — Баллон указал вниз. — Стрелки на асфальте.

Волдырь присел. На тротуаре, ровно, как по линейке, шла жёлтая краска: узкая полоса, перемежаемая стрелками, которые показывали куда-то на юго-запад. Краска была свежая. Блестящая, нелиняющая, будто нанесённая на днях.

— Это маршрут, — сказал он.

— Эвакуационный.

— Он до сих пор размечен.

— Или размечен снова.

— Зачем?

— Чтобы кто-то нашёл дорогу.

Баллон посмотрел на детектор. Зелёная стрелка медленно повернулась и указала на юго-запад, строго вдоль жёлтой полосы.

— Совпадает, — сказал он.

— Что?

— Резонанс. Он идёт по маршруту.

Волдырь выпрямился.

— Значит, девочка там. В тоннелях. Или рядом.

— Да.

— Значит, нам туда.

— Но не сейчас. — Баллон покачал головой. — Сначала ночёвка. Нам нужно хоть немного отдохнуть. И подумать.

Они пошли вдоль жёлтой полосы, но не по ней, а по параллельной улице, на расстоянии, чтобы не попасть в ловушку.

* * *

Передохнуть они решили в детском саду.

Одноэтажное здание с зелёной крышей и разноцветными окнами стояло в глубине тихого двора. Калитка была открыта. На площадке, среди качелей и песочниц, горел одинокий фонарь, и в его свете мерцали яркие пластиковые горки, грибочки и домики. Здесь было тихо. Особенно тихо.

— Здесь, — сказал Волдырь. — Тут нет столов.

— Пока не видно.

— Проверю.

Он вошёл первым. Внутри пахло детской: молоком, мелом, мокрыми варежками. Длинный коридор с шкафчиками, украшенными картинками: мишка, рыбка, ёжик. На стене фотографии малышей, нарисованные дождики и солнышки, расписание занятий. «Понедельник: музыка, лепка. Вторник: рисование…» Всё как в любом нормальном детском саду.

Только в группах, в столовой, в спальнях не было ни души.

Они прошли по комнатам. Нигде не было ни столов с едой, ни тихих. Только игрушки, аккуратно расставленные по полкам, и кроватки с заправленными одеялами. В одной из спален, у самого окна, на тумбочке лежал рисунок.

Волдырь подошёл. Взял его в руки.

Лист альбомной бумаги, цветные карандаши. Девочка с косичками, держащая за руку высокого мужчину в очках и белом халате. Над ними яркое жёлтое солнце. А внизу, неровными детскими буквами:

«МИЛА И ПАПА. МОЙ ПАПА ХИМИК. ОН ДЕЛАЕТ ЛЕКАРСТВА ДЛЯ ВСЕХ».

— Дим, — позвал он.

Баллон подошёл. Прочитал. Помолчал.

— Мила.

— Да.

— Здесь была её группа.

— Или она делала это рисунок здесь. Давно.

— Пять лет.

— Не обязательно.

Баллон осторожно взял рисунок, перевернул. На обороте, мелким почерком воспитательницы, было выведено: «Вересова Мила, 6 лет, старшая группа. Просит не забирать папу на работу».

Он закрыл глаза.

— Господи.

Они долго молчали. Потом Волдырь тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Она не просто узел. Она ребёнок. Это нельзя забывать.

— Не забуду.

— Ни я.

Он аккуратно сложил рисунок и спрятал во внутренний карман комбинезона. Рядом с фотографией Алисы.

Отдохнуть не вышло. Через полчаса нота стала громче, и стрелка детектора принялась ходить из стороны в сторону, как у больного. Они вышли на улицу.

* * *

Они повернули за угол и вышли на площадь. Широкую, просторную, с каменным фонтаном посередине и ровным кольцом лип. И здесь, на площади, стоял самый большой стол из всех.

* * *

Он тянулся метров на сто. Длинный, из светлого дерева, застеленный белыми скатертями, с рядами стульев по обе стороны. Сотни приборов, сотни бокалов, сотни тарелок с едой. Над ним, на проволоке, между липами, висели бумажные фонарики, мягко светившиеся оранжевым. А на деревянной арке, поставленной у начала стола, красовалась гирлянда из живых цветов и широкая шёлковая лента:

«ОЛЬГЕ И МАКСИМУ. СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ!»

Волдырь долго стоял, не двигаясь.

— Свадьба, — прошептал он.

— Да.

— Здесь была свадьба. В ту ночь.

— Или в эту.

— Что?

— Сегодня. — Баллон показал на цветы. — Лепестки свежие. Только что срезаны.

— Но кто их срезал?

— Не знаю.

На столе стояли блюда. Огромные, в серебре, в зелени: запечённые поросята, жареные утки, рулеты, холодцы, расстегаи, груды фруктов, хрустальные вазы с салатами. Пар поднимался над горячим. Лёд поблёскивал в ведёрках с шампанским. Бокалы были налиты до половины, и в тонком стекле играли отблески фонариков.

А во главе стола, на двух креслах, поставленных рядом, сидели двое.

Невеста и жених.

Она в белом платье, с фатой, с тонким венком на тёмных волосах. Он в чёрном костюме, с бутоньеркой, с аккуратно причёсанной головой. Они сидели прямо, рядом, взявшись за руки, и смотрели перед собой. Лица у обоих были светлые, спокойные, с ровными, правильными чертами.

Они не дышали.

— Кукла? — шепнул Волдырь.

— Не знаю.

— Это манекены?

— Не думаю.

Баллон осторожно подошёл ближе, пригнувшись, держа огнемёт наготове. Невеста не шевелилась. Она смотрела прямо перед собой, и в её ярко-голубых глазах горел мягкий, ровный свет. Не отражение. Свой.

— Дим, не подходи.

— Я только посмотрю.

— Не надо.

— Я…

Невеста повернула голову.

Медленно, как заводная кукла. Хрустнула шея. На губах расплылась улыбка. Широкая, правильная, ослепительно белая.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Голос её был мягкий, мелодичный, приятный. Но Баллон почувствовал, как у него внутри всё переворачивается.

— Спасибо, — выдавил он.

— Вы наши гости.

— Мы…

— Садитесь. Пожалуйста. Всё готово.

— Спасибо. Мы не голодны.

— Не голодны? — Она слегка наклонила голову. — Но так не бывает. Каждый человек голоден. Особенно после дальней дороги.

— Мы поели.

— Что вы ели?

Баллон замешкался.

— Тушёнку.

— Тушёнку, — повторила она с лёгкой, почти нежной жалостью. — Как грустно. Позвольте угостить вас по-настоящему.

Она протянула руку. В руке у неё оказалась тарелка с кусочком пирога. Тёплого, румяного, с золотистой корочкой. От него шёл такой запах, что Баллон на секунду потерял способность думать.

— Не надо, — хрипло сказал он.

— Один кусочек.

— Не надо.

— Вы обидите хозяйку.

— Я не хочу.

— А ваша жена хотела бы.

Баллон замер.

— Что?

— Ваша жена. — Невеста улыбнулась ещё шире. — Елена Андреевна. Она так любит бруснику.

* * *

Волдырь выстрелил.

Он не думал. Рука сама вскинула автомат, и короткая очередь прошила невесту от груди до головы. Фата дёрнулась, белое платье разорвалось, на нём расцвели тёмные пятна. Голова откинулась назад, на лице застыла всё та же улыбка.

Жених медленно повернулся.

Он тоже улыбался. И тоже начал вставать.

— Назад! — рявкнул Волдырь. — Дим, назад!

Баллон отшатнулся. Пирог выпал из руки, упал на асфальт, раскололся, и из него, из золотистой корочки, из мякоти с брусникой, потекла серая, густая, как кисель, масса. Она пахла землёй и плесенью.

Невеста, пробитая десятком пуль, не упала. Она встала, пошатываясь, поправляя фату, и по её платью, по груди, по горлу, медленно ползли серые нити. Они стягивали раны, срастались, заживляли плоть, и через секунду от дыр не осталось следа.

— Не стреляйте, — мягко сказала она. — Так нельзя. Вы пугаете гостей.

— Тут нет гостей! — заорал Волдырь.

— Вы ошибаетесь.

Она повернула голову, и вместе с ней, как по команде, повернули головы все, кто сидел за столом.

Сидели они не на стульях, а в стульях, срослись с ними. Сотни людей. Мужчины, женщины, дети. Нарядные, в праздничных костюмах, в платьях, в галстуках. Они сидели ровными рядами по обе стороны стола, с застывшими улыбками, с широко раскрытыми глазами, и от каждого к земле, к столу, к воздуху тянулись тонкие серые нити, пульсировавшие в одном ритме.

Тихие.

Они молчали. Но от их молчания по площади расходилась странная тяжёлая волна, от которой у Волдыря зашумело в ушах и заныли зубы. Это был не звук. Это было давление. Как будто тысячи глаз смотрели ему в душу.

— Дим… — прошептал он.

— Не смотри, — быстро сказал Баллон. — Не смотри им в лица.

— Почему?

— Они вытягивают.

— Что?

— Не знаю. Но внутри что-то отрывается.

Волдырь отвёл взгляд. Но успел почувствовать: тонкую, холодную иглу, вошедшую в самую середину груди. Он вспомнил слова пленного: «Когда смотрят, внутри что-то отрывается».

— Огнемёт, — выдохнул он. — Жги.

— Здесь люди.

— Это не люди!

— Откуда ты знаешь?

— Дим, они срослись со стульями!

Баллон колебался. Это была его слабость, давняя, неисправимая, из-за которой он не мог добить раненого, не мог бросить тонущего, не мог выстрелить в того, кто просил пощады. Он смотрел на детей, сидевших за столом, на их светлые лица, и не мог поднять ствол.

— Дим!

— Не могу.

— Они держат нас!

Он оглянулся. Лозы, оплетавшие проулки, ползли по площади, стягивая круг. Фонари вдоль улицы, один за другим, гасли, и вместе с ними гасло тёплое жёлтое сияние. Темнота наползала, и в ней проступали светящиеся окна, во всех домах, во всех этажах. А в окнах стояли фигуры.

Неподвижные. Бледные. Тихие.

— Уходим, — прошептал Волдырь.

— Куда?

— Вон туда!

Он указал на узкий проулок слева, не перекрытый лозами. В глубине его, на стене дома, белела мелом нарисованная фигурка: заяц, огромный, с длинными ушами, держащий в лапках красный шарик.

— Заяц, — выдохнул Баллон.

— Девочка с зайцем.

— Она показывает путь.

— Или заманивает.

— Выбора нет.

Они бросились в проулок, не оглядываясь.

Позади, на площади, невеста встала, раскинув руки, и тихо, нежно, так, что слышали только они двое, произнесла:

— Приходите ещё.

А потом над городом, над потухшими фонарями, над застывшими лицами в окнах, взвилась высокая, холодная, дрожащая нота. И там, в мелодии, впервые прозвучало слово. Одно-единственное. Далёкое и совсем детское.

«Папа».

Глава 10. Чистота

Проулок вывел их к торговому центру.

Он стоял на пустой площади, огромный, стеклянный, залитый ярким белым светом, и от этого света на мокром асфальте вокруг него лежали резкие чёрные тени. Над входом сияла вывеска: «ПАССАЖ. Ваш город, ваши покупки». Двери были распахнуты, и из них, вместе с теплом, лилась тихая, мягкая, уютная музыка.

Волдырь остановился и вытер ладонью забрало. Рука дрожала. В ушах всё ещё стоял голос невесты, ласковый, нежный, произносивший имя Лены, и ему казалось, что он сам виноват в том, что не сумел защитить друга от этих слов.

— Дим.

— Что?

— Ты как?

— Не знаю. — Баллон стоял, прислонившись к стене, с огнемётом на плече, и смотрел в землю. — Она знала про бруснику.

— Знаю.

— Это было пять лет назад. В Иркутске. Пирог. Я никому не рассказывал. Только Лене. Откуда она могла…

— Из тебя.

— Что?

— Из твоей головы. — Волдырь сглотнул. — Мы же маяки. Они нас слышат. А если слышат, значит, и читают.

Баллон не ответил. Только поднял голову и посмотрел на светящийся вход.

— Нам нужно спрятаться, — сказал он.

— Туда?

— Больше некуда.

— Это очевидная ловушка.

— Знаю. Но улица хуже.

Они вошли.

* * *

Внутри было светло, как в операционной.

Огромный атриум, залитый ровным белым сиянием, поднимался на пять этажей вверх и заканчивался стеклянным куполом, за которым чернело ночное небо. По стенам тянулись ряды магазинов с яркими витринами. Эскалаторы мерно ползли вверх и вниз, бесшумно, как живые существа. Фонтан в центре зала бил тонкими струйками, и вода в его чаше была чистой, прозрачной, с золотыми рыбками.

Пахло свежестью. Вымытым полом, цветами, кофе. И ещё чем-то, едва уловимым, сладким, как запах только что вскрытого детского крема.

— Здесь пять лет никого не было? — тихо спросил Волдырь.

— Здесь убирались вчера.

— Кто?

— Я не хочу знать.

Они двинулись вдоль витрин, держась стен. Зеркальный пол отражал их фигуры, и в этом отражении, в сером снаряжении, в шлемах, с оружием, они казались странными космонавтами, высадившимися на забытой планете. Из невидимых динамиков лилась мелодия. Простая, трогательная, на несколько нот, повторявшаяся снова и снова, как мотив музыкальной шкатулки.

— Слышишь? — прошептал Баллон.

— Да.

— Это та же.

— Какая?

— Лена напевала её. Когда Надя засыпала. Колыбельная.

— Ты уверен?

— Я не могу ошибиться.

Волдырь остановился и огляделся. Витрины, вывески, пустые скамейки. Манекены в магазинах одежды стояли ровными рядами, застывшие в изящных позах, с тонкими руками и безликими лицами. Кто-то в красных платьях, кто-то в строгих костюмах, кто-то в детских курточках.

— Стой, — сказал он тихо.

— Что?

— Они были другими.

— Кто?

— Манекены. — Он показал рукой на витрину слева. — Когда мы входили, вон тот стоял спиной. А сейчас лицом.

Баллон посмотрел. В витрине, под яркой надписью «Детская одежда», стояли пять манекенов: мальчик с мячом, девочка в платье, малыш в комбинезоне, подросток в куртке и ещё один, самый маленький, в красной шапочке. Все смотрели в сторону прохода.

— Показалось, — сказал Баллон без уверенности.

— Нет.

— Володя…

— Я не сумасшедший. Они двигаются.

Он отвернулся и, не поворачивая головы, медленно пошёл дальше. И когда они прошли метров пятнадцать, Баллон, обернувшись, вдруг выдохнул:

— Господи.

Манекены в витрине стояли, как раньше. Но подросток теперь держал в руке красный шарик. Которого не было секунду назад.

* * *

На втором этаже они наткнулись на фуд-корт.

Просторный зал с рядом ярких ларьков, пластиковыми столиками и огромным панорамным окном, из которого открывался вид на ночной город. Столы были чисто вымыты. На некоторых стояли подносы. Горячие. Дымящиеся. С бургерами, картошкой, стаканами колы, в которых позвякивал лёд.

Волдырь остановился.

— Не надо, — сказал Баллон.

— Я ничего не делаю.

— Я вижу, как ты смотришь.

— Я просто смотрю.

— Володя.

— Дим, мне тридцать девять лет. — Он говорил тихо, не отрывая глаз от подноса. — Я ел в Сирии разное. Тушёнку, консервы, подгоревшую кашу. И знаешь, чего мне иногда хочется? Обыкновенный бургер. С луком, с сыром, с соусом. Чтобы горячий. Чтобы с газировкой.

— Мне тоже.

— И вот он здесь. Прямо передо мной.

— Он не настоящий.

— Я знаю.

— Это ловушка.

— Знаю.

Он отвернулся. Но не сразу. Постоял ещё пару секунд, вдыхая запах жареного мяса и горячего масла, и впервые за много дней ему вдруг стало по-настоящему страшно. Не от тварей, не от стрельбы. Оттого, как легко, почти без усилий, это место находило слабое место в человеке и клало на него тёплую ладонь.

— Идём, — сказал он глухо.

Они прошли мимо. У последнего стола, на пластиковом стуле, сидел ребёнок. Мальчик лет семи, в синей куртке, с рюкзаком на коленях. Он ел картошку фри, макая её в кетчуп, и тихо, сосредоточенно напевал под нос ту самую колыбельную.

Они замерли.

Мальчик поднял голову. Лицо у него было живое, румяное, с веснушками. Глаза карие, внимательные.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы тоже заблудились?

— Ты… — Волдырь шагнул вперёд. — Ты настоящий?

— Не знаю. — Мальчик пожал плечами. — Меня мама просила подождать. Она сейчас придёт.

— Давно ждёшь?

— Давно.

— Сколько?

— Не помню. — Он улыбнулся. — Но мама всегда возвращается.

Баллон опустился на колено рядом.

— Как тебя зовут?

— Дима.

У Баллона перехватило горло.

— Дима, — повторил он. — Хорошее имя.

— Мама говорит, что я похож на папу.

— А папа где?

— Папа ушёл под землю. — Мальчик взял ещё одну картошку. — Там хорошо. Там тихо.

Волдырь схватил Баллона за плечо.

— Дим, уходим.

— Он ребёнок.

— Это не ребёнок.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он ест. А у него за спиной…

Баллон поднял глаза. Над мальчиком, на стеклянной стене, лежала тень. Огромная, раскидистая, с длинными тонкими руками, поднятыми над его головой, как над птенцом. Тень не принадлежала мальчику. Она тянулась откуда-то сверху.

— Он приманка, — прошептал Волдырь. — Как всё здесь.

Мальчик улыбнулся. Улыбка стала широкой, слишком широкой, с двумя рядами аккуратных зубов.

— Приходите ещё, — сказал он.

Они отступили. Не побежали. Просто пошли спиной вперёд, держа его в прицеле, пока не свернули за угол.

* * *

Дальше они шли быстрее.

Они заглядывали в магазины, проверяли подсобки, искали выход, который не вёл бы по прямой. Но каждый коридор, каждый поворот возвращал их в атриум. Двери в служебные помещения оказывались наглухо запертыми, лифты не работали, лестницы вели только вверх.

— Нас заводят в центр, — сказал Волдырь.

— Знаю.

— Они хотят, чтобы мы дошли до фонтана.

— Тогда идём к фонтану.

— Что?

— Лучше сами, чем нас принесут.

* * *

Магазин одежды стоял на втором этаже, в самом конце коридора.

Они вошли, чтобы укрыться от луча камеры, который следил за ними с потолка, и остановились на пороге. Просторный зал, залитый тёплым светом, ряды вешалок с аккуратно развешанной одеждой, зеркала, примерочные. И манекены. Десятки манекенов, расставленных группами, в разных позах: кто-то с сумкой, кто-то с зонтом, кто-то с шарфом на шее.

Но на ближайшем, у самой двери, висела куртка.

Баллон остановился. Куртка была тёмно-синяя, потёртая, с пятнами соли на рукавах, с двумя заплатами на локтях. С капюшоном, который он сам когда-то пришил после того, как порвал о каменный выступ на Байкале.

— Моя, — выдохнул он.

— Что?

— Это моя куртка. Я оставил её в Листвянке. На вешалке в прихожей.

— Не может быть.

— Смотри. Нашивка. — Он ткнул пальцем в карман. — «МЧС России. Корешков Д. А.». Я сам её нашил.

Волдырь молча смотрел на куртку.

— Рядом ещё, — сказал он тихо.

На следующем манекене висел серый свитер с оленями. Вязаный, мохнатый, неуклюжий. Такие вязала Ира каждую зиму на Рождество. Волдырь узнал бы его из тысячи. У него дома, на гвозде, висел точно такой же.

— Откуда они взяли? — прошептал он.

— Не взяли. Сделали.

— Что?

— Скопировали. Из нашей памяти. — Баллон посмотрел на детектор. Зелёная стрелка бешено крутилась. — Они читают нас, Володя. Так же легко, как мы читаем детскую книжку.

Они стояли, не двигаясь, посреди тёплого магазина, окружённые чужими вещами. Из примерочной вдруг вышла фигура. Женщина в красном пальто, с длинными чёрными волосами, с лицом, в котором не было ничего человеческого: гладкая, белая, безглазая маска. Она держала в руке платье, маленькое, детское, голубое, и протягивала его им.

— Нет, — сказал Волдырь. — Мы не берём.

Женщина склонила голову, словно удивлённая. Потом медленно повернулась и ушла назад, в примерочную, закрыв за собой занавеску.

Они вышли, не сказав больше ни слова.

* * *

Они вышли в середину зала. Остановились у чаши фонтана, спина к спине, оглядывая яруса. Вокруг было тихо. Эскалаторы ползли. Золотые рыбки лениво плавали в воде. Музыка не смолкала, и в её нотах им чудилось какое-то движение, лёгкая, едва ощутимая дрожь.

— Смотри вверх, — сказал Баллон.

— Куда?

— Под купол.

Волдырь поднял голову. На стеклянном куполе, на ярко освещённых перекрытиях, на тонких стальных балках что-то двигалось. Длинные, тонкие тени. Они ползли вниз по стенам, головой вперёд, цепляясь за гладкую поверхность, как пауки, и на светлых плитах оставляли серые следы.

— Жнецы, — прошептал Баллон.

— Что?

— Так назову. — Голос его дрогнул. — Видишь руки?

Волдырь присмотрелся. Тварей было шесть, семь, может, больше. Они были человекоподобными, но совершенно непропорциональными: невероятно длинные конечности, суставчатые, в два раза превышающие туловище, острые, как косы, заканчивающиеся костяными лезвиями. Головы маленькие, гладкие, без глаз, с узкой щелью на месте рта. Они двигались почти бесшумно, только на гладком камне иногда слышалось тихое, сухое щёлканье, как перестук ногтей по стеклу.

— Они слепые, — сказал Волдырь.

— И слушают.

— Что?

— Нас.

Они замерли, не дыша. Над головами, метрах в двадцати, Жнецы вели свою тихую, зловещую охоту. Один спустился ниже других, повис вниз головой над фонтаном и, медленно поворачивая безглазое лицо, втягивал воздух. Лезвия на его руках слегка дрожали.

— Не двигайся, — прошептал Баллон.

— Не двигаюсь.

— Сердце заглуши.

— Как?

— Считай.

— Раз… два…

— Тихо!

Жнец повернул голову. Щель на его лице раскрылась, обнажив ряд крошечных острых зубов. Он щёлкнул. Один раз. Другой. Звук отразился от стен.

И остальные замерли. Все до единого, словно получили приказ.

* * *

Что-то тихо упало на пол в десяти метрах от них.

Мячик. Красный, резиновый, детский. Он покатился по зеркальным плитам, подпрыгивая, постукивая, и остановился у самого эскалатора.

Все Жнецы повернулись к нему.

— Это не мы, — прошептал Волдырь.

— Знаю.

— Кто бросил?

— Не знаю.

Мячик лежал неподвижно. Но из-за угла, из пустого коридора, донеслось едва слышное детское хихиканье. Тихое, звонкое, чистое. Совсем не страшное.

Баллон почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке.

— Володя, — выдохнул он. — Это её голос.

— Чей?

— Милы.

— Откуда ты…

— Я слышал. Он был в ноте. — Он схватил Волдыря за рукав. — Это она. Она здесь.

Жнецы бросились.

Они мчались вниз по стенам, как стремительные чёрные молнии, цепляясь лезвиями за камень, оставляя за собой борозды. Не к людям. К мячу. К хихиканью. Слепые, безумные, они кидались на звук, и в их движении было что-то голодное, жадное, как у акул, учуявших каплю крови.

— Сейчас! — рявкнул Волдырь.

Они рванулись в сторону, пригнувшись, к ближайшему магазину, и в тот же миг Жнецы обрушились на пустое место у эскалатора. Раздался оглушительный треск: стеклянные панели посыпались, камни раскололись, мячик разлетелся на клочья. Но смех не умолк. Он плыл по залу, переходил с места на место, дразнил, звал.

— Они гоняются за призраком, — выдохнул Баллон.

— Это не призрак.

— А что?

— Не знаю.

Они влетели в магазин, захлопнули за собой стеклянную дверь. Баллон придавил её плечом, Волдырь развернулся и поставил поперёк прохода тяжёлую витрину. Снаружи, в атриуме, творился хаос. Стеклянный грохот, хриплое щёлканье, сухой скрежет когтей по камню.

— Не удержим, — сказал Баллон.

— Должны.

— Они пробьют.

— Сколько у нас гранат?

— Две дымовых. Три осколочных.

— Давай осколочные.

— Здесь люди… то есть, не люди, но…

— Дим!

Баллон выругался, достал гранату, дёрнул кольцо. Волдырь рванул стеклянную дверь на себя, на секунду, швырнул гранату в самую гущу, захлопнул. Рвануло.

Мощный, оглушительный хлопок раскатился по залу. Стеклянный купол, звеня, посыпался сверху. Куски хрустальной люстры, балки, плиты полетели вниз, придавливая Жнецов. Раздался пронзительный, визгливый, нечеловеческий крик, тонкий, как скрип металла по стеклу.

— Ещё! — заорал Волдырь.

Вторая граната. Третья. Магазин затрясся. В стенах пошли трещины. Витрины покрылись паутиной. Волдырь прижался к полу, обхватив голову руками, и чувствовал, как под ним дрожит пол, как сыплется на каску штукатурка, как осколки стекла барабанят по броне.

Потом всё стихло.

* * *

Они лежали несколько минут, не двигаясь.

Свет мигал. Лампы под потолком вспыхивали и гасли, и в этой странной пляске теней всё казалось нереальным. Музыка оборвалась. Эскалаторы остановились. Только тонкая струйка воды продолжала литься из разбитой чаши фонтана, и в тишине слышалось её монотонное журчание.

— Живой? — выдохнул Баллон.

— Да.

— Цел?

— Цел.

— Хорошо.

Они поднялись. Волдырь осторожно приоткрыл дверь, высунулся. Атриум был разрушен. Потолок рухнул, на полу громоздились обломки бетона и стекла, сломанные эскалаторы торчали вверх, как скелеты. Среди развалин лежали тела. Длинные, тонкие, изломанные, с растопыренными лезвиями. Серые, дымящиеся, не подающие признаков жизни.

— Сколько? — спросил Баллон.

— Шесть. Может, семь.

— А остальные?

— Не знаю.

Они вышли из магазина, осторожно, держа оружие наготове. Под ногами хрустело стекло. Из-под обломков выползали тонкие серые нити, потянулись к телам, начали обвивать их. Лозы подбирались, как санитары на поле боя.

— Нужно уходить, — сказал Баллон.

— Куда?

— Вниз. В паркинг. Там должен быть второй выход.

— А если…

— Выбора нет.

Они двинулись через руины к служебной лестнице. И когда они дошли до неё, из темноты, из глубины подземного гаража, раздался голос.

Женский. Мягкий. Знакомый.

— Дим?

Баллон замер.

— Дим, это я.

Он стоял, не в силах пошевелиться. Огнемёт выскользнул из рук и со звоном упал на плиты.

— Лена? — прошептал он.

— Я здесь, — сказал голос. — Иди ко мне. Я так долго ждала.

— Дим, не слушай, — быстро сказал Волдырь. — Это не она. Лена в Шелехове.

— Я слышу её.

— Это ловушка.

— Это её голос.

— Дим! — Волдырь схватил его за плечи. — Смотри на меня! Это не Лена!

Но Баллон не слышал. Он смотрел в тёмный проём лестницы, где в глубине, на нижней площадке, мелькнул белый подол. Лёгкое платье, светлые волосы, тонкая рука, поднятая в приветствии.

— Лена, — прошептал он.

И шагнул вперёд.