Сень

Часть 2. Сень

Иосиф Виссарионович, очнувшись, обнаружил, что лежит он на диване, причем в очень неудобной позе: ноги на подлокотнике, голова – без подушки… и голова эта довольно сильно болит. Хотя, конечно, и не так сильно, как болела она… несколько минут назад? Интересно, сколько времени прошло? Опустив глаза, он увидел, что у стола, в кресле кто-то сидит. Кто именно – поскольку сидевший находился напротив настольной лампы – было не разобрать, а вот нимб вокруг головы был виден отчетливо. Иосиф Виссарионович даже на секунду подумал, что поповские россказни – не такие уж и сказки, но, чуть приглядевшись, понял, что нимб – это всего лишь свет от лампы, проходящий сквозь густые волосы визитера.

– Что здесь происходит?

– Ничего страшного, – ответил ему приятный женский голос, – Просто вы вдруг решили сделать шаг в могилу, а я случайно оказалась рядом и решила, что в могилу вам еще рановато. Ну и оттащила вас, как смогла. По-моему, получилось неплохо.

– Шаг в могилу?

– В какой-то степени да. Инсульт, довольно сильный, развивающийся. Если бы вам не была оказана помощь, то это минимум потеря речи на некоторое время, а максимум… но я случайно оказалась здесь и от могилы вас оттащила. Правда для этого мне пришлось сделать вам операцию… вы не волнуйтесь, если вы не будете рану раздирать, то завтра от нее почти и следов не останется.

– Операцию? Здесь?

– Ну не тащить же вас в госпиталь! Да и операция была несложной… для меня. Сейчас минут через десять голова у вас окончательно пройдет… я рекомендую вам после этого просто пойти поспать. Сразу скажу: а всего лишь оттащила вас от края могилы, но вы в любой момент снова можете в нее шагнуть… а мне такого не надо. Так что я теперь буду всегда за вами следить, буду везде вас сопровождать… как тень: почти незримо и не слышно.

Иосиф Виссарионович опустил ноги на пол: все же они немного затекли, пока он лежал на диване ногами вверх.

– А сколько времени я… сколько времени прошло?

– Немного, минут десять я делала операцию, еще минут пятнадцать вы приходили в себя. Насколько я понимаю, вас никто беспокоить в это время не должен был, так что никто и не подозревает, что здесь вообще что-то случилось. Пусть и дальше не подозревает: целее будет.

Сталин немного подвинулся поближе к столу.

– Так, охрану звать не надо: я их всех убью, а они люди хорошие, верны делу коммунистической партии и преданы вам лично. Так что пусть и дальше живут и охраняют вас от злодеев.

– Я вижу, они уже доохраняялись.

– Не волнуйтесь: кроме меня к вам вот так никто не пройдет, товарищ Власик вашу безопасность поставил на высочайший уровень. Просто у меня есть свои, очень специфические навыки, но кроме меня на Земле таких вообще ни у кого нет.

Иосиф Виссарионович наконец смог сесть: голова вроде на самом деле болеть стала меньше и движения перестали причинять мучительную боль. Сидя он смог лучше рассмотреть гостью – и заметил ее очень белые волосы.

– А я вас знаю, – не удержался он.

– Нет. Вы знаете, точнее вы думаете, что знаете ту, обликом которой я пользуюсь. Но и ее вы не знаете. Однако вам пока и не надо: я зайду… послезавтра, попробуем вас направить в противоположную от могилы сторону. Вы же так целенаправленно игнорировали мои попытки сохранить вам здоровье, что путь этот будет не самым простым… но пройти его вам придется.

– Вы мне угрожаете?

– Упаси господь! Если мне кто-то мешает, то он… мне просто мешать перестает, я с такими спорить даже не собираюсь. Но вот если меня не слушаются пациенты, то приходится их заставлять выздоравливать. Репутацию, знаете ли, приходится поддерживать: у меня еще ни один пациент не умер и я очень не хочу испортить столь замечательную статистику.

– Тогда я предупрежу охрану…

– Не надо никого предупреждать, я сама прихожу куда хочу когда мне надо и ни у кого при этом разрешения не спрашиваю. Я просто приду послезавтра и мы, если вам захочется и у нас будет время, поговорим. Надеюсь, вам захочется, вы на суицидника не похожи.

– На кого?

– На суицидника, то есть на самоубийцу. Вам хочется жить, мне необходимо, чтобы вы жили – так что у нас интересы, получается, общие и нам будет о чем поговорить.

– А как вас найти? Впрочем, это нетрудно…

– Не надо меня искать. Те, кто этим займется – умрет. Но зачем? Я и сама найдусь, когда будет нужно. Когда вам это будет по-настоящему нужно.

– Ну… хорошо. Но если я вас не знаю, то как к вам обращаться? Я же не могу разговаривать неизвестно с кем.

– Логично рассуждаете, и это радует: значит, последствия инсульта мне купировать удалось. А обращаться… я приду послезавтра, примерно в это же время. И в разговоре обращайтесь ко мне по имени. Меня зовут Тень.

– Подпольная кличка? Позывной?

– Возможно вы удивитесь, но это мое имя. Официальное имя… я вам тут оставлю таблетки, одну примите завтра утром, одну – вечером перед сном. И третью утром уже послезавтра: мне, откровенно говоря, не хочется вас еще раз оперировать. Я сейчас уже пойду, а вы все же ложитесь спать. Как там у вас с давлением?

Женщина протянула руку у шее Иосифа Виссарионовича, зацепив при этом рукавом лежащую на столе авторучку – которая со странным звоном упала на пол. Иосиф Виссарионович машинально поглядел на то место, куда она упала и ничего не увидел. А когда снова поднял глаза, то обнаружил, что в кабинете никого нет.

– Померещится же такая чушь! – недовольно подумал он. Но вдруг заметил стоящую на столе небольшую прозрачную коробочку с таблетками. Коробочка прижимала клочок бумаги, на котором он прочитал: «одну утром, одну вечером и третью утром послезавтра. До встречи!» Он еще раз, более внимательно, оглядел комнату: в кабинете точно никого больше не было. Но коробочка с запиской со стола не исчезли…

Глава 1

Утром товарищ Сталин проснулся в очень хорошем настроении. Потому что впервые за несколько последних лет у него ничего не болело, а он еще и выспался прекрасно. Но потом он вспомнил о вчерашнем визите…

Она сказала, что про ее он ничего не знает, но, скорее всего, они тут сильно ошибалась. Товарищу Сталину по должности положено знать очень многое, тем более о таких… странных личностях. Что там Лаврентий про нее рассказывал?

– Только хочу сразу предупредить, – начал тогда свой рассказ Берия, – поначалу будет информация сугубо медицинская, но без нее вообще ничего понятно не будет. К тому же большая часть этого медицинского из ее же рассказов известна стала, но всё то, что смогли врачи наши проверить, полностью ее слова вроде бы подтверждают. Итак, начнем. Сначала – установочные данные. Девочка Татьяна Васильевна Серова, родилась в деревне Некрасовка Рязанской области третьего марта тридцатого года. В документах в госпитале ей год прибавили, но об этом потом. В семь лет из-за смерти матери – отец ее еще до рождения дочери погиб – девочку взяла тетка, проживающая в Пушкине под Ленинградом. С началом войны тетка перебралась в Ленинград, где устроилась на работу в полевой госпиталь. Осенью сорок второго госпиталь разбомбили и девочка осталась круглой сиротой. Установить, где она жила до конца февраля, не удалось, а в феврале ее отправили в эвакуацию, и на станции Ковров сняли с поезда поскольку она уже почти умирала. И вот дальше начались чудеса. Но о чудесах чуть позже, сначала с установочными данными закончу. Так вот, рост сейчас – как и в сорок третьем – метр сорок восемь, вес – сорок четыре килограмма, это сейчас, а в сорок третьем и тридцати не было в связи с голодом и дистрофией. В сорок четвертом было замечено, что девочка необычайно сильная и невероятно выносливая.

Берия отхлебнул чаю, откашлялся:

– Весной сорок третьего к нашему сотруднику в Коврове обратились тамошние врачи из местного госпиталя, с просьбой – просьбой странной – выяснить, откуда тринадцатилетняя девочка могла набраться медицинских навыков. Именно необычность просьбы подвигнула этого сотрудника направить соответствующие запросы, и ленинградская часть ее биографии как раз и было частично определена. Врачам в госпитале сообщили, что девочка, скорее всего, помогала тетке в госпитале, где каких-то знаний и навыков и набралась…

– Очень интересно, а главное – совершенно необычно. И это всё?

– Это даже я до начала сказки не дошел. Наш сотрудник, передавая собранную информацию врачам, поинтересовался, почему те у девочки это не спросили – и узнал, что девочка, оказывается, полностью потеряла память. То есть не совсем полностью, но вот события своей жизни она перестала помнить совершенно. Видимо, в связи с тем, что она уже один раз умерла.

– А что, можно несколько раз умереть?

– Оказывается, можно. Переходим к медицинской части. Когда у человека останавливается сердце, то наступает так называемая клиническая смерть. Но если его быстро запустить снова, но человек по сути оживает. Тонкость в том, что если его запустить позже, чем через шесть минут после остановки, то человек этот превращается в овощ: оказывается, смерть человека столь ужасна, что природа предусмотрела специальный механизм избавления от ужаса: какими-то ферментами, образующимися в отсутствие кислорода, вся память стирается. Причем стирание начинается с так называемой кратковременной памяти, то есть человек сначала забывает именно момент своей смерти. А через шесть минут – вообще все, включая даже безусловные рефлексы. Но при определенных условиях – например при сильном переохлаждении – этот период может увеличиться, минут до десяти или даже чуть больше… У этой девочки сердце не билось девять минут, это зафиксировал врач, который ее с поезда принял. Он педиатр, с еще дореволюционным стажем, опытный, ошибиться в этом не мог. А запустилось сердце у нее снова когда что-то с проводами случилось: там даже лампочка взорвалась, а медсестра, которая рядом с телом девочки стояла, сказала, что и ее вроде как током немного зацепило. В общем, сердце у нее снова заработало – и оказалось, что долговременная память у нее стереться успела, а кратковременная – как раз нет. И она запомнила, как умирала. Вероятно, из-за этого она полностью поседела: у нее на голове волосы стали как снег белыми. Но только на голове… в смысле, брови, ресницы – всё осталось прежним.

– Действительно, даже слушать о таком – и то ужасно. А уж пережить…

– Она пережила, хотя оголодала так, что у нее сил не оставалось даже рукой шевельнуть. И говорила она с трудом, но первым делом попросила еды, причем дающей много быстрой энергии. Яблоко, сироп… Короче, девочку с того света вытащили – ну, или она сама оттуда вылезла. А через неделю уже она вытащила с того света главного хирурга госпиталя, у которого случилась остановка сердца. При этом сослалась на того врача, которому она в ленинградском госпитале вроде помогала… в общем, медикам очень захотелось с тем врачом проконсультироваться, и в Ленинград ушел запрос на сбор более подробной информации. Но об этом тоже потом.

– Почему?

– Сказочность истории нарушится, так что сначала про саму девочку закончу. С потерей памяти она, вероятно, потеряла и все навыки общения с людьми, но быстро их восстановила. Очевидно, считая правильным такое общение, как к ней относились окружающие в госпитале, а потом и в школе. Поэтому она со всеми людьми ведет себя одинаково, что с детьми, что со взрослыми – и ведет со всеми как заботливые взрослые с маленькими и беззащитными детьми. Или с непослушными детьми, она любого взрослого может «наказать за непослушание», причем достаточно неприятным способом, а сразу после этого может и приласкать-погладить. Например, если взрослый человек сделал что-то хорошо, она его конфеткой угощает или печеньем…

– Забавно…

– А если плохо, то она может человека пнуть, причем очень больно. И все, кто от нее пинок получил, говорят, что боль была просто безумной. К тому же боль эта не проходила, пока она что-то там не делала, что-то вроде легкого массажа. Но почти все, кого она так пинала, потом были ей за эти пинки благодарны… об этом тоже потом поподробнее скажу. Но все это – и угощения, и пинки – она проделывает абсолютно равнодушно. Не сердится, не радуется успеху, а просто угощает или пинает – вроде, как это простая необходимость в данной ситуации. И никогда ни с кем ни о чем не спорит, но если оппонент по ее мнению неправ и может нанести какой-то вред другим людям, она не объясняет, почему тот неправ, а показывает.

– Это как?

– Например, она не захотела или не сумела убедить Голованова в том, что ее препарат какой-то летчикам давать нельзя – и чтобы он понял это, она его просто убила.

– Как убила?

– Вколола ему препарат какой-то… адреналин вроде. А когда Александр Евгеньевич действительно умер, она его оживила и объяснила, что с ним произошло. Не испытывая при этом ни раскаяния, ни даже смущения. Ну убила маршала – и убила, дело-то житейское. Ведь потом-то оживила… И да, она всегда, когда что-то делает, абсолютно убеждена в своей правоте. Насчет Голованова – врач, который над ней опекунство оформил, чтобы ее в детский дом не сдали, спросил, а что бы было, если бы она Голованова оживить не смогла. А она спокойно ответила, что потому и убивала, что заранее знала о том, что оживить его будет нетрудно. Или, в худшем случае, трудно – но в том, что она его оживит, у нее ни малейших сомнений не было.

– Завидная самоуверенность…

– Скорее, уверенность в своих силах. Полковник Алекперов – это ее опекун и главный хирург первого Ковровского госпиталя – говорил, что она делает операции, которые ни один хирург в мире делать не взялся бы: для любого врача это гарантированная смерть пациента на столе. А она такие операции делала без тени сомнения – и всегда ее пациенты поправлялись. Причем ей было все равно, кто перед ней, рядовой или генерал, советский боец или немец – она, по ее же словам, «делала свою работу». А если ей сам раненый мешал делать ее хорошо, она и раненых била. И после этого вылечивала. Как говорил начальник ее госпиталя – тот самый педиатр, «если Белоснежка решила кого-то вылечить, сопротивление пациента будет бесполезно». Там вроде случай был, когда один раненый решил с жизнью покончить – так она его так избила, что тот сутки от боли выл. Но потом спокойно вылечился и больше самоубиться не пытался, сейчас в какой-то артели в городе работает.

И да, для нее вообще нет такого понятия, как субординация. Я думаю, что если мы, допустим, окажемся ее пациентами и будем ей мешать нас вылечить, то она и нас изобьет. Но – вылечит!

Вспомнив этот пассаж Лаврентия, Иосиф Виссарионович недовольно поморщился, несколько секунд подумал – и выпил одну таблетку из прозрачной коробочки…

Примерно в это же время Федор Савельевич Егоров бурно общался с Таней Серовой:

– Я уже жалею, что ты так быстро расти начала. От маленькой тебя я бы просто убежал… драться будешь?

– Ну что вы, Федор Савельевич, вы же это идиотское постановление еще даже не опубликовали. Вот если бы опубликовали… хотя нет, я бы и тогда драться не стала бы, просто поубивала бы всех вас нафиг. Вы, извините, чем думали, когда решали матерей-одиночек благами наделять?

– Между прочим, мы это по твоей рекомендации…

– Дяденька, ты каким местом меня слушал? Я говорила, что если женщина ребенка без мужа рожает, растит и воспитывает, то ей нужно гарантировать, что ребенок этот, точнее все ее дети, будут расти сытыми, одетыми-обутыми и окруженными заботой взрослых. Но это не значит, что таких гарантий женщинам замужним не требуется! Вы что, хотите, чтобы все семьи в области бросились разводиться? Если бы вы свое постановление дурацкое опубликовали…

– Но ведь не опубликовали. И даже еще не приняли, я, между прочим, специально тебя поджидал чтобы твое мнение выслушать. Вот выслушал… И перестань называть меня дяденкой! Это было забавно и приятно, когда ты выглядела как шестиклассница, а теперь это заставляет меня думать, что я стариком уже становлюсь. Нет, мальчиком меня, конечно, давно уже не назвать, но все же…

– Вообще-то сорок пять – это еще молодость, так что… ладно, больше не буду… постараюсь так больше не называть. Тогда перейдем обратно к главному вопросу современности: что делать? Да, а сколько вы уже денег и прочего насобирать успели в этот материнский фонд?

– Денег-то немного, артели в основном продукцию решили предоставлять. А то, что деньгами набрали – так опять же, сырье закупали в других областях и республиках. Сама ведь говорила: деньги есть нельзя.

– Есть несколько предложений тогда… я исхожу из того, что пока толпы женщин не ринулись срочно рожать. Пункт первый: во Владимире строим… вы строите медицинский институт, в котором будем врачей готовить, педиатров и акушеров. От обкома – сначала выделение земельного участка под строительство…

– А может, из готовых помещений подобрать?

– Как временное решение годится, но лишь до конца года. Если успеете до конца октября… я попробую подобрать человек пять-десять преподавателей, можно первый набор и с ноября обучать – если в студенты заманить медсестер бывших… и нынешних. Но нынешних – без излишнего энтузиазма, конечно. Но следующей осенью мединститут должен начать работу в новом же здании… в комплексе зданий, при нем и клинику нужно будет открыть.

– Хорошо, я записал… сделаем. Правда, где сейчас строителей найти…

– Вопрос с персоналом я чуть позже проясню. Пункт второй: в каждом городе области выстроить отдельные специальные здания женских консультаций и отдельные родильные дома. И в каждом райцентре тоже, если райцентр в селе. При них организовать гаражи для машин, чтобы рожениц в роддома доставлять, я с артельщиками с ВАЗа договорюсь об изготовлении нужных машин. Само собой, при них должны быть молочные кухни… нет, не при них, а при детских поликлиниках: их тоже в каждый город и райцентр…

– Вот смотрел на тебя и думал: какая-то непонятная девка покрасилась под нашу Белоснежку. А сейчас слушаю и понимаю: Белоснежка-то наша подросла, красавицей стала! Такую же чушь несет, как и раньше! Строить-то все это кто будет?

– Я же сказала: вопрос с людьми для строек решается легко. Вы, Федор Савельевич, народу объявите: кто на стройках по четыре часа в день отработает – сверх своей основной работы, конечно – получит в течение двух лет новую квартиру. Не комнату, а именно квартиру, а сельским жителям дом новый выстроим. А кто еще и по воскресеньям… скажем, двадцать воскресений за год на стройке отработает, получит в награду и кухонный гарнитур. Или столовый, или спальный – на выбор.

– Меня за такие объявления в ЦК с потрохами сожрут.

– Не сожрут. Орден, конечно, не обещаю, но какую-то награду могу гарантировать. От меня лично – вы уже ведь догадались, что я могу кое-что получше любого ордена дать?

– Нет.

– Экий вы недогадливый. Вы на район в каком виде пришли? А сейчас как у вас здоровье?

– Ну, в этом смысле…

– Именно. Сделаете, что мы тут решили – и я вам гарантирую здоровье и бодрость духа, ну и тела, конечно, минимум до девяноста лет. И я не шучу: вы подумайте хотя бы о том, сколько стариков в Ковровском районе за последние пять лет умерло…

– Так ведь… ну… да. Это всё ты со своей химией? Не отвечай, а то мне будет трудно сделать вид, что я поверил. Но тогда все это нужно будет дать и тем, кто кирпич жжет, цемент, кто дрова и торф добывает.

– Безусловно. Но, я хочу особо подчеркнуть, чтобы вы потом не говорили, что не слышали или не так меня поняли: всем, кто в этой работе будет участвовать прямо или косвенно, нужно будет очень тщательно разъяснить, что все это делается исключительно для наших детей. Для того, чтобы дети были здоровы и счастливы.

– Это… это я, пожалуй, через комсомольскую газету до народа доведу. Только… Белоснежка, можно я все же напишу, что это именно ты всё предложила? Ведь сам-то я – всего лишь секретарь обкома. А ты – Белоснежка!

– Дяденка, кончай прибедняться… ой, Федор Савельевич, ты бы еще рваный армячишко надел и треух вылинявший. Впрочем, ладно, если под это дело комсомольцев подрядить, то пусть пишут что, мол, доктор Серова Т.В. категорически рекомендует, но штатных строителей не хватает, так давайте же ударным добровольным трудом и так далее. Если это поможет, то пусть.

– Поможет-поможет. А еще мы корейцев и китайцев привлечем, не везде, конечно, в Ковров-то их не пустят…

– Это каких корейцев и китайцев? – с подозрением в голосе поинтересовалась Таня.

– Ты просто пропустила эту новость. СССР решил оказать помощь братским странам в деле сельскохозяйственного машиностроения…

– Мне можно без лозунгов.

– Вот никакого у тебя уважения к партии! Ладно, слушай так. Было решено выстроить там заводы вроде нашего, потому что владимирский трактор получился самый простой в производстве и недорогой. Сейчас нам присылают по несколько сотен рабочих для обучения, но их сначала русскому языку научить надо. Вот, думаю, пусть, пока язык учат, и на стройках поработают. Я не знаю, какой… умный человек с ними договаривался, но они сразу присылают корейцы триста человек, китайцы – вообще пятьсот, а на заводе мы должны обучать по сто человек каждые три месяца. В смысле, по сто корейцев и сто китайцев…

– Я поняла. А что сами они думают? Я про корейцев с китайцами говорю.

– А хрен их знает. Сейчас где-то человек пятьдесят корейцев уже приехали, мы их в общежитии завода как-то расселили – но у них всего два переводчика, причем один русский понимает, но русские его нет…

– Так пойдем спросим! Они что, так в общежитии и сидят?

– А куда их девать-то еще? А пойдем! Второй-то по-русски нормально говорит, может застанем его…

– Да и не застанем: в университете сейчас много китайцев учится, корейцы тоже есть, я немного нахваталась от них… договоримся как-нибудь.

Но договориться не получилось, по крайней мере пока: парторг корейской группы на хорошем русском языке сообщил, что сюда прислали именно рабочих, со станками уже знакомых, и прислали именно для обучения изготовлению тракторов. Но, добавил он, Корея, по его информации, была бы не против обучения и строителей, так что он о предложении товарища Егорова своему начальству сообщит, и может быть чуть позже…

Еще в этот же день в Ленинграде состоялся скромный банкет. Сотрудники Ленгидропроекта с большим удовольствием (и по полному взаимному согласию) «пропивали» в ресторане премию, полученную за проект Новосибирской ГЭС. Хотя сам проект с привязкой к местности еще только предстояло разработать, руководство министерства электростанций премию коллективу выдало очень немаленькую – «за новаторский подход». Причем не абстрактно новаторский, а проверенный на реальной гидростанции в Белоруссии: там на Двине за год была выстроена небольшая ГЭС неподалеку от Витебска, на которой плотину выстроили из укатанного бетона. Затраты на строительство сократились почти на треть по сравнению с первоначально намеченными, так что было бы просто глупо такой опыт не использовать при строительстве больших плотин. Ну а то, что Витебскую ГЭС выстроили по проекту москвичей, роли большой не играет. Ведь обе организации относились к одному и тому же управлению МВД, так почему бы опыт коллег и не позаимствовать?

Вообще-то Витебскую ГЭС заказал еще товарищ Пономаренко, причем строили ее как «межколхозную» – и, вероятно, поэтому ленинградцы считали ее крайне нерациональной: на крошечной станции предполагалось установить восемь шестимегаваттных генераторов (а пока там только три заработали). Но и генераторы тоже были «колхозными» (точнее, артельными, сделанными в Коврове), а республика на ее строительство вообще ни копейки не потратила… а откуда белорусские колхозники брали деньги на это строительство, знали сам Пантелеймон Кондратьевич и сменивший его Николай Иванович Гусаров. Знали, но никому об этом не рассказывали…

Лаврентий Павлович в этот день тоже посетил банкет. Но не в Ленинграде и не в ресторане: в городе со странным названием «Челябинск-40» ресторанов пока еще не было. Но банкет состоялся, причем вообще «за казенный счет» – и повод для него был, вероятно, более весомый, чем у ленинградцев: первая линия центрифуг выдала первую продукцию. Семь килограммов гексафторида урана с обогащением до пяти процентов. К концу ноября еще четыре таких же каскада должны были обеспечить производство урана уже с обогащением до двадцати процентов, поэтому после окончания банкета Лаврентий Павлович в отдельном кабинете пообщался с несколькими руководителями текущих проектов. И отдельно – с Игорем Васильевичем, которому сунул в руки несколько листов с картинками и разными к этим картинкам пояснениями. Сунул, слегка поморщившись от воспоминания от рассказа Николая Николаевича. Тот две недели назад сказал, что Серова, после изложения его просьбы, вроде бы не на шутку рассердилась:

– Я же говорила, что физхимия меня вообще не интересует! Но раз уж вы меня в это дело втянули… Еще раз: я в ядерной физике ничего не понимаю и понимать не хочу, Маша Орбели мне об этом своей едва живой тушкой каждый день напоминает. Но если вас интересуют мои совершенно абстрактные размышления… в общем, я думаю, что можно на двадцатипроцентном уране сделать достаточно маленький реактор, дающий где-то двадцать пять-тридцать мегаватт электрической мощности. Вот, примерно такой… насчет материалов я свои соображения отдельно распишу, но опять скажу: я вообще в этом ничего не понимаю, а исхожу из общих соображений и тех знаний, которые вы мне успели дать. Деталями проекта пусть специалисты занимаются, Курчатов или, лучше, Николай Доллежаль…

– Почему Доллежаль лучше? – спросил тогда Николай Николаевич.

– Потому что Курчатов – теоретик, а чех – практик. Игорь Васильевич будет долго рассуждать, как бы сделать получше, а Николай Антонович сначала сделает что надо, а потом будет думать, как в следующий раз сделать получше…

Сейчас здесь «чеха» не было, а вот проверить мысль Серовой было бы неплохо. Посмотрим, что предложит «теоретик», а «практик» уже к работе на прошлой неделе приступил. То есть пока лишь «на бумаге», но вот кто сможет сделать лучше… нет, достаточно хорошо и быстро – пока это было непонятно. Однако, как говорил товарищ Ленин, практика – это критерий истины, а практикой, похоже, как раз заняться время и наступило…

Глава 2

Александр Васильевич сидел на совещании и с большим удовольствием слушал доклад Бориса Евгеньевича с предложениями по строительству и модернизации гидроэлектростанций на Оке. Вообще-то доклад Бориса Евгеньевича для Александра Васильевича ничего нового не сообщал: докладчик с этой идеей еще до войны несколько раз пытался в правительство пробиться – но тогда в стране и денег не было, да и возможностей технических. А теперь этот неугомонный гидростроевец, войдя в комиссию по развитию межколхозного строительства малых ГЭС, снова решил протолкнуть прежние предложения – правда теперь имея гораздо больше оснований для их реализации.

Но Александр Васильевич больше внимания обращал не на содержание доклада (с которым он успел ознакомиться еще на прошлой неделе), а на самого Бориса Евгеньевича. Он ведь три года назад почти что при смерти был, но обычный врач московской «скорой помощи» (плохо академику Веденееву стало в Москве, он как раз в комиссии по расследованию злодеяний фашизма работал) буквально его «вытащил с того света». А потом уже и Николай Нилович подключился, «починили» тогда пожилого профессора. И – починили хорошо, вон он каким бодрячком на трибуне скачет!

Впрочем, тогда почти всех «технических» академиков через медицину пропустили, сам академик Винтер тоже неделю в госпитале Бурденко провел. Правда, как он сам любил шутить по этому поводу, «хуже ему не стало». Но вот лучше все же стало, по крайней мере очками он пользоваться совсем перестал.

Вообще-то совещание это было почти что чистой формальностью: в конце сентября вышло постановление Президиума ЦК о том, что строительство межколхозных ГЭС должно согласовываться лишь с руководством облсоветов. Просто потому, что если раньше для каждой такой ГЭС требовалось включение в план производства гидроагрегатов, то теперь – после того, как уже две довольно крупные артели наладили их производство – колхозы напрямую могли все нужное оборудование закупить, не привлекая даже минместпром: в силу «некоторых обстоятельств» этим артелям даже сырье не требовалось. А «обстоятельства» были просты: артели за гидрогенераторы брали не только деньги, но и собственно сырье. То есть хочешь получить генератор – будь добр собрать нужный для изготовления двух таких же металлолом, причем не только ржавое железо, но и медь. Вроде бы дело не самое простое, но даже с цветным металлом колхозники проблемы решали достаточно успешно, ведь много еще полей и лесов были завалены военным железом…

Единственным ресурсом, который мужики найти сами не могли, был хром – но артели (ковровская и муромская) хромовую руду получали по разнарядке для Белоруссии: в свое время Пономаренко, который такие электростанции в республике первым начал именно массово строить, позаботился о том, чтобы его поставщики рудой были обеспечены – что было, в силу довольно скромных потребностей, сделать не особо и трудно. Александр Васильевич в свое время очень удивился простоте решения, придуманного ковровцами: они стальную заготовку турбины обваривали лентами из нержавейки. Там все же что-то было не очень просто сделать, но ведь сделали!

Академик Винтер прервал свои размышления и прислушался: Веденеев говорил что-то новенькое.

– Проведенные исследования показали, что в прошлом году фильтрация через флютбет Кузьминской плотины резко увеличилась, к тому же наблюдается сильное его выпучивание. Причины были выяснены еще в конце двадцатых годов: грунты в месте строительства гидроузла оказались самыми неподходящими, что мы и наблюдаем. Сейчас для предотвращения этих явлений и дальнейшего размыва гидросооружения необходимо снизить подпорный уровень, но результатом этого станет остановка судоходства выше по реке по крайней мере во второй половине лета. Поэтому предлагается переместить гидроузел на три километра ниже по течению, в место, где качество грунтов много выше, и использовать уже не фермы Поаре, а более современные конструкции, например сегментные затворы. Затраты на подобное строительство по первоначальной оценке должны были несколько превысить двадцать миллионов рублей, но по доработанному проекту с применением укатанного бетона вполне возможно будет уложиться в пятнадцать, максимум шестнадцать миллионов. Вдобавок, при переносе узла подпорный уровень можно повысить с трех с половиной метров до четырех метров двадцати сантиметров, и мощность электростанции на новом месте будет не менее трех мегаватт вместо одного нынешнего.

– А что по этому поводу думают сами колхозники? – задал вопрос Винтер. – Ведь эти миллионы им платить придется.

– Должен сказать, что рязанские колхозники проявили удивительное единодушие в этом вопросе, ведь только на электроэнергии новый гидроузел окупится примерно за пять лет. Но с учетом толчка, который эта энергия даст местной промышленности, тем же колхозным промартелям, реальная окупаемость ожидается примерно за два года, и колхозы готовы к финансированию данного проекта. И не только его, колхозники уже заплатили за перепроектирование Рассыпухинской ГЭС на Мокше и теперь ведут строительство по обновленному проекту, где мощность увеличена с двух мегаватт до трех – то есть они верно оценивают важность каждого лишнего мегаватта. Причем замечу, что на Рассыпухинской колхозы полностью оплачивают строительство, а на Кузьминской все же Речфлот готов вложить до половины стоимости. При согласовании с колхозами аналогичного проекта перестройки Белоомутского гидроузла, так как в этом случае вдвое увеличится допустимый тоннаж судов, идущих в Москву. Но им для открытия финансирования работ необходимо одобрение проектов министерством электростанций.

– Тогда, я думаю, мы должны дать положительное заключение и обсуждение на этом можно закончить. Борис Евгеньевич, вы не заедете к нам в институт? Сейчас заканчивается подготовка к строительству Иркутской ГЭС, и я бы хотел с вами по некоторым деталям проконсультироваться…

В середине октября довольно сильно потеплело, однако это было для майора Ахмедова уже не очень важно: пять «кукурузников» за предыдущую неделю составили довольно подробную карту окружающих Каунас лесов. Операцию республиканское управление МГБ уже согласовало, так что осталось лишь ее начать – и кончить. По крайней мере в Каунасском районе окончательно покончить с «лесными братьями». Майор прекрасно, впрочем, понимал, что задавить получится лишь собственно бандитов, а тех, кто их поддерживает, кормит, снабжает информацией – этих придется еще долго зачищать, но вконец обнаглевших бандитов нужно уничтожить как можно быстрее. Готовясь к зимовке, они стали все чаще заниматься грабежом магазинов, да и хуторян обирать не стеснялись…

Вообще-то того, кто придумал на «кукурузники» ставить тепловизоры, нужно было, по мнению майора, орденом Ленина наградить: в ночном холодном лесу схроны были видны так, как будто бандиты там иллюминацию праздничную разожгли. А сделанные еще весной подробные фотокарты этих лесов помогли и пути к этим схронам разработать так, что вряд ли кто-то живой мимо отрядов МГБ оттуда просочится. Ну а те, кто не просочится…

Командование выдало однозначный приказ: своих бойцов беречь. Поэтому расстрелять найденные схроны термобарическими гранатами было, несомненно, самым правильным решением. Единственный недостаток этого решения заключался в том, что пленных получалось взять очень мало – но все же сколько-то врагов взять живьем выйдет, и они уже все расскажут о сообщниках в селах и городах. Потому что самые «идейные» бандиты предпочитали сидеть в схронах в тепле, а в секреты – то есть туда, где больше всего шансов остаться в живых после обстрела «термобарами» – отправляли людей маломотивированных, которые после пленения буквально с радостью и облегчением вываливали сотрудникам МГБ все, что знали.

Все отряды выдвинулись из Каунаса ранним утром – а скорее поздней ночью – чтобы одновременно взять все обнаруженные схроны. Это было сделать несложно: новенькие автомобильчики «ВАЗ-Лесник» с удобством довозили по шесть человек с необходимым грузом даже в самую дремучую лесную чащу. По тропинкам, конечно, не напролом – но когда все тропинки заранее известны…

Иосиф Виссарионович весь день был занят работой и на посторонние размышления времени у него особо не было. Лишь пару минут он утром, перед тем как принять третью таблетку, подумал, а не хочет ли его эта девочка отравить – но, вспомнив рассказы Берии, покачал головой, как бы смеясь на своими мыслями, таблетку проглотил и забыл об этом на весь день. Ну а вечером время у него появилось. И появилось время подумать и над тем, что же, собственно, делает эта странная… нет, удивительная девочка. И откуда она вообще взялась.

Лаврентий Павлович на последний вопрос ответа не знал, а вот что она вообще делает…

– Как я уже говорил, – делился с Иосифом Виссарионовичем полученными сведениями Лаврентий Павлович, – она очень сильная и выносливая. Есть свидетели, неоднократно видевшие, как она на руках таскала мужиков весом под сто килограммов, и при этом не то что не запыхивалась – она тут же делала им операции, то есть у нее даже руки не устали. Паша Судоплатов мне говорил, что никогда в жизни не видел человека, умеющего так стрелять: руки у нее при стрельбе были неподвижны как стальные балки. И она этими руками может, я думаю, не только людей оживлять, но и… обратно. Всех врачей, которых она учила запускать остановившееся сердце хитрым ударом, предупреждала, что делать так можно лишь будучи уверенным, что сердце уже не работает. Потому что таким же ударом его и остановить легко. То есть она знает, как его остановить, точно знает. И я уверен, что проделывала она такой трюк неоднократно.

– И кого же она так убивала? Голованова?

– Все наши специалисты, изучавшие ее дело, считают, что зачистку криминала в Коврове в сорок третьем она провела. То есть улик ни малейших у нас нет, да и вряд ли мы их хоть когда-нибудь отыскать сможем… но просто больше некому. Но если это она – в чем лично я вообще не сомневаюсь – то остается лишь позавидовать ее хладнокровию. Мои ребята ненавязчиво в городе народ опросили, так вот: никто не заметил, что эта Таня тогда вела себя хоть самую малость не так, как обычно. По крайней мере аппетит у нее не пропал.

– Так почему же…

– Должен заметить, что все, кого… кто в Коврове тогда был убит, были редкостными мерзавцами и по закону военного времени подлежали минимум расстрелу на месте.

– Минимум?

– Это я оговорился… но лично я бы их вообще на кол посадил. Неважно, мы сейчас о гражданке… о товарище Серовой говорим.

– О товарище?

– А вот в этом у меня сомнений еще меньше, хотя поведение ее у многих вызывает удивление. В разговорах с партийными деятелями, но лишь в разговорах наедине, она позволяет себе просто высмеивать и лозунги партийные, и решения партии или комсомола.

– Боится, что ее слова могут привести…

– Да ничего она не боится! Она в такой форме указывает, что ли, на ошибки – но тут же сама их и исправляет! Причем, например товарищ Егоров несколько раз говорил, она так исправляет, что понятно становится, что она их именно исправила, уже сильно позже. Я ведь упоминал уже, что она ничего не объясняет… товарищ Алекперов считает, что она просто опасается неверных формулировок потому что… потому что забыла, как правильно выражаться.

– Ну, насчет выражаться…

– Кстати, она вообще не употребляет бранных слов. Самое страшное у нее ругательство – это «рукожопый имбецил», и означает оно лишь то, что такого человека она учить не будет, поскольку бесполезно. И опять же, все, кого она так обозвала, себя именно рукожопыми имбецилами в дальнейшем и проявили. И товарищ Семенов отмечал, что она часто просто не знает, как что-то из химии людям объяснить правильно. Наверное, это связано с потерей памяти…

– Возможно.

– А вот что еще было отмечено, так она своих пациентов всегда доводит до здорового состояния не только физически, но и морально. Даже если человеку руку или ногу ампутировали, или даже… еще что-нибудь, она объясняет, причем так объясняет, что человек ей начинает полностью верить, что это, конечно, неприятно, но… ты не поверишь, что это – временно! И что раз уж голову ампутировать не пришлось, то все остальное будет у человека хорошо. И вот все это вместе меня… нет, не настораживает, а оставляет в глубочайшем недоумении: с одной стороны она вроде как безжалостная… ладно, а с другой – эталон заботливости. Так что для себя я решил считать так: если человек – мерзавец, ну, хотя бы с ее точки зрения, то она такого убьет и не поморщится. А если человек… даже то чтобы хороший, а просто не мерзавец – то для такого она готова все сделать, чтобы ему жилось хорошо. Николай Нилович несколько раз отмечал, что девочка специально для отдельных товарищей готовила какие-то свои эликсиры, она их называет «зелья здоровья». И предупреждала товарища Бурденко, что эти эликсиры сделаны «под болячки конкретного человека» и для других не подходят. Шапошников после них на глазах расцвел, Толбухин, говорят, тоже гоголем ходит…

– Она что, знакома с Шапошниковым и с Толбухиным?

– В том-то и дело, что нет. Но откуда-то узнала, что у них в медкартах записано… а уж что она за зелья варит – никто не знает. Химики-фармацевты пытались понять – безуспешно. И это при том, что она и рецептуры им передавала, и технологии. Но заранее и предупреждала, что у них все равно ничего не выйдет. Ту же тормозуху фармацевты вместе с ней в ее лаборатории делали, рядом стоя и все ингредиенты из одних и тех же банок с коробками беря. Так ее тормозуха работает, а то, что у фармацевтов вышло – нет.

– То есть она все же пользу для страны приносит, просто пока не может другим рассказать как это делает.

– Примерно так. А насчет Коврова сорок третьего… я уверен, я убежден, что она в состоянии убить любого человека, который ей не понравится, и никто не поймет как она это сделала. Но, на наше с тобой счастье, она считает, что мы людям пользу приносим… или, по крайней мере, приносим пользы больше чем вреда. Честно скажу: я поначалу ее довольно сильно боялся, а теперь перестал. Знаю, что мне… нам вреда она не нанесет. А если понадобится ее помощь – мы на нее можем рассчитывать даже тогда, когда рассчитывать уже не на кого…

Обдумав все, Иосиф Виссарионович пришел к удивившему его самого выводу: девочку бояться не надо. Просто потому, что если она его захочет убить – она это сделает, но раз она его не убивает, а лечит – то скорее всего убивать его и не собирается. Так что вечером он поудобнее устроился в кресле. Сев так, чтобы видеть и закрытое тяжелой шторой окно, и дверь в кабинет: ему вдруг стало интересно понять, как она войдет, минуя охрану. И просидел так довольно долго – но никто в окно не залезал и в дверь не входил. Просто вдруг сзади, с дивана, донесся знакомый голос:

– Вы меня ждете или чем-то заняты?

Сталин вздрогнул и повернулся: девушка со снежно-белыми волосами сидела на диване и смотрела на него веселыми глазами.

– Как… как вы тут оказались?

– Я же предупредила, что приду, у меня есть определенные навыки, позволяющие войти туда, куда мне надо. А сегодня мне действительно надо было сюда зайти: все же вы лишь остановились возле могилы, а мне надо вас оттуда увести достаточно далеко. Как голова, больше не болит?

– Спасибо, хорошо.

– Вот и отлично. Дайте-ка, я посмотрю на вас поближе. Как там пульс? – она почему-то дотронулась до шеи Иосифа Виссарионовича, – давление… вроде все в норме. Знаете, иногда бывает, что после регенератов давление несколько падает, но у вас, вижу, оно как у мужчины лет сорока. Но, должна предупредить, пока это всего лишь действие регенератов, а вас нужно довести до состояния полного здоровья. Вот я вам тут зелье сварила, – она откуда-то вытащила полулитровую молочную бутылку со стеклянной крышкой на защелке. – В принципе, оно и при комнатной температуре не портится, но лучше ее в прохладе держать… на подоконнике, например. Вот вам еще мерный стаканчик на пятьдесят грамм, утром как раз по такому стаканчику пейте как проснетесь.

– И это всё, что вы мне хотите сказать?

– Нет, не всё. Очень даже не всё, но пока… думаю, время какое-то у нас есть?

– Я и до утра могу легко с вами говорить…

– Значит, я где-то полчаса у вас займу. Потом пойдете спать: сон – это часть терапии. А зачем она вам сейчас необходима… Видите ли, вы, скажем, не молоды. Стариком вас тоже назвать было бы неправильно, но организм ваш сильно изношен. Позавчера инсульт случился… если я не ошибаюсь, уже не первый. Думаю, года четыре назад вы уже ощутили такое счастье.

– Ну… да.

– Первый врачи купировали медикаментозно, и у них получилось в целом неплохо. Я имею в виду, что вы живы остались, но лично я бы за такое лечение врачам руки поотрывала бы и им в задницу засунула, имбецилам недоделанным.

– А что означает это ругательство?

– Это не ругательство, а констатация факта. Имбецил – это олигофрен, но не совсем законченный. И вот ваши врачи… я неправильно, конечно, их так обозвала, но они очень многого просто не знают. Опыта у них маловато.

– А у вас, Татьяна Васильевна, опыта много?

– Зовите меня тогда просто Таня: меня при рождении так назвали.

– А в прошлый раз вы сказали, что вас зовут Тень.

– Тень – это мое официальное имя… я вам попозже все подробно расскажу, а сейчас просто времени нет, так что лучше вы про процедуру излечения послушайте. В результате плохого… нет, все же неполного излечения у вас несколько затормозилась мыслительная деятельность. Немного, но, думаю, окружающие заметили, что вы стали более раздражительным и нетерпеливым. Это – плохо, но плохо в первую очередь для вас: мозг ночью не успевает отдохнуть, вы не высыпаетесь, появляются спонтанные головные боли.

– Последние два дня я вроде прекрасно высыпался, да и голова…

– Еще раз: это действие регенерата. Укрепились стенки сосудов головного мозга, кровоснабжение его улучшилось, кислорода поступать стало больше. Но нужно еще убрать последствия предыдущего лечения, вот эта микстурка для этого и сварена. Где-то за неделю ваша голова полностью придет в норму… то есть восстановится состояние, бывшее в сорок пятом году.

– И всё?

– Нет, просто после этого можно будет заняться не только головой, но и всем остальным организмом. Вы, конечно, организм свой подзапустили, так что сделать из вас двадцатилетнего вряд ли получится – хотя я и попытаюсь. Но вот вернуть вас к состоянию лет на сорок проблемы не составит.

– Вы так интересно рассказываете…

– И показываю. Я делаю, что умею – но на Земле вообще никого больше нет, кто умеет делать хотя бы одну десятую из того, что умею я. А раз мне нужно, чтобы вы были здоровы и веселы…

– То сопротивление пациента будет бесполезно, я понял. Единственное, что я еще не понял, так это почему вы так уверены в результатах своих… действий.

– Потому что я – врач-регенератор, хотя всего лишь и второй категории.

– Реаниматор?

– Нет, реаниматор – это техник… вроде фельдшера… я потом объясню.

– Тогда последний вопрос: а почему вам нужно, чтобы я был здоров и весел?

– Это долго объяснять… но я обязательно это сделаю. В следующий раз, а сейчас мне просто уже пора идти. Я к вам загляну где-то через недельку. Нет, специально сидеть тут и ждать меня не нужно, я зайду когда вам будет удобно.

– А как я вам сообщу…

– Мне не надо сообщать, я узнаю, когда можно будет зайти. В принципе, зелья на десять дней хватит, но я постараюсь пораньше. До свидания, выздоравливайте!

Гостья встала, протянула руку к сумке, лежащей на диване позади нее («вот откуда она бутылку-то достала», – подумал еще Иосиф Виссарионович), попыталась накинуть длинную ручку на плечо – но та отстегнулась и сумка полетела в угол комнаты. Сталин проводил ее глазами – но куда сумка упала, не увидел. А повернувшись к дивану, понял, что не увидел и куда делась Таня Серова. Куда делась Тень…

Лаврентий Павлович рапорт майора Ахмедова прочитал, когда ехал с подмосковного аэродрома домой. Операция прошла в целом удачно, хотя кое-что майору не понравилось – да и товарищу Берии тоже: в двух схронах отряды МГБ явно ждали. Что, впрочем, бандитам не помогло: снайперы, вооруженные новенькими винтовками с тепловыми прицелами, работу выполнили на отлично, а вот кто виноват в потерях – это еще предстояло выяснить. И почему-то у Лаврентия Павловича не вызывало сомнений, кто именно поможет сотрудникам МГБ это выяснить…

Глава 3

Октябрь сорок девятого года в политическом плане был весьма напряженным: закончились аресты в Ленинграде. Уже самые первые материалы расследования доказали массовое воровство руководителей Ленинграда и области, но эти факты в общем-то никого особо и не удивили. Высокопоставленных воров в стране было, в армии, например, десятки генералов были за это осуждены. Но Иосифа Виссарионовича больше всего интересовали материалы расследования работы Всероссийской оптовой ярмарки, уж больно необычными и неожиданными оказались ее результаты. То, что в Ленинграде сгноили продовольствия на четыре миллиарда, само по себе тянуло на расстрельную статью, однако это было лишь вершиной экономического айсберга: в южные республики было продано остродефицитных товаров, причем за бесценок, как «не пользующиеся спросом», почти на семь миллиардов, а промышленной продукции (в том числе и сырья, в котором очень нуждались заводы и фабрики) еще на столько же. С учетом потерь на производстве, по подсчетам Струмилина, чистый урон народному хозяйству превышал двадцать миллиардов.

Иосифа Виссарионовича больше всего поразил тот факт, что устроив такое разбазаривания народного добра ленинградские руководители получили взяток всего около трех миллионов…

Берия, который в последние дни активно вмешался в расследование (второй секретарь обкома Капустин, как выяснилось, оказался британским шпионом), пришел к Сталину с докладом:

– Я тут немного Абакумову помог разобраться со шпионами. Очень интересная картина вырисовывается…

– Виктор Семенович мне еще в августе докладывал о шпионе в Ленинградском обкоме. Вам удалось обнаружить что-то новенькое?

– Кое-что – да. Там на расстрел больше двух десятков товарищей наработали: знали ведь, суки продажные, что шпиону информацию сливают, но за мелкие подачки душонки свои вонючие продали и не поморщились. Сами признались, мрази.

– Ну, что сами признались – это не доказательство.

– Доказательство. Вы уж извините, Иосиф Виссарионович, но я был вынужден использовать специальные методы допроса…

– Тем более не доказательство.

– Да не эти! Я к допросам привлек нашу девочку…

Сталин мгновенно вспомнил соответствующий фрагмент давешней беседы с Лаврентием Павловичем:

– Как я говорил, в качестве врача она вообще чудеса творит, и ей абсолютно безразлично, перед ней наш боец или немец. Она всех вылечивает, но есть один момент не совсем понятный. Она довольно много немцев – причем после того, как они выздоравливали – передавала в НКГБ. И передавала их с подробным описанием преступлений против советского народа, которые те совершали. С подробным описанием где, когда и как эти сволочи убивали и мучили советских людей. Злодеяния эти в сопроводиловках описывались так, как будто эта девочка там рядом стояла и все, что видела, записывала. А на вопрос наших сотрудников, откуда дровишки, она говорила, что немцы ей сами все подробно рассказывали…

– Что-то я не очень представляю ублюдка, подробно описывающего свои преступления, тем более маленькой девочке.

– Я тоже, да и следователи наши поначалу сомневались. Но она не просто говорила, она несколько раз следователям это показывала. По ее словам человек, отходя от наркоза, в какой-то момент становится очень разговорчив и, что особенно важно, не в состоянии говорить неправду. Просто момент это очень короток, а она мол, может его точно определить. Как – рассказать не в состоянии, да и, говорит, кто не умирал, тот просто этого не поймет. Но факт имеет место быть: человек рассказывал все и с такими подробностями, что просто диву даешься. А еще у нее и память феноменальная: она просто слушала, а на бумагу все потом переносила, по памяти. Мы проверяли: она может через сутки, а то и больше, по памяти дословно пересказать двухчасовой разговор с пятью-шестью собеседниками. Правда, говорит, что дня через три-четыре она все это полностью забывает – но если успевает что-то зафиксировать, то мы можем быть уверены, что ни малейших ошибок она не допускает. Мы позже с этими немцами поработали: все, что Серова о них нам сообщила, было правдой, причем до малейших мелочей…

– Так… а как она сама отнеслась к тому, что вы ее к такой работе привлекли?

– Не сказать, что с удовольствием. Она сказала, что теперь ей придется неделю руки спиртом мыть, чтобы от всего этого дерьма отмыться. Но еще сказала, что если этих мразей не расстреляем, то ей этим самой заняться придется…

– Но у нас смертная казнь отменена…

– Я ей это тоже сказал. Она на меня ТАК посмотрела!

– И вы, Лаврентий Павлович, ей препятствовать, как я понимаю, не собираетесь…

– Я собираюсь ходатайствовать о восстановлении высшей меры социальной защиты. Потому что это будет мерой именно социальной защиты, защиты социалистического государства, самого социалистического строя. У меня, когда я читал ее отчеты о проведенных… дознаниях, так будет правильнее это называть, волосы дыбом вставали. Много я разных мразей в жизни встречал, но таких…

– Вы можете мне дать эти протоколы? Они, как я понял, абсолютно правдивы – но, возможно, в чем-то неполны. Ведь у нее все же опыта допросов нет, она могла какие-то моменты упустить…

– Тогда буквально два слова по процедуре… дознания. Они самостоятельно подготовила список вопросов, мы с ней этот список согласовали… должен заметить, что когда я его в первый раз увидел, то подумал, что у девочки за плечами минимум двадцать лет работы в органах безопасности, но это неважно. Она подозреваемым эти вопросы задавала, фиксировала ответы… их и наши сотрудники фиксировали: велась запись допросов на магнитофон, так что все ответы записывались дважды и ошибки в них исключены. Если в ответах всплывали какие-то новые детали, то она их тут же уточняла, очень профессионально: она не просто записывала ответы, она их немедленно и весьма глубоко анализировала. В нескольких допросах мы даже не сразу поняли, чем вызваны ее дополнительные, заранее не согласованные, вопросы, но она дала исчерпывающие пояснения и уже наши специалисты, после довольно долгого анализа этих ответов, пришли к выводу, что её спонтанные вопросы тоже были весьма важны для следствия. А пару раз она эти уточняющие вопросы задавала потому что её интонация подозреваемого насторожила.

– Очень интересно… когда я смогу ознакомиться с протоколами?

– Когда угодно, я их с собой захватил. Вы не поверите, но она предупредила, что вы сами захотите их прочитать…

На самом деле Лаврентий Павлович несколько слукавил, когда рассказывал о том, как Таню Серову привлекли к следствию по Ленинградскому обкому. Просто когда он прочел рапорт о ликвидации банд в Литве, вспомнил, как из раненых вытаскивала информацию беловолосая девочка – и решил попросить её помочь в деле выяснения сообщников бандитов среди гражданского населения. Девочка по его просьбе на следующий день посетила знакомый особнячок, и там, в ответ на просьбу о помощи, сама предложила:

– Прибалтов зачистить – дело святое. Но, в принципе, не самое спешное. А вот с ленинградцами разобраться… литовцы-то только людей убивали, но убийц вы ликвидировали, а гражданские сильно напакостить пока не смогут. А вот подонки из Ленинграда убивают само социалистическое государство, и все еще продолжают это делать. Так что, если вы хотите, я с удовольствием им помешаю предаваться этому приятному для них занятию.

– Но ты же говорила, что только раненые…

– Нет, я говорила, что отходящие от наркоза. А наркоз можно не только раненым давать.

– Мне идея нравится… а кроме тебя это кто-то еще проделать сможет?

– Нет, и я не смогу объяснить когда человека нужно будет спрашивать. Но просто вопросы задать… вы только поставьте там магнитофон, чтобы их ответы записывать: я буду спрашивать быстро, времени у меня не будет много свободного, я же к дипломной работе в университете готовлюсь.

– А подождать с университетом никак?

– Никак, и причин две. Первая: мне диплом нужен, а еще нужны знания. Хотя бы для того, чтобы передавать другим людям то, что я знаю. А вторая – человечков допрашивать нужно ночью, причем желательно, чтобы они предыдущую ночь все же поспали нормально. А ночью я всяко свободна буду: в университете-то обучение в дневное время проходит.

– И когда начнем?

– Успеете к завтрашнему вечеру помещение подготовить? Я имею в виду магнитофон поставить, прочее все… думаю, что за ночь я человек по пять-шесть опросить смогу без ущерба для моей учебы. Только, я думаю, в процессе число опрашиваемых сильно возрастет, но с остальными вы и без меня справитесь. Списочек клиентов у вас есть?

– Клиентов?

– Ну не пациентами же их называть. Пациентов я всегда выпускаю живыми и здоровыми, а тут половину надо к стенке ставить. А если вдруг кто-то их расстреливать не захочет, то придется мне самой этим заняться…

– Смертная казнь в СССР отменена, ты это знаешь?

Ничего не ответила Таня, только хвостиком… то есть рукой махнула. А спустя пять дней Лаврентий Павлович с протоколами допросов приехал к товарищу Сталину…

На очередном заседании Совмина было принято два важных постановления: об организации управлений по строительству Новосибирской и Иркутской ГЭС. А еще одно постановление выпустило министерство электротехнической промышленности – о создании в Новосибирске предприятия по производству турбогенераторов и тяжелых электрических машин. Поскольку товарищ Вознесенский оказался совсем не товарищем, экономическое обоснование этих проектов докладывал Струмилин – а технические проекты было решено «дорабатывать в процессе». Потому что одно дело – принять решение, а другое – воплощать эти решения в жизнь. Ведь перед тем, как начать воплощать, нужно было создать необходимую инфраструктуру: дороги проложить, жилье для строителей подготовить, стройки энергией и машинами обеспечить.

Станислав Густавович в своем обосновании предложил на подготовительном этапе широко использовать «артельный труд»:

– Опыт Владимирской области, в теперь и Рязанской, Ярославской, Белгородской областей и Белоруссии продемонстрировал, что в части строительства жилого фонда артели проводят его гораздо быстрее и, что немаловажно, с меньшими затратами.

– А как с материально-техническим снабжением? – поинтересовался Сталин. – Тоже на артели его возложим?

– Кое-что – безусловно. Пока что именно артели обеспечивают стройки жилого фонда кирпичом более чем наполовину. Я имею в виду кирпич прессованный. И, хотя есть ограничения на его применение, в частности, из него не рекомендуется строить здания выше четырех этажей, здесь мы получим более чем приличную экономию. Единственное, о чем уже центральным органам придется побеспокоиться – это обеспечение строительных артелей автотранспортом. Но тут у нас есть определенные внеплановые ресурсы, в частности, в Германии выпуск грузовиков Опель-Блиц приближается к семидесяти пяти тысяч в год и немцы их с удовольствием нам продадут.

– Так уж и с удовольствием?

– Вообще-то им все равно, кому их продавать. Пока что в плане закупок лидирует Болгария, но, по моим прикидкам, их рынок уже близок к насыщению. По крайней мере на следующий год Болгария заключила контракты на поставку менее чем трех тысяч машин против двадцати восьми тысяч в текущем году, так что…

– Немецких товарищей поддержать… с пользой для нас будет, мы думаем, правильно. Тем более, что автомобили Газ и ЗиС расписаны уже на несколько лет вперед. А все остальное? Металл, те же трубы для воды и отопления?

– Здесь, мне кажется, придется еще одно постановление принимать. Оцинкованных труб у нас не хватает катастрофически, но их так же можно приобрести в Германии.

– То есть вы предлагаете пересмотреть планы Внешторга?

– Нет, я предлагаю разрешить закупку оцинкованных труб строительным артелям взамен на поставки в Германию определенных стройматериалов. Сейчас Германия тоже активно строится, и у них наблюдается определенный дефицит продукции древообработки. Конечной продукции: рам оконных, дверей, даже паркетной доски – а такую продукцию наши артели выпускают в значительных количествах. Так что я подготовил предложение по учреждению отдельного совместного советско-германского предприятия по торговле стройматериалами, которое будет осуществлять такую торговлю на основе полного взаимозачета. И готов внести на рассмотрение кандидатуру руководителя этого предприятия: полковник Мерзликин практически этим и занимался последние несколько лет, продемонстрировав очень неплохие результаты.

– И сколько… сколько времени мы сэкономим, если утвердим подобный подход?

– По предварительным расчетам вся необходимая структура – я имею в виду жилье, дороги, даже учреждения социальной сферы – на стройках ГЭС могут быть выстроены примерно за год. То есть основную работу по возведению ГЭС можно будет начинать в марте-апреле пятьдесят первого года. А подготовительные работы на плотинах – уже следующим летом.

– Я так понимаю, что документы, определяющие взаимоотношения управлений строительства и артелей подготовлены?

– Как руководства по работе управлений с артелями – да. Предварительные договоренности с примерно десятком стройартелей тоже имеются, в принципе они готовы приступать к работе уже с нового года и даже раньше. Им ведь тоже необходима определенная подготовительная работа чтобы к весне приступать к строительству.

– Так, проект поручения Госплану о детальном планировании работ мы, я надеюсь, тоже сегодня примем. Конкретные замечания и предложения попрошу подготовить к следующему заседанию…

Окружающие не смогли не заметить, что Сталин стал принимать решения с одной стороны более спокойно, а с другой ­ быстрее, чем раньше. Но о причинах не задумывались: страна развивалась, перспективы этого развития становились все четче, да и вопросы безопасности были в значительной степени решены. Но сам Иосиф Виссарионович просто чувствовал, что работа его стала утомлять меньше – так что получалось просто «переваривать» больше информации и решения принимать более обоснованно.

Однако некоторая тревога его не отпускала: через неделю беловолосая девушка на ближней даче не появилась, и на восьмой день после предыдущей встречи – тоже. Хотя она и говорила, что бутылки «зелья» ему хватит на десять дней…

Однако на девятый день Иосиф Виссарионович застал ее, уже сидящую в кабинете. Причем и сам ее увидел, лишь плотно закрыв входную дверь.

– Вы меня когда-нибудь до смерти напугаете своими появлениями, – в сердцах прокомментировал он свой испуг.

– Это не страшно, я вас и в этом случае оживлю. Так, давайте посмотрим, что у нас со здоровьем, – Таня слегка коснулась шеи Сталина, несколько секунд подержала его за запястье. – Все идет по плану, можно приступать и к процедуре омоложения. Но, прежде чем начать, я должна вам кое-что сказать.

– С огромным интересом вас выслушаю.

– Мне будет нужно встречаться с вами по крайней мере раз в неделю, но, откровенно говоря, мне не очень хочется сюда приходить. Во-первых, я могу случайно попасться на глаза кому-то из вашей охраны – а мне убивать хороших людей очень не хочется. Во-вторых, некоторые необходимые процедуры требуют определенного оборудования, а тащить его сюда не очень удобно. Так что нам нужно придумать, где мы сможем встречаться так, чтобы нам никто не мешал по крайней мере по несколько часов…

– А вы уверены, что это нужно мне?

– Да. Просто вы еще сами этого не знаете.

– Интересно… а вы – знаете?

– Конечно. Как я уже говорила, я врач-регенератор второй категории, и моей главной задачей сейчас является сохранения вам жизни и здоровья по крайней мере на следующие двадцать пять – тридцать лет.

– Боюсь, что у вас ничего не выйдет, люди просто только не живут. То есть живут, но редко, и со здоровьем у них в преклонном возрасте…

– Ерунда, даже мадларки в среднем живут сто сорок лет. А сервы и тем более гаверны и до трехсот чаще всего доживают.

– Кто?

– Ладно, начнем с самого начала, а то вы просто ничего не поймете. Садитесь поудобнее, разговор будет долгим… и не очень простым. Но, по моему единственно верному мнению, необходимым. Я ведь говорила, что вы не знаете, кто я.

– Серова Татьяна Васильевна, родилась третьего марта тридцатого года в деревне Некрасовка…

– Серова Татьяна Васильевна тысяча девятьсот тридцатого года рождения умерла третьего марта тысяча девятьсот сорок третьего года. Умерла окончательно и бесповоротно. А в освободившееся тело – поскольку биологическая смерть тела наступает гораздо позднее функциональной смерти мозга – была помещена энергетическая копия врача-регенератора из будущего Тани Ашфаль и самой неуловимой террористки Системы Шэдоу Бласс.

– Сразу двоих?

– Нет, просто в силу определенных обстоятельств врач превратилась в террористку. Но не в этом дело. Я пришла сюда из будущего, и это будущее столь ужасно, что единственной моей задачей… единственной моей мечтой было сделать так, чтобы это будущее никогда не настало. Оно уже не настанет… скорее всего – я тут немало уже натворить успела. Но чтобы исключить даже малейшую вероятность того, что будущее хоть немного станет похоже на то, откуда мне посчастливилось сбежать, нужно… сейчас нужно, чтобы СССР сохранился еще лет пятьдесят.

– Вы хотите сказать, что СССР может не сохраниться?

– В моей истории СССР прекратил свое существование лет через тридцать-сорок… я точнее не знаю, все же я лишь врач, а не историк. А чтобы страна не распалась – и не превратилась в колониальный придаток капиталистических стран – необходимым условием является сохранение вам жизни и здоровья. Почему – я не знаю, но обычно Решатель не ошибается.

– То есть вы хотите сказать, что достаточно меня вылечить от каких-то болячек…

– Нет. Я хочу сказать, что по расчетам Решателя для сохранения СССР необходимо, чтобы вы управляли страной еще минимум двадцать-двадцать пять лет. В моей истории вы умерли примерно через три года, и ваши, извините за выражение, наследники развалили политическое управление всего за четыре года, даже меньше. Экономическая основа еще продержалась как-то еще лет тридцать – а затем все пошло вразнос.

– И из какого же года вы к нам прибыли? – Таня отметила всю глубину сарказма с словах Сталина. – Кто там у вас заправляет, США?

– Про год я даже примерно сказать не могу. В Системе это был две тысячи триста девяностый, но у нас года считались не как здесь, с рождества Христова, а с покидания людьми Проклятых континентов. А если учесть, что к этому времени почти исчерпались запасы урана для электростанций… я лишь могу предположить, что прошло никак не меньше десяти тысяч лет. Хотя, если учитывать загрязнение двести тридцать шестым ураном… в любом случае несколько тысяч лет. Три, пять… нет, я не могу даже приблизительно подсчитать. Много. И там нет США, нет каких-то других стран. Там есть только Система… то есть будет… то есть уже никогда, надеюсь, не будет! Извините, мне вспоминать все это очень неприятно…

– Ну ладно, все страны пропали, появилась какая-то система… а вы оттуда смогли убежать, и убежали прямиком к нам. Зачем? Чтобы вылечить одного старика?

– Вовсе нет. Я вообще предполагала… надеялась попасть лет на полтораста раньше. Тогда все было бы гораздо проще, проще повернуть историю. Но – не повезло, попала в середину двадцатого века. То есть не совсем еще не повезло, сейчас еще есть шанс направить историю в правильную сторону с приемлемыми потерями. А последний шанс, в начале следующего века, он совсем уже маленький, и потери человеческие окажутся и вовсе кошмарными… ладно, сейчас моя основная задача – сохранить вам жизнь и здоровье минимально на следующие четверть века.

– И вы уверены, что это у вас получится…

– Если вы не будете особенно сильно сопротивляться, то да. Честно говоря, я хотела все проделать незаметно, как Шапошникова, Толбухина, Веденеева, других нужных людей в живых оставить…

– Насколько я слышал, что перечисленные вами товарищи и так прекрасно себя чувствуют.

– Да, и я этому очень рада. В моей же истории Шапошиков не дожил до победы над Германией, Веденеев умер в сорок шестом, Федор Иванович на этой неделе должен был умереть… Я понимаю, во все это трудно поверить, но вы в любой момент можете проверить одно: у меня не умер ни один пациент. А этим даже многие стоматологи похвастаться не могут. Вы там людей еще напрягите, пусть поинтересуются смертностью во Владимирской области…

– Я… я слышал, там смертность прилично сократилась…

– Да, практически до нуля. А еще она сократилась на всех предприятиях, куда из Коврова поставлялись эликсир бодрости и тормозуха. Я же сказала: даже мадларки живут до ста сорока лет!

– А мадларки – это кто?

– Вы хотите выслушать историю целиком?

– Я слышал насчет низкой смертности на некоторых предприятиях…и во Владимирской области… но мы считали... да, хочу услышать историю целиком. Вашу историю, я правильно понимаю?

Глава 4

Главным статистиком Советского Союза был, по мнению Сталина, Струмилин. Правда отношения между Иосифом Виссарионовичем и Станиславом Густавовичем были, мягко выражаясь, не совсем дружескими. Но Сталин Струмилина уважал как выдающегося профессионала, а Струмилин Сталина – как неплохого руководителя (и в устах Струмилина термин «неплохой» сам по себе казался наградой, большинство других руководителей государства он характеризовал чаще всего просто матерно). Периодически они ругались, причем ругались строго «по делу», а иногда, глядя на них, можно было подумать, что они вообще лучшие друзья. Однако лучше всего их отношения можно было описать, как «взаимодействие профессионалов, решающих общую задачу». Задачу решающих очень сложную, и в процессе ее решения каждый периодически думал, что второй вообще «мешает все сделать правильно» – но оба уже научились выискивать приемлемые компромиссы. Периодически Иосиф Виссарионович жалел о том, что Глеб Максимилианович так и не научился идти на подобные компромиссы – но в Госплане один человек, способный обсудить со Сталиным любые вопросы, все же остался, и пока этого хватало.

Правда хватало лишь на то, чтобы экономика хоть как-нибудь развивалась… в целом, даже неплохо (хотя Струмилин развитие характеризовал лишь как «терпимое» или, чаще, «ну, могло быть и хуже»). Но вот по части статистики ему равных не было – и Иосиф Виссарионович снова попросил «коллегу по несчастью» подготовить для него очередной статистический материал.

Сталина иногда раздражала, а иногда и смешила привычка Струмилина статистические отчеты украшать различными «срезами» и «выборками». Раздражала – потому что времени на составление таких отчетов Слава тратил гораздо больше, чем можно было бы потратить на простой анализ информации, а смешила – потому что такие «срезы» обычно никому интересны не были и демонстрировали лишь различные курьезы в рассматриваемой области. Но на этот раз – раз Сталин попросил «предоставить информацию максимально быстро» – он отчет подготовил всего за два дня. И, когда пришел с готовым отчетом, выглядел несколько… странно:

– Иосиф, ты должен меня уволить нахрен: ты обратил внимание на то, что я по работе должен был заметить еще пару лет назад. Но не обратил, потому что, скорее всего, в это в глубине души просто поверить не мог.

– Ты еще головой об стенку побейся, а голову пеплом… посмотри в пепельнице, там есть немножко, на твою голову должно хватить. Только быстрее, а как посыплешь, рассказывай, что там такого интересного.

– Как ты сам, вероятно, заметил, смертность в области сократилась невероятно сильно. Раз примерно в шестнадцать с половиной. Но, если отбросить смерти замерзших пьяниц, несчастные случаи на производстве и бытовой идиотизм…

– А последнее – это что?

– Ну, например, там мужики на костре стали выплавлять тол из снаряда гаубичного, шесть трупов разом получилось. И прочее подобное баловство с оружием. Так вот, если отбросить эти случаи, то картина получается вообще нереальной. Короче, в Ковровском районе с тысяча девятьсот сорок четвертого года, а точнее, с лета сорок четвертого, не было зарегистрировано ни одной смерти по болезни или от старости. А по области такая же картина, ну, почти такая же, наблюдается с осени сорок шестого. Теперь по разрезам: смертность, то есть падение смертности до нуля в городах и райцентрах среди взрослых почти однозначно коррелируется с появлением в населенном пункте артели инвалидов. На селе – корреляция с организацией в деревне пункта закупки кооперативной продукции ковровскими заводами, а с конца сорок шестого года – с любыми заводами области.

– Это интересно, а какие еще срезы ты исследовал?

– По детской смертности еще интереснее. И в Ковровском районе, и в области падение смертности среди школьников однозначно коррелируется с появлением комсомольских и пионерских бригад по сбору хвороста и прочих дров. А с младенческой смертностью связь несколько более сложная: она упала сразу в десять раз с появлением в райцентрах и крупных селах акушерских пунктов с автомобилями, которые делались в Коврове и, позже, в Вязниках.

– А не с появлением самих акушерских пунктов? Автомобили-то тут причем?

– Тебе рассказывать, что такое многофакторный анализ, думаю, бесполезно: я уже сколько раз пытался это объяснить…

– Не объясняй, просто на вопрос ответь.

– Сами по себе акушерские пункты, которых, впрочем, и раньше было немало, какую-то роль сыграли. Но незначительную, они дали сокращение младенческой смертности примерно десятипроцентное. Но как только там появились автомобили, ситуация поменялась коренным образом! У меня пока нет нужной информации, но есть достаточно обоснованные подозрения, что связано это с тем, что при малейших сомнениях акушерки стали рожениц отправлять в крупные города в больницы. Ведь одно дело доставить беременную на телеге, что может и пару дней занять – и другое, домчать за пару часов на автомобиле.

– Возможно ты и прав. А кто догадался акушерские пункты обеспечить автомобилями?

– Иосиф, ты просил меня подготовить статотчет, а не расследование провести. На твой вопрос пусть облздрав ответит, им даже приятно будет, что сам Сталин заинтересовался их работой. Но я одного понять не в состоянии…

– Что именно?

– Как могла прекратиться смертность у рабочих и служащих? Кстати, это отмечается не только во Владимирской области. В Молотове примерно та же картина, но лишь на содовом заводе и, в меньшей степени, на азотном. А в Сальске во всем городе смертность, причем по всем категориям жителей, упала почти в двенадцать раз. Меня это, откровенно говоря, смутило, я пробежался по разным критериям… можешь начинать надо мной смеяться, но я полностью уверен в одном: эффект проявляется настолько, что виден невооруженным глазом, во всех городах, предприятия которого находятся хоть в какой-то кооперациями с заводами Владимирщины, и самый сильный эффект замечен на заводах, в которые отправлялись препараты из лаборатории завода номер два. То есть – и я в этом уверен на сто процентов – эти эликсиры бодрости и успокоительные зелья каким-то образом не дают людям умирать.

– Ты закончил?

– Не совсем. Эта лаборатория, насколько я успел заметить, еще и бригады «скорой помощи» снабжает какими-то препаратами. Не везде, но в центральных районах России, в Белоруссии и на Урале. Так вот, отдельно по скорой помощи: за последний год бригады, снабжаемые из Коврова, не доставили в больницы ни одного будущего трупа. То есть везут вроде человека при смерти, а он в больнице на поправку идет так, как будто его не грузовик на дороге сбил, а он о диван мизинцем ноги ударился… Теперь всё. Что думаешь с этой лабораторией делать? Сейчас она держит в неумираемом состоянии чуть больше пяти миллионов человек…

– Я пока не знаю. Знаю лишь то, что лаборатория делает все, что может и больше пока сделать не в состоянии. Это я знаю точно, а вот как ей помочь производство расширить… Ты на всякий случай подумай, откуда мы можем при необходимости быстро достать несколько миллиардов на ее расширение.

– Миллиардов? Там же всего человек сто работает.

– Все хуже, чем ты это себе представляешь. Там по-настоящему работает лишь… я даже не уверен, что хватит даже пяти-десяти миллиардов, но постараюсь в ближайшее время это уточнить.

– Когда?

– Когда что?

– Когда уточнишь?

– А вот это даже я сказать не могу. Но чем быстрее ты подготовишь потенциальную заначку…

– Еще один займ?

– В Ленинграде несколько мерзавцев за неделю промотали больше, чем страна собрала с помощью займов за год. Ты задал правильный вопрос, а ответ на него будут искать уже товарищи Абакумов и…

– Лаврентий?

– Он тебя когда-нибудь убьет, если снова услышит, как ты его просто по имени…

– Не убьет, Лаврентий, как и ты, далеко не идиот.

– И считает, что на дураков не обижаются. Съел?

– Я тоже не обижаюсь.

– Ты точно когда-нибудь допрыгаешься. Спасибо, ты мне очень сильно сегодня помог… кстати, учти: есть сведения, что тебя тоже уже перевели в… как ты сказал? В неумираемое состояние. Временно, конечно, но… И это не шутка, так что лет десять тебе уже подарили. Поэтому постарайся эти лишние десять лет вести себя повежливее, договорились?

Станислава Густавовича Сталин озадачил неспроста: когда он сказал Тане, что хочет узнать ее историю, она ответила весьма странно:

– Вы все узнаете, только не сразу. Поясню как врач: сейчас вы еще не готовы эту историю целиком услышать. Просто потому, что у вас еще нет вопросов, ответы на которые вы хотели бы получить. А когда они у вас появятся… будем исходить из нормальной физиологии человека. Вы сейчас получили новую, и, в общем-то, совершенно невероятную информацию, поверить в которую для вас невозможно. Невозможно именно потому, что она не отвечает на вопросы, которые вы пока и задать не можете. А те вопросы которые у вас уже появились – они неправильные, и ответы на них окажутся информационным мусором, который забьет ваш мозг и помешает сформировать действительно нужные вопросы.

– Вы так думаете?

– Я так знаю. Я рассказала вам сказку. Вы хотите получить ее подтверждение, но подтвердить ее просите меня. Но я один раз уже дала вам информацию, в которую поверить невозможно, поэтому, получив от меня еще что-то, вы и этому не поверите. Но если вы узнаете что-то, столь же невероятное, от другого источника… которому вы уже верите, то формирование правильных вопросов у вас в голове начнется. Но… для начала задайте один простой вопрос Струмилину: ему-то вы точно верите.

– И какой вопрос я должен буду ему задать?

– Попросите его подготовить статистику по смертности во Владимирской области. Она вам тоже покажется… невероятной, но все равно она будет достоверной. У вас появятся правильные вопросы, на которые я уже смогу дать правильные ответы. Но тоже не сразу: любая информация у человека сначала попадает в так называемую кратковременную память – и эта информация не требует уточнений: она там лежит в том виде, в каком поступила. Затем – примерно в течение восемнадцати суток – мозг эту информацию перерабатывает, причем независимо от вашего желания, как-то ее структурирует и перемещает в память уже долговременную. Но как раз в процессе ее переработки у человека появляются вопросы, необходимые для того, чтобы ее поместить в долговременную память правильным образом. То есть она туда попадает в любом случае – получили вы ответы на такие вопросы или нет, но в основном она сохраняется, скажем, с некоторыми пустыми участками, требующими заполнения – и вот необходимость этого заполнения и порождает любопытство. Человек начинает искать ответы на вопросы, которые ему формирует его же собственный мозг, и когда ответы находятся, он чувствует удовлетворение. Которое, в свою очередь, позволяет ему лучше информацию запомнить. Процесс этот чисто физиологический, происходит на гормональном уровне…

– То есть мне придется ждать вашего рассказа еще восемнадцать суток?

– Восемнадцать суток после того, как вы получите статистические данные по Владимирской области. Именно тогда полученная информация у вас переработается, и вы будете задавать действительно важные вопросы, на которые вы получите полные – и очень для вас полезные – ответы. Я имею в виду, в биологическом смысле полезными. А если вы поспешите, то вашему мозгу придется копаться в куче мусора, и не факт, что он вытащит из этой кучи что-то действительно полезное. Причем уже не в биологическом, а в социальном плане. Так что мы не будем спешить, времени у нас достаточно. Международное положение… могло быть и хуже, но пока все в пределах нормы. Экономика страны развивается, население растет… недостаточно, по моему мнению, но это поправимо. Да и внутренняя политика… да, пока не забыла: по Ленинградскому обкому – там действительно половину нужно расстрелять. Но почему именно расстрелять, а не выслать, скажем, на Чукотку пасти белых медведей – это я тоже потом расскажу. Но если вы пока отмените запрет смертной казни, это будет, скажем, предусмотрительно. И чем раньше, тем лучше – чтобы у Андрея Януарьевича не возникло ненужных вопросов…

– Но один вопрос я все же задам сейчас. Вы сказали, что… простыми словами, ваша душа вселилась в тело девочки. А сколько лет было этой душе? Или на этот вопрос вы тоже ответите через три недели?

– Отвечу сейчас, и вы поймете, почему на остальные я пока не отвечаю. Когда я отправилась в последнее путешествие, мой биологический возраст – то есть возраст того моего тела – был в районе семидесяти двух лет.

– То есть вы даже старше меня…

– Намного старше, на порядок: еще я с Драконом совершила тридцать семь коротких путешествий, примерно по двадцать с небольшим лет каждое. Если посчитать все вместе, то душе, как вы говорите, получается около восьмисот пятидесяти лет, но так считать тоже неправильно. Объем памяти в мозгу человека ограничен. Он очень большой, но все же не безграничен, и мозг, когда объемы поступающей информации подходят к пределу накопления, очень ловко забывает то, что считает не то чтобы бесполезным, но не абсолютно необходимым прямо сейчас. По мнению Дракона, удерживаемый объем памяти составляет что-то в районе двух сотен лет, лично я думаю, что побольше, но не сильно больше. Так что можно считать, что душе лет так двести – двести пятьдесят. Сейчас у вас возникли новые вопросы, ответы на которые породят кучу следующих – но это как раз тот самый информационный мусор, о котором я предупреждала.

– Да… вопросов появилось много…

– И ответы на них помешают задать впоследствии действительно важные вопросы, так что перейдем к делам более важным. Я принесла новую микстуру, ее вам стоит принимать примерно грамм по двадцать пять утром и вечером. Желательно в одно и то же время, но если пропустите прием больше чем на пару часов от вчерашнего расписания, то лучше его пропустите. Два приема пропускать крайне нежелательно, если так выйдет в силу каких-то обстоятельств, вызывайте меня, я буду вечерами в общежитии университета. Пришлите кого-нибудь из охраны, только не Власика, его могут там узнать, пусть посыльный скажет, что товарищ Иванов хочет получить консультацию…

– То есть вашу историю я сегодня не услышу.

– Услышите, но лишь в кратком изложении, детали сейчас будут лишними. Когда-то, очень нескоро, родилась девочка по имени Таня Ашфаль. Ее по результатам тестирования направили учиться на врача, и спустя двадцать лет она стала не самым плохим врачом.

– Через двадцать лет?

– Да, у нас первоначальный курс обучения врачей составляет примерно двадцать лет. Потом еще пять лет примерно того, что здесь именуют интернатурой, затем общая практика и повышение квалификации… окончательно врач получает право лечить людей самостоятельно после тридцати лет обучения. Но речь не об этом.

– То есть врачом человек становится в пятьдесят…

– Квалифицированным врачом. Так вот, уже врач Таня Ашфаль по причинам сугубо личным решила стать террористкой, всерьез так решила – и целых семь лет к этому готовилась. Очень хорошо готовилась, и стала кем хотела. А так как системы наблюдения ее не видели и на записях она изображалась как смутная тень, в документах службы безопасности ее так и записывали: бледная тень. Первое слово в поле фамилии, а второе – в поле имени. Так появилась Шэдоу Бласс, записанная под этим именем во всех официальных документах.

– Шэдоу… это по-английски?

– Ну, язык, который применялся в Системе, основан, как я позднее узнала, на английском и немецком. Но это ненужные пока детали. Шэд резвилась долго, но как-то ей не повезло… в конечном итоге она попала в лапы Дракона. Дракон – это псевдоним… А еще Дракон мечтал уничтожить Систему гораздо сильнее, чем я тогда. Он мне рассказал и доказал, что мои личные причины – это лишь слабое проявление сути самой Системы. Ну и я тоже Систему возненавидела в должной степени. А потом Дракон переправил меня сюда… не спрашивайте, как он это сделал: я всего лишь врач. Впрочем, и сам Дракон не понимал, как все это работает: он-то был лишь инженером обучающих машин, но ему повезло…

– И как вы собирались уничтожить вашу систему отсюда?

– Путем изменения истории. Она уже изменилась, как только появилась я, но для гарантированного изменения нужно в историю вмешиваться по-крупному. Решатель посчитал, что самым крупным будет сохранение вам жизни – и я этим сейчас и занимаюсь. Ну и всем остальным понемножку…

– Берия думает, что документы по ядерной бомбе подготовили именно вы, это так?

– Некоторые, мы это учили в школе… в возрасте лет одиннадцати. И я да, могу самостоятельно изготовить бомбу, но как она действует – все равно не понимаю. Я у Дракона в основном учила химию, немного технологию. Еще он меня обучал… он мне очень подробно излагал свои идеи о том, как должен выглядеть правильный мир. Но я далеко не со всеми его мыслями согласна, хотя в целом… Думаю, что на сегодня вам сказок хватит. А насчет Владимирской области попросите Струмилина отчет составить, в его отчеты вы уж точно поверите. Да, кстати, он не пытался уклониться от моих оздоровительных процедур, и ему я уже точно лет десять добавила… А с вами мы встретимся здесь же через неделю, и я буду ждать предложений по организации дальнейших встреч. До свидания…

Сталин встал, чтобы проводить удивительную гостью… но так и не понял, куда она исчезла. Наверное, у них в будущем так принято, – с усмешкой подумал он, и вдруг осознал, что уже не считает то, что ему рассказала эта белобрысая девица, полный бредом…

Октябрь сменился ноябрем, прошли «октябрьские праздники». Страна трудилась, в основном не покладая рук. У Иосифа Виссарионовича появилось много вопросов к Тане, но девушка, их выслушивая, лишь улыбалась, говорила «рано еще» и продолжала пичкать товарища Сталина разными препаратами. Но на один вопрос она ответила: когда Иосиф Виссарионович поинтересовался, почему «зелья долголетия» еще не производятся для всего населения страны, она, с явно читаемой грустью на лице, сказала:

– Если бы это было возможно, то давно бы уже они делались. Проблема в том, что вручную их изготовить практически невозможно. Я училась их делать, как у вас говорят, «на коленке», семнадцать циклов: там сложные зависимости от нескольких десятков факторов, включая давление атмосферы и температуру воды в водопроводе… я эти зависимости научилась просто чувствовать. Нужна специальная и очень непростая автоматика, и, думаю, лет через десять-пятнадцать ее получится сделать. Тогда – да, все население страны препаратами обеспечим, а пока остается лишь сожалеть о тех, кто не сможет их вовремя получить. Но люди все равно все когда-нибудь умрут, так что пока нужно просто сделать их жизнь более счастливой.

– А вы знаете, как?

– Для начала достаточно обеспечить всех продуктами. На основе современных технологий.

– То есть, например, увеличить выпуск удобрений?

– И это тоже. Но что мне нравится, об обеспечении людей продуктами думает здесь очень много хороших людей, причем они не просто думают, а действуют. Я прочитала в газете, что ГЭС у Новосибирска строить начали, а потом планируют построить на Оби еще одну, Каменскую. Если обеспечить орошение Кулундинской степи, то насколько же люди станут счастливее! Десять миллионов гектаров плодороднейших полей!

Станислав Густавович по этому поводу высказался куда как конкретнее:

– Да все уже подсчитали сто раз! Мало того, что страна получит гарантированные двенадцать миллионов тонн зерна, так еще соломы пятнадцать миллионов тонн.

– Наверное, это хорошо. Из соломы будем шляпы плести?

– Можно и шляпы. Но если эти шляпы пропустить через грануляторы, то получится эквивалент примерно восьми миллионов тонн угля. В Краснодаре и на Ставрополье в котлах ТЭЦ сейчас сгорает почти пять миллионов тонн гранулированной соломы, в миллиарды киловатт-часов сам переведешь или мне посчитать? Даю подсказку: кило соломы – это киловатт-час электричества. На колхозных электростанциях столько, на больших – уже почти полтора киловатта. Это с учетом расхода на грануляторы…

– Слава, а что мешает эту Каменскую ГЭС уже сейчас начинать строить?

– В общем-то ничего не мешает. Кроме трех мелких недостатков: недостаток людей, недостаток техники, недостаток материалов. На самом деле еще один недостаток есть, но про деньги-то ты, наверное, и сам догадался?

– И как ты угадал? Но все это, конечно, лишь следствие войны… двадцать миллионов человек…

– Раз уж о людях разговор зашел… Я, когда статистику по Владимирщине готовил, обратил внимание на одну интересную вещь. То есть тогда заметил, посмеялся… а потом подумал, посчитал кое-что, постарался все поподробнее разузнать.

– Ну, делись.

– В стране мужчин очень мало осталось. По России конкретно на сотню женщин детородного возраста – шестьдесят мужчин. В Ярославской и Костромской областях – вообще жуткий провал, там один мужчина на четырех женщин. Ну так вот: на Владимирщине местные власти организовали… я даже не знаю, как назвать. Матерей-одиночек на уровне области всячески поддерживают: жилье вне очереди комфортабельное предоставляют, детей до десяти лет полностью обеспечивают продуктами, обувью, одеждой… вообще всем необходимым. Но и замужним тоже помощь предоставляют просто невероятную. Но что меня всерьез удивило, так они женщинам, которые мужа найти не могут, оказывают услуги… специфические. Помогают забеременеть, но не от мужиков, все же многие женщины с кем угодно… не будут, а… они это называют «искусственное оплодотворение». Сейчас в области уже четыре таких центра организовали, и, хотя ажиотажа в них не наблюдается, но уже довольно многие женщины их услугами воспользовались.

– Это как коров, что ли? А мужиков они для… где берут?

– Вот это меня больше всего и удивило: мужиков они берут большей частью не в области. И даже не в СССР: в Германии, например, открыто несколько центров, где мужчина за приличную плату сдают… биоматериал, в Австрии еще.

– А как…

– А потом этот биоматериал замораживают, причем всерьез так замораживают, в жидком азоте. Говорят, что в таком виде этот… материал может много лет храниться. Я к чему: в таких центрах они гарантируют, что если женщина захочет не одного ребенка родить, то все ее дети будут от одного отца.

– Я даже догадываюсь, кто все это придумал… Но где в области на это средства-то нашли?

– В основном это делается на средства, предоставляемые артелями инвалидов. Хотя – я отдельно это проверил – собственно инвалидов в артелях заметно меньше половины. Зато очень много как раз одиноких женщин…

– У тебя подробная схема функционирования и финансирования этих… центров есть?

– Пока нет, но мне самому интересно стало, как они все это проделывают, не залезая в республиканский бюджет. Все же в области только одиноких женщин, способных рожать, но не имеющих мужа, слегка за сто тысяч… восемь процентов общего населения. Я с товарищем Егоровым поговорил на эту тему, у него сейчас главной проблемой становится то, что одинокие тетки в область со всей страны переехать мечтают…

– Слава, я тебе говорил о подготовке средств на всякий случай?

– Да, миллиардов не обещаю, но уже миллионов на триста можно рассчитывать.

– Возьми из этих миллионов сколько нужно, в Госплане организуй комиссию, которая будет заниматься этим вопросом…

– Демографическим.

– Да. Людей привлекай сколько нужно, но до конца года составь программу, аналогичную Владимирской инициативе, для всей страны.

– И с каких областей ее начинать? С Костромской и Ярославской?

– Сначала программу составь, а запускать ее будем… когда поймем, что мы ее запустить сможем. И по ресурсам, и по финансам, и – тоже не забудь учесть– по медицинскому персоналу.

– Я, конечно, постараюсь, но…

– Она ничего не объясняет, а показывает… показала всем нам, как проблему правильно решать. Думаю, мы заслужим высокую честь называться полными идиотами, если эту ее демонстрацию проигнорируем. И да, по Каменской ГЭС ты мне тоже все расклады подготовить не забудь…