Семнадцатого, во вторник

Глава 1

Дима, если ты читаешь это — значит, мне не хватило смелости на откровенный разговор. Прости, что вынуждаю тебя узнать об этом на сухих страницах этого письма.

Я беременна. Мама нашла тест в моей сумке и устроила мне адский разнос. Сказала, что это позор, что мы ещё дети, что у тебя нет ни денег, ни жилья, ни будущего. Она уже оформила документы на выезд к тёте в Германию. Через две недели мы улетаем. Насовсем. Она сказала: «Если родишь — будешь одна, с ребёнком на шее, без образования, без мужа».

Я не верю, что ты бросишь. Но я… мне страшно. Боюсь, что мама права. Боюсь, что ты испугаешься, когда узнаешь правду. Но если я ошибаюсь — через неделю, семнадцатого, во вторник, я буду ждать тебя на нашей дачной станции. Весь день. С пяти утра и до последнего поезда. Если ты придёшь — мы уедем вместе. Куда угодно. В другой город, в другой мир — мне всё равно. У меня есть немного сбережений, на первое время должно хватить. Много вещей не бери — только сумку и документы. Возьми что-то своё, что тебе дорого. Нам больше ничего не понадобится.

Я тебя люблю! Люблю тебя так, что у меня внутри всё болит, когда я думаю, что мы можем потерять друг друга. Я знаю, что мы можем построить что-то настоящее — даже если весь мир против.

Но, если ты всё-же не придёшь… я пойму. Правда. Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди. Не хочу, чтобы этот ребёнок стал твоей тюрьмой. Я сама справлюсь — мама сказала, что тётя поможет с работой, с жильём. У нас будет новая жизнь. Без тебя. Но с этим ребёнком.

Но я молю всю вселенную, Дима… если любишь — приходи. Я не хочу новой жизни без тебя. Я хочу нашей общей.

Навсегда твоя, Диана.

Я перечитал письмо трижды. Каждый раз — одно и то же. Дата. Семнадцатое. Вторник.

Я закрывал глаза и пытался вернуться в тот день. Конец августа. Духота, которая висела над селом, как одеяло. Кажется в тот день мы с Пашком пошли рыбачить на озеро, но так ничего и не поймав, стали пускать по воде голыши. Или в тот день мы с Пашкой тайком пили дедушкин самогон? Или все это было в один день?

А она ждала меня на станции.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Вторник. Конец августа. Не учебный день. Я никуда не спешил. Должно быть гулял до заката или просто спасался в теньке от жары, смотрел в небо и думал, что у меня ещё куча времени, чтобы решить всё, что я хочу. А она уже решила. Она уже написала мне письмо. Она уже стояла на станции с рюкзаком и ждала.

Я сжал бумагу в кулаке.

«Я буду ждать тебя на станции. Весь день. С пяти утра и до последнего поезда».

О да, кажется я вспомнил тот день! Я встал около одиннадцати, потому что накануне мы с Пашкой далеко за полночь сидели у костра. Я вышел на крыльцо, щурился от солнца, пил чай, потом мы пошли купаться на озеро. А Диана сидела у касс, на той самой станции, откуда я приехал вчера и куда пойду завтра утром. Я проходил мимо того здания десятки раз за то лето. Должно быть и в тот день — тоже.

Мог ли я зайти? Мог. Мы часто покупали в станционном магазине газету для моего дедушки. Я просто не знал, что надо зайти…

Видела ли она меня в тот день? А если видела, что подумала?

— Диана… Господи, через что тебе пришлось пройти…

Я разгладил смятую минутой ранее бумагу, медленно и осторожно, как будто касаясь её руки, что старательно выводила ручкой каждую букву этого письма. Думаю она писала ночью — сужу по неровным строчкам, по тому, как нажим усиливался к концу фразы, будто она боялась, что не успеет. Написала и отдала подруге, потому что побоялась отдать его лично.

А я в тот день — в тот самый вторник — сидел у озера, пускал камешки по воде и думал о том, какое оно, это лето, бесконечное…

***

Поезд должен был отойти через сорок минут. Я пришёл заранее — привычка, выработанная годами.

Семнадцатое августа. Вторник. Она ждала меня на этой же станции пятнадцать лет назад. Рюкзак, документы и угасающая надежда, которой не суждено оправдаться…

Я стоял у расписания и смотрел на строку: «Маршрут 002Э: Москва — Владивосток. Прибытие 07:45». Мой поезд. Моя жизнь, которую я выстроил за эти годы. Работа, квартира, привычный ритм, в котором не было места прошлому.

Я подошёл к кассе и положил на стойку билет, уже немного потёртый по краям.

— Доброе утро.

И вовсе это утро не было добрым…

Эта дежурная фраза выскользнула из моих уст сама собой, как монета из надорванного кармана.

Как точно, но одновременно расплывчато, мы порой говорим о природе вещей: о бессмысленности рождающей новый смысл — иной, искажённый. Но именно этот контраст — ничего не значащая для меня фраза и значение, которое она должна в себе нести, — сейчас принесли мне озарение.

Я наконец понял истинную причину, по которой Гэндальф тогда “вскинул брови” (знаменитый момент из повести Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно»). Для Бильбо Бэггинса «доброе утро» было лишь ширмой от неловкости, но для Гэндальфа — настоящим заклинанием, которое либо творит реальность, либо оскорбляет её своим равнодушием. Произнося эти слова без чувств, хоббит словно говорил ему: «Твоё присутствие не имеет для меня значения». Именно «такой» Маг и услышал эту фразу. Его реакция до этих пор казалась мне преувеличенной, надуманной, притянутой за уши, но, как говорят — «дай времени время», — теперь я понимаю.

— Я хочу вернуть этот билет и взять другой — на ближайший поезд до Саратова.

Кассирша — женщина лет пятидесяти с усталым лицом и наклеенными ресницами — взяла билет, повертела в руках.

— Вернуть билет до Владивостока? — переспросила она, поднимая брови. — Так через сорок минут же поезд. Успеваете ещё.

— Я знаю. Я не поеду.

Она пожала плечами, принялась стучать по клавишам, что-то бормоча под нос про комиссию и сроки возврата денег. «Только сидячие места», — сказала Кассирша. Меня это устроило.

Новый билет лёг в ладонь. Тонкий бумажный прямоугольник. «Отправление 09:15. Тринадцатый вагон, место 17В». Пять часов пути. Всего пять часов — и я буду в городе, где вырос. В надежде вывести родителей на откровенный разговор, может быть мама Дианы с ними связывалась.

Я отошёл от кассы, сунул билет в карман куртки, рядом с письмом, и сел на жёсткую металлическую скамью. Из ближайшего торгового автомата периодически доносился аромат дешёвого кофе. И вот, я уже смотрю на перрон и глазами провожаю состав до Владивостока: зелёные вагоны в потёках, с запотевшими стёклами.

Полтора часа спустя я уже был в поезде. В абсолютно пустом вагоне — старом, дребезжащем, с продавленными сиденьями, запахом дешевого парфюма и пивных дрожжей. Открыл форточку, занял своё место и наблюдал, как за окном тянулись поля, редкие берёзовые рощи, маленькие станции с облупившимися вывесками. И стук колёс — монотонный, убаюкивающий — отмерял минуты моей дороги домой.

Поезд шёл на юг. За окном становилось теплее, небо светлело, поля сменялись оврагами и холмами. Я смотрел на знакомые пейзажи и чувствовал, как время начинает течь иначе. Пятнадцать лет сжались в один день. А тот самый вторник — в бесконечность. Я мысленно пытался разорвать ткань пространства-времени, чтобы оказаться тогда там, на станции, но получалось только представить будто наблюдаю за Дианой со стороны. Молодая девушка со светло-русыми волосами, собранными в хвост, с потёртым рюкзаком за спиной. Она сидит на той же неудобной железной лавочке у кассы, и поглядывает на часы. Солнце поднимается всё выше, тени становятся короче. Она встаёт и осматривается, переминается с ноги на ногу, поправляет лямку, смотрит на рельсы. Ждёт.

Поезд замедлялся, подходя к очередной станции. Объявили название, и я вздрогнул. Знакомое.

«Сосновка», остановка 15 минут.

Пару раз за каникулы родители забирали меня в город: седьмого июля, на день рождения Мамы, и еще раз для подготовки к новому учебному сезону — одежда, обувь, учебники и канцелярские принадлежности. И в каждую из таких поездок, именно на этой станции мы с Мамой и Папой выходили за мороженым. Как-то раз Мама даже призналась мне, что это их с Папой старая традиция. Ведь именно здесь, выйдя за мороженым на станцию, они впервые поцеловались. Я не знал, верить ли ей. Теперь понимаю — врать ей было не к чему.

Поезд тронулся дальше и я прислонился лбом к стеклу, продолжая ловить сигналы из прошлого.

Мы всегда жили в разных городах — я, Диана и Света. В том и была странность нашей дружбы: мы встречались только летом, в деревне, куда нас отправляли на каникулы к бабушкам и дедушкам. Пашка же жил там круглый год, в своём доме с покосившимся забором, где на крыльце вечно была натянута бечёвка, на которой вялилась пойманная им в пруду рыба. С самых малых лет я сдружился с Пашкой, будучи еще дошкольниками. В один год приехала Света, с ней мы тоже быстро нашли общий язык и она стала приезжать каждое лето. Так и дружили втроём: я, Пашка и Света. Когда нам стукнуло четырнадцать, в село приехала Диана.

Дом Дианы оказался аккурат напротив моего. Мама привезла Диану на машине, прямиком из Самары — города ещё более далёкого, чем мой. Помню как сейчас: белое платьице, светло-русый хвост выбивается из-под кепки — она поправляет его, когда ветер путает пряди; на лице — блеск для губ, которые сложились в лёгкую улыбку; сияющий взгляд с лёгким прищуром, за спиной — огромный зелёный рюкзак. Бабушка её встретила, как родную, хотя они, должно быть, виделись всего раз в год, если не реже.

— Внученька! — запричитала баба Маша. — Какая же ты у нас красавица выросла!

Диана ринулась в бабушкины объятья и засмеялась — громко, заливисто, и этот смех я запомнил на всю жизнь. Таким смехом смеются люди, которые умеют радоваться даже мелочам.

Сперва с ней общалась только Света, долгие годы мечтавшая о девичьей компании в оппозит нашей, мальчишеской. Её можно понять — у нас были свои шуточки, свои секретики, ей этого не хватало. Но когда общение Светы с нами почти полностью прекратилось — мы с Пашкой от скуки решили поиграть в разведчиков и начали шпионить за девчёнками. В конце концов нас раскрыли. Диана без стеснений пришла к моему участку, чтобы обсудить, что это такое происходит. Попросила мою бабушку меня позвать, а та пригласила её в дом на чай.

Бабушка постелила свежую тканевую скатерть и достала из буфета конфеты-подушечки в сахарной обсыпке. «Для гостей», — сказала она строго, когда я удивлённо поднял бровь. «Девочка ведь к нам в первый раз пришла». Я хотел возразить, что это не «гость», а “засланец”, пришедший разбираться из-за нашей глупой игры, но бабушка посмотрела на меня так, что я промолчал.

Диана села за стол и смотрела на чайную ложку, которую крутила в пальцах. Она не улыбалась, но и не хмурилась — просто ждала, когда бабушка уйдёт. И когда та наконец вышла на крыльцо, прихватив спицы для вязания, Диана подняла на меня глаза. Они были тёмными, почти чёрными в полумраке кухни, но взгляд был беззлобным и скорее любопытным — чего я вовсе не ожидал.

— Как зовут?

— Паша. То есть Дима! Меня зовут Дима, а Паша — это мой друг…

Бывает же такое, ляпнешь — и сиди, красней…

— Понятно. Зачем вы за нами следили? — спросила она прямо. Без обиды, без претензии, будто спрашивала о погоде.

Я замялся, делая вид, что рассматриваю узор на скатерти.

— Мы не следили, — наконец ответил я. — Мы… охраняли.

Диана фыркнула. Не зло — скорее удивлённо.

— Охраняли? От кого?

— От хулиганов.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто пыталась понять, пошутил я или говорил на полном серьёзе. Потом перевела взгляд куда-то в окно, и я увидел, как в уголках её губ дрогнула улыбка — едва заметная, почти неуловимая.

— Хулиганов? — повторила она, приподняв брови. — Понятно.

Диана отхлебнула чай, взяла в рот конфету и наступила тишина. Я слышал, как за окном стрекочет кузнечик и как бабушка постукивает спицами на крыльце. Диана допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и вдруг сказала:

— Спасибо за чай. И за охрану.

Она встала, поправила юбку и направилась к двери. На пороге обернулась и посмотрела прямо на меня — так, что я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

— Если хотите узнать что-то про нас — просто спросите. Мы не кусаемся. Ну, во всяком случае, Света точно не кусается.

И вышла. А я остался сидеть за столом с полной кружкой остывшего чая перед носом, слушая, как бабушка на крыльце что-то приветливо бормочет Диане вслед.

Оставшись один, я взял её чашку, ту, что с позолоченным ободком, «для гостей»; водил пальцем по краю, и думал о том, что эта девочка — с тёмными глазами и колючими вопросами — оставила во мне что-то, чего не было раньше. Какое-то странное, щекочущее ощущение, похожее на предвкушение. Будто что-то должно было случиться — обязательно должно было, — и это «что-то» начиналось прямо сейчас, с этой минуты, с этого разговора.

С тех пор всё изменилось. Не сразу, не резко — как вода, которая подтачивает камень — незаметно, но неумолимо.

Исчезла былая игра в разведчиков — теперь я, подчиняясь той же неумолимой силе, искал лишь одну встречу, одну улыбку. Сперва под тем предлогом, что я так и не узнал её имени, во время чаепития. Но тогда я подгадал неудобный момент — ей нужно было помогать бабушке на огороде и диалога не сложилось. А после — я рыбачил на озере, как вдруг увидел её, идущую по тропинке на другом конце пруда, взял да и помахал ей. Она сначала удивилась, потом ответила коротким взмахом руки и направилась ко мне. Про рыбалку, стало быть, я, разумеется, тут же и забыл, зафиксировав рукоять удочки тяжелым камнем.

Я предложил Диане раскладной стул на котором сидел, а сам шлепнулся на сухой травянистый выступ. Беседа началась с повседневных пустяков, но быстро перетекла в откровенный разговор о жизни. Мы настолько углубились в него, что пришли в себя только от оглушительного:

— Диана-а-а! Домо-о-ой!

Диана было подорвалась бежать, но на моё предложение: «Давай вместе», — она ответила согласием, после чего ответила бабушке протяжным:

— Иду-у-у!

Я взял снасти в обе руки и мы пошли в сторону дома. У калитки она, внезапно, быстро и легко меня приобняла, пока я стоял как истукан со снастями в руках, а после бросила:

— Вот видишь, не так уж страшно.

Когда лето подошло к завершению, и пришла пора разъезжаться по городам — я вдруг понял, что не могу без неё, что мне не хочется прекращать общение. И как Диана меня научила — просто прямо озвучил ей свои мысли по этому поводу. Так мы и придумали обмениваться письмами.

Первое письмо я написал уже через две недели после начала учёбы. Писал о том, как идёт дождь в моём городе, о том, что сдал самостоятельную по алгебре, и о том, что скучаю по лету. Не по людям — по лету. Я боялся написать «скучаю по тебе», поэтому писал о погоде, о деревьях, о запахе листвы. Наивно, глупо, но это было честно.

Ответ пришел уже в начале октября. Кажется, именно тогда я и приобрёл эту свою привычку — ежедневно заглядывать в почтовый ящик. Конверт пах её парфюмом — тем, который я запомнил ещё по лету. Я открыл письмо дрожащими руками и прочитал:

Дима, я так рада, что ты написал! Дождь у нас тоже идёт — третий день, кажется, мы скоро уплывём. Бабушка говорит, что в этом году урожай будет плохой, но я думаю, что дело не в дожде, а в том, что мы не умеем ждать, срывая ягоды ещё не напитавшиеся солнцем. Я скучаю по лету, но, если честно — по всем вам, ребята. По тебе, по Свете, по Пашке. Напиши ещё, когда сможешь. Я буду ждать!

Я тогда перечитал это письмо раз двадцать. Особенно последнее: «Я буду ждать». Сейчас же эта фраза, которую я вспомнил, больно уколола куда-то в грудь, отзываясь медленным сердцебиением и тяжелым дыханием.

На следующий год, когда нам уже было по пятнадцать, мы с Дианой смелее шли в контакт, часто обнимались на прощание, могли задремать в обнимку у телевизора. Еще через год гуляли держась за руки, а под конец лета — случился наш первый поцелуй.

В тот вечер мы сидели у костра прямо на земле, подстелив брезент и опираясь спинами о бревно. Общались, жарили на огне хлеб и пили домашнее вино, которое Пашка поставил сам еще в прошлом году. Я был приятно пьян. Надя с Серёгой и Пашкой резались в карты, а я смотрел Диане в глаза, увидел как она смотрит на мои губы и подумал — была не была. Большую часть пути между нашими губами я прошел сам, но последние десять процентов были за Дианой. Она прошла их сама, почти незаметно, но я почувствовал это движение вперёд, эту готовность, которая говорила громче любых слов.

Первое прикосновение было недолгим — как осторожная проверка, как пробный глоток, после которого я отстранился.

Она улыбнулась, чуть смущённо, и я уже открыл рот, чтобы сказать что-то — глупое, неловкое, чтобы заполнить эту тишину. Но Диана не дала мне договорить. Она резко подалась ко мне, пытаясь продолжить поцелуй, и я не успел среагировать — её губа с размаху ударилась о мой подбородок, о самый край челюсти. Я услышал тихий вскрик, она отшатнулась и прижала пальцы к губе.

— Больно? — спросил я, испугавшись.

Она убрала руку и посмотрела на неё. На подушечке пальца осталась маленькая алая капелька. Диана посмотрела на неё, потом на меня — и вдруг рассмеялась. Громко и раскатисто.

— Какой же я дурак!

— Ты? Это я испортила наш первый поцелуй! — Она всё ещё смеялась, но в голосе звучало что-то другое. Может, нежность. Может, счастье.

— Надо было просто сидеть и ждать! Но я хотела ещё! Так сильно хотела, что не рассчитала.

Я взял её за руку, отвёл пальцы от губ и посмотрел на ранку. Маленькая, почти незаметная, но на нижней губе — у самого краешка, там, где кожа тоньше всего. Капелька крови уже застыла, и я аккуратно стёр её внешней стороной указательного пальца.

— Ничего ты не испортила, — сказал я. — Это лучший первый поцелуй в моей жизни!

Она перестала смеяться. Посмотрела на меня серьёзно, и в её глазах я увидел то, чего никогда не видел раньше. Доверие. Беззащитность. И то самое чувство, которому мы оба боялись дать имя.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Правда, — ответил я.

Она приобняла меня, обхватила мою ногу своими, уронила голову на грудь, крепко прижалась к ней ухом и слушала как трепещет моё сердце, улыбаясь той самой улыбкой, которая потом снилась мне сотни ночей.

Та лопнувшая кожа на губе затянулась небольшим шрамиком — белой ниточкой, которую можно было разглядеть только вблизи, когда она улыбалась. И каждый раз, когда я смотрел на него, я вспоминал ту ночь. Запах вина, её смех, её губы. Этот шрамик стал нашей тайной, нашим знаком, который никто, кроме нас, не замечал. Я любил его. Любил её. И думал, что так будет всегда.

В семнадцать лет нас уже называли парочкой. Тогда и произошли — те самые пять ночей.

В памяти они слились в один миг, но если прищуриться и всмотреться, каждая из них проступает с особенной, только ей присущей фактурой. Первая была неуверенной, скомканной, полной шёпота и вопросов, на которые мы боялись отвечать. Именно тогда мы и нашли то самое место, «наше место», на вершине холма. Там мы впервые заговорили о будущем, о нашем будущем, и я держал её руку так сильно, будто боялся, что она растворится. Вторая — когда мы впервые остались на ночь у Пашки в сарае, притащив туда одеяла и керосиновую лампу. Дождь барабанил по жестяной крыше, и мы лежали, слушая этот ритм, и теперь уже я считал удары её сердца, прижимаясь ухом к груди. Третья — самая тихая, самая светлая — мы просто лежали на скошенной траве, смотрели на звёзды, и я рассказывал ей о том, как в детстве боялся темноты. Она смеялась и гладила меня по голове. Четвёртая — жаркая и полная почти звериной близости, от которой у нас обоих кружилась голова и сбивалось дыхание. Тогда я впервые увидел её обнажённой, при свете луны, и мне показалось, что ничего прекраснее в мире нет и не будет. Пятая — можно сказать прощальная, тогда Диана расчувствовалась тому, что лето кончается. Что скоро разъедемся. И я помню, как она плакала у меня на плече, а я гладил её волосы и обещал, что напишу, приеду на Новый Год, что мы не расстанемся. Глупые обещания. Я в них верил. И она, кажется, верила тоже. Или хотела верить.

Поезд приближался к городу.

За окном мелькнули первые пригороды. Покосившиеся деревянные дома, заборы, увитые хмелем, сараи с шиферными крышами. Наконец, показались родные панельки. Где-то среди этих улиц — мой старый дом, где до сих пор живут родители. В полукилометре от него — школа, где каждый коридор знал меня и мои глупые проделки. Еще в трёх остановках университет, где на последнем курсе, я впервые поцеловался с кем-то кроме Дианы.

Ну как поцеловался — та девочка сама на меня набросилась, на вечеринке по случаю получения дипломов. Я даже не знал её имени, ведь она была не с нашего потока. Но, наверное, и я, отчасти, виноват: спровоцировал. Мне тогда хотелось казаться раскованным и свободным. Такая атмосфера сама по себе подталкивает людей на необдуманные поступки. В общем, всё закончилось тем, что она, видимо, перенервничала, напилась, и мне пришлось буквально тащить её домой на себе. Хотя бы адрес смогла назвать сразу и безошибочно… Бесчувственное тело принял недовольный отец в семейниках, после чего пяткой захлопнул перед моим носом дверь, даже не поблагодарив. Впрочем я его понимаю… Он был озабочен состоянием дочери, да и сомнительная это была обстановка. Впрочем имени её я так и не узнал, ведь попыток продолжить общение она больше не предпринимала.

Наконец поезд замедлился, дал протяжный гудок, и я услышал, как объявили название станции. Мой город. Родной. Забытый. Вагон качнулся и остановился. Двери открылись с шипением, погружая меня в привокзальную суету.

Я сделал несколько шагов, затем оглянулся. И вдруг — шум сменился тишиной, в которой зазвенело эхо прошлого. Навстречу шла девушка со светло-русыми волосами — и на мгновение сердце замерло. Но она повернула голову, и я увидел, что это не ты. Разумеется, не ты.

Кто-то привёл меня в чувство, наскочив колесом чемодана прямо на край кроссовка. Я дёрнулся, отступил в сторону, и суета вокзала снова обрушилась на меня: голоса, объявления, детский плач, лязг тележек. Всё как обычно.

Я вышел на привокзальную площадь и остановился. Дышал. Смотрел на облупившийся фасад старого кинотеатра, на ларьки с квасом; на тополя, которые стали выше, но всё так же роняли “белую метель” в июне. Родной город, в котором я вырос. И которого больше не знал.

— Ну что, — сказал я вслух. Себе самому. — Я здесь.

Слова повисли в тёплом воздухе, никем не услышанные. И я сделал первый шаг за территорию вокзала. И в этом шаге были: сожаление, надежда, страх; и тихое, упрямое желание — найти её. Найти ответы. Найти себя.