Семнадцать минут до моря

Глава первая. Место у окна, которого никто не просил

«До моря можно дойти за семнадцать минут. Гораздо труднее — сделать один шаг навстречу человеку, который всё это время тебя ждал».

— prosto

Глава первая. Место у окна, которого никто не просил

Если сесть у окна и держать учебник раскрытым на нужной странице, люди почти всегда решают, что ты занят.

Это не делает тебя невидимым. Невидимость вообще переоценена: невидимого начинают искать, а потом обязательно находят в самый неподходящий момент. Гораздо полезнее выглядеть человеком, которого уже заметили и признали неинтересным.

К началу второго года старшей школы я овладел этим искусством настолько, что мог бы преподавать факультатив.

За окном класса 2-Б Ономити спускался к морю черепичными крышами, проводами и лестницами. Между домами блестела узкая полоса пролива. По ней полз паром — белый прямоугольник на синем фоне, будто курсор загрузки, который никогда не доходил до ста процентов. Апрельский ветер заносил в окно лепестки сакуры. Один прилип к полю моей тетради, и я осторожно сдвинул его на край.

На доске Окабэ Гэнта писал огромными буквами: «РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ОБЯЗАННОСТЕЙ». Писал он так, словно объявлял мобилизацию.

— Внимание, класс! — рявкнул он, хотя до ближайшей парты было полтора метра. — Наш второй год не должен пройти бесследно!

— Мой первый прошёл с тройкой по химии, — сказала Хосино Нацуми. — След остался в личном деле.

Класс засмеялся. Окабэ не дрогнул.

— Тем более! В этом году мы создадим нечто, чем будем гордиться!

— Можно создать тишину? — спросил Нарусэ Сота у меня за спиной.

— Для этого придётся устранить Окабэ, — ответил я, не оборачиваясь.

— Фудзисима сегодня опасен.

Мы дружили с Сотой по принципу соседних заключённых: слишком долго сидели за одной партой, чтобы не начать обмениваться контрабандой. Он давал мне списывать физкультуру, то есть отмечал присутствие, пока я относил аппаратуру клубу радиовещания. Я объяснял ему литературу словами, которые помещались в сообщение. Этого хватало.

Перед доской стояла Амамия Сиори — староста нашего класса, первая по общему рейтингу и, если верить коридорной статистике, самая красивая девушка школы. Статистика была неофициальной, но собиралась с пугающей добросовестностью.

Амамия не требовалось повышать голос. Когда Окабэ наконец вдохнул, она подняла ладонь, и гул осел сам.

— Речь идёт о культурном фестивале в сентябре, — сказала она. — Классный руководитель просит определиться с форматом до конца месяца. Предложения можно высказывать без предварительной записи. Но по одному.

Она говорила так, будто даже хаосу заранее выдали номерок.

Предложения посыпались обычные: кафе с горничными, дом с привидениями, тир, фотозона. Кафе отвергли из-за санитарных правил, привидений — потому что 2-А уже застолбил их в прошлом году, тир — после того, как Курода-сэнсэй молча посмотрела на Окабэ поверх очков.

Я перевернул страницу учебника. На экране телефона под партой висел незаконченный фон: пустой класс после заката, ряды столов, золотой свет, полосы теней. В любительской визуальной новелле, для которой я его рисовал, здесь должна была появиться героиня и сообщить игроку, что город закончится через три дня.

В реальном классе героиня была занята составлением списка.

— Интерактивный маршрут, — сказал кто-то у окна.

Я не сразу понял, что голос принадлежал Амамии.

Она повернулась к классу, держа мел двумя пальцами.

— Не одна комната, а несколько точек в школе. Посетитель получает историю и выбирает, куда идти дальше. Можно использовать звуковые записи, фотографии города, актёрские сцены. В финале разные маршруты сходятся.

— Квест? — оживился Окабэ.

— Если назвать это квестом, ты предложишь спрятать ключ в кабинете химии.

— Уже предложил мысленно.

— Поэтому я сказала «интерактивный маршрут».

В классе зашевелились. Идея была достаточно необычной, чтобы заинтересовать, и достаточно туманной, чтобы никто не представлял объём работы. Опасное сочетание.

— Нужен сценарий, — заметила Хосино.

— И приложение, — донеслось с заднего ряда.

— И человек, который потом объяснит директору, почему посетители заблудились в подсобке.

Амамия записывала требования. Её почерк был ровным, как печатный шрифт. На слове «сценарий» мел на секунду остановился.

Я заметил это только потому, что привык замечать моменты, когда картинка зависает.

— Фудзисима, — шепнул Сота. — Ты же в игры играешь.

— Потрясающая логическая цепочка.

— Значит, знаешь, как делают выборы.

— Обычно я выбираю «остаться дома».

— Подходит для секретной концовки.

Я пнул ножку его парты, и он отстал.

К концу классного часа идею приняли большинством. Никто не спросил меньшинство, как оно планирует выжить. Амамия распределила первичные задачи, Окабэ объявил себя «главным по моральному наступлению», Хосино — «человеком, который не даст моральному наступлению потратить бюджет». Моего имени на доске не было. Мир оставался устойчив.

После звонка я дождался, когда коридор проглотит основную толпу, сложил тетрадь и потянулся за сумкой.

— Фудзисима-кун, у тебя есть несколько минут?

Мир оказался дешёвой декорацией.

Амамия стояла у соседней парты. Вблизи она выглядела не менее безупречно, что казалось почти невежливым: гладкие чёрные волосы до плеч, аккуратная лента у воротника, спокойные тёмные глаза. На школьных фотографиях вокруг неё всегда оставалось чуть больше пространства, чем вокруг остальных. Люди инстинктивно не хотели портить композицию.

— Смотря сколько в твоём понимании несколько.

— Семь.

Я посмотрел на часы.

— Почему семь?

— Пять прозвучало бы как неправда. Десять — как угроза.

Первый сбой в образе идеальной старосты: у неё, оказывается, было чувство юмора. Очень сухое и хорошо спрятанное.

— Хорошо, — сказал я. — Семь.

Она села на стул перед моей партой не боком, как обычно садятся для короткого разговора, а прямо, будто пришла на собеседование. Положила на стол тонкую синюю папку.

— Мне нужен человек, который поможет написать ветвящийся сценарий.

— Сота тебе всё рассказал?

— Нарусэ-кун сообщил, что ты «прошёл столько визуальных новелл, что должен государству налог на альтернативные жизни».

— Я пересмотрю условия нашей дружбы.

— Но я спрашиваю не поэтому.

Она открыла папку. На первой странице был распечатан текст. Я узнал заголовок раньше, чем успел прочитать.

«Город, который забыл море». Глава двенадцатая. «Утро после несохранённого дня».

В животе стало холодно.

Три года назад я выкладывал этот роман на маленьком сайте под ником N-0. Писал по ночам, не перечитывал комментарии и бросил за две главы до финала. В школе об этом не знал никто. Даже Сота считал, что я только рисую фоны и спорю на форумах о концовках.

— Откуда это у тебя?

— Из интернета, — ответила Амамия.

— Я вижу.

— Тогда вопрос, вероятно, означает другое.

— Почему оно в синей папке?

— Потому что красная занята сметами.

Я уставился на неё. Она выдержала паузу и закрыла папку ладонью.

— Фраза на твоей контрольной по современной литературе, — сказала она тише. — «Люди думают, что море повторяется, потому что волны похожи. Но вода каждый раз другая». В романе было почти то же самое.

— Это не доказательство.

— Нет. Поэтому я проверила даты публикаций твоих рисунков под ником N-0. На одном фоне осталась подпись. Потом нашла старый профиль, где автор поблагодарил художника тем же ником. Сам себя ты благодарил довольно сдержанно.

Я захотел спросить, не собирается ли она после школы работать следователем. Но язык присох к нёбу.

— Ты потратила на это время?

— Да.

— Зачем?

На этот раз её ответ не был готов.

За открытым окном кто-то на спортивной площадке свистнул. В классе пахло мелом, нагретой пылью и сладким хлебом из автомата. Амамия посмотрела не на меня, а на распечатку под своей рукой.

— Мне нужно было убедиться, — сказала она.

— В чём?

— Что человек, который написал этот текст, существует.

Семь минут истекли. Я видел, как секундная стрелка пересекла цифру двенадцать, но не напомнил.

— Это плохой роман, — сказал я.

— Местами.

Я невольно поднял взгляд.

— Ты должна была возразить.

— Зачем? В восьмой главе диалог в больнице невозможно читать без желания закрыть страницу.

— Тогда почему ты распечатала двенадцатую?

— Потому что иногда одна хорошая глава важнее семи плохих.

Её пальцы сжались на краю папки. Совсем немного. У идеальной Амамии были коротко остриженные ногти и маленькая белая полоска шрама на указательном пальце.

— Этот роман помог мне пережить один очень трудный год, — произнесла она. — Я не говорю это, чтобы ты чувствовал обязательство. И не собираюсь рассказывать кому-либо, если ты откажешься. Но для маршрута нужен не человек, который знает игры. Нужен человек, который умеет написать место так, что туда хочется вернуться, даже если там было больно.

Любой нормальный человек поблагодарил бы её. Или спросил, что случилось в тот год. Или хотя бы перестал держаться за лямку сумки так, словно она могла вытащить его через потолок.

— Я не закончил роман, — сказал я.

— Я заметила.

— Значит, у меня проблемы с финалами.

— У нашего маршрута финал в сентябре. Есть точная дата. Возможно, это поможет.

В дверях что-то грохнуло.

— Нао! Ты опять решил уйти без меня, бессовестная тихоня?

Хината Араи появилась в классе вместе с ветром, шумом и запахом апельсиновой газировки. Спортивная сумка висела у неё на одном плече, короткий хвост растрепался после тренировки, на колене белел пластырь. Она остановилась, увидев Амамию напротив меня.

Её взгляд мгновенно прошёл путь от синей папки к моему лицу и обратно.

— О, — сказала Хината. — У вас тут тайный совет красивых и бесполезных?

— Тогда почему ты пришла? — спросил я.

— Услышала слово «красивых».

Амамия поднялась.

— Араи-сан, добрый день.

— Мы учимся на одном этаже второй год. Можно просто Хината. От «Араи-сан» у меня возникает желание заплатить налоги.

— Хорошо. Хината.

Амамия произнесла имя осторожно, как слово на иностранном языке. Хината моргнула: она привыкла, что формальность либо сопротивляется, либо ломается, но не складывается так быстро.

— А ты, значит, Сиори, — решила она. — Так что вы делаете?

— Амамия вербует меня в фестивальный проект.

— Сиори, — поправила Хината, будто это она только что получила разрешение. — И ты согласился?

— Я ещё не ответил.

— Отлично. Отвечай «нет», и пойдём. В «Синей двери» остался лимонный кекс. Мама сказала не хранить его для тебя, поэтому я храню.

Амамия взяла папку, но не убрала её.

— Две встречи в неделю, — сказала она. — Остальную работу можно выполнять дома. Твои увлечения не пострадают.

— Его увлечения не могут пострадать, — фыркнула Хината. — У них полоска здоровья длиннее, чем у него.

— Ты хорошо знакома с его увлечениями?

— Я знакома с его затылком, пока он ими занимается.

Воздух между ними ещё не стал колючим. Пока он только проверял, стоит ли.

— Это временно, — сказала Амамия. — До фестиваля.

— Всё временно до тех пор, пока кто-нибудь не начинает составлять расписание.

— Расписание уже составлено.

— Вот! Видишь, Нао? Опасный человек.

Я должен был отказаться. Мне нравились вечера, которые можно поставить на паузу. Нравилось знать, что персонажи дождутся меня на той же реплике, а незаконченный фон не спросит, почему я не пришёл четыре года назад, когда был нужен.

Но в синей папке лежал город, который я придумал, чтобы никогда не возвращаться в свой.

И кто-то всё-таки туда вошёл.

— Одна встреча, — сказал я. — Пробная.

Хината повернулась ко мне.

— Предатель.

— Две, — спокойно сказала Амамия. — На первой мы определим структуру. На второй ты сможешь аргументированно уйти.

— Манипулятор.

— Староста.

Хината перекинула руку мне через плечи и потянула к двери.

— Ладно, староста. Но предупреждаю: если к сентябрю он забудет, как выглядит солнце, я принесу его на фестиваль в коробке.

— С отверстиями для воздуха? — спросила Амамия.

— Посмотрим на поведение.

У лестницы я оглянулся. Амамия стояла одна в пустом классе. Лепесток, который я сдвинул на край тетради, теперь лежал на полу возле её туфли. Она наклонилась, подняла его и положила между страницами синей папки.

Хината дёрнула меня за рукав.

— Не зависай. Кекс не ждёт.

— Ты же сказала, что хранила.

— Я могу передумать.

От школы до кофейни «Синяя дверь» было семнадцать минут, если не останавливаться у торгового автомата, не гладить кошек и не спорить с Хинатой о том, считается ли просмотр экранизации чтением.

В тот день мы потратили двадцать шесть.

«Синяя дверь» встретила нас звоном колокольчика и голосом Рэйко:

— Если это вы, мойте руки. Если не вы — всё равно мойте.

Кофейня почти не изменилась с тех пор, как я научился различать стол и место, под которым удобно прятаться. Четыре столика у окна, длинная стойка, полки с чашками, фотографиями и книгами, которые посетители приносили и забывали. В дальнем углу стояли часы в деревянном корпусе. Они отставали на семь минут, потому что Юто когда-то сказал: «Человек, опоздавший на кофе, заслуживает второй шанс». После его смерти Рэйко не стала их переводить.

Хината поставила передо мной лимонный кекс.

— Последний.

— Ты говорила «остался» так, будто это случайность.

— Случайность, которую я охраняла от двух туристов и одного ребёнка.

— Ребёнка можно было победить?

— Он был настойчивый. Пришлось дать печенье.

Она плюхнулась напротив, не снимая спортивной сумки. Рэйко выглянула из кухни. У неё были те же прямые брови, что у Хинаты, но энергия дочери у матери превратилась в усталое терпение.

— Наоки-кун, давно не заходил.

— На прошлой неделе.

— Именно. Раньше вы были здесь каждый день.

Хината отломила угол моего кекса.

— Раньше он был человеком.

— Раньше ты спрашивала, прежде чем есть моё.

— Никогда.

— Верно.

Рэйко поставила передо мной кофе с молоком, хотя я не заказывал. Перед Хинатой — стакан воды.

— Домашнее задание сделала?

— Я пришла спасать Нао от старосты.

— Это не предмет.

— Тогда почему занимает столько времени?

Рэйко посмотрела на меня.

— Амамия Сиори?

— Откуда вы знаете?

— Хината произнесла «староста» за последние десять минут шесть раз.

— Мама.

— Пять из них с интонацией человека, которому всё равно.

Хината уткнулась в стакан. Я отрезал кусок кекса, решив временно считать себя наблюдателем семейной сцены.

— Она попросила помочь с фестивалем, — объяснил я.

— И он согласился, — сказала Хината в воду.

— Это хорошо.

— Почему все радуются, когда он делает то, что сказала красивая девушка? Я его годами выгоняю на улицу бесплатно.

— Возможно, метод важен.

— Мой метод отличный.

— Ты однажды выключила ему электричество.

— Зато он вышел узнать, что случилось.

— Я вышел убить тебя.

— Свежий воздух и цель.

Рэйко улыбнулась и вернулась на кухню. Хината ковырнула вилкой крошку.

— Она правда нашла твой текст?

Я поднял взгляд.

— Ты слышала?

— Вы были не в вакууме. Я вошла на словах «человек существует». Потом ты сделал лицо, будто тебя поймали за захоронением тела.

— Просто старый роман.

— Ты писал роман?

— Пытался.

— И не показал мне?

— Ты не читаешь.

— Я читаю.

— Подписи под видео не считаются.

— Иногда там длинные подписи.

Она потянулась через стол и ткнула вилкой в мою тарелку.

— Дай.

— Что?

— Роман.

— Нет.

— Почему ей можно?

— Она нашла сама.

— Значит, мне надо взломать твой компьютер?

— Ты не знаешь пароль.

— Дата рождения твоей любимой героини.

Я замер.

Хината победно улыбнулась.

— Угадывала?

— Теперь нет.

— Я сменю.

— Уже поздно. Реальный мир победил.

Она смеялась, но вопрос остался между нами: почему незнакомой до этого девушке досталась часть меня, которую подруга детства не видела.

Я не умел ответить. Амамия вошла без разрешения, а Хинату я годами держал перед дверью, уверенный, что она всё равно знает дом наизусть.

У дальней стены висела фотография, сделанная до моего поступления в среднюю школу. Юто стоял за стойкой, подняв кофейник как трофей. Мы с Хинатой сидели на полу в бумажных коронах. У меня было открытое лицо — не счастливое в особенном смысле, просто не занятое защитой.

Хината заметила, куда я смотрю.

— В проекте будет кафе? — спросила она.

— Не знаю.

— Добавь.

— Зачем?

— Потому что это место интереснее вашего класса.

— Низкая планка.

— И потому что папа всегда говорил: город надо слушать изнутри, где звенят чашки. На улице слышны только машины и туристы.

Она произнесла «папа» без паузы. В те годы мы оба научились так делать: имя проходило быстро, чтобы не зацепить ничего по дороге.

— Предложу, — сказал я.

— Это обещание?

Холод возник мгновенно, как системное окно поверх всего экрана.

— Нет. Предложение.

Улыбка Хинаты не исчезла, но перестала доходить до глаз.

— Конечно. Я забыла: ты не обещаешь.

Она встала и забрала тарелку, хотя кекс ещё оставался.

— Эй.

— Тебе хватит. В реальном мире сахар вредный.

— Ты сама съела половину.

— Мне можно. Я в нём живу.

В кофейню вошли посетители, колокольчик спас нас от продолжения. Хината сразу переключилась: поклонилась, предложила стол, перечислила десерты. Я допил кофе и наблюдал, как она существует среди людей без пауз на загрузку.

Уходя, я положил деньги под чашку. Хината догнала у двери и сунула в сумку оставшийся кекс, завёрнутый в бумагу.

— Я думал, хватит.

— Это на случай, если проект затянется и ты умрёшь. Не хочу, чтобы староста обвиняла сервис.

— Заботливая.

— Корыстная.

Она прислонилась к синей двери, придерживая её ногой.

— Нао. Если роман плохой, я всё равно могу прочитать.

— Зачем?

— Чтобы знать, что у тебя в голове, когда ты молчишь.

Я мог достать телефон и отправить ссылку. Файл занимал меньше мегабайта, расстояние между нами — один шаг.

— Когда закончу, — сказал я.

— Ты же сказал, что бросил.

— Тогда никогда.

Хината толкнула дверь сильнее. Колокольчик резко звякнул.

— Очень удобно.

Я вышел, а она осталась в проёме — человек, который всю жизнь знал дорогу ко мне и всё равно не получал ключа.

Я ещё не знал, что к осени научусь измерять эту дорогу не минутами.

И что однажды семнадцати окажется слишком мало, чтобы удержать человека рядом.

Глава вторая. Девушка, которая всегда знает ответ

Первая встреча фестивальной группы проходила в библиотеке во вторник.

Я пришёл на девять минут позже, рассчитывая, что за это время обсуждение успеет превратиться в спор, а спор — в перенос на следующую неделю. Это был проверенный способ переживать коллективную деятельность.

Вместо этого Амамия положила передо мной лист.

— Мы сдвинули начало на десять минут, — сказала она.

— Почему?

— Нарусэ-кун предположил, что ты опоздаешь на семь. Я добавила три на лестницу.

Сота, развалившийся на стуле рядом с окном, показал мне большой палец.

— Я верю в тебя, друг.

За столом сидели ещё Окабэ, Хосино и незнакомая первогодка с короткой стрижкой. Перед ней лежал разобранный цифровой диктофон, будто она проводила вскрытие.

— Мори Тика, клуб радиовещания, — представилась она, не поднимая головы. — Звук, монтаж, ветвление, QR-коды, локальная сеть, аварийное восстановление, если Окабэ-сэмпай что-нибудь нажмёт.

— Почему именно я?

— Вы выглядите нажимающим.

— Это лидерская энергия.

Хосино подвинула мне распечатку. Вверху значилось: «Проект 2-Б. Предварительное название: Город после последнего звонка». Ниже — цели, этапы и колонки ответственности.

— Амамия за ночь написала концепцию, — сказала она. — Я за утро вычеркнула всё, на что у нас нет денег. Осталось слово «город».

— И звонок, — возразил Окабэ.

— Звонок школьный. Он уже куплен.

Амамия села напротив меня.

— Нам нужен основной сюжет. Пятнадцать-двадцать минут на прохождение, три развилки, две ложные концовки и одна настоящая.

— Почему настоящая одна?

— Потому что посетитель должен понять, к чему пришёл.

— В жизни обычно понимаешь через год, и то неправильно.

— Это школьный фестиваль. У нас ограниченный бюджет на экзистенциальную неопределённость.

Хосино кашлянула, скрывая улыбку.

Я прочёл черновой синопсис. Некий ученик задерживается в школе после последнего звонка и обнаруживает, что все люди исчезли. Голос из динамиков предлагает собрать три утраченные вещи: имя, обещание и дорогу домой. Концепция была аккуратной. Слишком аккуратной.

— Кто этот голос? — спросил я.

— Пока неизвестно, — сказала Амамия.

— Чего он хочет?

— Помочь герою.

— Почему?

— Разве помощь обязательно должна быть корыстной?

— Нет. Но у голоса должна быть причина ждать именно этого человека.

Амамия взяла ручку.

— Предлагай.

— Может, он не помогает. Может, хочет, чтобы герой остался.

— Зловещий школьный дух! — обрадовался Окабэ.

— Не обязательно дух. Это может быть запись человека, который когда-то тоже не ушёл вовремя.

Мори наконец подняла голову.

— Предзаписанный голос с ложной интерактивностью. Технически красиво. Если ответы героя запускают разные фрагменты, посетитель будет думать, что с ним разговаривают.

— Жутко, — сказал Сота. — Мне нравится.

Амамия сделала пометку.

— Тогда что за настоящая концовка?

Я посмотрел в окно. Библиотека находилась этажом выше нашего класса; море отсюда казалось шире, но часть пролива перекрывала сетка спортивной площадки.

— Герой понимает, что голос принадлежит ему самому, — сказал я. — Старой версии. Той, которая решила остаться в пустой школе, потому что там ничего больше не меняется.

— И как он побеждает?

— Никак.

— Фудзисима, — протянул Окабэ, — людям нужен катарсис.

— Он открывает дверь и уходит. Это не победа. Просто действие.

Амамия перестала писать.

— А старая версия?

— Остаётся записью.

Несколько секунд никто не шутил. Даже Окабэ.

Потом Сота щёлкнул фотоаппаратом. Я повернулся.

— Ты зачем?

— У тебя было лицо человека, который случайно сказал правду.

— Удали.

— Когда-нибудь продам биографам.

Амамия постучала ручкой по листу.

— Структура подходит. Но финал слишком холодный.

— На улице сентябрь. Посетитель согреется.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Герой должен что-то унести с собой.

— А если смысл в том, что он не может?

— Тогда зачем посетителю тратить двадцать минут?

Её голос не повысился, но в нём появилась твёрдость. Не школьная вежливость, а что-то личное.

— Не все истории обязаны вознаграждать за то, что ты дошёл до конца, — сказал я.

— Нет. Но они обязаны не лгать, что движение ничего не меняет.

— Иногда не меняет.

— Тогда человек хотя бы узнаёт, что способен идти.

Мы смотрели друг на друга через стол. Я впервые заметил, что правый глаз у неё чуть темнее левого. Или свет падал так. Безупречные люди редко выдерживают долгое рассмотрение: либо находишь деталь, которая делает их живыми, либо начинаешь ненавидеть себя за поиски.

Хосино хлопнула ладонью по папке.

— Прекрасно. Вы двое будете спорить о финале. Остальные за это время сделают всё остальное.

— Рациональное распределение, — одобрила Мори.

— Я отвечаю за живое действие! — объявил Окабэ.

— Ты отвечаешь за согласование кабинетов.

— Это и есть действие, только с печатями.

К концу встречи у нас был костяк сюжета и задание собрать звуки города. Школьный звонок, шаги по храмовой лестнице, паром, торговая улица, поезд, закрывающаяся металлическая ставня, ветер на крыше. Амамия разделила точки между участниками.

— Фудзисима-кун и я запишем маршрут от школы до набережной, — сказала она.

— Почему вместе?

— У Мори-сан только два диктофона. Второй нужен Нарусэ-куну и Окабэ-куну у станции.

Сота старательно не смотрел на меня. Я понял, что диктофонов, вероятно, было больше.

— Сегодня? — спросил я.

— Если тебе удобно.

Мне не было удобно. На вечер был запланирован новый эпизод сериала, правки двух фонов и безопасное отсутствие событий. Но пять человек уже смотрели так, будто отказ требовал отдельного заявления.

— Хорошо.

— Тогда через пятнадцать минут у ворот.

Она собрала бумаги и ушла вместе с Хосино. Окабэ потащил Соту выяснять, где хранятся печати. Я остался с Мори, которая защёлкивала крышку диктофона.

— У вас романтический флаг, — сказала она.

— Что?

— Совместный выход после школы, общий творческий проект, расхождение взглядов, которое маскирует взаимный интерес. Три флага за одну сцену.

— Ты первогодка. Почему разговариваешь как ветеран войны?

— Я монтирую признания для школьной радиопередачи. Люди думают, что если запись анонимная, дыхание тоже не слышно.

— И что слышно у меня?

Она протянула диктофон.

— Пока только отрицание.

У ворот Амамия ждала ровно через пятнадцать минут. На плече у неё была светлая сумка, в руке — карта с отмеченными точками. Без папки и доски она всё равно выглядела старостой, которая просто временно вышла из класса.

— Начнём с лестницы к Сэнкодзи, — сказала она. — Потом спустимся через аллею кошек к торговой улице и выйдем к парому.

— Это больше семнадцати минут.

— Семнадцать — если идти прямо.

— Тогда зачем обход?

— Чтобы услышать город.

Мы поднялись по улице, где дома стояли так близко к склону, будто держались друг за друга. В переулке женщина поливала гортензии; вода шипела на тёплом камне. Велосипедист позвонил, объезжая нас. Из открытого окна пахло жареной скумбрией.

Амамия включала диктофон и поднимала ладонь, требуя тишины. Я поначалу считал секунды. Потом стал слушать.

У каждого места был собственный слой шума. На лестнице — подошвы, короткое дыхание и цикады в сухой траве. У храма — колокольчик, монеты, хлопок ладоней, далёкий гудок. На аллее кошек — мяуканье, щелчок камеры туриста, старое радио из мастерской.

— Стой, — сказала Амамия.

Я замер, ожидая машину или особенный звук.

Она наклонилась и сняла с моего плеча сухой лепесток.

— Всё.

— Это не стоило команды.

— Если бы я потянулась без предупреждения, ты бы отшатнулся.

— Не отшатнулся бы.

— Ты отшатнулся, когда Мори-сан передала тебе диктофон.

Я не нашёл ответа. Она пошла дальше, и мне пришлось догонять.

— Ты всегда наблюдаешь за людьми? — спросил я.

— Это обязанность старосты.

— Нет такой обязанности.

— Значит, привычка.

— И что ты уже записала обо мне в синюю папку?

— Ты не любишь, когда к тебе прикасаются без предупреждения. Смотришь на часы, когда хочешь уйти. Отвечаешь шуткой, когда вопрос точный. И всегда придерживаешь дверь для человека сзади, даже если делаешь вид, что не заметил его.

— Последнее компрометирует мой образ.

— Я сохраню тайну.

Мы дошли до маленькой площадки между домами. Оттуда были видны крыши, железная дорога и вода. Поезд скользнул вдоль берега, на секунду закрыл море серебряными вагонами и исчез за поворотом.

Амамия смотрела вслед.

— А что ты замечаешь обо мне? — спросила она.

— Это проверка?

— Возможно.

Я мог сказать очевидное: она поправляет ленту перед разговором с учителями, держит спину прямо даже на крутом подъёме. Но за последние сорок минут я заметил другое.

— Ты выключаешь диктофон, когда слышна вода.

Её палец замер над кнопкой.

Ниже, за домами, плеснул паром.

— Ветер перегружает микрофон, — сказала она.

— Сейчас ветра нет.

Амамия убрала диктофон в сумку.

— Проверку ты прошёл.

— А ответ?

— Вопрос не входил в условия.

Она спустилась с площадки быстрее, чем до этого. Я не пошёл следом сразу. Не из такта — его у меня было меньше, чем хотелось думать. Просто узнал этот способ: закрыть меню, пока другой человек не увидел пункт, который ты не можешь выбрать.

На торговой улице магазины начинали включать вывески. Хозяин рыбной лавки выкатил ящик со льдом. Две младшеклассницы узнали Амамию и поклонились; она улыбнулась им той самой улыбкой, которую носила в школе. Когда они ушли, улыбка исчезла не сразу, а постепенно, как подсветка после выключения.

— Устаёшь? — спросил я.

— От ходьбы?

— От того, что тебя все знают.

Она посмотрела на меня с настоящим удивлением.

— Это странный вопрос.

— Можешь не отвечать.

— Да, — сказала она. — Иногда. Но если человек приветствует тебя, невежливо показывать, что ты устала.

— Можно просто быть уставшей.

— Тебе легко говорить. Ты построил вокруг себя образ человека, от которого ничего не ждут.

Фраза попала точно, и я сделал то, что она уже про меня знала:

— Зато обслуживание быстрое.

Амамия усмехнулась. Не улыбнулась — именно усмехнулась, коротко и почти виновато.

— Ты прав. Я отвечаю шуткой, когда не хочу соглашаться.

У набережной воздух стал прохладнее. На воде дрожали отражения вывесок. Паром подходил к причалу, и динамик объявлял посадку на Мукаисиму. Амамия остановилась далеко от края, хотя вокруг было достаточно места.

— Запишем гудок отсюда, — сказала она.

— Отсюда будет слышна дорога.

— Ничего страшного.

Я не напомнил ей о качестве. Включил диктофон сам и поднял его выше.

Мы стояли молча, пока паром отталкивался. Двигатель низко загудел, вода за кормой вспенилась, канаты скрипнули. Между нами проехал велосипед, и запись пришлось повторить.

Во второй раз Амамия закрыла глаза.

Когда гудок растаял, она спросила:

— Почему ты бросил роман?

— Надоело.

— Неправда.

— Ты теперь проверяешь каждый мой ответ?

— Только те, которые звучат как плохо написанная реплика.

Я выключил диктофон.

— Герой дошёл до места, где должен был вернуться домой. Я не знал, зачем ему это делать.

— Потому что там его ждут.

— В моём варианте не ждали.

— Автор мог написать, что ждут.

— Это было бы мошенничеством.

Она задумалась.

— Тогда пусть он вернётся первым, — сказала она. — Иногда ожидание начинается с того, что кто-то сам приходит.

Рядом затормозил велосипед. На звонке звякнули три быстрых удара.

— Так! — голос Хинаты невозможно было спутать с гудком парома. — Зафиксировано преступление: Нао добровольно находится на улице в будний день.

Она спрыгнула с велосипеда, не дожидаясь полной остановки. На багажнике болталась бумажная сумка с логотипом «Синей двери».

— Я работаю, — сказал я.

— Ещё хуже. Тебя эксплуатируют.

— Мы записываем город, — объяснила Амамия.

— Город протестует?

— Пока только ты.

Хината вынула из сумки три маленьких хлебца с красной фасолью.

— Мама дала. Сказала, творческие люди забывают есть. Я сказала, что один из них Нао и забывает только отвечать на сообщения.

Она протянула хлебец Амамии. Та приняла обеими руками.

— Спасибо.

— Не благодари так торжественно, это вчерашние.

— Хината.

— Шучу. Позавчерашние.

Амамия посмотрела на хлебец, потом на неё. Хината выдержала две секунды и рассмеялась.

— Свежие. Правда. У тебя лицо, будто ты сейчас проведёшь лабораторный анализ.

— Я оценивала степень риска.

— И?

— Приемлемая.

Они откусили почти одновременно. Я стоял с третьим хлебцем и странным ощущением, что сцена началась до моего появления и продолжится после ухода.

— Мы закончили, — сказала Амамия. — Можешь забрать его.

— Он не зонтик, — ответила Хината. — Хотя тоже вечно теряется.

— Я здесь.

— Физически — да. Поздравляю.

Амамия передала мне карту.

— В четверг обсудим записи. И подумай о том, что герой унесёт из школы.

— Ты не отказалась от этой идеи?

— Я редко отказываюсь после первого возражения.

— Это я заметила, — вставила Хината.

Амамия слегка поклонилась нам и пошла к станции. В толпе она сразу стала заметной: не потому, что была красивее всех, а потому, что двигалась так, словно точно знала, куда.

Хината дождалась, пока расстояние станет достаточным.

— Она тебе нравится?

Я подавился хлебцем.

— Очень взрослый ответ.

— Ты задала вопрос, пока я ел.

— Потому что в другое время ты умеешь уворачиваться.

— Мы два раза разговаривали.

— Этого иногда хватает.

— Тебе откуда знать?

Хината перекинула ногу через велосипед и посмотрела на воду.

— Я живу в реальном мире, — сказала она. — Здесь вещи иногда начинаются до того, как люди готовы дать им название.

Её голос на последней фразе изменился — стал ниже и тише. Но тут же она толкнула меня в плечо.

— Садись.

— На багажник?

— Нет, в корзину. Конечно, на багажник.

— Мы разобьёмся.

— Зато на свежем воздухе.

Я сел, придерживая сумку. Хината тронулась так резко, что мне пришлось схватиться за край багажника.

— За меня держись, идиот! — крикнула она через плечо.

— Ты будешь издеваться.

— Буду. Но после поворота.

Я осторожно взялся за ткань её спортивной куртки. Мы проехали вдоль набережной, мимо лавок, фонарей и воды, которую Амамия не могла слушать.

На перекрёстке Хината действительно начала издеваться.

Но ехала медленнее обычного.

Вечером я открыл файл незаконченного романа. Последняя строка была написана три года назад:

«Он стоял перед дверью и ждал, что кто-нибудь с другой стороны назовёт его имя».

Я добавил новую строку.

«Никто не назвал. Тогда он постучал сам».

Сохранил, закрыл и ещё долго смотрел на чёрный экран, где отражалось моё лицо.

Внизу мигало сообщение от Хинаты: «Не забудь: завтра вынести мусор. Твоя мама просила. РЕАЛЬНЫЙ КВЕСТ».

Следом пришло другое, от неизвестного до этого номера.

«Это Амамия. Спасибо, что сегодня не спросил».

Через минуту появилось ещё одно:

«И всё-таки подумай о финале».

Я набрал: «Ты всегда знаешь, что должно быть в конце?»

Три точки появились сразу, исчезли, снова появились.

«Нет, — ответила она. — Но если остальные это заметят, им станет страшно».

Я перечитал дважды.

Потом написал: «Я никому не скажу».

Это было первое обещание, которое я дал за четыре года.

* * *

В доме бабушки Амамия Сиори снимала школьную улыбку в прихожей вместе с туфлями.

Бабушка заметила это давно, но никогда не говорила прямо. Она просто оставляла свет на кухне и спрашивала не «как школа?», а «чай или ванна?». В тот вечер Сиори выбрала чай.

— Ты поздно, — сказала бабушка, пододвигая чайник. — С кем ходила?

— С одноклассником. Мы записывали звуки для фестиваля.

— С красивым?

— Бабушка.

— Значит, да.

— Я не сказала.

— Ты сказала тоном.

Сиори налила чай, стараясь не улыбнуться. На столе лежало письмо от отца. Не настоящее письмо — распечатка с расписанием подготовительных курсов и пометками красной ручкой. Он приезжал в Ономити дважды в месяц, оплачивал школу, занятия и всё необходимое. В разговорах спрашивал оценки, планы, здоровье бабушки. Никогда — пьесы.

Телефон зазвонил, будто он услышал мысль.

— Добрый вечер, папа.

— Ты дома? — Его голос был деловым, с гулом вокзала на фоне.

— Да.

— Получил результаты апрельского теста. По математике потеряла два балла на невнимательности.

— Знаю. Я разобрала ошибку.

— Хорошо. В этом году конкуренция вырастет. Фестиваль не должен занимать слишком много времени.

— Я староста класса.

— Именно поэтому ты можешь делегировать.

Сиори посмотрела на синюю папку рядом. Внутри лежал лепесток сакуры и распечатка романа, который отец назвал бы отвлечением.

— Папа, ты когда-нибудь читал веб-романы?

На линии возникла пауза.

— Что?

— Ничего. Неважно.

— Если это связано с японской литературой, лучше использовать признанные произведения. В интернете нет отбора.

— Да.

— В воскресенье приеду. Ужин в шесть.

— Хорошо.

— Береги бабушку.

— Конечно.

Он отключился. Сиори ещё несколько секунд держала телефон у уха.

— Твой отец умеет любить только глаголами обязанности, — сказала бабушка.

— Не говори так.

— Я не сказала, что не любит.

Сиори открыла папку. На полях распечатки были её старые пометки. Первые страницы она читала в больничном коридоре, пока отец заполнял документы для матери, потерявшей сознание на годовщине смерти Хару. Тогда ей было тринадцать. Роман обновлялся ночью, и незнакомый автор по имени N-0 не знал, что девочка за экраном ждёт его глав сильнее, чем сообщений друзей.

Он писал неровно. Мог потратить страницу на свет в окне и за три строки перескочить важный разговор. Персонажи иногда говорили одним голосом. В восьмой главе сестра героя объясняла врачу всё то, что читатель уже понял.

Но на станции Кэй сидел и ждал человека, который не приедет. Главный герой сначала пытался убедить его уйти. Потом перестал. Купил две банки тёплого кофе и остался до последнего поезда.

Сиори тогда впервые подумала: если ожидание нельзя прекратить, его хотя бы можно разделить.

Автор исчез через четыре месяца.

Она оставила комментарий под последней главой: «Я не прошу счастливый финал. Просто дайте им утро».

Комментарий остался без ответа.

Теперь человек, который его не увидел или не захотел увидеть, писал ей: «Я никому не скажу».

Сиори сохранила номер под именем «Фудзисима Наоки» и тут же изменила на «Наоки — сценарий». Слишком личное. Потом снова вернула фамилию. Посмотрела на экран и разозлилась на себя.

— Чай остынет, — напомнила бабушка.

— Бабушка, можно ждать человека, которого почти не знаешь?

— Ты спрашиваешь женщину, которая сорок лет ждала, что дед научится закрывать шкафы.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Мы почти никого не знаем полностью. Обычно ждём ту часть, которую успели увидеть.

Сиори закрыла папку.

— А если придумала остальное?

— Тогда однажды придётся познакомиться с разочарованием.

— Очень обнадёживает.

— Ты спросила не о надежде.

В комнате Сиори включила запись парома. Двигатель, канат, вода, велосипедный звонок. На первой попытке слышно, как Наоки тихо говорит: «Слишком много дороги». На второй — только гудок.

Она сохранила первую.

Потом достала пьесу и написала новую реплику девочки:

«Я думала, что идеальный человек никогда не опаздывает. Потом поняла: он просто никогда не идёт туда, где его могут ждать».

Фраза показалась слишком прямой. Сиори зачеркнула её, но страницу не выбросила.