Семнадцать мгновений Арканара

*** I ***

Когда Румата миновал могилу святого Мики - седьмую по счету и последнюю на этой дороге, было уже совсем темно. Воздух был студеным, голубоватым, и порывами дул несильный ветер, теплый и холодный одновременно, как всегда осенью в этой приморской стране с душными, пыльными днями и зябкими вечерами. Вдоль дороги тянулись кусты, похожие в сумраке на клубы застывшего дыма. Оглушительно звенели комары. В безоблачном небе сияли звезды. Неожиданно он вздрогнул и не поверил себе: где-то пел соловей.

Румата плотнее закутался в плащ и бросил поводья. Торопиться уже не имело смысла. До полуночи оставался час, а Икающий лес уже проступил над горизонтом черной зубчатой кромкой. По сторонам тянулись распаханные поля, мерцали под звездами озера, пахнущие рыбой, темнели спящие курганы и сгнившие частоколы времен Вторжения. Соловей заливался вовсю - щелкал, рассыпался трелью, ломкой и беззащитной в этом черном безмолвии.

Румата вспомнил Наставника: старик умел разговаривать с птицами. Он садился под деревом, подманивал синицу и подолгу смотрел на пичугу, и птицы совсем не боялись его.

«Ехать еще далеко, — подумал Румата. — Но и дон Кондор не всегда точен. Ничего. Я подожду. Здесь такая красота. Однако же задерживаться сильно тоже нельзя. Что-то я совсем забыл про возможность нежелательных встреч в таверне…»

Тут же он внезапно и некстати вспомнил, что столь напоминающие пение соловья звуки на самом деле издает в период брачного сезона отвратительная на вид коричневая жаба, покрытая ядовитой слизью.

Румата стянул перчатку и с размаху треснул ею жеребца между ушами.

- Ну, мертвая! - сказал он по-русски.

Была уже полночь, когда он въехал в лес.

Теперь никто не может точно сказать, откуда взялось это странное название - Икающий лес. Существовало официальное предание о том, что триста лет назад железные роты имперского маршала Тоца, впоследствии первого Арканарского короля, прорубались через сайву, преследуя отступающие орды меднокожих варваров, и здесь на привалах варили из коры белых деревьев брагу, вызывающую неудержимую икоту. Согласно преданию, маршал Тоц, обходя однажды утром лагерь, произнес, морща аристократический нос: «Поистине, это невыносимо! Весь лес икает и провонял брагой!» Отсюда якобы и пошло странное название.

Так или иначе, это был не совсем обыкновенный лес. В нем росли огромные деревья с твердыми белыми стволами, каких не сохранилось нигде больше в Империи - ни в герцогстве Ируканском, ни тем более в торговой республике Соан, давно уже пустившей все свои леса на корабли. Рассказывали, что таких лесов много за Красным Северным хребтом в стране варваров, но мало ли что рассказывают про страну варваров… Через лес проходила дорога, прорубленная века два назад. Дорога эта вела к серебряным рудникам и по ленному праву принадлежала баронам Пампа, потомкам одного из сподвижников маршала Тоца. Ленное право баронов Пампа обходилось арканарским королям в двенадцать пудов чистого серебра ежегодно, поэтому каждый очередной король, вступив на престол, собирал армию и шел воевать замок Бау, где гнездились бароны. Стены замка были крепки, бароны отважны, каждый поход обходился в тридцать пудов серебра, и после возвращения разбитой армии короли Арканарские вновь и вновь подтверждали ленное право баронов Пампа наряду с другими привилегиями, как то: ковырять в носу за королевским столом, охотиться к западу от Арканара и называть принцев прямо по имени, без присовокупления титулов и званий.

Икающий лес был полон темных тайн. И одной из них была та, из-за которой Румата сегодня сорвался в дорогу на ночь глядя…

– Кто ты такой и откуда? – спросил Румата. У поворота дороги от кустов отделилась темная фигура. Жеребец шарахнулся, задирая голову. Румата подхватил поводья, привычно поддернул на правой руке кружева и положил ладонь на рукоять меча, всматриваясь. Человек у дороги снял шляпу.

– Добрый вечер, благородный дон, – тихо сказал он. – Прошу извинить меня.

– В чем, все демоны моря, дело? – стараясь говорить как можно грубее, осведомился Румата, одновременно прислушиваясь. Бесшумных засад не бывает. Разбойников выдает скрип тетивы, серые штурмовики неудержимо рыгают от скверного пива, баронские дружинники алчно сопят и гремят железом, а монахи – охотники за рабами – шумно чешутся. Но в кустах было тихо.

Видимо, этот человек не был наводчиком. Да он и не был похож на наводчика – маленький толстый горожанин в небогатом плаще. Но настораживало его слишком спокойное поведение в такое время и в таком месте. Обычный бюргер трясся бы от страха и нервно озирался. А этот… словно гуляет на охраняемой Королевской Стражей улице Менял в разгар солнечного дня…

– Разрешите мне бежать рядом с вами? – сказал он, низко кланяясь.

– Изволь, – милостиво согласился Румата, шевельнув поводьями. – Можешь даже взяться за стремя.

Горожанин пошел рядом. Он держал шляпу в руке, и на его темени светлела изрядная лысина. Приказчик, подумал Румата. Ходит по баронам и прасолам, скупает лен или пеньку. Смелый приказчик, однако… А может быть, и не приказчик. Может быть, книгочей. Беглец. Изгой. Сейчас их много на ночных дорогах, больше, чем приказчиков…

А может быть, шпион. И последнее, как раз, наиболее вероятно – выехал он из дома сразу по получении сообщения, не особо скрываясь и вполне мог вызвать любопытство как Министерства Охраны Короны, так и других, не столь государственных, но столь же любопытных сил.

– Кто ты такой и откуда? – спросил Румата.

– Меня зовут Киун, – печально сказал горожанин. – Я иду из Арканара.

Чудак какой-то, подумал Румата. Или все-таки шпион? Надо проверить…

– Бежишь из Арканара, – сказал Румата, наклонившись в седле.

– Бегу, – печально согласился горожанин. Печально, но не испуганно.

Вот это неожиданность, подумал Румата. Но… почему бы мне просто не поверить? Вот идет горожанин, явный книгочей, бежит, спасая жизнь… Ему одиноко, ему страшно, он слаб, он ищет защиты… Встретился ему аристократ. Аристократы по глупости и из спеси в политике не разбираются, а мечи у них длинные, и серых они не любят. Почему бы горожанину Киуну не найти бескорыстную защиту у глупого и спесивого аристократа? И все. Очень простое и удобное объяснение. И очень наивное. Вот не верю я в такую наивность… потерял веру еще после первых уроков Наставника и прочитанных донесений о судьбе слишком доверчивых землян. Но что делать? Хватать и тащить? Так я аристократ, а не ищейка дона Рэбы. Разоблачить как шпиона? Ой, не стоит. Убивать неохота, а если он уйдет то среди его начальства может найтись умник, способный на основании самых малейших подозрений сделать интересные выводы. Что же делать? Рискнуть? Просто поговорим, скоротаем время, расстанемся друзьями… Опять образ поплыл, напомнил себе Антон. Какая дружба между бюргером, даже свободным, и аристократом. Охо-хо, пора тебе, благородный дон на отдых... Не буду я его проверять. Незачем мне его проверять. Но тут он неожиданно вспомнил.

- Киун… - произнес он. - Я знавал про одного Киуна. Продавец снадобий и алхимик с Жестяной улицы. Ты его родственник?

- Увы, да, - признался Киун. - Правда, дальний родственник, но им все равно… до двенадцатого потомка.

- Та-ак… И куда же ты бежишь, Киун?

- Куда-нибудь… Подальше. Многие бегут в Ирукан. Попробую и я в Ирукан.

- Так-так, - произнес с иронией в голосе Румата. - И ты вообразил, что благородный дон проведет тебя через заставу?

Киун промолчал.

- Или, может быть, ты думаешь, что благородный дон не знает, кто такой алхимик Киун с Жестяной улицы?

Киун молчал. Что-то я не то говорю, подумал Румата. Нажать на него, что ли? Он привстал на стременах и прокричал, подражая глашатаю на Королевской площади:

- Обвиняется и повинен в ужасных, непрощаемых преступлениях против бога, короны и спокойствия!

Киун молчал. Но не испугался и не убежал. Это становилось уже настолько интересно, что Румата решил рискнуть

- А если благородный дон безумно обожает дона Рэбу? Если он всем сердцем предан серому слову и серому делу? Или ты считаешь, что это невозможно?

Киун молчал. Из темноты справа от дороги выдвинулась ломаная тень виселицы. Под перекладиной белело голое тело, подвешенное за ноги. Э-э, все равно ничего не выходит, подумал Румата. Он натянул повод, схватил Киуна за плечо и повернул лицом к себе.

- А если благородный дон вот прямо сейчас подвесит тебя рядом с этим бродягой? - сказал он, вглядываясь в белое, странно спокойное лицо с темными ямами глаз. - Сам. Скоро и проворно. На крепкой арканарской веревке. Во имя идеалов. Что же ты молчишь, грамотей Киун?

Киун молчал. У него стучали зубы, и он слабо корчился под рукой Руматы, как придавленная ящерица. Вдруг что-то с плеском упало в придорожную канаву, и сейчас же, словно для того, чтобы заглушить этот плеск, он отчаянно крикнул:

- Ну, вешай! Вешай, клятвопреступник!

Румата перевел дыхание и отпустил Киуна.

- Я пошутил, - сказал он. - Не бойся.

- Ложь, ложь… - всхлипывая, бормотал Киун. Похоже он все-таки напугался - Всюду ложь, предательство и обман!..

- Ладно, не дрожи, - сказал Румата. - Лучше подбери, что ты там бросил, — промокнет…

Киун постоял, качаясь и всхлипывая, бесцельно похлопал ладонями по плащу и полез в канаву. Румата ждал, устало сгорбившись в седле. Значит, так и надо, думал он, значит, иначе просто нельзя… Киун вылез из канавы, пряча за пазуху сверток.

- Книги, конечно, - сказал Румата, старательно сохраняя презрительно-нейтральный тон голоса.

Киун помотал головой.

- Нет, - сказал он хрипло. - Всего одна книга. Моя книга.

- О чем же ты пишешь? – с иронией в голосе спросил Румата

- Боюсь, вам это будет неинтересно, благородный дон.

Румата вздохнул.

- Я тебя прощаю… Берись за стремя, - сказал он. - Пойдем.

Некотрое время они молчали. Дорога плано уходила в поворот…

- Послушай, Киун, - сказал Румата. - Я пошутил. Не бойся меня.

- Славный мир, - проговорил Киун. - Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково. Даже благородный дон Румата, давший Господу обет никого не убивать, кроме как на войне.

Румата удивился.

- Ты знаешь мое имя?

- Знаю, - сказал Киун. - Я узнал вас по обручу на лбу. Я так обрадовался, встретив вас на дороге…

Ну, конечно, вот что он имел в виду, когда назвал меня клятвопреступником, подумал Румата. Он сказал:

- Видишь ли, я думал, что ты шпион. Я всегда убиваю шпионов.

- Шпион… - повторил Киун. И тут же замолчал. Вглядываясь вперед

- Что случилось? – спросил Румата, заметивший наметившееся впереди препятствие раньше успокоившегося горожанина.

- Там серый патруль, - пробормотал Киун.

- Ну и что? - сказал Румата. — Послушай лучше еще одно рассуждение, почтенный Киун. Ты, как книгочей, должен его оценить. Так вот… Мы любим и ценим этих простых, грубых ребят, нашу серую боевую скотину. Они нам нужны. Отныне простолюдин должен держать язык за зубами, если не хочет вывешивать его на виселице! - Он захохотал, потому что сказано было отменно - в лучших традициях как серых казарм, так аристократии.

Киун съежился и втянул голову в плечи.

- Язык простолюдина должен знать свое место. Бог дал простолюдину язык вовсе не для разглагольствований, а для лизания сапог своего господина, каковой господин положен простолюдину от века…

У коновязи перед корчмой топтались оседланные кони серого патруля. Из открытого окна доносилась азартная хриплая брань. Стучали игральные кости. В дверях, загораживая проход чудовищным брюхом, стоял сам Скелет Бако в драной кожаной куртке, с засученными рукавами. В мохнатой лапе он держал тесак — видимо, только что рубил собачину для похлебки, вспотел и вышел отдышаться. На ступеньках сидел, пригорюнясь, серый штурмовик, поставив боевой топор между коленей. Рукоять топора стянула ему физиономию набок. Было видно, что ему томно с перепоя. Заметив всадника, он подобрал слюни и сипло взревел:

- С-стой! Как там тебя… Ты, бла-ародный!..

Румата, выпятив подбородок, проехал мимо, даже не покосившись.

- …А если язык простолюдина лижет не тот сапог, - громко говорил он, - то язык этот надлежит удалить напрочь, ибо сказано: «Язык твой - враг мой»…

Киун, прячась за круп лошади, широко шагал рядом. Краем глаза Румата видел, как блестит от пота его лысина. Что-то в этой картине было не так, но что он пока понять не мог. Может шпион, а никем иным Киун просто не мог быть, боялся серых? Вообще, Румата знал, что отряды Министерства Охраны Короны враждуют с Королевской Стражей. Может быть шпион как раз от Стражи и боится попасть в руки конкурентов?

- Стой, говорят! - заорал штурмовик.

Было слышно, как он, гремя топором, катится по ступеням, поминая разом бога, черта и всякую благородную сволочь.

Человек пять, подумал Румата, поддергивая манжеты. Пьяные мясники. Вздор. Порублю, как кутят на ужин…

Они миновали корчму и свернули к лесу.

- Я мог бы бежать быстро, если надо, 0 сказал Киун неестественно твердым и спокойным голосом.

- Вздор! - сказал Румата, осаживая жеребца. - Было бы скучно проехать столько миль и ни разу не подраться. Неужели тебе никогда не хочется подраться, Киун? Все разговоры, разговоры…

- Нет, - сказал Киун. - Мне никогда не хочется драться.

- В том-то и беда, - пробормотал Румата, поворачивая жеребца и неторопливо натягивая перчатки.

Из-за поворота выскочили два всадника и, увидев его, разом остановились.

- Эй ты, благородный дон! - закричал один. — А ну, предъяви подорожную!

— Хамье! — стеклянным голосом произнес Румата. — Вы же неграмотны, зачем вам подорожная, быдло?

Он толкнул жеребца коленом и рысью двинулся навстречу штурмовикам. Трусят, подумал он. Мнутся… Ну, хоть пару оплеух! Нет… Ничего не выйдет. Так хочется разрядить ненависть, накопившуюся за сутки, и, кажется, ничего не выйдет. Он подъехал вплотную. Штурмовики неуверенно перехватили топоры и попятились.

- Н-ну? - сказал Румата.

- Так это, значит, что? - растерянно сказал первый штурмовик. - Так это, значит, благородный дон Румата?

Второй штурмовик сейчас же повернул коня и галопом умчался прочь. Первый все пятился, опустив топор.

- Прощенья просим, благородный дон. Нижайше, - скороговоркой проговорил он, пытаясь неуклюже изобразить поклон. В седле, при его навыках это смотрелось смешно, если бы не было столь гнусно. - Обознались. Ошибочка произошла. Дело государственное, ошибочки всегда возможны. Ребята малость подпили, горят рвением… - Он стал отъезжать боком. - Сами понимаете, время тяжелое… Ловим беглых грамотеев. Нежелательно бы нам, чтобы жалобы у вас были, благородный дон…

Румата молча повернулся к нему спиной.

- Благородному дону счастливого пути! - с облегчением сказал вслед штурмовик.

Когда он уехал, Румата негромко позвал:

- Киун!

Никто не отозвался.

- Эй, Киун!

И опять никто не отозвался. Прислушавшись, Румата различил сквозь комариный звон шорох кустов. Киун торопливо пробирался через поле на запад, туда, где в двадцати милях проходила ируканская граница. Вот и все, подумал Румата. Вот и весь разговор. Всегда одно и то же. Проверка, настороженный обмен двусмысленными притчами… И ничего не ясно. Неужели настоящий книгочей? На Киуна его так называемый родственник, кстати, не походил ни капли. А память у Руматы была как и положено настоящему агенту, фотографическая, и Киуна с его родней он видел не один раз. Те были настоящими южными арканарцами, а этот… северянин. Хотя, конечно, все может быть. А если даже и шпион… Одним донесением больше, одним меньше. Ничего крамольного он не сказал, так что шпиону и сообьщить будет нечего, кроме того, что он не любит шпионов. А кто из аристократов их любит, если подумать? Даже сам глава Министерства Охраны Короны дон Рэба…

Переживем, решил Румата, пришпоривая коня. Главное, теперь точно никто не проследит, куда он свернул с дороги, слегка обрадовался он.

Едва ли не в самой чаще леса, в миле от дороги, под громадным деревом, засохшим от старости, вросла в землю покосившаяся изба из громадных бревен, окруженная почерневшим частоколом. Стояла она здесь с незапамятных времен, дверь ее была всегда закрыта, а у сгнившего крыльца торчали покосившиеся идолы, вырезанные из цельных стволов. Эта изба была самое что ни на есть опасное место в Икающем лесу. Говорили, что именно сюда приходит раз в двенадцать лет древний Пэх, чтобы родить потомка, и тут же, заползши под избу, издыхает, так что весь подпол в избе залит черным ядом, а когда яд потечет наружу - вот тут-то и будет всему конец. Говорили, что в ненастные ночи идолы сами собой выкапываются из земли, выходят к дороге и подают знаки. И говорили еще, что изредка в мертвых окнах загорается нелюдской свет, раздаются звуки, и дым из трубы идет столбом до самого неба.

Не так давно непьющий деревенский дурачок Ирма Кукиш с хутора Благорастворение (по-простому - Смердуны) сдуру забрел вечером к избе и заглянул в окно. Домой он вернулся совсем уже глупым, а оклемавшись немного, рассказал, что в избе был яркий свет и за простым столом сидел с ногами на скамье человек и отхлебывал из бочки, которую держал одной рукой. Лицо человека свисало чуть не до пояса и все было в пятнах. Был это, ясно, сам святой Мика еще до приобщения к вере, многоженец, пьяница и сквернослов. Глядеть на него можно было, только побарывая страх. Из окошка тянуло сладким тоскливым запахом, и по деревьям вокруг ходили тени. Рассказ дурачка сходились слушать со всей округи. А кончилось дело тем, что приехали штурмовики и, загнув ему локти к лопаткам, угнали в город Арканар. Говорить об избе все равно не перестали и называли ее теперь не иначе, как Пьяной Берлогой…

Продравшись через заросли гигантского папоротника, Румата спешился у крыльца Пьяной Берлоги и обмотал повод вокруг одного из идолов. В избе горел свет, дверь была раскрыта и висела на одной петле. Отец Кабани сидел за столом в полной прострации. В комнате стоял могучий спиртной дух, на столе среди обглоданных костей и кусков вареной брюквы возвышалась огромная глиняная кружка.

- Добрый вечер, отец Кабани, - сказал Румата, перешагивая через порог.

- Я вас приветствую, - отозвался отец Кабани хриплым, как боевой рог, голосом.

Румата, звеня шпорами, подошел к столу, бросил на скамью перчатки и снова посмотрел на отца Кабани. Отец Кабани сидел неподвижно, положив обвисшее лицо на ладони. Мохнатые полуседые брови его свисали над щеками, как сухая трава над обрывом. Из ноздрей крупнозернистого носа при каждом выдохе со свистом вылетал воздух, пропитанный неусвоенным алкоголем.

- Я сам выдумал его! - сказал он вдруг, с усилием задрав правую бровь и поведя на Румату заплывшим глазом. - Сам! Зачем?.. - Он высвободил из-под щеки правую руку и помотал волосатым пальцем. - А все-таки я ни при чем!.. Я его выдумал… И я же ни при чем, а?!.. Точно - ни при чем… И вообще мы не выдумываем, а черт знает что!..

Румата расстегнул пояс и потащил через голову перевязи с мечами.

- Ну, и? - спросил он. Отец Кабани, непризнанный гений, да Винчи местного мира, ему нравился и одновременно несколько смешил. Изобретения его были вполне осуществимы и в то же время намного опережали время, а потому и потребности общества, и возможности местной, полностью средневековой и потому весьма убогой, промышленности.

- Ящик! - рявкнул отец Кабани и надолго замолчал, делая странные движения щеками.

Румата, не спуская с него глаз, перенес через скамью ноги в покрытых пылью ботфортах и уселся, положив мечи рядом. - Ящик…, - повторил отец Кабани упавшим голосом. - Это мы говорим, будто мы выдумываем. На самом деле все давным-давно выдумано. Кто-то давным-давно все выдумал, сложил все в ящик, провертел в крышке дыру и ушел… Ушел спать… Тогда что? Приходит отец Кабани, закрывает глаза, с-сует руку в дыру. - Отец Кабани посмотрел на свою руку. - Х-хвать! Выдумал! Я, говорит, это вот самое и выдумывал!.. А кто не верит, тот дурак… Сую руку — р-раз! Что? Проволока с колючками. Зачем? Скотный двор от волков… Молодец! Сую руку дв-ва! Что? Умнейшая штука — мясокрутка называемая. Зачем? Нежный мясной фарш… Молодец! Сую руку — три! Что? Г-горючая вода… Зачем? С-сырые дрова разжигать… А?

Отец Кабани замолчал и стал клониться вперед, словно кто-то пригибал его, взяв за шею. Румата взял кружку, заглянул в нее, потом вылил несколько капель на тыльную сторону ладони. Капли были сиреневые и пахли сивушными маслами. Румата кружевным платком тщательно вытер руку. На платке остались маслянистые пятна. Нечесаная голова отца Кабани коснулась стола и тотчас вздернулась.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Примечание - использованы цитаты из текстов книг Стругацких "Трудно быть богом" и "17 мгновений весны", изменены и добавлено чуть-чуть своего.