Семейное дело

Пролог

Любая обезьяна с клавиатурой может выдать начало истории.

— Бог

Атланта, 13 апреля 2010 года

— А ты знаешь, что будет дальше?

Голос в трубке был хриплым и надтреснутым — по нему одному можно было ставить диагноз. Человек, который так говорит, не спал трое суток и уже решил, что четвёртых не будет.

— Хотел бы знать. Но нет, Дин. Честно — пока не знаю.

И это даже не было ложью.

Настоящие боги не лгут. Никогда, даже в мелочах — это вопрос не морали, а физики. Они могут недоговаривать, могут играть словами так, что паства сама достроит нужный смысл и потом двести лет будет писать об этом трактаты. Но соврать прямо — всё равно что попытаться вычесть себя из самого себя.

Тот, кто просил называть себя Чаком, положил телефон экраном вниз, рядом с пустой бутылкой, и потёр глаза.

Он действительно не знал, что будет дальше. Просто потому, что ещё не решил, что сделать со своим детищем — и с двумя тысячелетними дегенератами, которые в попытке выяснить, кто из них главный карапуз в песочнице, собрались разобрать эту песочницу по песчинке.

Мужчина перед монитором хмурился, отсекая неудачные линии. Одну, вторую, десятую, сотую. Это было похоже на вычитку чужой рукописи: почти везде одно и то же, почти везде плохо написано. После третьего миллиона Он сбился со счёта и помянул первенцев словами, которых не было ни в одной священной книге. Уроды упорно не желали принимать правила игры и с восхитительным упрямством ломились из своей тюрьмы.

Что ж. А вот этот вариант будет любопытным.

Детки — в Клетке. Один из братьев — тоже, иначе никак, замок должен за что-то держаться. А второму отмерим долгую жизнь. Даже относительно счастливую — пусть она уравновесит боль от потери всех, кого он любил. Равновесие — это прекрасно. Равновесие — это, если угодно, единственное, что Он по-настоящему умел.

Где-то на границе восприятия что-то зудело — тонко, назойливо, как комар за стеной.

«Мистер Ширли» не обратил внимания. Ему предстояло увлекательное зрелище, а перед хорошим финалом не отвлекаются на мелочи.

* * *

Где-то очень далеко. Той же ночью

В этот раз они подобрались близко. Слишком близко.

Княжна почти чувствовала затылком вой гончих, горячее дыхание лошадей, сухой шелест раскрывающегося прохода — звук, который снился ей теперь чаще собственного имени. Она в очередной раз вывернулась из стягивающейся петли аркана, но понимала: это отсрочка. Бег за собственной тенью, не более.

На этот раз она оставила позади слишком многих. Джонни. Ви. Джуди. То, что ребята не дадут себя в обиду, она знала не понаслышке, — и всё равно подставлять людей, давших ей кров, было мерзко.

Поэтому она бежала тёмным переулком и пыталась поймать концентрацию для нового рывка. Капюшон сбило на плечи, и пепельные волосы мотались по спине, как сигнальный флаг: за две недели их не взяла ни одна местная краска, что здесь, в городе, где волосы красят даже в цвет неоновой рекламы, было почти смешно. По стенам плясали алые, синие, зелёные отсветы — на соседней улице, за редким рядом домов, творилось форменное светопреставление, будто там разом запустили сотню фейерверков.

Девушка резко выдохнула, нащупывая ритм тугого комка силы под солнечным сплетением, и потянулась к нему на бегу. Старый шрам на щеке привычно заныл. Он всегда ныл перед прыжком.

Этот камень давно раздражал местных. Серый, с чёрно-зелёными прожилками, в темноте почти невидимый, он торчал над мостовой на добрых три дюйма, и немало здешних пропойц пали его жертвой. Сапожки на высокой подошве для такого обращения тоже не предназначены.

Она запнулась.

Концентрация сорвалась — и она взяла слишком много. Той самой силы, что досталась ей от крови, которую она не выбирала, и которая кипела внутри так щедро, будто торопилась израсходовать хозяйку.

* * *

Лоуренс, штат Канзас. Старое кладбище Сталл, 14 апреля 2010 года

— Эй, урод!

На секунду замерли все — настолько неуместно это прозвучало. Секунды хватило.

Кастиэль швырнул бутылку. Стекло с горящей тряпкой в горлышке безобидно разбилось о полу куртки того, в ком прятался старший из детей Господних, расплескав содержимое по ногам. Архангел даже успел удивиться: и это всё, на что хватило его бывшего декуриона?

Потом огонь добрался до масла.

Пламя взлетело по телу почти мгновенно, и Михаил исчез с криком, больше похожим на вой.

Повисла звенящая тишина.

— Ты… ты бросил в моего брата коктейль Молотова?

Шипящую ярость в этом голосе можно было потрогать руками. Голос принадлежал Сэму. Говорил не Сэм.

Люцифер медленно, с ленивой издёвкой поднял руку и свёл большой и средний пальцы.

Щелчка не последовало.

Архангел резко повернул голову на юго-восток — так, будто впервые за очень долгое время чего-то не понимал.

Там, над старыми могилами, разгоралось сияние странного бледно-золотого цвета. Воздух шёл искажениями, пространство проминалось, как матрас под чем-то невыносимо тяжёлым.

— Какого хре…

Договорить он не успел.

Пузырь лопнул. Во все стороны ударило кольцо кипящего света, наискось прошло по земле, расшвыряло надгробия и подбросило Детку, как жестянку. Землю в месте касания перепахало, будто гигантским лемехом. Следом накатила вторая волна и отбросила людей и ангела метра на три от эпицентра.

Фигура Сэма просто утонула в этом свете.

— …эм! Сэ-эм! Кас, курица ты пернатая, помоги!

Голова гудела, как бостонский колокол в День независимости. Рёбра ломило. В спину впивалось что-то острое и горячее. Сэм попробовал сосредоточиться, но звонари в черепе вызвали на подмогу бригаду лесорубов с бензопилами, и от этого захотелось застонать. Адская тварь была изобретательна: личную пыточную она устроила ему прямо в голове, не отходя от рабочего места.

Стоп.

Тайм-аут.

Падший никогда не отказывал себе в удовольствии поглумиться лично — параллельно управляя его телом, как чужой машиной. А сейчас его не было. Совсем. Боль была настоящей. Физической. Своей.

Неделя, объективно проведённая в плену собственного тела, субъективно растянулась на несколько месяцев в парке ужасов имени святого Крюгера. И вот теперь — впервые за эти месяцы — младший Винчестер был в нём один.

Осознание заставило его распахнуть глаза. Расплата пришла немедленно: по глазам полоснуло ослепительно-голубым небом, боль снова расколола череп и тут же схлынула, оставив тошноту и лёгкую дезориентацию.

Проморгавшись, он увидел склонившихся над ним Кастиэля и Бобби. Оба смотрели с тревогой и подозрением.

— Спокойно, парни. Это я.

— Ага, конечно. — Скепсис в голосе старого охотника можно было продавать на развес. — А с которым из твоих «я» мы сейчас разговариваем?

— С Сэмом, — уверенно сказал Кастиэль. — Я не знаю, что случилось с Люцифером. Но это не он.

— А где Дин?

Дин нашёлся за машиной. Он лежал на спине, и надгробная плита, воткнувшаяся в землю в паре дюймов от его головы, довольно прозрачно намекала, что терпение Удачи не бесконечно.

Кастиэль наклонился, коснулся его лба — и Дин очнулся.

— Сэмми? — недоверчиво спросил он. — Это ты?

— Да, — в один голос ответили Кастиэль и Сэм.

Дин хотел спросить что-то ещё, но ангел его перебил:

— У нас мало времени. Они вернутся. Оба. Надо уходить.

— Уходить? — Дин сел, придерживая рёбра. — Куда? Они всё равно нас найдут. Рано или поздно.

— Далеко. — Кастиэль смотрел не на него, а куда-то мимо, поверх могил. — Если бы вы могли видеть мироздание так, как видим его мы… Это тысячи миров. Мириады. Отец создал их одной своей волей, и большинство из них Он с тех пор не открывал. Я открою дверь в один такой. Даже архангелу понадобится время, чтобы найти к вам дорогу.

— Что значит «время»? То есть со временем они всё-таки…

Что-то в этой фразе кольнуло неприятно. Так колет, когда из жизни собирается уйти что-то большое, а ты ещё не понял, что именно.

Кастиэль мотнул головой.

— А потом у них не останется этой возможности. Я знаю, где они появятся. И оставлю им там сюрприз. — Он повернулся к младшему: — Сэм. Отдай мне ключ от Клетки.

Сэм, не глядя, вытащил из кармана четыре кольца и вложил их ангелу в ладонь. Металл был тёплым.

— Когда они придут, Клетка откроется, — спокойно сказал Кастиэль. — Не моими руками: у меня к тому времени не останется сил. Придётся им самим.

— Чего? — не понял Дин.

— Бегите и живите свободными.

— Нет! — зло бросил Дин. — Хочешь поиграть в героя? Думаешь, они проникнутся и всех простят? Не дури, Кас. Идёшь с нами.

— Не могу, Дин. Если я этого не сделаю, вас найдут. Не сразу, но найдут: моя сила и будет той нитью, по которой размотают весь клубок.

— Да нет же…

— Дин. — Голос Бобби обрезал его, как ножом. — Он прав. И он придумал это не сегодня. Так ведь?

Он посмотрел на ангела испытующе. Тот кивнул.

— Вы… ты…

Видно было, как на губах Дина собирается вся брань и всё богохульство, накопленные за тридцать один год. Он сдержался. Помолчал несколько секунд. А потом шагнул вперёд и крепко сжал плечи ангела.

— Делай, — резко сказал он, отпуская потрёпанный плащ.

Сэм и Бобби молча кивнули.

Резко запахло озоном. Прямо перед перевёрнутой Деткой пространство треснуло. Трещина ширилась, пока не обрела форму арки футов в десять высотой. За ней не было ни света, ни тьмы — было душное июньское марево, пыль и запах нагретой травы.

Не сговариваясь, все трое обняли Кастиэля, замкнув его в кольцо. Каждый понимал, что видит его в последний раз.

— Поторопитесь, — процедил ангел сквозь зубы. — Они рядом.

По его виску сползла капля пота.

Кастиэль по очереди коснулся их лбов — быстро, деловито, как ставят печать.

— Вы будете понимать чужую речь. Читать — нет, на это меня не хватит.

Потом вынул из рукава клинок и протянул Дину рукоятью вперёд.

— Мне он больше не понадобится.

Дин молча взял.

Охотники отстранились, подобрали то немногое, что можно было унести, и подошли к арке.

— Прощай, Кас, — сказал Бобби.

— Удачи тебе, дружище, — в тон ему добавил Сэм.

Дин не сказал ничего. Он в последний раз мазнул ладонью по днищу перевёрнутой Импалы — как трогают на прощание лоб покойника, — окинул взглядом высокую фигуру в потрёпанном плаще, резко повернулся и шагнул в бушующий свет. Остальные шагнули следом.

Щель между мирами начала сжиматься, стягивая, сращивая разрез реальности.

Ладони Кастиэля налились светом — сперва едва заметным, потом всё яростнее, пока вся его фигура не превратилась в сплошной сияющий силуэт. На миг, со странным звуком, похожим на журавлиный крик, свет стал нестерпимым, и от плеч ангела раскинулись невесомые тени крыльев.

А потом всё кончилось. Сияние померкло, звук стих, щель сомкнулась окончательно, исторгнув напоследок неосязаемую волну, прошедшую по всему вокруг.

Кастиэль постоял немного, потом медленно подошёл к неприметному кругу, выцарапанному в пыли ещё два часа назад — пока все были заняты концом света. Опустился на корточки и разложил по знакам четыре кольца. Присыпал землёй. Провёл ладонью, сравнивая.

Открыть Клетку может только сила архангела. У него её больше не было.

Значит, придётся им.

Он вернулся к машине, оперся спиной о перевёрнутую Детку и прикрыл глаза. Он стоял и слушал — так, будто пытался вобрать в себя весь уходящий день: звуки, запахи, тёплый свет низкого солнца. Раньше он этого не умел. Для этого, оказывается, нужно было перестать быть ангелом.

Его уединение нарушили через несколько минут.

Михаил не скрывался. В звуке его крыльев была неотвратимость падающей гильотины.

— Где они?

— Ушли, Михаил. Все трое. Теперь они вне сферы твоих сил. Даже архангел не найдёт дорогу без маяка. А маяк я только что превратил в ничто.

Михаил смотрел на своего бывшего оперативника — и не мог даже не понять, а именно осознать сказанное.

— Но… у тебя не хватило бы сил на… — Он прикрыл глаза. — Если только ты не выжег себя. Сколько благодати ты потратил?

— Всю. Без остатка. И даже немного сверху.

Кастиэль отвернулся и посмотрел на пламенеющий закат.

— Я, как тут говорят, увольняюсь с этой дерьмовой работы, босс.

— Благородный идиот, — раздался за их спинами насмешливый голос. — И как ты только управлялся с такими болванами, братец?

Люцифер шёл к ним от разворошённых могил — в том, что осталось от Ника: оболочка держалась на честном слове и чужой воле, и смотреть на неё было физически неприятно.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал, курица? — почти ласково спросил он. — Ты не спас их. Ты просто сдал их другому хозяину. В любом мире есть свой ад, Кастиэль. И свои ключи к нему. Твои мальчики — ключи. Такими рождаются. Такими и умрут, где бы ты их ни спрятал.

— Знаю, — ровно ответил Кастиэль.

— И тебе не интересно, что с ними будет?

— Нет. Мне достаточно, что этого не увижу я. И что этого не увидите вы.

Люцифер подошёл ближе, брезгливо обойдя борозду, вспаханную чужой силой, и бросил через плечо:

— Ну так что, братец? Сосудов нет. Поединка нет. Пророчества, считай, тоже нет. Может, разойдёмся и подождём ещё пару тысяч лет? Мне не к спеху.

— Нет.

Михаил смотрел не на него, а на выжженную траву.

— Но пора с этим покончить. Здесь и сейчас.

Михаил повернул голову и посмотрел на него коротко, без злобы, как смотрят на стул, оказавшийся не на своём месте.

— Ты был хорошим солдатом.

Клинок света вошёл под ребро легко, почти ласково.

Больно не было — было пусто, как в доме, из которого вынесли мебель. Кастиэль опустил взгляд и увидел в двух шагах от своих сапог ровный, ничем не примечательный пятачок присыпанной земли.

«Придётся вам», — успел подумать он.

И, кажется, даже улыбнулся.

— Прости, парень, — одними губами сказал он телу Адама Миллигана.

Потом свет вырвался у него из глаз и рта, и на перепаханной земле отпечатались две широкие тени крыльев.

Хлопок. Второй. Люцифер насмешливо закончил изображать аплодисменты, и встав с надгробия преподобного Фора, бросил:

-Если ты закончил кадровые перестановки, то самое время начать.

Глаза, ещё утром принадлежавшие Адаму Миллигану, полыхнули золотым огнём. Фигура незримо налилась мощью, и правая рука сжала сотканный из света короткий клинок.

— ПАДИ, — произнесли его губы.

В миле от старого кладбища Элиот Финч, его жена и двое детей рухнули на колени прямо на кухне, зажимая уши руками. В Лоуренсе разом, без причины, завыли все собаки города.

А затем небеса рухнули на землю с пронзительным воем.

Того, что было дальше, не видел никто. Финчи лежали на полу своей кухни и молились впервые за двенадцать лет. Ночная смена заправки на девяносто пятом шоссе решила, что взорвался газопровод. Метеорологическая станция в Топике записала в журнал грозовой фронт, которого не было ни на одном небе.

Двое били друг друга так, как умеют только те, кто вместе учился этому у Отца. Воздух горел. Гранит вскипал и стекал. Старое кладбище Сталл перестало быть кладбищем: могилы вывернуло наизнанку, ограду смело, столетний тополь испарился, не успев загореться.

И всё это время сила — та самая, чистая, первая, старше света, — щедро выплёскивалась через края и уходила в землю.

В землю, где под тонким слоем пыли лежали четыре кольца.

Кольца пили.

Они пили молча и терпеливо, как пьёт песок, и никто не обращал на них внимания — потому что кто же смотрит под ноги, когда решается, кто главный карапуз в песочнице.

Когда они напились, они повернулись сами.

Земля разошлась.

Это не был провал, яма или пропасть. Это было отсутствие, у которого есть край. Оттуда потянуло холодом, не имеющим отношения к температуре, и ветром, который дул внутрь.

Люцифер понял первым. Он всегда понимал первым — это и было его основной проблемой.

— Ах ты ж маленькая…

Его сорвало на полуслове, легко, как бумажный стакан со стола. Михаил успел развернуться и даже начал отдавать приказ: тысячу лет он отдавал приказы, это была единственная форма, в которой он умел разговаривать с миром. Приказ не понадобился.

Он держался дольше. Три удара сердца, четыре.

А потом Клетка захлопнулась, и на старом кладбище Сталл стало очень тихо.

Четыре остывающих кольца лежали в воронке. Рядом дотлевала перевёрнутая Детка. На чёрной земле, среди вывороченных плит, отчётливо, как чернильный оттиск, темнели два широких крыла — единственное, что осталось от ангела, который в этот вечер уволился с дерьмовой работы.

Садилось солнце. Ему было всё равно.

* * *

Атланта. Тот же вечер

Чак сидел перед погасшим монитором.

Клетка захлопнулась — и это, пожалуй, было единственное, что совпало с планом. Оба первенца сидели там, где им и полагалось сидеть; правда, без человека, который должен был запереть их собой, и это портило всю конструкцию, как пятно на последней странице.

Он честно попробовал ещё раз — потянулся туда, где тремя часами ранее были три отчётливые, яркие, хорошо прописанные линии. Одна упрямая. Одна виноватая. Одна старая и ворчливая.

Их не было. Не оборваны, не стёрты, не спрятаны. Просто — не было. Ровное белое поле, на котором Он не мог разглядеть ни единой буквы.

Он поискал и ту, четвёртую, — тонкую, чужую, не Им написанную, ту самую, что зудела на границе восприятия и которую Он поленился рассмотреть.

Её тоже не было.

Чак откинулся на спинку стула и засмеялся — тихо, сипло, совершенно по-человечески.

— Ну надо же, — сказал Он пустой комнате. — Этого я не писал.

Любая обезьяна с клавиатурой может выдать начало истории.

Продолжить её способен только тот, кто не знает, чем она кончится