Обложка Семеро Ждут

Семеро Ждут

A.Yershov

0% прочитано
Стандартный
A.Yershov

Семеро Ждут

Глава 15. Плохая дорога.

Помощник просит испытать на нём действие зажима, прежде чем накладывать его больному. Просьбу записал собственной рукой. На два дня работу у стола передал ученику. Объяснения о возможной порче нерва выслушал без свидетеля.

Семейный список карренхолльского лечебника. Тетрадь VII, лист 8.

Бриджит

На другой стороне лошадь не сдавали внаём. Её продавали.

Хозяин постоялого двора повторил: лошадей нет. Утром уже забрали двух. С бумажкой, с печатью, с обещанием заплатить после одобрения расходов.

— У меня деньги, — сказала Бриджит.

— Деньги на одну лошадь?

— На день.

— А если сдохнет?

— Я не собираюсь её убивать.

— Предыдущие тоже не собирались. Они были верующие люди.

Она вышла. Подковы цокали на дороге, где-то лаяла собака. На север ушли двое на свежих конях. Значит, отрыв увеличился. Отец ехал на старом, однорукий — на муле; если они не свернули, до рассвета их могли догнать.

Ральк стоял у ворот и жевал яблоко. Каким-то образом он успевал есть между неприятностями, как другие успевали моргать.

— Идём пешком, — сказал он.

— До заставы двадцать три версты.

— По дороге. Напрямик шесть.

— Ты их мерил?

— Зимой лес возил. Там ход.

Бриджит посмотрела на его обувь. Хорошие сапоги, набитые жиром швы, новый каблук. Он действительно собирался идти. И действительно мог завести её туда, где удобно получить тридцать талеров за чужого отца и ещё сколько-нибудь за дочь.

— Впереди пойдёшь ты.

— У меня и лицо приличнее.

Она забрала у него яблоко, откусила и вернула. Сладкое. Разозлилась ещё сильнее.

Ральк одолжил у кузнеца фонарь, оставив в залог нож. За кузницей тропа поднялась через голые сады и вошла в лес. Пока держались остатки света, идти было легко. Под ногами пружинила хвоя, ветки прикрывали от ветра. Потом Ральк зажёг фонарь и понёс низко, освещая корни. Река осталась внизу, во тьме. Большая дорога огибала излучину; если тропа выводила к заставе, они могли выиграть время.

Потом начался подъём.

Бриджит вспотела под курткой. Снег забивался за голенища. Арбалет бил по спине, и пришлось перенести его на грудь. Ральк останавливался, будто проверял направление, хотя дышал уже с хрипом. Она тоже задерживалась у каждого дерева, задирая ворот, чтобы ветер не дул на мокрую шею.

У поваленного дерева он достал флягу. Предложил. Она понюхала: вода с вином.

— Умнеешь, — сказала Бриджит.

— Просто вино кончилось раньше воды.

Она села на ствол. Ноги подрагивали от подъёма. Ральк отряхнул для неё снег с сухого края, и Бриджит вспомнила ту зиму: продавленный тюфяк у печи, его рубаху под щекой, запах кислого пота, который никакая баня не вытравляла из шерсти. После ночи с ним болело натёртое бедро. Утром он принёс горячей воды и попросил заплатить за обоих хозяину.

Она тогда заплатила. К обеду он вернул половину и уже сердился, что она вообще сочла нужным напомнить. Потом они ещё несколько раз оставались вместе. Теперь тот же человек вёл её короткой дорогой, и Бриджит всё думала о тридцати талерах, обещанных за отца.

Бриджит отдала флягу. Пока лезла в гору, смотрела под ноги. Села — и опять всадники перед глазами. Догонят они отца или уже догнали?

Ральк присел рядом. Некоторое время они слушали, как капает с веток.

— Ты собираешься его увезти? — спросил он.

— Сначала найду.

— Он захочет?

— Сначала найду.

— Понятно.

— Про отца я тебе ничего не рассказывала, — сказала Бриджит и взяла флягу. В прошлую их зиму она рассказала ему про мать. До Бэрона так и не дошла. Стоило назвать его, Ральк спросил бы, почему она не найдёт его сама.

— У меня брат ушёл, — сказал Ральк. — В пятнадцать лет. Мы полгода искали. Оказалось, прятался в соседнем городе у женщины.

— Мой задержался дольше.

— Мой потом вернулся. С женщиной. Мать три дня молчала, на четвёртый попросила её помочь вымыть окна. Брата к окнам не подпустили. Говорили, уронит.

Бриджит посмотрела на него. Он улыбался, но без прежнего приглашения оценить шутку.

— И?

— Ничего. Окна вымыли.

Она встала. Ральк протянул руку, она не взяла. Он поднялся сам, похлопал поясницу и тихо выругался. Некоторых перемен за три года она совершенно не заметила.

За перевалом тропа раздваивалась. Ральк выбрал левую. Правая была шире, на ней виднелись следы саней.

— Почему не туда?

— В каменоломню.

Ответил слишком быстро. Или она уже от каждого слова ждала подвоха. Бриджит взяла фонарь, опустила к снегу. Две пары подошв. Края свежие. За одним следом бороздка, другой у развилки повёрнут поперёк. Показала Ральку.

— Дровосеки.

— Без саней?

— За топорами.

— Оба?

Он посмотрел ей в лицо, и теперь ответ готовился дольше.

Бриджит сняла арбалет с плеча. Тетива уже стояла. Болт она положила, не торопясь, чтобы руки не выдали, как сильно хочется поторопиться.

— Кто нас ждёт?

— Никто.

— Ральк.

— Я не знал, что они здесь.

Знал всё-таки. Бриджит отступила к стволу, чтобы он не мог зайти сбоку.

— Кто?

— Люди с заставы. Я сказал, что приду тропой. С пакетом. Они могли выйти навстречу.

— А мог сказать, что приведёшь дочь рыжего.

— Когда? В лодке? Ты смотрела мне в рот даже пока я плевал.

В лодке он и вправду никуда от неё не отходил. Но на левую тропу повернул сам.

Из леса свистнули. Раз, ещё раз. Ральк закрыл глаза. Бриджит вцепилась в арбалет. Знал, сука. Знал, кто там.

— Дай мне поговорить.

Бриджит поставила фонарь на снег и показала арбалетом на дерево. Ральк встал за ствол, она — с другой стороны. Через минуту в полосу света вошли двое. Не церковники: дорожная стража в старых куртках, у одного копьё, у другого короткий лук. Лучник приветственно поднял руку.

— Ральк! Мы думали, тебя занесло.

— Почти, — сказал Ральк.

— Где пакет?

Бриджит выступила из-за дерева. Копейщик замер. Лучник начал опускать руку к тетиве, потом передумал.

— Какого дьявола?

— Тебя кто сюда послал? — спросила Бриджит.

— Начальник. Что за дура?

Ральк вздохнул.

— Не надо было так начинать, Тес.

Копейщик быстро посмотрел на него. Лучник Тес, поняв по тону, что знакомство старое, убрал ладонь от оружия. Бриджит спросила, кто проходит через заставу и кого задержали. Никого по нужным приметам. Однорукого не видели. Рыжий был один, мельник, с женой и двумя дочерьми. Его отпустили после того, как жена выразила мнение о начальнике заставы.

Бриджит опустила арбалет на ширину ладони.

— Мне нужно пройти.

— А нам нужен пакет.

— Его не будет.

Тес посмотрел на Ралька.

— Ты расписался.

— Все мне сегодня это напоминают.

Лес затих. Слышно дыхание и капли по чехлу. Выстрелить в лучника, заскочить за дерево. Дальше? Перезарядить не успеет. А у второго копьё. Между стволами с ним тесно, только хозяин у него целый. И к печи ему хочется. Ей тоже. Пусть уходит, пока может.

Ральк вынул из-за пояса небольшой кошель. Бросил Тесу.

— Верните начальнику. Работа не выполнена.

Тес поймал. Развязал, посмотрел внутрь.

— Это твои две монеты.

— Были.

— А за то, что мы сюда шли?

— Возьмите у начальника. Я вас не звал.

Копейщик прыснул. Тес повернулся к нему, потом снова к Бриджит. Она не опускала арбалет. Плечо уже трясло. Только бы по оружию не заметил.

— Пакет верни, — сказал он. — Можешь испортить. Нам хотя бы показать.

Тес ждал, не убирая руки от лука. Бриджит вытащила приказ, разорвала сначала поперёк текста, потом через печать. Куски бросила в снег.

Тес наклонился. Копейщик не двинулся. Ральк стоял, засунув руки под мышки.

— Через заставу не ходите, — сказал лучник, собирая обрывки. — Там не я.

— А ты хороший? — спросила Бриджит.

— Я холодный. Хочу домой.

Когда они скрылись, руки у неё задрожали. Она вынула болт, положила обратно в колчан. Девять запасных, один в руке. Потом десять вместе. Всё цело. Нужно было пересчитать ещё раз, иначе мозг продолжал подсовывать картину пустого колчана. Она застегнула клапан.

Ральк смотрел на снег.

— Теперь я без работы.

— Тебя же не убили.

— Ты прекрасно разговариваешь с людьми, которых только что ограбила.

Своих денег почти не осталось; обещанные две монеты Ральк вряд ли получит. Он, похоже, это уже понял. Бриджит было нечем ответить. Ральк потёр верхнюю губу.

— Я не знал, что они ждут. Это правда.

— Зато знал, что пакет туда.

— Да.

— И вёл меня.

— Да.

Бриджит кивнула на развилку. По левой тропе они больше не пойдут.

Они пошли правой тропой, через каменоломню. Ральк показал спуск, по которому вывозили пустые сани, и предупредил о старом настиле над выработкой. Бриджит заставила его идти первым. Он больше не шутил.

У дороги стоял каменный сарай. Под крышей лежали обломки точильных кругов. Они устроились между ними, развели маленький огонь из щепы. Хлеб Ральк разделил ровно, крошки с ладони ссыпал себе. Бриджит съела свою половину и подобрала крошку с колена.

— Завтра вернусь за Тлёй, — сказала она.

— Потеряешь день.

— Знаю.

— Возьмём у каменщиков. Утром приедут.

— Продадут?

— Нет.

Она подняла голову. Ральк протянул ладони к огню.

— Ты же хочешь успеть. Я просто называю цену без красивых слов.

Бриджит легла на свёрнутый плащ. Ральк устроился ближе к огню; от мокрых сапог пошёл пар. Он накрыл её колени свободным краем своего плаща. Бриджит стянула ткань и отдала обратно. До утра они лежали порознь, не раздеваясь. Когда он поднялся, она ещё не спала.

* * *

Утром Ральк привёл лошадь.

Бриджит уже убрала плащ и затоптала огонь. Лошадь была гнедая, широкая в груди, с белым пятном под глазом. Не походная, но крепкая. Хорошее седло. На седле плащ, на плаще чужая шапка.

— Где хозяин?

— Завтракает.

— Он знает?

— Что завтракает? Надеюсь.

Бриджит посмотрела на шапку. Внутри пришита полоска с именем: Юд. Ровные большие стежки. Человек опасался потерять шапку, а лишился лошади.

— Я не просила красть.

— Ты вчера спросила, продадут ли. Не продали. Теперь можешь ещё час объяснять мне, чего именно не просила.

Он держал повод свободно. Лошадь повернулась к Бриджит белым пятном под глазом.

Из каменоломни донёсся крик. Бриджит схватила уздечку.

— Снимай плащ.

— Зачем?

— Он не нужен.

Ральк стянул плащ, бросил на камень. Шапку положил сверху. Подбежал человек в серой рубахе, потом второй. Юд оказался низким, плечистым, с красным лицом и совершенно голой головой. Он увидел свой плащ, лошадь и арбалет за плечом Бриджит. Остановился в нескольких шагах.

— Слазь.

Она ещё не села, но смысл поняла.

— Мне надо добраться до северного тракта. Верну.

— Ты с утра больная?

— Заплачу за дорогу.

— Это моя лошадь. Ты сначала спроси.

За Юдом стоял молодой работник с молотом. Не замахивался. Держал у бёдер. Поднимет — и только не по лицу. Бриджит вцепилась в уздечку; пар из лошадиных ноздрей заслонял его руки.

Ральк шагнул в сторону. Юд посмотрел на него.

— Ты у меня в прошлом году ел.

— Ел, — согласился Ральк.

— Сказал бы.

Юд протянул руку к поводу. Достаточно разжать пальцы — он уведёт кобылу обратно в каменоломню, а она пойдёт за Тлёй. Бриджит посмотрела на дорогу за его плечом.

— Верну, — повторила она.

Юд взялся за повод с другой стороны. Ральк перехватил его запястье. Работник поднял молот.

Бриджит рванула лошадь на себя. Животное шарахнулось, Юд отскочил, Ральк упал на колено. Молот ударил по камню возле его руки, брызнула крошка. Бриджит взлетела в седло так неловко, что едва не перевалилась на другую сторону. Вцепилась в гриву, ударила пятками.

Лошадь пошла рывком. За спиной крикнули. Что-то стукнуло по седельной сумке — камень. Она не оглянулась до первого поворота.

Ральк бежал следом, хромая. Потом остановился. Юд с работником не преследовали: стояли у дороги, и Юд держался за кисть, которую ему вывернули.

У ручья Бриджит дала лошади воды. В сумках нашлись хлеб, два яйца и книга расчётов каменоломни. Книгу она швырнула подошедшему Ральку. Одно яйцо разбилось о камень.

— Кобылу вернёшь, когда привезёшь Тлю. Я буду у старого угольного двора.

Ральк посмотрел на книгу, потом на мокрые от пота бока лошади.

— Меня там убьют.

— Не лезь через двор. Привяжешь у дороги.

— А плату за два дня?

— Когда вернусь.

— Если вернёшься.

Бриджит затянула подпругу. Ральк ещё чего-то ждал. Она выдернула повод у него из-под локтя и села в седло.

Хлеб остался в сумке. До вечера предстояло ехать, и есть ей тоже предстояло.

Дорога вышла на хребет. Внизу показалась застава. Крыша, загон, дым из трубы. На въезде двое стражников останавливали повозку. Бриджит свернула раньше, обошла по каменистому склону. Чужая лошадь шла осторожно, часто останавливалась, и на каждом трудном участке приходилось вести её за повод. Тля справилась бы быстрее. Бриджит впервые за утро подумала об этом без злости на кобылу.

К полудню она увидела следы двух коней. На обочине к ним сошлись четыре дорожки отпечатков, а дальше на узком подъёме удалось насчитать шесть разных следов. Снег под деревом был утоптан, возле обрывка красного воска лежали щепки и смятая чесночная кожура. Здесь ждали друг друга.

Шестеро.

Она обошла место встречи, проверила дорожки ещё раз. Четверо пришли с востока, со стороны церковной земли. Двое — от реки. Теперь они двигались одной группой. На подъёме кромки следов ещё не успели осыпаться.

Шестеро, а она одна. Впереди белый снег на вершине сливался с серым небом. Чужая кобыла всё чаще останавливалась на подъёме; её приходилось тянуть за повод.

Бриджит подтянула ремень арбалета и пошла быстрее, ведя чужую лошадь под уздцы.

Глава 16. Цена скрипки.

Пекарка сама села у стола и помогла месить тесто. К вечеру ноги распухли; её пришлось перенести обратно. Дополнительный хлеб поделен между семью постелями. За муку заплачено из денег на уголь.

Семейный список карренхолльского лечебника. Тетрадь VII, лист 8, оборот.

Айла

В объявлении о продаже Айла сначала нашла шкаф. Потом швейную шкатулку. Скрипка была записана в числе прочих инструментов, без указания владельца.

— Я пойду, — сказала она.

Мэррит сидела напротив, держа лист за верхний угол.

— Тебя узнают.

— Вас тоже.

— Меня пока не ищет жених с деньгами.

Айла придвинула объявление. Если отступить сейчас, тётка принесёт ей что-нибудь маленькое и безопасное. Ленту. Чашку. Скажет, что большего не получилось, и придётся благодарить.

— У шкафа вынимается доска под нижним ящиком. Там могли остаться записи.

Мэррит посмотрела на неё поверх листа.

— Мне нужен твой список.

— А мне нужно увидеть дом.

На улице стукнула калитка. Ольвен принёс разрешение для оценщицы и её помощницы. Принёс и пирог, который поставил перед Мэррит прежде, чем заговорить о риске.

— Только хозяйственные помещения и передняя. Чиновник согласился из-за крыльца, которое я ему чинил. Больше я не обещал.

— Если узнают? — спросила Айла.

— Могут вывести. Могут задержать. Я скажу, что привёл вас сам.

— Не говорите так, если это вам повредит.

Ольвен снял шапку. Волосы сзади торчали. Мэррит пригладила их и тут же потянулась за ножом для пирога.

— Сначала поедим, — сказала она.

Айла составила список на обороте объявления. Возле скрипки долго не могла поставить точку. Эрик играл ужасно. Иногда нарочно: стоял под её дверью и повторял одно место, пока она не соглашалась выйти гулять. В списке для торгов такого не напишешь.

Утром ей дали счётную дощечку и закрыли волосы шапочкой. Мэррит надела старое коричневое платье. Ольвен провёл обеих через двор.

Возле кухни сидел незнакомый слуга на их скамье.

Айла узнала выжженное пятно у его колена. Отец поставил туда сковородку прямо с огня; мать сердилась, потом велела никому не шлифовать: хорошую доску из-за одного пятна она портить не позволит. Айла задержала взгляд. Слуга переставил ноги, пропуская её.

Распорядитель проверил разрешение. Посмотрел на Айлу. Ещё раз на бумагу.

— Только передняя.

Мэррит кивнула и первой переступила порог.

В доме стало светлее. Сняли занавеси и два зеркала, вынесли высокий сундук. Айла помнила, где приходилось поворачиваться боком, и всё равно поворачивалась, хотя проход был свободен. Из гостиной доносился смех.

Там спорили о пятне на кресле. Покупательница говорила, что в описи его не было. За её спиной слуга складывал книги в ящик обложками вниз.

— Не так, — сказала Айла.

Он оглянулся.

— Корешки сломаются.

— Велено быстрее.

Она поставила дощечку на подоконник и перевернула верхнюю книгу. Под пальцами осталась пыль. Слуга посмотрел на дверь, потом подал ей следующую. Айла работала молча. Это ещё можно было поправить.

Мэррит закрывала их спиной. Когда распорядитель позвал оценщиц, пришлось оставить половину ящика как было.

Шкаф стоял у камина. Нижний ящик уже вынули, доска лежала отдельно. Тайник оказался пуст.

Айла присела. В глубине белела полоска старого клея. Они добрались сюда раньше неё, всё открыли, вынули и сложили в чужую сумку.

— Начальная цена восемь талеров, — сказал распорядитель.

— Ножка треснула, — ответила Мэррит.

Показывала она не на ножку. Возле её башмака лежал обрывок плотной бумаги. Айла узнала край семейного водяного знака.

— Где треснула?

Чиновник наклонился. Мэррит подвинула обрывок носком.

Айла уронила карандаш. Пока искала, сунула бумагу за обшлаг. Распрямилась слишком быстро; распорядитель всё ещё рассматривал целое дерево.

— Кажется, вы ошиблись, госпожа.

— Значит, восемь. Дорого.

Айла почти улыбнулась. Тут со стороны входа раздался знакомый голос:

— Госпожа. Вот где вы.

Управляющий Дейма стоял в дверях и кланялся ей.

* * *

Айла уже набрала воздух для извинения. Управляющий Дейма стоял у шкафа, держал шляпу перед собой и ждал. Так же он ждал в передней, когда она возвращалась с прогулки позже обещанного. Только здесь была её передняя.

Она закрыла рот. Во рту было сухо.

— Вы за вещами? — спросила Мэррит.

— Господин поручил приобрести кое-что для госпожи Айлы.

Подарки. Айла знала, как будет дальше: после подарка придёт письмо, после письма требование благодарности, а потом окажется, что сама возможность принять вещь уже означала согласие вернуться. На ней ещё не было ни одной из купленных лент, но от них заранее чесалось горло.

— Мне ничего не требуется.

Управляющий посмотрел на шкаф, на её руку, сжимавшую карандаш.

— Господин подумал о памятных предметах. Шкатулка вашей матери. Музыкальный инструмент. Это поможет вам успокоиться.

В углу стояла скрипка. Футляр открыт, смычок положен прямо на струны. Эрик никогда так не делал, даже когда был пьян, даже когда уверял, что завтра начнёт играть всерьёз и нынешнюю скрипку можно сжечь. У него было три серьёзных занятия одновременно, каждое длилось примерно до конца месяца. Скрипка продержалась дольше остальных. Айла подошла, переложила смычок в паз.

— Не трогайте до покупки, — сказал распорядитель.

Она убрала руки.

Управляющий улыбнулся и придвинулся ближе к открытому футляру. Мэррит стала рядом со скрипкой. Ольвен подошёл из передней и спросил, не требуется ли помощь. Старуха покачала головой, но он не ушёл.

Торги начались со столового серебра. Айла никогда не знала, сколько весит семейный завтрак. Оказалось, достаточно, чтобы трое незнакомых мужчин спорили почти четверть часа. Серебро взвесили, сверили клейма, сняли со стола. Ложка с погнутой ручкой ушла вместе с остальными. Её однажды согнул отец, открывая застрявшую крышку банки; мать потом говорила, что для этого существуют инструменты. Отец ответил, что ложка тоже инструмент. Она обозвала его упрямым ослом. За столом смеялись.

Распорядитель пересчитал ложки. Одной не хватало; он полез под стол.

Когда очередь дошла до шкатулки, Мэррит подняла ладонь. Цена пошла вверх сразу. Управляющий даже не смотрел на соперницу; подавал знак пальцем, держа руку у груди. У него было больше денег, и он знал, сколько нужно Мэррит на жизнь. Нет, не знал. Ему было всё равно, и от этого получалось точнее.

Айла коснулась тёткиного рукава.

— Не надо.

— Погоди.

Ещё один знак. Ещё цена. В шкатулке не было ничего: распорядитель вывернул подкладку и показал деревянное дно, чтобы будущий владелец не ожидал драгоценностей. Айла увидела маленькое пятно на внутренней стороне крышки. Капля чернил, оставленная её рукой в четырнадцать лет. Мать сказала тогда, что вещь испорчена навсегда, и долго сердилась. Потом убрала в шкатулку письмо, которое Айла написала, пытаясь извиниться.

Письма внутри не оказалось.

— Не надо, — повторила Айла.

Мэррит опустила руку.

Управляющий купил шкатулку и сразу повернулся к девушке.

— Господин будет рад вручить лично.

Она кивнула, потому что на другой ответ воздуха не хватило. Он мог принять кивок за что угодно. Сейчас это не имело значения. На стол вынесли скрипку.

Начальная цена оказалась выше, чем все деньги Мэррит. Айла знала: вчера считали вместе. Старуха поджала губы. Ольвен сунул руку за пазуху, но она удержала его локоть. Управляющий поднял палец.

Другую цену назвал человек у окна.

Он был молод, в коротком сером пальто, залатанном под локтем. В руках держал шапку. Сначала Айла решила, что слуга, пришедший по поручению. Потом узнала лицо и перестала слышать распорядителя.

Его звали Нор. Он приходил к Эрику по четвергам, оставался до ужина, спорил с ним о музыке и умел держать смычок так легко, будто тот был частью руки. Эрик называл его занудой и играл быстрее всякий раз, когда Нор велел медленнее. Однажды Айла слышала, как они ругаются в саду, а потом смех. Нор перестал приходить за месяц до арестов. Эрик сказал, что нашёл более благодарных учеников.

Сейчас Нор поднял цену снова.

Управляющий посмотрел на Нора с раздражением и поднял цену. Тот ответил не сразу. Пересчитал что-то на пальцах, назвал свою ставку. Айла увидела, как он сжал шапку после новых слов распорядителя.

Айла двинулась к окну. Нор увидел её. Лицо у него изменилось не сразу: сначала удивление, потом страх, потом попытка спрятать оба чувства. Он отступил на полшага.

— Не покупайте, — сказала она.

— Я могу.

— Он будет поднимать, пока у вас не кончатся деньги.

— У меня не…

Распорядитель повторил цену. Нор автоматически приподнял руку. Айла взяла его за запястье. Почувствовала кость, сухую кожу, дрожь, похожую на её собственную.

— Пожалуйста.

Он посмотрел на скрипку. Рука осталась внизу.

— Продано.

Айла отпустила его. Управляющий подошёл к столу, распорядился упаковать вместе со шкатулкой. Мэррит заговорила с ним нарочито громко, давая девушке время отойти. Айла и Нор вышли в коридор, где прежде пахло яблоками из кладовой. Теперь пахло мокрой шерстью.

— Вы могли просто уйти, — сказал Нор.

— Я не хотела, чтобы из-за меня…

— Не из-за вас.

Она замолчала. Нор стиснул шапку, потом разгладил. У него на левой руке не хватало половины ногтя. Айла помнила эти пальцы на струнах. Не знала, что ещё помнит, пока не начала смотреть.

— Из-за Эрика, — сказала она.

— Да.

Слово осталось между ними, и она наконец услышала в нём то, что прежде обходила. Нор приходил не только по четвергам. Однажды она видела его в саду поздно вечером, без скрипки, и Эрик отослал её спать. Потом целую неделю брат был особенно весел. Айла считала, что виновато лето.

— Вы были…

Нор посмотрел на открытую дверь. В гостиной кто-то громко спросил о клейме на подсвечниках.

— Не здесь.

Айла оглянулась на открытую дверь и отступила, освобождая проход. Нор не ушёл.

— В последние недели он говорил обо мне? — спросил он.

Айла знала, какой ответ мог бы его утешить: говорил с нежностью, сожалел о ссоре, собирался встретиться. Но она помнила совсем другие слова, сказанные братом у лестницы.

— Сказал, что вы нашли других учеников.

Нор закрыл глаза. Потом кивнул.

— Понятно.

— Я не знала.

— Он не хотел, чтобы вы знали.

— Мне двадцать два.

— Для него вы были младшей сестрой. Возраст это не исправляет.

Она посмотрела в сторону кухни. Там ходил тот же человек, что прежде убирал золу. Даже в захваченном доме некоторые обязанности оставались на своих местах. Айла вдруг захотела спросить обо всех, кто жил здесь и исчез из её поля зрения вместе с родителями. Куда ушла кухарка? Кто забрал кошку? Что стало с мальчиком, разбившим зимний фонарь? Три месяца она жила так, будто у семьи было только четыре человека и все потери помещались внутри одной фамилии.

Нор достал из кармана сложенную бумагу.

— Это его. Не письмо. Он переделывал мелодию. Всё время спорили, где должен начинаться второй голос. Я принёс, думал… Не знаю, что думал.

На листе были ноты и знакомый почерк. Эрик писал с наклоном, торопился, вместо исправлений рисовал сердитые лица. В углу страницы человек с огромным носом грозил смычком другому, похожему на чернильницу.

Айла потянула лист к себе. Нор не отпустил край. Бумага натянулась между ними.

— Мне нужно переписать.

— Тогда приходите в мастерскую. Здесь я его не оставлю.

Айла оглянулась на дверь: в гостиной требовали подать следующую вещь. Нор держал лист двумя пальцами, осторожно, но крепко. Ей хотелось выдернуть его, как бывало с вещами брата, когда они ссорились из-за пустяка.

— Дейму я его не отдам.

— Сначала отпустите.

Она разжала пальцы. Нор сложил бумагу по старым сгибам и убрал за пазуху. Айла отступила к стене, едва не толкнув его плечом.

Ольвен нашёл их через несколько минут. Мэррит велела уходить: чиновник начал нервничать, управляющий всё ещё ждал благодарности. Нор протянул адрес своей мастерской, Айла записала на счётной дощечке. Под именем оказалась незаконченная цена скрипки. Она стёрла цену рукавом.

На улице Мэррит шла молча до самого поворота. Потом спросила про обрывок из шкафа. Айла вынула. На плотной бумаге сохранились четыре строки материнского почерка: номер заказа, описание металлической застёжки, имя мастера и дата. С другой стороны — половина плана с углом семейного склепа. Никаких имён хранителей, только хозяйственная запись.

— Может пригодиться, — сказала старуха.

Айла смотрела на слова матери. Застёжка, оплата, вернуть остаток. Она ожидала обнаружить послание, которое было бы написано для неё. Мать умерла, не зная, что дочери понадобятся ответы именно на такие вопросы.

Они купили у лотка горячие каштаны. Мэррит обожгла пальцы, выругалась и завернула кулёк в перчатку. Ольвен нёс его так торжественно, будто удалось выкупить всё наследство.

Айла съела один. Второй очистила слишком быстро, кожица осталась на мякоти и горчила. Нор всё ещё владел страницей с голосом Эрика, которого она никогда не слышала. Дейм получил деревянный ящик и скрипку. Когда Айла разделила эти вещи у себя в голове, дышать стало немного легче.

Глава 17. Чистое бельё.

Бочар на третьи сутки после вмешательства потребовал отпустить его домой. Шов сухой, жара нет, пальцы левой руки ослаблены. Выписку назначить после утреннего осмотра. Число выхода оставить внизу листа.

Семейный список карренхолльского лечебника. Тетрадь VII, лист 9.

Рената

Рената приехала в собор проверить расход на бельё. Казначей ждал её наверху, с книгой и готовой улыбкой. Она прошла мимо.

У лестницы прачка спорила с молодым братом. В руках у неё была простыня, по краю которой торчали жёсткие нитки.

— Выдано для осуждённых, — говорил брат.

— Она на ней лежит. У неё спина кровит.

Мэллус появился из боковой двери. Взял простыню, провёл пальцем по прорехе.

— Замените.

— По расходу мы уже…

— Запишите на меня.

Он заметил Ренату и поклонился. Руки были мокрые до локтей; вытирать их о рясу он не стал. Она подождала, пока ему принесут полотенце.

— Снова приехали считать?

— Платить. Считать будете вы.

— Тогда начнём с палат.

Он провёл её в небольшую комнату. Женщина на кровати лежала с повязкой на глазах и пыталась повернуть голову к дверям. На шее темнел край старого рубца. Рената остановилась возле порога.

— Адель, это госпожа вэн Доль.

Женщина не ответила. Мэллус поправил ей подушку, подставив ладонь под затылок. Движение было привычным и осторожным. Когда Адель потянулась к тарелке на подоконнике, он принёс её сам и сел кормить с ложки.

Рената отвернулась к окну. За полотенце, подушку и эту грушу здесь кто-то платил; за то, чтобы женщина разжала губы, — нет. Мэллус ждал с ложкой, а Ренате всё сильнее хотелось напомнить, что казначей держит наверху книгу и её собственное утро тоже стоит денег.

— Груша? — спросила она, потому что молчание затянулось.

— Другого сегодня не хочет.

Адель толкнула ложку языком. Мякоть попала на подбородок. Мэллус вытер её и подождал, пока женщина повернёт лицо обратно.

— Письмо, — сказала она.

— После осмотра.

— Сестре.

Он поднёс следующую ложку. Адель сжала губы.

— Она устала, — сказал Мэллус Ренате.

Та посмотрела на женщину. Пальцы на одеяле сжимались и разжимались. Мэллус ждал, придерживая ложку у края тарелки. Он знал, куда отсылать письмо сестре. Рената спросила, хватает ли дров.

Мэллус ответил подробно.

Наверху их ждал барон с женой и мальчиком. Отец привёз пожертвование на колокольню; сын — распухшую ладонь, которой никто не занимался с утра, потому что семья желала видеть самого командора. Мэллус попросил Ренату подождать.

Барон начал рассказывать о придворном лекаре. Мэллус прервал его, присел возле ребёнка и попросил показать руку. Под мазью сидела деревянная щепка. Мальчик заплакал, едва увидел инструмент.

— Стыдно, — сказал отец.

— Отойдите от окна. Вы заслоняете свет.

Щепку вынули. Ребёнок всё ещё всхлипывал, а Рената держала миску: отставить оказалось некуда. Мама. Она подняла глаза; мальчик смотрел на мать, не на неё. На дне миски плавала чёрная заноза. Рената опустила воду на подоконник раньше, чем Мэллус закончил перевязку.

Барон снова заговорил о колокольне. Мэллус предложил купить бельё. После торга сошлись на пятидесяти комплектах.

— Без герба, — уточнил командор.

— Но надпись предполагалась…

— На рубце будет натирать.

Барон посмотрел на Ренату. Она не помогла.

Когда семья ушла, казначей принёс ведомости. Рената проверила цену полотна и число кроватей. За перевозку на север требовали отдельно: четыре человека, закрытая повозка, два сопровождающих. Одна фамилия была вычеркнута.

— Адель не поедет, — сказал Мэллус.

— Не выдержит?

— Да.

Второй в списке стояла Селма. Рената спросила, осматривали ли её перед дорогой. Молодой брат ответил, что осмотр назначен утром. Мэллус подписал перевод сейчас.

За дверью мальчик требовал у матери новую деревянную саблю. Женщина уговаривала его говорить тише. Рената вспомнила ложку возле плотно сжатого рта и положила ладонь на ведомость.

— Моими деньгами оплатите это крыло. Перевозку пока не включайте.

Казначей потянул лист из-под её руки и остановился.

— Для северных мест будет отдельный сбор.

— На нём и обсудим.

Она подписала сумму на бельё. Адреса сестры Адель так и не спросила. Уже у кареты подумала, что можно вернуться. Слуга держал дверцу, кучер натягивал вожжи. Рената села и велела ехать домой.

* * *

Из собора Рената поехала к Сэндэру. Тот выслушал её вопросы о северных перевозках и отослал к людям, с которыми она только что говорила. Теперь она шла по дворцу быстрее обычного; служанка у лестницы едва успела отступить. У дверей кабинета ждал Карвер Дорн с папкой. Канцлеру, оказывается, было кого расспрашивать.

Он умирал и поэтому торопился. Опасное сочетание: человек, привыкший планировать на десятилетия, внезапно узнаёт, что ему осталось несколько месяцев. Некоторые начинают молиться. Сэндэр ускорял государственный аппарат.

В покоях Рената заперла дверь и достала бумагу. Первое письмо ушло настоятельнице монастыря Святой Иссэ: формальное пожертвование, забота о приюте, просьба о встрече. Второе — канонику Маррану: соболезнования по Эльдреду, несколько вежливых слов о расследовании и достаточно прозрачный намёк, что старые долги Маррана могут перестать существовать. Третье она написала левой рукой без подписи. Оно предназначалось Тоббу в Сальтмарке.

Однорукий старик ушёл на север с рыжим. Если вернётся один — сообщить. Если не вернётся — тоже. Не приближаться. Только смотреть. Кэл Морвен был полезнее живым. Мама, ты скоро?

Голос Арвелла возник именно на слове живым. Рената отложила перо и ответила тихо:

— Да.

Она всё чаще говорила с ним вслух, когда оставалась одна. Рената открыла шкаф, увидела нож на прежнем месте и закрыла дверцу обратно. Сегодня он не требовался.

Приют Святой Иссэ находился за рекой, в бедной части города. Двор пах мокрым бельём, кислой капустой и дешёвым мылом. Рената знала здесь каждую дверь и ненавидела это знание: после смерти Арвелла она бывала в приюте слишком часто, всегда под каким-нибудь благотворительным предлогом. Сестра Агнесса встретила её без улыбки.

— Госпожа.

— Канцлер скоро умрёт.

Монахиня перекрестилась.

— Бог решает такие вещи.

— Его лекари тоже имеют мнение.

Агнесса поморщилась.

— Зачем вы пришли?

— Когда Сэндэр умрёт, приют потеряет часть денег двора. Я возьму расходы на себя.

Монахиня не поблагодарила. Только спросила:

— Взамен?

Наконец-то спросила сразу. Рената подвинула к себе кошелёк: не придётся выслушивать благодарность, прежде чем обе доберутся до цены.

— Вы будете сообщать мне, кто приходит сюда и спрашивает обо мне, о детях или о семьях, связанных с Семерыми. Имена, внешность, вопросы. Ничего больше.

— Вы хотите использовать приют как сеть осведомителей.

— Я хочу, чтобы дети не оказались на улице после смерти человека, который сейчас их содержит. И да, я хочу сведения.

— Их тридцать два.

Рената знала старое число — двадцать восемь. Четыре новых ребёнка появились за несколько недель, и никто во дворце этого не заметил. Она положила на стол десять талеров.

— Значит, тридцать два.

Агнесса долго смотрела на деньги, потом на Ренату.

Перед уходом Агнесса показала ей кладовую. Там было меньше лекарств, чем следовало иметь на тридцать два ребёнка, и гораздо больше пустых банок, каждая с аккуратной подписью. Поставщик уже второй месяц требовал доплату за доставку через реку.

— Имя, — сказала Рената.

— Госпожа, это не имеет отношения к…

— Теперь имеет.

Через час она сидела в лавке аптекаря Брока, где пахло сушёной мятой, спиртом и деньгами. Брок был толст, вежлив и настолько уверен в собственной незаменимости, что не сразу понял, почему вдова из дома вэн Доль пришла без слуги.

— Цена выросла у всех, — объяснил он. — Дорога, пошлина, риск. Я не могу торговать себе в убыток из жалости.

— И не надо.

Рената положила на прилавок лист. На нём были три фамилии чиновников, которым Брок последние годы выдавал сильные настойки без записи, и две суммы, не совпадавшие с его налоговыми книгами.

Аптекарь прочёл молча.

— Откуда у вас это?

— Какая разница? Завтра в приют поедут лекарства по старой цене. Для лихорадки, ран, поноса, кашля. Чистый спирт отдельно. Доставка ваша.

— Это шантаж.

Рената задумалась.

— Да.

Ему явно не понравилось, что спор лишили приличной формы.

— А если я пойду к канцлеру?

— И расскажете Сэндэру, что вдова его дома вынудила вас продавать лекарства сиротам дешевле? Возможно, он расплачется.

Брок побледнел. Они договорились за три минуты.

На улице Рената поймала себя на том, что живот почти не болит. Она остановилась у кареты, попробовала распрямиться. Потянуло снова, и до сиденья пришлось добираться, опираясь на руку слуги.

Она всё равно вернулась в приют и сообщила Агнессе, что поставка будет утром.

— Вы приходили сюда раньше не ради политики.

Рената не ответила. Монахиня вздохнула и согласилась передавать сведения каждое утро через молочницу. Сделка состоялась; можно было уходить. Рената осталась.

Из соседней комнаты доносились дети. Один смеялся, другой плакал, кто-то требовал воды. Звуки накладывались друг на друга, и среди них память безошибочно выделила голос мальчика, которого не существовало восемь лет.

Мама.

— Не сегодня, — сказала Рената.

Агнесса услышала и посмотрела на неё, но вопрос задала другой:

— Хотите увидеть детей?

Рената уже собиралась отказаться. Из соседней комнаты опять донёсся смех; если сейчас уехать, она будет слушать его всю дорогу.

— Приведите одного. Кто не спит.

Агнесса вернулась с мальчиком лет трёх: рыжие волосы, насморк, слишком большая рубашка. Рената протянула ладонь; он отступил и схватился за монахинину юбку. Она убрала руку на колено. Агнесса могла бы хотя бы вытереть ему нос.

— Как тебя зовут?

— Нил.

— Сколько лет?

Он показал три пальца.

— Хорошо.

Она поднялась. Агнесса явно ждала продолжения, но его не было. На выходе мальчик спросил:

— Ты чья мама?

Рената замерла спиной к нему. Арвелл ответил раньше неё. Моя. Она вышла во двор, не обернувшись.

Дождь застал её на мосту. Под воротником потекло; Рената дошла до середины и задержалась у парапета. Три талера. Столько она оставляла за плохой ужин, не узнавая имени повара. Теперь могла купить приют и самого лекаря, вместе с его тяжёлым столом. Мама, ты скоро? Она оттолкнулась от камня. Скоро — куда? Другой берег хотя бы был виден.

На мосту Рената вспомнила, как Агнесса смотрела на десять талеров. Можно было оставить деньги и уйти. Теперь монахиня будет каждое утро искать, о чём бы ей сообщить. Рената перебрала в уме людей, которые могли явиться в приют, и только у другого берега заметила, что уже составляет вопросы для следующей записки.

В покоях её ждали ответы раньше, чем ожидалось. Марран прислал записку: Эльдред действительно изучал старые медицинские архивы и требовал доступ к закрытой верхней библиотеке; за последние месяцы он несколько раз упоминал Карренхолл. В конце каноник осторожно напомнил о долге.

Рената сожгла записку и достала деревянный круг с семью лучами. Поставила его на стол, зажгла рядом одну свечу — не как молитву, скорее как предмет, на котором можно удерживать взгляд, пока мысли не перестанут разбегаться.

— Ты вырастешь, — сказала она деревянному кругу. — Если вернёшься. Ты ведь должен будешь вырасти.

Мама.

— А я всё ещё представляю тебе семь лет.

Голос повторил прежнее слово. Других лет он не помнил.

Рената просидела рядом почти час, слушая дождь и редкие слова в голове. Ножа не касалась. Перед сном написала ещё одно письмо — сестре Агнессе.

Не приводите ко мне детей, даже если я попрошу. До отдельного распоряжения.

Она запечатала письмо. На сургуче остался край ногтя; пришлось нагреть ложку и разгладить. Вторую попытку Рената сочла достаточно аккуратной.

Глава 18. Сахар.

У помощника разрез у основания шеи закрылся по краям. Под ним прощупывается плотный участок. Веко с одной стороны опущено, пот на этой половине лица не выступает.

Семейный список карренхолльского лечебника. Тетрадь VII, лист 9, оборот.

Рената

Несса разбила сахарницу и решила, что это конец её службы.

Рената сидела у окна, когда услышала звон. Потом тишину. Потом осторожный шорох человека, пытающегося собрать катастрофу до того, как её заметит хозяйка.

— Не руками.

Шорох прекратился.

— Метлу принесите.

— Я заплачу.

— Сколько получаете?

Девочка назвала сумму. Рената прикинула: сахарницу она не выкупит до тридцати лет, если всё это время не будет есть.

— Принесите метлу, Несса.

Фарфор ей не нравился. Подарок тётки покойного мужа: пастушка, два барашка, крышка в форме беседки. Юстен называл вещь прелестной, когда тётка была рядом, и мерзкой, стоило ей выйти. Рената давно научилась отличать мнения мужа по присутствию родственников.

Она вышла за Юстена вэн Доля ещё до того, как их младшая ветвь семьи получила наследство. Юстен поссорился со старшими, проиграл деньги и считал бедность доказательством независимости. Арвелл умер раньше окончательного примирения. Ту ночь Рената привыкла вспоминать как ночь без лекаря: три талера, пустой кошелёк, ладонь сына. Теперь содержание дома обходилось за неделю дороже всей тогдашней платы.

Несса принесла метлу. Подметала слишком старательно, каждый раз начиная движение издалека, отчего сахар разлетался дальше.

— Оставьте. Позовите горничную.

— Она скажет управляющему.

— Пусть зовёт. За сахарницу я заплачу.

Девочка подняла лицо.

Рената увидела, как девочка вцепилась в черенок метлы. Теперь даже жаловаться на жалованье будет неловко: госпожа ведь только что спасла её от долга.

— Уберите осколки. Мне ещё босиком сюда ходить.

Несса не ушла.

— Что ещё?

— Если вы распорядились, чтобы я спрашивала, когда не понимаю…

— Распорядилась.

— Госпожа, я про деньги. За то, что узнаю, вы отдельно обещали. Или это тоже в жалованье?

Рената отложила письмо. За окном везли бочку; обод стучал о камни, пока возчик не наклонился и не ударил его молотком. На минуту в комнате стало тихо.

— За службу. За сведения отдельно.

— Мне отдельно не платили.

Не платила. Сперва имя попалось случайно, потом появилась записка, потом девочке показали нужную дверь. Каждое поручение было маленьким, а жалованье, крыша и еда уже имелись — Ренате казалось нелепым снова доставать кошелёк всякий раз, когда Несса оказывалась полезнее, чем от неё ожидали. Кухарка, значит, сочла иначе.

— Сколько хотите?

Несса назвала сумму заметно выше жалованья.

— Кто подсказал?

— Кухарка.

— Имя кухарки?

Девочка побледнела.

Рената уже видела дальнейший разговор: слёзы, слуга у двери, объяснения о жестокой госпоже, а сахар останется под столом. Она отложила перо.

— Кухарку не накажут. Имя мне нужно, чтобы знать, кому вы обязаны сегодняшней прибавкой.

Несса не улыбнулась.

Рената достала ключ от маленького ящика и отсчитала деньги за два месяца. Монеты оставила возле чернильницы, на своём краю стола. Пусть девочка сама подойдёт и возьмёт, раз уж сумела потребовать.

Несса убрала монеты в мешочек, который держала за поясом. Узел развязывала долго. Пальцы дрожали. Значит, не притворялась.

— И ещё, госпожа.

— У вас сегодня собрание требований?

— К нижним палатам я больше не пойду.

Рената подняла глаза.

Девочка смотрела на сахар под столом. Рассказала про послушника, которого остановили у лестницы. Он был старше её, смешливый, приносил хлеб на кухню и всегда отламывал самый хрустящий край. Теперь его перевели. Куда — никто не говорит. Имя в расходной книге зачеркнули так густо, что осталась чёрная дырка.

— Я могу слушать наверху. На службе. Но туда не пойду.

Рената могла предложить вдвое больше. Могла напомнить, откуда взяла Нессу и где та будет спать, если лишится места. Ни одна из этих фраз даже не нуждалась в голосе: достаточно было посмотреть на мешочек у неё в руках.

Деньги уже лежали у девочки. Рената поняла, что именно поэтому Несса заговорила сейчас, а не раньше.

Хорошая кухарка. Очень хорошая.

— В нижние палаты не ходите, — сказала Рената.

Несса кивнула. Улыбаться не торопилась: ждала продолжения.

— Если спросят, кто велел, назовите меня.

— А если не поверят?

Вопрос был разумным. Рената написала записку, поставила личную печать и дала девочке. Без описания разведывательной работы, разумеется: служанку требовали в доме каждый день, отлучки по чужим поручениям запрещались. Пусть в нижних палатах попробуют отменить её распоряжение. За прислугу она платила сама.

Несса прочла, шевеля губами.

— Спасибо.

— Теперь найдите горничную. Я начинаю ненавидеть сахар ещё больше.

Вечером пришла взрослая прачка с красными от щёлока руками. Рената сама её вызвала. Та назвала цену и положила ладони на колени, не собираясь объяснять ни дорогу, ни опасность. С этой, по крайней мере, можно было расплатиться один раз.

— Девочка отказалась? — спросила прачка.

— От нижних палат отказалась. Вам тоже можно отказаться.

— Тогда цена остаётся, — сказала прачка.

Рената подтвердила сумму. Прачка попросила половину вперёд и назвала день, когда придёт с ответом.

Осколки сахарницы к тому времени убрали. На стол поставили простую жестяную коробку. Крышка закрывалась плотно, без пастушек и барашков. Рената открыла её, попробовала кусочек сахара и почувствовала на языке знакомую сладость. Арвелл когда-то воровал эти кусочки, а потом долго рассуждал за ужином о том, почему не голоден.

Она подержала крышку в руке. Закрыла коробку.

На следующий день Несса по собственной воле принесла сведения о канонике Фэе. Рената выслушала, записала и заплатила. Девочка пересчитала монеты при ней. На этот раз гораздо быстрее.

* * *

Ивен пришёл в мундире, и Рената поняла, что разговор будет о деньгах.

Для других разговоров он переодевался. Носил мягкую серую куртку, застёгивал не все пуговицы, позволял себе выглядеть мужчиной, которому не обязательно немедленно повести людей куда-нибудь умирать. Мундир делал его старше и одновременно легче для чтения. Вечером к ней явился полковник. Мужчина мог появиться позднее, если полковнику повезёт.

— Вы опоздали.

— Меня задержали на складе.

— Склад красив?

— Очень. Хорошая кладка.

Он поцеловал ей руку. Рената заметила, что перчатки новые, а ногти под ними обломаны. Мундир, значит, надел после работы. Не поленился вернуться домой, чтобы просьба выглядела официально. Она оценила усилие и решила затруднить ему начало.

За столом уже подали рыбу. Ивен любил мясо, но никогда не говорил, что любил, если ему подавали другое. Это было одним из его полезных качеств. Он вообще обладал рядом достоинств, которые Рената ценила выше верности: не расспрашивал о закрытых комнатах, не пытался утешать тем, чего не понимал, не ссылался на её покойного мужа. Иногда оставался на ночь. Иногда ужинал и уходил. Полтора года этих встреч сохранили больше свободы, чем любой разговор о том, что они значат.

Она спросила о северной дороге. Ивен ответил, что её смыло, занесло и перекрыли, причём в некоторых местах одновременно. Рената рассмеялась. Он улыбнулся, поддел вилкой кость и наконец заговорил о госпитальных поставках.

— Армейскому фонду нужны деньги.

— Вы бы сообщили, когда не нужны. Я велела бы отметить этот день.

— Я не прошу пожертвования.

— Это начало более дорогой просьбы.

Он объяснил: фонд закупает одеяла, повозки, лекарства, муку. Векселя казначейства принимают с большой скидкой. У Ренаты есть деньги, которые не заняты до весны; если она даст ссуду под будущий платёж короны, армия получит припасы вовремя, а она — доход. Ивен говорил точными короткими фразами. Цены помнил без бумаги. Значит, дошёл до этой идеи сам, а не повторял предложение Феррана.

Рената спросила о поручительстве. Он назвал три дома. Среди них Дрейн.

— Они выкупают почти половину королевских долгов на севере, — сказал он. — Надёжнее мелких контор.

Она знала. В её собственном наследстве лежали доли в двух предприятиях, обслуживаемых этим домом. Деньги поступали аккуратно.

— И что получает Дрейн?

— Плату за перевозку и обеспечение расчётов.

— Попросите их одолжить.

— Они уже одолжили. Дорого.

Рената сняла с пальца кольцо, которое мешало держать бокал. Положила рядом с тарелкой. Ивен проследил за движением и понял, что предложение теперь изучают всерьёз. Он был достаточно умён, чтобы не заговорить быстрее.

— Сколько?

Названная сумма потребовала бы закрыть приютские расходы почти на год. Или продать одну из земель. Или сократить расходы дома настолько, что во дворце начали бы обсуждать её положение. Последнее было дешевле всего и потому неприятнее всего: деньги сохраняли вес только до тех пор, пока окружающие верили, что их больше, чем видно.

— Нет, — сказала она.

Ивен откинулся на спинку стула. Ничего в лице не изменилось, кроме небольшого движения возле рта. Она не ошиблась: он надеялся.

— Половину, — добавила Рената. — После проверки книг.

— На проверку уйдёт неделя.

— Значит, вы пришли на неделю позже.

Он тихо выдохнул. Затем рассмеялся, без веселья, но и без злости.

— Я скучал по вашим ужинам.

— У меня великолепный повар. Его постоянно недооценивают люди с прошениями.

Повар принёс сладкое. Ивен съел всё, что положили, и попросил второй кусок. Ренате это понравилось больше, чем комплимент. После ужина они перешли в небольшую гостиную. Слуги убрали приборы; дверь закрылась. Ивен расстегнул верхнюю пуговицу.

— Теперь полковник уйдёт? — спросила она.

— Если позволите мужчине остаться.

— Мужчина может налить мне вина.

Он налил. Себе совсем немного. Рената заметила, как бережёт трезвость, и решила, что завтра снова трудный день. По дороге к креслу он задел коленом маленький столик, выругался и поймал бутылку. Слишком обыкновенное движение для красивой сцены. Поэтому Рената взяла его за руку первой.

В спальне Ивен сел, не успев снять сапоги. На покрывало посыпалась сухая складская пыль. Рената потянула его к себе за ворот; рубаха пахла лошадью и потом, воротник натёр шею до красноты. Он задержал её руку, чтобы развязать шнурок. Она ждала, слушая, как за стеной закрывают ставни. Ивен стянул рубаху и бросил на пол.

Он потянулся погасить свечу. Рената перехватила его запястье.

— Оставь.

Она сама подвинулась ближе. Кровать скрипнула, под старым рубцом стянуло, и Рената упёрлась ладонью ему в плечо. Выпрямить ногу не получалось.

— Стой. Не так.

Ивен замер, потом отодвинулся. Рената легла на бок и вцепилась в простыню. Эта боль бывала после близости, после долгой дороги, иногда от одного неловкого поворота в кресле. Сейчас она хотела только, чтобы он убрал колено с одеяла: ткань тянула ногу. Сказать это сразу не удалось. Он потянулся к колокольчику.

— Не зови никого.

Он убрал руку. Повязка на бедре съехала; у края выступило немного крови. Рената прижала её через простыню. Ивен стоял возле кровати, прижав к животу снятый сапог. Ей вдруг стало досадно, что он всё ещё его держит.

— Тебе всегда так больно?

— Сапог поставь.

Он поставил сапог. Подобрал с пола свою рубаху, свернул и подложил ей под поясницу. Рената закрыла глаза. Сквозь его тяжёлое дыхание слышался конь под окном. Арвелл молчал. Она держала Ивена за запястье ещё несколько минут; он сидел рядом.

Боль стихла не сразу. Ивен налил воды в чашу, из которой они пили за ужином. Рената села, подтянула одеяло и взяла чашу обеими руками. Лицо у него возле свечи выглядело старше, чем в гостиной. На стуле лежал мундир со знаком полка. Рената вынула из-под поясницы рубаху и протянула ему.

Она допила воду и спросила о послушнике из нижних палат.

— Имя?

— Лот. Совсем молодой. Пропал из ведомости после перевода.

Ивен обернулся, держа рубашку за ворот.

— Из церковной ведомости?

— Да.

— У армии своих пропавших хватает.

— Я не прошу искать по всем полкам. Вы знаете людей на складах. Там оформляют перевозки.

Он сел на край кровати и положил рубаху между ними. Рената заметила, что мужчину уже начал заменять полковник, хотя мундир лежал на стуле.

— Вы хотите, чтобы я посмотрел дорожные списки?

— Хочу.

— И это связано со ссудой?

Рената поставила чашу. На покрывале между ними лежала его рубаха; под воротом темнела соль от пота.

— Нет.

— Тогда запишите, кого и где искать. Я передам на склады.

— И дождётесь ответа.

Он посмотрел на мундир.

— Сначала добьюсь фуража. После этого поеду на склады.

Рената убрала рубаху с покрывала и протянула ему. Он взял. У её руки на простыне осталось маленькое тёмное пятно.

Ивен оделся и ушёл. Рената дождалась, пока внизу откроют дверь, затем позвала горничную переменить простыню. Девушка унесла её, отвернув испачканный край внутрь. Оставшись одна, Рената некоторое время стояла у кровати: снова ложиться было страшно, а до кресла ещё предстояло дойти.

Утром Рената велела проверить армейский фонд. Уже сложив лист, снова развернула его и дописала про доходы Дрейна: отдельно. Управляющий наверняка понял бы её и без этой строки, но тогда пришлось бы самой объяснять, почему вопроса не задала. Она подписала оба распоряжения одним росчерком.

* * *

Лот нашёлся за верстаком, весь в чёрной краске, и Рената почувствовала досаду раньше облегчения.

За поиски уже заплатили. Дважды посылали людей к госпитальным воротам, один человек рисковал местом, другой стребовал отдельную плату за срочность. Сама Рената успела представить закрытую повозку, верёвку на запястьях, пустую кровать. Теперь мальчишка стоял в типографии и ругался с взрослым мужчиной из-за перевёрнутой литеры.

— Я говорил — правую!

— Она правая, если смотреть с этой стороны!

— Читать тоже с этой стороны будешь?

Мужчина поднял глаза на вошедшую женщину. Взгляд прошёл по платью, перчаткам, осанке. Остановился на лице. Поклона не последовало.

— Заказы у входа.

— Я к вашему работнику.

— Он занят.

— Я подожду.

Это, кажется, удивило сильнее всякого титула. Мужчина указал на скамью между бумажными пачками. Рената села, не позволив себе проверить ладонью, чисто ли. Юбку спасать было поздно; впечатление ещё можно.

Типография Бена Таля помещалась в двух комнатах бывшей булочной. У стены сохранилось устье старой печи, забитое ящиками. Ручной станок скрипел при каждом ходе, под потолком сохли листы. Печатали объявление о пропавшей собаке. За возвращение обещали пять талеров, и Рената невольно подумала, что за большинство людей здесь предложили бы меньше. Хозяин вытащил лист, поглядел на свет, отложил. Лот протёр край формы.

Когда работа остановилась, Бен Таль подошёл сам.

— Теперь можно. Долго?

— Сколько потребуется.

— До колокола у нас ещё две формы. После колокола темно. Если хотите поговорить час, заплатите за час.

Рената достала монету. Положила на скамью. Он не взял сразу.

— Ему платите. Работа его.

Лот вытер руки. Лицо у него было пятнистое от краски, нос красный от холода, глаза испуганные. Семнадцать лет, не больше. Несса запомнила мальчика весёлым. Ренате пришлось напомнить себе, что человек может выглядеть по-разному в зависимости от того, кто явился за ним.

— Вы Рената вэн Доль, — сказал он.

— Да.

— Я ничего не украл.

Начало было неприятно знакомым. Рената оглянулась на хозяина. Тот вернулся к столу, но из комнаты не вышел. Хорошо, решила она. Свидетель иногда помогает не сделать разговор удобнее, чем следует.

— Вас искали.

— Кто?

— Несса. Она беспокоилась.

Лот опустил глаза. До этого он боялся. Теперь ему стало стыдно, и на таком месте можно было построить весь допрос. Рената знала, какой вопрос задать следующим. Попросила лучше рассказать, как он здесь оказался.

Лот переносил бумаги в госпитале. В одной из книг его собственная подпись оказалась в графе, где он ничего не подписывал. Он сказал надзирателю. Тот велел не спорить, потом назначил перевод в северную обитель. Лот спросил, можно ли отказаться. Ему ответили, что послушание не выбирают по удобству. Вечером он ушёл через кухню, добрался к дяде. Дядя дал ночлег, потом нашёл место у печатника. Имя в расходной ведомости вычеркнули, потому что сбежавшему не полагалось хлеба. Лот говорил о мастерской охотнее, чем о том, что оставил.

— Почему не сообщили Нессе?

Он помолчал.

— Она сообщила бы вам.

— И?

— Вы бы нашли меня.

Монеты ещё лежали на скамье. Лот не брал их, хотя обувь у него расходилась по шву. Рената посмотрела на Бена Таля: тот видел и монеты, и её лицо, а уходить по-прежнему не собирался. Без него мальчишка, вероятно, уже рассказал бы всё.

— Я нашла, чтобы узнать, живы ли вы.

— Теперь знаете.

В соседней комнате чихнул мальчишка. Бен Таль велел снять мокрую куртку, выслушал, что сухой нет, выругался и бросил свою. Никто даже не обернулся проверить, одобряет ли это Рената. Она дожидалась, пока Лот снова посмотрит на неё.

Рената спросила, что за книгу носил Лот. Он отрицательно покачал головой.

— Не хочу об этом.

— Я могу помочь с вашим положением. Церковь может потребовать вернуть послушника.

— Он нанят по городскому договору, — сказал Бен Таль, не оборачиваясь. — Обетов не давал. Возраст подтверждён. Если будут требовать, пусть требование несут ко мне.

Рената положила рядом с первой монетой вторую.

Бен Таль повернулся. Рената убрала пальцы от второй монеты; забрать её теперь значило признать, что мальчик угадал цену её интереса. Лот посмотрел сперва на деньги, потом на хозяина. Которому из них он сейчас подчинится?

— В книге были умершие, — сказал Лот.

Рената перестала слышать станок.

— Какие умершие?

— Те, которых приняли, а потом выписали. Там две даты. Иногда между ними день, иногда год. И названия мест. Нас заставляли переписывать начисто. Я не понимал, зачем одно имя несколько раз.

— Вы видели сами записи о смерти?

— Были крестики.

— Крестики могут значить многое.

— Вот я и говорю, что не понимал.

Он рассердился. Рената почти обрадовалась: сердитый человек охотнее уточнял, если его считали глупым. Она уже приготовила следующий вопрос, когда Бен Таль положил на стол тяжёлую рамку. Стук остановил её.

— Он сказал всё, что знает.

— Вы не можете этого знать.

— Могу видеть, как он второй раз говорит одно и то же.

Рената посмотрела на печатника. Он не отводил глаз. Многим людям хватало денег, чтобы позволить себе такую прямоту лишь один раз; он, судя по тесной комнате и починенной обуви, позволял себе регулярно и дорого платил за привычку.

— Встретите знакомые названия — передайте мне, — сказала она Лоту.

— Нет.

Слово было тихим. Монеты он наконец взял, стиснул обе в кулаке.

— Я рассказал, за что вы заплатили. Дальше не буду.

Рената поднялась. Подол действительно запачкался: узкая полоса краски вдоль шва. Бен Таль заметил, достал ветошь, подумал и убрал — оттирание, видимо, сделало бы хуже.

У выхода она увидела сушившийся лист. Объявление обещало демонстрацию редкого врачебного искусства: возвращение жизни после прекращения дыхания. Не воскрешение. Осторожная формулировка. Ни церковных символов, ни медицинского разрешения, только имя господина Леврета и адрес снятого зала.

Рената остановилась.

— Вы проверяете, что печатаете?

— Иногда, — сказал Бен Таль.

— И верите этому?

— Я верю, что ему нужен полный зал. Если вы хотите узнать про искусство, лучше спросить не печатника.

— Удобно.

Он посмотрел на лист, затем на станок.

— Да. У меня тоже бывают удобные ответы.

Она взяла объявление. Он разрешил, махнув рукой, и сразу вернулся к работе. Лот поднял рамку, поставил перед собой. Монеты он успел спрятать. Теперь Рената не могла видеть, что именно оставила после разговора.

Дома она велела сообщить Нессе, что мальчик жив, свободен и сам выбрал работу. Адрес не назвала. Несса спросила, разрешено ли ему писать. Рената ответила, что следует спросить самого Лота, и только после этого заметила, какой круг получился.

Пришлось написать записку Бену Талю с просьбой передать вопрос. Отдельно указала, что ответ может быть отрицательным. Посмотрела на фразу, зачеркнула. Если человек не умел отказывать Ренате вэн Доль, печатник, по-видимому, уже взялся его учить.

Объявление Леврета лежало под прессом для писем. Она достала его вечером, когда дом затих. Прочла ещё раз. Слова были достаточно точны, чтобы не обещать того, что ей хотелось услышать. Именно поэтому она решила пойти.

Глава 19. Места в первом ряду.

Больной с ногой после лихорадки умер ночью. К утру повязка была сухой, но постель под поясницей мокрая от пота. Вскрытие произведено при двух свечах. В списке семи рядом с именем поставлен крест.

Семейный список карренхолльского лечебника. Тетрадь VII, лист 10.

Рената

Господин Леврет снял зал при доме торгового братства. Обычно там показывали новые ткани, принимали жалобы на весы и раз в месяц устраивали танцы для дочерей пайщиков. Рената знала помещение хорошо. Дочерей узнавать было труднее: сегодня многие пришли с матерями, а некоторые сами успели стать матерями и держали на коленях детей.

Билеты продавали двух видов. Сидячие места — дороже, стоячие — дешевле, право задать вопрос врачу оплачивалось отдельно. Нищих пускали после начала, если оставалось свободное пространство у стены. В дверях стоял человек в чистом фартуке и доброжелательно объяснял, что благотворительность не означает отсутствия расходов.

Рената купила место в первом ряду.

Она выбрала чёрное платье без украшений. Человек в фартуке всё равно узнал её. Улыбнулся с тревогой, отступил, провёл к стулу. На столике рядом поставили воду, хотя другим посетителям её не предлагали. Слишком хорошая ткань; управляющий опять оказался прав насчёт бесполезности её маскировки.

Леврет вышел из боковой двери под негромкие аплодисменты. Невысокий, красивый издали, ближе — с прыщами на шее и воспалёнными краями век. Волосы зачёсаны назад, одежда без единой складки. Он поклонился залу, затем отдельно первому ряду. Рената ответила движением головы.

Говорил он хорошо. Без крика, без чрезмерных обещаний, с паузами там, где слушателям требовалось представить чудо самостоятельно. Он не утверждал, что победил смерть. Он предлагал усомниться в привычном понимании её границ. Рената слушала формулировки внимательно. Половина могла бы украшать речь при дворе: достаточно смелая, чтобы запомнили, достаточно неопределённая, чтобы позднее объяснить иначе.

Сначала на стол вынесли птицу.

Она лежала на боку, лапы подтянуты, клюв приоткрыт. Помощник предложил нескольким людям убедиться, что птица не шевелится. Люди убедились. Леврет накрыл её тканью, задал залу вопрос о природе жизни и некоторое время говорил, пока под тканью что-то делал второй помощник. Рената смотрела на его запястья. Рука двигалась один раз, затем другой. Клетку на полу перед этим отодвинули за ширму.

Когда ткань сняли, птица стояла.

По залу прошёл звук, похожий на общий вдох. Женщина рядом с Ренатой схватила своего ребёнка за плечи. Тот попытался вырваться, не потому, что не был впечатлён: ему больно сдавили руку. Леврет позволил птице пройти по столу. Она клюнула край скатерти и оставила помёт. Зал рассмеялся, напряжение ослабло, люди начали хлопать.

Рената не хлопала. Не потому, что знала способ обмана. Она знала только, что ни один человек в зале не проверил смерть птицы. Они подтвердили её неподвижность. Всё остальное им предложили добавить за собственные деньги.

Вторая демонстрация была серьёзнее: мужчина лет сорока, которого Леврет представил извлечённым из воды без признаков жизни, назвал реку, день спасения и двух свидетелей. Рената записала имена, и этого оказалось достаточно, чтобы спасённый начал путаться; Леврет мягко коснулся его локтя, предложил воды и сам договорил историю, которую тот, очевидно, знал хуже своего благодетеля.

После этого продавали места на частную консультацию.

Рената подняла руку. Человек в фартуке немедленно подошёл. Она назвала полное имя и попросила десять минут после окончания. Он передал Леврету записку. Врач прочёл, взглянул на неё и изменился настолько, что сомнений уже не осталось: о ней знали заранее.

В маленьком кабинете за залом стояла печь с изразцами. Леврет усадил Ренату возле тепла, предложил отвар, потом вино. Она отказалась от обоих. За стеной продолжали двигать стулья. Люди, которым пообещали пересмотреть смерть, расходились по домам, где предстояло кормить живых.

— Я сочувствую вашей утрате, госпожа.

Рената сняла перчатки.

— Какой именно?

Он остановился на полувдохе. Затем очень плавно перешёл к сыну.

— Говорят, мальчик был необыкновенный.

— Все мальчики необыкновенны, если уже умерли. Вы его знали?

— Нет. Но у меня есть основания полагать…

— Какие?

Наклонившись к ней и понизив голос, Леврет заговорил о старой школе врачевателей, сохранявших связь между телом и тем, что покидает его последним. Что именно покидает тело, зависело от очередной фразы: душу он заменял теплом, затем памятью, а однажды произнёс остаточное движение с таким удовольствием, будто наконец избавился от необходимости что-либо объяснять.

Рената слушала, не позволяя себе наклониться ближе. Скажи уже. Имя метода, имя учителя, назови хоть одного, кому вернули ребёнка. Мама. Леврет ещё подбирал слова, а она уже знала, на каком условии согласится заплатить вдвое.

Леврет упомянул тёмные волосы ребёнка. Потом деревянную лошадку. Потом синий шнурок, который тот носил на запястье.

Рената почувствовала, как пальцы стали холодными.

Лошадка действительно была. Тёмные волосы легко угадать или узнать. Синий шнурок она когда-то привезла из поездки, завязала Арвеллу сама. Об этом знали в доме. Не все, но достаточно людей, чтобы воспоминание могло покинуть его вместе с корзиной белья.

— Шнурок был красный, — сказала Рената.

Леврет моргнул.

— Оттенок со временем…

— Нет. Синий. Я хотела посмотреть, станете ли вы настаивать.

Он откинулся в кресле. Впервые за встречу перестал быть приятным. Просто усталый мужчина, неудачно рассчитавший разговор.

— Сведения о семье нужны, чтобы оценить состояние матери.

— Кто продал?

— Я не покупал.

— Кто передал?

Он назвал бывшую служанку, которая ушла несколько лет назад, когда муж нашёл работу в другой части города. Хорошая женщина, кормившая Арвелла во время болезни Ренаты; именно поэтому она знала о доме гораздо больше, чем ей полагалось рассказывать посторонним. Рената почти слышала, как та описывает синий шнурок человеку, обещавшему помочь матери, и не могла решить, чья услужливость отвратительнее.

— Про моего сына вы знаете от прислуги. Так у кого были записи и где они теперь? — спросила Рената.

Леврет вынул тетрадь. Не объявление, не красивый переплёт: старые листы, сшитые вторично. Рената взяла. Внутри были наблюдения о людях после утопления, обмороков, тяжёлого холода. Часть текста написана хорошей рукой, часть переписана поспешно. На полях стояли номера других книг. Ни слова о детях, умерших восемь лет назад.

Но это был настоящий медицинский текст. Она узнавала несколько имён из своих поисков. Такого нельзя было сделать за вечер по рассказам служанки.

— Откуда?

— У меня учителя.

— У всех есть учителя. Я спрашиваю, у кого вы это взяли.

Рената положила ладонь на край тетради. Леврет посмотрел на её пальцы и не попытался отнять. Хорошо. Теперь пусть назовёт сумму: спорить о праве собственности он мог потом, когда выйдет из комнаты и найдёт человека, готового спорить с домом вэн Доль вместо него.

Она назвала сумму. Он удивился, затем назвал втрое больше. Оба некоторое время торговались без медицинских слов.

— Тетрадь и имя, — сказала Рената.

— Тетрадь. Имени у меня нет.

— Тогда адрес.

Он дал адрес посредника, который приносил старые медицинские копии. Лавка переплётчика возле университетского двора. Посредник представлялся помощником покойного учёного и называл цену по числу листов. Леврет уверял, что сам не бывал в подвалах, не видел тайных опытов и вообще никогда не обещал возвращать давно похороненных людей.

— Вы позволили мне подумать, что можете.

— Вы пришли уже с этой мыслью.

Рената смотрела на него, пока он не побледнел. Письмо в магистрат, другое хозяину зала; к вечеру этот человек лишится заработка. Ей станет легче? Леврет опять посмотрел на тетрадь, уже проданную. Она чуть сильнее прижала её к коленям.

Она встала. Тетрадь убрала в сумку.

— Птица?

Леврет помолчал.

— Две птицы.

— Вторая жива?

— Обе живы. Одну учили лежать. Хорошо кормят.

Рената неожиданно рассмеялась. Неприятно, коротко.

У двери она остановилась.

— Вы вернёте плату женщине во втором ряду. С мальчиком в жёлтом шарфе. Она записалась на консультацию из-за его ноги. Я слышала.

— Я могу осмотреть…

— Вы вернёте плату.

Он согласился. Рената вызвала своего человека и послала к женщине с деньгами. Проверять Леврета пришлось бы ещё полдня; тетрадь уже лежала в сумке, а переплётная лавка могла закрыться. Он сохранил кассу. Она заплатила второй раз и ушла.

Дома Рената попросила принести свет в кабинет. Разложила тетрадь рядом с собственными выписками. Несколько страниц совпали. На одной, которой прежде не было, сохранился кусок фамилии и год опыта, проведённого задолго до рождения Арвелла. Это стоило проверки.

Надежда никуда не делась. Переплётчик — вот к кому следовало ехать. Если опоздает и лавку закроют, потеряет ещё день, а Леврет пока успеет предупредить своего посредника. Рената перечитала адрес.

Под тетрадью лежала записка Ивена: до оплаты фонда два дня. Она вынула её, прочла сумму и опять задвинула под переплёт. Мама, не это. Рената вернулась к старой фамилии; к полуночи свеча догорела, а на письмо полковника она так и не ответила.

Она отложила перо. Велела позвать управляющего утром, до завтрака.

* * *

Через два вечера, на госпитальном сборе, Рената выбрала место возле прохода. Отсюда были видны стол пожертвований и дверь во двор. Мэллус предлагал первый ряд; она поблагодарила и осталась у своего стула.

В зале пахло воском и вином. Барон, обещавший бельё, придерживал за плечо сына. На руке мальчика уже не было повязки. Он теребил кружево материнского рукава, пока отец рассказывал казначею, как много сделал для госпиталя.

Пьеса называлась Семь свечей. Толстый аптекарь искал ложку в собственном рукаве, учёные спорили над пустой чашей. Рената смеялась вместе с остальными. Ей хотелось провести один вечер, не заплатив за него ничем, кроме денег.

Потом на сцену вынесли свёрток.

Актриса держала его неправильно: слишком легко, локти далеко от тела. Рената заметила это прежде, чем поняла, что сейчас произойдёт. Учёные окружили женщину. Каждый объяснял, почему не виноват. Из свёртка донёсся тонкий, хорошо отрепетированный вскрик.

Рената положила одну ладонь на другую.

Мэллус повернулся к ней. Рената держала глаза на сцене. Мама. Не сейчас. Стоит встать — подскочит распорядитель, придворные обернутся, завтра ей станут сочувствовать даже те, кто сегодня торговался за место поближе к вину. Она прижала ладони друг к другу сильнее.

Священник в пьесе открыл двери для больных. Дети запели. Актриса унесла свёрток за кулисы.

Рената дождалась, пока кончат хлопать.

После представления Мэллус перечислил расходы: крыша, труба, жалованье, дрова. Гости зашевелились. Кто-то обещал двадцать одеял, кто-то десять; казначей записывал, не поднимая головы.

Когда заговорили о северных местах, Рената встала.

— Сколько стоит одно место в месяц?

Казначей назвал сумму.

— Отдельно лечение, питание и перевозка.

Он полистал книгу. Мэллус подал ему другую ведомость. Рената взяла лист сама.

Цена подводы была выше рыночной, но закрытых повозок перед зимой не хватало. Здесь спорить было не о чем. Она нашла графу приёмки. Против трёх отправлений стояли пустые клетки.

— Эти люди доехали?

— Ответы ещё не получены, — сказал Мэллус.

— Когда получите, передайте мне. По всем отправленным за полгода.

— Подготовка займёт время.

— Я подожду с оплатой.

За спиной кто-то поставил бокал слишком громко. Рената вернула лист. Мэллус держал его за край, не складывая.

— В нижнем крыле люди мёрзнут уже сейчас.

— Его я оплачу отдельно. Мы договорились.

Она положила распоряжение на стол. Суммы хватало на дрова и бельё; казначей не смог скрыть разочарования. Мэллус поблагодарил её так тепло, что несколько гостей тоже потянулись за кошельками.

Рената села. Распоряжение на дрова осталось у казначея. Она ещё раз проверила подпись взглядом, словно могла вычеркнуть её отсюда, и повернулась к сцене: там уже убирали пустую колыбель.

Во дворе она долго надевала перчатку. Палец всё попадал в соседнее отделение. Мэллус вышел следом.

— Простите за сцену с ребёнком.

Она наконец натянула перчатку.

— Не вы её написали.

— Я разрешил поставить.

Рената посмотрела на него. Он ждал.

— Я сейчас не могу вас успокаивать.

— Я не этого…

— Тогда позовите мою карету.

Мэллус сам послал служителя к воротам. Под навесом сидели двое певчих, доедали яблоко на двоих. Он спросил, почему их не увели в тепло, выслушал и повёл детей в дом. Младший держался за его рясу.

Рената стояла во дворе, пока не подъехала карета. На следующий день ей доставили первые подтверждения приёмки. Трёх по-прежнему не хватало.

Глава 20. Ниже земли.

Часть II Холодное Сечение

На столе осталось шесть мисок. Седьмая вымыта и убрана. Крест в списке не стирать. Освободившуюся постель до окончания осмотра тела не занимать.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 10, оборот.

Вэл

Приказ канцлера состоял из двух листов. Первый можно было показывать любому офицеру: брат-дознаватель Вэл Гаудер направляется в форт Холодного Сечения для инспекции гарнизона. Второй Сэндэр велел прочитать и уничтожить.

Вэл развернул его на четвёртый день пути, когда дорога вошла в Венмарк. Карета раскачивалась между серыми уступами; колёса проваливались в рыхлый снег и ударялись о промёрзший камень. Сэм ругался, не прекращая править, а после особенно сильных толчков оглядывался на пассажира.

У пограничного камня карету задержали. На одной стороне теснились старые королевские знаки, на другой был вырублен знак Пламенного Ока. Новая медная доска запрещала повреждать обе стороны, хотя прежний приказ велел сбить городское клеймо. Сэм показал на выбоину.

— За неё мой тесть штраф платил. Самому сборщику помогал сбивать, потом другой приехал.

Вэл спросил, где начинается северная территория. Возница махнул вверх, затем вдоль долины. Чёткого ответа не получилось. Южные общины Венмарка платили короне, северные вошли в Союз Кессена; пастбища проходили между ними, а дорогу к форту церковь получила ещё по Тарскому соглашению, задолго до нынешнего короля. На старых картах Вэл видел одну границу. На дороге нашёл три будки.

Сборщик осмотрел церковную печать, взял деньги с возницы за колёса и пропустил. Печать освобождала от проверки груза. Колёса в освобождении не упоминались. Сэм ещё почти версту ругался, потом попросил внести расход в дорожную книгу. Вэл внёс.

В случае угрозы захвата сохранить журналы, атласы, живые образцы и реактивы. Если сохранение невозможно — уничтожить полностью. Не допустить передачи третьей стороне. Отчёт лично.

Подписи не было. Она не требовалась: почерк канцлера Вэл видел достаточно часто.

Живые образцы стояли между атласами и реактивами. Вэл перечитал строку и сложил лист. Сэндэр не назвал людей даже в приказе об их уничтожении.

Вэл поднёс лист к лампе, удерживал над пламенем, пока край не почернел и бумага не свернулась. Дождался, когда сгорела печать на сгибе, и стряхнул пепел в дорожную чашу. Сэм покосился через плечо.

— Что там было?

— Приказ.

— Зачем сжёг?

— Чтобы больше никто не прочитал.

Сэм немного подумал, не переставая править.

— Но ты прочитал.

Сэм был прав: Вэл прочёл приказ и помнил его содержание. Гаудер посмотрел на спину возницы и не стал объяснять, почему распоряжение требовало уничтожить только бумагу.

Ночевали в постоялом дворе у перевала. Там Вэл впервые увидел солдат из Холодного Сечения — троих, отправленных за мукой и ламповым маслом. Один держал левую кисть под плащом и старательно не касался ею стола. Когда рукав задрался, Вэл заметил на запястье несколько тонких параллельных рубцов и следы старого воспаления.

— Ранение? — спросил он.

Солдат быстро опустил рукав.

— Случайность.

Его товарищ перестал жевать. Вэл запомнил реакцию. Не спросил снова. Ночью, уже в комнате, записал: возможно, медицинские вмешательства среди гарнизона не ограничены пациентами. Затем перечитал слово возможно и оставил его. Доказательств не было.

Перед сном Вэл попросил Сэма осмотреть ему спину.

Возница сначала решил, что ослышался.

— Что именно?

— Кожу от лопаток до поясницы. Сегодня карету бросило о камень. Я ударился о стенку и не могу исключить повреждение.

— Болит?

— Нет.

— Тогда… — Сэм осёкся. — А. Понятно.

Вэл снял рубаху. Нагота его не беспокоила; беспокоило, что он не может проверить осмотр сам. Руками до середины спины он не доставал, а зеркало в комнате было размером с ладонь, поэтому приходилось полагаться на описание Сэма.

— Тут синяк, — сказал Сэм. — Большой. И кожа содрана на ребре.

— Глубоко?

— Я не лекарь.

— Это не мешает видеть глубину раны.

— Тебе вообще кто-нибудь говорил, что с тобой тяжело разговаривать?

— Да.

Сэм промыл ссадину. Вэл чувствовал холодную воду и касание ткани, но боль не подсказывала, насколько сильно возница нажимает. Сэм выругался уже тише и наложил повязку слишком туго. Вэл попросил ослабить.

— Откуда знаешь, если не чувствуешь?

— По ограничению движения грудной клетки.

Сэм покачал головой.

— Проклятая штука.

Вэл обычно терпел чужие вопросы об отсутствии боли, пока не заканчивался осмотр. Теперь другой человек проверял его кожу там, куда он сам не мог посмотреть. Вэл повернулся спиной и ждал. Ощущение чужих пальцев было непривычным; хотелось поторопить, хотя спешить было некуда.

На седьмой день пути Вэл различил прямой край башни и только после этого увидел белую стену над заснеженным склоном. У ворот двое солдат мели снег, который ветер сразу наносил обратно. За стеной не слышалось ни кузницы, ни строевых команд. Пахло дымом, щёлоком и тем же средством для мытья, которое применяли в монастырских операционных.

Вэла встретил брат-хирург Васс — высокий, болезненно худой, с длинными пальцами. Пока они говорили, он всё поглядывал на повязку Вэла. На груди у него висел медный круг с семью лучами. Вэл узнал старый знак хирургической школы.

— Гаудер. Наконец.

— Вы знали, что я приеду?

— Я знал, что после смерти Эльдреда кто-нибудь приедет.

Васс не спросил, действительно ли архиепископ мёртв. Вэл решил позже выяснить, с каким гонцом пришло известие.

Наземные помещения не соответствовали обычному гарнизону: казарм было мало, склады тесные, бойниц недостаточно. Под землёй находились три уровня белёных коридоров с водостоками, печами для кипячения инструментов, шкафами и операционными столами. Вода текла, хотя наверху всё замерзало; равномерные металлические удары передавались через стены. Вэл узнал по стуку насос: к нижним палатам непрерывно подавали воду.

— Эльдред работал здесь? — спросил Вэл, спускаясь вслед за Вассом.

— Раньше меня.

— Вы его ученик?

Васс ненадолго улыбнулся.

— Был. Потом перестал им быть.

— Почему?

— Учитель полезен до тех пор, пока его страхи не начинают притворяться принципами.

Вэл не ответил.

В первой палате стояли четыре кресла с широкими ремнями на подлокотниках и подголовниках. Кожа была потёрта там, где люди тянули кисти наружу. На полу возле одного ножного упора темнели старые пятна, которые щёлок не вывел полностью.

Во второй два кресла были заняты. Мужчина лет тридцати сидел выпрямившись, удерживаемый кожаной лентой за лоб. Глаза закрывала плотная повязка, кисти мелко дрожали. На шее пересекались старые рубцы. Второй был моложе, дышал слишком часто; слюна стекала на подбородок, санитар время от времени вытирал её полотном.

Вэл подошёл ближе. Первый мужчина повернул голову на его шаги из глубины палаты. Вэл остановился; мужчина тоже замер. Дознаватель пока не стал считать расстояние — пол здесь хорошо передавал каждый удар каблука.

— Сшитые? Так их называют в столице.

— Здесь мы называем их рабочими субъектами.

— Они работают?

— Пока живы.

— А когда перестают?

— Дают материал для вскрытия и данные по осложнениям.

Васс говорил спокойно и почти мягко. Когда Вэл переспросил о вскрытиях, хирург повторил ответ тем же тоном.

— Средняя выживаемость?

— Растёт. Лучшие прожили больше года после полного цикла. В боевом режиме меньше. Некоторые умирают за несколько дней.

— Что именно вы меняете?

— Нервные пути, чувствительность, реакцию на боль, часть рефлексов. Иногда мы добиваемся усиления функции ценой другой функции. Иногда просто узнаём, что идея была плохой.

Он произнёс последнее без смущения.

— И после плохой идеи вы пробуете следующего человека?

— После плохой идеи я меняю метод. Именно так появляется знание.

Молодой пациент задышал ещё чаще. Санитар положил ладонь ему на плечо; тот дёрнулся так сильно, что ремень заскрипел. Вэл посмотрел на его лицо.

— Сначала журналы.

Архив занимал целую комнату. К томам привязывали мешочки с проволокой и костными пластинами; на полях теснились даты и дозы. Васс снял с полки книгу с потёртым корешком.

Карренхолл. М-1. Семь субъектов. Имена вымараны до дыр. Рукой Эльдреда: Не повторять. Ниже — Васса: Повторено. Улучшено.

В приложенной таблице Васс обещал: чем чаще бьётся сердце за ширмой, тем увереннее Сшитый указывает, где человек. Вэл перенёс заключение в блокнот, оставив место для номера страницы.

Вэл удержал страницу, которую хирург уже собирался перевернуть.

— Где первый журнал?

— Сгорел в Карренхолле.

— Эльдред отправил туда проводника. Зачем?

Васс убрал руку с книги.

— Какого проводника?

Сверху ударил тревожный колокол. Три раза подряд.

Глава 21. Раскол.

После второго вмешательства бочар не жалуется на прежнюю боль. Левую кисть не разгибает, чашку держит правой. Вставая, падает на колено и говорит, что темнеет в глазах. Осмотр перенесён с утра на полдень, когда он смог подняться.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 11.

Кэл

Первый арбалетный болт ударил в камень у лица Бэрона. Второй вошёл его лошади в круп. Животное взвилось, отчаянно ударило копытом в край и едва не сорвалось. Бэрон повис на поводе всем весом; на мгновение Кэл увидел под передней ногой лошади только воздух.

Он схватил животное за узду, помог развернуть. Из-за заднего поворота уже выходили люди в серых плащах. Не северяне. У двоих на внутренней стороне предплечья темнел выжженный круг с семью лучами.

— Люди Мэллуса, — сказал Кэл.

— Уверен?

— Нет. На Рытвинном дворе говорили, что Эльдреда убили. Капеллан мёртв — это я видел. А эти знают нашу дорогу. Отдавать им бумаги не стану.

Они укрылись за выступом. Болты били в камень и уходили рикошетом в ущелье. Раненая лошадь тяжело дышала, кровь стекала по задней ноге и сразу темнела на снегу. Бэрон провёл пальцами по ране, покачал головой.

Мул остался под нависающей скалой перед полкой; до него теперь не добраться, пока за поворотом шестеро. Пакет Бенедикта тёр грудь под рубахой. До форта оставалась верхняя тропа. Там ещё можно было предъявить печать архиепископа.

— Долго не протянет.

— Нам достаточно, чтобы протянула быстрее человека.

Кэл вытащил пакет документов.

— Возьми и уходи вниз. Я пойду верхней тропой.

Бэрон даже не протянул руку.

— Ты знаешь дорогу. Я — нет.

— Дорога написана здесь.

— На бумаге не написано, где снег держит человека, а где уходит вместе с ним. Если донесу и сверну не туда, Бенедикт будет мёртв совершенно зря.

Имя заставило обоих замолчать. Сзади один из преследователей крикнул, что им нужны только бумаги. Кэл выглянул из-за камня. Арбалетчик держал их на прицеле и после крика. Стоило выйти с пакетом — получишь болт.

— Покажем, будто бумаги у тебя, — сказал он. — Пусть делятся. Большинство пойдёт за лошадью.

— А если все?

— Тогда я пойду следом, как только смогу. У тебя лошадь. На спуске ещё оторвёшься.

Бэрон посмотрел на окровавленный круп животного.

— Способен — громко сказано.

Кэл вынул промасленную обёртку, оставив сами листы под рубахой. Свернул в неё перчатку и пустой мешок, перетянул ремешком. Из-за выступа поднял свёрток так, чтобы его увидели, и бросил Бэрону.

— У угольной хижины над старым заводом, — сказал он. — Если выберемся.

— Знаю место. Два дня. Дольше там нечего жрать.

Некоторое время Бэрон молчал, затем достал три медные монеты и вдавил их в снег у развилки. Руки работали быстро. Одна монета легла чуть в стороне; Бэрон уже потянулся поправить её, остановился и всё-таки вернул на место.

Кэл смотрел на его голые пальцы: побелели, не попадали по краю монеты. Бэрон всё равно не убирал руку.

— Для кого? — спросил он.

— Не твоё дело.

Кэл вспомнил бумагу, которую Бэрон однажды спрятал слишком быстро.

— Для дочери?

Рыжий застыл на долю секунды.

— Если доберёшься до форта, — сказал он вместо ответа, — и встретишь человека, который всё записывает, сначала подумай, что именно хочешь оставить в его бумагах.

— Это ещё почему?

— Потому что я видел, что делают с людьми, когда запись становится удобнее человека.

Кэл хотел спросить о Карренхолле, но времени не осталось. За выступом хрустнул снег. Кто-то подходил ближе, используя стену как прикрытие.

Бэрон привязал свёрток к седлу и встал в стремя. Левый сапог скрипнул. Рыжий дёрнул носком, выругался и сел. Всё ещё мучился с Олминой обувью. Прежде чем тронуться, потянулся к монетам ещё раз. Кэл схватил его за запястье.

— Оставь.

Бэрон посмотрел на неровный треугольник и медленно убрал руку. Потом ударил каблуками коня и пошёл вниз по тропе. Четверо преследователей сорвались следом. Двое остались.

Кэл снял деревянный протез и положил его у камня. В тесном проходе он мешал. Меч взял в правую руку. После смерти Бенедикта большой палец снова проверял гарду перед каждым движением — старая привычка вернулась быстрее, чем успел зажить содранный сустав.

Первый преследователь появился осторожно, выставив клинок перед собой. Молодой. В бороде лёд, на щеке красный след от ремня шлема.

— Морвен. Отдай бумаги.

— Нет.

— Тогда умрёшь.

Кэл отступил за узкий изгиб полки. Камень не позволял рубить справа с размаху. Надо было заставить первого полезть туда раньше второго.

— Подойди.

Мужчина шагнул за изгиб и уколол. Кэл шарахнулся вбок, ударился плечом о скалу. Его меч лязгнул о камень; чужое острие мелькнуло перед лицом. Он рубанул куда пришлось и попал по выставленной кисти. Человек вскрикнул, выпустил меч и согнулся к руке. Второй полез мимо него, втиснул плечо между товарищем и стеной. Кэл увидел движение тесака, но отступить уже было некуда.

Тесак прошёл вдоль бока. Кэл вжался спиной в выступ и выставил меч поперёк прохода, остриём в живот нападавшего. Тот налетел сам. Оба замерли; потом человек попытался податься назад. Кэл выдернул клинок, упёршись правым сапогом в его бедро. Рука от толчка онемела до локтя, меч выпал в снег.

Первый навалился на него, прижав порезанную кисть к груди. Здоровой рукой вцепился Кэлу в ворот. Они съехали к краю, туда, где Бэрон только что вытаскивал лошадь. Под правой пяткой раскрошился снег. Сапог ушёл за край, и чужая рука рванула Кэла вниз.

Бриджит

К угольному двору Бриджит добралась в темноте. Чёрные кучи под снегом походили на лежащих животных. Одна действительно оказалась животным: собака вскочила, залаяла, разбудила человека в будке. Человек вышел с фонарём, выслушал вопрос и спросил, умеет ли она читать.

На двери висела доска: уголь не принимают до понедельника.

— Мне не уголь нужен.

— Всем не уголь нужен. Одному переночевать, другому воды, третьему ключ от сарая. Утром уголь пропал.

За монету сторож открыл калитку. Пока Бриджит заводила лошадь, всё оглядывался на мешки.

Лошадь Бриджит поставила под навес. На левом переднем копыте треснул край рога. До каменоломни дойдёт, если Ральк не станет гнать. В сторожке нашлась мазь для упряжи; она промазала потёртость под седлом и забрала остаток с собой.

— Ты хоть не начинай.

Сторож принёс миску каши. В каше было столько соли, что Бриджит сначала решила: это плата за тепло. Он ел такую же и не жаловался. У огня висели мокрые портянки, сушилась рыба. На стене кто-то вырезал имя любимой женщины и потом попытался соскоблить, повредив полбревна.

— Кто здесь проходил? — спросила она.

— Сегодня?

— Вчера тоже.

Сторож перечислил угольщиков, охотника, двух монастырских возчиков. Рыжего не видел. Однорукого тоже. Шестерых вооружённых видел издали: прошли наверх, не сворачивали. У одного коня белая морда, у другого тёмная попона. Бриджит узнала приметы и заставила себя доесть.

Ближе к полуночи пришли двое с санками. На санках лежал человек, завёрнутый в одеяло. Собака сперва гавкнула, затем подбежала и обнюхала его сапоги. Один из пришедших ударил её ногой. Сторож выскочил на крыльцо.

— Ещё раз — сам по льду поедешь!

— Кузнец нужен, — сказал человек. — Поперечина треснула.

На санках везли не раненого. Покойник был тщательно связан в коленях и плечах, а лицо обмотано тканью. Двое перевозили его на монастырское кладбище, где заплатили за место. Разговаривали зло, перебивали друг друга, спорили о том, сколько осталось пройти. Один говорил одиннадцать вёрст, другой пятнадцать.

Бриджит вышла с фонарём. Поперечина треснула у шипа, один полоз ушёл вбок. Понадобились бы верёвка, клин и сухая жердь для стяжки. Она объяснила, где взять деревяшку. Высокий перевозчик спросил, не кузнец ли она.

— Племянница.

— Это подходит?

— Попробуй позвать дядю. Он далеко, но я подожду.

Покойного сняли с санок. Одеяло зацепилось за поперечину, показалась рука. Перевозчик торопливо натянул ткань обратно.

Бриджит поставила фонарь.

— Кто это?

— С дороги.

— Имя?

— Нам не говорили.

— Кто платит?

Оба замолчали. Сторож перевёл взгляд на Бриджит. Арбалет остался в будке. Она положила ладонь на рукоять ножа и встала так, чтобы видеть обоих.

Высокий вынул из кармана деревянный жетон.

— У дорожного святилища забрали. Был ещё живой, этот уже умер. За двоих обещали заплатить отдельно. Живой сказал, везите его вперёд, мёртвый подождёт. Мы и повезли. Чего ты пристала?

— Где живой?

— За перевалом. Домик смотрителя.

— Он говорил про рыжего?

Низкий перевозчик хотел ответить, высокий его перебил:

— Ничего он не говорил.

Бриджит посмотрела на низкого. Тот уставился в снег. От мёртвого пахло мокрой тканью и чем-то сладким, уже знакомым по летним караванам. Она присела, отвела край повязки от лица. Мужчина лет тридцати. На виске слиплись от крови волосы; край повязки потемнел. Не отец. Разумеется, не отец. Бриджит выдохнула сквозь зубы. Потом она отвела край одеяла с руки. На внутренней стороне предплечья темнел выжженный круг.

— Рыжий камнем его убил, — сказал низкий. — Второй так говорил. Велел никому не…

Высокий толкнул его локтем. Бриджит поднялась.

Кэл

Левый сапог зацепился за каменный зуб. Кэл ухватил противника за пояс, рванул к себе и в последний момент повернул бедро к скале. Человек перевалился через край. Его рука дёрнула ворот ещё раз и разжалась.

Тело ударилось о склон ниже один раз, второй, затем исчезло в белой пустоте. Звук пришёл не сразу.

Когда всё закончилось, второй человек лежал у стены, а Кэл стоял, согнувшись, и ждал, пока перестанут дрожать ноги. Старость — паршивое ремесло. Рана на боку оказалась неглубокой, но повязка быстро намокла. Он прижал ткань ладонью и сел прямо в снег.

У Бенедикта он не успел подумать. Здесь выбрал место, подождал и позвал человека ближе. Кэл вытер снегом правую ладонь, но пальцы продолжали скользить по кафтану. Повязку надо было затянуть зубами. Остальное подождёт.

Через несколько минут Кэл поднялся. Пристегнул протез, подобрал меч. Клинок погнуло у середины. Бросил у камня, взял меч сброшенного в ущелье. Обыскал того, кто остался у стены: нож, деньги, церковный жетон. И маленький лист. Два имени — его и Бэрона. Ни Бенедикта, ни слова о бумагах. Эти пришли за ними обоими. Кэл спрятал лист.

Внизу, на тропе, виднелись тёмные точки крови от раненой лошади. Следы Бэрона уже заметало, но пока ещё можно было понять направление.

Он постоял, слушая ущелье. Ветер не принёс ни выстрелов, ни крика.

— Не сдохни, рыжий, — сказал Кэл тихо.

Мул всё ещё стоял под нависающей скалой, куда Кэл отвёл его перед боем. Пережевал конец привязи, но уйти не успел. Кэл подрезал ремень, взял повод и повернул к форту.

Бриджит

— Второй тоже ранен?

— Нога.

Шестеро прошли мимо угольного двора. Одного теперь везли на кладбище, другой лежал за перевалом. Где остальные и что успели сделать, перевозчики могли не знать. Бриджит предложила заплатить за подробное описание дороги. Высокий отказался, потом назвал сумму. Слишком большую. Низкий сказал, что ей достаточно дойти до старого столба и свернуть к ручью. Высокий посмотрел на него так, будто именно он лежит на санках и мешает зарабатывать.

Бриджит помогла стянуть полозья. Узлы вышли хорошие. Дядя бы одобрил. Она ещё раз спросила низкого, с какой стороны обойти ручей. Тот показал. Теперь можно было закончить с санями и уйти.

Ральк приехал перед рассветом, ведя Тлю. Кобыла толкнула Бриджит в грудь, вытянула губами край кармана и, не найдя хлеба, отошла к сену.

У Ралька один глаз заплыл. Губа снова разбита, на этот раз с другой стороны.

— Юд? — спросила Бриджит.

— Сын Юда. Сам Юд старше, ему было бы трудно настолько увлечься.

Она взяла у него повод.

— Прости.

— Я запомню. Очень редкий звук.

— Кобылу отдам у дороги, — сказал Ральк. — К этим во двор я больше не полезу.

— Как хочешь.

— И денег ты мне должна больше прежнего.

Бриджит отвела взгляд от разбитой губы.

— Знаю.

Бриджит разожгла огонь в сторожке, поставила воду. Ральк сел, вытянул ноги. Через минуту храпел. Она оставила хлеб и кружку, вышла собирать Тлю. Нехер его будить. Опять про деньги начнёт.

В кармане осталась одна серебряная монета и несколько медных. Бриджит положила серебряную под его кружку. На обрывке написала имя отца и дорогу, которой собиралась ехать. Сторож сумеет найти её, если захочет. Хорошо бы не раньше, чем она раздобудет денег.

У ворот она обернулась. Сторож снова считал мешки. Чужая гнедая жевала сено рядом с собакой. Ральк храпел за стеной. В кошеле позвякивала жалкая медь. Бриджит пошла к Тле.

Тля дёрнула повод к дороге. Бриджит села, подтянула ремень и поехала.

Глава 22. Белая рубаха.

Кузнец просил написать жене, что будет дома к началу посева. Письмо продиктовано ученику. Срок возвращения в письме зачёркнут рукой старшего лекаря. До отправки показать больному исправление.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 11, оборот.

Вэл

Вэл закрыл том. Теперь Васс ждал ответа от него.

Капитан Брэм появился у лестницы без шлема, зато с кружкой в руке. На виске у него блестел пот, хотя в коридоре было холодно.

— Перевал перекрыт. Северяне с обеих сторон. Передовой пост сняли.

Васс посмотрел не на капитана, а на полки архива.

— Атласы надо унести вниз.

Вэл вспомнил второй лист Сэндэра. Сохранить. Если невозможно — уничтожить. Он запер архив и забрал ключ.

— Сколько людей в гарнизоне?

— Около восьмидесяти, — ответил Брэм.

— Мне нужно точное число.

— Сейчас война, дознаватель.

— Именно поэтому.

От капитана ощутимо пахло вином. За его спиной молодой солдат уже задавал вопросы о западной стене, но Брэм не сразу понял, что обращаются к нему.

Васс слушал колокол, продолжая смотреть на полки архива.

Вэл попросил Лорна принести гарнизонную книгу.

* * *

Писаря вытащили из-под стола. В книге гарнизона числились двое умерших и пятеро ещё не прибывших; менять список без приказа он отказался. Гаудер забрал книгу и велел идти с ним.

У пекарни кухаркин сын таскал поленья. Его не записали вовсе. Потом нашлись прачка, плотник и Ремир, зашивавший тюфяки. Из-под повязки у него торчали седые волосы. Рану на голове вылечили; теперь он отрабатывал содержание.

— Уйти можете? — спросил Вэл.

Ремир посмотрел на копья у ворот.

— Расходы сперва погашу. Они растут, я шью.

Договор хранился у Васса. Писарь потребовал отдельный список для частного найма. Вэл вырвал чистый лист из конца книги и вписал Ремира под кухаркиным сыном.

Сэм уже запряг лошадей. У ворот размахивал разрешением: хотел доехать до передового поста и там переждать. Лорн дал Вэлу старую подзорную трубу. Под воротами поста висело тело; другое лежало у заграждения. На гребне стояли трое всадников.

— Пост уже не наш, — сказал Вэл.

Сэм перестал размахивать бумагой. Карету отвёл в сарай; Вэл велел выдать корм на конюшне. Возница не нанимался участвовать в войне и теперь молча распрягал лошадей.

На верхней площадке Брэм требовал выслать дозор. Лорн стоял перед ним вытянувшись. От капитана пахло вином, но, когда подошёл Вэл, взгляд на несколько мгновений стал ясным.

— На посту мой сестрин сын. Мне надо знать, кто там висит.

Гаудер посмотрел в трубу снова. Куртка на повешенном была вывернута, лица не разглядеть.

— Я не могу узнать его отсюда. Но если отправим двоих сейчас, через час придётся искать ещё двоих.

Брэм долго молчал, затем велел выставить наблюдателя. Имя племянника Вэл так и не спросил.

К вечеру список живых всё ещё был неполным. Гаудер отнёс лист Лорну. Тот добавил два имени и спросил, можно ли на обороте записать порядок смен: чистой бумаги больше не было. Вэл сам перевернул лист.

* * *

После полуночи Вэл проснулся от тишины: насос остановился. Внизу уже собрались Васс, двое санитаров и Сэм. Возницу привели как человека, разбирающегося в колёсах.

У колеса сломался зубец, следующий застрял. Ремень намотало на ось. Васс требовал воды немедленно.

— У меня больные.

— У меня пальцы, — сказал Сэм. — Пока все. Если полезу под ремень, когда ваши люди начнут крутить, количество изменится.

Гаудер велел отойти от колеса. Плотник пришёл в рубахе, придерживая штаны. Сказал, что о зубце предупреждал месяц назад. Васс ответил: заявку отправили. Плотник спросил, исправился ли зубец от заявки, и полез за инструментом.

Вэл пошёл считать запас воды. Часть бочек стояла возле котла для инструментов; Васс запретил трогать.

— А если наверху пить нечего будет?

— Люди внизу тоже пьют.

Гаудер подошёл к первой палате. Мужчина с повязкой на глазах сидел на кровати без ремней; кисти лежали на коленях и слегка дрожали. Голова была наклонена к двери. Без кресла и удерживающих лент он выглядел старше.

— Нил, — сказал санитар, предваряя вопрос. — Не беспокойте. Он иногда начинает кричать.

— Потому что со мной разговаривают через других, — произнёс мужчина.

Санитар пожал плечами и вышел за водой. Вэл остался у двери.

— Вы слышите насос?

— Слышал.

— Он мешал спать?

— Теперь мешает, что молчит.

Гаудер подвинул табурет и сел. Нил повернул голову на шум, не отшатнувшись. Он определил близкое движение по звуку; этого было недостаточно, чтобы подтвердить усиление слуха после операции.

— Давно вы здесь?

— Какая сегодня неделя?

Вэл назвал месяц и день. Нил пошевелил губами, считая.

— Дольше, чем обещали.

— Что обещали?

— Убрать судороги. Судороги сперва убрали. Потом убрали зрение. Потом вернули часть судорог. Теперь говорят, что учатся.

Нил говорил ровно, без улыбки. Вэл собирался уточнить порядок операций, но отложил вопрос: мужчина уже отвёл лицо к двери и не продолжал рассказ.

— Вам принести что-нибудь?

— Дверь оставьте открытой, когда уйдёте.

Санитар вернулся с чашкой. Услышал просьбу, покачал головой.

— По коридору ходят. Его раздражает.

— Меня раздражает, что я не знаю, кто по нему ходит, — сказал Нил.

Вэл пододвинул к двери табурет, чтобы она не закрывалась. Санитар посмотрел на знак у него на груди и предпочёл не спорить. Нил пил медленно, двумя руками. Гаудер остался, пока чашка не опустела; потом ушёл, оставив табурет на месте.

В соседней комнате лежал Том. Молодой, худой, с шелушащейся кожей на шее. Когда Вэл вошёл, тот спрятал под одеяло деревянную фишку. Гаудер сделал вид, что не заметил, потом спросил, во что здесь играют.

Том посмотрел с недоверием. Достал две фишки, положил рядом. Вэл узнал простую дорожную игру, но правила здесь отличались. Том объяснял отдельными словами, показывал пальцем, раздражался, когда Гаудер понимал не сразу. Первую партию дознаватель проиграл быстро. Вторую — медленнее.

— Вы специально? — спросил Том.

— Нет.

Том довольно кивнул и снова положил фишку. Во время следующего хода он уже не смотрел на ремень у края кровати.

Грохот из насосной прервал третью партию. Сэм лежал под рычагом. Плотник держал клин; за закрытым затвором вода уже полезла через край.

— Отойдите! — крикнул Сэм.

Санитар отпустил створку. Струя ударила в колесо, рычаг качнулся возле лица возницы. Плотник выдернул клин слишком рано; дерево ударило его по руке.

Васс оттащил его от механизма, прижал ткань. Плотник ругался и пытался объяснять, как закрепить затвор. Хирург заставил показать движения пальцев, перевязал, проверил снова. Обещать, что тот сможет строгать, не стал; велел прийти утром в обычный лазарет.

Гаудер заметил разницу с палатой Нила. До утра они работали по указаниям плотника, сидевшего на ящике. Сэм вырезал вставку, Вэл держал свет. Васс приносил воду; одну чашку протянул Гаудеру.

— Вы думаете, здесь никто не умеет лечить, — сказал он.

— Я так не говорил.

— У вас лицо откровеннее вопросов.

Гаудер взял чашку.

— Вы помогли плотнику.

— Да.

— Почему с Нилом иначе?

Васс посмотрел на дверь палаты. Табурет по-прежнему держал её открытой.

— Потому что у плотника травма, которую мы умеем лечить. У Нила болезнь, которую не умели. Если делать только известное, неизвестное останется таким навсегда.

— Он может отказаться от следующей попытки?

— Он отказался бы до первой. Тогда вы сидели бы у его кровати и спрашивали, почему ему никто не помог.

Из насосной позвали. Разговор оборвался без вывода, которого хотелось Вэлу. Он вернулся держать свет. Сэм провернул колесо, остановил, попросил ещё один клин. На третьей попытке вода пошла по лотку, сперва рваной струёй, потом ровнее.

Подземелье снова наполнилось металлическим стуком.

— До завтра хватит, — сказал возница.

— Только до завтра? — спросил санитар.

Сэм посмотрел на него долго и устало.

— Если вам мало завтра, можете попросить у насоса больше. Я пока спать.

Когда Вэл проходил мимо Нила, тот уже лежал. Дверь осталась открытой. Гаудер остановился, не желая шуметь.

— Починили, — сказал мужчина.

— Временно.

— Всё равно слышно.

Вэл пошёл наверх. В проходе пахло влажным камнем и хлебом: начинали первую выпечку. Он ещё раз пересчитал имена в списке. Ни одного нового. У печи Сэм пытался стащить мокрую куртку; рукав застрял на локте. Вэл убрал лист и помог ему.

* * *

К утру Вэл составил отдельные перечни людей, стрел, дров и повреждений стены. Сведения об осаде было легче сверять, чем свидетельские показания: противник пока находился снаружи, а расход припасов отмечали после каждой смены.

В гарнизоне оказалось шестьдесят восемь человек, а не около восьмидесяти, как утверждал капитан Брэм. Пятеро лежали с лихорадкой, трое имели тяжёлые обморожения, один не вставал после пьянки. Двое санитаров никогда не держали оружия, но в списке считались солдатами. Боеспособных оставалось пятьдесят семь, если считать способностью к бою наличие двух рук и возможность подняться по лестнице.

Вокруг форта Вэл насчитал не меньше трёхсот северян. На второй вечер пришёл ещё один отряд; полного подсчёта он провести не смог и оставил прежнюю нижнюю границу с новой датой.

— Продержимся? — спросил молодой десятник по имени Лорн, пока они проверяли западную стену.

— Если они пойдут на штурм одновременно — скорее нет. Если будут ждать и обстреливать — зависит от запасов и погоды.

Десятник помолчал.

— Я хотел услышать что-нибудь другое.

— Тогда надо было задать другой вопрос.

Лорн не улыбнулся. Вэл понял это с небольшой задержкой. На второй день Брэм послал одну и ту же смену к северным воротам и на западную стену. Пока десятник уточнял приказ, на лестнице некому было принять ящики со стрелами.

Вэл пришёл в кабинет с Лорном и писарем и объявил Брэму об отстранении. На стол положил инспекторский лист канцлера. Капитан прочёл до конца. Рядом с его креслом стояли семь пустых бутылок, две полные; на карте передовой пост ещё считался целым.

— Здесь велено осмотреть гарнизон, — сказал Брэм. — Не командовать. Ты инквизитор, а не солдат.

— Верно.

— Тогда какого хрена распоряжаешься моими людьми?

Вэл повернулся к писарю. Тот держал перо над незаконченной строкой. Лорн стоял у двери и ждал, кому придётся подчиниться после этого разговора.

— Запишите ваше возражение. И мою подпись под приказом. Смены и бой на стене поручаю Лорну; снабжение и решения по форту беру на себя.

— Потом не скажешь, что я согласился.

— Не скажу.

Лорн шагнул от двери к столу.

— Капитан, люди ждут смены. Если вы сейчас пойдёте на стену, я останусь при вас.

Брэм попытался встать, задел коленом край стола и сел обратно. Лорн не помог ему подняться. Взял у писаря перо и подписался под строкой о караулах.

— Это и моё решение. Запишите.

Брэм откинулся в кресле и провёл обеими ладонями по лицу.

— Я пил ещё до осады, — сказал он тише. — Не придумывай себе, что это из-за страха.

— Я не собирался.

— Вот и хорошо. Ненавижу, когда мне приписывают красивую причину.

Фраза Брэма запомнилась Вэлу. Во дворе Лорн отдал новые распоряжения о сменах; солдаты пошли за знакомым голосом десятника, а нового командира им ещё не объявляли. Вэл пересчитал стрелы, закрыл помещения, которые нельзя было обогревать, и сократил выдачу дров. Каша после этого быстрее остывала, шерсть не успевала просохнуть. У лестницы поставили ведро для мочи: во время обстрела до уборной никто не хотел идти. Васс потребовал отдельный запас топлива для нижних палат.

— Рабочие не переживут холод.

— Солдаты тоже.

— Солдат можно набрать ещё.

Вэл поднял на него глаза.

— Людей для ваших кресел, судя по журналам, тоже набирают регулярно.

Васс слегка улыбнулся.

— Вы быстро понимаете устройство системы.

На третий день заработал требушет. Первый камень перелетел стену и разбил сарай, второй выбил часть зубцов башни. После удара люди ненадолго прекращали работу и прислушивались, затем продолжали быстрее. К полудню Вэл заметил, что тоже не поднимает голову при каждом свисте.

Третий камень убил двоих солдат у внутренней лестницы. Одному раздробило череп; второй ещё несколько минут шевелил ногой под обломком стены, хотя верхняя половина грудной клетки исчезала под тяжёлым камнем и кровью. Молодой Лорн попытался подойти, Вэл остановил его за плечо.

— Ему нельзя помочь.

— Он двигается.

— Это не значит, что помощь возможна.

Лорн выдернул руку, но остался под прикрытием лестницы. Сверху посыпались новые обломки, выбили пыль там, где он собирался встать. Позже Вэл увидел, как его рвало за конюшней.

Четвёртый камень раскололся о кладку рядом со штабом; обломок размером с голову ребёнка попал Брэму в таз. Вэл оказался рядом одним из первых.

Брэма перенесли не сразу. Вэл запретил поднимать его за плечи и ноги, хотя вокруг уже кричали, что следующая машина пристреливается именно к двору. Под таз подложили доску, обвязали корпус плащами и только тогда понесли в лазарет.

По пути Брэм спросил, оторвало ли ему ноги.

— Нет.

— Тогда какого хрена я их не чувствую?

Вэл мог перечислить причины: шок, повреждение нервов, кровопотеря, компрессия. Вместо этого сказал:

— Не знаю.

Брэм рассмеялся и тут же застонал.

— Наконец-то инквизитор сказал что-то полезное.

В лазарете лежали одиннадцать человек, хотя столов было шесть. На полу кровь смешивалась с растаявшим снегом. Молодой санитар пытался зашить глубокую рану на бедре толстой нитью для кожи; руки дрожали так, что игла дважды упала. Вэл велел ему прижать рану чистой тканью и освободить проход для носилок.

Капитан попытался повернуться и закричал. Вэл разрезал намокшие брюки. Таз был явно нестабилен; из отверстия на конце члена сочилась кровь. Под корнем темнело небольшое пятно, одна сторона мошонки начинала припухать. Нижняя часть живота напрягалась при каждом движении. Кожа серела, дыхание учащалось.

— Поссать дай, — сказал Брэм. — Подними меня.

— Лежите.

Брэм натужился. По бедру протянулась ещё одна кровяная струйка; мочи не было. Он схватил Вэла за рукав и попросил снова, уже сквозь зубы. Над лобком прощупывалась тугая округлость, но глубже живот тоже наливался и твердел.

Вэл взял мочевую трубку. Дальше повреждённого места она не проходила. Он остановился, не прибавляя силы, и вынул её. На серебре осталась кровь. Санитар потянулся за трубкой; Вэл отвёл его руку.

— Хватит.

Брэм отпустил рукав. Пот стекал с виска в ухо, губы побелели. Вэл снова искал пульс. Скудная кровь снаружи не объясняла, как быстро он слабел; основная уходила под сломанные кости и в глубину живота. Для перевязки нужно было добраться до разорванных сосудов. Брэм уже остывал у него под руками.

— Не трогайте меня, — выдохнул Брэм, когда двое солдат потянулись поднять его.

Вэл приказал принести одеяла. Он сел рядом с носилками.

Брэм посмотрел на окровавленную трубку, потом на Вэла.

— Я умру?

Вэл прощупал пульс. Он был частым и уже слабел.

— Вероятнее всего.

— Насколько?

Вэл уже открыл рот, чтобы назвать вероятность, хотя никакой честной цифры у него не было. Брэм увидел заминку и рассмеялся один раз; смех сразу перешёл в болезненный стон.

— Гаудер. Скажи как человеку, а не как таблице.

Вэл посмотрел на кровь между ног капитана. В голове всё ещё вертелись слова о возможных причинах, хотя ни одна уже ничего не меняла. Он убрал пальцы с запястья Брэма и наклонился, чтобы тому не пришлось напрягать голос.

— Вы умираете, — сказал он наконец. — Я не могу это остановить.

Брэм закрыл глаза. Несколько секунд Вэл думал, что разговор окончен, но капитан снова посмотрел на него.

— И всё?

Вэл перебрал возможные ответы. Не нашёл точного.

— Я могу остаться.

Брэм медленно кивнул. Сначала он спрашивал о стене, потом о людях. Вэл отвечал коротко: западная держится, Лорн принял участок, резерв стрел перенесли. Через десять минут вопросы стали бессвязными. Брэм вспоминал жену, которая ушла от него девять лет назад, и собаку по имени Чеснок. Потом попросил воды. Вэл смочил ему губы: капитан уже почти не глотал, вода оставалась во рту.

— Не пиши про собаку, — сказал Брэм.

— Почему?

— Это моё.

Вэл кивнул. Брэм умер через двадцать минут. Последние две минуты он уже не отвечал, но Вэл всё равно сидел рядом, прижимая одеяло к его плечу, хотя согреть уже ничего нельзя было.

Позже он открыл блокнот, записал время и причину смерти. Собаку не упомянул. Убрал перо, затем проверил, не осталось ли имени на предыдущей странице.

Вечером на стену поднялся Васс. Ни смерти Брэма, ни двух тел под лестницей он не упомянул.

— Завтра выпустим двоих рабочих.

— В бой?

— В поле. Для проверки условия лучше лабораторных.

— Они едва ходят.

— Это не мешает функции.

— Они люди.

Васс посмотрел искренне удивлённо.

— Конечно. Слово рабочие ничего не меняет в их биологии.

— Но меняет то, что с ними разрешают делать.

Васс задержал взгляд на Вэле. Впервые за всё время в нём появилось не любопытство, а осторожность.

— Удобные слова, Гаудер, редко бывают прямой ложью. Лучше, когда правда в них просто неполная. Тогда ими можно пользоваться годами.

Ночью Вэл записал эту фразу. Под ней поставил число выданных ампул и время последней проверки. Рядом оставил место для утренних имён.

Санна

Санна проснулась от того, что кто-то сел ей на ноги.

В палатке было темно. Пахло мокрыми сапогами, дымом и чужим кислым сном. Она пнула сидящего пяткой. Тот выругался, подвинулся на ладонь и сел снова.

— Я здесь лежу, — сказала Санна.

— Вижу.

— Тогда встань.

— Снаружи снег.

Она ударила сильнее. Человек поднялся, выпутался из полога и вышел, оставив щель, через которую немедленно полез холод. Санна натянула на голову плащ. Под ним было тепло ещё на несколько вдохов. Потом снаружи закричали её имя.

Четвёртое утро под фортом. Ухо распухло, ступни не успевали просохнуть, от дыма першило в горле. Из девяти людей её десятка один хромал, одна кашляла, двое едва не подрались ночью из-за места у огня. Санна собиралась рассадить их вечером у разных костров. Пока сил хватило только на угрозу.

У повозки ждал Эгге. В руках держал хлеб, завёрнутый в полотенце. Рядом лежала белая рубаха. Санна остановилась.

— Ещё рано.

— Чтобы хлеб остыл — как раз.

Он пёк ночью. Нашёл у походной кухни плоский камень, занял остаток жара, намешал тмина. Нелла любила тмин. Эгге не произнёс этого вслух, но Санна знала: уже третий день он находил способы говорить о жене, не называя её.

Она разломила край, попробовала. Тёплый. Даже в этом месте хлеб умудрялся пахнуть домом. Санна разозлилась на собственный желудок за благодарность.

— Харн разрешил только разговор, — напомнила она.

— Я и понесу рубаху. Не лестницу.

Харн стоял у метательной машины и спорил с мастером. За три дня он ни разу не спустился к нижним кострам без сопровождения: слишком много людей хотели сообщить, чего им не хватает. В первый вечер ещё выслушивал до конца. Теперь отмахивался, едва человек открывал рот.

Санна подошла с пустыми ладонями. Харн посмотрел на хлеб у Эгге и сразу понял, о чём речь.

— После первого выстрела.

— Зачем после?

— Пусть знают, что машина работает.

— Они вчера знали. Весь день.

— Сегодня новый день.

Мастер потребовал отойти от противовеса. Санна отошла. Эгге остался, пока она не дёрнула его за рукав. Дерево скрипело, люди тянули верёвки, камень в праще покачивался над снегом. Из-под колеса медленно выдавливало подложенную доску.

Один из помощников неправильно уложил петлю. Ловра увидела первой, остановила расчёт, полезла поправлять. Она с детства работала с камнем и всякий раз проверяла, как он лежит в праще, не перетёрт ли канат. Санна смотрела на её ноги возле натянутой верёвки.

— Если порвётся, — сказала Санна, — отбегай сюда.

Ловра посмотрела на неё сверху.

— Если порвётся, ты тоже отбегай. Я не умею выбирать, в кого лететь.

Выстрел вытряхнул воздух из груди. Рычаг взметнулся, праща отпустила камень. Несколько мгновений все смотрели вверх, даже те, кто вчера видел это десять раз. Камень ушёл чуть правее, ударил в склон под стеной, выбросил снег.

Харн выругался на мастера. Мастер ответил, что склон не сдвинется от ругани, а машину придётся передвинуть. Санна не стала ждать окончания разговора.

— Разрешите идти? — спросила Санна.

— Я сказал после выстрела.

Она указала на склон. Харн посмотрел, сжал рот и махнул рукой.

До стены нужно было пройти через нижний лагерь. Здесь сидели люди из трёх долин, каждый знал, за что идёт воевать, и не особенно интересовался, совпадает ли причина с соседской. Одни хотели вернуть выгоны, захваченные королевскими сборщиками. Другие — открыть дорогу к рудникам без пошлины. Третьи пришли за платой и не скрывали. Эгге шёл за женой. Санна — потому что Харн однажды пообещал совету Серой Косы помощь, а теперь пришло время платить людьми за старое обещание.

У костра заспорили из-за нашивки Кессена. Долинный стрелок не хотел её пришивать: нанимался к Харну, а не к городскому совету. Ему пообещали удержать плату за испорченную форму, хотя формы у него, кроме нашивки, не было. Санна прошла мимо. Её десяток пришёл по обещанию Серой Косы. На знамени носили тот же знак, что наёмники Харна, а платили им меньше.

Возле костра сидел Край, человек, выбравшийся из форта. Он держал левую кисть в шерстяном мешочке и жевал губу. Когда Санна остановилась, отвернулся. Каждый день к нему подходили новые люди. Спрашивали, чем резали, долго ли, куда потом унесли отрезанное. Сейчас он даже не поднял головы.

— Ещё раз имена, — сказала она. — Больше ничего.

Он назвал Неллу, Арка, Сорена. Троих с юга помнил по лицам, не по именам. Все лежали в одном коридоре, пока их не начали переводить. Было это почти две недели назад. Край не знал, кто остался жив.

Эгге слушал, глядя на хлеб. Санна не стала спрашивать о жене второй раз. Край уже начал отворачиваться.

— Если не отдадут? — спросил Край.

— Вернёмся.

— И будете стрелять.

— Да.

Он посмотрел на крепость. Санна хотела объяснить, что нижние палаты находятся глубоко, камень туда не достанет сразу. Край знал эти палаты изнутри. Она прикусила язык.

У последней линии костров их остановили двое наёмников Харна. Один потребовал оставить саблю. Санна показала на собственный знак десятницы. Тот сказал, что знак не защищает от выстрела.

— Сабля тоже, — ответила она. — Но иногда помогает закончить разговор.

Второй рассмеялся и отступил. Первый проводил её взглядом, от лица до знака десятницы. В следующий раз наверняка опять потребует саблю.

Эгге привязал рубаху к древку. Ветер поймал ткань, расправил рукава. На спине осталось штопаное место.

— Чья? — спросила Санна.

— Моя.

— Парадная?

— Теперь военная.

Она проверила, хорошо ли завязан мешок с хлебом. Эгге всё делал крепко, но сейчас руки могли помнить другое. Узел держал.

Со стены за ними наблюдали. Одна тёмная фигура, вторая. У стрелкового отверстия мелькнул металл. Санна подняла пустую ладонь. Шла медленно, наступая на уже примятый снег. Эгге держался слишком близко; она показала ему отойти на два шага. Хоть не попадут одной стрелой в обоих.

Сначала ей захотелось, чтобы вышел старый командир. Седой человек, которому надоело, который видел, что бывает после падения стены. Потом вспомнила, как Харн велел им идти после выстрела. Лучше дождаться, кто выйдет, и говорить о Нелле.

Эгге поправил древко. Дыхание вырывалось из него короткими толчками.

— Не все вопросы сразу, — сказала Санна. — Дай ему сходить и посмотреть.

— Я знаю.

— Скажи про ухо. Это важно.

Он кивнул. Они вышли на открытое место под стеной, и Санна крикнула своё имя.

Вэл

У северян не оказалось белого флага. Они привязали к древку рубаху; ветер надувал её и растягивал пустые рукава в стороны.

— Стрелять? — спросил Лорн.

— Зачем?

— Обычно они сперва предлагают сдаться.

— Вы знаете содержание предложения?

— Нет.

— Тогда подождём.

На свободном месте под стеной остановились женщина с обмотанным шерстью ухом и мужчина, державший древко. У женщины на поясе висела сабля, у мужчины — деревянный ковш. Из этих двух предметов Вэл почему-то сначала отметил ковш. Возможно, потому, что в форте четвёртый день пытались напоить шестьдесят человек из двух расколотых вёдер.

— Санна Ворн! — крикнула женщина. — Десятница отряда Серой Косы! Кто у вас отвечает?

Лорн посмотрел на Вэла.

— Гаудер! — ответил тот.

— Имя есть?

— Вэл.

— Так выходи, Вэл. Принесла твой обед.

Мужчина опустил древко. С другой стороны деревянного древка, которую скрывала рубаха, покачивался мешок. Лорн побледнел. Вэл понял его раньше, чем увидел содержимое: за стенами остались два дозорных.

Но из мешка достали каравай. Затем второй. Затем маленький глиняный горшок, перевязанный тряпкой.

— Это приманка, — сказал Лорн.

— Очевидно.

— Вы пойдёте?

Вэл посмотрел на расстояние от женщины до ближайшего оврага. Шестьдесят шагов, может быть, семьдесят. До леса дальше. Убить его можно было со стены собственной крепости с гораздо меньшим трудом.

— Оставьте арбалеты на виду. И не стреляйте, если я подниму руку.

— А если вас возьмут?

— Тогда… — Вэл посмотрел на людей у бойниц. — Распорядитесь сами. Вы знаете, кого ставить и на каком расстоянии стрелять.

Десятник с усилием выдохнул сквозь нос.

— Вы совсем никогда не были солдатом?

— Совсем.

— Заметно.

В воротах Вэлу преградил путь Сэм. За дни осады возница приобрёл копоть на лице и манеру стоять, упираясь лбом в собственный кулак. Так он слушал плохие новости.

— Вы мне не заплатили за обратную дорогу.

— Я помню.

— Вот и возвращайтесь. С мёртвыми у меня договоров нет.

У северянки недоставало верхнего переднего зуба. Она улыбнулась, заметив, куда Вэл смотрит.

— Сапогом. Ещё до войны. Муж был дурак.

— Был?

— Теперь чужой муж. Может, поумнел.

Она разломила каравай, съела кусок и протянула Вэлу другой. Он взял. Хлеб пах тмином. Кусок был ещё тёплым.

— Насчёт сдачи, — начала Санна.

— Гарнизон не согласится.

— Я и не прошу гарнизон. Мне нужны шестеро из нижних палат.

Он перестал жевать.

Санна заметила паузу. Она перестала улыбаться и заговорила тише.

— Трое наши, трое ваши. Я не знаю имён ваших. Наших знаю. Нелла, Арк, Сорен. Двое были взяты у Пустой мельницы. Сорена забрали с обозом ещё до снегов. Отдайте всех шестерых. Мы оставим вам телегу с хлебом и разрешим вынести мёртвых к часовне.

— Кто вам сообщил, где они?

— Человек, которому здесь вырвали три ногтя. Он умеет отличать крепость от сарая.

Вэл ничего не сказал.

— Я знаю, о чём ты думаешь. Они не уйдут. Верно. Не уйдём. Камни ваши нам тоже нужны. Но камни подождут.

Мужчина с древком заговорил впервые:

— Нелла не слышит левым ухом. Ей справа говорите. Если жива.

Мужчина смотрел мимо Вэла на зубцы. На пальце, которым он прижимал древко, было кольцо из тёмного железа. Гаудер не стал доставать блокнот при нём.

— Я проверю, — сказал он.

— До заката. Потом мы снова враги.

— Мы и сейчас враги.

— Сейчас ты ешь мой хлеб.

Она забрала у него оставшуюся половину, завернула в ткань и положила обратно в мешок.

— Не весь. У нас тоже люди голодные.

Васс выслушал предложение возле шкафа с полотенцами. Пока Вэл говорил, хирург выбирал между двумя одинаковыми стопками, перекладывал верхнее полотенце из одной в другую, потом вернул его назад.

— У нас нет пациентов с такими именами.

— Их могли переименовать.

— Для чего?

— Надеюсь узнать от вас.

Васс задержал ответ, глядя на Вэла, затем заговорил медленнее.

— Имена не являются надёжным способом учёта. Один человек представляет себя тремя именами. Другой забывает собственное. Номер остаётся номером.

— Значит, вы всё-таки присваиваете новые обозначения.

— Мы экономим время.

Вэл попросил показать людей, поступивших после боя у Пустой мельницы. Васс сослался на час отдыха. Когда Гаудер напомнил об инспекторском приказе, хирург спросил, разрешено ли по нему разглашать неприятелю военные сведения. Порядок такого обмена в приказе оговорён не был.

Они стояли у шкафа. За стеной дважды стукнуло что-то тяжёлое. Васс прислушался, но не двинулся. Вэл понял, что это знакомый звук и вмешательства, по мнению хирурга, не требует.

— Я не предлагаю отдать им атлас, — сказал он. — Я хочу отдать им людей, которые и так нуждаются в уходе.

— Вы видели их лагерь? Там есть средства для ухода?

— Я видел человека, который знает, каким ухом слышит его жена.

— Полезное сведение. Запишите в приложение.

Вэл почувствовал, как под воротником стало жарко. Он расстегнул верхнюю застёжку. Удобного ответа не находилось, и это раздражало больше, чем отказ.

— Пойдёмте, — сказал Васс. — Вы должны хотя бы увидеть предмет спора.

В четвёртой палате стояли две кровати. На одной лежал мужчина с перевязанным горлом, другая была пустой. Под пустой хранили башмаки: большие, на войлочной подошве, со шнурком вместо пряжки. Вэл сперва прочёл дощечку над кроватью. Потом заставил себя посмотреть на башмаки ещё раз.

— Женщина умерла позавчера, — сказал Васс. — В журнале есть запись. Субъект семьдесят четыре.

— Нелла?

— Если угодно.

Вэл наклонился к мужчине. Тот следил за ним одним глазом. Второй был закрыт плотной повязкой. На просьбу назвать себя он не ответил, но Вэл успел заметить движение языка, прежде чем Васс сказал, что пациент не способен к речи.

— Писать может?

— Правая рука не действует.

Вэл вынул карандаш и положил его в левую. Пальцы сомкнулись. Медленно, но без помощи.

На чистом листе возникла кривая полоса. Васс подождал, сцепив руки за спиной. Вторая полоса пересекла первую. Затем человек перестал писать и ткнул карандашом в рот.

— Воды? — спросил Вэл.

Мужчина с трудом кивнул.

На столике не было кружки. Васс объяснил, что больной пьёт только под наблюдением: при глотании он кашляет. Вэл попросил кружку. Хирург нашёл её в коридоре, налил воды, приподнял голову больного и напоил его осторожнее, чем, вероятно, смог бы сам Вэл. Ладонь под затылком двигалась уверенно. Больной прикрыл глаз.

— Этому вас учили? — спросил Васс. — Нет? Тогда помолчите хотя бы минуту.

Вэл промолчал. Больше минуты.

На следующем листе мужчина вывел три буквы. СОР. Поставил точку. Оттолкнул карандаш.

— Сорен, — сказал Вэл.

Васс взял лист.

— Возможно.

— Давайте спросим ещё раз.

— Зачем? Вы уже выбрали ответ.

Вэл забрал карандаш. Он назвал полное имя по трём буквам и теперь не мог требовать от Васса подтвердить его же догадку без нового вопроса больному. Сорен смотрел на обоих; просит ли он ещё воды, Гаудер определить не мог.

Когда Вэл вышел во двор, нижняя часть стены уже была в тени. Лорн привёл двух старших солдат. Оба слышали о хлебе. Один хотел принять предложение. Другой был против: племянник пропал после стычки с северянами, и теперь любой обмен представлялся ему недостаточно выгодным. Вэл спросил имя племянника. Солдат почти выкрикнул имя.

— Я попробую узнать, жив ли он.

— У кого? У них? Они вам что угодно наврут.

— Тогда предложите другой способ.

Солдат сплюнул в снег и ушёл. Лорн остался.

— Если отдадите, часть моих взбунтуется. Они уже говорят: сначала пленных, потом ворота, потом нас. Я их удержу, наверное. Но не знаю, сколько нас удержится на стене после этого.

Вэл поднял глаза. На западном участке не было троих. Двое отдыхали, у третьего открылось кровотечение из раны. Дыры в линии казались теперь важнее отдельных людей. Он поймал себя на этом и не смог немедленно перестать считать.

— Попросим ночь, — сказал он.

— До ночи они не дадут.

Санна ждала на прежнем месте. На этот раз хлеба у неё не было. Мужчина с древком стоял в нескольких шагах, и Вэлу пришлось подойти к нему отдельно, чтобы сообщить о жене.

Человек выслушал. Не спросил, как она умерла. Спросил, где башмаки.

Вэл вернулся за башмаками. Васс остановил его у двери и велел оставить расписку. Вэл написал её на клочке служебной бумаги. В документе значилось: одна пара ношеной обуви, выдана представителю противника. Слово «представителю» заняло почти половину строки.

Мужчина прижал башмаки к животу. Сдвинул ремешок, увидел узел на шнурке и сразу отвернулся. Вэл понял: узел завязывала она. Или он. Что-то в этом узле подтвердило смерть убедительнее официального сообщения.

Санна дала им ещё час на ответ.

Вэл принёс во двор пустой лист. Поставил сверху дату, написал приказ о передаче Сорена и ещё двоих, чьи имена предстояло установить. Не подписал. На лестнице бранились солдаты. Со стены позвали Лорна. Из подвала вынесли одеяло с мёртвым, и носильщик попросил посторониться. Вэл отошёл с дороги, держа лист обеими руками.

Через час северяне забрали белую рубаху.

Первый камень ударил по стене ещё до темноты. С кухни выскочила женщина с котлом, поставила его на снег и начала кричать на расчёт собственной метательной машины: от их выстрела у неё второй раз упала полка.

Вэл сложил неподписанный приказ. Спрятал его в блокнот.

Лорн сказал, что всё было правильно.

— Поставьте людей к западной лестнице, — ответил Вэл. — Там никого нет.

Глава 23. Дорога для одного.

Каменщик ушёл после первого разреза, не дождавшись повторного осмотра. За воротами его видел угольщик. Посыльного в деревню не отправляли: дорога требует двух дней. В таблице длительных исходов его строка оставлена без ответа.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 12.

Санна

Эгге принёс башмаки в палатку и поставил у своей постели.

Он не плакал, не бил стену, не требовал немедленного штурма. Просто сел и долго развязывал шнурок. Узел не поддавался, кожа задубела от холода. Санна предложила нож. Эгге покачал головой.

— Она сама завязала.

Санна убрала нож. Разговор кончился, так и не став разговором. В палатке ещё трое делали вид, что заняты: чинили ремень, складывали одеяло, никак не могли вынуть занозу. Никто не знал, куда смотреть, если человеку принесли жену в виде двух пустых вещей.

Снаружи позвал Харн.

Санна вылезла, опустила полог. Командир посмотрел на её пустые руки и сразу разозлился.

— Хлеб взяли?

— Немного.

— А людей не отдали.

— Нет.

— Вот тебе и разговор.

Она ждала. Харн прошёлся между костром и колесом, дважды ткнул палкой в землю. Ни одного имени не спросил. Про хлеб спросил, а из форта ведь никого не вывели.

— С рассветом пойдём ближе, — сказал он. — Лестницы сюда. Лучники к насыпи. Твоих на левый край.

— Там открыто.

— Я знаю.

— Мои девять человек не закроют склон.

— Они должны поднять щиты, пока расчёт передвинет вторую машину.

Санна посмотрела на насыпь. Оттуда до стены было недалеко, но между ними белел нетронутый снег. Укрыться негде, отходить придётся по тому же склону. Она спросила, сколько времени понадобится расчёту. Харн ответил: сколько понадобится. Значит, не спрашивал.

Санна дождалась, пока Харн закончит, и пошла к Ловре. Та сидела на перевёрнутом ящике, ела кашу деревянной лопаткой: ложку потеряла. Выслушала, облизала край.

— Если без скрипца, не сдвинем. Со скрипцом — час. Если колея выдержит.

— Харн хочет девять щитов на час.

— Полягут твои девять. Покуда машину тянуть, там их всех и положат.

Они посмотрели друг на друга. Значит, час под стеной. Санна взяла у расчёта лопаты, собрала свой десяток и велела копать ниже, вдоль старого отвала. До стены оттуда дальше, зато люди могли лечь. Харн пришёл, увидел, спросил, кто разрешил менять расположение.

— Я, — сказала Санна.

— Я приказывал левый край.

— Господин, отсюда прикроем колёса. На насыпи через четверть часа щитов не останется.

Командир побагровел. Несколько человек перестали копать. Санна поняла, что сказала слишком громко. Следовало сперва привести Ловру к Харну, получить разрешение, потом тащить лопаты. Теперь Харн орал при её людях, и все стояли с лопатами, ожидая, кто кому уступит.

Ловра положила лопату.

— Отсюда машину легче вести, — сказала она Харну. — Там колесо в рыхлый грунт уйдёт. Хотите, проверим сейчас шестом.

Харн велел принести шест. Под снегом действительно нашлась вода, и новое расположение он утвердил уже сам. Потом отозвал Санну на три шага и предупредил: ещё раз передвинет людей без доклада — сдаст десяток. Она ответила, что поняла. Лишь когда он ушёл, посмотрела на Ловру.

— Спасибо.

— Не за что. Я действительно не хочу вытаскивать ваше дерьмо из ямы, когда сверху летят стрелы.

До темноты они копали. Руки устали быстрее, чем ожидалось. Санна хорошо управлялась с саблей, хуже — с лопатой, когда под снегом попадались камни. Ухо под повязкой начало пульсировать. Пришлось дать посмотреть молодой женщине из соседнего отряда, которая раньше помогала матери лечить скот. Та честно сказала, что человеческих ушей в её опыте было мало, но оставлять мокрую ткань всё равно глупо.

Когда Санна вернулась к палатке, Эгге уже ушёл.

Башмаки стояли у постели. Рубаха лежала рядом, аккуратно сложенная. Саблю он не взял, зато исчез нож и короткое копьё, которое держали возле входа. Санна поняла раньше, чем спросила остальных.

Нашла его у нижнего прохода. Наёмник, утром требовавший её оружие, объяснял, как подобраться к водосбросу. Он говорил уверенно, показывал на склон, где сам не бывал. Эгге слушал, подаваясь вперёд.

— Со мной, — сказала Санна.

Он не повернулся.

— Я только посмотрю.

— Со мной.

Наёмник усмехнулся.

— Мужчина хочет вернуть тело жены. Разве мы не за этим пришли?

Санна подошла вплотную. Руки держала опущенными. Очень хотелось не держать.

— Ты покажешь дорогу первым?

— Я здесь на службе.

— Он тоже. У меня. Отойди.

Мужчина посмотрел на Эгге, рассчитывая, что тот возразит. Эгге стоял неподвижно. На снег падала мелкая крошка с древка: он слишком сильно сжимал старое дерево.

Санна взяла копьё. Он сперва не отдавал, затем отпустил.

Они вернулись к палатке молча. Только у полога Эгге остановился.

— Он хотя бы предложил, куда идти.

Санна кивнула. Копьё всё ещё было у неё в руке. Вернуть — он уйдёт к водосбросу; оставить — придётся опять велеть ему ждать. Она прислонила древко к своему плечу, подальше от Эгге.

— Завтра после выстрелов я попробую поднять рубаху ещё раз, — сказала она.

— Ты обещаешь то, что не от тебя зависит.

— Я обещаю поднять рубаху. Ответ не обещаю.

Эгге вошёл внутрь. Санна осталась у костра, держала чужое копьё поперёк колен. С верхнего склона грохнула машина. Камень ушёл в темноту, за стеной что-то обрушилось. Люди у соседнего огня закричали от радости.

Она не посмотрела на крепость. Представила потолок над нижними палатами, на который сейчас сыплется каменная крошка. С верхнего склона уже тянули верёвки для нового выстрела.

Вэл

Писарь принёс Вэлу три одинаковых письма и спросил, сколько печатей нужно поставить.

Гаудер перечитал первое. Помощь требовалась срочно, западная стена повреждена, продовольствия мало, противник усиливается. Всё правда. Ни слова о нижних палатах, о несостоявшемся обмене, об экспериментальном вооружении. Если кто-нибудь прочтёт только это письмо, форт окажется обычной крепостью, которую осаждают обычные враги.

Он попросил ещё один лист.

Писарь вздохнул. Бумагу берегли. Вэл разрезал чистую половину испорченного распоряжения и написал дополнение собственноручно. В нижних палатах остаются больные после операций. Многие не могут идти. При штурме их перебьют; для вывоза нужны повозки и люди.

Писарь читал через плечо. На последней строке отвернулся.

— Это тоже в канцелярию?

— Да.

— Они спросят, откуда мы знаем.

— Спросите меня.

— Если вас не будет?

Вэл поставил подпись. Подвинул лист ближе к свету, чтобы чернила высохли. Человек, задавший вопрос, перестал вздыхать и сел на другой конец лавки.

Посыльного выбрал Лорн. Старший солдат Орт уже дважды ходил через перевал зимой и однажды вернулся после того, как остальные решили, что пропал. Пришёл без доспеха, с коротким ножом, в старой куртке, поверх которой можно было натянуть белое полотно. Первым делом спросил о плате.

— Корона возместит расходы, — начал писарь.

— С короной сам говори. Деньги у кого?

Вэл вынул кошелёк. Отсчитал половину суммы, которую назвал Орт. Вторую половину записал в обязательство. Солдат прочёл, попросил убрать слова после успешного исполнения. Гаудер посмотрел на него.

— А если я там лягу? Моим тоже скажете: неуспешно? Письмо донесу. За помощь я не ответчик.

Вэл исправил. Следовало спросить раньше. Орт подписался, сложил лист и убрал под подошву запасного сапога. Письма взял отдельно. Прочёл имена получателей, переспросил, кому отдавать, если канцлер болен. Гаудер назвал Карвера Дорна и полковника Ивена. Писарь записал варианты.

Сэм провёл их к хозяйственному колодцу. По старому плану под ним шёл выход для осмотра водовода. Проход был узким, на выходе закрывался деревянной решёткой. Лорн надеялся, что северяне смотрят на ворота и ещё не поставили людей ниже склона.

— Если поставили, вернусь, — сказал Орт.

— Если сможете, — поправил Вэл.

Солдат посмотрел на него без удивления.

— Ну, если шею не сверну.

Они спустились вдвоём с Сэмом. Возница нёс фонарь и верёвку. Вэл пошёл за ними до первой развилки, где потолок стал низким. Стены были мокрыми, под ногами текла вода. В одном месте старый кирпич выкрошился, и пришлось переступать яму, глубину которой не было видно.

Сэм поднял фонарь. На стене сохранился знак, нарисованный углём: стрела и две короткие черты. Человек, знавший проход, когда-то пытался объяснить его другим. Вэл почувствовал к этому незнакомцу неожиданную благодарность.

Орт просунулся первым. Через несколько мгновений послышалось его дыхание, потом тихое ругательство. Решётка разбухла, створки заклинило. Сэм дал ломик. Солдат работал медленно, останавливался после каждого скрипа. Гаудер слушал сверху удары: очередной камень, крик, затем тишина. В ту минуту, когда форт шумел, ломик двигался сильнее.

Решётка поддалась. Орт выглянул, подождал и прополз наружу. Перед выходом снял белую ткань с плеч, натянул на голову и спину. Укрытие выглядело смешным с расстояния вытянутой руки. С двадцати шагов среди снега могло помочь. Вэл не стал говорить, что надеется на второе.

— До королевского почтового поста пять вёрст, — шепнул Орт. — Если он ещё держится, письма пойдут с конными.

— Если не держится?

— Дальше. Пока ноги есть.

Он исчез за камнем. Гаудер остался у решётки и смотрел на снег. Хотелось увидеть, как человек удаляется, убедиться хотя бы в первых десяти шагах. Орт не показывался. Это было хорошо. Или плохо. Наблюдение не позволяло выбрать.

Сэм тронул его за плечо.

— Нам назад.

На обратном пути возница задержался у другой развилки. Там проход уходил вниз, к большому дренажу. Вода текла сильнее, у края висела ржавая цепь.

— Через это можно вывести людей? — спросил он.

— Не знаю.

— Тех, кто ходит. Лошадям не пройти.

Вэл посветил. Дальше виднелась старая железная решётка. Не запертая: вросшая в камень, нижняя часть наполовину под водой. Выбить можно, если знать, чем и куда. Сэм попробовал рукой, покачал головой.

— Нужен хороший рычаг. И время.

Гаудер записал: нужен рычаг. Сэм ждал распоряжения; сверху звали Лорна, в ведре кончалось масло для фонаря. Вэл захлопнул блокнот и пошёл наверх. Строка осталась без исполнителя и срока.

Лорн встретил у колодца. Выслушал, что Орт вышел. Велел больше никому не говорить о проходе.

— Если начнут уходить по одному, стены держать будет некому.

— Там всё равно трудно пройти.

— Голодный человек протискивается лучше сытого.

Гаудер спросил, сколько времени можно ждать ответа. Лорн пожал плечами. При хорошем ходе до рассвета посыльный доберётся до поста. Потом конные. Потом решение. Потом возвращение с людьми, если людей найдут. Каждый участок казался коротким отдельно. Вместе получалось дольше, чем могла выдержать кладка.

Вэл вернулся к столу. Писарь уснул, положив голову на руки. Воск остыл в чашечке, на бумаге остался след чужого рукава. Гаудер убрал лист, чтобы не прилип. Прочёл ещё раз копию письма о помощи.

Внизу стояло слово срочно. Вэл сложил лист написанным внутрь, чтобы чернила не размыло снегом.

Глава 24. Человек без хозяина.

Помощник вернулся к работе у стола. Зажим из шеи не извлечён, поскольку новый разрез может повредить соседний сосуд. При письме он поворачивает голову всем корпусом. В общем журнале записан как выздоровевший.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 12, оборот.

Карвер

За две недели Сэндэр вэн Доль заметно сдал. Он всё ещё одевался безупречно, принимал доклады и заставлял министров ждать, но тело больше не поддерживало спектакль с прежней дисциплиной. Лицо осунулось, желтуха усилилась, пальцы иногда не слушались. В кабинете стоял тяжёлый запах лекарств, пота и плохо проветренной комнаты, хотя окна открывали даже в мороз.

Карвер вошёл без церемоний, но дверь оставил приоткрытой, хотя прежде за такую вольность пришлось бы ждать нового приглашения. Сэндэру уже было не до неё. Служба наконец начинала давать небольшие удобства, и Карверу не понравилось, как быстро он ими воспользовался.

Сэндэр сидел у огня, укрытый пледом до пояса, и держал донесение слишком близко к лицу. На столе рядом стоял стакан воды с нерастворившимся порошком на дне. Карвер заметил, что канцлер не выпил его.

— Холодное Сечение в осаде.

— Я умею читать, — ответил Сэндэр.

Карвер посмотрел на лист в его руках.

— Он вверх ногами.

Канцлер перевернул бумагу.

Сэндэр приблизил лист к лицу, нашёл начало и провёл по нему пальцем.

Карвер подождал. Вторую остроту канцлеру пришлось бы прощать; на первую ещё хватило привычки.

Тем утром Карвер уже успел поговорить с казначеем и герцогом Ферраном. Оба пришли говорить о Холодном Сечении и оба делали вид, что речь идёт исключительно о деньгах.

Казначей хотел знать, кто заплатит гарнизону, если форт потерян. Ферран — кто получит право вводить войска в Венмарк. Карвер спросил о подводах для раненых. Вернувшимся без подвод будет проще прийти с жалобой прямо к нему; герцог, конечно, сумеет вовремя уехать в поместье.

В комнате возникла короткая пауза. Казначей перелистнул бумаги. Ферран посмотрел в окно.

— Это военный вопрос, — сказал герцог.

— Вы пять минут объясняли мне, почему именно вам следует командовать военными вопросами.

— Я говорю о стратегическом контроле.

— Тогда скажите, кто даст подводы для раненых.

Ферран придвинул к себе ведомость. Разговор ему не нравился.

— На это потребуется отдельный расход, Дорн.

— Посчитаем сейчас.

Казначей позвал писаря. Потребовал отделить цену подвод от содержания лошадей. На одном только корме спорили почти полчаса.

Карвер вышел со встречи с разрешением на две санитарные колонны. Для второй не хватало возниц. Он оставил поручение Фалко выяснить, кто ещё согласится ехать, и пошёл к канцлеру.

Сэндэр выслушал, спросил о сроке выхода. Карвер назвал день. Канцлер закашлялся; на платке осталось маленькое тёмное пятно. Он сложил ткань, прикрывая его большим пальцем.

— Ферран теперь попросит дорогу, — сказал он.

— Уже попросил.

— Дашь?

— Пока нет.

— Тогда поторопись с возницами. До следующего разговора он успеет их нанять.

На краю стола лежали ещё два приказа, которые Сэндэр не подписал. Первый разрешал армейским хирургам реквизировать помещения постоялых дворов под временные лазареты. Второй выделял деньги семьям погибших в Холодном Сечении независимо от того, кому формально принадлежал форт в момент смерти.

— Это твоё? — спросил Сэндэр.

— Да.

— Семьи северян тоже?

— Если тело лежит внутри нашей стены и погибший был там по нашему приказу — да.

— Казначей взвоет.

— Он уже взвыл. Я сообщил, что вдовы без денег хуже влияют на набор рекрутов.

Сэндэр посмотрел на него поверх листа.

— И это правда?

— Частично.

— Остальная часть?

Карвер пожал плечом.

— Остальные вдовы придут к моей двери, если увидят, что деньги получила только Хэлберт. Дешевле выдать всем.

Канцлер подписал оба приказа. Карвер просушил подписи и убрал листы в папку. Теперь следовало добиться, чтобы казначей действительно выдал деньги.

— Вы отправили Гаудера туда до того, как перекрыли перевалы.

— Совпадение.

— Нет.

Сэндэр отложил бумагу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Проверяю, какую версию вы выберете, когда устали.

Канцлер улыбнулся с явным удовольствием. Такой улыбкой он когда-то наградил Карвера за удачно перехваченное чужое назначение. Он сел напротив.

— Вы послали его за архивами.

— За контролем.

— Церковь считает Сечение своей территорией.

— Церковь считает своими даже души. Я не обязан поддерживать её аппетит.

— А вы считаете государственными телами заключённых?

Вопрос остался между ними. За дверью секретарь что-то прошептал слуге; затем шаги удалились. Сэндэр смотрел в огонь так долго, что Карвер уже решил, будто ответа не будет.

— Я видел четыре войны, — сказал канцлер. — В первой мы потеряли восемь тысяч человек за высоту, которую вернули через месяц. Во второй — больше десяти тысяч ради договора, нарушенного до конца года. К третьей я поднялся достаточно высоко, чтобы трупы превратились в цифры. Это, как выяснилось, очень удобно для управления.

Он говорил без гордости. Возможно, поэтому слова звучали хуже.

— И Сшитые должны сделать цифры меньше?

— Если один изменённый человек заменит десять солдат — возможно.

— Если.

— Поэтому там Гаудер. Он плохо умеет лгать самому себе в цифрах.

Карвер перевёл взгляд на левую руку канцлера. Перстень с семью лучами блеснул в свете камина.

— Откуда кольцо?

Сэндэр спрятал кисть под пледом.

— Наследство.

— Это неправда.

— Да.

Карвер не стал развивать игру. Сэндэр заметил это и чуть нахмурился — словно ожидал привычного обмена ударами и обнаружил, что сегодня противник не хочет развлекаться.

— Эльдред хотел прекратить опыты, — сказал Карвер.

Канцлер закашлялся. Карвер поднялся, но Сэндэр показал ладонью оставаться на месте. Долго искал на платке чистый угол, потом спрятал его под плед.

— Кто тебе сказал?

— Вы только что.

Они молча смотрели друг на друга, пока за дверью снова не зашуршали бумаги. В иных обстоятельствах канцлер наказал бы за подобный трюк. Теперь на наказания тоже требовалось время.

Сэндэр потянулся к воде. Стакан дрогнул в пальцах, часть пролилась на стол. Он тихо выругался и снова взял стакан, на этот раз обеими руками. Карвер смотрел, и канцлеру пришлось пить под его взглядом.

Карвер взял салфетку и вытер стол. Ни один не прокомментировал.

— Чего ты хочешь? — спросил Сэндэр.

Назвать должность было бы непристойно: Сэндэр сидел в ней перед ним и уже не мог сам убрать таз. Тем не менее Карвер успел представить, как секретари станут ждать у его двери, а чужие распоряжения наконец придётся согласовывать с ним. Таз из этой картины он исключил без труда.

— Правду о кольце.

Сэндэр медленно снял перстень. Под ним кожа была отёчна и воспалена; на одном участке он провёл ногтем и едва отреагировал на прикосновение. Карвер отметил это, но промолчал. Канцлер положил кольцо между ними.

— Это не религиозный знак. Это пропуск.

— Куда?

— В места, которых нет на картах и в бюджетах.

— Холодное Сечение.

— И не только.

Карвер взял кольцо, не надевая. Внутри, на металле, были вырезаны две сильно стёртые буквы и маленькая цифра. Он не смог разобрать их при таком свете.

— Сколько таких?

— Было семь.

Карвер повернул кольцо между пальцами.

— Было?

— Два владельца умерли ещё до этой осени. Их места заняли другие.

— Кто носит остальные?

— Найди список.

— Где?

— Эльдред оставил след. Он всегда готовил выход на случай, если перестанет доверять мне.

— И вы это терпели?

Сэндэр слабо усмехнулся.

— Эльдред всегда оставлял себе такую возможность.

Карвер поднял кольцо к свету.

— Где искать?

Сэндэр закрыл глаза. Под ними собрались мелкие складки. Рот оставался приоткрытым, дыхание было неглубоким.

— Под тем, что Эльдред считал священнее любой иконы.

Карвер вспомнил разговоры о покойном архиепископе, его коллекции, годы врачебной практики до церковной карьеры.

— Анатомия.

Канцлер едва заметно кивнул.

— И если я найду список?

— Не отдавай его человеку, который слишком быстро объяснит тебе, почему именно ему можно доверять.

Это было неожиданно.

— Включая вас?

Сэндэр открыл глаза.

— Особенно меня, если каким-то чудом я к тому времени всё ещё буду достаточно убедителен.

Карвер встал.

— Если Гаудер вернётся с атласами, — сказал Сэндэр, — сначала приведи его ко мне.

— Разумеется.

— Ты уже решил иначе.

Карвер задержался у двери. Обычно в такой момент он придумал бы что-нибудь остроумное. Сегодня не хотелось.

— Я ещё ничего не решил.

— Врёшь хуже, чем обычно.

— Устал.

Сэндэр откинулся в кресле.

— Вот и я.

В коридоре было темнее, чем Карверу нравилось. Одна из свечей у окна погасла, и между двумя освещёнными участками оставалось несколько шагов полной тени. Он прошёл их быстрее, чем следовало взрослому человеку, затем остановился у следующей свечи и заставил себя не оборачиваться.

Сэндэр умирал, и вместе с ним начинали распускаться узлы, которые он годами держал одной рукой. Карвер не знал, хочет ли занять его место; гораздо неприятнее было понимать, что при возможности он, скорее всего, всё равно попытается.

* * *

Пожарный колокол зазвонил посреди беседы о сокращении городских расходов. Некоторое время присутствующие продолжали обсуждать, нельзя ли объединить два дозора в один. Затем писарь подошёл к окну, увидел дым и сказал, что объединение, вероятно, уже произошло само собой.

Карвер встал.

Смысл должности редко раскрывался так наглядно: пока он сидел, люди ожидали решения о строке бюджета; когда подошёл к двери, от него сразу стали ожидать решения о горящем квартале. Ни знание смет, ни хорошая память на фамилии не делали его пожарным. Но для окружающих разница определялась прежде всего ценой камзола.

Дым поднимался с Нижнего двора, где стояли склады, постоялые дома и несколько старых зданий, признанных опасными ещё при предыдущем короле. Признание исправно переходило из отчёта в отчёт. Здания оставались на месте, потому что снести их было дороже, чем подтвердить опасность ещё раз.

Фалко принёс плащ. Карвер спросил о канцлере. Тот спал. Будить из-за пожара, который мог оказаться небольшим, было неразумно. Не будить из-за пожара, который окажется большим, потом назовут преступной самонадеянностью. Карвер велел известить Хорста, взял двоих стражников и пошёл пешком: карета застряла бы раньше, чем успела стать полезной.

У Нижнего двора толпа шла навстречу дыму. Одни бежали спасать имущество, другие смотреть, третьи уже тащили спасённое и не всегда могли бы доказать, что именно оно принадлежало им до огня. Женщина несла зеркало без рамы. Мужчина катил бочку, которая била его по коленям. Девочка держала курицу так крепко, что та перестала сопротивляться.

Карвер увидел пламя над крышей мыловаренного сарая. Ветер гнал искры к жилым домам. На улице стояла пожарная помпа, возле неё трое мужчин пытались закрепить треснувший рукав. Из конца хлестала вода, до огня долетало мало. Люди с вёдрами передавали их по цепи, иногда проливали друг на друга и ругались, не прекращая работы.

Городской старшина узнал Карвера и немедленно начал доклад о причинах. На третьей причине доклад пришлось прервать.

— Что нужно сейчас?

— Разобрать дом у переулка. Иначе пойдёт дальше.

— Кто живёт?

— Шесть семей. Большинство вышло.

— Что значит большинство?

Старшина посмотрел на окно. Карвер проследил взгляд. Во втором этаже мелькнул человек, исчез. Внизу дверь подпирали снаружи обломки навеса. Двое работников уже тянули балку, но она не двигалась. Из дверной щели валил дым.

— Ломать, — сказал Карвер.

— Хозяин требует письменного…

Он достал знак канцелярии, сунул старшине.

— Ломать. Запишите моё имя. Потом получите бумагу, сколько понадобится.

Хозяин подошёл сам, красный, мокрый от пота, с обгоревшим рукавом. Заторопился объяснять про залог и два невыплаченных наследственных пая. Карвер знал эту речь по прошениям, только прежде её произносили перед столом. Здесь за спиной человека уже трещала его крыша.

Карвер обещал возмещение.

— Полное?

Карвер посмотрел на горящую крышу. Слово полное легко помогало сейчас и позднее превращалось в десятки ссор с людьми, которые запомнили его точнее говорившего.

— По оценке ущерба. Письменно.

Хозяин начал возражать. Балка сдвинулась, дверь рухнула внутрь. Из темноты вывалился мужчина, за ним мальчик. Третьего не было. Наверху продолжали стучать.

Один из работников бросился в проём. Через несколько шагов отступил, закашлялся. Карвер подошёл ближе, увидел чёрный коридор и сразу понял, что не войдёт.

Грудь сжалась раньше, чем он успел приказать ногам. Видел освещённый порог, чёрный коридор за ним и собственные сапоги, которые намертво встали на сухой полосе. Карвер наклонил голову, будто оценивал потолок. Хорошо бы никто не предложил поднести фонарь: тогда останется слишком мало причин стоять снаружи.

Стражник рядом сорвал плащ, накрыл голову и вошёл. Карвер отступил, чтобы пропустить, благодарный за движение, которое снаружи можно было принять за предусмотрительность.

Фалко смотрел на него.

— Лестницу, — сказал Карвер. Голос прозвучал ровно. — На второе окно. Дверью не успеют.

Лестница оказалась короткой. Поставили на перевёрнутую телегу, удерживали впятером. В верхнем окне показалась пожилая женщина. Кричала, что в комнате сундук. Ей кричали, чтобы лезла. Она исчезла внутрь.

Женщина вернулась с маленьким ребёнком на руках. Из окна Карверу была видна только его голая пятка. Он ухватил боковину лестницы, чтобы та не съехала с телеги.

Лестница прогнулась. Стражник выбрался к окну изнутри, принял ребёнка, передал вниз. Женщину вытаскивали долго, она не могла согнуть ногу. Наверху треснула балка. Толпа зашумела так, будто громкость помогала держать крышу.

Они успели. Последний человек соскочил с лестницы, когда окно заполнилось огнём. Стражник упал на колени и долго кашлял, упираясь ладонями в мостовую. Старшина схватил Карвера за рукав и повёл к другой стороне двора: огонь уже переходил по связке крыш.

Дальше всё происходило кусками. Разобрать сарай. Убрать телеги с переулка. Не выпускать лошадей в толпу. Пустить женщин к колодцу, не требовать очередь по дворам. Кто-то пытался задержать водовозов из-за неоплаченного сбора. Карвер приказал пропустить, запомнил фамилию, через минуту забыл и велел Фалко записать.

К вечеру огонь остановили.

Сгорели два склада, три жилых дома и половина мастерской. Разобрали ещё четыре постройки. Двое погибли, сколько раненых — пока не знали. На месте, где должны были храниться книги о пожарных припасах, теперь находился глубокий мокрый пепел. Старшина смотрел на него с таким отчаянием, что Карвер на секунду заподозрил: книги были ему нужнее оправдания.

Стражника звали Бесс. Об этом Карвер узнал, когда попросил лекаря осмотреть человека из коридора. Бесс сидел у стены, завернувшись в чужое одеяло, и пытался пить, не кашляя. Руки дрожали. На бровях не осталось волос.

— Вы вошли сразу, — сказал Карвер.

Бесс поднял голову.

— Дверь была открыта.

Карвер велел записать Бесса к награде. Фалко потянулся за пером. Можно было уйти, пока стражник ещё смотрел с благодарностью, но Карвер задержал писаря жестом: ему требовался ответ и на другой вопрос.

— Я не смог, — сказал он.

Бесс смотрел непонимающе.

— Войти.

Стражник откашлялся, вытер рот.

— Вы лестницу нашли.

Бесс закашлялся. Карвер подождал, кивнул и отступил от двери, пропуская людей с тюфяком. Лестницу нашёл. Это можно будет повторить, если Фалко вздумает вспоминать коридор; стражник сам сказал.

У края площади стояли семьи из разобранных домов. С огнём справились, теперь начались вопросы, которые не передавались по цепи вместе с вёдрами. Где ночевать. Кто пустит с детьми. Кто оплатит доски. Можно ли забрать железо из дома, если дом уже не считается существующим.

Карвер распорядился открыть пустой королевский амбар под временное жильё. Управляющий амбаром возразил: там зерно для северной дороги. Не всё, но часть. Перенести до ночи не успеют.

Карвер посмотрел на людей в мокрой одежде. Управляющий всё ещё говорил о зерне; из очереди ему показали ребёнка без сапог.

— Освободите сухой край, — сказал он. — Зерно выше, людей у стены. Только на ночь.

Фалко записал. Государство начиналось с хорошей бумаги. С обгоревшего настила позвали Карвера. «Утром осмотрим амбар», — бросил он секретарю на ходу. Сзади что-то рухнуло, и он побежал.

* * *

Сэндэр выслушал доклад о пожаре лёжа, с закрытыми глазами. У постели стояла чашка, которую он не допил, и таз, который слуги успели убрать слишком поздно, чтобы Карвер не почувствовал запах.

Канцлер спросил о погибших. Затем об ущербе. Затем о том, кто обещал возмещение. Порядок был человеческий, но на последнем вопросе голос стал прежним.

— Я, — сказал Карвер.

— Из каких средств?

— Пока не определено.

— Узнайте. Сегодня.

Карвер стоял у окна. Плащ пропах дымом, переодеться не успел. Он слегка повернул голову к оконной щели: оттуда тянуло холодом, зато запах рвоты не стоял во рту. Сэндэр открыл глаза, посмотрел на чёрный след у него на рукаве. Ничего не спросил о самом огне. Может быть, понял. Может быть, просто не счёл нужным переходить к частному.

— Амбар освободите к утру, — сказал канцлер.

— Людям некуда идти.

— Зерну тоже. Если оно намокнет, появятся новые люди, которым некуда идти. Только они придут с копьями.

Карвер изложил варианты размещения. Пустые казармы далеко, монастырь согласится взять женщин и детей отдельно, старый дворцовый флигель требует отопления. Городские хозяева сдадут комнаты, если им гарантируют оплату.

— Гарантируйте, — сказал Сэндэр.

— Вы только что спросили, из каких средств.

— Теперь спрашиваю, почему вы стоите здесь, если сами назвали ответ.

Карвер промолчал. Сэндэр мог бы назвать источник денег сразу. Вместо этого заставил его стоять у кровати и вспоминать, кто из них ученик.

Сэндэр закрыл глаза. Дыхание пошло неровно. Карвер подождал, пока приступ пройдёт, позвал слугу. Вышел с разрешением на расход, сумма которого ещё не существовала.

Фалко ждал в коридоре. Подал список пострадавших. В нём уже возникли лишние владельцы: родственники владельцев, арендаторы, люди, державшие вещи в чужом доме, и человек, заявивший, что собирался купить сгоревший сарай, а потому тоже потерпел ущерб.

— Отказать всем без подтверждения? — спросил писарь.

Карвер представил женщину с ребёнком, которая потеряла бумаги вместе с комнатой.

— Нет. Разделить помощь на ночлег и возмещение собственности. Ночлег дать по свидетельству соседей. Ущерб проверять отдельно.

— Получат лишние.

— Для ночлега хватит. Иначе до вечера не разберёмся.

Фалко записал. Потом спросил, что делать с теми, у кого не найдётся соседей.

— Пусть тоже ночуют. Утром проверите.

Утром в амбаре намокло несколько мешков: воду натаскали на одежде, ночью перевернули ведро; одному из людей стало плохо прямо на зерне. Мокрые мешки вытащили к дверям.

Полковник Ивен встретил Карвера у ворот и не поклонился.

— Кто распорядился?

— Я.

— Здесь фураж на дорогу.

— Я знаю.

— Тогда хуже.

В амбаре пахло мокрой соломой и вчерашним супом. Между мешками спали семьи. Один ребёнок рисовал угольком на доске стену горевшего дома. Ивен прошёл мимо, не посмотрел. Или заставил себя не смотреть: Карвер уже начал различать эту работу лица у людей, которым приходилось отвечать сразу за несколько несовместимых бед.

Полковник показал повреждённый запас. Не катастрофа. Достаточно, чтобы ещё раз задержать погрузку, пока отделят сухое от испорченного. К остальным задержкам, которые в отдельности тоже не были катастрофой.

— У меня на севере считают дни, — сказал Ивен. — Здесь считают основания, почему каждый день можно отнять по частям.

— Я не мог оставить их на улице.

— Я тоже своих не могу оставить. Только мои далеко, им к вашему окну не подойти.

— Если зерно останется здесь ещё на ночь, я сам пойду объяснять вашим возницам, почему не дал его погрузить, — сказал Карвер. — Сейчас надо вывести людей из амбара.

К полудню людей вывели: одних принял монастырь, других разместили над лавками. Один хозяин не взял казённую расписку — прежнюю носил за деньгами уже трижды. Карвер заплатил из своего кошелька и потребовал, чтобы Фалко записал расход отдельно. Небольшая сумма, но отдавать её за неисправность собственной канцелярии было особенно досадно.

Рената вэн Доль прислала управляющего с одеялами и предложением покрыть первую неделю ночлега. Ивен увидел его, взял за локоть, спросил о другом поручении. Управляющий ответил тихо. Полковник отпустил, больше ничего не сказав. Карвер отметил разговор, но вмешиваться не стал.

Потом пришёл король.

Не на улицу: Альрика привели в помещение над складом, где безопасно было показать последствия и не пришлось бы показывать слишком много. Он вошёл с наставником, двумя стражниками и сыном барона, приглашённым составить компанию. Мальчик разглядывал обгоревший таз у стены с интересом. Король старался выглядеть так, будто видел хуже.

Ему показали списки, объяснили расходы. Альрик спросил, восстановят ли дома. Наставник сказал, что государь проявляет заботу и вопрос будет решён. Карвер увидел, как легко ответ принял форму уже исполненного действия.

— Денег пока не хватает, — сказал он.

Наставник повернул голову.

Король посмотрел на Карвера с раздражением: тот разрушил удобное место, где достаточно было спросить. Затем задумался.

— Можно не устраивать охоту на следующей неделе.

Мальчик разочарованно выдохнул. Альрик услышал, покраснел и сразу добавил:

— Только одну. Потом всё равно поедем.

Карвер поклонился.

— Это оплатит часть ночлегов.

— Какую часть?

Пришлось считать. Ответ оказался меньше, чем ожидал мальчик. Лицо у него испортилось; он отдал любимую вещь, а беда не согласилась закончиться. Карвер не стал увеличивать результат ради награды за доброту.

— Я всё равно отменяю, — сказал Альрик.

На выходе он толкнул своего спутника плечом и велел не ходить с таким лицом. Тот толкнул в ответ, затем испугался собственного движения. Король рассмеялся слишком громко. У поворота наставник кашлянул, и оба сразу выпрямились. Карвер отдал королевское распоряжение Фалко. Сэкономленную сумму требовалось получить до того, как мальчик передумает.

Ивен вернулся вечером. Принёс расчёт по фуражу и сказал, что завтра придётся говорить с герцогом Ферраном. Хороший овёс есть у него. За деньги, за уступку, за что-нибудь, что можно будет потом долго называть временным.

Карвер взял лист. На полях было тесно; первый вопрос пришлось написать поперёк верхнего края.

Глава 25. Люди на бумаге.

Женщина после родов попросила отложить следующий разрез до приезда сестры. Сестре отправлено письмо через торговую повозку. Ответа к назначенному дню нет. Операцию отложили на неделю.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 13.

Карвер

На карте дорога к Холодному Сечению была красной и совершенно сухой. Карвер провёл по ней пальцем. На карте перевал занимал меньше сустава. Он мысленно отвёл дороге три дня и сразу прибавил четвёртый: достаточно, чтобы не выглядеть человеком, вовсе не понимающим службы.

— Девять, — сказал полковник Ивен.

Карвер поднял голову.

— Я не задал вопроса.

— У вас на лице был вопрос, милорд. Все спрашивают одно и то же.

Комната над главным складом была выбрана, очевидно, затем, чтобы Карвер запомнил предмет переговоров носом. Под полом перекатывали бочки, сквозь щели тянуло рыбой; окно не открывалось. Ферран прислал управляющего, казначей — счёт. Из всех людей, способных послать вместо себя бумагу, один Карвер зачем-то явился лично.

— Объясните девять.

Полковник высыпал на карту содержимое кармана: горсть зерна, обломок подковы, две медные монеты и грязный бинт.

— Милорд Ивен, — произнёс управляющий герцога. — Это стол для документов.

— Овёс отсырел, подковы ломаются. Жалованье не выдавали три недели, хирург просит полотно. Мне нужно всё это исправить, прежде чем выходить. Иначе застрянем на подъёме.

Управляющий посмотрел на Карвера с лёгкой улыбкой. Манжеты были без единого пятна. Карвер убрал со стола свою руку: под ногтем ещё держалась вчерашняя сажа.

— У герцога есть зимний овёс, — сказал он.

— Для нужд его поместий.

— Теперь у поместий появилась возможность выразить преданность короне.

— Письменное распоряжение и оплата по рыночной цене.

— Цена?

Управляющий назвал её. Ивен засмеялся, раздельно выдохнув три раза.

— Вдвое дороже, чем месяц назад, — сказал полковник.

— Я лишь представляю интересы владельца.

Карвер накрыл обломок подковы ладонью, чтобы прекратить его дребезжание на столе.

— Дайте нам двести мешков. Остальное обсудим, когда люди уйдут.

— Тогда вы получите груз через две недели. Именно столько займёт согласование неопределённой задолженности.

Управляющий не повышал голоса. Карвер узнал собственный приём: назвать срок согласования так, чтобы собеседник сам попросил обойти правила. Управляющий даже оставил знакомую паузу.

За окном возницы грелись у железной жаровни среди забивших двор телег; один спал, подложив под голову седло, совсем рядом с меткой Феррана — соколом с ключом. Груз уже привезли, назначение его знали все, и герцогу оставалось поставить одну подпись, чтобы зерно наконец добралось до конских кормушек. Карверу же предстояло выяснить, что придётся отдать за это движение пера.

— Мне нужен час, — сказал Карвер.

— Разумеется.

Управляющий начал собирать бумаги. Ивен оставил свои документы на карте.

Внизу Карвера ждал мальчик из казначейства. Не посыльный — ученик, на три размера меньше служебного плаща. Подол он придерживал вместе с папкой, из-за чего не мог поклониться и мучительно выбирал, что уронить.

— Не кланяйтесь. Что у вас?

— По девятнадцати делам, милорд.

Он вспомнил вдову Хэлберта.

— Выплаты начались?

— В семи случаях требуется свидетельство. В четырёх — подтверждение часов. В трёх — справка о совместном проживании. Ещё пять возвращены для уточнения.

— То есть никто ещё не получил денег.

— Я принёс перечень.

Карвер взял папку. На верхнем листе стояла подпись Фалко. Ниже начинались ссылки на правила, которые в других обстоятельствах Карвер назвал бы превосходно составленными. Он сам помогал вводить одно из них: справка о совместном проживании предотвращала выплаты вымышленным вдовам. Теперь реальной женщине предстояло доказать, что она двадцать лет жила в одной постели с человеком, которого государство старательно похоронило.

— Вы работаете с Фалко?

— Третья неделя, милорд.

— И как?

Мальчик испугался вопроса сильнее, чем мог бы испугаться обвинения.

— Учусь.

Карвер отдал ему папку.

— Передайте: хочу видеть сами дела. Без перечня причин, по которым их нельзя показать. Все девятнадцать. У меня дома к вечеру.

Мальчик кивнул и побежал, зацепившись плащом за ось телеги. Ткань треснула. Он замер, ожидая окрика, но возница даже не поднял головы.

Во дворце Ферран принимал посетителей стоя. Карверу никогда не нравилась эта манера. Она позволяла герцогу изображать чрезвычайную занятость, не делая ничего, кроме мучения чужих ног.

— Холодное Сечение? — спросил он. — Плохие новости.

— Их ещё можно улучшить.

— Именно. Я предложил Сэндэру объединённое командование северной дорогой.

Герцог наклонился над низким столиком с шахматами. Взял фигуру, вернул на место. Карвер сразу увидел, что партия выставлена для красоты: чёрный король стоял под ударом двух пешек.

— Временное, — добавил Ферран.

— На какой срок?

— Обсудим. Сначала скажите, на что вы готовы.

— Я пришёл за овсом.

Ферран улыбнулся. При нём не было свиты, и лицо выглядело моложе, чем на совете. Улыбка почти предлагала дружбу.

— Карвер, когда канцлер умрёт, армия не станет ждать, пока вы договоритесь о порядке подписей. Кто-то должен отдавать приказы. Я умею. Генерал Сорн умеет. Вы умеете заставлять людей ставить печати. Это полезно, но конницу печатью не остановишь.

— Зерно сейчас у вас. Поэтому я здесь.

Улыбка сузилась.

— Дорога и склады под моим надзором. Один приказ. До весны. Вы получите зерно сегодня, людей завтра. И вся ответственность моя.

Карвер представил северные города с пятью заставами, тремя казёнными складами и дорожным сбором, которого хватило бы на небольшую собственную войну. Особенно если полномочия выдавались до весны, а сообщить столице о том, что снег растаял, должен был сам получивший их человек: в таких условиях зима могла оказаться на редкость продолжительной.

— Вы получите право проверки грузов, — сказал он. — Без назначения комендантов. Без сборов. До снятия осады. Полковник Ивен подчиняется короне.

— Нет.

Слово прозвучало почти ласково.

Они посмотрели друг на друга через незаконченную партию. Карвер мог уйти. Он мог приказать вскрыть герцогские склады. Для этого потребовались бы люди генерала Сорна, который попросил бы собственную цену. Можно было ждать решения больного канцлера; Сэндэр, возможно, предложил бы вариант, в котором Феррана тихо убивали. На лестнице. Карвер почувствовал под подошвой край ковра и переставил ногу.

— Шесть недель, — сказал он. — С правом командовать заставами. Казённые сборы поступают в столицу. Продление только с подписью короля.

— Восемь.

— Шесть.

Ферран взял белую ладью, поднёс к свету и сдул с неё пыль.

— Шесть, — сказал он наконец. — Готовьте приказ.

Карвер позвал писаря. Пальцы под столом сжались в кулак; он разогнул их, прежде чем взять перо.

Они составили бумагу. Герцог потребовал добавить право задерживать грузы, представляющие угрозу короне. Карвер вписал: с уведомлением совета в течение суток. Оба сделали вид, что ограничение существенно.

На складе полковник Ивен прочитал документ дважды.

— Вы ему дорогу отдали.

— На шесть недель.

— Хорошо. А если потом он не отдаст?

— Полагаю, мы встретимся в этой комнате снова.

Ивен не засмеялся, но из распахнутых ворот уже покатили мешки, и возницы с руганью начали двигать телеги; даже спавший человек поднялся, размял шею и пошёл запрягать коня. На это Карверу было гораздо приятнее смотреть, чем перечитывать уступки Феррану: мешки двигались сейчас, а последствия соглашения ещё предстояло объяснять.

— Семь дней, — сказал полковник. — С хорошим зерном и если мосты целы.

Он собрал со стола бинт и подкову, но две медные монеты оставил.

К вечеру Карвер получил девятнадцать дел. Читал их в кабинете, зажав пальцами переносицу. На восемнадцатом слуга сообщил, что пришла госпожа Шенн, судебный проверяющий по расходам казны. Карвер не приглашал её. Это делало визит интересным.

Шенн вошла с футляром под мышкой. Платье на локтях заштопано, на щеке чернила; чистый след от шнурка показывал, что воротник она меняла недавно. Жалованья судебного проверяющего на хорошую ткань не хватало. Следовало бы предложить место получше, прежде чем эта женщина успеет задать первый вопрос.

— Вы затребовали дела Хэлберта и прочих, — сказала она.

— Вдовы не возражают.

— Зато пропал журнал выдачи ключей за ночь смерти Хэлберта. Я запрашивала его три раза. Теперь узнала, что дело у вас.

Карвер положил руку на раскрытую папку.

— Вы занимаетесь пенсиями?

— Обстоятельствами, от которых зависят выплаты.

— Очень широкая область.

— Лестница была узкой.

Он посмотрел на неё внимательнее. Шенн не отвела глаз.

— Кто вас направил?

— Умерший не получил расчёт за последний месяц. Я начала с девяти талеров. Пока не закончила.

Карвер откинулся в кресле, перебирая способы закончить разговор: предложить Шенн место в другом ведомстве, осведомиться о семье или позвать Сэндэра, после чего девять талеров спишут, папку закроют, а лестницу вымоют ещё раз. Для нового места он уже подобрал бы правильный тон — участие, сожаление, немного больше жалованья, — если бы женщина напротив не продолжала ждать ответа именно о журнале.

— Журнал был изъят канцелярией канцлера, — сказал он. — Я выясню, где его держат.

— К какому дню?

— Через три дня получите ответ.

Шенн внесла срок. Три дня он назвал сам, из одного только желания произнести уверенную цифру; теперь торговаться за пять было бы поздно даже для человека, который участвовал в составлении правил.

— А пока могу предложить вам чай.

— Благодарю, я уже пила.

Вернувшись, Карвер вынул чёрный журнал. Рядом с датой разговора о Хэлберте стояли имена ещё двух людей из канцелярии. Их подписи пригодились бы против Сэндэра; его собственный почерк — против него. Он закрыл журнал и проверил замок.

В соседней комнате часы начали бить девять. К этому часу обоз должен был выйти за северные ворота. Карвер проверил, горит ли лампа на лестнице, и сел составлять запрос о пропавшем журнале.

Рената

Ивен пришёл днём и отказался снимать плащ.

Рената увидела это из-за стола и предложила сесть; он опустился на край стула, положив перчатки на колени, так что тёмная полоса от складской стены на знакомом мундире оказалась у неё перед глазами. Полковник был способен идти за обозом и спорить о корме, но сегодня даже не попробовал пройти следом за ней. С этим затруднением она пока не знала, как распорядиться.

— Деньги не поступили.

— Вы получили письмо?

— Получил. На проверку фонда требуется время. Я принёс ведомости лично.

Он положил пачку. Рената видела, сколько труда ушло на её аккуратность: суммы переписаны начисто, под спорными строками стоят дополнительные подписи. Кто-то не спал, чтобы она быстрее перестала сомневаться.

— Я оплатила размещение после пожара, — сказала она.

Ивен кивнул.

— Знаю. Ваш управляющий был на складе.

— Это потребовалось немедленно.

— Моя просьба тоже не была о весеннем саде.

Она посмотрела на его перчатки. Он не сжимал, не вертел, держал ровно. Очень старался не принести ей больше злости, чем она заслужила лично. От этого разговор шёл хуже, чем мог бы: на грубость Рената умела отвечать быстро.

— Я не обещала до проверки.

— Нет. Вы сказали половину после проверки. Я решил, что половина пока существует.

Сумма существовала в земельных доходах следующего года, в бумагах торгового дома и в долях, которые можно было продать немедленно, если согласиться выслушать управляющего об обязанности беречь наследство. На жильё и одеяла действительно ушла наличность; при достаточно сильном желании Рената нашла бы деньги и сегодня, а Ивен, судя по тому, как он ждал, требовал от неё именно признания, насколько ей этого хочется.

— Я выбрала тех, кому могла помочь сразу, — сказала она.

— Да.

Ивен не добавил ничего. Рената вспомнила управляющего, вернувшегося от погорельцев: сколько разместили, сколько детей, кто благодарил. О северной дороге он приносил только сроки и суммы. Она сама потребовала такой отчёт.

Рената открыла ящик с проверенными счетами.

— У фонда нет собственного залога. Перевозчик берёт плату и за поставку, и за задержку, которую сам вправе объявить. Здесь два поручительства опираются на одну и ту же сумму. Вы это видели?

Ивен взял лист.

— Мне показывали отдельно.

— Вместе они выглядят дороже.

Он читал долго. Рената ждала. Если он признает ошибку, можно будет начать разговор заново — со счетов, где она понимала больше него.

Ивен положил лист.

— Это нужно исправить. Но корм всё равно нужен.

— Что вы сделали?

— Дорн договорился с Ферраном. Овёс пошёл. Вместе с ним герцог получил право проверять северные грузы.

Рената медленно закрыла ящик.

— На сколько?

— Шесть недель.

Она посмотрела на календарь. Шесть недель зимой могли превратить временное право в хозяина всей торговли, если воспользоваться быстро. У Феррана скорость обычно не зависела от погоды.

— Карвер это понимал?

— Думаю, да.

— И вы?

— Я видел лошадей, которым было нечего есть. Если хотите, тоже назовите это выбором тех, кого можно увидеть сразу.

Рената откинулась в кресле. Полковник наконец посмотрел ей прямо в глаза. Не победно. У него тоже не оставалось красивого места в этом разговоре.

Она попросила оставить ведомости. До вечера переведёт меньшую сумму, которую может выделить без распродажи долей. Прямо на корм и жалованье, с отдельной записью о получателях. Перевозчику за задержку ничего не добавлять без её подписи.

— Это поможет? — спросила она.

Ивен назвал, на что хватит. Оказалось немного. Настолько конкретно немного, что ей захотелось увеличить сумму только ради удобства слушать ответ. Она этого не сделала.

Он поднялся. Забрал перчатки, застегнул верхнюю пуговицу. В дверях остановился.

— Лот жив. Вы уже знаете?

— Знаю. Благодарю.

— Я нашёл его через людей при складах. Вы быстрее через типографию. Он просил не отправлять обратно.

— Я не отправлю.

Ивен ушёл, не обещая приехать и не оставив ей повода обидеться вслух; по имени так и не назвал, хотя слуг в комнате не было. При них Рената сама просила сдержанности.

Управляющий явился после обеда. Принёс проверку доходов, связанных с Дрейном. Цифры были хорошими. Рост, аккуратные выплаты, обеспеченные договоры. Рената спросила, что именно обеспечивает договоры.

— Работа. Земля. Право взыскания.

— Чья работа?

Он посмотрел в бумаги.

— Людей, принятых по найму. Я могу запросить подробности.

Рената попросила. Затем распорядилась пока не увеличивать вложения. Управляющий напомнил, что доходами от нынешних долей оплачивают приютские расходы.

— Нынешние я не трогаю. Вы услышали другое?

Он покачал головой и записал распоряжение.

Когда он ушёл, она взяла тетрадь Леврета. Под последней страницей лежал счёт за издание, который мошенник, по-видимому, счёл бесполезной прокладкой. Имя переплётчика оказалось другим, чем названное вслух. Старое, зачёркнутое. Рената отправила взрослую прачку узнать адрес. Плату положила сразу, не дожидаясь, принесёт ли поиск именно тот ответ, за которым ей хотелось послать.

Вечером Несса постучала и спросила, можно ли взять два часа свободного времени. Лот согласился встретиться на улице возле типографии. Девочка произносила название так торжественно, будто её пригласили к королю.

— Можно, — сказала Рената. — Вернитесь до темноты.

— Сейчас темнеет раньше, чем кончается его работа.

Рената уже собиралась повторить распоряжение. Потом посмотрела на календарь, где только что считала шесть недель для чужих дорог.

— Тогда до ужина. Пусть кто-нибудь проводит.

Несса согласилась. Ушла, почти подпрыгивая на повороте. В коридоре засмеялись. Рената высунулась узнать, над чем, но девочки уже убежали к лестнице.

Айла

Через несколько дней после торгов Мэррит отвела Айлу к мастеру, чьё имя стояло на найденном обрывке. На улице Латинистов пахло уксусом. Айла помнила этот запах по детству, но прежде думала, что так пахнут учёные книги. Снизу торговали бочками; книги продавали через два дома.

Мэррит поднялась по лестнице первой. Постучала, не дожидаясь ответа открыла. В мастерской женщина с коротко остриженными волосами сидела перед металлической доской и водила резцом по медной поверхности. Увидев старуху, положила инструмент, посмотрела на Айлу.

— Дочь Элизы.

Айла кивнула. Фамилия обычно вызывала паузу, имя матери — лицо, которое ещё можно было узнать. Женщина вытерла руки о фартук и подвинула ей табурет.

— Я Кора. Садись. Стоя только заказчики торгуются, и то недолго.

Мэррит показала обрывок из шкафа. Кора прочла, поднялась, выдвинула ящик с образцами. В ящике лежали металлические пластинки, сургуч, обломки застёжек, два сухих ореха. Один она немедленно съела, раскусив сильными зубами.

— Это заказ на оправу. Для старой печатки.

— Какой печатки? — спросила Айла.

— Семейной. Твоей матери досталась от бабушки. Она велела починить шарнир так, чтобы потом можно было вынуть внутренность. Я сделала. Отец был жив, он ворчал, что заказчица вмешивается в устройство вещи, которой не понимает. Заказчица понимала лучше него.

Кора вынула лист, показала рисунок маленькой петли. На обороте было несколько строк материнским почерком. Айла узнала наклон буквы д, привычку вытягивать нижний хвост к следующему слову. Пальцы потянулись к бумаге сами.

— Можно?

— Смотри.

На листе значилось: не спаивать намертво, штифт оставлять доступным. Ниже мать нарисовала механизм, который Айла сразу не поняла. Слишком маленький. Возле рисунка стоял крестик и раздражённое пояснение мастеру: иначе при следующей разборке опять сломаете край.

Айла улыбнулась.

— Она всегда так писала, когда была сердита.

— Она всегда так писала, когда кто-нибудь спорил с ней о её вещи.

Мэррит спросила, не осталась ли печатка у Коры. Нет, забрали за год до ареста. Осталась только лишняя петля и расчёт. Они не дали ни тайного хода, ни точного указания на ключ. Айла положила бумагу обратно, стараясь не показать разочарование.

Кора закрыла ящик с петлями, но образец оставила на столе.

— За посланием пришла?

— Не знаю.

— Знаешь. Я тоже искала после отца. Всё думала, что в следующем ящике оставил, как дальше работать без него. В следующем ящике лежали гвозди.

Она произнесла это без утешения. Айле стало легче сидеть. Не нужно было благодарить за сравнение, которое ничего не исправляло.

Мэррит попросила посмотреть ещё чертежи старых замков. Кора повела её к шкафу в соседней комнате. Айла осталась возле стола. На медной доске была человеческая кисть — мышцы, связки, жилы. Одна линия казалась неправильной. Она наклонилась, пытаясь вспомнить рисунок отца.

— Не трогай, — сказала Кора из соседней комнаты.

Айла отдёрнула руку.

— Я смотрю. Не трону.

— Тогда смотри с той стороны. Сейчас всё видишь наоборот.

Девушка обошла стол. Конечно. Печатная форма. На оттиске линия окажется в другую сторону. Ей стало жарко от стыда, будто Кора уже услышала замечание, которого Айла не успела произнести.

На подоконнике лежали пробные листы. На одном чернила расплылись, на другом не пропечатался край. Айла взяла третий за угол, чтобы не задеть краску. Рядом стоял маленький ящик с луком; на крышке виднелось выцветшее церковное клеймо. Спрашивать про него она не стала.

Кора вернулась, посмотрела на оттиск в её руках.

— Рисовать умеешь?

— Немного.

— Это ответ человека, который хочет, чтобы его долго уговаривали. Плохо, хорошо, сколько лет?

— Пять лет делала копии для отца. Иногда он оставлял.

— Садись.

Она положила перед Айлой чистую бумагу, поставила на стол собственную руку, согнув два пальца. Дала карандаш. Айла посмотрела на Мэррит. Старуха уже устроилась возле шкафа с чашкой, словно успела согласовать более долгий визит без неё.

Первый рисунок вышел слишком красивым. Айла это поняла раньше, чем Кора сказала. Пальцы получились тоньше, суставы ровнее, маленький шрам исчез. Рука настоящей женщины не понравилась ей достаточно, чтобы оставить как есть. Она смяла лист.

— Не надо, — сказала Кора. — Ошибки сначала показывают, потом выбрасывают.

Айла разгладила бумагу. Кора указала на большой палец.

— Длинный.

— Вижу.

— А тут я стала моложе лет на десять. За портрет заплатила бы. За учебную картинку — нет.

На втором рисунке Айла так старательно показывала суставы, что рука стала похожа на корень. Кора положила рядом первый лист. Мэррит наклонилась, сказала, что между этими двумя женщинами лет тридцать тяжёлой жизни, и снова занялась чаем.

На третьем листе что-то получилось. Айла различила натянутое сухожилие, изгиб кожи возле запястья и нашла место для тени под костью. За работой она перестала поглядывать на дверь. Когда за стеной стукнула бочка, вздрогнула, но карандаш не бросила.

Кора посмотрела.

— Это можно поправить.

За последние месяцы Айла почти не слышала слов о будущем, которым хотелось верить. Эти оказались достаточно небольшими.

Потом Кора показала другие рисунки. Несколько сделал Эрик, старательно и плохо. Один подписала мать. На нём был разрез старой раны, дата, возраст больного и маленькая поправка в углу. Айла остановилась.

— Почему здесь нет исхода?

— Заказали рисунок.

— Отец всегда писал, выжил ли человек.

— В своих тетрадях. Для издания твою мать просили выбрать удачные случаи.

— Она не согласилась бы.

Кора посмотрела на неё, не торопясь возражать.

— Согласилась на первые два листа. На третий спорила. Я присутствовала. Речь шла о деньгах на весь выпуск, если покажут результаты, которые охотнее покупают.

Айла положила рисунок. Мать не могла стоять здесь, у стола, и говорить, что смерть испортит книгу. Это не помещалось рядом с её письмами, строгими замечаниями отцу, ночами у больных. Кора взяла лист сама, перевернула. На обороте другим почерком стояло: добавить исход, по требованию Э. Хаард.

— На этом добавили, — сказала она. — На двух первых пришлось снимать доски заново. Мать заплатила из своего.

— Значит, она не согласилась.

— Сначала согласилась. Потом передумала.

Айла ещё раз перевернула лист. На лице — рисунок раны без исхода; на обороте — требование матери добавить его. Один и тот же заказ. Пришлось оставить оба почерка рядом.

Кора убрала рисунки.

— Я не знаю, что она думала. Только что заказывала. Этого достаточно для моего стола, для целой жизни мало.

Айла кивнула. Спросила, можно ли иногда приходить рисовать. Кора ответила, что сейчас опасно: к ней уже наведывались люди, которым не нравятся некоторые заказы. Айла взглянула на церковный ящик с луком. Кора проследила взгляд и неожиданно рассмеялась.

— Это другое дело. Старое. Его пока можно хранить с овощами.

Мэррит нашла чертёж кладбищенской решётки: водоотвод уходил под стену там, где ходили Айла с Эриком. На новом плане значилась заделка. Кора помнила плату за рисунок и железо; за кладкой не пришли. Айла скопировала кривой изгиб канавы. Проверят на месте.

Когда они уходили, Кора отдала ей третий рисунок руки.

— Первый тоже возьми.

— Зачем?

— Чтобы потом не рассказывать, как сразу всё получалось.

Айла убрала оба листа. На улице уксусный запах показался слабее: поднялся ветер, тянуло рекой. Мэррит спросила, что ей дала мастерская, кроме карты. Девушка пожала плечами.

— Хочется ещё порисовать.

— Отлично. Дома нарисуешь мою печь. Если похоже выйдет, Ольвен наконец поверит, что она дымит в другую сторону.

Айла рассмеялась и замедлила шаг: после лестницы Мэррит едва за ней поспевала. Сделала вид, что рассматривает вывески.

Глава 26. Мул в осаде.

Бочар сказал, что больше не позволит трогать руку. Ему показаны записи о перебоях сердца после предыдущего вмешательства. Объяснено, что другой лекарь не возьмётся исправлять сделанное здесь. После разговора он остался.

Внутреннее поле семейного списка. Запись к листу 13, оборот.

Кэл

На четвёртый день осады, к вечеру, к форту вышел Кэл. Об этом счёте дней он ещё не знал: увидел костры северян с перевала и остановил мула. Две осадные машины, ряды палаток, привязанные лошади, дым вдоль склона. Несколько тел висели у северного подъёма — слишком далеко, чтобы различить лица, достаточно близко, чтобы понять смысл. Возвращаться было нельзя: дорога сзади принадлежала людям, убившим Бенедикта. Впереди стояли три сотни северян и церковная крепость, которую они почему-то очень хотели взять.

Купленный в Сальтмарке мул жевал ремень седельной сумки. Кэл отнял у него ремень, проверил повязку на боку и начал спуск.

Почти час он спускался к стене. Держался ложбины. Северяне заметили внизу: кто-то свистнул, из лагеря выехали двое. Кэл поднял белую тряпку и прибавил шаг. Быстрее колено и рана в боку не дали.

Со стены всё равно выпустили стрелу; она вошла в снег в двух шагах.

— Кто такой? — крикнули сверху.

— Кэл Морвен. Проводник архиепископа Эльдреда.

Имя сработало не сразу. На стене началось движение, затем ворота приоткрыли ровно настолько, чтобы протиснулся человек. За мула пришлось спорить; в конце концов Кэл сказал, что на животном документы покойного архиепископа. Это оказалось убедительнее всего остального.

Стражник всё равно потребовал оставить животное во внешнем загоне.

— Там стреляют, — сказал Кэл.

— Здесь тоже.

— Отпирай. Там всадники уже.

— Приказ капитана ещё до осады. Скотину во внешний загон.

Мул ухватил стражника за край рукава. Тот дёрнулся, ругнулся. Сверху крикнули, что всадники уже близко. Стражник сам втянул животное внутрь и навалился на створ; Кэл помог правым плечом.

Во дворе мул сразу потянулся к телеге с овсом. Кэл привязал его к столбу, проверил узел здоровой рукой и выдохнул. Пока животное ело, можно было постоять рядом и не отвечать, куда делся второй всадник.

Форт оказался меньше, чем казался с перевала. Два двора, северная башня, низкий лазарет, кузница и белое здание без окон у внутренней стены. Кэл пошёл к нему, держась ближе к стене.

У двери тянуло карболкой, железом, сырой шерстью и сладкой гнилью из-под повязок. Кэл упёрся ладонью в косяк. Так пахло в низком коридоре Карренхолла: кровь на камне, раскалённый таз, люди в белых фартуках за дверью. Он отнял руку.

Во дворе раненому солдату перевязывали голову. Другой сидел у стены и прижимал к груди собственную кисть, завёрнутую в тряпку; пальцев под тканью явно не хватало. Кто-то тихо стонал сквозь зубы. Санитарка велела отнять руку от головы; солдат только крепче вжал её в повязку.

— Морвен?

К нему шёл высокий человек в белой рясе, с коротко остриженными волосами и блокнотом в руке.

— Брат-дознаватель Вэл Гаудер.

Кэл посмотрел на блокнот.

— Бэрон про тебя предупреждал.

Вэл остановился.

— Вы видели Бэрона Мохра?

— Несколько часов назад он был жив. Дальше не знаю.

Взгляд дознавателя прошёл по деревянному протезу и шраму на лице.

— Кэл Морвен. Палаточный полк. Карренхолл.

Полк. Карренхолл. Опять эта херня.

— Ты всех встречаешь чтением старых дел?

— Только когда старое дело связано с убитым архиепископом и людьми, которые пытаются убить вас по дороге.

— Эльдред действительно мёртв?

— Да.

— Бенедикт тоже.

— Его тело нашли. Донесение пришло до осады.

Кэл похлопал по сумке.

— Бумаги Бенедикта у меня.

Гаудер перестал смотреть на протез. Шагнул ближе к сумке. Кэл придержал её локтем.

— Мне нужно их увидеть.

— Сначала горячая еда и сухая повязка.

Вэл перевёл взгляд на кровь у него на боку.

— Поешьте. Потом покажете.

Кэлу дали похлёбку и койку возле конюшни. Санитарка сняла повязку, промыла рану. Шить, сказала, поздно, да, пожалуй, и не надо. Кэл позволил ей закончить. Бок припух, но крови было мало. Он спросил, давно здесь пахнет карболкой. Женщина замерла с тряпкой в руке.

— Откуда вы знаете запах?

— Видел госпиталь, который пах так же.

— Где?

Кэл не ответил. Она закончила перевязку молча. На выходе сказала:

— Здесь запах хуже по четвергам.

— Почему?

Санитарка уже закрывала дверь.

— Процедуры.

Ночевать Кэлу всё равно пришлось возле конюшни. Он согрелся быстро, а заснуть не смог: навозом тянуло даже из соломы под щекой. На соседней койке спал молодой копейщик с перевязанной головой и всё время разговаривал во сне с женщиной по имени Лисса.

Кэл лежал на спине и слушал форт. Требушет бил нерегулярно. Между ударами сверху скрипели балки, где-то ругались из-за воды, лошади переступали в стойлах. А снизу, под всем этим, иногда проходил металлический звук — лоток, дверь, инструмент. Стоило железу стукнуть, перед глазами опять вставал низкий коридор Карренхолла.

Он встал.

Мул встретил его у перегородки и сразу попытался проверить карман на съедобность.

— Ты хоть нажрался бы для приличия.

— С кем говоришь? — спросил копейщик из темноты.

— С мулом. Спи.

Парень сел, поморщился и потрогал повязку.

— Руку где оставил?

Кэл посмотрел на деревянный протез.

— Волк откусил.

Копейщик замер.

— Правда?

— Нет.

— А зачем соврал?

Хороший вопрос. Про волка можно было рассказать целиком. В истории про дверь Кэл всякий раз доходил до одного места: он тянет железо, за спиной кричат, потом всё белое. Дальше начиналось утро с перевязанным обрубком на месте кисти.

— Привычка.

— А на самом деле?

Кэл сел на перевёрнутое ведро.

— На войне.

Парень кивнул. Посмотрел на обрубок, потом отвернулся к стойлам. Дальше спрашивать не стал.

Через несколько минут копейщик снова лёг.

— Лисса жена? — спросил Кэл.

— Сестра.

— Во сне ты перед ней извиняешься.

— Значит, точно сестра.

Кэл усмехнулся. Они больше не говорили. Под утро удар осадной машины пришёлся совсем близко, с потолка посыпалась известка, мул заревел, а молодой солдат мгновенно схватился за копьё ещё до того, как открыл глаза.

Через некоторое время из подвального прохода вывели человека. Двое санитаров держали его под локти.

Мужчина шёл босиком по снегу. Глаза закрывала плотная повязка, на шее лежали перекрёстные рубцы. Пальцы непрерывно дрожали. Он поворачивал голову на каждый звук так точно, будто видел ушами. Кожа стоп была уже синей от холода, но он не пытался их спрятать или перенести вес. Кэл перестал жевать хлеб, взятый из утренней пайки. Вэл оказался рядом, будто тоже пришёл наблюдать.

— Что с ним?

— Его хирургически изменили для использования в бою.

— Кто?

— Церковная школа. Здесь продолжают работу старых серий.

Во рту появилась горечь. Он вспомнил ночь штурма Карренхолла, ещё до железной двери и вспышки. Кэл стоял у госпитального входа, обе руки были целы. Двое молодых каноников тащили связанного человека. Глаза закрыты, кисти дрожат. Рядом шёл Эльдред с книгой. Тогда Кэл решил, что видит тяжелораненого, которого спасают после боя.

Позже, когда его самого укладывали на носилки, рядом лежал ещё один. Тот бил пяткой по дереву в одном ритме, пока старший хирург слушал звук и что-то говорил ученику. На запястье хирурга была тёмная нить. Лица Кэл не помнил. Над ним то заслоняли лампу, то снова подносили; оставались перед глазами белые пятна.

— В Карренхолле были такие, — сказал он.

Вэл сразу открыл блокнот. Кэл ударил по обложке деревянной рукой. Не сильно, но достаточно, чтобы блокнот захлопнулся.

— Не сейчас.

— Почему?

— Погоди с тетрадкой. Двадцать лет молчал, теперь из меня за раз всё не выковыряешь.

Вэл посмотрел на него, затем убрал блокнот в карман.

— Хорошо.

Кэл ожидал спора, поэтому короткое согласие оказалось неловче возражения. Они оба некоторое время смотрели на мужчину во дворе. Тот остановился, потому что один санитар отпустил его руку; сам он будто не понял, куда двигаться дальше.

— Семеро, — сказал Кэл после паузы. — Я слышал это число. Нас не пускали вниз. Утром подземелье закрыли. Эльдред был там. И ещё один хирург, кажется старше его. Высокий. На руке у него была тёмная нить. Больше не помню.

Вэл не потянулся за блокнотом, но по глазам было видно: запомнил всё.

— Почему подземелье закрыли?

— Нам сказали, что из-за пожара и заражения.

— Вы поверили?

Кэл посмотрел на него.

— Мне тридцать было. Сержант сказал: зараза. За ним офицер повторил. Я рот закрыл и пошёл, куда послали.

Снаружи ударил требушет. Стена дрогнула, с крыши посыпался снег. Мужчина с повязкой резко повернул голову на грохот и закричал. Тело вытянулось, пятки заскребли по камню. Челюсти сошлись с таким щелчком, что Кэл услышал его через двор.

Один санитар обхватил его сзади, другой сунул между зубами край железной ложки. Мужчину дёрнуло. Ложка звякнула о камень; вместе с кровавой слюной на снег выпала белая крошка. Санитар полез снова, теперь рукоятью. Державший больного потянул ремень выше, под челюсть.

Кэл двинулся к ним. Вэл уже перехватил руку с ложкой.

— Убери. Зубы ему ломаешь. И ремень с шеи сними.

— Так положено.

— Он задыхается.

Вэл ослабил ремень. Они опустили мужчину на снег, оттащив от стены; под голову Вэл сунул свёрнутый плащ. Когда тело обмякло, повернул его набок. На щеке тянулась розовая нить, под разбитой губой белела неровная щель вместо зуба.

Мужчина втянул воздух с хрипом. Санитар всё ещё держал ложку, вымазанную кровью. Вэл забрал её и отбросил к ведру.

Кэл смотрел, как Вэл отмывает руки. Белый рукав намок у кисти. В такой же рясе тогда стоял Эльдред, а этот только что отнял ложку и дал человеку вдохнуть. Старик отвернулся: злился ещё сильнее, а на кого — уже не понимал.

Кэл двадцать лет говорил себе, что в той ночи достаточно вспомнить дверь, которую он не сумел открыть. Из подвального прохода вывели ещё одного босого человека. Кэл досмотрел, пока его не увели за угол.

* * *

Человек с повязкой на голове смотрел на Кэла так долго, что пришлось остановиться.

Кэл сперва прошёл мимо. Человек на ящике повернулся следом, не выпуская сапога. Пришлось вернуться. Старик уже искал в кармане медяк, когда тот сказал:

— А я тебя мёртвым видел.

— Многие видели. Очень невнимательные люди.

— На телеге. За суконной мельницей.

Кэл узнал голос. Повязку раньше завязывали иначе, лицо теперь чистое, но это был тот самый человек, который отказался выходить вместе с Коттом. Сидел на ящике возле казармы и чинил чужой сапог. Иголку держал двумя пальцами, остальные испачканы дёгтем.

— Всё-таки доехал, — сказал Кэл.

— А ты, выходит, зря спасал.

— Тебя не спасал. Ты остался.

— Вот я и говорю. Зря старался именно со мной.

Он назвался Ремиром. Подвинул соседний ящик. Кэл сел, потому что стоя бок болел сильнее. Во дворе люди таскали землю к стене. Над воротами торчала обломанная балка, похожая на слишком длинный зуб.

— Лечили? — спросил Кэл.

Ремир указал на повязку.

— Да. Перестало гнить. Может, голова теперь доживёт до конца договора.

— Долго?

— Если война поможет, совсем недолго.

Кэл усмехнулся и подвинул ящик ближе к Ремиру, чтобы спрятать от ветра раненый бок.

Ремир работал по дому, к нижним столам его не привязывали. Один раз осмотрел сам Васс, потом молодая санитарка промывала рану. За каждую повязку добавляли к расходам. Когда Ремир спросил, может ли перевязываться сам, ему сказали, что повреждение оплаченного лечения нарушает договор. Теперь он чинил сапоги и старался не чесать голову: за расчёс пришлось бы работать дополнительно.

— Книга осталась у вас? — спросил он.

Кэл посмотрел на него.

— Какая книга?

— Та, со двора. Я видел, как счётовод прятал её под куртку. Он ведь не хлеб нёс, слишком тонкое.

Кэл помнил, как Котт выходил из комнаты Тинна, прижимая к боку книгу. Он тогда заметил только тех, кто шёл за ними. А этот сидел рядом и всё разглядел. Кэл прикрыл сумку коленом.

— У хозяйки. Я взял копии.

Ремир опустил сапог.

— Мою страницу скопировали?

— Не знаю.

— Там сперва была другая сумма. Не эта. Я цифры помню. Буквы хуже, а цифры помню.

Кэл вынул пакет. Архиепископские бумаги лежали отдельно, долговые листы ближе к подкладке. От сырости край покоробился. Ремир наклонился, поводил пальцем, стараясь не коснуться дёгтем бумаги. Нашёл себя по дате и сумме.

— Это моя.

Кэл дал прочитать. Ремир понял половину, остальное пришлось сказать вслух. Долг считался переданным новому содержателю вместе с правом назначать работу. В строке о лечении стояла та сумма, которую Ремир называл первоначальной. Ещё три доплаты появились позже.

— Можно оставить? — спросил он.

Кэл перевернул лист. На обороте стояли другие имена, подписи Котта и двух женщин. Другой копии у него не было. Ремир ждал, протянув руку, и Кэл опять повернул страницу к себе.

— Перепишем твою часть.

— Ты пишешь?

— Плохо.

— Я тоже. Нам бы третьего, чтобы складывалось лучше.

Пришлось идти к Вэлу. Дознаватель встретил их у конюшни, держа чашку, из которой забывал пить. Увидев долговые страницы, сразу перестал смотреть на Кэла. Старик ткнул деревянной кистью в бумагу.

— Сначала его.

Вэл поднял голову. Потом кивнул и принёс чернила.

Ремиру сделали выписку. Указали, что она переписана со свидетельской копии, а не с подлинника. Он спросил, какая разница. Вэл объяснил. Ремир слушал, наморщив лоб, затем попросил написать разницу помельче: ему важнее, чтобы новую сумму можно было увидеть сразу.

Гаудер не улыбнулся. Написал так, как попросили.

Когда Ремир ушёл, Вэл разложил листы на перевёрнутой кормушке. Придавил камнями. Один лист попытался взять ветер, и Кэл придержал локтем.

— Откуда у вас это?

Кэл рассказал о Тинне, мельнице, Котте. Не всё. Имена беглецов назвал, куда ушла Олма — нет. Гаудер на миг поднял глаза. Кэл ждал. Вопроса не последовало. Дознаватель вернулся к датам и несколько раз повторил название торгового дома.

— Знакомые? — спросил Кэл.

— В столице я видел их договоры. И человека, перевозившего рекомендации архиепископа.

— Они много чего возят.

— Именно поэтому трудно понять, что им известно.

Кэл посмотрел в сторону госпиталя. Двое санитаров несли бельё, третья женщина держала дверь ногой. Длинный край рубахи тянулся за ними по снегу.

— Ему лечение помогло, — сказал он, кивнув вслед Ремиру.

— Да.

— Другим вон как помогает.

Вэл не ответил. Кэл отвернулся к лазарету и тут же опустил глаза. Дверь открыта, внутри люди. А под сапогами опять тот белый пол двадцатилетней давности. Он переступил с камня на снег.

Вместо этого он спросил о выходе.

Гаудер рассказал про водовод, ушедшего посыльного и большую решётку внизу. Кэл попросил показать. Дознаватель посмотрел на бумаги, потом на разорванную повязку у Кэла под рёбрами.

— Они подождут, — сказал Кэл. — Покажи проход. Ещё камень прилетит, и будем отсюда ползти по воде.

В проходе было тесно. Деревянная кисть цеплялась за камень, ремень тёр плечо. Кэл снял протез, сунул за пояс. Без него приходилось иначе держать равновесие, зато пролезать стало легче. Гаудер смотрел слишком внимательно. Кэл велел смотреть под ноги.

До решётки дошли быстро. Сэм оказался прав: нужен рычаг. Кэл пошевелил один прут, проверил кладку вокруг. Ржавчина въелась в железо, но камень держал хорошо. Сломать можно. Тихо — нельзя.

— Сюда неси тех, кто ходит, — сказал он.

— Сейчас?

— Пока ещё могут.

Вэл коснулся кармана с приказом, но лист не вынул. Кэл узнал движение: сам проверял карман, когда сержант велел делать что-то, о чём не хотелось потом помнить.

— На выходе могут быть северяне.

— А здесь они будут позже. Выбор небольшой.

— Я проверю подход.

— Проверяй. Только не весь день.

На обратном пути ударил камень. Потолок отозвался осыпью, вода задрожала у ног. Гаудер остановился, глядя наверх. Кэл толкнул его в спину — несильно, зато достаточно, чтобы пошёл дальше.

Во дворе мул сорвал с перегородки чужую рукавицу и жевал. Сэм ругался, пытаясь отнять. Кэл вытащил из кармана остаток хлеба, обменял рукавицу и вернул хозяину.

— Ты его научил? — спросил возница.

— Сам умеет. Я только оплачиваю.

Сэм развесил мокрую рукавицу на верёвке. Кэл постоял возле мула, положив правую руку ему на шею. Под шерстью было тепло. Мул шевельнул ухом, дотянулся губами до рукава. У Кэла хлеба больше не осталось; всё равно животное перестало дёргать привязь.

Кэл убрал руку. Попросил у Сэма крепкий ломик. Возница показал на сломанную ось кареты и сказал, что одну железную накладку уже снял для насоса, вторую можно взять вечером.

— Вечером, — повторил Кэл. — Не забудь.

— Тут всё время кто-то не даёт забыть.

* * *

Прачка принесла к выходу сундук.

Кэл посмотрел на сундук. Потом на проход под колодцем. Потом снова на сундук. Прачка стояла, стиснув ручку, и заранее злилась на всё, что он собирался сказать.

— Не пролезет.

— Он небольшой.

— Отверстие ещё меньше.

— Там всё моё.

Кэл присел, открыл крышку. Рубахи, полотенца, деревянная коробка, полотняный мешочек. Прачка тут же нагнулась, стала перекладывать, заслоняя содержимое ладонями. Кэл убрал руку: она едва не прищемила ему пальцы коробкой. Присел уже зря, и бок снова заболел.

Сэм привёл вторую женщину и кухаркиного сына. Кухарка идти отказалась: на стене люди, хлеб сам себя не испечёт. Сын сперва тоже отказался. Мать велела идти, пригрозила напоследок сунуть головой в тесто и сама вложила ему мешок в руки. Теперь парень торчал возле колодца, красный, со стиснутыми зубами.

Вэл пришёл с разрешением. Четверо гражданских, не состоящих в гарнизоне: Сэм, обе женщины и сын кухарки. Под списком стояли подписи дознавателя и Лорна. Кэл прочёл имена, посмотрел на Вэла.

— А нижние?

— Васс объявил их прикомандированными к военной службе. Лорн не выпускает без отдельного распоряжения.

— Дай отдельное.

— По этому приказу я могу освободить возницу. По тому, который касается палат, — нет.

Кэл посмотрел на ключи у дознавателя. До связки — одно движение здоровой руки. Потом придётся драться с теми, кто держит выход, пока четверо гражданских стоят у колодца. Он отступил, пропуская прачку.

— Ты говорил, пойдём смотреть выход.

— Мы посмотрели. Орт не вернулся. Не знаем, дошёл или попался. Эти люди рискуют сами.

— А те, внизу, когда выберут? Пока мы здесь стоим, Васс опять их привяжет.

Вэл сложил разрешение. Разровнял край большим пальцем, потом ещё раз. На Кэла не смотрел. Старик подождал, но дознаватель только крепче прижал бумагу к животу.

— Я пойду к Лорну ещё раз, — сказал дознаватель.

— Иди.

Он ушёл. Сэм смотрел на Кэла, не задавая вопросов, за которыми мог появиться приказ остаться. Прачка выложила половину сундука, остальное связала в простыню. Сундук оставила открытым, как будто могла ещё вернуться и быстро доложить.

Кэл показал порядок. Сэм первый, потому что видел проход. Затем женщины, затем парень. Он сам дойдёт до решётки, поможет с поклажей и вернётся. На открытом месте не вставать во весь рост. Если кто-то остановится, не толкать сзади.

Мул заревел возле конюшни. Кэл повернул голову. Сэм тоже посмотрел на своих лошадей.

— Я их тут оставляю.

— Знаю.

— Одна кобыла жерёбая.

— Видел.

Возница стоял, сжимая ремень сумки.

— Я бы не бросил, если бы можно было вывести.

Кэл посмотрел на узкий лаз. Даже жеребёнок застрянет в первом повороте. Сэм всё ещё ждал ответа.

— Я дам им воды, — сказал он.

Сэм кивнул и спустился.

Проход пах тиной. Люди шли, согнувшись; у прачки узел всё время цеплялся за стену. Парень помогал тянуть, но после каждого рывка она шипела, что там хрупкое. Кэл попросил остановиться, распустил край простыни, нашёл внутри глиняную чашку. На ручке был старый скол.

Прачка увидела, что он держит, и сделалась совсем неподвижной.

— Дочери.

Кэл завернул чашку в собственную рукавицу и убрал за пазуху.

— На выходе получишь.

Она молча подтянула узел. Дальше пошло быстрее.

У решётки ждал Сэм. Деревянные створки, сдвинутые ночью для Орта, опять заклинило. За ними синел снег. Кэл приложил железную накладку от кареты, нажал плечом. Дерево поддалось на волос, затем скрипнуло так громко, что все замерли.

Снаружи было тихо.

Он нажал снова. Одна перекладина треснула. Сэм подхватил, отвёл в сторону. Остался проход для человека, который не слишком дорожит курткой. Кэл пролез первым, потому что снаружи могли стоять люди, а Сэм не умел разговаривать с ними ножом.

У водосброса никого не было. След Орта виднелся на снегу, терялся среди камней. Ни крови, ни обрывка ткани. Дальше лежали голые камни. Мог уйти, мог попасться за первым поворотом. Кэл дал знак.

Первая женщина выбралась быстро. Вторая зацепилась узлом. Парень подтолкнул слишком сильно, она ударилась подбородком о камень и едва не вскрикнула. Кэл прижал ладонь к её плечу. Она зажала рот сама. Кровь потекла по губе.

Сэм вылез последним. Постоял на коленях, распрямляя спину. Кэл показал на борозду между камнями. По ней можно было спуститься к сухому руслу, оттуда — в ельник. Если смотреть сверху, большую часть пути скрывал склон.

Они двинулись. Кэл пропустил троих, придержал прачку, вернул чашку. Она сунула её в узел и неожиданно взяла его за культю: протез он снял ещё в тесном проходе и заткнул за пояс. Кожа у неё была шершавая, холодная. Она сразу отпустила, поняв, что схватила.

— Ничего, — сказал он.

— Спасибо.

— Потом скажешь. Иди.

На склоне свистнули.

Все четверо легли одновременно, будто всю жизнь только этому и учились. Кэл вжался за выступ. Сверху двигались двое. Не близко, но достаточно, чтобы заметить человека в тёмной одежде на снегу. Один нёс охапку веток, второй — лук. Северяне шли к выдвинутой машине, срезая путь вдоль оврага.

Прачкин узел лежал снаружи. На белой простыне темнело мокрое пятно, и именно его мог заметить лучник. Кэл не мог дотянуться, не высунувшись. Парень был ближе. Смотрел на него, широко открыв глаза.

Кэл показал ладонью: лежи.

Парень понял иначе.

Он потянул узел, приподнялся, ткань скользнула по камню. Один из северян остановился. Охапка веток упала в снег.

Кэл бросил камень в сторону решётки.

Звук ушёл по стене. Северянин повернулся туда, где под водосбросом двигалась тёмная вода. Второй что-то сказал, оба пошли смотреть. Кэл поднялся на локте и дважды махнул Сэму. Возница не стал ждать объяснения. Пополз вниз, потянул за собой первую женщину. Остальные двинулись следом.

Кэл остался за выступом. Лучник спускался к решётке. Теперь видел следы. Ещё несколько шагов — увидит сломанную перекладину и поймёт, что перед ним выход из форта. Кэл вынул нож.

Дрался бы плохо. Склон крутой, колено ненадёжное, одна рука занята равновесием. Лучник встал выше. Другой человек подобрал короткое копьё, оставленное среди веток. До него было шагов пятнадцать. На лучника ещё хватит рывка. До второго потом не добежать: тот выше, а колено уже подкашивалось.

Со стены крикнули. Стрела ударила в снег между северянами. Лучник присел, второй отскочил под камень. Ещё стрела, ближе. Кэл увидел наверху Лорна, который показывал вниз двум арбалетчикам.

Лорн всё-таки поставил прикрытие. Не успел предупредить — или Кэл ушёл раньше, чем до него дошло распоряжение. Сейчас было плевать. До решётки оставалось четыре шага.

Он рванулся к решётке, ударился боком о камень, зашипел от боли. Лучник заметил движение и развернулся. Болт со стены стукнул в скалу возле его плеча. Человек лёг. Кэл втянулся в проход, потащил за собой железную накладку. Дерево за спиной треснуло от стрелы.

Внутри он несколько мгновений лежал лицом в холодной воде. Потом поднял голову, выплюнул грязь и выругался. Бок горел. Повязка снова намокла, на этот раз кровью.

Лорн нашёл его возле колодца. Рядом стоял Вэл, побледневший так, будто рану открыли ему.

— Ушли? — спросил дознаватель.

— В ельник. Дальше не видел.

— Я выставил наблюдение.

— Заметил.

Кэл сел на край каменного борта. Руки дрожали. Точнее, рука и всё остальное. Лорн велел заколотить малый выход изнутри. Северяне теперь знают. Ночью могут полезть.

— А большой дренаж? — спросил Кэл.

— Ниже, за скалой. Его с этого места не видно, — ответил Вэл. — Но железная решётка пока держит.

— Пока, — повторил Кэл.

Он попытался встать и не смог сразу. Дознаватель подал плечо. Кэл опёрся, не поблагодарив: на спасибо сил пока не хватало.

В лазарете молодая санитарка сняла промокшую повязку и бросила в ведро. Сказала, что у неё ткани осталось на людей, которых действительно ранили, а не на тех, кто снова разодрал готовое. Кэл хотел огрызнуться, посмотрел на корзину обрезков и промолчал.

Когда вышел, у конюшни стоял Ремир. Держал два ведра.

— Возница просил дать лошадям воды, — сказал он. — Я слышал.

Кэл взял одно. Донёс, поставил. Мул сунул морду, шумно фыркнул, расплескал половину. На этот раз старик даже не выругался. Старость — паршивое ремесло.

Глава 27. Четыре подписи.

Для нижней палаты куплен дверной замок. Ключ выдан ночному служителю. Причина расхода: больные бродят по лестнице после настоя и могут упасть. Дверь отпирать при обходе и при выносе нечистот.

Внутреннее поле семейного списка. Поздняя приписка к обороту листа 9.

Вэл

В комнате Васса хранилось больше разрешений, чем в канцелярии гарнизона.

Они лежали в плоских ящиках, по годам, с наклеенными ярлыками. Приказы архиепископа, дополнения к королевским постановлениям, распоряжения о переводах. У некоторых печати раскрошились, и их обернули тканью. Васс открывал ящики неохотно, но без страха: эти бумаги он показывал гораздо охотнее медицинских журналов.

— Прикомандирование к особой службе, — сказал он, кладя перед Вэлом первый лист. — Утверждено. Содержание за счёт казны. Перевод по решению руководителя работ. Освобождение после заключения комиссии.

— Кто входит в комиссию?

— Я. Представитель братства. Представитель канцлера.

Гаудер поднял глаза.

— Значит, сегодня вы и я.

— Третьего нет. Без него не отпущу.

Он показал место. Дополнение написали позже, другой рукой. Подписали всё те же люди, чьи имена стояли под первоначальным порядком. Они предусмотрели возможность собственного несогласия достаточно тщательно, чтобы больной не мог воспользоваться им без их участия.

Вэл спросил, сколько человек освободили за прошлый год. Васс вынул другую папку. Троих. Один отправлен домой под наблюдение местного священника, двоих передали в монастырский госпиталь. Форма учёта считала все три случая освобождением от особой службы.

— Домой вернулся один?

— Пока один.

— Он жив?

Васс помолчал. Достал письмо из той же папки.

— Умер весной. От заболевания лёгких, не связанного с нашими вмешательствами.

— Это установили здесь?

— Сообщил местный лекарь.

Гаудер прочёл. Лекарь описывал кашель и жар, причины смерти не устанавливал. Васс увидел, на каком месте задержался взгляд.

— Не ищите умысла в краткой записи.

— Здесь только кашель и жар. Про ваши операции лекарь не написал ни слова.

— Потому что иначе каждый разговор будет длиться до следующей войны.

Вошёл санитар с листами на подпись. В первом Васс заметил неверное количество средства, во втором исправил возраст, в третьем потребовал дату. К письму лекаря о причине смерти он не возвращался.

Вэл попросил карты четверых, которых готовили к полевому испытанию. Васс подвинул стопку. Сел напротив, скрестив руки. Теперь разговор мог идти там, где он чувствовал себя увереннее.

В первой карте было согласие на лечение, данное при поступлении. Через полгода рядом с ним появилась ссылка на военную службу. Во второй подпись заменили крестом. Кто прочёл условия больному, не указали. В третьей человек подписался сам, отчётливо, но в тексте говорилось об одном вмешательстве, а последующих оказалось шесть. В четвёртой, Селминой, лежал тюремный перевод. Среди трёх мужчин оказался и Арк: имя Вэл восстановил по месту пленения и приметам, которые дала Санна.

На обороте чужой рукой было написано: просит снега.

Гаудер узнал почерк Элрика, церковного секретаря: такой же был на столичных госпитальных ведомостях. До сих пор о Селме он прочёл возраст, приговор и перечень вмешательств. Элрик добавил просьбу, которой в этих графах не было.

— Кто за неё вступится? — спросил он.

Васс посмотрел на карту.

— Она осуждённая.

— Это я прочёл.

— За два побега, кроме первоначального воровства. Её передали законно. Вы оспариваете сам порядок?

Гаудер положил лист. Если сказать да, придётся объяснять, почему приехал исполнять распоряжение, основанное на том же порядке. Если сказать нет, дальнейшие вопросы сведутся к проверке подписей. Васс ждал, не помогая.

— Я оспариваю ваше право выводить их в бой.

— Тогда предъявите запрет.

Запрета не было. В сожжённом приказе требовалось сохранить живые образцы, и Вэл мог бы сослаться на это требование, запрещая вылазку. Васс потребовал бы предъявить документ; Лорн спросил бы, почему больных следует сохранять ценой утраты стены. Канцлер позднее мог потребовать объяснить, зачем инспектор воспрепятствовал испытанию.

Вэл мог назвать Вассу решение, но всё ещё подбирал объяснение для Сэндэра, которого в комнате не было.

— Я осмотрю их, — сказал он.

— Вы в этих операциях ничего не понимаете.

— Чтобы определить, могут ли они идти, мне достаточно обычного осмотра. Операции пока оставим.

Васс позволил и попросил вернуть карты до ужина. Даже срок установил он. Вэл взял стопку, не возразив.

Селма сидела на кровати, держала в руках полоску ткани. Скручивала, разглаживала, снова скручивала. На полке возле стены стояла маленькая деревянная птица, такая грубая, что крылья больше походили на ручки. Одно было надломлено и подвязано ниткой.

Вэл присел на соседнюю кровать. Назвал себя. Селма посмотрела на него, потом снова на ткань. Он спросил о птице. Она не ответила. Показал рукой, предлагая взять с полки. Женщина придвинулась к стене и обхватила птицу обеими ладонями.

— Оставьте, — сказал Гаудер. — Я не забираю.

В палате Селма не отвечала на вопросы и не разжимала ладоней вокруг птицы. Вэл не мог продолжить опрос так, как в кабинете: там перед ним лежали сведения, которые можно было проверить, здесь приходилось ждать ответа.

В соседней кровати мужчина рассматривал свои ногти. Один почернел и должен был сойти. Он заметил рясу и сразу сказал, что ничего не просил. Гаудер спросил, хочет ли он выйти из палаты. Мужчина ответил: куда? Снаружи стреляют. Из окна пахнет дымом. Там тоже хозяева.

— Если без испытания?

— А вам можно так сделать?

Вэл не ответил достаточно быстро. Мужчина кивнул и вернулся к ногтю.

У двери стоял молодой санитар с металлической коробкой, которую держал обеими руками у груди. Он спросил, готовить ли сегодня препараты. Вэл велел ждать распоряжения.

— Чьего?

Санитар оставался у двери и ждал уточнения.

— Моего, — сказал Вэл.

К ужину Васс уже сидел за общим столом. Коробка находилась возле его локтя. Санитар избегал смотреть на дознавателя. Лорн говорил о западной стене и о том, что запасного настила не хватит, если придётся отступать сразу двум десяткам.

Вэл сел напротив хирурга. В верхней карте всё ещё виднелось: просит снега. Он переложил её вниз, чтобы перед Лорном лежала таблица осложнений.

Был пятый вечер осады. Васс объявил, что на рассвете выпустит четверых.

За столом стояла каша, настолько густая, что ложка не падала, если оставить её вертикально. Двое старших солдат продолжили есть. Лорн перестал жевать. Вэл придвинул к нему таблицу.

— Они нестабильны.

— Поэтому нам нужны полевые данные.

— Они, вероятно, погибнут.

— Тогда данные надо получить до этого.

Вэл показал Лорну строку смертности. Десятник спросил, успеют ли четверо дойти до лестниц. Вопрос был по существу, и именно поэтому Вэл не сразу смог ответить.

Кэл, сидевший у стены с миской в руке, посмотрел на него.

— Можно сказать проще: они туда не хотят.

— Откуда вы знаете?

— Спроси.

Васс положил ложку.

— Они приказ понимают. Этого хватит.

— Они не солдаты, — сказал Кэл.

— Заключённые и добровольцы по контракту.

— Голодного подведи к столу — он тебе любой крест поставит.

Васс перестал смотреть на Кэла. Его интересовал Вэл.

— Вы здесь по приказу канцлера. Он хочет узнать, работает ли метод. Сегодня можно получить ответ.

Вэл не подписал согласования. Васс подвинул лист Лорну; тот прочёл строки о времени открытия лаза и поставил подпись за гарнизон. Дознаватель видел это и не отнял бумагу.

Следующей ночью подготовку начали задолго до рассвета. Вэл спустился в нижнюю палату и впервые увидел процедуру не по схеме в журнале. Четырём людям давали стимулятор, проверяли зрачки, пульс, способность стоять. Двое едва держались на ногах, третий двигался уверенно. Четвёртой была Селма — женщина из Грандмарка, с которой Вэл накануне пытался поговорить. Он вспомнил строки карты: тридцать два года, кража, два побега, перевод из тюрьмы после подписания договора.

— Селма, — сказал он.

Она повернула голову. Глаза были открыты, в отличие от мужчин, но взгляд плохо удерживался на лице.

— Вам объяснили, куда вас выводят?

Васс ответил вместо неё:

— Не тратьте время.

Вэл не отступил.

— Вам объяснили?

Селма долго молчала. Потом сказала:

— Снег.

— Что?

— Хочу снег.

Санитар затянул ремень на её запястье.

— Она несколько месяцев не была наверху, — объяснил он.

— После прогулки можно назад? — спросил он. Селма посмотрела мимо него, к лестнице. Санитар позвал следующего. Вэл уступил место и лишь тогда понял, что позволил назвать вылазку прогулкой.

К рассвету северяне пошли на приступ. Подтащили лестницы, из темноты полетели стрелы. На стенах звенела сталь, кто-то кричал о смоле, но котёл ещё не успел нагреться. Когда боковой лаз открыли, Сшитые сначала просто побежали в снег.

У выхода Селма на мгновение остановилась. Подняла лицо. Вэл не мог знать, видела ли она рассвет или только серую полосу неба. Потом Васс ударил её ладонью между лопаток. Она побежала.

Вэл держал часы открытыми. Секундная стрелка прошла полкруга. Он отметил это раньше, чем заметил, что Селма бежит без оружия: нож выпал у самого лаза.

Один мужчина сломал предплечье при падении и продолжил драться; кисть висела под неправильным углом, но он будто не замечал. Другому копьё вошло в бок, и тот сделал ещё несколько шагов, прежде чем потерял силу. Третий добрался до основания лестницы и погиб под ударами сразу двух северян.

Селма упала примерно через минуту: споткнулась и выгнулась в судороге. Затылок вдавился в снег, пятки били по насту. Когда судороги прекратились, у рта осталось красное пятно. Она была ещё жива, когда бой переместился дальше. Васс стоял на стене и диктовал писарю:

— До первой судороги шестьдесят восемь секунд. Припишите: сильный холод. Доза прежняя.

Вэл смотрел вниз. Селма перевернулась на бок. Руки дёргались; изо рта на снег вытекала розовая пена. Никто не собирался идти за ней: вокруг всё ещё летели стрелы. Кэл стоял рядом.

— Ты тоже это пишешь?

Блокнот лежал у Вэла в руке закрытым.

— Нет.

— Почему?

Вэл не нашёл ответа, который не был бы попыткой выглядеть лучше, чем он был пять минут назад.

Через три минуты все четверо были мертвы или не двигались. Северяне откатились от стены, оставив девять тел. Гарнизон кричал от облегчения. Один солдат хлопнул Васса по плечу и поблагодарил за спасённый участок. Тактически вылазка сработала.

После боя Вэл вышел за ворота вместе с группой, которая собирала раненых. Селму нашли там же. Она была мертва. На ресницах лежал снег, правая ладонь сжимала его так сильно, что снег не высыпался даже тогда, когда её подняли на носилки.

Вэл осмотрел Селму внизу, на каменном столе. Под губой застыла кровяная корка. Левый край языка был глубоко надкушен. Время смерти Васс уже указал с точностью до минут. О ногах в рапорте не было ничего.

На правой стопе оказались старые незажившие ожоги. Между пальцами — воспалённые трещины. На левом колене свежая глубокая ссадина, которую она, вероятно, получила ещё у выхода. Васс записал «двигалась сама до шестидесяти восьмой секунды». Формулировка была верна и одновременно скрывала почти всё.

Санитар принёс старую карту наблюдений. В графе «жалобы» последние две недели стояли прочерки.

— Она не жаловалась? — спросил Вэл.

— Почти не говорила.

— Так и пишите: говорить не могла.

Санитар посмотрел на него непонимающе.

Вэл открыл новый лист и написал рядом две колонки: «наблюдалось» и «сообщить невозможно». Вторая заполнялась быстрее.

Он дошёл до строки «хотела снег» и не знал, куда её поставить.

В итоге оставил отдельно, без категории.

Вэл вымыл руки. На правой ладони остался след рукояти носилок; он заметил его только теперь. Санитар протянул полотенце и спросил, готовить ли стол для следующего тела. Вэл кивнул и остался помогать.

Вечером Вэл спустился в архив. Васс пришёл следом в чистом фартуке; Гаудер осмотрел его рукава и не увидел ни крови, ни растаявшего снега.

— Канцлер приказал вывезти материалы?

Вэл обернулся.

— Откуда вы знаете о приказе канцлера?

— Эльдред писал мне ещё до смерти. Сэндэр хочет заполучить сам способ, Мэллус — контроль, Эльдред в последние месяцы хотел всё уничтожить. Заметьте: каждый из них спорил о том, что делать с методом, и ни один не собирался спрашивать тех, на ком его применяют.

Он провёл пальцами по корешку атласа.

— Эти материалы нельзя отдавать тем, кто не понимает последствий.

— И поэтому должны остаться у вас?

— У нас.

— Я не хирург.

Васс посмотрел на него с лёгким интересом.

— Нет. Вы опаснее. Вы умеете смотреть на результат, не отворачиваясь.

— Сегодня я отвёл взгляд.

Васс чуть пожал плечами.

— Это лечится привычкой.

Вэл расстегнул воротник. Васс уже шёл к лестнице; пришлось догонять, чтобы закончить разговор.

Разговор оборвал удар требушета. Второй пришёл почти сразу, затем сверху раздался крик: западная стена треснула.

Они поднялись. Во дворе люди уже таскали брёвна и мешки с землёй к повреждённому участку. Один из санитаров спросил Васса, готовить ли оставшихся рабочих.

— Утром, — ответил тот.

Вэл остановился.

— Нет.

Васс повернулся.

— Что?

— Больше никого не выпускайте без моего разрешения.

— На каком основании?

Вэл вынул чистый лист и написал запрет. Повреждённая стена, потери, неопределённые полномочия — всё то же, что утром. Теперь внизу стояла его подпись. Если Васс потребует отступить, придётся отказать ещё раз.

— Потому что сегодня никто из них не дал согласия.

Васс задержал на нём взгляд, затем слегка улыбнулся, не разомкнув губ.

— Наконец вы выбрали слово, которое будет мешать вам работать.

У лестницы Кэл спросил:

— Сколько осталось?

— Если повреждение расширится — день. Может, два.

— А твой приказ?

— Уничтожить всё, что нельзя вывезти.

Кэл кивнул в сторону нижних палат.

— Там в приказе люди тоже входят во всё?

Вэл помнил формулировку дословно: живые образцы.

— Да.

Кэл молчал несколько секунд, внимательно глядя ему в лицо.

— Тогда, когда придёт время, бумага уже всё сказала. Проблема будет в том, что скажешь ты.

Он ушёл вверх. Вэл остался на лестнице. Сердце билось так сильно, что мешало слушать шаги за дверью. Блокнот лежал в кармане. Он его не достал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге