Семена Распада. Том I

Пролог

Хранитель ключей проснулся от сильного грохота: кто-то ломился в его покои с напором разъярённого дракона.

— Что там?! — хрипло откликнулся рыцарь, поднимаясь с лежанки и попутно ища в темноте перевязь с ножнами.

— Беда, фаир!.. — послышался из-за двери срывающийся голос дозорного, —…там в небе! Что-то движется сюда! Прошу вас...

— Обожди!

Всполошённый хранитель в спешке, не зажигая свечи, оделся, натянул начавшую ржаветь кольчугу, и лишь после этого отпер тяжёлый замок. На пороге с факелом в руках застыл побледневший дозорный. В его расширившихся глазах читался след встречи с чем-то неведомым, но способным вогнать в дрожь даже бывалого воина.

— Веди, — коротко бросил рыцарь, чувствуя нытьё и ломоту в висках — извечное следствие прерванного сна.

Оказавшись на внутренней площади, он поднял взгляд: в ночном небе привычно тускнел полумесяц и скупо рассыпали свет призраки-звёзды.

«И что только напугало старика Арна? Какая блажь во тьме померещилась?»

Снег сочно хрустел под сапогами, а плети ветра добивали остатки сна и отгоняли головную боль. Хранитель почти уверился, что с постели его подняли напрасно.

Застава с говорящим именем Дальняя больше трёх сотен лет охраняла ущелье, связывающее северное архэтство с Норином — загадочной страной чародеев. Когда-то здесь держали большое войско, опасаясь сильного и непредсказуемого соседа, однако всё изменил союзный договор. Император поднял чашу во здравие норинского правителя, а вассал-архэт послушно отозвал своих ратников. В Дальней учредили таможню и склады, где оседало немало богатств от бурно разлившейся межсоседской торговли. На страже рубежей оставили лишь сотню старых служак во главе с попавшим в немилость рыцарем. Но мощная каменная стена до сих пор стягивала стороны ущелья, и ещё не истёрлись от времени её зубцы, а потому никто не сомневался в защищённости северных границ.

Рыцарь и стражник поднялись на дозорную башню, где, нацелившись ввысь, ожидала их труба-дальнозор. Старый воин, тяжело дыша, привалился к косяку, хранитель же припал к окуляру. Казалось, всё неизменно: плат неба, серп луны, чертежи созвез… Звёзды!

Пелена беспросветного мрака наползала с севера, пожирая и без того тусклые огоньки далёких светил. В стремительно разверзавшейся тьме один за другим утопали стройные рисунки созвездий: Сапфировый Меч, Снегирь, Зевающий Кот…

— Zerch! — ошеломлённо выругался рыцарь, наблюдая, как звёзды исчезают с небосклона. Серая с проблесками багрянца туча поглощала их, неукротимо приближаясь к заставе, и смутно различалось в ней противоестественное живое бурление, будто тысячи воронов сбились в единую стаю. И они надвигались, оставляя позади скальные пики Морозной Гряды, путь их лежал к припорошённым снегом равнинам Амонии.

Что же это?! Гнев Богов? Норинское колдовство?

Усилием воли хранитель подавил набиравшие силу ростки суеверного ужаса. В его душе гордость всегда брала верх над страхом, а порой и над разумом. Именно из-за неё когда-то он потерял богатство и земли, отказавшись поддержать сюзерена в бесчестном, на его взгляд, деле. Много лет назад в расцвете юношеской горячности он вступился за несчастных селян, нарушивших запрет на выращивание хлэда. Тонхэт Дорр, ярый ненавистник «северного зелья», возжелал с драконьей жестокостью покарать провинившихся. Рыцарей, словно псов спустили с поводка, дозволив жечь дома и посевы, предавать мужей мечу, а жён — бесчестью. Один лишь фаир Меалон не усмотрел в этом ни потехи, ни доблести.

«К чести ли вам кровью взимать плату с неразумной черни? — прямо спросил он тонхэта, а затем, не удержавшись, добавил: — Я не вижу измены в желании забыться за кружечкой дурманящего хлэда, Ваша Милость. По мне, куда чудовищней искать дурмана в чужих страданиях…» Дорр не стерпел дерзости, и рыцарь потерял всё. Но даже три десятка лет безропотной службы на краю света не изменили его горделивой натуры.

Вот и сейчас, преграждая путь великой тьме, хранитель не боялся. Напротив, сердце его ликовало, ибо он, лишённый всего, получал щедрейший подарок от жестокосердной судьбы — возможность подвигом навечно выбить своё имя на каменных страницах истории. Славная смерть виделась Меалону тысячекратно лучшим уделом, нежели пустая, хоть и сытая жизнь. И пусть гибель его будет даже страшна и мучительна, но в Небесном Чертоге обрящет он блаженство успокоения, а в сердцах потомков — неизбывную память.

Однако сначала нужно было убедиться, что его предположения верны. Не могло быть худшего позора, чем показать себя трусом, зазря поднимающим людей из постелей.

— Приведи жреца, — потребовал рыцарь, старик Арн тотчас кинулся вниз, меньше всего желая первым встать на пути у неведомого.

Почти три десятилетия Меалон провёл здесь и все эти годы при заставном храме жил служитель Светоносного — благообразный старец с внимательными серыми глазами. Рыцарю чудилось, что тот помнил ещё времена, когда за стенами Дальней готовились сражаться с Норином. Его мудрости хватило бы развеять всякие сомнения.

Туча неотвратимо приближалась. Меалон всё пытался рассмотреть её, когда за спиной послушалась шаги. Арн вернулся, поддерживая за руку старца столь древнего, что сам он казался едва ли не юношей в сравнении.

— Тум, — хранитель ключей обратился к жрецу, почтительно поклонившись. — Взгляните.

Служитель лишь на мгновение припал к окуляру, но тут же поднялся и что-то странное мелькнуло в его пепельных глазах. Ссохшийся под гнётом лет старик внезапно расправил плечи, огладил долгополую рясу-эшету и твёрдо произнёс:

— Будь готов биться, рыцарь. Светоносный нуждается в нас, ибо враг его вновь открыл врата Бездны.

Меалону всё стало ясно. Светлого Бога не зря изображали с клинком в руках: издревле ревнители Каинен сражались, присоединяя новые земли, либо защищая уже покорённые. Даже в его родную Амонию они когда-то принесли свет божий на остриях мечей. И среди многочисленных врагов у Светоносного не было столь же непримиримого противника, как Раукар. Злодеи, смеющие приносить ему жертвы, называли Раукар покровителем Свободы, но в империи его знали под именем Бога Тьмы. В глубинах Бездны он истязал души грешников, превращая их в чудовищных Seliri, единственное предназначение которых заключалась в войне против всего живого. Дважды их несметные воинства обрушивались на страны Джаареса, неся гибель и разрушение. Ныне же опальному рыцарю выпала великая честь встать на пути Третьего Исхода.

— Труби! — отчётливо и резко приказал хранитель, отстраняясь от дальнозора. Мгновением позже старик Арн уже держал в руках скромный боевой рог. Тишь ночи прорезал мощный внушительный рёв — широкогрудый воин знал своё дело.

Тотчас же начался переполох: из низких деревянных казарм нестройной гурьбой повалили разбуженные воины; белостенный таможенный дом выпустил плотного чиновника в лисьем кафтане, а с ним четверых стражников-секироносцев.

Велев Арну остаться и наблюдать, Меалон поспешил вниз. Ему надлежало отдать срочные приказы и ободрить людей сильным словом.

Внизу всё ещё властвовало смятение. Десятникам едва удалось построить бойцов, но те не прекращали роптать, не успевшие толком одеться, они изнывали от ломящего зубы холода. Громко возмущался главный таможенник, требуя объяснений, а из окон белого дома ошалело глядели его многочисленные подчинённые.

«Досадное зрелище. Эх, не с ними бы мне помирать, не их вести к Небесному Чертогу…»

— Возрадуйтесь! — рявкнул рыцарь, перекрывая гул голосов. — Мы долгие годы честно несли возложенное на нас бремя — охраняли границы архэтства. Ныне же Светоносный решил вознаградить нас, и его милость — подвиг, который каждый из нас совершит этой ночью. Будет бой, воины! Сюда движется давний враг. Вновь открылись врата Бездны, вновь Seliri пришли в мир! Так готовьтесь же повторить свершения наших предков! Готовьтесь же сразиться и пасть во имя Каинен, Светлого Бога!

Но вовсе не радость была ему ответом. Горячие истовые призывы не нашли отклика в чёрствых сердцах. Всего несколько часов назад эти люди жили привычным воинским бытом: подсчитывали цэты и юцы месячного жалованья, ругали поваров, скупившихся на мясо, мечтали о городе с его кабаками, лавками и балаганами. Никто из них не хотел, да и не был готов биться с неизведанным. И только лишь смятение, досаду и страх видел в их лицах опальный фаир Меалон.

На душе у рыцаря стало гадко. На что он рассчитывал? Он провёл среди них почти тридцать лет, знал, чем живёт и дышит каждый из стражей Дальней. Да и сам хранитель всё это время дышал точно тем же, покуда жажда подвига дремала в глубине. Что ж, он не мог вдохновить этих людей, но приказывать им имел полное право.

— Что же это?! Безумие!.. Фаир, фаир, как же так?! Какие Seliri?! Какой ещё враг?! — неслось отовсюду.

Меалон посмотрел на жреца, единственного сохранившего спокойствие, служитель степенно кивнул. «Да, этого хочет Светоносный», — читалось в его пепельных глазах.

И хранитель ключей приказал:

«Я вижу, верным сынам Каинен не хватает твёрдости духа, тум, — обратился он к служителю Светлого Бога. — Прошу вас, прочтите молитву — заставьте их вспомнить свой долг».

Старик поднялся на помост, окинул строй суровым взором и возгласил, силой голоса превосходя рёв боевого рога:

— Lime-Kaedir! Saemora iri`eme! Iri lituri de`em! Iri geanuri ciuris ley de`em. Hettonora Kainen vo iriehi`ete lindaihi!* — На мгновение застава озарилась светом, словно исчезнувшее за краем мира солнце возродилось в тщедушном теле жреца. И свет сей испепелял сомнения и робость, разгонял хлад ночи и внушал надежду.

*Светоносный! Приказывай нам! Мы славим тебя! Мы мечтаем умереть за тебя! Повелевай нашими душами, Каинен! (Serch Terea — Язык Богов).

«Да, Бог с нами! Он не оставит нас! Мы выстоим и победим!» — говорили теперь лица воинов, осенённые касанием небесной длани. Так совершилось Чудо Преображения. Каинен остался бы доволен: дарованные жрецам крупицы силы возвращались к нему неизменной сторицей.

Ни один крик более не смел возражать Меалону, ему оставалось только приказывать. Трудно описать ту бурю чувств, что захлестнула опального рыцаря, но главенствовал в ней восторг. Упоение мгновением. Собственной значимостью. Близостью к Богу.

От него и лишь от него зависело то, как империя встретит неизвестную опасность, окажется ли предупреждена, многие ли сбережёт жизни… Однако хранитель ключей не мог позволить себе насладиться этим ощущением, ибо стремительно истекало отпущенное ему время.

Меалон распорядился вывести из конюшен всех лошадей. Лучших он отдал паре гонцов. Один направился к переправе через реку Найэх, дабы доставить тревожную весть в столицу, второй же с просьбой о помощи к ближайшему замку.

Следом за ними через южные ворота выехали обозные телеги, увозя прочь таможенников и большую часть складских ценностей — надвигающийся враг архэтского богатства получить не должен.

Рыцарь лично отпер оружейную палату, и ратники наконец получили топоры, шестопёры и копья, а также щиты и шлемы. Вооружённые тесаками и кинжалами десятники надели броню из нашитых на вываренную кожу юсфитовых чешуй. Меалона тоже ждал его доспех. Последний раз он облачался в него на прошлогоднем смотре, но ржавь так и не тронула цеттиновых пластин. В былые годы славы и богатства эту великолепную броню сковал ему личный оружейник тонхэта в Тирэндоре. Увы, но скорая опала не дала Меалону опробовать её в бою.

Хранителю ключей оруженосец не полагался, а просить помощи у воинов не позволяла гордость, и потому рыцарь принялся за тяжкое дело сам. Нагрудник славно лёг поверх стёганки и кольчуги, но ремни, скреплявшие его, с трудом поддавались замёрзшим пальцам. Когда же упорство одержало верх, настал черёд наручей, поножей и кольчужных рукавиц.

— Стрелков разместите на башнях и стене, — отдавал Меалон распоряжения десятникам, натягивая на голову подшлемник из серого войлока, — и чтоб на троих хоть один щитоносец был, поняли, куньи дети?

Под утвердительный отклик фаир надел шлем, округлый с носовой стрелкой и ребристыми выступами по бокам.

— Булавщиков и людей с топорами под стену, копейщиков расположить у ворот, — продолжал он, завязывая на подбородке ремешки. — Пяток добрых ратников пусть охраняют жреца: служитель света — наша главная надежда. Исполнять!

Внезапно грянул боевой рог, отчаянно и жутко. И тут же сорвался на затихающий жалобный вой.

Десятники кинулись прочь из оружейной, Меалон, с усилием поднявшись, за ними. Ратная выучка помогла обуздать страх и растерянность, все чувства рыцаря обострились до предела, куда-то отступили холод и уже ставшая непривычной тяжесть брони. Их место занял свет, великий, праведный и неугасимый. Elarehem, Kainen! Horduris va-irtu!*

*Спасибо, Каинен! Сразимся вместе! (ST)

Но на площади властвовали мороз, смятение и мрак. Бесчисленные крылатые тени терзали стражей. Набрасывались, разобщали, вовлекали в бешеный гибельный танец. Всем завладело безумие. Воины рубили пустоту, щитоносцы не находили спасения за щитами, а стрелки роняли луки и падали следом, не успев дотянуться до ножей. Сражался лишь старый жрец, разгоняя темень вспышками испепеляющих заклятий.

И в этих светозарных сполохах Меалону удалось разглядеть древних врагов, крылатых тварей, чья плоть — камень и лёд, а вместо крови — чёрная пыль. Древнее полузабытое зло, Seliri, отродья Раукар, Бога Тьмы.

Хранитель ключей обнажил меч: клинок из неблагородного юсфита ярился остротой — рыцарь не жалел ни точильных камней, ни просаленных шкурок. Меалон бросился на помощь старику. В этот миг его не волновало падение заставы и гибель её защитников, значение имела только призрачная лестница Небесного Чертога, за вход в который необходимо заплатить доблестью и кровью.

Рыцарский меч выцепил оскалившегося Seliri, хрустнула ледяная броня и обнажилось сердце — маленький чёрный кристалл, последний осколок измученной в Бездне души. Ударом сапога Меалон уничтожил его. Увы, но там, где пал один, мгновением позже закружился десяток. Seliri вихрем вклинились между хранителем и жрецом. Старик не успел воззвать ни к божеской мощи, ни к собственным силам. Твари налетели на него, свет Каинен погас в морщинистых ладонях, и вновь воцарился мрак. И тишина…

Смолкли и крики, и хлопанье крыльев, и оружейный лязг. Опальный рыцарь остался один с мечом в дрожащей вытянутой руке. Так он стоял, ничего не видя, ни о чём не думая. Истощённый и побеждённый.

Громыхнул взрыв. За ним ещё и ещё. Стало светло как днём.

«Стена», — вспыхнула в голове Меалона первая мысль, и вместе с ней разжались пальцы, меч упал в побагровевший от крови снег.

В седые времена жрецы освятили каждый камень в Дальней, обещая архэту, что норинские чары никогда не сломят этих стен. Тогда никто и помыслить не мог, что вовсе не северные искусники обрушатся на границы империи. Ivey vo Sele — колдовство Тёмного Бога обратило великую стену в руины.

Твари из камня и льда взмыли в воздух: в уничтоженной заставе их уже ничто не держало, а впереди лежали обширные и беззащитные земли.

«Беззащитные ли?» — подумалось хранителю ключей. Успеют ли его посланники добраться? Хоть кого-то предупредить? Не напрасна ли его жертва? И почему он всё ещё жив?!

Через дым и огонь навстречу Меалону вышел человек. Бородатый и смуглый, с бараньим черепом на кудрявой черноволосой голове. На его обнажённой груди змеились выжженные фаанэ, знаки Божественного Языка, складывающиеся в слово Saera — Свобода.

— Кто ты? — тихо спросил рыцарь, каким-то чудом находя силы не рухнуть под гнётом потрясений.

— Освободитель, — ответил смуглокожий, выговор у него был южный. — Ты бился храбро. Я решил оставить тебе жизнь.

— Откуда такое милосердие?

— Не милосердие — прихоть. Ты искал не победы — смерти. Дать её тебе было бы милосердней. Но мы пришли свергнуть власть Каинен — не плодить для него бессмертных героев.

Только сейчас Меалон понял, что Бездна уже поглотила его. И имя этой бездне — отчаяние. Он не остановил врага. И даже не погиб, пытаясь сделать это. В руках не осталось силы поднять меч, а голова разрывалась от боли. Книга истории захлопнулась, призрачная лестница исчезла. И жизнь закончилась, хоть сердце продолжало биться.

Глава 1. Слово императора

Лучи предзакатного солнца пронзали узоры витражей, разбегаясь по залу тысячью цветных бликов. Сегодняшний совет собрался внеурочно по личному приказу Тордэана IV Лиминэсса, императора Алого Солнца. Вопреки привычному укладу, подле дверей не томилась стража и не шелестел в углу степенный старый писарь, сегодня лишь трое из пяти высших сановников занимали места за дубовым столом. Сам властитель, восседая во главе, мрачно вглядывался в строки лежащего перед ним свитка. В его от природы бледном лице читались растерянность и тревога. Император то и дело оглаживал бородку, острую и чёрную, словно сажа. Советники молчали, ожидая пока заговорит правитель.

Тордэан ещё младенцем потерял отца, а потому внимал урокам власти на попечении у многочисленных наставников. За четыре десятилетия монарх так и не научился править, ибо сердцу его не хватало жёсткости, а уму — изворотливости. Однако, наблюдая бесконечную грызню за место у престола, Тордэан воспитал в себе умение разбираться в хитросплетениях человеческой природы. И полноправно воссев на трон Алого Солнца, император возвысил и приблизил не искушённых в лести хитрецов, а умелых и верных людей, в чьи руки он не побоялся вручить государство.

Более других правитель ценил тонхэта Грикула Линна — верховного военачальника, предводителя гвардии и посольской службы одновременно. Тот неизменно сидел по левую руку от монарха: смуглый, лысый и крепко сложенный. За свои семьдесят лет Линн прошёл долгий и тернистый путь от малоземельного рыцаря с южной окраины империи до героя войны и спасителя жизни предыдущего императора. Тордэан ещё с детства питал к нему глубочайшее уважение и, памятуя о былых подвигах, приблизил к себе.

Справа от государя и прямиком напротив тонхэта расположился, вольготно закинув ногу на ногу, Gelzir vo Kemira — Держатель Казны. Дородный щёголь в шелках и бархате, он, казалось, не разделял общего волнения, мечтательно разглядывая витражи и с неожиданной ловкостью перебрасывая в пухлых пальцах керановую монетку. В глаза этого человека завистники уважительно называли шехэтом, за спиной же ругали Казнокрадом, тогда как имя ему было Ирмонд Коб. Он как никто иной умел хранить и преумножать богатства, и посему, несмотря на себялюбие и распутство, добился расположения Тордэана IV.

Но не только на мечи и монеты опиралась императорская власть. В противоположном конце стола, вперив в правителя колючий взгляд, сидел глашатай Светоносного. Жилистый и длинноволосый, облачённый в шеэ* с поясом из пяти металлических солнц. Верховный жрец Аврентий, единственный вошёл в совет не по приказу монарха, а велением предыдущего шетума. Впрочем, высокое место он занимал по праву, исправно возвещая властителю волю Светлого Бога.

Советники молчали. А император продолжал вглядываться в каллиграфические фаанэ, словно тщась разглядеть второй смысл. Наконец ожидание завершилось:

— Мы не хотели говорить об этом, — глухо произнёс Тордэан, поднимая глаза. — Отказывались думать. Предпочли просто забыть. Исключили саму возможность. А теперь… теперь свершилось! — Правитель резко и до боли в пальцах сжал кулак. — Я получил послание из Амонии от регента Этельдора. Он утверждает, что архэтство подверглось нападению Seliri.

Вот и прозвучали роковые слова. Грикул Линн удивлённо моргнул, шехэт Ирмонд едва не обронил монетку и, поймав её, застыл с глуповатой полуулыбкой на устах, только верховный жрец ничем не выдал своих чувств. Советники приняли страшное известие, Тордэан продолжил:

— Они появились на границе с Норином. Уничтожили заставу Дальнюю, после чего обрушились на владения рода Эфмэ. Выжившие описывали мелких летающих тварей, чьи тела камень и лёд.

— Хэштари, — коротко вставил Аврентий.

— Гонец из Дальней доставил весть Этельдору только на третий день. Ещё полдекады письмо добиралось до Эзера. Поэтому регент взял на себя ответственность незамедлительно призвать знать к оружию и выбить вторженцев. Более ничего неизвестно.

— Мой государь, — тонхэт Линн встал, возложив руку на эфес меча. — Вести и впрямь черны. Seliri — не тот противник, с которым мы готовы столкнуться. Последний раз они являлись в мир почти полвека назад, ну а в империи с ними не бились порядка трёх столетий. Всё, что нам ведомо о них, давно покрылось пылью. Впрочем, я знаю храбрость амонийских рыцарей: кем бы ни был пришедший из Бездны враг, они разобьют его. Но нам нужно поддержать их отвагу собственной решимостью. Вся империя должна быть готова к отпору.

— Полно, тонхэт, полно, — в его речь вмешался Коб. — Я так и ожидал от вас возвышенных речей о единении перед лицом врага. Но смею уверить, Ваше Величество, — он обратился к императору, — нам сейчас нужно не это. Тонхэт прав, мы уже забыли, как сражаться с ними, но мы ещё помним, на что они способны. Я говорю о Мершвельде.

От прозвучавшего слова веяло гарью, пламенем и смертью. Мершвельд, называемый ещё страной Пепельных Равнин, граничил с империей на востоке. Его земли славились запасами обсидиана и красного керания, а удобряемые вулканическим пеплом поля поражали изобильностью. Такой достаток не мог не привлечь сопредельных правителей: на юге набирало силу царство Болот и Озёр, с севера драконьими клыками скалилось княжество Миллен, а за Красным Хребтом полыхало Алое Солнце. Однако не их стоило бояться.

В 300-ом году от Кровавого Рассвета на окраинах Мершвельда вспыхнули Костры, исторгнувшие бесчисленные воинства Бездны. Seliri захлестнули страну губительной волной, ища не выгоды, а только разрушения. Ни храбрость воинов, ни искусство жрецов и чародеев не смогли остановить их безумный напор. Войска Мершвельда рассеялись, словно дым, и тысячи беженцев наводнили земли соседей, которые ещё недавно почитали враждебными. Меньше месяца потребовалось, чтобы обратить государство в руины и погрести его сокровища под толщами пепла и сажи. После гибели страны Пепельных Равнин весь Джаарес готовился к противостоянию с Seliri, но те просто ушли, исчезли, не оставив после себя ничего кроме смерти.

— Мершвельд, друзья мои, — веско повторил Ирмонд Коб. — Стоит подданным узнать о Seliri, и они ответят не доблестью, а ужасом. Не единением, а шкурничеством. Энхэты, может, и обнажат мечи во славу империи, но простолюдины… Нет, откроется правда, и мы все окажемся заложниками дремучего селянского страха.

— Не окажемся, — всё так же кратко возразил Аврентий, голосом сухим, как старая бумага. — Чернь малодушна, но волю Каинен чтит. Жрецы удержат народ от бунтов и волнений.

— Хотелось бы верить, шетум, но это уже ваша задача. Пусть жрецы увещевают землепашцев и кустарей. Я же отвечаю за казну. Да, все сборы и подати за лето уплачены в срок, к тому же нынешний год выдался урожайным, и мы получили немало от продажи излишек зерна. Успешна была и прочая торговля. Но! Казна не готова нести расходы, государь. Поэтому призываю Ваше Величество действовать благоразумно. И сначала дождаться дальнейших известий из Амонии.

— Я понял, шехэт, — произнёс император, вновь оглаживая бородку. — Этельдор в письме утверждает, что враг пришёл со стороны Норина, но откуда ему взяться на землях нашего союзника?

Тонхэт Линн поддержал вопрос монарха:

— Вы как всегда зрите в корень, Ваше Величество, это действительно загадка. Хотя быть может, глашатай Каинен ответит нам?

— Где Seliri, там обман, предательство и смута. Никакой загадки нет, просто кто-то очень дружелюбный решил пригласить в гости пару тысяч обитателей Бездны, — проскрипел Аврентий.

— Измена? — удивлённо спросил Держатель Казны, его редкие песочные брови поползли вверх.

— Именно, шехэт. Уверен, кто-то из норинских чародеев заделался поклонником Раукар. Его нужно изобличить, а Костёр найти и потушить.

Следом за жрецом слово взял Линн:

— В таком случае я советую, мой государь, написать джайхэту Вейну в Оссит, если уж шетум утверждает, что предатель находится в Норине, то пусть джайхэт и займётся поисками.

За окнами уже садилось солнце, окрашивая небо в алый цвет. Ещё раз внимательно оглядев советников, Тордэан заговорил:

— Подведём итоги: наш враг непонятен и опасен, им движет злая воля Раукар, чья цель — уничтожение всех почитателей Каинен. Сейчас мы не можем нанести ему ответный удар, но способны защититься и подготовиться к дальнейшей схватке. Я считаю, нам и впрямь нужно дождаться вестей от Этельдора. Объявим о вторжении в столице, когда оно будет остановлено, тогда же я созову и следующий совет. Сейчас же не станем терять времени. Шетум, оповестите ортумов во всех храмах империи, постарайтесь найти любые сведения о противостоянии Seliri. И молитесь за нас Светоносному! Тонхэт, на вас оборона Эзера и подготовка гвардии. А вы шехэт, озаботьтесь состоянием казны и подсчитайте возможные затраты на сбор войск.

— Tumur, ireh Hettonir!* — одновременно откликнулись радетели государства. Тордэан объявил совет завершённым.

*Повинуюсь, мой император! (ST)

***

На исходе того же часа император любовался закатом, стоя на одном из балконов Белого Дворца вместе с возлюбленной супругой.

Правителю не повезло с первым браком: его жена умерла при родах и единственным напоминанием о ней остался новорождённый ребёнок — девочка, названная Мерфинией. Через два года Тордэан взял в жёны милленскую аристократку Миору де Итель, красавицу шестнадцати лет. Несмотря на двукратную разницу в возрасте, он сумел разжечь огонь в девичьем сердце. И вскоре Миора уже носила плод его любви. Родившийся мальчик получил имя Анэтор — Сын Величия.

Дочери Тордэана исполнилось уже десять лет, она росла шумным неугомонным ребёнком, в отличие от тихого и замкнутого Анэтора. Но, как бы то ни было, Тордэан искренне любил родных, и старался оградить от всяческих невзгод и потрясений.

С балкона открывался чудесный вид на раскинувшийся внизу дворцовый сад, который был одной из главных достопримечательностей столицы и личной гордостью императорского рода. Начиная с Рихана Братоубийцы, каждый правитель считал своим долгом расширить и приукрасить его. Увы, но не все монархи обладали художественным вкусом…

Океаны ярких цветов, широкие тенистые аллеи, пруды с прохладной водой, затейливые беседки и бесчисленные изваяния. Всё это создавало ощущение размаха и величия, бессвязного, но прекрасного.

Тордэан, взойдя на престол, не нарушил традиции, по его приказу с далёкого острова Линг для нового императорского зверинца в Эзер доставили несколько сотен редких созданий, среди которых: говорящие человеческим голосом птицы, огромные змеи, душащие свою добычу и даже кхитри, маленькие пушистые зверьки, так полюбившиеся столичной знати.

Супруги молчали, в такие мгновения любые слова казались излишни, голова Миоры лежала у Тордэана на плече, а он обнимал её за талию, вдыхая душистый аромат волос. Солнце тонуло за горизонтом, окрашивая облака в багряный цвет. Ласковый ветер с запада шелестел в кронах деревьев, журчала вода в великолепном фонтане, изображающем Светлого Бога с арфой в руках. День подходил к концу, и тяжёлые думы покидали императора, открывая душу для блаженства и неги. Здесь в надёжно защищённом дворце, среди умиротворяющей красы, рядом с горячо любимой женщиной, Тордэан чувствовал себя как никогда далёким от империи и её бед. И сейчас к своему стыду он мечтал, чтобы этот вечер никогда не кончался.

Глава 2. Юг и Север

Многие ли скажут, что полностью довольны тем уделом, что уготован им неумолимою судьбой? Нет, ибо человек до того странное создание, что никогда не бывает удовлетворён жизнью. Неважно беден он или богат, знатного рода или в хлеву появился на свет, всё равно желание что-то изменить будет довлеть над ним. Некоторых оно побуждает к борьбе за лучшую долю, и они ценой тяжелейших усилий достигают победы или скатываются в пропасть поражения, других же всю смертную жизнь непрерывно гнетёт, но они отвергают дерзкие мысли и мирятся с неизбежным. Однако есть и те, что ради бесплотных иллюзий бегут от счастья и благополучия. Химера славы манит их, и ради неё они готовы променять шёлковые простыни на сырую землю. Именно таким человеком был Шейрон Геррерт из архэтства Санрес, что на юге империи.

Его детство прошло в достатке и роскоши, ведь он был сыном шехэта Комэана Геррерта — богатейшего из вассалов санресского архэта. Такая жизнь приучила младшего Геррерта презирать всякие ценности. Какой смысл желать чего-то, если можно просто взять и купить? Он даже и не думал пользоваться столь завидным положением, с безразличием смотря на богатство и титул. Мечты Шейрона устремлялись в иную плоскость, недоступную для отцовской сумы. С самых юных лет его влекла стезя воина, юноша закрывал глаза, и видел себя с мечом в руке, окружённого врагами, которым предназначалось погибнуть под градом его смертоносных ударов.

Со временем детские грёзы уступили место действительным притязаниям, а туманные думы превратились в ясную цель. «Я буду рыцарем!» — поклялся он однажды, и с того мгновения всё иное потеряло смысл. Но неожиданно на пути к воинской славе и великому будущему встало извечное разногласие меж детьми и родителями. Комэан хотел, чтобы сын забыл про глупости и занялся семейным делом, а именно преумножением земель и накоплением богатств. Когда-то его предки завоевали состояние и титул при помощи мечей, но нынешний шехэт Геррерт предпочитал бумагу. И в сыне он желал лицезреть отражение себя, энхэта нового порядка. Родись Шейрон в другой семье, быть ему уже оруженосцем, однако отец стремился обучить его точным наукам и счётному делу. Увы, безуспешно.

Шли годы, и крепла уверенность младшего Геррерта, что следуя по пути, начертанному отцовской рукой, он придёт только к разочарованию. И что преступно и чудовищно отрекаться от мечты.

«Стяжательство — занятие не для благородного!» — однажды заявил он отцу, после чего обычно сдержанный шехэт влепил сыну пощёчину.

«Нахлебник! Как ты смеешь осуждать меня?! Я забочусь о твоём будущем, неблагодарный ты…»

Шейрон и не старался его переубедить, он устал спорить с несгибаемым родителем и прямо сказал, что отказывается от земель и богатств, оставляя себе лишь доброе имя, и покидает отчий дом.

По древнему закону, принятому ещё во времена императора Тордэана I, любой носящий имя благородного рода мог принести рыцарскую клятву напрямую своему сюзерену. Этим правом и воспользовался Шейрон, сбежав из-под отцовской опеки.

В тот миг, когда Геррерт сел на коня и поскакал навстречу судьбе, не обращая внимания на летящие ему в спину проклятия, он понял — началась жизнь. Жизнь полная возможностей, изобилующая опасностями и приключениями, о которой он так давно мечтал.

Его вело вперёд лёгкое и прекрасное чувство надежды, юноша не заметил, как добрался до стольного града Санреса, хотя от родного замка Бринадаль его отделяли несколько дней пути. Архэт Одэон Теогерн весьма радушно встретил Шейрона, ну а как могло быть иначе, всё-таки тот приходился сыном самому влиятельному из его вассалов.

Со слезами счастья на глазах Геррерт принёс клятву верности, после чего архэт определил его в оруженосцы к известному санресскому рыцарю — Бертилу Бриноту.

«Мечты начинают сбываться и всё ближе тот день, когда меня самого назовут фаиром, пусть и придётся пару лет послужить этому угрюмцу», — так думал новоиспечённый оруженосец.

Геррерту повезло с фаиром Бертилом, хоть тот и поначалу выглядел неприветливым, но позже показал себя настоящим рыцарем с безупречными представлениями о долге и чести. Тем более Бринот обладал исключительным терпением и спокойным характером, который оттенял и сглаживал буйный нрав Шейрона.

Фаир Бертил учил юношу военным премудростям и светскому обхождению, не уставая радоваться прилежности подопечного, жадно впитывающего любое мало-мальски важное знание.

«Это вам не счётное дело», — улыбался про себя Геррерт, упражняясь с мечом или объезжая ретивого скакуна.

Преисполненный благодарностью к наставнику он старался в любом деле проявить себя с лучшей стороны. Шейрон не только заботился об оружии рыцаря, но и ухаживал за его конями, помогал облачиться в доспехи, сопровождал на турнирах и парадах, в общем, занимался уймой полезных дел, значительно облегчающих жизнь Бринота.

Всё это время Геррерт ощущал спокойную уверенность человека знающего, что всё идёт именно так, как он и задумал. Жизнь неслась вперёд со стремительностью нападающей акулы, и Шейрон чувствовал это в каждом прожитом миге. Жалеть было не о чём: по отцу он не скучал, а лицо матери давно уже стёрлось из памяти.

Минуло четыре года. И наконец настал первый день месяца Славы.

Церемония проходила в просторном зале архэтского замка. Нещадно жарило полуденное солнце, вчерашние оруженосцы задыхались в тесных парадных одеждах, но терпели, поступившись удобством ради значимости. Среди них находился и Геррерт, сменивший каэсше* на подобающий случаю наряд, окрашенный в морские цвета Санреса. Он не чувствовал ни страха, ни волнения, не обращал внимания и на жестокую жару. Все мысли и чувства юноши сходились к единой цели, от осуществления которой его отделяли лишь тяжёлые двери из морёного дуба.

Наконец герольд объявил имя Геррерта, и он первый раз вздрогнул, будто его окатили водой. В это мгновение Шейрону захотелось просто исчезнуть, оказаться подальше от роскошного зала и гремящих литавр, но, заставив себя перебороть слабость, он сделал шаг. Сопровождаемый фаиром Бертилом, Геррерт прошёл в тронный зал и предстал перед Одэоном Теогерном, властителем южных земель.

— На колени! — звучным басом приказал архэт, синие глаза его глядели сурово, а обрамляющая жёсткое лицо борода придавала Одэону сходства с великими государями первого столетия.

На полу у подножья трона пламенело выложенное алой мозаикой солнце. Посередь него и остановился Шейрон. Он послушно опустился на колени, не отводя взгляда и не роняя головы. Теперь настал черёд произносить клятву.

— Deira! — выкрикнул Теогерн, требуя от коленопреклонённого назваться.

— Я Шейрон из рода Геррерт, сын Комэана и Алаит, клянусь в своей верности империи и императору. Клянусь своей честью и своей жизнью защищать её и служить ей. Да будет меч мой вечно остёр, помыслы чисты и сердце свято! — после этого он ещё дважды повторил слова клятвы, один раз лично для архэта, а второй на Языке Богов для Светоносного.

— Фаир Бринот, ваш меч, — отчеканил Одэон, а рыцарь, молча поклонившись, снял украшенный лиственным орнаментом пояс с ножнами и протянул архэту. — Благодарю. Восстаньте же!.. фаир Шейрон!

Когда Геррерт поднялся на нетвёрдых ногах, архэт закрепил на нём перевязь наставника и благословил на верную службу. Он долго ещё что-то говорил, но юноша уже не слышал, сердце его гулко билось внутри, и каждый удар сопровождала мысль: «Я рыцарь! Я рыцарь!».

Что ж, мечта исполнилась и предстояло жить дальше. Вот только как?

***

Как жестоки бывают порой насмешки судьбы, когда желанное счастье для одного становится бичом и ярмом для другого. Так пылкий Шейрон вырвался из-под отцовской опеки, не пожалев о том ни на мгновение. С упоением готовился он постичь те возможности, что открывались перед новоиспечённым фаиром. А в это самое время на противоположном конце империи другому юному рыцарю безумно не хватало родительского одобрения. Ведь два года назад Амони де Пьюс потерял отца. Архэта Лоэмара сгубила не коварная болезнь или козни врагов, а страстное увлечение Yuse en Esedo — Наукой Преображения. В родовом замке он обустроил лабораторию, где постигал тайны изменения веществ. И один из опытов стал для архэта последним.

Амони не знал, что случилось в тот роковой день. По замку ходили слухи, что Лоэмар отравился ртутью, но жрецы-лекари не пустили мальчика в отцовскую спальню. Впервые за двенадцать лет жизни де Пьюс по-настоящему почувствовал одиночество и страх. В Лоэмаре он всегда видел пример для подражания, мечтал заслужить уважение отца. Теперь же всё теряло смысл. Так думал он тогда.

Позже Амони узнал, что умирая, архэт нашёл силы для последнего завета. Его воля посеяла среди вассалов изумление и гнев: Лоэмар объявил регентом сына не кого-то из амонийских энхэтов, а норинского чародея Этельдора, своего друга и наставника. Это решение тяжёлым сапогом попрало честь северной знати, не желавшей присягать чужеземцу. Особо свирепствовали представители древних родов Фисс и Динайрэ, которые в итоге добились приёма у императора. Но Тордэан IV быстро остудил пыл высокородных, напомнив им о святости последней воли.

Тем временем норинец показал себя отличным управленцем, умеющим совмещать решительность и мягкость. Этельдор с самого начала заявлял, что лишь выполняет завет покойного покровителя, и единственная его святая обязанность — воспитать из юного Амони правителя, достойного отцовской памяти. Благодаря этому он не только удержался у трона, но и сумел оборотить часть недоброжелателей в союзников.

Наследник доверял чародею безоговорочно, но всё же порой, не стесняясь, высказывал своё мнение, и даже спорил с наставником. Этельдор учил его учтивому поведению, ораторскому искусству, а также точным и естественным наукам, но вот заниматься эсэдо строго запретил.

Когда же мальчику исполнилось четырнадцать, по родовой традиции его посвятили в рыцари. И хотя Амони только предстояло овладеть навыками воина и полководца, за ним уже закрепилось право взять себе братьев меча — пожизненных оруженосцев. После недолгих раздумий выбор будущего архэта пал на Гельри Арнитена и Элизия Дорэана, товарищей по детским играм. По настоянию Этельдора обучением всех троих занялся фаир Доар Тоннат — один из самых знаменитых рыцарей прежних лет.

Фаир Доар каждый день устраивал ученикам изнурительные испытания, в которых личного участия не принимал, а лишь ворчал, советовал и вспоминал былые времена. Но несмотря на строгость и брюзгливость, он умел различать сильные стороны подопечных, давая им возможность развиться.

Амони оказался хорошим наездником и мечником, чуть хуже обстояло дело со стрельбой из лука.

Невысокий Элизий, обладатель вьющихся рыжих волос, не зря носил лисицу на гербе, он показал себя как быстрый и изворотливый боец, для которого одинаково подходили и меч, и копьё.

А вот хмурый Гельри долгое время оставался для наставника загадкой. Меч тот держал как дубину, стреляя из лука, не мог поразить цель и с двадцати шагов, а копьё постоянно ронял. В этом нескладном подростке удивительным образом совмещались телесная мощь и душевная робость. Однако старый Доар поклялся воспитать из наследника и его братьев меча настоящих воинов, а он был не из тех, кто отказывается от данного слова.

В итоге Тоннат всё-таки смог разгадать загадку, имя которой орхэт Арнитен. Однажды он выдал ученикам вместо привычных круглых щитов тяжёлые ростовые, приказав биться друг против друга, выбирая оружие на своё усмотрение. И вскоре побитые Амони и Элизий лежали на земле, а над ними величественной скалой возвышался увалень Гельри. Выбранный им меч так и остался в ножнах, Арнитен просто сокрушил боевых товарищей ударами щита. Надёжная защита пробудила в нём неслыханную прежде уверенность. Теперь фаир Доар мог не волноваться за будущее ученика.

«Поразительно! Как я не понял этого раньше?!» — мысленно сокрушался наставник, одновременно ликуя, что в очередной раз смог найти для подопечного ключик к успеху.

В тот день выпал первый снег, на имперском севере это происходило на пару месяцев раньше, нежели в иных землях Джаареса. Погода стояла хоть и солнечная, но морозная.

Высокородные ученики фаира Доара, облачённые в одинаковые бурые каэсше, упражнялись в закрытом дворике, отделённом от замка невысокой стеной. Старый рыцарь сидел на скамье, привалившись к стволу изящной берёзки, и наблюдал как увлечённо обмениваются ударами затупленных мечей Элизий и Амони. Гельри же стоял неподалёку, следя за поединком с мечтательно-отрешённым выражением на лице.

Наследник, голубоглазый и темноволосый юноша, двигался быстрее, но не так уверенно, как Дорэан, поэтому больше отступал, прикрываясь щитом и избегая столкновения клинков. Тем временем его веснушчатый противник проявлял чудеса изворотливости, мечом сплетая паутину ложных отходов и внезапных выпадов. Быстро переходя от наступления к защите, он сбивал Амони с толку. Воистину фаир Доар мог гордиться своим учеником!

Однако завершение боя выдалось весьма неожиданным: измотанный бесконечным отступлением де Пьюс резко остановился и, отбив выпад у виска, нанёс резкий колющий удар. Элизий не усел подставить щит и затупленное лезвие уткнулось в гербовую лисицу Дорэанов.

— Отлично, Ваша Светлость, просто замечательно, — довольно пробурчал Тоннат, а проигравшего укорил. — Вы же шехэт Дорэан, надеюсь в следующий раз будете сражаться, а не плясать.

— Так нечестно, фаир! Вы ведь видели, я бился лучше! — попытался возмутиться Элизий.

— Я видел, что вы проиграли, и мне этого достаточно. Что на турнире, что в настоящем бою значение имеет лишь итог. Я уже говорил вам об этом, но повторю ещё раз. Или вы сразите противника или он вас, третьего не дано. — Старого рыцаря прервало появление гвардейца в наборных латах и шлеме с горностаевой опушкой. Страж поклонился и, чеканя слова, объявил, что мэйнир Этельдор срочно призывает наследника по важному и безотлагательному делу.

— Важное и безотлагательное? Занятно… — протянул Амони, и махнул рукой оруженосцам. — Элизий, Гельри, давайте за мной.

Горностай проводил их в западную башню замка. Томившиеся у входа стражники-секироносцы при виде наследника почтительно расступились. Поднявшись по длинной винтовой лестнице, юноши оказались в рабочем зале регента, обставленном с изящной скромностью: пара книжных стоек у стен, стол с загадочного предназначения утварью, несколько резных сундуков и ларей.

Сам мэйнир Этельдор сидел в большом мягком кресле, задумчивый и обеспокоенный. Одного взгляда на него хватало, чтобы распознать гостя из княжества Норин: светлые с инеем седины волосы, нити морщинок на бледной коже, прозрачные льдинки глаз… Радужка такого цвета не встречалась у других аннеэфи — северных народов.

— Приветствую вас, энхэты, присаживайтесь, — он указал холёной кистью на приветливо выдвинутые стулья с бархатной обивкой. — Известия не из приятных. В архэтство вторглись демоны Раукар, Seliri.

Едва присевший Амони тут же вскочил, в изумлении раскрыв васильковые глаза. Сознание наследника мгновенно наполнилось хаосом мыслей и образов. Живое юношеское воображение, опираясь на виденные прежде гравюры и летописи, нарисовало пред ним ужасных чудовищ. Элизий Дорэан поднялся следом, осторожно поддержав де Пьюса за рукав. Сидеть остался только Гельри, недоумённо порхая белёсыми ресницами.

— Я понимаю ваше изумление, однако прошу отложить вопросы. Гонец из уничтоженной три дня назад заставы Дальней лишь сегодня утром прибыл в Амонию. Я уже отправил весть императору и объявил сбор знамён, Ваша Светлость. К сожалению, у нас нет времени на раздумья. Опасность слишком велика. Сейчас Seliri разоряют владение Аунцэх, и уже вскоре могут обрушиться на нас. Единственная верная тактика — опережение.

— Род Дорэанов первым встанет на защиту архэтства, можете не сомневаться, мэйнир Этельдор! — откликнулся на слова чародея веснушчатый оруженосец. Страшная весть воспалила его сердце, словно брошенная в огонь охапка дров.

— Арнитены от них не отстанут, слово энхэта, — пророкотал следом Гельри, неуклюже поднимаясь с кресла.

— Ваши отцы — достойные мужи государства и храбрые воины, однако я и не думал сомневаться в их решимости, — неспешно выговорил чародей, после чего выразительно взглянул на сына Лоэмара.

— Вы хотите избавить меня от ответственности, мэйнир? Не нужно. Я уже не дитя, а наследник. Если мои вассалы собираются дать бой этим тварям, то я возглавлю их! — Силу слов портила слабость голоса: юный Амони казался более похожим на котёнка, чем на снежного барса, что украшал его герб.

— Я вижу, что хорошо воспитал вас, — кротко улыбнулся Этельдор, а затем обратился к оруженосцам. — Энхэты, прошу вас немного подождать внизу, я хотел бы дать Его Светлости несколько необходимых наставлений.

Братья меча, поклонившись, покинули зал, оставив Этельдора и Амони наедине.

— Я не могу сказать, что доволен вашим решением, ибо поспешно оно, и основано больше на чувствах, нежели на здравом смысле. Однако спорить не стану. Тем более присутствие архэта хорошо скажется на настрое воинов. Естественно, я со своей стороны постараюсь оградить Вашу Светлость от рутины насущных вопросов. Но кое-что вам всё же придётся делать самостоятельно, а именно довольно тесно общаться с людьми высокого сословия, на верности которых и держится ваша власть. Энхэты обидчивы и крайне щепетильны, они преклонятся перед вами, но не позволят собой помыкать. А архэт должен быть в хороших отношениях со всеми вассалами, и каждого одаривать милостью. Не только за подлинные заслуги, но и в упреждение обиды, однако ни в коем случае не опускаясь до заискивания. Великодушно поощряйте верных и жестоко расправляйтесь с предателями и трусами, тогда люди пойдут за вами, а знать не посмеет строить козни у вас за спиной, — мэйнир чётко выговаривал каждое слово, буравя воспитанника глазами. Чародей ожидал, что тот дрогнет, убоится ответственности, но Амони стойко выдержал испытание.

— Я справлюсь, ведь меня учили вы.

— Хорошо, хорошо. Вы получите возможность проявить себя. Однако перед этим я прошу вас навестить Ланаксэт, чтобы испросить благословения у матери.

— Да, мэйнир, — всё также уверенно ответил наследник, стараясь скрыть страх, обуявший его в этот миг.

Глава 3. В преддверии...

В далёкие дни детства Шейрону посчастливилось побывать на турнире Алмазной Чаши, который устраивал его отец. В их роду существовала давняя традиция, восходившая к тем временам, когда воинским ристалищем служила простая поляна в лесу. Для многих поколений их семьи смысл жизни полностью совпадал с родовым девизом «Kerad asi Hetton», то есть «Богатство и Власть», при этом второе имело первостепенное значение. Предки Шейрона, не скупясь, тратили средства на возвеличивание рода. И этот турнир являлся одним из способов стяжания славы. Раз в десять лет шехэт Геррерт объявлял состязание, наградой в котором была чаша, доверху наполненная сияющими алмазами. Получал же её лишь тот, кто смог в поединке одолеть Рыцаря Чаши — воина, выбранного из вассалов Бринадаля.

Когда турнир состоялся в последний раз, Защитником Чаши выступал ныне покойный фаир Орин Хабэрт, великолепный боец, сражающийся таа — амонийской двуручной секирой. Известен он был не только победами в боях, но и захватывающими любовными похождениями, что в итоге его и сгубило: славный рыцарь пал от яда, подсыпанного в еду ревнивой любовницей. Преступницу, конечно, казнили, но легче от этого никому не стало, ведь близился очередной турнир, а бывший Защитник отправился в Небесные Чертоги.

Владение Бринадаль, ютившееся в юго-западном уголке архэтства Санрес, не могло похвастаться внушительными размерами, но богатствами превосходило каждого из соседей. Причина тому — удивительная деловая хватка правящего этими землями рода. На протяжении десятилетий шехэты Бринадаля занимались преумножением семейного состояния. Во все времена главным кормильцем их было южное море — Исамонд. В его прозрачных водах селяне ради продажи и пропитания охотились на рыб и крабов, а обученные ловцы добывали жемчуг, ценящийся по всему Джааресу и даже за его пределами. Естественно, большая часть выручки оседала в бездонных сундуках шехэта Геррерта.

Замок же Бринадаль, родовой оплот богатейшего санреского рода стоял на утёсе, омываемом водами Исамонд. Построенный из огромных глыб гранита, с могучей крепостной и тремя угловыми башнями, устремлёнными ввысь, он создавал сильное впечатление. Гости приморского владения, да и жители ближайших поселений нередко говорили, что при взгляде на Бринадаль с побережья чувствуешь всю ничтожность собственного существования. Так что совсем неудивительно, что шехэт, привыкший смотреть на жизнь с высоты донжона, был чёрств и невосприимчив к бедам нижнего мира, тем более, у него хватало и собственных.

Не так давно Комэану Геррерту исполнилось сорок три года, но чувствовал он себя дряхлым стариком. А ведь в молодые годы шехэт жадно познавал жизнь, не оглядываясь на прошлое, и почти всегда добивался успеха, благодаря острому уму, самоуверенности и обаянию. В то полузабытое время Комэан был эдаким любимцем судьбы, не страшащимся никаких потрясений и не жалеющим о поступках. Но сейчас всё изменилось: жизнь утратила былые краски, ушли навсегда надежда и вера в будущее, и каждый новый день приносил лишь новые заботы и новые разочарования.

Хозяин замка, печально вздохнув, вновь попытался вникнуть в смысл сделанных им накануне записей. Приобретённая ещё в детстве привычка доверять всякую мысль бумаге неоднократно выручала его из трудных положений, но если раньше заметки велись упорядоченно, то сейчас в них царил истинный хаос.

Голова нещадно болела, Комэану казалось, что где-то там внутри марширует пешее войско с барабанщиками. А нужные сведения продолжали ускользать, скрываясь в извилистых фаанэ, никак не желающих складываться во что-то осмысленное.

Шехэт окликнул ждущего в коридоре слугу, тот появился незамедлительно, в извечной опрятной орне* цвета морской волны и с тенью улыбки на строгом лице.

— Принеси урфа, — потребовал Комэан.

Прислужник, поклонившись, отправился за бодрящим напитком. Вскоре он возвратился с большой цеттиновой чашей, наполненной голубоватой жидкостью. Комэан махнул рукой, отпуская лакея, а сам, хлебнув кислого сока, удобней устроился в кресле и закрыл глаза. В голове по-прежнему стучало, но уже не так сильно, и вместе с тем, как отступала боль, возвращались воспоминания не менее мучительные, чем она. Шехэт мысленно вновь возвращался в тот день, когда лишился сына, последнего близкого человека, и эти мрачные думы мешали сосредоточиться на деле.

«Хватит ворошить прошлое!» — приказал себе шехэт и усилием воли вынырнул из трясины памяти. Повернувшись к столу, он вытащил из бумажного завала стопку заготовок для приглашений. Решив не мелочиться, он взял сразу пару десятков и приказал слуге принести писчие принадлежности. Тот вскоре возвратился с горящей свечой и несколькими чиэ — палочками для письма. Комэан разложил бумаги, нагрел чиэ на огне и принялся заполнять пробелы мелким чуть скошенным почерком.

Покончив с работой, он в очередной раз кликнул слугу. Когда же лакей появился, шехэт вручил ему письма и приказал разослать гонцов в вассальные уделы.

Первый ответ прибыл вечером того же дня: один из ленных рыцарей писал, что из-за трудностей со здоровьем не сможет принять участия в турнире. Примерные по содержанию письма приходили с гонцами из других владений в течение декады. В итоге лишь шестеро из сорока пяти вассалов откликнулись на призыв. Но в том, что кто-то из них сможет оказаться достойной заменой почившему Хабэрту, Комэан сильно сомневался.

В основном в Защитники Чаши метили молодые рыцари, у которых храбрости куда больше, чем здравого смысла: они мечтали о подвигах, песнях и прекрасных девах, в общем, обо всей той возвышенной чуши, ради которой его сын отказался от семейных идеалов. Шехэт выругался и без всякого сожаления вычеркнул из списка первые четыре имени.

Остались только двое: Карим Хмурый и Дельрас Зерцих. Первый казался особенно любопытным: ксафит, получивший подданство и титул за спасение потерявшегося в пустыне Фер-Арун бринадальского рыцаря, однако не имеющий ни юца в кошеле, и живущий на земле того самого вассала.

«Турнир для него — возможность разбогатеть и прославиться, а значит, драться он будет отчаянно, однако его происхождение… да с тем же успехом я мог бы сделать Защитником Чаши своего лакея. Нет, мой род заслуживает лучшего, нежели честолюбивый песчаный змей!» — так рассуждал владетель Бринадаля, вычёркивая из списка предпоследнее имя.

«Остался последний, ничем не примечательный ленник, однако помнится мне, что он уже участвовал в нескольких турнирах и, кажется, даже где-то победил. Он, конечно, не Хабэрт, но быть может, стоит попробовать?»

Комэан с некоторым сомнением поднёс чиэ к свече и, дождавшись пока палочка размякнет, подписал заранее приготовленный ответ.

***

Перепуганные селяне тесно сгрудились возле деревенского храма. Матери прижимали к груди кричащих младенцев, дети постарше жались к пёстрым подолам, мужчины, стискивая в бессильном гневе мозолистые кулаки, старались прикрыть собою жён и дочерей. Никто не сопротивлялся внезапно нагрянувшему врагу.

Рыцарь-хозяин сбежал, едва над деревней закружили льдистокрылые твари. Бросил и дом, и слуг, и скот. Сразиться с врагом рискнул жрец, но он был только ксэттум, простой целитель, не знавший толком боевых заклятий. Служитель попытался сотворить луч солнечного пламени, но Seiri, отпрянув в стороны, тут же обрушились на несчастного. Ледяные когти разорвали податливую плоть, окрасив алым эшету и белый полушубок.

А потом пришли они. Чернобородые южане с бараньими черепами на головах. На пришельцах были лишь чёрные шаровары, подпоясанные рдяными кушаками, а их обнажённые торсы покрывали клейма из фаанэ, которые в деревне больше никто не мог прочитать.

Всех жителей согнали на площадь между домом старосты и пятистенным храмом, на чьих ступенях лежало истерзанное тело жреца. Один из девяти черепоглавцев вышел вперёд и обратился к толпе с гортанным южным выговором:

— Люди! Злой Бог угнетал вас, терзали вас его прислужники и палачи. Подлый Каинен обманом присвоил себе власть над солнцем и над вашими душами. Но ныне кончено! Вы больше не рабы! Раукар, Бог Воли и Свободы, послал нас освободить людей севера от жрецов, от империи, от Каинен. Так не падайте же ниц, а гордо взирайте как Освободитель низвергает твердыню вашего угнетателя!

Девять меченных одновременно вскинули руки, увенчанные рубиновыми перстнями. Девять глоток прокричали заклятие «Yakher», и со смуглых ладоней сорвались ленты багрового Ivey, плетьми обрушившись на стены храма. Камень не устоял, треснул. В считанные мгновения обитель Светоносного развалилась, будто карточный домик.

Селяне, оглушённые чудовищным грохотом и видом рухнувшей святыни, нарушили приказ жреца: в едином порыве упали они на колени, преклоняясь не перед призраком свободы, но перед силой, что безжалостно раздавила их веру.

***

Давно уже на улицах Барсограда не видели такого многообразия знамён. На одних меч бился о щит, на других же выли серые злобноглазые волки или хватали крыс огромные коты. С бурых полотнищ скалились медведи, прыгали зайцы, летели стрелы. Энхэты пяти крупнейших владений архэтства встретились нынче в столице.

Взыскательная и щепетильная, по словам Этельдора, амонийская знать вела происхождение от саррош — военных вождей Амансара, королевства Великого Барса, много лет назад покорённого империей. Три века минуло уже с той поры, но воинственность предков всё ещё жила в них, так же, как и взаимная нетерпимость. Раз в поколение тонхэты и шехэты Амонии устраивали кровавые междоусобицы, губя лучших рыцарей ради славы и земель.

Барсоградским архэтам приходилось проявлять и твёрдость, и коварство, дабы удержать вассалов от взаимного истребления. Чаще всего из пятерых семейств они выделяли пару тех, что чуть менее прочих алкали войны и, опираясь на них, усмиряли остальных. Так дед Амони приблизил к себе рода Дорра и Арнитена, а отец благоволил Фиссу и Динайрэ. Сам же Юный Барс, следуя советам чародея, оказал милость семьям Элизия и Гельри, чьи отцы оказались способны утихомирить ревность и обиду старых сторонников Лоэмара.

Но никто из архэтов не решался опереться единовременно на них всех. Даже в чёрные дни нашествия Альзара амонийские энхэты порознь вели своих рыцарей на выручку Эзеру. Ни один из них не собирался делиться славой ни с кем кроме архэта и императора.

Ныне же созывая знамёна, Этельдор сознавал дерзость замысла, но намеревался довести его до конца. Пусть благородные ненавидели друг друга, однако две вещи неразрывно связывали их: во-первых, клятва верности, данная роду де Пьюсов, а во-вторых, единый Бог.

Когда-то жрецы Каинен безжалостно истребили северных духов и связанные с ними культы, а поверженный в бою Король-Барс отказался от имени Бога-во-Плоти. Длань Светоносного простёрлась над душами аннеэфи, прочной сетью опутав новоявленное архэтство. В каждом селении появился свой храм: от маленьких алтарей в деревушках до величественных соборов близ крупнейших замков. Жрецы-лекари и жрецы-судьи стали постоянными спутниками энхэтов. А в городах обосновался Орден Рассвета, чьи жрецы-воины полагали целью истребление измены и разбоя.

Этельдор, как и большинство норинцев, чтил всех Богов, но не поклонялся никому. Не делал исключения он и для Каинен, хотя отдавал должное влиянию Светлого Бога на умы и сердца подданных императора. Однако именно он, безбожник-чародей, решил призвать северян к священному возмездию во имя Бога.

В зале Малого Трона происходило собрание, которому предстояло войти в историю под именем Meyne en Ko`em Gaemi — Совет Шести Знамён. Такая мысль закралась в голову летописца не случайно, ведь собравшиеся там энхэты представляли шесть знатнейших родов севера.

Первым среди них был Амони, носящий на своём гербе снежного барса де Пьюсов. Наследник восседал на могучем дубовом престоле, его хрупкие юношеские плечи покрывал плащ из барсовой шкуры, а в голубых глазах решимость боролась со страхом перед ответственностью. За его спиною стояли Этельдор и вэнтум, жрец-надзиратель, именуемый так же Святым Оком, последний опирался на посох белого дерева с навершием в виде алмазного глаза. А за круглым столом сидели пятеро вассалов. Первыми по старшинству шли тонхэты Кервит Дорэан и Джайхар Дорр, на эмблеме которого расправил крылья огнедышащий крылатый змей. Следующими были трое шехэтов: Вильмар Фисс с родовым знаком в виде натянутого лука, Фаренн Динайрэ, чьё знамя украшала голова орла, и Оснет Арнитен, носивший на щите раскидистый кедр.

— Приветствую вас, благородные энхэты! — торжественно произнёс Амони, а вассалы, чтя обычай, одновременно склонили головы.

Наследник продолжил речь: красивые слова, густо приправленные лестью, лились из его уст спокойным потоком. Юноша держался с завидной выдержкой, казалось, ему от природы дан дар красноречия, но между тем всё это было заслугой Этельдора. Чародей немало времени истратил, сочиняя для наследника это приветствие и ещё больше, разучивая его с Амони. Зато теперь стало видно, что он потрудился на славу, дворяне пристально смотрели на юношу, внимательно вслушиваясь в каждое его слово, норинца же ничто не отвлекало от размышлений.

«Мальчик отлично справляется. Он способный и решительный, как и отец», — отмечал чародей с внутренним удовлетворением, однако его мысли омрачали и опасения: ведь Амони был ещё слишком молод и смотрел на мир сквозь призму собственных поверхностных суждений. Он верил в людей, предки которых когда-то склонили головы перед Барсом. Но вот Этельдор им не доверял, они не хотели признать чародея, их заставили это сделать, ведь, умирая, Лоэмар именно ему поручил и архэтство, и сына.

Норинец мог поклясться: каждый из этих пяти ведёт собственную игру, в которой Амони — фигура не столь уж значительная. Он не знал, способен ли кто-либо из них на откровенное предательство, но всё-таки не мешало бы приглядеться к энхэтам внимательнее, ещё раз взвесить их и оценить:

Джайхар Дорр. Ему только двадцать, а он уже тонхэт, получил титул и земли от рано умершего отца, так же, как и Амони. Смуглый и черноволосый, он мало похож на северянина, а глядя на его осанку и резкие черты лица, можно поверить в сказку о том, что Дорры рождены из камня, выточенного драконьим огнём. И характер у него под стать внешности: говорит напрямик, без увёрток и любезностей. Среди всех он самый неуживчивый, но всё же свой для них— высокорожденный, а не безродный выскочка, как Этельдор.

Вильмар Фисс. Его предки были великими воинами, но он решил изменить семейной традиции. Чародей с трудом мог представить этого сладкоголосого толстяка на коне и в доспехах. Однако Фисс далеко не глуп и словом умеет разить не хуже меча, не зря же в родном Кальмэйне он заработал прозвище Медоуст.

Верность Оснета и Кервита представлялась менее сомнительной, как-никак те отдали сыновей в оруженосцы к Амони. Пусть оба они хитрецы и честолюбцы, но их притязания скорее несут пользу, нежели вред.

Оставался ещё шехэт Динайрэ, холодный и нелюдимый. Ни жены, ни детей, а ведь ему чуть меньше сорока. Даже предположить нельзя, что у него на уме, от такого можно ожидать чего угодно. Особенно, если вспомнить, что именно он был главным противником назначения норинца.

Тем временем, пока Этельдор оценивал и взвешивал, Амони окончил речь. Слово перешло к жрецу-надзирателю, и тот, благословив энхэтов короткой молитвой, начал рассказ о природе Seliri:

— Враг, посланный нам в испытание, силён изрядно и страшен в многообразии своём, — скрипучим, как старый засов, голосом вещал он, но вассалы внимали с жадностью, ведь о порождениях Раукар они знали в лучшем случае из старинных книг. Новый противник не столько внушал в сердца ужас, сколько пробуждал в них прежнюю воинственную спесь. — Души, что отвергли истинный свет, что погрязли в мерзости и прельстились соблазна ложной свободы, которые Бог Тьмы, насадив на чёрный трезубец, оборотил в пресквернейших чудищ. И нет в них с поры той ничего человеческого, ибо сердце каждому заменил Чёрный Кристалл.

Те, что были в жизни слабы, и после Слияния с Тёмным Богом ничтожны остались. Имя им хэштари — крылатые исполненные злобой твари. Другим имя гэртари — они убийством и разбоем низвели себя до облика тёмных воителей, безобразных и грозных. Ещё есть малтари, Звери, чей грех — безумие. Порождения ярости и ненависти, они страшнее всех прочих, но и малочисленнее тоже. Во главе же их колдуны и колдуньи зломерзкие, жрецами Раукар себя именующие.

— Откуда же они взялись, вэнтум? — удивлённо спросил Кервит Дорэан, пока распалившийся от гневной речи жрец переводил дыхание. — Разве блюстители Ордена не клялись, что истребили в империи эту заразу? Разве не пал в Альхаре род чернокнижников Хусаинов?

Остальные молчали, но в их взглядах читалось не меньшее желание получить ответы.

— Вопрос ваш верен, тонхэт. Великий Храм и Орден Рассвета изничтожили всякий намёк на происки тёмных сил в границах Империи. Но альхарские безбожники — дело другое. Они сменили себе повелителя, но позволили живыми уйти цепным псам прежнего владыки. Две раксы*, именуемые Грозная и Верная, покинули Альхар. Тех из них, кто подался в Империю, мы истребили без жалости, но куда исчезли прочие… Боюсь, даже всемилостивому Каинен сие неизвестно.

— А сейчас эти пришли со стороны Норина, — вклинился с неожиданной догадкой молодой Дорр, ударив кулаком по столу. — Не измена ли, энхэты? Чародей, ответь нам! Ответь, откуда взялись поклонники Раукар у тебя на родине?

— Они были там и до альхарского изгнания, — поддержал тонхэта сладкоголосый Вильмар Фисс. — Я говорю про Тэйсо-Орэ, Храм Всебожия. Не могли ли тамошние жрецы принять сотню-другую южных собратьев?

— Исключено, — отрезал Этельдор, заговорив в первый раз за собрание. — Законы Норина строги, а верность союзному долгу незыблема. Более того, я не в праве отвечать за весь Норин, ибо уже четырнадцать лет в амонийском подданстве.

— Энхэты! Мы впустую мутим пену! — в намечающийся спор вмешался неприятный клокочущий голос Фаренна Динайрэ. — Враг бесчинствует у нас под боком, а мы вместо того, чтобы объединиться ищем предателей. Полно! Наши разногласия не существеннее пыли, когда речь идёт о войне. Я старший из вас, энхэты, и на моей памяти не было ещё собрания стольких знатных родов. Верно, тому есть веская причина, так что взываю: успокоимся же и послушаем, что скажет мэйнир Этельдор.

«Великие звёзды! И это Динайрэ?! — безмолвно изумлялся норинец, глядя на злейшего противника своего регентства. — Воистину, большая беда меняет людей. Или это очередное коварство? Неважно, я сам решил собрать их, не мне избегать права голоса»

— От имени архэта Амони ан Лоэмара де Пьюса объявляю: Империя подверглась нападению. Не Амония, чью границу пересекли твари Хиара, не владение Аунцэх, земли которого они разоряют. Нет. Империя. Если на Джааресе снова появились Seliri, то врагом их будет всякий, кто славит Каинен. Это, энхэты, не что иное как Третий Исход. Первый едва не погубил наших предков тремя веками ранее, второй — уничтожил Мершвельд полстолетия назад. Что принесёт этот — зависит только от нас.

Ожидая вас, энхэты, я собирал сведения. Мои лазутчики многое выяснили. Самих Seliri среди вторгшихся около шести тысяч, но с каждым днём их число растёт. Значит, Костёр и впрямь где-то неподалёку от границы. В основном это помянутые Святым Оком хэштари, их там более половины. Ещё порядка двух тысяч тварей — это гэртари. Оставшихся, малтари, меньше всего. Жрецов же лазутчики не насчитали и трёх десятков. Они описывали их черноволосыми и смуглыми.

— Альхарцы! — воскликнул смуглый и черноволосый Джайхар Дорр.

— Возможно, ведь среди них есть и несколько женщин, а как известно в Альхаре они воюют наравне с мужчинами.

— Истинно так, — кивнул Вильмар Фисс, от чего его водянистое лицо пошло рябью. Ещё недавно тонхэт готов был изобличить Этельдора в предательстве, а теперь доброжелательно улыбался, глядя ему в глаза. — Вот только переворот в Альхаре случился почти двадцать лет назад, впрочем, энфиты стареют медленно, поэтому вполне возможно, что именно они разожгли Костёр и выпустили пленников Бездны.

Кивком поблагодарив за ценное соображение, чародей продолжил:

— Любопытно другое: после падения Дальней они так и не покинули пределов Аунцэха. Разорили несколько деревень, перебив там рыцарей, жрецов и селян. Но в одной из них бойни не было. Местный хозяин трусливо сбежал, а твари, по словам разведчика, убили только лекаря, местных же пахарей поклонники Раукар поставили себе на службу. Предполагаю, что они собрались прочно обосноваться там, ожидая дальнейших приказов своего предводителя, кем бы он ни был, верховным жрецом или даже одним из Сынов Раукар. Вот таков расклад. Какие силы мы можем противопоставить им, энхэты?

— Мэйнир! — звонко воскликнул Амони, уже давно томимый вынужденным молчанием. — Барсоград готов в течение суток выставить три тысячи ратников Таарош и ещё тысячу лёгкой конницей горцев. И не менее сотни рыцарей.

Этельдору это и так было известно, но Амони горел желанием действовать. Ему хотелось повелевать, а ещё более — сражаться. В свои четырнадцать он прочёл немало книг о прежних войнах и героических подвигах. И как же ему хотелось видеть себя в ряду обессмертивших своё имя героев! Фелициат Свет Империи, Вильгемир Ксэрти, он же Щитоносец, бесстрашный Ёрим де Пьюс и его внук Амэль Крепкое Топорище. Почему бы и Юному Барсу не встать среди них?

Вассалы поведали о численности своих войск. Больше всего конников было у Кервита Дорэана, меньше всех у Динайрэ. Эти сведения так же были давно и хорошо известны чародею, но созревший в его голове замысел требовал наглядности.

По требованию норинца слуги принесли подробную карту архэтства, украшенную цветастыми гербами и мордами чудовищ. От северных гор, называемых Морозной Грядой, тянулось множество рек, но крупнейшей из них была Найэх, Пёстрая, что сетью притоков связывала земли от Геана на западе до Линегаля на востоке. И на обоих берегах этой реки раскинулся город Мирьех, в герб которого и уткнулся палец Этельдора.

— Это сердце нашей торговли, энхэты, и наша самая уязвимая точка. Seliri и их хозяевам, видно, не с руки нападать на укреплённые замки, но тварям хочется чего-то посытнее, чем глодать кости деревень. Я уверен, что в скором времени они ударят именно сюда. Бить на опережение слишком опасно, поэтому нам необходимо занять оборону в городе.

— Но, мэйнир, — послышался хриплый голос доселе молчавшего Оснета Арнитена, могучего воина с жёстким и грубым лицом, — Мирьех толком не укреплён, какой нам толк лезть туда? Да и коннице там делать нечего. Вы говорите, бить первыми опасно? Так опасность — второе имя войны. Ударим же!

— Всему своё время, шехэт, — с мягкой улыбкой многообещающе протянул Этельдор. — Вы ведь все читали «Уроки войн», энхэты? Вам говорят о чём-нибудь слова молот и наковальня?

Глава 4. Дурман надежды

В тот вечер шёл проливной дождь. Фаир Дельрас Зерцих и его преданный оруженосец вынужденно укрылись под пологом, коротая время во внешнем дворике замка Бринадаль. Внутрь их не пустили. Как обронил начальник стражи: плохая примета принимать путников в такую погоду.

«По мне так, свинство это, а не плохая примета», — досадливо думал Зерцих, не решаясь высказаться вслух.

Немолодой уже рыцарь за свою жизнь успел повидать многих высокородных спесивцев, но Комэан Геррерт, пожалуй, переплюнул бы их всех. Однако фаир Дельрас был не из тех людей, кого можно сбить с намеченного пути, он твёрдо вознамерился выиграть турнир и получить надлежащую награду. Что потребовать с шехэта он ещё не решил, быть может, набитый керанием сундук или ещё лучше брачную ленту дочери какого-нибудь богатого ленника. Эти мечты грели душу и заставляли стойко переносить все выпадающие на его долю невзгоды, ну а в том, что он без труда сможет победить всех соискателей Чаши Зерцих даже не сомневался.

От рано ушедшего отца Дельрасу достались только меч и позорное родовое имя, происходящее от zerceh — обруганный. Всю юность он боролся с насмешками, отвечая обидчикам кулаками, а иной раз и клинком.

Как-то раз в их селение заехал странствующий рыцарь, подыскивающий ученика. А Зерцих в тот день опять схлестнулся с парой остряков и на глазах приезжего знатно отходил их отцовскими ножнами. Узнав, что мальчик сирота и потомок благородного рода, рыцарь предложил ему стать оруженосцем. В этом странник искал и собственную выгоду, ведь по законам Санреса, обучив мальчишку, тот мог получит хорошую награду из рук архэта. Дельрас согласился без раздумий.

Ратное дело всегда давалось Зерциху хорошо. Освоившись с основами воинской премудрости, он не раз поколачивал на учебных поединках наставника. А позже уже как опоясанный рыцарь сражался на конном турнире по случаю женитьбы орхэта Ниаля. В заключительной схватке он вышиб из седла зрительского любимца, за что был награждён венцом победителя и полным кошелём керов, которые успешно потратил на дурман и распутниц.

Такая жизнь пришлась по вкусу рыцарю, и следующие несколько лет он путешествовал по империи, участвуя во всех возможных воинских состязаниях. Конечно, случались и неудачи, но достаточно редко, чтобы отвратить фаира Дельраса от столь выгодного дела. Будь он чуть скромнее и дальновидней, то смог бы гораздо лучше устроить свою судьбу. А так, пройдя уже рубеж сорокалетия, он владел лишь деревенькой в два десятка хижин, да парой хороших коней, а ведь хотелось гораздо большего!

Считается, что мудрость приходит с годами. В случае с фаиром Дельрасом поговорка полностью оправдала себя, он уже не был тем юным прожигателем жизни, с одинаковой лёгкостью зарабатывающим и тратящим деньги. Принеся вассальную клятву, Зерцих остепенился, но всё равно возможность лёгкого заработка на турнире манила его. Рыцарь знал, победив, он грамотно распорядится выигрышем. Конечно, лучше самому было бы сразиться против Защитника Чаши, но как ленник шехэта сделать он этого не мог.

— Фаир, смотрите, — от раздумий его оторвал голос оруженосца, проследив за рукой паренька, Зерцих увидел поднимающегося по склону человека в бирюзовом плаще, тот шёл, не сгибаясь под хлещущими струями ливня, и вёл за собою крепкого боевого конька.

«Кто он такой? Соискатель Чаши или…»

— Жером, сбегай-ка спроси у него зачем пожаловал? — приказал он каэсмиру. С неохотой выбравшись из-под уютного полога, парнишка поковылял навстречу путнику.

— Фаир! Фаир! — окликнул он чужака, но тот либо не услышал, либо намеренно не обратил внимания.

Оруженосец вернулся ни с чем, а незнакомец сам вскоре оказался во внешнем дворе. Зайдя под полог, он привязал коня рядом с вороным скакуном фаира Дельраса и мулом каэсмира.

— Приветствую вас, фаир, — вежливо обратился к нему Зерцих, по доспехам путника сразу смекнувший, что перед ним рыцарь.

— Взаимно, вы прибыли на турнир? — скинув с головы промокший капюшон, спросил тот. Прежде чем ответить фаир Дельрас внимательно рассмотрел возможного противника: незнакомец оказался совсем ещё юношей, при этом высоким и осанистым, с тёмными по-рыцарски стриженными волосами и резкими чертами лица, делающими его не по годам суровым.

— Совершенно верно, и вы, я вижу, тоже, — он бросил весьма красноречивый взгляд на обтянутую кожей рукоять меча. — Что же, пожелаем друг другу удачи, и пусть Его Милость выберет достойнейшего.

— У меня есть идея получше, — небрежно заметил неизвестный, скрестив руки на груди.

— И какая же?

— Поединок. Незачем утруждать шехэта столь сложным выбором, решим всё здесь между нами.

«Ого! А малый-то не промах!» — усмехнувшись, подумал фаир Дельрас.

— Неужто прямо сейчас? Фаир, вы только поглядите какой ливень, и холодно, аж зубы сводит! Давайте-ка лучше дождёмся, когда нас впустят в проклятый замок, перекусим, погреемся у очага, ну а завтра…

— Нет, я вызываю вас сейчас, — голос рыцаря остался по-прежнему тих, но теперь в нём лязгал металл.

— К чему такая спешка?

— Разве не ясно? Дабы проигравший мог избежать позора. Если сразимся прямо сейчас, взяв в свидетели лишь дождь, то поражение не обесславит ни вас, ни меня.

«А ведь парнишка прав! Что я теряю? Подерусь — проучу наглеца, заодно и согреюсь…»

Они оба были в доспехах. Обычай велел соискателю подняться до стен Бринадаля в броне, чтобы доказать шехэту свою выносливость. Ожидая утра, Дельрас успел отдохнуть, а вот дерзкого юнца подъём должен был измотать.

— Вы меня убедили, я принимаю ваш вызов, фаир… — начал было Зерцих, но замолчал, вспомнив, что тот так и не представился.

— Обойдёмся без имён.

— Хорошо, тогда… По рыцарской чести!

— По рыцарской чести! — Его противник отступил назад, сбрасывая плащ и обнажая скромный юсфитовый меч.

Зерцих хмыкнул и подал знак Жерому, тот вложил в его руку узкий клинок из керания, именуемый «Победитель».

Однажды фаир Дельрас выступал на турнире в честь именин тонхэта Мейнкеля, где наградой был немаленький сундук, снизу доверху набитый керами. Победив, рыцарь по традиции пропил часть денег, а из остальных велел выковать меч. Взявшийся за работу кузнец создал превосходное оружие, на солнечном свете переливающееся всеми оттенками пурпура.

Этим драгоценным клинком фаир Дельрас немало сломал мечей и сокрушил доспехов. Вот и сейчас он кинулся на противника, надеясь выиграть поединок одним роковым ударом.

Мечи столкнулись с протяжным звоном, незнакомец отбил выпад и ответил своим, ловко избежав давления. Теперь уже Зерциху пришлось отступать.

Клинки вновь сошлись. Раз, другой, третий…

В руках менее умелого воина юсфит давно бы уступил керанию, но этот, несмотря на молодость, оказался действительно искусным мечником. Быстро оценив оружие противника, незнакомец намеренно избегал жёстких смычек, уклонялся и рубил сам. Увы, дешёвый клинок раз за разом соскальзывал, бессильный пробить нагрудник. А Зерцих уже дважды рассёк ему кольчугу, едва не прорубив поддоспешник.

Всё это время оруженосец Жером наблюдал за боем со смесью страха и восхищения. Предусмотрительно держась от рыцарей на расстоянии, он размышлял:

«Судьба-насмешница! Какой бой! Им бы на турнир императорский! А они… эх, кто этих фаиров разберёт?! Рубятся по колено в грязи, дождь в свидетели призывают…»

Каэсмир обязан всегда быть на стороне своего господина — так гласило одно из правил свода «Xert asi Ramet», но Жером по непонятной причине желал, чтобы в поединке победил незнакомец. Быть может, желая стать рыцарем, он видел себя в будущем именно таким: бесстрашным, уверенным и великодушным.

А между тем события набирали ход, удача внезапно отвернулась от молодого рыцаря и тот, поскользнувшись на грязной жиже, пропустил удар — треснул защищавший шею металлический ворот. И лишь чудом незнакомец смог ускользнуть от смертельного выпада.

Фаир Дельрас отступил, размахиваясь. Юноша отбил удар в последний миг и его клинок с жалобным стоном переломился.

«Конец!..» — пронеслась страшная мысль в голове затаившего дыхание оруженосца.

Лицо Зерциха озарилось торжествующим оскалом, но незнакомец резко подался в сторону, вонзая обломок меча ровно в то место, где поножи сходились с набедренником. Фаир Дельрас рухнул, огласив двор полным боли криком, потонувшим в грянувшем раскате грома. Закусив губу, он попробовал подняться, но не смог и снова повалился в слякоть. Драгоценный клинок выпал из его руки, быстротекущая кровь смешалась с грязью и дождевой водой.

— Пощады… — взмолился Зерцих, глядя на возвышающегося над ним рыцаря, а тот лишь вытащил из раны и отбросил в сторону ставший бесполезным юсфитовый клинок и, подняв керановый меч, прошёл мимо проигравшего.

— Забирай наставника и уходи. В селении есть жрец-целитель. Поспеши, — посоветовал он оруженосцу, примеряя к ножнам трофейный клинок.

В неуклюжей спешке освободив раненого от доспехов, каэсмир с трудом поднял его и потащил к лошади, фаир Дельрас стонал и громко бранился. Сидеть на коне раненый рыцарь не мог, поэтому Жером осторожно положил наставника поперёк седла, и отправился прочь от замка, ведя скакуна за уздечку.

За окном стучал дождь, а в камине уютно потрескивали дрова, шехэт Геррерт покачивался в резном кресле, устало прикрыв веки. Перед глазами Комэана то и дело всплывали какие-то неясные образы, иногда он различал в них события прошлого, но как назло они тут же исчезали со страниц памяти, уступая место другим. Ему казалось, что он слышит сквозь сон мелодичный перезвон керановых монет, тихий смех женщины, которую когда-то любил, вдыхает вновь её лавандовый запах… Однако обрётшее приятный смысл сновидение оказалось прервано настойчивым стуком в дверь.

— Кто там ещё? — недовольно пробурчал разбуженный шехэт, открывая глаза.

— Ваша Милость, там рыцарь… — прозвучал ему в ответ из-за двери всполошённый голос слуги.

— Я же не велел пускать! Хотите, чтобы удача от меня окончательно отвернулась?!

Дверь резко распахнулась, впустив в комнату воина в рассечённой кольчуге и с мечом в руке. Комэан испуганно ахнул, а тот, опустившись на одно колено, положил клинок у ног шехэта и торжественно произнёс:

— Вам не нужно искать Рыцаря Чаши, отец, он перед вами!

— Шейрон… — прошептал хозяин замка, подумав мимолётно, что ему всё это снится, привычным усилием воли он попытался проснуться, но тщетно: преклонивший колено рыцарь никуда не исчезал.

Затянулось молчание, отец и сын просто смотрели друг на друга и неизвестно о чём думал каждый из них в этот миг. Наконец Шейрон поднялся, оставив бывший меч Зерциха лежать у подножья кресла.

— Отец, помнится, вы говорили, что я не вправе выбирать, так как, родившись Геррертом, уже определил свою судьбу. Но это не так, моя мечта исполнилась: сам архэт опоясал меня мечом и посвятил в рыцари, — полным гордости голосом произнёс он. — Я слышал о несчастии, случившемся с фаиром Орином, мне очень жаль, он действительно был великим воином. Но если бы вы позволили, я уверен, что смог бы заменить его.

— Уверен?! — неожиданно вскричал шехэт. — Ты сбежал, наплевав мне в душу! В наглости своей отринул и смешал с грязью всё, что было для меня ценно, а теперь думаешь, что я прощу тебя?!

— Я и не был намерен просить прощения, хочу лишь позволения сразиться за вас на турнире Алмазной Чаши.

—Поздно, Защитником станет мой ленник, фаир Дельрас Зерцих.

— Нет, не станет, он отказался, — спокойно сообщил Шейрон, и не без самодовольства хмыкнул, наблюдая за тем, как удивлённо вытянулось лицо отца. — И подарил мне, кстати, этот замечательный меч.

— Что… что ты с ним сделал?!

— Простите, но по закону рыцарской чести, я не могу вам об этом рассказать. Так вы позволите мне быть Защитником?

— О чём ты говоришь?! Ты поступил как неблагодарный ублюдок, но всё же остаёшься моим сыном, и я не намерен ставить твою жизнь под угрозу.

— Вот как! — с упрёком воскликнул Шейрон. — Отец, с тех пор как я ушёл, вы не отправили мне ни одного письма, ни разу не спросились жив ли я вообще, и ещё смеете говорить что-то об угрозе для моей жизни!

— Всё хватит. Давай обойдёмся без взаимных упрёков, мы были в ссоре, хотели друг от друга того, что не могли дать. Справедливости ради, я тоже не видел от тебя писем. — Вот уже в третий раз за это время с Комэаном произошла разительная перемена: от удивления к ярости, а от неё к спокойствию и рассудительности.

— Значит, вы дозволяете?

— Я этого не говорил, но раз уж ты вернулся, мы можем всё спокойно обсудить, закрыв глаза на прошлые обиды, но в турнире ты участвовать не будешь.

— А кто если не я? Хабэрт мёртв, а Зерцих отказался.

— Есть ещё Карим Хмурый, я вполне мог бы пригласить на турнир его…

— …и опозориться на всю империю? В своём ли вы уме, отец?! Карим не рыцарь, он ксафит — собачье племя, жалкий кочевник, и его вы решили предпочесть мне?! Не бывать этому!

Откликом ему было молчание и полный осуждения взгляд серых глаз, однако Шейрон остался непоколебимо твёрд в своих убеждениях, и ответил не менее пронзительным взором. Несколько мгновений длилось это немое противостояние. Наконец Комэан, опустив голову, тихо проговорил:

—Ты никогда не ценил того, что было важно для меня. Пусть, это твоя собственная жизнь. Я был глуп, думая, будто хоть что-то изменилось. Ты остался таким, как был, быть может, даже стал наглее. Но ты моя кровь, Шейрон. Я знаю, как недоверие ранит тебе сердце, так что… сохрани для меня Чашу.

— Я не подведу вас, отец, не подведу!

***

Когда-то давно на восточном берегу реки Пёстрая находилось обычное рыбачье поселение, где мирные люди добывали пропитание честным трудом, особо не задумываясь о том, что творится вокруг. Пока однажды правящий этими землями архэт де Пьюс не решил связать торговые сети Амонии новым узлом. По его приказу на месте деревушки построили город, названный Мирьех, что на Языке Богов означает «Выгодный». И к радости архэта тот название оправдал. С тех пор прошло чуть меньше двух веков, а речная торговля не переставала пополнять амонийскую казну.

Город не мог похвастаться размерами или чудесами архитектуры, ибо всё в нём подчинялось закону выгоды. Раскинувший по обоим берегам реки Найэх, или Пёстрой, он с каждым годом всё более обрастал предместьями. Торговцев Мирьех манил, словно свеча мотыльков, однако в нём почти нельзя было встретить благородных, ибо сложившиеся условности жизни были пригодны лишь для тех, кто не боялся испачкать руки и обладал достаточным умом, чтобы не кончить жизнь пьянчугой-речником или портовой шлюхой.

И сегодня в этот город через западные ворота входило войско архэта. Юный Амони, верхом на сером в яблоках жеребчике по прозвищу Неустрашимый, возглавлял рыцарей и конную гвардию. Сотня отборных бойцов в шлемах с горностаевой опушкой торжественно сжимала рукояти мечей, готовясь пустить их в бой по первому слову. Предводитель стражи нёс архэтский стяг, с бурого полотнища которого скалился ретивый снежный барс. Фаиры-сотники поднимали собственные знамёна, надеясь обессмертить их в будущем сражении.

За кавалерией маршевым шагом двигался трёхтысячный отряд пехоты Таарош — опоры престола де Пьюсов. Юсфитовые шлемы-полумаски, кольчуги поверх одинаковых бурых кафтанов, круглые щиты с крепящимися к ним метательными копьями и, конечно же, знаменитые таа, амонийские секиры. Эти воины неблагородных кровей снабжались из казны и оружейных архэта, взамен чего платили ему отвагой и верностью. Чеканя шаг, секироносцы грозно выкрикивали слова Барсовой Песни, древнего боевого гимна.

Таа сорга Аман!

Аман, хардо вай!..*

*Секира служит Барсу!

Барс, веди вперёд!

Следом вновь ехали верховые, но то была не славная конница высокородных фаиров, а низкорослые узкоглазые всадники горских племён. Эти странные люди, плохо говорящие на языке Востока, были едва ли не самыми преданными ратниками северных архэтов, ведь несмотря на все усилия жрецов Каинен, они по-прежнему верили, что в де Пьюсах воплощаются духи Великих Гор. А как иначе? Разве могли тогда простые смертные победить и подчинить их племенных вождей? Эта дикарская вера не раз выручала архэтов, когда приходилось напоминать о долге заартачившимся вассалам. Никто из энхэтов Амонии не хотел столкнуться с отчаянными налётчиками, чьи лица покрыты ритуальными шрамами, а стрелы всегда находят цель.

За войском архэта своих людей вёл старший по титулу и младший по возрасту среди вассалов Джайхар Дорр. Его рыцари похвалялись прекрасными доспехами и новым дорогим оружием, в то время как простым воинам оставалась старь и ржавь.

Замыкали шествия отряды шехэтов Динайрэ и Арнитена. Фаиры первого носили на шлемах орлиные перья, а витязи второго — зелёные плащи в память о роианских корнях своего господина.

Горожане встречали воинов смесью ликования и страха. Мрачные слухи уже расползлись по Мирьеху чёрными змеями, и пока в одной части города люди в любопытстве наполняли улицы, в другой они стремились к мостам и переправам. Говорили, что враг уже разорил все земли к востоку от города, что скоро кошмарные твари появятся здесь, и эти вести заставляли жителей в спешке собирать свой скарб.

Тревога одолевала и самых зажиточных горожан, но искусники торговли привыкли мыслить разумно и не торопиться в решениях. В первую очередь градоначальник и торговое Братство Семидесяти устроили для благородных гостей богатый пир. Столы, поставленные как во дворе, так и на первом ярусе ратуши были щедро устланы яствами, знатным гостям и их свите предлагались истинно мирьехские разносолы: копчёные угри, сваренные с уксусом раки, водоросли с тмином и перцем, а также бессчётное множество блюд из речной рыбы. Ради такого случая вскрыли бочки с морозным хлэдом, и тут же пирующие принялись поднимать чаши за здоровье Его Светлости. Потом последовали здравицы в честь императора и императрицы, а также их детей, не забыли почтить парой кружек и Каинен Светоносного — повелителя Небесных Чертогов.

Увы, но юный наследник архэта не мог разделить трапезу с верными воинами, ему и Этельдору предстояла встреча с самым влиятельным человеком города, который, как ни странно, не имел никакого отношения к торговле. Ибо там, где крутятся большие деньги, извечно процветают и тёмные дела, а значит всегда найдётся работа для блюстителей Ордена Рассвета — жрецов-воинов, носящих латы поверх укороченных ряс.

Блюститель Небесной Справедливости, заклинатель Света Пятого Риода, управитель северного Луча и мирьехской обители, вэнир Бэрраар принял чародея и наследника в главном зале своего храма-крепости. Носитель столь звучного титула оказался стройным мужчиной средних лет, с самой обыкновенной для аннеэфи внешностью: серо-голубые глаза, соломенные волосы, светлая кожа. Только вот глаза его горели жёстким нездешним огнём, волосы по-жречески опускались до плеч, а кожу лица уродовал шрам, явно оставленный ударом ножа. Одеждой ему служила алая эшета, подобная той, что носили старшие жрецы, но с более короткими полами. В ножнах покоился меч с алмазным навершием.

— Ваша Светлость, мэйнир Этельдор, — проговорил он приятным грудным голосом и, коротко поклонившись, представился сам. — Вам известен мой долг. И моя клятва. В грядущем сражении именно Орден примет на себя труднейшие задачи. Не сомневайтесь в моей помощи, ибо битва ваша угодна Каинен. Однако ответьте мне, как ответили бы самому Богу, почему именно здесь?

Амони молчал, он всегда робел пред жрецами, чья власть казалась ему более ощутимой, чем собственная. Заговорил Этельдор:

— Вам, вэнир, этот враг, я уверен, известен лучше, чем мне. Вы знаете, что с Seliri и жрецами Раукар нельзя сходиться в открытом бою. Жестокость и подлость — лучшие союзники им в полевой битве. Они не признают ни воинского строя, ни благородных правил боя. Выводить против них войско — значит потворствовать резне. Мы с вами это знаем. И они знают. Колдуны не зря не спешат нападать, ждут пока мы сделаем первый шаг, но если этого не произойдёт, пойдут сами, туда, где оборона слабее всего. В Мирьех.

— Слабее? — жрец-воин недоверчиво приподнял бровь, оглаживая рукоять меча. — Здесь есть мы, северный Луч.

— Да, но нет крепких стен и обученного войска. Стражники и ополченцы не годятся для схватки с Seliri, а вас… вас мало, слишком мало. Именно поэтому мы пришли на помощь.

— Хм, звучит склонно. Однако! Я видел знамёна Динайрэ, Дорра и Арнитена. Но где остальные? Неужели прочие вассалы решили избежать схватки? Отсидеться по замкам? Это похоже на Фисса, но не Дорэана.

— Не стоит предаваться волнениям, вэнир, — всё-таки решил вставить слово Амони, и голос его не дрогнул. Юноше хорошо был известен замысел Этельдора, и он спешил поделиться им с блюстителем Каинен. — Войско шехэтов ниже по течению Пёстрой переправилось на другой берег. В их отрядах только конные, поэтому, когда враг пойдёт на Мирьех, они обрушатся на него с тыла. А если жрецы Раукар натравят своих тварей на Аунцэх, то Фисс и Дорэан также придут на выручку ксэхэту Эфмэ. В общем, эти силы — наш кинжал, нацеленный в спину противника.

— Они — молот, а мы — наковальня? — губы блюстителя сложились в усмешке, из-за чего шрам на щеке ещё уродливее искривился. — Я тоже читал «Уроки войн». Задумка хорошая, но больно простая. Думаете, эта хитрость им неизвестна? И они так просто подставятся под удар?

— Тёмных жрецов немного, вэнир, — уверенно проговорил Этельдор, снова придя на выручку Амони, — а управлять целым войском тварей непросто. Им так или иначе придётся держаться единой толпой.

— А если они сперва нападут на ваших конников?

— Тогда те без боя отступят к переправе или в Аунцэх.

— Без боя? — голос жреца-воина сквозил недоверием. — А как же рыцарская гордость, или, как они любят говорить, честь саррош?

— Поверьте, вэнир, энхэты Амонии верны долгу перед империей, так же, как и вы. И бессмысленная гибель — это не самый лучший способ доказать свою верность. Они ударят по врагу, когда придёт время, уверяю, и отступят, если потребуется.

— Я поверю. Но вы говорите, что жрецов немного? А Seliri не нужны ни отдых, ни вода, ни пища. Что если они останутся ждать? Что если не нападут вовсе?

— Тем лучше. Время на нашей стороне. Я уже написал князю Вейну, в Норине скоро займутся поисками Костра. Если твари останутся на месте, мы соберёмся с силами, окружим и раздавим их. Нас больше и с нами Светлый Бог. Litu Kainen`eme!

— Litu Kainen`eme! — повторил Бэрраар, приложив руку к сердцу. Казалось, он был готов со всем согласиться и признать главенство чародея в обороне Мирьеха, но ещё какая-то резкая неприятная мысль мелькнула в его глазах. — Мне хочется узнать ещё кое-что… зачем вы привели сюда этих узкоглазых дикарей? Горцы — безбожники!

— Как и я, — чародей позволил себе лёгкую улыбку, — однако против моего присутствия вы не возражаете. — Этельдор понимал, что уже проломил лёд недоверия Бэрраара, а это трескались последние льдинки, поэтому без опасения добавил. — А ещё они прекрасные лучники. Не думаю, что Каинен есть разница, чья стрела убивает его врага.

— Только норинец может рассуждать таким образом…

— И только норинец может спасти нас всех! — неожиданно вставил наследник, и тут же ужаснулся дерзости своей шутки.

— Ха! — блюститель вопреки ожиданиям посмотрел на де Пьюса со смесью одобрения и насмешки. — А как же Ваша Светлость? Я не говорю про меня и скромную рать Ордена. Но вы? Неужели не спасёте Мирьех и не низвергните демонов?

Юный Барс пытался найти нужные слова. Ему надоело противное чувство неуверенности, зудящее в груди, хотелось показать, что ему тоже есть, что сказать. И он сказал:

— Я разрешу ему сделать это от моего имени.

— И я сделаю, но… только если вы поможете мне.

— Во имя Каинен! Конечно же, помогу. В конце концов император спросит за поражение с нас обоих, не так ли, мэйнир?

— Но ведь мы и не дадим императору повода задавать вопросы, не так ли, вэнир?

Чародей и жрец обменялись понимающими улыбками.

***

Засыпающий город готовился к обороне: повсюду слышался стук плотницких топоров, зычный рёв десятников, лязг оружия упражняющихся рыцарей, и свист стрел, пронзающих мишени.

Жители большей частью покинули восточную часть города, переправившись через Найэх на западный берег. Остались только жрецы мирьехского храма, блюстители, отряды стражников и несколько сотен храбрецов-ополченцев из числа горожан.

В эту ночь будущий архэт Амонии никак не мог заснуть, стоило ему сомкнуть веки, как в воображении всплывали чудовищные безумные образы. Seliri чёрными тенями налетали со всех сторон, рвали, терзали, убивали его раз за разом. Он пытался сказать себе, что это лишь сон, но понимал, что вскоре тот станет действительностью и осознание сковывало его морозными кольцами страха. Он боялся до дрожи в коленях и хладного пота, но даже себе стыдился признаться.

«Барс не должен ведать страха!» — с мальчишеским задором восклицал Амони, пытаясь жаром отваги растопить сковавший его лёд, но тщетны были эти усилия, желанное забвение всё не приходило.

Прежде юноше доводилось испытывать робость лишь перед одним человеком — собственной матерью. Она всегда с самого детства была холодна и излишне строга с ним, не давая и искорки любви. Амони тянулся к ней, но мать всё больше отдалялась. Счастливым его детство сделали отец и Этельдор, но никак не она, Асоль Мерце.

Юный Барс даже не подозревал сколь глубокий раскол в сердечном союзе родителей сотворил он, появившись на свет. Лоэмар де Пьюс женился рано, избрав спутницей сестру равновластного ему шохейского архэта. Асоль с неохотой покидала цветущие земли юга, отправляясь в обитель снегов и морозов. Впрочем, молодому де Пьюсу всё же удалось очаровать её северной статью и повадками хищника.

Лоэмар желал многодетной и крепкой семьи, полагая, что соединённая кровь двух лучших родов империи оставит воистину прекрасное наследие. Но уже первые роды дались южанке необычайно тяжко: промучившись больше суток, она исторгла на свет хилого слабо кричащего младенца, меньше всего напоминающего барсово семя. Жрецы, лечившие роженицу, объявили, что ребёнок выживет, но чрево Асоль никогда более не зачнёт.

Архэт Амонии не желал с этим мириться, он с тщанием безумца принялся искать способ вернуть прекрасной, но надломленной жене дар деторождения. И коль не помогали чары служителей Светоносного, Лоэмар вознамерился просить помощи у тайной науки. Он обратился к Вейну Бессмертному, князю соседнего Норина, и тот прислал ко двору де Пьюса лучшего из эсэдиров Страны Звёзд, Этельдора.

Увы, но норинцу не удалось ничем помочь несчастной, зато он сумел истово увлечь архэта премудростями Yuse en Esedo — Науки Преображения. Лоэмар с головой окунулся в эсэдо, позабыв и о архэтстве, и о жене. Новая стезя увлекла его неразгаданными тайнами.

Асоль же страдала от несправедливости: оставленная мужем в холодном ненавистном краю, так далеко от утех и празднеств Сердцеграда; с ребёнком на руках, чьи синие глаза столь отвратительно походили на отцовские.

Когда погиб Лоэмар, она не пролила ни слезинки, а первым же указом повелела сделать в архэтском замке отдельные покои. В этом новом чертоге Асоль всё обустроила по-шохейски, создав в ледяном сердце Барсограда крохотный уголок южной роскоши и неги. Она назвала его Ланаксэт — Маленькое Счастье, и поселилась там навсегда. В его стенах бывшая архэтиня Мерце вкушала пряные и острые кушанья, возлежала на мягких коврах, вдыхала чудесный дурман и играла с павлинами. Ей прислуживали лишь смуглые черновласые лакеи, привезённые из Сердцеграда взамен слуг-северян Лоэмара.

Тяжёлые роды и бесчисленные ссоры с мужем лишили Асоль былой красоты, но несмотря на это находилось немало льстецов, готовых воспевать её божественную прелесть. Вдова Барса окружала себя художниками, певцами и поэтами, едва ли не с каждым из них разделяя перину. Она забавлялась с любовниками, то одаривая их с необычайной щедростью, то веля выгнать взашей после малейшей провинности.

Народу Амонии объявили, что Асоль больна: слегла, не выдержав известия об отравлении любимого супруга. Однако слухи жирными червями во все стороны расползались от замка. И вот уже через год после гибели архэта вся Амония недобрым словом поминала его развратную вдову.

Перед отправлением в Мирьех чародей повелел Амони навестить Ланаксэт, надеясь, что юный де Пьюс поумерит воинский пыл. Но норинец недооценил наследника, скрепя сердце, тот отправился просить благословения у женщины, когда-то давшей ему жизнь.

Высокие двери Ланаксэт украшало резное изображение павлина — геральдического знака Мерце. Впечатляющий хвост птицы радовал глаз узорами из цветного стекла. Изнутри доносились отзвуки лиры, смех, голоса. Пахло элинмой — цветком сновидений.

Амони постучал, однако ничего не произошло. Чувствуя, как тревожно замирает сердце, он ударил в дверь ещё несколько раз. Наконец та приоткрылась: на пороге, позёвывая, стоял кудрявый шохеец в широких штанах и цветастой безрукавке на голое тело, видимо, один из прислужников.

— Ну и чего барабаним? — неприязненно спросил он, по-южному растягивая гласные. — Её Светлость не велели беспокоить.

Возмущение, захватившее Амони, оказалось столь сильно, что несколько мгновений он не мог выговорить и слова, сделавшись только ещё бледнее обычного. Наследник впервые столкнулся с подобной вопиющей непочтительностью. Впрочем, слуга мог просто не знать будущего архэта в лицо, тем более к дорогим нарядам тот страсти никогда не испытывал, одеваясь подобно обычному рыцарю.

— Я Амони де Пьюс, сын архэта Лоэмара и твоей госпожи Асоль Мерце. Я требую немедленно пропустить меня к Её Светлости! — с предельной чёткостью проговорил Юный Барс, предвкушая, как вгонит лакея в смятение перед высоким титулом. Но наглый прислужник даже не изменился в лице, ещё раз зевнув, он молча скрылся, оставив дверь приоткрытой.

Амони вбежал следом, пылая праведным гневом, однако лишь его нога переступила порог Ланаксэт, и вся ярость и задор мгновенно исчезли, оставив место лишь полузабытому детскому страху.

Главный зал Маленькой Радости с первых мгновений поражал несвойственным северу утончённым великолепием. Там царили жара, музыка и дурман. Полы застилали узорчатые ковры, каждый стоимостью не меньше ста керов. Вдоль стен и по потолку тянулись лозы невиданных в Амонии растений, многие из них цвели и роняли белые лепестки в прозрачную воду.

Люди севера предпочитали омываться в бане, а тёплой порой в реке, но и этот обычай пришёлся Асоль не по сердцу. А потому посередь главного зала расположилась исходящая паром купальня, обложенная мраморной плиткой с разноцветной мозаикой.

Наследник не знал во сколько обошлось всё это убранство, зато Этельдор однажды рассказал, что по завещанию Лоэмара на ежемесячное содержание вдовушки казна выделяет пятьсот керановых монет. Услышав это, Амони лишь охнул: по традиции наследник обязывался развлекать вассалов и народ охотой, пирами да турнирами, но даже самые роскошные из его празднеств едва ли превышали эту сумму. Более того Асоль могла и не уложится, и тогда бывшая лаир Мерце без зазрения совести продавала подаренные Лоэмаром ценности. А однажды и вовсе велела подкупленному слуге снести на рынок Пряжку Ёрима — родовое украшение де Пьюсов. Чародею пришлось выкупать регалию по тройной цене.

Ворвавшись в Ланаксэт, Амони застал мать едва закончившей омовение. Асоль, прикрытая полотенцем нежно-розового шёлка, возлежала на мягкой софе, а две полуобнажённые служанки ухаживали за ней. Одна умащивала волосы шохейскими благовониями, вплетала в них цветы, а вторая старательно разминала вдове ступни ног. Рядом расположился и чернобровый красавец-музыкант, играющий на лире печальную мелодию.

— Атуш, — наследник смущённо обратился к матери, стараясь смотреть себе под ноги. Он так и не избавился от детской привычки называть её матушкой на сар-гарра — древнем языке севера.

Асоль лениво подняла голову, на долю мгновения в её взгляде мелькнуло удивление, но тут же сменилось безразличием. Она даже не приказала слугам остановиться, лишь едва приподнялась на локте.

— Что тебе нужно? Я ведь просила не заходить в Ланаксэт, — проговорила вдова чудесным глубоким голосом, который когда-то так завораживал архэта Лоэмара. — И не называй меня так.

— Я… — начал и юный де Пьюс и осёкся, прежняя робость вновь ледовитым ядом проникла в его кровь, и Юному Барсу как маленькому котёнку захотелось бежать, забиться под кровать или за печь, лишь бы не терпеть этого холодного жестокого взгляда. — Мэйнир Этельдор велел… просить благословления, ат… матушка. На архэтство напали… Seliri — тёмные создания Раукар! Я поведу войска против них…

— Seliri?! — бесцеремонно вклинился в его речь певец, оборвав игру на высокой плачущей ноте. — Я знаю чудную балладу о Seliri. О прекраснейшая, позволь я исполню её!

— Позволю, как только мы останемся одни, — ласково ответила Асоль, а затем вновь обратилась к сыну. — Так что ты хочешь от меня?

— Благословления на битву, мату…

— Благословляю. Ступай! — без всяких чувств отрезала она, вновь опускаясь на софу. Амони, неуверенно переступив с ноги на ноги, отправился прочь провожаемый насмешливыми взглядами прислуги.

И вот спустя три ночи в Мирьехе он не мог заснуть, обуреваемый призрачными видениями.

«Началось, они уже берут приступом мой разум», — пронеслась досадная мысль в измученном сознании де Пьюса.

Амони протёр глаза и огляделся: он и Гельри ночевали в почётной гостевой спальне на верхнем ярусе ратуши, предоставленной им градоправителем, который заблаговременно покинул правобережье. Элизий по поручению наследника в Мирьех не поехал, а присоединился к отряду своего отца в качестве наблюдателя.

Безмятежный здоровяк Гельри всё ещё наслаждался блаженством и тишиной, нарушаемой лишь его собственным храпом. Решив не лишать его покоя, Амони тихой мышкой выскользнул за дверь, прихватив с собой кресало и свечу. Конечно, уже начало светать, но пройдёт ещё много времени, прежде чем окончательно рассеется ночная тьма.

Он брёл по пустым коридорам ратуши, и неясные тени метались по стенам, будто пытаясь скрыться от огня. Наследник особо не задумывался куда идёт, ему просто хотелось прогуляться, забыть о ночи и ужасах, что таятся под её покровом. Однако, когда он проходил мимо спальни Этельдора, то заметил, что дверь чуть приоткрыта.

«Неужто наставника тоже мучают кошмары?» — удивлённо подумал Амони и, забыв о вежливости, заглянул внутрь, ожидая увидеть регента борющимся с незримыми тварями мрака. Однако же чародей вовсе не выглядел мучеником, совсем наоборот, норинец казался приободрённым, а когда свет от свечи упал на его лицо, глаза чаровника блеснули маленькими огоньками.

— Доброе утро, Ваша Светлость.

— Вам, наверное, не спится, мэйнир?

— Вовсе нет, мальчик мой, — ответил Этельдор, переходя на более мягкий домашний тон. — Ночь уже позади, а день ещё не начался, самое время для меня и моих скромных изысканий. Я хочу кое-что вам показать, подойдите ближе.

— Что это, мэйнир? — спросил Амони, удивлённо рассматривая простенькую деревянную шкатулку.

— Смотрите, — он небрежным жестом откинул крышку и… Амони отшатнулся, ослеплённый неистово-прекрасным светом самоцветов: десятки сапфиров различных размеров и огранки мерцали в подрагивающем пламени свечи. — Это сокровище величайшей ценности. Связь этих камней с чарами так велика, что некоторые утверждают, что они и есть сами чары, только застывшие за века. В руках чародея они служат одновременно усилителем, проводником и хранилищем Ivey. Я потратил годы, чтобы собрать их, но вскоре мне придётся с ними расстаться.

— Вы собираетесь сами сражаться?

— Как не странно да, и они мне в этом очень помогут. Вам известно назначение посоха? При сотворении заклятия именно через него проходит Ivey. Для чародея посох — такое же оружие, как меч для воина. Значение имеет всё! Это и его размеры, и дерево, пошедшее на изготовку, но важнее всего — камень. Для заклинателя стихий подходят исключительно синие камни, и чем темней и насыщенней их оттенок, тем лучше. Дело в том, что обычно мы стараемся не тратить собственный Ivey камней, но слабозаряженные камни попросту не выдерживают некоторых заклятий. Зарядить камень снова чрезвычайно трудно, для этого потребны особые места и долгое время. И это притом, что Ivey vo Vean — Чары Стихий наименее требовательные из всех. Если я не стану поднимать бурю, извергать пламя или призывать молнию, то добрую службу мне сослужит и небольшой кусочек лазурита. Однако вскоре мне, боюсь, понадобится и то, и другое, и третье, так что только отборные сапфиры. Например, этот, — чародей вытащил из шкатулки камень размером с голубиное яйцо, — экий красавец, а? Посмотрите какой глубокий синий цвет, как норинское знамя.

— Погодите, мэйнир, а как вы собираетесь использовать его? Вы не говорили, что знаете боевые заклятья.

— Мне пятьдесят четыре года, Ваша Светлость. А любой норинец соответствующих дарований осваивает Четвёртый Риод ещё до тридцати. Князь Вейн учит нас, что наш дар — орудие созидания, но прежде этого необходимо постигнуть разрушение. Я, Ваша Светлость, заклинатель Пятого Риода, и, если будет нужно я обрушу на врага мощь всех четырёх стихий.

— Погодите, мэйнир, но разве стихий не пять? Вы же сами рассказывали…

— Да, вы правы, есть ещё и пятая, или объединяющая стихия, проявляющаяся в виде разрядов молний. Некоторые мыслители прошлого ошибочно относили её к ветру или огню, однако сейчас признано, что эта часть мироздания одинаково крепко связана со всеми остальными: рождается в воздухе, порождает пламя, усиливается в воде и гаснет в земле. Однако же следует помнить, что молнию может освоить лишь тот чародей, кто постиг все остальные стихии.

— Спасибо за разъяснение, мэйнир, — поблагодарил Амони, незаметно подавляя зевок, а тем временем Этельдор продолжал:

— Разведчики описывали Seliri созданиями из камня и льда. Хоть в Джааресе их не видели уже давно, но мудрецы прошлого оставили достаточно сведений. Запомните, у Seliri нет ничего кроме Asol en Sele — Сердца Тьмы. Через Костёр в наш мир попадает только крошечный чёрный кристалл, окружённый потоками тёмного Ivey, телом же демона становится всё, что окружает его: камни, песок, лёд и даже металл. Что из этого следует, Ваша Светлость?

— Э-э-э… ну я не…

— Что вода и земля не помогут нам в борьбе с ними, а значит, в грядущей битве против камня и льда я использую огонь и ветер. Один камень я вставлю в навершие посоха, другие два в браслет на левой руке, ещё несколько будут в закладке под кушаком, чтобы я мог быстро заменить их в пылу боя. Думаю, этого хватит, чтобы продержаться до прихода конницы. Мои чары обеспечат защиту и одновременно будут мощным оружием, Seliri нечего противопоставить этому. Тем более с нами будут и жрецы Светоносного, их чары, Ivey vo Lime, куда более затратны, но и камней у Храма и Ордена намного больше моего. Алмазы редки и дороги, но служители Каинен много накопили их за века. А ведь в древние времена все эти камни считались обычным украшением, сейчас в империи никому не придёт в голову использовать их просто для красоты.

Плохо другое, Ваша Светлость, если жрецы Раукар — действительно альхарцы, то у них нет недостатка ни в самоцветах, ни в боевых навыках. Признаюсь, что рубин и Ivey vo Sele — это не то оружие с каким бы я хотел столкнуться. Их чары чудовищны и разрушительны, притом подчас и для самих жрецов. Так вот, Амони… Амони? Ваша Светлость, да вы никак уснули! Нет, я, конечно, знал, что рассказчик из меня не лучший, но чтобы настолько?!

Глава 5. Алмазная Чаша

Настал заключительный день турнира. Всю предшествующую декаду многочисленные соискатели со всего Санреса состязались между собой за право биться с Рыцарем Чаши. Десять дней лязгали мечи, трещали копья, ржали лошади. Высокородные и состоятельные зрители наблюдали за боями с высоких скамей; торговцы, ленные рыцари и вольные граждане расположились теснее и ниже, но за ходом дела следили с не меньшим увлечением.

Каждый вечер в замке накрывали пиршественные столы, поражающие изобилием даже самых взыскательных гостей. Когда речь заходила о чести рода, шехэт Комэан не жалел средств. Он давно уже усвоил простую истину: в империи Алого Солнца слава — ценнейшее сокровище, перед которым меркнут и деньги, и дворцы, и драгоценности. Однако неоправданно глуп тот, кто, гоняясь за призраком, жертвует действительностью. Поэтому он и осуждал Шейрона, отбросившего всё мирское ради неоперившейся мечты.

«У каждого есть своё место, так издревле заведено, сынок. Ленный рыцарь не богат, а потому храбр. Лишь личным подвигом он может добиться чего-то в жизни, но даже самый отчаянный смельчак всегда делится почестями с господином. Таков обычай. Коль он присягнул мечом мне, то всякая его победа и моя победа тоже. А шехэт Геррерт ни с кем победами не делится, другие стяжают славу для него, за что получают милость и награду. Понимаешь? Неужели ты всё ещё хочешь власть обменять на присягу, сын мой?» — так говорил хозяин Бринадаля, но дерзкий отпрыск пропускал его слова мимо ушей.

С самого детства Шейрон хотел походить не на отца, а на беспутного Орина Хабэрта, чья заслуга состояла лишь в умении размахивать боевым топором. И вот годы спустя юный рыцарь занял место Защитника Чаши. Известие о смерти Хабэрта привлекло в Бринадаль многих искателей лёгкой наживы, но к десятому дню предварительных боёв соискателей осталось лишь трое. Им и предстояло скрестить оружие с измучившимся ожиданием Шейроном Геррертом.

По приказу шехэта ристалище устроили во внутреннем дворе замка: слуги заранее освободили пространство, установили скамьи и привели в надлежащее состояние площадку, открывающую с утёса отличный вид на Исамонд. Они потрудились на славу, придав обычно мрачному месту образ восторженно-праздничный. Этому помог и утончённый вкус столичного художника, нанятого Комэаном. Хотя турниры, которые шехэту доводилось проводить раньше, обставлялись много роскошнее. Например, в 321-ом году, когда шехэт распорядился выстроить огромную арену в виде чаши. Предварительные бои растянулись на месяц, а сами состязания длились пять дней и молодой ещё Орин Хабэрт верной секирой одержал победу в пятнадцати труднейших схватках, стяжав для себя и своего господина великую славу. Но, впрочем, и сегодняшний турнир тоже мог оправдать надежды шехэта, тем более, что часть расходов покрывалась вступительными взносами участников.

Недавно посвящённый в рыцари Шейрон не успел обзавестись собственным оруженосцем, поэтому подготовиться к первому бою ему помогал доверенный отцовский порученец Шарип, прослуживший в Бринадале более тридцати лет, тот разбирался во всём, что касалось угождения прихотям хозяев, даже в умениях каэсмира.

Испорченная в бою с Зерцихом кольчуга отправились в замковую кузню на перековку, а Геррерт получил в подарок от отца впечатляющие латы. Новая броня, хоть и сделанная из того же юсфита, по качеству и прочности намного превосходила прежнюю. Подарок оказался настолько хорош, что Шейрон вопреки ожиданиям принял его с искренней благодарностью, хотя возможно, таким образом он просто выражал признательность отцу за оказанное доверие.

«Это будет великий день! — думал молодой рыцарь, пока лакей помогал ему надеть поверх гамбизона кирасу. — Мой первый турнир, да ещё какой! Далеко не каждому рыцарю выпадает подобная честь, но я справлюсь. Точно справлюсь!»

Шарип выполнял работу скоро и ладно, намного быстрее, чем Геррерт в бытность оруженосцем. Тому требовалось не менее получаса, чтобы облачить фаира Бертила в доспехи, а чудесному лакею хватило и трети этого срока.

Закончив, слуга куда-то исчез. Через некоторое время он возвратился, неся в руках зеркало в богато украшенной раме. Геррерт, успевший немного освоиться, с любопытством вгляделся в отражение. Вид действительно открывался величественный: поножи, наручи, шлем — всё светилось торжественным блеском, ну а кирасу рыцаря украшала гравировка чаши, исполняющая одновременно роль родового герба и знака Защитника. Броня придала Шейрону уверенности, былые опасения рассеялись, словно утренний сон.

— Мой господин, вы великолепны! Сам Фелициат Свет Империи не сравнился бы с вами! — восторженно прошептал Шарип, а занятый самолюбованием Геррерт только рассеяно кивнул в ответ.

До начала первого поединка оставалось совсем немного, и рыцарь вновь ощутил волнение, к горлу подступил комок, по телу пробежали мурашки, но потом всё сменилось трепетом иного рода, подобным томлению влюблённого, ожидающего встречи. Он почувствовал, как закипает кровь и стучит бешено сердце, отсчитывая мгновения.

Запели трубы и загремели литавры, объявляя о начале турнира. Шейрон, сопровождаемый Шарипом, покинул оружейную и оказался в длинном коридоре, в конце которого виднелись подъёмные врата — выход на ристалище.

— Энхэты и лаири, приветствую вас от имени Его Милости шехэта Комэана Геррерта в замке Бринадаль на 33-ем турнире Алмазной Чаши! — музыка смолкла, и возникшую тишину заполнил звучный голос почтенного распорядителя. — И прежде, чем объявить о начале первого поединка, прошу всех почтить молитвою память фаира Орина Хабэрта.

И вновь тишина, а потом слабо различимый гул голосов, сперва тихий, но с каждым словом всё более отчётливый: «…at`em lindaih fey Erevid en Kero!*» Когда же молитва окончилась, глашатай вновь заговорил:

*«…его душа в Чертог Небес» — окончание поминальной молитвы.

— Единственный сын Его Милости, бесстрашный и могучий рыцарь, Защитник Чаши и орхэт Бринадаля, фаир Шейрон Геррерт!

Ворота поднялись. Геррерт, зажмурившись от яркого света, вышел на ристалище, где его приветствовали рукоплесканиями и криком. У юноши закружилась голова, он сделал несколько неуверенных шагов и остановился..

«Вот это да! — в изумлении подумал он, поднимая приветственно руку. — Они восхваляют меня, кричат моё имя!»

— Его первым противником станет — странствующий рыцарь, известный своими турнирными победами, а также благородством по отношению к противнику — фаир Бэли Жалостливый!

Шейрон выдохнул с облегчением: про этого рыцаря он слышал и не боялся встречи с ним. Тот был известен изматывающей тактикой боя, а также любовью к хитростям. Жалостливым его прозвали за то, что он, заставив противника упасть, всегда давал тому подняться.

«Кого-кого, а меня ему не свалить!» — самоуверенно подумал Геррерт, наблюдая за открывшимися с противоположной стороны воротами. Его первый соперник оказался худощавым черноусым человеком в кольчужном доспехе и круглом шлеме без забрала, сопровождаемый огромным оруженосцем с глуповатым выражением лица. Великан закрепил на запястье Жалостливого треугольный щит с личным гербом — падающей в море слезой, после чего вложил короткий меч тому в руку. В это время Шарип протянул Шейрону полуторник из юсфита, гораздо более подходящий к его телосложению, нежели трофейный керановый клинок.

Рыцари сошлись в середине площадки и обменялись поклонами, при этом Геррерт заметил, что его соперник не сводит глаз с наградной Чаши, радужно блистающей на невысоком постаменте.

— Сражайтесь и пусть победит сильнейший! — выкрикнул герольд.

Шейрон ударил первым, размашисто и резко, но лезвие его меча натолкнулось на вражеский щит. Жалостливый, ловко обогнув клинок Рыцаря Чаши, попытался подобраться с незащищённого бока.

Геррерт намеренно подпустил его на расстояние выпада, после чего подался вперёд, с силой толкнув противника в грудь. Тот отлетел на добрых три шага и, не удержав равновесия, повалился в песок. Зрители неистовствовали, хищными выкриками подстрекая Защитника Чаши добить упавшего, однако Шейрон удивил их всех: оставшись стоять на прежнем месте, он насмешливо и громко обратился к сопернику:

— Эй, ну что вы разлеглись?! Вставайте же, фаир Бэли… Жалкий!

Это подействовало — соискатель вскочил, глядя на Геррерта полными ярости глазами. Бросаться в бой теперь он не спешил, медленно обходя Рыцаря Чаши по кругу, надеясь обнаружить брешь в защите.

Пользуясь длиной меча, Шейрон держал врага на расстоянии, двигаясь в противоположную сторону, сжатый как пружина и готовый ответить ударом на удар.

Люди требовали зрелищ, им хотелось увидеть настоящую рыцарскую схватку, а не «танец плодородия», как метко выразился какой-то господин с третьей скамьи. Напряжение нарастало. Геррерт знал, ударив, он точно поразит противника, но не спешил, ему нравилось видеть неуверенность и страх в глазах врага, а тот всем своим видом оправдывал данное ему Защитником Чаши нелестное прозвание.

«Всё тянуть больше нельзя», — подумал Шейрон, но противник опередил его.

Грязно выругавшись, Бэли с гневным воплем ринулся вперёд. Геррерт упредил нападение встречным выпадом — его меч с хрустом вгрызся в щит и пробил насквозь. Соискатель, не растерявшись, быстро отцепил ремни: бесполезный щит остался торчать на мече Защитника Чащи, а взвившийся следом клинок врага чиркнул по шлему, оставив длинную царапину.

Рыцарь Чаши даже не попытался нанести ответный удар. Отпустив рукоять застрявшего меча, он схватил фаира Бэли за руку и, уповая лишь на телесное превосходство, ударил противника в лицо…

Зрители охнули, такого им видеть ещё не приходилось: несчастный Бэли повалился в пыль, роняя оружие. Песок забился соискателю в глаза, и он вслепую попытался отыскать потерянный клинок. Но Шейрон опередил его. Вытащив полуторник из щита, он приставил остриё к окровавленному лицу врага.

— Пощады… — взмолился Жалостливый, и Геррерт, насладившись мгновениями превосходства, отвёл меч в сторону. Подоспевший здоровяк-оруженосец помог униженному Бэли покинуть ристалище.

Герольд объявил перерыв, и пока слуги убирали площадку, а нанятые шехэтом шуты и музыканты развлекали зрителей, Шейрон готовился к следующему бою. Опьянение чувством победы уже начало проходить, но он всё равно безумно гордился собой.

Пока Шарип помогал ему разоблачиться, чтобы заменить пропотевшие одежды, в оружейную заглянул угрюмого вида жрец. Удостоверившись, что Геррерт не ранен, он вежливо откланялся.

— Вы произвели настоящий переполох, отец, должно быть, гордится вами, — щебетал обычно неразговорчивый слуга, обливая обнажённого по пояс рыцаря водой из бочки. — Уверен, что второй поединок вы завершите столь же блестяще.

— Надеюсь на это… Ай, холодно! Дай полотенце!

Шарип вновь помог ему облачиться в доспехи. Несмотря на прошедший поединок они по-прежнему выглядели, будто только скованные, единственным напоминанием о схватке осталась лишь царапина от клинка фаира Бэли на шлеме. Мелькнувшие в голове воспоминания заставили Геррерта улыбнуться и мысленно поблагодарить Светлого Бога за столь удачный первый бой, в котором он не только одержал убедительнейшую победу, но и заработал благосклонность зрителей. И хотя Шейрон не мог знать наверняка, кто станет его следующим противником, но пребывал в уверенности, что тот будет намного искусней, нежели Жалостливый.

Так и вышло, герольд объявил его: «Полноправный владетель титула и земель, один из величайших воителей имперского юга, шехэт Марвик Бесэ». К счастью, это имя оказалось Геррерту хорошо знакомо: Бесэ были исконными владельцами замка на острове Гвинра и давними соперниками Бринадаля. На их гербе стайка серых рыбок окружала окровавленный меч.

Сам Марвик показался Шейрону довольно забавным: невысокий и коренастый, с доверчивыми глазами и румянцем на полных щеках. Защитой ему служили чешуйчатые доспехи, называемые за пределами Санреса «рыбьими», а голову нового соискателя венчал шлем с гребнем, напоминающим плавник. Следом за ним семенил маленький оруженосец, тащивший длинный полуторник, судя по характерной внешности, паренёк и сам происходил из рода Бесэ.

«Кажется, у него был брат… вроде бы Арик… или Анрек…» — мимоходом подумал Геррерт, принимая из рук Шарипа верный меч и направляясь к середине площадки. И, прежде чем герольд прокричал: «Сражайтесь!» противники успели обменяться парой слов:

— О! Фаир Шейрон, вы бились отчаянно, словно сам Джахорд, Бог Войны, спустился в мир смертных. Но спешу вас предупредить, меня не сдвинуть и не сломать — я скала! — с гордостью в голосе и задорной искрой в синих глазах произнёс Марвик.

— В таком случае мне придётся стать Гвиндером Крушителем, — усмехнувшись, ответил Геррерт, чем немало удивил соискателя.

— Так вы знакомы с историей моего рода? Это неожиданно и… лестно!

Но их так хорошо начавшейся беседе помешал голос распорядителя, и соперники, поклонившись, начали поединок.

Мечи заплясали в руках. Марвик играючи, самым остриём, отвёл несколько ударов. Он и впрямь был хорош в обороне. Но так ли устойчив? Геррерт вновь обрушился на врага, вложив в меч не только умение, но и силу. Бесэ сдержал напор. Отбил засечный, за ним — выпад. Отступил на шаг. Вернулся. Ударил сам.

С тем же успехом Шейрон мог рубиться с камнем. Только тот не бил бы в ответ. И не навязывают своих правил. Теперь наступал Марвик: бил скупо и точно, без широких замахов и лишних движений. Наседал, теснил, давил противника.

«Он не Бэли, этот отдыха не даст!»

С огромным трудом Шейрону удалось прервать казавшийся бесконечным поток ударов, и вновь выбросить меч в отчаянном выпаде. Увы, лишь остриё звякнуло о нагрудник.

Клинки сходились вновь и вновь, юсфит, протяжно звеня, сталкивался с юсфитом. Соперники не желали уступить друг другу, в дело шли все премудрости рыцарской науки: выпады, финты, засечные и восходящие удары…

Геррерта захватил этот танец битвы, он не чувствовал ни усталости, ни веса клинка, полностью сосредоточившись на своём мече и мече Бесэ. Мелькали лезвия, лязгая по доспехам, сыпались искры и восторженно кричали зрители. И тут Марвик сделал то, чего от него никак не ожидали… он запел! Не прекращая орудовать клинком, шехэт затянул глубоким приятным голосом песню, слова которой показались Геррерту смутно знакомыми:

Вся жизнь — размен желаний неуёмных,

Безумный поиск суетных страстей!

Удар, удар, финт — бесполезно! Отход… а Марвик продолжает, как ни в чём не бывало:

Сраженье супротив мечей наёмных,

И бег от острых хищника когтей!

«Баллада о Бесстрашном, — вспомнил Шейрон, уклоняясь от очередного выпада, и подумал ещё. — А хорошо поёт… Всё равно! Я должен… его победить!»

Наследник Бринадаля осыпал противника градом ударов, но тот продолжал непоколебимо петь и отбиваться.

Будь хоть селянин, хоть купец…

Теперь слова звучали более отрывисто, и рыцарь делал после каждой строчки остановки, дополняя стихи баллады музыкой металла.

Иль на главе твой венец…

Геррерт исхитрился выполнить сложнейшую связку, метя в сочленение наплечника, однако в последний миг Бесэ удалось отвести меч Шейрона в сторону и дважды рубануть в ответ, пропев:

Попомни, за тобой придут!

И душу в Бездну заберут!

«Будь проклят этот гвинреец, он и весь его поганый род!» — пронеслась в голове Геррерта полная боли и ненависти мысль. А Марвик продолжил победный гимн, пропустив при этом два куплета:

Лишь только рыцарь страх не ведал,

Со смертью каждый день обедал!

С ней он ложился и вставал,

Её он в битве побеждал!

Защитник Чаши продолжал отступать, еле-еле отмахиваясь от ударов, а Бесэ, почувствовав слабину соперника, надвигался на Шейрона с пугающей неотвратимостью.

«Мне его не свалить! Время! Нужно показать себя… нанести рану… хотя бы одну!..».

Рыцарь Чаши замер и, приняв выпад на латную рукавицу, скользнул в сторону, нанося удар противнику под колено. Приём почти удался, однако Марвик с удивительной для своего грузного тела быстротой успел отскочить. И вновь зазвенели мечи, а шехэт Гвинры пробежался быстрым речитативом по припеву песни:

Презренье во взгляде,

Меч острый в руках!

Изящность в наряде,

И мощь в кулаках!

Увы, зрители не дождались окончания баллады, потому что Геррерту наконец удалось достать противника. После очередного обмена ударами, Марвик решил нанести круговой-подсечный по ногам Рыцаря Чаши. Тот, отпрыгнув в сторону, взмахнул мечом, почти не глядя и… заточенное лезвие рассекло ремешки и, пройдя вдоль скулы Бесэ, сбило шлем с его головы. В тот миг, когда соискатель отшатнулся, схватившись рукой за кровоточащее ухо, загремели барабаны, означая исход времени, отведённого на бой.

Герольд произнёс целую речь, восхваляющую доблесть и ратное умение сражавшихся рыцарей, а также отдельно добрым словом помянул музыкальный слух Марвика Бесэ. И, в конце концов, добавил, что победителем всё-таки нужно признать фаира Шейрона нанёсшего единственную в этом бою рану, тем более в самом конце поединка. Ни зрители, ни шехэт оспаривать решения не стали.

Геррерту предстало испытывать восторг, но вместо этого была только усталость, бой с Марвиком основательно его вымотал.

У подъёмной решётки Шейрона догнал брат-оруженосец Марвика, запыхавшийся юноша защебетал с восторженным блеском в глазах:

— Его Милость велел передать, что поединок был великолепным и вы лучший мечник из когда-либо вступавших с ним в бой. А также просил сообщить, что отныне в Бринадале всегда могут рассчитывать на помощь Гвинры.

— Скажи Его Милости… что он… хм… весьма милостив, — сквозь боль улыбнулся рыцарь удачной на его взгляд шутке, однако паренёк кивнул с серьёзным выражением лица и, низко поклонившись, удалился.

А Геррерт, наконец достигнув оружейной, рухнул на услужливо подставленный Шарипом стул, и еле удержался от болезненного стона. Так плохо ему ещё никогда не было, даже в тот злополучный день, когда его побили сверстники-оруженосцы, застав за кражей груш в саду их сюзерена. И хоть тогда Шейрону досталось даже сильнее, но сейчас боль усиливалась тяжестью доспехов. Воинственное опьянение спало и усталость мёртвой тяжестью обрушилась на его плечи.

Лакей быстро, как только мог, постарался избавить виконта от доспехов. Закончив, он кликнул жреца, тот появился незамедлительно, всё такой же угрюмый. Окинул взглядом синяки и ушибы и, не говоря ни слова, приступил к работе. Он снял с пояса небольшую склянку с каким-то маслом, откупорил пробку и по зале разнёсся дурманящий запах. В ответ на вопросительный взгляд рыцаря, жрец кратко пояснил:

— Это Mittir — Успокоитель. Он поможет моим чарам.

Геррерт кивнул, сделав вид, что понял, о чём говорит служитель Каинен, а тот принялся обрабатывать маслом следы ударов, тихо напевая молитву. Закончив, жрец замер на миг, пробуждая Ivey в крови.

— Vinte! — торжественно, отчётливо и ясно произнёс служитель, и его неприметно-серые глаза на мгновение засверкали алмазами. Ivey сорвался с кончиков пальцев, подобно волне устремился вперёд, и невесомой ярко-синей пыльцой осел на теле рыцаря. Его частицы стремительно таяли, унося боль и отметины боя. — Siet! — Остатки, внезапно закружившись в вихре, обратились солнечным огнём и в один миг исчезли, спалив довлевшую над виконтом усталость.

«Невероятно! Как вновь родился! Чудеса! Колдовство… Так вот как Хабэрт по три боя подряд выигрывал, я-то думал… А, в Бездну Хабэрта! Сегодня я Рыцарь Чаши, и сегодня я сражу последнего врага, будь он хоть самим Раукар!» — Заклинание придало Геррерту не только бодрости, но и добавило отваги, граничащей с безумием.

Вновь зазвучали трубы и литавры, создавая столь милый рыцарскому сердцу звук! И вновь предстал Шейрон перед ликующими зрителями, приветствовавшими его. И вновь заговорил герольд, объявляя очередного соискателя:

— Могучий воин из овеянных величием императорских земель, гроза кочевников пустыни, победитель злобного разбойника Равиля Песчаного Вихря — фаир Ярон Джарво из Роэлима, прозываемый Мотылёк!

Геррерт ухмыльнулся, его воображение уже нарисовало образ будущего противника, но когда тот появился на ристалище, у Шейрона вырвалось:

— Ничего себе Мотылёк!

Более неподходящее прозвище для этого человека сложно было придумать: Джарво оказался огромным звероподобным чудищем, лицо которого почти полностью скрывалось за косматой чёрной бородой, от рыцаря в нём было разве что родовое имя, да могучие доспехи, украшенные гравировкой в виде ночной бабочки. Как успел ещё отметить Геррерт: этот зверь обходился без каэсмира, своё оружие, здоровенную булаву, он тащил сам.

Если зрители и были изумлены, то только в первые мгновения, а потом со всех рядов понеслись насмешки и крики, подбадривающие доблестного фаира Шейрона завалить косматого шаяна. Сравнение оказало точным: Джарво походил как брат-близнец на какого-нибудь воина-жреца Бога Войны из далёкой Ирэрры.

«Так и сделаю!» — решил Геррерт, движимый безрассудной храбростью и, насвистывая тихонько балладу о Бесстрашном, направился к середине площадки.

Противники сошлись. Теперь они стояли так близко, что Геррерт даже мог ощущать запах недруга, от того тянуло кровью и сырой землёй.

«Занятно, если он победит, что сделает с выигрышем? Съест?»

Не успел ещё умолкнуть герольд, как Джарво ударил — быстро, яростно, беспощадно! Рыцарь Чаши лишь чудом успел ускользнуть, а Ярон уже замахивался вновь. Геррерт попытался упредить его выпадом, но вместо этого сам едва не нарвался на взметнувшуюся булаву.

«…и бег от острых хищника когтей! — пришла ему на ум строка из песни. — Нет, это не для меня! У него и щита нет! Проткнуть! Зарубить! Но как?!»

Никакого умения, никакого изящества, только грубая мощь! Удар, удар, ещё удар! И вот в один миг Шейрону удалось прервать эту бесконечную цепь, он, склонившись на правый бок, резко подался вперёд, рубя что есть силы, клинок его вгрызся в окованную металлом десницу Мотылька, но тот будто бы и не заметил. Не обращая внимания на льющуюся кровь, Ярон ткнул Геррерта булавой в нагрудник.

Отшатнувшись, орхэт Бринадаля успел выдернуть меч и снова рубанул, но удар был встречен юсфитовой рукоятью. Джарво с силой налег, показав в ухмылке крепкие желтоватые зубы, и сила его была так велика, что Геррерт почувствовал, как трещит и крошится лезвие верного меча. Он рванулся в сторону, смещая клинок, Ярон, лишившись опоры, завалился вперёд. Воспользовавшись мгновением, Шейрон нанёс удар, метя в открывшуюся шею противника, но каким-то невероятным образом Мотылёк успел распрямиться. Резкий взмах, и булава обрушилась на шлем Защитника.

Мысли, цвета, звуки — всё смешалось и исчезло, вытесненное неумолимым гулом. Геррерт, выронив меч, рухнул в песок, и последним, что он увидел, оказалась стоящая на постаменте Алмазная Чаша.

Интерлюдия I. Разожжённый вновь

Жертвы не сопротивлялись. Сознание их настолько поддалось дурману, что несчастные даже не замечали, что их ведут на заклание. Впрочем, несчастные ли? Жилистый покрытый шрамами мужчина с безжизненными рыбьими глазами и пышная зрелая женщина, носившая на теле следы прежнего разгула. Разбойник и шлюха. Обнаженные и приговорённые жрецами Тёмного Бога.

Девять служителей Раукар сошлись сегодня в норинских горах. Четверо вели мужчину, четверо — женщину, один же нёс плод их случайной и грешной страсти — невинное новорождённое дитя. Младенец кричал отчаянно и громко, но некому здесь было услышать его плач.

Альхарские изгнанники остановились. Каждый из них носил на голове бараний череп, а руки укрывал в латных перчатках из красного металла. Нагие по пояс тела их пестрели старыми шрамами, а на груди горели кровавые фаанэ. Девятеро молчали, как и их жертвы, даже ребёнок умолк, окончательно подавленный холодом, лишь ветер неистовствовал, завывая протяжно и тоскливо.

Жрецы образовали круг, а старший из них, когда-то носивший роскошные одежды и трапезничавший с альхарским султаном, вышел в середину, положив в снег утихшего младенца. Быстрыми движениями он начертил вокруг новорождённого равновеликий ромб — символ Раукар. Остальные служители, чувствуя, как закипает кровь, тотчас же приложили к сердцу левую руку, попутно сжимая правую в кулак. И колдовская мощь вырвалась на свободу, искрясь багрянцем и пурпуром. Ivey, словно оголодавший хищник набросился на грешников. Кожа жертв пошла кровавыми волдырями, начали рваться мышцы, и ошмётками отходить от сухо трескающихся костей. Наполненные бесконечной болью крики приговорённых превратились в хрипы, но вскоре стихли и они, когда тела осели безобразными грудами растворяющегося мяса. Две грешных души, лишившись плотских оков, устремились к начертанному ромбу, земная твердь раскололась, пропуская через разломы пламенное дыхание Бездны.

Ребёнок закричал в последний раз, когда огонь и Ivey обволокли его тело. Этой душе уже не предстояло возродиться ни в виде Seliri, ни в виде человека.

Кроваво-красное пламя яростно шипело, столбом вырываясь из ромбического зёва Костра. Девять жрецов нараспев читали слова древней молитвы, восхваляющей Тёмного Бога:

Iri cionore asi elmeore!

Litu Raukar!

Iri geanore asi fitore!

Litu Raukar!

Asi demi elmeeris!

Asi demi fiteris!

Saera, ari! *

Мы погибаем и возрождаемся!

Слава Раукар!

Мы желаем и получаем!

Слава Раукар!

И вы возродитесь!

И вы получите!

Свобода, братья!

И под их чудовищный хор из Костра появлялись не менее чудовищные существа. Сначала рождался лишь маленький чёрный кристалл, затем тонкая струйка пурпурной пыли, которая, кружась в багровом пламени, обрастала плотью, обращаясь уродливым порождением Бездны. А плоть та была камнем и льдом норинских гор.

И тёмный ритуал казался бесконечным, жрецы не ведали усталости, раз за разом выпевая заветные слова, а доселе заточённые в Хиаре души всё выходили через открывшийся проход.

Зловещая чужеродность Костра, словно подчёркивалась спокойным и величавым видом окрестностей: высились, пронзая лазурный купол неба, острозубые скалы Морозной Гряды, укутанные белоснежными шапками снега. А совсем недалеко проходила граница, отделяющая Амонию от норинского полуострова. Эти земли уже многие века не знали ни войны, ни смуты, пока не воспылал здесь огонь Бога Тьмы.

В ревущих языках пламени сгорал покой, плавилось умиротворение и осыпалась пеплом благодать. В молитве заклинающих тьму слышалась угроза всему миру — жестокий посыл: преклонитесь или падёте!

Вырвавшиеся из Бездны создания тотчас же устремлялись на запад, к заставе Дальней, где мирно дремал опальный фаир Меалон. Их вели вперёд ненависть и неутолимая жажда убийства, копившаяся веками, уничтожающая всё человеческое, что было в них когда-то. Настало их время, время тех, кто грехами при жизни обрёк себя на муки в непотухающем пламени Бездны.

А в бездонных глубинах Хиара Раукар, Бог Тьмы, исходил радостным смехом, сжимая ладонью рукоять трезубца. Он чувствовал, что наконец наступил долгожданный Третий Исход, последняя война падших душ против смертных.

— Трепещи, брат мой! Завидуйте, Тёмные Боги! Я заберу свою долю от этого мира, а быть может, и его целиком! — безгласно возвещал он, и воля его читалась в пустых глазах Seliri, беспощадным клинком вонзившихся в север империи Алого Солнца.

Глава 6. Смерть с небес

— Ваша Светлость! — кричал кто-то, тряся Амони за плечи. — Проснитесь же!

Наследник, с трудом разлепив глаза, увидел перед собой встревоженное лицо Гельри, судя по всему, оруженосец будил его уже долго и только сейчас добился успеха. Амони плохо помнил каким образом вновь очутился в постели, кажется, чародей всё-таки усыпил его своим рассказом. Юный Барс прислушался к ощущениям: в висках покалывает, но сон придал телу сил.

— Что случилось, Гельри? — неразборчивым и хриплым голосом спросил Амони, но каэсмир всё отлично понял и затараторил:

— Вам нужно вставать, Seliri идут!

— Что?! — Будущему архэту показалось, что он ослышался, но испуг в глазах обычно ко всему безразличного Арнитена говорил за себя.

— Утром мэйнир Этельдор получил два письма, одно от наэмира разведки, другое от ксэхэта Эфмэ, оба пишут, что Seliri…

— Замолчи, Гельри, и давай сюда доспехи, остальное объяснишь позже, — распорядился Амони, поднимаясь. Пока оруженосец суетился, наследник спешно избавился от тяжелого одеяла и ополоснул лицо в бочонке с водой. Дрожа от холода, он натянул штаны из овчины, надел рубаху и тёплую безрукавку, а поверх неё подбитый ватой шёлковый подлатник. Вернувшийся Гельри помог закрепить нагрудник, набедренник, наручи и поножи, завершила всё бурая накидка с вышитым барсом. Прикрепив к поясу ножны с мечом, де Пьюс приказал Арнитену вести его к Этельдору, а все новости рассказать по дороге.

— Войска уже на стенах. Все пешими. Этельдор заправляет Таарош, горцами и ополчением. Мой отец, Дорр и Динайрэ подняли своих людей. А ещё блюстители и эти… как их? Жрецы! Жрецы в битве участвовать не будут, чародей сказал, что если подмога не успеет вовремя, то они должны будут призвать Небесную Рать Светоносного.

— О великий Каинен, сколько же я проспал?! — де Пьюсу стало невообразимо стыдно от мысли, что он чуть не пропустил самое важное. Но наследник быстро взял себя в руки и, решив, что прошлого не вернуть, отправился навёрстывать упущенное.

В коридорах ратуши было по-прежнему безлюдно, но с улицы отчётливо доносились голоса, отовсюду слышались приказы и задорная брань. Спустившись по длинной лестнице в приёмный зал, они столкнулись с несколькими рыцарями, увлечённо спорившими о чём-то. Те, увидев Амони, мгновенно затихли, и склонились в почтительных поклонах.

— Приветствую Вашу Светлость от имени вассалов великого рода Дорр, рождённого в пламени дракона. Я Рихан Кельген, рыцарь Тирэндора и ваш покорный слуга, — представился один из них, немолодой уже, но подтянутый и представительный мужчина с чёрным медведем на щите.

— Рад знакомству, благородный фаир, — наследник ответил ему кивком головы и приветливой улыбкой. — Скажите мне, что вы так увлечённо обсуждали?

— О, пустяк, Ваша Светлость, я просто поспорил со своими товарищами на сотню керов, что за доблесть и отвагу в битве получу Знак Верности из ваших рук, а также титул ксэхэта со всеми причитающимися землями и почестями, — без тени улыбки объяснил рыцарь, и на несколько мгновений в зале воцарилось тишина: все обомлели от дерзости драконьего вассала. Амони же внимательно глянул на него своими синими глазами и… расхохотался. Смех будущего архэта заметно разрядил обстановку, и рыцари, только что глядевшие с осуждением, выдавили одобрительные улыбки.

— А вы не промах, фаир Рихан! Надеюсь, мечом вы владеете не хуже, чем словом?

— И я тоже на это надеюсь, иначе не видать мне ксэхэтства, — на этот раз шутку Кельгена приняли лучше. Отсмеявшись, Амони пожелал воинам удачи.

Дальнейший путь лежал через вымощенную камнем главную площадь и просторную Торговую улицу, где раньше располагались рыночные ряды, убранные по приказу Этельдора, чтобы освободить место для учений.

Чародея они обнаружили у главных ворот, где он давал последние указания стрелковым десятникам.

— …без приказа, чтоб никто даже лука не касался, ясно? Напоминаю, ваша задача —

обеспечить порядок и точность исполнения, успех битвы во многом определяется именно этим. Итак, повторяю в последний раз: когда я поднимаю левую руку, — чародей показал изящную кисть с сапфировым браслетом, — вы даёте приказ заряжать, ясно? Далее — я начинаю собирать Ivey — вы приказываете натянуть тетиву. Следите внимательно, потому как со своих мест слова заклинания вы вряд ли услышите, так вот, когда увидите свечение, даёте последний приказ — пускай! Отлично, надеюсь, вопросов нет. Все свободны — возвращайтесь к своим десяткам.

Стрелки, послушно покивав, отправились на места, а заметивший приближающихся Амони и Гельри чародей приветливо помахал рукой, приглашая следовать за ним. Они поднялись на площадку надвратной башни, откуда хорошо просматривалась заснеженная равнина. Внимание наследника сразу же приковал к себе Джайхар Дорр, драконий рыцарь сегодня облачился в доспехи невероятной красоты и внушительности. Броня его, состоящая из чередующихся пластин красного и чёрного металла, была украшена затейливой вязью фаанэ. На изготовление поножей и наручей явно пошла шкура бринэев, которые именуются также ложными драконами. Не менее впечатляюще выглядел и его щит из призрачного керания, тёмный, но с лёгким алым отливом, будто бы пожираемый языками пламени. В сравнении с Джайхаром присутствующие тамже Фаренн Динайрэ и Оснет Арнитен смотрелись блекло, хоть первый и надел свой знаменитый шлем в виде орлиной головы, а второй вооружился роианским каплевидным щитом из редкого в этих краях белодрева.

Пятеро блюстителей Святого Мщения расположились полукругом за спинами благородных энхэтов. Доспехи и оружие их походило на рыцарское, только в наручи и оголовья мечей были вставлены колдовские алмазы, чего не мог позволить себе ни один из фаиров.

— Приветствую благородных энхэтов и вас, верные служители Светлого Бога, тоже приветствую, — произнёс Этельдор, неспешно пересекая площадку и попутно окидывая Дорра оценивающе-насмешливым взглядом. — Фаир Джайхар, да вы никак хотите, чтобы Seliri приняли вас за своего?

— Эти доспехи — реликвия рода рождённых в драконьем пламени, — до смешного серьёзным голосом пояснил тот.

Шедший за чародеем Амони также произнёс слова приветствия, на которые ему ответили традиционными поклонами. Встав рядом с Этельдором, он осмотрелся, перед глазами развернулась действительно великолепная картина: огромная белоснежная равнина и виднеющаяся где-то вдалеке изумрудно-зелёная линия леса.

— Как красиво… — еле слышно прошептал он.

— Действительно, — согласился с ним норинец. — Вот держите, — он протянул наследнику складную трубку с выпуклым стёклышком. — Я полагаю, вам знаком ручной дальнозор? Его изобретение приписывается некому Хашиму из Атор-Хотэ, что в Альхаре, хотя уже доподлинно известно, что подобными устройствами пользовались ещё ольтрийские кочевники более двух веков назад, — с привычной дотошностью разъяснил Этельдор, но воспитанник его почти не слушал, он уже заглянул в трубу и теперь увлечённо рассматривал линию горизонта.

Время тянулось, жрецы молчали, тихо переговаривались Динайрэ с Этельдором, Оснет обсуждал с сыном его придворную службу, сопел под тяжестью брони Джайхар Дорр, а юный Амони заворожено глядел в подзорную трубу.

Снежинки кружились и опадали маленькими белыми точками, налетающий то и дело ветер колыхал ветви далёких деревьев и скользили молочные облака по лазурному небу. Казалось, царил неизбывный покой…

«Что это — там вдалеке?! Туча? Нет, движется слишком быстро!» — С испугом в васильковых глазах наследник протянул дальнозор чародею, рукой указывая направление. Этельдору оказалось достаточно взглянуть только раз.

— Хэштари, много, возможно до нескольких тысяч. Приготовьтесь, энхэты, сражение началось!

В одно мгновение всё изменилось: спокойствие и неспешность уступили место резкому напряжению: поднялись флажки и знамёна, по стенам пробежал шепоток, тут же обратившийся в приказные выкрики.

Амони чуть ли не силой вырвал трубу из рук норинца и, припав к линзе, начал с жадностью разглядывать то, что вначале принял за чёрную тучу. И хотя низшие Seliri были ещё далеко, мощность изобретения Хашима Альхарского позволяла наследнику рассмотреть их подробно: небольшие уродливые тела, выточенные из блестящего льда, острые длинные когти на тонких лапах, полупризрачные крылья, за которыми тянется багрово-пурпурный след. Хэштари словно сошли со страниц древних летописей.

«И эти уродцы собрались брать Мирьех?! Да стая голубей и то опасней!» — Как же де Пьюсу хотелось выглядеть храбрецом, но вопреки гордой позе и мысленному бахвальству, его била дрожь. Ночные кошмары возвращались, облечённые в плоть, отвратную и жаждущую крови!

Амони почувствовал, как на его плечо опустилась рука, он вздрогнул, но напрасно, обладатель десницы лишь хотел его приободрить. Слегка сжав пальцы, чародей прошептал:

— Не бойтесь, всё идёт как надо.

Норинец убрал ладонь с узкого плеча юноши и поднял её над головой, сопроводив жест краткой вспышкой Ivey. И через мгновение отовсюду послышались сорванные от постоянного крика голоса десятников. Этельдор несколькими взмахами выписал в воздухе колдовской знак из сияющей синеватой взвеси. Прозвучал второй приказ, люди готовились нанести упреждающий удар: спокойно, чётко, безжалостно.

— Пускай! — дружный рёв, а за ним свист стрел, прорывающих воздух.

Рука чародея замерла, он отчётливо и громко произнёс: «Vial Dimo»! И налетевший порыв ветра смешался с потоками Ivey и устремился подобно волне, увлекая за собой несколько сотен смертоносных жал.

Вопль восторга захлестнул стены города, когда удар объединённой мощи чар и оружия достиг цели. Сквозь линзу дальнозора Амони разглядел, что творилась внутри вражеской стаи: поддерживаемые воздушной стихией стрелы обрушились на неё и ни одна не пропала зря! Умирая низшие Seliri, взрывались тёмным Ivey, осыпаясь вниз тысячами ледяных осколков. Первый залп уничтожил немало хэштари, но демонов по-прежнему оставалось очень много, и они не намеревались отступать.

Этельдор молча собирал силы для нового заклятья. Морщины на лице чародея, казалось, глубже врезались в посеревшую кожу, а свет сапфиров стал едва различим.

И снова залп, ещё более мощный.

Люди на стенах не выглядели испуганными, в их глазах светились уверенность. Кто-то молился, кто-то бранился, но смятения не было, ведь каждый знал, что героическая смерть расценивается не дешевле достойной жизни, и заслужит посмертие лишь тот, кто не дрогнет пред лицом опасности и устремится в бой с именем Светоносного на устах.

«Нужно отдать должное этому Богу: своих подопечных он воспитал отлично! Вот они истинные воины света — спокойные, хладнокровные и бесстрашные, именно они, а не пресловутая Небесная Рать, одержат верх над тьмой!» — в восхищение размышлял норинец, готовясь к следующему залпу.

— Пускай! — надрывно кричали десятники, звучно щёлкали тетивы и сотни маленьких острых смертей устремлялись ввысь.

— Ить Нха! — вторили им стрелки-горцы на своём дикарском языке. Чародей, прозванный ими Понимающим Духов, смог и до них донести смысл приказа.

Этельдор устал, далеко не каждый чаровник смог бы повторить такое, но он был заклинателем Стихий Пятого Риода, имя которому Власть. Предвидя, что к внутренним силам придётся прибегать ещё не раз, собственный Ivey он старался не расходовать. Поэтому сейчас один из наборов камней оказался полностью разряжен. Утерев рукавом взмокший лоб, чародей отцепил ставший бесполезным браслет, и с досадой посмотрел на превратившиеся в серые комочки сапфиры. Прошли века пока разрозненные крупицы Ivey сложились в камень, а норинец истратил всю их мощь за считанные мгновения. Эти сапфиры ещё не скоро удастся насытить чарами.

— Мэйнир, их слишком много! Что нам делать?!

— Приказы отданы, лучники продолжат обстрел, а когда хэштари подлетят слишком близко, на стены поднимутся блюстители… О, вот, кстати, и они! Пожалуй, даже рановато… — последив за его жестом, Амони действительно заприметил средь стёганок ополченцев и полушубков горцев несколько белых плащей, накинутых поверх кольчужных доспехов.

Обстрел продолжался, приближался враг, уже не внушающий опасности, а скорее подогревающий у защитников боевой задор.

«Ну скорее, скорее же, вражьи морды, у меня меч заржавеет, пока вы долетите!» — витали в головах у мирьехских храбрецов и приезжих рыцарей дерзкие мысли.

А подлетели хэштари уже совсем близко, теперь без всякой трубы можно было разглядеть, как быстро машут они крылами, ухмыляясь зубастыми пастями и вытягивая свои когтистые лапы. Для полноты картины не хватало лишь отвратного запаха, приписываемого им во многих сказаниях. Вопреки тем же летописям Таарты, где говорилось: «…источают они смрад неистовый, вонь убитого и гниющего, дух болезного беспризорного…»

Тратить стрелы уже не имело смысла, в руках у лучников заблестели ножи и тесаки, а немногочисленные латники ощетинились копьями и мечами, блюстители Ордена Рассвета достали литтиновые кинжалы и закатали рукава, обнажая украшенные солнечными дисками наручи-лаэка. Пятеро Святых Мстителей на башне, стройно зачитав молитву, вскинули мечи, образовав подобие купола над головами архэтских вассалов.

— Sentero! — хором произнесли они заклятие на Языке Богов, а через мгновение им уже вторили на стенах.

Юному де Пьюсу и раньше приходилось сталкиваться с Ivey vo Lime в действии, но ещё не случалось бывать изнутри чародейского щита. Потоки солнечного огня хлынули из соприкасающихся клинков, сплетая вокруг площадки мерцающий янтарный кокон. Укрывшимся за ним уже было не разобрать, что происходит снаружи, однако ожидание продлилось недолго, и вот огромная чёрная волна из визжащих тварей нахлынула на город и… разбилась об его заслон.

Хэштари налетали раз за разом, и умирали, взрываясь в чёрную пыль, но на месте погибших оказывались новые и они продолжали нападать, бесплодно и безумно!

— Вы были правы, Ваша Светлость, их слишком много! Блюстители не выдержат, к оружию, энхэты! — громко призвал чародей, попутно ударяя кружащихся хэштари сгустком Ivey.

Первым его примеру последовал Оснет Арнитен, он, метнувшись к краю завесы, не глядя рубанул мечом, а затем ещё и ещё. К шехэту поспешили присоединиться Фаренн Динайрэ и фаир Джайхар, тоже пустив в дело славно наточенные клинки. Наследник, чуть помедлив, обнажил отцовский меч Амнэж, или Барсов Коготь, клинок которого был выкован из редкого северного металла кэмры, а рукоять венчала резная голова ирбиса.

Взмах, взмах, укол! Не видя противника, не чувствуя, что удар достиг цели… всего несколько мгновений, чтобы отдышаться и снова рубить!

Амони с головой захлестнула волна из смешанных воедино чувств страха, задора и ярости, он ощутил, будто тело наливается силой. Меч порхал в его руках, а колдовской свет, отражаясь от узкого лезвия, отбрасывал весёлые блики на лицо. Рядом с ним Этельдор метал в Seliri заклятье за заклятьем, с каждым разом уничтожая всё больше. А Гельри Арнитен, по-прежнему крепко сжимая бесполезный щит, увлечённо и неумело орудовал клинком, ударяя по чёрным теням, что кружились за янтарным покровом.

Вскоре служители Каинен, израсходовав запас сил, прекратили удерживать защиту. Конечно, та не рухнула в одночасье, но стали истончаться нити и уже показались хэштари, продолжавшие неистово наседать. И когда их острые когти изготовились вцепиться в горло защитникам, жрецы нанесли ответный удар, обратив быстро тающий Ivey в светящийся вихрь, за мгновение испепеливший оставшихся тварей.

Башня выстояла под первым ударом, устояли и стены. Первая победа вселила надежду и словно сделала всех их ближе. Спесивые рыцари, потомки саррош, радостно похлопывали по плечам ополченцев, а горцы, поклонники духов, на своём языке восхищались жреческими чарами.

Амони отдыхал, без всякого почтения опёршись на меч, будто это была старушечья клюка, схожим образом вели себя и другие энхэты, из-под шлемов которых доносилось тяжёлое дыхание. Чародей выглядел измученным и сидел, привалившись спиной к деревянной балке. Одни лишь невозмутимые воины-жрецы отказали себе в возможности отдышаться, они с нечеловеческим упорством принялись зачитывать молитвы, попутно заменяя израсходованные алмазы в оголовьях.

«Воздух… чистый воздух… лёгкий мороз и солнца свет, а больше ничего не надо… как же это прекрасно!» — так думал будущий архэт Амонии. Теперь, когда запал битвы прошёл, усталость навалилась на него, подобно огромной неподъёмной каменной плите. Образы недавнего сражения всё ещё мелькали у него перед глазами, но не отчётливо, а скорее, как бесконечная череда смазанных картинок, подёрнутых белёсой пеленой.

В это самое время Этельдор, отставив в сторону посох, поднялся, разминая конечности, а потом, прошептав какое-то заклятье, начал прислушиваться. Благородные, забыв на время об усталости, с любопытством наблюдали за действиями чародея.

— Да… спешу вас обрадовать, энхэты, мы отбились! И почти без потерь: несколько горцев и ополченцев растерзаны, рыцарь сорвался со стены, и двое жрецов потеряли сознание от переутомления, — доложил он, и в ответ на удивлённые взгляды ответил: — О том мне ветер доложил.

— А скольких убили мы, чародей? Тысячу, больше?! Это победа? — нервно спросил Джайхар Дорр, на что норинец покачал головой.

— Нет, увы… ветер донёс и другие вести, и если мы сможем найти дальнозор, затерявшийся в пылу битвы, то получим замечательную возможность лицезреть надвигающуюся пехоту врага.

— Сколько их? — деловито осведомился Динайрэ. — И какой хм… масти?

— Точно не скажу, но… во всяком случае их будет больше. Эти хэштари должны были отвлекать нас, изматывать силы, прощупывать слабости обороны. Пока настоящие Seliri готовились нанести удар. И вот они уже идут.

— Во всяком случае, нас больше, и мы на стенах, — отметил шехэт Фаренн. — А толку-то, с ног ведь валимся, и стены наши им что? Тьфу, да и только! — Оснет Арнитен раздражённо сплюнул кровью: в пылу рубки он неудачно прикусил себе язык. — Можно подумать, что эдакие твари да по стенам не вскарабкаются!

— Его Милость прав, однако у нас есть решение столь же простое, сколь и действенное — чары!

— Чары?!

— Именно, фаир Джайхар, как вы могли заметить, они уже нас весьма выручили. А теперь битва продолжится, и мы вместо того, чтобы поддаваться ужасу, должны хорошенько к ней подготовиться. А именно: жрецы сменят алмазы и восстановят силы, после чего займутся лечением раненых и дадут всем нам хороший заряд Ivey для бодрости. Когда же Seliri подойдут на достаточное расстояние, лучники начтут осыпать их стрелами. А потом мы спустим подвесной мост… Ров с водой — никудышная защита. Как сказал шехэт Оснет: гэртари ничего не стоит вскарабкаться на стены. Более того не осмотрительно забывать о вражеских колдунах, жрецы Раукар в совершенстве владеют тайнами Ivey vo Sele — темнейшего из чародейских искусств. Их сила не просто опасна, она разрушительна! А мы же, энхэты, надеемся выиграть битву и возвратить город в целости. Поэтому… Тактическим разнообразием наши противники не отличаются, так что стоит показать им дорогу, как они ломанутся туда стремглав и попадут прямиком в нашу ловушку. Несколько блюстителей с арбалетами встанут в проходе. Уверяю вас, после пары залпов мост будет завален грудами камня и льда, которые я смогу обратить против самих же Seliri.

Чародей подобрал обнаружившеюся возле опоры трубу и, разложив её, посмотрел вдаль. После чего передал её Амони, который тут же воззрился на линию горизонта.

Опять надвигалась чудовищная громада, но на этот раз она напоминала не тучу, а нисходящую с гор лавину. И чем дольше наследник наблюдал за ней, тем отчётливей становились видны создания, составлявшие её. Seliri двигались без всякого строя. Впереди неслись на четырёх ногах безобразные приземистые существа, вида сколь пугающего, столь и различного. В таартийской летописи они именовались Зверями, ими становились души людей, при жизни запятнавших себя ужасными злодеяниями, совершёнными в приступе помешательства. Этельдор называл их малтари — грехи ярости.

Вслед за Зверями неслись человекоподобные гэртари, вооружённые могучими дубинами из камня и хищными ледяными клинками, у многих имелись дополнительные пары рук, усиленные серпами когтей. И если хэштари особого ужаса не внушали, то эти…

«Нет! — приказал себе юный де Пьюс. — Не смей бояться! Ты ведь рыцарь, в конце концов! Вспомни клятву!»

Мысленно повторяя слова обета, он сложил трубу и вернул её Этельдору. К Амони подошёл один из блюстителей и, возложив ладони ему на лоб, произнёс «Siet» — неведомая сила тотчас наполнила тело наследника, и в голове его сами собой вспыхнули слова родового девиза:

— Vesea Amonieh Beyla!* — воскликнул де Пьюс и рёв сотни глоток был ему ответом.

*Бойся Барсовой Песни! (ST)

Глава 7. Явление Богини

Сначала ему слышался звон пронзительный и безумный, а потом пришла всеобъятная тьма, в которой не осталось места ни звуку, ни запаху, ни даже мысли. Для молодого и храброго рыцаря наступило вечное забвенье. Так, по крайней мере, думали те, кто видел, как страшным ударом булавы Ярон Джарво проломил шлем Защитнику Чаши, и кровь окрасила песок в рубиново-алый цвет.

Крики, гогот, брань — всё смешалось. Орали зрители, смеялся победитель, выкрикивал заклятия угрюмый жрец, распорядитель, надрывая глотку, пытался призвать всех к спокойствию, но тщетно, и лишь только один человек сидел ни жив, ни мёртв, то был учредитель турнира Алмазной Чаши, шехэт Комэан Геррерт, но бледность лица его была вызвана вовсе не потерей легендарного сокровища…

Шейрон умирал, поверженный в неравном бою с чудовищем, как и подобает настоящему рыцарю. Сознание угасло первым, милостиво избавив его от боли. Хоть жрец и пришёл на помощь почти мгновенно, но снять с головы Геррерта пробитый шлем тому не удалось, и он, выкрикивая заветное «Vinte», боролся с непрекращающимся кровотечением, лелея надежду, что сон, в который погрузился орхэт Бринадаля, не станет вечным.

Свет. Нежный, тёплый, ласкающий… он пришёл на смену тьме, но не резким толчком, а неспешно, будто восходящее поутру солнце. И были в этом свете надежда, покой и давно позабытое чувство защищённости.

Шейрон открыл глаза, но прояснения не наступило. Пред ним растекался всё тот же свет, игривый и переливающийся, а что за ним — не разглядеть…

Странное чувство, точнее отсутствие чувств… и время будто остановилось. Где он, на границе меж жизнью и смертью или это уже и есть посмертие?

Но вот окутывавшая его пелена начала изменяться, и сквозь редеющий свет проступила картина прекрасной действительности. Шейрон увидел, услышал… нет, сначала почувствовал!

Будто слабый разряд прокатился по телу, возвращая все его части к жизни.

Теперь глаза видели стену из белоснежного мрамора, нос улавливал тонкий запах спелых плодов, уши услаждала музыка арфы, а сам Геррерт тонул в бесконечной неге молочного облака.

Не оставалось никаких сомнений.

«Вот каков он Небесный Чертог — обитель героев! Ну что же… достойная награда для достойной души, но не слишком ли щедрая?»

Размышления Шейрона прервало появление нежданной гостьи: девушка с волосами цвета янтаря явилась будто из ниоткуда. Тоненькая голубоглазая в красно-белых одеяниях, казалось, она и есть свет.

Гостья замерла, глядя на очнувшегося Геррерта, и тот не мог понять, чего в этом взгляде больше заботы или тревоги.

«Аксан Защитница — Молчаливая Дева, явилась, чтобы привести меня к трону Светоносного!» — понял он и попробовал подняться, но Богиня не дала ему этого сделать.

— Фаир, вам не стоит вставать, вы ещё не оправились, — произнесла она голосом сравнимым с тихим журчанием ручья, и нежным движением возвратила его голову обратно на облако.

«Не оправился? Что всё это значит?!».

—- Ты не Аксан?! А кто же? И… и где я? — Геррерт с трудом выдавил несколько вопросов, на лице девушки мелькнула тень беспокойства.

— Успокойтесь, фаир, прошу вас. Всё хорошо, здесь вы в безопасности, нет в мире места надёжней, чем храм Каинен.

— Храм? Так я не умер… — с некоторой долей разочарования в голосе протянул Шейрон, наблюдая, как рушится нарисованный его сознанием образ Небесного Чертога: померк свет и тише стали звуки, небесное облако оказалось обычной периной, а гостья из Богини обратилась в испуганную молоденькую жрицу с девичьей лентой на шее.

— Вы были тяжело ранены, фаир. Тот страшный человек разбил вам голову, тум Алэрон пытался помочь, но у него не хватило сил, и если бы вас не принесли сюда к старшему жрецу…

— Я понял. Присядь, пожалуйста, — попросил Шейрон, почти уже вернувшийся к действительности, жрица безропотно повиновалась, опустившись подле него на ложе. — Как твоё имя?

— Эли, фаир, — ответила она, и Геррерт улыбнулся, девушка ему понравилась, от неё пахло цветущей акацией и исходило живое, приятное тепло.

— Расскажи, что случилось дальше.

— Как вам будет угодно, фаир. Я молилась в саду, когда вас принесли, вы были в латах и весь в крови. Старший жрец Инарэон взялся лечить вас, я и ещё несколько младших жриц помогали ему, чем могли. Казалось, вы не выживите, но мы молились, и молитвы наши были услышаны…

— Позволь поблагодарить тебя.

— Не нужно, фаир, вас исцелил ортум Инарэон, я лишь…

— Ты помогала, и быть может, поэтому я сейчас жив, — настоял Шейрон. — Кстати, зачем ты пришла?

— Ортум приказал заботиться о вас и выполнять пожелания. Вам чего-нибудь угодно?

— Слышишь, музыка смолкла? Жаль, она мне нравилась…

— Да, фаир, но жрецы играют на арфах лишь в Час Мелодий, а он закончился.

— Тогда спой мне, Эли.

-— Спеть? — удивилась жрица, и извиняющимся тоном проговорила. — Боюсь, я не смогу выполнить эту просьбу, фаир, я не знаю песен, только молитвенные и колыбельные.

— Тогда спой колыбельную, — попросил рыцарь, и девушка, не в силах отказать этому детскому желанию, начала напевать тихую мелодию.

Геррерт лежал, вслушиваясь в незатейливые слова, и на душе становилось ясно и светло. Вскоре орхэт Бринадаля закрыл глаза и погрузился в сон и снился ему кошмар, в котором косматый шаян с крыльями мотылька пожирал алмазы из огромной лохани.

Когда Геррерт проснулся, девушка всё ещё была рядом, безмолвно сидела, похожая на маленькую белую птичку. Заметив, что рыцарь очнулся, она заботливо поднесла чашу с водой к его устам, Шейрон благодарно улыбнулся и жадно припал губами к прохладной жидкости.

— Какой сейчас час? — спросил он, вдосталь напившись.

— Уже вечер, фаир, — кротко ответила она, и действительно свет больше не струился сквозь узорчатые оконца, а в лекарской зале заметно похолодало.

«Покой, безмятежность… и жизнь за этими стенами кажется такой далёкой суетной, не хочется возвращаться и видеть лица, взирающие с осуждением. Здесь так хорошо!»

В коридоре раздался звон колокольчика, и от этого тихого мелодичного звука Геррерт вздрогнул, ещё не забыты были те страшные мгновения, когда он проваливался во тьму под подобный перезвон.

Эли, извинившись, выбежала за дверь, но вскоре вернувшись, она сообщила, что Шейрона желает видеть отец. Комэан вошёл следом, как всегда опрятный, со строгостью во взгляде, но заметно осунувшийся и побледневший.

«Печалится он так из-за меня или всё дело в Чаше?»

— Отец, — дрогнувшим голосом приветствовал его рыцарь. — Я знаю, что подвёл вас, но…

— Шейрон! — прервал сына Комэан, приблизившись, он положил руку сыну на плечо. — Что ты говоришь? Ты едва не погиб и просишь за это прощения? Нет, сын, мне не за что тебя прощать.

— А Чаша?!

— Это потеря, Шейрон, но это и урок. Нам обоим. Вчера, когда ты лежал на земле, я даже не думал о проклятых алмазах, хотя каждый из них был добыт моей кровью и потом. И более того… Джарво — не тот соискатель, чья победа способна омрачить достоинство нашего рода. Всем известно, что он безумен. Ты проиграл не рыцарю, сын, а чудовищу. Да, именно так! Уступил кровожадному шаяну и в этом нет позора. Тем более если вспомнить, что сделал ты до этого с беднягой Марвиком из Гвинры.

— Отсёк ему ухо…

— Отсёк, и об этом ещё долго будут вести речи, но важнее всего то, что младший Геррерт победил старшего Бесэ, навсегда развеяв сомнения в том, чей род значительней!

«Эх, отец, вы неизменны!» — с усмешкой подумал Шейрон.

— А что он сам? Уехал?

— Да, турнир турниром, но ведь за шехэтством тоже приглядывать нужно. Кстати, Марвик просил тебе кое-что передать, — сообщил Комэан и, явно злорадствуя, добавил, что прощального подарка Шейрон не увидит, пока окончательно не оправится.

Шехэт задал ещё несколько вопросов о самочувствии сына и уже уходя, сказал, что будет рад принимать его в Бринадале по выздоровлению.

Когда же за Комэаном закрылась дверь, Шейрон облегчённо вздохнул. Он долго готовился к этому разговору, ждал, боялся, а в итоге…

Он никогда не находил с отцом общего языка, всё детство рыцаря прошло в постоянных ссорах и взаимных упрёках. Шла долгая борьба нравов, в которой победу одержал упрямец Шейрон. И ушёл из родного дома, как полагал навсегда, к мечте, к новой настоящей жизни! Однако судьба порой преподносит неожиданности и казавшаяся прямой как стрела дорога, внезапно заворачивается в спираль, и путник возвращается к истокам.

Гордость ли привела его в родовое гнездо или же разбушевавшаяся совесть? Даже сейчас Геррерт не мог точно ответить на этот вопрос. Да, он сражался за Чашу как рыцарь, но вместе с тем пришёл в Бринадаль с покаянием в сердце. Ему мыслилось, что Турнир — безупречная возможность обрести одобрение отца.

И как всё хорошо начиналось! Одолев фаира Бэли, Геррерт ощутил упоительное чувство, на миг ему показалось, что вот она — сбывшаяся грёза!

Но ему всё же пришлось возвратиться из заоблачных высот, и скрестить клинки со следующим противником. Силён и отважен был Марвик Бесэ, шехэт Гвинры, навряд ли иному рыцарю пришла бы мысль встретить соперника не только калёным юсфитом, но и воинской песней! И всё-таки Шейрону с великим трудом удалось его победить.

Оставался ещё один, последний соискатель Чаши и заключительный противник на пути к славе и признанию — Ярон Джарво, прозванный Мотыльком. Геррерту казалось, что это имя он слышит впервые, но сейчас ему вспомнились бродившие меж оруженосцами истории о рыцаре, что единственный выживший вернулся из засады, устроенной имперским воинам пустынными разбойниками. Все его спутники погибли, но рыцарь отомстил, перебив налётчиков и отправив навеки в Бездну их предводителя Равиля.

История эта раз за разом обрастала невероятными подробностями, и Шейрон сомневался, было ли хоть что-то из этого на самом деле. Однако столкнувшись лицом к лицу с Джарво и потерпев разгром в поединке с ним, он понял — тем рыцарем был Мотылёк, и за подвиг он заплатил страшную цену, имя которой — безумие. Оно клокотало в глубине чёрных звериных глаз, летело вместе с булавой, рассекающей воздух, и стекало потоками крови из незаживающих ран.

Поражение, темнота…4

Рухнули надежды и мир перестал существовать. Однако судьбе вновь было угодно поступить по-своему: дорога, ведущая в бездну, вывела Геррерта на свет.

Пусть один бой он проиграл, но он жив и способен держать в руках меч, которым вырежет ещё своё имя на страницах истории. А отец… впервые за долгое время в его взгляде не было ни гнева, ни упрёка — воистину за это стоило сражаться и жизнью рисковать!

Всё это время, пока Шейрон разговаривал с отцом и размышлял о жизни, Эли безмолвно стояла рядом, глядя на подопечного светлыми по-северному прозрачными глазами. Она смотрела на обессиленного рыцаря, чувствуя несказанную радость от того, что может помочь и утешить. Осознание собственной нужности этому человеку грело ей сердце.

Впервые он предстал перед ней раненный и беспомощный, один вид его был ужасен, а запах крови вызывал дурноту. Но долгом Эли было спасти рыцаря, и она с честью выполнила его, заслужив одобрение старшего жреца. Исцелённый, но всё ещё слабый телом, орхэт был оставлен на её попечение, и в те долгие часы пока он лежал в забытье, Эли сидела рядом, прислушивалась к ровному дыханию, и не решаясь неловким прикосновением потревожить покой.

Геррерт заговорил с ней первым. Отвлёкшись от своих мыслей, он окинул взглядом палату, и в его серых глазах мелькнула тень удивления, будто бы рыцарь уже и забыл о её присутствии. Жрица только печально вздохнула: за годы, проведённые в храме, она привыкла быть незаметной, но фаир Шейрон улыбнулся ей и тихо проговорил:

— Я думал, что остался в одиночестве. Но вот ты опять предстаёшь передо мной, спасительница, и знаешь, я не хочу, чтобы ты уходила.

— Фаир… я буду рядом, пока вам это угодно! — поспешила заверить его Эли, а Геррерт вновь коснулся её руки.

— Расскажи о себе, Эли, как ты стала служительницей?

— Моя семья родом с севера, но мы часто переезжали, — послушно зачастила она, удивляясь такому вниманию со стороны благородного. — Отец — торговец, а мать ведёт хозяйство. Меня с ранних лет воспитывала бабушка-знахарка. Она научила меня тайнам лекарственных трав… — девушка замолчала, в памяти всплыло родное лицо: седые волосы, туго стянутые в пучок, бороздки морщин… — Её уже давно не стало, но я помню всё, что она рассказывала. Несколько лет назад отец неожиданно разбогател, и мы переехали жить в окрестности замка. У отца теперь свой торговый дом в предместье, а я… меня он направил в храм. У меня есть способности к чарам, небольшие. Я прошла посвящение в Первый Риод, но дальше Второго не продвинусь. Вечная ксэттум, — она усмехнулась с тихой грустью, — отец сделал это из тщеславия, желая через меня приблизиться к высокому сословию. Но я бы и сама пошла бы сюда, добровольно, из любви к Светоносному и желания помогать страждущим!

— У тебя доброе сердце. Это редкость в наше время, ты вправе гордиться, Эли.

— Благодарю, фаир, — жрица скромно опустила глаза.

— Ты говорила, что не знаешь песен, Эли, хочешь, я научу тебя одной?

— Я была бы вам признательна, фаир.

— Тогда слушай, она называется баллада о Бесстрашном!

Глава 8. В огне Мирьеха

Всё происходило так, как и задумывал Этельдор: не успев ещё добежать до мирьехских стен, враги подверглись плотному обстрелу, однако первые залпы не принесли им особого вреда. Если некоторые гэртари падали, обращаясь в тёмный Ivey, то Звери продолжали нестись, даже полностью утыканные стрелами. Теперь к сражению присоединились и арбалетчики, набранные из охраны Братства Семидесяти, их мощные болты пробивали ледяную броню даже без помощи чар.

Тем временем на бывшей Торговой улице разворачивала порядки пехота. По законам войны, почитаемым в империи Алого Солнца, порядок вступления в битву определялся благородством происхождения. Поэтому рыцари тонхэта Дорра получали право встретить врага раньше, нежели вассалы шехэтов Арнитена и Динайрэ. За их отрядами следовали Таарош, несмотря на то, что рыцари-сотники приносили присягу архэтскому роду. И только потом мирьехская стража, дружины торговцев и ополчение. Но самыми первыми в битву против Seliri шли воины Ордена, возглавляемые лично блюстителем Небесной Справедливости.

Бэрраар был закован в цельные латы по столичному образцу, какие не умели делать на севере, спину его покрывал белый плащ с вышитым кроваво-красным солнцем. За ним следовали десятники — блюстители Кровавого Рассвета, в красных плащах без рисунка. Полсотни послушников в кольчугах поверх жёлтых эшет замыкали шествие. Когда орденский отряд остановился подле надвратной башни, чародей приказал опустить подвесной мост. И вовремя, ведь враг уже почти достиг стен. Расчёт оправдался: Seliri устремились в открывшийся проход.

Вооружённые арбалетами послушники яростно крутили вороты, раз за разом посылая в наступающих десятки болтов, щедро заправляя своё металлическое блюдо острым соусом брани. А безмолвные блюстители встречали тварей смертоносными светозарными всполохами. Враги падали, разлетаясь ледяным крошевом, лучи света испепеляли их тёмные души-кристаллы. Но всё больше Seliri прорывалось к проходу, а у защитников всё меньше оставалось стрел, и таяли драгоценные запасы Ivey.

Амони не находил себе места, ему хотелось кинуться в бой, размахивая клинком налево и направо, чтобы враги падали наземь, разлетаясь в чёрные лоскуты. Однако мало того, что очередь на вылазку была для Таарош едва ли не последней, так ещё и регент запретил наследнику вмешиваться в бой. При угрозе прорыва Юному Барсу предстояло отступить к ратуше под защиту горностаевой сотни.

Несмотря на гибель первопроходцев, остальные Seliri отнюдь не утратили желания прорваться в Мирьех. К городу приближались огромные шэтари не столь быстрые как малтари, и вполовину не такие ловкие как гэртари, но стократно более опасные, истинные воплощения зла. В летописях Таарты говорилось, что в пору своей человеческой жизни были эти создания настоящими искусниками тьмы, творившими злодейство лишь ради самого злодейства. Неудивительно, что слияние с Тёмным Богом придало их душам действительно отвратительный вид. Эти великаны, казалось, голыми руками способны разобрать по камню мирьехские стены. Этельдор пребывал в растерянности, так как разведчики и словом не обмолвились о шэтари. Должно быть, те совсем недавно вырвались из Костра и сразу же направились к Мирьеху.

Когда первый из них появился на мосту, ужас обуял защитников города, так как ни стрелы, ни арбалетные болты не причиняли ему ни малейшего вреда. Лишь благодаря чарам жрецов удалось уничтожить чудовище, льдисто-каменные доспехи не спасли того от лучей солнечного пламени. Враг рухнул, осыпаясь чёрным пеплом, но крик радости сменился воплем отчаяния, ведь за одним поверженным врагом шли десятки таких же.

— Быть ты проклят, самонадеянный дурень! Они сейчас прорвутся! — заклекотал из-под орлиного шлема сюзерен Геана, забыв о том расположении, что выказывал чародею на Совете Шести Знамён.

— Успокойтесь, Динайрэ, всё идёт как задумано. Трубите! Вылазка! — властно приказал чародей, сохраняя удивительное спокойствие перед лицом близкой опасности. Направив посох навершием вниз, он выкрикнул «Nefestus Terch», поток бледно-голубого Ivey, опутав осколки льда на мосту, преобразовал их в подобие стены. Эта неожиданная преграда на пути у врага позволила выдохшимся орденцам освободить проход.

Затрубили рога, забили барабаны, задавая настрой для готовящихся к вылазке воинов. Площадь перед воротами наполнилась гулом голосов и топотом ног в крепких кожаных сапогах. И вот вскоре две сотни храбрецов стояли, построившись и подняв стяги с крылатым змеем Дорра. Впереди всех были рыцари в латах, украшенных фамильными гербами, но большую часть составляли кольчужные воины и неодоспешенные ратники, вооружённые длинными копьями.

Предводительствовал вылазкой уже знакомый Амони фаир Рихан Кельген, ленник Тирэндора и соискатель ксэхэтского титула. Он держал в руках меч и жезл военачальника, который при желании мог служить также крепкой палицей. На буром плаще рыцаря скалился вставший на задние лапы медведь, одним своим видом придающий союзникам отваги.

— Почему вы сами не поведёте их в бой, тонхэт? — не удержался от вопроса Амони.

— Я обещал это право фаиру Кельгену, он спас меня от шатуна на охоте, — ответил Джайхар, и было слышно, как скрипнули под шлемом его зубы: молодой тонхэт жаждал сражаться лично.

Ледяная преграда треснула под напором шэтари, но чародей вмешался вновь, на этот раз со словами «Alamoh Illore», метнув в противника пылающий шар огня. Заклятие пробило броню и испепелило Тёмное Сердце, великан рухнул, придавив нескольких Seliri, следовавших за ним.

— Воины Тирэндора! — выкрикнул Кельген, поднимая меч. — Враг стучит в наши врата, не ведающий жалости и не знающий страха! Враг, желающий истребить всё живое! И лишь мы стоим у него на пути! Так покажем ему нашу удаль! Вперёд за славой, и пусть поможет нам Светлый Бог! Вперёд, рождённые в пламени!

— Elmeehi Fey Alam!!! — откликнулись рыцари родовым девизом своего господина.

Люди устремились навстречу тварям. Первым на мосту показался сам Кельген, сразу же с неистовым криком накинувшийся на очередного шэтари. Тот взмахнул огромной ручищей, но промахнулся — когти просто рассекли воздух, а рыцарь, воспользовавшись этим, нанёс удар и… поразил Seliri прямиком в чёрное сердце. Клинок обломился, оставив часть лезвия в ледяном доспехе, но фаир Рихан успешно продолжил бой мощным жезлом.

Началось побоище. Люди держались благодаря сплочённости, помощи жрецов и стрелков. Тварей рубили мечами, пронзали копьями или просто сбрасывали с моста, те же отвечали с невиданной яростью, разрывая защитников на части. Набрасывались на них и малтари, пуская в ход когти и зубы, но совсем немногим Зверям удавалось преодолеть лес копий. Даже великаны, вроде убитого Кельгеном, не могли прорвать обороны тех, кто добровольно шёл на верную смерть.

Смерть… никогда ещё наследнику амонийского трона не приходилось так близко её лицезреть. Конечно, ему не раз доводилось присутствовать на казнях осуждённых преступников, но там всё было по-другому: ни боли, ни страдания, лишь прикосновение жреца ко лбу приговорённого и тихое слово: «Eyt», лучом солнечного пламени мгновенно освобождающее грешную душу.

И пусть совсем недавно он видел гибель сотен хэштари, но так и не осознал ужаса смерти. К явившимся из Бездны Амони не чувствовал жалости, и когда те рассыпались в прах под ударами его меча, всё казалось таким естественным и правильным. А теперь… люди! Люди, которых он знал, которыми правил, которые приносили ему свои клятвы…

Они умирали, и в этом не было ни капли величия. Смерть являлась в различных обличиях, но каждый раз неизменно оставляла след в виде крови, потрохов и нечистот. Как больно было видеть тех, кто жил, верил, надеялся и шёл в битву лишь для того, чтобы обратиться неузнаваемым изуродованным трупом.

— Поднимай их на копья! В воду их, в воду! — медвежьим рыком доносился до стен голос фаира Рихана.

«Воистину, этот человек заслуживает достойной награды! Когда всё закончится, я обязательно сделаю его ксэхэтом, а может даже орхэтом».

— Готовьтесь, началось самое страшное, — тихим голосом произнёс Этельдор, — жрецы тьмы уже здесь.

Услышав это, Амони начал озираться, пытаясь определить в толпе наступавших этих самых жрецов, однако тщетно. Наследник уж было подумал, что норинец ошибся, но тут действительность взорвалась! Грохот! Вспышка! И там, где ещё мгновением раньше стояли тирэндорские копейщики, теперь разлетались кровавые ошмётки. Не успели защитники опомниться, как грянули ещё два взрыва, а за ними третий. И только тогда Амони различил среди Seliri нескольких смуглокожих людей, выкрики которых сопровождали всполохи тёмного Ivey.

«Это ведь заклинания! Магия тьмы… Yakher — взрыв! Вот, что это! А теперь кажется…»

— Maleh Janos! — отчётливо прокричал один из тёмных жрецов, направляю окованную красным металлом десницу прямиком на надвратную башню.

«Что это? Чёрное…», — лениво заворочались мысли, пока глаза созерцали приближение смерти. И лишь в последний миг, один служителей Каинен успел создать солнечный щит, тьма столкнулась со светом, оплела, окутала его и… рассеялась, будто её и не бывало!

— Всем вниз!

Приказа чародея ослушаться не посмели и бросились к винтовой лестнице, позабыв о тяжести доспехов. На башне остались только жрецы, вступившие с тёмными собратьями в неравную схватку. К ним же присоединился и Этельдор с криком: «Ezereylo!», пустивший молнию в ближайшего к нему заклинателя. Разряд достиг цели с шипением и треском, колдун, дёрнувшись, безвольной куклой повалился в снег.

В это самое время Рихан Кельген поднялся с холодного камня моста, раненый, оглушённый, с текущей из ушей кровью, он встал, покачиваясь и судорожно сжимая в руке обломок меча, готовый встретить смерть без страха, как и подобает вассалу того, кто родился в драконьем пламени.

«Стоять! Не оглядываться! Паду я, но за мной другие! Удержим проход!» — так думал он и ошибался: не было никого за его спиной, погибли все. И только один рыцарь с гордым зверем на буром плаще стоял против войск тьмы.

И хоть не было сил, он не стал дожидаться пока его сметут, а смело шагнул навстречу гэртари, занося обломок меча для рокового удара.

Враги накинулись на него. Ледяные клинки тварей не без труда пробили доспехи и принялись рубить, резать и кромсать ещё живую плоть. Но Кельген не издал ни звука и всадил сломанный меч в одного из Seliri. Это было последнее, что он сделал в жизни…

Теперь на мосту не осталось никого, Seliri сплошным потоком хлынули по нему в город, однако тут с надвратной башни сбросилась чья-то одинокая тень, и не рухнула камнем, а спокойно приземлилась, оседлав поток воздуха. Это был Этельдор. В глазах чародея горела мрачная решимость, он выставил посох перед собой и обрушил на врагов целую бурю Ivey. Бледно-синим вихрем пронеслась древняя как мир мощь, уничтожая наступающих, но тварей оказалось слишком много.

Тогда норинец перевернул посох, упёршись сапфировым навершием в камень под ногами, и мост задрожал, покрываясь трещинами. Блюстители на башне кричали, утратив всегдашнее спокойствие, они призывали чародея бежать, но тот не слышал их.

Этельдор опустошил себя без остатка, направив весь Ivey по вальдовому древку: коротким толчком его сила вклинилась в мост! С ужасным грохотом тот распался на куски грубого камня. Плеск! Сколько же тварей сгинуло в алых от крови водах затона? Но остальных, казалось, не остановить, слишком поздно… Чародей пожертвовал собою напрасно.

Амони не видел, что творилось на мосту, не смотрел он и на овеянную колдовской завесой башню, руки наследника судорожно сжимали рукоять меча. Юный Барс готовился встретить врага и биться до конца! Он нарушил приказ чародея, в общей неразберихе, когда энхэты бросились к своим вассалам, он последовал за приметным шлемом Динайрэ.

Дальше всё разворачивалось быстро, слишком быстро! Seliri! Вот они ворвались, серой волной накатились из прохода. Боевые порядки смешались. Ополченцы, воины и знатные рыцари рванулись в едином прорыве.

«Бей-убивай!» — неслось отовсюду. Амони бежал вместе со всеми, и кричал что-то, не разбирая собственных слов. Столкновение!

Завертелось…

Первого Seliri наследник сразил на бегу, так быстро, что даже не успел удивиться! Враг остался позади, а де Пьюс скрестил уже клинок с другим, на сей раз менее успешно. Seliri оказался столь силён, что Амони рухнул на колени, но всё-таки удержал удар. Меч заскрипел от натуги, гэртари всё плотнее наваливался, ещё мгновение и… Но наконечник чьего-то копья пробил сердце врага и тот, вспыхнув, вмиг разлетелся чёрным пеплом, а неизвестный спаситель исчез в водовороте схватки.

«Встать!» — приказал себе де Пьюс, но не смог выполнить приказа, ноги не слушались. Тогда он пополз меж бьющихся, сорванным голосом произнося слова молитвы. Какое счастье, что в тот миг некому было стать свидетелем его позора!

Кто-то подхватил сына архэта под руку — Гельри! Оруженосец помог подняться и буквально потащил прочь, повесив щит себе на спину.

— Держитесь, Ваша Светлость, — шептал он.

Но внезапный удар разделил их, отбросил в разные стороны! Колдовство! Жрецы Раукар присоединились к сражению.

Амони рухнул на что-то твёрдое металлическое…

Наследника трясло от боли, но странным образом заклятье заставило его прийти в себя, сбросить оковы страха, нащупав рукоять меча, подняться и продолжить бой. Амони мельком бросил взгляд на землю, как оказалось, упал он на труп в искорёженных доспехах со шлемом в виде орлиной головы.

«Фаренн! Он был последним в своём роду…».

Мелкий хэштари с длинными когтями кинулся на Юного Барса, щеря зубастую пасть, но де Пьюс встретил его мгновенным выпадом, мысленно воздавая хвалу фаиру Доару и его урокам.

Амони огляделся: больше тварей поблизости не было. В пылу битвы его забросило в какой-то закуток, а между тем нападавшие оттесняли защитников всё глубже в город. Он отчётливо слышал звуки сражения и видел мелькавшие меж домов вспышки тёмного и светлого Ivey.

«Скорее в бой, отбрось сомненья!» — вновь приказал себе он, не желая прятаться, пока погибали верные ему воины. Амони бежал, спотыкаясь о трупы защитников, оскальзываясь на их ещё тёплой крови.

И вот он уже снова оказался в гуще сражения. Рядом с наследником бились двое рыцарей, судя по зелёным плащам ленники Оснета. Оба вальрисца истекали кровью от ран, но будто не замечали этого. Копьё в руках одного и боевой молот другого взвивались, неумолимо открывая непрошенным гостям ворота Бездны.

«Знают ли они, что их архэт сейчас бьётся рядом с ними?» — эта мысль почему-то успокоила Амони и он, пронзительно закричав, поразил точным ударом ещё одну грешную душу. Кажется, убийство тварей начало становиться привычным делом.

Совсем рядом мелькнуло что-то светлое яркое… жрецы Каинен пришли на подмогу! Действительно, трое блюстителей появились внезапно, но вовсе не затем, чтобы вступить в сражение с Seliri, они тащили безвольно обвисшее тело в синей норинской шубе.

— Мэйнир Этельдор! — закричал Амони, мгновенно узнавший наставника, но тот не ответил. Тогда один из жрецов что-то коротко сказал спутникам и те скрылись за углом.

Seliri больше не появлялись, по крайней мере, здесь, на узкой улочке между двумя домами из красного кирпича. Жрец поспешил помочь раненым рыцарям, а потом и наследнику, пропустившему несколько скользящих ударов.

«Lime elmeor hima`et… Lime en Kero… Everey, atoreh Kainen, everey beleh raertiri demehi`eme!*»

*Свет рождает надежду… Свет небесный… Помоги, великий Каинен, помоги верным воинам твоим! (ST).

В это время совсем в другом месте оруженосец Гельри Арнитен яростно сцепился в схватке со Зверем. Порождение Раукар придавило его к земле, пытаясь с помощью когтей и зубов, пробив прочный доспех, добраться до беззащитной плоти, но не желал даваться обезоруженный каэсмир. Руки в кольчужных перчатках обхватили морду твари, но с каждым прошедшим мгновением Гельри становилось всё труднее сдерживать врага.

«Где помощь?! Почему так тихо?!» — лихорадочно подумал Арнитен, разразившись через мгновение криком неистовой боли: клык твари разорвал кольчужное плетение и пронзил руку. Однако боль прибавила оруженосцу сил, и тот рывком отбросил врага, лишь на миг, но этого хватило. Прежде чем Зверь накинулся вновь, освободившаяся рука успела нащупать на земле кем-то оброненный кинжал и вонзить его в сердце малтари. Тот завалился на бок, раскрыв в предсмертии огромный зёв, и рассыпался на мириады чёрных песчинок, тотчас подхваченных порывом налетевшего ветра.

С великим трудом и далеко не сразу удалось Гельри подняться. Вокруг всё было завалено телами погибших. По всей видимости, защитники не смогли удержать натиска и отступили, уведя за собою врага.

Арнитен и сам ощущал себя покойником, ему хотелось оказаться как можно дальше от этого места в тиши и спокойствии, но чувство долга заставило его найти оружие и отправиться на поиски. Он знал, что где-то там сражаются его отец и наследник, жизнь которого он поклялся защищать.

Глава 9. Белый и чёрный

Ранним утром Эли принесла ему завтрак — крабовую похлёбку — традиционное для приморского архэтства Санрес блюдо. Однако Геррерт ел с таким увлечением, словно в жизни не пробовал ничего вкуснее. Покончив с супом, рыцарь захрустел сделанной из твёрдого хлеба плошкой, после чего сердечно поблагодарив жрицу, с блаженным видом растянулся на белоснежных простынях.

Шейрон уже третий день находился в храме. Стараниями жрецов рана, полученная в поединке с Яроном, почти перестала беспокоить его, хоть и раздражал сильный зуд, а волосы орхэту пришлось выбрить.

Потеря крови ослабила Шейрона, однако он уже находил достаточно сил для пеших прогулок по саду, которые Геррерт старался совершать как можно чаще, так как раненого рыцаря в это время сопровождала Эли, поддерживая за руку.

Находясь на попечении храма, орхэт должен был соблюдать принятые там порядки, в том числе и ежедневные молитвы. Вот и сегодня служительница подняла его ещё до зари, дабы, отзавтракав, рыцарь мог вместе с остальными прихожанами воздать почести Светоносному.

По просьбе Геррерта девушка принесла тёплый плащ из тонкорунной шерсти, который вчера слуги отца доставили из Бринадаля. Споро одевшись, Шейрон последовал за жрицей.

Служители храма ежедневно проводили пять общих молитв, самая первая из которых, рассветная, называлась Часом Шёпота. От мирян такой строгости не требовалось, им надлежало приходить в обитель не реже двух раз в декаду, а за нарушение жертвовать пищу и деньги. Энхэты, в том числе и сам Шейрон, предпочитали откупаться, ведь каждый, кто воюет во славу Светоносного, может заслужить посмертие и без соблюдения обрядов. А вот прижимистые и богобоязненные селяне каждое утро вставали до зари, чтобы показать свою преданность.

Так и было и сегодня. Пятиугольное пространство храма заполняла бедно, но опрятно одетая толпа коленопреклонённых тружеников поля. Мужчины, женщины, подростки. Они, тихо шепча, внимали молитве жрецов, стоявших на возвышении у статуи Каинен. В глазницах мраморного Бога светились алмазы, с каждым словом загораясь всё ярче.

Эли заняла своё место в ряду других ксэттум, Геррерту же надлежало встать у ниши восточного алтаря, чтобы не осквернять своего моления обществом неблагородных. Опустившись на одно колено, он присоединился к ритуальному шёпоту.

Reya! Reya! Ouriseh Reya!

Limea iri`eme deno!

Kaya! Kaya! Ouriseh Kaya!

Limea iri`eme deno!

Litu Kainen! Litu Lime-Kaedir!*

*Заря! Заря! Священная Заря!

Освети наш путь!

Солнце! Солнце! Священное Солнце!

Освети наш путь!

Славься Каинен! Славься Светоносный!

Пять раз прозвучали святые слова, после чего старший жрец вскинул руки в широких рукавах. Сверкнул Ivey, отражаясь в алмазных очах Светлого Бога, и благостное чувство лёгкости и силы наполнило тела смиренных. Ортуму не требовалось вслух произносить заклятие «Siet», чтобы даровать его от имени Бога. Теперь, поднимаясь с колен, селяне с уверенностью готовились вновь предаться трудам земли и моря, веря в том, что за тяжести жизни их возблагодарят вечным блаженством в Чертогах.

Ритуал завершился, но Шейрон не намеревался возвращаться в палату, ведь ещё вчера они с Эли договорились вместе встретить восход солнца над морем. Покинув молельню, они вышли на ровную каменистую площадку бринадальской скалы, на которой располагался храм с прилегающим к нему маленьким садом, лекарским домом и трапезной.

Там они и устроились, присев на постеленный Шейроном поверх травы шерстяной плащ, и как раз вовремя — уже начинало светать. Предрассветная серость постепенно рассеивалась, уступая место сирени и лазури. Алое око солнца поднималось из безбрежной пучины Исамонд, лучи его прорезали волны и окрашивали мутные облака в бледно-розовый цвет.

— Это чудесно, — едва слышно произнесла жрица, она дрожала, замерзая в своём лёгком одеянии. Заметив это, Шейрон обнял её, даруя часть собственного тепла, девушка вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот сама крепче прижалась к орхэту.

В этот миг разделяющая их пропасть сословных законов, жреческих обетов и рыцарских клятв сомкнулась, оставив лишь тонкую трещинку, но ни он, ни она, так и не решились переступить через неё.

«Желания, что конь, держать в узде их нужно!» — прочёл когда-то Геррерт в одной умной книге, автор которой, по всей видимости, пытался дополнить слова Светоносного, произнесённые тем в назидание своим первым служителям. Представший перед смертными в божественном обличии, Каинен объявил: sa geana va-inin*. И прав ведь был Светлый Бог, верно узрел он корень всех человеческих бед в неуёмной жажде мирских удовольствий! Однако даже воля Tere vo Lime не могла переломить людской сущности, на это способны были лишь сами люди.

Искушение довлело над Геррертом, но он заставил себя противиться ему, памятуя, что костёр чувственности, кипящий в его душе, горит пламенем Бездны. Рыцарь преодолел влечение страсти, но так и не заставил себя разжать объятий.

*Не возжелай большего (ST).

Крохотная Эли, совсем ещё дитя, сжавшись в дрожащий комок, позволила сильным рукам рыцаря обхватить себя, надёжно укрывшись за ними от мира с его тревогами и печалями.

Никогда в жизни она не чувствовала себя столь защищённой и счастливой, как в эти мгновения, и ей хотелось, чтобы они длились вечно. Эли желала сбросить с себя оковы долга, забыть о данных клятвах и раствориться, соединившись воедино с молодым рыцарем из Бринадаля. Прошла холодная дрожь, уступив место неясному, но сладкому чувству.

— Ты согрелась? — сложно представить каких трудов стоило Геррерту заставить себя произнести эти разбившие идиллию слова!

— Да, фаир Шейрон… — её лицо залила краска, и она стыдливо отвела глаза.

Геррерт встал и помог подняться девушке, стараясь не смотреть на Эли, он принялся разминать затёкшие от долгого сидения конечности, а она стояла рядом, и нервно теребила алую ткань накидки.

Возвращаясь в храм, они неожиданно услышали конское ржание и отчётливый топот копыт, по всей видимости, некий путник спешил в святую обитель. Завидев их, всадник остановился, он был уже не молод, в ореховых волосах отчётливо виднелась седина, но крепкая фигура и величественная осанка вкупе с выражением крайнего самодовольства на благородном лице, выдавали в нём рыцаря, да не просто какого-нибудь, а очень даже хорошо знакомого Геррерту.

— Фаир Бертил! — радостно воскликнул он, приветственно взмахнув рукой.

— Фаир Шейрон! — отозвался пожилой воин, направляя коня шагом. — А я слышал, что ты лежишь при смерти после боя с Мотыльком.

Напоминание о Джарво отозвалось ноющей болью в черепе, но орхэт не обратил на неё внимания.

— Слухи. Как видите я жив и здравствую, а всё благодаря… кстати, позвольте представить вам: ксэттум Эли — моя спасительница!

— Имею честь быть фаиром Бертилом Бринотом по прозванию Берёзовый Рыцарь! — пророкотал всадник, с удивительной для его почтенного возраста ловкостью спрыгивая с седла. — Позвольте выразить вам благодарность за спасение моего бывшего оруженосца!

Эли заалела пуще прежнего, когда рыцарь, поклонившись, приложился сухими губами к её тоненькой ручке. Она что-то неуверенно пробормотала в ответ, но внимание фаира Бертила уже полностью переключилось на Шейрона.

— До сих пор не могу поверить! Я ведь запомнил тебя мальчишкой, который носил мой меч и драил песком кольчугу, а теперь ты побеждаешь на турнире одного из лучших рыцарей юга, хотя прошло не больше месяца со дня твоего посвящения! Я по праву могу гордиться тобой, сынок! Да пусть с Яроном ты и не сдюжил, но я уверен, тебя ещё долго будут вспоминать, как Отсекателя Ушей!

— Спасибо, фаир Бертил, ваши слова много значат для меня…

— Что за тон-то?! Что за тон?! В глаза смотри! Голову прямо! Вот так, молодец, вспоминай чему я тебя учил! — голос Бринота был грозен, но глаза отчаянно смеялись.

— Давненько я не видел вас в столь приподнятом настроении, позвольте полюбопытствовать, что же стало ему причиной? — вопросил Геррерт, сильно удивлённый произошедшей с обычно мрачным рыцарем переменой.

— О, да причина есть, и весьма стоящая — я женюсь!

Брови Геррерта изумлённо поползли вверх, в его сознании понятие женитьбы совершенно не вязалось с именем Берёзового Рыцаря, ведь для брака по любви тот был слишком стар, а для брака по расчёту слишком беден.

В связи с этим ему вспомнилась история шестилетней давности, когда отец пытался против воли женить его на лаир Омалэ, молодой вдове ксэхэта Исшэ Хента. Предполагаемая невеста отличалась и умом, и красотой, но горделивый юнец, каким был тогда Шейрон, наотрез отказался довольствоваться «ксэхэтским объедком». Не сумев убедить его по-хорошему, отец прибёг к угрозам, но опять потерпел неудачу, сын казался непреклонным. Потребовалось немало времени, крика и разбитых в гневе предметов, чтобы заставить того отправиться в Хент на знакомство с будущей супругой.

Однако приехав туда, Шейрон вёл себя столь вызывающе и грубо, что лаир Омалэ сама прогнала его вон. В итоге вдова осчастливила худосочного и тонкоголосого шехэта Антаэ Ниаля из Цейтана, а Комэан Геррерт лишился замечательной возможности завладеть землями и богатством Хента.

— Мои поздравления, фаир Бертил! Надеюсь, вы расскажите нам о своей избраннице?

— Экий ты любопытный! А о том, что твой старый наставник устал с дороги и чудовищно голоден, ты не подумал?

— Ох, моя вина! Прошу прощения, конечно же, вы всем поделитесь с нами за плошкой горячего крабового супа в более приятной обстановке.

— О, так-то лучше, с этого и надо было начинать! Пусть ксэттум меня проводит, а ты пока отведи Ору в конюшню, — распорядился Бринот, передавая Геррерту поводья.

— Вы всё ещё считаете меня оруженосцем… — с досадой в голосе протянул рыцарь, беря лошадь под уздцы. На этой серой в яблоках кобыле фаир Бертил выступал на своём последнем турнире, проводившемся в честь рождения первенца у шехэта Анэтора Люмэ из гердского Кольца. Тогда Берёзовый Рыцарь блестяще показал себя в поединке с фаиром Керадоном Клеэтом, но сам был выбит из седла приезжим рыцарем Эльси Короткопалым.

Вскоре они уже сидели за столом морёного дуба в храмовой трапезной, перед фаиром Бертилом дымилась тарелка с похлёбкой из мяса санреских жемчужных крабов, которую старый рыцарь уплетал с не меньшим удовольствием, чем Геррерт сегодня утром.

— Ну, фаир Бертил, теперь смерть от голода вам не грозит, так что может, расскажете, как вас угораздило? — обратился Шейрон к бывшему наставнику, когда тот отставил тарелку в сторону.

— Помнишь гердский турнир? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Конечно, для меня было великой честью помогать вам готовиться к схваткам.

— Так вот, если ты не забыл, то его проводили в честь новорождённого младенца, подумаешь какая важность! Однако учитывая, что шехэт Анэтор старше меня лет эдак на десять, и до того времени не имел детей, то событие приобретает совсем другой смысл, ведь если ребёнок выживет, то унаследует власть над землями Люмэ, в том числе над Гердией — вторым по размеру и богатству городом Санреса.

— Точно, а до этого наследовал племянник по сестринской линии, Меалон кажется…

— Марон, — поправил Бринот. — Славный мальчуган. Поскольку он более не преемник, Анэтор решил пожаловать ему рыцарство и земли, однако он совсем ещё дитя, поэтому шехэту понадобился человек, который сможет его воспитывать и обучать военному делу, осуществляя также надзор за земельным наделом.

— И он выбрал вас, да? — предположил Геррерт глядя на рыцаря, а когда тот утвердительно кивнул, спросил. — Почему?

— Тому много причин. Начнём с того, что моя семья когда-то владела землями в гердском Кольце, но потеряла их во время войны, а я, сохранив благородное имя, оказался рыцарем без земли. Не забудем и о турнире, в котором я показал себя достойнее многих и запомнился Анэтору. Ну и самое главное — я холост, а значит, могу сочетать себя браком с матерью Марона и усыновить его.

— Что же, позвольте тогда ещё раз вас поздравить! — начал было радостно Шейрон, но закончил с печальным вздохом. — Эх, отметить ведь такое событие полагается, но нечем…

— Принимаю! А насчёт отметить… — хитро подмигнув, фаир Бертил извлёк из поясной сумы закупоренный воском пузатый сосуд. — Милленский йэт.

— Ничего себе! Эли, принеси чаши!

— Собрался устроить попойку в храме? — ядовито полюбопытствовал новоиспечённый ленник гердского Кольца.

— Ох, точно! — схватился за лоб Шейрон. — Фаир Бертил, мы могли бы подняться до замка, я бы представил вас отцу.

— Идея-то, конечно, хорошая, однако достаточно ли ты окреп для такого перехода? Признаться честно, выглядишь ты, сынок, неважно, — с сомнением в голосе протянул Бринот.

— Не беспокойтесь, думаю, в седле удержусь, — заверил его Геррерт.

— Тогда давай, прощайся со жрецами, и в путь!

Ортум Инарэон выделил ему лучшего коня из храмовых конюшен, стройного белоснежного жеребца с длинной гривой и рыжей отметиной на лбу, чьи очертания напоминали солнце.

— Эта порода именуется сполох, или лимэрто, — важно изрёк старший жрец, взъерошивая буйную гриву.

— Он прекрасен, я никогда не видел зверя более изящного! Клянусь, я верну его в целости и сохранности! — проговорил Геррерт с глуповатой торжественностью в голосе.

— Не нужно, это подарок, — сообщил ортум, и пояснил глядя, как удивлённо вытянулось лицо молодого рыцаря. — Светлый Бог благоволит тебе, Шейрон, он послал мне видение, в котором ты бился с порождениями тьмы. Сердце твоё пылало праведным гневом, и пел клинок, сокрушая врагов Светоносного!

Благодарю, ортум, я никогда не забуду вашей доброты! — рыцарь преклонил колено для благословения.

— Kainen limeorus demeh deno!* — произнёс жрец, приложив руки ко лбу Геррерта. — Исполняй свой долг перед Светлым Богом, ибо нет важнее ничего, всё остальное — пыль.

— Я запомню, прощайте!

*Каинен осветит твой путь! (ST).

«Как же мне назвать это чудо? — размышлял Шейрон, выводя осёдланного жеребца из стойла. — Конь-то хоть и особый, но отнюдь не боевой, даже не знаю, какое имя ему подойдёт… нужно будет посоветоваться с фаиром Бертилом. О, а вот и он!»

Бринот уже восседал верхом на своей кобылке, которая более чем неприметно выглядела в сравнении со сполохом Геррерта.

— Ничего себе! Ради эдакого конька, я бы и сам в драку с Джарво полез! — восхищённо присвистнул Берёзовый Рыцарь, разглядывая подарок ортума.

— Я не уверен, что достоин такого дара, однако отказаться от него было бы верхом глупости.

— Согласен. Как назовёшь? — спросил фаир Бертил, сдерживая Ору, косящую на жеребца лиловым глазом.

— Как раз хотел спросить у вас совета, не простой ведь конь, а лимэрто!

— Да-да, кто же про них не слышал?! Храмовые жеребчики, быстрые, выносливые, послушные, только вот потомства давать не могут. В войну на таких лэйтиры, да архэты разъезжают, оно и правильно, в бою может сполох и не подсобит, но вынести с поля точно сможет. В общем, не рыцарский это конь, значит, и называть не по-рыцарски нужно.

— О, тогда, может быть, Облачный? — предложил Геррерт.

— Красиво, но с чего вдруг?

— А вы его гриву видели? Пощупайте, будто облако!

— Действительно, — согласился Бринот, потрепав жеребца по белоснежным локонам. — Ну что по коням?

Копыта резво зацокали по каменистой тропе, ведущей к замку, что на вершине. Облачный двигался с непринуждённой лёгкостью, резво переставляя стройные ноги, и там, где Ора оступалась, он проходил без всяких затруднений, поэтому Геррерт вскоре обогнал бывшего наставника. Удивительно, Шейрон всегда считал подъём тяжёлым испытанием, но верхом на сполохе не чувствовались тяготы пути. Рыцарь ещё раз мысленно поблагодарил старшего жреца и вопреки обыкновениям прочёл полуденную молитву.

Бринадаль встретил их приветливо открытыми воротами, по всей видимости, часовые с замковых стен заранее оповестили шехэта, который лично вышел встречать сына. Сегодня Комэан гораздо больше походил на богатейшего человека имперского юга, во многом благодаря роскошному тёмно-синему эдешу* из шёлка и бархата с керановыми вставками, который придавал ему вид более подтянутый и величественный.

— Сын, — кратко приветствовал он Шейрона, после чего перевёл взгляд на его спутника. — Ваше лицо кажется мне знакомым, фаир, не напомните своё имя?

— Бертил Бринот из гердского Кольца, зовусь также Берёзовым Рыцарем, — представился тот.

— Берёзовым? По гербу?

— Именно так!

— Да, теперь вспомнил, вы выступали на турнире в Гердии, заняли второе место, проиграв какому-то амонийцу.

— Отец, вы были на турнире?! — изумлённо воскликнул Геррерт, не веря своим ушам, Комэан же в ответ кивнул невозмутимо.

— Конечно, должен же я был понять, на что мой сын променял родовое достояние, да и мой старый друг Анэтор Люмэ очень настаивал. Но, что же это мы, энхэты, на пороге стоим? Добро пожаловать в Бринадаль! — радушно улыбнулся он, а облачённые в кольчуги стражники за его спиной выстроились коридором. — Идёмте, слуги позаботятся о лошадях.

Вышагивая вслед за отцом по пыльной дорожке, Шейрон размышлял о превратностях судьбы. Он вернулся в отчий дом, но на сей раз, как сын и наследник, заслуживший признание, а ведь ещё недавно он бежал отсюда под сопровождение проклятий. Можно ли сказать, что его рыцарская мечта сбылась? Этого ли он хотел? К этому ли стремился?Геррерт сам не мог дать себе точного ответа, ведь грёзы переливаются всеми цветами радуги, а действительность сводит их к одному — серому, цвету камня, печали и отцовских глаз.

— Фаир Бертил, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с сыном наедине, — обратился к Бриноту Комэан, тот благосклонно кивнул.

— Конечно, дела семейные, мешать не буду, пусть только мне покажут место, где смогут найти покой мои старые кости.

— Вот и чудно. Шарип, займись гостем!

Лакей повёл рыцаря к донжону, а Шейрон вынужденно последовал за родителем, что-то в отцовском голосе настораживало его, как и внезапно открывшиеся сведения о гердском турнире. Шейрон не решался заговорить с отцом, просто молча шёл за ним. Вместе они пересекли внешний двор замка, и оказались во внутреннем, как заметил рыцарь, они направлялись к конюшне, куда не так давно увели Ору и Облачного.

— Тебе этого коня дали в храме? — будто невзначай полюбопытствовал отец, остановившись прямо посреди двора и повернувшись к сыну своим узким лицом, отмеченным надменной печатью благородства.

— Да, ортум Инарэон сказал, что ему было видение, и что сам Светоносный благословил меня, — объяснил Шейрон, стараясь ничем не выдать своих всё больше разрастающихся тревог.

— Я помниться говорил тебе о некоем даре, что оставил, перед тем как отбыть Марвик Бесэ.

— Я помню, отец…

— Так вот, прежде чем показать его, я хотел бы сказать нечто важное. Прошу, слушай меня внимательно и не перебивай. Мы никогда не могли толком поговорить, не хотели признать взгляды и убеждения друг друга, а всё потому, что мы родня. Да, оба Геррерты, упрямство растворено у нас в крови! Однако это не означает, что мы не можем попытаться прийти к согласию. Раньше, сын мой, я полагал, что ты лишь глупый мальчишка, не желающий слушаться, а потому достойный наказания, но теперь ты доказал, что имел не только право мечтать о рыцарстве, но и стать рыцарем! Твоё решение я не оспорю, но кое о чём всё же хочу попросить…

— О чём же, отец? — осторожно спросил Шейрон.

— Нет! Сначала ты должен увидеть это, иди за мной!

Из кузни доносился звон молота и яростное шипение мехов, а из конюшни то и дело слышалось протяжное ржание, именно туда они и направились. Как только отец и сын вошли, внимание Шейрона тут же приковал огромных размеров чёрный жеребец, в котором с первого взгляда определялась боевая порода.

— Этот раэт — конь Марвика, которого тот с присущей их роду весёлостью назвал Воплем. Бесэ оставил его в подарок тебе, сын.

«Невероятно!» — только лишь подумал рыцарь, кинув взгляд на стоящего по соседству лимэрто.

— Как тебе?

— Это… это просто, поразительно! Конь, ещё один, да какой!

— Бесэ будет радостно услышать, что его подарок пришёлся тебе по вкусу, хотя ты ведь получил его, скорее, по праву победителя. Эй, да ты меня совсем не слушаешь!

— Простите меня, отец, я просто…

— Понимаю, не объясняй. Однако всё равно прошу тебя отвлечься от созерцания и выслушать меня.

— Конечно, отец! — с готовностью кивнул Шейрон.

— Ты мой сын, и что бы я ни говорил раньше, единственный наследник. Ты отступился от семейных идеалов, но именно тебе предстоит защищать их после моей смерти. Поэтому мой долг сделать всё возможное, чтобы ты дожил до этого дня, и принял с достоинством титул шехэта Бринадаля.

— Отец, о чём вы? — удивился он весьма странно прозвучавшим словам Комэана.

— Ты выбрал для себя путь, сопряжённый с опасностью, в чём ты, собственно, сам убедился на турнире Чаши. Но одно дело поединок чести, а совсем другое — война!

— Война?!

— Да, с севера идут тревожные вести, рассказывают, будто норинцы напали на Амонию, и теперь император собирается начать против них карательный поход. Если это, правда, то санресские рыцари также должны будут отправиться вместе с ним. У тебя же, мой сын, есть и меч, и конь, но есть также и замок, надёжный и безопасный, понимаешь к чему я веду?

— Понимаю, вы хотите, чтобы я поступил вопреки своему долгу, — жёстко проговорил орхэт. — Отец, я рыцарь и дал клятву, я не могу не откликнуться на императорский призыв!

— Ха, моего керания хватит, чтобы оплатить десяток наёмных отрядов, не говоря уже о сохранности жизни сына. Архэт не посмеет звать тебя в этот поход, если я расстегну мошну. Я всё устрою, тебя лишь прошу не противиться, — с рассудительными нотками в голосе обратился к сыну Комэан.

— Честь не покупается за деньги! — воскликнул тот в ответ.

— Честь рыцаря Шейрона, возможно, но Одэон Теогерн давно уже продался с потрохами, — рассмеявшись, заявил шехэт. — Ну так надеюсь, мы поняли друг друга?

— Да, отец, — после долгого молчания, наконец, вынужден был согласиться Геррерт. — Я понял вас прекрасно, однако мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Вот и замечательно! — Комэан не смог отказать себе в торжествующей улыбке, по многолетнему опыту он знал, что уступивший раз уступит и впредь. — Пошли обратно, а то, как мне кажется, фаиру Бертилу не терпится разделить с нами вечернюю трапезу.

Глава 10. Вьюрок

— Эх, спасибо, красавица, — шепнул милленец лежащей подле него девушке и, коснувшись губами её бархатистой щеки, добавил: — Можешь одеваться.

Она поднялась с постели ещё горячей от любви, а он, раскинувшись на шёлковых простынях, смотрел на неё с задумчивой нежностью.

«Нагая прелестница в лучах яркого полуденного солнца, что может быть прекрасней? — подумал мужчина, наблюдая, как чарующие взгляд изгибы юного тела скрываются под переливчатым платьем. — Эх, почему у нас Миллене купить любовь возможно только у служительниц искусства, в том время как в империи в искусство превращена она сама? И всё же: нет! Не для Миллена это. Не для наших дев, Дочерей Неба. Пускай Драконий Путь и подзабыт в отчизне, но не могу я представить, чтобы милленка продавала себя, словно товар. Хотя… Путь Чистоты и Красоты священен только для марбэйн, так почему бы иностранкам не торговать собой в Миллене? Эх, чудно было бы учредить дом удовольствий в столице с красавицами со всего Джаареса. Да, пусть будут все! Кудрявые ольтрийки, статные эзерки, пышногрудые амонийки, и роианки, конечно роианки! Но нет же, не позволят проклятые ханжи! Подумать только, совет Высокого Дома, на словах лучшие из абэ, цвет милленского энирства, защитники престола, а кто деле?! Кучка лжецов, дуралеев и немощных старцев. И как они смеют в чём-либо обвинять меня?!»

За девушкой закрылась дверь, а милленец продолжил размышлять, с рассеянной улыбкой глядя в потолок.

Его звали Эжен де Итель, хотя гораздо чаще называли попросту Вьюрком в честь птицы, украшающей родовой герб.

Вьюрок считал, что жизнью каждого из обитателей этого мира движет единственное желание обретения благ и удовольствий. И чем умнее ищущий счастья, тем выше и обширней его жизненные притязания. Сам Эжен до определённого возраста жил без всяких забот, будучи сыном одного из владетелей-эниров. Вьюрок любил изысканную еду, дорогое оружие, породистых лошадей и красивых женщин, а богатство и титул позволяли ему удовлетворять всякую склонность.

Но была у него в жизни цель великая и значительная, ради которой только и стоило появляться на свет — Эжена, как и многих других, влекла стезя власти. Он хотел править страной Лазурного Дракона, и полагал, что не сыщется во всём Миллене человека, который оказался бы этого достойней.

Со стародавних времён во главе страны стоял Лазурный Князь, чья власть опиралась на совет Высокого Дома, состоящий из двадцати абэ — представителей знатнейших родов Миллена. Семь советников заседали в столице каждый месяц, остальные же ограничивались ежегодными собраниями, предпочитая управлять собственными владениями, не вмешиваясь в хитросплетение придворных интриг.

Впервые Эжен побывал в Высоком Доме, когда ему было семнадцать. Юноша вынужденно принял титул энира после смерти отца. Столичные абэ сразу же попытались вовлечь новичка в свои подковёрные игры, однако ему повезло зацепить внимание старого Князя.

Жерар де Онир никогда не стремился к власти, но обретя её волею судьбы, сделал многое, чтобы укрепить личное влияние в противовес неутолимой жадности советников. Страна досталась ему обнищавшей, а народ — потерявшим веру в идеалы Драконьего Пути. Старик считал, что Миллену необходимы изменения, однако господствующие семейства были прочно скованы собственной корыстью. Каждый энир мнил себя князем в своём владении, в то время как раздробленная держава оставалась беззащитна перед лицом возможного врага. Жерар мечтал покончить с этой вольницей, для чего привлекал на государеву службу обедневших вайлэ — воинов-помещиков, набирал новое войско из бывших крестьян и ремесленников, а также пытался заручиться поддержкой тех абэ, кто не был повязан столичными интригами.

Однако время билось не на его стороне, каждый год отнимал всё больше жизненных сил, а законного наследника у Князя не имелось. Ему требовался молодой и разумный преемник, способный не только следовать мудрым наставлениям, но действовать самостоятельно, вдохновлять подданных и вести их за собой к новым свершениям и победам.

Выбор де Онира пал на юного Вьюрка. Эжен остался при нём в Эн`Хаир, ежемесячно заседая в совете и учась нелёгкому делу правления. И старый Князь не ошибся. Несмотря на любовь к удовольствиям, де Итель вовсе не был искателем простых путей, он получал наслаждение от преодоления трудностей, всеми силами стремясь завоевать народную любовь и расположение знати.

За проведённые в столице годы Вьюрок обзавёлся как надежнейшими соратниками, так и непримиримыми врагами. Старик Жерар к тому времени уже перестал подниматься с постели, утратив последние крупицы когда-то могучего ума. Однако он успел подписать указ, объявляющий Эжена лэнхаиром — наследником. И теперь все ждали лишь его смерти, чтобы наконец всерьёз побороться за власть.

В историю Миллена навсегда вошёл тот день, когда Эжен де Итель принял из рук окончательно слёгшего де Онира княжескую печать и произнёс в Высоком Доме речь, навеки занесённую в летописи страны Лазурного Дракона:

— Вся история нашего государства — это попытка спрятаться от остального мира, укрыться за надёжным щитом и сидеть там безвылазно, надеясь, что гнев Богов минует нашу счастливую землю. Сначала этим щитом были великие лазурные драконы, но уже больше сотни лет прошло с тех пор, как ушёл последний из них. Драконов не стало и умер прежний закон. А мы сами истребили в усобицах и мудрецов-кэаси, толковавших Драконий Путь, и колдунов-кзари, что извечно разрешали споры меж энирами. Миллен остался без защиты, но мы, кто называет себя его правителями, не хотим этого признавать, мы позабыли не только о Пути, но и о здравомыслии. Близок тот час, когда опасность, доселе обходившая нас стороной, явится в эти светлые края и некому тогда будет нас защитить! Но я знаю выход, наше спасение в союзе с большим и сильным соседом, который всегда будет готов принять на себя удар возможного врага. И этот сосед — империя Алого Солнца!

Должным образом подготовив своих сторонников, он отправился в империю и предложил недавно овдовевшему Тордэану заключить династический брак, женившись на сестре Эжена, прекрасной Миоре, при этом прозрачно намекнув, что в случае занятия милленского престола признает себя вассалом императора. Эзерскому монарху предложение показалось весьма и весьма выгодным, однако тот не намеревался давать согласия, не познакомившись с возможной невестой. Эжен представил сестру императорскому двору, и итог превзошёл все ожидания: очарованный милленской прелестницей Тордэан решил жениться, торжественно пообещав всецело способствовать де Ителю во всех его начинаниях.

Спустя несколько месяцев после свадьбы в праздничной обстановке был заключён союзный договор, и это событие положило начало настоящему правлению Эжена де Ителя. Отношения между Милленом и империей стремительно развивались. Куцый прежде ручеёк торговли забил теперь невиданным фонтаном. Крупные владения страны Лазурного Дракона наводнили Несущие Свет — жрецы-странники, распространяющие учение Каинен.

А вместе с тем княжество стремительно перенимало опыт союзника в военном деле. Даже признавая верховенство императора, Эжен не желал превратить Миллен в подобие верноподданных архэтств вроде Амонии или Санреса. Он хотел оставаться императору другом и союзником, но иметь права единолично главенствовать в своей стране, как например Великий Князь Роиана. Это означало, что Вьюрку нужно было войско, лучшее чем малочисленные отряды всадников-вайлэ на службе у своевольных эниров. Он продолжил курс де Онира, собрав из саабэ, то есть низшего сословия, лично преданное себе воинство, получившее название Бэльхаир — Княжеская Воля.

За короткий срок Вьюрок сделался первым человеком в Миллене, почти полностью подавив сопротивление советников, державшихся за прежние влияние, как утопающий за корабельный канат. Между тем на свет появился его племянник Анэтор, которого Эжен собирался объявить наследником, пока сам не обзаведётся потомством.

Однако шли годы, а старый де Онир был всё ещё жив. Не сказать, чтобы Вьюрка тяготило занимаемое им положение, однако некоторые вопросы, он считал, возможно решить, лишь заняв место Лазурного Князя. Когда лекари Жерара сообщили ему, что старик умирает, де Итель оставил распоряжения гвардии и отправился в Эзер для переговоров с зятем.

Эжен не объявлял о своём намерении приехать в столицу Алого Солнца. Неблизкий путь он проделал тайно, сопровождаемый лишь преданным слугой, а птицу с письмом к императору отправил, только когда до Эзера оставалось не более дня езды. И прибыв на место, вопреки ожиданиям отправился не в Белый Дворец, а в свой любимый дом удовольствий с незатейливым названием «Мечта», где и находился сейчас, пространно размышляя о будущем, настоящем и прошлом.

«Умён, однако, был император Лимэрион II Сладострастный, узаконивший продажную любовь и обложивший её государственным налогом. Пусть абэ и вайлэ честно платят иноземкам, чем одуревают от страсти к вертихвосткам-цейсэ. Ох, эти артистки любого доведут до разорения!

Но проклятый Высокий Дом не позволит мне принять такой закон, пока я не Князь, приходится считаться с ним. Ха, один дом не даёт построить другого! И чем это Высокий лучше дома удовольствий?! Как же меня они утомили, жалкие глупцы, навеки заключённые в тюрьму собственного ханжества. Ну ничего, при моём правлении им найдётся достойное место в подземельях под крепостью Кровавого Дракона!»

Усмехнувшись разыгравшимся мечтам, Эжен прыжком поднялся с кровати. Размявшись и умывшись холодной водой из хрустального тазика, он принялся одеваться. В наряде своём де Итель, как и любой приверженец Пути, ценил изящество много выше удобства: белоснежная сорочка-абэйль — непременное облачение владетеля-энира, поверх неё бархатная безрукавка и верхнее платье-эшабэ из лазурного шёлка, на ногах парчовые штаны и высокие сапоги с острым носком, а завершили наряд его перчатки из тончайшей кожи фостеса — лесного ящера.

Эжен собрал свои длинные волосы в хвост и скрепил их керановой заколкой, изготовленной в виде его гербовой птицы, после чего надушился и, насвистывая вспомнившуюся мелодийку, отправился прочь из гнезда разврата.

На улице его ждала одноколка с открытым верхом, запряжённая парой коней с шерстью того же тёмно-рыжего оттенка, что и волосы де Ителя. На облучке сидел понурый кучер и вздыхал в пушистые усы. Подойдя, Эжен похлопал жеребца по крупу, а вознице сказал:

— Что-то ты не весел, Жан. Заскучал, пока я там развлекался? Ну ничего, завтра тебя, пожалуй, отпущу, сможешь потратить всё жалованье на местных прелестниц! Кстати, дам совет: не будь падок на юность, девушку проси умелую, ибо опыт — залог страсти.

— Благодарю вас, энкеро!

Эжен улыбнулся, ему польстило, что Жан использовал именно это обращение.

— Я ещё не князь, конечно, но в скором времени намерен это изменить! — произнёс он, опускаясь на обитые бархатом сиденья, и прикрикнул. — Теперь вези меня в Белый Дворец, к дорогому другу императору.

Кучер щёлкнул поводьями, и кони резво зашагали по вымощенной булыжником улочке, де Итель, устроившись поудобней, наблюдал за красотами столицы.

«Да, Эзер преобразился! Давненько я здесь не был…».

Великий город был почти до основания разрушен во время последней войны с Аниумом, но за почти полвека прошедших с её окончания смог восстановить и даже преумножить прежнее великолепие.

История столицы уходила корнями в седые времена, когда предки первого императора ютились в дремучих и диких лесах нынешнего Роиана, а всем Джааресом владело государство Ун-Акхор — Великое Царство. Его жители именовали себя нойвэн, а порабощённые ими человеческие племена прозывали их чудями, или нелюдью. Эти звероглазые угнетатели были искушены в науках и искусствах, но с прочими народами говорили исключительно на языке силы. Ими правили бессмертный Царь Ун-Азмат и предвечный Аз-Раш, Отец Хаоса, что появился раньше всех Богов. Царь властвовал над Джааресом больше тысячи лет, с каждым веком всё более возвеличивая и украшая свой любимый город Ун-Хотэ. И пусть столица царства располагалась в Сердцеграде, но именно здесь обитал бессмертный Ун-Азмат. Будущий Эзер с самого начала строился как город-дворец, равного которому нет и не будет.

При строительстве не использовались гранит и кирпич, только мрамор. Его созданием и украшением занимались тысячи искуснейших зодчих. Сюда же свозились несметные богатства, столетиями отбираемые у побеждённых народов. Все улицы, площади, дома и храмы, словно были частями одного величественного здания, высокими внешними стенами отгороженного от внешнего мира.

Но эти великие стены не уберегли Ун-Хотэ, когда Царь пропал без вести, а его держава рухнула под напором набирающих силу человеческих окраин. Верховный жрец Далиора, что на севере нынешнего Роиана, Лимэрион Орхолит, уничтожил Ун-Акхор, став первым императором Алого Солнца, что вспыхнуло над его руинами.

Лимэрион повелел разрушить храмы Аз-Раша, но сам дворец сохранил, очарованный его красотой и величием. Именно он стал столицей новой империи, получив имя Эзер — блеск на Serch Terea. Белый мрамор как нельзя лучше подошёл Каинен — новому сильнейшему Богу Джаареса.

Эжен, как и многие другие, не мог не восхищаться Эзером, но всё же он считал, что этот невероятный город всё же уступает Эн`Хаир, столице Миллена, главный дворец которой Эренмар — образец изящества и простоты, созданный в согласии с заветами Драконьего Пути.

Повозка миновала переулок Вздохов, где располагались перинные дома, и теперь катилась по одной из улиц-галерей по направлению к главной площади. Сердцевина Эзера называлась Тавиэнлимэ — Торжество Света, со всех сторон её обрамляли самые величественные из достопримечательностей столицы: на востоке расположился пятиугольник Великого Храма Оуриса, на западе — Чертог Знаний союза Эсэдо, с юга — обитель Ордена Рассвета.

Однако главное зрелище дня было ещё впереди, на севере, а именно знаменитый императорский сад, что раскинулся вокруг внутреннего Белого Дворца. Он был личной гордостью рода Лиминэсс. Начиная с Рихана Братоубийцы, каждый правитель считал своим долгом расширить и приукрасить его. Увы, но не все монархи обладали художественным вкусом…

Океаны ярких цветов, широкие тенистые аллеи, пруды с прохладной водой, затейливые беседки и бесчисленные изваяния. Всё это создавало ощущение размаха и величия, бессвязного, но прекрасного.

Тордэан, взойдя на престол, не нарушил традиции, по его приказу с далёкого острова Линг для нового императорского зверинца в Эзер доставили несколько сотен редких созданий, среди которых: говорящие человеческим голосом птицы, огромные змеи, душащие свою добычу и маленькие пушистые зверьки кхитри, весьма полюбившиеся столичным дворянам.

Со времён последнего приезда Вьюрка сад ещё более разросся во многом благодаря стараниям Миоры, обладающей истинно милленским чувством прекрасного. И Эжен совсем не удивился бы, увидев там сейчас статую лазурного дракона.

Махина дворца давно уже маячила на горизонте, казалось, совсем скоро они достигнут цели, но нет, впечатление было обманчивым, и проехавшая площадь одноколка ещё долго петляла по галереям. Но наконец показался дворец, совсем близко, отделённый лишь огромной зелёной стеной сада.

Перед высокой аркой повозка остановилась, и Эжен, грациозно поднявшись с бархатного сиденья, спрыгнул на твёрдую землю. Дальнейший путь ему преграждали два стражника в литтиновой броне и открытых шлемах, украшенных фигуркой императорской птицы-мадишэ. Гвардейцы Белой Тысячи — лучшего во всём Эзерхэте рыцарского войска. Об их воинских умениях и беззаветной преданности хэттониру ходили легенды, одна чуднее другой. Эти двое производили действительно сильное впечатление: оба рослые могучие и, несмотря на духоту облачённые в полные латные доспехи, на сверкающей поверхности которых плясали лучи солнечного цвета. И всё же сердцу Эжена были милее милленские Драконьи Стражи, в их чешуйчатой броне и с гребнями на шлемах.

Гвардейцы, остановившись на расстоянии двух шагов, одновременно возложили руки на эфесы мечей, после чего торжественным двугласьем обратились к милленцу:

— Рыцари Белой Тысячи приветствуют вас! Kaya en Kainen limeor deu`eme!* Как ваше имя? Для чего прибыли?

*Да светит вам солнце Каинен (ST).

— Своё имя я ношу с гордостью и не намереваюсь скрывать, ибо имею честь зваться Эженом из рода де Итель, эниром Эн`Итель и лэнхаиром страны Лазурного Дракона. Что же до цели, то я прибыл для встречи с государем.

Стражи не пошевелились и не произнесли в ответ ни слова, но в их глазах под полумасками шлемов промелькнуло любопытство.

«Кажется, они обо мне слышали, вот только что и от кого?» — с лёгким наветом тревоги подумал Эжен, конечно, у него не было открытых недоброжелателей в имперской столице, но наверняка имелись те, кого не устраивали быстрый взлёт и возвышение Вьюрка.

— Подождите здесь, энир, — наконец обратился к нему один из гвардейцев, после чего направился куда-то вглубь сада, вскоре скрывшись за рощицей молодых лип. Второй рыцарь остался наблюдать за Эженом, по-прежнему крепко сжимая рукоять своего драгоценного меча.

Спустя некоторое время первый стражник вернулся, и не один, а в сопровождение некоего знатного вельможи в алом эдеше и невероятно роскошном плаще из шкуры альхарского тигра.

Хоть Эжен и видел этого человека в первый раз, но безошибочно определил кто перед ним, в первую очередь по беспокойно растрёпанным седым волосам и выражению глубочайшей задумчивости на лице. Улыбнувшись, Вьюрок поспешил навстречу щёголю.

— Рад видеть вас в добром здравии, орхэт Джарво! — пропел он, давая для рукопожатия изящную узкую длань, старик, предварительно поклонившись, протянул в ответ свою морщинистую и покрытую тёмными пятнами.

— Владетель Эжен, — продребезжал он, сжимая ладонь Вьюрка. — Счастлив наконец-то познакомиться лично, император предупредил о вашем приезде, распорядился встретить и немедля сопроводить к нему.

— Как будет угодно государю, только вот мои вещи и слуга…

— Не беспокойтесь, ваши покои уже подготовлены, вещи доставят туда, лошадей отведут в императорские конюшни, и вашего лакея также разместят со всем подобающим удобством.

— О, замечательно! В таком случае, ведите! — кивнув на прощание стражникам, он поспешил следом за Джарво. Впрочем, градоправитель шёл достаточно медленно, чтобы Эжен мог не только насладиться красотой окружающей природы, но и попутно задать некоторые вопросы.

Они прошли по широкой аллее с обеих сторон окружённой стройными рядами пихт, после чего оказались на пересечении мощённых мелким гравием дорожек, сходившихся у знаменитого фонтана Озёрная Танцовщица. Вьюрок остановился, чтобы рассмотреть скульптуру внимательнее: неизвестный ваятель вытесал из мрамора обнажённую, если не считать обвивающих тело водорослей, деву, в глазах которой навеки застыло озорство. Разглядывая статую, Эжен вспомнил о прелестнице из «Мечты», и решил, что в следующий раз опять выберет её и обязательно узнает имя.

— Энир, — Джарво тронул его за рукав, — идёмте.

— Ох, простите! Кстати, позвольте поздравить, я слышал, что ваш родич выиграл турнир в Санресе!

— Как быстро расходятся вести! Честно говоря, я и сам был несказанно удивлён, услышав об этом, дело в том, что мы с Яроном не были особо близки, во многом из-за его дурной славы, и я не думал, что он способен совершить что-то подобное. Нет, он, конечно, был большим любителем подраться, но ведь турнир — это не трактирная потасовка! — поведал вельможа, хрипя и покашливая.

— А ещё говорят, будто бринадальский шехэт наградил его целой чашей алмазов, — припомнил Вьюрок, а его пожилой спутник утвердительно кивнул.

— Это действительно так, как и то, что он едва не лишил жизни младшего Геррерта, выступавшего на турнире Защитником Чаши. Однако я опасаюсь, что он может распорядиться выигрышем не так, как подобает достойному человеку. Думается, стоит написать Ярону с предложением пожертвовать эти камни на государственные нужды или на какое-нибудь богоугодное дело.

«Ага, как же, пожертвует!» — усмехнулся про себя Эжен, но вслух, однако сказал:

— Уверен, что он прислушается к вашему бесспорно мудрому совету!

Пользуясь завязавшейся беседой Вьюрок попробовал выяснить у Джарво некоторые подробности о положении дел в столице, но градоправитель отмахнулся, мол, обсудите всё с государем. Дальше следовали в молчании.

По ходу их шествия Эжен старательно подмечал все примечательности и диковинки, особенно те, которых не было во время его последнего приезда. Подвесной мостик, протянутый над каналом, озерцо с белыми журавлями, беседка, устроенная прямо в стволе растущего дерева и многое другое…

Людей в это время было удивительно немного, в основном попадались гвардейцы, нёсшие свою службу с алебардами наперевес, один раз они миновали нескольких знатных девиц, играющих в мяч, а чуть позже прошли мимо задремавшего энхэта, на голове которого клубочком свернулся пушистый зверёк кхитри.

И вот преодолев все перипетии пути, Эжен и его нарядный спутник вышли к восточному входу дворца, гвардейцы, завидев градоправителя, молча принялись крутить подъёмный ворот, решётка ушла вверх плавно, без скрипа и лязга, беспрепятственно пропуская их внутрь.

Далее их путь лежал через длинный коридор с мозаикой на стенах, его едва-едва освещали факелы, но где-то впереди брезжил свет. Вьюрка и Джарво сопровождал рыцарь Белой Тысячи.

— Я ещё не ходил этой дорогой, скажите, орхэт, в чём надобность подобного прохода? — спросил де Итель мерно шагающего спутника.

— Это символичное решение дворцового зодчего, проход через восточные врата носит названия «Путь из Тьмы к Свету», а его расположение ознаменовано тем, что солнце, как известно, садится на западе и восходит на востоке, — послушно объяснил тот.

— Удивительно, ничего не скажешь! Было бы любопытно познакомиться с этим зодчим, если он ещё жив, конечно.

— Уверяю вас, вэттир Мидхад прибывает в добром здравии, хотя уже в летах…

— Мидхад? Он ксафит? — полюбопытствовал Эжен, подивившись необычному имени архитектора.

— Нет, энфит из Альхарского Султаната, возглавлял работы по восстановлению дворца. Вы ведь знаете, в начале этого столетия Эзер был почти полностью разрушен, императорской обители эта участь также не минула.

— Странно, насколько я помню уроки новейшей истории, в начале века отношения с альхарцами трудно было назвать дружескими, кажется, султан даже намеревался напасть на ослабленную войной империю, но по каким-то причинам не сделал этого.

— Вы опять же правы, энир. Тогда энфитам действительно не было причины нам помогать, но после того, как окончился, так и не начавшийся военный поход, власть султана Касима пошатнулась. Некоторые выступали в открытую, и он их убивал в поединке, другие же как, например, вэттир Мидхад, попросту бежали, надеясь найти счастье в других краях. Последних султан окрестил изменниками, недостойными носить гордое имя энфита и вечными врагами Альхара. И обратная дорога для них оставалась бы до сих пор закрытой, если бы Азиз из рода Улладжар не победил в колдовской схватке Касима Хусаина. Новый султан даровал беженцам прощение, и многие вернулись на родину, но некоторые так и остались доживать свой век на чужой земле, которая за прошедшие годы стала им роднее и ближе Альхара. А потом, насколько вы помните, в 317-ом году империя заключила союз с султанатом, навсегда, надеюсь, положив конец противоречиям.

За приятной и познавательной беседой они и не заметили, как вышли из Тьмы к Свету и, преодолев несколько широких лестничных пролётов, оказались прямиком перед дверьми тронного зала. Здесь Вьюрок был вынужден попрощаться с милейшим Джарво, ибо императорская аудиенция всегда происходила в виде разговора один на один.

Гвардейцы отворили тяжёлые украшенные резьбой двери, пропуская Вьюрка в самое сердце Белого Дворца.И хотя Эжен и бывал здесь ранее, он каждый раз с той же силой ощущал ни с чем не сравнимое впечатление. Кто-то другой возможно бы и согнулся под гнётом размаха и царившего здесь величия, но не де Итель! Он шёл, гордо подняв голову, и с холодной уверенностью во взгляде озирал открывшееся пространство.

Исполинских размеров колонны подпирали паривший в вышине потолок, сквозь огромные витражные окна в зал проникал солнечный свет, и ковровая дорожка, спрядённая из чистого шёлка, алела подобно высунутому языку великана. А в противоположной стороне стоял трон из белоствольного лиарна, на котором восседал император. Тордэан был всё так же худ и мрачен, его узкое лицо, обрамлённое чёрными с проседью волосами, словно бы вступало в противоречие с солнцеподобной величественностью одеяния.

Шаги приближающегося Вьюрка гулко отражались от высоких стен, и вот остановившись, он с благочинным поклоном опустился на одно колено:

— Мой государь, приветствую!

— Здравствуй, Эжен, — тихим, совсем не выразительным голосом проговорил Тордэан, поглаживая свою знаменитую острую бородку. — Твоё вчерашнее послание стало большой неожиданностью. Я догадываюсь, почему ты приехал, но зачем держать это в тайне?

— Враги не дремлют, государь! Столичные крысы знают, что им скоро наступит конец, и потому плетут интриги и строят козни. Моё исчезновение накануне смерти де Онира, я уверен, заставит их совершить ошибку. А уж верная мне гвардия позаботится о том, чтобы защитить мои права на престол.

— Это добрые вести, Эжен, — улыбнулся император, поднимаясь. — Воистину, как луч надежды в мраке беспросветном. На что ещё можно надеяться в это тяжкое время, как не на помощь верных друзей?

— Именно так, государь.

— Я могу позволить себе быть предельно откровенным, друг мой, я надеюсь на твой совет. Ты был прав, говоря, что враги не дремлют. Seliri напали на мою страну.

— Seliri?! — Эжену показалось, что он ослышался. Совсем не это он ожидал услышать от хэттонира. — Те самые, которые…

— …которые уничтожили Мершвельд. Именно. — Голос Тордэана становился всё более мрачным. — Я думал, что империи не выпадет испытание хуже альзарова нашествия. И боюсь, ошибался. Пока мы поклоняемся Каинен, нашими врагами всегда будут те, кто чтит иных Богов.

— Но… — де Итель всё не мог совладать с удивлением, — …как это случилось, государь? Откуда они появились?

— Меня тоже мучают эти вопросы. Мершвельд они уничтожили за считанные дни, им потребовалось меньше времени, чем прошло с тех пор, как я получил это известие. Seliri пришли из Норина, ударили в восточные уделы Амонии.

— Норина? — От возникших вопросов в голове лэнхаира, словно забил огромный колокол. — Как же это возможно? Ведь княжество союзно тебе!

— Я не говорил, мой друг, что норинцы привели их. Напротив, джайхэт Вейн обещал уничтожить Костёр и найти жрецов Раукар. Сейчас амонийские рыцари совместно с Орденом Рассвета выбивают их с земель архэтства. Вот так: с запада Амония, с востока — Норин. Враг зажат в тиски, но вопросов это не снимает. Боюсь, Эжен, это не последняя попытка. Боги никогда не останавливаются на малом.

— Думаешь, будет война? — Вьюрок наконец преодолел изумление, его шустрый ум сразу же начал просчитывать возможности.

— Война? Да, но неизвестно, где и с кем? Пусть речь всего о нескольких тысячах Seliri, но их появление было внезапным. Жрецы смогли открыть Костёр на земле моего союзника, притом какого! — Тихий голос императора зазвучал ожесточённо, пальцы стиснули подлокотники трона. —Вейн Бессмертный, сильнейший чародей Джаареса! И это его они провели вокруг пальца?!

— Они, явно, где-то скрывались. Думаешь, они могут быть в самой империи?

— Исключено. Орден Рассвета не пропустит и мыши, не то что вражеского колдуна. Однако… Или кто-то пригрел у себя змею, или…

— Мершвельд?

— Да, разорённый и обезлюдевший. Из-за них же.

— А драконья Клятва? Тот договор, что Миллен и империя заключили с красными драконами Мершвельда?

— Я думал об этом. Но драконы взяли с наших стран слово, не вводить войска и не присоединять земли. Служители Раукар — самый опасный враг именно потому, что способны вдевятером вызвать многотысячное войско, едва ли не в любой точке Джаареса.

— Кроме империи? — спросил Эжен, и на мгновение ему стало жутко от мысли, что Seliri могли бы появиться в Миллене.

— Кроме империи. Они могли укрыться от внимания драконов, обустроить там своё логово. А мы, мы ничего не можем с этим сделать. Я не сомневаюсь, что твари в Амонии будут разбиты, но мне хочется выть при мысли, что враг может нагрянуть с любой стороны. Чувствую себя, словно в осаде.

— Поверь мне, государь, народ Миллена это чувство не покидает со времён гибели драконов.

Интерлюдия II. Плетущий козни

Жорж де Клеви раздражённо окликнул слугу, принёсшего ему ежевечерний бокальчик йэта. Лакей лишь чудом умудрился не уронить сосуд, однако несколько зеленоватых капель всё же упали на безупречно-белый абэйль владетеля.

— Убирайся, — ледяным голосом произнёс Жорж, после чего прислужник мгновенно испарился.

«Как же я устал…» — мелькнула горькая мысль в голове де Клеви, пока он в очередной раз перечитывал злополучное письмо.

Нынешним вечером доверенный человек доставил ему послание от Шарля де Онира, внук Лазурного Князя писал крупным прыгающим почерком:

Дорогой друг и покровитель, Жорж, я располагаю самыми тревожными сведениями. Деду с каждым днём становится хуже, он более не приходит в сознание. Сторонники Вьюрка начали действовать. Я опасаюсь за свою жизнь. Нам необходимо встретиться и переговорить. Мне кажется, что за мною следят. Нынче ночью я тайно покину дом и буду ожидать тебя у Вечного Озерца. Возьми с собой самых верных и надёжных людей, пусть будут вооружены. Приходи обязательно, иначе всем нашим договорам конец.

Полагаюсь на тебя.

Всем обязанный тебе Шарль де Онир.

Закончив чтение, владетель поморщился, из-за чего его обтянутое бледной кожей лицо стало ещё более походить на череп.

— Этот болван испортит всё дело… — пробормотал он, стараясь привести мысли в порядок.

Князь де Онир не желал передавать престол внуку, справедливо считая Шарля умалишённым трусом. Но при поддержке Высокого Дома тот мог ещё попытаться оспорить трон у коварного выскочки де Ителя.Непреклонный Вьюрок угрожал многовековой власти столичных абэ и те не намеревались сдаваться без борьбы.

Высший государственный советник, энир Жорж де Клеви потратил не один месяц, сплетая паутину козней и интриг, но итог по-прежнему оставался сомнительным. Однако Вьюрок допустил большой промах, покинув Миллен в то время, когда старый Князь готовился отдать душу ненасытному Куне, владыке Пепелища. Узнав об этом, де Клеви возликовал, теперь идея посадить на трон опального внука представлялось вполне осуществимой. Вот только сам Шарль, поддавшись очередному приступу страха, вознамерился соскочить с крючка. Жорж не мог этого допустить!

Живописное озерцо неподалёку от милленской столицы назвали Вечным из-за того, что вода в нём не замерзала даже в лютые зимние холода. Его берега считались замечательным местом для тайных любовных встреч.

Ярко светила луна, проливаясь небесной синью на бледные листья деревьев. В чащобе слышалось наводящее жуть уханье филинов.

Жорж пробирался через буераки, сопровождаемый своими лучшими наёмниками, искусниками клинка Гэрроном, Дарлем и Асэфаром. Эта троица имела славу лучших рубак северного Джаареса, продающих свой талант лишь за очень большие деньги. Позволить себе взять их в постоянные стражи мог только крайне состоятельный человек, такой как энир де Клеви, чей род уже не одно поколение высасывал кровь лазурной страны.

Жорж намерено отправился к озеру не привычной тропой, а через безлюдные чащи, посчитав, что предосторожность лишней не будет. За свою мнительность он заплатил изодранным об колючки и сучья эшабэ, обломанным каблуком на правой ноге и окончательно испорченным настроем. Раздражение на Шарля столь сильно кипело в нём, что де Клеви всерьёз вознамерился надавать тому при встрече увесистых пощёчин.

И вот после трудного перехода сквозь чащу, им показалась прозрачная гладь озера. На берегу сидел, закутавшись в тёплый плащ, возможный наследник драконьего трона.

— Шарль! — закричал де Клеви, выбираясь из древесного плена. — Что за шутки?! У меня было почти всё готово! Я устал твердить тебе, чтобы ты перестал трястись за свою жизнь. Кому она… — Жорж не договорил, остановился, с нарастающим подозрением вглядываясь в спину молчащего де Онира. Что-то в нём казалось ему неестественным, он хотел уже подать знак наёмникам, как тот обернулся.

— Шарль оказался умнее и согласился навсегда вернуться в Эн`Онир, но вам так легко отделаться не удастся. Даже не надейтесь, де Клеви, — звенящим от ненависти голосом выговорил наэмир Драконьей Стражи Пьер де Блейн, сбрасывая с плеч плащ и поднимая с земли тяжёлую гвардейскую глефу, носящее гордое имя дорнэш, или коготь дракона.

— Что вы здесь делаете?! — с нажимом на «вы» воскликнул поражённый советник. Наёмники, не дожидаясь приказа, встали рядом с клинками наголо.

— Вы обвиняетесь в заговоре против правителя Миллена. Я объявляю вас изменником государства и преступником. И именем Лазурного Князя приказываю сдаться!

— Князь Жерар не мог отдать этого приказа, — со смесью гнева и страха произнёс де Клеви, краем глаза замечая, что из-за деревьев появляются всё новые и новые гвардейцы. — Так чьим именем вы вздумали пугать меня?

— Именем Князя де Ителя, Вьюрка.

— Гэррон, прикончи его! Дарль, Асэфар, прикройте со спины! Живым меня не взять! Прорвёмся!

Могучий наёмник рванулся к невысокому де Блейну, замахиваясь длинным клинком, но гвардейский наэмир, резко скользнув в сторону, чиркнул его по горлу саблевидным наконечником. Гэррон завалился вперёд, брызжа кровью, а Пьер безжалостно добил его ударом в основание шеи. Двое других даже не стали сражаться, бросив мечи и позволив страже схватить себя.

Мгновением позже энир де Клеви кричал, в бессильной злобе изрыгая проклятия, пока его трепыхающегося волокли в зловещий сумрак ночи.

Глава 11. Осквернённый алтарь

— Мы опоздали, враг уже прорвался в город, — мрачно подытожил Вильмар Фисс, приподнимаясь на стременах. Кервит Дорэан, восседавший на могучем буланом коне, молча выхватил у него из рук дальнозор. При помощи стеклянной линзы тонхэт Аэдвиля смог разглядеть торжество хаоса и безумия, воцарившееся на месте столкновения у городских стен. Его взгляду предстал разрушенный мост, чьи обломки вздымались горбами, горящая надвратная башня и испещрённая чёрными зевами проломов стена.

Кто-то тронул Дорэана за рукав, обернувшись, тот увидел сына, который вопросил пронзительно и громко:

— Чего мы ждём?! Приказывайте, ударим пока не поздно!

— Юный Элизий прав, Кервит. Пусть план чародея и осыпался прахом, но мы ещё в силах разбить Seliri и помочь выжившим, — заметил Фисс, а находящийся подле него белобородый Куорос Эфмэ согласно кивнул.

— По коням! Поднять знамёна! — без лишних раздумий отдал приказ Дорэан, и затрепетали на ветру пёстрые стяги, протяжно взвыли рога и забили копытами в ожидании битвы грозные боевые кони.

Тактика боя была уже давно определена и продумана, верховое войско строилось подобно мечу, разделяясь на три части: «клинок» — основную ударную силу конницы, «гарду» — войска, стягивающие противника боем, «рукоять» — запас, до последнего не принимающий участия в сражении.

Ведущие роли также были распределены: во главе «клинка» встал самый знатный и опытный в ратном деле энхэт, а именно Кервит Дорэан, тонхэт Аэдвиля; «гардой» предводительствовали ксэхэты+ Эфмэ и Саркрист, ну а запас вёл сладкоречивый Вильмар из Кальмэйна.

Рыцари проверяли легко ли выходят из ножен мечи и крепко ли держатся сёдла на спинах дюжих скакунов. Никто не переговаривался, среди воинов царила мрачная решимость. Многим из них сегодня предстояло умереть, но дёшево расстаться с жизнью не желал ни один.

Большим уважением пользовался в Амонии тонхэт Дорэан, сам щуплый, невысокий, веснушчатый, но оседлав жеребца, казался истинным великаном. С острым мечом и в пластинчатых латах гордо восседал он на буланом скакуне, а подле него оруженосец поднимал бурое знамя с пламенеющей лисицей.

— Вперёд! — приказал фаир Кервит, и всадники пустили коней шагом, направляясь к стенам горящего города.

Двигались осторожно, путь таил немало опасностей. Мало того, что закованным в броню лошадям, несущим на себе латных рыцарей, нужно было переправиться через студёную воду, так ещё и суметь не сломать себе ног, запнувшись о камень или изувеченный труп.

С плеском рассекали тёмную гладь тяжёлые копыта, и бесшумно вылетали из ножен юсфитовые мечи. Едва не распавшись у городских стен, рыцарский клин вновь объединился и смертоносным остриём пронесся по опустевшей Торговой улице. Впереди явственно слышались отзвуки нещадного боя и мелькали за домами вспышки Ivey.

Несколько ополченцев с копьями отбивались от огромного шэтари: порхали серповидные когти Seliri, грозя расправой храбрецам. Один из защитников сделал выпад, но дрогнули руки, и наконечник лишь скользнул по ледяной броне. Враг немедленно ответил, чудовищной силы ударом достав голову воина: треснул раздробленный череп, забрызгав соратников кроваво-мозговой кашей. Смерть пришла мгновенно, не успело ещё тело рухнуть на холодную землю, как душа покинула его и устремилась ввысь, где призрачным маяком светилась Небесная Лестница.

Ещё четыре копья метнулись к шэтари, но тот шагнул прямо на них, ломая ясеневые древки. Вновь взвились кровожадные когти, и неизвестно сколько жизней они бы унесли, не подоспей вовремя тонхэт Дорэан. Всадник, левой рукой удерживая за удила взбрыкнувшегося коня, правой отчаянно рубанул Seliri. Великолепно заточенное лезвие с треском раскололо лёд. Шэтари рванулся, и если бы не стремена, то наверняка вырвал бы фаира Кервита из седла.

Тонхэт Аэдвиля ловким движением ускользнул от ответного удара, вгоняя меч глубже в поисках Тёмного Сердца. И нашёл его! Падая, Seliri зацепил круп коня, животное отшатнулось, роняя клочья пены, тут же смешивающиеся с кровью.

Когда к месту столкновения подоспели остальные рыцари, шэтари уже развалился на куски, а фаир Кервит стоял на земле, рядом с раненым жеребцом. Он махнул рукой, указывая направление, и крикнул оруженосцу, чтобы тот подвёл запасного коня.

Ровный клин окончательно распался, теперь всадники неслись без порядка и строя, забыв обо всём в неистовом желании битвы. Очередное столкновение произошло у городской ратуши, где последние остатки защитников Мирьеха противостояли всё ближе подступающим Seliri.

Враги не ожидали удара в тыл, и внезапное появление всадников мгновенно изменило картину сражения, теперь явившиеся из Бездны оказались зажаты в тиски.

Seliri сражались с яростью обречённых, не щадя себя, бросались они на любого, кто оказывался рядом, но с каждым мигом всё больше их рассыпалось под ударами мечей, булав и топоров.

Вновь вступил в бой тонхэт Аэдвиля, на сей раз оседлав пегую лошадь. Вихрем пронёсся он сквозь вражью толпу, мелькал клинок, и трепетала подобно факельному огню гербовая лисица.

Вскоре и ксэхэтские всадники поспешили присоединиться к побоищу, горделиво реяли над ними знамёна с красным быком и горящей свечой. Впереди нёсся Куорос-Бородач на гнедом мерине и с тяжёлым шестопёром в руке, а совсем рядом, отстав всего на полшага, мчался белый конь Эзерона Саркриста.

— Yakher! — возопил один из вражеских колдунов, но меч оказался быстрее заклинания, и овеянная чёрной пылью десница жреца рухнула в пыль, прежде чем убийственный Ivey сорвалась с кончиков пальцев. Альхарский изгнанник упал, воя от боли, и эти живые человеческие вопли прозвучали песнью надежды для защитников Мирьеха.

Блюстители стягивали боем тёмных жрецов, не позволяя тем обратить всю мощь темнейшего искусства против ратников Алого Солнца. Казалось, сами божественные братья сошлись в поединке, и солнцеподобный Меч-Сполох раз за разом сталкивался с Чёрным Трезубцем.

Заблаговременно поднявшиеся на стены ратуши горцы-лучники вели прицельную стрельбу, тщась выбить сильнейших бойцов противника. Иногда они промахивались, и стрелы ранили своих, и если у рыцарей и Таарош была хоть какая-то защита, то для ополченцев подобная ошибка всегда могла оказаться последней.

Благородные фаиры к сражению подошли с охотой и увлечённостью, и большинству из них уже виделись сквозь пыльную пелену грядущие почести. К запаху гари и крови примешался отчётливо различимый дурман славы. Битвы подобные этой всегда сулили возможность обрести великие награды. Да, Каинен учил своих поклонников не желать большего, но в то же время призывал щедро вознаграждать преданность и храбрость. И каждый из них хотел быть обласкан не только мирскими наградами, но и божественной милостью.

Светоносный не прощал подлости и корысти, а потому бывшие соперники рубились плечом к плечу, оберегая жизни друг друга с тщанием большим, чем иные товарищи. Более того каждый по мере возможности следил за своими соседями по ратному полю и старался подмечать, кто скольких и каким образом Seliri прикончил.

— Фаир Эзерон, сзади! — Каменная палица пронеслась над головой успевшего пригнуться ксэхэта, Саркрист, развернув коня вполоборота и вытянувшись в стременах, нанёс точный удар пикой в грудь противника.

— Благодарю, Кромт! Пятый, пожалуй, тянет на Знак Верности. Слева!

— Спасибо. Уже одиннадцатый.

— Не плохо! Рассчитываете на ксэхэтство?

— Если только в мечтах. Фаир Лайрон, осторож… — на этот раз предупреждение запоздало, и внезапно появившийся Зверь набросился на рыцаря, чей герб украшали три чёрные стрелы, и повалил того вместе с конём. Бедняга ничего не успел предпринять, тяжёлая лапа чудовища проломила латный ворот и когти впились в ничем более не прикрытую шею. Кромт яростно обрушил секиру на спину малтари, но тот остался жив даже когда лезвие, проломив заслон из шипов, вгрызлось в хребет. Зверь рванулся, вырывая оружие из рук рыцаря, и древко треснуло, переломившись с отвратным хрустом.

В это время в схватку решили вмешаться ещё несколько противников — четвёрка гэртари налетела на обезоруженного искателя славы.

— Sentero! — закричал вовремя появившийся блюститель, окружая всадника сияющей защитой и не теряя времени, сотворил ударное заклятье. — Limerto!

Сполох нестерпимо яркого света мгновенно испепелил нападавших, а вместе с ними ещё полдесятка наседающих со всех сторон тварей.

— Благодарю вас. — Рыцарь поклонился, попутно извлекая палаш из седельного чехла. — Жаль, что я так не умею, не то обошёл бы фаира Лайрона, как…

Болтливость никогда не являлась воинской добродетелью, а особенно во время сражения, Кромт не успел окончить своё хвастливое обещание, так как вспышка тёмного Ivey, проредив колдовской щит, раскалённым ножом вонзилась ему в спину. Боль была дикой, но милосердное забвение пришло быстро, в тот миг, когда рдяные молнии страшного заклятья дошли до сердца рыцаря и навсегда остановили его.

— Eyt! — закричал блюститель, посылая световой луч в стоящего на парапете ратуши колдуна, но либо тот оказался слишком проворен, либо служитель Светоносного недостаточно точен. Стрела солнечного пламени ударила совсем рядом с головой изгнанника в каменную кладку стены, не нанеся ей никакого ущерба, а тот не преминул ответить, со всей взрывной мощью Ivey vo Sele!

— Yakher! — перекрывая гул сражения, проревел он, явив миру удивительно редкий навык направления заклятия сразу с двух рук. Со страшным грохотом взрывы распустились подобно огненным цветкам: первый выбил из седла Саркриста и в клочья разорвал блюстителя, а второй разрушил балкон ратуши, похоронив под его обломками изрядное число воинов и лучников.

— Проклятье! Прикончите его! Убейте эту тварь! — понеслись со всех сторон полные ярости крики, несколько рыцарей поспешили подняться к парапету, надеясь схватиться с колдуном врукопашную. Оставшиеся в живых стрелки сосредоточили обстрел на одной единственной цели, обрушив на неё целый град стрел и арбалетных болтов, от которых колдун ускользнул, скрывшись за завесой непроницаемой тьмы.

Благодаря его яростным действиям Seliri обрели пусть не великое, но всё же преимущество, чем немедля и воспользовались, безжалостно уничтожая воинов Амонии. Особенно старался один шэтари, настоящий великан с каменной короной на голове, он возвышался над домами, сокрушая могучими лапами каждого, кто смел подступиться к нему. И таким образом ему удалось убить семерых ополченцев, троих секироносцев и одного зазевавшегося рыцаря, после чего товарищи убитого пронзили пиками ноги чудовища, а когда тот рухнул — сердце, отправив того обратно в Бездну.

И всё же Seliri при всём многообразии были одинаково безобразны, неразличимы в слепой, беспредельной ярости. Гибель любого из них не значила для остальных ничего, и вряд ли они осознавали даже, что их стало на одного меньше. Сражение — это вихрь, водоворот мелькающих лиц, в котором безглазые морды демонов сливались в единое отвратное месиво.

Но люди… нет, они были разными, различно мыслили, мечтали, бились… и умирали, тоже по-разному. Одни внезапно, не успев осознать, что происходит, другие с выражением ужаса на бледном застывшем лице, а иные со спокойствием и отрешённостью, принимая смерть, как должное.

Судьбы многих решались сейчас в этом маленьком городе, оказавшемся преградой на пути наступающей тьмы. И роднило их всех одно, каждый явился сюда по зову долга, и неважно была ли то вассальная клятва, божеская воля или собственное решение.

Кончилось время планов и стратегий, пришёл час резни неумолимой в своём кровавом безумии. Скромный град Мирьех поглотило чёрное пламя Хаоса! И огонь этот, разгораясь, отбрасывал блики, в которых отражались свершения великие и низменные!

Джайхар Дорр, сын драконьего пламени, в своих драгоценных доспехах отбивается сразу от троих, привалившись спиной к обагрённой кровью стене конюшни. Крепко сжимает он в руках меч и щит.

Шехэт Оснет из Вальриса с вечнозелёным кедром на гербе в окружении верных гвардейцев ведёт бой, обороняя проход к докам. Его сын затерялся где-то в пылу битвы, как и архэт, которого тот поклялся защищать, но сейчас нет возможности думать о тех, кто уже, может быть, мёртв. Выжить самому и защитить стоящих рядом — вот единственные цели!

Нат — кузнец, всю жизнь проживший в Мирьехе и не пожелавший оставлять родной город врагу. Остался, когда остальные ушли, и сейчас сломав взятое в оружейной копьё о какого-то гэртари, подобрал меч, выпавший из руки рыцаря с отрубленной головой. За свою жизнь он сковал таких клинков немало, но драться приходится впервой. Однако решимость, подпитанная злостью, искупает недостаток опыта, и враги один за другим падают под широкими взмахами клинка.

Кервит Дорэан, прозываемый Пепельным Лисом, всё ещё в седле и клинок всё так же взвивается, рассекая врагов, подступающих к всаднику со всех сторон. И тот, словно Бесстрашный из баллады встречает их с презреньем во взгляде и мечом острым в руках! А вот наряд если и был когда-то изящен, то ныне потерял прежнее великолепие. Бурого цвета сюрко разорванно и заляпано кровью своей и чужой, а доспехи из юсфитовых пластин неоднократно пробиты ударами неприятеля.

Ксэхэту Эфмэ повезло меньше: метко брошенное заклятье опалило его роскошную белую бороду. Гневу Куороса не было предела, отряхивая пепел, он отыскал в толпе колдуна, покусившегося на его гордость и принялся бить того шестопёром. Альхарец безвольно дёргался под ударами ксэхэта, роняя на землю кровавые грозди. Наконец с ним было покончено, и Эфмэ, войдя в раж, обрушил своё грозное оружие на голову следующего противника, которым оказался малтари. Чудовище, будто не почувствовав удара, извернулось и вонзило зубья в кисть воина. Тот же, издав рык боли, латной перчаткой пробил голову Зверя. Его десница с треском провалилась по локоть в бездонную тьму. Холодная тянущая темнота и дикая пляска боли, но пальцы рыцаря сжали в юсфитовом плене Тёмное Сердце, одиноко парящее средь пустоты. Кристалл норовил выскользнуть, просочиться сквозь пальцы, но те лишь крепче сжимались, и вскоре Asol en Sele треснуло, оставив на месте грозного малтари лишь кучу безжизненного льда.

***

— Ваша Светлость, всадники! — воскликнул Сольг, выдёргивая копьё из тела гэртари. В голосе ополченца звучали страх, надежда и потаённая радость.

Четверо конных стремительно приближались, впереди всех на каурой лошадке скакал паренёк возраста Амони, чью голову украшали рыжие кудри.

«Элизий!» — узнал его будущий архэт, и еле сдержался, чтобы не броситься оруженосцу навстречу.

Всадники остановились. Гербы выдавали в них вассалов аэдвильского тонхэта.

— Спешиться! — приказал воинам молодой Дорэан. — Ваша Светлость, я здесь, чтобы защищать вашу жизнь!

Амони сразу же осыпал названого брата вопросами:

— Подкрепления подошли?! Мы побеждаем?

— Да, и мы уже почти одержали победу! Отцу удалось застать врага врасплох, Seliri окружены у ратуши, и если бы не колдуны, то мы их бы уже уничтожили! — пока сын Пепельного Лиса обрисовывал положение, его рыцари внимательно озирались, не убирая рук с эфесов мечей.

— Благие вести! Я уж думал, что всё кончено! Что же теперь? Нам нужно идти на помощь своим?

— Не думаю, Ваша Светлость, — покачал головой Дорэан. — Они справятся и без нас, тем более что отец приказал найти вас и отвести в безопасное место, для чего выделил лучших своих рыцарей.

— Хм… тонхэт Дорэан опытен в таких делах, наверное, ему видней…

— Фаир Эльси, позаботьтесь о лошадях, — с видом прирождённого предводителя распорядился оруженосец. — Фаир Мартон, фаир Огэст, охраняйте архэта и… его спутника, — последнее слово касалось Сольга, бородатого мирьехского добровольца, который сражался плечом к плечу с Амони, после того как Seliri расправились с рыцарями, защищавшими будущего архэта.

Небольшой отряд двинулся по направлению противоположному к ратуше, надеясь дойти до той части города, где Seliri ещё побывать не успели. Двое вооружённых латников впереди, за ними Амони с Сольгом, и замыкал цепочку Элизий, так и не слезший с коня.

По обе стороны улицы растянулись дома, покинутые горожанами. Сооружённые по большей части из дерева, они вряд ли могли являться надёжной защитой. Однако, как и предполагал Дорэан, западной части города сражение не коснулось. Seliri, движимые кровавой жаждой, не стали размениваться на пустующие строения, что, несомненно, сейчас было на руку наследнику и его спутникам.

— Элизий, я вспомнил! Гельри говорил, что жрецы в храме будут призывать Небесную Рать, мы можем укрыться там, я видел карту, он совсем близко, — оглянувшись через плечо, сообщил Амони.

— Храм? — переспросил Дорэан. — Отличная мысль, Ваша Светлость.

Улочка вскоре окончилась, и воины оказались в средоточии духовной жизни города. Представший их взглядам храм Каинен, как и все остальные строения в Мирьехе, не мог похвастаться изяществом или размахом архитектурной мысли, однако его стены, сложенные из речного камня, внушали куда больше доверия, нежели деревянные.

Фаир Мартон с трудом отворил тяжёлые двери из цельного дуба, украшенные резным изображением солнца.Фаир Огэст, обнажив меч, вошёл внутрь первым, за ним следом прокрался, плотно обхватив копьё, Сольг, и вскоре все пятеро стояли на пороге длинного коридора, ведущего к закрытым ставням молитвенного зала.

— Пусто, да и молящихся не слышно, — в голосе Элизия звучало сомнение.

— Это странно, но пойдем, посмотрим, — сказал на это Амони и, вдохновляя личным примером, направился к закрытым дверям, остальные волей-неволей последовали за ним.

Несколько кратких мгновений спустя их взглядам предстало ужасное и безумное зрелище: ревнители Каинен, светлые жрецы, лежали подле окровавленного алтаря, истерзанные и опалённые злым жарким пламенем Бездны. Но хуже всего было не это. На шее изваяния Светоносного сидела обнажённая по пояс женщина в чёрных шароварах. Дочь Альхара была молода и стройна, но амонийцы видели в ней не жаркую мечту, а оживший кошмар. В роскошных чёрных волосах белели кости бараньего черепа, красивое лицо кривилось в хищном оскале, а прямо над бесстыдно обнажённой грудью её смуглую кожу уродовали клейма. На одной узкой изящной ладони у неё поблёскивал браслет с крупными рубинами, другую защищала латная перчатка из красного металла.

— Колдунья! Фаиры, скорее! Убейте её! — неожиданно тонко взвизгнул Элизий, указывая дрожащей рукой.

Рыцари кинулись к статуе, но служительница Раукар, упреждая их, вскинула руки, тотчас же вспыхнувшие тёмным Ivey:

— Heshe! — отрывисто прокричала она, и воины рухнули под тяжестью собственных доспехов. Чары в мгновение ока лишили их тела всякой силы, словно испив её до глотка.

— Сдохни! — закричал Сольг, метая копьё. Оно пронеслось, подобно маятнику смерти, рассекая пространство на две части, но жрица лёгким движением спрыгнула со статуи, и копьё упало у её ног, столкнувшись с холодным камнем.

— Хорошая попытка, но, увы, безуспешная, — злорадно проговорила колдунья, поправляя бараний череп. — И за это полагается наказывать. Keynis Diale!

Багровый Ivey вновь вспыхнул в её руках и, сорвавшись с острых ногтей, тугими плетьми охватил тело добровольца. Сольг взвыл от боли, кожа в местах соприкосновения лопнула, и кровь рубиновыми ручьями хлынула на мозаичный пол.

— Вот так! — удовлетворённо произнесла дочь Альхара, когда ополченец перестал биться в судорогах и с грохотом рухнул. — И того двое. Лис и Барс. Благородные мальчишки! Что занесло вас сюда? Сидели бы в ратуше под надёжной охраной… Ох уж эта жажда подвига!

Она, покачивая бёдрами, направилась к оцепеневшим от ужаса братьям меча.

— Трясёшься, маленький? — почти ласково спросила она, приближаясь к Амони. — Зря. Мне твоя смерть ни к чему… Отдай мне меч и не противься плену. Иначе…

— Сгинь! — Барсов Коготь сверкнул, вылетая из ножен, но колдунья, ловко увернувшись от удара, перехватила лезвие перчаткой. Её хватка оказалась на удивление прочной, наследник тянул со всех сил, но так и не смог освободить меч.

— Зря, — повторила изгнанница, показывая в недобром оскале крепкие белые зубы. Страх и отчаянье, промелькнувшие в глазах Амони, стали для неё высшей наградой. Однако упоительное чувство власти и превосходства затмило разум жрицы, и служительница Раукар не успела упредить хлёсткий выпад Элизия Дорэана.

— Zerch! — яростно выругалась колдунья, хватаясь за длинный порез на плече, но уже в следующее мгновение жестокое заклятье Maleh Janos обрушилось на рыжего юношу.

Дорэана смело чёрным потоком, но Амони успел высвободить клинок из ослабевшей хватки и наудачу нанести удар. Лезвие Амнэжа с пугающей лёгкостью взрезало смуглую кожу, вгрызлось в плоть, перерубая рёбра и пересекая роковой чертой выжженное над грудью клеймо. Несколько мгновений женщина стояла неподвижно, а затем рухнула.

— Элизий! — закричал наследник, кидаясь к оруженосцу, тело которого под действием тёмного Ivey превратилось в сплошную рану.

«Нужно привести помощь! Жрецов! Этельдора! Кого-нибудь!» — мысли метались хаотично, и где-то в глубине души он осознавал, что всё уже кончено.

Глава 12. Паутина власти

Разговор с императором закончился приглашением Эжена на заседание Высшего Совета империи. Ни один иноземец прежде не удостаивался такой чести, и де Итель не знал испытывать ли ему гордость или тревожиться, что Тордэан уже считает Миллен своим вассальным княжеством. Впрочем, куда больше мнения хэттонира его смущала предстоящая встреча с советниками. Вьюрку было известно о том влиянии, что эти люди имели на принятие важнейших решений. Они могли, как помочь его замыслам воплотиться в жизнь, так и с лёгкостью обрушить их в небытие. Поэтому Эжен стремился как можно больше узнать о каждом из них, чтобы в будущем иметь советников в числе доброжелателей или хотя бы не противников страны Лазурного Дракона.

Более всего Вьюрка волновал Грикул Линн — лэйтир Белой Тысячи, верховный военачальник Эзера и глава императорской посольской службы. Человек едва ли не с самого низа вскарабкавшийся к вершинам власти только на честолюбии и упорстве. Эжен опасался Линна, но не мог не восхищаться тем путём, что ему пришлось пройти.

Нелёгкое восхождение к вершинам власти Грикул начал ещё до рождения Тордэана. Род Линна в течение многих поколений владел рыцарским леном в Южном Шохее. Пустынная земля давала скудный урожай, которого едва хватало селянам на прокорм. А те жалкие крохи налогов, что всё же удавалось вытрясти с землепашцев, пускали по ветру старшие братья Грикула. Будущему советнику не оставалось иного пути, кроме служения собственным мечом.

И когда сорок лет назад держава Алого Солнца подверглась вторжению Безмолвной империи Аниум, молодой рыцарь в числе первых встал на защиту страны. Воинства нежити опустошили Южный Шохей, архэтство Санрес и почти дошли до Эзера, всякий раз заставляя людей отступать. Потерявший семью и родину, Линн бросался в бой всякий раз, как только представлялась возможность. Во главе небольшого отряда шохейских рыцарей и ополченцев он не раз и не два пересчитал кости воинам-мертвецам Аниума.

Тордэан III, правивший тогда император, дал нежити бой на реке Иреш, за которой лежали поля Гелискара и высился белыми стенами Эзер. В разгар битвы фаир Грикул закрыл монарха от тёмного заклятья, после чего грудь рыцаря навсегда увенчалась уродливым шрамом. В благодарность за спасение император принял Линна в Белую Тысячу. Увы, но и тысяча храбрых ратников не уберегла властителя от тайного убийцы, нанёсшего удар несколькими днями позже. И Тордэан III, один из величайших государей в истории Алого Солнца, принял гибель не на поле брани, а в собственных покоях. Конец войны Грикул встречал у Солнечной Башни в Эзере, вершина которой служила императорской усыпальницей.

Во времена правления регентского совета он продолжил гвардейскую службу. Не имея иных устремлений, Линн все силы посвятил державе, собратья-рыцари оценили это, как и его напористость, мужество и честность. И восхождение нового императора Грикул приветствовал уже в чине лэйтира — предводителя Тысячи.

Ныне же он не только руководил гвардией, но и был главным военным теоретиком двора, готовым в случае войны лично возглавить все рати Эзера. Более того именно он определял все внешние сношения империи, назначая послов в другие страны. Тот же Виладин Лоэт — представитель Алого Солнца в Миллене, до мозга костей человек Линна.

Да, империя почти полстолетия не знала крупных войн, не ширила границы, не давила на соседей, но Эжен прекрасно понимал цену такого миролюбия. Нашествие Альзара, врага всего рода человеческого, едва не погубило державу Тордэана. Империя долго, очень долго зализывала раны, а молодой хэттонир и его советники все силы отдавали поддержанию мира и равновесия, чтобы в условиях ослабшего Эзера не надумали отделиться архэтства или и так полунезависимый Роиан.

Однако сорок лет — достаточный срок, чтобы восстановиться от упадка и вспомнить о хищническом прошлом. Лэнхаир шёл на большой риск, заключая союзный договор, и, тем не менее, ясно осознавал, что сделал это вовремя, когда империя ещё не до конца оправилась от войны, а Миллен наконец начал собираться с силами. Конечно, Вьюрок желал дружбы с империей и готов был признавать её первенство, но лишь до тех пор, пока перенимает опыт. Он видел Миллен сильной и свободной державой, с новым мощным войском и преданной престолу знатью. И если такой Миллен нельзя было построить без внешней помощи, то он заключил бы союз хоть бы с самим Раукар. И всё же де Ителю куда легче давались бы его замыслы, не будь в окружении слабовольного мягкосердечного Тордэана такого честолюбца, как Линн.

И эти Seliri… Эжен был уверен, что одним нападением дело не ограничится. А если так, то значит одно — война. И что в таком случае будет требовать имперский военачальник от союзника? Нет, Эжен смертельно не хотел войны. Только не сейчас. Его новое войско, Бэльхаир, едва-едва собрано. Верные вайлэ только начали учить вчерашних землепашцев-саабэ ходить строем и держать оружие. Были, конечно, отряды эниров, некоторые из которых ничуть не уступали рыцарским ратям Шохея или Санреса, но Эжен не мог полагаться на абэ, треть которых была бы рада видеть его не на троне, а в темнице.

И ведь война — это ещё не всё. Не только этого советника опасался Вьюрок. Ирмонд Коб — томный, пресыщенный щёголь, погрязший в пучине собственных страстей. Впрочем, кому-кому, но не Эжену де Ителю осуждать его. В народе Коба прозвали Казнокрадом, ибо должность Держателя Казны просто-таки располагала к злоупотреблению властью. Да и знак на его гербе в виде двух перекрещённых ключей смотрелся весьма уместно: он, как говорится в народной поговорке, к любому замку ключик подберёт.

Столетия назад его предки занимались ростовщичеством, наживая огромные богатства на людской безнадёге. Горожане Эзера тихо ненавидели, но терпели семью, за членами которой закрепилось прозвище Kob — засов, так как в их доме никогда не держали двери открытыми. Энхэтское достоинство эзерские ростовщики стяжали в Междоусобицу на исходе первого столетия. Именно на их деньги собрал войско князь Рихан, решивший оспорить престол у старшего брата-императора. И после победы он даровал им замок, земли и наследственный титул шехэта. С тех пор прошло более двух сотен лет, достаток и влияние Кобов только приумножились. Они уже не давали деньги в рост, а управляли крупнейшим банком Эзэрхэта.

Сила империи заключалась не только в её войске. Эжен не мог отрицать, что подорванное междоусобицами и энирским своеволием хозяйство Миллена может попасть в зависимость к более развитым торговым Братствам Алого Солнца. Повторить судьбу Роиана, который столь крепко повязан на торговле с соседом, что, даже вопреки желаниям своих князей, всё равно будет следовать с ним одной дорогой.

Ну а кроме имперских мечей и монет Вьюрка волновали её молитвы. На Джааресе не было Бога с большим влиянием, нежели Светоносный. Ни почитаемая в Роиане Алерия, ни Арог Созидатель, ни коварный Хэлке, ни покровительствующий ольтрийцам Саркарис, не могли тягаться с ним. Жрецы и блюстители — настоящая вторая власть Алого Солнца, стоящая за спинами всех без исключения энхэтов и даже самого императора. И тем опаснее их возможное влияние для Миллена, ведь с гибелью драконов страна утратила единую веру, а колдунов, опекавших эниров, истребил Этьен Кровавый, предшественник Жерара.

Оставшиеся двое не вызывали подобных опасений. Милейший градоначальник Ксит Джарво не видел ничего за пределами эзерских стен, его заботили только дела столицы. Впрочем, как и Иннэара, лэйтира Ордена Рассвета. Блюстители привыкли бороться с внутренней угрозой, а не с внешней, да и более того, в важнейших решениях подчинялись Великому Храму. Иннэар, как человек Аврентия, не был самостоятельным игроком.

Тяжёлые думы требовали выхода, они измотали де Ителя, но не подарили ему ясного решения. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться мыслями с понимающим человеком. Поэтому он покинул Белый Дворец, отправившись в сад разыскивать сестру, по словам Тордэана, в это время гулявшую с детьми.

Миора… Эжен до безумия соскучился по ней.

Милленцы всегда по-особому относились к своим женщинам. Да, красоту дочерей и жён умели ценить по всему Джааресу, но лишь в стране Лазурного Дракона уважали ещё и их волю. Следуя Пути Красоты и Чистоты, марбэйн едва ли не обожествляли Дочерей Неба. И что удивительно, приписываемые им сверхъестественные свойства не превратили женщин в нарядных храмовых кукол, но позволили им стать вровень с мужчинами, а во многих делах даже превзойти их. В Миллене уже многие годы никого нельзя удивить ремесленницами и торговками, чиновницами и поэтессами, управительницами владений и даже княгинями на троне. Немало Дочерей Неба было и среди толковательниц драконьей воли и колдуний, представительниц ныне погибшего сословия аксэ. Мужчины лишь старались уберечь их тяжёлого труда и военной службы, но и здесь случались исключения. Зачастую вдовы заменяли на поле брани своих погибших мужей, а эниров Эн`Тин охраняла Прекрасная Сотня — гвардия дев-воительниц. Более того, если энхэты от Амонии до Санреса могли распоряжаться брачной судьбою своих женщин, а южане, ольтрийцы и ксафиты, и вовсе заставляли их прятать от посторонних лица, то милленки зачастую сами выбирали себе мужей, лишь по личному соизволению прислушиваясь к желаниям семьи.

Всё вышеизложенное относилось и к сестре де Ителя. Мать Миоры умерла при родах, отец — когда ей было десять. Эжен взялся заботиться о ней, но ни в чём не пытался ограничить. Даже брак с императором никогда бы не состоялся, воспротивься сестра. Но юную Миору прельстила мысль о том, что брат станет князем, а она — императрицей. Да и сам Тордэан ей пришёлся по нраву, хоть и был вдовцом в два раза старше неё. Тем не менее, Дочь Неба отправилась в Эзер, лелея надежду затмить своей красотой блеск имперской столицы. С тех пор они с Эженом ни разу не виделись, долгие девять лет. Между Эзером и Эн`Хаиром постоянно летали птицы с посланиями, но это ни шло ни в какое сравнение с личной встречей.

Долго Эжену пришлось бродить по императорскому саду, любуясь красотами природы и высматривая, не мелькнут ли где знакомые рыжие волосы. Аллеи сменялись полянками, а те в свою очередь — рощами и большими похожими на озёра прудами. У одного из них он и заметил Миору, та с детьми и няньками кормила карпов, что лениво ворочались в хрустальной воде.

Вьюрок остановился, невольно залюбовавшись. После долгой разлуки сестра показалась ему ещё прекрасней, чем раньше. Длинные огненные волосы она по имперскому обычаю теперь заплетала в косу, спускающуюся ниже спины. А на голове её поблескивала литтиновая диадема с подвесками из чистого, как слеза хрусталя. Одеждой императрице служило узкое белое платье-лейшэ, традиционное для эзерских красавиц. Шёлковый наряд пронизывали нити разноцветного жемчуга, а талию стягивал драгоценный керановый пояс, украшенный крупными медальонами, на которых чередовались выложенные из цэттина накладки: родной для Миоры вьюрок и длинноклювая птица-вспышка мадишэ — герб императора.

— Миора! — Окликнул Эжен, и сестра вздрогнула: во всём мире только один человек мог при посторонних обратиться к ней по имени.

Императрица обернулась, в янтарных глазах промелькнула смесь изумления и радости. На голос откликнулись и дети: десятилетняя Мерфиния, дочь от первой жены и наследница Тордэана, и восьмилетний Анэтор, ребёнок Миоры. Несмотря на общего отца, эти двое были несхожи, словно свет и мрак. Полная жизни, весёлая девочка с медовыми локонами и худенький болезненный черноволосый мальчик.

— Эжен? Ты не писал, что приедешь!

— Не всё можно доверить бумаге, моя милая. Но неужели ты не рада мне?

— Мы не виделись почти десятилетие, и ты ещё спрашиваешь меня?! — лицо правительницы исказилось притворным гневом, но он быстро уступил место ласковой улыбке. — Мерфиния, Анэтор, это энир де Итель, мой брат и ваш дядя. Поздоровайтесь.

Дети послушно вышли лэнхаиру навстречу. Прелестные крохотные куколки в дорогих совсем недетских одеждах и с никогда не стрижеными по обычаю волосами. Эжена немного покоробило сухое обращение, впрочем, Миора слишком долго прожила в империи, привыкла ко всем этим речам и церемониям. Это нужно было исправлять.

Вьюрок опустился на корточки, чтобы быть с детьми вровень, и приветливо улыбнулся. Маленькие личики остались непроницаемы, придворная вежливость требовала от детей не показывать чувств перед взрослыми.

— Матушка много писала о вас. И я рад наконец познакомиться. Мерфиния, хорошая моя, ты ещё краше, чем я представлял. Маленькое чудо, — с этими словами Эжен взял её крохотную ручку и нежно прикоснулся губами, чем вызвал изумление в глазах многочисленных нянек. Девочка тоже удивлённо заморгала: отец и мать бывали ласковы с ними наедине, но никто и никогда не целовал её рук. А Вьюрок тем временем обратился к Анэтору. — А ты, дружок, что-то бледноват. Что злые няньки не кормят совсем? — и улыбнулся ещё шире, слушая шорох возмущённых причитаний. Кажется, получилось. Лёд недоверия треснул: на личике Мерфинии расцвёл смущённый румянец, а её братик робко улыбнулся.

— Не вини воспитательниц, Эжен, — мягко обратилась к нему Миора. — Анэтор недавно перенёс болотную хворь.

— О! Да ты настоящий воитель, раз победил такую заразу! — Вьюрок потрепал мальчика по голове. — Значит, я правильно выбрал для тебя подарок. Жан! — Подошедший слуга умудрялся одновременно удерживать в руках маленькую резную шкатулку, два длинных футляра и широкий свёрток. Удивительным образом ничего не уронив, он передал Эжену шкатулку. — Но у нас в стране Лазурного Дракона сначала поздравляют девочек. Смотри, что я привёз тебе, маленькая красавица.

В её янтарных глазках горело уже неподдельное любопытство. Не чувствуя осуждения матери и притихших нянек, девочка доверилась красивому улыбчивому родичу. Эжен бережно извлёк из шкатулки великолепно изготовленную фарфоровую куклу на шарнирах.

— Её сделала лучшая кукольница столицы. Дай ей имя, моя милая, и она будет тебе самой верной подругой. А если захочешь сшить ей новое платье, напиши мне, и я пришлю какие угодно шелка.

— Elarehem! — по-придворному поблагодарила девочка, и хотела церемонно присесть, но поймав мимолётную тень в глазах Эжена, не сделала этого, и просто произнесла. — Спасибо, дядя.

— Не благодари. Теперь ты, мой юный рыцарь, — де Итель повернулся к племяннику, а Жан подал ему один из двух деревянных футляров. — Милленские воины называются вайлэ, самые сильные и храбрые из них служат в моей страже, и сражаются они вот такими мечами. Смотри! — Он откинул крышку, на бархатной светло-синей подкладке лежал вырезанный из дерева дориат — одноручный меч с рукоятью в виде драконьей пасти. Его размеры были тщательно подогнаны под руку и рост ребёнка.

Анэтор с некоторой робостью коснулся искусно выточенной рукояти. Не отрывая заворожённого взгляда, вытащил меч и попытался взмахнуть. Вьюрок тем временем открыл второй футляр с точно таким же деревянным оружием.

— Было бы нечестно дать тебе меч, но не подумать о твоём противнике. Когда соперники уважают друг друга, они сражаются одинаковым оружием, чтобы победил самый умелый. Померяемся силами? — Он легонько стукнул по клинку Анэтора, и этот худенький пугливый мальчуган, недолго думая, ударил в ответ.

Няньки снова всполошённо заохали, но строгий взгляд Миоры заставил их замолчать. Дядя же и племянник пустились в задорный боевой пляс по полянке, размахивая деревянными мечами. Клинки раз за разом сходились с радостным стуком, но исход поединка был предрешён, и вскоре поверженный Вьюрок свалился к ногам своего противника. Он запросил пощады, и юный вайлэ милостиво убрал меч.

Анэтор засмеялся, и у Миоры сладко защемило сердце, как редко она слышала столь чистый и радостный смех. А Эжен, стряхнув с себя невидимые пятна крови, поднялся.

— Я и тебе привёз кое-что, — Жан передал владетелю свёрток, — ты писала, что скучаешь по нашим сладким йэтэ, но те семена, что ты привезла, так и не проросли. Теперь, я надеюсь, ты устроишь себе целый сад.

В свёртке оказался саженец плодового дерева, что росло на землях родной для них долины Эн`Итель. Теперь румянцем загорелись и по-милленски белые щёки императрицы.

— Это… это чудесно, Эжен!

— Не благодари, сестрёнка. Я знаю, что ты меня любишь.

От столь грубого нарушения этикета лица воспитательниц посерели, но никто уже не обратил на это внимания.

— Мерфиния, Анэтор, — ласково обратился Эжен к своим новым маленьким друзьям, — если вы не возражаете, я похищу вашу матушку ненадолго, нам хотелось бы немного пошептаться.

Дети, увлечённые подарками, оказались совсем не против. Эжен и Миора мерно зашагали по аллее на юг, молча вслушиваясь в пение птиц, желая оказаться вдали от посторонних глаз. Мерфиния рассматривала чудесную куклу, у который неведомым ей образом двигались и ножки, и ручки, и голова на тонкой шее. Анэтор протянул сестре один из мечей:

— Поиграешь со мной? — Девочка молча показала ему куклу. — Если поиграешь, я сплету ей венок.

— Плавда? — Спросила она, а когда брат утвердительно кивнул, отдала куклу няньке и взяв один из мечей, крикнула. — Защищайся, лыцаль!

Убедившись, что поблизости не осталось любопытствующих слуг и придворных, Эжен, уже не сдерживаясь, крепко обнял сестру. Миора в первый миг вздрогнула: она уже успела отвыкнуть от столь явного проявления чувств. При императорском дворе царили показная вежливость, торжественность и церемонность. Лишь оставаясь с мужем наедине, она могла позволить себе снять незримую маску. В то время, как марбэйн, следуя Драконьему Пути, предпочитали простоту и сердечность в общении. Считая, что ничто не красит человека более, чем искренность. Прошло лишь мгновение, и императрица ответила на объятия с не меньшей теплотой.

— Подумать только: девять лет! Да это треть моей жизни, сестрёнка. Милая моя, родная, как я скучал…

— И я по тебе. Во имя Дракона, я ведь почти забыла, как ты выглядишь! И чем пахнешь, — забавно дёргая носиком, она принюхалась к его волосам: запах был лёгкий и свежий, — это же «Виалбри*»? До сих пор пользуешься отцовскими духами?

*Vial en Brin — Горный Ветер.

— Он передал мне хороший вкус. Ну а ты? — Дыхание Вьюрка пощекотало шею сестры: рыжие пряди благоухали незнакомой сладостью. — Хм… что же это? Ладно, сдаюсь!

— Это имперские. «Шохейская роза». Их подарил мне тонхэт Реш из Марэвида. Как оказалось, они здесь вовсе не чужды прекрасного, — проговорила Миора, мягко высвобождаясь из объятий.

— Какое облегчение! А то уж я думал, что отправил единственного близкого человека в логово к дикарям! — В тон ей откликнулся Вьюрок, и брат с сестрой весело рассмеялись. Ни он, ни она давно уже не чувствовали такой лёгкости на сердце. Казалось, всё гнетущее испарилось в мгновение ока, уступив место незамутнённому почти детскому счастью. Увы, это ощущение было мимолётным: слишком тяжёлое бремя нёс на плечах каждый из де Ителей. — У вас чудесные дети, родная, но меня печалит, что мальчик болеет столь часто. Ты не писала о болотной хвори.

— Не всё можно доверить бумаге, — грустно улыбнувшись, припомнила она начало разговора. — Это было тяжело для нас. Он пролежал почти месяц, иногда терял сознание и почти не дышал. Я молилась Светоносному, как никогда раньше. Сам шетум Аврентий взялся лечить Анэтора. Но ты ведь знаешь, с помощью Ivey vo Lime можно исцелить почти любую свежую рану, но против долгой болезни эти чары бесполезны. Тордэану даже пришлось тайно вызвать в столицу ведунов-обберитов из Роиана, их отвары и заклятия смогли в итоге помочь.

— Но они не жрецы Каинен, поэтому Аврентий затаил обиду, верно?

— Не думаю, шетум мудр, он выше мелкой ревности. А жизнь и императорского сына, пусть и не наследника, священна для него.

Повисло тяжёлое молчание. Слабость императорского семени была общеизвестна: первая жена подарила Тордэану дочь только через почти пятнадцать лет брака, Миоре повезло больше, но Анэтор родился слабым и болезненным, и за все последующие года ей так и не удалось зачать вновь. По закону Алого Солнца сын опережает дочь в очереди на престол, однако наличие колдовского дара уравнивает их в правах, и тогда предпочтение отдаётся старшему ребёнку. Следующей императрицей должна стать юная заклинательница света Мерфиния, а Анэтор наследовал уже милленский трон, как племянник бездетного Эжена. Впрочем, чтобы размышлять о наследовании, этот трон ещё надо было занять.

— Но ты ведь явно приехал не без оснований. Это наконец случилось? Я уже могу называть тебя «энкеро»? — Императрице хотелось, чтобы её голос звучал ровно, но волнение не укрылось от чуткого уха Вьюрка.

— Не хотелось бы тебя разочаровывать, но коронация ещё не состоялась.

— А де Онир?

— Увы, старику осталось недолго, — лэнхаир не смог сдержать печального вздоха, он давно смирился со смертью наставника и покровителя, но продолжал считать, что этот великий человек заслужил лучшего, чем медленное мучительное угасание. — Я уехал после разговора с лекарем.

— Но для чего, Эжен? Разве де Клеви и остальные не воспользуются этим? — Несмотря на прошедшие годы Миора не забыла об интригах, раздирающих Эн`Хаир.

— О, именно этого я добиваюсь! Не только де Клеви, но и де Артэ, де Эрху, де Брин и вся эта околопрестольная нечисть. Они давно искали возможности свалить меня, и я решил проявить великодушие. Пусть попробуют посадить Шарля на трон. А я… посмотрю, что из этого получится.

— Ты полагаешься на гвардию? Она помешает заговорщикам захватить трон, а ты сможешь объявить их изменниками?

— Именно.

— Не опрометчиво ли начинать правление с казней? — Задумчиво спросила Миора, прекрасно понимая, что всегда следует за неудавшимся переворотом. — Не отвратит ли это от тебя эниров? Быть может, стоит проявить милосердие?

— Боюсь, что моё милосердие сделает лишь хуже. Эти люди слишком влюблены во власть, и слишком ревнивы, и не дальновидны, чтобы быть со мной заодно. А другие эниры… нет, я не опасаюсь последствий. Почти весь юг стоит за меня. На севере, увы, я могу ручаться только за де Корде. Но не думаю, что у де Сэни и наместника Эн`Пьюс хватит воли и сил противостоять мне. Моих сторонников казнь предателей ободрит, а колеблющихся — заставит устрашиться. Тебе не стоит волноваться об этом, моя милая. Расскажи лучше о своей жизни. Помню, ты писала, что таки смогла увлечь нескольких придворных лаир учением Пути. Как тебе удалось это?

Миора вздохнула: легко ему говорить «не волнуйся». Императрице было прекрасно известно, сколь коварны и жестоки эниры близстоличных владений, такого рода старые цепкие хищники встречались и при дворе, но здесь их всех давило влияние правителя. Ну… почти всех. И всё же Миора смирилась, позволила разговору изменить русло, ни для того она девять лет ждала этой встречи, чтобы увязнуть в споре.

— Они и впрямь умеют понимать красоту, Эжен. Да, представления о ней в империи слишком торжественны и богоугодны, но ведь то страна-воин. Наш прекрасный Миллен никогда не знал больших войн и завоеваний. Гибель драконов и смута едва его не погубили, а империя чуть ли не каждый век возрождается из пепла. Сейчас над этими землями, слава небесам, царит мир. А где покой, там и желание созидать прекрасное. Я и впрямь смогла увлечь этим нескольких подруг, научить их ценить не только красоту внешнюю, но и внутреннюю чистоту. О, нам теперь есть чем заняться! Никогда ещё Белый Дворец не привечал так много поэтов, лицедеев, искусников. Помнишь, как отец давал им убежище во время Скоморошьего Бунта? Так и мы защищаем искусство от нападок, поддерживаем дарования деньгами. А сад, Эжен, сад! Едва ли не каждый месяц мы чем-нибудь да озадачиваем зодчих.

— Я вижу, ты счастлива. А как Тордэан, разделяет твои увлечения?

— Ещё бы! Представляешь он даже пробовал писать мне стихи, получилось так робко, нескладно, но очень мило, — в голосе Миоры звучала неподдельная нежность, однако продолжила она уже с грустью. — Но, понимаешь, всего этого чудовищно мало. Да, двор частью впитал милленское ученье о прекрасном, но не более. Увы, лишь малая часть поняла и разделила Драконий Путь. А за пределами Эзера? Эти Амония, Северный Шохей — там по-прежнему живут дикари, одержимые войнами. Не лучше и Санрес, извращённый влиянием степных разбойников и коварных торговцев Ольтрии. А в Роиан я бы и вовсе побоялась поехать, даже с охраной. Их города грязны, селяне живут в страшной нищете, которая нашим саабэ даже и не снилась. И пока я думаю, чем могла бы помочь, как исправить эту несправедливость, в самом Эзере поднимаются силы, что могут обрушить все мои достижения.

— Я немного не понимаю о чём ты? — в голосе Эжена прозвучали нотки волнения, ему с головой хватало и дрязг внутри Миллена, и ох как не хотелось, чтобы сестра впуталась во что-то подобное здесь.

— Я хочу тебе кое-что показать, тогда ты поймёшь меня, — сказала она, протягивая руку.

Они двинулись дальше по тенистой аллее. Когда же густые кроны наконец расступились, их взглядам предстало самое огромное дерево из тех, что встречались Эжену. Десять взрослых мужчин не смогли бы охватить его чёрный, как дёготь ствол, а верхушка почти равнялась по высоте Солнечной Башне. Причудливее же всего были листья, видом напоминавшие кленовые, но более длинные и ребристые по краям, и настолько прозрачные, что казались белыми.

Вьюрок увидел его махину, ещё только подъезжая к дворцу, но только вблизи смог по-настоящему оценить всё величие. Знакома лэнхаиру была и история древа, однако он хотел услышать, что расскажет сестра.

— Нэлькер — Небесная Слеза. Когда-то Бессмертный Царь, Ун-Азмат сажал такие каждую сотню лет в знак незыблемости своей власти. К тому дню, когда пал Ун-Акхор десять огромных древ украшали столицу. Лимэрион Великий приказал сжечь их, уничтожить саму память о прошлом. Однако прошли года, и семя нэлькера вновь возвратилось в эту землю. Империя заявила о себе, как о преемнице Ун-Акхора. Нет, не его жестоких нравов, но ни с чем несравнимого величия. Знаешь, как звали… правителя, сделавшего это?

— Фиеза, — Эжен ответил сестре такой же лукавой усмешкой, он понял к чему идёт дело, — Фиеза Мудрая.

— Я была уверена, что ты знаешь. Может, тебе известно и чем она знаменита?

— Хм… Императрица, властвовшая более полувека: два десятилетия, как жена Лимэриона II, ещё три — как вдова. Она калёным юсфитом подавила восстания в Амонии и Санресе. Присоединила к Алому Солнцу мершвельдские земли Лаэрин и Циондаль. Выиграла войну со Старой Ольтрией и две войны с Альхаром. Мощная была женщина. Только старость и тяжкая болезнь заставили её передать престол сыну.

— Да, ты прав, все эти войны — её слава и её совесть. Но она знаменита кое-чем ещё. Именно при ней империя достигла наивысшего со дня основания расцвета в торговле, искусствах и науках. Наконец научилась не только побеждать, но и убеждать. Именно Фиеза вернула под руку империи Роиан, разрешив тамошним князьям двоебожие. Именно она восстановила связи с Милленом, разорванные во время Междоусобицы. А побеждённый Альхар не стёрла в пыль, не обратила в его жителей в рабство, а протянула своему врагу руку дружбы, женив своего сына на его дочери. Да, ей тоже приходилось действовать жестоко, но она первая, увидела и другой путь. Поэтому у неё было полное право посадить этот нэлькер.

—Твой голос полон восхищения, сестра. Тебе хотелось бы быть на её месте.

— Не правящей вдовой, упасите небеса! — Она коротко рассмеялась. — Но мне бы хотелось, чтобы те мысли, что я смогла донести до Тордэана, стали бы достоянием и всего Алого Солнца. Представь, сколь крепок был бы союз восстановленного Миллена и отказавшейся от огня и меча империи! Безо всякой крови сколь многих эти две державы смогли бы научить Драконьему Пути. Это, конечно, просто мечты, мечты о мире и красоте. Но я бы и впрямь могла, могла бы… но, увы, в делах государственных Тордэан всецело доверяет человеку, для которого война — смысл существования.

— И кто же он?

— Грикул Линн. — Эжен не удивился, он только недавно размышлял об опасности советника, и сейчас получил замечательное тому подтверждение. — Тордэан уважает его, словно отца, а тот, пользуясь этим, прибрал к рукам слишком много власти. Мало ему сундуков с керами и марки Гридан. Гвардия, войско, посольства — всё его. Случись война, и он станет управлять всем, не считаясь с императором. А в скорую войну я верю. Проклятые Seliri не появляются просто так. И знаешь, Эжен, что самое чудовищное? Я ничего не могу ему сделать!

— Погоди, — у Вьюрка от откровенности сестры по спине пробежал холодок, — ты не боишься соглядатаев?

— Не думай, что я столь наивна! В моей свите есть чародейка из Норина, заклинательница разума. При дворе никто не знает об этом, а она выполняет для меня различные услуги. Сейчас, например, наш разговор скрыт Пологом Тишины. Никто не подслушает нас незаметно. Увы, но даже моей чародейке не удалось проникнуть в мысли Линна. Кто-то могущественный стоит за ним.

Эжен припомнил, что видел у пруда высокую девушку со строгим лицом и непривычно короткими волосами, но принял её тогда за одну из нянек. Норинка? Похоже, он чудовищно сильно недооценивал сестру.

— Я в замешательстве, милая. Скажи, чего ты всё-таки хочешь добиться?

— Эжен, — ласково проговорила она, касаясь его руки, — мне трудно избавиться от страха в сердце, пока старый коршун кружит вокруг престола. Я не хочу, чтобы эту страну, ставшую и моей страной, поглотило пламя войны. Я только к тебе могу обратиться, милый мой брат. Я хочу, чтобы ты помог убрать Линна с доски.

— Исключено! — Эжен решительно мотнул головой. — Я ещё даже не стал князем, ещё живы мои враги в Миллене, а ты предлагаешь мне ввязаться в схватку с сильнейшим человеком в империи?!

— Но мне не кому больше доверить свою тревогу, ты единственный. Тордэан тебе верит, и ты мог бы попробовать подорвать влияние Линна. Пожалуйста… — в её больших янтарных глазах появились прозрачные горошинки слёз.

— Я попробую… — опустил руки Эжен. Он слишком любил сестру, слишком привык потакать её желаниям, так похожим на его собственные. — Я попробую. Но не во вред Миллену.

В следующее мгновение Миора снова заключила его в объятиях.

— Я знала, что могу рассчитывать на тебя! Спасибо!— звонко проговорила она, целуя растерявшегося брата в щёку.

***

— Знаешь, что, Жан, — сонливо зевая, обратился Эжен к сидящему напротив слуге, — вот сколько лет живу я на свете… кстати, сколько?

— Тридцать, энкеро.

— Точно! Так вот тридцать лет живу я на этом свете, и только недавно понял одну очевидную истину! Хочешь знать какую? Не время меняет людей, а место и окружение! Ты, наверное, недоумеваешь, о чём я вообще веду речь? Ну сейчас попробую пояснить, вот возьмём для примера хотя бы Миору. Помнишь, когда мы жили в Эн`Итель, а затем в Эн`Хаир, каким она была милым застенчивым ребёнком? Просто воплощённая доброта и невинность! А помнишь, как она робела перед собственной свадьбой? Сколько ей было, когда Тордэан взял её в жёны? Всего шестнадцать, совсем ещё дитя. Ну а что теперь? Теперь она императрица! — с какой-то особенной горькой торжественностью в голосе проговорил он.

Молчание. Над дворцом властвовала темень ночи, горела одинокая свеча, освещая лица двух милленцев сидящих за столиком на открытом балконе.

— Слышал бы ты, Жан, каким тоном она ко мне обратилась! «Как убрать Линна с доски?» Ха, неужто она вообразила себя участником игры во власть?! Эх, ладно налей-ка мне ещё хлэда! — приказал Вьюрок, однако прислужник с сомнением посмотрел на почти ополовиненную пузатую бутыль.

— Энкеро, мне кажется, вам уже хватит, как-никак завтра на совете заседать. Хотя, быть может, вам угодно выпить чего-нибудь другого?

— А, спасибо, что напомнил. Совет… опять будем обсуждать проклятых Seliri… А ещё этот… как его? Альхарский Султанат… кстати, а что пьют в Альхаре? — хихикнув, полюбопытствовал де Итель.

— В Хезефе есть неплохая винокурня, — с видом знатока ответил Жан. — Мне думается, что в кладовых государя вполне могла бы сыскаться бутылочка-другая, однако…

— Что?! — встрепенулся Эжен.

— Альхарские вина покрепче хлэда будут, а вам, энкеро, нужно, что-нибудь для расслабления, чтобы спалось лучше. Может, выпьете стаканчик куймы?

— Какой ещё… чего?!

— Это напиток кочевников Старой Ольтрии, его делают из верблюжьего либо кобыльего молока, — с невозмутимым видом объяснил слуга. — Говорят, дескать, отличное средство от бессонницы, и его даже белые жрецы советуют к потреблению, в отличие от этого вашего хлэда.

— Уговорил, пройдоха! Тащи свою… а как там её?

— Куйму.

— Да, неси! Хотя нет, постой! Уже ведь полночь минула, и вчера, насколько помню, я вольную тебе на день-другой дать обещал. Так что сегодня ты мой друг, а не лакей, друзей же, как знаешь, негоже посылать… за куймой в особенности! Так что распорядись пусть служанка её нам принесёт.

Жан поднялся из-за стола, попутно стряхивая с пушистых усов капельки морозного напитка. Лакею уже было не впервой составлять общество пьянствующему де Ителю, ведь лишь ему обычно жизнерадостный и яркий Эжен мог выговориться во время нахлынувшей печали.

Милленец быстро нашёл девушку-прислужницу и объяснил той, чего желает энир де Итель. Служанка, понятливо закивав, отправилась исполнять поручение, а он возвратился к хозяину, печально разглядывающему звёздное небо.

— Жан, друг ты мой любезный… видишь? Вон там! Луна, её ещё Бледный Маятник называют, но сегодня она вовсе не бледная, не горит, а светит, ха! И не мается, хотя должна… безобразие!

— Энкеро?

— Я несу бред! Это всё из хлэда, ненавижу это морозное пойло! А почему же тогда пью? Ты ведь это хочешь спросить?! Ты понимаешь, я люблю жизнь, ибо в ней полно чудес и возможностей! Но иногда бывает так, что… я не знаю, как это сказать! Чувствую себя человеком без чести и совести, вспоминаю о тех, кого обманул, предал, подставил… о девушках, которым разбил сердце! Хлэд помогает успокоиться, он, будто сковывает изнутри, но вдвойне хуже становится, когда смёрзшееся сердце начинает таять! — выговорившись Эжен, схватил оплетённую сеткой бутыль, и отхлебнул с горла, забрызгав каплями белоснежный ворот абэйля.

Пришедшая вскоре служанка поставила перед милленцами поднос с кувшином и двумя высокими стаканами из цветного стекла, и остановилась в ожидании дальнейших распоряжений. Вьюрок внимательно оглядел её, девушка была молода и красива, и очень мило улыбалась с доверчивой наивностью во взгляде. Это пришлось Эжену по вкусу, как и её платье красного бархата с белым кружевом.

«Она не похожа на простолюдинку, должно быть дочь кого-то из придворных, а то и какого-нибудь энхэта», — решил он, опытным взглядом оценив её аристократически-белую кожу и густые чёрные волосы.

— Спасибо, красавица, ступай, сегодня я слишком пьян для любви, — с изрядной долей сожаления произнёс де Итель, а девушка, всё так же улыбаясь, склонилась в лёгком поклоне и покинула балкон. — Ну, что, Жан, отведаем твоей… этой…

— Куймы, энкеро.

— Воистину! — согласился Эжен, наполняя стаканы. — До дна!

Напиток оказался тёплым и сладким на вкус, пить его после морозного хлэда было странно и неожиданно приятно. Осушив стакан, Вьюрок тотчас же заполнил его вновь.

— Ты был прав, эта штука мне помогла, только как бы мне… — де Итель отставил сосуд в сторону и смачно зевнул. — …не уснуть прямо тут?

— Вам помочь, энкеро? — с предупредительной любезностью спросил лакей.

— Что я до кровати не дойду?! — возмутился Эжен, доливая себе остатки. — Молодцы кочевники! Не забудь напомнить мне завести верблюда, как вернёмся в Эн`Хаир.

— Непременно, энкеро!

— Эх, что бы я без тебя делал?! Хм… а что куйма закончилась?

— Да, энкеро, приказать принести ещё?

— Какой ты добрый, дружок! Или просто хочешь поглядеть на эту девицу, а? Красотка, правда?

— Вы совершенно правы, энкеро.

— Вот… Князь! Никто в этом городе не называют меня князем, хотя старик де Онир уже одной ногой в Пепелище, скоро всё будет моим, меня облекут в лазурный плащ и увенчают короной из клыка дракона! Хотя… когда это ещё будет, а пока… я буду сидеть подле Тордэана, пить его вино и спать с придворными красавицами. А знаешь почему, да потому что моя сестрица греет ложе императору! — Вьюрок пьяно и неожиданно визгливо рассмеялся.

— Энкеро, вам уже довольно, — твёрдо и решительно заявил Жан. — Пойдёмте, я провожу вас в опочивальню.

— Э-хе-хе… ха-ха-ха… хы…

— Осторожней, энкеро, ступенька!

— Спасибо, Жан, повеселись сегодня в «Мечте», потом расскажешь, как…

— Непременно, энкеро! Вот мы уже пришли, ложитесь.

— Спокойной ночи, друг!

— Спокойной ночи, энкеро.

Глава 13. Быть рыцарем

Раскатистый гул прибоя доносился даже до верхних ярусов замка, как и крики чаек, что не умолкали по утрам. Шейрон, казалось, уже забыл, каково это — иметь родной дом. После памятного ужина они с фаиром Бертилом остались в Бринадале. Только Бринот на правах гостя, а Геррерт как законный наследник.

«Как удивительна бывает жизнь! — думал он, просыпаясь по утрам и ощущая под собой не привычную жёсткую лежанку, а упоительную мягкость перины. — Чтобы обрести покой, нужно бежать от него со всех ног».

Через окно в комнату проникал свежий воздух, приносивший с собой запахи моря.

«Какой нынче час? Судя по солнцу, позднее утро. Хм, а не приказать ли мне подать завтрак?»

У молодого рыцаря мысли редко шли в разрез поступкам, а потому он, не теряя времени, дёрнул за увенчанный кисточкой шнур у изголовья кровати, вызывая слугу. Тот явился так быстро, как только смог. Чисто выбритый, затянутый в орну цвета морской волны, он остановился перед орхэтом в ожидании приказаний.

— Пусть подадут завтрак. Сюда. Блюда выбери на свой вкус. И да, побыстрее, — распорядился Шейрон, с блаженством осознавая себя хозяином.

Прислужник молча поклонился и вышел.

В ожидании завтрака Шейрон решил немного размяться. Поднявшись с кровати, он с наслаждением и хрустом потянулся, ощущая приятную ломоту в теле. Силы потихоньку возвращались к нему, и с каждым новым днём Геррерт ощущал себя всё более живым. Непроизвольно он коснулся ладонью макушки, выбритые после ранения волосы начинали отрастать, и топорщились теперь смешным ёжиком. Да, гулкая боль продолжала временами накатывать на него, напоминая о поражении Джарво, но рыцарь достойно переносил эти приступы.

Дверь мягко отворилась, на пороге появился лакей, держащий в руках немаленьких размеров поднос, уставленный яствами. Кормили в Бринадале действительно роскошно: нежное филе красной рыбы под благоуханным соусом двух вин, закуска из осьминогов, водорослей и мидий, ну и конечно же, крабовая похлёбка.

Орхэт поставил поднос себе на колени, увлечённо заработав ножом и двузубой вилкой, предназначенной для панцирей жемчужных крабов.

— Что отец, уже встал? — невнятно спросил рыцарь с набитым ртом, слуга, однако, понял и ответил:

— Нет, фаир. Его Милости в последнее время плохо спится по ночам, он успокаивается только под утро, и не велит будить до обеда. Однако ваш друг-рыцарь уже поднялся и изволил отзавтракать, — сообщил тот, предвещая следующий вопрос.

Шейрон ничуть не удивился, ему была прекрасно известна привычка фаира Бертила вставать до зари, как-никак четыре года проходил у него в оруженосцах. Покончив с супом, Геррерт направился на поиски пожилого рыцаря.

Фаир Бертил, как и предполагалось, обнаружился неподалёку от замковой оружейной, где он упражнялся с мечом, раз за разом обрушивая затупленный клинок на соломенное чучело. За упражнением наблюдали замковые стражники, подбадривающие его криками и шутками. Однако же завидев спускающегося по лестнице Геррерта, они мигом посерьёзнели и приняли чуть ли не парадную стойку. Шейрон лишь махнул рукой, мол, свободны и, перепрыгнув сразу через несколько ступенек, направился к Бриноту.

— Доброе утро, фаир Бертил! — весело приветствовал он бывшего наставника.

— Доброе, — согласился тот. — Я как погляжу, тебе похорошело, видно сказывается вчерашний йэт. Чудесный напиток: никакого похмелья поутру!

— Ох, простите, я не хотел выпивать всё, как-то само получилось… — полным сожаления голосом произнёс Геррерт, припоминая события давешнего ужина.

— Брось, ты ещё не знаешь, сколько я мог выпить в твои годы! Сейчас уж нет, здоровье не то, — со вздохом сообщил Бринот, втыкая меч в живот чучела.

— Фаир Бертил, я тут вот спросить хотел…

— Что?

— Ну, я плохо помню, что было вчера вечером, но кажется вы, что-то говорили о свадьбе, и я решил…

— Что-то?! Между прочим, я предложил тебе быть держателем щита, и ты согласился! — недовольно напомнил Бринот.

Шейрон вздохнул с облегчением, его опасения развеялись, словно дым на ветру. Должность держателя почётная и необременительная, а он боялся, что спьяну согласился на что-то гораздо более ответственное.

— Вспомнил! Конечно, это такая честь для меня! Кстати, когда там намечается торжество? — мимоходом полюбопытствовал Геррерт.

— Ты и это позабыл?

— Ну…

— Первый день месяца Искушений. Не самая лучшая дата, конечно, но больше откладывать нет возможности.

— Ох, да! Конечно! — закивал Шейрон. — И будет это на реке…

— …Змейке, что близ Трисмы! — в который раз уже напомнил Бринот. — Завязывал бы ты, сынок, с йэтом.

— Ни капли больше, фаир! — пообещал орхэт, до сих пор испытывающий стыд за вчерашнее.

— Ладно, оставим. Кстати, я уже заказал для свадьбы гербовой щит у шехэтского оружейника, обещал справиться за декаду.

— А где там работы на декаду-то?! — удивлённо откликнулся Шейрон, немного ознакомленный с оружейным делом.

— Хм… ну ведь это же не просто так: сам щит из лиарна, умбон и кайма цеттиновые, герб будет выложен из раковин и кусочков цветного ольтрийского стекла! — с жаром принялся описывать старый рыцарь.

— Да уж… ну, одно могу сказать точно: лучше даже не думать о том, чтобы выйти с этой штукой на ристалище! И кстати, откуда у вас деньги на этакую… роскошь?

— Всё взял на себя шехэт Анэтор, он же мне и присоветовал обзавестись такими вот принадлежностями. Кроме щита, нужно ещё сшить альшэ и… что он там говорил, кажется…

— А вы ещё ругали меня за забывчивость! — не удержался Геррерт от едкого замечания.

— Сравнил мои и твои годы! А я, между прочим, вспомнил: Анэтор вёл речь о кострище, которое тоже будет изготовлено как-то по-мудрёному. Эх, ладно, засиделся с тобой, пойду, а то второй день в Бринадале, а Исамонд толком не видел. Ты со мной?

— Нет, — немного подумав, ответил Шейрон. — Я тоже намеревался прогуляться, но чуть позже.

— Хорошо, ещё увидимся.

Кивнув напоследок, фаир Бертил поднялся, возвратил меч на стойку и отправился в сторону конюшен, где ждала его верная Ора.

Спуск с утёса всегда был легче подъёма, а на Облачном так и вовсе пролетел незаметно. Не прошло и получаса, как Геррерт оказался внизу. Немного постояв, любуясь приливом, он направился в сторону поселения, расположившегося у подножья скалы.

Шейрон ехал по широкой дороге, протоптанной до него тысячами сапог, копыт и колёс. Впереди отчётливо виднелись черепичные крыши домов. Селились здесь в основном богатые торговцы и зажиточные ремесленники, имеющие право именоваться гражданами, а люд победнее традиционно обитал в отдалённых от замка деревеньках.

А вот и дом ювелира. Двухъярусный, сложенный из обожжённого кирпича, а на входной вывеске фаанэ из керановых накладок образуют имя.

«Богато живёт вэттир, ничего не скажешь! Ещё и конюшня своя, и сад яблоневый», — подумал Шейрон, отдавая лимэрто на попечение мальчишки-конюха.

Рыцарь остановился перед дверью, не зная стучать ему или можно войти просто так. Некоторое время подождав, он наконец поднял руку и выбил на дубовой поверхности барабанную дробь. Дверь отворилась, стражник, в кольчуге и с коротким мечом на поясе, почтительно отступил в сторонку, пропуская знатного гостя внутрь. Зайдя, Геррерт огляделся: первый ярус был отведён под торговую лавку, притом весьма неслабого размаха.

Большую часть пространства занимали стойки с изделиями, которые можно было разделить на предметы с колдовскими камнями и просто украшения из благородных металлов. Драгоценности были непритязательны, так как покупатели, жрецы и чародеи, искали не красоты, а в первую очередь надёжности и удобства. Зато изделия из металлов поражали изяществом и замысловатостью. Такие носили жёны энхэтов и богатых торговцев, дававшие основной доход ювелиру.

По залу неспешно прогуливались трое стражей с таким же вооружением, как и у того, что стоял на входе. Сам старый вэттир Ноэл сидел на стульчике в дальнем конце помещения. Как отметил рыцарь, тот с их последней встречи сделался ещё более ссохшимся, а некогда чёрные с проседью волосы окончательно побелели, однако остроты зрения ювелир не утратил, и мгновенно узнал посетителя.

— Орхэт Геррерт! Чем обязан? Подбираете подарок для возлюбленной, фаир? — спросил он бодрым хорошо узнаваемым голосом.

— Нет, вэттир. У меня вопрос несколько иного рода, мы могли бы побеседовать наедине?

— Конечно, — откликнулся Ноэл, ничуть не удивившись. — Ксево, подмени меня!

На крик из подсобного помещения выглянул человечек до боли похожий на старого вэттира, только лет на двадцать моложе. Он занял место за стойкой, а ювелир, опираясь на трость, поковылял наверх, жестом приглашая Шейрона следовать за ним. Поднявшись по лестнице, они оказались в малом зале со стенами, выкрашенными в белый цвет. Кроме книжной полки и столика с двумя стульями у окна в нём ничего не было. Вэттир опустился на бархатную подушку стула, Геррерт сделал тоже самое.

— Ну-с, орхэт, что за дело вас ко мне привело? — деловито полюбопытствовал он, потирая маленькие жёлтые ладони.

Шейрон молчал, собираясь с мыслями, а затем ответил вопросом на вопрос:

— Скажите, вэттир, помните ли вы, что представляли собой турнирные алмазы отца?

— Естественно! Двадцать алмазов безупречной огранки с гравировкой вэттира Саэрона, — ответил Ноэл, сощурив веки.

— А Чаша?

— Вполовину геккеля*. Основой шёл цэттин с примесью керановой пыли. Тиснение — гербовой краб Теогернов спереди и императорское солнце сзади. Вкруг идёт надпись «Kerad asi Hetton» — ваш родовой девиз. Она повторяется ровно пять раз, с промежутком в палец справа и в полпальца вверх, — монотонно выдал ювелир.

*Геккель — мера объёма, принятая на материке Джаарес. Равняется приблизительно 1,6 литра.

— Удивительно! Даже я не смог бы так точно её описать, у вас действительно намётанный глаз!

— Спасибо, конечно, но честно признаться, у меня была возможность прекрасно её изучить после встречи с фаиром Яроном Джарво.

— Вот вы и сами вышли на волнующий меня вопрос. Я слышал, как кто-то обмолвился мимоходом, что именно вам Мотылёк продал выигранное. Оно и неудивительно, Джарво нужны монеты, а не камни. И теперь, как я вижу, слухи подтвердились.

— На вашем месте, я бы не спешил делать окончательных выводов. Камни я действительно купил у фаира Ярона, однако Чашу он решил оставить себе, — печально проговорил вэттир, поправляя рукав своего тёмно-лилового кафтана.

— То есть как?! — едва не вскочил со стула Геррерт.

— Мотыльку и впрямь нужны были деньги, притом сразу и весьма немалая сумма. А я в свою очередь, естественно не мог отказаться от столь выгодной сделки, редко выпадает возможность купить столь крупную партию, да ещё и с клеймом легендарного вэттира. Чаша, конечно, тоже представлялась занятным приобретением, но услышав о цене, которую я готов заплатить, фаир Ярон решил, что вполне ограничится алмазами, а кубок оставит себе в качестве заслуженного трофея.

— Zerch!

— Понимаю, вы, по всей видимости, вознамерились выкупить проигранное и таким образом искупить долг перед отцом, я прав? — вкрадчиво предположил Ноэл, однако Геррерт ответил ему таким взглядом, что ювелир поспешил примирительно вскинуть руки. — Всё молчу, ни слова больше! Позвольте только сказать вам, что если вы действительно решили их выкупить, то я с радостью пойду вам навстречу. Как оказалось, такой товар продать нелегко, я имею в виду целой партией, с накруткой за… хм… древность.

— Так они ещё у вас?! Покажите! — нетерпеливо воскликнул рыцарь.

— Не горячитесь вы так, орхэт. Сейчас всё будет, — не поднимаясь со стула, он дёрнул за увенчанный кисточкой шнур, где-то в соседнем помещении тренькнул колокольчик и вскоре в зал вошёл юноша лет пятнадцати, с лицом, показавшимся Геррерту смутно знакомым.

— Жером, — обратился к нему вэттир. — №295 сюда!

Юноша, кивнув буйной головой, быстрым шагом покинул зал, а ювелир возвратился на место.

— Вы доверяете столь ценные вещи помощнику? — удивлённо спросил Шейрон, на что старик ответил со снисходительной улыбочкой.

— Драгоценности находятся в особых шкатулках, которые для меня запечатал один из моих покупателей — колдун из Альхара. Ключ я постоянно держу при себе, а без него открыть их невозможно.

— А сломать?

— Хотел бы я поглядеть на силача способного сломать шкатулку из призрачного керания! Кстати о керании, чем вы собираетесь платить за мой товар?

— А вот! — Геррерт извлёк из ножен меч, выигранный им в недавнем поединке, и положил на стол. По лезвию пробежали, отражаясь сиреневыми бликами, солнечные лучи.

— О, превосходно! Я не оружейник, но чисто по весу тянет на четыре, а то и пять алмазов, а если прибавить ценность меча, как предмета и искусство изготовления, то и на все десять. Однако, вам нужны двадцать камней, что ещё можете предложить?

«Простите меня, фаир Марвик и ортум Инарэон!»

— Кони, очень породистые. Один — чистокровный сполох, другой — рыцарский раэт.

— Занятно-занятно… да, это, пожалуй, то, что нужно! — удовлетворённо проговорил сухощавый ювелир.

Жером возвратился, осторожно неся длинный цилиндрик из чёрного в пепельных разводах металла: ни крышки, ни замка у «шкатулки» не было, лишь необычайно сложное переплетение знаков-фаанэ. Юноша положил вместилище перед хозяином, и мельком поглядел на стол, при виде керанового клинка его глаза округлились, и он вскричал удивлённо, указывая пальцем:

— Это… это же меч фаира Дельраса! Откуда он у вас?!

— Жером! — возмущённый безобразной выходкой помощника ювелир огрел того тростью, но юноша этого будто не заметил, продолжая таращиться на меч.

— Если ты помнишь, я взял его в качестве трофея, — мягко проговорил Геррерт, отстраняя руку ещё раз замахнувшегося Ноэла.

Паренёк удивлённо заморгал. Лицо, голос… это он! Рыцарь Дождя, человек, искалечивший наставника перед турниром.

— Узнал, я вижу. Как поживает благородный Зерцих? — улыбнувшись помощнику, как старому знакомому, спросил Шейрон.

— Фаир… он не… жрец залечил рану, но не до конца, из-за вас он охромел! Фаир Дельрас сказал… — голос паренька дрогнул, к глазам подступили слёзы. —…сказал, что он больше не рыцарь! И… и что оруженосец ему больше не нужен! Велел мне убираться! Я и пошёл, не знаю… вэттир Ноэл — добрый человек, приютил сироту…

— Успокойся! — попросил Геррерт, с горечью осознающий, что бедственное положение Жерома — его вина. — Почему Зерцих не посвятил тебя в рыцари?

— Фаир… он говорил, что не в праве, так как сам больше не рыцарь. И… что я не готов быть рыцарем… — сбивчиво поведал юноша.

— Вэттир Ноэл, — обратился Шейрон к ювелиру, который всё это время слушал их, раскрыв рот. — Я так понимаю, вы взяли этого юношу под свою опеку?

— Ммм… да, орхэт, — пожевав тонкие губы, ответил тот, чувствуя, что дело приобретает совсем иной оборот. — Он способный, трудолюбивый, расторопный, опять же платить ему не надо, хе-хе!

— Ясно, — проговорил рыцарь задумчиво. — Я хочу забрать его.

— Это невозможно, дорогой орхэт. У юноши больше нет прав свободнорожденного, он уже не энхэт, так как мать вышла замуж за торговца, но он и не одмэир, ибо купец навсегда отказался от опеки над ним, уступив Зерциху, искавшему ученика. Фаир Дельрас мог вернуть ему достоинство благородного, посвятив в рыцари, но увы… Теперь он не принадлежит ни к одному из сословий, а я имею полную власть над его жизнью и смертью.

— В таком случае я хочу его выкупить, — не колеблясь и мгновения, заявил Геррерт. — Сколько?

— Учитывая, что вы лишаете меня бесценного помощника… ммм… ваш меч! — гадливо улыбнулся Ноэл, не скрывая корыстного намерения оторвать кусок много больше, чем полагается.

— Zerch! — в сердцах выругался Геррерт. — Не много ли хочешь, крабья задница?! И меч взять, и алмазы оставить?!

— Приличия, фаир… Это торговля! — Развёл руками Ноэл, но Шейрона было уже не остановить:

— Торговля, каракатица ты пучеглазая, торговля?! Да грабёж это средь бела дня! Я, мать твоя — рыбина, рыцарь! Хочешь, меч? Получи! — Сверкнувшее пурпуром лезвие вонзилось в спинку стула рядом с головой ювелира. Сухое жёлтое лицо залила молочная белизна. — Подавись, пузырь акулий, только алмазы мне мои верни!

— Inin va-deir mira*, — испуганным голоском произнёс он тайные слова, и шкатулка сама собою раскрылась: внутри один на другом лежали все двадцать самоцветов. Геррерт деловито и неспешно переложил их в простой кошель из коровьей кожи, после чего обратился к оруженосцу: — Жером, собирай вещи, ты свободен!

* Всё ради выгоды (ST).

— Но, фаир… куда я пойду?! — остолбенело, проговорил юноша, переводя взгляд с рыцаря на ювелира и обратно.

— Будешь моим оруженосцем, — ответил рыцарь, осенённый внезапной идеей.

— Фаир?!

— Что «фаир», я натворил дел, но я же и исправлю, тем более ты толковый парень, как я погляжу. Ладно, идём!

— Фаир… я ведь даже имени вашего не знаю! — попытался ухватиться за последнюю соломинку утопающий Жером.

— Ох, прости, забыл представиться: Шейрон Геррерт, орхэт Бринадаля, — спокойно проговорил рыцарь, и от этих слов у бедного оруженосца глаза едва не выскочили из глазниц.

— Ге-ге… Геррерт! — проговорил он, заикаясь.

— А что ты так удивился? Ты разве не слышал, кто был Рыцарем Чаши на турнире?

— Н-нет… орхэт… фаир…

— Это неважно. Скажи лучше, кем ты был до всего этого?

— Я из благородных, ну… почти… моя бабка была сестрой Исшэ Хента, а мать… она не хотела выходить за того купчину, но бедность…

— Так ты Хент?! — теперь пришёл черёд Геррерта удивляться.

— Да, фаир… из побочной ветви и уже не ношу фамилии.

— Я несколько лет назад, чуть не женился на вдове твоего двоюродного деда! — с улыбкой вспомнил рыцарь.

— На лаир Омалэ? — ужаснулся новоиспечённый оруженосец, отбросивший, казалось суеверный страх перед орхэтом. — У неё же это…

— Что?! — встрепенулся тот.

— Ну… шесть пальцев на ноге, — свистящим заговорщицким шёпотом поведал юноша.

— О, zerch! — смутился Геррерт. — У нас с ней, слава Каинен, до омовения ног не дошло!

— Да, ладно, что там… хорошо, что вы на ней не женились, фаир.

— Скажи это моему отцу! — ответил рыцарь и рассмеялся высказанной мысли, юноша неуверенно поддержал его тоненьким хохотком.

— Орхэт! — вмешался в их оживлённую беседу пришедший в себя ювелир. — Могу ли я считать сделку совершённой?

— Бездна! — выругался Шейрон. — Считай, что хочешь, только смотри, чтобы я меч обратно не забрал!

— Тут уж не извольте пугать: Fatime fair`em — faari*!

* Слово рыцаря — честь (ST).

Глава 14. Выученный урок

Молот ударил о наковальню. Тяжёлый бронированный кулак конного рыцарства вонзился в спину тёмного войска, раздробив его силы. Долгожданная помощь ободрила сердца защитников города, и они отхлынули от стен ратуши, тесня и сминая врага. Зажатые с двух сторон демоны продолжали отбиваться с прежним безмолвным ожесточением, но неотвратимо погибали.

Однако в какой-то миг всё изменилось. Порождения Бездны прекратили попытки разорвать сжимающееся кольцо, а вместо этого сами, повинуясь чьей-то могущественной воле, льдисто-каменной стеной сгрудились вокруг троих оставшихся в живых жрецов.

Эта перемена не укрылась от внимания защитников, в середину круга полетели стрелы, но их на лету перехватывали ловкие хэштари. А в это время черепоглавцы, распевая молитву, не прекращали собирать Ivey.

— Остановите их! — закричал, надрывая связки Бэрраар. Он понимал, что последует дальше, и первым обрушил на них мощь светлых чар. — Eyt! — На пути светового луча, тонкого и смертоносного, внезапно оказался хэштари. Заклятие пропороло ледяное тело твари, но растеряло силу. Время было упущено.

Багрово-красный Ivey взметнулся вверх, окрашиваясь чёрным, и пелена беспроглядного мрака затянула городскую площадь. И в этой тьме ещё отчётливей зазвучал лязг оружия, топот копыт и ног, и несмолкаемые крики. Seliri снова ринулись в бой, перемалывая ослеплённых защитников.

— Lime Illore! — вскричал один из блюстителей, сотворяя световую сферу. Из расступившейся темноты на него мгновенно вылетел гэртари, но жрец-воин сразил его ударом меча. — Ко мне скорее!

Вслед за первой зажглись и новые сферы, рассеивая мрак хотя бы в нескольких шагах. Блюстители, отбиваясь, вновь отступали к башне, увлекая за собою остальных. Один из них воскликнул с бесконечной тоскою:

— Ну где же Небесная Рать?! Неужто, Светоносный отвернулся от нас?! — И это мимолётное сомнение стоило ему жизни: свет сферы колыхнулся и погас, а вновь воцарившуюся на этом месте тьму разорвал вопль боли и ужаса.

Бэрраар сомнений не испытывал. Им правила злость, невероятная ненависть к собственному бессилию. Чувство недостойное жреца Светлого Бога. Не себя должен был он ненавидеть, а лишь их — врагов Светоносного. Да и что такое бессилие человека, если он может попросить заступничества Бога? Кто-кто, а блюститель Небесной Справедливости достоин принять высшую награду за безупречное служение — взять в руку оружие Каинен.

— Jita Limerto-Ramet en Kainen! — воскликнул Бэрраар, воздевая открытую ладонь к невидимому из-за мрака солнцу. Эти слова не были ни заклятием, ни молитвой, но прямым обращением к Tere. И Светлый Бог откликнулся на этот призыв. Солнечное пламя взорвалось в ладони жреца-воина, обратившись самым причудливым клинком, что когда-либо видел мир. Тонкая его рукоять, словно заключалась в солнечный круг из десяти лучей, один из которых, более длинный, и служил лезвием. Переливающийся и сияющий он не мог быть выкован человеком, из божественной силы, что зовётся Тинтэрэ, отлили его.

Нестерпимо яркий свет Меча-Сполоха в мгновение ока развеял заколдованный мрак, а один взмах уничтожил троих гэртари, что попытались напасть на блюстителя. Бэрраар устремился вперёд, чувствуя небывалый восторг, от силы, которую оказался достоин принять. Seliri разлетались пылью от одного лишь прикосновения, неспособные более причинить ему вреда. Но надо было торопиться: божественная милость краткосрочна.

— Yakher! Maleh Janos! Keynis Diale! — жрецы-черепоглавцы обрушили на него строенную мощь тёмных заклятий, но сияющий клинок рассёк потоки тёмного Ivey прежде, чем они обернулись болью, разрушением и смертью.

Блюститель быстрым ударом обезглавил одного, второго — рассёк наискось, однако третьего настиг не клинок из Тинтэрэ, а тяжёлая латная рукавица. Жрец упал с разбитым в кровавую кашу лицом, тяжёлый сапог тут же опустился на обезображенную клеймом грудь.

— Заставь! Их! Убраться! — отрывисто прокричал Бэрраар, ему всё труднее становилось сдерживать силу меча, жаждущего битвы, но он понимал, что Seliri не сдадутся, пока не утонут в крови.

Жрец молчал, надсадно дыша. На расстоянии ладони от его лица маячила обжигающе яркая гибель. Весь свободолюбивый дух альхарского изгнанника противился поражению и плену, но страх перед безоговорочным уничтожением и тела, и самой души, оказался сильнее.

— Seliri! Saeraoris Asoli ide Cidi! Eadorus deiet Oteir! — Прохрипел он, и весь сражающийся город услышал эти тихие слова. Тёмные Сердца начали покидать оболочки, вновь отправляясь в Бездну на встречу с Хозяином. Крошился лёд, безвольно оседал камень. С каждым мгновением демонов становилось всё меньше. Тяжёлая кровопролитная битва закончилась.

Меч-Сполох исчез из руки Бэрраара, но блюститель более не нуждался в нём, теперь у него была и победа, и пленник, который, он уж постарается, даст все нужные ответы.

Однако кое-чего жрец-воин не учёл: не только Seliri касались эти слова. Когда последняя тварь оставила оболочку, пришёл черёд служителя Раукар. Альхарский изгнанник улыбнулся разбитыми губами, и… тёмный Ivey безудержно хлынул из клейм-фаанэ, образующих слово «Свобода» на его груди. Блюстителя отбросило в сторону, а когда он, выругавшись, поднялся, то душа врага уже покидала Мирьех, её, освободившуюся от оков плоти, влёк негасимым маяком Костёр, что открывает двери Бездны.

***

— Ему стало лучше? Мэйнир, скажите, он будет жить?!

— Амони, мальчик мой, я ничего не могу обещать. Увы, но целительные чары мне незнакомы, а жрецы и так делают всё, что в их силах.

— Всё?! Я хотел говорить с ортумом, но он отмахнулся от меня, мол, на всё воля Каинен!

Глухие голоса с трудом пробиваются через окутавшую сознание чёрную пелену, а долетев, разбиваются, как волны о прибрежные скалы.

Где я? Кто вокруг? О чём они говорят? Почему… почему так больно?!

— Мэйнир! Он пошевелился, мэйнир! Элизий, ты слышишь меня?!

— Не трясите его!

— Но он двинулся! Я видел!

— Это всего лишь судорога, Ваша Светлость. Оставьте, сейчас мы ему ничем не поможем, а вот навредить вполне способны.

— И что прикажете уповать на молитвы?!

— Да, именно так, порой нет ничего действенней. Ваша Светлость… Амони, пойдёмте, нам пора.

— Нет, мэйнир, ступайте. Я вас догоню, мне нужно попрощаться с ним!

— Хорошо, только не задерживайтесь сильно.

Шаги… тихие, ровные. Они удаляются, и вскоре совсем тонут в звенящей тишине. Кап! Что-то упало на руку. Слезинка? Больно! Каждое даже мимолётное прикосновение отзывается болью в израненном теле. Глаза широко открыты, но не видят. Откуда эта тьма?

— Элизий, я верю… нет, знаю, ты слышишь меня! Это я — Амони, твой брат меча, ты поправишься, обещаю! Я каждый день молюсь за тебя Светоносному и Молчаливой Деве. Элизий, я хочу, чтобы ты простил меня! Ведь ты принял эту муку, спасая мне жизнь, поверь, я никогда этого не забуду!

О чём ещё тебе рассказать? Твой отец, фаир Кервит, он жив, но очень беспокоится за тебя, не спит по ночам и каждый день навещает. Твои сёстры и матушка тоже приходят проведать тебя, они плачут и молятся. А в Аэдвиле объявлен траур…

Эх, я бы посидел ещё, но нам с мэйниром нужно возвращаться в Барсоград. Джайхэт Вейн обещал скоро прилететь на своём драконе. Представляешь! Дракон! Я помню, что ты всегда мечтал увидеть одного из них, только настоящего, а не такого как на гербе у тонхэта Дорра. Zerch! Какой дракон?! Какой Дорр?! Что я несу?! Прости! Прости меня, Элизий, мне пора!

И опять один. Тьма. Кто-нибудь помогите! Ваша Светлость! Мэйнир Этельдор! Отец! Тонхэт Дорр! Кто-нибудь! Дайте мне руку! Уведите отсюда! Пожалуйста! Молю! О Каинен, яви свой свет, прошу тебя, спаси меня или дай забвение!

У дверей в комнату Этельдора наследнику встретился Гельри Арнитен. Бледный, как молодая луна оруженосец нетвёрдо стоял, опираясь на костыль. Во время мирьехской битвы он едва не лишился ноги, сражаясь с демоном, которого он позже описывал, как огромного шэтари, вооружённого ледяным клинком и каменной дубиной. Жрецам удалось не только спасти пареньку жизнь, но и вернуть едва не утраченную конечность, однако Гельри потерял много крови, а потому с трудом передвигался и совершенно не мог сидеть в седле.

— Как он, Ваша Светлость? — спросил Арнитен, глядя на Амони с плохо скрываемой тревогой.

— Не уверен, но мне кажется, ему стало чуть лучше. Насколько вообще может стать лучше человеку без глаз и кожи.

— Если бы я был там…

— Тогда бы я лишился обоих оруженосцев! — отрезал Амони, за дни, проведённые в Аэдвиле, Гельри успел порядком достать его вечными причитаниями. — Что мэйнир? У него всё готово?

— Почти, Ваша Светлость. Чародей нарисовал Круг Фаанэ, но, когда он начал окроплять в крови талисманы, мне стало дурно и я вышел, — поведал Арнитен, смутившись. После увечья он плохо выносил вид крови, в особенности собственной, которая требовалась Этельдору для создания колдовского следа.

— Я тебя понимаю, сам не рад этому савэн-элле. Однако мы и так сильно задержались, джайхэт будет в столице уже завтра, а на лошадях от Аэдвиля четыре дня пути.

— А мне-то и нельзя верхом, сами знаете, — голосом ещё более грустным напомнил Гельри, собственная непригодность ужасно раздражала его, но он не мог с этим ничего поделать.

Амони пришлось не легче, да пусть ему и посчастливилось пережить битву и даже остаться невредимым, но в сражении за Мирьех он видел такое, что любого другого мальчишку на его месте свело бы с ума. Он заставлял себя держаться, постоянно напоминая себе о долге перед империей, ведь он наследник северных земель, рыцарь, а не просто мальчуган четырнадцати лет, он барс из рода де Пьюсов, и его не сломить! По крайней мере, в это ему самому хотелось верить…

После того как остатки войска Seliri были уничтожены, выжившие энхэты собрались в городской ратуше на совет. Амони тогда не было среди них, он не смел ни на шаг отойти от умирающего Элизия. Наследник молился всю ночь, пока взявший на себя руководство Вильмар Фисс вместе с остальными саррош решал, что же делать дальше.

К утру мёртвые были похоронены, а раненые получили жреческую помощь и надлежащий уход. Фисс, Дорэан, Арнитен, Дорр и Саркрист намеревались вернуться в свои земли вместе со всеми вассалами. В Мирьехе решено было оставить отряд из рыцарей ксэхэта Эфмэ и геанских латников, потерявших в битве своего сюзерена Фаренна Динайрэ.

Обо всём этом рассказал наследнику Этельдор. Чародей сам был не в лучшем состоянии после битвы, во многом из-за того, что чары светлых жрецов помогали ему хуже, чем всем остальным.Норинец поведал Амони также и о решении тонхэта Кервита забрать Элизия с собой в Аэдвиль. Этельдор запомнил и озвучил наполненные горечью слова Пепельного Лиса:

«Если моему сыну и суждено умереть, то пусть он примет смерть в родном доме, а не в этом мерзком городишке, где стоны раненных нарушат торжественную скорбь его последних мгновений».

Услышав об этом, Амони тотчас же решил отправляться в Аэдвиль вместе с фаиром Кервитом, дабы иметь возможность проводить несчастного оруженосца в Небесный Чертог. Конечно, он надеялся, что Элизий выживет, но хватало одного взгляда на чёрные провалы глаз и выгоревшую кожу, иссечённую едва затянувшимися шрамами, чтобы понять — всякие надежды бессмысленны.

В Аэдвиле им занялись лучшие жрецы и лекари, но казалось, что попытки изменить положение делают только хуже.

— Гельри, Амони! Я закончил, заходите, — послышался голос Этельдора. Здоровяк Арнитен побледнел ещё сильнее, но всё же вспомнив о своих обязанностях, открыл для наследника дверь.

Зайдя внутрь, Амони сразу же заметил начерченный на полу круг, состоящий из вязи причудливых фаанэ. Посередь его стоял чародей, держа в левой руке посох, а в правой — чашу. В сосуде лежали два окровавленных круглых талисмана, с искусно вырезанной надписью на Языке Богов: «Dimoa va-eled» — ступай следом.

— Осторожнее не наступите! Смотрите под ноги, Ваша Светлость. Вот так, отлично! Становитесь в Круг, — распорядился Этельдор, де Пьюс без промедления выполнил требуемое, но Гельри неуверенно замешкался, тогда Амони помог оруженосцу пройти, подставив тому плечо.

— Спасибо, Ваша Светлость! — горячо поблагодарил тот сюзерена, с видом одновременно признательным и смущённым.

— Полно, — отмахнулся Амони и обратился к чародею. — Мэйнир, всё готово?

— Да, возьмите талисманы.

«Эх, мэйнир, совсем вы Гельри не жалеете!», — с укором подумал Амони, забирая оба окровавленных кружочка.

— Досчитав до десяти, я исчезну. След будет держаться не больше нескольких мгновений, так что не мешкайте. Поняли?

— Да, мэйнир! — ответили они хором, и чародей немедля начал отсчёт.

— Nex. Loxe. Xa… — чеканно произносил норинец, поднимая и опуская посох, с каждым ударом древка об пол отсчитывая новое мгновение. Фаанэ, казалось, пришли в движение, а может быть, это только потоки Ivey, переливаясь, создавали такое впечатление. — Tide. Zayde. Asde. Kou. Dau. Sol. Neme!

Круг вспыхнул, поглотив чародея. Прошёл лишь миг, а Этельдор исчез, будто его и вовсе не бывало. Горящие синим пламенем знаки погасли, и о недавнем присутствии здесь чародея напоминала теперь только лёгкая светящаяся дымка, окрашенная в сизый цвет. Верно, то и был пресловутый след.

— Давай, Гельри! За мной! — поторопил Амони оруженосца, направляясь к середине круга, тот ковылял следом, более не держась за плечо наследника, а обеими руками сжимая костыль.

Они остановились, не зная, чего ожидать дальше. Сизый туман окутывал, но не давал представления, как им пройти следом за Этельдором. А время уходило!

«Что же делать? Может, мэйнир ошибся?» — подумал наследник, но не успели его тревоги обрести плоть, как в голове прозвучал голос чародея, отчётливо произнёсший: «Demoa va-eled!»

Повинуясь, Амони сделал шаг и… провалился! Пол исчез у него из-под ног, вокруг оставался лишь туман. Юношу захлестнуло чувство восторга, он наслаждался парением и лёгкостью, что оно давало. Это напомнило Амони, как он порой летал во снах. Наследник так увлёкся этим непривычным для себя состоянием, что забыл о Гельри, который не ясно прыгнул ли следом, остался ли?

Савэн-элле завершился с той же внезапностью, как и начался. Амони понял это не сразу, только через несколько мгновений осознав, что больше не летит в бесконечности, а стоит на твёрдом каменном полу в покоях Этельдора.Гельри также был рядом и, судя по выражению его лица, перемещение ошарашило его намного больше, чем де Пьюса.

— Добро пожаловать домой, Ваша Светлость! — довольно улыбаясь, проговорил чародей, выглядывая откуда-то из-за книжных полок. — Как ощущения?

— Это было нечто, мэйнир! Почему мы раньше не пользовались этим способом?!

— Хм… не было повода, да и не особо надёжное это средство, честно сказать. Одно дело, когда имеешь подготовленную точку переноса… — Этельдор указал на Знаковый Круг, который в отличие от своего аэдвильского собрата был не нарисован, а выбит в каменном полу. —…и совсем другое, когда пытаешься совершить савэн-элле, не зная конечной цели.

— Мэйнир, вы зануда, — вынес приговор Амони, и неожиданно для себя рассмеялся. — Поверить не могу, мы вернулись! Вернулись и победили, мы дома! Всё закончено!

— Не хотелось бы вас разочаровывать, Ваша Светлость, однако… Seliri никогда не появляются просто так, и никогда не уходят быстро, — слова чародея грозовой тучей повисли в наступившей тишине, мрачной своей правдивостью убивая зародившееся веселье.

***

Перепуганные селяне тесно сгрудились возле развалин деревенского храма. Матери прижимали к груди кричащих младенцев, дети постарше жались к пёстрым подолам, мужчины, стискивая в бессильном гневе мозолистые кулаки, старались прикрыть собою жён и дочерей. Никто не сопротивлялся жестокому, но заслуженному возмездию.

Послушники Ордена Рассвета, тихо распевая Песнь Правосудия, собирали Ivey: отступившие от воли Каинен не заслуживали жизни в их глазах. Пусть это были лишь жалкие селяне, но они позволили разрушить храм и прислуживали жрецам Раукар. Этого достаточно для справедливой казни.

Иначе считал владелец этой земли, ксэхэт Эфмэ. Он, с тревогой глядя на приготовления палачей, пытался увещевать Бэрраара:

— Но мы ведь победили, блюститель! Разве нет? Уничтожили Seliri! Зачем проливать кровь своих людей?

— Отступники не могут быть своими, — остался непреклонен спаситель Мирьеха.

— Я и так понёс большой урон! — В голосе ксэхэта звучала смесь раздражения и мольбы. Гордый энхэт не только бороду потерял в огне Мирьеха, но и лишился чести, вынужденный упрашивать Орден пощадить простолюдинов. — Три деревни они уничтожили! Три! А теперь вы и здесь хотите истребить всё живое?! Разве Светоносный не милостив к смиренным?!

— Милость не касается изменников.

— В чём же измена?! Они сдались, потому что они не воины. Жреца убили Seliri, а рыцарь сбежал. Это он трус и предатель Светлого Бога, а вы возлагаете его вину на них!

Бэрраар нахмурился. Он не привык расплачиваться большой кровью, и сейчас отдал этот приказ, потому что должен был наказать отступников, есть на них вина или нет. Не тащить же толпу селян в Барсоград, чтобы жрецы провели Jay Anim — ритуал, изобличающий и карающий грех. Если у преступления есть виновник, то, быть может, стоит обойтись и без больших жертв?

— Стой! — Прокричал он послушникам, уже зарядившим арбалеты, и ждавшим только приказа, чтобы пустить болты. — Правда ваша, ксэхэт. Светлый Бог не велит землепашцу брать оружие в руки, их дело — труд. Найдите этого рыцаря и выдайте Ордену, он будет казнён в назидание прочим. Этих же людей я освобождаю от казни, однако же, пусть они за свой счёт восстановят храм и платят податей впредь вдвое больше обычного.

— Я знал, что Светлый Бог милосерден. Litu Kainen`eme! — проговорил ксэхэт Куорос Эфмэ, не скрывая бегущих по щекам слёз.

***

— Ваша Светлость, не отвлекайтесь! — строго выговорил Этельдор, обращаясь к де Пьюсу, то и дело метавшему в окно отрешённо-мечтательные взгляды. — Смею уверить, что прилёт джайхэта вы не сможете проглядеть, даже если того пожелаете, так что отвлекитесь от созерцания небес и сосредоточьтесь на заботах архэтства.

— Хорошо, мэйнир, — послушно кивнул Амони, и без особого желания полюбопытствовал. — Что у нас дальше?

— Хм… Геан. Как вы помните, после смерти шехэта Фаренна род Динайрэ, один из самых древних и уважаемых в Амонии, прервался. Хотя винить в этом следует, конечно, в первую очередь самого шехэта, который, будучи совершенно здоровым мужчиной, по каким-то недоступным для моего понимания причинам не захотел обзавестись семьёй, а значит и наследниками. Ну да ладно, не будем копаться в причинах, а перейдём-ка лучше к последствиям. Итак, Амони, должен заметить, что Фаренн не единственный погибший геанец, кроме него в огне Мирьеха сложили головы ещё с полдюжины рыцарей, а также многие ратники, однако именно его смерть стала для нас самой большой бедой. И прежде чем излагать свои соображения, мне хотелось бы узнать, не видите ли вы сами кого-нибудь в роли нового сюзерена?

— А знаете, Мэйнир, я тут вот о Кельгене подумал…

— Это ведь вассал Дорра! Тем более, фаир Рихан мёртв, — удивился чародей.

— Да, я знаю, но… в общем, я обещал фаиру Кельгену титул, но он погиб и… я решил, что… дело в том, что у него есть сын, тоже рыцарь, фаир Аксэон. Я подумал, что мы можем дать этот титул ему… — к концу своей речи, Амони окончательно растерял остатки уверенности и пристыжено замолчал, чувствуя себя полным глупцом.

— Ваша Светлость, это несерьёзно, — укоряюще протянул Этельдор. — Я не говорю о том, что жертва фаира Рихана была напрасной, нет, мы все помним о его подвиге и естественно воздадим его сыну должные почести, возможно даже вплоть до увеличения ленных земель. Однако же я не считаю состоятельным лишь из-за данного уже погибшему человеку обещания…

— Я понял, мэйнир, можете не продолжать! — поспешно проговорил наследник, и спросил у норинца, желая увести разговор в иную сторону. — Скажите лучше, а что вы думаете об Кервите Дорэане?

— Пепельный Лис? Он показал себя нашим преданным другом, более того победу в мирьехской битве приписывают именно ему, из-за возглавленного им рыцарского удара, который изменил ход сражения в нашу пользу. Но при всём этом я также не считаю его личность подходящей, — немного подумав, сообщил чародей.

— Это ещё почему?! — весьма удивился Амони, надеявшийся, что хоть эта идея будет принята.

— Мне кажется, что причины очевидны, но если вы так не считаете, то…

— Вы не хотите его усиления? — догадался Амони. — Но ведь он друг нам! Разве плохо, если верный вассал будет не только тонхэтом, но и шехэтом.

— В том-то и беда, что, получив этот титул, он вряд ли сможет рассчитывать на верность своих новых рыцарей. Дававшие клятву орлу не станут служить лису. И даже если Дорэану удастся навести порядок в Геане, ему придётся забросить управление Аэдвилем, что в наше тяжёлое время совсем уж не позволительно! Так же, Ваша Светлость, я не советую забывать и о том, что его сын тяжело ранен, и это ещё одна причина по которой Кервит Дорэан не годится на роль геанского сюзерена. Тем более… сейчас он предан нам, но подумайте о будущем, Ваша Светлость. Пройдут годы, сменятся поколения, и вражда вновь проляжет меж де Пьюсами и Дорэанами, что тогда? Владетель Аэдвиля и Геана — слишком опасный противник для архэтства.

— Мне бы не хотелось думать о таком, но боюсь, мэйнир, вы правы. Что же тогда? Это не должен быть ни крупный энхэт, ни его вассал. Так что же, нужно искать нового шэхэта среди геанских рыцарей?

— Великолепная догадка, Ваша Светлость! — улыбнулся чародей. — Однако я не стану более мучать вас, а потому расскажу свои соображения. Ответьте лишь ещё на один вопрос: как получить титул, не наследуя его?

— Ценой подвига, — без раздумий ответил Амони, и перед ним опять промелькнуло искромсанное ледяными клинками тело Рихана Кельгена.

— Именно. Ценится лишь кровь, либо та, что текла в жилах предков, либо та, которую ты пролил сам. Нам повезло, что среди геанского рыцарства отыскался человек, объединяющий и ту, и другую. Всё дело в том, что у Фаренна была младшая сестра, с рождением которой на свет связана весьма трагическая история. Её мать скончалась при родах, несмотря на оказанную жреческую помощь, отец же, старый шехэт Глевенн, ненадолго пережил супругу, и спустя менее чем два месяца покинул этот свет, убитый горем. Геан остался на попечении тогда уже совершеннолетнего Фаренна, который, к слову сказать, правил твёрдо и не давал повода усомниться в своей верности. Однако его нежелание заводить семью давало много поводов для слухов о женоненавистничестве шехэта. К сестре своей, лаир Таннэ, он и впрямь относился не лучшим образом, видимо так и не простив ей смерти родителей. Когда та расцвела, быстро поспешил удалить её из замка, выдав замуж за одного из своих ленных рыцарей, фаира Винтера Комина. Было это четыре года назад, за это время у четы Коминов уже родилось двое сыновей, пусть и не носящих родовой фамилии, но являющихся Динайрэ по крови. Есть лишь одна загвоздка, сама лаир Таннэ, выйдя замуж, лишилась права наследовать своему брату, ради чего, по всей видимости, и был заключён этот брак. Однако… её муж храбро сражался в Мирьехе, убил двух шэтари, трёх малтари и то ли пять, то ли шесть гэртари. Герой! А ещё спас от смерти тонхэта Дорра. Не думаю, что кто-то дерзнёт оспорить, столь безупречную доблесть, и если вы прикажете, то новым шехэтом Динайрэ станет фаир Винтер, уступив ленные права на земли Коминов младшему брату, таким образом, династия геанских шехэтов не прервётся, что естественно удовлетворит весьма взыскательную тамошнюю знать.

— Ох, мэйнир, как же всё это запутанно… — Амони не договорил, что-то за окном привлекло его внимание. Вдалеке вспыхнула красная точка, потом ещё раз и ещё, и наконец загорелась ровным светом одинокой свечи. — Мэйнир, сигнальный огонь! Джайхэт на подлёте! Скорее идёмте во двор, нужно встретить его!

— Не спешите, торопливость нередко приводит к печальным последствиям. Подайте мне посох, не сочтите за труд, Ваша Светлость, — поднимаясь с уютного мягкого кресла, попросил Этельдор. Чародей разгладил тёмно-синий нойэш, украшенный россыпью белых шестиконечных звёзд — символом Норина.

Амони протянул наставнику его новый посох, мало чем отличающийся от того, что был потерян чародеем в Мирьехской битве. Древко его, правда, было сделано не из благородного вальда, а из куда более прозаичного ясеня, и загадочно синел новый сапфир.

— Вот так, замечательно! — регент придирчиво поглядел в зеркало и остался доволен отражением. — Хм… Ваша Светлость, наряд бы вам не мешало сменить на более подобающий случаю.

— Вы, что, мэйнир, решили, что я не уважаю джайхэта? — с обидой в голосе произнёс Юный Барс.

— Конечно, нет! Однако вы пребываете в столь мечтательном расположении духа, что могли бы просто забыть о некоторых вещах, и я посчитал своим долгом напомнить вам.

— Благодарю за предупредительность, мэйнир, но в следующий раз не утруждайте себя!

Этельдор кивнул, разрешая юноше идти, и тот непозволительно резво припустил вниз по ступенькам башни. Чародей проводил его задумчивым взглядом. Причин для волнения не было, Юный Барс удивительно легко перенёс все выпавшие на его долю испытания. Может его и снедали внутренние переживания, однако он находил в себе достаточно сил, чтобы скрывать их.

Этельдор подумал о джайхэте. Сколько лет он не видел Вейна? Десять или одиннадцать? Много времени прошло с тех пор, как он покинул Оссит, чтобы помочь Лоэмару. И хотя Этельдор не забывал старых знакомых, время от времени посылая им письма, те всё же перестали быть ему родными. Теперь его дом здесь — в Амонии, среди зверей и снегов. И пусть окружающие не особо привечают норинского пришельца, но он всё-таки стал одним из них.

Глава 15. Радость и разочарование

Высший Совет империи Алого Солнца собрался в полном составе. В этот раз всё происходило согласно обычаям: стражи Белой Тысячи — у дверей, писарь и чтец — по углам, император — на троне, пятеро советников — на своих местах. Единственным отступлением от правил оказалось присутствие Эжена, который не будучи коронованным правителем, не мог принимать участия в Совете. Однако по прямому императорскому приглашению он занял место за длинным столом напротив Линна.

Правитель заговорил, торжественно и многословно, как и полагалось:

— Я Тордэан IV Лиминэсс — император Алого Солнца, князь Эзерхэта, государь Амонии, Шохея и Санреса, защитник Роиана и Миллена, обращаюсь ныне к Высшему Совету за помощью в исполнении государственных дел. — Отчеканив вступление, он продолжил уже тихим голосом: —Как вам известно, мэйниры, тёмные порождения врага нашего Раукар вторглись в пределы империи. Однако, ныне славные вести прибыли в столицу. Послания от регента Этельдора и джайхэта Вейна Бессмертного. Seliri повержены в битве у города Мирьех, а в норинских горах найден и потушен Костёр. Зачитай, — приказал император молодому чтецу.

Кудрявый юноша, наследник одного из эзерских энхэтов, приняв благоговейно свитки, начал чтение красивым и чистым голосом. Первым шло письмо Этельдора. Чудом выживший в мирьехской бойне, чародей описывал в подробностях всё, что творилось в тот чудовищный день: свой тактический замысел, настроение людей перед битвой, омерзительных тварей, с которыми им пришлось столкнуться, а также вмешательство Светоносного, определившее исход битвы. Писал о наградах и почестях, что от имени архэта раздал победителям. Перечислял имена тех рыцарей и жрецов, что пали во имя империи. Послание казалось долгим и тяжким, как и сама битва, но закончилось оно так же — победой.

Письмо Вейна было куда короче. Бессмертный писал, что лично отправился на поиски Костра, взяв самых доверенных чародеев. Впятером они нашли его в горах близ границы и, вступив в схватку с девятью альхарскими изгнанниками, жрецами Раукар, смогли в итоге потушить. Особо Вейн выделил двоих соратников: заклинателя Разума, Циро, который смог захватить в плен одного из альхарцев, и заклинателя Света, Лейхте — бывшего служителя Каинен, скрывавшегося в Норине от правосудия Храма и Ордена. Именно этот богоотступник своим заклятием погасил Костёр и, более того, спас жизнь самому джайхэту. За это Лейхте попросил Вейна добиться для него императорского прощения и права возвратиться в родной Северный Шохей.

Советники выслушали всё это бесстрастно и безмолвно, так как не имели права говорить без позволения хэттонира. Когда чтец закончил, Тордэан произнёс:

— Вы всё слышали. Враг был силён, но он проиграл. Каинен Светоносный вновь восторжествовал над Искусителем! Теперь же настало время делать выводы и принимать решения. Пусть говорит советник Линн.

Тонхэт Грикул с готовностью поднялся, поклонился императору, затем ещё раз — Совету. И заговорил:

— Это не просто благие вести, государь. Империя не только отбилась от угрозы, но и одержала первую значимую победу со времён Нашествия. Однако, — он замолчал, выразительно оглядывая собравшихся, — если враг смог пробраться на земли союзника, и нанести столь дерзкий удар, то нам следует ждать новых нападений. Тем радостней слышать, что норинцам удалось взять пленника. Взломав его разум, чародеи выяснят замыслы служителей Раукар, узнают, где они скрываются. И тогда мы сможем ударить первыми.

— Священный Поход? — задумчиво спросил император, припоминая, что триста лет назад именно объединённые силы молодой империи смогли сокрушить одного из Сынов Раукар в его логове на землях нынешнего Южного Шохея. Быть может, упреждающим ударом можно было бы спасти и Мершвельд? Но в тот год Алое Солнце едва не погасло под напором полчищ мертвецов Альзара, империи было не до помощи своенравному соседу. Тогда мало кто мог смотреть на происходящее трезво, когда основной задачей для тысяч людей стало выживание. Но теперь, четыре десятилетия спустя стало ясно: два тёмных Бога решили поделить Джаарес меж собой. Файрэ и Раукар. Жадность и Тьма. Нежить и Seliri. Действовали они одинаково, вот только империя одолела своего противника, а Мершвельд перестал существовать. Тварей Бездны не пустили дальше красные драконы, не пришедшие на помощь гибнущей державе, но сохранившее сами её земли. Позже империя и Миллен заключили с драконами договор, взяв в свидетели Норин.

— Именно, государь. Наших сил достаточно, чтобы найти и уничтожить врага в любой точке Джаареса. В Мирьехе мы убедительно доказали Раукар бесполезность вторжений, но что если следующей жертвой будем не мы? Что если Тёмный Бог другой стране уготовил участь второго Мершвельда? Норин, Ольтрия, Миллен, Альхар? На кого нападут Seliri? Где откроют Костры? Мы не имеем права просто ждать этого, не можем позволить им окружить нас мершвельдами.

— Значит, нам в любом случае нужно ждать, чтобы иметь возможность действовать наверняка.

— Да, государь, ждать и готовится. Это всё, что я хотел сказать.

— Хорошо. Слушайте мой приказ: разослать архэтам Амонии, Санреса и Шохея повеление готовиться к Священному Походу. Это самый трудный из всех возможных путей, так что пусть лучше будут готовы к худшему. Отправить посланника Герэсиа Илле, Великому Князю Роиана, его войска тоже пригодятся нам. И конечно, написать Вейну. Впрочем, если он собрался в Амонию, то упомяните о нём в послании к Этельдору. Об Альхаре позже. И наконец, пусть драконоведы Тол-Юсэ отправятся в вулканические пустоши на переговоры с красными ящерами, хотя бы раз эти бездельники должны принести пользу. Теперь пусть говорит шетум Каинен.

Аврентий поднялся, огладил длиннополую шеэ. Заговорил, не скрывая гнева:

— Я согласен с доводами тонхэта. Мы и впрямь, как верные служители Каинен, в ответственности за уничтожение заразы, имя которой учение Раукар. Однако, государь, хуже врага может быть только изменник. Джайхэт Норина не просто покрывает отступника Лейхте, прикрываясь своими дикими законами, но и имеет наглость требовать для него прощения. Неужто в Норине мало заклинателей света? Нет, он взял с собой именно этого мальчишку-перебежчика! Я считаю, что это оскорбление для всех нас.

— Вы ослеплены злостью, шетум, и не видите главного, — строго заговорил император, — пусть на этом мальчике тяжкая вина, но он и впрямь искупил её. Погасить Костёр Раукар! Это сделает не всякий жрец, и вам это известно.

— Но, государь, он отступник!

— Я не спорю.Он хотел изучать чары для себя, а не во имя служения Светоносному. Свобода выбора — это опасное заблуждение. Однако норинский, как вы сказали, дикий закон избавил его от этих иллюзий. Своим поступком Лейхте доказал большую преданность Каинен, чем если бы остался обычным служителем.

— Великий Храм в любом случае не примет его, — отрезал Аврентий, глядя императору прямо в глаза.

— Я знаю. Но он и не просил об этом. У юноши знатная семья, я разрешу ему вернуться к ней. Что же до джайхэта Вейна, то я полагаю, что он и впрямь действовал с умыслом, но не мне сомневаться в мудрости человека, прожившего более трёхсот лет. Вам есть, что сказать ещё, шетум?

— Нет, благодарю, государь.

Аврентий понуро опустился на стул, следом по слову Тордэана поднялся лэйтир Ордена Рассвета. Иннэар казался похожим на одного из Небесных Ратников, какими их изображали в священных книгах: высокий и статный, со светлыми волосами и ярко-синими глазами. Более того, для своего чина он был и очень молод: ровесник императора.

— Мой государь, я бы хотел сказать о вэнире Бэррааре. Его храбрость во время битвы за Мирьех достойна всяческой награды. Не каждому из жрецов может явиться Меч-Сполох. Мне бы хотелось испросить для него высшей награды.

— Я распоряжусь. Он получит Знак Безупречности.

— Благодарю, государь. Орден Рассвета показал свою силу и преданность, вы можете рассчитывать на нас и впредь. Полагаю, что в случае Священного Похода на наши плечи ляжет ответственность за мир внутри империи. Уверяю, Орден готов, государь. Однако нам, боюсь, недостанет тех средств, что выделяет Тол-Кемира.

— Империя не может жалеть керов на свой верный щит. Шехэт Ирмонд, — Тордэан обратился к Кобу, чьё широкое лицо становилось всё более понурым с каждым произнесённым в этом зале словом, — я приказываю в полтора раза увеличить довольствие Ордена. Скажете ещё что-нибудь, лэйтир?

— Это всё, государь. Litu Kainen`eme!

— Litu Kainen`eme! Пусть говорит советник Коб.

Шехэт Ирмонд встал с неожиданной для его веса стремительностью, ему явно хотелось высказаться.

— Моя душа, государь, жаждет лишь одного — мира. Ибо война — это непомерные расходы, особенно та война, что не предполагает трофеев. У меня едва не поседели волосы, когда зачитывали письмо Этельдора. Какой урон! Какой чудовищный урон понесла бедная Амония! И я говорю не про одни разрушения. Сборы, размещение, снабжение войск, выплаты похоронных, награды победителям, перебои с торговлей, беженцы… И всё это бременем на казну! Нет, мэйниры, я даже представлять не хочу, что будет, если подобное повторится. Всё моё существо противится идее Священного Похода, но я готов поддержать его со всей самоотверженностью, на какую способен, если он позволит избежать подобных вторжений в дальнейшем. Тол-Кемира будет готова нести военные расходы, но я призываю… нет, умоляю! Государь и вы, советники, прошу, будьте благоразумны! Империи пришлось собирать себя по кусочкам после Альзара, и я не хочу, чтобы подобное повторилось. У меня всё, государь. — Он сел, вытирая шёлковым платочком выступившую испарину.

Император долго молчал, обдумывая эти простые, лишённые высоких смыслов слова. Коба не волновали игры Богов, не прельщала военная слава, повелитель монет не видел в них смысла. Тордэан не разделял этих взглядов, но в одном был согласен: мир — величайшая драгоценность для его страны.

— Благодарю, шехэт.Уверен, что беспокоиться не стоит. Нам не откажет священное чувство меры, при всём желании изгнать прислужников Раукар обратно в Бездну. Пусть говорит градоначальник Джарво.

Речь старого щёголя превзошла предыдущие краткостью:

— Дерзайте на любое начинание, государь, я сохраню ваш Эзер.

— Воистину, нет цены вашей верности, Ксит! — рассмеялся император, назвав энхэта по имени, что означало высшую степень одобрения. — Я услышал мнение Совета. Теперь же я прошу слова у нашего гостя, Лазурного Князя Миллена. Каков будет ваше мнение, энкеро?

В первое мгновение Эжен растерялся. Всё это время он внимательно слушал советников, обдумывал сказанное ими, сопоставлял с собственными взглядами, строил предположения о будущем, и как-то совершенно забыл, что приглашён не в качестве зрителя. Впрочем, он быстро собрался с мыслями: если уж назвали князем, нужно ответить соответствующе.

— От имени народа страны Небесного Дракона, я Эжен де Итель, Лазурный Князь Миллена, напоминаю о своей верности союзному долгу. В случае нового вторжения, войны или Священного Похода я обещаю лично привести десять тысяч воинов Бэльхаир — нового княжеского войска.

Главные слова прозвучали. Он долго обдумывал это решение. Раздирался между нежеланием начинать правление с войны и пониманием того, что это едва ли не лучший способ сплотить страну и проверить в деле новое войско. Кроме того, империя должна быть уверенна в обязательствах Миллена.

— У меня не было и тени сомнения, энкеро, — Тордэан позволил себе мимолётную дружескую улыбку. — В свою очередь и империя напоминает о своей верности союзу. И если Миллен подвергнется нападению, то воины Алого Солнца, не раздумывая встанут на его защиту. — Он на несколько мгновений замолчал, после чего вновь обратился к Совету. — Я благодарю вас за откровенность и мудрость. Однако, на сегодня Seliri — не единственная наша забота. Я говорю об Альхаре. Меня всё более беспокоят вести с юга, мало того, что Старая и Новая Ольтрия опять начали воевать, чем испортили нам всю торговлю, так и султан Азиз опять перекрыл границу. В письме Улладжар рассыпается в любезностях, а свой поступок объясняет обычной проверкой и необходимостью уничтожить запрещённый к ввозу товар. Но что там происходит на самом деле… О, эти энфиты себе на уме, конечно, могущественные маги! Но без торговли с нами их города давно пришли бы в упадок. Мне казалось, что при новом султане они наконец поняли пагубность обособления от мира, однако они снова берутся за старое. Теперь я не уверен даже, что смогу рассчитывать на их верность в случае войны. Опять же, эти жрецы Раукар тоже были альхарцами… Да, изгнанниками, слугами поверженного Хусаина, но всё равно — одна кровь. В конце концов, именно Азиз в своё время отпустил их, а не казнил. Значит, вина за Мирьех косвенно лежит и на нём. Мэйниры, мне бы не хотелось раздора ещё и с Альхаром, но союзнику необходимо напомнить о долге. Что предложите вы?

На этот раз он ни к кому не обращался напрямую, и Совет притих, размышляя, в воцарившейся тишине было слышно, как скрипит по бумаге палочка-чиэ в руках писаря.

— Эта задача не кажется мне сложной, государь, — как не странно первым взял слово Вьюрок. — Что бы о себе эти маги не думали, они всё-таки люди с вполне человеческими слабостями и желаниями, а значит, у каждого их поступка есть причина, и если они решатся на предательство, то лишь в том случае, когда оно будет полностью оправдано. Сейчас явно не это время. От династии Хусаинов энфитам досталось тяжёлое наследство, нынешний Альхар не выдержит ни войны, ни торгового противостояния с империей. Однако нужно убедиться, что он не попробует начать такое противостояние впредь. Было бы неплохо привлечь энфитов к союзу против Раукар в возможном Священном Походе. Однако маги Альхара очень себялюбивы, поэтому нужно заставить энфитов поверить, что они, помогая империи, в первую очередь делают лучше для самих себя. Например, известно, что магов более всего манят знания, и редкий альхарец устоит пред искушением познать тайны Бездны.

— Не слишком ли много чести этим безбожникам, энкеро? — напрямую спросил у де Ителя Аврентий. — Азиз должен быть благодарен империи, что мы простили ему деяния предшественника.

— Возражаю! — Поднялся со своего места Грикул Линн, и, внимательно глядя на Вьюрка, произнёс. — Между Эзером и Атор-Хотэ был подписан союзный договор, империя не может действовать в нарушение него. Если союзник показывает заблуждение, то… необходимо вразумить его. Мягко. Князь прав: стоит учитывать, с кем мы имеем дело.

Эжен слушал речь Линна, всё более убеждаясь, что страхи Миоры не были напрасными: этот человек обладал воистину поражающей способностью перестраивать всё вокруг на свой лад, так и сейчас, ухватившись за предложение де Ителя, он выдал на-гора готовое решение:

— Сухопутная торговля останавливается не в первый раз, мне уже случалось посылать людей из деффского Тол-Фатимэ в Хезеф. Однако теперь, я думаю, стоит отправить посольство к самому султану. Да, пусть он управляется с чарами разума, как мечник со своим клинком, но я могу поручиться, что пара сметливых посланников донесёт до Улладжара вашу волю, государь. Поверьте, если мы поступим таким образом, то султан убедится в нашем уважении. Хоть альхарцы надменны и хитры, но за века затворничества они успели изголодаться по признанию в чужих глазах. Каким бы искушённым магом не был Азиз, дайте ему почувствовать себя равным вам, и он сделает всё, что пожелаете.

— Но как вы собираетесь провернуть всё это? — спросил император, и в его словах звучало не недоверие, а скорее ожидание чуда. За годы, что тонхэт Грикул заседал в Совете, правитель убедился: для него нет нерешаемых задач. — Граница на замке. Ольтрийцы воюют друг с другом, и не пропустят вооружённый отряд. Отправлять же посланников без охраны — невероятная глупость.

— Нет нужды беспокоиться, государь. Мои люди выйдут из Деффа, но отправятся не через Хезеф или Новую Ольтрию, а через пустыню Фер-Арун, охрану же обеспечит мой доверенный наёмный отряд. Этот крюк поможет им выйти к северной границе Альхара, а там — рукой подать до столицы.

— Великолепно! Я и не сомневался, что вы найдёте решение. Нет ли у Совета возражений?

Советники промолчали. А де Итель подумал, по-прежнему не отводя взгляд от Линна: «Прости, родная, но я не самоубийца. Похоже, что у этого человека может быть только один достойный противник — старость».

***

— Как же тебя всё-таки зовут, красавица? — любовно проворковал Эжен, лицом зарываясь в каштановые волосы эзерской прелестницы.

— Господин, вы будете смеяться… — неуверенно ответила та.

— Ну, дорогая моя, это несерьёзно! Твоя работа — исполнять мои желания, а я желаю знать твоё имя.

— Родители нарекли меня Витенией, — наконец сообщила девушка.

— Витения… красиво, — протянул Вьюрок, и провёл языком по губам, будто пробуя имя на вкус. — Так ведь звали мать нашего любимого императора, если я не ошибаюсь?

— Да, господин. Это не слишком-то подходящее имя для моего ремесла…

— Тебя никто не заставлял идти трудиться в «Мечту», ты сама сделала свой выбор, и не говори мне, что тебе здесь не нравится!

— Не буду, господин… работать здесь лучше, чем быть какой-нибудь швеёй, кухаркой или прачкой. В щедрости моим гостям не откажешь, но далеко не все так нежны, как вы, господин, некоторые обращаются со мной… весьма грубым образом.

— Я вижу, — Эжен провёл пальцами по свежим синякам на запястье девушки, коснулся красных полос на её спине, оставшихся после ударов плетью. — Это ужасно, Витения, в моей стране за подобную дикость полагается казнь. Однако… ночь коротка, а мы многое должны ещё успеть…

Вьюрок с привычным сладким замиранием в груди хотел поцеловать любовницу, но его намерения оказались прерваны громким стуком в дверь и взволнованным голосом слуги:

— Энкеро! Что-то случилось! Император хочет видеть вас! Прямо сейчас! За вами уже пришли! Двое гвардейцев! Ждут в внизу! — Жан говорил отрывисто, сильно запыхавшись, должно быть, услышав императорский приказ, он молнией взвился по лестнице на третий ярус дома удовольствий

— Сейчас! — откликнулся Эжен, учтиво, но твёрдо отстраняя от себя Витению.

Вьюрок быстро накинул на голое тело абэйль, натянул штаны, в спешке подпоясался и кинулся к двери, на ходу застёгивая эшабэ. Его голова в эти мгновения напоминала встревоженный улей, в котором подобно диким осам роились тревожные мысли.

Быстро расправившись с дверным засовом, он нос к носу столкнулся с взмокшим и раскрасневшимся Жаном. Слуга, казалось, был напуган не меньше, а может и больше своего господина. Почтенного в нём, по крайней мере, осталось мало, даже усы нелепо топорщились вместо того, чтобы подчёркивать его мужественный подбородок.

— Энкеро…

— После! — отрезал де Итель, с недостойной чистокровного абэ поспешностью припуская вниз по обтянутым красной тканью ступенькам. Жан еле поспевал за ним. В приёмной зале их встретили двое суровых щитоносцев из Белой Тысячи, и перепуганный распорядитель, сжавшийся за стойкой.

— Владетель, император желает говорить с вами. Пожалуйста, следуйте за нами, — твёрдо проговорил один из рыцарей. Он был наголову выше напарника, и держал щит, украшенный искусным травлением в виде бегущего кабана.

Эжен оглянулся: лакей натужно пыхтел позади, седовласый распорядитель выглядывал из своего ненадёжного убежища. Вьюрку почему-то вспомнилась Витения, в спешке он с ней даже не попрощался, конечно, она всего лишь жрица вздохов, но…

— Владетель, пойдёмте с нами, — на этот раз обратился к нему второй гвардеец, чей герб пересекала летящая стрела.

«Хм… может я и зря всполошился?»

Эжен решил не искушать судьбу и, встряхнув рыжими волосами, покорно направился к дверям, попутно подмигнув облегчённо вздохнувшему распорядителю.

***

Император принял его не в тронном, как ожидалось, а в совещательном зале. Кроме монарха там находились лэйтир Иннэар и верховный жрец Аврентий, на поясе которого сверкали и переливались пять металлических солнц.

Когда Эжен тихой мышкой проскользнул в залу, Тордэан стоял у витражного окна и с задумчивым видом глядел на зелень дворцового сада. Его приближённые сидели на тех же местах, что обычно занимали во время заседаний Совета.

— Жерар де Онир мёртв, — вместо приветствия устало сообщил император, оборачиваясь к гостю.

Эжен несколько мгновений переваривал услышанное, перед глазами мелькали картины: сморщенное лицо старого князя, его нервно дёргающийся глаз и капелька слюны, стекающая из безвольно раскрытого рта… Высокий Дом, сложенный из рыжеватого кирпича, его надменные обитатели… плащ цвета полуденного неба и корона из драконьего клыка…

— Государь, — наконец выговорил он, и спросил: — какие ещё вести?

Император промолчал, за него ответил лэйтир Ордена Рассвета, приподнимаясь с резного деревянного седалища:

— Минуло уже полдекады, новости из Миллена, как вы знаете, доходят до Эзера с опозданием. Однако, основное нам известно. Давняя болезнь взяла над ним верх. Уже остывшее тело обнаружили под утро слуги. Естественно, столь важное событие не могло не вызвать бурных волнений: шестёрка постоянных заседателей Высокого Дома предприняла попытку захвата власти. Они намеревались посадить на трон внука покойного, Шарля, от которого Лазурный Князь отказался, считая юношу неполноценным умственно. Не слишком-то обдуманный шаг на мой взгляд. Это действие нельзя было расценить иначе, как предательство и неподчинение последней воле, а потому все участвовавшие в заговоре эниры и вайлэ были схвачены и помещены под стражу. Вы были объявлены новым Лазурным Князем, а управление столицей временно возглавил наэмир Драконьей Стражи Пьер де Блейн, который, как я слышал, ваш близкий друг.

Эжен молчал.

Годы, долгие годы, всё шло к этому. Великая цель и не было цены, которую он не согласился бы заплатить! А теперь? Он Князь?! Правитель страны Лазурного Дракона! А его враги теперь заточены в темницу, как он и мечтал. Неужто всё так просто?

— Государь, энхэты, — Вьюрок почтительно поклонился, сначала охваченному мрачными думами императору, затем Иннэару, чей алый плащ скрепляла литтиновая заколка в виде солнца, и наконец, безмолвствовавшему Аврентию. — Я знал, это должно было произойти, догадывался и о грядущем заговоре. Мои друзья в столице не подвели меня. Теперь же, после коронации, я смогу подтвердить обещания, данные мной на Совете, не как наследник, но как истинный Лазурный Князь.

— Мы понимаем, что теперь каждое мгновение — драгоценность. Однако, ещё остались вопросы, которые нельзя перекладывать на послов. Мы здесь затем, чтобы помочь вам решить их, энкеро, — в первый раз обратился к нему шетум Светоносного.

— Хорошо сказано! Но что же это за вопросы?

— Раукар вновь возвратился из Бездны, энкеро. Третий Исход начался. Империя показала, что способна защитить себя и готова ответить, но вот Миллен… Тонхэт Грикул упомянул на Совете падение Мершвельда, скажите, вам известно, что стало его причиной?

— Вас удивит, если я отвечу «Seliri»? — усмехнулся Вьюрок, он не любил обыкновение некоторых людей задавать наводящие вопросы.

— О, бросьте! Вы поняли, что я имел в виду, — не поддержал шутку Аврентий.

— Известны ли мне причины падения Мершвельда? Моя страна воевала с королевством Пепельной Пустоши на протяжении трёх столетий. За это время мы узнали друг о друге всё, что только можно узнать. В последней войне тэссбэйн погубили наших драконов, но мы, марбэйн, уничтожили их войско и правителя. От этого поражения Мершвельд уже не оправился, и когда пришли Seliri, то он не смог объединиться для отпора.

— Всё верно, — верховный жрец сплёл пальцы в замок, — однако вы упустили кое-что ещё, у них не было единства, потому что не было единого Бога: дворяне-меченосцы почитали Нарэ Неустрашимого, судьи и чиновники поклонялись Хэлке Лукавому, а в каждом из городов вовсе чтили своего Tere: в Фэре — Нэксана Мыслящего, в Гирьяне — Арога Сотворяющего, в Доррэхе — Триединого Бога-Дракона. А ещё был Джаралам, в котором приносили жертвы самому Раукар, с этого города и началось истребление Мершвельда.

— Пять Богов никогда не победят одного, ибо не смогут договориться, — подхватил мысль шетума Иннэар. — Если Миллен хочет выжить в грядущем противостоянии, то ему необходимо сплотиться вокруг единого Бога.

— Марбэйн не откажутся от Драконьего Пути, — твёрдо ответил Вьюрок, он предполагал, что этот разговор настанет, но не думал, что столь рано, ещё до коронации.

— А мы и не призываем к этому, — заговорил Тордэан, продолжая смотреть в окно, — моя прабабка, императрица Фиеза, разрешила двоебожие Роиану, а я расширил права ведунов-обберитов за вклад в победу над Альзаром. Каинен милостив, он не преследует культы, что не враждебны ему. Однако, энкеро, ты сам позволил жрецам Светоносного проповедовать своё учение в Миллене, а это значит, вновь приобщённым нужна возможность объединиться под знаменем Светлого Бога.

— Вы хотите создать в Миллене Луч Ордена Рассвета?

— Нет, — снова взял слово Аврентий, — Орден Рассвета — это, в первую очередь, община заклинателей Света, в Миллене же мы хотели бы действовать с опорой на простой люд, на всех, кто захочет признать власть Бога. Это должен быть новый Орден, верховным жрецом которого мог бы стать я, а главой — вы сами, как Лазурный Князь. Вместе, поверьте, мы оказались бы способны защитить страну Лазурного Дракона от любой опасности извне.

«Конечно, потому что самый страшный враг уже внутри!» — раздражённо подумал Эжен. Если жрецы так давят на него уже сейчас, то что же будет дальше? Впрочем, Миллен знавал времена господства книжников и колдунов. Во времена правления династии де Нуаров огромную власть имело Братство Искр — общество заклинателей разума, иначе называемых кзари. Каждого энира опекал свой советник из Братства, а возглавлял их обычно сам князь-колдун де Нуар. Их власть поддерживали и кэаси — мудрецы, толкующие драконью волю. Однако и тех, и других истребил первый же правитель новой династии, воспользовавшийся тем, что с гибелью драконов кэаси и кзари утратили влияние на знать.

Теперь обещанный Аврентием Орден метил на место нового Братства. Вьюрок не мог допустить ослабления власти князя, установленной с таким трудом. Но он не мог и отказать империи в праве защищать новых поклонников Каинен. Решение виделось только в одном: разрешить создание Ордена, попутно вернув из изгнания оставшихся в живых кзари. Пусть Орден Света и Братство Разума соперничают между собой, выслуживаясь перед княжеским престолом, Миллен лишь выиграет от их подковёрной борьбы, ведь и те, и другие будут пытаться доказать свою незаменимость.

— Безусловно, это благая цель. Уверен, среди милленского народа ваши чаяния найдут горячий отклик, шетум, мне лишь остаётся издать соответствующий указ. И, поверьте, я не заставлю себя ждать.

— Благодарю, Эжен, — первым обратился к нему император, облегчённо вздыхая. — Я счастлив, что ты верно понял наши намерения.

— И я благодарю вас за доверие, энкеро. Клянусь Светоносным: империя всегда защитит своего союзника! Новый Орден будет служить Миллену, с тем же тщанием, что мы — Алому Солнцу! — Поддержал правителя Иннэар, торжественно поклонившись.

Дольше всех молчал Аврентий, не ожидавший, что уговоры подействуют так быстро. Наконец заговорил и он:

— Kainen limeorus demeh deno!* — напутствовал Вьюрка верховный жрец, используя высокое наречие Serch Terea.

*Да осветит Каинен твой путь!(ST)

Настрой покидающего столицу де Ителя был мрачен. И хоть впереди его ждало осуществление заветной мечты, он всё равно кидал полные свербящей боли взгляды на постепенно удаляющуюся махину дворца. Его мучило не только принятое под давлением жрецов решение, но и тяготило расставание с сестрой, которая попрощалась с ним весьма холодно, видимо, так и не простив Вьюрку, что он ничем не смог помешать Линну.

«Подумать только, кому я в этой жизни нужен?! Никто не хочет любить меня бескорыстно: Витении нужны мои деньги, Тордэану — воины, а Миоре…».

Со вздохом Вьюрок откинулся на мягкое сиденье одноколки, решив впредь не забивать голову мыслями о сестре. Пытаясь отвлечься, он представил предстоящий путь, такой же ясный, как и солнце, что украшало щиты сопровождающих его конных гвардейцев. Почётную стражу навязал ему Тордэан, заявивший, дескать, не престало Лазурному Князю передвигаться по неспокойным имперским дорогам без надлежащей охраны.

Их Эзера выехали на рассвете, переправились паромом через окутанную утренним туманом реку Иреш. Далее их путь лежал в сторону Сердцеграда, столицы Шохея. Этот город называли ещё Asol en Jaares — Сердце Востока. Эжен бывал там лишь однажды, и эти дни навсегда остались в его памяти. Вот и сейчас, закрывая глаза, он видел точно наяву: бескрайняя гладь озера, окружавшего город, высокие стены, сложенные из глыб песчаника, устремлённые вверх мечи, что украшали крыши храмов, зеркальный блеск купола Тол-Кивэль — училища Изящных Искусств, улыбка девушки, скрасившей дни его пребывания в городе…

После Сердцеграда они отправятся на северо-восток к границе, где Вьюрку предстоит попрощаться с рыцарским конвоем и встретить новое сопровождение в лице людей владетеля Эн`Марни. С ними он дойдёт до столицы, где его торжественно облекут в регалии из драконовой кости.

Но перед этим у него оставалось ещё одно важное дело.

Интерлюдия III. Решающие судьбу

В главном зале замка Кальмэйн за круглым столом собрались пятеро влиятельнейших энхэтов архэтства Амония. Их свела вместе просьба императора, доверившегося опыту и знаниям представителей древних родов. Государь желал наградить юного де Пьюса за победу в мирьехской битве, дав тому право раньше положенного срока обрести титул архэта. Однако, Тордэана IV смущало противоречивое отношение гордых саррош к регенту юноши — чародею Этельдору.

— …а потому взываю к вашей мудрости и вашим дарованиям, хоть и знаю я, что норинец не люб вам. Император Алого Солнца, Тордэан IV Лиминэсс! — торжественно окончил чтение письма шехэт Вильмар Фисс, после чего замолчал, предоставляя гостям замка обдумать слова хэттонира.

— Я ожидал чего-то в этом роде, — первым разомкнул уста тонхэт Дорэан, сильно подурневший после трагедии, что свершилась с его сыном, но всё ещё преисполненный достоинства и благородства. — Мне кажется, юный Амони готов принять властное бремя. Он хорошо показал себя в Мирьехе и после. Мальчика отлично обучили.

— Согласен с Его Милостью, — трубно возвестил Оснет Арнитен, почёсывая грубой совсем не аристократической ладонью недавно выбритую щёку. — За наследника я бы волноваться не стал. Годом раньше иль годом позже — нет разницы. Он с честью займёт отцовское место, свершит все надлежащие ритуалы и… предоставит править людям, которые умеют это делать.

— Вы имеете в виду себя или же мэйнира Этельдора? — без обиняков спросил говорившего фаир Джайхар Дорр.

— Нас всех. И норинца, увы, мы исключать не можем.

— Почему же? — вкрадчиво полюбопытствовал хозяин замка. Шехэт Вильмар явно имел свой взгляд на положение дел, но стремился сначала выслушать мнение других.

— Его заслуги перед архэтством очевидны, энхэты. Тем более наследник доверяет ему безоговорочно, ценит, будто родного отца.

— Чародей полюбился и народу, — добавил фаир Кервит. — Я сам видел, с какой радостью приветствовала его аэдвильская чернь.

— Всё это — вовсе не повод оставлять выскочку у власти, — процедил Дорр. — Я предлагаю следующее решение: когда юный Амони примет титул, мы уговорим его выслать чародея обратно в Норин.

— Предварительно щедро наградив, — подхватил мысль тонхэта Фисс. — Никакого давления. Просто и вежливо намекнуть, что его роль сыграна, и пора возвращаться домой.

— Не согласен, Ваша Милость, — сказал на это владыка Аэдвиля, окинув грузного шехэта строгим льдисто-синим взглядом. — Этельдор ещё не исчерпал своей полезности. Он умён, талантлив и достаточно скромен в запросах. Я не считаю его угрозой нашей власти, более того, полагаю, что норинец мог бы способствовать её укреплению.

— Поясните, тонхэт.

— Как будет угодно, шехэт Арнитен. Итак, что есть любая власть? Это всесилие единиц ради блага тысяч. Мы с вами — древняя кровь, надежда и опора севера. Но следует признать, что наши знания не всеобъятны, а возможности не безграничны. Этельдор — не энхэт, но каждому из нас он мог бы преподать урок. Взять хотя бы шехэтство Геан. После смерти Фаренна мы все оказались в растерянности, а он предложил простое, но действенное решение. Без Этельдора шехэтство оказалось бы разорвано на куски, словно пирог. Вы же подтвердите мои слова, шехэт Винтер?

— Безусловно, тонхэт, — поспешно кивнул новоиспечённый сюзерен Геана. Этот человек, ранее носивший фамилию Комин, теперь представлял древний и благородный род Динайрэ.

Среди рыцарей родного шехэтства фаир Винтер славился своим воинским искусством и умением грамотно вести хозяйство. Но, несмотря на уважение, которым пользовался он среди соседей, в высших кругах шехэт чувствовал себя соринкой. А потому его внушительная фигура, словно бы сгибалась, придавленная тяжестью титулов. В невыразительных светло-зелёных глазах фаира Винтера отчётливо читались опаска и покорность.

— Он толков, тут не может быть и споров, но не слишком ли? — задумчиво протянул шехэт Вильмар, а потом решительно добавил, причмокнув пухлыми губами. — Если мы оставим его у власти, то архэтство лишь выиграет от этого. Но не мы. Его влияние на Юного Барса слишком, слишком велико. И если вы, тонхэт, намереваетесь вручить в его руки Амонию, то позаботьтесь о том, чтобы кроме норинца рядом архэтом находился и наш человек.

— Мой сын — его оруженосец, — бухнул Оснет Арнитен.

— Не смешите нас, право слово! — осклабился на это фаир Джайхар Дорр. — Чтобы сдержать влияние чародея нужен не мальчишка-приятель, а опытный придворный!

— Подтверждаю! — неожиданно для самого себя подал голос шехэт Винтер Динайрэ. — Свой человек при дворе, верный нашим чаяньям, а не своей логике — достойный соперник Этельдору. Такой человек не только сдержит влияние норинца, но и направит мысли юного Амони в русло согласия с традициями.

— Умно, — улыбнулся фаиру Винтеру тонхэт Дорэан. — Вопрос в лишь том, где найти такого человека?

Глава 16. Путь через пески

Дий разлил кьёр по чашкам, из которых тотчас же пошёл горячий пар. После чего обратился к сидящему напротив писарю со словами:

— Этот напиток — единственная стоящая вещь, которую обберитыдали нашему городу со времён признания вашей общины.

Помощник, молодой человек с вечно взлохмаченными рыжеватыми волосами, нелепо растопыренными ушами и по-звериному жёлтыми глазами, ответил с шутливым недовольством:

— Моя община, во всяком случае, приносит много больше пользы, нежели посол, который пьёт кьёр, вместо работы!

— Молодец, обберит! Хорошо сказал, думаю, за это нужно выпить, — Дий, подмигнув помощнику, с наслаждением отхлебнул дымящегося напитка. — Кстати говоря, за кьёр тебе отдельное спасибо. Эх, Кейнис, не умел бы ты так хорошо его заваривать, я давно бы тебя уже выгнал на все четыре стороны!

— И что потом? А, дай угадаю! Ты вылетел бы следом, провалив первое же задание без моих мудрых советов! — в тон ему ответил писарь, после чего и тот и другой рассмеялись, довольные остроумием друг друга.

— Теперь можно и о деле поговорить, — решил посол, когда его чашка опустела. — Тонхэт Линн шлёт приказ: через два дня мы отправляемся в Альхар.

— Опять в Хезеф? Улаживать таможенные споры? Так ведь граница сейчас перекрыта, — удивился Кейнис, устраиваясь на стуле поудобней, что в его случае значило закинуть босые ноги на стол, отбив у собеседника всякое желание к еде. Однако Дий за долгое время совместной работы успел свыкнуться с диковатыми обыкновениями обберита и не обратил на его действия ни малейшего внимания.

— Нет, здесь труднее: нас отправляют в Атор-Хотэ к самому султану. Линн пишет, что нам предоставят сто человек сопровождения, не императорскую гвардию, конечно, но весьма неплохих стрелков. Также мы должны будем доставить Улладжару подарок весьма немалой ценности. О том, что это, тонхэт Грикул умалчивает. Хм, и к чему таиться от нас?

— Видно, этот дар очень ценен и от желающих его заполучить нас даже сотня стрелков не спасёт.

— Пожалуй, ты прав, Кейнис. Что ещё… ах, да! Земли Новой Ольтрии сейчас закрыты для проезда из-за очередной местечковой войны, и нам придётся идти северным путём: по дуге через пустыню Фер-Арун. И при этом Линн велит поторопиться, вернутся в Дефф, по его словам, мы должны не позже, чем через месяц от текущего дня.

— Жестоко, — протянул Кейнис, после чего спросил. — А что альхарцы? Их уже известили?

— Да, но они ещё не ответили. Думаю, о месте и условиях встречи мы узнаем, когда остановимся в Каих-Лоаш. Кстати, пока не забыл, напоминаю, что мы отправляемся не абы к кому, а к султану энфитов, и потому вести себя ты должен прилично, а не так, как ты привык в своём лесу!

— Ой, да ладно тебе! Расслабься! Я же помню правила, не первый год уже, в конце концов, за тобой таскаюсь! Ты же знаешь, я умею походить на человека, когда мне надо, а сейчас… ну, я просто отдыхаю!

— Так, — одним словом оборвал его Дий, а затем попросил. — Принеси карту южных земель.

— Держи, — Кейнис быстро отыскав её в шкафу среди десятка других, вновь уселся на стул, но уже не в столь развязном виде.

— Хм, пустыня Фер-Арун, — он указал на длинное светлое пятно, отделяющее Санрес и Южный Шохей от ольтрийских степей. — А здесь вот Дэя — столица Старой Ольтрии и наша первая остановка. Так дальше, — палец посла с ухоженным ногтем, прополз по карте и замер в следующей точке, — Каих-Лоаш. Как ты помнишь, мы уже там были, шумный торговый город, один большой базар по сути. От него до северной альхарской границы рукой подать, а дальше уже прямая дорога на Атор-Хотэ. Думается, за декаду доберёмся, ещё прибавь полдекады на переговоры и время на обратную дорогу, получается, мы уложимся в требуемый месяц, если не возникнет каких-либо неожиданностей.

— Ну, мы справлялись и быстрее…

— Только не когда дело касалось альхарцев! Вспомни управителя в Хезефе, проклятый энфит промариновал нас два месяца, каждый раз откладывая решение вопроса, предварительно щедро угостив сладостями. А сейчас ведь дело поважнее, чем таможенный беспорядок, речь о войне, zerch, с Seliri!

— В таком случае нам придётся выявить всё своё очарование и заставить Азиза проявить быстроту мысли. Кстати, а правда, что он их умеет читать? — полюбопытствовал Кейнис, вспоминая один из весьма распространённых слухов, которые во множестве роились вокруг таинственной особы Азиза Улладжара.

— Не знаю, но полагаю, что нам в самом скором времени предстоит это выяснить, — с задумчивым видом протянул Дий. — Налей кьёра!

— А волшебное слово?

— Keynis*, налей, zerch, кьёра! — более резко повторил свою просьбу посол, писарь же обиженно надулся.

*Вспышка (ST)

— То, что «zerch» — это правда! Дурацкое у меня имя, а родители — остряки, — сказал он, и чуть погодя добавил. — Твой кьёр остыл, сразу надо было пить, а не языком чесать.

— А в Альхаре за неповиновение вышестоящему казнят, раздавливая слонами… — отвлечённо проговорил посол, и довольно улыбнулся, представив, как парочка серых великанов, покачивая бивнями, неспешно вдавливает Кейниса в грязь.

— А может, не поедем к этим жестоким дикарям?

— Тогда Линн сделает с нами такое, что ты будешь умолять слона наступить на тебя, — улыбка Дия стала ещё шире, а всплывшая в его воображении картина расправы ещё ужасней.

— Нет, такого счастья нам не надо! Пойду кьёр подогрею что ли…

— Кинь туда дольку лимона.

— А что Лысый скажет? — спросил писарь, имея в виду всё того же советника Линна.

Дий удивлённо моргнул, взглянув на помощника:

— В смысле?

— Ну, у него на гербе лимонное дерево. Как он отнесётся к тому, что какой-то пройдоха пьёт чай с гриданским лимончиком, а? — разъяснил Кейнис, но посол в ответ только хлопнул себя ладонью по лбу, да и замер так, опершись на локоть.

— Иногда я не понимаю, о чём ты вообще говоришь. Вы оббериты все такие или мне с тобой так повезло?

— Я единственный в своём роде, гордись тем, что имеешь такого друга как я!

— Так хватит! Что мы, право, как дети?! Вернёмся, пожалуй, к альхарскому вопросу. Хм, нужно бы набросать план разговора, к Улладжару ведь нельзя идти не подготовленным. Давай попробуем, я буду султан, а ты посланник. Что ты, как представитель империи, можешь мне сказать?

— А почему ты султан?

— Потому что себе я доверяю, а тебе нет! — отрезал Дий, и воскликнул возмущённый писарской наглостью. — И вообще, позволь напомнить, начальник здесь я! Или про слонов забыл?!

— Да брось! Что уже и пошутить нельзя?

— Ты делаешь это, во-первых, слишком часто, а во-вторых, бездарно, так что…

— Понял-понял, хватит! Я всё обдумал, сделал выводы, глубоко проникся и искренне раскаялся! Доволен? — обберит широко улыбнулся, обнажив парочку длинных звериных клыков.

— Ты меня убиваешь. Zerch! Ну почему моим помощником назначили тебя, а не Зикеля?! Тот, по крайней мере, делал бы всё, что нужно и не болтал при этом.

— Да, но с ним бы тебе было скучно!

— Тут ты прав, к сожалению. Может ты и дурак набитый, но очень уж забавный, —вынуждено признал посол.

— Спасибо. За это я не стану сегодня прятать в твою обувь скорпиона, — в ответ торжественно пообещал Кейнис, возложив руку на сердце.

В предрассветный час, когда Дефф плотно окутывал густой белесоватый туман и холодна была остывшая за ночь земля, к южным воротам города подъехала двуколка, запряжённая парой белоснежных лошадей, благородным видом своим обязанных внушать почтительное уважение к посланникам империи. Следом тащил гружённую вещами и припасами повозку мохнатый тяжеловоз бурой расцветки.

Возле ворот их уже ждали. Стрелки стояли, построившись пятью ровными рядами, каждый боец носил кожаную куртку с металлическими нашлёпками и высокий остроконечный шлем. У всех них были непроницаемые лица, кажущиеся одинаковыми в своей невозмутимой суровости.

Повинуясь уверенным действиям кучера, двуколка остановилась, и возница, соскочив с облучка, поспешил открыть дверь и спустить подножку. Первым наружу выбрался высокий и строгий Дий, как всегда одетый с изрядным вкусом и изяществом, его помощник, появившийся следом, явно предпочитал всему этому простоту и удобство.

— Ты это видишь?! — удивлённым полушёпотом спросил Кейнис у посла. — Когда Лысый писал о ста стрелках, я вовсе не думал, что ему хватит глупости нанять Верных Долгу! Это же лучший наёмный отряд в Шохее, а может даже и во всей империи! Он на них, небось, целое состояние угрохал…

— Тихо! Разберёмся на месте, идём, — недовольно перебил его Дий, намереваясь двинуться в сторону наёмников, однако навстречу уже направились трое, чья внешность разительно отличалась от остальных.

Когда между ними и посланниками оставалось не более двух шагов, те остановились, позволяя себя рассмотреть. Наэмир безошибочно угадывался в том, что стоял посередь. Это был невысокий жилистый мужчина с коротко остриженными тёмными волосами; его серые пустынные глаза казались воротами в Пепелище.

По правую руку от наэмира находился человек невероятно живописной наружности: он был светловолос и обладал увесистым брюшком, а с его полных губ не сходила маслянистая улыбка. Однако страннее всего в его облике смотрелся крепящийся к поясу узкий и длинный клинок из белого металла, в рукояти которого сверкал небольшой алмаз.

Левее же и чуть поодаль расположился истинный разбойник, правый глаз которого таился под повязкой столь же чёрной, как и его борода, а левый смотрел пристально и дерзко. У него не было ни меча, ни арбалета, но их отсутствие полностью искупалось наличием множества изогнутых метательных ножей, уютно расположившихся на перекинутой через грудь перевязи.

Несмотря на то, что облик ни одного из троих не внушал доверия, у посланников не было причин сомневаться в надёжности отряда. За годы своего существования Верные Долгу не только успели доказать правдивость своего названия, но и показать себя, как бойцов весьма искусных, а главное действующих быстро, точно и беспрекословно.

— Лунц, — коротко и чётко представился сероглазый, протягивая ладонь для рукопожатия сначала Дию, а затем и Кейнису.

— Фолькит — первый помощник и казначей, — заявил о себе бородач, возложив руки на торчащие рукояти кинжалов.

— Стеврос из Оссита — отрядный чародей и лекарь, — высказался последний из троицы и, перехватив взгляд обберита направленный на его меч, пояснил. — О, это моя, так сказать, волшебная палочка. Вещь куда более полезная в бою, нежели те нелепые посохи, коими традиционно пользуются мои собратья в Норине.

— Весьма рад знакомству со всеми вами, господа. Я Дий — посол Тол-Фатимэ в Деффе, это мой писарь Кейнис, ну а это верительная грамота с печатью лэйтира Линна, — проговорил он, протягивая Лунцу свиток с сургучной печатью, которую наёмник тут же разломил быстрым, почти неуловимым движением. Серые глаза забегали по строчкам, написанным легкоузнаваемым чуть скошенным почерком лэйтира.

Дочитав, Лунц удовлетворённо кивнул и, достав из поясной сумы ветхую книжку в потёртом переплёте из слоновьей кожи, вложил в неё расправленный свиток, после чего молча повернулся и пошёл к отряду.

— Что это значит? — спросил посол, удивлённо глядя ему вслед.

— Это значит, что отряд принят к вам на службу, — услужливо пояснил чародей, и добавил. — Вы уж не серчайте, наш наэмир не особо приветлив, зато в бою и в походе равных ему нет. А если у вас, господа, возникнут какие-либо вопросы или просто захочется поговорить по душам, вы всегда можете обращаться ко мне или к первому помощнику. Правда, ведь, Фолькит?

— А то! — подтвердил человек похожий на разбойника, обнажив в улыбке жёлтые зубы.

— Благодарю, вэттир Стеврос, обязательно воспользуюсь ещё вашим благодушием. А сейчас мы, пожалуй, вернёмся в двуколку.

— Это уж, как вам будет угодно, — не стал спорить норинец. — И скажите вознице, чтобы не трогался с места, пока не перестроится отряд.

Двигались так: впереди и на некотором отдалении ехал головной дозор, состоящий из пяти верховых, задачей которых являлось наблюдение за дорогой и предупреждение нежелательных встреч. За ними ровно вышагивала первая полусотня стрелков во главе с Фолькитом, нёсшим знамя отряда — белое полотнище, пересечённое кровавыми линиями стрел.

Чародей Стеврос верхом на пегой лошадке сопровождал двуколку, вместе с ещё двумя десятками бойцов, вытянувшимися в линии по обе стороны от неё. Наравне с идущей следом повозкой ещё пятеро стрелков вели навьюченных вещами верблюдов. Оставшееся двадцатка замыкала шествие. Сам наэмир то и дело проезжал от хвоста к основанию, проверяя всё ли в порядке.

Скучно тянулся путь сквозь пустыню. Пески, пески, пески… изредка попадались чахлые деревца или влекомые ветром колючки перекати-поля. Но внимательный взгляд Кейниса без труда различал средь унылой желтизны всяческие занятности. Ему доставляло удовольствие любоваться причудливыми горбами барханов, и наблюдать за летающими в поисках падали стервятниками. Иногда же взору выглядывающего из оконца писаря представали ещё более любопытные картины, вроде нагромождения из голых и обветренных пустынных скал. Их хаотичное на первый взгляд расположение, по мере приближения начинало казаться пугающе осмысленным, и слишком уж живое воображение Кейниса начинало усиленно искать разгадку:

«Не приложили ли к этому делу рук Боги или, возможно, древние Духи, правящие миром в Безгласные Века? А может быть всё то причуда могущественного мага, сошедшего с ума от одиночества? Или…»

Ещё более внимание посольского помощника привлекали то и дело попадающиеся на глаза растения и животные, к которым он, будучи потомственным ведуном-обберитом, испытывал особенную слабость. Дикие верблюды, гордо покачивающие отвислыми горбами, юркие напоминающие лисиц зверьки с огромными оттопыренными ушами, рогатоголовые змеи, оставляющие на песках причудливые следы. Растения в этих краях попадались реже, и в основном то были кактусы всех возможных видов: от вызывающих уважительный трепет колючих великанов до светло-зелёных малюток с распустившимися белоснежными цветками. Многообразие и причудливость жизни вызывали у Кейниса чувство искреннего восхищения, и он уже не в первый раз за время путешествия возносил молитву Алерии, Матери Жизни. Изредка ведун, используя чары, связывался с сознанием некоторых особенно приглянувшихся ему животных, и с начала путешествия успел полетать грифом в небе, гремучником проползти по песчаным дюнам, и даже, побывав в теле фенека, поучаствовать в охоте на мышку.

Попытки же завести разговор с Дием раз за разом оканчивались крахом, посол, явно прибывая в мрачном расположении духа, не желал поддерживать беседу. В итоге Кейнис махнул на это рукой и вновь возвратился к созерцанию окрестностей.

На исходе дня Лунц объявил привал. Наёмники споро приступили к выполнению привычной работы. Высланные вперёд разведчики быстро отыскали подходящее место для стоянки, им оказался небольшой оазис, скрытый в тени огромных листьев деревьев вагоба. Убедившись в отсутствии нежелательных соседей, Лунц отдал приказ разбить лагерь. И вот вскоре часовые были размещены, палатки разложены и задымилось в походном котле вкусно пахнущее варево.

Чем больше Кейнис наблюдал за Верными Долгу, тем более дивился, не столько слаженности и чёткости их действий, сколько безукоризненному поведению. Ни брани, ни драк, ни пьяных песен — можно подумать, что они не свора наёмников, а императорская гвардия!

Даже после утомительного марша, присев у костра и позволив себе чуть расслабиться, они всё равно находились в состоянии внутренней готовности мгновенно вскочить и дать отпор любому врагу. При этом никто не сидел без дела. Большинство, закончив с похлёбкой, тут же принялись осматривать и чистить оружие. Несколько человек, взяв топоры, свалили молодое деревце и, настругав из него ножей, устроили что-то вроде учебных поединков. Были и те, кто предпочитал деревянному оружию настоящее: именные керановые кинжалы, которыми владел каждый боец отряда. Но лишь только шестеро решили поупражняться в меткости броска под наблюдением Фолькита.

Кейниса весьма удивил и бесстрастный наэмир отряда, который присев на пень у воды, что-то быстро записывал в свою серую книжечку. Писаря распирало от любопытства, ему до жути хотелось подойти к Лунцу и заглянуть тому через плечо, однако посмотрев тому в безжизненные серые глаза, Кейнис всё же не стал этого делать.

Не зная, чем себя ещё занять, он решил просто послушать, что творится вокруг и услужливый ветер тотчас донёс до него обрывок разговора.

— Господин посол, наконец-таки выбрались! И что же заставило вас, мой друг, подставить свою нежную кожу под поцелуи небесного светила? — писарь без труда различил едкий голосок отрядного чародея.

— А? — непонимающе откликнулся Дий, явно занятый мыслями о чём-то своём, когда же до него дошёл смысл вопроса, он ответил, мотнув головой. — Мне просто нужно освежиться…

— Чудесный оазис, не правда ли? Только воду я пить здесь не советую, вы, должно быть, не знаете, но корни вагобы вырабатывают сильный яд, поэтому здесь более ничего и не растёт.

— Тьфу! Что же вы раньше молчали?! — возмутился посланник, едва не хлебнувший ядовитой водицы.

— Мне хотелось увидеть выражение вашего лица, и я, кстати говоря, его увидел и остался весьма доволен.

— Шут! — вынес приговор Дий.

— Каков есть, — его собеседник развёл руками и улыбнулся. — Надеюсь, вы простите мне эту невинную шалость и позволите задать вопрос?

— Какой вопрос? — не выдержав, встрял в беседу помощник, направляясь к расположившимся у воды чародею и послу.

— В общем, мне очень любопытно знать, с чего это лэйтиру Линну пришло в голову отправлять своих посланников через пустыню, вкруг охваченных междоусобицами спорных земель, когда существует гораздо более безопасная дорога?

— Время, вэттир, время, — глубокомысленно изрёк Дий, и пояснил, немного подумав. — Путь через границу империи и Альхара действительно спокойней, но и тяжелей тоже, выбери мы его, нам пришлось бы тогда переправляться через Солевой Перевал, что в Красных Горах, а потом через реку Интор. Далее — ждать пропуска в Хезеф, который в очередной раз закрылся для иноземцев. Учитывая крайне сжатые сроки, крюк по пустыне представляется наиболее подходящей дорогой. А что до междоусобицы, то империя давно уже высказалась по этому вопросу, отказав в помощи, как Старой, так и Новой Ольтрии.

— Империи это и не нужно, лишь бы не трогали караваны. Одни лишь наёмники отдают свои жизни за царские нисы и талы. О, знаете ли, вспомнилось мне нечто примечательное, так сказать, из хроник вечной войны. Господа, вам случаем не доводилось слышать о битве при оазисе Нин-Кира?

— Нет! — хором ответили оба шохейца, на что чародей, ничуть не удивившись, кивнул.

— Оно и понятно, ольтрийцы редко посвящают чужаков в личные ссоры, тем более что война между Шахами идёт с самого распада Великой Ольтрии. Но эта битва в корне изменила равновесие сил, о чём я мог бы поведать вам, как непосредственный её участник.

— Участник? — вскинул брови посланник. — Разве Верные Долгу сражались с кочевниками?

— С кочевниками и за кочевников! — хохотнул норинец. — И не только мы, кстати говоря, ещё и Когти Грифа, Алые Сердца, Башенные Псы и… хотя знаете, давайте обо всём по порядку! Итак, господа, начнём с небольшого ввода в историю, который не будет лишним, даже если вы и ознакомлены с ней в общих чертах. Как вам должно быть известно, за несколько лет до падения Ун-Акхора великий маг Артеан объединил пустынные и степные племена в единое царство, получившее название Ольтрия. Его правление было жёстким и единовластным, но всё же далеко не таким жестоким, как власть отдельных племенных вождей. Можно сказать, что он дал Ольтрии надежду и указал путь к величию, однако события, подробности которых мне неизвестны, погубили его и его царство. Чудовищный колдовской взрыв поглотил столицу Великой Ольтрии, а эта пустыня, к слову, появилась как раз из-за него. Без правителя и столицы царство распалось. Кочевники севера вернулись к набегам и грызне между собой, а земледельцы юго-востока постарались отгородиться от них сетью каналов и дамб. Наследие Артеана было разделено между двумя Шахами.

— Да-да, и появились Старая и Новая Ольтрия, — вставил Кейнис, то ли смущённый затянувшимся молчанием чародея, то ли просто из желания показать, что он знает.

— Тогда они получили названия Северная и Южная. Впоследствии правитель Северной, или Старой Ольтрии, назвал себя Шахом Песков, а его вечный противник взял имя Стеклянного Шаха. Мира как такового между двумя странами никогда не было, чему во многом способствовали разбойничьи замашки северных ольтрийцев, которые в отличие от южных родичей не владели тайной изготовления стекла, из-за чего не могли вести выгодную торговлю с соседями, да и земли их большей частью охватывают пустыню, а не степь. Ну да ладно, не стану утомлять вас историей вечных противостояний, а перейду сразу к сути, итак:

334-й год от Кровавого Рассвета. После нескольких пограничных стычек и взаимного ограбления друг друга Шахи решили договориться о решающем сражении, местом которого стал оазис Нин-Кира.

В назначенный день Песчаный Шах привёл туда почти полторы тысячи всадников, согласно древнему обычаю скрывающих свои лица под юсфитовыми масками. Войско его противника состояло в основном пехоты и конных лучников, разящих своими стеклянными стрелами без промаха. Что? Что вы так удивлённо смотрите? Да, у них стрелы со стеклянными наконечниками, звучит бредово, но на деле это страшное оружие. А как они свистят! Будто сама смерть поёт погребальную песню! Ох, я отвлёкся… на чём я…

Хм… а вот! Однако Шаху Песков показалось мало лишь численного преимущества, он так же понадеялся получить ещё и качественное, для чего, не поскупившись, нанял пять лучших наёмных отрядов империи, среди которых уже называвшиеся Алые Сердца, Башенные Псы (только не спрашивайте меня, почему они так назвались), Когти Грифа, а также Рудокопы и мы — Верные Долгу. Хех, вроде бы всё прекрасно, все условия для победы! Однако правитель Старой Ольтрии кое-чего не учёл, а именно того, что каждому из отрядных наэмиров было посулено втрое больше, если они предадут нанимателей прямо во время сражения.

— Какая подлость! — с возмущением воскликнул Кейнис. — И что? Предали?!

— Дойдём до этого, погодите. Нашему с вами общему другу Лунцу также поступило подобное предложение, которое он, кстати говоря, вежливо отклонил, сославшись на название отряда. Более того, он известил о предательстве Песчаного Шаха, но этот дурак ему не поверил, решив, что мы просто набиваем цену. И распорядился поставить наш отряд на охрану ставки, чтобы, дескать, мы меньше трофеев получили.

И вот день битвы! Только представьте эту картину:

Солнце палит нещадно, ветер вздымает пески, колышутся пальмы у водной кромки…

Наёмники уже построились для битвы, четыре отряда впереди всех. Пламенеют гребни на шлемах Алых Сердец, блестят доспехи Рудокопов, наточены сабли Когтей Грифа, Башенные Псы подвели военные машины, ух, красота, в общем! За ними царские всадники, страшны оскалы звериных морд на их масках, остры изогнутые сабли. Несдобровать стеклянным, ой несдобровать!

Началось! Вражеские пехотинцы, будто испугавшись, начинают отступление, наёмники берутся преследовать их, всадники, крича и улюлюкая, скачут следом. Какой же лёгкой кажется победа!

Но когда Песчаный Шах уже готовился торжествовать, смерть обрушилась на его войско из-за барханов. Конные лучники и тяжёлые верховые Царские Соколы ударили с флангов. Без промаха били стеклянные стрелы, с жутким свистом рассекая воздух, всадники сшибались в искристых сабельных поединках. Вода в оазисе покраснела. С обоих сторон гибли лучшие конники, кочевая знать: гэхэры Стеклянного Шаха и ышаны Песчаного. И казалось, что всё-таки победа останется за нашим нанимателем и его Тиграми Пустыни. Однако… наёмники-предатели объединились с вражеской пехотой и, развернувшись, ударили их в лоб. Теперь рукопашную скорее следовало бы называть избиением. Песчаному Шаху осталось отдать единственный возможный приказ — отступление. И под прикрытием Верных Долгу остатки песчаного войска ушли обратно в пески!

— Ох, вэттир Стеврос! Просто нет слов! Как наяву! Вы прекрасный рассказчик! — в голосе Кейниса звучало неподдельное восхищение.

— Спасибо, конечно, но в этом моей заслуги особо-то и нет, вовсе не трудно рассказывать о том, чему сам стал очевидцем. Однако я ещё не закончил историю, так что продолжу, пожалуй, если вы не против.

— Нет-нет, продолжайте!

— Не зря Верные Долгу считаются признанными знатоками военного дела, не зря! Любой другой отряд на нашем месте либо в ужасе разбежался бы, либо перешёл на сторону победителя, либо, что ещё хуже, просто бы полёг в неравной схватке. Однако же Лунцу удалось сделать невозможное, он не только дал царевым людям возможность уйти, но и отбил напор стеклянных всадников! После остальные наёмники не стали нас преследовать, хотя мне думается, от них этого требовали. Да, битва была проиграна, но мы выполнили свой долг с честью и хотели получить то, что нам причиталось, однако здесь опять сыграли роль глупость и упрямство Шаха. Этот осёл хотел заставить нас напасть на другие отряды или хотя бы обеспечить оборону столицы, но Лунц заявил, что Верные Долгу никогда не делают двух вещей: во-первых, не предают нанимателя, а во-вторых, не сражаются на стороне заведомо проигравших.

— Оно и правильно! — не удержавшись, снова вставил слово обберит. — В этом и есть честность наёмника.

— Скорее это умение трезво взглянуть на вещи, но ваше мнение мне по душе. Эта битва, мои господа, стала для Старой Ольтрии началом конца. Нет, победители не стали предпринимать каких-либо попыток вторжения, они удовлетворились тем, что песчаники попросту вышли из игры. Шах Песков потерял не только наёмников, но и верность своих собственных подданных, его лучшие ышангары Мимар, Муртаз и Равиль кинули свои маски к ногам Шаха, и покинули Старую Ольтрию, уведя за собой большую часть воинов.

— Точно, слышали мы об этом! Муртаз Череп ушёл на юго-запад грабить ксафитские караваны, Мимар, насколько мне помнится, отправился в земли султаната с теми же, впрочем, намерениями.Ну а…

— …а Равилю Песчаному Вихрю этого показалось мало, вы правы, господин Кейнис! Равиль, самый жестокий и отчаянный из царевых ышангаров, решился на удивительный в своей дерзости поступок. Он разграбил Хато-Хидар, который, как вы помните, являлся наиболее дружественным к империи ксафитским городом. Естественно держава Алого Солнца такого простить не могла, поэтому император направил карательный рыцарский отряд за головой злодея. Рыцари перехватили кочевников на пути в Нин-Сола, в завязавшейся битве погибли все! Ну, точнее кроме одного. Последний выживший рыцарь, говорят, лично прикончил Песчаного Вихря, и возвратился в империю, награждённый, как славой, так и безумием. Кажется, его звали Ярон Бабочка…

— Мотылёк, — поправил писарь, слышавший эту историю уже не один раз.

— Пусть так, ну вот теперь я вроде, как и закончил! А что же молчит господин Дий?

— Занятная история, вэттир. Вам удалось меня удивить, — выдал в ответ посол.

— Полно-полно! Я был только рад скоротать время за беседой, тем более, что скоро отправляться. Кстати, не хотите ли разделить со мною лёгкую трапезу, господа? — всё также маслянисто улыбаясь, обратился к ним Стеврос, и поспешил добавить при виде лиц, приобрётших задумчивое выражение. — Не спешите отказываться, следующий привал будет только ночью.

— Почтём за честь отведать вашего угощения, вэттир! — выразил общее, как ему казалось, мнение Кейнис, и кинул вопросительный взгляд на Дия, тот, чуть подумав, кивнул.

Они последовали за норинцем к костру. Большинство сидевших вокруг него стрелков уже закончили трапезу, и присоединились к упражняющимся соотрядникам. Чародей, подойдя к одному из привязанных к колышкам верблюдов, нашёл среди множества одинаковых сумок ту, что была помечена его именем и, порывшись в ней, извлёк небольших размеров глиняный горшок плотно запечатанный восковой крышкой. Следом за ним появились три деревянных тарелки, расписанных васильковой краской в традиционной норинской манере и соответствующие им по цвету изящные цеттиновые ложки.

— Это то, о чём я думаю, вэттир?

— Да, господин Кейнис. Знаменитый самильк, или мясо по-норински. А знаменит он, как вы должно быть знаете, тем, что может сохранять съедобность до нескольких месяцев, благодаря особому раствору, изобретением которого мы обязаны Союзу Эсэдо, что у нас в Оссите, — как всегда многословно принялся объяснять наёмник. — Для приготовления достаточно подержать сосуд с самильком на огне, в чём мы с вами сейчас и убедимся.

Чародей снял с подвеса уже опустевший пузатый котёл и водрузил на его место горшок с норинским яством, предварительно счистив крышку ножом. Языки пламени весело заплясали, огненными змеями обвивая сосуд. Норинец улыбался, предвкушая услаждение чрева, Кейнис, не евший ничего кроме давешней мышки, полностью разделял его мысли, о чём же думал Дий было не ясно.

— Ммм, почти готово, — промурлыкал Стеврос, вдыхая пропитавшийся запахом мяса воздух.

Чародей, сняв горшок с подвеса, быстро положил поровну мяса себе и Дию, после чего вопросительно посмотрел на Кейниса.

— А разве оббериты употребляют мясо животных в пищу?

— Ха! Конечно, мы же не алэйри какие-то! Мы чтим Мать Жизни и живём сообразно её законам, среди которых, кстати говоря, нет ни одного, что запрещал бы нам лакомиться сочным мясцом!

— Ну в таком случае налетаем, господа!

Дий осторожно поддел ложечкой кусочек мяса, густо сдобренный неясного происхождения приправой, тщательно прожевав, удовлетворённо кивнул и принялся за следующий. Кейнис был куда менее сдержан, он буквально набросился на угощение, а ложка в его руках порхала не хуже меча. Даже чародей и тот еле за ним поспевал. Самильк оказался просто прекрасен, мясо таяло во рту, а приправа придавала ему особый изыскано-пряный вкус.

— Эх, кьёра бы сейчас, — мечтательно протянул посол, всё-таки расслабившийся под действием чародейского кушанья. Ведунский напиток, приготовляемый из трав, известных одним только обберитам, обладал приятным ненавязчивым вкусом и удивительной способностью прояснять мысли.

Над лагерем прозвучал зычный голос первого помощника, приказывающий сниматься. И вскоре их небольшой, но бравый отряд опять шёл по безлюдной пустыне, не оставляя за собой ничего кроме следов, быстро заметаемых песком.

Глава 17. Дева и рыцарь

— Давай-ка ещё раз, парень, и помедленнее: кто ты есть такой? — ворчливо спросил неожиданного гостя Бринот, почёсывая затылок.

— Жером… — неуверенно ответил тот и добавил, вспоминая договорённость с Геррертом: — Я оруженосец фаира Шейрона, он прислал меня в Бринадаль с поручением.

— Хм… и с каким?

— Вот, — юноша протянул старому рыцарю свиток, перевязанный красной лентой. Фаир Бертил, развернув послание, прочёл, узнавая размашистый почерк бывшего подопечного:

— Принять со всей любезностью… Посмотреть, чего стоит на деле… — выцепил он показавшиеся ему самыми важными слова. — Ну здравствуй, оруженосец! И не стой столбом, поворотись, дай посмотреть, что за чудо откопал этот олух Геррерт!

Жером безропотно повиновался, внутренне немало удивившись выражениям, которые допускал Бринот. Тот в свою очередь, оглядев паренька, заключил:

— Бывало и хуже. Шейрон-то, конечно, поздоровее был, когда мне его определили и лицо у него не такое глупое. Хотя на всё милость Каинен, может, и выйдет из тебя толк!

— Б-благодарю… на д-добром слове! Я обещаю, что не подведу фаира Шейрона и буду ему надёжным подспорьем, пока сам не п-получу рыцарский титул! — торжественно поклялся оруженосец, чуть заикаясь.

— Ну, до этого дожить надо. Где, кстати, сам Геррерт?

— В храме, фаир. Он сказал, что ему нужно кое с кем повидаться.

— Meala, ortum! — Шейрон, спешившись, бодро приветствовал старшего жреца.

— Asi dem! — откликнулся тот, улыбаясь. — Рад видеть тебя, рыцарь. Уже дал имя своему лимэрто?

— Да, Облачный. По мне, так лучше не придумаешь!

— Может быть… Что привело тебя в храм? Если ты хотел помолиться, то уже опоздал. Утренняя давно закончилась, а до полуденной ещё больше часа.

— Я хотел бы увидеть ксэттум Эли. Это возможно?

— Я был уверен, что ты захочешь её навестить. Ступай, друг мой, ты найдёшь её в лекарской.

Шейрон горячо поблагодарил Инарэона, а тот в лишь смиренно поклонился, пряча руки в широких красных рукавах. Геррерт прошёл по садовой тропинке среди благоухающих цветов и направился к воротам, ведущим во внутренние покои храма, те оказались открыты, как и всегда. Рыцарь чуть замедлил шаг, припоминая где именно находится лекарская.

«Кажется, Эли говорила, что в западном крыле… или всё-таки в восточном?! Нет-нет, западное, определённо западное…».

Длинный коридор, освещённый солнечными лучами, пробивающимися сквозь цветные оконца; в конце ещё одна одинокая дверь. Приблизившись к ней, Шейрон ощутил запах цветущей акации, и сразу же вспомнил о первой встрече с маленькой жрицей.

Отворив дверь, он увидел её. Геррерту повезло — Эли была одна. Она сидела у окна, задумчиво глядя вдаль. Жрица не обернулась, решив, возможно, что возвратилась одна из служительниц.

Рыцарь остановился в нерешительности, внезапно смущённый мыслями, пришедшими в голову. Шейрону почему-то вспомнилась лаир Омалэ. Что было бы подчинись он тогда отцовской воле? Сидел бы, наверное, в старом замке хентского ксэхэта. Смотрел как потрескивают в очаге дрова, гладил по загривку большую остромордую собаку; на ковре бы резвились дети и рядом тоскливо вздыхала жена, надменная и черноволосая…Ну нет! От такой жизни и повеситься недолго! Гордячка Омалэ — вовсе не та прекрасная дева, к которой ему хотелось бы вернуться с турнира или войны.

А Эли? Красивая, скромная, заботливая… И ведь она жрица — не простолюдинка. Что за глупости?!

Словно услышав его размышления, служительница обернулась. На мгновение растерявшись, она улыбнулась приветливо и ясно:

— Фаир Шейрон, вы пришли меня навестить? Спасибо, — девушка поднялась, расправляя платье. Скромная радость на её лице сменилось тревогой. — Но что с вашей раной?! Ох, я ведь не дала вам мазь…

— Да вздор, — отмахнулся Геррерт, но чуть смутившись, добавил: — Так ведь не болит.

Но лекарский запал Эли уже не поддавался тушению:

— Ничего не знаю! — отрезала она. — Садитесь! Сейчас я обработаю вашу голову.

Орхэту не оставалось иного выбора, и он покорился. Жрица же, усадив рыцаря у окна, метнулась к подвесным полкам, где располагались разноцветные склянки. Эли быстро отыскала нужную. Прохладная приятная ладонь мягко легла Шейрону на лоб. Он собирался закрыть глаза и расслабиться, но тут белая ткань рукава поползла вниз, обнажая странные сизые пятна на тонком запястье. Недоумённо сморгнув, Геррерт опознал в них синяки, и тотчас вскочил:

— Эли, что у тебя с рукой?! — негодующе спросил он.

Девушка торопливо отдёрнула рукав, стыдливо отводя взгляд:

— Ничего. Упала…

— Не ври мне. Я в таких делах разбираюсь. Кто это сделал с тобой?! Неужто, ортум бьёт тебя?! — по слухам Шейрону было известно, что старшие жрецы ещё не то вытворяют со своими помощницами, но уж слишком благообразным казался Инарэон и слишком невинной Эли, чтобы поверить в это.

— Нет… — проговорила она и, недолго промолчав, добавила, чуть слышно: — Не ортум.

— Кто?! — рыцарь с трудом сдерживал ярость, удивляясь самому себе, ведь в побоях не было ничего необычного; его самого в детстве нещадно стегал воспитатель, а позже отхаживал и фаир Бертил, дабы лучше училась наука; но поднять руку на столь нежное создание, чья жизнь —служение божественному свету… воистину, на такое способно только чудовище!

В глазах Эли метались тени страха, а сердце истлевало от стыда. Почему? Почему всё так произошло?! И как быть? Что говорить? Что?..

Заметив потерянность маленькой жрицы, Шейрон затушил в себе гнев и мягко обратился к ней:

— Пожалуйста, Эли, расскажи мне о своей обиде. Ты ухаживала за мной, пока я был слаб, и я хочу отплатить добром. Ты не должна терпеть страдания, пусть даже от самого Каинен!

— Фаир Шейрон, боюсь, вы не сможете помочь мне, — собравшись с душевными силами, наконец откликнулась она. — Здесь я жрица Светоносного, но дома… отец по-прежнему хозяин мне и его рука — наказание за провинности.

— Zerch! Отец!.. — Геррерт сжал кулаки. — Я покажу ему провинность! Как орхэт и наследник, как рыцарь!

— Нет, фаир… у него грамота от архэта, Senteroeh Haer — Защитный Свиток. Никто не в праве его ни тронуть, ни прогнать. Ох, я не должна была вам этого говорить…

— Когда ты родилась, Эли? — неожиданно спросил Шейрон, решившись положить конец раздумьям.

— Что, фаир? Первого дня месяца Храбрости года 326-го.

— Значит, тебе уже шестнадцать, — на лицо орхэта Бринадаля легла печать глубокой задумчивости. В голове орхэта опять зашевелились те смутные мысли, что одолевали его по дороге. Неужели это и есть выход? Ведь и в самом деле нет проще способа защитить Эли, как вывести её из семьи. Но нужно ли ему это? И отец не поймёт… они ведь только-только начали общаться, как родичи, а не враги. И он опять всё делает по-своему: берёт оруженосца из рода, с которым сам рассорил отца, а теперь ещё и собирается лишить его даже тени надежды на удачное в его понимании будущее. Так нужно ли?.. Нужно! Это его путь и долг, то единственное стремление, что владело им с детства. Быть рыцарем в самом чистом понимании этого слова, щитом — невинным и мечом — врагам. Отец же… отец хочет лишить его даже роли меча. Не пойдёт! Ему хватило духа порвать с Бринадалем однажды, значит хватит сил спасти ту, чей взгляд вернул его из небытия, пусть и ценой вновь свитых семейных уз. В глазах рыцаря не осталось сомнения.

— Фаир? — окончательно растерявшись, тихо-тихо спросила жрица. Но Шейрон, не ответив, внезапно взял её крохотную белую ладонь своей грубой и смуглой.

— Dem leurus ie ir`ete Allain?

Коридор, врата, тропинка — обратный путь прошёл, словно в тумане. Возвращаясь, Геррерт не встретил ни жрецов, ни прихожан, но находясь в неясном состоянии душевной оцепенелости, попросту не обратил на это внимания.

Из храмовой конюшни доносились голоса, высокие и звонкие. Заглянув внутрь, рыцарь увидел двоих мальчишек, храмовых послушников, судя по простым белым рясам, разглядывающих Облачного.

— Нет, ты только погляди! — воскликнул один с неподдельным восхищением.

— На что тут глядеть? — спросил его веснушчатый приятель, не разделив восторга. — Я сто раз видел этого лимэрто!

— Дурак ты, и ничего не понимаешь! Он же теперь рыцарский! Сам ортум подарил его Защитнику Чаши! — попытался втолковать первый послушник, паренёк с песочного цвета волосами и открытым доверчивым лицом.

— Это тому, которого побила Бабочка? — издевательски полюбопытствовал второй.

— Мотылёк, — поправил Геррерт, заходя в конюшню.

Второй послушник мгновенно сник, пробормотал что-то извинительно, и поспешил скрыться. Первый же несколько мгновений стоял, разглядывая рыцаря, а потом внезапно осыпал того ворохом вопросов:

— А правда, что вы откусили ухо Марвику Бесэ?! А Мотылёк дрался заколдованным оружием?! А верно ли говорят, что вы изрубили на фаире Бэли доспехи и нагишом гоняли по ристалищу?!

— Нет, нет и нет! — ответил Шейрон, немало поражённый и даже слегка испуганный столь восторженным отношением и ещё более невероятностью слухов. — Я действительно оставил Бесэ без уха, однако сделал это своим мечом, а не зубами. Булава Джарво была самой обычной, хоть и весьма устрашающей. Ну, а Жалостливый… давай не будем вспоминать об этом жалком подобии рыцаря!

— Gelstve!* — глядя на Шейрона округлёнными глазами, воскликнул мальчик, не преминув, как и любой послушник, похвастаться знанием Языка Богов.

*Восхитительно! (ST).

— Ну, благодарю на добром слове, мальчик. Как, кстати, твоё имя? — полюбопытствовал Геррерт.

— Монэ Сольгир, мой отец — рыцарь. Я тоже хотел быть рыцарем, но у меня нашли Дар и отдали учиться на жреца, — поведал он.

— Тебя могли передать на воспитание в Орден Рассвета. Служба блюстителя сродни рыцарской, только требует не знатности, а Дара, — задумчиво заметил Шейрон.

— Отец сказал, что быть жрецом Светоносного почётней, чем стражем Ордена.

— Я так понимаю, ты не первый сын в семье, верно?

— Да, фаир. Наследует мой брат, а ещё есть сестра, у неё тоже обнаружился Дар, но слишком поздно и отец отдал её замуж за рыцаря, толстого такого, усатого, и с взглядом как у совы.

— Ладно, мальчик. Заболтал ты меня. Седлай-ка коня лучше, мне нужно возвращаться в Бринадаль.

— Как прикажете, фаир! — с готовностью откликнулся тот. — Какое ваше седло?

— Красное с цеттиновой пряжкой, — ответил Шейрон, это седло он купил ещё во время гердского турнира. Седобородый хитро улыбающийся торговец уверял, что на его изготовление пошла кожа редчайшего красного римжа, хищного зверя, который водится исключительно в далёких Туманных Землях. Одураченный Геррерт охотно расстался с тремя керами, полностью уверенный, что это далеко не предельная цена, которую мог запросить торговец. Однако стоило ему показать приобретённое фаиру Бертилу, как обман раскрылся. Драгоценная кожа римжа оказалась обычной коровьей выделкой, пусть добротной и качественной, но стоящей никак не больше восьмидесяти цэтов.

Воспоминания о наивной и беззаботной юности заставили Геррерта улыбнуться. В это время мальчишка закончил с седлом, и отвязал Облачного.

— Elarehem! — поблагодарил Шейрон, выводя коня за уздечку.

— Aet faari en Irem!*— послушник почтительно поклонился. Орхэт, вставив ноги в стремена, потрепал паренька по нечёсаным песочным волосам.

— Будь здоров, Монэ Сольгир из Литана! — крикнул он на прощание, и поскакал по крутой извилистой тропе.

*Это честь для меня! (ST)

Во внешнем дворе замка фаир Бертил сражался с Жеромом. Как видно, старый рыцарь решил избрать самый лёгкий способ проверить чего стоит новоиспечённый каэсмир на деле.

Бринот наседал, как всегда кряхтя, и размахивал коротким мечом, будто жнец на сборе урожая. Его юный противник едва сдерживал напор, неуклонно отступая. Однако увидев взбирающегося по склону Геррерта, всё же попытался оказать фаиру Бертилу хоть какое-то сопротивление. Отчаянно закричав, Жером бросился на Берёзового Рыцаря. Мечи столкнулись! Раз, другой… Бринот чуть подался назад, и поверивший в это отступление оруженосец с победным криком нанёс рубящий удар! Фаир Бертил спокойно отбил его, и левой рукой толкнул Жерома в грудь. От неожиданности паренёк потерял равновесие и, запрокинувшись, повалился на землю, больно ударившись локтем и затылком. Хохоча, Бринот пинком выбил меч из руки оруженосца, и направил собственный тому в лицо.

— Молодец, мальчик, проиграл за целых три удара! Настоящий рыцарь!

— Полно, будет вам издеваться над ним, фаир Бертил, — вступился за проигравшего въехавший во двор Шейрон.

— С каких пор указание верного места считается издевательством? — хмуро полюбопытствовал Берёзовый Рыцарь.

— С тех, как оно произносится таким вот ядовитым голоском, — отрезал Геррерт, спрыгивая с коня и помогая оруженосцу подняться. — Ты цел, Жером?

— Да, фаир, спасибо… но, я ведь на самом деле проиграл, — неуверенно проговорил тот, отряхиваясь.

— А ты рассчитывал выиграть? Экий наглец, вздумал, видите ли, победить рыцаря, который в три раза старше и в десять опытней! — опять вмешался Бринот, заливаясь самодовольным смехом.

— И к тому же в стократ хвастливее! — улыбнувшись, заметил орхэт, надеясь подцепить бывшего наставника, но тот принял это как похвалу. — Фаир Бертил всегда был хорош в бою, но редко встречал противника не способного оказать достойного отпора, поэтому, Жером, он так к тебе и строг.

— Простите, фаир Бертил, я хотел поблагодарить вас за оказанную честь и преподанный мне урок! — поклонившись, проговорил оруженосец.

— Эхе, да тебя ко двору архэта надо, у Одэона Теогерна как раз наблюдается недостаток в лизоблюдах!— превратно истолковал его жест старый рыцарь.

— Но, фаир… я же от всей души! — чуть не плача воскликнул Жером.

— Да, это, пожалуй, было грубовато, фаир Бертил, — с нажимом в голосе поддержал оруженосца Шейрон.

— Ладно тебе, не реви, парень, и прости старого дурака! — уступил Бринот, быстро раскаявшись в своих словах. — Нет, Шейрон, ты дурного не думай! Мальчишка старательный и тебе сильно предан, ему попросту раскачки не хватает.

— Вот и ладненько! Со мной не хотите сразиться? — спросил орхэт Бринадаля, поднимая с земли меч Жерома.

— Не-не-не! — поспешно ответствовал Берёзовый Рыцарь. — Я уже достаточно… в общем, нет! Кстати, как съездил в храм? Навестил свою ксэттум?

— Откуда вы… ах, да! Да, фаир Бертил, навестил.

— А что угрюмо так?

— Ничего, — ответил тот, и по голосу его было ясно, что к этому они более не вернутся. — Вы уже обедали?

— Нет, хотя надо бы, живот крутит только так! Кстати, не помешало бы представить парнишку твоему отцу.

— Вы правы, поедим, а там посмотрим. — Геррерт кликнул проходящего мимо конюха, чтобы тот позаботился об Облачном, а Жером в это время побежал с мечами в оружейную. Когда же запыхавшийся парнишка вернулся, все трое направились в замок.

— Ты не говорил, что у тебя есть оруженосец? — Комэан со строгим прищуром оглядывал оцепенело стоящего Жерома.

«О, отец, как многого вы не знаете обо мне!» — подумал младший Геррерт, вновь возвращаясь мыслями к тому решению, что принял в лекарской храма.

— Я ведь рыцарь, не так ли? У каждого уважающего себя фаира должен быть каэсмир. Считайте, что я также добыл его по праву победителя, как и… — Шейрон запнулся, вспомнив, что продал меч Зерциха, но решение пришло быстро: —…как и это, — он вытащил из поясного кошеля шёлковый мешочек цвета морской волны, кинул на стол, из слабо завязанной горловины лукаво блеснул алмаз.

— Откуда?! — На лице Комэана застыло изумление.

— Я и так отнял у вас слишком много, отец. Мне бы не хотелось лишать вас ещё и этого. Увы, Джарво забрал чашу с собой, но, клянусь Каинен, я найду его!

— Не нужно, — отец справился с удивлением, но теперь в его глазах теплилась благодарность, — ты сражался честно, он тоже. Это не первая потерянная чаша, я и так держал её дольше, чем кто-либо ещё из предков. Спасибо, сынок.

На несколько мгновений повисло молчание. Каждый из Геррертов думал о своём, Жерому же хотелось провалиться сквозь землю. Никогда ещё юноша не чувствовал себя настолько лишним, в его представлении: надменные энхэты должны были казнить его за то, что он стал свидетелем проявлениями ими человеческих чувств. Жизнь слишком помотала Жерома, чтобы он в полной мере мог осознать, что сам он по рождению один из них.

— Ах да, отец! — вспомнил Шейрон. — Велите выделить ему покои рядом с моими.

— Непременно. Надеюсь лишь, что в честь такого события ты разделишь со мной трапезу.

— О чём речь?! Я готов съесть кита! — откликнулся рыцарь, не чувствуя и малой толики голода. Все его мысли сейчас занимала она, маленькая жрица, пахнущая цветущей акацией.

Пришло время ночи, тёмным пологом она опустилась на Бринадаль и его окрестности. Бледный и чарующий свет взошедшей луны выхватил из мрака очертания двух человек, стоявших на каменистом выступе близ храмовых ворот. Один был высок, статен и торжественен, другой лишь оттенял его.

— Я надеюсь на вас, ортум. Вы сохраните мою тайну? — спросил первый негромко, и в голосе его слышалась тревога. Жрец не ответил, лишь привычно сложил рукава, скрывая ладони. — Вам не потребуется молчать долго, обещаю. Скоро все узнают о моём выборе. Мы вместе с ней отправимся на свадьбу моего наставника, там будут виднейшие энхэты юга. Я представлю им Эли. Тогда у отца не останется выбора, и он примет её. Но пока этого не случилось, я прошу вас…

— Inneya, — ортум мгновенным движением дотронулся до лба собеседника, переливчатый Ivey окутал того быстро тающим покровом. — Не стоит тревожиться, фаир. Мой долг — помочь сердцам соединиться во славу Каинен. Ты благороден и честен, и станешь ей надёжной опорой. А она… у Эли чистая душа и трепетный нрав, она будет верной женой. Не стоит тревожиться, — повторил он, убирая руку. — Пойдём.

Служитель и рыцарь проследовали в храм. Девушка ждала их, преклонив колени перед изваянием Бога. Жрица казалась совсем крошечной рядом с этим величественным идолом, что крепко сжимал тонкими мраморными пальцами рукоять меча. Алмазы глаз излучали мягкое сияние, разгоняющее тьму, дарящее чувство защищённости.

Эли обернулась. В её небесных глазах бурлил океан сомнений и противоречий. Ксэттум до сих пор не верила, что всё это происходит в действительности. Уж слишком безумным казалось предложение фаира Шейрона заключить Allain — брачный союз, священный и неразрывный.

Двери бесшумно отворились. Первым в святилище вскользнул ортум, человек, бывший Эли как отец. Старший жрец заглянул в лицо девушке и ласково улыбнулся, будто говоря: ничего не бойся, всё хорошо.

Следом за ним вошёл Геррерт, облачённый в изящный эдеш цвета морской волны. Что-то неуловимо изменилось в нём, молодой рыцарь казался уверенней и старше, и словно бы светился предвкушением.

— Kainen! Ireh Tere! Imoteur de`em! Jita venroa ile Allain en lox`em eneirieh!* — Негромко, но отчётливо воззвал Инарэон, простирая руки к воплощению Светоносного. Алмазы вспыхнули: мгновенно, ярко, сильно. Теперь обратного пути не оставалось — Каинен ответил на призыв.

Ксэттум задрожала, вновь ощутив свою ничтожность в сравнении с Богом, но это чувство быстро ушло, уступая трепету иного рода. Это не сон! Она и фаир Шейрон. У священного идола. Allain…

*Каинен! Мой Бог! Призываю тебя! Явись и взгляни на брачный союз двух влюблённых!

— Пред взором Светлого Бога, объединяющего и повелевающего, клянётесь ли вы в неизменной любви и верности друг другу?

— Leyteur! — воскликнул Геррерт, обнажая узкий керановый кинжал. — Кровью своей и всех предков своих. Клянусь! Быть опорой и утешением, супругом и родителем, защитником чести и хранителем вечной любви. Клянусь! — блеснув пурпуром, тонкое лезвие рассекло ладонь рыцаря. Боль вгрызлась в сознание, отрезвляя, но тут же потухла заглушённая восторгом и надеждой.

Орхэт и сам до конца не верил, что решился на подобное. Несмотря на заклятие ортума, сердце его отчаянно билось в груди. Мысли путались, дрожали руки. Шейрон едва нашёл в себе силы завершить ритуал, оставив на щеке Эли кровавую печать.

Жрица смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читались волнение и страх. Губы её пересохли, дыхание сбилось, а на щеках загорелся румянец. Голова закружилась, пустились в пляс стены храма… Но Эли не отвела взгляда. Недоверие слабело и истончалось, и в душе её расцветала радость.

Всё ещё неуверенно и робко ксэттум сняла с шеи девичью ленту. Этот знак чистоты и невинности соткала для неё бабушка. Так давно… в далёком детстве, но теперь пришло время расстаться с ним.

— Leyteur… — Алая атласная ткань обвила рассечённую длань, ярче сделались вышитые на ней янтарные фаанэ имени.

— Fey deir Kainen! Irtuin! Tennar! Allain!*

*Во имя Каинен! Союз! Единство! Брак!

Глава 18. Двое бессмертных

Всё было готово. Весь город будто впал в состояние некой торжественной оцепенелости, обычно шумный, он затаил дыхание и тысячью глаз устремился в небо, отсчитывая мгновения.

Наследник, облачённый в церемониальный эдеш алого шёлка и укрытый от ветра тяжёлым плащом из пятнистой барсовой шкуры, готовился принять именитого гостя во внутреннем дворе замка. Рядом с ним на крытой галерее второго яруса донжона стояли Гельри Арнитен с перевязанной ногой и похожий на сухой тростник Этельдор в утеплённой куньим мехом звёздном нойэше.

Замковые гвардейцы, что расположились внизу, крепко сжимали в руках остро наточенные секиры и следили за небосклоном из-под горностаевых шлемов.

Время тянулось медленно и неохотно, как стекающий с ложечки мёд. Ожидание рождало нетерпение, а то в свою очередь обещало статься раздражением и гневом.

Торжественно разодетые вельможи обильно потели, чего нельзя было сказать о расположившихся на первом ярусе музыкантах, которых сводил с ума холод.

Дракон Вейна появился где-то вдалеке, чёрной крошечной точкой поднявшись из-за линии горизонта. Он стремительно приближался, много быстрее чем скачет самая резвая лошадь. Уже можно было разглядеть его длинное узкое тело, покрытое сапфировой чешуёй, поджатые увенчанные серповидными когтями лапы, недвижимо раскинутые крылья. Дракон не летел, а парил подобно огромной хищной птице, скользя в потоках воздуха. Его тело постоянно вспыхивало разрядами молний, проносящихся от головы к хвосту, но тот будто и не замечал их.

По замковому двору прокатился восторженный гул, даже юный архэт не смог сдержать крика восхищения. Самые зоркие уже разглядели сидящего на драконьей шее человека в развевающемся нойэше и с посохом в руках. И не было предела их удивлению, когда дракон, будучи почти на подлёте, внезапно изменил направление и заскользил вдоль городских стен, едва не касаясь их лапами. Описав полный круг, он к облегчению горожан, взвился в небо, вытянувшись подобно стреле. Каким только чудом удержался джайхэт?!

Дракон синей молнией пронёсся над городом, за считанные мгновения достигнув донжона и закружившись над ним в каком-то неистовом танце. Встречающие наблюдали за этой пляской, затаив дыхание.

—Сорвался! — закричал внезапно один из гвардейцев с перекошенным от ужаса лицом, указывая на одинокую тень, стремительно летящую вниз.

Амони не успел ещё толком понять, что происходит, как падающий с дракона Вейн, перекувыркнувшись, оседлал поток воздуха и опустился на землю. Дракон приземлился следом, мягко по-кошачьи припав на лапы, после чего тут же свернулся клубком, подтянув под голову хвост.

Правитель Норина выпрямился, опёршись на посох, затем быстрыми уверенными движениями отряхнул запорошенный нойэш. Весь двор рассматривал долгожданного гостя с недюжинным любопытством.

«Вот ты каков, Вейн Бессмертный, джайхэт Норина!» — восхищённо подумал де Пьюс.

Легендарный чародей действительно производил мощное впечатление: высокий и статный, он, проживший почти четыре сотни лет, выглядел не старше тридцати. Синие глаза смотрели по-разбойничьи дерзко, светлые волосы и роскошную бороду разметал ветер. Его нойэш украшали семь шестиконечных звёзд, вышитых белой шёлковой нитью. Сама же она отливала некой особенной синевой, то была не милленская лазурь и не морская волна Санреса, а чистое и глубокое норинское индиго.

— Ваша Светлость! — торжественно крикнул Вейн, поднимая посох с фигуркой дракона в навершии. Голос его оказался под стать внешности: сильный звучный и по-северному басовитый.

— Ваше Высочество! — тонко откликнулся Амони с донжона. — Приветствуем вас в славном Барсограде — столице имперского севера.

— Счастлив буду отведать вашего гостеприимства! Кстати, позвольте представить вам моего хорошего друга: сам он, как и подобает дракону, имени не имеет, о себе говоря исключительно «я», а к собеседнику обращаясь не иначе, как «ты», но я из вредности зовут его Карлом. Карл, поздоровайся!

«Здравия!» — прозвучала в голове наследника мысль дракона, которую тот, судя по ошарашенным лицам, внушил всем присутствующим, при этом не пошевелившись и даже не открыв глаз.

Джайхэт взмахнул посохом, вновь взвившись в воздух. Он за мгновение сумел взлететь до галереи и протянуть Амони могучую длань. Рукопожатие Бессмертного оказалось столь сильным, что чуть не сломало наследнику кисть. Однако на его счастье Вейн быстро перекинулся на своего земляка-чародея.

— Ну здравствуй, Этельдор, старый филин! — возопил он, стискивая степенного мэйнира в медвежьих объятиях.

— Я тоже рад тебя видеть, — слабым голосом просипел тот, полузадушенный, после чего Вейн разжал захват и перешёл к следующей жертве.

— А ты должно быть Арнитен — герой мирьехской битвы, я прав?

— Наверное… в смысле, да точно, я Гельри Арнитен, Ваше Высочество!

— Когда мне довелось в последний раз бывать в Вальрисе, ты был пухлощёким младенцем. Сколько лет-то прошло? Пятнадцать?!

— Четырнадцать, — осторожно поправил оруженосец.

— Ага, а ты подрос, хотя всё такой же щекастенький, небось, ешь за двоих с архэтского стола-то?! Кстати о еде: я так оголодал, что Карла бы съел, не будь на нём чешуи!

— О, не извольте беспокоиться, Ваше Высочество! — вставил своё слово замковый распорядитель, присутствовавший там же, это был полноватый человек с забавным лицом и проседью в волосах. — Его Светлость приказал устроить пир в главном зале.

— Пир? Замечательно! Надеюсь, медвежатина будет? — плотоядно улыбаясь, полюбопытствовал джайхэт.

— Всенепременно! Свежайшая, охотники только сегодня утром добыли!

— Кстати, Вейн, насколько мне помнится, ты писал, что прилетишь не один… — осторожно заметил чародей-регент.

— Не волнуйся, Этельдор, ещё повидаешь старых приятелей! Нам пришлось сделать небольшой крюк по дороге, Лейхте и Циро задержались в Аэдвиле.

— Аэдвиле?! — вмешался в разговор удивлённый Амони, сразу вспомнивший о бедном Элизии Дорэане.

— Верно. Этельдор писал о несчастии, постигшем сына Пепельного Лиса, вот я и решил отрядить кое-кого ему в помощь…

— О чём вы говорите?! Даже лучшие жрецы не смогли ничего сделать!

— Потому что с ними не было Циро! — с полной уверенностью выдал джайхэт, и спросил беззаботно: — Ну что, идём пировать?

Ни у кого не нашлось возражений, один только распорядитель робко уточнил:

— Ваше Высочество… дракон, он так и останется здесь? Что нам с ним делать?

— Ничего! Карл устал, дайте ему поспать!

— Кто такой этот Циро, мэйнир? — шёпотом спросил де Пьюс, когда они направились в пиршественный чертог.

— Один из лучших чародеев Оссита, заклинатель разума, — так же тихо пояснил Этельдор.

— Хм… а он из Серых Братьев или, может быть, Сынов Тациона? — продолжил расспрашивать Амони, вспомнив об известных ему колдовских обществах.

— Нет, сам по себе. О его прошлом мало что известно, насколько я знаю, он не так давно вернулся в Оссит, долго странствовал. Хм… Вейн считает его исключительным. Кстати говоря, с лёгкой руки джайхэта его теперь чаще прозывают Керан, что с Serch Terea переводится, как ценность.

— И что он, правда, сможет вылечить Элизия?! — теперь в голосе Амони звучала смесь надежды и волнения.

— Честно признаться, не знаю. Никто уже не в силах вернуть мальчику зрение, но…

— Что «но», мэйнир?!

— …Керан не зря получил своё прозвище, его способности и умения действительно бесценны.

Украшенные гербами двери распахнулись, пропуская облачённую в меха, шёлк и бархат процессию в царство чревоугодия, тривиально именуемое пиршественным залом.

Длинные дубовые столы изнывали под тяжестью яств, а сновавшие вдоль них слуги приносили всё новые и новые. Пять очагов нещадно коптили стены, отчего в зале стояла духота, принёсшая изрядное облегчение тем, кто несколько часов простоял на морозе.

Гости расселись. Джайхэту отвели почётное место между архэтом и чародеем-регентом, заняв которое, тот сразу же накинулся на баранье жаркое с чесноком и хреном, попутно запивая мясо хлэдом. Этельдор же напротив ел крайне мало и не пил вовсе. Его подопечный, скинув барсовый плащ слуге, увлечённо хрустел шкварками в меду. Один из рыцарей подал ему чашу морозного напитка, и Амони, слушавший в это время рассказ Вейна о погашении Костра, залпом выпил её. Хлэд мгновенно ударил в голову, наследнику показалось, будто его нагишом закинули в прорубь. В глазах потемнело, зубы принялись бешено выстукивать барабанную дробь, а джайхэт в это время продолжал самозабвенно вещать:

— …и вот тогда это чучело, как закричит: «Yakher!» — подорвать нас удумал в узком проходе, но вэттир Ваал, не будь дурак, шибанул альхарца молнией! Ох, слышали бы вы, визжал тот, что твоя свинья! Ладно, прошли дальше, и что же видим?! Ещё восемь энфитов, злющие, в руках тьма клубится! Я ясное дело взял на себя троих! Ваал и Керан ещё по двое, Фаро — одного, ну а мальчишка Лейхте должен был в это время погасить Костёр. Пока мы с Циро мысленно обсуждали, как их лучше разделить, они вроде как сами приняли правила игры и напали! Сразу трое ударили меня своим «Maleh Janos»! Я принял эту муть на посох, и ответом срезал всех троих! Как дети малые, не смогли от обычной «цепи» увернуться! Циро в это время расправился с одним, а второго, не мудрствуя, насадил на меч. Ваал, тоже молодец, придумал какую-то заумь, накрыл обоих, значит, камнепадом. Но всех подставил этот олух Фаро, не сумев отразить «Keynis Diale». Энфит его, значит, вырубил, и мне за спину соскользнул. Zerch! Если бы не малыш Лейхте со своим «Eyt!», не сидел бы сейчас джайхэт перед вами! Ну, короче говоря, с делом справились успешно, и Костёр погасили, и в живых остались!

— За Вейна Бессмертного! — объявил здравицу фаир Гэрил из рода Виртонов, поднимая наполненную до краёв чашу. Пирующие поддержали его дружным гулом, с охотой опустошая сосуды с морозным напитком.

— Медвежатина, Ваше Высочество, — шепнул джайхэту на ухо распорядитель, указывая на четырёх слуг, вносящих в зал длинный поднос, накрытый цеттиновой крышкой.

— Ну, приступим, — проговорил тот, вооружаясь ножом и трезубой вилкой. Вид у Бессмертного был до того алчно выразительный, что Амони сам загорелся идеей отведать диковинного блюда. Действие хлэда стало понемногу спадать, сковавшие мозг морозные пальцы разжались, но наследника до сих пор шатало, и он едва не упал на стол, потянувшись за мясом. Заметив оплошность архэта, один из прислужников быстро подал тому тарелку с дымящейся плотью. Кивком поблагодарив слугу, Амони подцепил вилкой маленький кусочек и, не тратя времени на раздумья, отправил в рот. Медвежатина имела знакомый вкус, наследник тщательно прожёвывал, силясь распознать его.

«Ммм… похоже на свинину, только жёстче… или…», — и тут Амони вспомнил! Когда ему исполнилось десять, отец, архэт Лоэмар де Пьюс, взял его с собой на охоту. Они провели весь день в лесу в сопровождении лучников и собак, и к утру напали на след огромного вепря. Когда зверь был выслежен, отец запретил стрелкам бить его, и сам, верхом на коне и с верным копьём в руке, кинулся в бой. Маленький Амони тогда жутко перепугался, но всё равно смотрел на развернувшееся действо с восторгом. Архэт смерчем пролетел мимо кабана, уколов того наконечником в бок. Хрюкнув, зверь бросился на Лоэмара, но тот, спешившись, поймал вепря на копьё. Лесной исполин не хотел умирать, он, издавая жуткую смесь хрюка с рычанием, разрывал копытами землю, силясь достать клыками до архэта, но копейная перекладина не давала ему этого сделать. И вот, отмучившись, он рухнул на землю. Вечером того же дня кабана подали к столу запечённым с яблоками и грибами. Мясо вепря было таким же, как эта медвежатина.

Пришедшие на ум воспоминания посеяли в душе Амони сомнения и он, покосившись на стоящего у колонны распорядителя, тихо-тихо одними губами прошептал вопрос. Седовласый человечек, кивнув, приложил палец к губам.

«Главное, чтобы Вейн подмены не обнаружил, а то мало ли…».

Пир тем временем набирал обороты: слуги проводили уже четвёртую смену блюд, а уж сколько было выставлено бочек с морозным напитком и не сосчитать! За сочными перепёлками последовали угри по-мирьехски, чуть позже подали лосиный студень и на сладкое пирог с начинкой из лесных ягод.

Несколько дворян уже мирно дремали под мелодичные переливы лютен и флейт. Двоих подравшихся рыцарей вывела из зала стража, пока дело не успело дойти до мечей.

Те, кто оставались ещё потрезвее соревновались в красноречии, выдумывая всё новые и новые здравицы:

— За то, чтобы этот пир никогда не закончился! — объявил какой-то рыцарь из безземельных, поднимая кружку.

— За нежные улыбки красавиц и лица врагов, сведённые страхом! — предложил молодой фаир Гаэм из многочисленного семейства Кромтов.

— Во имя Каинен Светоносного! Litu! Litu! Litu! — трижды возвестил известный своей набожностью фаир Равгель Сизый Хвост, получивший столь странное прозвище из-за того, что нигде не появлялся без потрёпанного шейного платка.

Этельдор пробовал завести с гостем разговор о делах, но изрядно развеселившийся джайхэт только отмахивался от регента. Расправившись с третей частью «медвежьей» туши, он громогласно заявил, что устал давиться хлэдом и требует чего-нибудь погорячее. Слуга, слишком буквально понявший его слова, тут же притащил Вейну бочонок со жгучей альхарской перцовкой. Бессмертный наполнил кубок и, отмахнув нехилый глоток, к изумлению присутствующих выпустил изо рта струю пламени. Огонь, взвиваясь, заиграл десятками оттенков красного, рыжего и жёлтого цветов, а затем птицей облетев пиршественный зал, развеялся без следа.

— Эх, хороша зараза! — довольно пророкотал джайхэт. — Ваша Светлость, попробуйте!

С самой искренней улыбкой Вейн наполнил кубок Амони, однако, тот, не разделив благородных порывов чародейской души, в ужасе отшатнулся, едва не придавив тихо храпящего рядом с ним ксэхэта Эзерона Саркриста. Бессмертный пожал плечами и, перелив прозрачную жидкость себе в чашу, залпом выпил, обойдясь в этот раз без огненного дыхания.

Пир продолжался вечер, ночь и изрядную часть следующего утра.

— Держите меч ровнее, орхэт Арнитен, — ворчливо присоветовал фаир Доар, наблюдающий за учебным поединком Амони и Гельри со своего привычного места на скамье под берёзкой. — Плавнее. Теперь переводите. Вот! У вас почти получилось. Ещё раз…

Дзинь! Затуплённые юсфитовые клинки столкнулись с весёлым звоном.

— Переводите!

Гельри с силой отбросил в сторону меч наследника, припав на раненую ногу, краткая вспышка боли, на миг ослепив его, свела на нет успех проделанного действия: клинок Амони, вернувшись на прежнее место, угрожающе нацелился в горло Арнитена.

— Нет! Плохо! — укорил здоровяка Тоннат.

— Но, фаир Доар, у меня нога и… — попытался было возразить тот, но старый рыцарь перебил его.

— Никто не заставлял вас двигать ею, орхэт. От вас сейчас требуется работать руками, только руками. Простая связка: приняли — отвели — ударили. Ещё раз!

Дзинь! Мечи столкнулись и могучий Гельри, уповая на силу рук, попытался выполнить требуемое, но опять безуспешно. Отведённый клинок де Пьюса, мгновенно вернулся, опередив только замахнувшегося оруженосца.

— Не мешкайте, отвели — бейте! Ещё раз!

Дзинь! Дзинь! Дзинь!

Клинки сходились вновь и вновь, и каждый раз Амони, совершенно не щадя Арнитена, подлавливал того на какой-либо ошибке. Гельри был вынослив, силён и старателен. Памятуя об уроках с щитом, он научился неплохо отражать удары и даже отводить их в сторону, но всегда медлил, нападая и даже если успевал что-то сделать, то удар получался смазанным. Ему было далеко до Элизия, и он понимал, что один не сможет быть наследнику достойной защитой. Однако Амони с яростью отвергал любые предложения, касающиеся замены так и не пришедшего в сознание Дорэана.

— Достаточно. Арнитен, делаете успехи, хоть и небольшие. Ну а Вашей Светлости я бы посоветовал быть снисходительней, как-никак орхэт только научился правильно держать меч, и до сих пор с надеждой косится на щит, а вы требуете от него едва ли не рыцарских способностей!

— Гельри слишком медленен, вэттир Доар, и он это знает. Я всего лишь даю ему возможность развиться, — спокойно заметил де Пьюс, возвращая клинок на стойку.

— Да, фаир Доар, это чистая правда, я сам просил Его Светлость не давать мне пощады, тем более, вы говорили, что в настоящем бою скорость значит много больше, чем сила. В битве за Мирьех я защищал Его Светлость, пытался вывести из боя, но попал под заклинание. Потом столкнулся со Зверем, а дальше… эх, всего и не вспомнить…

— Однако вы выжили и сражались храбро.

— Храбро, да. Смог защитить свою жизнь, но не Его Светлость, и мне до сих пор стыдно за это.

— Гельри! — воскликнул наследник с возмущением в голосе. — Ты невыносим! Я устал повторять, да ты ведь и сам знаешь, что не мог поступить иначе! И я не хотел бы, чтобы ты разделил судьбу Элизия, пытаясь спасти меня.

— Ваша…

— Всё! Молчи! Клади меч, поблагодари фаира Доара за урок и пойдём. Надеюсь, ты не забыл, что мы собирались делать?

— Нет, как можно?! — смутившись, выпалил Арнитен, поправляя каэсше, украшенное родовым гербом — раскидистым вечнозелёным кедром. — Премного благодарен вам, фаир Доар.

— Ступайте с миром, орхэт, — благосклонно кивнул Тоннат, привалившись спиной к дереву, и смежив тяжёлые веки.

Ещё утром они условились сходить поглядеть на дракона. Как и другие его сородичи Карл был жителем неба, а не тверди. На землю он спускался крайне неохотно, предпочитая отдыхать от перелётов на возвышенностях, которыми чаще всего оказывались горные пики. Решением Этельдора дракону отвели место на вершине донжона, где он пребывал и ныне, сначала мирно дремля, а потом подкрепляя силы свиным мясом.

Кормёжку исполину исправно приносили двое младших поварят с замковой кухни, единственные из слуг, кто не устрашился дракона. Каждые два часа они втаскивали по длинной винтовой лестнице взятые в леднике мороженые туши. А потом восхищённо наблюдали за тем, как чудище, внушив им слова благодарности, прожаривает мясо зарядом ярко-синих молний, после чего пожирает всего в несколько укусов.

Узнав об этом, Амони вознамерился подняться на башню, чтобы самому вблизи поглядеть на Карла, а по возможности и поговорить с ним. Оруженосец должен был сопровождать его, хотя Гельри и испытывал перед крылатым ящером изрядную робость.

Дракон лежал, занимая собой почти всю крышу. В сравнении с другими ящерами вроде красных, которые обитают в вулканических пустошах бывшего Мершвельда или чёрных, что днями таятся в глубоких подземных гротах, а ночью вылетают на охоту, он был совсем небольшим. Однако скромность размеров полностью искупалась длиной хвоста и размахом крыльев, которыми он закрывался на манер плаща, вовсе не думая их складывать.В солнечном свете чешуя Карла отливала сапфировым блеском, и сам он казался каким-то призрачным созданием, будто вынырнувшим из седого предания.

Драконы… во всём мире никто по-настоящему ничего не знал о них. Многочисленные и противоречивые сведения не могли прояснить загадку их происхождения. Упоминания о крылатых исполинах содержались даже в древнейших летописях давно исчезнувших государств. Они будто бы были всегда. Обладающие огромной мощью, почти неуязвимые для чар и оружия, с небрежной лёгкостью читающие мысли и мудростью затмевающие самых выдающихся учёных мужей.

Драконы всегда предпочитали наблюдать мир со стороны, крайне редко снисходя до бед и распрей смертных народов. Они не чтили Богов, не стремились ни созидать, ни разрушать, просто существуя ради самих себя и никого больше.

Многие пытались понять их, заставить поделиться хотя бы толикой мудрости и силы, но редко кому удавалось. Пришедших с миром и подношениями драконы могли отблагодарить советом или какой-либо незначительной услугой, но делали они это с презрительным осознанием собственного превосходства.

Исключения были, например, Амони знал, что его дальние предки, милленские князья, построили своё государство на идее поклонения и подражания драконам. Лазурные защищали Миллен и дарили его жителям собственную мудрость, те же обеспечивали их пропитанием. Однако их более не осталось нигде на Джааресе. Гибель лазурных прошла большим водоразделом по отношениям драконов и смертных, те всё же реже и реже стали подпускать к себе людей, и почти прекратили заключать нерушимые клятвы.

Мало кто осмеливался назвать дракона своим врагом, памятуя, что бросившие им вызов не долго остаются в живых, но ещё меньше было тех, кто мог бы назвать дракона другом. И джайхэт Норина, Вейн Бессмертный оказался именно таким человеком. Сошедшийся в незапамятные времена с одним из грозовых драконов, что издавна облюбовали скалистое побережье Тулмонда, Моря Бурь, он смог пронести связавшие их узы дружбы сквозь столетия.

Быть может, огромный ящер углядел в легендарном чародее родственную душу, а может, попросту проникся задорным нравом последнего, этого никто не знает. Но как бы там ни было, истина в том, что дракон признал равенство и в некотором смысле даже первенство человека. Карл позволял Вейну летать на себе, помогал ему в битвах и никогда не обделял мудрым дружеским советом.

Дракон открыл глаз: жёлто-зелёного цвета и маслянисто блестящий, чёрный зрачок не двигался, ему не нужно было осматривать пространство или сосредотачиваться на чём-либо, он и так видел всё.

«Знатное угощение — это хорошо. Меня мучит голод, — пронеслась в головах пришедших мысль дракона. — Новые лица… хотя, кажется, я вас уже где-то видел, может быть, даже слышал ваши имена и титулы, но даже не потрудился запомнить, ибо они для меня ничего не значат. Вас людей очень много, и вы все похожи друг на друга, и посему пытаетесь выделиться, придумывая себе звучные прозвания и украшаясь безделушками. У тебя красивый герб, мальчик, снежный барс, он выглядит внушительнее, чем дерево твоего друга, должно быть и титул у тебя выше…»

— Я имею честь быть Амони де Пьюсом, архэтом…

«Какая в этом честь, мальчик? Скажи мне, если бы я окрасил свои крылья в розовый цвет, другие драконы стали бы относиться ко мне с большим уважением?»

— Не знаю, наверное, нет…

«Вот именно! Они назвали бы меня чудаком и не более того, почему же вы люди так охотно склоняетесь перед пёстрыми картинками? Алое солнце Эзерхэта, две луны Альхара, семь звёзд Норина… всё это просто картинки, но вы видите в них нечто, чего на самом деле нет! К чему этот самообман?»

— Простите… — Амони запнулся, не зная, как обратиться к дракону. —…Карл, это не просто картинки, а символы, олицетворяющие высшую власть императора, султана или джайхэта. И гербы благородных родов несут тот же смысл, они показывают значимость и вес того или иного человека в государстве.

«Почему?»

— Э-э-э… что «почему»?

«Почему придуманные кем-то и когда-то картинки должны иметь значение для других? Разве власть держится на картинках, а не на мечах и монетах?»

— Нет, но символы служат и другим целям, по ним можно узнать, откуда человек родом и кому присягнул на верность, а в случае войны их изображают на знамёнах, чтобы не возникло путаницы, — очень странно было Амони вести этот спор, вслух отвечая на внушаемые мысли и пытаясь объяснить дракону очевидные истины.

«Безделушки. Вы люди глупые создания, безумно жаждущие власти, но проживающие свой век в раболепии. Не думай, мальчик, что сможешь мне что-то доказать или объяснить. Всё, что ты говоришь давно мне известно, но даже Вейн при всей своей мудрости не смог втолковать почему всё именно так, а не иначе. Ладно, ты получил то за чем пришёл, посмотрел, поговорил, теперь ступай, а я голоден!»

Быстрым и не лишённым изящества движением дракон развернулся, с сухим шелестом сложил на спине кожистые крылья, повернул сидящую на длинной шее голову и, дождавшись, когда поварята положат свиную тушу, раскрыл пасть. Оттуда с шипением и треском вырвались корявые пальцы молний, ударившие в обледенелый труп, и заплясавшие по нему голубенькими искрами.

В воздухе неприятно запахло палёным. Карл ударом увенчанной серповидными когтями лапы рассёк тушу на три неровные части, после чего заглотил их все, даже не жуя.

«Маловата свинка в этот раз, — недовольно подумал грозовой дракон. — Бегите отсюда, и в следующий раз возвращайтесь с тушей в два раза больше!»

Глава 19. Слёзы памяти

Одинокий горный пик, продуваемый ветрами, один из многих в Эн`Итель, ничем будто бы не примечательный. Но только не для Эжена, для него это место связано с особыми воспоминаниями, именно здесь навсегда завершилась одна из самых ярких и трагичных глав его жизни.

Снег хрустит под ногами. Холодно. На Вьюрке алый эдеш, утеплённый и отороченный соболиным мехом — подарок императора, но даже сквозь него явственно ощущаются морозные прикосновения милленского ветра.

Вершина пика чуть скошена на подобии площадки, но всё равно очень узка: достаточно пары шагов, чтобы оказаться у края пропасти. Там внизу виднеется всё ещё зелёная долина, пересечённая извилистой линией реки Ормэ. Родные земли. Здесь прошли детство и юность Эжена, лучшие его беззаботные годы, не омрачённые высокими стремлениями и интригами властолюбивых противников.

Вьюрок остановился.

Здесь… это произошло здесь!

Вот она надпись, вырезанная кинжалом на камне.

Дуновение ветра принесло с собой воспоминания давно прошедших дней, де Итель вновь ощутил на губах горький вкус слёз, и увидел пепел, уносимый вихрем.

«Так давно… полжизни назад… тогда я был совсем другим!» — подумал он со смесью сожаления и грусти и, закрыв глаза, позволил потоку памяти унести себя:

Тревожное время. Когда Эжен был мальчишкой, во главе страны стоял Этьен де Онир, за глаза прозываемый Кровавым Драконом. Это был жестокий сумасбродный правитель, не в меру подозрительный и злопамятный, обладающий извращённым богатым на пытки воображением. Дни его власти по праву могли считаться самыми чёрными страницами в истории Миллена. Этьен видел врагов повсюду и расправлялся с ними незамедлительно, так же, как и с верными слугами, имевшими неосторожность совершить ошибку. Неугодных де Ониру вешали, четвертовали, сжигали заживо и варили в кипящем масле. А уж пытки… у князя было три любимых палача: один немой чернобородый альхарец, использовавший Ivey vo Sele для истязания жертв, другой — болотник-йхора из Швена со своим любимым шилом, откликавшийся на прозвище Шершавое Лицо, а третьим и самым страшным мучителем была юная девушка Софи из знатного рода де Мири. За её невинным личиком скрывалась чёрная душа, не было для которой большей радости, чем причинение мук невинным.

Долгим и страшным выдалось правление Этьена де Онира. А ведь когда-то он пришёл во власть как сильный игрок, способный прекратить междоусобицы. Прежняя династия клонилась к закату, князья-колдуны де Нуары долго властвовали над Милленом, но ничто не может быть вечным. Гибель драконов в войне с Мершвельдом поставила страну перед тяжёлым выбором — необходимостью искать покровителя. Братство Искр раскололось: одни колдуны отстаивали старые обычаи, они считали, что и без драконов, но с памятью о них Миллен сможет жить и процветать, другие хотели отдать страну под руку чтимого ими Tere — Нэксана, Бога Разума. Князь поддержал вторых.

Междоусобица закончилась гибелью последнего де Нуара и поражением сторонников нового Бога. Однако и ревнителям традиций было рано праздновать победу. Взбунтовались эниры, почувствовавшие ослабление хватки Братства, они потребовали, чтобы трон получила не старшая дочь опорочившего себя князя, а один из них, женатый на его младшей дочери. Этим эниром и был Этьен.

В ранние годы своей власти он, казалось, смог примирить абэ и кзари, но мир оказался обманом. Ставленник знати ждал лишь возможности расправиться c прежней династией и Братством Искр. Сначала он собственноручно замучил жену, обвиняя её в предательстве, а потом приказал истребить и весь её род. Так пали де Нуары. Затем истреблению подверглись кзари, а после и все колдуны княжества. Эниры и князь, пользуясь безнаказанностью, стали вовсю неволить и обирать народ, нарушая заповеди Драконьего Пути.

Подобный произвол должен был рано или поздно вызвать взрыв гнева свободолюбивых марбэйн. И вот наконец в пятый день второй декады месяца Храбрости триста двадцать шестого года от Кровавого Рассвета Лазурный Князь был убит. Оружием возмездия судьба избрала шута по имени Белый Пьер, он был одним из тех немногих, кому ещё доверял почти лишившийся рассудка правитель. Расправа произошла быстро и жестоко — один взмах тесака, пронесённого под дутой шутовской курткой, и голова мирно дремавшего Этьена скатилась с плеч. Однако подвиг этот положил начало событиям ещё более безумным и кровавым, вошедшим в историю Миллена как Скомороший Бунт.

Белый Пьер призвал народ к восстанию против знати, возлагая вину за беды государства не столько на покойника де Онира, сколько на попустительствующих ему абэ. На зов шута откликнулись, и под его увенчанными бубенцами знамёнами взбешённая толпа дошла до Высокого Дома.

Держатели престола ответили беспощадно, гвардейцам было приказано убивать каждого, кто выступит против законной власти. За одну ночь столица превратилась в склеп. Увенчанную шутовским колпаком голову вдохновителя бунта насадили на пику. Однако это не остановило народного гнева, повсюду продолжали вспыхивать очаги восстаний: саабэ-землепашцы поднимали вилы против хозяев, слуги бросали яд им в вино, конюхи седлали господских лошадей и пускались в вольный разбой на большую дорогу…

Совет Высокого Дома в спешном порядке короновал нового Лазурного Князя, которым стал Жерар де Онир, приходившийся родным дядей покойному Этьену. Новый правитель уже тогда был стар и слаб здоровьем, но обладал достаточной решительностью. За короткий срок ему удалось установить в государстве относительный порядок, жесточайшими мерами, но добиться мира. На этот раз настоящего.

Скомороший Бунт захлебнулся кровью, но многострадальный Миллен столкнулся с новой бедой — повальным беженством. Люди тысячами срывались с насиженных мест, боясь попасть под карающую десницу владетельного гнева. Одни находили приют в необжитых диких краях на северных и западных окраинах страны, другие бежали в Шохей, Норин и Амонию, надеясь на милость соседей.

Некоторые из окраинных эниров привечали беженцев на своей земле, среди таких бескорыстных благодетелей особенно выделялся Симон де Итель, отец Вьюрка.

В окружённой острыми клыками скал долине Эн`Итель нашли приют несколько сотен отверженных и несчастных, и каждому милосердный Симон стремился найти работу сообразно умениям и талантам.

Сильные и выносливые мужчины в большинстве становились лесорубами, охотниками, каменщиками и плотниками, некоторые шли в кузнецы или молотобойцы, попадались умельцы стрельники, стекольщики и многие другие. Многие женщины трудились с ними наравне, но кроме того некоторые становились доярками в селениях, повитухами, швеями и прачками.

Симон чтил Драконий Путь, а потому считал, что к каждому человеку нужно относиться с уважением, однако некоторым он оказывал всё же большую милость, чем другим. Будучи большим любителем искусства, он с огромным удовольствием привечал представителей сословия цейсэ: художников, певцов, резчиков по дереву, акробатов и многих других. Все они становились гостями в родовом особняке де Ителя, получая щедрую плату за плоды своего труда.

Отец часто брал Эжена на смотры беженцев, уча сына собственным примером. Шестнадцатилетний Вьюрок относился к нему с большим почтением, не смея допустить даже мысли о непослушании. Более того, он полностью разделял отцовские взгляды, и с большим любопытством беседовал с приходившими к ним в поисках защиты людьми.

Один из дней запомнился Эжену на всю жизнь. Тогда лил сильный дождь, и де Ители принимали просителей не во дворе, как обычно, а в малом пиршественном зале. Отец сидел во главе стола на простом деревянном стуле, сын стоял рядом, держась за резную спинку, у дверей замерли стражники в округлых шлемах, впускавшие беженцев строго по одному.

Первым вошёл согбенный косноязычный старик, с трясущимися руками в пятнах въевшейся краски. На просьбу рассказать о себе он прошамкал, что его зовут Жак, и он родом из деревни Седые Козлы, что во владении Эн`Карим, а ремеслом его является изготовление деревянных игрушек.

«Мы будем рады приветствовать тебя в Эн`Итель, Жак! Надеюсь, ты не сочтёшь трудным изготовить парочку кукол для моей дочери?» — как всегда вежливо и мягко улыбаясь, спросил Симон.

«Конечно, владетель!» — проговорил тот и, согнувшись в поклоне, попятился к выходу.

За ним потянулись другие: безземельный вайлэ-калека, потерявший ногу во время подавления бунта, двое братьев здоровяков, оба охотники, толстая недавно овдовевшая женщина с двумя орущими детьми на руках, беглый конюх, четыре побитых жизнью землепашца и пьяный музыкант.

Утомившись, Симон попросил Эжена самому принять оставшихся посетителей, Вьюрок безропотно согласившись, занял отцовское место. Он уже без особого восторга распределил нескольких беженцев, стараясь не выказывать усталости или раздражения.

Последним в малый зал вошёл невысокий и худой юноша. Несмотря на истощённость, бледное лицо беженца казалось миловидным, а волосы отливали благородной рыжиной.

«Кто он такой?» — удивлённо подумал Эжен, а мальчишка между тем приблизился на расстояние достаточное, чтобы можно было разглядеть его мечтательные карие глаза.

Беженец замер в неуверенности, чувствовалось, что он не знает, как обратиться к сидящему перед ним абэ.

— Как твоё имя? — спросил Эжен, решив не мучить необычного гостя ожиданием.

— Поль, — ответил тот, голос у него оказался под стать внешности, мягкий, но с деланной хрипотцой, будто его обладатель хотел казаться старше и мужественнее, чем есть на самом деле.

— Поль, значит… Сколько тебе? — продолжил расспрашивать Эжен, скрестив пальцы на груди. Со стороны де Итель казался как никогда похожим на своего отца.

— Семнадцать, — юноша чуть замялся, будто решая сказать правду или соврать.

— Ты выглядишь моложе, Поль. Откуда ты?

— Из Зёрен, владетель, это деревенька в Эн`Марни, — ответил беженец, назвав соседнее владение.

— Я не владетель, эти земли принадлежат моему отцу, — заметил Вьюрок, вставая со стула. — Я знаю твоё имя и будет несправедливо, если не скажу тебе своего. Позволь представиться: я Эжен де Итель!

Он протянул свою длань для рукопожатия, но юноша воззрился на руку Вьюрка чуть ли не с ужасом.

— Пожалуйста… не надо… у меня… болезнь кожи… не прикасайтесь! — проговорил Поль отстраняясь, сын энира удивлённо заморгал.

— Я никогда не слышал о такой болезни, она заразна?

— Нет. Это просто… прикосновения для меня болезненны… простите…

— Ничего, Поль, успокойся! — попросил смущённо Эжен, возвращаясь обратно за стол, и спросил, желая унять неловкость. — Чем ты занимаешься? Знаешь какое-нибудь ремесло?

— Я художник, — ответил юноша.

— Даже так? И что же рисуешь?

— Свои видения… — неуверенно пробормотал он.

— Видения? — Вьюрку показалось, что он ослышался. — Как это?

— Я… не вижу снов, точнее вижу, но не запоминаю, это сложно разъяснить… но порой видения приходят ко мне наяву, мне не нужно даже закрывать глаза, я просто представляю… и… рисую то, что вижу, — голос Поля дрожал и срывался, видно было, что ему очень трудно даются объяснения.

— Да уж, удивил! Ты можешь показать мне свои рисунки, Поль?

— Конечно, только их забрал стражник.

— Не беспокойся, я прикажу вернуть их!

Эжен окликнул гвардейца, тот, быстро смекнув чего от него хотят, притащил потёртую походную сумку на длинном ремне. Поль, приняв ношу из рук стража, поспешил удостовериться, что всё на месте, после чего впервые за всё это время улыбнулся.

«Какая милая улыбка, словно девичья…», — пронеслась в голове Эжена странная мысль, но он, встряхнувшись, отбросил её.

— Показывай!

— Вот… — юноша протянул холст, свёрнутый в трубку и обмотанный для надёжности верёвкой. Эжен осторожно с благоговением развязал её.

На картине была запечатлена черноволосая девушка, совершенно обнажённая она лежала на белом снегу, и кровь из перерезанных вен на руках стекала алыми ручьями. Ошарашенный Вьюрок не сразу заметил, что карминовые потоки складываются в надпись на Serch Terea: Meal — aet eni! Eni — aet cion!*

*Жизнь — это любовь! Любовь — это смерть!

— Это… это очень сильно, Поль, — пробормотал он задумчиво.

— Наверное, мне не стоило вам его показывать…

— Нет, что ты! Я хочу увидеть остальные!

Вторая картина оказалась гораздо содержательней первой, на ней был изображён объятый пламенем город под пологом ночного неба, перечёркнутого падающей звездой.

Третья же, по всей видимости, являлась историческим полотном, изображающим знаменитое противостояние на руинах Эзера аниумского императора Альзара и бессмертного Артеана Ольтрийского.

— Бесподобно! Я никогда в жизни не видел столь совершенных картин, ты будто сам побывал там, Поль! Горящий дворец, храм с обваленной крышей…

— Нет, я не бывал в Эзере. Это моё видение…

— Та девушка тоже? С первой картины. Кто она?

— Не знаю…

— Я просто обязан показать их отцу! Пойдём, Поль! — взволнованный Эжен ухватил беженца за руку и тут же отдёрнул её, почувствовав, как вздрогнул юноша.

— Ой, прости меня! Твоя болезнь…

— Ничего.

«Какая нежная кожа… даже мои пальцы грубее…», — думал Вьюрок ошарашено, пока они шли по освещённым факелами коридорам особняка.

Отец читал при неровном свете свечей, седовласый благообразный Симон походил скорее на отшельника, чем на энира.

— Здравствуй, Эжен, как я вижу, ты закончил. А кто твоя спутница? — вежливо полюбопытствовал он.

— Это Поль из Зёрен, он художник, — смущённо объяснил Вьюрок.

— Прошу прощения, однако вы и впрямь слишком миловидны для юноши, — заметил глава рода де Итель, закрывая книгу и поворачиваясь на стуле. — Художник, значит, я весьма ценю подобные таланты, сам даже когда-то пробовал рисовать, а что пишете вы?

— Свои вид…

— Исторические полотна, отец! — перебил юношу Эжен, не желая усугублять и без того достаточно странное положение.

— О, занятно-занятно! Позволите? — Симон протянул руку к свёрнутому холсту, но Эжен вовремя успел подсунуть ему другой.

Расстелив картину на столе, владетель прижал один её край книгой, а на противоположный поставил цетинновый подсвечник.

Энир долго рассматривал полотно, а закончив, повернулся и окинул Поля долгим недоверчивым взглядом.

— События, изображённые здесь, имели место более четверти века назад, подробность же картины поражает! Я не знаю, как вам удалось создать это, но искренне восхищаюсь! Надеюсь, что вы не пренебрежёте моим гостеприимством и останетесь в Эн`Итель на правах почётного гостя и личного художника.

— Это честь для меня, энир, — склонив голову, ответил Поль.

— Хорошо. Огюст! — крикнул он, из прилегающей к кабинету каморки тотчас выглянул слуга. — Отведи гостя в одну из свободных комнат в восточном крыле.

— Как будет угодно, владетель, — кивнул тот, и поманил художника за собой.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание, отец и сын вслушивались в удаляющиеся шаги, и когда те стихли, Эжен спросил:

— Что-нибудь скажете, отец?

Симон задумчиво подпёр голову рукой, провёл ладонью над пламенем свечи, и наконец ответил тихо-тихо:

— Береги эту девушку, Эжен, её послало к нам само провидение!

Эжен не знал о ней ровным счётом ничего. Как зовут её на самом деле? Из какого она сословия? Зачем она переоделась юношей? Откуда она пришла и чего искала, лгала или говорила правду о своих видениях? Не знал, что скрывается в глубине её глаз, но точно был уверен, что нет на свете вежд прекрасней!

Поль, Поль, Поль… это имя, как сладкая песнь, как весёлый плеск воды. Кто она эта таинственная маленькая художница, внезапно появившаяся в его жизни?

Эжен не находил смелости заговорить с ней, ибо всякий раз, когда Вьюрку случалось заглянуть в покои беженки, он неизменно видел её рисующей что-то на девственно чистом холсте. И каждый раз уходил, всё больше и больше влюбляясь.

Но не только его влекло к Поль, Симона де Ителя не редко видели в обществе юной художницы. Он расспрашивал её о видениях, о картинах прошлого, а она отвечала голосом нежным, хоть чуть глуховатым, более не пытающимся изобразить хрипотцу.

— Что ты видишь? — спрашивал он каждый раз вместо приветствия, и она отвечала всегда по-разному.

— Я вижу старика в короне, у него дурное лицо и глаза закрыты. Он спит. Нет, он умирает! Или… скоро умрёт. Вижу человека в колпаке с колокольчиками, у него нож и руки в крови. Он убил старика, и стал из белого красным!

— Этьен и Пьер, — мрачно подводил итоги владетель и продолжал расспрос. — Почему его не схватили?

— Не знаю… хотя… вижу руку и монеты… вижу чёрного змея, обвившего шею дракона… вижу…

— Ты нарисуешь?

— Да, — отвечала она, и тотчас же макала кисть в баночку с краской. Писать полотна для неё казалось привычным так же, как и дышать.

Поль рисовала подобные картины каждый день, а Симон часами просиживал за старыми летописями, силясь разгадать их смысл.

— Горящий город — это Дэвалэ в Эн`Марни, разрушенный красными драконами во время последней войны с Мершвельдом, — задумчиво наклонив голову, рассказывал он Эжену. — Девушка с первой картины не кто иная, как Мэрил де Вигель, дочь энира. Она должна была выйти замуж за владетеля Эн`Маагрэ, но по дороге к жениху её похитил известный разбойник по прозвищу Князь Воров. Самое удивительное в этой истории, что девушка влюбилась в похитителя, и не смогла жить, когда тот был пойман и казнён. Она перерезала вены на руках и, умирая, написала кровью на снегу те самые слова…

— Отец… кто она? Кто такая Поль? — спросил однажды Вьюрок.

— Провидица, чей дар не имеет никакого отношения к колдовству.

— Тогда, что же это?

— Благо. Проклятие. Жизнь. Смерть. Всё это и ничего из этого, нам вряд ли дано постичь… Хотя… у меня есть подозрение, что она может иметь отношение к де Нуарам…

— Что?! Но ведь они все мертвы!

— Я, увы, плохо был знаком с последними из рода. Мне помнится, что у владетельницы и впрямь была дочь с таким именем. Возраст подходит, да и выглядит она как абэ. Однако… как девушка могла спастись от карателей Этьена? Мне страшно представить, что она пережила, чтобы обрести свой безумный дар. В любом случае, Эжен, об этом никто не должен знать. Род де Нуаров мёртв, иначе быть не может.

В один из дней отец отправился столицу, взяв с собой последние картины, написанные провидицей. Все они касались Скоморошьего Бунта и, по мнению Симона, могли раскрыть его истинные причины и грядущие ещё последствия.

В отсутствие владетеля управление долиной ложилась на плечи поселенских старост, которые обязаны были держать строгий отчёт перед Эженом, оставшемся за главного в особняке де Ителей. Сам же Вьюрок подошёл к выпавшей на его долю задаче со всей возможной ответственностью, надеясь забыться в работе и хоть какое-то время не вспоминать о Поль. И ему это удалось. Два дня прошли в хозяйственных заботах, встречах с просителями и разборе отчётов старост.

На третий день она пришла к нему сама. Эжен сидел на террасе в плетёном кресле, давая отдых загруженной голове. Он не заметил, как она подошла, и вздрогнул, услышав голос:

— Я написала картину, но никто не подошёл, не спросил, не заметил…

— Поль?! — Вьюрок обернулся, ещё не веря, что она могла вот так запросто к нему обратиться. — Отец уехал, а я… у меня было много дел… конечно, я посмотрю на твою работу, если хочешь!

— Хочу, — чуть улыбнулась она, и поманила де Ителя за собой. Поднявшись на тяжёлых, будто ватных ногах, он поплёлся следом.

В комнате пророчицы не было ничего, кроме маленькой кроватки и великого множества художественных принадлежностей: связки холстовой бумаги, кисти и краски, какие-то заострённые палочки…

Новая картина, написанная уже после отъезда Симона, ещё не была снята с подставки. И одного взгляда на неё хватило Эжену, чтобы в страхе отшатнуться.

Ночь. Длинная улица в одном из селений долины. Будто испуганные детишки жмутся друг к другу дома. И есть чего бояться, ведь смерть прошла здесь, обильный собрав урожай. Мёртвые тела, исхудавшие, обнажённые, покрытые страшными пурпурно-чёрными язвами. Мужчины, женщины, дети и старцы — все с одинаковым выражением бесконечной муки на лицах, сквозь которое пробивается едва ли не радостное предвкушение смерти, несущей долгожданное избавление. Но страшнее всего не это, а те трое, что стоят в самом дальнем конце мёртвой улицы. Рыжеволосый юноша с факелом в руках, до дрожи в коленях похожий на Эжена. Он жив и кожа его чиста, не запятнана грязной жестокой болезнью. А рядом… отец, Симон де Итель, торжественный бледный в мрачном предсмертном абэйле, держит он за руку девушку, которая есть не кто иная, как сама Поль.

— Что это?! — лишь смог выговорить Вьюрок, глядя широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Видение, — ответила она, так будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Мор лиловой цейды. Многие умрут. Я, ваш отец, но не вы… Вас минует эта напасть, чему я рада, благодетель.

— Как это?! Откуда?!

— Не знаю, — призналась она, и внезапно рассмеялась, ещё больше повергнув де Ителя в изумление. — Как чудно, я знаю, как умру, конец сомнениям!

— Поль… с чего ты… разве ты видела будущее раньше?! — нашёл в себе силы задать он самый важный вопрос.

— Нет, но разве мне просто так оно явилось? Это не сон, я знаю, что свершится, всему печальный будет дан исход! — она засмеялась опять, и в голову Вьюрка закралась странная мысль: уж, не над ним ли она потешается?! Быть может, всё то злая шутка и картина лишь для того и нарисована?

— Почему ты смеёшься? — спросил он, не узнавая своего голоса, так глухо он звучал.

— Потому что я жива! Ха-ха! Живу, рисую и нужды не знаю, не каждому дано такое счастье и даже в Пепелище сведёт меня под руку мой добрый светлый благодетель!

«Безумна! Она безумна!» — с внезапной ясностью понял Эжен и отчего-то тоже улыбнулся. Не будет этого, не будет покинутых домов и заживо гниющих мертвецов, не будет явления смерти, и рыжеволосый паренёк не кинет факел на погребальный костёр своего родителя.

— Поль, — негромко проговорил Вьюрок, и остановил кружащуюся девушку, крепко, но осторожно взяв её за плечи. Сквозь тонкую ткань чувствовалось худенькое тельце, одни кожа да кости, художница вздрогнула от прикосновения, но не попыталась отвести рук де Ителя. — Посмотри мне в глаза.

Их взгляды встретились. Карие глаза Поль и янтарные Эжена. Они долго всматривались друг в друга, даже не моргая, будто пытаясь увидеть там, в глубине, нечто сокровенно важное.

— Давай сожжём эту картину, — неожиданно даже для самого себя предложил ей Вьюрок, девушка ответила ему чуть удивлённым выражением лица. — Это не видение, просто глупый сон, ты не умрёшь от лиловой цейды, обещаю!

Она молчала, долго-долго, но потом ответила еле слышно, произнеся лишь одно слово: «Верю».

Эжен де Итель не смог сдержать своего обещания.

С началом зимы в долину пришёл мор, принесённый, скорее всего, беженцами, которым давал приют человеколюбивый Симон. Жуткая хворь не сразу проявила себя, и когда же это наконец произошло, было уже слишком поздно пытаться отыскать источник заразы. На борьбу с разгорающимся мором бросили все силы, но простому лечению лиловая цейда не поддавалась, здесь требовались светлые чары, недоступные жителям долины. Более того во всём Миллене могло и не сыскаться колдуна, готового помочь, ведь ещё не так давно по приказу Кровавого Дракона носителей Ivey изыскивали повсюду, чтобы предать лютой смерти. Этьен де Онир объявил любую волшбу вне закона, в очередном приступе бреда вообразив, что милленские колдуны вознамерились захватить его трон.

Болезнь поражала быстро, но убивала медленно. Всё начиналось со страшного зуда, заставляющего заражённого сдирать с себя кожу. После этого на месте расчёсов появлялись лиловые пятна, постепенно становящиеся язвами, неторопливо, но неуклонно расширяющимися. Их не брал ни нож, ни огонь. Относительную надежду на спасение могло дать только отсечение заражённой конечности.

Вспомнив давно написанную и почти сразу сожжённую провидицей картину, Эжен обо всём рассказал отцу. Но тот, не смотря на все уговоры и мольбы Вьюрка, не стал прятаться от цейды, дав хвори бой.

Больные со всей долины были собраны в деревне Рог. Симон, ежедневно рискуя, навещал заражённых, подбадривая их, даря надежду. Со всего Миллена в Эн`Итель съезжались опытные целители, травники и искусники эсэдо. Джайхэт Норина обещал безвозмездно прислать нескольких чародеев, заклинателей Жизни и Света. Но прежде чем те прибыли владетель успел заразиться, коварная болезнь, будто затаившись, внезапно раскрылась, когда её уже никто не ожидал.

Все усилия врачевателей оказались напрасны, не помогли травы и составы эсэдиров. Норинцы смогли спасти тех, кого лиловая цейда коснулась совсем не давно, остальным не могло помочь даже самое сильное чародейство.

Умирающие молили о смерти, просили даровать им милость, а потом сжечь тела. Симон, оказавшийся сам в их числе, понимал, что иначе нельзя. Если нет возможности спасти тех, кто болен, то остаётся ценою жертвы победить саму болезнь.

Он и другие добровольно приняли яд Тихий Сон, и наконец обрели умиротворение. Деревня Рог была сожжена.

Смерть отца глубоко потрясла Эжена, но он утешал себя мыслью, что вопреки судьбе смог сохранить жизнь хотя бы Поль. Пророчицу держали взаперти, не позволяя покидать особняка де Ителей, хотя она и просила дать ей возможность принять неизбежную участь.

Лиловая цейда была побеждена, но художницу это не спасло. С того самого дня, как умер Симон в ней будто что-то сломалось. Не болезнь, а великое горе пожирало её изнутри. Неисполненное пророчество неподъёмной ношей давило на Поль, заставив потерять смысл существования. Эжен старался, как мог утешить и приободрить, но тщетно. Она умирала, каждый день становясь всё бледнее, худее, слабее…

Чародеи только разводили руками.

Поль уже давно не писала картин. Жизнь покинула её, и в ещё живом теле тлели, постепенно угасая, остатки разума.

— Поль…

Эжен с тоской смотрел на посеревшее личико художницы. Девушка лежала на пышной подушке, безучастно устремив взгляд в никуда. Карие глаза, будто ослепшие, смотрели сквозь предметы. Уже несколько дней она ничего не ела и не пила, и была уже не в силах встать.

Каждый день де Итель пытался накормить художницу, принося самые лакомые кушанья, но все его попытки оказывались напрасны. Он часами просиживал у её кровати, сдерживая бессильные слёзы, и давя порывы взять девушку за руку.

— Поль… прости... Не оставляй меня…

Он не ждал ответа. Но однажды её совсем исхудавшее тельце дёрнулось, и художница посмотрела на Вьюрка лихорадочно горящими глазами. Едва слышно Поль прошептала:

— Мой светлый благодетель… прошу, дайте мне кусок холста… и уголёк…

Не веря своим ушам, Эжен стремглав бросился к её вещям, и быстро нашёл нужное.

— Вот. Что ты просила.

Девушка попыталась подняться, но сил совсем не было, де Итель протянул руки:

— Позволь помочь.

Художница кивнула. Осторожно приподняв её, Эжен подложил ещё одну подушку, помогая сесть. Положив кусок холста на колени, девушка неуверенно взяла в левую руку уголёк. Пальцы жутко тряслись, оставляя на белой поверхности едва заметные следы. Эжен с надеждой и страхом смотрел на дрожащие ладони.

Но тщетно. После недолгих попыток, на холсте остались лишь неровные линии, полустёртые ребром маленькой ладошки. Опустив голову, девушка протянула ткань Вьюрку, и больше ничего не сказала.

В один из последующих дней она просто не открыла глаз.

До крови прикусив губу, и с мокрыми от слёз глазами, Эжен сам вознёс Поль на погребальный костёр. И в первый и последний раз поцеловал таинственную пророчицу, прежде чем бросить пылающий факел.

Позже он, поднявшись на самый высокий из скальных пиков, окружавших долину, развеял её прах. И оставил на холодном камне вырезанную кинжалом погребальную надпись: «Ты пришла из ниоткуда и ушла в никуда, но навеки осталась в моём сердце».

Эжен стоял на продуваемой ветрами каменной площадке, и плакал. Слёзы, не прекращаясь, текли по его лицу. Во рту горчили воспоминания. Он с болью в сердце вспоминал несдержанное обещание, и предсмертные слова отца, наказывающие беречь пророчицу.

Простите, отец… я не смог… но, я знаю, вы смотрите на меня из Пепелища, и гордитесь мной… Теперь я Лазурный Князь, отец! Никто из де Ителей не поднимался так высоко! И ты прости меня, Поль! Я всегда любил тебя, проникся любовью с того самого первого дня, но так и не смог сказать тебе об этом… я ведь даже не узнал твоего настоящего имени, не раскрыл тайны твоего дара… Воистину насмешка судьбы!

Вьюрок ещё долго говорил, и хлещущий ветер заглушал его слова. Ему было безразлично, сердце требовало отдать последний долг, прежде чем принять корону из клыка лазурного дракона.

Глава 20. Опасные игры

Когда-то Дэя считалась величайшим городом в Старой Ольтрии и во всей пустыне Фер-Арун, а её цитадель Сердце Бури, словно подпирающая небеса, по праву именовалась неприступной. Но те годы уже давно позади: стены из жёлтого кирпича ныне искрошились и осели, а от величественной твердыни Песчаного Шаха остались только полуразрушенные башни.

Этот город ещё не мёртв, но и живым его назвать трудно. Как рассказал имперским посланникам старик у колодца: Песчаный Шах увёл на войну всех мужчин способных держаться в седле. Маски воинов надели даже на ещё ни разу не брившихся юнцов. В Дэе остались лишь женщины, дети и немощные старцы — отныне единственные жители этого царства пыли и ветра.

Ольтрийцы долго не хотели открывать ворота отряду Лунца, не веря в безобидные намерения наёмников, и сделали это лишь после того, как с городским элишем переговорил чародей Стеврос.

Древние изъеденные жучками-древоточцами врата привычно раскрылись, пропуская в песчаную обитель неожиданных гостей. Обычно этим путём в город возвращались царевы налётчики, гружённые богатой добычей или же одной только тягостью потерь. Сейчас же их место занял малочисленный, но грозный отряд пришельцев из Южного Шохея. Верные Долгу шли настороженно, Лунц заранее приказал им натянуть тетивы арбалетов, готовясь к возможным сложностям.

— Здесь пахнет… печалью, — не сразу подобрав слово, заметил Кейнис.

— Нет, это запах старости, смерти и обречённости. Это место давно мертво, а они… — Дий указал на измученных жарой и жаждой людей, с испугом взирающих на наёмников. —…лишь черви, день за днём пожирающие труп когда-то великого города.

— Не всё так плохо, друзья мои! — вмешался в разговор норинец. — Стоит отметить, что беды Старой Ольтрии кроятся исключительно в гордости её правителя. Если бы Шах Песков признал себя проигравшим и сдался на милость своего стеклянного собрата, то это стало бы окончанием мучений для его народа. Но… он ольтриец, в его жилах течёт старая горькая разбойничья кровь. Шах скорее выкажет себя глупцом и безумцем, пожертвовав всем, что имеет, но никогда не признает первенства тех, кто решает вопросы с помощью кошелька, а не сабли.

Отряд прошествовал по пыльной обрамлённой грязными арыками главной улице, от которой извилистыми древесными корнями во все стороны тянулись переулки. Выбрав один из них, наёмники постепенно начали смещаться в сторону Старого Города. Стеврос рассказывал, что они ещё с прошлого раза хорошо запомнили место, где можно остановиться на день другой. Им оказалась самая крупная в Дэе таверна под странным названием «Мраморный Конь». Это было трёхъярусное здание из серого песчаника, построенное ещё те в далёкие времена, когда этот город являлся частью единого и могущественного государства, объединённого под твёрдой рукой Артеана Ольтрийского. Изначально диковинную для Ольтрии плоскую крышу таверны украшал каменный жеребец. Ярящийся вздыбленный конь воплощал в себе неукротимую волю Песчаного Шаха и верного ему народа, но время не пощадило и его. От внушительной статуи остались только обломки задних ног.

У входа позёвывал охранник в белом тюрбане и с саблей на поясе. Судя по круглым голубым глазам и светлой коже, тот был наёмником откуда-то с севера. Заметив приближающийся отряд, страж заливисто свистнул, нарушая покойную тишину распаренного города. И откликаясь на его зов, отовсюду начали появляться люди, все как один в длинных до пят лиловых плащах и со стянутыми в высокий хвост волосами. Они выходили из тёмных переулков, выглядывали из оконцев ближайших домов, а то и возникали внезапно на их крышах. У большинства на поясе висели сабли, некоторые вооружились ещё и короткими метательными копьями — сулицами.

— Вам лучше вернуться в повозку, — изменившимся голосом проговорил чародей. Дий молча кивнул и направил свою лошадь в обратную сторону, но его помощника мучило любопытство.

— Почему? Кто это такие? — вопросил тот, схватив норинца за рукав.

— Пурпурные Змеи — наши собратья по ремеслу, однако с дурной славой, их наэмир, Квецион Прекрасный при последней встрече обещал лично вырвать Лунцу глаза, — свистящим шёпотом ответил ему Стеврос.

А между тем появлялись всё новые и новые плащеносцы, хотя их уже было раза в полтора больше чем Верных Долгу. Откуда-то из подвалов таверны выбрался высокий наёмник в таком же, как и у остальных лиловом плаще, но с чёрной перевязью через правое плечо.Лицо он имел длинное, обрамлённое неровными кустиками бороды, а яблоко кадыка выпирало сильно вперёд, что делало его ещё безобразней.

— Тавиар — первый помощник, — шепнул чародей, указывая на того глазами. Кадыкастый смачно плюнул на землю, утёрся рукавом и обратился к стрелковому наэмиру дребезжащим пропитым голосом:

— Эй, Лунц, бледная ты поганка, выходь! Разговор есть!

Сероглазый наэмир выехал вперёд строя на своём тонконогом кауром коньке, и смерил первого помощника презрительным взглядом.

— Говорить не хочешь?! Думаешь, старый Тавиар тебе не ровня?! А мне плевать, хоть подавись своей гордостью, опарыш! Мне приказано поглядеть, чтобы ты не сбежал, пока Квецион с девицами не нарезвится!

Пурпурные Змеи и не думали скрывать своих намерений, по их лицам явственно читалось желание скорее получить повод для драки. Пальцы нервно теребили рукояти сабель, наконечники копий угрожающе подрагивали, но арбалетчики Лунца будто бы не обращали на это внимания, продолжая стоять, вытянувшись по струнке.

Наконец, когда казалось, что напряжённое ожидание достигло своего пика, двери таверны распахнулись, как от сильного удара. Старинное здание исторгло из себя человека в белых шароварах и лиловом плаще, накинутом на голый торс. Судя по неверной походке, тот был изрядно пьян.

— О! Лунц, старый друг! Как я рад тебя видеть! — дурачась, воскликнул пьяный, откидывая со лба длинные пряди спутавшихся волос.

— Доброго здоровья, Квецион, — негромко откликнулся наёмный наэмир, спрыгивая с лошади, и это была самая длинная фраза, которую деффские посланники слышали от него с начала путешествия.

— Хе-хе… а ты постарел и п-подурнел, помотала тебя судьба… ох, выпьешь со мной? — вопросил человек, по непонятным причинам носящий прозвище Прекрасный, принимая из рук помощника плетёную бутыль хлэда. — Нет ничего лучше на ольтрийской жаре, чем выпить кружку другую морозного напитка! Ну, так что?

— Нет, — коротко ответил Лунц.

— Ох, я и забыл, до чего же ты скучная зараза! Зачем ты вообще подался в наёмники, Лунц?! Хлэда не пьёшь, баб не хочешь, на кой ляд такому как ты деньги?!

Странный получался разговор, чего не могли не оценить вольные и невольные зрители: лиловые плащи посмеивались, Верные Долгу сохраняли похоронную серьёзность, Стеврос задумчиво почёсывал шею, а Кейнис хлопал глазами, переводя взгляд с Квециона на Лунца и обратно.

— Ответь ты лучше, что Пурпурные Змеи забыли в Старой Ольтрии, а?! — зычно осведомился у Прекрасного Фолькит, подъехав к спешившемуся наэмиру.

— В д-другой день я бы ответил, что это не твоё дело, пёс! Но сегодня я добрый, поэтому скажу: нас нанял Песчаный Ш-Шах для охраны города.

— А вы вместо этого свинячите в таверне? Молодцы охраннички!

— Т-тихо! Или я п-прикажу сделать из твоей шкуры новый отрядный стяг! — пригрозил Фолькиту Квецион, замахнувшись наполовину опустошённой бутылью, тот вскинул руки и скорчил лицо в гримасе ужаса, мол, боюсь-боюсь!

— Квецион, — примирительно обратился к пьяному Стеврос. — Сюда нас привело задание — мы сопровождаем кое-кого кое-куда, и вовсе не ищем неприятностей. В Дэе мы намеревались сделать небольшую остановку, закупить еды в дорогу, ну и переночевать, естественно. И конечно, мы надеемся, что вы, памятуя о правах найма, не станете чинить нам в этом препятствий.

— С одной стороны ты прав, маг… — хотел было держать речь первый помощник Тавиар, но норинец возмущённо перебил его:

— Я чародей!

— Да какая хрен разница?! Короче, мы теперь люди Песчаного Шаха, а он назначил за голову твоего наэмира нехилую такую сумму, так что… — договорить ему опять же не дали, услышав про назначенную награду, Лунц вскинул руку, и закреплённый на ней стреломёт, сухо щёлкнув, пустил оперённую смерть прямо в рот Тавиару.

Дальнейшие события происходили очень быстро и почти единовременно:

Верные Долгу мгновенно развернувшись, заняли круговую оборону и, подняв заранее заряженные арбалеты, обрушили на Пурпурных Змей тучу тяжёлых болтов. В это время Стеврос, воскликнув «Sentero», окружил своего наэмира сверкающей защитой, а Фолькит метким броском вбил кинжал меж осоловевших глазок Квециона Прекрасного.

Застигнутые врасплох и оставшиеся без предводителя, лиловые плащи не отступились, а с криками бросились в бой, кидая сулицы, и выхватывая из ножен сабли. Арбалетчикам пришлось отбросить ставшее ненужным оружие, они перешли в ближнюю схватку, ловко орудуя именными керановыми клинками.

Чародей, сидя на лошади, размахивал мечом, с каждым ударом обрушивая на противника волны Ivey, подкрепляемые вспышками гневного света. Кейнис, так и не последовавший мудрому совету, оказался вынужден прятаться за широкой спиной норинца.

— Kzekun! — закричал он, посылая в приближающихся наёмников боевую искру, отливающую зелёным и жёлтым. Ведунское заклятие сработало успешно, раскидав врагов, что листья по ветру, однако одному из лиловых плащей удалось попасть сулицей в шею лошади Кейниса. Рухнув с кобылы, и едва успев откатиться, чтобы не быть раздавленным тушей умирающего животного, посланник нос к носу столкнулся со светлокожим охранником. Наёмник замахнулся на него саблей, и наверняка отсёк бы Кейнису голову, не воткнись тому в спину брошенный Фолькитом нож.

— Не зевай, обберит, коль не хочешь быть убит! — весело прокричал похожий на разбойника первый помощник, проносясь мимо него на коне.

Не решаясь подняться, писарь пополз прочь, краем глаза наблюдая сменяющие друг друга картины боя: вот какой-то стрелок из Верных Долгу двумя взмахами кинжала уложил поочерёдно двоих плащеносцев, чья кровь брызнула подобно соку из спелой вишни; вот промелькнул сероглазый наэмир, схватившийся в рукопашную с одним из противников; вот Пурпурный Змей с длинной чёрной бородищей снёс изогнутым лезвием голову арбалетчику, но тут же сам пал замертво, приконченный световым заклятьем чародея.

Сражение длилось недолго. Опыт, выучка и сплочённость возобладали над слепой пьяной яростью. Оставшиеся недобитыми лиловые плащи бросились врассыпную, преследовать их никто не стал.

— Потери? — коротко осведомился Лунц у подъехавшего к нему Фолькита.

— Пятеро убитыми, ещё шесть ранены, двое тяжело, ими чародей занимается, в общем, всё как всегда, — доложил тот, спрыгивая с коня. — Да ты в крови, Лунц, проклятый змей раскроил тебе руку! Позвать Стевроса?!

— Обойдусь.

— Наэмир, простите, что вмешиваюсь, — обратился к стрелку Кейнис весь перепачканный пылью, кровью и грязью, но совершенно невредимый. — Дело в том, что моя община ведает таинствами Ivey vo Meal, я могу сам исцелить вашу рану.

— Спасибо, — поблагодарил наёмник, как всегда скупясь на слова.

— Воды, — попросил обберит, рассматривая рану. Сабля прошла вскользь, не разрубив руку, а лишь прорезав её, не дойдя до кости. Страшное это всё же оружие, которое не просто рубит, а разрезает плоть, будто плотницкая пила и, судя по кисловатому запаху, исходящему от пореза, лезвие было сделано не из юсфита, а из редкого встречающегося только в болотах Швена металла под названием кальси.

Фолькит подал ему походный мех, и Кейнис тщательно промыл рану водой, после чего срезал выступающие остатки кожи своим походным цеттиновым ножом, Лунц перенёс болезненное действо, не поморщившись.

Обберит возложил руки на рану, сомкнул её края и, закрыв глаза, позволил едва зримой силе плавно перетечь через пальцы. Его Ivey отличался от того резкого и слепящего, который использовал отрядный чародей. Сущность ведуна, обволакивая порез, постоянно изменялась, словно плывущее по небу облако, и цвет её был не синий, а представлял собой смесь зелени и янтарной желтизны. Рана постепенно затягивалась, плоть под действием живительного Ivey восстанавливала сама себя.

Вскоре единственным напоминанием о порезе осталась вновь затянувшаяся кожа. Сильно побледневший Кейнис тяжело дышал, после безумного круговорота боя исцеление далось ему нелегко.

Невредимые и легкораненые наёмники тем временем собирали убитых в кучу, попутно забирая их оружие и ценные вещи. Всего враг потерял сорок восемь бойцов, из которых тридцать семь были убиты во время сражения, а ещё одиннадцать тяжелораненых добиты после него.

Посол ошарашено рассматривал поле битвы из окошка кареты, за всю свою жизнь ему не приходилось видеть большего безумия.

«Zerch! Zerch! Zerch! — мысленно повторял он, обхватив голову руками. — Что они натворили?! Они же прикончили людей Шаха, в его землях, в его городе! Нужно скорее убираться отсюда! Что же теперь будет?! Имперские посланники посередь ольтрийского побоища! Безумие!»

К тому времени, как Стеврос закончил заниматься ранеными, наконец-таки появились представители городской власти: элиш — сухощавый седобородый старичок в дорогой, но уже обтрёпанной одежде, вместе с ним писец, несущий ларчик с принадлежностями и пара немолодых охранников.

Старик не стал кричать, угрожать или причитать, он просто молча оценил положение дел, после чего направился прямиком к Лунцу.

— Elarehem! — с жаром проговорил он, зажимая ладонь стрелка меж двух своих. — Благодарю вас от имени Всевеликого и Неустрашимого, за то, что избавили наш город от этих разбойников!

— Э-э-э… а разве они не наёмники Песчаного Шаха?! — выразил общее удивление Фолькит.

— Истинно так, добрый ышан. Всевеликий нанял эти людей для защиты города, но они, будь прокляты навеки их души, оказались бедствием худшим, чем война! Они грабили и насиловали, а если приходилось даже убивали жителей города, который Неустрашимый, будучи в великом заблуждении, вручил им.

«Так значит, мы спасли Дэю?! Безумие отменяется?» — ошалело подумал Дий, прислушиваясь к разговору.

— Вы оказали нам огромную услугу, а потому вправе рассчитывать на награду, пусть наш город не особо богат, но я уверен, что мы найдём, чем вас отблагодарить, — продолжал рассыпаться старик, наэмир переглянулся с помощником и чародеем.

— Нам многого не надо, еды и воды в дорогу, да место, где мы сможем передохнуть до завтра. И ещё мы были бы рады, если бы кто-нибудь купил у нас это барахло, — Стеврос указал своей мясистой ладонью на груду оружия и доспехов, снятых с убитых лиловых плащей.

— Вас обеспечат всем необходимым! — клятвенно пообещал ольтриец.

Элиш не соврал: посланники и сопровождавшие их наёмники получили всё, на что только могли рассчитывать в этом нищем и почти безлюдном городе. Арбалетчики вместе с первым помощником и наэмиром остались в «Мраморном Коне», большую часть дня занимаясь оружейным торгом и сборами. Кейниса, Дия и Стевроса, как наиболее почётных гостей разместили в одной из башен цитадели. Верхние ярусы их временного обиталища давно уже лежали в руинах, но нижние в мирное время служили покоями самому правителю Старой Ольтрии, сражающемуся сейчас на спорной земле.

После долгого и утомительного пути через пески и барханы не было ничего лучше, чем омыться в чистом роднике, а после рухнуть на свежую перину, забывшись глубоким сном.

С утра все трое завтракали в просторной и светлой кухонной зале башни Дикого Ветра. Служанки, замотанные в ткань с ног до головы, подали первое блюдо — тушёное верблюжье сердце, густо приправленное специями и сладковатое на вкус.

— Как вы находите столь удивительное блюдо, вэттир? — вежливо полюбопытствовал Кейнис у сидящего рядом чародея, тот ответил, причмокнув губами.

— Ну, дорогой мой друг, не такое уж оно удивительное по местным меркам. Кочевники издревле питались верблюжьим мясом. И не только, кстати говоря, в пищу шло почти всё: язык, желудок, вот такое вот замечательное сердечко, ступни, хвост и даже знаменитый горб.

— Ничего себе! — поначалу не сдержал изумления обберит, а потом кивнул с небрежным видом знающего человека. — А вообще оно и правильно, вэттир. Когда всю жизнь пересекаешь пустыню из конца в конец, разносолами особо не разживёшься, а верблюд он всегда под рукой.

— Вы совершенно правы, но если позволите, я расскажу вам о некоем действительно невероятном блюде, которое мне довелось однажды попробовать.

— Вы, как я погляжу, большой любитель рассказывать байки. Пожалуйста, вэттир, поведайте нам эту удивительную историю, — неожиданно высказался Дий, уже закончивший со своей частью сердца, и теперь потягивающий куйму из высокого тёмно-зелёного стакана.

— Ммм… у ольтрийцев есть весьма занятная традиция: по случаю крупного торжества или иного важного события они закалывают крупного взрослого верблюда о двух горбах, и… зажаривают его целиком! О, вижу, мне удалось вас поразить! Так вот, во время готовки его начиняют бараниной, которая сама начинена курицей, начинённой яйцами, начинёнными рыбой.

— Рыба, курица, яйца… ну, это вы загнули, вэттир! — недоверчиво воскликнул Кейнис.

— Я не сказал ни слова лжи! Я мог бы поклясться именем Бога, если бы, конечно, служил одному из них.

— И всё равно это…

— Невероятно, правда?! Это-то представить сложно, а я попробовал! Да-да, перед битвой у оазиса Нин-Кира достопамятный Шах Песков устроил для своих приближённых пир, на котором также присутствовали наёмничьи наэмиры со своими лучшими людьми.

— И каков же жареный верблюд на вкус?

— Ммм… просто сказка! Я не настолько талантливый рассказчик, чтобы описать это! — ответил посланнику норинец, мечтательно закатив глаза и надув свои пухлые щёки.

— Вы прибедняетесь, вэттир. Давайте же расскажите нам!

— Постараюсь, если вы настаиваете. Только представьте: низкий дощатый стол, накрытый шёлковой скатертью, а на нём ничего кроме огромного зажаренного верблюда. От туши исходит жар, в воздухе вьются невероятные чарующие ароматы, среди которых, как ни старайся, не отличишь один от другого. И вот осторожным движением ножа я разрезаю тонкую хрустящую корочку…

— Хватит! Хватит! — закричал Кейнис, притворно обхватив живот руками. — Это невыносимо!

— Может, вы уже определитесь, говорить мне или молчать? — пробормотал чародей, обиженно выпятив нижнюю губу.

— Вы уж не обессудьте, вэттир. Просто нашего с вами общего друга Кейниса гложет лютая зараза по прозванию зависть, ему, столь прославленному едоку, тошно от мысли, что кто-то вкушал нечто, им ещё не опробованное.

— Неправда! — заявил «прославленный едок», метнув в посла полный справедливого негодования взгляд. — Просто вы так вкусно рассказываете, вэттир!..

Стеврос, улыбнувшись, хотел что-то ответить, но ему помешал вошедший в комнату Фолькит. Первый помощник обычно похожий на отпетого разбойника, сегодня разительно преобразился. Вместо привычной кожаной с заклёпками куртки, на нём сидел белый ольтрийский кафтан с широкими рукавами, подпоясанный небесного цвета кушаком. На ногах пестрели разноцветные шаровары, а чуть ниже, где раньше располагались тяжёлые кавалерийские сапоги, ныне уютно устроились мягкие туфли с загнутыми носками. Свои длинные ниже плеч волосы он расчесал и вымыл, из-за чего они теперь завивались забавными кудряшками, так же, как и его чёрная борода. Даже лицо из непроницаемо-сурового, стало как будто добродушным, а единственно неизменной осталась только скрывающая правый глаз повязка.

— Доброго утречка! — поприветствовал завтракающих Фолькит и, дождавшись, когда те ответят, сообщил. — Выступаем через час.

— К чему же такая спешка? Мы думали, что останемся в городе до наступления темноты, — спросил Стеврос, отправляя в рот кусочек верблюжьего сердца.

— Шах, — коротко ответил первый помощник, полагая, что дальнейших разъяснений не требуется, но взглянув на ничего не понимающих шохейцев, всё же вынужден был добавить. — Сегодня прискакал гонец: Шах Песков наконец-таки одержал победу в очередной стычке, и более того захватил в плен каких-то там важных пленников, вроде бы даже наследника престола Новой Ольтрии.

— И теперь, как я понимаю, он хочет вернуться в город, не так ли? — догадался Дий.

— Именно. А у нас этого гада причин любить нету, как, впрочем, и ему нас, так что сваливать нужно подобру-поздорову. Хорошо хоть элиш, стоящий дед, предупредил заранее, подсказал эдак тонко, что делать и как идти, чтобы на кого не надо не нарваться.

— Где собираемся, Фолькит? — полюбопытствовал норинец, покончивший с едой и теперь ковыряющийся в зубах заострённой палочкой.

— На рыночной площади, недалеко от западных ворот.

— А что Пурпурные Змеи, поймали кого-нибудь? — подключился к расспросу Кейнис, всё ещё с оторопью вспоминающий то памятное столкновение.

— А как же! Пятерых вот сегодня на той самой площади казнили. Выпустили им кишки самым изуверским способом, намотали вокруг столба, да так и оставили, — живописал Фолькит, с наслаждением наблюдая за гримасами отвращения на лицах только что поевших посланников. — Ну, ладно пойду я. Приятного кушанья!

— Вот свинья! — возмущённо воскликнул Дий, когда за первым помощником закрылась дверь. — И ты тоже хорош, Кейнис, думать надо, кому и какие вопросы задаёшь!

— Будет тебе… — неуверенно пробормотал писарь, помнивший, как Фолькит спас ему жизнь, а потому питающий к нагловатому наёмнику изрядную приязнь.

Город покидали хмуро, но без сожаления. Из-за потерь в отряде построение пришлось изменить. Не смея пренебрегать головным дозором, Лунц вдвое сократил переднюю линию охраны. Именные кинжалы погибших бойцов были повешены на кольца отрядного знамени по соседству с одиннадцатью другими, и теперь покачиваясь на ветру, своим печальным звоном отдавали дань их памяти.

Западный путь вёл от Старой Ольтрии в сторону двух последних Вольных Оплотов пустыни, то были города ксафитов: Нин-Сола, стоящий на девяти оазисах и граничащий с землями султаната торговый град Каих-Лоаш.

И опять пошла бесконечно-мучительная тягота пустыни. Высоко поднявшееся солнце пекло так жарко, что хоть яичницу на песке жарь! Посылаемые Богом Степей, Саркарисом, ветры вздымали пески, крутя пыльные вихри.

До начала месяца Искушений оставалась всего пара дней, и по всей империи ощущалось приближение зимы. Холода надвигались с севера, постепенно заволакивая весь Джаарес белоснежной пеленой. Однако южных земель это не касалось. Даже когда люди от Оссита до Эзера станут стучать зубами и кутаться в меха, ксафиты и ольтрийцы по-прежнему будут изнемогать от жестокой пустынной жары.

Созерцание окружающих красот более не доставляло Кейнису прежнего удовольствия. Его не покидало ощущение вторичности, как будто этот путь был им уже когда-то пройдён.

Их отряд почти не встречал других путников. Из-за бушующей меж ольтрийскими народами войны и расшалившегося разбойника Муртаза по прозвищу Череп караванщики из Вольных Оплотов не горели желанием вести товар через эти земли.

На четвёртом часу пути всё-таки приключилось нечто примечательное: Кейнис, как и любой другой ведун, ощущал присутствие жизни даже на значительном расстоянии, видел лёгкое свечение, излучаемое растениями и животными этого безлюдного края. И в какой-то миг помимо привычно копошащихся ящериц и скорпионов, он почувствовал, что где-то рядом под толщей песка затаилось нечто громадное.

По мере приближения он начинал видеть: могучее лишённое конечностей и покрытое плотно прилегающими друг к другу треугольными чешуйками тело, свернувшееся в тугой готовый в любое мгновение распрямиться узел; глаза с вертикальными зрачками, прикрытые полупрозрачной тонкой плёнкой; вытянутую пасть полную изогнутых, как сабли клыков.

— Наэмир! — окликнул он ехавшего чуть впереди Лунца, выглядывая из повозки. — Дальше нельзя.

— Почему? — как всегда коротко спросил тот, приказывая отряду остановиться. — Горизонт чист.

— Опасность кроется в песках. Песчаный змий, хорхэй, из, так называемых, ложных драконов, — как мог, постарался разъяснить Кейнис.

— Я слышал об этой твари, — вставил своё слово отрядный чародей, подъезжая к ним на своей пегой лошадке. — Однако сколько раз мы пересекали пустыню, но ни разу никого подобного не встретили.

— Потому что они здесь не водятся, хорхэи обитают ближе к Нин-Сола в северо-западной части пустыни.Этот змий по каким-то причинам оказался вдалеке от своих собратьев, но он опасен даже в одиночку.

— Чем же? — не унимался Стеврос.

— Он обустраивает себе логово, роя огромную яму, сверху прикрытую слоем песка. Хорхэй не видит, но слышит всё, что происходит на поверхности. И как только к его логову приблизится добыча достаточно крупная, например, верблюд или же всадник на лошади, он накидывается без промедления. Всего один смертельный удар! А после утаскивает добычу в свою яму, — поведал Кейнис с видом человека, встречавшего на своём пути не одну сотню песчаных змиев, тогда как на самом деле впервые видел ложного дракона.

— Обойти можно? — наэмир не тратил времени на пустые расспросы, выясняя условия разрешения возникшей задачи.

— Да, конечно. Особого труда это не составит, просто его логово оказалось прямо на нашем пути, — ответил писарь, испытывая чувство душевного подъёма от осознания собственной значимости.

— А меня вот другое волнует: сможет ли наш дорогой Кейнис выманить хорхэя своими ведунскими чарами?

— Хм… это возможно, только зачем, вэттир?

— Это зверь ценный и достаточно редкий. Мне думается, в Каих-Лоаш найдётся немало чудаков, что готовы заплатить щедрую цену за его внутренности, клыки, шкуру…

— Нет! — с неподдельным возмущением воскликнул писарь. — Оббериты не охотятся ради выгоды!

— Его не обязательно убивать, — поспешно заметил чародей. — Можно взять живым и продать в зверинец Атор-Хотэ или прямо в руки какому-нибудь дурню, возомнившему себя вторым Альзаром, Собеседником Драконов.

— Нет, нет и ещё раз нет! — остался непреклонным Кейнис.

— Нет так нет, — пожал плечами Стеврос, разворачивая коня.

— Как обойти? — Лунц опять задал тактически важный вопрос.

— Сейчас… примерно вот так! — Кейнис рукой указал направление, огибающее логово змея по широкой дуге. Наэмир, кивнув, приказал отряду выступать, а сам направился вперёд колонны к разведчикам.

На вечерней стоянке писарь опять видел его, записывающим что-то в потрёпанной серой книжице.

Каих-Лоаш оказался намного больше Старой Ольтрии, а также не в пример красивее и богаче. Огромными волнами дыбились стены из розового в крапчатых пятнах мрамора. Возведённые когда-то великими магами, ныне они охраняли покой неспособных к колдовству ксафитов, почти три века назад сбросивших тяжкое ярмо альхарского владычества.

За городскими воротами царил истинный хаос звуков и запахов. Этот Вольный Оплот был по сути огромным базаром, где торговля не прекращалась ни днём, ни ночью. В Каих-Лоаш продавалось всё: невесомые ткани и изысканные сласти, вещи для хозяйства и разнообразное оружие, от совсем грубых поделок до настоящих произведений кузнечного искусства; колдовские камни и редкие звери, всевозможные горячительные напитки и таинственные отвары, ольтрийское стекло и милленский шёлк…

Наёмники продавали своё умение обращаться с мечами, которое стоило, однако куда дешевле, чем услуги искусниц любовных утех.

Торговцы по беднее раскладывали своё добро прямо на земле или же на деревянных лавках, укрытых от солнца полотняными навесами. Более состоятельные купцы принимали посетителей в особых домах, называемых сдельными. Ну а первые богачи имели возможность вести дела, не покидая своих роскошных хором.

И всё же в беспорядочном на первый взгляд расположении построек, начинала вырисовываться некая осмысленность. Мелкая торговля разворачивалась на открытой площади, напоминающей солнечный круг, от которого во все стороны тянулись лучи-улицы, с обеих сторон застроенные представительного вида зданиями. Перед входом в каждое из них висела юсфитовая табличка с надписями на трёх языках: джаарийском, хеоле и Serch Terea.

А вот ближайшая гостиница обнаружилась далеко не сразу, и то лишь третий по счёту хозяин согласился пустить в своё заведение вооружённый наёмный отряд, не потребовав за это доплаты. И всё же с размещением им скорее повезло — добротное просторное здание, расположенное в достаточном удалении от рыночной суеты и с приятным слуху названием «Последнее Сокровище».

После заселения и краткого отдыха пути посланников временно разошлись. Дий пустился на поиски почтового ведомства, дабы отправить соответствующие послания в Атор-Хотэ. Кейнис знал, что даже если он и не отыщет птичьих заводчиков, то уж явно пошлёт своего ручного колхиса. Краснокрылую красавицу по прозвищу Весточка посланник брал с собой в каждую поездку, вот только письма, что она доставляла, предназначались не лэйтиру Линну, а горячо любимой диевой жене.

Сам же Кейнис решил прогуляться вместе со Стевросом по базару и поглядеть на диковинки. Ходили долго и насмотрелись всякого. Имперскую монету в этом городе принимали свободно, без посредничества менял. Норинец за цэт и шестнадцать юцей приобрёл для себя обеденный платок, расшитый традиционным для Вольного Оплота орнаментом. Ещё за десять цэтов он купил у смуглокожей красавицы право на страстный поцелуй, свершившийся тут же посреди площади.

Обберит же хоть и поглядывал на ту или иную вещь с не скрываемым любопытством, но кошеля пока так и не расстегнул, не желая размениваться на мелочи.

За несколько часов бесцельного-то брожения они успели посетить не менее полусотни лавчонок и около дюжины сдельных домов. Понаблюдали за уличным представлением, дивясь тому, как факир безо всякого Ivey ходит по лезвиям ножей и глотает сабли.

В связи с этим необычным зрелищем меж чародеем с севера и южанином обберитом завязался жаркий и глупый спор, кто из них лучший целитель.

— Простите, конечно, но как вы вообще можете сравнивать?! — наседал на норинца Кейнис. — Наши чары почти не различимы, но разнится подход. Вам, заклинателям Света, важно делать всё и сразу, чтобы бах! и полутруп сразу на ноги вскочил, и в пляс! Вы исцеляете, не понимая сути. Мы же, ведуны-оббериты, понимаем жизнь. Её изменчивость и её непреложные законы, мы не выдираем раненных с боем у смерти, а даём им силы для собственной борьбы.

— Не важен подход, важен итог! — с важным видом отвечал тот. — В конечном счёте наши заклятья быстрее, действенней и проще в исполнении, чем ваш этот ток жизненной силы. И на войне от Ivey vo lime толка несомненно больше, ведь важно не только вылечить союзника, но и истребить врага, в чём, кстати, ведунские чары совершенно бесполезны.

— А вот это уже слишком! Это… это не честно, переходить с одного на другое!

— Не честно говорить правду? Вы, лесные отшельники, ничего не смыслите в боевых чарах!

— Ах так! Тогда… поединок — Ivey`em Orho! Если не трусишь, докажи свои слова! — взвившись, закричал Кейнис, однако его собеседник только посмеялся.

— Тоже удумал, мальчишка! Я не хочу тебя убивать, я ведь, в конце концов, чародей Третьего Риода, а ты, лесник, поди и второго не освоил!

— Освоил! И докажу тебе это, жирный ты… — оббериту захотелось кинуться на обидчика прямо сейчас, но его намерение прервал голос:

— Уважаемые, прошу вас, успокойтесь! — это вмешался в разговор человек в добротном шерстяном кафтане тёмно-зелёного цвета, выглядывающий из окна двухъярусного деревянного дома. — Мне довелось случайно услыхать ваш спор, и кажется, что я могу предложить вам решение! Пожалуйста, войдите в дом.

Ведун и чародей удивлённо переглянулись, после чего оба смерили ксафита полными любопытства взглядами. Он был на вид чуть младше тридцати, смуглый, невысокий и крепкий в кости, с умным лицом и забавными кудряшками волос.

Над входом в дом висела табличка, на которой было затейливо выгравировано:

Вэттир Токар.

Примечательные редкости и ценности старины.

Та же надпись повторялась на Serch Terea и хеоле.

— Пожалуйте, пожалуйте! — увещевал, делая приглашающие жесты, торговец, по-видимому, и бывший вэттиром Токаром. На джаарийском он говорил чисто, но на по-южному сильно умягчая согласные.

Уже подзабывшие о своей ссоре и весьма заинтригованные Кейнис и Стеврос последовали за ксафитом. Первое, что бросилось в глаза, как только они вошли в дом, это богатое убранство. Пол покрывал мягкий ковёр, ноги в котором тонули, будто в бездонной пучине. Комната, в которую их провели оказалась приёмным залом, посередь стоял небольшой искусно вырезанный столик из пустынного дерева толодона, а причудливые растения в глиняных горшках добавляли помещению свежести.

— Присаживайтесь, уважаемые, — сказал Токар, указывая на пару мягких подушек подле столика. — Я сейчас вернусь и принесу то, что наверняка разрешит возникшие меж вами разногласия.

Он, многозначительно улыбнувшись, поднялся располагающейся в углу комнаты винтовой лестнице на следующий ярус.

— Мне кажется это странным, — негромко обратился к чародею Кейнис, уже забыв, что совсем недавно хотел сразиться с тем ни на жизнь, а насмерть.

— И почему же? Вполне милый торговец редкостями, не без ксафитской приторности, но всё равно…

— Слишком уж… да и где стража? Неужто его эти примечательности старины и ценные редкости никто не должен защищать?

— Уверен, что вэттир Токар располагает кое-чем не в пример более действенным для защиты своего товара, нежели мечи наёмных охранников. В торговой среде давно уже распространена традиция наложения колдовской защиты, даже сам пару раз выполнял такие заказы, — небрежным тоном поведал Стеврос, поудобнее устраивая своё обрюзгшее тело на подушке.

Ксафит не заставил себя долго ждать, вскоре вернувшись, он осторожно положил перед гостями небольшую прямоугольную дощечку из матово-чёрного камня.

— Перед вами, уважаемые, предмет совершенно бесценный. Ихво — колдовская игра давно сгинувшего в пучине времён народа нелюдей. Благодаря ей возможно перенести сознание в иную плоскость бытия.

— Что за бред? — недовольно проворчал Кейнис, не понимающий, а может просто не желающий понимать, что же всё-таки в этой доске особенного.

— Вовсе не бред, и в чудесных свойствах этого предмета вы вскоре сами сможете убедиться, если, конечно, уплатите мне по пять керановых каждый.

— Пять керов?! За возможность поиграть с какой-то досочкой?!

— Умерьте пыл! Вэттир Токар знает, о чём говорит. Мой старый норинский приятель Циро рассказывал мне об этой игре. Правда, насколько я помню, он полагал, что более ни одной в мире не сохранилось. А все попытки воссоздать ихво, заменяя ильтимит другим камнем, неизменно заканчивались крахом.

— Стойте… ильтимит?! — ещё более удивился Кейнис, утративший последнее понимание происходящего.

— Именно, редчайший камень, обладающий невероятными свойствами в области создания видений. Его ограниченными запасами ныне владеют только несколько великих магов из Альхара, общины заклинателей Разума и ещё, полагаю, эти слепые уродцы тэсбэйн из Цеэфы. Но естественно никто из них не намеревается переводить бесценный камень на создание удивительной, но не имеющей очевидной пользы игры.

— А… а вы не боитесь за неё?! Так просто показываете нам! — ошарашено проговорил ведун, глядя на довольно улыбающегося ксафита.

— Совершенно. Всё ценное в доме защищено по высшему разряду, вынести какой-либо предмет можно только сняв защиту особым ключом, которым хм… могу воспользоваться только я. И даже если меня заставят под пытками снять защиту, я смогу провести ритуал уничтожения, если сочту это необходимым. Ну, так что, уважаемые, сыграете в ихво?

— С удовольствием, за такое не жалко заплатить и вдвое больше! — с предвкушением откликнулся чародей, чуть приподнимаясь. — Только, как, простите, в неё играть?

— Ваш юный товарищ требовал поединка, ихво даст вам возможность провести его, при этом ничем не рискуя. Достаточно прикоснуться к камню раскрытой ладонью, и одновременно проговорить необходимые слова, после чего ваше сознание переместиться в… хм… игру! Откуда вы возвратитесь по прошествии четверти часа. Вы будете ощущать себя полноценно живыми, то есть вы сможете дышать, чувствовать, колдовать даже, но погибнув или получив ранение там, невредимыми возвратитесь сюда.

— Звучит впечатляюще! — проговорил обберит, уже примеряя руку к доске. — А что за заветные слова?

— Они проявятся на камне, когда ихво поймёт, что вы готовы. Можете начинать, уважаемые, не бойтесь, прикладывайте ладони, но только так, чтобы кончики пальцев соприкасались.

Посланник притронулся к ильтимитовой доске первым, камень оказался неприятно холодным наощупь, и чувствовалось в нём некое противоестественное бурление, словно нечто, затаившееся в глубине, подобно хорхэю готовилось внезапным рывком вцепиться ему в руку. Стеврос возложил свою пухлую короткопалую ладошку напротив.

Как только их пальцы соприкоснулись, доска начала нагреваться. И по её краям стали проявляться символы, то были фаанэ Божественного Языка, начертанные, однако не привычно упрощённым, а полузабытым полным способом, с витиеватыми росчерками и закорючками. Знаки шли в два ряда: сверху вниз со стороны чародея и наоборот относительно Кейниса.

— Читайте, только одновременно, — подсказал им вэттир Токар, когда символы, горящие жёлтым светом, окончательно проявились.

И они начали тщательно проговаривать каждую фаанэ, старательно припоминая её значение, и наблюдая друг за другом, чтобы ненароком не начать чтение раньше. Они с трудом, но справились с этим делом, и фаанэ погасли, все сразу.

Ничего не происходило, мгновения тянулись, как густой сироп. Рука обберита начала подрагивать от нетерпения, но он не смел оторвать её от доски. Стеврос же, кажется, вообще впал в состояние оцепенелости, он сидел, не мигая глядя на Кейниса остекленевшими расширенными глазами.

— Эй, почему ничего… — начал было возмущаться ведун, но понял, что не слышит собственного голоса. Испугавшись, он дёрнулся, но не смог сдвинуться с места и даже отвести взгляд оказался не в силах. А между тем глаза чародея продолжали расширяться и вскоре грозили заполнить всё пространство. Посланнику хотелось встряхнуть головой, сбрасывая наваждение, но тело, скованное незримыми морозными цепями, не желало подчиняться. И оставалось только глядеть в огромные бездонные глаза, заменившие собою целый мир. Мысли яростно кипели в голове, обберит, как только мог сосредоточился и невероятным напряжением воли… моргнул!

Открыв через мгновения глаза, он понял, что свободен. Может двигаться, дышать, говорить, но только одно оставалось неясным — где он?! Под ногами чёрный камень, холод которого чувствуются, даже сквозь подошвы сандалий. А вокруг… ничего, это даже не тьма, а просто всепоглощающая бесцветная пустота.

«Нет! Не может быть! Это не сознание! Я! Я сам! Здесь! В ловушке!» — отрывисто думал ведун, ощупывая себя, чтобы ещё раз убедиться в том, что это действительно происходит на самом деле.

— Zerch! — выругался он, и огляделся.

Бесконечно ровная площадь из ильтимита, и ничего больше, разве что… где-то вдалеке он заметил плотную фигуру чародея. И через мгновение, разделяющее их огромное расстояние, само собой сократилось до пары десятков шагов.

— Удивительно, не правда ли?! Я слышал об этом, но никогда не мог по-настоящему поверить, и вот теперь я сам… а ладно, к чему слова? Сразимся, обберит?!

«Всё обман! Ловушка! Мы пленники и погибнем здесь!» — хотелось закричать Кейнису, но неожиданно для себя он согласно кивнул.

— Вот и хорошо. Но я так понимаю, у тебя нет ни кольца, ни посоха, ни какого-либо другого предмета с камнями, поэтому, чтобы хоть частично уравновесить силы, я тоже избавлюсь от кое-каких принадлежностей, — с этими словами, он отстегнул пояс с мечом и одно за другим стянул алмазные кольца. — Теперь приступим!

Первый удар не заставил себя долго ждать, сцепив толстые пальцы, Стеврос резко вытянул руки, произнеся одно единственное слово: «Eyt!». Сияющий луч нестерпимо яркого света мгновенно рассёк пространство на две равные части, не разогнав, однако, холодной тьмы ильтимита. Так бы поединок и закончился не начавшись, если бы ведун за мгновение до этого не отпрыгнул в сторону.

— Kzekun! — на бегу выкрикнул он, выбрасывая руку. Искра, переливаясь янтарём и зеленью, ударила чародея прямо в грудь и… разлетевшись на сотни маленьких искорок, потухла.

— Це-це-це… слабовато, — не скрывая презрения, проговорил норинец, и за его словами тут же последовали два выброса чистого Ivey.

Первый из них Кейнис принял достойно, еле удержавшись на ногах, и в попытке увернуться от второго был сбит и проволочён по доске.

«Боль настоящая, значит, смерть тоже? — подумал он, прикрываясь от нескончаемых потоков Ivey. — Зря! Мне здесь не победить! Нет жизни, только мёртвый камень!»

— Что и требовалось доказать, ты проиграл, притом мне даже заклинаний использовать почти не довелось, — довольно проговорил чародей, ухмыляясь, и это вызвало в душе ведуна острую вспышку гнева.

— Jita Kolhis! — выкрикнул он, разбрасывая руки, клубы Ivey, срывающиеся с его пальцев синеватым туманом, начали изменяться, принимая обличие. И через мгновения целая стая колхисов — быстрокрылых хищных птиц, понеслась к норинцу с яростным клёкотом. То были призраки когда-то умерших, вызванные ныне из Тонкого Мира.

Теперь ругательствами был вынужден разразиться чародей, закрывающий лицо руками, пока призрачные птицы кружили вокруг, норовя отщипнуть кусок от его плотного тела.

— Limerto! — гневно возопил Стеврос, вспышкой белого света мгновенно испепеляя колхисов. Его одежда была изодрана, широкие рукава свисали лохмотьями, на лице и руках алели глубокие порезы, глаза пылали злобой.

Но и Кейнис уже изготовился. Пока птицы отвлекали норинца, он творил колдовство иного рода. Древние ведунские чары, наполняющие тело силой зверя, дарующие быстроту и… кровожадную неистовую ярость! Обберит изменился, даже внешне обретя сходство с хищником: удлинились и порыжели волосы, и без того жёлтые его глаза сменились звериными зерцалами, пальцы вытянулись острыми почти не изогнутыми когтями.

Теперь он видел, слышал и чувствовал во сто крат острее, чем прежде. Кровь бурлила, бешено стучало сердце, грозя выпрыгнуть из груди.

Зарычав, он устремился к Стевросу, с единственным затмившим всё желанием — убить! Прыжок, взмах увенчанной когтями лапы, и…

— Sentero, — негромко проговорил норинец, складывая на груди пухленькие ручки. И вспыхнувшие потоки Ivey окружили его тело солнечным доспехом.

Удар! Ivey vo Lime сработал безотказно, и зверь-обберит отлетел, оглушённый и опалённый, с глухим стуком рухнув на камень игровой доски. С немой яростью он попытался подняться, но попытка была мгновенно пресечена тяжёлым сапогом чародея.

— Замечательно, — с широкой улыбкой изрёк тот. — В какой-то миг я даже испугался, лишь на миг, но… в общем, спасибо за бой и до встречи.

Сложив пальцы пучком, Стеврос произнёс заклинание, и жгучий свет вонзился Кейнису прямиком в сердце.

Интерлюдия IV. Проигравший битву

Песок вздымался под копытами призрачных коней — это мчались по барханам пустыни одиннадцать её покровителей во главе с ненасытным Саркарисом. Вслед их бледным теням яростно дул суховей и готовилась разразиться пыльная буря.

«Как не вовремя», — раздражённо подумал асдэ Джарруд, молодой наследник Новой Ольтрии, вглядываясь в небосклон, затянутый серыми тучами.

— Владыка, вражьему войску пески не помеха. Если мы сейчас не отступим, то они пожрут нас, — обратился к нему старый тысячник, выигравший не один десяток битв. Хмурое морщинистое лицо воина наискось пересекал шрам от острой сабли Песчаного Шаха.

— Ты прав, Генже, — проговорил наследник, привыкший с уважением относиться к мнению старших. — А что скажете вы, Парве, Джакар?

Два других тысячника не столь опытные, но тоже не единожды водившие войска в битву, согласно кивнули, молчаливо ожидая изъявления воли венценосного юноши.

Джарруд медлил. В его душе едким дымом клубилось смятение: страх совершить ошибку боролся с упоительным осознанием власти. Всё же он был слишком молод для той ответственности, что возложил на его голову великомудрый родитель.

— Слушайте же мой приказ, благородные гехэры!— наконец решился высказаться он, назвав тысячников их придворным титулом. — Отступать мы не станем, негоже сынам Новой Ольтрии подставлять спины под вражьи клинки. Мы переместим войска на восток, прочь от сердца пустыни. А после назначим Песчаному Шаху бой у Красных Барханов.

Его звонкий мальчишеский голос не дрогнул, произнося эти роковые, возможно, слова. Тысячники посмотрели на наследника с искренней приязнью, выражая взглядами уважение к его решимости. Рано поседевший Парве несколько раз кивнул, одобряя волю асдэ. Гехэр Джакар, носящий чёрный кушак — знак силы и мужества, приложил к сердцу сжатый кулак. А старый Генже благословил шахского сына именем Саркариса.

Казалось, что песок навеки окрасился когда-то пролитой кровью. На самом же деле почва здесь изобиловала рудами кровавого металла, из-за которого барханы и прозвали Красными. А ещё существовало предание, дескать, в старину здесь принесла себя в жертву тысяча праведных, дабы умилостивить гнев Саркариса. Впрочем, что бы ни говорили легенды, сегодня этим пескам действительно предстояло сполна насытиться кровью.

Войско Джарруда встало с северной стороны, где горбы барханов сменялись необозримой песчаной гладью. Середину заняла щитоносная пехота, казавшаяся неразрушимым монолитом. Слева и справа от неё растянулись двумя полумесяцами йэрда — знаменитые конные лучники. Готовясь к сражению, они вынимали из саадаков обмотанные мягким войлоком пучки стрел, наконечники которых изготовлялись из необычайно прочного ольтрийского стекла.

Глаза наследника горели восторгом предвкушения, пальцы лихорадочно мяли конскую уздечку. Белый мерин беспокойно топтался на месте, мотая гривастой головой — волнение хозяина передалось и ему.

К этому времени буря уже улеглась, и высокое небо вновь радовало глаз лазурной синевой. Солнце освещало лица дерзких и храбрых людей, неустанно готовых доказывать своё право на свободу и процветание.

Никто из воинов Новой Ольтрии не ведал страха, ожидая битвы: враг был знаком и привычен, а средства борьбы с ним отточены до безупречности. Мудрые тысячники предсказывали ход сражения задолго до его начала, а потому не имели ни малейшего сомнения в победе.

Исторически сложилось так, что воины обоих враждующих народов предпочитали вести бой верхом на лошадях. В Новой Ольтрии выше всего ценилось искусство конного лучника, а вот налётчики из Старой стрельбу презирали, полагаясь лишь на верные сабли. И долгое время подобное разделение традиций позволяло Песчаным Шахам одерживать верх, однако те времена минули. И теперь гехэры Стеклянного Шаха нашли средство для борьбы с конными ордами, коим стала прекрасно вооружённая и вышколенная пехота.

Победоносное войско состояло из трёх линий обороны: впереди держали строй ксэрта — воины-щитоносцы, поражающие врага короткими копьями, которые так же использовали в качестве багров. Вторую линию составляли вития — копейщики, сражающиеся без щитов, но носившие прочные шлемы и длинные кольчужные рубахи. Замыкали же построение пехотинцы-аджа, вооружённые короткими мечами для добивания противника.

— Я уже трижды встречался с ним в битве, — рассказывал наследнику Джакар, самый молодой из тысячников, но уже заслуживший славу бесстрашного героя, — Песчаному Шаху явно незнакомо слово разнообразие. Он всегда поступает одинаково, бездарно губя своих людей. И сегодня случится то же самое, владыка. Скоро из-за этих барханов появится конная лава, жаждущая растерзать нас на клочки.

— И они просто поскачут на нас? В лоб? — всё ещё с недоверием спрашивал юный Джарруд.

— Ха! Конечно, ведь у них просто нет иной тактики, как, впрочем, и мозгов, чтобы понять, сколь самоубийственны прямые налёты. Эти разбойники горазды лишь караванщиков грабить. Мы — войско, владыка, и сегодня мы разобьём их вдребезги!

Асдэ смотрел на гехэра с восторгом, с каким мальчишки испокон веков глядели на смелых и удачливых ратников. Джакар уже давно стал ему образцом для подражания, о славе которого так волнительно было грезить бессонными ночами. Конечно, наследник и мечтать не мог о том, чтобы подпоясаться чёрным кушаком. Однако надеялся, одержав победу в этой битве, заслужить право называть себя воином, распустить позорную юношескую косу и отрастить бороду, как подобает достойному мужу.

— Ага! Вот и они! — задорно прокричал Джакар, указывая на смутную чёрную хмарь, ползущую из-за барханов. — Я пойду к своим йэрда, владыка. Зададим сегодня жару песчаным шакалам!

Враг двинулся. Воинство Старой Ольтрии представляли исключительно всадники, все как один в чёрных кафтанах, а лица их скрывали юсфитовые маски. Вопреки словам тысячника, на них надвигалась вовсе не лава, а лишь отряд из нескольких десятков конников. Наследник поначалу удивился, но вскоре приметил ещё несколько таких же отрядов, скачущих по обходным путям.

«Хитрецы! Решили разделиться! Ничего, наши лучники перебьют половину, прежде чем начнётся бой», — кровожадно подумал он.

Вражеское войско оставило барханы позади. Разрозненные отряды всадников, объединившись, образовали клин, нацеленный прямиком в середину строя. Воины-ксэрта подняли щиты, стрелки единовременно оттянули тетиву на луках, готовясь обрушить на головы противников смертоносный град. Все ждали только приказа. Его приказа.

— Во славу Новой Ольтрии! Разбить их вдребезги! — во всю мощь лёгких наследник исторг из себя традиционный боевой клич. В общем-то, на этом его роль и заканчивалась, теперь тысячники оказались вольны сами распоряжаться судьбами войска. Не почётно, но для первой битвы сгодится и так.

Парве и Джакар взмахнули саблями, и тотчас же две тысячи стрел пронзили синь неба. А несколькими мгновениями позже губительным дождём пролились на всадников Старой Ольтрии. Однако стеклянным наконечникам не суждено было насытиться кровью, супротив них встал самый древний из обитателей пустыни — ветер. В мгновение ока вкруг конников сплёлся воздушный полог, а оперённые смерти бесславно разметало по сторонам.

По рядам воинов сначала прокатилась волна изумления, а за ней последовал полный негодования возглас: колдуны!

Тем временем ветряной полог истаял, но лишь затем, чтобы обратиться неистовой бурей пыли и песка. Песчаный вихрь запорошил глаза стрелкам и пехотинцам, полностью скрыв врага от взоров. Когда же пыль улеглась, на лучников-йэрда с разных сторон обрушились налётчики, вновь разделившиеся на небольшие отряды.

Бой только начался, но все расчёты и ожидания уже обрушились в прах, а вместе с ними стремительно таяла надежда.

В ближнем бою йэрда оказались беззащитны. Воины Песчаного Шаха превосходили их и численностью, и ратным умением, а потому один за другим лучники гибли под яростными взмахами изогнутых клинков. Сабли рубили, вгрызались, кромсали, почти не встречая сопротивления. Так гиб цвет войск Новой Ольтрии, а пехота не могла пойти на помощь, ибо разрушение строя означало верную погибель.

Сердце наследника, словно бы прекратило биться: он видел слишком много ужасного и невероятного. Как гибли верные ему воины, как улюлюкали враги-налётчики, как слетела с плеч голова седого Парве, как пал Джакар в неравной схватке с тремя головорезами.

— Держать строй! Прикрыть бока! — выкрикивал приказы старик Генже, последний из войсковых тысячников. Пехота перестроилась: линии ксэрта и аджа остались на своих местах, но копейщики-вития вышли из середины, растянувшись защитным четырёхугольником.

Сражение затихло. Ни один из шахских стрелков не уцелел. Налётчики, потеряв всего лишь нескольких воинов, теперь могли спокойно перестроиться, не боясь удара с воздуха. И вскоре всадники в масках окружили пехотный строй со всех сторон.

Из вражьей толпы отделился конник, чьи плечи покрывал роскошный выделанный из шкуры хорхэя плащ, а маска щерилась тигриным оскалом. Остановившись перед ксэрта, глядящими на него с ненавистью, плащеносец заговорил:

— Я тот, кого именуют Шахом Песков, единственный законный наследник Великого Артеана и истинный правитель Ольтрийского Царства. Вы бились храбро и заслужили моё уважение, я даю вам выбор, воины, признайте меня своим государем или падите в битве. Плена я предложить не могу, ибо не терплю нахлебников. Выбирайте!

Быть может среди ратников Новой Ольтрии и нашлись бы те, кто признал притязания Песчаного Шаха, но у них не хватило времени, чтобы принять такое сложное решение. Пока даже старый тысячник колебался, юный наследник сделал выбор за всех.

— Вдребезги! — закричал он, отметает все пути к отступлению.

— Развеять! — не менее грозным кличем отозвался Песчаный Шах, и вновь забили плети ветров, ломая копейные древки, руша монолитный строй. А вслед за вихрем и песком пришли безликие воины на быстрых конях. Саркарис сегодня явно сражался на стороне Старой Ольтрии.

На сей раз Джарруд не остался в стороне, он принял бой вместе с гибнущим войском. Его худенькая фигурка с керановым копьём молнией пронеслась по полю брани, разыскивая вражьего Шаха. Однако ему не довелось ни убить, ни быть убитым. Аркан предательской змеёй скрутил сжимавшую древко руку, а в следующий миг наследника вырвало из стремян. Асдэ рухнул на пропитанный кровью песок, и прежде чем лишиться сознания, он успел разглядеть глумливый оскал на тигриной юсфитовой маске.

Глава 21. Свадьба

После церемонии Эли повела его в лекарскую — перевязывать руку. Шейрон, словно вновь оглушённый булавой Мотылька, покорно следовал за ней. Теперь, когда торжественное опьянение спало, рыцарь не переставал изумляться собственной идее.

Что толкнуло его на этот безумный шаг? Любовь? Жалость? Жажда справедливости? Наверное, всё вместе. Ведь он с самых ранних лет чётко разделял мир на белое и чёрное, считая, что существует в жизни Правда, которой и нужно держаться. С ней Шейрон соизмерял все свои поступки. Выбранный им рыцарский путь тоже был дорогой к Правде. Ведь рыцарство — это не только острый меч и могучий конь, не только слава и земля, но ещё и честь, и благородство, и любовь. Этому его учил фаир Бертил, и в это он сам безоговорочно верил.

Геррерт ждал, что их в палате встретит темнота, но ошибался: на прикроватном столике мягко светился полый стеклянный шар, внутри которого словно бы заперли отголосок солнечного сияния. Крохотный огонёк суетливо метался, отбрасывая блики на стены. Шейрон вспомнил: их называли эралим — пленный свет. Ибо в храме Каинен не должно быть мрака.

Эли развязала напитавшуюся кровью ткань: священный долг ленты был исполнен и пришло время уступить место обычной тряпице. Без этой красной змейки на шее жрица выглядела ещё более беззащитной.

Привычный лекарский обряд давался девушке с трудом, каждое движение, словно бы разрывало незримую, но вязкую преграду. Ксэттум не покидали тревога и волнение, ведь мать рассказывала ей, что происходит после торжественной клятвы. Эли чувствовала сердечное влечение к фаиру Шейрону, но боялась неизбежной телесной близости. Своими словами и поступками рыцарь доказал, что относится к ней трепетно, но он мог причинить боль ненароком, забывшись в любовной горячке.

Однако вопреки опасением ксэттум горячка и забытье Шейрону не грозили. Напротив, смотря на ласковый свет эралим, орхэт всё более впадал в растерянность. Теперь, когда они остались наедине Геррерт не решался поставить окончательную точку. Ведь маленькая жрица ни капли не походила ни на одну из его прежних любовниц. Те уж точно не знали ни стыдливости, ни страха: весёлые сельские девки поражали воображение страстностью, а молодые вдовы в городах — изобретательностью. Эли же была хрупким цветком, трепетной бабочкой, живым воплощением Молчаливой Аксан.

— Эли… — тихо произнёс Шейрон, когда девушка закончила с повязкой. — Ты знаешь, обычай Светоносного велит нам разделить ложе, чтобы единением тел скрепить союз душ. Но… я предложил тебе Allain для защиты, и если ты не хочешь или боишься, то…

— Фаир Шейрон, — оборвала его жрица. — Конечно, я боюсь, но только чуть-чуть. Ведь я уже ответила вам согласием пред ликом Каинен. Я знаю, вы не хотите сделать мне больно. И лишь прошу вас быть осторожнее…

«Несчастное дитя! Она наверняка считает это долгом. Не знает, что любовь — отрада для двоих…»

— Leyteur! — повторил Шейрон, одной рукой обнимая вздрогнувшую ксэттум. Он сидел, она стояла, но головы их находились на одном уровне, чем рыцарь и воспользовался, целуя сомкнутые губы.

Эли попыталась ответить, неловко и неумело. Геррерт не упорствовал, позволяя девушке разобраться в новых ощущениях. Никакой спешки, никакого давления. Этой ночью он стал её мужем, а значит у них впереди ещё целая жизнь.

У ксэттум от волнения пересохли губы и похолодело во рту, а мягкий свет стеклянного шара обличал предательский румянец, но поцелуй продолжался. Когда же уста их наконец разомкнулись, Шейрон освободил Эли от плаща, сбросив с плеч алую ткань. Теперь на девушке оставалось лишь скромное жреческое платье, белизной лишь самую малость превосходящее её кожу. Орхэт, расстегнув пуговицы, сбросил бирюзовый эдеш, оставшись только в штанах и нижней рубахе.

И в силу опять вступили традиции. Многовековый обычай предписывал новобрачным раздеться на глазах друг у друга. Шейрон уже не медлил, и вскоре предстал перед женой обнажённым. Эли смутилась ещё больше, отвела взгляд, в котором отражалась борьба стыда и любопытства. Наконец тонкая девичья рука вспорхнула к нагрудной тесёмке, но остановилась на полпути. Геррерт, вняв безмолвной мольбе, сам освободил жрицу от плена одежды. Загрубевшими от воинских занятий пальцами он развязал алую тесьму, стянул с плеч рукава, ослабил пояс. Платье снималось неохотно, словно бы ткань вознамерилась твёрдо стоять на защите целомудрия, однако напористость орхэта всё же сломила её сопротивление, и одеяние пало к ногам жрицы.

Взору Шейрона предстала ничем не прикрытая красота только-только расцветшего тела: молочная белизна кожи, бутончики грудей, манящая округлость бёдер, светлый пушок внизу живота. Вид этой невинной девичьей наготы поставил точку на сомнениях рыцаря, утихомирил тревогу и похоронил робость. Осталось только волнение, но совсем иного рода: предчувствие близости разгорячило орхэта, заставляя забыть о всех сложностях.

Эли с изумлением наблюдала как твердеет, наливаясь кровью, мужское естество Шейрона. И эта естественная метаморфоза казалась ей чем-то удивительным, происходящим будто по волшебству. Да и сама брачная ночь была для ксэттум сродни таинственному ритуалу, в котором мужчина — жрец, а женщина — жертва.

Геррерт поцеловал её в шею, обжигая дыханием, царапая щетиной. Смуглые руки заскользили по белому телу: одна замерла на груди, лаская ягоду соска, другая оглаживала поочерёдно талию, ягодицы, бёдра. Эли напряглась, принимая непривычную ласку. Возбуждение неспешно начинало завладевать и ей, пробиваясь сквозь пелену страха.

Для Шейрона уже перестало существовать что-либо кроме наслаждения, он упивался мягкостью кожи, дробью взволнованного сердца, робким постаныванием, то и дело срывающимся с порозовевших губ. Геррерт, оборвав череду поцелуев, осторожно подхватил тихонько ойкнувшую жрицу и положил на постель. Зарылся лицом в её волосы, впитывая дурманящий запах цветущей акации. Зашептал на ухо что-то бессмысленно-приятное, зная, что жрице необходимо чувствовать нежность в его голосе.

Геррерт не привык размениваться на ласки, предпочитая добиваться своего нахрапистостью и грубоватым очарованием. Но сейчас всё было по-другому: рыцарю хотелось, не останавливаясь, одаривать ксэттум удовольствием, ведь сам он получал от этого не меньше наслаждения.

Не прекращая жаркого шёпота, Шейрон покрыл быстрыми поцелуями ключицу девушки, задержался на груди, а потом скользнул ниже — к пупку. Прижимаясь щекой к мягкому животу, орхэт готовился удивить девушку причудой, которой научился у распутной вдовы, что не давала ему спать по ночам всю проведённую в Гердии декаду.

Геррерт осторожным движением развёл в стороны согнутые в коленях ноги Эли, почувствовал, как она напряглась, но всё же не воспротивилась. Не теряя времени, рыцарь прильнул к самому лону, целуя сокровенные губы. От неожиданности жрица широко раскрыла глаза и, не удержавшись, вскрикнула.

Ответом ей стала нежная и уверенная ласка: не отрываясь от девичьего естества, Шейрон оглаживал внутреннюю поверхность бёдер, то и дело легонько стискивая их. Эли уже не скрывала своих чувств, содрогаясь от стонов. Руки её непроизвольно сжимались в кулаки, сминая белую простынь, а язык рыцаря всё бесстыднее проникал в неё, заставляя истекать влагой.

У ксэттум сбилось дыхание, а вместе с ним и счёт времени. Она совершенно потеряла себя, утонув в океане сбивчивых невероятных ощущений. Жрица более не казалась себе жертвой, скорее уподобившись Богине, у чьего алтаря совершал заклание коленопреклонённый рыцарь.

Наконец Шейрон оторвался от взмокшего лона. Священный ритуал близился к завершению. Оставалось самое важное. Орхэт приподнял ноги обессиленной девушки, подкладывая ей под бёдра подушку.

— Боль пройдёт быстро, милая. Не бойся, всё будет хорошо, — пообещал он.

Резкий толчок. Слабый вскрик. Нет, боли почти не было: умения рыцаря и его трепетное отношение избавили Эли от последних глубоко затаившихся страхов. Кровь пролилась на белую простыню, знаменуя свершение брака.

***

Подходил к концу Сэкэис, месяц Гибели — пора наивысшей власти тёмного Бога Куны, за ним следовал Анимис, месяц Безмолвия, зачинающий зиму, пик могущества Файрэ — Похитителя Душ.

Неудачное время выбрал фаир Бертил для свадьбы, а император Тордэан для войны. Ничего доброго не сулят свершения, сделанные в пору власти злых сил. Шейрон открыл это для себя в тот миг, когда удар Ярона Джарво вбил его в пыль. Это было более чем символично: дерзновенный рыцарь Светоносного пал в объятия Бога Смерти, и лишь чудо возвратило его назад. Однако позже к Геррерту пришло понимание — хоть Боги и могучи, но они не определяют судьбы наперёд, иначе как бы он женился на Эли и выкупил Жерома? В жизни всегда есть место поступку и подвигу, даже вопреки высшим силам.

В седьмой день третьей декады Секэиса фаир Бертил Бринот, сопровождаемый своим бывшим оруженосцем, а ныне рыцарем, фаиром Шейроном Геррертом и отрядом бринадальских ленников, отправился в путь. Прямая, как стрела дорога вела от родового замка Геррертов в земли, именуемые гердским Кольцом. И такое название шехэтству дали вовсе не случайно: обширные владения, раскинувшиеся вокруг славного города Гердия, на карте действительно напоминали круг, зажатый со всех сторон четырьмя крупными соседями: ксэхэтством Хент, маркой Литан, а также шехэтствами Цейтан и Бринадаль.

Халэя Люмэ от имени своего брата, шехэта Анэтора, управляла всей западной частью гердского Кольца. Лично ей приносили присягу главы двадцати трёх рыцарских родов. И после её скорого замужества все эти земли должны будут перейти в полноправное владение вновь возродившегося рода Бринот, наследником которого станет её сын Марон, рождённый от прошлого брака.

Ехали по-рыцарски — на конях без упряжки, каковую почитали развлечением для бездельников, да и не мог Шейрон упустить возможности покрасоваться на своём изящном лимэрто.И сидя в седле, он вспоминал предшествовавшие поездке события.

Геррерт оставил жену незадолго до рассвета. Он покидал храм счастливым и преисполненным надежды. Рыцарь искренне верил, что совершил самый важный в своей жизни поступок, сравнится с которым могло лишь участие в грядущей войне.

Они договорились, что когда Шейрон отправится на свадьбу фаира Бертила, то Эли тайно последует за ним. Сопроводить девушку в Гердию орхэт поручил своему новоиспечённому оруженосцу. Сейчас Геррерт улыбался вспоминая, как засияло лицо Жерома, понявшего какую ответственность на него возлагают. Мальчишка всем сердцем желал отплатить рыцарю за оказанную милость.

— А где же твой каэсмир? Почему не поехал с нами? — полюбопытствовал Бринот, ненадолго оторвавшись от беспокоивших его мыслей.

— Оставил его с поручением. Он позже догонит.

Остаток пути проделали в молчании. И учителю, и ученику было о чём подумать.

Они достигли берега Змейки в самый разгар подготовки к торжеству. У чуть колышущейся кромки воды шехэтские слуги уже выстроили длинные ряды столов, а также подмостки для шутов и музыкантов. Вокруг же расположились приготовленные для гостей многоцветные шатры. Фаир Бертил сразу распознал предназначенные им: белый с гербовой берёзой и бирюзовый с чашей.

В отдалении от берега ждало своего часа церемониальное кострище — цеттиновое солнце, заполненное особой смесью, дающей яркий и не обжигающий огонь. Его изготовили приглашённые из Нин-Сола учёные, члены тамошнего Союза Эсэдо.

Сегодня, казалось, сама природа благоприятствовала грядущей свадьбе. Первый зимний день выдался тёплым и ласковым, что по древней примете сулило счастливую семейную жизнь. Блики солнца, отражаясь на поверхности реки, действительно придавали ей сходства с огромной лениво ползущей змеёй. Ветер шелестел листьями скорбно склонившихся ив, и развевал горделивые знамёна на шпилях палаток.

Спешившись, Бринот сразу же отправился в шатёр, чтобы переодеться в альшэ. Свадебный наряд по обычаям архэтства состоял из прямых штанов, сине-зелёной туники тончайшего эрхэйского шёлка и белого полуплаща на одно плечо, скреплённого на шее застёжкой в виде крабьей клешни. На взгляд Шейрона, кряжистый и начавший седеть наставник смотрелся в альшэ забавно и нелепо. Но орхэт не стал говорить ему об этом, не желая ещё больше волновать и так встревоженного фаира Бертила. Сам же Геррерт облачился в украшенный керановыми вставками бирюзовый эдеш, в тот же, что и на его собственной свадьбе.

Ближе к полудню прибыл шехэт Анэтор, сопровождаемый избранными рыцарями. Это был суровый человек с крупными чертами лица, сложением и повадками напоминающий своего же гербового кита. Такой странный символ объяснялся тем, что когда-то предки Люмэ жили на побережье Исамонд, и несколько раз в год, вооружившись гарпунами, выходили в море на охоту за великанами глубин.

— Фаир Бертил! Орхэт Шейрон! — приветствовал он, воздевая сжатую в кулак руку: лучи солнца весело заплясали на четырёх могучих перстнях. — Мой стол — ваш стол, отдохните с дороги, энхэты. Сегодня ночью будет не до сна.

Гости стали прибывать только вечером, так как само торжество по традиции начиналось ближе к полуночи. Свадьба сестры владетельного шехэта стянула к берегу Змейки не только рыцарей гердского Кольца, но и нескольких крупных соседей-энхэтов, среди которых первым по знатности и влиятельности был шехэт Цейтана, Антаэ Ниаль со своей супругой Омалэ, наследницей Хента.

Столы уже были накрыты, и жених сидел на почётном месте рядом с братом невесты, которая до сих пор не показалась. Каждый из присутствующих почитал своим долгом лично поздравить фаира Бертила с этим знаменательным событием, и вручить свадебный подарок, ценность которого зависела от знатности рода дарителя. За короткий срок Бринот сделался обладателем: полных латных доспехов, трёх богато украшенных именных мечей, охотничьего лука из белоствольного вальда, невероятных размеров винного кубка, седла из кожи хорхэя, прекрасных керановых шпор и даже небольшого кораблика для прогулок по реке Змейке.

Берёзовый Рыцарь чувствовал себя крайне неуверенно, будучи по жизни человеком достаточно простым, он впадал едва ли не в ужас от подобной щедрости. Всех подходящих к нему фаир Бертил благодарил долго и искренне, по-детски радуясь каждому подарку.

Последним из гостей к жениху приблизился шехэт Цейтана. Герб Антаэ Ниаля украшал летящий аист, но судя хрупкости телосложения и заострённому с мелкими чертами лицу, ему больше подошла бы крыса. Отталкивающее впечатление усиливалось при взгляде на супругу шехэта, держащую того под руку. Омалэ была на голову выше мужа и не в пример красивее.

— Поздравляю от всего сердца, и желаю вам с прекрасной Халэей долгих и счастливых лет брака! — тоненько пищал Ниаль, пожимая могущую длань фаира Бертила своими лапками. — В знак же моего уважения и дружеских чувств позвольте преподнести вам этот подарок!

Шехэт Цейтана протянул ему небольшой ларец из красного дерева, украшенный затейливым рисунком на тему извечного противостояния Раукар и Светоносного. Прислужники поставили ларчик перед рыцарем, но прежде чем тот открыл его, слово взяла Омалэ:

— Фаир Бертил, мы с моим милым Антаэ очень надеемся, что этот подарок придётся вам по душе, — проговорила он чудным глубоким голосом и, нежно улыбнувшись, откинула со лба иссиня-чёрную прядь.

Немало заинтригованный её словами, Бринот резким движением отбросил крышку, и замер с выражением полнейшего изумления на лице.

— Это… это же… откуда вы узнали?!

— Видите, фаир Бертил, как много в нашей жизни значит осведомлённость, — сказал на это шехэт Цейтана, и его крысиная мордочка ощерилась в подобии дружеской улыбки. — Услышал я между делом о вашем увлечении, не придал значения тогда, зато теперь вот…

— Она великолепна! Примите мою безмерную благодарность, Ваша Милость! — выражение лица Бринота изменилось, теперь казалось, что он готов расцеловать шехэта в худосочные ланита.

Геррерт, сидевший через два места от фаира Бертила, не видел, что именно находилось в шкатулке. Что за тайное увлечение есть у его бывшего наставника?

И Шейрон, вытянув шею, кое-как умудрился заглянуть в ларец, едва не рухнув на шехэта Анэтора. На бархатной тёмно-красной подкладке лежала искусно вырезанная из белодрева флейта.

Весь вечер жених так и просидел один, принимая подарки, выслушивая поздравления и хвалебные здравицы. Гости, не скупясь, сметали со стола подаваемые угощения, жадно запивая их, благо шехэт Анэтор предоставил богатый выбор всевозможных напитков. У одного лишь фаира Бертила кусок в горло не лез. Зрелый и уверенный в себе мужчина жутко разволновался, ожидая встречи с невестой, словно зелёный юнец, добивающийся благосклонности неприступной красавицы.

Шейрон разделял настроение наставника, но по иной причине. Жером и Эли по всем срокам должны были уже быть здесь. Геррерт намеревался раскрыться перед гостями, провозгласив здравицу за свадьбу Бринота и за свою, однако отсутствие невесты рушило все его намерения.

Что же могло случиться? Что-то задержало их в пути? А может, Эли и вовсе не захотела следовать сговору? Мало ли что могло прийти в голову маленькой жрицы за это время.

Беспокойство терзало орхэта, подлым кинжалом вонзалось в мозг желание тотчас вскочить и броситься на поиски, но долг перед фаиром Бертилом удерживал его.

Халэя появилась, когда до полуночи оставалось чуть меньше четверти часа. В соответствии с обрядом она куталась шёлковый алый плащ, полностью скрывающий тело, а лицо прятала под маской. Сопровождали невесту четыре конных рыцаря из числа ленников западной части Кольца. Гости приветствовали сестру шехэта радостными криками, Халэя, ловко спрыгнув с коня, направилась в сторону пирующих. Музыканты, до этого усиленно терзавшие свои инструменты, замолкли.Анэтор Люмэ поднялся из-за стола и жестом попросил всех присутствующих следовать за ним. Пришло время брачной церемонии.

Уже изрядно опьяневшие и объевшиеся гости с трудом вставали с насиженных мест, некоторые еле двигались, нескольких несли на руках, но общий настрой был более чем радостный. Геррерт шёл рядом с Бринотом, поддерживая того: у совершенно трезвого жениха от волнения подкашивались ноги.

Кострище-солнце пылало огнём, пламя, переливаясь то алым, то сизым, взвивалось вверх на высоту в два человеческих роста. Толпа окружила священное место весело галдящим кругом. Жених и невеста стояли по разные стороны, разделённые пламенной стеной.

Дождавшись, когда шум многих голосов слегка поутихнет, градоправитель Гердии и шехэт гердского Кольца, Анэтор Люмэ взял слово:

— Благородные фаиры и их спутницы! До исхода дня остаются считанные мгновения, и только минует полночь, как закончится для фаира Бертила Бринота и лаир Халэи Люмэ прежняя одинокая жизнь, и начнётся новая — одна на двоих! Так давайте же ознаменуем это событие, как полагается по рыцарским законам!

Ещё не отзвучали последние слова шехэта, а к кострищу уже вышли держатели щитов: Шейрон и смуглокожий рыцарь по имени Иммах, чьё лицо обезображивал шрам от давнего сабельного удара.

Толпа кричала: «Щиты! Щиты!» И под восторженные её вопли рыцари двинулись друг на друга. Прямые. Собранные. Уверенные.

Шаг, другой, третий. Замерли! Между ними только пламя костра. Жарко. Они не видят даже лиц друг друга, только щиты: берёза фаира Бертила на прочном, как металл белоствольном вальде и кит Халэи на хрупком тополе.

БОЙ!!! — яростный вскрик, будто разрезает полог ночи.

И рыцари делают последний шаг прямо в пламя костра, щиты сталкиваются с глухим деревянным стуком, разбрызгивая двуцветные искры.

Расходятся. Поворот. И опять удар!

Огонь жарит, но не обжигает.

Щиты сталкиваются. Два… три… четыре…

Последний удар и… фаир Иммах отступает назад, выпрыгивая из пламени костра, словно Seliri, щита больше нет в его руках, тот с треском развалился, осыпавшись в огонь безобразной грудой щепы! Ритуал исполнен в точности.

Шейрон преклоняет колени, и опускает щит в середину кострища поверх обломков. Под ликующие возгласы орхэт возвращается на прежнее место.

— Совсем немного до полуночи! — громогласно возвестил шехэт Анэтор, а после обратился к жениху. — Фаир Бертил из рода Бринот, только что моя сестра Халэя показала, что готова быть твоей отныне и навеки! Готов ли ты принять её?!

— Да! — ответил Берёзовый Рыцарь, обращаясь уже не к шехэту и даже не к своей невесте, а воздев очи к небесам, клялся в этом Светлому Богу: — Ir ta`et eniur! Va-jay!

*Я люблю её! Навечно! (Serch Terea)

— Тогда поспеши поймать! Последнее мгновение!

Слова шехэта стали сигналом, и скрывающая лицо невеста устремилась навстречу рыцарю. Кровавым росчерком мелькнул алый плащ, и она прыгнула сквозь полыхающий огонь. Заплясали искры на раздувшейся ткани. Фаир Бертил шагнул вперёд, выставив руки, и прыжок Халэи завершился в крепких объятиях Берёзового Рыцаря.

Бринот ловко поставил невесту на землю, после чего скинул с неё церемониальный плащ и снял маску. Она улыбалась. Невысокая, коренастая, как все Люмэ, но в отличие от своего брата с лицом добрым и приветливым.

— Полночь! Властью данной мне Его Светлостью, архэтом Одэоном Теогерном, держателем воли Его Императорского Величества Тордэана IV, я Анэтор Люмэ, градоправитель Гердии и шехэт гердского Кольца, отныне и навеки нарекаю вас мужем и женой!

***

Шейрон полагал, что фаиру Бертилу очень повезло с супругой, его улыбчивая чуть полноватая жена являла собой истинное воплощение простого житейского счастья. Несмотря на знатное происхождение, ей совершенно были несвойственны гордыня и заносчивость, и к мужу она относилась с почтительной лаской и доверием. Да и сам Бринот оказался в полном восторге от своего положения. Сын же Халэи от прошлого брака, тринадцатилетний Марон довольно быстро привык называть фаира Бертила отцом.

Торжество на берегу Змейки было данью древним обрядам тех времён, когда Санрес был частью державы Исаирин, а до неё акхорской провинции Эр-Иса. Однако по имперским законам законным мог быть лишь освящённый Allain, поэтому днём позже новобрачных ждала ещё одна церемония в храме Трисмы — крупнейшего замке западной части кольца, ставшего приданным Халэи.

Геррерт порывался отправиться в Бринадаль сразу же, как жрец залечил Бертилу рассечённую ладонь. Шейрон даже раскрыл бывшему наставнику свой провалившийся замысел, но Бринот, качая седой головой, посоветовал орхэту всё же задержаться в Трисме. Он уверял, что будет лучше дать возможность оруженосцу и жрице добраться до назначенного места, а не нестись им на встречу, рискуя разминуться. В конец запутавшийся в своих мыслях и чувствах Шейрон внял уговорам.

Вечером фаир Бертил устроил небольшое представление, играя для домочадцев и гостей на подаренной ему Ниалем флейте. Более не считающий должным скрывать своих увлечений, он радовал всех желающих удивительными музыкальными талантами.

Мозолистые пыльцы рыцаря быстро скользили по отверстиям флейты, а лицо с полуприкрытыми глазами приобретало удивительно не свойственное ему мечтательное выражение.

Геррерт с трудом скрывал изумление, ведь он прослужил в оруженосцах у Бринота четыре с половиной года, а ни разу не видел того играющим. Орхэт всегда полагал, что любовь к искусству чужда Берёзовому Рыцарю, но как выяснилось, сильно ошибался.

Слушая затейливые переливы чарующей и немного грустной мелодии, Шейрон думал, что Эли та наверняка бы понравилась, и внутренне сожалел, что сам не умеет.

Бринот закончил игру на высокой пронзительной ноте, звук, вырвавшись из флейты, будто повис в воздухе, постепенно оседая. Гости разразились рукоплесканием, на лицах застыло выражение восторга, только фаир Иммах не смог выразить восхищения, так как страшное ранение лишило его возможности улыбаться.

Ожидание не принесло никакой пользы, и на следующий день Геррерт собрался возвращаться, но прежде решил объясниться с фаиром Бертилом ещё по одному вопросу.

Они стояли открытой замковой галерея Бринот в домашнем халате, а Шейрон, одетый по-дорожному. Дул ветер, взвивая волосы рыцарей.

— Что говорят о войне? — спросил орхэт Бринадаля, опираясь на кованную юсфитовую решётку. Бринот помолчал, причмокнул губами и ответил с ленцой, будто нехотя:

— А что о ней могут говорить? Землевладельцев больше волнует сбор последнего урожая, чем Священный Поход. У нас на юге многим попросту нет никакого дела до случившегося где-то на севере столкновения…

— Шехэту Анэтору тоже?

— Архэт Одэон послал ему приказ от имени императора, следуя которому он должен созвать вассалов и собрать ополчение. Однако не торопится он. Мне так вообще думается, что император быстрее с северянами и шохейцами войну выиграет, чем наши до Эзера дойдут.

— А как же рыцарская присяга? — в голосе Шейрона промелькнуло возмущение, но его бывший наставник ответил всё так же спокойно.

— А что присяга? Императору то, небось, тоже верных людей терять не хочется, да и амонийцы своей ратной славой делиться не горазды. Почему это тебя так беспокоит?

— Я рыцарь!

— А твой отец — шехэт, между прочим, богатейший человек в Санресе. Лично тебе война в любом случае не грозит, радуйся!

— Было бы чему… — проговорил Геррерт, но уже без особой уверенности, и спросил: — Скажите, фаир, а если поход всё-таки затянется?

— Ну, тогда у нашего архэта и впрямь не останется возможности отвильнуть, хотя я сомневаюсь, что до этого дойдёт. Seliri не заседают в крепостях, и не выстраивают хитроумных тактик, они дерутся, как звери, тупые и злобные. Бить их нужно быстро, и в Эзере об этом прекрасно знают. Более того, как ты знаешь, Санрес всегда славился флотом, а не сухопутной силой. В первую очередь императору нужны будут корабли Одэона Теогерна, а лишь потом рыцари, коих у него самого хватает.

— Отец против моего участия в походе, сказал, что в любом случае сможет решить вопрос с архэтом. Но… это ведь неправильно!

— От чего же?

— Я ведь клялся именем империи, государя и Светоносного, и если я вопреки своей клятве останусь за стенами замка, когда другие пойдут воевать, это будет значить…

— Ничего это не будет значить! Не будь дураком, единственный долг рыцаря и мужчины — это защищать свою землю и тех, кто живёт на ней! Твоя земля — шехэтство Бринадаль, Шейрон, и я нисколько не сомневаюсь, что если понадобится, ты сделаешь всё возможное для исполнения этого долга! Император же начал войну в далёких землях, и собирается вести воинов ещё дальше. Нужно ли тебе стремиться туда, если есть возможность избежать этого?

— Не знаю, фаир Бертил, не знаю… — выговорил орхэт и надолго замолчал, обдумывая слова старого воина.

Глава 22. Разные истины

— Ты слышал мой рассказ на пиру, теперь твоя очередь. Расскажи, как оно было там, в Мирьехе? — с такой просьбой обратился к старому другу джайхэт Норина.

Чародеи беседовали, уединившись в башне Этельдора: Вейн вольготно развалился в гостевом кресле, а регент восседал за столом, на котором лежала карта северных земель и покоились на особой подставке посохи — извечные спутники всякого, кто решил связать свою жизнь с загадочным искусством.

— Ужасно, — ответил Этельдор, после продолжительного молчания, — впрочем, я не ожидал ничего иного. Всё начиналось очень даже неплохо: мой план, о котором я писал тебе, сработал безупречно — сдвоенным обстрелом удалось едва ли не ополовинить стаю хэштари. Налёт захлебнулся, не успев начаться, в то время как мы понесли ничтожные потери. Хех, тогда мне казалось, что битва почти выиграна. Мы продолжали обстреливать приближающуюся к стенам толпу, потом была вылазка Кельгена… Эх, если бы Фисс и Дорэан привели свою конницу вовремя! Но как ты помнишь, Seliri задержали их на переправе, чудо, что отряду ксэхэта Куороса удалось подобраться незамеченным и прикончить колдунов в засаде. Но всё равно, драгоценное время было потеряно, твари прорвались в город. Сам ведь чуть не погиб, ох, старый я дурень! Прыгнул на мост, думал, развалю его и отрежу им путь, но…

— Откуда они знали? — прервав его, полюбопытствовал джайхэт.

— Ты про засаду? У меня нет ответа. План действий был разработан перед битвой, о том, что и как будет происходить, знали только я, архэт, жрец Каинен с блюстителем и эти пятеро.

— Ещё Эфмэ, — напомнил Вейн.

— Я послал ксэхэту письмо, думаешь, его могли перехватить? Но, погоди, именно Куорос уничтожил засаду на восточном берегу, спас переправу!

— Честно говоря, я ничего не понимаю. Однако это не единственная странность…

— О чём ты?

— Я не всё рассказал тогда. Когда мы тушили Костёр, Керан проник в голову одного из этих тёмных жрецов.

— И что?

— Мы взяли его живым.Ваал и Фаро пообещали доставить его в Мирьех, на допрос Ордену. Понимаешь, в голове у альхарца среди хаоса безумных мыслей Циро обнаружил нечто…

— Нет, я не понимаю тебя, Вейн.

— Я тоже, — задумчиво заметил Бессмертный, почёсывая лоб. — Керан сказал, что их воля была несвободна. И этот Костёр был не просто прихотью Тёмного Бога, а одним из многих проходов, соединённых с Хиаром.

— Разве у изгнанников могли быть силы совершить подобное?

— Нет, конечно. Но им явно покровительствовали свыше существа, обладающие полубожественной мощью.

— Повелители Бездны?!

— Именно, первородные. Сыновья Раукар. У них много имён. Но их было трое: Йосгер, Бель-Зиар и Мехтар. Первый из них открыл врата Бездны, пользуясь падением Ун-Акхора и наступившим на материке хаосом. Его пособниками стали многочисленные колдуны со всего Джаареса, в том числе и альхарские маги. Однако, как ты помнишь, Йосгера удалось остановить, и Фелициат Свет Империи вырвал ему сердце, я сам присутствовал при этом, и зрелище, тебе скажу, было жуткое. Но не суть... Много лет о Seliri ничего не было слышно, но потом они объявились, уничтожили Мершвельд, и опять ушли в неизвестность.

— Тогда бы поднять тревогу, выяснить, что к чему…

— У империи хватало своих бед. Признаюсь тебе, мне известно, что Второй Исход не случайно совпал с вторжением Альзара. Тёмные Боги тогда сговорились о разделе Джаареса, но не смогли довести его до конца. К слову сказать, уже после уничтожения Мершвельда, шохейский архэт отправил туда разведку, которая не обнаружила ни чего кроме пепла и руин когда-то процветающих городов. Потом была эта Драконья Клятва. И все как-то очень быстро об этом забыли, словно никогда не существовало на землях Джаареса славного государства Мершвельд. А ведь его земли славились богатством, законы — мудростью, а войска — отвагой. Впрочем, вместе с тем в Мершвельде всегда был плавильный котёл противоречий: дворяне, купцы, колдуны и жрецы уживались в мире лишь благодаря умелости правителей-судей. Циро предполагает, что одна из ищущих власти сторон могла в своё время призвать Seliri, надеясь использовать их. Но всё же не понимаю зачем это нужно было Раукар, ведь на богатства Seliri наплевать, а от безбожных душ ему не будет толку. Не понимаю…

— А вот я, кажется, понял! — льдинки глаз Этельдора заискрились, отражая беспокойную мысль. — Раукар нужна была земля, чтобы закрепиться, разжечь Костры, готовясь к величайшему набегу в истории Джаареса. Ему нужен был вовсе не Мершвельд, а империя!

— И опять же непонятно зачем нападать на Мирьех? Открывать Костёр в северных горах? Какой смысл? Скажи мне, Этельдор, если Бель-Зиар и Мехтар хотят сравнять империю с землёй, зачем им понадобился этот комариный укус по северу?

Этельдор молчал, мысли витали в голове чародея, но вопреки привычному не хотели складываться в более-менее чёткую картину.

— Нужно подумать.

— Ладно, — не стал спорить джайхэт, он поднялся и прошёл к высокому узкому окну. — Снег идёт. Красиво. Пока оставим это, пожалуй. Есть новости из Эзера?

— Да, лэйтир Линн пишет, что император по твоей просьбе даровал прощение юному Лейхте.

— Отлично. Парнишка будет рад, теперь он сможет видеться с семьёй без опаски, хотя вряд ли навсегда возвратится в империю, Норин стал для него домом.

— Как и Амония для меня, — печально улыбнулся регент, и продолжил. — Также он сообщает, что на высшем совете решили начать Священный Поход против сил тьмы. Эзерскую рать император возглавит лично, каждый из четырёх архэтов соберёт войска вассалов. В Альхар отправили послов с целью выяснить намерения султана Азиза.

— А обо мне ни слова?

— Почему же? Уверен, что в Норин уже отправлены гонцы, несущие весть о Священном Походе. Без тебя императору точно не обойтись.

— Поход значит, — проговорил Вейн, его лицо опять приобрело задумчивое выражение. — Не думал, что до этого дойдёт. Тордэан настроен решительно. Вот только, как бы это начинание не обернулось полным крахом…

— Хм…

— Подумай сам, Seliri появляются на далёком севере, и наносят дерзкий, но, по сути, бессмысленный удар. Они не трогают земель ксэхэта Эфмэ, будто дожидаясь, когда в Мирьех стянутся войска. Они будто хотят сказать: «Вот мы на ваших землях, давайте прогоните нас, если сможете!» Те, кто их направлял, не могли надеяться на победу, ведь их было слишком мало, а Костёр обнаружили и погасили слишком быстро. Уж не вызов ли это?

— Думаешь, кто-то намеренно заманивает имперские войска в ловушку?

— Очень похоже на то. Может быть, они полагают разгромить пришедшие в павший Мершвельд войска, ведь на открытом пространстве у Seliri огромное преимущество, или же собираются открыть Костры в самой империи и уничтожить изнутри ставшие беззащитными земли, или…

— Вейн! Всё это более чем серьёзно! Мне кажется, император должен знать о наших предположениях, и будет лучше, если он получит эти сведения до начала Похода, — взволнованно проговорил регент.

— Хм… письмо? Нет, там всего не выскажешь. Может самому?! А что, Карла оставлю здесь, воспользуюсь савэн-элле. У меня хватит сил перенестись до Эзера, нужно только очень старательно всё рассчитать, я ведь не хочу появиться в садовом кусте или под юбкой у какой-нибудь служанки.

— Есть место с Кругом Фаанэ, мне как-то довелось им воспользоваться. Это в великом храме Оуриса. Нужно только вспомнить последовательность знаков… погоди… Я где-то… — Этельдор принялся потрошить содержимое ящиков и ларей. — Ага, вот! — восторжествовал он, извлекая на свет испещрённый знаками свиток.

— Не сложно-то, в общем. Где у тебя Круг? — деловито спросил Бессмертный, снимая с подставки посох.

— Обожди, не спеши. Боюсь и это нам не подходит, — прервал его Этельдор.

— Zerch! — скорее удивлённо, нежели сердито воскликнул Вейн. — Почему?

— Проход может быть открыт только по распоряжению шетума, а всех, кто попытается воспользоваться Кругом без него, убивают на месте.

— Всего лишь? Отобьюсь!

— Но…

— Никаких «но»! Я как-никак ксавэт, искусник трёх, мать его таинств, что мне храмовых служек бояться?! О, вот, кстати, и Круг!

***

Трое всадников в тёмных плащах пронеслись по улицам города, почти невидимые под пологом ночи. Никем незамеченные достигли они ворот замка. Тот, что ехал впереди взмахнул рукой, и двое стражников немедля кинулись к подъёмной лебёдке, а их товарищ со всех ног побежал извещать Его Светлость, архэта Амони де Пьюса.

Наследник был удивлён и рассержен, из лепета стражника он уяснил лишь то, что прибыли какие-то важные гости, срочно требующие встречи. Разбуженный этим сообщением, он кликнул Гельри, стоящего на часах, а на деле дремавшего в соседней комнате. Тот, явившись, встал в проходе, сонно позёвывая. Амони приказал принести архэтский эдеш, когда же приказание было исполнено, нехотя оделся и, опоясавшись мечом, спустился в тронный зал замка.

Этельдор уже был там, вместе с тридцатью всполошёнными гвардейцами, выстроившимися в два длинных ряда. Стражники-горностаи держали в руках внушительные секиры, готовясь пустить их в ход, если потребуется.

— Где они? — спросил Амони регента.

— Ждут.

— Пусть войдут! — воскликнул он с громкостью достаточной, чтобы услышали часовые. Те, мгновенно вскинувшись, поспешили отворить тяжёлые створки дверей.

Полночные гости вошли, все трое в дорожных плащах с капюшонами, только у двоих они были откинуты, а третий продолжал таиться. Шагающий первым имел ярко-зелёные глаза и длинные светлые волосы, стянутые в хвост. Слева от него шёл совсем молоденький пухлощёкий паренёк с простыми и мягкими чертами лица. Справа же и чуть поодаль остановился некто, чей лик скрывала чёрная маска.

Амони кинул непонимающий взгляд на Этельдора, тот улыбался, строгое и жёсткое его лицо потеплело.

— Ваша Светлость, позвольте представить моих досточтимых собратьев-чародеев из Норина: Циро, прозываемого Кераном и юного Лейхте!

Зеленоглазый и пухлощёкий одновременно поклонились.

«А это кто?» — хотел было спросить наследник про человека в маске, но Циро, словно прочитав его мысли, объявил:

— Элизий Дорэан, шехэт Аэдвиля, сын тонхэта Кервита Дорэана, прозываемого Пепельным Лисом и ваш брат меча!

— Имею честь служить Вашей Светлости! — проговорил представленный звонким ничуть не изменившемся голосом.

— Элизий?! Быть того не может! Чудо! — закричал, растеряв всякую представительность Амони, едва удержавшийся от того, чтобы сорваться с трона и заключить вновь обретённого друга в объятиях.

— Хм… я не сомневался в успехе твоих начинаний, Циро, — совершенно спокойно заметил Этельдор и полюбопытствовал: — Расскажи, если не трудно, как тебе удалось исцелить этого славного юношу?

— Охотно! — кивнув, заклинатель Разума начал повествование тихим вкрадчивым голосом: — Когда мы с Лейхте прибыли в Аэдвиль, бедняга-оруженосец был очень плох: колдунья сильно его потрепала, ну а лечение едва не добило.

— Что?! — удивлённо вскинул брови де Пьюс, а Керан, усмехнувшись, ответил:

— Вам не послышалось, дело в том, что тёмный Ivey не только поразил ткани тела, но и угнездился в нём крепко и глубоко, а попытки жрецов исцелить внешние повреждения чуть не привели к гибели. Мы с Лейхте проверили это опытным путём. Сознание паренька оказалось загнанным в самые закрома, и чтобы пробудить его нужно было для начала исправить то, что натворили ваши горе-лекари. Мне пришлось воспользоваться средством, мягко говоря, не поощряемым в империи, а если быть вернее, запрещённым — Ivey vo Shayle, чарами теней. Я рисковал, но достиг успеха, пусть же Элизий сам вам его покажет.

Дорэан кивнул и стянул с левой руки перчатку, под ней обнаружилась целая, однако невероятно бледная кожа. Оруженосец потряс кистью, несколько раз сжал и разжал кулак, после чего надел перчатку обратно. Архэт сидел ошарашенный, так что спросил за него опять Этельдор:

— А зрение? Тебе удалось вернуть его?

— Да, и без особых, честно сказать, трудов. Но я так полагаю, Вашей Светлости хочется знать, о чём я вообще веду речь? — полюбопытствовал Циро и, дождавшись согласного кивка, пустился в объяснения. — Любой человек в своей жизни опирается на пять основных чувств, зачастую пренебрегая тем, что стоит много выше них — разумом! Возможности нашего сознания поистине безграничны, но мы не пользуемся ими из-за боязни или же простого отсутствия знаний. Внутренний взор — это способность видеть мир без помощи глаз, человеку зрячему развить её в себе чрезвычайно сложно, но для слепого… в общем, добившись прихода Элизия в сознание, я научил его видеть всего за пару дней.

— Вэттир Циро совершил истинное чудо! Теперь я вижу всё! Впереди, позади, вокруг себя! — с горячностью воскликнул Дорэан, и добавил, чуть потупившись. — Без цвета, правда, но вэттир Циро уверяет, что в самом скором времени я научусь различать краски, и даже лучше, чем прежде!

— Вы уж простите, Ваша Светлость, но что-то я не слышу слов благодарности, а я ведь как-никак многим рисковал, возвращая вашего оруженосца к жизни, Лейхте тому свидетелем, — несколько обижено заметил заклинатель Разума, а его всё это время молчавший спутник степенно кивнул.

— Ох, простите! Вы можете просить у меня чего захотите!

— Нет, мне хватит лишь вашей признательности, в конце концов я делал это по зову долга, — добродушно улыбнулся Циро, и в его изумрудных глазах отразились подрагивающие огни факелов.

***

Шетум Аврентий всегда молился в одиночестве. Когда в молитвенную залу Великого Храма Оуриса входил верховный жрец империи Алого Солнца, прочие служители приветствовали его глубокими поклонами, после чего немедленно удалялись, ибо никто не смел нарушать священное таинство разговора с Богом.

Шетум долго шёл по кажущемуся бесконечным залу, и величественные скульптуры предшественников взирали на него с безмолвным всеведением камня. Солнечный свет, пронзая витражи, выстилал Аврентию дорогу. Наконец верховный жрец достиг главного монумента: мраморная статуя в четыре человеческих роста изображала Светлого Бога, держащего в одной руке меч, а в другой арфу. Аврентий встал у босых каменных стоп. Опустившись на колени, он разгладил белое шеэ.

Верховный жрец молчал. Вот уже двадцать два года священнослужитель не произносил молитв. Зачем они тому, кто говорит с Богом напрямую? Тому, кто единственно всегда знает его волю и исполняет её?

Где-то в вышине вспыхнул свет, то засверкали глаза-алмазы Светоносного и, откликаясь на него, загорелись медальоны на поясе верховного жреца.

— Ты здесь? — тихо спросил он на Языке Богов, но в тишине его полушёпот прозвучал громом, гулко отражаясь от сводчатых стен. Бог ответил, но не сразу, словно испытывая терпение своего верного слуги.

— Перед тобой, встань же и взгляни мне в глаза! — Так прозвучал глас Светоносного, сильный, но мягкий. Подняв голову, Аврентий увидел его: прекрасный юноша с лицом благим и невинным, чья кожа молочно-бела, глаза прозрачны, как горный ручей, ослепительно ярки волосы, водопадом струящиеся на плечи, с которых ниспадает волнами белоснежная ткань.

— Мой Бог, — поражённо прошептал верховный жрец, протягивая сухую дрожащую руку, чтобы коснуться чудесного видения, но Каинен исчез в световой вспышке, и тотчас же возникнул лишь вновь чуть дальше. Подавив волнение и восторг, Аврентий с почтением заглянул в глаза Бога, промолвив: — Ты прежде не являлся мне. Это великая честь видеть Тебя в этом храме, позволь узнать, чем я обязан?

— Ответ ты знаешь, — всё так же мягко отзывается тот без тени улыбки. — Тяжёлое время. Мой враг поднимается из Бездны. Грядёт тьма. Только свет способен развеять её. Свет ваших сердец.

— Что я должен делать, мой Бог?

— Слушать. Исполнять. Стать моими устами. Донести волю мою. Империя должна знать. Должна быть готова. Сразиться с врагом.

— Я сделаю это, призову всех и каждого. Да совершится Священный Поход во славу Твою! — глаза Аврентия блестели, однако в голосе его не слышалось и тени подобострастия. Священнослужителем владели чувства восхищения, уважения, гордости, но не раболепия.

— Всех. Каждого, — повторил Светлый Бог. — Каждого селянина, что просил меня о милости. Каждого рыцаря, что клялся именем моим. Призвать на бой ты должен. Сразиться и сразить.

— Я сделаю это.

— Не подведи. А каждый, кто отступит. Каждый, кто забудет о верности своей. Пусть будет предан каре, — голос Каинен не изменился, но ярко блеснули глаза, и возник в руке меч из тинтэрэ. — Мой клинок. Покажет верный путь.

И Меч-Сполох, повинуясь движению кисти Бога, указал на оконные витражи, изображающие дневной солнечный цикл, остриё его проследовало от заката к восходу и замерло.

— Враг. На востоке. Руины Мершвельда. Вулканические пустоши. Хиар — врата в Бездну.

— Он будет уничтожен, мой Бог. Любой ценой, — поклялся Аврентий со спокойной непоколебимой уверенностью.

Светлый Бог коснулся дланью своей лика жреца, мягким почти неуловимым движением прикрыв тому веки, когда же Аврентий открыл глаза, Каинен уже исчез и потухли алмазы в глазах статуи. Аврентий поднялся с колен, размял шею и, отвернувшись от мраморного исполина, последовал к выходу. Верховный жрец намеревался воспользоваться священным правом — появляться в покоях императора в любое время дня и ночи.

Почти достигнув дверей, он остановился, что-то услышав. Раздались шорох и тихий стук, резко обернувшись, Аврентий увидел, как качнулась красная занавесь, закрывающая Круг Фаанэ. Откинув ткань, вступил на каменные плиты высокий человек со светлой бородой и посохом в руках. У шетума не было времени на раздумья, чужак нарушивший закон храма подлежал уничтожению.

Аврентий вскинул руку, мигнули светом алмазы в медальонах, и с кончиков пальцев сорвался солнечный луч, прямой и беспощадный. Острым клинком, разрезая пространство, устремился он к незваному гостю, но тот подставил под удар руку в широком цвета индиго рукаве. Луч, достигнув цели, развеялся крупицами Ivey, а пришелец резко выпростал посох. Шетум не понял, что произошло, просто в следующий миг пол и потолок поменялись местами. Сметённый потоком воздуха жрец кубарем прокатился по полу, и безвольно растянулся у мраморных стоп статуи Светлого Бога. А неизвестный уже стоял, возвышаясь над ним, и посох украшенный керановым дракончиком с ощерившейся пастью, целил Аврентию прямо в лицо.

«Позор! — подумал он. — Какой позор! Повержен каким-то норинцем в святая святых пред ликом Бога!»

Однако вторженец вовсе не спешил его добивать, вместо этого осклабившись в жутковатой улыбке, он протянул шетуму другой конец посоха. Ничего непонимающий жрец всё-таки взялся за него и с помощью чужака поднялся. И лишь только сейчас взглянув тому в лицо, узнал норинца.

— Джайхэт Вейн?!

— Прошу прощения, шетум. У меня дело крайней государственной важности, а в городе кроме, как в этом храме нет более Кругов.

— Проклятая Тьма! Пойдёмте…

Следующие слова они невольным образом произнесли вместе:

— Император должен узнать истину!

Глава 23. Лазурный Князь

Наэмир Драконьей Стражи Пьер де Блейн недавно отпраздновал тридцатилетие. Ровно половину своей жизни он провёл в гвардии. Сначала как рядовой боец, потом как один из десятников. Невысокий, но плечистый и крепко сложенный, он был воином до мозга костей и, выпуская оружие из рук, чувствовал будто лишился конечности. Вместе с тем врождённые дерзость и прямота не раз оказывали ему дурную услугу. Так прежний наэмир, разгневавшись на неумение Пьера держать язык за зубами, пообещал ему, что выше десятника тот никогда не поднимется. Однако судьба распорядилась иначе, вмешавшись в жизнь де Блейна в лице Эжена, бывшего тогда одним из советников Высокого Дома и любимцем старика Жерара. Пьер быстро сошёлся с Вьюрком благодаря общности возраста и взглядов. При помощи де Ителя он сначала взлетел до сотника, а потом, минуя остальных соискателей, занял освободившееся место ушедшего в отставку предшественника. Для него это назначение было вдвойне почётно, так как возвращало роду прежнее достоинство, утраченное, когда его предок наэмир Морис де Блейн покончил с собой после поражения на турнире Единства.

Пьер не забыл оказанной милости, и гвардия при нём стала послушным инструментом в руках Эжена. Близящаяся смерть Жерара де Онира грозила стране кровавым переделом власти, и наследнику нужны были верные люди в столице.

Против де Ителя выступали шестеро из семи постоянных заседателей Высокого Дома. Могущественные, богатые, жадные до власти. Казалось, заговорщики сильны и опасны. Однако в дни последовавшей за кончиной старого князя неразберихи де Блейн сумел захватить под стражу их всех. Даже удивительно, как просто удалась ему уловка с подставным письмом, поставившая точку на интригах хитроумца Жоржа де Клеви. Впрочем, с остальными получилось ещё легче: Драконьим Стражам даже не пришлось обагрить клинки.

В течении суток все явные враги были обезврежены, а тайные предпочли уступить и затаиться. Пьер по праву мог гордиться собой и своими людьми. После победы ему оставалось лишь обеспечить в столице порядок в преддверии возвращения Эжена. Страна Лазурного Дракона стояла перед чертой великих перемен, и наэмир Драконьей Стражи ощущал это сильнее прочих.

Третьего числа первой декады месяца Аметиса в Эн`Хаир выпал первый снег, лёгкий и быстро тающий, но тем не менее воспринятый, как символ. Ведь именно в этот день в столицу въехал Вьюрок.

Пьер руководил торжественной встречей. Драконья Стража расположилась на ступенях и балконах Высокого Дома, а также по обе стороны главной улицы Иаэт. На воинах были чешуйчатые доспехи из благородного цэттина, частично покрытые лазурной эмалью. Головы венчали круглые шлемы без забрала, но с жёстким гребнем и прикрывающей нос стрелкой. В руках же гвардейцы сжимали знаменитые дорнэши — милленские драконьи глефы. Обучаться владению этим оружием Стражи начинали с самого детства, и достигали такого совершенства, что могли в одиночку противостоять нескольким противникам единовременно.

Эжен ехал впереди колонны верхом на белоснежном мерине. Перед народом он предстал в императорском алом эдеше, отороченном роианским соболем. Распущенные тёмно-рыжие волосы Вьюрка развевались на ветру, а снежинки оседали на них, придавая образу де Ителя поэтичности. Под ноги Эжену летели цветы, собранные в последние дни осени, он улыбался и приветственно помахивал рукой с церемониальным шёлковым платком. Его приветствовали криками, каждый на свой лад, и в общем шуме трудно было различить отдельные слова.

Гвардейцы единодушно вскинули и прокрутили в руках дорнэши. Пьер махнул рукой и несколько сотен глоток в один миг исторгли трёхкратный клич:

— Славься! Славься! Славься!

Под громкий перестук барабанов процессия дошла до ступеней Высокого Дома — огромной башни, сложенной из рыжего кирпича, и увенчанной статуей расправившего крылья лазурного дракона. Эжен спешился и, постукивая каблуками по вымощенной камнем дороге, направился к главному входу. Стражи по знаку наэмира опустились на одно колено, сам же он преклонился последним.

— Энкеро, — почтительно проговорил де Блейн.

— Встань, Пьер, отныне тебе даровано право не преклонять колен! — ответил де Итель и чуть подумав, добавил: — Всем вам! Гвардия должна стоять, чтобы быть сильной, как и страна, которую мы освободим от гнёта предрассудков!

— Да здравствует Эжен Справедливый! — закричал кто-то в толпе, его тут же поддержали, именуя де Ителя мудрым, прозорливым и даже прекрасным.

— Всё готово? — тихо осведомился Вьюрок.

— Так точно, энкеро. И для коронации, и для суда.

Эжен кивнул и направился к дверям, наэмир последовал за ним, оставив на десятников встречу остальных гостей.

Высокий Дом — символ государственной власти Миллена насчитывал ровно десять ярусов, разделённых широкими лестничными пролётами. И де Итель собирался подняться на самый верх — в зал, где ранее проходили заседания столь ненавистного ему совета.

— Эжен, — по имени обратился к нему Пьер, как к старому другу. — Есть мнение, что в честь коронации можно будет объявить помилование…

— Исключено! — отрезал тот. — Ольтрийцы говорят: «Мудрец, да не оставь скорпионов в своём доме». Так я и поступлю.

— Пусть так, изменники вполне это заслужили. Но как прикажешь поступить с теми, кто не был замешан в заговоре?

— О ком ты, Пьер? Среди столичных абэ это лишь твоя семья. В прочих же землях и так никто не выступал против. А совет я упраздню в любом случае. На то воля истории: лишь те государства обретают силу, чьи сановники озабоченны общим благом, а не собственным.

Оба милленца, разговаривая, миновали ещё несколько пролётов и, ничуть не устав, достигли дверей зала. Внутри их встретили запустение и мертвенный порядок: вальдовые стулья, общим числом двадцать один, все на своих местах, овальная столешница покрыта слоем пыли, цветы в вазах успели завянуть.

— Я помню, как вошёл сюда однажды с князем, — задумчиво проговорил Эжен, проведя пальцем по столу и оставив на пыльной поверхности ровный и чистый след. — Мне было двадцать два, а на моё плечо опирался восьмидесятилетний старец, почти уже растерявший остатки своего прежде могучего ума. Он сказал тогда скрипуче: «Вот… вот он мой наследник, перед ним вы однажды преклонитесь!» Но я глядел в эти лица, в эти глаза, и понимал, что не хочу их преклонения, их лживых клятв и обещаний! Я дал себе зарок избавить Миллен от этих гнусных кровососов, и вскоре я его сдержу!

— Я не сомневаюсь, Вьюрок! Ты всегда добивался своего. Помнишь, как мы выпивали, и ты пообещал, что поможешь мне стать наэмиром? Тогда я только посмеялся, подумал, пьяный бред, а на следующий день и вовсе забыл. Но ты сдержал своё слово и сделал меня тем, кто я есть! Ты всегда исполняешь свои обещания, Эжен!

— Увы, нет, — отвернувшись, еле слышно произнёс де Итель. Перед глазами у него опять промелькнул далёкий образ: картина, объятая пламенем и смеющаяся девушка с мечтательными карими глазами. — Я не хочу пышной церемонии, пусть народ знает, что Лазурный Князь поощряет красоту и изящество, но не чрезмерную роскошь. Всё должно быть скромно. Драконья Клятва, принятие регалий и… пожалуй, всё.

— Исполним в точности, энкеро!

Вечером того же дня на площади собралась огромная толпа, много больше той, что встречала де Ителя утром. Настроение царило весёлое, праздничное, ведь уже час прошёл, как по приказу Вьюрка из кладовых Высокого Дома выкатили бочки с отборным йэтом, который бесплатно наливали всем желающим. Знай только подставляй кружку! Жест этот был более чем щедрым, ведь Этьен Кровавый в своё время запретил всякие празднества, а Жерар де Онир в памятные дни потчевал народ дрянным дешёвым пойлом, да и на то скупился. Сегодня кроме бочек с благородным напитком людям полагалось и другое угощение: всюду сновали разносчики филичей — горячих лепёшек с мясом, пряностями и сыром — традиционного кушанья в Миллене. Между тем столицу обходили усиленные отряды Драконьей Стражи, должные следить за тем, чтобы не забуянил развеселившиеся саабэ и цейсэ.

Люди гуляли и развлекались, зная, что до церемонии ещё целая ночь, весёлая и пьяная. За здоровье Эжена то и дело поднимали кружки, наполненные прозрачным чуть зеленоватым йэтом. Какой-то музыкант, из-за худобы и буйной копны седых волос, похожий на одуванчик, распевал только сочинённую им песню, восхваляющую Лазурного Князя и его невиданную щедрость.

Но самого Вьюрка в столице уже не было. Он отправился к утёсу Спящего Дракона, чтобы в безмолвном одиночестве принести престольную клятву.

***

В стародавние годы ун-акхорского владычества милленская земля носила имя Эр-Мар — Красивая Колония. Столичные царедворцы, эну и ари, боролись с друг другом за право променять блеск Сердцеграда на первозданный покой северо-восточного наместничества. Однако любовь к лазурному краю никак не отменяла жестокости и произвола в отношении его народа, льющего кровь и пот на радость захватчикам. Мужчины платили дань тяжким трудом, а женщины обязывались рожать для нуавэн детей-полукровок, из которых взращивались новые поколения палачей и угнетателей.

Столетия неволи закалили предков нынешних милленцев, научили их быть терпеливыми, выносливыми, сильными. Под гнётом иноземной власти они бережно сохраняли свои обычаи и предания: в каждой семье знали легенду о герое, который однажды освободит народ марбэйн.

И такой герой действительно появился. История не сохранила его имени, в летописи последующих веков этот человек вошёл под прозвищем Асэфир — Охотник. Сказывают, что, мстя за поругание и смерть невесты, он из лука застрелил насильника, а после скрылся в лесах. Бывший селянин начал кровавую охоту на завоевателей, одного за другим истребляя расслабившихся за сытые и безопасные годы нуавэн. Напрасно наместник посылал по его следу карателей и вальдашерскую гвардию, Асэфир ускользал от них окольными тропами и, дразнясь, отстреливал самых упорных преследователей.

Слухи о его подвигах в считанные дни облетели всю Колонию, вдохновляя рабов и крепостных на бунт. Вокруг Асэфира сплотился отряд отчаянных храбрецов, ещё недавно бывших кузнецами, пахарями и ловчими. Они освобождали целые селения, в открытую бросая вызов власти наместника.

Однако никакая удача не могла длиться вечно. О смуте узнали в столице, и Царь послал своих лучших следопытов-найшеров навести порядок и свершить возмездие. Охота на Охотника окончилась у Поющего водопада, где соратники Асэфира были перебиты, а сам он, израненный, пленён. Мятежнику уготовили страшнейшую из казней: в назидание другим жрецы сожгли его в чёрном пламени Аз-Раша, навсегда погубив не только тело, но и бессмертную душу.

Карающим бичом переломив хребет восстанию, Царь всё же решил явить милость покорённому народу, надеясь тем упредить новые бунты. Новый закон ограничил полномочия наместника, упразднил плату детьми-полукровками и разрешил марбэйн избирать себе предводителей в деревнях и селениях. Теперь все жители Красивой Колонии из рабов становились подданными, чья свобода ограничивалась лишь размещёнными в горных заставах войсками нуавэн.

Царь полагал, что уже следующее поколение северян вырастет верным ему, но чудовищно просчитался. Марбэйн не забыли прежних унижений и использовали послабление для подготовки к новому мятежу. Понимая, что даже если они уничтожат всех нуавэн к востоку от Юсфитового Клина, те всё равно вернутся и утопят эти земли в крови, народные предводители решили найти для себя надёжного союзника, и отправились к издревле обитавшим в горах лазурным драконам, хоть те и были недосягаемо могучи в сравнении с человеком, но всё же не отказались выслушать послов.

Марбэйн пообещали древним ящерам обильную пищу и вечное служение, взамен прося о защите от всякой угрозы. Драконы благодушно приняли мольбу, в очередной раз позабавившись человеческой природе. Тогда, заключив Договор, воодушевлённые предводители подняли народ на самое беспощадное восстание в истории Джаареса.

Угнетатели сполна получили за всё. Нуавэн и полукровок истребляли безо всякого милосердия, не делая различия между мужчинами и женщинами, стариками и детьми. Прекрасная и покорная страна превратилась для нелюдей в огромную скотобойню, где горделивым владыкам Востока была уготовлена роль свиней и коров. И реки лазурного края окрасились в алый, унося навсегда величие и спесь поклонников Аз-Раша.

Весть о новом чудовищном бунте стала для Царя кинжалом в спину. Будто растеряв всю свою тысячелетнюю мудрость, Ун-Азмат двинул на Эр-Мар огромное войско, возглавляемое самыми искусными и преданными вальдашерами. Судьба этой рати была предрешена: горные перевалы Юсфитового Клина заполнили десятки тысяч тел тех несчастных, кому не повезло услышать рык лазурного дракона.

Так в 860-ом году Эпохи Хаоса марбэйн стали свободны. Новообразованное государство своё они назвали Миллен от Mil vo Len — Наследие Древности. В том же году совет предводителей избрал первого Лазурного Князя. Всходя на престол, тот принёс нерушимую клятву одному из драконов, после чего принял священные регалии. С тех пор и повелось, что наследник должен был доказывать право на трон, проводя ночь в беседе с лазурным.

Однако чуть более века назад традиция оказалась нарушена. В чёрный для Миллена год небесные покровители пали, защищая страну от вторгшихся с юга войск Мершвельда. На вражеской стороне сражались красные драконы и фератхи, Духи Огня, чья сдвоенная мощь оказалась губительна для лазурных. В той битве выжил лишь один из драконов неба, но и он принял добровольное забвение, не пожелав нести тяжкую ношу последнего в своём роду.

***

Ступени были узки и грубы. Бесконечная лестница змеилась с вершины утёса к глубокому гроту, где обрёл вечный покой последний лазурный дракон. Обычаи изменились, и нынешний соискатель милленского престола должен был провести ночь, разделяя сны властителя небес. Эжен не вполне понимал, что скрывалось за этим изящным оборотом, но покорно шёл навстречу судьбе, царапая о камень босые ступни: по закону Драконьего Пути будущий Князь не имел на себе никакой одежды кроме девственно-белого абэйля.

Вместе с драконами в Миллене погибло колдовство. Пока лазурные покоряли небеса, под сенью их крыльев по всей стране на свет появлялось множество заклинателей Разума, пополнявших ряды Братства Искр. Мудрецы-кэаси, знатоки драконьей природы, объясняли это тем, что лазурные, как и их родичи в других местах и странах, являлись мощнейшим источником Ivey. Однако источник иссох после битвы на равнине Эн`Марни.

Закономерным итогом ослабления Братства стала междоусобица, на десятилетие погрузившая Миллен в кровавый ужас. Часть Искр искала возможности найти себе нового покровителя в лице Нэксана, Бога Разума, который смог бы восполнить их потери. Другие придерживались заветов Драконьего Пути, и они победили, хоть и не долго наслаждались отстоянной независимостью. Предательским кинжалом обернулся приказ князя Этьена, не желавшего делить власть с колдунами. Так магия в Миллене погибла, казалось, навсегда.

Холодный ночной воздух, казалось, забирался под кожу, сковывал решимость, душил волю. Каждый шаг давался труднее предыдущего, а ступени будто бы становились всё уже и уже. Эжен удивлялся самому себе: если его в начале пути одолевает страх, что же будет дальше? В глубине сознания билась какая-то туманная мысль, чьи-то слова, воспоминание… нечто важное!..

Де Итель замер так резко, что чуть не рухнул в черноту. Из бездны отчётливо донёсся голос. И этот голос принадлежал давно погибшему отцу!

«…говорить о безумии Этьена Кровавого, кто он если не сумасшедший?! Приказал перебить колдунов! Тех, кто возвёл его на трон, кто охранял от козней и интриг! Кто если не Искры зачаровали лестницу в утёсе Спящего Дракона?»

Призрачный голос смолк. Вьюрок ошарашенно вглядывался вниз, но оттуда не долетало ни отблеска, ни звука.

Колдовство! — понял он. — Чары Разума охраняли драконье логово. Соискатели не спускались туда так давно, что в Миллене уже успели позабыть о последнем даре когда-то могущественного Братства Искр. Служившие престолу колдуны-кзари покрыли лестницу тысячами крохотных фаанэ, создав полог ужаса, что должен был отпугивать недостойных.

Заклятие, взрезая покровы, пробралось в самую глубь души Эжена. Безликая сила всколыхнула Вьюрка изнутри, пробуждая желания и страхи. Перед его глазами промелькнул призрак рогатой короны, выточенной из драконьего клыка, за ним устремилось столь же эфемерное крыло княжьего плаща. Восстала из мрака и тут же рассыпалась в каменное крошево громада башни Высокого Дома.

«Хочешь власти? Возмездия? — прошелестела лестница голосом Симона. — Нет… есть что-то ещё… за честолюбием, за страстью… ты что-то прячешь, де Итель».

Бесцеремонное щупальце чужого разума ещё глубже втиснулось в сознание, один за другим прошивая пласты воспоминаний. Зрелость, молодость, юность… Вот оно! Заветный образ, не желающий отпустить, терзающий память… Провидица с безумьем и недетской мудростью в глазах.

«Ради неё? Глупец, отступись! Она мертва, она никогда не будет твоей. Никакая власть не возвращает ушедших к жизни!» — возликовало заклятье, нащупав слабину.

Если бы свет небесного Маятника излился на зачарованную лестницу, то обнажил бы лицо Эжена, ставшее более бледным, нежели сама луна. Вьюрок стиснул зубы, ногтями окровавил ладони и, преодолевая боль от взборождённых душевных ран, шагнул вперёд, в черноту.

Невидимые прежде фаанэ вспыхнули строгим металлическим блеском, на мгновение ослепив де Ителя. Старые чары уступили решимости со искателя, соткав для него сверкающую тропу к драконьему логову. Петли ужаса разжались, пропуская Эжена дальше.

Прежде Вьюрку не приходилось видеть лазурных. Та проклятая битва состоялась почти за век до его рождения. Но память о них всегда сопровождала де Ителя: драконы скалились с потёртых летописных страниц, расправляли каменные крылья их многочисленные статуи, а на небесного цвета знамёнах парили выведенные тушью силуэты. Изображениями лазурных расписывали одежду, их чешуе подражали доспехи, и даже детские игрушки уподоблялись могучим покровителям. Но ничто из этого не могло сравниться с величием последнего настоящего дракона, погружённого в беспробудный сон.

Ящер оказался столь огромен, что Эжену не хватило взгляда, чтобы охватить его целиком. Одна голова была больше Вьюрка в пару раз: могучая челюсть с несколькими выступающими клыками, прикрытый тяжёлым кожистым веком глаз, впечатляющая корона рогов, постепенно переходящая в редкий гребень.

Слабый свет фаанэ отражался в округлых чешуйках размером с ладонь ребёнка. В стародавние времена марбэйн использовали их вместо денег, пока не научились изготовлять монеты из металла, названные тэльн — чешуя.

Окончательно презрев всякую робость, будущий князь приблизился к дракону, приложил узкую ладонь к провалу ноздри. Дыхание обожгло руку, растрепало волосы Вьюрка, и погасло, вновь сделав лазурного подобным безжизненной скале. Эжен не спеша прошёл вокруг дракона, кончиками пальцев касаясь холодной твёрдой чешуи.

Он знал, что многие из ящеров уязвимы от природы, а потому наращивают поверх кожи новые слои брони, но только не небесные. Покровители Миллена не нуждались в искусственной защите, так как в целом мире никто бы не отважился ни биться с ними один на один, ни нанести коварный удар из засады. Драконий рык способен был сокрушать бесчисленные рати, а может, и стирать в пыль города. Кто знает ныне?

Странные чувства одолевали де Ителя: восхищение мешалось с сожалением, любопытство сдерживалось благоговением. Лазурный! Символ Миллена и его Бог во плоти, так близко и в тоже время так бесконечно далеко! Сердце Эжена пронзила игла зависти к князьям прошлого, которым выпадала честь беседовать с драконами.

Вьюрок остановился. Свет фаанэ начал слабеть, погружая пещеру во мрак. Впереди же ждала ледяная ночь, без еды и воды, наедине с призраком минувшего величия. Чтобы не околеть, де Итель подобрался вплотную к ноздрям дракона, надеясь найти в редком дыхании спасительное тепло. Присев, он обхватил колени руками, закрыл глаза. Колдовской свет окончательно потух и будущего Князя захлестнули тревожные сбивчивые мысли.

Уже не мнимый отцовский, а его собственный голос изводил соискателя вопросами. Обильно кровоточили нарывы сомнений: сможет ли он? достоин ли? не слишком ли многое взял на себя? Ведь история неумолима, её жернова обратили в пыль и Братство Искр, и князей-колдунов де Нуаров, и даже самих лазурных.

Действительно ли он желает власти? Принесёт ли она то насыщение, ради которого и стоило бороться? Ведь тело не нуждается в ней, ему важнее вкусная еда, удобная одежда, мягкая постель. Телу легко угодить, но с удовлетворением плоти просыпается жажда души, а её скрытые до поры желания исполнить гораздо труднее.

Эжен чувствовал влечение и к славе, и к влиянию. Ему нравилось повелевать и с игривой лёгкостью вершить судьбы, снимая с плеч старца де Онира ставшее непосильным княжеское бремя. Однако время игр кончилось: смерть Жерара отрезала пути отхода, заставив Вьюрка взглянуть в глаза своим истинным чаяниям, в которых ищущая справедливости наивность диковинно переплеталась с расчётливым себялюбием.

Размышляя о судьбе страны, де Итель всё более склонялся к мысли, что его воля и разум способны даровать ей процветание. Эжен не отделял себя от Миллена, полагая, что ясно понял его дух и суть. Deno en Mar asi Abe — Путь Красоты и Чистоты — многовековое стремление народа марбэйн закрыться от всех внешних сил, в безопасности познавая и совершенствуя себя. Так было до нынешнего дня, пока говорящие камни и безмолвный дракон не заронили в душе Вьюрка зёрна сомнений.

С последним из лазурных ушли не только символ и эпоха, исчезла уверенность в том, что всякие беды обойдут Миллен стороной. Правление Этьена Кровавого, Скомороший Бунт, лиловая цейда… Страна не первое десятилетие гнила изнутри, готовая стать лакомой добычей для первого же смелого врага. Вьюрку казалось, что хитростью и лестью он сможет обратить империю из грозного соседа в защитника и друга. Но что если своими действиями он лишь ускорил падение Миллена? Ведь де Итель не чародей, и не дракон, а лишь тщеславный и распутный человек.

Человек…

Поток воздуха ударил в раскрытые крылья. Со всех сторон нахлынула небесная синь. И невозможный восторг затмил мысли и чувства. Пусть с первого раза и прошли столетия, но каждый взлёт как новое рождение. Нет ничего прекрасней возвращения в родную первозданную стихию!

Недвижимые крылья удерживали громаднейшее тело, широкостопые лапы, привыкшие покорять горные кручи, закрывали грудь и пах, рассекали воздух ветвистые, словно у оленя, рога короны.

Раскрыв пасть, дракон породил громоподобный клич, дробя на части небосклон. Весь мир оставался далеко внизу: шипастая скальная гряда, словно мхом поросшая лесом; блеклые ленточки рек и лужицы озёр; почти уже невидимые люди-муравьи. Всё это не заботило лазурного, тот парил, наслаждаясь безмятежностью, чувствуя, как смиренно перед ним преклоняются ветра. Он был один, и он был всем: владыкой, Богом, сердцем мироздания… Власть над стихией давала право выбора.

Дракон не знал, куда и зачем летит, но ему это нравилось, ведь выше поднялось одно лишь солнце.

Эжен очнулся столь же быстро, как и уснул. Его била крупная дрожь, а драконий сон, потухая, туманил сознание. Большого труда Вьюрку стоило отделить свой разум от памяти ящера: на мгновение голову пронзила чудовищная боль, будто рука великана сжала её до размера горошины. Чувства перемешались ещё более причудливо: упоение полётом, восторг, бессилье, зависть…

Драконье видение вновь нахлынуло на Вьюрка, освобождая от размышлений.

Далеко внизу колыхались на ветру чёрные знамёна. Дракон не мог разглядеть, но точно знал, что на них свернулась тёмно-жёлтая ящерица в обрамлении серых полос. Мершвельд. Давний заклятый враг вновь напал на милленскую землю. Но в этот раз его не остановили ни крепости у реки Наатэ, ни объединившиеся войска эниров приграничья. Ибо под стягом Духов Огня в бой шли не только люди, но и древние обитатели Пустоши. Красные драконы покинули лежбища в вулканах, чтобы предать Миллен всепожирающему пламени. Вместе с ними были и фератхи — ящеры с знамён, чьи тела покрывала броня из лавы, керания и обсидиана. С огромной высоты лазурный видел, как надвигались они сплошной стеной огня, а позади боевым маршем шли латники и дробила землю тяжёлая гвардейская конница.

Инес де Нуар, княгиня-вдовица, умоляла лазурных о помощи. Договор обязывал их защищать Миллен от любой опасности, но с Мершвельдом марбэйн исконно воевали сами. Драконы Неба откликнулись на призыв, присоединившись к спешно собранному войску во владении Эн`Марни.

Красные выступили первыми. Взмыв над землёй, хозяева Пустоши ринулись на милленские ряды. Чудовищные, громадные, непобедимые. Пламя и мощь. Их не остановить ни пехоте, ни коннице, ни гвардии, ни даже Братству Искр. Никому. Кроме него.

Лазурный выбрал цель, и соколом устремился вниз. Он знал, врагу не увернуться. Так и вышло: дракон обрушился всем весом, ломая с жутким треском крылья, обхватывая лапами, вонзая когти в чешую. Противник каким-то чудом смог удержаться на мгновение в воздухе и даже выдохнуть сноп жалящих искр, но в следующий миг уже летел к земле. Жёсткое падение. Красный ещё пытался сопротивляться, ревел, изрыгая дым и пламя, но дракон Неба не обращал на них внимания, раздирая неподатливую плоть.

«Испепелить!» — выброшенной на берег рыбой билась в сознании врага единственная мысль. Волны бессильного гнева одна за другой окатывали лазурного и постепенно угасали, вытекая с кровью из оставленных его когтями ран.

Наконец красный затих, но небесному не оставалось времени на передышку. Его собратья тоже присоединились к битве, сходясь с вторженцами в воздушных схватках. Высоко над землёй ярились потоки пламени и гремели раскаты громоподобного рёва. Однако дракон готовился к собственному бою: Духи Огня окружали со всех сторон, а за ними следовали мершвельдские маги, разгоняя пламя обсидиановыми жезлами.

«Ничтожные!» — пронеслась в голове лазурного злая отрывистая мысль. Фератхи — духи-ублюдки, рождённые из пожертвованных красными яиц, вызывали у него омерзение, но ещё более лазурный презирал людей, возомнивших себя драконоборцами.

Ящеры пустоши извергали огонь лишь из пастей, Духи же сами обратились в чистое пламя. Они набросились на лазурного, сковывая лапы и хвост, раздирая крылья. Багровые искры жалили, но не обжигали. Дракон отчаянно сопротивлялся, пытаясь взлететь. А тем временем мершвельдцы выкрикивали заклятия, и их Ivey, проникая в землю, обращался каменными оковами, что оплетали могучее тело небесного.

Один фератхи вцепился когтями в шею, другой, уклонившись от взмаха ещё свободной лапы, кинулся на крыло. Дракон рванулся, сбросил врага. Вновь ударил лапой. Попал. Подался вперёд, но отпрянул ослеплённый вспышкой молнии, сорвавшейся с колдовского жезла. Каменные кольца ещё сильнее стиснули хвост, несколько Духов опять обрушились с яростью пламени.

И лазурный прибег к последнему, самому грозному оружию. И хоть его рык не мог повредить наседающим фератхи, маги были обречены. Волна звука, вырвавшись из широко раскрытой пасти, должна была разодрать им барабанные перепонки, взорвать вены, раздробить каждую косточку. Но этого не случилось. Колдуны продолжили крутить жезлами и открывать рты, безмолвно выкликая заклятия. Смертоносный рык словно обтекал мершвельдцев, не способный пробиться сквозь полог тишины. Ошарашенный и разгневанный ящер только тогда заметил, что у некоторых из них на руках бледно светятся браслеты из благородных опалов. Заклинатели Разума! Рихан-Рамэт — подобие Искр на службе Государя-Судии Мершвельда.

Неожиданное поражение не сломило волю дракона, но похитило несколько драгоценных мгновений, чем и воспользовались фератхи. Трое Духов уже рвали кожу крыла, ещё один вцепился в веко, слепя бешеной пляской пламени. И со всех сторон их наседало всё больше…

Эжена вновь выбросило из драконьего сна. Голова разрывалась от боли, образов и мыслей. Он многое знал об этой битве и прежде, но летописи и поэмы сказителей не шли ни в какое сравнение с живой памятью.

В тот день лазурные в последний раз спасли Миллен от завоевания ценою собственного истребления. Когда в ставке юного княжича Эмери де Нуара поняли, что происходит, было слишком поздно. Милленцы поплатились за безоговорочную веру в непобедимость небесных покровителей. Княгиня Инес от имени малолетнего сына приказала энирам вести войска в бой. Но прежде чем в битву вступили воины, на выручку драконам бросились кзари, самоотверженно схватившись с братьями по колдовскому ремеслу. Многие из Братства пали в тот день, но отбить смогли лишь одного из небесных.

Кавалерия из разорённого войной владения Эн`Марни и не пострадавшего Эн`Рааль сшиблась в бешеной сече с закованными в латы всадниками Пустоши. Чёрные знамёна одержали верх, но ненадолго. Мершвельдские рамэтиры-меченосцы рубились храбро, однако удаль захватчиков не могла сравниться со священной яростью тех, кто бился за родную землю. И милленские ратники-вайлэ отбросили и тяжёлую конницу, и отборные пехотные полки.

На закате, когда равнину Эн`Марни устлали тела людей, лошадей и драконов, сам Государь-Судия Мершвельда устремился на поле сражения, возглавив отряд Красных Шлемов — лучших конников страны Пепельных Равнин. Имя монарху было Хордэар Эниэх эн Тави Вельдан — Брат Битвы, Возлюбленный Победы, Сын Пустоши. Этот жилистый воин с рано поседевшими волосами и обожжённым лицом всю свою жизнь стремился сокрушить Миллен — заклятого врага своей державы. И оказавшись к заветной цели как никогда близко, он с ужасом понял, что несмотря на гибель лазурных, войска княгини Инес теснят его ратников. Тогда Хордэар предпринял решительную вылазку, надеясь растоптать и несгибаемую милленку, и её мальчика-сына, и всю их хвалёную гвардию.

Драконья Стража скрестила дорнэши с ангирами, пламевидными клинками Красных Шлемов. Судия озверело рубился, даже когда под ним убили лошадь. Стоя по колено в крови врагов и соратников, он вновь и вновь поднимал меч, пытаясь пробиться к шатру княгини. Но удар дорнэша пробил латный наплечник, а следом за ним и кольчугу, и стёганный поддоспешник, и кости, и плоть. Неистовое сердце государя-воина перестало биться. Из разжавшейся ладони выкатился обсидиановый шар с заключённым внутри огоньком, и чей-то сапог в пылу боя раздавил его. То была Иллорэ-Эра-Алам — Сфера Заточённого Пламени, в которой мершвельдские маги за десятилетия упорного труда смогли заключить силу власти над красными драконами. С уничтожением регалии погибла и эта власть. Освобождённые ящеры в гневе обратили мощь огня против бывших хозяев.

Битва окончилась победой Миллена. Хоть многие потом и говорили, что выигранное такой ценой сражение лишь стало началом агонии.

За снами и размышлениями Эжен пропустил тот миг, когда погасшие фаанэ стали вновь загораться, передавая друг другу свет лучей восходящего солнца. Утро. Значит, он выдержал. Испытание пройдено.

Вьюрок с трудом поднялся: затёкшие конечности казались выпиленными из дерева. Медленно переставляя ноги, он двинулся к лестнице. Впереди соискателя ждали люди, готовящиеся принять его клятвы. Они не знали, что, покидая последнего лазурного дракона, де Итель уже принёс самый главный обет.

«Смерть твоих родичей не станет напрасной. Я сберегу страну, за которую они отдали жизни. Обещаю!»

На выходе его ждал не только свет немилосердного светила, но и двое гвардейцев, подхвативших под руки ослабевшего Вьюрка. Они же помогли ему облачиться в эшабэ. Это нарушало древний обычай, по которому будущий князь оставался в абэйле до принятия регалий. Однако Эжен взял на себя смелость воспротивиться пережиткам старины; как он велел Драконьим Стражам не преклонять колен, так и сам не желал предстать перед подданными в одном исподнем.

Несмотря на разнузданное ночное веселье многие нашли в себе силы добраться до утёса Спящего Дракона. Очень многие. Там были и землепашцы с окрестных деревень, и умельцы-ремесленники, и держатели торговых лавок, и столичные чиновники, и, конечно же, торжественно разодетая знать. В толпе мелькали непокрытые головки женщин и смешные шапочки детей. Казалось, что весь народ окружил место коронации бесконечным человеческим морем. Но чести принять клятвы будущего князя удостоились лишь восемь избранных — по двое от каждого сословия. Раньше в церемонии участвовала ещё одна пара — кэаси и кзари, но первых князь лишь недавно восстановил в правах, вторые же были истреблены Этьеном.

Сначала выступили вперёд саабэ — представители селян и ремесленников княжества. Один был рослый и рыжебородый, с бугрящимися мышцами руками, на его суровом смуглом лице сияли удивительно добрые синие глаза. Другой — худощавый, с завязанными в косицу седыми волосами, и быстрым хитроватым взглядом. Глава столичного Союза Кузнецов и председатель Схода Старост в Эн`Итель. У обоих поверх добротной и нарядной верхней одежды были надеты дэлье — богато расшитые распашные безрукавки из овечьей шерсти. Заговорили они разом:

— Имя нам саабэ — мы земля, что даёт хлеб, мы молоты, что куют мечи, мы псы, что охраняют пастбища. Мы будем верными слугами, коль сам ты преданно послужишь Пути. Клянёшь ли ты, Эжен де Итель, именем лазурных драконов?

— Клянусь!

Низко поклонившись соискателю, саабэ приняли из рук Пьера де Блейна плащ, выдубленный из драконьего крыла — Инил-Дорр-Элево. Они облекли в лазурную кожу плечи Эжена и, вновь склонившись до земли, отступили прочь.

Вторыми клятву принимали цейсэ — люди, вольные разъезжать по стране, продавая товары или собственное искусство, а также чиновники на княжеской службе. Высокий, с жёстким закалённым многомесячными путешествиями лицом, был главой Братства Сокровищ — влиятельнейшего торгового союза. Его молодая зеленоглазая спутница носила беличий ворот — знак общества Вольных Поэтов. На головах у обоих, по традиции, позвякивали колокольчиками амцэ — треугольные дорожные шапки.

— Мы цейсэ — звон монет и песен перелив. Мы — перьев скрип и стук колёс. Мы — вдохновение и достояние державы. Его мы преумножим во имя Красоты, но верным быть Dorreh Deno поклясться должен ты.

— Клянусь!

Совершив одновременный поясной поклон, поэтесса и торговец приблизились к соискателю, закрепляя на его шее ожерелье из сотни цеттиновых монет — Оэсма эн Тэльни.

Третьей парой шли дворяне-вайлэ, облачённые в кожаные вайлили и отполированные до блеска чешуйчатые доспехи, из роскошных ножен выглядывали резные рукояти мечей-дориатов. Оба подтянутые, рослые, с благородной тёмной рыжиной в волосах. Свою часть обращения они произнесли громко и звонко:

— Мы вайлэ — мечи и копья Лазурного Дракона. Мы кровь, пролитая в боях, насытившая землю. За жизни наши и клинки мы просим только клятву.

— Клянусь!

Два решительных кивка, и воины-землевладельцы преподнесли де Ителю выточенный из драконьей кости скипетр — Джедэ-Дорр-Кун.

Завершали церемонию представители высшей знати — абэ. Седеющий и полноватый Эмиль де Марни и молодой рыжеусый Рауль де Корде. Белые вороты абэйлей виднелись в вырезах лазурных эшабэ, а на их поясах висели гранёные кинжалы, именуемые дортир, или драконий клык.

— Мы — абэ, и ты первый среди нас. Готовы мы идти вслед за тобой, Драконий Собеседник. Лишь клятву дай соратникам своим, — высокий тонкий голос де Марни слился с низким мурлыкающим де Корде.

— Клянусь!

Владетели не поклонились, лишь наклонили головы. Пьер де Блейн с величайшей осторожностью передал им покоящуюся на шёлковой подушке корону, выточенную из драконьего зуба — Зейд-Дорр-Тир. Знак высочайшей власти один в один повторял узор костяных наростов настоящего лазурного: небольшие изогнутые рога шли кругом и только два из них подобно ветвистым оленьим поднимались вверх.

Все четыре регалии соединились. Коронация была завершена. Теперь Эжену де Ителю оставалось только одно…

— Люди Миллена, страны Лазурного Дракона! — надрывая голос, обратился Лазурный Князь к многотысячной толпе внизу. — Я не обещаю вам спокойствия, не обещаю привычного рутинного мира, но обещаю, что покажу вам дорогу в будущее, к благоденствию и процветанию! Мы все без исключения уплатим за это цену, но она будет стоить того! В союзе и содействии с империей Алого Солнца наше государство станет великим, как никогда! В этом клянусь я, Эжен сын Симона, владетель Эн`Итель, а отныне и всего Миллена!

Глава 24. Дар для султана

— Эй, очнись! — звучал голос в беспросветной тьме, знакомый и всё же неузнаваемый. — Кейнис! Очнись же…

Кейнис. А, так вот оно моё имя. Кто это кричит назойливо?

Удар! Хлёсткая и звонкая пощёчина подействовала куда лучше безуспешных криков. Безвольно растянувшийся в кресле ведун вздрогнул и застонал.

— Эхх… за что ты меня так, Стеврос? Тебе мало, что ты меня убил? — вполне чётко и даже с обидой в голосе проговорил он, продирая глаза.

— Ты меня слышишь?! Как ты?! — взволновано тараторил сильно побледневший чародей.

— Цел я! Чего так всполошился-то?

— Там в ихво, когда я выиграл, ты исчез. Потом то же самое произошло со мной, вернувшись в сознание, я увидел, что ты так и лежишь без чувств. Вэттир Токар не знал, что и делать…

— Да-да, уважаемый! — подтвердил ксафит, присевший в кресло напротив, в то время, как Стеврос стоял подле Кейниса.

— Zerch! Ты же меня убил! Я до сих пор жар в сердце чувствую! А если бы это было взаправду?!

— Это же видение… игра…— неуверенно заметил отрядный лекарь, растерявшись от нахрапа очнувшегося писаря.

— Да, а ты был в этом уверен?! Чародей доморощенный! — грозно высказался тот, и, бросив презрительно-победный взгляд на Стевроса, обратился к Токару: — Преклоняюсь перед вами, вэттир! Это действительно было нечто невероятное!

— Моей заслуги в этом немного, а если быть вернее, то и вовсе нет. К сожалению, отблагодарить создателей ихво вы не сможете, но я с радостью приму эту благодарность в виде пяти звонких керов. Вас, мэйнир Стеврос, слова мои также касаются.

Оба безропотно полезли за деньгами. У чародея был красивый кошель, изготовленный из кожи висериса — пустынной пепельно-серой ящерицы, Кейнис же обходился скромной поясной сумой. Стеврос кинул в протянутую руку две двуцветных пурпурных с синим монеты — это были норинские звёзды, изготовляемые из сплава керания и кэмры. Обберит расплатился одним пятикеровым солнцем.

— Буду рад впредь видеть вас, уважаемые, — улыбнувшись, проговорил ксафит. — Кстати, у меня на втором ярусе есть весьма неплохое собрание колдовских товаров и просто занятных вещиц, не хотите ли ознакомиться?

— В другой раз, — подумав, ответил Кейнис, решивший, что они и так непозволительно долго пробродили и пора уже возвращаться в гостиницу.

Обратно шли в молчании. Хоть Кейнис и пристыдил чародея, но не признать его победы не мог, а потому не горел желанием говорить с ним и смотреть в глаза. Тот же чувствовал себя не лучшим образом из-за беспочвенно испытанных волнений. А вокруг них бурлил красками шумный никогда не засыпающий город. Нескончаемая людская толпа пестрела вычурными нарядами. Мелькали, сменяя друг друга сотни и сотни лиц, кого здесь только не было: смуглые ольтрийцы и ксафиты, белокожие светловолосые норинцы, рыжие милленцы, порой можно было даже различить невысоких серо-зелёных йхора из далёкого болотистого Швена и жутких людоящеров из заокеанского Лаакдара.

Какая-то проезжающая в открытой одноколке девица окликнула Стевроса. Как выяснилось, то была его бывшая ученица, тоже покинувшая Оссит, чтобы примкнуть к Союзу Эсэдо Нин-Сола. В Каих-Лоаш её привело намерение закупиться всякой всячиной по низкой цене. Звали девушку, с дико смотрящимися на юге Джаареса длинными белоснежными волосами, Леэса. Чародейка, искренне обрадовавшись встрече, предложила бывшему наставнику проехаться с ней по городу, и тот недолго думая согласился, махнув на прощание Кейнису, мол, не маленький, не заблудишься.

Обберит хотел сказать что-нибудь едкое, но удержался, и тоже, помахав рукой, направился дальше в гордом одиночестве.

Остаток пути прошёл без приключений, но вернувшись в «Последнее Сокровище» ведун столкнулся с картиной очень и очень его удивившей: за столиком на веранде гостиницы сидели Дий и Лунц, попивая куйму и мирно беседуя. Вернее говорил только посланник, одетый нынче по-домашнему в шёлковую рубаху и длинные белые штаны, его собеседник, переодевшийся в свежее гражданское платье, внимательно слушал.

— Я считаю, что сейчас империя поднялась выше, чем когда-либо. Страна крепка и сыта, надёжно защищена, как от внешних, так и внутренних угроз. А всё почему? Потому что мы не идём наперекор обычаям, бережно храним заветы предков, дабы власть императора и Светлого Бога оставалась столь же незыблемой, как и в давние времена. Любое же новшество, вводимое без острой на то необходимости, я считаю опасным для будущего империи.

— Не согласен, — как всегда кратко возразил сероглазый, и к изумлению посланников разразился самой длинной речью, которую те от него слышали: — В мире нет ничего незыблемого, ничто не стоит на месте. Сильно упрощая, можно сказать, что движение и есть жизнь, тогда как остановка равна смерти. Всё движется. Только что-то одно идёт на спад, а другое стремится ввысь. Традиции удерживают вместе части порой несовместимые, но они всего лишь костыли, помогающие обществу в движении, и когда же оно достаточно окрепнет, чтобы идти без них, традиции начнут мешать. Для империи настало то самое время, как вы сказали, она крепка и сыта, а значит, готова шагнуть в будущее, опережая другие государства. Позвольте мне объяснить вам на примере моего отряда: Верные Долгу — отличные бойцы, сильные и послушные, но будь они безоружны или вооружены плохо, то толку бы от них было не много. Но я даю им оружие, самое лучшее, какое только мог придумать ум человеческий. Оружие мощное и новаторское. И благодаря этому они на голову выше других наёмных отрядов. Сравните хотя бы с Пурпурными Змеями, те, конечно, следовали традициям, постепенно всё больше и больше проваливаясь в глубокий омут, откуда нет спасения. Вспомните столкновение в Старой Ольтрии, их было больше, но мы победили и с малыми потерями.

Когда наэмир закончил говорить, в воздухе повисла тяжёлая тишина, прерываемая только частым дыханием ошарашенных шохейцев.

— Лунц… вы это… — попытался что-то выдавить из себя Кейнис, а наёмник только усмехнулся.

— Сказал, что думаю. И пусть вас не пугает моя непривычная многословность, всё-таки марш через охваченную войной пустыню — это одно дело, а отдых в мирном торговом оплоте — совсем другое. Здесь можно позволить себе расслабиться и не бояться тратить драгоценное время на лишние слова.

— А, понятно… скажите, Лунц, с чего вы вообще вдруг заговорили об этом? — спросил всё ещё ошарашенный обберит, не слышавший начало разговора, а потому не понявший всего размаха речи наэмира.

— Я родился в империи Алого Солнца, в великой стране, охваченной сословными предрассудками. Я сирота, и за душой у меня не было ни юца, но я выжил и многого достиг, и достигну ещё большего, если Светоносный будет милостив ко мне. Судьба империи мне не безразлична, и я вижу её будущее во внутреннем росте, она должна продолжать развиваться, если не хочет повторить судьбу своего тысячелетнего предшественника.

— Ун-Акхор пал не из-за этого… — попытался возразить Дий, но Лунц перебил его.

— Именно из-за этого!Царство было великим, нет, величайшим! Власть бессмертного Царя Ун-Азмата больше тысячи лет простиралась надо всем Джааресом! Но Ун-Акхор ослаб, затянулся жиром, и мелкие хищники, наши с вами предки, не преминули отхватить от него кусок. Сначала откололось и стало самостоятельным Ольтрийское Царство, пусть и просуществовало оно не долго, но дало миру понять, что жить можно, и не под десницей Ун-Азмата. Одно за другим появлялись небольшие обособленные человеческие государства: Альхар, Норин, Мершвельд, а ещё раньше всех Миллен… Амансар на севере, Исаирин и Таарта на юге. А на месте нынешнего Роиана возникло сразу три державы: Далиор, Атеурса и Глиритх. Из их явилась на свет будущая империя, Серединная Держава, родившаяся из крови гибнущего Ун-Акхора. Вождю Далиора, Лимэриону Орхолиту, потребовалось лишь чуть надавить, чтобы величайшее государство из когда-либо существовавших развалилось в прах. Там, где веками властвовали нуавэн, было воздвигнуто царство людей. После Кровавого Рассвета на костях и пепле встала империя Алого Солнца, и не было ни у кого в Джааресе сомнений, что именно она унаследует право бессменно владеть всем материком. Но годы шли, а Эзерхэт так и не стал гегемоном. Постоянно кипели войны, люди бились с людьми, и лишь редко с тварями Бездны — врагами рода человеческого. Великое царство нуавэн, твёрдой рукой державшее весь Джаарес, было уничтожено, и, как оказалось, не нашлось ему достойного приёмника.

— Так, что же, по-вашему, империя должна стремиться к власти над материком? — задумчиво полюбопытствовал посланник, проводя пальцами по переносице.

— Именно так, стать новым Ун-Акхором, но не разделить его печальную судьбу.

— А что дальше, мировое господство? — не выдержав, съязвил Кейнис, но наэмир не улыбнулся.

— Почему бы и нет? Разве Каинен не к этому стремится?

— Не нам судить об…

— Не судить, а верно понимать божественные замыслы. Это наш первейший долг. Хотя ладно, не будем портить спором такой замечательный вечер. Лучше скажите-ка мне где вы потеряли Стевроса?

— Ну… он встретил давнюю знакомую на улице, и решил проехаться с ней по городу.

— Безответственный болван, — вынес приговор чародею Лунц, и обберит при всём желании не мог с ним не согласиться. — Вы присаживайтесь, Кейнис, я прикажу налить куймы.

Поблагодарив наёмника, писарь присел рядом, и в скором времени гостиничный прислужник поставил перед ним пиалу освежающего напитка. Беседа продолжалась, Дий опять завёл разговор о власти, но на сей раз касательно Альхара, и прежде чем высказывать своё мнение решил узнать взгляды Лунца.

— У альхарцев всегда была одна беда — чрезмерная гордость. Они, не обладая ничем кроме весьма обычного для джаарийцев магического дара, между тем возомнили себя существами высшего порядка. И если при первых правителях ещё как-то пытались соответствовать собственным воззрениям, то, когда власть захватил этот ублюдок Саид Хусаин, Альхар окончательно впал во тьму и невежество. Бессмысленные войны, бесконечное принижение ксафитов, заставившее тех бежать в пустынные города…

— Да, у вас прямо-таки страсть к погружению в пучину истории! — уважительно хмыкнул Дий. — Но я ведь лишь просил высказать своё мнение о нынешнем положении дел…

— Этот вопрос неисчерпаем. Однако к делу: я считаю, что сейчас Альхар излечился от своего недуга, не полностью, но всё же… энфиты признали первенство империи, её силу и это главное.

— Но вспомните! — вмешался, увлекаясь беседой, обберит. — Чуть менее трёхсот лет назад, после первого явления Seliri, Альхар нанёс удар в спину ослабшей империи. А сорок лет назад энфиты спокойно пропустили полчища нежити Альзара через свои земли, и те беспрепятственно вторглась в империю. Альхарцы подлы и коварны, пусть сейчас они и заверяют в дружбе, но кто знает, не вспомнят ли они былые времена и не захотят ли признать своим покровителем тёмного Бога.

— Нет, Кейнис, такому вряд ли быть, энфиты никогда не выделяли кого-то из Богов. Да, и султану Азизу нет смысла воевать, он крепко держит Альхар в своих руках. Зачем ему подрезать ножки собственного трона? Однако в любом случае, мы направляемся туда с ясной целью — проверить будет ли он верен слову, данному императору.

Они сидели ещё долго, общаясь и один за другим опустошая кувшинчики с куймой, пока ближе к ночи не появился Стеврос.

— Ох, воистину каждому воздаётся по свершениям! Я ведь даже представить не мог, что сопливая девчушка, которую я поднатаскал в искусстве эсэдо лет десять тому назад, так жарко отблагодарит меня за это, — довольно, как сытый кот, улыбаясь, поведал он и присел на заботливо поданный слугою стул.

— О чём ты думал?! Оставил нанимателя одного! А если бы ему грозила опасность?

— Да, будет тебе! В этом городе даже воришки редкость, не то что какие-нибудь злодеи-разбойники. Да и Кейнис-то — ведун аж Третьего Риода! Отбился бы, если что! — не вняв совести говорившей голосом Лунца, беззаботно ответил норинец. — А у вас есть чем похвастаться, друзья мои?

— Сегодня я был в почтовом ведомстве, отправлял послание в Атор-Хотэ. Мне обещали, что их ручной колхис доставит его менее чем за день, а завтра уже вернётся с ответом.

— Замечательно! Давненько я, однако, не бывал в Альхаре. Нас норинцев там, к сожалению, не любят, видите ли, наш подход к изучению и использованию чар оскорбляет благородных энфитов!

— Чем же? — прищурившись, полюбопытствовал Дий. Он, конечно же, знал о разногласиях между альхарской и норинской колдовскими братиями, но всё равно хотел услышать мнение Стевроса на этот счёт.

— По их ничтожному разумению, магия — есть оружие, должное держать народ в страхе и подчинении. Способность же к использованию этого оружия — величайший дар, доступный лишь избранным, которым и должна принадлежать власть: Ivey — Hetton. Хех, глупцы! Из-за такого подхода весь их народ давным-давно сбежал, отбив приграничные города и образовав союз Вольных Оплотов пустыни. Остались энфиты в гордом одиночестве, но не расстроились, а мигом насобирали себе слуг-киодов из различного хлама, и опять принялись прожигать жизни, покуривая кальян и пространно размышляя о судьбах вселенной.

Мы же, норинцы, считаем, что Ivey — Kaed: чары не дар, а бремя, и несущие его должны делать всё для облегчения жизни тех, кто к чарам не способен. Они должны служить государству и народу, а не заставлять народ служить себе.

— Простите, мэйнир, — прервал чародея Кейнис. — Но я как-то не замечал, что вы несёте на своих плечах бремя служения государству и народу…

— Ха! А что я, по-вашему, здесь делаю?! Я выполняю свой долг с тщанием не меньшим, чем другие чародеи Норина. Лишь в более узких границах, скажем так в пределе одного наёмного отряда, служащего Эзерхэту, союзником которого и является Норин, — не без горделивости ответил Стеврос.

Беседа продолжалась ещё долго, до тех пор, покуда чародей, отказавшийся от куймы в пользу креплённых альхарских вин, не свалился под стол.

На границе их небольшой отряд был встречен торжественно. Около сотни энфитов верхом на двугорбых верблюдах выстроились полумесяцем. Каждый из них был магом не ниже Третьего Риода и занимал далеко не последнее место в сложной иерархической лестнице Альхара. От обилия ярких красок рябило в глазах. Энфиты, в богатых кафтанах и замысловатого вида тюрбанах на головах, были увешаны украшениями до такой степени, что едва не позвякивали при движении. Тела их ездовых зверей покрывали попоны роскошностью и вычурностью не уступающие нарядам наездников.

Впереди всех сидел, гордо оседлав верблюда, черноволосый мужчина с острой бородкой. То, без всякого сомнения, был Ахмед — сын и единственный наследник султана Азиза Улладжара. Он, опустив одну руку на эфес висящей на боку сабли, вскинул вторую в приветственном жесте. То же самое сделали за его спиной остальные.

— Приветствуем! — закричал он, показывая безупречное знание джаарийского, и, резво выхватив своё оружие из ножен, описал в воздухе свистящий полукруг. Следом за ним одновременно повторили чудное приветствие сопровождающие наследника маги: сто клинков со свистом рассекли воздух, и вернулись обратно в ножны.

— Приветствуем! — повторил он, и выпустил из поднятой руки фонтан Ivey, взлетевший ввысь и на несколько мгновений застывший в виде двух перекрещённых полумесяцев — символа Альхара. Свита ограничилась лишь рядом ярких вспышек.

Наёмники остановились: рядом с роскошными лощёными энфитами они казались жалкой кучкой оборванцев, державшихся между тем с достоинством и честью. Посланники покинули повозку. Сметливый, хоть и мучимый до сих пор похмельем, Стеврос приказал подать им лошадей. Длинные гривы белоснежных лимэрто были заплетены во множество кос, скреплённых блестящими цеттиновыми кольцами, на сёдла пошла великолепной выделки кожа лаэринских быков, поджарые тела покрывали попоны из чёрного сатина. Сами Кейнис и Дий сегодня тоже облачились сообразно случаю: строгие красные эдеши, прошитые керановой нитью, песочные полуплащи на одно плечо, высокие висерисовые сапоги. Посол сжимал в руке знамя Тол-Фатимэ с изображением открытой ладони поверх алого солнца, а писарь — малый императорский стяг с птицей мадишэ. Они выехали вперёд горделивые, уверенные, не желающие посрамить чести Эзерхэта.

— И мы от имени Его Величества Тордэана IV, императора Алого Солнца, великого князя Эзера, государя Амонии, Шохея и Санреса, защитника Роиана, отвечаем на это приветствие! — с непринуждённой лёгкостью завернул Дий, чуть склоняясь в седле, Ахмед ответил на это таким же поклоном.

— Альхар — добрая земля, и солнце его светит ласково тем, кто прибыл с благими намерениями. Мы рады оказанной нам чести, и возможности принимать у себя посланников великого императора! Меня зовут Ахмед сын Азиза из рода Улладжар, а как звучат ваши имена?

— Диомерис сын Ферриса из рода Тэссар, посол Тол-Фатимэ в Деффе, — ответил посланник, следуя альхарской традиции.

— Кейнис сын Марэя из общины обберитов, писарь Тол-Фатимэ в Деффе, — представился следом ведун.

— Да будет путь в Альхар открыт! Нас впереди ждёт долгая дорога, но мне бы хотелось ещё сегодня прибыть в Атор-Хотэ, дабы представить вас моему отцу. Надеюсь, вы не против?

«К чему такая спешка? Альхарцы всегда славились тем, что медленно принимают решения и надолго откладывают вопросы, а тут…» — с извечной недоверчивостью подумал Дий.

— Нет, конечно! Ради этого мы и покинули империю!

— В таком случае, вы можете вернуться к своему сопровождению. Мы поедем впереди, просто следуйте за нами, — проговорил маг и, ещё раз поклонившись, направился к своим.

— Мне это не нравится, — шепнул оббериту посланник, когда они подъезжали к Верным Долгу.

— Мне почему-то тоже, — ответил Кейнис. — Зачем они спешат со встречей?

— Знал бы, не волновался, ладно, разберёмся на месте.

Столица будущей державы, Атор-Хотэ — Великий Город, была основана на месте битвы двух легендарных чародеев прошлой эпохи Артеана Ольтрийского и Фэлиса Гелискара, битвы, положившей конец существованию Ольтрийского Царства, и едва не приведшей мир к гибели.

Туда, где когда-то сошлись в смертном поединке двое сильнейших колдунов, однажды пришёл и третий, его звали Ясир, и он, ощупывая дорогу верным посохом, вёл за собою людей — магов, бежавших из Ольтрии во времена владычества Артеана.

На месте великого столкновения Ясир воздвиг фонтан Атор-Раеш, бьющий по преданию целебной водой, и со временем вокруг него разросся город, первым правителем которого Ясир и стал, приняв титул энфит-хаира, или султана.

Могуч, стар и красив был этот град, с ровными каменными улицами, каналами, и купольными крышами домов. Всё в Атор-Хотэ создавалось для удобства его жителей, наделённых даром магии — энфитов. Велико было богатство, добываемое сначала рабским трудом несчастных ксафитов, а позднее слуг-киодов. В городе редко принимали гостей: Тигриные Ворота скрепляла печать Тысячи и Одной Фаанэ, надёжно оберегающая все тайны его властолюбивых обитателей.

Шествуя по широкой мощёной камнем улице к площади Великого Фонтана, шохейцы млели от красоты и величия Атор-Хотэ. Безупречно чисты были улицы, ничто не нарушало размеренной тишины. Не встречались на пути ни лошади, ни верблюды, так как маги привыкли передвигаться на носилках с помощью киодов и лишь изредка пешком.

Наёмников в город пускать отказывались, и после довольно-таки долгого спора было решено разрешить им устроить временную стоянку под его стенами, а внутрь пропустить только наэмира и отрядного чародея.

И всё же при всём своём великолепии город явно не мог похвастать размерами. Менее чем за час четвёрка гостей, сопровождаемая сотней магов и сыном энфит-хаира, достигла дворца, носящего причудливое название Купель Магии. Тот был меньше своего эзерского собрата и окружён не садом, а водой искусственного озерца, посередине которого и находился. У самой кромки покачивалась причудливая лодочка без вёсел, но под парусом. Сотня сопровождающих осталась на берегу, плыть с ними должен был лишь один Ахмед, и именно он, взмахнув рукой, вызвал ветер, вмиг вздувший большой белый парус. Лодчонка тронулась, мягко покачиваясь на водной глади. Она была выточена из древесины редкого пустынного растения саалм, и имела вид огромной рыбы с красными треугольными плавниками. Челн быстро преодолел водную преграду, замерев у ступеней. Охранявшие дверь керановые стражи безмолвно расступились в стороны.

Киоды создавались в слиянии магии и механики, совершенные слуги и защитники, подчинённые разуму хозяина и почти что неуничтожимые. Разные обличия придавали альхарские вэттиры своим творениям, но чаще всего вдохновлялись образом человеческого тела.

Двери сами собой раскрылись перед сыном энфит-хаира и его спутниками. Когда же те вошли внутрь, то оказались в полной темноте.

— Не бойтесь, почтенные, перед вами Зёв Великана — знаменитый скользящий проход, — покровительственно разъяснил Ахмед.

— Скользящий?! Как это?! — удивлённо спросил Кейнис, и чтобы не показаться наглецом и грубияном добавил: — Покорнейше прошу ответа, досточтимый анхаир.

— Нет нужды, сейчас вы сами всё увидите, — и действительно, после его слов начали происходить изменения: сначала странное шуршание, будто кто-то невидимый и огромный пересыпал песок в ладонях, а потом пол под ногами пришёл в движение. От неожиданности обберит потерял равновесие и, едва не упав, схватился за плащ Дия. Посланник зашипел, ведуну повезло, что в кромешной тьме не было видно его рассерженного лица.

Пол теперь двигался мягко и бесшумно, лишь непрестанные колебания не позволяли посланникам расслабиться. А потом раздался страшный рык, какой, должно быть, издаёт рассвирепевший дракон. Но на счастье гостей он продолжался недолго, и вскоре темнота перед ними расступилась. Подъёмная решётка поднялась, ощерившись острыми зубьями, также навевающими мысль о драконе.

Выйдя на наконец свет, они оказались в пустом просторном зале под куполом из синего стекла. Внутри дворца чувствовалась давящая сила Ivey, которым был пронизан здесь каждый камень. Незримые силы, словно коконом, оплетали обитель султана.

Кейнис обернулся и вздрогнул: выход из прохода имел вид головы отвратного и ужасающего создания. Череп великана был лыс, но увенчан множеством рогов, на месте глаз зияли кровавые провалы, а из-под тонких синих губ торчали острые колья зубов.

— Красавец, правда?! — улыбаясь, спросил Ахмед и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Его приказал построить здесь Тагир, второй султан из династии Хусаинов, в устрашение всем входящим во дворец великого правителя. Отец, придя к власти, решил его оставить, как-никак наследие прошлого.

— Позвольте полюбопытствовать, где мы находимся? Почему здесь так пусто?

— Это место тоже весьма необычно своим назначением, как, впрочем, почти всё во дворце. Имя ему Око. Сейчас вы поймёте почему, — анхаир махнул рукой, и плиты пола пришли в движение. Разойдясь, они обнажили посередь зала напоминающее зрачок углубление.

— Круг Фаанэ! — догадался Кейнис, наследник тряхнул бородкой, подтверждая.

— Несомненно, как оббериту вам не составит труда воспользоваться им и провести почтенного посланника.

— А вы и… — Дий не договорил, указав глазами на Лунца и Стевроса.

— Ваших спутников разместят со всем подобающим почтением, сам же я не имею права присутствовать на приёме. Таков закон, — разъяснил Ахмед и, перейдя на доверительный полушёпот, добавил: — И да, во избежание недопонимания хотелось бы предупредить вас, что помимо киодов у отца есть охрана другого рода, мягко говоря, необычная…

— Не извольте беспокоиться, нам это известно, — соврал Дий, полагая неловким признаться в своей неосведомлённости.

Маг кивнул и, обернувшись, поманил наёмников за собой, по его немому жесту в стене отворилась скрытая доселе дверь.

— О чём он? — полюбопытствовал Кейнис, когда проход снова закрылся. — Я вот лично ничего не знаю!

— Понятия не имею, скоро, впрочем, мы всё узнаем. Ладно, идём, и помни: я говорю, ты помалкиваешь. Стой! Ты взял подарок лэйтира Линна? — всполошился посланник.

— Да, Дий, не волнуйся, вот он, — с этими словами Кейнис вытащил из потайного кармашка лиарновую коробочку в мизинец толщиной.

— Будет у меня.

Они встали внутри Круга, и обберит начал отсчёт, за неимением посоха притоптывая ногой. Мгновением позже перед посланниками уже высились двери тронного зала, охраняемые двумя киодами-великанами. Стражи уже привычным образом отступили в стороны, распахивая двери.

Ахмед не врал, ибо увиденное и впрямь их поразило. В вязком и зыбком полумраке подрагивали разноцветные огоньки свечей, в воздухе витал сладкий запах благовоний. А посередь всего этого на груде мягких подушек возлежал султан, худощавый белобородый старец, окружённый шестью полуобнажёнными прелестницами.

Кейнис не верил своим глазам, ему ещё не доводилось видеть такую красоту. Каждая из шести юных дев отличалась от остальных. Они разнились цветом кожи и волос, разрезом глаз и стройностью тела, одеждой и украшениями, но все были неизъяснимо прекрасны.

Посланнику никогда не везло с прекрасным полом. В свои двадцать два года он по-прежнему оставался обделён женским вниманием. Хоть оббериты и придерживались в делах духа и плоти свободных взглядов, но Кейнис покинул общину, не достигнув совершеннолетия. Чинный имперский Дефф принял юношу с прохладой. Для знатных лаири ведун был неприметен, словно осенний лист у дороги, а незамужних хотэйри отпугивали его звериные черты: жёлтые, словно волчьи глаза, клыки во рту, нелепо растопыренные уши. Да и диковатые привычки не добавляли оббериту привлекательности: он мог запросто пройтись по городу босиком, не признавал головных уборов, и даже будучи чистоплотен, не сильно беспокоился об опрятности. Ко всему прочему, стоило Кейнису заговорить с какой-нибудь красавицей, как язык его немел, а в голове поселялась пустота. Волнение и робость вмиг превращали жизнерадостного юношу в каменного истукана. Поэтому сейчас он с жадностью рассматривал необычную свиту султана, совершенно не в силах понять, какая из дев влечёт его больше. Может, зеленоглазая красавица, в чьих выгоревших на солнце кудрях синели колокольчики, а белая рубаха с ольтрийским орнаментом доходила лишь до середины бедра, оставляя обнажёнными стройные ножки с сапфировыми браслетами на щиколотках? Или же полногрудая смуглянка с волнистыми каштановыми волосами, в которые вплетён был алый цветок буйноцвет, а ожерелье горело рубинами? А может, всё же та, что в длинной юбке с разрезами и с пурпурной лентой на груди? Пусть кожа её бледна, зато как прекрасны прямые смольные волосы и бесконечно глубоки карие глаза! Или лучше всех пышная дева в зелёном платье, обнажающем плечи?

Ведун так залюбовался, что Дию пришлось тихонько пихнуть его локтем. Посол тоже присматривался к девушкам, но в его взгляде было куда больше раздумья, нежели восторга. Он не прекращал задаваться вопросами: кто они и что делают здесь? Эти девы — явно колдуньи, ведь просто так никто не надевает магические камни, но лишь одна из них похожа на чистокровную альхаринку. Та, что в рубиновом ожерелье, томно раскинувшаяся на подушках. А рубин, между прочим, камень Ivey vo Sele, магии, не изучаемой в Альхаре после падения Хусаинов. Ещё внимание Дия привлекли девушки, почти не замеченные Кейнисом. Обе худенькие и белокожие, но одна, высокая и светловолосая, походила на норинку, а другая, маленькая и рыжая, не могла не быть марбэйн. Первая держала руки скрещёнными на груди, а на запястьях сверкали алмазы — камни света. Вторая обнимала тонкими ручками колени, а её невероятно длинные волосы на лбу стягивал обруч с опалом, камнем разума.

Шесть стран, шесть камней, шесть цветов. Теперь послу всё стало окончательно ясно: Азиз возжелал окружить себя живыми олицетворениями шести видов Ivey. На руку султану сыграл и альхарский закон, по которому маги-иноземцы могли стать полноценными энфитами, только после службы, считающейся унизительной для чистокровных альхарцев. Кроме Миллена и Норина здесь были девушки из Роиана, Ольтрии и, вероятно, Аниума. Что же до единственной альхаринки, то её явно наказали таким образом, как и всех, кому не повезло быть заклинателем Тьмы после падения Хусаинов.

— Приветствую посланников Алого Солнца, — лишённым старческой хрипотцы голосом проговорил правитель Альхара, и чуть приподнялся, опираясь на посох с навершием в виде двух полумесяцев. — Простите уж, что не могу сказать вам этого стоя. После одной памятной попытки оспорить мою власть ноги меня не слушаются.

Оба посланника знали, о чём он говорил. Древний обычай разрешал каждому желающему попытаться в поединке отнять трон энфит-хаира. Сам Азиз именно таким образом и стал правителем, победив Касима Хусаина. Долгое время с тех пор желающих повергнуть его не возникало, но два года назад уже постаревший султан получил вызов от одного спесивого мага по имени Мустаф Нисаар. Тот был искусным заклинателем Стихий, и почти смог одолеть старика, но его подвели горячность и самонадеянность. В итоге Мустаф погиб, а Улладжар лишился возможности ходить. После этого энфит-хаир неожиданно для всех начал раскрывать в себе талант к управлению разумом. Сначала правитель ограничивался только перемещением предметов в пространстве и внушением мыслей, но в итоге любопытство взяло верх над осторожностью, и он принялся за более сложные опыты. Изыскания старца увенчались успехом, и он с пылкостью неофита стал изучать открывшиеся возможности. Овладев чуждой прежде Ivey vo Kel, Азиз впервые пожалел, что не бессмертен. Время уже было упущено, и он лишился завидного удела стать сильнейшим заклинателем средь ныне живущих.

— Великая честь быть гостями в вашем доме, — сказал Дий, склоняясь в поклоне, писарь, стоящий на шаг дальше, в точности повторил этот жест.

— Я вижу, вам пришёлся по душе мой Цветник Магии, — заметил энфит-хаир, с лёгкостью прочитав мысли обберита. — Стихия, Жизнь, Свет, Разум, Тень и Тьма. Олицетворённая мощь и красота Ivey. Какой ещё из правителей Джаареса может позволить себе подобное?

— Лишь вы, вне всякого сомнения, — Дий привычно использовал лесть, не боясь быть пойманным на лжи, пусть даже и чтецом мыслей. — Тонхэт Грикул Линн, изъяснитель Тол-Фатимэ, велел послать вам дар от имени Его Императорского Величества.

По закону чужеземцам было запрещено касаться энфит-хаира и приближаться к тому ближе чем на три шага, поэтому за подарком поднялась одна из наложниц — высокая норинка с лилией в волосах. Она спустилась к посланникам, шурша длинным полупрозрачным платьем, и приняла из рук Дия лиарновую коробочку в мизинец толщиной.

— Посмотрим-посмотрим, — пробормотал султан, вскрывая деревянную крышечку длинными тонкими пальцами. Несколько мгновений он рассматривал дар Линна, затем молча передал кудрявой ольтрийке. В руках у девушки вспыхнули искорки Ivey, мгновением позже обратившиеся пламенем. От бесценного груза не осталось даже пепла. Впрочем, а как ещё поступают с тайными посланиями?

— Итак, почтенные посланники, с какой же целью вы прибыли в Атор-Хотэ? —полюбопытствовал султан, добродушно улыбаясь.

Глава 25. Сомнительный итог

До границы отряд Геррерта должен был сопровождать фаир Иммах. Хмурый рыцарь сидел на спине чёрного мерина, невероятно безобразного в сравнении с лимэрто Шейрона. Большую часть пути Иммах хранил суровое молчание, не глядел по сторонам, и вообще казался скорее выточенным из чернодрева истуканом, нежели живым человеком.

Впрочем, Геррерт и не стремился к общению с ним, молодого рыцаря слишком беспокоили мысли об исчезнувшей Эли. Он проклинал себя за малодушие, за то, что не решился сразу рассказать всё фаиру Бертилу, ведь тогда можно было бы взять жрицу с собой, а не поручать её Жерому. Что же, во имя Каинен, могло случиться?! Может, на них напали разбойники и неопытный каэсмир не смог защитить возлюбленную своего господина? Если так, то мальчик давно уже мёртв, а Эли в лучшем случае обесчещена. Или может, Жером сам убил её, чтобы отомстить Шейрону за поражение фаира Дельраса? Или жрица решила сбежать вместе с ним? А что они ведь ровесники, да и на лицо Жером не дурен… Бред!

Они ехали по прямой, как стрела мощённой камнями дороге, связывающей меж собой два шехэтства. Проложенная ещё во времена Ун-Акхора она с обеих сторон была окружена деревьями, чьи листья только начали желтеть, хотя в срединной части империи к этому времени они уже сбросили нарядную крону. Лес шумел, полнился весёлым переливчатым щебетом птиц, шелестели опавшие листья под копытами лошадей. Яркое южное солнце почти не проникало сквозь плотные арочные переплетения стволов и ветвей, делающих дорогу похожей на крытую галерею.

— Фаир Иммах, — обратился Шейрон к хмурому рыцарю, тот не ответил и не пошевелился, орхэт не был уверен, что его вообще услышали, но, тем не менее, продолжил: — А я хотел бы спросить вас, позволите?

На сей раз гердский ленник чуть наклонил голову. Геррерт глубоко вздохнул и, движимый желанием хоть как-то отвлечься от зудящих мыслей, задал первый пришедший в голову вопрос:

— Скажите, фаир, вы когда-нибудь любили всем сердцем?

Угрюмец, резко развернувшись, одарил орхэта странным пронзительным взглядом, но опять же ничего не ответил. Молчал он ещё долго, а потом неожиданно заговорил, хрипло, тихо, прерывисто…

— Не знаю, зачем вам, но вижу, нужно… беда, понимаю. Сам тоже, да… когда-то безземельным был, служил ксэхэту… этому Исшэ Хенту. В заставе на границе с пустыней. Там торговцы ходили, ну и грабили их нередко. А мы следили, иногда задавали пустынникам взбучку.

Однажды один торгаш до Хато-Хидара с караваном ехать собирался, наёмников взял с собой, и ксэхэту нашему отсыпал керов, чтобы тот, значит, ему пару рыцарей с собой отрядил. Ну, так тот и отправил меня, да ещё троих. И поехали мы с караваном, значит. А у купца дочка была настоящая красавица, сама ладная, стройная, и коса у неё, значит, чёрная, длинная ниже спины, с ленточками разноцветными. Ох, какая была она! Пока ехали, глаз с неё не сводил, а заговорить боялся. Не только мне она приглянулась, как позже выяснилось… На полпути — засада! Ольтрийцы, сотни две, все на лошадях, при саблях, на лицах страшные маски. Мы приготовились уже умирать, но тут вперёд выехал их ышангар Мимар, молоденький такой, и без маски, лицо умильное с тонкими усиками… он и заявляет купцу: «Отдай дочку мне в жёны, и мы уйдём!» Торгаш согласился тут же, будь он проклят, собачье семя, шакалья душа! Мимар с коня соскочил, и к ней, значит, она в слёзы, а злодей зубы, значит, скалит. Но тут я. Меч обнажил, и говорю ублюдку: «Не тронь, значит, девушку!» Мимар смеётся, значит. Зубы скалит, спрашивает у меня: «Это знаменитый рыцарский поединок, да?» А я ему: «Да, пёс! Доставай свой куцый огрызок, и покажи, на что способен!»

Два раза просить не пришлось, сабля высверкнула из ножен, да мне по нагруднику скрежетнула, так быстро, что я отразить не успел. А он всё машет, значит. Ну, и я… рычу, отбиваюсь, пытаюсь сукина сына мечом достать, значит. А он быстренький, в одном кафтанчике белом, не дерётся, а пляшет. И смеётся всё. А у меня в глазах туман кровавый, думаю, будь что будет, но ублюдка порешу! А дальше… не помню, всё так быстро. Он подскочил, значит, крутанулся, я даже не почувствовал, что он мне лицо разрубил, значит. Падаю, хочу встать, а меня держат купеческие наёмники, значит. А этот пёсий сын мне и говорит: «Твой сегодня день, рыцарь! Я счастливый, не стану тебя убивать, только знак уважения на твоей роже оставлю!»

Взял Мимар мою любовь в охапку, через плечо перекинул и понёс к своей лошади. Больше я её не видел, говорят, когда она ему надоела, он её, значит, на потеху своим головорезам отдал, а потом и вовсе прикончил.

А я… ксэхэт меня после этого прогнал, так бы и сгнил где-нибудь, если бы мне надел в Кольце от дальнего родича в наследство не остался. Много лет прошло уже, значит, а я по-прежнему один. Смотрю на девчушку какую, а перед глазами она, купца дочка, значит. Поэтому и не женюсь…

— Право нет слов, фаир Иммах. Я… я сочувствую вам и благодарю за рассказ, мне он, правда, очень помог.

— Сколько вам лет, фаир? — неожиданно спросил у орхэта мрачный рыцарь.

— Мне двадцать один, — удивлённо ответил тот.

— Мне было двадцать шесть, когда один сабельный взмах перечеркнул мою жизнь. Вы ещё молоды, фаир Шейрон, у вас ещё, значит, всё впереди, в отличие от меня. Но вот уже и граница, прощайте, желаю удачи.

— Вам тоже, фаир Иммах. Прощайте!

Море пенилось и бурлило, словно чувствуя настроение молодого рыцаря и подражая ему. Чем ближе был родной дом, тем тревожнее становилось на душе у Шейрона. Вновь поднимала голову отвратная змея робости, путь и поражаемая раз за разом острым мечом воли. На фоне серого грозового неба отчётливо виднелась главная башня замка, шпилем вонзающаяся в небосклон.

— Фаир! — оглянувшись, Геррерт увидел бегущего оруженосца. Лицо юноши было бледным, под глазами залегли чёрные тени, словно бы он не спал пару суток. — Фаир, я не смог! Я ждал! Там, где условились. До темноты. Но она так и… я не знал, что делать, фаир! Вы не сказали, где она… Я спрашивал в храме, но ортум сказал, что не видел её. Я искал по округе, но, фаир… дом купца Уло покинут! Соседи сказали, что он уехал три дня назад с семьёй. Говорили, мол, дочку старого торгаша обесчестил кто-то из благородных. Местный лекарь говорил, что купец — дурак, и вместо того, чтобы бежать сломя голову, тому следовало бы отыскать осквернителя и стребовать денег, ведь, может, им теперь бастарда растить…

Оруженосец ещё долго что-то говорил, но Шейрон его уже не слушал, внутри него что-то оборвалось…

***

Снежный барс вышагивал по мраморным плитам, неспешно и с достоинством переставляя мягкие лапы. Рядом с хищником шёл укротитель, невысокий узкоглазый ловчий с выжженными на лице тайными знаками горцев-фарна. Взгляд барса настороженно скользил по заполнявшим залу людям. Ему ничего не говорили ни их богатые наряды, ни гербы, ни титулы. Зверь не привык видеть разом столько двуногих, ведь в зверинце за ним ухаживала всего пара ловчих, да иной раз заглядывали любопытствующие гости. Незнакомые шумы и запахи раздражали барса, но он чувствовал на загривке твёрдую руку укротителя, и это успокаивало. Они медленно продвигались сквозь густую разноцветную толпу, сопровождаемые торжественным боем барабанов.

Горец остановился, зверь тоже. Перед ними на могучем дубовом троне сидел худенький и бледный юноша, чьи лазоревые глаза светились от волнения. Почти два десятилетия снежных барсов не приводили в Великий Чертог. Теперь же пришёл черёд юного Амони принять отцовский меч и императорскую печать, а с ними титул архэта, но прежде древний обычай велел наследнику покорить волю хищника.

Столетия назад правители Амансара сами приручали ирбисов, объявляя их преданность примером для всех саррош. Однако те времена прошли, страна Барса стала архэтством империи, государи-аманрош — архэтами, а священные ритуалы — лишь данью прошлому. Нынче укрощением занимались горцы-фарна, издревле использовавшие этих хищников для охоты. А соискателю престола оставалось только показать мнимую власть над покорённым зверем.

Амони встал и барабаны смолкли. Казалось, зал затаил дыхание, боясь нарушить торжественность мгновения. Юноша заглянул в дымчато-серые глаза, но не увидел в них покорности, а может, просто не смог распознать её. Он неуверенно протянул руку, пальцы коснулись пепельной шерсти. Барс не пошевелился, подчиняясь неуловимому знаку ловчего. Ладонь наследника легла на голову зверя, и тот приучено поклонился, следом склонился и невозмутимый горец. По залу прокатился вздох восхищения, истинного ли? И Амони произнёс:

— Как зверь пред человеком, склонитесь предо мной! А я лишь перед императором склонюсь!

Вновь ударили барабаны. Взвыли рога, словно призывая на битву. Саррош один за другим преклонили колени, признавая верховенство архэта. Несколько мгновений прошли в торжественной оцепенелости, пока Амони не воздел руку, провозглашая клятву совершённой. Ленники вновь заняли места вдоль стен зала, а ловчий повёл прочь помахивающего пушистым хвостом зверя.

Настала очередь вручения знаков власти. Сначала к престолу подошёл старый рыцарь Доар Тоннат. Наставник не скрывал слёз, катившихся по изборождённому морщинами лицу. Когда-то он так же принимал клятву на мече у Лоэмара, и сейчас образ юного Амони слился в сознании фаира с памятью о его отце.

Поклонившись, Тоннат бережно передал наследнику замотанный в тончайшее руно Барсов Коготь. Хоть меч де Пьюсов и был уже испробован в Мирьехской битве, Амони всё равно охватил трепет, когда он отбросил ткань и клинок из кэмры вспыхнул синевой, поймав луч рассветного солнца. Будущий архэт губами коснулся Амнэжа, шепча заветные слова: «От барса к человеку, от отца к сыну, от прошлого к будущему. Да не прервётся нить, да не согнётся меч, да не осиротеет трон». Окончив клятву, наследник чуть дрогнувшей рукой вложил меч в пустующие ножны.

Вторым к престолу направился регент. Время его власти заканчивалось, но Этельдор не выглядел огорчённым. Злые языки твердили, что коварный норинец, словно паук оплёл Барсоград сетями, что всюду его соглядатаи, а сам он чарами одурманивает наследника, и что именно его эсэдо погубило блистательного архэта Лоэмара. Но все эти сплетни и наветы разрушались непоколебимой верностью чародея. Этельдор, живя в Амонии и по её законам, всё равно оставался норинцем, несущим на своих плечах бремя заботы о всех, кто лишён Ivey.

Последнего Государя Барса, тоже звали Амони, Амони Рьяный. Он поставил свой титул против жизни Лимэриона Орхолита, основателя Алого Солнца. Два вождя, два воина сошлись в честном поединке, и северянин уступил пришельцу с запада. Амони Рьяный сорвал с себя корону и бросил наземь, признавая себя побеждённым. Но Лимэрион был милостив, он снял с шеи медальон-солнце и надел его на достойно бившегося врага. «Пусть это будет печатью, подтверждающей мою волю. Отныне ты равновластный брат мне, владей же землёю этой от имени моего!» — так сказал император, сделав последнего аманрош первым архэтом. С тех пор названный печатью медальон ознаменовывал вступление на амонийский трон нового правителя.

Этельдор закрепил на шее Амони тяжёлую цепь с литтиновым солнцем, и де Пьюс в третий раз поклялся:

— Брат мой, солнцеподобный владыка, вручает мне право на владение землями севера, власть над Амонией. Долг сей я исполню с честью! Да славится император, да славится Эзерхэт, да не потухнет Алое Солнце!

Вассалы подхватили этот клич, восхваляя эзерского правителя. Так завершилась светская часть церемонии. Чтобы окончательно закрепить за собой титул архэта Амони оставалось принести клятву Светлому Богу.

Вслед за архэтом более сотни энхэтов, рыцарей, послов и прислужников отправились в главный храм города. Духовная часть обряда находилась в ведении вэнтума, или жреца-надзирателя, назначенного самим Аврентием.

Старый замок, вокруг которого со временем разросся Барсоград, поражал размахом и грозным великолепием. Окружённый двойной стеной, с могучей главной башней и множеством оборонительных. Он выступал и символом войны как неприступная твердыня, и знаком мира как место празднеств и пиров.

Однако построенному двумя веками позже храму Светоносного удалось затмить его. Возведение обители Светлого Бога стало вызовом и делом чести для целого поколения жрецов. Ведь исконно северяне-аннеэфи не признавали над собой власти единого Tere, одни предпочитали приносить подношения Духам гор и заснеженных равнин, другие проливали жертвенную кровь во имя Джахорда, Бога Войны. Объединившие север Государи-Барсы и вовсе велели почитать себя богоравными, и более века аннеэфи отдавали жизни за смертных владык, пополняя своими душами безрадостное Пепелище.

Когда Амони Рьяный преклонился перед Орхолитом, северяне получили нового Бога, но ни чары жрецов, ни обещания славного посмертия не смогли изгнать из сердец почтение к прежним кумирам.

Тордэан I, наследник Великого, приказал выстроить в Барсограде храм, которому не было бы равных даже в Эзере. Его возведение растянулось на полвека и окончилось уже во времена Междоусобицы, когда прервавшийся по мужской линии архэтский род слился с семейством бывших милленских князей, подарив Амонии династию де Пьюсов.

Мраморные колонны подпирали небо, в сотне алтарей никогда не погасал свет эралим, а алмазы в глазницах статуи Каинен своей недоступностью сводили с ума воров по всему Джааресу.

Лиарновые двери в три человеческих роста сегодня отворились во всю ширь, встречая высокородных гостей. Из глубины зала доносилось торжественное пятигласье молитвы. Жрец-надзиратель и четверо ортумов пели хвалу Светоносному под звуки арф. Вэнтума от амонийских иерархов отличал не наряд — длиннополая ряса-эшету, а вальдовый посох с навершием в виде алмазного ока. Призывая Каинен быть милостивым к верным слугам своим, жрецы поимённо называли каждого входившего в зал.

Впереди шёл Амони, сразу за ним тонхэт Дорэан с женой, дочерьми и исцелённым сыном. Чуть поодаль — сирота-тонхэт Джайхар Дорр, шехэты Арнитен, Фисс и Динайрэ, ксэхэты Эфмэ, Саркрист, Монден, все с семьями. И множество разнознамённых рыцарей.

После амонийской знати шествовали представители Санреса, Эзера и Роиана, в синих, красных и зелёных цветах соответственно. Не было видно лишь песочных стягов Шохея, поддержавшего лаир Асоль, так и не явившуюся на посвящение сына.

Этельдор, снявший с себя полномочия регента, появился в самом конце. Жрецы помянули в молении и его, не раз признававшегося в безбожии, и даже балующегося тёмными чарами Циро. Однако третий чародей в храме так и не появился. Лейхте, молодого героя, погасившего Костёр, жрецы по-прежнему считали предателем. И хоть императорское прощение избавило его Священного Суда, но не смыло клеймо перебежчика.

Молитва окончилась, музыка смолкла, ярче вспыхнул свет эралим в алтарных нишах, что располагались вдоль стен.

Церемония прошла быстро и без волнений. Юный Барс, произнеся необходимые клятвы, окропил подножье статуи кровью из рассечённой Амнэжем ладони. Вэнтум сразу же исцелил рану заклятием, после чего озарил признанного архэта вспышкой Ivey, радужно отразившейся в глазах Бога.

После был пир. Новоиспечённый архэт и его свита вернулись в замок, где в главном зале слуги уже накрыли столы. Однако Юного Барса ждал ещё один обряд. Приняв титул архэта, Амони был теперь обязан выбрать трёх невест — знатных дев, что будут жить в замке, пока он не решится взять в жёны одну из них. Во время торжественной трапезы архэту представили девять красавиц от двенадцати до шестнадцати лет отроду. Четверо приходились дочерьми высокородным вассалам — Дорэану, Фиссу и Саркристу, притом Пепельный Лис привёл обоих «милых лисичек», как их называли при дворе. Остальные соискательницы происходили из менее знатных семей.

Каждая девушка старалась быть неотразимой, каждая стремилась очаровать Юного Барса. И в ход шло всё доступное оружие: роскошные наряды из шёлка и меха, дурманящие духи и диковинные причёски, томные взгляды и манящие улыбки. Они проплывали мимо архэта одна за другой, кланяясь и оставляя Знак — выделанное ухо зверя, чьи шкуры пошли им на одежду. Соболь, лиса, горностай, бобр, песец, выдра, белка, куница и даже уляк.

Архэту оставалось только объявить троих из девяти. Но кого? Стройные холодные красавицы его не привлекали, слишком походили на мать. Асоль Мерце хоть и была южанкой, но надменностью превосходила саму зиму. Амони ещё раз вгляделся в молодые густо набелённые лица: красота, изящество, манящая недоступность.

Он понимал, что спектакль затеян не просто как дань старому обычаю. Чародей учил его понимать скрытые замыслы, видеть сети интриг и заговоров. Увы, ум Амони был ещё слишком юн, а вера в идеалы слишком сильна, чтобы норинец преуспел в этом. Однако кое-чему он всё же обучил воспитанника. Архэт понимал, что выбор невест, а затем и жены определит на годы вперёд его ближайшее окружение. И выбирать нужно не только красивое личико, но и надёжного союзника. Семеро вассалов так или иначе окажутся обиженными какой бы из девушек он не отдал предпочтения. И слава Каинен, что в худшем случае только трое из них окажутся крупными ленниками. С другой стороны, до свадьбы успеет пройти ещё несколько лет, так что не стоит выказывать нерасположение кому-то из них. Увы, но рыцарские красавицы зря наряжались и красились. В таких вопросах даже равновластный императору архэт вынужден слушаться разума, а не веления сердца.

С усталым вздохом де Пьюс поманил распорядителя, и передал выбранные Знаки. Толстяк, с поклоном приняв их, громко и торжественно огласил:

— Лиса. Куница. Соболь.

Лица трёх девушек расцвели улыбками. Альна Дорэан, старшая «лисичка», казалась особенно довольной. Невысокая, огненновласая, с весёлой россыпью веснушек на лице, она очень походила на брата. Наверняка Элизий в своих россказнях домашним представил архэта в наилучшем свете. Альна сразу же понравилась Юному Барсу, хоть две другие и превосходили её красотой, по крайней мере, на вкус Амони.

Дайрэ Саркрист, шестнадцатилетняя дочка линегальского ксэхэта, олицетворяла женственность в исконно северном смысле этого слова: светлокожая, пышнотелая, с диковинно уложенными пшеничными косами. Такую девушку легло было представить и на брачном ложе, и у домашнего очага. Поклонявшиеся Джахорду предки-аннеэфи так изображали в сказаниях гваари — дев, что будут услаждать воинов в загробном мире.

Наконец, была наследница Фисса, зеленоглазая Наали, ни капли не похожая на своего тучного родителя. Рукава и ворот её роскошного платья украшала оторочка из соболиных шкур, а в ушах позвякивали керановые серьги. Вильмар Медоуст не поскупился, продавая красоту дочери.

Все трое произнесли традиционные слова благодарности, а их родители, подошедшие следом, поклялись в верности Амони на собственных мечах.

Торжество затянулось до поздней ночи. Сменялись блюда, звучали здравицы, надрывались лютнисты, кривлялись шуты. Но над веселящимися незримо висел призрак новой войны, до севера уже дошли вести о Священном Походе, что собрался объявить император. Многие ленники расслышали в этой новости звон керов и шелест титулатур, но были и те, кто предпочёл бы вернуться к семьям, и позабыть за насущными заботами мирьехский кошмар. Однако никто из них не признался бы в этом, чтобы не быть уличённым в трусости.

К Юному Барсу то и дело подходил кто-то из многочисленных вассалов, желая заверить в преданности. Вскоре де Пьюс уже почти не обращал внимания на велеречивые обещания рыцарей. Однако всё изменилось, когда к столу архэта подошёл молодой человек в скромном индиговом нойэше.

— Ваша Светлость, я прошу простить моё отсутствие на церемонии. Жрецы вряд ли простят мне мой побег, так что дорогу в храм мне закрыта, — мягко произнёс Лейхте, смиренно опустив голову.

— Джайхэт Вейн рассказал мне о вашем подвиге, вэттир. Я обязан вам жизнью. Не погаси вы Костёр, не было бы и нашей победы в Мирьехе. И я не знаю, как вас благодарить, даже все богатства моего архэтства не достойны этого подвига.

— Эти слова — честь для меня, — на пухлых щеках перебежчика выступил румянец, — честь, которой я недостоин. Вейн, Керан, Ваал, Фаро — они сражались со жрецами Раукар лучше меня, и куда больше достойны славы. Мой подвиг — случайность, я просто оказался ближе всех к Костру.

— Но вы спасли Бессмертного.

— Мне повезло…

— Ну будет! — грозно выкрикнул Амони, но в глазах его плясал смех. — Такую скромность точно нельзя считать добродетелью. Я благодарен вам, вэттир, и хочу видеть вас при себе в Священном Походе. И никаких возражений!

Лейхте лишь обезоружено улыбнулся.

Следующим утром чародей Циро, облачённый в длиннополый нойэш, непривычно зелёного цвета, решил поприсутствовать на занятиях у фаира Доара Тонната.

Керан присел на скамью под берёзкой рядом с наставником, после чего протянул тому трубку и кисет с мелкорубленными листьями элинмы — дурманного растения.

— Угощайтесь, фаир, — сказал он, белозубо улыбаясь.

— Благодарю, вэттир. Откуда только узнали? — подивился фаир Доар.

— Мой друг Этельдор обмолвился, — непринуждённо соврал Циро, чтобы не признаваться, что попросту вскрыл мысли старика. — Ну что, ваши ученики готовы поставить свои умения против внутреннего взора шехэта Дорэана?

— Вполне! — кивнул Тоннат, и отдал приказ: — Сходитесь!

Элизий, по-прежнему в маске, стоял, не шелохнувшись, сжимая в каждой руке по затуплённому клинку. Амони и Гельри неуверенно подступали к нему с двух сторон.

— Бейтесь!

Как ни странно, первым удар нанёс Арнитен, вернее только попытался нанести, так как мгновением раньше Дорэан скользнул в сторону, оказавшись лицом к лицу с де Пьюсом. На архэта, только принявшего боевую стойку, обрушился вихрь сверкающих клинков.

Гельри, опомнившись после промаха, кинулся на помощь. И теперь уже Элизий отбивался сразу от двух противников, даже не поворачивая головы в их сторону. Быстро-быстро мелькали мечи в руках Дорэана, то восходя, то снова опускаясь, не позволяя нападавшим достать его.

Вскоре все трое оказались до такой степени измотаны боевой пляской, что фаиру Доару пришлось объявить поединок законченным.

— Я в восхищении, вэттир! Неужто каждый эдаким образом зреть может научиться?!

— При правильном подходе и с изрядной долей выдержки любой человек сможет овладеть искусством внутреннего взора, вот вы даже.

— Правда? И сколько мне бы потребовалось времени, чтобы научиться у вас, вэттир? —спросил Тоннат, выпуская из трубки благоуханный дымок.

— Около года, думаю, хотя, есть способ гораздо более быстрый и действенный, — заговорщицки шепнул Керан на ухо старику.

— И какой же? Что требуется?

— Да почти ничего, вам просто нужно избавиться от такой несуразной мелочи, как глаза.

— Нет, уж спасибо, — прокашлявшись, ответил фаир Доар. — От своих-то, я погляжу, вы не спешите избавляться!

— У меня случай особый.

— Повезло вам, вэттир! Ну а вы, энхэты, чего бездельничаете?! А ну берите мечи, становитесь к чучелам, по пятьдесят ударов с трёх основных положений будет достаточно. Приступайте! А мы пока с вэттиром Циро побеседуем.

— Боюсь, что подарил вам напрасную надежду, фаир. Мне нужно уезжать.

— Но куда? — удивился Тоннат, ведь чародей прибыл в Барсоград только вчера.

— В Мирьех.

***

Жорж де Клеви смотрел на давно погасшую свечу. Всё было кончено, и он знал это. Владетель проиграл уже тогда, когда поверил заманивающему в ловушку письму Шарля. Ту ночь де Клеви считал днём своей смерти, ведь в прошлом безвозвратно оставалось всё, что делало его человеком — богатство и власть. Проведённые в темнице дни превратили его в живой труп, который извлекли на свет только затем, чтобы огласить приговор.

Новый Лазурный Князь оказался милосердным. Сам Жорж повелел бы подвергнуть заговорщика чудовищным пыткам, а потом казнить на глазах у семьи, предварительно забрав в счёт казны всё имущество. Но Вьюрок пошёл по другому пути: шестеро изменников получили возможность под охраной вернуться в свои поместья, чтобы, приведя в порядок дела и простившись с родными, принять яд. Шесть влиятельнейших родов таким образом оставались обезглавлены, но не уходили в небытие. Цена измены — только одна жизнь и каждый второй тэльн из собранных в этом году налогов.

Жоржу не с кем было прощаться: жена его умерла, дети учились в империи. Роскошный дом в живописном уголке среди гор в последний раз растворил двери для поверженного энира. В последний раз он прошёл по пахнущим смолою половицам, в последний раз обмакнул в чернильницу перо.

Всё было кончено, но он не решался. Жорж знал, что не сможет сбежать, но сколько мог пытался отстрочить участь, с нелепым остервенением цепляясь за жизнь, в которой уже не видел смысла. Тело всегда было в нём сильнее духа.

Луч заходящего солнца весело заиграл на гранях крохотного пузырька, таящего в себе Тихий Сон. Пора… Дрожащие пальцы сжали нагревшееся стекло, горло свело судорогой, но де Клеви заставил себя сделать глоток, понимая, что умереть так лучше, чем вернуться к искуснице пыток Софи де Мири и её «игрушкам». Яд оказался удивительно сладок, словно последняя издёвка судьбы. Впрочем, Жорж не успел окончить эту мысль, сон пришёл быстро и тихо. И навсегда.

Последнее заседания совета Высокого Дома проходило не в полном составе. Лишь трое абэ получили приглашение от Лазурного Князя.

— Посыплются вопросы, точно говорю вам, посыплются, — мрачно предрекал седовласый де Марни, старый друг отца Эжена. — Новый князь и сразу война! Зачем это людям? Умирать за империю? За Каинен? Добровольность добровольностью, энкеро, но это чересчур… вы не прибавите себе славы, проливая кровь марбэйн за чужого Бога.

— Речь не о Боге, Эмиль, — негромко, но решительно возразил Эжен. — И даже не о союзнических обязательствах, это только предлог для Тордэана. В этом походе у нас своя цель.

— И какая же, энкеро? — опередив де Марни, спросил Пьер.

— Мершвельд. Давний враг и вековая мечта.

— Но ведь Мершвельд…

— Именно, Эмиль, разрушен! — вклинился в разговор молодой владетель Эн`Корде, первым раскусивший задумку князя. — Его города в руинах, жители изгнаны или убиты, но сокровища его владык, колдовских Братств и Торговых Союзов по-прежнему там, да и богатства самой земли: кераний, обсидиан… это отличная цель, провалиться мне в Бездну!

— Тень Раукар слишком долго отпугивала нас от пустоши. Но теперь наши имперские друзья показали, что Seliri можно и нужно бить. Да, красные драконы когда-то взяли с нас клятву не приводить войска в Мершвельд, но с оговоркой, что там не укроется наш враг. Теперь, когда дорога в пустоши свободна, я не хочу, чтобы трофеи Мершвельда делили без тех, кому он больше всего задолжал. Так и объявим народу, эниры, это будет восстановление исторической справедливости и наша месть за лазурных. Под таким призывом встанут не сотни, а тысячи, и мы в первых рядах!

— Гвардия всегда с тобой, энкеро!

— Не сомневайтесь в марнийской коннице, мой князь!

— И в моих лучниках!

— Я не ставил под сомнение верность никого из вас. Надеюсь, иные абэ откликнутся столь же охотно. Но я спрошу их уже в другом месте. Всё, эниры, здесь больше не будут проводиться советы.

— Но что вы намерены сделать с Высоким Домом? — не удержался от вопроса Эмиль, на своём веку на меньше тридцати раз приезжавший сюда на собрания.

— Пусть стоит, как напоминание о прошлом, у нас же теперь путь один — в будущее.

***

Они долго обсуждали с альхарским правителем вопрос о Священном Походе, точнее говорил только Дий, а Кейнис молчал и степенно кивал изредка головой. Сошлись в итоге на том, что Азиз обязался созвать Военное Собрание, чтобы принять окончательное решение в согласии с ракса-нэкамирами.

Судьба наконец возблагодарила посланников за тяжёлый и опасный путь. Судьба в виде альхарского султана, распорядившегося предоставить гостям обширные покои: каждому по спальне и общий зал, а также без меры еды, сластей и питья.

— Предлагаешь пить на спор? — Кейнис недоверчиво смотрел на бледное лицо чародея. — Сам же первый и свалишься, как вчера.

— Вчерашнее не в счёт, ибо Леэса измотала меня страстью. Впрочем, ты вряд ли понимаешь о чём я говорю, — подковырнул писаря Стеврос, не зная угодил в больную мозоль.

— Ах так?! — Кейнис в ярости обнажил клыки. — Будем пить!

Ухмыльнувшись, норинец выставил на стол одну за другой три бутылки зелёного, чёрного и красного стекла.

— Милленский йэт, альхарское креплёное и ольтрийская чиба, кисленькая, — объявил он в радостном предвкушении «поединка».

Пока ведун и чародей разливали йэт по низким пиалам, Лунц и Дий, ведя уже привычный для них разговор о власти, забавлялись ольбой — хитроумной тактической игрой, весьма распространённой в их родном Шохее. Эти двое, вообще, были очень похожи: оба чуть старше тридцати, темноволосые, любящие поговорить, но умеющие, когда нужно, хранить молчание, стойкие к соблазнам и упёртые на пути к своей цели.

— Неверный ход, вы просчитались, — спокойно заметил наёмник, глядя на расположение цветных дощечек, Дий только пожал плечами.

— Видите, — проговорил посланник через несколько ходов, — просчитались-то как раз вы, приняв ложный обход за ошибку.

— Хех, что сказать, подловили, молодцом!

— Благодарю.

Игра продолжилась.

— Хм… прекрасная оборона! — с оттенком восхищения в голосе признал Лунц. — Рубеж мне, видимо, не перейти…

— Святая истина. Так, что вы думаете об условном союзности норинского джайхэта?

Услышав упоминание своей родины, чародей оторвался от пиалы и спросил:

— Ну-ка, ну-ка, что за условная союзность? Лично я впервые слышу!

— Есть такой оборот, тоже, кстати говоря, условный. Всё дело в том, что джайхэт, вроде бы являясь союзником империи, на деле правит единовластно и принимает решения без советов из Эзера. Что бы альхарцы не говорили, и кем бы себя не мнили, они находятся куда в большей зависимости, чем Норин, от которого в изрядной степени зависит и само Алое Солнце.

— Ммм… благодарю за разъяснение. Теперь мне самому любопытно, что ты об этом думаешь, Лунц.

— На его месте я действовал бы так же, — признался наёмник, переставляя дощечки. — Он бессмертен, что даёт ему ни с чем не сравнимые возможности, к тому же весьма одарён, чтобы уберечь свою жизнь от посягательств, и достаточно умён, чтобы этой силой не злоупотреблять. Постепенное внутреннее развитие и ненавязчивое обозначение собственной незаменимости — вот он путь Норина. Отличный путь, к слову сказать!

— К помощи норинцев прибегают часто и охотно, в их верности не сомневаются, а альхарцы… О Светоносный, нам здесь приходится уговаривать их выполнить свой долг по отношению к императору!

— В-в-верн-ность — эт… энто н-наша г-гордос-сть, — осоловело пробормотал Стеврос, не выдержавший испытания кисленькой ольтрийской чибой. Неуклюже поднявшись с дивана, он неожиданно отчётливо выкрикнул норинский девиз «Ivey — Kaed!», после чего свалился под столик, на котором оставались две пустые и одна наполовину опорожнённая бутылка.

Кейнис только развёл руками, мол, чего возьмёшь с пьяницы. Дий, взглянув на довольно ухмыляющегося писаря, покачал головой, прекрасно зная о способности обберитов подавлять влияние всякого пойла.

Лунц помог ведуну перенести чародея в его спальню, и даже заботливо накрыл норинца одеялом. Вернувшись, он опять что-то коротко записал в серой книжице, и на этот раз Кейнис решил дать волю своему любопытству. Когда Дий, выиграв в ольбу, отправился к себе, а Лунц отлучился в уборную, посланник бесшумно раскрыл ветхий переплёт. Опасаясь быть уличённым, он прочёл лишь последнюю запись. На пожелтевшей от времени странице твёрдой рукой была выведена дата, а под ней…

«Никогда не пить с обберитами!»

После душных дворцовых залов Кейнису хотелось вздохнуть свежего воздуха, поэтому он, одетый в одни лишь штаны, устроился на подоконнике в отведённой ему спальне, с любопытством наблюдая за городом через приоткрытое круглое окно. Если в Деффе с заходом солнца зажигались лишь редкие факелы и масляные лампы фонарей, почти не скрывающие света луны и звёзд, то улицы Атор-Хотэ переливались тысячами зачарованных огней. Ярко светились купольные крыши домов, радуя всеми известными человеческому глазу цветами. В Альхаре ночь вовсе не была временем сна, здесь на крайнем юге Джаареса предпочитали переждать дневной зной, а ночью наслаждаться жизнью. Магия всех шести учений лишь облегчала этот обычай.

Кейнис смотрел на город с восхищением, но без зависти. Его сердце всё равно безраздельно принадлежало тому лесу в марке Кассавэнт, где он родился, вырос, познал ведовство. Умопомрачительная роскошь, которой окружали себя энфиты, даже немного пугала его, как и осознание того, что зиждилась она либо на рабских костях, либо на труде безмолвных киодов. Ему было любопытно, есть ли в Султанате заклинатели жизни, и что думают они об этом. Близки ли их взгляды к миропониманию обберитов или альхарская спесь заменила им души?

Даже норинцы, казавшиеся ему всегда слишком хитрыми и холодными, вызывали меньше вопросов. Северных чародеев он понимал, разделял их желание использовать чары на благо других. А как же иначе? Разве не для того человеку дан разум, чтобы он мог добиться равновесия в своей жизни, исключить из неё страдание? Путь к этому лежит через взаимовыручку, понимание чаяний других людей и мира вокруг. Жизнь обберитских общин строится на основе понимания законов жизни. Близко к этому и общество Норина, где мудрые чародеи правят теми, кто дара лишён, но не требуют с них больше посильного. Но вот в Альхаре…

Впрочем, кое-что в этой южной жестокой стране определённо нравилось. Кейнис не мог не возвращаться мыслями к султанскому Цветнику Магии. Ему, ставшему полузверем после неудачного колдовства, безумно не хватало женской ласки. В душе обберита кипела страсть к непознанному, а потому манящему. Он жаждал узнать главное таинство жизни, приводящее порой к появлению жизни новой.

Ведовство позволяло ему сдерживать порывы тела, успокаивал их и травяной напиток кьёр, но обберит не пил его уже давно, а против очарования наложниц султана не помогли бы никакие чары. Поэтому Кейнис предавался развратным мечтаниям, представляя то одну, то другую красавицу, а то и всех разом.

От грёз его отвлёк тихий звук колокольчика. В альхарских домах неприняты были двери, проход лишь завешивали непрозрачной тканью, дворец султана не был исключением. Колокольчик тренькнул снова. Кейнис подумал, что Лунц или Дий решили заглянуть к нему, поэтому не стал одеваться, оставшись в только в просторных штанах.

— Входите, — крикнул он, устраиваясь так, чтобы полночный гость не заметил возбуждения, вызванного жаркими мыслями.

Когда же нарушитель спокойствия, отбросив шёлковый полог, проскользнул в спальню, у ведуна мелькнула мысль, что распитая со Стевросом чиба всё-таки начала действовать. Другого объяснения попросту быть не могло. На пороге стояла она! Одна из Цветника Магии, крутобёдрая смуглянка, олицетворяющая Тьму.

Кейнис так и оцепенел у маленького круглого окна, с восторгом и непониманием рассматривая прекрасное лицо: плавные черты, чистая, одним видом ласкающая взгляд, кожа, лукаво выгнутые брови, густо подведённые завораживающе-чёрные глаза и алые чувственные губы. Он опустил взгляд ниже и сдавленно сглотнул: на тонкой шее керановое ожерелье, рубиновый кулон лежит в ложбинке меж двух полных грудей, а само ладное тело прикрыто лишь чёрной полупрозрачной рубашкой до колен.

— Зачем ты здесь?.. — ведун задал самый глупый на свете вопрос, даже не подумав, что чудесное видение может не знать джаарийского. Но она знала, и ответила чарующим глубоким голосом:

— Я дар твой, о посланник! Фатэйя моё имя, султан мне повелел твои мечты исполнить.

— Но… — робко промычал Кейнис, сам не зная к чему это «но…», а девушка, качая бёдрами, приблизилась к нему. Чуткие ноздри обберита уловили пряный запах буйноцвета.

— Не нужно слов, — она приложила к его губам палец с длинным коралловым ногтем, — я видела твой взгляд.

Палец соскользнул с губ, ноготок царапнул шею, опустился ниже к груди, где курчавились длинные рыжеватые волосы — следствие всё того же неудачного превращения. Кейниса бросило в дрожь, всё происходящее казалось настолько безумным, что он совершенно утратил волю к сопротивлению. А нежные руки уже вовсю бесстыдно ласкали его: скользили, дразнили остротой ногтей, игрались с завитками волос.

— Закрой глаза, — приказала Фатэйя, обберит повиновался безропотно, за что тотчас был вознаграждён первым в своей жизни поцелуем. Прикосновение жарких влажных губ окончательно выбило из его головы последние мысли, оставив тело во власти древних, как мир, желаний. Язык Фатэйи проскользнул в рот Кейниса, исследуя его с бесстыдным любопытством, игриво задевая острые клыки. Ведун ответил с не меньшей жадностью, упиваясь новым сладостным ощущением. Его руки больше не висели безвольными плетьми, обхватив горячее податливое тело. Обберит принялся неумело, но страстно ласкать альхаринку, царапая похожими на когти ногтями.

Зверь, дремлющий в нём, пробудился, но не с желанием сеять смерть, а жаждущий зачатия жизни. Разорванная рубашка полетела на пол, освобождая прекрасную смуглую плоть, тем временем женщина умело и быстро освободила ведуна от штанов. Теперь обберит, не прекращая поцелуя, мог ласкать не только бёдра, но и грудь соблазнительницы.

Но не только тела их предавались страсти, в крови и ведуна, и колдуньи всколыхнулся Ivey. И эти рвущиеся наружу силы были враждебны друг другу. Едва различимые взглядом цветные искорки крутились в бешеном танце, вкруг слившихся тел. Они сходились, сшибались, взрывались, и чёрно-красный Ivey Фатэйи одерживал верх над жёлто-зелёным — Кейниса.

Алчная ласка затянулась. Тело само подсказало ведуну, что делать дальше. Он попытался повалить женщину на постель, но колдунья, выкрутившись, сама толкнула его на ложе. В мыслях обберита на мгновение мелькнуло удивление, но она исчезло, вновь уступив место похоти, когда альхаринка со стоном опустилась на него сверху. Естество Кейниса оказалось стиснуто в тугих, горячих и влажных объятьях, и это едва не разорвало ему мозг, и без того находящийся на грани.

Соитие разбило последние препятствия на пути потоков Ivey, и они, вырвавшись на свободу, добавили к сладости единения будоражащую остроту боли.

Фатэйя не стесняясь стонала, закатив глаза, но в то же время умудрялась удерживать всё происходящее в своих руках. Она двигалась то мягко и плавно, мучая нетерпеливого обберита медленно накатывающими волнами удовольствия, то быстро и жёстко, и тогда волны уступали место яростным вспышкам.

Колдунья могла всё и дальше делать сама, но Кейнис не пожелал оставаться безучастным. Он приподнялся, обхватив её спину: когти вонзились в нежную кожу, но в пылу страсти женщина лишь застонала от этого. Обберит припал губами к манящим грудям, попеременно захватывая губами соски, облизывая и покусывая их.

Сознание Кейниса как будто разделилось, но зверь и человек действовали заодно, обоими двигало одно и тоже желание. Наслаждение нарастало, а вместе с ним усиливалось и противоборство Ivey, грозя уже совсем не лёгкой болью, но ведун и колдунья не замечали этого, слишком поглощённые друг другом. Обберит почувствовал, что более не может сдерживать пламя, полыхающее там, где соединялись их тела. С гулким звериным рыком, он схватил женщину за бёдра, стиснул, оставив красные следы, и… повалился на взмокшее ложе, с силой зажмурив глаза. В голове яростно ударил колокол, всё тело, словно прошибло молнией, и ещё раз, и ещё!.. Естество взорвалось бурно и горячо, а вместе с ним вспыхнул и Ivey, полоснув на прощание болью, не перебившей, впрочем, наслаждения.

Силы, казалось, в одно мгновение покинули Кейниса, оставив его безвольно лежать. Фатейя поднялась, легла рядом. Женщина не спешила, позволяя юноше до конца прочувствовать в первый раз испытанное ощущение. Сладкая дрожь и онемение постепенно отступали, в голове снова появились мысли, но бессвязные и вялые. Тот звериный напор, с которым он предавался страсти, теперь казался совершенно невозможным. А ещё в самом сердце зародилось нечто необъятное и неизъяснимое, но рвущееся наружу.

— Ir deem eniur! — прошептал он слова любви на Языке Богов.

Фатэйя, рассмеявшись, вновь приложила палец к его губам, и повторила:

— Не нужно слов, я видела твой взгляд.

Когда зазвенел колокольчик, Дий не спал. Он сидел за столом, обуреваемый мрачными думами. Рядом стояла уже остывшая чашечка гави — бодрящего напитка из зёрен одноимённого растения, на взгляд посла, полная дрянь, если сравнивать с кьёром. Услышав радостный перезвон, Дий поднялся, и самолично откинул шёлковую занавесь. На пороге стояла одна из наложниц султана, худенькая длинноволосая милленка в одном лишь абэйле.

— Что ты здесь делаешь? — без удивления спросил у девушки Дий.

— Я дар твой, о посланник! Алима моё имя, султан мне повелел твои мечты исполнить, — тихо произнесла она слова, явно кем-то сочинённые за неё.

Посол вздохнул: от подарков альхарского владыки не отказываются, только вот что теперь с ней делать? И всё же Дий посторонился, пропуская гостью. Милленка впорхнула в спальню: лёгкая, изящная, прекрасная. Шохеец невольно залюбовался ею: молочная кожа, загадочный взгляд серо-голубых глаз, тонкое немного детское личико. А чудеснее всего волосы: тёмно-рыжие, переливающиеся в пламени свечей, бесконечной волной ниспадающие ниже ягодиц. Внутри у посланника что-то кольнуло, но преданность единственной значимой женщине оказалась сильнее искушения.

— Не стоит, — сказал он, заметив, что наложница потянулась белой ручкой к вороту абэйля. — Я благодарен султану, но его милостью не воспользуюсь. Я предпочитаю хранить верность жене.

Колдунья не выглядела ни обиженной, ни растерянной, кратко поклонившись, она проговорила:

— Как будет угодно, почтенный.

— Ты можешь лечь, — он указал на заправленную постель, — я разбужу утром, всё равно бессонница.

Милленка покачала головой. Дию даже было немного жаль её, такую совсем молоденькую, лет шестнадцати не больше.

— Не хочешь? Не беда, выпьем гави?

На этот раз девушка согласно и благодарно кивнула. На роль соблазнительности она не годилась совершенно, впрочем, цель этого жеста султана выяснилась быстро. Не успел посол, наполнить её чашку бурым напитком, как почувствовал нарастающее давление в голове. Юная колдунья пыталась грубо вломиться в его мысли.

— Прости, милая, — Дий обезоруживающе улыбнулся, — моя жена столь ревнива, что оберегает от посторонних даже мой разум.

Теперь на красивом лице наконец отразилась растерянность, милленка, явно, не ожидала отпора. А посла неожиданно посетила тревожная догадка: «Кейнис! Если и его тоже… Так он ведь всё и выложит! Помешать! Скорее…»

— Жди здесь, — приказал Дий, срываясь в коридор. Но уже через пару мгновений он понял, что безнадёжно опоздал, уж слишком красноречивыми были доносившиеся из спальни обберита звуки.

«Что ж, если сравнивать с игрой в ольбу, то у нас ничья, Улладжар».

— Мне кажется, что вы выбрали не самое лучшее место для деловых переговоров, — заметил Дий, по шею погружаясь в обжигающую розоватого цвета жидкость.

— Отнюдь, — ответил архимаг Ахмед, на чьей смуглой безволосой груди красовались несколько безобразных шрамов, — ни что так благотворно не влияет на разум и сознание, как горячие воды источника Рилья.

Наследник и посланник находились в одном из чудесных залов дворца, с многоцветным мозаичным полом и углублением, заполненным целительной розовой водой.

— Кстати, я удивлён, что вы, будучи столь искушены в тонкостях интриг, позволили себе вести весьма опасные разговоры. Вы разве не знаете, что стены тоже слышат? А также запоминают, и доносят Фаизу — главному отцовскому соглядатаю. Хотя, быть может, вы того и добивались?

— И я так понимаю, что на основе подслушанных разговоров вы собираетесь сделать некий многозначительный вывод, я прав?

— Совершенно! Рассуждения этого странного наёмника про Норин и навязывание незаменимости очень глубоко меня озадачили. Тщательно обдумав это, я понял, что он, в сущности, прав: мы в Альхаре слишком долго вертимся вокруг мысли о собственном особом предназначении, в то время как настоящая жизнь проходит мимо. Попытки Хусаинов, сначала к завоеваниям, а позже к обособлению, чуть не привели страну к краху. Но даже теперь в союзе с империей мы продолжаем вести себя так же, как и прежде.

Сын Азиза замолчал, зачерпнул воды и омыл лицо, после чего продолжил:

— Военное Собрание состоялось ещё вчера. Получив призыв, во дворец перенеслись предводители четырнадцати ракс, в том числе из Хезефа и Монд-Хотэ. Я тоже был там. Отец обрисовал положение дел, и спросил мнения присутствующих. Нэкамиры высказались, все отрицали возможность помощи империи, весьма убедительно поясняя причины, по которым их сотни не смогут присоединиться к Священному Походу. Я не стану утомлять вас подробностями, лишь замечу, что отец уже собирался признать их правоту, как в дело вмешался я. Не смея даже пытаться переубедить нэкамиров, я лишь попросил дождаться, когда в столицу пребудет пятнадцатый и последний из них, на которого империя сможет рассчитывать. Удивительно, но отец согласился.

— Кто же этот опоздавший? — полюбопытствовал Дий, слушающий наследника с предельным вниманием.

— Хм… вам что-нибудь говорит имя Зехаб?

— Его прозвали Стервятник. Из всех нэкамиров у него самая дурная слава, последние годы, насколько я помню, он и его ракса «тайно» участвуют в войнах за ольтрийский трон.

— Именно. Он выдвинулся лет десять назад, когда, будучи обычным боевым магом, после гибели нэкамира возглавил отряд и наголову разбил одного из любимцев Песчаного Шаха. Отец закрепил за ним эту раксу, сразу после посвящения в Пятый Риод.

— Почему он не прибыл на собрание?

Ахмед призадумался, решая говорить или нет.

— Вы всё равно не сможете воспользоваться этими сведениями, находясь здесь, так что… в общем три дня назад его ракса вернулась в Хезеф, но без Зехаба. Тот получил особое задание, а именно вызволить из лагеря песчаников сына Стеклянного Шаха, захваченного в плен в битве при Красных Барханах. Альхару нужны хорошие отношения с Новой Ольтрией.

— И всё же, даже если предположить, что у него получиться, что дадут империи эти три сотни?

— Це-це-це, — обиженно зацокал наследник энфит-хаира. — Вы ведь умный человек, Дий, и должны понимать, на что способна альхарская ракса, особенно под предводительством такого удальца, как Стервятник. Тем более его три сотни — это не единственные силы, которые я намереваюсь выбить для вас и вашего императора. Ещё четыре раксы согласились действовать независимо от имперских войск, их мы отправим флотом. Ну и конечно, если Зехаб достигнет успеха, мы сможем рассчитывать на поддержку Стеклянного Шаха.

— Пожалуй, вы меня убедили. Теперь же нам остаётся только ждать.

К ночной вылазке Стервятник приготовился тщательно. Сперва-наперво альхарец сильно укоротил свою чёрную бороду, чтобы та не мешала надевать маску, изъятую у захваченного, допрошенного и посмертно зарытого в песок ольтрийца. Затем Зехаб избавился ото всех магических предметов, оставив лишь браслеты с лазуритом, удобно скрывшимися под рукавами его нового кафтана, снятого с всё того же бедняги-песчаника. Прикрепив к поясу трофейную же саблю и искривлённый метательный нож с маленьким сапфиром в рукояти, Стервятник отправился в лагерь.

Он тенью следовал за войском Песчаного Шаха уже несколько дней. Каждую ночь правитель Старой Ольтрии устраивал привалы с попойками, празднуя первую за много лет значительную победу. Удара в спину он не опасался, так как заранее отправил к своему стеклянному собрату гонца с сообщением, что незамедлительно убьёт наследника в случае нападения. Однако Песчаный Шах никак не мог предположить, что в Новой Ольтрии решатся прибегнуть к помощи Альхара, и что энфит-хаир направит на это задание лучшего из лучших — Зехаба Стервятника.

В биваке царила привычная воинская суета, горели костры, разгоняя ночную тьму, из палаток слышались пьяные задорные песни, а из вырытых вкруг лагеря канав поднимались смрадные испарения. Альхарец шёл ничем не выделяясь среди ольтрийцев, одетых в точно такие же чёрные кафтаны и маски в виде оскаленных звериных морд.

Шатёр, где держали пленника, обнаружился без труда, он стоял обособленно в дальней части лагеря. Зехаб ухмыльнулся про себя его приметности, но улыбка стёрлась с лица энфита, когда он понял, кто охраняет наследника. Те, кого он поначалу принял за обычных воинов, оказались ольтрийскими колдунами — заклинателями Песка и Ветра. Даже на значительном расстоянии Стервятник чувствовал, как бурлит и переливается беспокойный Ivey у них в крови. Сам Зехаб, энфит архимаг, превосходил каждого из них в колдовском искусстве, но вряд ли мог тягаться сразу со всеми четырьмя. Но попробовать стоило!

Стервятник, подойдя к жутко смердящему рву, принялся возиться с тесёмками шальвар, старательно изображая пьяного ратника, которому приспичило по малой нужде. Колдуны не обращали на него внимания.

Зехаб медлил, понимая, что второй возможности не будет. Сердце почти перестало биться, сознание отступило вглубь, оставляя тело в полной власти навыков.

Развернувшись, он резким взмахом руки выбросил нож. Лезвие вонзилось в горло одному из ольтрийцев, а сапфир, вспыхнув пламенем, ослепил трёх других, всего на пару мгновений, но этого хватило. Стервятник на бегу рубанул саблей одного ошеломлённого колдуна, а другому послал заряд молний в область сердца. Последний отступил назад, закричал, вскидывая руки, но успел только вздыбить пыль под ногами архимага, и через мгновение острый клинок рассёк заклинателю шею. Тело повалилось, окрашивая песок в тёмно-красный цвет.

Всё произошло так быстро, что даже если в шумящем лагере и услышали крик, то вряд ли кто-нибудь придал бы ему значение. Но альхарцу нужно было спешить, он обтёр клинок о штанину, и, убрав саблю в ножны, выдернул из трупа нож.

Откинув полог, Зехаб вошёл в шатёр. Сын Стеклянного Шаха спал, лёжа на верблюжьей шкуре: тонкий, длинноволосый, с начавшимися пробиваться усиками. Ему было никак не больше пятнадцати, впрочем, в пустыне взрослеют быстро. Зехаб извлёк из-за пазухи небольшой пузырёчек с мутно-зелёной жидкостью, то был выдержка витальты — сильное снотворное средство. Используя крышку от пузырька в качестве сосуда, он отмерил несколько капель, и влил их в приоткрытый рот юноши. Отсчитав десять ударов сердца, он чиркнул паренька ножом по ладони — для создания Круга Фаанэ в полевых условиях нужна была кровь.

В два подхода он начертил небольшую окружность, и старательно вывел знаки, требуемые чтобы перенестись во дворец Стеклянного Шаха.

Закончив, Стервятник взвалил безвольное тело пленника на плечи, и, войдя в круг, начал отсчёт на Языке Богов, и когда прозвучала последняя цифра — neme, он навсегда исчез из ольтрийского лагеря.

Пропажу бесценного заложника обнаружили только утром.

Через два дня войско Песчаного Шаха было разбито, а сам он убит в сражении.

***

— Ваше Величество! — громогласно приветствовал императора лэйтир. Сегодня Грикул Линн сиял, как начищенное блюдо. — Позвольте известить вас: сегодня я получил письмо от посла Диомериса Тэссара, который, как вы помните, сейчас вместе с помощником находится при султанском дворе. Посланник сообщает, что их задание можно считать выполненным. Альхар предоставит империи пять ракс. Четыре из них обогнут Джаарес морем, чтобы высадиться на востоке Мершвельда, а ещё одна ракса под предводительством Зехаба Стервятника присоединится к санресцам Теогерна. Султан обещал оплатить содержание двухтысячного отряда конных лучников из Новой Ольтрии, по условиям заключённого с Альхаром договора.

— Радостная весть, лэйтир Грикул, радостная. Впрочем, я не сомневался в успехе вашей задумки. Но прежде чем праздновать, всё-таки хочется узнать подробности.

— Конечно, государь, — кивнул Линн и, подчиняясь жесту императора, присел напротив. — Что вы хотите знать, Ваше Величество?

— Ольтрийцы, — ответил Тордэан, после чего кликнув слугу, шёпотом отдал несколько приказаний, и вновь обратился к лэйтиру: — О каком договоре речь? С чего бы Стеклянному Шаху оказывать нам помощь?

— Мой император, — начал Линн рассудительно, — чтобы понять всю эту сложную сеть интриг и тайн, я полагаю, нужно отталкиваться от события, которое весь этот узел, в конце концов, и распутало. Этим событием была битва при Красных Барханах, первое за много лет сражение между ольтрийцами, где победу одержал Шах Песков. Наследник Новой Ольтрии, в силу своей юности, не смог показать себя толковым военачальником и, не смотря на численное преимущество, проиграл битву старому разбойнику. Тот, конечно, был вне себя от радости, ведь захватив в плен сына заклятого врага, он мог бы навязывать Новой Ольтрии собственные условия на правах победителя. Однако упоение торжеством не прибавило ему разума, и в итоге Песчаный Шах потерял бесценного заложника, а вскоре лишился войска и головы. Сейчас альхарцы уже не скрывают, что сына Стеклянного Шаха вызволил из плена именно Зехаб Стервятник, действующий по указке правителя Новой Ольтрии, который заключил союзный договор с Альхаром. Что это означает для нас? Полагаю, в данном случае друг моего друга — мой друг.

В совещательный зал робко прошмыгнул слуга, поставивший на стол плетёную бутыль синего стекла и две маленькие прозрачные рюмки, украшенные солнечным знаком.

— Шохейская лимонная настойка, если я не ошибаюсь, ваша любимая, — улыбнувшись, проговорил Тордэан, наполняя свой сосуд бесцветной жидкостью, источавшей приятный освежающий запах.

— Вы совершенно правы, государь. Благодарю, — Линн склонил голову в поклоне, после чего так же налил себе настойки, и залпом выпил, даже не поморщившись. — Судьба Старой Ольтрии решена, Стеклянный Шах перешёл от внутреннего развития к решительным действиям. Своего врага он покорил хитростью и силой, остальных же, как мне думается, намеревается склонить к себе способами более мирными.

— Лэйтир, — чуть скривил тонкие губы император, в три глоточка опустошая рюмку. — С чего вы это вообще взяли? Если вы знали о притязаниях Шаха, то почему не докладывали мне ранее? А если нет, то ваши слова не более чем предположения, а мне нужны сведения точные, понимаете?

— Да, вы правы, мой государь, прошу прощения. У нас нет оснований предполагать, что степняки вознамерились сделать нечто большее, чем просто присоединить к себе земли соседа. Однако, полагаю, будет разумным отправить ко дворцу Стеклянного Шаха Дия и Кейниса, так хорошо проявивших себя в Альхаре.

— Хорошо, пожалуй, это не будет лишним, — подумав, проговорил Тордэан, грея прозрачный сосуд в руке. — Этот Стеклянный Шах… меня всегда раздражал их обычай заменять имя титулом, каких дураков они надеются обмануть этой игрой в бессмертие?

— Нынешнего до восшествия на престол звали Кирруд.

— Кирруд? Впрочем, это значения не имеет. Важнее другое, лэйтир: Ольтрия станет сильнее. Шах заручился помощью альхарцев, разбил давнего противника. Теперь он наведёт в пустыне порядок, добьёт ышанов-разбойников, склонит к союзу Вольные Оплоты. Если он, конечно, достаточно умён, в чём я сомнений не испытываю. И вы полагаете, лэйтир, что, обретя такую силу, он останется другом нам?

— Империя способна срезать эту птицу ещё на взлёте, — уверенно произнёс Грикул Линн.

— Но нужно ли это нам? — Тордэан в задумчивости огладил бородку. — Я много размышлял в последнее время. О Seliri, о предстоящем Походе. И пришёл к неожиданной мысли. Я всю жизнь посвятил укреплению мира, ибо ненавидел войну, что отняла у меня мать и отца. Но… теперь я начинаю понимать, насколько империи не хватает войны. Вторжение Seliri объединило ненавидящих друг друга энхэтов Амонии, угроза Костров сделала сговорчивым милленского князя, а теперь грядущий Поход приводит под мою руку ни с чем не сравнимую силу. А что мир? Мир — это дрязги, интриги и казнокрадство, это всесилие князей и архэтов и слабость столицы. Взять ту же Ольтрию: я прекрасно знал о делишках, что Одэон Теогерн обделывал с Песчаным Шахом, все эти налёты и грабежи, набивавшие им обоим мошну. Я знал, но терпел ради сохранения мира внутри империи. Но теперь хватит! Если мои вассалы не боятся меня, то пусть трясутся перед угрозой извне. Пусть Ольтрия возрождается, набирает силы, а этот ныне безымянный Кирруд готовится откусить от южного Санреса, тем вернее будет мне Теогерн. Если потребуется, мы раздавим степняков в одночасье, но пусть сначала они поработают на укрепление моей державы. Вот, что я думаю, лэйтир.

Грикул Линн сидел с непроницаемым лицом, но мысленно ликовал. Наконец-то Тордэан, преодолев слабоволие, заговорил, как правитель, и именно о том, что долгие годы внушал ему Линн. Империя не может стоять на месте, ей, словно воздух, нужны новые земли, а Каинен — новые души. И никакая торговля, никакие союзы не принесут их столько же, сколько может дать война.

Лэйтир хотел высказать императору одобрение, но его намерение прервали раскрывшиеся двери. На пороге стояли двое: один светловолосый и высокий, в синем со звёздами нойэше, другой, сухопарый и длинноволосый, кутался в белоснежный жреческий шеэ.

***

Человек сидел, вперив в стену бессмысленный взгляд. Он не знал, где находится и как оказался в этом месте, не помнил даже собственного имени. В его голове не было ни мыслей, ни надежд, ни желаний. Он испытывал лишь лёгкую жажду, и ничего более.

Прошло какое-то время, открылась дверь, о существовании которой он не знал, потому что не смотрел в ту сторону. Вошли двое. Прежде, когда человек ещё помнил собственное имя, он сразу бы узнал в них послушников Ордена Рассвета, сейчас же они были просто тенями, мелькнувшими где-то на краю зрения. Тени, подхватив человека под руки, вывели его из одной неизвестности в новую. Безымянный и беспамятный шёл безропотно по длинному коридору, пересечённому полосами света из высоких стрельчатых окон. И для него не существовало ни света, ни окон, ни самого пути.

Тени остановили человека перед дверью, и неизвестность сменилась снова. Внутри были люди, бессмысленный взгляд скользнул по их лицам, чтобы снова упереться в никуда, но что-то привлекло его. Одно из лиц… В тусклой синеве глаз начало загораться узнавание.

Человек ещё ничего не помнил, но начал осознавать, что связанный стоит в камере пыток, а перед ним: старый палач в кожаном переднике, блюститель Небесной Справедливости, чародей в зелёном нойэше и ещё один — обнажённый по пояс, и с руками, привязанными к столбу — чернобородый южанин, чьё лицо показалось знакомым.

Взгляд человека опустился ниже: на груди южанина змеились выжженные фаанэ. «Saera», — прочитал беспамятный, и в это же мгновение в голове его раздался взрыв, с которым когда-то рухнула стена, доверенной ему заставы. Он вновь увидел исчезающую во тьме призрачную лестницу, почувствовал холод и боль той проклятой ночи. «Меалон!» — вспомнил человек своё имя, и с этим знанием пришёл всепожирающий ужас. Не в силах выдержать навалившегося груза памяти, он отчаянно и дико закричал.

— Прикажите вывести! — сказал блюстителю чародей в зелёном, когда послушники заткнули Меалона кляпом.

Жрец-воин дал отмашку, и сопротивляющегося рыцаря выволокли в коридор. Следом вышел и норинец, он нагнулся над бывшим хранителем ключей, приложив ладонь к его горячему взмокшему лбу. Внезапно леденящий кровь ужас прошёл, вновь уступив место пустоте. Однако на этот раз в тишине звучал голос, тихий и вкрадчивый:

«Мне жаль, что вам пришлось пройти через это, фаир, однако я не мог действовать иначе. То, что постигло вас — не ваша вина. Поверьте, я знаю о чём говорю: я был уже в вашем разуме, видел всё, что произошло тогда. Вы честно исполняли свой долг, вам нечего стыдиться»

«Я… — мучительно начала зарождаться ответная мысль в голове прекратившего кричать Меалона, — …упустил её… лестница… недостоин!»

«Ваш Бог милостив, фаир. Он даст вам возможность сразиться за него вновь. Вы ведь хотите этого?»

«Да!» — Заветный образ снова возник перед его глазами. О, если бы он только мог, то сейчас же и бросил себя в битву!

«Вы сделаете это. А сейчас: Lepa!*» — Чародейский приказ не из тех, которые можно оспорить: сознание рыцаря затянула блаженная пелена забытья. Послушники подхватили осевшее тело, и потащили обратно.

*Усни! (ST)

Норинец вернулся в мучильню. Бэрраар обратился к нему, неодобрительно пронзая взглядом серо-голубых глаз:

— Ну что? Вы закончили с этим трусом, вэттир Циро?

— Я уже говорил вам: фаир Меалон — не трус. Впрочем, да. Он скоро вернётся в ряды живых, но будет вновь искать смерти.

— Пусть! Большего он не заслуживает. Мы можем начать уже? — он нетерпеливо махнул рукой в сторону пленника.

— Конечно! Только, — чародей лукаво подмигнул, — как вы собираетесь выбивать из него правду?

— А проще некуда!Просветитель, — жрец-воин обратился к палачу, — покажи вэттиру свои зелья.

Старик с короткой опрятной бородой вытащил из поясной сумы узкогорлую склянку с прозрачной жидкостью:

— Вытяжка из корня саалма и листьев бароиса, — с гордостью объявил он, — соврать этот злодей не сможет.

— Он может и вовсе не заговорить. Как вы могли убедиться, — Циро кивнул на окровавленные пыточные приспособления, кучей сваленные в углу, — боли он не боится. С чего вы решили, вэнир, что это поможет?

— Что вы предлагаете? — недружелюбно спросил герой Мирьехской битвы: этот молодой норинец нравился ему куда меньше обходительного старика Этельдора.

— Я сам поработаю с ним. Чарами.

— Исключено! Вы разве не видели Шестицвет? — блюститель указал на кристалл в руке палача, удивительным образом переливающийся одновременно синим, зелёным, белым, серым, пурпурным и красным цветом. Эти камни, подавляющие любые проявления Ivey, искусственным путём создавались с помощью эсэдо.

— Мэасдэ, боюсь, придётся убрать отсюда, — спокойно обронил Циро, использовав принятое в Норине название. — И не спешите вспыхивать яростью, я сам позабочусь о безопасности.

— Только из уважения к джайхэту Вейну, — после долгого тяжёлого молчания произнёс Бэрраар, — если вы не справитесь, я вас более не подпущу к нему.

Блюститель приказал палачу выйти в коридор, сам же, обнажив меч, встал позади пленника. Чародей смотрел на эту предосторожность с усмешкой.

Жрец Раукар всё это время сидел неподвижно, будто спал с открытыми глазами. Его, казалось, не тревожили ни верёвки, больно стискивающие руки, ни следы от пыточных приспособлений, ни обнажённый клинок, упёршийся в спину.

— Imfero! — чародей взмахнул кистью перед лицом альхарца, одновременно другой рукой вытаскивая кляп. С кончиков пальцев сорвались пурпурные ленты, на несколько мгновений опутавшие заключённого. — Сегодня он не сможет использовать Ivey, даже если мы развяжем ему руки.

Бэрраар покачал головой, на его перечёркнутом шрамом лице отразилась смесь восхищения с отвращением. Альхарец плюнул кровью на полу нойэша, обнажив в улыбке изломанные старичком-просветителем зубы.

— Он знает, что я собираюсь проникнуть в его разум, и не боится этого, — не обращая внимания на пятно, продолжил Циро, — надеется на своего Бога, и ту защиту, что Раукар возвёл в его голове. Скажу честно, нам повезло, что мы взяли не главаря, в противном случае, боюсь, даже у меня ничего бы не вышло. Этот же не отмечен особой милостью, даром, что первым вступил на земли империи.

— Может, пора уже? — рука Бэрраара начала дрожать под тяжестью меча.

— Пора. — Циро опустился, чтобы быть вровень с пленным, заглянул в чёрные ненавидящие глаза своими изумрудными. Несколько мгновений казалось, что время застыло, но потом альхарец дёрнулся в путах, едва не насадившись на меч блюстителя. Дёрнулся снова, бессвязно закричал брызжа кровью, и осел, уронив голову на грудь.

— Он готов, — чародей распрямился, — задавайте ему любые вопросы.

Бэрраар недоверчиво нахмурился, но всё же решил проверить:

— Как твоё имя?

— Расул кан Рашид рун-Уллмани, — невнятно из-за выбитых зубов, но всё же различимо проговорил жрец, не поднимая головы.

— Кому ты служишь? — продолжил жрец-воин, в первый раз взглянув на Циро с одобрением.

— Раукар Освободителю, — при упоминании этого имени блюстителя передёрнуло.

— Вэнир, — вмешался в ход допроса Циро, — должен предупредить: он очень плох. Битва, плен, да и ваши неумелые пытки. Тёмные чары, увы, не лечат, а светлые ему не помогут. Каждый ответ будет отнимать у него ещё толику жизни. Продолжайте, но будьте осторожны: альхарец может не дожить.

— А доказательства? — насторожился Бэрраар. — Если меня обвинят в смерти пленного?

Керан щёлкнул себя по чёрному браслету:

— Это ильтимит, он сохранит воспоминания сегодняшнего дня.

— Тёмные чары… — с отвращением пробормотал блюститель, но словам норинца всё же поверил. Допрос продолжился: — Сколько вас было? Кто-нибудь остался ещё?

— Восемнадцать. Не знаю. Девять отправились в Мирьех. Восемь погибли у Костра.

— Как вы зажгли Костёр?

— Жертва: две грешных и одна чистая душа.

— Есть ещё Костры? — сердце Бэрраара забилось чаще, он чувствовал, что подбирается к главному.

— Да.

— Где?! — блюститель едва удержался от того, чтобы огреть себя по лбу за неправильно заданный вопрос.

— В Мершвельде, — совсем тихо проговорил жрец, и долго молчал перед тем, как продолжить. — В Гирьяне, Зейде… Джараламе… Фэре и… Доррэхе.

Эти слова тяжёлым молотом обрушились на голову жреца-воина. Пять! Пять проклятых Костров! Пять городов! Целая страна! Это ведь многие тысячи Seliri и сотни жрецов! Всего девять этих ублюдков едва не превратили Мирьех в руины! Что теперь делать империи?!

— Чего вы хотите?! — потеряв самообладание, Бэрраар яростно тряс альхарца за плечи. — Чего?!

— Свободы… — едва слышно прошелестел он, и замолчал. Навсегда. На чёрную бороду из безвольно раскрытого рта скатилась кровавая ниточка слюны.

Блюститель Небесной Справедливости ещё долго просидел возле мертвеца, с горечью понимая, как много он упустил. Циро стоял рядом, не мешая Бэрраару обдумать услышанное. Откровения альхарца внушали страх, но одновременно рождали в сердце трепет от осознания причастности тем великим вызовам, что ныне стояли перед империей.

— Теперь нам известно, где укрылся враг. Значит, государь не ошибся, призывая к Священному Походу, — наконец проговорил он, поднимаясь. — Мой меч готов. Теперь мне остаётся только одно — ждать приказа.

***

Император задумчиво оглаживал бородку. Он выслушал обоих. И чародея, предупреждавшего об опасностях, призывающего действовать осторожно. И верховного жреца, вещавшего о явлении Бога, о необходимости выступать без промедления. Теперь же они стояли перед государем, и ждали его решения. Оба могущественные колдуны, добившееся всего собственными силами, а не получившие власть по наследству, повелители тысяч сердец, способные уничтожить императора щелчком пальцев, но вынужденные ждать его слова.

— Не мне оспаривать волю Каинен. Идём на Мершвельд, — наконец решил Тордэан, и произнёс слова, навеки вошедшие в летописи, как девиз величайшего в истории Джаареса Священного Похода:

— Elge ette gianey Tere!*

*Ибо этого хочет Бог! (ST)