Семь шагов до смерти

ГЛАВА 1 НИТЬ

I. ПРОЩАНИЕ

Солнце над училищем палило так нещадно, что долгожданное торжество хотелось закончить быстрее, чем оно началось, но разве этот зной мог стать помехой такому событию? В рядах выпускников стояли юноши самых разных сословий, но среди сотен лиц выделялся острый, почти отрешённый взгляд Рейна. Он замер в шеренге лучших воспитанников, чьи тёмные кафтаны ещё хранили запах портновского мела и не знали грязи походов. Словно дергая за ниточки, как кукловоды, командиры вызывали к себе юношей; дослушав клятву, отрезали невидимую нить, отпуская юнцов.

Глашатай возгласил: «Стройтесь в честь короля!» «Равнение на стяг!» «Вперёд, за знаменем!». Команда давала понять, что церемония подходит к концу. Из года в год мимо командующего проходили парадные построения выпускников. Что у них на уме в этот момент? Радость, печаль или гордость? Выпускников других заведений приезжали поддержать родные, друзья, обычные зеваки тоже приходили посмотреть, но здесь всё было закрыто: без празднеств и зрителей. Здесь жили совсем другие люди.

Получив первые командирские знаки — серебряную фибулу и тонкую окантовку ворота, — вчерашние ученики рассыпались по площади, словно потревоженные муравьи. Корпус гудел: кто-то бежал оформлять бумаги в совет, кто-то прощался у главного входа, где младшие с неприкрытой завистью наблюдали за счастливчиками. Ещё одна огромная семья переставала существовать, разбиваясь на острые осколки, умевшие ранить даже самые грубые руки. Судьбоносный ветер должен был раскидать эти осколки по нужным местам — туда, где каждый из них точно ранил бы сильнее.

Рейн неспешно вышел из корпуса. По дороге, встретив бывших товарищей, они переглянулись, кивнули — слова были излишни. Прощались ещё вчерашним вечером: каждый сказал своё слово, кто-то клялся, что не забудет. У ворот его ждал Лин — самый близкий по службе, высокий, плечистый парень из небогатого, но честного дома. Он не был рождён для тонкой игры их отряда; шпионаж и маскировка давались ему с трудом, а душа его была слишком проста для интриг. Но именно его преданность и прямота служили Рейну опорой все эти годы.

— Ну, вот и всё, — Лин тяжело вздохнул, одергивая новый кафтан. — В следующий раз наши фамилии прозвучат вместе разве что в сводках потерь. Поздравляю, Рейн. Ты, как всегда, лучший.

— Не будь таким пессимистом. Не ты ли мне все уши прожужжал, что однажды сам возглавишь Совет?

Лин проигнорировал колкость.

— Тебя направили в тыловое обеспечение Южного Фронта?

— К счастью, да. Там тише, меньше политики. — Лин оглянулся на высокие стены Училища и улыбнулся дозорному. — Я понимаю, что место службы не выбирают, но мой тебе совет, Рейн: просись...

— Поживем — увидим.

— Кстати, и куда ты сейчас?

— Домой, — тихо ответил Рейн. — Поеду к матери. С последней встречи мне показалось, что она гаснет. Смерть отца подкосила её сильнее, чем она показывает. К тому же нужно увидеть сестёр. Они, наверное, уже совсем взрослые.

— И правда... Сколько им сейчас?

— По двенадцать.

— Уже почти невесты, — усмехнулся Лин.

— Взрослые девочки... — эхом отозвался Рейн. — Меня распределят в ближайшие дни, и я не знаю, как их оставлю. Мама жила ожиданием моего возвращения.

— Война ещё сведёт нас, друг мой, я уверен, — Лин протянул широкую ладонь.

— Пусть так и будет!

Они обменялись крепким рукопожатием. Рейн закинул на плечо тощий вещевой мешок и шагнул за ворота. Позади остались муштра и звон команд. Впереди ждал родной город, где цвели сады, играла музыка, а политика и ложь убивали быстрее острого клинка.

Четыре года его не было дома. Он даже не смог похоронить отца — нельзя было. Так уж было заведено: ни одна причина не давала права покидать Училище. Расшатывать и так уже неустойчивое сознание могли только командиры — никто и ничто иное.

II. ДОМОЙ

Стоило воротам закрыться за спиной, как Рейн почувствовал: броня дисциплины спала, но напряжение никуда не делось.

— Даже воздух другой, — прошептал он. Обернувшись, ещё раз оглядел уже отдаляющиеся стены и двух наставников, возвращавшихся с отрядом сменившегося караула.

— Прощай.

Дорога домой была недолгой, но тягостной. На окраине тракта он приметил старую колымагу с усталой лошадью в упряжке.

— Прошу прощения, до Норвуда сколько? — окликнул он возницу.

Одернувшись и мотая головой то вправо, то влево, старик искал нарушителя своего сна.

— В Норвуд? — седой оценивающе оглядел тёмный кафтан и серебряную фибулу. — Двадцать тронтов, и запрыгивай.

Содержание за отличную службу и учебу составляло сто тронтов в месяц при стандартных сорока. Рейн никогда не тратил деньги понапрасну, зная, что впереди ещё возвращение домой и неясно, какие затраты потребуются.

— Парень, да ты, я посмотрю, из богатых? Чего ж тогда карету не подогнал? — хмыкнул извозчик, увидев, как легко молодой командир полез за кошельком.

— Сомневаюсь, что здесь когда-либо ступала нога богатого человека. Это сбережения с учебы. Вот, держи твои двадцать и ещё двадцать сверху — на корм лошадке. Больно смотреть на животину.

Извозчик изумлённо кивнул, торопливо пряча монеты, и махнул рукой:

— Залезай, командир!

Спустя пару часов показались высокие шпили города. Уже у самых ворот через мост город встретил душным, сладким воздухом, пропитанным ароматом роз и дорогой выпечки. Стража быстро досмотрела мешок и грамоту об окончании. Тяжёлый механизм ворот неторопливо открыл перед ним город. В отличие от вчерашнего «дома», здесь доминировала музыка: живые, радостные мотивы доносились из каждой таверны. Рынок кипел жизнью — шелка, золото, смех, глашатай, доносивший какие-то новости. Всё это казалось насмешкой над войной, которая перемалывала людей в тысяче миль отсюда.

Рейн быстрым шагом направился к окраине, избегая центральных проспектов. Ему было физически неприятно видеть эти сытые лица — тех, кто наслаждался роскошью, пока его товарищи ехали умирать. Его военный мешок, лёгкий и пыльный, казался единственной честной вещью в этом городе, полном шёлковой лжи.

У родного порога его встретила тишина. Ветхий домишко стоял на самом краю улицы. Бревна, словно атланты из почерневшего лиственного леса, держали на плечах застывшую историю семьи. Сад, когда-то утопавший в ухоженных цветах небывалой красоты, теперь выглядел запущенным.

— Рейн! — раздался звонкий крик.

Две худенькие девочки, Кира и Эли, бросились ему навстречу. Их объятия стали тем ударом реальности, которого он подсознательно боялся. Прижимая их к себе, он чувствовал, какие они хрупкие — словно пара ласточек врезалась ему в грудь. В дверном проёме появилась мать. Она не плакала. Просто стояла, опираясь о косяк.

— Рейн... — выдохнула она. Имя прозвучало как стон облегчения.

Она казалась пугающе прозрачной. В глазах, когда-то полных огня, теперь читалась лишь истощающая нежность. «Она гаснет», — вспомнил он свои слова Лину. Это была не болезнь тела, а медленная эрозия души от горя и нужды. Вечер прошёл в тихом тепле. Он слушал щебетание сестёр, стараясь запомнить каждую деталь этого хрупкого мира, который ему предстояло защищать.

III. ВСТРЕЧА

На следующий день уже за полдень Рейн отправился в центр, чтобы подать документы в городской Военный совет. Ему требовалось официальное распределение. Шагая по бульвару, где днём прогуливалась знать, он отбрасывал все мысли. Кафтан с серебряной фибулой привлекал взгляды — любопытные, но лишённые уважения.

Рейн стоял у здания Совета, поправляя перчатку, когда увидел её. Она выходила из ювелирной лавки в сопровождении двух дам в тяжёлых, богатых платьях. Девушка была не просто красива — она казалась неприступной. Волосы цвета воронова крыла, изящная шея, безупречная осанка... Он отметил это так, как учили отмечать приметы: свита на полшага сзади, не рядом; шаг без спешки; взгляд, который скользит по бульвару и ничего не берёт.

— Кто же ты такая? — едва слышно прошептал Рейн. Пытаясь отвести взгляд и наконец надеть перчатку, он чувствовал, что внимание всё равно возвращается к ней.

В её глазах не было ни кокетства, ни высокомерия. Была лишь скука — та глубокая скука человека, которому доступно всё, но не интересно ничего. Её внимание скользнуло по нему на долю секунды, но в холодном взоре что-то зацепилось. Возможно, её привлёк его меланхоличный и непривычно острый взгляд, словно внутри впервые за долгое время шевельнулось настоящее чувство.

Рейн замер, прикованный к месту. Сердце заколотилось так, что на секунду выбило мысль. Это было не просто восхищение красотой — он узнал опасность раньше, чем успел дать ей имя. Он понял главное: он потерял бдительность в самом опасном месте — в собственной душе.

Забыв о перчатке и сделав шаг в её сторону, движимый безумным порывом узнать имя, он остановился, когда одна из спутниц склонилась к девушке и что-то почтительно прошептала ей на ухо. Барышня легко кивнула, отвернулась и, сев в роскошную карету, уехала прочь. Рейн остался стоять посреди шумного бульвара, ощущая себя абсолютно потерянным.