Семь кругов долга

Пролог

Странно, что за семь лет он так и не смог привыкнуть к жестким занозистым доскам спальной полки. Вернее, за шесть лет одиннадцать месяцев и четыре дня. Со всем остальным можно было смириться: с чем-то раньше, с чем-то позже. С тычками от старших по званию свыкся уже на восьмой седмице. Омерзительная на вкус еда, хотя в ней даже вкуса совсем не было, стала охотно проваливаться в желудок всего лишь после десятка дней добровольной голодовки. А ведь когда в первый раз получил в плошке свою порцию, то от отвращения так живот скрутило, что думал вовек не отпустит. За полгода тело приспособилось к изматывающим тренировкам, бесконечным марш-броскам и убийственным для обычного человека боевым упражнениям. Но вот погрузиться в сон или даже в липкий кошмар у него совершенно не получалось. Оставалось только бездумно таращиться в деревянные балки крыши, слушать хриплое дыхание, бормотание и стоны еще полсотни человек, и пытаться подобрать чуть более удобную позу для лежания.

Он опять отключился перед самой побудкой. Лучина или две сна в сутки – столько давал ему собственный организм, вынужденный работать на износ ежедневно от темна до темна, и затем мучиться на жестких неровных досках еще десять лучин. Тонкого шерстяного пледа-плаща хватало ровно на то, чтобы укрыться. А вытертый до дыр кусок холста, что стелили вместо подстилки, уже даже от занозистой поверхности толком не спасал. Шесть лет одиннадцать месяцев и пятый день. Осталось потерпеть всего лишь двадцать шесть дней и столько же ночей.

– Подъем! – Дежурящему по спальной избе страдать человеколюбием было некогда: пока гремит било побудки надо пинками, руганью и угрозой расправы поставить на ноги сотню человек, пребывающих в состоянии предрассветной дремы.

Получив причитающийся пинок, Верс уже привычно скатился на пол, одним плавным движением поднялся на ноги и плотно скатал плед, а затем вязал в карман на изголовье спального места. С тоской поглядел на полагающийся по форме комбез и бегом поспешил на выход. Утреннюю пробежку им полагалось проводить в одних нательных штанах в любую погоду. Сапоги допускалось одевать лишь когда мороз становился такой, что вода на локоть промерзала.

Бег босыми ногами по затянутым тонкой ледяной коркой лужам, энергичные удары кулаками по врытым вдоль забора неошкуренным стволам деревьев, жесткое растягивание под студеным то ли дождем, то ли снегом. Короткие бесконечные поединки, когда приказывали всему учебному составу разделиться на восемь колонн, разойтись на расстояние пяти саженей друг от друга и выполнить команду «сближение с предполагаемым противником». Надо было на бегу провести тридцать коротких схваток с теми, кто бежал навстречу в другой колонне: ударить, успеть уклониться, блокировать удар, провести прием или выполнить контрприем. Тут нельзя было ни промедлить, ни сбиться с шага: те, кто бежал в колонне следом за тобой, могли затоптать. Кто справлялся хуже других, в наказание целый день крутил вороты для подачи воды или шел на другие хозяйственные работы. Медленные, тягучие, изматывающие так сильно, что на следующий день готов не просто идти на сближение с предполагаемым противником, а даже проводить контактный бой в полную силу и убивать. Чтобы только снова не оказаться за рычагом ворота, который надо крутить бесконечно... целый бесконечный день.

От бочки ледяной серой воды, выплеснутой на голову, свело судорогой все тело. Словно тысячи иголок впились во все болевые точки. Благо, что от ледяной волны на миг схватывает и пережимает горло и заорать, вызывая хохот и обрекая себя на издевательские смешки, уже не выходит. О том, чтобы обсохнуть или растереться, и речи не было – скорее подхватить комбинезон, напялить его на дрожащее тело и бежать к раздавателю.

На завтрак снова была тушеная с пшеничной кашей капуста. На размеры порции жаловаться не приходилось, но, чтобы затолкать в себя эту горячую слизковатую массу, приходилось прилагать усилия. Впрочем, еда была горячей – и лишь за это можно было простить и вкус, и цвет пустой похлебки. Затем десять лучин обучения, когда можно было просто сидеть или стоять, отключившись от внешнего мира, и лишь машинально реагировать на команды капитана, знакомившего их с историей государства.

Военное дело слушать было интереснее: преподававший его майор хотя бы поначалу пытался заинтересовать будущих защитников отечества ратной наукой, щедро приправляя сухие факты байками из личной жизни и полезными советами — вроде как действовать, чтобы не сдохнуть в первые же мгновения первого боя. Знания по астрономии, логике, математике, стратегии и гальскому языку Верс машинально запоминал, почти не вникая в суть услышанного. Обучение было практически отдыхом, потом что вслед за ним начиналась восьмилучинная тренировка, когда приходилось бежать, драться, стрелять, работать с различным оружием.

Сигнал, оповещающий о начале обеда, воспринимался абсолютно равнодушно, краем улетающего сознания. Тело, послушно подчиняясь вбитой намертво команде, маршировало к раздающему. Рука сама собой зачерпывала и отправляла в рот одну ложку похлебки за другой, с кусками полусырого мяса или недоваренных овощей. Расправиться с едой можно быстро, и оставшиеся до сигнала время просто сидеть, привалившись спиной к любой подходящей поверхности, и невидящим взглядом рассматривать пространство перед собой. Даже интересно, как некоторые умудрялись в этот короткий отдых еще и поболтать, повозиться друг с другом, поприставать, пошутить.

Очередной звенящий сигнал – и снова Верс моментально вздергивался на ноги, и опять бежал, выполнял команды, стрелял, ползал, учился управлять техническими механизмами, дрался и получал удары. Оповещение о начале ужина, слипшаяся масса: то ли репа, то ли вареное тесто. И настолько всепоглощающая усталость, что даже жевать не хотелось, хорошо, что это блюдо, с некоторым усилием, можно было просто проглатывать. Вечерние занятия по выбранной специализации: тактика, стратегия, управление армией, отработка особых умений: разведка обычная и скрытная, маскировка, тайные письмена для особо важных донесений, разные способы ведения допроса и убийства, и многое другое.

И команда «сон», подчиняясь которой непослушные пальцы медленно расстегивали застежки комбинезона. Тело падало на отведенное ему место, и тут начинался персональный кошмар Верса: ему в течение всего дня казалось, что, стоит только прилечь на сбитый из досок лежак, то тут же уснет. И одна лишь мысль о близком и желанном сне приносила реальное облегчение. Но, оказавшись в спальной избе на своем лежаке и закрыв глаза, Верс понимал, что сна просто нет. Была тупая пульсирующая боль в висках, ломающая затылок и перекручивающая все нервные окончания. Была внутренняя опустошенность и равнодушие, которое воспринималось как пытка. Но сна, долгожданного сна, который бы принес отдых и облегчение, не было.

Зато можно было сколько угодно пялиться в потолок, крутиться на жестких досках, думать, вспоминать — хотя этого уже давно не хотелось, а любые мысли напрягали, — слушать звуки избы, вслушиваться в шум дождя, снегопада, ветра. И отстранено подсчитывать, сколько еще осталось… двадцать четыре дня…

– Подъем!

Глава 1

– Полковник, вы просили напомнить, когда будет выпуск Верса, – Герен привычно застыл в трех шагах от входной двери. До склонившегося над столом полковника, управляющего Северным районом, было четыре шага. Ежедневный утренний доклад. Обязательный ритуал. Точно такой же, как кружка горячего, круто заваренного травяного чая.

– Спасибо, напомнил. И когда? – полковник Борг медленно поднял голову. Покрасневшие глаза, осунувшееся лицо и выражение безмерной усталости. Герен считал, что так выматывать себя работой можно лет до тридцати пяти, но уж никак не после сорока семи. Его собственный отец, служивший в дозорах и тоже трудившийся усердно, по целым седмицам не бывая дома, умер на рубежах в тридцать восемь лет. И даже не от ран, просто упал, вздохнул и закрыл глаза.

– Послезавтра. По пополудни.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Нет.

Полковник кивнул и снова вчитался в донесение. Ординарец, помедлив, крутнулся на пятках и вышел, стараясь потише припечатывать сапогами доски пола. Он не получил никаких дополнительных указаний, но и так было понятно, что следует делать. Вызвать адъютанта из штаба, подготовить приказ о том, кто заменит полковника на один день. Вряд ли больше потребуется, чтобы съездить на вездеходе в расположение учебки, повидаться с сыном и вернуться на центральную базу.

Герен быстро заполнил указ о назначении временного заместителя. Сарко, кто ж еще. Хотя и стоило бы уточнить пожелания полковника на сей счет, но входить лишний раз в избу командующего не хотелось. Сквозь стальную маску усталости явственно прорывалась бурлящая злость – и помощник это прекрасно видел. Герен был лучшим выпускником учебки девятого года, да и специализировался на штатной службе. А еще он был толковым ординарцем и за пять лет хорошо изучил все настроения полковника, а также то, что являлось их причиной.

– Герен, еще чая.

Полковник не утруждал себя звонком в колокольчик, да и голос у него был командный, выработанный явно не за столом в горнице, и даже не на плацу. Где можно только развить громкость голоса, а вот такие звенящие металлические нотки отшлифовывались только на передовой, под арбалетным обстрелом, при встрече с реальным противником, когда обстоятельства вынуждают брать на себя ответственность за жизнь нескольких сотен или даже тысяч пацанов, выкинутых из учебки под огонь.

Ложка растертого лимонника и смородиновых почек, щепотка мяты, немного высушенных черничных и малиновых листьев, прожаренные и перетертые с маслом желуди, мед – на вкус ординарца напиток был слишком терпким, но полковник пил его помногу и с удовольствием. Герен поморщился: укутанная кадка с кипятком опять остыла. Накидывать телогрею, чтобы выскочить к соседнему дому было лень, да и не такой за порогом мороз, чтоб одеваться. Всего лишь хлябь мерзкая.

Рядом в длинном доме располагался штаб, ответственный за обеспечение, дежурный капитан, парочка вестников. Там же регулярно просиживал штаны и адъютант. Вихрастый парень как раз подбрасывал в печь новую охапку поленьев. С внушением Герен управился скоро: подойти, развернуть нерадивого адъютанта за плечо правой рукой, левой прописать крепкую плюху, процедить сквозь зубы:

– Почему кипяток холодный? Еще раз допустишь…

Договаривать угрозу не было нужды. Парень и так выцвел до белизны свежевыпавшего снега, только пламенел след от удара на щеке. Герен повернулся и вышел. Постоял немного на крыльце, вдыхая горьковатый мокрый воздух, без малейшего намека на близкие холода. И, вздохнув, отправился к себе. Предстояло самое неприятное – доложить начальству про очередные похождения Лерта. И там уже, если полковник впадет в ярость, одной плюхой для него, Герена, дело точно не ограничится.

Ординарец решил еще немного потянуть время, занялся отчетом по провианту. Рык полковника, интересующегося насчет чая, слышен был, наверное, и в офицерской избе. Помощник выметнулся за дверь. В конце концов, кипятком можно разжиться и в капитанском доме, а с парнишкой разобраться по всей строгости чуть позже.

Адъютанту сегодня определенно не везло: мало того что с кипятком проштрафился, так еще и умудрился с бадьей налететь на выходящего из дома полковника ординарца. Герен скрипнул зубами: стукнуться о деревянную кадушку неприятно, благо посудина была с плотной крышкой и укутанная в специальный толстый чехол. А то бы еще и ошпарился. Герен отступил в сторону, приглашающе махнул рукой. Съежившийся адъютант прошмыгнул в сени, поставил принесенный кипяток на полку и подхватил тару с остывшей водой. И замер, опасаясь протискиваться мимо застывшего возле порога ординарца. Герен прищурился, окинул презрительным взглядом.

– Наказание двадцать плетей. Выполняй.

– Будет исполнено, – выговорил четко, даже голос не задрожал, вышел, бодро прищелкивая пятками.

Пожалуй, за такую провинность назначенное взыскание было слишком суровым. Но отменять приказ ординарец не стал. В следующий раз наука будет. Герен залил подготовленную смесь кипятком, дал немного настояться. Попытался за это время собраться с духом, но получилось плохо. В горницу полковника ординарец заходил с таким же настроем, с каким выскакивал на боевую тревогу. Хуже все равно не будет.

– Ваш чай, полковник.

– Спасибо.

На первых порах было непонятно, почему начальство всегда коротко и равнодушно благодарит. Потом стало восприниматься как само собой разумеющееся. И лишь совсем недавно ординарец узнал, почему полковник за каждое донесение, за каждую услугу произносит это простое слово.

Борг устало откинулся на спинку стула, помассировал виски.

– Можешь не стараться… я и так знаю, – спокойно произнес он, глядя куда-то в сторону, мимо ординарца.

– Простите, полковник, я не знал… как доложить. – Герен почувствовал, что многопудовый груз, свалившийся на его голову на четвертой лучине от полуночи, медленно стек вниз ватными хлопьями. Оставив после себя неимоверную усталость и возможность наконец-то полноценно выдохнуть.

– Мне сообщил полковник Шенг. Напрямую вестника прислал.

– По законам южного района, – Герен помедлил, набрал чуть больше воздуха и произнес с обреченностью прыгающего в полынью, – за совершенное… полагается смертная казнь.

– Не деликатничай, – резко перебил помощника полковник, – по нашим законам тоже.

– Какое решение вы приняли? – тихо произнес ординарец, когда молчание стало слишком тяжелым.

Глава 2

Он уже второй день имел счастье любоваться на зарешеченное небо. Из метровой дырки в потолке невыносимо тянуло холодом, от каменной кладки веяло сыростью. А сам воздух откровенно вонял безнадежностью. Но находиться здесь было благом – тут он ни капли не лукавил. Пусть сквозь решетку сыплется ему на голову мокрый дождь со снегом, пусть стужа продирает до костей, пусть кашель рвет грудь, мучает головная боль и спазмами ноет пустой живот – все равно это лучше, чем то, что сделали с его приятелями…

Их просто повесили.

Вздернули без дополнительного следствия, как только их опознали добровольные свидетели. И это было действительно страшно. Только что они стояли рядом, переминались с ноги на ногу, позвякивая ручными и ножными кандалами, что-то говорили, выкрикивали, угрожали и умоляли. А в следующий момент их по очереди подтащили к перекинутым через балку веревкам. Пинками и зуботычинами заставили подняться на грубо сколоченную деревянную скамью, накинули на шеи петли. И равнодушно выбили подставку из-под ног. Вся процедура заняла не больше времени, чем горела бы лучина. Может, и меньше, просто по его ощущениям мгновения растянулось в вязкую кашу и затем долго не могли обрести свой нормальный ход.

Отвернуться ему не давали: крепко держали за подбородок и за волосы стальными пальцами. Шипели с отчаянной злостью в ухо: «смотри, сволочь» и выворачивали скованные руки на болевой прием, едва он пытался зажмуриться. А когда тела на веревках перестали испражняться и дергаться, его бесцеремонно проволокли через весь двор и спихнули в эту яму. Даже не расковав. Вообще удивительно, как он умудрился упасть, ничего себе не сломав. То ли везение сработало, то ли унавоженная предыдущими обитателями земля с грязно чавкающей соломенной подстилкой.

Поначалу он пытался ходить, как-то двигаться, но все равно крепко мерз. Устав, кое-как умудрился ногами сгрести немного соломы к стенке, и попробовал неловко боком зарыться в нее. Не получилось ни согреться, ни спрятаться от воспоминаний. Стоило только прикрыть глаза, как тут же начинали прокручиваться картинки. Опухшие лица дружков с безумно выпученными глазами и вывалившимися из открытых ртов языками. Дикие вопли Яшека и его отчаянное сопротивление четырем солдатам, подтаскивавшим его к болтающейся на ветру веревке. Искрящийся ненавистью взгляд капитана и его выплюнутые в лицо слова «Повезло тебе, мра-аз-зь!» С одной стороны – да, повезло в том, что его не вздёрнули вместе со всеми и не оставили болтаться в назидание на положенные две недели. А с другой стороны – если вспомнить, кто у него отец и какой у папаши характер, то везение было с каким-то сомнительным душком. Проклятье Серго, который приволок к ним тогда эту девчонку.

Лерт снова зашелся в жутком приступе кашля. Кажется, словно про него вообще забыли. В первый день своего пребывания в яме, сразу после казни остальных, он радовался, что его не трогают. К вечеру второго дня уже просто изнемогал от голода-холода и неизвестности, которая казалась страшнее всего. Если подумать — то отцу уже должны были бы сообщить. Да и пощадили его не потому, что был самым младшим в их некогда веселой компании и в забаве остальных принимал лишь косвенное участие, а оттого, что кто-то из штабных признал в нем сына полковника Борга. По сути его даже не били… крепко. Так, саданули пару раз, чисто профилактически наставив немного синяков.

В побоях Лерт разбирался неплохо: правда, ориентировался при этом не на личный опыт, а на визуальные наблюдения за жизнью воинской части. Сыну полковника, даже когда он специально нарывался, начистить физиономию не рисковал ни один пацан. Да и отец его ни разу и пальцем не тронул, в отличие от старшего брата — вот того драл ремнем и отвешивал подзатыльники по поводу и без.

В яме было сумрачно, а небо за черной решеткой то темнело, то светлело, то плевалось мокрыми хлопьями снега, то цедилось мелкой изморозью. Лерт запутался, сколько раз день сменялся ночью. А через некоторое время сообразил, что это знание ему уже не важно. И лично для него не имеет никакого значения: поставили в известность его отца или нет, будет ли папаша вытаскивать его из этой передряги или бросит подыхать на гнилой соломе.

Узник дисциплинированно прошел все эмоциональные стадии, полагающиеся в его ситуации: радовался, что его помиловали (знать бы еще временно или как?), сосредоточенно жалел себя, жалобно причитая и обливаясь слезами и соплями. Матерно ругался и клял последними словами и злосчастную умершую девочку, и похотливого Серго, и не к месту приключившихся свидетелей. К вечеру второго дня даже дошел до полного самоотречения, абсолютно искренне уверовав в то, что получает по заслугам и так ему и надо. И пусть чем хуже, тем лучше. Когда наверху зазвучали неразборчивые голоса, Лерт кипел невыплеснутой злостью, обвиняя уже своего отца (в том, что не запретил, не удержал, не предотвратил), погибшую шесть лет назад мать (в том, что бросила его одного), проходившего курс военной науки брата (в том, что не может ему помочь), и снова отца (почему этот гад не может забрать его отсюда — ведь у него есть право на единовластное решение в отношении преступников). О том, что преступление он совершил на территории другого района и вмешательство его отца в ведомство другого полковника может расцениваться как повод для начала боевых действий — Лерт не подумал.

Что говорили столпившиеся возле решетки люди, он не разобрал, хотя старательно прислушивался. От напряжения постоянно сжимались и разжимались кулаки, ногти впивались в ладони до крови, тело сотрясалось как в лихорадке. Лерт несколько раз брался кричать, чтобы не тянули — хотят вешать, пусть вешают, но больше так сидеть и ждать он не может. Но простуженное горло было способно только на нечленораздельный хрип. Наконец-то сверху откинули решетку и вниз спустили цепь с крюком.

— Цепляй, - кто-то склонился над ямой, наблюдая за судорожными попытками Лерта надеть свои кандалы на крюк, — тяни, ребята.

Глава 3

— Полковник Шенг.

— Полковник Борг.

Рукопожатие получилось сухим и скомканным и напоминало не жест дружелюбия, принятый в Федерации с давних временем, а исполнение бессмысленного ритуала.

— Можем поговорить и здесь, но, думаю, в доме будет удобнее, — учтиво кивнул в сторону своего штабного здания Шенг. Он был моложе полковника северного района на пять лет, ниже на полголовы и чуть шире в плечах. И, в отличие от Борга, растил одну дочь. Девочке также было четырнадцать лет.

Отдать необходимые указания было данью вежливости — и так ясно, что не чаи распивать Борг сюда примчался. Тем более с такой скоростью. И трех суток не прошло, как они курьера из штаба отправили.

Чернявый адъютант проворно расставил на столе глиняные кружки, разложил на большом блюде куски нарезанного хлеба и пласты мяса, торопливо осведомился насчет дальнейших указаний и, получив отрицательный ответ, выскочил из горницы, плотно прикрыв за собой дверь. Над кружками закручивались колечки пара, намекая то ли на слишком прохладную атмосферу в помещении, то ли на чересчур старательно заваренный кипяток. Шенг, на правах хозяина, уселся за стол. Борг, проигнорировав принесенный для него стул, замер возле окна, беззвучно выстукивая по раме какой-то напев. Пар перестал подниматься, а разговор так и не начался.

Все и так было понятно. Несмотря на разницу в возрасте, оба полковника прошли одну и ту же школу выживания, оба имели стальной характер и почти схожие жизненные принципы. Всего-то и отличий, что одному, еще в звании лейтенанта, с десятком вызвавшихся добровольцев пришлось прикрывать отступление разбитого батальона. А второму, уже будучи капитаном, довелось в одиночку поднимать солдат в атаку. И не приказами, а личным примером, вставая в полный рост под возмущенное посвистывание арбалетных болтов. Лейтенант продержался на точке восемь с половиной дней. Капитан, будто заговоренный, прошел, не уклоняясь и не прячась, почти версту под шквальным огнем. Они служили в разных частях, получали благодарности или нагоняи в разных штабах, зализывали раны в разных госпиталях. Познакомились только на закрытом собрании, во время подписания перемирия всеми районами.

Потом много чего еще было. И совместное подавление бунта в юго-восточном округе, когда к повстанцам переметнулась даже часть регулярной армии. Тогда оба полковника наравне с обычными солдатами месили грязь в наспех выкопанной траншее и едва не передрались друг с другом за право отправиться на переговоры к бунтовщикам. Шенг хорошо помнил перекошенное яростью лицо Борга и его яростный шепот: “Куда дергаешься, молокосос, жить надоело? О девчонках бы своих подумал!” Шансов, что удастся договориться, не было никаких, гарантий, что переговорщика отпустят живым, тоже. Это была прогулка в один конец. И Шенг тогда откровенно не понимал: почему тридцатипятилетнему полковнику, имевшему на содержании двух малолетних сыновей двенадцати и четырех лет, предпочтительнее погибнуть, чем тридцатилетнему полковнику, у которого была одна двухлетняя дочь?

А еще был коридор штаба и недвусмысленный приказ генерала центрального района (которому формально подчинялись все полковники). Приказ, который вмиг превращал кадровых военных в низкосортных убийц. Шенг хорошо помнил звенящий металл в хрипловатом голосе, когда Борг, первым из всех присутствующих, отказался пристрелить посла.

— Прямое неподчинение приказу? Согласно уставу военного времени… капитан, приведите приговор в исполнение.

Эта фраза потом долго преследовала Шенга в ночных кошмарах. Тогда у него был выбор: приставить пистоль к затылку боевого офицера и нажать на курок или же самому опуститься на колени и ждать, когда к собственному затылку прижмется холодное дуло. А во сне у него даже не было возможности выбирать: пистоль выскальзывал из потной ладони и сам принимался палить. Смертельным веером рассылая пули во все стороны, без разбору. И заряды все не заканчивались… Шенг сорвал шевроны, бросил под ноги генералу оплаченные кровью знаки офицерского звания. Его примеру, поколебавшись, последовали и остальные. Посол остался жив, генерала решением военного совета разжаловали. Полковник южного округа получил генеральские полномочия, а поднявшего бунт капитана назначил командующим районом.

Много чего было. Оба полковника и умирали, и убивали. Своих и чужих. По приказу высшего начальства и по собственному. По принципам военного времени и персонального понимания такого размытого понятия как “честь офицера”. Но ни одному из них даже и привидеться не могло, что очередная встреча произойдет вот так и по такому поводу.

— Будешь просить? — неуверенно пробормотал Шенг. Ему было стыдно. На месте Борга он также бы пролетел за полтора суток через три района, чтобы унижаться и молить о помиловании пацана. И, кто знает, как бы он сам повел себя в случае отказа. Поднять войска — вопрос нескольких часов, тем более что мирный договор между районами был весьма условным а приграничье и так постоянно бурлило. И сложно сказать, кто и почему влезет в этот конфликт. У каждого претензий к соседям хоть отбавляй. С другой стороны, трое уже понесли свое наказание. Шенг хрустнул пальцами, так и не определившись с решением.

— Буду, — спокойно подтвердил Борг, оглянулся на собеседника. И, уловив ожидаемую гримасу на лице Шенга, твердо добавил: — буду просить о разрешении присутствовать на казни Лерта, совершившего преступление в отношении Карти, умершей жительницы южного района.

Глава 4

Третий день в доме не запирали дверей. А какой смысл — посетители шли непрерывным потоком: высказать слова соболезнования, принести поминального угощения, подписаться в прошении о смертной казни, просто посидеть и помолчать с семейством погибшей девочки.

Когда количество визитеров перевалило за третий десяток, Регра перестала бросаться к каждому с причитаниями и бессмысленными уже вопросами.

— Как так можно? За что Пресветлый допустил?

Вайкер лишь тоскливо пожимал плечами. Старшую дочку ему было действительно жаль — прикипел он сердцем к смешливой и озорной девочке, которая и по дому ловко справлялась, и с младшими помогала. Да и жениха ей уже подобрали толкового — можно было бы попросить вет хороший от командующего в качестве свадебного подарка молодым. А теперь вот остались они с женой куковать с четырьмя пострелятами, а с них какой семье прибыток: как оперятся да отслужат положенное, так сразу работать пойдут и свои семьи заведут, которые кормить надо.

Столяр по натуре был человеком весьма практичным и уже дважды успел подсчитать шансы на обзаведение новой дочкой, как бы младшей. Но даже если на будущий год и получится у Регры родить (и то не обязательно, что именно девка выйдет), то кормить-растить-одевать четырнадцать лет — слишком невыгодно.

Вайкер спустился в подпол, чтобы начерпать в разливайку новую порцию медового кваса — Бекса варила его на диво вкусным. И, не удержавшись, сам отхлебнул пару глоточков. Смахнул оставшиеся на губах и подбородке сладковато-терпкие капли. Говоря по правде, он откровенно устал от такого наплыва гостей. И ладно бы с пользой хоть подходили или по делу. А так что… лишь бы пыль уличную в дом нанести. Ни жалостливыми словами, ни подношениями, ни квасом поминальным Карти не вернешь. Отсиживаться в подпольной кладовой было не с руки, хотя очень и хотелось.

Новая толпа гостей оказалась настолько шумной и большой, что об их приходе Вайкер узнал, даже не откидывая крышку подпола. А когда распознал по голосам, кто к ним в дом пожаловал, то взлетел по крутой лесенке прытче горного козла.

— Полковник… такая честь видеть вас в моем доме. — От удивления отец Карти принялся слегка заикаться. Он так торопился пожать руку командующему районом, что принесенный кувшин машинально сунул стоящему чуть сбоку человеку.

— Скорблю вместе с тобой и с твоей семьей, — ритуально склонил голову Шенг. И, когда приличия были соблюдены, продолжил своим привычным деловым тоном, выстреливая долгие фразы порциями по несколько слов: — Понимаю, что сегодня не самое лучшее время, но есть обстоятельства, требующие вашего участия… Вайкер…

Столяр польщенно хмыкнул: надо же, сам полковник Шенг обратился к нему, да еще и по имени.

— В вашем распоряжении, полковник.

— По итогам следствия по делу смерти вашей дочери Карти… было казнено трое жителей северного района. Четвертого временно оставили в живых. Сегодня общее собрание решало его судьбу. И количество голосов разделилось поровну. Необходимо, чтобы ты и прочие, состоящие в родстве по первой крови с умершей девочкой, приняли окончательное решение.

Шенг остановился перевести дух. Он искренне не любил эти длинные официальные фразы, да и вообще в его понимании следовало бы подойти, приятельски похлопать отца по плечу и сказать, мол, девочку и жалко, но её все равно не вернуть — не губи парня, а его отец вам в утешение обяжется виру выплатить.

— В случае, если вы оставите преступника в живых, — глухо, но достаточно громко, чтобы его услышали все находящиеся в доме люди, произнес Борг, — семья преступника выплатит вам пятнадцать тысяч виры.

Шенг недоуменно покосился на говорившего: максимальная цена назначалась лишь за главу семейства, а не за сопливую девчонку — хватило бы и обычной суммы, или обошлись бы и половиной от названной, с учетом того, как была убита девочка. Взгляд полковника медленно спустился с застывшего лица Борга и узкие брови удивленно поползли вверх — кувшин с поминальным квасом, всунутый невесть зачем хозяином, приметно дрожал в побелевших от напряжения пальцах.

От услышанной суммы Вайкер впал в оцепенение, прикидывая, как бы половчее приумножить нежданное богатство. По совести говоря, даже самый щедрый вет вряд ли бы превысил и десятую часть от обещанной виры.

— Благодарствую, — Вайкер с достоинством кивнул, — мы бы это… посоветоваться.

— Разумеется.

Родных по линии первой крови у погибшей девочки было немного: отец с матерью, младшие братья (по малолетству еще не имеющие права голоса), да тетя по матери. Так вышло, что набедокурившему по молодости Вайкеру пришлось срочно перебираться из родного северо-восточного округа в более лояльно настроенные к мелким мошенникам районы. Переезжать пришлось налегке, да еще и беременную жену с собой тащить. Сестра приехала к ним позже — когда третьи роды прошли настолько плохо, что Регра почти полгода с постели не вставала.

— Пятнадцать тысяч… пятнадцать тысяч!.. — на разные лады повторял Вайкер, метаясь по маленькой кухне. Жена тяжело всхлипывала, почти не реагируя на происходящее. А Бекса как-то по-старушечьи охала и тихонько всплёскивала руками. — Мать, а мать! Пятнадцать тысяч!

Так и не совладав с возбуждением, Вайкер вернулся к гостям, силой таща за собой измученную горем женщину.

— Мы готовы принять виру за смерть нашей дочери от семьи… её убийцы.

Шенг презрительно хмыкнул — рот у Вайкера так и норовил растянуться в довольной улыбке, глаза азартно посверкивали, а ноги вовсе грозились пуститься в пляс - именно так и должен выглядеть убитый горем отец.

— Приведите преступника для подтверждения договора, — распорядился полковник.

Приказ передали по цепочке во двор, офицерская свита расступилась в стороны, беспардонно оттеснив толкавшихся гостей. И в образовавшийся коридор влетел преступник. То ли Лерт сам споткнулся о порог, то ли конвойные чересчур крепко толкнули — но несколько шагов он почти пробежал и рухнул на колени аккурат по центру комнаты.

За эти три дня обвиняемый изменился до неузнаваемости: вместо аккуратной прически с длиной волос на грани допустимого — свалявшийся колтун с поседевшими прядями. Красивая одежда превратилась в убогие лохмотья, в которых больше дыр, чем целых кусков ткани. Охранявшие парня солдаты не слишком усердно оберегали того от тянущихся из толпы рук, а то и сами прописывали тумаков. Щеки осунулись настолько, что лицо скорее напоминало маску страха, чем облик живого человека. А прежде черные глаза выцвели почти до белизны. Преступник спотыкался, дрожал, да и в целом производил такое убогое впечатление, что, если бы не кольцо солдат, его бы уже давно закидали комками грязи да камнями.

Лерт устал бояться еще час назад, когда стоял прикованный к позорному столбу на главной площади и смотрел, как люди один за другим кидали жетоны в две огромные чаши. Пересчитывать их никто не собирался, определить, жить Лерту или умереть должны были примитивные весы. И было невыносимо мучительно смотреть, как люди подходили к черной чаше. А сердце просто пропускало удары, когда поддоны с чашами принимались колебаться. Голосование началось на рассвете, и к полудню Лерт извелся до такой степени, что уже просил стоящего рядом со столбом охранника отвести его на виселицу.

Ему было все равно — - для чего отвязывают, куда тащат, перед кем он стоит на коленях. Лерт поднял голову и его пустой взгляд пересекся с таким же мертвым взглядом. Через мгновение глаза женщины полыхнули огнем.

— Убийца! — словно подстегнутая кнутом, Регра бросилась к едва стоящему на коленях парню. Впилась в лицо, рвала когтями, кусалась. — Смерть ему!!!

— Смерть ему! — охотно подхватили выкрик пришедшие с соболезнованиями люди.

Глава 5

Последняя ночь перед выпуском — это время свести счеты с любым учащимся курса. Вплоть до смертоубийства. Возможность набить морду любому офицеру, приевшемуся до оскомины за время обучения — правда, зачастую из поединка один на один победителем выходил преподаватель. Все-таки опыт и годы тренировок давали о себе знать, да и задохликов даже теоретические дисциплины читать не брали. Шанс гульнуть на полную катушку, если родные расщедрятся на десяток-другой монет. В складчину можно неплохо затариться у местных: те с удовольствием подвезут к воротам всё, что душе угодно: начиная от кожаных бурдюков с дешевым, но убойным пойлом, заканчивая девками разных мастей. Ночь вседозволенности перед днем выпуска — давняя традицией учебки и нарушать ее запретами и наказаниями не рисковал ни один офицер. Да чего там — даже проштрафившихся освобождали из ямы, а провинившимся переносили публичные порки, чтобы парни могли гульнуть. Получить причитающееся наказание после торжественного вручения жетонов, тоже хорошего мало, но так принято: ночь разгула перед выпуском должна быть у всех.

Наблюдать оказалось забавно: получается ребята умеют улыбаться. И лица, определенно, не такие угрюмые, хмурые и серые. И офицеры сегодня выглядят и ведут себя как нормальные живые люди, а не как инструменты преподавания, третирования и наказания. Верс даже не заметил, как губы растянулись в улыбку. Неуверенную, но искреннюю. Если подумать, то повода скалить зубы давно не было. Да и сегодня как бы не повод, но предвкушение долгожданной свободы, царящее радостное оживление, даже первый свежий снег (настоящий, зимний), стали мощным стимулом попрактиковаться в радостных гримасах.

В себе разобраться было сложно. То, что наконец-то закончилась эта семилетняя тягомотина, — однозначно радовало. О том, как организовать свою жизнь после выпуска, он думал ночами много и регулярно. Никакой определенности, никакого желания, никаких конкретных планов. Самый простой вариант — к отцу в штаб. Но при мысли, что придется каждый день жить по режиму, носить форменный комбез, отвечать по уставу — сводило зубы. Разумеется, служба при папе-полковнике будет для него курортом по сравнение с тем, как придется остальным. Однако терпеть, чтобы всю жизнь тыкали званием отца, сводя на нет все личные достижения — хуже может быть только служба рядовым в подразделении смертников.

Верс вдруг обнаружил, что в пресной вязкой каше, поданной на ужин, появился нормальный вкус разваренной в чуть присоленной воде крупы, обильно сдобренной вкусно прожаренной морковью с луком. То ли повар всерьез испугался расплаты за семилетку трехразового питания тошнотворными блюдами, то ли у него в первый же день отказали вкусовые рецепторы. Верс усмехнулся: в глиняных кружках плескался самый обыкновенный чай, чуть подслащенный медом. А не горячее варево, состоящее в близком родстве с помоями.

Самое приятное, что после ужина уже не нужно было идти на нудные занятия. У выпускников начиналось свободное время. И многие просто слонялись туда-сюда, просто не зная куда себя девать. Более организованные складывали вещи, хотя вещей тех — узелок и то много. Другие просто шлялись по территории, братаясь со всеми без разбору. Самые продуманные (и хорошо показавшие себя в учебе), заводили личные разговоры с офицерами, выпрашивая для себя хорошие рекомендации к определенным начальникам. Услышав случайно обрывок такого разговора, Верс даже закашлялся от смеха. Какой смысл пресмыкаться или упрашивать капитана, который, сам получив жетон, остался в той же учебке помощником наставника? И все свои звания получил исключительно за выслугу лет. И на самом деле эти шевроны зовутся липовыми, ведь доподлинно известно, что реальное звание получают лишь те, кто нюхнул пороху и пролил кровь в какой-нибудь боевой операции. Впрочем, кровь — это слишком пафосно, можно и элементарно поучаствовать, пусть и без ранений.

Все же хорошо, что когда его привезли в эту учебку, то старший приказал всем офицерам под страхом расстрела держать рот на замке насчет того, чей сын у них проходит курс. И ничем не выделять мальчишку из других новобранцев. Так что нагоняи за промахи ему приходилось получать в полном объеме, а иногда и больше прочих. Но, опять же, Верс мог побиться об заклад на что угодно, что случись боевая, а не учебная, тревога или операция, то его отправят на самый безопасный участок. А то и прикажут нескольким офицерам прикрывать.

Было приятно ощущать, что давящая тяжесть и приевшаяся угнетенность куда-то схлынули. Даже захотелось немного прогуляться по территории учебки. По собственному желанию, а не по приказу. И не бегом, а спокойным прогулочным шагом. Все же тут прошли семь лет жизни, хоть и бестолково прошли. Однако, как ни крути, но треть жизни.

Ностальгических воспоминаний не было. Да и в целом, если сильно напрячься, то не удавалось вычленить ни одного события или эпизода. Как будто проживал ежедневно один и тот же безразмерный день. С небольшими разнообразиями в виде редко меняющейся пищи и разных слов на учебных часах. Незаметно для себя Верс прошел практически через весь полигон и притормозил у дальних складов. Озадаченно прислушался. Нет, не показалось. Приглушенная возня и вроде бы… стоны?

Разумный человек прошел бы мимо: мало ли кому чего приспичило и стоит ли отвлекать сокурсника от долгожданного развлечения, пусть и происходящего не по обоюдному согласию. Непонятно по чьей воле или по какому стечению обстоятельств, но ни капли спокойствия, разумности и рассудительности Борга старшему сыну не передалось. И не факт, что унаследовано младшим. Верс на мгновение остановился, пытаясь вызвать в памяти лицо братца — и разочарованно хмыкнул. Сейчас если встретит — без подсказки точно не признает.

Дверь подозрительного склада открылась на удивление тихо, и Верс смог беспрепятственно просочиться внутрь, оглядеться и оценить обстановку. Судя по тому, как азартно ребята увлеклись процессом, рядом с ними можно было из пушек палить, а не красться бесшумным шагом разведчика.

— Отставить!

Да, они все были одного звания, вернее, им завтра всем присвоят звание лейтенанта. А сегодня они просто выпускники. И сегодня ночь перед выпуском, когда можно всё. Но у этого всё есть границы… личные границы. Или будет правильнее сказать — границы, возведенные личными принципами.

Глава 6

Интересная палитра ощущений, когда сражаешься с мирными жителями. Вроде бы перед тобой такой же человек, который может быть так же опасен, непредсказуем, даже вооружен. Он точно так же способен тебя ранить, покалечить, убить. Неудивительно, что на первый план выходят вбитые годами обучения и отшлифованные десятилетиями службы навыки как нейтрализовать, ликвидировать, захватить объект. Но подспудно в голове звенит колокольчиком простая мысль о том, что пострадать мирное население не должно. Эти люди, стоящие против тебя, в данный момент не военные, и не имеет значения, были ли они солдатами в прошлом, проходили ли боевое обучение или крещение огнем. Сейчас они не в защитных комбезах и у них нет права умирать из-за какого бы то ни было приказа.

Напротив Шенга стояли даже не жители с вражеской территории, а граждане южного района. Его района, в котором он отвечал за порядок и благополучие. Некоторых он знал в лицо, пару человек помнил по именам. Каждый из присутствующих мог запросто поздороваться за руку с командующим, поболтать о насущных делах. А пекарь Кард и сапожник Щерко вообще когда-то служили под его началом.

Удивление быстро сменилось раздражением. Если вспомнить, как вели себя люди возле позорного столба во время голосования — то такая реакция была ожидаемой. Вспышки недовольства могли возникнуть или даже перейти в фазу коротких, быстро и безболезненно подавляемых бунтов. Но, проклятье высшим силам, почему это не произошло на главной площади? Там, где по периметру стоял на карауле корпус вышколенных солдат. Сто пятьдесят военных смогли бы легко вразумить зарвавшуюся толпу. Вычислить и схватить лидеров, намять бока самым голосистым, прописать плетей самым горячим. Но здесь… когда рядом с ним всего одно отделение, а против них с полсотни граждан. И это только в доме. На улице раз в десять больше. И по доносящимся выкрикам слышно, как народу прибывает. И вряд ли присутствующие будут настолько недальновидны, что позволят послать гонца за подмогой.

Вслед за негодованием накатила привычная боевая злость. То состояние, когда голова работает особенно четко, быстро оценивая ситуацию, просчитывая варианты. А тренированное тело при этом двигается абсолютно автоматически и практически автономно.

“Боевой режим” у обоих полковников включился мгновенно, словно по команде. Борг выдвинулся вперед, закрывая сына. Попутно отшвырнул двоих женщин, бросившихся к стоящему на коленях парню. Шенг за шкирку спровадил скованного Лерта в дальнюю комнату и встал на пороге. Офицеры и солдаты из отделения сопровождения по приказу образовали щит. Регра, которую от убийцы дочери пришлось отрывать за расплёвшуюся косу, не замолкая ни на минуту, призывала к мести и высшей справедливости. Разбитое в кровь лицо (не понятно, кто постарался), добавляло ее словам убедительности.

Шенг пригнулся, пропуская над головой летящий кулак и тут же отоварил самого активного из нападавших. Не разворачиваясь, зарядил следующему ногой в челюсть. Неудобно вышло — пригладил сапогом морду Свера, хорошего человека и умелого мастера по железу. Коротко матюгнулся сквозь зубы — какой-то рыжий мужик со второго ряда атакующих ловко орудовал кочергой. Хорошо, что бок пострадал не от замаха, а всего лишь от тычка. Да и развернуться на хороший замах в этакой свалке было сложно. А то вместо здоровенного синяка были бы сломанные ребра.

Насчет мирных жителей полковник слегка погорячился — все мужчины прошли кто три, а кто пять лет службы. И махать руками-ногами умели, правда делали это с разным уровнем профессионализма. Некоторые неплохо орудовали и ножами. В умелых руках даже обычный бытовой небольшой ножик превращается в отличное оружие. Шенг краем глаза заметил, как Борг зажимает правой рукой разорванный с левого боку комбез, и как из-под пальцев толчками выплескивается кровь. Несмотря на рану, полковник даже умудрился достать еще одного из нападавших — интересно, затопчут того или все же исхитрятся вытащить из центра заварушки?

Шенг, рискуя, высунулся едва ли не на метр из условного края щита. Отобрать нож получилось не сразу, да и без членовредительства не обошлось. Только вот сломанная рука — не равноценная расплата за сунутый в ребра нож. Знать бы еще, сильно ли задел? Не зря Борга за глаза прозвали Железным — в лице ни кровинки, с одежды уже капает, а он по-прежнему в строю.

— Убери его!

В шуме свалки ближайший к Боргу лейтенант скорее угадал, чем услышал приказ своего полковника. Четко отжал плечом раненого в помещение за спиной, одновременно делая шаг в сторону, чтобы защищать лишнюю сажень территории. А затем снова шагнуть, закрывая собой отступающих в сени бойцов. И еще рывок, и последний бросок, и прижаться спиной, помогая отжать дверь.

Скорее всего кто-то из бывших военных, пока остальные махали кулаками, сообразил про самодельные тараны. Крепко сколоченный деревянный стол перевернули, подхватили за ножки. По краям встало человек восемь, еще десятка три в два ряда втиснулись посередине.

— Расступись!

— Назад!

В комнату, где на полу скорчился Лерт и куда позже впихнули раненого полковника, успело заскочить девять человек. Столешница с шумом впечаталась в дверной проем, который на три метра оказался уже стола. На совесть сложенные стены таран выдержали. Благо, что комнатная дверь открывалась внутрь, и была снабжена прочным засовом. Захлопнуть ее успели и даже подперли плечами и спинами для надежности. Шенг быстро пересчитывал своих. Скрипнул зубами. Выходить за Кером было бы сущим безумием. А Жару уже вряд ли бы что могло помочь — последним запрыгивая в комнату, Шенг видел, как того, рванувшегося навстречу тарану в отчаянной попытке не удержать, а хотя бы на секунду замедлить движение, чтобы остальные успели отступить, с хрустом впечатало в стенку.

— Что будем делать дальше, полковник?

Ребята действовали слаженно — из всей имеющейся в комнате утвари соорудили баррикаду. Жаль, что ее было немного: сундук, несколько табуретов да полати. Разломать их голыми руками было сложно, но хорошим ударом снизу вверх можно было просто посбивать доски с закрепляющих гвоздей. А потом попробовать приколотить крест-накрест поверх двери. Шенг хмыкнул — использовать вместо молотка собственные руки как-то непредусмотрительно, зато однозначно быстро. Стерн сноровисто срезал с раненого комбез и, порвав собранные у бойцов нательные рубахи на лоскуты, качественно перевязал.

Комнатенка была небольшая, с одним-единственным выходом. Гостевая, что ли? И окошко такое, что разве кошке пролезть, ну, может, еще ребенку небольшому. Даже удивительно, как Урт исхитрился загнать в проем табурет.

— Передохнем немного, — спокойно распорядился Шенг. Если их не достали сразу же, то сейчас у них в запасе точно есть немного времени. Подошел к уложенному возле дальней стены Боргу, присел на корточки: — Ты как?

— Терпимо, — почти нормальным голосом ответил полковник, хотя его внешний вид утверждал обратное.

Глава 7

Герен не любил неожиданностей, и не имело значения, приятные они или гадостные. Все должно идти по плану. На рассвете — доклад, затем — утренний чай полковнику, до завтрака — работа в штабе, до полудня — разъезды да проверки. После — обед, до сумерек — присутствие на тренировках подразделений. А там хоть до полуночи и позже — решение вопросов района. Все разложено по полочкам, никаких происшествий, никакой безумной беготни с выпученными глазами и должностным рвением на лице. Даже визит полковника к сыну вносил в удобный план лишь незначительные, и потому легко переживаемые изменения.

Но прошлой ночью все пошло наперекосяк. Начиная с того, что взмыленный гонец примчался за ним на третью лучину от полуночи и передал приказ полковника явиться в штаб немедленно. Разумеется, Герен еще не забыл, что по тревоге надо одеваться быстрее, чем сгорит щепка. Но вот так, с полусна, плохо соображая что происходит и не получив ни одного ответа от запыхавшегося и… частично одетого гонца, — контролировать ситуацию и напяливать при этом штаны получалось плохо.

За полковником пришлось побегать, попутно подготовив три приказа. Догнать начальство удалось лишь возле ворот. И узнать, что командующий районом собирается в бессрочную поездку в южный округ в сопровождении всего лишь… четырех бойцов спецподразделения... От данного известия у ординарца аж потемнело в глазах. Но постаревшее и заледеневшее лицо полковника отбивало всякое желание оспаривать приказы и о чем либо вообще спрашивать.

Герен лишь автоматически поддакивал “так точно” на все распоряжения, уповая на то, что тренированная память не подведет. Когда солдаты заперли ворота военной части за выехавшим вездеходом, ординарец недоуменно переглянулся со стоящим рядом капитаном Сарко, взъерошенным и мерзнущим в одной рубахе на предзимнем ветру.

— Давай в штаб, будем разбираться, — то ли приказал, то ли предложил ординарец. Пусть по званию капитан и главнее, но уж слишком растерянным он выглядел.

За ближайшую лучину удалось отогреть замерзшего капитана чаем из личных запасов полковника. Выяснить у стоящих на страже солдат, что вроде бы приезжал какой-то вестник из дальнего района. Послать на розыски гонца две бригады бойцов: которые сообразительно отправились проверять насчет прибывшего ближайшие улицы, ночлежки и местный кабак.

Надо отдать должное Сарко — освоился он быстро: толково разобрался с обязательными утренними приказами, без проволочек подписал два распоряжения, и со знанием дела объяснил зарвавшемуся капитану в чем тот был неправ. И даже уверенно погонял по полигону, а ближе к вечеру не торопясь взялся за разбор жалоб от жителей района.

Герен, убедившись, что в штабе все вошло в обыденную колею, сам собрался переговорить с вестником. Его обязанность, как ординарца, быть в курсе всего происходящего в городе, не говоря уже о делах воинской части и штаба. Заместитель полковника только кивнул, то ли просто отпуская, то ли предоставляя заранее и сразу индульгенцию на все дела и на любую инициативу.

С неба сыпался снег вперемежку с дождем. Несмотря на все свои хвалебные свойства, форменные комбезы и куртки промокли раньше, чем ординарец в сопровождении двух прихваченных по дороге бойцов дотопал до городской окраины. По такой погоде даже прохожих на пути не попадалось, чтобы расспросить их о чужих. В трактире было людно, однако своих солдат Герен заприметил еще от входа. То ли они слишком перетрудились, разыскивая гонца, то ли переусердствовали с местным пойлом, но вся восьмерка валялась вповалку кто за столом, а кто и рядом.

Не то чтобы ординарец разозлился, но на взгляд стал таким неласковым, что даже пришедшие и ни в чем не провинившиеся солдаты почувствовали себя неуютно. От хозяина кабака удалось выяснить, что солдаты за выпивку еще не рассчитались, так что пришлось развязать собственный кошель — что настроения отнюдь не улучшило. Ферос оказался даже настолько любезен, что отрядил в помощь лейтенанту нескольких своих работников, покрепче да пошире в плечах.

Незадачливых сыщиков с заломленными руками по очереди выволакивали на улицу и там выплескивали на голову по две бадьи колодезной воды. От водных процедур промокли не только подгулявшие солдаты, но и на долю ординарца досталось немало брызг и несколько основательных плюх от слишком буйных и не желающих трезветь бойцов. Яростно сверкая наливающимся фингалом, Герен отдавал распоряжения, перемежая их ругательствами и тумаками. В итоге город и сама военная часть были обшарены в рекордные сроки, вестника из южного района отыскали на постоялом дворе при части. И допросили, сначала вежливо, а потом и настойчиво, попутно объяснив, почему не следует упрямиться и что даже в мирное время можно получить порцию железа между ребер.

— В южном районе собираются казнить Лерта… — запинаясь, докладывал заместителю полковника ординарец.

Сарко побелел — что из себя представляет сын полковника, капитан знал не понаслышке. Так как сам, по поручению Борга, присматривал за пацаном и частенько решал проблемы младшего отпрыска, то угрозами, то монетами, то своим служебным положением. Но если сопляка казнят, то… Даже страшно представить, что может случиться. Не приведи высшие силы и пресветлые новой войны. Еще ведь и от прошлой не все раны зализали.

— Гонца закрыть в яму, чтобы языком не болтал чего не надо, — отрывисто распорядился капитан.

— Уже сделано, — отрапортовал лейтенант. И капитан глянул на сметливого ординарца с одобрением.

— Кто присутствовал при разговоре?

— Сам допрашивал. — Герен укоризненно глянул на содранные костяшки.

— Молодец, — усмехнулся Сарко. Да, не зря полковник так ценит своего помощника. — До получения приказа от Борга никаких явных мер не принимать.

— Я рискнул взять на себя смелость и распорядиться от вашего имени перебазировать как можно незаметнее три пограничных дивизии к границам южного района. И подготовил дополнительный приказ для второго спецбатальона, чтобы готовились к проведению операции на территории южан.

Капитан оценивающе оглядел ординарца: нет, никакого выпячивания или самодовольства. Только измученный взгляд человека, честно выполнившего свою работу.

— Хорошо. Правильно. Я в любом случае отмечу это в докладе полковнику, — капитан потер нос, помассировал виски. За сегодняшний сумасшедший день он даже куска хлеба не съел, только утром выхлебал кружку чая. — Я останусь при штабе. На всякий случай.

— В этом нет нужды. Я уже велел приготовить комнату в доме полковника. Так удобнее будет. — Герен вздохнул, он и сам безумно вымотался, а еще этот марш-бросок в город и разборки с напившимися солдатами.

— Спасибо, — Сарко собирался уже выходить, как заметил, что ординарец нахмурился. — Что-то еще?

— Да там эти… пьянчуги из кабака… — совсем не по уставному ответил Герен.

— Ну, это просто… - Сарко пожал плечами, — по полсотни горячих каждому и на полгода в подразделение смертников за нарушение приказа и за пьянку.

— Пожалуй да… только… бойцы они крепкие… да и вообще, сказали, что промокли и взяли по глоточку, и не огневицы, а вареной воды, и сами не ведают с чего их… разморило, — Герен не собирался оправдывать проштрафившихся, но когда непонятно, что творится, не стоит разбрасываться солдатами из штаба.

— Тогда пусть просто взгреют их хорошенько и в яму на седмицу, — безразлично предложил капитан.

Герен чуть заметно наклонил голову и, получив дозволение, ушел в общую избу. Действительно, обсуждение наказания не такой и важный вопрос на фоне всего произошедшего. Только вот нечисто что-то: споить восьмерку бойцов на задании ни одному трактирщику в голову не придет, да и сами парни вряд ли бы стали пить в такое время. Проверить нужно, вот только с важными делами разобраться бы.

Хлопнула дверь, ординарец машинально переложил документы на столе. Оставалось отдать еще одно распоряжение и можно идти в свою горницу— повалиться на койку, пусть и в одежде, хотелось даже сильнее, чем перекусить.

— Макир! — зычно рявкнул Герен.

Адъютант появился на зов подозрительно быстро. И вел себя не как обычно, а стоял, переминаясь с ноги на ногу, нервно комкая пальцами штанины. Лейтенант отдал приказ насчет кабачных выпивох, и приморозив взглядом нервничающего парня, скупо велел.

— Говори.

— Лейтенант, я не успел выполнить ваш приказ… — Макир сбился, запнулся, умоляюще глянул на хмурившегося начальника.

— Какой? — Герен мысленно стал прокручивать список всех указаний.

— Вы велели… вчера… чтобы я… чтобы мне.. чтоб меня… плетьми вобщем, — наконец-то выдавил адъютант.

— А-а, — - протянул ординарец, успокаиваясь, — можешь сейчас сходить к Кургу. Только… уже не двадцать… а в два раза больше.

— Слушаюсь, — окончательно сник адъютант, медленно развернулся и нога за ногу поплелся к выходу.

Герен помедлил секунду, размышляя: если Кург пропишет проштрафившемуся положенное, то мальчишка на день, а то и дольше сляжет, и решился.

— Стоять, я тебя сам накажу. Принеси плеть.

Глава 8

Притушить злость не удалось, она все равно прорвалась сквозь плотно стиснутые зубы. Даже впившиеся в ладони ногти не помогли справиться с накатившей волной бешенства.

— Отставить!

Их было шестеро, а он один. И еще Дерек — самый безобидный и безответный из всего их набора. За все время обучения этот мальчишка никому не сказал плохого слова и не сделал никакой подлости. Его вежливость многие принимали за трусость, тактичность трактовали как нерешительность, а скромность объясняли отсутствием опыта. Практически с первого дня на него навесили несколько обидных прозвищ и обращались к нему только унизительными словами.

Дерек был родом откуда-то из дальнего пограничья, слишком мягко произносил звуки и немного коверкал слова. Он стеснялся пользоваться общественной уборной — длинным, отвратительно пахнущим зданием из грубо сложенных хлыстов, если там кто-то был. Терпеливо выжидал, пока помещение, рассчитанное на одновременное посещение сорока человек, освободится. Из-за этого регулярно опаздывал на построения, тренировки и занятия и получал за это нагоняи.

Он ни с кем не приятельствовал, никогда не откровенничал о своем прошлом, со всеми держался ровно и соблюдал нейтральную дистанцию. Правда, хлюпиком и нюней не был. Худой, жилистый, с отчаянным прищуром серых глаз, черно-белыми космами волос и тихим голосом. Верс не задирал его, а после одного случая даже зауважал.

Однажды так совпало, что в дежурство на проходную крайнего полигона пришлось собираться ему именно с Дереком. До этого он думал, что худшего напарника сложно себе представить. Мало того что молчун, так еще и ни разу не был замечен за обычными курсантскими солдатскими развлечениями вроде выпивки и костяшек. По сути, Верс и сам болтуном не был, но высидеть сутки, не проронив ни единого слова, для него было сложно.

Дерек молчал. Молча подкинул поленьев в прогоревший очаг, молча сходил на задворки, расколол топором несколько колод про запас, молча подвесил на очаг жестяной котелок, чтобы заварить чаю. Пропажу своего талисмана Верс обнаружил случайно. Простенький дешевый медальон с портретом мамы всегда как-то незаметно висел на шее и так же неприметно куда-то слетел. И произошло это, скорее всего, в караулке.

Лучин было всего четыре, каждая могла гореть не больше пяти-шести щепок. Дерек, не произнося ни слова, держал лучины так, чтобы Версу было сподручнее обшаривать пол. И горели небольшие лучинки в тонких руках отчего-то дольше пяти минут. Медальон нашелся под лавкой, видно, когда в котелок воду наливал, обронил. Больше ничего примечательного за ночь не произошло, а уже при дневном свете Верс обратил внимание на сильно обожженные пальцы напарника, с набухшими волдырями нелопнувших ожогов.

— Это где ты так умудрился? — поинтересовался Верс, предполагая, что парень неосторожно опёкся об котелок.

— Лучины держал, — ровно ответил Дерек, и на обескураженный взгляд и витиеватую ругань спокойно пояснил: — Портрет ведь надо было отыскать.

Верс привычно поставил себя на место Дерека — и понял, что сам бы не стал сжигать пальцы даже ради золотого медальона, пусть и инкрустированного рубиновыми каплями. И вот теперь, в последнюю ночь перед выпуском, Агер со своими приспешниками решили за что-то посчитаться с Дереком. И не просто отлупить, а использовать на манер трактирных девок. Впрочем, в отличие от северного района, в южных такое занятие между мужчинами воспринималось нормально. А Агер вроде бы и родился на южных территориях, и жил там долгое время.

— Не мешайся не в свое дело, — лениво предупредил Збыш, самый массивный из всей компании. Мимолетный испуг после резкого командного окрика прошел и теперь нацелившиеся на развлечение парни демонстрировали лишь досаду от неожиданной помехи.

— Кто бы указывал, — презрительно цыкнул Верс. Один на один он бы мог потягаться и со Збышем, и с Агером, и даже с юрким Фешем. Какое-то время мог бы пободаться даже с двумя, но вот шестеро влегкую сумеют растянуть его рядом с Дереком. А тот, очевидно, в драке уже не помощник: вместо лица месиво, сквозь разорванную одежду заметны набухающие синяки.

— Давай, иди куда шел, — почти мирно предложил Агер, а затем, похабно улыбнувшись, гостеприимно предложил: — Или, может, тоже хочешь присоединиться? Так только скажи… мы ж не против… да и даваха возражать не станет…

— Отпустите его. — Как назло, в сараюшке не было ничего подходящего для ближнего контактного боя. А с голыми руками переть — безумие, но и уйти… пусть и для того, чтобы кликнуть кого-нибудь из ребят на подмогу, Верс не мог. И так неизвестно, успела ли компания попользоваться парнем или только ушибов нарисовала.

— Короче… свали, либо первым станешь, — без экивоков посоветовал Керсен. Было заметно, что появлением Верса он недоволен больше остальных, да и плечо Дерека фиксирует с какой-то особой злостью.

— Значит так, парни, либо я забираю его, — Верс кивнул на застонавшего Дерека — стоявший сбоку Свед саданул тому носком сапога под ребра. — Либо, ну… поговорим.

Верс демонстративно плюнул на кулак. Первым ожидаемо напал Феш, он действовал не столько на поражение, скорее просто отвлекал внимание. И это у него почти получилось — бросившийся слева Жафер почти достал вертушкой в голову. Верс интуитивно уклонился, мельком отметив, что с подкованным каблуком он разминулся буквально на палец. Отбиваться пришлось от троих, Агер пока только довольствовался ролью наблюдателя, а Свед и Керсен держали Дерека.

Верс подумал, что плохо, когда они все вместе проходят один и тот же курс подготовки. И натаскивают их всех одинаково. И, наверное, так же обучают бойцов и в южном округе, и в восточном, и в западном. Так что если в бою дойдет дело до рукопашной, то потери будут примерно равными у обеих сторон. И поэтому надо бы как-то обратить внимание отца на этот факт и продумать какую-то улучшенную систему контактного боя с противников. И о том, что, будь против него трое или четверо невоенных мужиков, то они бы давно прилегли отдохнуть. И что двоих солдат он бы тоже уже успел уложить. А еще он пообещал себе, если выкрутиться целым из этой заварушки, непременно поговорить с отцом. При этом Верс успевал достаточно неплохо отмахиваться от наседавшей на него троицы. Спину прикрывал угол, и удачно вышло, что для нападавших оказалось маловато места. И что никому не хотелось подставляться под удары ради того, чтобы оставшиеся смогли вытащить и скрутить сопротивляющегося парня.

Глава 9

Вернулся адъютант слишком быстро, Герен даже не успел допить остывающий чай. Да и к штабному дому за орудием наказания парнишка выскочил без бушлата и теперь стоял, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и не решаясь убрать со лба намокшие от растаявшего снега волосы.

Ординарец тоже почувствовал себя как-то неуютно. Как происходит дисциплинарное наказание, он прекрасно помнил. И по своему опыту — было дело, нарывался в учебке, и по публичным поркам. Но вот самому ему еще ни разу пороть солдат не доводилось.

Герен огляделся: в помещении даже лавки приличной не было, только громоздкий стол да сколоченные полки для бумаг. На стол парня что ли, укладывать? Ординарец вполголоса выругался, Макир побледнел, хотя, казалось бы, куда больше.

— К стенке становись, руками упрись, — рассердившись на себя за нерешительность, скомандовал Герен.

Адъютант выполнил приказ, замер, отчетливо подрагивая плечами.

— Раздеться! — рявкнул Герен.

Парнишка вздрогнул, завозился с застежками комбеза. Ординарец вдруг подумал о том, что после сорока ударов по спине пацану тоже будет болезненно исполнять свои обязанности. “Может, по заднице выдрать?” — мелькнула мысль. В учебке такое тоже практиковали, особенно, если предстояли масштабные учения или показательные тренировки.

— Ниже спускай! И порты стягивай!

Макир помялся, но разжал руки, позволив комбезу упасть вниз. Теперь поставить ноги пошире для устойчивости не получалось. Макир торопливо развернулся лицом к стене, оперся ладонями о шершавые бревна. И залился румянцем так, что даже уши полыхнули — отчего-то сверкать голым задом при грозном ординарце показалось очень стыдным. Но первый же удар плетью заставил позабыть и про стыдливость, и про то, что месяц назад ему исполнилось девятнадцать, и про то, что он уже давно не мальчишка, а солдат при штабе. Коротко вскрикнув, инстинктивно заслонил руками пострадавшую часть тела с набухающим рубцом.

— Плюс пять ударов! — процедил сквозь зубы Герен, — за неподобающее поведение.

— Прошу прощения, лейтенант, — Макир с усилием придушил всхлип, заставил себя принять нужную позу, даже услужливо наклонился.

Ординарец замахнулся, и не щадя перетянул вздрагивающую спину плеткой от плеча. Снова разозлился — собирался же ведь стегать по ягодицам.

— Считай вслух!

Следующий удар пришелся точно по месту.

— Р-рааз! — Макир, видно по неопытности, попытался озвучить счет одновременно с ударом, и прозвучало это как вскрик.

— Не засчитываю, — сурово отрезал ординарец.

— Прошу прощения, лейтенант, — с короткими паузами выдавил адъютант. И, прогнувшись в пояснице, оперся об стенку локтями, вцепившись зубами в руку. - Я готов, прошу вас продолжить.

— Еще пять ударов за дерзость, — машинально произнес ординарец, подумав, что таким макаром они и до завтра с поркой не управятся. Хотелось уже плюнуть на все и отправить парня к Кургу. Черт с ним, даже если завтра и будет отлеживаться. Но решил попробовать еще раз.

Адьютант дернулся, когда плеть прошлась по коже, вжался на мгновение в стенку, переждал приступ обжигающей боли и четко проговорил “Раз!”. К шестому замаху ординарец приноровился стегать чуть наискось, укладывая последующие удары один подле другого. Отсчитав полтора десятка, Герен переложил плетку в другую руку. Тоже пришлось сделать несколько примерочных стежков, пока приноровился. Но эти удары он великодушно засчитал в счет общего наказания, хотя они получились и немного слабее.

— Двадцать один! Двадцать два! — Паузы между ударом и счетом получались все длиннее. И было хорошо слышно, как адъютант со свистом втягивает воздух. К третьему десятку прокушенный до крови кулак уже плохо помогал против срывающихся с губ стонов.

Герен вдруг подловил себя на мысли, что порка плеткой уже не вызывает прежних тягостных воспоминаний и в этом процессе есть что-то такое захватывающее. Вспыхнувшая искра азарта (удержится наказываемый от вскрика или заорет?), буквально за четыре взмаха плетью подавила беспокойно ноющее сострадание и назойливо мельтешащую мысль о жалости. В конце концов, что сделается крепкому парню с полусотни ударов вполсилы, тем более что и бьет некалеча, а так почти гладит? Да фактически ничего, ну шкуру слегка попортит. Так это не смертельно. Зато в другой раз и сообразительнее, и проворнее будет.

Ординарец стал стегать по уже вспухшим следам, парнишка, дергаясь вперед от укусов плетки, стукался в стенку, резво перебирал ногами, глухо стонал. Но пока не орал, и даже больше не порывался закрываться.

Герен вдруг заметил, что накопившиеся раздражение и усталость от этого изматывающего дня отступают. Зато появляется какое-то новое ощущение… радостного возбуждения. В груди бешено колотилось сердце, взгляд слегка затуманивался, кровь стучала в висках, и наливался приятной тяжестью низ живота.

Макир держался из последних сил, раздирая в кровь пальцы, цепляясь за округлые бока бревна. Он уже не произносил, а выкрикивал номер удара, от жгучей боли плохо соображая, сколько уже вытерпел и сколько еще осталось снести. Возле стены его удерживало только понимание того, что наказание от Курга будет гораздо тяжелее и болезненнее.

Герен хлестал жестоко, заводя плетку себе за спину и с размаху бросая руку вперед. Ему сильно хотелось, чтобы упрямый парень заорал, закрылся, попытался ускользнуть от удара, чтобы иметь право “обнулить счет” и приказать ему прийти за поркой завтра или послезавтра.

— Сорок восемь! Сорок девять! Пятьдесят!

Ординарец, не сдержавшись, еще дважды опустил плетку на изрядно высеченные спину и зад парня. Продолжение было просто необходимо, но придраться больше не к чему. Поводов для дополнительных ударов адъютант больше не дал.

— До завтра свободен! — скупо распорядился помощник полковника. Сунул плеть в стол и, глянув в окно, поморщился — до городского трактира с доступными девками шкандыбать придется под мерзким снежным дождем.

Глава 10

Веселье накатило внезапно. Шенг сам от себя не ожидал, что, сидя на давно немытом полу, в компании нескольких своих солдат и офицеров, раненого полковника из не всегда дружеского района и его сына-преступника, будет дико хохотать. Это было какое-то ненормальное веселье, с колющей болью между ребер и скатывающимися самовольно слезами. Действительно, более дурацкую ситуацию сложно представить. Сидеть взаперти, прячась от своих же граждан, из-за того, что не допустил самоуправства? Смеялся полковник долго, просто никто из его подчиненных не отважился на парочку оплеуху, а Борг от него находился далековато.

— Да едрит твою через коромысло!.. — Шенг вскочил, будто подброшенный пружиной, и рванул к воздвигнутой баррикаде.

— Стоять, придурок! — Окрик Борга хлестнул по нервам так, что подскочили все сидевшие военные. — Держите его!

С одной стороны хватать и выкручивать руки собственному начальнику — верный путь в каземат, на лавку под плети, а то и на виселицу. С другой стороны, очень уж командный голос у второго полковника. Да и с точки зрения разума — общаться с агрессивно настроенной толпой лучше из относительно безопасного места.

— Да... пустите уже… всё… — успокоившись, приказал-попросил Шенг. Растер руки и, пройдя через комнатушку, присел возле Борга. — Я поговорить с людьми хотел, они бы меня послушались.

— Пока не хлебнут крови, не уймутся, — спокойно заметил полковник северного района. Он понимал чувства собеседника — будь он на своей территории, сам бы рванул “уговаривать”.

— Ну, не можем же ведь мы тут сидеть вечно!

— До вечера… скорее всего. Вряд ли твои сообразят раньше.— Пожалуй…

Говорить было не о чем, да и настроение неподходящее. Остальные пленники бросали на Лерта далеко не дружелюбные взгляды. Пусть самоуправство, но с выкриками из-за двери и солдаты, и офицеры были полностью согласны. И руки чесались самим привести приговор в исполнение. И не только из-за убитой девочки, но и из-за своих же приятелей, погибших или раненых во время схватки с толпой. И все из-за этого убийцы.

— Полковник, так вроде нас выкуривать собрались… — лейтенант сбоку, чтобы не подстрелили, подобрался к щели в окне.

— Если подпалят, то, почитай, всё…

— Так дом ведь сгорит…

— А им это щас без разницы… они за девку мстить хотят...

— Заткнуться всем! — Шенг сам подошел к окошку. Даже если орать во всю мощь легких, то за шумом беснующихся людей его никто, кроме пленников, не услышит. Выйти, Борг прав, — порвут. Подать сигнал своим в части… — да, если дом загорится или слух докатится, то прибегут. Но вот успеют ли?

К наружной стене подтаскивали охапки сена. Благо что снег с дождем основательно вымочили стены и бревна не хотели загораться. Но это не проблема, было бы желание и сухие дрова — и, очевидно, что и того, и другого у народа было в избытке. Особенно усердствовала мать девочки. Ее визгливый голос можно было легко узнать. В щели оконца стал потихоньку вползать сизоватый дымок.

— Сгорим ведь, полковник… — очень тихо произнес лейтенант.

Шенг окинул взглядом своих людей. Хотя в комнатушке и было темновато, но либо его зрение обострилось, либо разгорающийся за окном огонь помог, но он смог разглядеть выражения их лиц. Желание жить, страх смерти — это правильно и понятно. Не боятся только психи, которым не место на военной службе. Готовность выполнить любой приказ. Хорошо всё-таки дрессируют ребят в учебке. Ни один не взбунтовался, хотя, дай им волю, сами бы забили этого сопляка.

— Всем на пол! — велел полковник Борг. — Сесть! Лечь!

— Выполняйте! — подтвердил приказ Шенг.

— Шенг, — Борг тронул полковника за рукав, он говорил шепотом, и Шенгу пришлось наклониться к самым губам. — Давай я выйду. Пару секунд я смогу их придержать, чтобы вы успели снова закрыться. Я все равно ранен и кровь не хочет останавливаться.

— Ты в своем уме? — зашипел в ответ Шенг. — Я войну не хочу развязывать. Где, вообще, твое сопровождение?

— У тебя в штабе… ты сам отдал приказ им отдыхать. — Борг чуть пододвинулся и с трудом удержался от стона.

— Значит, точно свихнулся: заявиться с четырьмя бойцами. — Шенг усмехнулся.

— С сыном… хотел… — горло все же перехватило, но Борг договорил: — попрощаться.

— Чего сейчас не поговоришь? Как раз обстановка подходящая.

— А зачем? — прищурился Борг. — Да и слова иногда лишними бывают.

— Лишними, — повторил Шенг, а затем, переместившись, встряхнул за плечо Лерта. — Слышь, парень, а нахрена вы эту девочку убили?

Преступник молчал долго, полковник хотел было уже двинуть ему всерьез, чтобы разговорить.

— Мы нет… не убивали ее… Поразвлечься только хотели… — Лерт говорил медленно, словно выдавливая из себя по слову. — Ее Серго привел… она красивая… была… Яшек спьяну на нее полез… Такого никто не думал… сначала… После Яшека… остальные… мол, девочке уже все равно… Я не трогал ее… только за руки держал… Потом… она в комнате спряталась… плакала… а мы еще пили… Серго ее еще раз захотел… предложил по кругу пустить… пошел за ней… и закричал… девочка на ремне повесилась… парни тогда рассердились все… что веселье обломала… и стали избивать… тело… потом ножи метали… она мертвая была, точно… кажется, Зерт подожженной палкой стал тыкать…

— А ты что делал? — ошарашенно спросил полковник Шенг.

— Нет… вы не думайте… я не оправдываюсь… тоже виноват… что не остановил… я за руки девочку держал… и нож кидал тоже… палкой… не помню… может, тоже тыкал…

Рук Лерт давно не чувствовал, да ему было и все равно. Он приготовился умереть еще там, возле позорного столба, когда чаша весов за его смерть оседала вниз. И то, что происходило сейчас, его уже не волновало.

— А… разве их не допрашивали? — удивленно спросил Борг.

— Когда на них указал свидетель, их просто спросили — это вы сделали? И они... подтвердили, — безжизненно ответил Шенг. Он сам при этом присутствовал и хорошо помнил удушливую ярость, которую хотелось залить кровью выродков, сотворивших весь ужас с девочкой. А оказалось, что придурки с северного района издевались над трупом. — Я запретил их пытать… побоялся, что ребята перестараются. И... они ведь сами сознались.

Глава 11

Это было дикое неистовое чувство, которое зарождалось где-то в глубине груди. Вспыхивало огнем и разгоралось в сердце, а потом катилось обжигающей волной по венам. Тело горело таким испепеляющим жаром, что, казалось, само собой парило, вращалось, двигалось, жило. Пьянящее ощущение, небывалая легкость и безумная радость.

Наверное, что-то похожее ощущали древние… пра-пра-прадеды его рода, когда разрывали на себе рубахи и телогреи и с голой грудью и пылающим взглядом шли на копья и мечи врагов. И побеждали, оплачивая победу щедрыми мерами своей и чужой крови.

Верс чувствовал себя неуязвимым, свободным, победителем. Он никогда прежде так не дрался. Да и вообще, после того, как на втором году обучения в общей свалке невесть как покоцали ножом нескольких парней, четверых так вообще до смерти, старался избегать подобных забав. Рассуждая, что удовольствия в том, чтобы быть избитым или самому разбить кулаки, нет никакого. А тут… ему казалось, что он не дерется в захудалом сарае с тремя слегка пьяными сокурсниками, а пляшет на лезвии кинжала, того самого, который, по старинной легенде, разрезает напополам полотно мира.

Разольюсь по каплям не кровью, а чистой росой

И напьюсь закатом, что воду окрасит алым,

Уйду с прямым взглядом тропою дикой босой

Для боя последнего жизни единой так мало...

Верс даже не заметил, как количество нападающих увеличилось. Агеру надоело подпирать стенку, и он присоединился к Фешу и Жаферу, слегка потеснив в сторону Збыша. Но даже четверо старательно пыхтящих атакующих не смогли ничего существенного сделать внезапно взбесившемуся Версу. Они больше мешали друг другу. И часть мощных ударов просто “гасилась”, не доходя до цели. А вот Верс постоянно бросался на рожон, и, будь его противники чуть более решительными, могли бы спокойно отжать его из угла и оглушить сзади.

Верс слышал хруст, правда, в опьянении боя он так и не разобрался, кому и что сломали. Он как будто не чувствовал достававшихся ему самому ударов, не замечал крови, от перенапряжения хлеставшей из носа. Пытался распробовать невесть откуда взявшийся металлическим привкус во рту, и почему-то очень четко видел серые до прозрачности глаза Дерека. Парнишку удерживали на коленях, с заломленными назад руками и с насильно запрокинутой головой. Верс долго потом пытался сообразить, как из такой позы можно взвиться на ноги и вывернуться из захвата. Но Дерек, который шириной плеч и мощностью мышц значительно уступал держащим его Сведу и Керсену, ухитрился сделать это.

Керсен рухнул мешком на пол с проломленным виском. Свед скорчился, тихо подвывая — из-под плотно прижатых к лицу пальцев стекали темно-красные ручейки. Верс срубил Збыша с подкатом, вынеся напрочь коленный сустав, и добил локтем в горло. Приглушенный хрип показался громогласным воплем. Каким-то чутьем ощутил заносимую для смертельного удара руку и прыгнул через голову, выбрасывая в бок шустрого противника ноги. Осмыслить, как он так исхитрился, хотелось, но обстановка не располагала. Да, их всех тренировали одинаково: пробежки по пятнадцать верст, многочасовые спарринги и боёвки. Но когда срывается с креплений сдерживающая внутренняя пружина, когда окружающий мир словно замедляется, а каждое движение боя напоминает па вечной пляски между жизнью и смертью, становится неважно все остальное. Потому что есть только твое тело, твое действие и есть твои противники, которые вдруг воспринимаются такими неловкими, медленными и неуклюжими.

Агер подобрался слишком близко и попал в петельный захват, короткий рывок, и на утоптанный земляной пол осел еще один труп с неестественно повернутой головой. Рванувшийся на выход Феш неудачно споткнулся о подставленную Дереком ногу, а позвоночник ему сломал Верс — прыгнув с силой на спину торопливо поднимающегося человека. Жафера парни взяли в клещи, неотвратимо наступая на него, и ударили одновременно: Верс под сердце в смертельную точку, а Дерек “клювом” из пальцев в основание шеи.

— Все, пошли отсюда…

Верс долго пытался понять, чего от него хотят. Ему было мало… до обморока хотелось еще битвы и этого дикого, хмельного ощущения победы и неуязвимости…

— Дыши… тихонько... вдох и выдох…

Оказывается, он действительно забыл, как это делать. И еще хорошо бы стереть с глаз эту клубящуюся пленку, переливающуся то чернотой ночного неба, то огненными всполохами.

— Пойдем на воздух… там тебе станет лучше. Двигайся…

Верс не чувствовал, как Дерек уже настойчиво берет его под локоть, профессионально придерживая руку так, чтобы в случае чего легко взять на болевой прием. Даже странно, что он до этого не замечал, какие у худощавого и слабоватого внешне паренька мускулы, словно отлитые из железа.

На улице действительно стало легче. Но как только возбуждение и сумасшедший азарт стали спадать, начало крепко трясти. Дрожь била так сильно, что даже зубы вызванивали-выстукивали с какой-то издевательской громкостью. Руки тряслись страшно, Верс так и не смог зачерпнуть снега, чтобы обтереть лицо. Умывал его пригоршнями снега Дерек. И Верс жадно хватал и даже слизывал подтаявшие комки с жесткой ладони.

А потом они просто долго лежали рядом в белой пустоте, не чувствовали ни холода от белоснежного покрывала, ни пощипывающего кожу мороза. Голова кружилась, а сверху, в черной безграничности неба, шатались в своей пляске звезды.

— Ты мне можешь объяснить, что это было? — Верс едва шевелил языком.

— Зов крови моих предков, — тихо объяснил Дерек. Он словно бы стеснялся рассказывать. Но после того, как они вышли из сарая, оставив позади шесть мертвых тел, стеснительность выглядела кощунством.

— Сегодня последняя ночь перед выпуском… нас могут и простить.

— Я могу сказать, что… что это я сам. Если ты будешь молчать, то на тебя никто не подумает, — раздумчиво предложил Дерек.

— Как ты это… да кто тебе поверит? — Верс даже рассмеялся, хрипло и надрывно.

— Увидишь, мне точно поверят… — Дерек слегка повернул голову, всматриваясь пристально и с каким-то непонятным интересом. — Этот зов мы поймали вдвоем… значит, мы теперь либо братья с тобой… либо кровники на всю жизнь…

— Да пошел ты… — открестился Верс.

Глава 12

Лерт прикрыл глаза. Ему больше никто не сказал ни слова, но агрессию и враждебность, изливавшуюся непрерывным потоком от окружающих, он больше не ощущал. Иногда кожей чувствовал мельком бросаемые на него взгляды: озадаченные, любопытствующие, равнодушные. Те, кто услышал его признание — перестали осуждать. Если подумать, то ничего страшного в том, что парни поразвлеклись с девочкой, нет. В южных районах, вон, даже с мальчишками можно развлечься, и никто не станет осуждать. За то, что жертва изнасилования от совершенных над ней действий умерла — в мирное время пойманных с поличным насильников могли высечь. Сто плетей на главной площади части или района: выдержишь и выживешь — свободен, нет — значит, не судьба. При введении военного положения могли отправить в отряд смертников, а могли и простить, если виновники были ценны и способны выполнять особые задачи. Почему же их не допрашивали?

Лерт даже застонал от разочарования. Их взяли не как веселую компанию гульнувших ребят, а как убийц, с особой жестокостью умертвивших человека. И поступили с ними соответствующим образом.

Сто плетей… ребята, наверное, выдержали бы… они крепкие… были. И даже он сам отнюдь не изнеженный домашний мальчик. Хотя внешне таким и казался. А девочка все-таки была красивая… очень. Даже болтающаяся на веревке в виде коченеющего трупа, она все равно выглядела прелестно. И еще эти пронзительные глаза, глубина которых затягивает сильнее бездонного омута. И волосы, разметавшиеся на загаженных досках пола. А ее руки… слишком тонкие и хрупкие… он бы вполне мог удержать их и в одной ладони.

Лерт вздохнул: он впервые с того момента как их задержали, стал прокручивать в голове произошедшее. Отчего-то ни в яме, ни возле виселицы, ни привязанным к позорному столбу ему ни о чем не думалось. А тут, в полузадымлённой комнате, в окружении хмурых военных и под чересчур внимательным взглядом раненого отца он стал рассуждать, думать, прикидывать варианты. Лерт поверил, что его точно не повесят, после того как признался. И было на душе легче. То ли от самого признания, то ли от понимания, что у него появился призрачный шанс на жизнь. Если их всех тут не передавят, как тараканов. Пусть бы отец хоть что-то ему сказал, а то только смотрит и молчит.

Хотя он и так с ним почти никогда не разговаривал, всегда на работе и в штабе. У него были солдаты, которыми он командовал. И граждане района, за которых он отвечал. А родные сыновья находились где-то между граждан и солдат: ими надо командовать и за них отвечать. Версу, возможно, повезло чуть больше. Отец хотя бы изредка, примерно раз в полгода, интересовался у ординарца, жив ли его сын. Про него, Лерта, не спрашивал. Когда умерла мама, то приставил просто своего капитана присматривать, и все — миссия выполнена.

Когда стерлась первая, самая сильная боль от утраты, Лерт захотел поговорить с отцом. О маме. Ему было одиннадцать. У него мог быть брат или сестра, младшие, о которых можно было бы заботиться. Могла быть счастливо улыбающаяся мама. Лица женщин, когда они держали на руках возле груди малыша, всегда озаряли какие-то небесные улыбки. Он сам видел. Мог бы быть отец, который бы приходил домой и хотя бы полчаса проводил с детьми. Так делал один из их соседей, лекарь. Мог бы быть старший брат, с которым можно было поболтать, побороться, помолчать. А на самом деле — он был один. Когда Лерт подрос, его брат уже вырос. И прежде Версу было ничуть не интересно возиться с младшим, максимум отвесить подзатыльник, чтобы под ногами не путался. О смерти мамы брату вообще сообщили официальным донесением.

Тогда он стал нарываться. С каким-то безумным отчаянием обреченного. Он сознательно нарушал все запреты отца, специально делал все наоборот и разговаривать со всеми стал таким вызывающим тоном, что от хорошей взбучки его спасало только то, что все знали чей он сын. Капитан по приказу полковника просто следил, чтобы мальчишка не свернул себе шею. И все. А он ведь добивался совсем другого. Разговора. Искреннего, на грани срыва, чтоб объясниться, выплакаться. Да… пусть бы даже его отец тогда выдрал. Только бы обратил на него внимание. В этом отношении Версу повезло больше: на него отец находил время, по крайней мере прутом воспитывал регулярно. А его, Лерта, даже ни разу пальцем не тронул, мать запретила, когда ему было пять или шесть лет. Мол, младшенький, слабенький. У тебя старший сын, а мне меньший. И вот теперь такой же взгляд, словно на грязь под ногтями смотрит.

Лерт закашлялся. Открыл глаза, глянул на отца. Слишком бледный. И повязка кровью напиталась. Может… попробовать самому начать разговор?.. Ну и плевать, что тут еще и солдаты сидят, и этот полковник пытается через полузабитое табуретом окно докричаться до осаждающих, и что в двери колотятся с завидным упорством. Лерт от напряжения аж закусил губу: нет, пусть отец его и так считает ничтожеством и слабаком, но еще больше он не опустится. Ведь сейчас его попытка поговорить будет выглядеть как жалкое желание оправдаться, вымолить прощение. Ничего, он справится. Интересно, его когда-нибудь раскуют? И отвалятся ли руки, после того как кандалы снимут? Или так с ними и казнят, чтоб успокоить разбуянившуюся толпу? Попытка отвлечь себя другими мыслями показалась... фальшивой и глупой. Сколько же они тут сидят: лучины две? Или больше? И сколько еще будут отсиживаться?

Любопытное дело: троих его друзей казнили, девочка сама повесилась, а тех двоих солдат, похоже, толпа мстителей вообще пришибла за него. Да, они действовали по приказу своего начальника. Но каким же идиотом надо быть, чтобы позволить себя убить, выполняя команду, и при этом гибнуть за человека, которого готов разорвать голыми руками. А тот боец, который сам бросился на перехват тарану, он ведь был почти его ровесником. Хотя… раз солдат — значит, как минимум три года провел в учебке… так что ему лет двадцать.

Вот если пофантазировать: вот выберется он из этой передряги живым... и что дальше? Ему через год семнадцать. И что? Придется отправляться в учебку? На три года или на семь лет? Вряд ли папа-полковник потерпит рядом с собой сына-солдата. Как минимум лейтенанта. Верс, вон, тоже не горел желанием служить, однако пошел как миленький. И на ту специализацию, на какую велел отец. Лерт так не хотел. Если бы он мог распоряжаться сам своей жизнью, то… он бы не пил… потому что глотал вонючую и садняющую жидкость, только заставляя себя. Да и с прежними своими дружками не возился бы … они ему не нравились. От их пошловатых шуток и приставаний его тошнило. Хотя и сам делал подобное, это считалось крутым в их компании, и хорошим тоном было бравировать своими похождениями.

Он хотел рисовать… Наносить на холсты внутренний мир людей, проявляющийся в их лицах, отражающийся в их глазах. А сейчас ему дико, до болезненного зуда хотелось нарисовать эту девочку… Карти… ее пустеющий взгляд, россыпь алых капель, белеющее лицо с чуть заострившимися чертами... и льдины… сверкающие холодным светом… полупрозрачные глыбы льда, внутри которых иглами застыли росинки… и лежащую навзничь девочку… безжизненную куклу, брошенную на ледяную поверхность…

Глава 13

Одежда неотвратимо намокала, пропитываясь тягучими липкими каплями. Даже повязка не спасала. Хотя какая там повязка — оборванные полосы нижних рубах, примотанные поверх комбеза. Сильно и крепко, но без сноровки. Так что кровь все же подтекала. И это было плохо. Если он совсем загнется, то… старший? С ним все нормально будет. Он это точно знает, пусть и не любит парень армию, а может, даже и возненавидел сильнее, чем хрустящий песок на зубах, но он все равно выживет, выдержит, выберет свою дорогу. А младший?

Хуже всего было то, что младший напоминал ему Дею. У Лерта были ее глаза: серые, внимательные, теплые. Такие же, как у нее, легкие и мягкие губы, и привычка слегка их закусывать, когда думал или принимался мечтать. Практически одинаковые черты лица, особенно когда мальчишка улыбался. Даже эта дурацкая манера приподнимать плечи и слегка кривить бровь. Эта схожесть стала бросаться в глаза с самого детства. А к годам одиннадцати мальчишка стал на лицо копией своей матери. И когда Дея умерла, то видеть ее взгляд, ее мимику, ее движения в собственном сыне было дико, просто невыносимо больно. И тогда он выбрал самый, казалось бы, простой для себя вариант: не видеть, или видеть как можно реже. Потому что рвать каждый день себе сердце — это слишком тяжело даже для такого свыкшегося с болью и потерями солдата, как он.

Борг ненавидел свое безволие, злился и ругал себя последними словами — если бы он не повелся на уговоры жены. Если бы настоял на своем, то сейчас, возможно, его Дея была бы жива. А так и жену не сберег, и сына упустил. Если бы он мог, он бы умер за этого идиота. Пусть самая жестокая и мучительная смерть, но только бы с гарантией, что Лерт останется целым и живым.

Хотелось откашляться. Но раненый бок отзывался мерзкой болью даже на вдох и выдох. И было страшно кашлянуть, вдруг боль окажется такой, что он не сможет ее вытерпеть молча. А показаться слабаком сейчас было опасно. Борг терпел, прижимая сильнее рукой рану. Самое время было бы задуматься о том, как выбраться из случившейся передряги да пацана вытащить, но в голову отчего-то лезли только воспоминания, и ни одной толковой мысли.

Верс был похож на него больше по характеру, чем внешне. Замкнутый, дикий, резкий. На пределе злости терпевший многочисленные порки и нагоняи, но не уступающий, умеющий держаться до конца, непокорный. Он и в учебку поехал с тем условием, что “хрен с тобой отец, я закончу обучение, но дай слово, что потом оставишь меня в покое”. И он дал слово. И внимательно просматривал рапорты, в которых лейтенанты учебки педантично докладывали ему обо всех происшествиях, касающихся Верса. Парень не скуксился, не опустился до подлости, не стал мразью.

— У вас хороший сын, полковник, — на одном из приемов, пожимая руку, сообщил ему командир учебки.

— Жаль, что только один, — пробормотал тогда Борг, отвечая на рукопожатие.

Лерт был не такой. Слишком капризный, плаксивый, ноющий, изнеженный, избалованный. Он всегда, чуть что, прибегал жаловаться к маме. А когда Деи не стало, кажется, мальчишка стал своим нытьем доставать приставленного к нему капитана… А эти его дурацкие показные поступки? Понять бы, зачем он такое вытворял. Но сейчас не время и не место. Борг пригляделся к сыну, Даже странно, что валяется на полу молча. Ни слова, ни вздоха, ни взгляда в его сторону. Как будто он ему и не отец. То ли действительно характер прорезался, то ли по давнишней привычке обиделся и “пусть всем будет хуже”. Полковник вдруг подумал о том, что с огромным бы облегчением сгреб бы этого засранца за воротник да встряхнул посильнее, а то и ввалил бы по первое число, чтобы всю дурь на всю оставшуюся жизнь выбить. Хотя… в их теперешнем положении сколько той жизни осталось и у него, и у Лерта? Еще и рана эта… чем больше тянуть, тем хуже. И дым…

Борг все же закашлялся, хрипло, надсадно и мучительно. Рана отозвалась резкой болью, от которой потемнело в глазах. Кто-то поддержал его за плечи, уверенно и осторожно. Когда сумрак перед глазами чуть размылся, Борг увидел склонившегося над ним Шенга, тоже кашляющего и растерянного.

— Помоги мне встать, — тихо прошептал Борг. Это было отдаленно похоже на озарение, но с таким призрачным шансом на успех, что в другой ситуации он бы первым обозвал свою идею бредом.

— Зачем? — удивился Шенг. — Лежи лучше.

— Помоги и… выбираться надо.

Такой взгляд Шенг уже видел. Взгляд конченого психа, готового переть с пустыми руками на колонну солдат из приграничных рубежей. Очередная свара за землю, в которой блок-посту Районов содружества пришлось слишком плохо: слишком мало зарядов, слишком много раненых, и ни капли времени, которое нужнее воздуха. И капитан Борг решил потянуть время. Он отправился скоморошничать перед армией противника, попутно сломав две челюсти пытавшимся его удержать. Борг уверенно шел навстречу наступающим, на ходу срывая с себя одежду. Капитан оглянулся один раз, и этот взгляд врезался в память Шенга, пробрал до печенок.

Несколько рубежников пальнули по психу, скорее для острастки, чем желая подстрелить. Но повелись на вызов. Борг уложил в рукопашке троих из рубежников. Безоружный против любого противника с любым оружием в руках. И этим выторговал день жизни для всего блок-поста. Рубежники сдержали слово, стали лагерем, а назавтра подтянулись основные силы Федерации....

— Давай выбираться… — согласился Шенг, подхватывая Борга и поднимая его на ноги. И внезапно оказался в профессиональном боевом захвате с приставленным к горлу ножом. Полковник держал его крепко и правильно, грамотно закрывшись от ошеломленно застывших солдат.

— Спокойно, парни. Я полковник Борг, командующий Северным районом. Хотите, можете попробовать прикончить меня прямо сейчас, но полковник Шенг, командующий Южным районом, умрет раньше.

Борг говорил хорошо, убедительно, только сильно пошатывался от раны, потери крови, слабости. И Шенг осторожно качнулся назад, прижимая Борга к стене и вцепляясь в держащую нож руку. Не для того, чтобы сдвинуть лезвие от своей шеи, а чтобы не дать полковнику свалиться на пол.

— Преступник — сын полковника, — выкрикнул Шенг. И лейтенант сметливо вздернул парня и тоже приставил тому к глотке нож.

— Отлично, — Борг снова закашлялся, но заложник понятливо и незаметно двинул ему локтем в целый бок, сбивая дыхание и приступ кашля. — Отлично. Разбирайте баррикаду. Все доски в щит. Открывайте двери.

Шенг, заметив, что его солдаты колеблются, с матерным разъяснением повторил приказ. Лейтенант дураком не был: он видел, что его полковник мог почти без ущерба сбить захват, тем более что удерживал его раненый. И когда солдаты занялись работой, придвинулся вплотную к своему начальнику.

— Зачем это представление, полковник? — Селдер смотрел на Борга, но вопрос адресовал Шенгу.

— Воздухом подышать захотелось. Свежим без гари. — Усмехнулся Шенг.

— Что мне следует делать? — шепотом спросил лейтенант, готовый выполнить в точности абсолютно любой приказ.

— Ты вот что, парень… — тихо и серьезно попросил Борг, — Если не выйдет договориться, то… убей его. Чтоб люди не мучили.

— Обещаю, полковник.

Глава 14

Он уснул. В последнюю ночь, когда казармы взрывались от пьяных выкриков, когда палёнка и низкосортная перегонка лились, как из прохудившейся бочки огуречный рассол, когда постоянно кто-то бегал или пьяно ползал туда-сюда, кто-то дрался и обреченно рыгал, Верс провалился в тяжелый и вязкий сон без сновидений, едва дотащившись до своей койки. И отключился, наверное, еще до того, как закрыл глаза, продолжая трястись от холода. Наверное, не стоило столько лежать на снегу — но небо так призывно затягивало своей чернотой, и Дерек валялся рядом. И хрен знает, что будет потом, и как им аукнутся устроенные трупы.

Не было ни капли волнения, как будто бы он раз в неделю голыми руками убивал по несколько однополчан. Убил и убил. Это жизнь, парень, это армия. Это война. На выживание. Это последняя ночь перед выпуском, и он заслужил за семь лет право на пять часов нормального сна.

А потом стало тепло и спокойно. Пережитое за вечер схлынуло, словно смытая дождем грязь. И остались усталость, равнодушие, обреченность. Как бы не ерепенился — все равно понятно: велит отец, и придется обживаться на указанной военной должности в определенном штабе или пункте. Да и самое обидное, что за семь лет первоначальный задор и дерзость как-то поистрепались, растеряли свою привлекательность. И тот стальной канат, который поддерживал его в течении всего периода обучения, оказался на деле тонкой и хлипкой ниточкой. И от этого стало… обидно.

Утром он проснулся сам, выспавшимся, отдохнувшим, согласившимся. Только вот привычно скатиться-слететь рывком с койки не получилось. Да и шевельнуться было неудобно. И, если честно, до того, как открыл глаза, он и не подозревал, что на убогом, одноместном, узком спальном месте можно как-то устроиться вдвоем.

— Свали, епта…. — Пинок получился качественным. И напарник по койке моментально грохнулся на пол, вместе с одеялом. Повозился там немного, пытаясь осмыслить и сориентироваться, и удивленно уставился на него. — Охренел вконец?

— Да это нормально… — Дерек говорил как-то вяло. — Теперь я с тобой буду…

— С какой, мля, радости? — Верс ругался больше для порядка, так как сам пока не разобрался, как реагировать на происходящее.

— Так вчера же… зов… посвящение…

— Я тебе щас такое посвящение устрою, что только зов и останется, — больше для острастки рыкнул Верс.

— Ничего… — Дерек прижал колени к груди, опустил голову и уставился каким-то собачьим взглядом. — Это ты сейчас так… все равно никуда не денешься…

— Да пошел ты…

Верс ничего предосудительного в отношениях между мужчинами не видел. Тем более в казарме учебки девки существовали только в образе фантазий, грубой похвальбы и откровенно пошлых рассуждений. Но сам в подобном не путался. Просто не хотелось возиться с эмоциональной подоплекой: ревность, подозрения, обиды, покоцанные ножиком сокурсники на перевязках у лекарей. Все это могло ужасно напрягать. А у него была важная цель - отбыть и забыть. И попробовать выстроить жизнь так, как хочется себе, а не отцу. И на тебе вот — мечты выцвели, однокашник в койке — и все за одну последнюю ночь.

Дерек не обиделся, поднялся и поплелся на свое место. На их разборку перепившиеся и подгулявшие выпускники не обратили никакого внимания. И это даже лучше. Все равно Версу теперь от него деться некуда. И даже хорошо, что его избранником оказался именно этот парень. В нем есть характер.

До того момента, как в казарму приплелся взбешенный сержант, поднялось только пять человек. Было уже позднее утро, головы у всех трещали, синяки болели, зуботычины раздавались для побудки с излишней щедростью. До построения выпуска оставалось несколько лучин.

Верс равнодушно прикидывал: кого из офицеров пришлет за ним отец. Вряд ли он так проникся и соскучился за семь лет, что соизволит прибыть сам. Ставку он бы сделал на ординарца — правая рука, готовая залезть куда угодно и выполнить все, что приказано.

Герена он недолюбливал с первой встречи. Смурной подросток легко справился с ершистым пацаном. Но не учел только одну вещь: что восьмилетний мальчишка способен вцепиться во врага злее натасканного волкодава. Их тогда оттаскивали друг от друга два взрослых бойца. Даже, помнится, водой, разливали. А потом, не разбираясь, кто прав и кто виноват, по приказу полковника выдрали прутьями без жалости на заднем дворе штаба. За что они тогда сцепились — Верс, откровенно говоря, и не помнил, но встретиться сейчас и поразмяться с ординарцем он бы не отказался. Просто так… потому что.

И да, он угадал. В толпе прибывших за выпускниками офицеров маячила сосредоточенная физиономия отцовского служки.

Торжественности особой не было. Нудное построение, затертая до дыр парадная речь начальства, цепкие взгляды прибывших “купцов”. Верс с запоздалым сожалением подумал о том, что тот его порыв был обречен на неудачу с самого начала. И обещание отца… хотя, может, и не было фальшивым. Может быть, и отпустил бы… Только ради того, чтобы упрямый сын не позорил отцовский мундир.

Жетоны — выкованные из дешевого нечищенного железа бляшки — им раздавали как-то суетливо и бестолково. Когда прозвучала фамилия Борг, из ряда выбирающих шагнул Герен и Верс молча отмаршировал к ординарцу. Приблизился, сцепился взглядом — похоже, для детской бессмысленной вражды открываются новые перспективы.

Еще полторы лучины выжаривания на стылом морозе, когда пробирает до самых костей, пока весь выпуск не рассортировали по местам будущей службы. Последние напутственные слова про верность Федерации и честь воина звучали откровенно жалко. Двор покидали организованно и быстро — погода не способствовала затягиванию прощания. Верс, равнодушно топающий за ординарцем, уловил обрывок разговора бывших однокашников. И даже сбился с шага. Это ему завидуют? Что он в штаб попал? Дерьмо.

Герен приехал только с одним солдатом на вездеходе. Верс молча заскочил на заднюю лавку, в ноги кинув тощий вещмешок. Несколько часов дороги. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. Словно мороз вдоль спины пробегал и царапался болезненно когтями. День, которого он ждал семь лет и ради которого давился прогорклой, иногда полусырой, но чаще подгорелой кашей, лупил морды и сам получал синяки, боялся, надеялся, выживал — пришел. Но не было ни радости, ни умиротворенности. Только сухое равнодушие в остатке.

— Добро пожаловать на службу… су… щенок. — Герен обернулся, ухмыльнулся паскудно. И приказал: — Возвращаемся.

Глава 15

Поджилки не тряслись. Тем более что, если помыслить здраво, то от перерезанной глотки сдохнуть проще, чем в беспорядочной свалке. Где больше вероятность, что не убьют, а просто качественно сомнут.

Эффект неожиданности сработал. Когда осажденные из кладовки выбили дверь навстречу осаждавшим, мирные граждане вынуждены были слегка попятиться-отшатнуться. Самых медлительных поторопили зуботычинами.

— Люди южного района! Я, полковник Северного района, требую созыва совета с равным числом высших офицеров от каждого района. — Борг говорил хорошо, достаточно громко и убедительно. Но теснившиеся в комнате люди не прониклись. Шенг прижал лезвие к горлу сильнее, хотя и пришлось с Боргом потягаться — тот из-за всех сил отжимал руку. — Пусть какая сука дернется… и ваш полковник трупом ляжет.

Это уже прозвучало лучше, да и капельки крови уместно так заскользили на воротник.

— Позвать сюда офицеров из штаба! — распорядился уже Шенг.

Люди еще колебались, но было видно, что сдались. За смерть командующего, вернее, за то, что допустили, свои же военные офицеры спросят. Да и память о прошлой войне еще у многих зудела зарубцевавшимися ранами, а при нынешнем полковнике и в районе был порядок, да и соседи особо не докучали.

Из толпы отрядили гонцов. Вернее, несколько самых сметливых рванули бегом к части. Теперь бы еще дождаться своих. И чтобы полковник не свалился в обморок, а то как-то подозрительно тяжело на него обвисает.

— Держись, старый хрыч! — Шенг чуть запрокинул голову. - Хотя бы лучину продержиьс.

— Хрен тебе, — губами шепнул Борг.

У народа включился инстинкт самосохранения. И потихоньку-потихоньку они все повымелись во двор. Даже самые рьяные и агрессивные. Вайкер пощечинами да несколькими ведрами воды угомонил орущую супружницу. Вяло дымящие полешки затушили и для верности откинули от стены. Через четверть лучины в доме остались только военные. Солдаты понятливо заперли двери и без зазрения совести расположились за накрытым столом. Чего добру пропадать? И непонятно, когда следующий раз будет возможность набить брюхо. Лейтенант даже попробовал накормить преступника, но парня от первого же впихнутого в рот куска лепешки стало рвать.

Полковники к столу не садились, так, облокотились на уголок — мало ли что, лучше перебдеть самим, чем когда тебя перебьют. Борг хотел пить, но только смачивал губы. Шенг тоскливо поглядывал в окошко. Маленькое, экономно рассчитанное на зимние холода, предусмотрительно заткнутое тряпьем. Даже если и повыколупливать всё, хрен чего разглядишь.

Чернявый боец съежившемуся на углу Лерту поднес флягу с разбавленной ягодной бодягой. После признания его перестали так люто ненавидеть, мало ли чего бывает — ну, гульнули ребята. Так никто не виноват, что девочка так поступила. Сама свою судьбу решила. А трупу ведь все равно, что с ним потом делают. Это только у некоторых общин принято мертвые тела очеловечивать и носиться с ними, как с ценностью величайшей. У них другие обычаи — ритуальный костер, чтобы с копанием земли не заморачиваться, да пепел в глиняный горшок, сунутый под порог. Все просто. Живи, пока живой. Дыши, пей, сражайся, забавляйся с девками или с парнями, выполняй приказы. Потому что никто не знает толком, что будет завтра, и сможешь ли ты увидеть солнце нового дня.

Своих солдат Шенг выдрессировал отлично. Прибыли быстро, оперативно растолковали несогласным и прочим подвернувшимся под руку политику Федерации и вежливо постучались в дом. Когда перекусившие и подобревшие осаждённые наконец-то выбрались наружу, о недавнем бунте ничего не напоминало. Послушные граждане, преданно взирающие на командующего, разве что только втихомолку потирающие бока, отшлифованные солдатскими хлыстами.

В часть Борга несли на носилках, собранных на скорую руку из двух слег да растянутого между ними одеяла. Лерта вели, точнее, волокли под руки двое солдат. Как разрешить положение с официальным объявлением созыва Совета, ни один, ни второй полковник не знал. По хорошему, стоило бы ввалить бунтовщикам да взаимно друг перед другом извиниться. И все тихо-мирно, по соседски.

Борг воспользовался услугами штабного секретаря и заверил приказ о прибытии четырех офицеров в сопровождении роты. Теперь только остается погостить у приятеля дня два, покуда гонец доскачет да бойцы соберутся. И только после этого позволил загнать себя к лекарю. Тот был опытным. Сразу влил пациенту полкружки перегонки, промыл рану и зашил прежде, чем полковника потянуло начистить чью-нибудь морду. Как-то неправильно на него это пойло действовало: не усыпляло, а наоборот, добавляло удали.

Шенг, очевидно, тоже хлебнул изрядно. И, когда пошатывающийся Борг, бережно поддерживаемый и направляемый двумя лейтенантами, завалился в штабной дом, то прошмыгнувший следом мальчишка нес кожаные бутли уже в двух руках.

— Будем!

Выпили, повторили. Хмель не брал. Ноги могли себе заплетаться, но головы у обоих варили четко.

— Что с пацаном собираешься делать?

— В учебку загоню, — усмехнулся Борг, — если отдашь.

— Можно попробовать, — Шенг задумчиво покрутил в руках нож, — решим через Совет, чтоб наказание вынес. А потом забирай. Жаль пацана.

— Сам виноват.

Они напивались молча. Ни говорить, ни вспоминать ничего не хотелось. Просто надраться. До землекружения под ногами, до болезненного звона в висках, до ломящей тяжести в затылке. Решить через Совет — это было просто сказать, но на деле повлиять на волеизъявление каждого гражданина, кто захочет высказаться, невозможно. А в истории районов бывало уже и такое, что начатое пустяковое дело о полтине пошлины перерастало в десятилетнюю войну. А тут можно сказать, что просто пацаны снасильничали девку, а можно повернуть дело так, что пострадала честь всего района. Тем более один из виновников — сын командующего. Да и кто согласится проглотить такую обиду? Северный район ради одного только принципа пощипать южного соседа поднимется. И плевать будет бросающимся в атаку, за-ради чего они гибнуть станут. Победитель получит добычу, новую территорию, пленных, за которых с родичей потом можно взять откуп. А там, чего гадать, и остальные районы могут подтянуться, сговориться на пару — да и прижать. И перемирие такое хрупкое.

— Плохо, что в парне моего сына опознали, — вдруг сквозь зубы процедил Борг, — так бы повесил и все дела… потом бы лучше вирой откупился.

Глава 16

С церемонии выпуска Герен привез только одного парня. И это было странно - обычно в штаб забирали с линейки не меньше десятка самых толковых лейтенантиков. А лучше несколько десятков, для верности: все равно часть потом, через годик-другой, отправится топтать землю в уездные и окраинные гарнизоны. Часть просто погибнет: по собственной безмозглости или честно выполняя приказ. А здесь, спрашивается, чего стоило ради одного мотаться?

Новенького поселили в штабном доме и тут же загрузили обязанностями по самое не балуйся. Парень хорошо, если в третьем часу утра светильник гасил, а на построение подрывался в шесть. В вычищенной одежде, с черными от усталости и недосыпа кругами под глазами. Новый лейтенант оказался немногословным, ярым и упертым. Душу изливать никому не стал, обращался ко всем по уставу, приказы выполнял четко. Но тем не менее в четвертый раз за три дня ординарец отправлял новичка к Кургу на исполнение наказания. На это время на заднем дворе становилось как-то непривычно многолюдно - отчего-то у каждого находилась там дело. Но как ни вслушивались - никто не услышал ни единого крика, даже подосланные к самым стенам и дверям мальчишки-адъютанты докладывали, что только щелканье плетки и слышали.

Парня попробовали подпоить, чтобы наконец-то выяснить, что он за птица. Но молодой лейтенант резво опрокинул в себя стакан огневицы, а потом на совесть и со знанием дела отрихтовал морды непрошенным собеседникам, которые полезли с сочувствием и расспросами - за что, мол, на тебя ординарец полковника так взъелся.

Герен и сам толком не мог понять, на кой он жмет парня. Впрочем, будь Борг не в отъезде, он бы точно так же шпынял Верса. Прекрасно зная, что бежать жаловаться папочке пацан точно не станет. Хотя уже и не пацан. Взрослый мужик, с осунувшимся лицом, стальным взглядом, и ярко полыхающей ненавистью. Взаимной.

— Лейтенант Верс, где подшивка приказов за пятый месяц? Я, кажется, велел вам их подготовить. Что, неужели не справляетесь со своими обязанностями? Мне жаль, лейтенант, но я опять вынужден отдать приказ о вашем наказании.

Герен откровенно издевался. Верс молчал. Принять приказ о его отставке мог только отец, а не его заместитель, и уж тем более не эта офицерская подстилка. Но до его приезда надо было просто продержаться… в рамках правил. Ординарец имеет право им командовать. Надо просто подождать. Отец ведь дал слово. А чем точнее он играет по правилам, тем больше бесится этот… выродок. Зато потом, когда он сорвет свои погоны - то за все сможет посчитаться. И не важно, вмешается ли отец. Дела между гражданскими и военными уже не его территория.

— Чего застыл? - все-таки безучастность и равнодушие выводили из себя покрепче ответной ругани.

— Жду, пока будет озвучено полагающееся мне наказание, - холодно ответил Верс.

— Сто плетей. И… - Герен помедлил, - на сей раз я сам тебя накажу.

— Разве подобное входит в перечень ваших обязанностей?

— Ради вас, лейтенант, можно список и расширить.

Ординарец вызвал троих солдат. За последние дни в комнате появилась широкая, удобная, но немного низковатая скамья - якобы для посетителей. А из бочонка, незаметно прикорнувшем в углу, торчали рукояти. Герен отработанным пинком выдвинул скамью.

— Ты думаешь, отец вернется и ты спишешься со службы? - вдруг прорвало ординарца. Просто слишком уж презрительный взгляд был у лейтенанта, один в один как у полковника. И это было невыносимо. - Как бы не так. Ты у него теперь фактически единственный сын, и при любом раскладе обязан будешь продолжать династию.

Герен то медленно, смакуя, то торопливо, проглатывая детали, выложил то, что сам знал про Лерта. И в этот момент ординарец просто наслаждался, наблюдая, как выцветает до белизны лицо старшего сына полковника, как играют желваки на скулах, как руки сжимаются в кулаки.

Новость оказалась слишком тяжелой. И брата жаль, и отца, который отправился в Южный район чуть ли не в одиночку, и угроза войны. И то, что его самого обыграли по всем мастям. Ординарец прав: одному из сыновей полковника надо продолжить эту гребанную игру в погоны и в хождение строем под пулями. И теперь младший сын это сделать уже не сможет. Верс вдруг остро пожалел о том, что сам кого-нибудь не убил. Например, этого кареглазаго ублюдка, с издевательски-надменным голосом и аккуратно стриженным ежиком темных волос. Почему еще тогда… он ведь уже в шесть лет научился неплохо стрелять, да и чистить-перезаряжать пистоли навострился. Вряд ли бы тогда ему голову открутили, скорее бы списали на дурость, баловство и малолетство.

— Там солдаты прибыли по вашему приказу, - в скрипнувшую дверь просунулся взлохмаченный чуб Макира.

— Пусть ждут, - выплюнул сквозь зубы Герен, и, выждав, пока дверь захлопнется, продолжил: - у тебя выбора нет, парень. А сбежать на другую службу тебе не удастся - я постараюсь. Да и полковник тебя отпускать не захочет и не сможет… единственный сын.

В этом ординарец был прав. Верс скрипнул зубами. Служить под рукой Герена? До каких пор? Ему ведь даже в бою не позволят отличиться, на передовую в какой-нибудь пограничный конфликт не отправят. И что, поднимать руку в знак приветствия, подставлять спину под незаслуженные плети, терпеть издевательства ординарца и молчать перед отцом? Парень выдохнул и медленно двинулся к Герену.

— Уймись, парень! - ординарец попятился, - я и один на один с тобой могу потягаться. Но на шум солдаты прибегут. Нападение на офицера... тебе что, трибунал нужен? У нас сейчас военное положение объявлено!

Верс остановился, несколько долгих мгновений смотрел на Герена - если бы взглядом можно было сжечь, то от помощника полковника даже кучки пепла бы не осталось. А потом, крутнувшись на пятках, с силой впечатал кулак в бревно сруба. Постоял немного, выравнивая дыхание.

— Чего тебе от меня надо?

— А ничего, - насмешливо протянул Герен, - служи, приказы выполняй. Сейчас вот у тебя наказание…

— Ах, наказание, - Верс криво усмехнулся и принялся срывать одежду. - Давай, зови солдат… пускай держат… а можешь и не звать, если не стремаешься…

— Не выдержишь, - Герен хищно оскалился.

— Сам первый выдохнешься, - зло ответил Верс.

Глава 17

Совет, вопреки опасениям, прошел мирно. Граждане отчего-то высказываться не рвались - видно слух, чья судьба решается, пошел. И никто не хотел своим глупым выступлением развязать мех взаимных обид и претензий. Оттого толкались молча, но чинно вокруг дома, где офицеры собрались. Да и в те четыре дня, пока за представителями Северного района гонцов отправляли, да пока парни бравым маршем на вездеходах приехали, южане вели себя на редкость примерно. Даже возле трактиров да корчмы не нашлось ни одного взалкашего мести за поруганную честь. Да и в день Совета никто из толпы не орал, стояли как-то боязливо. Оно и понятно: решение исполнено будет, только вот за каждую букву этого приговора и спросить потом полковник может. А, судя по рассказам и сплетням, мужик он суровый.

В доме тоже не было никакого бурного обсуждения. Восемь офицеров посидели молча, а потом тихонько и незаметно вышли из комнаты, оставив командующих районов друг с другом объясняться. Войны никто не хотел.

— Сделаем, как решили? - скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Шенг. Выпили они вчера много, поговорили при этом мало, но решение, которое бы позволило сохранить нейтралитет, согласовали.

— Да, полковник, - от настоя, усмиряющего боль, Борг отказался. Голова ему сегодня нужна трезвой, и реакции не затуманенные. Только рана, как назло, ныла и дергала, да так, что иной раз и зубами скрипеть приходилось.

— Не ерепенься… и давай без показухи… - Шенг подошел к кадушке с колодезной водой, зачерпнул ковшом, выпил, жадно прихлебывая и позволяя воде стекать по щекам и подбородку. Мундир на груди намок и потемнел, а от холодных капель заныло небо. - Знал бы сразу, что твой пацан - как-нибудь бы укрыл, потом бы тебе перекинул. Разобрались бы между собой. А так все слишком завертелось.

— Прости… мне просто больно… - тихо признался Борг, и пояснил. - Да не надо лекаря… мне за парня горько…

— Держись… - Шенг плеснул воды на руку и провел по лицу. - Нам для вида надо пару лучин посидеть тут.

Решение Совета озвучили быстро - зачитали прямо с крыльца. И народ как-то воровато стал расползаться по домам. Рота северян стала лагерем у края воинской части, офицеры ушли в выделенный им гостевой дом. Наказание назначено было на полдень и надо было продержаться вечер, ночь и все утро.

К своим Борг зашел, как стемнело. Узнал, как разместили солдат, невнимательно выслушал принятое приветствие и доклад дежурного и прошел в главную горницу. Голос офицера показался чем-то знакомым, но темнота не позволила разглядеть лицо

— Полковник, - Герен вытянулся по струнке. Пусть по приказу и не он замещал полковника - так как званием не дотягивался, но фактически командовал всем.

— Вольно… выступаем через час после наказания. Распорядись, чтобы на площади все были готовы. На провокации не вестись. С местными вообще не говорить. Увижу кого пьяным - сразу повесить.

— Полковник… всех предупредили. Про срок отхода с территории сейчас передам офицерам ваш приказ.

Борг с легкой завистью подумал о том, что хорошо быть таким идеальным и исполнительным, когда тебе нет и тридцати лет. И когда от твоих действий и слов не зависит судьба всего района.

— Кто у тебя там дежурит?

— Верс, - пауза была долгой, и голос слегка дрогнул.

— Что? - полковник побледнел. За похождениями младшего сына совсем забыл про старшего. Но быстро взял себя в руки. - Позови его.

Герен вышел, и, понятливо, не стал возвращаться в комнату. А вот Верс возник на пороге с таким уставным рвением, что у полковника заныли зубы. Парень вытянулся, окреп, стал шире в плечах, в глазах отблесками ночного костра горел вызов. Полковник мысленно усмехнулся - внешне старший на него был похож мало, но вот характер чувствуется… родной такой. И ведь хрен переупрямишь.

— Тебе приказать или попросить? - Борг приметно вздохнул, понимая, что поединок взглядов слил вчистую А молчание слишком жестко режет по натянутым за последние дни нервам.

— Еще пообещай, - Верс растянул губы в издевательском подобии усмешки и как-то болезненно передернул плечами.

— Сколько служишь?

— Около седмицы.

— Я не могу сейчас подписать тебе приказ на увольнение из армии, - тяжело признался полковник.

— Знаю, - парень скрипнул зубами,- твой подопечный просветил.

— Герен? - полковник хмыкнул. - Он нормальный лейтенант.

— И дисциплину блюдёт, - в голосе сына полковник едва уловил след иронии. - Давай ты меня лучше сразу под трибунал отдашь? Иначе сорвусь в побег... а ты будешь подписывать приказ на казнь военного дезертира.

— Верс, послушай… - полковник лихорадочно перебирал запас подготовленных фраз, которые не раз использовал, будучи капитаном, чтобы уговорить-успокоить распоясавшихся бойцов. Только собственный сын не психовал и не истерил, наоборот, был до жути холоден, спокоен и уверен в своих словах.

— Семь лет… - очень тихо произнес молодой лейтенант, - на откуп обязанностям. Почти треть из того, что я прожил. Я не упрекаю… понимаю, что мундир давит похлеще совести и на достоинство жмет… но ты офицер… ты сам меня учил, что надо держать слово… вопреки всему, наперекор любым обстоятельствам...

Полковник отвернулся. Хотелось выругаться жестко, сильно, послать всё и всех. Младший сын едва не стал поводом для войны с соседним регионом, старший втягивает в войну с собственной ответственностью и честью. И ни в первой войне, ни во второй победителем без потерь не выйдешь. Даже неизвестно, какой бой тяжелее, если и там и там предательством попахивает. И кого проще разыграть в отходы: сына, долг, совесть, жизни людей или их мнение?

— Только не надо сейчас про то, что иногда сильнее обстоятельства, - голос парня стал глуше. - И про долг сына не надо. И про предательство, и про честь мундира. Хочешь хороший выход? Убери меня из штаба… все равно куда… хоть в крылатую роту, чтобы я мог геройски сдохнуть под пулями на передовой. Я тебе честно могу пообещать, что сдохну именно геройски… чтобы тебе все говорили, что ты можешь гордиться сыном. Или второй вариант… я сдохну здесь… не геройски… а так, что всем тошно станет. И ты сам не обрадуешься.

— Месяц, - отрубил Борг. - Пока я разберусь с этой ситуацией.

Верс молчал. Тишина стала настолько звенящей и давящей, что от внутреннего напряжения волна боли прошлась по всему телу, а повязка ощутимо намокла от снова засочившейся крови.

— Как прикажете… полковник… - слова упали с губ тяжелыми глыбами льда и разбились на тысячи жалящих и впивающихся в тело игл. - Разрешите идти?

— Да, можете быть свободны, лейтенант, - Борг обернулся как раз в тот момент, когда парень четко, по-строевому выполнял разворот. И заметил напряженную спину и болезненно сжатые губы.

— Стоять, лейтенант, что со спиной? - тревога легко маскировалась под внешнюю грубость.

— Ерунда, полковник, - Верс на секунду прикрыл глаза. “Да ты охренел, ординарец, он же щас окочурится вообще”. Он тогда на скамье слышал голоса держащих его солдат словно сквозь толщу воды, в которой тяжело было дышать и шевелиться. А уже потом, когда он пришел в себя, Макир тайком рассказал, как Герену парни руки выкрутили а выпоротого лейтенанта оттащили к лекарю. Зато теперь вряд ли при штабе есть хоть один боец, который бы не хлопнул его по плечу… за героическое молчание под плетью. - Слегка потянул.

— Приступайте к своим обязанностям.

Глава 18

Подтаявший снег противно хлюпал под ногами. Посмотришь - белоснежное одеяло, а ступишь - и едва не до колена в воде оказываешься. Солдаты усердно, квадратом занимали площадь. Становились двойными четверками - вперемешку северяне и южане. Хоть и погода была мерзкой, но народу собралось - не протолкнуться. Полковники стояли в одной четверке, каждый со своим ординарцем. Дальше в четверке по левую сторону замер Верс. Брата парень не видел давно, о его похождениях говорили разное. Да и в прежнюю жизнь, до учебки, немного с ним общался - тот был слишком мелким и любимчиком. А способов нарваться на наказание Верс знал и без того слишком много, кроме как за младшего перед мамой отдуваться.

Ровно в полдень на площадь к столбу привели Лерта. Да не привели, а притащили с заломленными за спину руками. Парень почти висел в жестком двустороннем захвате, приволакивая ноги по мокро-снежной каше. Вторые четверки по отмашке полковника развернулись лицом к толпе. Верс стоял в первой, в первом ряду, в десяти шагах от столба. И буквально через пару щепок он пожалел, что не имеет права отвернуться.

Когда солдаты, конвоирующие преступника, подтащили парня к столбу и отступили на пару шагов, отдавая жертву палачу и подручному, Лерт даже не попытался растереть выкрученные руки. Просто стоят и с пугающим равнодушием смотрел в никуда. Он не реагировал ни на приказы, ни на прикосновения. И палач с подручным сами поднимали парню руки и привязывали к крюку на столбе.

Звук разрываемой небелёной рубахи грубо резанул по ушам. Площадь молчала. Не было отчего-то выкриков, не слышалось смешков и перешептывания, даже притащенные на зрелище дети не ныли. Впрочем, малых-то особо и не было, подростки только.

Верс, украдкой, не поворачивая головы, скосил глаза на отца. Застывшее лицо, бешеные глаза и напряженная до предела прочности костей поза. Попытку сбежать от такого противника на поле боя - уже можно считать высшей доблестью.

Палач покрутил рукой, разворачивая плеть. Щелкнул на пробу по воздуху, а потом, резко замахнувшись, послал ременную многохвостую змею вперед. Удар оказался страшным. От того, как яростно плеть впилась в спину наказываемого, вздрогнул не только Верс. Парень, уже не таясь, испуганно глянул на отца - ведь можно же было подкупить палача, чтобы не рвал сильно шкуру и не резал тело? Неужели сам отец не сообразил так сделать? Перестал жалеть младшего сына или специально не стал, чтобы тот все наказание хорошенько прочувствовал?

Палач замахнулся снова. Третий удар. Четвертый. Верс считал. Кровь потекла после второго, когда сразу в нескольких местах разошлась кожа. Что-то было не так, но только после седьмого удара Верс сообразил, что именно показалось ему странным. Лерт, капризный, избалованный мальчик, привязанный к столбу и рефлекторно вздрагивающий от каждого прикосновения семихвостки, - он не проронил ни звука. Ни вздоха, ни стона, ни вскрика. Ничего. Только короткий свист плети и причмокивающий глухой удар. И это было страшно. Даже намного страшнее, когда он сам из бешенства и упрямства готов был терпеть, молчать до последнего порку от Герена. Тот, правда, стегал не так профессионально, а просто наотмашь и зло. И плеть у ординарца была обычная, легкая, а не тяжелая семихвостка.

После двадцать третьего удара Верс порывался шагнуть вперед, чтобы прекратить эту мертвую тишину, рассекаемую взмахами плети. Но кто-то сзади схватил за плечи, сжимая, останавливая, удерживая на месте.

— Тихо, не рвись! Иначе беда будет. И брату не поможешь.

По голосу Верс узнал - Герен. Вроде же возле отца стоял, и как только за спиной так быстро оказался. И держит крепко. Верс подергался на пробу, остывая и понимая, что кидаться в схватку с палачом бесполезно и глупо. Сколько там плетей полагается - сотня? Все равно пропишут. Как там отец говорил - “война никому не нужна”? И можно легко за мир заплатить рваной спиной одного парня, а то и его жизнью?

— Спокойно, сучонок! Если начнется война… то жертв будет намного больше. Подумай об этом. С отца своего бери пример.

— Отпусти, мразь. Дергаться не буду.

Герен разжал руки, но до конца экзекуции бдительно стоял за спиной. И не зря. Второй раз Верс едва не сорвался, когда брат начал смеяться. Сначала негромко, вполголоса, а потом откидываясь назад, запрокидывая голову и хохоча во всю глотку. Смех был обычный, человеческий, но от него лютым холодом пробирало, вымораживая напрочь все внутренности. Люди невольно отступили на два шага. И даже солдаты сплотились теснее.

Лерт даже не извивался, не дергался под жалящими ударами, просто хохотал. И в запрокинутое лицо хлопьями с неба летел мокрый снег.

Верс видел, что Шенг хотел прекратить наказание, но Борг удержал. Хотя Лерту уже, наверное, было безразлично: на десяток-другой больше, либо меньше. Похоже, что он вообще перестал чувствовать боль. Парень просто висел на веревках, опрокинувшись на спину, насколько позволили собственные суставы. И смеялся, даже когда хвосты плетки впечатывались в истерзанную спину, таким искренним и заразительным смехом, что становилось жутко.

Потом Верс узнал, что палачом был один из родичей погибшей девочки. То ли случайно так совпало, то ли кто-то специально подстроил. Что наказание должны были прописывать легкой плеткой, а не семихвосткой. Что Лерта при таком раскладе намеревались запороть насмерть и Борг об этом догадывался, хотя и знал, что полковник южного района здесь не при чем. А пока он шел в первой линии охраны, и хорошо видел, как тряпично обвисает полуживой брат в руках волокущих его солдат. Как отец о чем-то быстро переговорил с Шенгом, и как тот в ответ дружески хлопнул Борга по плечу.

Вопреки вчерашнему приказу полковника, северяне не выступили домой, а вернулись обратно в часть. Оказалось, из-за Лерта - парню было слишком плохо и дорогу он бы просто не перенес. Солдаты разбрелись по уже “насиженным” за дни постоя местам, Лерта снесли к лекарю, и вестей обнадеживающих пока не было.

— По вашему приказу прибыл, - Верс идеальным солдатиком замер по стойке смирно: хотя и так понятно, зачем его кликнул ординарец. За то, что мразью назвал на площади, расплачиваться придется собственной шкурой. - Какие будут распоряжения?

— Какие? - хмуро повторил Герен, у ординарца заплетался язык, но не от выпивки, а просто от усталости. - Берешь четыре десятка самых надежных солдат и половину ставишь сейчас на охрану к полковнику, а остальных в лекарскую - за Лертом бдеть. И сменялись чтобы через четыре лучины.

— Будет исполнено.

— Будет, - кивнул Герен, - и моли Высших и Пресветлых, чтобы в тебе, парень, сына Борга никто не опознал. Понял? Выполняй.

Глава 19

Ночь плескала чернотой в маленькое, просмоленное по контуру оконце. Тишина была вроде живой, с дыханием спящих людей, но тревожной. Или это он просто так себя замучил тревогами, что даже в мирных звуках видит подвох. И рана разнылась, хотя лекарь опять на сумерках повязку сменил и травы приложил. Полковник, стараясь не скрипнуть старыми досками лежака, поднялся, натянул офицерский тулуп, наклонившись, и еле сдержав стон, подобрал сапоги. Но обуваться решил лишь в сенях - пусть и студёно, зато стуком подошв никого не разбудит.

В домике лекаря из оконца тоскливо мерцала свечка. Сердце отчего-то болезненно сжалось. Захотелось убежать как можно дальше, туда, в детские годы, когда от всех бедствий можно было спрятаться на чердаке сеновала. И вдыхать теплый аромат сена, и слушать мурчанье пятнистой кошки, и засыпать, зарывшись в колкие, но такие мягкие стебли. И тревога проходила. Но здесь нет сеновалов и не время спать. Полковник собрался с духом, и тихонько потянул щеколду.

— Да, так и думал, что тоже заявишься…

Борг моргнул: танцующие языки большой свечки показались слишком яркими. За колченогим столом развалился Шенг, не пьяный, но глаза сумрачно блестели. Лекарь сидел напротив, раскрасневшийся и встрепанный. В кружках, судя, по запаху, плескалась пшеничная брага.

— Долго держался, - Шенг хлопнул в ладоши, - молодец. Садись. Выпьешь?

— Да как-то не тянет, - Борг устало привалился к стенке.

— Нет, выпей, - строго качнул головой командующий южного района, - по трезвяку такое не показывают.

Лекарь налил свою кружку до краев и подтолкнул Боргу. Огневица была крепкой, но полковник выпил залпом, как воду.

— Проняло? - прищурился Шенг.

— Нет.

— А, ладно, пошли, глянешь.

Свечку со стола подхватил лекарь, а показывать повел Шенг. Во второй комнатушке, что была чуть больше первой и где лекарь болезных штопал, на досках лежака лежал связанный веревками парень. Руки и ноги растянуты в стороны и крепко прикручены к упорам лежанки, голова свешивается с края. Борг наклонился, дернул за волосы вверх, приподнимая, вгляделся в лицо. Лекарь услужливо подсветил свечкой.

Глаза Лерта выцвели и были похожи на безжизненный озерный лед. Холодные и пустые. А размазанная по лбу, щекам и подбородку кровь делала их цвет пугающим. И взгляд… такой не может быть у живого человека, только у путников из-за грани. Рот заткнут кляпом.

— Не били его, - хмуро ответил на незаданный вопрос Шенг. - Слово даю. После порки никто и пальцем не тронул. Спину лекарь зашил, все как положено. Отдыхать уложил. А парень как в себя пришел, биться сам начал, всю рожу рассадил об скамью.

— С помогатыми едва скрутили. А он на спину выкручивается, - лекарь не боялся. Захочет полковник с него за сына спросить - пускай, он все по совести сделал.

— А кляп на кой?

— Дык он того… болтает… без умолку, - повинуясь тяжелому взгляду, лекарь торопливо шагнул вперед и выдернул свернутую тряпку.

Лежащий ничком парень вдохнул сипло и вдруг начал говорить хриплым, рваным голосом. Ровно, спокойно, мертво, равнодушно, словно продолжая с того места, как звук прервался вбитым почти до горла кляпом.

— Не размоет вода огонь

не сбежит по земле песок

и прольется чужая кровь

и придет на зов издалек

тот, кто верил - с обрыва вниз

тот кто понял: идет на дно

разовьется чужая жизнь

не петлею, что суждено

и не будет предела тем

кто бежал, не угроз тая

за дыхание пепла вен

за мгновенье одно огня

Парень говорил долго, мелодично. И все бы ничего, если бы такую побасенку выдавал заезжий граер, а не выпоротый до полусмерти мальчишка.

— Заткни его, - через силу приказал Борг. - Пусть уж молчит лучше.

— Там еще огневицы с полкувшина будет, - тихо молвил лекарь, - выпей, полковник, может, и полегчает.

От находящихся рядом людей веяло липким смрадом и тленом. Но когда они вышли, свежее дышать не стало. Горло пекло и саднило. Хотелось воды, ледяной, прозрачной, живительной. И пить много, жадно, до умопомрачения, до пляски зубов по глиняному боку кружки, до ломоты в затылке. Лерт попробовал шевельнуться, до предела натягивая тугие веревки. Руки и ноги немели, а тело полыхало огнем. Скорее бы костер разгорелся, чтобы рухнуть в огонь и согреться. Парень даже сам не заметил, как жар сменился холодом, и его стало трясти, да так люто, что аж лежанка дрожала. А потом снова опалило. И когда стало совсем невмоготу, скрипнула дверь и по черным доскам пола легко скользнули белые маленькие ноги. Перед ним опустилась на колени девушка, с пронзительными, бездонными глазами, а в руках у нее был белый кувшин с родниковой водой. Только криничная вода может пахнуть так свежо и радостно. Пить было неудобно, и много проливалось и было жалко каждую каплю. А потом он снова начал говорить, ведь кляп уже больше не мешал.

— Надышаться сырой листвой

Разбежаться скользнуть под лед

Тот кто был когда-то живой

Тот сейчас себя не поймет

Чистым небом накрыться в мрак

И уйти, завторивши дверь

Он себе наивысший враг

Даже смерти его не верь

На голос прибежал лекарь. Ругнулся, комкая в руках изжеванный кляп. Порылся в сундуке, но подходящей тряпицы не нашел. Подобрал брошенную у порога ветошь, скрутил из нее тугой ком. Разжав ножом зубы, засунул поглубже и уж тогда, с чувством, врезал парню по лицу.

— У, отродье…

Глава 20

Снова прижали морозы, уже последние на этот год. Но внутри поселился другой холод. Ощущение неминуемой беды, тяжелое, гнетущие, неизбывное. Они уже гостили у южан вторую седмицу. И всё никак не могли выбраться в путь. Брат был слишком плох. Лекарь говорил, что просто жить не хочет, оттого и раны не гоятся.

Он видел Лерта три дня назад. Застывшее лицо, безжизненная бледность, пустые глаза, двигающиеся сухие губы. Тот не узнал его, смотрел равнодушно, не реагируя на слова. Отца, впрочем, тоже не узнавал. Да Верс щас бы его тоже не признал. Слишком осунулся полковник, черты его лица стали суровее, строже. Да и вел он себя так, будто внутри что-то выгорело и остался лишь пепел, который отражается в глазах, отдается в голосе, ощущается в каждом движении как будто внезапно и на десять лет постаревшего человека.

Позавечер на перекладине ворот по приказу Шенга вздернули стрёмного мужика, который невесть зачем рвался в лекарский домик. О чем спрашивали висельника - Верс не знал. Но после допроса Борг и Шенг проговорили почти целую ночь. Вчера отец Герена и еще десяток офицеров отослал гонцами домой. А сегодня позвал его. Первая встреча после памятной беседы, видеться-то потом виделись, но лишь по службе. Обещанный отцом срок истек давно, но напомнить об этом парень стеснялся. Есть, наверное вещи поважнее одного слова, когда на кону перемирие.

— Я должен просить у тебя прощения. Но сейчас не могу, - Борг говорил глухо и тяжело. И Верс мысленно кивнул: с ним сейчас разговаривал полковник. Хотя с чего бы командующему Северным районом просить прощения у обычного офицера? - Пока ты на службе, я могу отдавать тебе любые приказы, и, если не подчинишься, расстрелять. - А вот это сказал отец, и боль в голосе. - Но так вышло, что нет другого выбора. Либо мы выполним уговор, либо нас к этому вынудят.

— Полковник, - Верс сглотнул и договорил, зло и дерзко: - я всего лишь офицер, но… ведь любой командир, когда солдат на смерть посылает, не отворачивается, а в глаза им смотрит.

Сказанное было хуже пощечины. Борг вздрогнул, очень сильно постарался успокоиться. Но взять себя в руки не получилось. Он не мог сейчас повернуться к старшему сыну, чтобы говорить с ним лицом к лицу, чтобы смотреть глаза в глаза. Выдохнуть, нечеловеческим усилием воли погасить взорвавшуюся в груди боль. Очень медленно повернуться, потому что мир вокруг стал внезапно слишком хрупким и ломким.

— Благодарю, полковник, - Верс смотрел пристально, чуть прищурившись. А уголок губ дернулся в кривой усмешке. - Вы проявили уважение к пушечному мясу, которое бессмысленно считать и глупо жалеть.

— Продолжайте, офицер, самое время поговорить о морали и совести.

— Нет, полковник, приказывайте. Я просто хотел получить приказ от вашего лица, а не от вашей... спины. - в последнее мгновение рвавшееся с языка слово “зад” Верс заменил на более приличное. Несказанное слово полковник услышал.

Тишина стала настолько тяжелой и давящей, что даже колени подгибались. Отец и сын стояли напротив друг друга, один возле закупоренного по зимнему делу окна, второй у двери. С одинаково стальными глазами, с неестественно выпрямленными спинами, с жестко сжатыми в линию губами. Именно сейчас, почти непохожие внешне, они были словно отражением друг друга. Между ними не было противостояния, только слишком высокая концентрация боли. Один не сказал, второй не услышал. Это было давно, но могло оборваться в любой момент.

— Ты должен отправиться в учебную часть южного района под именем своего брата, - Борг почувствовал, что официальным тоном будет изложить суть проще. - Это приказ, офицер.

Верс вздрогнул, долго молча рассматривал отца. Потом выдохнул.

- Я понял, полковник.

Борг сжал руки так, словно хотел раздавить собственные пальцы. Хорошо, что за спиной не видно. Он почти целую седмицу готовился к этому разговору, когда понял, что их все равно не отпустят. Шенг может обеспечить им охрану, но бунтующий народ, причем бунтующий не явно, а под шумок, - это страшно и неуправляемо. И плевать этим сорвиголовам и на приказ командующего своего района, и на возможные последствия. Они хотят мести, кровью смыть обиду. Пусть так, но отчего же ни один из отловленных да допрошенных и под пытками не смог припомнить имя той девчонки, за которую мстить собирался?

Борг замолчал, ему очень хотелось отвернуться обратно к окну. Но такой жест был бы попросту малодушным проявлением слабости. Он заготовил много убедительных слов, но сейчас они казались ему глупыми и лишними. Он не знал какого сына спасать. Один парень явно сошел с ума, и его в учебке точно убьют или покалечат. Второго могут случайно, ненароком убить при нападении - а то, что на них будет сделана засада, это и к бабкам не ходи. Но в учебке у Верса есть шанс уцелеть, он парень умный, за себя постоять сможет. Да и в одиночку щенки грызть не станут, а если кучей - ну тут можно Шенга попросить приказать офицерам учебки… Что приказать? Беречь мальчика? Промолчать и понадеяться на то, что парень сам справится.

— Верс, я помню, что обещал, но…

— Полковник, а зачем лишние слова? - удивленно пожал плечами парень. - Вы отдали приказ. Я его услышал и понял. Мне известно, что Лерт безумен. И Герен перед отъездом просветил меня насчет вашего обещания. Слово, данное командующему южным районом надо выполнять. Оно значит больше для Федерации, чем слово, сказанное сыну.

— Верс, ты неправильно просчитал ситуацию…

— Полковник, здесь всё и так очевидно. Держите лицо. Не надо объяснять солдату, почему он должен погибнуть в первом бою. Иначе хорошей и трагической баллады не получится. А у народа должны быть герои и те, кто просто исполняет приказы. Я просто хотел жить, без войны и муштры. Но мне не оставили выбора. Я все понял, полковник, я возвращаю вам ваше обещание. Готов отбыть к месту службы, как только получу распоряжение или устный приказ.

Это было больно, до рези в горле, до жгучей рези в глазах. Но сказать что-то еще - значило бы открыть дверь для эмоций, которых стыдились оба. Пусть лучше так, под неподкупным засовом. Возможно, у них еще будет время поговорить, но скорее всего нет. Семь лет - это так много, и так мало. Чуть больше, чем целая жизнь, и чуть короче одного дня этой самой жизни.

— Офицер, есть один момент… - Борг до крови прокусил губу, - у Лерта ранена спина.

— Вы можете не беспокоиться, полковник, ваш ординарец заранее позаботился об этой проблеме. Разрешите идти?

— Да… можете быть свободны, офицер...

Борг отвернулся. Он не мог допустить, чтобы сын увидел, как в глазах высыхают слезы бессилия и злости. Скрипнула, качнувшись на пятках, дверь. Стало тихо и пусто. Он бы многое сейчас отдал за то, чтобы парень вернулся или хотя бы сказал хоть одно слово на прощание. Он ждал до утра. И не знал, что Верс вышел так поспешно лишь потому, что не мог допустить, чтобы отец заметил вскипавшие в глазах слезы злости и бессилия.