Семь дней. (Двиджа)

День первый

Сергей стоял перед открытой дверцей автомобиля — обычный с виду уазик, раскрашенный в новомодный «цифровой» камуфляж, снаружи не отличался от других уазиков, которые обычно держат любители охоты или трудной рыбалки и у кого есть свободная копеечка. Но когда водитель открыл переднюю пассажирскую дверь, ловко то ли выхватив, то ли приняв из руки Сергея спортивную сумку с вещами, то собственно пассажирского сиденья в машине не оказалось. Водитель же, как ни в чем не бывало улыбаясь, кивком головы предлагал залезть в машину.

Нельзя сказать, что Сергей сильно удивился: за последние полгода с ним произошло столько несуразиц и нелогичностей, что отсутствие сиденья было не заслуживающий внимания мелочью, если только ему не предстояло путешествовать, стоя на коленях или сидя на резиновом коврике прямо на полу не очень комфортного автомобиля. — Прошу, место клиента во втором ряду, — по-прежнему улыбаясь, сказал водитель. Сергей наклонил голову и покосился на второй ряд сидений, и вот тут нормальный человек удивился бы второй раз — ряда задних сидений тоже не было. Всё место, и, видимо, немножко прихватив пространства от багажника, занимало огромное кресло. Очень похожее на те нарочито огромные массажные кресла, что стоят в торговых центрах в России, а где-нибудь на Европе — на автозаправках. Кресло стояло ближе к правому борту автомобиля и перед ним был достаточно места для того, чтобы во всю длину вытянуть ноги. Стоять дольше смысла не было, Сергей забрался в салон и уселся на предназначенное для него кресло. Водитель захлопнул дверь, обойдя машину, спокойно поставил сумку слева от Сергея и забрался на водительское место.

— Ну вот, — сказал водитель. — Не забудь пристегнуться. Часа через три с небольшим будем на месте, а пока можешь отдохнуть, ремень безопасности у тебя над левым плечом, в подлокотнике регулировки кресла, — чуть помедлив, добавил: — Там и подогрев есть.

Действительно, пошарив правой рукой над своим левым плечом, Сергей нащупал металлическую скобу ремня безопасности, вытянул его, а справа у поясницы нашёлся и замок. Взглянув на правый подлокотник, Сергей заметил откидывающуюся крышечку из полированного металла, в углублении под ней помещалось шесть кнопок, которые позволяли отрегулировать наклон спинки кресла, поясничный упор, немножко сдвинуть кресло вперед-назад, массаж, кстати, тоже был. Сергей первым делом опустил спинку сиденья подальше назад, потому что потолок кабины был, на его взгляд, слишком близко, потом включил подогрев на полную катушку.

Несмотря на весну и относительно тёплый день, Сергея бил озноб. Последние полгода озноб был его постоянным спутником, если в помещениях иногда удавалось согреться, то любой выход на улицу был для него пыткой, не спасала никакая одежда, вообще ничто не спасало от этого холода, он жил где-то внутри Сергея постоянно и при малейшей внешней прохладе, ветре или даже сквознячке стремительно расползался по всему телу. В общем-то, в эту авантюру с поездкой Сергей ввязался по большей части только потому, что женский голос в телефонной трубке среди прочих благ пообещал, что он сможет согреться. Что она имела в виду, Сергей не понял, но в тот момент это предложение звучало очень заманчиво. И голос, участливый, по-матерински заботливый звучал тоже привлекательно.

Пока Сергей был занят кнопками, водитель запустил двигатель, задним ходом выехал из парковочного кармана и с очень приличным ускорением влился в автомобильный поток. Сергея даже на пару секунд вжало в спинку кресла, и тут только он обратил внимание, что двигатель работает почти бесшумно, машина идёт очень мягко, совсем не так, как полагается добропорядочному уазику, бобику, козлику — да каких только кличек люди не придумали этой машине, но все они были ласкательными. Ну что же, подумал Сергей, ещё две-три пары странностей в моей ситуации — как пара дробин для мертвого слона. А вообще, сколько нужно дробин, чтобы убить слона? Ведь должна же быть какая-то последняя? Он повозился, устраиваясь поглубже в начавшем нагреваться кресле, холод от спины стал отползать, опять собираться в кучку где-то в районе солнечного сплетения, чтобы при первой возможности снова выпрыгнуть, заполонить собой каждый кусочек тела и заставить его трястись крупной дрожью.

В крышу автомобиля был вмонтирован люк, через тонированное стекло которого мелькали верхушки осветительных мачт, какие-то растяжки, троллейбусные провода и голые ещё ветви тополей — всё на фоне серых облаков. Завтра первое мая… По прогнозу, ветер, дождь, переходящий в снег или наоборот, и так на всю праздничную неделю. Обычно «майские» Сергей проводил за границей: море, бассейн, олл-инклюзив, первые солнечные ожоги. У него, как у перелётной птицы, с конца марта начинался какой-то внутренний зуд, желание куда-то лететь, увидеть цвета и краски, синее море, зелёные листья. Жена и сын никогда не были против… Он всегда мог себе это позволить. Но в этом году все было иначе. То есть желание «встать на крыло» пришло как обычно, но жена перешла в статус «бывшей», сына она бы с ним даже в туалет по-маленькому не отпустила, да и денег на заморские курорты категорически не хватало.

Водитель больше не дергал, ехал очень плавно, но судя по метанию проводов в проеме люка ехал быстро, или Сергею так казалось. Он раньше никогда не смотрел в люк автомобиля на ходу. В кресле было удобно, тепло, озноб утих. Сергей лениво начал думать, как этому водителю удавалось проходить техосмотр — синяя карточка техталона исправно красовалась в верхнем правом углу лобового стекла. Но долго думать было лень, в конце концов, если человек смог в обычный уазик запихнуть какой-то явно неродной двигатель, поменять всю подвеску, установить массажное кресло, то, наверное, и на техосмотр деньги найдутся.

— Согрелся малёхо? — вывел Сергея из оцепенения вопрос водителя. — давай знакомиться. Тебе как больше нравится, на «ты» или на «вы»?

В уазике «выкать» было бы странно, да и водила был какой-то… свой, что ли: улыбался Сергею приветливо, хоть и смотрел на него внимательно, изучающе, как будто знались они когда-то, но давно не виделись, и вот ищет он отличия этого Сергея от того, которого знал раньше.

— На «ты», — хотел сказать Сергей, но голос дрогнул и получилось что-то тихое, нечленораздельное.

Но водитель понял:

— Ну и славно, — сказал он весёлым голосом, — тогда зови меня Петровичем, я Пётр Петрович, но между своими просто — Петрович.

— Сергей, — назвался Сергей, на этот раз попытался сказать твёрдо и громко, как бы оправдываясь за скомканное «на ты».

— Ну, вот и познакомились. Ты, Сергей, не переживай. У нас не Канары, конечно, но отдохнёшь самым наилучшим образом, никакие анталии нам в подмётки не годятся. Я буду отвечать за твой отдых, у нас так положено — клиента ведём от порога и обратно до порога. Так что я твой водитель, гид и лечащий врач на ближайшие семь дней. Отдохнёшь, силы восстановишь, через неделю будешь у меня как огурчик!

Да уж, чего-то подобного Сергей и ожидал: врач, он же водила, да ещё и Петрович. Но с другой стороны, он чего хотел за те деньги, в которые обошелся этот «отдых» с лечением и трёхразовым питанием? Кстати, врач-Петрович — это, может, ещё цветочки, посмотрим, что у них за ягодки будут на завтрак, обед и ужин. Эх, надо было консервов прикупить, доширака, печенья какого-нибудь, кофе «три в одном».

Петрович словно уловил мысли Сергея, сказал, как обычно, сквозь улыбку:

— Вижу, что ты к другому отдыху привык. Но, поверь, завтра ты будешь чувствовать себя намного лучше, будешь сыт, обогрет и мир вокруг станет добрее и лучше. Не всё в этой жизни деньгами меряется. А сейчас поспи, ехать ещё далеко, мы через пару с небольшим часиков остановочку сделаем, чайку попьём, а там и до места недалеко, засветло ещё будем. Спи, всё лучше, чем дурные мысли-то в голове гонять.

Последнюю фразу Петрович сказал как будто уже и не Сергею, а просто так. Отвечать на неё было не обязательно, и это хорошо. Говорить не хотелось. Сергей последние два месяца старался вообще ни с кем не разговаривать, на звонки почти не отвечал, даже если звонили родители, — всё равно ничего хорошего ему давно никто не говорил, а выслушивать упрёки, угрозы, требования и идиотские советы сил не было от слова «совсем».

А вот дурных мыслей было выше крыши, и главная из них — почему? Почему всё сломалось и полетело в тартарары? Семья, бизнес, планы, даже желания и мечты — всё разбилось, разлетелось и рассыпалось. Нет, неправильно: рассыпалось не всё, а только хорошее, то, что составляло светлую сторону жизни, а всё, что было тёмное, осталось, осталось и выросло, заполонило собой весь его мир. Не бывает, наверно, людей, у которых всё всегда хорошо, но бывают люди, у которых всё плохо. Один такой точно есть, и мысли у него такие, что действительно лучше поспать.

Полулежачее положение тела в мягком тёплом кресле, покачивание машины действовало усыпляюще, смотреть в окна было неудобно, а картина в маленьком проёме люка не отличалась разнообразием. Машина между тем довольно быстро вывернулась из города и мчалась по прямой автостраде на восток, притом заметно превышая допустимую скорость. Сергей постепенно погружался в привычное состояние полусна-полуяви, такое состояние он называл инфоанабиоз и сравнивал себя с зависшим компьютером. В таком состоянии он мстил этому миру за все его гадости, притворяясь, что не замечает их, а мир это злило, и он старался нагадить ещё больше — это была такая игра, матч-пойнт Сергей против всего мира. Сергей проигрывал — медленно и верно.

— Сергей, просыпайся, давай немного разомнемся да чайку швыркнем, — голос Петровича доносился как будто из другого мира. Сергей, оказывается, уснул, уснул крепко. С трудом разлепив тяжёлые веки и не сразу сообразив, где он, Сергей увидел, что уазик стоит в лесу, влажные деревья, казалось, обступили машину со всех сторон вплотную. Выбраться из кресла оказалось не так-то просто: тело расслабилось и не желало вылезать из тёплых, мягких объятий, пришлось кнопкой поднять спинку почти вертикально. Петрович скрылся из виду, слышно было, как он чем-то шуршал и что-то расставлял, судя по звуку, на чём-то деревянном. Сергей потянулся и вылез из машины, снова потянулся, восстанавливая контроль над телом, огляделся. Они действительно были в лесу, кругом деревья, и только примятая жухлая прошлогодняя трава показывала, откуда сюда заехала машина. А машина проехала прямо между деревьев — никаких намёков на дорогу, даже самую никудышную. Уазик стоял возле крохотной беседки: четыре столбика, на них крыша, под крышей маленький круглый столик и две короткие скамеечки. С дальней стороны беседки протекал ручей. По случаю весны воды в нём было изрядно, с лёгким журчанием мутноватый поток вытекал из-за больших сосен, огибал небольшой каменистый мысок со стоящей на нём беседкой и снова скрывался в лесу. Сергей знал, что через месяц от этой речки останется только пустое каменистое дно, заваленное ветками, корой и прочим лесным мусором, но сейчас холодная вода весело и бурливо текла мимо него из леса в лес. Сергея передёрнуло от сырого, холодного воздуха, внутри снова зашевелился холод.

— Садись, — сказал Петрович, — чайку с травками попей, горяченького.

На маленьком столике была постелена чистая белая скатёрка, на ней стояли термос, кружки и пластиковый контейнер с небольшими румяными пирожками.

— Присаживайся, — снова сказал Петрович и сам сел на скамеечку, начал разливать чай, из кружек потянуло паром и стало немного уютней в этом промозглом, холодном лесу. Сергей сел напротив своего гида-врача, взял тёплую кружку двумя руками, осторожно потянул губами ароматную жидкость. Чай был не слишком горячий, в самый раз, но чая там не было — в том понимании, в котором обычно чай понимают. Настой из каких-то трав. Сергей в травах не понимал ровным счётом ничего, но напиток был приятным, терпковатым, согревающим горло и желудок.

Петрович был худощавым мужчиной лет пятидесяти, внешность совершенно обычная и незапоминающаяся. Волосы русые, губы улыбающиеся, глаза серые, внимательные — добрые глаза и какие-то уверенные, что ли? Бывают такие люди, которые как будто всё знают и уверены, что всё идёт как надо, куда надо и зачем надо. Рядом с ними невольно тоже проникаешься уверенностью и становится немного спокойнее.

— Бери пирожки, пока тёплые, с брусникой они, — сказал Петрович и взял первый, разломил пополам, сунул половинку в рот, зажмурился от удовольствия.

Сергей тоже взял пирожок, действительно тёплый, откусил и тоже невольно зажмурился — было вкусно, даже очень. Давно он не ел такой вкуснятины. После того, как стал жить один, весь его рацион свёлся к яичнице, макаронам, сосискам и покупному фастфуду. Сергей умел готовить, сам мог приготовить почти любое блюдо. Но для гостей или для семьи — это одно, а когда только для себя — это совсем другое, вроде как лишённое смысла дело. В гости его тоже давно никто не звал, и только сейчас, откусив кусочек зарумяненного теста со сладковато-терпкой начинкой, понял, как же он соскучился по нормальной, домашней еде.

Петрович с лёгкой улыбкой смотрел, как Сергей глотает один пирожок за другим, и подливал в кружку чай, молчал. Сергей тоже молчал, но с каждым съеденным пирожком в нём нарастало чувство неловкости: вот человек угощает его, чай подливает, а он молчит, а ведь за столом полагается разговаривать. Но Петрович почувствовал нарастающую неловкость и сказал:

— Ты не говори ничего, ты кушай, на свежем воздухе аппетит добрый. Тебе сейчас отъедаться, отсыпаться и отогреваться надо. А разговоры подождут. Хотя послушать тебе кое-что полезно.

— Что послушать? — спросил Сергей.

— Да вот хотя бы ручей этот, птиц. Слышь, как расчирикались?

Сергей слышал шум ручья, телом чувствовал холод талой воды, но птиц слышно не было. Он уже было открыл рот, чтобы сказать, что, мол, никаких птиц тут нет, но в этот момент где-то высоко над их головами раздалась звонкая, пронзительная трель какой-то птахи. Трель повторилась и оборвалась, Сергей невольно стал прислушиваться, не запоёт ли птица снова, но вместо этой птицы он услышал другую песню — длинные, протяжные посвистывания. Затем ещё, ещё и ещё. Какие-то звуки он узнавал: вот сорочий треск, ворона по своему вороньему разумению каркнула пару раз, но авторов основной массы звуков он определить не мог. Оказывается, лес был наполнен птичьим гвалтом, странно, что Сергей этого не заметил сразу.

— Услышал? — улыбаясь спросил Петрович. — Вот так всё в жизни — на что обращаешь своё внимание, то и нарастает, его становится больше, а на что не смотришь — так того вроде бы как и нет. Вот люди живут, всё у них хорошо, сыты-одеты, мужья-жёны, дети и всё остальное, но привыкают и перестают замечать добро это. А за каждую плохую мелочь переживают сильно, и сами не замечают, как добро потихоньку уходит, а зло растёт. Ты извини, что в душу лезу, но ты когда-то начал большую часть своего внимания отдавать решению проблем, они и наросли, теперь вся жизнь одна большая проблема, так или нет?

— Не знаю, — с сомнением ответил Сергей, не готов он был к такому разговору. — То, что проблема — это да, а почему так… Не знаю, и никто, наверно, не знает.

— Да то не великая наука, — вздохнув, сказал Петрович и заговорщицки подмигнул Сергею:— Давай-ка лучше пирожки доедим, один тебе, другой мне. А то если не осилим, устроит нам Наталья Дмитревна настоящую проблему.

С этими словами Петрович разлил остатки чая из термоса и взял пирожок.

— А кто это — Наталья Дмитревна? — забирая последний пирожок, спросил Сергей.

— Дмитревна — это ух! Наш заведующий по питанию, откармливать тебя будет.Пирожки понравились?

— Угу, — кивнул Сергей, запивая чаем последний кусок.

— Её рук дело, она и по травам, и по диетам у нас. Хороший человек, правильный, поэтому спорить с ней или там не съесть чего она для тебя приготовит, не советую. Женщина она строгая, из киржаков и порядок у неё во всём. Поехали.

Говоря это, Петрович убрал со стола кружки, термос, пустой контейнер, сложил всё в прямоугольную плетёную корзину с крышкой, такие продают с наборами для пикников, и раскрыл перед Сергеем дверь уазика. Но Сергей опять не спешил залезать в машину, стоял оглядываясь и пытался понять, куда они смогут поехать, ведь кругом деревья, если только задом выезжать.

Но Петрович уже сел за руль и запустил двигатель, пришлось лезть в своё кресло. Пока усаживался в него, Сергея царапнуло какое-то нарочитое несоответствие этого вычурного кресла с уазиком, лесом и беседкой с пирожками.

Петрович действительно сдал назад, протиснул машину между двух молодых сосенок, ветви которых, прошуршав по кузову уазика, сомкнулись и закрыли проезд, как будто его и не было. Ловко выруливая между деревьями, Петрович проехал задом метров пятьдесят и выскочил на приличного вида бетонку.

— Ну вот, — сказал он, — сейчас десяток километров с гаком, и мы дома.

Переключил передачу, и машина, плавно набирая скорость, поехала вперёд.

Колёса ритмично застучали на стыках бетонных плит. Дорога была странная: вполне себе хорошего качества, но совершенно пустая, и впечатление было, что по ней давно не ездят. На бетонных плитах валялись сосновые шишки, прошлогодней травой были затянуты обочины, трава пробивалась в стыках плит.

— Это военная бетонка, — сказал Петрович, заметив, как внимательно Сергей разглядывает дорогу. — Раньше военная часть там стояла, потом её расформировали, а сооружения какие-никакие остались законсервированные, ну и чтоб местные не вывезли всё на металлолом, часть бетонки разобрали, вот мы ей и пользуемся, удобно.

Удобно, подумал Сергей. Хорошо, наверно, уехать куда-нибудь к чёрту на кулички и сидеть в каком-нибудь лесу с медведями по соседству. Никаких тебе бизнесов дурацких, друзей-партнёров, с которыми и врагов не надо, конкурентов-козлов, налоговых, банков, жены-стервы, ничего… Красота, жалко только денег за это не платят. От этих мыслей настроение у Сергея пришло в норму, которая давно уже ниже плинтуса. Лес посерел, бетонка стала казаться унылой дорогой в никуда, да и улыбка Петровича уже изрядно раздражала. Сергей взглянул в салонное зеркало заднего вида, увидел в нём отражение Петровича — глаза не улыбались, смотрели на дорогу как-то печально. Ну и чёрт с ним, подумал Сергей и опять впал с инфоанабиоз, в груди зашевелился холод, тягуче потёк по сосудам и через минуту Сергея опять потряхивало от озноба. Только в животе оставалось тепло, наверно от пирожков с чаем.

Десять километров с каким-то гаком пролетели как во сне. Петрович свернул с дороги в лес, минут пятнадцать попетлял между деревьями и остановился.

— Приехали, — бодро сказал он, — давай заселяться, — и вылез из машины. Сергей вылезать из тепла не торопился, его трясло. Петрович тем временем обошёл машину, открыл пассажирскую дверь, заглянул в салон.

— Эко тебя! Ну давай-давай, я тебе там с утра ещё лежаночку натопил. Пойдём-пойдём, согреешься, — голос Петровича стал какой-то вкрадчивый, каким уговаривают больных детей выпить горькое лекарство.

Пришлось сделать над собой усилие и вылезти из машины. Она стояла перед домиком: домик рубленый из окорённых брёвен, с крыльцом, по обе стороны от которого было по одному окну, справа от крыльца вокруг тянулась терраса, на ней виднелись пара деревянных кресел и столик.

Петрович, держа в одной руке сумку, другой взял Сергея за локоть и подтолкнул к лесенке на крыльцо. Поднявшись по пяти или шести чистеньким ступенькам из половинок брёвен, открыл дверь и пропустил Сергея в дом. В доме было тепло! Нет, не просто тепло, а в нём было натоплено. Сергей это почувствовал сразу — не вода согрела это жильё и не электричество, а настоящий огонь. И опять Сергей вспомнил, что уже лет двадцать, а может, и больше он не был в доме, который бы топился печкой.

— Раздевайся, сейчас согреешься, — сказал Петрович, скидывая кроссовки и вешая кожаную куртку на вешалку справа от двери.

Сергей тоже избавился от обуви и осмотрелся. Домик изнутри оказался не таким уж и маленьким, в прихожей, которая продолжалась делившим дом на две половины коридором, вдвоём было вполне просторно.

— Смотри, тут все как обычно: справа у тебя комната, там кровать, лежанка, стол и всё, что нужно, вот тут слева санузел, за ним прямо кухня, из неё можно на террасу выйти, но тебе это пока не нужно. Пойдём в комнату, — Петрович подтолкнул Сергея вправо.

В комнате, как и везде, где было видно Сергею, стены были бревенчатые, какого-то медового цвета, два окна на противоположных стенах, занавески из легкой тюли и плотные гардины. У дальнего окна стоял деревянный письменный стол, перед столом — солидного вида кресло, обитое тёмно-бордовой тканью. Справа у стены была неширокая деревянная кровать на резных ножках, тут же шкаф для одежды, ещё стул, а вот у стены, которая отделяла комнату от кухни, располагалось странное сооружение, видимо, та самая лежанка. Больше всего она напоминала миниатюрную русскую печь, повернутую к Сергею задом. Она как бы вырастала из пола сантиметров на восемьдесят-девяносто, была устлана большой накидкой из серого меха и уходила в потолок дымоходом у дальней стены. От этой конструкции шло тепло, Сергей чувствовал это. Почувствовал и Петрович:

— О! Молодец, снимай куртку и залазь на лежанку, прямо под волка. Через пару часов отогреешься, я к тебе загляну, поужинаем. Да, на кухне есть тёплый чай, если попить захочешь, там закуски всякие в холодильнике, — с этими словами он подошёл к лежанке и откинул край накидки из волчьего меха и пошёл в прихожую, пошебуршился немного, обуваясь-одеваясь, и вышел из домика, тихо затворив дверь.

Сергей остался один. Очень хотелось забраться под меховое одеяло, в тепло, накрыться с головой, свернуться калачиком и ждать, когда утихнет дрожь, но естество заявляло о себе весьма настойчиво. Сначала Сергей посетил туалет, там ничего необычного не было — унитаз, раковина, душевая кабина, зеркало, полотенца на полочке, даже крошечная вазочка с синим цветком, настоящим. Сергей решил, что это медуница, хоть и не стал бы спорить на этот счёт. В цветах он разбирался на уровне большинства мужчин, изредка покупающих цветы в цветочных ларьках, знал розы, тюльпаны, ну ещё лилии с гвоздиками и кошмар для всех пацанов — первосентябрьские гладиолусы с астрами.

Избавив тело от тягот и невзгод земной жизни, Сергей заглянул на кухню — тоже ничего особенного, маленький холодильник, самовар электрический, микроволновка и электроплита на две конфорки. На столике стоял уже знакомый термос, в шкафу отыскалась кружка. Сергей выпил стоя половину кружки травяного чая, вкус его показался иным, нежели тот, что они с Петровичем пили в лесу, и поплёлся в комнату, по пути стянув с себя свитер. Нырнул на лежанку, укрылся меховой накидкой и затаился. Холод затаился тоже, и для него окружающая обстановка была незнакомой и настораживающей. Лежать было не очень мягко, на камне, или из чего там сделана лежанка, лежал матрас, но не такой, какие сейчас кладут на кровати, толстые, с пружинами, синтепоном, кокосом и прочими приблудами, а обычный, набитый ватой или чем-то похожим. Но Сергея это не беспокоило, ему доводилось спать и в палатке, в спальнике, на тонком туристическом коврике, нестрашно, главное, что тут было тепло. Постепенно по телу начали бегать мелкие, но очень колючие мурашки. Такие бегали в детстве зимой после дворовых снеговых баталий, когда вязаные варежки сначала промокали насквозь, а потом замерзали и пальцы замерзали вместе с ними. Прибегая домой с синими губами, но со счастливыми глазами, он совал окоченевшие руки под текущую из крана струю горячей воды. От воды поднимался пар, но рукам вода почему-то казалась холодной, наверно, минуту, а потом начинали бегать мурашки, острые и колючие. С одной стороны, было больно, а с другой — вынимать руки из-под спасительной струи не хотелось. Говорят: «И хочется и колется», наверно, как раз про такой случай.

Сергей лежал, терпел покалывания, внутренним взглядом наблюдая, как волны колючих ощущений блуждают по его телу. Невольно прислушиваясь к себе, Сергей стал замечать своё дыхание, потом он услышал стук сердца, сердечные сокращения как-то ватно отдавались в ушах, на фоне лёгкого звона в них же. Сергею это не понравилось, дыхание какое-то судорожное, удары сердца — тревожные, уши как будто вывернулись и слышали только то, что происходило внутри. Мир стал скукоживаться, прошлое и будущее исчезало, далекое и близкое теряло размерность и сжималось чёрную, жирную и вязкую точку. Сознание стало медленно и бесконечно падать в эту точку под всё заполняющие звуки хриплого дыхания и набатных ударов сердца. Надо было рвануться, открыть глаза, но Сергей уже не мог ничего сделать, последним проблеском сознания была мысль о выпитом чае: «Ох, не простой был чаёк».

Сергей просыпался долго и мучительно, он был мокрый, футболка насквозь, противно прилипла к телу, даже джинсы под коленями промокли. Откинув покрывало, ещё не проснувшись до конца, сел. Не открывая глаз, стал стягивать с себя мокрую от пота одежду, бросая её под ноги, сразу стало холодно. Сергей снова лёг, накрылся, но лежать голышом на меху было непривычно, да и мех тоже был влажный, ворсинки неприятно прилипали к коже, немного попахивало псиной. Поворочавшись, Сергей проснулся окончательно. Сел, открыл глаза, прямо перед ним стояло кресло, на ручке которого лежала стопочкой какая-то одежда. В неярком свете ночника он не сразу сообразил, что это такое, но, взяв в руки рубаху и штаны, по-настоящему удивился: это было нательное бельё, рубаха и штаны. После службы в армии он не то что не носил ничего подобного, но даже в глаза не видел ни разу. Правда, в отличие от армейского, сто раз стираного и затасканного, это было новеньким, мягким, по вороту рубахи шла вышивка. Не раздумывая Сергей натянул рубаху, потом кальсоны, как им и положено, с завязками на поясе. Сразу стало теплее, уютнее.

Раз уж проснулся, решил сходить в туалет да заглянуть на кухню, есть хотелось зверски. Вспомнил, что Петрович, обещал ужин. Наверно, не решился будить, ну и правильно: несмотря на неприятное пробуждение, сон Сергею явно пошёл на пользу. Включив свет в прихожей, Сергей заметил в углу войлочные тапочки, сунул в них ноги и пошёл в туалет. Умывшись и почистив зубы найденной на полочке новенькой зубной щеткой, вышел в кухню. На столе лежала записка, размашистым почерком на вырванном из блокнота листе бумаги было написано: «Ужин в холодильнике, съешь всё. Петрович».

В холодильнике нашёлся небольшой деревянный поднос, по краю украшенный резьбой, на котором стояли глиняный горшочек, две миски с салатами и большая горбушка чёрного хлеба, всё затянуто прозрачной пищевой плёнкой. На взгляд голодного желудка, выглядело очень неплохо, в горшочке обнаружилось мясо с овощами, его Сергей отправил в микроволновку, сам принялся за салаты. В ящике буфета нашлись столовые приборы. Первый салат был из тёртой редьки с мятой картошкой и сметаной, второй — какая-то рыба, тушёная до состояния консервы, с морковью и луком, сбрызнутая уксусом. В общем-то, всё очень просто, понятно и вкусно. С ноздреватым хлебом Сергей умял салаты за пару минут, как раз пропищала микроволновка. Немного перегрел, доставать горшочек пришлось, обжигая ладони. Открыв крышку, Сергей выпустил настоящего джина — джин был в виде пара, густого, очень вкусно пахнущего, моментально заполнившего кухню ароматом тушёного мяса, болгарского перца и много чего ещё. Взгляд опять упал на записку: «Съешь всё…» Съем-съем, не переживай. И съел всё! Осталось чем-то запить. Сергей задумчиво посмотрел на термос с «чаем», он по-прежнему стоял на столе. Сразу вспомнилось и хриплое дыхание, и нудное падение в чёрный липкий студень. Непростой чаёк, однако, но, с другой стороны, проснулся же, поел… Вроде ничего плохого, а за окном светает, значит, часов пять. Когда у них побудка на зарядку или что тут по утрам? Надо бы ещё уснуть и поскорее. Сергей решился и выпил целый стакан уже еле тёплого, настоявшегося до лёгкой терпкости чая.

Повыключав везде свет, улегся на волчью лежанку. Пока ужинал в пять утра, мех просох, стал снова тёплым, уютным. На этот раз Сергей засыпал не под набат своего сердца, а под робкие предрассветные трели птиц за окном. Он блаженно улыбался, впервые за многие месяцы.

День второй

Сергею снился сон спокойный и лёгкий — сон, в котором не было никакого действия. Во сне он сидел на высоком берегу, который пологой долиной плавно спускался к широкой реке. Летний солнечный день, вокруг громко чирикали птицы, было хорошо, а главное, ему совершенно не надо было отсюда уходить, ни сейчас, ни через час и вообще никогда. Можно было сидеть вечно, наслаждаться этим покоем и никто не может вторгнуться в него, нарушить какой-то тончайший баланс изменяемости мелких деталей и неизменности всей картины.

— Подвинься, пожалуйста…

Сергей был женат полтора десятка лет, даже немного больше. На команду «Подвинься» тело реагировало, как хорошо выдрессированная служебная собака, по этой команде он перекатывался на другой бок, не просыпаясь. Повернулся он и сейчас, лицом к стенке. Кто-то лег рядом и на плечо Сергею осторожно легла чья-то рука.

А вот это было неправильно. Бывшая никогда не обнимала Сергея, тем более во сне. Они вообще спали под разными одеялами, а последние года три старались не прикасаться друг к другу даже случайно. И это неправильное прикосновение, это «пожалуйста» добавленное к стандартному «подвинься» и незнакомый голос стали просачиваться в сон Сергея.

Во сне позади него теперь кто-то сидел, положив руку ему на плечо и уткнувшись лбом куда-то в основание шеи, сидел так же, как он, прямо на земле, и это была женщина, Сергей чувствовал это, и эта женщина стала менять картину сна. Надо было обернуться, посмотреть на неё, наверно, что-то сказать, но как только Сергей чуточку отвлекался от реки, птиц, облаков — картина сразу начинала плыть, бледнеть, терять своё очарование. Усилием воли Сергей пытался вернуть картинке стабильность, но само это усилие вносило новые искажения, и снова он прилагал усилия, чтобы преодолеть прежние свои же усилия.

Сон истаивал, как во рту тает кусочек хорошего шоколада, медленно и неотвратимо, оставляя одновременно сладкое и горькое послевкусие. Но совсем сон не исчез, осталось пение птиц и рука на его плече. Ещё Сергей услышал дыхание незнакомки, оно было спокойным и каким-то медленным, вдох и выдох были длинными и между ними была ощутимая пауза. Сергей вспомнил вчерашнее свое дыхание, какое-то судорожное, сдавленное, и попробовал подышать так же медленно и спокойно, как дышит за его спиной эта незнакомая женщина. Хватило его минуты на две, тело стремилось дышать часто и мелко. Борьба с организмом разбудила Сергея окончательно, он открыл глаза, скосил их в сторону плеча, посмотрел на руку незнакомки. Пальцы тонкие и длинные, маникюр, на среднем и безымянном по одному ажурному колечку. Хорошие такие пальцы, ухоженные и молодые. Женщина была молода и за собой следила. От этого открытия Сергею стало легче, и если в твою постель вторгается без спроса какая-то женщина, так пусть она будет молодой и как минимум ухоженной, и совсем хорошо, если будет ещё и красивой.

И тут Сергея как из душа окатило: рано или поздно из-под волчьей накидки придётся вылезти, а он, прости господи, в портках! Вылезти незаметно и переодеться не получится: накидка была сшита, как спальный мешок, раскрывалась только с одной стороны, и на этой стороне теперь лежала незнакомка. Что делать?

Лежать на одном боку и не шевелиться становилось все неудобнее, лежанка была явно не двуспальная, хотелось повернуться на спину, но Сергей боялся разбудить ту, с кем невольно делил это ложе с подогревом. Но она, видимо, почувствовала его:

— Уже встаёшь? — пробормотала она. — Можно, я ещё полчасика, всю ночь ехала… — С этими словами она повернулась на живот, уткнувшись лицом в край подушки, при этом выдернув из-под себя край накидки.

Путь на волю был свободен и вроде можно выскочить незамеченным. Сергей повернулся, встал на четвереньки и, пятясь задом, слез с лежанки. Пробежал взглядом по комнате в поисках своей сумки, заметил её аккуратно припаркованной у двери в прихожую, подхватил и выскочил из комнаты. На кухне быстро распотрошил сумку, вытащил чистое бельё, носки, футболку и запасные джинсы, не мешало бы погладить, ну да ладно, хорошо хоть, что вообще догадался взять. Ну и ситуация, приехал отдохнуть, называется.

Бритва, на самом дне… нашлась. Расческа. С полными руками Сергей шмыгнул в туалет. Перевел немного дух. Заметил фен у зеркала и решил сначала хорошенько вымыться. На приведение себя в человеческий вид у него ушло минуть двадцать, может, чуть больше. Когда снова появился на кухне, Сергей уже чувствовал себя значительно увереннее и даже вторжение незнакомки не казалось ему проблемой, в душе начал просыпаться интерес ко всему происходящему.

Последние года три Сергей старательно не заводил знакомств с противоположным полом. Женщины ему нравились всегда: с детского сада он заглядывался на девочек, школа, класса с пятого, вся прошла в романтических влюблённостях в одноклассниц, но без эмоциональной аморальности — любил он их строго по очереди. Женился через год после армии, мечтал об идеальной семье, где любовь и согласие основа всего, где споры и проблемы преодолеваются взаимными усилиями, где дети и дом. Он мечтал о семье, как о месте, в котором отдыхают, зализывают раны и набираются сил, чтобы снова сворачивать горы, добывать мамонтов в товарных количествах, биться за успех и процветание. Но за наивность в этом мире платят долго и дорого. Жена семейную жизнь представляла себе сильно иначе и закатывала ему скандалы с точностью командирских часов три раза в месяц, начиная со второй недели законно-супружеской жизни. Поводы были самые разнообразные — любое событие, любое слово, даже взгляд Сергея на улице, если в направлении взгляда оказывалась другая женщина, всё шло в дело. Он пытался как-то с ней договориться, за что-то извинялся, что-то обещал не делать, список требований рос, скандалы не прекращались. Говорят, амбиции умирают долго, его амбиции на идеальную семейную жизнь умирали лет пять, потом была первая попытка развода, неудачная: договорились жить вместе ради сына, скандалы стали реже, Сергей в них просто старался не участвовать. Начали появляться любовницы, но и тут не особо складывалось, через пару-другую месяцев отношений любовницы начинали требовать от Сергея больше, чем он мог дать. Тут не в деньгах дело, с этим как раз всё было в порядке. Дело в том, что Сергей формально был ответственным семьянином, и если у него была семья, то и жил он как семейный человек, вечера, выходные и поездки на отдых — всё с семьёй. Женщин это не устраивало, и когда претензии очередной претендентки на его сердце, время и достаток заходили за незримую черту — Сергей с ней расставался. Иногда это проходило легко, но пару раз дамы ему устраивали грандиозные нервопредставления со слезами, упрёками и обвинениями. Сергей и сам эти разрывы переживал тяжело, на год-другой завязывал с романами, но потом появлялась очередная, и всё шло по кругу. В конце концов это ему надоело, после разрыва с последней пассией интерес к женщинам сильно поугас. Ничего хорошего он от них в стратегической перспективе уже не ждал.

И вот он в каком-то лесу, в какой-то избушке в своей постели обнаруживает какую-то женщину и вместо того, чтобы выставить её за дверь, кстати, дверь закрывать надо, он намывается, бреется, наряжается, старается не шуметь. А может, она пьяная или вообще «с приветом»? На всякий случай подошел к своей куртке, потрогал карманы, бумажник, мобильник — на месте, ключи от съемной хрущёбы тоже. Рядом висело женское пальто — длинное, светло-серое, на вид вполне себе элегантное, под пальто стояли изящные полусапожки в тон пальто светло-серые, на невысоком каблучке. Причем стояли они аккуратно, каблуками к стене, что было несколько странно. Тут же на полочке под зеркалом стояла небольшая серая же дамская сумочка и лежали серые же тонкие перчатки и ключи от машины. «Машина тоже серая?» — подумал Сергей. Глядя на одежду и обувь незнакомки, Сергей начал испытывать что-то вроде симпатии к ней. Ему всегда нравились женщины, которые следили за своей внешностью и одевались элегантно. Ему показалось, что вещи этой дамочки придали прихожей гостевого домика немножко домашнего уюта. Чёрт, она и его кроссовки поставила ровненько, да кто она такая?

Он заглянул в комнату, незнакомка по-прежнему спала на лежанке, теперь он мог рассмотреть её получше. Одета она была в длинную вязаную кофту непонятно какого бледного оттенка, в которой дыр больше, чем пряжи. Такого же цвета, но более плотной вязки юбка ниже колен. Волосы, волнистые, светло-русые до середины спины, разметались по спине и подушке, скрывая лицо. Сергей вдруг почувствовал, что ей зябко, на цыпочках подошёл к лежанке, укрыл её краем меховой накидки. Женщина, молодая женщина. Хоть лица её Сергей по-прежнему не видел, но почувствовал, что эта особа уже вышла из юного возраста. И хорошо, совсем молодых девушек Сергей вообще не понимал и общения с ними не искал, они как инопланетяне, не поймёшь, чем живут и что у них в голове. Незнакомка пошевелилась и из-под волос донеслось тихое, не совсем разборчивое «спасибо». Сказано это было не формально — поблагодарила она его искренне. Сергей невольно улыбнулся и пошёл на кухню, стоять над спящим человеком смысла не было, да и неудобно. Сделав пару шагов, вспомнил о брошенной ночью одежде — надо бы убрать, но, оглянувшись, одежды на полу не обнаружил и ещё более озадаченный всё-таки прошёл на кухню.

На кухне тоже был порядок. Поужинав ранним утром, Сергей не удосужился убрать за собой, посуду оставил на столе. Сейчас стол был чист, посуда вымыта и убрана в шкаф над раковиной. Получается, что незнакомка всю ночь откуда-то ехала, устала, конечно, при этом зашла утром в домик Сергея без спроса, прибрала куда-то одежду, перемыла посуду и только после этого легла спать? Кто же она такая?

Взгляд Сергея наткнулся на пресс для чая, вместо чайника предлагался электрический самовар, в шкафу обнаружилась деревянная коробочка с вырезанным на крышке словом «Чай», внутри лежали разные пакетики, надписей никаких, пришлось нюхать. Третий или четвёртый пакетик пахнул знакомым сливочным ароматом, вот это то, что надо — молочный улун, утром лучше любого кофе и в сто раз полезнее. Бросив пакетик в пресс, включил самовар, вода в нём была. Сел на стул в ожидании, пока вода закипит, хоть зелёный чай и не советуют заливать крутым кипятком, но неизвестно, что за вода в самоваре, бережёного Бог бережёт.

Самовар закипал медленно, долго шумел на одной ноте, иногда замолкал, потом снова начинал шипеть, минут через пять, наверно, шипение сменилось клокотанием и подрагиванием. Налив кипятка в пресс и закрыв крышкой, Сергей снова сел на стул и стал ждать, когда чай заварится, да и немного подостынет. Делать было нечего, в комнату не войдёшь, на улицу выходить желания совсем нет. Посмотрел в окно: серые деревья и вдалеке в прорехах ещё не облиствившихся ветвей серые облака, солнца этим утром не предлагалось совсем.

Сергей пару лет как стал замечать, что погода влияет на его настроение, раньше такого вроде не было. Не в том смысле, что голова болит при магнитных бурях или скачках атмосферного давления, а вот просто — от погоды. Когда солнце — то на душе веселее, а когда такая хмарь, да ещё неделями… хоть волком вой. Вот и сейчас, чем дольше он смотрел в окно, на качающиеся голые ветви серых берёз, тёмную хвою сосен, быстро несущиеся рваные клочья серых же облаков, тем настроение становилось мрачнее. Вся эта поездка не пойми куда, эта женщина непонятная в комнате, этот Петрович (где он, кстати?) — всё стало казаться какой-то дурью, горячечным бредом. Под сердцем снова начал разрастаться ледяной ком, потянул свои вязкие щупальца по сосудам. Сергей отметил про себя, наливая в кружку ещё слишком горячий чай, что с утра-то колотуна не было, замотался с этой… как её там, даже имени не сказала. А вот лежанка — штука хорошая. Интересно, откуда она топится, неужели с улицы? А что, удобно, и клиенту хорошо, никто не мешает и с безопасностью норма, кто сейчас печки-то топить умеет? А тут какой-нибудь профессиональный истопник, с сертификатом, допуском и кочергой наперевес, ходит по ночам и топит… топит… Чёрт, что ж опять так холодно?

В дверь постучали, Сергей не сразу сообразил, что это за звук, он уже опять успел впасть в свой анабиоз, сжимая в дрожащих руках горячую кружку, как утопающий — спасательный круг. Стук повторился. С трудом поднявшись и не выпуская кружки, Сергей пошёл в прихожую открывать.

На крыльце стоял Петрович со знакомой плетёной корзинкой в руке и со знакомой же лёгкой улыбкой на лице.

— Доброе утро!

— Доброе, — ответил Сергей, поворачиваясь с Петровичу спиной, и добавил, направляясь обратно на кухню: — Если не последнее.

— Не последнее, — повысив голос, ответил Петрович из прихожей: — Раз шутить изволишь, значит, не последнее.

Входя в кухню и ставя корзинку на стол, добавил уже серьёзно:

— Сегодня у тебя первый полноценный день, ты помыт, побрит, чайком балуешься, готов, значит, к труду и обороне. Лина давно приехала?

— Лина — это та, что без спроса в комнате спит? Не знаю… Вытолкала меня с час назад, наверно. Сказала только, что всю ночь ехала.

— Ну и хорошо, пусть поспит, а мы с тобой немного перекусим, тут Дмитревна тебе завтрак собрала. Я с тобой тоже, заодно и растолкую, куда ты, к своему счастью, попал и как отдых проходить будет.

— А мне можно послушать? — раздался за спиной мягкий женский голос. И не дождавшись ответа: — Только мужчины, пару минут мне дайте в порядок себя привести. Негромко хлопнула дверь туалета и приглушённо зажурчала вода.

— Придется дать, — весело сказал Петрович, тихим заговорщическим тоном добавил: — Порядочная женщина — это та, которая привела себя в порядок. Видишь, как у них всё просто — умылся, причесался, и готово.

И помолчав немного, со вздохом добавил, как бы ни к кому не обращаясь:

— У мужчин порядочность за пару минут не восстанавливается.

Петрович доставал из буфета тарелки, кружки, из корзины на свет появились разного вида и размера ёмкости — корзина была не такая уж и маленькая, и поместилось там немало чего.

Сергей сидел, по-прежнему сжимая тёплую уже кружку, и смотрел на всё вокруг, как на картинку в телевизоре: что-то происходит, но к нему это всё отношения не имеет. Хотя немного интересно было посмотреть на эту Лину. Узнать, кто она и зачем.

Лина не заставила себя долго ждать. Появившись на кухне, она первым делом подошла сзади к Сергею, положила руки ему на плечи, наклонилась к уху и прошептала:

— Доброе утро, Сергей! Спасибо, что дал поспать… Я Лина.

Затем она в два шага подскочила к Петровичу, обняла его, поцеловала в щёку, прижалась к нему, замерла на мгновение и протянула:

— Петровиииииич! Как я по тебе соскучилась!

Отпустила его и добавила:

— Садись, я накрою, а ты рассказывай, что-то про отдых начал…

Сергею послышалась в её голосе какая-то ирония.

Петрович сел за стол сбоку от Сергея, единственное же место напротив оставалось свободным. Немного помолчал, как бы наблюдая, как на столе появлялись тарелки с ватрушками и шаньгами, глубокая миска с кашей, миски поменьше со сметаной, жёлтым топлёным маслом, черничным вареньем и ещё чем-то. Кухня наполнялась ароматами, от которых Сергея невольно накрыли воспоминания… Бабушка, баба Зина, и детство. Баба Зина жила далеко, в настоящей деревне, в доме с русской печкой. Сергей был у неё всего раза три, может, четыре, ещё совсем ребёнком. Но вот запах шанежек и топлёного молока на завтрак помнил до сих пор. Да, пара шанежек, стакан топлёного молока на завтрак, и весь день свободен — река, лес, солнце. В детстве всегда светит солнце, и никаких забот и никаких проблем, почему же сейчас все наоборот, когда одно поменялось на другое, а главное — зачем?!

— Отдай мне, пожалуйста, отдай.

Тихий голос Лины возвращал Сергея в реальный мир. Одной рукой она легонько гладила Сергея по плечу, а другой пыталась забрать из его рук кружку с чаем. Он так и не сделал ни одного глотка. Но возвращение в реальный мир было неполным, от воспоминаний остались ватрушки на столе и топлёное молоко, то самое топлёное молоко, на поверхности которого плавает самое вкусное, что есть на этой грешной земле, — пенка, кремовая сливочная пенка! Сергей с трудом разжал пальцы, кружка с чаем переместилась в раковину, Лина села за стол, Сергей поднял глаза и наконец-то их взгляды встретились.

Сергей посмотрел в её глаза и сразу отвёл взгляд. Глаза были… обычные, серые на обычном лице молодой, симпатичной женщины, но вот взгляд, которым эти глаза смотрели на Сергея, был неправильным. Нельзя на него так смотреть, раньше можно было, а сейчас нет. Не может женщина смотреть на мужчину, который потерял всё, который лох, лузер и полнейший неудачник, не может она на него смотреть как на… А как на кого? Лина смотрела на него как-то очень уважительно, как будто он сделал что-то большое и важное. Сергея это смутило и он отвёл взгляд.

Неловкость снял Петрович, голос его стал вдруг каким-то официальным.

— Сергей, —начал он, — ты приехал в оздоровительное учреждение курортно-санаторного типа, это если выражаться в современных терминах. Соответственно, тебе предоставляется право отдохнуть либо отдохнуть и поправить своё здоровье. Выбор за тобой. По первому варианту ты пробудешь здесь семь дней, отоспишься, отъешься, наберёшься сил и вернёшься домой, где через несколько дней всё вернётся на круги своя. По второму варианту я и Лина будем тебя лечить от тех болезненных состояний, в которых ты находишься последние месяцы и сам, наверно, понимаешь, что долго ты в них не протянешь. Если хорошо постараешься, а мы поможем, через семь дней ты вернёшься домой и сможешь решить большинство своих проблем, в каком-то смысле даже начать новую жизнь.

— Сергей… Сергей, — Лина звала, и пришлось поднять свои глаза и посмотреть в её. — Сергей, тебе сейчас надо сделать выбор — первый вариант или второй?

Интонация голоса менялась, когда она произносила «первый вариант или второй?». «Первый» она сказала равнодушно, а «второй» с ударением и какой-то теплотой, давая понять, что ей второй нравится больше и надо бы выбрать именно его.

Сергей криво усмехнулся: «Матрица», ей-богу. Петрович — Морфиус, Лина — Тринити, а он типа Нео. Две пилюли: либо всё как всегда, но конец близок, либо всё изменится, но непонятно как. Выбирай, но осторожно, но выбирай, ибо третьего не дано. Ладно, спасителей человечества оставим, а в спасителя себя любимого сыграть, может, попробовать?

— В чем подвох? — спросил Сергей, поднимая взгляд на Петровича.

— Будет немного больно, — ответила Лина тихим голосом. — Пару процедур всего, но я помогу тебе.

— Не немного больно, а больно, — вмешался Петрович. — Состояние твоё, прямо скажем, близко к критическому, нужна интенсивная терапия. Поэтому легко не будет, но в любой момент ты сможешь от лечения отказаться. Так что советую попробовать, Лина тебя поддержит, она специально для этого приехала.

Ну вот, надавили на совесть: девушка всю ночь ехала откуда-то, а если я откажусь от их лечения, то получится, что она этот путь проделала зря. Поедет она обратно и будет всю дорогу думать, что Сергей козёл. И взгляд её будет не такой восторженный, а презрительный, брезгливый.

— Это всё? — спросил Сергей, его беспокоил ещё вопрос цены: в санаториях все лечебные процедуры платные, кроме какой-нибудь ерунды вроде разового массажа левой пятки. Но задавать вопрос при женщине постеснялся.

— Это всё, — сказал Петрович и добавил: — На цену проживания не влияет.

— Ладно! — сказал Сергей. — Давайте попробуем с лечением.

А про себя подумал: наверно, опыты какие-нибудь на людях проводят. Да и ладно, загнусь так загнусь, прав ведь Петрович, сколько я ещё в таком режиме продержусь, особенно когда деньги совсем закончатся? Или из окна выпрыгну или с ума сойду, неизвестно, что лучше. А так, может, пользу науке принесу…

— Можно ещё вопрос? — и не дожидаясь ответа, Сергей, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил: — Почему всегда два варианта? Почему всегда или-или?

— А тебе сколько бы хотелось? — вопросом на вопрос ответил Петрович.

— Ну хотя бы три. Как там у богатырей было... Направо пойдёшь, налево и прямо можно было…

Петрович с Линой переглянулись, и Петрович, повернувшись к Сергею всем корпусом, очень серьёзно сказал:

— До третьего варианта, Сергей, дожить надо. Пока тебе двух достаточно, и поверь, большинству людей и два слишком много…

Сергей на это ничего не ответил.

— Ну и хорошо, вечером начнём. И давай это… сразу Сергея на диету, — возвращаясь к своей обычной полушутливой манере разговаривать, сказал Петрович. — А ты чего примчалась в такую рань? — спросил он, обращаясь к Лине.

— Ну а как? Дмитревна позвонила, говорит: бросай всё, тут клиента твоего привезли, еле живой. А я у мамы гостила, да только нагостилась быстро. С отчимом, сам знаешь, какая «любовь» у нас, а тут праздники на носу, он на горькую подсел, и понеслось… В общем, сбежала я оттуда с радостью, да и повод вот достойный. Спасибо Сергею, что приехал… А теперь, мужчины, не дайте с голоду помереть, кушайте.

И действительно, всё стыло. Ели почти молча. Лина была хозяйкой стола: подкладывала, подливала, опустевшую посуду убирала и всё как-то незаметно, ещё и сама успевала поесть. Сергей на неё глаз не поднимал, но следил за её руками — руки ему нравились, даже не столько сами руки, сколько их движения, плавные, лёгкие и тихие. Тарелки на стол ставились бесшумно, ножи, ложки тоже не издавали ни звука.

— Ну спасибо, хозяйка, накормила на славу! — сказал, вставая из-за стола, Петрович и Сергею показалось слегка поклонился Лине. — Сергея спать, а я пойду, поработаю. Ты к Дмитревне загляни, пусть приготовит что надо.

И обращаясь к Сергею, добавил:

— Ты отдыхай, набирайся сил — понадобятся. Лина о тебе позаботится. И ещё, если пойдёшь гулять и кого-то встретишь из отдыхающих, помни, что у нас не принято навязывать свое общение другим людям, они тут разные бывают и по разным причинам.

Петрович ушёл, прихватив корзинку, а Сергей опять почувствовал себя неловко, оставшись с Линой вдвоём. Он сидел молча и крутил в руках пустую кружку из-под топлёного молока, к стенке кружки прилипла пенка. Будь Сергей один, он не задумываясь подцепил бы её пальцем и отправил в рот, но при постороннем человеке надо было себя вести прилично и пальцы не облизывать. Лина долго рассиживаться не дала, подошла к нему сзади, положила руки на плечи и прошептала в ухо:

— Серёж, молодец, что согласился. Ты очень сильный, я это вижу, но сейчас иди отдохни, а мне тут прибраться надо, хорошо?

— Конечно, — ответил Сергей вставая. — И спасибо, всё было очень вкусно. Помолчал немного и добавил: — Спасибо…

И это второе «спасибо» относилось не к еде.

Лина уже стояла у раковины, перебирая посуду. В ответ она лишь кивнула головой, от чего по её волнистым волосам пробежала ещё одна волна. Подвижная волна по неподвижным волнам. Почему-то вспомнилось латинское «nobilis in nobile» — подвижное в подвижном, но это у латинян без вариантов, а у нас по-разному может быть…

Сергей прошёл в комнату. Меховая накидка на лежанке была аккуратно заправлена, Сергей лег на неё сверху, не раздеваясь, и только сейчас ощутил, как он объелся! Миска ячневой каши с топлёным маслом, шаньга с картошкой и грибами, ватрушка с творогом, мисочка творожного сыра с зеленью, кружка топлёного молока и стакан травяного чая. Ничего себе завтрак, куда столько влезло-то? Хорошая у них диета! Лежать было приятно, спокойно и очень лениво. Глаза закрывались сами собой.

Сергею ещё подумалось, что сказанное Петровичем «накормила от души» — странная фраза по отношению к взрослым, ведь в наше время кормят только детей. Все остальные едят сами, им в лучшем случае, как с гостями, например, ставят блюда на стол, а дальше, что есть и пить, сколько и в какой последовательности, каждый решает сам. Исключение только у мамы, та и взрослого сына пытается всегда накормить, предлагая то и это, и ещё вон того пирога последних пять кусочков. Но она тоже предлагает, а Лина Сергею и Петровичу не предлагала, а просто накладывала и наливала. Почему она Петровичу в кашу добавила сливочное масло и размешала, а ему — топлёное и куском, который плавился, превращаясь в красивые ярко-жёлтые лужицы? Петровичу сделала бутерброд с дыроватым сыром, а Сергею дала сыр мягкий? Получается, что она действительно кормила. Кормила-кормила и накормила. Какую-то боль ещё обещали, Нео недоделанный, ну да ладно, как-нибудь прорвёмся. На этом Сергей уснул второй раз за это утро.

Проснулся Сергей как-то враз. Открыл глаза, и сна как не бывало. В доме он был один, это он сразу понял, хоть и не понял, как он это понял. Лежать час-другой и тупо глядеть в потолок, как он делал обычно после сна, не хотелось. Хотелось какого-то движения, и это было необычно. Сергей встал, поправил смятую меховушку и подушку. В прихожей достал из куртки мобильник, посмотрел время — половина первого и полное отсутствие сети. Это открытие его обрадовало: никто из того мира не может протянуть свои слова и буквы сюда, в этот домик в лесу, и испортить ему настроение. Он тоже никому не может позвонить, но ему звонить некуда, родных он предупредил, что неделю его, как обычно в майские праздники, не будет. Так что телефон ему нужен только в качестве часов. Последнее время телефон Сергея был «канализейшен тьуб», кроме неприятностей ничего эта труба не производила, а тут она — раз, и перекрылась. Ну и хорошо!

После сна по привычке Сергей почистил зубы, умылся и вдруг задержался, разглядывая своё лицо в зеркало. Да, сдал он за этот год, заметно сдал. Морщин прибавилось изрядно, голубые и обычно весёлые глаза выцвели, стали какими-то невыразительными, как у старика. Постричься бы не мешало. Странно, подумал Сергей, вроде кайлом на каторге не махал, ел, спал, а выгляжу, как будто только из шахты.

Зашёл на кухню, увидел записку на столе, прижатую за уголок термосом: «Выпей два стакана (ты сможешь) и погуляй. Далеко не ходи. Лина». Почерк как, у первоклассницы-отличницы, ровный со всеми положенными завитками. Ну что делать, пить и правда хотелось. Сергей налил стакан, настой был очень тёмный, почти чёрный, и сделал глоток. От неожиданности чуть не выронил стакан — чай был горький, даже немного едкий. Вот это да! Сергей кинулся к раковине, чтоб запить, но возле раковины заметил вторую записку, тем же почерком, будь он неладен, было выведено: «Не запивай, выпей два стакана залпом, Лина».

А если я эти два стакана в унитаз вылью, кто-то узнает? Экологи какие-нибудь, возможно, узнают, в новостях показывать будут пятно мёртвого леса в уральской тайге. Так размышлял Сергей, доставая второй стакан из шкафа и наливая в него горькой жидкости из термоса. Рука явно скупилась и во втором стакане жидкости оказалось меньше, чем в первом, хотя из первого он уже сделал добрый глоток. Поразмышлял, добавить или нет, но решил не жадничать. Вдруг эта жидкость настолько же редкая, насколько и едкая, и может быть, тоже нужна какому-нибудь хорошему человеку, жизнь которого, не в пример его, Сергеевой, важна для всего человечества. Но, с другой стороны, люди пьют водку стаканами и ничего, да и у Сергея был опыт в молодости, когда он разведённый спирт по ошибке вместо воды запил спиртом чистым. Ничего, выжил, в обнимку с унитазом просидел пару часов, зато после того случая больше спиртом не баловался никогда.

Сергей собрался с духом, взял в руки по стакану, выдохнул, как заправский алкаш, и выхлестал оба стакана залпом один за другим. На удивление, напиток проскочил в живот достаточно легко. Наверно, рецепторы были уже оглушены первым глотком и на остальное реагировали вяло. Посидев пару минут, Сергей догадался прополоскать рот с зубной пастой, стало легче.

Что там дальше по программе? Прогулка. Сергей посмотрел в окно, небо вроде прояснило, солнечно. Ну, значит, пойду погуляю, осмотрюсь, что тут за курорт с санаторием. Надев свитер, куртку и кроссовки, Сергей вышел на крыльцо, осмотрелся. Слева терраса с деревянными креслами, на кресло падал солнечный свет, прямо ступени — это знакомо. А вот всё, что вокруг, было в новинку: вокруг был очень редкий лес из берёз и сосен, между деревьями была проложена дорога из двух полосок, выложенных серым камнем. Дорога была очень извилистая и в своих изгибах почти касалась нескольких домиков, на крыльце одного из них сейчас стоял Сергей. Домики были все деревянные, почти одной формы и размеров, наверно, и предназначение у них было похожее. Рассмотреть их хорошо не представлялось возможности, расстояния между домиками были метров по сто, и даже редкие деревья мешали рассмотреть детали. Хорошо тут было: с одной стороны, уединённо, а с другой — не лес дремучий, люди рядом, ну должны быть во всяком случае.

Но пока этих людей не было видно и не было слышно. Сергей решил посидеть на террасе, немного подвинул кресло, осторожно присел, ожидая ощутить холод дерева, но кресло было тёплым, солнце сразу и ощутимо стало нагревать джинсы и куртку, тепло прильнуло к щекам — всё-таки май, хоть и уральский. Сырой, холодный, ветреный, но все-таки май.

Сергей сидел и впитывал в себя тепло, вспомнилось детство. Он последнее время стал часто вспоминать своё детство, пожалуй, что в его сознании это было единственное место, где он мог отдохнуть от мрачных мыслей. В детстве тоже были и обиды, разочарования и страхи, но было и старое кресло на балконе, и именно в начале мая в солнечный день, придя со школы, можно было в одной рубашке залезть в него с книжкой и сидеть там часами, напитываясь первыми по-настоящему тёплыми лучами. А на следующий день красоваться в школе с красным, обгоревшим на солнце носом.

Сидеть на солнышке было хорошо, вот просто сидеть, греться и ни о чём не думать. Хоть совсем не думать, конечно же, не получалось: в голову лезли мысли про его заботы и проблемы, но он уехал от них далеко и в общем-то даже неизвестно куда, и острота этих мыслей снизилась, вроде как в голове освободился маленький кусочек пространства, в котором все было не так уж плохо. Пока во всяком случае. Впервые за последние месяцы его «я» могло выбирать, где ему находиться. Гулять, сидя на солнышке в лесу, было приятнее.

Голос был женский, хриплый и какой-то требовательно-равнодушный, а интонация вопросительная и утвердительная одновременно.

— Греешься?!

Голос был неприятным и манера говорить тоже. Сергей не стал отвечать и вообще как-то реагировать, даже глаз не открыл.

— Но ты молодцом сегодня, — опять произнёс голос.

Сергей молчал, надеясь, что обладательница этого хриплого голоса отстанет от него. Но она не собиралась отступать:

— Скучно тут, поговорить не с кем, вот, смотрю, человек новый, первый раз, наверно, в догадках теряется, что тут да как? А я тут всё знаю и рассказать могу… — голос взял паузу.

Сергей вздохнул и спросил:

— Что взамен? – Недовольно спросил Сергей.

— О, наш человек! — ответил голос, заметно оживившись. — Вчера его чуть ли не на руках несли, а сегодня уже торгуется. Значит, жить будешь… В отличие от меня.

Сергей открыл глаза: на нижней ступеньке крыльца стояла натуральная лекса, смотрела куда-то в лес. Лекса была из тех лекс, которые короткостриженые. Стандартная, чёрная лекса. Единственно, чем эта отличалась от представительниц своего племени, так только желтоватым цветом кожи, и желтизна эта была явно не от хорошей жизни. Сергей знал человека, который вот также пожелтел, месяца четыре всего потом прожил, потому что рак.

Лексами Сергей называл тот вид деловых женщин, которые были настолько деловые, что уже и женщинами-то не были. И независимо от размеров своего дохода ездить предпочитали исключительно на «Лексусах». Обычно этот подвид бизнесменшей водился в рекламном, выставочном, дополнительнообразовательном и других бизнесах, где клиента надо было развести исключительно словами, продать какую-нибудь сомнительную услугу, ценность которой варьировалась в огромных пределах и пределы задавались исключительно толщиной кошелька клиента.

По бизнесу Сергею нередко доводилось общаться с лексами, и он их не любил. Не за нахрапистую и хищническую манеру вести дела, не за жадность, необязательность и бесстыдное враньё направо и налево, а за другое. За то, что эти существа, родившись женщинами, — женщинами не являлись, хоть многое пытались делать, как женщины. Например, много времени проводили в салонах красоты, но не носили женских причёсок. Если только не считать боксёрский «ёжик» женской причёской. Любые деньги спускали на шопинг, но не носили красивой одежды. Косметикой пользовались не для украшения себя, а для устрашения клиентов, ну и вискарик с тонкой сигареткой, как без этого? Одним словом базарка-торговная, на более высокой социальной ступеньке.

Сергей почувствовал себя неуютно, общаться ни с кем не хотелось, а с лексой и подавно, но разговор уже завязался, Сергей ещё попытался отъехать, пробормотав, что собеседник из него неважный, но понимал, что от лексы уже не избавиться, такая у них порода, хоть плюй в глаза — все божья роса.

— Сергей, — представился Сергей.

Лекса сразу двинулась по лестнице, поднималась она медленно, и только усевшись в свободное кресло, представилась:

— Наталья. Можно без отчества, тут обычно все по-простому.

Сергей молчал, Наталья тоже. Сидела, щурилась от яркого солнца и смотрела в лес. Одета она была в чёрные спортивные брюки, чёрные кроссовки, чёрную куртку, на голове топорщился ёжик чёрных, крашеных, с седыми корнями волос.

Минуты две сидели молча, потом Наталья сказала:

— Петрович-то расстарался для тебя — облака разогнал, можно погреться пару часов. Шороху ты тут навёл, Сергей. Давно такого не видела.

Сергею стало интересно, что за шорох он тут навёл и при этом сам его не заметил, но спрашивать впрямую было неловко, поэтому он спросил:

— А вы… то есть ты давно здесь?

— Два года. Я не всегда тут. Приезжаю два раза в год, весной и осенью. Живу, пока не полегчает, потом домой. Работа на мне, не бросишь. Да и тут полечиться недёшево.

Наталья говорила спокойно, короткими предложениями, между которыми вставляла заметные паузы.

Странно, подумал Сергей, ему ценник показался весьма демократичным. Он ещё раз посмотрел на лексу: нет, бедной она не выглядела. Деньги у неё были, у лекс деньги всегда есть, но ныть, что работают в ноль и задаром и живут впроголодь, они будут и на дубайских золотых развалах, скупая украшения килограммами. Но, как говорится, у кого щи жидкие, а кого брюлики мелкие, всё относительно.

Но её финансовые проблемы Сергею были безразличны, своих было выше крыши, и он спросил:

— А что за шорох тут был? Я ничего не заметил, наоборот, тишина, всё спокойно.

— Ну так спал ты, это обычное дело: поят сонным отваром, вот и спишь первые сутки, как младенец. Вторые на унитазе просидишь.

— В каком смысле?

— В прямом. Горький настой пил?

— Пил.

— Ну вот, как выпил, час отсчитывай, это если стакан, а если два, то минут тридцать-сорок и на горшок, — Наталья говорила вполне серьёзно и без малейшего стеснения. — Ты ещё не понял, куда попал? Это, Серёжа, чистилище! Но ты не бойся, я этого зелья уже цистерну, наверно, выпила…

Фамильярное «Серёжа» и «чистилище» царапнуло что-то в душе Сергея, и, чтобы сменить туалетную тему, он опять спросил, что она имела в виду под шорохом, который он тут якобы навёл.

— Ну тебя Петрович привёз и чуть-ли не на руках в дом заносил. Я из окна видела. Вон, кстати, мой домик, будет скучно — заходи в гости, — Наталья показала на ближайший домик, окно его действительно было видно. — Через час Дмитриевна к тебе заходила, потом вот тут сидела с Петровичем, ждали, час, наверно, ждали. А ждали они Сильвестра.

Имя Сильвестр она произнесла как-то очень серьёзно, видимо, важный это был человек.

— Потом уже втроём к тебе зашли, минут десять у тебя были, потом опять тут долго сидели, совещались. Дмитриевна даже с ужином опоздала. А под утро Линка примчалась, машина грязная по самую крышу, издалека, видимо, приехала, и к тебе сразу. Хотя у неё свой домик здесь есть. Я ничего подобного тут ни разу не видела. Дмитриевна у себя обычно человека смотрит, а Сильвестр… Так тот сюда почти не заходит, в крайних случаях только. Вот и я пришла на тебя посмотреть. Кто ты такой и что в тебе особенного?

— И что во мне особенного? — просил Сергей, детективы он не любил, сколько ни пробовал в детстве читать про Мегре или славных советских разведчиков, обводящих вокруг пальца подлых американских разведчиков, — интересного в этом не находил ничего, все интриги придуманы, а ситуации из пальца высосаны. И тут ещё эта скучающая лекса, изображающая из себя Штирлица в ю… вернее, в кроссовках.

— Не знаю… — Наталья неопределенно пожала плечами. — Смерть у тебя за спиной стоит, это понятно, так тут у всех так… Ууу, мне пора.

Наталья быстро встала и двинулась с террасы. Спускаясь по ступеням, снова пригласила, не останавливаясь:

— Ты заходи, если скучно будет, у меня кофе хороший есть.

Ага, три раза, подумал Сергей, у тебя то чистилище, то смерть за спиной. Если захочется ужастиков, я лучше в кино схожу или новости по телевизору посмотрю.

Лекса меж тем, скатившись с лестницы, свернула налево, а справа к крыльцу подходила Лина. Видно, Наталья с Линой встречаться не хотела, но сбежать незаметно ей не удалось.

— Здравствуйте, Наталья Викторовна, — громко сказала Лина.

Лексе пришлось остановиться и повернуться, лицо её растянулось в нарочито притворной улыбке, и ещё более хриплым, чем обычно, голосом она ответила:

— И тебе не хворать, Ангелина. Ты прости, я к себе спешу, лекарство пора пить, режим.

— Конечно-конечно, идите, Наталья Викторовна, режим нарушать нехорошо.

Последняя фраза относилась явно не к лекарству.

Сергей с террасы прекрасно видел стоящих друг напротив друга женщин. Наталья невысокая, вся в чёрном, коротко стриженная, с нездоровым цветом кожи, недобрым взглядом и фальшивой улыбкой. Лина, которая переоделась, на ней было тёмно-зелёное платье с длинной юбкой, в тон ей короткая, приталенная душегрейка без рукавов, отороченная светлым мехом, волосы заплетены в недлинную, но объёмную косу. Контраст был очень велик. Сергею даже показалось, что они принадлежат к разным видам живых существ, так непохожи они были друг на друга. На какой-то миг даже показалось, что это какие-то противоположные и даже противоборствующие стихии.

Лина поднялась по лестнице, посмотрела на кресло, в котором совсем недавно сидела Наталья, и садиться в него не стала. Подошла к ограждению террасы и, опершись на деревянный брус, внимательно посмотрела на Сергея.

— Как себя чувствуешь, Сергей?

Сергей неопределённо пожал плечами, но из вежливости ответил:

— Спасибо, лучше чем вчера. Хотя Наталья, — Сергей кивнул в сторону домика своей непрошенной гостьи, — сказала, что будут проблемы с животом, это правда?

— Правда, но это не проблемы. Отвар полыни и ещё десятка разных трав нужен, чтобы кишечник тебе быстро почистить, можно это потихоньку делать, незаметно, но у нас с тобой очень мало времени, всего семь дней, даже уже шесть, поэтому и средства приходится применять сильные.

— Почему мало времени? Я же могу ещё сюда приехать, летом тут, наверно, хорошо… Да и зимой.

Взгляд Лины вдруг стал каким-то задумчиво-печальным, помолчав, она медленно, выделяя паузы, проговорила:

— Сергей, чтобы попасть сюда второй раз, ты сейчас должен очень сильно постараться, именно в эти шесть дней. Мы даём человеку только один шанс. Мне предоставили такой шанс двенадцать лет назад, когда-то его дали Петровичу и ещё многим людям. Кто-то им воспользовался, таких, правда, немного, большинство же — нет. Сергей, я очень надеюсь, что ты справишься, нам бы всем хотелось, чтобы именно ты приехал сюда летом, зимой или когда тебе только захочется.

За небольшое время вопросов родилось больше, чем ответов: кто такие «мы», почему именно я, что за шанс такой одноразовый? Но тело, как сказал поэт: «Простое тело, но с горячей кровью», ответы на эти вопросы не интересовали, а как-то резко и настойчиво заинтересовало совсем другое.

Сергей смущённо извинился и пулей устремился в дом, не разуваясь, проскочил в туалет и засел там надолго.

Буйство в животе улеглось часа через два. Сергей был слаб, бледен и стал легче — в плане давления своим физическим телом на земную поверхность. Лина заходила пару раз, принесла кувшин с клюквенным морсом. Один раз немного покормила пустым варёным рисом, тактично снова ушла.

Был ранний вечер, весеннее пасмурное небо давало мало света, но включать свет Сергею было лень. Он лежал на тёплой лежанке и, вспоминая разговор с Линой, думал, что вряд ли сможет сюда вернуться, ни летом, ни тем более зимой. Потому что если дальше так пойдёт, он отсюда вообще не уедет. Изойдёт весь на нет. Похоронят тихонько немногое оставшееся в лесу, и будет он лежать в могиле неизвестного пациента неизвестного санаторно-курортного заведения. Лина с Петровичем будут раз в год приходить, Лина будет плакать, а Петрович хотя бы не будет лыбиться, а будет стыдливо отводить глазки. И Наталья тоже будет приходить, почаще, наверно, раза два в год, весной и осенью, и будет хрипло назидать жёлтыми губами: говорила я тебе, здесь чистилище… чистилище!!!

Все эти жалостливо-мрачные мысли протекали через сознание Сергея как-то сами, как речные берега мимо лодки. А внимание было сосредоточено на животе — там было тихо. Тихо, пусто и легко.

Незаметно для себя Сергей уснул.

Разбудил его Петрович, постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошёл, шумно и долго возился в прихожей, раздеваясь и разуваясь, затем вошёл в тёмную комнату. Щёлкнул выключателем, Сергею пришлось зажмуриться от яркого света, и проговорил с обычной иронией.

— Хватит спать, богатырь! Встань! Ждут тебя дела великия да подвиги славныя! Змея-Горыныча огнедышашего победить надобно. Короче — пошли в баню.

Сергей сел, потянулся, мотнул головой, чтобы прогнать сон. И вдруг, неожиданно для себя, заговорил каким-то высоким голосом:

— Петрович, какой я к черту богатырь? Проблем в жизни наворотил выше крыши, сбежал в лес, сижу тут на толчке, как мышь под веником. Какие дела? Какие подвиги?

— О, заговорил! — всё так же бодро ответил Петрович. — Заговорил! Вчера слова из тебя не выдавить было, и утром молчал, в кружку вцепился, думал, не ровён час раздавишь её, бедную. А сейчас слова полезли, а что это значит?

— Что? — уже спокойнее спросил Сергей.

— Это значит, что лучше тебе стало, силы возвращаются. Я тебе вчера в машине говорил, что тут не курорт морской, а тебе лучше станет уже завтра. Вот и становится.

Сергей не очень понял, что именно Петрович имел в виду, и вот так согласиться, что просидеть несколько часов на унитазе — это признак улучшения, он не мог. Но, с другой стороны, его не трясло от холода, кормят вкусно, он выспался, сейчас в баньку пойдёт, чем плохо? Сергей неопределённо пожал плечами.

Петрович, видя неопределённую реакцию, присел на край кровати.

— Ты собирайся, собирайся, а я тебе пока кое-что растолкую. Ты ведь у нас человек образованный, в школе учился, институт вроде технический закончил?

— Технический, — подтвердил Сергей.

— Ну, значит, понять нетрудно будет. Решал ведь задачки про то, как в бассейн из одной трубы втекает, а из другой вытекает?

— Решал, — ответил Сергей натягивая свитер.

— Ну вот представь, что ты — такой же бассейн, а жидкость, которая там втекает-вытекает, — это твоя жизненная сила. Разумно следить, чтобы вытекало не больше, чем втекает, и при этом в бассейне было сколько-то воды, это запас на всякие аварийные случаи. Но следить за этими вещами тебя, впрочем, как и любых других людей не научили, ты и не следил. Уровень воды стал потихоньку понижаться, втекало меньше, а вытекало всё больше и больше. И в какой-то момент тебе понадобилось больше сил зачерпнуть, чтобы справиться с чем-нибудь нехорошим, а воды-то уже нет. И тогда всё рухнуло в один миг. Помнишь закон нарастания энтропии?

— Помню. К любой системе надо прикладывать энергию, иначе она разваливается.

— Ну вот, жизнь твоя — это тоже система, и к ней тоже надо прикладывать энергию, жизненную. А у тебя её не стало, и система превратилась в хаос. Бассейн твой стало заваливать всяким жизненным мусором, обломками твоего же мира. А ты стоишь на дне этого бассейна и не знаешь, что делать, а если даже и узнаешь — всё равно сделать ничего не сможешь, потому как у тебя сил нет. Понятно?

— Понятно…

Сергей вдруг отчётливо представил себя на дне какой-то ямы с бетонными серыми стенками и по горло в холодной, грязной и липкой жиже, которая медленно, но неуклонно прибывает и прибывает, надо выплывать, а тело ватное, как в кошмарном сне, и не слушается. Ему опять стало нехорошо. Опять по жилам потёк холодный озноб, сознание опять стало погружаться в тоску и безысходность. Что он там про огнедышащего змея говорил? Зачем с ним биться? С ним бы, тёпленьким, обняться сейчас неплохо и погреться, полезная же может быть гадина.

— Серёжа!!! Сергей!!! — Петрович тряс Сергея за плечо. — Всё, вставай, пошли в баню. Знаешь, какая тебя баня ждёт, ух, какая! Ты в такой ещё не бывал, у меня всем баням баня. Только три условия: терпеть, не убегать и не ругаться.

— Напугал ежа голым задом, — подумал про себя Сергей, вставая и направляясь в прихожую. Движение и болтовня Петровича немного отвлекли его от мрачных образов.

Сергей был городской житель, но в пригороде, в двух остановках на электричке, жила тётка, отцова сестра. Жила в своём доме, с работящим мужем, двумя сыновьями-погодками, почти ровесниками Сергея. Тётя Римма и дядя Рома работали на местном заводе и держали немалое хозяйство. Были у них корова, кролики и поросята, злобная овчарка Дик и несколько кошек. Банька тоже была. Сергею этот дом в детстве был как второй родной, особенно летом. Летом он там пропадал неделями. С братьями гонял на великах, ловил карасей на пруду, спали иногда на сеновале. Знал, как сено в стога мечут и как картошку окучивают. Знал, и как воду из колодца носят на коромысле, и как баню топят. В бане с братьями обязательно соревнования устраивали, поддавали на каменку, пока уши в трубочку не свернутся, и сидели, терпели жуткий жар, а кто выскакивал из парилки первый, тот, понятно дело, — слабак, нытик и девчонка.

Поэтому бани Сергей не боялся, кому угодно форы мог дать.

Меж тем они с Петровичем оделись, вышли на улицу, в лесу уже было темно. В просветах небо ещё серело, осторожно шумело вершинами сосен, но внизу было темно и тихо. На деревьях вдоль извилистой тропинки редко висели и неярко светили привязанные к нижним веткам или сучкам гирлянды фонариков. Выложенная серым камнем двухрядная тропинка казалась призрачной дорожкой в таинственной и тёмное неведомое.

Банька оказалась совсем рядом, молча дошли минут за пять. Баня была огромных размеров, обычных деревенских бань в ней бы уместилось с десяток. Рубленая из цельных толстых брёвен, снаружи она была похожа на терема из старых рисованных мультиков по русским сказкам.

Но у самой бани Петрович потянул Сергея в сторону с тропинки.

— Давай, богатырь, мы, прежде чем с Горынычем биться, силушку твою богатырскую испытаем.

В темноте они вышли на прогалину, Петрович щёлкнул каким-то выключателем, вспыхнула пара ярких ламп, заставив Сергея зажмуриться. Они были на спортивной площадке, уставленной диковинными снарядами, причём снаряды эти были сплошь из дерева, некоторые на фоне тёмного леса выглядели жутковато. Петрович подвел Сергея к какой-то длинной рогатине, поднял раздвоенный конец её до уровня плеч и кивком пригласил Сергея встать, засунув шею в расщеп. Сергей повиновался, рогатина вполне удобно легла на плечи, руками взялся за концы, они были гладкими, как отполированными, приятными на ощупь.

— Сейчас я буду камешки подвешивать, — сказал Петрович, — ты просто стой и держи, станет тяжело, скажешь.

— Ладно, — пожал плечами Сергей.

— Помнишь, как в сказке про Ивана крестьянского сына, когда первый раз ударило Чудо-юдо, по колени ушёл Иван в сыру землю.

С этими словами Петрович чего-то там сделал у Сергея за спиной, и рогатина, ещё мгновение назад почти ничего не весившая, вдруг так придавила Сергея, что от неожиданности он даже покачнулся.

— Стоишь? — спросил Петрович. — Ещё один выдержишь?

— Выдержу, — ответил Сергей и попытался встать покрепче, немного расставив ноги.

— Ну и молодец. А когда второй раз ударило Чудо-юдо, ушёл Иван в землю по пояс…

Рогатина снова потяжелела и немного прогнулась. На этот раз Сергею стало по-настоящему тяжело, камешки, казалось, были кило по сорок, не меньше, а может, и все пятьдесят.

— Стоишь? — опять спросил Петрович.

— Стою.

— Бог троицу любит. Сдюжишь?

— Да… наверно, — процедил сквозь зубы Сергей.

— А когда в третий раз ударило Чудо-юдо, вошёл Иван в землю по самые плечи.

Сергей не упал только потому, что рогатина не дала ему упасть ни вперёд, ни назад или завалиться на бок. Перед глазами появился Петрович, внимательно посмотрел на Сергея и снова исчез, начал отцеплять камни. Когда последний камень упал на землю, Сергею показалось, что если он оттолкнётся ногами от земли, то может улететь в небо.

— Молодец, богатырь! — похвалил Петрович, выключая свет и увлекая Сергея к бане. — Думал, ты третий камень не сдюжишь.

— А сколько эти камни весят? — полюбопытствовал Сергей.

— Да кто ж их взвешивал-то? Камни они и есть камни. Это штангистам надо в килограммах, чтоб друг перед другом хвастаться, а у тебя тут соревнование другое: ты, мил-человек, тут только сам с собою соревнуешься. Три камня ты взял, это не мало, но и не много. Если к концу отдыха пяток удержишь — вот будет хорошо.

Из-за любимого полушутливого тона Петровича Сергей не понял, про пять камней это он пошутил или всерьёз? Если потренироваться, наверно, четыре удержать можно, но пять…

Поднявшись на высокое крыльцо, через массивную дверь Сергей с Петровичем зашли в баню. Баня была добротная, правильная, и дух стоял, не описать — здоровый дух! Разделись в прихожей — не тесной, но и не огромной. Петрович выдал Сергею банный набор — полотенце, простыню, войлочную шапку и что-то типа шорт на завязках из плотной льняной ткани.

Из прихожей вышли в комнату отдыха с деревянными лавками и столом. На столе стоял самовар, похоже по лёгкому запаху дымка, что настоящий, на шишках. Рядом стояли миски и тарелки с какой-то снедью, заботливо накрытые вышитыми салфетками. Пахло соблазнительно. Но Петрович почревоугодничать не дал, сразу потянул в парилку, по пути разъясняя диспозицию: вот тут душ, тут туалет, там холодный бассейн, тут парилка сухая, там влажная. Парилок было две, и первой внимания удостоилась сухая, как сказал Петрович, чтоб согреться с дорожки.

Парилка была удивительная, Сергей таких ещё никогда не видел. От входа по трём стенам шли полкИ, всё какие-то закруглённые, в центре помещения было огороженное отверстие, и всё это прикрывалось низким сводчатым потолком.

— Располагайся, сейчас помаленьку поддавать начнём. Ты вообще как насчёт попариться?

— Нормально. — ответил Сергей. — Раньше любил это дело.

— А что потом? Неужели разлюбил?

— Да нет, не разлюбил. Времени как-то не стало, да и компании тоже.

— Ну, ничего, сейчас мы тебя отогреем. Ты ложись на полок и отдыхай пока.

С этими словами Петрович зачерпнул небольшим ковшом зеленоватой воды из ведёрка и вылил её в отверстие посередине парной. Где-то внизу ухнуло, потом зашипело и через несколько секунд горячий, невидимый, ароматный от настоя трав пар ворвался в парную, растекся по сводчатому потолку и равномерно заполнил собой весь объём.

Сергей лег на полок, и зажмурился от удовольствия. Господи, ну много ли надо для счастья? По коже забегали холодные мурашки, но век их был недолог.

— Ну как? — спросил Петрович.

Сергей вместо ответа показал поднятый вверх большой палец. Говорить не хотелось, хотелось впитать в себя это ароматное тепло, вдохнуть побольше и не выдыхать.

— Ну и славно, ты молчи, наедайся пока, силы пригодятся, а я пойду дровишек подкину. Водичка вот тут, поддавай, только осторожно, мы тут надолго сегодня, спешить некуда.

С этими словами Петрович вышел и Сергей остался один, а одному стало вообще хорошо. Мурашки ещё бегали островками по телу, но уже как-то нестрашно, уже они не могли, собравшись вместе, сотрясти тело знобливыми судорогами. В бане стояла полная тишина, только где-то внизу чуть слышно потрескивали раскалённые камни. На тёплом полке лежал человек и блаженно улыбался. Иногда он позёвывал, на какие-то минуты засыпал, просыпаясь, поворачивался со спины на бок или обратно и снова проваливался в блаженное небытие. В парилке было тепло, но всё же Сергей пару раз садился, бросал вниз ковшичек травяного настоя, вдыхал ароматы трав и слушал недовольное ворчание воды на раскалённых камнях.

Сколько времени прошло, Сергей сказать не взялся бы, но наконец физика взяла верх, ему стало жарко, захотелось охладиться, он даже подумал про холодный бассейн, но поразмыслив, всё-таки не рискнул. Вышел в комнату отдыха и увидел спящего на лавке Петровича, остановился в замешательстве. Но Петрович открыл глаза, сел на лавке, улыбнулся.

— Ну, богатырь, отогрелся? Думал, ты никогда не выйдешь, все сроки уж прошли…

— Какие сроки? — спросил Сергей.

— Ну как какие, мы ж с Горынычем биться пришли, а сами спим вповалку. Ты портки надень, скоро Лина придёт, не гоже богатырю перед девушкой срамиться.

Сергей оглянулся в поисках выданного ему банного комплекта, натянул шорты на завязках и спросил:

— А зачем Лина придёт? Тоже париться?

— Да нет, у неё другая задача, она тебе помогать будет… в битве. Ну а потом, как положено женщине, раны залечивать.

— Какие раны? — не понял, но насторожился Сергей. — Какая битва, какой Горыныч? Может, объясните уже, целый день со мной все загадками разговаривают, я себя уже идиотом чувствую!

— О! Опять заговорил! Значит, немного ожил. Ты только не кипятись. Всё узнаешь. Тебе волноваться не надо. Давай-ка вот лучше чайку испей, да перекуси немного. Немного.

Петрович привстал, начал не торопясь, даже как-то торжественно разливать чай в три чайные пары очень тонкого фарфора. На этот раз был самый обычный чёрный чай.

Не успели сделать и пары глотков, как тихонько стукнула входная дверь и в прихожей кто-то зашуршал одеждой, ещё через минуту в дверь постучали и Линин голос спросил разрешения войти. На что Петрович громко проговорил:

— Давай-давай, вплывай, лебёдушка!

В дверях появилась Лина, и опять Сергей увидел её, как в первый раз. С распущенными волосами, никаких украшений и косметики, в одной белой с вышивкой сорочке до пола, босая она походила на какую-то лесную фею. Если бы за ней следом вбежали какие-нибудь белки, зайцы, влетели белые голуби или даже ввалился медведь — Сергей бы нисколечко не удивился.

— Проходи-проходи, красна девица, заждались тебя, — нарочитым басом прогудел Петрович. — Испей с нами чайку заморского, да скажи, принесла ли ты камней огненных да воды каменной?

— Принесла и камней, и воды, а ещё дубину дубовую, которая веселье лишнее изгоняет и добрых молодцев на серьёзные дела налаживает, — в тон Петровичу сказала Лина.

Петрович фыркнул и уже серьезно проговорил:

— И то верно. Я пойду приготовлю стол, а вы через пару минут подходите, — встал и ушёл в конец коридора.

Лина присела напротив Сергея, взяла в руку чашку с чаем, хоть пить и не стала. Кажется, она волновалась, что-то хотела сказать, но не решалась. В комнате повисла неловкая пауза.

— Прорвёмся, — сам не понимая почему и зачем, произнес Сергей. — Пойдем на битву?

— В смысле… А, ну да, пора, — Лина поставила на стол чашку, порывисто встала. Взяла Сергея за руку и повела вслед за Петровичем.

Стол был похож на плоского, деревянного человека, с руками и ногами и даже головой, все части к «туловищу» крепились на шарнирах и могли поворачиваться. Этакий Буратино из-под катка. Сергея положили на этот стол на спину, лежать на твёрдом было так себе, но в общем терпимо.

Петрович стал какой-то очень задумчивый, ходил вокруг стола медленными кругами и внимательно разглядывал Сергея. Потом положил ладонь на его живот и слегка надавил, подержал с минуту, сказал «м-даа» и опять стал рассматривать. Лины не было видно, но Сергей чувствовал, что она совсем рядом.

— Огня, — скомандовал Петрович.

Сергей увидел, как рука Лины протянула Петровичу какой-то серый камень вытянутой формы. И её голос шепнул ему в ухо:

— Серёжа, расслабься и потерпи.

Петрович там временем взял камень и приложил его к запястью правой руки Сергея, рука инстинктивно дернулась, но Петрович перехватил её и удержал на месте. Камень был горячим, не так чтобы обжечься, но и долго такой в руке не удержишь. На это и оставалось надеяться Сергею, пока Петрович продавливал этим камнем каждый сантиметр Сергеева тела: сначала руки и шею, потом ноги и живот, наконец грудь. Иногда он останавливался, что-то опять разглядывал, потом снова принимался давить, в как-то точках проходил по нескольку раз.

Сначала Сергею было неприятно, в каких-то местах больно, но не сильно и в общем-то даже удалось успокоиться. Потом Сергея перевернули и все повторилось, но уже со стороны спины. Камни постепенно остывали и менялись на новые, горячие, руки у Петровича, видимо, были привычны.

К концу процедуры Сергей уже совсем успокоился и даже как-то повеселел, вспоминая про обещанную боль, внутренне он готовился к более суровым испытаниям.

— Молодец, — сказал Петрович. — Где густо, мы поняли, теперь давай поищем, где пусто. Лина, давай лёд.

И вся процедура повторилась, но теперь вместо горячего камня Сергея прощупывали куском льда. Вот тут Сергею пришлось напрячь свои силы и стараться не отдергиваться от холодной и твёрдой воды каменной. Лина шёпотом уговаривала расслабиться, но как тут расслабишься, когда тело то дёргается, то сжимается и по коже стекают противные, холодные струйки.

— Будешь дергаться — привяжу! — голос Петровича был серьёзен как никогда.

Сергей понял, что к этому пыточному столу привязать его очень даже легко, и на какой-то миг его охватила паника. Сергей с детства не переносил связанных рук. В детстве был такой случай: боролись понарошку с отцом на полу и, чтобы помягче было, постелили ватное одеяло. Когда отцу надоело баловаться, а маленький перевозбуждённый Серёжка всё никак не мог угомониться, то отец просто завернул его в это одеяло: мол, полежи, успокойся. И вот тут Серёжа испугался, не просто испугался, а его охватил какой-то животный ужас от того, что он не мог пошевелить руками. Серёжа заорал так, что потом неделю разговаривать мог только шёпотом.

От спрыгивания со стола его удержало только присутствие Лины, которая заботливо стирала холодную воду мягким и тёплым полотенцем и постоянно шептала и иногда тихонько напевала что-то успокаивающее.

Но рано или поздно всё заканчивается, и пытка холодом тоже завершилась. Сергей воспрял духом и сделал попытку слезть с пыточного стола, но Петрович удержал его:

— Лежи-лежи, богатырь, это только присказка была, сейчас сказка начнётся.

— Какая сказка? — недоумённо спросил Сергей.

— Обыкновенная, со змеем биться будем, который жить тебе не даёт. На этом этапе потерпеть надо будет. Змей в тебе сильный, поэтому потерпеть сильно надо. Лина тебе поможет, и постарайся при даме не ругаться. Лина, держи голову, начнём.

Лина встала на колени позади головы Сергея, осторожно обхватила руками за шею, прижалась своей щекой к щеке Сергея, и прошептала в самое ухо:

— Потерпи, сейчас боль твою телесную выпустим, легче станет, потерпи. Так надо.

Между тем Петрович положил ладони Сергею на спину, помассировал слегка круговыми движениями и вдруг надавил пальцами на какие-то точки под лопатками, и Сергей взвыл от неожиданной боли, молнией метнувшейся по позвоночнику и взорвавшейся в голове тысячей ярких искр. Мир вокруг потемнел, тело выгнулось, в ушах зашумело. Не дав хоть чуть прийти в себя, Петрович воткнул свои пальцы куда-то в основание шеи, потом в бедра сбоку, и ещё, и ещё, и ещё. Каждый раз в теле возникали и взрывались болевые сгустки. Сознание Сергея, пометавшись по телу, уворачиваясь от болевых ударов, забилось в какой-то тёмный угол, как бездомная собака во время грозы, тихо поскуливало и вздрагивало при каждой новой вспышке боли.

— Потерпи, потерпи ещё немножко, — горячо шептала Лина в ухо Сергею, и тому ничего не оставалось, как терпеть, сначала стиснув зубы, а потом даже на это сил не осталось. Тело как-то расслабилось, стало похоже на старую подушку, которую пинают в злой игре дети. Из глаз и носа текло, в ушах шумело, в голове красный туман. В какой-то момент Сергею показалось, что всё кончилось, его перевернули на спину, кажется, померяли давление. Чей-то палец поднимал ему веко и в тумане несфокусированного взгляда Сергей увидел силуэты голов, эти головы что-то говорили, может, между собой, а может, обращались к нему, но оглушённое и ослеплённое сознание-собака не хотело вылезать из своего убежища и общаться с жестоким внешним миром.

Массаж продолжился, на этот раз, кроме уже ожидаемых надавливаний на болевые точки, Петрович разводил, сгибал и выворачивал ноги, руки, крутил голову, и всё нажимал, давил, растягивал, щипал и выворачивал. Особо досталось ливеру, Петрович без стеснения запускал руки в живот и что-то там мял, сдвигал, массировал. В фоновом режиме Сергей про себя отметил, что время на унитазе он провёл очень даже кстати.

Момент, в который экзекуция закончилась, Сергей не отследил, всё тело болело. Спектр болей был разнообразен: где-то ныло, где-то кололо, где-то жгло, тянуло или ломило. Его заботливо укрыли одеялом и оставили в покое. В «инквизиторской» стало очень тихо.

Сознание-собака стало осторожно поднимать ушки и приоткрывать глазки. Первая фраза, родившаяся в оглушённой болью голове, была вопросом: «Можно ли фарш провернуть обратно?» А еще в Сергее нарастало какое-то злорадное чувство одержанной победы. Как Петрович ни старался, а он не закричал, не убежал и даже не ругался вроде. С последним были сомнения, но Сергей их отбросил — в награду за мучения ему хотелось полного, абсолютного и безоговорочного торжества.

В конце концов лежать просто так ему надоело, да и стол был жестковат, боль понемногу стала успокаиваться, и Сергей решил встать. Но для начала надо было повернуться на бок, Сергей рывком попытался повернуться и охнул, тело взвизгнуло яркой болью и сознание опять заметалось в приступе страха.

К нему откуда-то подскочила Лина и опять зашептала что-то успокаивающее, стала поглаживать лицо, плечи нежно, едва касаясь кончиками пальцев.

— Полежи, полежи ещё немножко, отдыхай, всё закончилось, ты молодец. Большой молодец, так Петровича уделал.

Сергей не понял про уделывание Петровича, но послушно лежал закрыв глаза. Прикосновения Лины были приятны. Оказывается, он молодец, даже большой молодец. Видимо, всё-таки не ругался, ну по крайне мере матом. Ладно, полежу, лежать не кайлом махать, как-нибудь справлюсь.

Лина что-то говорила, но Сергей не вслушивался, сознание ещё не совсем пришло в норму, концентрироваться на чём-то было трудно, да и не хотелось.

Сергей вроде задремал, но и поспать ему не дали. В инквизиторской раздался какой-то шум и радостный голос Петровича пророкотал:

— Вставай богатырь, хватит валяться, карета для победителя подана! Давай домой и баиньки. Со щитом поедешь, со щитом…

Сергей разлепил глаза, повернув голову на голос, и совершенно не удивился, увидев у двери инвалидную коляску, накрытую огромным пледом. Петрович, уже переодетый в приличное, стоял рядом и картинным жестом приглашал в эту самую инвалидную карету для победителя пожаловать.

Вдвоём с Линой они практически перетащили Сергея со стола на каталку, закутали в плед с руками, ногами и головой и через какую-то боковую дверь вытолкали коляску на улицу. Лина попросила пару минут подождать: мол, не может она в одной рубашке, да босиком по лесу ходить — и скрылась в бане.

Петрович тоже куда-то отошёл, и Сергей опять остался один. Он сидел, ощущая ватность тела, боялся лишний раз пошевелиться и вдыхал прохладный воздух ночного весеннего леса. Весь огромный мир скукожился, обломался, как некогда большая весенняя льдина, до размера, на котором с трудом и может удержатся человек, вернее, его сознание. Осталось только то, что приносит хоть какое-то облегчение и успокоение. Сейчас для Сергея таким кусочком неожиданно стал прохладный воздух. Он втекал в Сергея через нос, полный тонкого и острого запаха хвои и клейких распускающихся почек, пряного и пьянящего запаха прошлогодних прелых листьев и томного аромата первого весеннего цветка — медуницы. Тлен и ростки новой жизни. Ко всему этому примешивался сладковатый и тревожный запах печного дыма. Этот прохладный коктейль наполнял лёгкие, растекался по измученному телу, и тело успокаивалось.

Сквозь боли отчётливо пробивалось новое ощущение, ощущение какой-то лёгкости и правильности, как будто организм давно ждал, что его вот так изломают, перемесят и оставят в инвалидной коляске посреди леса. На обратном пути воздух собирал напряжения, страхи, и уносил это с каждым выдохом куда-то в лес, а может, и в небо к облакам, а ещё лучше бы куда-нибудь на звёзды, подальше, чтобы осталось только это вымученное ХОРОШО! И особенно хорошо, что комары ещё не проснулись…

Петрович с Линой дотолкали коляску с полуживым Сергеем до его домика, вкатили по пандусу прямо на террасу, помогли встать, предварительно надев на его ноги войлочные тапочки, и завели в дом.

В спальне с него сняли плед и ласково перенаправили шагнувшего было к лежанке Сергея на кровать. Уложили, как ребёнку, подоткнули одеяло и оставили в покое. Хлопнула входная дверь.

Тело Сергея блаженствовало. Измученное, оно поняло, что пытки позади, ноздри ещё помнили пряность прохладного воздуха, а кожа нежилась в мягкой и тёплой постели.

Трусливое собака-сознание окончательно вылезло из своего укрытия и стало бегать по телу, поскуливая, вздрагивая, составляя список повреждений и утрат. Потом свернулось калачиком где-то в районе груди и забылось тревожным, пугливым сном. Устало, бедняжка.

Спал Сергей плохо, изломанное тело отдавалось болью на каждое движение во сне, даже обычный вдох и тот отдавался нытьём в грудных мышцах. Под утро природа взяла своё и настойчиво потребовала встать и сходить по известному адресу. Оттянув двигательный процесс до последнего, Сергей осторожно начал вылезать из-под одеяла и немало удивился, когда уже знакомые руки нежно взяли его за плечо, а голос тихо проговорил:

— Только не торопись, вставай плавно, сегодня тебе всё надо делать плавно.

Лина помогла встать и сделать несколько шагов, потом отпустила и осталась в комнате. Сергей, сжимая зубы от боли во всём теле, хромая на обе ноги, цепляясь за стены неверными руками и чертыхаясь про себя, добрёл до туалета. Обратный путь дался ему, однако, заметно легче, тело словно отходило от затёков, возвращалась подвижность, но очень постепенно.

Лина сидела в бордовом кресле у стола и что-то вязала крючком. В свете небольшого ночника она опять показалась ему какой-то феей. Сергей подумал, что она сидит тут всю ночь, и это смутило его, даже немного рассердило. Она тут каждую ночь без спроса у него появляться будет?

— Пить хочешь? — спросила Лина, когда Сергей кряхтя уселся на кровать.

— Очень! — хриплым голосом ответил Сергей, он только сейчас осознал, что во рту и горле давно всё пересохло, заскорузлые губы шевелились с трудом. Лина мягко скользнула на кухню, быстро вернулась со стаканом холодного ягодного морса в руке. Сергей осторожно принял стакан, выпил его несколькими жадными глотками. Стало легче. Молчали. Лина вернулась в кресло и снова принялась за рукоделие. Сергей сидел со стаканом в руке и в душе его был полный раздрай: он попал в ситуацию, где вроде бы всё понятно, может, что-то необычно, но в принципе понятно, и в то же время непонятно ничего. Главное, непонятно «зачем»?

Сергей привык думать, что у всего на свете есть какой-то смысл, да и смысл этот не может быть каким угодно, он должен быть… ну позитивным, что ли, правильным. Приводить к чему-то лучшему, чем есть, а иначе ты делаешь плохое и ай-яй-яй, так делать нельзя. Иное в голове не укладывалось. Именно поэтому он поначалу очень тяжело переживал регулярные и совершенно, на его взгляд, беспричинные скандалы, которые трижды в месяц закатывала ему бывшая жена. Если она вышла замуж добровольно и никаких факторов, вынуждающих её к браку не было, то, наверно, она хотела семью, мужа, детей, мир в доме, все живут и радуются, поддерживают друг друга и бла-бла-бла. Зачем скандалами разрушать это? Какой в этом смысл?

И вот тут. Ну странный санаторий, бывает. Владелец, допустим, из каких-нибудь двинутых на экологии, траволечении и прочих модных по нынешним временам народных медицинах. Тело его измесили вчера в желе, больно, но вроде ничего не сломали, не вывихнули. Сергей где-то читал, что раньше в общественных банях были не только парильщики, но и костоправы, и обычное дело было за денюжку малую шею или поясницу на место поставить. Картинки были, где мужику пятку на затылок натягивали, наверно, ему тоже невесело в тот момент было. Желудок прочистили — тоже, говорят, полезно, хоть и малоприятно. Опять же кормят, и хорошо кормят, вкусно. Эта часть его тут пребывания как-то объяснялась, а вот зачем всё это — не объяснялось никак. Ну не за те же смешные деньги, что он должен заплатить, и кстати, где касса? Платить когда — при выезде? Такое бывает? Какие-то намеки непонятно на что. Зачем Лина сидит ночами у его кровати, прям как мама у больного ребёнка?

И тут Сергей вспомнил маму: давно, классе во втором, наверно, он заболел ангиной, неделю лежал в постели, сосал сладковатый стрептоцид, горло болело, он не мог есть, почти не пил, исхудал, а болезнь никак не отпускала. И вот в какой-то вечер он лежал в своей кровати, пытаясь уснуть, а мама сидела у настольной лампы и вязала ему шерстяные носки. Четыре спицы крестом, пятая в пальцах, они завораживающе поблёскивали в свете лампы, и красивое, очень красивое и очень грустное мамино лицо в полумраке.

Сергей взглянул на Лину и как-то против своей воли спросил: «Зачем это?»

Лина, казалось, ждала этого вопроса, пальцы остановились, тёмно-серые в неярком свете глаза поднялись и нежно посмотрели на Сергея:

— Я хочу тебя спасти, — тихо сказала она.

— От чего?

— Ну, сначала от тебя самого, вернее, от той части тебя, которая «не ты» и тебе она не нужна. Надо её из тебя вынуть, и жить тебе станет проще, силы вернутся.

— Я правильно понимаю, что вы меня как-то переделать хотите?

— Нет, Сергей, — усмехнулась Лина. — Нет, переделать человека невозможно, но вот что-то лишнее и вредное убрать, а нужного и полезного дать — это можно попробовать, иногда получается, когда сам человек этого сильно захочет. Правда, это случается редко, время на Земле сейчас такое, можно сказать, тёмное.

Взгляд Лины затуманился, и очень тихо, как бы про себя, она добавила:

— Час перед рассветом всегда самый тёмный и самый холодный. Родились мы в это время, тут ничего не поделаешь, надо жить…

Сергей невольно взглянул в окно, стекло сквозь белый тюль занавесок было непроглядно чёрным. У Сергея по спине пробежали мурашки, он как-то отчётливо представил огромное чёрное пространство, пустое, холодное и равнодушное, и где-то в центре его, маленькой, крошечной, но тёплой искоркой — эту комнату, этот ночник и двух людей в его слабом свете. Он стал мысленным взглядом разглядывать эту искорку, любоваться ей, от неё веяло надеждой и покоем, в невообразимой пустоте это было единственным, что вообще есть. К любованию прибавилась тревога: ведь это всё, что есть, наверно, легко погасить, задуть и тьма поглотит всё пространство, и ничего не останется, вообще ничего и навсегда…

Сколько времени Сергей отсутствовал, он бы затруднился ответить, но тихий голос Лины вернул его в реальность.

— Что ты увидел?

— Ничего, — смущённо ответил Сергей. — Совсем ничего, пустоту и искорку в ней, как бы эту комнату и нас с тобой внутри.

Лина заметно смутилась и отвела глаза. Она даже слегка прикусила губу, и Сергею на миг показалось, что в её глазах сверкнули слёзы.

— Что-то не так? — встревожился Сергей.

— Нет, всё хорошо, — Лина постаралась улыбнуться, а потом серьёзно добавила: — В той комнате была не я, там была, вернее будет, другая женщина. Но это потом, давай я тебе ещё кое-что объясню.

Лина немножко помолчала, словно подбирая слова:

— Ты вчера принял бой со своей болью и держался молодцом. Состояние твоё хуже, чем мы с Петровичем предполагали, но и силы воли в тебе больше, чем мы с ним думали. Удивил ты нас. Петрович сказал, что ещё никогда за один сеанс из человека столько боли ему выпускать не доводилось.

— Подожди, — перебил Сергей. — Что значит выпускать? Ведь это он мне эту боль причинял! До сих пор всё тело ноет!

— То, Серёжа, и значит, что болит только больное, здоровое не болит. Вся та боль, что ты испытал, — это боль, которая жила в тебе. Петрович тебе новой боли не причинял, он выпускал из тебя старую. Боль бывает разная, есть та, которая от ушиба или пореза, когда сразу больно, тут понятно: вот боль, а вот причина. А есть другая, она пробирается в тело очень медленно, годами и десятилетиями, обычно люди вообще её не замечают, пока она не проявится в хронических болезнях или неожиданно не ударит инсультом или инфарктом. Вот такой боли в тебе было очень много. Петрович умеет её находить и выпускать из тела. Это больно, но поверь, другого способа нет: чтобы от боли избавиться, её надо пережить. Зато теперь, ну если через пару дней повторить эту процедуру, ты и половины этих неприятных ощущений не испытаешь, так, глубокий массаж, да и только.

Целебную ролью массажа Сергей понимал: был случай, года три назад у него шею переклинило, да так, что голову от подушки оторвать не мог. Ну как в рекламе водится, намазался мазями греющими, отлежался, а как отпустило — записался на курс массажа. Массажист был мужчина молодой и сильный, поначалу было действительно больно, но потом боль прошла и даже стало приятно, какая-то лёгкость после сеансов появлялась.

Это немного успокоило, можно было назвать вчерашнюю «баню» сеансом спа с элементами садо-мазо. Может, действительно у него всё не айс и другого способа не было, в конце концов, вправляют же людям вывихи, кости сломанные на место ставят, тоже, наверно, больно, но вариантов нет, терпят. Возможно, и у него так, какую-нибудь почку с коленкой надо было местами поменять, и теперь всё правильно будет.

— Ну, возможно, — с сомнением сказал Сергей. — А откуда она берётся, боль эта?

— Оттуда, откуда и всё в этом мире, — грустно улыбнувшись, ответила Лина и резко сменив тон на капризно-жалостливый, добавила: — А скажи-ка, добрый молодец, не беспокоит ли тебя, что красна девица всю ночь у кровати почти здорового богатыря не спала, и день не спала, и предыдущую ночь глаз не сомкнула? Отпусти ты меня в терем мой, в опочивальню, смилуйся над бедной девушкой, а на вопросы твои мудрёные я завтра тебе ответы дам, как есть всё по полочкам разложу…

Сергея как холодной водой окатило, да что же это — смутился он, а Лина, не дожидаясь ответа, встала, быстро прошла в прихожую, по пути сделав Сергею знак оставаться на месте, быстро оделась, потом снова заглянула в комнату, улыбнулась, послала Сергею воздушный поцелуй и вышла, аккуратно притворив дверь. Сергей посидел в задумчивости, разными словами себя покрыл за вопиющую негалантность, потом встал, запер дверь, проверил, заперта ли дверь, потом ещё раз проверил дверь — заперта ли. Надоели ему ночные незваные гости. Пробрался на кухню глотнуть воды, выключил везде свет и поковылял спать. Перед кроватью немного задержался, пару раз присел, покряхтывая, пару раз нагнулся, приохивая, потом-таки залез под одеяло, одной частью своего сознания посылая всё и всех к чёртовой матери, а другой отмечая, что ещё жив и какое-то время, возможно, ещё проживёт. А ещё ему очень приятно, что Лина его хвалит, такой пустяк, а как приятно! Если бы его почаще хвалили… Ведь он же неплохой человек… Не без тараканов, конечно, но если в целом посмотреть… Что, женщинам трудно иногда сказать пару добрых слов, улыбнуться? На том и уснул.

День третий

Просыпался Сергей медленно и постепенно, постель была в меру упругая, одеяло мягкое, щебет птиц на улице назойливым. Уходя вчера, Лина плотно задёрнула шторы, в комнате стоял полумрак, и Сергей с каким-то детским, каникулярным восторгом осознал, что понятия не имеет, сколько сейчас времени, даже приблизительно — восемь часов, десять или двенадцать? Он как бы выпал из времени — давно забытое, но такое приятное ощущение.

На всякий случай повернул голову и осмотрел комнату — Лины не было. Как-то уже непривычно даже, где эта симпатичная особа с проникающей способностью гамма-излучения? Ну нет, и ладно! Сергей вдруг осознал, что ему хочется выпрыгнуть из кровати, сделать сальто, одним рывком распахнуть шторы и вдохнуть всем существом много яркого солнечного света. С чего бы это? Может, надо было вчера претерпеть уйму боли, чтобы сегодня обрадоваться просто потому, что жив? А может быть, «просто жив» — это уже праздник?

Прыгать по комнате Сергей всё же не стал, поднялся осторожно. В теле ещё отдавались железные пальцы Петровича. Отодвинул шторы и сладко зажмурился — солнце сегодня было! Постояв несколько минут, полюбовавшись на светло-красную с золотыми проблесками картину сомкнутых век, Сергей вернулся на середину комнаты и стал осторожно делать зарядку, приседания, наклоны, повороты, махи руками и ногами. В общем и целом столь необычное для организма занятие прошло неплохо, где-то побаливало, но, как говорил отец: «Не обращай внимания, скоро привыкнешь». Сергей решил последовать папиному мудрому совету и не обращать внимания в надежде привыкнуть. Принял душ, побрился, оделся, открыл дверь и почти нос к носу столкнулся с Петровичем, который со знакомой корзинкой поднимался по ступеням крыльца.

— Здрав будь, добрый молодец! — весело сказал Петрович и картинно поклонился.

— И вам не хворать! — в тон ему ответил Сергей и добавил: — Гость в дом — Бог в дом, — и тоже церемонно наклонил голову.

Петрович довольно кивнул, но в дом заходить не стал, поставил корзинку на столик возле кресел:

— Посидим? — спросил.

— Посидим, — кивнул Сергей. В дом не хотелось, хотелось посидеть на солнышке, подышать пряным весенним воздухом.

— Ты как? — коротко спросил Петрович, когда оба уселись в кресла.

— Жив, — так же коротко ответил Сергей.

— Ну и славно. Вечером продолжим?

— Мясо месить?

— Нет, сегодня дыба. Жилы тянуть будем.

— Ааа, такая честь! — хотел съязвить Сергей.

— Ну да. Не все до дыбы доходят, обычно раньше сбегают, — парировал Петрович.

— А что так?

— Духа нет, духОв много, а духа нет. Ну так как, на дыбу пойдёшь?

Ну вот опять тебя развели «на слабо», подумал Сергей, как вчера. Пора эту каждоутреннюю процедуру называть «Утренний развод». А вечернюю — «Вечерний замес».

— Пойду, — вздохнул Сергей, — что уж теперь?

— Ну и молодец, а сегодня кушай — вот твой завтрак, ешь смело, это всё в тебе останется. Главное, гуляй, по возможности двигайся, разнообразно, сходи на спортплощадку, разминайся, помаленьку, не напрягайся, ничего тяжёлого не поднимай, просто двигайся. Вчера помнишь про опустевший бассейн говорили?

— Да.

— Вооот, он сейчас начинает наполняться. Силы не трать, старайся ни о чём не думать. Это не получится, но хотя бы пару-другую раз попытайся. А сейчас извини, надо в город съездить, заданий насовали полну шапку, да Лина ещё пристала машину ей помыть. Вот такая проза жизни, надо успеть, пока солнце светит. Ты можешь себе представить Лину, моющую машину?

Сергей немного задумался, вспомнил, как вчерашним утром разглядывал тонкие пальцы с ажурными колечками неизвестно откуда взявшейся женщины на его лежанке, руки которые гладили и успокаивали его в бане, когда он корчился и стонал от боли.

— Нет, — признался в итоге Сергей, — не могу.

— Вот и я не могу, — весело поддержал Петрович, — поэтому буду мыть. А вот если бы мог представить, то свою машину она мыла бы сама. Всё дело в воображении, мало его у нас с тобой.

И вот тут у Сергея, неожиданно для него самого вырвалось:

— Петрович, ты езжай в город, раз дел много, а машину я помою, заодно и подвигаюсь… разнообразно.

— Уверен? — с сомнением спросил Петрович. — Ты у нас на отдыхе, не обязан…

— Я тут на лечении! — перебил его Сергей. — Она ночей из-за меня не спит, немного отплачу. Будем считать это лечебной физкультурой и водными процедурами, так что езжай с Богом, я тут управлюсь.

— Ну смотри. Гараж по этой тропинке, второй сворот налево, трапезную обойдёшь и увидишь. За гаражом есть площадка специальная, там все принадлежности, «душ Шарко» и прочее. Солнце ещё будет часа три, потом, извини, надует. Удачи! Да, пожалуйста, в трапезную пока не заходи, к Дмитревне без разрешения не стоит, рассердится.

С этими словами Петрович положил на стол ключ с уже знакомым Сергею брелоком.

Завтракал Сергей один. Как и вчера, еда была домашняя, вкусная и обильная. Покончив с кашей, блинами, творогом и прочим, Сергей перемыл посуду, и ожидая, пока подостынет свежезаваренный чай, стал задумчиво крутить в пальцах ключ от машины. Лины до сих пор не было и это немного волновало. Внезапные её появления раздражали, но и внезапное отсутствие тоже доставляло эмоциональный дискомфорт.

Эта женщина была сплошная загадка, непонятен был её статус в этом заведении — кем она тут работает? Намёки на какой-то одноразовый шанс? В конце концов, Сергей никак не мог определиться со своим к ней отношением, как мужчина к женщине. Она была молода, красива, ухожена, добра и участлива, всегда элегантно одета, даже в бане, как это ни странно звучит. Но при этом при всём он никак не мог найти в себе какого-то сексуального интереса к ней, причем совсем — как женщина она не возбуждала в нём ровным счётом ничего. Как там в песне из фильма «Чародеи» пелось: «Должна быть в женщине какая-то загадка…» Откуда-то залетела в голову уж совсем шальная мысль: а может, это в Сергее что-то сломалось, и он стал схимником? Но эту гнусную мысль Сергей мысленно же прихлопнул сразу и безжалостно.

Вспомнив, что Петрович говорил про солнце, Сергей решил не тянуть хвоста за кота и отправиться на добровольный труд во имя красоты и чистоты. Оделся потеплее, ибо чувствовал, что внутренний холод хоть и стал почти незаметным, но его тело ещё не покинул. Сергей даже злорадно бросил ему мысленно и грубо: «Получил вчера в бане по сусалам, тварь холодомордая? Готовься, сегодня ещё добавим!»

Сергей вышел из дома и направился к гаражу. Свернув во второй сворот налево, увидел странный дом, вернее, дом был обычный, но к нему была пристроена веранда сильно бОльших размеров, чем это принято в деревянных домах. Видимо, это была та самая трапезная, в которую нельзя заходить, заодно столовая. То есть ходить сюда, видимо, можно, но не ему. Обидно-досадно, ну-да ладно. Обойдя заведение общепита, Сергей увидел гараж. Ну как гараж, скорее навес, три стены из коричневого металлопрофиля и крыша из него же, машин на пять. Сейчас там стояло две: чистенький, но немолодой тёмно-вишневый «Лексус», даже к гадалке не ходи чей, и предугаданно-серый «Мерседес», на полном приводе, невероятно-грязного цвета. Мда, присвистнул Сергей, придётся повозиться — весенняя грязь с трассы, она особенно стойкая, круто замешанная смесь антигололёдных реагентов, соли, песка и глины с обочин. Как Лина ночью по местному лесу проехала, не видно же ничего? Грязь на стеклах была везде, только где-то неровная, а где-то разглаженная дворниками. Похоже, она не знает, как капот поднимается и куда омывайка заливается. О, эти женщины!!! Но, как говорится, взялся за грудь — делай что-нибудь.

Сергей завёл машину, посидел для приличия, прогревая мотор, попутно разглядывая не самую дешёвую комплектацию, параллельно подумывая, где могла молодая дамочка насобирать денег на такую роскошь. Наощупь объехав гараж, Сергей действительно оказался на ровной, отсыпанной мелким щебнем площадке и, открыв дверь, замер от изумления. За гаражом оказался пологий спуск, свободный от леса и полностью открытый солнцу, синему небу и облакам. Склон был южный и на нём яркими каплями солнца уже вовсю цвели одуванчики, и если бы не голые ветви вдали, можно было подумать, что тут уже наступило локальное лето.

Открыв железный шкаф, Сергей с большим облегчением увидел небольшой «Керхер», ведро, губку, шампунь и прочие принадлежности. С «Керхером» мыть машину — это даже не труд, это какое-то пацанское удовольствие. Сергей скинул куртку и с усердием принялся за дело, освобождая благородный символ надёжности и стабильности от временного и наносного. Хотя, если по правде, никакой «Мерседес» не особо надёжный, а грязь не такая уж временная, но сегодня хотелось думать что он надёжный, а она временная. Да и зарядка получилась хорошая, нагибаться и тянуться приходилось немало, тело ещё отзывалось на какие-то движения болью. Но Сергей точно знал, что Лина увидев свою машину чистой, обязательно отплатит Сергею, может, улыбкой, может, добрым словом, ну или хотя бы взглядом. Да лучше взглядом, таким как вчера за завтраком — уважительным. Сергею этого очень хотелось и ради этого он готов терпеть.

Управился примерно за час. Значит, если верить Петровичу, ещё с час солнечной погоды у него есть. У стены стояла скамейка, достаточно широкая, со спинкой, видимо, это место использовалось не только для мытья машин, но и для уединений и созерцаний. Расстелив на скамейке куртку, Сергей улегся и замер, ощущая, как обеспокоенное работой тело расслабляется, боли успокаиваются. Если бы он был котом, он бы, наверное, заурчал. Солнце грело с одной стороны, нагретый металл стенки гаража — с другой, по небу плыли почти прозрачные перистые облака. До полного ощущения лета не хватало только треска кузнечиков да терпкого запаха горькой полыни, пряного запаха кипрея и медового аромата клевера. Незаметно для себя Сергей задремал.

А потом пришла Лина. Сергей услышал её лёгкие шаги. Почувствовал, как чуть прогнулась скамья, когда она осторожно присела рядом с его головой, как тонкие пальцы слегка коснулись его волос. Он молчал и не открывал глаз, вообще никак не выдавал, что заметил её, но она знала, что он узнал, и тоже молчала. Лёжа рядом, прижимаясь макушкой к её бедру, Сергей вдруг понял, как он узнает Лину в кромешной темноте среди тысяч других женщин — от неё шло тепло. Вчера, перепуганный неожиданным её появлением, он не заметил это тепло на лежанке, он не заметил его в нагретой бане, он ощутил это только здесь. Она грела его всё это время, она примчалась сюда по грязной дороге, через тёмный лес чтобы согреть его, замерзающего от холода одиночества и отчаяния. На лежанку к нему легла без спроса, чтобы начать его отогревать, именно отогревать каким-то удивительным теплом, которым согревают матери своих сынишек, а бабушки — внучков, даже маленькие дочери своих отцов. Наверно, и жёны должны согревать своих мужей, но Сергею в этом плане не повезло.

Вспомнился старый фильм-сказка про Варвару-красу, в котором Чудо-юдо, подводный царь дал Андрею задание: отыскать Варвару среди скольких-то её копий. Теперь Сергей знал, как Андрей отыскал настоящую Варвару — она была тёплой, а копии душевного тепла наверняка не излучали.

Тепло, что исходило от Лины, ощущалось почти физически, но физическое тело оно не грело, а меж тем стало уже ощутимо прохладно. Петрович оказался прав, небо затягивала сплошная, плотная дымка, подул прохладный ветер.

— Серёж, пойдём к Дмитревне, я тебя чаем напою с пирожками.

— Мне туда нельзя, — не открывая глаз, пробормотал Сергей, — Петрович запретил.

— Ну ничего, мы тихонько на веранде посидим. Поставим машину на место? И спасибо тебе огромное, она, по-моему, в магазине такой чистой не была!

«В магазине», вот ведь сказала. Сергей про себя усмехнулся, но поднялся и первый раз за сегодня взглянул на Лину. Их взгляды встретились, и он опять удивился, как она на него смотрит, и, как вчера, смутился и отвёл взгляд, но в душе был очень рад — он получил то что хотел. Загнав машину в гараж, причём Лина для этого не сделала ровным счётом ничего, словно машина была не её, а Сергея, они пошли в трапезную. Лина взяла Сергея за руку, так, по-детсадовски, они и пришли к запретному дому. У крыльца Сергей остановился, но Лина потянула его за руку:

— Пойдём-пойдём, Дмитревна сама тебя позвала, отказывать ей негоже, — и добавила шёпотом: — Подсыплет в еду толчёное крыло летучей мыши и будешь всю оставшуюся жизнь по ночам с кровати падать, — сказала и прыснула смехом. Сергею пришлось подчиниться, падать с кровати не хотелось, особенно всю жизнь.

Вошли в трапезную. Лина показала Сергею на умывальник, а сама исчезла за дверью в дом. Умывшись, Сергей постоял в нерешительности, разглядывая небольшой зал на четыре стола: у каждого стола стояло по четыре стула, всё добротное, деревянное, украшенное незатейливой резьбой. Столы были разделены деревяннымиже решётчатыми перегородками. На столах скатёрки, на стульях вязанные сидушки, на окнах занавески, горшки с цветами, всё по-деревенски мило и уютно. Сел за дальний стол, стал ждать, глядя в окно, но там ничего интересного не было: погода портилась, ветер качал верхушки деревьев, всё стало опять каким-то серым, унылым, немного тревожным. Между деревьев заметил прогуливающуюся черную фигуру лексы: Наталья явно скучала и медленно дрейфовала в сторону своего домика. Да, подумал Сергей, скучновато ей, зачем она сюда ездит. Деньги есть, могла бы и в городе лечиться, а если вылечиться уже не получается, то тут-то ей чем помогут?

— Заскучал? — Лина впорхнула в столовый зал с большим тагильским подносом в руках, поставила его на соседний столик, быстро и ловко переставила на стол, который облюбовал Сергей, чайник, чашки тонкого фарфора и две накрытые белыми салфетками тарелки с маленькими, румяными пирожками, точными копиями тех, что они с Петровичем ели у лесного ручья. Боже ты мой, как это было давно. Субъективно, конечно, но он уже был совсем не похож на того трясущегося от озноба и еле ворочающего языком Сергея без будущего и настоящего. Будущего и сейчас не особо, если подумать-то, ничего в этом плане не изменилось, но думать в ту сторону не хотелось, а настоящее — вот оно: Лина, чай, пирожки, занавески.

— Да нет, — ответил Сергей, наблюдая, как снежно-белая фарфоровая чашка наполняется зелёным травяным настоем. — За Натальей вон наблюдал, скучно ей тут, мается.

— Ей везде скучно, на этой земле для неё нет места уже года полтора, но умереть она не может. Дело у неё тут неоконченное, вот и мается, а мы ей в этом помогаем, — вздохнула Лина. — Но уже недолго осталось.

Сергей задумался, машинально взял пирожок и откусил добрую половину, пирожок был с капустой. Прожевал и медленно, с ударением на каждом слове проговорил:

— Я правильно понял, что у этой Натальи есть какое-то дело, ради которого она сумела отложить свою смерть?

— Да, — просто ответила Лина. — Ну, не сама она конечно, помогли ей, но за помощью обратилась она.

— Что это за дело такое?

— А вот об этом ты, Серёжа, меня не спрашивай. Если интересно — спроси у неё самой, она с радостью расскажет.

— Эт те расскажет, — раздался за спиной недовольный голос, — эт те наплетёт, за сто лет не распуташ.

К столику подошла невысокая, очень пожилая женщина, одетая в простое платье, фартук, седые волосы убраны под косынку. Лина вскочила на ноги, и Сергей тоже встал. Лина что-то хотела сказать, но старушка опередила её, коротко бросив: «Сядь. На него пошмотрю», а Сергею пальцем показала на место перед собой. Сергей вышел из-за стола и встал перед… видимо, Натальей Дмитревной. Она разглядывала его, а Сергею разглядывать её было неловко, и он стал смотреть поверх, на потолок.

— Повернись, — приказал старческий голос.

Сергей повернулся.

— Нагнись.

Сергей нагнулся, как на зарядке, коснулся пальцами пола.

— Вот олух, пошто кланяшся, чай, не в церкви. Гнись, говорю, посолонь да супротив…

Сергей не совсем понял, куда это «посолонь», но возможных парных вариантов было всего один, поэтому нагнулся сначала вправо, потом влево.

— Садись, завар пей, — вздохнула Наталья Дмитревна. Сама взяла стул и села в проходе, положив руки на колени, о чем-то задумалась и вроде как заснула.

Сергей внимательнее посмотрел на старушку, на её увитые синими венами худые руки, на морщинистое лицо с опущенными веками: лицо было спокойным, даже каким-то равнодушным, и только непрерывное, мелкое подёргивание головы выдавало, что старушка жива.

— Худо! — вдруг очнувшись сказала Наталья Дмитревна. — Всё не по ладу. Дюже задеревенел, на праву сторону совсем кривой.

— Так сегодня править будем,— вставила Лина.

— Править они будут, — проворчала старушка. — Вас самих надо пару разов оглоблей поправить! Пошто спешите? С него пиявок и клятвов прежде снять, отварами поить, затем тока править. Накормила его своим, так те пиявки по нему к тебе и присосутся, як рвать будешь? С ним як будет? Скока с тобой несмышлёхой намаялись, да без толку всё, — старушка прям осерчала на Лину.

— Ну, Наталья Дмитревна, не присосутся, я все ходы закрыла, не успеют. Ну а торопимся, так времени нет.

— Время у них нет, его когда есть? Добывать время-то надо, никто его тебе не подаст, чай, не на паперти.

— А ты нас не слушай, — сказала сердитая старушка обращаясь к Сергею, — не слушай бабьи разговоры, пироги ешь, зря я, чоль, у печи-то стояла? Ешь. А править будут — терпи. Петьке накажу, шоб не больно старался, да Лина приглядит. Не утерпишь, знай, будут гроб кривой тебе колотить, утерпишь — мож, ещё поживёшь скоко-то.

— И ты попомни моё слово! — бабка снова обратилась к Лине. — Изведёшь парня — прокляну! Вместе с Петькой, как есть прокляну!

С этими словами Наталья Дмитревна встала и словно забыла о гостях, ушла в дом.

Да, подумал Сергей, старушка железная, с такой не забалуешь.

Когда бабка исчезла и дверь закрылась, Лина выдохнула и неловко улыбнулась:

— Вот такая у нас Наталья Дмитревна, строгая, но она очень добрая и людей насквозь видит.

— Сколько ей лет? — спросил Сергей

— Много, она и сама не знает сколько. В старые времена многие свой возраст не знали, считать не умели, жили по солнцу да по телу. Солнце встало, и человек встал. Мальчик на коня взобрался, круг по двору проехал — всё, мужчина, посильную работу делай. Месячные у девочки случились — значит, замуж пора собираться. Живи, пока живёшь, а сколько тебе годов, никому и интересно-то не было.

Ну да, думал Сергей, дожёвывая очередной пирожок, это сейчас вся жизнь человека от рождения до смерти по годам расписана: во столько-то в садик, во столько-то в школу, паспорт, армия, пенсия. А если подумать, так не то что по годам, по минутам. Утром будильник зазвонил и понеслось: пять минут ещё поваляться, шесть минут зубы почистить, умыться, пятнадцать минут завтрак, из дома выходим во столько-то, на работу приходим во столько… И этих минут всё время не хватает. Сергей невольно ухмыльнулся смысловому каламбуру. Лина вопросительно подняла на него свои большие серые глаза.

— Это я так. Подумал, что живем по минутам, а этих минут всё время не хватает, каламбур такой, минут много, а времени, которое из них состоит, — мало.

— Тут, Сергей, вот в чём дело: время бывает двух видов, линейное и замкнутое, как кольцо. Петрович бы лучше объяснил, но попробую, как сама понимаю. Всё, что отмеряют часы — это линейное время, у него есть начало и конец. Но есть, например, Солнце, оно ходит по кругу и никогда не останавливается, или Земля крутится вокруг оси — и это тоже никогда не кончится. В этом случае время бесконечно, а бесконечность нельзя измерить.

— Но когда-то же солнечная система сформировалась, — возразил Сергей, — появилась Земля, соответственно, это начало, и когда-то закончится. Вроде Солнце станет красным гигантом и поглотит Землю — это и будет конец.

— А это «начало» кто-то видел? Кто-то почувствовал, что его не было, а вот теперь вдруг появилось?

— Ну нет, конечно, тогда жизни ещё не было.

— Поэтому и нет разницы в том, что писали древние учёные люди во всевозможных сотворениях мира, что современные учёные люди в таких же сотворениях. Всё это гипотезы, по-простому — сказки.

Сергей не готов был вот так за чашкой чая и пирожками, отказаться от научной картины мира. Спорить с Линой тоже не стал, на практике знал — споры часто заканчиваются ссорами, а ссориться с ней ему совсем не хотелось.

— Ну, допустим, — уклончиво сказал он.

— Так вот, при желании время можно замкнуть в кольцо, а можно это кольцо разорвать.

— Зачем?

— Чтобы останавливать или начинать движение.

— Какое? Куда?

— Любое. Вот возьмём тебя, — и Лина положила свою ладонь на кисть Сергея, пальцы были мягкими и тёплыми. — Ты попал в неприятную ситуацию. Не знаю, что, но что-то пошло не так, как ты хотел. Скорее всего, ты много сил положил, чтобы исправить и вернуть всё, как было, но не получилось, так бывает. Но ты решил, что это ты виноват и в этой вине закольцевал своё время. Идут дни, недели, месяцы, но ничего не меняется, лучше не становится, и это тебя убивает. Это и есть кольцо, ну как в кино про день сурка. Я хочу это кольцо разорвать и дать тебе сил на то, чтобы, вернувшись в город, ты двинул свою жизнь в лучшую сторону. Временные кольца рвать непросто, но ты сильный и сам этого хочешь, мы с Петровичем и Натальей Дмитревной поможем, как сможем, но ты уж и сам постарайся.

— Ты про этот шанс вчера говорила — шанс разорвать временное кольцо?

— Да, Серёжа, про него.

Сергей осторожно положил вторую свою ладонь поверх пальцев Лины и осторожно погладил их.

— Ты только говори, что делать надо, а я постараюсь, обещаю!

— Разворковались голуби — неожиданно раздался голос Натальи Дмитревны и сама она появилась у стола. Вот бабка, опять появилась бесшумно и неожиданно. Сергей даже немного вздрогнул и поспешно убрал руки под стол, как будто его застали за чем-то неприличным.

— На вот, — Наталья Дмитревна поставила перед Сергеем обычную пластиковую бутылочку 0,33 с какой-то мутноватой жидкостью. — Пойдешь на правИло — выпей, полехше будет. Допивайте, сизые, да летите с Богом, мне убраться надо.

С этими словами Дмитревна снова бесшумно ушла восвояси.

— А Наталья? — спросил Сергей, разглядывая бутылку со снадобьем. — Она сказала, что не первый раз тут. Это так долго — кольцо рвать, или у неё шансов много?

— У Натальи Викторовны обратная ситуация, мы её линейное время закольцевали, на самом краю поймали и закольцевали, поэтому она и жива. Если кольцо разорвется, то она продолжит свое движение туда, куда двигалась, и очень скоро умрёт. Люди, Серёжа, почти всегда двигаются совсем не туда, куда бы им хотелось, и приходят не туда, куда им нужно. Возьми ещё пирожок и пойдём.

Лина проводила Сергея до его домика и, сославшись на дела, попрощалась до вечера, наказала гулять и двигаться и ещё раз поблагодарила за помощь с машиной. Сергей поднялся к себе, машинально поставил бутылку со снадобьем в холодильник, прилёг на лежанку — она была еле тёплой, но уснуть не получилось. Тогда Сергей сел за письменный стол, в первый раз удостоив сей предмет меблировки своим телесным вниманием. Бордовый стул был удобный, не как кресло в рабочем кабинете, в том было просто удобно сидеть, этот располагал к уединению и раздумью. Выдвинул ящик стола, там обнаружилась пачка офисной бумаги, россыпь карандашей и ручек, линейка, интересно, зачем это тут? Машинально достал лист и карандаш, положил на стол перед собой. Помедлил и вывел на верхнем колонтитуле заглавными буквами ВРЕМЯ, подумал и подчеркнул. Потом нарисовал кружок, ниже провел линию, получилось как бы колесо на дороге, на линии он написал «Линейное», возле кружка «Кольцевое». Вот, чертёж — всему голова! Хочешь что-то понять — нарисуй это.

Нет, Лина, как вас там по батюшке, подумал Сергей, что-то в вашей схеме не стыкуется. Не всё так просто, вернее, не так всё просто, закольцевал-раскольцевал. Сергей ниже нарисовал новую линию. Слева к ней, там, где обычно стоит ноль, пририсовал толстого, безногого, полосатого мотылька с огромным открытым ртом и маленькими крылышками. Вообще-то Сергей хотел нарисовать человеческого младенца в пелёнках, перевязанного ленточкой, такого родителям в роддомах выдают, но так как рисовать умел только по линейке, то получился мотылёк. С другой стороны линии, там, где обычно ставят знак бесконечности, он нарисовал гробик, гробик получился значительно лучше — ровные линии, понятные пропорции. Как и в жизни: в начале ничего не понятно, сплошная бесформенность, а в конце — лаконичная, иногда даже лакированная, определённость.

Так, родился мотылёк, размышлял Сергей, и полетел, какие признаки его времени? «Сегодня» мы уже не помним, что было «вчера», а «завтра» будет черт знает когда и не раньше. Каждый день — события, каждый месяц — новые возможности, каждый год — как вечность, и лет до пятнадцати–двадцати время, можно сказать, линейно. Сергей нарисовал от мотылька прямую линию на четверть страницы. Дальше начинается работа-дом, работа-дом, события, конечно, есть — и на работе траблы, и дома скандалы, но к ним быстро привыкаешь и перестаёшь замечать. Вот, похоже, тут день сурка и начинается, но наполовину. Филу Коннорсу было хорошо, он не старел и деньги в кармане тоже восполнялись каждое утро. А мы стареем, то есть движение присутствует, но это как движение по спирали — путь большой, а перемещения мало. Вот, это как по спирали! Сергей продолжил начатую от мотылька линию спиральными завитушками ещё на две четверти. Хорошо, а дальше? Что, на закате жизни, спираль ещё больше сжимается или опять распрямляется? Однозначный ответ в голову быстро не приходил. Ну да ладно, это сейчас не актуально, подумал Сергей, до старости ещё умудриться дожить надо.

А что стало с ним? Ну катился он по спирали во всем понятном направлении и, видимо, где-то споткнулся, в этот момент закольцевался и в депрессухе завис. Тут Лина права. «Сам виноват и слёзы лью и охаю. Попал во что-то там глубокое», — что-то такое пел Высоцкий.

Сергею стало немного веселее на душе: одно дело, когда ты вообще не понимаешь, что и как, другое — когда в лабиринте непонимания появляется указатель к выходу, ещё лучше, когда вдобавок к этому указателю рядом появляются люди и вежливо предлагают тебя к этому выходу проводить — вот прямо держа за локоток и тыча горячими камнями, кусками льда и железными пальцами во все чувствительные части тела. Грех их услугами не воспользоваться.

На сегодня теоретических изысканий Сергею хватило, тем более Петрович говорил не думать, а гулять. Сергей решил прогуляться до спортивной площадки и осмотреть её при свете дня.

Погода была по-прежнему пасмурная, сплошные серые облака грузно плыли по низкому небу, задевая верхушки деревьев. Деревья недовольно, но не громко шумели, и этому взаимному действию не было конца.

Спортивная площадка была обычной спортивной площадкой, ну разве только с тем отличием, что большинство снарядов были сделаны из подручных материалов: дерева и камня, даже металлическая перекладина турника была обвита какой-то верёвкой, на вид из натурального верёвочного материала. Сергей попробовал поднять один из камней, которые вчера Петрович цеплял к рогатине, — камень был тяжелый, тело с попытками прикинуться весами отчаянно не согласилось, и он оставил эту затею. Решил покачаться на качели, вот качель была интересная — высокая, метров пять, не меньше. Сначала потихоньку, ведь последний раз Сергей качался лет сто назад, а может, и больше. Затем всё сильней и сильней Сергей раскачался до горизонта. Ветер шумел, земля и небо сменялись перед глазами, невесомость и перегрузка заставляли замирать сердце, страх и восторг вынуждали трепетать душу. Вот ведь, думал Сергей, перестав раскачиваться и мотаясь над Землёй по инерции, такая простая штука, а сколько эмоций, вроде как живым себя ощущаешь.

Накачавшись вдоволь Сергей с досадой увидел, как на площадку заходит Лекса. Наталья села на скамейку, достала сигарету и закурила, выжидательно посмотрела на Сергея. Скамейка была вкопана у выхода на площадку и сбежать как бы незамеченным никакой возможности не было. Мысленно чертыхнувшись, Сергей подошёл и поздоровался, попутно поинтересовавшись, не вредно ли ей курить.

— Вот ещё, — хрипло фыркнула Наталья, — вредно… Мне на кладбище уже давно прогулы ставят, так что мне теперь всё только полезно. Хоть какая-то радость.

Сергею не нравилась Лекса и то, что она явно преследовала его, и он решил наглеть:

— Лина сказала, что у вас… э… у тебя какое-то дело важное есть, и якобы ты из-за него, ну вроде как, на этой земле живёшь. Можешь рассказать, если не секрет?

— Проболталась Линка, вот трепачка, — зло, но не очень убедительно возмутилась Наталья.

— Ничего она не проболталась, — вступился за Лину Сергей, — это я спросил, а она к тебе послала: мол, если захочет, сама расскажет.

— А тебе чё, сильно интересно?

— Ну так иначе бы не спрашивал.

— Ну-ну. Да тут ничего такого. Дочь у меня в Лондоне учится, в Лондонской бизнес-школе, университет такой. Вот и тяну её — плачу за жильё, за образование, ну и всё прочее. В Лондоне всё лютых денег стоит, сам, наверно, знаешь. Хочу, чтоб она в люди выбилась, в нормальной стране устроилась, не то что мы тут.

Наталья сделала круговой жест рукой с чинариком в пальцах, как бы показывая на «мы» и на «тут».

— А отец?

— Я тебя умоляю, какой отец! Отец растворился, когда Вика ещё не родилась. Козёл! Ни копейки от него не видели и его самого тоже, уехал столицу покорять, дебил. С тех пор всё сама — сама вырастила, сама выкормила, сама в люди вывела. Летом закончит университет, устроится в приличную компанию, и всё у девочки моей будет хорошо. Весь мир перед ней открыт, будет жить как человек.

— А она знает про твою болезнь?

— Что-то знает, — уклончиво ответила Наталья, — но это её не касается. Пусть учится, карьеру делает, нечего на меня отвлекаться.

Сергею стало скучно, обсуждать радужные перспективы какой-то Вики ему совсем не хотелось. По своему опыту знал, что чем радужней планы, тем реже они сбываются.

— Слушай, я ещё хотел спросить, а за что ты Ангелину не любишь?

— С чего ты взял? — Наталья заметно заёрзала на скамейке, этот вопрос ей не понравился.

— Ну я же вижу, не слепой.

— Чё мне её любить или не любить? Линка такая же пациентка тут была, её с того света Петрович еле вытащил, а сейчас ходит тут, как хозяйка, командует. С меня тут три шкуры дерут и пускают только вот когда никого другого нет, а эта приезжает, когда захочет, и всё ей бесплатно. Тебе вот если скучно, спроси, пусть она тебе свою историю расскажет, моей-то в сто раз поинтересней будет.

Понятно, подумал Сергей, ревность и зависть. Лина тоже болела, но выкарабкалась, а Наталье не светит, вот она и ревнует, и ревность ещё круто на деньгах замешана. Лексы не прощают, если с них берут больше, чем с кого-то другого. Пора сворачивать этот разговор.

Сергей соврал, что его укачало на качелях и надо срочно к себе, скорым шагом отправился к своему домику. Дома он лёг на кровать и довольно скоро заснул.

Разбудил его громкий стук в дверь и весёлый голос Петровича:

— Проснись-пробудись, добрый молодец, ждут тебя испытания лютыя да победы славныя! Короче, айда в баню.

Пока Сергей протирал глаза и приходил в себя, Петрович добавил, но уже серьёзным тоном.

— Ты, ясный сокол, скажи-ка мне, что ты с Лининой машиной сделал?

— В смысле? — встревоженно переспросил Сергей, с которого вмиг слетели остатки сна.

— В прямом! Ты же вызвался машину помыть, за язык тебя никто не тянул.

— Ну я и помыл, что не так?

— Всё не так! Вызвался мыть — так надо было помыть, а ты её вылизал. Она там стоит посреди леса, как бриллиант в ювелирном магазине. Пойми, ты приехал-уехал, а мне тут жить. Я, что, её теперь каждый раз так же наполировывать должен? Приехал, ещё припарковаться не успел, а Лина меня уже вот этим моим носом в ту её машину тыкать принялась: смотри, как Серёжа машину помыл, смотри, какая она чистая, и омывайки в бачок налил, и поставил так ровненько, и Дмитревна его увидела и к себе позвала, и тра-ля-ля и тра-ля-ля.

Тут до Сергея только дошло, что Петрович опять шутить изволит в своей полусерьёзной манере, тревога прошла, а на душе стало очень хорошо, радостно. Вроде пустяковое дело сделал, а столько женской радости на него за это проливается! За столько времени первый раз его работу хвалят, да ещё и публично.

— То не великая проблема, бывает больше иногда — перефразировал Сергей знаменитую фразу из «Собаки не сене». — Решение такое: как Лина едет сюда, заезжает за мной и едем вместе, я машину мою. За еду буду работать.

— Ладно, — как-то грустно сказал Петрович, — время покажет. Пошли, и это, там Дмитревна тебе что-то дала, так ты выпей, лишним не будет.

В бане всё было как вчера. Сергей, по правде сказать, разошелся — гулять так гулять: посетил две парные, сухую и влажную, и разок прыгнул в холодный бассейн, прыгнул и пробкой выскочил обратно, вода была около нуля, а по ощущению так даже ниже.

Потом пришла Лина, на этот раз ничего не принесла. Отослала Петровича в пыточную комнату готовиться, а Сергею объяснила:

— Серёж, вчера ты молодцом держался, постарайся и сейчас. Вчера болей было много, но они были короткие и в разных местах. Сегодня неприятные ощущения будут не такими сильными, но ноющими, ну как будто зуб болит, и по всему телу сразу. Терпеть это сложнее, но ты справишься. Я буду помогать. Снадобье выпил? — Сергей кивнул, зубной боли он с детства побаивался и боевой настрой начал помаленьку таять.

Лина за руку снова отвела его в «пыточную», положила лицом вниз на сплющенного буратину. Запястья и лодыжки обернули, Сергей не знал, как это называется, и решил называть это обхватами, обернули обхватами и плотно зафиксировали ремешками, на каждом обхвате было вшито по металлическому кольцу к которому карабинами прицепили тросики, тросики пропустили через блоки на концах буратининых рук и ног, на этом подготовка закончилась.

— Сергей, — подал голос Петрович, — сейчас я буду к твоим рукам и ногам грузы подвешивать, растягивать начнём в разные стороны, твоя задача — не сопротивляться, а расслабиться, я массажем буду помогать. Готов?

— Поехали — Сергей попытался ответить по-гагарински.

— Поехали.

Тросики стали натягиваться диагонально: правая рука — левая нога, левая рука — правая нога. Много времени это не заняло, потом наступила тишина. Сергей прикинул по ощущениям и решил, что к каждой конечности привесили килограмм по пять, ну совсем не страшно.

— Ещё будет? — спросил Сергей

— Нет, на сегодня этого достаточно, — на этот раз ответила Лина, — но, Серёж, тебе надо расслабить мышцы, не надо груз держать. Рано или поздно мышцы всё равно устанут и груз отпустят, но это будет дольше и мучительней, постарайся расслабиться.

Сергей попробовал, даже почувствовал, как тросики чуть подались, но сразу появилась ноющая боль в сухожилиях и суставах, и тут Сергей почувствовал, как откуда-то в глубине сознания появилась и стала нарастать паника, как в детстве, когда он орал завёрнутый отцом в одеяло. Он напрягся, стиснул зубы, чтобы задавить и не дать этому ужасу завладеть его сознанием. Лина шептала ему что-то в ухо, гладила по голове, и Сергеево сознание-собака зацепилось за этот голос, как зубами за верёвку, не забилось в угол, как вчера, устояло и взяло себя под контроль. Паническая атака была отбита и Сергей немного расслабился

— Молодец, — это сказал Петрович. — Давай я тебя немного помассирую, а ты расслабляйся ещё, нечего тут бревном лежать.

И начал массировать, не так сильно как вчера, но пальцы у него всё равно были железные. Расслабиться Сергею, конечно, не удалось, да он и не умел это делать, поэтому сначала ныли от напряжения и усталости мышцы, потом заныли суставы и сухожилия, а потом заныло всё. Вчера, как оказалось, были цветочки, он просто отключился и по большому счёту страдало только тело. Сегодня сознание Сергея не покинуло, он всё чувствовал — все ягодки. И то, что он чувствовал, ему не нравилось. Внутри него что-то иногда щёлкало и рвалось, в месте, где рвалось возникало ощущение вылившегося кипятка. Какие-то мышцы сводила пульсирующая судорога, Петрович всё сразу замечал и мял это место своими железными пальцами. Они меняли положение рук, ног, и в организме картина болей тоже менялась. Наверно, чтобы работать палачом в пыточной камере надо хорошо знать анатомию. В принципе, Сергей в какие-нибудь младшие помощники старшего пытателя тел человеческих уже бы сгодился — на своих шкуре и мясе и даже костях познал, где и как разнообразно может быть больно. Лина всегда был в голове у Сергея, она непрерывно что-то говорила, успокаивала, то шёпотом, то нараспев, и это заставляло Сергея терпеть, терпеть и вытерпеть.

Грузы сняли, накрыли пледом, строго-настрого запретили вставать.И ушли. Грузы сняли, а вот ноющей боли стало ненамного меньше, растянутое тело стягиваться обратно не спешило, и Сергей вдруг понял, что вот это болеть будет долго, ему же все суставы растянули. А суставы — это не мясо, заживают дольше, да и мясо тоже растянули. Но всё равно, это вроде как последняя процедура и он вынес её, молодец, похвалил себя Сергей, и добавил: «Мужик! Респект и уважуха!» Подложив пару веток в костерок самоуважения, Сергей попробовал пошевелить руками-ногами — больно, тело как ватное, но в общем шевелится. Петрович и Линой снова прикатили коляску, пересадили Сергея и сразу увезли в его домик, помогли перебраться на кровать. Петрович попрощался, сказал пару комплиментов насчет стойкости, терпения и ушёл. Лина помогла Сергею приподняться на подушке, протянула стакан с очередным отваром.

— Серёжа, ты молодец, я знала, что ты справишься, но это только начало, — ласково сказала Лина.

Сергей поперхнулся чаем:

— Как начало? — возмущённо спросил он, хотел что-то ещё добавить резкое, но Лина приложила свой наманикюренный пальчик с ажурным колечком к его губам, и примирительно прошептала:

— Тише, тише, тебе сейчас не надо сильных эмоций. Тело твоё мучать больше не будем, только если сам попросишь, — улыбнулась Лина.

— Не попрошу! — упрямо пробурчал Сергей, прихлёбывая чай. — Ты опять всю ночь тут будешь?

— А как бы ты хотел?

Вот этот вопрос застал его врасплох. С одной стороны, приятно когда рядом приятная женщина, но, с другой стороны, при красивой женщине хочется быть в состоянии «со щитом», а он сейчас в положении «на щите». С третьей стороны, приятно когда приятная женщина о тебе больном заботиться, но, с четвёртой стороны, лишать приятную женщину приятного сна — это свинство. С пятойже стороны, это вроде бы её работа, но с шестой стороны, не много ли ты требуешь, борзометр не зашкаливает?

— Лин, я в норме, сам справлюсь. Спокойной тебе ночи, и спасибо. За меня не переживай.

— Спасибо тебе! Но уговор, дверь не запирай, у тебя может подняться температура, я пару раз зайду проверю. Завтра весь день будешь лежать и приходить в себя, я буду с тобой рядом, будем просто разговаривать, а послезавтра пойдём погуляем, попрошу Петровича тучи разогнать.

— Класс! — сказал Сергей и попробовал показать большой палец, но вышло неубедительно, руки были вялыми.

Сергей откинулся на подушку и закрыл глаза. В голове шумело, в ушах звенело, в груди стучало. Как в первую ночь в этом странном санатории, Сергей стал проваливаться внутрь самого себя, лететь куда-то в бесконечную глубину под аккомпанемент своего дыхания и сердцебиения, но в этот раз глубина не была чёрной и липкой, это была просто тёмная глубина. Ох, непростой у Дмитревны чаёк.

Лина разбудила Сергея под утро, у него действительно поднялась температура, начался озноб. Сергею пришлось выпить очередного отвара, скрипя зубами повернуться на другой бок, дополнительно быть укрытым пледом и снова уснуть.

Четвёртый день

Это утро было полной противоположностью вчерашнего, прыгать с кровати не хотелось, не хотелось вообще ничего. Сергей чувствовал себя совершенно разбитым и больным. Хотя одно желание было — желание, чтобы ничего не было, совсем ничего, даже его самого.

Сергей лежал на спине в позе трупа, руки на груди, глаза смотрели в потолок. В голове медленно проплывали тёмные мысли, но он не обращал на них внимания. Он их не думал, они думались сами по себе и были похожи на каторжников, которые медленно плетутся, позвякивая кандалами, куда-то на неизбежную и мучительную смерть. Холодный, мрачный уральский лес окружал этих обречённых, моросящий снегодождь и порывистый ветер выхолаживали тела снаружи, болезненный грудной жар выжигал изнутри. Некоторые мысли исчезали, наверно, падали от изнеможения и умирали в какой-нибудь грязной луже — счастливчики. Остальные продолжали свой скорбный путь по сознанию пациента странного санаторно-курортного заведения, затерянного в холодном уральском лесу.

Интересная мысль пронеслась через сознание чёрной птицей: а хорошо, наверно, будет если мысли сдохнут все, все до одной. Вот, наверно, только тогда возможно будет отдохнуть по-настоящему. Может, если удастся выбраться отсюда живым, в йоги податься? Они вроде чем-то таким занимаются, внутренний диалог останавливают, дзен познают и прокачанными пофигистами становятся. Или это разные вещи? Забавно, а как податься в йоги, если все мысли убить, все до одной, в том числе и про йогов? Хрень какая-то, подумал очередной неубитой мыслью Сергей и закрыл глаза. Петрович что-то вчера на эту же тему говорил, вспомнилось Сергею, про поменьше думать. Ага, хорошо бы, только как?

В сознании медленно хромали мрачные образы, среди них Сергей увидел Петровича и Лину. На образ Петровича в душе шевельнулось злорадство: так тебе и надо, инквизитор хренов. А вот на Лину в груди отозвалась жалость и ощущение несправедливости. Её-то на смерть за что? Она ничего плохого Сергею не сделала, наоборот, заботилась, пыталась помочь, не побоялась бабкиного проклятья. Сознание сразу подкинуло мрачную картину: стоит на крыльце своей трапезной Наталья Дмитревна, вся в чёрном, а Лина внизу на мокрой земле босая, и бабка ей так громко: «ПРО-КЛИ-НА-ЮЮЮ!!!» И пальцем в неё так — раз! И тут же молнии с неба, бах, и ветер, сосны шатаются, вороны над головой каркают, волки из леса воют — полный мрак и ужас. Лина такая медленно уходит куда-то в лес, рыдая, а вокруг буйство всех мыслимых и немыслимых стихий. Страшно, но красиво! В каком-то мультике что-то подобное было.

Сергей решил Лину всё-таки спасти, разогнал в своей голове стихии и вороньё, Дмитревну загнал на кухню тесто месить, а Лину вернул в естественное состояние — красивой, элегантной, заботливой женщины. Следующая мысль обрела уже практический смысл: а где, собственно, эта заботливая женщина? Сергей тут почти помирает, даже ухи уже не просит, лежит в соответствующей позе, а её нет! Пациенту послепыточный уход полагается или помирай как звали?!

Никто ему не ответил, постепенно к душевно-мысленным страданиям добавились ещё и телесные позывы, пришлось покинуть позу трупа и отправиться туда, куда надо. Тело ныло нещадно. Кое-как почистив зубы, Сергей долго стоял у зеркала и смотрел на себя. Взгляд его был будто со стороны, он смотрел на себя как на смутно знакомого персонажа. Кто этот нечёсаный и небритый мужик с тусклым взглядом? Что он тут делает? Зачем он вообще? Кому он в этом мире нужен? Как он жил, как ему жить и на кой ему вообще жить? У Сергея было ощущение, что он упёрся в своё отражение и оно не даст ему пройти дальше, пока он не ответит на эти вопросы. Нужен какой-то ключ или пароль. В памяти всплыл отрывок детского фильма про Олю в Зазеркалье, где огромные охранники требовали от двух маленьких девочек какие-то ключ и пароль, девочки всё это раздобыли и кого-то там освободили.

Сергей прошаркал на кухню, на столе стоял кувшин с морсом и стакан, рядом лежала записка. «Пей, отдыхай, скоро зайду. Лина», под текстом был нарисован потягивающийся и зевающий котёнок, котёнок был очень забавный. Сергей улыбнулся, выпил стакан морса и пошаркал обратно в кровать, улёгся, страдальчески сложил руки на груди и стал ждать.

Прошло ещё с полчаса, наконец в дверь негромко постучались и, не дожидаясь ответа, вошла Лина со знакомой корзинкой в руках. Сергей с кровати видел, как она сняла куртку, короткие сапожки и осталась в джинсах, в свитере толстой вязки и вязаных носках. Волосы были заплетены в знакомую уже толстую косу, а на глаза спадала волнистая прядь, которая выбилась из причёски, и Лине приходилось поминутно заправлять её за ухо. Выглядело всё, как будто она живет тут, с ним, встала утром, натянула джинсы, свитер, выскочила в магазин и вернулась с покупками.

— Серёж, я сейчас, — сказала Лина и, подхватив корзинку, легко скользнула на кухню и оттуда продолжала говорить про то, что на улице сегодня настоящая зима, там выпал снег, что Наталья Дмитревна ему, Сергею, что-то там приготовила, что Петрович сейчас лежанку затопит и что-то ещё.

Сергей по-прежнему лежал, но руки всё-таки с груди убрал, прикидываться трупом при женщине было неудобно. И ещё он ощутил, что появление рядом Лины сильно меняет его состояние. Вот приди сейчас Петрович, Сергей бы глазом не повел, а при Лине как-то самособой захотелось выглядеть не совсем коровьей лепёшкой на лугу. Второй момент — это то, что Сергею, при всей его отрешённости и отвратительном самочувствии, понравилось, как появилась Лина. Как она пришла с майского морозца, разделась и занялась хозяйством, и вроде не лезет его жалеть, щупать лобик, но в то же время говорит с ним участливо, очень по-свойски. Вот так хорошая жена должна приходить в дом, а не шипеть гадюкой с порога: чо то, чо сё, тут не так, там не этак. Повезёт Лининому мужу — почему-то Сергей точно знал, что Лина не замужем. Она никогда не станет скандалить и выклёвывать мужчине мозг, или что жёны-стервы там вечно выклёвывают. Сергею даже немного позавидовал этому несуществующему пока Лининому мужу, и опять его царапнуло удивление, почему на месте этого гипотетического мужа он не видит себя? Вернее, Лину он не представляет в качестве своей гипотетической жены! Возраст подходящий, оба свободны, но нет — и всё тут.

Лина появилась с небольшим подносом, поставила его на письменный стол. Щёлкнул выключатель настольной лампы, в комнате стало светлее. Потом подошла к нему со стаканом зеленоватой жидкости, пододвинула поближе к кровати стул, села и улыбнулась Сергею.

— Выпей, тут Дмитревна тебе особый бодрящий сбор заварила. А я Петровича встречу.

По ступеням крыльца кто-то топал, возможно, отряхивая снег, которого Сергей ещё не видел, а только слышал, что он есть. А ведь вчера за гаражом было почти лето. Уральская весна — это не весна в том понимании, которое обычно приходит на ум при этом слове. Уральская весна — это долгая, нудная, окопная война тепла с холодом, наступление лета в этих раскладах не всегда случается. Бывает, что апрель плавно переходит в октябрь — и всё, добро пожаловать в новую зиму, в отличие от лета у неё прогулов не бывает.

Ввалившись в дом, Петрович разделся, отправил Лину на кухню за чаем, а сам присел к Сергею, зябко потирая руки, и стал вглядываться в его лицо. Пока Петрович возился в прихожей, Сергей приподнялся на подушке и пил мелкими глотками настой.

— Как себя чувствуешь? — наконец спросил он.

— Нормально, — нехотя ответил Сергей.

— Нормально! — передразнил Петрович. — Это выходит, что я зря вчера старался, ну или дела своего не знаю? — и добавил, обращаясь к входящей с кружкой чая Лине: — Нормально ему! Я вчера чуть пуп не надорвал, чтобы ему было плохо, а ему хоть бы хны — ему нормально! Зря я вас с Дмитревной послушал, надо было в полную силу процедуру провести, ну полежал бы пару дней в памперсе, зато потом, ух, какой богатырь бы получился.

— Петрович! — укоризненно произнесла Лина, подавая ему кружку.

— Ладно, — посерьёзнел Петрович, — Сергей, в двух словах. Помнишь мы про бассейн разговаривали, в который втекает-вытекает?

Сергей молча кивнул.

— Так вот, мало втекать может по разным причинам. Одна из основных — это как засор: твои трубы были засорены, жизненная сила где-то не бежала, а где-то её было слишком много, что тоже нехорошо. На первой процедуре мы трубы прочистили, не все и не совсем, но кое-что сделали. Если провести три-четыре таких процедуры, вообще было бы отлично, но это, возможно, потом. После того как по трубам побежало, очень важно трубы выправить, чтобы бежало везде равномерно — это мы вчера делали, ну и чистили чуток. Сейчас в твоём теле жизнь потекла не так, как раньше, правильнее и лучше, но не так, и вот это «не так» тобой ощущается как болезненное состояние. Такой вот парадокс: тебе становится лучше, но кажется, что ты заболел. Ну и на будущее запомни, что из любого болезненного состояния можно выйти с прибавкой здоровья, а можно с потерей оного. В твоём случае будет ощутимая прибавка, надо только чтобы тело привыкло к новому состоянию, успокоилось, на это уйдёт пара дней. Лина за тобой поухаживает. Больше никаких физических страданий в нашей программе не предусмотрено, так что выдохни и отдохни, выше нос и хвост туда же. Третье испытание, по традиции, будет самым трудным, набирайся сил, понадобятся. На этом лекция окончена, пойду от Натальи Дмитревны очередной нагоняй получать. Благодарствую за чай, хозяйка.

Последнее он сказал уже Лине, залпом допил чай, похлопал Сергея по плечу, от чего тот сморщился, и ушёл. Сергей молча и медленно обдумывал сказанное. Лина проводила Петровича, сходила на кухню, потом вернулась в комнату, поставила на стул у кровати Сергея поднос с морсом и блюдечком с маленькими булочками, села в кресло со своим вязаньем. В доме наступила тишина.

Это была хорошая тишина, добрая и спокойная. Пару дней надо поболеть. В таких условиях и с такой сиделкой, да хоть пять, лениво думал Сергей, вспоминая, что последние месяцы болел непрерывно, трясся от внутреннего холода и никому во всём мире до этого не было никакого дела.

Проснулся Сергей как-то сразу и вдруг. Ему приснилось что он приехал в свою съёмную хрущобу, зашёл в неё, а там никого и ничего, совсем ничего. Его охватило чувство острой тоски, от этого ощущения Сергей проснулся. Хотелось пить. Лина уже стояла рядом со стаканом морса в руке.

— Серёж, есть болезни, при которых надо лежать, грипп например, а при твоей — надо двигаться. Ты сможешь принять холодный душ, причесаться, побриться?

— Смогу, — буркнул Сергей, какой-то частью себя ещё тоскуя в приснившейся пустой квартире.

— Вот и хорошо, приводи себя в порядок, я тебя на кухне буду ждать.

С этими словами Лина взяла поднос и удалилась в сторону кухни. Сергей посидел на кровати, собираясь с духом, и, прихватив из шкафа спортивки и футболку, поплёлся в душ. Если женщина мужчине говорит «иди помойся», то мёртвый встанет и пойдёт, ну если он не совсем дикий, конечно. На холодный душ мужчина не решился, заменив его на контрастный, и долго стоял под струями воды поворачивая кран то вправо, то влево, чувствуя как постепенно организм выходит из унылого состояния. Побрившись и причесавшись, Сергей почувствовал себя уже хоть и не очень бодрым, но уже почти человеком. Выйдя на кухню, он увидел неожиданную картину: Лина стояла у плиты и жарила оладьи. На столе стояли вазочки со сметаной, мёдом, черничным вареньем и тарелка с горкой румяных толстеньких оладьев, и пяток их собратьев, тихонько шкворча, дожаривались на сковородке.

Оладьи были очень вкусными — пышные, с хрустящей корочкой. Пытаясь отблагодарить Лину, Сергей пошутил — что-то в том духе, что на таком питании готов болеть здесь побольше, чем два дня. Шутка получилась какая-то неловкая и неудачная, после небольшой паузы Лина всё же улыбнулась и спросила.

— Что тебе приснилось?

Сергей не сразу сообразил, о чём она спрашивает, но мысленно напрягся и успел схватить за хвост ускользающее воспоминание о последнем сне, его опять окатило тоскливой волной.

— Приснилось, что домой вернулся, а там никого и тоскливо опять, холодно, ну как раньше. Честно говоря, возвращаться туда не хочется, а больше некуда.

Лина опять, как вчера, положила свою ладонь на руку Сергея.

— Серёж, вот это будет третье и самое трудное испытание. Оно заключается в том, чтобы вернуться туда, откуда пришёл, но вернуться другим и не стать снова прежним. Это очень непросто и у большинства людей не получается, но я помогу тебе, научу нескольким приёмам. И если у тебя хватит настойчивости и терпения эти упражнения делать, то ты достаточно просто решишь свои проблемы.

— Просто?! — возмутился Сергей и даже попытался выдернуть руку из-под тёплых пальцев Лины. — Да там решать уже нечего, всё решено.

Но Лина удержала его руку, ласково улыбаясь, но вот голос приобрёл уверенную упругость:

— И первое, что нам нужно сделать, это снять с тебя пиявок. Это в один миг не делается, сейчас начнём, а потом ты уж сам продолжишь, договорились?

И Сергея было хорошее воображение, живое, и пиявок на себе он представил тоже как живых, его даже передёрнуло от представленного.

— Попробую.

— Молодец, что сказал «попробую», а не стал обещать или даже клясться. Запомни — с сегодняшнего дня никаких клятв и обещаний, ни-ко-му! Обязательно добавляй: попробую, постараюсь, возможно...

— Если звёзды правильно встанут, — сострил невесело Сергей. Сколько он самых разных обещаний раздал и не смог выполнить за последние пару лет? Одному Богу известно… Не потому, что не хотел, а потому что не смог. Бизнес падал, и то, что что обычно он делал не задумываясь, через какое-то время вдруг становилось невозможным. И Сергею от этого каждый раз было мучительно стыдно. Он был честный человек и этим особо гордился, данное своё слово ценил и обещания старался выполнять, если же выполнить не получалось, на душе становилось тяжело, и перед человеком, которому наобещал — очень неудобно. Сергея всегда удивляли люди, которые в любой момент могли наобещать кому угодно что угодно и сколько угодно, и, конечно, никто из них ничего из наобещанного не собирался выполнять. Они просто так разговаривали — обещаниями. Он был не такой.

— Красиво, так тоже подойдёт. Ты ведь понимаешь, что мир очень сложный, в нём случается много такого, что предугадать невозможно. Есть события, которые, даже предугадав, невозможно преодолеть, но это всё вместе или по отдельности может влиять на твои возможности выполнить обещания. Обещаешь не обещать?

— Попробую, — уклончиво ответил Сергей.

— Молодец! Теперь о клятвах. За обещания, Серёж, ты отвечаешь только при земной жизни, за клятвы же с тебя спросят и после смерти тоже. Обещаниями люди связывают земные тела и дела, а клятвы — это кандалы на бессмертной душе.

— Я в армии присягу принимал, это тоже плохо?

— Нет, присяга — это клятва на верность Родине. Родина — это где жили твои предки и будут жить твои потомки. Если Родина, как и твоя душа, бессмертна, то их можно соединить клятвой. А вот, например, клясться в вечной любви женщине — это неразумно: вечно ты и она жить всё равно не будете, а клятва останется. И в следующей жизни ты её, скорее всего, нарушишь, а клятвопреступление — грех тяжкий.

— Лина, ну есть же много людей, которые и обещают, и клянутся по сто раз на дню, жить им это не мешает, может, даже наоборот. Любую рекламу посмотри, сплошные обещания и враньё в каждом слове. Ничего, живут рекламщики, с голоду не пухнут!

— С телесного голода, может, и не пухнут, а вот голод духовный их мучает страшно, и утолить его невозможно никак, даже на минуту. Слышал выражение «мелкая душонка»? Вот это про них, их душу надо в микроскоп разыскивать, и не факт, что найдёшь. Поэтому и клянутся направо и налево, им действительно это жить не мешает. А тебе так нельзя.

— Почему? У меня душа особенная, что ли? — заниматься преднамеренными обманами он, конечно, не собирался, но всё же, почему одним можно, а ему нельзя, он что, рыжий, что ли?

— Нет, Серёж, не особенная, но она другая. Поэтому ты сейчас здесь. Пойми — души, как и люди, бывают разные, очень разные. Но мы отвлеклись, давай вернёмся к нашему бассейну, как вы с Петровичем это представляете. Одно дело, чтобы в него притекало, но не менее важно, чтобы из него не вытекало лишнего. Клятвы, невыполненные обещания и пиявки — это дыры в стенках бассейна, через которые твоя жизнь утекает. Надо эти дыры закрыть, иначе бассейн никогда не наполнится, а сейчас мы твой бассейн наполняем и моей силой тоже.

— Наталья Дмитревна вчера за это тебя ругала?

— Да, — Лина улыбнулась. — Но она не ругала, она так разговаривает.

— Ну я пока не понимаю, что это за пиявки такие и как их снимать?

— Ну это просто, — Лина чуть замялась, а потом произнесла медленно, выделяя каждое слово: — Пиявки — это брошенные тобой женщины.

— В смысле? — удивлённо переспросил Сергей, вот такого поворота он совсем не ожидал.

— В прямом. — просто ответила Лина. — С женщинами расставался?

— Расставался, что тут такого? Кто-то с кем-то расстаётся — это же нормально.

— Ну, в общем, конечно, почти у каждого порядочного мужчины есть такие пиявки, только у тебя особый случай, их много и они очень жирные.

Сергея опять передёрнуло.

— Много — это сколько? — осторожно спросил он.

— Три очень толстых, ещё пара поменьше, на них можно пока внимания не обращать, потом подчистим. А с главными надо начать разбираться уже сейчас. Серёж, ты прости, но я ведь тоже не бездонная, а они сосут, как водокачки.

— А кто они такие? — все ещё не понимал Сергей.

— Одна — это твоя бывшая жена. Вы ведь недавно развелись?

— Да.

— А две другие — это твои любовницы, вернее, те из них, с которыми у тебя действительно были чувства, но ты разорвал отношения и сильно переживал по этому поводу и сейчас ещё чувствуешь себя виноватым. Были такие?

Сергею сейчас очень не хотелось пускаться в эти воспоминания, но Лина по-прежнему держала его руку и в упор, ожидающе смотрела своими большими, серыми глазами.

— Были, но у нас всё равно бы ничего не получилось.

— Конечно, но сейчас не об этом.

— А о чём?

— О том, что, во-первых, эти отношения были нужны не тебе, вернее, не только тебе. Во-вторых, эти отношения до сих пор не закончены. Серёж, я устала тут сидеть на табуретке, пойдём в комнату, там удобнее, согласен?

— Ну да, конечно.

Сергеево измученное тело и само очень хотело сменить позу.

— Ты иди, немного подвигайся, а я тут приберусь и продолжим. Заодно вспомни, как у тебя начинались отношения с пиявками.

Сергей встал, поблагодарил за вкусные оладьи и поплёлся в комнату. Ложится не хотелось, кое-как прибрав кровать, побродил по комнате, прислушиваясь к ноющему телу, пару раз присел, нагнулся туда-сюда, отметил, что всё хоть со скрипом, но работает. Раздвинув шторы, Сергей наполнил комнату белым, снежным светом, уселся в кресло, отвернув его от стола, вытянул ноги и блаженно откинулся на спинку. Тело отдыхало, в животе лежали оладушки, на кухне журчала вода, уютно позвякивала посуда и, если закрыть глаза, то какие-то части бытия были очень даже неплохи.

— Ну как, Серёж, вспомнил? — спросила Лина.

Он опять не заметил, как она вошла. Лина взяла со стола своё вязанье, уселась по-турецки на волка, которым по-прежнему была застелена лежанка, и крючок начал быстро и ловко выписывать замысловатые, но при этом монотонные зигзаги, превращая условно прямую линию нити в условную плоскость вязаного полотна. Сейчас Лина была похожа на младшую сестру, которой у Сергея никогда не было. Но если бы такая была, они, конечно, вдвоем обсуждали бы какие-нибудь житейские ситуации, и это выглядело бы, наверное, очень похоже.

— Да что там вспоминать,— уклончиво ответил Сергей. — Нормально всё начиналось.

— Серёж, не юли, пожалуйста. Знаю, что говорить об этом неприятно, но нам не нужны имена, даты и прочие подробности. Так как начиналось, нормально или хорошо?

— Хорошо, — Сергей понял, что Лина не отстанет, сдался и решил отвечать. — Это и обидно, что начиналось всегда хорошо, а потом как-то… непонятно всё заканчивалось.

— Ну вот, чтоб было понятно, я тебе сейчас всё объясню, а ты постарайся запомнить крепко-накрепко, чтобы от нынешних пиявок избавиться и новым не попадаться. Вот ты на рыбалке когда-нибудь был?

— Был, много раз.

— Отлично! Ты рыбу чем-то вкусным приманивал и на крючок червяка надевал?

— Червяков не надевают, их насаживают. — Сергея немного развеселил такой взгляд на рыбалку.

— Ну пусть насаживают. В любом случае рыбе дают то, чего ей не хватает, в нашем случае еды, она неосторожно это пытается съесть, а в результате съедают её. Так?

— Ну, в общем, так.

— Так вот, Серёжа, с тобой пиявка поступает точно так же: предлагает то, чего не хватает, ты это заглатываешь, и тебя съедают. Отношения с пиявками всегда начинаются хорошо, а главное — быстро. Много сладких эмоций, душевный подъём, кажется, что вот наконец это именно тот человек, который даст тебе то, чего так хочется. Это и есть тот вкусный червячок, на который ты клюнешь. Пиявкам подходит не каждый мужчина, они ищут таких, у которых, извини за выражение, «башню» может сорвать. Мужчин, способных на сильные эмоции. Запомни, что чем сильнее эмоции, тем меньше критического ума, это самое слабое место эмоциональных людей. А чтобы эмоция не ослабевала, пиявка всегда должна быть рядом, даже если это любовница: она постоянно будет звонить, писать, всячески напоминать о себе, придумывать мелкие бытовые проблемы, где ты ей очень срочно должен помочь. Если пиявка — жена, то это, как правило, скандалы, придирки, ревность по поводу и без, главное, чтобы муж всегда был «на нервах». Пиявке всё равно, эмоция радостная или наоборот, наоборот даже проще. Поводов для радости в жизни не так много, а для ссор — подойдёт всё, что угодно: не так сел, не так посмотрел, не то сказал. Ну как, Серёжа, похоже на твоих женщин?

Сергей сидел в глубокой задумчивости, это даже не задумчивость была, а как показ документального фильма про него самого и его пассий. Всё было так. Сергей это и сам чувствовал, может, не до конца осознавал, а когда Лина стала это всё четко объяснять, всё начало вставать на свои места.

— Пока похоже, но эти отношения долго не длились. Да, сначала фейерверк, но потом всё быстро затухало. Они что, так быстро и так надолго прилипают?

— Нет, Сергей, тут не всё так быстро, и хоть нас любят называть ветреными особами, мы, женщины, в силу своей природы любим основательность, мы должны играть в длинную, любовные интрижки длиной в месяц или даже в год — это для нас слишком мало.

— Для вас?! — Сергея как из душа окатили, и ему стало не по себе.

— Для нас, Серёжа, для нас — для всех женщин, — Лина озорно улыбнулась.

— Ты тоже… пиявка? — не унимался Сергей.

— При желании могу ей стать, но мне чужого не надо — у меня задача противоположная. Как доказательство моей честности: скажи, мы с тобой несколько дней очень плотно общаемся, в прямом и переносном смысле, даже спали в одной постели, — Лина опять озорно улыбнулась и погладила меховую накидку, на которой сидела. — Скажи, возникало ли у тебя влечение ко мне как к женщине? Хотя бы раз?

Сергей отрицательно помотал головой. Сказать красивой женщине, что она его совсем и не разу не заинтересовала, у Сергея язык не повернулся, Лина опять улыбнулась улыбкой отличницы, получившей очередную пятёрку, и продолжила:

— Может быть, злость, обида или досада?

Сергей опять помотал головой.

— Вот видишь, нет эмоций — нечего и забирать, так что не волнуйся.

— Я правильно понимаю, что ты что-то во мне выключаешь, и я поэтому, ну… как это сказать… — Сергей замялся, подбирая слова.

Лина рассмеялась:

— Ну, Серёжа, ты иногда как ребенок, честное слово! Ну сам подумай, что я в тебе могу такое выключить? Я в себе это что-то выключаю. Желание в мужчине возникает только как ответ на зов женщины, слышал поговорку: «сучка не захочет — кобелёк не вскочит»?

Сергей кивнул головой.

— Ну так это и про людей тоже. Но мы опять отвлеклись. Второй важный момент, по которому ты можешь точно определить, что тебя хотят съесть, — это то, что тебя начнут ограничивать. Именно в том, ради чего ты вообще вступил в эти отношения изначально. Червячок, на которого ты клюнул, превращается в крючок, за который тебя тянут. Сначала это дадут как бы само собой, и ты думаешь, что так будет всегда, но очень скоро за эту, прости за слово, халяву надо будет каждый раз чем-то заплатить, причём вперёд. Безусловные удовольствия становятся условными и предоплаченными. Серёж, по этому пункту всё понятно?

— Да что тут не понять, всё так и есть. Главная проблема в том и была, что с ними становится неудобно и им всегда мало. Я ведь человек, у меня есть работа, семья, ребёнок, друзья и увлечения, а им всё это совершенно до лампочки. Зато в их какие-то истории я должен обязательно вписываться по полной программе: что-то прикрути, тут посмотри, туда позвони, то отвези её в выходные к семиюродной тетке в какой-нибудь Мухосранск. Ой, прости, пожалуйста.

— Да ничего, — Лина небрежно махнула рукой.— Ты только успокойся, пожалуйста, мы сейчас подходим к самому главному. Но ты правильно подметил, пиявке ты нужен, чтобы решать её проблемы, твой мир её совершенно не интересует. Кстати, поэтому пиявки почти поголовно не замужем, либо если муж есть, то это настолько забитое и бесправное существо, что, как говорится, без слёз не взглянешь.

— Ну спасибо! — деланно обиделся Сергей.

Но Лина пропустила этот выпад, знала, что права, и ввязываться в спор или извиняться смысла не было.

— Так, теперь третье и самое главное — расставание. Как вы, Серёж, расставались — тихо, культурно или со скандалами и упрёками?

— Да уж, хотелось бы культурно.

Сергей тяжело вздохнул, вспоминая эти трагические сцены, скандалы, упрёки, обвинения. Не всегда, была пара случаев, когда никаких выяснений отношений не было, ну перестали встречаться, и всё, остались друзьями, никаких проблем. Но с женой и двумя любовницами Сергей расставался тяжело и долго. С женой так вообще с третьего раза получилось развестись окончательно, и после развода она продолжала звонить и скандалить, пока он не перестал брать трубку.

— Сергей, — Лина отложила вязание и смотрела в упор. — Кто был инициатором расставаний?

— Я.

— Ты чувствовал свою вину в том, что вы расстались?

— Ну да. Я же всё это затеял, женщины сильно расстраивались, нервы, слёзы.

— Ну вот, Серёжа, мы и добрались до корня одной твоей проблемы, — ласково сказала Лина.

— Лина, ты меня извини, но я-то пока никаких корней не вижу, да и проблемы, если честно, тоже. Мало ли с кем я расстался, ну жена — понятно, не так давно и ребёнок, имущество наконец, но с одной-то, как ты говоришь, пиявкой мы расстались больше десяти лет назад, какое это теперь ко мне отношение имеет? Они, кстати, вполне себе нормально устроены, всё у них хорошо, насколько я знаю.

— Прямое, — очень мягко сказала Лина, она всегда смягчала тон, как только Сергей «заводился» и начинал говорить эмоционально. — Сколько времени прошло, неважно, время, как ты знаешь, закольцевать можно. Важно, что ты бросил женщину, с которой у тебя была любовная связь. Запомни, Серёжа, и на носу себе заруби: мужчина никогда не должен бросать женщину, с которой был близок. Для Вселенной неважно, расписаны вы в ЗАГСе или нет, есть у вас дети или нет. Была любовная связь — значит, труба, по которой люди обмениваются эмоциями, проложена, и то, что ты от женщины отвернулся, связь эту не прерывает. Пиявки всегда только этого и добиваются, чтобы их бросили, но есть ещё одно важное условие: надо в бассейне дыру пробить, чтобы текло по трубе, текло всё время, пока ты жив. Дыра — это твоё чувство вины, поэтому обязательны при расставании скандалы, упрёки во всём, в чём только можно, главное — повесить на жертву вину. Если удалось, то дело сделано! Можно искать следующего клиента. И именно поэтому у них всё хорошо, а у тебя не очень, и это сильно мягко говоря. Они свою жизнь устраивают за счёт твоей, а сейчас ещё и моей. Не удивлюсь, если кто-нибудь из них сейчас в лотерею выигрывает или продвижение на работе получает.

— И что теперь делать, как их снять-то? Трубу эту можно сломать, заткнуть?

— Мужчина не управляет трубами. Прости, но даже своей «главной» трубой мужчина не особо управляет. Труба — это как образ пуповины, она часть женской сущности, но ты можешь залатать дыру в своём бассейне. Когда поток энергии иссякнет, труба сама по себе отсохнет. Тебе просто-напросто надо снять с себя чувство вины, кстати, невыполненных обещаний это тоже касается.

— А клятв?

— С клятвами сложнее, их снимать очень трудно и эту процедуру заслужить надо.

— Лина, я ведь в этих эзотериках совсем не бум-бум, ты можешь мне, ну, как-то попроще сказать, что делать надо. Честно говоря, себя и виноватым-то перед ними уже давно не чувствую.

— Эзотерика тут ни при чём, чувство вины — это негативная, устойчивая эмоция. Ты к ней привык и не замечаешь. Эмоция может быть нейтрализована другой эмоцией, в данном случае позитивной. Ни в коем случае нельзя пиявкам мстить или пытаться по трубе что-нибудь нехорошее отправить.

Лина, видимо, догадывалась, что первым может прийти Сергею в голову, потому что ему как раз такой вариант и представился: выдавить из себя что-нибудь мерзкое, едкое и ядовитое и отправить по трубе, чтоб, как в старой юмореске про коноплю и тлю, «нехай эта гнида подавится».

— А что мне их, поблагодарить, что ли? — с раздражением сказал Сергей.

Лина снова отложила вязание и повернула голову к окну. Белый свет падал на её лицо, серые глаза казались темнее обычного.

— Да, Сергей, их надо поблагодарить — поблагодарить и отпустить с миром. Только делать это надо не языком, не умом, сделать это надо сердцем, в твоём случае — много раз. И это самое трудно, это за тебя никто не сможет сделать. Но ты обещал мне, что постараешься, и этого обещания, Сергей, я с тебя не снимаю.

— Ну за что мне их благодарить? — не унимался Сергей.

— За самое ценное, что есть в мире, — за опыт. Каждый опыт важен, каждый опыт нужен, тебе нужен был такой. Зато теперь ты знаешь, как с такими себя вести, и больше в эту ловушку не попадёшься, я надеюсь. И не надо никому и никогда мстить, они взяли то, что ты дал, сам дал. Тебе червячка предложили, да, но проглотил его ты сам, значит, в тебе была какая-то неправильность. Мир всегда и всех соблазняет разными вещами, но соблазняется человек сам, по своей ли воле, по недоумию ли, но сам, и виноват только он сам. А ещё, Серёжа, поверь, пожалуйста: пиявки, да и другие подобные им сущности не от хорошей жизни так себя ведут, не сладок этот хлеб.

— Плевать мне на их хлеб! Я попробую, хоть и пока не понимаю как. Ну а что делать если ты с женщиной, ну… вступил в связь, а потом понял, что не твоя это половинка, как с ней расстаться, должен же быть какой-то способ?

— Это как раз просто: надо сделать так, чтобы она тебя бросила, тогда проблем не будет. Прикинься придурком, бабником, жадиной, нахами её подругам — вариантов много, что с кем сработает, то и хорошо. Главное — добиться, чтобы не ты, а она тебя бросила. Только тебе это не надо будет.

— Почему? — встревожился Сергей: совсем отказываться от женского пола он как-то пока не думал. И кто знает, с кем тебя жизнь опять сведёт?

— Потому что, научившись контролировать свои эмоции и не разбрасываться своей энергией направо и налево, ты им будешь неинтересен.

— Ну хорошо, а если я влюблюсь, что, мне в подушку только вздыхать?

— Влюбишься, Серёжа, ты обязательно влюбишься. Только когда ты встретишь правильную женщину, тебе захочется не прыгать, как молодому барашку, тебе дом построить захочется. Не буквально, а в том смысле, что создать место, как бы свой маленький мир, в котором с этой женщиной захочется прожить всю жизнь. Давай, Серёж, пока прервёмся, я пойду Дмитревне с обедом помогу, а ты отдыхай, ну и с пиявками начни потихоньку разбираться, хорошо?

С этими словами Лина встала, забрала с кухни корзинку, быстро оделась и ушла, с порога бросив:

— Завтра к Дмитревне пойдём, не подведи!

Сергей уже начал привыкать, что Лина появляется и исчезает всегда чуть стремительней, чем ему бы хотелось. Ну да ладно, это мелочи, а вот завтра к суровой бабке идти, это заставило призадуматься. Смотреть будут, как он, значит, поправляется, а если не очень, то посадят его на лопату и в печь, наверно, засунут. Любят тут сказки, вот и поступят соответственно. Ладно, до завтра ещё дожить надо.

Сергей устал, от этих мыслей и неприятных воспоминаний чувствовал себя не очень хорошо. Лёг на кровать и стал думать, как ему выполнить антипиявочное задание. Сначала, наверно, надо их представить — по очереди или всех скопом можно? Для сокращения времени решил благодарить всех сразу. А за что? Бывшую жену понятно: немало вместе прожили, сына родила, ну и не каждый же день у них было плохо, хорошее тоже было, наверно, не могло не быть. Сергей честно пытался вспомнить какой-то аспект их жизни, который однозначно можно было охарактеризовать как хороший, но так и не смог.

Первая любовница взяла Сергея на сексе, тут без вопросов, в постели она могла и умела, одевалась и вела себя соответственно. После пяти лет полумонашеской половой жизни с располневшей и вечно всем недовольной женой голову Сереге сорвало основательно. Замаялся потом от неё откупаться и всё равно остался в этом неформальном разводе последней сволочью.

Вторая любовница, она же третья пиявка, вообще взялась непонятно откуда. Как он на неё запал? Возраст средненький, внешность средненькая, ум средненький, но как-то враз заполнила всю пустоту вокруг него. С женой уже жили, как соседи в коммуналке, и женского участия не хватало. Вот она и это участие ему дала, но очень скоро в жизни Сергея её стало чересчур много. Ну и, конечно, за те пару месяцев, что длились их отношения, Сергей умудрился сломать жизнь ей, всем её родственникам и знакомым, разрушить веру в людей и лишить будущего.

До него вдруг дошло, что любовницы заполняли и давали то, что не давала ему жена. Может, в их пиявочном обществе схема такая? Одна выходит замуж за простачка типа Сергея, мучает, изводит его, а когда он побежит «налево», его уже ждут подельницы. Ну вот за что их благодарить? Видимо, только за опыт.

Сознание подкинуло ему картинку из фильма «ДМБ», где главный герой во сне прощается с братьями Алиевыми.

Сергей так же представил себя стоящим на берегу реки, по реке медленно отплывал плот. На нём стояли и молча смотрели, со смертной тоской и вселенской печалью, его брошенные женщины. Под ногами у них крутилась какая-то бледная мелочь, то ли обезьянки, то ли собачки, возможно, это были его страдания за невыполненные обещания. Кожа у всех была бледная, а изо рта торчали острые клыки, как у вампиров. Плот потихонечку отплывал на середину реки, его подхватывало течением, несло куда-то вдаль к горизонту, где река обрывалась мощной Ниагарой далеко вниз.

А Сергей машет рукой вслед и произносит сакраментальное: «Бывайте, ихтиандры…»

Потом спохватился, Лина говорила, что ничего плохого нельзя им желать, поэтому в своём воображении Ниагарский водопад он стёр, реку выровнял. И текла она далеко-далеко, и впадала в огромный-огромный безбрежный-безбрежный океан, Сергей ещё успел бросить им вдогонку «спасибоооо!» и уснул.

Лина вернулась часа через три. К этому времени Сергей уже проснулся, умылся, теперь ходил по комнате, теоретически делая зарядку. Практически это походило на вялые движения руками, ногами, очень осторожные наклоны и приседания.

Вопреки словам Петровича, тело никак не хотело радоваться своему гипотетическому выздоровлению. За обедом Сергей признался Лине, что с прощением и благодарением пиявок у него пока не задалось.

На что Лина его успокоила — с первого раза ни у кого не получается.

— А у тебя быстро получилось? — осторожно спросил Сергей.

Лина грустно улыбнулась и сказала, что не очень, но получилось, и у него, у Сергея, тоже получится, она ему в этом поможет.

После обеда она уложила Сергея на кровать, села рядышком на стул, взяла его за руку и сказала:

— Серёж, всё, что с тобой происходит сейчас, и всё, что ты сейчас испытываешь, является результатом того, что с тобой происходило раньше. Согласен?

— Согласен, это называется бихевиоризм.

— Ты умница! Так вот, сейчас внимательно сосредоточься на своих ощущениях, на мне, на нашем разговоре, на этом доме, на этой комнате. И скажи, пожалуйста, тебе хорошо или плохо?

Сергей закрыл глаза и стал прислушиваться к себе. С одной стороны, он чувствовал своё тело, но когда лежишь и не шевелишься, оно не болит, ноет местами, но терпимо. Да и заживёт, куда денется-то. С другой стороны, в этом теле лежат щи, жаркое, салат, очень вкусный домашний хлеб.

Домик замечательный, чистый снег за окном, ну так в майские на Урале почти всегда снег выпадает. Его держит за руку красивая, заботливая и во многом таинственная женщина, интересные разговоры. В общем, подбив сухой остаток, Сергей уверенно сказал, что да, сейчас ему хорошо.

— Тогда, если ты сказал откровенно, ты можешь за это «хорошо» кого-то откровенно поблагодарить?

— Да, могу.

— Ну вот своих пиявок и поблагодари, потому что если бы не они, тебя бы тут не было.

Сергей немножко задумался и сказал:

— Спасибо, Лина! Я, кажется, понял, что благодарить надо не за то, что было, а за то, что есть сейчас! Но тогда ведь можно поблагодарить вообще всё, что с тобой было. Независимо от того, как ты это тогда оценивал, хорошо или плохо.

— Правильно! — сказала Лина. — Молодец, Серёжа. Именно это и надо делать постоянно. А теперь, если ты понял, давай займёмся дыхательными упражнениями.

— А это зачем?

— Силы накапливать. Ты же согласен, что все живые существа на планете нашей спят? — Сергей кивнул на этот банальнейший вопрос. — Во время сна, когда человек не думает и не двигается, у него накапливаются силы. — Сергей опять кивнул. — Но этот процесс, бывает, по-разному проходит: бывает, проснёшься бодрый, весёлый, а бывает, что как будто и не спал, разбитый, хмурый, — Сергей кивнул в третий раз и процитировал из Губермана:

— «Бывает — проснёшься, как птица, крылатой пружиной на взводе, и хочется жить и трудиться; но к завтраку это проходит».

Лина улыбнулась, но от темы не отступила.

— Вот тебе нужно научиться просыпаться, как эта крылатая пружина. Для этого надо научится глубоко отдыхать.

— Отдыхать я никогда не против, — опять попробовал сострить Сергей.

— Ну и отлично, сейчас будем учиться отдыхать правильно. Ложись поудобнее, лишние подушки уберу, принимай позу трупа.

Сергей усмехнулся:

— Я в этой позе уже полдня провёл.

— Лучше в позе, чем в состоянии, — в ответ пошутила Лина. Положила свою ладонь на руку Сергея. — Схема самая простая, запомни: один-четыре-два, один отрезок времени будет вдох, четыре такихже — задержка и два — выдох, начнём с трёх секунд, я пальцем буду по руке отбивать секунды и говорить, когда что делать.

Лина сказала «вдох» и стала тихонько постукивать пальцем по запястью. «Задержка до двенадцати», и опять лёгкие касания пальца, «выдох до шести», «вдох», «задержка до двенадцати», «выдох». Так прошло, наверно, минут пять.

— Молодец, всё хорошо.Теперь попробуй на вдохе не надуваться, как пузырь, дыши как обычно, это не соревнования по подводному плаванию, ты можешь пропустить цикл и, если надо, отдышаться в любой момент. Давай продолжим.

Если не надуваться, то стало проще, Подышав ещё минут пять, Сергей вдруг почувствовал, что цикл слишком быстрый, ему было бы удобней дышать помедленнее. Лина улыбнулась и стала считать цикл четыре — шестнадцать — восемь. Сначала было удобно, но минут через десять он опять почувствовал, что ему тесно, хотелось ещё замедлиться, и Лина перешла на пять — двадцать — десять. Сергей считал: тридцать пять секунд на цикл, при шести — сорок две секунды. На седьмом цикле задерживать дыхание на двадцать восемь секунд стало трудно, пару раз он пропустил цикл и смог продолжить, только отдышавшись обычным дыханием.

— Молодец, я пойду чай заварю, а ты полежи один, прислушайся к себе, пожалуйста, и скажешь мне, что изменилось в твоём состоянии? — Лина ушла на кухню.

Сергей тоже решил встать и погулять по комнате, размяться, лежать сегодня уже изрядно надоело. Он встал и сразу отметил, что тело его словно сонное. Выйдя на кухню, где Лина уже накрывала стол, он ей признался, что чувствует себя как будто его подняли из глубокого сна.

— Вот видишь, отдыхать и набираться сил можно не только ночью и во сне. Понравилось?

— Да. Так можно в любое время отдохнуть?

— Не можно — нужно! И это одно из упражнений, которое, я очень надеюсь, ты будешь делать ежедневно — утром после пробуждения, днём, когда получится, но лучше после обеда, и вечером, перед сном, не менее пятнадцати минут каждый раз.

— Хорошо, — сказал Сергей. — На койке поваляться лишние сорок пять минут в день, да об этом мечтать только можно.

— Мечтать-то можно, но у людей обычно этих минут нет. Чтобы их добыть, придётся от чего-то обычного и привычного отказаться, а это очень трудно. Отказываешься ты от чего-то конкретного и сейчас, а от упражнений ты что-то ощутимое получишь в будущем. И что ты получишь, можешь мне сказать?

Сергей задумался, машинально прихлёбывая чай. Какие-то расплывчатые образы в голове вертелись, но конкретизировать до уровня слов не получалось.

— Вот в этом и проблема. Мы привыкли что-то делать только ради какой-то цели, результата, можно его ещё назвать смыслом действия. Но есть занятия, вроде бы как очевидного смысла не имеющие. Они сами по себе и процесс, и цель, и результат, причём результат может быть разным. В русских сказках это называлось хождение в тридевятое царство — каждый добрый молодец, а особенно царевич, должен был сходить туда, незнамо куда, и найти то, незнамо что. Каждый оказывался в каком-то своём месте и находил что-то своё, нужное именно ему.

— Это я понял, а дыхание тут причём? Что-то я не помню, чтобы в сказках кто-то лежал-дышал?

— Ну кто знает, чем Илья Муромец тридцать лет на печи занимался, может, и дышал. Помнишь, какие царства должен пройти Сергей-царевич, чтобы попасть в золотое?

— Медное и серебряное?

— Верно! Теперь нужно понять, что царства эти не за реками и горами, они вот буквально в самом человеке находятся. Сказки, Серёж, надо пытаться понять, но не буквально. Сказки — это не про путешествия и приключения, а про обретение мудрости и силы такой, о которой обычные люди даже представления не имеют.

— А там же ещё огонь, вода и трубы медные?

— Это одно и то же: огонь — это золотое царство, вода — серебряное, ну а медные трубы — это медное.

— Хорошо, допустим, а дыхание тут с какого боку?

— С того, что сначала надо медное пройти, а медное царство — это царство физического мира и твоего тела как неотъемлемой части этого мира. Тело должно быть чистым, сытым, здоровым, полным сил и энергии, согласен? — Сергей кивнул. — Силы можно накопить, только когда тело спокойно, ну как во сне. Тело, как батарейка: пока работаешь и двигаешься, силы тратятся, батарейка разряжается, а когда бездействуешь — заряжается.

— Скорее уж тогда как аккумулятор, — перебил Сергей.

— Неважно, как это называть, пусть будет аккумулятор. Важно, что во сне тело успокаивается совсем немного, полной зарядки не происходит. Чтобы восстановить силы, а ещё и накопить — тебе нужен более глубокий уровень покоя, достичь его можно только через дыхание. Других способов управления человеческим телом у человека нет.

— Да неужели? — недоверчиво спросил Сергей, он никогда не задумывался о таких темах, но вроде бы считалось само собой разумеющимся, что своё тело ему подвластно просто по воле его желания, оно же его, он хозяин, куда он хочет — туда ноги и идут.

— Да, но если ты найдёшь ещё какой-нибудь, то Нобелевскую премию по медицине тебе будут давать каждый год, лет сто подряд. А пока ты этого великого открытия не совершил, пойдём ещё потренируемся, медное царство твоё будем осваивать да порядок в нём наводить. Постарайся понять, что твоё тело — это часть внешнего мира, ты в детстве научился управлять его движениями, сейчас задача — научиться управлять его состояниями!

Они снова тренировались. На этот раз Лина объясняла, что для того, чтобы реже дышать, необходимо максимально расслабить все мышцы и замедлить мыслительные процессы, чтобы организм не сжигал попусту внутри себя кислород. Расслабление же происходит на выдохе. Надо во время задержки сосредоточиться, например, на правой руке, а во время выдоха представить, что рука эта тоже что-то выдыхает. Сергей честно старался дышать всем телом и действительно заметил интересную штуку, когда лёгкие выдохнули весь воздух, выдох ещё какое-то время продолжался, конечно, выдыхать было уже нечего, но ощущение выдоха было отчетливо. Сергей дошёл до девятки, он делал вдох-выдох один раз в минуту. В какой-то момент ему страшно захотелось спать. Позабыв про Лину, он повернулся на бочок и заснул блаженным сном.

Петрович явился, как всегда, в сумерках и громко заявил с порога, что богатыри славны не только тем, что бились со змеями-горынычами, да землю-матушку оными удобряли, но и тем, что на пирах бились они со змиями зелёными, и в этих битвах змеи богатырей этих частенько побеждали. Делалось это не просто так, а для поддержания мирового равновесия: утром змея победили, вечером змей победил, никому не обидно.

— У вас, как у скандинавов, что ли, в Вальгалле? Утром битва, вечером пир.

— Ты, Сергей, не путай, это не у нас, как у них, а у них, как у нас. Только из сказок и былей наших они по скудоумию поняли на пол-шишечки, что-то переврали, что-то присочинили — и получалась у них Вальгалла. Ну да нам не обидно, чухонцам тоже во что-то верить надо, пусть верят. А нам их сказки ни к чему. У нас тут наяву, на земле нашей русской каждому поколению такая вальгалла выпадает, а то и не по разу, что никаким норвегам и в страшном сне не приснится. Я у Дмитревны медовушки немного выпросил, а то, что Дмитревна дала, сам знаешь, надо обязательно употребить, отказываться нельзя. Короче, богатырь, айда в баню!

— Да я бы рад. Только мне надо с пиявками бороться, завтра Лине с Дмитревной результат показывать, а я вообще не в курсе, получается или нет, я же этих пиявок не вижу.

— Собирайся, и за пиявок этих сильно не переживай, не так страшны пиявки, как их женщины рисуют. Мы зелёного змия на них натравим и всё хорошо будет.

Сергей про себя обрадовался появлению и предложению Петровича. Копаться в прошлом ему порядком надоело, дышать тоже, а других занятий тут не находилось.

В комнате отдыха их ждал красиво сервированный стол. На столе стоял деревянный бочонок литров на пять, наверное, с той самой медовухой. На деревянных дощечках лежали большие куски красной рыбы, чёрный хлеб, зелёный лук, белый с розовыми прожилками шмат сала. Также присутствовали варёные креветки и зелёные оливки. Петрович удовлетворительно окинул взглядом всё это изобилие и произнёс:

— Вот Лина расстаралась! Спасибо за хлеб-соль! Ну давай приступать, мёд-пиво пить.

Как и положено в таких случаях, они выпили по кружечке медовухи, посидели, поговорили, погрызли солёненького, выпили ещё по одной кружечке, потом отправились в парную.

На этот раз они сосредоточились на влажной парилке, где заранее были запарены два веника. Поначалу Сергей чувствовал себя немножко напряжённым, но под действием медовухи, пара, веников, неторопливой болтовни потихонечку расслаблялся и пришёл в то благостное состояние духа, которое и должно проявляться у человека в хорошей бане.

Хотя, по правде надо сказать, Петрович не удержался и пару раз засунул-таки свои железные пальцы Сергею сначала куда-то под правую лопатку, а потом в шею.

Сергей это нисколько не смутило, а после окончания экзекуции даже впервые поблагодарил Петровича за эти болезненные манипуляции.

Так прошло часа два или три. Окончательно напарившись, мужчины сели в гостевой комнате и потекла неторопливая беседа. Говорили о разных вещах. Сергей наконец-то почувствовал, что уместно начать задавать вопросы. Он интересовался, почему несколько раз слышал что-то типа того, что Петрович разгонит облака. Откуда вообще Петрович знал, что, например, вчера солнце будет ещё три часа, а потом погода испортится?

На что Петрович отвечал, что пока ему об этом думать рано. Но в общем и целом локальное управление погодой на небольшое время — это не такая уж сложная задача и доступна практически любому человеку.

К вопросу о пиявках Петрович отнёсся неожиданно легкомысленно. Сказал, чтобы Сергей сильно на этом не зацикливался и даже вообще не зацикливался ни на чём.

Так как внешние пиявки — это женская тема, и женщины им придают чрезмерно большое внимание, на его взгляд. И если посмотреть, то внешние пиявки — это небольшая часть проблем Сергея.

Главная же задача Сергея — это, образно, плюнуть на свою прошлую жизнь и начать думать о будущем и начинать это будущее делать. Надо оставить в прошлом все свои победы и поражения, влюблённости и обиды, зависти, злобы, потому что это тоже пиявки, только внутренние, человек их сам себе придумывает. Забрать оттуда свои силы и эмоции, знания, опыт и пойти вперёд, а когда все свои силы он бросит на построение будущего, то паразиты, которые прилепились к нему из прошлого, с голоду отсохнут и сами отвалятся. Правда, в будущем он обязательно нацепляет новых паразитов, вот от того будущего прошлого, которое сейчас просто будущее, тоже надо будет периодически очищаться. И вообще это делать каждый вечер, как зубы почистить, эмоциональная гигиена важна не менее, чем телесная.

— Ложишься спать, поблагодари прошедший день, неважно, каким он был, и приготовься встретить новый, хороший, чистый день. И тогда у тебя всё станет хорошо, не сразу, но обязательно станет. Потому что мир — это такая машина по исполнению всех твоих желаний, только она понимает медленно, ей приходится долго объяснять, что ты хочешь получить. Люди же не могут желать долго: утро им одно, в обед другое, а в субботу вообще сто двадцать пятое подавай, вот машина и не может никак понять, что ей делать, какое желание исполнять. Хотелки — кстати, тоже пиявки, человека могут высосать на раз-два, и чем хотелок больше — тем быстрее человек опустошается. Хотеть чего-то надо аккуратно.

Петрович был очень интересный собеседник. На любую тему, на которую бы они ни говорили, будь то политика или рыбалка, у него был какой-то совершенно свой, необычный взгляд.

— Твоя, Сергей, задача — домой вернуться, но в прежний мир не окунуться.

— Это как в реку, что ли? Так в неё вроде, говорят, и так дважды не войти?

— Так то про реку говорят. Но если ты поразмыслишь трезвым умом, ага, давай ещё по глоточку, так вот, если ты поразмыслишь… умом, то поймёшь, что большинство людей не в реке сидит, а в болоте. Его так и называют — житейское болото, а в болото сколько ни заходи, оно всё равно болото, во все времена одинаковое. Да и выйти-то из него как? Оно же болото, засасывает, один раз попал —и всё! Крышка, поминай как звали.

— Ну и что делать? Людям что делать?

— Если мы с тобой в этих терминах обсуждаем обще… человеческую проблематику, то надо вспомнить, откуда болото берётся, помнишь?

Сергей вспомнил картинку из школьного учебника природоведения, а может, какой-нибудь ботаники с географией, там озеро зарастало травой и превращалось в болото.

— Из озера?

— Не всегда, но нам подойдёт, — кивнул Петрович. — Так и у человеков: в молодости-то чистая водичка, потом уже в болото превращается.

— И что?

— Чистить озерцо своё, не допускать, чтоб заросло вконец. Большинству, Серёж, река не нужна. Река — это постоянные изменения. Что там за следующим поворотом ждёт, а вдруг неприятности какие? Когда на теплоходе круизном плывёшь — это красиво, а в жизни озерцо, прудик, болотце спокойнее и надёжнее. Всегда понятно, что будет сегодня, завтра, через год. Каждую жабу в лицо знаешь, а она — тебя. Люди же стремятся к стабильности и спокойствию, согласен?

— Может быть, а это плохо?

— Кому как, а вот ты, Сергей, где хочешь жизнь свою прожить — в реке или в болоте? — Петрович хитро посмотрел на Сергея.

— Ну я же согласился на лечение. Вот, бьёт меня тут о скалы, — Сергей махнул рукой с надкусанным куском вяленой горбуши в сторону пыточной.

— Вот, на то Лина и рассчитывает, — Петрович многозначительно ткнул указательным пальцем в потолок, а затем приложил его к губам, делая знак, что дальше говорить не стоит.

— Ну а если человек не хочет ни в озере, ни в болоте, то как ему оттуда вылезти? Что делать? — не унимался с расспросами Сергей.

— Что делать? Ждать ему надо! Сидеть и ждать. Каждому человеку дается шанс, но когда он наконец выпадет — очень надо постараться.

— А как понять, что это шанс, на нём ведь не написано?

— Да что тут понимать? Шанс — это когда у человека появляется время. Время подумать, время почувствовать, что с ним происходит, ну или не происходит. Шанс — это и есть время. У обычного человека времени нет совсем, вот даже столечко нет, — Петрович сложил пальцы в щепотку и показал Сергею. — Тю-тю у него времени. По-разному этот шанс приходит: кому-то, ну вот как тебе, добрый ангел бумажку с телефоном в руку сунет, а кому-то кирпич на голову упадёт и он в больнице окажется. Вот лежи и думай, что с тобой не так и почему этот кирпич именно тебе и именно сегодня на эту голову упал.

— А, это как у Булгакова — кирпич никому просто так на голову не падает.

— Булгаков во был! — Петрович показал большой палец. — Он же всё открытым текстом людям написал, да только люди смотрят в книгу, а видят что?

— Фигу? — спросил Сергей.

— Её родную и видят, потому что думать не хотят. Вот ты поставь сто человек, которые этого Мастера с этой Маргаритой читали, и спроси у них, кто в этой книге главный герой? Тебе почти все ответят — Мастер. Спроси, кто положительные герои? Тебе все скажут Мастер и Маргарита.

— Разве не так? — спросил Сергей.

— Не так. Главный герой там Иван Бездомный, поэт который. А Мастер с Ритой, это лентяи и прелюбодейщики — отрицательные персонажи, потому они все у Булгакова умерли. Вместе с интеллектуалом Берлиозом, у которого знаний в голове было много, а понять, с кем он на Патриарших столкнулся, ума не хватило. Бездомный же вроде простачок, но у него этого ума достало, потому и выжил. Я тебе, Сергей, скажу, что излишек знаний — это такая же беда для человека, как и недостаток. Умственно недостаточных и умственно избыточных надо в одних заведениях содержать, для баланса.

— Ромео и Джульетта, по-твоему, тоже прелюбодейщики?

— Само собой. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Пе-чаль-не-е! Нет, четыре сотни лет народу вдалбливают, что это образец чего-то там какого-то этакого.

— Это образец любви, самопожертвования.

— Это образец юношеской похоти, глупости и безответственности.

— Ладно, — сказал Сергей. — Эти иконы романтизма у тебя не в почёте. А граф Рязанов с его Кончитой?

— Вот ты сейчас такого персонажа помянул, что впору перекреститься. Я эту историю не по рассказам знаю. Он зачем, по-твоему, за моря-то рванул?

— Ну как, сердечные страдания, глаза его какие-то преследовали, карие вроде.

— Да уж, веская причина! Глаза его действительно преследовали, только не карие, а чёрные, из дуэльных пистолетов эти глаза выглядывали. Стольким в Петербурге рога наставил, что когда совсем жареным запахло, император его и сплавил куда подальше. Шансов, что доплывет, было мало, но всё ж-таки доплыл похотливец и тут же снова за своё принялся. У тебя дети есть?

— Сын, — сказал Сергей

— Хорошо, пусть сын. А представь, что у тебя дочь, можешь представить? — Сергей кивнул, под хмелем медовухи представить он мог всё что угодно. — И вот представь, растишь ты свою кровиночку, воспитываешь, балуешь немного. Жениха подобрали из какого-нибудь уважаемого рода, с которым не прочь бы породниться, капиталы там объединить. Уже и помолвка состоялась, свадьба назначена, дети будут, внуки, наследники, что важно. На последнем слове Петрович сделал ударение и вновь поднял вверх указательный палец.

— Тут приплывает какой-то старый пень из неизвестно какой страны, всё это рушит, совращает твою дочь, даже женится на ней, исключительно, чтобы горячие испанские парни не прирезали его тёмной сан… сан фран-цисс-ик-ой ночью, живёт некоторое время, а потом собирается и уезжает. Представил? Если бы у него была великая любовь, как о них в песнях пели, он бы остался с ней или забрал с собой. Но нет, он просто уезжает — и всё, ещё и по дороге умирает. Пар спустить в портовом борделе ему, видите ли, благородство не позволяло, из местной знати женщину подавай. Девка опозорена, кому она там теперь нужна? Это же испанские католики, пуритане до самых пят! Вот она сидит и молчит, а что тут скажешь? Молчит не потому, что она кого-то как-то по особенному любит, а потому что с ней никто не разговаривает. Умирает в старости и в одиночестве. Вот вся любовь. Пять минут дурной радости — жизнь псу под хвост. Ещё про них лет через двести песни сочинят, спектакль поставят, билеты продавать будут. Ты бы хотел своей дочери такой великой алилуйи?

Сергей поразмыслил немного и мотнул головой:

— Нет, не хочу. Я такого зятя плетьми бы со двора погнал. Ещё из пушки вслед пальнул, чтоб не возвращался никогда. Или в инквизицию бы сдал, испанскую, чтоб от него на Земле только углеродный след остался.

— Хорошая идея! — Петрович протянул Сергею руку и мужчины обменялись важным рукопожатием.

Так они за разговорами засиделись до полуночи. Хорошая баня— это место, где можно обсуждать любые темы от банального кто, с кем и сколько, до переписки Троцкого с этим, как его… Каутским.

Впервые Сергей возвращался из бани хоть и не на твёрдых, но всё-таки на собственных ногах. Прогресс в лечении был налицо. Петрович проводил Сергея до дома, на крыльце они молча в десятый раз за вечер пожали друг другу руки. Петрович пожелал Сергею успехов в гонянии пиявок и добрых снов. Развернулся и ушёл, насвистывая что-то неразборчивое, но весёлое.

Сергей же, войдя в домик, первым делом прошёл на кухню. Потихоньку наступало лёгкое похмелье, хотелось пить. На кухне горел свет, на столе стоял большой кувшин с морсом, а под ним прижатой за уголок лежала записка, на которой Лининым почерком было написано: «С лёгким паром! Добрых снов!», а под буквами был нарисован свернувшийся калачиком спящий котёнок.

Спать Сергею не хотелось. Он взял ручку и под котёнком написал большими, печатными буквами «СПАСИБО!!!» Взял стакан морса и снова вышел на улицу. Включил свет на террасе, сел в кресло. Стал слушать капель. Погода налаживалась, ощутимо потеплело, и тёплый влажный воздух топил никому не нужный в это время года снег.

Сергей сидел, смотрел в черноту леса перед собой. На душе у него было хорошо и спокойно. Он представлял, как в этой прозрачной черноте растворяется вся его неудавшаяся прежняя жизнь, он мысленно сложил за спиной только очень важное — родителей, хорошие воспоминания детства и юности, сына и пару друзей, которые не растворились вместе с радостями, а остались и в трудностях. Получилось не так много, но ведь путнику в новую жизнь чем легче — тем лучше. Ещё ему грезилось, что завтра на этой черноте утро своими солнечными лучами нарисует новый день, сдобрит его звуками, запахами, приправит вкусами и событиями, а вечером так же угаснет. Так будет каждый день, одно и то же с мизерными вариациями, а ведь можно не играть, можно вылезти из плоского экрана и сесть в зрительный зал. Вот как сейчас, сидеть и смотреть или даже набраться смелости и написать сценарий, свой!

И почему он не смог понять это раньше? Он совсем немного скинул с себя груза прошлого, и уже стало хорошо, появились такие интересные мысли, забрезжили неясные надежды! Может, даже временная петля, в которой он завис, начала превращаться в спираль. В таком состоянии он вполне мог простить старые обиды, скандалы, истерики, несбывшиеся мечты. Всех, кто обещал ему и не сделал. Всех, кто возлагал надежды на него и хотел, чтобы сделал он. Он может выйти из этого временного кольца, как из кинозала, где крутят скучный, глупый фильм.

Поблагодарить их всех, наплевать и забыть. Было и было. Что ему сейчас до этого? Надо жить сейчас и немного смотреть вперёд. С этими мыслями Сергей вернулся в дом, разделся, лёг в кровать и блаженно уснул.

Пятый день

Новое утро застало Сергея в значительно лучшем состоянии духа и тела, чем предыдущее. Валяться в постели не хотелось — хотелось встать и потянуться, что он и сделал. Последствия растяжки ещё чувствовались, но жить можно. Раздвинув шторы, Сергей увидел голубое небо с лёгкими облаками. Солнечный свет топил остатки вчерашнего снега, пейзаж в очередной раз напомнил о приходе весны. Сергей повернул рукоятку рамы и открыл окно, весну хотелось не только видеть, но и слышать и дышать ею. Прохладный воздух, радостный щебет птиц ворвались в комнату, холодя кожу и радуя слух. Постояв несколько минут, Сергей прикрыл окно: всё-таки не май месяц, вернее, он, конечно, май, но это не тот май, который май. Пошёл в душ, умылся, на кухне собрался включить самовар и тут вдруг вспомнил, что не сделал дыхательное упражнение. Вот, значит, как это будет! Разок забудет, второй поленится, третий ещё что-нибудь, а потом вообще махнёт рукой. Нет, так нельзя, у любой тренировки должен быть распорядок и дисциплина. Сергей решительно прошёл в комнату, сел за стол, достал чистый лист бумаги, положил поверх своего жизневременного графика, на котором Линиными стараниями возле мотылька теперь порхали бабочки, а возле гробика выросли цветы, и расчертил на тридцать ровных прямоугольников, каждый прямоугольник поделил на три секции.

На каком-то тренинге, Сергей слышал, что если надо обзавестись привычкой к чему-либо, то это «что-либо» надо повторять не менее двадцати одного дня, а лучше месяц, и только после этого оно станет привычкой, как чистить зубы по утрам.

Сергей решил, что после каждого занятия будет рисовать крестик и через месяц на листе должно быть девяносто крестиков. А если не будет, то он — тряпка, слюнтяй и девчонка.

Лег на лежанку и честно дышал пятнадцать минут, часов у него под рукой не было, поэтому время определял методом «как бог на душу положит». Циклы определял по собственному сердцебиению. Расслаблениями он исследовал своё тело: оказывается, расслабить можно не только руки и ноги, а вообще всё — язык, глаза, нос, даже ливер внутри себя. Можно даже расслабить мозг! Ощущения были приятные, как будто проваливаешься куда-то вниз и падаешь, падаешь.

Похожее ощущение было у Сергея, когда он летал с инструктором на спортивном Як-52. Если на вертикали полный газ подобрать до середины, самолёт замедляется, на мгновенье замирает в воздухе и начинает медленно падать на хвост. Несколько секунд назад этот самолёт, выходя из горизонтального полёта в вертикаль, вжимал пилота в кресло почти трёхкратной перегрузкой, а теперь это кресло словно отъезжает назад и наступает пара секунд, близких к невесомости и падения спиной вперёд. Колокол был самой красивой в ощущениях фигурой высшего пилотажа.

Сергей закончил упражнение, медленно сел. Надо было выходить из состояния неги и ватности. Медленно и торжественно нарисовал первый крестик на листе. Чай решил пить на террасе. Залил кипятком улун в прессе, оделся и, прихватив плед и кружку, перебазировался на воздух.

В ожидании, пока родная вода напитается запахами чужеземных листьев, Сергей погрузился в блаженное созерцание лесного утра или, точнее, утра в лесу. Птицы щебетали как сумасшедшие, солнце светило яростно, казалось, сама природа возмутилась вчерашним подлым снегопадным вторжением и вздумала решительно навести уже весенний порядок. Раз и навсегда! Похвально и давно пора.

Сегодня санаторно-курортное заведение не казалось пустым. Лекса с Петровичем шли в сторону кухни, Петрович что-то говорил Наталье Викторовне, а та шла и, как показалось Сергею, не особо его слушала. Вдали между деревьев, толкая тачку, гружёную чем-то белым, прошёл незнакомый мужик в рабочем камуфляже.

Всего несколько часов назад Сергей сидел на этом же самом месте, смотрел в черноту ночи и представлял, что придёт новый день, нарисует, озвучит, овкусит и особытит. Всё сбылось, день пришёл. Теперь дело за малым — не вписываться во всё происходящее, не бегать эмоционально за каждым событием, как глупый щенок за мячиком. Надо только сохранить эту расслабленность и лёгкую отрешённость.

На дорожке показалась Лина с корзинкой, она шла быстрыми, лёгкими шагами. Заметив Сергея, приветливо помахала рукой. Сергей помахал в ответ. Сегодня Лина была одета во всё белое: высокие кроссовки, узкие джинсы, объёмный свитер и кокетливый берет были белыми. На плечи свисали две озорные косички. Сколько у неё тут одежды? Похоже, целый склад.

Лина взошла на террасу, поставила на стол корзинку и воскликнула:

— Серёжа, тебя не узнать, как заново родился! Рассказывай, что с тобой произошло?

— Сейчас, ты садись, а я кружку принесу.

Сергей быстрым шагом зашел в дом, взял кружку и хотел было поспешить назад, как вдруг подумал: «А что это я опять засуетился?» Постоял, пару раз медленно вдохнул, выдохнул и спокойно двинулся на террасу.

Лина тем временем расставляла завтрак, ей тоже пришлось сбегать на кухню за тарелками и столовыми приборами. Сергей же сидел и с удовольствием наблюдал за этой суетой. Он вспомнил, что первый завтрак здесь тоже сидел в состоянии отрешённости, но тогда это был болезненный ступор, а сейчас отрешённость была чем-то, что описать он пока точно не мог — какое-то внутреннее спокойствие, переходящее в уверенность, и оно ему нравилось.

— Серёж, ну расскажи, о чём вы с Петровичем разговаривали?

Вчера Лина была похожа на учительницу, методично объясняющую материал, сегодня же походила на любопытную ученицу, косички лаконично вписались в этот образ.

— Да ничего такого, — Сергей начал перечислять темы вчерашних банных разговоров загибая пальцы. — Двигатель на его уазике. Новую модель телефона, не помню какой фирмы. Как лучше жарить рёбрышки, плашмя или стоя. Выборы губернатора. Шекспира с Булгаковым. Реки и болота. Пиявок, про лягушек что-то было, плохую работу инквизиции в Сан-Франциско.

— Инквизиция-то вам чем не угодила? — весело спросила Лина.

— Не сожгла вовремя графа Резанова.

— А должна была?! — похоже, Лина взаправду удивилась

— Этот вопрос мы пытались рассмотреть, исходя из разных философских концепций, — Сергей пытался делать очень серьёзный вид. — Но к общему мнению не пришли, кстати, как и по поводу свиных рёбрышек тоже.

— Ну да, у вас, видимо, разные взгляды на огонь, — Лина тоже сделалась серьёзной. — Ты знаешь, что когда мужчины собираются в бане с пивом, весь мир напряженно замирает.

— Почему? — пришла очередь Сергею догадываться, шутит его собеседница или серьёзно говорит.

— Потому что никто не знает, какие там открытия откроются, какие проблемы решатся, но они точно будут масштаба ничуть не меньше мирового.

— Это да! На то мы и мужчины, чтобы открывать и решать! — пафосно заявил Сергей.

Они с Линой посмотрели друг на друга и рассмеялись. Помолчав какое-то время, Сергей спросил. — Лина, посмотри, как там мои пиявки?

— Плохо, — Сергей такого не ожидал, но расстроиться не успел, Лина продолжила. — Им плохо. Ты хорошо справился, я пока и не понимаю как, но ты молодец! И теперь тебе надо быть осторожным, потому что у твоих пиявок начнутся трудности.

— В смысле?

— Неприятности всякие.Что конкретно, сказать нельзя, может, машина сломается, у соседей сверху трубу прорвёт, ну что-то такое, где сам человек вроде не виноват, а неприятности происходят. Тебе наверняка такое знакомо.

— Да уж, по непредвиденным неприятностям — я эксперт, докторскую могу написать!

— А вот теперь скажи мне, что эти пиявки будут делать, когда на них начнут неприятности сыпаться? — Лина опять преобразилась в учительницу. С косичками.

— Ну, скорее всего, им надо где-то подсосаться, чтобы поправить дела.

— Правильно! И первым делом они пойдут по трубе, которая перестала их питать. Одним словом, ждать долго не придётся, скоро все у тебя нарисуются. Будут старую обиду реанимировать, дырку в твоём бассейне прочищать, чтобы снова потекло. Либо разыграют спектакль заново, с червячками, крючками, финал ты знаешь.

— И что же мне делать? Не отвечать, не читать и не открывать?

— А ты не будешь себя при этом чувствовать неловко?

— Возможно. Наверно, буду, — задумчиво ответил Сергей. — Да, засада.

— Ничего страшного, встречайся на нейтральной территории и демонстрируй максимальное равнодушие к её проблемам и к её посулам, какими бы заманчивыми они ни были. Общайся как с чем-то неодушевлённым… Ну как с фонарным столбом.

Сергей размышлял, в принципе, и до фонарного столба можно докопаться: чё стоишь, чё гудишь…

— Да, я понял. Спасибо! Предупреждён — значит вооружён. Я правильно понимаю, что к Наталье Дмитревне можно идти смело? Когда пойдём?

— В обед, твое питание теперь будет там. Ты прости, я устала эту корзинку таскать.

— Не вопрос, и мне веселее будет.

— А со мной тут тебе скучно? — капризно спросило Лина.

— Нет, что ты.

— Шучу я. Смотрю на тебя и радуюсь, на шутки тянет. А теперь, Серёж, серьезно: к вечеру нового отдыхающего привезут, первое время я буду им заниматься, поэтому тебя с энергетической подпитки я снимаю, дальше справляйся сам, если что, Петрович поможет.

— Попробую, — уклончиво ответил Сергей.

После завтрака Лина стала убирать со стола, а Сергею стало немного не по себе, он прислушался к себе и вдруг понял, что в его груди зашевелилась ревность. В первый раз за всё время он испытал в связи с Линой какое-то чувство, и это была ревность. В его воображении представились какой-то мужик, старый и толстый, на лежанке, и Лина, которая ложится рядом, обнимает его и начинает согревать теплом, которое раньше доставалось только ему.

— Серёжа! Се-рё-жа!!! — голос Лины словно пробивался издалека. — Видишь, я ещё не всю подпитку сняла, а тебя уже в тёмное понесло.

— Извини, действительно накатило. Я не ожидал, что оно так проявляется.

— Зато теперь можешь оценить, сколько в тебя вливали, но дальше, Серёжа, дыши сам. Пожалуйста, запомни, что ничего не приходит извне, всё рождается и происходит только внутри тебя самого — все мысли, переживания. Так что думай и переживай осторожно. И… ещё, — Лина немного замялась, решая говорить или нет. — Приедет не мужчина, приедет женщина, молодая и очень даже славная, но в тяжёлой депрессии, и… Если вы с ней тут где-нибудь пересечётесь и тебе вдруг захочется ей улыбнуться — не сдерживай себя, ладно? Это от тебя маленькая мне помощь будет.

— Да, конечно, — с одной стороны, настораживало, что Лина читает его чувства как открытую книгу. Но, с другой, он понял, как ему показалось, очень важную вещь: нехватка жизненной силы проявляется в негативных эмоциях. Вернее, даже так: если ты разозлился, обиделся или, вот как он,приревновал на ровном месте, это и значит, что у тебя уже проблема. А раз проблема, то не надо «лезть в бутылку», усугубляя, это не поможет, надо всё отложить и себя в порядок привести.

— Серёжа, спасибо за завтрак. Ты поделай упражнения, погуляй. Я за тобой зайду днём, сходим к Дмитревне, пообедаем и прогуляемся в лес, к озеру. Ты мне расскажешь, как тебе так удалось пиявкам хвосты прижать, что их визг по всем горам слышен.

— Договорились. Лина, минутку… А можешь меня хотя бы до обеда немного поддержать, ну в плане энергии?

Лина кивнула и ушла, как всегда стремительно. Сергей сложил в одну стопку посуду, отнёс на кухню и улёгся на кровать. Надо было подумать и подкачаться. Сергей придумал себе такой термин, а то эти дыхательные упражнения и медитации сильно попахивали йогами-магами, ушуистами-дзенистами и прочими восточными практиками, к которым Сергей относился более чем прохладно, считая их прибежищем бездельников и проходимцев. А подкачаться — это как в спортзал сходить, железо потягать, морально допустимо.

Подкачавшись и немного вздремнув, Сергей опять себя ощутил способным смотреть в этот мир, как в аквариум. Надо учиться держать эмоциональное равновесие в любых ситуациях, скоро по новой с пиявками разбираться, на ком бы потренироваться? Ну конечно, Лекса! Надо наведаться в гости к Наталье Викторовне, звала зачем-то, кофе вроде предлагала. Значит, пойду пить кофе, предлагали — грех отказываться, тем более что кофе на самом деле хотелось.

У домика Лексы террасы не было, просто широкое крыльцо, на котором стояло одно кресло и маленький столик, даже не столик, а так, подставка для чего-то размером с книгу. На подставке лежал ноутбук. Сергей постучал в дверь и пробасил: «Кто-кто в теремочке живёт?»

— Заходи, — ответил хриплый голос Лексы. — На кухню проходи, я скоро.

Сергей зашёл в прихожую. Планировка была похожа, только отделка была светлее. Дверь в комнату закрыта. Повесив куртку на вешалку, Сергей прошёл на кухню. В глаза бросился абсолютный порядок, словно дом прибрали в ожидании нового постояльца, но он ещё не заехал. Все предметы стояли на своих местах с геометрической точностью, нигде не было видно ни единой крошки или высохшей капли. Но зато на столе, занимая значительную его часть, красовалась хорошая итальянская кофе-машина.

Стараясь ничего не задеть и не нарушить строгость порядка, Сергей прошёл к окну. Из окна, если смотреть вправо, был виден склон, где опять желтели под солнцем солнечные капли будущих одуванчиков. Надо будет сходить туда сегодня, погреться, только подумал Сергей, как сзади послышались шаги. Лекса вошла на кухню, причесывая свой ёжик массажной расчёской одной рукой и поправляя пояс длинного халата другой.

Сергей в домашней обстановке вдруг увидел её по-другому: ёжик волос — это от химиотерапии, она его покрасила в чёрный цвет, чтобы скрыть тотальную седину, а ведь она не так стара. И как это вообще — жить, зная, что уже вот-вот…

— Что стоишь, садись. Сейчас кофе сделаю, — Наталья ткнула жёлтым пальцем в кнопку на машине, и та деловито загудела, ворочая что-то внутри себя.

— У тебя тут такой порядок, страшно нарушать, — попробовал пошутить Сергей.

— Ну так я с финансами работаю, а в них порядок — главное. Считай, профзаболевание.

— Бухгалтер? — спросил Сергей, присаживаясь на табуретку.

— Если бы, — вздохнула Лекса, доставая из шкафа две чашки. — У меня сахара нет. Если бы я была бухгалтером — тут бы не сидела. Контора у меня, микрозаймы выдаём, видел, может, в городе рекламу «Финко — кредит до получки».

— Возможно, — пожал плечами Сергей. Он предполагал что Лекса занимается услугами, но что финансовыми, да ещё и такими…

— Осуждаешь? — то ли спросила, то ли констатировала Наталья, подавая чашку с дымящимся напитком. Кофе был крепкий, ароматный, с пеночкой. — Дочь из Лондона присылает.

— Спасибо! Нет, каждый чем-то своим занимается…

— Все осуждают! Пираньи финансового рынка. Детей малых, стариков старых из квартир выкидываем. Телевизор насмотрятся и осуждают. Зато банки все белые и пушистые. А когда кризис очередной, эти банки, что есть, что нет, ни рубля никому не дают. Одни мы людям помогаем, риски на себе тащим и от заёмщиков дерьмо гребём.

— Говорят, что вы наживаетесь на людях, попавших в трудную ситуацию.

— Ну-ну. Все на людях наживаются, все, везде и всегда. Сегодня я на тебе наживусь тут, а завтра ты на мне там — так человечество устроено. По-другому пробовали — не получилось. При Союзе только некоторые могли наживаться, а остальным — ОБХСС. Сейчас все имеют право наживаться. А по поводу трудных ситуаций, сейчас... — Наталья ушла в комнату и через минуту вернулась с визиткой и ручкой.

— Ты в каком районе живёшь?

— В Ленинском.

Наталья что-то написала на обратной стороне и протянула визитку Сергею. Сергей взял визитку: Грехова Наталья Викторовна, корпорация «Финко», генеральный директор. На обратной стороне адрес, приписка «Анна, Сергей от меня», роспись. Сергей непонимающе посмотрел на Наталью.

— Это наш офис. Сходи, посиди и послушай, на что люди деньги занимают. Сходи-сходи, много интересного про этих… людей узнаешь. Кто на похороны внезапные берёт и ему в банке одобрение три дня ждать никак, или ребёнок в больницу угодил. Когда действительно трудная ситуация и деньги позарез нужны — с теми-то проблем, как правило, нет. Они на воде и хлебе посидят, но долг вернут. А другие на игровую приставку под бабкину пенсию занимают. Вот с этими всё, что потом телевизионщики показывают, и происходит. Только им не правдивую картинку показать надо, а жалостливую, где мы злодеи, а какая-нибудь бабка — несчастная жертва. То, что этот божий одуванчик придумала себе денег взять, маразматичкой прикинуться и ничего не возвращать, про это они не говорят. Но когда приставы ушлой бабке дверь выносят, набегают стадами и вой до небес, спасите-помогите, бабушку обижают. А что у бабушки три ходки и ни дня за жизнь честно не работала, про это молчок.

Наталья допила свой кофе и снова запустила кофеварку. Сергей сидел и не знал, что сказать. С её точки зрения, так они чуть ли не ангелы, людям честным помогают, а плохие их кинуть пытаются при поддержке СМИ. Забавно. Но у Лекс всегда есть оправдания для себя любимых. Хотя кто знает, может, какая-то доля правды и в её словах есть.

— Выходит, вы как милиция, — попытался смягчить разговор Сергей. Наталья вопросительно на него посмотрела. — Вас никто не любит, но чуть что — бегут за помощью к вам.

— Вот, точно сказал! Ты даже не представляешь, где они у меня все сидят, — Наталья постучала ребром ладони по своей шее. — Сотрудники — такое же жульё, я больше денег трачу не на возвраты и проверку заёмщиков, не на откаты чинушам с ментами — на слежку за своими. Я им из своего кармана зарплату плачу, а они только и думают, как ручонки свои в этот карман поглубже запустить и украсть, двадцать четыре часа в день думают, семь дней в неделю.

— Ну, возле денег всегда всякое-разное вертится.

Наталья словно споткнулась, и погрустнела.

— Вот и я тоже… всякое-разное. Думаешь, я этим от хорошей жизни занимаюсь? Мне дочь надо в люди вывести. Болезнь вот помешала, я давно чувствовала, что что-то не так, но пройти обследование некогда было, всё потом-потом, всякой ерундой занималась, а когда… так уже поздно, терминальная стадия. Я дверь открою, покурю.

Наталья, открыла дверь на маленький балкончик, встала в проёме, вынула из кармана пачку тонких сигарет, закурила. Кухня наполнилась прохладным воздухом и запахом ароматизированного табака.

— Вот ты позавчера спрашивал, почему Ангелину не люблю. Я не её не люблю, я себя через неё не люблю. Она смогла измениться, я нет. Петрович все уши прожужжал, Сильвестр даже до меня снизошёл. Всё я знаю, вылечиться можно было. Ничего не могу с собой поделать, приезжаю в город, два-три дня — и всё по-старому. Город этот, страна эта, люди… Жить тут противно, дышать нечем, по земле этой ходить тошно! Дочь вот только смогла в нормальную страну отправить, она хоть поживёт.

Сергей усиленно подкачивался, стараясь громко не пыхтеть. Последние фразы Наталья произнесла с таким отчаянием и ненавистью, что на них можно было повесить топор. Внутренним взглядом он увидел внутри Натальи медленно вращающуюся тучу, как будто спиральная галактика, только не из святящихся звёзд, а из чёрных, тёмных, и сразу пришло понимание, что эта мрачная туча и есть причина её болезни.

Наталья меж тем докурила, затушила бычок в пепельнице, закрыла дверь и придала занавескам геометрически точное положение на гардине.

— Ладно, меня обсудили, теперь твоя очередь. С тобой-то что?

— Да я не знаю толком. Как-то всё разъехалось в разные стороны — семья, бизнес, — Сергей сильно распространяться на свой счёт не хотел.

— Что за бизнес?

— Торговля… оптовая. Закрывать, наверно, контору придётся.

— А Петрович что говорит?

— Силы, говорит, жизненные израсходовал, пиявки там всякие.

— Ну-ну! Ещё кофе?

— Нет, спасибо, кофе очень вкусный! Засиделся я. Пойду к себе, сегодня к Дмитревне поведут на экзаменовку, надо подготовиться, — Сергей встал и пошёл в прихожую.

— Ну-ну, — с сомнением пробормотала Наталья. — Ты это… Что говорят, всё делай, даже если землю жрать скажут — жри, а то будешь, как я, дни считать. Ещё… Там, — Наталья показала жёлтым пальцем на потолок, — деньги не нужны, пойми это, из этого всего там ничего не надо! Конец-то у всех один будет.

Сергей посмотрел Наталье в глаза и почувствовал, что в центре её мрачной галактики мелькнул проблеск света: там, где у светлых галактик прячется невидимая чёрная дыра, у Натальи находилось что-то невидимое, светлое.

Выйдя на солнечный свет, в целом довольный, что контроль над собой он почти не терял, Сергей направился к гаражу. Там, завалившись на скамейку, иногда поворачиваясь к солнцу то одним боком, то другим, то подкачиваясь, то подрёмывая, провёл в беззаботности часа два. Затем он минут десять думал, где ему утолить жажду: кофе у Натальи был действительно отменным, но и жажда, им вызванная, была под стать. Вариантов было три, Сергей их определил как близкий, средний и дальний. Близкий — это немножко ограбить «Керхер» и напиться из крана в железном шкафу, где хранятся всякие приспособления для машиномытия. Средний — прийти без спроса к строгой Наталье Дмитревне. Дальний — дойти до своего домика. Первый вариант был отвергнут как рискованный для здоровья, второй — как рискованный вообще, пришлось вставать и идти в лес, к себе.

Через два часа Сергей опять оказался на этой же скамейке, но уже в компании с Линой и обедом. Лина сидела рядом, а обед приятной тяжестью располагался внутри. Ещё было облегчение, что Наталья Дмитревна взглянула на Сергея только мельком и кроме приветствия сказала лишь, чтобы он, ежели попить али перекусить желание появится, заходил к ней безо всякого стеснения. И на ужин чтоб приходил сам: мол, хоть он и дитё, но не маленький уже, чтоб за ручку его водили.

— А почему Наталья Дмитревна меня осматривать не стала? — спросил Сергей

— Так она посмотрела. Ты мимо проходил, она тебя в окно видела, ей достаточно.

— А наклоны, приседания?

— Это она спектакль тогда устроила для тебя, — весело ответила Лина. — Ну, чтобы ты лучше старался. Ей достаточно просто посмотреть на человека, походку, осанку, каким взглядом человек на мир смотрит, и всё про него понимает.

— М-да, я вот тоже сегодня в глаза Натальи Викторовны посмотрел…

Лина стала серьёзной, повернулась к нему:

— Что ты там увидел?

Сергей, как смог, описал свои образы, Лина слушала задумчиво и внимательно.

— Интересные у тебя ассоциации, красивые. Я её вижу совсем по-другому, но это нормально, образы у каждого свои, главное ты увидел. Наталья Викторовна была очень потенциальным человеком, светлым и добрым. Её ждала пусть небогатая, но вполне счастливая жизнь. Она должна была купаться в детской любви и раздавать свою любовь детям. Но в юности, может, сама решила, может, кто подсказал, что работа с детьми не обеспечит ей высокого благосостояния. Не пошла в педагогический, хотя очень хотела, а пошла на экономический, поближе к деньгам. Вот теперь, кроме денег, у неё ничего нет, ни мужа, ни детей, даже жизнь в каком-то смысле в кредит.

— Дочь же есть, у неё-то вроде всё хорошо, в Лондоне учится.

— Там, Серёжа, всё совсем не так, как она всем рассказывает. Девочка не то чтобы очень умная, ни в какой университет поступить не могла. Мать её отправила в Англию, живёт в пригороде, формально посещает платные курсы при университете. Диплом за это не дадут, а с курсовыми справками никто на работу не возьмёт. Она это понимает и пытается изо всех сил выйти там замуж. За местных шансов почти нет, ребята там расчётливые, себе на шею в финансовом плане сесть не дадут. Пытается в эмигрантской среде пристроиться, то с индийцем поживет, то с пакистанцем, то ещё с кем-то. Подрабатывает в баре, а там алкоголь, наркотики, рано или поздно… сам понимаешь. Она ведь не хотела уезжать, мама её почти силком туда вывезла. Ты только Наталье Викторовне про это не говори, она всё понимает, но соль на рану сыпать не стоит.

— Может, вернётся?

— Может, только хорошо бы, когда уже мамы не станет, не раньше. Любовь материнская, она по-разному на детях проявляется.

— М-да, особенно если её в амбиции хорошо упаковать…

Сергей попытался представить Лексу с детьми и неожиданно это ему удалось. Наталья Викторовна за учительским столом, а вокруг ватага первоклашек. Да именно начальная школа — ей бы подошла.

— Может, я тоже занимаюсь не тем, чем должен? — задумчиво проговорил Сергей.

— Может быть, но, Серёж, дело не в занятии. Наша главная беда в эгоизме, у нас слишком большое эго — тоже раковая опухоль, только на душе. Оно главная причина наших страданий, болезней, поломанных жизней.

— Так сейчас все эгоисты, все под себя гребут как могут. Это общественная норма.

— То, что гребут, это не эгоизм, это жадность, иногда даже вынужденная, но обычная человеческая жадность. Эгоизм же — это когда человек ставит себя в центр мира и ждёт, что всё будет устраиваться так, как хочет только он. Весь мир должен крутиться вокруг и исполнять его и только его хотелки, а так не бывает. Поэтому жизнь у эгоистов горька, они всегда недовольны, пытаются всё и всех переделать тут, уехать куда-то туда, где, как им кажется, лучше, менять работу, партнёров. Им никогда нет и не будет покоя. Эту пиявку из сознания выкинуть куда как трудней, чем старую обиду или вину за самонадеянное обещание.

— Я тоже эгоист?

— Да, Серёж. И я была эгоисткой, но вылечилась. Почти. У тебя есть шанс вылечиться, хочу, чтобы ты им воспользовался. И в этом желании я, как видишь, опять эгоистична. А Наталья Викторовна не смогла, поздно мы её нашли, долго она прожила со своим диагнозом, успела отчаяться и примириться с неизбежным.

— Ну хорошо, а что это даст? Деньги же всё равно нужны, на дороге они не валяются, за красивые глазки мне их никто не даст.

— Когда ты перестанешь постоянно думать о деньгах, они к тебе придут, только не с тёмной стороны, как у Натальи Викторовны, а со светлой, придут и ещё будут уговаривать, чтоб ты их взял. Вон, за стенкой моя машина стоит, чистая и красивая, я даже не знаю, сколько она стоит.

— Как так?

— Вот так, мне её подарили. Потом как-нибудь расскажу. Если поправишься, у тебя будет жизнь — нормальная человеческая жизнь, в эту жизнь придут люди, станут твоими друзьями, наставниками и, может, даже учениками. Придёт женщина, красивая и добрая, она родит тебе здоровых и умных детей. У вас будет дом, какой вы захотите, маленький или большой. Проблемы тоже будут, но не между вами, вы каждый день будете счастливы и будете каждый день чувствовать это. Постарайся понять, что новое придёт только тогда, когда уйдёт старое!

— Твои бы слова Лина, да Богу в уши, — тяжело вздохнул Сергей. — Ты ведь не знаешь, в какой я жопе! Извини!

Лина тоже вздохнула и решительно поднялась со скамьи

— Пойдём, Серёж, прогуляемся до озера, оно тут недалеко.

Они молча, думая каждый о своём. Спустились по жухлой прошлогодней траве, местами подсвеченной жёлтым одуванчиком, и вошли в лесок на противоположном краю луга. Лес тут был преимущественно берёзовый, деревья располагались редко и были небольшими, скорее это походило на берёзовую рощу. Рельеф продолжал понижаться, и метров через двести они подошли к странному озеру. Озеро было совершенно круглое, небольшое, метров пятьдесят в диаметре, с явно искусственно насыпанными берегами. На противоположном берегу была вкопана скамейка, небольшая, но вдвоём можно было поместиться. Усевшись по примеру Лины, Сергей присвистнул от охватившего его чувства красоты. В озерце, как в зеркале, отражалось голубое небо с лёгкими перьями облаков, пока ещё голые ветви деревьев. Какая тут должна быть благодать летом, когда всё зазеленеет!

— Это озеро Петрович выкопал, раньше тут болотце было, кочки засыпал, больные деревья убрал, хорошо тут стало.

— Очень! — согласился Сергей.

— Ты говоришь, что у тебя, умного, красивого, в общем-то здорового мужчины в самом расцвете сил, дела очень плохи, — Сергей только успел набрать воздух, чтобы что-то сказать в своё оправдание, но Лина быстро сжала его руку. — Не перебивай. Я расскажу тебе историю одной гордой девочки, ты слушай… не перебивай…

История, рассказанная Линой

У Девочки была образцовая советская семья. Папа работал на лесоперерабатывающем заводе главным энергетиком, мама была учителем по фортепиано в музыкальной школе, был ещё младший брат. Трёхкомнатная квартира в «брежневке» находилась в Лесхозе. Лесхозом назывался небольшой район уральского города, выстроенный вокруг лесоперерабатывающего завода и от основной части города стоящий немного особнячком. Девочке очень нравилось жить в Лесхозе: взрослые работали на одном заводе, дети учились в одной школе и все всех знали, но если сесть на троллейбус и проехать три остановки, то ты попадал в другой мир, который называли просто «город». Поехал в город на рынок или в театр, вернулся из города, эти городские, а те лесхозовские. Пацаны иногда «наезжали» друг на друга, но девочек территориальные разборки не касались, и Девочке нравилось, что в родном городе у неё есть свой ещё более родной маленький городок.

Девочка хорошо училась в школе, мама учила её игре на фортепьяно, и хоть с музыкой не сложились отношения, что-то сыграть она могла. Больше Девочку интересовала живопись, свою жизнь она планировала связать с архитектурой или моделированием одежды. Жизнь была понятна, перспективы ясны, и всё было бы хорошо, не случись перестройка, развал Союза и приватизация.

В 91-м году завод почти остановился — в стране перестали строить дома. Двери, окна, паркет и прочее, что в огромных количествах производил завод, стали никому не нужны. Денег на заводе катастрофически не хватало, содержать социалку стало не на что, да и рабочим платить тоже. Мама Девочки не получала зарплату по несколько месяцев, но папа как-то выкручивался. Было трудно, но люди надеялись на лучшее. А потом случилась приватизация. Девочка тогда окончила восьмой класс, а папа как главный энергетик и за стаж получил солидный пакет акций заводской котельной. Сначала семья радовалась, но очень скоро к нему стали приходить люди с предложением эти акции продать. Папа отказывался, потом начались угрозы.

Девочка слышала, как по вечерам мама и папа спорили на кухне. Мама плакала, уговаривала продать эти чертовы акции, что эта котельная не стоит того, чтобы рисковать жизнями своими и жизнями детей. Папа говорил, что она ничего не понимает, что если отдать им котельную, они всех за долги отключат от тепла — школы, поликлинику и садики, цены поднимут в разы, а людям и так есть нечего. Папа был хорошим человеком. Котельная на весь Лесхоз была одна, денег на закупку топлива всегда не хватало, все ей были должны, но каким-то чудом труба дымила и батареи в домах были тёплыми.

Убили папу майским утром, когда он шёл на работу, прямо у подъезда: вышли из девятки четверо, деловито забили человека битами насмерть, сели в машину и уехали.

В то утро для Девочки не стало не только папы, не стало вообще всей прежней жизни. Она узнала, что такое нужда, а иногда было и так, что в доме нечего есть. На заводе выплатили какие-то деньги, но кончились они быстро. Мама перебивалась частными уроками, мыла полы, но в то время музыкальное образование мало кого интересовало, да и помыть полы за копейки желающих хватало. Лесхоз стремительно беднел, появились какие-то банды, коммерсанты, ночные клубы, сначала токсикоманы, а потом наркоманы и проститутки. И все знали, кто чем занимается. И кто убил папу, тоже знали все, одна милиция это старательно не знала.

Девочка замечала, как из квартиры стали исчезать вещи, мама продала все свои украшения. Мама старела на глазах, пытаясь как-то свести концы с концами, но удавалось это плохо. А ещё в гости стала заглядывать соседка, муж её вахтовал на северах, деньги у них были, а детей нет, вернее, сын был, хороший парень, но он погиб в Афгане, вот тётя Вера и заглядывала иногда в гости поговорить, и всегда с бутылкой вина. Все эти посиделки заканчивались одинаково: сначала тоскливые песни «а капелла», а потом плач двух женщин, трагически потерявших родных и любимых людей. В такие вечера Девочка тоже плакала в своей комнате, только тихо.

Немножко стало полегче через полгода после смерти папы, мама получила в наследство проклятые акции проклятой котельной. Девочка хорошо помнила этот вечер. К ним пришёл солидного вида человек с неснимаемой вежливой улыбкой и кожаным дипломатом. Не раздеваясь, вежливый прошёл на кухню, сел на папино место, деловито вынул из дипломата договор и несколько пачек денежных купюр — новых, в банковских упаковках. Мама молча подписала бумаги, человек, вежливо попрощавшись, ушёл, а мама долго сидела неподвижно, смотрела на деньги и молча плакала. Папа был прав, батареи в эту зиму действительно остыли, а цена выросла: как оказалось, холодные батареи стоят дороже.

После продажи акций мама раздала долги, купила самое-самое необходимое, и жизнь скрипя покатилась дальше.

А ещё через полгода появился дядя Боря. Дядя Боря появился как-то сразу и по-хозяйски, пришёл и стал жить. Девочку и её брата он воспринимал… Никак не воспринимал: есть и всё, вроде как оно теперь его, надо кормить — он и кормил. Дядя Боря был человек простой, даже очень, работал на железной дороге то ли башмачником, то ли сцепщиком, то ли и тем и другим вместе. Девочка не разбиралась и не интересовалась, она его тихо ненавидела. Ненависть стала частью Девочки. Она ненавидела своего брата за то, что тот по малолетству постепенно смирился с дядей Борей. Она ненавидела свою мать за то, что она привела этого человека в их дом, всячески заискивала перед ним и беспрекословно исполняла его приказы. С папой она никогда себя так не вела, с папой они были на равных, а дядя Боря в доме был главный.

Кроме основной работы дядя Боря постоянно где-то подрабатывал, он не гнушался никакой работы, грязной и тяжёлой, в жару или холод: если была возможность подкалымить, он не отказывался никогда. С компанией таких же, как он, они разбирали на кирпичи стены цехов завода, пилили оборудование на металлолом, разбирали и ломали всё, за что можно было выручить хоть какие-то деньги. Реальная стоимость ломаемого его не интересовала.

В материальном плане жить стало полегче. Никакого богатства, конечно, не было, но в доме была еда. А вот эмоционально родной дом для Девочки превратился в ад: дядя Боря требовал уважения и беспрекословного подчинения от всех, особенно когда выпьет, а пил он часто и иногда по нескольку дней подряд. Пьяный дядя Боря был невыносим, попрекал всех каждой принесённой в дом копейкой. Водка начисто смывала с него тонкий слой человечности, и он превращался в настоящее животное, грубое, хвастливое и похотливое. Не раз Девочка и её брат были свидетелями того, как пьяный дядя Боря, не обращая ни на кого внимания, среди бела дня грубо хватал маму и силой утаскивал её, вяло сопротивляющуюся, что-то лепечущую про «детей» и «неудобно», в спальню. Девочка старалась не оставаться с пьяным дядей Борей один на один в квартире, она страшно боялась, что когда-нибудь он так же утащит в спальню и её.

За рисованием, усиленной подготовкой к выпускным экзаменам шли дни, наступила весна. Планы у Девочки были чёткие и понятные — сдать максимально хорошо экзамены и уехать поступать в институт, уехать куда-нибудь подальше от этого дома, в Москву или Питер. Но увы.

В то апрельское утро дядя Боря вернулся домой утром, раньше он по ночам не гулял, бывало, приходил поздно, но всегда ночевал дома. Мама, не находившая себе места и не спавшая всю ночь, что-то ему резкое сказала, дядя Боря в ответ обматерил её и оттолкнул. Мама не удержалась, упала, громко вскрикнув. И тут у Девочки в сознании что-то сверкнуло, всё напряжение и ненависть последних месяцев вспыхнули в ней красным огнём, и она бросилась на дядю Борю с кулаками. Драки не получилось, дядя Боря только отмахнулся здоровенной, привыкшей к тяжёлому труду рукой, как кувалдой, и Девочка полетела к входной двери, больно ударившись об неё головой. Она хотела снова кинуться на это пьяное существо, но между ней и дядей Борей вдруг возникла мама. Она загораживала его от неё, а мамины дрожащие губы громко шептали: «Извинись, дочка, извинись!» И этот шёпот ударил Девочку в сто раз сильнее, чем рука здоровенного мужика. Мамин шёпот поразил самое основание её ещё детского мира — она лишилась своего дома. Этот мир сначала забрал у неё отца, в её доме хозяйничал грубый и чужой мужик, а теперь он рвал духовную связь с мамой!

Ещё не осознавая случившегося во всей глубине, Девочка сдёрнула с вешалки куртку и выскочила в подъезд. Вот, оказывается, как бывает: встала утром, как обычно, собралась в школу, но, не успев допить чашку растворимого кофе, уже стоит у подъезда и смотрит под ноги, на растрескавшийся, кривой асфальт. Именно тут погиб её отец. Девочка помнила большую лужу тёмной, почти чёрной крови, оставшейся на асфальте, когда тело папы увезли, она никогда не наступала на это место. Вот она стоит и не знает, куда идти. Возвращаться за сумкой с учебниками она не стала, шляться без дела не умела, и она пошла к единственному дорогому человеку, который может её понять и пожалеть — к папе, на кладбище.

Папу похоронили рядом с его матерью в старой части кладбища, там почти не было свежих могил, зато было много заброшенных. На их фоне папина могила была красивой и даже нарядной. На заводе сварили большой памятник из блестящей нержавейки и ограду с завитушками, вкопали крохотный столик и скамеечку, всё как положено. Мама ещё не выкинула наполовину выгоревшие пластмассовые венки и цветы, с фотографии на памятнике на всё это убранство приветливо смотрел папа.

Командировочный появился не сразу, он долго ходил вокруг, разглядывал старые таблички, что-то искал и не находил. Одет он был в плащ, старомодную фетровую шляпу, в руке видавший виды портфель. Мужичок с виду был хоть и интеллигентный, но какой-то потёртый, сейчас таких людей было много — инженеры, научные работники, учителя и даже врачи, люди, которые имели хорошее образование, но знания их стали не нужны и постоянная нужда приводила их в печальное состояние.

Командировочный подошёл к оградке и вежливо попросил разрешения присесть, Девочка молча подвинулась, у неё болела и немного кружилась голова, а ещё она сильно замёрзла. Командировочный присел и рассказал, что он командировочный, в городе проездом и что тут похоронен какой-то родственник, но могилы найти он не может, а найти надо и надо помянуть. Он что-то ещё говорил, но Девочка не слушала, только иногда кивала, а на вопрос, чья это могила, ответила: «Папина», — и зарыдала и от обиды, от боли и от холода. Командировочный помолчал, повозился на скамейке, потом очень осторожно обнял Девочку за плечо, плечо сотрясалось крупной дрожью от плача и мелкой — от холода.

— Холодно — сказал он, — надо согреться, а то заболеешь.

Свободной рукой расстегнул потёртый портфель, достал початую бутылку коньяка, пластиковый складной стаканчик и шоколадку.

Почти полный стакан коньяка на пустой желудок и лёгкое сотрясение головного мозга сделали своё дело быстро. Девочке сначала стало тепло, а затем она провалилась в кошмарный сон. Во сне она куда-то бежала и кричала, с чем-то боролась и плакала, но руки и ноги были ватными, а вместо крика раздавались лишь тихие всхлипы.

Полуочнулась Девочка от криков и тряски: незнакомая пожилая женщина тормошила её, ругалась и обзывалась последними словами. Потом с трудом поставила Девочку на нетвёрдые ноги, помогла натянуть джинсы на окровавленные бёдра и спросила, где живет эта малолетняя потаскуха. Девочка назвала адрес. «Ох, не близко, — сказала женщина, — ну да что с тобой делать? Пошли». Вслед им с памятника самому себе приветливо смотрел папа.

Как попала домой, Девочка не помнила, забралась в горячую ванну и сидела в ней до вечера.

Что было дома после того, как Девочка утром выскочила из квартиры, она не знала, да и знать не хотела, но дядя Боря как-то присмирел, а мама, наоборот, стала вести себя более по-хозяйски. Относительно спокойно прошёл апрель, майские праздники и ещё пара недель, приближался последний звонок, а вот месячные не пришли. Тянуть было невозможно, скоро экзамены и пришлось всё рассказать маме.

Больницу выбирали подальше от дома, на другом конце города, но шила в мешке не утаишь: аборт у несовершеннолетней в те, ещё почти в советские времена, тянул за собой кучу бумажек по линии милиции, школы, вплоть до участковых врачей, а в Лесхозе слухи распространялись быстрее, чем боевики с Брюсом Ли и порнография по кабельным сетям, которыми, как зловещей чёрной паутиной, были окутаны все города некогда высоконравственной страны.

За два дня до последнего звонка Девочка, как обычно, пришла в школу и с порога поняла, что всё открылось: у раздевалки её ждала классная с мраморным лицом и толпа возбуждённо галдящих детей всех возрастов. Классная, не поздоровавшись, коротко бросила: «Иди в учительскую. Сейчас будет педсовет по твоему делу», — повернулась и пошла по коридору с прямой спиной, как будто проглотила шпагу. Девочка тоже повернулась и бросилась прочь из школы под свист и скабрёзные оскорбления школьников.

В школу Девочка больше не ходила, экзамены не сдавала, утром уезжала в город и шаталась там до вечера, без цели и без дела. Частенько толкалась на рынке, там всегда было людно и на неё никто не обращал внимания, как ей казалось. В середине июня к ней подошла модно одетая девушка в кожаной косухе, с начёсом на голове, ярко раскрашенная и поминутно надувающая пузыри розовой жвачки.

— Привет, я Вика, — просто сказала она, — чё без дела ходишь?

— А что делать? — от неожиданности Девочка не нашлась, что ответить.

— Работать, чё ещё-то? Деньги зарабатывать!

— А как?

— Да чё, ничё сложного, пойдём покажу.

Так девочка стала торговать на вещевом рынке. Работа была простая: надо было стоять в так называемом «коридоре», это когда продавцы стояли длинным, узким извивающимся проходом, а покупатели шли по этому коридору и разглядывали товар. Иногда приценивались или даже что-то меряли прямо тут, раздеваясь при всех иногда до трусов. Потом по такому же принципу будут построены магазины картонной мебели и серых занавесок IKEA.

Компания была из пяти человек: три «вешалки» и два смотрящих, чтобы у «вешалок» ничего не выхватили из рук и не убежали, не расплатившись. Чем больше «вешалок», тем больше товара можно выставить и тем больше дневной доход. Бригада была молодая, весёлая, с деньгами и даже с квартирой. У бригадира, звали его Лёхой, родители были на контракте за границей, где-то в Африке, присылали сыну фирменные шмотки, часть он продавал, так бизнес и начался. После очередного скандала с дядей Борей Девочка собрала вещи и перебралась на хату, которая была складом и местом, где весело проводили время.

Жизнь, казалось, улыбнулась Девочке за все страдания. У неё были деньги, шмотки и весёлая жизнь. В Лесхозе она появлялась редко, но приходила туда как «мисс Вселенная»: бывшие одноклассницы и подруги открывали рты от её «прикида», ей завидовали и никто не вспоминал, при каких обстоятельствах они стали бывшими.

Девочка была неглупа и на рынке освоилась быстро. Через пару месяцев, глядя на проплывающую мимо серую толпу покупателей, она точно видела, кто покупает, кто просто смотрит, а кто зырит, что украсть, у кого есть деньги и цену можно повыше назвать, а кто на джинсы ребёнку собирал всей роднёй, кто городские, а кто лохи деревенские.

Так прошло два весёлых года. Бригада жила на всю катушку, ночные клубы, выпивка, курение травки. После особо буйных ночей уже не всегда выходили на работу. Но потихоньку денег становилось меньше, покупателей на рынке тоже, в городе стали открываться коммерческие магазины. Люди постепенно выбирались из тотальной нищеты, становились разборчивее, бродить вдоль «вешалок» на рынке соглашались только деревенские, а у них никогда нет денег и навару с них как с козла молока. Бригада задолжала поставщикам и за места на рынке, хата постепенно превращалась в притон. Девочка пыталась как-то с этим бороться, поддерживать хоть какой-то порядок в квартире, уговаривала товарищей что-то придумать по бизнесу, но тем уже ничего особо было не нужно, кроме как курнуть дури, напиться или уколоться.

В начале ноября Девочку продали. За несколько доз. Приехала «девятка», из неё вышли четверо, деловито скрутили кричащую Девочку, бросили на стол маленький пакетик белого порошка, затащили Девочку в машину и увезли в дом где-то на окраине города. На крики Девочки не отреагировал никто, соседям давно осточертел этот притон и что бы там ни происходило, всем было всё равно.

Сколько прожила Девочка в том доме, она точно не знает — около двух недель, её держали на наркотиках. За эти дни через неё прошла вся диаспора, а может, не одна и не по разу, все ужасы и извращения снимались на камеру, всё, до чего могло додуматься самое ужасное на свете существо — человек! Иногда наркотический дурман немного рассеивался, тогда изорванная, истерзанная Девочка тихо молила о том, чтобы её перестали мучать и просто убили.

Наконец наверху, а может быть, внизу её мольбы были услышаны. Девочке вкололи дозу, забросили в машину и по первому, свежевыпавшему, чистейшему снегу вывезли за город и скинули в кювет. Правда, снег помешал «девятке» на ещё летней резине лихо развернуться, и она влетела под груженый лесовоз, который ночью вёз ворованный лес на лесопилку, которая когда-то была большим лесоперерабатывающим заводом. Лесовоз занесло и многотонный прицеп с брёвнами опрокинулся как раз на «девятку», в ней не выжил никто.

На место аварии приехали все службы — ГАИ, пожарные, скорая, но последним делать там было нечего, всё было понятно и так. Оставалось ждать, когда разберут и извлекут, чтобы формально зафиксировать факт смерти. Водитель скорой по малой нужде отошёл немного от общей суеты и увидел в кювете ещё одно тело. На зов подошёл сержант из наряда ГАИ, посмотрел, куда огоньком сигареты показал водитель, чертыхнулся и полез вниз, скользя на свежем снегу, смотреть, что за жмур там валяется и почему он почти голый.

Наличие скорой на месте происшествия Девочку в итоге и спасло: когда врачи поняли, что в теле ещё теплится жизнь, скорая, бросив лесовоз с расплющенной девяткой, под завывание сирены кинулась в город. Девочку откачали, зашили, пролечили, но говорить «спасибо» врачам она не собиралась. Как только сознание немного прояснилось, первое, что она попыталась сделать, это выброситься из окна. Дождавшись ночи, превозмогая боль, вскарабкалась на подоконник, но слабыми руками не смогла открыть тугие шпингалеты старых деревянных рам крепко закрытых на зиму окон. Проснувшиеся соседки по палате подняли тревогу, стянули с подоконника. Девочку снова держали на уколах, теперь уже врачи, ну так, от греха подальше.

Её навещали, мама, брат, однажды в дверном проёме показался даже дядя Боря, но в палату не зашёл, несколько раз приходил следователь. Один раз заявилась Вика, как всегда, с розовыми пузырями во рту. Рассказала, что Лёха исчез и никто не знает, где он, хотя все ищут, а найдут, точно убьют. С рынка их выперли, хотели на счётчик поставить, но она кое-как отбазарилась, и сейчас то ли работает, то ли отрабатывает продавцом в магазине, продает те же шмотки, только в тепле, но почти задаром. Девочке эти визиты были неинтересны, она никого не слушала и никому не отвечала.

Этот мир обошёлся с ней несправедливо, заменив папу на дядю Борю, заменив привычную жизнь на бедность и неопределённость, она ответила ему ненавистью. Мир не остался в долгу и забрал у неё дом, школу и девственность, Девочка плюнула ему в лицо разгульной и весёлой жизнью. Мир посчитал свои карты и зашел с козырей, опустив её на самое дно жизни и общества, но, глумясь над своей жертвой, не стал убивать, ему зачем-то было нужно, чтобы она принимала нечеловеческие страдания и мучилась. Но теперь снова её ход, и это будет последний ход в их злой игре! Надо только всё очень хорошо продумать и тщательно устроить.

— Серёж, я пойду, скоро отдыхающего привезут. Вернее, отдыхающую. Ты посиди ещё, тут очень хорошо дышится.

Лина встала и сделала шаг от скамейки, намереваясь по своему обыкновению уйти на полуслове, но теперь уже Сергей перехватил её руку, удержал.

— Лина, что с Девочкой стало потом? Скажи!

— Ну что стало. Потом приехал Петрович, привёз сюда. Вон там была землянка, где крапива пробивается.

Сергей посмотрел направо, куда взглядом показала Лина, и заметил давно осыпавшийся, еле заметный провал в земле, скорее, даже угадал, где он, по тонким брызгам вчерашнего снега, слой которого укрылся в яме от прямых солнечных лучей. Из провала и вокруг торчали поломанные снегом, серые прошлогодние стебли, у их основания яркой зеленью на белом пробивались свежие, мягкие, ещё не жгучие листики крапивы. Куда хватало взгляда, больше крапивного сухостоя не наблюдалось.

— Почему землянка, зимой? — удивился Сергей

— Девочка была слишком грязная, не телесно, эмоционально грязная. Петрович её тут два месяца, почитай, чистил. А потом крещенской ночью бросил в прорубь, вот тут, в середине.

Лина кивнула на озерцо. Сергей встал и переводил взгляд с обвалившейся землянки на озеро и обратно. Он не понял, зачем надо было человека бросать в прорубь, пусть и в Крещенье, купание вроде дело добровольное, но больше его занимал другой вопрос.

— И она смогла всех своих обидчиков простить?

— Смогла, Серёжа, смогла! Дяде Боре даже руки целовала, те самые руки, которые в трудное время маму, брата и её саму кормили, — Лина вдруг повеселела и добавила смеясь. — Видел бы ты его лицо при этом! Он даже из квартиры выбежал. Всё, Серёж, спасибо тебе, я пойду.

Лина повернулась и, обойдя половину озера по берегу, лёгкой походкой направилась к постройкам санатория.

У Сергея же на душе было очень тяжело. Сев на скамейку, он уставился взглядом в зеркальную поверхность озера — она ему не казалась светлой, как полчаса назад. В его потрясённом сознании пришли в движение, заворочались огромные пласты, тектонические плиты, на которых базировались представления о людях, их судьбах и их возможностях. Что мы вообще знаем о тех, кто с нами рядом? Что мы знаем о местах, в которых живём и по которым ходим? Что мы мним о себе? Мы как маленькие, капризные дети, с рёвом падающие на пол в магазине игрушек, если мама не купила новый кусок цветной пластмассы. Свои мелкие неприятности возводим в ранг вселенской трагедии, а потом сами в это верим! Верим и требуем от окружающего мира соответствующей сатисфакции. Чужие же трагедии привычно принижаем, так удобнее проходить мимо.

Сергей понимал всю трагедию этой Девочки. Да только ли этой, да и только ли девочек? Он тоже жил в это время, всё видел. Видел, как разлагалась и вымирала в корчах его страна, видел, но старательно не замечал. Он был выше этого. У него дела были неплохи, и он почему-то был совершенно уверен, что всегда будет только в гору. Он всегда с азартом ввязывался в новые проекты, которые сулили новые доходы. Вкладывал всё, что было, и, как ребёнок, верил, что всегда будет в выигрыше. И ему везло. А сейчас что-то не срослось, он сдался и просто решил сдохнуть, потому что мир, видите ли, его не любит. Конечно, мы эгоисты. Как бабка с разбитым корытом у Пушкина, нам сколько ни дай, всё равно будет мало. И если Бог есть, Он только для того и есть, чтобы исполнять наши желания, а больше Он ни для чего нам не нужен! А если Он врагам нашим помогать вздумает, так уж лучше пусть Его вообще не будет, так, на всякий случай. Без Него справимся, вот это и есть эгоизм, во всей своей красоте.

Ещё он, кажется, стал догадываться, почему Петрович бросил Лину в это озеро. Возможно, он хотел показать ничтожность земных страданий по сравнению со смертью. А сейчас Лина ткнула головой в это озеро его, образно, конечно, показала ничтожность его страданий по сравнению с тем, что довелось пережить ей. Сергей был почти уверен, что Девочка — это Лина. Только Девочка — это «ДО», а Лина — «ПОСЛЕ». До и После чего?

Ещё ему было стыдно — стыдно перед Линой, Петровичем, Натальей Дмитревной и даже перед Натальей Викторовной, стыдно за своё слюнтяйство. С ним тут как с младенцем возятся: Серёжа, поешь, Серёжа, поспи, Серёжа, потерпи, Серёжа, подыши… Тьфу! Мысленно Сергей плюнул в своё воображаемое лицо.

— Проснись! — Сергей кричал на самого себя. — Что с тобой стало? Как ты докатился?

Гнев на самого себя требовал действия. Сергей встал и твёрдым, быстрым шагом направился в сторону домиков. Конкретной цели не было, но сидеть он не мог. Выйдя из леса, он заметил, что наверху луга стоит Лина, смотрит на него. Вот она взмахнула рукой, но не призывно, а вроде как прощаясь, повернулась и исчезла за гаражом. «Что означал этот взмах?» — размышлял Сергей, шагая по прошлогодней траве наверх. Печальный был взмах. Поднявшись к гаражу, взглядом натолкнулся на скамейку, а в памяти всплыли слова: «Новое придёт только тогда, когда уйдёт старое».

Нет, думал Сергей, звучит красиво, но так не работает. Старое само не уйдёт, что ему уходить? Его кормят, лелеют, меня с этим старым соединяют сотни нитей, привязан к нему намертво, как муха в паутине. На память пришли строки, сказанные в подростковые времена одним его не по годам прозорливым товарищем:

«Мы бьёмся в паутине липкой,

Наградой будет — пустота!»

Лина эту паутину разорвала, и он тоже справится, у него есть свой способ, надо просто вылезти из этого кино. Стоп, скомандовал себе Сергей, а куда я несусь, как конь ретивый, что опять разволновался? Да что ты будешь делать, опять забыл про самоконтроль! Слюни подобрать, конечно, надо, но и бегать как курица без головы совсем не обязательно. Усевшись, в третий раз за день, а потом и улегшись, второй раз за день, на скамью, Сергей занялся подкачкой, попутно рассуждая о том, что если он сорвался и во что-то вписался, правильно ли будет стереть крестик на его дыхательном календаре или и так сойдёт?

Уже вечерело. Возвращаясь к себе, Сергей, хоть и немного поправил настроение и плевать в себя любимого уже не тянуло, но в душе волнение пока не улеглось. Хотелось какого-то действия. Может, дрова поколоть, как Челентано в известном фильме? Тут он увидел стоящую чуть дальше его домика Наталью Викторовну. Лекса вглядывалась куда-то между деревьев — верный признак, что там что-то происходило. Сергей постарался подойти сзади незамеченным и рявкнул командным голосом:

— За кем наблюдаем, гражданочка?

— Детство в жопе заиграло? — спокойно парировала Наталья Викторовна. — Смотрю на очередную жертву. Петрович вон выгружает.

Сквозь деревья виден был ещё один домик, перед домом стояла машина Петровича, а сам Петрович вытаскивал из салона сумку за сумкой. На несколько секунд показалась Лина, вся в белом, рядом по ступенькам крыльца поднималась какая-то женщина, рост был у них примерно равный, но у новенькой волосы были тёмно-русые и прямые. В общем, это всё, что Сергей успел заметить.

— Когда пойдёшь коммуникацию наводить? — Сергей спросил с некоторой долей ехидства.

— Чё там наводить? Всё давно наведено. Это с мужиками интересно, а с этими… — Лекса кивнула в сторону домика с вновь прибывшей: — Одна несчастная любовь, сто к одному, что её муж бросил. Пошли лучше поедим?

— Ты иди, я скоро, с Петровичем надо парой слов перекинуться.

— Ну-ну, — с сомнением пробормотала Лекса и пошла по дорожке.

Петрович уже закончил разгружать обоз, стоял возле машины и разглядывал какие-то бумаги.

— Здрав будь, Пётр Петрович! — бодро проголосил Сергей, подходя к машине

— И тебе не хворать! Ты кричи потише, ворон всех перепугал!

— Я спросить хотел, ты змеев сегодня гонять планируешь?

— Дмитревна не даст, мы с тобой вчера годовой лимит змиев исчерпали, вернее, вычерпали.

— Да я не про зелёных.

— Лина сегодня занята.

— А не надо Лину, что я, маленький? Сопли сам утру. И миндальничать не надо, в полный контакт биться будем!

— Ты с чего так осмелел? А что, если завтра не встанешь? — Петрович отошёл на шаг, во весь рост внимательно осматривая Сергея.

— Не феникс, но как-нибудь возродюсь. Завтра последний день, а я не вылеченный ни в одном месте. В смысле, не болит нигде… Почти.

— Ладно, но держись. Ты меня, можно сказать, как профессионала сейчас обидел, пощады не будет! Дуй к Дмитривне и в ноги ей падай, прощенья проси, что ужин её съесть не сможешь, ибо на битву с Горынычем собираешься. В бане через час.

Довольный, что выпросил у Петровича незапланированную экзекуцию, Сергей отправился к себе, чтобы выждать время и оттянуть встречу с Натальей Дмитревной. Кто знает, до какой степени бабка осерчает? Заодно и Лекса, может, уже уйдёт.

Подкачавшись, Сергей явился в трапезную и неожиданно увидел там ужинающих Лину и вновь прибывшую. Он почему-то был уверен, что всех поначалу кормят в домах, как его. Но, с другой стороны, может, Лина заступится за него, если что. Подойдя к перегородке, Сергей сделал максимально невинное лицо и шёпотом позвал Лину на пару слов. Лина вопросительно посмотрела на свою спутницу.

— Татьяна, ты не возражаешь? — и та, видимо, не возражала, хотя ни звука не произнесла.

«Итак, она зваласьТатьяна», — мысленно процитировал Сергей.

— Что случилось, Сергей? — полуофициальным тоном спросила Лина.

Сергей взял стул от соседнего столика, поставил его в проходе спинкой вперёд и уселся, как на коня.

— Лина, тут такое дело, я Петровича уговорил, мы сейчас на змея пойдём, биться будем.

— Опять?

— Не, вчерашних мы всех победили. Мы на Горыныча пойдём, битва будет славная, поэтому женщин не берём. Мне бы этот вопрос с Натальей Дмитревной уладить, может, лекарство какое даст, воды мёртвой или живой? И не до ужина мне сейчас, а как ей сказать, не знаю, даже робею.

— Сергей, как с тобой хорошо было пять дней назад: лежал тихо, глазки в потолок, можно было повязать спокойно. А сейчас надо команду футболистов, чтоб за тобой угнаться.

Сергей догадался, что диалог этот предназначался по большей части для Татьяны и решил подыграть.

— Нет, эти гламурные не догонят, надо каких-нибудь сенегальцев, которые сто метров с барьерами.

— Ладно, посиди минуту, я с Натальей Дмитревной договорюсь.

Лина встала и ушла в дом, Сергей остался с Татьяной один на один. В трапезной стало очень тихо. Бежали секунды, сложились в минуту, Лина не появлялась. Молчание становилось неудобным.

— Вы извините, что помешал ужину, приятного аппетита. Меня Сергей зовут, местный пациент пятидневной закалки.

— Ничего страшного, Сергей. У меня совсем нет аппетита, — как бы в доказательство своих слов она отложила вилку, на пальце брильянтом блеснуло обручальное кольцо.

Голос у Татьяны был немного ниже, чем можно было ожидать, говорила она ровно и неэмоционально. Просто произнесла слова. Сергей внимательно посмотрел на Татьяну: возраст определил как лет тридцать, может чуть больше, глаза, губы, нос… Нормальное лицо, правда, немного утомлённое какой-то тоской. Если бы не застывшая на лице маска отрешённости, которая придавала всему образу скульптурный характер, это лицо должно было мужчинам нравиться. Сергей причислял себя к поклонникам женщин северного типа, а Татьяна собой утверждала красоту южную. А вот что ему понравилось, так это осанка, прямая спина, лёгкая величественность в манере держать голову. Да, что-то в ней есть от женщин, высеченных в мраморе греческих статуй. С чего он это решил, Сергей бы объяснить не смог — знатоком античной скульптуры он не был, если что и видел, то пару раз в музеях и раз несколько на картинках. Правда, был случай: в Эрмитаже, в античном зале засмотрелся на Венеру Таврическую, что-то зацепило его в позе и повороте шеи, во взгляде куда-то вверх, за что получил язвительный нагоняй от бывшей. Она даже к статуям ревновала.

Ну наконец-то пришла Лина, принесла стакан и графин.

— Сергей, это сейчас выпей, — протянула Лина стакан. — Это отнеси к себе и оставь возле кровати. Дверь не закрывай, я ночью загляну — проверю, как ты.

— Лина, спи спокойно, нечего одинокой девушке ночами по лесу ходить, ничего со мной не случится. Ты лучше меня на завтрак разбуди, а то телефон разрядился, а зарядку я, похоже, не взял.

Сергей встал, по-гусарски подняв стакан, произнёс избитое: «За здоровье прекрасных дам!», выпил залпом и, прихватив графин, вышел из трапезной. Заскочив в дом, поспешил в баню, уже хорошо знакомой тропинкой, но не дошёл.

— Богатырь, пойдём силушку твою испытаем, — Петрович ждал Сергея у спортивной площадки. — Я тут один камень прицепил, а то на весу цеплять неудобно. Я жердину подниму, а ты вставай покрепче, не против?

— Нет.

Петрович приподнял рогатину, Сергей встал в позицию, ноги на ширине плеч, он уже знал, чего ожидать. Рогатина плотно легла на плечи.

— Второй камень, — сказал Петрович, и рогатина заметно потяжелела. — Третий камень. Четвёртый сдюжишь?

Что-то камни сегодня вроде тяжелее, про себя подумал Сергей, прижатый огромным грузом трёх камней, но движение же быть должно, зря он тут весь вечер бахвалился?

— Да, — выдохнул Сергей и про себя добавил: «Побыстрей бы».

Рогатина опять потяжелела и издала негромкий треск. Сергею пришлось максимально напрячь руки, чтобы защитить плечи. Перед глазами показался Петрович.

— Ну как, богатырь, гнёшься, не ломаешься? Считай…

И стал отцеплять камни, Сергей считал: один, второй (уфф), третий, четвёртый и пятый. Вот Петрович хитрюга, изначально к рогатине прицепил не один, а сразу два камня.

— Молодец! — Петрович хлопнул Сергея по плечу. — Пять камней, не напрягаясь, а ты не верил. Теперь можно и в баню.

«Ага, не напрягаясь, — с трудом делая первые шаги, подумал Сергей, — чувствую себя как сплющенная консервная банка, готовая улететь вверх».

В бане всё пошло по обычному сценарию, с тем разве исключением, что в пыточной его растягивали и массировали одновременно. И то, что Лины не было, имело свой плюс — можно было охать и скрипеть зубами, не стесняясь. Лина когда-то давно, пару дней назад, обещала, что боли в теле должно быть меньше, чем в первый раз, и это была чистая правда. Шаровые молнии в голове не взрывались, сознание скуля не забивалось в тёмные углы подсознания. Но совокупность массажа и вытягивания вновь наполняли тело болевыми ощущениями на любой вкус и цвет в немалых количествах.

— Всё, баста! — Петрович вкатывал в пыточную кресло-каталку. — Ты как?

Сергей с трудом подняв руку показал большой палец:

— Нормально. Спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста! Давай тихонько перебирайся в колесницу. Триумфальной арки, извини, нету, но твоего Горыныча наполовину мы уже забороли, пока хватит.

— Потому что мы бо-га-ты-ри! — с трудом шевеля телом и языком, пробормотал Сергей сползая с буратины.

На террасе своего дома Сергей простился с Петровичем и остался сидеть в каталке, закутанный в огромный плед. Он вспоминал свои ощущения после первой экзекуции, как сидел и вдыхал пряный аромат леса, радуясь, что просто жив и немного цел. Как вчера, глядя на черноту леса, догадался, что жизнь человека — это кем-то написанная роль в нелепом фильме, что можно выйти из экрана и пересесть в зал, а ещё лучше за условную «печатную машинку», и написать свой, осмысленный сценарий жизни. Этот день был наполнен картинками света, словами людей, сильными ощущениями и глубокими переживаниями. Последние он пытался держать под контролем, получалось на троечку, но это только начало, он научится. И теперь этот день угас, всё закончилось, все ушли, можно и нужно этот день поблагодарить, оставить в прошлом и отправиться спать. В том числе и потому, что голые пятки изрядно замёрзли. Завтра всё начнётся снова. Сергей кряхтя вылез из кресла, прихватил пакет с одеждой, заботливо оставленный Петровичем у двери, и пошёл бай.

Шестой день

Стук в дверь разбудил Сергея. Ночь прошла беспокойно: тело ныло, никак не удавалось найти удобную позу. Проворочавшись в болях добрую половину ночи, Сергей был угрюм и подавлен.

— Да, — недовольно крикнул он, отчего грудные мышцы тоже крикнули. От вчерашней бодрости осталось немного, но внутренний голос напоминал, что надо относиться ко всему как к кино. Хорошенькое кино, ну да ничего, мясо заживёт, главное — духом не падать. Духопадение — это, по церковным уставам, грех и, кажется, даже тяжкий. Вот и не будем грешить.

Лина вошла, быстро разулась и присела к кровати.

— Серёж, ты как?

— Нормально. Завтра буду как огурчик.

— Ты нас всех вчера удивил!

— Надеюсь, приятно? — а про себя подумал, что и сам себя удивил немало.

— Более чем! Но почивать на лаврах я тебе не позволяю. Приводи себя в порядок, я хочу через полчаса увидеть тебя сидящим на террасе, умытым, побритым и улыбающимся. Пойдём на завтрак.

Лина ласково провела рукой по волосам Сергея, встала и вышла. Улыбающийся… Тут бы встать. Но что делать?Придется вставать. Есть хотелось зверски, ужин вчера пропустил, и никто его не принёс, как в первую ночь. Похоже, лафа заканчивалась. Сергей минут пять подышал, собираясь с силами, и поплёлся в туалет приводить себя в порядок.

Через полчаса он сидел на террасе, побритый, причёсанный, кутаясь в куртку. Прохладный, порывистый ветер шумел, качая сосновые кроны. Серые облака неслись высоко в небе, лишь иногда позволяя солнечным лучам упасть на землю. Улыбаться не хотелось, хотелось тепла и еды.

— Доброе утро! — раздался звонкий голос Лины. — Сергей, вы идёте на завтрак? Составьте нам компанию.

Лина вышла из-за угла дома в сопровождении Татьяны. Опять спектакль, догадался Сергей. Меня тут, похоже, во внештатные сотрудники определили. Как не вовремя. Ладно Лина, она его тут всякого видела, и он про неё многое знает, вроде как свои люди уже. А при этой Татьяне, хоть она и не в его вкусе, выглядеть размазнёй всё равно некрасиво. Хотя, с другой стороны, он завтра уедет и шансов, что когда-нибудь её увидит, почти ноль, так зачем притворяться?

— Доброе и вам! Только я сегодня медленно передвигаюсь, — проговорил Сергей, осторожно спускаясь с крыльца под пристальными взглядами женщин.

Лина смотрела весело, а Татьяна — чуть удивлённо. Ну да, вчера вечером он был куда как бодрее. Лина взяла Сергея под руку, и они не торопясь пошли в трапезную. Татьяна шла на полшага позади, тихонько постукивая каблуками по камням дорожки. В трапезной Лина усадила Сергея и Татьяну за один стол, друг напротив друга, и ушла на кухню.

Татьяна молча смотрела в окно: глаза смотрели на лес, а взгляд был направлен куда-то внутрь себя. Если бы перед окном появился танцующий белый йети, она бы его, скорее всего, не заметила. Сергея она тоже не замечала.

Вот почему в присутствии женщины мужчина не может просто посидеть и помолчать? Хоть языком, но надо проявить свою самость.

— Слона бы съел! — как бы ни к кому не обращаясь и не придумав ничего оригинальнее, сказал Сергей.

Татьяна повернула свою гордо посаженную голову и посмотрела на него, а он первый раз внимательно посмотрел на неё. У Татьяны было лицо того типа, которые плохо поддаются описанию. Описывают же по частям — лоб, нос, губы и далее по списку, всё должно быть каким-то. У Татьяны это всё было обычное, без особых примет. А вот скомпонованы все части на лице были очень гармонично, можно сказать, идеально. Единственное, что притягивало взгляд, это необычный цвет глаз: радужка у Татьяны была двухцветная, у зрачка светло-коричневая, а по краю — зелёная, из-за чего глаза казались тёмно-русыми, в тон её волосам. Вздохнув, словно приходится что-то делать против своей воли, она произнесла:

— Сергей, нам ведь необязательно разговаривать, — это был не вопрос, это было утверждение с лёгкой вопросительной интонацией, так, для вежливости.

«Ну и зашибись, — подумал Сергей с лёгкой обидой отвергнутого, — я, как истинный джентльмен, попробовал наладить контакт, она отказалась — теперь можно дальше сидеть молча и не париться. Надо было сразу сесть за другой столик, Лина зачем-то посадила нас вместе. А вот и она».

Вошла Лина с большим подносом, обильно заставленным чем-то наверняка вкусным, за ней шла Наталья Дмитревна с подносом поменьше. Увидев строгую бабку, Сергей чуть было не вскочил по стойке смирно, но удержался и ограничился глубоким кивком головы, отчего шея услужливо стрельнула болью в затылок, а рот сказал «ой». Подносы приземлились на соседний стол, Лина стала переставлять тарелки, миски и прочее, сервируя их стол на троих. Хорошо, что на троих, а то рядом с этой букой (Татьяной) еда прямо в тарелках прокиснет. Наталья Дмитревна внимательно смотрела на Татьяну, ни слова не говоря, а только вздохнув, перевела взгляд на Сергея. Сергей снова, но на этот раз осторожно, кивнул и поздоровался.

— Слава Богу, ожил малёхо! Ешь. Больше никаких процедуров. Чистись, сил копи, чую спонадобятся они тебе.

Дмитревна снова посмотрела на Татьяну:

— И ты, голуба, ешь. Эт не еда, эт лекарства. Чаво бы ни было — есть надо всегда, а то счахнешь. Думы-думами, а тело изводить не след, оно пред тобой не виноватое, ему ещё деток рожать. Ешь!

Последнее было сказано Татьяне, большие глаза которой сделались ещё больше от наблюдения за количеством блюд, выставляемых на стол. Лина опять кормила: накладывала, подливала, переставляла тарелки, и Сергей снова залюбовался её руками — были в её движениях точность и мягкость одновременно. Минут пять ели в тишине, лишь когда Сергей утолил первый голод Лина деловито спросила:

— Сергей, как ты без подпитки, справляешься?

Сергей хотел пожать плечами, но спина сказала «ой», и он сморщился от боли.

— Тяжело вчера было?

— Нормально, — стараясь больше не делать спонтанных движений, ответил Сергей. — Горыныч здоровый попался, насилу его уполовинили. Ещё пару процедур, и я его точно клочками по закоулочкам пущу.

— Нет, Серёж, совсем его убивать не надо, он змей полезный, без него человек жить не может.

Сергей не донёс ложку с творогом и брусничным вареньем до рта.

— Не понял! Как так? Вы же сами говорили, что он мне жить не даёт…

— Нет, Серёж, что мешает жить — говорили, а что убивать его совсем — такого не говорили. Ты сказку про Ивана-крестьянского сына помнишь?

— Не очень.

— Наверняка слышал, только значения не придал: Иван бился с Чудом-юдом, голов у Чуда-юда было несчитано. Когда он поотрубал ему почти все, взмолилось Чудо-юдо и попросило пощады. Иван, как положено, Чудо пощадил и что с ним сделал?

— Что?

— Землю на нём пахать стал. Чудо-юдо стало пользу приносить. Так и с любым змием: их в узде надо держать и количество голов контролировать, чтобы оно одно какое-то дело делало. На какое, по человеческому разумению, более всего подходит. А в другие дела не совался. Тогда они помощники тебе будут. Если совсем по-простому — они в медном царстве твоё существование должны обеспечивать.

— О как! — Сергей нимало удивился такому повороту.

— Конечно, в этом мире просто так ничего не даётся, где-то и настоять на своём надо, где-то упорство проявить, поработать тяжело, а где-то и чужую силу перебороть, женщину любимую защитить, детей. И тут Горыныч, если только не он тобой, а ты им управляешь, — самый помощник и есть. Главное — меру знать и соблюдать её во всём. Вот, например, грустить иногда приходится, но отчаиваться не следует, это через-мерно. Понимаешь? Всё в мире для чего-то нужно, но всего должно быть в меру — светлого и тёмного, хорошего-плохого, близкого-далёкого, прошлого и будущего.

— Это как у Менделеева, получается? Нет вредных веществ, есть вредные количества.

— Выходит, как у него. Только смотри шире, в мире вообще ничего вредного нет. Если оно в мире существует, значит, оно куда-то встроено и для чего-то нужно, нам даже не обязательно знать, для чего, просто надо понимать это. Когда поймёшь — очень многое встанет на свои места, и жизнь читается как открытая книга.

— Я подумаю… Мне вообще надо будет очень о многом подумать.

Во время разговора Сергей украдкой поглядывал на Татьяну. Он знал, что разговор этот в изрядной степени предназначен и ей тоже. Татьяна медленно ковыряла десертной ложкой в тарелке с овсяной кашей, перед тем как поднести ложку ко рту, она замирала, словно делала над собой внутреннее усилие. Но она слушала, не подавала виду, но точно слушала. А ещё с пальца исчезло обручальное кольцо. Похоже, права Наталья Викторовна: муж её бросил, а она не может с этим смириться, вот и затосковала. От такой «Снежной королевы» сбежишь… В снеговике жизни больше.

— Серёж, ты сильный и умный, — продолжила Лина, разливая чай, подкладывая блины, приставляя поближе розетки для варенья и сметаны. — Ты мне всё-таки расскажи, как с пиявками тебе удалось так быстро справиться?

Сергей подробно рассказал про реку, плот, Ниагару с океаном. Рассказал, что, по его мнению, технология, предложенная Линой, работала бы очень долго, а ему хотелось решить вопрос побыстрее. Вот он и придумал, что до сих был актером в кинофильме и из экрана этого вышел. Кино там как шло — так и идёт, а его в нём уже нет. Память осталась, сюжет могу пересказать, но связей нет.

— Из прошлой жизни выскочить непросто — вздохнула Лина. — Чуть замешкаешься, она опять в свою паутину замотает, как паук муху. Мы ведь сюда не зря людей вывозим. Тут, без контактов с прежней реальностью, есть шанс кому-то помочь, а там, где люди живут, — шансов нет ни у кого.

— Я понимаю. Поэтому каждый вечер прощаюсь с прошедшим и готовлюсь ко встрече с новым чистым днём. Календарик себе завёл, крестиками отмечаю. Извини, а можно спросить в плане обмена опытом? Только если это неуместно, пожалуйста, не отвечай.

— Как я со своим прошлым справилась?

Сергей кивнул.

— Тайны нет, но у девочек свои приёмы. Я как будто из тёмной и очень глубокой пещеры выползала, искорка в какой-то момент сверкнула, я на неё и поползла. А когда уж на озере из проруби вынырнула, тогда всё окончательно порвалось.

— А по времени сколько это длилось?

— Почти два месяца.

— Так долго!

— Пещера, Серёж, была глубока. И, кроме того, мы, красныдевицы, натуры нежные, с нами резко нельзя. Правда, Таня?

— Простите. Я не понимаю, о чем идёт речь, — голос у Татьяны по-прежнему был утвердительный, официальный, безразличный.

— Нежные — это само собой, а как же камни огненные, вода каменная, дыба наконец? — перехватил инициативу в разговоре Сергей. А про себя подумал: «Сейчас ты у меня ещё больше ничего не поймёшь».

— Нет, Серёж, то ваши, богатырские забавы. Девочки боль из себя потихоньку выпускают — через песни, рукодельничают, хороводы водят, детей нянчат. Самый надёжный способ — родить деточку, сразу жизнь на «до» и «после» поделится. Новая жизнь как чистый лист, и для мамы тоже.

А вот эти слова Татьяну проняли, Сергей заметил, как её и без того прямая спина ещё больше выпрямилась, на повернувшемся к окну неподвижном лице чуть дрогнула нижняя губа, отчего лицо немного ожило и на мгновение утратило мраморную холодность.

Заканчивали завтрак в тишине. Сергей, собираясь уходить, спросил у Лины, где ему отыскать Петровича, на что Лина махнула рукой в сторону леса.

— Там, лес лечит. Где пила жужжит и топор стучит — там Петровича и найдёшь.

Сергей отыскал Петровича довольно быстро, в направлении, куда показала рукой Лина, нашлась еле заметная тропинка, по ней Сергей прошёл с полкилометра и вышел на лесозаготовительный участок. Петрович бензопилой разделял на большие чурбаки какую-то корявую, узловатую берёзу. Стараясь не мешать, Сергей присел на свежий пень, огляделся.

И тут до него наконец дошло, что не так с лесом на территории и вокруг. По правую сторону, откуда он только пришёл, лес выглядел как образцовый парк, ни одного кривого или сломанного дерева. Деревьев просто было раза в два меньше, много света и полное отсутствие чахлой поросли и пней. По левую сторону был обычный лес, густой и захламлённый упавшими стволами, пнями и прочим так любимым грибниками древесным мусором. Сколько же тут труда вложено?! В городе центральные парки выглядят как дремучие чащи по сравнению с этим лесом.

— Здрав будь, чудо-богатырь!

Сергей засмотревшись на лес, не заметил, как Петрович, закончив разделывать берёзу, подошёл к нему, поставил у ног и заглушил берёзопильный агрегат.

— Добрый день, Петрович! Слушай, а что у вас тут все сказками разговаривают — ты, Лина? Это фирменный стиль такой?

Петрович хмыкнул, поставил на попа ближайший чурбак, тоже присел.

— Кому фирменный, а кому и жизненный. А тебе неужто не нравится?

— Да нет, ну просто это как-то по-детски звучит, несерьёзно.

— А ты хочешь, чтобы мы тебе взрослыми, мудрёными и непонятными терминами простые житейские вещи объясняли? Чтоб везде в рамочках дипломы и сертификаты красивые на нерусском языке висели?

— Ну обычно все так делают. Доверие повышается, лояльность всякая. Хотя это, наверно, не так важно.

— А что для тебя важно? Шашечки или ехать? Ты хочешь красиво, дорого и модно лечиться или вылечиться?

— Конечно, вылечиться!

— Ну так вот, Сергей, запомни и детям передай: лечить человека можно хоть до гробовой доски — вылечить человека нельзя. Человек может только вылечиться. Сам! Это касается и учёбы, научить нельзя, можно только научиться. Эти два дела очень сильно связаны, почти одно и то же. Чтобы не болеть, надо знать, что такое жизнь и как нужно правильно жить. Согласен? Ну как машину водить, ты же учишь устройство автомобиля и правила дорожные— тут так же. Тело — это машина для твоего сознания. Надо знать устройство, уметь управлять, заправлять, ТО делать. Ну и водителя, сознание твоё значит, учить надо, чтоб сдуру машину эту не угробил раньше времени. И учителя не с дипломами нужны, а с опытом. Потому как бумажку с печатью и купить можно, а опыт не купишь.

— Мне в медицинский надо поступать? — удивлённо спросил Сергей.

— Если хочешь — можно и в медицинский, но поможет это не сильно. Врачи болеют точно так же, как и не врачи, может, даже больше.

— А что делать?

— Для начала сказки слушать — русские народные сказки, волшебные которые! Про богатырей, про змеев, Кащея и Бабу Ягу, Василис-премудрых и Елен-прекрасных, про огонь, воду и медные трубы. Там всё простым языком, буквально чтоб дети понять могли, рассказано. Как мир сложен, в чём смысл жизни, что мужское и что женское.

— Мне Лина про это тоже говорила, но эти сказки все читали, мультики в детстве смотрели, не сильно оно людям помогает. Да и что там такого — это же сказки?

— Вот именно, сказки, — печально подтвердил Петрович. — Сказки древних греков — это не сказки, это мифы и легенды. Сказки евреев — это Библия. Индийские сказки — Махабхарата. Это важные литературные и религиозные документы. Что-то даже в школе изучают. Только русские сказки на Руси — это просто сказки. Какой нормальный взрослый человек будет в сказки верить, так?

Сергей задумчиво помолчал, потом спросил:

— Ты хочешь сказать, что между сказками и реальной жизнью, которая сейчас, есть какая-то связь?

— Есть, Сергей, самая наипрямая — ты живёшь в этой сказке, все мы живём. Нам эта сказка в глаза и уши стучит ежеминутно. Малость нужна: глаза открыть и из ушей пробки вынуть. Мы думаем, что ты это сможешь сделать, тем более что на Урале живёшь.

— Петрович, ты меня загадками до бровей накормил. Урал-то тут причём? Бажов сказы писал, но это же не русские народные. В народных про Урал вроде не упоминали вроде.

— А вот давай мы тебе загадку загадаем. Как в сказке: три загадки отгадаешь — царевну в жёны получишь. Загадка такая будет: куда Илья Муромец последний раз за мечом-кладенцом ходил? Только ты мне точное место назови. Завтра утром жду ответ.

Сергей кивнул головой и продолжил:

— Ну про богатырей ещё можно понять, страну защищали, а в чём польза сказок про зверей? Про лису в чём смысл? Половина сказок, если не больше, как лиса всех обманывает, что тут полезного?

— То и полезно, что человека можно обмануть двенадцатью способами, в тех сказках все они прописаны, это справочник по обманным приёмам. Хочешь научиться обманывать — читай сказки, не хочешь, чтоб тебя обманули, — читай сказки. В том и в другом случае полезно. Только один важный момент: в сказках нет абсолютно отрицательных героев, как и стопроцентно положительных, там все герои жизненные. Сказки не только развлечение, детям на ночь почитать, но и наставление в первую очередь для взрослых.

— Сказка ложь, да в ней намёк — добрым молодцам урок, — задумчиво процитировал Сергей.

— Так и есть.

— Ну хорошо, я лет десять назад эти сказки сыну все перечитал, что-то связи с реальностью не заметил.

— Потому что задачи такой не ставил. Ты сказки читал для того, чтобы ребёнок поскорее уснул. А сейчас ты сказку прочитай и смотри на людей, может, не сразу, но увидишь и лис, и волков, и леших с кикиморами и кащеичей. Все они тут и живут, никуда не делись.

— Меня с детства учили другому, что все люди одинаковые и изначально все хорошие.

— И произошли от обезьяны?

— Да. Только потом некоторые вставали на скользкую дорожку, случайно, и становились плохими. Школа, семья этот момент проглядели, и человек либо спился, либо в тюрьму загремел. Но сам он, в общем-то, не виноват, а виновато общество, которое проглядело.

— Ну и как? Твой жизненный опыт подтверждает, что все одинаково хорошие?

— Не совсем. Я бы даже сказал, плохих больше.

— А вот тут ты, Сергей, не прав. Плохих людей совсем не так много, от совсем отъявленных мерзавцев общество давно научилось защищаться. Тут скорее дело в том, что ты слишком буквально поверил в то, что люди одинаковые и хорошие. Ты эгоистично решил, что все должны быть одинаково хорошими для тебя.

— Возможно. — с сомнением сказал Сергей.

— Да так и есть: жена должна была тебя любить до гроба, несмотря на все твои похождения, сын должен был всегда слушаться, хорошо учиться в школе. Сотрудники качественно работать и за недорого, партнёры поддерживать все твои проекты, инвестировать сколько надо. Государство о тебе должно заботиться, врачи, милиция и мир во всём мире. Так?

Сергей помолчал, вчера его Лина образно в озеро головой макнула, сегодня Петрович «жёг глаголом».

— То есть люди хорошие, но не для меня? Я правильно понял?

— Правильно, каждый стремится быть хорошим для себя. Только вот хорошесть эту люди тоже понимают по-разному. Иногда сильно по-разному. И твоя задача — понять, что хорошо для тебя. А для этого надо понять, кто ты сам? В чём смысл именно твоей жизни?

— А как это понять?

— В следующий раз об этом и поговорим. А сейчас, извини, мне тут доделать надо. Подсоби чурбачок на плечо взять.

С этими словами Петрович подхватил чурбак, на котором сидел, и закинул его на правое плечо. Левой рукой показал на соседний чурбак. Сергей схватил обрезок ствола берёзы толщиной в полметра, но чтобы поднять на не особо высокое Петровичево плечо, пришлось изрядно поднатужиться, тело взвыло. Петрович с двумя чурбаками на плечах пошёл в сторону санатория, Сергей пошел за ним, не веря глазам своим. Петрович, сзади похожий на худого чебурашку, спокойно шагал по тропинке, словно два чурбака ничего не весили.

— Петрович, тебе в цирке выступать надо, цепи рвать там, гири из папье-маше поднимать.

— Случалось, выступал по молодости, только гири чугунные были, ассистенты вдвоём одну на манеж выносили. Эх, весёлые, я тебе скажу, годы были! В империи каждая собака меня знала, я самого Поддубного на лопатки клал.

У Сергея голова окончательно запуталась, что за день-то сегодня такой? Где «сейчас» и где империя с Поддубным? Издевается Петрович, похоже, ему на вид около полтинника. Когда Поддубный умер, Петрович ещё не родился. Надо к себе идти, отдохнуть немного, да и погреться бы не мешало, хотя бы чаем.

Придя к себе, Сергей заварил в прессе крепкий чёрный чай. Поискал сахар, мозги кипели и требовали углеводов, но сахара не было, предлагался только мёд в стеклянной баночке, похожей на гранату-лимонку, такие банки в детстве он часто в магазинах видел, сейчас таких не найдёшь.

Присел за стол с кружкой медового чая. Похоже, ему тут не только тело разминали, но ещё и мозги, это по плану или случайно так выходило? Смысл жизни — это что-то пока совсем далёкое, хотя заманчиво, наверно, знать точно и однозначно, можно даже в паспорте отдельной графой пропечатать: гражданин такой-то, ФИО, дата рождения, прописка, смысл жизни в том-то и том-то. Госдума пусть законом список смыслов утвердит, президент подпишет. Чиновникам хорошо опять же, будут смыслами за мзду торговать, к примеру смысл «лежать на печи, есть калачи» — столько-то денег. А к смыслу «тундру озеленять» — наверно, ещё и почетную грамоту выдадут. Ну это всё шутки, конечно, начинать надо с малого. Что там за загадка была про меч-кладенец? Над этой задачей Сергей решил подумать серьёзно, а чтобы разобраться в чём-то — надо это что-то нарисовать или записать и разложить по полочкам. Достал лист бумаги, положил поверх временного графика и календаря, на календаре виновато пустовала утренняя клетка. Ещё успею, утро — это же всё, что до обеда, а до него ещё далеко.

Итак, что у нас в «дано»? В «дано» — Илья Муромец и меч. Требуется найти: куда в последний раз богатырь за мечом-кладенцом ходил? Нужна точная геолокация. И откуда её взять? Так, что значит в «последний раз»? Получается, что ходил он за мечом не однажды? Ерунда полная, меч, что ли, одноразовый? Или он им помашет и возвращает? Или он, как в «Пятом элементе», появляется только когда надо? Логический тупик, нужна ещё хоть какая-то подсказка, звонок другу, например. Из друзей у нас тут, наверно, только Лину попытать можно, она по сказкам тоже спец. Ладно, зайдём с другого тыла: куда он пошёл? Тут какие-то воспоминания в голове зашевелились: вроде он ходил к какому-то старому богатырю, который уже на пенсии был и меч этот у себя хранил. Святогор! Точно, он Илью ещё в карман сажал, вроде даже вместе с конём. Вот только зачем, Сергей вспомнить не мог. Ну ладно, может, это богатырский аттракцион такой: катание молодого богатыря в кармане старого богатыря. Что бы там ни было, меч он добыл и супостата тем мечом победил. Хорошо, ходил он к Святогору, а где жил Святогор? Где-то в горах, потому как был такой большой, что сыра земля его не держала, он в неё проваливался. Как в болото. Получается, Илья ходил в горы, может, даже Уральские, примем как рабочий вариант. Из других вариантов поблизости был, пожалуй, только Кавказ. Но Кавказ — место весёлое, там шумно и суетно, народу всякого, всю дорогу что-то делят, воюют. На меч зариться постоянно будут. Да и не только местные. Аргонавты вон золотое руно оттуда спёрли, не побрезговали, а уж на кладенец-то жулья заморского понаплыло бы — мама не горюй! Нет, русскому богатырю-пенсионеру там было бы неспокойно. Урал в этом плане предпочтительней: народу почти никого, дрова, вода есть и не трясёт. Но Урал большой, ещё и длинный, через весь континент, где мог жить Святогор, если жил на Урале? Размышления Сергея опять зашли в тупик. Если бы он эти сказки или былины знал лучше, то, возможно, и вспомнил бы какие-то географические указания, реку или название горы, но, увы, он почти ничего не помнил.

— Эх, — вздохнул Сергей. — Плохо, когда не знаешь, да ещё и забудешь! Особенно без интернета.

Если гора не идёт к Магомету — Сергей пойдёт спать. До обеда далеко, а богатырь уже уставший. Головоломки, загадки и прочие непонятки Сергея всегда утомляли. Ему нравилось, когда все логично, последовательно и предсказуемо. Вот Лина про дыхание, пиявок объяснила — всё понятно, что ждать и как делать. А тут сиди, Спинозу из себя изображай…

Сергей прилёг на тёплую лежанку, честно занимался дыхательными упражнениями, пока не уснул.

— Серёж, мы на обед! Догоняй.

Дверь тихонько хлопнула, шаги тихонько сбежали по ступенькам и снова наступила тишина.

Сергей потянулся, зевнул, тело напомнило, что оно тоже тут, но он не стал на него обращать внимание. Просканировал состояние и настроение, результатом удовлетворился. Надо на обед. Вроде недавно завтракал, уже на обед. Ещё раз поспит и ужин, бани сегодня не будет. Потом опять сон и наступит завтра, а завтра — домой. Как бы тут время закольцевать? Ещё эта Татьяна, зомби надменная! Опять будет с мраморным лицом сидеть, делать вид, что её ничего не касается.

С другой стороны, хотелось Лине помочь. Сергею казалось, что у неё с этой Таней не очень пока получается. Потому что она девочка, а девочки при несчастной любви помочь не могут. Шампанского или мартини попить, всех мужиков кобелями пообзывать, «лучинушку» заунывно спеть — это могут, а чем-то реально помочь — нет. Тут мужик нужен, клин клином вышибают, а где его тут в лесу взять, мужика-то этого? Может, Петрович? Сергей попробовал представить Татьяну и Петровича — вряд ли. Татьяна его к себе не подпустит. Не в том смысле, что не позволит себя массажировать, а в том, что примет это как неприятную, но неизбежную процедуру, как плановый осмотр у мужика-гинеколога. Лина с Петровичем совмещались, а Татьяна с ним — нет. Ладно, раз Лина пытается предъявить Татьяне его, Сергея, как образец успешно вылеченного пациента, а у него есть желание Лине помочь — надо пойти и предъявиться.

Сергей умылся, оделся и поспешил в трапезную. По дороге придумывая, как это — выглядеть успешно излеченным. Зайдя в трапезную, он увидел ожидаемую картину: Лина и Татьяна сидели за столом, Лина что-то рассказывала, Татьяна делала вид, что вежливо слушает, обречённо ковыряясь вилкой в салате. Но осанка у неё классная! Сергей подошёл к их столику.

— Приятного аппетита, прекрасные дамы! Позволите?

Лина улыбнулась.

— Конечно, Сергей. Присаживайся, я сейчас, — и попыталась встать. Но Сергей положил ей руку на плечо, удержал: — Не надо, ты меня вылечила, могу теперь сам о себе позаботиться. Вообще, я мальчик уже большой и в чём-то даже самостоятельный. Развернувшись, Сергей пошёл в кухню. Тут он оказался впервые. За дверью было небольшое вытянутое помещение. Умывальник, два стола, в противоположной стене два окна с широкими полками, подносы на которые выставляют, и всё. Сергей не сразу понял, почему так немного места, а когда понял, то даже присвистнул. Правая стена была не стеной, а боком огромной русской печи, от неё шло приятное, ровное тепло. Сергей прошел к окошку раздачи и постучал по подоконнику.

— Наталья Дмитревна! Здоровья вам! Не покормите доброго молодца, чем Бог послал?

— Вот балабол, язык без костей, — раздался ворчливый голос. — Пошто Бога всуе поминашь?! Погодь чутка, сберу.

Сергей пригнулся и заглянул в кухню. Кухня блестела нержавейкой и мигала экранчиками и циферками, бабка в переднике посреди этого великолепного хайтека выглядела очень своеобразно, но управлялась со шкафами и приборами вполне уверенно. Сергей заметил, что, наполняя емкости едой, Наталья Дмитревна что-то вполголоса шептала, а одну тарелку даже перекрестила. Наконец выставила поднос.

— На, ешь на здоровье! Хоть ты старуху порадуй.

— А что, Татьяна так и не ест?

— Где ты видал, шоб камни ели, — вздохнув, проговорила Наталья Дмитревна и ушла вглубь кухни.

«Воистину», — подумал Сергей, подхватив поднос, и направился к двери.

В трапезной было без изменений. Женщины обедали молча, и неловкость тишины была ощутима. Присев рядом с Татьяной, Сергей решил взять быка за рога.

— Слушай, Лин. Мне тут Петрович невесту пообещал — целую царевну. Может, даже с половиною царства и со всеми делами, что к царевне прилагается!

Лина отложила ложку, отодвинула тарелку и наигранно-ревниво сложила руки на груди.

— Так-так, это что ещё за царевна такая?

— Ну я не знаю, мне, если честно, титулы и царствы не нужны, а вот от супружницы, которую на руках носить и любить всю жизнь, я бы не отказался. Но тут такая загвоздка: надо по вашей сказочной традиции три загадки отгадать. Первую он мне задал, завтра ответ держать, а я к ней подступиться не знаю как. Может, поможешь?

— Ты хочешь, чтоб я, как та Ариадна, дала тебе путеводный клубок выйти из лабиринта незнания и прямо к какой-то там царевне в руки?

— Если можно.

— Нет, Серёж, так нельзя. У нас ведь как, пришло время царевну выдавать замуж — царь загадками или испытаниями выбирает жениха. Загадки и испытания обычно невыполнимые без помощи самой царевны. Царевна тому, кто ей люб, помогает, и всем хорошо. И папа вроде как самый главный, и царевна с женихом довольны. Так?

— Ну наверно, в мультиках вроде такой сюжет встречался.

— Правда, нынче чаще встречаются другие царевны, на которых не угодишь — этот не то, этот не сё, ждут какого-то принца. И за такими приходит Кащей, который их сердца обращает в камень, а они, по сути, уже и так каменные. Кащей только темницу вокруг возводит, сквозь которую разве только Иван-царевич, да и то только при помощи всего света белого, пробиться может.

Сергей догадался, с намёком на кого говорит Лина.

— Хорошо, а откуда Кащей берётся? Не всех же он забирает.

— Сейчас многих. Кто помнит, за что Кащей забрал Елену Прекрасную?

Пока Сергей вспоминал, с чего мультик начинался, раздался низкий голос Татьяны:

— Она над ним посмеялась.

— Правильно! — подхватила Лина. — Он её замуж позвал, а она высокомерно отвергла и унизила его, за что и поплатилась. Кащей забирает девушек и женщин за высокомерие, за эгоизм, за жадность, много за что можно забрать. Забирает — это не буквально, он темницы одиночества вокруг возводит. Котики-Баюнчики только в этих темницах рядом с несчастными живут, погладить себя дают и охраняют заодно, чтоб не сбежала.

«О как!» — подумал Сергей. А ведь и вправду, сколько он одиноких женщин ни встречал, у всех есть оправдание своей одинокости, обычно причина — в неправильных мужчинах. Нормальные-то, по их мнению, вымерли ещё в мезозое. И у всех дома кошаки живут. Кот-Баюн, название-то какое точное, убаюкивает одиночество. Вот тебе и сказка! Прав Петрович, живём мы в ней или она в нас? Да, наверно, неважно.

— А если царевич не найдётся? — осторожно спросил Сергей

— С царевичами сейчас туго, на всех не напасёшься. Зато с котами всё хорошо, на любой вкус. Ну ладно, это всё сказки, что там за загадка у тебя?

— Надо назвать точное географическое место, куда Илья Муромец в последний раз за мечом-кладенцом ходил?

Лина задумалась на минуту, потом улыбнулась своей школьнопятёрочной улыбкой, обратно придвинула тарелку, собираясь продолжить трапезу.

— Серёж, загадка не сильно мудрёная, у тебя самого какие варианты есть?

Сергей подробно рассказал ход своих размышлений и результаты предварительных выводов.

— Всё правильно, тебе до ответа остался один шаг. А подсказка тебе такая будет: во всех сказках все герои, события или предметы — это образы не конкретные, как ты привык думать, а собирательные. Вот, например, Святогор — это не человек, живший там-то и в такие-то годы, это нечто присутствующее в жизни всего народа, во все времена. Произнесёшь его имя десять раз и всё сразу поймёшь. На этом всё, больше подсказок не проси. Я не Ариадна и не невеста.

— Ты в сто раз лучше! — Сергея пробило на комплименты — Если б не ты…

— Серёж, хватит, побереги силушку богатырскую, на слова не растрачивай. Тебе ещё загадки разгадывать, может, кого из кащеевой темницы вызволять доведётся, раз жениться надумал.

— Надумал — не надумал… Одному-то век куковать неохота, детишек бы ещё парочку не помешало.

При этих словах Сергей боковым зрением уловил, что Татьяна повернула свою горделиво посаженную голову и посмотрела на него. Буквально секунду длился её взгляд, и что было в этом взгляде, прочитать не удалось, но почему-то Сергею это понравилось. На вопрос сама ответила, любопытство проявляет и почти всю тарелку борща дохлебала — оттаивает наша мраморная Таша, подумал Сергей, решив, что его задача успешно выполнена. Лина повеселее стала, вот и славненько, можно поесть спокойно.

После обеда Сергей хотел было прогуляться к озеру, но, дойдя до гаража, попал под холодный порыв ветра и решил из леса не отлучаться. Ещё под навесом не оказалось «Лексуса». Ни на завтраке, ни на обеде он не видел Лексу. Куда подевалась Наталья Викторовна, уж не случилось ли чего? С одной стороны, раз уехала на машине — значит, как минимум жива, с другой — могла бы и до свиданья сказать, или в её случае — прощай? Ну да, так себе идея. Сергей медленно шёл к своему домику, рассуждая о Наталье Викторовне: вот мог человек выздороветь, но не захотел, почему? Что в её случае оказалось дороже жизни? Деньги? Но зачем такие деньги, их же «там» не принимают? Чтобы дочь оказалась в пригороде Лондона, жила с пакистанцем? На взгляд Сергея, перспектива ниже среднего. Возможно, это всё куда-то глубоко, в нереализованные женские амбиции уходит, а тут логики не жди. Плюс ненависть к стране. Что ей страна плохого сделала, злой КГБ в «пед» не давал поступить?

Размышляя о чужих тараканах в голове, Сергей нащупывал родство чужих тараканов со своими. Вот он сам зачем в бизнес попёрся? Тоже денег надо было и хотелось много, чтоб на квартиру и машину, даже две. Курорты пятизвёздочные и прочее, чтоб дорого и красиво, чтоб как у людей. А большинство людей жили попроще, чем он, но кто на этих лузеров смотрит?.. Жена чего-то не додала — любовницу завёл, вторую, третью. Вот результат… Бродишь тут среди тайги. Чудо, что добрые люди нашлись, подобрали-обогрели, на путь какой-то наставляют, может, даже истинный. Шанс дали. Ох, не прощелкать бы клювом шанс этот. Как там в мультике пели: «Шанс — он не получка, не аванс. Он выпадает только раз…» Дальше Сергей не помнил, но и этого достаточно.

Вернувшись к себе, Сергей подкачался и сел составлять план своей новой жизни. Он понятия не имел, как пишутся сценарии, но представил себя сценаристом и план писал не эмоционируя, словно не для себя, а для кого-то постороннего. Часа за два напряженной творческой работы родился, как показалось Сергею, вполне рабочий план из нескольких равнозначных пунктов.

Первым пунктом, по приезду, была определена генеральная уборка. Отгенералить планировалось: квартиру, друзей, вообще знакомых — мусор выкинуть из своей реальности, полезное оставить. Чаще встречаться с сыном и чаще навещать родителей.

Второй пункт — начать нормально питаться, ходить в баню или сауну (возможно, совместить с фитнесом). Следить за внешним видом. Подкачиваться регулярно, если пропустил — наверстывать. Прочитать сказки и былины, попытаться их понять, как Лина с Петровичем наставляли.

Третий, самый сложный и объёмный пункт, включающий два листа подпунктов, кратко выглядел так — окончательно похоронить бизнес. Стрясти долги, по возможности закрыть долги, кому-нибудь спихнуть складские остатки одним кейсом («на вес» и не жадничать). Разойтись с налоговой, ликвидировать все висящие на нём юрлица. После думать, чем заниматься — новое придёт, когда уйдёт старое.

Четвёртый пункт был самый короткий, но самый желанный, его Сергей вывел крупными, печатными буквами: «ПРИЕХАТЬ СЮДА ОСЕНЬЮ!»

Потом долго рассуждал над пятым пунктом, но всё же вписал, правда, мелким шрифтом: «Не заводить любовных интрижек.»

Всё, план был готов! Он был не хуже миллионов планов, кои миллионы людей составляют в конце каждого года в надежде, что с последним ударом курантов планы эти начнут сами собой реализовываться. Сергей это понимал и, достав очередной лист, стал составлять план по выполнению плана. Что раньше ему мешало воплощать свои красивые планы в жизнь? На их реализацию никогда не было времени, придумать — времени ещё хватало, а сделать — далеко не всегда. Сколько хороших идей умерли или прокисли из-за банальной нехватки времени. Притом он знал людей, которые как-то умудрялись, работая как все, ещё и на какой-нибудь Монблан слазить, выучиться на яхтоводителя и на арендованной яхте пару морей пересечь, или выиграть чемпионат страны по какому-то рафтингу. Под их рассказы в голове у Сергея всегда крутился один, главный вопрос: «Когда вы, мать вашу, всё успеваете?» Сейчас он понимал, что время у разных людей работает по-разному, и время надо добывать. Правда, как это делать, он пока не очень представлял. Знал только, что на паперти его не подают.

Вторая причина, конечно, нехватка сил. Быт и рутина на работе высасывали из него все соки, а как выяснилось, не только они. Ещё Сергей сюда приписал интернет и телевизор: сериалы он не смотрел, но новости не пропускал, бесконечная мыльная опера, немножко другой формат, но суть та же.

Первым пунктом во втором плане было записано: «Добывать время! Не тратить на пустяки».

Вторым пунктом: «Копить силы! Не тратить на пустяки».

Третьим пунктом: «Выполнять план номер один. Каждый день!»

Так, листы завтра забираем с собой. А сейчас надо погулять, перед ужином размяться. Разминаться Сергей решил на спортивной площадке. Ветер слегка успокоился и потеплело, облака уплотнились, на санаторий опустился влажный, тихий ранний вечер. Сергей щёлкнул выключателем, но света на площадке это почти не добавило. И только сейчас он увидел, что на площадке не один: на качелях, едва покачиваясь, сидела Татьяна. Если бы не загоревшиеся лампы, можно было сделать вид, что шёл мимо, скорее всего, она, постоянно погружённая в себя, его не заметила бы. Но сейчас повернуться и демонстративно уйти он не мог себе позволить. Она же не прокажённая, чтоб обходить её стороной. Ладно, погуляем вместе, в конце концов, спортплощадка место общественное. Подойдя к почти родной рогатине, Сергей прицепил один камень, занял позицию в расщепе и начал приседать и выталкивать груз наверх руками. Потом прицепил второй камень и снова повторил упражнение. В целом тело работало, хоть и ныло в некоторых местах. Он отдыхал и снова приседал, ему нравилось ощущать тяжесть груза, упругость тела, которое словно помолодело лет на десять. Увлёкшись упражнениями, про Татьяну он позабыл и немного вздрогнул, когда в перерыве между приседаниями услышал рядом бархатистый голос.

— Извините.

Сергей вылез из рогатины, опустил её конец на землю. Татьяна стояла в паре метров, стройная, натянутая, смотрела на него спокойно и, по обыкновению, взгляд её русых глаз не выражал абсолютно ничего. При этом нельзя сказать, что взгляд был как у варёной рыбы, нет, во взгляде была глубина, но глубина была наполнена чем-то, что не выставлялось напоказ.

— Я вам помешал? — немного растерянно спросил Сергей.

— Магнитогорск.

— Что Магнитогорск?

— Ответ на вашу загадку — Магнитогорск. Извините.

Татьяна повернулась и пошла к выходу. Сергей озадаченно смотрел ей в след — короткая кожаная куртка, узкие джинсы, из-под обреза которых были видны только острые носы и тонкие каблучки то ли сапожек, то ли туфель. Прямые волосы, стекая с головы и плеч, неподвижно лежали на спине. Было ощущение, что её волосы, тело, одежда были единым, упругим целым. «Танцовщица, наверно, может, даже балерина, — подумал Сергей. — Магнитогорск-то тут причем?»

Он присел на скамейку отдышаться после упражнений и подумать. Что он знает про Магнитогорск? Первые пятилетки, меткомбинат, гора Магнитная, вроде срыли её уже до основания или даже глубже. Один раз там был, но очень давно, ездил на метизный завод в командировку. Всё, что запомнил, это как ехал на завод в автобусе по длинной дороге, а справа и слева тянулись бесконечные серые заборы, за одним был металлургический завод, за другим — метизный. Из личных воспоминаний — в общем-то и всё. Ещё девчонка там симпатичная была в отделе кадров, на командировочное удостоверение ему печати поставила, а вечером, когда с завода ехал в гостиницу, в автобусе её увидел, решил подкатить по молодому делу. Таня вроде звали, погуляли с ней немного, но ничего не срослось, там в парке и расстались, у двух мужиков с мечом. «Стоп! — скомандовал себе Сергей. — Вот, похоже, и разгадочка на загадочку!»

Как там Лина говорила? Образы в сказках не конкретные, а все собирательные. Муромец не обязательно Муромец — все воины, что Русь защищали да от ворогов отбивались, под это название попадают. Так, теплее! Враги тоже хрен редьки не слаще, что орда, что турок, что очередной европеец — всё басурмане. Совсем тепло! Святогор — это святая гора, а когда металл для выживания всего народа нужен, так и Магнитная, да и не только она, святость обретёт. Уже горячо! Памятник там тоже непростой: его скульптор делал и звали его, как Толстого — Лев Николаевич. Фамилии скульптора Сергей, конечно, не помнил, но имя-отчество когда-то в память завалилось, потому как легендарное. Лев этот Николаевич три памятника изваял: магнитогорский, волгоградский и берлинский. Замысел вроде такой был: меч на Урале выковали, над Волгой подняли и в Берлине опустили. Всё логично. Спасибо, Татя! А какая, та или эта? Пусть тоже будет Таня-собирательная.

Сергей был очень доволен собой. Настроение было прекрасное, тело болело, но это воспринималось уже как норма, осталось подкрепиться хорошенько да потихоньку собираться до дому.

В трапезной не было никого. Сергей зашёл на кухню, забрал свой ужин, попутно справившись про Лексу. Наталья Дмитревна только махнула рукой и грохнула крышкой об кастрюлю, проговорив, что уехала, мол, и слава Богу, и чтоб глаза эту нежить больше не видели. Сергей подумал: не присесть ли тут, у тёплой печки, но решил Наталью Дмитревну не смущать, вышел в трапезную. Не успел ещё расправиться с первой закуской, как в трапезную зашёл Петрович, кивнул Сергею и проскочил в кухню. Из кухни тут же послышались приглушённые дверью голоса и смех Петровича. Слов было не разобрать, но обсуждение было бурным. Минут через пять Петрович появился с подносом, взглядом спросил разрешения присесть на стол, что облюбовал Сергей, и получив утвердительный кивок, уселся.

— Как, наш богатырь, жив ли, здрав ли?

— И жив, и здрав! За что поклон до самой земли, — ответил Сергей.

— Ну и славно! Сегодня последний вечер, завтра после завтрака, часиков в одиннадцать тронемся в обратный путь.

— Меня вопрос с оплатой беспокоит, кому деньги отдать?

— Да оставь на столе. Казначей в отпуске, если договор или квитанции какие надо — завезу тебе домой через недельку.

— Да нет, перед самим собой что-ли отчитываться?

— Ну и славно! Ещё вопросы, может быть, есть?

— Есть. Много. Но сначала ответ на твою загадку дам, разгадал я её.

Петрович вопросительно посмотрел на Сергея

— Магнитогорск.

— Сам догадался или кто подсказал?

— Подсказали, — признался Сергей. — Это плохо?

— Отчего же плохо? Наоборот, хорошо. Человек силён не сам по себе, сила его от земли, из неё все и всё растёт. Когда тебе люди, звери, стихии разные помогать возьмутся — вот тогда ты и горы свернёшь, и врага любого одолеешь. Тут другой вопрос, почему они тебе помогают и как за это ответ держать будешь?

— Лина, я думаю, тут работает, поэтому помогает.

— Нет, Сергей, Лина здесь не работает… Пока не работает, у неё свои дела в городе. Здесь она, будем считать, мне помогает. А ты ей нужен, чтобы долг отдать.

— Долг? — удивился Сергей. — Вряд ли я ей сейчас смогу сильно помочь, с меня пока денег как с козла молока.

— Переставай всё через деньги видеть, речь не о них. Лине здесь в своё время помогли, можно сказать, с того света вытащили да показали, в какую сторону жить надо. Теперь она должна отплатить этому миру, помочь кому-то другому и свои знания передать. Есть очень жёсткое правило: знание не должно на человеке останавливаться, получил сам — передай другому, иначе жизнь спросит, и спросит строго. А у Лины это пока не особо получается, она «белый» учитель, а таким с учениками сложнее всего.

— Что значит «белый»?

— Она должна найти одного ученика и передать ему всё, что сама знает.

— Если есть «белые», значит, должны быть и «чёрные» или, может, «красные»?

— Нет, «красных» нет, — усмехнулся Петрович. — Есть ещё «чёрные» и «серые». Чёрные образуют секты, где учитель сам по себе есть божество для учеников, он им по крошкам выдаёт знания, но никогда не откроет всё, а они ему за это служат. Проще всего серому учительству: они выдают всё и всем желающим. Может хоть на площади что-то проорать, и считай, что дело сделано. Им неважно, воспользовался кто-то этими знаниями или нет. Я сильно упрощаю, но принцип такой.

— Как препод в институте — отчитал лекцию, а слушал кто-то в аудитории или нет, это не его проблемы, так? — Петрович кивнул. — С моей стороны нет препятствий, я готов воспринимать!

— Пока не готов. Пойми, тут не средняя школа, где всех, по сути, насильно за парты сажают, тут к ученику требования особые. Главное, чтобы у него внутреннее желание было познать этот мир, себя. А оно есть далеко не у всех. Мы тебе сейчас «физику» подтянули, чтобы ты с проблемами житейскими справился, на что-то этакое немного намекнули, а когда ты более-менее жизнь свою наладишь, чем займёшься?

— Не знаю. Я за этот горизонт пока не заглядывал.

— А ты загляни и почувствуй, что, очень вероятно, забудешь про Лину, меня и всё это. Жизнь наладится, и зачем голову какими-то сказками забивать, а? Не возражай сразу, представь: новая работа, деньги есть и есть, на что их потратить. Личная жизнь, вот тут под боком. А где-то в далёком, холодном лесу Лина, Петрович, ворчливая бабка на кухне — зачем тебе они уже будут нужны?

Сергей молчал, чувствовал, что Петрович прав. Это как больные люди: пока болеют, чего только себе ни наобещают в плане зарядки, закалки, питания-курения, а как выздоравливают — так тут же всё забывают.

— А как вы определите, что человек подходит в ученики?

— Испытание должен пройти — приехать сюда через полгода, и не на щите — «спасите-помогите, мне опять плохо», а со щитом — бодрый, здоровый и готовый дальше с нечистью биться. Это будет твоим вторым заданием. Девочки тебе в нём не помогут, сам должен будешь справиться.

— Но это же просто!

— Вот и посмотрим. Двое уже не приехали, хоть и крест во всё брюхо клали. Может, как в сказке, у третьего получится?

— Я постараюсь, честно,— задумчиво сказал Сергей — С Линой я понял, а Татьяна-то почему подсказала? Ну, которая новенькая. Сама подошла, сказала «Магнитогорск» и ушла.

— Может, она царевна? — Петрович хитро посмотрел и подмигнул Сергею.

— Несмеяна которая? — улыбнулся Сергей.

— Скорее уж лягушка, — очень серьёзно парировал Петрович.

— Я ещё потом вспомнил, что был у того памятника. Давно, правда. С девушкой там гулял. Её тоже Татьяна звали, забавное совпадение.

— Это не просто совпадение. Жизнь твоя начинает налаживаться помаленьку, и такие совпадения — это знаки, по ним можно оценивать, всё ли с ней в порядке. Если тебе удастся продолжить в таком духе, то таких совпадений будет много, и они будут более значимыми. Любые задумки, дела будут складываться как бы сами собой. Жить станет легко и просто. Ладно, мне идти надо, дровишек в баню подкинуть, а то красавицы наши замерзнут. У них там сегодня сеанс намазывания себя красивых всякими вонючими мазями — сглазы снимают, мужикову похоть и прочее. Зрелище, я тебе скажу, не для слабонервных.

— Петрович! Ещё вопрос, пока не забыл: озеро там внизу, круглое, оно глубокое?

— В середине метра три. А тебе зачем?

— Лина сказала, что ты её зимой там в прорубь бросил, я всё думаю, могла она там утонуть или ты её напугать хотел?

Петрович нахмурился, наверное, первый раз в присутствии Сергея.

— Могла. И даже должна была, в некотором смысле. Но то давно было, — Петрович подхватил свой поднос с посудой и ушёл.

Сергей остался допивать чай один. Стало немного грустно. За окном совсем стемнело, только развешанные вдоль дорожек гирлянды яркими точками негромко освещали территорию этого необычного санатория. Ведь это чудо, что он сюда попал. Нашел в заднем кармане джинсов пару раз стираную маленькую рекламную бумажку. Где её сунули в его руки, когда, почему он её не выкинул? Воистину пути неисповедимы. Если бы не этот случай, сидел бы он сейчас в пасмурном городе и загибался от холода.

Не познакомился бы с Петровичем, славным мужиком. Мужиком-шутником, который умеет боль выпускать и как индийский слон брёвна на себе таскает.

Не встретил бы Лину. Лину, которая заботилась о нём и учила жизни, как мама, разговаривала с ним и делилась тайнами, как сестра, сидела у его постели, как образцовая жена. И если бы она не отключила в себе что-то там такое — Сергей бы влюбился в неё обязательно. Юность ей выпала — не дай такое никому, но многим ли после подобного дано очиститься и подняться до всепрощения? О таких кино снимать надо.

Наталья Дмитревна, строгая бабка без возраста. Очень вкусно готовит и порядок во всём образцовый. Да и строгость её от немалого количества прожитых лет, наверняка повидать довелось всякого, а не по характеру, душа у неё добрая.

И даже Лекса, Наталья Викторовна, хоть и принадлежала к нелюбимому Сергеем племени бизнесвуменшей базарного типа, сейчас вызывала странное чувство сострадания и даже неловкого уважения как человек, положивший жизнь за идею, за убеждения. Да, пусть идея дурная и убеждения ничем не подтверждённые, но она смогла их поставить выше себя, а это не каждому дано.

Сергей уже подумывал пойти к себе, как из кухни вышла Наталья Дмитревна и направилась к его столу. Сергей попытался привстать, было в ней что-то такое, что не позволяло не выразить своё уважение к пожилому человеку.

— Сяди, — махнула худой рукой бабка. — Не ампиратарша, на вытяжку-то стоять. Ты, сокол ясный, чай допил, дык лети к себе. Счас девки с бани придут, будут про своё говорить, пошто их смущать? И эта…, Пётр с Линой тебе мудрёных слов наговорили, а я те по-простому скажу: ежели ты человек — живи как человек! Человек он ногами на земле, а голова, она там, — Наталья Дмитревна указала пальцем вверх. — Эт свинья ищет, где жирней да грязней. Ты ищи — где чищей да святлей.

Говоря это, Наталья Дмитревна собрала посуду на поднос и пошла к себе, словно забыла про Сергея.

Остатки вечера Сергей провёл у себя. Собрал в сумку все свои пожитки, выложил на стол тощую стопочку купюр. На всякий случай на листе бумаги написал своё имя, телефон и адрес. Чем ближе подступала ночь, тем большее одиночество испытывал Сергей. Лины и Петровича рядом не было, Сергей бы и Лексе с кофе обрадовался, но Наталья Викторовна тоже куда-то запропала. Можно считать, что этот вечер — репетиция перед тем, как он приедет домой.

— Не грусти, богатырь! — подбадривал себя Сергей, — Всё будет пучком! Что у нас по программе? Подкачаться, попрощаться с этим днём и приготовиться ко встрече дня седьмого.

Прощаться решил на улице, заварил пресс чёрного чая, стащил с лежанки волчью накидку, переместил всё это хозяйство на тёмную террасу, сел в кресло укутавшись и стал наблюдать темноту леса. Вот и закончился его традиционный майский отдых, который он провёл нетрадиционно, в нормальном смысле этого слова. Завтра в город, план действий у него есть. Конечно, как он запланировал, получится не всё, но расстраиваться и переживать по этому поводу он больше не будет, как получится — так и хорошо. Потому что так, как хочется, не бывает никогда и ни у кого. Он будет сильным и спокойным. Сначала к родителям — они тоже переживают за него, надо своим спокойствием попробовать успокоить их. Сына девятого на салют свозить, а если бывшая попробует помешать — намекнуть, к примеру, на раздел имущества. Сергей ушёл и всё ей оставил, а на это «всё» зарабатывал, вообще-то, он. И сын — это его сын тоже, хватит миндальничать, берегов в своей жадности она отродясь не видела, так пора на эти берега ей указать.

Сергей сидел, попивал остывающий чай, мысли неторопливо текли в его голове. Он опять представлял себя зрителем перед экраном. Прямо сейчас он не готов был начать писать сценарий своей новой жизни, но вступление уже потихоньку складывалось. Новое придёт только тогда, когда уйдет старое. Может, поэтому всякие мудрецы и святые уходили в отшельничество, скиты, пусты́ни, монастыри, чтобы вышло из них старое — освободив место для нового.

Сергей вспомнил, как в девяностых, в расцвет видеосалонов смотрел азиатский фильм, названия которого сейчас, конечно, не помнил. Их тогда много было, где условный Брюс Ли в одиночку, кулаками и пятками укладывал в пол население города средних размеров. В том фильме трое парней придумали податься в ученики к какому-то старому мастеру. Постучались в дверь, он их, как водится по сюжету, грубо послал далеко и надолго, двое плюнули и ушли пытать счастья в другом месте, а один остался. Сидел, бедный, под дверями, мок под дождями, пока его пустили во двор, он по хозяйству помогать начал. Шло время, горе-ученик уж и забыл, зачем пришёл, ковырялся в грядках, но в какой-то момент учитель обратил на него внимание и сказал, что он готов учиться и начал его учить. Сейчас Сергею показалось, что именно эта линия была главной во всём фильме. Не уау-уау, бах-бах, и даже не наказание главного бородатого злодея, а путь, который нужно пройти для того, чтобы куда-то прийти, и путь новый всегда должен начинаться с расставания с чем-то старым.

Ещё Сергею пришла мысль о том, что делать-то в жизни что-то надо, и расстаться со старым — это не так и сложно, а вот как не угодить в новое, которое окажется такое же, как прежнее старое? Если он всё будет делать как умеет, то не приведут ли его действия к тем же результатам, что и раньше? Значит, делать надо тоже по-новому. А дела — это продолжение мыслей, значит, и думать надо как-то иначе. Да, задача-то не так проста, как казалась вначале.

Чувствуя, что начинает запутываться в собственных мыслях, Сергей решил последовать сказочному совету и пойти спать, потому как утро вечера мудренее. Закинул подпростывшего волка на лежанку, прибрался на кухне и пошёл спать.

Седьмой день

Проснулся Сергей рано. Сегодня ему надо было возвращаться в город. Тратить последние часы на сон казалось непростительной роскошью. Прозондировав самого себя, составил утреннюю характеристику тела (хорошая), настроения (хорошее) и мыслей (позитивные), хотя одна мысль была чистой авантюрой. Зрела она второй день и сегодня утром оформилась в желание: желание, с одной стороны, себя испытать, с другой — в чужой шкуре побыть, насколько это возможно.

Сергей быстро сделал подобие армейского комплекса зарядки и отправился «переходить» к водным процедурам. Он, голый по пояс, вышел из дома и замер, созерцая красоту туманного утра. Весь лес утонул в белом облаке. Майские туманы — явление нечастое, да ещё такой плотности. Ближайшие деревья и дорожка были видны вполне чётко, следующие уже казались призрачными, но вполне реальными, а вот те, что ещё подальше, скорее угадывались, чем виделись. Домик Лексы не виден был вовсе. Обычно утро у человека начинается чётко и ясно, всё видно и понятно, но сегодняшний день начинался по-особенному. Утро не торопилось нарисовать на холсте ночного мрака новый день. Вернее, восходящее солнце заставляло его это делать, но утро словно застыло в нерешительности, не понимая, какой из множества вариантов событий и ощущений Сергею предложить. Даже птицы чирикали озадаченно и настороженно. Сергей постоял, сливаясь ощущениями с окружающим его ватным миром. Можно было сесть во влажное кресло, можно было вернуться в дом, заварить чайку или лечь в кровать, но сейчас он хотел действия, он хотел испытаний самого себя. Что он на седьмой день может, с чем он вернётся домой, каким?

Дойдя до бани, Сергей внимательно осмотрел цоколь и наткнулся на маленькую поленницу и дверь, за которой оказалось небольшое помещение — топочная. Откинув дверцу печи, с удовлетворением увидел в черной глубине тёмно-багровые угли. Рядом с входной дверью лежали стопкой надёрганные полоски бересты для растопки и связка щипанной лучины. Бросив в топку бересты, Сергей дунул на угли, которые в ответ на беспокойство рассердились, засветились ярче. Береста тоже недовольно зашипела, начала скручиваться, уворачиваясь от красных углей, потом задумалась на секунду и весело вспыхнула ярким пламенем. Бросив в огонь несколько лучин, Сергей принёс три полена и отправил их в топку. Посидел минут пять, наблюдая как разгорается пламя, ощущая на обнаженной груди тепло живого огня. Всегда в горении дров было что-то завораживающее. Деревья десятки лет накапливают в своих телах солнечное тепло, много тепла. Оно хранится как в аккумуляторе, и нужно совсем немного живого огня, чтобы всё накопленное вырвалось наружу, согрев и осветив там и тогда, когда человеку это нужно.

Сергей зашел в баню, нашёл в шкафу с банными комплектами большое полотенце и отправился к озеру. Он шёл в белом тумане, под щебетание птиц, полный решимости испытать одно человеческое тело и получить ответы на два вопроса: первый — избавился ли он окончательно от внутреннего холода, второй — хоть в небольшом приближении понять, что чувствует человек брошенный в ледяную прорубь?

Тело, конечно, протестовало, но за эту неделю Сергей научился не обращать внимание на его боли и нытьё: поболит и перестанет, замерзнёт — потом согреется. Ничего с ним не сделается, не сахарное — не растает. Он вёл свое тело уверенно и спокойно, дышал глубоко, слушал птиц и вверху сквозь муть тумана угадывал светлое пятно утреннего солнца. Сегодня ему захотелось солнечного дня и уже наконец-то по-весеннему тёплого. Надоела ему эта хмарь и неопределённость, пришла весна — так делай своё дело, как положено! Мысленно он ударил кулаком в небо, и от этого удара облака, в его воображении, разлетелись ровным кольцом во все стороны, как они разлетаются от ударной волны ядерного взрыва.

Подойдя к озеру, Сергей аккуратно положил на скамейку полотенце, скинул кроссовки, снял джинсы, подумал и снял всё. В лесу и так никого нет, туман, срамиться некого, а возвращаться в мокрых трусах, с которых капает вода… не по-богатырски это. Заходить в воду постепенно тоже не по-богатырски: втягивать живот, поднимать локти, охать и ахать, да и берег тут был явно не приспособлен для купания. Сергей отошёл метров на пять, разбежался и прыгнул, целя в середину озера.

До середины он не допрыгнул, но глубины хватило, чтобы уйти под воду с головой. Холодная вода, просто очень холодная вода. Сергей вынырнул, вдохнул воздух, организм отреагировал правильно, что-то там в кровь выбросил, адреналин какой-нибудь, мир стал ярче, но тише, вода залилась в уши. Мотая головой, он в два гребка доплыл до середины, сделал пару глубоких вдохов и нырнул, намереваясь достать рукой дна. Сергей грёб вниз, вода сдавила грудь, противно надавила на барабанные перепонки, дно оказалось глинистым, гладким и скользким. Сергей шарил по дну, в надежде найти камень или корень дерева чтобы ухватиться и задержаться на дне, но ничего не находил, только пальцы правой руки зацепили что-то вроде нитки, и почему-то он не выкинул свою находку. Пока Сергей барахтался у дна, кислород в лёгких стремительно кончался, он этого и хотел, он хотел почувствовать, как это — подойти к черте? Он перестал двигаться и позволил воде медленно поднимать его наверх. Что кончится раньше — глубина или кислород? Первой кончилась глубина, Сергей себе помог, всё-таки утонуть по доброй воле в его планы не входило. Вынырнув, он отдышался и поднял руку с находкой к глазам: это была разорванная тонкая золотая цепочка с маленькой золотой подвеской в виде ромбика, внутри которого был знак плюса или равносторонний крестик. Каким чудом он удержался на замке разорванной цепочки, одному водяному известно. Бережно собрав цепочку в кулак, Сергей выбрался из озера. Прыгнуть в которое было намного проще, чем вылезти. Берег был крут и предательски скользок, и выйти из воды гордо, как дядька Черномор с богатырями, у Сергея не получилось. Получилось выползти как трёхлапый крокодил. Хорошо, что его никто не видел. Зубы начали постукивать, но пришлось отмывать от глины колени, локти и живот. Наконец, что-то отмыв, а по большей части размазав по телу грязь, наскоро вытершись и закутавшись в полотенце как римский патриций, Сергей поспешил в баню.

Сидя в теплой парилке, Сергей разглядывал находку. Ценности она из себя представляла немного: советское красноватое золото напополам с медью, с художественной точки зрения тоже так себе, не Дали делал. Как оно оказалось в озере? Кто-то из пациентов бросил, как монетку в море, в надежде вернуться? Вряд ли бы он стал рвать цепочку, снял бы аккуратно. Тут, похоже, была борьба. Возможно, Лина могла потерять там это украшение, когда её Петрович в прорубь бросил. Поговаривали, что если в воде что-то ценное потеряешь, то это вроде как откупные от водяного, жалеть об этом нельзя. А что делать, если водяной возвращает? Наверно, тоже надо вернуть.

Купание Сергей оценил, как положительное — тело хоть и протестовало поначалу, но было послушно, а сейчас, в тёплой парилке, так вообще как собачонок, которому чесали животик, — поскуливало от удовольствия. Внутренний холод не проявился. По поводу второго вопроса чёткого ответа не было: всё-таки эксперимент был очень «так себе», но в момент, когда лёгкие вдохнули свежий воздух, Сергей испытал короткий миг эйфории, несмотря на холодную воду. Он, обрадовался тому, что жив и может этот холод просто чувствовать.

Декарт как-то сказал: «Я мыслю — значит существую». Сергей сегодня утром с ним бы не согласился, вернее, он бы уточнил, что мыслить — это вторичное свойство человека, первичное — чувствовать! Я чувствую — значит я существую. И почему, интересно, это лозунг декаданса? Может, люди, да и вообще все живые организмы — это наркоманы чувств? Внешний мир постоянно, даже во сне, хотя бы силой тяжести, стимулирует наши органы чувств, и мы от этого кайфуем. С одной стороны — не замечая своего счастья, а с другой — больше всего на свете боимся этот поток ощущений потерять. А мысли… мысли — это следующая стадия переживаний, не будь чувств, нам и думать бы не пришлось, ибо не о чем.

Размышляя о великом, Сергей начал испытывать шестое и, возможно, самое насущное чувство — чувство голода. Баня-баней, а завтрак должен быть по расписанию!

Сергей проскочил к себе домой, принял душ, побрился, причесался. За дверью спальни нашлась гладильная доска, а в шкафу утюг. Сергей давно не пользовался этими достижениями технической цивилизации — не для кого было прилично выглядеть, а сегодня захотелось. Ни для кого, просто так. Наглаженный, сияющий как новый рубль Сергей вышел из дома и направился в трапезную. Туман почти рассеялся, в синем небе висел хоть ещё немного мутноватый, но вполне оформившийся диск солнца. Облака тоже были, но немного в стороне, Сергей решил им снова наподдать, чтоб сюда не совались, на этот раз ногой, и даже сделал своей реальной ногой движение, словно пнул мяч.

Зайдя в трапезную, не увидел там никого, немного смутился: может, слишком рано? Заглянул к Наталье Дмитревне. Старушка была на своём рабочем месте и пахло это место так, что желудок в приступе чувств чуть не выскочил наружу. Правда, на приветствие Сергея Дмитревна разразилась потоком ворчания, расплывчатый смысл которого сводился к тому, что Сергей — балда, что силушку на дурь употребит и, может, если б он помер, так и лучше бы всем было.

Приняв поднос с завтраком и не особо задумываясь над ворчанием старухи, Сергей вышел на веранду и принялся за завтрак, поглядывая в окно. День разгорался, солнце светило всё ярче, птицы чирикали всё громче, настроение было отличным. Не хватало только Лины.

Лина появилась на дорожке минут через десять, когда Сергей расправился с пышным толстым омлетом с белыми грибами. Шла она с Татьяной, что-то весёлое ей рассказывая и пару раз показав на небо. Татьяна сегодня слушала и тоже поглядывала на небо. Лина была в зелёном длинном платье и зелёной же душегрейке без рукавов, в этом наряде она была похожа на Бажовскую хозяйку Медной горы, только светлая коса и доброе, улыбчивое лицо с этим образом не очень вязались. А вот Татьяна на эту роль подошла бы отлично — прямая, надменная, со скульптурной мимикой лица и таинственной глубиной во взгляде. Татьяна, похоже, разнообразием гардероба не сильно озаботилась и вышагивала во вчерашнем. Сергей подумал, что если бы им поменяться нарядами, то Лина могла бы составить компанию Клинту Иствуду из классических американских вестернов, при условии, что ей выдадут лошадь, шляпу и кольт среднего калибра. А вот Татьяна прямиком могла бы идти сводить с ума какого-нибудь излишне пытливого Данилу-мастера. Занимаясь мысленным переодеванием двух наблюдаемых женщин, Сергей тоже посмотрел, насколько позволяла рама, на небо, но ничего интересного либо весёлого там не обнаружил. Он пошарил в кармане, достал цепочку с подвеской и аккуратно положил на столе ближе к проходу, чтобы было заметнее. Лина с Татьяной зашли в трапезную, посмотрели на Сергея и дружно прыснули от смеха. Таша-несмеяша, оказывается, умеет смеяться! Что, интересно, в нём их так насмешило? Странное утро — Дмитревна ругается, эти две смеются. Петрович придёт, что сделает?

— А вот и богатырь наш, во всей своей детской красе сидит. Доброго здравия и приятного аппетита! — Лина картинно поклонилась Сергею и, улыбаясь, ушла на кухню. Татьяна поприветствовала Сергея официально-равнодушным добрутром и села за другой стол. Он ответил церемониальным наклоном головы, довольный, что не придётся её опять развлекать, изображая из себя качественно реанимированного пациента, хотя сегодня он бы мог. Но Дмитревна поставила перед ним задачу куда как более важную — выдала ему порцию из двух сырников, а топиков поставила в трёх розетках: сметана, мёд и варенье. Используя остаточные познания от институтского курса высшей математики, решил сырники разрезать на три части каждый и получившиеся шесть кусочков поровну поделить между тремя соусами. Пока Сергей удовлетворял врождённую тягу к справедливости, вернулась Лина с большим подносом. Поставила его свободный стол, и повернулась к Сергею, хотела что-то сказать, но слова не сорвались с её губ. Лина замерла, глядя на цепочку, и весь мир словно замедлился. Она сделала пару шагов, не отрывая взгляд от украшения, рукой нащупала спинку стула напротив Сергея и медленно опустилась на него. В трапезной повисла тишина, даже Татьяна почуяла, что что-то произошло и тянула вверх свою и без того длинную шею, пытаясь рассмотреть, что там увидела Лина. Лина же медленно протянула руку и наманикюренным пальчиком осторожно потрогала подвеску, словно это был морок. Но это был не морок. Решившись, она взяла цепочку в руку, собрала в кулак, сжала его, накрыла второй ладонью как что-то невероятно ценное, с чем невозможно снова расстаться. А глаза, огромные серые глаза смотрели на Сергея как тогда, в первое утро, только в десять раз сильнее, и из них катились слёзы.

— Спасибо, Серёж, спасибо! — говорила Лина дрожащим голосом, она плакала и улыбалась одновременно. — Спасибо!

Сергей, конечно, полагал, что эта вещица имеет какую-то ценность, но не предполагал, что она вызовет у Лины такую бурю эмоций, которые частично передались и ему. У него на случай расспросов была заготовлена хвастливая история про битву с водяным змеем, у богатырей ведь так принято: «красиво не соврать — половину правды не сказать», но сейчас он лишь смущённо пробормотал:

— Да что там. Это водяной, поиграл да отдал. Твоя?

Лина немного успокоилась, разжала кулачки и снова разглядывала украшение.

— Той девочки, про которую я тебе рассказывала. Когда она закончила восьмой класс и получила аттестат с одними пятёрками, папа ей подарил этот кулон, сказал, что раз в аттестаты плюсы к оценкам не ставят, то вот ей плюс золотой, потому что училась она на пять с плюсом. А потом, ну когда она в больницу попала, эту цепочку ей мама на шею надела, сказала, что носила её в церковь и умолила священника освятить этот крестик, хоть он и не по канону и Девочка была некрещёная. Так он сюда и попал. Я когда из проруби на лёд вылезала, он потерялся. Ты мне его отдашь? — вдруг с тревогой спросила Лина.

— Конечно!

— С этим плюсиком ещё кое-что связано, очень важное, потом расскажу. Спасибо, тебе Серёж!

Лина встала, аккуратно сложила цепочку в карман своей зелёной душегрейки и вернулась к Татьяне, которая уже сама принялась сервировать стол. Татьяна вопросительно посмотрела на Лину, но та махнула рукой и ничего объяснять не стала, видимо, история про Девочку пока не для её ушей. Но когда девчонки уселись за стол, Лина поманила Татьяну пальцем, и что-то сказала ей так тихо, что Сергей ничего не услышал, а других слушателей тут не было, значит, речь шла о нём. Действительно, на лице Татьяны промелькнула тень удивления и она невольно бросила на Сергея оценивающий взгляд, пытаясь соотнести слышимое с видимым.

Сергей был и горд, и смущён одновременно. Эмоциональная сцена поломала математическую схему поедания сырников, сколько кусочков и куда он макнул, сознание не отследило.

Закончив завтрак, Сергей решил прогуляться до «загаража» и понежиться на солнышке. Солнышко сегодня, можно сказать, припекало, облака держались на почтительном расстоянии. Синева неба начала приобретать летнюю насыщенность, воздух просыхал, становился прозрачней, сырость и промозглость прятались в тени, которые с каждым днём становились всё короче. Луг тоже с каждым днём будет становиться всё желтее от одуванчиков, а потом побелеет в один день и снова станет зелёным, потому что ветер сдует белый пух или его смоет дождь. Зелёный луг отторочится по лесным краям желтыми фонариками купавок, потом порозовеет клевером, затем придёт время ромашек и закончится эта цветовая симфония серым пухом чертополоха, буреющей травой и первым белым снегом. Так из года в год, никаких вариантов. Закольцованное время — вроде есть, но никуда не идёт и никуда не приведёт.

Сергей снял куртку, а затем стянул с себя и футболку, в конце-то концов, солнечные ванны в начале мая — это традиция, а традиции нарушать нельзя, ну и что, что тут не средиземный берег? Тут берег одуванчиковый. Пусть нет песка и волн, зато есть первый шмель, отличные люди и, что самое главное, надежда. Надежда не на то, что изжога от джин-тоника у тебя начнётся не на третий день, а хотя бы на пятый. Надежда не на то, что ты нажрёшь не пару сверхнормативных килограммов, а хотя бы один. Надежда, что жизнь свою можно изменить — не подправить по мелочи, а стать другим, совсем другим. Сергей загадывал, что сможет окружить себя нормальными, человеческими людьми, не этой нежитью, что вилась вокруг него только потому, что с него можно было что-то поиметь. А когда поиметь стало нечего, никто из них не помог ничем: ни словом, ни делом, ни даже мыслью. Прав Петрович, сказка она не только в книжках, она везде — с вампирами, упырями, кощеями и прочей нечистью. Но раз есть эти персонажи, должны быть и другие — богатыри, добры-молодцы да красны-девицы, яблочки молодильные, клубочки путеводные, что там ещё было?

Как там вчера Дмитревна сказала? Ищи там, где чище. Там, где нечисти меньше, получается? Попробую, только где вот такое место на земле? Может, только тут и есть.

Солнечные лучи ласково грели сергееву грудь, выбеленную долгой зимой до синевы, было приятно чувствовать кожей тёплый ветерок. За размышлениями о сущем Сергей не сразу обратил внимание, что за тонкой металлической стенкой гаража кто-то ходит, хлопает дверцами машины. Машин в гараже было две, соответственно, это либо Лина, либо Петрович. Прислушавшись повнимательней, Сергей решил, что возня идёт вокруг уазика, что было кстати — надо было уточнить, когда намечен отъезд.

Натянув для приличия футболку, но не успев сделать и пары шагов, он увидел Петровича, выворачивающего из-за угла гаража.

— Добрый день, Пётр Петрович! — громко первым поздоровался Сергей

— Добрей видали! — Петрович подошел и мужчины обменялись рукопожатиями. — Вот ты где, значит, прячешься, напроказил и в кусты?

— Ты о чём? — не понял Сергей

— Вот об этом я! — Петрович указал на небо

Сергей внимательно посмотрел на небо — небо как небо, перевёл непонимающий взгляд на Петровича.

— Облака где, я тебя спрашиваю?

— Ну, вон там, — Сергей показал пальцем на серую гряду у горизонта.

— Вот именно, что там. А должны быть тут! Тебе для чего силы вернули, чтоб ты облака по небу гонял? Других дел нет?

— Да что вы с Дмитревной на меня взъелись с утра? Я тут причём?

— Да притом, что тут других таких умных нет. Сядь, чудо-богатырь, объясню кое-что, — улыбнулся Петрович.

Сергей подумал, что опять этот шутник его разыгрывает. Сел обратно на скамейку, приготовился слушать.

— Вот тут солнце, ясно и тепло, — начал Петрович, — а там, где облака, холодно и сыро. Когда твоё действие закончится, это всё сильным ветром придует сюда. Так сегодня не должно было быть. Сегодня по прогнозу переменная облачность, ветер слабый, везде. Понял?

— Про облачность понял, а причём тут я — нет.

— Воистину: сила есть — ума не надо. Но ничего, все с этого начинали, — Петрович хлопнул Сергея по плечу. — И я тоже.

— Ты хочешь сказать, что это я облака разогнал?

— А кто ж ещё, горе ты луковое? Больше некому.

— Но я ничего не делал, просто представил, как облака в разные стороны, как от взрыва разлетаются, и всё.

— А тебе больше ничего и не надо. Или ты думаешь, что когда богатырь правой рукой улочку наземь укладывал, а улочка — это сто человек, между прочим, так он перед этим полчаса амулеты раскладывал или заклинания по книжкам читал?

— Ну я откуда знаю, — пожал плечами Сергей.

— Богатырская сила в том и заключается: захотел и стало. Поэтому и опасность в ней великая. Отныне, Сергей, прежде чем чего-то захотеть, сто раз подумай, а подумав — передумай. Первое время хотя бы. Пока снова сюда не попадёшь, да ума-разума не наберёшься.

— Получается, что я тоже могу улочку повалить?

— У тебя пока муху уронить не получится, не думай о себе лишнего. Облака — это детская забава, с живыми всё сильно сложнее.

— Ладно. А что с этими облаками делать? Может, их как-то обратно…

— Хватит подвигов на сегодня, Лина сгладит немножко. Ей даже полезно будет, что-то больно весёлая ходит, как прожектор светится, аж слепит. Тут ещё заноза одна есть. Наталья Викторовна очень просила, чтобы ты её дождался, обещала скоро приехать. Ты как?

— Да не вопрос, а зачем я ей?

— Не сказала. Значит, так и порешим: как выяснишь, для чего ты ей нужен, так и поедем.

С этими словами, Петрович встал и ушел. Сергей остался в раздумьях: ничего себе седьмой день. Вроде по Библии отдыхать положено, а тут одно за другим. Скорей бы уж домой.

Лекса нашла его сидящим на террасе своего домика, практически полностью готовым к отъезду, даже сумка с пожитками терпеливо ожидала трансфер на ступеньке крыльца. Сергей видел, что Наталья Викторовна, мрачная, как обложка диска рок-группы DIO, с большой сумкой и деловым портфелем прошла со стороны гаража к своему домику. Бросила сумку на крыльце, не заходя в дом, развернулась и пошла к Сергею не по тропинке, а напрямик, по жухлой траве. Сергею стало немного неуютно, Лекса в атаке страшна как гипопотам: цель видит, всё остальное неважно. А целью был явно он. Сделав несколько вздохов и напомнив себе про политику неввязывания в чужие проблемы, Сергей ждал.

— Привет! Тебе деньги нужны? — зло и хрипло спросила Наталья, поднимаясь на его крыльцо.

— Как всем, — нейтрально ответил Сергей — У тебя лишние появились?

— Появились, чёрт бы их подрал, — буркнула Лекса, садясь в кресло, раскрывая портфель и доставая из него толстую пачку документов. — Тебя по отчеству как?

— Александрович, тебе зачем?

Наталья принялась что-то вписывать в бумаги. Документы все были аккуратно разложены по файлам, на файлы были наклеены разноцветные стикеры с пояснительными записками. Что ни говори, а порядок в делопроизводстве у неё был, как на кухне, — образцовый. Каждый лист Наталья подписывала внизу небольшой подписью, а на заранее проштампованных местах в конце документа ставила подпись любо-дорого посмотреть: министерскую трёхрядную. Закончив писанину, сложила все бумаги в портфель, портфель придвинула к Сергею, перед собой оставив один лист. Наступила молчаливая пауза, Сергей к портфелю интереса не выказывал и вопросов не задавал.

— Вика вчера вернулась,— Наталья достала тонкую сигарету. — Не срослось там что-то у неё. Визу не продлили.

— Бывает, — философски заметил Сергей. — Дочь же приехала, радоваться надо. Бизнес передашь. С деньгами и в России жить можно.

— Вот о бизнесе и речь. Она не одна приехала. Притащила какого-то… То ли сириец, то ли ливанец, чёрт их там разберёт, зубы как у верблюда. Короче, у них бизнес-план — всё тут продать и к нему, в эту арабию уехать, сумки какие-то шить собрались, бренды подделывать. У этого козопаса там, видите ли, всё схвачено, только денег надо.

— Она замужем за ним?

— Ага, два раза. Там он ей свадьбу пообещал, по местным обычаям, иначе ему, уроду, нельзя. Понимаешь, чем кончится?

— Беда! — резюмировал Сергей

— Во-во! — согласилась Наталья.

«Вот так обычно и бывает, — думал Сергей, — когда кому-то добра сильно хочешь, этот кто-то запросто тебя и разденет, и разует, и на мороз выгонит, исключительно для своего же добра. Наталью немного жалко, всю жизнь буквально положила за счастье дочери: нормальная страна, приличные люди, весь мир… всё псу под хвост. Большой пёс, целый песец».

— Ну а я-то тут причём? — судьба Вики Сергея не трогала раньше, а сейчас и подавно. Девочка-то, видно, совсем без башни.

— Ты мне помочь должен, — Сергей выразительно поднял бровь. — Ну не должен. Прошу тебя, помоги. Выполни последнюю волю, святое дело!

— Чем?

Вот тут Сергей промахнулся, с Лексами так нельзя. Он хотел только узнать, что Наталья придумала, но малейший шаг навстречу Лексы воспринимают как поднятый белый флаг. Эх… любопытство Серёжку сгубило — народная мудрость. Наталья ещё ближе придвинула к Сергею портфель и взяла лист со стола.

— Вот, тут всё написала. Я назначила тебя своим замом по общим вопросам. Делать ничего не надо, будешь приходить раз в месяц за зарплатой, и всё. Бизнес весь на Ленке, это мой зам и компаньон. Вот адрес офиса, телефон её, звони в любое время, она в курсе. Придёшь к ней после праздников, тут в розовом файле приказ на тебя, трудовой договор, заполнишь со своей стороны и ей отдашь. Трудовую, военный, диплом захвати.

— Стоп! Тормозни! Я к тебе на работу не нанимался.

— Ты свой бизнес закрываешь?

Сергей неопределённо пожал плечами.

— Ну вот, я ж тебе впахивать с утра до вечера не предлагаю, будешь числиться… формально, а деньги реально получать. Немного, но на хлеб хватит.

— Хлеб да вода — богатырская еда, — про себя отметил Сергей.

— Тебе надо только смотреть, чтоб Вика со своим бараном бизнес не увели и не продали, три года всего, а там что хотят, пусть то и делают.

— Ты надеешься, что три года этот сын пустыни ждать не будет?

— Именно. Когда поймёт, что тут ничего не светит, — сбежит сразу. Поэтому все приказы по кадрам, арендам будешь визировать ты. Главное, чтоб они Ленку, зама моего не уволили, и остальных. Список тут, — Лекса ткнула в листок. — Изменения в устав я внесла, согласно им, изменения в устав, продажа и переуступка долей — всё через тебя.

— А если я нечаянно умру?

— А если ты нечаянно умрёшь, то, согласно завещанию, всё движимое и недвижимое будет продано на аукционе, а вырученные средства направлены в детские дома, всё до копеечки.

— Хитро.

— Я ведь так и хотела — всё продать, половину денег Вике отправить, остаток пополам поделить, часть сюда и в детдом ещё, ну чтоб по-человечески было. Ладно, давай дальше. В прозрачной папке то, что касается нотариуса. Я тебя официально назначила своим душеприказчиком на три года. Твоя задача — не разрешить ей ничего продавать три года, в квартире пусть живёт, на машине ездит, прочее там, но ничего не продавать. Десятого к девяти часам подойди по этому адресу, с паспортом, заполнишь согласие. С моей стороны бланки подписаны, твои данные впечатают, и готово. Черновики тут, можешь почитать на досуге. Деньги за это тоже тут. Вроде всё, — Наталья выдохнула и потянулась за новой сигаретой.

Сергей размышлял. Первое и самое правильное послать её, её контору, её дочь с еённым бармалеем к чёртовой матери, оптом. Просто за то, что она такую возню в праздничные дни затеяла, даже не спросив его согласия. Несколько дней назад он бы так и сделал, не задумываясь. Но сейчас что-то его останавливало. Наталья просит его о помощи, потому как больше некого. Здесь ей помогают, а он откажется? Как на это Лина с Петровичем посмотрят? Они не побрезговали, а Серёжа опять выше всех? И очень не нравилась Сергею история с этим Алладином. Ладно, среднеазиатское союзное наследство приезжает, но они по большей части работают. В сергеевом доме дворник-таджик каждый день в шесть утра дорожки лопатой скребёт, спать не даёт. Даже если снега неделю не было, всё равно ширк-ширк, ширк-ширк. А этот с бархана слез просто ограбить дуру-девку и её больную мать. Докатились люди русские. А то, что Лекса ему лично не нравится, так какое это имеет значение? Богатыри не выбирали, кого защищать, за весь народ бились, вот Наталья Викторовна и Вика её — народ и есть. Народ не сор, он всякий да разный, и нечего в нём рыться.

Сергей не стал ничего говорить, дотянулся, взял из рук Натальи листок, положил его в портфель, портфель поставил на пол возле себя.

— Серёж, я за тебя отмолю, на этом свете не умею — на том отмолю. А если ещё Вике поможешь… глупая она ещё… молодая совсем, — голос Натальи дрогнул.

— Чем смогу, Наталья Викторовна, — Сергей посмотрел на Лексу и не узнал её, Лексу словно выключили. Перед ним сидела несчастная, смертельно больная женщина, тянула сморщенными желтоватыми губами пендырную тонкую сигарету с золотым ободочком и думала о единственном дорогом, что осталось в её жизни: о своей дочери. О том, как снова устроить жизнь глупой девки даже после своей смерти. Корыто разбилось, но Наталья не думала сдаваться и снова гнала своего условного старика к условной рыбке.

— Ну ладно, ехать тебе надо. — Наталья Викторовна тяжело встала и пошла к лестнице, но остановилась. — Там за гаражом, справа берёзка приметная есть, раздвоенная, меня под ней развеют. Ты зайди при случае, расскажи, как тут и что. У Вики как…

— Может её привезти?

Наталья Викторовна помотала головой:

— Не пустят её сюда. Прощай!

Сергей испытывал сложные чувства: соблазнительная политика неввязывания в чужие проблемы была грубо нарушена и растоптана в зародыше. Своих дел по горло, ещё это всё как с неба свалилось, хотя… Денег обещали, а они совсем не лишние. Ладно, прорвёмся. Ехать пора. С Линой бы попрощаться не мешало. Даже очень хотелось. Меж тем погода начинала заметно портится. Солнце светило через дымку, и сколько можно рассмотреть сквозь ветви, тучи на горизонте заметно приблизились. Сергей зашёл в дом, ещё раз решил проверить все закоулки на предмет оставленных личных вещей. И тут услышал стук в дверь. Открыл дверь — на пороге стола Лина с увесистым пакетом в одной руке и термосом в другой. Куртка была нараспашку, на груди красовался подвешенный на другую, жёлтого золота цепочку маленький крестик в ромбическом ободке.

— Ты чего стучишься, как не родная? — принимая из рук поклажу, шутливо молвил Сергей.

— На всякий случай. Серёжка, дай я тебя обниму, — Лина кинулась на Сергея, тот только успел руки развести в стороны и с трудом удержал термос. Так и стояли он, опешивший с руками в стороны, и она, повисшая у него на шее, прижимающаяся к его щеке и шепчущая ему в ухо: — Спасибо, Сережа, мне при Тане неудобно было, а сейчас могу. Спасибо-спасибо-спасибо, Серёжкаааа! Я её лет десять искала, всё озеро это на три раза перевернула, а ты нашёл, — наконец она отступила, выхватила у ошалевшего от столь бурной благодарности Сергея термос.

— Пойдём чайку на дорожку попьём по доброй русской традиции. Тут тебе Дмитревна гостинцы собрала, с собой заберёшь, дома поужинаешь, и на завтрак хватит, — говоря это, Лина достала чашки и разлила травяной чай. — Там ещё чаи собраны, всё подписано, что и в каких случаях пить.

— Спасибо, я зайду поблагодарю её.

— Не надо. Не до тебя ей сейчас. Я передам.

— Что-то случилось?

— Ты же в курсе, что у Натальи Викторовны?

— Дочь у неё приехала. Только она этому не рада. Даже очень не рада.

— А что ей радоваться? На её месте, — Лина постучала по столу, — ты бы тоже не радовался…

Сергей вопросительно уставился на Лину.

— Кольцо, временное кольцо, — назидательно, как несмышлёному ученику проговорила Лина.

— Ёксель-моксель! Я и не подумал… порвалось?

— Если бы порвалось — вдребезги разбилось, — Лина вздохнула. — Теперь всё быстро пойдёт.

— А Дмитревна причём? Она вроде Наталью не шибко жаловала.

— Жаловала, не жаловала — это не имеет значения. Душа в мир иной собралась — надо достойно проводить.

— Этим же священники занимаются, отпевают и всё такое, — всё ещё не понимая, спросил Сергей, — а ими вроде только мужчины могут быть.

— Разные, Серёж, есть варианты. Пока тебе рано в это влезать, да и дела это по большей части женские. Но если упрощенно, то у Натальи Викторовны душа светлая, да ты и сам видел, но много к этой душе грязи прилипло. Пока она жива, нужно постараться, чтобы душа во время смерти очистилась, грязь с собой в новую жизнь не потащила.

— М-да, — Сергей поставил на стол пустую кружку. — Она в первую нашу встречу это место чистилищем назвала. Я думал, чистилище — это ад.

— Правильно назвала. Ну это кому как, вот ты своим пиявкам и Горынычу самый настоящий ад тут устроил, до сих пор воют. А до этого они тебе там, в городе, ад устраивали. Тут чистилище для таких, как мы с тобой. У других свои чистилища, с чертями тоже есть. Только, Серёжа, черти сейчас без рогов, с виду совсем как люди и ходят среди людей. Я тебе даже больше скажу, многие, очень многие нормальные люди сейчас ведут себя как черти, потому что так выгоднее. Надо, чтобы ты научился их видеть и различать, это моя подсказка к той задаче, что Петрович тебе задал. Вот и он, лёгок на помине.

Лина встала, взяла кружку Сергея и вместе со своей поставила в раковину, к своему чаю она почти не прикоснулась.

Сергей тоже услышал звук подъезжающей машины. Он ещё столько хотел спросить у Лины, но пришло время расставания.

— Ещё, Лин, ты извини, я тут напроказил чуток, в смысле с погодой.

Лина засмеялась и махнула рукой: мол, неважно это.

Сергей оделся, взял пакет с гостинцами, оглядел на прощание свой домик и вышел на улицу. У крыльца стоял уазик, Петрович грузил в него сергееву сумку, после взял портфель и вопросительно взглянул на Сергее, тот кивнул. Портфель был загружен на борт, пришло время усаживаться и Сергею. Ветер сердито шумел в кронах, солнца уже не было видно из-за толстых туч. Подойдя к машине, он остановился, окидывая взглядом знакомый пейзаж, деревья, дома и дорожку. Пытаясь запомнить их расположение, на всякий случай. Сейчас он, конечно, заприметит дорогу, но вдруг по спутниковым снимкам придётся искать это место? Петрович сел за руль, Сергей взялся за ручку дверцы и услышал Линин голос:

— Серёж, скатертью дорожка. Помни, что я тебе говорила, и выполняй упражнения. Жду тебя здесь по первому снегу. И ещё, налево посмотри…

Сергей посмотрел и увидел вдалеке Татьяну: она стояла, как всегда, прямая, натянутая, только ей было холодно в короткой курточке, и в попытке согреться она прижала скрещенные руки к груди, обхватив себя за плечи. Этот жест разрушил её обычное высокомерие, Татьяна стала более живой, женственной и немножко слабой, что ли. Вот к такой уже можно подойти и набросить на её плечи свой пиджак, ну или что там будет под рукой. Сергей помахал ей рукой, она тоже коротко взмахнула, повернулась и пошла к своему дому. Какая походка! Каждый шаг был словно выверен до миллиметра, в РПК* бы такой четкости позавидовали. Зачем она там стояла и мёрзла, было непонятно.

Сергей залез в машину, хлопнул дверцей и пробрался в пассажиро-массажное кресло. Взглянул на Лину, та улыбалась и махала рукой. Ветер, пробившийся-таки сквозь кроны деревьев, взметал её волнистые волосы, огромные серые глаза были наполнены слезами, губы улыбались. Сергей только успел поднять руку, Петрович дал газ и уазик бодро поехал по извилистой дорожке.

Петрович сегодня был не особо разговорчив, пока петляли по лесу, не проронил ни слова. Лишь когда выехали на заброшенную бетонку и колёса равномерно забухали на стыках плит, заговорил:

— Боюсь я за неё.

— За кого? — не понял Сергей.

— За Лину, за кого ещё. Ты пойми, она ведь мне как дочь, я же её из такого… вытащил.

Она на тебя очень много поставила, сил в тебя вложила, да и сейчас продолжает, хоть и говорит, что сам ты такой сильный, но я-то чувствую. А если ты не справишься… забудешь её, тяжелые времена для нас наступят.

— Она же сказала, что сняла меня с подпитки.

— Да ничего она не сняла! Так, замаскировала немного. На тучи ты сегодня не только свои силы тратил. И цепочка эта тебе в руку не сама запрыгнула. Хотя рука твоя там, на дне озера, по твоей воле оказалась. За это хвалю!

— Я вернусь! Я же сам хочу — с жаром сказал Сергей.

— Все хотят. Ты когда-нибудь монетки в море на прощанье кидал?

— Кидал, — догадываясь, к чему клонит Петрович, грустно ответил Сергей. — А что делать? Может, способ какой есть?

— Мы вчера вечером об этом говорили, давай ещё проговорим. Способ один: понять! Понять, что жизнь должна поменяться, цели стать другими. Представь, что едешь ты ночью куда-нибудь к чёрту на кулички, не рассчитал и бензин кончился. Стоишь и понимаешь, что попал ты в очень нехорошую историю, потому как ещё и холод собачий. Представил?

— Представил.

— Ну вот, стоишь, замерзаешь, проклинаешь себя за то, что не заправился под горлышко, за то, что вообще на эти кулички потащился, ведь нет там ничего такого, чтобы жизни твоей стоило. Вдруг счастье: проезжает мимо какой-нибудь местный уазик, даёт тебе литр бензина и говорит, что заправка, тут в стороне, есть. Свернуть только с этой дороги надо, поехать и заправиться. Ты искренне благодаришь, честно обещаешь так и сделать. Заводишь машину… Мотор тарахтит, печка теплом дует — жизнь наладилась, но у тебя теперь два варианта, куда можно поехать. Помнишь, ты спрашивал, почему тебе два варианта дали?

— Помню.

— Вот и ответь сам.

— Потому что большинству и двух много. Вернее, даже так — второй не нужен, он мешает. И мне, может быть, тоже? — Сергей говорил задумчиво.

— Правильно, надо оставить себе только один вариант. И вариант этот — забыть про «кулички» и ехать на заправку. Большинство же людей выбирает ехать не на заправку, а дальше, к черту на кулички. Проехал немного и опять стоит замерзает. Только второй раз ему бензина не дадут. Потому что один раз это может быть стечением обстоятельств, и дать шанс надо каждому человеку обязательно. А если человек снова в ту же проблему угодил, то это уже не случайность, это осознанный выбор. Ну или он дурак. Подумай над этим.

Петрович замолчал, колёса мерно отстукивали пройденные километры, на лобовом стекле стали появляться первые капли. Сергей и так был задумчив: оказалось, что Лина по-прежнему льёт в него свои силы. Задача вернуться выглядела не такой уж и плёвой, да и вернуться надо не абы каким, а огого каким. Ну это ладно, как-нибудь справимся, в общем, всё это он и так представлял, но теперь это представление стало глубже.

— Сергей! Просыпайся.

Сергей с трудом разлепил глаза и не сразу понял, где он. Машина стояла, двигатель не работал. В ушах шумело, во рту был неприятный кисловатый привкус. Память возвращалась постепенно: ехали по бетонке, он хотел запомнить, где они выскочат на трассу… а дальше ничего. Давай, значит, чайку на дорогу выпьем… по доброй традиции? Хитрая Лина-лиса! А ты сам тоже хорош, разведчик хренов. Обняли тебя, в ушко пошептали — а ты и слюни развесил!

— Не знаю как что, а сон у тебя и впрямь богатырский, всю дорогу проспал, — прежним весёлым тоном сказал Петрович. — Мы на месте, прошу освободить и не забывать свои вещи.

«Радуется, — подумал Сергей, пытаясь проморгаться и сглотнуть кислый вкус, — развели, как ребёнка», — добавил он про себя, пытаясь вылезти из кресла и открывая дверцу машины. В уши хлынула новая волна шума, более мощная, в нос ударил запах резины и выхлопных газов. Выбравшись на грязный асфальт, Сергей оглянулся в поисках источника шума и вони. Ничего конкретно — просто город, шумел и вонял. Только тут Сергей понял, что уже отвык от серого асфальта, от скрежета трамваев и запаха автомобильных покрышек. От множества людей, бегущих навстречу друг другу, почти сталкиваясь и не замечающих ничего вокруг. Как в популярной песне поётся: «Коммунальный рай без хлопот и забот»… «Ну-ну», — сказала бы Наталья Викторовна. Придётся «понежиться» в раю, но по первому снегу обратно — в чистилище!

Сергей, морщась, обогнул машину, Петрович уже распахнул дверцу, открывая доступ к сумкам, и спросил:

— Согласился, значит, Наталье помочь?

— Меня не спрашивали, перед фактом поставили, — недовольно пробурчал Сергей.

— Без тебя тебя женили, значит? — ухмыльнулся Петрович.

— Ну, типа того.

— Молодец! Богатырь, он для того и нужен, чтоб людям помогать, это его основная функция. Тебя Лина к какому сроку ждать обещала?

— Сказала быть по первому снегу.

— Хорошо, — Петрович что-то прикинул в уме. — Хорошо, как раз суббота будет, баньку истоплю. Ещё: купи турник, повесь на стенку и каждый день на нём виси, но не напрягайся, а расслабляйся. Упражнения на гибкость и на растяжку делай, помни, что сила рождается из расслабленности, а твёрдость — из гибкости. Ну, бывай!

— Погоди, а как я вас найду? Ни адреса, ничего…

— Сила будет — найдёшь, дорожка сама выведет. Помни — «захотел и стало», у богатырей всё так делается.

Сергей пожал плечами, повесил на плечо свою сумку, взял портфель Натальи Викторовны и пакет с гостинцами от Натальи Дмитревны. В машине остался ещё один пакет — Петрович взял его и вручил Сергею:

— От Лины, тебе подарок на память.

Нагруженный, как верблюд, разнородными сумками, Сергей зашел в заросший клёнами и тополями двор старой хрущёвки. Прошел мимо бетонных остовов приподъездных скамеек: досок давно не было, культура сидения у подъездов и обсуждение входящих и выходящих жильцов давно канула в Лету. Открыл железную, облепленную объявлениями вперемешку с рекламой подъездную дверь. В лицо пахнуло тёплым, прелым запахом старого дома. Поднялся на четвёртый этаж, отпер ещё одну железную дверь и вошёл в свою съёмную однушку. Не разуваясь, прошёл сначала на кухню с советской чугунной раковиной, прикрученной прямо к стене, маленьким дребезжащим холодильником и газовой плитой, поставил на стол пакет с едой. Прошёл в комнату, скинул сумку с вещами на пол, рядом аккуратно поставил портфель и открыл пакет с подарком от Лины. Внутри лежали два котёнка. Вязаные игрушки: один спящий калачиком, а второй потягивающийся, как её рисунки на кухонных записках. «Спасибо, Лина-Ангелина, побудь моим ангелом», — думал Сергей, садясь в кресло и пристраивая котят на своих коленях. Уже сейчас ему стало казаться, что всё, что было с ним в эту неделю, — это интересный и яркий сон. А завтра? А через неделю, месяц?

Горыныч — это не змей, это цыплёнок. Обыденность — вот главный враг, и с этой бедой будет справиться куда как сложнее.

*РПК — Рота почетного караула