Семь дней до войны. Том 2

Глава 1. Улица Фрунзе

На рассвете восемнадцатого июля эшелон пришёл на Курский вокзал. Пока поезд медленно втягивался под закопчённый навес перрона, я стоял у окна в коридоре вагона и смотрел на Москву. Я помнил её мирной и шумной, а лето сорок первого года видел только на чёрно-белых фотографиях. Когда мы вышли из эшелона, в нос ударил запах горячей угольной гари и мокрой шинели; под ногами хрустело битое стекло.

Окна вокзала были заклеены крест-накрест полосками бумаги. На стене висел уже знакомый плакат: женщина в красном стояла с поднятой рукой и держала текст присяги в другой. Люди проходили мимо него, не поднимая глаз.

Гриша вышел из вагона следом за мной с вещмешком на плече и моей шинелью в руках. Он встал посреди перрона так, что на него налетел носильщик с тележкой. Гриша сразу же извинился перед носильщиком, сняв пилотку.

— Товарищ майор, тут народу… — Гриша оглянулся и понизил голос. — И все молчат.

— Шинель дай, — сказал я. — Потом наглядишься.

Он не сразу понял, о чём я, и всё оглядывался на плакат.

— Наглядишься, — повторил он, но шинель отдал.

Вскоре мы вышли на площадь. На бульваре через дорогу, прижатый к земле сетью лежал серебристый аэростат заграждения. Я знал, что к ночи их поднимут, и всё равно было странно видеть их на земле. У булочной на углу стояла длинная очередь, состоящая в основном из женщин. Я заметил в руках каждой из них не деньги, а маленькие листки. Женщина впереди долго вертела свой листок, потом сунула его за пазуху и стала смотреть на дверь.

Я посмотрел в сторону. По Садовому кольцу шла колонна ополченцев: кто-то в пиджаке, кто-то в рабочей куртке, с винтовками разных образцов. Мой взгляд задержался на старике в очках, который держал винтовку за ствол, как палку, и она цеплялась за чужие локти.

— Кто это, товарищ майор? — спросил Гриша, придержав меня за рукав. — Неужто на фронт?

— Ополчение.

— Ополчение, — повторил Гриша. — А стрелять-то они умеют?

Я не ответил.

— Понял. — Он помолчал. — Значит, не умеют.

Я смотрел им вслед. Старик в очках всё цеплялся винтовкой за чужие локти. Мне захотелось сказать Грише, что стрелять их, может, и научат, но я не знал, чем это поможет. Потом я подумал, что не мешало бы поесть, и разозлился на себя. Многие из этих людей лягут в октябре под Вязьмой. А через четыре дня, в ночь на двадцать второе, на этот город упадут первые бомбы. Аэростаты поднимут в небо, а прожекторы будут резать темноту над Кремлём. Здесь ещё верили, что немца остановят под Смоленском. Но никто не знал, что в Смоленск уже пал.

***

Высокое, серое здание Наркомата обороны находилось на улице Фрунзе. Пока мы шли к нему от Арбатской площади, я поймал себя на мысли, что называю улицу Знаменкой. Официально её так не звали уже шестнадцать лет, и снова переименуют только полвека спустя. Пока мы шли, я повторял про себя правильное название словно мантру: улица Фрунзе, девятнадцать. Улица Фрунзе, девятнадцать.

Бюро пропусков помещалось в маленькой комнате у бокового подъезда. Дежурный комендант, капитан с аккуратным пробором на голове, долго читал то мою телеграмму, то удостоверение. А после стал внимательно сверять фотографию с моим лицом. На столе у него стоял остывший чай, в котором плавала бумажка.

— Самохин Павел Андреевич, майор, — прочитал он вслух, водя пальцем по строчкам. — В распоряжение Оперативного управления. Вы прибыли раньше срока, товарищ майор. Вас ждали к вечеру. Обождите, я сейчас позвоню наверх, пусть за вами пришлют.

Удостоверение он мне не вернул, а положил на журнал. Пока комендант звонил, я стоял у окна в коридоре и смотрел на улицу. У соседнего окна стоял человек в сером отглаженном костюме и читал «Правду», держа её развёрнутой на всю ширину. Когда комендант в трубку назвал мою фамилию, незнакомец поднял глаза поверх газеты и снова опустил. Потом он сложил газету и ушёл по коридору, не оглядываясь. Этот незнакомец не просто читал газету у окна, а, возможно, ждал именно меня. Но он молча ушёл, а значит, ему нужно было просто посмотреть. Я знал, что бумаги Ракитина тоже ушли наверх в Москву. В то место, куда таких, как я, вызывают не для разговора о Быхове.

С Гришей разобрались быстро и без меня. Помощник коменданта, пожилой старшина с усами, выслушал его и записал посыльным при Оперативном управлении, в команду при комендатуре.

— Будешь по этажам и городу бумаги носить, — объяснил он Грише, не поднимая головы от журнала. — Ноги с виду крепкие, а голова, надеюсь, не дырявая. Если найдём, то койку дадим к вечеру. Ну а если нет, то будешь спать, где все остальные.

Гриша вопросительно посмотрел на меня через плечо старшины, и я кивнул. Мне было нужно, чтобы Гриша был рядом, и роль посыльного при управлении идеально для этого подходила.

***

Полковник Михеев принял меня в маленьком кабинете на третьем этаже. Я медленно огляделся: из мебели были только стол, два стула и сейф. Полковник жестом указал мне на стул, и я сел напротив. Между нами повисла тишина. Я смотрел то на его седые волосы, то на собственные руки, пока Михеев не заговорил первым.

— Прежде чем я перейду к делу, позвольте поинтересоваться, — Михеев сложил руки на стол. — Вы знаете, почему вы здесь?

— Знаю, товарищ полковник, — я коротко кивнул. — Только что в Оперативное управление пришёл мой расчёт про переправу немцев у Быхова, который я делал для штаба армии. Больше мне ничего не объясняли.

— Расчёт пришёл, — согласился Михеев и положил ладонь на тонкую папку перед собой. — Он тут с подписью полковника Сандалова и с припиской генерала Петровского, что расчёт подтвердился через шесть дней. Генерал Василевский прочитал его и сказал мне взять вас к себе и присмотреться к вам.

Михеев открыл папку и стал демонстративно медленно перелистывать листы. Наверняка он читал мой расчёт не в первый раз.

— Я с двадцать четвёртого года служил в Генеральном штабе, майор, — Михеев продолжал листать папку. — А до того служил в царской армии, о чём здесь не принято вспоминать. Я много видел, в том числе и таких, как вы. — Он поднял на меня глаза, а потом снова посмотрел на папку.

— Таких как я?

— Тех, кто считал слишком хорошо, — продолжил он и, закрыв папку, снова сложил руки в замок. — В тридцать седьмом году таких было особенно много, и все они куда-то делись, вместе с теми, кто их к себе брал. В известной мере я понимаю, почему меня попросили посмотреть на вас, а не просто дать вам стол.

Я не стал спрашивать, кого именно он имеет в виду.

— Работа у вас будет такая, — Михеев откашлялся в кулак. — Направленец по Юго-Западному направлению. Вашим фронтом будет Юго-Западный, генерал-полковник Кирпонос. Донесения фронта идут к нам по телеграфу, по «Бодо», несколько раз в сутки. Вы сводите их, наносите обстановку на карту. Будете отвечать за каждый флажок и стрелку. — Михеев перевёл дыхание, будто перечислял то, что говорил уже не раз. — Когда начальник Генерального штаба будет ехать с докладом, ваша карта будет с ним. Докладывают наверх ночью, а значит, и вы будете работать ночью. Спать будете как получится.

— Понял, товарищ полковник, — коротко ответил я, внимательно его выслушав. — Спать мне и на фронте не давали, так что к этому привык.

— Не торопитесь понимать, майор. — Михеев поднялся, подошёл к стене и отдёрнул шторку. Под ней скрывалась карта Украины, вся в синих и красных пометках. Днепр находился посередине, а Киев был обведён красным карандашом. — У меня к вам остались вопросы. — Он помолчал, глядя на карту, и я услышал, как где-то за окном хлопнула форточка. — Говорят, вы в Рогачёве насчитали Быхов за неделю до того, как он случился. Что вы насчитаете для Юго-Западного фронта, скажем, через месяц? Только без пророчеств. Мне нужен один голый расчёт.

Я встал и подошёл к карте. Этот фронт был мне знаком по книгам: Умань в начале августа, Киев в сентябре, Лохвица. Я ясно понимал, что в этом кабинете могу сказать только то, что можно вывести из этой карты, не больше. Скажи я про Киев, и Михеев закроет папку. А через неделю я буду объясняться уже не здесь.

— Вот здесь, товарищ полковник, — я показал на карте юг, между Белой Церковью и Уманью, — шестая и двенадцатая армии отходят, а правый фланг у них висит. Немецкая танковая группа рвётся к Киеву, это видно. Но если она повернёт не на Киев, а вдоль Днепра на юго-восток, обе армии окажутся в мешке между её танками и той армией, которая идёт на них с запада, от Винницы. Где-то здесь, у Умани. Недели через две, если ничего не изменится. Это расчёт по расстояниям и по темпу, не больше.

Михеев долго смотрел на карту и молчал. Потом взял со стола карандаш и провёл им в воздухе над картой ту линию, которую я назвал.

— В известной мере это возможно, — сказал он наконец. Михеев помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Только запомните одну вещь, раз уж вы теперь в этом здании. Тут «возможно» — самое опасное слово. За него спрашивают, когда оно случается. Почему, мол, не предупредили настойчивее? А когда не случается, то говорят зачем пугали.

***

Комната направленцев оказалась просторной. Внутри пахло табаком и чем-то кислым, отчего я невольно поморщился. Люди стояли за длинными столами над своими картами, переговариваясь вполголоса. Никто не обратил на меня внимания.

Майор Сафронов встретил меня у входа и крепко пожал мне руку. Он сразу же стал показывать моё новое рабочее место, не давая вставить ни слова.

— Южный у меня. — Он ткнул пальцем в карту на своём столе. — Стык у нас с вами общий, так что… — Он махнул рукой. — В общем, рядом будем. Я про вас слышал. Быхов, да? Говорят, угадали. — Он хмыкнул. — Тут угадывать не придётся. Тут и так всё… — Сафронов снова махнул рукой. — Киев мы… — Он запнулся и покосился на дверь кабинета Михеева. — Киев не сдадим. Это вам не Минск. Немец на Киеве зубы обломает, вот увидите.

Сафронов говорил громко, но всё время косился на дверь Михеева, будто ждал, что его поправят.

— Посмотрим, — сказал я. — Мне бы со своей картой сначала разобраться.

— Ага. — Сафронов кивнул и отошёл к своему столу. — Это правильно. Это ты правильно.

Я сел за свой и впервые посмотрел на карту Юго-Западного фронта на восемнадцатое июля сорок первого года. Киевский укрепрайон держался. На карте он был нарисован красной дугой западнее города, и у этой дуги стояли синие стрелки, упёршиеся в неё, как в стену. Севернее, у Коростеня, держалась пятая армия, цепляясь за леса и болота Полесья. Немцы никак не могли её оттуда выбить. Южнее, у Белой Церкви, синие стрелки немецких танков уже обходили Киев и тянулись на юго-восток. Днепр лежал посередине и на бумаге казался непреодолимым.

Выступа ещё не было, но я видел, где он будет. Мысленно я провёл на этой карте две стрелки. Одну с севера, сверху, от Гудериана, который через месяц повернёт свои танки на юг. Другую с юга, от Кременчуга, где немцы через полтора месяца захватят плацдарм на Днепре. Я медленно выдохнул, увидев место, где эти стрелки встретятся. Маленький кружок далеко за Днепром, в Полтавской области, которого никто в этой комнате не замечал. Лохвица.

Уже поздно вечером в комнату вошёл генерал-майор с папкой под мышкой. Ближние к двери вскочили, но он махнул рукой, и они спокойно сели обратно. Генерал-майор остановился у моего стола, переводя взгляд с карты на меня.

— Майор Самохин? — Он посмотрел на табличку направления над моим столом. — Ваш расчёт по Быхову я читал. Скажите… — Он помолчал. — На чём вы основывались, когда указали именно Быхов, а не Могилёв?

Передо мной стоял Василевский. Я сразу узнал его по фотографиям из другой жизни. Но сейчас он, конечно же, выглядел моложе и более уставшим.

— Удобный берег и подходы к реке, генерал-майор, — сразу начал я отвечать. — Расстояние от Бобруйского шоссе, отсутствие у нас крупных сил на этом участке. А главное, это то, что у Рогачёва немцы уже получили отпор и знали, что их там ждут.

Василевский слушал не перебивая, чуть наклонив голову.

— Хорошо, — сказал он, когда я закончил. — Работайте, товарищ майор.

Василевский пошёл дальше. В нашей комнате все снова зашуршали бумагами, и я поймал странный взгляд Сафронова, словно он не знал, завидовать мне или жалеть меня.

***

Я работал до глубокой ночи, пока буквы в донесениях фронта не начали расплываться. Вокруг никто не уходил: кто- то спал за столом, положив голову на руки, а один капитан из соседнего направления спал на полу, подложив под голову шинель. В два часа ночи Михеев вышел из кабинета, свернул мою карту в трубку и унёс с собой, не сказав ни слова. От усталости я потёр переносицу. Моя первая карта ушла с докладом наверх.

У меня оставалось ещё одно дело. Я достал из полевой сумки лист бумаги и стал писать Анне. Необходимо было написать коротко, без названий и цифр, так, чтобы ни одна строчка не зацепила глаз военной цензуры. Я взял карандаш и подержал его над листом, не зная, с чего начать.

Я начал писать и тут же зачеркнул. Первая строчка вышла слишком длинной, вторая — неосторожной. Я скомкал лист и взял новый. Через минуту раздумий я всё-таки написал: «Жив. В Москве. Работа штабная, спокойная». Я горько усмехнулся и долго смотрел на слово «спокойная». Потом подумал, что надо бы написать что-то ещё, но не знал, что.

Решил написать про Гришу.

«Гриша со мной и передаёт поклон».

Тревожные мысли снова полезли в голову. А что, если она прочитает это и поймёт, что я устроил его при себе, потому что боюсь за него? Я зачеркнул «передаёт поклон» и написал «кланяется». Потом зачеркнул и это. Оставил просто «Гриша со мной».

Оставалась одна строчка. Я долго держал карандаш над листом, не решаясь. Хотел написать: «Прости меня». Но за что? За то, что я не Самохин? За то, что я занял тело её мужа, сам того не желая? И этого написать я не мог. Тогда я закончил письмо последней строкой: «Береги Веру и себя. Скоро всё станет понятнее, обещаю».

Я сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман, а после пошёл искать Гришу. Он спал в коридоре, на деревянной лавке у двери комендатуры. Койки ему так и не нашли. Гриша сидел, привалившись плечом к стене, с вещмешком на коленях. Я не стал его будить. Постоял немного, глядя на него, и пошёл обратно в комнату направленцев. На столе меня ждала недочерченная карта.

***

Когда комната совсем опустела, я снова сел за свой стол. Несмотря на то, что моя карта ушла наверх, у меня всё ещё осталась черновая.

Я нашёл на ней Лохвицу — маленький кружок к востоку от Днепра, вдали от всех стрелок и флажков. Я положил на него палец и стал тихо считать.

— Восемнадцатое июля, — прошептал я. — Сегодня. Двадцать девятое — Жуков. Тогда он скажет то, за что его снимут. Август. Умань. Гомель. Старая Рудня. — Я сбился, потому что в горле пересохло, и потёр лицо ладонью. — Нет, не так. Сначала Умань, потом Гомель. Потом Рудня. Или Скепня?..

Я убрал палец с карты и замер.

Где-то в глубине здания стучал телеграфный аппарат, передавая чьё-то донесение.

До Лохвицы оставалось шестьдесят дней.