Семь чаш

Пролог

Аннотация

1974 год. Секретная группа учёных исследует аномальную зону АЗ-5, где сталкивается с необъяснимым. 2012 год. Два сталкера отправляются на заброшенный объект рядом с этой зоной и попадают в лабиринт ужаса. Ими правит древняя сила — Старик, требующий жертв. Чтобы выжить, им предстоит пройти испытание Семью Чашами, каждая из которых несёт проклятие. Цена свободы может оказаться слишком высокой.

ПРОЛОГ

1974 год, август

Они выбрались на поляну через откидывающийся люк, заросший мхом. Первым шел Роман, затем он, как единственный мужчина в их команде, предложил помощь Лиде и Светлане Михайловне. Лидочка как и обычно приняла её с радостью, и он вытаскивал ее, обхватывая за талию. В этот момент он думал, что со стороны — из-за рыжей косы — она похожа на морковку.

Светлана Михайловна вежливо от помощи отказалась и изящно вынырнула из люка сама, подтягиваясь на руках. Из-за растрепанных кудрявых волос с проседью она напоминала Бабу-Ягу. Сам Роман казался Лиде и Светлане Михайловне похожим на лесника — из-за бороды. Он как единственный гражданский мужчина на базе имел на нее право и пользовался по полной. Простые солдаты и офицеры считали, что такую вольность может себе позволить только как минимум генерал секретной службы. Поэтому при встрече они всегда отдавали ему честь. Переубеждать их Роман не спешил — лучше быть загадочным генералом, чем «ботаником» из закрытого исследовательского института.

Втроем они изучали поляну уже несколько месяцев, но за это время здесь мало что поменялось. Тишина леса почти не нарушалась ни жужжанием мошкары, ни птичьими пересудами; только вдалеке, за деревьями, плескалась вода. Ветра не было, и неподвижные облака плотно закрывали небо. Длинные ели с хвоей, болтавшейся на ветках, как рваные тряпки, и березы с перекрученными стволами создавали вокруг поляны практически идеальный круг.

Они уже привыкли к этой неподвижности и сладковато-металлическому привкусу, возникающему на языке каждый раз, когда они покидали темный тоннель и оказывались на поверхности.

— Пойду посмотрю, кто за два дня попался в ловушки, — сказала Лида, доставая из рюкзака альбом. Там она делала зарисовки всех жуков и растений, которые находила на поляне и у озера за деревьями. Приносить образцы в лабораторию им строго запрещалось, а фотоаппарат был здесь совершенно бесполезен. С тех пор как военные пришли в эту аномальную зону, не удалось сделать ни одной ее фотографии; даже особенные светочувствительные и инфракрасные пленки просто засвечивались сами по себе.

В этот раз большая часть ловушек оказалась пустой; попались только жук, напоминающий навозного, и паук с очень длинными тонкими мохнатыми лапами. Лида принялась измерять их и делать пометки в альбоме, сверяясь со своими ранними рисунками.

Ее шаги, шорох травы и треск веток под ногами казались в этом месте чужими и неуместными, как громкий кашель в библиотеке. Еще более чужеродными казались примитивные приборы Светланы Михайловны и современные датчики Романа. Они раскладывали их на серебристых ковриках из фольги и устанавливали на тонконогие подставки, но любые ухищрения не могли заставить их работать нормально, в этом месте они, как и любая техника, все время немножко сходили сума.

Роман раскатисто чихнул. Светлана Михайловна бросила на него неодобрительный взгляд, Лидочка замерла на месте. — Извините… — начал Роман, но Лида прервала его, приложив палец к губам. Спустя пару мгновений она спросила: — Слышали? — А что мы должны были услышать? — спросил Роман. — Мне кажется, это была ворона. — Да не может быть, мы тут… — заговорила Светлана Михайловна, но Лида прервала и ее. В повисшей тишине зазвучало далекое карканье и глухое уханье, где-то со стороны озера. — Не может быть, — тихо сказала Светлана Михайловна. — Это получается, птицы здесь все-таки есть? — спросил Роман. — Должны были быть, я же говорила! — сказала Лида. — Это там у озера, я пойду посмотрю. — Ромочка, ты бы присмотрел за ней, а то опять как в прошлый раз получится, — полушепотом сказала Светлана Михайловна. — Конечно, я и сам хотел предложить, — ответил он. — Почему же мы их раньше не слышали, раз они здесь все-таки есть… — начала размышлять вслух Светлана Михайловна. — Может, у них спячка закончилась? — Да ну тебя с твоими шутками, иди уже!

Роман быстро нагнал Лиду у зарослей, и вдвоем они стали пробираться, сквозь сухие ветки, двигаясь на едва слышный плеск воды. — Михална сказала меня одну не отпускать? — спросила Лида. — Да, я и не против, жалко купаться тут нельзя. А то окунулся бы, — подмигнув, ответил Роман. Лида, улыбнувшись, закатила глаза. — Видел бы ты, какие здесь пиявки водятся, не предлагал бы. — Да видел я в альбоме твоем, только мне кажется, ты все-таки с измерениями ошиблась. — Еще скажи, с угрем перепутала! — Ну… — Я вообще-то на Селигере выросла, и уж угря-то отличить сумею. Вот ты сам-то много кого ловил? — Уела, не ловил. Но вот пиявок я сам лично видел, и таких, как ты тогда намерила, не бывает. — Откуда ты знаешь, что здесь бывает, а что нет? Я же не говорю, что это обязательно дикая пиявка; может, разговоры про то, что тут оружие химическое испытывают, правда, и та пиявка — мутант. Или вообще искусственно выведенная. Насекомые здесь тоже, знаешь, не совсем нормальные.

Роман промолчал; он и сам толком ничего не знал про это место. Перед командировкой ему сообщили, что изучать предстоит климатические и геофизические параметры. Но не уточнили, что делать это придется там, где ничего не подчинялось известным правилам. Даже с допуском к секретным данным он не знал, природная это аномалия или нет.

Они вышли к озеру. В гладкой поверхности воды отражался лес, из-за чего оно казалось темным. Тут и там со дна озера поднимались пузыри воздуха, которые с плеском лопались. У берега торчали колышки от Лидиных ловушек. Пахло стоячей водой; единственными живыми звуками здесь были редкие вскрики жаб. Лида стала осматриваться в поисках птиц, но поблизости найти их не получилось; ни карканья, ни уханья слышно не было. — Смотри туда, — сказал Роман и указал на крону иссохшей осины на противоположном берегу озера. — Мне кажется, это ворона. Лида вгляделась туда, куда показал Роман. — Ворон, здоровенный какой, — наконец сказала она. — Ничё ты, конечно, на таком расстоянии пол у птицы определила! — Вообще-то ворон и ворона — это разные виды. — Серьёзно? — Ну да. — А вот это тогда ворон или ворона? — спросил Роман, указывая на соседнее дерево. — Тоже ворон, только поменьше.

Они насчитали двадцать; все птицы сидели на деревьях на противоположном берегу — неподвижно и не издавая ни звука; ни одна даже крылом не шевельнула, как чучела.

Лида потянулась к альбому и линейке, которой измеряла всё, что находила; в случае с воронами она решила определить их размер на расстоянии, сравнивая с размером сосны. Она, как опытный художник, выставила линейку перед собой и сощурила один глаз. В этот момент все птицы одновременно забили крыльями и стаей скрылись за лесом. Они попрежнему не издали ни звука. От неожиданности Лида и Роман вздрогнули. — Ну вот, улетели. Пошли-ка отсюда, — сказал Роман. — Погоди, раз уж я здесь, ловушки проверю.

Она пошла к берегу, туда, где торчали колышки, и потянула за леску, привязанную к одному из них. Леска натянулась оттого, что на другом конце, опущенном в воду, явно было что-то тяжелое. — Чего стоишь, помоги. Роман, будто очнувшись, быстро подошел к ней и стал помогать тянуть. Леска впилась в руки, звеня, как струна, — а потом вдруг резко ослабла. Лида и Роман, подчиняясь инерции, оба шлепнулись на землю. Лида быстро потянула леску к себе уже без сопротивления. Из воды показалась плетенная ловушка для рыбы, разодранная в клочья. — Вот тебе на! — выпалил Роман. — Это что за рыба такая? — М-м-ожет, просто за корягу зацепилось, — сказала Лида. Она встала на ноги, отряхнулась, достала пробирку из наружного кармана. — Я сейчас воды зачерпну и пойдем. Она торопливо заполнила пробирку, заткнула пробкой и быстрыми шагами направилась к пролеску. Роман едва догонял ее.

Они возвращались тем же путем, что и пришли, стараясь попадать в коридор из ими же согнутых веток. — А зачем тебе вода? — Хочу кое-что проверить. Повисла пауза. — Может, расскажешь уже? — спросил Роман. — Хочу проверить, как вода реагирует на металл в аномалии. — И какого результата ты ждешь? — спросил он. — В лаборатории я случайно заметила, что вода из аномалии по-разному реагирует на металл. — Стоп! Ты взяла образец из аномалии в лабораторию? — Это же просто вода, они про нее ничего не говорили! — Они сказали: ничего с собой из аномалии в туннель не брать! — Не будь занудой, эти солдафоны вечно перестраховываются, и вообще, мы же гражданские, нам вообще ничего нельзя. Да что ты так на меня смотришь, будто я ее кому-то в кофе вылила! Роман молча смотрел на нее, поднимая брови. — Мне продолжать? — спросила Лида. — Давай. — В общем, вода меняет плотность или бурлит в зависимости от того, какой металл в нее опускаешь. Вот хочу проверить, как это здесь проявляется. — Что-то я не понял? — спросил Роман. — Серебряные проволоки в ней не тонут, а все остальные тонут, а вот от нержавейки она бурлит, как будто кипит, но не нагревается. Еще вода странно себя ведет если добавить обычной соли, я хотела проверить как тогда плотность измениться, а она взяла и стала вести себя, как обычная из-под крана. — А это точно вода? — Пить я ее не пробовала, но по всем признакам вода, я же сама ее из озера зачерпнула. — Ты главное не ляпни про это где-нибудь. — Я вообще-то не дура. — Мне же ляпнула. — Ну, ты же меня не сдашь. — Я-то нет, но… — Ну вот и молчи.

Они вышли на поляну, где Светлана Михайловна записывала что-то в свой розовый блокнот, сверяясь с показателями прибора с вертушкой. — Опять штиль? — спросила Лида. — Да, и как видишь — полный. — А что с влажностью? — спросил Роман. — Как и в прошлый раз — за 80%. Не понимаю, как она здесь сохраняется. Уже три недели нет дождей, и озеро не может давать такой эффект, — Светлана Михайловна развела руками. — А у вас там что? Птиц нашли? — Нашли, — ответил Роман. — Целая стая воронов, — продолжила Лида. — Где они, интересно, раньше прятались? — Сама не знаю. Далеко от поляны мы так и не отходили за все это время. — А тебе мало того раза? — приподняв бровь, спросила Светлана Михайловна. — Да не заблудилась я тогда, просто был туман! — Кроме тебя тот туман никто не видел, да и птицы вообще не наша основная цель. — А какая у нас вообще цель? — Давайте, девочки, это вы потом выясните, нам бы закончить на сегодня и свалить, — прервал их Роман.

Но их разговор прервал резкий звук от одного из датчиков Романа. Он спешно достал коричневую общую тетрадь из кармана и пошел проверить. — Что там? — в голос спросили женщины. — Необычный выброс радона. — Опасный? — уточнила Светлана Михайловна. — На грани, но не критично… Стоп… — Что еще? — спросила Лида. — Прибор показывает электромагнитные колебания, я не понимаю… — Так, молодежь, давайте-ка к люку, — скомандовала Светлана Михайловна.

Над поляной появилась стая воронов, они летели настолько низко, что крыльями могли задеть голову. Светлана Михайловна присела, прикрываясь руками. Птицы, молчавшие на озере, громко галдели. Сделав круг стая унеслась куда-то в чащу.

В пролеске послышался треск веток. Даже ветер поднялся, впервые за это все время. Роман почувствовал, как на языке усилился металлический вкус; он не мог отвести взгляд от деревьев и вслушивался в приближающийся шум. — Чего встал?! Пошли давай! — Лида дернула его за рукав.

Но тут ее рука бессильно повисла. Все трое уставились на показавшегося из зарослей зверя.

Он был высотой с верблюда, с темной свалявшейся шерстью, напоминал зубра или яка. Во лбу торчал винтовой массивный рог. Верхом на звере сидел худой старик с длинными седыми волосами. Все его иссушенное тело было покрыто татуировками с непонятными символами. — Кто во служение ко мне придет, без замены себе не уйдет, — произнес всадник. Голос его был скрипучим, но громким.

Светлана Михайловна и Лида, не сводя глаз со зверя с всадником, стали ползком пятиться к люку. Роман вскочил и бросился туда же, забыв о спутницах. Он уже видел перед собой маячащий туннель; уже одной ногой был внутри, но ослепительный свет ударил по глазам, и он потерял сознание.

Он уже не увидел, как в руке у старика появился пылающий сгусток, напоминающий шаровую молнию. А вот Лида и Светлана Михайловна наблюдали, как он растет и становится ярче. Затем сгусток вспыхнул и они едва успели прикрыть лица руками.

Открыв глаза, Роман обнаружил себя лежащим на поляне рядом с закрытым люком. Руки и ноги затекли, и он понял, что лежит здесь уже давненько. Сгибая одеревеневшие конечности, он сел и тут же подался назад, успев подставить руки, чтобы не упасть.

Напротив него сидела его точная копия. Брат-близнец, которого у него никогда не было. Только глаза у этого второго были черные, как у того зверя, который вышел на поляну. Двойник, не моргая, смотрел на него, почесывал бороду и улыбался.

Глава 1. Бородач

2012 год, сентябрь

Машина была грязная и помятая, она практически не сохранила первоначального цвета. Весь кузов слился в тёмное пятно, и только передняя пассажирская дверь — белая, снятая с другой такой же «девятки» — выделялась на общем фоне, хотя и её покрывали рыжие пятна. Из выхлопной трубы валил густой черный дым, который растворялся на фоне августовского вечернего неба. Левая фара светила тускло, противотуманки давно не работали и «Трахома» (как с любовью именовал её Илья) не столько ехала, сколько шла «по приборам».

Егор сидел рядом с Ильёй на пассажирском, вцепившись в ручку над дверью. Жаловаться на тряску он не решался, зная что Илья без колебаний высадит его при малейших претензиях. Вместо этого Егор спросил:

— Долго ещё до деревни?

— Когда приедем, тогда и приедем, — отозвался Илья.

«Сам, наверное, не знает».

Вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд, Егор повернул голову к окну и увидел огромную сову, сидевшую на ветке прямо у дороги.

— Сова! — выпалил Егор.

— Чего пугаешь? Ну, сова и сова, — отмахнулся Илья. — Мы здесь не на экскурсии.

Егор снова повернулся, чтобы разглядеть птицу, но различил только её силуэт с расправленными крыльями, исчезающий в глубине леса.

«Видимо, ещё долго ехать, раз тут совы летают».

Однако уже через несколько минут вдалеке показался первый забор и одноэтажный кирпичный дом. Дорога стала ровнее и шире, а лес будто отступил.

Когда они добрались до главной деревенской улицы, Егор обнаружил, что Колыбка ничем не отличалась от посёлка городского типа, в котором он вырос и куда ездил пару раз в неделю помогать матери с огородом. Улицы были пустынны, но в деревнях редко встретишь праздных прохожих, особенно вечером.

От деревни расположенной рядом с нашумевшей аномальной зоны он, разумеется, ожидал чего-то необычного, но здесь не было никаких странностей: дом культуры с колоннами, магазин «Семёрочка» и мебельный магазин в здании бывшего кинотеатр — стандартный набор провинциального местечка. Выделялась лишь деревянная фигура на площади — не то ведьма, не то Баба-Яга, вырезанная в такой манере, что в сумерках её можно было принять и за молодого Ленина, и за растрёпанную девушку с веслом.

— Понравилась? — ехидно спросил Илья, проследив за взглядом Егора.

— А кто это вообще?

— Местные умельцы сваяли. Её для фестиваля поставили, не помню в каком году, так и стоит. Вроде как Баба-Яга, но теперь её за Золотую Бабу выдают. Мода.

— В темноте увидишь — кирпичей наложишь.

— На то и расчёт. Для местных — страшилки, как море в Сочи.

Илья, сверяясь с навигатором, повернул на перекрёстке. Вскоре они подъехали к приземистому одноэтажному зданию из шлакоблоков с вывеской «Кафе “Ермак”».

— Пошли пожрём, а то закроются скоро, а нам завтра рано вставать, — поторопил Илья.

Кафе больше напоминало бар: стойка в конце зала сколочена из грубых досок, а полки с разномастными бутылками, по канону питейного заведения зеркальные. Сидячих мест у стойки не было, а по залу стояли кривые столы и стулья из чёрных металлических труб. Многие из них кренились, но посетителей это не смущало — все столики были заняты. Фоном играло радио с попсовыми песенками, разобрать какие именно в шуме множества голосов не удавалось, пахло дешевыми сигаретами и мокрыми резиновыми сапогами. Оживлённость внутри резко контрастировала с унылым безлюдьем улицы.

Пока Илья заказывал у лысого усатого бармена пельмени, пиво и пирожки-«посикунчики», Егор растерянно оглядывал зал. Уходить явно никто не собирался.

Единственным, кто сидел в одиночестве за столиком на четверых, был бородатый мужик в потёртом лесном камуфляже и резиновых сапогах. Еды перед ним не было, только графин со стопкой. Егор подошёл и спросил:

— Свободно?

— Не занято, — буркнул бородач.

Егор сел, но тут же пожалел: мужик принялся разглядывать его, словно изучая и прицениваясь.

«Блин, только бы на этот раз без драки. Вот бы этот тип свалил до того, как Илья пивом накидается».

— Эй, Егор иди забирай! — позвал его Илья к стойке.

Когда они вернулись к столику со своим ужином, бородач, оживился и начал свое аккуратное «наступление»:

— К родне приехали? Или из этих?

— Из каких ещё этих? — отложив ложку, переспросил Илья.

— А знаешь, кто вопросом на вопрос отвечает?

— Ты, например, — парировал Илья.

Воцарилась пауза. Егор уже сжал кулаки, готовясь к худшему, но вдруг бородач заливисто рассмеялся.

— А ты не промах, я смотрю. Служил?

— Да, — перестав жевать, ответил Илья.

— Наш человек. Я вот из погранцов.

— Пехота.

— А ты, молодой? — обратился бородач к Егору.

— Не служил.

— Ну, понятно. Салага ещё. Да и армия нынче не та, что раньше, — сказал бородач, подцепив пельмень из тарелки Ильи, чтобы закусить опрокинутую стопку.

— Ты берега-то видь! — возмутился Егор.

— Стройнее будешь — девкам такие больше нравятся.

— А тебе что, девок предлагать? — осадил Илья бородача.

— Да что ты! У нас все девушки в деревне приличные. Вы-то к кому приехали? Или зачем? Может, провести куда? Я тут все тропы знаю.

«Понятно. Местный забулдыга пытается заработать на городских простаках».

— Не на тех напал, папаша. Я тебе и сам тут все тропы покажу, — усмехнулся Илья.

— Понял, понял, вы у нас профи, — развёл руками бородач. — Ну, тогда я допиваю. Вы ребята будете? — он предложил остатки из графина.

— Не, я не смешиваю, — Илья показал на пиво.

Егор было заинтересовался, но строгий взгляд товарища заставил его передумать.

Бородач выпил залпом остатки «пойла» прямо из графина и, уже отходя от столика, не оборачиваясь, бросил:

— Мало кто находит выход. Некоторые не видят его, даже если под носом. А многие даже не ищут.

Сказал и вышел. Илья похоже не придал его словам значения, но Егор ещё долго смотрел вслед, даже когда дверь за бородачом захлопнулась.

— Да не ссы ты, — фыркнул Илья. — Эти местные упыри всех приезжих разводят. Знаешь этих «уфологов»? — он изобразил кавычки в воздухе. — Вот такие, как он, на них и рассчитывают. Водят вокруг какого-нибудь старого сарая, который сами же когда-то построили, рассказывают про «места силы», водку подливают — и очкастые офисные крысы всему верят.

— А че это он про выход заговорил?

— Ну, типа, красиво намекает, что мы без него заблудимся. Но я сюда уже пятый год езжу, — Илья постучал себя в грудь.

«Только бы он опять не завёлся, как в прошлый раз», — подумал Егор, откусывая пирожок, из которого брызнул горячий мясной сок.

К его радости, больше местные ими не интересовались. Соль припасённая на этот случай в кармане Ильи не пригодилась. Старший напарник рассказывал Егору, что с четырнадцати лет носит в кармане рассыпанную соль, что бы в драке неожиданно бросить ее в глаза противнику и получить преимущество. Он однажды видел такой трюк в кино. Говорил, что даже бывало это срабатывало, с тех пор он никогда не выходил на улицу без соли.

Глава 2. Пристань

После ужина и нескольких кружек пива они вернулись к «Трахоме», загрузились, и поехали к противоположному концу деревни, где начинался лес.

— Там у переправы — пристань, — объяснял Илья. — На ночь сторож остаётся. Я обычно с ним договариваюсь. Переночуем, а утром пораньше двинем.

Для Егора это была первая вылазка с Ильёй. Знакомы они были давно, но поверхностно. Среди пацанов, промышлявших сбором металла и поиском хлама по заброшкам, да и среди матерых «сталкеров» все так или иначе знали друг друга. Егору, как новичку, было известно, что Илья, в отличие от многих, специализировался на самых рискованных, но и прибыльных делах. Он проникал на заброшенные заводы, военные объекты, а иногда и на охраняемые территории. Илью отличала подкованность в технических вопросах. Он знал в каких микросхемах больше ценных металлов, разбирался в старой униформе, значках и технике, даже в прицелах и датчиках, в которых вообще мало кто что понимал. Ходили слухи, будто однажды он приволок человеческий череп, найденный возле ракетной шахты. В эту байку Егор не верил — Илья вряд ли стал бы тащить на себе такое, не имея покупателя. А вот слухи, что Илья якобы лукавит и специально не рассказывает коллегам подробностей про армию, потому что на самом деле служил в специальных войсках, Егор немножко верил. Впрочем ему главное было заработать, он посылал деньги матери и сестре в деревню, а Илья знал хороших перекупщиков, вот он к нему и напросился.

Они подъехали, машину они оставили на отвороте от спуска к пристани — из-за кустов её не было видно с дороги. Встретил их старик в засаленной тельняшке и потрёпанной телогрейке, из распоротых швов которой клочьями торчала вата.

— О, здорóво, Илюха! А ты что, с напарником нынче? — Как видишь. — Ну, это... сам понимаешь, дороже выйдет. Зато будете одни. У меня только два спальных места. Так что я к старухе пойду, а за это мне, вообще-то, молоком компенсировать надо. — Без базара.

Илья достал деньги и бутылку водки. Старик ловко сунул её в распоротые внутренности телогрейки, прикрыв торчащее горлышко ватой, и неспешно зашагал в сторону аккуратных одноэтажных домов, обшитых ярким сайдингом.

Пристань представляла собой дощаник, выкрашенный зелёной краской. Она встретила их скрипом половиц и запахом дерева, таким как бывает пахнет летом в дровянике или бане. Внутри они нашли старый диван и что-то вроде топчана из старых матрасов и потрепанных детских одеял, кухонный угол с раковиной и электроплиткой, а у стены — полку с книгами.

Егор взял первый попавшийся томик — «Сказы Бажова». Рядом лежали другие детские книги и пара альманахов «Оляпка», знакомых ему по школьной библиотеке. Остальные полки занимали книги, видимо забытые пассажирами парома — преимущественно детективы и женские романы.

— С детскими книжками поаккуратнее. Сергеич их для внуков бережёт — всё надеется, что приедут. — На каникулы? — Да где там... Не приедут они никогда. Они уж, наверное, школу закончили. Не в ладах он с дочерью. Так что лучше не трогай, а если завтра вернётся раньше нас — эту тему вообще не поднимай.

Илья занял диван, который стоял подальше от входа, а Егору, как и полагается салаге достался топчан на сквозняке.

Он уснул почти сразу, не обращая внимания на то что Илья еще долго и шумно перебирал рюкзак. Разбудил Егора пронизывающий холод — поздней ночью ледяной ветер тянул из-под двери, и даже двух шерстяных одеял не хватало, чтобы согреться. Он встал, попил воды и замер — за дверью явственно послышался шорох, а затем по крыше забарабанили удары, будто падали шишки. Но вокруг пристани деревьев не было. Выходить не хотелось, но стук повторился, а шорох становился всё ближе.

«Может, местная шпана «Трахому» окучивает»

Егора резко открыл дверь, он увидел лишь плотную пелену тумана, скрывавшую всё дальше пяти метров. Ни машины, ни дороги — только молочно-белая мгла. Шорох раздался слева, совсем рядом. Егор повернулся на звук — пусто. Вдалеке явственно был слышен тихий шёпот, будто перебранка. Беспорядочно озираясь, он двинулся вперёд — туда, где, по памяти, должна была стоять их машина. Справа вдруг раздался тяжёлый топот, явно не принадлежавший малолеткам. Егор отшатнулся, решил вернуться за Ильёй, но оглянулся и обнаружил, что пристань исчезла в тумане.

«Да ладно, я же всего несколько шагов отошёл»

Все ориентиры пропали. Даже направление стало неясным. Он присел, пытаясь на ощупь найти тропинку, но земля вокруг была одинаково сырая и рыхлая.

— Ты чего ползаешь? — раздался голос Ильи.

Егор обернулся и увидел напарника, стоящего на крыльце пристани в паре метров от себя.

«Как так? Раз так близко, я должен был видеть...»

Он быстро поднялся: — Так я... это проверить вышел. — Что проверить? — Слышал, возле «Трахомы» кто-то возится. Вышел, а тут туман... — Туман?

Егор огляделся. Туман действительно исчез.

— А ты чего так рано встал? — спросил он Илью. — Какое рано? Уже шесть. Выходить надо в шесть тридцать. Хэрэ фигнёй страдать.

Озадаченный Егор пошл внутрь умываться и собираться.

Они переоделись в таёжные костюмы с капюшонами и защитными сетками от мошкары на лице. За плечами — полупустые рюкзаки, место в которых предназначалось для добычи. Взяли только самое необходимое. Илья настоял, чтобы Егор захватил большую солонку и дополнительно насыпал соли в карман.

— На кой она мне? — В лесу всякое бывает. Соль всегда пригодится. Можно круг отсыпать для ночлега — меньше гадов подползёт.

Спорить Егор не стал, в конце концов он же хотел перенять его опыт.

Глава 3. Лосиная гора

Их целью был подземный бункер на объекте ПВО рядом с Лосиной горой, заброшенном ещё в середине 90-х. Из-за того что это место пользовалось дурной славой, другие сталкеры редко наведывались сюда, и поэтому тут еще можно было найти что-то ценное.

Поговаривали, что здесь испытывали психотропное оружие. Егор знал одного паренька — студента, который промышлял не от нужды, а из любопытства. Он был махровым параноиком и верил во все теории заговоров, которые раскапывал в интернете. Его страстью был поиск их подтверждений в архивах. Как-то раз он рассказал Егору, что нашёл документы об «исследовании акустического воздействия на человека» на этом объекте. Большего ему узнать не удалось: по его словам, остальные материалы были засекречены. Местные в это тоже охотно верили — отчасти потому, что Колыбка дорожила статусом аномальной зоны, а отчасти из-за жуткого гула, похожего на человеческие голоса, который раздавался в ветреную погоду возле полуразрушенных антенн. Илья уверял, что это всего лишь резонанс в металлических конструкциях, но Егор неохотно верил в эти объяснения. Ему еще бабушка рассказывала, что дурные места становятся такими не просто так.

Слухи подкрепляли разные непонятные происшествия. Пять лет назад на этом объекте пропал очередной турист-лошара; его так и не нашли, но, пока искали, обнаружили в одном из подвалов труп. По официальной версии, неизвестный заблудился и решил переночевать, а ночью из-за дождя его укрытие затопило от разлива реки, и он утонул. Вот только река была слишком уж далеко. Разбираться с этим никто не стал, труп никто не опознал, и дело замяли.

Илья в историю про чертовщину не верил. Он рассчитывал найти на заброшенной базе ценное радиооборудование и достать из него цветные металлы — чтобы выгодно продать, и ему бы хватило на всю зиму, до нового сталкерского сезона. Егора как напарника он взял скорее просто потому, что идти одному было бы уж слишком рискованно.

Дорога к базе была легкой: чувствовалось, что лес при ее строительстве основательно проредили, местами даже угадывалась грунтовка. Они двигались на юг — сначала по указаниям GPS-навигатора в телефоне, потом по компасу, а когда и он начал сбоить — по нарисованной от руки схеме поверх распечатанной карты. Капризы компаса означали, что они на верном пути, но до цели было ещё далеко. Помехи начинались аж за пять километров — возможно, из-за электромагнитов для наведения антенн, а может, из-за кабелей или обломков, оставшихся в земле.

Когда они вышли на открытое место у подножия горы, Илья решил устроить привал: достал термос и начал сверяться с рукописными пометками. Егор тем временем осматривался и водил металлоискателем по поляне. Помехи мешали, но он интуитивно настроил прибор и вскоре уловил слабый, но чёткий сигнал. Достал сапёрную лопатку и начал копать. Углубившись сантиметров на двадцать, наткнулся на что-то металлическое. Воодушевившись, копал активнее — и вытащил… гвоздь.

Коррозия его почти не тронула. — Смотри, что нашёл, — показал он находку Илье. — Богатый улов, — усмехнулся тот. — Да ладно тебе. И ведь совсем не ржавый. Как думаешь, почему? — спросил Егор. — Если железка в земле не ржавеет, значит, либо она из нержавейки, либо рядом что-то алюминиевое или магниевое. Может, конечно, какой-то редкий сплав или особое покрытие, но гвозди из такого вряд ли кто-то делать будет, — ответил Илья. — Может, рядом покопаем? — воодушевился Егор. — Не будем отвлекаться. Нам же не просто цветмет нужен. Егор пожал плечами и сунул гвоздь в карман — на счастье. Всё-таки первая находка.

После привала они вышли к месту, где, по схеме Ильи, должно было быть КПП. Но либо схема оказалась неточной, либо они сбились с пути — вокруг не было ни намёка на что-то подобное. — Так… — задумчиво протянул Илья. — Может, пойдём поперёк? — предложил Егор. Илья не успел ответить. Внезапно раздался рёв мотора, и с восточной стороны показался быстро приближающийся «УАЗик» цвета хаки, без номеров, с горящими фарами. Машина пронеслась мимо, и они едва разглядели за рулём бородатого мужика. — Это ещё что? Ты же говорил, охраны тут нет! — спросил Егор. — Так её и нет. Будь это вояки, мы бы уже мордой в грязь лежали. Это кто-то из местных. — Видел? За рулём бородатый сидел. — Тут каждый второй бородатый. Поди, пьяный катается. — Мне кажется, это тот самый из кафе. — Ну и что? — Как «что»? Значит, он за нами следил! — Ну, слежка явно не его сильная сторона. Может, туристов возит или просто пьяный гоняет. — Может, вернёмся и попробуем пойти по-другому? — предложил Егор. — А пошли-ка в ту сторону, куда он поехал, — сказал Илья. — Может, как раз к КПП и выйдем. Егор нащупал в кармане соль.

«Как бы не пришлось проверять трюк Ильи на практике».

Через час они действительно вышли к КПП; машина с бородачом им больше на глаза не попадалась. Рядом с полуразвалившейся будкой валялись обрывки колючей проволоки и обломки забора. Егор и Илья перешагнули через полуразрушенные бордюры и оказались на базе.

Глава 4. Бункер

В глубине объекта на массивном бетонном постаменте стояла параболическая антенна. Ещё дальше — одноэтажка с огромной сферой из полигональных панелей, которая, казалось, расплющила здание под собой. Ближе ко входу были обычные серые казенные кирпичные корпуса. Практически все окна были выбиты, а стены одного из них густо разрисованы граффити разной степени художественности. Одно из них было портретом бородача с пустыми глазами и лосиными рогами. Егор даже остановился — настолько реалистично и узнаваемо был нарисован местный, встретившийся им в кафе.

— Гляди! — стукнув по плечу, указал он Илье на граффити. — А я смотрю, он здесь знаменитость. — Может, не зря он тогда сказал что-то про «выйти отсюда сложно». — Так это ж Колыбка, тут местные всех приезжих мистикой разводят, пуху накидывают. Пошли, давай, бункер за антенной, а вход в здании под шаром. — А почему именно в бункер? «Стремно это все как-то, бородатый этот еще, хоть бы Илья передумал насчет подземелья.» — Так электроника-то именно там, — ответил Илья. — Откуда ты знаешь? — Я узнавал, там командный пункт и вход в подземное бомбоубежище. Вообще, говорят, там есть туннель к какой-то другой постройке за пределами объекта, но точно не знаю. Я так ни разу до бункера так и не дошёл. У меня заказы были только на форму и бытовуху всякую.

Илья показал на здание, похожее на то, на котором было граффити с бородачом, но расположенное подальше.

— Это вот административный корпус. В него я тоже заглядывал, хотел документы на продажу найти, но ничего, кроме всяких бухгалтерских книг и журналов по технике безопасности, не попалось.

Илья шёл уверенно, а Егор тащился за ним и озирался по сторонам. Дыхание его учащалось, и сердце билось всё быстрее, будто он залпом выпил две банки ядрёного энергетика. Егор не был суеверным и сам частенько смеялся над байками со сталкерских и кладоискательских форумов про всякую чертовщину на заброшках. Тем не менее он продолжал их читать, как сказки на ночь. Многие из них его скорее успокаивали, напоминали ему детские летние поездки к бабушке, родители тогда еще не развелись и отец возил его в деревню к своей родне. Она ему тогда про всяких леших и кикимор рассказывала. Он тогда слушал эти сказки от скуки, а теперь, читая про то, как задабривать домового, откровенно тосковал по тем временам. На этой заброшенной базе ему впервые вспомнились все самые предостерегающие истории из детства.

«Может, тут и правда какое-то излучение работает. Тошно как-то тут что ли».

— А эти штуки точно выключены? — Какие штуки? — спросил Илья. — Ну, которые акустические. — Да не было тут никакого психотронного оружия. Посуди сам: если бы у наших правда такое было, разве они бы его уже не использовали? Да мы бы знали. — Ну, может, оно очень секретное. — И поэтому они оставили его включённым без присмотра? Ты себя сам накрутил — вот тебе и херово. — Хорошо бы.

Чтобы отвлечься от накрывающей его тревоги, Егор стал разглядывать попадавшиеся им на пути остатки некогда упорядоченной и размеренной жизни военной части. В зарослях угадывался плац и главная улица. Кое-где оставались проржавевшие стенды с облупившейся краской, служившие не то досками почета, не то уголками политинформации.

Заброшенные объекты, особенно такие как этот, привлекали сталкеров не только из-за наживы, многие воображали себя путешественниками во времени или героями компьютерной игры. Егору нравилось думать, что он попал в далёкое будущее, в котором все люди по неизвестной причине исчезли, и все артефакты их существования медленно разрушались под натиском природы.

За пару лет, сколько он уже активно промышлял на заброшках, Егор выяснил для себя удивительную вещь: некоторые места были покинуты вовсе не потому, что находились в неудобном месте или в них отпала потребность. Причина того, что их покидали, была в том, что эти места приобрели собственное сознание и сами решали отказаться от людей. Каждое такое место транслировало на интуитивном уровне чувство, отталкивающее обывателей от себя. Заброшки встречались в гуще города, в оживлённых и даже густонаселенных районах. Многие из этих места имели хозяев, которые как будто забывали про них. Вот и эта база, видимо, надышавшись вольным воздухом, решила изгнать из себя военных — и ей было плевать на противоракетную оборону, ядерную грозу и прочие бренные людские проблемы.

Сквозь разбитые окна административного здания Егор видел обшитые деревянными панелями кабинеты начальников, видел, что на многих столах ещё оставались лампы и канцелярская мелочь. Казалось, что вот какой-то генерал встал, надел фуражку, поправил её, чтобы кокарда была по центру, накинул шинель, вышел, закрыл дверь и забыл, что это его кабинет, — ушёл и решил больше не возвращаться. А остальное сделало время.

Размышления о том, как генералы уходили из кабинетов, оставив на столах любимые перьевые ручки, прервались. Егор едва потерял равновесие и едва не упал, он посмотрел под ноги и увидел, что чуть было не улетел в канаву, выложенную бетонными плитами, глубиной чуть меньше человеческого роста.

— Блин… — вырвалось у него. — Чего там? — спросил Илья. — Да я тут чуть не провалился. Что это за дыра в земле посреди дороги? — Может, какой-нибудь учебный блиндаж, может, от коммуникаций. Ты давай смотри внимательнее — не на прогулке.

Вдалеке послышался шум мотора. Егор и Илья остановились и стали прислушиваться. Звук не нарастал — казалось, машина, издававшая его, была где-то близко.

— Давай-ка схоронимся пока, — скомандовал Илья.

Он махнул рукой и показал Егору двигаться в сторону очередного безликого корпуса. Они мелкими шажками, чуть присев, быстро засеменили к двери, которая, видимо, раньше служила для аварийного выхода.

Внутри здания было прохладно и пахло сыростью. Кое-где на стенах была плесень, на полу в трещинах бетона пристроился изумрудный мох. Они прошли чуть вглубь, завернули в один из кабинетов, окно которого выходило как раз на то место, с которого они только что сбежали. Пригнувшись, они подошли к окну, присели и стали выглядывать, выискивая машину.

Ничего не происходило, Илья присел на пол под окном и упёрся спиной в стену.

— Подождем на всякий случай, — предложил он. — Согласен.

Комната, в которую они зашли наугад, оказалась чем-то вроде архива и кладовой одновременно. Здесь валялись колченогие вешалки со круглыми пластиковыми крючками, здоровенный портрет Ленина, надорванные плакаты по технике безопасности, в углу было навалено истлевшее от времени тряпьё.

Егор, сидя также на полу, но чуть дальше, от скуки решил порыться в ящике шкафа с документами. Он, конечно, надеялся найти что-то полезное, но особенно не рассчитывал на это.

На глаза ему попалась коричневая тетрадь — в такой его бабушка записывала рецепты и хранила в кухонном шкафу. Он тут же открыл её. Рецептов в ней и бабушкиного почерка, конечно же, не оказалось. Вместо этого все листы были исписаны аккуратным острым почерком с сильным нажимом — сразу чувствовалась мужская рука. Все записи были помечены датами. Он стал вчитываться и разбирать почерк. Быстро привыкнув к манере письма, он понял, что это были записи наблюдений за каким-то местом.

Он начал выборочно читать отрывки:

Дата: 13-14.08.1974

Точка: АЗ-5 (Аномальная Зона, сектор 5), Поляна у люка.

Время: 10:00 - 14:00

Состав: Я, Лида (отбор био-проб почвы), Св. Мих. (фоновые замеры).

Погода (поверхность): Ясно, +18°C. В АЗ: Температура +12°C, стабильно. Влажность: 78% (Св. Мих.), держится аномально высоко 3-й день подряд. Ветер: Отсутствует (вертушка Св. Мих. неподвижна). Давление повышенное, соответствует погружению на 5 метров.

Задачи:

Ежедневный мониторинг: ЭМ-фон (широкий спектр), гравитационные флуктуации (косв. по гравиметру), газы (кислород, углекислый газ, радон).

Лида: Проверка ловушек насекомых у входа в АЗ, анализ проб почвы и мха на месте. Планирует подход к озеру (сектор АЗ-5b) для анализа воды и прибрежных растений.

Св. Мих.: Детальный замер влажности на разной высоте.

Наблюдения:

ЭМ-фон: Стабильный низкоуровневый «шум» в диапазоне 0,1-5 Гц. Пиков нет. Приборы капризничают меньше обычного.

Радон: Стабильно повышен, но ниже порога. Тенденция к медленному росту за неделю? Сверить с архивом.

Гравитация: Незначительные, кратковременные колебания. Не синхронизированы с ЭМ или субъективными ощущениями.

Лида: Образцы мха у входа в АЗ имеют необычный сизый оттенок. Насекомые в ловушках - только мелкие бескрылые (ногохвостки?), летающих нет. Ее замечание: «У озера опять тишина какая-то... неестественная. Как будто звук вязнет.»

Св. Мих.: Влажность распределена равномерно от земли до высоты в два метра. Источник так и не ясен. Озеро (визуально с поляны) спокойно, испарений нет.

Субъективные ощущения: стандартное «давление в висках» (3/10 по шкале).

Легкая дезориентация при резком повороте головы. Проходит быстро.

Выводы: Фон стабилен, но аномалии (влажность, радон, отсутствие ветра/насекомых) устойчивы. Требуются новые методы. Идея: Обсудить с Москвой импульсный тест (Имп-7).

Дата: 15-16.08.1974

Точка: АЗ-5, Озеро (сектор АЗ-5b). Первый детальный осмотр за неделю.

Время: 11:30 - 12:45

Состав: Я, Лида, Св. Мих. (сопровождение/страховка).

Задачи:

Лида: Отбор проб и анализ воды на месте (поверхность, глубина 0,5м), осмотр водорослей, экспресс-анализ прибрежного ила. Установка пассивных ловушек для водной фауны.

Я: Замер ЭМ-фона у озера, радона, попытка фотофиксации (безуспешно).

Св. Мих.: Замеры влажности/температуры у воды и в 10м от берега. Фиксация акустических аномалий (субъективно).

Наблюдения у озера:

Вода: Чистая, холодная (+8°C). Темно-зеленый осадок. Течения нет. Поверхность - зеркальная, без ряби (ветра же нет!). Важно: На мелководье у берега - полное отсутствие видимой жизни (рачки, личинки). Только водоросли.

ЭМ-фон (Роман): Уровень как на поляне. Но! Появились слабые, хаотичные «всплески» на частоте 8-12 Гц. Неустойчивы. Концентрация радона выше, чем на поляне!

Влажность (Св. Мих.): 85% у воды, 82% в 10м. Разница меньше ожидаемой. Температура воздуха одинаковая.

Лида: «Вода кажется... плотной. И пахнет озоном? Или металлом?» Роман: запах не уловил. Св. Мих.: «Озон - возможно, от ионизации».

Звуковые эффекты:

Лида: «Тут... слышите? Как будто шелест листьев. Или очень тихий шепот. Из камышей?» (Камыши по другому берегу).

Св. Мих.: «Я слышу только нашу речь и тишину. Возможно, инфразвук? Или эффект самовнушения в специфической среде?»

Туман: Не наблюдался. Видимость хорошая.

Субъективные ощущения:

Давление в висках усилилось (5/10). Легкая тошнота при наклоне за водой.

Чувство «чужого взгляда» со стороны зарослей.

Слуховые галлюцинации на озере, возможно из-за слов Лиды.

Выводы:

Озеро - явный фокус аномалии (радон, ЭМ-всплески, субъект. звуковые эффекты).

Шепот/гул - новый фактор. Гипотеза: Низкочастотные колебания (инфразвук?) или психоакустический эффект АЗ? Действие: Запросить портативный инфразвуковой датчик. Импульсный тест (Имп-7) обязательно провести у озера?

Дата: 18.08.1974

Св. Мих. права: влажность в АЗ - нет объяснений. Конденсат без перепада температур?

Шепот у озера, возможно это не звук, а прямое воздействие на сознание? Как «чувство взгляда».

Радон растет, у озера - уже близко к опасному. Нужны ли респираторы или противогазы?

Импульс (Имп-7). Точка - поляна у люка (безопаснее). Цель: Спровоцировать отклик, зафиксировать изменения. Риски: Непредсказуемая реакция АЗ, выход оборудования из строя, воздействие на людей. Предупредил Лиду и Св. Мих.

Дальше записи прерывались, и большая часть тетради оставалась пустой. Егор так и не понял, что за АЗ. Однако не это его беспокоило. Он вспомнил, как утром и сам слышал и, казалось, видел то, чего на самом деле не было.

Илья успел задремать, облокотившись на объёмистый рюкзак.

«Вот разбужу я его — и придётся идти искать этот бункер. А как-то это место вообще не обещает ничего хорошего. Может, подожду, наступит вечер, он передумает идти в ночи, и мы уберёмся отсюда, вернёмся к пристани. А там я смогу свалить на автобусе. Он пусть один идёт, если хочет. И спросу с меня не будет — я ведь кинул его не на вылазке, а в деревне, а от этого я перед пацанами всегда отмазаться смогу».

Сон его товарища прервался от звука падающей металлической банки где-то в здании. Он резко тряхнул головой и чуть было не вскочил, приняв боевую стойку.

— Че, такое? — спросил он. — Не знаю. — Я что, спал? — Ну, прикорнул. — Че не разбудил? — Да я в бумагах рылся, план бункера искал. — Нашёл что полезное? — Не-а. — Пошли, посмотрим. — Давай сначала проверим, что снаружи.

Они посмотрели из окна на площадку перед зданием. Никого не было. Звука работающего мотора тоже не было слышно. Они вышли и пошли по коридору. Из дальнего угла к ним вышла холёная кошка-богатка, там же на полу валялась старая банка из-под консервов.

— Ух… — выдохнул Илья. — Че там за бумаги-то, кстати? — Да журнал какой-то. — Что за журнал? — Наблюдения какие-то… Про галлюцинации что-то было. Аномалия какая-то. — Гонишь!? — Да, точно. — Крутяк, я эту тетрадь могу одному пареньку загнать — он такое любит.

«Сдаётся мне, я даже знаю этого паренька».

— Щас вернёмся, я тетрадь заберу, и двинем к бункеру. Че, раскис? Раз уж ты тетрадь нашёл, я с тобой поделюсь — я не крыса какая-нибудь.

Они вернулись в архив, искали тетрадь, но так и не нашли.

— Ты меня разводишь, что ли? — Да она была точно! — Ладно, хрен с ним, пошли, — сказал Илья.

Они вышли из здания и быстрым шагом пошли к антенне. Постамент под ней оказался техническим помещением, заваленным оплёткой проводов, видимо уже вывезенных с базы местными собирателями цветмета. Пара плат всё-таки валялась, но Илья определил, что всё ценное из них уже вынули, и осталась только бесполезная подложка. Они отправились искать вход в бункер в здание под полигональным шаром. Если бы не разруха и тишина вокруг, оно казалось почти нетронутым, будто из его дверей вполне могли выйти солдаты и направиться куда-то по своим делам. Илья дёрнул дверь, и она легко открылась. Внутри было пыльно, сумеречно и на удивление сухо. Они прошли большой вестибюль и осмотрелись.

— Чисто по опыту, входы в подвал обычно всегда где-то в конце коридора, за туалетом, — пояснил Илья.

Опыт не подвёл — они быстро нашли лестницу, уходящую вниз. Дверь давно была выбита ещё до них. Перед входом они надели налобные фонарики. Их свет был тусклый и годился скорее только для того, чтобы разглядывать что-то у себя в руках или под ногами. Илья достал из рюкзака аккумуляторный фонарь помощнее и осветил помещение.

Стены были выкрашены в голубой цвет на высоту примерно метра, остальное до потолка было в полуотвалившейся побелке. Под потолком тянулись перепутанные трубы и трассы проводов, многие из которых даже были выдраны.

— Пошли по ним — так мы скорее выйдем ко входу в бункер, — сказал Илья.

Они петляли, то и дело заходили в тупиковые коридоры, возвращались и опять начинали идти, пока наконец не вышли к толстой бронированной двери с фиксирующими штырями и огромным штурвалом замка посередине.

— Хорошо, что здесь сухо, — сказал Илья. — Может, даже откроем без проблем. — Ну, с Богом.

Илья смерил его взглядом, усмехнулся и добавил: — Ты что, деревенский? — Ну да, а что? — Ох, не люблю я эти присказки, глупости это.

«Да уж, ты у нас, конечно, городской».

Они вдвоём навалились на штурвал, и он поддался и сдвинулся, затем ещё. Илья достал смазку и полил в основание штурвала. Дальше дело пошло совсем хорошо, и вскоре дверь открылась.

Из темноты за дверью фонарь выхватывал кирпичную кладку и еще одну лестницу, спускающуюся вниз. Оба нехотя стали спускаться. Дверей больше не встретилось — они сразу попали в длинный коридор, заставленный металлическими шкафами с древним оборудованием. Вместо привычных цифровых панелей были аналоговые циферблаты и самописцы с заправленной бумагой.

Коридор оканчивался небольшим туннелем со сводчатым потолком (как иногда бывает в городских коллекторах), в конце которого была деревянная дверь с навесным замком. На ней — запылённая и побитая ржавчиной табличка, текст с которой давно стёрся, остались едва заметные буквы «о» и «ъ», а также еле узнаваемый знак номера.

Илья достал монтировку и сорвал петли из рассохшегося дерева. За дверью был ещё один сводчатый коридор. Казалось, что темнота в нём была ещё гуще, чем до этого. Чуть пройдя по нему, Егор заметил, что по полу стелился не то дым, не то туман, не то пар.

— Смотри, вроде пар или что-то… — сказал он. Илья опустил голову, пожал плечами и сказал: — От сырости, наверное.

То, что Илья тоже увидел туман, Егора обрадовало. Он всё ещё сомневался в своих видениях на пристани, и прочитанное в пропавшей тетради только добавляло страха.

Они услышали шум падающих камней и гул. Обвал. Они бросились в обратном направлении по коридору и увидели, что путь к двери, через которую они сюда попали, отрезан земляным валом вперемешку с кирпичами, бетоном и стальными арматурными прутьями.

«Капец».

Никто не знал, куда они пошли, кроме сторожа с пристани, да и тот только догадывался. «Вряд ли кто-то кинется нас искать. Когда за машиной никто не вернётся, сторож, алкаш старый, просто замотает её в соседнюю деревню — и всё».

Они стояли и молча смотрели на образовавшуюся кучу.

— Может, разберем? — предложил Егор. — Не вариант. Так на нас сверху ещё земля осыпется, и тогда мы точно здесь сдохнем, — ответил Илья. — И как тогда? Может, телефон ловит?

Егор посмотрел на экран своего — и, разумеется, никаких признаков сети не было.

— Пошли дальше, — сказал Илья. — Что?! — Что слышал! Не паникуй, пошли дальше. Может, найдём выход с другой стороны. Заодно и осмотримся. Если впереди бункер — там, возможно, есть запасы, вентиляция. Здесь оставаться просто тупо.

Егор стоял как вкопанный и смотрел на Илью.

— Хочешь — стой, а я пошёл, — сказал тот.

Егору ничего не оставалось, как молча пойти за ним.

К их разочарованию, коридор привёл их не в бункер и не в хранилище, а в тупик — в глухую стену. Егор закрутил головой — луч его налобного фонаря создавал рябь в глазах.

— Стой! — резко сказал Илья. — Что? — Посмотри туда, куда только что смотрел. — Куда? — Туда же, куда я. Смотри за лучом, дебил.

Егор повернул голову туда, куда показывал луч фонаря Ильи, и увидел едва заметную металлическую скобу, торчащую в стене сантиметров на тридцать выше головы. Над ней была точно такая же скоба.

«Лестница! Лестница вверх!»

Эти скобы уходили в чёрный узкий лаз, тянувшийся вверх, как труба или скорее шахта канализационного люка.

«Ништяк».

Илюха подсадил Егора и пустил его вперёд, а сам лихо подтянулся на одной руке и, перевесившись ногами в стену, забрался на лестницу и пополз за ним вверх.

Егору, хоть он и не страдал клаустрофобией, пробираться по узкому лазу было непросто. Он развлекал себя тем, что представлял, что на самом деле ползет по туннелю из фильма «Побег из Шоушенка». Но когда над его головой наконец появилась металлическая крышка люка, рюкзак за плечами стал будто в два раза легче. Со всей силы он начал толкать крышку, и она — о чудо! — со скрипом поддалась. Он откинул её и, цепляясь руками за травянистую землю вокруг выхода, по-пластунски выбрался на поверхность. Егор протянул руку Илье, помог ему выбраться. Оба они встали на ноги и стали осматриваться.

Телефоны не видели сеть и вообще барахлили — изображение на экранах то и дело перекручивалось помехами. За плотной стеной елового леса ничего не было видно. Было совершенно непонятно, куда идти дальше.

Глава 5. Девичник

— Как думаешь, мы сильно ушли от базы? — спросил Егора.

Голос его прозвучал приглушённо, воздух казался плотным и густым настолько, что даже слова в нем вязли. — Вряд ли. Мы всего несколько часов назад до неё только дошли. Если правильно определимся с направлением, то может до темноты ещё выберемся, — ответил Илья.

«Что то я сомневаюсь…»

— А если пойдем не в ту сторону? — спросил Егор.

Илья тяжко вздохнул, снимая рюкзак. — За базой, по всем картам, которые я видел, тайга тянется на несколько десятков километров, а дальше, вроде бы, должен быть посёлок… или то, что от него осталось. Заброшенный лагерь какой-то.

— Лагерь? — фыркнул Егор. — Кто вообще додумался возить детей в такую глухомань?

— Ты о чём? — Ну, лагерь…Пионерский же.

— Да нет, — Илья мотнул головой. — Не такой. Исправительная колония. Здесь оставаться по любому нельзя. Нам нужно до вечера либо найти дорогу отсюда, либо отыскать более-менее безопасное место для ночлега.

Он смочил слюной палец и поднял его над головой. — Ветра нет. Совсем. Жаль. По прогнозу днём должен был быть северный. Шли бы против него — и точно вышли бы к деревне.

«Нет ветра… Всё один в один, как в той тетради…».

Они попытались найти хоть какие-то ориентиры: внимательно изучали кору деревьев, но мох рос хаотично, без преобладания на северной стороне; искали муравейники — их не было вовсе; вглядывались в небо, но оно было плотно, словно ватным одеялом, затянуто сплошной пеленой низких свинцовых облаков. Илья достал компас, но стрелка бешено крутилась, не в силах успокоиться и указать верное направление.

Вымотанные всем случившимся, они плюхнулись прямо на сырую, поросшую влажным мхом и редкой травой землю, рядом с тем самым ржавым люком, который вывел их на поверхность. Молча, по очереди, они отпили тепловатой воды из алюминиевой фляжки, стараясь экономить каждую каплю. Тишина вокруг ощущалась физически, она давила отсутствием привычных звуков. Они оба вслушивались пытаясь найти хоть какой то привычный звук, надеялись услышать шум дороги или пролетающего самолета, но чем больше они вслушивались, тем больше понимали, что они гораздо дальше от цивилизации, чем им казалось сначала.

Наконец они оба уловили едва различимый, но явно отсутствовавший минуту назад шум — отдалённый, но весёлый плеск воды и заливистый, немного истеричный женский смех.

— О, местные! — воодушевился Илья, мгновенно вскакивая на ноги.

Они забыв об усталости двинулись на звук, продираясь через колючие еловых ветвей и хрустя под ногами валежником. Вскоре они вышли на небольшую поляну, примыкавшую к неестественно гладкому и чернильно-темному озеру. На берегу, на потрёпанном зелёном покрывале, сидели три молодые девушки. Они были явно веселы и изрядно пьяны.

Одна, с растрёпанными осветлёнными волосами, была одета в короткую, когда-то белую, заношенную рубашку до колен, и такую же не свежую фату съехавшей набекрень. Все трое пили что-то прямо из горлышек бутылок, туго обёрнутых тёмной бумагой. Появление двух потрёпанных, грязных мужчин из чащи их ни капли не смутило, а даже, казалось, развеселило. Рыжеволосая, с двумя неаккуратными косами, даже радостно всплеснула руками:

— О, мальчики! Откуда вы взялись? Привет, привет! Подходите скорее, садитесь с нами!

— Выпейте с нами за знакомство, — тут же протянула свою бутылку другая, самая молодая на вид, но и самая полноватая, в тесной джинсовой куртке и с короткой, почти мальчишеской стрижкой.

— Ну, это запросто, да ещё с такими красавицами. — ухмыльнулся Илья.

С облегчением они скинули рюкзаки. Егор смотрела на девушек оценивающе.

«Ну, красотки они, конечно, лишь потому, что других баб в радиусе десяти километров тут попросту нет».

Девушки захихикали в голос: — Так мы вас ждали! Как раз вовремя!

Они уселись на краешек покрывала. Егору оно показалось на ощупь неприятно сырым и скользким, будто его только что вытащили из воды, но Илья, похоже, не обратил на это никакого внимания и устроился с комфортом, будто на пуховой перине. Рыжая тут же прильнула к нему, а полная девушка сразу же обвила руками шею Егора, отчего он невольно поежился и попытался стряхнуть её навязчивые руки.

— А что у вас за праздник? — осведомился Илья, с любопытством разглядывая девушку в фате. — Смотрю, у вас тут и невеста имеется. Девичник что ли, в таком-то месте?

Подруги снова залились своим жеманным, неестественным хохотом. — Вроде того, — ответила та, что в фате.

Её глаза блестели странным, слишком ярким блеском.

— Какой же девичник без парней?

Илья с развязной бравадой обнял рыжую за талию. Та прижалась к нему ещё сильнее. Девушка рядом с Егором повисла у него на шее всей своей тяжестью, и он с отвращением почувствовал холод её кожи даже сквозь ткань куртки. Он снова попытался освободиться, но её хватка была твёрдой. Илью же, казалось, ничто не смущало; он, похоже, уже полностью забыл о том, как их чуть не заживо похоронило в том подземном коридоре, и смотрел на этих потрёпанных девиц будто на моделей с глянцевых страниц.

Толстушка настойчиво протянула Егору свою бутылку. Он, нехотя, отхлебнул большую глоток — и тут же с гримасой крайнего отвращения выплюнул вязкую жидкость на землю. — Фу! Это что за гадость?!

— Тебе не нравится? — она кукольно, не моргая, захлопала своими неестественно длинными ресницами. — Да это же просто грязная вода, да ещё и с тиной! Отдаёт гнилью! — Неправда, это отличное пиво, крепкое, ячменное. Отпей ещё, почувствуешь настоящий вкус! — настаивала она, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Какое же это пиво? Оно воняет старой лужей и илом!

Егор с силой отшвырнул бутылку прочь. Та, ударившись о камень, не разбилась, а лишь глухо звякнула и покатилась к воде.

— Может, тогда закусить хотите? — предложила «невеста». Она достала из-за спины маленькое пластиковое ведёрко, из которого доносилось слабое трепыхание. Внутри билась мелкая, серебристая рыбёшка. Подруги, недолго думая, схватили по одной живой рыбине. Рыжая взяла ещё одну, покрупнее, и протянула её Илье, а сама тут же впилась зубами в свою. Она жадно и громко её ела, хрустя хрящами, а мелкая блестящая чешуя застревала у неё между зубов и налипала на бледные щёки.

Егор с отвращением наблюдал, как Илья, не видя в этом зрелище ничего странного, с нежностью проводит пальцем по щеке рыжей, смахивая прилипшие чешуйки. Он сам уже подносил трепыхающуюся рыбу ко рту, будто тюлень в зоопарке.

— Илюха, опомнись! Ты что, это есть собрался?! — крикнул Егор, в ужасе вскакивая.

— А что? — Илья посмотрел на него пустым, заворожённым взглядом. — Вон какая свежая, аппетитная рыбка.

Не раздумывая, Егор с размаху ударил друга по руке. Тот вскрикнул от неожиданности и боли, и рыба упала в грязь.

Толстушка вдруг отбросила свою недоеденную рыбу, резко подошла к Егору сзади и снова обвила его руками, на этот раз схватив за талию. Но тут же дёрнулась и отпрянула, будто обожглась о него. Егор обернулся — и увидел, как её круглое лицо начало меняться прямо на глазах. Кожа побледнела и натянулась, глаза утонули во мгле и почернели, став похожими на рыбьи, а короткие, обломанные ногти вдруг заострились, превратившись в подобие когтей.

«Что за дрянь?.. Не, не бывает такого. Эти стервы нам что-то подсыпали в бутылку, вот нас и глючит»

Он шагнул назад, судорожно нащупывая в карманах то, что могло заставить это существо отпрянуть. Его пальцы наткнулись на гвоздь, подобранный ещё на привале у базы. Когда он дрожащей рукой достал его и выставил перед собой, толстушка зашипела, как разъярённая кошка, и попятилась, прикрываясь руками.

Егор рванулся к Илье и начал размахивать гвоздём перед рыжей, которая к этому времени уже забыла про свою добычу и впилась в шею напарника, оставляя на коже огромный багровый засос.

От резкого движения гвоздём рыжая дёрнулась, и Илья наконец увидел, что рот, отлипший от его шеи, оказался круглым, лишённым губ, и усеянным мелкими, острыми, как иглы, зубами, точь-в-точь как у гигантской миноги.

— Тьфу, блин! Это что за хрень?! — вскрикнул он, в ужасе отпрыгивая и с омерзением вытирая слюну с шеи.

— Не знаю, что они такое, но надо валить! Бежим! — закричал Егор, хватая друга за рукав.

Илья часто моргал, тряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение и прийти в себя. Он в ужасе жался позади Егора, а тот, вытянув вперёд руку с зажатым гвоздём, пытался отогнать «девиц». Те, выстроившись в сплошную линию, молча и неотвратимо теснили их к самой кромке чёрной воды. Озеро, до этого неподвижное и гладкое, вдруг забурлило, словно в нём что-то закипало, поднимая со дна пузыри ила и тины.

Илья, пятясь, шагнул в воду первым — и тут же завопил от неожиданности и отвращения, стряхивая с сапога огромную, жирную, чёрную пиявку, которая успела к нему присосаться. Поскользнувшись на илистом дне, он грохнулся на колено и через мгновение с новым криком обнаружил, что пальцы его левой руки зажаты в пасти огромного сома, подплывшего к самому берегу. Чудовищные девушки напирали, уже почти заталкивая их в пучину.

Когда Егор погрузился по колено, его ногу что-то сильно ударило снизу. Он пошатнулся, и из кармана его куртки выпала маленькая жестяная солонка. Она раскрылась, и соль тонкой белой струйкой высыпалась в воду. Бурление вокруг его ног мгновенно стихло, и сом разжал пасть, исчезая в глубине.

Илья, не раздумывая, сунул руку в другой карман, нащупал запасную соль, швырнул целую горсть прямо в глаза «невесте». Та пронзительно завизжала, закрывая лицо руками, на которых кожа начала пузыриться и дымиться. Егор рванулся вперёд, и они, воспользовавшись моментом, вырвались из окружения.

Они помчались прочь от озера. Толстушка, оправившись, с невероятной скоростью догнала Егора и схватила его за руку ледяной, сильной лапой. Он потянулся за гвоздём — но того, видимо, уже не было, он выронил его в воде. Тогда он, собравшись с силами, плюнул твари прямо в её перекошенное лицо. Она взвыла и ослабила хватку. Егор вырвался. Илья уже был у рюкзаков. Покрывала и след простыл, и их вещи лежали прямо на куче сизого, влажного мха.

Рыжая уже почти настигла его, когда он молниеносно выхватил из внешнего кармана рюкзака запасную банку соли и швырнул её, не целясь. Банка угодила ей в грудь, рассыпалась, и раздался шипящий звук, будто плоть полили кислотой, и по воздуху разнесся запах гари и гнили.

Илью осенило. Он лихорадочно обыскал карманы и достал свою армейскую зажигалку — стальную, бензиновую, верный талисман. Он с трудом чиркнул — и рыжая отпрянула от внезапно вспыхнувшего огня, зашипев. Илья сорвал нейлоновую сетку с бокового кармана рюкзака, намотал её на длинную палку, облил остатками бензина из зажигалки и поджёг. Теперь в его руках пылал импровизированный, но яростный факел.

Егор в это время пробивался к спасительной линии деревьев, но толстуха настигала его длинными, прыгающими движениями. Илья бросился на помощь, размахивая факелом.

«Невеста» же спокойно стояла по колено в бурлящей воде и лишь наблюдала. Когда двое почти уже достигли кромки леса, она вдруг растворилась в клубе чёрного дыма — и так же внезапно материализовалась прямо у них за спинами. Она схватила Егора железной хваткой, приставила горлышко своей бутылки к его сжатым губам и зажала ему нос.

Её голос, шипящий и булькающий, прозвучал не в ушах, а прямо в мозгу, парализуя волю: — Пей… Утоли свою жажду… Пей…

Илья, уже стоя одной ногой в пролеске, изо всех сил дёрнул Егора за свободную руку. Тот рухнул на землю, и они оба, спотыкаясь и падая, перекатились за невидимую границу поляны. Едва поднявшись на ноги, они, не оглядываясь, побежали прочь, не обращая внимания на то, как сухие и жёсткие ветки хлещут их по лицам и рвут одежду.

***

Они уже не видели, как «невеста» растаяла в клубе пара и снова появилась у самой кромки воды. Озеро почти мгновенно успокоилось, вернув свою зеркальную, обманчиво гладкую поверхность. Лишь в том месте, где на дно упал гвоздь, ещё некоторое время поднимались со дна одинокие пузыри, но постепенно и их обволакивал жирный ил, и вода окончательно успокоилась. Над поляной с карканьем появилась стая огромных чёрных воронов. Они кружили низко, наблюдая, как рыжая с толстушкой, обессиленные, с неестественно болтающимися руками, медленно и тяжело ковыляли обратно к берегу.

Невеста с размаху влепила обеим по звонкой, унизительной пощёчине. — Куда прешь, окаянная!? — закричала она на рыжую. — Сколько раз я тебе говорила — не хапать их, доколе знака не подам! Без году неделя здесь, а уж мнишь себя большей умницей, чем я? Думаешь, найдёшь замену да вон изволишь сбежать? Хозяину нашему мужики в озере не надобны, а бабы в чащобу сию по своей воле не ходят, акромя тебя одной. Так что сидеть тебе на моём попечении до самого скончания времён!

Рыжая в ярости бросилась на невесту с кулаками, но та вновь легко рассеялась в чёрном дыму, и удар пришёлся в пустоту. Рыжая рухнула плашмя в грязь. Толстушка только глухо загоготала, но и её рыжая, в отместку, схватила за ногу и резко дёрнула на себя. Та с глухим всплеском тоже повалилась в воду, поднимая фонтаны брызг.

Невеста вновь материализовалась на берегу, холодно наблюдая, как они, перемазанные жидкой грязью и илом, беспомощно копошатся на мелководье. — Не любо Старику, коли в его вотчине свара да склока идут, — произнесла Невеста, и её голос изменился, стал тише, но от этого лишь пронзительнее, отдаваясь острой болью в самых костях у рыжей. Толстушка же сидела в воде, съёжившись и крепко, до побеления костяшек, зажимая уши ладонями.

— А мне наплевать, что любит твой старик! — выкрикнула рыжая, с трудом поднимаясь на колени. Грязная вода и слёзы бессилия ручьями стекали с её искажённого гримасой лица. — Я сюда не просилась! Я не хотела этого! Я ему не невеста!

— А чаяла, что всё так просто? — толстушка с отвращением оттирала со щеки комки дурно пахнущего ила. — Нету тебя больше в прежней жизни. Ты — теперь здешняя. Ты — с нами. И не вернуться тебе назад, кого б ты ни кусала и ни тащила на дно.

— Я не одна из вас! Вы все тут просто смирились и сгнили здесь заживо! Ты, — рыжая тыкнула грязным пальцем в толстушку, — ты просто тупая. А ты... — её взгляд, полный лютой ненависти, упёрся в Невесту, — ты вообще уже и не человек. Ты, наверное, уже и забыла, как это — жить по-настоящему?

Невеста даже не моргнула, только уголки её губ дрогнули в холодной, безжизненной ухмылке. — Позабыла, конечно. Из памяти выветрился дух свежего каравая, что матушка в печи томила. Стерлись из головы лица сестриц, забылось, как на заре песни тянули. Всё вымела, выскоблила память-утешница! На кой бы мне те воспоминания, коли не быть бы мне здесь? Некому было б среди живых меня вспоминать-то. Меня за Старика отдали, дабы всё село моё от огня небесного уберечь. Не отдали — я сама пошла, по своей доброй воле. Жизнь моя десятки родичей спасла, они мне ныне как детушки малые.

— Какие детушки? — рыжая истерично, с надрывом рассмеялась. — Ты же просто пугало для заблудших рыбаков вот или для таких же случайных недоумков, как эти мальчишки? Это же настоящий ад! Вы что, обе, ослепли и не видите этого?!

— Долг сей! — голос Невесты стал громче и сильнее, он отдавался в висках оглушительной болью. — И ты ныне — часть его. Думаешь, ты первая, коия бежать возжелала? Были и другие. И покруче тебя, и похитрее. Да все они испили в конце концов из его чаш да проиграли эту игру. Поглощает он их без остатка. Стирает в пыль. И не остаётся от них ни памяти, ни имени. Желаешь ли ты вкусить, что есть истинное небытие?

Толстушка молча, стараясь не привлекать к себе внимания, отползала подальше от рыжей и тихо, утробно заныла: — Она права, дурочка ты… Сиди тихо. Жди. Может, лет через сто какой-нибудь забредший грибник с дочкой или внучкой подвернётся тебе в замену…

— Я не могу ждать сто лет! — огрызнулась рыжая. — У меня там… мама. Она не знает, где я! Она думает, что я пропала! Она совсем одна, ты понимаешь? Мне нужно к ней! Я должна вернуться!

Невеста медленно, с бесконечной усталостью покачала головой. — За лесом сим время иным током течёт. Не бывает тут обратной дороги. Мать твоя уже давно отпела тебя да и сама в сырую землю легла. Для мира сего ты — душа пропащая, без вести. А здесь, теперь, ты — часть силы сей. Часть места сего. Его плоть и дух.

— Я хочу домой! — простонала рыжая.

Невеста внезапно возникла прямо перед ней, почти касаясь её лица своим. Её глаза налились кромешной темнотой, стали абсолютно чёрными, без единого проблеска, а голос стал настолько режущим и пронзительным, что из ушей рыжей тонкой алой струйкой медленно полилась кровь. — Нету у тебя более дому! Дом твой — там, где смерть свою приняла. А приняла ты её именно здеся. Прими сие. Смирись. Чем скорее примешь, тем мене терзаться и мучиться будешь.

Рыжая замолчала, беззвучно рыдая, её тело билось в мелкой дрожи. Толстушка смотрела остекленевшими глазами куда-то вдаль, мимо озера, в непроглядную чащу.

Невеста выпрямилась во весь свой рост и отступила на шаг назад. — Хозяин наш бесконечно терпелив. Даже к таким, как ты. Но терпение его — не без конца, а карает он не болью. Карает он... забвением. Навеки.

Сказав это, она разлетелась на мириады мелких брызг, которые тяжёлым дождём упали обратно в озеро, не оставив и следа. Над озером вновь воцарилась гнетущая, могильная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, захлёбывающимися всхлипами рыжей и тяжёлым, хриплым вздохом толстушки.

— Ладно, полно реветь, — буркнула та наконец, с трудом поднимаясь. — И без того тут сыро. Пойдём, я покажу, где у коряги мальки резвятся. Надо же тебя чем-то занять.

Но Рыжая её не слышала. Она сидела на коленях в холодной воде и смотрела сквозь слёзы в ту сторону леса, где осталась поляна с ржавым люком.

Глава 6. Птицеголовые

Егор и Илья с трудом выбрались из сырых, цепких объятий пролеска на очередную поляну. Они тяжело дышали, остановившись и уперев руки в колени, согнувшись пополам от усталости. Из их ртов валил густой пар — воздух стал ощутимо холоднее, чем утром, и промозглая сырость проникала под одежду.

По внутренним ощущениям, дело должно было быть уже к вечеру, но плотные, низкие тучи, и без того создававшие постоянное ощущение сумерек, совершенно сбивали с толку, стирая границы времени.

— Что это вообще такое было? — задыхаясь, сказал наконец Егор. — Мне кажется, они нас чем-то опоили. Я всего глотнул их пойла, но это даже не самогон был, а какая-то грязная, вонючая вода. До сих пор тошнит. Жалко, гвоздь потерял…

Илья молча, с отвращением почесал шею. На месте, где к нему присосалась рыжая, зиял круглый багровый след, как от укуса гигантской пиявки, только размером с человеческий рот. Кожа вокруг была воспалённой и болезненной.

— Вот сука… — прошипел он сквозь зубы, ощупывая ранку.

— И почему они за нами не погнались? — с облегчением и одновременно недоумением спросил Егор, озираясь на тёмную линию леса.

— Да пофиг, главное — оторвались. Да и не в гвозде дело, — отмахнулся Илья, всё ещё не глядя на него.

— Может, тогда объяснишь, в чём?! — взорвался Егор. — А?

— Газы, болотные газы! — с внезапной уверенностью заявил Илья. — Это из-за них нам всё это мерещилось! Испарения со дна, они вызывают галлюцинации, и…

— Да ты слепой, что ли? Ты же сам всё видел! Это же мавки были! Настоящие! — почти закричал Егор.

— Ага, мавки, — ядовито усмехнулся Илья. — А сейчас из-за сосны Морозко выйдет, подснежников нам наберёт и домой отведёт.

— Это ты меня сюда привёл, чёрт знает куда! И теперь ещё издеваешься!

Егор с силой толкнул Илью в плечо.

— Да ты чё, а? Я, если ты не заметил, пострадал сильнее! — он показал пальцем на укус. — Смотри, какой засос оставила эта психованная!

— Это не засос, это укус! Ты её рот видел в конце-то?!

Илья снова замолчал, отвернувшись. Егор бессильно плюхнулся на холодную, влажную землю.

Окружающий пейзаж в целом мало изменился: так же угрюмо торчали вокруг облезлые, тёмные ели, кое-где попадались чахлые берёзки с осинами, жухлая трава беспорядочными клочками пробивалась на поляне. Но, присмотревшись, они увидели, что редкие лиственные деревья раскидывали свои кроны не вверх, к свету, а как будто в стороны, и на концах их ветки причудливо завивались в плотные, неестественные гнёзда.

— Смотри, ведьмины мётлы, — мрачно произнёс Егор, указывая на них. — Бабушка моя, царство ей небесное, про такие рассказывала. У нас в деревне одно такое дерево росло на окраине — все обходили его стороной.

— Чего? — Илья нахмурился и ехидно добавил: — Веришь в бабушкины сказки? Она же, наверное, и соль через левое плечо сыпала, и от сглаза веником обметала, да? — съязвил он.

— Да я серьёзно! — настаивал Егор, поднимаясь. — Она не какая-то дремучая была, просто… в народную мудрость верила. А это, — он ткнул пальцем в ближайшее скрученное гнездо веток, — ну, вроде как, ведьмы летают, а потом свои мётлы в деревьях оставляют, чтобы дома не хранить и не спалиться. Для маскировки.

— Вот именно, вроде, — Илья усмехнулся. — Ты это серьёзно? Моя мать, хоть и совсем повёрнутая на своей вере была, до таких сказок не опускалась. Наука — вот что всё объясняет. А не летающие тётки на помелах.

— Ну а те девахи у озера тебя ни на какие мысли не навели? — не сдавался Егор, кивая в сторону, откуда они прибежали.

— Навели на то, что мы встретили каких-то отбитых на голову шмар, — твёрдо заявил Илья. — Они сидели рядом с заболоченным озером, а над такими водоёмами часто скапливаются газы, которые могут вызывать галлюцинации. И вели они себя не так уж и странно для оторванных от реальности людей. Я бы тоже испугался мужика, размахивающего горящей палкой у меня перед лицом. У всего есть логическое объяснение. И у этих скрюченных веток тоже.

«Ишь ты, какой умный выискался. А парни-то мне говорили, что ты после армии в институт так и не пошел… Зачем я вообще связался с этим душнилой?»

— А я-то почему всё видел как есть, а? — не дождавшись ответа, он продолжил: — Вот у бабушки было объяснение, только тебе оно не понравится.

— Ну и что там с твоими ведьмиными мётлами? — смягчился вдруг Илья. — Можем мы как-то их использовать, по словам твоей бабули? На дрова, например? Дело к вечеру, костёр разводить надо.

Егор недоверчиво посмотрел на него: — Использовать? Ты с ума сошёл? Бабка говорила, их даже трогать просто так нельзя! Их можно сжигать только особым способом, с заговорами, и тогда ведьма, которой метла принадлежала, силу теряет. И то, опасно.

— Ну давай сожжём, — с вызовом сказал Илья, доставая зажигалку и подходя к ближайшему дереву. — Особым способом. С заговором: «Гори, гори ясно!» Устроит?

— Илюх, не дури! — Егор схватил его за рукав. — Ну а вдруг ещё хуже будет?

— Куда уж хуже? — Илья вырвал руку, но зажигалку всё-таки убрал. — Повторюсь, дело-то к вечеру. Нам нужен костёр, чтобы заночевать и не замёрзнуть. Рациональная причина, не кажется?

— Может, просто других веток для костра насобираем? — предложил Егор, оглядываясь на более нормальные деревья по краям поляны. — Вокруг полно сухостоя.

— Ладно, — наконец буркнул Илья, отходя от дерева с метлами. — Можно и просто насобирать. Всё равно на это дерево я лезть не хочу — вид у него… ненормальный. И с меня этой хрени на сегодня уже выше крыши. Особенно твоих бабушкиных сказок. Давай, хворост собирать.

Егор с облегчением кивнул. Они начали собирать ветки, неохотно разбредаясь по поляне. Каждый исподволь поглядывал на другого, боясь, что, увлекшись, останется один в этом жутком месте.

Вскоре у них собралась приличная кучка хвороста для небольшого, но жаркого костра. Ветки долго не разгорались — мешала напитавшая их влажность, но в конце концов они занялись, задымили, и вот уже весело заплясали первые язычки пламени. Они молча сидели на корточках и смотрели на огонь, который казался единственной живой и реальной вещью во всём этом непонятном мире.

Илья похлопал себя по карманам и нашёл помятую пачку сигарет. Достал одну, смял фильтр и протянул Егору. Тот взял, достал из костра тонкую тлеющую веточку, прикурил и протянул её Илье. Но тот уже чиркнул своей зажигалкой, и Егор за ненадобностью швырнул ветку обратно в огонь.

— Как думаешь, сколько времени? У меня телефон совсем разрядился, — спросил Егор, затягиваясь.

— Мой остался у тех «красоток», — мрачно ответил Илья.

— Да не бабы они.

— Ну а кто тогда? — бросил Илья, не глядя на него.

— Мавки они! Всё-таки. Сидели у воды, сырую рыбу жрали, под воду толкали …

— Да, помню, рыбка была аппетитная, — с какой-то болезненной усмешкой вспомнил Илья.

— Ты её просто не видел без своего морока. Она же ещё чуть живая была, трепыхалась!

— Не морока, а галлюцинации, — упрямо повторил Илья.

— Мне кажется, ты просто не хочешь самому себе признаться, что тут творится какая-то непонятная, тёмная хрень.

Их разговор прервал резкий, пронзительный крик птицы где-то совсем близко. Затем, чуть подальше, прозвучал ещё один, ещё… То ли вороны каркали, то ли коростель завёл свою надоедливую, скрипучую трель.

Илья взял крепкую палку, которую ещё не бросили в костёр, и стал водить ею по земле, рисуя бессмысленные загогулины. Он заговорил, не глядя на Егора: — Мне кажется, что ты, салага, просто начитался всякой ерунды и по малолетству своему веришь в бабкины сказки.

— Раз ты такой опытный и рациональный, объясни мне, че по чем.

— Мы просто заблудились и теперь смотрим на какие-то уродливые гнёзда вместо того, чтобы как-то устроиться на ночь и нормально обдумать, как отсюда выбраться.

Повисла неловкая пауза, заполненная лишь треском костра.

— А думаешь, нас будут искать? — тихо спросил Егор.

— Меня не будут. Никого у меня нет, мать в другом городе, и ей на меня плевать. Я для неё — Фома неверующий, пропащий сын.

Егор вопросительно посмотрел на него, и тот нехотя продолжил: — Ну, сильно верующая она у меня. Вплоть до фанатизма. В секту какую-то попала. В детстве меня от воспаления лёгких мёдовым растиранием и молитвами лечила, я тогда чутка не помер. — Он сделал паузу, затянулся, а потом продолжил: — Ну, а когда она заладила, что надо меня в семинарию отдать или в монастырь, я и свинтил. Так мы с тех пор и не виделись.

— Мамка моя хватится, наверное, — вздохнул Егор. — Когда я через пару недель не позвоню и денег не пришлю. Я ей сам-то звоню нечасто.

— Хреново.

— Может, тот мужик на пристани…

— Да вряд ли. Я в прошлый раз долго за машиной не возвращался, как-то раз вообще через месяц объявился. Так что он и не подумает тревогу бить.

Егор сложил голову на колени, сжимаясь от наступающего ночного холода и сырости в комок.

Стали сгущаться настоящие, а не тучевые сумерки. Пламя костра всё ярче и уютнее смотрелось на фоне подступающей со всех сторон темноты. На дальний край поляны бесшумно приземлились два больших, лохматых ворона. Они важно расхаживали по жухлой траве, как перекормленные, наглые курицы. Егор стал невольно рассматривать их, и птицы, казалось, тут же заметили его взгляд — остановились и повернули на него свои чёрные головы набок. Егор поёжился от этого взгляда и отвел глаза.

— Может, спать по очереди будем? — предложил он, чтобы разрядить напряжённую тишину.

— Сначала надо еловых веток набрать, чтобы лежанки себе сделать, — практично ответил Илья. — На голой земле замёрзнем.

Первым решил спать Илья — ему, как он сам считал, надо было прийти в себя после «глюков». Вырубился он почти сразу, уставшим сном. Для Егора же, без привычного вечернего залипания в телефоне, время тянулось мучительно медленно. Он от скуки и нервного напряжения начал рисовать палкой на земле те же загогулины и складывать из оставшихся веточек для костра то колодцы, то шаткие шалашики. Глаза его медленно стали слипаться. Ему казалось, он задремал всего на несколько минут, но когда он вздрогнул и открыл глаза, то понял, что вечер сменился глубокой ночью, а Ильи рядом не было.

Егор поднялся на ноги, сердце бешено заколотилось. Он стал озираться, но кроме узкого круга света от догорающих углей, тьма была непроглядной. Сложив руки рупором, он начал громко, срывающимся голосом звать Илью. Он кричал, потом замирал, прислушиваясь к жуткой тишине, и кричал снова. И наконец из зарослей, где росли деревья с подозрительными клубками веток, донёсся отклик.

«Неужели он всё-таки решил сжечь эти ведьмины мётлы?»

Он пожалел об оставленных в спешке рюкзаках и о том, что налобный фонарик давно сел. Он медленно, краем глаза следя за тёмным лесом, направился к чаще, надеясь разглядеть в темноте хоть что-то. Снова позвал.

— Я здесь, иди сюда! — донёсся голос Ильи, но почему-то глухой и неестественный.

— А ты чё там делаешь? — крикнул Егор, останавливаясь.

— Я ногу подвернул, не могу идти. Помоги мне!

— Сейчас! — отозвался Егор.

Он вернулся к костру, выбрал из охапки хвороста длинную и толстую палку, раздул тлеющие угли и поджёг её с одного конца. С этим импровизированным факелом он снова двинулся к зарослям. Медленно продираясь сквозь кусты, он опять начал звать Илью.

— Я уже близко, иди на голос! — снова откликнулся тот, но голос по-прежнему звучал странно и как будто отовсюду сразу.

Егор шёл на звук, но голос не становился ни громче, ни ближе.

«Ну нахрена он туда попёрся?»

Впереди, из-за толстого ствола сосны, вышла и замерла тень. Но это точно был не Илья. Тень принадлежала кому-то очень высокому, под два метра, со странной, огромной головой. Она двинулась, и Егор в мерцающем свете своего факела увидел в профиль длинный, загнутый книзу птичий клюв.

Егор замер, леденящий ужас сковал всё его тело. Тень сдвинулась и бесшумно исчезла за следующим деревом. Он бросился назад, бежал, спотыкаясь, размахивая горящей палкой, и не оглядывался. Он выскочил на поляну.

И обомлел. Костер почти прогорел, но в его тусклом свете он увидел растоптанные лежанки из еловых веток и… спящего на своём месте Илью.

Он подбежал и начал грубо трясти его за плечи: — Вставай! Быстро!

— Че, меняемся? — спросонья пробормотал Илья, с трудом открывая глаза.

— Ты скажи мне: ты просыпался? Ты отходил в лес?

— Ты че, блин, опять? Я спал. Или ты сам уснул и кошмар приснился?

— Ничего я не уснул! — почти закричал Егор.

— Ага, конечно, — Илья сел и сонно потер глаза.

— Я задремал, проснулся — а тебя нет! Стал тебя звать, а ты сначала молчал, а потом откликнулся. Ну, я взял палку горящую и в лес пошёл. Там увидел… как будто человек, только с птичьей головой! Понял, что это опять начинается нездоровая лабуда, и побежал сюда.

— Может, тебе действительно кошмар приснился? На нервной почве.

— Да я не спал, когда эту тень увидел!

— Померещилось, может. Галлюцинации ещё не прошли.

— Да пошёл ты со своими галлюцинациями!

— Да, видимо, всё мне мерещится… — язвительно протянул Илья.

— Ладно, забей. Утром разберёмся. Увидим, откуда солнце встаёт, и пойдём по солнцу на юг — и выйдем отсюда.

Спать после этого больше не ложились ни Егор, ни Илья.

Костер окончательно прогорел до пепла, заготовленные ветки кончились. Илья нервно покусывал фильтр последней сигареты, поглядывая на чернеющий, молчаливый лес.

— Ладно, — сдавленно сказал Егор, — может, сделаем небольшой обход, посмотрим, что вокруг? Только давай решим, кто первый пойдёт в дозор.

— Давай я, — Илья встал, отряхнул колени. — Все равно не усну, да и ты опять черт знает что увидишь и наслушаешься.

Егор закатил глаза, но спорить не стал.

Илья сделал несколько шагов от угасающего костра, но тут же резко замер, застыв в напряжённой позе. — Ты слышал? — тихо, почти шёпотом спросил он.

— Что? — насторожился Егор.

Воздух был неподвижен, даже листья на редких берёзах не шевелились. Но через секунду до них донесся странный, отчётливый звук — будто кто-то очень осторожно и медленно переступал по хрустящему сухому валежнику. Что-то в лесу двигалось, плавно приближаясь, перекатываясь по сырой земле.

Из темноты между деревьями выплыла высокая фигура. Сначала показалось, что это человек в странной одежде, но когда она вышла на край света от углей, стало ясно — это нечто иное. Существо было высоким, жилистым, одетым в чёрные, потрёпанные одежды с большими, оттопыренными карманами на брюках и куртке… и с головой большой птицы. Вперёд выдавался длинный, изогнутый клюв, как у ворона. Глаза — круглые, абсолютно чёрные, блестящие и словно без век.

— Это он, это он из леса! — завопил Егор, отскакивая назад.

Илья замер на полусогнутых ногах, будто готовясь к прыжку или к бегству.

Существо не двигалось, просто стояло и смотрело на них своим невидящим, птичьим взглядом. Потом медленно, с лёгким скрипящим звуком, повернуло голову в сторону, будто прислушиваясь к чему-то. И из леса, со всех сторон, донесся ответный шорох — множества ног.

Их окружали.

Егор инстинктивно схватил из кострища самую большую горящую головешку.

Птицеголовые твари сделали шаг вперёд, смыкая кольцо.

Илья резко отскочил и рванул к Егору: — Бежим!

Они метнулись в единственную сторону, где между деревьями была хоть какая-то щель, какой-то просвет. За их спинами раздался хриплый, гортанный, нечеловеческий крик — не то карканье, не то искажённый человеческий голос.

Они бежали наугад, слепо, спотыкаясь о корни и ямы, хватая ртом холодный сырой воздух. Вдруг лес перед ними оборвался. Открылось большое, заросшее бурьяном поле, а вдалеке, на его краю, толпились те же птицеголовые фигуры. Эти существа молча выстроились вдоль глубокого кольцевого рва, опоясывающего неестественно вздернутый холм, обложенный по периметру тёмными, поросшими мхом валунами. Посередине площадки стояли высокие, грубо отесанные деревянные столбы, обмотанные чем-то тёмным и блестящим, похожим на мокрые верёвки…

— Кишки? — с ужасом прошептал Егор, чувствуя, как его собственный желудок сжимается от спазмы.

В центре этого жуткого круга на голой земле лежал и слабо шевелился крошечный младенец. Плача слышно не было. Один из птицеголовых легко, почти невесомо перепрыгнул ров, подошёл к младенцу, достал длинный нож из желтоватой кости и поднял его над ребёнком. Остальные чудовища разом подняли свои клювы вверх и начали издавать гортанное, каркающее горлопенье, а затем бросились к младенцу.

— Господи, они его заклюют… — прошептал Егор, инстинктивно прикрывая рот ладонью.

— Нет… — Илья вгляделся, и его лицо вытянулось от ужаса. — Они его режут.

Они увидели, как занесённый нож обрёзанным движением вонзился в тельце. Птицеголовые вырывали из себя длинные перья и тянули их к младенцу, чтобы воткнуть в свежие раны, в глазницы, куда попало.

Они увидели, как твари расступились, и окровавленный младенец, покрытый торчащими во все стороны перьями, стал похож больше на огромного, нелепого птенца, чем на человека. Он замахал уже не ручками, а чем-то вроде крыльев, издал хриплый, каркающий звук и поднялся на ноги.

Илья в ужасе стал пятиться назад, но через пару шагов его нога провалилась, и он с криком рухнул в яму, искусно замаскированную слоем листьев и хвороста. Егор едва успел инстинктивно схватить его за руку, как под ним тоже подломилась земля, и он полетел следом.

От резкого удара о дно ямы Егор провалился в чёрную бездну небытия. Когда он очнулся, первое, что он почувствовал, — это вонь. Сладковатая, тяжёлая, приторная, как от переспевших, подгнивающих фруктов, но с отчётливой, едкой гнильцой.

Он с трудом открыл глаза.

Они лежали на дне глубокой ямы с отвесными земляными стенами. Илья, очнувшийся раньше, уже пытался выбраться, безуспешно карабкаясь по скользкой глине, но каждый раз соскальзывал обратно.

— Очнулся? Подсади меня, быстрее! — запыхавшись, сказал Илья, его голос срывался от паники.

Егор неуверенно поднялся на ноги. Его сильно шатало, в голове гудело и звенело. Он посмотрел наверх: яма была неглубокая, может три метра, в прыжке дотянуться до края было невозможно. Ловушку выкопали явно рассчитывая на поимку одного человека, двоим здесь было тесно.

— Ну давай! — поторопил его Илья.

Егор подставил сцепленные руки, сделав «лесенку», и его напарник, встав на них, попытался зацепиться за край ямы. Но земля под его пальцами осыпалась, и он снова рухнул вниз, больно ударившись.

Илья готовился к новой попытке, но сверху, с края ямы, послышался тяжёлый, мерный топот десятков ног. Они замерли и подняли головы. Над ними, по самому краю ямы, выстроились в круг те самые птицеголовые.

Один из них — самый высокий, с воротником из торчащих тёмных перьев, — поднял руку. В ней был тот самый нож из желтоватой, полированной кости. И он начал петь. Гортанно, хрипло, но это был ритмичный, гипнотический напев, похожий на древний, дикий гимн. Остальные подхватили, и птицеголовые начали медленно двигаться по кругу, топая в такт своему пению и задирая головы вверх. Жуткое песнопение оборвалось так же внезапно, как и началось, когда рядом с Егором с глухим стуком приземлился небольшой камень, брошенный кем-то сверху.

— Они что, камнями нас закидывают?! — вскрикнул Егор, пригибаясь.

— Нет, — Илья вдруг понял. — Это не в нас.

Камни летели через яму, куда-то в сторону, в темноту, и тот, что упал на дно, был просто случайным промахом. Послышался громкий шорох бьющихся крыльев, он всё удалялся и наконец совсем стих. Сверху, прямо над ними, они услышали сдавленный, хриплый шёпот: — Эй, вы там, городские? Живые? Давайте сюда, быстро!

На фоне чуть посветлевшего ночного неба на краю ямы они увидели знакомую фигуру — бородача с Лосиной горы.

— Ты? — удивился и обрадовался Илья.

— Я же говорил — все тропинки тут знаю. Ну че, так и будете сидеть в волчьей яме? А то я вот вам верёвку припас.

Бородач ловко спустил по земляной стенке толстенный, скрученный из нескольких жгутов канат. Егор ухватился за него и, упираясь ногами в стены, кое-как выбрался наверх, где ему помог подняться незнакомец. Затем так же выбрался и Илья.

— Я их на время отвлёк, но они скоро вернутся. Так что не зевать — за мной! — скомандовал бородач и быстрым, крадущимся шагом двинулся вдоль кромки поля.

Егор, не раздумывая, пошёл за ним. Илья на мгновение заколебался, оглядываясь на зловещий холм.

— Ты че? — обернулся к нему Егор.

— Так как ты здесь оказался? И что это за твари вообще? — жёстко спросил Илья бородача.

— Так я, сынки, этих тварей давно знаю. Завелись они в Колыбке, когда и вас, и меня ещё и в проекте не было. Есть тут такие местные отшельники, вроде староверов, только язычники самые что ни на есть, жертвы своим богам приносят. Дикари. Бывает, младенцев и из деревни таскают у нерадивых мамаш, а у нас таких пьющих — хоть отбавляй. Вот я и хожу иногда по лесу — вдруг где плач услышу. Они их до своей церемонии в гнёздах своих прячут, так я по возможности достаю.

— Завелись? — с недоверием переспросил Илья, не двигаясь с места. — Они что, плесень что ли?

— Пошли, по дороге расскажу, а то времени в обрез! — нетерпеливо махнул рукой бородач.

— Куда мы вообще идём? — спросил Егор, уже следуя за ним.

— Да тут недалеко.

— Конкретно куда? — жёстко повторил Илья, всё ещё стоя на месте.

— Ну, к УАЗику моему.

— Так как он сюда проехал-то? — не отступал Илья. — Мы тут полдня кружим, никаких дорог не видели!

— Ну, тут вообще-то от большой дороги совсем недалеко, вы просто в другую сторону ушли.

— Не может тут быть дороги, — окончательно заупрямился Илья. — Это ловушка.

«Что-то тут не то. Слишком он всё спокойно рассказывает про этих птицеголовых уродов. Пипец какой-то. Может, тут и правда какие-то газы, и разговоры-то про психотропное оружие — не слухи…»

Бородач не обманул: пройдя буквально сотню метров по краю поля, они действительно вышли на разбитую, но накатанную грунтовую дорогу, почти полностью скрытую зарослями лозняка. И на ней стоял тот самый УАЗик — который они видели на Лосиной горе.

— Так это ты тогда мимо нас проехал? — спросил Егор.

— Ну я, — коротко кивнул бородач, подходя к водительской двери.

— Зачем? Тогда зачем молчал?

— Думал, вы одумаетесь, с этой гиблой тропы свернёте. Вижу — городские, не место вам тут.

— А сразу-то чего про этих тварей не рассказал? — вклинился Илья.

— А вы бы мне разве поверили? — усмехнулся бородач, заводя мотор. — Ну что, давайте я вас до Лосиной горы довезу, а дальше сами.

— А ты разве не в деревню поедешь? — с подозрением спросил Илья.

— Так ведь у меня тут дела ещё не закончены.

— Младенца спасать будешь? — дрогнувшим голосом спросил Егор.

— То, во что вы, скорее всего, видели, судя по тому, что я потом нашёл, уже не спасти. Это уже птенец ихний, не ребёнок. У меня другие дела. Ну так едете? — он уже открыл дверь и ждал.

— Поскорее бы убраться отсюда, — с облегчением сказал Егор, открывая дверь с пассажирской стороны.

Илья стоял на дороге и не торопился садиться в машину. Его лицо было напряжённым.

— Времени у меня не особо много, — глядя на него, сказал бородач.

— Да пошёл ты! — вдруг резко выкрикнул Илья. — Егор, если хочешь — езжай, конечно. Но мне кажется, он нам врёт. Я ему не верю.

— Ну и оставайся тут один? — испуганно сказал Егор.

Илья молча отвернулся и сделал шаг назад, в сторону леса. Егор постоял в нерешительности, посмотрел на бородача за рулём, на упрямого Илью, потом сдавленно выдохнул, захлопнул дверь и отошёл от машины.

Бородач что-то неразборчиво пробормотал, что-то вроде «сами напросились», резко включил передачу, и УАЗик с пробуксовкой тронулся с места, быстро набирая скорость и скрываясь в туманной дымке.

***

Стая чёрных, как сама ночь, воронов, не издавая ни единого звука, летела к одинокой горе, что возвышалась над тёмным, безжизненным лесом. Вершина её терялась в плотных, низко нависших серых облаках. Птицы, будто повинуясь единой воле, разом взмахнули крыльями и строгим клином устремились ввысь, скрывшись за сырой, непроглядной пеленой.

Они достигли самой вершины, где не росло ничего, кроме одного-единственного приземистого, корявого, скрюченного дерева. Ствол его был столь толст, что двое взрослых мужей едва ли смогли бы обхватить его. У подножия дерева лежала небольшая лужайка неестественно яркой, ядовито-изумрудной травы. На ней, тяжело переступая мохнатыми копытами, топтался не то як, не то огромный олень, сплошь покрытый свалявшейся от сырости чёрной шерстью. Во лбу зверя торчал единственный массивный, закрученный винтом рог, отливавший тусклым металлом. Когда зверь наклонялся, чтобы вырвать клок травы вместе с корнями и пластом земли, рог вонзался в почву и вспахивал её, когда животное вновь поднимало свою косматую, тяжёлую голову.

Раскидистые, голые, лишённые листвы ветви дерева сплелись в огромный, живой кокон или трон. Внутри, восседая на этом троне, сидел высокий и до крайности худой мужчина. Ноги его были широко расставлены, а длинные, костлявые пальцы рук лежали на ветвях, словно срослись с ними. Глаза мужа были широко раскрыты и полностью белы, без зрачков, словно затянутые молоком. Его угловатое, жилистое тело скрывали тёмные, грубые, поношенные одежды, но выставленные наружу руки и шея сплошь были покрыты мелкими, вырезанными или выжженными письменами — словами на древнем языке, который едва ли кто из живых ещё помнил. Узоры покрывали и его лицо, заходя на веки, виски и безволосую голову. Кожа на голове лоснилась и чуть блестела от выступающей влаги, словно её только что натерли маслом.

Вороны бесшумно, одна за другой, уселись на окружающих ветвях, обратив свои чёрные блестящие глаза на сидящего.

Мужчина в коконе будто очнулся. Белизну в его глазах сменили маленькие, тёмные, едва заметные точки зрачков. Не шевелясь, почти не размыкая тонких, бескровных губ, он изрек скрипучим, словно трущиеся друг о друга камни, голосом: — Обратись, Кыр!

Тот из воронов, что был самым крупным и старым, спрыгнул с ветки на землю перед мужчиной. Раздался тихий, противоестественный хруст костей, и вместо птицы возникла высокая птицеголовая тварь. Она склонилась в низком, почти до земли, неестественном поклоне: — Рад зреть тебя, Владыко! Рад быть рабом и слугою твоим, Старик!

— Видел я, что новые души к нам пожаловали, — голос Старика был ровным и безжизненным.

— Так есть, Владыко. Всё так.

— Видел я, что свора моя лютует да делит их меж собой.

— Так есть, Владыко. Всё так.

— И что ты, Кыр, узрел в душах тех новых?

— Один слаб духом, да крепок разумом. Другой же — духом крепок, да разумом слаб. Падут оба, дополнят друг дружку. Складная выходит чета.

Старик беззвучно усмехнулся, и на его каменном лице на мгновение пробежала тень чего-то похожего на удовлетворение: — То-то Лешак мой на них зубы точит. Как располовинило его, так и понял он, что две души мне в уплату принести за себя должен будет. А тут такая удача сама в руки идёт. И складные.

— Так есть, Владыко. Всё так.

Мужчина молча, едва заметным движением, махнул рукой. Кыр вновь обратился воронам и взмыл на свою ветку, слившись с другими.

— Подойди, Кор, — изрек Старик.

Зверь, щипавший траву, тяжело поднял голову, из ноздрей его вырвалось облачко пара, и он послушно, неторопливо подошёл к дереву. Старик взмахнул рукой, и ветви, сплетшиеся в кокон, сами собой бесшумно расплелись, освобождая его. Он спустился на землю с неестественной лёгкостью и взгромоздился на спину зверя, вцепившись длинными пальцами в его свалявшуюся, жёсткую шерсть.

— Иди к источнику. Пора.

Зверь, громко фыркнув, развернулся и неспешно, уверенно зашагал вниз по склону, его копыта утопали в клубящихся у вершины облаках. Старик же лишь бормотал что-то про себя, глядя в пустоту перед собой своими бездонными глазами: — Ох, скоро… Скоро обновим чаши мои. Напьётся земля моя досыта. И станет лес сей снова молод и силён…

Кор, тяжело переступая по скользким от влаги камням, спустился к подножию горы. Они миновали открытый склон, и вот уже под ногами зверя захрустела сухая, мёртвая хвоя сплошного хвойного леса. Воздух стал неподвижным, густым и тяжёлым, пахнущим прелыми листьями, влажной землёй и медью. Вскоре послышалось тихое, ленивое бульканье — словно кто-то огромный и невидимый пил воду.

Они вышли к небольшому, но глубокому источнику. Вода в нём была чёрной, густой, как свежий дёготь, как нефть, и абсолютно неподвижной, будто давно остывшая смола. Она не отражала ни единого блика — лишь поглощала свет, которого в этой глухой чаще и так было мало.

Старик сполз со спины Кора. Его босые, узкие ступни глубоко вмялись в холодную, вязкую чёрную грязь у самой кромки источника. Он медленно, с неким древним, первобытным благоговением, опустился на колени. Длинные пальцы, испещрённые тайными письменами, протянулись к чёрной, зеркальной поверхности. Он погрузил в неё руки по самые запястья, и густая, почти живая чернота стала медленно вливаться в него, поднимаясь по рукам выше. Он замер, склонив голову, его тёмные зрачки расширились, а тело будто налилось скрытой, тёмной силой, стало более плотным и реальным.

И тогда его голос зазвучал снова — но не скрипучий, а низкий, гулкий, идущий из самой глубины груди, подобный подземному гулу. Слова рождались тяжело, медленно, каждое обретая плоть и вес, падая в мёртвую, внимательную тишину леса.

— О, влага мёртвых зёрен, сок спящих корений, Дыханье твари подземной, слёзы каменной сени. Воды сии, кои солнца лик не зрели, Внемлите гласу моему, воле моей приспели.

Кости свои отогрейте о персты мои, Память свою о звере, о птице, о змии Вложите в сию плоть студёную, немую — Да станет она жаждущей, ядовитой, живую.

Прими в себя скорбь путника, заблудшего во топи, Страх дитяти, что плачет в ночи без защиты, Гнев матери, что чадо своё хоронила, Всю горечь, что души людские крушила.

Да не утолит ею жаждущий жар, Но разум его омрачится, как старый булат. Да не омоет ею стопы грешник лихой — Но прикуют его к земле цепи немой.

Во имя тёмное, что на челе моём наречено, Да свершится! Чаши да наполнятся! Ибо я есмь страж сего места, и слово моё — закон. Ибо я есмь жажда, и я есмь утоленье её.

С последним словом жижа вокруг его рук забурлила крупными, медленными пузырями. Тёмная влага на его коже засветилась тусклым, фосфоресцирующим зеленоватым светом, проявив каждую чёрточку, каждую букву тайных знаков. Он медленно, с нечеловеческим усилием, словно поднимая огромную тяжесть, извлек руки из источника.

Он поднял ладони к лицу, вглядываясь в это мрачное, холодное сияние, и хищно, по-звериному улыбнулся, обнажив ряд жёлтых, острых зубов, среди которых один, клык, был покрыт тонкой пластинкой старого, почерневшего золота.

— Готово, — проскрипел он, обращаясь к молча ожидавшему зверю. — Пора. Несть у судьбы иного пути, как тот, что я ей укажу. Несть у душ иного пристанища, как чаши мои бездонные.

Он вновь влез на спину Кора, держа руки перед собой, полные этого тёмного, враждебного сияния.

— Несть у судьбы иного пути…

Глава 7. Костяная баба

УАЗик трясся на кочках. Бородач даже не пытался сбавить ход или объехать неровности, и Егора то и дело подбрасывало на сиденье. Он не жаловался, а лишь ждал, когда мелькающие за окном деревья закончатся и он окажется там, откуда уже сможет сам дойти до деревни.

«Наплевать на Илью. Мы тут чуть не пропали, а если он хочет бродить по этому чёртову лесу, я ему не попутчик».

Машина резко затормозила, и Егора бросило вперёд. Он ударился головой о лобовое стекло. Последнее, что он почувствовал, — как кожа на лбу от удара треснула и кровь потекла по лицу, заливая глаз.

Бородач, будто не заметив аварии, выбрался из машины и неспешными шагами пошёл её осматривать. Капот был смят гармошкой, словно УАЗик врезался в бетонную стену. Вот только никакой стены не было.

— Выходи, старая! — крикнул он. Он подождал. Никого. — Ну, извините, — язвительно сказал он. — Светлана Михайловна, извольте показаться! Из-за дерева вышла женщина с растрёпанными совершенно белыми волосами. Её левая нога была полностью лишена плоти; на землю ступали желтоватые гладкие кости, отчего она заметно прихрамывала. Она опиралась на резной посох, который держала в правой руке. — Чего тебе? — грубо спросила женщина. — Вы, значит, опять избушку свою убогую передвинули и никому не сказали? — спросил он в ответ. — Убогая так убогая, а тебе не по зубам. А мне нужно было тебе отчитываться? Или, может, разрешения спросить? Я только Старику подчиняюсь. Глаза Бородача налились темнотой. — Он мой! Я его у Птицеголовых отбил! — А я — у тебя. — А зачем тебе, старой карге, вообще возвращаться? Сколько ты тут просидела? Долго ты с живыми не протянешь, дай дорогу молодым. — А тебе-то куда возвращаться? Всё равно бы спился, так уж лучше здесь под присмотром будешь. Бородач сжал кулаки. Сквозь кожу на висках пробились костяные отростки, превращаясь в ветвистые оленьи рога. — Ой, напугал! — ухмыльнулась женщина. — Я на твою хибару слизевика натравлю! Сожрёт он твою избушку, и новую самой собирать придётся. Будешь ещё меня злить! — Не придётся, если этот мальчонка вместо меня к Старику пойдёт. — Тварь ты недобитая! — прошипел Бородач и сплюнул на землю. На месте плевка из земли показалась красная шляпка свежего мухомора. Женщина подошла, костяной рукой сорвала гриб и надкусила его, будто это было спелое яблоко. Глядя прямо в налитые чернотой глаза Бородача, она сказала: — Сочный. Сильно разозлился, значит, — с насмешкой заметила она. Бородач махнул рукой. Из чащи леса на его зов вышел медведь — разъярённый, с пенящейся слюной, капавшей с клыков. Он поднялся на задние лапы, заревел и, опустившись, всей тушей понёсся на женщину. Та вырвала свою костяную ногу и швырнула её в сторону. Медведь, словно домашний пёс, кинулся за добычей, схватил кость и принялся глодать. — Грамотешки у тебя всегда не хватало, — глядя на него, сказала женщина.

Она спокойно опиралась на посох, а Бородач, сжав зубы, вернулся в машину, завёл мотор и начал сдавать назад. Обмякшее тело Егора плавно откинулось на сиденье. Машина с глухим ударом врезалась в очередную невидимую преграду сзади. Бородач выскочил из кабины и закричал: — Да что ты это придумала?! Женщина лишь рассмеялась в ответ: — Так я тебе и сказала, Ромашка. Бородач, тяжело дыша, обошёл УАЗик, вытащил Егора и выбросил его к ногам женщины. — Забирай! Но учти: он всё равно будет моим. Тарахтя и выбрасывая клубы чёрного дыма из выхлопной трубы, УАЗик, переваливаясь, пополз в сторону.

Женщина посмотрела на медведя: тот, как побитый пёс, принёс ей ногу в зубах и ушёл в лес, пятясь, будто опасаясь нового гнева.

***

Егор открыл глаза и обнаружил, что находится в бревенчатой избе. На мгновение он даже перепутал её с бабушкиным деревенским домом: у печи висели связки трав, вокруг окон были резные наличники, а в воздухе пахло мятой и сухим укропом. Правда, лежал он не на удобной кровати с пирамидой подушек, а на матерчатом тюфяке, разложенном на широкой деревянной скамье.

У окна сидела старуха и пила чай из самодельной глиняной кружки. Заметив, что он проснулся, она, едва повернувшись, спросила: — Ну что, отошёл? — Вроде да… а вы кто, бабушка? — Я баба Света, живу тут на окраине, травы собираю, местных лечу. — А как я тут оказался? — Так тебе помощь нужна была, вот и оказался.

Егор попытался вспомнить, что было до того, как он очнулся в избе, но мысли путались. В голове мелькали то обвал в подвале, то девки у озера, то удаляющийся силуэт Ильи, оставшегося одного на дороге. Голова гудела, а на лбу пульсировала свежая ссадина, аккуратно перевязанная чистым, но грубым холстом. — Пей, — Баба Света протянула ему другую такую же кружку. — Иван-чай с душицей. Поможет взбодриться.

Егор машинально взял кружку и сделал глоток. От теплого, горьковатого отвара в голове и правда немного прояснилось. Обрывки памяти начали складываться: УАЗик, удар, Бородач и… эта женщина с костяной ногой. Он вздрогнул, расплескав горячий чай, и посмотрел на её ноги. Заметив его взгляд, она сказала: — Не бойся, паренёк, я тебя из лап Лешего вызволила. Он тебя Старику хотел отдать. А если попадёшь к Старику, это уже с концами. На веки вечные превратишься во что-то вот такое, — она показала на себя, — и будешь его слугой. — Какой Старик? Вы о чём вообще? — голос Егора сорвался. — Старик — это то, что раньше в деревнях духом места называли. Слыхал про такое?

Егор неуверенно кивнул, а она продолжила: — Ты, наверное, уже и сам понял, что место это не простое. Я ведь тоже нормальной была, как ты, и Бородач, и девушки на озере когда-то тоже были просто девушками. Видел там рыжую? А мы ведь вместе сюда попали. Каждый из нас не полностью, но всё ещё человек. Бородач вообще мальчишкой был, мне кажется, ему лет тогда исполнилось столько же, сколько твоему дружку, когда он сюда попал. Тут только Птицеголовые, так сказать, местные — вот они младенцев и собирают.

Егор тер виски, явно не успевая за её рассказом. Она между тем продолжала: — Тут, как бы это сказать, все ему должны. Особенно те, кто сам сюда, на его территорию, приходит. Я думаю, что у всего этого есть объяснение, с точки зрения физики. Я уверена, что он и есть аномалия, квантовый хищник. Тут Егор поднял на неё глаза, и она решила пояснить: — Такая особенная форма жизни.

Егор сглотнул. Вспомнились записи из той самой коричневой тетради. «Св. Мих.» — А вы… Светлана Михайловна? — спросил он, присматриваясь к её оголённым костяным конечностям. — Да, я… — она горько усмехнулась, постучав костяными пальцами по глиняной кружке. — Только, наверное, уже не совсем. Давным-давно была, а теперь я уже что-то другое. Только мне повезло больше — удалось договориться, он меня быстро не поглощает. У меня есть своя сила, свой клочок леса вокруг избушки, а я ему… служу. Но всё равно со временем он меня полностью сожрёт. Как бы мне хотелось понять, как работает эта форма жизни, смертна ли она сама по себе, уникальна ли… Она замолчала, глядя в тёмное оконное стекло, в котором отражалась её костяная рука. — Но я кое-что прикинула. Ты ведь понимаешь, что я учёный? Ну, раз знаешь, как зовут, значит, тебе тетрадь попалась? — Откуда вы про тетрадь знаете? — Так Ромашка подкидывает её иногда таким, как ты, чтобы спровадить. Ни разу у него это не получилось. — Это вы про бородатого, который меня привёз? — Ну, и про него, и не про него. Их же двое. — Как двое? — Это сейчас не важно. А важно то, что я поняла: есть выход. Для меня. И для тебя. — Какой? — с недоверием спросил Егор. — Сила этой формы жизни здесь абсолютна, но не беспредельна. Есть же и у квантовой физики законы. Есть правила. Древние знали, только интерпретировали по-своему. Одно из них — добровольный дар. Если я добровольно приму в дар часть живого, не тронутого им существа… часть плоти и духа… я как бы сама стану квантовой формой жизни уровня Старика. — Она с надеждой посмотрела на свои кости. — И тогда я смогу уйти и вывести тебя.

Сердце Егора заколотилось, ссадина заныла, выступил пот и залил рану, так что та начала пощипывать. — Что… что нужно отдать? — прошептал он. Женщина внимательно посмотрела на него, оценивая. — Руку. Или ногу. По колено, — сказала она безразличным тоном, словно предлагала отрезать кусок хлеба. — Твою живую плоть. Добровольно. И тогда мы нарушим квантовый баланс. Я смогу как бы в четвёртое измерение попасть, создать свою аномалию в его поле и вывести нас.

«Отдать руку? Бред какой-то. Но тут всё такое, непонятное. Птицеголовые эти, ноги вон её…» — Я… мне нужно подумать, — выдохнул он. — Думай, — она кивнула, отхлебывая чай. — Но недолго. Старик уже знает, что ты здесь. Он скоро пришлёт кого-нибудь. Или придёт сам.

Егор откинулся на жёсткий тюфяк, закрыв глаза. «Видно, что она ведьма. Про квантовую физику мне задвигает, как Илья говорил, пуху накидывает. Но она и на тех девок у озера не похожа. Подстава какая-то. Замануха».

Он начал вспоминать, что ему ещё рассказывала бабуля. В её историях была одна общая черта: лесная нечисть никогда не могла напрямую забрать у человека то, что ему не принадлежало, или то, что не было добровольно отдано. Вот мавки же их охмуряли поначалу, не сразу набрасывались. Заблудившегося путника в сказках можно было завести в болото, наслать морок, защекотать до смерти, подкупить в конце концов или обмануть, но вот взять и оторвать руку — нет. «Так, хоть это и сказки… Вода в озере забурлила, когда я уронил гвоздь… Соль, девок отпугнула соль и гвоздь. Металлические вещи тут как-то особенно себя ведут, и про согласие не зря же, наверное, в рассказах сохранилось».

И тут его осенило. Он резко открыл глаза. Баба Света всё так же сидела у окна и пристально смотрела на него. — Ну что, паренёк? Решил? — Решил, — тихо сказал Егор, садясь. — Я согласен. Берите ногу. На лице старухи расплылась улыбка. Она поднялась, и её костяная нога глухо постучала по половицам. — Умный мальчик. Жить будешь. Хромать, да, но жить.

Она подошла к печке и взяла со стены длинный, заточенный с одного края серп. Лезвие было начищено до синевы. — Дай сюда ногу. Не бойся, больно не будет. Я травы знаю, я тут уже кое-чему научилась. Егор закатал штанину, обнажая голень. Сердце его бешено колотилось. Он смотрел, как она подходит, как её тень накрывает его. Она подняла серп. И в этот последний момент Егор резко дёрнул ногу назад и крикнул во всю глотку: — Нет! Не даю! Ничего не беру и ничего не даю! Отказываюсь!

Баба Света застыла с занесённым серпом. Он будто застрял в воздухе, а её и без того безобразное лицо исказилось гримасой ярости. — Что?! — прошипела она. — Ты обещал! Ты дал слово! — Добровольный отказ тоже работает! — ответил Егор. «А железки тут больше людей слушаются, чем вас, тварей. И физиком быть не надо, всё же понятно — их же люди делают!» Он видел, как по её костяной руке и ноге пробежала судорога. — Ах ты сучонок! — взревела она. — Так я тебя сама возьму!

Старуха разжала руку, серп со звоном упал на пол. — Нет! — Егор заставил себя встать, хотя ноги подкашивались. — Ты не хозяйка! Ты не можешь ничего взять силой! Иначе бы ты давно уже ногу отняла! Тебе нужно именно согласие! Он нащупал в кармане рваных штанов остатки горсти соли, которая просыпалась ещё тогда, на озере. «Соль всегда пригодится». Баба Света сделала шаг к нему, и её костяная нога вновь глухо стукнула о пол. — Мало ли что я там говорила! Её голос гремел со всех сторон, с потолка посыпалась труха. — Я тебя сожру! Я тебя в печь брошу! — Не сможешь! — кричал Егор, отступая. — Правила! Ты сама сказала про правила, про законы природы, физики! Ты же учёный! Старуха надвигалась. Егор понимал, что это его единственный шанс. Он бросил в неё всю соль, которую наскрёб. Толком она ей не навредила, но пока старуха отплевывалась, он огляделся и нашёл тяжёлый деревянный ухват, стоявший у печки. Он рванулся к нему, выхватил и побежал к выходу из избы.

Увидев ухват в его руке, старуха попятилась: — Брось! — закричала она. — Это моё! — Теперь моё! — сказал Егор, сжимая рукоять. — Ты сказала сама. Квантовый баланс. Я его взял. Он теперь мой. И пока он у меня, твой дом… неполный, и сама ты тоже неполная.

Толком Егор не знал, прав или нет, но ужас в глазах Бабы Светы подтвердил его догадку. Он открыл дверь, шагнул за порог и вывалился на улицу. Оказалось, вход был в метре над землёй. Приходя в себя от удара, он увидел, что избушка стоит на сваях. Баба Света смотрела на него сверху вниз. — Ты думаешь, кусок дерева тебя спасёт? Ты не сможешь держать его в руках всё время! Я тебя всё равно достану!

Егор пытался встать, приходя в себя от падения. — Попробуй! Старуха наклонила голову, топнула ногой и рассыпала сверху на Егора какую-то сушёную траву. В траве вокруг появился шорох. Сначала тихий, как шелест сухих листьев, потом всё более громкий. Царапанье. Кто-то маленький с когтями пробивался из-под земли.

Егор напрягся, сердце заколотилось с новой силой. Он едва смог подняться на ноги и стал осматривать землю вокруг себя. Стоять становилось всё сложнее, голова кружилась, и его потянуло в сон. «Сотрясение, наверное». Царапанье усиливалось, к нему присоединился тонкий, жалобный писк.

«Мыши? Крысы? Кроты? Или что-то похуже? Почему спать-то хочется? Что она такое на меня высыпала?» — Познакомься с моими питомцами, — проскрипела Баба Света, не поднимая головы. — Маленькие, голодные. Любят кусать спящих… особенно за пальцы погрызть. Соль их не остановит, им так только вкуснее будет. — Не выйдет, — сквозь зубы проговорил Егор, вцепившись в ухват так, что суставы побелели. — Это всё морок. Ты сама ничего не можешь сделать, вот и пугаешь.

Он опирался на ухват, но всё быстрее сползал, чары брали своё. Внезапно Баба Света подняла голову. — Кого там ещё несёт? Егор замер, прислушиваясь. Снаружи стихли писк и царапанье. Воцарилась абсолютная, мёртвенная тишина. Где-то вдалеке закаркали вороны. А потом сквозь неё пробился другой звук. Глухой, ритмичный, всё приближающийся. Это был звук шагов. Тяжёлых, мерных, неторопливых. Кто-то большой и очень медленный шёл к ним.

Егор, цепляясь сознанием за единственный звук, вслушивался в шаги. Они были уже рядом. «Видимо, этот самый Старик». Он сквозь слипающиеся веки увидел, как к избушке вышел человек. Коренастый, плотно сбитый, в знакомой камуфляжной куртке. И с той самой густой, тёмной бородой. «Бородач». Он неспешно приближался к Егору. — Сынок? Ты жив? Слава богу… Я уже думал, всё, не успел. Егор, всё ещё держась за ухват, отполз на метр назад, упираясь спиной в холодное, влажное бревно сваи. Голова кружилась, наваливаясь свинцовой тяжестью. «Она говорит, что он тоже тварь. Никому нельзя верить. Здесь все обманывают». — Стой! Не подходи! — прохрипел Егор, выставляя ухват перед собой. Бородач остановился. — Успокойся, парень. Я не причиню тебе зла. Видишь? — он медленно поднял руки. — Я свой. Я в кафе же вас предупреждал. Мы должны уходить, пока другой я не вернулся. — Какой… другой? — с трудом выговорил Егор. — Ну, я же не один, есть ещё тот, который на УАЗике. Его Старик сделал первым. Из злобы, что ли. А я… я получился позже, сопротивлялся, наверное. Во мне его меньше. Я из-за того, что почти убежал, до деревни доходить могу. Я больше помню… какой я был. Я Роман. Тетрадь я тебе показал. Понимаешь?

Он сделал осторожный шаг вперёд и продолжал говорить с Егором: — Ты ухват схватил. Молодец, сообразительный. Это её держит. Пока он у тебя, она тебя не тронет. Но это ненадолго. Он сильнее. И тот, другой, он тоже скоро придёт. Дай руку, я тебя выведу. Я знаю тропу. Я тебя не прошу ни к Старику идти, ничего отдавать — мне не надо. Егор смотрел на него. «Вроде тот же, что и на УАЗике, а вроде и нет. Она что-то говорила про второго, но она ногу мне рубить хотела». Бабушка Егору рассказывала, что самая опасная нечисть — не та, что страшит, а та, что манит. Что леший может явиться добрым дедушкой и завести в самую глушь. — Ты… ты не тот, — выдохнул он. — Ты врешь. Ты тоже он. Ты просто другой. Ты один. Ты всё врешь! Бородач замер. И на его лице что-то дрогнуло. Как у рыбака, у которого срывается с крючка крупная рыба. — Парень, я пытаюсь тебя спасти! Нас двое, Старик разделил меня на добрую сторону и злую. Ты правильно догадался. Остаться здесь можно только добровольно, но обычно все соглашаются, потому что измотаны, и у них не остаётся выбора. Испытания у Старика — это вообще только уловка. А я тебя выведу. — Отстань! — закричал Егор, отползая дальше. Он встал на ноги, покачиваясь. — Я никуда с тобой не пойду! Я сам! И он рванулся прочь, торопливо ковыляя, опираясь на ухват.

***

— Эх, дурак… — вздохнула старуха. Она посмотрела вслед Егору, потом на Романа и обратилась к нему: — Полезай, Ромашка. После её слов у входа появилась деревянная лестница, и Роман пошёл к избе. Они сели за стол у окна, взяли кружки и стали смотреть на лес за стеклом. — Ну что, герой? — наконец старуха посмотрела на Бородача. — Тоже спугнул моего гостя, как и твоя тёмная половина? Ни себе, ни людям. Надеюсь, ты получил свою порцию морального удовлетворения? Он тебе благодарен будет, в ножки поклонится? Этот утырок сам захочет себя за тебя Старику отдать? — Светлана Михайловна… — начал он тихо. — Молчи! — она ударила костяными пальцами по столу. Раздался сухой, как щелчок, звук. — Я сорок лет здесь сижу! Как и ты! Только ты так ничего и не понял! А я вот вычисляла, как это работает! Искала лазейку! И нашла! Нужна была всего одна живая тварь… Жалко, что только добровольный дар считается… И ты! Ты со своим придурошным благородством всё испортил! — Он бы не выжил, — глухо проговорил Бородач, глядя на свои руки. — Ты бы взяла ногу, а потом всё равно отдала бы его Старику. Ты же знаешь, он бы тебя за это не отпустил. Может, он вообще бы тебя полностью сожрал за такое самоуправство, ты бы уже забыла, кем была. — А кому от этого хуже? — она усмехнулась. — Мне? Так я и так сгниваю заживо! А он? Он бы стал частью леса. Его поля. Какая разница? А так у меня был шанс! Шанс вырваться и, может… может, я бы разобралась и смогла бы что-то изменить! За столько лет физика должна была шагнуть вперёд… Может, и тебя бы вытащила. — Вырваться? — Бородач качнул головой. — Ты бы просто умерла в лесу. Отсюда нельзя уйти, если он тебя уже годами жрёт. Меняться местами с новыми пленниками аномалии — не выход. Поле тебя притянет, раз уж ты так веришь в то, что разобралась, это ты должна понять. — А как ещё выйти-то?! — она вскипела. — Сидеть и ждать, пока он окончательно не переварит нас? Чтобы ты подольше мог изображать из себя добряка и пугать всяких дурачков, чтобы они не лезли куда не надо? Велика польза! — Я пытаюсь их спасти! — он поднял на неё глаза и твёрдо ответил. — Я отвожу их от самых гиблых мест. Пугаю, чтобы они бежали. Иногда получается. — Получается? — она фыркнула. — А этот? Убежал? Думаешь, он далеко уйдёт? Его или тот, второй, найдёт, или Старик захватит — он точно уже проснулся. А эти парни, они уже здесь. Они уже часть игры. И ты знаешь правила: раз вошёл, обратной дороги нет. Ты лишь отсрочил неизбежное. И лишил нас обоих единственного шанса за все эти годы.

Она отвернулась, и её плечи, обтянутые старой тканью, слегка затряслись от бессильной злобы и плача. Бородач тяжело вздохнул. — Есть другой путь. — Какой?! — она бросила на него уничтожающий взгляд. — Молиться? Каяться? Ты и так тут всех лесных зверушек подкармливаешь, как будто они тебя за это благодарить будут. Доброта в этом месте не работает. Здесь работает только сила. — А если… — ответил он. — А если она работает против него? — Что? — Он питается нашими плохими делами, плохими сторонами. Нашим отчаянием. Нашей злобой друг к другу. Чем мы ужаснее, чем мы злее и жаднее, тем питательнее для него, и он сильнее. Что, если попробовать наоборот? Что, если… не давать ему эту пищу? Помогать друг другу? Может, от этого он ослабнет. Может, тогда появится настоящая лазейка.

В избе повисла тишина. Баба Света смотрела на него так, будто он только что оскорбил её. — Ты окончательно рехнулся, — констатировала она без всяких эмоций. — Плохой Роман вынул тебе мозги и подсадил на их место лишайник. «Помогать друг другу». Мы друг друга ненавидим. Я на тебя смотреть не могу. Да и ты на меня — тоже. Презираешь ведь. Всех нас. Ты-то добрый, а мы говно. Мы друг другу все эти годы палки в колёса вставляем. И именно это его ещё сдерживает! Это и есть законы этого места! — А мы их нарушим! — в голосе Бородача прозвучал энтузиазм. — Мы создадим аномалию внутри аномалии. Он этого не ожидает. Он не рассчитывал на… на солидарность.

Она медленно, с трудом поднялась, опираясь костяной рукой о стол. Её лицо было каменным. — Вон. — Светлана Михайловна… — Я сказала — вон! — её голос сорвался. — Ты ещё хуже, чем твоя тёмная сторона, которая рога отращивает. Не знаю как, но больше ты мне не помешаешь. Понял? Она встала и указала Бородачу на дверь своим костяным указательным пальцем. Тот посидел ещё секунду, потом молча поднялся. Он кивнул, развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь.

Баба Света ещё долго стояла, глядя в пустоту. Потом её взгляд упал на оставшуюся на столе кружку. Она медленно подошла, взяла её и с размаху швырнула в печь. Глина разбилась о кирпичи с сухим треском.

***

Егор не оглядывался. Он кое-как шёл, спотыкаясь о кочки, хватая ртом влажный, спёртый воздух. Ухват в его руке казался непомерно тяжёлым, но он не выпускал его. Сзади не было слышно погони. Тот, кто назвался Романом, не преследовал его. И старуха тоже. Это пугало ещё сильнее. Чары наконец взяли своё, глаза его закрылись, и он рухнул в колючий кустарник. Иглы впились в кожу, но боль он почти не почувствовал. Лежа в колючках, он слушал. Лес молчал. Ни тяжёлых шагов, ни скрежета, ни усталого голоса. Только тихий, противный, неразборчивый шёпоток, как тогда на пристани.

Глава 8. Аграфена

Одиночество обрушилось на Илью сразу, как грязный УАЗик, взметнув клубы пыли, скрылся за изгибом дороги, затянутым стеной хмурого ельника. Грохот мотора растворился в лесной гуще, и наступила тишина, густая, звенящая, давящая. Она была не пустой, а наполненной тысячей мелких, тревожных звуков: шелестом листьев над головой, отдаленным криком птицы, непонятным шорохом в глубине чащи. Но громче всего сквозь эту тишину Илья слышал гул собственной крови, яростно стучавшей в висках, и едва уловимое, на грани слуха, дребезжание, похожее на ультразвуковой звон в заполненных вакуумом ушах.

Он стоял посреди разбитой грунтовки, затерянной меж двух стен темного, почти черного леса, и впервые за долгие годы абсолютно не знал, что делать. Рациональный, всегда собранный ум, тот самый, что держал его на плаву даже в детстве, когда мать впадала в свои религиозные нравоучения, давал сбой. Ноги были ватными, а в груди пульсировала холодная, липкая пустота.

«Дурак, конченый дурак! Собрал бы мелочёвку на продажу в городе и уже сидел бы в «Ермаке», пиво бы пил, на дождь за окном смотрел. А нет, надо было лезть в этот проклятый подвал. И этого сопляка-энтузиаста с собой тащить… который в итоге с первым встречным укатил и кинул меня здесь, как ненужный хлам. Дворняга неблагодарная».

Нервный спазм сдавил горло. Крестное знамение вырвалось у него само собой, привычный, въевшийся в подкорку с детства жест. Он, устыдившись, что от страха начал прятаться за материны суеверия, с силой сплюнул на серую, утрамбованную землю дороги.

«Ну, вот дожили. Мама бы мной сейчас гордилась».

Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка подрагивали. От усталости, от голода, от дикого, животного желания оказаться за тридевять земель отсюда. Он сжал кулаки, заставив мышцы напрячься до боли, ощутив шершавую кожу на костяшках. Действие, простое и физическое, немного вернуло его к реальности. Он пошел. Сам не знал куда, но шёл. Прочь от этого места. Вперёд, по ухабистой дороге, которая, если верить тому бородатому ублюдку, должна была куда-то вывести.

Он пытался считать шаги, чтобы не сойти с ума, потом считать секунды, пытаясь выяснить, сколько времени прошло с момента их разлуки с Егором. Но мысли путались, цеплялись за страхи, и он всё время сбивался, начинал заново, а потом и вовсе бросил эти попытки, отпустил время. Оно текло сейчас по своим, нечеловеческим законам. Просто шёл, вбивая подошвами пыль в землю, чувствуя, как на спину под пропитанной потом футболкой медленно наползает холод.

Вдалеке, на стыке дороги и неба, показался маленький, колеблющийся в мареве силуэт. Человеческий силуэт. «Деревня-то ещё далеко, если она вообще там… Опять чёрт знает что…»

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Илья резко свернул на обочину, за край колеи, в буйные заросли мокрого от росы папоротника. Колючие листья хлестнули по лицу. Он присел на корточки, вжав голову в плечи, и замер, стараясь не дышать, сливаясь с тенями и зеленью.

Фигура приближалась, росла, обретала очертания. Это была женщина. Она шла неспешной, но упругой, энергичной походкой, какой ходят люди, привыкшие к долгой дороге и знающие ей цену. В одной руке она несла старое, потертое оцинкованное ведро, доверху наполненное темной, влажной землей. Пальцы ее, длинные и тонкие, мертвой хваткой впивались в тонкую ручку, и было видно, как суставы на изящных, но сильных руках выпирали белыми бугорками от напряжения. В другой руке у неё был посох, вырезанный из причудливо изогнутого корня, отполированного временем и ладонью. А по обочине за ней, вышагивая с невозмутимым видом, двигалась ухоженная, важная кошка-богатка, пестрая, с толстыми щеками и пушистым хвостом трубой. Сердце Ильи екнуло — именно эта кошка попалась им тогда в полуразрушенном здании на заброшенной базе.

Женщина была одета в поношенный зелёный спортивный костюм советских времен, но сидел он на ней странно хорошо. И походка, и осанка были скорее как у балерины или гимнастки, чем у деревенской жительницы. Спина была идеально ровная, плечи развернуты, подбородок чуть приподнят, и она шла, глядя куда-то вдаль поверх верхушек деревьев, с легкой, почти высокомерной уверенностью.

«Будто карандаш проглотила.»

Кошка внезапно остановилась, уткнулась мордой в пыльную землю у самой колеи, что-то обнюхала и вдруг резко подняла голову. Её яркие, раскосые зеленые глаза упёрлись прямо в Илью, затаившегося в папоротнике. Она не испугалась, не зашипела, не выгнула спину. Просто уставилась на него с холодным, изучающим, почти человеческим любопытством. Женщина тоже замедлила шаг и остановилась.

— Что ты, Матрёнка, мыша учуяла? — негромко, почти лениво обратилась она к кошке. Голос у нее был низкий, грудной, удивительно спокойный.

Илья понял, что скрываться бессмысленно. Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся из зарослей, показывая открытые, пустые ладони. — Я… я не мышь, — сипло, срывающимся на шепот голосом выдохнул он, чувствуя себя полнейшим идиотом.

Теперь он как следует разглядел её. Она была не юной, но и не старой. Лет тридцати пяти, не больше, но в глазах стояла такая глубокая, старушечья усталость, что дать точный возраст было невозможно. Черты лица — правильные, строгие, с высокими скулами и тонким носом. Кожа поразительно бледная, почти фарфоровая, будто никогда не видела солнца. Темные, чуть раскосые глаза смотрели на него с нескрываемым интересом. Она игриво, по-девичьи наклонила голову набок, и по уголкам ее губ поползла улыбка.

— Вижу, что не мышь. С чего это ты, молодой человек, в папоротниках притаился, изволили? Лешего, что ли, ждешь?

«Точно не местная, говорит как городская. Разве что учительницей или библиотекарем тут работает. Да и держится лишком… интеллигентно для этих мест».

— Заблудился, — буркнул он, опуская глаза под ее пристальным, пронзительным взглядом. Ему стало жгуче стыдно за свой испуг, за свою затаившуюся панику. — В здешних местах немудрено, — кивнула она, и в ее голосе прозвучало понимание. — Земля тут… строптивая. Норов свой имеет. С пути сбивает. Идёшь-идёшь, а оказываешься там, где и не думал оказаться. Как звать-то тебя? — Илья. — Ну, здравствуй, Илья. Меня зовут Аграфена. Можно — Граня.

Она не предложила руку для рукопожатия, лишь слегка кивнула, сохраняя дистанцию. Кошка, Матрёнка, флегматично подошла и стала тереться о ее поношенные кроссовки, не сводя при этом хищных зеленых глаз с Ильи. — Далеко ли путь держишь? — спросила Аграфена, поправляя ручку ведра в натруженных пальцах. — Да я… сам не знаю. Выбраться бы куда-нибудь, где люди, цивилизация хоть какая-то. — Люди-то тут есть, — она мотнула головой в сторону, откуда пришёл Илья. — Да не всякому встреча с ними на радость. Ты на Лосиной горе, поди, был? На той старой базе?

Вопрос прозвучал так буднично и уверенно, что прозвучало как утверждение. Илья невольно вздрогнул. — Был. Оттуда и иду. — Жив остался. Значит, не совсем глупый. Или везучий. — Она снова чуть тронула губы улыбкой, но глаза оставались серьезными. — Что ж, стоишь на дороге без дела. Не поможешь ли донести тяжёлую ношу? Руки отнимаются, честное слово.

Она протянула ведро. Илья, почти на автомате, взял его. Оно оказалось невероятно тяжелым, гораздо тяжелее, чем выглядело, и оттягивало руки так, будто было набито не землей, а свинцовой дробью или камнями. — Что это у вас? — выдохнул он, с усилием перехватывая врезающуюся в ладонь ручку поудобнее. — Земля, — просто и бесхитростно ответила Аграфена, как если бы он спросил о воде в ручье.

Они пошли рядом. Кошка гордо вышагнула вперед и побежала впереди, точно указывая дорогу, сворачивая хвостом на невидимые развилки. — Земля? — не унимался Илья. — Для рассады, что ли? Она что, какая-то особенная? — Особенная, — кивнула Аграфена, глядя прямо перед собой. — Не всякая земля на пользу ростку пойдёт. Одной — силу даёт, другая — губит. Эту — на особую надобность.

Они шли молча. Дорога стала плавно подниматься в горку. Туман поредел, и Илья увидел впереди аккуратный одноэтажный деревенский дом, с двором и сараем. Из трубы уютно поднимался дымок. Возле дома он увидел колодец и аккуратно сложенную поленницу дров.

Аграфена толкнула калитку в низком заборчике. — Заходи, Илья. Отдохнешь с дороги, чайку попьешь. А там видно будет.

Он вошел во двор, поднялся на крыльцо, она открыла дверь и жестом пригласила вовнутрь, он зашел за ней и поставил ведро рядом с другими, у порога. Кошка Матренка прыгнула на крыльцо и уселась, приступив к умыванию.

Внутри дом оказался уютным. Пахло сушеными травами, печеным хлебом и воском. На столе — грубая скатерть, на полках — глиняная посуда. Но не было ни керосиновой лампы, ни телевизора, ни даже проводки.

Аграфена поправила тяжелую косу, уложенную вокруг головы, поставила посох в угол и прошла в центр комнаты. — Садись, — указала она на лавку у стола. — Сейчас водицы принесу, согреем.

Она вышла во двор к колодцу. Илья остался один. Его взгляд упал на ведра, стоявшие у двери. Любопытство пересилило, он наклонился и зачерпнул горсть земли. Она была не похожа на обычную. Темная, почти черная, жирная, с вкраплениями мелкого песка и… чего-то еще. Он растер ее между пальцами. Что-то твердое и острое оцарапало кожу. Он разжал пальцы и поднес горсть к свету. В черной грязи, словно искры, блестели крупинки, похожие на самородное золото. Он попробовал одну крупную на зуб, но так и не понял прав ли он в свих догадках или нет. Он зачерпнул еще. Та же картина.

«Это и вправду не простая земля, только где она тут золотоносную породу могла найти».

В этот момент дверь скрипнула, и вошла Аграфена с полным ведром воды. Она увидела его лицо, его широко раскрытые глаза, землю на руках. Она не удивилась. — Ну что, Илья? Узнал мою надобность? — спросила она спокойно, заливая воду в глиняный чайник и ставя её в печку.

Он не мог вымолвить ни слова. Он только смотрел на нее, потом на золото в своей руке, потом снова на нее.

— Кто вы? — спросил Илья. — Хозяйка, — ответила она, готовя заварку из сушеных трав. — Хозяйка этого места. Вернее, одной его части. Старику служу. — Как… служите?

«Сектантка-золотоискательница? Кому расскажу не поверят». — Как все, — сказала она.

Пока Илья молчал, она хлопала на кухне, налила кипяток в заварочный горшок. Аромат иван-чая и мяты заполнил избу и она продолжила:

—Я как и все кого тут видел служу Старику. Он эту землю, это место, ну как бы сказать… держит под контролем. А я… нахожу то, что в земле сокрыто. Собираю. Ему отношу. Не знаю зачем оно ему наверное для силы, или для его чаш.

Она подошла к столу, села напротив него. Ее темные глаза были бездонными, самыми притягательными какие ему только приходилось видеть у женщин. — А как вы сюда попали? — спросил Илья, все еще сжимая в кулаке горсть золотоносной земли. — Давно это было, Илья. Очень давно. — она посмотрела в окно, затем себе на руки и продолжила. — Ехала я на перекладных, из губернского города. Наследство принимать. Имение тут одно должно было отойти мне. Карету мою на дороге застиг лихой туман. Сбились мы с пути. Я вышла… и не нашла дороги назад. Кучер мой, лошади… все сгинули в той мгле. А меня… Старик нашел. И предложил сделку. Службу за жизнь. Ну, и за знание.

— Какое знание? — прошептал Илья. — Тайны земных недр. —рассмеялась она. - Я ведь всегда была хозяйкой большого имения и теперь вот знаю где в его лесах какой ручей пробивается, где камень особый лежит, где металлы в земле спят. Все это он мне открыл. Я стала его… глазами и руками.

«Из губернского города». «На перекладных». Да что она несет вообще!?».

— Из какого города говорите? — Ой да, чего это я счет годам давно потеряла, — она махнула рукой. — Нет уж наверное того города откуда я прибыла, время здесь течет по иному. То летит, то ползет. …Помню, когда привезли сюда первую диковинную машину с дымом и грохотом… Так что, полагаю, лет сто пятьдесят, а то и больше, тут уже служу.

«Сто пятьдесят лет. Она не нормальная. Но вот золото-то настоящее.».

— Илья, — ее голос прозвучал мягко. — Я вижу, ты человек крепкий. Разумный. Не из пугливых. И… несчастный. Глаза у тебя пустые, будто все внутри выгорело.

Он молчал. — Ты ему тоже приглянулся. Иначе бы ты уже в болоте или на озере сгинул шавкам на радость. Или тебя к себе костяная баба, Светка, что в избушке гниет, забрала бы.

Он хотел, ей ответить, но она остановила его, положив руку на плечо. — Я знаю, что ты отрицаешь все, что не можешь объяснить. Но здесь твоя наука— слабая тростинка.

Она встала, подошла к окну. — Он тебя не отпустит, Илья. Ты вошел в его владения сам, по своей воле. Тебе придется играть по его правилам.

— Каким правилам? — голос Ильи сорвался на шепот. — Правилам обмена. Добровольного дара. Он берет только то, что ему предлагают. Но предлагать можно по-разному. Можно, как я, предложить службу. Можно пытаться обмануть, выторговать себе кусочек власти. А можно… пройти испытание.

Она повернулась к нему. В ее взгляде была невероятная, горькая нежность. — Я стара, Илья. За полтора века устала нести эту ношу. По заблудшим грибникам и военным понимать, как мир меняется там, за туманом, и оставаться здесь, вечной хранительницей мертвых сокровищ. Я хочу… уйти.

Он смотрел на нее, завороженный. Она была прекрасна. — Что вы предлагаете? — спросил он, уже догадываясь. — Я предлагаю тебе все, Илья. Все знание, что у меня есть. Все тайны этих земель. Где лежат самые богатые жилы. Где спрятаны клады, о которых никто не помнит. Где растут травы, дарующие силу и здоровье. Все. В обмен на одно.

— Вы хотите, чтобы я занял ваше место? — Он засмеялся, горько и безнадежно. — Стал слугой этого… этого Старика? — Нет, — она покачала головой. — Я не прошу тебя служить ему. Я предлагаю тебе… вызволить меня. Пройти его испытание. Добровольно. Если выиграешь … ты можешь попросить его обменять меня на себя. Освободить меня. А сам… останешься. Хозяином. Не слугой. Со всеми знаниями и сокровищами.

Илья вскочил с лавки. Комната поплыла у него перед глазами. — Ты ненормальная! — Нет, — ее голос звучал непоколебимо. — Ты просто еще не понял. Это единственный выход. Для меня. И, возможно, для тебя. Ты ищешь смысл? Вот он. Ты получишь знание, которое все объяснит.

Она подошла к нему вплотную. От нее пахло землей, травами и чем-то неуловимо металлическим.

— Ты сильный, Илья. Ты выжил там, где другие сломались. Твое отрицание — это тоже сила. Испытание… оно не для слабых. Оно как раз для таких сильных как ты.

Он отшатнулся, уперся спиной в стену. Его жизнь пронеслась перед глазами. Их с матерью убогий и почти пустой дом с одними иконами, воскресные службы. Школа, армия, где вместо евангелие был устав и приказы. Заброшки, где он чувствовал себя лучше, чем в городе. Он всегда искал опору в том, что можно пощупать, понять и объяснить.

— А если я не выдержу испытания? — хрипло спросил он. — Тогда ты станешь частью леса, а может если Старик разрешит, останешься со мной — ответила Аграфена. — Это все равно случится. Испытание. Но разве то, что ты оставил там, за туманом, — это жизнь? Безденежье, погоня за хламом, одиночество? Здесь ты можешь обрести все. Или потерять то, что и так ничего не стоило.

«Она больная, а с такими спорить вообще бесполезно. Но, сука, до чего красивая…».

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Я пройду его испытание. И если судьба моя — остаться здесь… я останусь. Но я попрошу его отпустить тебя.

На ее глазах выступили слезы.

— Спасибо тебе, Илья, — прошептала она. — Добрый молодец.

Она протянула к нему руку. Он взял ее.

— Старик еще далеко, побудь пока со мной, — прошептала она.

«Жалко её даже, но пусть думает, что я повелся».

Он сидел у печи и слушал, как Аграфена тихо напевала старинную песню.

За окном то темнело, то светлело, но на смену дня и ночи, это похоже не было. Тело ныло от усталости, и он начал проваливаться в сон.

Когда он проснулся, Аграфена стояла у печи, помешивая что-то в глиняном горшке. Аромат густой, травяной похлебки наполнял воздух. — Подкрепись, — сказала она, не оборачиваясь. — В дорогу силы понадобятся.

Он молча сел за стол. Она налила ему миску густой, темной массы с кусками печеной репы и дикого лука. Еда была простой и невероятно сытной.

Но сама хозяйка дома к ней не притронулась.

«Надеюсь не отравит, чудная. Но как жрать-то охота».

Когда он съел похлебку, она подошла и положила перед ним на стол небольшой, тяжелый сверток из грубого холста. — Возьми. Не отказывайся.

Он развернул. Внутри лежал ломоть черного хлеба, кусок копченого сала и… тот самый маленький, блестящий самородок неправильной формы, что он нашел в земле. — Это зачем? — удивился он.

— Хлеб и сало — чтобы силы не оставляли. А золото… — она чуть улыбнулась, — на память. И чтобы знал, что все, что я сказала — правда. Не привиделось тебе.

— Спасибо. — Не за что еще благодарить, — она отвела взгляд. — Теперь идем. — Куда? — Надо найти Старика. Дорогу покажу. И не только к нему.

Она накинула на плечи темный платок и вышла за дверь. Туман стлался по земле густыми, молочными реками, скрывая подножья деревьев. Кошка Матренка выскользнула за ней и, фыркнув, скрылась в зарослях папоротника.

Аграфена двинулась вглубь леса, по едва заметной, заросшей мхом тропинке. Илья шел следом. Её темная фигура то и дело растворялась в тумане, и он ускорялся, боясь потерять ее из виду.

Они шли долго. Лес менялся, становился все гуще, сумрачнее. Деревья сплетались ветвями над их головой, и свет почти не помогал им собираться сквозь заросли. Усилился тот самый сладковато-металлический привкус, знакомый по поляне и бункеру.

Вдруг Аграфена остановилась как вкопанная и подняла руку, призывая к тишине. — Стой. Прислушайся.

Илья замер, затаив дыхание. Сначала он не услышал ничего, кроме звона в ушах и собственного сердца, отдававшегося в висках. Но потом, сквозь шум крови, он различил приглушённое, яростное, почти животное бормотание, перемежающееся отборной, грязной руганью. Человеческий голос, сорванный, хриплый. — Это… — прошептал он, и ледяная дрожь пробежала по спине. — Твой спутник, — без тени сомнения кивнула Аграфена. — Сильный духом парень, я погляжу. Ухват раздобыл, лихой у тебя напарник. Видимо, кружит на одном месте, ругается, а выйти не может. Морок на него напустили.

Она повела его ещё немного, бесшумно ступая по краю тропы, обогнула покрытый густым мхом и папоротниками старый холм, и Илья увидел то, чего уж точно не ожидал.

Егор. Он и правда метался среди деревьев, как раненый зверь в загоне. Лицо было исцарапано ветками, в нескольких местах сочилась кровь. Куртка висела клочьями, глаза были дикие, выпученные, полные немого ужаса и ярости. В одной руке он сжимал наперевес массивный деревянный ухват, как дубину, размахивая им перед собой. Вертя головой из стороны в сторону, он выкрикивал хриплым, надорванным голосом: — Ну давай! Ну покажись, тварь костяная! Слышишь? Выходи, я тебе морду раскрою! Не прячься!

Илья инстинктивно сделал шаг вперёд, желая крикнуть, но Аграфена мягко, но с железной силой взяла его за локоть. — Не спеши. Испугается. Или в слепоте ярости набросится. Дай я.

Она плавно вышла из-за ствола старой сосны на небольшую поляну, где метался Егор. — Добрый молодец, — окликнула она его тем же спокойным, низким грудным голосом, который, казалось, поглощал всю окружающую истерику.

Егор вздрогнул, как от удара током, и резко, почти падая, развернулся на звук, занося ухват для удара. — Кто?! Кто там?! Ко мне не подходи! Я предупреждаю! — его голос сорвался на визгливый, детский фальцет.

Аграфена остановилась в паре метров от него, сложив руки на груди, вся ее поза выражала невозмутимое спокойствие. — Успокойся, парень. Я не враг твой. Враги твои по лесу рыщут, а я вот вижу, заплутал человек. Решила помочь. Руку протянуть.

Егор смотрел на неё завороженно, как загнанный волк на неожиданно появившегося егеря. — Вы… вы такая же, как та… костяная… она тоже из лесу вышла… — Нет, — она мягко, но очень отчетливо покачала головой. — Я не такая. Я Аграфена. И я привела к тебе того, кого ты, думаю, ищешь.

Она отступила в сторону и кивнула Илье. Тот, сделав глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, вышел из-за укрытия.

То, что произошло с лицом Егора, было трудно описать. Дикая ярость, первобытный страх, полное недоверие — всё это смешалось в нем в одну гримасу абсолютного, оглушающего изумления. Он заморгал, протер грязным рукавом глаза. — Илюха? Это… это ты? Настоящий? Правда ты? — Настоящий, — тихо, но четко сказал Илья, чувствуя, как у него самого подкашиваются ноги от нервного напряжения. — А как я узнаю, что ты настоящий? — почти заплакал Егор, и его голос снова задрожал. — Тот… тот бородатый… он тоже как человек был! Говорил, помогал! Может, ты и есть он! Может, это опять обман! — Я не он, — терпеливо сказал Илья, делая шаг вперед. — Я тот, кто с тобой на пристани был. Ну, «Трахома» моя, помнишь!?

Егор медленно, будто с огромным усилием, опустил ухват. Он всё ещё сжимал его в белой от напряжения руке, но уже не как оружие, а как посох. — Где ты был? Я думал, тебя… они тебя утащили…

— Я её встретил, — уклончиво сказал Илья, кивком указав на Аграфену. — Она… она нам поможет. Выведет.

Он посмотрел на женщину, ища подтверждения. Та стояла чуть в стороне, наблюдая за их воссоединением с легкой, отстраненной улыбкой.

— Слушайте оба и запомните хорошенько, — сказала она, и ее голос внезапно стал жестче, теряя прежнюю мягкость. — Времени у нас в обрез. Старик уже близко. Он почуял вас обоих, чует всегда. Леший его, ну, тот что с бородой, на вас охотится. Вы ему оба нужны, потому что он как бы раздвоенный, на две стороны расколотый.

Илья нахмурился, рациональный ум снова попытался взять верх над мистическим ужасом: — Бородач? Тот, что на УАЗике? Он что, и есть этот… леший? — Их двое, и они — две стороны одной медали, — пояснила Аграфена. — Один — тёмная сторона, холодная и злая. Другой — вроде бы добрый, светлый, помощник. Но цель у них одна, конечная: заманить вас к Хозяину. Один стращать будет, пугать, в тупики заводить, в чащобу гнать. Другой — помогать, дорогу показывать, объяснять всё, плести сети из ласковых слов. Не верьте НИ ОДНОМУ. Слышите? Ни ласковому, ни злому. Все они от него.

Она выдержала паузу, дав ее словам просочиться в сознание, осесть в нем. Егор слушал, раскрыв рот, впитывая каждое слово как единственную истину, бросившую ему спасательный круг. Илья скептически хмурился, внутренне сопротивляясь, но не перебивал. Слишком уж реальным был лес вокруг и слишком фантастичной — их ситуация.

— Силы будут нужны, — продолжила Аграфена, и ее взгляд упал на торчащий из кармана Ильи свёрток. — Хлеб и сало… я их не просто так дала. Не сейчас их жрите. Ешьте их только перед самым испытанием, когда уже лицом к лицу с Ним окажетесь. Он не сможет в этом отказать — древнее правило, старше его самого. Хлеб-соль. Гостеприимство. Это ваша маленькая защита.

Она замолчала, и её взгляд внезапно стал отстранённым, остекленевшим, будто она прислушивалась к чему-то далёкому, недоступному их уху. К тихому зову или угрозе. — Мне пора. Идите. По этой тропе. Не сходите с нее, даже если покажется, что она ведет не туда.

Она указала на едва заметную, притоптанную козьими копытами или чьими-то еще лапами дорожку, уходящую в самую густую, темную часть леса.

Она повернулась к Илье и в последний раз пристально, глубоко посмотрела на него. В ее глазах стояла не просто просьба, а требование, завещание. — Илья. Главное… не забудь. Обо мне. О просьбе моей. Ты обещал. — Не забуду, — выдохнул он, и на мгновение ему самому показалось, что он и правда что-то важное пообещал.

Больше она не сказала ни слова. Резко развернулась и скользнула в чащу, словно тень, растворилась в сером, мерцающем между стволами тумане. Кошка Матрёнка метнулась за ней, мелькнул пушистый хвост, и через мгновение их обеих будто и не было. Они исчезли, оставив мужчин в гнетущей, звенящей, внезапно навалившейся тишине.

Минуту, другую они молча стояли, прислушиваясь к собственному дыханию и пульсации крови в ушах. Потом Егор облегчённо, с присвистом выдохнул и почти рухнул на землю, прислонившись спиной к шершавой коре сосны. Ухват с грохотом упал рядом. — Ох… Илюх… Боже ж ты мой… Я думал, я тут один с ума сойду окончательно… Ты не представляешь, что тут было… Она… она ведьма, что ли? Настоящая?

Илья медленно, как старик, опустился рядом на корточки, смотря в пустоту перед собой. Он чувствовал страшную усталость. — Успокойся, Егор. Не надо истерик. «Чертовщина» вся эта… — он мотнул головой. — Она просто психопатка? Понимаешь? В лесу одна живёт, с кошкой разговаривает, говорит, что ей сто пятьдесят лет. И про этих бородачей… Они сектанты, или просто психи местные. Колхоз имени Причудина.

Егор смотрел на него с неподдельным, абсолютным изумлением, будто Илья только что предложил полететь на Луну. — Ты серьёзно?! После всего, что было? Ты не веришь? Да они же нечесть! Это же… это же как в сказке, блин, настоящей! — В сказку… — с горькой усмешкой повторил Илья. — Вот именно. В сказку ты и веришь. А я нет. Я верю в то, что можно пощупать, обозвать матом и от чего можно отбиться кулаками. Мы найдём мужика, которого они называют Стариком, наверняка, он и есть их… не знаю, гуру, старейшина, и заставим нас вывести к людям. Угрозами, деньгами, неважно. — А что ты ей пообещал? — въедливо, с внезапной догадкой спросил Егор, в упор глядя на него. — Сказал, что вызволю ее, спасу, — наконец честно признался Илья, отводя взгляд. — Ну, я решил ей подыграть, втереться в доверие, чтобы выбраться отсюда.

— «Выбраться»? — Егор нервно, истерично засмеялся. — Она же сама сказала — он нас не отпустит! Я понял, ты не веришь, потому что боишься поверить! Боишься признать, что я, вот этот салага, был прав, а ты, всезнающий Илья, ошибался! Так, что ли? — Ладно, — резко сказал Илья, поднимаясь. — Допустим, ты прав. Допустим, тут и правда какой-то дух «Старик» существует, лешие и прочая муть. Что мы будем делать? Сказочные инструкции выполнять? Хлеб с салом ему подносить?

— Да! — с жаром воскликнул Егор, поднимаясь следом и хватаясь за свой ухват, как за якорь. — Она же нам сама всё сказала! Ей от тебя что-то нужно, значит, подставлять пока не будет. Это логично!

Илья с глубоким сомнением посмотрел на свёрток в своей руке. Простой черный хлеб, шмат сала. Ну, почти пикник. Абсурд. — Хорошо, — тяжело, покорно вздохнул он, сдаваясь под напором обстоятельств и истощения. — Ладно. Делать нечего. Он сунул свёрток обратно в карман, ощущая его нелепую тяжесть.

Илья решительно шагнул на узкую, почти невидимую тропу, которую показала Аграфена. Егор, воодушевленно кивнув, подхватил свой ухват покрепче и засеменил следом, стараясь не отставать ни на шаг. Лес сомкнулся за их спинами.

Глава 9. Близнецы

Бородач понуро вышел из избушки Бабы Светы. «Ты лишь отсрочил неизбежное».

Он хотел обернуться и крикнуть, что она — просто злобная старуха, что её упорная борьба за чужаков и есть лучшая пища для Старика, но дверь избушки захлопнулась с таким окончательным, скрипучим стуком, что стало ясно: дискуссия окончена.

Он молча подбоченился, сделал первый шаг от дома на сваях в сторону леса и пошёл, не разбирая дороги, просто прочь с её территории. «Помогать друг другу… Солидарность…»

Он споткнулся о корень. Давно с ним такого не было. Лес был его частью, он привык, что деревья сами раздвигаются, а зверьё выходит к нему, как ручное. Он едва удержал равновесие; рука инстинктивно рванулась к стволу сосны, и под пальцами осыпалась кора, обнажая гнилую, трухлявую древесину, пахнущую сыростью и тлением.

— Смотри под ноги, благодетель, — раздался из чащи хриплый, насмешливый его собственный голос. — А то расшибешься. Кто тогда будет спасать заблудших простаков?

Из-за толстого, покрытого смоляными слезами ствола ели вышел Он. Второй. Тот, что гонял на уазике и что вышвырнул Егора к ногам костяной бабы. Камуфляж его был таким же потрёпанным, борода — такой же густой и тёмной. Но на этом сходство заканчивалось. Если в позе «Светлого» читались лишь усталость и уныние, то его двойник был сжат, как взведённая пружина, и от него веяло спрессованной, готовой взорваться яростью. А из-под сдвинутой на затылок шапки-ушанки проглядывали призрачные, ветвящиеся костяные наросты.

— Я тебя сразу почуял, воняешь прямо-таки праведностью. Ну что, потрещал со старушкой? Готовится к всеобщему единению и любви?

«Добрый» Бородач молчал, до крови впиваясь ногтями в ладони. — Отстань, — глухо бросил он. — Куда уж там, — «Тёмный» усмехнулся, обнажив ряд жёлтых, слишком острых зубов. Он медленно обошёл Романа кругом, с оценивающим, хищным видом. — Дело-то общее. Ребятки-то наши разбежались. Один — с дубиной наперевес, другой — за бабой… как её… Аграфена, вроде… ну, с ведром, которая, — увязался. Порядок надо наводить. Негоже, чтобы друзья разлучались.

— Они не «наши». И я не позволю тебе до них дотронуться. — О-о-о! — «Тёмный» фальшиво восхитился, широко раскинув руки. — Не позволишь! Как благородно. А как ты мне это запретишь? Опять будешь читать лекции о добре и зле? Может, в морду дашь?

Он внезапно, с силой толкнул Романа в плечо. Тот отшатнулся, но не полез в драку. Они уже проходили это. Драка заканчивалась ничьей, лишь тратой сил, которые Старик потом впитывал, как губка.

— Они ему ничем не помогут, — сказал Роман, стараясь говорить спокойно. — Они — искра. Новизна. Он на них посмотрит, поиграется и… переварит. Как всех. А сила его от этого лишь приумножится.

— Верно! — оживился «Тёмный». Его глаза, как у голодного шакала, загорелись азартом. — Именно поэтому нельзя упускать момент! Пока они ему интересны, можно и местами поменяться!

Он шагнул ближе, и его голос снизился до сговорчивого, заговорщицкого шёпота: — Слушай, мы всегда действовали врозь. Ты — спасал, я — заманивал. Может, ты и прав, надо объединиться.

«Тёмный» выдержал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Он их всё равно возьмёт. Но что, если мы предложим ему сделку? Мы — доставим ему обоих. Аккуратно, красиво, чтобы он насытился по полной. А в обмен… он отпустит нас.

Роман смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты совсем спятил? Он никогда… — Он — сила, а не личность! — перебил «Тёмный». — Он действует по правилам, старая жаба права: это квантовый хищник. Правило обмена — главное. Два сильных, свежих донора силы — это ж как мощная химическая реакция! Мы выпадем осадком, уйдём из этой аномальной зоны!

«Воссоединение. Стать снова одним целым. Цельным человеком».

— Мы станем сильными, — убеждающе шептал «Тёмный». — Мы будем как раньше. Мы сможем уйти отсюда. Вспомни, каково это — быть собой! Не половинкой.

«Светлая» половина пристально смотрела на «тёмную». Он видел глаза-пустоты, рожки, проступающие сквозь кожу, чувствовал исходящий от двойника холод. «Он не человек. Да и я тоже».

— Нет, — тихо, но чётко сказал Роман. — Это не воссоединение. Ты предлагаешь отдать ему две души, чтобы спасти одну — нашу. Мы его так только усилим.

«Тёмный» замер, но через мгновение ярость снова исказила его черты. — А эти… — он мотнул головой в сторону леса, — они что, лучше? Один — трусливый салага, верящий в сказки, другой — циничное дерьмо, которому лишь бы наживиться! Мир за пределами леса полон ими! Чем они лучше нас?!

— Тем, что они ещё не стали нами! — внезапно крикнул «Светлый», и его голос прозвучал с несвойственной ему силой. — Тем, что у них ещё есть шанс! Не для обмена, а для того, чтобы его ослабить! Мы виноваты, что он пробудился. Мой электромагнитный импульс его и разбудил!

Он шагнул к двойнику, уже не боясь его. — Ты сам только что сказал: он на них отвлечётся. Его жажда будет направлена на них. Значит, он будет уязвим. Не предлагать ему их, а помочь им выстоять! Если они продержатся, если не сломаются и не согласятся на его условия… его сила дрогнет. И тогда… тогда квантовый баланс нарушится.

«Тёмный» слушал, и ярость на его лице понемногу сменялась холодным, расчётливым интересом. — Рискованно, — проворчал он, потирая подбородок. — Очень. Если они не выдержат… считай, последний шанс пропал. — Значит, мы попробуем по-твоему, в крайнем случае. Но сначала — по-моему.

Тишину леса, густую и тягучую, внезапно разорвали оглушительные крики воронов и сухой скрежет десятков клювов.

Оба бородача вздрогнули и синхронно подняли головы. Верхушки деревьев почернели. На каждой сухой ветке, на каждом суку сидели чёрные птицы. Они не двигались, не издавали звуков. Их блестящие, бусинные глаза были устремлены на них. Они были словно стрелки гигантского компаса, указывающие на единый эпицентр.

— Чёрт… — выдохнул «Тёмный». — Он уже вышел, — прошептал Роман, и по спине у него пробежал холодок. — Он идёт навстречу. Он почуял их раньше, чем мы предполагали.

«Тёмный» резко повернулся к нему. — Где они? Твой салага и тот… циник? — Молодой убежал в сторону той поляны, где обычно все плутают, пока не уснут.

— Тогда мы опоздали, — заключил «Тёмный», и в его глазах вспыхнула паника. — У нас нет времени на твои планы спасения. Есть только время, чтобы успеть предложить сделку первыми.

Не сказав больше ни слова, «Тёмный» рванулся с места. — Нет! — крикнул ему вслед «Светлый», но было поздно.

«Светлый», на секунду оторопев, ринулся следом. Он видел впереди мелькающую спину двойника, но догнать его не получалось. Проиграть в этой гонке было нельзя.

Импульс. 1974 год, 3 августа.

Коричневая тетрадь «Наблюдения» лежала на металлическом столе в кабинете Романа, испещрённая формулами, графиками и тревожными выводами. Воздух в помещении пах озоном, машинным маслом и стойким запахом старой бумаги. За стеной гудели генераторы подземного комплекса, но здесь, в его личной лаборатории, царил относительный порядок. Если не считать хаоса в мыслях.

Роман откинулся на спинке стула, потер переносицу. Перед ним стоял собранный им прибор — «Импульс-7». Неказистая с виду коробка с панелью ручного управления, щитком предохранителей и мощным коаксиальным выходом, к которому тянулся кабель толщиной в палец. Это был генератор направленного электромагнитного импульса. Теоретически — способ «пощекотать» аномалию, вызвать управляемый отклик, чтобы изучить её природу. Практически — выстрел в полную неизвестность.

Приказ из Москвы был расплывчат: «продолжать наблюдения, проявлять инициативу в рамках техники безопасности». Техника безопасности в условиях, когда законы физики вели себя как попало, была понятием весьма условным. Светлана Михайловна выступала резко против. Говорила о непредсказуемости, о том, что они и так каждый раз, выходя на поверхность, рискуют больше, чем космонавты на орбите. Лида смотрела на всё с юношеским любопытством, но и она в последнее время притихла.

Но Роман не мог остановиться. Металлический привкус во рту после каждого выхода на поляну, давящая тишина, необъяснимые показания приборов — всё это сводило его с ума. Учёный в нём требовал действий, а не пассивного наблюдения. Он должен был понять. Должен был заставить аномалию говорить на языке, который он мог расшифровать.

Он договорился с дежурным по комплексу, сержантом Гордеевым, на вечер. Официально — проведение калибровки оборудования. Неофициально — ему нужен был доступ к энергораспределительному щиту и полчаса без лишних глаз.

Дверь скрипнула. — Роман? Ты ещё здесь? В кабинет заглянула Лида. В её руках был тот самый альбом с зарисовками.

— Да, работу доделываю, — он поспешно накрыл тетрадь планом эксперимента. — Смотри, что я нашла, — она, не смущаясь, вошла и положила альбом на стол рядом с «Импульсом-7». — Я сравнивала замеры воды из озера за последний месяц.

Он кивнул, стараясь не смотреть на часы. До условленного времени оставалось двадцать минут. — Так вот, её электропроводность растёт. И нелинейно. Как будто в воде появляются… свободные ионы. Которых там быть не может.

Ледяная червоточина пробралась по спине Романа. Он встал. Мысли неслись вихрем. — Лида, слушай, давай обсудим потом, — перебил он, стараясь скрыть внезапное волнение. — Ты пока сходи к Светлане Михайловне.

Он не мог позволить сомнениям остановить его сейчас. Эксперимент должен был состояться. Проводив Лиду взглядом, он глубже вздохнул. Теперь отступать было нельзя. Он взял «Импульс-7», тяжёлый и неудобный, и вышел в коридор.

Путь к служебному люку был тёмным и неуютным. Сержант Гордеев, получивший за свою помощь бутылку коньяка и обещание замолвить слово перед генералом, уже ждал у тяжёлой бронированной двери. — Всё готово, товарищ учёный. На вахте мой сменщик — свой парень, на полчаса отвернулся. Только, чур, быстро.

Роман кивнул, проскользнул в шлюз. Дверь с глухим стуком закрылась за ним. Подъём по узкому лазу занял несколько минут. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, едва он откинул люк.

В сумерках это место смотрелось ещё более враждебным. Луны ещё не было, свет заходящего солнца едва пробивался сквозь плотную пелену облаков, вырисовывая чёрные силуэты искривлённых деревьев. Тишина была абсолютной. Давление в ушах, которое всегда сопровождало их здесь, казалось, усилилось.

Он быстро дошёл до центра поляны, до своего привычного места с датчиками. Руки сами совершали привычные действия: он подключил «Импульс-7» к переносному аккумулятору, нацелил излучатель в сторону озера — туда, где, по его расчётам, находился предполагаемый эпицентр аномалии.

Пальцы привычно пробежали по панели управления. Включение. Прогрев. Зелёная лампочка «Готовность» зажглась, словно одинокий светлячок в надвигающейся тьме. Сердце колотилось где-то в горле. Он мысленно проговорил протокол, который сам же и написал. Короткая серия импульсов. Мощность минимальная. Запись отклика.

Он глубоко вдохнул, почувствовав на языке тот самый металлический привкус, теперь горький и острый, как лезвие. Поехали.

Большой палец нажал на кнопку «Пуск».

Сначала ничего не произошло. Только едва слышный, высокочастотный писк прибора. Роман уже было подумал, что ничего и не будет, что он просчитался.

Но тут он почувствовал, как его вдавливает в землю, будто на него надели скафандр из свинца. А потом его отбросило. Не волной, а… изгибом пространства. Он ударился спиной о землю, и в глазах помутнело. «Импульс-7» взорвался снопом искр и едким дымом.

Воздух, и без того неподвижный, застыл окончательно, словно стал стеклянным. Стебельки пожухлой травы у его ног, чуть заметно дрожавшие от его собственных движений, вдруг замерли в неестественно выгнутых позах, будто их приковали к земле невидимым льдом. Роса на них перестала испаряться, её капли застыли, превратившись в микроскопические, идеально круглые линзы, преломляющие тусклый свет.

Тишина, всегда царящая здесь, изменила свой характер. Она не просто отсутствовала — она стала плотной, активной. Она не была пустотой, а была наполнена неслышимым гулом, который ощущался не ушами, а костями. У Романа слегка заложило уши, будто в самолёте, но он списал это на хлопок от сгоревшего прибора.

Краем глаза он мог бы заметить, как тени от кривых деревьев стали чуть темнее и чётче, хотя источник света — облачное небо — не менялся. Они легли не так, как должны были, растянувшись к центру поляны, к нему, словно жидкий чёрный мазут, медленно стекающий в одну точку.

Самый странный эффект был с запахами. Сладковато-металлический привкус на языке, привычный для этого места, вдруг усилился, превратившись во вкус старой медной монеты, положенной под язык. А знакомый запах сырой земли и хвои внезапно перебило тончайшими, почти неуловимыми нотами: запах озона после грозы, запах свежевскопанной земли и… жжёной смолы. Но Роман, оглушённый случившимся, не заметил этих мелких изменений.

***

Глубоко в чаще, в таком месте, куда не ступала нога человека, куда даже военные из части не могли найти дорогу, лежало то, что местные легенды называли Стариком.

Оно едва было похоже на человека. Скорее, это была древняя, иссохшая форма, сросшаяся с корнями поваленного буреломом исполинского кедра. Покрытая мхом и лишайником, она напоминала окаменелое дерево или причудливый нарост на его стволе. Лишь угадывались очертания спины, плеч, скрещенных рук. Лицо было скрыто в тени сплетённых корней, словно в паутине.

Нечто лежало неподвижно, погружённое в сон, что глубже смерти. Его существование было пассивным — оно просто было, как является гравитация или время, медленно питаясь случайными всплесками страха, боли или отчаяния заблудившихся путников.

Но сейчас его сон был нарушен.

Сначала дрогнул палец, больше похожий на сухой сучок. Потом шевельнулась под мохом рука. Процесс шёл не изнутри наружу, а снаружи внутрь.

Едва заметно замерцали татуировки на теле человекообразного существа. Это были сложные, переплетающиеся символы, выжженные или вырезанные на плоти. Они проступили сквозь слой грязи и времени, как проступает сквозь бумагу жирное пятно.

Сначала они светились тусклым, едва заметным голубоватым светом, как гнилушки. Но интенсивность свечения нарастала, символы становились всё отчётливее, меняя оттенки от холодного синего до ядовито-зелёного и, наконец, до глубокого багрово-красного, цвета запёкшейся крови. Энергия импульса, посланного Романом, как игла, вонзилась в аномалию и достигла её сердца. Это была не атака — это был звонок. Призыв к трапезе.

Свет пульсировал в такт нарастающей энергии на поляне. Каждый всплеск отзывался новой вспышкой в чаще. Татуировки-письмена оживали, извиваясь, как змеи.

По мере того как свет становился ярче, само существо начало меняться. Иссохшая, деревянная плоть стала наполняться силой. Трещины на ней сомкнулись, мох осыпался сухой пылью. Сгорбленная спина выпрямилась с тихим, жутким скрипом, как скрипит столетнее дерево на ветру.

Из-под спутанных, покрытых плесенью волос, похожих на клубки чёрных корней, показались два угольных пятна. Не глаза. Провалы. Бездны. Они были чернее самой тёмной ночи и в то же время пылали изнутри тем же багровым светом, что и письмена.

Оно подняло голову. Раздался низкий, гортанный звук, похожий на скрежет камня о камень. Это был его первый вздох за сотни лет. Он не вдохнул воздух — он втянул в себя саму энергию места, ту самую густую, металлическую тишину.

Старик пробудился. И его первый осознанный взгляд в этом новом времени был направлен туда, откуда пришёл зов. На поляну. На учёного. На дерзкую искру, разбудившую спящего хищника.

Его рука, больше не похожая на сук, медленно поднялась. Длинные, иссохшие пальцы с когтями, словно выточенными из жёлтой кости, сомкнулись в воздухе, словно ловя невидимую нить, тянущуюся от его сердца к сердцу аномалии — к тому месту, где стоял Роман.

Охота начиналась.

Глава 10. Двое на двое

Тропа, по которой шли Илья и Егор, едва угадывалась, постоянно прерываясь, заставляя их спотыкаться о ямы и цепляться за торчащие, словно кости кости огромного животного, корни. Воздух густел, наполняясь удушающим запахом влажной гнили. Каждый их шаг, каждый хруст ветки под сапогом отдавался в звенящей тишине неестественно громко, будто они шли по натянутой барабанной перепонке.

Внезапно Егор, шедший впереди и с силой раздвигавший упругие ветки своим трофейным ухватом, замер как вкопанный. Он резко поднял руку, заставляя Илью наступить ему на пятку. — Тихо! — прошипел он. — Слышишь?

Илья затаил дыхание, вглядываясь в зелёный полумрак и напрягая слух. Сначала — ничего. Потом он различил не звук, а скорее вибрацию, низкое гудение, вплетённое в тишину. Два голоса. Один — низкий, хриплый, срывающийся на рычание. Другой — усталый, сдавленный, но на удивление твёрдый. Голоса яростно спорили, перебивая друг друга, и от этого сходства — тембра, интонаций — становилось ещё жутче. Казалось, это один и тот же человек репетирует диалог, пытаясь сыграть обе роли сразу.

— Это они... — выдохнул Егор, и его пальцы побелели, сжимая древко ухвата. — Бородачи. Оба. Они здесь и… ругаются друг с другом.

Илья медленно кивнул, соображая. — Значит, не заодно они до конца... Или так только кажется.

Сжав кулаки, он сделал осторожный шаг вперёд, раздвигая ветки. Из-за двух массивных, переплетённых стволов они наконец увидели их. Первым заметили того, у которого из-под шапки проглядывали тёмные рога. Хищная усмешка не сходила с его лица, а тёмные глаза без белков мгновенно нашли Илью, вычислили его, будто хищник безошибочно чует добычу. Практически сразу за ним, пытаясь заслонить собой первого, появился его двойник — без рогов с человеческими глазами.

— А вот и наша дичь собралась в кучку! — проворчал «Тёмный», и его голос прозвучал как скрежет камня. — Заткнись! — резко, с неожиданной силой оборвал его «Светлый». Он шагнул вперёд, оттесняя двойника, и обратился к Илье и Егору: — Слушайте меня! Он уже близко. Я могу попытаться помочь пройти испытание, ничего не обещаю, но шанс есть…

Егор сжал ухват так, что деревянная рукоять жалобно заскрипела. — А почему мы должны верить хоть одному из вас? — холодно парировал Илья. — Вы оба служите Старику. Методы разные, но цель, я уверен, одна — привести нас к нему.

— Мы хотим свободы! — выкрикнул «Светлый», и в его голосе прорвалась неподдельная боль. — Он не хозяин! Он — болезнь, разумный паразит, опухоль на теле реальности! Он меня расколол! Одну часть сделал злой и жадной, другую… другую оставил смотреть за лесом! Я не на его стороне! Мы хотим снова стать целым и уйти отсюда!

— И для этого нужна валюта, — вступил «Тёмный», и на его лице играла циничная ухмылка. — Два свежих, сильных духа. Вы отдадитесь ему добровольно, он насытится, получит то, чего жаждет, — акт добровольной жертвы. А в обмен... он разорвёт цепи и отпустит нас. Выжить можно только так. Потом других найдёте. Иначе вы сгинете, а мы так и останемся вечными рабами.

Тишина, наступившая после этих слов, была густой и тяжёлой, как свинец. Егор смотрел на них с отвращением, смешанным с леденящим ужасом. — Да пошли вы нахрен оба!

— А есть ли у вас выбор, мальчик? — ехидно протянул «Тёмный». Ветви деревьев вокруг них вдруг ожили, с лёгким шелестом потянувшись к Егору, начали смыкаться, угрожающе образуя живую клетку. — Либо вы соглашаетесь и получаете хоть какой-то контроль, либо… Он не церемонится с теми, кто сопротивляется.

— Насилие — не ваш метод, — вдруг чётко и громко произнёс Илья, глядя прямо на «Тёмного». — Му уже знаем, что здесь всё строится на добровольности. На согласии. Вы можете пугать, заманивать, предлагать сделки. Но не можете просто напасть и взять силой. Это против правил.

«Тёмный» замер, и его улыбка медленно сползла с лица, сменившись холодной, каменной маской. «Светлый», напротив, с облегчением выдохнул. — Он прав, — тихо сказал «Светлый». — Это основа всего. Его природа. Он махнул рукой, и ветви послушно отпрянули от Егора, будто и не было угрозы.

— Тогда мы предлагаем другой договор, — не сдавался «Тёмный», и в его глазах мелькнул расчётливый блеск. — Не вы — нам. А мы — вам. Помогите нам... воссоединиться. Пройдите его испытание, но не сдавайтесь. Боритесь изо всех сил. Это ослабит его, заставит сфокусироваться на вас, потратить силы на удержание. И в этот миг слабости, этой квантовой нестабильности... мы сможем нанести удар изнутри. Мы используем этот момент, чтобы разорвать связь, это же выведет его из равновесия. Возможно, ослабленный, он уже не сможет удержать и вас.

— Складно звонишь, — усмехнулся Илья без тени веселья. — Вы хотите использовать нас и как разменную монету, и как приманку. Весь риск — на нас. Мы сдохнем. А вы, воссоединившись, получите всё, что хотите, и смоетесь. Или останетесь, и ничего не изменится. Где гарантии, что вы не кинете нас сразу же?

— Гарантии? — «Тёмный» фыркнул. — Вы что еще не у кого из местных не слышали версию про квантовую механику. А в ней гарантий то нет. Есть только вероятности. И этот план, о котором твердил этот плакса, — он кивнул на «Светлого», — даёт ненулевую вероятность. Шанс. Это объективно больше, чем ноль, который есть у вас сейчас.

— Подождите, — вмешался Егор, его голос дрожал, но в нём пробивалась упрямая мысль. — Вы оба... вы же часть его. А он... он что, и правда похож на... на квантовый объект? То есть важен наблюдатель, который влияет на реальность?

Илья с неподдельным удивлением посмотрел на напарника. — Что? Я же читал, на форумах... Там не только про психотропное оружие пишут.

«Светлый» оживился, в его глазах вспыхнул тот самый огонёк учёного, что когда-то был у Романа: — Мальчик прав! Он не просто «дух». Он — аномальное поле, обладающее признаками квантовой когерентности в макромире! Он существует в суперпозиции — он и неживой, и живой, он и здесь, и везде в своих владениях. Мы, его «слуги» — это стабильные состояния системы, в которых проявляется его воля! Его чаши... я полагаю, это инструмент коллапса волновой функции. Он предлагает их, и твоё собственное решение, твоё «да» или «нет» определяет, в какое состояние ты перейдёшь. В состояние «поглощён» или... мы до сих пор не знаем, есть ли второе.

— Прекрати нести эту псевдонаучную чушь! — взревел «Тёмный», и его рога словно стали заметнее. — Это всё домыслы!

— Нет, — вдруг твёрдо сказал Илья, и в его голосе прозвучало странное прозрение. — Это... имеет смысл. Добровольность. Наблюдатель. Коллапс волновой функции. Это объясняет, почему нельзя просто взять силой. Нужно согласие наблюдателя — жертвы — чтобы произошёл коллапс в нужное ему состояние.

Он посмотрел на бородачей, и взгляд его стал жёстким, деловым. — Хорошо. Допустим, мы принимаем ваш второй вариант. Мы идём на испытание и боремся. Но мы не кошки. Мы — ваши партнёры по сделке. И мы выдвигаем своё условие.

— Какое? — спросил «Светлый», с надеждой и тревогой.

— Вы хотите улизнуть, когда он будет сосредоточен на нас, так? — вёл свою линию Илья. — Чтобы он ничего не заподозрил и отпустил вас, мы предложим ему обменять нас не на вашу свободу, а на... других. На Аграфену. И на ту... что ногу тебе отрубить хотела.

— Баба Света, — как в трансе, выдавил Егор.

— Нет! — рявкнул «Тёмный». — Раньше меня эти твари отсюда не выберутся! Никогда!

— А почему нет? — парировал Илья, не отступая. — Мы для него — новый, неизученный ресурс. Как новый, нестабильный изотоп. А это бабье — отработанное топливо. Это рациональное предложение с его точки зрения. И мы его озвучим. Так вы будете знать, что мы боремся не только за себя, и кинуть нас будет сложнее.

— Их добровольная жертва может спасти... многих... или дать им шанс... это стоит рассмотреть, — задумчиво проговорил «Светлый».

— Я не согласен! — «Тёмный» был вне себя. Его облик поплыл, стал менее человеческим. — Я не позволю этого! Мы действуем по моему плану! Забрать их и обменять на нашу свободу!

— Твой план ведёт к гарантированной гибели всех, кроме нас двоих! — впервые закричал «Светлый», теряя самообладание. — Их план — это риск, но это шанс для большего числа людей!

Спор двух половинок готов был перерасти в нечто большее, но в этот миг всё кончилось. Лес затих. Абсолютно. Мгновенно. Даже воздух перестал двигаться, застыл, стал густым и вязким. Давление подскочило, болезненно заложив уши. Металлический привкус во рту стал таким сильным и едким, что по горлу подкатила тошнота.

Бородачи синхронно вздрогнули и выпрямились, как по команде, разом забыв о своей ссоре. На их лицах был один и тот же первобытный ужас. — Поздно... — прошептал «Светлый», и в его голосе не было ничего, кроме покорности. Он смотрел вглубь леса, туда, где тени были самыми густыми.

— Он здесь, — на выдохе, с почтительным ужасом констатировал «Тёмный».

Он появился без звука. Не раздвинул ветви, не вышел из тумана. Он просто возник. Слово «возник» было единственно подходящим. В нескольких метрах от них стоял Старик.

Он был высок и неестественно худ, его тёмные, грубые одежды безвременно висели на костлявом теле. Лицо, покрытое густыми татуировками-письменами, которые медленно, но верно двигались под кожей, словно рои червей. Но главное — его глаза. Они были абсолютно белыми, без зрачков, без сосудов, без всяких признаков жизни и мысли — две слепые, всевидящие пустоты.

В одной его длинной, костлявой руке, пальцы которой были слишком длинными и заканчивались тёмными, почти чёрными ногтями, был посох из тёмного, отполированного временем дерева. Рядом, тяжёло дыша, стоял его косматый зверь, чёрный и массивный, как оживший каменный валун.

Его бездонный, белый взгляд медленно, неспешно скользнул по бородачам, и те невольно съёжились, опустив головы. Затем этот леденящий взгляд, тяжёлый, как физическое давление, переместился на Илью и Егора.

Лаборатория «АЗ-5». Подземный комплекс. 1974 год, 25 июля.

Воздух в кабинете Романа пах машинным маслом, пылью толстых отчётов, лежащих горами на стеллажах и обедом из столовой, который он вопреки всем правилам принес на на рабочее место. За бетонной стеной, толщиной в метр, глухо гудели генераторы подземного комплекса, их ровный гул стал привычным фоном. Но здесь, в своей личной лаборатории он иногда умудрялся забыть, в какой дыре как надолго он застрял на этот раз.

В центре комнаты, на большом металлическом столе, под ярким светом лампы дневного света покоился его детище «Импульс-7». Неказистая, собранная на коленке коробка из дюралюминия, испещрённая паутиной проводов, увенчанная панелью с самопальными рубильниками и единственным, гордо сияющим шкальным стрелочным прибором, снятым со списанного армейского радиолокатора. К нему тянулся толстенный кабель, похожий на пуповину, соединяющую это дитя инженерной мысли с мощным аккумулятором в углу.

Роман, с закатанными по локоть рукавами, стоял спиной к двери, вглядываясь в схему, нарисованную прямо на листе ватмана, пришпиленном к стене. Он водил пальцем по причудливым линиям, что-то бормоча себе под нос, делая пометки на полях острым карандашом. Его лицо, обрамлённое тёмной бородой, было сосредоточено, глаза горели тем самым азартом первооткрывателя, лучшее чувство в науке, как полагал он.

Дверь скрипнула. Роман не обернулся, лишь раздражённо поморщился. — Товарищ лейтенант, я сказал, потом посмотрю датчики давления. Не сейчас.

— А я еще пока не лейтенант, Роман Олегович, — прозвучал спокойный, но твёрдый женский голос.

Он обернулся. В дверном проёме стояла Светлана Михайловна.

— Светлана Михайловна? — удивился Роман, откладывая карандаш. — Что случилось? Проба с поляны опять «не то» показывает?

— Пробы всегда показывают «не то», это мы уже усвоили, — она вошла, прикрыв за собой дверь. Она остановилась перед столом, её взгляд скользнул по «Импульсу-7», и её тонкие губы сжались. — Это и есть тот самый «генератор направленного воздействия»? Тот, о котором докладывали в Москву?

— «Импульс-7», — с гордостью поправил её Роман, легко похлопав ладонью по металлическому корпусу. — Да это он. Готов почти на сто процентов. Осталось пару контактов подтянуть, и можно проводить первые полевые испытания. Наконец-то мы не просто будем тыкать в эту аномалию палочкой, а зададим ей конкретный, мощный, измеримый вопрос!

Светлана Михайловна молча смотрела на прибор, потом на Романа. В лаборатории повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь гулом генераторов. — Роман Олегович, — наконец заговорила она, и её голос прозвучал тихо, но с невероятной плотностью. — Я прочла ваш отчёт. И я пришла вас отговорить.

Роман замер, его брови поползли вверх. — Отговорить? От чего? От работы? От выполнения поставленной задачи?

— От безрассудства, — чётко ответила она. — То, что вы планируете — это не эксперимент. Это провокация. Выстрел в полную неизвестность с оружия, мощность которого вы можете лишь примерно экстраполировать.

— Я всё просчитал! — вспылил Роман, но сразу же взял себя в руки, стараясь говорить убедительно. — Мощность импульса — минимальная, на уровне фоновых шумов в атмосфере. Частота подобрана исходя из анализа тех самых «всплесков», что мы фиксировали у озера. Это точечное, контролируемое воздействие. Щекотка. Мы просто «пощекочем» эту штуку и посмотрим, как она дёрнется. Какая же это провокация?

— Вы играете с чем-то, что не просто не понимаете, — тихо сказала Светлана Михайловна, — мы даже не можете корректно описать наблюдения. Вы применяете термины классической физики — «импульс», «частота», «отклик» — к явлению, которое, как мы оба знаем, эти законы наглым образом игнорирует. Вода, меняющая свойства по не ясным причинам? Полное отсутствие ветра при колоссальной влажности? Приборы, сходящие с ума? Это не физика в привычном нам смысле, Роман. Это нечто иное. Аномалия. Она не нарушает законы — она их переписывает под себя. Здесь и сейчас.

Она сделала шаг вперед, наступая на Романа физически. — Вы хотите «пощекотать» не объект, а свое самолюбие. Вы не знаете, что будет откликом. Может, это будет просто помеха на приборах. А может, это будет тот самый «Старик», о котором болтают местные и солдаты на КПП.

Роман нервно провёл рукой по бороде. — Это всё домыслы, Светлана Михайловна! Мистика! Мы — учёные. Наше дело — проверять гипотезы. А гипотеза в том, что мы имеем дело с локальным полем неизвестной природы. Поле можно измерить, можно возбудить, можно изучить его реакцию. Я не собираюсь вызывать духов, я собираюсь провести эксперимент!

— Какой эксперимент?! — в голосе Светланы Михайловны впервые прорвалось отчаяние. Она ткнула пальцем в сторону «Импульса-7». — Этой самодельной хлопушки? Вы основываетесь на данных, полученных приборами, которые здесь же, на этой проклятой поляне, врут как сивые мерины! Ваши расчёты могут быть изначально ложными! Вы можете послать не «щекотку», а… не знаю, сигнал переключающий режим аномалии!

Она отвернулась, посмотрела на ватман со схемами. Её плечи слегка поникли. — Я тоже учёный, Роман. И мне так же невыносимо интересно, что там. Но я также вижу то, чего вы не хотите замечать. Я вижу, как Лида рисует в своём альбоме тварей, которых не должно быть в принципе. Я чувствую тот металлический вкус во рту, который не смывается чаем. Это знаки. Предупреждения.

Роман молчал, упрямо сжав губы. Его первоначальный энтузиазм сменялся раздражением. — Предупреждения… — с сарказмом проговорил он. — Вы хотите, чтобы мы прекратили работу из-за вашего плохого предчувствия? Москва нас сюда послала не для того, чтобы мы суевериями занимались!

— Москва послала нас изучать аномалию! — резко парировала она. — А мы наткнулись на нечто, что требует осторожности! Мы должны констатировать это, отступить и запросить совершенно иной протокол исследований! А не лезть вперёд, слепо тыча в неизвестность палкой, на конце которой привязан разряд в несколько мегавольт!

— Мы не слепые! — взорвался наконец Роман. — У нас есть данные! Есть наблюдения! Есть гипотеза! Я не могу просто сидеть сложа руки и ждать, пока из Москвы приедет кто-то умнее! Я должен действовать! Должен понять!

— Понять ценой чего? — её вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. — Ценой своей жизни? Вы так уверены в своих расчётах, что готовы поставить на кон всё?

— Я всё продумал, — глухо повторил он, уже почти без прежней уверенности. — Протокол безопасности прописан. Мы будем на минимальной мощности. Я буду один. При малейшем намёке на нештатную ситуацию — отбой.

— Вы играете в бога, Роман, — тихо сказала она. — А боги, если они тут есть, ревнивы. Они не прощают, когда в их владения стучатся с непрошеными вопросами. Особенно с такими грубыми.

Она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу. Роман так и не обернулся.

Он снова взял в руки паяльник. Надо было доделать «Импульс-7».

Он не знал, что Светлана Михайловна, выйдя в коридор, на мгновение прислонилась лбом к холодной бетонной стене, закрыв глаза. И что по её щеке скатилась одна-единственная скупая слеза.

Глава 11. Семь чаш

Голос Старика прозвучал негромко. Хотя к нему вообще не стоило применять понятие громкости, потому что он звучал не в ушах, а возникал прямо в сознании, в обход органов слуха, через вибрацию в костях и в зубах.

— Решили что-то? — спросил Старик. — Раз не дужите… выбор сделаю я. Пришли во владения мои самовольно… Потщились добычу из утроба моей земли исторгнуть… Сего ли жаждали?

Старик не ждал ответа. Его рука, длинная и иссохшая, медленно поднялась. — Воля моя тут закон. Испытание пройдете.

Илья сделал шаг вперед. — Мы готовы. Что за испытание?

— Семь Чаш пред вами поставлю. В шести — отрава лютая, в седьмой — вода живая. Испийте по четыре из семи — до дна. Кто выстоит — волен идти. Кто падет — мне послужит.

— По отдельности? — уточнил Илья.

— Каждому своя доля, каждому своя чаша.

— Нет! — выкрикнул Егор. — Мы вместе!

Илья, еще не разгадав его план до конца, мгновенно его поддержал: — Он прав. Мы пришли сюда вдвоем. Мы и испытание пройдем вдвоем.

Тишина повисла снова. Белые глаза Старика сузились. — Гордыня… Да будет так. Испийте чаши сообща. Но число чаш удвоится. И отрава удвоится. И мука удвоится.

Он ударил посохом о землю, и земля завибрировала под ногами. — По сему волен будет лишь один из вас уйти. На том и поставим.

Егор и Илья переглянулись. Правила игры опять поменялись, впрочем, вряд ли стоило называть игрой испытание, в котором, как они поняли, нет варианта победить. Есть только два исхода: один — быть искалеченным и умереть, другой — быть искалеченным и уйти.

Внезапно Илья вспомнил. Он полез в карман и вытащил сверток, который дала ему Аграфена. Грубый холст, внутри — ломоть черного хлеба, кусок сала и тот самый маленький блестящий самородок.

— Что это? — голос Старика прозвучал приглушенно.

— Мы… мы хотим есть перед испытанием, — сказал Илья, разворачивая сверток. — Вспомним о правиле гостеприимства. И… мы предлагаем обмен.

Он выложил самородок на ладонь, протянул его в сторону Старика. Золото тускло блеснуло в сером свете.

— Разве нужны мне земные злата?

— Это за Аграфену. — Илья говорил быстро, подбирая слова. — Ты отпустишь ее, если меня отпустишь.

Старик промолчал, но затем все-таки его ответ появился в головах у Ильи и Егора: — Хлеб и сало — ешьте. Злато… я приму. Как знак. Уговор тверд. Оба испиваете — один уходит с нею. Второй… остается.

Илья кивнул. Он разломил хлеб, отдал половину Егору. Сало разрезал перочинным ножом. Они ели молча, под пристальным взглядом белых глаз и бородачей. Хлеб был черствым, сало — жестким, но они жевали методично, набираясь сил для последней черты. Когда они закончили есть, Старик обратился к темноглазому Бородачу: — Принеси Чаши.

Тот тут же исчез в еловых зарослях и вернулся с массивным деревянным подносом. На нем стояло семь грубых чаш из плохо отесанного дерева.

Старик медленно провел рукой над подносом. Знаки на его коже вспыхнули. — Сия — чаша Смерти. Сия — Слепоты. Сия — Глухоты. Сия — Забвения. Сия — Немоты. Сия — Страданий. И сия… Вода Живая. Жребий падет на вас по судьбе вашей. Пейте до дна.

Его белые глаза уперлись в Илью. — Начинай.

Темный бородач с подносом шагнул к нему. Илья взял в руку чашу, стоявшую с левого края. Он выпил залпом.

— Слепота, — произнес Старик.

Мир перед Ильей рухнул в абсолютную, беспросветную черноту. Он инстинктивно шатнулся, его пальцы судорожно сжались. Он перестал видеть.

— Твоя очередь, — обратился Старик к побледневшему Егору.

Егор взял чашу, стоявшую посередине. Холодок в горле. Вкус железа. Он попытался крикнуть — из горла вырвался беззвучный, сиплый выдох. Только напряжение связок и полная тишина вместо собственного голоса. Он схватился за горло, беззвучно шевеля губами.

— Немота, — подвел итог Старик.

Темный бородач уже стоял перед слепым Ильей. Илья, не видя, протянул руку, нащупал и выпил ту чашу, что первая ему попалась. Вкус пыли и пепла. Мир вокруг погрузился в тишину.

— Глухота.

Вновь наступила очередь Егора. Жидкость обожгла горло. Внутри что-то разорвалось — жгучая, всепоглощающая боль. Он согнулся пополам, издав глухой стон. Казалось, в него влили раскаленное олово. Боль растекалась по жилам, выкручивала суставы. Он упал на колени, уткнувшись лицом в землю.

— Страдание.

Илья, который уже не видел и не слышал, как корчится его напарник, лишь водил головой из стороны в сторону, ощущая недоброе. Темный бородач вновь встал перед ним и постучал по плечу. Илья решительно схватил следующую чашу, выпил.

Он перестал дышать. Сердце остановилось. Сознание уперлось в черную стену небытия. Потом сердце рванулось снова, воздух со свистом ворвался в легкие. Он рухнул, судорожно хватая ртом воздух, и наконец затих.

— Смерть, — прозвучали слова Старика.

Теперь очередь была за Егором. Темный бородач поднес поднос. Осталось две чаши. Егор схватил правую и опрокинул. Наступила пустота в голове. Он поднялся, пошатываясь.

— Забвение. Оно придет постепенно и уйдет, если тебе удастся покинуть мой чертог.

Осталась одна чаша с живой водой. Старик кивнул, и Темный Бородач поднес ее к Илье и вылил содержимое на него.

— Восстань, — сказал Старик.

После его слов Илья зашелся кашлем и ожил. Испытание было окончено.

Егор и Илья стояли перед Стариком. На траве валялись пустые чаши. Егор — немой, почти без памяти и познавший агонию; Илья — слепой, глухой, умерший и вновь воскрешенный.

— Воля свершилась. Испито. Выстояли.

Старик указал на Егора. — Смерть тебя миновала, избери ныне того, кто волен уйти. Договор об Аграфене у меня был с ним, не с тобой.

Егор посмотрел на двух бородачей. Его взгляд упал на Светлого Романа, но потом, внезапно, он резко дернул головой в сторону Темного. Интуиция подсказывала: брать нужно не того, кто кажется добрым, а того, кто сильнее. Того, кто выжил.

Старик медленно склонил голову. — Да будет так. Сей человек волен идти. И слугу моего с собою забирай. Уходите.

Старик занес посох, а Темный бородач издал низкое, гортанное урчание, похожее на смех. Илья пошатнулся, будто почувствовал происходящее кожей. Егор сделал шаг, собираясь подхватить его под руку.

Но Илья отпрянул и выпрямился. Повернулся в сторону, где стояла Аграфена. — Нет, — его голос был хриплым, но твердым. Он произносил звуки с разной громкостью и старался сделать это как можно отчетливее. — Уйти должна она. Она ждала. Я обещал. Я остаюсь. Аграфена. Егор, забирай ее. Таков мой выбор.

— Согласен, отрок? — спросил Старик у Егора.

Егор еще немного помедлил. Илья впился пальцами в его руку изо всех сил и, обманутый своей глухотой, начал поскуливать, как пес.

Егор закивал головой.

Старик ударил посохом о землю. Гримаса на лице темноглазого бородача сменилась горечью, светлый Бородач лишь стоял, наклонив голову в покорном поклоне.

— Да свершится! Обмен принят! Служба твоя окончена, Хозяйка Знаний. Вольна идти.

По телу Темного бородача пробежала судорога: — Ты... Ты посмел меня обмануть?

Он сделал шаг к Егору, его пальцы неестественно выгнулись, суставы выступили буграми, а ногти потемнели и удлинились, став похожими на тупые когти. — Я вырву твой язык, и голос никогда к тебе не вернется! Выдавлю глаза, чтобы ты не смел отводить взгляд! Я...

Он не договорил. Раздался тихий, влажный хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Из-под его сдвинутой на затылок шапки, прямо сквозь кожу на висках, полезли костяные наросты. Они росли на глазах, ветвились, становясь все массивнее, тяжелее, заставляя его голову клониться к земле под их весом. Кожа на лбу и щеках натянулась, лопнула в нескольких местах, но крови не было — вместо нее проступили темные, как смоль, жилки.

Егор отшатнулся. Он видел, как глаза бородача из темных стали зверными, наливаясь мутной желтизной; зрачки вертикально вытянулись, как у кошки. Из его горла вырвался грудной рык, как у зверя, попавшего в капкан. Светлый бородач подбежал и бросился между своим темным двойником и Егором.

— Тихо, брат, — начал он уговаривать. — Тихо. Не трать силы. Не на него.

Темный вздрогнул от его голоса и обернулся, рога чуть не задев светлого по лицу. — Он все равно будет моим пропуском отсюда!

— Не будет, — спокойно сказал Светлый. Его пальцы вцепились в камуфляжную куртку темного. — Ты знаешь правила. Твоя злоба здесь — его пища. Ты лишь еще крепче прирастешь к этому месту.

— Я сломаю правила! — заревел Темный.

— Нет, — Светлый покачал головой и стал мягко, но неумолимо отводить его, разворачивая спиной к Егору, уводя в сторону чащи. — Не сломаешь. Ты лишь сломаешь себя. И меня заодно. Покорись свершившемуся. Он сделал свой выбор.

Темный сопротивлялся, его плечи ходили ходуном, рога цеплялись за низкие ветки, с хрустом ломая их. Но он позволял уводить себя.

— Доброта... — с ненавистью сплюнул он. — Ты худшая тварь из нас…

— Доброта — единственное, что не дает нам окончательно раствориться в нем, — тихо, но четко ответил Светлый.

Он обнимал за плечи своего темного двойника, как бы поддерживая его под тяжестью рогов. И чаща сомкнулась за ними.

Из-за деревьев вышла Аграфена. Бледная, со слезами на глазах. Аграфена взяла Егора за руку, резко потянула за собой. Егор, растерянный и немой, позволил ей вести себя. Он оглянулся в последний раз. Слепой Илья стоял на коленях. Он был бос, его камуфляжная куртка исчезла, обнажив торс. Тело было бледным, а сам он застыл в неестественном, изломанном поклоне.

Перед ним, словно искривленное дерево, возвышался Старик. Его белые глаза были устремлены куда-то сквозь Илью. В молчании, длившемся целую вечность, он поднял руку. Длинный костлявый палец с ногтем, похожим на черный обсидиан, тронул грудь Ильи чуть ниже ключицы.

Илья вздрогнул. Татуировки Старика ожили и, извиваясь и переплетаясь между собой, побежали по его иссохшему телу. Черные линии расползались, образуя новые, чудовищно сложные узоры.

Старик заговорил. — Отрекись рода, племени, имени, Отринь свой путь, свою кровь и свое время. Стань не-живым, но и не-мертвым, Стражем порога, слугой средь верных. Плоть — проводник, а воля — закон, Отныне ты — мой Покон.

Старик опустил руку. Илья поднял голову. Его глаза были пусты, он открыл рот, и голос, который прозвучал, был уже не его голосом; Старик говорил через него. — Не огнь, не вода, не земля, не эфир, Слушайся, сила, моих теперь порывов! Свернись в клубок, светоносная нить, Войди в мой устав, начни мне служить!

Старик протянул руки ладонями вверх. Воздух впервые за все время пришел в движение, и запахло озоном и жженым металлом, как от стального уголка, только что резанного болгаркой.

Между ладонями Старика, из ничего, родилась сфера, как шаровая молния — сгусток чистого, белого, свистящего света. Она была идеально круглой, а по ее поверхности пробегали спирали тех же символов, что и на теле старика, то загораясь, то исчезая.

Илья поднялся на ноги и медленно сомкнул ладони вокруг сферы. Свет не погас — он впитался в его кожу, наполнил его вены холодной энергией, осветил изнутри его пустые глаза на мгновение ослепительной белизной.

Обряд был завершен. Это был уже не совсем Илья, это был новый слуга Старика.

***

Аграфена тащила Егора за руку, уводя все дальше в чащу.

Они шли молча. Егор слушал шелест листьев под ногами Аграфены и свое тяжелое дыхание. В горле стоял ком, и любая попытка издать звук заканчивалась безрезультатным спазмом.

Наконец, деревья расступились. Впереди показалась грунтовая дорога. И на обочине — его помятая «Трахома». Аграфена остановилась. Она повернулась к Егору. — Не могу, — сказала она, — просто не могу.

Она смотрела на Егора с бесконечной жалостью, потом ее взгляд стал твердым и решительным. Она сунула Егору в руку какой-то твердый комок, повернулась и, не оглядываясь, медленно ушла обратно, вглубь леса. Туда, где остался Илья.

Егор остался один. На краю леса. Немой. С пустой, выжженной головой. Он подошел к «Трахоме», машинально сунул руку в карман — ключи были там. Он сел за руль, на автоматизме завел двигатель. Машина тронулась с места и поехала по ухабистой дороге, оставляя страшный лес позади. Перед ним проплывали знакомые пейзажи: покосившийся указатель «Колыбка», потом дома на окраине. У него закружилась голова, он остановил машину, вышел и замер. Он не помнил, зачем он здесь. Он не помнил, кто он. Он не помнил, откуда приехал и что случилось с ним в лесу. В его голове была лишь смутная, обрывчатая картина: темные деревья, чаши, чьи-то страдальческие лица, женщина, уходящая в туман, и чувство потери. Он поднес руку к горлу, попытался издать звук — и снова лишь беззвучный, болезненный выдох. Впереди была дорога, ведущая в деревню, позади — молчаливый, темный лес. Егор вернулся в машину.

Глава 12. Выход

«Трахома» вновь подпрыгивала на колдобинах. Егор сидел за рулем, не отрывая взгляда от приближающихся построек. В ушах стояла оглушительная, давящая тишина. Он пытался крикнуть, чтобы разорвать эту вату молчания, но из горла вырывался лишь беззвучный сиплый выдох.

Он не помнил, куда и зачем едет, но с трудом пришло осознание: его зовут Егор, и именно эта машина привезла его сюда.

Впереди показалась пристань. Едва знакомое место. Он свернул, заглушил двигатель, вышел и замер, беспомощно озираясь. Он не знал, что ему здесь делать.

Дверь пристани скрипнула. На пороге возник старик в засаленной тельняшке и потрепанной телогрейке. Он прищурился, всматриваясь в гостя. — О! А я уж думал, вы с напарником своим на неделю застряли! — прокричал он, подходя. — Где Илюха-то? Че это ты один, да еще видок у тебя, будто тебя через мясорубку прокрутили?

Егор открыл рот, попытался что-то сказать, но получился лишь беззвучный шепот и болезненная гримаса.

Сергеич нахмурился. — Чего? Не слышу! Голос сорвал, что ли, в лесу-то? Ну, бывает, простудился, поди. Зайди, чайку горячего налью, с медом. Или может, чего покрепче? Он повернулся и пошел внутрь. Егор послушно поплелся следом.

Внутри пахло старым деревом, дымом и затхлостью. Егор смутно вспомнил этот запах. Сергеич между тем налил в жестяную кружку чай из закопченного чайника, стоявшего на плите. — На, согрейся. — Он протянул кружку Егору. — Где же Илья-то? Остался там, железки свои собирать?

Егор взял кружку, почувствовал обжигающее тепло через металл. Он снова попытался говорить, тыча себя пальцем в горло и беззвучно шевеля губами: «Не могу».

Сергеич присмотрелся внимательнее. До него начало доходить. — Ты… ты что, говорить не можешь? Совсем? И слуха нет? — в его голосе прозвучали неподдельные изумление и испуг. — Да что ж это с вами там такое приключилось? Вы ж вдвоем ушли, бодрые такие!

Егор мог только бессильно развести руками. — Дела-то… Эх… Ладно, не трави душу. Выпьем, а? С горя оно лучше. И для горла, глядишь, полезно. — Сергеич порылся в потаенных уголках телогрейки и достал сплюснутую фляжку. — Самогон, свой, двойной перегонки. Чистейший!

Он налил мутноватой жидкости в крышку от фляжки и протянул Егору. Тот, почти не раздумывая, взял. Кивком поблагодарил и опрокинул самогон в горло. Огонь прошелся по пищеводу, ударил в голову. Егор закашлялся, и этот кашель стал первым по-настоящему слышимым звуком его собственного тела — громким и раскатистым в тишине его черепа.

— Вот видишь, оживаешь! — обрадовался дед и налил еще. — Давай, закуси чаем.

Егор молча слушал речь Сергеича, пока они опустошали фляжку. — …так и сказал, мол, мы на Лосиную, на разведку… А я ему: осторожнее там, место нехорошее… Он, конечно, слушать не стал, себе на уме… А ты-то что теперь будешь делать? К врачам поедешь? Может, тебя в райцентр отвезти?

Егор покачал головой. Мысль о врачах, о больнице, о необходимости что-то объяснять вызывала у него панический ужас. Он показал жестами, что переночует тут и уедет утром.

— Ну, как знаешь. Место есть. — Сергеич вздохнул. — Только чур, утром — к врачу. А то помрешь тут у меня немой, потом разбирайся. Он указал на топчан в углу, где Егор спал в прошлый раз. Потом, кряхтя, улегся на диван и через пару минут уже посапывал.

Егор допил холодный чай, разделся и лег. Спиртное медленно растекалось по телу теплой волной, притупляя остроту ужаса. Образы из леса приходили к нему яркие, но отрывочные: люди с птичьими головами; девушка, жующая живую рыбу; старик с белыми глазами… Он ворочался, потел, снова проваливался в кошмар. Ему снилось, что он тонет в черной, густой воде, а на берегу стоит незнакомый парень и молча смотрит на него.

Утро было серым и дождливым. Егор открыл глаза. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус перегара. Он сел на краю топчана, потер лицо ладонями. Пальцы нащупали в кармане куртки что-то сыпучее. Он вытащил несколько крупинок соли и… комок желтого металла, похожего… Неужели на золото?

Он пересыпал соль и самородок с ладони на ладонь. И вдруг… будто прорвало плотину. Воспоминание хлынуло обрывком — ярким и четким. Он стоит у темного озера, на него надвигаются три девицы, а он швыряет им в лица горсть этой самой соли, и они отступают с шипением…

Он замер, пытаясь ухватиться за этот образ. Но тот был как сон — яркий, но нереальный. Русалки? Костяная баба? Бред. Это должен быть бред. Спиртное, усталость, отравление болотными газами… Где-то он читал, что в болотах выделяются газы, вызывающие видения и временный паралич голосовых связок. Вот и все объяснение.

Эта мысль стала его спасательным кругом. Он ухватился за нее с отчаянной силой. Не было никакого Старика, никаких Чаш. Были газы, был бред, была паника, в которой они с Ильей потеряли друг друга. Илья, наверное, уже выбрался и уехал. Или… Лучше не думать.

Он резко встал, отряхнулся. Надо уезжать. Немедленно. Он вышел на крыльцо. Дождь моросил, превращая дорогу в жижу. Сергеич копошился у лодок. — Ну что, ожил? — крикнул он. — Поедешь к врачу?

Егор энергично закивал. Показал на машину, на себя, на дорогу — мол, еду сам. Потом сунул руку в карман, нащупал несколько смятых купюр, протянул их старику за ночлег.

— Да ладно, оставь… — замялся Сергеич, но деньги взял. — Съезди к врачу, правда. Вылечишься — расскажешь, что там у вас случилось-то.

Но Егор уже не слушал. Он кивнул на прощание, сел в «Трахому» и завел ее. Дав газу, он поехал по дороге, ведущей прочь из Колыбки. Ехал, не оглядываясь, вдавливая педаль в пол, стараясь оставить позади и этот жуткий лес, и немоту, и безумные воспоминания.

«Скоро голос и память вернутся, и все будет как прежде».

Глава 13. Без голоса

Егор добрался до города, двигаясь без остановок. Это было просто, ведь по сути дорога была одна, и главное было — с нее не сворачивать. Когда трасса закончилась, ему пришлось поблуждать по смутно знакомым городским улицам; спустя пару часов он вспомнил, где его дом, ну или, скорее, просто узнал серую панельку с яркой вывеской на первом этаже.

Он припарковал машину и стоял во дворе, озираясь и гадая, в какой подъезд ему стоит зайти. На осеннем холоде он стал мерзнуть и задумываться о том, что, возможно, придется ночевать в машине. Ведь не дергать же каждую дверь, начиная с первого подъезда.

Его окликнула пожилая женщина. Шурша сиреневым пуховиком, она шла по двору с тяжелыми пакетами из магазина: — Привет, Егорка, помоги с сумками.

Егор активно закивал головой, подхватил покупки и пошел за женщиной. Она продолжала говорить с Егором, и то, что он даже не пытался ей ответить, ее совершенно не смущало: — Ну как выходные? Домой к своим ездил? Я вот на даче была, мы там с дедом моим к зиме домик готовили, картошки столько навезли. Ты заходи, возьмешь себе. Или тебе, наверное, твои надавали. Ну ничего, много не мало.

Старушка резво поднялась на третий этаж, Егор едва поспевал за ней. Она остановилась у двери: — Ты ставь сумки-то, ставь, я сама занесу.

Он стоял в растерянности, не зная, куда идти, но, к его радости, женщина сказала: — А ты че к себе не поднимаешься? Ты, кстати, проверь, батареи греют у тебя или нет, ты же над нами по стояку.

Егор кивнул и пошел на следующий этаж. Он порылся в карманах, нашел связку ключей и стал подбирать подходящие к замку. Наконец он оказался внутри.

Квартира, в которой он жил уже лет пять, показалась ему совсем чужой. Он запер дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Тишина гудела в ушах навязивым, монотонным гулом.

Он ещё три дня жил наполовину, как во сне. Выползал из квартиры, как рак-отшельник из раковины, — опасливо и редко. Его маршрутом был только магазин. Он жестами показывал, что ему нужно, кивая на ценники, суя деньги. Знакомые продавцы смотрели на него с жалостью и опаской. Он пытался говорить — из горла вырывался лишь хрип.

В остальное время он, сидя в темной квартире, снова и снова пытался восстановить подробности своей вылазки. «Так, у нас случилось отравление газами. Паника. Илья, испугавшись, убежал, видимо, не нашел машину и уехал один на автобусе. Логичное объяснение. Единственно возможное. Хотя вряд ли он бросил меня. Надо узнать у наших, но ведь они спросят про голос, а что я им скажу».

***

Возвращение голоса началось не с шепота, а с крика. Егору снилось, что он снова стоит на краю черного озера. Вода была неподвижна и густа, как смола или машинное масло. Со дна поднимались пузыри, и в каждом пузыре был заточен обрывок его памяти: лицо Ильи, искаженное болью; белые глаза Старика; девка с ртом как у пиявки; старуха с костлявой рукой. Он пытался крикнуть, предупредить, отогнать их, но из его горла не выходило ничего, кроме хрипа и пара от теплого дыхания.

И тогда из воды медленно поднялась фигура. Это был он сам. Но не немой и испуганный, а будто его копия — только с пустыми глазами и светящимися письменами на коже. Его двойник смотрел на него и протягивал руки. В этот миг тишина внутри Егора лопнула.

Воздух уперся в непреодолимую преграду где-то глубоко внутри, в основательно запечатанном проходе. Мускулы напряглись до хруста, лицо залилось жаром. И преграда поддалась.

Из его груди вырвался звук. Крик, нечленораздельный, хриплый, разорванный вопль ужаса и ярости. Он был тихим, сорванным, но он БЫЛ. Он прозвучал в реальной комнате, оглушительно громкий в давящей тишине его квартиры.

Егор сел на кровати, весь в холодном поту; сердце колотилось, будя боль в заживших ребрах. Он дышал, как рыба, выброшенная на берег, и каждый вдох обжигал воспаленное горло. Он ткнул пальцем в свою шею, ощущая, как под кожей дико пульсирует кровь.

Следующие несколько дней были странными и мучительными. Его горло болело, как после тяжелой ангины. Первые попытки издать что-то осознанное заканчивались провалом — только сиплый, свистящий выдох и спазм. Он злился, бросал кружки, молча ругался, шевеля губами.

Но он чувствовал, что плотина прорвана. Ощущение постоянного, тугого кома в горле исчезло, сменившись болью, но болью живой, заживающей.

Первым словом стало ругательство. Он пытался чинить розетку, его ударило током, и он, отшатываясь, рефлекторно выкрикнул: — А-а-ай! Бл-л-!

Звук «бл» замер в воздухе, хриплый и сорванный. Он застыл с широко открытыми глазами, прижимая обожженные пальцы к груди. Он сказал. Не целиком, нет. Но он сказал.

С этого момента все пошло быстрее. Он начал тренироваться, как после инсульта. Садился перед зеркалом и шептал, заставляя мышцы гортани работать. — А-а-а... Э-э-э... Ма-ма... Па-па...

Он говорил с кошкой, которая иногда приходила к его подъезду. Он читал вслух вывески магазинов, сидя у окна. Он включал радио и пытался подпевать.

Каждое новое слово было победой. Каждая фраза, сказанная без хрипа, — праздником.

Спустя неделю он позвонил в единственную известную ему пиццерию и, задержав дыхание, прохрипел в трубку: — Алло... Мне нужна одна пицца...

На той стороне что-то пробормотали и бросили трубку. Он не расстроился. Он сидел на полу на кухне и смеялся. Тихим, хриплым, своим смехом. Он мог говорить. Он мог кричать. У него есть голос.

***

Постепенно Егор начал выходить на улицу все чаще, но прогулки по-прежнему оставались для него испытанием. Дело было не в проблемах с речью — теперь он видел вещи. Однажды на автобусной остановке спиной к нему стоял высокий, тощий мужчина в длинном пальто, а на затылке, под шапкой, угадывались странные, ритуальные письмена. Когда мужчина обернулся, почувствовав его пристальный взгляд, Егор понял, что это был обычный, усталый человек, и никаких татуировок видно не было.

Потом стая ворон сидела на карнизе его пятиэтажки. Все двадцать штук. Неподвижно, как тогда у озера. Он схватил с балкона швабру, начал стучать по перилам. Птицы синхронно повернули к нему головы, потом так же синхронно взмыли в воздух и улетели.

Его преследовал запах и вкус — сладковатый, металлический, как на той поляне. Он возникал в лифте, в подъезде и однажды — в его собственной спальне, посреди ночи. Он вскакивал с кровати, включал свет, но источник найти не мог.

Но главное — это была «Трахома». Он оставил ее во дворе. Сначала все было нормально. Потом он заметил, что машина… стала чище. Исчезли самые грубые вмятины, грязь казалось смытой дождем, и она выглядела почти ухоженной. Однажды утром он вышел и увидел, что переднее правое колесо стоит абсолютно ровно, хотя он точно помнил, что припарковал ее криво, заехав на бордюр.

Он сел в салон. Пахло сыростью. Не обычной автомобильной затхлостью, а именно той, лесной, озерной сыростью. Он провел рукой по пассажирскому сиденью — обивка была чуть влажной, будто кто-то недавно сидел здесь в мокрой одежде. Он отшатнулся, выскочил из машины. «Сергеевич был прав, мне бы к врачу».

Решив продать машину, он стал прибираться в багажнике. Тогда под запаской и обнаружился комок спутанной, жесткой, черной шерсти. Она была влажной и пахла зверем. Той тварью, с которой пришел Старик. Егор, задыхаясь от накатившего ужаса, швырнул шерсть в мусорный бак. Он побежал назад в квартиру, запираясь на все замки. «Это не галлюцинации. Это было реально. Оно просочилось сюда. Оно было здесь, с ним».

Он вспомнил про тетрадь. Ту самую, коричневую, с записями Романа. Они же нашли ее на заброшенной базе. Если он найдет хоть что-то про базу, про то, что там происходило, может, тогда все станет яснее… Он сел за компьютер. Его пальцы дрожали. Он забивал в поиск: «АЗ-5 аномальная зона», «Колыбка военная база ПВО», «исследования 1974 года аномалия». Ответы были невразумительными — либо ничего, либо ссылки на конспирологические форумы с бредовыми теориями. Никаких конкретных данных он не нашел. Он пытался искать информацию об ученых, работавших на той базе, — ничего.

На столе завибрировал его новый, дешевый телефон. Старый он не мог найти, очевидно, он пропал в лесу. Незнакомый номер.

Он сглотнул ком в горле и нажал «ответить», поднеся аппарат к уху. — Ал…ло? — проскрипел он, силясь выдавить из себя слово. В трубке послышались помехи, долгий гул, будто сигнал шел откуда-то издалека. Потом голос. Ровный, безжизненный, без единой эмоции. Но он узнал его сразу. Это был голос Ильи. — Он не отпускает, — сказал голос. Слова были четкими, но плоскими, как заученный текст. — Он везде. Верни то, что взял. Щелчок. Гудки. Егор сидел, не двигаясь, с телефоном у уха. Потом медленно опустил руку. Хриплый, надрывный звук вырвался из его груди. То ли смех, то ли рыдание. «Да что это все значит? Что я должен вернуть!»

Егор начал рыться в интернете с новой одержимостью. Он понимал, что ищет сам не знает что, но другого выхода не было. Он вспомнил слова старухи из избы на сваях о «квантовом хищнике».

Нахватавшись терминов из Википедии, он вбивал в поиск ранее не знакомые ему сочетания слов: «квантовая запутанность макрообъекты», «аномалия сознание наблюдение», «советские исследования 70-х квантовые эффекты».

Большинство ссылок вели на лженаучные сайты или все те же форумы с чудаками. Но постепенно он начал выуживать крупицы информации. Он наткнулся на старую научную статью в архиве какого-то университетского журнала, упоминавшую «теоретические работы по квантовой нелокальности в макромире, проведенные в СССР в середине 1970-х». Авторы ссылались на какой-то отчет с грифом «Для служебного пользования», фамилии были обозначены инициалами: Р.К.Д., Л.П.В., С.М.З. «С.М.З. Светлана Михайловна?».

Егор попытался найти полный текст, но доступ был закрыт. Он не сдавался и искал любые упоминания о закрытых НИИ, занимавшихся «нетрадиционными физическими исследованиями» в 70–80-е годы.

Поиски длились целыми днями, его скудные сбережения на черный день таяли. Он старательно избегал звонков с матерью, да и вообще со всеми; ему казалось, что они его разоблачат, но в чем — он пока не мог понять, страх был на уровне инстинкта.

Он прорывался через пласты официальной истории науки, находя лишь обрывки: слухи о секретных лабораториях где-то на Северном Урале, об экспериментах с «психотронным оружием», которые якобы проводились на заброшенных объектах ПВО.

Он нашел упоминание о малоизвестном физике-теоретике, Борисе Ивановиче Годунове, академике, который в 60–70-е годы занимался, помимо всего прочего, ещё и «теоретическими основами квантовой нелокальности». В одной из поздних статей, посвященных его наследию, упоминалась его гипотеза о «полевой форме сознания» и возможности «стабильного макроскопического проявления квантовых эффектов в условиях резонансного воздействия». Годунов писал о том, что сознание наблюдателя может не просто влиять на систему, а стабилизировать ее в определенном состоянии, фактически создавая новую реальность. Егору вспомнились слова Старика о «воле» и «добровольном даре».

Он углубился в физические термины. Неравенства Белла. ЭПР-парадокс. Квантовая запутанность. Он читал о спорах Эйнштейна и Бора, о том, что Эйнштейн называл запутанность «призрачным действием на расстоянии». Он наткнулся на описание экспериментов Алена Аспе и Джона Клаузера в 70–80-х годах, которые экспериментально подтвердили нарушение неравенств Белла и реальность квантовой запутанности. Эти эксперименты показывали, что две частицы могут быть связаны мгновенно, на любом расстоянии, и измерение одной мгновенно влияет на состояние другой. «Что, если Старик и его владения — это не мистика, а невероятно стабильное, макроскопическое проявление подобной запутанности? Что-то, что сумело «зацепиться» за сознание людей, за землю и существует в своего рода устойчивой квантовой суперпозиции, коллапсирующей только при определенных условиях — например, при добровольном согласии «наблюдателя»?»

Он искал связь с 1974 годом. Датой в тетради. И нашел. В конце 70-х – начале 80-х в СССР был пик интереса к приложениям квантовой механики, хотя часто эти работы были засекречены. Он наткнулся на диссертацию какого-то забытого аспиранта МФТИ, защищенную в 1981 году, где в списке литературы упоминался «отчет НИИ-8 за 1974 год по теме «Возможность макроскопической когерентности квантовых полей в ограниченном пространстве»». НИИ-8... Он погуглил. Это был один из закрытых институтов в системе Министерства обороны, занимавшийся радиоэлектроникой и специальными исследованиями.

Его голова шла кругом. Он выписывал фамилии, термины, даты на листок бумаги, пытаясь выстроить связную картину: «1974 год: Эксперименты Романа, Лиды, Светланы Михайловны на АЗ-5. Возможно, их работа была частью тех самых секретных исследований. Квантовая запутанность: Объясняет связь между частицами на расстоянии. Что, если Старик научился использовать ее в макроскопическом масштабе, «запутывая» не частицы, а целые области пространства и сознания людей?»

Егор понял, что «вернуть то, что взял» — это не просто про вещь. Речь шла о нарушенном балансе.

***

В поисках прошло два месяца. Вечером, сидя за столом, он посмотрел на свой самодельный «справочник» — безумный коллаж из фамилий, терминов и дат. Годунов. Аспе. Клаузер. Неравенства Белла. Квантовая аномалия. 1974 год. НИИ-8. Все это было кусочками пазла, который он не мог собрать до конца, но общая картина уже угадывалась.

Он вышел на балкон. Зимняя ночь была холодной и ясной. Воздух больше не пах озоном. Где-то там, далеко, за сотни километров, существовал лес, где время текло по-другому и где правил своей немыслимой волей квантовый хищник с белыми глазами. А здесь, в городе, Егор стоял с листком бумаги, испещренным безумными теориями.

Он посмотрел на звезды. Раньше он видел в них просто светящиеся точки. Теперь он представлял себе бесконечные квантовые поля, запутанные состояния, вероятности и аномалии. Его мир перевернулся. И обратного пути не было.

Глава 14. Якорь

Теперь Егор искал информацию о конкретных людях.

«Р. К. — Роман К.? Л. П. — Лида П.? С. М. З. — Светлана Михайловна?»

Он впервые со школьных времён записался в библиотеку и всё свободное время (его у него было много) проводил за чтением архивов старых газет, отсканированных подшивок научных журналов и даже баз данных диссертаций. На успех он особенно и не рассчитывал, ведь, как уже было ясно, большая часть того, что ему было нужно, оставалась под грифом секретности.

Но он нашёл. В электронном каталоге одной из технических библиотек значилась диссертация на соискание степени кандидата технических наук. Тема: «Анализ устойчивости нелинейных систем с распределёнными параметрами в условиях внешних полей особого типа». Автор: Роман Дмитриевич Ветров. Научный руководитель: Светлана Михайловна Заозёрская. Егор замер. «Настоящее имя той костяной ведьмы». Он не мог получить доступ к тексту диссертации, но сам факт её существования стал опорной точкой. Он продолжил искать по фамилиям.

Светлана Михайловна Заозёрская значилась в числе соавторов нескольких статей в журнале «Радиотехника и электроника» за конец 60-х — начало 70-х годов. Тематика — обработка слабых сигналов, теория шумов. А потом — резкий обрыв. После 1974 года её публикаций не было. Нигде.

Лида П... С этим было сложнее. Но и о ней он кое-то нашёл. В архиве одного из питерских университетов хранился автореферат диссертации по биологии за 1973 год. «Особенности адаптации почвенной микрофлоры к воздействию низкочастотных электромагнитных полей». Автор: Лидия Владимировна Орлова. Он представил себе молодую девушку с рыжими косами, жующую сырую, ещё дёргающуюся рыбу.

Индексы публикаций, номера фондов в архивах, названия институтов, работы Заозёрской, исследования Орловой, диссертация Ветрова, загадочная аббревиатуре НИИ-8, все сошлось в одной точке — в 1974 году на базе спрятанной под Колыбкой.

Дальше Егор искать уже не мог, потому что уже перестал понимать, что находит. Статьи о квантовых аномалиях были слишком мудреными и он сделал перерыв на самообразование. Так он узнал про теорему Белла о том, что на фундаментальном уровне Вселенная нелокальна — частицы могут мгновенно влиять друг на друга на расстоянии.

Так эффект наблюдателя перестал быть для него мистикой. Оказывается сам факт измерения влияет заставляя систему «выбрать» одно из возможных состояний. Он представил себе Чаши Старика. Семь возможных состояний. И его с Ильёй добровольное согласие выпить — тот самый акт измерения, коллапсирующий их реальность в состояние «слуга» или «свободен».

Это объяснение было именно тем, что он искал. Состояние, при котором две частицы (или системы) становятся единым целым, и изменение состояния одной мгновенно сказывается на другой, даже если их разделяют световые годы. Что, если Старик и его владения — это не дух, а невероятно сложная, макроскопическая запутанная система? Система, которая «запутала» пространство, время, сознание всех, кто туда попал? И его связь с Ильёй, с Аграфеной, даже с этой проклятой «Трахомой» — это проявление чудовищной нелокальной связи?

Его осенило. «Верни то, что взял». Он всё ещё был запутан с тем местом. Разорвать запутанность можно, только если разрушить хрупкие квантовые взаимосвязи. «Но как я найду то, что вынес оттуда? Это же может быть просто пылинка».

На одном из форумов, в ветке про заброшенные НИИ Егор намол сообщение про рассекреченный архив одного из московских институтов, выброшенный на помойку во время переезда в 90-е. Среди макулатуры якобы были черновики отчётов по «полевым испытаниям» 1974–1976 годов. Сообщение было десятилетней давности. Автор писал, что забрал папку себе «для коллекции» и больше на форуме не появлялся.

Егор дрожащими руками нашёл его профиль. Последний визит — 8 лет назад. Но в контактах была ссылка на страницу в соцсети. Человек был жив, жил в Подмосковье, работал сантехником. Его звали Дмитрий.

Егор, не раздумывая, набрал его номер. Трубку взял хриплый мужской голос. — Алло? — Здравствуйте, — проскрипел Егор, с трудом выговаривая слова. — Меня зовут Егор. Я по поводу… архивов. С форума сталкеров. — Чего? Каких архивов? — отрывисто спросил мужчина. — Вы писали… про отчёты 74-го года. Про полевые испытания. Мне это очень важно. Жизненно важно. На том конце провода повисло молчание. — Это же древняя история. Я уже и не помню. — Пожалуйста, — голос Егора сорвался на хрип. — У меня… там друг пропал. Я должен понять, что произошло. Ещё одна пауза. Послышался вздох. — Ладно. Чёрт с тобой. Я тогда действительно какую-то папку прихватил. Старое барахло. Лежит где-то на антресолях. Если найду — сфоткаю и сброшу. Скинь свой номер в смс.

Через два дня на телефон Егора пришло сообщение. Несколько снимков, сделанных наспех, плохого качества. Пожелтевшие листки, испещрённые машинописным текстом и рукописными пометками на полях.

Егор увеличил первое изображение. Шапка документа: «Отчёт о полевых исследованиях аномальной зоны АЗ-5 (сектор «Лосиная Гора») за период 23–30.08.1974». Далее шли те самые записи, которые он держал в руках в бункере, но в полном объёме. Описание аномальных показателей, субъективных ощущений и всего того, что он с трудом вспомнил и больше не мог забыть.

Он листал дальше и наткнулся на то, чего не было в тетради. «Приложение №4. Предварительные выводы и гипотезы». Он начал читать. «…наблюдаемые феномены не находят объяснения в рамках классической физики. Наиболее адекватной представляется модель, предложенная Заозёрской С. М., трактующая зону АЗ-5 как область спонтанно возникшей устойчивой макроскопической квантовой когерентности…» «…предполагается, что в результате неизвестного воздействия (возможно, геологического или иного характера) произошла самоорганизация квантовых полей на макроуровне, приведшая к образованию структуры, обладающей признаками сознания низшего порядка…» «…данная структура, условно обозначенная как «Полевой резонатор», существует в состоянии перманентной квантовой суперпозиции. Его «воля» есть не что иное, как тенденция системы к коллапсу в наиболее устойчивое состояние, что требует постоянного притока энергии и информации извне…» «…взаимодействие с системой носит нелокальный характер и подчиняется принципу наблюдателя. Добровольное согласие испытуемого на взаимодействие («дар») выступает актом измерения, коллапсирующим волновую функцию системы в направлении, усиливающем её стабильность и поглощающим свободную энергию сознания донора…» «…попытки прямого силового воздействия (см. протокол Имп-7) приводят к непредсказуемым и катастрофическим последствиям, усиливая связь системы с оператором… Рекомендовано продолжать наблюдение в пассивном режиме. Вывод: зона АЗ-5 представляет собой уникальный природный объект, изучение которого может привести к пересмотру основ квантовой механики и теории сознания, однако представляет чрезвычайную опасность…»

Егор откинулся на спинку стула. Он дышал прерывисто.

«Так и есть. Они знали. Они всё знали и понимали, но почему то все равно рискнули. Светлана Михайловна, Роман…» Он посмотрел на дату отчёта. Сентябрь 1974 года. Через несколько недель после их последней вылазки. После того как Старик забрал их.

Он листал дальше. Последняя страница приложения была самой важной. Там было несколько безумных идей про то что же делать с этим чертовым полем. Воздействие мощным электромагнитным импульсом на резонансной частоте (было признано слишком рискованным). Создание «контр-резонансной» системы, которая перетянет на себя энергию Поля (теоретически возможно, но непрактично). И последний пункт, отмеченный пометкой «Дискуссионно»: «…наиболее изящным решением представляется использование внутренней логики самой системы. Если «Полевой резонатор» существует за счёт акта добровольного согласия («дара»), то обратный акт — полное и осознанное отречение от дара, подкреплённое символическим разрывом связи (уничтожение объекта, являющегося «якорем» запутанности) — может вызвать цепную реакцию декогеренции, локально «закрывая» аномалию для данного конкретного наблюдателя…»

Он должен был что-то вернуть и разорвать связь с «якорем». «Выбросить обратно все что у меня было с собой, если я так еще больше запутаюсь со Стариком!?»

План сложился в его голове — безумный и отчаянный. Он должен был вернуться на порог аномалии. Не глубоко внутрь, а на край. Отказаться от дара — ещё предстояло понять, от какого именно. И надеяться, что этого хватит, чтобы разорвать путы.

Он начал готовиться. Собрал рюкзак: фонари, нож, соль (он теперь понимал, почему она действовала — она могла быть простейшим дестабилизатором, нарушающим тонкие поля), воду, еду. Гвоздь на удачу, помог же он в прошлый раз. Роясь в старом снаряжении, он нашел в кармане комок из желтоватого металла. «Какой же я тупой! Вот же якорь! Аграфена-змея сунула мне этот слиток, чтобы я вернулся».

Он натянул рюкзак на плечи, сжал в кулаке слиток, чувствуя, как его ребра впиваются в ладонь, и вышел из квартиры. Была глубокая ночь. Он спустился во двор, где голые, скрюченные ветви осенних деревьев на фоне тусклого света фонарей тут же напомнили ему о том лесе, о веденных помелах, застывших в немом крике. Собрав волю в кулак, он подошёл к «Трахоме». Машина не открывалась, будто окаменев. Она сопротивлялась отчаянно, даже когда он, с размаху, разбил боковое стекло и попытался открыть её изнутри. «Так, наверное, даже и лучше», — с горькой иронией подумал он.

Сплюнув на асфальт от досады и обреченности, он повернулся и пошёл прочь, к выезду со двора, на пустынную ночную улицу, чтобы ловить попутку до автовокзала. Пусть «Трахома» теперь достанется местной шпане или бомжам — этот кусок металла ему был больше не нужен.

Глава 15. Старая связь

Автобус, пропахший пылью и дешёвым табаком, высадил Егора на окраине Колыбки под моросящим осенним дождём. Последние километры до пристани он прошёл пешком, и каждый шаг отдавался в нём глухим эхом, будто он вбивал себя в землю, как тот самый гвоздь, который когда то спас их. Рюкзак за спиной казался неподъёмным.

Пристань встретила его скрипом половиц и всё тем же запахом старого дерева и влаги. Сергеича нигде не было видно. Егор обошёл ветхое строение, но внутрь заходить не стал, а двинулся дальше, к тому месту, где их машина когда-то сворачивала с дороги, прячась от лишних глаз.

Утренний туман на этот раз был гуще, он стлался по земле молочными реками, скрывая подножья деревьев. Егор шёл несколько часов, пока воздух снова не приобрёл тот самый сладковато-металлический привкус, от которого свело скулы. Его слух снова улавливал не звуки, а уже знакомые вибрации — низкочастотный гул, исходящий от самой земли.

Егор остановился и понял: он стоит на самом краю. Здесь заканчивалась знакомая реальность и начиналось нечто иное. Он не видел границы, но чувствовал её кожей — как перепад давления, как холодное течение в воде.

Он сбросил рюкзак на мокрую землю, расстегнул его. Руки его дрожали, но не от страха, а от холодной, собранной решимости. Он достал мешочек со слитком, развязал тесёмку, положил холодный металл на ладонь и зажал его в руке.

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить всё, что прочитал, — все обрывки теорий и отчётов. Он представлял себе не монстра, не Старика, а систему. Сложную, квантово-запутанную систему, которая для поддержания своей стабильности нуждалась во внешнем наблюдателе, чьё сознание своим добровольным согласием коллапсирует её волновую функцию в нужном состоянии.

Егор сжал слиток в кулаке. — Я помню всё, — его голос, скрипучий и тихий, прозвучал неестественно громко в давящей тишине. — Я помню тебя. Я знаю, что ты такое.

Туман вокруг словно сгустился. — Ты не дух. Ты не бог. Ты — сбой. Аномалия. Устойчивая макроскопическая квантовая когерентность. Ты — Полевой Резонатор. Без меня, без наблюдателя, ты ничто! Ты существуешь, потому что кто-то когда-то согласился с тобой. Согласился служить, бояться, верить.

Он сделал шаг вперёд, пересекая невидимую черту. Воздух стал ещё гуще и ощутимее. — Я разрываю связь.

Он поднял руку с зажатым в ней слитком. — Я ничего у тебя не брал. Ты ничего мне не давал.

Он изо всех сил швырнул слиток в молочную пелену тумана. Тот пропал из виду, не издав ни звука. — Я отказываюсь быть твоим наблюдателем! — крикнул Егор.

Он стоял, тяжело дыша, ожидая чего угодно — появления Старика, птицеголовых, вспышки света.

Но ничего не произошло. Тишина. Только тишина и медленно ползущий туман.

«Неужели не сработало? Неужели всё это было бредом? Я просто свихнулся?»

И вдруг он почувствовал это. Не звук. Не свет. Изменение давления. Словно огромная, невидимая напряжённость, годами висевшая в этом месте, вдруг лопнула. Разрядилась.

Туман рассеялся. Низкочастотный гул, который он чувствовал кожей, исчез. Воздух потерял тот самый металлический привкус. Теперь он пах просто сыростью и гниющими листьями.

Егор стоял, не двигаясь, вслушиваясь в тишину. Настоящую тишину, без гула и давления. Он чувствовал невероятную, всепоглощающую усталость. Словно он только что совершил титанический труд — поднял невесомую, но бесконечно тяжёлую ношу и сбросил её.

Он не знал, что произошло на самом деле. Уничтожил ли он аномалию? Нет, это было невозможно. Судя по отчётам, она была слишком большой, слишком старой. Но он сделал что-то другое. Он больше не был частью уравнения. Он перестал быть наблюдателем.

Он повернулся и пошёл обратно к пристани. Его походка была тяжёлой, но шаги — уверенными. На этот раз он не оглядывался.

***

Когда Егор вернулся к пристани, Сергеич как раз выходил из дверей, неся ведро с водой. — О! — крикнул он. — Чего опять приперся? Опять в лес собрался? Да уж лучше к врачу сходи, голос-то у тебя всё никак не… — Всё в порядке, дед. Я… разобрался. — С чем разобрался? — С собой, — просто сказал Егор. — Я уезжаю. Больше не приеду.

Он пошёл по дороге прочь от пристани, по направлению к трассе, где можно было поймать попутку до города. Дождь перестал. Тучи медленно рассеивались, открывая серое, но чистое небо.

Он понимал, что никогда не узнает, что произошло с Ильёй и всеми остальными на самом деле. Остались ли они там? Стали ли частью системы? Или его акт отречения как-то повлиял и на них? Это навсегда останется загадкой.

Через пару часов его подобрал грузовик, везущий овощи. Егор молча сидел в кабине, глядя в окно на проплывающие мимо леса.

Он вернулся в свою квартиру. Тишина в ней была теперь просто тишиной. Он включил компьютер. Папка с исследованиями, фотографиями, выписками отображалась иконкой на рабочем столе. Он открыл её, пролистал страницы с формулами, отрывками из отчётов, именами Ветрова, Заозёрской, Орловой.

Он не стал ничего удалять. Он собрал всё в одну папку, заархивировал её и запаролил. Пароль был простой: «1974».

***

Прошёл месяц. Егор нашёл работу. Он устроился грузчиком на склад. Вечерами он приходил домой, уставший до потери пульса, валился на кровать и спал без снов.

Прошли недели. Месяцы. Его голос почти полностью восстановился. Лишь лёгкая хрипотца осталась напоминанием о пережитом. Он научился снова улыбаться. Стал ходить в бар с коллегами после смены. Ни с кем из сталкеровского прошлого он больше не виделся.

Он снова был Егор, только теперь уже другой — тот, кто присматривается к слишком неподвижным птицам на проводах и прислушивается к гулу в собственных ушах.

Однажды зимним вечером он шёл по улице мимо старого заброшенного завода, и его взгляд упал на узор из обледеневших труб на стене. На секунду ему показалось, что он видит в них изломанные письмена — точь-в-точь как те, что были на коже Старика. Присмотревшись, он понял: узоры были случайными. Он достал из кармана телефон, сфотографировал обледеневшую стену. Потом повернулся и пошёл дальше, к тёплому свету своего дома.

Он иногда думал о том, чтобы рассказать о том, что узнал и увидел. «Кто поверит?» А те, кто поверят, потянутся туда, как мотыльки на огонь, только усиливая систему своими страхами и ожиданиями. Для себя он решил, что лучше хранить молчание. Он купил старый фотоаппарат и начал делать снимки. Не людей, не города. Он снимал текстуры: кору деревьев, напоминающую древние письмена; узоры инея на стекле; странные сколы на бетонных стенах.

Как-то раз, разбирая старые вещи, он нашёл в ящике стола забытую пачку соли. Подержал её в руках, подошёл к окну, раскрыл пачку и медленно, через плечо, высыпал соль на подоконник.

***

Далеко-далеко, в глубине колыбкинского леса, слепой человек с пустыми глазами стоял на коленях у чёрной воды. Он не видел, как с поверхности озера исчезают последние пузыри. Он не слышал, как стихает едва уловимый шёпот, много лет звучавший в камышах. Но он почувствовал изменение. Ослабление связи. Далекую, едва ощутимую.

Он поднял голову. Его губы шевельнулись, выдавив одно-единственное, хриплое слово, прорвавшееся сквозь чары забвения: — Свободен…

Эпилог

1995 год, ноябрь

Документы горели в железной бочке у старого КПП. Пламя жадно поглощало серую бумагу, на мгновение высвечивая строгие грифы «Для служебного пользования». Густой едкий дым стелился по мёрзлой земле, смешиваясь с туманом.

Комиссия из Москвы работала быстро и без лишних слов. Никто не смотрел на чащу за забором, на тёмный силуэт Лосиной Горы. Официально объект расформировывали «в связи с оптимизацией войск ПВО и изменяющейся военно-стратегической обстановкой». Начальник комиссии, полковник с усталым лицом, подписал последний акт о передаче территории местному лесничеству.

Солдаты последнего подразделения, обеспечивавшего охрану, уже грузились в грузовик. За время службы они привыкли к странным гулам по ночам, к вою ветра в антеннах, напоминавшему чей-то шёпот. Они слышали байки о пропавших грибниках и видели, как стрелки компасов бешено крутились у старой бетонной дороги, уходящей вглубь леса, — и теперь были рады навсегда уехать из этого гиблого места.

Полковник, прежде чем сесть в УАЗ, на мгновение задержался у бочки. В его портфеле лежала папка с отчётами за 1974 год: о странных атмосферных явлениях, необъяснимых помехах, исчезновении трёх сотрудников некоего «закрытого исследовательского института» — Романа Ветрова, Лидии Орловой и Светланы Заозёрской. На последней странице машинописным текстом значилось: «Дальнейшее изучение феномена силами военного ведомства признано нецелесообразным и чрезвычайно опасным. Рекомендовано полное прекращение любой деятельности в эпицентре и установление режима полной изоляции». Так он и не смог заставить себя бросить эту папку в огонь.

Грузовик с солдатами тронулся, за ним уехал УАЗ. Ворота с выцветшей звёздой захлопнулись в последний раз.

Когда машины скрылись из виду, а огонь в бочке догорел, из чащи на опустевшую площадку перед КПП вышел бородатый мужчина в потрёпанном камуфляже. Он молча посмотрел вдаль, медленно прошелся по периметру, и там, где ступала его нога, из мёрзлой земли проклёвывались чахлые побеги странных растений с сизым отливом.