Селгер. Моя абсолютная Родина

Глава 1. Утро Сэсэг

Сэсэг открыла глаза.

В центре купола чернел деревянный обруч тооно. Она оставила его открытым на ночь, и теперь в отверстие лился холодный утренний свет — узкий, косой, падал на земляной пол, на остывшую золу очага и на край старой шкуры. Воздух был ещё ночным.

Опять он.

Сон всё ещё держался под веками. Ей снова снился тот, кто приходил уже много лет — военный в старой форме, с сединой в усах и голосом, который знал больше, чем говорил. Он никогда не приказывал и не просил. Просто сидел напротив, смотрел и говорил что-то важное. Слова исчезали, стоило открыть глаза, но оставалось ощущение, будто она вот-вот поймёт главное. И каждый раз, просыпаясь, она чувствовала его рядом — не как гостя, а как часть себя.

Она провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Пальцы на мгновение задели тонкий белый шрам на левом виске. Странное чувство не отпускало — будто кто-то только что смотрел на неё и проверял: готова ли она услышать то, что должно быть сказано.

Он снова что-то говорил. И снова я не запомнила.

Она не знала, когда именно он появился в её снах, но он был с ней дольше, чем можно было измерить снами. Она даже не пыталась спрашивать Тумэна. Он бы не ответил. Только посмотрел бы долгим взглядом, от которого становилось не по себе.

Сэсэг села, потёрла лицо ладонями и откинула одеяло. Холодный воздух сразу обнял ноги.

Она поёжилась, встала и прежде, чем одеться, подошла к очагу. Разворошила пальцами золу, подложила сухих веток и щепок, чиркнула кресалом. Огонь лизнул бересту, затрещал, побежал по прутьям. Тепло пошло по телу, хотя в юрте всё ещё было по-утреннему свежо.

Холодно. Как будто ночь ещё не ушла.

Поставила на огонь небольшой чайник с водой. Пока вода грелась, натянула льняную тунику — свободную, серо-кремовую, выгоревшую на плечах. Поверх надела пояс, собранный из старых банковских карт, скреплённых кожаными ремешками. Карты лежали внахлёст, некоторые совсем выцвели. Затянула. Потом накинула короткую овчинную жилетку мехом внутрь — тёмную, пахнущую дымом и сухими травами — и сунула ноги в мягкие разношенные сапоги.

Сняла с гвоздя кусок вяленого мяса, разломила, съела, запила тёплой водой. И только после этого оглядела юрту.

Глаза привычно скользнули по кожаным мешочкам с травами, по сушёным кореньям, по старому бубну у стены. Задержались на шкуре, на которой она спала, на решётчатых стенах — и остановились на опорном столбе. На кожаном шнурке висело небольшое бронзовое зеркало — подарок Тумэна. Старое, с потускневшей поверхностью. Висело уже много лет. Тогда он сказал: «Это не для тебя. Это для них».

Для них. Всегда «для них».

Сэсэг никогда не подносила его к лицу. Зеркало было инструментом, а не вещью. Если нужно было увидеть себя — смотрела в воду, в лезвие ножа, в тёмное окно. В зеркало — никогда.

Она взяла медный кувшин и деревянную плошку, вышла из юрты и направилась к уличной колонке.

Колонка стояла на перекрёстке, чуть поодаль от юрт, — старая, с облупившейся синей краской и заржавевшим вентилем. Сэсэг открыла его, подставила плошку. Холодная вода, отдающая железом, наполнила её до краёв. Она умылась, чувствуя, как холод окончательно прогоняет сон. Вытерла лицо краем туники и уже собралась идти, но на мгновение задержалась, глядя в тёмную поверхность воды. Отражение было смазанным — только очертания лица, две косы, тёмные глаза. Этого хватило, чтобы поправить выбившуюся прядь.

Хватит. Нечего рассматривать.

Она не стала задерживаться.

Вернулась в юрту, поставила кувшин у входа и села на шкуру у очага. Чайник уже посвистывал. Она подкинула ещё одну щепку, сняла чайник, заварила в глиняной кружке сухие травы и, держа её в ладонях, пила горячий чай, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу.

Потом поставила кружку. Руки сами нашли знакомый ритм. Пальцы разделили волосы на две пряди и начали плести косы — не глядя, только на ощупь. В левую она вплела цветные нити и крошечные сгоревшие транзисторы, в правую — тонкую медную проволоку и миниатюрные шестерёнки. С коленей взяла две узкие ленты, расшитые обломками плат, и закрепила их у основания кос. Концы легли на плечи.

На шею она надела два шнурка. Сначала — деревянный онгон в виде птицы с распахнутыми крыльями.

Дедов. Мамин. Наш.

Потом — латунную шестерёнку, гладкую, с тонкими зубцами.

От Айны. «Ты — одна из тех, кто заставляет этот мир двигаться».

Пояс из старых банковских карт уже был на ней. Сэсэг коротко провела по нему пальцами.

А это я сама. Чтобы помнила, из какого мира мы вышли.

Она поправила выбившуюся прядь и воткнула за левое ухо белое перо — лёгкое, чуть изогнутое.

Потому что сама немного белая птица.

Поднялась, накинула на плечо небольшой кожаный рюкзачок и вышла из юрты.

Солнце уже поднялось, но воздух был ещё прохладным. Сэсэг пошла по тропинке к рынку — дорога в госпиталь лежала через него. Там она помогала Лене с травами и документами, а иногда, когда Лена просила, проводила обряды для больных.

Сегодня опять будут просить про глаза. Или про детей, которые плохо спят.

На рынке было оживлённо. Сэсэг шла не торопясь, кивая знакомым. У лотка с выпечкой её окликнула пожилая женщина — тётя Маша, которая всегда ворчала, но пекла самые мягкие пирожки в Селгере.

— Сэсэг! — позвала она. — Погоди-ка!

Сэсэг остановилась. Тётя Маша вытерла руки о передник и протянула холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой.

— Возьми. С капустой. Ты вчера моей внучке помогла — сказала, какой травой голову мыть, чтобы не чесалась. Спасибо тебе.

Сэсэг улыбнулась и взяла мешочек. Он был ещё тёплым и пах дрожжами и маслом.

Всегда с капустой. Говорит — с мясом нынче трудно.

— Спасибо, Маша абгай. Отнесу в госпиталь, там Лена и Ольга-эжи завтракают.

— Отнеси-отнеси, — кивнула та. — Вы там все худые, как жерди.

Сэсэг спрятала мешочек в сумку и пошла дальше.

Худые. Но зато умные и красивые.

Она уже собиралась идти дальше, когда заметила у колодца Ксюшу.

Ксюша стояла, чуть наклонившись, и поправляла на плече коромысло — старое, деревянное, с двумя пустыми вёдрами. Светлые, почти льняные волосы были убраны в высокую косу-корону, и утренний свет делал их совсем золотыми. На плечах — вязаная шаль с бахромой, на шее — яркий красный платок. Она как раз опускала ведро в колодец, тихо напевая что-то себе под нос, и не видела, как Сэсэг подошла.

Всегда поёт. Даже когда одна.

— Бу! — негромко сказала Сэсэг у неё за спиной.

Ксюша вздрогнула, обернулась и чуть не выпустила верёвку.

— Сэсэг! — воскликнула она и тут же рассмеялась. — Ты меня до смерти напугала!

Сэсэг улыбнулась уголками губ:

— Прости. Не удержалась.

Ксюша вытащила ведро, ловко зацепила его коромыслом и выпрямилась. Вода плеснула на дощатый настил.

— А я как раз о тебе думала, — сказала она, всё ещё улыбаясь.

— Обо мне? — Сэсэг остановилась рядом. — И что же ты обо мне думала?

Ксюша хитро прищурилась:

— Думала, что тебя опять придётся вытаскивать из госпиталя силой, чтобы ты хоть раз пришла вечером в «Приют». Я сегодня пою. И я не приму отговорок.

Сэсэг чуть наклонила голову.

— Я не отговариваюсь. Если получится — приду.

— «Если получится», — передразнила Ксюша, но без обиды. — Ты вечно так говоришь. Ладно, я тебя знаю: ты сначала всех вылечишь, потом всех трав насушишь, потом с духами поговоришь, а про живых вспомнишь только к полуночи.

Сэсэг тихо рассмеялась.

Она права. Почти всегда права.

— Зато ты всегда знаешь, где меня искать.

— Поэтому я и не теряюсь, — Ксюша поправила коромысло. — Ты в госпиталь?

— Да. Лена ждёт.

— Тогда пошли, мне по пути. Только не спеши — у меня вёдра полные.

Они двинулись через рынок. Ксюша шла чуть впереди, стараясь не расплескать воду, и тут же заговорила о своих младших учениках, о том, как один мальчишка принёс в класс живого ужа и сорвал урок. Сэсэг слушала, изредка улыбаясь.

Про ужей, про краски, про песни… В этих разговорах есть что-то очень правильное. Простое, как дыхание.

И почему-то именно в такие минуты голос из сна, казалось, отступал дальше, оставляя только утренний свет, рынок и тёплый смех Ксюши.

Она не знала, увидит ли этим вечером того, кто приходил к ней во сне. Но рядом с Ксюшей, среди живых, идти было легче.

У выхода с рынка, где кончались ряды и начиналась улица, ведущая к госпиталю, Ксюша вдруг сбавила шаг.

— О, гляди, — кивнула она вперёд. — Наши механики опять что-то чинят.

Сэсэг подняла взгляд.

У старого столба, от которого тянулся провод в сторону Башни Молчания, стояли двое. Максим Ковалёв в своём бессменном промасленном комбинезоне и защитных очках, сдвинутых на лоб, сосредоточенно разматывал моток проволоки. Рядом, держа ящик с инструментами, переминался с ноги на ногу Егор. Из-за его плеча торчал конец медной трубки, а руки были перепачканы чем-то тёмным. При виде Сэсэг он дёрнулся, покраснел и едва не выронил ящик.

— Доброе утро, — первой поздоровалась Сэсэг.

Максим бросил на неё короткий взгляд поверх очков.

— Утро, — буркнул он. — У нас не очень доброе. Свет на центральной мигает, как умирающая лампа. Опять ГЭС не тянет, а Гусиное только обещает прислать уголь.

— Опять, — согласилась Сэсэг.

Егор наконец справился с ящиком, сглотнул и посмотрел на неё.

— Сэсэг… — выдавил он. — Я это… принёс вчера. Ну, детали. Для твоих… лент. Максим сказал, что они всё равно дохлые, но я подумал…

Он замолчал, словно сам не понимал, зачем начал.

— Я видела, — мягко ответила Сэсэг. — Спасибо. Они подошли.

Уши Егора вспыхнули так, что даже кончики волос, казалось, порозовели.

Ксюша сбоку тихо фыркнула и, не оборачиваясь, поправила коромысло.

— Егор, ты бы хоть руки вытер, а то весь солидный вид потеряешь.

Егор опустил глаза на свои ладони и ещё сильнее покраснел.

— Это просто смазка, — пробормотал он.

— Ну да, конечно, — Ксюша улыбнулась и повернулась к Сэсэг. — Ладно, я в школу, а то опоздаю на ужа. В смысле — на урок.

Она пошла вперёд, осторожно неся вёдра, и бросила через плечо:

— Вечером в «Приюте» не забудь!

Сэсэг кивнула, хотя Ксюша уже не видела.

Максим проводил её взглядом и перевёл глаза на Сэсэг.

— Раз уж ты здесь, глянь на провода, — сказал он. — Вон там, на втором столбе, ворона опять что-то устроила. Твоя или дикая?

Сэсэг посмотрела на столб. На верхушке, наклонив голову, сидела крупная чёрная птица с белым пятном на крыле.

Тумэнова.

— Тумэнова, — ответила она. — Не тронь её. Она просто смотрит.

Максим крякнул и снова склонился над проволокой.

— Пусть смотрит. Но если она опять замкнёт линию на Башню, я за неё не отвечаю.

Сэсэг слабо улыбнулась.

— Она не замкнёт. Она умная.

— Умные у нас только люди, — проворчал Максим. — Остальные — просто звери.

— Это ты так думаешь, — тихо сказала Сэсэг.

Она поправила сумку на плече и двинулась дальше. Егор что-то хотел сказать, но осёкся, глядя ей вслед. Максим, не оборачиваясь, бросил:

— Держи инструмент, мечтатель. Работать надо.

Егор вздрогнул и опустил глаза.

А Сэсэг шла по деревянной мостовой к госпиталю, и в груди у неё было легко — от утреннего света, от пирожков в сумке, от того, что в мире ещё есть простые заботы вроде вороны на столбе и мальчишки с ужом.

Хорошо, когда день начинается так.

Госпиталь показался впереди — старое двухэтажное здание из красного кирпича, оставшееся ещё от прежнего мира. Стены его были выщерблены, но подкрашены охрой, окна — вымыты, и в них уже отражалось небо. К главному входу вело деревянное крыльцо с резными перилами. Над дверью висела аккуратная доска с красным крестом. Рядом, на длинных козлах, сушились бинты и чистые льняные тряпки. Из трубы у боковой пристройки тянулся слабый дым — там, видимо, кипятили воду.

Всё ещё стоит. И всё ещё работает.

Сэсэг поднялась по крыльцу. Госпиталь встретил её запахом трав и старого дерева. В коридоре было тихо — только где-то дальше, в палатах, негромко переговаривались. Она сняла с плеча сумку и, не задерживаясь, прошла к их с Леной кабинету.

Дверь была приоткрыта. Лена уже сидела за своим столом, склонившись над бумагами. Русые волосы, убранные в практичный узел, выбивались несколькими прядями. На шее, поверх белого халата, висел стетоскоп, а ниже, на отдельном кожаном шнурке, поблёскивал латунный цилиндр — кулон-гильза, с которым Лена никогда не расставалась.

Сэсэг вошла тихо, но Лена всё равно подняла голову и улыбнулась.

— Үглөөний мэнд, Сэсэг, — сказала она на чистом бурятском. (Доброе утро, Сэсэг.)

Сэсэг на мгновение замерла. Перед ней сидела русская женщина с серо-голубыми глазами, а говорила так, будто сама степь. Лена-Гэрэл — так звали её в бурятской семье, которая удочерила её крохой. Настоящее имя в старых бумагах было просто Лена, но приёмная мать добавила второе — Гэрэл, «свет». И выросла она на бурятском языке, на травах, на песнях, на том, как доить корову и как смотреть на звёзды.

Каждый раз удивляюсь. Каждый раз.

— Үглөөний мэнд, Лена-эгэшэ, — ответила Сэсэг. (Доброе утро, старшая сестра Лена.)

— Ты сегодня с самого утра за бумагами. Опять не спала? — спросила она уже по-русски.

— Успею, — отмахнулась Лена.

Сэсэг поставила сумку на край стола и достала холщовый мешочек.

— Тётя Маша передала пирожки. С капустой. Сказала, что мы тут все худые, как жерди.

Лена подняла глаза, и улыбка снова тронула её губы.

— Ох, Маша… — она с облегчением откинулась на спинку стула. — Я с ночи почти не спала, и во рту ещё ни крошки. Доставай скорее.

Сэсэг развязала мешочек. По кабинету поплыл тёплый запах дрожжевого теста и капусты. Лена шумно втянула воздух.

— Это лучше любых новостей, — призналась она и вдруг посмотрела внимательнее. — А ты сама-то ела?

Сэсэг замешкалась.

— Чай пила.

— Это не еда, — отрезала Лена, но без строгости. — Садись, разделим. У меня как раз чай ещё тёплый.

Она придвинула второй стул, налила Сэсэг чашку травяного чая и пододвинула пирожок.

Они ели молча, запивая пирожки чаем. Молчание было лёгким — как короткая передышка перед долгим днём.

Потом Сэсэг, допив чай, тихо спросила:

— Как Дарима?

Лена кивнула, отставляя кружку.

— Ночью поднялась температура. К утру немного спала. Давай с неё и начнём утренний обход. Заодно посмотрим, как она сама.

Сэсэг отложила пирожок и потянулась за своим халатом. Халат был белым, но не таким, как у Лены: по воротнику, краям рукавов и подолу шла вышивка — бурятские орнаменты, переплетённые с защитными знаками, которые Сэсэг наносила сама. Тёмно-красная нить, жёлтая охра, синие стежки. Кое-где в узор были вшиты крошечные бусины и перья.

Она накинула халат поверх туники, одёрнула полы.

Дарима…

— Пойдём.

Они вышли в коридор. Сэсэг шла быстро, но молчала. Она знала Дариму — войлочницу, которая ткала для госпиталя мягкие ленты и простыни. Дарима всегда приходила с улыбкой, оставляла на столе аккуратные стопки ткани и рассказывала, как у неё растёт живот. Они не были близкими подругами, но Сэсэг чувствовала к ней тёплую привязанность. Теперь, когда Лена упомянула про ночную температуру, внутри что-то сжалось.

Лена мягко коснулась её локтя.

— Не бойся. Скорее всего, обычная послеродовая слабость. Но проверить нужно.

Сэсэг посмотрела на неё. В глазах Лены была лёгкая тревога.

— Ты права, — тихо ответила Сэсэг. — Пойдём.

Они свернули к дальней палате. Дверь была приоткрыта, и изнутри пахло уксусом, воском и сухими травами. На пороге стояла Ольга-эжи. Завидев их, она отступила в сторону.

— Хорошо, что вы уже здесь, — негромко сказала она. — Дарима сегодня слабая. Температура снова поднималась под утро.

Сэсэг переступила порог.

Дарима лежала на спине. Чёрные волосы разметались по подушке, лицо посерело, губы потрескались. Дыхание было неровным, с хрипом.

У кровати, сгорбившись на низком табурете, сидел Иван. Он был бледен, глаза покраснели от бессонницы, светлая щетина выступила на щеках. В грубых ладонях он сжимал маленький костяной амулет. Пальцы дрожали. Увидев Сэсэг и Лену, он хотел встать, но Ольга остановила его коротким движением.

— Сиди.

Иван снова опустился. Он не сводил глаз с жены.

Ольга подошла к кровати, откинула край одеяла. Дарима лежала в промокшей от пота рубахе. Ольга осторожно осмотрела повязку между бёдер — та была тёмной и дурно пахла — затем положила ладонь на низ живота. Дарима тихо застонала.

— Матка мягкая, стоит выше, чем должна, — негромко сказала Ольга. — И запах. Воспаление.

Она выпрямилась.

— Нужно сбить жар. Отвар ивовой коры с крапивой.

Лена кивнула и вышла. Сэсэг осталась. Смочила тряпицу, приложила ко лбу Даримы. Та вздрогнула, но глаз не открыла.

Иван смотрел на неё почти беззвучно:

— Поможешь?

— Сделаем всё, что можем, — тихо ответила Сэсэг.

Лена вернулась с кружкой. Вдвоём они приподняли Дариму и дали ей несколько глотков. Женщина закашлялась, но не проснулась.

Дверь распахнулась без стука.

В палату вошла женщина.

Высокая, прямая, в тёмно-синем шерстяном платье. На груди — тёмно-красный гранат на тонкой серебряной цепочке. В утреннем свете камень блеснул глухо, как запёкшаяся кровь. Чёрный кожаный пиджак, широкий ремень, пепельно-русые волосы с проседью, собранные в низкий пучок. Чёрные прямоугольные очки, острые серо-голубые глаза за стёклами. Тёмная помада, короткий красный маникюр, на пальце — серебряная печатка.

На запястье — механические часы «Ракета». Тонкая секундная стрелка двигалась короткими рывками. В тишине палаты тиканье было слышно отчётливо.

Варвара Платоновна.

Сэсэг внутри вся сжалась.

Женщина остановилась, окинула взглядом кровать, Ивана, Лену и Сэсэг. От неё веяло холодным, точным порядком.

Иван вскочил. Все выпрямились.

— Здравствуйте, Варвара Платоновна, — сказала Ольга.

— Здравствуйте. — Голос ровный, низкий, без тепла. — Ольга Борисовна, не могли бы мы поговорить у вас в кабинете?

— Конечно.

Ольга коротко взглянула на Лену и Сэсэг и вышла. Варвара прошла следом. Дверь закрылась.

В палате стало тихо.

Лена подошла ближе и почти беззвучно сказала:

— Если Варвара Платоновна сама пришла — значит, что-то серьёзное.

Сэсэг смотрела на закрытую дверь.

В груди оставалось тяжёлое тревожное чувство.

Глава 2. Festina lente

Варвара вышла из палаты первой, не оглядываясь. Ольга последовала за ней и тихо притворила дверь. В коридоре пахло уксусом, травами и сырым деревом.

У стены, возле окна, ждал Константин Громов. Он редко появлялся в госпитале без дела. Обычно его можно было услышать по радиоточкам — низкий, ровный голос, который Селгер знал лучше, чем лицо. Сегодня он пришёл не сам: его привела Варвара. В руках он держал свёрнутый лист радиограммы и выглядел озадаченным.

— Константин, — первой поздоровалась Ольга. — Ты к нам?

Он кивнул, но прежде, чем успел ответить, Варвара коротко сказала:

— Громов получил радиограмму из Хады. Сначала пришёл ко мне. Теперь нужно обсудить.

Ольга перевела взгляд с Громова на Варвару, потом на свёрнутый лист. Лишних вопросов при всех задавать не стала.

— Пойдёмте в мой кабинет.

Варвара молча пошла следом — прямая, как натянутая тетива.

Кабинет Ольги был небольшим и ухоженным. Два стула для посетителей, стол, шкаф с бутылками и коробками. За окном — серый утренний свет. Ольга жестом указала на стулья.

Варвара села, не снимая кожаного пиджака с плеч. Достала из внутреннего кармана серебристый портсигар с чёрными кожаными вставками, открыла, вынула самокрутку из серой бумаги. Прежде чем поднести её к губам, подняла глаза на Ольгу.

— Ольга Борисовна, вы позволите?

Вопрос прозвучал вежливо, но самокрутка уже лежала у неё между пальцами.

— Курите, — сказала Ольга и приоткрыла створку окна.

С улицы потянуло холодным воздухом. Варвара чиркнула спичкой, затянулась и выпустила дым тонкой струйкой к потолку.

— Теперь говорите, Константин, — произнесла она поверх дыма. — Что там в Хаде?

Громов развернул лист. Бумага была серой, с неровным краем, исписанная карандашом. Он не стал читать про себя — произнёс вслух, ровно, как диктовал эфир:

— «Селгер, Совету. Хада. Трофим. Второго мая, утро.

У нас беда. За три дня число больных выросло с двух до восьми. У всех жар, сильные боли в руках и ногах. Трое уже не встают.

Долгор совсем плоха. Кричит, что по коже бегают холодные насекомые, что стены дышат, что из тёмных углов кто-то тянется к ней руками. Не узнаёт никого, зовёт мать. Пётр лежит тихо, смотрит в одну точку и почти не моргает.

Люди напуганы. На улицу почти никто не выходит. На рынок сегодня не пришёл ни один человек.

Я не понимаю, что это. Мы пробовали травы и холодные обёртывания — не помогает.

Нужна помощь. Кто-нибудь, кто разбирается. Срочно.

Ждём».

Варвара молчала, глядя в окно. Дым от самокрутки тянулся к приоткрытой створке и таял в холодном воздухе. Ольга сидела прямо, сцепив пальцы на столе.

— Что скажете, Ольга Борисовна? — спросила Варвара, не оборачиваясь.

Ольга поджала губы.

— Жар, боли в конечностях, быстрый рост числа больных… Это серьёзно. Может быть инфекция. Может быть отравление. Но когда к этому добавляются такие галлюцинации и полный ступор — картина становится странной. Я не хочу гадать по одной радиограмме.

Она подняла взгляд на Варвару.

— Предлагаю собрать консилиум. Лена-Гэрэл, Наташа, Айна. И Тумэна. Если это не просто болезнь — без него не обойтись.

Варвара затянулась, медленно выпустила дым.

— Соберём. Здесь, в госпитале. Врачи уже на месте. Так быстрее.

Ольга кивнула.

— Я предупрежу Лену и Наташу.

Варвара перевела взгляд на Громова.

— А ты, Костя, возвращайся в башню. Передай Трофиму: пусть держат связь, изолируют больных и сообщают о каждом новом симптоме. Если станет хуже — сразу эфир.

Громов кивнул.

— Будет сделано.

— К Тумэну и Айне я схожу сама, — добавила Варвара и затушила самокрутку в жестяной пепельнице. — Собираемся здесь через час.

Громов вышел первым. Шаги быстро стихли в коридоре.

Варвара накинула повыше чёрный кожаный пиджак и вышла следом.

Ольга догнала её у поворота к выходу.

— Варвара Платоновна.

Варвара остановилась.

— Слушаю.

Ольга подошла ближе.

— Дело не только в Хаде. У нас здесь тяжёлая роженица — Дарима Мальцева. Послеродовая инфекция, жар не спадает. Есть подозрение на заражение крови.

Варвара поправила очки.

— Насколько плохо?

— Плохо. Без серьёзного лечения может не дожить до конца недели.

Варвара медленно выдохнула.

— Антибиотиков у нас нет. Вы же знаете. Последние запасы ушли ещё весной.

Ольга помолчала.

— И нет никакой возможности достать? Вообще никакой?

Варвара несколько секунд смотрела на неё, потом достала из кармана сложенный листок и огрызок карандаша.

— Напишите. Название антибиотика и всё, что может быть аналогом. Только разборчиво.

Ольга приняла листок, прижала к стене и быстро написала несколько строк. Затем протянула Варваре.

Варвара пробежала глазами, сложила листок пополам и убрала во внутренний карман.

— Я дам знать, если что-то появится.

Она повернулась и пошла к выходу. Через несколько шагов её фигура растворилась в неярком утреннем свете.

У крыльца госпиталя стоял её чёрный «Урал» с коляской. В Селгере это была настоящая роскошь: топливо добывали пиролизом из дикорастущей конопли и рапса, и одна короткая поездка могла стоить как хорошая овца. Поэтому тех, кто ездил, знали в лицо.

Варвара подошла к мотоциклу и остановилась. На металле коляски белел птичий помёт. Рядом, на самом краю борта, лежал сухой прутик и клочок травы.

Она медленно подняла голову.

На проводах над дорогой сидела та самая ворона — крупная, чёрная, с белым пятном на крыле. Птица склонила голову набок и смотрела вниз с любопытством.

— Ну конечно, — процедила Варвара. — Значит, ты здесь.

Ворона моргнула и слегка расправила крыло с белым пятном.

Варвара наклонилась, включила зажигание и резко нажала ногой на стартер. Двигатель чихнул, закашлялся, потом завёлся — низко и ровно. Только после этого она села в седло, выжала сцепление, включила передачу. «Урал» мягко тронулся с места.

Она ехала по Селгеру, и город жил.

Улицы в этот час уже не были пустыми: женщины возвращались с рынка с корзинами, у лавок толпились люди, ребятишки бежали с удочками. Из труб поднимался дым, пахло свежим хлебом, дёгтем, речной сыростью и угольной гарью. На одном из перекрёстков двое мальчишек, завидев мотоцикл, остановились и долго смотрели вслед.

Селгер просыпался по-настоящему. Верхний холм уже был освещён солнцем, и над крышами возвышалась Башня Молчания — тёмная, деревянная, с антеннами.

Ниже, у восточного склона, белела ступа, а рядом краснел дацан с изогнутыми краями крыши. На его стене виднелся большой рисунок — лицо Гагарина, обведённое светлым контуром. Вокруг рисунка были развешаны цветные ленты и пучки сушёных трав. Чуть в стороне, среди берёз, стояла деревянная православная церковь с одной луковицей.

На среднем холме теснились жилые дома — бревенчатые, с резными наличниками. Между ними попадались юрты с огородами и поленницами.

Варвара свернула на центральную улицу. У рынка разгружали телеги. Со стороны лавки тёти Маши тянуло подгоревшим маслом. Чуть дальше, у колодца, звучала гармошка, и женский голос негромко выводил: «Виновата ли я…»

Она проехала мимо кузницы, сбавила ход и помахала Насте и Арсену. Те на мгновение оторвались от наковальни и кивнули. Из двери кузницы пахло калёным железом и углём.

У обочины двое мужиков возились со сломанной телегой. Услышав рокот мотоцикла, они выпрямились и проводили её взглядами.

Дальше улицы кончились. Начался просёлок. «Урал» взял подъём уверенно. Впереди показалась тропа, ведущая к юрте Тумэна.

Варвара притормозила у калитки. Мотор стих.

Ворона уже сидела на столбе у входа.

— Доложи хозяину, — тихо сказала Варвара.

Ворона коротко каркнула и снялась со столба.

Варвара не успела подойти к двери. Та открылась сама.

Из юрты вышел Тумэн. Он был невысок, но крепок, с тёмным обветренным лицом. Длинные седеющие волосы заплетены в десятки тонких косичек, перевитых кожаными шнурками, медными кольцами и костяными бусинами. Глаза тёмные, глубоко посаженные, с лёгкой щуринкой.

Он был бос. Длинная тёмная рубаха до колен, поверх — старый стёганый халат. На груди — кожаные мешочки и деревянная фигурка волка. На плече сидела ворона с белым пятном.

В руках Тумэн держал две глиняные кружки. Над ними поднимался пар.

— Варвара Платоновна, — проговорил он. — Я знал, что ты приедешь.

Он протянул ей кружку с отбитым краем.

— Держи. Чай с молоком и солью. С дороги.

Варвара приняла кружку.

— Знал — и вышел. Значит, знаешь и зачем.

— Знаю, — просто сказал Тумэн.

Он кивнул на старую скамейку под навесом и сел первым. Ворона перелетела на жердь.

Варвара села рядом.

— В Хаде беда, — сказала она. — Восемь больных. Жар, сильные боли, двое уже не встают. У Долгор тяжёлые видения. Трофим в панике.

Тумэн не сразу ответил.

— Земля просыпается, — негромко произнёс он. — А когда земля просыпается, она не всегда добрая.

— Земля тут ни при чём. Скорее всего, зараза или отравление. Через час в госпитале консилиум. Будут Ольга, Лена, Наташа, Айна. Ты тоже нужен.

— Нужен? — переспросил Тумэн. — Или просто положен для порядка?

— Нужен. Если это не про тело, а про дух, то никто из нас не увидит. А ты, может, увидишь.

Тумэн усмехнулся одними губами.

— Я приду. Но не обещаю, что ответ будет в твоих книжках.

— В книжках ответы часто есть. Просто не все умеют их читать.

Она сделала несколько глотков. Чай был горячий, солоноватый, пах дымом.

Они помолчали.

Варвара поднялась, поставила пустую кружку на край скамейки.

— Через час. Не опаздывай.

Тумэн кивнул.

— Выйду заранее. Ветер сегодня хороший.

Варвара уже сделала шаг к мотоциклу, но остановилась:

— Садись. Подвезу.

Тумэн вскинул брови.

— На этой штуке?

— Другой нет.

Он хмыкнул и с неожиданным азартом запрыгнул в коляску. Уселся поудобнее и довольно хлопнул ладонью по борту.

— Ну, Варвара Платоновна… А тебе вообще-то радоваться надо. Если птица нагадила на человека — к деньгам.

Он сделал паузу и посмотрел на белый след на коляске.

— А если на коляску… — улыбнулся шире: — То к полной коляске денег!

И сам захохотал — низко, раскатисто, от души. Ворона недовольно каркнула.

Варвара только качнула головой, и на губах у неё мелькнула почти незаметная улыбка. Тумэн заметил её и захохотал с новой силой.

Ворона села ему на плечо.

— Ох, — выдавил он, вытирая глаза. — А всё-таки хороший нынче день.

Варвара завела мотор. «Урал» тронулся с места и покатил вниз, к Селгеру.

Ворона полетела следом. Ветер трепал косицы Тумэна, и в них звенели медные кольца. Он сидел в коляске, щурился от ветра и был совершенно счастлив.

Варвара вела молча. Город впереди разрастался.

У госпиталя она притормозила. Мотоцикл мягко качнулся и замер. Тумэн, кряхтя, выбрался из коляски, одёрнул халат и огляделся с таким видом, будто только что вернулся из дальней поездки, а не проехал через половину города.

— Ну вот, — сказал он. — И целее, чем я думал.

Варвара уже собиралась трогаться, когда ворона, летевшая следом, вдруг снизилась и села ей на плечо. Варвара замерла. Птица несколько секунд посидела, переступила с лапы на лапу, будто извиняясь, потом оттолкнулась и перелетела на провода над крыльцом.

Варвара проводила её взглядом, ничего не сказала. Только поправила очки и выжала сцепление.

До библиотеки она добралась быстро. Это было одно из немногих мест в Селгере, где Варвара всегда сбрасывала привычную резкость, ещё не переступив порог.

Библиотека располагалась в старом кирпичном доме на среднем холме, между школой и мастерскими. Дверь была выкрашена в тёмно-зелёный цвет, над ней висела аккуратная деревянная табличка. Варвара толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло бумагой, воском и сухими травами. Вдоль стен стояли стеллажи, забитые книгами, папками, жестяными коробками с записями. У окна, за длинным столом, сидела Айна.

Ей было сорок восемь, но выглядела она старше — не из-за возраста, а из-за постоянного чтения, ночных ламп и забот, которые она никогда не делила. У неё было тёплое кареглазое лицо со смешанными африканскими и славянскими чертами, седеющие чёрные волосы, убранные в простую косу, и старый костяной якорь на кожаном шнурке, который она носила с юности.

Она подняла голову, и в глазах её мелькнула радость.

— Bonjour, Ayna-ezhi, — произнесла Варвара по-французски, и голос у неё стал мягче, чем в госпитале.

Айна отложила перо, улыбнулась.

— Bonjour, Varvara. Ты одна? И, кажется, не с добрыми вестями.

— Одна, — коротко ответила Варвара и сразу перешла на русский. — Дело плохо. В Хаде болезнь. Восемь больных, и им всё хуже. Нужен консилиум.

Айна слушала серьёзно.

— Я приду. Надо поднять старые записи. Что-то похожее мне попадалось.

— Захвати, — кивнула Варвара. — Ольга и Лена будут в госпитале через час. Тумэн уже там.

Айна взглянула на неё с едва заметной улыбкой.

— Ты и Тумэна привезла?

— Так быстрее.

Варвара посмотрела на часы «Ракета». Стрелка дрогнула и ушла вперёд.

— У меня пятнадцать минут. Нужно ещё в башню.

— Успеешь, — сказала Айна. — Ты всегда успеваешь.

Варвара усмехнулась уголком губ и вышла.

Мотоцикл завёлся с первого раза. Она рванула вверх, к Башне Молчания. Дорога шла мимо рынка, потом через жилые кварталы, и чем выше, тем тише становился город. Деревья расступались, открывая каменистый склон, на котором стояла башня.

Она остановилась у входа, бросила мотоцикл у стены и, не теряя времени, вошла внутрь.

В Башне было тихо, только внизу гудел старый генератор. Варвара поднялась по деревянной лестнице на верхний этаж. У радиостанции сидела не Константин — он, видимо, ушёл отдыхать после ночной смены. На его месте была Аяна Строева — молодая радистка с короткими светлыми волосами, сосредоточенно переписывающая сводку.

Увидев Варвару, она выпрямилась.

— Варвара Платоновна.

— Аяна. Связь с Кяхтой есть?

— Есть. Помехи, но пробиться можно.

— Запиши.

Аяна взяла бланк и карандаш.

Варвара продиктовала, тщательно подбирая слова:

— «Кяхта. Госпоже Ло.

Дорогая госпожа Ло, рада приветствовать вас.

Обращаюсь к вам с личным вопросом. Не могли бы вы через ваши каналы узнать, есть ли возможность приобрести что-то одно из перечисленного: бензилпенициллин — двадцать флаконов, левомицетин — двадцать таблеток, тетрациклин — двадцать таблеток. Или же аналог, который вам доступен.

Буду признательна за ответ.

Мой вам нижайший поклон.

Варвара Беркутова».

Аяна дописала, пробежала глазами.

— Передать прямо сейчас?

— Да. И проследи, чтобы ушло.

Она дождалась, пока Аяна наденет наушники, и вышла, не прощаясь.

Варвара сбежала по ступеням, пересекла площадку и уже у мотоцикла вставила ключ в замок зажигания. Повернула — и с ходу пнула кик-стартер. Горячий оппозит схватился с полуоборота, коротко рявкнув на всю улицу. Варвара вскочила в седло, выжала сцепление, воткнула первую — и город снова рванул навстречу. Теперь она мчала к госпиталю: через несколько минут там должен был начаться консилиум, и каждая секунда работала против неё.

Она взглянула на запястье. Тонкая секундная стрелка «Ракеты» ровно отсчитывала мгновения. Успевала. Для неё это было важнее, чем большинство людей способно понять. Успевать — значило удерживать этот хрупкий, скрипящий мир от окончательного распада.

Она выжала сцепление и добавила газу.

Глава 3. Решение

Варвара вошла в кабинет Ольги, не постучав. Все уже собрались: Ольга сидела за столом, Айна — напротив, с принесёнными записями. Лена у стены, Наташа рядом, скромно сложив руки на коленях. Тумэн стоял у двери, опершись плечом на косяк и придерживая посох.

Варвара оглядела всех и коротко поздоровалась:

— Добрый день.

Не дожидаясь ответа, прошла к окну.

— Приоткрою?

Ольга кивнула. Айна чуть улыбнулась. Тумэн не шелохнулся.

Варвара распахнула створку, достала серебристый портсигар, вынула самокрутку и прикурила. Затянулась, выпустила дым на улицу и только после этого обернулась.

— Ну. Какие у кого мысли?

Ольга заговорила первой:

— Симптомы тяжёлые: жар, боли в руках и ногах, галлюцинации, ступор. Восемь человек за трое суток. Это не простуда и не обычная лихорадка.

— Инфекция? — спросила Лена.

— Не обязательно, — ответила Ольга. — Может быть отравление. Вода, еда, что-то, что ели все.

Айна подняла взгляд от бумаг.

— В Хаде вода общая. Если бы что-то попало в источник, болели бы не только восемь.

— Значит, либо еда, либо контакт с чем-то, чего не было у остальных, — вставила Лена.

Тумэн, стоя у двери, негромко произнёс:

— Когда стены дышат, а из углов тянутся руки — тело уже не главное.

Все посмотрели на него. Сэсэг чуть наклонила голову, потом тихо сказала:

— Тумэн имеет в виду, что галлюцинации здесь не случайны. Не просто «бред от жара». Они очень конкретные: холодные насекомые по коже, дышащие стены, руки из темноты. Почему именно такие образы? Почему у разных людей — почти одно и то же?

Ольга кивнула, записывая.

— Хороший вопрос. При обычной лихорадке или отравлении видения обычно хаотичные. Здесь есть повторяющийся рисунок.

Она отложила карандаш и подвела итог:

— Пока у нас четыре основных направления:

1. Тяжёлая инфекция неизвестной природы.

2. Отравление (в том числе нейротоксическое).

3. Индуцированный или массовый психоз — когда один тяжёлый случай запускает волну страха и одинаковых симптомов.

4. Смешанный вариант: реальная болезнь тела плюс сильный страх, который придаёт галлюцинациям одну и ту же форму.

И отдельно — то, чего мы пока не понимаем. То, о чём говорит Тумэн.

Варвара потушила самокрутку о край пепельницы. Несколько секунд молчала, глядя на Ольгу.

— Ольга Борисовна, — сказала она спокойно и с явным уважением. — Как, на ваш взгляд, сейчас наиболее разумно поступить?

Ольга чуть кивнула, принимая и вопрос, и тон.

— Нужен осмотр всех больных в Хаде. Иначе мы продолжим гадать.

Она обвела взглядом присутствующих.

— Кто хочет поехать?

Все переглянулись.

Первой заговорила Лена. Она выпрямилась, поправила стетоскоп.

— Я поеду, — сказала она негромко, но без колебаний. — На месте от меня точно будет больше пользы. Здесь я могу только гадать, а там — смотреть, щупать, думать руками.

Наташа, не поднимая глаз, тихо добавила:

— Я тоже. Травы, обёртывания, отвары — на месте это всё придётся делать. Ольга Борисовна, я справлюсь.

Ольга посмотрела на неё с одобрением.

— Хорошо.

Сэсэг перевела взгляд с Тумэна на Варвару, потом на Ольгу и коротко кивнула:

— И я.

Тумэн, до этого молча стоявший у двери, вдруг пошевелился. Он выпрямился, взял посох обеими руками, поднял голову и заговорил — неторопливо, с той особой интонацией, которую позволял себе только он:

— Я останусь, — произнёс он. — Тропа, что уходит на север, не для меня. След этой хвори может идти не по земле, а под ней. И голос, который нужно услышать, не звучит в госпитале. Он приходит к огню, когда тень сосны ложится к востоку. Туда я и пойду. И спрошу.

Все на мгновение замерли. Даже Варвара чуть прищурилась. Ольга открыла было рот, но так и не нашла, что сказать.

Тумэн склонил голову — не то прощаясь, не то к чему-то прислушиваясь, — и вышел. Ворона, сидевшая на подоконнике, сорвалась и полетела следом.

Когда дверь закрылась, Ольга тихо произнесла:

— Если он когда-нибудь начнёт говорить фразами попроще — моему удивлению не будет предела.

Варвара не ответила. Она прошла к столу, поставила пепельницу ровнее и обернулась к остальным.

— Продолжим, — сказала она. — Если уедут Лена и Наташа, госпиталь останется почти без рук. Дарима тяжёлая, а у вас ещё больные. Нужно подумать, кого можно привлечь.

Ольга вздохнула.

— Есть женщины, которые помогают с уходом. Но им нужен тот, кто разбирается в травах. Без этого они как без глаз.

Айна подняла голову.

— Мара, — негромко сказала она.

При упоминании этого имени все изменились в лице. Ольга поморщилась, Лена нахмурилась, Наташа вздрогнула, а Варвара медленно перевела взгляд с Айны на Ольгу.

— Мара? — переспросила Ольга. — Ты предлагаешь её сюда звать?

— А почему нет? — спокойно ответила Айна. — Лучшего травника в округе всё равно нет.

— Люди её побаиваются, — негромко сказала Ольга. — Да и я тоже, если честно.

Наташа, глядя в пол, тихо добавила:

— Люди говорят, что Мара ведьма.

Сэсэг не сдержалась и улыбнулась — мягко, одними уголками губ.

— Никакая Мара не ведьма, — сказала она. — Она очень добрая женщина. Просто живёт одна и не любит, когда к ней ходят и тревожат без дела.

Она обвела всех взглядом и остановилась на Варваре.

— Если никто не против, я сама к ней схожу. Она выслушает меня.

Варвара смерила её взглядом, потом кивнула.

— Хорошо. Иди.

Ольга перевела взгляд на Сэсэг.

— Тогда не тяни. Иди к Маре. Чем быстрее она согласится, тем спокойнее будет у тебя на душе.

Сэсэг кивнула и поднялась. Лена тоже встала, собираясь следом.

— А тебе, Лена, — мягко, но настойчиво произнесла Ольга, — не помешало бы поспать. Завтра выезд на рассвете.

Лена качнула головой.

— Не успею помочь в палате, а в госпитале ещё много дел.

Варвара не повысила голос, но её слова прозвучали как приказ:

— Госпожа Олзоева, пожалуйста. Завтра вам предстоит тяжёлый день.

Лена встретила взгляд Варвары, помолчала. Спорить было бессмысленно.

— Хорошо, — сдалась она. — Пойду.

Ольга обвела взглядом оставшихся.

— Тогда все свободны. Готовьтесь.

Варвара вышла первой, не прощаясь. За ней потянулись остальные.

В коридоре Лена и Сэсэг оказались рядом. Сэсэг закинула рюкзачок на плечо, поправила белое перо за ухом.

— Тебе к дому? — спросила она.

— Да, — кивнула Лена. — По пути?

— Провожу.

Они вышли на улицу. День разгорелся по-настоящему: солнце поднялось высоко, но от земли всё ещё тянуло сыростью. Пахло дымом, прогретой травой и рекой.

— Как ты думаешь, что там, в Хаде? — спросила Лена, когда они свернули на деревянные мостки.

Сэсэг шла рядом, глядя под ноги.

— Не знаю. Но там, где стены дышат, а по коже бегают холодные насекомые, — это не просто болезнь.

Лена усмехнулась, но как-то грустно.

— Вот за это я и не люблю шаманские советы. Слишком много тумана.

Сэсэг повернулась к ней, и в её тёмных глазах блеснула лукавая искорка.

— А ты думала, «туман» и «Тумэн» — просто похожие слова?

Лена на мгновение замерла, потом прыснула со смеху.

— Ну знаешь... если честно, я не задумывалась. Но теперь, пожалуй, не смогу отделаться от этой мысли.

Они рассмеялись — тихо, но искренне. Ветер шевелил выбившиеся пряди, и на несколько секунд стало легко, будто не было ни Хады, ни больницы, ни тревоги.

Потом Сэсэг заговорила серьёзно, и её голос стал ниже, глубже — как всегда, когда она переходила от шутки к тому, что знала точно.

— Я много читала у Айны. В старых медицинских книгах, которые остались с прежнего времени, врачи давно заметили: при отравлениях, при сильной лихорадке, при поражении мозга человек видит одно и то же. Ползающие насекомые, дышащие стены, чужие руки, которые тянутся из темноты. Это классика, Лена. Не случайность, а работа нервной системы. Токсин бьёт по тем участкам, которые отвечают за страх и осязание. И человеку кажется, что по коже кто-то бегает, что стены живые, что в углах кто-то стоит.

Лена внимательно слушала.

— Я это знаю, — тихо сказала она. — Но наши люди видят в этом духов.

Сэсэг кивнула.

— И они правы. В том смысле, что страх — это тоже дух. Один из самых старых. Врачи называют его «симптомом», шаманы — «духом болезни». Но это одна и та же тень, только под разными именами. У неё свои излюбленные образы, свой язык. И если знать этот язык, можно понять, что происходит с человеком, даже не видя его.

Она чуть замедлила шаг.

— Я не спорю с Тумэном. И не спорю с тобой. Вы оба правы. Просто смотрите с разных концов. А я... я стою посередине.

Лена вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты не посередине, а вообще где-то в другом измерении.

Сэсэг слабо улыбнулась.

— Возможно. Но с тобой мне не страшно.

Дом Лены показался впереди — небольшой, с аккуратным огородом и старой яблоней у калитки. Лена остановилась.

— Ну вот, — сказала она. — Мне сюда. А ты сразу к Маре?

Сэсэг кивнула.

— Ну да. Надо поспешить.

— Тогда не задерживайся. И не ходи одна ночью от Мары с Черного ручья.

— Я не одна, — спокойно ответила Сэсэг. — Со мной духи.

Лена тихо рассмеялась.

— Тогда точно не пропадёшь.

Они попрощались взглядами. Лена толкнула калитку и скрылась за дверью. Сэсэг постояла несколько секунд, провожая её взглядом, потом повернула на тропу, что уходила за холм, к Чёрному ручью.

Солнце ещё стояло высоко, но свет уже стал мягче, тени вытянулись. Степь постепенно переходила в редколесье: сухая трава хрустела под сапогами, кусты цеплялись за штаны, редкие сосны пахли смолой. Ветер приносил запах речной сырости и полыни.

Мара не любит, когда приходят без предупреждения. Но она поймёт. Она всегда понимает.

В рюкзачке лежали соль и мёд — по совету Айны. Сэсэг поправила белое перо за ухом и шла дальше. Где-то далеко каркнула ворона. Воздух был тёплый, но уже веяло вечерней прохладой.

В Хаде беда. А в госпитале останется почти никого. Нужно, чтобы Мара пришла. И чтобы я могла смотреть.

Когда показался Чёрный ручей, она уже чувствовала запах дыма. Изба стояла среди ивняка и высоких трав — потемневшее дерево, крыша, заросшая мхом. Рядом огород с лекарственными травами, под навесом — пучки сушёных растений, плетёные корзины. У входа — скамья, ведро, корыто. На двери — пучок полыни. Из трубы тянулся тонкий дым. Три кошки — чёрная, серая и рыжая — бродили во дворе.

Мара уже стояла на крыльце. Высокая, худощавая, в длинной кожаной юбке, расшитой костяными бусинами, и мужской стёганой куртке. Длинная тёмная коса с проседью. Лицо тонкое, резкое. Серые глаза щурились от света.

Она посмотрела на Сэсэг, качнула головой — и тут же улыбнулась.

— Явилась-таки. А я уж думала, ты и дорогу забыла.

Сэсэг улыбнулась в ответ и чуть склонила голову.

— Не забыла, Мара-эжи.

Мара спустилась с крыльца, взяла её за руку — крепко, по-хозяйски — и повела к скамье. Села рядом, разглядывая.

— Исхудала. Бледная. Опять ночами не спишь?

— Бывает, — тихо ответила Сэсэг.

Она сняла рюкзак, достала соль и мёд и протянула Маре.

— От Айны-эжи. И от меня.

Мара приняла свёртки обеими руками. Лицо её смягчилось по-настоящему — редкая, почти девичья радость мелькнула в глазах.

— Ох, девочка… Давно ко мне с гостинцами не приходили. Спасибо. Правда, спасибо.

Она осторожно поставила соль и мёд на скамью, будто это было что-то ценное, и вернулась в избу. Через минуту вышла с глиняным чайником, двумя кружками и небольшим холщовым мешочком.

Налила чай, поставила хлеб и вяленое мясо. Рыжая кошка улеглась у её ног.

— Пей. И ешь. А то совсем прозрачная станешь.

Сэсэг взяла кружку. Тепло разлилось по ладоням.

Пока она пила, Мара развязала холщовый мешочек и положила его рядом.

— Это тебе. Моя смесь. На возвращение. Если после всего станет тяжело — заваришь. Не сильная, но помогает собраться.

Сэсэг кивнула и тихо сказала:

— Спасибо, Мара-эжи.

Потом заговорила о главном — не торопясь, с паузами.

— Там, в Хаде… плохо. Радиограмма пришла. Восемь человек. Жар, боли в руках и ногах, ступор. Им мерещатся холодные насекомые по коже, стены дышат, руки тянутся из темноты.

Она помолчала.

— Ольга Борисовна думает: либо тяжёлая инфекция, либо отравление, либо страх, который всех схватил сразу. Лена с ней согласна, но хочет ехать и смотреть своими руками. Варвара Платоновна всех уже подняла. Госпиталь, связь, снабжение — всё в движении. Все переживают. Даже Айна-эжи сегодня почти не говорила.

Мара слушала молча. Потом медленно качнула головой и заговорила развёрнуто, по-своему.

— Плохо. Чёрный огонь в крови. Так моя бабка говорила. Не всегда это просто хворь.

Она погладила кошку.

— Варвара… та никогда не сидит сложа руки. Холодная, как речной камень зимой — дотронешься и пальцы сводит. Но если уж взялась за дело — доведёт до конца, хоть кровь из носу. Я её давно знаю. Ещё когда она только начинала всех вокруг себя строить. Люди её побаиваются, а она и не просит, чтоб любили. Ей бы, чтоб слушались. И слушают.

Мара хмыкнула уголками губ.

— Ольга Борисовна — другое. Та сначала всё на весы положит, потом только шаг сделает. Факты, факты… Умна. Очень умна. И руки у неё чистые, хоть и строгие. Я к ней иногда травы носила — она всегда принимала с благодарностью, но смотрела так, будто уже прикидывала, чем это пахнет и чем может обернуться. Правильно делает. В наше время без этого никак.

Она помолчала.

— А Лена… серьёзная девчонка. Слишком серьёзная для своих лет. Глядишь на неё — и думаешь: куда делся смех? Но руки у неё хорошие. Видела, как она работает. Когда человек руками думает — это редкость. Такие не ломаются быстро. Только вот если слишком много на себя возьмёт — может и надорваться. Я бы ей сказала: иногда надо не только лечить, но и самой полежать тихо. Только кто ж меня послушает.

Мара подняла глаза на Сэсэг.

— А Тумэн, небось, опять сказал что-то про тени и голоса, да ушёл?

— Сказал. И ушёл. К востоку. Спрашивать.

Мара тихо хмыкнула.

— Ну конечно. Старый ворон. Он всегда уходит, когда нужно остаться, и остаётся, когда нужно уйти. Пусть идёт. Пусть спрашивает. Иногда ответы приходят только к тем, кто не боится остаться один у костра.

Она посмотрела на Сэсэг серьёзнее.

— Ну. Ты зачем пришла, скажи прямо.

Сэсэг кивнула.

— Две просьбы, Мара-эжи.

Первая — госпиталь. Мы с Леной и Наташей уезжаем в Хаду на рассвете. Ольга Борисовна останется почти одна, а больные есть. Нужен человек, который знает травы. Ты. Если согласишься прийти — всем станет легче.

Мара молчала.

— А вторая?

— Отвар для тонкого транса. Чтобы я могла смотреть, не проваливаясь глубоко. Ты умеешь готовить такой. Я не хочу идти туда вслепую.

Мара вздохнула, отвела взгляд. Долго молчала. Потом медленно кивнула.

— Умею. Но это не шутка. Тонкий транс требует чистой головы и спокойного сердца. Если устала или боишься — нельзя.

— Я не боюсь. И я отдохну.

Мара посмотрела на неё пристально и встала.

— Тогда пойдём. Соберу нужное.

А насчёт госпиталя… приду. Скажи Ольге Борисовне, чтобы ждала после полудня.

Она повела Сэсэг под навес. Перебирала травы неторопливо, но точно.

— Полынь горькая — для ясности и защиты.

Багульник… совсем немного. Только чтобы тонко открыло, а не утащило.

Мелисса — чтобы сердце не колотилось и не ушло слишком глубоко.

Чабрец — чтобы дыхание держало.

Зверобой — от страха.

И капля мёда — чтобы горькое стало мягче.

Сэсэг помогала. Мара смешала, толкла, заварила, процедила и завязала в льняной узелок.

— Пить на закате. Перед этим не есть. Сидеть у огня. Смотреть в дым, но не через силу. Если почувствуешь, что утягивает — сожми кулаки и вдохни через нос. Три раза. Поняла?

— Поняла.

Мара протянула узелок и ещё раз положила ладонь Сэсэг на плечо.

— Иди. И возвращайся целой.

Сэсэг поклонилась, спрятала оба мешочка в рюкзак и пошла обратно по тропе. На краю двора обернулась. Мара стояла на крыльце. Три кошки терлись у её ног.

К тому времени, как Сэсэг вернулась в Селгер, уже полностью стемнело.

Она остановилась у дома Лены и постучала.

Лена открыла почти сразу. В руке у неё была керосиновая лампа. На лице сначала мелькнуло удивление, потом тревога.

— Сэсэг? Ты чего так поздно?

Сэсэг стояла на пороге, держа рюкзак двумя руками.

— Можно войти?

Лена шагнула в сторону.

— Конечно. Заходи.

Сэсэг переступила порог. В доме пахло травами и тёплым деревом. Она остановилась посреди комнаты, секунду молчала, будто собиралась с духом, и только потом подняла глаза.

— Мне нужна твоя помощь.

Лена поставила лампу на стол.

— Что случилось?

— Сегодня ночью я буду на берегу Селенги. Мне нужно… посмотреть. Тонко. Мара дала отвар.

Я не хочу делать это одна. Мне нужно, чтобы ты была рядом. Не внутри. Просто рядом.

Лена несколько секунд смотрела на неё молча. Потом тихо, почти жёстко сказала:

— Сэсэг. Ты серьёзно? После всего, что завтра нас ждёт? Ты же понимаешь, что это может быть опасно. Ты можешь не выйти вовремя. Или увидеть то, от чего потом будет трудно вернуться. Давай не сейчас. Давай после Хады.

Сэсэг не отвела взгляд. В её тёмных глазах не было ни просьбы, ни сомнения — только спокойная, почти тёплая серьёзность. И лёгкая, едва заметная улыбка в уголках губ.

— Я всё понимаю.

Но мне нужно.

Помоги мне.

Лена молчала долго. Потом медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо.

Я буду рядом.

Сэсэг не ответила сразу. Она подошла к окну и посмотрела на город. Кое‑где уже загорались огни в окнах, зажигались звёзды, но самой яркой звездой горел красный огонёк на самой вершине Башни молчания. Он стоял ровно, ни на миг не дрогнув, будто был не частью города, а чем‑то отдельным — вечным и спокойным. Сэсэг какое‑то время смотрела на него, не отводя глаз. А потом повернулась к Лене и тихо сказала:

— Пора.