Селектия

Глава 1

…Взять хотя бы наш класс — ведь он тоже далеко не идеален.

Есть те, кто обижает, и те, кого обижают. И всё лишь потому, что те, кто сильнее — слишком глупые, а те, кто умнее — слишком слабые…

Слова, которые произнёс мальчик у доски, едва удерживая в руках кипу бумаг и лихорадочно перелистывая страницы в поисках нужных абзацев, привлекли внимание всего кабинета средней общеобразовательной школы №3 города Солодники.

Солодники стояли глубоко в уральской глуши. Люди здесь никогда не славились умом — да и не было особой нужды. Город жил за счёт мануфактуры: десятки фабрик и цехов давали работу, а до ближайшего крупного города было больше полудня пути.

Предприятия начинали готовить себе кадры почти с детства. Рекрутеры приходили в школы, устраивали «развлекательные» акции, раздавали детям каски, фонарики, проводили экскурсии, разрешая смотреть станки и нажимать кнопки кранов. Казалось бы — мелочь. Но если повторять это из года в год, усложняя конкурсы и награждая победителей, результат становился предсказуемым.

К моменту, когда дети достигали возраста выбора профессии, думать им уже было не о чем: всё решили за них ещё лет в семь, когда «крутой дядя» в яркой каске дал им фонарик и позволил постучать по железу.

Рекрутеры предприятий прекрасно справлялись со своей работой. Может они сами и не знали, но за них самих тоже кто-то когда-то сделал выбор.

Но именно здесь, в Солодниках, в 1975 году, мальчик по имени Лёва Лебедев, всего девяти лет от роду, внезапно пошёл против навязанного будущего. Несмотря на возраст, он уже знал, зачем, как ему казалось, родился.

И, что важнее, кого он не хочет видеть рядом.— …Именно поэтому моя главная мечта — создать идеальный мир, где не будет пьяниц, бездельников, хулиганов и прочих недостойных людей! — закончил Лёва твёрдо и не запинаясь.

Класс разделился: одни хлопали, другие хохотали. Большая надпись мелом на доске — «Моя мечта» — напоминала о теме урока.

Но классная руководительница Наталья Васильевна, стоявшая с открытым ртом уже почти минуту, и в страшном сне не могла представить, что ребёнок способен высказать подобное.

Лёва, довольный несколькими похвалами, обернулся к учительнице как раз в тот момент, когда её ошарашенная гримасса начала превращаться в лицо, полное злобы. Он знал это лицо до каждой морщины: сейчас будет громко.

И так и было. Пронзительный крик Натальи Васильевны прервал аплодисменты и смех. Встав, довольно плотная женщина лет шестидесяти пяти схватила Лёву за ухо и потащила к двери.

Класс моментально притих — никто не осмелился произнести ни слова. Лёва зажмурил глаза от боли, держась за её руку и умоляя отпустить.

Швырнув ребёнка за порог, она посмотрела на него сверху вниз. С этого ракурса она чертовски напоминала свинью, большую, раскромленую на убой, кучей мерзкопахнущего комбикорма — особенно сейчас, когда её ноздри раздувались от ярости. Эта мысль даже на секунду его развеселила, пока «Свинина Васильевна», так он успел окрестить её в голове, не наклонилась к нему.

— Ты маленький нацист. Я устала с тобой бороться. Вечно ты ведёшь себя, не как нормальные дети. Больше срывать уроки я тебе не позволю. Передай Марине Сергеевне, и пошёл вон!

Дверь захлопнулась. Старая, с облезшей кое-где синей краской и цифрой «3», которая чуть сдвинулась от хлопка. Дверь смотрела на Леву, казалось, чуть менее, конечно, чем учительница, но все равно осуждающе. Изнутри донёсся визг Натальи Васильевны, которая поливала его последними словами и уговаривала детей не обращать внимания на «идиотские выходки».

Лёва так и остался сидеть на полу до самого звонка, пока школьники не начали выходить из классов и косо поглядывать на него. Он даже звонка не заметил, полностью погрузившись в собственные мысли.

Его не волновало, что он сделал «не так». Он думал об одном:

Что такое нацист? И почему его назвали именно так?

В будущем он и не вспомнит, как именно все началось, что именно ненавистная учительница, подтолкнула его стать тем, кем он станет.

По дороге домой, юный Лев, вспомнил, что в одном из военных фильмов, которые показывают по телевизору вечером пятницы, упоминали нацистов. Но ждать до вечера пятницы было слишком долго, а значит, надо искать самому.

В тот же вечер Лёва, никогда прежде не интересовавшийся военной литературой, полез на старый шкаф, где пылилась дедова библиотека. Десятки книг о войне 1939—1945 годов лежали там столько, сколько он себя помнил. Мама всегда грозилась сдать их на макулатуру, но память об отце каждый раз останавливала её.

Лева аккуратно встал на слегка шатавшийся табурет и скинул на пол все заинтересовавшие его книги. Там же, на полу, он и начал их по одной пролистывать.

Он точно так же сидел несколько часов назад, перед дверью класса, только теперь возле себя имел горку пожелтевших страниц.

Следующие четыре часа он без перерыва листал и вчитывался в сложные для его восприятия тексты. Понятного было мало: названия военной техники и воинские звания казались Льву чем-то тёмным, далёким и малопривлекательным, как и подвиги Красной армии, которым была посвящена большая часть книг. Однако в одной из хроник тех лет, в явно дешёвом издании с мягкой выцветшей обложкой, он наконец нашёл противоречия и объяснения.

В книге под названием «Как всё было на самом деле» за авторством кандидата исторических наук А. Г. Курагина Красная армия была показана не как абсолютный герой. Курагин не отрицал подвигов советских солдат и, без доли сомнения, поддерживал именно их. Но одновременно в его строчках сквозило и недовольство всеобщим героем. Как он писал (и именно эту фразу Лев запомнил надолго): «Однозначно хороших и плохих не было. Это в первую очередь была война идеологий, а идеология, по моему мнению, является — я не побоюсь этих слов — почти полной копией религии. Разумеется, наша история насчитывает не один десяток религиозных войн. Но в современном обществе, где большую часть земного шара занимают многонациональные страны, войны на почве религии или, как я уже отметил выше, идеологии — полнейшая чушь, сравнимая со спором больных неизлечимыми заболеваниями о том, кто скончается раньше. Победителей здесь нет и быть не может. Поэтому эта ужасная и совершенно бессмысленная война привела к тому, что проиграли все без исключения».

— Значит, все, кто воюет, — плохие? Но почему тогда все говорят, что плохие только нацисты? Я ведь совсем не похож на нациста, я ведь не плохой.. — размышление вслух прервал звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

Лев с удивлением и страхом посмотрел на часы, весевшие общей комнате, она же была по совместительству и детской, одни часы на весь дом, купленные ещё в Союзе. Они представляли собой кошачью мордочку, пара усов которой указывала на часы и минуты. Действительно, короткий ус был как раз между двумя ушами, а значит, уже полночь.

—Что же делать?.. — снова произнёс Лева свои мысли вслух.

Первым делом было решено выключить свет. Щёлкнув жёлтый выключатель с черным тумблером — свет погас, и в тот же момент входная дверь с грохотом ударилась о стену.

Лева пытался как можно быстрее убрать разбросанные книги куда-нибудь, куда угодно, лишь бы мама не увидела. Но в темноте это было куда тяжелее.

Два тяжёлых шага прозвучали в прихожей. Лёгкий хлопок по стене, ещё один, и лишь с третьей попытки свет в коридоре зажёгся. Молния на сапогах медленно расстегнулась, а затем они лёгким движением полетели на обувницу.

— Левочка, ты спишь? — голос матери, полный не нежности и заботы, а чего-то неизвестного, вызывал у Лёвы волну переживания. Он знал, мама предупреждала, что задержится, что у них праздник на работе. Но она же обещала, что не будет пить. Не будет такой, как в прошлый раз.

Лева, сбросав все книги под кровать и не переодеваясь в свою любимую пижаму, нырнул в постель. Тёплое ватное одеяло, с вышитыми на пододеяльнике звездами, сейчас не внушало защиты, мама сегодня была, страшнее любых монстров, от которых он прятался тут раньше.

Тем временем, тень матери уже приближалась к комнате.

Всё, что оставалось маленькому мальчику в этот момент, закрыть глаза, притвориться спящим и надеяться, что ему и правда удастся уснуть. Иначе спать он сегодня вряд ли будет.

Дверь в комнату приоткрылась. В проёме застыло красноё от мороза и перекошенное от алкоголя лицо Марины Сергеевны Токаревой. Из-за плеч свисали тонкие чёрные волосы, а из полуоткрытого рта виднелись жёлтые зубы.

—Спишь, значит, ублюдок. А я для тебя даже кусочек торта принесла, думала, хоть попьёшь чая с матерью, — с трудом, растягивая слова, произнесло чудовище в мамином облике.

Дверь распахнулась сильнее, и кусок «Наполеона» полетел прямо в стену напротив.

Дрожа, сжав кулачки и сдерживая слёзы, Лёва ждал. Ждал, что следующей мишенью для торта станет он. Но мать ушла в свою спальню, так и оставив дверь открытой.

Глава 2

Раскинувшаяся над Тихим океаном односторонняя лента новенького моста, сверкавшая свежим асфальтом, была застывшей артерией, забитой металлическим склерозом. Сотни автомобилей — от блестящих иномарок до скромных седанов — образовали немую пятиполосную парковку, уходящую за горизонт. Движение было иллюзией, миражом, в который уже никто не верил. Отчаявшиеся владельцы покидали свои отнюдь не дешёвые железные клетки, с грохотом захлопывая двери и вытаскивая набитые чемоданы в надежде на пеший исход. Однако это было строжайше запрещено. Нетерпеливые, дежурные, патрулирующие мост, тут же напоминали о правилах, и каждый раз к их словам, на удивление, прислушивались. Эти дежурные, обычные люди разных рас и полов, внешне ничем не выделялись. При себе у них не было никакого оружия — лишь повязка на правой руке с надписью «ДБМ», но одного их авторитета было достаточно. Что бы вернуть нарушителей по машинам.

До заветной цели, каждого стоящего в этой пробке, оставалось около 3х километров, и уже сейчас в дымчатом мареве у горизонта проступали очертания монументальных стен, на чьих фасадах, словно путеводные знаки, горели огромные звёзды.

Семья Браунов из Западной Каролины провела в этой пробке семь долгих дней. Семь суток надежд, разочарований и консервированой еды. И вот теперь, измученные и измождённые, они почти у цели — до пропускного пункта оставалось всего три машины. Правда, «всего» было понятием растяжимым: досмотр одной машины занимал около двух часов, а значит, впереди ещё лежала целая вечность в миниатюре.

Однако Мартин, глава семейства, не унывал. Он был твёрдо уверен, что их пропустят. Кто, как не он — коренной американец в нескольких поколениях, самый молодой чемпион страны по грэпплингу и обладатель докторской степени, защитивший диссертацию на провокационную тему «Влияние спортивных нагрузок на качество потомства», — достоин жить в этой самой «Стране Будущего»? Он мысленно уже видел, как чиновники за пропускным пунктом, узнав его, с почтением расступаются перед ним и его семьёй. Ведь такие люди, как он, — опора и гордость любого общества, даже того, что начинается за этими стенами. В свои 37 лет он являлся успешным бизнесменом и, как ему казалось, примерным семьянином.

Дорога была односторонней, и все машины, что он видел за эти семь дней, в конечном счёте заезжали. «Зачем тогда этот бессмысленный фарс с проверкой, раз уж пускают всех подряд?» — повторял Мартин последние пару дней.

Семья Мартина ожидала нового будущего с не меньшим искушением,по крайней мере, Мартин верил в это.

Его жена Оливия, сидевшая справа на пассажирском сиденье одного из самых дорогих электрокаров в мире, уже и забыла, каково это — стоять у плиты; ещё бы, в их доме у семьи была личная кухарка.

Она очередной раз окатила мужа недовольным взглядом и продолжила смотреть в ручное зеркальце,украшенное кучей блестящих камней.

Их дети,Томас и Мартин-младший, с самого детства жили в условиях, где любая их прихоть немедленно исполнялась нянями и помощниками. Их мир всегда был местом безотказным и комфортным, и нынешнее испытание было для них первым и самым суровым уроком реальности.

Родились они с небольшим перерывом;как любила говорить Оливия, дети должны быть почти одного возраста, чтобы им было веселее, а у меня было меньше хлопот. Поэтому наследникам семейства Браунов было 9 и 10 лет соответственно.

Томас,который был старше, был назван в честь отца Мартина, своего деда, которого сам мальчик никогда не видел. Томас Браун-старший скончался ещё в 2012 году, запустив свой диабет. Это стало тяжёлой потерей для его столь щепетильного в вопросах здоровья сына. Поэтому Мартин решил назвать первенца в честь отца и с самого детства учил его всегда контролировать здоровье и заниматься спортом. Чему Томас неукоснительно следовал: в свои 10 лет он добился уже неплохих успехов в школьной команде по баскетбол, играя на роли центрового.

Мартин-младший же был полной противоположностью своего старшего брата.Пошедший в мать, он был крайне истеричной натурой; многие няни отказывались работать с ним, несмотря на приличные гонорары. Всё, что интересовало этого маленького деспота, — это командовать людьми; он рано понял, что с деньгами их семьи он стоит выше большинства сверстников.

— Вот и старенький «Гольф» пустили, видела, малышка? — довольно оживлённо, для человека, просидевшего за рулём целую неделю, произнёс глава семьи.

—Тот самый, со странными буквами на номере? Никак не пойму, что это за язык. Откуда эти нищие приехали? Флаг вроде похож на французский, но какой-то другой, — ответила ему стройная блондинка, не отрываясь от нанесения блеска на свои губы, подкачанные филлерами.

Всё, что было в жизни у Оливии, дал ей муж. За него она удачно вышла замуж сразу после колледжа, тогда как сама после старшей школы не проучилась ни дня. «Женщина должна быть красивой, а всё остальное даст ей мужчина» — такова была незыблемая философия Оливии. На последнюю годовщину Мартин подарил ей салон красоты, который она обзванивала первые дни в пробке, пока окончательно не пропала связь. Хоть Мартин и уговаривал её забыть о прошлой жизни и готовиться к новым горизонтам, пустоголовой кукле было совершенно плевать. Она не воспринимала эту поезду серьёзно, совершенно не понимая, о каком новом мире говорит её муж.

— Папа, я хочу домой, это самый тупой отпуск в моей жизни! — мерзким высоким голосом принялся ныть Мартин-младший.

—Эй, помнишь, что я говорил? Это не отпуск, это наш новый дом. Дом, где мы сможем быть среди равных нам, без кучи бездомных на улицах и глупых стариков в правительстве — улыбаясь сыну в зеркало заднего вида, сказал Мартин.

—Пап, а в нашей новой школе будет баскетбол? — совершенно спокойным голосом поинтересовался Томас.

—А Томас негр! Томас негр! — начал без перерыва повторять младший, не дав ответить отцу на вопрос сына.

Мартин, постукивая пальцами левой руки по рулю, повернулся к Оливии. Его лицо выражало недовольство.

—Что? Мальчик прав. Мне тоже не очень нравится, что Томас играет в игру негров... — обыденно ответила она на немой вопрос.

—Мартин, если ты сейчас не закончишь, то первым делом, как мы заедем в новый дом, я лично заставлю тебя пожалеть о своих словах, — сквозь зубы проговорил глава семьи и тут же поймал осуждающий взгляд Оливии.

Все были на взводе, что было неудивительно: не каждый человек способен провести в дороге и пару дней, что уж говорить о неделе в пробке. Мартин это прекрасно понимал. Лишь мысли о жизни за этими стенами успокаивали его, но чем ближе они были к пропускному пункту, тем сильнее он начинал беспокоиться. В последний раз нечто подобное он испытывал пару лет назад, когда его новый стартап, в который он вложил порядка трёхсот тысяч долларов, провалился. А до этого — перед боем, когда у него после пяти защит титула забрали пояс чемпиона.

«В этот раз всё иначе»,— подбадривал он себя, в то время как между ними и новой жизнью оставалась всего два автомобиля.

Следующие несколько часов в салоне семьи Браунов царила безумная какофония, какой небыло уже несколько дней . И дети, и родители чувствовали — финал близок. Финал их мучительного заточения в этом бесконечном потоке.

Мартин то и дело выходил из машины размяться. Он делал лёгкие упражнения, а Томас с готовностью повторял движения за отцом. Оставшиеся в салоне Оливия и младший сын наблюдали за этой пародией на зарядку с прохладной усмешкой.

Наконец автомобиль перед ними заехал на зону осмотра. Мартин, не отрывая взгляда, впился в происходящее впереди, стараясь моргать как можно реже. Даже Оливия подметила его странное, почти одержимое напряжение, но вопроса так и не задала.

Сжимая руль обеими руками, Мартин изо всех сил пытался подавить подступающую панику. Он вглядывался в детали процедуры, но разглядел лишь одно: из постамента, напоминавшего громадный промышленный холодильник, через узкое окошко пограничники передали какие-то бумаги семье в соседней машине. Последующие полтора часа не принесли ничего, кроме тягучего, выматывающего ожидания. Наконец, документы были возвращены через то же окошко, и снова воцарилась тревожная тишина.

Лишь спустя час массивное заграждение, вроде железнодорожного шлагбаума, но в разы больше и мощнее, с глухим скрежетом начало подниматься.

Полотно дороги оборвалось, уступив место крошечной смотровой площадке, едва вмещавшей один автомобиль. А дальше — лишь зияющая пустота. Семья замерла, увидев, что между краем моста и подножием циклопической стены города простирается километровая бездна, на дне которой темнели холодные воды океана.

— Что это значит? — первая не выдержала Оливия, и ее голос прозвучал как выдох.

— Папа, а почему дороги дальше нет? — тихо спросил Томас.

Но Мартин не знал ответа. Мост находился слишком далеко от любой суши, и с какой стороны не взгляни этого обрыва было невидно, а на всех картах мост идёт прямо до въезда в город. В его голове путались сотни мыслей, ни одна из которых не складывалась в логичную картину. В этот момент машина перед ними медленно тронулась вперёд, шлагбаум опустился закрыв собой все, что происходило со стороны обрыва.

Зеленый сигнал, тут же вспыхнувший на крыше будки, дал Мартину понять — теперь их очередь. И он тронулся.

Три минуты пути до отмеченной красным зоны парковки, показались вечностью, затмившей все семь предыдущих дней мучительного ожидания. Ладони Мартина вспотели и скользили по рулю. Что уж говорить о детях и жене — их охватила самая настоящая паника. Младший рыдал и, захлебываясь, кричал, что отец — идиот, решивший погубить всю семью. Оливия отчаянно дергала ручку двери, но та была наглухо заблокирована. Даже не пытаясь что-то говорить мужу, она с маниакальным упорством принялась набирать один номер за другим в своем смартфоне, хотя связи не было — лишь бы зацепиться за призрачную надежду на ответ. А Томас тряс отца за воротник рубашки, пытаясь достучаться до него, почти впавшего в ступор, но это мало что меняло.

Медленно опустив стекло со своей стороны. Он уставился на идеально ровную стену из металла. Никакого окошка что он видел, небыло.

Что же это за.. - успел подумать Мартин.

Как две пластины размером с тетрадный лист, идеально ровно впали в конструкцию и разъехались в разные стороны.

- Добро пожаловать, прошу вас ознакомится с содержимым, пройти тест, и заполнить анкету, на все вам даётся ровно полтора часа. После чего мы проверим вас и пропустим дальше. Спасибо - голос был невероятно поставлен, как из радио 80х, но рука держащая бумаги явно была молода,

Мартин схватил бумаги, как в тот же момент Оливия заорала, перевалилаясь через мужа-

- Что тут происходит, вы знаете кто мы такие, почему дороги дальше нет, вы тупые нищие уроды, ответьте или я..

Рука отпустила бумаги и окошко закрылось вернув идеально ровную стену.

— Дорогая, нам нужно успокоиться и заполнить бумаги, — Мартин принялся раздавать идеально белые листы с прикреплёнными к ним карандашами.

—Я не собираюсь ничего заполнять, пока мне не ответят! — фыркнула Оливия, отшвырнув бланк на приборную панель. — Только идиот станет подписывать договор, не прочитав его!

—Пап, а тут какой-то тест, — раздался голос с заднего сиденья. Томас изучал свой лист. — Похоже на те, что нам в школе давали.

Мартин внимательно взглянул на свой бланк. Первая страница и впрямь напоминала тест по профориентации , а вторая была подробнейшей анкетой: рост, вес, возраст, ближайшие родственники, увлечения, достижения... Полное досье за всю жизнь.

—Зачем им столько информации? — невольно вырвалось у него.

—Чтобы понять, что мы богаты, и потом шантажировать! — Оливия снова схватила лист и с яростью вывела на нём гигантскими буквами: «ПРОБЕЙ В СЕТИ, ИДИОТ! ОЛИВИЯ БРАУН».

Младшего такая выходка,как всегда, позабавила. Не долго думая, он вывел на своём бланке такое же корявое, но гигантское: «ИДИОТ».

— Всё правильно, дорогой. Пусть сами заполняют свои бумажки, — одобрила мать.

Похвала зажгла в глазах младшего ещё больший азарт, и он принялся разрисовывать анкету всеми ругательствами, которые успел узнать к своему возрасту.

Не обращая внимания на выходки жены и сына, Мартин начал заполнять тест. Вопросы были простыми — даже чересчур. Небольшие математические примеры, пара заданий на орфографию и знание истории. Ни один не вызвал у него затруднений, пока он не дошёл до последнего: «Оцените по шкале от 1 до 10, насколько вы довольны своей жизнью».

Карандаш замер в воздухе. Первым порывом было вывести «10».

Но эти семь дней испытаний заставили его взглянуть на семью по-новому. Он обернулся на жену и увидел истеричную женщину, которая с одобрением наблюдала, как их сын разрисовывает бланк матерными словами. Если бы не Томас, вжавшийся в дверь и старательно заполняющий свой лист, всё, что сделал Мартин, казалось бы ему бессмысленным.

«Как минимум, ради этого пацана с большим будущим, я довезу их до Селектии, — подумал он. — Пусть остальная часть семьи этого и не заслуживает».

И карандаш опустился на бумагу, оставив твёрдую отметку «10».

Остаток времени Оливия посвятила просвещению младшего сына, объясняя значения других ругательных слов и то, каких людей можно ими обзывать.

—Например, если тебя обидел негр, можно обозвать его «черножопым», — говорила она. — А если азиат — «желторотиком».

Тем временем остальные обитатели машины почти закончили со своими тестами. Как раз к тому моменту окошко в пограничном сооружении снова открылось. Отец передал свой лист и потянулся, чтобы собрать анкеты семьи. Накрыв испещрённые матом листы Оливии и младшего полностью заполненным по правилам бланком Томаса, он передал стопку следом.

— Изучив всю информацию, мы откроем вам дорогу примерно через полчаса. Благодарим за терпение, — прозвучал голос.

—Простите, моя жена и сын написали там глупости, — поспешно сказал Мартин. — Прошу не рассматривать это всерьёз. Они очень устали.

—Конечно, мистер Браун, мы всё учтём.

Окошко закрылось, и почему-то именно это усилило тревогу Мартина.

— Ты просто жалок, — прошипела Оливия в спину мужу.

Не получив и тени реакции, она резко развернулась к окну. На соседней полосе очередная машина, медленно проезжала свой пост. И тут её вдруг окатило волной леденящего пота.

«А что, если мы всё сделали неправильно? — пронеслось в голове. — Может, эти анкеты... следовало заполнить?»

В горле комом встала непроглоченная паника.

Ровно через тридцать минут массивный шлагбаум пришёл в движение. Чем выше он поднимался, тем отчётливее семья видела, что дороги дальше и правда нет. Торцевая часть моста была огорожена цепью, а между полосами возвышалась глухая бетонная стена, создавая ловушку.

—Если мы заедем в это пространство, то уже не сможем выбраться... Только прямо в океан? — быстро сообразил Томас и, к собственному несчастью, озвучил эту мысль вслух.

— Заткнись! Думай, что говоришь, когда открываешь свой поганый рот! — внезапно взорвалась Оливия, и её голос, обычно томный и сладкий, превратился в визгливый вопль.

—Выпусти меня отсюда! — продолжала она, яростно дёргая ручку заблокированной двери.

В её крике слышалась неподдельная, животная паника. Этот материнский страх, словно электрический разряд, пронзил салон. Младший сын, почувствовав его первым, тут же заголосил, завывая жалобно и безутешно, как мартовский кот.

— УСПОКОЙСЯ! — жёстко оборвал её Мартин, и в следующее мгновение воздух разрезал звук пощечины. Крупная ладонь оставила на её щеке яркий красный след.

В машине повисла гробовая тишина, мгновенно сменившая хаос. Оливия, прижимая ладонь к пылающей щеке, смотрела на мужа с немым укором, а по её лицу текли беззвучные слёзы. Мартин, давя на педаль газа, чтобы скрыть дрожь в руках, и сам смахивал предательскую влагу с глаз.

—Мы все на нервах... Всё будет хорошо... Дети, простите меня за то, что увидели, — прошептал он, пытаясь вернуть себе твёрдость.

Автомобиль семьи Браунов, наконец, подъехал к самому краю моста. В салоне царила полная, оглушительная тишина, которую изредка разрывали лишь сдавленные всхлипывания.

Из будки, в которой с первого взгляда не было намёка на дверь, в ту же секунду, как машина остановилась, вышли четверо мужчин.

Они были идеально сложены, с безупречной белой кожей, светло-русыми волосами и глазами цвета безмятежного океана. Но вся эта картинка, словно сошедшая со страниц журнала Vogue, меркла перед холодным блеском винтовок M4, висящих у них на поясе.

Одеты они были так же, как и дежурные на мосту, но на их повязках красовалась аббревиатура «ДПП».

Один из них, подойдя к водительской двери, легко постучал костяшками пальцев по стеклу. Мартин послушно нажал кнопку стеклоподъёмника. Подняв на мужчину покрасневшие от слёз глаза, он увидел обращённое к нему красивое лицо, озарённое тёплой, почти дружеской улыбкой.

— Добрый день, мистер Браун. Не могли бы вы и ваша семья покинуть автомобиль? Прошу не беспокоиться, мы просто объясним, что будет дальше.

Мартин молча кивнул.

—Вы все слышали. Выходим, — тихо скомандовал он семье.

Все послушно покинули ставший родным за семь дней автомобиль. Все, кроме самого юного члена семьи, который всё ещё сидел внутри, прикованный страхом к своему креслу.

Мартин-младший до последнего не желал покидать машину. Мать могла бы на него повлиять, если бы сама в тот момент не была парализована страхом за собственную жизнь.

Оливия стояла рядом с мужем, не представляя, что делать дальше. Он и раньше бывало поднимал на неё руку, особенно в минуты интимной близости, но чтобы на глазах у детей — никогда. Её страх нарастал с каждой секундой; теперь она боялась не только зияющей за спиной пропасти, но и собственного мужа.

«Может, он сошёл с ума? Или это я спятила, когда согласилась на эту авантюру?..»

Её мысли прервал мягкий, спокойный голос, донёсшийся с другой стороны машины.

— Слушай, а ты всегда такой капризный? — Высокий мужчина склонился к открытой двери, за которой сидел младший. — Я прекрасно понимаю твои чувства. Знаешь, я в детстве тоже был ранимым, вечно ревел. Давай я провожу тебя к родителям? Обещаю, совсем скоро у вас всех будет возможность как следует отдохнуть.

Его рука медленно потянулась к мальчику, и в тот же миг Оливия, будто её током ударило, крикнула:

—Отойди от мой сына, тварь!

Рывком сорвавшись с места, она оттолкнула мужчину, выхватила из машины уже на удивление спокойного ребёнка и, крепко сжимая его руку, вернулась к мужу.

Собрав всю семью перед собой, тот же мужчина, что стучал в окно Мартину, окинул их внимательным взглядом. Его лицо вновь озарила та же дружелюбная улыбка.

—Семья Браунов, мы рады, что вы выбрали Селектию в качестве своего нового дома. Благодарим вас за долгий путь и проявленное терпение.

Мы тщательно изучили ваши анкеты и провели собственную проверку. Теперь готовы огласить решение пограничной комиссии о возможности вашего заселения в страну будущего — Селектию.

— Иван, прошу, огласи результаты, — отступив на два шага назад, он дал возможность выйти вперёд тому самому парню, которого грубо оттолкнула Оливия.

Тот принял из рук другого дежурного чёрную папку, извлёк из неё несколько листов и начал зачитывать вердикт своим бархатным, спокойным голосом.

—Семья Браунов. Четыре человека: трое мужчин и одна женщина.

Оливия Браун— мать, супруга. Возраст: тридцать два года.

Мартин Браун— отец, супруг. Возраст: тридцать семь лет.

Мартин Браун-младший— младший сын, брат. Возраст: девять лет.

Томас Браун— старший сын, брат. Возраст: десять лет.

По результатам тестирования и сбора информации, безоговорочно и без каких-либо ограничений, к постоянному проживанию в Селектии допускается... Томас Браун.

Остальные члены семьи получают право посещать Селектию не более одного раза в год для свиданий с сыном на срок, не превышающий двое суток.

В полном переезде на постоянное место жительства остальным членам семьи...отказано..

Глава 3

Запах чего-то невероятно вкусного разбудил Леву на следующее утро. Он не помнил, как уснул; перед глазами всё ещё стоял призрак летящего в стену торта.

Переведя затуманенные сном глаза на стену, он с удивлением обнаружил, что пятна там больше не было.

-Книги! — почти выкрикнул мальчик, резко вскакивая с кровати.

Он тут же нырнул под кровать, но с ужасом обнаружил, что книг там нет. Сердце упало, но через мгновение он заметил — они стояли на шкафу, идеально сложенные, точно так же, как и стояли вчера, до того как его охватил внезапный интерес к истории.

В дверь комнаты тихо постучали.

—Левочка, ты уже проснулся? В школу через полчаса. Завтрак принесу через десять минут, — раздался из-за двери нежный, радостный голос.

— Хо-хорошо, — неуверенно и чуть дрожащим голосом ответил мальчик.

Мама за дверью сделала несколько шагов, но вдруг остановилась, развернулась и тихо, почти шёпотом, снова произнесла, не открывая дверь:

—Кстати, Лева, насчёт вчерашнего...

Затянувшаяся пауза в предложении сводила Льва с ума.

«Неужели она видела,что я не спал? Или хочет поругать за разбросанные книги?» — лихорадочно перебирал он в голове все возможные, самые пугающие варианты.

Но прежде чем сын успел что-либо ответить или как-то отреагировать, мама вскрикнула: «Ой, каша горит!» — и поспешно убежала на кухню, оставив Леву в поглощающем недоумении.

Собравшись с силами, мальчик вышел из комнаты. Кухня, где сейчас хозяйничала мать, находилась прямо за стеной, а ванная, куда он направлялся, — напротив его двери.

Их двухкомнатная квартира в старом четырёхэтажном доме была совсем небольшой, да и состояние было не из лучших. Стены прятались под слоем старых обоев, и лишь по едва уловимым оттенкам можно было догадаться об их прежнем цвете. Ковролин, некогда символ достатка, теперь сбился в комья и лежал на полу, напоминая выцветшую медвежью шкуру. Дед получил её ещё в послевоенное время, и с тех пор здесь ничего не менялось.

Сделав резкий рывок. Лёва оказался в ванной и, похоже, совсем не привлёк внимания мамы. Включив кран, он начал умываться, смывая с себя всю горечь и ужас вчерашнего дня.

«Кхм-кхм», — послышалось у него за спиной.

В дверном проёме стояла мама. На ней был домашний халат, а на плече висело полотенце, на котором угадывались небольшие следы свежих пригарин.

Сейчас она выглядела совсем не так, как вчера вечером. Лицо её было свежим, волосы аккуратно собраны в пучок. Стоя с руками, строго упёртыми в боки, она смотрела на сына с безошибочным укором.

-Доброе утро — выдавил из себя Лёва.

-Доброе — недовольно произнесла Марина Сергеевна.

Это было не настоящее недовольство —скорее такое, какое родитель изображает, когда это необходимо. С лёгкой улыбкой на губах.

Почувствовав, что его мама вернулась, что она снова его родная и близкая, Лёва накинулся на неё с объятиями.

-Молодой человек, если вы думаете, что так я не буду вас ругать за то, что вас выгнали с урока вчера, то вы очень ошибаетесь, — сказала женщина, не переставая гладить сына по спине.

-Только за то, что выгнали? — удивлённо спросил мальчик.

-А есть ещё что-то? — отодвинув Лёву от себя, поинтересовалась мать.

— Нет, нету, я просто так сказал, и всё— Лёва стоял, уставившись в пол, но его радости не было предела. Выговор за урок — такая мелочь! Тем более мама и сама всегда говорила, что их учительница — та ещё дура, хоть и заставляла её слушаться.

-Тогда, может быть, ты объяснишь, почему мне опять пришлось слышать голос этой неприятной женщины? — постукивая ногой, продолжила мать.

Ловко проскочив мимо мамы, Лёва устремился на кухню, где тут же принялся «улетать» манную кашу, попутно рассказывая о вчерашнем происшествии на уроке.

Дослушав рассказ сына, Марина Сергеевна заметно помрачнела.

«А зачем ты брал Дедушкины книги?» — спросила она, никак не отреагировав на историю с уроком.

— Хотел узнать, кто такие нацисты— не скрывая, ответил Лёва.

— И ты понял, почему был неправ?

— Не совсем. В книжках было написано только, что они плохие и воевали против Красной армии. Там ничего не было о том, что сказал я — уже доедая тарелку, ответил мальчик.

— Потому что в своё время, когда была война, они считали, что они самые лучшие на свете, — начала объяснять мама. — И всех, кто был на них не похож, кто сильно болел и не мог работать, слишком глупых или слишком слабых, они убивали».

Объяснение мамы на мгновение вызвало у Лёвы одобрение — ведь они были сильными и избавлялись от слабых, — но тут же он понял, что это неправильно. Мама всегда говорила, что убийство — самый страшный грех, да и по телевизору он слышал то же самое. Правда, и мама, и телевизор говорили что и алкоголь плохо… Но мама всё равно иногда…

- Эй, космос вызывает Льва!» — Марина Сергеевна махала рукой перед лицом задумавшегося сына.

- Это я космос, а ты Юрий Гагарин!» — закричал Лёва, соскакивая со стула и «улетая» в комнату.

- Одевайся, давай, выходить уже пора, Космос. И чтобы я больше не слышала о том, что тебя выгнали с урока, понял?»

Выбежав в одном носке и встав в проходе, Лёва отдал честь.

-Так точно!

И снова умчался в комнату.

Дорога до школы занимала чуть больше десяти минут.

Добравшись без приключений, он, как обычно, сдал верхнюю одежду в гардероб. На улице стояла середина весны, но по-прежнему было довольно морозно, и мама, как бы Лёва её не просил, не отпускала его без куртки.

Сегодня у него было всего три урока, самый первый — любимый «Окружающий мир». Изучать животных и растения казалось Леве самым увлекательным занятием на свете.

Все уроки у младших классов проходили в одном кабинете — учителя сами приходили к ним, дабы дети не бегали по коридорам среди старшеклассников. Лева подошёл к знакомой двери, из-за которой уже доносились весёлые крики и смех ребят, пришедших раньше.

Но стоило ему переступить порог, как в классе воцарилась тишина. Подавляющее большинство детей замолчало, уставившись на него. После вчерашнего инцидента, и лекции Натальи Васильевны, репутация Левы из тихого и прилежного мальчика резко превратилась в репутацию хулигана и нациста.

Такое поведение класса заставило Леву впасть в ступор на целую минуту, после чего он поспешно занял своё привычное место у окна, на третьей парте.

До начала урока оставалось ещё пятнадцать минут, и всё это время в классе отчётливо велось обсуждение Льва. Никто из детей даже не пытался говорить шёпотом — будто нарочно, чтобы этот «неправильный» мальчик всё слышал. Стараясь не обращать внимания, Лева начал готовиться к уроку, раскладывая пенал, тетради и учебники. Но как бы он ни пытался показать своё безразличие к происходящему, его внутреннее напряжение выдавала молния на пенале: он то и дело расстёгивал и застёгивал её, сам того не замечая, пытаясь отвлечь мозг от тяжёлых мыслей. Он думал о том, что каждый, кто сейчас называет его нацистом, уже давно бы замолчал, будь он им на самом деле.

В класс вошёл Саша. Они дружили с Левой ещё с детского сада. Саша всегда был крупнее своего друга — да что там, крупнее любого обычного четвероклассника. Он не раз защищал Леву от наглых старшеклассников, каждый раз ввязываясь в драку и каждый раз проигрывая. Но мама говорила, что именно в беде и познаётся настоящий друг. И Саша был для Льва таким другом — другом, который, зайдя в класс, вселил в него надежду, что всё ещё может быть нормально. Пока он не прошёл мимо, даже не поздоровавшись, к последней парте, где сел рядом с теми, кто сегодня громче всех обсуждал Льва.

Слёзы навернулись на глаза сами собой.

«Если я заплачу, будет ещё хуже», — подумал Лева и быстро смахнул их с лица.

— Дети, встать! — Наталья Васильевна величаво вошла в класс и, скомандовав садиться, не заметив, что среди учеников был один, кто так и не поднялся. Лебедев Лев решил, что с сегодняшнего дня проявлять знаки уважения к этой толстой свинье он больше не намерен.

На протяжении всех занятий

учительница делала вид, что Льва не существует. Лишь изредка она бросала взгляд в сторону поникшего мальчика, и её лицо искажалось самодовольной улыбкой. Почти три часа, проведенные в школе, полной презрения, тянулись мучительно долго. Даже предмет, что так любит Лёва, не принёс ему никакого удовольствия. Чтобы выдержать все это, Лев мысленно искал опору в прочитанных накануне книгах, интерпретируя их по-своему.

«Если они считают меня плохим, хоть я не делал ничего дурного, значит, плохие и они тоже. Ведь не бывает так, чтобы в ссоре был виноват только один», — размышлял он. В одной из книг он прочитал, что любые войны рано или поздно заканчиваются — это неизбежно. «Значит, нужно просто потерпеть, и всё снова станет как прежде», — убеждал он себя. Эти мысли, а ещё твёрдая уверенность, что, придя домой, он всё расскажет маме и она обязательно придумает, как ему помочь, помогали Льву держать себя в руках.

Наконец звонок, раскатившись гулким эхом по школьным коридорам, возвестил, что этот бесконечный день подошёл к концу. Первой, раздав домашнее задание, из класса вышла Наталья Васильевна. Лев, заранее сложив все вещи в рюкзак, попытался было сразу же последовать за ней, но путь ему преградили двое одноклассников — те самые ребята, к которым подсел Саша. Рома и Вова Кислицыны, братья, вечно твердившие, что они то ли близнецы, то ли двойняшки (они не знали разницы и постоянно путали понятия), были похожи не только внешне — общим у них был также интеллект, а точнее, его заметное отсутствие. Лев не припомнил, чтобы хоть кто-то из них когда-либо получал оценку выше тройки.

— Отойдите, мне домой надо, — тихо, но твёрдо произнёс Лев, глядя на две ухмыляющиеся физиономии.

— Знаешь, Лебедь, мы вчера папе про тебя рассказали, — сиплым, пробивающимся басом начал Рома.

— И что? — спросил Лев.

— А то, — вступил Вова. — Он сказал, что таких нацистских выродков, как ты, надо ещё в утробе душить.

Не успел Лев осознать смысл этих слов, как в его нос со всей силы врезался чей-то кулак. Он не разобрал, чей именно — мир вдруг странно закружился, а острая боль пронзила всю голову. Его накрыла волна тошноты, а после первый удар последовательно обрушился градом других, вскоре сбив мальчика с ног. Редкие крики, которые Лев ещё мог разобрать в своём состоянии, долетали до него обрывками:

— Бей нацика!

— Наталья Васильевна нам пятёрку за это поставит!

И самое страшное, что, к своему ужасу, Лев услышал отчётливее всего:

— Саня, ты же тоже хотел! Давай, вломи этому уроду!

Это были последние слова, что донеслись до его ушей, прежде чем мальчик погрузился в полную темноту, потеряв сознание.

Во второй раз за последние сутки Лёва пришёл в себя, не помня момента, когда погрузился в сон. Но на этот раз его разбудил не аромат завтрака, доносящийся с кухни, а странное, неудобное онемение в ноге. Что-то мешало ему пошевелить ею, сковав движение.

Попытавшись открыть глаза, мальчик с удивлением обнаружил, что за окном — глубокая ночь. Бледный свет луны слабо освещал комнату, и этого оказалось достаточно, чтобы понять: привычный уют его комнаты сменился на стерильную, незнакомую обстановку.

Переведя взгляд на ногу, Лёва увидел, что она до колена была закована в гипс и подвешена над кроватью на странном механическом приспособлении.

«Я в больнице», — тихо произнёс он вслух.

И тут в нём что-то надломилось.

Всё, что он так мужественно сдерживал все эти долгие, унизительные часы — страх, боль, обиду, стыд, — прорвалось наружу единой, молчаливой волной. Сильный характер маленького солдата, державшего оборону против всего мира, дрогнул и рассыпался в прах.

Слёзы потекли по его щекам сами по себе, тихие и бесконечные. Они были не о мысли, не о злобе или сожалении. Это было физическое изгнание боли. Его усталое тело, его измученная душа плакали сами, без его участия, выталкивая из себя весь тот яд, что в него влили. Он просто лежал и плакал, беззвучно, отдавая ночи всю свою накопленную тоску.

Глава 4

Образы застыли в памяти с болезненной чёткостью: искажённые рыданиями лица родителей и растерянный, ничего не понимающий взгляд младшего брата. Они являлись Томасу каждый раз, стоило лишь опустить веки. Прошло уже пять дней с того момента, как он принял, возможно, главное решение своей жизни — согласился остаться в этом месте, расплатившись за шанс разлукой с семьёй.

Всё свершилось в точности по словам отца. Ещё до поездки тот отвел его в сторону и наедине, без прикрас, объяснил: маловероятно, что пропустят всех. Рассказал историю своего коллеги, который когда-то пытался перевезти в Селестию всю семью, а вернулся в одиночестве. «Нас может ждать то же самое, — сказал отец, — и ты должен быть к этому готов». Но быть готовым к тому, что пропустят одного лишь его, мальчик, конечно же, не мог.

И всё же в последний миг, когда его уже уводили в ту самую будку для осмотра, Томас обернулся. Сквозь отцовские слёзы, стекавшие по суровому, привыкшему скрывать эмоции лицу, он с невероятной ясностью разглядел в его взгляде нечто иное — гордость и сокровенную радость. И тогда сердце, сжатое ледяным страхом, отозвалось уверенностью: выбор был верным.

Правда, теперь, после пяти дней карантина в этой стерильно-белой комнате, больше напоминавшей палату закрытого учреждения, его ждало новое испытание. Уже послезавтра предстояло выйти за её пределы — в тот самый новый мир, о котором так страстно мечтал его отец. И от одного этого осознания по спине пробежал холодок, а ладони внезапно стали ледяными и заплясала в них мелкая, нервная дрожь, куда более сильная, чем та, что он когда-либо испытывал на решающих секундах баскетбольного матча.

Томаса навещали строго по распорядку — два, а иногда и три раза. Люди в халатах не просто измеряли температуру и давление; их тонкие приборы и пристальные взгляды, казалось, сканировали что-то более глубокое — само настроение его души, её температуру и давление. Улыбка врачей была совершенной и неизменной. Но Томаса успокаивало не она, а глаза. Глаза всех людей в Селестии — счастливые, ясные, лишённые той тени усталости, которую он помнил по прежней жизни. Эта единообразная безмятежность действовала на него как лекарство, понемногу растворяя его собственные страхи. Возможно, именно на этот эффект здесь и рассчитывали.

— Можно… баскетбольный мяч? — выдохнул он однажды, на третий день прибывания в этом месте, сам удивившись своей просьбе.

Врач — миловидная женщина в безупречном халате — на миг замерла в не понимании , затем её улыбка снова растянулась.

— Мяч? Разумеется. Сейчас же.

Она щёлкнула замком своего изящного кейса, полного блестящих незнакомых инструментов, и направилась к выходу. Дверь в его комнату была массивным металлическим полотном, тщательно задрапированным под старую деревянную панель. Врач приложила ладонь к гладкой пластине на косяке — та мягко засветилась алым. Послышался лёгкий шипящий звук, и тяжёлый створ отъехал в сторону.

Томас уже пробовал проделать то же самое в часы одиночества — прижимал к холодной панели свою ладонь, затем обе, даже лоб. Но дверь оставалась немой и неподвижной, полностью безразличной к его попыткам.

Через минут десять в дверь вошел незнакомец. Мужчина со смуглой, как полированное дерево, кожей и головой, где серебрился лишь венок волос вокруг лысины. Медленно двигался в сторону мальчика. Его белый халат был идеален, а очки в толстой черной оправе придавали лицу сосредоточенное, профессорское выражение. Остановившись перед Томасом, сидевшим на кровати, он протянул новенький баскетбольный мяч.

Глаза этого мужчины были иными — они не улыбались, как у остальных. Но, вопреки ожиданиям мальчика, они не были и холодными. Во взгляде, который Томас поймал за толстыми стёклами очков, читались тихая глубокая, спокойная доброта.

— Рад наконец познакомиться, Томас. Я — доктор Даршан Шарма, — произнес он. Голос его был низким и бархатистым, а английскую речь окрашивал певучий индийский акцент, из-за которого Томас не сразу разобрал странное, красивое имя. — Здравствуйте, доктор. Я Томас Браун, — ответил парень, инстинктивно сжимая и перекатывая мяч в руках, как бы ища в нём опору.

— О, твоё имя я, разумеется, знаю, мальчик мой. Нас ещё не сводила судьба, но я внимательно изучил твоё дело. Я здесь, чтобы подготовить тебя. Сделать твой выход в город сколь можно мягким. Понимаешь, я опекаю всех новоприбывших. Надеюсь, ты не против небольшой беседы? — Томас почувствовал, что это не вопрос, а вежливое начало процедуры. — Наверное, нет, — неуверенно произнес он.

Доктор Шарма кивнул и опустился на единственный в комнате стул с мягким скрипом. — Итак, начнём с простого. Что ты, мой юный друг, знаешь о Селестии? — спросил он, глядя прямо в встревоженные детские глаза.

Слова вырвались из Томаса потоком, спотыкаясь и налезая друг на друга: «Отец говорил, что это страна будущего! Что здесь нет бездомных, наркоманов, пьяниц и… и тупых стариков у власти!»

Уголки губ Даршана Шармы дрогнули в почти незримом подобии улыбки. — Что ж, это многое объясняет. Почему, например, наши инспекторы не пропустили его самого. Видимо, его представления об идеалах… не вполне совпали с нашими.

— Мой папа — хороший человек! — вдруг выкрикнул Томас, и его голос впервые зазвучал твёрдо и громко, заглушая страх. — Он работал не покладая рук, чтобы я стал чемпионом! Он всегда заботился о нас! Впустите его сюда, и я буду делать что угодно — убирать, помогать, работать!

Доктор Шарма мягко, но неумолимо покачал головой. — Я не могу его вернуть, Томас. Проверка на въезд — это не школьный экзамен, который можно пересдать. Её проходят лишь однажды. Если человек не прошёл… увы, его удел — Старый Мир.

— Но это несправедливо! — воскликнул Томас, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Всегда должен быть второй шанс!

— Второй шанс, — холодно, почти металлически прозвучал голос Шармы, — лишь затемняет истину. Этот тест точен именно своей единственностью. В момент его прохождения человек ещё чист. Он ещё не научился обманывать систему. Он не знает формулы.

— Формулы? — переспросил Томас, сбитый с толку. — Что за формула?

— Тот алгоритм, что заложил в саму основу нашего общества его создатель и наш лидер, Лев Лебедев. Но тебе, мальчик, пока не стоит об этом беспокоиться.

— Лев Лебедев? Это президент вашей страны?

Доктор Шарма вновь покачал головой, и свет холодно отразился в его стёклах. — Нет. У нас нет президентов. У нас есть Лидер. Архитектор Нового Мира. Так мы его называем. — Он сделал небольшую, значимую паузу. — А теперь позволь перейти к сути моего визита. Надеюсь, ты будешь так же откровенен со мной.

— Ты любишь баскетбол, верно?

—Да, я играю с шести лет. Все говорят, что у меня талант!

—Это правда. Мы видели записи твоих игр. Я, признаться, мало что понимаю в баскетболе, но мои коллеги-энтузиасты были впечатлены.

—Передайте им спасибо. И вам — за мяч.

— Непременно. Итак, Томас. В Селестии тебе, как и всем, предстоит ходить в школу. Она будет отличаться от твоей прежней, но детали тебе объяснят уже на месте. Сейчас же я должен донести до тебя основные правила и законы нашего мира.

Доктор Шарма достал из внутреннего кармана халата сложенный лист бумаги. — Вот свод основных положений. Их необходимо выучить за оставшееся время здесь. Ты выйдешь отсюда через четыре дня…

— А где я буду жить? — перебил монолог доктора Томас, внезапно охваченный новой волной тревоги.

— Я как раз собирался об этом сказать. Поскольку ты прибыл к нам без родителей, тебя определят в школьный пансион. Там живут такие же, как ты, дети, по той или иной причине оказавшиеся в Селестии в одиночестве.

Доктор наклонился вперёд и положил тёплую, тяжёлую руку на плечо мальчика. — Не тревожься. Всё, что от тебя требуется в Селестии, — это наслаждаться жизнью, учиться, играть в баскетбол и не нарушать правил. Поверь мне, мальчик мой, лучшего места на этой планете нет и не будет. А теперь давай разберём, что от тебя ожидается.

Следующие два часа Томас слушал размеренную, методичную лекцию о том, что можно и чего нельзя в Селестии. Правил было действительно много, но все они казались выверенными и, на первый взгляд, безупречно логичными.

Большинство из них, конечно, были банальны — не сорить на улицах, не разговаривать в кинотеатре. Но некоторые заставили Томаса внутренне застыть, пробуждая смутное, не до конца осознанное беспокойство.

Взять, к примеру, правило номер восемь.

«Каждый житель Селестии обязан потреблять пищу в рамках установленной индивидуальной нормы. Норма контролируется самим гражданином. В случае если при ежеквартальном медицинском обследовании будет выявлено систематическое превышение допустимого весового лимита, на гражданина будут наложены социальные ограничения.»

Текст был сухим, казённым, но он странным эхом отозвался в памяти мальчика. Он прикинул в уме и понял: действительно, все, кого он видел за эти дни — врачи, пограничники , сам доктор Шарма — были не просто стройными. Они были безупречны в своей физической форме, словно выточены из одного материала. Ни тени лишнего веса, ни намёка на мягкость, даже «маленького животика», столь обычного для взрослых в его прежнем мире, он не припомнил ни у кого.

На вопрос Томаса доктор Шарма ответил с лёгкой, почти отеческой снисходительностью, как будто объяснял аксиому. Это, пояснил он, фундамент дисциплины и осознанности. Внимание к телу — это внимание к храму души. Ожирение — корень десятков болезней, тяжкое бремя для человека и общества. Именно благодаря таким разумным ограничениям, сказал врач, в Селестии удалось искоренить целые классы заболеваний. Звучало это безупречно логично, почти благородно. И всё же где-то на задворках сознания Томаса, за гранью чётких формулировок, шевельнулся тихий, неоформленный вопрос: а где же та грань, за которой забота превращается в контроль? Но голос доктора был таким тёплым и убедительным, что вопрос этот, не успев родиться, растаял, как дымка.

Ещё одно правило приковало взгляд Томаса — номер двадцать один.

«Гражданин Селестии обязуется сообщать о любых навязчивых или деструктивных мыслях, способных нарушить его внутреннюю гармонию или комфорт окружающих. Таким гражданам гарантирован особый покой и профессиональная поддержка служб здравоохранения.»

— Речь, разумеется, не о каждой мимолётной думе, — пояснил доктор Шарма, заметив его сосредоточенный взгляд. — А лишь о тех, что несут в себе зерно потенциального вреда. Ты ещё молод, но некоторые взрослые… их часто одолевают мысли о правильности выбранного пути, о смысле бытия. Те, кто не в силах найти ответ, могут погрузиться в состояние глубокой тоски — депрессию. Это очень опасная болезнь, способная в конечном итоге уничтожить пациента. Именно для их спасения и существует это правило. Чтобы помощь пришла вовремя.

— А если человек не придёт и не сообщит? Как вы поймёте, что он болен? — спросил Томас, чувствуя, как где-то внутри шевельнулся холодок.

— Хороший вопрос, юноша. Те обследования, что ты проходишь здесь, — мы, жители Селестии, проходим каждые три месяца. Они позволяют выявить малейшие отклонения в нейрохимическом балансе. Чаще всего мы диагностируем преддепрессивные состояния. Человеку даётся время и рекомендации, чтобы справиться самостоятельно. Если справляется — прекрасно. Если нет — он приходит на лечение. А если уклоняется… — Доктор слегка развёл руками. — Тогда помощь приходят к нему. Правда, в таком случае, помимо лечения, последует и социальное ограничение — за нарушение обязанности сообщить о своём состоянии. Ясно объяснил?

— Не… не совсем, — честно признался Томас, чувствуя, как простые слова складываются в пугающую, не до конца понятую схему.

— Прости, ты пока слишком юн, чтобы вникать в такие тонкости, — мягко отрезал Шарма, и в его голосе впервые прозвучала непреклонная, стальная нота. — Вернёшься к этому правилу, когда подрастёшь. Тогда всё и прояснится.

Последующие дни Томас механически, почти наизусть, заучивал сухой свод правил. Он повторял их про себя, пока белые стены не начинали мерещиться исписанными параграфами. Вплоть до того самого утра, когда доктор Шарма вновь появился на пороге, чтобы наконец вывести его из уже ставшей привычной камеры — в очередной, совершенно незнакомый мир.