Съел биджу — воспитывай джинчурики

Глава 1. Девять хвостов, одна ошибка.

Я умер достойно.

Ну… почти.

Если не считать того, что в момент смерти я был в растянутой футболке, с кружкой чая, лапшой быстрого приготовления и мыслью:

«А что, если бы попаданец оказался не в Наруто, а прямо в Кураме?»

Последняя мысль, как оказалось, была ошибкой.

Очень большой ошибкой.

Потому что мироздание услышало.

И решило:

«О, хорошая идея. Записываем».

Сначала была темнота.

Не страшная. Не холодная. Просто темнота, будто кто-то выключил свет в комнате, но забыл выключить чувство тревоги.

Потом появился звук.

Кап.

Кап.

Кап.

Вода.

Я открыл глаза.

И сразу понял две вещи.

Первая: у меня нет тела.

Вторая: это не самая большая проблема.

Передо мной была огромная решётка. За решёткой — тьма. В тьме — два красных глаза размером с машину. А потом из темноты медленно выплыла морда.

Рыжая.

Клыкастая.

Очень недовольная.

Девятихвостый лис.

Курама.

Он смотрел на меня так, как я смотрел на будильник утром в понедельник. С ненавистью, презрением и желанием уничтожить.

— ЧЕЛОВЕК, — прогрохотал он.

Я замер.

— Лис.

Пауза.

Глаза Курамы сузились.

— ТЫ НАЗВАЛ МЕНЯ ЛИСОМ?

— Технически ты…

Он зарычал.

Вода на полу пошла волнами. Решётка задрожала. Где-то сверху посыпалась пыль.

— Великий Курама, — быстро исправился я. — Повелитель девяти хвостов, ужас шиноби, красный ядерный реактор на лапах.

Курама моргнул.

Кажется, последняя часть его слегка сбила.

— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?

— Человек.

— У ТЕБЯ НЕТ ТЕЛА.

— У многих людей сейчас проблемы с жильём.

— ТЫ В МОЁМ ПРОСТРАНСТВЕ.

— Видимо, аренда дешёвая.

Курама оскалился.

Я понял, что шутить с древним воплощением ненависти — не лучшая идея.

Но у меня был стресс.

А когда у меня стресс, рот начинает жить отдельно от мозга.

— Слушай, — сказал я осторожно. — Я сам не знаю, как сюда попал. Последнее, что помню, — сидел дома, смотрел аниме, ел лапшу…

— ЛАПШУ?

— Да.

— ИЗ-ЗА ЛАПШИ ТЫ ОСКВЕРНИЛ МОЮ ТЮРЬМУ?

— Я бы не формулировал это так.

— А Я БЫ ФОРМУЛИРОВАЛ.

Он поднялся.

Точнее, я думал, что он уже был огромный.

Я ошибался.

Когда Курама встал полностью, он заполнил собой почти всё пространство. Девять хвостов шевельнулись за его спиной, словно живые стены из красной чакры. От него давило так, что хотелось извиниться просто за факт существования.

— Человек, — прорычал он. — Я не знаю, кто тебя сюда забросил. Но ты лишний.

— Согласен. Давайте мирно оформим возврат.

— Я СОЖРУ ТЕБЯ.

— Вот это уже плохой сервис.

Курама бросился вперёд.

Я сделал единственное, что мог сделать человек без тела, без чакры, без плана и без понимания происходящего.

Я закричал.

— СИСТЕМА! ГДЕ МОЯ СИСТЕМА?!

И, к моему огромному удивлению, перед глазами вспыхнуло окно.

Полупрозрачное.

Кривое.

С треснутым углом, будто его рисовали в Paint мышкой левой рукой.

[Добро пожаловать, пользователь!]

— О! — обрадовался я. — Наконец-то!

[Проверка параметров…]

[Имя: ошибка.] [Раса: ошибка.] [Тело: отсутствует.] [Местоположение: внутренняя тюрьма биджу.] [Уровень опасности: ха-ха.]

— Что значит “ха-ха”?!

[Система испытывает трудности.]

— Какие трудности?!

Курама был уже в двух шагах.

Две огромные лапы ударили в воду. Пол дрогнул. Моя несуществующая душа попыталась спрятаться в несуществующие пятки.

[Обнаружена угроза: Курама.]

— Да ладно?!

[Рекомендация: бегите.]

— Куда?! У меня ног нет!

[Обработка альтернатив…]

Курама распахнул пасть.

Там были зубы.

Много зубов.

Столько зубов, что мне стало обидно за стоматологов. Они бы здесь озолотились.

[Аварийный навык активирован.]

— Какой навык?!

[“Съесть первым”.]

— Что?!

И в этот момент всё стало красным.

Не метафорически.

Просто красным.

Мир, вода, решётка, Курама, мои мысли — всё залило плотной алой чакрой.

Я почувствовал голод.

Но не обычный.

Не “хочу пиццу”.

Не “съел бы шаурму”.

Это был голод души. Хищный, дикий, древний. Будто внутри меня открылась бездонная пасть, которая хотела поглотить всё вокруг.

Включая Кураму.

— Нет-нет-нет, — прошептал я. — Я не буду есть лиса.

[Навык уже активирован.]

— Отмени!

[Кнопка отмены не найдена.]

— Какая же ты кривая!

[Спасибо за отзыв.]

Курама ударил.

И я укусил.

Как именно укусил, не знаю. У меня не было зубов, не было рта, не было вообще ничего приличного. Но я вцепился в его чакру, как голодный студент в последнюю котлету.

Курама взревел.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

— НЕ ЗНАЮ! — заорал я. — ОНО САМО!

Я оторвал от него кусок.

Огромный.

Красный.

Горячий.

И он вошёл в меня.

В тот же миг я понял, что совершил ошибку.

Курама был не просто лисом из чакры.

Курама был веками злости.

Веками боли.

Веками цепей, приказов, печатей, ненависти, страха и использования.

Мадара.

Хаширама.

Деревни.

Джинчурики.

Клетки.

Оружие.

Монстр.

Демон.

Убей.

Разорви.

Сожги.

Сломай.

Я закричал.

Это была не боль тела. Тела не было. Это было хуже. Будто кто-то залил в мою личность расплавленное железо и начал перемешивать.

Курама тоже кричал.

Только его крик был яростью.

— ВЕРНИ! — ревел он. — ЭТО МОЁ!

— ЗАБЕРИ! — орал я в ответ. — Я НЕ ХОТЕЛ!

Но навык продолжал работать.

Красная чакра закрутилась вокруг нас. Решётка исчезла. Тьма исчезла. Курама начал распадаться на потоки энергии, которые втягивались в меня.

Нет, не весь.

Не полностью.

Но слишком много.

Слишком.

[Поглощение: 12%]

— Стоп!

[Поглощение: 27%]

— Система, остановись!

[Поглощение: 49%]

— Я тебя удалю!

[Поглощение: 73%]

— Почему именно семьдесят три?!

[Дальнейшее поглощение невозможно.] [Причина: пользователь может лопнуть.]

Курама рухнул на колени.

Огромный, но уже не такой цельный. Его силуэт дрожал, будто пламя на ветру. В глазах пылала ненависть.

— Ты… — прохрипел он. — Жалкий… вор…

Я хотел ответить.

Правда хотел.

Но в этот момент меня вывернуло наизнанку.

Когда я пришёл в себя, мир изменился.

Я больше не был человеком без тела.

Я был телом.

Большим.

Очень большим.

Я медленно открыл глаза.

Передо мной была та самая канализация внутреннего мира. Мокрый пол, трубы, туман, стены. Только теперь всё казалось маленьким.

Потому что я был огромным.

Я поднял лапу.

Лапу.

С когтями.

Рыжую.

Потом повернул голову.

За мной шевельнулись хвосты.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Нет, — сказал я.

Голос вышел низким, хриплым и таким мощным, что вода подпрыгнула.

— Нет-нет-нет.

Перед глазами всплыло окно.

[Интеграция завершена.]

[Вы стали: Курама.]

— Я не становился!

[Технически стали.]

— Я съел кусок Курамы!

[Большой кусок.]

— Это не значит, что я Курама!

[Система предлагает компромиссное название.]

— Какое?

[Курама 2.0]

— Ужасно.

[Курама: версия с тревожностью.]

— Ещё хуже.

[Папа-лис в разработке.]

— Что?

[Ошибка предсказания. Забудьте.]

Я хотел спросить, что значит “папа-лис”, но не успел.

Потому что внутри меня что-то зашевелилось.

Не физически.

Глубже.

В самой чакре.

Остаток настоящего Курамы.

Он не исчез. Не умер. Я его не уничтожил. Я поглотил большую часть его силы, но его сознание осталось где-то внутри. Сжатое, злое, рваное.

И оно ненавидело меня.

ВОР.

Слово ударило по черепу.

Я зарычал.

Не специально. Просто тело отреагировало.

— Тише.

ТЫ УКРАЛ МОЁ ТЕЛО. МОЮ ЧАКРУ. МОЮ НЕНАВИСТЬ.

— Последнее можешь забрать бесплатно.

Я РАЗОРВУ ТЕБЯ ИЗНУТРИ.

— Очередь займи. У меня система уже этим занимается.

Система всплыла сбоку.

[Психологическое состояние пользователя: нестабильно.] [Ярость Курамы: 98%] [Самоконтроль: 2%] [Рекомендация: не общаться с людьми.]

— Мы внутри ребёнка, да?

[Да.]

— То есть людей избежать не выйдет.

[Рекомендация обновлена: не есть людей.]

— Спасибо. Очень полезно.

Я попытался встать.

Получилось плохо.

Девять хвостов — это не украшение. Это девять огромных проблем с координацией. Я повернулся чуть резче, и один хвост врезался в стену. Стена треснула. Второй хвост задел трубу. Труба лопнула. На меня хлынула вода.

Я сел обратно.

— Отлично. Я легендарный биджу и не могу развернуться в комнате.

[Получено достижение: “Слон в посудной лавке”.]

— Я лис!

[Исправление: “Лис в канализации”.]

— Замолчи.

Внутри снова поднялась волна злости.

Не моей.

Кураминой.

Она была густая, горячая, как кипящая смола. Хотелось ударить по решётке. Разорвать печать. Найти того, кто запер меня здесь. Вырваться наружу. Сжечь деревню.

Особенно деревню.

Я увидел обрывки памяти.

Коноха в огне.

Маска.

Шаринган.

Цепи.

Приказ.

Боль.

Печать.

Младенец.

Минато.

Кушина.

Крик.

И снова тьма.

Я вцепился когтями в пол.

— Нет.

ДА.

— Нет.

ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ.

— Может быть. Но ребёнок — нет.

После этих слов внутри стало тихо.

Курама не ответил сразу.

Потом прошипел:

ДЖИНЧУРИКИ — КЛЕТКА.

— Она не выбирала быть клеткой.

ЧЕЛОВЕК.

— Ребёнок.

ВСЁ РАВНО.

— Нет. Не всё равно.

Я сам удивился, насколько твёрдо это прозвучало.

Наверное, дело было не только в морали. Не только в том, что я помнил сюжет. Не только в том, что Наруто — или, если здесь изменённый мир, Наруко — не виновата.

Дело было ещё и в том, что я чувствовал.

Где-то за пределами решётки была маленькая чакра.

Тёплая.

Живая.

Одинокая.

И она была связана со мной.

Тонкими нитями печати.

Я мог бы потянуть.

Мог бы надавить.

Мог бы шептать ей во снах, как делал бы настоящий Курама.

Мог бы использовать её злость, одиночество, страх.

И от этой мысли мне стало мерзко.

Что было странно, учитывая, что пять минут назад я съел демона.

Первый раз она пришла ночью.

Я почувствовал это заранее.

Внутренний мир дрогнул. Вода пошла кругами. Где-то в тумане появились маленькие шаги.

Шлёп.

Шлёп.

Шлёп.

Я замер.

Из тумана вышла девочка.

Совсем маленькая. Лет пяти, может чуть больше.

Светлые волосы были растрёпаны так, будто она дралась с подушкой и проиграла. На щеках — по три тонкие полоски. Оранжевая куртка была ей явно велика: рукава закрывали ладони почти полностью, а воротник торчал так, будто пытался её съесть.

Она остановилась перед решёткой.

Подняла голову.

И сказала:

— Ого.

Я молчал.

Она тоже молчала.

Мы смотрели друг на друга.

Маленькая девочка и огромный девятихвостый лис, который ещё недавно был обычным человеком, потом случайно съел большую часть Курамы, получил его тело, его чакру, его ярость и самую кривую систему в истории попаданцев.

Нормальная ночь.

— Ты большой, — сказала девочка.

— Да.

— Очень большой.

— Есть такое.

— Ты настоящий?

Я задумался.

— Сложный вопрос.

Она нахмурилась.

— Ты глупый?

— Что?

— Если не знаешь, настоящий ты или нет.

Я открыл пасть, закрыл, снова открыл.

И понял, что меня только что победил ребёнок, который ещё даже в Академию не поступил.

[Самооценка пользователя: -1]

— Система, не сейчас.

Девочка резко посмотрела по сторонам.

— Кто это сказал?

— Никто.

— Я слышала.

— Это… моя проблема.

— Она разговаривает?

— К сожалению.

Перед глазами девочки внезапно вспыхнуло маленькое окно.

[Привет, носитель!]

Она вскрикнула и отпрыгнула назад.

— А-а-а! Что это?!

Я тоже дёрнулся.

— А-а-а! Почему ты ей показываешься?!

[Ошибка конфиденциальности.]

— Ты кривая даже в этом?!

Девочка осторожно ткнула пальцем в воздух. Окно дрогнуло.

— Красиво.

[Спасибо.]

— Не хвали её, — мрачно сказал я. — Она станет наглой.

Девочка снова посмотрела на меня.

— Ты тот лис?

Я замолчал.

Вот он момент.

Можно было сыграть страшного демона. Зарычать. Сказать что-нибудь пафосное. Запугать её. Оттолкнуть.

Наверное, так было бы проще.

Но передо мной стояла маленькая девочка.

Не ученица Академии.

Не будущая куноичи.

Не джинчурики как оружие деревни.

Просто ребёнок, которому взрослые уже успели объяснить, что она почему-то неправильная.

— Да, — сказал я тихо. Насколько тихо вообще может говорить зверь размером с дом. — Я тот лис.

Она поджала губы.

— Из-за тебя меня не любят?

Вот и всё.

Никакого эпического вступления.

Никакой музыки.

Никакой битвы.

Просто маленькая девочка и вопрос, который бил сильнее любой техники.

Внутри меня поднялась ярость.

Курамина.

ДА. ПУСТЬ НЕНАВИДИТ. ПУСТЬ СТАНЕТ КАК МЫ.

Я сжал зубы.

— Нет.

Девочка моргнула.

— Нет?

— Не из-за меня.

— Но люди говорят…

— Люди часто говорят глупости уверенным голосом.

Она задумалась.

— А старик Третий тоже?

Я поморщился.

Третий Хокаге. Великий шиноби. Мудрый старик. Человек, который каким-то образом решил, что ребёнок с девятихвостым внутри прекрасно справится с одиночеством, пустой квартирой и случайными взглядами ненависти от взрослых.

— Особенно старики в смешных шапках, — сказал я.

Девочка неожиданно хихикнула.

Звук был маленький. Осторожный. Будто смех давно лежал где-то на полке и запылился.

— У него правда смешная шапка.

— Очень смешная.

— А ты не боишься его?

Я фыркнул.

От моего фырка по воде пошла волна.

— Я огромный лис за решёткой. Моя репутация и так на дне.

Она подошла ближе.

— Меня зовут Наруко.

Я уже догадался.

Но всё равно внутри что-то щёлкнуло.

Наруко.

Не Наруто.

Значит, мир не совсем канон.

И значит, мои знания могут работать криво.

Как система.

Отлично.

— Я знаю, — сказал я.

Она прищурилась.

— Откуда?

— Я внутри тебя. Это не так странно.

— Очень странно!

— Справедливо.

— А тебя как зовут?

Я замер.

Курама внутри зашипел.

НЕ СМЕЙ.

Система услужливо показала окно.

[Доступные имена:] 1. Курама. 2. Курама 2.0. 3. Огромный рыжий дед. 4. Не ешь меня, пожалуйста.]

— Убери четвёртое.

Наруко прочитала список и засмеялась.

— Не ешь меня, пожалуйста!

— Не называй меня так.

— А можно “рыжий дед”?

— Нельзя.

— Тогда Курама?

Я медленно выдохнул.

Имя было не моё.

Но теперь, видимо, стало.

— Курама, — сказал я.

Наруко кивнула.

— Хорошо, Курама. Ты злой?

Вопрос был простой.

Ответ — нет.

Наверное.

Я хотел сказать “нет”.

Но ярость внутри меня тут же поднялась.

Я хотел ломать.

Хотел вырваться.

Хотел отомстить.

Хотел, чтобы все, кто смотрел на неё с ненавистью, почувствовали настоящий страх.

Хотел.

Это было честно.

— Я очень злой, — сказал я.

Наруко напряглась.

Я продолжил:

— Но не на тебя.

Она смотрела внимательно.

— А на кого?

— На тех, кто решил, что маленькая девочка должна расплачиваться за чужие страхи.

Наруко молчала.

Потом села прямо на мокрый пол перед решёткой.

— Ты говоришь странно.

— Да.

— Но не как взрослые.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Взрослые говорят так, будто я виновата, но никто не объясняет, в чём.

Я опустил голову ближе к решётке.

— Ты не виновата.

Она застыла.

Будто я сказал что-то невозможное.

— Правда?

— Правда.

— Но меня называют монстром.

Внутри меня снова взревела ярость.

Я увидел лица.

Не конкретные, но ощущение. Взрослые взгляды. Шёпот. Закрытые двери. Холодные спины. Ребёнок, который идёт по улице и не понимает, почему его ненавидят.

Моя лапа сама ударила по полу.

Вода взлетела фонтаном.

Наруко вздрогнула.

Я тут же отдёрнул лапу.

— Прости.

Она удивилась.

— Ты извинился?

— Да.

— Монстры извиняются?

— Хорошие — да.

— А ты хороший?

Я хотел сказать “стараюсь”.

Но прозвучало бы слишком жалко.

— Я пока в процессе.

Система вспыхнула.

[Задание получено: “Не стать ужасным опекуном”.]

— Что?

[Описание: защитить носителя от одиночества, травм, сомнительных взрослых, сомнительных детей, будущих сомнительных парней и собственной ярости.]

— Почему там уже есть парни? Ей пять.

[Профилактика.]

— Система.

[Что?]

— Это впервые было разумно.

Наруко подняла руку.

— А что такое опекун?

Я посмотрел на неё.

Маленькая.

Упрямая.

С синяком на коленке.

С глазами, которые отчаянно хотели верить хоть кому-нибудь.

— Это тот, кто следит, чтобы с тобой всё было нормально, — сказал я осторожно.

— Типа старика Третьего?

Я едва не поперхнулся воздухом, которого не дышал.

— Нет. Лучше.

— Тогда ты можешь быть опекуном?

Курама внутри взвыл.

НЕТ.

Система пискнула.

[Предупреждение: высокий риск привязанности.]

Я хотел ответить что-то умное.

Что-то безопасное.

Например: “Я демон, не стоит мне доверять”.

Или: “Я не могу заменить тебе семью”.

Или: “Я сам не понимаю, кто я теперь”.

Но вместо этого сказал:

— Могу попробовать.

Наруко улыбнулась.

И всё.

Просто улыбнулась.

А я вдруг понял, что влип.

Не в сюжет.

Не в тело биджу.

Не в систему.

Я влип в ответственность.

И это было страшнее Мадары.

Наруко приходила ещё долго.

Не каждый день. Иногда через несколько ночей. Иногда после того, как снаружи с ней случалось что-то плохое. Иногда просто потому, что ей снилось что-то непонятное, и она находила дорогу ко мне.

Каждый раз я чувствовал её заранее.

Внутренний мир становился чуть теплее.

Вода переставала казаться такой холодной.

И где-то в груди — если у огромного лиса из чакры вообще была грудь — что-то неприятно сжималось.

Ответственность.

Будь она неладна.

— Курама!

— Не ори.

— Курама-а-а!

— Я древний демон чакры, а не сосед за стенкой.

— Курама, смотри!

Она принесла с собой палку.

Нет, серьёзно.

Внутренний мир, тюрьма биджу, печать Четвёртого Хокаге, остатки древней ненависти, мой личный кризис идентичности — и пятилетняя девочка с палкой.

— Это что? — спросил я.

— Меч.

— Это палка.

— Меч.

— Палка.

— Волшебный меч.

— Очень сухая палка.

Она нахмурилась.

— Ты ничего не понимаешь в оружии.

[Самооценка пользователя: -2]

— Система, хватит считать мои поражения от ребёнка.

[Статистика важна.]

Наруко гордо взмахнула “мечом” и чуть не упала.

Я машинально подался вперёд.

Решётка звякнула цепями.

Она удержалась на ногах, рассмеялась и снова подняла палку.

— Я буду сильной!

— Это хорошо.

— Очень сильной!

— Ещё лучше.

— Самой сильной!

— Уже опасно.

— И тогда никто не будет меня обижать!

Я замолчал.

Вот так у неё это всегда и получалось.

Сначала смех.

Потом удар под дых.

Я опустил морду на лапы, чтобы быть с ней почти на одном уровне. Всё равно я оставался размером с дом, но старался выглядеть менее как катастрофа с хвостами.

— Наруко.

— М?

— Сила нужна не только для того, чтобы тебя не обижали.

— А для чего?

— Чтобы ты могла выбирать.

Она нахмурилась.

— Что выбирать?

— С кем дружить. Кого слушать. Кому верить. Куда идти. Когда драться. А когда просто уйти и не тратить время на идиотов.

Наруко задумалась.

— А если идиот сам пришёл?

— Тогда можно стукнуть.

Она просияла.

— Палкой?

— Только если очень надо.

[Навык “Основы отцовского ворчания” разблокирован.]

— Что?

[Поздравляем.] [Вы начали воспитательный процесс.]

— Я не начинал воспитательный процесс.

[Вы только что объяснили ребёнку, когда можно бить идиотов палкой.]

— Это была практическая философия.

[Это было воспитание.]

— Заткнись.

Наруко посмотрела на окно.

— А система тоже будет меня учить?

— Нет.

[Могу.]

— Нет.

[Доступные дисциплины:] 1. Контроль чакры. 2. Выживание. 3. Тактика. 4. Оскорбление прохожих взглядом. 5. Основы подозрительности к мальчикам.]

— Опять мальчики?!

[Профилактика должна быть ранней.]

Наруко наклонила голову.

— А что не так с мальчиками?

— Пока ничего, — быстро сказал я.

[Пока.]

— Система!

Наруко хихикнула.

— Ты смешной, Курама.

Я, бывший обычный человек, нынешний девятихвостый лис, обладатель ярости сильнейшего биджу и внутреннего голоса настоящего Курамы, был назван смешным пятилетним ребёнком.

И почему-то это не раздражало.

Почти.

Однажды она пришла тихая.

Без палки.

Без вопросов.

Без своей обычной попытки потрогать хвост, которую я каждый раз героически пресекал и каждый раз проигрывал.

Она просто села перед решёткой и стала смотреть в воду.

Я сразу понял: что-то случилось.

— Кто? — спросил я.

Наруко подняла глаза.

— Что?

— Кто тебя обидел?

Она насупилась.

— Никто.

— Наруко.

— Ну… тётя в магазине сказала, что мне нельзя туда заходить.

Мир потемнел.

Или это у меня в глазах вспыхнула чакра.

— Какой магазин?

— Курама…

— Название. Улица. Приметы. Есть ли рядом легко воспламеняемые постройки.

Она моргнула.

— Зачем?

— Для статистики.

[Ложь.]

— Система, молчать.

Наруко поджала колени к груди.

— Она сказала, что я плохая. И что такие, как я, приносят беду.

Я почувствовал, как внутри поднимается красная волна.

Курама проснулся мгновенно.

ВИДИШЬ? ЛЮДИ. ВСЕ ОНИ ОДИНАКОВЫ. ДАЙ МНЕ. Я ПОКАЖУ ИМ СТРАХ.

Я сжал когти так, что пол треснул.

— Нет.

ОНА ПЛАКАЛА.

— Я вижу.

ТЫ ЗЛИШЬСЯ.

— Да.

ТАК ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО.

Красная чакра поползла по полу. Вода закипела. Решётка задрожала.

Наруко испуганно посмотрела на меня.

И этого хватило.

Я резко втянул чакру обратно.

Это было больно.

Будто держишь раскалённую цепь голыми руками.

Я медленно выдохнул.

— Прости.

— Ты опять извинился, — тихо сказала она.

— Привычка.

— Ты хотел их побить?

— Очень.

— А почему не побил?

Я посмотрел на неё.

— Потому что ты испугалась.

Она замолчала.

Потом осторожно спросила:

— Ты правда злишься за меня?

Я усмехнулся.

— Наруко, внутри меня столько ярости, что ею можно отапливать всю Коноху зимой. Но да. Сейчас я злюсь за тебя.

Она почему-то улыбнулась.

Маленько.

Едва заметно.

— Тогда я не одна?

Вот оно.

Опять удар.

Прямо в то место, где раньше была моя нормальная жизнь.

— Нет, — сказал я. — Не одна.

Система тихо пискнула.

[Уровень привязанности повышен.]

— Я видел.

[Предупреждение: пользователь становится чрезмерно заботливым.]

— Она ребёнок.

[Да.]

— Её надо защищать.

[Да.]

— Тогда это не чрезмерно.

[Запись сохранена для будущих споров.]

— Ненавижу тебя.

[Взаимно.]

Наруко вдруг поднялась и подошла к решётке.

— Можно?

— Что?

Она показала на один из моих хвостов.

— Потрогать.

— Нет.

Она посмотрела на меня.

Большими глазами.

Очень большими.

Подозрительно большими.

[На пользователя применён навык “Щенячьи глаза”.]

— У неё нет такого навыка.

[Уже есть.]

— Нет.

Наруко молчала.

Смотрела.

Я держался.

Пять секунд.

Десять.

Пятнадцать.

— Один раз, — сдался я. — И не дёргать.

Она просияла, просунула руки через решётку и коснулась хвоста.

А потом провалилась в шерсть почти по плечи.

— Ты мягкий!

Я застыл.

Курама внутри тоже застыл.

Кажется, впервые за всё время мы были полностью согласны друг с другом.

Это было унизительно.

[Получен титул: “Пушистый кошмар”.]

— Удалить титул.

[Невозможно.]

— Удалить систему.

[Невозможно.]

— Удалить реальность.

[Недостаточно прав.]

Наруко засмеялась.

И в этот раз ярость внутри меня не исчезла.

Но стала тише.

Совсем чуть-чуть.

Будто кто-то накрыл её толстым одеялом.

Пушистым.

Проклятье.

Так прошли первые недели.

Или месяцы.

Внутри печати время текло странно. Иногда мне казалось, что Наруко не приходила день. Потом я понимал, что снаружи прошла неделя. Иногда она появлялась дважды за одну ночь, потому что просыпалась, плакала, снова засыпала и опять находила путь ко мне.

Я начал понимать её лучше.

Когда она врала.

Когда делала вид, что всё нормально.

Когда ей хотелось плакать, но она держалась.

Когда ей просто было скучно, и она приходила ко мне, потому что огромный лис в канализации оказался лучшей компанией, чем пустая квартира.

Это многое говорило о качестве социальной поддержки в Конохе.

Очень многое.

— Курама, а я когда-нибудь стану большой?

— Да.

— Прямо большой-большой?

— Да.

— Как ты?

— Надеюсь, нет.

— Почему?

— Двери станут проблемой.

Она задумалась.

— А красивой?

Я чуть не ответил автоматически что-то вроде “все дети красивые”, но вовремя остановился. С Наруко такие ответы не работали. Ей слишком часто врали взрослые мягкими голосами.

— Да, — сказал я. — Станешь.

— А тогда люди будут меня любить?

Я медленно прикрыл глаза.

— Наруко.

— М?

— Не становись красивой, сильной или полезной ради того, чтобы тебя любили.

— А ради чего?

— Ради себя.

Она нахмурилась.

— Это сложно.

— Да.

— А можно я пока буду ради рамена?

— Это честнее.

Она довольно кивнула.

Система вспыхнула.

[Заметка: носитель мотивируется едой.] [Рекомендация: использовать рамен как педагогический инструмент.]

— Только не говори ей.

— Что не говорить? — тут же спросила Наруко.

— Ничего.

— Вы опять шепчетесь?

— Мы не шепчемся. Мы ведём стратегическое обсуждение.

— Про меня?

— Нет.

[Ложь.]

— Система!

Наруко захихикала.

Я тяжело вздохнул.

Девочка становилась опасной.

Ей было пять, она ещё не поступила в Академию, не знала ни техник, ни правил шиноби, ни того, какую роль ей приготовил мир.

Но она уже умела заставлять меня уступать.

Это тревожило.

Сильно.

Однажды она спросила:

— Курама, а ты всегда будешь тут?

Я посмотрел на решётку.

На мокрый пол.

На туман.

На печать, которая держала меня здесь.

На красную тень настоящего Курамы внутри себя, которая всё ещё ждала момента, чтобы вырваться.

— Похоже на то.

— Тебе грустно?

Вопрос был неожиданный.

Я хотел отмахнуться.

Сказать, что биджу не грустят.

Что огромные демонические лисы не сидят в канализации и не переживают о смысле жизни.

Но я уже давно не был просто человеком.

И не был настоящим Курамой.

Я был чем-то между.

Ошибкой.

Попаданцем.

Вором чужой чакры.

Защитником маленькой девочки.

И да.

Мне было грустно.

— Иногда, — сказал я.

Наруко серьёзно кивнула.

Потом сняла со своей головы маленький потрёпанный шарф.

Я не знал, откуда он взялся. Может, она нашла его. Может, ей кто-то всё же подарил. Может, старик Третий вспомнил, что дети иногда мёрзнут.

Она протянула шарф через решётку.

— На.

Я посмотрел на шарф.

Потом на себя.

Потом снова на шарф.

— Наруко.

— Что?

— Он размером с мой коготь.

— Зато тебе будет не так грустно.

Я молчал.

Система молчала.

Даже Курама внутри молчал.

Потом я осторожно подцепил шарф когтем.

Маленький кусочек ткани повис на огромном когте, как флаг победы над здравым смыслом.

— Спасибо, — сказал я.

Наруко улыбнулась.

— Теперь ты не один.

Я хотел сказать: “Это ты не одна”.

Но не смог.

Горло почему-то сжалось.

Хотя, напоминаю, я был огромным лисом из чакры и технически не обязан был иметь горло.

[Эмоциональное повреждение получено.]

— Не сейчас.

[Но оно получено.]

— Я знаю.

Когда Наруко начала исчезать из сна, она вдруг остановилась.

Её силуэт уже растворялся в тумане, но она обернулась.

— Курама.

— М?

— Если я не монстр… тогда кто я?

Я посмотрел на неё через решётку.

Можно было сказать: “джинчурики”.

Но это слово было клеткой.

Можно было сказать: “Узумаки”.

Но она ещё не знала, что значит это имя.

Можно было сказать: “будущая героиня”.

Но герои слишком часто платят за чужие ошибки.

Поэтому я сказал проще:

— Ты Наруко.

Она нахмурилась.

— И всё?

— Этого достаточно.

— А если они опять скажут, что я монстр?

Я оскалился.

Не специально.

Просто очень захотелось.

— Тогда приходи ко мне. Я объясню тебе, почему они идиоты.

Она улыбнулась.

— А можно ты им объяснишь?

Внутри меня радостно поднялась ярость.

ДА. ДАЙ МНЕ.

Я прикрыл глаза.

— Нет. Пока нет.

— Почему?

— Потому что если я начну объяснять, деревню придётся строить заново.

Наруко задумалась.

— Это плохо?

— Для строителей хорошо. Для всех остальных спорно.

Она хихикнула.

Потом поднялась.

Её силуэт начал растворяться в тумане.

— Я ещё приду?

— Конечно.

— Ты не исчезнешь?

Я посмотрел на решётку.

На свои лапы.

На девять хвостов.

На кривое системное окно сбоку.

На красную тень настоящего Курамы внутри себя.

— Не исчезну.

— Обещаешь?

Я хотел сказать, что обещания — опасная штука.

Что в этом мире обещания часто ломают судьбы.

Что я не знаю, смогу ли удержать ярость.

Что я вообще случайно съел биджу и теперь притворяюсь ответственным взрослым.

Но она ждала.

И я сказал:

— Обещаю.

Наруко улыбнулась.

— Спокойной ночи, Курама.

— Спокойной ночи, мелкая.

— Я не мелкая!

— Конечно.

— Я вырасту и стану самой сильной!

— Верю.

— И красивой!

— Не сомневаюсь.

— И тогда все мальчишки будут за мной бегать!

Внутри меня что-то резко щёлкнуло.

Система вспыхнула красным.

[Внимание.] [Обнаружена будущая угроза: мальчишки.] [Создаётся протокол: “Не подпускать ближе десяти метров”.]

— Система, отставить.

[Протокол сохранён в черновиках.]

— Ей пять.

[Время подготовки ограничено.]

— У нас минимум десять лет.

[Недостаточно.]

Наруко уже почти исчезла, но успела спросить:

— Что такое протокол?

— Ничего. Спи.

— Ты странный, Курама.

— Да. Но теперь это твоя проблема.

Она рассмеялась и пропала.

Внутренний мир снова стал тихим.

Кап.

Кап.

Кап.

Я остался один.

Ну, почти.

Ты пожалеешь, человек, прошипел настоящий Курама из глубины.

Я лёг на холодный пол, положил морду на лапы и посмотрел в темноту.

— Уже жалею.

Она человек. Они все предают.

— Может быть.

Ты привяжешься.

— Уже.

Она станет твоей слабостью.

Я закрыл глаза.

Передо мной всплыла улыбка Наруко.

Маленькая.

Тёплая.

Первая искренняя улыбка в этой проклятой канализации.

— Нет, — сказал я. — Она станет причиной, по которой я не сойду с ума.

Система тихо пискнула.

[Задание обновлено.]

[Основная цель: защитить Наруко.]

[Дополнительная цель: научиться контролировать ярость Курамы.]

[Дополнительная цель: подготовить Наруко к Академии.]

[Скрытая цель: не стать чрезмерно заботливым отцом.]

Пауза.

[Скрытая цель провалена заранее.]

Я тяжело вздохнул.

Где-то внутри Курама зарычал.

Снаружи, за пределами печати, спала маленькая девочка, которую целая деревня считала монстром.

А я, бывший обычный человек, случайный пожиратель биджу, обладатель самой кривой системы в истории попаданцев, лежал в образе девятихвостого лиса и думал только об одном:

Если кто-нибудь ещё раз заставит её плакать…

Я очень постараюсь не разрушить Коноху.

Постараюсь.

Но обещать не буду.

Глава 2. Детство без разрешения на счастье.

Утро началось с того, что я понял: обещания — зло.

Особенно если дал их пятилетней девочке, живя внутри неё в виде огромного девятихвостого лиса с багнутой системой и остатками настоящего Курамы в голове.

Ночь прошла тихо.

Наруко ушла из внутреннего мира, растворившись в тумане, а я остался лежать у решётки и пытаться осознать, что только что пообещал ребёнку не исчезать.

В нормальной жизни люди после таких обещаний заводят календарь, покупают молоко, вспоминают про детский сад и учатся заплетать косички.

Я же лежал в канализации, боролся с желанием сжечь Коноху и спорил с интерфейсом.

[Доброе утро, пользователь.]

— Здесь нет утра.

[Доброе условное утро.]

— Здесь нет условий.

[Доброе депрессивное существование в печати.]

— Уже лучше.

Вода тихо капала с труб.

Где-то внутри меня ворочался настоящий Курама. Он молчал, но молчал так громко, что хотелось попросить его делать это потише.

Я поднял голову и посмотрел на огромные прутья решётки.

За ними была свобода.

Снаружи — деревня, люди, солнце, воздух.

И маленькая девочка, которая, скорее всего, сейчас просыпалась в пустой квартире.

Я прикрыл глаза.

И вдруг почувствовал её.

Не во внутреннем мире.

Снаружи.

Слабый, тёплый огонёк сознания. Как свеча за толстой стеной. Я не видел её глазами, не слышал ушами, но ощущал настроение.

Сонная.

Голодная.

Замёрзшая.

И почему-то упрямая.

— Система.

[Да?]

— Я могу видеть, что происходит снаружи?

[Проверка доступа…]

Перед глазами всплыло окно.

[Функция “Наблюдение через носителя” повреждена.] [Доступные режимы:] 1. Смутные ощущения.] 2. Очень смутные ощущения.] 3. Угадайте сами.]

— Дай первый.

[Активирован режим: “Смутные ощущения”.]

Мир дрогнул.

На секунду внутренний мир поплыл, будто воду размазали по стеклу.

И я увидел.

Не полностью. Не глазами. Скорее обрывками.

Потолок.

Серый.

Треснувший.

Край одеяла.

Маленькая рука, торчащая из рукава пижамы.

Комната.

Пустая.

Слишком пустая для ребёнка.

Я почувствовал, как Наруко заворочалась. Она проснулась, села на кровати и несколько секунд просто смотрела перед собой.

Потом тихо сказала:

— Курама?

Я дёрнулся.

— Я здесь.

Она меня, конечно, не услышала.

Снаружи её губы дрогнули. Она нахмурилась, будто пыталась вспомнить сон. Потом потёрла глаза кулаками.

— Приснился?

Я ударил хвостом по воде.

— Не приснился, мелкая. Я тут. Огромный, рыжий, с долгосрочной арендой в твоей душе.

[Романтизация тюремного заключения: обнаружена.]

— Молчи.

Наруко слезла с кровати.

И тут я понял третью вещь за последние сутки.

Первая: я стал Курамой.

Вторая: я пообещал защищать ребёнка.

Третья: ребёнок жил в условиях, за которые мне хотелось вызвать комиссию по делам несовершеннолетних, а потом скормить комиссию Хокаге за бездействие.

Квартира была маленькая.

Не бедная в прямом смысле. Нет. Там была кровать, стол, шкаф, пара тарелок, чайник. Но всё выглядело так, будто взрослые сделали минимальную отметку в списке “ребёнок не умер” и с чувством выполненного долга ушли.

На столе лежали деньги.

Немного.

Рядом — записка.

Наруко взяла её двумя руками и начала медленно читать по слогам.

— “На… не-де-лю…”

Она запнулась.

— “Не… трать… сразу…”

Я почувствовал, как внутри меня что-то нехорошо скрипнуло.

— Ей пять.

[Подтверждаю.]

— Она читает записку на деньги сама.

[Подтверждаю.]

— Где взрослые?

[Вопрос философский.]

— Нет. Это вопрос к Хокаге.

Внутри меня поднялась знакомая красная волна.

Настоящий Курама тут же ожил.

ВИДИШЬ?

— Вижу.

РЕБЁНОК-КЛЕТКА. ИМ ПЛЕВАТЬ.

— Вижу.

ДАЙ МНЕ.

— Нет.

ТЫ ЗЛИШЬСЯ.

— Очень.

ТАК СЛОМАЙ.

Я открыл глаза.

Внутренний мир потемнел, вода пошла алыми кругами.

Где-то снаружи Наруко вдруг вздрогнула и прижала ладонь к животу.

Я замер.

Она нахмурилась.

— Ай…

Красная чакра отступила сама.

Нет.

Не сама.

Я отдёрнул её, как руку от огня.

— Что это было?

[Эмоциональный всплеск пользователя вызвал давление на печать.]

— Давление на кого?

[На носителя.]

Я медленно опустил голову.

— То есть если я сорвусь…

[Носителю будет больно.]

Внутри стало тихо.

Очень тихо.

Даже настоящий Курама перестал рычать.

Я смотрел на Наруко через смутную связь и чувствовал, как у неё проходит неприятное ощущение в животе.

Она быстро забыла о боли, потому что дети вообще странные существа: пять секунд назад им больно, а потом они уже думают, можно ли съесть завтрак.

Я же не забыл.

Я понял важную вещь.

Моя ярость была не только моей проблемой.

Она могла стать её болью.

И это было хуже любой клетки.

[Обновление задания.]

[Дополнительная цель: не травмировать носителя собственными истериками.]

— Формулировку можно было выбрать мягче.

[Нет.]

— Почему?

[Для мотивации.]

Я тяжело выдохнул.

— Ладно. Значит, сначала учимся держать себя в лапах.

[Уточнение: в девяти хвостах.]

— Не начинай.

Наруко завтракала тем, что официально считалось едой только по большой доброте.

Сухая булочка.

Половина пакета молока.

Молоко было подозрительным.

Нет, я не видел дату. Но я чувствовал чакру Наруко, и когда она понюхала пакет, её эмоции выдали смесь сомнения, отчаяния и детской надежды.

— Не пей, — сказал я.

Она не услышала.

Поднесла пакет ко рту.

— Не пей, кому говорят!

Она замерла.

Я тоже.

Наруко медленно опустила пакет и огляделась.

— Курама?

Я застыл.

— Ты слышала?

Она прищурилась.

— Курама, это ты?

Связь дрогнула.

Система радостно пискнула.

[Открыт канал связи: “Очень слабый внутренний голос”.]

— Почему очень слабый?

[Пользователь орал.]

— Это называется забота.

[Это называется орать на молоко.]

Наруко продолжала смотреть по сторонам.

— Ты правда есть?

Я осторожно попытался сформулировать мысль. Не словами. Скорее ощущением.

Не пей.

Наруко вздрогнула.

— Ой.

Она посмотрела на молоко.

Потом на пустую комнату.

Потом снова на молоко.

— Оно плохое?

Да.

Она понюхала ещё раз.

Скривилась.

— Фу.

Пакет отправился в мусор.

Я испытал чувство победы, совершенно несоразмерное событию.

Я, бывший человек, нынешний биджу, остановил ребёнка от отравления молоком.

Великие достижения начинаются с малого.

[Получено достижение: “Молочный спаситель”.]

— Я горжусь собой.

[Рано.]

Наруко взяла булочку, откусила и задумчиво спросила в пустоту:

— А ты теперь всегда будешь говорить?

Я попробовал ответить.

Не всегда.

Она услышала не слова, а смысл. Нахмурилась.

— Почему?

Слабая связь.

— А-а-а.

Она кивнула так, будто поняла. Хотя явно не поняла.

Потом улыбнулась.

— Но ты не сон.

Не сон.

Её настроение вспыхнуло радостью.

Я чуть не ослеп.

Оказывается, эмоции ребёнка через печать ощущались ярко. Когда Наруко грустила, внутренний мир становился холоднее. Когда она боялась, вода покрывалась рябью. А когда радовалась…

Когда она радовалась, в этой проклятой канализации становилось светлее.

Я молча смотрел перед собой.

Настоящий Курама недовольно заворчал.

Слабость.

— Да иди ты.

ПРИВЯЗАННОСТЬ — ЦЕПЬ.

— Говорит лис, которого запечатали буквально цепями.

...

— Вот и молчи.

Система осторожно вывела окно.

[Победа в споре с внутренним демоном: +1]

— Запиши в резюме.

Первый день наблюдения за Наруко показал, что Коноха была странной деревней.

Нет, я и раньше знал, что в мире шиноби с логикой всё непросто. Дети здесь в двенадцать лет получают оружие, взрослые носят жилеты с кучей карманов, а международная политика решается тем, кто громче крикнет название техники.

Но смотреть на это изнутри пятилетней девочки было отдельным видом пытки.

Наруко вышла на улицу.

Солнце светило.

Птицы пели.

Люди делали вид, что не смотрят.

И при этом все смотрели.

Один продавец фруктов резко отвернулся, когда она прошла мимо. Женщина с ребёнком потянула малыша к себе, будто Наруко могла укусить его через три метра. Двое мужчин у стены замолчали на полуслове.

Наруко сделала вид, что не заметила.

Очень плохо сделала.

Я заметил.

И ярость заметила.

Красная волна начала подниматься, но я тут же представил, как у Наруко снова заболит живот.

Вдох.

Хотя я не дышал.

Выдох.

Хотя мне нечем было дышать.

Система всплыла перед носом.

[Рекомендация: техника самоконтроля.]

— Давай.

[Считайте до десяти.]

— Банально.

[Считайте хвосты.]

Я посмотрел назад.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Всё ещё хочу кого-нибудь укусить.

[Считайте заново.]

— Ты бесполезна.

[Зато бесплатна.]

Наруко шла по улице и тихо напевала что-то себе под нос. Нарочито громко. Нарочито бодро.

Она проходила мимо взрослых так, будто ей было всё равно.

Но через связь я чувствовал — не всё равно.

Каждый взгляд был маленьким камешком.

Один — ничего.

Десять — неприятно.

Сто — ребёнок начинает думать, что проблема в нём.

Я запомнил лица.

Не все. Связь была слабая.

Но некоторые.

Система тут же открыла список.

[Чёрный список пользователя.]

1. Продавец фруктов с усами.] 2. Женщина с синим платком.] 3. Мужчина, сказавший “опять она”.]

— Добавь пометку: “не убивать без крайней необходимости”.

[Пометка добавлена: “пока”.]

— Я сказал иначе.

[Смысл сохранён.]

Наруко остановилась у витрины маленького магазина игрушек.

За стеклом стоял деревянный лис.

Рыжий.

С большим хвостом.

Правда, хвост был один, морда глупая, а уши кривые, но Наруко смотрела на него так, будто это была величайшая драгоценность мира.

— Курама, — прошептала она. — Смотри. Это почти ты.

Я посмотрел на игрушку.

— Оскорбление.

Оскорбление, попытался передать я.

Наруко хихикнула.

— Похож.

Нет.

— Очень похож.

У него один хвост.

— Зато он рыжий.

У него лицо тупое.

— Значит, точно похож.

Я медленно поднял голову.

— Меня только что оскорбил ребёнок через витрину.

[Самооценка пользователя: -3]

— Обнови список угроз. Игрушечный лис.

[Добавлено.]

Наруко потянулась к карману, достала монетки, пересчитала.

Денег не хватало.

Она постояла ещё немного.

Потом улыбка стала чуть меньше.

— Потом куплю.

И пошла дальше.

Я молчал.

Система тоже.

Даже она, к моему удивлению, не пошутила.

Днём Наруко пошла к зданию Хокаге.

Я почувствовал это по тому, как у неё смешались тревога и ожидание.

Старик в смешной шапке.

Хирузен Сарутоби.

Третий Хокаге.

Человек, про которого я пока не знал, хочу ли я его просто ударить хвостом или сначала провести воспитательную беседу.

В кабинете пахло бумагой, табаком и усталостью.

Это я не обонял — скорее Наруко так воспринимала место. Для неё кабинет Хокаге был чем-то вроде странного острова, где взрослые хотя бы не смотрели на неё с ненавистью.

Хирузен сидел за столом, заваленным документами.

Он выглядел старым.

Не как мудрый горный старец.

А как человек, который подписал слишком много бумаг и теперь пытается убедить себя, что всё ещё контролирует ситуацию.

Наруко остановилась у двери.

— Дедушка Хокаге?

Он поднял взгляд и улыбнулся.

— Наруко. Заходи.

Она вошла, крепко сжимая рукава куртки.

Я напрягся.

Хирузен посмотрел на неё внимательно.

Слишком внимательно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Ложь.

Я почувствовал через связь: она волновалась.

Хирузен тоже, похоже, понял, что “нормально” у детей часто значит “я не знаю, как попросить помощи”.

— Ты хорошо спишь?

Наруко замерла.

— Ага.

Ещё ложь.

Я нахмурился.

Старик подался вперёд.

— Тебе что-то снилось?

Вот тут уже я напрягся по-настоящему.

Наруко молчала.

В её голове мелькнул образ: вода, решётка, огромный рыжий лис.

Я быстро попытался передать ей ощущение.

Не говори всё.

Она вздрогнула едва заметно.

Хирузен прищурился.

Старик был не дурак.

К сожалению.

— Наруко?

Она подняла голову.

— Мне снился большой лис.

Хирузен замер.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Я внутри печати медленно оскалился.

— Осторожнее, старик.

Наруко тут же добавила:

— Но он смешной.

Хирузен моргнул.

Я тоже.

Система открыла окно.

[Репутация пользователя изменена.] [Было: ужас Девятихвостого.] [Стало: смешной большой лис.]

— Удалить.

[Нет.]

Хирузен кашлянул.

— Смешной?

— Угу. Он ворчит. И говорит, что ваша шапка смешная.

Старик медленно снял трубку со стола.

Не закурил.

Просто взял в руку.

Видимо, ему тоже понадобилась опора.

— Вот как.

— Она правда смешная, — честно сказала Наруко.

Я почувствовал слабую волну веселья.

Хирузен смотрел на неё долго.

Потом почему-то улыбнулся.

Устало.

— Возможно, ты права.

Я не расслабился.

Он подозревал.

Конечно подозревал.

Пятилетняя джинчурики говорит, что видела Девятихвостого во сне, а тот шутит про головной убор главы деревни. Для обычной ситуации это уже повод вызвать специалистов. Для мира шиноби — повод поставить ещё три печати, собрать совет и начать говорить загадочными фразами.

Хирузен встал и подошёл к Наруко.

— Он тебя пугает?

Наруко задумалась.

Я замер.

Её ответ почему-то стал важнее, чем должен был.

— Нет, — сказала она наконец. — Он большой. И злой. Но не на меня.

В груди что-то сжалось.

Опять.

Хватит уже.

Я огромный лис, а не тряпка для эмоционального выжимания.

Хирузен мягко положил руку ей на голову.

— Если он когда-нибудь скажет тебе сделать что-то плохое, ты должна сказать мне.

Моя ярость резко подняла голову.

— Ах ты старый…

Но Наруко фыркнула.

— Курама сказал не пить плохое молоко.

Хирузен застыл.

— Что?

— У меня молоко испортилось. А он сказал не пить. Значит, он полезный.

Система торжественно вспыхнула.

[Статус пользователя в глазах носителя:] [Полезный.]

— Лучше, чем смешной.

[Не намного.]

Хирузен молчал.

В его взгляде было много всего.

Страх.

Удивление.

Расчёт.

И, кажется, надежда.

Очень осторожная.

— Наруко, — сказал он медленно. — Ты уверена, что он не причиняет тебе вреда?

Она нахмурилась.

— Нет.

У меня внутри всё оборвалось.

Потом она поправилась:

— То есть да. То есть… он не делает больно. Он просто громкий.

Хирузен вздохнул.

— Понятно.

Нет, старик.

Тебе ничего не понятно.

Наруко переминалась с ноги на ногу.

— Дедушка Хокаге?

— Да?

— А можно мне… ну…

Она замялась.

Внутри неё поднялось смущение.

Я прислушался.

Игрушечный лис.

Она хотела попросить денег на игрушку.

И не могла.

Потому что уже в пять лет понимала: просить — стыдно.

Моя ярость снова натянула цепь.

Но на этот раз я держал её крепче.

Хирузен ждал.

Наруко опустила голову.

— Ничего.

Старик смотрел на неё пару секунд.

Потом открыл ящик стола, достал небольшой свёрток и протянул ей.

— Тогда возьми это.

Наруко удивлённо приняла.

— Что это?

— Данго. Мне принесли утром. Но старикам нельзя много сладкого.

— А вам можно?

— Сегодня нельзя.

Она засветилась.

— Спасибо!

Радость.

Тёплая.

Яркая.

Она была такой сильной, что внутренний мир на мгновение стал почти золотым.

Я отвернулся.

Не потому, что меня это тронуло.

Просто вода в глаз попала.

Внутри канализации.

В лисьем глазу.

Логично.

Настоящий Курама тихо фыркнул.

Слабость.

— Молчи. Он хотя бы дал ребёнку сладкое.

ПОЗДНО. МАЛО.

— Согласен.

И это было неприятно.

Иногда настоящий Курама был прав.

После визита к Хокаге Наруко всё-таки вернулась к магазину игрушек.

С данго в руках.

Счастливая.

На время.

Она снова посмотрела на деревянного лиса.

— Потом куплю, — сказала она ему.

И тут из магазина вышел продавец.

Невысокий мужчина с узкими глазами и лицом человека, который заранее решил, что мир ему должен извинения.

— Эй, — сказал он резко. — Не стой у витрины.

Наруко вздрогнула.

— Я просто смотрю.

— Смотри в другом месте.

Красная волна ударила мгновенно.

Я даже не успел подумать.

Внутренний мир залило чакрой.

Решётка застонала.

Наруко схватилась за живот.

— Ай…

Я отшатнулся.

Сдержал.

Сжал.

Втянул обратно.

Боль у неё прошла почти сразу, но страх остался.

Не перед продавцом.

Передо мной.

Это было как удар.

Сильнее любой техники.

Я замер.

Продавец продолжал говорить:

— Нечего пугать покупателей.

Наруко опустила голову.

— Я никого не пугаю.

— Иди отсюда.

Она сжала в руках свёрток с данго.

И пошла.

Не побежала.

Не заплакала.

Просто пошла.

Как будто привыкла.

Вот это было хуже всего.

Не то, что её прогнали.

А то, что она знала, как уходить.

Молча.

С маленькой прямой спиной.

Будто если не плакать, то будет не так больно.

Внутри меня настоящий Курама не рычал.

Он говорил тихо.

Теперь видишь?

— Вижу.

Это люди.

— Не все.

Достаточно.

Я не ответил.

Потому что в тот момент мне нечего было возразить.

Система медленно вывела окно.

[Внимание.] [Самоконтроль пользователя: 4%] [Рекомендация: отойти от эмоций носителя.]

— Нет.

[Повторяю: рекомендуется отойти.]

— Нет.

[Причина?]

Я смотрел на Наруко, которая свернула за угол и села на низкую каменную ограду.

Она открыла свёрток с данго.

Посмотрела на сладости.

И вместо того чтобы съесть, разделила их на две части.

Одну часть положила рядом с собой.

— Это тебе, — тихо сказала она.

Я застыл.

— Мне?

Она не слышала, но кивнула сама себе.

— Ты же не можешь выйти. Значит, я оставлю тут. Типа… мысленно.

Половина данго лежала на бумаге.

На улице.

Рядом с ребёнком, которого только что прогнали.

И она делилась со мной.

Я опустил голову на лапы.

Ярость не исчезла.

Но теперь она была другой.

Не огонь, который хочет сжечь всё.

А клинок, который надо держать в ножнах до нужного момента.

— Система.

[Да?]

— Запомни продавца.

[Добавлен в чёрный список.]

— Нет. В отдельный.

[Создан список: “Люди, которым повезло, что мне нельзя выйти”.]

— Отлично.

Наруко съела одну данго.

Потом вторую.

Потом посмотрела на оставленные сладости.

— Ты же не обидишься, если я потом съем твою часть?

Нет.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

И съела.

[Педагогическая заметка: носитель практична.]

— Она голодная.

[И практична.]

— Не спорю.

Вечером Наруко уснула быстро.

Слишком быстро.

Дети, уставшие от одиночества, засыпают не как в сказках. Они не укладываются спокойно, не улыбаются во сне. Они проваливаются в сон, будто прячутся.

Она снова пришла во внутренний мир.

На этот раз без страха.

В руках у неё был тот самый свёрток от данго.

Пустой.

— Я съела твою часть, — сразу сказала она.

— Я заметил.

— Ты не злишься?

— За еду? Нет.

— А за продавца?

Я молчал.

Наруко села перед решёткой.

— Ты злился.

— Да.

— И мне стало больно.

Вот оно.

Я медленно закрыл глаза.

— Прости.

Она нахмурилась.

— Ты не специально.

— Это не оправдание.

— Но ты остановился.

— Не сразу.

Наруко задумалась.

Потом сказала:

— Тогда в следующий раз остановишься быстрее.

Я открыл глаза.

Она говорила это так просто, будто речь шла не о древней ярости биджу, не о печати, не о риске для её жизни.

Будто я просто учился завязывать шнурки.

— Ты слишком легко мне доверяешь, — сказал я.

— А надо сложно?

— Иногда да.

Она склонила голову.

— Но ты же мой опекун.

Я замер.

Система тоже.

Настоящий Курама издал звук, похожий на подавленный рык.

— Кто тебе сказал?

— Ты.

— Я сказал, что могу попробовать.

— Значит, пробуешь.

— Это не одно и то же.

— Одно.

— Нет.

— Да.

Я смотрел на неё.

Она смотрела на меня.

[Предупреждение: спор с пятилетним носителем.] [Шанс победы: 0%.]

— Почему ноль?

[Вы уже проиграли.]

Наруко довольно улыбнулась.

— Видишь? Даже штука согласна.

— Не называй систему штукой. Ей понравится.

[Мне понравилось.]

— Вот.

Наруко поднялась и подошла к решётке ближе.

— Курама.

— М?

— Давай тренироваться.

Я моргнул.

— Что?

— Ты сказал, что будешь останавливаться быстрее. Значит, надо тренироваться.

— Ты предлагаешь тренировать мой самоконтроль?

— Угу.

— Тебе пять.

— Почти шесть.

— О, тогда конечно. Огромная разница.

Она важно кивнула.

— Я буду говорить всякое, а ты не будешь злиться.

Я прищурился.

— Что именно всякое?

Наруко задумалась.

Потом выдала:

— У тебя тупая морда.

Я замер.

Внутри настоящий Курама тоже замер.

Система вспыхнула.

[Тест самоконтроля начат.]

— Наруко.

— Что?

— Это была провокация?

— Да.

— Очень слабая.

— А ты злишься?

Я посмотрел на её серьёзное лицо.

На эти круглые глаза.

На то, как она изо всех сил пыталась помочь огромному демону не быть опасным.

— Нет.

[Самоконтроль: +1]

Наруко просияла.

— Получилось!

— Не обольщайся. Меня сложнее разозлить словами про морду.

[Ложь.]

— Система, не сдавай меня.

Наруко задумалась сильнее.

— А если так… деревянный лис был красивее.

Вода вокруг меня резко пошла кругами.

Я медленно вдохнул.

Один хвост.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Это было низко.

Наруко хихикнула.

[Самоконтроль: +2]

— Я стараюсь.

— А если я скажу, что у старика Хокаге шапка красивее твоих ушей?

Я оскалился.

— Мелкая, есть границы.

Она засмеялась.

И я вдруг понял: это работает.

Глупо.

Нелепо.

Абсурдно.

Пятилетняя девочка тренирует самоконтроль существа, которое когда-то равняло горы с землёй, сравнивая его с деревянной игрушкой и шапкой старика.

Но работает.

Потому что когда она смеялась, я не хотел разрушать.

Я хотел, чтобы она смеялась ещё.

Мы тренировались почти час.

По внутреннему времени.

Итог был спорный.

Наруко узнала, что фраза “ты похож на облезлую белку” вызывает у меня нервный тик хвоста.

Я узнал, что могу удерживать ярость, если считаю хвосты и представляю лицо продавца игрушек в виде учебной мишени.

Система узнала, что если будет смеяться слишком громко, я попытаюсь её укусить.

Не получилось.

Но попытка была достойная.

В конце Наруко зевнула.

Силуэт начал расплываться.

— Мне пора?

— Да. Ты просыпаешься.

— Жаль.

— Сон нужен детям.

— А лисам?

— Лисам нужна тишина.

— Тогда я завтра опять приду.

— Это не тишина.

Она улыбнулась.

— Зато не скучно.

Я фыркнул.

— С этим спорить трудно.

Она уже почти исчезла, но вдруг сказала:

— Курама?

— Да?

— Я сегодня не плакала.

Я замер.

Она сказала это не гордо.

Не хвастливо.

А так, будто докладывала важный результат.

Как будто “не плакать” было достижением дня.

Я почувствовал, как что-то снова сжимается внутри.

— Я знаю.

— Это хорошо?

— Нет.

Наруко удивилась.

— Почему?

Я медленно опустил голову.

— Потому что иногда плакать можно. Это не слабость.

Она нахмурилась.

— Но если плакать, они радуются.

Вот за это я почти сорвался.

Почти.

Один хвост.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Тогда плачь здесь, — сказал я тихо. — Если захочешь. Я никому не скажу.

Она молчала.

Потом кивнула.

Совсем маленько.

— Ладно.

Её силуэт исчез.

Внутренний мир снова стал пустым.

Кап.

Кап.

Кап.

Я лежал у решётки и смотрел в туман.

Ты делаешь её слабой, сказал настоящий Курама.

Я не повернул головы.

— Нет.

УЧИШЬ ПЛАКАТЬ.

— Учу, что ей не нужно быть камнем.

КАМНИ НЕ ЛОМАЮТСЯ.

— Ломаются. Просто молча.

Курама не ответил.

Система появилась рядом.

[Итоги дня:] [Носитель не выпил испорченное молоко.] [Носитель получила данго.] [Пользователь почти не разрушил деревню.] [Самоконтроль повышен с 2% до 5%.]

— Всего до пяти?

[Это прогресс.]

— Я сегодня сдержался от убийства минимум четырёх человек.

[Пять процентов.]

— Жадина.

[Реалист.]

Я хмыкнул.

Впервые за день мне почти стало легче.

Почти.

Потому что впереди была Академия.

Дети.

Учителя.

Новые взгляды.

Новые обиды.

Новые поводы для ярости.

И Наруко, которая всё ещё была слишком маленькой, чтобы понимать, насколько жестоким может быть мир.

Я посмотрел на свои хвосты.

Девять.

Девять причин сорваться.

Девять инструментов разрушения.

Девять проблем с самоконтролем.

И где-то там, снаружи, одна пятилетняя девочка, которая решила, что я её опекун, потому что я “пробую”.

Я закрыл глаза.

— Ладно, мелкая, — пробормотал я. — Будем пробовать.

Система тихо пискнула.

[Задание обновлено.]

[Основная цель: защитить Наруко.] [Текущая подцель: научиться быть рядом, не причиняя боль.] [Дополнительная подцель: купить деревянного лиса.]

Я открыл один глаз.

— Что?

[Носителю понравилась игрушка.]

— Она назвала её похожей на меня.

[Да.]

— У игрушки тупая морда.

[Связь очевидна.]

— Система.

[Да?]

— Добавь ещё одну цель.

[Какую?]

Я посмотрел в сторону, где за пределами печати спала Наруко.

— Сделать так, чтобы в следующий раз она сама могла купить то, что ей нравится. Без страха просить. Без стыда. Без этих взглядов.

Система на мгновение замолчала.

Потом вывела новое окно.

[Подцель добавлена.]

[Название: “Детство без разрешения на счастье”.]

Я долго смотрел на эти слова.

Потом тихо сказал:

— Неплохо.

[Система старалась.]

— Не привыкай к похвале.

[Поздно.]

В глубине сознания настоящий Курама снова заворчал, но уже тише.

А я впервые за всё время подумал, что, возможно, быть запертым внутри ребёнка — не худшее, что могло со мной случиться.

Худшим было бы оказаться здесь и ничего не изменить.

Глава 3. Маленький Курама.

Утро началось с задания.

Не с крика.

Не с плохого молока.

Не с желания снести Коноху.

А именно с задания.

Перед моим носом вспыхнуло системное окно, такое яркое, что я чуть не ударился мордой о решётку.

[Доброе условное утро, пользователь.]

— Мы это уже обсуждали.

[Да. Но система развивается.]

— В какую сторону?

[В сторону настойчивости.]

— Ужасно.

[Новое задание.]

Я прищурился.

[Задание: “Детство без разрешения на счастье”.]

[Текущая цель: купить деревянного лиса.]

[Сложность: бытовая.]

[Опасность: эмоциональная.]

[Награда: улыбка носителя.]

[Дополнительная награда: неизвестно.]

[Штраф за провал: маленькое разбитое сердце.]

Я медленно поднял голову.

— Система.

[Да?]

— Ты специально формулируешь так, чтобы мне было больно?

[Да.]

— Честно.

[Для мотивации.]

— Ненавижу.

[Работает.]

Я посмотрел на решётку.

Потом на свои лапы.

Потом на девять хвостов.

Вроде бы всё было при мне: тело древнего биджу, чакры столько, что хватит на локальный конец света, зубы размером с хороший кухонный нож, система, пусть и собранная из отчаяния и ошибок.

Не было только одного.

Денег.

Великая ирония бытия: я мог теоретически разрушить гору, но не мог купить деревянную игрушку ребёнку.

— Так, — сказал я. — Давай по пунктам. Система, магазин есть?

[Есть.]

— Отлично. Открывай.

[Ошибка.]

— Почему?

[Пользователь находится в печати.]

— И что?

[Доставка недоступна.]

— А если самовывоз?

[Пользователь находится в печати.]

— А если наложенным платежом?

[Пользователь находится в печати.]

— А если я очень попрошу?

[Пользователь находится в печати, но теперь грустно.]

Я ударил хвостом по воде.

— Бесполезная железка.

[Я не железка.]

— Бесполезная чакровая ошибка.

[Ближе.]

Где-то в глубине сознания настоящий Курама заворочался.

Ты всерьёз думаешь о покупке игрушки?

— Да.

У тебя тело сильнейшего биджу.

— Почти.

У тебя моя чакра.

— Большая часть.

И ты хочешь купить деревянного уродца.

— Во-первых, не уродца.

Пауза.

— Хотя нет, уродца. Но Наруко он понравился.

Слабость.

— Опять начинаешь?

Вместо того чтобы искать способ сорвать печать, ты думаешь о детской игрушке.

— Именно поэтому я сейчас говорю с тобой спокойно, а не грызу решётку.

Глупость.

— Воспитание.

Ты не отец.

Я замолчал.

Не потому что он попал в больное место.

Нет.

Конечно нет.

Просто вода капала слишком громко.

[Эмоциональный урон: незначительный.]

— Система.

[Да?]

— Удали комментарий.

[Нет.]

Я оскалился.

Настоящий Курама довольно хмыкнул.

Видишь? Даже твоя ошибка знает.

— Я сказал, что могу попробовать.

Попробовать быть отцом?

— Попробовать быть тем, кто не уйдёт.

Он не ответил.

И это было лучше любого признания.

Наруко проснулась чуть позже.

Я почувствовал это по связи: сонная волна, лёгкий холод, желание ещё поспать и детское упрямство, которое почему-то просыпалось раньше неё.

Она села на кровати, потёрла глаза и первым делом посмотрела на стол.

Там лежали вчерашние монетки.

Недостаточно.

Она нахмурилась.

— Курама?

Здесь.

Связь стала чуть устойчивее после вчерашней тренировки. Не голос. Не настоящие слова. Скорее смысл, который она ловила где-то между мыслью и чувством.

— Ты тоже помнишь лиса?

К сожалению.

Она улыбнулась.

— Он красивый.

У него тупая морда.

— Ты завидуешь.

Я замер.

— Что?

[Самооценка пользователя: -1.]

— Она не могла это сказать.

[Сказала.]

— Ей пять.

[Почти шесть.]

— Не помогай ей.

Наруко тем временем спрыгнула с кровати и начала одеваться. Процесс выглядел как битва маленького человека с большой одеждой. Рукав победил два раза. Штанина один раз попыталась убить её, но Наруко выжила.

Я молча наблюдал.

— Можно я сегодня куплю его? — спросила она в пустоту.

Денег не хватает.

— Я знаю.

Она надулась.

Потом глаза у неё загорелись.

Опасно.

Я уже начал узнавать этот взгляд. Так выглядел ребёнок, который придумал план, причём план, скорее всего, незаконный, опасный или связанный с палкой.

— А если я возьму его быстро-быстро и убегу?

Тишина.

Очень глубокая.

Даже система не пискнула.

Я медленно опустил морду на лапы.

Нет.

Наруко замерла.

— Почему?

Потому что это воровство.

— А если чуть-чуть?

Воровство не бывает чуть-чуть.

— А если потом вернуть?

Это уже воровство с планом.

Она села на край кровати.

— Но у меня нет денег.

Значит, найдём способ получить их честно.

Наруко нахмурилась так серьёзно, будто я предложил ей выучить древний свиток.

— Честно — это долго.

Да.

— И сложно.

Да.

— А быстро нельзя?

Можно. Но потом ты будешь знать, что взяла чужое.

Она молчала.

Я чувствовал, как в ней борются желание игрушки и то странное, хрупкое доверие, которое она уже успела ко мне прицепить.

— А если все и так думают, что я плохая? — тихо спросила она.

Вот это было опаснее любой техники.

Я медленно выдохнул.

Тогда не помогай им быть правыми.

Она подняла голову.

— А если они всё равно будут так думать?

Тогда пусть ошибаются в одиночку.

Наруко долго смотрела на свои ботинки.

Потом кивнула.

— Ладно. Не украду.

[Задание обновлено.]

[Подцель: не вырастить мелкую преступницу.]

[Статус: пока успешно.]

— “Пока”?

[Статистика мира шиноби тревожная.]

— Не спорю.

Операция “Деревянный лис” началась с грандиозного провала.

Мой план был простым.

Наруко должна была выйти на улицу, найти взрослого, которому нужна помощь, предложить эту помощь и получить несколько монет честным трудом.

На бумаге план выглядел отлично.

В реальности Коноха посмотрела на наш план, хмыкнула и вытерла об него ноги.

— Извините, вам помочь? — спросила Наруко у женщины, которая несла корзину с бельём.

Женщина обернулась, увидела её и тут же прижала корзину к себе.

— Не надо.

— Но она тяжёлая.

— Я сказала, не надо.

Наруко отступила.

Я отметил женщину в список.

[Чёрный список?]

— Нет. Серый.

[Создан список: “Люди, которые пока просто трусы”.]

— Подходит.

Следующий был мужчина у лавки с овощами.

— Дяденька, я могу помочь разложить?

Он посмотрел на неё так, будто она предложила не разложить овощи, а проклясть весь урожай до третьего поколения.

— Отойди от товара.

Наруко послушно отошла.

Не заплакала.

Просто отошла.

Я считал хвосты.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

[Самоконтроль: 5%.]

— Почему не растёт?

[Потому что вы мысленно уже сожгли лавку.]

— Только крышу.

[Система не видит принципиальной разницы.]

Третьим оказался пожилой мужчина, который чинил забор возле маленького двора. Наруко постояла рядом, набралась смелости и спросила:

— Вам гвозди подержать?

Он замер.

Посмотрел на неё.

Потом на гвозди.

Потом снова на неё.

И уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но из дома выглянула женщина.

— Не вздумай! — резко бросила она. — Мало ли что она сделает.

Старик отвёл глаза.

— Иди, девочка.

Наруко кивнула.

— Хорошо.

Она пошла дальше.

Молча.

Слишком молча.

Я не чувствовал в ней злости. И это было хуже.

Потому что злость хотя бы греет.

А это было что-то холодное и привычное.

Наруко.

— Я нормально.

Нет.

— Нормально.

Не ври лису в собственной голове.

Она фыркнула.

Слабенько, но фыркнула.

— А ты не лис в голове. Ты лис в животе.

Анатомически спорно.

— Но смешно.

[Репутация пользователя: смешной лис.]

— Я однажды уничтожу этот статус.

[Статус защищён носителем.]

— Предательство.

К полудню у нас не было ни одной монеты.

Зато у меня было три новых списка, семь потенциальных целей для будущей воспитательной беседы и стойкое понимание, что честный труд для пятилетней джинчурики в Конохе почти невозможен.

Наруко села на край фонтана и болтала ногами.

— Может, не надо?

Что не надо?

— Лиса.

Я насторожился.

Почему?

— Ну… если не куплю, ничего страшного.

Она сказала это слишком легко.

Я уже слышал такой голос.

Вчера, когда она ушла от магазина.

“Ничего страшного” у детей часто значит: “Я решила хотеть меньше, чтобы не было больно”.

Меня это бесило.

Тихо.

Без красной волны.

Без желания немедленно крушить стены.

Просто внутри что-то стало очень холодным и очень твёрдым.

Нет.

Наруко моргнула.

— Что нет?

Ты хочешь эту игрушку.

— Но…

Ты хочешь?

Она замялась.

Потом кивнула.

— Хочу.

Тогда мы не сдаёмся.

— Но никто не даёт помочь.

Значит, найдём того, кто даст.

— А если не найдём?

Тогда завтра снова выйдем.

— А если завтра тоже?

Послезавтра.

Она посмотрела куда-то в сторону.

— Ты упрямый.

Я живу за решёткой в виде лиса. Упрямство — всё, что у меня есть.

Наруко улыбнулась.

И в этот момент судьба, видимо, решила, что нам хватит драматизма.

С переулка раздался грохот.

Потом чей-то голос:

— Ай-ай-ай! Осторожнее!

Наруко вскочила.

Я тоже внутренне напрягся.

Из-за угла выкатился ящик.

Большой деревянный ящик.

За ним показалась девочка лет двенадцати или тринадцати с тёмными волосами, собранными в хвост. Она пыталась удержать второй ящик, но тот явно выигрывал.

На ящике было написано: “Ичираку”.

Я медленно прищурился.

О.

Вот это уже интересно.

— Эй! — крикнула девочка. — Кто-нибудь, помогите!

Люди вокруг посмотрели.

Некоторые сделали вид, что не услышали.

Наруко замерла.

Я почувствовал её сомнение.

Помоги.

— А если она прогонит?

Тогда внесём в список.

— У тебя слишком много списков.

У ответственного опекуна должна быть документация.

[Подтверждаю.]

Наруко подбежала к ящику и упёрлась в него обеими руками.

— Я помогу!

Девочка посмотрела на неё.

На секунду в её взгляде мелькнуло узнавание.

Я напрягся.

Но она не оттолкнула Наруко.

— Держи сбоку! Только осторожно, он тяжёлый!

Наруко просияла так, будто ей доверили не ящик, а миссию ранга S.

— Угу!

Они вместе подняли ящик.

Точнее, девочка подняла, а Наруко вцепилась и помогала всем своим пятилетним упрямством. Я почувствовал, как она напряглась, как чакра сама захотела рвануться в руки.

Стоп.

Она чуть не споткнулась.

Не чакрой. Телом.

— Но тяжело, — прошептала она.

Поэтому медленно.

[Совет дня: не усиливать пятилетнего ребёнка чакрой биджу для переноски лапши.]

— Удивительно разумно.

[Сама в шоке.]

Они дотащили ящик до небольшой лавки с вывеской.

“Ичираку Рамен”.

Запах ударил по связи так внезапно, что я чуть не потерял концентрацию.

Мясной бульон.

Лапша.

Специи.

Тёплый пар.

У Наруко живот издал звук, который можно было принять за маленького призывного зверя.

Девочка услышала.

Улыбнулась.

— Спасибо. Я Аяме. А ты Наруко, да?

Наруко застыла.

Обычно после “ты Наруко” следовало что-то плохое.

Я уже приготовился.

Аяме просто вытерла лоб рукавом.

— Папа говорил, ты иногда мимо проходишь.

Из лавки выглянул мужчина с добрым лицом и повязкой на голове.

Теучи.

Человек-легенда.

В каноне — один из немногих, кто относился к Наруто по-человечески.

В реальности — первый взрослый за день, на которого мне не хотелось сразу рычать.

Пока.

— О, — сказал он. — Так это ты помогла Аяме?

Наруко сжала рукава.

— Я просто… ящик…

— Хорошая работа, — сказал Теучи.

Наруко моргнула.

Будто не поняла.

— Что?

— Говорю, хорошая работа. Ящик тяжёлый.

Она посмотрела на ящик.

Потом на него.

Потом снова на ящик.

— Я… помогла?

— Конечно.

Я почувствовал, как в ней что-то дрогнуло.

Не радость даже.

Сначала недоверие.

Потом осторожное тепло.

Потом почти страх, что если она слишком сильно поверит, это сразу отнимут.

Теучи, кажется, ничего такого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Умный мужик.

— За работу положена награда, — сказал он.

Наруко напряглась.

— Не надо.

Я удивился.

Почему?

Она молчала.

Аяме наклонилась к ней.

— Ты же помогла.

— Но… — Наруко сжала пальцы. — Мне нельзя.

Теучи нахмурился.

— Кто сказал?

Наруко не ответила.

Ей не надо было.

Все сказали.

Взглядами.

Шёпотом.

Дверями, которые закрывались перед ней.

Теучи медленно выдохнул.

— В моей лавке правило простое. Помог — получил спасибо. Хорошо помог — получил награду.

Он поставил перед ней маленькую миску.

Не огромную порцию.

Не подачку.

Маленькую миску рамена, аккуратную, горячую, с кусочком рыбы и зеленью.

— Зарплата повара-стажёра.

Наруко уставилась на миску.

— Это мне?

— Тебе.

— За ящик?

— За ящик.

Она сглотнула.

Я почувствовал, как у неё предательски защипало в глазах.

Дыши.

— Я дышу, — шепнула она.

Аяме улыбнулась.

— Ешь, пока горячее.

Наруко взяла палочки.

Потом остановилась.

— А можно… я не всё съем?

Теучи удивился.

— Не голодна?

Голодна.

Ещё как голодна.

Я почувствовал это так ясно, что сам почти захотел рамен, хотя технически мог есть только чужую чакру и собственные сожаления.

Наруко посмотрела в сторону.

— Я хотела купить игрушку. Лиса. Но денег не хватает.

Аяме присела рядом.

— Значит, ты хочешь заработать?

Наруко кивнула.

— Честно.

Последнее слово она сказала с таким усилием, будто оно было тяжёлым.

Я не выдержал.

Молодец.

Она едва заметно улыбнулась.

Теучи почесал подбородок.

— Тогда так. Рамен — за ящик. А если поможешь Аяме разложить салфетки и протереть стойку, получишь монеты. Работа маленькая, зарплата маленькая, но честная.

Наруко вскочила.

— Я могу!

— Сначала ешь, — строго сказал Теучи.

Она села обратно мгновенно.

— Да!

Я смотрел на этого человека через смутную связь.

И медленно убрал его из всех будущих чёрных списков.

[Создан белый список.]

[1. Теучи.]

[2. Аяме.]

— Белый список?

[Да.]

— Звучит непривычно.

[Система тоже удивлена.]

Настоящий Курама в глубине сознания тихо рыкнул.

Один добрый человек ничего не меняет.

— Меняет.

Нет.

— Для ребёнка, которому никто не помогал, один человек — это уже не “никто”.

Он замолчал.

И мне показалось, что на этот раз он не нашёл, что ответить.

Наруко ела рамен так, будто это была не еда, а священный ритуал.

Она сначала дула на лапшу.

Потом осторожно пробовала.

Потом глаза у неё становились всё больше.

Потом она забывала осторожничать и начинала есть быстрее.

— Медленнее, — пробормотал я.

Она не услышала.

— Медленнее, мелкая. Ты не на соревнованиях.

Связь дрогнула.

Наруко замерла с лапшой во рту.

Аяме наклонила голову.

— Что-то не так?

Наруко быстро прожевала.

— Нет. Курама сказал медленнее.

В лавке стало тихо.

Я закрыл глаза.

— Наруко.

[Социальная скрытность носителя: 0%.]

— Вижу.

Теучи медленно посмотрел на Аяме.

Аяме — на Теучи.

Потом Теучи кашлянул.

— Курама?

Наруко кивнула.

— Большой лис.

— А-а, — протянул Теучи.

Очень осторожное “а-а”.

— И он… говорит тебе есть медленнее?

— Угу. Ещё не пить плохое молоко.

Аяме прикрыла рот ладонью.

Кажется, чтобы не рассмеяться.

Теучи же посмотрел на Наруко внимательно.

Не страшно.

Не подозрительно.

Серьёзно.

— Он тебя обижает?

Наруко поставила палочки.

Я напрягся.

Она нахмурилась.

— Все спрашивают это.

Теучи не перебил.

— А он не обижает. Он ворчит. И злится. Но не на меня.

— Понятно, — сказал Теучи.

Вот только в отличие от Хирузена это “понятно” прозвучало иначе.

Без расчёта.

Без политики.

Просто как принятие того факта, что маленькая девочка говорит с огромным внутренним лисом, который переживает за её питание.

— Тогда передай Кураме, — сказал Теучи, — что насчёт еды он прав. Есть надо медленнее.

Я открыл глаза.

— Что?

Наруко просияла.

— Он сказал, ты прав!

[Статус пользователя: признан поваром.]

— Я не повар.

[Но вы правы насчёт еды.]

— Это база.

Настоящий Курама издал странный звук.

Я подозревал, что это был смешок.

Не признал.

Но подозревал.

Работа в “Ичираку” оказалась для Наруко почти праздником.

Она протирала стойку с таким видом, будто выполняла важнейшую миссию деревни. Салфетки складывала криво, но старательно. Палочки сначала перепутала, потом пересчитала три раза, потом сбилась и начала заново.

Аяме не ругалась.

Это было удивительно.

Она просто показывала ещё раз.

— Вот так. Видишь?

— Угу!

— Не торопись.

— Угу!

— Наруко, ты опять торопишься.

— Угу!

— Ты меня вообще слышишь?

— Угу!

Я фыркнул.

Слушай, что тебе говорят.

— Я слушаю, — прошептала Наруко.

Аяме улыбнулась.

— Курама опять?

Наруко кивнула.

— Он говорит, я тороплюсь.

— Умный лис.

Я застыл.

[Статус пользователя: умный лис.]

— Оставь.

[Сохранено с особым приоритетом.]

— Не настолько.

[Поздно.]

Пока Наруко работала, я заметил движение снаружи.

Не глазами.

Ощущением.

На крыше напротив кто-то был.

Тихий.

Скрытый.

С холодной, ровной чакрой.

АНБУ.

Вот и началось.

Я не стал рычать.

Не стал давить чакрой.

Не стал даже пытаться показать, что заметил.

Я просто мысленно добавил:

[Наблюдатель в маске.]

[Создать список?]

— Нет. Папку.

[Создана папка: “Коноха суёт нос”.]

— Отлично.

АНБУ наблюдал долго.

Видел, как Наруко помогала.

Видел, как Теучи дал ей монеты.

Видел, как она пересчитала их дрожащими пальцами.

И, надеюсь, видел, что ребёнок не превратился в демона, не сжёг улицу, не украл миску и не покусал прохожих.

Великий успех системы безопасности Конохи.

Пятилетняя девочка получила оплату за работу.

Апокалипсис не наступил.

Когда Теучи положил перед Наруко несколько монет, она смотрела на них почти с ужасом.

— Это мне?

— Тебе.

— За работу?

— За работу.

— Не просто так?

— Не просто так.

Она осторожно взяла монетки.

Зажала в ладони.

Потом вдруг поклонилась.

Слишком резко.

Почти ударилась лбом о стойку.

— Спасибо!

Теучи смутился.

— Да ладно тебе. Если захочешь ещё помочь — заходи. Только не каждый день, поняла? Ты маленькая. Тебе ещё бегать надо, а не работать.

Наруко кивнула.

— Угу!

Я оценил его чуть выше.

[Белый список обновлён.]

[Теучи: +2 доверия.]

[Аяме: +1 доверия.]

— Почему Аяме меньше?

[Она пока не кормила носителя второй раз.]

— Справедливо.

Наруко вышла из “Ичираку” с монетами в кармане и таким лицом, будто несла секретный свиток.

Она не побежала к магазину сразу.

Сначала остановилась за углом.

Достала деньги.

Пересчитала.

Ещё раз.

Потом ещё раз.

— Хватает, — прошептала она.

Хватает.

Она улыбнулась.

И вот эта улыбка была другой.

Не просто радость от сладкого.

Не просто облегчение.

Это была первая маленькая победа.

Она хотела что-то.

Не украла.

Не выпросила.

Не отказалась от желания.

Заработала.

Для взрослого — мелочь.

Для неё — доказательство, что мир иногда можно двигать руками.

Маленькими.

Упрямыми.

В оранжевых рукавах.

Продавец игрушек, конечно, попытался всё испортить.

Потому что мир не был бы миром шиноби, если бы маленькая победа ребёнка не получила финального босса.

Наруко вошла в магазин осторожно.

Звякнул колокольчик.

Продавец поднял глаза.

Лицо у него тут же стало таким, будто к нему вошла не пятилетняя девочка, а налоговая проверка.

— Тебе чего?

Я начал считать хвосты заранее.

Один.

Два.

Три.

Спокойно.

Наруко сжала монеты.

— Я хочу купить лиса.

Продавец скривился.

— Какого ещё лиса?

Она показала на витрину.

— Деревянного.

Он посмотрел туда.

Потом на неё.

— Он стоит денег.

Наруко протянула ладонь.

Монеты тихо звякнули.

— У меня есть.

Продавец замолчал.

И вот тут начался момент, который я запомнил.

Он мог просто взять деньги.

Мог продать игрушку.

Мог не быть хорошим человеком, но хотя бы быть нормальным торговцем.

Но нет.

Он посмотрел на монеты так, будто они стали грязными от того, что их держала она.

Я почувствовал, как холодная ярость снова поднимается.

Не красная волна.

Не взрыв.

Хуже.

Тишина.

Такая, после которой обычно что-то ломается очень аккуратно.

[Самоконтроль: 6%.]

— Не сейчас.

[Именно сейчас.]

— Я держусь.

[Держитесь лучше.]

Продавец медленно сказал:

— Откуда деньги?

Наруко нахмурилась.

— Заработала.

— Где?

— В “Ичираку”.

Он недоверчиво фыркнул.

— Прямо заработала?

— Да.

— Не украла?

Внутри меня что-то щёлкнуло.

Наруко побледнела.

Я почувствовал её обиду.

Страх.

И желание опустить голову.

Нет.

Она замерла.

Голову выше.

Её пальцы дрожали.

Ты ничего не украла.

Она медленно подняла голову.

Продавец прищурился.

— Чего молчишь?

Наруко глубоко вдохнула.

— Я заработала эти деньги.

Голос дрогнул.

Но не сломался.

— Я хочу купить деревянного лиса. Вот деньги.

Продавец открыл рот.

И тут за спиной Наруко раздался спокойный голос:

— Проблемы?

В дверях стоял Теучи.

Просто стоял.

Без угроз.

Без чакры.

Без пафоса.

Обычный мужчина в рабочей одежде.

Но иногда обычный мужчина, который не отворачивается, сильнее джонина.

Продавец сразу изменился в лице.

— Нет, никаких.

Теучи посмотрел на Наруко.

— Ты выбрала?

Она кивнула.

Продавец молча снял деревянного лиса с витрины.

Поставил на прилавок.

Наруко положила монеты.

Он забрал их двумя пальцами.

Я запомнил.

Не для немедленного убийства.

Для будущей воспитательной философии.

Наруко взяла игрушку.

Деревянный лис был маленький, рыжий, с одним хвостом, кривыми ушами и глупой мордой.

Она прижала его к груди так, будто это была величайшая ценность в мире.

— Спасибо, — сказала она.

Продавец ничего не ответил.

Теучи вышел вместе с ней.

На улице Наруко долго молчала.

Потом посмотрела на него.

— Вы специально пришли?

Теучи почесал затылок.

— Просто шёл мимо.

Ложь.

Даже я почувствовал.

Наруко тоже, кажется, почувствовала.

Но не стала спорить.

— Спасибо.

— Заходи иногда, — сказал он. — Только если Курама разрешит есть рамен медленно.

Наруко засмеялась.

— Он разрешит!

— Я ещё думаю, — пробормотал я.

Она услышала смысл и улыбнулась шире.

Теучи ушёл.

А я в первый раз за всё время добавил человека не просто в белый список.

[Белый список обновлён.]

[Теучи: статус “свой”.]

— Не преувеличивай.

[Система считает решение верным.]

Я не стал спорить.

Вечером Хирузен получил доклад.

Я не видел его глазами.

Но чувствовал наблюдателя.

Тот самый АНБУ с крыши вернулся к зданию Хокаге, и через тонкую связь, через остатки внимания, через мою паранойю и, возможно, через баг системы, я уловил обрывки.

Кабинет.

Бумага.

Маска.

Голос.

— Наруко Узумаки в течение дня посещала торговые ряды. Предлагала помощь гражданским. Большинство отказали.

Хирузен молчал.

— После полудня помогла в лавке “Ичираку”. Получила еду и небольшую оплату. Затем приобрела деревянную игрушку в виде лиса.

Пауза.

— В течение дня несколько раз разговаривала с невидимым собеседником. Предположительно — с Девятихвостым.

Хирузен тихо выдохнул.

— Агрессия?

— Нет.

— Признаки влияния?

— Необычные. Но не враждебные.

— Поясни.

АНБУ помолчал.

— Она… ела медленнее, когда, по её словам, он попросил. Не выпила испорченное молоко утром. В конфликте с продавцом не сорвалась. Кажется, он её успокаивает.

Хирузен долго молчал.

Я тоже.

Потому что это было странно слышать.

Меня — Кураму, биджу, катастрофу, причину девяти хвостов в кошмарах Конохи — кто-то только что описал как фактор стабилизации ребёнка.

[Статус пользователя в отчётах АНБУ: подозрительно полезный.]

— Прекрасно. Теперь я официально странный.

[Вы давно.]

Хирузен наконец сказал:

— Продолжайте наблюдение. Не вмешиваться без необходимости.

— Да, Хокаге-сама.

Пауза.

Потом старик добавил тише:

— И отправьте в её квартиру свежие продукты. Через обычный канал. Без лишнего внимания.

Я прикрыл глаза.

— Поздно.

Мало, прошептал настоящий Курама.

— Но лучше, чем ничего.

Он не ответил.

И, возможно, впервые мы оба не знали, что делать с этой мыслью.

Наруко уснула с деревянным лисом в руках.

Это было нелепо.

Игрушка была твёрдая, неудобная и наверняка давила ей в бок, но она всё равно держала её крепко.

Когда она пришла во внутренний мир, лис был с ней.

Не физически.

Скорее как образ.

Маленький деревянный уродец появился у неё в руках прямо перед решёткой.

Я уставился на него.

Он уставился на меня своей тупой нарисованной мордой.

— Убери.

Наруко прижала игрушку к себе.

— Нет.

— Он меня оскорбляет существованием.

— Он красивый.

— У него один хвост.

— Зато он маленький. Его удобно носить.

— Меня тоже удобно носить. Внутри.

Она задумалась.

— Тебя не видно.

— И слава всем хвостам.

Наруко подошла ближе к решётке и подняла деревянного лиса.

— Смотри. Я назвала его.

Я напрягся.

— Только не…

— Маленький Курама!

Я медленно закрыл глаза.

[Получен титул: “Большой Курама”.]

— Нет.

[Титул закреплён рядом с “Пушистый кошмар”.]

— Система, я тебя укушу.

[Физически невозможно.]

— Я стараюсь.

Наруко засмеялась.

Потом поставила игрушку на пол перед решёткой.

Очень аккуратно.

Как будто представляла мне гостя.

— Теперь у тебя есть ты снаружи.

Я хотел пошутить.

Хотел сказать, что если это я снаружи, то деревня в большей безопасности, чем заслуживает.

Хотел ворчать.

Но Наруко смотрела на игрушку серьёзно.

— Когда я не могу сюда прийти, он будет рядом. Я буду помнить, что ты есть.

Я молчал.

Вода тихо капала.

Где-то в глубине настоящий Курама тоже не говорил.

И вдруг система вывела окно.

[Обнаружен эмоциональный якорь.]

[Предмет: деревянный лис.]

[Связь с носителем: высокая.]

[Связь с пользователем: принудительно растущая.]

[Возможность: стабилизация контакта.]

Я прищурился.

— Что значит стабилизация?

[Через предмет носитель легче вспоминает пользователя.]

[Пользователь легче передаёт простые ощущения.]

[Риск эмоционального всплеска снижен при контакте с предметом.]

— То есть этот уродец полезен?

[Да.]

— Наруко.

— М?

— Игрушка остаётся.

Она просияла.

— Правда?

— Но имя обсуждается.

— Нет.

— Хотя бы “маленький лис”.

— Маленький Курама.

— “Деревянный охранник”.

— Маленький Курама.

— “Рыжий недоразумение”.

— Маленький Курама.

[Предупреждение: спор с носителем.]

[Шанс победы: 0%.]

— Я понял.

Наруко довольно села перед решёткой.

— Сегодня был хороший день.

Я посмотрел на неё.

На синяк на коленке.

На усталость.

На то, как она всё ещё слишком крепко держит игрушку, будто боится, что её отнимут.

— Был трудный день.

— Но хороший.

— Почему?

Она задумалась.

— Потому что я помогла. И мне сказали спасибо. И я заработала деньги. И купила лиса. И дядя-Теучи не прогнал меня.

Одна фраза.

Пять событий.

И каждое для неё — почти чудо.

Я медленно положил морду на лапы.

— Тогда хороший.

Она улыбнулась.

— А ты злился меньше.

— Я злился качественнее.

— Это как?

— Тише.

— Это хорошо?

— Опасно. Но полезно.

Наруко кивнула так, будто поняла.

Не поняла.

Но кивнула.

Позже, когда её сон стал глубже, мы остались почти одни.

Наруко сидела, обняв деревянного лиса, и дремала прямо во внутреннем мире. Видимо, даже во сне устала.

Я смотрел на неё через решётку.

Настоящий Курама заговорил неожиданно тихо.

Ты радуешься одному доброму человеку.

— Двум. Теучи и Аяме.

Двум людям среди деревни, которая её ненавидит.

— С чего-то надо начинать.

Они отвернутся.

— Может быть.

Испугаются.

— Возможно.

Предадут.

Я не ответил сразу.

Потому что не мог сказать, что он неправ.

Мир шиноби не был доброй сказкой.

Люди здесь менялись от страха, приказов, войны, выгоды. Сегодня тебе дают рамен. Завтра совет старейшин решает, что ребёнок слишком опасен. Послезавтра кто-то надевает маску и говорит, что так надо ради деревни.

Но Наруко спала передо мной.

С деревянным лисом.

С первой честно купленной игрушкой.

С маленькой улыбкой.

— Тогда будем смотреть, — сказал я. — Не слепо верить. Не бросаться в объятия. Смотреть.

Это не защитит от боли.

— Ничто не защитит полностью.

Тогда зачем?

Я посмотрел на Наруко.

— Потому что если я научу её только бояться предательства, она никогда не узнает, как выглядит добро.

Курама молчал.

Я продолжил:

— Я не хочу, чтобы она выросла с мыслью, что весь мир — клетка.

А если это правда?

— Тогда она хотя бы будет знать, что в клетке можно открыть маленькую лавку рамена.

Он фыркнул.

Очень тихо.

Почти незаметно.

Но я услышал.

[Внутренний демон: уровень сопротивления снижен на 1%.]

— Не показывай ему.

[Поздно.]

Я тебя слышу.

— Отлично. Значит, прогресс.

Наруко проснулась во внутреннем мире ближе к концу ночи.

Потёрла глаза.

— Я заснула?

— Внутри сна? Да. Это новый уровень лени.

— Я не ленивая.

— Сегодня нет.

Она зевнула.

— Курама.

— М?

— А дядя-Теучи хороший?

Я задумался.

— Пока да.

— Почему пока?

— Потому что доверие не дают сразу целиком. Его дают маленькими кусочками. Как данго.

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Ты опять объясняешь сложное едой.

— Это работает.

— Работает.

Она кивнула.

Потом спросила:

— А я могу ему доверять?

Я медленно выдохнул.

Вопрос был простой.

Ответ — нет.

Ответ — да.

Ответ — “я не знаю, мелкая, я сам бывший человек, съевший демона, и у меня нет методички по воспитанию”.

Но ей нужен был не идеальный ответ.

Ей нужен был честный.

— Можешь попробовать, — сказал я. — Но если что-то покажется неправильным — говори мне. Или уходи. Или кричи. Или бей палкой.

Она оживилась.

— Палкой можно?

— В крайнем случае.

[Заметка: носителю разрешена палка в случае опасности.]

— Не так официально.

— А если опасности нет?

— Тогда палкой нельзя.

Наруко вздохнула.

— Жалко.

— Ты слишком любишь палки.

— Они удобные.

— Для чего?

— Для всего.

Я решил не спорить.

Пятилетний философ с палкой — опасный противник.

Перед тем как исчезнуть, Наруко вдруг подошла к решётке и просунула деревянного лиса между прутьями.

Конечно, это был сон.

Образ.

Символ.

Но он оказался у моих лап.

Маленький.

Кривой.

С глупой мордой.

Я осторожно подцепил его когтем.

— Если сломаешь, я обижусь, — серьёзно сказала Наруко.

— Я биджу. Я могу случайно сломать гору.

— Значит, будь аккуратным.

Я посмотрел на неё.

— Ты приказываешь древнему лису быть аккуратным с игрушкой?

— Угу.

[Предупреждение: носитель устанавливает правила.]

— Я заметил.

— Ты же мой опекун.

— Опекуны не всегда слушаются.

— Хорошие слушаются, когда ребёнок прав.

Я открыл пасть.

Закрыл.

Посмотрел на систему.

[Шанс победы в споре: -5%.]

— Уже минус?

[Вы копаете глубже.]

Наруко улыбнулась.

— Спокойной ночи, Большой Курама.

Я зажмурился.

— Не называй меня так.

— Хорошо, Большой Курама.

И исчезла.

Внутренний мир снова стал тихим.

Перед моими лапами стоял деревянный лис.

Маленький Курама.

Уродец.

Один хвост.

Кривая морда.

Наруко была права.

Он действительно немного походил на меня.

Это было оскорбительно.

И почему-то важно.

Система тихо вывела окно.

[Итоги дня:]

[Носитель заработала первые деньги.]

[Носитель купила желанную вещь честно.]

[Обнаружены потенциальные союзники: Теучи, Аяме.]

[Создан эмоциональный якорь: “Маленький Курама”.]

[Самоконтроль пользователя: 7%.]

[Уровень доверия носителя: растёт.]

[Риск чрезмерной опеки: критический.]

— Семь процентов, значит?

[Да.]

— Мало.

[Но больше, чем вчера.]

Я посмотрел на игрушку.

Потом на решётку.

Потом туда, где за пределами печати спала Наруко, сжимая в руках маленького деревянного лиса.

— Система.

[Да?]

— Добавь новую цель.

[Формулируйте.]

Я задумался.

Раньше цель была простой: защитить Наруко.

Но теперь я понял, что этого мало.

Защита — это стена.

А ребёнку нужна не только стена.

Ей нужны двери.

Люди, к которым можно прийти.

Места, где её не прогонят.

Право хотеть.

Право получать.

Право смеяться не только во сне.

— Создать для Наруко безопасный круг, — сказал я. — Маленький. Проверенный. Без идиотов.

[Ошибка: “без идиотов” в Конохе недостижимо.]

— Тогда с минимальным количеством идиотов.

[Цель принята.]

[Новая долгосрочная цель: “Безопасный круг”.]

[Участники: 2.]

[Теучи.]

[Аяме.]

[Статус: начало.]

Настоящий Курама тихо спросил:

А если круг сломают?

Я осторожно положил коготь рядом с деревянным лисом.

Не касаясь.

Почти.

— Тогда я напомню им, что у круга есть девять хвостов.

[Риск чрезмерной опеки: всё ещё критический.]

— Система.

[Да?]

— Это не чрезмерная опека.

[А что?]

Я закрыл глаза.

Передо мной всплыла Наруко: маленькая, упрямая, с монетами в ладони и деревянным лисом у груди.

— Это начало семьи.

Система молчала несколько секунд.

Потом тихо пискнула.

[Запись сохранена.]

Вода капала.

Коноха спала.

Наруко спала.

А я, огромный девятихвостый лис за решёткой, сторожил деревянную игрушку так серьёзно, будто от неё зависел мир.

Возможно, так и было.

Глава 4. “Я не обязана быть удобной”.

На следующий день Наруко проснулась с деревянным лисом под щекой.

Лис, как и ожидалось, оказался плохой подушкой.

Твёрдый. Угловатый. С тупой мордой.

Короче, по мнению Наруко — идеальный.

Она открыла глаза, поморщилась, осторожно вытащила игрушку из-под лица и сонно уставилась на неё.

— Маленький Курама, — пробормотала она хриплым после сна голосом, — ты слишком костлявый.

Я, лежавший по ту сторону печати, медленно поднял голову.

Я предупреждал.

Наруко дёрнулась, потом улыбнулась и прижала игрушку к груди.

— Зато красивый.

У него один хвост и лицо, будто он понял математику, но неправильно.

— Ты просто завидуешь, потому что он может выходить наружу.

Я открыл пасть.

Закрыл.

Посмотрел на систему.

[Самооценка пользователя: -2.]

— Не записывай это.

[Поздно.]

Настоящий Курама где-то глубоко фыркнул.

Тебя победила деревяшка.

— Тебя съел человек без тела. Не начинай.

Он замолчал.

Приятно, когда аргументы всё ещё работают.

Наруко тем временем села на кровати, обняв игрушку обеими руками. Утренний свет пробивался через грязноватое окно, ложился на пол бледными полосами и делал её комнату чуть менее пустой. Чуть.

На столе стоял пакет с продуктами.

Свежий.

Аккуратно завязанный.

Хлеб, молоко, яйца, немного овощей, даже яблоко.

Наруко заметила его не сразу. Сначала потёрла глаза, потом зевнула так широко, будто собиралась проглотить половину мира, и только потом замерла.

— Это… моё?

Я тоже посмотрел на пакет через смутную связь.

Похоже.

Она осторожно слезла с кровати, подошла к столу и ткнула пакет пальцем.

Ничего не взорвалось.

Тогда она ткнула ещё раз.

— Вдруг ошиблись?

Могли.

— Тогда надо вернуть?

Надо узнать, откуда он.

Наруко нахмурилась.

— А если от дедушки Хокаге?

Тогда он мог бы написать записку.

Она заглянула под пакет, потом за чайник, потом почему-то в кружку.

Записки не было.

— Может, записка невидимая?

Может, взрослые опять решили, что дети умеют читать мысли.

Наруко хмыкнула и потянулась к яблоку.

Я хотел сказать: “подожди”, но не успел.

Она подняла яблоко к свету, внимательно осмотрела и вдруг серьёзно спросила:

— Курама, а еда может быть плохой, если выглядит хорошей?

Вопрос был слишком взрослым для пятилетнего ребёнка.

Я почувствовал, как внутри меня привычно шевельнулась злость, но на этот раз она не вспыхнула. Просто подняла голову, посмотрела на яблоко и села рядом, как сторожевой пёс.

Может.

Наруко опустила руку.

— Значит, не есть?

Сначала проверим.

— Как?

Хороший вопрос.

Я был древним биджу с чакрой, которой можно было разнести крепостную стену, но экспертной лаборатории внутри печати у меня не имелось.

Система появилась сбоку.

[Доступна базовая проверка через чакровую реакцию носителя.]

— Переведи с системного на человеческий.

[Понюхать. Подержать. Если станет плохо — не есть.]

— Гениально.

[Система старалась.]

— Не перетрудилась.

Наруко тем временем всё ещё ждала ответа. Она стояла перед столом в слишком большой пижаме, с растрёпанными волосами и яблоком в руке, будто держала улику на судебном процессе.

Понюхай. Потом подержи немного. Если почувствуешь странное — отложи.

Она послушно поднесла яблоко к носу.

— Пахнет яблоком.

Это уже подозрительно.

— Курама.

Ладно. Держи.

Она зажала яблоко в ладонях и замерла.

Несколько секунд ничего не происходило.

Комната была тихой. Только где-то за стеной скрипнула половица, а с улицы донёсся далёкий шум просыпающейся деревни.

Наруко осторожно улыбнулась.

— Кажется, нормальное.

Тогда помой.

Она посмотрела на яблоко.

Потом на раковину.

Потом снова на яблоко.

— А если я очень голодная?

Тем более помой.

— Ты строгий.

Я видел, что ты хотела пить вчерашнее молоко. Я теперь имею право.

Она вздохнула так драматично, будто я разрушил её мечты, но яблоко всё-таки помыла.

[Навык носителя: “Выживание в быту” +1.]

— Добавь: “не спорит с лисом насчёт еды”.

[Слишком нереалистично.]

Наруко откусила яблоко и замерла.

Настроение у неё вспыхнуло ярко, почти солнечно.

— Сладкое.

Я молча смотрел, как она ест.

Просто ест яблоко.

Обычное.

Которое нормальный ребёнок должен был бы воспринимать как обычную еду, а не как маленькое чудо.

Настоящий Курама внутри тихо сказал:

Поздно. Мало.

Я не стал спорить.

Потому что снова был согласен.

После завтрака Наруко поставила Маленького Кураму на стол, прямо рядом с пустой чашкой.

Игрушка смотрела на комнату своей тупой мордой с выражением полного отсутствия мыслей.

— Он будет охранять дом, — объявила Наруко.

Он деревянный.

— Зато храбрый.

У него нет выбора.

— Значит, точно храбрый.

Мне нечего было на это ответить.

Система, конечно, ответ нашла.

[Логика носителя: детская.]

[Эффективность против пользователя: высокая.]

— Я заметил.

Наруко надела куртку, сунула в карман несколько оставшихся монет и вдруг остановилась у двери.

Рука зависла на ручке.

Радость от яблока и игрушки ещё была с ней, но под ней шевельнулось другое чувство.

Осторожность.

Не страх даже.

Ожидание, что хороший день может закончиться сразу за порогом.

Я почувствовал это и впервые не стал рычать.

Вместо этого медленно, очень аккуратно передал мысль:

Сегодня мы учимся правилу.

Она чуть повернула голову.

— Какому?

Правилу трёх вопросов.

Наруко оживилась.

— Это как игра?

Почти. Если кто-то взрослый вдруг становится слишком добрым, ты задаёшь себе три вопроса.

Она нахмурилась, стараясь запомнить.

— Какие?

Первый: что он хочет? Второй: почему именно от меня? Третий: могу ли я уйти, если мне не понравится?

Наруко молчала.

Я почувствовал, что перегрузил её словами.

Тогда добавил проще:

Кто? Зачем? Можно уйти?

Она повторила шёпотом:

— Кто… зачем… можно уйти…

Да. Если хотя бы один ответ плохой — идёшь к Теучи. Или к Хокаге. Или просто туда, где есть люди.

Наруко нахмурилась сильнее.

— А если взрослый хороший?

Хороший взрослый не обидится, если ребёнок осторожничает.

Она задумалась.

Это была тяжёлая мысль.

В её мире взрослые обижались на неё просто за то, что она стояла рядом с витриной. Ей трудно было поверить, что можно не угождать каждому человеку, который вдруг сказал доброе слово.

— А если он скажет, что я плохая, потому что не верю?

Тогда он точно не хороший.

Наруко посмотрела на деревянного лиса на столе.

Потом кивнула.

— Кто. Зачем. Можно уйти.

[Задание обновлено.]

[Текущая подцель: научить носителя базовой подозрительности.]

[Комментарий: наконец-то.]

— Не радуйся так.

[Система ждала этого с первой главы.]

Улица встретила Наруко не ненавистью.

Хуже.

Обычным утром.

Люди шли по своим делам. Кто-то открывал лавку, кто-то нёс корзины, кто-то ругался из-за цены на овощи. Деревня жила так, будто вчера не было ни изгнанного ребёнка у витрины, ни дрожащих монет в маленькой ладони, ни деревянного лиса, купленного как победа над целым миром.

Для Конохи ничего не изменилось.

Для Наруко — изменилось многое.

Она шла чуть прямее.

Не гордо. Нет. До гордости было далеко.

Просто теперь у неё в кармане лежала память: она может заработать. Может купить. Может получить “спасибо”.

И если кто-то прогонит её сегодня, вчера всё равно не исчезнет.

Это было важно.

Она дошла до “Ичираку” и остановилась у входа.

Внутри уже стучала посуда, шипел пар, пахло бульоном. Теучи что-то говорил Аяме, а та отвечала ему таким голосом, каким отвечают дочери, когда отец в пятый раз объясняет очевидное.

Наруко переминалась с ноги на ногу.

Заходи.

— А если они заняты?

Тогда скажут. Нормальные люди умеют говорить без шипения.

Она фыркнула.

— Ты шипишь.

Я не человек.

— Удобно.

Она отодвинула занавеску.

— Доброе утро…

Аяме обернулась первой.

— О, Наруко! Доброе. Ты рано.

Наруко тут же спрятала руки в рукава.

— Я могу уйти, если мешаю.

Теучи выглянул из-за стойки с половником в руке.

— Если бы ты мешала, мы бы так и сказали. А раз не сказали — значит, не мешаешь.

Я отметил.

Хороший ответ.

[Белый список: Теучи +1.]

Наруко подняла глаза.

— Правда?

Аяме присела перед ней, чтобы быть ниже ростом.

— Правда. Но сегодня ящиков таскать не надо. Папа после вчерашнего решил, что использовать пятилетнего ребёнка как грузчика — сомнительная бизнес-стратегия.

— Мне почти шесть, — возразила Наруко.

— Тогда почти сомнительная, — серьёзно сказала Аяме.

Наруко хихикнула.

Теучи поставил перед ней стакан воды.

— Сначала пей. Потом, если хочешь, можешь помочь разложить палочки. За деньги — нет, работы мало. За спасибо — да.

Наруко посмотрела на стакан.

Потом на меня, хотя видеть не могла.

Я почувствовал вопрос.

Кто?

Она едва заметно кивнула.

Теучи.

Зачем?

Она посмотрела на стакан.

— Потому что… пить надо?

Теучи моргнул.

— В целом да.

Аяме прикрыла улыбку ладонью.

Можно уйти? — передал я.

Наруко громко спросила:

— Если я не захочу, можно не пить?

В лавке стало тихо.

Теучи несколько секунд смотрел на неё, потом осторожно поставил второй стакан рядом.

— Можно. Но если ты хочешь, можешь выбрать другой стакан. Вдруг этот тебе не нравится.

Наруко просияла, будто прошла сложный экзамен.

— Я этот хочу.

И выпила.

Я молча занёс Теучи ещё на одну строчку выше в голове.

Настоящий Курама недовольно заворчал:

Он просто дал воду.

— Он дал ей право отказаться.

Мелочь.

— Для неё нет.

Наруко помогла разложить палочки.

Не за деньги.

За спасибо.

И это тоже оказалось важным.

Потому что вчера она узнала, что труд можно обменять на монеты. А сегодня — что иногда можно помочь просто так и не быть использованной.

Аяме поправляла её мягко, но без сюсюканья.

— Не так быстро, Наруко. Палочки не убегут.

— А вдруг убегут?

— Тогда я уволюсь. Я не готова работать в лавке, где палочки умнее меня.

— Курама говорит, что система уже такая.

Аяме зависла.

Я тоже.

— Наруко, — медленно сказал я внутри, — может, не надо пересказывать всё?

Она прикрыла рот ладонью.

— Ой.

Система вспыхнула:

[Репутация системы среди гражданских: под угрозой.]

— У тебя была репутация?

[Система надеялась.]

Аяме, к счастью, не стала расспрашивать. Только улыбнулась.

— Передай Кураме, что если он знает умные палочки, пусть пришлёт. Нам иногда не хватает работников.

Наруко серьёзно кивнула.

— Он не может. Он за решёткой.

Аяме на мгновение стала тише.

Совсем чуть-чуть.

Потом аккуратно сказала:

— Тогда пусть пока командует оттуда. У него неплохо получается.

Я отвернулся.

Снова вода в глаз.

Проклятая канализация.

К полудню Наруко вышла из “Ичираку” в хорошем настроении.

Это, как выяснилось, было опасно.

Потому что счастливого ребёнка легче заметить.

И легче захотеть использовать.

Она шла по улице, сжимая в руке маленькую бумажную салфетку. Аяме дала ей её просто так — “для Маленького Курамы, чтобы не пылился”. Наруко восприняла это с такой серьёзностью, будто получила свиток секретной техники.

Я уже почти расслабился.

Ошибка.

У поворота к тренировочным площадкам её окликнули:

— Наруко Узумаки?

Голос был спокойный.

Слишком спокойный.

Наруко остановилась.

Мужчина стоял возле стены, в простой тёмной одежде без ярких знаков. Не старик. Не торговец. Не обычный прохожий. Лицо незапоминающееся, улыбка аккуратная, руки открыты.

Вот только чакра у него была тихая.

Слишком тихая.

Как вода под тонким льдом.

Я внутренне напрягся.

[Внимание.]

[Объект: неизвестный шиноби.]

[Риск: скрытый.]

[Рекомендация: не подходить.]

Наруко сжала салфетку.

— Да?

Мужчина улыбнулся чуть шире.

— Не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Вот тут мне сразу захотелось сделать ему что-нибудь плохое.

Потому что хорошие взрослые редко начинают разговор словами “не бойся”. Обычно так говорят люди, которые уже знают, что их стоит бояться.

Правило.

Наруко едва заметно выпрямилась.

— Кто вы?

Мужчина моргнул.

Совсем на миг.

Не ожидал.

— Просто шиноби деревни. Мне поручили убедиться, что с тобой всё хорошо.

Хорошо.

Уверенный тон.

Расплывчатый ответ.

Запах вранья.

Зачем?

Наруко сглотнула.

— Зачем?

— Ты особенная девочка, Наруко. О тебе нужно заботиться.

Она чуть нахмурилась.

Раньше от такой фразы она, возможно, потянулась бы к нему.

Потому что “заботиться” звучало вкусно для ребёнка, которого чаще обходили стороной.

Но теперь у неё было три вопроса.

И лис в голове.

И деревянный уродец дома.

— Дедушка Хокаге знает? — спросила она.

Мужчина мягко рассмеялся.

— Конечно. В деревне всё делается ради твоей безопасности.

Ответил не на вопрос.

Я оскалился.

[Риск повышен.]

Можно уйти?

Наруко отступила на полшага.

— Мне надо в “Ичираку”.

— Подожди. Это недолго.

Он сделал шаг к ней.

Маленький.

Вежливый.

Наруко отступила ещё на один.

Мужчина остановился, но улыбка стала тоньше.

— Я просто хочу задать пару вопросов о твоих снах. Ты ведь видишь лиса?

Внутри меня стало холодно.

Не ярко-красно.

Не бурно.

Холодно.

Настоящий Курама поднял голову.

Лжец.

— Вижу.

Опасность.

— Знаю.

Система молча открыла окно:

[Канал связи усилен через эмоциональный якорь.]

[Предмет: Маленький Курама.]

[Возможность: короткая передача.]

Я не стал думать.

Я передал Наруко одно чувство.

Не страх.

Не ярость.

Ясность.

Уходи.

Наруко резко развернулась.

Мужчина двинулся следом.

— Наруко, не нужно убегать. Я же сказал, я хочу помочь.

Она ускорилась.

— Мне нельзя разговаривать с незнакомыми.

— Я не незнакомый. Я шиноби Конохи.

— Тогда скажите дяде Теучи, кто вы.

Мужчина остановился.

Вот теперь улыбка исчезла.

Всего на секунду.

Но я увидел.

Наруко тоже, кажется, почувствовала.

Она побежала.

Не панически.

Не с криком.

Просто маленькие ноги застучали по дороге, салфетка зажалась в кулаке, куртка хлопнула по бокам.

Мужчина не побежал за ней.

И это было хуже.

Потому что значит — он не хотел шума.

Хорошо.

Значит, шум был оружием.

Громче.

Наруко вдохнула и крикнула:

— Дядя Теучи!

Не самый грозный боевой клич.

Но сработал лучше, чем половина техник в этом мире.

Из-за занавески “Ичираку” высунулась Аяме.

— Наруко?

Та влетела в лавку, почти споткнулась, но удержалась за край стойки.

— Там человек. Он спрашивал про лиса.

Теучи вышел сразу.

Без вопросов.

Без “а может, тебе показалось”.

Просто взял полотенце, вытер руки и посмотрел на улицу.

Мужчины уже не было.

Аяме опустилась рядом с Наруко.

— Дыши. Медленно. Вот так. Вдох — и выдох. Курама, если ты там командуешь, не ори ей в голову, хорошо?

Я застыл.

Я не ору.

Наруко между вдохами выдавила:

— Он говорит, что не орёт.

— Конечно не орёт, — сказала Аяме. — Все мужчины так говорят.

Я медленно повернул голову к системе.

[Комментарий: пользователь получил коллективное замечание.]

— Я биджу.

[Это не помогло.]

Теучи вернулся в лавку с лицом, которое уже не было просто добрым.

Серьёзным.

— Как он выглядел?

Наруко описала как смогла: тёмная одежда, спокойный голос, “улыбался неправильно”. Для взрослого описание почти бесполезное. Для меня — достаточно.

Для системы тоже.

[Папка “Коноха суёт нос” обновлена.]

[Подпапка создана: “Слишком добрые незнакомцы”.]

Теучи присел перед Наруко.

— Ты хорошо сделала, что пришла сюда.

Наруко подняла глаза.

— Правда?

— Правда. Если взрослый не хочет назвать имя и зовёт ребёнка поговорить о странных вещах — от такого взрослого надо уходить. Даже если он улыбается.

Она молчала.

Потом прошептала:

— А если он был от Хокаге?

Теучи на секунду задержал дыхание.

Умный.

Понял, что вопрос не простой.

— Тогда Хокаге сможет прислать кого-то открыто. Или позвать тебя сам. Нормальный приказ не прячется в переулке.

Я запомнил эту фразу.

Слышала?

Наруко кивнула.

— Нормальный приказ не прячется в переулке.

[Правило добавлено в память носителя.]

— Хорошее правило.

[Удивительно, но да.]

Вечером Хирузен узнал.

И в этот раз я почувствовал не только доклад.

Я почувствовал напряжение.

То самое, которое появляется, когда старый человек понимает: кто-то полез в его закрытый ящик.

Кабинет был тише обычного.

АНБУ стоял на одном колене.

— Мы не нашли его, Хокаге-сама.

— Маска?

— Не было.

— Повязка?

— Скрыта или отсутствовала.

Хирузен медленно постучал пальцами по столу.

— Кто видел?

— Только Наруко. Теучи и Аяме видели последствия, но не самого человека.

Старик закрыл глаза.

Я почти слышал, как у него в голове перебираются варианты.

Совет.

Старейшины.

Данзо.

Просто слишком любопытный шиноби.

Или кто-то ещё хуже.

— Усилить наблюдение, — сказал Хирузен. — Незаметно. Без давления на ребёнка. И передайте Теучи мою благодарность.

АНБУ исчез.

Хирузен остался один.

Он долго сидел, глядя на дым от трубки, которую так и не закурил.

Потом тихо сказал:

— Что же ты такое делаешь, Курама?

Я оскалился в темноте внутреннего мира.

— Воспитываю ребёнка, старик. Кто-то же должен.

Настоящий Курама хмыкнул.

Опасный взрослый заметил другого опасного взрослого. Забавно.

— Ты про Хирузена?

Про всех.

— Циник.

Живой.

— Запечатанный.

Он раздражённо зарычал.

Победа.

Небольшая, но приятная.

Наруко уснула поздно.

Слишком много было за день: вода в “Ичираку”, палочки, странный мужчина, бегство, Аяме, которая сказала “дыши”, и Теучи, который не спросил “что ты натворила”, а сразу вышел посмотреть.

Когда она пришла во внутренний мир, Маленький Курама снова был с ней.

Но на этот раз она не смеялась.

Она села у решётки, положила игрушку на колени и долго гладила пальцем его кривое ухо.

Я не торопил.

Иногда тишина — это не пустота.

Иногда это место, где ребёнок собирает себя обратно.

— Курама, — сказала она наконец, — он был плохой?

— Не знаю.

Она подняла глаза.

— Но ты сказал уходить.

— Потому что он был опасный.

— А опасный — это не плохой?

Я задумался.

Хороший вопрос.

Слишком хороший для почти шестилетнего ребёнка.

— Не всегда. Нож опасный, но им можно резать хлеб. Огонь опасный, но он греет. Я опасный.

— Но ты не плохой.

Я помолчал.

— Я стараюсь.

Она нахмурилась.

— Тогда он тоже мог стараться?

Вот за это я уважал её уже сейчас.

Её мир не был добрым, но она всё равно пыталась не складывать людей в простые коробки.

Плохой.

Хороший.

Монстр.

Герой.

Возможно, именно поэтому из неё могло вырасти что-то лучшее, чем очередной шиноби с красивыми словами и грязными руками.

— Мог, — сказал я. — Но даже если человек не плохой, ты не обязана рисковать собой, чтобы это проверить.

Наруко сжала игрушку.

— Потому что я маленькая?

— Потому что ты живая. И твоя безопасность важнее чужого удобства.

Она медленно повторила:

— Моя безопасность важнее…

— Да.

— Даже если взрослый обидится?

— Особенно если взрослый обидится.

Наруко задумалась.

Потом спросила:

— А если ты обидишься?

Я опустил голову ближе к решётке.

— Тогда ты скажешь: “Курама, ты огромный взрослый лис, сам справишься со своими чувствами”.

Она уставилась на меня.

А потом очень серьёзно произнесла:

— Курама, ты огромный взрослый лис, сам справишься со своими чувствами.

Система вспыхнула так ярко, будто ждала этого всю жизнь.

[Получен удар воспитанием.]

[Источник: носитель.]

[Эффект: критический.]

— Я сам попросил.

[И всё равно смешно.]

Наруко впервые за вечер улыбнулась.

Не широко.

Но по-настоящему.

— Так можно говорить?

— Только если я действительно веду себя как идиот.

Она оживилась.

— А если часто?

— Наруко.

— Что?

— Не радуйся так.

— Я не радуюсь. Я готовлюсь.

Настоящий Курама тихо фыркнул.

Она опасна.

— Да.

И я, к своему ужасу, сказал это с гордостью.

Мы устроили вторую тренировку.

Не самоконтроля.

Не чакры.

Не боя.

Тренировку “что делать, если взрослый ведёт себя странно”.

Я нарисовал когтем на мокром полу три кривых круга.

— Первый круг — люди, которым можно подходить сразу. Пока их мало. Теучи. Аяме. Хокаге — с оговорками.

— С какими оговорками?

— Он старый, политик и носит смешную шапку.

— Это плохие оговорки?

— Это серьёзные оговорки.

Наруко кивнула так, будто записала это в голове.

— Второй круг — люди, с которыми можно говорить, но не уходить с ними. Продавцы, соседи, шиноби на улице, дети постарше.

— Даже если они улыбаются?

— Особенно если улыбаются слишком долго.

— А как понять слишком долго?

Я попытался улыбнуться.

Учитывая, что у меня была морда демонического лиса, получилось, вероятно, не очень педагогично.

Наруко отшатнулась.

— Вот так?

— Да. Примерно.

[Педагогический метод: травматичный, но наглядный.]

— Убери комментарий.

[Нет.]

Я провёл третий круг.

— А третий — люди, от которых ты уходишь. Те, кто зовёт в переулок. Те, кто говорит “это секрет от Хокаге”. Те, кто просит рассказать про меня. Те, кто трогает тебя без разрешения. Те, кто говорит, что ты должна слушаться, потому что ты плохая.

Лицо Наруко стало серьёзным.

— А если они сильные?

— Тогда кричишь.

— Просто кричу?

— Громко. Некрасиво. Так, чтобы всем стало неудобно.

Она задумалась.

— А если скажут, что я невоспитанная?

— Невоспитанные дети иногда выживают лучше, чем удобные.

Наруко помолчала.

Потом вдруг спросила:

— А ты был удобным?

Внутри меня стало тихо.

Странный вопрос.

Неожиданный.

Я мог бы пошутить. Сказать, что человек, который съел Кураму, по определению был неудобным.

Но она спрашивала не про это.

Может, сама не понимала, но спрашивала.

— Не знаю, — сказал я честно. — В прошлой жизни я часто молчал, когда надо было говорить. Соглашался, когда не хотел. Терпел, когда можно было уйти.

Наруко смотрела внимательно.

— И тебе было плохо?

— Иногда.

— Тогда я не буду удобной.

Сказала просто.

Без пафоса.

Как решение.

Я почувствовал, как система молча записала это куда-то очень глубоко.

[Ключевая установка носителя: “Я не обязана быть удобной”.]

Я посмотрел на эти слова и впервые не стал шутить.

— Хорошо, — сказал я. — Но будь умной. Неудобная и глупая — быстро получает проблемы. Неудобная и умная — сама становится проблемой.

Наруко улыбнулась.

— Я буду проблемой?

— Для правильных людей — да.

Она обняла Маленького Кураму.

— Тогда хорошо.

Перед уходом она задержалась у решётки.

— Курама.

— М?

— Сегодня, когда я бежала… я испугалась.

— Это нормально.

— Но я не плакала.

— Плакать тоже нормально.

— Я знаю. Но я не про это.

Она нахмурилась, подбирая слова. Для неё это было трудно: мысли уже были большими, а слов пока не хватало.

— Раньше, когда я боялась, я думала, что я одна. А сегодня я бежала и знала, куда. В “Ичираку”. И ты был тут. И Маленький Курама дома. И… — Она смутилась. — Как будто у меня есть места.

Я молчал.

Потому что если бы заговорил сразу, голос мог выйти странным.

Система тоже молчала.

Даже настоящему Кураме хватило ума не портить момент.

Наруко посмотрела на три круга, нарисованные на полу.

— Это и есть безопасный круг?

Я медленно кивнул.

— Начало.

— Он маленький.

— Все хорошие вещи сначала маленькие.

— Даже ты?

Я фыркнул.

— Я никогда не был маленьким.

Настоящий Курама вдруг сказал:

Был.

Я застыл.

Он не продолжил.

Но в тишине почему-то мелькнул образ: не мой, не человеческий, а чужой. Девять маленьких существ из чакры. Старик с мудрыми глазами. Имя, данное не как клеймо, а как подарок.

Курама тоже когда-то был маленьким.

До цепей.

До Мадары.

До клеток.

До ненависти.

Наруко, конечно, ничего этого не увидела. Но почувствовала, что что-то изменилось.

— Курама?

— Всё нормально.

— Ты врёшь?

— Немного.

Она подошла ближе и приложила ладонь к решётке.

— Тогда не ври сильно.

Я медленно поднял лапу и коснулся прутьев с другой стороны одним когтем.

Не её руки.

Решётки.

Между нами всё ещё была печать.

Но теперь эта решётка казалась не только клеткой.

Иногда она была ещё и границей.

Чтобы моя ярость не дошла до неё.

Чтобы моя сила не стала её болью.

Чтобы я учился быть рядом правильно.

— Постараюсь, — сказал я.

Наруко улыбнулась.

— Хорошо. А завтра я покажу Маленькому Кураме салфетку от Аяме.

— У него нет глаз.

— У него есть я.

И исчезла.

Внутренний мир опустел.

На полу остались три круга.

Вода медленно размывала линии, но я продолжал смотреть на них.

Первый круг.

Теучи.

Аяме.

Может быть, Хирузен.

Второй круг.

Остальная Коноха.

Третий круг.

Те, кто улыбается слишком правильно.

Я не знал, кем был тот мужчина.

Но был уверен: он появится снова.

Или появится кто-то похожий.

Потому что Наруко была не просто ребёнком.

Для деревни она была сосудом.

Для политиков — риском.

Для врагов — оружием.

Для меня…

Я посмотрел туда, где она исчезла.

Для меня она была девочкой, которая утром спорила с яблоком, днём училась задавать вопросы, а вечером решила, что не обязана быть удобной.

Система тихо вывела итог.

[Итоги дня:]

[Носитель проверила незнакомую еду.]

[Носитель применила правило трёх вопросов.]

[Носитель избежала контакта с подозрительным шиноби.]

[Безопасный круг укреплён.]

[Новая установка носителя: “Я не обязана быть удобной”.]

[Самоконтроль пользователя: 8%.]

[Риск чрезмерной опеки: стабильно критический.]

— Всего восемь?

[Вы мысленно убили подозрительного шиноби семь раз.]

— Только семь?

[Система округлила вниз.]

— Щедро.

Настоящий Курама молчал долго.

Потом сказал:

Ты учишь её не доверять.

— Я учу её выбирать, кому доверять.

Разница тонкая.

— Но важная.

Он снова замолчал.

Я лёг рядом с решёткой, положив хвосты вокруг себя. Вода тихо касалась лап. Где-то снаружи спала Наруко, а на её столе деревянный лис охранял маленькую квартиру с таким видом, будто действительно мог кого-нибудь остановить.

Смешно.

Глупо.

Но я почему-то был ему благодарен.

— Система.

[Да?]

— Добавь цель.

[Формулируйте.]

— Узнать, кто подходил к Наруко.

[Цель добавлена.]

[Название: “Слишком добрая улыбка”.]

[Статус: активна.]

— И ещё одну.

[Формулируйте.]

Я посмотрел на размывающиеся круги.

— Сделать так, чтобы её безопасный круг рос. Медленно. Безопасно. Но рос.

[Цель уже существует.]

— Тогда измени описание.

[Новое описание?]

Я подумал.

— Наруко должна знать не только куда бежать. Но и куда возвращаться.

Система замолчала.

Потом аккуратно вывела:

[Долгосрочная цель обновлена.]

[“Безопасный круг”: создать для носителя места и людей, к которым можно возвращаться.]

Я закрыл глаза.

Впервые за долгое время тишина внутреннего мира не казалась пустой.

Она казалась сторожевой.

И если кто-то с неправильной улыбкой решит снова подойти к Наруко…

Что ж.

У неё теперь есть правило трёх вопросов.

А у меня — список.

И девять хвостов терпения.

Пока терпения.

Глава 5. Цепь и поводок.

После человека из переулка я не спал.

Хотя, если честно, спать мне было не обязательно. Огромный лис из чакры, запертый за решёткой внутри ребёнка, как-то обходится без кровати, подушки и нормального режима дня.

Но даже будь у меня кровать, толку бы не было.

Я лежал у решётки и слушал, как с труб капает вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Раньше этот звук просто бесил. Теперь казалось, что он отсчитывает время до следующей проблемы.

Снаружи спала Наруко. На столе возле её кровати стоял Маленький Курама - деревянный, кривой, с одним хвостом и мордой, за которую нормальному лису было бы стыдно. В кармане её куртки лежала салфетка от Аяме. В голове - правило трёх вопросов.

Кто?

Зачем?

Можно уйти?

Правило было хорошее.

Просто мне всё равно хотелось вылезти наружу и лично проверить каждый переулок, каждого прохожего и каждого подозрительно вежливого взрослого.

— Система.

[Да?]

— Если кто-то снова подойдёт к ней, я могу ударить через печать?

[Нет.]

— А если он явно плохой?

[Нет.]

— А если совсем чуть-чуть?

[Фраза “чуть-чуть ударить биджу через печать” не проходит проверку безопасности.]

— А если аккуратно?

[Вы девятихвостый лис. Уточните значение слова “аккуратно”.]

— Ненавижу.

[Принято.]

В глубине меня шевельнулся настоящий Курама.

— Они снова придут.

Я посмотрел в тёмную воду перед лапами.

— Знаю.

— Ты за решёткой.

— Спасибо, я в курсе. Очень полезное напоминание.

— И если они будут достаточно быстры, ты не успеешь.

Вот за это я его и не любил.

Не за злость.

За то, что иногда он попадал точно в больное место.

Я стиснул зубы.

[Обнаружено состояние: паранойя.]

— Это не паранойя, если за ребёнком правда лезут странные типы.

[Исправлено: обоснованная родительская тревожность.]

— Я не родитель.

[Реальность не согласна.]

— Реальность пусть встанет в очередь.

Система замолчала.

И хорошо. Если бы она продолжила, я бы начал спорить уже из вредности.

Наруко проснулась рано.

Не вскочила. Не закричала. Просто открыла глаза и уставилась в потолок.

Полежала.

Моргнула.

Потом ещё полежала.

Так дети смотрят не тогда, когда выспались, а когда сначала проверяют, не стало ли ночью хуже.

Она повернула голову к столу.

— Сегодня никого странного не будет, — сказала она деревянному лису.

Голос был тихий, хрипловатый после сна.

Я осторожно потянулся к связи.

Не обещай миру хорошее поведение. Он обычно не слушает.

Наруко фыркнула. Улыбка вышла маленькая, но настоящая.

— Тогда я буду слушать правило.

Повтори.

Она нахмурилась, будто я спросил что-то очень серьёзное.

— Кто. Зачем. Можно уйти.

[Память носителя: успешно.]

Я хотел сказать “молодец”.

Не сказал.

Потому что если сказать слишком тепло, она снова начнёт светиться от радости, а я опять превращусь в огромную эмоциональную тряпку с хвостами.

Наруко умылась, надела куртку и сунула Маленького Кураму в карман.

Ты его куда?

— С собой.

Он будет мешать.

— Он будет напоминать.

Я открыл пасть.

Закрыл.

Вот так она и побеждала.

Не кулаками, не чакрой, не техникой.

А фразами, после которых взрослому лису становилось стыдно спорить с пятилетним ребёнком.

[Носитель применила навык: детская логика.]

— У неё нет такого навыка.

[Уже есть.]

На улице было прохладно.

Коноха просыпалась медленно. Где-то хлопнули ставни. Торговец у лавки зевнул прямо в рукав. Две женщины у дороги спорили из-за овощей так серьёзно, будто от цены на редис зависела внешняя политика страны Огня.

Обычное утро.

Если не считать того, что маленькая девочка шла к “Ичираку” с внутренним биджу, который мысленно проверял каждый угол.

У поворота стоял АНБУ.

Маска.

Руки на виду.

Дистанция нормальная.

Чакра ровная.

Не тот, что вчера.

Но всё равно шиноби.

И всё равно взрослый.

Наруко остановилась. Пальцы сразу нырнули в карман и сжали деревянного лиса.

АНБУ не сделал ни шага.

— Наруко Узумаки, — сказал он спокойно. — Хокаге-сама просит тебя прийти к нему.

Она долго смотрела на маску.

Потом спросила:

— Кто вы?

АНБУ на миг завис.

Совсем коротко, но я заметил.

Не ожидал.

Пусть привыкают.

— Шиноби АНБУ под прямым приказом Хокаге. Имя назвать не могу. Могу показать печать приказа.

Он достал маленький свиток и положил его на землю перед собой.

Не подошёл.

Не протянул.

Просто положил.

Уже лучше.

Наруко посмотрела на свиток, потом снова на него.

— Зачем?

— После вчерашнего случая Хокаге-сама хочет убедиться, что ты в безопасности.

— Можно уйти, если мне не понравится?

АНБУ помолчал чуть дольше, чем мне понравилось.

— Да. Но лучше сказать об этом Хокаге-сама или сопровождающему.

[Оценка ответа: 6/10.]

— Согласен, — буркнул я.

Наруко едва заметно дёрнула плечом, будто услышала.

Я передал коротко:

Не одна.

Она подняла подбородок.

— Я пойду, если дядя Теучи пойдёт со мной.

Вот это уже было не повторение правила.

Это было её решение.

АНБУ опять замер.

— Теучи из “Ичираку” — гражданский.

— Тогда я не пойду.

Тишина растянулась.

Наруко стояла посреди улицы в куртке на вырост, маленькая, упрямая, с растрёпанными волосами. АНБУ смотрел на неё. Я смотрел на АНБУ. И очень надеялся, что у него хватит мозгов не давить.

Наконец он сказал:

— Я передам условие.

И исчез.

Наруко выдохнула так, будто всё это время держала воздух в груди.

— Я правильно сделала?

Да.

— А если дедушка Хокаге рассердится?

Тогда он провалит проверку.

— Какую?

Мою.

Она почему-то улыбнулась.

[Создана скрытая проверка: “дедушка без шапки”.]

— Система, не начинай.

[Поздно.]

Хирузен сначала не согласился.

Я понял это по паузе.

АНБУ вернулся через несколько минут. Голос у него был всё такой же ровный, но теперь в нём появилась сухость человека, который передаёт чужое неудобное решение.

— Хокаге-сама разрешил присутствие Теучи при разговоре. Но проверка печати является закрытой процедурой. Гражданский не сможет присутствовать при самой проверке.

Наруко сразу сделала шаг назад.

— Тогда я не пойду.

— Наруко, приказ Хокаге-сама...

— Я не пойду одна.

Голос дрогнул.

Слова — нет.

Я почувствовал, как внутри неё поднимается привычное желание извиниться. Согласиться. Не мешать. Не быть проблемой.

Она удержалась.

Я оскалился.

Не от злости.

От гордости.

Молодец.

АНБУ посмотрел на неё ещё пару секунд.

Потом исчез снова.

Через десять минут из “Ичираку” вышел Теучи. Полотенце в руках, рукава закатаны, вид такой, будто ему только что испортили нормальное утро.

За его плечом выглянула Аяме.

— Что случилось? — спросил он.

Наруко заговорила быстро, сбивчиво:

— Дедушка Хокаге зовёт. Проверять печать. Дядя в маске сказал, что вы можете пойти, но не туда, где проверка. А я не хочу одна. Я не знаю, что там будут делать.

Теучи выслушал.

Не перебил.

Не сказал “не бойся”.

Не сказал “это же Хокаге”.

Просто повернулся к АНБУ, который снова появился у стены.

— Передай Хокаге: если ребёнок боится, процедура подождёт. Если процедура не может ждать, значит, рядом должен быть кто-то, кому она доверяет.

АНБУ молчал.

Аяме скрестила руки.

— И передай, что если Наруко вернётся испуганной, папа будет кричать.

Теучи нахмурился.

— Я не так страшно кричу.

— Папа, ты однажды заставил поставщика капусты извиниться перед капустой.

— Она была плохая.

— Это была капуста.

— Плохая капуста.

Наруко тихо хихикнула.

Не громко.

Но страх в ней чуть-чуть отпустил.

[Теучи: +2 к доверию.]

[Аяме: +1 к угрозе поставщикам овощей.]

— Капуста не социальная связь.

[Для Теучи вопрос спорный.]

АНБУ исчез в третий раз.

На этот раз вернулся быстрее.

— Хокаге-сама согласен. Теучи может присутствовать. При условии, что не мешает специалисту.

Теучи кивнул.

— Если ребёнку не будут мешать быть ребёнком, я тоже мешать не буду.

Я добавил его в белый список ещё раз.

Да, так можно.

У меня список. Я что хочу, то туда и добавляю.

Кабинет Хокаге встретил тишиной.

Не спокойной.

Напряжённой.

Хирузен сидел за столом без шапки. Перед ним лежали бумаги, трубка и чашка чая, к которой он, похоже, так и не притронулся. Он выглядел уставшим. Не величественным, не мудрым, не “великим Третьим”. Просто старым человеком, который слишком долго пытался держать всё в руках.

Наруко вошла рядом с Теучи и тут же вцепилась в край его рукава.

Хирузен заметил.

Не стал делать вид, что нет.

— Наруко, — сказал он мягко. — Спасибо, что пришла. И спасибо вам, Теучи.

Теучи коротко поклонился.

— Она попросила.

Хирузен посмотрел на него дольше, чем требовалось.

— Это закрытая процедура. Не каждый гражданский должен находиться рядом с печатью джинчурики.

Наруко напряглась.

Теучи не отвёл глаз.

— Я не собираюсь смотреть печать. Я собираюсь стоять рядом с ребёнком.

— Иногда “просто стоять рядом” меняет поведение ребёнка.

— Хорошо, — спокойно ответил Теучи. — Значит, ей будет легче.

Хирузен прикрыл глаза.

На секунду.

Потом выдохнул.

— Да. Сейчас это важнее протокола.

Он сказал правильную вещь.

Не сразу.

И я это запомнил.

[Проверка “дедушка без шапки”: частично пройдена.]

— Он ещё на испытательном сроке.

[Записано.]

— Мне рассказали о человеке, который вчера подходил к тебе, — продолжил Хирузен. — Ты правильно сделала, что ушла.

Наруко крепче сжала рукав Теучи.

— Он улыбался неправильно.

Хирузен не усмехнулся.

Не отмахнулся.

— Иногда это важнее подробного описания лица.

Неплохо, старик.

Не прощение.

Но отметка на полях.

— Я хочу проверить твою печать, — сказал он. — Не изменить. Не укрепить. Не поставить новую. Только проверить, не было ли внешнего воздействия.

Наруко сразу спросила:

— Кураме будет больно?

Кабинет замер.

АНБУ у окна чуть повернул голову.

Теучи посмотрел на Наруко, потом на Хирузена.

Старик не стал улыбаться.

Хорошо.

— Проверка не должна причинить боль ни тебе, ни ему.

— А если причинит?

— Мы остановимся.

Наруко смотрела прямо на него.

— А если не остановитесь?

Этот вопрос лёг в кабинет тяжело.

Очень тяжело.

Я почувствовал, как во мне поднимается холодная злость. Не вспышкой. Не взрывом. Просто что-то внутри стало острым.

Настоящий Курама молчал.

Он тоже слушал.

Хирузен ответил не сразу.

Слишком не сразу.

— Тогда ты кричишь.

Наруко моргнула.

— Просто кричу?

— Громко. Некрасиво. Так, чтобы все в здании услышали.

Теучи кивнул.

— Я поддерживаю некрасивый крик.

Наруко чуть расслабилась.

Я осторожно передал:

Можно.

Она кивнула.

— Ладно. Но дядя Теучи остаётся.

— Остаётся, — сказал Хирузен.

Правильный выбор.

Но я не забыл, что сначала он выбрал протокол.

Специалиста по печатям звали Мияко.

Женщина лет сорока. Волосы собраны, лицо усталое, движения аккуратные. Руки у неё были спокойные. Это важно. Руки многое говорят о человеке, который собирается лезть к чужой печати.

Она вошла без резких движений, села напротив Наруко и положила на стол тонкую бумажную полоску с символами.

— Я не буду трогать тебя без разрешения, — сказала она. — Проверка проходит через индикатор. Он может быть холодным. Если станет больно, неприятно или страшно — говоришь сразу. Не терпишь.

Наруко посмотрела внутрь себя.

Говорит нормально, — сказал я.

Она тут же повторила вслух:

— Курама говорит, вы говорите нормально.

Мияко моргнула.

Хирузен прикрыл глаза.

Теучи кашлянул.

Я мысленно уткнулся мордой в лапы.

— Наруко, не всё надо пересказывать.

— А что не надо?

— Вот это тоже.

Мияко справилась первой.

— Тогда передай Кураме, что я рада пройти минимальную проверку качества.

Я поднял голову.

О.

Эта женщина мне начинала нравиться.

[Мияко: список “пока нормальные”.]

— Название поменяем.

[Потом.]

Наруко позволила проверку.

Индикатор коснулся края печати.

Внутренний мир дрогнул.

На решётке проступили тонкие линии: узлы, замки, спирали. Вода пошла кругами, но боли не было. Было ощущение, будто кто-то постучал в дверь.

Не ломился.

Не заглядывал.

Постучал и ждал ответа.

Редкость для этого мира.

Терпимо.

— Терпимо, — сразу сказала Наруко.

Мияко остановилась.

— Продолжаем?

Наруко кивнула.

Пару минут всё было нормально.

И это меня насторожило.

Потому что когда в моей новой жизни всё идёт нормально, значит, кто-то просто ещё не вошёл в дверь.

В дверь постучали.

Ну конечно.

Вошёл мужчина с папкой.

Обычный.

Слишком обычный.

Канцелярская одежда, спокойное лицо, мягкий голос. Такие люди опаснее тех, кто сразу орёт и размахивает оружием. У крикливых идиотов хотя бы видно, где проблема.

— Хокаге-сама, документы из архивного отдела по печати джинчурики. Советник просил передать немедленно.

Слово “джинчурики” испачкало комнату.

Наруко не понимала его полностью, но тон почувствовала. Пальцы у неё сжались на рукаве Теучи.

Хирузен нахмурился.

— Я не запрашивал документы.

— Передано как срочное дополнение, — сказал мужчина и сделал шаг вперёд. — Там также приложен стабилизатор. На случай реакции Девятихвостого.

Мияко подняла голову резко.

— Я не просила стабилизатор.

Мужчина улыбнулся.

Тонко.

Вежливо.

Неправильно.

Я почувствовал запах.

Не носом.

Чакрой.

Из папки тянуло печатью.

Не индикатором.

Не защитой.

Клеткой.

Настоящий Курама взвыл внутри меня:

— ЦЕПЬ.

Мир вспыхнул красным.

Не снаружи.

Внутри.

Ярость рванулась так, что решётка задрожала. Хвосты ударили по воде. В голове мелькнули чужие воспоминания: шаринган, приказ, цепи, боль, чужая воля, снова цепи, опять люди, опять руки тянутся к печати.

— ЛОМАЙ.

— Нет.

— ОНИ СНОВА ЦЕПИ.

— Вижу.

— РВИ. СЖИГАЙ. СЕЙЧАС.

Я почти рванулся.

Почти.

И в этот момент перед глазами вспыхнула Наруко.

Маленькая, бледная, упрямая. С рукой на рукаве Теучи. С деревянным лисом в кармане. Ребёнок, которого взрослые опять втянули туда, куда не должны были.

Я не погасил ярость.

Не смог бы.

Я схватил её.

Сжал.

Не дал ей хлынуть в печать.

И протолкнул наружу только одно предупреждение.

Наруко. Плохо. Не подходи.

Она побледнела.

Не от боли.

От моего тона.

Мужчина сделал ещё шаг.

— Если позволите, специалист может сразу использовать закладку. Это стандартная мера безопасности.

Наруко громко сказала:

— Нет.

Все посмотрели на неё.

Она стояла маленькая, пальцы белые от того, как крепко держала рукав Теучи.

Но не спряталась.

— Курама говорит, это плохое.

Мужчина повернул к ней голову.

— Ребёнок не может понимать такие вещи.

Вот тут я почти сорвался второй раз.

Но Наруко подняла подбородок.

— Зато он понимает.

Мияко встала между мужчиной и Наруко.

— Положите папку на пол.

Мужчина перестал улыбаться.

Хирузен поднялся.

И в этот момент в комнате стало понятно, почему он всё ещё Хокаге.

— Имя того, кто передал документы.

— Хокаге-сама, я всего лишь...

— Имя.

Мужчина дёрнулся.

Быстро.

Слишком быстро для архивного служащего.

Из рукава блеснула игла.

АНБУ у окна исчез с места. Второй выскользнул из тени за перегородкой.

Я считал не хвосты.

Я считал вдохи Наруко.

Один.

Она резко вдохнула.

Два.

АНБУ перехватил руку мужчины.

Три.

Игла упала на пол.

Четыре.

Папка раскрылась.

Пять.

На татами выпала полоска с фуин-символами.

Шесть.

Мужчина попытался прикусить что-то во рту.

Семь.

Второй АНБУ успел зажать ему челюсть.

Восемь.

Наруко не закричала.

Девять.

Я не сорвался.

Мужчину прижали к полу.

Мияко подняла печать инструментами, даже не касаясь руками. Посмотрела и побледнела.

— Это не стабилизатор.

Хирузен говорил тихо:

— Что это?

— Блокирующая закладка. Грубая. Если поставить её на активную печать ребёнка, она могла перекрыть часть потока чакры.

— Последствия.

Мияко посмотрела на Наруко.

И не соврала.

— Боль. Потеря сознания. Повреждение контроля. Возможно, ответная реакция Девятихвостого.

Тишина стала такой плотной, что даже система не сунулась.

Наруко медленно прижала ладонь к животу.

Теучи сжал её плечо.

Хирузен закрыл глаза.

Когда открыл, старого усталого человека там уже не было.

— Уведите его. Живым.

АНБУ исчезли вместе с мужчиной.

На полу осталась игла.

И печать.

И очень неприятное понимание: кто-то протянул руку к ребёнку, ожидая найти внутри зверя.

А нашёл зверя, который учится ждать.

[Самоконтроль: 12%.]

Я не ответил.

Но цифру запомнил.

Проверку остановили.

Наруко сидела на стуле и держала кружку с тёплой водой. Не пила. Просто грела пальцы. Вода в кружке чуть дрожала. Или руки. Неважно.

Мияко подошла первой.

Не близко.

На нормальное расстояние.

— Я должна была проверить папку до того, как он вошёл, — сказала она.

Наруко подняла глаза.

— Вы не знали.

— Это объясняет ошибку. Но не отменяет её.

Наруко помолчала.

Потом кивнула.

— Ладно.

Она не сказала “ничего страшного”.

И правильно.

Потому что страшное было.

Хирузен подошёл следом.

Тоже не слишком близко.

Старик учился.

Поздно, медленно, с ошибками. Но учился.

— Наруко, ты сегодня поступила правильно. Ты сказала об опасности вслух.

— Это Курама сказал.

— Он предупредил. А ты поверила и сказала. Это был твой выбор.

Наруко нахмурилась, будто похвалу сначала надо было рассмотреть со всех сторон.

Теучи сказал:

— И ты не стала молчать, чтобы взрослым было удобно.

Наруко посмотрела на него.

— Я боялась.

— Смелые тоже боятся, — ответил он. — Просто они потом всё равно говорят.

Я молча перевёл Теучи в категорию “почти семья”.

Система попыталась открыть окно.

Я мысленно рыкнул.

Окно исчезло.

Иногда интерфейс тоже можно воспитывать.

Хирузен посмотрел на Теучи.

— Я попрошу АНБУ проводить вас домой.

Наруко напряглась.

Он заметил.

— Или до “Ичираку”, если ты хочешь сначала туда.

Она сразу посмотрела на Теучи.

— Можно?

— После такого детям положен рамен, — сказал он.

Хирузен хотел возразить.

Посмотрел на Наруко.

Передумал.

Умное решение.

Когда Наруко уже была у двери, Хирузен тихо сказал:

— Наруко.

Она остановилась.

— Если Курама слышит... передай ему спасибо.

Мир будто споткнулся.

Настоящий Курама внутри издал звук, похожий на подавленное рычание.

Наруко прислушалась ко мне.

Я молчал.

Очень старательно.

Она повернулась к Хирузену и серьёзно сказала:

— Он говорит: “пока не за что”.

— Я этого не говорил.

[Подумали.]

— Предательница.

Хирузен устало кивнул.

— Понимаю.

Нет, старик.

Не понимаешь.

Но, может, впервые пытаешься.

В “Ичираку” Наруко ела медленно.

Не потому что я сказал.

Руки дрожали.

Перед ней стояла миска рамена. Пар поднимался вверх, пахло бульоном, лапшой и чем-то нормальным. Теучи делал вид, что занят. Аяме делала вид, что не смотрит каждые десять секунд.

Они не спрашивали.

Не лезли.

Просто были рядом.

Иногда этого хватает больше, чем правильных слов.

Наруко достала из кармана Маленького Кураму и поставила рядом с миской.

Аяме без вопросов поставила перед деревянным лисом маленькую пустую пиалу.

— Новому гостю тоже место.

Теучи положил рядом одну палочку.

— Чтобы не скучал.

Наруко впервые за день улыбнулась.

— Он следит, чтобы Большой Курама не злился слишком сильно.

Я закрыл глаза.

— Позор.

[Внешний стабилизатор ярости: деревянный.]

[Эффективность: унизительно высокая.]

— Я тебя не спрашивал.

Наруко тихо спросила через связь:

Помогает?

Я посмотрел на ярость внутри себя.

Она всё ещё была там.

Горячая.

Тяжёлая.

Живая.

Но больше не рвалась в стороны.

Сидела рядом.

На коротком поводке.

Да. Немного.

— Значит, он полезный.

Не зазнавайся.

— Он не слышит.

Ты слышишь за него.

Она улыбнулась шире.

И рамен снова стал просто раменом.

Тёплым.

Солёным.

Настоящим.

Вечером Наруко пришла во внутренний мир с очень серьёзным лицом.

Маленький Курама был у неё в руках.

А вокруг его шеи была завязана красная нитка.

Я медленно поднял голову.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что это.

— Уже знаю. Нет.

Она нахмурилась.

— Это поводок.

Настоящий Курама внутри сразу прошипел:

— Нет.

— Вот видишь, даже он согласен.

Наруко не слышала его, но упрямо поставила игрушку перед решёткой.

— Сегодня ты держал ярость. Сам сказал. Значит, ей нужен поводок.

— Это была метафора.

— Теперь не только.

[Предмет создан: “поводок для злых опилок”.]

— Что?

— Что? — переспросила Наруко.

— Не ты. Это система опять оскорбляет твою деревяшку.

Наруко прижала игрушку к груди.

— Он не деревяшка. Он Маленький Курама.

[Исправлено: “поводок для Маленького Курамы и злых опилок”.]

— Стало хуже.

Я смотрел на красную нитку.

Смешная вещь.

Тонкая.

Детская.

Совершенно бесполезная против настоящей ярости.

И всё равно Наруко держала её так уверенно, будто нашла решение, которое взрослые опять пропустили.

— Наруко, ярость нельзя просто привязать к игрушке.

— А к чему можно?

Я хотел ответить.

Не смог.

Она села на мокрый пол, положила лиса на колени и погладила его кривое ухо.

— Когда я испугалась, я держала Маленького Кураму. Мне стало легче. Не совсем. Но чуть-чуть. Значит, когда ты злишься, ты тоже можешь держать что-то. Не меня. Не печать. А вот это.

Я молчал.

Вот оно.

Не меня.

Она сама сказала главное.

Цепь надевают на другого.

Поводок держишь сам.

— Показывай, — сказал я.

Наруко просияла так, будто только этого и ждала.

Она взяла нитку двумя пальцами и начала ходить перед решёткой, выгуливая деревянного лиса.

— Вот. Он злится, но идёт рядом.

— Он не злится. У него внутри опилки.

— Значит, злые опилки.

[Теория злых опилок: подтверждена носителем.]

— Это не наука.

[Пока.]

Настоящий Курама молчал.

Я фыркнул.

Наруко тут же улыбнулась шире.

— Видишь? Уже работает.

Самое неприятное?

Работало.

Когда она устала, мы сели напротив друг друга.

Между нами была решётка.

Перед решёткой — деревянный лис с красной ниткой.

Наруко крутила нитку в пальцах. Не нервно. Скорее задумчиво.

— Курама, сегодня тот человек хотел сделать больно?

Я не стал врать.

— Да.

Она сжала нитку.

— Мне?

— Тебе. Печати. Возможно, мне.

— Почему?

Я посмотрел на прутья решётки.

— Потому что некоторые люди боятся того, что не могут контролировать.

Она нахмурилась.

— А меня хотят контролировать?

Слово было слишком взрослое для её голоса.

— Некоторые — да.

Она подняла глаза.

— А ты?

Вот он.

Вопрос, который я заслужил.

Я мог бы сразу сказать “нет”. Быстро, уверенно, красиво.

Но быстрые ответы часто пахнут ложью.

— Я тоже могу захотеть, — сказал я.

Наруко не отступила.

Просто ждала.

— Когда я боюсь за тебя, мне хочется сказать: не ходи туда, не говори с тем, не доверяй никому, сиди рядом с решёткой. Здесь я хотя бы чувствую тебя лучше.

— Это контроль?

— Если я решу за тебя — да.

Она посмотрела на красную нитку.

— Тогда я должна спорить?

— Да.

— Даже если ты большой?

— Особенно если я большой.

— Даже если ты уверен?

— Уверенные взрослые опаснее всех.

Наруко долго думала.

Потом выпрямилась, нахмурилась и сказала очень старательно:

— Курама, ты огромный взрослый лис. Сам справишься со своими чувствами.

Я закрыл глаза.

— Я сам дал тебе оружие против себя.

[Педагогика: сработала против пользователя.]

Наруко хихикнула.

Смех был усталый, тихий, но настоящий.

Перед уходом она остановилась у решётки.

— Курама.

— М?

— Сегодня я боялась. Но не одна.

Я не ответил сразу.

Наруко прижала Маленького Кураму к груди.

— Дядя Теучи был рядом. Аяме дала миску. Дедушка Хокаге остановил проверку. Мияко сказала “извини”. А ты... ты держал.

Ты держал.

Не “спас”.

Не “победил”.

Держал.

И почему-то это было важнее.

— Ты тоже держалась, — сказал я.

Она сонно улыбнулась.

— Я старалась.

— Я заметил.

— Спокойной ночи, Большой Курама.

— Наруко.

— Что?

— Без “Большого”.

Она задумалась.

— Тогда Средний?

— Хуже.

— Маленький уже занят.

— Я в курсе.

— Тогда... Курама, который сам справится со своими чувствами.

— Это слишком длинно.

— Зато правда.

И исчезла.

Маленькая нахалка.

Моя маленькая нахалка.

Внутренний мир опустел.

На мокром полу осталась красная нитка.

Сонная.

Символическая.

Невозможная.

Но я всё равно подцепил её когтем.

Настоящий Курама заговорил первым:

— Они пытались надеть на нас цепь.

— Да.

— А она дала поводок.

— Да.

— Смешная разница.

— Нет.

Я смотрел на тонкую красную нить.

— Цепь надевают, чтобы владеть. Поводок держат, чтобы не потеряться.

Курама молчал долго.

Потом сказал тише:

— Она не должна держать твою ярость.

— Не должна. Это моя работа.

[Навык сформирован: “Ярость на поводке”.]

[Самоконтроль: 13%.]

Я впервые не стал спорить с цифрами.

Где-то снаружи Коноха спала.

Где-то Хирузен, возможно, смотрел на блокирующую закладку и понимал, что в его деревне кто-то играет с жизнью ребёнка.

Где-то человек без имени уже молчал под допросом.

А я лежал у решётки, держал красную нитку когтем и не пытался погасить ярость.

Пусть рычит.

Пусть помнит.

Пусть ждёт.

— Система.

[Да?]

— Запиши цель.

[Готово.]

— Узнать, кто протянул к ней цепь.

[Цель активна: “Цепь из чужих рук”.]

Я медленно улыбнулся.

Плохо.

По-лисьи.

— И исправь предупреждение.

[Какое?]

— Не “чрезмерная реакция”.

Я посмотрел на решётку.

На туман.

На нитку.

— “Контролируемая”.

[Исправлено.]

[Комментарий: звучит как угроза.]

— Это и есть угроза.

Если кто-то снова попытается надеть на Наруко цепь, я не сорвусь.

Не сразу.

Я запомню.

Дождусь.

Выберу момент.

Терпение лиса — это не милость.

Это подготовка.

Глава 6. Вещи сами не думают.

Утро после проверки печати началось с крыши.

На крыше напротив окна Наруко сидел шиноби.

Он почти не двигался, чакру держал ровно и старательно изображал часть здания. Для обычного человека — хорошо. Для огромного параноидального лиса с девятью хвостами и свежими воспоминаниями о блокирующей закладке — примерно как вывеска: “я тут, но вы меня не видите”.

Я лежал у решётки и смотрел в туман.

— Система.

[Да?]

— У нас под окном крыша с глазами.

[Один наблюдатель. Чакра стабильна.]

— Охраняет или караулит?

[Да.]

— Это не ответ.

[Это мир шиноби.]

— Когда-нибудь я заставлю тебя отвечать нормально.

[Задание добавлено в раздел “фантазии пользователя”.]

— Удали.

[Нет.]

Я тихо рыкнул.

Военная деревня. Здесь ребёнка могут охранять те же люди, которые завтра получат приказ следить за ним, а послезавтра — удержать любой ценой. Удобно. Мерзко. Практично.

Снаружи Наруко завозилась на кровати. Одеяло сползло на пол, одна нога торчала в сторону, волосы после сна выглядели так, будто ночью она сражалась с подушкой и проиграла достойно.

Она открыла глаза, пару секунд смотрела в потолок, потом повернулась к окну.

Замерла.

Рука сразу потянулась к столу и схватила Маленького Кураму. Деревянный уродец оказался прижат к груди так крепко, будто мог защитить её от куная своим оскорбительным лицом.

— Там кто-то есть? — спросила Наруко шёпотом.

Я коснулся связи аккуратно.

Да. На крыше.

— Он плохой?

Шиноби держался на расстоянии, к окну не приближался, оружие не доставал. Сидел ровно там, где взрослые обычно решают: “Так ребёнок испугается меньше”.

После вчерашнего это выглядело почти заботой.

Почти.

Пока он просто смотрит.

— Просто смотрит — это хорошо?

Лучше, чем если бы лез внутрь.

Наруко нахмурилась.

— Очень маленькое “лучше”.

Я моргнул.

— Вот это было даже умно.

[Носитель развивает скепсис.]

— Не называй это так. Она потом вырастет и начнёт спорить с любым приказом.

[Перспективно.]

— Это плохо.

[Для приказов — да. Для носителя — нет.]

Наруко слезла с кровати, всё ещё косясь на окно. Потом вздохнула, прижала игрушку к боку и пошла умываться.

Дети странные. За окном сидит неизвестный шиноби, вчера кто-то пытался подсунуть опасную печать, внутри тебя живёт девятихвостый лис, а умыться всё равно надо. Лицо липкое после сна — значит, сначала вода, потом страх.

Иногда быт держит лучше любой охраны.

На столе лежал свёрток.

Наруко заметила его после умывания. Сначала вытерла лицо рукавом, получила от меня мысленное неодобрение, взяла полотенце, а уже потом увидела ткань, завязанную узлом.

— Это не моё.

Сначала посмотри.

Она обошла стол сбоку, будто свёрток мог прыгнуть. Хорошо. Паранойя полезна, если вчера тебе почти поставили блокирующую закладку.

[Паранойя пользователя: передана носителю.] [Побочный эффект: повышение выживаемости.]

— Вот это оставь.

[С гордостью.]

На ткани была записка. Почерк крупный, неровный, но понятный.

Наруко взяла листок двумя руками и начала читать медленно:

— “От... Те... у... чи. Зав... трак. Не ходи одна. Если кто-то зовёт — спроси кодовое слово.”

Она перевернула записку.

На обратной стороне большими буквами было написано:

ПЛОХАЯ КАПУСТА

Наруко моргнула.

Потом хихикнула.

— Плохая капуста.

Я молча смотрел на надпись.

— Они сделали пароль из капусты.

[Пароль принят.] [Комментарий: овощ.]

— Гениально. Спасибо.

[Рекомендация: не недооценивать овощи.]

Внутри свёртка лежали два рисовых шарика и маленькая баночка маринованных овощей. Обычная еда. От неё не тянуло чакрой, печатью или ядом — по крайней мере, через нашу кривую связь я ничего такого не почувствовал.

Можно есть. Но слово запомни.

— Плохая капуста.

Если кто-то говорит, что пришёл от Теучи, Аяме или Хокаге, спрашиваешь его.

— А если скажет “хорошая капуста”?

Не веришь.

— А если “очень плохая капуста”?

[Пароль не совпадает.]

Тоже не веришь.

— А если “капуста плохая, но старалась”?

Я замер.

[Сложный случай.] [Рекомендация: бежать.]

Бежать.

Она кивнула с видом человека, которому доверили секретную миссию ранга S.

— Капуста должна быть просто плохая.

Вчера — фуин-специалисты, АНБУ, Хокаге и печати. Сегодня безопасность ребёнка держалась на завтраке и плохой капусте.

Мерзко, но разумно.

До “Ичираку” Наруко шла под присмотром.

Никто не подходил, не представлялся и не держал её за руку. Просто слева по крыше двигалась тень, справа иногда скрипела черепица, а возле лавки с тканями стоял человек, который слишком старался выглядеть обычным прохожим.

Наруко тоже заметила.

— Курама.

М?

— У того дяди лицо как у человека, который забыл, как стоять.

Я посмотрел.

Точно. Шиноби в гражданском. Стоял у стены так ровно, что сразу становилось понятно: человек привык либо к строю, либо к засаде.

Это шиноби, который плохо играет в обычного человека.

Наруко спрятала улыбку в воротник куртки.

[Маскировка: 5/10.] [Ошибка: слишком прямая спина.]

— Ты теперь оцениваешь осанку?

[Да.]

— Зачем?

[Чтобы страдать профессионально.]

Люди на улице смотрели на Наруко по-старому. Кто-то отводил глаза. Кто-то шептал соседу. Один мужчина возле рыбной лавки пробормотал:

— Опять она...

На крыше над ним негромко хрустнула черепица.

Мужчина поднял голову, побледнел и резко заинтересовался рыбой. Очень глубоко заинтересовался. Наверное, впервые в жизни понял, что карась — смысл существования.

Наруко заметила.

— Он испугался?

Да.

— Меня?

Того, кто сверху.

Она подумала.

— Значит, они теперь не будут говорить плохое?

Будут. Просто тише.

— Это лучше?

Полезнее.

Внутри настоящий Курама тихо фыркнул.

— Люди понимают поводок. Иногда ошейник. Иногда нож у горла.

— Спасибо за утреннюю мудрость.

— Я реалист.

[Настроение внутреннего демона: мрачно-достоверное.]

— Без тебя заметил.

Сегодня спорить с ним было трудно.

У “Ичираку” Теучи уже ждал.

Без улыбки. В руках полотенце, рукава закатаны, взгляд цепкий. Рядом стояла Аяме с метлой. Метла явно была выбрана не для уборки.

— Наруко, — сказал Теучи. — Доброе утро.

— Доброе.

Она остановилась в двух шагах и серьёзно спросила:

— Кодовое слово?

Теучи кивнул.

— Плохая капуста.

Наруко сразу расслабилась.

Аяме подняла палец:

— Только плохая. Не хорошая, не очень плохая, не капуста с характером.

— Капуста с характером? — переспросила Наруко.

— Это когда папа спорит с поставщиком.

Теучи вздохнул.

— Я один раз спорил.

— Ты заставил взрослого мужчину извиниться перед кочаном.

— Он принёс плохой товар.

— Это была капуста, пап.

— Плохая капуста....

Наруко засмеялась тихо, но уже без вчерашней зажатости. Я отметил это. Смех после страха не лечит, зато показывает: страх забрал ещё не всё.

[Теучи: +1 к доверию.] [Аяме: +1 к метле.] [Капуста: спорный объект.]

— Почему у капусты отдельная строка?

[Она важна для сюжета.]

— Ненавижу, что ты права.

Теучи присел перед Наруко.

— Слушай внимательно. Кодовое слово — не волшебная защита. Если человек знает слово, а тебе всё равно страшно, ты не обязана идти. Поняла?

Наруко нахмурилась.

— Но если слово правильное?

— Тогда это только начало. Потом спрашиваешь: кто послал, зачем, можно ли отказаться. Если торопят, давят или говорят “не задавай вопросов” — уходишь.

Аяме добавила:

— И бежишь туда, где шумно. Рынок, “Ичираку”, главная улица. Переулки — плохая идея.

— Потому что плохие люди любят, когда тихо?

— Именно.

Я довольно щёлкнул хвостом по воде.

Слушай их. Они не шиноби, но сейчас говорят умнее половины шиноби.

[Правило обновлено:] [Пароль — первый замок.] [Замок вскрывается.]

— О. Даже ты не шутишь.

[Овощ уже был.]

Наруко кивнула Теучи.

— А если это важный шиноби?

Теучи пожал плечами.

— Важный подождёт. Опасный будет торопить.

Вот это была фраза.

Простая. Рабочая. Без красивостей.

Я её сразу запомнил.

Рамен утром был обычный.

Просто миска горячей лапши без горы добавок и праздника сверху. Но Наруко ела так, будто перед ней поставили доказательство, что мир ещё не совсем сгнил.

На крыше напротив сидел АНБУ. Уже не притворялся стеной. Просто сидел, наглый масочный голубь.

Аяме заметила его, поставила на край стойки пустую пиалу и громко сказала:

— Для уважаемой крыши.

АНБУ не шелохнулся.

Теучи закрыл глаза.

— Аяме.

— Что? У нас посетитель. Просто стесняется.

Наруко прыснула в лапшу.

[Репутация АНБУ среди работников общепита снижена.] [Уровень угрозы от пиалы: неизвестен.]

— Пиала не угроза.

[Вы недооцениваете общепит.]

Почти стало спокойно.

И вот именно тогда к стойке подошёл мальчишка.

Обычный парень лет десяти-одиннадцати. Худой, нос красный от холода, на плече сумка курьера. Дышит часто, будто бежал. Чакра слабая, рваная, без нормальной "шинобской" выучки.

Наруко подняла глаза.

Я напрягся не сразу.

И в этом была проблема.

Мальчишка поклонился Теучи.

— Доставка для Наруко Узумаки.

Теучи не взял свёрток.

— От кого?

— От канцелярии Хокаге. Сказали передать лично. И... — он полез в карман, достал маленькую бумажку и прочитал: — Плохая капуста.

Наруко застыла.

Я тоже.

Пароль знали.

В руки ей ничего не совали сами — прислали мальчишку.

Вот теперь похоже на шиноби.

Аяме перестала улыбаться. Теучи медленно положил ладонь на стойку.

— Кто дал? — спросил он.

Мальчишка замялся.

— Дядька в коричневом плаще. У канцелярии. Сказал, что это срочно. Мне заплатили.

Курьер нервничал по-настоящему. Не играл. Ему просто дали деньги и пакет.

Никакого злодея с ножом. Просто ребёнок с доставкой. От этого было более мерзко.

— Положи на стойку, — сказал Теучи.

Мальчишка быстро положил свёрток и отступил.

Наруко потянулась было посмотреть, но я резко ударил в связь:

Не трогай.

Она дёрнула руку обратно.

[Реакция носителя: своевременная.] [Паника пользователя: скрыта плохо.]

— Я не паникую.

[Вы мысленно укусили свёрток.]

— Профилактически.

Свёрток был маленький. Ткань серая, простая. Узел завязан аккуратно, слишком аккуратно для обычного курьера. От него тянуло почти незаметной чакрой. Не как от оружия и не как от взрывной печати.

Слабее.

Тоньше.

Как заноза.

Теучи посмотрел на Наруко.

— Ты знаешь, что делать?

Она сглотнула.

— Спросить... зачем?

Он кивнул.

Наруко повернулась к мальчику.

— Зачем это?

Курьер пожал плечами.

— Сказали, защитный амулет. Чтобы ты носила. Там записка есть.

Аяме тихо сказала:

— Не нравится мне этот амулет.

На крыше АНБУ наконец исчез.

Через несколько секунд у входа в “Ичираку” появился шиноби в маске.

— Не трогать предмет, — сказал он.

Теучи хмуро посмотрел на него.

— Уже поняли.

Мальчишка побледнел.

— Я ничего не знал! Мне просто дали доставку!

АНБУ повернул к нему маску.

— Имя.

— К-Касуо.

— Кто дал?

— Не знаю! Мужчина. Коричневый плащ, повязки не было, голос обычный.

— Лицо?

— Я не смотрел! Он сказал не смотреть.

АНБУ молчал.

Курьер затрясся.

Наруко вдруг сказала:

— Он правда боится.

Все посмотрели на неё.

Она сжала Маленького Кураму в кармане, но продолжила:

— Он не как тот дядя вчера. Он... просто хотел деньги.

Неприятно.

Потому что она была права.

И потому что в мире шиноби даже испуганный мальчишка может принести смерть, не зная, что несёт.

АНБУ достал тонкий металлический крючок и развернул ткань, не касаясь руками.

Внутри лежал маленький красный шнурок. Почти такой же, как тот, что Наруко завязала на деревянном лисе. К нему была прикреплена плоская бумажная пластинка с крошечной печатью.

Наруко тихо втянула воздух.

— Он похож...

На поводок, закончил я внутри.

Во мне стало холодно.

Кто-то видел нитку? Или угадал? Или просто выбрал символ, который ребёнок примет?

Настоящий Курама внутри поднял голову.

— Метка.

Я тоже почувствовал.

Это была не клетка и не блокировка. Хуже в другом смысле. Маленькая, аккуратная фуин-игла. Если Наруко возьмёт шнурок и будет носить рядом с печатью, эта дрянь начнёт впитывать отклик чакры. Тихо, без боли, без вспышек.

Маяк.

Ключ к следующей попытке.

[Обнаружен объект: фуин-маяк.] [Рекомендация: не носить.] [Дополнительная рекомендация: найти автора и объяснить ему ошибку.]

— Каким способом?

[Пользовательским.]

— Хороший способ.

Теучи смотрел на предмет так, будто хотел разбить его ножом.

— Это что?

АНБУ не ответил.

— Фуин-специалиста.

— Мияко, — сразу сказала Наруко.

АНБУ повернул к ней маску.

— Что?

Она нахмурилась.

— Мияко нормально говорит. Позовите её.

Теучи усмехнулся краем рта.

— Слышал? Ребёнок выбрал специалиста.

АНБУ исчез.

Курьер Касуо стоял белый как рис.

— Меня убьют? — спросил он вдруг.

Наруко вздрогнула.

Теучи резко сказал:

— Молчи и не двигайся.

Но вопрос уже повис.

Касуо смотрел на маску второго АНБУ, который появился у входа и явно не собирался выпускать его просто так.

Я почувствовал, как Наруко сжала игрушку.

Он принёс опасную вещь, сказал я. Даже если не знал.

— Но он ребёнок, — прошептала она почти беззвучно.

В этом мире дети тоже носят оружие.

Она опустила глаза.

Грязь даже сама идти не стала. Её принёс ребёнок.

Мияко пришла быстро.

Без лишних вопросов, с сумкой через плечо и таким лицом, будто уже успела мысленно проклясть половину администрации. Мне это в ней нравилось.

Она присела перед стойкой, достала две тонкие палочки и осторожно подцепила красный шнурок.

— Кто касался?

— Курьер, — сказал АНБУ. — Наруко не касалась.

Мияко коротко посмотрела на Наруко.

— Молодец.

Наруко ничего не ответила. Только сильнее сжала карман.

Мияко провела над печатью узкой полоской бумаги. Та почернела по краям.

— Маяк? — спросил АНБУ.

— Хуже. Сбор отклика. Очень тонкий. Если носить близко к печати, через несколько дней можно получить примерный рисунок реакции чакры.

Теучи не понял.

Аяме поняла достаточно, чтобы побледнеть.

Я понял.

И мне захотелось не рычать. Рычание было бы слишком просто.

— Разведка, — сказал Хирузен.

Он появился тихо. Просто вошёл в “Ичираку”, и вместе с ним стало теснее.

Мияко кивнула.

— Да. Подготовка.

Хирузен посмотрел на шнурок.

Потом на курьера.

— Мальчика не ломать. Допросить отдельно. Мягко, пока не появятся основания для другого.

Касуо чуть не сел прямо на пол.

Наруко выдохнула.

Я отметил: Хирузен сказал не “отпустить”.

Он сказал “мягко, пока”.

Вот это уже честнее.

Мир шиноби не отпускал людей только потому, что они испугались.

Хирузен повернулся к АНБУ.

— Район канцелярии закрыть. Проверить всех курьеров за утро, лавки бумаги, торговцев красной нитью, архивные выходы. Мужчина в коричневом плаще мог быть под хенге. Снимать описания не только лиц, но и походки. Кто будет мешать — задерживать.

— Есть.

АНБУ исчез.

Наруко смотрела на Хирузена снизу вверх.

— Он знал кодовое слово.

— Да, — сказал Хирузен.

— Значит, слово не работает?

Теучи дёрнулся, будто хотел ответить первым, но Хирузен поднял руку.

— Работает. Оно дало тебе секунду.

— Только секунду?

— Иногда секунды хватает, чтобы не умереть.

Наруко замолчала.

Грубовато, старик.

Но правильно.

— Пароль не спасает, — продолжил Хирузен. — Он заставляет остановиться. Сегодня ты остановилась.

Наруко медленно кивнула.

— Я не взяла.

— Поэтому ты стоишь здесь, — сказала Мияко сухо. — А не лежишь у меня на столе с повреждённой печатью.

Теучи тихо выругался.

Аяме ударила его метлой по ноге.

— При ребёнке.

— Я очень мягко.

— Нет.

Наруко вдруг хихикнула — коротко и нервно.

[Стресс носителя: снижен на 2%.] [Метла Аяме: эффективна.]

— Система, не оценивай метлу.

[Она работает.]

И напряжение на секунду стало легче.

Хирузен остался у стойки и начал отдавать приказы. Кого проверить. Кого задержать. Кого не выпускать из административного квартала. Какие печати снять с курьерской сумки. Кого из фуин-отдела поднять немедленно.

Наруко слушала и всё больше хмурилась.

Наконец она спросила:

— Дедушка Хокаге.

Он замолчал на полуслове и посмотрел на неё.

— Да?

— Его будут бить?

Касуо вздрогнул.

Хирузен не сделал вид, что не понял.

— Курьера? Нет, если он говорит правду.

— А если забудет?

— Тогда будут спрашивать иначе.

— Это как?

Теучи напрягся.

Аяме открыла рот, но не сказала ничего.

Хирузен ответил не сразу.

— В деревне есть люди, которые умеют доставать информацию. Иногда это неприятно.

Наруко сжала Маленького Кураму.

— Даже если он ребёнок?

— Если через ребёнка передают угрозу джинчурики, мы обязаны узнать, кто за этим стоит.

Слово “обязаны” прозвучало хуже, чем “хотим”.

Наруко опустила взгляд.

Я коснулся связи.

Слышала?

Она едва заметно кивнула.

Шиноби — не добрые дяди с повязками. У них есть приказ, цель и цена. Иногда они защищают ребёнка. Иногда используют другого ребёнка, чтобы добраться до первого.

— Это неправильно, — прошептала она.

Да.

— Но бывает?

Да.

Она долго молчала.

Потом подняла глаза на Хирузена.

— Он не знал. Не бейте его.

В “Ичираку” стало тихо.

Хирузен смотрел на неё долго.

— Я услышал.

Не обещание.

Но и не ложь.

Наруко это поняла. По связи скользнуло недовольство. Маленькое, колючее.

Хорошо.

Пусть учится злиться, когда взрослые отвечают не полностью.

После того как шнурок убрали в запечатанный контейнер, Теучи поставил перед Наруко новую миску.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Знаю. Ешь.

Она посмотрела на него.

Он выдержал взгляд.

— Когда страшно, тело тратит силы. Рамен проблему не решит, но на голодную голову думается хуже.

Аяме поставила рядом маленькую пиалу для деревянного лиса.

— А этому — место свидетеля.

Наруко хмыкнула.

— Он почти улика.

— Он деревянный, — сказал Теучи.

— Зато подозрительный, — ответила Аяме.

Я оскорбился.

— Это семейное у них, да?

[Да.]

— Даже не посчитала вероятность?

[Зачем.]

Наруко взяла палочки. Ела медленно, но ела.

Хирузен постоял ещё несколько минут, затем подошёл ближе, оставляя между собой и Наруко нормальное расстояние.

— Наруко.

Она подняла глаза.

— Сегодня ты сделала правильно не потому, что пароль совпал. А потому, что не взяла предмет, пока не поняла зачем.

— Я испугалась.

— Испугалась и всё равно подумала. Это лучше, чем просто быть храброй.

Я молчал.

Хороший ответ. Сухой. Рабочий. Без сахара.

Наруко кивнула.

— А если я в следующий раз не успею подумать?

Хирузен посмотрел на неё спокойно.

— Тогда рядом должны быть те, кто успеет действовать.

Я тут же зарычал внутри.

Не полагайся только на них.

Наруко едва заметно повернула голову.

— А Курама говорит, не полагаться только на них.

Хирузен посмотрел куда-то в сторону её живота.

— Курама прав.

Я замер.

— Что?

[Исторический сбой реальности.]

— Удали.

[Нет.]

Хирузен продолжил:

— Охрана может ошибиться. Пароль могут узнать. Взрослые могут опоздать. Поэтому если сомневаешься — не делай шаг навстречу.

Наруко повторила тихо:

— Не делай шаг навстречу.

— Да.

Мне не нравился Хирузен.

Пока.

Но иногда старик умел говорить как человек, который слишком хорошо знает цену ошибке.

Касуо увели ближе к полудню.

Его не связали как преступника, но между двумя АНБУ он выглядел так, будто очень хотел стать маленьким и исчезнуть. Перед уходом он вдруг повернулся к Наруко.

— Прости, — сказал он быстро. — Я правда не знал.

Наруко сидела с палочками в руках.

— Я знаю.

Он сглотнул.

— Меня... отпустят?

Она посмотрела на Хирузена.

Хирузен не ответил.

Наруко снова посмотрела на Касуо.

— Не знаю.

Наверное, это было самое честное, что она могла сказать.

Касуо увели.

Аяме долго смотрела им вслед, потом тихо сказала:

— Мерзко.

Теучи кивнул.

— Да.

Наруко спросила:

— Что мерзко?

Аяме присела рядом.

— Когда взрослые делают так, чтобы дети боялись друг друга.

Наруко посмотрела в пустую улицу.

— Он тоже боялся.

— Да.

— Но он всё равно принёс плохое.

— Да.

Наруко нахмурилась ещё сильнее.

— Это неудобно.

Теучи вдруг усмехнулся.

— Жизнь вообще неудобная штука.

— Поэтому ты споришь с капустой?

— В том числе.

Наруко задумалась, потом серьёзно кивнула, будто это многое объясняло.

[Философия Теучи: обнаружена.] [Основа учения: капуста.]

— Я не готов к этому культу.

[Поздно.]

День после этого стал тревожнее.

Казалось, вся деревня начала ходить осторожнее. АНБУ на крышах стало больше. Возле административного квартала задерживали курьеров, проверяли сумки, разворачивали свитки. Кто-то ругался. Кто-то бледнел. Кто-то делал вид, что всё нормально.

Наруко видела не всё, но достаточно.

Она сидела в “Ичираку” и крутила в пальцах пустую салфетку.

— Курама.

М?

— Если пароль могут узнать, надо другой?

Да. Но не сейчас по крайней мере, вслух.

Она сразу закрыла рот ладонью.

Хорошая реакция.

Пароли меняют. Но главное — не слово. Главное — не спешить.

— А если меня будут торопить?

Значит, это уже плохо.

— Даже если хороший человек?

Хороший человек, как и важный, может подождать.

Она кивнула.

[Правило обновлено:] [Торопят — подозревать.]

— Вот это оставь.

[Оставлено.]

Теучи, видимо, услышал часть её шёпота, но не стал спрашивать. Просто поставил перед ней чашку воды.

— Пей.

— Я не хочу.

— Это не просьба, это забота.

— Забота тоже может быть приказом?

Теучи замер.

Аяме за стойкой тихо сказала:

— Ого.

Я тоже замер.

Хороший вопрос.

Слишком хороший для пяти лет.

[Вопрос носителя: критический.] [Урон по взрослым: высокий.]

Теучи сел напротив неё на корточки.

— Может. Поэтому я объясняю: ты сегодня нервничала, сил потратила много. Вода нужна телу. Пить или нет — решаешь ты. Но я советую.

Наруко подумала.

Потом взяла чашку и отпила.

— Так лучше.

Теучи улыбнулся.

— Да.

Я молча перевёл его из “почти семья” в “почти семья, но следить, чтобы не зазнался”.

[Белый список обновлён.] [Название категории слишком длинное.]

— Терпи.

Вечером Наруко пришла во внутренний мир тихая.

Она села напротив решётки, положила Маленького Кураму на колени и некоторое время молчала. Я не торопил.

— Курама.

— М?

— Сегодня было хуже, чем вчера?

Я подумал.

— По-другому.

— Вчера плохой дядя хотел сделать больно печати. Сегодня плохой дядя дал штуку через мальчика.

— Да.

— Значит, они могут не подходить сами.

— Могут.

Она погладила деревянного лиса по голове.

— Это хуже.

— Да.

Она носом шумно втянула воздух.

— Касуо плохой?

— Не знаю.

— Он принёс плохое.

— Принёс.

— Но он боялся.

— Боялся.

— Значит, можно сделать плохое, даже если ты не плохой?

Я посмотрел на решётку.

Пять лет.

Ей пять.

А вопросы уже такие, будто мир решил не ждать Академии.

— Можно, — сказал я. — Если тебя используют. Если ты не думаешь. Если тебе платят, а ты не спрашиваешь за что.

Наруко нахмурилась.

— Значит, надо спрашивать.

— Всегда.

— Даже если взрослые злятся?

— Особенно если взрослые злятся.

Настоящий Курама тихо хмыкнул.

— Взрослые злятся, когда добыча начинает смотреть по сторонам.

Наруко его не слышала.

Я слышал.

И фраза была точной.

— Ниндзя правда такие? — спросила она.

— Какие?

— Используют детей.

Я не стал украшать.

— Да.

Она сжала игрушку.

— А меня тоже будут?

— Попытаются.

— Потому что я джинчу... джин...

— Джинчурики.

— Потому что я это?

— Да.

Она долго молчала.

Потом спросила:

— А ты меня используешь?

Вот и приехали.

Правильно.

Больно, но правильно.

— Могу, — сказал я.

Наруко подняла глаза.

— Что?

— Могу захотеть. Могу решить, что знаю лучше. Могу начать давить, потому что боюсь за тебя. Могу сказать “это ради защиты”, а сам буду просто держать тебя ближе к решётке, чтобы мне было спокойнее.

Она смотрела на меня очень серьёзно.

— Это плохо.

— Да.

— Не делай так.

— Постараюсь.

— Нет. Скажи нормально.

Я моргнул.

Она нахмурилась.

— Ты сам говорил: если взрослый говорит не полностью — это плохо.

Вот же маленькая...

[Носитель применила правило против пользователя.] [Эффективность: унизительная.]

— Вижу.

Я опустил голову ближе к решётке.

— Хорошо. Я не буду специально делать из тебя вещь. Не буду врать, что это забота, если это страх. И если начну — ты споришь.

Наруко подумала.

— Даже если ты рычишь?

— Особенно если я рычу.

— А если страшно?

— Тогда берёшь Маленького Кураму и всё равно споришь.

Она посмотрела на игрушку.

— Он маленький.

— Зато наглый.

— Как ты?

— Я больше.

— Но тоже наглый.

— Спорное утверждение.

[Нет.]

— Молчи.

Наруко улыбнулась.

Устало, но по-настоящему.

Потом она спросила о том, о чём я надеялся поговорить позже.

Конечно, позже никогда не наступает, если рядом пятилетний ребёнок с прямыми вопросами.

— Курама.

— Да?

— Ниндзя убивают?

— Да.

— Все?

— Не все каждый день. Но их этому учат.

— Даже хороших?

— Хороших тоже.

Она опустила взгляд.

— А я буду ниндзя?

Я хотел сказать “нет”.

Сразу.

Запереть её в безопасной версии жизни, где она будет есть рамен, ругаться с капустой и никогда не узнает, как замирает чужое дыхание перед ударом.

Но безопасной версии не было.

Она родилась в деревне шиноби. С биджу внутри. С чужими руками, уже тянущимися к её печати.

— Скорее всего, да.

— Тогда я тоже буду убивать?

Внутри стало тяжело, будто на грудь положили мокрую шкуру.

— Если станешь шиноби, однажды тебе могут приказать.

— А если я не хочу?

— Тогда надо стать достаточно сильной, чтобы выбирать, какие приказы выполнять.

Она подняла глаза.

— Так можно?

Настоящий Курама ответил раньше меня:

— Сила решает.

Я раздражённо дёрнул хвостом.

— Не только сила.

— Сначала сила. Потом твои красивые слова.

Я хотел огрызнуться. Не стал.

— Сначала выжить, — сказал я Наруко. — Потом стать сильной. Потом выбирать.

Она повторила медленно:

— Выжить. Сила. Выбор.

[Новая цепочка целей носителя обнаружена.]

— Не превращай ребёнка в таблицу.

[Поздно.]

Наруко вдруг зевнула. Широко, некрасиво, совсем по-детски. После разговоров о врагах, печатях, приказах и убийствах она всё равно оставалась ребёнком, которому давно пора спать.

— Курама.

— М?

— Если я буду ниндзя... ты научишь меня не быть глупой?

— Уже учу.

— А кусаться?

— Особенно кусаться.

Она сонно улыбнулась.

— Но капусту кусать не буду.

— Почему?

— Она плохая.

Я закрыл глаза.

— Логично.

[Капуста избежала укуса.] [Причина: плохая.]

— У системы сегодня овощной день?

[Да.]

Когда её силуэт начал таять, Наруко вдруг задержалась.

— Курама.

— Да?

— Сегодня я не взяла шнурок.

— Не взяла.

— Хотя слово было правильное.

— Да.

— Значит, я думала сама?

Я поднял голову.

— Да.

Она улыбнулась уже почти сквозь сон.

— Хорошо. Вещи сами не думают.

И исчезла.

Внутренний мир опустел.

Кап.

Кап.

Кап.

Я долго смотрел туда, где она сидела. Настоящий Курама молчал. Система тоже. Видимо, даже она поняла, что сейчас лучше не пищать.

Потом окно всё-таки появилось.

[Итоги дня:] [Кодовое слово создано.] [Кодовое слово скомпрометировано.] [Носитель отказалась брать неизвестный предмет.] [Фуин-маяк изъят.] [Самоконтроль пользователя: 14%.]

— Всего плюс один?

[Пользователь мысленно уничтожил неизвестного заказчика 31 раз.]

— Мысленно не считается.

[Считается для статистики.]

Я фыркнул.

Четырнадцать процентов. Ладно. Сегодня пусть будет четырнадцать.

Где-то снаружи Коноха не спала спокойно. На крышах сидели АНБУ. В кабинетах проверяли курьеров, архивы, бумагу, красную нить и людей, которые слишком удачно знали чужие слова. Где-то Касуо, наверное, отвечал на вопросы и жалел, что взял чужие деньги.

А я лежал у решётки и смотрел на красную нитку у воды.

Миру плевать, что ей пять.

Значит, ей придётся научиться видеть крючок раньше, чем он окажется в ладони.

— Система.

[Да?]

— Запиши цель.

[Готово.]

— Научить Наруко не верить словам. Проверять цену.

[Цель добавлена.]

Пауза.

[Уточнение: как шиноби?]

Я оскалился.

— Лучше.