Секунд-ротмистр

Пролог. I.

Моему деду посвящается.

Пролог

В историю, изложенную в сотнях томов, Федор Меньшиков больше не верил. Хроники, которыми он зачитывался в студенчестве, в одночасье обернулись фальшивкой. Теория, казавшаяся Федору до первого прыжка в прошлое полным абсурдом, внезапно обрела четкие очертания. Александр Невский, Иисус Навин, Юлий Цезарь — все они растворились в небытии, оставив героя в растерянности: во что же теперь верить?

А ведь начиналось всё многообещающе. Мишка Путятин, старый университетский приятель, заразил Федора безумной идеей — создать машину времени. Точку перемещения решили вычислять по астрономическим картам. Летописи слишком предвзяты: их вели от Рождества Христова, от Великой французской революции или, как в допетровской Руси, от Сотворения мира. Даты в источниках противоречили друг другу: то 9 ноября 1799 года, то 18 брюмера VIII года республики. Положение же небесных тел — величина объективная и математически выверенная. Решив, что попытка не пытка, друзья за год сконструировали аппарат.

О том, что произошло потом, Меньшиков вспоминать не любил. Первое же перемещение доказало: подлинное прошлое не имеет ничего общего с параграфами учебников. Федор потерял самообладание, когда Мишка — будь он неладен! — вознамерился «переписать» историю под себя. Путятин грезил о величии предков, мечтая о власти, а не о прозябании в стенах МГУ. К счастью, об их открытии никто не узнал.

Федор отчетливо помнил, как гнал зеленую «Газель» в сторону Нарвы. В кузове, связанный и погруженный в медикаментозный сон, лежал Путятин в шведском мундире. План созрел мгновенно: у Александра Даниловича Меншикова, далекого предка Федора, появится новый холоп. И пусть он из будущего — кто поверит пленному шведу? Вернуться назад Мишка вряд ли сумеет, а если и попытается вмешаться в ход событий — что ж, удачи. Тогда Федор лишь злорадно усмехался, предвкушая участь предателя.

Но совесть не давала покоя. Спустя пять месяцев Федор почти опустился на дно. В пьяном угаре он выложил всё Александру Сашкову, еще одному однокашнику. Тот в милицию заявлять не стал: нет тела — нет дела. Зато у Сашкова появились свои виды на машину времени. Сначала Меньшиков лишь отмахнулся, но навязчивая идея приятеля пустила корни. В итоге Федор бросил пить и вызвал Сашкова из Москвы. Задача была странной: проверить личный гороскоп. Александр хотел понять, как его прошлая инкарнация могла торговать в Австралии XV века, если материк открыли гораздо позже. Если официальная хронология — ложь, то и этот бред обретал логику.

Так начались их совместные поиски. Сашков оставил университет и перебрался к Меньшикову под Псков, где они занялись доработкой машины. Их затягивало всё глубже. Они больше не страшились изменить ход времен или кануть в безвестность — окружающая реальность казалась им куда мрачнее любого прошлого.

В такие моменты человек задумывается не только о прошлых воплощениях, но и пытается найти истоки своих бед в истории рода. Но знаем ли мы её на самом деле? Можем ли с уверенностью сказать, кем были наши пращуры? У Сашкова ответ был один: «Увы, нет».

I

Осень 201.. года. Под Псковом. Дом Меншикова.

— Я все чаще склоняюсь к мысли, — тоскливо проговорил Александр Сашков, сидя на кухне у Федора, — что мой род когда-то был проклят.

Меньшиков удивленно взглянул на приятеля. Он не ожидал, что того так развезет с одной бутылки бургундского урожая 1610 года. Хорошее вино, какого в наши времена днем с огнем не сыщешь, вряд ли могло так подействовать. Это ведь не магазинная бормотуха с «ешками»(1), которой завалены прилавки Пскова. За этим вином Федька лично отправлялся в семнадцатый век. Десять бутылок отменного урожая он выменял у русского трактирщика в Ла-Рошели. Эх, жаль, не взял тогда Сашкова с собой. Глядишь, и не слушал бы сейчас эти упаднические речи, а вспоминал бы былое — если бы, конечно, уцелел в войне за независимость Европы от Руси-Орды. Ведь жизнь у человека одна, несмотря на все теории о реинкарнации.

— И что это тебя с такого вина в депрессию потянуло? — вздохнул Федор. — Мы же вроде еще в Австралии все точки над «i» расставили.

Меньшиков попытался выговорить «реинкарнация», но язык, будь он неладен, заплетался. Федька в отчаянии махнул рукой, едва не смахнув стакан. Выругавшись, он успел подхватить его, пролив лишь пару капель.

— Неужели ты думаешь, что Ульян Меркурьев(2) был проклят?

— Да нет, — буркнул Сашков, — дело не в нем.

Александр задумался. Нужно было как-то объяснить приятелю свои мысли, ведь они явно говорили на разных языках. Когда-то Сашков уже подбивал Меньшикова на авантюру с прошлым. Тогда все получилось, хоть и пришлось изрядно повозиться и даже привлечь знакомого из Австралии. Главное, что тайну перемещений удалось сохранить. Причину гибели купца они тогда выяснили: ушел в море и сгинул. Даже мотивы поняли, да и с интересными людьми познакомились. Все было в порядке, и вдруг — эта беспричинная хандра. А все оттого, что не везет! Хоть в петлю лезь. Может, и правда проклятье?

— Видишь ли, Федор, — начал Александр, — знать, кем ты был в прошлой жизни, — это одно, а знать историю своей семьи — совсем другое. Тебе разве не интересно, кто твои предки? — Заметив скепсис на лице друга, он усмехнулся: — Ну, тебе-то грех жаловаться, ты свою родословную до самого Меншикова знаешь. А я? Судьба Ульяна Меркурьева на мою никак не влияет, хоть вкусы у нас и схожие. Я даже встречал женщину его типа, да только… не сложилось. Я ведь до сих пор холост, Федя…

— Санек, нашел о чем горевать! — перебил его Федор, доставая с пола новую бутылку. — Я вот уже год как свободен и ничуть не жалею.

Меньшиков развелся недавно. О браке вспоминать не любил, лишь однажды по пьяни обмолвился, что продержался с благоверной больше двух лет. Хрупкий семейный челн разбился о быт. То ли Федор поумнел, то ли жена стала слишком «умной» — в общем, разбежались.

— А может, и у тебя та же история… — пробормотал Сашков.

— Ты про проклятье? Чушь! Я в это не верю. Просто женщины — по крайней мере, моя бывшая — в науке ничего не смыслят. А для меня наука — это жизнь. Да бог с ними. Тебе-то, Саш, с чего вдруг приспичило жениться? Одному разве плохо?

Сашков промолчал. В его состоянии подбирать слова было трудно. Федор и сам понимал, что вопросы излишни. Он помнил этот «пунктик» друга: еще студентом Александр искал ту самую, единственную. Нашел идеал, но все рухнуло в один миг. С тех пор он и не пытался — завидев красавицу, сразу уходил в тень, боясь снова обжечься. Был, правда, случай, когда ему показалось, что влюбился. Попробовал сблизиться, но его словно ледяной водой окатили: девушка предпочла парня помоложе. В тридцать лет такие моменты бьют по самолюбию особенно больно. А тут еще тетка масла в огонь подлила — нашептала про родовое проклятье, которое якобы сама от матери слышала. Язык бы ей попридержать, а не слухи плодить.

— Понимаешь, Федя, надоело одиночество. Хочется, чтобы дома ждало верное существо…

— Так заведи собаку, — хохотнул приятель.

— Издеваешься? — обиделся Шурик. — Я серьезно, а ты…

— Ну ты же сам сказал — «существо».

Сашков порывался уйти, но Федор удержал его за плечо:

— Извини, Санек. Не думал, что тебя так зацепило. Но что я могу? Мы даже не знаем, кто из предков и за что был проклят. Машина времени тут вряд ли поможет…

— Наверное, ты прав, — вздохнул Александр, потянувшись к вину, словно желая утопить в нем обиду. Меньшиков не на шутку испугался, что друг с горя натворит глупостей.

— Э, нет, — он отодвинул бутылку. — Вино не выход. Только боль притупишь на время, а потом она вернется с новой силой.

Федор вскочил и принялся мерить комнату шагами.

— А знаешь что? Давай попробуем! Изменим историю, и черт с ней. Все равно она со временем в свое русло вернется. Не думаю, что твои предки так уж сильно влияли на судьбы мира. Как говорил товарищ Сталин: «Попытка не пытка». — Он даже изобразил характерный акцент. — Для начала нам нужно твое генеалогическое древо. До какого колена ты себя помнишь?

Вот она — главная проблема, вопрос, подспудно тревожащий каждого. Ведь далеко не у всех предки были выдающимися личностями. К тому же после потрясений двадцатого века о родстве во многих семьях предпочитали помалкивать ради безопасности. Люди отрекались от дворянских корней, едва «дамоклов меч» репрессий начинал маячить на горизонте. Поэтому сегодня так мало тех, кто по-настоящему знает свою родословную. Многим достаточно имен прабабки и прадеда, причем по мужской линии информации обычно сохранялось больше. Не зная девичьей фамилии прабабушки, трудно восстановить историю, а ведь именно она забывается первой.

Сашков не был исключением. Его генеалогическое древо тонуло в тумане неизвестности. О материнской линии он не знал почти ничего. Помнил лишь, что мать деда звали Анной Николаевной, но откуда она родом и какую фамилию носила до замужества — об этом семейные предания умалчивали. По отцовской линии дела обстояли не лучше: ниточки обрывались в кровавых двадцатых. Оставалось лишь сокрушаться, что по России одна за другой прокатились страшные беды: Гражданская война, раскулачивание, сталинские чистки и Великая Отечественная. Сколько судеб сгорело в тех пожарищах?

— Ну… — замялся Сашков, не решаясь признаться приятелю в своем невежестве.

— Ясно, — махнул рукой Федор. — Как и большинство: знаешь род до третьего колена, а дальше — хоть трава не расти.

Меньшиков вздохнул, глядя на товарища с легким укором.

— Тебе легко говорить, — отозвался Александр. — Ты-то свою родословную до самого «Алексашки» проследил…

— Не обижайся. Я не виноват, что фамилия обязывает. Вот и стало любопытно, где наши корни. — Меньшиков достал из шкафа бумагу и ручку и сел за стол. — А теперь давай, вспоминай родню. Особенно тех, чья жизнь пошла наперекосяк. Если проклятие существует, оно должно оставлять след.

Александр принялся мысленно перебирать родственников, начав с материнской линии. Вспомнил бабушку и ее сестер. Все они были долгожительницами; последняя ушла совсем недавно, перешагнув восьмидесятилетний рубеж, несмотря на болезни. Хотя…

— У бабушки первого мужа на войне убили.

— Он был отцом твоей матери?

— Нет.

— Тогда не считается, — отрезал Меньшиков. — Это ведь случилось до ее рождения?

— Верно. Значит, и дед «чист».

— Почему?

— По его линии всё в порядке, род продолжается, — вздохнул Сашков. — Обрывается он только на мне.

— Значит, здесь зацепок нет, — заключил Федор. — У бабушкиных сестер ведь всё благополучно, все при мужьях?

— Да.

— Вот именно.

По материнской линии, если не брать в расчет самого Александра, род процветал.

Тучи начали сгущаться, когда он перешел к родне отца. Трое его дядей — один родной и двое двоюродных — оказались «сухими ветвями». Никто из них не завел семьи, о детях и речи не шло. Брат отца насмерть замерз в траншее на стройке, один из двоюродных сгорел заживо, а второй… впрочем, это была отдельная, мрачная история.

И тут в тумане прошлого начали проступать четкие контуры. Появились факты, за которые можно было зацепиться. Только сейчас Сашков осознал, что раньше просто не замечал этой пугающей закономерности.

Его прадед, как выяснилось, погиб в конце двадцатых, незадолго до появления на свет наследника. Дед Александра так никогда и не увидел своего отца.

— А это уже теплее, — проговорил Федор, словно они играли в «тепло-холодно». — Выходит, проклятие передается по мужской линии. Хотя, знаешь, давай и женскую на всякий случай проверим.

Все бабушки Сашкова по материнской линии прожили долго, и семьи у них были крепкие.

— Уже кое-что, — кивнул Федор. — Мы нащупали ниточку, и, глядишь, весь клубок распутается. Слушай внимательно: кажется, у меня созрел план, в успехе которого я уверен на все сто.

Меньшиков вкратце изложил свои выводы. По всему выходило, что в женской ветви генеалогического древа Сашкова проблем не было. Шурик спорить не стал.

— Род ведь только по мужской линии продолжается, — пояснил Федор. — Женщина, выходя замуж, обычно меняет фамилию. К тому же только мужчины, судя по всему, подвержены этому «вирусу» безбрачия. У них почему-то — я так предполагаю — занижена планка в вопросах создания семьи. Любой мужчина дорожит независимостью, и если он не приложит усилий для продолжения рода — как в твоем случае, — то на нем история семьи и заканчивается. Хотя бывает, что проклятие передается через женщин, никак на них не отражаясь. Похоже, именно так и вышло с сестрами твоего деда.

— Тебе бы просто стать чуточку смелее, — посоветовал Федька, закончив объяснения.

— Да я вроде не из трусливых. Просто…

— С тобой все ясно. Что ж, раз другого выхода нет, отправимся в прошлое. Сначала в то время, когда твой прадед был еще жив. Либо он сам расскажет историю проклятия, либо мы найдем того, у кого начались неприятности. Он-то, в отличие от нас, должен хорошо знать свои корни. А потом вернемся и решим, как быть дальше.

Федор замолчал, задумчиво глядя в пустой стакан.

— Да, пожалуй, так и сделаем, — произнес он спустя минуту. Поднявшись, он ушел в кабинет к компьютеру.

Его не было минут пять. Вернулся он как раз в тот момент, когда Сашков снова потянулся к бутылке.

— Не надо, Саш, — остановил его Федор. Александр послушно отставил стакан. — Тебе на сегодня хватит. Я внес данные в базу. Завтра проанализируем информацию и поищем в сети. Сейчас полно энтузиастов, восстанавливающих родословные. Можно у них проконсультироваться. Слава богу, — Федор присел на стул, — фамилия у тебя не самая заурядная, не Иванов и не Сидоров. Таких-то по Руси-матушке легион. — Он подмигнул другу: — Мы твоего прадеда в два счета отыщем.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Александр. — Я пробовал наводить справки, но без толку. У прадеда была совсем другая фамилия. Дед получил свою уже после его смерти. Я видел метрики: Сашков — это девичья фамилия прабабушки. Ей пришлось записать сына на себя.

— Вот это поворот! — присвистнул Федька.

— Не поворот, а суровая необходимость, — фыркнул Сашков. — С фамилией прадеда деда бы никуда не приняли. Сама прабабка была из Питера, там и сейчас ее дальние родственники живут… — он осекся, покосился на Меньшикова и добавил: — Но об этой ветви я ничего не знаю.

— Это сейчас не важно. Как ее звали?

— Анастасия.

— Красивое имя, — вполголоса произнес Федор. — Значит, твой прадед был в контрах с советской властью, раз она пошла на такой риск. Явно не из простых рабочих. Вот это коленкор! Картина маслом.

Сашков и сам об этом часто думал, особенно после того, как нашел метрику деда. В глубине души он даже считал себя дворянином, оттого и одевался порой с претензией на щегольство, предпочитая обычным ботинкам «казаки». Он был уверен: в его жилах никогда не текла кровь люмпена или лапотника, чей удел — пить горькую да щи хлебать.

— Выходит, ты из дворян или купцов, — подытожил приятель. — Так какая фамилия была у деда в метрике?

— Хитров Тихон Афанасьевич. Родом из Белозерского района Вологодской области.

— Вот с этого и надо было начинать! — улыбнулся Федька.

Теперь стало окончательно ясно: фамилия Хитров — не крестьянская. Тут пахло благородным происхождением или, на худой конец, купечеством.

— Да, наобум действовать нельзя, — проговорил Меньшиков после недолгого молчания. — Фамилия знатная. Как же твой прадед в такой глуши оказался? Твои предки, часом, в восстании декабристов не участвовали?

Федор тут же осекся и отвел взгляд. Он понял, что сморозил глупость: спрашивать об этом у Александра было бессмысленно. Меньшиков залпом допил бургундское и закрыл лицо руками.

— Недели на подготовку хватит, — внезапно произнес он. — Мне нужно заглянуть в военно-исторический клуб, заказать форму. Думаю, под видом военных нам будет проще разузнать информацию. Кстати, в каком городе прадед жил перед смертью?

— В Череповце.

— Город с историей, — пробормотал Федор, — там память предков чтут.

На следующий день Федька дозвонился в Череповецкий архив. Он попросил подготовить справку о семье Хитровых, проживавших в городе с революции до конца двадцатых годов. На том конце провода что-то неразборчиво буркнули и повесили трубку.

[1] Пищевы́е доба́вки — вещества, добавляемые в технологических целях в пищевые продукты в процессе производства, упаковки, транспортировки или хранения для придания им желаемых свойств, например, определённого аромата(ароматизаторы), цвета (красители), длительности хранения (консерванты), вкуса, консистенции и так далее.

[2] Персонаж романа «Опричник»

II

II

Осень 201.. года. Под Псковом. Дом Меншикова.

Неделя пролетела незаметно. Почти всё это время Меньшиков провёл за компьютером, пытаясь выудить хоть какие-то крупицы информации из Всемирной паутины. Однако поиски приносили лишь разрозненные обрывки. В «Википедии» нашлась объёмная статья — с одной стороны, кладезь знаний, а с другой, если можно так выразиться, типичное детище Скалигера, хотя сам прославленный хронолог к ней руки и не прикладывал. Читая исторические разделы, Фёдор ловил себя на мысли, что официальная хронология когда-то именно так и создавалась: наобум, без серьёзных изысканий. Даты путались, факты искажались. Ему вспомнился «Гладиатор» Ридли Скотта. Вот уж где американцы поглумились над историей (пусть даже художественно интерпретированной), так что истинному ценителю жанра смотреть фильм было тошно. Чего стоил один только чин генерала в римской армии! Впрочем, сейчас Меньшикова занимал не кинематограф и даже не Древний Рим. Его интересовали люди по фамилии Хитровы. Их оказалось немало, и теперь предстояло выяснить, кто из них вписан в родословную Сашкова. Этот или тот? А может, все сразу? В древности этого рода Фёдор ничуть не сомневался.

Он пару раз съездил в Псков. Сначала наведался в ателье на примерку, чтобы проконтролировать ход работ, а позже забрал готовый заказ. Там он давно стал постоянным клиентом, поэтому его странностям никто не удивлялся. Мастерицы, шившие ему костюмы то XVII, то XV, а теперь и XX века, видели в нём обычного реконструктора, каких в России после перестройки появилось великое множество. Хочет человек играть в войну, изображая солдат былых эпох, — его право.

В конце концов Меньшиков снова позвонил в Череповец, чтобы узнать о готовности документов и возможности их пересылки в Псков. Ответ был лаконичен: девушка на другом конце провода вежливо попросила приехать и забрать справку лично. Такая настойчивая учтивость даже неприятно поразила Фёдора. Впрочем, в какой-то мере это было ему на руку. Пока бумаги шли бы почтой, утекло бы много времени, а так — забрал, прыгнул в прошлое, и дело в шляпе.

Лучшее время осенью — это, несомненно, бабье лето. Днем еще пригревает солнце, а по утрам бодрит первая прохлада. Природа пока хранит зелень, но с приходом октября всё преображается. Наступает «золотая осень» — пора, когда мир вокруг, пусть лишь на несколько часов в день, заливается ярко-желтым светом. В это время часто накрапывает мелкий холодный дождь и дует резкий ветер, срывающий с ветвей пеструю листву. Листья кружатся в осеннем вальсе, опускаясь на остывшую, но еще не скованную морозом землю. Птицы тянутся на юг, и открывается сезон охоты: то тут, то там в лесах у дороги раздаются выстрелы.

— Вот вернемся из прошлого, разберемся с твоим проклятьем и сходим, Санек, на охоту, — предложил Федор, когда они коротали вечер в гостиной. — Надеюсь, ты не передумал насчет нашего путешествия? А то ведь отложить его недолго. Может, сразу возьмем ружья — и в лес?

— Не передумал, — отозвался Сашков, сворачивая свежий номер городской газеты.

— Ну и славно. Жаль было бы, если бы средства, вложенные в экспедицию, пропали впустую.

На подготовку действительно ушла круглая сумма. Одни только аутентичные костюмы стоили целое состояние. В ход пошли накопления Александра, оставшиеся после увольнения из университета, но их бы ни за что не хватило, если бы Федор вовремя не наведался в прошлое и не открыл счет в банке. За десятилетия там набежали солидные проценты. Чтобы не привлекать внимания крупными суммами наличных, Меньшиков завел банковскую карту.

— Сейчас покажу, на что ушла львиная доля бюджета, — сказал Федор, поднимаясь из-за стола.

Он подошел к шкафу, открыл створки и после недолгих поисков извлек военную форму времен Гражданской войны: темно-серые шаровары — широкие в бедрах и сужающиеся книзу, какие носили в императорской и Белой армиях; гимнастерку с синими нашивками, кавалерийскую шинель на четырех крючках, буденовку и добротные хромовые сапоги.

— Выдадим себя за кавалеристов, возвращающихся в деревню, — пояснил он, укладывая вещи в потертый чемодан. — Переоденемся уже на месте. В Череповец двинем на «Газели» — это не так приметно, как самолет. Сейчас самолетом никого не удивишь, а век назад его уже не приняли бы за дракона. За НЛО — может быть, и то сомнительно. Лишний шум нам ни к чему.

Осень 201.. года. Череповец.

В Череповец въехали со стороны трассы Вологда — Новая Ладога по путепроводу, нависшему над железнодорожными путями.

— Гигант индустрии, — пробормотал Сашков, разглядывая в открытое окно «Газели» трубы металлургического комбината. — Промышленный центр. Тут, наверное, жить невыносимо? Вечная гарь и копоть.

— Не думаю. Я перед отъездом посмотрел в сети, — отозвался Меньшиков, — вроде бы экологическая обстановка здесь терпимая. Только один активист постоянно критикует руководство комбината.

— Я бы на твоем месте, Федор, этому не верил, — усмехнулся Шурик.

— Кому именно? Критику?

— Да нет, официальным отчетам. Насчет оппозиционера не скажу — может, человека обидели, вот он и мстит доступными способами. А показатели занизить несложно. Вполне возможно, что днем фильтры работают, но я не удивлюсь, если выбросы начинаются, когда город засыпает… Впрочем, это уже политика.

— Думаешь, травят умышленно?

— Да нет, скорее по недосмотру. Обычный человеческий фактор.

Тем временем за окном мелькали заводские трубы и бесконечные корпуса цехов. Вскоре они съехали с моста на перекресток. Меньшиков не стал говорить спутнику, что еще несколько лет назад им пришлось бы стоять в глухих пробках на переездах, а Александр вряд ли рискнул бы открыть окно из-за пыли.

Миновав перекресток и череду обшарпанных гаражей, где владельцы возились со своими «железными конями», они проскочили указатель на Рыбинск и притормозили у торговой палатки. Пока Сашков рассматривал заброшенный долгострой гостиничного комплекса, Меньшиков вышел из машины. Навстречу ему из палатки вышел усатый парень с пышной шевелюрой и бутылкой пива.

— Приятель, не подскажешь, как на Гоголя проехать? — спросил Федор.

Тот улыбнулся, прикурил и на удивление толково объяснил дорогу. Пожав Федору руку, парень скрылся во дворах.

Меньшиков вернулся в кабину:

— Сейчас долетим. Дорогу он объяснил, а вот где именно там архив — не знает. Оно и понятно: туда заглядывают, только когда прижмет за какой-нибудь справкой.

Они свернули на перекрестке и пару километров ехали по прямой. Сашков с интересом разглядывал город: современные высотки здесь соседствовали со старой застройкой. Слева промелькнуло здание странной архитектуры — то ли рынок, то ли цирк: на фасаде висела афиша московской труппы, а внутри вовсю шла торговля. Пересекли речку, промчались под железнодорожным мостом, пестревшим рекламой, и свернули у сквера. В тени деревьев виднелся небольшой бюст — приятели решили, что это и есть Николай Васильевич.

Остановились у многоэтажки, типичной для советских АТС. Раньше такие здания доверху заполняли коммутационным оборудованием, но с развитием цифровых технологий площади освободились, и их занял архив. Теперь вместо реле здесь стояли стеллажи с бумагами. Обойдя дом, они нашли среди ярких вывесок скромную дверь.

— Вы куда? — сурово окликнул их охранник, с неохотой отрываясь от фантастического романа.

— Нам бы справку получить, — ответил Федор.

— Документы предъявите, — здоровяк кивнул на табличку «Вход строго по паспортам».

Он долго изучал документы, переводя взгляд с фотографий на лица посетителей, затем неспешно сделал запись в журнале:

— Второй этаж, пятый кабинет.

Приятели вошли в бежевый коридор и начали подниматься по лестнице.

Кабинет номер пять располагался рядом с лестничным пролетом. На дубовой двери, выкрашенной в светло-серый цвет, поблескивала латунная табличка: «Чельцова Елена Григорьевна — специалист». В какой именно области она практиковала, приятелям еще только предстояло выяснить. Федор осторожно, словно боясь кого-то потревожить, постучал, приоткрыл дверь и, заглянув внутрь, спросил:

— Можно?

Получив утвердительный кивок, Сашков и Меньшиков вошли.

За столом, заваленным бумагами, среди которых ютились письменные принадлежности и коробка со скрепками, сидела солидная дама средних лет. Роговые очки и розовая вязаная кофточка делали ее на вид значительно старше. Свою роль играла и прическа, которая, как позже заметил Сашков, совершенно не гармонировала с типом лица.

— Чем могу помочь? — спросила она, оторвав взгляд от документов.

— Мы к вам по поводу запроса о Хитрове Тихоне Афанасьевиче, — пояснил Федор.

— Что-то я не припомню такого запроса, — сухо ответила дама, принимаясь перебирать папки.

— Я недавно звонил вам… — начал было Меньшиков, но Чельцова пресекла его объяснения холодным взглядом. Казалось, приятели уже успели в чем-то перед ней провиниться.

— Мы работаем только по письменным заявлениям, — отрезала она.

— Хорошо, — согласился Федор, едва сдержавшись, чтобы не съязвить по поводу бюрократии. — Мы напишем его прямо сейчас.

Женщина протянула ему бланк и ручку. Меньшиков быстро заполнил форму по образцу и, возвращая бумагу Елене, спросил:

— И долго нам ждать ответа?

— Неделю.

— А нельзя ли ускорить процесс? — подал голос Сашков. — Мы люди приезжие.

— Нельзя. Это не от меня зависит. Оставьте номер — я позвоню, если будет готово раньше.

Перспектива застрять в Череповце на целую неделю друзей не прельщала. Имея в распоряжении машину времени, проще было переместиться в будущее, чем томиться в ожидании. К тому же процедура могла затянуться.

— Хорошо. Мы заглянем к вам через неделю.

Выйдя из архива, Меньшиков сходил в магазин за соком. Сашков достал из бардачка стаканы и спросил:

— Ну и какой план?

— Какой-какой, — усмехнулся Федор. — Я смотаюсь в будущее и заберу готовые бумаги. А ты пока отдохни в сквере.

Сашков спорить не стал. Он устроился на скамейке, наблюдая за прохожими. Сквозь пожелтевшую листву виднелась вывеска универсама «Рассвет», а через дорогу стояло здание причудливой архитектуры — вероятно, местный дом культуры.

Он не заметил, как рядом притормозила «Газель». Лишь знакомый сигнал заставил его поднять голову. Из окна высунулся Федор.

— Все достал! — похвастался он, когда Сашков забрался в кабину. — И план старого города из сети скачал. Осталось найти, где распечатать.

— Рассказывай, как все прошло.

— Долгая история, — отмахнулся друг. — Как-нибудь потом.

Осень 201.. года. Через неделю после посещения архива. Череповец.

Для перехода Меньшикову пришлось отыскать в квартале укромное место, куда редко кто заглядывал. К счастью, как и в любом городе, подходящий заброшенный уголок нашелся. О перемещении во времени свидетельствовали деревья: листвы на них заметно поубавилось. Когда Федор приоткрыл окно кабины, в салон ворвался холодный, почти морозный воздух. Путешественник поежился и больше испытывать судьбу не решился. Он выбрался из «Газели» только у здания архива. Прошел к дверям и повторил уже знакомую процедуру. Охранник на этот раз лишних вопросов не задавал: взял паспорт и молча сделал отметку в журнале.

Чельцова была в кабинете не одна. Когда Федор вежливо поинтересовался: «Можно?», она коротко бросила:

— Подождите минуточку.

Ожидание затянулось, но вскоре из кабинета вышла пожилая женщина и кивнула:

— Проходите, молодой человек.

Федор вошел, собираясь объяснить цель визита, но сотрудница, едва взглянув на него, опередила:

— Вы были у нас в прошлый раз. Интересовались судьбой некоего Хитрова Тихона Афанасьевича.

Меньшиков утвердительно кивнул, поразившись тому, как преобразилась женщина. Вместо розовой кофты и нелепых очков в роговой оправе на ней был строгий костюм, а в глазах — линзы. Встреть он ее на улице — ни за что бы не узнал.

— Я почему вас так хорошо запомнила, — пояснила она, подходя к шкафу с папками, — во-первых, ваш запрос — самый любопытный за последнее время. Даже неожиданный. Редко кто изучает биографии людей, живших в городе до Великой Отечественной войны. Можно сказать, вы первый. Обычно просят восстановить банальные справки. А во-вторых, мне кажется, я вас где-то видела. Вы случайно не актер?

— Увы, нет. Обычный человек, веду скромный образ жизни.

Взгляд женщины на мгновение потух. Видимо, ответ ее разочаровал.

— Да ладно вам, — отмахнулась она. — Ну, не артист, так не артист. Значит, просто показалось.

— Вполне возможно, — согласился Федор.

— Вот-вот, — Елена открыла папку. — Вернемся к Хитрову. Ваш запрос заставил меня поднять целый пласт истории. Знаете, Тихон Афанасьевич был убит. Это было самое загадочное преступление в городе того времени. Убийц так и не нашли, хотя делом занимался сам Наседкин, тогдашний руководитель местного ОГПУ. — Она взглянула на Федора, но поняла, что имя грозного начальника спецслужб ему ни о чем не говорит. — Сейчас я сделаю копии, а вы пока распишитесь. Вот здесь и здесь, — она указала на листок. — Не обижайтесь, что пришлось ждать. У нас очередь, я не могла заняться вашим делом раньше.

— Я все понимаю, — ответил Меньшиков, ставя подписи.

Чельцова протянула ему папку со свежими распечатками.

— А кем вы приходитесь Хитрову? — вдруг спросила она.

— Мой друг — его прямой потомок. Внук.

— А что же он сам не приехал?

— Работа. В прошлый раз отпустили, в этот — нет, — соврал Федор.

— Понимаю, — вздохнула она. — Сама мечтаю об отдыхе, да начальство не дает.

Чувствуя, что беседа затягивается, Меньшиков поднялся.

— Спасибо за помощь, мне пора. Хочу еще успеть на место, где жил прадед приятеля, обещал сделать снимки. — Федор показал ей цифровой фотоаппарат.

— Понимаю.

Вскоре он уже сидел в машине. Снова отъехав в укромное место, открыл ноутбук и вышел в сеть. Ввел в поиске «карта Череповца». Спустя час на одном из форумов он обнаружил дореволюционный план города, утвержденный еще Екатериной Великой. Сохранив изображение, он подумал: «Распечатаем вместе с Сашковым в каком-нибудь фотосалоне».

Заполнив параметры возвращения, он нажал кнопку.

Осень 201.. года. Череповец.

Микроавтобус промчался по улице Гоголя, дважды свернул налево у длинного кирпичного коттеджа и замер. Сашков, пристроившись на лавочке, безучастно разглядывал окрестности.

Закончив разговор, Фёдор обернулся к приятелю:

— Ну, поехали. Нам ещё нужно заправить «Газель», я как раз приметил одну АЗС по пути.

Он завёл мотор, и вскоре они выбрались на проспект. Пока бак наполнялся, Меньшиков достал из папки документ:

— Хитров Тихон Афанасьевич, дворянин, 1889 года рождения. До революции владел поместьем в деревне Хитрово Кадуйского района. Воспитывал сына и двух дочерей. В Череповце жил на Пролетарской, в тридцать пятом доме. Был убит при таинственных обстоятельствах в начале двадцать седьмого года. Преступление так и осталось нераскрытым.

Он умолк, на мгновение закрыл лицо ладонями, а затем добавил:

— Сейчас распечатаем карту города тех лет и отправимся искать точку перехода.

К счастью, раздобыть копии документов оказалось несложно. Вскоре Сашков уже изучал детальный план города той эпохи, оригинал которого хранился в краеведческом музее.

[1] Автомати́ческая телефо́нная ста́нция (АТС) — система устройств, обеспечивающая автоматическое (без участия оператора или телефонисток) соединение и поддержание телефонной связи между абонентами этой АТС, пользующимися для этого специальными конечными устройствами — телефонными аппаратами, факсами и др. (исторически такую станцию называли локальной АТС, то есть местной АТС, где нет выхода на наружные телефонные сети). Если же АТС является одним из элементов некоторой телефонной сети — то данная АТС должна обеспечивать соединение и поддержание связи со всеми абонентами сети — как «своими», так и подключенными к другим АТС сети.

III

III

Осень 201.. года. Череповец.

К вечеру им удалось найти подходящую точку для перемещения. Пришлось прочесать все окрестности собора, оставив машину у воскресной школы. Нужное место обнаружилось неподалеку от дома-музея бывшего градоначальника — в овраге у самой кромки воды. Меньшиков подогнал «Газель» вплотную, объехав храм. Пока он маневрировал, Сашков разглядывал речной вокзал. Судя по всему, павильоны возвели давно, и из двух работал лишь один. Тем временем Фёдор припарковал машину так, чтобы она не просматривалась ни с Соборной горки, ни с набережной. Лично проверив маскировку, он остался доволен.

Пока не сгустились сумерки, приятели дошли до собора. Задержавшись на смотровой площадке, они любовались панорамой: справа виднелся дом-музей, позади возвышался величественный храм, внизу теснились пристани, а за рекой раскинулся современный район с высотками и торговыми центрами. Когда ночь окутала город, друзья спустились к машине и выгрузили «сферу». Всё было готово к прыжку. На колокольне, восстановленной ещё в восьмидесятые годы, монах зазвонил к вечерне. Перезвон казался на удивление неуклюжим, но причин тому никто не знал.

— Пора, — негромко произнёс Фёдор.

Они достали одежду из чемодана и переоделись. Меньшиков откинул люк аппарата и забрался внутрь вслед за Сашковым. Нажав несколько кнопок, Фёдор дождался завершения расчётов, и герои переместились в прошлое.

Весна 1926. года. Череповец.

На улице стояла ранняя весна. Солнце едва поднялось над горизонтом. Сашков вдохнул свежий воздух и невольно улыбнулся: в этом Череповце об экологии можно было не беспокоиться. Если в городе и работали заводы, они едва ли могли всерьез навредить местной природе. Первым делом Александр, выбравшись из «сферы», спустился к воде. Река здесь оказалась гораздо уже, чем в двадцать первом веке — казалось, ее можно переплыть в несколько гребков. Над головой закричали утки, и Сашков проводил взглядом клин, тающий в чистой небесной синеве. Со стороны Соборной горки доносилось журчание ручья. К нему подошел Меншиков и, по-дружески положив руку на плечо, произнес:

— Ну, вот мы и на месте. — Он усмехнулся. — Двадцатые годы. Ленина уже нет, а Сталин еще не взял власть в свои руки. Если быть точным… — Федор заглянул в «сферу» и подтвердил: — Тысяча девятьсот двадцать шестой год.

Достав из аппарата шинель, Меншиков внимательно посмотрел на товарища:

— А ты, Санька, в седле-то держаться умеешь?

— Да, а что? — удивился тот.

— Мы ведь выдаем себя за кавалеристов. Вдруг придется скакать? Представь, какой будет конфуз: кавалерист, который боится лошади. В эту эпоху это нонсенс, не то что в наше время, когда конница давно стала историей. Я-то обучен.

Навыки верховой езды Меншиков приобрел во время прошлой миссии во Францию, здраво рассудив, что в опасные времена от погони на своих двоих не уйдешь.

Тем временем солнечные лучи добрались до дна оврага, заиграв бликами на металлическом корпусе «сферы».

— Ну, пошли искать твоего прадеда, — скомандовал Меншиков.

Они выбрались наверх и не спеша пошли вдоль берега, пока не оказались на булыжной мостовой, спускавшейся к пристани. Сашков узнал эти камни — они сохранились и в его времени, разве что сейчас не было привычной кирпичной дорожки у собора. Меншиков заметил замешательство друга:

— Чего застыл? Идем.

Идти по неровным булыжникам оказалось непросто — походка у обоих стала неуверенной. Со стороны они могли показаться подозрительными, но, к счастью, берег был пуст. Постепенно привыкли; Сашкову помог опыт прогулок по Красной площади, хотя там камни лежали куда ровнее.

— Нам стоит опасаться только чекистов, — вполголоса заметил Меншиков. — Могут принять за «бывших», несмотря на наши мандаты. Вряд ли они поверят в наше появление из ниоткуда.

Мостовая вывела их на площадь. Она разительно отличалась от той, что осталась в будущем: вместо памятных крестов — деревянные настилы по краям, а собор без куполов больше напоминал обычное гражданское здание.

Меншиков глубоко вдохнул.

— Тоже заметил, Федя? — спросил Сашков. — Воздух совсем другой.

— Это точно. Пахнет иначе — какими-то забытыми, незнакомыми современному горожанину ароматами.

Выйдя на Советский проспект, Федор замер в изумлении. Он слышал, что эта улица сохранилась почти в первозданном виде, но реальность превзошла ожидания. Это была «уходящая Россия»: исчезли многоэтажки и пустыри будущего, уступив место плотной исторической застройке.

Вдоль мостовой теснились уютные двухэтажные особняки — каменные и деревянные. Вдоль дороги тянулись столбы с проводами, а в глубоких канавах шумели весенние ручьи, превращая каждый переход улицы в небольшое приключение.

У двухэтажного дома с изящным кованым балконом стоял старенький «Руссо-Балт». Рядом суетились люди в кожаных куртках с наганами на поясах. Внезапно двери дома распахнулись, и на крыльцо вышел человек в сером пальто и котелке, с аккуратной бородкой и портфелем в руках.

— Это же Луначарский, — прошептал Сашков, — точь-в-точь как на картинке в учебнике.

Нарком сел в машину, и та, обдав прохожих сизым дымом, умчалась в сторону вокзала. Местные чиновники, проводив гостя взглядами, скрылись в здании. Приятели поспешили дальше. У часовни Филиппа Ирапского они свернули на улицу Коммунистов и вскоре увидели нужный дом. Это было внушительное здание с огромными окнами, явно принадлежавшее когда-то дворянину. Несмотря на девятый год революции, бывший владелец, похоже, все еще занимал свои комнаты — за мутными стеклами виднелись тяжелые роскошные шторы.

Сашков замялся у ворот. Меншиков подтолкнул его:

— Что, струсил?

— Есть немного.

— Может, повернем назад, пока не поздно?

— Нет, раз пришли — пойдем до конца.

— Тогда стучи.

— Не могу…

— Ладно, я сам.

Федька несколько раз гулко ударил кулаком в обитые железом ворота. Во дворе заливисто залаяла собака.

— Хозяин, открывай! — зычно крикнул он.

— Иду, иду, — отозвался из глубины дома женский голос.

Ждать пришлось недолго: маленькая калитка со скрипом отворилась. На пороге стояла молодая девушка в красном сарафане и поношенных сапожках — явно с чужого плеча. Она удивленно уставилась на нежданных гостей. Приятели тоже замерли. Они не ожидали увидеть перед собой образ, словно сошедший со страниц старой хроники: в облике незнакомки сквозил колорит России рубежа веков.

— Вам кого? — сурово спросила она, крепче сжимая скалку. Видимо, гости оторвали её от кухонных хлопот, и теперь она была готова обороняться этим нехитрым оружием.

— Ты уж поосторожнее, — примирительно пробормотал Федор. — Нам бы Тихона Афанасьевича Хитрова повидать.

— Нет его, — буркнула она, не опуская скалки. — А кто спрашивает?

Сашков замялся, не зная, как подступиться к разговору. В Австралии всё было куда проще. Но Меньшиков не растерялся: он галантно вытянулся и запечатлел поцелуй на руке девушки.

— Позвольте представиться: Меньшов Федор Степанович, — отрекомендовался он. — А это, — кивок в сторону спутника, — Мефодий Григорьевич Хитров, родственник вашего предводителя дворянства. Мы только что из Петрограда.

Девушка отступила на шаг, недоверчиво оглядывая Сашкова.

— То-то я гляжу, лицом на Тихона Афанасьевича похож. Только он про родню в Петрограде не поминал. А ты, чай, дальним родственником ему приходишься?

— Дальним, — подтвердил Шурик. — А ты, милая, кем в этом доме будешь?

— Серафимой меня кличут, я подруга хозяйки, помогаю по дому. Ба, да что ж вы на пороге-то застыли! — вдруг спохватилась она. — Проходите в дом, Тихон Афанасьевич скоро из управы воротиться должен.

Она сконфуженно спрятала скалку за спину и покраснела:

— Вы уж простите, детишки часто озоруют, думала — опять они.

— На несмышленых мальчишек мы вроде не тянем, — усмехнулся Федор.

Они вошли во двор, где в тени вековых дубов примостились сарай и конюшня. Огромный черный пес, высунув нос из конуры, проводил их притихшим взглядом. Гости замялись у входа, но Серафима, пригрозив «навернуть» их скалкой за нерешительность, буквально загнала их в дом, а сама упорхнула к сараю, откуда тут же донесся поросячий визг.

— Настоящая русская глубинка, — вздохнул Федор, открывая тяжелую дверь.

В сенях их встретила сама хозяйка.

— Доброе утро. Позвольте представиться: Меньшов Федор Степанович и Хитров Мефодий Григорьевич.

Женщина внимательно посмотрела на Александра и улыбнулась:

— А не сын ли ты Григория Тимофеевича?

Меньшиков внутренне содрогнулся: имя-отчество, придуманное на ходу, попало в самую точку. Он занервничал — любая случайная деталь могла разрушить их легенду. Александр же стоял как вкопанный, не в силах отвести глаз от прабабки.

— Ну, точно он! И на Тихона похож, и григорьевские черты видны. Да что же я вас в дверях держу? Проходите в горницу, чаю попьем. Я — Анастасия, совсем закрутилась и представиться забыла.

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. В гостиной всё дышало прошлым: несмотря на то что с Октябрьской революции прошло уже девять лет, здесь бережно сохранялся дореволюционный уют. Солнечные лучи золотили домотканые половики. В центре стоял круглый стол под белоснежной скатертью, в углу сиротливо примостилась гитара, а с потолка спускалась керосиновая лампа — электричество в дом еще не провели, хотя вкопанный во дворе столб предвещал скорые перемены.

— Присаживайтесь, гости дорогие.

Вскоре из кухни появилась Сима с дымящимся самоваром. Она ловко водрузила его на стол, отказавшись от помощи Федора. Сашков лишь диву дался: когда она всё успела? Анастасия тем временем достала из шкафа жестяную коробку с монпансье и вазочку с пряниками.

— Мама, мама! — раздался звонкий голосок, и в комнату вихрем влетела маленькая девочка в белом платье в синий горошек. Увидев людей в форме, она робко прижалась к матери.

— Нюра, не бойся, это свои, — ласково успокоила её Анастасия.

Федор, вспомнив о припасенном леденце, выудил из кармана петушка на палочке. Девчушка схватила угощение и тут же умчалась.

— Младшенькая моя, — с нежностью пояснила хозяйка. — Пока младшенькая.

— И много у вас детей? — поинтересовался Федор.

— Пока двое, — ответила Анастасия, приглашая гостей к столу.

— Сейчас жить стало тяжело, — вздохнула она. — Одни потрясения. С тех пор как большевики взяли власть — ни одного спокойного дня. Тихон-то что: он хоть и дворянин, пусть и простой, но с древними корнями, новую власть принял. Сейчас в гимназии работает, местных детишек учит, а до этого на нас все косо смотрели. А мы разве виноваты, что наш род с екатерининских времен, а то и раньше тянется? Мы ведь в Новгородской губернии, почитай, с восемнадцатого века живем. С тех самых пор, как прадеда из Петербурга выслали за участие в перевороте. Сначала в поместье обитали, а потом уж отец Тихона, покойный Афанасий Григорьевич, сюда перебрался. Вон он, портрет прадеда, на стене висит, — она указала на ряд изображений в простенках между окнами.

Меншиков смекнул: разгадку проклятия Сашкова стоит искать именно в тех стародавних событиях. Он решил дослушать хозяйку, прежде чем приступать к расспросам.

— Но жизнь продолжается, вот и подумываем с Тишей еще одного ребенка завести.

— Благородное дело, — согласился Федор. Он поднялся и подошел к портретам. — А это кто? — спросил он, указывая на человека в мундире екатерининской эпохи. Напудренные волосы, заплетенные в косичку, казались искусным париком.

— Этот? — Настасья подошла ближе. — Тот самый предок, заговорщик. Хитров Федор Алексеевич, секунд-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Участник переворота тысяча семьсот шестьдесят второго года.

— А этот? — Федор указал на офицера в мундире времен Наполеоновских войн.

— Его правнук, Никита Алексеевич, герой двенадцатого года. Один из трех правнуков Федора Алексеевича, — печально добавила она. — У других сыновей детей не было. Это прадед Тихона. Следом идет дед — Григорий Никитич, а вон тот, крайний, — она указала на фотопортрет, — отец Тихона, Афанасий Григорьевич.

— Понятно, — промолвил Федор. — Складывается впечатление, что семья Мефодия Григорьевича — ваша единственная родня.

— О да, Федор Степанович, — Анастасия снова вздохнула. — С фамилией Хитровых по мужской линии что-то странное творится. Почти никто не оставил потомства. Мефодий Григорьевич, если не путаю, ведет род от старшего брата Федора Алексеевича — Никиты. А вот другая ветвь, идущая еще от деда Федора Алексеевича, процветает. Хотя… — она осеклась и бросила быстрый взгляд на гостей. — Они все после революции в эмиграцию подались. Мало Хитровых в Совдепии осталось.

Федор кивнул и вернулся за стол.

Внизу хлопнула дверь, послышались шаги по лестнице, и в гостиную вошел мужчина лет тридцати. На нем было добротное темное пальто с лисьим воротником, в руках — котелок и трость. Густая бородка, по моде начала века, заметно выдавалась вперед. Несмотря на легкую небритость, в его облике отчетливо проступали те же черты, что и у Сашкова: крупные карие глаза и характерный орлиный нос.

— Матушка, — обратился он к хозяйке, — Серафима сказала, у нас гости?

— Да, Тиша. Это твой родственник из Питера, Мефодий Григорьевич.

Тихон Афанасьевич приблизился к столу.

— И впрямь, — улыбнулся он. — Как на Григория похож! Да и со мной сходство есть. Хотя я родню свою никогда прежде не видел. Какими судьбами к нам, Мефодий Григорьевич?

— Возвращаемся с приятелем с Дальнего Востока, — ответил Сашков, — вот и решил заглянуть, проведать своих.

Хитров присел, пододвинул к себе стакан в массивном подстаканнике и принялся размешивать сахар.

— Трудные времена, — вздохнул он. — Мефодий… Нынче родством похваляться опасно. Но ты не робей, свои люди. Когда в Петроград планируете?

Сашков заерзал. Уезжать сразу было подозрительно, но и задерживаться — рискованно.

— Сегодня же хотели сесть на поезд, — ответил за друга Федор. — Сами понимаете — служба.

— Понимаю. А я гляжу, ты явно нашей породы. Как и Никита Алексеевич, в кавалерии служишь?

Тихон добродушно заулыбался.

За беседой время пролетело незаметно. Наконец Меншиков поднялся из-за стола и произнес:

— Нам с Мефодием, увы, пора.

Хитров порывался их проводить, но Федор сумел его отговорить, сославшись на неспокойное время. Было заметно, что Тихон почуял неладное, однако расспрашивать не стал. Он довел гостей до калитки, где они и распрощались.

Вечер преобразил город до неузнаваемости. В частности, изменился проспект: залитый светом фонарей, в густых весенних сумерках он казался таинственным. Приятели уже миновали маленькую часовню и прошли мимо гостиницы «Коммунальная», когда за спиной раздалось:

— Граждане, предъявите документы! Милиция!

Они обернулись. Перед ними стояли двое: один в милицейской форме, другой — в кожанке и пошарпанном картузе с красной звездой. У обоих на поясах были расстегнуты кобуры, в руках они сжимали наганы.

Меншиков, усмехнувшись, полез за пазуху. Он достал мандат, изготовленный по образцам из интернета, и протянул старшему. Сашков последовал его примеру. Казалось, инцидент исчерпан, но милиционер, свернув бумаги, хладнокровно убрал их в карман.

— Прошу прощения, — сухо чеканя слова, произнес он, — но я вынужден вас задержать.

— В чем дело? — спросил Федор.

— Следуйте за нами, — бросил второй, проигнорировав вопрос.

Меншиков оторопел: арест в разгар революции никак не входил в их планы. Он подал знак, и Сашков мгновенно его понял. Убивать никого не хотелось — нужно было лишь дезориентировать патрульных. Хватило пары резких приемов. Пока патрульные пытались прийти в себя, напарники уже вовсю неслись к машине времени.

— Стоять! — донеслось вслед. — Стоять, сволочи! Стрелять будем!

Но друзья уже не слушали. Перемахнув через площадь, они скатились к реке и только там позволили себе короткую передышку. Медлить было нельзя: погоня могла начаться в любую минуту. Меншиков рванул дверь машины времени и нырнул внутрь, Сашков заскочил следом. Федор быстро выставил дату отправления и нажал на кнопку.

IV

IV

Осень 201.. года. Череповец.

— Черт, — выругался Федор, — еле ноги унесли. Но ничего, теперь мы в своей эпохе. — Он откинул люк машины времени и добавил: — Не удивляйся, я перебросил нас на восемь часов вперед. Не хочется коротать ночь в машине, а так у нас есть шанс снять номер и нормально выспаться.

Они выбрались из сферы. Пока Федор возился с «Газелью», проверяя, не скрутили ли колеса местные отморозки, Сашков решил осмотреться. Лишние свидетели им были ни к чему — мало ли кто решит прогуляться с собакой в такой час. Вернувшись к машине, он помог Меньшикову затащить аппарат в фургон.

— Ну и тяжесть, — проворчал Сашков. — Который раз этим занимаюсь, а привыкнуть не могу.

— Тут привычка не поможет, — буркнул Федор, доставая из-за сиденья старый саквояж, обтянутый потертой коричневой кожей. Он открыл его и вытряхнул содержимое карманов шинели. — Опоньки, — воскликнул он, — а мандаты-то мы, Санек, в прошлом оставили. Похоже, иного выхода и не было — не убивать же чекистов. Их появление стало для меня полной неожиданностью. Расслабились мы. А я, дурак, после встречи с твоим дедом совсем забыл, что времена-то смутные. Тогда ведь каждого второго подозревали. Неудивительно, что за домом Хитрова следили, а тут мы — тепленькие. Наверняка показались им подозрительными, да только что теперь кулаками махать. Будем надеяться, наши документы не изменят историю и просто сгниют в какой-нибудь архивной папке на Гоголя.

Федор взглянул на друга, хмыкнул и добавил:

— Ну, не возвращаться же за ними. Давай переодевайся, не вечно же тебе в этом маскараде ходить. Сейчас он точно ни к чему.

Они сменили одежду. Меньшиков уложил форму в чемодан и закрепил его в углу кузова рядом с тремя другими. В двух хранились костюмы XV–XVI веков, а третий пустовал — Федор держал его про запас. Отправляясь в Череповец, он прихватил их все: вдруг корни проклятия Сашкова уходят в еще более глубокое прошлое? Меньшиков провел рукой по гладко выбритой щеке и улыбнулся. Им повезло: в эпоху Руси-Орды отсутствие бороды могло стоить жизни. Хорошо, что теперь путь лежал во времена Екатерины Великой. Правда, возникла заминка — подходящего платья для XVIII века у них не нашлось.

Закрыв фургон, Меньшиков сел за руль. Сашков уже дремал на пассажирском сиденье. Федор завел двигатель:

— Что делать будем? К восемнадцатому веку мы, прямо скажем, не готовы. Не думал я, что так обернется. — Он покосился на товарища. — Ты, Санек, себя не вини. Это я не все варианты просчитал. Думал, ты последний в цепочке проклятых, но ошибся…

— Возвращаться в Псков глупо, — пробормотал Александр, зевая. Федор кивнул и направил машину к ближайшей гостинице у причалов, рядом с клубом «Карусель».

— Согласен. Есть идеи?

Сашков открыл ноутбук и запустил карту Череповца. Спустя пару минут он указал на экран:

— Когда из архива ехали, я приметил одно ателье. Вывеска необычная. В Москве или Пскове таких не встречал — видимо, только для профи.

— И чем оно поможет?

— Шьют театральные и народные костюмы на заказ.

— Мысль понял, — перебил Федор, — но сомневаюсь, что у них найдутся лекала той эпохи.

— В интернете поищем.

— Можно, но зарядка на исходе, — вздохнул Меньшиков.

— Тогда в гостиницу. Пока спим, ноутбук зарядится. Утром заскочим в ателье и всё закажем, — предложил Сашков и снова зевнул.

— Да ты совсем расклеился, — усмехнулся Федор.

Они остановились в маленьком отеле на воде, который издалека можно было принять за пристань. Припарковав «Газель» у Соборной горки, друзья поспешили к реке. Пробежали по деревянным мосткам, и Федор скрылся в каморке администратора. Пока Сашков наблюдал за бликами на волнах, вопрос с жильем был решен.

— Второй этаж, вид на реку и, главное, розетка, — сообщил Федор, потряхивая ключами. — Пришлось доплатить за «сервис», но оно того стоит.

Поднялись по скрипучим ступеням. В номере стояли две кровати. Пока Меньшиков возился с проводами, Сашков рухнул на одеяло и мгновенно заснул.

Наполеону, чтобы выспаться, требовалось четыре часа, Штирлицу — всего двадцать минут, но Меньшиков не походил ни на того, ни на другого. Он прикинул время открытия ателье и завел будильник на телефоне. Проснувшись, он не стал будить Сашкова, а сразу включил ноутбук и вышел в сеть. Отыскав нужные эскизы, перекинул их на флешку. Шить мундиры той эпохи самостоятельно он не решился: слишком велик был риск — один раз он уже на этом прокололся. Разбудив наконец Сашкова, Федор произнес:

— Подъем, Сашка. Пора ехать. Я ведь не знаю, где ты присмотрел это ателье. Показывай дорогу.

Сашков недовольно потянулся и выругался. Меньшиков понимал, что приятель с удовольствием поспал бы еще часок.

— Выспишься еще, — пообещал Федор.

— Ловлю на слове, — буркнул Александр, натягивая одежду.

Пока тот одевался, Федор вбил в поисковик запрос: «Секунд-ротмистр». Первой в выдаче оказалась Википедия. Проигнорировав её, он открыл ссылку на исторический словарь. Выяснилось (чего Сашков явно не знал), что это военный чин восьмого класса в гвардейской кавалерии, введенный в 1730 году и соответствовавший капитану-поручику.

Единственное упоминание о секунд-ротмистре Хитрово Меньшиков обнаружил в мемуарах княгини Екатерины Дашковой. Не удержавшись, он зачитал отрывок вслух:

— «Этот Хитрово был одним из самых бескорыстных заговорщиков. Он был прямодушен, красив собой и обладал утонченными манерами, что, вероятно, и вызвало ревность Орловых. Его двоюродный брат Ржевский, участвовавший в заговоре против Петра III, донес Алексею Орлову, что Хитрово предлагал убедить императрицу отказаться от планов Бестужева, а в случае неудачи — убить Григория Орлова. На допросе Хитрово ничего не отрицал. Напротив, он гордо заявил, что готов первым вонзить шпагу в сердце Орлова, лишь бы не видеть, как плоды революции служат лишь опасному возвышению этого фаворита».

— Ничего себе… — прошептал Сашков, застегивая куртку.

— А вот еще подробности, слушай: «Вспыхивает новый заговор против Орловых, возглавляемый секунд-ротмистром Хитрово. По неосторожности он доверился Ржевскому, упомянув, что привлек офицеров Ласунского и Рославлева. План был прост: просить государыню не выходить замуж за Орлова, а при отказе — устранить братьев. Перепуганный Ржевский выдал всех. Следствие установило, что на жизнь Екатерины никто не покушался, поэтому императрица лишь сослала Хитрово в его имение в Орловском уезде…»

— Тут кроется какая-то тайна, — задумчиво произнес Александр. — Думаю, нам стоит в этом разобраться. Ну что, — он взглянул на Меньшикова, — я готов.

Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось над городом, тщетно пытаясь согреть скованную первыми заморозками землю. Подойдя к «Газели», Федор прогрел двигатель, и спустя десять минут они уже мчались по Советскому проспекту. Проскочить на зеленый не удалось: пришлось замереть у здания филармонии, на башне которой часы как раз в это мгновение отбили одиннадцать. Миновав дом с аркой, они свернули на знакомый проспект в сторону реки, к месту разворота.

— Вон оно, ателье, — произнес Александр, указывая на противоположную сторону дороги, где за трамвайными путями виднелась вывеска. — Можно сделать заказ сейчас, а потом совершить скачок в будущее, к моменту готовности. Затем вернемся в это же время и уже во всеоружии отправимся в Санкт-Петербург.

Меньшиков и сам планировал поступить так же, поэтому обрадовался инициативе приятеля. Ему хотелось, чтобы тот активнее проявлял себя в их авантюре. Все же одна голова хорошо, а две — лучше. У самого моста, недавно открытого после реконструкции, он развернул машину через встречную полосу, нырнул в узкую улочку, идущую параллельно реке, и вскоре въехал во двор ателье.

— Ну, пошли, — скомандовал Федор. — Не могут же они сшить костюмы без мерок.

— Пошли, — отозвался Сашков, выбираясь из кабины вслед за товарищем.

В ателье они провели около часа: обсуждали эскизы, снимали мерки. Наконец, обговорив сроки, вышли на улицу. Устраиваясь на сиденье, Меньшиков проворчал:

— Все, оформил. Ну и морока, скажу тебе! Наш запрос для них — самая экзотичная задача за последнее время. Будем надеяться, что справятся и через две недели мы заберем готовые вещи, а не просто придем на очередную примерку. Повезло, что они и шляпами занимаются, а то ума не приложу, где бы мы искали треуголки той поры. Будем выглядеть как заправские дворяне из провинции.

— А как быть с оружием?

— С оружием… — Федор озадаченно нахмурился. — В восемнадцатый век без него соваться нельзя. Хотя можно заказать в какой-нибудь металлообрабатывающей фирме. Не забывай, Санек, Череповец — город металлургов. Неужели не найдем мастера, способного выковать пару шпаг? Если окажутся дрянными, добудем приличные уже на месте, в прошлом. Жаль, денег с собой не взяли — кто же знал, что концы ведут в восемнадцатое столетие. А вот с пистолетами проще. Вылезай-ка.

Сашков вышел из машины. Меньшиков откинул кресло, под которым обнаружился небольшой металлический ящик. Открыв крышку, Федор продемонстрировал Александру два старинных пистолета.

— Прихватил во Франции, когда «протестанты» штурмовали Ла-Рошель, — пояснил Меньшиков, заметив изумление друга. — Эх, зря шпаги тогда не взял, сейчас бы пригодились.

Он захлопнул ящик и вернул сиденье в прежнее положение.

— Ну что, Шурик, поехали за клинками. Не думай, что ты у нас один такой предусмотрительный. Когда ехали сюда, я приметил один магазинчик. Кто знал, что он понадобится… Он как раз по пути к меткомбинату. Думаю, там поблизости найдем умельцев, которые справятся со шпагами.

Однако тронуться сразу не удалось: мотор наотрез отказался заводиться. Пока Меньшиков копался в двигателе, Сашков решил прогуляться. Забрел в книжный, наткнулся на отдел с «Новой хронологией», но покупать ничего не стал.

Когда он вернулся, Федор уже ждал в кабине. Сашков положил на приборную панель батарейки:

— Пригодятся.

Меньшиков кивнул, вспомнив про «мыльницу». Раньше они не брали фотоаппарат в прошлое, но в этот раз Александр настоял на том, чтобы запечатлеть их поход. Федор завел мотор, и «Газель» выехала на проспект Победы. Миновали площадь. Только сейчас Сашков обратил внимание на зенитку в сквере — памятник защитникам города времен Великой Отечественной.

До улицы Сталеваров оставалось совсем немного, когда Меньшиков внезапно резко свернул на Вологодскую. Он припарковался у монументального здания в сталинском стиле с четырьмя колоннами и вывеской комиссионки.

— Здесь мы найдем все необходимое, — уверенно заявил Федор, глуша двигатель.

Сашков скептически посмотрел на него. Неужели в обычном комиссионном можно найти ботфорты или оружие? Проще было бы поискать в обувном или сувенирном, хотя от сувенирных катан толку мало.

— Не туда смотришь, — усмехнулся Федор. — В комиссионке ловить нечего, а вот там, — он указал на дверь с вывеской «Калита», — мы точно что-нибудь подберем. Шпаг не обещаю, а вот валюту той эпохи раздобыть попробуем. Выходи.

Они выбрались из машины и поспешили к некогда парадному подъезду. Федька отворил дверь и усмехнулся: проход в основное здание был наглухо заколочен. Сам магазин ютился в подвале, куда вела крутая лестница. Спустившись, путешественники оказались в небольшой уютной комнате. Слева висела одежда из секонд-хенда — торговля антиквариатом явно не приносила того дохода, на который рассчитывали владельцы. Справа тянулся прилавок. У самого входа теснились подержанные сотовые телефоны. Чуть дальше виднелись самовар, пара патефонов и советские чайники. Рядом стояли три скульптуры разного размера, причем на самую крупную был небрежно наброшен шарф местного хоккейного клуба. Дополняли картину пять полотен разных стилей, устаревшая фототехника и, разумеется, россыпь старинных монет.

— У вас есть российские монеты периода 1740–1762 годов? — спросил Меньшиков у продавца, увлеченного американским боевиком на старом черно-белом телевизоре.

Парень оторвался от экрана, с удивлением взглянул на Федора и уточнил:

— Продать хотите?

— Напротив, купить.

Продавец пожал плечами, словно недоумевая, зачем кому-то понадобился этот хлам. Он нехотя поднялся из кресла-качалки и подошел к витрине. Склонившись над «коллекцией», он выудил пять копеечных монет, а затем добавил к ним несколько пятаков.

Федор пару минут внимательно изучал их, после чего указал на четыре штуки:

— Я возьму эти.

Из всей кучки лишь они сохранили достойный вид. Стоило их немного почистить, и медь засияла бы как новая. А вензель императрицы Елизаветы был настолько четким, будто монеты отчеканили только вчера.

— Две тысячи, — буркнул продавец.

Меньшиков отсчитал деньги и спрятал покупку в карман.

— А где еще в городе можно найти подобные монеты?

— Все лавки на этой же улице, — ответил парень, убирая оставшуюся медь. — Пройдете дальше по этой стороне — будет «Коллекция», она тоже в подвале. А на той стороне, на рынке, есть антикварный отдел. Может, там что подберете.

— Спасибо, — кивнул Федор, и друзья вышли на улицу.

— Это вам спасибо, — донеслось им вслед, прежде чем продавец снова прильнул к экрану.

Снаружи зарядил мелкий, противный осенний дождь. Пришлось бегом возвращаться к машине. Как только они оказались в салоне, Сашков открыл ноутбук.

Улочка, на которой они застряли, была короткой и тупиковой, напоминая аппендикс. Когда-то она служила важной городской артерией, но теперь утратила былое значение. Здесь стояло всего пять домов: три составляли единый архитектурный ансамбль, а два других, из серого кирпича, сиротливо жались к рынку, который раньше явно был заводом. Сашков не стал углубляться в историю зданий и просто пересказал Меньшикову то, что нашел в сети. Он надеялся пройтись пешком, но Федор отрезал:

— Зачем мокнуть, когда мы на колесах?

Они проехали немного и припарковались у рынка. Александр отказался идти внутрь, и Федор отправился один. Спустя десять минут он вернулся с потертым кошельком.

— Смотри, — Меншиков высыпал содержимое на ладонь. К прежним покупкам добавились еще пять копеек и бумажная ассигнация 1776 года номиналом в пять рублей. — На такую бумажку в восемнадцатом веке можно было полгода шиковать, — пояснил Федор. — Или купить трактир, лошадей и пару шпаг в придачу. А еще я взял «стольник» 1910 года с Катериной Второй.

— Это еще зачем? — удивился Сашков.

— А вдруг встретим ее? Хоть будем знать, как она выглядит.

Александр не стал спорить, хотя понимал, что на купюре портрет императрицы в преклонном возрасте, а они метили в иные годы.

— Вот что я подумал, — продолжал Меншиков. — Мы прыгаем в 1780-й. Я хотел купить шпаги там, чтобы не искать мастеров здесь, а теперь решил: разменяю ассигнацию на серебро у монахов. Тут ведь раньше монастырь был. Кстати, город основан в 1777 году. Три семерки — магическое число! Город удачи. Говорят, сама Екатерина план чертила. Ладно, давай искать место для прыжка. Нужно, чтобы «Газель» исчезла и появилась незаметно для лишних глаз.

Подходящий пустырь нашелся быстро — за рынком, у заброшенной стройки.

Осень 201.. года. Череповец. Несколькими днями позже.

В этот раз перемещение во времени совершилось вместе с «Газелью».

На улице, спустя две недели после покупки монет, вновь шел холодный осенний дождь. Деревья почти полностью обнажились, и в воздухе чувствовалось дыхание приближающейся с севера зимы. Впрочем, это было лишь предчувствие: Мороз-воевода не спешил вступать в свои законные права.

Меньшиков завел мотор, и они направились к ателье.

С появлением угрозы утреннего гололеда, вопреки усилиям коммунальных служб, поток машин в городе поредел. Часть автомобилистов спрятала своих «железных коней» в гаражи, где тем предстояло переждать зиму и начало весны.

Путешественники во времени промчались по проспекту Победы и свернули во двор ателье. Федор, прихватив чемоданы, скрылся за дверью и почти сразу вернулся.

— Санька, — позвал он, — нужно примерить костюм. Мастер сказала, что так они смогут быстрее закончить подгонку. Работы осталось всего на несколько минут.

Сашков нехотя выбрался из машины и последовал за Меньшиковым. Началась череда примерок. Белоснежная сорочка, кюлоты, чулки «под старину», камзол и кафтан — всё сидело на приятелях идеально. Мастер принесла две треуголки и ботфорты. Выяснилось, что головные уборы входили в стоимость: ателье само договорилось с профильной мастерской. Потребовалась лишь небольшая доплата. Меньшиков расплатился и поинтересовался, можно ли выкупить и ботфорты. За отдельную плату вопрос решился мгновенно.

Уже в полном облачении Федор предложил устроить фотосессию. Он достал камеру и сделал несколько кадров Сашкова. Один снимок тут же распечатали и подарили сотрудницам ателье. Лишняя реклама, по мнению Меньшикова, им не повредит, а в то, что на фото настоящие путешественники во времени, всё равно никто не поверит.

Переодевшись в современную одежду и уложив костюмы в чемоданы, друзья попрощались и вышли. Садясь в машину, Меньшиков заметил:

— Отлично справились с заказом.

Он завел двигатель и решительно добавил:

— А теперь — в прошлое. Благо место перехода нам известно.

Осень 201.. года. Череповец.

Прежде чем отправиться в XVIII столетие, они совершили прыжок в тот день, когда покупали монеты. Оказавшись на пустыре, герои завершили перемещение. Сашков ожидал, что Меньшиков предложит ехать к Соборной горке — месту их прошлого перехода, — но Федор решил вздремнуть прямо здесь.

— Ты как хочешь, — пробормотал он, — а я вымотался.

Спустя два часа их разбудил голод.

— Поехали перекусим, — предложил Сашков.

Они пообедали в кафе с претенциозным названием «Колизей», расположенном на углу улицы Ленина и Советского проспекта, прямо напротив памятника городскому голове.

— Милютин Иван Андреевич, — прочитал Александр в ноутбуке, пока Федор рассматривал бронзовую фигуру человека с тростью за спиной. — Человек, превративший захолустный городок в «Северные Афины». Знаешь, сколько учебных заведений открылось при нем?

Федору было не до истории. Он надеялся, что это их последний визит в Череповец. План был прост: прыжок в прошлое, возвращение и немедленный отъезд.

После плотного обеда в заведении, которое интерьером больше напоминало ресторан, они направились к Соборной горке. Выгрузив агрегат из «Газели», спрятали его в густых кустах.

— Пора переодеваться, — скомандовал Федор, открывая чемодан.

Сашков извлек на свет бордовый мундир с позолоченными пуговицами, темно-зеленый камзол, расшитый золотым позументом, панталоны, шерстяные чулки и высокие сапоги. Комплект дополняли белая рубаха с манжетами, галстук и шляпа с золотым галуном. Федор тем временем отыскал в машине старые парики, припрятанные Путятиным. Мишка когда-то грезил, что после Ледового побоища они отправятся в эпоху Мюнхгаузена, чтобы послушать его байки. Но не сложилось. Отправив приятеля в петровские времена, Меньшиков унес вещи в дом, а про парики совсем забыл. И вот они пригодились.

Костюм Меньшикова был выдержан в иных тонах: темно-синий мундир, желтый камзол и черный галстук.

Закончив с переодеванием, Федор проверил пистолеты. Они заняли места в машине времени, и начался переход.

V (начало)

V

«Всемилостивейше повелеваем в Новгородском наместничестве на устье реки Суды, впадающей в Шексну, учредить при Череповецком монастыре для пользы водяной коммуникации город под наименованием город Череповец, и при возобновлении выборов в оном наместничестве в начале будущего 1780 года приписать к сему новому городу уезд и учредить в нем судебные места, а между тем представить нам план, как оному городу быть надлежит».

Указ Екатерины II от 4 ноября 1777 года.

Лето 1780 года. Череповец.

Историческим ядром Череповца стал Воскресенский монастырь, основанный в конце XIV века иноками Феодосием и Афанасием, прозванным Железным Посохом. Как и другие северные обители, монастырь быстро прирастал землями. Со временем у его стен выросло торговое село Федосьево — колыбель будущего города, сначала купеческого, а в советскую эпоху — индустриального. Местные летописи гласят, что в 1777 году указом Екатерины II «для пользы водной коммуникации» поселению был дарован статус города. Федор знал: в ту эпоху, куда они перенеслись, здесь уже действовали присутственные места — магистрат, суд и городническое правление, а спустя два года императрица утвердит регулярный план застройки.

Меньшиков помнил, что при Павле I Череповец едва не исчез с карты империи. Почти на шесть лет город был упразднен, и лишь в начале XIX века, после кончины государя, ему вернули прежний статус.

Летним днем, когда над городом разлился гулкий колокольный звон, созывая прихожан к обедне, со стороны Шексны к монастырским стенам вышли двое молодых дворян. Они шли неспешно, с любопытством озираясь по сторонам. Мужичок в расшитой рубахе уже несколько минут наблюдал за ними, гадая, как они оказались со стороны рва, отделявшего город от владений помещика Буженины. Обычно путники прибывали с севера или юга, но никак не с запада, где лютовал Семен Георгиевич, не терпевший чужаков. Заметив отсутствие шпаг, мужик решил, что дворяне гостили у соседа и, верно, проигрались в пух и прах.

— Откуда будете, господа добрые? — окликнул он их.

— Архитекторы мы, — ответил Федор, — из самого Санкт-Петербурга. Присланы изучать местность для составления городского плана. Государыня желает, чтобы новые города красотой не уступали столице.

Мужичок прищурился, глядя на толпу у ворот:

— Мудрено говоришь, барин. Где уж мне, деревенщине, вас понять. А шпаги-то где? Нешто Буженине в карты спустили?

— Если бы, — вздохнул Сашков. — В схватке с разбойниками утратили.

— Шалят разбойнички, — сокрушенно кивнул мужик, поглаживая бороду. — А что, и впрямь никто не выигрывал?

— Хочешь испытать удачу? — оживился Меньшиков.

— Да нет… Вот если бы вы нашего помещика обыграли…

— Увы, — отрезал Федор, — мы здесь по делу. Срок нам — считаные дни. Нужно составить план и доставить его в Московское картографическое общество, а оттуда — самой императрице.

Сашков диву давался, как складно Федька плетет небылицы.

— Не подскажешь ли, любезный, где нам в вашем городе шпаги справить?

— Отчего не подсказать — у кузнеца.

— Понятно, что не у плотника, — усмехнулся Федор.

— Так я и есть кузнец, Емельян, — отозвался мужик. — Только за работу беру по пять копеек серебром.

Федор достал из кошелька трехрублевую ассигнацию, но кузнец замахал руками:

— Э нет, барин, бумагу не возьму. Мне серебро подавай или медь. Вы бумагу-то монахам снесите, они примут. Может, и разменяют. Пойдемте к отцу настоятелю.

Миновав ворота, они вошли в монастырский двор. Сашков и Меньшиков сняли треуголки. Во дворе иноки в черных рясах мели брусчатку, а у входа в собор теснился пестрый люд: крестьяне, купцы и нарядные дворянки.

— Магистрат, суд да правление, — кивнул кузнец на каменные здания, заметив интерес Меньшикова. — Но нам сюда.

Он провел их к боковой двери собора, но та оказалась заперта.

— Ошибся, — пробормотал Емельян. — Видать, батюшка еще в келье.

Они пересекли двор и остановились у келий. Кузнец почтительно постучал и вошел:

— Отче, к тебе дворяне из стольного града, от самой матушки-государыни!

— Пусть заходят, — прогудел бас.

Приятели вошли. Убранство кельи было скудным: комод со свечами, стол, кровать да иконы в углу. За массивным дубовым столом сидел настоятель. Его седая борода величественно покоилась на объемистом животе.

— И с чего это скромный батюшка понадобился государыне? — грозно вопросил монах, окинув дворян тяжелым взглядом. — И без того матушка-императрица своим указом угодья у монастыря отобрала. Пошла на поводу у местных купчишек.

— Посланы мы не к тебе, святой отец, — ответил Федор. — Ее величество направила нас для составления топографической карты, — соврал он, — ведь минуло уже два года, как государыня повелела основать при вашем приходе город.

— Так и созидаем помаленьку. Вот и здания под городские управы выделил. А вам-то чем я подсобить могу, отроки?

— Видите ли, отче, — вступил в разговор Меньшиков, — мы хотели бы обменять ассигнацию, выданную императрицей, на звонкую монету. Желательно на мелкое серебро или даже медь.

— Эвон как, — усмехнулся настоятель, — а у вас, я погляжу, господа, губа не дура. Да ведь ваша бумажка сама по себе цены не имеет. А ну, покажите, что там у вас.

Меньшиков достал из кошелька пятирублевку и протянул священнику. Тот долго вертел ее в руках, пристально разглядывая, будто искал водяные знаки. Даже на запах проверил.

— Повезло вам, господа, — промолвил он. — Мне завтра обоз с десятиной в столицу отправлять, так пусть уж серебро да медь в приходе останутся, а бумага эта пускай к казначеям возвращается. Вот только условие у меня, отроки: дам я вам за нее лишь два с половиной рубля.

Меньшиков недовольно нахмурился, но батюшка отрезал:

— Не желаете — воля ваша, менять не стану. Это вам нужда приспела, не мне.

Хитрил старик, ох хитрил.

— Бог с ним, ваше преподобие, — примирительно улыбнулся Федор, — понимаем всё.

Настоятель тяжело поднялся и, переваливаясь, подошел к комоду. Спрятал бумажную пятирублевку в верхний ящик, а взамен вынул кожаный кошель. Высыпал содержимое на столешницу между двух свечей и отсчитал ровно два с половиной рубля. Остальное ссыпал обратно. Затем разделил монеты на две кучки. Одну — свою долю — отодвинул, а вторую сгреб в кулак. Подойдя к столу, он разжал пальцы, и монеты со звоном рассыпались по дубовой поверхности. Парочка едва не укатилась, но Меньшиков вовремя прикрыл их ладонью.

— Благодарствуем, отче, — сказал он, убирая деньги.

Старик протянул руку, и Федору пришлось приложиться к ней в знак благодарности. Позже Меньшиков признавался, что этот жест дался ему с трудом.

— А теперь ступайте, дети мои, — напутствовал монах. — Аудиенция окончена, пора мне литургию служить.

Приятели поспешили к выходу. Меньшиков на пороге еще раз отвесил поклон. На улице их поджидал кузнец Емельян. Уходить без них он явно не собирался, и друзья не знали, радоваться такой опеке или досадовать.

— Ну, как прошло? — взволнованно спросил он.

— Успешно. Надеюсь, ты выкуешь нам добрые шпаги? — поинтересовался Федор, протягивая кузнецу пару пятаков.

— Сделаю в лучшем виде! — расплылся в улыбке мужичок, пряча деньги в карман. — А насчет дела вашего вы с воеводой потолкуйте. Городничий у нас человек сметливый: и подскажет, и пособит. Ему лучше всех ведомо, где земля добрая, а где топи да болота. Золотая голова!

— Так и поступим, — ответил Федор и уже направился к магистрату, но кузнец придержал его за рукав:

— Так он давеча домой отбыл, трапезничать изволит.

— Вот незадача, — вздохнул Сашков, — и где нам его дом искать? Ты-то, небось, занят.

— Занят, — подтвердил кузнец, — но проводить — провожу. Тут близко. С колокольни-то его особняк как на ладони.

— Некогда нам по колокольням лазать, — отрезал Федор.

Они вышли за ворота, и кузнец, остановившись, указал рукой:

— Так вон же он, двухэтажный, — он кивнул в сторону дома на краю огромного пустыря, где в будущем, как помнили друзья, раскинется площадь Жертв Революции. — Я вас мигом до него доведу.

Теперь они и сами бы не заблудились, но, видя рвение Емели, решили не отказываться. Глядишь, дворяне еще копейкой отблагодарят.

— Ну и шустер же ты, брат, — усмехнулся Федор.

На пригорке, за кованой оградой местной работы (приятели не сомневались, что и тут Емельян приложил руку), возвышался дом с мезонином. Каменный низ с широкими окнами венчал желтый деревянный этаж. Над крыльцом криво висел герб молодого города. Сашков прикинул, что населения здесь едва ли наберется тысяча душ. Емельян молчал, и Федор спросил прямо:

— Твоя работа? — он коснулся железных прутьев.

— Моя! — гордо, но смущенно ответил кузнец.

— Что ж не хвастаешь?

— Да чего там хвастать…

— Надеюсь, шпаги выкуешь не хуже.

— Пока никто не жаловался, господин.

— Вот и я не хотел бы стать первым недовольным. Сам понимаешь, дворянину без шпаги никак. Тем более в такие времена.

— Верно, неспокойно нынче, Великая Тартария вновь в силу вошла. Раньше всё тихо было, а сейчас опять на наши земли посматривает. — заметил кузнец.

— О том и речь. Разгневаем государыню — сошлет на войну. А без оружия какие из нас воины?

— Не сумлевайся, боярин, — заулыбался Емельян, — через два дня приходи за заказом. Сработаю не хуже аглицких мастеров.

— Ну, уморил! — рассмеялся Сашков, вытирая выступившие слезы. — Верю, что не хуже. Но как нам тебя найти? Мы люди приезжие, адреса не знаем.

— Да меня тут каждая собака знает! Спросите любого: «Где кузнец Емельян живет?» — не только объяснят, но и за руку доведут.

— А пораньше никак не сладить? — спросил Федор, снова потянувшись к кошельку.

— Можно и пораньше, — согласился Емельян, когда в его ладонь лег очередной пятак.

Поклонившись, он удалился.

— А знаешь, — задумчиво произнес Сашков, — я в одной книге читал, что этот монастырь закрыли еще шестнадцать лет назад.

— То, что мы видели, монастырем назвать трудно. Иноков — раз-два и обчелся. А настоятель при храме всегда положен. Просто местные по привычке зовут обитель монастырем, вот и всё.

Проводив кузнеца взглядом, приятели отворили ворота и вошли во двор воеводской усадьбы.

Усадьба воеводы оказалась не столь внушительной, какой поначалу представилась путешественникам: скромный дом с мезонином, конюшня, из-за дверей которой доносилось приглушенное ржание, и колодец с почерневшим от сырости ведром. Перед ним в глубокой выбоине застоялась дождевая вода. Огород здесь разбили скорее на потеху жене, нежели из хозяйственной нужды. У ворот стояла карета; мужичок в европейском кафтане усердно смазывал её оси дегтем из небольшого туеска.

Не успели приятели сделать и пары шагов, как на крыльце показался сам воевода — дюжий мужчина лет сорока пяти, статный, облаченный в зеленый мундир из дорогого сукна с золочеными пуговицами и алыми лацканами. Мундир был распахнут, открывая взору алый камзол, застегнутый по-военному наглухо и украшенный двумя рядами галунов. Наряд дополняли темно-зеленые кюлоты, заправленные в высокие сапоги на каблуках, и парадный красный галстук. Голову венчал парик с косой «а-ля буден», призванный скрыть отсутствие собственных волос. В руках князь держал трость и шляпу.

— Кто такие? — громогласно вопросил он.

— Меншиков Федор Алексеевич, — представился Федор, отвешивая поклон, — а это мой коллега, Буйносов Александр Георгиевич. Мы архитекторы из Санкт-Петербурга, прибыли по именному распоряжению государыни императрицы. С кем имеем честь беседовать?

— Князь Нарышкин Семен Иванович, градоначальник Череповца, — представился тот, завидев дворян. Название города он произнес с ударением на второй слог.

Меньшиков извлек из кармана бумагу, наспех состряпанную в кабине «Газели» перед самым перемещением, и протянул эту искусную подделку градоначальнику. Тот бегло осмотрел документ и, не вникая в детали, поинтересовался:

— А вы, Федор Алексеевич, не родственником ли будете Александру Даниловичу?

— Лишь однофамилец, — буркнул Федор. Афишировать родство с фаворитом Петра Великого сейчас было некстати. Хотя в те времена, когда Алексашка был в силе, этот градоначальник еще под стол пешком ходил. — А вы, Семен Иванович? Тоже просто однофамилец Нарышкиных?

— О нет, сударь! Я — прапраправнук брата Натальи Кирилловны, матушки Петра Великого. И вот, Божьей милостью, прозябаю в этом забытом углу.

Князь тяжело вздохнул. Было очевидно, что назначением он тяготился и мечтал лишь о возвращении в столицу. Но путь в Петербург был заказан: один из его братьев имел несчастье разгневать императрицу.

— Пятнадцать лет я в этих краях, — с горечью продолжил Нарышкин. — Сперва в Устюжне верховодил, теперь вот здесь второй год лямку тяну. Как подписала Екатерина указ об учреждении города, так меня сюда и сослали.

Он еще раз взглянул на бумагу и вернул её Федору.

— А не желаете ли составить мне компанию? Я как раз собирался объехать «город», — это слово он выделил особой брезгливостью, — заодно и вам покажу местность, чтобы сподручнее было план… э-э… состряпать. Да и жилье вам присмотрю подходящее. Вы к нам надолго?

— Дня на два, — ответил Александр. — Думаем, за это время управимся с набросками. Остановиться хотели бы у кузнеца Емельяна, у нас к нему дело.

— Какое еще дело? — Нарышкин мгновенно насторожился, во всем чуя подвох. Не верил он, что императрица прислала этих юношей просто так.

— Шпаги заказали, — пояснил Федор, — наши в стычке с разбойниками пострадали. А от поездки не откажемся. Кто же знает город лучше, чем его «голова»?

Лесть подействовала мгновенно. Князь расплылся в улыбке.

— Ха-ха! «Городской голова» — это вы метко подметили! Что до Емельяна — он мне задолжал, так что примет вас как родных. Едемте же, в дороге всё и обсудим.

К тому времени кучер уже запряг пару пегих лошадей. Белая карета с гербом Нарышкиных замерла у крыльца. Тот самый парень, что смазывал оси, проворно спрыгнул с облучка и распахнул дверцу. Как только пассажиры устроились внутри, кучер гикнул, и экипаж тронулся в путь.

V (окончание)

В середине XVIII века, как подметили приятели, города как такового еще не существовало. Лишь несколько улочек да столбовая дорога, тянувшаяся от монастырских стен прямиком на север. Из каменных строений — только бывшие монастырские службы да дом градоначальника; все остальное — аккуратные однотипные избы в один-два этажа, в массе своей уже покосившиеся. Типичный русский провинциальный пейзаж той поры: без мощеных мостовых, керосиновых ламп и уличных фонарей. Лишь в Москве да в Санкт-Петербурге по указу Анны Иоанновны улицы начали освещать в ночное время.

Карета миновала уже знакомую приятелям цветочную поляну, проехала мимо монастырских ворот и свернула на широкий тракт, в котором путники узнали будущий Воскресенский (а позже — Советский) проспект.

— Не Санкт-Петербург, — вздохнул князь, — и не Москва. Хотя сам по себе городок спокойный, — продолжал он, заметив, с каким интересом дворяне разглядывают местность, — да и откуда тут взяться суете, если жизнь замирает с наступлением сумерек.

Теперь путешественникам представилась возможность вновь увидеть места, где в начале XX века жил Тихон Хитров. По воле случая карета князя следовала привычным маршрутом. На повороте позади осталась строящаяся — пока еще деревянная — церквушка Филиппа Ирапского, известного также под именем Феофила. Миновав место, где в будущем проляжет Пролетарская улица, Меньшиков понял, что они держат путь к реке. Там, где позже встанет дом Хитрова, сейчас лишь шумели деревья.

— Именно здесь я мечтаю поселить дворянство, — произнес Нарышкин, — уж больно места благодатные. Ягорба под боком, а главное, — он выдержал артистическую паузу, — тут есть часовенка с источником. Вода в нем чистейшая, прозрачная и на редкость вкусная. К тому же, говорят, дух укрепляет.

Роща, в которую они въехали, тянулась до самого берега. Сквозь густую листву лип и берез белела маленькая каменная часовня. У ограды, окружающей храм, на земле сидели нищие в рубищах из грубой мешковины. В ногах у каждого лежала старая, потерявшая форму треуголка. Меньшиков не сомневался, что перед ним — ветераны петровских походов, но градоначальник, перехватив его взгляд, со вздохом пояснил:

— «Дети» Анны Иоанновны, жертвы Тайной канцелярии, «Слова и дела»…

Князь умолк, высунулся из окна и коротким жестом велел кучеру остановиться. Тот мгновенно исполнил приказ, спрыгнул с облучка и отворил дверцу перед сиятельным господином.

— Вы как хотите, а я пройдусь, — бросил князь, покидая карету.

Легкой кавалерийской походкой Семен Иванович направился к храму. Нищие тут же обступили его. Князю пришлось достать кошель; монеты со звоном посыпались в треуголки. Сашков заметил, как просветлели лица бедняков. Они принялись истово креститься, и до приятелей донеслось:

— Спасибо тебе, воевода-батюшка, здравия тебе и многих лет жизни!

Голоса звучали вразнобой, но Нарышкин уже не слушал. Сняв шляпу и перекрестившись, он вошел в часовню. Спустя некоторое время он вернулся, бережно неся небольшую бутыль из зеленого стекла.

Кучер помог ему сесть в карету. Спрятав бутылку в карман, князь скомандовал слуге:

— Поехали.

В воздухе раздался сухой щелчок кнута. Экипаж тронулся так резко, что Сашков с Меньшиковым едва не ударились головами о стенку, а затем неспешно покатил по сельским улочкам. За окном мелькали заборы, а ветки яблонь так и норовили заглянуть внутрь.

— Когда-нибудь этот город станет не менее прекрасным, чем столица, — задумчиво произнес Нарышкин.

Дальше ехали в тишине. Князь погрузился в свои мысли, Сашков изучал пейзаж, а Федор задремал. Разбудил его голос Нарышкина:

— Сейчас я вам тюрьму покажу, — неожиданно произнес он, когда они снова выбрались на проспект.

Приятели переглянулись, а князь добавил:

— По указанию Ее Величества возводим.

Он снова замолчал и заговорил лишь тогда, когда карета миновала перелесок, разделявший два бывших села. На въезде в другую часть города путники увидели небольшой деревянный храм.

— Мечтаю, — проговорил Нарышкин, — что однажды на месте этой деревянной церквушки воздвигнут величественный каменный собор, который своей красотой затмит все древние храмы.

— А теперь, господа, — произнес Нарышкин, когда карета, описав круг по городу, замерла у особняка градоначальника, — прошу ко мне. Познакомитесь с супругой и младшим сыном. Отведаете, чем бог послал: повар, верно, стерлядь приготовил. Она, господа, еще утром в Шексне плескалась. Ну и водочки откушаете — напиток собственного производства.

Приятели переглянулись. Визит к самому градоначальнику был делом лестным, тем более что с самого утра они маковой росинки во рту не держали.

— Мы бы не возражали, — пробормотал Сашков, — но прежде нам бы найти дом кузнеца Емельяна…

Но князь бесцеремонно его перебил:

— А что его искать? Мой денщик ввечеру вас доставит. Бахус, господа, ждать не любит!

— Эх, ладно, — махнул рукой Федор.

На лице воеводы расплылась улыбка, а в глазах вспыхнула искра надежды. В мыслях он уже грезил о возвращении в Петербург: кто знает, вдруг господа архитекторы замолвят за него словечко перед государыней? Глядишь, и переедет он со всем семейством в столицу, откуда когда-то был вынужден уехать не по своей воле.

Они вошли в дом. Нарышкин вознамерился было показать гостям весь особняк, но вскоре передумал и зычно крикнул горничной:

— Марфа, накрывай на стол, неси всё, что припасено! Да жену с сынишкой позови.

В обычном провинциальном доме гости никак не ожидали встретить «уголок Европы». Стены комнат, за исключением кладовой и сеней первого этажа, были оклеены пестрыми обоями. Повсюду висели портреты хозяина и его супруги. Все голландские печи, даже та, что стояла в сенях, были облицованы превосходными изразцами с батальными сценами времен Петра Великого и Елизаветы Петровны.

— Люблю и почитаю победы нашего оружия, — пояснил Нарышкин, заметив интерес гостей к плитке.

В рабочем кабинете, прямо над точной копией царского трона, висело боевое знамя. В остальных комнатах, коих в доме было не меньше десятка, стены украшали шпаги и пистоли, а в спальне на полу красовалась шкура оскаленного медведя.

— В прошлом годе добыл, — гордо усмехнулся Нарышкин, — самолично завалил. Злой был зверь, едва жизни не лишил. К счастью, я оказался проворнее.

Осмотр завершился в гостиной. Стол буквально ломился от яств: стерлядь, осетрина, икра двух видов, жареная птица, соленья и множество других закусок. С краю возвышалась огромная бутыль, в каких обычно держат горилку. В ней плескалась прозрачная, как слеза, жидкость, в которой Меньшиков сразу узнал фирменную нарышкинскую водку.

— Пора и Бахусу дань отдать, — проговорил Семен Иванович, указывая на стол. Затем он набрал в легкие воздуха и крикнул так, что хрусталь отозвался звоном: — Людмила, выходи! Поприветствуй гостей, из самой столицы к нам в Череповец пожаловали!

В залу вплыла, словно лебедь, молодая женщина лет двадцати восьми. Пышная юбка и туго затянутый корсет подчеркивали ее статность. Лицо было искусно накрашено, а голову венчал высокий белый парик — деталь, которая смотрелась бы крайне странно в их родном будущем.

— Познакомься, милая, — представил хозяин, — князь Федор Меньшиков и его приятель, князь Александр Буйносов. Из самого Петербурга! А это супруга моя — Людмила Мефодьевна.

Дама изящно присела в реверансе и протянула руку, к которой приятели поочередно приложились.

— Любимый, — пропела она, — что же ты гостей не потчуешь? Хочешь, чтобы о нас дурная слава пошла? Чтобы Череповец и впрямь считали дырой для ссылки неугодных дворян? Ах ты, мужлан невоспитанный!

Нарышкин от этих слов густо покраснел.

— Присаживайтесь, господа, — продолжала Людмила, — не серчайте на Сему. Он у меня бестолковый: сорок лет прожил, а ума не нажил. Угощайтесь, чем бог послал. И водочку обязательно отведайте — муж ее по собственному секрету готовит.

Приятели заняли места. Федор с азартом набросился на стерлядь — то ли из-за того, что в будущем она стала редким дефицитом, то ли просто от сильного голода. Вскоре он перешел и к водке.

— Позволите взглянуть в окно, князь? — вдруг спросил Сашков.

— Извольте, сударь, — отозвался Нарышкин. — Вид оттуда, доложу я вам, радует и глаз, и душу.

Александр встал и подошел к окну. Отсюда открывалась панорама на монастырь и широкую пойму.

— Хороша водка, — причмокнул Меньшиков, — ничуть не хуже того бургундского, что осталось в нашем времени. Никогда ничего подобного не пил, — слукавил он.

Его прервал вбежавший в залу мальчишка лет семи. На нем был крошечный гвардейский мундир, а на боку болталась игрушечная сабелька.

— Сын мой, — с гордостью представил градоначальник. — Уже год как в Преображенском полку числится, в чине фурьера. Знали бы вы, сколько серебра пришлось отсыпать за это место! Но не жалею: лет через десять-одиннадцать уже офицером будет.

Гостей это не удивило. Они знали, что при Екатерине записывать младенцев в полки было делом обыденным. Такими «недорослями» числилась половина армии. Вспомнился указ Павла I, потребовавшего от всех приписанных явиться в части в течение суток. В хмельной голове Федора мелькнула мысль о том, как в будущем армия в одночасье недосчиталась тысяч таких «солдат».

Мальчик запрыгнул на колени к отцу и с опаской уставился на незнакомцев.

— Ну, нам пора, — произнес Федор, чей язык уже начал заплетаться. — Нужно еще у кузнеца устроиться.

— И то верно, — прохрипел Нарышкин. Он спустил сына на пол и ненадолго вышел. Вернувшись, протянул бумагу: — Вот письмо для Емельяна, он из грамотных. Яшка! — гаркнул князь. — Сюда, бездельник!

Появился мужичок в сером кафтане с зелеными обшлагами и в напудренном парике.

— Мой денщик, — пошатываясь, представил Нарышкин. — Он вас проводит. Яшка, друг... ик... доставь господ на двор к Емельяну.

Денщик лихо щелкнул каблуками и жестом пригласил гостей следовать за ним.

Утром, когда первые лучи солнца прорезали полумрак избы, Меньшиков проснулся. Голова нещадно раскалывалась.

— Перепил, — прохрипел он, с трудом озираясь по сторонам.

Он лежал на широкой беленой печи, а рядом заливисто похрапывал Сашков.

— Ну и задали вы жару вчера, — раздался снизу густой бас.

Меньшиков перевернулся на живот. У печи стоял Емельян в расшитой льняной рубахе. В руках он держал ковш, который тут же протянул Федору.

— Испий, боярин, — пробасил он, — полегчает. После княжеской-то водки голова всегда тяжела. Он, когда ограду заказывал, притащил бутылочку. Эх, и вспоминать тошно, если бы не рассол… Думал, преставлюсь.

Кузнец вздохнул, и Федор понял: Емельяну это состояние знакомо не понаслышке. Он принял ковш обеими руками и жадно отхлебнул. Внутри разлилась живительная прохлада, и дурнота начала понемногу отступать.

— Шпаги ваши готовы, — сообщил кузнец. — Всю ночь ковал, глаз не сомкнул. Можете забирать.

— Слышь, Емельян, — отозвался Федор, — мастер ты отменный. Скажи-ка, приятель, где ты железо берешь?

— Э, боярин, о чем хочешь спрашивай, а секрета не выдам.

— Да ладно тебе, Емельян, пошутил я.

— Пошутил?

— Пошутил.

— Ну, раз так, буди товарища. Завтрак уже на столе.

Сашков вскинулся мгновенно, стоило Федору стянуть с него покрывало. Открыл глаза и только и смог выдавить:

— О-о-о-о-о…

— Сашка, ты же вчера вроде и не пил почти.

— А водке все едино — мало или много, — вставил Емельян. — У князя она особенная: хоть ведро выпей, хоть чарку — голова наутро одинаково трещит.

Приятели спрыгнули с печи. Они были в костюмах — кузнец, видимо, не решился их раздевать, только сапоги стянул да парики на лавку пристроил.

— Ну что, осмотрели город? — спросил Емеля, когда гости уселись за стол.

— Осмотрели, — ответил Федор, вылавливая из котелка пареную репу. — Сегодня в Петербург возвращаемся, с отчетом.

Емельян сокрушенно покачал головой:

— А я-то на рыбалку вас сманить хотел…

Он вышел в сени и вернулся с двумя шпагами.

— Вот, принимайте работу.

Александр взял клинок и сделал несколько пробных выпадов. Изящная шпага казалась невесомой, словно стала продолжением руки.

— Великолепная работа, — искренне восхитился он.

— Да уж, — подтвердил Федор. — Ты, небось, и самому воеводе оружие куешь?

— А как же. Может, господа испробовать желают?

— А рапиры найдутся?

— Обижаешь! — кузнец подмигнул и вскоре вынес две рапиры.

— В доме тесновато будет, — заметил Сашков, примеряясь к эфесу.

— Согласен, — поддержал Меньшиков.

Они вышли во двор. Солнце уже вошло в полную силу, щедро заливая землю теплом. Приятели скинули мундиры на кол у крыльца и, оставшись в одних камзолах, встали в позицию так, чтобы свет не слепил глаза.

Жилистый Федор, имея преимущество в росте, действовал уверенно — сказывался месяц тренировок в Ла-Рошели. У Сашкова опыта было меньше, но азарт в его глазах горел ярким пламенем.

С рапирой в руках Федор преображался: из мечтателя-изобретателя он становился расчетливым воином. Каждый выпад он сопровождал коротким наставлением, но пыл Александра порой брал верх, и Федор пропускал чувствительные удары в грудь.

Емельян, не отрываясь, следил за поединком, ведя счет.

— Александр попал семь раз, Федор — десять, — подытожил он, когда друзья остановились перевести дух. — Видно, что господин Меньшиков в этом деле искуснее будет.

— Рапира — наука тонкая, — выдохнул Федор. — Сашка больше шпагу жалует.

Вернувшись в дом, они сели за стол, который буквально ломился от угощений — видать, кузнечное дело приносило добрый доход.

— Вы грибочков отведайте, лисички соленые — первый сорт, — потчевал хозяин.

— Скажи, Емельян, — спросил Меньшиков, зачерпывая грибы большой ложкой, — а где семейство твое?

— Старший женился да к Демидовым на восток уехал. Младший на том берегу живет, металл для меня плавит. А я здесь с женой да дочкой. Вы располагайтесь, будьте как дома, а мне в кузню пора — работа не ждет.

Он снял со стены кожаный фартук и вышел.

— Ну, какие планы? — спросил Сашков.

— Сперва пообедаем, — Меньшиков с аппетитом принялся за еду. — О, а вот и капуста с огурчиками! Попробуй, Саня, вкус — пальчики оближешь!

После трапезы они вышли на улицу. Дом Емельяна был крепким, хоть и небольшим. Рядом примостились сарай и баня, а чуть поодаль дымила кузница. Оттуда доносился мерный звон металла.

— Заглянем? — предложил Федор.

В кузнице было жарко. Подмастерье усердно раздувал мехами горн. Другой парень держал клещами раскаленную заготовку. Емельян, обнаженный по пояс, мощными ударами придавал металлу форму. Все трое были в поту и саже, в грубых кожаных штанах и фартуках.

— Вот так и живем, господа, — проговорил кузнец, переводя дух.

— Мы попрощаться зашли, — сказал Федор. — Пора нам. Нужно еще к воеводе заглянуть, да только дорогу мы со вчерашнего дня не очень помним.

— Дело ясное, — усмехнулся Емельян, утирая пот. — Вас вчера Яшка-денщик под руки вел. Выйдете за ворота — и направо. На шестом перекрестке — налево, там монастырь увидите, а за ним и воеводский дом.

В этот момент подмастерье выхватил из огня новую заготовку. Емельян ловко подхватил молот, и над наковальней снова посыпались искры. Приятели еще немного полюбовались этой суровой красотой и направились к выходу.

Они шли, следуя указаниям кузнеца и изредка делая привалы. Сашков то и дело доставал фотоаппарат, стремясь запечатлеть ускользающие мгновения. Если бы их кто-то увидел сейчас… Интересно, какой была бы реакция? Меньшиков не удержался и уговорил спутника сфотографировать и монастырь, и усадьбу князя Нарышкина: он понимал, что со временем этот пласт городской истории и дом градоначальника могут бесследно исчезнуть.

Они планировали добраться до машины за час, но путь занял гораздо больше времени. На память, помимо монет той эпохи, у них остались лишь яркие впечатления. Меньшиков даже почувствовал легкое сожаление от того, что им с кузнецом больше не суждено встретиться.

Осень 201.. года. Череповец.

Зеленая «Газель» миновала памятник основателям города Афанасию и Феодосию, обогнула Соборную горку и выехала на Советский проспект.

— Ну а теперь куда? — спросил Сашков, сверяясь с картой.

— В Санкт-Петербург, конечно. Кстати, когда ты научился фехтовать?

— В юности, в клубе занимался.

— Не знал, — признался Федор. Он на мгновение задумался и с улыбкой добавил: — Значит, в восемнадцатом веке мы с тобой не пропадем.

Решили ехать по проспекту до самого конца, мимо тюрьмы, из-за чего немного поплутали, прежде чем выбраться к Кирилловскому шоссе. Но когда впереди показался путепровод над железнодорожными путями, Федька облегченно вздохнул и прибавил газу.

Они выехали на трассу Вологда — Санкт-Петербург, и Сашков вскоре задремал. Меньшиков мельком взглянул на него и улыбнулся. Позади оставалось прокопченное небо Череповца.

VI - VII

VI

Осень 201.. года. Санкт-Петербург.

Весь вечер и всю ночь напролет моросил дождь. К утру он стих, но серая хмарь за окном навевала меланхолию. Если бы под рукой оказался пистолет, Сашков наверняка бы застрелился — тем более здесь, в «Англетере», где когда-то оборвалась жизнь Сергея Есенина. Но оружия не было. Пистолеты Меньшикова остались в «Газели», а сам приятель куда-то исчез, не проронив ни слова. Александр пытался отвлечься телевизионными передачами, но вскоре сдался. Он подошел к окну и вот уже около часа, опершись на подоконник, разглядывал город. Санкт-Петербург, несмотря на свинцовое небо и плотную завесу облаков, жил своей привычной суетливой жизнью.

Внизу, у подножия памятника Николаю I, прогуливались туристы: фотографировались, слушали гида и о чем-то оживленно спорили. В толпе преобладали иностранцы — это легко угадывалось по их манерам. Несколько предприимчивых дельцов настойчиво предлагали им сувениры: матрешек с портретами советских вождей и буденовки. При желании там же можно было раздобыть расписные тарелки с видами города, оловянных солдатиков, бескозырки и даже батарейки для камер. Пока Сашков наблюдал за этой осенней суетой, люди, игнорируя сырость, продолжали любоваться красотами, а к площади один за другим подкатывали экскурсионные автобусы.

По скверу между памятником и Исаакиевским собором, сжимая зонты, спешили по делам петербуржцы. У самого собора выстроилась очередь. Те, кто уже купил билет, не спеша поднимались на колоннаду по узкому металлическому настилу. В небе кружили чайки. Неожиданно Сашков вспомнил теорию из книги Фоменко и Носовского о том, что московского государя на самом деле звали Исааком, а не Петром. Александр в это не верил, но решил уточнить у Меньшикова — тот ведь когда-то действительно бывал при императорском дворе.

В этот момент Федька шумно ввалился в номер:

— Санек! Все готово. Я нашел место для перехода.

— Прямо здесь, в городе? — удивился Александр.

— Да. Но главное — я раздобыл денег.

Он высыпал на стол горсть тяжелых пятикопеечных монет середины XVIII века и огромный серебряный елизаветинский рубль. Сашков оторвался от окна и завороженно уставился на монету с четким профилем императрицы. На аверсе читалось: «Б.М.ЕЛИСАВЕТЪ. I. ИМП: САМОД: ВСЕРОС», а внизу — клеймо «СПБ». На обороте красовался двуглавый орел.

— Откуда это? — спросил Сашков, возвращая монету на стол. — Она же целое состояние стоит!

— Выменял. Помнишь тот екатерининский рубль, что дал монах? Он был 1777 года, для нашего времени не годился — мы ведь отправляемся в период междуцарствия. Пришлось найти в сети коллекционера и совершить обмен с доплатой. Заодно и мелочи у антикваров накупил. Дорого нам обходятся твои путешествия, — вздохнул Федор. Он достал из сумки кожаный кошель, сшитый по старинным образцам, и принялся пересчитывать монеты.

— Итого шесть рублей с копейками. Теперь мы точно готовы.

— Слушай, Федор, — замялся Александр, — может, сначала перекусим?

— Пообедать в «Англетере»? А что, идея отличная.

— Я тут фильм про Есенина смотрел...

— Знаешь, — перебил его Федор, — с тех пор как мы с Путятиным собрали машину времени, я историческое кино не смотрю. Там всё переврано. Мы сами увидим, как всё было на самом деле. Усек?

Сашков кивнул. В чем-то приятель был прав: загадки гибели поэтов прошлого до сих пор не давали покоя исследователям, и кино вряд ли могло дать честный ответ. Возможно, через сотни лет и наши реалити-шоу потомки примут за документальную хронику.

Вспомнив цитату из старого фильма, Александр улыбнулся:

— Бездоказательно, дорогой профессор, бездоказательно.

— Ну, идем уже обедать, — усмехнулся Меньшиков.

После обеда, за которым Федор сидел, погруженный в свои мысли, он снова исчез, бросив на ходу короткое: «Жди».

Сашков остался в гостинице, но усидеть в четырех стенах не смог. Скука одолевала. То ли дело прогуляться по улицам, вдыхая воздух, буквально пропитанный историей. Даже начавшийся дождь не стал помехой. Облачившись в черный плащ и вооружившись зонтом, который он так и не решился раскрыть, Александр уже больше часа бродил по скверу.

Со стороны Невского проспекта показался свадебный кортеж. Сашков не удержался: достал фотоаппарат и сделал кадр. Из белого лимузина, притормозившего у наспех расставленных лотков, вышли жених и невеста. Молодожены поспешили к невысокой чугунной ограде монумента, чтобы сфотографироваться, а зеленой «Газели» всё не было.

Внезапно на камере замигал индикатор: батарейки садились. Александр направился к сувенирному киоску и купил сразу три упаковки — на всякий случай. Он прекрасно понимал, что в прошлом раздобыть их будет невозможно.

Сашков несколько раз возвращался в отель, но Меньшиков так и не появлялся. Стало смеркаться. Александр снова обошел площадь, наблюдая, как торговцы сворачивают лавки. Вздохнув, он подошел к памятнику, коснулся рукой холодной ограды и снова тяжело вздохнул. Площадь опустела, на фасадах зажглись неоновые вывески. Поняв, что ждать на улице бессмысленно, Сашков направился к «Астории», как вдруг из-за угла вынырнула знакомая «Газель». Описав круг по скверу, она затормозила рядом. Дверца распахнулась, и в проеме показалось лицо Федора.

— Запрыгивай, — скомандовал он. Когда приятель устроился на сиденье, Федор добавил: — Я тут кое-что нашел.

Меньшиков достал из бардачка несколько распечаток. Это была статья из интернета. Александр потянулся к листам, но Федор отложил первые страницы в сторону:

— Вот, смотри сюда.

На листе, помимо текста, были два изображения: карта Азии 1754 года и обе стороны старинной монеты. Сашков прищурился и прочел:

— «Единственный сохранившийся экземпляр "сибирской" монеты, отчеканенной в 1757 году, в эпоху правления императрицы Елизаветы Петровны».

На аверсе красовался вензель государыни, а на реверсе — герб Сибирского царства: два горностая, поддерживающие щит с луком и стрелами. Над ними возвышалась корона, а внизу виднелась надпись: «Пять копеек».

— Понимаешь, к чему я клоню? — спросил Меньшиков, забирая бумаги.

— Пока не совсем, — признался Александр.

— Не тупи, — проворчал Федор, явно задетый непонятливостью друга. — Как хочешь, а я намерен отыскать в Питере второй экземпляр этой монеты.

— В Питере? — удивился Александр. Он снова взял лист, быстро пробежал глазами текст и воскликнул: — А, дошло! Монеты, которые должен был выпускать Колыванский двор, на самом деле штамповали в Петербурге?

— Именно, — усмехнулся Меньшиков. — Если математики не ошиблись с Русью-Ордой, а городничий Череповца поминал Гранд-Тартарию, то всё возможно. А когда найду — продам. Представляешь, сколько она стоит на черном рынке? — Федор присвистнул. — О деньгах можно будет забыть навсегда. Путешествуй — не хочу.

— Думаешь, покупатель найдется?

— Обязательно, — уверенно ответил он, убирая бумаги. — Сейчас заберу вещи, и выдвигаемся.

Федор выскочил из машины и скрылся в дверях «Англетера». Сашкову показалось, что ожидание длилось вечность. Наконец Меньшиков вернулся, забросил спортивную сумку за сиденье и скомандовал:

— Погнали!

Машина сорвалась с места, промчалась по Вознесенскому и выехала на Адмиралтейский проспект.

В ночной мгле сквозь ветви деревьев слева проступало подсвеченное здание Адмиралтейства. В темное небо вонзался золоченый шпиль с корабликом. Впереди, на Дворцовой площади, возвышалась Александровская колонна. На её вершине замер крылатый ангел с крестом.

— Скоро мы увидим это место совсем другим, — нарушил тишину Меньшиков. — Площадь исчезнет в том виде, к которому мы привыкли. Останется разве что дворец, — он замялся, кивнув в сторону Зимнего, — да и тот будет совсем новеньким.

Они въехали на Дворцовый мост. Сашков обернулся, провожая взглядом удаляющийся бело-зеленый фасад. Миновали Биржевую площадь с Ростральными колоннами, пронеслись по Кронверкской набережной мимо сияющей Петропавловской крепости и свернули на проспект. Оставив позади Соборную мечеть и памятник Горькому, машина углубилась в Александровский парк. Там Меньшиков заглушил мотор.

— Идеальная точка, — произнес он. — Близко к старому городу, застройки здесь никогда не было, и лишних глаз можно не опасаться.

Они выгрузили оборудование и спрятали его в густых зарослях.

— Переодевайся, — бросил Меньшиков, доставая чемодан.

VII

«…ради приезжающих из иностранных государств иноземцев и всякого звания персон и шкиперов и матросов, також и для довольства Российских всякого звания людей, кроме подлых и солдатства» создать в столице на Неве Трактирных домов или Гербергов, всего 25 штук»

Указ Елизаветы Петровны, выпущенным в 1745 году и подкрепленным указом от 9 июня 1746 года.

Июнь 1762 года. Санкт-Петербург.

— Хозяйка! — зычно крикнул Федор, усаживаясь с Сашковым за столик у самого окна.

Молодая девушка отставила недотертую кружку и с приветливой улыбкой подошла к гостям. Меньшиков невольно залюбовался дочерью трактирщика. На вид ей было лет восемнадцать: статная, в синем сарафане и красных сапожках, с тугой русой косой. По всему было видно: если какой заезжий искатель приключений вздумает к ней пристать, она сумеет постоять за себя и «отоварит» наглеца от души. Красавица явно привыкла сама выбирать кавалеров.

— Чего изволите, господа? — осведомилась она. — В наличии имеем: кофе, чай, шоколад, табак курительный, вина виноградные, водку гданьскую да французскую, эль заморский и пиво легкое санкт-петербургского варения. А может, партию в бильярд?

Трактир числился по третьей категории, а потому здесь дозволялось и спиртное подавать, и бильярдные столы держать.

— Ты нам, хозяюшка, для начала пару кружек пива принеси, — молвил Федор и лихо подмигнул, заставив девушку смущенно покраснеть. — А там видно будет.

Он выложил на дубовую столешницу несколько монет.

Дочь трактирщика подхватила деньги и скрылась за дверью, откуда аппетитно тянуло щами. Видно, хозяин варил их для своих: иностранцы русскую кухню не жаловали, предпочитая привычные заморские блюда — их желудки плохо принимали нашу грубую пищу.

— Слушай, а если бы мы в Питере на месяц задержались, — вполголоса спросил Сашков, — во сколько бы нам это встало?

Меньшиков припомнил когда-то прочитанную статью и ответил:

— Трудно сказать. Но, помнится, один вид кушанья в месяц обходился примерно в рубль.

Приятели проводили в городе второй день. Они сняли комнату в этом же двухэтажном доме, представившись псковскими путешественниками, прибывшими на коронацию Петра Федоровича. Хозяин, хоть и почуял неладное, виду не подал и взял с них, по его меркам, весьма умеренную плату.

Сашков порывался начать поиски секунд-ротмистра немедленно, но Федор его осадил: дело спешки не терпит. К тому же он сомневался, что на Хитрове лежит проклятие, хотя объяснять причины своей уверенности Александру не стал.

Спустя пару минут хозяйка вновь появилась из кухни, неся по две кружки в каждой руке. Ловким, почти танцующим движением она расставила их на столе и, одарив гостей улыбкой, удалилась.

Потягивая пиво, Александр украдкой разглядывал публику. У окна двое солдат в расстегнутых темно-зеленых мундирах с лацканами жарко спорили над пустыми штофами из-под гданьской водки. Один был совсем юн, другой — убелен сединами; их треуголки с кокардами валялись тут же. У входа примостились крестьяне в пыльных кафтанах. В углу шумно обедали студенты в серых мундирах с заляпанными чернилами манжетами и в напудренных париках. Один из них, долговязый, вдруг вскинул руку, призывая к тишине, и принялся декламировать свежую оду. Пока он изводил товарищей своим красноречием, Сашков перевел взгляд на троих дворян за соседним столом. Те, попыхивая трубками в густом облаке дыма, неспешно цедили французскую водку. И только дочка хозяина, словно птичка, порхала между столами, разнося заказы.

Идиллия рухнула в мгновение ока. Дверь распахнулась, и в зал ввалились пятеро голштинцев во главе с обер-офицером. На всех — мундиры прусского кроя: красные, с синими обшлагами и золотым позументом. Офицер щеголял в синем камзоле, белых чулках и начищенных туфлях, его волосы были тщательно напудрены и заплетены в косицы.

Ишь, как изменилось настроение в зале: крестьяне насупились, студенты уставились с любопытством, дворяне сохранили маску безразличия. А вот русские солдаты едва сдерживали ярость — казалось, дай им волю, они и вдвоем раскидают эту пятерку.

— Опять нелегкая принесла барона фон Штерна с его камарильей, — негромко выругался молодой солдат.

— И не говори, — отозвался старший, покручивая лихой ус. — Не гляди на них, целее будем.

Но не глядеть было трудно. Голштинцы, гогоча, заняли стол по соседству со служивыми. Обер-офицер по-хозяйски вытянул ноги и крикнул на ломаном русском:

— Эй, дефка! Пиво мнэ и моим друзьям! Живо, живо, пыстрей!

Девушка появилась почти сразу, неся пять кружек. Она привычно улыбнулась:

— Вам как обычно?

Было ясно: эти здесь частые гости, хоть и нежеланные.

— Да, милая, — осклабился офицер, — как всекда.

Поставив пиво, девушка упорхнула на кухню и вскоре вернулась:

— Придется обождать, господа, батюшка сейчас все приготовит.

Оставив на столе еще пять кружек, она скрылась за стойкой.

— Если бы не Георг, дядюшка императора, — во весь голос заявил фон Штерн, — эта цербстская распутница давно бы гнила в Шлиссельбурге. Но Петр-Ульрих слаб, слишком слаб…

От взгляда Меншикова не ускользнуло, как молодой служивый схватился за эфес шпаги. Его приятель, человек бывалый, осторожно положил руку ему на плечо и едва заметно качнул головой: «Не надо».

— Вот разобьем датчан, отвоюем столь дорогое его сердцу герцогство Шлезвиг, возьмем под контроль выход из Балтики в Северное море — и всё изменится! — продолжал барон. — Петр-Ульрих станет полноправным императором, и тогда Россией будем править мы! — Он с силой грохнул кружкой по столу и, утерев губы, крикнул: — Эй, дефка! Подать всем пива, я угощаю! А пока государь отправил посла с мирными предложениями в Гранд-Тартарию, чтобы сибирские казаки не ударили нам в спину. Живее! Пива всем!

Девушка мотыльком порхала между столами.

— За императора Петра III! — провозгласил обер-офицер.

Развязка наступила мгновенно. Молодой служивый поднялся и плеснул пивом прямо в лицо фон Штерну. Сашков понимал: юношу, как и многих в России, до крайности возмущали поступки Петра Федоровича. Гвардейцам был омерзителен этот «император-идиот», слывший в Петербурге пьяницей и вероотступником. Его реформы казались чуждыми, и лишь голштинцы оставались преданы ему, точно верные псы.

— Вы хотеть дуэль, молодой шеловек? — прорычал фон Штерн, смахивая рукавом пену и обнажая шпагу. — Вы ее получать!

Преображенец выхватил клинок в одно мгновение.

— Смелее, господин обер-офицер, — проговорил он, пружинисто опираясь на левую ногу. — Сейчас вы узнаете, на что способны гвардейцы.

Он замер, не сводя глаз с противника. Их разделял лишь тяжелый дубовый стол, служивший обоим заслоном. Голштинцы, наблюдая за своим командиром, не спешили вмешиваться: кодекс чести требовал одиночного поединка.

— Что же вы, господин трус? — подначивал преображенец.

Взбешенный барон, позабыв об осторожности, бросился в атаку.

— Ваш Петр-Ульрих — лишь тень государя, — продолжал гвардеец, — ему бы в солдатики играть да с Лизкой Воронцовой миловаться. — Не делая полного выпада, он молниеносно вытянул руку и зацепил острием щеку немца.

Офицер отшатнулся, коснулся раны и взревел:

— Щенок! Ты за это отвечать!

— О, я вижу, вам мало? — огрызнулся юноша и тут же достал противника вторым уколом, на этот раз в живот.

— Голштинцы, ко мне! — взвыл фон Штерн, сумев в ответном выпаде лишь слегка задеть грудь солдата.

— Неплохо для немца, — усмехнулся тот, — но мастерства вам явно недостает.

Разъяренный барон нанес сокрушительный удар, который мог бы стать фатальным, если бы гвардеец не ушел с линии атаки. Ответным движением преображенец отбил клинок фон Штерна и оцарапал ему плечо.

— Щенок! — в исступлении повторял барон, бросаясь вперед, но все его удары разбивались о безупречную защиту.

— За матушку Екатерину! — выкрикнул гвардеец, переходя в контратаку.

Он теснил врага, пока тот не оказался прижат к стене. Тонкое лезвие, подобно игле, вошло в грудь обер-офицера между ребрами и с сухим стуком ударилось в кирпичную кладку. Барон выронил оружие. Когда гвардеец выдернул сталь, фон Штерн пошатнулся и грузно рухнул на голландскую плитку, оставив на стене кровавый след.

Гибель командира привела голштинцев в ярость. Они вскочили, обнажая шпаги.

— Э, нет! — вмешался приятель преображенца. — Четверо на одного — это не по-нашему.

Он встал плечом к плечу с другом.

— Пора, — шепнул Федька Сашкову.

Путешественники, поддавшись внезапному порыву, обнажили клинки и присоединились к гвардейцам.

— Теперь силы равны, — оскалился ветеран. — С Богом!

Завязалась яростная схватка. Меньшиков действовал с холодным расчетом, словно на уроке фехтования. Ветеран вел бой хитро, выжидая момент. Молодой гвардеец, напротив, атаковал стремительно.

Старый солдат первым прикончил своего визави точным ударом в сердце. Следом за ним юноша вывел из строя своего оппонента, проколов ему бедро. Раненый голштинец тут же бросил шпагу.

— Живи, — бросил гвардеец, — мне хватило и вашего офицера.

Федька так наседал на своего противника, что тот предпочел позорное бегство. Сашков же, измотав врага искусной обороной, сильным ударом выбил у него оружие. Голштинец попятился, поскользнулся на крови и упал. Александр мгновенно приставил острие к его горлу.

— Я сдаваться! — прохрипел тот и, едва Сашков отстранился, бросился вон из зала.

Друзья вытерли клинки и вернулись к столу.

— Михаил Сухоруков, гвардии Преображенского полка, — представился ветеран, — а это Семен Иевлев. Благодарим за подмогу, господа, но задерживаться нельзя — скоро здесь будет голштинский сикурс.

— Граф Федор Меньшиков и граф Александр Буйносов, псковские дворяне, — ответил Федька.

— Честь имею, — кивнул Иевлев. — Пора уходить. Держать путь лучше к моему другу, секунд-ротмистру Конной гвардии Федору Хитрову.

— К Хитрову так к Хитрову, — согласился Сухоруков, бросая на стол золотой. — Хозяин, это за погром!

VIII

VIII

Июнь 1762 года. Санкт-Петербург.

Молодой секунд-ротмистр Федор Афанасьевич Хитров, известный среди однополчан под фамилией Хитрово, проживал в доходном доме на набережной Фонтанки, неподалеку от Аничкова дворца. Именно сюда, в меблированные комнаты на втором этаже изумрудно-зеленого особняка, преображенцы привели Меньшикова и Сашкова. Поднявшись по лестнице, они постучали. Дверь отворил статный молодой человек в шелковом шлафроке и напудренном парике; на нем были алые кюлоты и поношенные туфли без задников.

— Позволь, Федор, представить гостей, — начал Сухоруков. — Граф Федор Меншиков и граф Александр Буйносов! А это хозяин дома, секунд-ротмистр Конной гвардии Федор Хитров. Можно у тебя переждать грозу?

— Что стряслось? — осведомился офицер.

— Пришлось проучить кое-кого, — нехотя признался преображенец.

— Уж не голштинцев ли?

— Их, родимых, — усмехнулся Иевлев.

— С огнем играете. А если выследят?

— Разве нам впервой? — отмахнулся Сухоруков.

— И то верно. Проходите. Я замолвлю словечко перед государыней, а она уж с супругом переговорит.

Компания прошла в просторную залу. Меньшиков бегло осмотрел обстановку: кровать, несколько глубоких кресел, массивный стол, секретер и буфет.

— Любопытно, — шепнул Федор, когда Хитров с Сухоруковым чуть отстали, а Иевлев направился к буфету, — как они тут без телевизоров и прочих привычных нам вещей не скучают?

— Самому интересно, — так же тихо отозвался Шурик. — Может, в карты режутся?

— Ладно, разберемся.

— Присаживайтесь, господа, — пригласил Хитров. — Нам с Михаилом нужно переговорить. Семен, угости графов ликером.

— Будет исполнено, Федя, — отозвался Иевлев и, подхватив бутыль с бокалами, направился к гостям.

Хитров и Сухоруков вышли на лестницу. Плотно притворив дверь, Федор спросил:

— Где ты их нашел?

— В трактире. Выручили нас в потасовке, — пояснил Михаил.

— Ты уверен, Миша, что они не шпионы Петра?

— Уверен. Никто не мог знать, что мы там окажемся, а они в том трактире уже второй день комнаты снимают.

— Надеюсь, это просто совпадение. Но о делах при них — ни слова. Проследи, чтобы Иевлев не разболтал лишнего. Пошли обратно.

В комнате Меньшиков и Сашков уже дегустировали ликер. Иевлев вовсю травил сальные анекдоты, вызывая у приятелей смех. Хитров по-хозяйски устроился в кресле, Сухоруков примостился рядом.

— Стало быть, господа, — начал секунд-ротмистр, наполняя свой бокал, — вы прибыли в Петербург прямиком из Пскова?

— Именно так, — подтвердил Федор. Он понимал: преображенцы могли расспросить прислугу в трактире, поэтому легенду менять нельзя. — Приехали посмотреть на коронацию государя.

Хитров вопросительно взглянул на Михаила, и тот едва заметно кивнул.

— Такой долгий путь ради одной церемонии?

— А что вас удивляет? — парировал Меньшиков. — Подобное торжество случается нечасто. Коронацию Елизаветы Петровны мы пропустили, так хоть на этот раз решили не упускать случая.

— Случая, говорите? — Хитров невесело усмехнулся. — Пока что вы только в переделку попали. Я вас понимаю: чужой город, дворянская честь… Но вы-то! — он строго посмотрел на гвардейцев. — Вы должны были осознавать, что гибель фон Штерна сулит нам огромные неприятности.

Сашков поднялся и отошел к окну, разглядывая реку. Меньшиков напрягся, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот. Хитров, заметив его настороженность, решил не тянуть.

— Попробую найти человека, который замолвит за вас слово перед Петром Федоровичем. Глядишь, отделаетесь ссылкой. — Он обвел присутствующих тяжелым взглядом. — Вы ставите под удар наше общее дело. Могу ли я доверять вам, господа? Даете ли вы слово дворянина, что не служите Петру Ульриху?

Меньшиков и Сашков прекрасно знали, что это одно из имен императора. Федор встал и, приложив руку к сердцу, поклонился:

— Даем слово: мы не люди Петра III.

Александр тут же повторил клятву.

— Прекрасно, — смягчился Хитров. — Садитесь, граф, в ногах правды нет. Слушайте же: все мы здесь, а также Потемкин, Панин, братья Орловы и многие другие, состоим в заговоре. Наша цель — свержение Петра III и возведение на престол Екатерины Алексеевны при регентстве над Павлом Петровичем. Поймите, господа, ваша стычка в трактире может все испортить. Император не простит убийства барона и наверняка уже поднял на ноги весь Тайный сыск. Впрочем, — он махнул рукой, — что теперь сокрушаться. Прошлого не воротишь.

Если бы в тот момент Хитров знал, кто перед ним сидит, он точно не был бы так категоричен. Ведь Меньшикову было достаточно вернуться в прошлое и сделать так, чтобы голштинцы выбрали другой трактир. Вот только Федор не собирался этого делать: в его планы не входило играть с историей. Вполне возможно, что происшествие в забегаловке стало тем самым катализатором, который ускорил переворот.

Федор Алексеевич встал, подошел к буфету с узорчатыми дверцами и достал штоф с водкой.

— Господа, — проговорил он, ставя его на стол, — может, еще выпьем? Пока я свободен, а после, извините, у меня в восемь вечера аудиенция, — тут он поднес палец к губам, — т-с-с, с одним высокопоставленным лицом…

— Хватит, — перебил его Сухоруков, — на сегодня достаточно. Нам с Семеном пора возвращаться в казармы.

— А это не будет опасно? — поинтересовался Сашков.

— В нашем положении — нет. Голштинцы не знают, с кем именно из гвардейцев они схватились, — ответил за него Иевлев. — Нас вряд ли будут искать целенаправленно. Это даст нам шанс подготовиться к перевороту. А если мы не вернемся вовремя…

Тут он выразительно провел рукой по горлу, и друзьям все стало ясно без слов.

— Верно говорит Семен, — подтвердил Сухоруков, — пока разберутся, пока найдут — много времени пройдет. — Он взглянул в окно и добавил: — И все же пора. Опоздание или отсутствие вызовет куда больше подозрений. Тогда уж точно не отвертеться.

Гвардейцы поднялись, подхватили треуголки и, откланявшись, вышли. Сашков, Меньшиков и секунд-ротмистр продолжили знакомство. Федор Алексеевич в основном расспрашивал да слушал, ничего не рассказывая ни о себе, ни о делах в стране. Лишь однажды он обмолвился:

— Если бы не кончина Елизаветы Петровны, мы бы давно разделались с Гранд-Тартарией. Петр готов на временный союз с казаками лишь ради того, чтобы вернуть свое родное герцогство Гольштейн. А ведь на востоке земли куда просторнее.

Эта фраза сорвалась у него лишь раз, когда Меньшиков невзначай спросил о солдатах, убитых в трактире. Наконец, спустя полчаса, изрядно захмелевший Хитров проговорил:

— Ну, вам тоже пора. Не хочу, чтобы мой ночной гость застал вас здесь. Приходите завтра утром.

— Хорошо, — ответил Федор.

Они встали. Меньшиков взял треуголки, протянул одну Сашкову и добавил:

— Надеюсь, мы еще увидимся, Федор Алексеевич.

— Хитрово, — поправил секунд-ротмистр, — для друзей — Хитрово.

Хозяин поднялся с кресла, сделал пару неверных шагов и повалился на кровать.

— Надеюсь, к утру протрезвеет, — шепнул Сашков, прикрывая дверь.

Выйдя от Хитрова, они направились к коновязи. Сашков уже собирался вскочить в седло, но Федор удержал его за плечо:

— Знаешь, Шурик, я бы хотел взглянуть на этого ночного гостя. Интересно, с кем секунд-ротмистр водил знакомство в Питере до ссылки. Были же у него друзья, кроме сослуживцев по гвардии? Или дама сердца? Кто знает, вдруг этот гость как-то связан с проклятием? Пусть не напрямую, а косвенно. — Меньшиков вдруг побледнел и прошептал: — А если это тот самый человек, что проклял твоего предка? Давай найдем место, где нас не заметят, а подъезд будет как на ладони!

Укрытие нашлось быстро. Они замерли в ожидании, а Сашков, порывшись во внутреннем кармане кафтана, извлек цифровой фотоаппарат.

Карета, запряженная четверкой вороных, показалась со стороны Петергофского тракта. Поначалу ни Меншиков, ни Сашков не обратили на нее внимания, но экипаж внезапно замер у самого крыльца дома секунд-ротмистра. Кучер в пунцовой ливрее соскочил с облучка и, распахнув дверцу, застыл в глубоком поклоне. Он не шелохнулся, пока из кареты не вышла дама, скрытая черным плащом и маской. Федька удивленно присвистнул:

— Ничего себе! Вот тебе и «высокопоставленная особа»!

— А ты кого ждал? — усмехнулся Сашков. — Самого Петра III?

— Да хоть бы и его, — фыркнул Меншиков. — Может, твой предок на два фронта играет?

— Тебя бы за такие слова на дуэль вызвать, — вспыхнул Александр, — да только недосуг мне. А я еще гадал, чего это он нас так выпроваживает. Интересно, кто она?

— Черт ее знает. Сфотографировать успел?

— Успел. — Сашков протянул товарищу камеру. Федор, быстро пролистав кадры, выругался:

— Дьявол! Не разобрать. Впрочем, не так уж это и важно.

— Почему?

— Потому что нет на Федоре Алексеевиче никакого проклятия. Если бы оно было — она бы к нему не пришла. — Меншиков задумчиво вернул аппарат. — И все же любопытно… А вдруг это она его и прокляла в порыве гнева? Знать бы имя, можно было бы в будущем справки навести.

— Может, Дашкова?

— Все может быть, — согласился Федор. — Сделаем так: ты поезжай на постоялый двор, а я останусь здесь и прослежу за каретой. Глядишь, и приоткроем завесу тайны.

Сашков вскочил в седло. Оставлять друга не хотелось, но он понимал: двоих всадников заметят сразу, а Меншиков, отлично знающий город, справится один. Однако до места Александр не добрался. Еще издали он увидел, что постоялый двор бурлит, как кипящий котел. Он спешился, но тут его окликнули:

— Граф Буйносов!

Александр оцепенел: в этой эпохе никто не должен был знать его имени. Из-за угла дома показалась дочь трактирщика.

— Вам нельзя туда! — зашептала она, отчаянно маша рукой.

Сашков поспешил к ней.

— Уходите скорее, — выдохнула девушка. — Как только вы ушли с гвардейцами, нагрянули голштинцы. Расспрашивали отца о вас, а потом устроили засаду. Думают, вы вернетесь за вещами. Кто-то из гостей сболтнул, что вы дружны с преображенцами.

Сашков невольно улыбнулся: никаких вещей у них с собой не было — в XVIII веке лишний груз только мешает.

— Отец знал, что вещей нет, и послал меня перехватить вас, — продолжала она. — А где ваш спутник?

— Задержался по делам, — уклонился от прямого ответа Александр. — Прошу вас, сударыня, отведите меня в другое место, а я уж найду способ известить Федора.

— Едемте, это далеко.

Она ловко, по-мужски, вскочила в седло и пришпорила лошадь. Они помчались к Фонтанке, где располагался постоялый двор Неймана. Когда приехали, девушка протянула ему монеты:

— Это отец велел вернуть. Прощайте.

— Почему он помогает нам? — спросил Александр.

— Отец не выносит ни Петра III, ни его свиту. Его брат погиб в Семилетней войне, а этот император заключил мир с Фридрихом, когда победа была уже в руках.

Сашков понимал его чувства: после смерти Елизаветы политика страны совершила безумный вираж, превратив победителей в просителей.

— Вы поможете нам устроиться здесь? — спросил он, указывая на трактир.

— Попробую.

Они вошли в дом. Хозяин, дородный мужчина, расплылся в улыбке при виде гостьи:

— Какими судьбами, сударыня? Присаживайтесь!

— Я по делу, Селиван Селиванович. Нужно двоих господ на постой определить.

Лишь тогда владелец постоялого двора обратил внимание на Сашкова.

— Этого приветить?

— Его и его товарища.

— А отчего же не у вашего батюшки, сударыня?

— У нас нет свободных комнат, — не моргнув глазом, солгала девушка.

— Ладно, — проговорил Селиван Селиванович, — только ради вас.

Он прошелся по комнате, подошел к комоду и извлек из ящика ключ — такого огромного Сашков еще не видывал.

— На втором этаже. Окна выходят на Фонтанку. Первая дверь от лестницы. Сейчас я вас провожу.

Втроем они поднялись наверх. Хозяин лично отпер дверь, демонстрируя, что комната вполне пригодна для жилья.

— И надолго вы в Санкт-Петербург пожаловали? — поинтересовался он.

— Пока не знаю, все будет зависеть от обстоятельств…

— Вот-вот, от обстоятельств, — со вздохом произнес толстяк и с укором взглянул на девушку. — Вы уж располагайтесь, а я провожу Марту.

— Да нет, я уж как-нибудь сама, — бросила девушка и поспешно скрылась. Слышно было, как застучали по лестнице ее каблучки.

Трактирщик вновь тяжело вздохнул. Хлопнул Сашкова по плечу и добавил:

— Вы уж с приятелем как-нибудь ко мне загляните, винца попьем.

— С удовольствием, — согласился Сашков, — вот только мне сейчас приятеля в вашем большом городе нужно отыскать. Мы же договорились на Васильевском встретиться…

— Как найдете, стучитесь. Я все равно спать не буду…

Трактирщик, переваливаясь, спустился вниз. Сашков вошел в комнату и осмотрелся. Небольшая, уютная. Две кровати, комод, на полу половик, а на единственном окне, выходящем на реку, — ситцевые занавески в цветочек. На комоде стояли два подсвечника с четырьмя огарками в каждом. Рядом, в коробочке, лежали новые свечи.

— Нужно отыскать Федьку, — проговорил Сашков, закрывая дверь, — иначе будет поздно.

Меньшиков вот уже около часа наблюдал за каретой. Время тянулось мучительно долго. Наконец незнакомка выскочила из подъезда и, по-прежнему скрывая лицо, запрыгнула в экипаж.

Федька выругался. Плюнул с досады и поспешил к лошади, привязанной неподалеку. Вскочил в седло и поскакал следом, держась на почтительном расстоянии. Вдруг он заметил скачущего навстречу Сашкова.

Тот пронесся мимо кареты и осадил коня перед самым Меньшиковым.

— Успел! — выдохнул он.

— Что успел? — удивился Федор. — Я только начал преследовать незнакомку, чтобы выяснить, кто она, и тут ты!

— Неважно, кто она, — отрезал Александр, — узнаем как-нибудь осторожно. У тех же преображенцев спросим. Может, это и вовсе его сестра.

— Э нет, Санька, ты не прав. Сестру скрывать бы не стали. Тут явно некая особа, чьи похождения должны оставаться в тайне…

— Екатерина?

— Если только Дашкова, — усмехнулся Меншиков.

— А ты что, государыню исключаешь?

— Так ведь согласно историческим хроникам она в этот период с Орловыми мутила да с Понятовским…

— Так по истории и Руси-Орды не было, — заметил Александр.

Федор замолчал, вдруг как-то осунулся.

— Может, ты и прав, Шурик, — проговорил он. — Но если девушка не так важна, к чему было это твое «успел»?

— На Васильевском нас ждала засада. Если бы не трактирщик с дочкой, точно попали бы в переплет.

— Это и так ясно. Меня сейчас другое заботит: где мы теперь приткнемся?

— Так я уже снял номер неподалеку.

— Ну ты и пострел! — улыбнулся Федька.

Меншиков потянулся: было пять часов утра, и сон окончательно прошел. От предложения трактирщика «пропустить по стаканчику» они отказались, сославшись на усталость.

— Вставай, приятель, — он принялся будить мирно посапывающего Александра.

— А, что?.. — проворчал тот.

— Нам пора. Ты не забыл?

Забыл? За этот вопрос Шурик готов был придушить товарища. Он отчетливо помнил и приезд таинственной незнакомки к секунд-ротмистру, и приглашение Федора Алексеевича.

— Почему бы нам не нанести ему еще один визит, раз уж нас звали? — предложил Сашков.

Вскоре они уже забирали лошадей у конюха, который за пару монет накормил их отборным зерном. Когда приятели вышли во двор, тот, в потертой курточке, как раз проверял сбрую.

— Это тебе за труды, — бросил Федор, протягивая конюху полушку.

Они вскочили в седла и направились к дому секунд-ротмистра.

Хитрова они застали в тяжелом расположении духа. Он сидел, понуро облокотившись на стол. Перед ним стояла бутылка вина — еще не пустая, но уже достаточная, чтобы затуманить взор. Рядом лежал пистолет, судя по всему, заряженный.

— Видно, дело совсем плохо, — шепнул Меншиков. За те несколько минут, что они провели в комнате, хозяин дважды брался за оружие и приставлял его к виску, но в последний момент отводил руку, так и не решившись на роковой выстрел.

— Она меня бросит, — простонал Хитров, резким движением отталкивая пистолет. — У императрицы новый фаворит.

Приятели переглянулись. Сашков оказался прав: таинственная гостья Федора Афанасьевича действительно была будущей государыней — Екатериной Великой.

— Это с ней у вас вчера была аудиенция? — осторожно спросил Меншиков, незаметно убирая пистолет со стола.

— С ней, — выдохнул Хитров. Его рука потянулась к бокалу, но Сашков успел перехватить его. Секунд-ротмистр в сердцах ударил кулаком по столу: — Ей наплевать даже на нашего сына!

— Сына? — переспросил Федор. В том, что у фаворита Екатерины мог быть от нее ребенок, не было ничего удивительного — история помнила и ее будущего сына от графа Орлова.

— Именно, сына, — кивнул Хитров. — Но об этом во дворце никто не знает. Все считают его сыном Петра. О том, что Павел — мой ребенок, не должна знать ни одна живая душа. — Он пристально посмотрел на гостей. — Надеюсь, это останется между нами?

— Разумеется, — хором ответили путешественники.

— Понимаете, от тех, кого Елизавета Петровна представляла Екатерине, забеременеть не удавалось, как не получалось и с самим Петром. — Хитров снова потянулся к стакану, но безуспешно. — А тут я — молодой кавалерист… Юная императрица влюбилась. Родился Павел. Нарышкин с приятелем, чтобы избежать скандала, поклялись перед Елизаветой, что это их заслуга. Иначе в жилах Павла текла бы кровь не Романовых, а «великих монголов». Ни один европейский монарх не допустил бы такого — это перечеркнуло бы все их усилия по ослаблению России.

Меншиков многозначительно взглянул на друга. Он понял: в восемнадцатом веке еще жили люди, помнившие ту истинную историю, которую вскоре тщательно «подчистят» в летописях.

— Она хочет править сама, — продолжал Хитров, и по его щекам потекли слезы. — Сын ей не нужен.

Он снова ударил по столу.

— Сейчас моего мальчика воспитывает Панин. Эту тайну знали только трое: он, Екатерина и я. Теперь знаете и вы…

Договорить Хитрово не успел. Дверь резко распахнулась, и на пороге возник гусар. На нем был желтый доломан и голубой ментик с оторочкой из серого меха; дополняли образ черные сапоги венгерского типа с золотым шитьем и кисточками.

— А вот и мой приятель из гусарского полка Цобельтица, — представил вошедшего секунд-ротмистр, едва гость снял черный кожаный кивер, обшитый желтой тесьмой, — барон фон Раштенхолл.

— Оставь церемонии, — бросил гусар, потянувшись к бокалу. Осушив его одним глотком, он добавил: — Надеюсь, при твоих друзьях можно говорить свободно?

— Да, я за них ручаюсь.

— Хорошо. Так вот, — продолжал фон Раштенхолл, — вчера вечером Петр III прибыл в Петергоф. Екатерину он не застал — она уже уехала к тебе, в Петербург. Император впал в ярость, угрожая заточить ее в Шлиссельбург. Вернувшись в Ораниенбаум, он узнал, что преображенцы убили фон Штейна. Сегодня в полк был направлен отряд голштинцев, так как Пассек отказался выдать своих людей. Самого Пассека арестовали.

— Пассек под арестом! — воскликнул Хитрово. — Господа, заговор под угрозой. Нужно немедленно скакать в Петергоф и везти императрицу в столицу. Промедление смерти подобно!

Он накинул васильковый мундир лейб-гвардии Конного полка, пристегнул шпагу и подхватил перчатки.

— Нам пора, господа, — уже спокойнее добавил он.

Вчетвером они вышли на улицу.

— Глядите-ка, — неожиданно выдохнул Федор Алексеевич, — а вон и Гришка Орлов.

Со стороны штаб-квартиры Преображенского полка на белом коне скакал молодой офицер в зеленом мундире. Он выглядел встревоженным и озирался по сторонам. Заметив заговорщиков, Григорий осадил коня. Хитрово перехватил уздечку и прошептал:

— Все висит на волоске, Гришка! Нужно срочно в Петергоф…

— Я знаю. Пассека взяли.

IX

IX

IX

Июнь 1762 года. Петергоф.

Решено было ехать в Петергоф впятером. Алексей Орлов, прибывший спустя несколько минут после Григория, наотрез отказывался брать на столь опасное дело Сашкова и Меньшикова. Однако Хитров, заручившись поддержкой фон Раштенхолла, убедил братьев взять путешественников с собой.

— А, — махнул рукой Григорий, — поступайте как знаете, а я — в Измайловский полк. Сейчас ехать что в Преображенский, что в Семеновский небезопасно. Тем более что в первом по приказу Петьки сменилось всё руководство.

Сразу после ареста Пасека указом Петра III новым капитаном гвардейцев был назначен Семен Воронцов — родной брат фаворитки императора. Офицер, прошедший Семилетнюю войну и второй сын Романа Илларионовича Воронцова, он незадолго до описываемых событий был пожалован в камер-юнкеры, а теперь из поручиков переведен сразу в капитаны. Вторая сестра Воронцова, как помнил Меньшиков, стояла на стороне Екатерины. Федор надеялся, что её заступничество смягчит участь Семена, когда переворот свершится и того арестуют перед высылкой послом в Вену.

Сообщив о своих намерениях, Григорий Орлов тут же ускакал. Остальные, вооружившись, выдвинулись к резиденции будущей императрицы. Чтобы доставить государыню в Санкт-Петербург, решили воспользоваться каретой фон Раштенхолла.

По пути в Петергоф Меньшиков обдумывал слова секунд-ротмистра. Федор ни капли не сомневался в искренности Хитрова. Возникла невольная аналогия: после воцарения Павла I правящая ветвь Романовых с годами становилась всё более милосердной к подданным и точно так же, как линия Сашковых-Хитровых, постепенно угасала. «Интересно, кто был истинным фаворитом Екатерины? — размышлял он. — Как пишут в хрониках — один из Орловых? Или некое лицо, оставшееся неизвестным истории?»

Что вообще известно о Григории Орлове? То ли сын новгородского губернатора, то ли вице-губернатора Григория Ивановича Орлова и Лукерьи Зиновьевой. Детство провел в Москве. А вот был ли Гришка образован — одному Богу известно. Выяснять это, задавая лишние вопросы, было рискованно: можно и на конфликт нарваться. В середине XVIII века по протекции отца он был записан в лейб-гвардии Семеновский полк. Участвовал в Семилетнюю войну, был ранен при Цорндорфе.

Его брат Алексей, напротив, слыл человеком грамотным: прежде чем стать солдатом Преображенского полка, он окончил Сухопутный шляхетский корпус. Видимо, братья прошли бок о бок всю войну.

«Стрелялись они, что ли, друг в друга?» — усмехнулся про себя Федор, вспомнив, что оба брата получили ранения в одной битве.

По крайней мере, именно эти двое вызывали у Меньшикова подозрения. Почему? Официально фаворитом считался Григорий, но Федор в последнее время перестал доверять хроникам. Оба воевали, оба были ранены в одном сражении — немудрено, если со временем их фигуры в истории слились. Алексей мог незаметно уйти в тень, пока его брат, на которого Екатерина, возможно, и не смотрела, выдвинулся на авансцену.

Тем временем карета свернула на Петергофский тракт и, миновав трактир «Красный кабачок», въехала в Петергоф.

«Историки приврали, будто всё случилось на рассвете, — думал Федор, глядя на солнце, тщетно пытавшееся разогнать туман над парком. — Всего-то девятый час». В тумане то и дело мелькали силуэты голштинцев, приставленных следить за Её Величеством; их первым заметил Сашков, сидевший на запятках.

— Дальше ехать опасно, — прошептал Орлов, осаживая лошадей. — Могут заметить, а шум нам сейчас ни к чему. Нужно действовать тихо, чтобы ни один голштинец не пронюхал.

Скрываясь за аккуратно подстриженными кустами и деревьями, высаженными в строгом геометрическом порядке, заговорщики пробирались к боковому входу в Монплезир — изящный одноэтажный дворец с ажурной галереей и красной черепичной крышей. Построенный еще для Петра I, теперь он служил убежищем Екатерине.

— Солдаты, — Хитров указал на двух голштинцев у входа.

Служивые в узких мундирах прусского образца были явно не в духе. Прислонив ружья к кирпичной стене и забыв о дисциплине в отсутствие императора, они о чем-то горячо спорили. Меншикову даже показалось, что дело доходит до перебранки.

— Стерегут императрицу, — констатировал Алексей Орлов.

— Предоставьте их нам, — вполголоса отозвался Федор, доставая пузырек с хлороформом, прихваченный из машины времени на всякий случай. Намочив два платка, он протянул один Александру. Они бесшумно зашли с тыла, и через мгновение два обмякших тела мешками повалились на траву.

— Чисто сработано, — одобрил Хитров. — Но медлить нельзя. Скорее во дворец, друзья!

Оставив барона фон Раштенхолла на улице, четверо заговорщиков вошли в дом. Сашков осторожно притворил дверь, стараясь не выдать их присутствия лишним звуком, и поспешил за товарищами в гардеробную. Там на манекене висело черное платье, приготовленное Екатериной для встречи Петра III. Пересекли комнату. Меншиков открыл дверь, отделявшую гардеробную от спальни императрицы. На стуле, прислонившись к голландской печке и укутавшись в серый плащ, дремала молодая девушка лет девятнадцати с лицом фарфоровой куклы — камеристка Ее Величества Екатерина Шаргородская. Орлов невольно задел стул, и девушка вздрогнула.

— А, что? Кто здесь? — воскликнула она, протирая глаза. Наконец, узнав в полутьме Хитрова и Орлова, она выдохнула: — А, это вы… Секунд-ротмистр, граф… — она так и не решилась назвать их по именам. — А кто это с вами?

— Наши приятели, — тяжело дыша, ответил Хитров. — У нас срочное дело к государыне-матушке. Буди царицу, немедленно! Объясню всё позже.

Камеристка вскочила и, придерживая юбки, скрылась в спальне. Спустя пару минут она вернулась:

— Государыня ждет вас!

— Я сейчас, — бросил Меншиков и скрылся в гардеробной. Хитров недоуменно взглянул на Сашкова, но тот лишь развел руками.

Все прояснилось, когда Федор вернулся с черным платьем в руках.

— Теперь можно идти, — коротко бросил он.

— Как же я сам не догадался, — прошептал секунд-ротмистр, и группа последовала за Шаргородской в покои императрицы.

Екатерина, только что пробудившаяся, сидела на постели в одной ночной рубашке, прикрывшись одеялом. Сашков отметил про себя, что она выглядит в точности как на портретах той эпохи — ни капли сходства с актрисами из сериалов или Сандрой Новой.

— Кто это с вами, Федор Алексеевич? — спросила она, всматриваясь в вошедших.

— Графы Федор Меншиков и Александр Буйносов, прибыли из Пскова, — представил их Хитров, — а еще Алексей…

Но Орлов перебил его, опустившись на колено:

— Некогда, государыня, некогда! События развиваются стремительно. Часы пошли, в Петропавловской крепости уже дали сигнал. Капитан Пассек арестован, заговор под угрозой раскрытия. Нужно уезжать немедленно! Настало время, — добавил Алексей, — провозгласить вас императрицей Всероссийской!

В ту же секунду друзья увидели в глазах Екатерины перемену: она каким-то звериным чутьем осознала — ее час пробил. Все сомнения, терзавшие ее доселе, мгновенно испарились.

Екатерина решительно встала, и одеяло соскользнуло на пол. Мужчины поспешно отвели взгляды, а Федор шагнул вперед, протягивая платье.

Словно забыв о присутствии посторонних, Екатерина начала переодеваться. Бледная как полотно камеристка, дрожа от страха, суетилась рядом, из-за чего сборы затянулись.

Чтобы не смущать государыню, мужчины попятились к выходу. Едва Сашков закрыл дверь и друзья облегченно выдохнули, как створки вновь распахнулись. Из спальни, на ходу застегивая пуговицы и путаясь в пышных юбках, выбежали обе Екатерины.

— Я готова, господа! — твердо произнесла императрица.

Тем временем барон фон Раштенхолл, вернувшийся к карете, нервно мерил шагами дорогу. Ему казалось, что всё идет прахом. Он облегченно вздохнул лишь тогда, когда увидел спешащих людей: барон узнал и мужчин, и саму императрицу. Фон Раштенхолл поспешно распахнул перед государыней дверцу. Екатерина, поблагодарив его, поднялась в экипаж; рядом примостилась камеристка Шаргородская. Напротив уселись Хитров и Орлов. Федька вскочил на облучок к барону, а Сашков устроился на запятках, где уже находился тот самый кучер, что накануне доставил Екатерину в дом секунд-ротмистра.

— Поехали! — высунувшись из окна, крикнул Алексей.

Гусар во всю мощь хлестнул коней. Те неистово заржали, и карета рванула с места. До Меньшикова донеслись крики со стороны «Монплизира». Оглянувшись, он заметил погоню — нескольких голштинцев. Кучер выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Солдаты Петра III замерли: ни у кого не было желания гибнуть на чужбине из-за семейной ссоры венценосных супругов. Один из служивых было вскинул фузею, но офицер вовремя его осадил.

Экипаж вылетел на Петергофский тракт. Замелькал придорожный лес. Сашков слышал дробь дятла и кукование кукушки. Он едва сдержался, чтобы не окликнуть птицу: «Кукушка, кукушка, сколько мне еще жить?» Но промолчал. Карету нещадно подбрасывало на ухабах, и Меньшиков невольно выругался. Сашков заглянул в окошко и увидел, что Екатерина улыбается, а когда Федька чертыхнулся снова — и вовсе залилась смехом. Коснувшись головы, она вдруг поняла, что забыла снять домашний чепчик. Сорвав его, она выбросила его в окно. Белое облачко ткани, описав дугу, осело в дорожной пыли. Следом вылетела туфелька камеристки. Екатерина высунулась наружу, следя за ее падением, и вдруг заметила что-то впереди.

— Господа! Господа! Вон мой парикмахер, Мишель! Заберите его, не могу же я предстать перед гвардейцами в таком непотребном виде!

— Ох уж эти женщины, — вздохнул Федька, натягивая вожжи.

Тощий, взъерошенный француз каким-то чудом втиснулся в набитый экипаж между камеристкой и ее величеством. Не обращая внимания на тесноту, он тут же принялся укладывать волосы государыни.

— Удивительно, как он ухитряется работать, — прошептал Меньшиков барону, — когда мы не просто мчимся, а летим во весь опор.

— Боюсь, — вздохнул фон Раштенхолл, не дослушав, — лошади вот-вот падут. Тринадцать верст без передышки.

Стоит лишь подумать о дурном, как оно случается. Вот и сейчас правая пристяжная споткнулась и завалилась на ногу. Кое-как удержавшись, она попыталась выровнять ход, но прежней прыти уже не было. Карету сильно тряхнуло, Сашков едва не вылетел со своего места. Изнутри донеслась ругань — громче всех поминал черта Орлов.

— У вас острый язык, барон, — невесело пошутил Меньшиков, с трудом сдерживая нервный смех, чтобы не разозлить и без того взвинченного гусара.

— Вы правы, сударь, чертовски правы, — проворчал фон Раштенхолл. — Дальше ехать нельзя.

Он остановил карету, спрыгнул на землю и осмотрел ногу коня.

— Эка незадача… Надо менять лошадей, — бросил он подошедшим Хитрову и Орлову.

— Какая оказия! — с горечью воскликнул Алексей, глядя, как барон распрягает коней. — Я ведь и не подумал о сменных лошадях. Идиот! Из-за моей оплошности такой замысел может пойти прахом.

Когда великая история повисает на волоске, нервы сдают. Сашков подумал, что, возможно, именно они с Меньшиковым стали тем лишним грузом, что измотал коней. Он присел на поваленный ствол дерева и закрыл лицо руками.

— Пустое это, — раздался голос Меньшикова. — Если память мне не изменяет, сейчас на дороге должен появиться мужик с телегой.

Сашков недоверчиво взглянул на него:

— Ты уверен?

— Да...

Договорить он не успел. У Сашкова отвисла челюсть: из леска показалась старая, почерневшая телега. На ней, распевая залихватскую песню, сидел крестьянин. Именно этот мотив и привлек внимание секунд-ротмистра. Федор Алексеевич переглянулся с Орловым. Алексей понял всё без слов. Бросив помогать барону, он крикнул: «Вы уж тут сами!» — и бросился наперерез телеге. Вид растрепанного солдата напугал старика. Тот перекрестился, как при виде нечистого, и остановил лошадей. Орлов подлетел к нему:

— Покупаю твоих коней, старик!

— Да я их не продаю, — опешил тот.

— Даже если от этого зависит судьба государства?

Старик недоверчиво покосился на двух дам, вышедших из кареты.

— Отдадим тебе своих коней, да еще денег сверху накинем, — настаивал Алексей. Он выудил из кармана кошель и выложил перед мужиком пять золотых рублей. — На это ты целый трактир с потрохами купишь, — подмигнул он.

Крестьянин взял монеты, крепко сжал их в кулаке и лишь тогда соскочил с телеги.

— По рукам, — буркнул он и направился к своим лошадкам. Обнял их, провел ладонью по гривам, что-то зашептал на ушко и только после этого принялся распрягать. Делал он это на удивление бережно. Сашков заметил, как на глазах мужика блеснули слезы.

— Забирайте, — промолвил он, передавая поводья графу Орлову.

Алексей принял коней. Меньшиков тут же спрыгнул с бревна, подскочил к барону и, перехватив у него лошадей, отвел их к крестьянину.

— Помогайте, секунд-ротмистр! — скомандовал Орлов, запрягая новых коней.

Хитров бросился на подмогу. Подсуетились и Меньшиков с Сашковым. Благодаря слаженной работе уже через несколько минут карета вновь неслась во весь опор к столице, оставляя за собой лишь облако пыли, медленно оседавшее на дорогу.

Когда до Санкт-Петербурга оставалось верст пять, барон фон Раштенхолл воскликнул, указывая вперед:

— Ба! Гляди, Меньшиков, кто нам навстречу скачет!

Федька пригляделся и в одном из всадников узнал Григория Орлова.

— Князь Барятинский и Григорий Орлов, — подтвердил барон и, крикнув: «Пр-р-ру!», осадил коней.

Навстречу на белом коне гарцевал младший из Орловых. Его приятель, князь Барятинский, восседал на козлах открытой коляски. Федька попытался вспомнить, что слышал о Барятинском, но в памяти было пусто.

— А кто это такой — князь Барятинский? — шепотом спросил он.

— Темнота, — огрызнулся гусар. — Сразу видно — не петербуржец. — Он взглянул на Меньшикова и пояснил: — Федор Сергеевич, поручик лейб-гвардии Преображенского полка, из знатнейшего рода. От самого Рюрика корни ведут.

— А, понятно, — пробормотал путешественник.

Странно было видеть потомка древней династии на стороне Екатерины. Меньшиков не удивился бы, окажись правдой слухи о том, что за этим переворотом стоят масонские деньги. Впрочем, и сам Хитров был Рюриковичем по крови. Но с ним всё было ясно: секунд-ротмистр был без памяти влюблен в государыню. А любовь толкает на поступки, о которых в здравом уме и не помыслишь.

Поравнявшись, князь остановил коляску. Первым из кареты выбрался Хитров. Он обошел экипаж и открыл дверцу, галантно протягивая Екатерине руку. Та, однако, его жест проигнорировала, что не укрылось от внимательного взгляда Меньшикова. Федька заметил, как к императрице бросился соскочивший с коня Григорий Орлов. Он подал руку, и женщина, улыбнувшись, приняла его помощь.

— Я выехал вам навстречу, — произнес он. — Мы с князем решили, что открытая коляска будет Вашему Величеству более кстати.

— Заждались мы вас, государыня, — добавил Барятинский, слезая с места кучера. Он распахнул дверцу коляски: — Прошу вас, Ваше Величество.

В коляску императрица села не одна: ее сопровождали Алексей Орлов и Хитров. Меньшиков вновь подметил, что присутствие секунд-ротмистра явно тяготило правительницу, но она предпочла сдержать раздражение.

Меньшиков слез с облучка, подошел к Сашкову и, положив руку ему на плечо, прошептал:

— Вот именно с Гришкой Орловым Екатерина и изменила нашему бедному секунд-ротмистру. Видишь, как у нее глаза при виде него заблестели? Возможно, эти двое и виноваты в вашем проклятии. Ну да ладно. Нас в коляску не звали, поедем в карете. Надеюсь, барон не против.

— Похоже на то, — хмуро согласился Александр. У него возникло мимолетное желание вызвать молодого гвардейца на дуэль, но он вовремя опомнился: нельзя так грубо вмешиваться в историю. Он прошел в карету, потеснив парикмахера и камеристку.

Барон щелкнул плеткой, и экипаж тронулся. Ехали теперь медленнее. Григорий Орлов еще какое-то время гарцевал рядом, а затем, пристегнув коня к коляске и бросив: «Я в Измайловский полк!», умчался вперед, чтобы известить город о прибытии императрицы. Карета начала отставать и въехала в Петербург на пять минут позже государыни.