SekTa: экзистенциальная драма

Вместо пролога

Это отчасти реальная история, описанные события в которой еще могут произойти в наши дни. Все эпизоды и герои на момент написания вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны. В основе произведения лежит собирательный образ тоталитарных деструктивных сект мира и событий, происходивших в них в разное время. Никакого отношения к общепризнанным религиям, движениям, действующим организациям и сектам в России и за ее пределами данная история отношения не имеет и не может иметь. Чувства верующих эта отчасти реальная драма не задевает и не может задеть.

«История не повторяется, она рифмуется…»

Марк Твен

Вместо пролога

«До того, как я пришла в эту организацию… Кстати, с какого перепуга, уважаемые журналисты, вы окрестили ее сектой, а нас сектантами? Просите меня не отвлекаться?! Хорошо, я постараюсь! Итак, до того, как я попала в эту организацию, я была жертвой домашнего насилия. Мой муж, теперь уже бывший, этот безумный садист и пьяница, избивал меня почти каждый день. Запои у него случались регулярно… длились подолгу… обычно заканчивались полной потерей чувств меры и реальности, вызовом скорой помощи и долгими отлеживаниями в пашинской больнице. Только когда он находился на грани жизни и смерти, я могла заняться делами или просто посвятить время себе. Всякий раз, когда он мог умереть, я вновь вспоминала, что я есть женщина, слабая женщина, которая должна жить в любви и гармонии. Коллегам, обсуждающим за спиной мои синяки, друзьям, ехидно улыбающимся при встрече, — никому не было до меня дела. Я сходила с ума в одиночку, уповая на Свет и протягивая руки в небо… И Сила нашла меня, она пришла ко мне на помощь, она спасла меня, и я благодарна ей… благодарна за всё и счастлива как никогда, что оказалась здесь!»

Ольга Т., 43 года, бывшая учительница русского

языка и литературы

«Вам всё неймется узнать, как я обрел себя, свое душевное спокойствие, нашел друзей и, кхм-кхм, вылез из ада? Хорошо, я расскажу кратко! Года три назад я жил от дозы к дозе. Утро начиналось с поисков героина, а день заканчивался либо „ширкой“, да простят меня за сквернословие, либо, сука, неистовой ломкой на холодной раскладушке на Северо-Чемском. Бывали там? А где именно… Бронный переулок — это название вам о чём-либо говорит?! Ладно, неважно. Это гиблое место, где смерти больше, чем жизни! Конечно, есть наркоямы и поглубже, но… В общем, за моими плечами несколько попыток самоубийства, бесполезные молитвы кому-то там на небеса и многое другое. Что я только ни делал, но Сила нашла меня сама, и случилось это в реабилитационном центре „Завтра“ в 2006 году. Посмотрите на меня. Что вы видите? Кроме этих черных кругов под глазами, которые еще не скоро пройдут, вы при всем желании не обнаружите во мне бывшего наркомана и уж точно не скажете, что я сектант, а это — секта…»

Николай П., 31 год, бывший наркоман, безработный

«Я жду ребенка и буду рожать, ни на минуту не прекращая активную деятельность в организации. Пусть мой малыш воспитывается здесь, а не в том ужасном мире, что я оставила за чертой; пусть набирается Силы, а не жажды денег; пусть растет крепким и здоровым, а не на этих ядовитых фаст-фудах и пищевых добавках… Простите, какое отношение отец еще не родившегося ребенка имеет к нашей дискуссии?! Да, он не желает вступать на правильный Путь, но это никак не меняет ясности картины и Силы моей убежденности в своей правоте. Если он поймет, насколько организация важна для меня, вступит на Путь, то мы сможем снова быть вместе. Что в этом странного?..»

Наталья Л., 25 лет, безработная

«Здесь мне довелось встретить любовь и получить Его и Ее благословление на брак. Поэтому я уже благодарен организации за то, что она привнесла в мою жизнь. Она открыла для меня Силу, открыла во мне мужчину, которого подавляли мать и бестолковый отец, потерявший авторитет для меня еще в 12 лет. Сейчас он, наверное, окончательно спился и залез в петлю. В те годы я не знал, что мне делать, я менял работу за работой, не мог построить семью, не мог найти друзей. Мне кажется, я вообще не жил и не знал, что такое жить, но изменения, произошедшие со мной за короткий срок в „Храме Очищения“, просто фантастические. У меня нет слов, чтобы выразить благодарность и преданность Ему и Ей. Он и Она — это Боги во плоти, которые скромно отказываются признавать себя таковыми!»

Александр Б., 27 лет, бывший фрилансер

«Люди в нашем объединении совершенно разные. Поверьте, даже если вы пригласите лучших социологов, то вряд ли установите какую-нибудь закономерность в характерах, профессиональной деятельности. Конечно, каждого из нас в чем-то сильнее, в чем-то слабее потрепала эта жизнь за чертой Силы, но теперь мы едины с собой и все большие друзья. Уверяю вас, никаких сексуальных растлений и насилия в „Храме Очищения“ просто не может быть по определению. Мы свободны от грехов и зависимостей, а Он и Она всегда чутки к нашим настроениям и планам. Уверен, что вы, в отличие от нас, не сможете пройти процедуру Сакраментации, потому что вам есть, что скрывать — страхи, пороки, грехи и грязные мысли. Мы же свободны от всего этого!.. Почему что? Почему мы Бледные Монахи? А какая разница, как называться, если название родилось само собой еще задолго до прихода к нам столь многочисленного количества людей…»

Сергей М., 44 года, бывший преподаватель вуза, кандидат социологических наук

Из пресс-конференции «Храма Очищения» 15 мая 2009 года

с журналистами Новосибирской области.

Осенью того же года все эти люди и еще 517 адептов секты были найдены мертвыми…

Эпизод 1. Вход

Пока открыты двери,

в них будут идти люди.

Эпизод 1. Вход

Ко мне всегда липли мутные дела, как грязь к упавшему маслом вниз бутерброду, а в 90-е этой грязи в России хватало всем. В середине 1996 года я уже почти как полгода вернулся с войны. Там меня особо-то ничему и не научили, кроме как лепить себе гранаты из кусков говна, терпеть голод или запивать водкой тушенку, законсервированную еще при Хрущеве. Каждый день я пересекал Новосибирск от Тещиного Языка до Пашино в основном таксуя на «девятке», доставшейся мне в наследство от спившегося отца.

Тогда не я один не находил себе места — половина России. К примеру, батин кореш вздернулся из-за того, что вложил все деньги семьи в известную финансовую пирамиду из трех букв. «ЙУХ» — вот что ему хором ответили система, государство и правоохранительные органы. Еще бы не повеситься, коль так быстро и пошло прокрутил все деньги, даже те, что предки откладывали себе на деревянные гробы и стремные места на самом краю Гусинобродского кладбища.

Устроиться по технической специальности не представлялось возможным. Противоречивое было время, состоящее, казалось бы, из возможностей для одних и их тотального отсутствия для других. Во все времена надпись на баннере банка «Уверенность в завтрашнем дне» заставляла меня задуматься, светлый день или глубокое дно имелись в виду!

Поэтому многие ребята-сослуживцы, вернувшиеся не в цинковых гробах, а с целыми руками и ногами, да расшатавшимися от перестрелок психикой и нервами, лезли в криминал, ступая на темный путь бесконечных разборок, подрывов, стрельб и заказных убийств. Другие вскладчину пытались открыть собственное дело, влезали в кабалу первых кредитов, ставили киоски с паленой водкой, открывали беляшные, закусочные или притаскивали на барахолку контейнер и двигали китайское дерьмо по Новосибирску, постепенно становясь мишенями и жертвами рэкета. Всякое случалось в те годы. Стреляли за городом, стреляли и в самом Новосибе — да ещё почаще, чем на отдаленных блокпостах в Чечне.

Мне тогда исполнилось всего 25 лет, но даже в том, как сейчас кажется, мальчишеском возрасте, я не доверял никому, кроме лежащего в бардачке старенького авто пистолета ТТ, купленного на черном рынке у какого-то лица кавказской национальности.

— Слушай, ну это настоящий раритет! Ты бы мне еще французский мушкет предложил! — удивлялся товару я, рассматривая пистолет, который как влитой лег в мою обветренную ладонь. Холодный и бездушный кусок стали…

— Нэ, брат, мушкэта у мня нэт. Есть только насвай, гэроин и ТТ, — отвечал он, не понимая иронии. — Чо привозат, тэм и торгуем, брат! А тэбэ что, мушкэт нужэн, а?

Я посмеялся над этим парнем и купил у него еще 12 патронов про запас, на которые он типа «по-братски» сделал мне хорошую скидку и в качестве бонуса к которым (маркетинг 90-х, мать его) хотел отсыпать немного «куриного дерьма», которое, «мамой клянусь», легко помогает бросить курить. Я любезно послал его куда подальше с «насваем», но поблагодарил за неплохое оружие, которое потом ещё долго рассматривал, собирая и разбирая прямо на глазах обычных посетителей рынка, трясущихся над экономией хотя бы 2–3 рублей на десятке яиц.

Ствол, конечно, прибавил уверенности, хоть и лежал все время без дела.

Мне попалась интересная работа — развозить новосибирских проституток по квартирам и саунам, потом доставлять их обратно, а иногда и забирать деньги. Был я не то водителем путан, не то инкассатором интимной сферы жизни Сиба.

Знаете, порой, видя от каких мужланов выходят совсем хрупкие барышни, которым едва ли исполнилось 18 лет, как иногда им напоследок дают сочный пендель под зад или плюют в волосы, я думал, что рано или поздно мой ТТ выпустит пару пуль в жирные тела их клиентов.

Нет, перспектива стать сутенером районного разлива меня не привлекала, и я всеми силами и способами отлынивал от этой мути, желая только крутить баранку и наматывать километры на кардан «девятки». Да и на войне я в основном возил двух прапорщиков от одного блокпоста до другого. Раз чуть было не подорвался на фугасе, трижды попадал в перестрелки, в одной из которых заработал небольшую контузию, которая на деле сказывалась на моем состоянии серьезнее, чем обещал мне военврач при выписке из госпиталя в Моздоке.

В общем, проводя ночи за рулем, закидываясь кофе и первыми жуть какими кислыми энергетиками, бесконечно куря и выслушивая откровения шлюх разных мастей и возрастов, я потом день-два отсыхал дома в тишине и при закрытых шторах. Я сменял кофеин на таблетки снотворного, мешал их с алкоголем, чтобы нормально уснуть и перестать видеть странные сны, в которых боевые действия почему-то разворачивались в мегаполисе. То снились подрывы метро, то пальба в торговых центрах, то вовсе какая-то резня на Красном проспекте. Дерьмо, сущее дерьмо, а не сновидения!

Графика у меня не было, часто приходилось то работать неделями, то болтаться по 3–4 дня без дела. В такие минуты я просто таксовал для души, общаясь с пассажирами на разные темы, но в основном, конечно, сетуя вместе с ними на то, как все мы допустили развал сверхдержавы, какие воры и преступники теперь у власти, как быстро скололась молодежь и так далее.

Я работал на массажный салон RelaxLove, который оказывал «услуги лечебно-медицинского массажа» мужчинам при деньгах и с извращенными фантазиями. В 90-х модно было всё от бизнеса до бутерброда называть по-американски, даже если это ни черта не звучало. Салон имел в городе несколько квартир по обоим берегам, несколько десятков девиц на разный вкус плюс собственный таксопарк из пяти автомобилей.

Короче, было круто, когда мне предложили сменить мои «Жигули» на трехлетнюю «Тойоту» и начать развозить «благородных дам» по VIP-клиентам. На деле работа стала еще опаснее, да и за казенную тачку я отвечал головой.

Между прочим, инженер, который с редких премиальных хочет оторваться на западный манер, никогда не поднимет руку на проститутку и только в самом редком случае кинет ее на деньги. Другая же ситуация обстояла с дядями при деньгах. Поэтому мне, если можно так сказать, на усиление давали еще одного работничка — крепкого мускулистого парня изрядно выше меня ростом с огромными банками-бицепсами, хмурым выражением лица и бритой головой. Тогда их называли «шкаф два на два» — обычно они должны были просто пресекать любые разборки своим внешним видом, битой в руках и низким голосом, иного толку от них было мало.

Каждый раз, когда ко мне подсаживали Толяна, Олежика, Сашкá, Витька и тому подобных эпичных ребят из подвальных качалок, я переживал больше не за себя, а за них. Уж я-то двух-трех придурков положу точно, не буду разыгрывать браваду и мериться кулаками, а просто открою огонь сначала по коленям, а потом на поражение — не инвалид на всю жизнь, так труп!

Может быть, вонючка с запахом вишни в кокосе, может быть, благословения проституток Марины и Оксаны Дикой Бестии или подаренные мамой иконки на панели авто, а может быть, просто серьезное отношение к делу и понимание своей работы помогали мне выживать и не попадать в передряги. Их, признаюсь честно, я ждал и не раз видел в отвратительных снах.

Ноябрь 96-го был дьявольски холодным. Около 30 градусов ниже нуля. Холодно для такого времени года и непривычно даже для Сибири, поэтому, выходя со съемной квартиры в Юго-Западном жилмассиве, я думал только об одном — заведется ли моя старенькая серая «девятка» или нет. Я бомбил уже две недели подряд с перерывом на короткий сон. Денег не было, так как кормушку-массажку прикрыли менты, шлюховоз-«Тойоту» пришлось вернуть.

По большей части мой маршрут проходил через аэропорт «Толмачево» и вокзал «Новосибирск-Главный», откуда я прямо с 5–6 утра начинал развозить приезжих, плохо ориентирующихся в городе, и местных, желающих сэкономить время. Обычно на таких ребятах местные таксисты неплохо наваривались и навариваются по сей день, приписывая лишний километраж или же завышая цену, мол, пробки, погодные условия и срочность. Мне же деньги были нужны ровно для удовлетворения своих потребностей, которые после Чечни и вовсе свелись к еде, воде, сигаретам и снотворному.

Единственная проблема, кроме дерьмового двигателя в моем автомобиле, заключалась в том, что таксисты особо-то не жаловали частных бомбил. Мне приходилось неплохо раскошеливаться, чтобы они не лезли ко мне и чтобы, пока я стоял в очереди за чебуреком в паре сотен метров от аэропорта, эти славные парни не прокололи мне колеса или, еще чего хуже, не сожгли в сумерках тачку. Случалось разное.

В один из таких «оптимистичных» вечеров ноября в замерзшее боковое стекло постучал худощавый мужчина. Я положил бутерброд на панель, несколько раз покрутил скрипучую рукоятку и опустил окно.

— Вы же таксист?

— Частный извозчик, — дожевывая хлеб с колбасой, ответил я.

— Сколько будет доехать до Дома культуры «Рассвет»?

— Который на площади Калинина? — переспросил я, уже прикидывая маршрут в голове и посматривая на одни из первых электронных наручных часов Casio, которые купил у цыган. Наверное, они были украдены где-то на вокзале или отданы несчастным прохожим под действием гипноза и цыганских «Вижу-вижу… дорога ждет… ай, дорога тебя и казенный дом ждут… беды ждут». Хрень! Но часы неплохо работали и показывали мне 18:18.

— Да-да-да! Именно. ДК «Рассвет», который на площади Калинина. Признаться, я очень сильно опаздываю, но денег у меня мало.

— Садитесь. Нечего мерзнуть у аэропорта. Что-нибудь придумаем.

— Спасибо большое! — ответил он, дыханием пытаясь отогреть по очереди то одну, то другую покрасневшую от мороза руку, перекидывая раз за разом в свободную старенький пошарканный дипломат.

Мы тронулись с места.

— Как вас зовут? — обратился он ко мне, пристегивая ремень безопасности. На указательном пальце правой руки красовался большой золотой перстень с каким-то драгоценным камнем.

— Максим, — ответил я. — Максим Волков. А вас?

— Альберт Сурковский! — мы пожали руки.

— Знаете, Альберт, если бы вы сказали, что опаздываете вон тем парням позади нас, — он обернулся, — то они бы точно срезали с вас на пару сотен рублей больше моего, протащили бы по всем новосибирским пробкам и ни на минуту бы не доставили быстрее, — честно произнёс я, будучи осведомленным про таксистские схемы, трюки и уловки ещё от своего отца.

Еще при Советах, когда партийный аппарат хотел нагнуть отечественный алкоголизм, он вместе со своим авантюристом-корешем катался ночами по городу на «Жигулях» с полным багажником водки и знал все темные углы, куда можно спрятаться от ГАИ или где организовать превосходную точку сбыта.

— Да уж, ваш отец настоящий любитель приключений! — отметил мой новый знакомый, который теперь отогревал руки потоком теплого воздуха из автомобильной печки. Камень на перстне менял свой цвет.

— Был любителем приключений… Еще до моего ухода в армию он умер, оставив после себя только долги и вот этот автомобиль, который и кормит меня. Спрятаться с водкой он умел, а вот спрятать водку от себя самого едва ли… Это и сгубило его…

— Интересная история, которая, поверьте мне, случилась не у вас одного, — грустно улыбнулся мужчина, поджав губы. На вид ему было около сорока лет. Я обратил внимание, что он носит необычную бороду, аккуратно подстриженную на щеках, но как-то небрежно отпущенную на подбородке, на голове у него нет шапки, а ноги обуты в легкие весенние туфли, словно этот человек улетел из города еще летом или в начале осени. — Всё, что впитывают кирпичи и дерево, будут потом вслух оглашать развалины и щепки! — продолжил он.

— Вы о чем? — не понял я.

— Это я о том, что ваш отец, нелегально торгуя водкой, вышел из баланса нашей системы и, простите, подавился резонансом. Он слишком громко говорил со стенами, возведенными государством и политиками, а когда их решили разломать, то оказался придавлен ими же, — развернуто объяснил он мне свою метафору. — Плохие вибрации, карма, закон бумеранга… как угодно!

— Хм… признаться, я не думал об этом. Кажись, он просто бухал и все! Кстати, вы давно не были в Новосибирске? — ушел от темы я, видя боковым зрением, как пристально на меня смотрит этот мужчина.

— Скорее, я здесь бываю не так часто. В основном работаю в Москве и Санкт-Петербурге, но отныне буду оставаться тут надолго. Завтра, кстати, прилетает моя супруга. У нас с ней общее дело, общая вера. Мы едины и целы во всем, — начал рассказывать он, смотря то на меня, то в окно на вечерний город.

Когда мы ехали по Димитровскому мосту, совершенно не соблюдая скоростной режим, я узнал, что Альберт Сурковский занимается религиозной общественной деятельностью и открывает в Новосибирске филиал своей организации. Плюс этот низкорослый, слегка сутуловатый, как я уже понял тогда, проповедник, получил финансирование извне и теперь может позволить себе свободно перемещаться по России, проводить ритуалы Сакраментации (о них позже), облагораживая души и тела россиян, естественно, «бесплатно».

— Я привык сам заниматься важными вопросами, а не делегировать их кому-либо. Мое дело — мое мнение; мои слова — моя подпись. И никак иначе. Поэтому предстоит пожить здесь около полугода, а потом на некоторое время перебраться в Красноярск. Возможно, Новосибирск станет центром моего течения, и те, кто уже приобщился к Храму, просто переедут сюда жить.

— В Новосибирск? Шутите? Из Москвы или Петербурга в Новосибирск? — удивленно спросил я и, не выдержав, засмеялся.

— Я же переезжаю сюда, — серьезно заявил он, не отреагировав на мой подкол, — и мне не важно, откуда будет литься Сила, где будет ее источник — в шумном пространстве миллионного города, в вакууме и свободе Горного Алтая или в тишине и утопии какой-нибудь русской глубинки. Это, Максим, совершенно не важно, ведь главное — сама Сила и следующее за ней Очищение.

Я никак не отреагировал на его странные рассуждения, только посмотрел на часы и вдавил педаль газа, стараясь успеть доставить пассажира ровно к семи вечера. Сейчас заторы на дорогах из 90-х уже кажутся смешными.

Честно, я был рад, что ко мне сел безумец с чемоданчиком, а не какой-то вальяжный «пиджак», напившийся еще в самолете. Этот не будет всю дорогу самоутверждаться за мой счёт, рассказывая о миллионах, золотых слитках и гаремах трахнутых телок.

Настроение. Оно соответствовало атмосфере вокруг. Я курил одну сигарету за одной, даже не спрашивая, комфортно ли сидеть в дыму моему пассажиру, и слушал радио. В эфир транслировались бесконечные криминальные сводки: в Москве убит помощник прокурора, в Ростове взорвался автомобиль с владельцем казино Play& Win, депутата лишили мандата, на рынке в Екатеринбурге прогремел взрыв… Ни звук в колонках, ни картинка за окном не прибавляли оптимизма.

Город промерзал насквозь. Тут и там «взрывались» догнивающие советские теплотрассы, поливая дороги паря́щим, словно дым, кипятком, который к утру превращался в лед и становился причиной увеличения количества пациентов в травмпунктах. Казалось, что все сходят с ума и каждый ненавидит каждого.

Примером того были столпотворения на автобусных остановках, где горожане ломали друг другу ребра, чтобы залезть в ржавые «ЛИАЗы», и без того набитые людьми до отказа. Все хотели скорее добраться до жареного картофеля, селедки, алкоголя и «Поля Чудес» по ТВ. Толкнул человека — герой; оттеснил куда подальше мать с ребенком — дважды герой, уступил кому-то место — так просто мессия, а впереди-то еще столько приключений перед тем, как провернется ключ в дверном замке квартиры в хрущевке.

— Вы отлично знаете город! — оценив быструю доставку от аэропорта до Дома культуры «Рассвет», на здание которого первые отечественные рекламщики натянули нелепую кустарную афишу очередного голливудского боевика про восточные единоборства, сказал Альберт.

— Да что тут знать-то. Город изрезан дорогами вдоль и поперек, как спина Христа плетями легионеров римского прокуратора. Замечали, что город ленив и неповоротлив против часовой стрелки? Если эти сумасшедшие из банка будут выдавать еще больше кредитов людям, которым не хватает денег платить за свет и воду, то мегаполис и вовсе превратится в одну большую пробку. Придется строить еще пару мостов. Уверен, выберут не самое лучшее место, назовут его как-нибудь косноязычно или во время строительства закончится финансирование! — развернуто прокомментировал я, закуривая сигарету и делая радио тише. Танцевальные ритмы в край осточертели.

— Увлекаетесь религией? Историей? — спросил меня Сурковский.

— Не сказать чтобы, но предпочитаю книгу телевизору, а документальную прозу бульварным романам. В армии было скучно, поэтому много читал…

— Если не секрет, где служили?

— В ракетных войсках, — соврал, так как я и многие мои сослуживцы дали негласный обет молчать и не козырять о том, что и как было на той войне. — Скукота… немного дедовщины… сухари, «вакса» и «план», — отшутился я.

Я помню, как Он постучал костяшками тонких и очень узловатых пальцев по старенькому дипломату, на несколько минут задумался, затем подсчитал деньги, а передавая их мне, сказал:

— Максим, вы мне определенно понравились. Знаете, если бы вы меня подождали час-полтора здесь, то мы могли бы обсудить некоторое интересное предложение по работе… Я сомневаюсь, что вы сейчас официально работаете, и уж точно знаю, что если и работаете, то это просто отвратительное место, загрязняющее вашу душу!

— У вас есть работа? — спросил я, пересчитывая деньги и проверяя, настоящие ли они, на свет. Моя щепетильность в денежных вопросах была оправдана. В те времена подделывалось все. Даже мелкие монеты чеканились настолько круто, что фальшивки невозможно было отличить от оригинала. Не сразу догнал про его трюк с якобы малым количеством денег. Проверял меня. Наверное.

— Что-то вроде того. Но давайте обсудим это после. Сейчас я не хочу тратить свою энергию, чтобы заинтересовать вас. Поймите меня правильно. Передвигаться по такому холоду — уже искусство, — как-то необычайно добро и привлекательно улыбнулся Сурковский. — Я надеюсь, что вы меня дождетесь…

— Это стоит того?

— В нас всегда найдется тот, кто скажет «да», отрицательно покачав головой, и «нет» с вожделенно блестящими глазами. Все остальное просто случайно прорывается через Дверь! — только и ответил он, выйдя из авто, и, скользя по льду, направился к «Рассвету».

Гребаный придурок, который своим предложением-загадкой не дал мне просто развернуться и уехать, взять домой два пива и, ни о чем не думая, пережить еще одну ночь.

«И вы спросите, куда же вкладывать свои деньги, если теперь вы свободны от материальной утопии, заговоров производителей товаров и семи грешников внутри нас?!

Быть может, все взять и отдать на благотворительность?

Может быть, лучше позаботиться о своих потомках и начать копить им на квартиру?

А что, если развести руки в стороны и просто позволить себе отдыхать от работы?

Вера — вот что очищает нас и дает Силы. Вкладывайте всех себя только в веру, протекающую внутри вас! Вкладывайте себя, а не деньги, не жертвуйте ни копейки, не отдавайте ни грамма золота!

Нашей организации не нужны никакие пожертвования, никакие деньги, никакие суммы. Нам нужна только ваша вера в Очищение, которое невозможно без любви и твердой убежденности. Нет сомнению как паразиту нашего существования, нет лишним вопросам и отступлениям как призывам лукавого сойти с верного Пути… И если ваши руки тянутся помочь тем, кто еще не прикоснулся к Силе — делайте это, делайте это так, как умеете: словом, трудом или деньгами. Это ваш выбор! Но помните… Чтобы текла Сила — ей нужен источник — ей нужны мы с вами!»

Из проповедей Отца «Храма Очищения»

в ДК «Рассвет»

Как я уже говорил выше, ко мне всегда липли мутные грязные дела. Поэтому встретив хоть и весьма странного персонажа, я заинтересовался его туманным посылом.

«Все лучше, чем развозить проституток и слушать их треп о том, как они устали, как им не хочется возвращаться обратно в Черепаново, Маслянино, Искитим», — подумал я.

Подождав минут пятнадцать, я набросил на голову капюшон пуховика и пошел к «Рассвету». А чего терять-то, тем более в лихие годы? Молодость, она на то и молодость, чтобы в цветах ночи или любовь словить, или пулю в сердце…

В фойе мое внимание привлекла большая двухметровая афиша, висящая на стене. Само собой, я понимал, что этот Альберт Сурковский не какой-то там артист или фокусник — самый настоящий проповедник, готовый залезть словом не только в человеческий мозг, работавший в те времена в режиме «работа — деньги — еда — сон — работа», но и в карман наших граждан, где можно было обнаружить немного денег, много надежд на чудесное светлое завтра и сухари.

С афиши на меня смотрел совсем другой человек. Нет, не в том смысле, что это был другой мужчина, скорее, другой образ — не дяденька с портфелем и в запотевших очечках, а уверенный в себе и крайне проницательный чудотворец. Его вытянутая вперед рука с изображением божественного ока, стальной взгляд из-подо лба, напряженные скулы на худющем лице, всевозможное количество всяких разных побрякушек на шее, бесчисленные религиозные символы на плакате, яркие надписи и призывы задержали меня на несколько минут.

— Мужчина, а открытая встреча в большом зале уже началась. Вы опоздали! — обратилась ко мне девушка, торгующая всем подряд в киоске.

— Кофе есть? — спросил я.

— Есть. Даже «три в одном», только он немного дороже, чем из банки. Но вкуснее, сладкий такой, — улыбнулась она так кокетливо, что меня невольно ударило током изнутри.

— Ну, раз вкуснее, давайте его. Сдачи не надо, я типа коммерсант! — пошутил, отсчитав чуть больше мелочи, чем требовалось.

— Полный налить?

— Ага!

Я взял пластиковый стакан с пластмассовой ложечкой и почему-то подумал о том, что всегда размешиваю сахар против часовой стрелки.

— А что там за встреча? Магия? Исцеление? Заряжают банки с водой?

— Я сама толком не знаю, — ответила она, убрав локон светлых волос за ухо. — Вход свободный, и вроде бы какой-то очень ожидаемый гость из Москвы. Знаете, а хотите, загляните внутрь… Стойте-стойте! Только скажите охраннику Валере, что я вам разрешила, он после контузии мало что соображает и очень вспыльчивый. Скажите, Марина… В общем, что-нибудь скажите.

Я потянул на себя большую советскую и жуть какую скрипучую дверь, и, стараясь не разлить кофе и сильно не шуметь, зашел внутрь. Валера тут же вскочил с места, сначала поправил свой отвратительный дедушкин галстук и потом пробасил:

— Ты куда?

— Я это… Марина разрешила зайти после начала, да и вот этого дядю я с аэропорта подвозил, — указал я рукой на листовку с Альбертом, которая лежала на столе охранника в предбаннике зала.

— В сам зал не иди, запрещено. Стой тут.

— А что тут происходит-то?

— Не знаю. Гипноз, наверное, какой-то, врач, наверное, он. Хер его знает. Я радио слушаю, вчера с зарплаты купил себе. Крутая штука, маленькая, а все ловит, — радовался китайскому FM-приемнику верзила, которого действительно на войне было проще подорвать с «мухи», как танк, чем уложить пулей.

— Понятно… понятно, — закивал головой я, осматривая зал, в котором, выставив перед собой две руки, ладонями к Сурковскому сидело человек пятьдесят, а может быть, и больше.

Многие из них странно трясли головой и вздрагивали от каждого его слова, словно к ним подключили электроды и пускали по телу разряды тока.

— …луч белого света пронзает вас сквозь левую ладонь… плавно… поступательно идет сквозь всё тело… циркулирует по крови… горячо в животе… возвращается в сердце… делает один круг… выдох… второй круг… вдох… вы чувствуете Силу, и чем тяжелее ваши веки…. пять… тем сильнее и чище вы становитесь… луч выходит из правой ладони… я чувствую, как ваши лучи смыкаются на мне… — бесконечно монотонным голосом говорил он, стоя точно также — с вытянутыми руками.

Я просто наблюдал, позевывая, пил свой кофе из пакетика, который не так давно появился на рынках и был настолько крутым (читай: американским), что многие даже дарили наборы такого кофе на 23 февраля и 8 марта коллегам или в качестве презента врачам и учителям.

— …луч белого… луч кристально чистого белого света аккуратно и медленно проникает в вашу правую ладонь… плавно… очень медленно следует сквозь все тело… циркулирует по крови… вы его видите… семь… вы его слышите… восемь… он задействует все ваши резервы… несет Силу в ваши проблемные органы… чувствуйте этот орган… он становится горячим… возможно, холодным… это реакция на Силу… взгляните на этот орган и скажите ему самое главное…

— Чертовщина какая-то! — посмотрев на пустой пластмассовый стаканчик и смяв его, шепотом сказал я и пошел курить в туалет.

1.1

Ее самые яркие воспоминания о собственной жизни начинаются не как у большинства из нас — с детского сада, с какого-то очень веселого события, наполненного яркими красками и сказочным настроением, с ласковых рук отца и матери иль найденной под новогодней елкой полуметровой куклы. Нет.

Прекрасное детство одной новосибирской девочки накрыто черной тенью. Оно берет начало с мокрого потрескавшегося асфальта, промоченных ботинок, взятых на вырост, наспех надетых колгот с вытянутыми коленками, ледяного свистящего ветра и бегущей впереди нее матери с большим коричневым чемоданом, ручка и кожаное покрытие которого уже изрядно поистрепались.

Девочка пытается угнаться за мамой, протягивает ей руку, но каждый раз, примерно за два-три сантиметра до касания, теряет силы, падает в грязную городскую воду и плачет. Картина повторяется вновь и вновь… то дальше, то ближе соприкосновения двух рук.

Мать останавливается. Она рывком поднимает с земли дочь и под шокированные взгляды прохожих, в час-пик снующих толпами, громко велит не отставать. Она крепко сжимает её руку и вновь мчится вперед, а на её голых ногах и юбке чуть ниже колен остаются кляксы грязи от осенней распутицы.

— Вероника… Вероника… Беги… Беги, прошу тебя! Мы должны успеть! Мы не должны опоздать, я и так опаздывала в этой проклятой жизни много раз! — кричит она сорванным голосом, смахивая капли дождя со своего лица, совершенно не обращая внимания на сводящий мышцы в судорогах ветер, оборачивающихся на них прохожих и чуть ли не волочащуюся по асфальту дочь. — Еще немного, прошу тебя, еще немного! Завтра они уедут и, быть может, никогда не вернутся. Они говорили об этом, они предупреждали всех! Мы должны, должны успеть! — подбадривая саму себя, задыхаясь, то периодически останавливаясь и переводя дух, то вновь набирая скорость и уверенный шаг, переходящий в бег, кричит она.

Несколько километров уже позади, стертые об асфальт коленки уже не щиплют, жажды больше нет, сбившееся дыхание теперь не тревожит. Все вокруг изменилось, словно они бегут по самой преисподней, где ветер настолько жаркий и знойный, что сушит глазницы, а дождь до того горячий, что от тела начинает в разные стороны идти пар.

Город… Это все тот же большой и живой город.

Если бы на несколько секунд эта летящая со скоростью света к своему Пути женщина не обернулась посмотреть на дочь, то, вероятно, заметила бы впереди себя полную даму, также быстро идущую вперед и несшую в обеих руках по тяжелому пакету с продуктами.

Из-за яркого света фар проезжавших автомобилей, который при осадках слепил, преломляясь и отражаясь от луж, они совершенно не заметили друг друга и столкнулись с такой силой, что одна опрокинулась навзничь, ударившись головой об асфальт, а у второй от чемодана в руках осталась лишь облезлая кожаная ручка. Сам чемодан упал и раскрылся, выбросив наружу женские платья и детские кофточки. Люди спешно и самодовольно обходили их стороной, благо не перешагивали, а делали небольшой полукруг, стараясь не наступить на раскатившиеся в разные стороны картофелины, помидоры и яблоки.

— Чертова дура! — закричала мать, как можно быстрее подбежав к своему чемодану и схватив его подмышки. Часть вещей так и осталась брошенной. — Вам всем! Всем! Всем вам только и надо остановить меня! Не дать мне нормально жить, возвести передо мной тысячи стен, закрыть миллионы дверей на миллиарды ключей, выключить свет и перекрыть кислород! Что вам еще нужно от меня, а? Говорите, говорите же, смотря мне в глаза! Мы все в огромном океане, который вдоль и поперек наполнен акулами, пираньями и морскими чудовищами. Над нашими головами горят Черные Звезды, а источники воды и пищи, к которым мы припадаем, отравлены и нацелены на наше уничтожение. Глупцы, глупцы! Вы все поклоняетесь пустоте, вас всех сбили с Пути! — закатила истерику она на виду у совершенно равнодушных людей, которым не было дела до незнакомцев и уж тем более до потерявшей сознание от удара тетки, продолжавшей лежать в грязной октябрьской луже, постепенно приходя в себя, кряхтя и постанывая.

Мать еще долго выкрикивала понятные только ей вещи, но потом, опомнившись, продолжила свое движение, то и дело роняя сломанный чемодан с вещами, который был мокрый и тяжелый, время от времени выскальзывая из слабых женских рук. Она поднимала его, обливая свои ноги грязной холодной водой, которая по тощим икрам стекала к стопам, а со стоп устремлялась на асфальт, где, соединяясь с лужами, успокаивалась. Весь мир был против нее, но это сражение она должна была выиграть, чтобы не проиграть всю войну — войну с самой собой.

Перед кольцом на площади Калинина у девочки слетел левый ботинок. Им нужно было пробежать еще так много и так мало. Как же невовремя! Вон оно — уже рядом — знакомое здание впереди, до него всего несколько островков на дороге, два прыжка, пролетающие в разные стороны машины.

Она помнит это, прекрасно помнит. Помнит, как после десяти шагов у нее на стопе стерлись колготки, как посреди мчащегося и сигналящего им потока машин она не могла наступить на больную ножку, а потом все же пришлось — чтобы успеть и никому не отдать свою маму.

Словно солнечный зайчик, перед ее глазами застыла ярко-красная мерцающая неоновая вывеска на одном из зданий: «1997! Успей в этом веке вложиться в…» Одна из девяток почему-то мигала асинхронно и была почти перегоревшей. Они пробежали так быстро, что девочка не успела дочитать.

Она помнит, она все, конечно, помнит!

Она не забыла и то, как увидела вдалеке свет автомобильных фар, и сразу почувствовала, что это именно те долгожданные фары, которые они вместе с мамой так боялись упустить… и то, как мать в этом молочном свете с размаху упала на колени, прямо возле большого здания, куда они часто приходили по вторникам, четвергам и субботам… и то, как мать начала целовать темно-серый асфальт, а она не знала, что ей делать. Она это помнит, потому что тогда ей еще было страшно, а боль помогала избавиться от страха. Поставив израненную левую стопу на правый ботинок, девочка просто старалась держать равновесие, не издавая ни звука.

Она спросила:

— Что ты делаешь, мама?

— Заткнись, дрянь, заткнись и жди чуда! — закричала та в ответ и наотмашь ударила её ладонью по лицу. Тогда она еще не знала, что кровь по вкусу напоминает медь, но и сегодня отчетливо помнит эту приторную горечь во рту.

Эти ужасные воспоминания снова и снова всплывают в ее кошмарных снах, нагло напоминая о себе и шепча со всех сторон: «Помни… помни… непозволительно это забывать!» Память, из которой ничего не выбить и у которой ничего не отнять… даже струи ледяной воды в три часа ночи вновь окунают ее в тот октябрьский вечер. Губы, потрескавшиеся искусанные губы, смыкаясь и размыкаясь, продолжают говорить: «Я помню… Я продолжаю это помнить! Помнить это все, но особенно их — двух взрослых людей в белых, ослепительно белых одеяниях до самых босых стоп… Они выходят из автомобиля и не боятся наступать на асфальт… они аккуратно переставляют ноги и держат подбородок параллельно полу… На них настолько „ярко-снежные“ балахоны, что, кажется, это сами Боги, спустились с небес выпуская в мрачный город такие волшебные, переливающиеся всеми цветами радуги сказочные лучи. Я помню… Я продолжаю это помнить!»

— Прошу вас! Прошу вас! — бросаясь к Его ногам, кричит женщина. — Спасите нас, спасите! Скоро конец тысячелетия… миллениум! — целуя попеременно две пары ног, твердит в своей истерике она.

Девочка делает несколько шагов и вновь стоит слева от матери.

Мужчина и Женщина смотрят на женщину сверху вниз, затем переглядываются и, полные удивления и растерянности, кажется, сами не знают, что же делать.

— Я была на всех ваших семинарах в девяностом пятом, в девяностом шестом! Мы были… — быстро поправилась она и с криком «Дрянь, падай перед ними на колени» настолько резко дернула дочку за волосы, опустив тем самым на землю, что в руках остался выдранный темно-русый клок. — Мы ходили, мы слушали вас, мы верим в вас, мы хотим идти вместе с вами по Пути… — говорила им она.

Мать и Отец переглянулись, и Он кивком дал своей спутнице какой-то сигнал.

— Как зовут эту чýдную малышку? — сев на корточки, спросила Она и взяла девочку за подбородок. Ласково приподняла ее голову, стерев с разбитой детской губы следы крови. — Кто же это невинное дитя долгожданного Света, родившееся во всеобщей Тьме?

— Вероника… Меня зовут Вероника, — едва слышно ответил ребенок, на веки веков запомнив прикосновение этой женщины, ее теплые руки. Страх и боль в ноге отступили. Чудеса!

Владислава обернулась, посмотрев на мужа, сказала:

— Волосы Вероники, — преднамеренно сделав ударение на букву «о» в имени. — Прямо как созвездие. Это знамение, мой дорогой, это знамение! — растягивая каждое слово, говорила она, показывая Ему пучок волос ребенка, оставшийся в руках женщины.

Матерь «Храма Очищения» выпрямилась и показалась девочке такой высокой и худой — в каплях дождя настоящей плачущей ивой, о которой она читала в цветных детских книжках.

Альберт и Владислава протянули правые руки вперед и коснулись голов девочки и ее мамы. Они взяли их так, что большие пальцы легли на правые, а мизинцы — на левые виски соответственно, сами закрыли глаза и прямо посреди Красного проспекта у прохожих на виду, громко заговорили. Он не то молился, не то читал какое-то заклинание первым, две секунды спустя его слова повторяла Она:

«Я даю тебе Силы… Я даю тебе Силы! Я даю тебе власть встать с колен… Я даю тебе власть встать с колен! Я… Я… Очищаю тебя… Очищаю тебя! Я… Я… люблю тебя… люблю тебя… Ты встаешь на новый Путь… Ты встаешь на новый Путь…»

От этих слов женщину било дрожью настолько сильно, что Альберту приходилось с силой удерживать ее голову в руке, сжимать череп пальцами и напрягать уже затекшее предплечье. Конвульсии, слезы, крики — всё смешалось в обезумевшей в одну бесконечную фанатичную агонию.

«Я даю тебе власть над собой… Я даю тебе власть над собой. Я даю тебе источник Силы… Я даю тебе источник Силы. Бери Силу из него и иди по нашему Пути… Бери Силу из него и иди по нашему Пути. Больше не тревожат тебя Черные Звезды… Больше не тревожат тебя Черные Звезды. Больше не выжигает тебя кровавое солнце… Больше не выжигает тебя кровавое солнце. Нет ни голода, ни жажды… Нет ни голода, ни жажды. Только Путь, и ты на нем… Только путь, и ты на нем. Встань и иди к Очищению… Встань и иди к Очищению!»

На последних словах Он и Она слегка встряхнули головы своих новообращенных и, взявшись за руки, простояли так еще несколько минут.

Вероника помнит это, помнит это все — их, стоявших с вытянутыми руками в белых балахонах, смотревших в темноту вечернего неба, капли дождя, падающие на их скуластые лица, скатывающиеся по жилистым шеям и впитывающиеся в белоснежную ткань.

Припоминает она и людей, проходивших мимо, которые причитали и возмущались: «Господи Иисусе… Боже мой… Кошмар какой!» Но ей было уже не страшно, словно она не стояла, обдуваемая со всех сторон потоками ветра, на коленях, а была где-то в сказочном доме своей детской мечты, где не было ни шершавого серого асфальта, причинявшего ей боль, ни крупных капель дождя, которые как толстые иглы кололи тело. Темнота и вечер на коленях перед людьми врезались ей в память навсегда… навсегда… навсегда.

Не забыть ей и глаз мужчины, сидевшего в припаркованном напротив автомобиле. Она встретилась с ним взглядом, когда Мать и Отец через прикосновение вели их на Путь. Тогда еще не было нужных слов, чтобы описать его взгляд. Печальные, потухшие, холодные и равнодушные глаза со слегка прикрытыми, застывшими в движении, словно занавес кулис, верхними веками.

Незнакомец неотрывно наблюдал за ними. Выставив руку из окна, мужчина держал сигарету большим и указательным пальцами за коричневым фильтр, глубоко затягивался ею, потом стряхивал пепел, но постоянно смотрел, играя скулами.

Даже когда Мать больно трясла ее за голову, она все равно смотрела в его глаза, утопая в равнодушно-поблекшем взгляде. В нем читалась вечная грусть, такая же, как ее боль, и что-то еще, к чему она не может подобрать ни эпитетов, ни метафор по сей день. Она смотрела, и ей становилось легче, она смотрела… смотрела… смотрела.

Когда Владислава и Альберт закончили, мужчина отстрелил окурок пальцами, выпустил остатки дыма из легких, поджав губы, закрыл окно и заглушил мотор автомобиля. Ей хотелось увидеть его полностью и разглядеть поближе, но стальная хватка матери не позволяла это сделать. Она взяла ее под руки и понесла в Дом культуры «Рассвет», куда гордо чеканили свой босой шаг Мать и Отец Бледных Монахов.

— Мы успели, моя Вероника, мы успели! Все теперь изменится! — целуя девочку в щечку и умываясь слезами, восторженно говорила мама. — Все теперь изменится, родная, все!

Эпизод 2. Гостиная

Пока разлиты злые реки,

люди будут пить из них.

Я стал работать на «Храм Очищения»… Нет, не так. Скорее, вначале на Альберта Сурковского и его жену. В тот вечер, сославшись на некий знак свыше, на то, что не каждый день подвозишь на авто создателя религиозного объединения, предлагающего работу, я дождался завершения его семинара и вошел в секту через черный вход.

Вначале Отец был немногословен, очень уставший после мероприятия и просто попросил отвезти его на съемную квартиру чуть дальше «Березовой Рощи», а завтра подъехать к нему рано утром и отправиться вместе с ним встречать супругу из аэропорта. Владислава Сурковская должна была прибыть в город к восьми утра.

По дороге, откинувшись на спинку сидения, держа левой рукой дрожащую правую, он не то рассказывал, не то просил у меня помощи.

— Я не буду перечислять весь список твоих обязанностей. Мне важнее то, чтобы ты был объективен и непредвзят. Увы, я не предлагаю тебе проходить Сакраментацию, вступать в наш Храм, прикасаться к Силе и становиться на Путь. Нет и еще раз нет! Мне нужен человек, в непредвзятости которого я буду уверен на 100%, который останется частью этого безнадежного погибающего общества и будет стоять одной ногой вместе со мной и моими последователями на Пути, а другой на выжженной земле страха, боли и смятений, — все также красноречиво говорил он, покручивая перстень на пальце.

— Так кем вы предлагаете мне быть в вашем Храме Улу… Очищения? — поправился я, задавая вопрос и пролетая по Красному проспекту на мигающий зеленый сигнал светофора.

— Вначале просто водителем. Нам предстоит очень много путешествовать по городу и его окрестностям. Параллельно с этим можешь выполнять обязанности моего охранника. Нет, особо-то охранять меня не следует, но… — он взял долгую паузу, задумался. — Люди сейчас всё больше сходят с ума — так неожиданно и непонятно. Поэтому иногда ладонь следует превращать в кулак!

— Вас понял! — кивнул я и тут же вспомнил, что ушел в «Рассвет», забыв вытащить из авто пистолет. Огреб бы кучу проблем, если бы кто-то взломал тачку, забрал ствол и потом набедокурил бы с ним по горячке. Вообще, нужно найти ему более хорошее место, чем возить в бардачке.

— О деньгах можешь не спрашивать. Платить буду хорошо и соответственно делам, которые ты будешь делать.

— Но почему я, а не кто-то из ваших фанатиков… простите, последователей, прихожан, как правильно? — покраснев от оговорки, спросил я.

— Ты отлично знаешь город, это раз! У тебя есть голова на плечах, это два! Мне с тобой интересно, это три. И ты не так давно вернулся с войны, это четыре!

«И ты не так давно вернулся с войны… четыре!» — на эти слова я машинально надавил на тормоз и чуть было не клюнул носом в руль. Сзади загудели недовольные водители.

— Как вы узнали?

— Ты и сам-то особо не скрываешься. Присмотрись к своему шраму на шее… к еще красным и горячим царапинам на лице… к обожженной левой руке, к лежащим под этими иконами таблетками снотворных… принюхайся к запаху кофе, сигарет и пороха от себя самого… загляни в свои собственные глаза, в которых до сих пор читается весь этот ужас… Выводы приходят сами собой!

Я поджал губы, зло убрал лежащий блистер с колесами в карман куртки, закурил, и мы поехали дальше.

— Помни, Максим. Если у стен есть уши, то у руин должны быть голоса! — сказал Сурковский и, отвернувшись к окну, проспал всю оставшуюся дорогу, прижимая к груди свой пошарпанный дипломат.

Все эти годы меня преследовала одна навязчивая мысль, что имя супруги Отца Храма, а именно Владислава, есть просто грамотно выбранный псевдоним, сочетающий в себе что-то старославянское, легкое и слегка волшебное. Владислава — Мать Храма Очищения и Бледных Монахов, Владислава — ведущая людей по Пути к Силе… Владислава, а не Ксюша… Владислава, а не Зинаида… Владислава и Альберт, а не Катя и Вадим.

Если бы я встретил эту женщину на улице, то никогда бы не подумал, что ее так зовут. Ну не клеится к ней это имя и уж тем более не сочетается оно с фамилией Сурковская. Документальных подтверждений, к сожалению, у меня нет. Паспорт Отца я видел — там все в порядке, во всяком случае Альберт Сурковский он в России официально, а вот она…

Наша первая встреча с Владиславой. Я, постукивая костяшками пальцев по рулю, думая о том, что бы подарить своей маме с нормально заработанных за сутки денег, ждал эту, кхм, религиозную парочку. Фантазировал… Фантазировал о том, как они должны были выглядеть вместе, а когда оба появились на горизонте, то просто обомлел, увидев строгую худощавую женщину, не иначе как стальную леди.

Ее черные словно сажа волосы были коротко и аккуратно подстрижены. Это подчеркивало длинную жилистую шею. Лоб был оголен, отчего глубоко посаженные карие глаза казались еще выразительней. Они будто бы выпускали молнии, когда она фокусировала на мне свой взгляд, и, пожалуй, даже самый матерый любитель поиграть в «переглядки» уступил бы этой даме.

Вместе они тоже смотрелись постольку поскольку.

Она была изрядно выше него, всегда держала голову прямо, даже слегка задрав нос, а он на людях чаще ходил сгорбившись и озираясь по сторонам, словно чувствовал на себе чей-то взгляд. Мне это знакомо. На войне так себя вели люди за две-три минуты до снайперского выстрела, когда за каждым их действием через оптику наблюдали снайперы. Скверное предчувствие, знаю по себе.

Владислава показалась мне старше Сурковского лет на десять. Тогда я еще не разбирался в возрастах женщин, чему научился позже, видя в ногах Его с десяток девушек и женщин, готовых в одночасье умереть за своего Отца или, к примеру, вступить в половую связь с любым из адептов Храма, на которых Они укажут в свете полыхающего «Ока»…

— Это Максим. Он будет нашим водителем и помощником. Хороший парень, имеющий свое мнение на происходящее в обществе сейчас, — познакомил меня с Владиславой Альберт.

Они сели на заднее сидение, я привычно достал сигарету, но…

— Пусть больше при мне не курит. Ты же знаешь, что у меня аллергия на табачный дым. Дай ему денег, чтобы свозил свою рухлядь в сервис и провел полную чистку салона — запах даже от стекол! — разворчалась она, играя острыми, как лезвие, скулами. — Как будет возможность, нужно будет купить служебный автомобиль, чтобы, еще чего не довелось, о нас не написали в СМИ — «Отец и Мать „Храма Очищения“ разъезжают по холодной Сибири на „девятке“! — нервничала.

Я, никак не отреагировав, убрал сигарету за ухо, закинул в рот мятную жвачку и снова покатил от аэропорта. С этого дня, простите за цинизм, начались мои обычные сектантские будни в окружении Бледных Монахов. Именно так адептов Сурковского стало называть общество. Вначале с издевкой, а потом на полном серьезе.

Тогда мы были повсеместно, куда только можно проникнуть легальными, полулегальными средствами или с помощью связей уже симпатизирующих Силе — вставших на Путь.

Перед началом уроков речи адептов, вместе с кивающими школьниками, внимали учителя, уже вовлеченные заучи, сотрудники школы; Дома Культуры все чаще открывали двери для наших семинаров, встреч и собраний; в почтовые ящики, нанятые за сущую мелочь подростки кидали листовки; на улицах раздавались небольшие книжки Его и Ее; самые верные из приспешников Храма обходили квартиру за квартирой, ведя речи о Боге и бессмысленности традиционной веры, желая только одно — склонить как можно большее количество еще «неочищенных атеистов» к себе.

В 1999 году, когда Он, Она, старшие адепты и другие последователи Храма вели пропаганду своего движения везде, куда их только пускали, а это происходило за деньги или из-за глупости и доверчивости, произошел интересный случай.

К сожалению или к счастью, мы не смогли отследить, куда именно к нам пришел журналист одной известной в городе газеты, название которой следует оставить в тени. Но летом в еженедельном издании вышел его развернутый материал с броским заголовком: «Бледные Монахи. Кружок больных раком или новая тоталитарная секта?»

На эти выводы, сделанные журналюгой только по внешнему виду наших адептов, отказывавшихся на недели от еды (принявших аскезу), не последовало никакой реакции. Совершенно никакой, чтобы можно было о чем-то волноваться. Общество было занято вопросами, куда более серьезными, чем разрастающаяся секта в Новосибирской области, втягивающая в свои паучьи сети от мала до велика.

Какое дело до сборищ фанатиков по вечерам в бывших домах офицеров и актовых залах школ на окраинах, когда тут и там в России вспыхивают теракты, на стыке нового века полный дурдом во власти, а коррупция достигла таких вселенских масштабов, что проще дать взятку, чем плыть против течения бурной реки?

— Спасибо редакции. Взгляд со стороны позволит скорректировать нашу работу в городах Сибири, а название «Бледные Монахи» просто идеально сочетаются с идеей ожидаемого нами апокалипсиса. Протестами против текущих материальных ценностей и общественного гедонизма. Они нам даже помогли. Браво! — возбужденно говорил в присутствии своейсупруги Альберт, покручивая в руках четки, подаренные ему в знак благодарности одним прихожанином Храма, вернувшимся из Индии. — Пусть пишут о нас больше!

В те дни я еще плоховато разбирался в глобальной пропаганде, поэтому Сурковский продолжил свою речь:

— Знаешь, Максим, кто тратит больше всего денег на антитабачные и антиалкогольные компании по всему миру?

— Здравоохрание? Власти?

Владислава на мои слова засмеялась. Негатив между нами продолжал только расти. «Глупый, глупый мальчишка!» — услышал я усмешку, которая неприятно кольнула сознание.

— Нет, Максим, тут ты не прав. Они, конечно, тратят немалые деньги, но, по сути, это ничто перед теми деньгами, той утонченностью, одновременно с тем, наглостью, с которой работают пропагандисты самих производителей…

— В смысле? А зачем им это?

— Формирование нового представления о сигаретах и алкоголе. Благодаря им и их пропаганде теперь это не просто что-то дымящееся в руках, не просто жидкость в бокале, а нечто недоступное подросткам и детям, признак элитарности и «взрослости»… Бокал виски после работы, сигарета и кофе, целые поколения выращены на этом. Такой пропаганде следовало бы поучиться и Геббельсу, и нашим партийным работникам.

— Все равно, мне кажется, что…

— Максим, — перебила меня Она. — тебе просто нужно начать мыслить иначе, почитай нашу литературу, побольше разговаривай с прихожанами и особенно той группой людей, которые приедут сюда жить из Москвы и Санкт-Петербурга. Ты видишь то, что хочешь видеть; знаешь то, что знают вокруг все…

— Верно! — отреагировал Альберт, перебросив четки из одной руки в другую.

Я как ребенок, которого отчитывают родители, виновато и непонимающе смотрел то на одного, то на другого.

— Везде кричат, что продажа сигарет и алкогольных напитков запрещена до 18 лет… где-то до 21 года… везде перечеркнутые цифры «18» и «21»… там и тут «18+», «21+» и так далее. Но почему никто не запрещает употреблять? Конечно, невозможно человеку запретить пить или курить, но почему не попытаться вырастить целое поколение на этом запрете? Пахнет абсурдом, тоталитарным режимом, бредом?!

— Вероятно, — кивнул я. — Сухие законы никак не помогли обществу.

— Потому что никто и не хотел ему помогать, — улыбнулась Владислава. — Сухой закон был только на бумаге и представлял из себя жесткий запрет употребления, распространения и хранения. Запретные плоды, игры на пороках, искушения и соблазны, яблоки со змеями в саду. Еще более тонкий и масштабный ход, чем перечеркнутая цифра «18» или разговор о вреде употребления.

— Получается, что теперь пороки не вытравить из нас? — спросил я, покручивая в кармане сигарету и думая о том, что когда-то и сам начал курить только потому, что курили старшие пацаны во дворе, деловито выдыхая дым в лицо нам — тем, кто был младше.

— Можно. Но придется сначала травить общество, а после дезинфицировать уцелевших. Это и называется «Очищение»! — ответил Альберт.

Почему так? Почему запреты никак не работают на человека? Что происходит внутри нас — на стыке разума и бессознательного?

Вопросов без надежды на ответ во мне становилось всё больше и больше. Я ставил машину на парковку возле первых супермаркетов, полностью опускал стекла в салоне, чтобы ночная прохлада августовского Новосибирска ворвалась ко мне и остудила меня.

Я вновь доставал сигарету из пачки, подолгу рассматривал ее со всех сторон, кусал фильтр, пробовал табак на язык, затем закуривал и, выпуская кольцо дыма, смотрел на себя в зеркало заднего вида.

Я пытался понять, почему около десяти лет назад, тем ранним утром, пошел к киоску, долго смотрел по сторонам, чтобы не быть замеченным ни родителями, ни кем-либо из общих знакомых нашей семьи. Почему я, прочитав ту самую табличку с надписью «До 18 лет табак и алкоголь не продаем!», все же постучал в окошко ларька и купил себе сигарету? Тогда их еще продавали поштучно, и покупали на вытянутую из кошелька родителей мелочь.

Кому вообще была адресована табличка? Взрослым, детям? Ее бы следовало разместить внутри ларька. Пусть продавщица перечитывает, переваривает, заучивает, как мантру. Бессмысленное предупреждение для никого. Такого много вокруг нас — далеко ходить не надо. Просто кто-то добавил в человека, в его природу, опцию — нарушать свои же придуманные правила.

На баночке энергетика 0,25 написано «Больше одной не рекомендуется», такая же фраза дублируется на другой банке того же производителя, но уже объемом 0,5 и так далее… далее… Ладно хоть не продают бочками. Пока не продают.

Я отстреливал окурок в окно, брал очередную сигарету в руки, вертел ее и закуривал, не обращая внимания на чувство жажды и тошноту. Две подряд, три подряд. Пока легкие, сердце или желудок не затроят.

Стаи мыслей.

«Я в лабиринте вопросов нашей экзистенции… Я и есть этот лабиринт… Я ничего не знаю… Я случайно попал в этот дом и боюсь пройти дальше гостиной… Я — сформированный кем-то и для чего-то разум… Я — приглашенный на большую вечеринку человек, который никого и ничего не знает… Я чужой среди чужих друг другу!» — говорил я себе каждую ночь, когда снова утыкался в размышления, ночами зависая в тишине и смотря на давно не беленный потолок своей квартиры.

Седативные препараты переключали меня, как тумблер радиоволну на приемнике. Три-четыре часа в сутки я переставал думать. Этого было вполне достаточно, чтобы не сойти с ума и не начать галлюцинировать наяву. Я был своей личной «карманной сектой», уже не помещавшейся в черепную коробку. Учился жить в новой реальности, построенной на старом треснутом фундаменте.

«Тьма! В стране наступила тьма еще черней прежнего. Теперь нет кроваво-красного неба, теперь нет и отравленной путеводной звезды, которая держала нас в гипнотическом трансе и совершала преступления без нашего ведома.

Теперь только Тьма, Черные Звезды и мы в их сиянии.

Что вы чувствуете? Где вы себя ощущаете? Одиночество, усталость, грусть, отсутствие надежд — только сплошные заботы, разочарования и проблемы тяжким грузом взвалившиеся на вас. Нет, это случилось не по злому умыслу человека, это сам вездесущий Дьявол превратил общество в одну большую одержимость материальными ценностями, удовольствиями, грехами и пороками. Деньги… деньги… деньги! Власть… власть… власть! Секс, разврат, наркотики! Он постоянно шепчет это нам и давит своими костлявыми руками на наши плечи! Давит утром, наседает в вечер, отравляет ночь! Ужасно и жестоко все это знать, и быть непонятным. Но мы можем спасти себя и своих детей, просто отказавшись от его злых чар гедонизма, Очистившись сами и Очищая других!..»

Из книги «Слово Его» Отца «Храма Очищения»

2.1

Верный признак того, что вы попали в секту, а не кружок, занимающийся изучением бытия, это ее быстрая реакция на увеличение количества приверженцев, популярность секты среди ищущих свою личную систему правил, запретов и вознаграждений.

Реакции могут быть разные: от введения новых ритуалов до применения строгой иерархии к тем, кто в «компании уверовавших» уже давно, а кто так — заглянул любопытства ради вместе со своей одинокой подругой. Жесткость, извращенность, необычность ритуалов также может варьироваться в зависимости от того, насколько вас сильно вовлекли в тему и насколько вы теперь зависимы от этого дерьма.

Я слишком хорошо запомнил вечер, когда Альберт Сурковский впервые заговорил о том, что дорога к Очищению или Путь, как он сам называл чаще, имеет разную длину и сложность для тех, кто только прикоснулся к Силе или же омывается из ее святых источников уже не первый год. Он часто вел подобные разговоры со мной по пути домой, и мне, действительно, было интересно, хотя бы на чуть-чуть приблизиться к его мироощущению, понять, что истинно в его суждениях, а что придумано только с целью вербовки.

Это было 1 мая 2000 года, и день не задался с самого рассвета. Бывают такие особенные дни, которые хочется просто взять и перемотать, как скучное кино, или захлопнуть, как надоевшую книгу, которую ты читаешь только потому, что потратил на нее деньги. Такие дни изматывают, точат изнутри предчувствиями и предрассудками, воспаляют нервы и заставляют совершать одну ошибку за другой. Просто уснуть, отложив дела, обычно тоже не получается. Приходится сжимать кулаки и пытаться не обращать внимания.

Многие от этого начинают сходить с ума, заливаются алкоголем по самое горло, обжираются сладким или фастфудом, что желудок начинает резать изнутри, испытывают непреодолимое желание с кем-нибудь встретиться, поругаться, выговориться, словно боятся остаться один на один с собой, услышать собственное Я, узнать, чего же оно действительно хочет.

Я — не исключение и не особенный, я обычно, чувствуя, что это именно тот день… вот тот… именно тот с черной отметкой в календаре… просто курю до тошноты, потом пью много воды и пытаюсь найти причину полюбить свой город. Если причин не находится, постепенно ко мне исподтишка подбирается мигрень и сгущается тьма. Я поднимаю руки вверх и сдаюсь во власть этой темноты и пустоты еще одних упущенный возможностей.

В общем, последние полгода я был на износ. Я проводил в организации времени больше, чем самый верный адепт Отца. Я выполнял море работы: от самой мелкой — доставить Его и Ее туда-обратно, до более крупной — провести переговоры с собственниками помещений, отследить выпуск наших изданий в типографиях, скоординировать пропагандистскую работу севших на «религиозную иглу» волонтеров, и многое другое. Отсутствие нормального распорядка в жизни, каких-либо друзей, знакомых и второй половины шли мне только на пользу.

Я был готов к бою 24 часа в сутки 7 дней в неделю и сам окончательно не понимал, почему так рьяно работаю на чету Сурковских, даже не рассматривая другие вакансии.

Больше я, конечно же, общался с Ним, чем с Ней, так как Владислава была особо не разговорчива и занималась в основном работой с теми, кто примкнул к организации из Москвы, Петербурга, Красноярска, Воронежа, Екатеринбурга и нескольких других городов России. Я не был на квартирах, в которых они толпились, словно тараканы в вентиляции, но представлял, какой уровень жизни там поддерживается. Как оказалось, это и была главная идеологическая сила «Храма Очищения» — те, кто полноценно могут называть себя Бледными Монахами.

В начале зимы у меня появился новый служебный автомобиль — иномарка с коробкой автомат. Его переписал на Альберта один из верных последователей культа — богатый дядя, который несколько месяцев видел в собственной машине дьявольские силы, сбивающие с верного Пути к Очищению. Парадоксально, но силы зла для одного вместе с его подписью становятся знаком благодарности для другого. Это меня всегда поражало в секте и отрезвляло — я вновь понимал, что работаю именно в секте и все еще сохраняю адекватное восприятие реальности.

Весь день я был в разъездах, а майским вечером должен был забрать Сурковского из военного городка на окраине Новосибирске, где он в Доме офицеров проводил уже третье за неделю собрание. Протекцию обеспечила жена генерала, которая забила себе голову и втянула в организацию несколько подруг, умоляя Отца о том, чтобы он даровал ей через высшие силы возможность забеременеть, найти Силу выносить ребенка и благополучно родить в свои 45 лет.

За эту слабость и потянул Сурковский, взяв ее в разработку, размотав сознание, как клубок с нитками, и «перепрошив» его заново. Технологий «промывки» мозгов тысячи, да и есть люди, которые и сами-то не против влить себе в голову вместо серого вещества какую-нибудь нетрадиционную жидкость.

Благодаря столь наивной даме с явно невысоким IQ зал был переполнен. Аншлаг каждую из трех встреч.

Секта и принадлежность к ней помогала многим в бытовых вопросах и этим была притягательной. Правило шести рукопожатий здесь сокращалось до двух-трех. Устроиться на более выгодную работы, подняться по должности, обрести защиту, повлиять на чье-то мнение — «Храм Очищения» становился спрутом.

Я, сидя на последнем ряду на самом крайнем правом месте, не мог выделить нашей целевой аудитории. Там были и парни, и девушки, и мужчины, и женщины, и военные в погонах, и правоохранительные органы. Много было и подсадных уток. Они отлично справлялись со своей работой, восторженно вскакивая с мест, первыми падая навзничь от «заряда Силы» и рассказывая возможные небылицы о чудотворстве, которым обладают Он и Она.

— Мы хотим видеть здесь Владиславу. Да-да! Вы вместе обязательно должны приехать к нам! Мы хотим вашу Силу… — восторженно кричала толпа. Конечно, были и те, кто просто вставал со своих мест и уходил.

Я слышал их возмущения за дверью, их шок от того, что происходит в военной части. Но те самые двери оставались открытыми и продолжали открываться повсеместно, а значит можно было не обращать внимание на вышедших. Мы были уверены, новых зайдет еще больше!

— Я очень рад, что вижу много людей симпатизирующих нам, — говорил Альберт. — И учитывая, что наши верные Бледные Монахи, живущие на квартирах в городе, день и ночь работают во благо Силы, я подумываю о том, чтобы стать Истинной Организацией…

— Эээ, что вы имеете в виду? — спросил я.

— Нам нужно свое собственное место… неважно, где… в черте города, а лучше за его пределами… где-нибудь в ста километрах от города, где на пожертвования наших прихожан мы сможем построить настоящий «Храм Очищения», который Владиславе все чаще снится.

— У организации достаточно средств?

— Хм, — улыбнулся Он, — у нас достаточно веры, чтобы уверовать в успех. Это наш Путь… это дорога, которую уже выбрали тысячи людей, и мы обязаны вытащить их из социального капкана. Они трудятся на благо организации, но продолжают жить в своих домах, постоянно контактировать с осуждающими их родственниками, ругаться с мужьями и жена ми… Зачем это? Зачем растрачивать себя, когда можно направить потенциал в созидательное русло? Скоро я объявлю о том, что Путь короче только для тех, кто выбрал «Храм Очищения» главным делом своей жизни, готов сполна посвящать ему всего себя, не отвлекаясь на материальные искушения и людей, созданных только для того, чтобы обращать нас, сбивая с толку.

— Начинается борьба с инакомыслием? — попытался пошутить я. — Зачем усложнять вполне работающий механизм?

— Иначе никак. Ты уверен, что человечество готово к таким изменениям, которые мы ему можем предложить?

Наверное, тогда, а может, чуть позже я понял, что религиозный фанатик начинает постепенно доминировать над простой человеческой алчностью, с которой Альберт зашел на сцену под видом великого мессии. Он, гребанный основатель «Храма Очищения», попал в самое настоящее онтологическое заблуждение…

— В чем же мы все заблуждаемся? — спросите вы, усмехаясь над теми, кто во имя вымышленной награды бреют голову, надевают белые рясы, голодают, молятся, бичуют себя, смотря в лоб несущемуся на них поезду, когда можно просто сойти с путей ЖД.

Главное онтологическое заблуждение человека заключается в том, что мы способны в любой момент времени сами выбрать себе дорогу, свернуть с выбранной, опять же самостоятельно, траектории. Мы полны обмана и эгоистичных утверждений, что мыслим самостоятельно, защищены от влияний извне, и уж тем более от прямых воздействий на наше самосознание.

Одетые, подстриженные, и говорящие одинаково, Мы — копии копий других копий — так упорно сопротивляемся своей стадности, без причин надеясь, что цвет рубашки или длина юбки выражают наше сознание и мироощущение, а деление на типы характеров, социальные группы, экстравертность и интровертность хоть как-то различают и категоризируют нас. Черт подери, иллюзии против одиночества, онтологические заблуждения против горького реализма. Две долгих тысячи лет одна и та же история… Какая разница, пятнистые, белые или черные овцы, подстрижены они или нет, громко млеют или молчат, если у всех есть пастух, и все они, так или иначе, образуют стадо, ведомое в пятницу вечером к пойлу, еде и вере в свою нужную уникальность?!

Но и здесь есть очередное заблуждение и еще больше вопросов. Знаем ли мы от кого и кого будут защищать стены, возведи их прямо сейчас? От тех, кто находится внутри замкнутого периметра, очерченного ими? Или тех, кто живет внутри «гетто» от всех чужаков извне? И, вообще, из чего выкладывать эти, мать его, стены? Из кирпича или из бетона? Какой высоты? Нужны ли сторожевые вышки? Все, хватит! Мы в тупике… мы свернули зря… зря… очень зря, ведь перелезая через стену, мы безнадежно утыкаемся в еще более высокую и непреступную!

Стоя в вечерней пробке, мы много говорили о том, что предстоит сделать во благо «Храма Очищения». Предстоящие планы мне казались всего лишь фантазией одного сумасшедшего Вождя, желающего объединить под свои «знамена» всех, кто ищет ответы на вопросы, нуждается в помощи свыше и уже устал бороться с несправедливостью и вселенским обманом под названием «беззаботное счастье».

«Старшие Адепты», «Домены», «Итоговый Кодекс», «Бледные Монахи», «Сакраментация», «Инициация», «Обращение», «Путь», «Источник Силы» и другие термины, классификации впечатляли и пугали меня. Мне казалось, что я разговариваю с писателем-фантастом и историком религиоведом, которые поочередно повествуют мне — один об очередном сюжете в стиле антиутопии, а другой о каком-то древнем ордене или таинственном мистическом культе средневековья. Все слишком ирреально, все слишком не здесь и не со мной.

Я откинулся на спинку сидения авто, приоткрыл окно, и, выставив руку с сигаретой, окинул взглядом ночной проспект. Кто эти люди вокруг меня? Скольких из них можно увести за собой одним только словом? Как много тех, кого можно увлечь, пообещав чудесное исцеление, похудение, благополучие, любовь, обычное человеческое счастье? Если троим из десяти людей возможно вдолбить в голову идею скорого конца света, его причастности к новому «всемирному потопу», то это можно провернуть с сотней тысяч. «Черт-черт-черт!» — кричал я внутри себя, не понимая, как же это вообще возможно — заставить человека от мала до велика жертвовать, просто веря. Понимание пришло несколько позже.

2.2

Домой я вернулся очень поздно — где-то между двумя-тремя часами ночи. После всех мероприятий «Храма Очищения» и доставки Сурковских в их квартиру, мне нужно было развезти деньги Старшим Адептам в разные точки города.

Заходить в квартиры, где проживали Бледные Монахи, в то время мне еще было строго запрещено. Наверное, Владислава и Альберт не верили мне на сто процентов, да и сам я особо на рожон не лез. Пожалуй, еще не испытывал любопытства узнать, что же скрывает сектантское закулисье.

На пороге квартир меня везде встречали примерно одни и те же лица — очень худые, измотанные, бледные мужчины и женщины с мутными глазами, смотрящими в одну точку.

— Что Он передал? — задавали мне один и тот же вопрос.

— Вот конверт. Здесь деньги, — отвечал я один и тот же ответ.

— Мы благодарим Его за это и сегодняшнюю ночь посвятим во благо Его и Ей, — одинаково и совершенно автоматически произносили они. Game over.

Куда бы я ни приехал, где бы я ни был, куда бы не пытался войти: это могла быть квартира в обшарканном подъезде, в котором нецензурных надписей на стенах на один квадратный метр больше, чем свежей краски; это мог быть приличный дом с консьержкой, где лично я никогда бы не стал делать «религиозный притон», мне везде быстро открывали, спрашивали, получали ответ, говорили «мы благодарим Его и…», закрывали дверь. To be continued…

На самой последней точке мое терпение лопнуло, и в конце я спросил:

— Девушка, как вы оказались здесь?

— Я очень долго ехала вниз… вниз… Я ехала в темницу своего бытия, где меня хотели рвать на части бесы, проросшие во мне! Я смотрела на большие Черные Звезды в белую ночь и плакала черными слезами. Он протянул мне руку… я уцепилась за нее. Мы вместе встали на Путь, чтобы очиститься и испытать Катарсис.

— А если… — хотел спросить: «А если серьезно, то как?»

— Что вам нужно? Мне запрещено с вами разговаривать больше положенного! — словно выйдя из состояния гипноза, громко произнесла она, на лысой голове которой виднелся большой старый шрам по диагонали. Обычно такие остаются после операций на головной мозг. «Чертовщина, мать вашу!» — в очередной раз произнес я эту фразу и, не дождавшись, как сектантка закроет дверь, побежал по ступеням вниз.

Зайдя домой, первым делом я принял душ, после чего совершенно не имея привычки проверять записи, нажал на кнопку автоответчика послушать оставленные мне сообщения. Правда, звонить было некому, да и купил я этот телефон только потешить самого себя. Поэтому, услышав роботизированный женский голос «Одно оставленное сообщение», я испугался, словно кто-то чужой неожиданно окликнул меня в своей же квартире.

— Сына, привет. Это мама. Я звоню тебе от подруги. От тети Оли. Ну ты знаешь ее. Пожалуйста, как сможешь, приезжай ко мне. Я буду дома всю неделю. Лучше в первой половине дня. У меня не очень хорошие новости. Жду и целую! — прерывисто с каким-то шумами и помехами произнес родной голос.

Я нажал на повтор и еще несколько раз послушал послание, затем глянул на часы. Время было позднее, поэтому срываться с места не стал.

Обычно мама не колебала меня по пустякам и не отличалась гипертрофированной опекой, свойственной многим матерям, считающим, что контролировать своих детей 24/7 есть избавление их от всех опасностей, уготовленных жизнью, вселившейся в тело, благодаря как раз-таки им.

«Если она оставила такое сообщение, значит действительно случилось что-то нехорошее, и ей требуется поддержка», — крутились мысли в моей голове и, естественно, уснуть было невозможно.

Стрелки часов не двигались с места. Я то смотрел в потолок, то пытался читать книгу, которую уже давно приобрел на распродаже в почти разорившемся книжном магазине. Ходил из стороны в сторону и курил. Достал книгу.

«Тоталитарные секты, культы и религиозные движения мира» — это название купило меня, и я, вцепившись двумя руками, направился к кассе. За полгода я прочитал не больше введения, но ту длинную ночь все же решил посвятить чтению.

Я взял в руки карандаш и принялся подчеркивать найденные аналогии между уже известными сектами и «Храмом Очищения», в котором, смешно говорить, работал личным водителем, охранником, курьером и слушателем Отца-основателя.

Я не удивился, что не отыскать аналогий было гораздо тяжелее. За два года объединение Альберта и Владиславы окончательно завершило перемещение центра из Москвы и Санкт-Петербурга, заимело в сети больше тысячи постоянных прихожан, бесчисленное количество симпатизирующих, много влиятельных спонсоров, помогающих устраивать собрания, открывать запертые двери, печатать листовки и даже, как оказывается, кормить тех, кто ведет непосредственную работу на улицах города — »body routing».

Это такая рекрутинговая техника (в разных сектах она отработана и выверена по-разному) главной задачей которой является любой ценой, способами, средствами и убеждениями затащить человека на собрание, лекцию, семинар, тренинг. Другими словами, вовлечь еще девственное сознание в бескрайнее путешествие по их деструктивным иллюзиям.

Обычно в «полевой работе» участвуют либо самые фанатичные из фанатичных, либо самые циничные из циничных. Первые даже краем своего ума не догоняют, что находятся в секте, а вторые, в надежде скорого удовлетворения своих потребностей затягивают туда новых членов.

Сетевые пирамиды с их ширпотребом используют такие же методы. Разница заключается лишь в том, что «финансовые гробницы» играют на вашей алчности. Максимум вы можете разориться и потом пустить пулю в лоб со словами «Я гребанный неудачник и тупица». Секта же задействует все и сразу вплоть до абсурдных обещаний воскресить родственника.

Смешно? Не думаю, если неделю назад вы похоронили своего единственного ребенка, а трое прохожих убеждают вас, что их дети воскресли из мертвых, некоторое время были эфемерны, затем в коме, а один из них, уже полностью воскрешенный и спасенный, вообще разговаривает с вами. Нет, не бойтесь, ваше обручальное кольцо или часы, подаренные мужем на 8 марта, им не нужны.

— Что же им нужно, дядя, от всех нас?

— Им нужно то, что находится в вашей еще запертой комнате — мысли о допустимости того, что эта реальность этой реальностью не ограничивается. Ваша надежда, что черный квадрат — это закрашенная цветная картина иного бытия! — отвечу я. — Вам всеми способами внушают, что существуют инструменты и Пути, чтобы вновь раскрасить картину, стереть оттенки черного и увидеть, что будет после, узнать, что же скрыто «там» и как «туда» попасть.

Тайны, загадки, интриги, конспирологические теории — мы липнем на это, как мухи в офисе на клейкую ленту ловушки, черт возьми. Жажда смысла — узнать, что же будет после смерти — при жизни толкает многих из нас в глубокие дебри бытия. Мы живем в заблуждении, или кто-то упорно заставляет нас заблуждаться в том, что после своей смерти мы будем наслаждаться красотами рая, купаться в лучах солнечного света под пение птиц и переливы морских волн.

Но есть ли этот так хорошо описываемый 3D-мир где-то еще, кроме нашей массовой фантазии, которая тянется уже две тысячи лет? Хочется курить от таких тем… Черный квадрат и бесконечная темнота — вот она реальная картина, которая ждет нас, после того, как мы закончим прогулку по этому кошмарному сновидению. Черный квадрат и мы, невидимые в его замкнутом пространстве — вот наше «после». Черный квадрат, комната без каких-либо чувств — лучшее описание того, что будет дальше, если навсегда закрыть глаза.

Но фанатизм дело заразное. Поэтому уличную вербовку проводили именно Бледные Монахи, желающие скорейшей «ритуальной инициации» в Старшие Адепты. Работа «в поле» для тех, кому уже мало одних только лекций Его и Ее, кому уже сказали о том, что в учении есть сакральные разделы, недоступные только за то, что они просиживают штаны по 4 часа в неделю.

Что там и как, я не знал, потому как «внутренней кухней» заведовала Владислава, не отличавшаяся красноречием, но умеющая держать людей в узде. Из них двоих она была явно не пряником и, конечно же, преследовала более странные цели, заодно подыскивая себе кнут оптимальной длины. Помимо этого, мне было известно, что само учение постоянно претерпевало изменения, а «Итоговый Кодекс» находился только в состоянии зачатия — где-то в больном воображении Отца.

Дождавшись раннего утра и оставив сообщение Сурковскому, что, к сожалению, буду занят по семейным делам, я поехал к матери. Я еще не знал, что это утро станет началом моего плавного перехода из «гостиной» секты в ее самую настоящую «кухню», пропитанную ароматами молитв и ритуалов, прожаренную не только верой, но и различными пороками, грехами и зависимостями.

— Максим, дорогой, проходи! Прости меня, что так перепугала тебя, но ты должен знать! — потирая одну руку о другую, волнуясь и пряча глаза, словно что-то натворила, с порога начала мать.

— Да все нормально, мам. Ты что такая?

— Проходи-проходи! Вот, можем в твоей комнате посидеть или… — взволновано говорила она.

— Мне все равно. Я не сидеть приехал, а тебя выслушать, — сказал я, снимая обувь, прикоснувшись к до боли родным стенам, отчего сердце волнительно забилось сильнее. Давно я не был дома, промелькнула мысль.

— Я знаю, что ты сейчас много работаешь, хочешь встать на ноги, обеспечить себя, поэтому я… в общем, я до последнего не хотела тебя волновать и тревожить, но… — она неожиданно заплакала. Я даже не успел пройти в зал, где долго сидел перед отправкой в армию, чтобы уйти навсегда из дома тем, кем был, а вернуться уже другим.

— Да что случилось-то?! — как-то резко тогда закричал я, добавив масла в огонь. Я никогда не умел поддерживать близких, как-то не чувствовал в себе сентиментальности и мягкости, которые необходимы всякой маме, тем более воспитывающей сына. Знаете, воспитать сына одной — это покрыть свою голову седыми волосами еще далеко до старости.

— Я не хотела говорить. Максим, у меня рак! — подняв голову, в слезах сказала она.

— Как?! Что?! — удивился я.

Это дерьмовое состояние — невозможность помочь человеку ничем, кроме слов, которые в такие минуты куда-то пропадают и не складываются в предложения.

— Да. Врач говорит у меня осталось полгода, может быть, месяцев семь-восемь в лучшем случае. Я наблюдаюсь у него уже давно, но болезнь только прогрессирует.

Далее со стаканом в руках, а я с сигаретой в зубах, мы… Я слушал ее страшный рассказ, понимая, что никаких вариантов лечения практически нет и ощущая себя тем самым человеком, который сидит в зале на лекции Бледных Монахов, надеясь и уповая, что хоть здесь ему дадут надежду.

— Отказываться от лечения точно не стоит! — сказал я, взяв маму за руку. — Нужно цепляться за каждый шанс. Пошли, если хочешь, к врачу вместе. Возможно, существуют какие-то дорогие варианты терапии… что-то, что экспериментально применяют для лечения онкологии. Я не знаю. Что-то же можно придумать?!

«Блядь, набор штампованных фраз, которые якобы должны поддержать и приободрить. Херня, вашу мать! Голова наполнена мусором, а на нужные слова пуста, словно лист писателя в творческом кризисе», — кричал злой и строгий критик во мне.

В итоге мы проговорили почти до поздней ночи, составляя план действия. Он, само собой, полностью исключал вмешательство каких-либо магов, колдунов, бабушек-шептуний, представителей нетрадиционной медицины и многих других, коих в то время расплодилось столько, что можно было выпускать отдельную газету с одной только рекламой их услуг.

Я остался на ночь. Родные стены тепло обняли и согрели. Впервые за долгое время я полностью отключился, попав в удивительный мир теплых сновидений, где не было войны, пробуждений ночью каждые три часа, выстрелов, разрывов снарядов, вперемешку с какими-то исковерканными религиозными символами и обрывками речей Сурковского.

Маме я оставил побольше денег на такси, чтобы, не думая о средствах и экономя жизненную энергию, она спокойно ездила по больницам. Мы договорились, что каждые два-три дня я буду заезжать к ней и справляться о ее самочувствии и результатах обследований. Она более-менее успокоилась или сделала вид, что ей стало морально легче. Сам же я напрочь потерял покой, и это сказалось не только на моем поведении, но и на общем состоянии.

Голова начала болеть постоянно. Боль пронзала сначала левый висок, затем ближе к полудню, когда рассеивались последние тени, она перемещалась ко лбу и постепенно с движением солнца до утра оседала в правой стороне, то пульсируя, то на миг растворяясь.

Неудивительно, это заметил Отец и пристал ко мне с вопросами по дороге до его дома.

— Я не буду спрашивать, что именно тебя беспокоит и что именно ты прокручиваешь в голове, Максим, но причины твоих болей мне ясны. Тебя изнутри колют мысли, они точат твой мозг, твои артерии, твои нервные окончания, словно потоки ледяной воды лежащий плоский камень! Тебе нужно освободиться, рассказать, очистить свое сознание!

Я вдавил педаль газа. Мне не хотелось сегодня ни слышать, ни видеть его. Меня жуть как тошнило, а перед глазами всё плыло и двоилось. Красные, желтые, зеленые цвета светофора разлетались на тысячи мелких линий.

— Может быть, выпьем и поговорим? — неожиданно предложил Сурковский.

— Отец-основатель «Храма Очищения» предлагает своему водителю выпить? Интересно, что же пьет ведущий по Пути к вечной свободе? — отпустил неуместную саркастическую шутку я, но Альберт проигнорировал ее.

— Владислава сегодня останется на одной из наших квартир. Не буду скрывать, там случилось небольшое ЧП. Вот и поговорим обо всем этом, да о твоих проблемах. Ты больше чем просто водитель или охранник, — улыбнулся он. — С тобой я могу обсудить то, что никогда бы не стал обсуждать со своей супругой. Ты не видишь во мне спасителя человечества, мудреца тем более. Это делает тебя единственным объективным человеком возле меня. Здесь проигрывает даже моя совесть, мой внутренний голос.

— Разве человечество вообще можно спасти? — перебил я, пыля и газуя на новенькой иномарке, которой не исполнилось и года.

— Так мы выпьем или нет?

— Хрен с вами, давайте. Не часто можно набухаться с Богом! — сказал я и мы вместе посмеялись над последней фразой.

2.3

В доме Сурковского я был впервые. Это оказалась отлично отделанная трехкомнатная квартира, в которой религиозной символики насчитывалось больше, чем предметов быта. Картины с изображением всевозможных божественных ликов, кресты, распятия, аккуратно выведенные черной кистью иероглифы и руны — все это было помещено в рамки под стекло и в хаотичном порядке располагалось на стенах во всех трех комнатах.

— Зачем столько икон, все эти перевернутые пентаграммы, руны и символы?

— Никогда не знаешь, какого Бога разозлишь, поэтому нужно знать всех в лицо, и уж тем более быть готовым к войне с ним. Это все примерные ориентировки, моя попытка защититься от того, чего я в случае поражения объяснить не смогу! — сказал Альберт, смахнув пыль с рамки картины.

Открыв, к удивлению, битком забитый алкоголем советский мини-бар, он достал оттуда бутылку какого-то импортного пойла, разлил жидкость по небольшим бокалам и добавил несколько кубиков льда.

— Выпей и рассказывай…

— Я тянуть не буду, — начал я. — На днях я узнал, что моя мать больна раком… онкология… по-женски… в подробности самой болезни не вдавался. Скорее всего, неоперабельная. Врачи дают максимум 6–7 месяцев, поэтому мне нужны деньги, и я готов работать больше. У вас есть какие-то задания, за которые я могу взяться помимо или вместо катаний по городу?

— Значит, рак. Хм, онкология… Жила не так, как хотела?! Этому нас учит психосоматика, что с греческого означает два слова: душа и тело?! — пригубив алкоголь, спросил сам у себя Сурковский.

Тогда он не походил на того самого проповедника из актовых залов Новосибирска. Обычная водолазка с несколько раз свернутым воротником, брюки, черные носки, нога на ногу. Пожалуй, только перстень на пальце, да седоватая бородка говорили о нестандартности его личности.

Отец продолжил:

— Очень давно… Еще во времена рассвета греческой мифологии и первых попыток описать все болезни и методы избавления от них была распространена мысль о тесной взаимосвязи души и тела. Тело как носитель души, душа как наполнение тела. Одно без другого не существует или существует, создавая лишь пародию человека — ослабленные дряхлые мышцы, практически не функционирующие органы или же, напротив, бьющееся в излишней энергии тело без каких-либо полезных мыслей. Это страшно, Максим, страшно. Это мы видим вокруг нас.

— К чему вы клоните?

— Не торопись. В далеком 1818 году… прошу заметить, парные симметричные цифры в датах всегда требуют к себе пристального внимания… Итак, в далеком 1818 году Иоганн-Христиан Гейнрот впервые использовал термин «психосоматический», и с этого момента можно начать отслеживать бесконечные попытки докопаться до истины. Чего стоят только нацистские опыты и их поиски чего-то, что находится за возможностями обычных людей и их разума?! Десятки тысяч загубленных душ ради попытки ответить на вопрос: «А что может человек? Каковы его пределы?» Человек — это просто думающее тело? Человек — это просто клубок мыслей, помещенных в биологическую оболочку? Субстанция в субстанции? Что из этого истина?

— Вы здесь называетесь богом, а не я.

— Что ты, Господи спаси. Я никогда и никого не просил называть себя богом, пророком, отцом и поклоняться мне в ноги. Этого хотят сами люди, не я, может быть, моя жена, но не я. Отбери это у людей и им станет просто скучно, они потеряют свою веру и, как следствие, самих себя. Им нужен отец, лидер, вождь — тот, кто знает, что делать, кто просчитывает их скучную жизнь хотя бы на один-два шага вперед. И я даю это! — вдохновенно произнес он, пригубив алкоголь.

Я проглотил залпом содержимое бокала. На вкус это был, кажется, виски. Во всех этих разновидностях пойла я не спец. В Чечне самым популярным был лишь один коктейль — «офицерский лимон». Это стакан не самой лучшей водки в помощь солдатам, прапорщикам и офицерам от Родины, да обычный репчатый лук. Отвратительная гремучая смесь для мозга и тела. Глотаешь залпом водку, впиваешься зубами в жгучий лук, зажмуриваешь глаза, потом вытираешь грязными руками остатки алкоголя, растекшегося по не менее грязному лицу, закопченному от выхлопов БТРов и машин пехоты, и, вроде как, немного отпускает, и, вроде как, меньше страшно.

— Конфликт, опыт прошлого, внушение, идентификация, язык тела, условная выгода или, возможно, самонаказание — вот причины всех наших заболеваний, согласно классификации Лесли ЛеКрона, который сделал много для человечества, но, вероятно, так и не разобрался в своих собственных душевных терзаниях, — рассказывал Отец.

Он встал с места, прошелся вдоль и поперек по квартире, прикоснулся к нескольким картинам, согнувшись пополам, достал большущий фотоальбом из нижнего ящика массивного деревянного комода и протянул его мне.

— Я собирал эту коллекцию почти десять лет! — сказал он, сев напротив.

Я открыл альбом. Там были фотографии людей, по две на страницу, по две на одного человека.

— Угадай, какие из этих фотографий были сделаны «до», а какие «после»? — улыбнулся Сурковски.

— До и после чего?

— До того, как они познакомились со мной и источником Силы, — уточнил он, посмотрев сквозь бокал на теплый свет люстры.

— Вы всех так фотографируете, кто приходит в организацию?

— Сейчас уже нет. Я твердо убедился в том, что это совсем не обман, хоть и нельзя назвать религией или новой верой. Но и просто обозвать нас сектой, лишив всех людей вот этого «после», тоже язык не поворачивается! — он дотянулся до альбома и ткнул в несколько фотографий указательным пальцем.

Действительно, изменения были налицо. Хмурые люди с потухшими глазами, сутулые, обреченные, держащие руки перед собой, словно нервно пытаются обломить один ноготь об другой, на втором фото улыбались, держа осанку, смотря с полной уверенностью в глазах. Постройнели, посвежели.

— Ты можешь пролистать этот альбом от корки до корки и убедиться в моих словах. Поэтому, Максим, приведи ко мне свою маму, и мы вместе с ней победим болезнь! — неожиданно сказал он, хотя я вполне предполагал такой поворот событий.

— Нет, это исключено! Я не прошу помощи «Храма Очищения», я прошу дать мне работу, которая даст больше денег, чтобы мы смогли попробовать различные способы лечения.

— Разве лечение верой или своей собственной твердой убежденностью, что заболевание непременно должно пройти, это не есть способ?

Я ухмыльнулся. Согласиться на этот бред — значит признать тот факт, что в Альберте Сурковском есть дар спасать, значит войти в круг тянущих к нему руки, значит еще больше углубиться в движение Бледных Монахов. Это просто смешно. Уверен, я бы точно не прошел осмотр в госпитале Моздока, если бы рассказал психиатру, что вместо традиционной медицины выбираю чудотворство того, с кем распиваю крепкий алкоголь. Нет-нет, это исключено.

— Чтобы спасти своего близкого человека… я имею в виду маму… — как будто я не понимал о ком речь, уточнил он. — Тебе нужно, чтобы она немедленно отказался от медицинской помощи, пока в ней, не оставив и йоты надежды, не отказали люди в белых халатах. Мы — лабораторные крысы в руках тех, кто не может излечить себя сам и ведет человечество к неминуемому концу.

— Альберт, поймите меня правильно, на такой риск я пойти не могу. Нет, точно нет! Мы договаривались, что я просто работаю на вас. Работаю, а не верую! И если никаких дел, ничего, кроме переговоров, вождения и охраны от полоумных, которая, по-моему, не требуется, нет, то так и скажите.

Сурковский встал с места, прошелся, скрепив руки за спиной, взад и вперед, сделал несколько крупных глотков прямо из горла бутылки, громко выдохнул и, положив мне свою горячую левую руку на плечо, сказал:

— Думаешь, «Храм Очищения» — это только лекции и семинары, только громкие крики со сцены про Путь или раздача листовок по линии новосибирского метро?

— Логично, что нет, — ответил я, зависнув взглядом на картине с изображением незнакомого мне человека. Кажется, это был какой-то индус с поднятой правой рукой, повернутой ладонью ко мне в оранжевой рясе и пышной кудрявой прической в стиле «Афро». Может, это была галлюцинация наяву, но в какой-то момент его верхняя губа слегка приподнялась, глаза прищурились, и из улыбающегося смешного толстого дядьки он превратился в ухмыляющегося надменного Дьявола, смотрящего мне прямо в глаза.

— Коттеджный поселок за городом на тысячу человек и сотни семей, завершение «Итогового Кодекса», четкая дифференциация прихожан, адептов, «Бледных Монахов», «Старших Адептов», «Доменов» и «Ангелов Смерти».

— Ангелов Смерти?! Звучит как-то излишне мрачно?!

— Если ты хочешь узнать, кто это, то добро пожаловать на кухню, внутреннюю кухню моего проекта под названием «Храм Очищения»! Это другая работа, другие деньги и другой уровень восприятия нас! — он протянул мне руку, и я машинально скрепил ее рукопожатием. — Что ты уставился на этого идиота? –У него около двадцати тысяч последователей, спецслужбы многих стран подозревают его в сексуальном растлении подростков, его объединение запрещено в ряде стран, возможно, скоро будет запрещено и в России.

— С виду и не скажешь. Выглядит таким просвещенным, осознанным, — подметил я не без доли иронии. — И так во многих течениях?

— Мы — всего лишь реакция общества на то, что происходит в нем. Мы — зеркало, замкнутое пространство, в котором может происходить то же, что и за его пределами. Но наша сила в том, что мы действительно пытаемся обуздать природу человек, подчинить, искать причины сбоев в обществе, а только потом карать. И если вера побеждает, то…

— Так что мне нужно будет делать? — вопросом перебил его я. — Какое животное будем готовить на вашей, как вы сказали, кухне «Храма Очищения»? — остановив его туманные изречения, громко и четко задал вопрос я.

— Людей, — ответил он и засмеялся. — Расскажи мне о том, как вас подготавливали к войне?

2.4.

Она думала, что это был всего лишь сон…

Слишком реалистичный сон, в котором все детали осязаемы, запахи приторны, люди объемны и перемещаются в пространстве, как наяву, а цвета такие яркие и насыщенные, что не верится глазам. Откроешь-закроешь, а они все ярче.

Прислонившись головой к стене прямоугольного подвального помещения, стены которого были обтянуты черной тканью, а пространство освещено не поддающимися счету свечами, Вероника сидела неподвижно и, вяло моргая, смотрела перед собой. Все плыло и кружилось, в районе живота что-то жгло и болело, а сфокусировать взгляд и удержать найденный фокус хотя бы минуту было непосильным трудом. Вдобавок мучала жажда, но она знала, как только проснется, то непременно коснется губами холодной воды из-под крана.

Сквозь пелену тумана сновидений и его загадочный сюжет она, медленно вращая глазами, осматривала незнакомое пространство. В длинном узком зале, подмечала она, кроме длинных столов со стоящими на них свечами, небольшим алтарем в самом конце и двух — белой и черной — ванн, наполненных водой, больше не имелось никакой мебели и предметов. Были только два странных кресла на длинных ножках, близко поставленные друг к другу, и две овальные ванные, от одной из которых исходил пар.

Слева и справа, от самого начала и практически до самих кресел с высокими спинками, неподвижно, как на складе магазина манекенов, стояли люди.

Она лениво наклонила голову влево, посмотрела в сторону. Там, полностью раздетые, не смея прикрывать интимные места руками, замерли одни только женщины, а тени от свечей, плененные соблазнами и желаниями, жадно лапали их то за шею и грудь, то за руки и ноги, а то, набравшись смелости, властно скользили по черному треугольнику волос между ног.

Вероника знала, в этом долгом сновидении, непохожем на другие сны, где-то среди худых и толстых теть стоит и ее мама, но постоянное головокружение плюс сильная усталость не позволяли ей подолгу всматриваться в лица.

В конце концов она закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, подумав, что было бы здорово перевернуться на другой бок, но не смогла этого сделать, ведь не чувствовала кровати или чего-нибудь устойчивого под собой. Пришлось вновь разомкнуть веки. Теперь она увидела и мужчин, стоявших справа.

Их было намного меньше, чем женщин, но пальцев все равно бы не хватило, чтобы сосчитать всех. Они были также наги, а свечи на столах перед ними точно также играли на телах свой извращенный спектакль теней.

Тогда-то она и узнала, чем отличается мужчина от женщины, хотя не предала этому должного значения, быстро переключив свое внимание с непонятных ей органов на двух знакомых людей, которые сидели в креслах и держались за руки. Рядом с ними были несколько человек в черных и белых одеяниях, лица которых скрывались за треугольными колпаками с вырезанными глазами. В таком маскараде они почему-то показались Веронике жуткими приведениями, о которых когда-то рассказывала мама.

— Месса «Храма Очищения» начинается прямо сейчас! — торжественно воскликнул Он, первым встав со своего трона и поприветствовав всех присутствующих взмахом руки. Потом последовал хлопок, и мрачное помещение наполнилось до того мелодичной, но пугающей музыкой, в котором низкий мужской голос пел непонятные молитвы, быть может, заклинания и в такт которой, сливаясь с основным звучанием, заговорили Мать и Отец.

— Когда-то, — воскликнула Она, — Я и Он… Мы были на таком же распутье, как и все вы! Мы, словно рыбы в аквариуме, плавали и не знали, зачем живем, живем иль существуем, верим или доверяем, обманываемся или уже давно обмануты. Мы были заражены и болели тем привычным обществом, — рукой она указала на стену, подразумевая мир за ее пределами, — чувствуя и догадываясь сердцем о существовании другого Пути, который кто-то скрывал от всех нас, но сам жадно следовал ему, день ото дня.

Они говорили по очереди.

— Холодно ли в движении этому молчаливому, скрытному и коварному страннику? Жаркий ли для него воздух? Мы совершенно не знали этого. Мы верили только в то, что он избавит нас от боли и очистит небо от всех Черных Звезд, чьи лучи не дают спокойно биться нашим сердцам, даже если они не видны в ясный день, — произносил свою речь Сурковский, сменяя супругу. Его худые руки, торчащие из длинных рукавов балахона, взмыли вверх, а вместе с ними к потолку устремились и восторженные пары глаз адептов.

— Мы вступили в контрастные воды первыми. Мы первыми сгорели и замерзли в них, желая знать, через что же проложена та самая дорога иного бытия, которая способна привезти каждого из нас к неиссякаемому источнику, вызволить из запертых комнат, подняв стальные решетки и разрушив бетонные стены. Мы были в этих стенах, мы первыми грызли эти решетки. Но мы увидели своими глазами Путь, добрались по нему до источника и знаем, что, взяв из него Силу вместе, нам хватит ее, чтобы даровать Земле долгожданный Катарсис и Очищение.

— Но как донести ее? — вопросил Альберт, отпустив руку жены. Он сделал несколько шагов в сторону, затем выдержал долгую паузу, которая «во сне» Вероники показалась целой вечностью. — Только отказавшись от всего, что нам преподносит загрязненный мир вокруг со своими лживыми идеалами, материалистическими иконами, пищевыми соблазнами и просторными квартирами — прозреть и отдалиться от бесконечного самопожирающего общества потребления, высасывающего из наших ослабленных тел жизненные соки! Мы сохнем не без, а от отравленной воды! Мы мрем не от яда, а от лекарств, в которых спрятан он!

Среди слушателей тут же последовали одобрительные восторженные возгласы и выкрикивания, следуя в такт которым, с каждым словом все сильнее и сильнее накаляли обстановку двое людей, стоя близ своего самодельного алтаря.

— Отчуждение… отдаление… протест и бойкотирование всего того, что нам две тысячи лет внушали… Того, что ежедневно вторили, используя тысячи методик контроля и управления! — переходя на крик, говорила Она. — Прозреть и увидеть новых себя, свободных от социального капкана себя… чистых себя… новых себя… «детоксицированных» от общественных ядов себя!

«Око… Мы хотим увидеть Око Прозрения», — кричали полсотни людей, находившихся в плену речей Матери и Отца. — «Око, дайте же нам Око! Мы молим вас! Зажгите его, и пусть оно горит вечно!»

— Так пусть сегодня восторжествует ваша воля! — пафосно крикнул Альберт, чем вызвал неистовое ликование адептов. — Так пусть загорится Око и своим вечным огнем не ослепит и не обидит, а даст прозрение каждому из вас и приблизит конец Пути!

В ту же секунду за их спинами, на высоте полутора метров вспыхнула огромная металлическая конструкция, которая за несколько секунд полностью наполнилась пламенем огня. Это был большой глаз, то самое вожделенное Око — символ истинного зрения верующих, ведущего их по невидимому для простых смертных Пути.

Альберт и Владислава стояли по обе стороны от тотема, вытянув вперед руки открытыми ладонями. Со стороны могло показаться, что они прикасаются к огню, он чудесным образом не причиняет им боль, а только согревает и успокаивает сердца. Их лица были полны счастья и умиротворения, спины ровные, тонкие пальцы, благодаря гибкости суставов, слегка изогнуты в другую сторону.

Эта хитрая, возможно, не специально придуманная оптическая иллюзия с огнем (холодным пламенем для шоу) еще больше подзадоривала толпу сектантов, за которой неотрывно наблюдала Вероника, чувствуя легкие покалывания в шее.

«Скорей бы проснуться, скорей бы!» — думала она, но этого никак не получалось сделать. Душный кошмар, кричащие и визжащие люди вцепились в ее разум и не отпускали. Жалкие попытки зажмуриться и окунуться в темноту терпели неудачу, а мерцающее яркое пламя огня было видно даже сквозь закрытые веки.

— Ты и Ты! — указав вытянутой рукой на мужчину и женщину, сказал Альберт.

Они сделали шаг назад, повернулись направо и налево, соответственно и, стараясь аналогично своим Вождям не горбиться, держа осанку и руки вдоль тела, спешно направляясь к алтарю.

Оба остановились в шаге от ванн, взглянули друг на друга, опустили голову вниз, еще раз бросили быстрый оценивающий взгляд и наконец-то произнесли:

— Мы готовы, Истинная Мать… Мы готовы, Истинный Отец!

— Поменяться! — приказала им Владислава. Молодая девушка оказалась напротив ванны, полной кипятка, а мужчина — ледяной воды и плавающего льда.

— Вступайте в эти воды, не взирая на боль, а думая только о том, как они приближают вас к Силе и сокращают Путь.

Ритуальная процессия посвящения в Бледные Монахи началась под нестерпимые крики девушки, шагнувшей в воду первой. По выдуманным традициям Сурковских ей нужно было окунуться в воду с головой. Это было до ужаса страшно и больно делать, ровно как и неподготовленному — лечь в ванную, полную огромных глыб льда, от которых становилось холодно даже на расстоянии в пару шагов.

Конечно, вода температуры была совсем не той, чтобы покалечить человека, стоит только к ней прикоснуться, но и комфортной ее было назвать нельзя. Держать в ней руку дольше трех-пяти секунд было невыносимо.

Крики доносились из двух емкостей, капли воды разлетались в разные стороны. Наконец-то девушка нырнула в кипяток, вцепившись руками в борт ванной так сильно, что переломала все ногти. Мужчина, почувствовав судорогу в конечностях и заметив первые бульканья девицы напротив, тоже, стиснув зубы, решился на абсурдное омовение, которое тяжело придумать и описать, если не знать, что это была правда.

Вынырнув, они оба взвыли от боли так громко, что даже несколько человек, ожидавших своей очереди, скорчились в ужасе. Вытаращенными глазами, полными слез и лопнувших капилляров, омывшиеся безумцы смотрели друг на друга так, словно заново появились на свет, дышали, как будто секунду назад раскрывшимися легкими.

— Поменяться! — вновь приказала Владислава. — Быстрее!

— Вы уже почти прозрели! — поддерживал их Альберт.

И все повторилось с точностью до наоборот. От холода у несчастной девушки перехватило дыхание. Вынырнув из ледяной воды, она начала жадно глотать воздух, как рыба, выброшенная волной на берег. Парню было не легче. Его кожа стала неестественно красной, на лбу вздулись вены, а на прикушенной нижней губе появилась капля крови.

— С Прозрением вас, мои адепты! — улыбаясь, сказала Владислава, протянув девушке поданный человеком в треугольном колпаке белый балахон.

— Да наполнится ваше тело Силой, а разум независимостью! — улыбаясь, сказал Альберт, подав трясущемуся от холода мужчине черную одежду.

— Теперь вы готовы не только быстрее идти по Пути вместе, но и зачать на этой неделе дитя, которое родится из семени просветленного в чреве освободившейся. Оденьтесь, возьмитесь за руки, и пусть Око вечно горит для вас, а чем темнее будет вокруг, тем ярче внутри! — по-своему благословили их Отец и Мать, дотянувшись со своего алтаря и коснувшись подушечками пальцев их лбов.

Мужчина и женщина жадно глядели друг другу в глаза, натягивая на красные, обожженные кипятком и льдом тела новую униформу, а на свое сознание — новую зависимость и новые слабости.

Пара пошла по центру и шаг за шагом приближалась все ближе к дремлющей Веронике, которая, всматриваясь в лицо женщины, пыталась узнать в ней свою маму.

Тайная церемония повторялась снова. В этом театре отчаянья и веры не было пределов и антрактов — только два ведущих и зрители, готовых, теснясь и торопясь, оказаться у пожирающей их сцены первыми.

Секты, сектантство, сектанты…

Обряды, ритуалы, жертвоприношения…

Проповедники, пасторы, пророки…

Всего лишь одна большая реакция общества на его нестабильность, болезненные метастазы огромной раковой опухоли, разрастающиеся прямолинейно потере нашей веры в светлое завтра и надежды на свои собственные силы. Она — эта болезнь — вначале пускает корни в ум одного, затем вместе с его «словом» проникает в разум и за его пределы других. Они становятся фанатиками, брызгающими пеной своей придуманной веры, заражают этим вирусом всех остальных.

В третий… в пятый… в седьмой раз Он и Она протягивали свои руки и выбирали из вожделеющих адский аттракцион тех, кто гордо прошагает до алтаря и докажет свою веру и преданность движению. Через боль, через страх, через муку. Чтобы в скором будущем вновь не заставить усомниться Истинную Мать и Истинного Отца в своей преданности, совершив зачатие ребенка, который будет расти и взрослеть уже в новых (других) иллюзиях и химерах.

Вероника чувствовала себя очень плохо, и самым неприятным из всех ощущений было то чувство, что она абсолютно не припоминала, что же делала до того как уснула и попала в этот сюрреалистический капкан сновидений.

«Был день или была ночь? Я училась читать или слушала рассказы мамы о Храме? Что же было до тех пор, пока я не открыла глаза здесь?» — думала она, пытаясь отвлекаться от безумных криков адептов «варивших» свои тела в кипятке и проверявших на прочность сосуды в ледяной ванной. Вспомнить, увы, ничего не получалось.

Громкие вопли, истеричные смех и слезы, мрачная церемониальная музыка, легкая задымленность окутавшая все помещение и постепенное угасание свеч с рождением темноты заставляли ее сердце биться все сильнее и сильней. Цветные видения сменялись какими-то черно-белыми вспышками, кляксами, пятнами.

Страх так и подбирался к ней. Он единственный из всего этого карнавала ужаса так искренне ее любил, знал в лицо и не хотел с ней расставаться ни на минуту, желая всегда справляться о том, где именно она находится и что именно делает. Страх заставлял ее перестать задавать вопросы, больше не думать о том, почему вода остается горячей, а свечи горят так медленно.

Вот идет новая пара адептов, но нет среди них ее мамы; вот к ванной подходят еще один мужчина и еще одна женщина; вот они пробуют воду своими стопами и в ужасе смотрят друг на друга; вот слышатся призывы других адептов войти в эти «злые реки; вот он очередной крик.

Сколько бы Вероника не пыталась понять, почему кому-то из женщин вначале нужно в горячую, а кому-то в холодную воды, она только запутывалась и сбивалась. Девочка пыталась угадать, хихикала и радовалась, когда это получалось. Всё решали лишь прихоть и капризы Альберта и Владиславы, стоявших в свете пламени «Ока». Никакой логики или последовательности.

Многое было в видении странного, страшного и необъяснимого, очевидно, не только для детского ума, но и взрослого сознания.

К примеру, большинство сходящих с алтаря пар совершенно не гармонировали друг с другом. Она могла быть молодой, пылающей силами девушкой с пышными, слегка вьющимися волосами и прямыми длинными ногами, а он — кривым старым толстопузым дядей, который, обварившись в горячей воде, больше походил на жирного приготовленного краба или на переспелый сморщенный помидор, чем на жениха.

Картина могла быть и в точности наоборот. Бледными Монахами становились какая-нибудь уродина и с виду весьма приятный, но слегка зашуганный молодой человек.

Люди apriori должны были нравиться друг другу, не сомневаться в крепости своего союза, в желании подарить Храму сына и дочь. Никакого критического мышления и сомнений в своей благородной миссии, ведь сама Мать и сам Отец выбрали их, а значит, не могли ошибаться, как не может быть неистинной истина.

Окутанные массовым гипнозом сектанты собирались в свою новую кучу, новое стадо, где двое людей всё в тех же треугольных масках просили их сесть на колени и в несколько секунд, небрежно и не щадя кожу, брили их налысо — и мужчин, и женщин — заставляя при этом что-то бубнить со скрещенными на груди руками.

Это еще больше поражало и пугало Веронику, которая поняла, что жуть как боится потерять свои волосы и, пожалуй, выбрала бы неделю пробыть в заточении без воды и еды, чем стать лысой и странной, как мир вокруг.

В сыром душном подвальном помещении становилось все темнее, и даже «вечное Око» горело тусклее, тем самым знаменуя завершение процессии.

Девочка надеялась, что как только станет окончательно темно, когда будет невозможно разобрать в этой злой новелле людей в белом и черном, то сон точно закончится, она проснется, увидев улыбку мамы и услышав от нее какие-нибудь теплые и ласковые слова. Она в очередной раз закрыла глаза и попыталась посчитать от одного до десяти, чтобы приблизить момент, а когда закончила, то почувствовала чей-то хват на своем запястье.

— Проклятая дура, это все из-за тебя… из-за тебя… из-за тебя! Меня не выбрали, я не стала одной из них… это все из-за тебя… из-за тебя… из-за тебя дрянь, дрянь, дрянь! — почти в полной темноте полушепотом закричала ее мать, склонившись над ней и пытаясь поднять Веронику с пола. — Зачем им та, у которой уже есть вот это?

Вероника посмотрела по сторонам: оказывается, вокруг нее сидело еще несколько точно таких же, будто бы пьяных детей, которых матери либо молча поднимали с пола, либо, как плюшевую игрушку за лапы, просто тащили за собой.

— Если ты можешь встать, то вставай! Иначе останешься тут навсегда и сдохнешь вместе с крысами! — говорила ей она, больно дергая за руку. — У меня нет сил с тобой нянчиться и уж тем более, дрянь, тащить тебя на себе! Лучше бы все, что я дала тебе сегодня, выпила сама!

Все смешалось в одно большое черное пятно в памяти. Водоворот. Калейдоскоп в парке анти-развлечений. Что же было вначале, а что было в конце — крики от боли или томные вздохи и стоны Бледных Монахов? Не разобрать, не ответить, не объяснить.

Без каких-либо слов, мать с силой подняла ее, оторвав от стены, к которой Вероника прислонялась все это время, затем проклиная, с пренебрежением забросила себе на плечо и как тяжелую ношу понесла к выходу.

— Будь я проклята, что согрешила тогда! Не этот грех, я бы сейчас была одной из них, осталась бы здесь и купалась в чистой любви, — оглядываясь на группу оставшихся людей, которые, не обращая внимания ни на кого вокруг, принялись заниматься любовью прямо на полу подвала. — Будь я проклята, что родила тебя!

Мать Вероники последний раз остановилась у металлической двери, еще раз грустно проводила взглядом сумасшедших адептов, скакавших и вонзавших свои тела в другие тела.

— Вам с-с-леду-дует по-по-кинуть по-о-о-мм-мещение! — обратился к ней мужчина в маске палача. — П-п-рошу. Мими-кроавтобусы у-у-уу-же подъехали. А-а-а-адежду получите по вы-в-вы-ходу! Де-де-вочку можете о-а-атдать мне, — услышала Вероника очень сильно заикавшегося мужчину, который затем взял ее подмышки и понес куда-то дальше.

Его руки больно вонзились ей в ребра, но боль показалась девочке лишь мелким дискомфортом, после того, как солнечный свет, словно яркая вспышка от фотоаппарата, ослепил ее до слез.

— Ма-а-а-ксим, п-п-ервую группу ну-у-жно б-б-удет п-ривести во-о-т-т сюда! — обратился адепт к курящему на улице мужчине. — П-потом, возвращайся и з-заб-бирай остальных. Я б-бу-ду ж-ждать!

— Хорошо, — ответил он, и Вероника почувствовала запах табака вперемешку с автомобильными выхлопами. — Слушай, старина, скажи, а чем накачены дети? Феназепам? Бухло? Наркотики?

— О-они прос-то сп-п-п-ят… п-п-прос-т-то сп-п-ят! — заикаясь больше обычного, ответил сектант, стягивая маску и держа еле стоящую на ногах девочку.

Все события перематывались вперед-назад, словно VHS-кассета. Она бы думала, это был всего лишь сон и дальше, если бы позже не узнала, что именно так происходило посвящение в Бледные Монахи. Вступить в них ей будет не суждено.

Спустя несколько лет Вероника осознает: горящее Око, две ванны, голые люди вокруг, атмосфера страха, упоение болью и верой — это была самая настоящая явь, страшнее кошмаров под температурой. Это были такие странные и «обычные» сектантские будни.

Эпизод 3. Кухня

Пока существуют два ключа,

твой дом не заперт.

Эпизод 3. Кухня

Позавчера кому-то казалось странным прийти на собрание, где говорят о Боге так, словно знают его лично. Другим казались чужаками все, кто затрагивают проблемы бытия человечества, рассуждают про Рай и Ад, словно своими глазами видели, что происходит там внутри, и постоянно вторят о конце света со спасенными Очищенными и непоколебимо верующими в Силу и Путь.

Вся эта странная символика и атрибутика: перевернутые звезды, длинные, сплетенные друг с другом цветные свечи, демонические плакаты, кресты странных форм и распятия, человеческий глаз с длинными ресницами — «Око» — символ прозрения, обретения истинного зрения — еще не вовлеченным это кажется излишне гротескным, мистическим и абсурдным. Как из дешевого триллера. «Как в это можно поверить? Как в это можно вляпаться?»

Но механизмы запущены! И вчера кто-то решил пойти туда. Возможно, от одиночества… вероятно, от скуки… просто из любопытства… просто потому что там коллега по работе, подруга, друг, троюродная сестра двоюродного брата, лидер мнений, кто-нибудь еще. Они откликнулись на манящий и коварный зов Сирен в море человеческих судеб!

Удивительно, парадоксально! Новички поражаются тому, как пришедшие на несколько недель раньше люди, трясутся от каждого слова Гуру, Пророка, Отца, как они легко ему верят и открывают свои кошельки, хотя он так отчаянно пытается их остановить.

«Веруйте в себя! — кричит он. — Это ваши вложения в вашу веру! Ваши инвестиции в Ваше будущее!»

Цепная реакция. Они начинают танцевать и петь вместе с ними в одном круге! Быть может, они всего лишь помогают закинуть ногу за голову своей подруге или другу на йоге, пытаясь в такой позе найти вход в новую реальность, чтобы сбежать из этого «гетто бетонных стен»? Спустя время в июльскую ночь они отправляются на край света, чтобы встать в вытоптанный босыми ногами на песке сектантский символ и в тенях факельного огня молиться до утра. Наступает завтра.

Где же те, кому все казалось смешным в своем завтра?

Уже адепты открывают глаза… встают со скрипучей раскладушки в однокомнатной квартире… капает кран, тикают часы. Их одолевает усталость и мысли, что они слишком мало спали. Они понимают, что вообще нормально не спят, не помнят ни одного из своих снов за последние месяцы, постоянно только и думают о том, чтобы их быстрее посвятили в тайные учения «Итогового Кодекса».

Снятся ли им сны вообще? Они спят, бодрствуют или находятся где-то посередине, между сном и явью?

На свое бледное худое тело они надевают черную иль белую рясу, плетутся до кухни, шаркая своими ногами с выступающими магистралями вен, где видят точно таких же — еще несколько мужчин и еще несколько женщин. Они, молча доедая скудный завтрак, готовы выполнять благородную миссию по спасению человечества. Мать его, новый Ноев ковчег на руинах поломанного государства.

Улицы города… тощие плечи оттягивает рюкзак с книгами и брошюрами… Адепты настолько худые и бледные, что их сдувает ветер на открытой площади Карла Маркса, прошивает дождем насквозь близ «Речного Вокзала». Прохожие вначале пристально разглядывают болезненных и озабоченных и только потом нехотя, делая одолжение, берут из рук «Слово Его». Воронка открывается, есть первый (новый) контакт!

Сектанты рады и счастливы, ведь думают, что они еще находятся на Пути к Очищению. Их не огорчают моменты, когда прохожие, отойдя на несколько метров, швыряют брошюру в мусор. Снова и снова, пятьдесят, семьдесят, сто выкинутых экземпляров. Если хотя бы один попадет в цель, вскроет замки сомнений и адекватности — это уже успех.

После нескольких часов раздач, скауты будут должны вытащить из помойки сброшенные книги, отсортировать на пригодность, а если надо, то очередной бессонной ночью протереть чистым белым вафельным полотенцем. Организация очень экономна и щепетильна в таких мелочах — им нужны деньги, чтобы «спасти человечество».

И вот наступает новый круг… опять и опять… неделя за неделей… и все ради того, чтобы где-то в каком-то актовом зале под аплодисменты тех, кто мало что знает об организации, на сцену поднялись Он и Она, окинули взглядом весь зал и обратились к ним: «Я верю в вас! В вас верят все: от адептов до Ангелов Смерти. В вас есть Сила! Ваш Путь — это путь к Спасению! Молитесь, чтобы источник не иссяк, чтобы он открыл глаза атеистам, направил их к нам, указал им Путь. Молитесь и верьте! Молитесь за каждого, кто еще спит!»

Кто-то вырывается из секты, кого-то пытаются выдернуть родственники, у некоторых еще остается то самое спасительное критическое мышление.

Люди, еще не достигнув состояния тотального «религиозного дна», краем больного сознания понимают, что ни к чему не пришли, жизнь никак не изменилась, никакой волшебной таблетки нет. Скорее напротив, она ухудшилась и, как сахар в воде, просто растворилась в подсунутой им химере, полной противоречий и обманов.

Увы и ах, но весь предложенный гребанный Путь оказался всего лишь дорогой раба из одной пустоты в еще более полное опустошение; данная Сила — просто иллюзия — она была сполна отдана вместе со здоровьем и деньгами на реализацию фантазий и обогащение Создателя.

А покинуть секту страшно и тревожно. Страшно быть одинокими в толпе одиноких, нищими в толпе нищих. Быть господином Никто среди Никого.

Вышедшие выворачивают рукава, но там нет никаких козырей… выворачивают карманы, но и там только пустота. Реальность жестока! Жить жизнь сложно, больно и очень опасно. И многие возвращаются обратно. Снова встают на Путь, с еще большей силой пытаясь продвинуться к Очищению и Катарсису. Фанатизм без конца, надежда, толкающая к краю.

«Да-Да-Да! Я Очищенный… Я… Я… Я раздал больше всего книг… я привел в Храм больше всех… Я же уже 5 лет на Пути Спасения… Я должен жить иначе… Я должен спать до обеда, мне должны приносить завтрак в постель… Мне… Мне… И только мне!» — в безумии кричат они на своего Старшего Адепта.

Сектант, находящийся по иерархии выше, надменно смотрит и вопрошает: «Так за этими целями ты пришел к нам? Один из семи грешников еще продолжает тобой владеть! Это он тормозит тебя на Пути, расставляя капканы, проверяя и испытывая тебя! Не думай о том, что будет завтра, и в нем ты обретешь еще большую Силу».

«Понял?! Хрена-с два тебе, а не рай на земле! Ни послезавтра, ни через месяц, ни через тысячу лет! Шансов нет!» — можно перефразировать другими словами. Путь не бесконечен, но все его развилки, ямы, горки, повороты и тупики в руках своих Создателей.

— А где выход? Где точка Б? — спрашивал я Альберта, пытаясь понять к чему он хочет привести всех последователей.

— Может, там — за чертой жизни и белого света?! Может быть, он за гранью всей материи, за гранью моего бренного бытия, моей эксзистенции. Мы еще до конца не знаем, но готовимся. Очищение неизбежно!

«Конечно-конечно! Я понял, я все понял и без Него. Последний этап Очищения — это…»

Я видел все это и все же не до конца осознавал свою причастность к Злу, к тьме, к преступлению против здорового сознания и человечности.

Сурковский всерьез прокручивал идею организации охранного отряда в секте — Ангелов Смерти. Команда должна была обеспечивать безопасность не только ему и его супруге, но и некоторое время контролировать тех, кто покинул организацию, ведет пропаганду против нее или занимается другими пагубными делами.

В их же обязанности, по его словам, должен был входить контроль за инакомыслием, сбор данных о тех, кто находится на грани выхода, оспаривает те или иные постулаты «Храма Очищения» и в будущем может конкретно навредить движению.

— Мы с тобой должны сконструировать нечто вроде ордена Тамплиеров, способный в случае форс-мажора отправиться в крестовый поход во имя веры Храма! — фанатично рассказывал мне в те дни Он, и я ни капли не сомневался в его решимости и возможностях.

С лета 2000 года начались первые работы по пресечению инакомыслия и критического мышления. Денег у меня существенно прибавилось, ровно как и задач.

На общем собрании «Храма Очищения», которое проходило в три этапа, Сурковский вместе со своей супругой и несколькими Старшими Адептами, огласили важный пункт из «Итогового Кодекса». Согласно нему, впредь внутри движения поощрялись, в прямом смысле слова, донесения о фактах распускания слухов о ложности учения, сомнительных высказываниях по поводу истинности, рассуждений о правоте и тому подобным проискам разума среди адептов. Только тотальное согласие без лишних вопросов, только полное подчинение воле Отца и Матери, одобрение и искоренение даже мысли об ином устройстве мироздания.

Конечно, это было презентовано уже вовлеченным в секту, а не простым прихожанам, которых становилось всё больше и больше и которых «бомбардировали вниманием и любовью» всё грамотней и сильней. Секта росла, захватывая новые территории, организуя новые филиалы и проникая глубже в общество. Естественно, нужно было защищаться от влияния из вне.

Владислава, размахивая своими жилистыми руками в разные стороны, постоянно твердила людям, что каждый, кто еще не встал на Путь, способен сбить «верующих» с него.

В ее лексиконе появились такие прозаичные слова как «духовный туман», «религиозные блудница и блудник», «загрязненное пространство», «опустошенные души», «подавляющие личности». К последним она относила не только тех, кто открыто выражал недовольство организацией, но и родных и близких, пытающихся всеми силами вытащить детей, мужей, жен и родителей с «религиозной иглы».

Желание создать защитный легион определили: необходимость полного контроля сознания и цензуры, попытки отчаявшихся родственников противопоставить себя все более структурированной организации. Пожалуй, на действие мы давали противодействие, иногда опережая, порой проигрывая битву.

Так или иначе, но реализация идей Альберта началась сразу же после нападения на него. В необходимости отряда охранения веры он уже не сомневался.

Покушение случилось в конце июля того же года. Я тогда летал в облаках и только и думал, что о больной матери, дела которой ухудшались с каждым днем. Помимо меня, Отца охраняли еще двое ребят, и оба из его фанатиков — бывшие военные, покинувшие ряды вооруженных сил в 90-е и привыкшие беспрекословно исполнять приказы. Это были крепкие парни, которым даже разрешалось посещать тренажерный зал вместо групповой медитации.

Наша троица стояла позади своего босса. Я рассматривал развешанные на стенах рисунки «Школы юного творчества». Подобные выставки часто можно было встретить в Домах культуры. Умиротворенные картины: нарисованные птицы, «мама + папа и Я», животные, космос и звезды, пейзажи, что сердце радуется от детской наивности и чистоты.

«Почему дети, в какое бы время они не появились на свет, всегда рисуют примерно одинаковое? Мы добры или злы от рождения?» — рассуждал я, перемещаясь от одного рисунка к другому.

Сурковский вел беседу с двумя женщинами, держа их ладони и что-то нашептывая, как неожиданно из-за угла появился пожилой мужчина с гаечным ключом в руках. Он в несколько прыжков преодолел существенное расстояние с криками: «Это тебе, урод, за мою дочку и внучку» и плохо целясь ударил самого, мать его, «Бога» по ключице, затем куда-то в область левого плеча и наконец-то слабо приложился по голове.

Говорю точно, если бы он первым ударом попал прямо в цель, а не смазал, то мы бы все увидели, что содержимое черепной коробки «Великого Чудотворца» ничем не отличается от обычного человека. К горю или к счастью, но «бросок кобры» не получился, и в результате была рассечена только правая бровь.

— Твою же мать! Ну, мужик ты и даешь! Целиться лучше надо, гаечный снайпер! — сказал я и четко пробил ему с правой руки в челюсть. Он упал навзничь на пол, закатив глаза и выронив свое окровавленное оружие. — Нет, не трогайте его. Просто приведите в чувство, вызовите милицию и скорую помощь. Чистая самооборона, мужики! — дал указания двум охранникам я, которые хоть и структурно в секте числились выше меня (по учению Отца), но по Его личному распоряжению беспрекословно подчинялись мне. Одно дело эфемерные идеи, другое — вопросы жизни и смерти.

Именно они-то и встанут в ряды первых Ангелов Смерти, надев на себя черные робы с противогазной сумкой через плечо.

Я не удивился, что журналисты, торопливо написав об этом инциденте, дали дополнительный пиар «Храму Очищения». Они взяли интервью у Сурковского прямо из больницы, и, вероятно, сами того не желая, выставили это за покушение на права свободного вероисповедания в России. Итог: мы в дамках, а старина с гаечным ключом влип конкретно.

Некоторое время мы вели за ним пристальное наблюдение, так как опасались повторения сцены. Мне отчитывались чуть ли не каждый день, но оказалось, что нападавший страдал болезнями сердца и не так давно был выписан из горбольницы после инфаркта.

Вероятно, от всех проблем, свалившихся на его голову, случился второй инфаркт. Не каждый же день собираешься проломить кому-нибудь череп металлическим предметом, падаешь навзничь от удара в челюсть, а потом тебе предъявляют обвинения в спланированном покушении на жизнь? Мда уж, слишком много дерьма для одного неподготовленного сердца, а как результат — смерть в карете скорой помощи, не приходя в сознание.

Откуда он вообще взялся?

Когда я выпивал с Сурковским, он сказал, что Владислава находится на одной из квартир Бледных Монахов, где произошло какое-то ЧП. Как стало мне известно позднее, там при странных обстоятельствах скончалась одна женщина, долгое время пробывшая в организации, она же дочка этого мужчины и мать девочки, то есть его внучки.

Женщина в итоге пропала совершенно бесследно, а маленькая дочурка осталась под присмотром адептов. Ее перевезли в другой город, чтобы оградить от влияния деда. Мать Храма дорожила детьми и считала, что они, выращенные в инкубаторе их веры, будут самыми преданными, честными и до самого конца останутся верными им. Эффект первого поколения.

Дети — самая выгодная инвестиция для любой веры. Их в организации за годы существования движения было очень много и разных возрастов. Ребятишек хватило бы на несколько детсадов, да и семейные узы служили тем самым социальным клеем, дополнительной скрепой.

Бывало, что сначала мама вступала в секту, затем втягивала туда своего мужа. И наоборот. Порой семьи создавались уже между вставшими на Путь, иногда пары вместе приходили на семинар, становились постоянным прихожанами и в их семьях рождались дети. Часто на лекциях можно было видеть маму, папу и ребенка, который мало что понимал, но которому постоянно повторяли одно и тоже, формируя нужное восприятие реальности и себя в ней.

Главное же, это дать надежду, что черный квадрат что-то скрывает… что там картина продолжения нашей жизни, неважно плохой или хорошей, но продолжение… что сердце вновь застучит после смерти и уже не будет никакой боли и тревог.

3.1

Как бы я не погружался в работу, страх по поводу здоровья мамы — Галины Ивановны Волковой — продолжал нарастать с каждым днем. Из составленного рукописного списка больниц, грамотных врачей-онкологов, независимых консультантов в частных кабинетах, дорогих диагностов, которых вначале века появлялось в России всё больше и больше, еженедельно вычеркивалось сразу по пять штук. Круг смыкался и с каждым месяцем больше походил на петлю. Мать прямо у меня на глазах проходила психологические изменения, присущие больным раком — так хорошо описанные в умных книгах этапы.

Вначале она только и делала, что плакала, встречалась со своей лучшей подругой, просила у нее поддержки, излишне откровенничая и рассказывая обо всех пройденных жизненных трудностях.

Как известно, мало людей обладает талантом слушать, действительно слушать и внимать сказанному собеседником. Дать трезвую оценку ситуации — навык, которому не учат в школах.

Подруга мамы не оказалась исключением и уже через три-четыре таких беседы стала открыто игнорировать просьбы о встрече, ссылаясь на большую занятость на работе, финансовые проблемы и бытовуху. Тысячи причин, чтобы не тратить энергию на поддержку ближнего, сотни поводов просто не взять трубку домашнего телефона и не открыть дверь.

Затем наступил этап злости и отчаяния. Признаться, это было особенно тяжело. Сидеть совершенно трезвым на родной кухне и слушать про то, каким мерзким и отвратительным человеком был мой отец, постоянно изменяющий ей чуть ли не с близкими подругами, нажирающийся водкой по любому поводу, а в минуты трезвости пытающийся вернуть потраченные из семейного бюджета деньги, таксуя по ночному городу. Она рассказывала абсолютно все, не щадя ни собственные, ни мои нервы.

«Почему я? Почему? Почему именно я, отдавшая этому гаду лучшие годы, теперь должна умереть от рака в одиночестве?» — кричала в слезах она, громко высмаркиваясь в платок и постоянно теребя край старенького кухонного стола.

Пытаться успокоить и утешить бесполезно. Мое нахождение рядом просто давало ей право говорить вслух, а не прокручивать те же слова внутри себя.

Мне кажется, говоря откровенно с кем-то, мы вообще сильно-то и не ждем ответных слов, а просто изъясняемся вслух, чтобы не казаться сумасшедшими, ведущими разговор на полной громкости сами с собой. Все это вроде некая психотерапия для измученных душ, придуманная самим человеком себе же во благо, чтобы не перегреться от мыслей и не слететь с катушек от переживаний. Уверен, без этих разговоров мы бы все уже давно сошли с ума.

Еще месяц спустя она твердо решила во что бы то ни стало победить болезнь, встать на ноги и дождаться внуков. Испытывая сильнейшие боли и недомогания, пачками глотая обезболивающее, она то самостоятельно, то вместе со мной отправлялась по городским больницам. Одна за другой, белые коридоры, люди в халатах, списки лекарств, пустые надежды и обещания — суммарно полная безнадежность и отчаяние. Энергия заканчивалась… жизнь вытекала водой из-под крана.

К примеру, те же ее многочисленные подруги, рассеявшиеся как «крутые бизнесмены», когда в ресторане принесли общий счет на кругленькую сумму, не помогли ей ни словом, ни рублем. Только бредовые советы пить литрами навары из лопуха, фасоли и шиповника, да пустые «ох, как мне жаль», «ничего-ничего, у моей старой знакомой тоже было что-то подобное, но все прошло, когда она начала…»

Пичкали этим и зрителя телевизионных шоу, читателя газет и журналов про ЗОЖ. Народная медицина, знахарские советы, чудотворные ванны из купленных трав и бодяг, амулеты, волшебные пирамидки, браслеты, пояса из собачьей шерсти. Выливали «лечебные помои» на доверчивых граждан не ведрами — целыми бочками.

Последний этап «переживания» рака — смирение. Когда он наступил, она призналась, что давно испытывала боли, тревожилась за здоровье по гинекологии еще до того, как меня призвали в армию. Отправиться в больницу и узнать вердикт не решалась. Боли то стихали, то усиливались. То по пять месяцев совершенно не давали о себе знать, то вновь отравляли ее существование. Так к ней незаметно и подобрался рак. Любая болезнь, со слов Сурковского, питается человеческими страхами, нерешительностью и былыми обидами.

«В потоке бесконечных дел, праздных сомнений от людских мнений гибнут самые идейные из идей, как от шрапнели колонны оловянных солдат, как шахматные фигуры в руках неопытного игрока, купившегося на пешку в гамбите гроссмейстера. Это так, и если бы мы не забывали, не сомневались, и не слушали людей, то многие наши проблемы решались бы раньше и проще. Болезни можно было бы пресекать на корню…» — внушал мне Альберт при любой возможности.

К осени Его слова «приведи ко мне свою мать, и она больше не будет испытывать никаких проблем» стали чаще всплывать в моем растревоженном сознании. Я десятки раз подкидывал пятирублевую монетку, ставя то на «решку», то на «орла», но понимал, что не сторонам монеты и даже не её ребру решать чью-то судьбу, а только мне. Мне придется брать эту ответственность на себя.

Я прекрасно осознавал, что еще глубже погружусь в секту, если позволю Сурковскому влезть в семейные дела, но и не отрицал факта, что это будет последним шансом на спасение. Поэтому шариковая ручка уверенно вывела «Храм Очищения» в блокноте как еще один пункт. И чем меньше времени у меня оставалось, тем чаще я заглядывал в него, бросая взгляд именно на эти два слова.

Если бы Альберт, быстро восстановившийся после покушения, не уехал по делам организации в Москву в конце августа, то я бы уже тогда привел к нему свою маму.

Очевидно, я стал понимать мысли и чувства тех прихожан, кто ищет в Отце спасение, жаждет, чтобы они вместе — Альберт и Владислава — уделили им хотя бы десять минут своего драгоценного времени. Но чем больше людей стояли перед ними на коленях и в мольбах просили наставить их на верный Путь, тем дальше они отодвигались от них. Гребанная секта — живой организм, миллионы нервных окончаний, реагирующих на людские страхи и желания, пороки и прегрешения, негативные и позитивные мнения, на Меня и Тебя.

Моя семья всего из двух человек начинала утопать в секте, а я себя наивно тешил иллюзиями, что это не так, что я умнее, расчетливей и объективней.

По работе чем я только не занимался. Мой огромный список дел можно было смело приравнять к объему задач топ-менеджера крупного бренда.

Я был человек-оркестр, который в свои еще не полные 30 лет настолько глубоко погрузился во внутреннюю кухню секты, что она казалась уже не каким-то сборищем полоумных набожных идиотов, а весьма продуманной структурой, похожей на симбиоз политической партии и полноценного религиозного течения.

Есть пропагандисты, желающие заработать, есть фанатики, работающие за еду; имеются те, кто собирает сведения о членах «Храма Очищения», и те, кто бережно раскладывает по папочкам личные дела; есть устроенные официально бухгалтера, водители, уборщицы и технические специалисты, тут же служащие закона и их семьи, которые наизусть знают все рукописи Сурковских; помимо этого, медленно, но верно набирается «карательный отряд» Ангелов Смерти, призванный защищать сердце организации от неверующих.

«Рано или поздно, но они придут к нам. Слышите меня?! Рано или поздно, но они пройдут сквозь стены нашей непоколебимой веры и попросят отдать им источник Силы. На наш отказ начнется страшная ликвидация всех и каждого, прольются реки крови, а в огнях сгорят все наши дети.

Но не это страшит меня, а то, что они захотят сделать со всем человечеством. Они, как дикари, как первобытные люди, увидевшие огонь, разбегутся, только прикоснувшись к Силе, и в тот же миг направят ее не во имя великого Очищения Земли, а против человечества. Глупцы и плебеи уничтожат и себя, и все живое вокруг! Сгорят сами и сожгут наши семьи!

После всего этого, после их вторжения, после их варварских действий, направленных против меня, вас и всей нашей светлой организации, больше никому не будет покоя. На следующее утро я вижу, как из горизонта появляется капающее кровью солнце. От него, словно огненные стрелы, разлетаются смертельные лучи, сжигающие все живое на земле. Затем взмывает к небу слепящая луна, превращающая выживших глупцов в существ еще глупее и примитивнее, делающая из больных еще больнее, из ленивых настоящих пластмассовых манекенов.

Вы, только вы и ваша преданность «Храму Очищения» способны спасти каждого из нас! Поэтому ждите тот день, когда сыграете решающую роль во имя Земли и умрете героями, последними вдохнув земной кислород. Пусть Земля вам станет самой мягкой кроватью, а ветер бесконечно ласкает ваши волосы, мои верные воины веры и отчаянья!»

Из речи Матери Бледных Монахов к Ангелам Смерти

3.2

Я пил уже второй по счету кофе вместе с Владиславой в небольшом ресторане в центре Новосибирска. Из не сильно-то большого выбора заведений, Она всегда останавливалась именно на нем, так как можно было заказать что-нибудь вегетарианское. Название не вспомню. Вылетело из головы, да и на его месте сейчас вроде как давно работает какой-то ночной клуб.

За это время Мать стала еще жестче, прямолинейней и серьезней. Что у нее вертелось на уме, оставалось загадкой, как мне кажется, не только для меня, но и ее мужа.

Громко стукая вилкой по передним зубам, «стальная женщина» закидывала овощи себе в рот, затем четко и ритмично, словно под звук работающего метронома, пережевывала, и вновь отправляла новую партию. Мышцы, скулы, острые черты лица в тени настольной лампы ресторана прорисовывались еще ярче. Макияж игр света. Тонкая бледная кожа просвечивала сетку вен. Мне казалось, что она даже моргала реже, чем обычные люди.

— Ничего не ешь? Ты же сегодня целый день провел в дороге, так?

— Да я не голоден, — ответил ей, не зная, как задать вопрос, который давно вертелся в голове.

— Странно. Хотя голод многим идет только на пользу, лишая энергии на бесполезные дела и тем самым позволяя концентрироваться на главном. Кстати, скольких бы ты взял к себе из тех, кого уже отсмотрел?

— В Ангелы? — спросил я.

— Да. Нам нужны только самые лучшие из лучших, те, чья вера не дрогнет при виде лика смерти, — вновь швырнув в рот еду и сделав пять жевательных движений, сказала она. — Мне не нужны нытики, которые боятся собственной тени, но и адепты с излишним критическим мышлением тоже.

— Владислава, это сложная задача. Здесь главная загвоздка не в том, что тяжело отобрать людей по критериям, сложнее быть удостоверенным на все сто процентов, что они в ЧП поведут себя именно так, как задумывается! — пояснил я, не зная о главной задумке Создателя. — На войне я видел разных людей: от вжавшихся в стены офицеров, до бегущих впереди всех солдат-новобранцев. Конечно, это были единичные случаи, но форс-мажорная ситуация порой меняет небо и землю местами, не говоря уже о характере и поведении людей.

— То, что произошло с Альбертом, впредь не должно повториться. Будем надеяться, через несколько лет мы откроем поселения «Храма Очищения» далеко за Новосибирском и Бердском. Кластеры, соты, связанные между собой! — она провела по столу двумя пальцами, словно начертила линию между городом и будущим пристанищем Бледных Монахов. — А пока центр. Наш центр! Это будет большой лагерь, куда все желающие, пройдя определенные процедуры, смогут прийти и уединиться от мирской суеты. Мы наконец-то станем настоящим движением со своим Храмом, а не толчеей, слоняющейся от помещения к помещению, где пахнет плесенью, пылью и нафталином. Нам больше не потребуется заискивать перед этими толстыми мордами, у которых один вопрос: «А сколько у вас денег?»

Посмотрев вглубь чашки кофе, я не нашел ничего лучше, чем спросить:

— Конечно, не мое дело, но зачем объединению боевые единицы, такой плотный кордон охраны? Я надеюсь, что вы не собираетесь…

Она не дала мне договорить, громко сказав «нет».

— Это сугубо контрмеры. Скажу тебе по секрету, многие из наших самых посвященных адептов вообще считают, что Ангелы Смерти не нужны. Они до сих пор уверены, что Сила будет проистекать несмотря ни на что, и никто не встанет у нас на пути. Бледные Монахи всегда отличались излишним фатализмом и какой-то подростковой уверенностью, порой доходящей до глупости. Но в таких вопросах доверяться судьбе не стоит, чтобы потом не списывать свои собственные неудачи на небо, ему же причисляя победы! — ухмыляясь, ответила она.

— Так чего вы опасаетесь?

— Организация растет так, как мы не предполагали — быстро, уверено, в геометрической прогрессии. В ней, как известно, мы имеем дело с людьми, большим количеством разных непредсказуемых людей. Люди — это всегда опасность, непредсказуемость и риск. В отличие от животных, за две тысячи лет они научились отлично скрывать признаки своей агрессии. Я не могу быть уверена, что в один прекрасный день ты, казалось бы, совершенно свой человек, прошедший бок о бок с нами почти от первого визита в город, не воткнешь лезвие ножа в мою худую грудь… — Владислава показательно ткнула себя указательным пальцем в солнечное сплетение. — Раз я не уверена в тебе, то как могу быть уверена в других? А как поведут себя те, кого неожиданно, словно под действием заклинания в Вальпургиеву ночь, обратят атеисты? Нас уже не десять, уже не пятьдесят и далеко не сто, и хоть мы все и смотрим вожделенно на «Око», мы остаемся разными! У всех своя степень погруженности, свой Путь. Кто-то еще только интересуется, другой — слишком фанатичен.

— Можно ли удержать контроль над всеми? — нахмурился я и спросил, понимая, чем больше людей в движении, тем сильнее перегибы и побочные явления.

Повисла пауза. Минуту Владислава ничего не говорила.

— Нас уже очень много, а значит и противодействие нам становится все больше и больше, — на эти слова она посмотрела по сторонам, наклонилась ко мне поближе, так что я уловил какой-то непонятный мне легкий аптечный запах, исходящий от нее — некая смесь сердечных капель и какой-то травы. — Представь, из многих семей этих людей, сидящих сейчас вокруг нас, пьющих, вытирающих следы жирных блюд белоснежными салфетками, к нам приходят их близкие. Они, поднимаясь по лестнице Очищения, все меньше уделяют времени своим родным, становятся для них странными, больными, фанатичным. Но только для них, а не самих себя. Затем эти мудрецы, вставшие на Путь, проходят Сакраментацию. Они открывают нашими ключами свое закрытое обществом и моралью подсознание, показывая все, что долгие годы было так тщательно там спрятано, понимаешь?! Они понимают, что больше не нуждаются в своей семье и полностью перестают с ней общаться. Как ты думаешь, добры ли к нам будут их родственники?

Я посмотрел ей в глаза и ответил, не отводя взгляда:

— Логично, что нет, но я понимаю лишь то, что матери не хотят терять детей, а мужья боятся потерять в сектах жен! Это естественно, Владислава. Отпустили бы вы своего мужа, если бы он неожиданно сошел с Пути?

— В его случае это невозможно! — удивившись моим словам, воскликнула она. — Он и есть Путь! Он и есть наше движение!

— Но что будет, если он захочет обычной мирской жизни, бросит все ваши Сакраментации, пошлет к чертям подальше Силу, Храм, всех от младших до старших, сожжет, мать его, все свои рукописи, накупит банок сладкой газировки и сядет около телевизора день и ночь смотреть очередное пятничное шоу? А? Что если он захочет присоединиться к сотне миллионов таких же? Утрирую, но все же.

Ее глаза забегали из стороны в сторону, словно я неожиданно посветил фонариком ей в лицо. Заготовленного ответа не было, и мыслей тоже. Это злило ее.

— Исключено! Недопустимо! Это крах всему, не только «Храму Очищения», но и мне, нашей семье, человечеству, всем идеям и их отсутствию.

«Мне… постоянно мне… я… я, мне, мои… И Матери тоже эгоистичны», — подумал я, поджав губы и посмотрев в сторону.

— Это конец всем домам и семьям. Нет, Максим, нет! Я даже думать об этом не хочу. Давай оставим подобные настроения. Стоит только пустить такие мысли в эфир вокруг нас, как сразу начинает сгущаться Тьма, набрасывая свои пессимистичные сети на все живое. Нет, нельзя, просто нельзя! Альберт, как и я, прошел через толстые стены к той Истине, которую мы проповедуем человечеству. Поэтому обратной дороги нет, да и комнаты, из которых мы вышли, уже заняли новые люди!

Покончив с едой (а я с очередной порцией кофеина) мы направлялись в центральный офис «Храма Очищения», который располагался прямо на площади Ленина, в старом здании, исполненном в лучших традициях советской архитектуры.

Организация арендовала сразу три кабинета подряд. Мы разблокировали между ними двухметровые сталинские двери, получив в итоге одно большое просторное помещение, символично разделенное между собой стенами. Кабинет для встреч, переговорная и комната, куда допускались только Старшие Адепты и я.

Немного времени и несколько красных светофоров мы посвятили дискуссии о том, что контролировать тех, кто должен сторожить адептов, будет еще тяжелее, а вооружать их — это вообще стать чуть ли не террористической организацией. Автомобиль слышал многое и, наверное, помнит какие-то детали лучше меня. Память мне предстояло изрядно подпортить алкоголем и транквилизаторами.

Офис.

Тайная комната была в нем самой большой. Там располагались личные дела каждого постоянного члена «Храма Очищения» — точные досье с зафиксированными событиями из прошлого людей, которые сами охотно рассказывали про это во время традиционного ритуала первичного Очищения Бледных Монахов.

Позже, после первого обыска милиции, все дела, которые нам вернули спустя год, и еще больше накопившихся новых, были перевезены в подвалы поселения.

Интересно, что, избавившись от всего хлама при заселении в этот кабинет, где раньше сидели партийные работники, мы забыли выкинуть огромный гипсовый бюст Ленина, которому кто-то шутливо повязал красную тряпку на шею в виде пионерского галстука.

— Твою же мать, что здесь делает Ленин?! — удивился я, наверное, полгода спустя, заметив, как он с прищуром смотрит на меня из угла.

— Выкинуть?! Тяжеленный, наверное? — спросил меня один из постоянных охранников офиса. Нет, сторонником Силы он не был. Просто работал за зарплату каждую неделю, так как имел какие-то проблемы с законом и документами.

— Пусть стемнеет. Шокировать новосибирцев в пять вечера мы не готовы, — ответил я, прикидывая, сможем ли мы вытащить его на помойку вдвоем.

Не смогли. Пришлось просить мужиков в офисах поблизости, которые были совершенно не осведомлены о происходящем внутри, довольствуясь только вывеской «Бизнес-центр». Им, кстати, тоже пришлось съехать. Организации нужно было больше комнат для процедур Сакраментации и больше работников на телефонные линии для звонков тем, кто хоть раз взаимодействовал с сектантами и недальновидно оставил номер своего телефона. Это еще сотовыми телефонами могли похвастаться единицы, иначе бы пришлось открывать настоящий сall-центр. У организации хватило бы денег и на это.

3.3

«Нулевые»!

В Новосибирске еще нет торгово-развлекательных центров, но начинает грохотать точечная застройка и уже появляются первые высотные «свечки», в которые въезжают богатые дяди и тети. ГУМ и ЦУМ, также, как и в других городах России, продолжают представлять из себя не самые полезные магазины, куда среднестатистический житель заходит просто погреться и поглазеть, словно в музей.

Сознанию потребителя уже мало одной сосиски, всунутой в горячую булку, снятую с металлической пики и улитую дешевым кетчупом и жирным майонезом. Все хотят большего. На первые планы выходят саморазвитие и самосовершенствование.

Повсеместно открываются тренинги по ораторскому мастерству, обольщению мужчин и женщин: от того, как правильно знакомиться — «снимать девушек», соблазнять мужчин — до курсов глубокого минета и продолжительного секса. На смену водке уверенно пришли незнакомые виски, коньяк и скотч, баллоны пива из черных пластмассовых бутылок сменяются многочисленными пивнушками в каждом дворе, тут и там видно подростков с яркими баночками алкогольных энергетиков в руках, от которых накаченное кофеином и дешевым спиртом тело не знает куда деться, а глаза выпрыгивают из орбит. Стадо то же, но пастухи сменили свои кнуты, немного приоделись, стали изъясняться красноречивей и современней.

Многие, конечно, остаются во всем верны себе и традициям, не хотят перемен в своих демонах, поэтому продолжают заливаться «беленькой» и торчать на герыче. Другие — модники — отправляются в ночные клубы — глотать совсем не почтовые марки и ловить ВИЧ в кабинках туалета.

В общем, книжные магазины завалены «белыми книгами», а подъезды бутылками и шприцами. Народ рвет и плющит с «нулевых» по-новому, якобы на западный манер. Проблемы старые, а штормит как-то иначе, что и не поймешь сразу.

Осенью 2000 года я занимался двумя делами.

Первое. Я набирал Ангелов Смерти из лица самых отчаянных фанатиков «Храма Очищения» — максимально крепких духом и телом, с тотально отсутствующим критическим мышлением.

Сам-то я прекрасно понимал, любому отряду, призванному нападать или защищать, без дела будет скучно, а Мать и Отец наверняка задумали какую-то «плохую компанию». Поэтому я начал без акваланга погружаться в этот океан и скупать в книжных магазинах книги: про секты, культы, тайные древние ордены, ритуалы и различные деструктивные организации. Брал все на подобную тематику, пытаясь докопаться до истины их учения, найти пересечения с уже известными течениями, позаимствованную символику и что-нибудь еще.

«Все новое — это хорошо забытое старое» — всем известное изречение, смысл коего я пытался применить и к нашей организации.

«Что же в итоге будет? Куда ведет этот гребанный Путь? Сколько будет смертей, через сколько все мы дружно отправимся в тюрьму или психиатрическую лечебницу?» — такие вот вопросы, на которые вряд ли бы мне дали ответ даже знатоки «Что? Где? Когда?».

Второе. Мама окончательно сдалась. Она решила проживать остаток дней ровно столько, сколько ей отмерил Бог. Ее слова.

Она отказывалась со мной встречаться, день и ночь смотрела ТВ-шоу, в которых здоровенный детина в пиджаке призывал лечиться сельдереем и редькой, балаболя о легком избавлении от сахарного диабета, геморроя, рака, мигреней, гипертонии. Идиотизм похлеще сектантской мути на их проповедях.

Может быть, с целью эксперимента, может быть, как последний шанс, но я решил заключить свою собственную сделку с Дьяволом и на встрече с Альбертом, с коим стал видеться реже, так как работы у них с женой было непочатый край, высказал свои пожелания.

— Прошу тебя, не называй это сделкой с Дьяволом! Я не искушаю тебя и не заключаю с тобой никакого каббалического договора, — возмутился он. — У тебя есть проблема, у меня — решение; у тебя больше нет никаких способов помочь близкому человеку, у меня их сразу несколько. Все слишком просто и было бы еще проще, если бы ты послушал меня раньше.

— Альберт, что мне нужно теперь сделать?

Он привычно прошелся по своему офису вперед-назад, как ходил, когда подбирал слова или думал о чем-то очень важном.

— Через неделю я, Владислава, несколько Старших Адептов и еще 50 человек выдвигаемся в Горный Алтай. Там грядет посвящение первой набранной группы Ангелов Смерти. Мы отправимся в большой поход, а одна туристическая база, которая уже несколько раз приветливо встречала наших людей, снабдит нас всем необходимым. Небольшой ритуал, чтение важных постулатов из «Итогового Кодекса».

— Откуда вы только берете всех себе нужных людей? — перебив его, спросил я, имея в виду связи с туристической базой, которая снабжает сектантов.

Отец улыбнулся, сел на место и ответил:

— Они сами находят нас. Люди тянутся к Силе, чувствуя себя совершенно беспомощными перед внешними проблемами, а главное перед тем, что придумали сами. Нас всех кто-то когда-то сбил с Пути, но теперь мы готовы вернуться… — его речь была полна собственных фантазий, в которые он охотно верил. — Максим, я могу говорить об этом несколько суток кряду, но продолжим разговор о том, что ждет твою маму. Вначале она должна немедленно отказаться от медицинской помощи, поставить на это мысленный блок, не сомневаться в том, какую тропу выбирает. Хорошо? Ты должен сделать то же самое! Максим, кивни! Тоже самое. Отказаться от медицины и мыслей о ней, ни о чем не беспокоиться и не переживать, — он замахал руками перед моим лицом. Но это было лишь усиление, а не гипноз. Он должен был понимать степень моего критического мышления. — Твердое решение уйти своей душой от пожирающего рака, перестроить жизнь целиком и полностью, оставив болезнь в старом теле и старом сознании. Хорошо?! Ты лично готов?

— Да! — машинально кивнул я.

— Вначале ей нужно просто побеседовать со мной, потом отправиться с нами на Алтай, где я уделю времени больше, чем кому-либо. Если придется копать глубоко, то, возможно, стоит пройти Сакраментацию.

Стоп, стоп, и еще раз стоп! Сакраментация — нехитрый, но очень действенный инструмент вербовки и удержания адептов в секте «Храма Очищения». Что же такое Сакраментация? Само слово, как я смог узнать, придумано Сурковскими очень давно, когда они оба находились в психиатрических лечебницах — он в пригороде Москвы, а она где-то в Санкт-Петербурге, тогда еще Ленинграде.

Из моря прочитанных книг по сей тематике, из увиденного на сотнях процедур для адептов и прихожан «Храма Очищения», могу заверить, что слово «сакраментация» происходит из соединения английского “sacral” + латинского “sacrum”, что означает «священное, посвященное богу» и от латинского “menus” или в родительном падеже “mentis” — душа, дух. Последнее в узком смысле можно интерпретировать также как и слово «ментальность» — совокупность умственных, эмоциональных, культурных особенностей, ценностных ориентаций и установок, присущих социальной или этнической группе, нации, народу, народности.

Конкретно, что такое «санкраментация», или каких-то исторических отголосков ни в библиотеках, ни в беседах с религиоведами, филологами, священниками и многими еще, коих я тогда донимал очень много, обнаружить не удалось. Получается, что Сурковский просто разобрал на запчасти слова «сакральность» и «ментальность». Получил вначале нечто типа “SACrumMenus” или “SacralMentis”, а позже превратил в «Сакраментация».

Такой вот нехитрый ход –собственный термин того, что они из года в год проводили для сбора информации о людях в организации. Сакраментация — душа, посвященная Богу; Сакраментация — посвящение всего священного и скрытого в себе Богу, то есть Владиславе и Альберту; Сакраментация — направление души, мыслей, тела для службы Матери и Отцу. Сотни вариантов трактовки.

Парадоксально, но никто в организации не мог дать точную дефиницию и сказать четко и ясно, что же это такое. А я могу — «психоанализ для дураков» — гомеопатия для больных разумов. От исповеди она отличалась также сильно, как допрос в подвале со светом в лицо отличается от теплых дружеских откровений за бутылкой пива.

Несколько дней размышлений и тяжелых раздумий. По квартире вдоль и поперек я прошел, наверное, с несколько километров, намотав на свой кардан все «за» и «против». Тот разумный человек, прежде сопротивлявшийся решению, капитулировал перед дураком, который все же поверил Альберту и предложил маме это необычное решение.

К моему удивлению, она отнеслась с восторгом, так как была наслышана о праведных делах этих чудотворцев из радио и газет. Они с 1996 года, не замолкая, вещали об организации, тем самым серпом пропаганды срезая к нам в корзину тех, кто не решался сделать первый шаг.

Маме я все объяснил и даже подарил здоровенный мобильный телефон, сказав, что она может в любой момент звонить мне на мой.

Оба сотовых я купил, как десяток яиц, особо не задумываясь. Просто открыл портмоне, отсчитал рубли и дал нужную сумму продавцу-консультанту. Деньги из карманов прихожан в движение текли рекой, а я никогда не умел их тратить и не любил роскошь. Наверное, сказалось бедное детство, хотя у многих оно же приводило к расточительности, жадности и алчности.

Каждый день до назначенной даты она мне звонила по нескольку раз. Я чувствовал ее нетерпимость и внутреннее желание скорее познакомиться с миром «Храма Очищения». Мама то и дело спрашивала, что ей взять с собой, нужны ли теплые вещи, следует ли брать комплекты постельного белья, деньги, средства гигиены и тому подобное. Получая ответ, она все равно переспрашивала по нескольку раз. Но понять ее можно, если принять, что это был единственный шанс забыть (или забыться) про онкологию, и начать жить без нее.

Всех деталей путешествия я не знал. Никакой цельной истории в голове не складывалось, узнавал обо всем по обрывкам.

— И не копай в эту сторону! — предупредил меня Альберт, сильно ткнув указательным пальцем в плечо. — Просто не надо. Это часть терапии, это часть волшебства. Даже если всё есть просто фикция, пустышка, плацебо, в которые ты не веришь, то не мешай верить другим. Сработает, ты мне скажешь спасибо. Нет, тогда останешься в победителях. По рукам? — он протянул мне сухую жилистую ладонь.

— По рукам! — я пожал ему руку, но он не спешил ее отпускать.

— Ты взял ответственность на себя. Я лишь направил твою маму на Путь. Идти по нему ей! Помни это!

— Я все сделал правильно? — спросил я, но громкая мелодия звонка мобильного телефона Гуру не дала ему ответить. Он переключился на разговор.

Мама пробыла в Горном Алтае чуть меньше месяца. В его степной части, практически на границе с Монголией. По возвращению она прекратила контакты со своими подругами, перестала брать трубки, как-либо сама тревожить знакомых и даже открывать дверь тем, кто не предупреждал о визите заранее. Тогда еще могли постучаться в дверь, а не предварительно позвонить по телефону.

В разговоре со мной она выглядела полной сил, сияющей и немного помолодевшей. Через день по приезду сразу же записалась в местную парикмахерскую на прическу и покраску, сказав, что поняла, как ей не идет седина, а в гардеробе одни изношенные тряпки.

За травяным алтайским чаем с медом она рассказала о том, как хорошо к ней относились на туристической базе и в походах, как дали ей слово, а вечерами она вела долгие беседы с несколькими женщинами, давно исследующими Путь. Мама говорила, что лично видела какие-то необъяснимые лучи энергии, исходящие от Владиславы, Альберта и многих других, стоявших во время церемонии в большом круге, радиусом, на глаз, в десять, а может и больше, метров.

«Это не было похоже на фокус, скорее на чудо! — сказала она фразу, которую обычно мы говорим наоборот. — Потом, представляешь, сына, когда они все предложили мне стать единым звеном в этом ритуале, то я просто опешила… ха-ха-ха, да-да, я так боялась, что коленки тряслись. Всё думала, думала и не решалась, но подошедший парень провел меня, и я встала в круг. Мы все вновь соединились руками, и мне… вот ты не поверишь… Максимка, мне вдруг так стало легко, а от их пений, от этого огромного костра посередине круга так тепло и как-то беззаботно, что я… ох, прости меня за эти слова, сынок, но мне даже показалось, что я уже умерла от рака и попала в рай. Но нет, я жива и уверена, что если онкология и не прошла полностью, то теперь точно не убьет меня. Поэтому, дорогой, жду твоих внуков! Еще буду с ними нянчиться!»

Поверить в чудесное исцеление было сложно, но куда страшнее мне становилось от мыслей, что все это просто обман. Максимум плацебо. Я отказывался принимать реальности, подпускать действительно правильные решение. Держал их на расстоянии вытянутой руки и был рад обманываться.

3.4

Память избирательна. Пусть так! Тогда почему она избирает на своих выборах не только светлые события из наших жизней, но и то, что спустя годы заставляет будоражиться каждый волосок на теле? Почему она призывает в ряды собственной «секты» те темные события из нашего прошлого, которые ненароком всплывают из подсознания, словно заевшая магнитофонная лента, вторят теми же звуками, вновь тревожат, терзают и нагоняют на сердце то горячие, то холодные волны чувств?

Что ей нужно — памяти? Она хочет нас чему-то на учить? Она хочет, чтобы мы просто помнили и существовали с этим до конца своих дней? Кто она? Что она?

И есть в наших судьбах те картины и события, которые действительно достойны самых остросюжетных душещипательных романов, есть у каждого из нас то, что так хочется, но никак не получается забыть.

Мы отрываем очередной лист настенного календаря, но помним… мы зачеркиваем еще одну неделю в ежедневнике, но продолжаем помнить… мы, черт побери, отмечаем очередной юбилей, видя перед собой подрастающих ребятишек, а потом и их детей — наших внуков, но продолжаем все еще помнить… помнить без надежды забыть.

Спустя годы мы понимаем, эти сюжеты из прошлого навечно застряли глубоко-глубоко в нас, стали единым и неделимым целым, стали, по сути, нами… хотя, мы так пытались от них убежать!

А что если других, более светлых и прекрасных воспоминаний на выбор нет, что если их не существует вовсе? Ведь что-то же человеку нужно помнить и вспоминать, чтобы знать, сколько миль оставлено за спиной? Вот и приходится многим, если не всем из нас, блуждать по туннелю, где очень темно и мрачно, много провалов и ям, темных пятен и тупиков.

Жизнь как испорченная фотопленка, криво проявленные кадры из нее; жизнь как неудачный кинофильм собственного существования; жизнь как дешевая пародия на другую, более лучшую жизнь, где тебя, пусть и нелепо, но играет актер. И из его игры ты понимаешь, как можно улыбаться, быть наполненным счастьем и вселенским умиротворением.

Правда порой еще страннее вымысла. Правда может шокировать и удивить так, как не способна ни одна придуманная живым воображением история. Много событий, которые просто не могут придумать человеческая фантазия и ум, даже если они пропустили через себя сотни судеб и историй, преисполнены мудростью прожитых дней, прочитанных книг, увиденных и услышанных человеческих биографий. Есть такая правда, есть такие истории!

Веронике тогда оставалось совсем чуть-чуть до Дня рождения. Она не знает, почему летом умерла ее родная мама, не знает, почему к ней так тепло и порой лестно стала относиться Мать «Храма Очищения» — самая лучшая мама на свете, которую все боятся, но которую она любит, потому что она к ней добра и справедлива.

К сожалению, она редко видится с ней. Бывает, Владислава приезжает вместе с Альбертом, бывает, одна. Остается на одну-две ночи в квартире, в которой, как ей кажется, слишком много одинаковых людей — лысых, в белых и черных просторных одеждах, худых и бледных, добрых и не очень, немного сумасшедших и совершенно больных. Девочка почему-то до сих пор не может выучить их имена, не говоря о том, чтобы научиться их различать.

В другие дни, когда Владиславы нет рядом, в дверь три раза стучатся. Старший Адепт Алексей, единственный, чье имя она запомнила, идет открывать дверь. Вероника часто подглядывает, смотрит, кто приходит, а когда слышит знакомый вопрос: «Что Он передал?», то знает, тот теплый низкий мужской Голос с легкой хрипотцой ответит: «Вот конверт. Здесь деньги!», а потом Алексей опять произнесет: «Мы благодарим Его за это и сегодняшнюю ночь посвятим во благо Его и Ей».

Голос уходит. Растворяется в небытие, в ее вымышленном мире, где все совсем иначе.

Там, после этого разговора, который с одной стороны согревает ее изнутри, а с другой знаменует долгую бессонную ночь, после не нужно будет стоять на коленях до самого рассвета, отпрашиваться в туалет, чтобы ноги хоть немного отдохнули и перестали неметь, а утром чистить зубы горьким на вкус зубным порошком. От него потом очень холодно и мятно во рту.

Эти ночи она будет помнить всегда, даже если к ее голове приложат оголенные провода и ударят током силой в тысячи ампер! От него она лишь стиснет зубы, быть может, умрет, пустив пену, похожую на ту, что получается от советского зубного порошка «Особый», но все равно будет помнить… помнить… помнить. И на том свете тоже. А если переродится в другое тело, то и в нем ее догонят кошмары и бесконечные думы.

Вероника точно знает, когда она вновь встретилась с теми потухшими мужскими глазами. Уже будучи подростком. Ей уже исполнилось четырнадцать лет[ВС1] [ВС2]. В тот вечер она сидела на полу, поджав ноги, и читала «Алису в стране чудес», стараясь не обращать внимания на то, как Владислава кричит на других жителей квартиры.

Кажется, они изменились, кажется, все, кроме нее, находятся здесь в движении. Квартира маленькая, но живая; квартира в тусклом свете, но никогда не спит, но никогда, однако, и не бодрствует. Упал в ней, замер, не дышишь — замена; вскрикнул громко, упал, смотришь в одну точку — замена; лег, не проснулся, не встал — замена. Как батарейки в кухонных часах.

— Что ты читаешь? — наконец-то оторвавшись от своих распоряжений и наставлений адептам, спросила Владислава. От нее исходило напряжение и волнение. Было видно, что какая-то ситуация, связанная с Бледными Монахами, ей пришлась не по вкусу.

— Книжку про приключения Алисы, — ответила девочка.

— Интересно? Я ее тоже читала, когда была в больнице! — улыбаясь, спросила ее Истинная Мать, прикоснувшись к ней и поцеловав в лоб. Мы там много читали и много говорили.

— Вы болели в детстве? — спросила Владиславу Вероника.

— Угу! — кивнула она. — Кто среди нас не болел в те годы?! Все мы были неизлечимо больны, но не каждый из нас встретил свои чудеса, — сказала она и почувствовала знакомый ей в прошлом разряд лечебного тока на своих висках. Фантомные боли. Руки невольно затряслись. — Лично я свои чудеса нашла!

— А почему в этой стране совсем нет чудес?

— Детка, или страна не та, или ты еще далеко не Алиса.

На эти слова Вероника оторвалась от чтения, и взросло-взросло посмотрела на Нее.

— Значит, чудеса обязательно наступят?

— Конечно, нужно только верить и двигаться к ним на своем Пути. Моя дорогая, грядет Очищение, грядет то, что никто еще не знает и не ждет. Всё изменится, родная, всё! — услышала она знакомые слова второй раз в своей жизни. — Сказка будет повсюду, но доброй и с хорошим концом только для тех, кто ее истинно ждет, — ответила ей Мать, и еще раз поцеловав в лоб и щечку, ушла, бросив на прощание. — Будь хорошей девочкой!

Дальше провал в памяти. Она совершенно не может вспомнить, почему именно она оказалась забитой в угол, где так сильно пахло плесенью и сыростью. К несчастью, но в него приходилось вжиматься всем телом, ведь стоявший перед ней Старший Адепт Алексей рвал ее любимую книгу и кидался в нее смятыми листами бумаги, крича и бранясь при этом.

Когда она переставала плакать, он наклонялся к ней, отпускал несколько пощечин и снова продолжал кричать и рвать на мелкие куски любимую, зачитанную до дыр сказку, которую даже спросонья она сможет рассказать наизусть.

— Пожалуйста, не рви мою книжку, пожалуйста! Лучше бей меня, но не рви мою книжку! — умоляла Вероника, но, увы, все было без толку. Все ее мольбы и просьбы лишь раззадоривали обидчика, пока наконец-то в лицо Вероники не прилетала твердая обложка, а вместе с ней и сильный удар кулаком.

Она зажмурила глаза от боли и попыталась улететь из квартиры туда, где путешествовала ее любимая героиня Алиса. Когда же вновь разомкнула веки, то увидела того самого мужчину из авто. Вероника услышала тот самый знакомый Голос и увидела те самые глаза из холодного и мокрого вечера — усталые, полузакрытые глаза, в которых одна только грусть и печаль. Он стоял ровно по центру квартиры, все также держал сигарету двумя пальцами, то затягивался ею, то выпускал дым.

«Почему он такой грустный, если вместе с нами черпает Силу и радость?» — подумалось ей.

— Какого черта девка сидит там и плачет? — полушепотом спросил Голос у Алексея. — Что ты постоянно мне мямлишь. Повторяю, какого черта эта малая сидит там и ревет, мать твою?

— Она… она… короче, она громко читала свою проклятую книгу и мешала нам перебирать буклеты. Короче, мешала она нам, что тебе непонятно?

Люди вокруг, кто ползал, кто просто лежал — как черви в помойной яме.

— И ты порвал ее книгу и ударил, только потому что она читала сказку… — он наклонился, взял кусок обложки и прочитал «в стране чуде…» — … «Алису в стране Чудес!». Ну ты и придурок, мать твою, чертов сектант без мозгов и чувств!

— Да-да! Тебе что надо-то? Крутишь баранку, крути дальше! — быстро, нервно, с нервным тиком в левом веке, ответил Алексей, толком не понимая, чем именно мужчина напротив занимался в организации.

— Ты к ней прикасался? — спросил Голос, у которого с произнесенным вопросом прищурились глаза, зрачки вмиг наполнились небывалой энергией и жизненными силами, сузились, словно в них посветили фонарем.

— Что за допрос?! Приятель, не лезь куда не просят! Иди лучше выпей чай. Я специально для тебя туда свежей воды налил! — с идиотской улыбкой на лице увернулся от ответа сектант, указав рукой в сторону закипающего бытового прибора.

Чайник, стоявший на небольшом столике, на котором блестели крупицы рассыпанного сахара и замерли крошки, свистел, пока не выключился. Мужчина медленно подошел к электрическому прибору, взял левой рукой за ручку и в ту же секунду с размаху метнул в Старшего Адепта. Тот вовремя успел прикрыться руками, благодаря чему лишь немного кипятка попало на тело, а сам полуторалитровый агрегат не причинил особых увечий.

— Псих! Конченый псих! Нет, вы видели, видели, что он сделал?! — таращился Адепт по сторонам, ища поддержки в своем окружении. — Святые Силы, я надеюсь, что чайник не сломался, иначе как мы будем заваривать лапшу.

Кипящая вода растекалась по полу, постепенно добираясь до порванной в клочья сказки. Кипяток соприкасался с текстом, размывая буквы, картинки и номера страниц. «Казалось, что книга скоро загорится, иначе откуда взяться дыму?!» — перепутав его с паром, рассуждала Вероника, смотря на белые клубы испарений, взмывающие к желтому потолку.

Голос больше ничего не говорил. Не дав опомниться, он набросился на человека в черной рясе и, одной рукой пытаясь заломить ему кисть, другой целился точно в лицо. За первым ударом последовал второй, еще один, щелчок за щелчком, хлопок за хлопком.

Мужчина сначала был сверху, держал голову Алексея двумя руками и впечатывал в пол, словно хотел расколоть орех, потом внизу, схваченный другими людьми в черных и белых рясах. Он выставил локти, принял несколько ударов, откатился в сторону и встал, опять набросившись на «черно-белых червей», не дававших ему добраться до обидчика девочки.

— Иди сюда, и я, мать твою, покажу тебе, что такое Черные Звезды, гребанный сектант! — кричал он. — Какие, нахер, знамения ты увидел в детской книжке этой девочки? А, тварь? Она сирота теперь… У нее мать из-за ваших ритуалов умерла, а ты ведешь себя как конченный урод! Пневмонию лечить надо, а не… Иди сюда, сука, не прячься за спинами этих ублюдков!

Драка возникала вновь, но мужчин быстро оттаскивали в разные стороны. Старший Адепт, вытирая черным рукавом кровь, смеялся и корчил рожи, а когда неожиданно перед его лицом замаячил пистолет, то Вероника вовсе закрыла уши руками, чтобы ничего не слышать.

— Кому ты там молишься?! — убрав ладони, услышала она. — Смотри в эту черную дырку и говори?!

— Мы все ждем Катарсиса. Он будет после Очищения. Когда на небо последний раз взойдут Черные Звезды.

Держа его на мушке и смотря в разные стороны, Голос сделал несколько шагов по комнате, нагнулся, взял Веронику за руку и сказал ей: «Пойдем, не бойся, эти черти тебя тут сегодня похоронят!»

Затем он вместе с девочкой подошел на расстояние вытянутой руки к Алексею, постоял неподвижно несколько секунд, смотря в глаза, и неожиданно что есть силы ткнул дулом пистолета ему в лоб.

— Паф, гребанный сектант, и нет ни твоей башки, ни твоего Пути, ни твоих Черных Звезд! Понял?! Свинец, пущенный в твою тупую голову — вот твое Очищение, последний вздох — твой Катарсис, кретин!

На лбу Адепта загорелось красное пятно. Поцелуй пистолетом.

Двое медленно, под омерзительную улыбку сектанта, направились к выходу. Разбитая бровь заливала мужчине с пистолетом левый глаз, а окровавленная рука со сбитыми костяшками старалась покрепче держать холодную руку Вероники. Шаг, еще шаг, взгляд назад, снова на сектантов, еще пара шагов, дверь, дверной проем.

Так они и ушли.

Так она и ушла. Просто, не отпуская руку, ушла вместе со знакомым незнакомцем, чтобы больше никогда не вернуться, не прийти, не постучаться в эту не то еще живую, а может быть, уже мертвую квартиру.

И вот снова она куда-то бежит. По лестничной клетке, стараясь перепрыгивать сразу через несколько ступенек… по двору выкопанных лавочек, в котором никто давно не красил и не смазывал скрипучие качели, погнутые турники и поехавшие беседки.

Вероника вновь пытается не отставать, но в этот раз от человека, с кулака которого срывались капли крови и падали на все тот же мокрый асфальт. Воспоминания. Словно между двумя эпизодами жизни прошло не несколько лет, а пара часов.

Наконец-то она в тепле. В этот раз до него оказалось ближе.

— Ну, давай знакомиться. Я знаю, что тебя зовут Вероника. Меня зовут Максим, — вытирая салфетками следы, оставленные дракой, сказал он.

— А я Вероника, — она все равно ответила ему приветствием. Хотела добавить, что уже видела его раньше, но промолчала.

— Давно ты тут в таком дерьм… — он поправился, стараясь не произносить при подростке ругательств. — Короче, ты давно тут живешь? — выкинув салфетку в окно и достав из бардачка авто другую, спросил он.

— Да! Раньше я жила с мамой и папой. Так мне рассказывала моя мама, но этого я почему-то не помню. Она говорила, что папа напился водки и повесился, а еще постоянно ругала меня за то, что я испортила ей жизнь, что из-за меня на небе горят Черные Звезды. Лично я ничего не вижу, но верю. Верю своей маме, — поправилась девочка. — Она говорила, что они висят над ее головой, словно коршуны над павшим воином! — быстро, как заученный стих, рассказывала Вероника, отчего волосы на теле Максима вставали дыбом.

— Черные?! Что у вас всех за?.. Погоди-погоди, и вы оказались в этом притоне? — спросил Максим, имея в виду съемные квартиры Бледных Монахов, коих в Новосибирске к тому времени было около десяти-пятнадцати штук — жилье, где могли проживать фанатики, у которых по тем или иным причинам не было средств для самостоятельного существования. Кто-то все отдал Храму, кого-то забросила сюда другая изнанка жизни. — Вы с каких пор тут живете?

— Я не знаю. Мы с мамой здесь давно, потом она умерла. Но я совсем не переживаю, ведь знаю, что еще очень много детей живет также как я, и всех нас ждет только лучшее — Очищение и последний Катарсис, — ответила Вероника, кое-как выговорив последнее слово.

Машина тронулась с места. Девочка впервые ехала в таком дорогом для нее авто.

— А куда мы поедем? — спросила Вероника, разглядывая мир вокруг себя, который, как оказалось, не видела почти полгода, сидя после смерти матери взаперти на вымышленной цепи веры, искусственной любви и чужих предубеждений.

— Туда, где нет никакой боли и злых людей! В страну чудес я, к сожалению, дороги не знаю, но прокатиться с ветерком по ночному городу, поплевать в окно и что-нибудь скушать вредное, это мы можем! — ответил Макс.

Они проехали по Коммунальному мосту, который на старый лад часть жителей называет так, а часть именует Октябрьским. Потом свернули в сторону Красного проспекта и быстро пролетели небольшой мостик на Октябрьской магистрали, построенный перпендикулярно реке Каменке. Странная судьба у речки — течь по коллектору целых шесть невыносимых километров, держать над собой центр Новосибирска и прятаться от людей.

Столица Сибири сияла и на удивление была красива в это время суток. Даже слякоть и грязь от таявшего снега не смели перечить модным неоновым вывескам и становились невидимыми в темноте надвигающейся ночи.

Все больше в городе появлялось горящих рекламных баннеров, мигающих билбордов и лайтбоксов. Да и многочисленные построенные многоэтажки придавали сибирской столице должной солидности и пафоса.

— Нравится? — поинтересовался Максим. — Интересно, что будет с городом через десять лет? Либо он повиснет в долгостроях, либо навсегда застрянет в одной огромной пробке. Стоп! Не будем сегодня о плохом, — улыбнулся он.

— Красиво, — не отрываясь от прекрасного, ответила Вероника. — Но это все должно погибнуть, чтобы воскреснуть вновь!

Волков знал, не в его полномочиях и принципах обращать верующих «Храма Очищения». Секта — его работа, его дело, в конце концов, его хлеб, да и Сурковский, так или иначе, но помог маме. Только вот голос совести из шепота постепенно переходил на крик.

— Давай мы сделаем небольшой круг, затем завернем на второй мост, потом снова на этот… который проехали первым… ну и где-нибудь остановимся, да перекусим. После хорошей драки, я голоден как волк!

Всеми силами он пытался как-то поддерживать беседу, но Вероника была закрыта и холодна.

— Кстати, этот ваш Алексей неплохо дерется для Бледного Монаха, питающегося только лапшой и сладким чаем!

— Ты дрался лучше! — повернувшись к нему, тепло сказала она. — Больно?

— Да?! Ерунда! Драка мужчинам иногда полезна. Так сказать, прочищает тело и дух получше всяких сакральных книг и ритуалов, — засмеялся Волков. — Одно дело ждать, когда начнут действовать какие-то колдовские чары, другое — получить кулаком в лицо, почувствовать боль, разозлиться и найти в себе силы и смелость ответить. Вот это стало бы основным в Кодексе моей карманной секты, — болтнув лишнее, тут же заткнулся он и закурил. — Ты как к табачному дыму? Норм? Аллергии нет?

— Неа, — ответила она.

— Слушай, я бы свозил тебя покушать вкусную пиццу… Прикинь, она у них типа из Нью-Йорка или готовят ее типа нью-йоркцы, хотя, скорее, представители жарких стран. Здоровенная такая, круглая, с колбасой и сыром. Но, блин, жаль, никак! Нас таких побитых быстро там загребут в ментовку. Мы с тобой сейчас просто охрененные! Прости, это я про себя, — оценивал Волков свой внешний вид, взглянув в зеркало заднего вида, держа сигарету в углу рта. — Вот же гад, все-таки будет синяк.

— Наверное. Не расстраивайся, синяки быстро проходят, если тебе не больно на душе! Я знаю.

Максим удивленно посмотрел на нее.

— Тебе же не больно? Чего ты молчишь? — спросила Вероника, повернувшись и посмотрев на Максима.

— Нет, внутреннюю боль, знаешь, можно контролировать, но это приходит с возрастом. Сначала ты набиваешь мозоли, кожа твоя толстеет, с тобой происходит все, что происходило со всеми людьми: обманы, предательство, украденная сумочка, придурок, прижавший к стене в подворотне, которому ты дашь по… кхм-кхм, когда он схватит тебя за горло! — рассказывая это, Максим на эмоциях сам себе вцепился в кадык и от этого закашлялся. — Не обязательно в такой последовательности и именно такие события. Вот так вот! Противоречивое дело, конечно, жизнь, но после всего случившегося в ней уже смешно говорить о внутренней боли и страхе.

Она внимательно слушала, запоминая каждое новое слово. Ее научили уже чисто машинально сравнивать поступающую информацию со святым учением Отца и Матери. Если ему противоречили хотя бы несколько фраз, то сразу же ставить мысленный блок — защищаться от пагубных воздействий, сбивающих с Пути. Никакого критического мышления, никакого инакомыслия, никакого внутреннего редактора, кроме Цензора «Храма Очищения», беспощадно вычеркивающего тонны информации каждый день.

— Есть идея! Тебе понравится. Готова? Мы сейчас просто на бешенной скорости пролетим по тому первому мосту… Да-да, так быстро, что свет от фонарей выстроится в одну прямую святящуюся линию, а потом тормознем на «Восходе» и накупим горячих бургеров! Знаю я там один ларек, ну, или киоск, где продают вот такие трехэтажные булки с огромными котлетами и тянущимся сыром! — Макс показал размер руками, отпустив руль. — Я не знаю, сытнее они хот-дога или нет, но вкуснее и сочнее точно. Булочка такая горячая и мягкая, а сверху у нее кунжут. Я, когда первый раз ел, не понял, что это такое. Ха-ха-ха, думал, такие семечки мелкие. Смешно, да?!

— Правда, вкусно? — сглотнув слюну, спросила девочка.

— Конечно, только вредно! Все вкусное — вредно, как будто этому «Мистеру Кто-то там на небе» было жалко сделать вкусную еду полезной. Сам, небось, лопает их в небесной канцелярии за обе щеки, а живот не растет. Эх, нам такие котлеты и булки бы в Чечню. Мы бы в январе 96-го с пацанами такую бы «джигу-дзагу» боевикам показали. Зажгли бы, мать его, новогоднюю елку в аду! Хотя и без булок этих непонятных мы все равно победили, так и так! Победили и не могли не победить! — последние реплики он адресовал больше себе, чем Веронике.

— А что потом? Мы вернемся?

— Нет. Я думаю, что тот «черный балахон» уже не выдержит еще одной моей атаки. Мы поедем ночевать к моей маме. Она чувствует себя лучше. Да и тебе будет рада.

Спустя секунду он добавил:

— Только вот что мы скажем ей про ссадины, синяки и кровь?

— Правду. В нее не все верят с первого раза.