Обложка Секс-Инструктор. Первый урок бесплатно!

Секс-Инструктор. Первый урок бесплатно!

Фабров Роман

0% прочитано
Стандартный
Фабров Роман

Секс-Инструктор. Первый урок бесплатно!

Глава 1

Если бы меня спросили, в чём секрет долгой и счастливой жизни, я бы ответил не раздумывая: никогда не жениться, не брать кредитов в банке и держаться подальше от людей, которые предлагают вложиться в перспективный бизнес, не имея за душой ни денег, ни связей.

Именно этих трёх правил я придерживался практически всю свою жизнь.

Кстати, зовут меня Илья Константинович Филимонов. На момент описываемых событий мне уже стукнуло пятьдесят четыре. За плечами было несколько десятилетий предпринимательского опыта, а на счетах скопилась такая сумма, что я давно перестал проверять баланс банковской карты.

Бизнес у меня тоже был вполне серьёзный. В активах числились сеть стоматологических клиник, несколько зуботехнических лабораторий и, само собой, коммерческая недвижимость.

А вот с женщинами, как вы понимаете, в моём возрасте с каждым годом становилось всё несколько сложнее. Хотя нет, почему же сложнее? Наоборот, всё было предельно просто. Особенно если обе стороны заранее принимали правила игры.

Я не обещал им любви до гроба, не клялся в верности и не рассказывал сказок о том, что непременно завещаю кому-нибудь из них половину своего состояния.

Зато молодые особы получали приятную компанию в моём лице, щедрые подарки к праздникам, путешествия в тёплые края и, самое главное, возможность не думать о финансовых проблемах, пока они находились рядом со мной.

Взамен я получал молодое тело, отличное настроение и полное отсутствие бытовых скандалов. На мой взгляд, вполне честная сделка. Скажу больше: не всякий брачный контракт мог бы похвастаться такими условиями.

Разумеется, соглашались на подобное не все, но многих такой формат отношений вполне устраивал. Сумочка от «Луи Виттон», оплаченная на год квартира, приличная сумма на банковской карте каждый месяц — и никаких особых обязательств.

Нет, сухарём и бессердечным эгоистом я не был, как вы могли подумать. Просто за долгую жизнь успел убедиться: чистая любовь, конечно, чувство прекрасное, но для совместного проживания годится примерно так же, как прогноз погоды на пару месяцев вперёд.

Впрочем, я немного отвлёкся.

В ту ночь, с которой началась моя история, я лежал в постели с одной весьма симпатичной молодой особой. Имя её особого значения не имеет, но для удобства назовём её Светланой. И не спрашивайте, почему именно так.

Кстати, не подумайте, будто у меня плохая память. Напротив, я прекрасно помнил, кто и сколько мне должен, в каком году мы открыли первый стоматологический кабинет и почему один из моих бывших партнёров, нечистый на руку, однажды отказался от предложения добровольно выйти из общего бизнеса. Правда, в конце девяностых ему всё-таки помогли это сделать, причём ногами вперёд, прямо на кладбище. Но это уже совсем другая история…

Светлана лежала рядом, удобно устроившись на подушке, и лениво перебирала пальцами мои волосы. В свои двадцать с небольшим она выглядела так, словно только что сошла с обложки глянцевого журнала: ухоженная кожа, длинные ноги, правильные черты лица и густая грива рыжих волос. Конечно, кое-что ей досталось от природы, а не от пластического хирурга, которому пришлось заплатить немалые деньги. Но надо признать, исходный материал тоже был совсем неплох.

— Илюш, — протянула она, поглаживая меня по голове.

— М-м?

— А ты когда-нибудь думал о том, что с нами будет дальше?

Я приоткрыл один глаз.

— Дальше чего? Поясни.

— Ну… — неопределённо протянула она.

«Вот снова началось», — подумал я, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть её милую мордашку.

Я даже не стал вздыхать, хотя повод имелся. Всегда считал, что вздохи и прочие театральные манипуляции лучше оставить женщинам. Мужчине, тем более в моём возрасте, полагается сохранять олимпийское спокойствие — особенно когда он лежит в постели с привлекательной девушкой и прекрасно понимает, к чему она сейчас клонит.

— Светочка, — сказал я, отведя от её лица длинную прядь волос, мешавшую мне сосредоточиться, — а что именно ты подразумеваешь под словом «дальше»? Например, завтра утром мы можем спокойно позавтракать, а потом заглянуть в твой любимый бутик. Вдруг тебе захочется обновить гардероб. В выходные — рванём за город. Хотя, если ты имеешь в виду что-то более глобальное, давай для начала определимся с масштабами.

Она слегка нахмурилась.

— Фу-фу-фу, Илья. Ты всегда так говоришь.

— Потому что ты всегда задаёшь вопросы, на которые нельзя ответить одним словом.

— Илюша, ну почему нельзя просто сказать, как ты меня любишь?

Я посмотрел на неё с искренним удивлением.

— Потому что ты задаёшь мне этот вопрос в постели. Скажу «люблю» — ты всё равно не поверишь и решишь, что я говорю это только после хорошего секса. Скажу «не люблю» — обидишься. Так какой вариант тебе больше нравится?

Она убрала руку с моих волос и отвернулась.

— Ты невозможный.

— Мне это уже говорили, — ухмыльнулся я, пока она не видела.

— Илья!

— Светочка, ну чего ты от меня хочешь? Чтобы я на старости лет вдруг начал писать стихи, обещал увезти тебя на край света и купил кольцо с бриллиантом размером с перепелиное яйцо?

— Не надо мне кольца размером с яйцо!

— Уже хорошо. Значит, с размером договоримся позже.

Она попыталась сохранить серьёзное выражение лица, но губы всё-таки дрогнули в улыбке. Я тоже улыбнулся. Ссориться из-за такой ерунды было глупо. Светлана прекрасно знала, с кем связалась. Я не раз объяснял ей, что женитьба и прочие амурные выкрутасы в мои планы не входят. Более того, я вовсе не требовал, чтобы она сидела дома, не знакомилась с другими мужчинами и проводила свободное время в ожидании моего звонка.

У неё была своя жизнь, у меня — своя. Я оплачивал ей квартиру, помогал с гардеробом, возил отдыхать, а недавно даже оплатил небольшую косметическую процедуру, о которой она давно мечтала. Никаких обязательств. Ей удобно, мне тоже. Разве это не лучше, чем изображать счастливую семейную пару, а потом годами выяснять, кто кому изменил и кому достанется мой загородный дом?

— Ладно, — наконец сказала она. — Не будем сегодня об этом.

— Вот и умница.

— Только не называй меня умницей.

— Хорошо, тогда красавица.

— И красавицей тоже не называй! Я же вижу, когда ты просто хочешь от меня отвязаться.

Я усмехнулся.

— Света, ты удивительная девушка. Тебе не нравятся ни мои комплименты, ни их отсутствие. Подозреваю, скоро ты вообще запретишь мне разговаривать.

— Иногда было бы неплохо, — съязвила она.

— Тогда мне придётся искать себе… Я не успел договорить, как она швырнула в меня подушку.

Мы ещё немного подразнили друг друга, потом разговор сам собой сошёл на нет. Светлана положила голову мне на плечо, а я уставился в потолок и подумал, что вечер, в общем-то, удался. Молодая девушка рядом, за окном тихо, завтра не нужно вставать к восьми, а все важные дела давно решены.

Что ещё нужно человеку для счастья?

Правда, рассуждать на эту тему я не любил. Стоило мне решить, что жизнь удалась, как она непременно подбрасывала какую-нибудь неприятность. То налоговая проверка нагрянет, то партнёр по бизнесу окажется нечист на руку, то очередная подруга вдруг решит, что нам пора узаконить отношения и срочно отправляться в загс.

Но на этот раз судьба решила не мелочиться.

Впрочем, прежде чем рассказывать, как я умудрился помереть в постели собственной молодой любовницы, придётся немного вернуться назад. А заодно объяснить, кто такой Илья Константинович Филимонов и каким образом к своим пятидесяти четырём годам я пришёл к той жизни, которую считал вполне удачной.

Начинал я далеко не с золотых унитазов и завтраков в ресторанах.

В молодости биография у меня была самая обычная: учёба, армия, работа, семья, развод, попытки свести концы с концами и стойкое ощущение, что кому-то там наверху выдали инструкцию по счастливой жизни, а мне почему-то забыли её вручить при рождении.

Образование у меня, кстати, медицинское: выучился я в те годы на психиатра и несколько лет даже проработал по специальности, прежде чем окончательно уйти на вольные хлеба.

Особых талантов я за собой не замечал: ни петь, ни рисовать, ни чинить сложную технику не умел. Зато довольно рано обнаружил другое качество — способность замечать возможности там, где остальные видели одни проблемы. Деньги сами по себе не зло. А люди, уверяющие, будто они им не нужны, либо лукавят, либо никогда не пробовали прожить месяц на одну зарплату.

В девяностые страна перевернулась вверх дном. Старые предприятия закрывались, новые фирмы возникали и исчезали так быстро, что их названия порой не успевали откладываться в памяти. Все торговали чем придётся: тряпками, техникой, ваучерами, открывали ларьки и пытались урвать свой кусок от новой жизни. Я тоже присматривался к разным возможностям и искал дело, на котором можно было бы прилично заработать. И вот однажды встретил бывшего однокурсника, который после института ушёл с головой в стоматологию.

Он пожаловался, что государственные кабинеты захлёбываются от пациентов, а частная медицина в стране только-только начинает вставать на ноги.

Идея показалась мне вполне здравой. Какой бы курс доллара ни показывали по телевизору, зубы людям нужны всегда. Более того, чем тяжелее времена, тем острее люди чувствуют, насколько важно собственное здоровье.

В стоматологии я был абсолютным профаном и становиться стоматологом не собирался. Моим делом были цифры, организация и деловая хватка — тот самый нюх на перспективные проекты, который не раз выручал меня и раньше. Начали мы с одного кабинета: арендовали помещение, нашли оборудование, договорились с врачами. Потом открыли второй, следом третий.

На бумаге, как водится, всё выглядело красиво, а в жизни оборудование ломалось, поставщики срывали сроки, арендодатели меняли условия, а некоторые врачи искренне считали, что бухгалтерия существует исключительно для того, чтобы мешать им класть в карман то, что по документам им не принадлежало.

Постепенно мы с напарником поняли, что зависеть от сторонних лабораторий невыгодно, и открыли собственную зуботехническую лабораторию, а затем и вторую. Материалы закупали напрямую у зарубежных поставщиков, персонал обучали, оборудование обновляли. Так небольшая фирма в двухтысячные постепенно превратилась в полноценную сеть стоматологических клиник с собственными лабораториями.

Однако самым прибыльным в итоге оказались не сами стоматологические услуги, а поставки оборудования и материалов. Я знал, кому это нужно, кто платит исправно, кто любит затягивать расчёты, а с кем лучше вообще не связываться — даже за очень кругленькую сумму.

Дальше пошла коммерческая недвижимость: я выкупал помещения, сдавал их в аренду, иногда перепрофилировал под медицинские центры или склады.

С олигархами я не соревновался и не собирался покупать футбольный клуб ради красивой фотографии в газете. Мне хватало того, что бизнес приносил прибыль, активы росли в цене, а на ценники в магазинах можно было не смотреть.

К сорока пяти годам у меня было несколько квартир, загородный дом, машины, счета в разных банках и доли в компаниях — ими управляли отобранные мной люди. В крупных решениях я по‑прежнему участвовал, но больше не сидел до ночи над накладными. Делегировать обязанности я научился давно. Иначе уже превратился бы в брюзгливого старика, который боится отойти от кабинета даже на пять минут: без него, мол, всё немедленно рухнет.

Кстати, некоторые мои бывшие партнёры именно так и считали. Они искренне полагали, что бизнес держится на их личном присутствии, а без них сотрудники работают спустя рукава.

Я придерживался другого мнения: если фирма не способна прожить без хозяина хотя бы неделю, значит, хозяин плохо её организовал.

Опыт семейной жизни у меня, конечно, был. Женился молодым, развёлся, потом ещё какое‑то время убеждал себя, что второй брак непременно получится лучше первого. Не получился. С годами я пришёл к выводу, что постоянное совместное проживание требует терпения — а я предпочитал тратить его на что‑нибудь более полезное.

Меня откровенно раздражали бытовые распри, бесконечные обсуждения чужих родственников, претензии из‑за моих поздних возвращений и необходимость объяснять, почему вечер с партнёрами мне милее очередного семейного ужина.

Все женщины одинаковые?

Нет, так я не считал — это было бы глупо. Но большинство из них хотят одного: внимания, уважения, ощущения собственной значимости и уверенности в том, что завтра не придётся начинать жизнь с нуля. Я просто не всегда был готов предоставить всё это в том объёме, который от меня требовали.

Зато мог предложить другой вариант.

Сейчас в моей жизни были две постоянные спутницы. Обе моложе меня, обе в меру самостоятельные и обе прекрасно понимали, что я на них никогда не женюсь. Одной я как‑то помог купить квартиру, другой оплачивал аренду, отдых и кое‑какие медицинские процедуры. Никто не требовал от меня бросать работу или отказываться от друзей. А они, в свою очередь, не ждали, что я стану образцовым семьянином.

Разумеется, время от времени случались разговоры о будущем. Женщины вообще склонны интересоваться будущим — особенно когда настоящее им так нравится, а перспектива его потерять совсем не радует. Я не сердился и не делал вид, будто не понимаю намёков. Просто честно объяснял: обманывать никого не хочу, а обещать то, чего не собираюсь выполнять, считаю подлостью.

Некоторые девушки после этого уходили. Другие оставались. Каждый выбирал сам.

К тому моменту, когда я встретил Светлану, женщин я уже давно перестал считать. Не из скромности, не из стыда и не потому, что число зашкаливало. Просто статистика утратила всякий смысл. После нескольких десятков знакомств каждая новая перестаёт быть уникальным событием. У каждой были свои привычки, свои представления о счастье и особый способ сообщать мужчине, что он опять сделал что‑то не так.

Ещё лет двадцать назад я бросил подобные подсчёты. В конце концов, я не коллекционер марок и не владелец винодельни, которому нужно знать, сколько бутылок осталось в погребе. Спроси меня кто‑нибудь, сколько женщин прошло через мою спальню, я бы ответил: много. Потребуй он точное число — посоветовал бы заняться чем‑нибудь более полезным.

И всё же в тот вечер рекордов я ставить не собирался. Я хотел спокойно провести ночь, утром позавтракать, проверить пару документов и съездить в клинику, где управляющий обещал показать обновлённую смету. Потом, вероятно, позвонил бы второй любовнице, уточнил планы на выходные и решил бы, стоит ли нам ехать за город.

Обычная жизнь обеспеченного человека, который привык распоряжаться своим временем.

Я лежал рядом со Светланой и уже начинал засыпать, когда почувствовал странное жжение в груди.

Сначала решил, что изжога. Мы ужинали в ресторане, там подавали хорошее мясо с соусом, показавшимся мне слишком острым, но я всё равно съел почти всё. Возраст требует осторожности, а аппетит упорно отказывается это учитывать.

Я пошевелился, пытаясь устроиться удобнее. Жжение не исчезло. Наоборот, оно словно переехало глубже, в середину груди, и начало сдавливать её изнутри. Я нахмурился, прижал ладонь к грудине и попытался вдохнуть поглубже.

Воздух вошёл, но легче не стало.

— Илюш? — Светлана повернула голову. — Что такое?

— Ничего, — ответил я и сам удивился, каким хриплым вышел голос. — Сейчас пройдёт.

Я хотел приподняться, но тело вдруг стало тяжёлым. Боль расползалась по груди, отдавая в плечо и левую руку. По спине прокатилась волна холодного пота.

Вот тогда я испугался по‑настоящему.

Не потому, что не знал, что такое сердечный приступ. В моём возрасте трудно не знать этого хотя бы в общих чертах. Я иногда проходил обследования, сдавал анализы, следил за давлением и даже принимал таблетки, которые мне назначил врач, требуя не пропускать приём препаратов. Правда, признаюсь, я изредка об этом забывал. Иногда позволял себе лишний бокал. Иногда откладывал визит к кардиологу на потом, так как находились дела поважнее. Сейчас вся эта мелочовка предстала передо мной длинной вереницей безалаберных решений.

Я попытался сесть. Боль ударила так, что перед глазами вспыхнули белые точки. Я согнулся, схватился за грудь и застонал. Сердце билось неровно, будто внутри кто‑то пытался завести старый мотор, который давно следовало сдать в ремонт.

— Илья! Что с тобой?!

Светлана вскочила с кровати. Я видел, как она мечется по комнате, хватает телефон, что‑то говорит в трубку, подбегает ко мне и снова отбегает. Кажется, она называла кому‑то адрес, потом пыталась уложить меня поудобнее.

Я хотел сказать, чтобы она не паниковала. Объяснить, что это, скорее всего, сердце, и нужно вызвать скорую. Попросить достать таблетки из тумбочки. Но язык перестал слушаться.

— Илюш, ты меня слышишь? Илья!

Я слышал. Ещё как слышал. Только ответить не мог.

В груди будто затянули тугой металлический обруч. Воздух стал густым, словно я пытался дышать через мокрую ткань. Я хватал его ртом, но лёгкие не желали наполняться.

Было очень страшно. Я не хотел умирать. Не сейчас. Не так. У меня оставались дела: компании, недвижимость, договорённости, люди, которым нужно было позвонить. Управляющий, который собирался показать смету. Один из партнёров ждал решения по помещению. В загородном доме требовалось проверить отопление, а ещё Светлана, которая умоляла свозить её зимой в тёплые края.

И что, всё это должно закончиться из‑за какого‑то проклятого инфаркта?

Я попытался дотянуться до тумбочки, но рука не слушалась. Пальцы соскользнули с края кровати. Светлана снова оказалась рядом, что‑то говорила, гладила меня по лицу, а я уже почти не различал слов.

Перед глазами темнело.

Я вдруг вспомнил знакомого, который умер вот так же в сорок два прямо за рулём. Тогда я заявил, что он сам виноват: надо было меньше бухать, следить за здоровьем, а не считать себя бессмертным. Рассуждать о чужих ошибках, пока собственное сердце исправно качает кровь, вообще очень удобно.

Теперь я лежал, хватая ртом воздух, и с горечью понимал, что все мои сбережения совершенно бесполезны. Я мог позволить себе купить самое дорогое лекарство, лечь в лучшую клинику, нанять врача на круглосуточное дежурство и обследование в любой стране мира с палатой с видом на море. Но прямо сейчас, когда каждая секунда казалась последней, я не мог купить себе даже один нормальный вдох.

Светлана плакала. Я хотел сказать, чтобы не ревела, потому что от этого мне только хуже. Хотел пошутить, как делал всегда, когда ситуация выходила из‑под контроля. Но шутка не получилась. Из горла вырвался только жалкий хрип.

И тогда я подумал о своей жизни. Не о женщинах и не о деньгах, даже не о том, что ещё хотелось успеть. Я подумал о том, что всю жизнь считал себя человеком, который умеет просчитывать риски. Избегал сомнительных вложений, не доверял случайным партнёрам, проверял документы и никогда не совал все деньги в одну кубышку. А вот собственное тело оставил без должного внимания, словно оно — бесплатное приложение к банковскому счёту.

Вот уж действительно, деловой человек.

Сердце дёрнулось раз. Другой. Я почувствовал, как проваливаюсь куда‑то вниз, хотя лежал на кровати. Звуки отдалились, лицо Светланы расплылось, комната растворилась в темноте.

Последней отчётливой мыслью было возмущение. Неужели вот так всё и закончится? Пережить девяностые, выстроить бизнес, заработать состояние, научиться отличать настоящую возможность от красивой болтовни — и умереть в постели молодой любовницы?

Я попытался вдохнуть, но ничего не вышло.

Темнота сомкнулась окончательно.

Я ожидал увидеть свет в конце тоннеля. Или хотя бы услышать торжественный голос, объявляющий, что моя земная жизнь завершена и пора подводить итоги.

В кино покойникам обычно достаётся что‑нибудь эффектное. Белый коридор, ангелы, облака, загадочный старик с бородой. Иногда является умершая бабушка и сообщает, что внук всю жизнь был негодяем, но шанс всё исправить ещё есть.

Мне же не досталось ничего. Ни света, ни ангелов, ни тоннеля. Просто пустота, где не было ни мыслей, ни времени, ни даже ощущения собственного существования. Вот вам и сервис: при жизни я платил за всё по высшему разряду, а тут даже вежливого администратора на входе не выдали.

А потом меня куда‑то швырнуло. Резко, грубо, без предупреждения.

Я почувствовал холод. Что‑то тяжёлое навалилось на грудь, изо рта хлынула жидкость, а лёгкие словно разорвало изнутри. Я попытался вдохнуть и тут же закашлялся.

Сознание вернулось рывком. Я действительно кашлял, давился, судорожно хватая воздух, и никак не мог понять, почему мне так холодно, и я валяюсь на земле. Сейчас я слышал, что где‑то рядом плескалась вода, а кто‑то настойчиво хлопал меня по спине.

Глава 2

Вода была везде: в носу, в горле, кажется, даже в мыслях. Холодная, противная, с привкусом речной тины. Она словно решила занять каждую свободную полость в моём организме. Я снова попытался глубоко вдохнуть и тут же закашлялся — да так, будто кто-то засунул мне в глотку сапожную щётку и принялся драить лёгкие изнутри. Меня снова скрутило пополам. Из горла вырвался противный хрип, а следом брызнула вода.

— Тихо ты, тихо! Не дёргайся, парень! Лежи спокойно!

Послышался рядом мужской голос, громкий и властный. Так обычно говорят люди, привыкшие командовать. Мне же хотелось просто послать его куда подальше. Ну какой я ему, к чёрту, парень: мне всё-таки не двадцать лет, а пятьдесят четыре. И, между прочим, как помнится, я только что коньки отбросил. Сейчас мне очень хотелось только одного: чтобы меня перестали тормошить хотя бы несколько минут и я спокойно смог прийти в себя. Но как только я открыл рот, чтобы сказать это окружающим меня людям, вместо слов в груди разразился очередной приступ кашля.

Валялся я сейчас на чём-то твёрдом, мокром и холодном, с закрытыми глазами. Надо мной нависала большая тень, заслонявшая свет. Сбоку, под чьими-то ногами, шуршал песок. Где-то поблизости женский голос с жалостью всхлипнул:

— Совсем ещё молоденький, — всхлипнула женщина, а кто-то посоветовал не мешать и дать парню самому немного отдышаться.

«Опять парень? Они что там, совсем ослепли?» — подумал я и с трудом разлепил глаза.

Мир сначала расплылся в серо-голубое пятно, потом постепенно обрёл очертания. Надо мной действительно стоял мужчина лет тридцати пяти, широколицый, коротко стриженный, с суровым выражением лица. Тёмная форма с погонами, фуражка в руках, а на груди поблёскивает значок «Заслуженный работник МВД».

Милиционер? — удивлённо всплыла эта мысль в голове.

Я моргнул. Потом ещё раз. Нет, не показалось. Самый настоящий, будто сошедший с экрана старого советского фильма, которые до сих пор крутят по телевизору в праздники. Только в кино милиционеры всегда появляются вовремя, спасают положительных героев. Этот же смотрел на меня так, словно я лично испортил ему жизнь.

— О, очухался! — сказал он и поправил кобуру, висевшую на боку.

Я хотел ему ответить, но с горлом была какая‑то беда. Язык ворочался с трудом, а тело продолжало трястись.

— Ты, парень, давай не разговаривай пока. Лучше дыши ровно. Слышишь меня?

Я кивнул.

— Вот и хорошо. Скорую тебе уже вызвали.

«Скорая?» — подумал я. — «Значит, похороны временно откладываются. Хотя, если учесть, что я отлично помнил собственную смерть, с преждевременными выводами торопиться не стоило».

Я снова закашлялся. Кто‑то помог мне повернуться набок, и изо рта вновь потекла вода. Снова закрыв глаза, я задумался: какого чёрта тут вообще происходит? Даже сделал попытку сесть, однако строгий женский голос над ухом произнёс:

— Осторожнее, гражданин. Не надо сейчас вставать.

Отдышавшись, я попытался расслабиться. Да куда там! Одежда на мне была вся мокрая, и ветерок, налетавший с реки, остужал мой бедный организм так, что зуб на зуб не попадал. И если бы не солнышко, которое хоть немного припекало, я бы точно окочурился до приезда скорой.

Я уже собирался подняться, когда вдруг почувствовал, будто голову сдавило железным обручем. Боль нарастала стремительно, отдавая в виски и затылок. Перед глазами всё поплыло и теряет очертания, а я невольно схватился за голову.

Да что такое… подумал я, но осмыслить происходящее не успел. Меня словно ударило изнутри. В сознание хлынул поток чужих воспоминаний: незнакомые лица, школьные годы, родительская квартира, институт, друзья, работа. Картинки сменяли друг друга с такой скоростью, что я не успевал их считать. Вместе с ними приходили голоса, имена, обрывки разговоров и ощущения, которые я никогда прежде не испытывал.

Я перевернулся на другой бок, упираясь ладонями в песок. Казалось, ещё немного — и череп треснет, а Потом всё так же внезапно стихло. Боль отступила, зрение прояснилось, и я тяжело перевёл дыхание.

Я провёл ладонью по лицу, поморщился и огляделся.

Над берегом реки нависали деревья с молодой зелёной листвой, между ветвями ползли редкие облака. Река была широкая, мутноватая, с неспешным течением. У кромки воды валялись ветки, трава примялась под ногами собравшихся. Чуть дальше возвышался обычный автомобильный мост с металлическими ограждениями, по которому проезжали машины.

Вокруг меня столпилось уже человек пятнадцать. Мужчины, женщины, несколько подростков, и у всех на лицах любопытство боролось с испугом. Одеты они были, мягко говоря, старомодно: рубашки с широкими воротниками, брюки со стрелками, юбки ниже колен, цветастые платья, платки. Мальчишка в сандалиях и шортах, девочка лет десяти в белых гольфах и школьном платье.

«Так, Илья, спокойно, — мысленно приказал я себе. — Без паники. В жизни случалось всякое: партнёры, исчезавшие с деньгами, налоговые проверки, неудачные вложения и одна особенно запоминающаяся история с бывшей женой, умудрившейся продать нашу общую дачу без моего ведома. Сейчас главное — понять, что здесь происходит и почему я валяюсь на берегу реки совершенно мокрый».

Последнее, что я хорошо помнил, — тёплая постель, мягкие простыни, красивое тело Светланы и неприятная тяжесть в груди. Потом сердце словно сжала невидимая рука. Я попытался позвать на помощь, но не смог выдавить ни звука. А дальше наступила темнота.

Я умер. В этом сомнений не было. Сердечный приступ в моём возрасте — явление вполне объяснимое. Учитывая мой образ жизни, количество выпитого кофе и любовь к крепким напиткам, организм вполне мог однажды объявить забастовку. Врачи не раз предупреждали, что человеческие возможности не безграничны, но я привык воспринимать подобные разговоры как попытку продать мне очередное дорогостоящее обследование в их клинике.

Однако одно дело — умереть, и совсем другое — очнуться на берегу реки в окружении любопытной толпы.

«Может, я сейчас лежу в больнице, а всё происходящее — галлюцинации из-за кислородного голодания мозга? — подумал я. — Хотя нет, звучит как-то совсем неправдоподобно».

Постепенно мне становилось лучше. Не обращая внимания на уговоры окружающих, советовавших дождаться скорой и не вставать, я приподнялся, сел и обратился к стоявшему рядом милиционеру:

— Товарищ старший лейтенант, что тут вообще случилось?

Милиционер нахмурился и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Вы что, товарищ, совсем ничего не помните? Даже как с моста сиганули?

Собравшиеся вокруг люди переглянулись. Кто-то тихонько хмыкнул, а стоявшая неподалёку старушка в платке укоризненно покачала головой.

— Да-да, мы всё видели, — подтвердила она и ткнула локтем в бок свою спутницу. — Правда ведь, Мироновна?

Та поспешно закивала, поправляя съехавший на затылок платок.

— Куда прыгнул, бабушка?

— С моста, милок, — ответила она, глядя на меня с нескрываемым сочувствием. — Мы тут стояли, всё видели. Ты разбежался и бултых в воду. Хорошо, мужчины рядом оказались, а то бы точно утонул.

Я посмотрел на мост, потом снова на старушку.

— Простите, но вы что-то путаете. Всё было совсем не так.

— Да нет же, я своими глазами видела, как ты прыгнул! — возмутилась она, словно разговаривала с человеком, который совершенно не понимает, что ему говорят. — Сам, сам! Никто тебя не толкал!

Последнюю фразу она произнесла уже обращаясь к старшему лейтенанту, будто считала необходимым заранее исключить любые подозрения в чужом вмешательстве.

Её правдолюбие напоминало дешёвую театральную постановку, причём такую, где режиссёр сэкономил даже на сценаристе.

— Вы, наверное, всё-таки что-то путаете, бабуля, — я попытался подняться на ноги. — Я точно ни с какого моста не прыгал. Да и на кой-чёрт мне это понадобилось?

Милиционер тут же положил ладонь мне на плечо и мягко, но настойчиво усадил обратно.

— Я же сказал вам, товарищ, не вставайте, пока скорая не приедет!

— Но…

— Никаких «но», — отрезал старший лейтенант. Затем развернулся к толпе и попросил граждан расходиться строго сказав что представление окончено.

Говорил он уверенно, без тени сомнения. Милиционер считал меня самоубийцей, которого успели вытащить в последний момент, и, судя по лицам в толпе, каждый из них придерживался той же версии.

— Расходимся, граждане! — настаивал старший лейтенант. — Дальше мы сами разберёмся. Нечего тут демонстрацию устраивать.

Тело дрожало от холода, мышцы сводило, зубы выбивали дробь. Мокрая одежда липла к коже, ветер тянул с реки, и я чувствовал себя не человеком, а куском мяса, забытым в морозилке.

И тут я обратил внимание на свои руки.

Пальцы длинные, тонкие, кожа гладкая, ногти короткие. Ни возрастных пятен, ни выступающих вен, ни привычной желтизны, которая с годами появляется у тех, кто слишком долго курит и пренебрегает своим здоровьем. Запястья узкие, почти мальчишеские.

Я встал с песка и принялся ощупывать своё тело.

— Что опять случилось? — строго спросил милиционер.

Я не ответил. Вместо этого снял с себя пиджак, мокрую выцветшую рубашку, брюки из грубой ткани и нелепые туфли, оставшись в майке-«алкоголичке» и семейных трусах в безумный цветочек. Под прилипшей к телу майкой угадывались плечи, грудь и плоский живот. Не тот, который я годами прятал под дорогими пиджаками, а нормальный, молодой, подтянутый.

Я машинально провёл по нему ладонью.

Плоский.

Провёл ещё раз, на всякий случай.

Всё ещё плоский.

— Невероятно, — прошептал я и принялся выжимать свои мокрые пожитки, раскладывая их на травке под солнышком.

Ощупал своё лицо. Гладкая кожа, едва заметная щетина, ни морщин, ни мешков под глазами, ни дряблых щёк. Всё на месте, но совсем не так, как должно быть. В последний раз я видел себя в зеркале в спальне: седина, складки на шее, глаза, которые ещё держались бодрячком.

Но пятьдесят четыре — это, как ни крути, приличный возраст. Можно сколько угодно покупать молодым женщинам подарки и делать вид, что возраст — просто цифра в паспорте, но зеркало не обманешь. А сейчас я оказался в теле какого то парня, которому вряд ли исполнилось больше двадцати с хвостиком.

Я вошёл по щиколотку в воду и попытался разглядеть своё отражение. На поверхности дрожали отражения деревьев и голубого неба с проплывающими надо мной белыми облаками, однако моё лицо виднелось лишь тёмным пятном, искажённым рябью. В конце концов я плюнул на эту затею и принялся выжимать пиджак.

Как только я его взял и встряхнул, чтобы убрать прилипший песок, из кармана вылетело несколько монет. Я тут же принялся их собирать, отыскивая в траве всё, что успело разлететься. Рассмотрев находку, я узнал обычные советские копейки.

Проверив карманы пиджака на что‑нибудь ценное, я обнаружил во внутреннем кармане свой паспорт. Он тоже, понятное дело, промок, однако, развернув страницу, я первым делом взглянул на фотографию.

«Хм, а ничего такой. Слава богу, не уродец», — удовлетворённо отметил про себя я. И только после этого перевёл взгляд на имя и фамилию.

«Дмитрий Николаевич Лебедев», — прочитал я и подумал: звучит вполне благозвучно. Хорошо, что Лебедев, а не какой‑нибудь Хватаймуха, Пальцапупа или какой‑нибудь Пятизадов.

Я даже громко рассмеялся от подобной мысли!

— Ну что, парень, вижу, ты пришёл в себя? — спросил милиционер, обратив внимание на мой смех.

Вопрос застал врасплох, и я мгновенно прикусил язык.

— Что? — осторожно поинтересовался я.

— Смотрю, вроде полегчало тебе? — пояснил старлей. — Получается, готов провести опрос. Как твои имя, фамилия? Назови свои данные. Понимаешь, о чём я?

В его глазах читалась неуверенность в моей адекватности. Оно и понятно: утопленник, который только что уверял, что никуда не прыгал, теперь стоит и посмеивается над непонятно чем. На его месте я бы тоже заподозрил что‑то неладное.

— Иль… — чуть автоматически не брякнул я, а потом, стукнув себя по лбу, тут же исправился: — Дмитрий Николаевич Лебедев.

Страж порядка достал из кармана книжечку и карандаш и тут же что‑то записал. Снова подняв на меня глаза, он продолжил:

— Год рождения?

Пришлось назвать и это:

— 1955‑й, 7 февраля.

— Так, — пробурчал милиционер, снял с головы фуражку и вытер лоб рукавом кителя. — Адрес и место проживания?

Я замер. Страницу с местом жительства я как‑то позабыл открыть в паспорте и теперь не знал, что делать.

Я уже собирался снова открыть паспорт и изучить его подробнее, несмотря на влажные страницы, как в голове вдруг всплыли воспоминания прежнего владельца тела. На этот раз это были не отдельные обрывки и картинки, а вполне связная история его жизни.

Я вспомнил практически всё: где родился, в какой школе учился, куда поступил после её окончания, как провёл студенческие годы и, наконец, кем работал сейчас. Вспомнил даже свой первый раз с девочкой из параллельного класса на выпускном. Правда, тогда мы, мягко говоря, перебрали, поэтому некоторые подробности, извините, остались за кадром. Ну и, конечно, теперь я знал адрес, по которому проживал Дмитрий.

От открывшихся обстоятельств меня аж передёрнуло.

Нет, ну вы только представьте! Этот парень окончил юридический факультет московского вуза, получил диплом, а после распределения оказался в каком-то заштатном городишке километрах в трёхстах от столицы. И знаете, куда его определили? Только не смейтесь… На швейную фабрику!

Но это ещё не самое смешное. Работал он там не юрисконсультом и даже не секретарём в райкоме. Всё оказалось куда прозаичнее: должность Дмитрия называлась «инспектор отдела кадров».

Я несколько секунд разглядывал лежавший на траве и подсыхавший на солнце паспорт, пытаясь осмыслить открывшиеся перспективы.

Теперь, похоже, мне предстояло разбираться с личными делами швей, оформлять приказы о приёме на работу и увольнении, а заодно следить, чтобы в документах не было ошибок. Вот уж действительно карьера мечты!

— Эй, Лебедев! Ты чего застыл? — голос старшего лейтенанта вырвал меня из потока воспоминаний.

Я встрепенулся и поднял голову. На несколько секунд я действительно забыл, что нахожусь на берегу реки, в окружении любопытных граждан и милиционера.

— Да так, задумался. Не обращайте внимания, товарищ милиционер, — ответил я и назвал ему свой точный адрес.

А вот после этого, я признаться, приуныл. И было от чего.

В памяти всплыло, что проживаю я сейчас в общежитии, причём в одной комнате с каким‑то законченным придурком по фамилии Чалый. Точнее, с Василием Чалым, которого все почему‑то звали Жмыхом. И этот тип уже почти полгода исправно опустошал мой кошелёк. Вернее, делал это не напрямую, а гораздо изящнее: каждый раз после получения зарплаты или аванса просил одолжить ему немного денег, обещая вернуть через пару дней, но, как только получал своё, напрочь забывал о существовании долга.

История эта началась примерно полгода назад, когда к Дмитрию подселили нового соседа. Прежний его сосед тоже, кстати, попал на фабрику по распределению, но, честно отработав положенные три года, отправился куда-то на север — за длинным рублём. С ним мы, судя по воспоминаниям, жили вполне мирно. А вот со Жмыхом всё сложилось несколько иначе.

Первые две недели он вёл себя прилично, не доставлял мне особых хлопот, даже мог поддержать разговор. Но потом, видимо, окончательно раскусил моего предшественника и понял, что перед ним человек, на котором можно неплохо ездить. С этого момента и начались регулярные денежные поборы.

Хозяин моего тела, конечно, пытался сопротивляться. Несколько раз отказывал, напоминал о старых долгах, требовал вернуть хотя бы часть денег. Но стоило Ваське после работы принять на грудь, как он превращался в настоящего зверя. Однажды дело дошло до того, что он приставил ему нож к горлу и пообещал прирезать где-нибудь по дороге с работы, если он, то есть Дмитрий, ещё раз вздумает ерепениться.

Ну и что ему оставалось делать? Пойти в милицию? Для прежнего Дмитрия это означало прослыть стукачом. Пожаловаться в райком комсомола? Тоже очень сомнительно. Да и неизвестно, чем бы всё закончилось после возвращения в общежитие. В конце концов он решил терпеть и просто ждать, когда обязательная отработка по распределению пройдёт и можно будет уехать куда‑нибудь подальше из этого гадюшника.

А вот с прыжком с моста вообще получилась какая‑то комедия. Как выяснилось из воспоминаний Дмитрия, парень умудрился влюбиться. И не в кого‑нибудь, а в свою соседку по кабинету — Людочку. Молодую женщину лет двадцати шести, разведённую, с весьма своеобразной фигурой. В моём прежнем окружении таких называли «низкосракими»: это когда задница огромная, а ноги непропорционально короткие.

Как я понял, они договорились встретиться в воскресенье на том самом мосту, а оттуда отправиться в кино. Дмитрий пришёл с букетом цветов, но Людочка почему-то так и не появилась. Прождав целый час, мой романтичный предшественник окончательно расстроился, психанул и сиганул с моста в воду.

«Вот же придурок!» — подумал я, невольно представив себе эту Людочку. Да я бы с такой на одном поле гадить не сел, а он, видите ли, влюбился! Как говорится, любовь зла — полюбишь и козла. Хотя в данном случае, пожалуй, козу. Ну да чёрт с ней!

Однако, чем больше я перебирал в голове воспоминания Дмитрия, тем сильнее сомневался, что всё дело было исключительно в несостоявшемся свидании. Возможно, последняя неудача просто стала той самой каплей, после которой у парня окончательно сдали нервы. Судите сами: в общежитии сосед-отморозок, который регулярно вымогает деньги, а на работе безответная любовь, да и перспектив никаких.

А ведь, если разобраться, Дмитрий и сам был далеко не бойким парнем. Скорее уж типичный маменькин сынок. Отца он практически не помнил, рос под присмотром матери и бабушки, которые, судя по всему, старались оградить его от любых жизненных неприятностей. В результате из него вырос тихий, нерешительный мальчик, совершенно не приспособленный к тому, чтобы дать отпор таким типам, как Васька Чалый.

Я невольно покачал головой.

Похоже, жизнь у моего предшественника была та ещё. И теперь разгребать всё это предстояло мне.

Скорая, пока я тут расхаживал по берегу почти нагишом, так и не появилась. Народ, который поначалу с любопытством наблюдал за моими яркими семейниками, постепенно начал расходиться. Похоже, в этом времени скорая помощь называлась «скорой» только на бумаге. Потому как прошло уже минут сорок, а её всё не было.

Между тем мне хотелось поскорее натянуть на себя что-нибудь сухое, найти чего пожевать и, желательно, посетить сортир. Последнее обстоятельство с каждой минутой становилось всё более актуальным.

Я подошёл к старшему лейтенанту и, изобразив на лице самую жалобную мину, обратился к нему:

— Товарищ милиционер, может, я уже в своё общежитие пойду?

— Не положено! — недовольно отозвался он, поглядывая на часы.

— Ну пожалуйста! — не отступал я. — Мне в туалет хочется, перекусить бы чего-нибудь. Да и околею я скоро. Представляете, а если простужусь и умру? Вас же потом всю жизнь совесть мучить будет!

— Не положено, — повторил старлей, даже не повернувшись ко мне. — Из-за твоей дурости мне сегодня футбол придётся пропустить.

Вот тут я невольно задумался и попробовал провернуть одну маленькую хитрость.

— А кто сегодня играет? — как бы между прочим, поинтересовался я.

Хотя, честно говоря, футболом я не увлекался даже в прежней жизни. Мне куда больше нравились бокс или бои без правил. В молодости я и сам лет шесть провёл на ринге, мял перчатки, участвовал в соревнованиях и, если память не подводит, даже чего-то там выигрывал.

— «Спартак» — «Динамо», — буркнул милиционер.

— Ого! — оживился я. — На «Динамо» хотелось бы посмотреть. Надеюсь, наши сегодня не подведут.

Как известно, у московского «Динамо» и милиции отношения были особые. В те годы клуб находился под покровительством МВД, так что я решил воспользоваться этим обстоятельством.

— Ты тоже за «Динамо»? — уже заметно приветливее спросил старший лейтенант.

— Ага, — кивнул я. — Я же всё-таки юрист по образованию. За кого мне ещё болеть?

Милиционер хмыкнул, почесал макушку под фуражкой и ещё раз посмотрел на часы. Потом махнул рукой:

— Ладно, одевайся и топай отсюда, пока я не передумал. Только смотри, чтобы больше никаких глупостей!

Через десять минут я уже стоял на пороге общаги. Правда, костюм на мне был мокрый, но это дело поправимое.

Глава 3

Чтобы скрыться от посторонних глаз, я забрался в жиденькие кусты и принялся отжимать мокрое исподнее. Ощущение, прямо скажем, не из самых приятных: стоишь с голой задницей, а в нескольких метрах от тебя туда‑сюда снуют советские граждане, и всё, о чём ты только можешь думать, — это как бы кто‑нибудь из них случайно не обратил внимания на меня, переодевающегося в кустах. Вот будет позор так позор! Что проходящие мимо подумают? Однако выбора у меня не было. Не мог же я до общежития топать в таком виде? Я уже представлял себе, как влажные трусы неприятно липнут к жопе, натирая озябшие ляжки на ходу.

Закончив с этим нехитрым делом, я натянул их и выбрался обратно к берегу. Старлею, похоже, всё это уже порядком надоело. От прежнего служебного рвения не осталось и следа, и теперь он то и дело поглядывал на свои часы. Видимо, футбольный матч должен был начаться с минуты на минуту, и перспектива пропустить игру ради какого‑то бестолкового парня, свалившегося с моста, явно не радовала стража порядка.

— Ладно, Лебедев. Шуруй домой, — бросил он напоследок. — Только давай там без глупостей. Понял?

— Постараюсь, товарищ старший лейтенант, — ответил я, натягивая мятые брюки и застёгивая влажную рубашку на пуговицы.

А вот с пиджаком всё было несколько сложнее. Прилипший песок и тина никак не желали полностью от него отлипать. Пришлось ещё несколько минут трясти пиджак, но, честно говоря, это мало помогало. В итоге я повесил его на руку и влез на босу ногу в такие же влажные туфли.

На прощание старлей только хмыкнул, оглядел меня с ног до головы, а потом прикурил папиросу, сплюнул на землю и быстрым шагом направился прочь. Сейчас его куда больше занимала возможность успеть к телевизору, чем моя дальнейшая судьба. Проводив его взглядом, я остался один на берегу. Попытался ещё раз хоть немного привести свою одежду в порядок. В итоге развернулся и побрёл по берегу в сторону моста.

До общежития было не так уж и далеко, поэтому я решил пройтись пешком. И это совсем не потому, что я очень любил ходить. Всё было гораздо банальнее: мне не хотелось пугать людей в общественном транспорте, хотя до общаги и было‑то всего пару остановок на трамвае.

Сейчас мой путь пролегал через тот самый злополучный мост, с которого, если верить очевидцам, прежний хозяин тела спрыгнул примерно час назад. И ведь забавно выходило: ещё недавно Дмитрий летел отсюда вниз, в холодную воду, а теперь уже мне предстояло пройтись по мосту снова. Судьба — а может, и не она вовсе — иногда подбрасывает весьма своеобразные выкрутасы.

Поднявшись, я невольно задержался на середине, прямо возле перил, и посмотрел вниз. Река спокойно несла свои мутные воды, словно ничего особенного тут час назад не произошло. У берега покачивались прибитые течением ветки, а вдалеке на лодках сидели мужики, держа в руках удочки.

Что случилось с Димкой, я пока так и не смог понять до конца. То ли он действительно решил покончить с собой, то ли просто хотел кого‑то попугать и не рассчитал свои силы? Хрен его знает.

Вообще воспоминания прежнего владельца тела пока не желали мне показывать полную картину — лишь короткие обрывки и незнакомые лица, которые мне совсем ни о чём не говорили. Многое из его жизни я, конечно же, узнал, однако связать последние события воедино мне никак не удавалось.

Плюнув в реку, я дальше побрёл по мосту. Ветер с реки забирался под мокрую рубашку, оттого настроение портилось, и поскорее хотелось в душевой смыть с себя всю грязь и облачиться в сухое.

Впрочем, на улице стояла вполне приятная весенняя погода. Май, солнышко прогрело воздух градусов до пятнадцати, а может, и больше. На деревьях уже появилась молодая листва, зеленели газоны, а кое‑где вдоль тротуаров ещё валялись прошлогодние листья.

Прохожие были одеты по сезону: мужчины шли в лёгких куртках или пиджаках, женщины — в платьях, зауженных юбках, блузках и лёгких плащах.

А вот молодёжь вовсю щеголяла в клёшах, хотя, насколько я помнил, этот фасон уже сходил на нет, и скоро его место займут джинсы и «бананы». Кто‑то из прохожих держал в руках газету. Один мужичок лет тридцати пяти гордо продефилировал со спортивной сумкой с надписью «Олимпиада‑80». Совсем молоденькие девушки возраста старшеклассниц весело и громко болтали, прогуливаясь по тротуару стайкой воробушков.

На фоне всей этой людской массы я смотрелся каким‑то бомжом или, как в это время говорили, тунеядцем. Некоторые люди оборачивались, провожали меня суровыми взглядами, а кое‑кто даже морщился, увидев меня, и, что‑то недовольно бурча себе под нос, проходил мимо.

Ну ещё бы! На дворе прекрасный солнечный день, люди наслаждаются прогулкой, а тут я такой красавчик попадаюсь им навстречу, выглядя так, словно только что выбрался из самой грязной помойки. Стыдно, скажу я вам!

По дороге мимо меня то и дело проносились автомобили. Сначала проскочила чёрная «Волга», следом протарахтел потрёпанный красный «Москвич», а за ним, выпуская в воздух сизые клубы выхлопных газов, медленно проплыл битком набитый пассажирами автобус. Кажется, ЛиАЗ, если мне не изменяет память.

На остановке через дорогу толпился народ. Кто‑то прижимал к себе авоську, набитую покупками, кто‑то на ходу читал свежую газету, а колоритный южанин в широкой кепке‑аэродроме безуспешно пытался прикурить, прикрывая сложенными лодочкой ладонями горящую спичку от ветра. Обычная городская суета. И, по большому счёту, сейчас никому вокруг не было дела до меня.

Я прибавил шагу. Впереди уже показался знакомый угол здания общежития, а вместе с ним замаячила надежда наконец‑то добраться до горячего душа. Правда, с каждым шагом я всё отчётливее понимал, что помыться — далеко не единственная моя задача. В туалет хотелось просто нестерпимо, да и желудок настойчиво требовал чего‑нибудь съедобного. После купания в холодной воде организм решил напомнить мне, что у него есть куда более насущные потребности. А еще мне хотелось просто поваляться на кровати и прикинуть как жить дальше. С другой стороны, сегодня воскресенье. Значит, завтра мне придётся идти на работу, если, конечно, после сегодняшнего купания я не схлопочу воспаление лёгких.

Кстати, чуть не забыл о самом главном.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал несколько монет и тот самый трояк, который ещё на берегу реки обнаружил. По сути, это было всё моё состояние. Три рубля? Это даже не смешно.

Надо будет как следует покопаться в Димкиной памяти: не оставлял ли парень где-нибудь заначек. Вряд ли он хранил деньги под матрасом, но мало ли. Может, откладывал что-то с получки на сберкнижку. Сейчас мне и червонец был бы весьма кстати.

Я принялся перебирать воспоминания реципиента. Многое уже прояснилось: вот его комната, вот рабочее место на фабрике, а дальше — поток каких-то незнакомых лиц.

И тут отчётливо всплыл образ Васьки Чалого — настроение моё сразу испортилось. Я с ним ещё не был знаком, но, судя по всему, он был ещё тем подарком судьбы: регулярно занимал деньги и не торопился их возвращать, а при отказе мог перейти от слов к угрозам. В памяти промелькнула недавняя сцена с ножом у горла, и я невольно поморщился. Нет, с этим типом придётся что-то решать. Но надеюсь не сегодня.

Свернув к общежитию, я остановился у входа, чтобы немного перевести дух. Возле тротуара после вчерашнего дождя расплылась широкая лужа, и в ней с азартом купалась шумная стайка воробьёв.

Я невольно улыбнулся. Вот уж кому живётся припеваючи! Ни тебе обязательной отработки по распределению, ни горластых соседей, ни несчастной любви, ни головной боли из‑за пустых карманов. Нашёл лужу — освежился. Проголодался — слетал за крошками. И никакие философские вопросы о смысле жизни в пернатую голову не лезут.

Хотя, если разобраться, я сейчас находился примерно в таком же положении. Только вместо крыльев на мне болтались насквозь промокшие брюки, вместо тёплого гнезда ждала койка в заводском общежитии, а вместо хлебных крошек мне предстояло раздобыть хоть немного денег, чтобы банально не протянуть ноги с голоду.

Я ещё минуту понаблюдал за воробьиной вознёй, а потом решительно направился к входной двери.

На вахте царили порядки почти как на режимном объекте. Уходя из общежития, каждый жилец обязан был сдать ключ дежурной. Он представлял собой увесистую, потемневшую от времени железку с деревянной биркой на проволоке, на которой был выжжен номер комнаты. Вахтёрша принимала его, затем бралась за огрызок карандаша и с видом ответственного государственного служащего делала отметки в пухлом журнале: кто во сколько вышел, в котором часу вернулся.

Впрочем, за этой бюрократической строгостью скрывался вполне практичный смысл. Дежурная в любой момент точно знала, кто сейчас в здании, а кого носит по городу. Если в комнате вдруг заискрит старая проводка или прорвёт батарею, ей не придётся высаживать дверь: дубликат всегда висел на своём гвоздике. Да и постороннему человеку проскочить в жилую часть мимо бдительного ока вахтёрши было практически невозможно.

Конечно, самые предприимчивые ухитрялись обзаводиться дубликатами в ближайшей слесарной мастерской. Но администрация в лице коменданта подобную самодеятельность не поощряла. Если она узнавала о подобных фокусах, нарушителя ждала основательная взбучка на общем собрании. А вот потерять казённый ключ — это вообще была катастрофа. Для начала приходилось писать объяснительные, выслушивать долгие нотации от администрации общаги, и в конце концов тебя заставляли оплачивать стоимость нового замка и его установку из собственного кармана. Казалось бы, ну сходи сделай себе новый дубликат, но в ответ можно услышать только одно: «Не положено».

Поэтому я, как человек разумный, сразу решил не строить из себя борца с местными порядками. Для меня, наоборот, так было гораздо проще: ключ сдал, отметку в журнале получил — и никаких проблем.

Я дёрнул за ручку — дверь туго поддалась, и я прошёл внутрь. В вестибюле за своим столиком сидела тётя Валя, наша вахтёрша. Стоило ей поднять глаза, как она застыла с таким выражением лица, словно увидела привидение.

Ну ещё бы тут не удивиться! Прежний Дмитрий был парнем совсем из другого теста: всегда аккуратно причёсанный, гладко выбритый, в безупречно отглаженных брюках и с тонким шлейфом хорошего одеколона. А теперь перед ней возвышался какой‑то оборванец, которого будто только что выловили из придорожной канавы.

— Димочка, батюшки, да что же с тобой приключилось? — наконец обрела дар речи тётя Валя.

— Пустяки, — как можно безразличнее махнул я рукой. — Так, небольшое недоразумение, — добавил я, не желая надолго задерживаться у стойки.

Она сокрушённо покачала головой, но дальше расспрашивать не стала. Молча сняла с гвоздика ключ от моей комнаты, сверилась с журналом и подвинула его по столешнице ко мне.

— На вот, держи.

— Спасибо большое, — поблагодарил я и, подхватив ключ, не мешкая, взбежал по лестнице на третий этаж.

По пути мне попалось несколько знакомых мужиков. Они приветливо здоровались и тут же норовили выяснить, что это со мной стряслось. Я дежурно кивал им в ответ, но ввязываться в ненужные разговоры не собирался. Сейчас меньше всего хотелось ломать голову, пытаясь сопоставить незнакомые физиономии с обрывками памяти прежнего хозяина тела. Позже, всё позже. До этого ещё дойдут руки.

Доскакав до третьего этажа, я остановился напротив своей комнаты, вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Замок щёлкнул, и, толкнув дверь плечом, я вошёл внутрь и огляделся.

Представьте себе обычную заводскую общагу конца семидесятых. Высокий потолок, выцветшие обои, местами уже отошедшие от стен. Вдоль противоположных стен стояли две кровати с железными спинками и панцирными сетками. Рядом — тумбочки, у окна — кухонный стол с потёртой столешницей и пара стульев. Возле выхода висело небольшое зеркало в простой деревянной рамке. Слева стоял общий платяной шифоньер с двумя дверцами: одна половина принадлежала мне, другая — соседу.

На мою удачу, в комнате никого не оказалось. Я прикрыл за собой дверь и облегчённо выдохнул. Первым делом следовало избавиться от мокрой одежды.

Пиджак отправился на спинку стула, следом полетели брюки, рубашка и всё остальное. Сразу стало как‑то уютнее. Правда, рассиживаться было некогда: в любую минуту мог заявиться сосед, а я тут разгуливаю в чём мать родила. Как привести одежду в порядок, подумаю позже. Сейчас это казалось сущей мелочью.

Из тумбочки я достал мыльницу и мочалку, а из своей половины шкафа — чистое бельё и полотенце. Тут же обнаружилась небольшая проблема: голым по общему коридору не пойдёшь. Пришлось ещё раз порыться на полках, пока под руку не подвернулись старые треники с вытянутыми коленками и резиновые вьетнамки. Натянул их прямо на голое тело, сунул в карман бельё и ключ, перекинул полотенце через плечо и отправился в душевую.

Дорогу подсказала память Димки. Ничего сложного: душевая находилась в конце коридора. К счастью, там оказалось пусто — ни очереди, ни любопытных взглядов, ни лишних вопросов. Кафельный пол, несколько душевых кабинок и густой запах хозяйственного мыла вперемешку с сыростью.

Я повесил полотенце и бельё на крючок, снял треники, открутил вентиль и подставил ладонь под струю. Сначала вода была прохладной, но уже через несколько секунд приятно потеплела.

Шагнув под струю воды, я принялся тщательно смывать с себя речную грязь, песок и прилипшие к волосам водоросли. Тёплая вода стекала по телу, постепенно возвращая ощущение комфорта и человеческого достоинства. После всего, что со мной произошло, обычный душ казался настоящим благом цивилизации. Впервые с момента пробуждения в чужом теле я наконец‑то смог расслабиться.

Оставалось как следует помыться, одеться и найти что‑нибудь пожрать. А уж потом можно было браться за задачу посложнее — решать, как незаметно вписаться в мою новую жизнь.

Из душевой я вышел в прекрасном настроении — расслабленный и насвистывающий себе под нос популярную в двадцать первом веке блатную песенку «Запахло весной». После горячего душа жизнь уже не казалась такой паршивой. По крайней мере, на ближайшие полчаса.

Я остановился возле соседней комнаты и невольно покосился на гору какого‑то хлама, сваленного прямо у дверей. В этот момент из комнаты напротив вышел мужичок лет пятидесяти — практически мой ровесник в прошлой жизни, но сейчас он, пожалуй, был раза в два старше меня нынешнего. Сосед поздоровался, но вместо того, чтобы пройти мимо, задержался рядом.

Он немного помялся, словно собираясь с мыслями, а потом спросил:

— Слушай, Димка, ты случайно не знаешь, к Девятому мая руководство не планирует премию нам выписать? Всё‑таки великий праздник.

Вот тут я слегка растерялся. Откуда мне было знать, какие планы у фабричного начальства? Да и обнадеживать человека пустыми обещаниями, в которых я совершенно не уверен, не хотелось.

— Да мне‑то почём знать, дядь Валер? — пожал я плечами. — Тут уж как наверху решат.

Пока произносил эти слова, память услужливо подсказала, с кем именно я сейчас разговариваю. Это оказался дядя Валера, наладчик швейного оборудования с нашей фабрики. Они вполне дружелюбно общались с самого начала, почитай уже как два года, так что подобные их разговоры в коридоре, судя по всему, были делом привычным.

Дядя Валера ещё немного потоптался рядом, словно хотел спросить о чём‑то ещё, но потом махнул рукой. Вытащил из кармана пачку «Явы», закурил и побрёл к концу коридора, где была приоткрыта форточка, — видимо, решил особо не дымить возле комнат.

Я тем временем подошёл к своей двери, отпер её и шагнул внутрь. Соседа по‑прежнему не было. «Вот и славно», — подумал я, направляясь к шкафу.

Нужно было прикинуть, что из одежды у меня вообще имеется. Сейчас я собирался немного прогуляться по окрестностям, осмотреться и заодно выяснить, где здесь можно нормально пожрать. Желудок уже откровенно бунтовал, а выходить на улицу в старых растянутых трениках было бы, мягко говоря, не совсем культурно.

На полках обнаружился вполне приличный запас вещей, хотя ничего особенного среди них не было. Я выбрал обычный, неказистый костюм, в котором Дмитрий, судя по всему, ходил на работу. Переоделся, сунул в карман мятую трёшку и снова вышел в коридор.

Дядя Валера всё ещё торчал возле форточки и, судя по густому дыму, уже добивал вторую сигарету. Я подошёл к нему.

— Дядь Валер, подскажите, где тут поблизости можно нормально перекусить?

Он уставился на меня так, словно я только что сморозил какую‑то дикую глупость.

— Ты чего, Дим? Да за общагой же наша столовая стоит! Или ты о чём‑то другом?

— А, точно, — спохватился я. — Совсем из головы вылетело.

— Ну, если туда не хочешь, можешь в продуктовый на Кирова сбегать. Там колбаску частенько выбрасывают свежую.

— В смысле, выбрасывают? Куда? — теперь уже я смотрел на него, непонимающе хлопая глазами.

Мужик рассмеялся и пояснил:

— Ну, в смысле, привозят. Вот только купить её ещё надо успеть. А столовая у нас, конечно, так себе. У меня после неё вечно изжога.

Я согласно кивнул, поблагодарил дядю Валеру и спустился по лестнице вниз.

Первым делом решил всё‑таки проверить ту самую едальню за общежитием. И, скажу честно, зря дядя Валера на неё наговаривал. Рассольник со сметаной и бифштекс с яйцом оказались вполне съедобными. Более того, после нескольких часов, проведённых на берегу, эта простая еда показалась мне едва ли не ресторанным блюдом.

После столовой я решил сходить на разведку местности и заодно заглянуть в тот самый продуктовый магазин на улице Кирова, о котором рассказывал дядя Валера. Куда идти, память подсказывала совершенно отчётливо — словно GPS, только работавший в этом времени без всяких спутников.

На улицах не было ни ярких витрин, ни завлекающей рекламы, ни светящихся вывесок. Всё выглядело просто и лаконично. Зато в честь приближавшегося Девятого мая уже развесили красные флаги и праздничные транспаранты: город потихоньку готовился отметить очередную годовщину Победы.

Сам магазин оказался обычным советским гастрономом — достаточно просторным, но для человека из моего времени непривычно скромным. Никаких тебе торговых залов с бесконечными рядами товаров, красиво оформленных витрин и прочих излишеств. Всё по делу: прилавки, стеллажи, продавцы в белых халатах и кассиры.

Впрочем, пришёл я сюда не только из любопытства. Получилось так, что в комнате я не обнаружил ничего съестного и даже не догадался заглянуть на общую кухню. А завтра мне предстояло идти на работу, а завтракать, как ни крути, чем-то надо. Не тащиться же на фабрику голодным?

Решив пока не усложнять себе жизнь, я купил две сайки и бутылку кефира. И тут выяснилось, что с покупками тоже не всё так просто. Сумки при мне не было, а одноразовых пакетов, к которым я привык в своём времени, здесь, разумеется, никто не предлагал. Пришлось кое‑как распихать сайки по карманам, взять бутылку в руку и отправиться обратно.

На часах было около восьми вечера. За этот день я, честно говоря, уже порядком вымотался. Сначала река, потом полицейский, душ, знакомство с общежитием, прогулка по городу… Да и тело, в которое меня занесло, оказалось далеко не спортивным. Судя по всему, Димка никогда особо не увлекался физкультурой: мышцы слабые, выносливости никакой. После сегодняшних приключений я чувствовал себя так, будто разгружал вагоны.

Подходя к общежитию, я заметил троих мужиков, расположившихся на лавочке напротив подъезда, неподалёку от детской площадки. Судя по бутылкам, компания коротала вечер за выпивкой. Ну, пьют и пьют — моё какое дело? Я уже собирался пройти мимо, когда со стороны лавочки неожиданно донеслось:

— Эй, Лебедев! Иди сюда!

Услышав свою фамилию, я обернулся. Один из мужиков поднялся и, слегка покачиваясь, направился ко мне. Узнал я его сразу: Васька Чалый, он же мой драгоценный сосед по комнате. Только теперь я мог рассмотреть его получше.

Подойдя, он остановился передо мной и без всяких предисловий завёл старую песню:

— Ну чё, Лебедь, деньги есть?

Вот ведь настырный тип. Видимо, решил, что после прошлого Димкиного разговора я всё‑таки одумаюсь и продолжу спонсировать его алкогольные возлияния.

— А если найду? — надменно прорычал он, а я вспомнил гопников из девяностых. Времена меняются, а подобные персонажи, похоже, остаются прежними.

— Отвали, — спокойно ответил я.

Васька даже немного опешил. Видимо, раньше Дмитрий не позволял себе так возражать против этого хулигана.

— Чё ты сказал?

— То, что слышал. Вали к своим товарищам.

Чего мне было бояться? В девяностые, когда я был помоложе, приходилось сталкиваться с подобными типами куда чаще. За годы работы я повидал достаточно всякой шушеры и, если требовалось, умел поставить самых оборзевших и наглых на место. Не зря потом многие из них предпочитали со мной дружить и лишний раз не пытались проверять моё терпение. А тут какой‑то подвыпивший работяга решил показать характер.

— Ну тебе капец, Лебедь! — процедил Василий. — Я смотрю, ты совсем страх потерял?

Он сунул руку в карман и достал нож — тот самый, которым, судя по воспоминаниям Дмитрия, уже угрожал ему раньше.

Разговаривать дальше не имело смысла. Я бросил бутылку кефира на землю — благо под ногами был песок, — шагнул навстречу и коротко пробил ему в солнечное сплетение.

Васька судорожно глотнул воздух и согнулся пополам. Не давая ему опомниться, я тут же добавил коленом в нос. Раздался неприятный хруст, он дёрнулся и едва не рухнул на землю. Но я не собирался отпускать его так легко. Схватил за ухо и резко вывернул.

Васька взвыл, словно баба.

Двое его собутыльников вскочили с лавочки и двинулись в нашу сторону, явно собираясь заступиться за приятеля. Я повернул к ним голову и гаркнул:

— Стоять, бродяги! Только попробуйте сунуться — обоим глаз на жопу натяну!

Для убедительности я постарался сделать такое лицо, чтобы у них не осталось сомнений: шутить я не намерен. Мужики остановились. Несколько секунд они переглядывались, решая, стоит ли связываться с незнакомцем ради собутыльника, а потом всё‑таки предпочли отступить. Один что‑то пробормотал, второй потянул его за рукав, и оба поспешили убраться подальше.

Васька остался со мной один на один. Точнее, я держал его за ухо, поэтому особого выбора у него не было.

— А теперь давай продолжим, сосед, — произнёс я, чуть сильнее вывернув ему ухо. — Ты, кажется, кое о чём забыл, гниль?

— Чего? — заблеял он.

— Как чего? Ты мне денег должен. Или освежить тебе память?

Я отпустил его ухо, но тут же двумя пальцами ухватил за кончик носа и с силой сдавил. В детстве мы называли такую забаву «сливой». Способ, конечно, незамысловатый, зато весьма эффективный.

Из глаз Васьки мгновенно выступили слёзы.

— Отпусти! Я всё отдам!

Я убрал руку.

— Жду.

— Лебедь, у меня с собой столько нет, — затараторил он, потирая нос.

— Доставай сколько есть. Потом разберёмся, сколько ты остался должен.

Васька полез в карман и вытащил две десятирублёвые купюры и ещё один помятый рубль. Мелочь меня сейчас совершенно не интересовала.

— Вот всё, что есть, — пробормотал он.

Я посмотрел на деньги, потом на него. В глазах у соседа больше не было прежней наглости. Передо мной стоял на коленях совершенно другой человек — испуганный, растерянный и явно не понимающий, как так получилось, что привычная жертва вдруг дала отпор.

— Короче, Чахлый, слушай меня внимательно…

— Я не Чахлый, а Чалый! — попытался возразить он.

За это тут же получил двумя ладонями по ушам.

— Я тебя не спрашивал, шерсть! И мне вообще по*хуй, как твоя фамилия, всосал, гребень?

Васька схватился за уши и тут же прикусил язык.

— Если завтра до вечера не найдёшь остальные бабки, я тебя засуну в тумбочку и выкину с третьего этажа. Понял? Будешь первым космонавтом в нашей общаге!

Он закивал так быстро, словно боялся, что я передумаю и начну показывать это на практике.

— Короче, Чахлый, с тебя ещё сотка. И тогда разойдёмся берегами. А если денег не будет, лучше сам съезжай из комнаты. Потому что за себя я не отвечаю. Надеюсь, понятно объяснил?

— Понятно, Лебедь… Понятно…

Я наконец отпустил его. Васька откинулся назад, прижимая ладонь к уху. Оно уже заметно посинело и начало опухать.

— Вот и хорошо, — сказал я, поднимая с земли бутылку кефира. — Завтра долг не вернёшь — хана тебе, Василий!

И, не обращая больше внимания на своего соседа, я направился к подъезду.

«Кажется, жизнь в этой убогой общаге начинает немного налаживаться», — подумал я. Правда, с некоторыми её обитателями приходится разговаривать на их же языке, который они понимают лучше всего.

Глава 4

Первая моя ночь в общаге прошла довольно нервно. Несмотря на дикую усталость, провалиться в крепкий сон мне так и не удавалось. Всё время свербила мысль, что Жмых решит поквитаться за своё вчерашнее унижение: прокрадётся в темноте и, пока я буду дрыхнуть, сунет ножичком под ребро — и вуаля, прощай, моя новая жизнь. Учитывая, что он и раньше грозил Димке расправой, сбрасывать со счетов такой расклад было бы крайней глупостью.

Поэтому, прежде чем завалиться спать, я на всякий случай подпёр дверь спинкой стула. Если этот деятель вздумает вломиться, у меня хотя бы останется пара секунд, чтобы успеть проснуться и достойно встретить гостя. И всё равно я спал вполглаза, вздрагивая от каждого шороха в коридоре. Но, к счастью, обошлось. Ночь тянулась медленно, но спокойно — никто с финкой в мою комнату до самого утра так и не сунулся.

Васька объявился только утром — слегка помятый, с распухшим носом и синим ухом. Причём сделал он это на удивление деликатно: сперва вежливо постучался, а затем, осторожно просунув голову в приоткрытую дверь, поинтересовался:

— Дим, можно войти?

Я в это время как раз завтракал перед работой: сидел за столом у окна и запивал тёплым кефиром свежую булочку.

«Вот это, скажу я вам, метаморфоза!» — усмехнулся я про себя. Ещё вчера передо мной стоял матёрый хулиган и любитель пожить за чужой счёт, а сегодня — сама любезность. Я даже не сразу признал в этом образцовом гражданине своего вчерашнего соседа. Шучу, конечно.

— Заходи, — кивнул я и отхлебнул ещё кефира.

Васька переступил порог и, не пытаясь ходить вокруг да около, молча протянул мне пятьдесят рублей.

— Вот, пока половина. Остальное вечером после смены отдам.

Я жестом показал на край стола — мол, клади сюда — и невольно хмыкнул, подумав: «Вот ведь что делает животворящая пиздюлина с человеком! Иногда для перевоспитания отдельных элементов не нужны ни лекции о морали, ни проработки на комсомольских собраниях. Достаточно всего один раз доходчиво объяснить на пальцах, чтобы субъект на глазах перековался».

— Ладно, — миролюбиво улыбнулся я. — Вечером жду остальное.

Но самое приятное ждало меня впереди. Выяснилось, что Васька решил съехать с комнаты от греха подальше и перебраться в другую — на нашем же этаже.

Ну а куда ему было деваться? После вчерашнего воспитательного процесса оставаться со мной под одной крышей ему, видимо, резко расхотелось. Да и я, признаться, не испытывал ни малейшего желания делить квадратные метры с таким кадром.

Тут стоит немного пояснить устройство нашей общаги. Коллектив на швейной фабрике был в основном женский, поэтому в пятиэтажном здании мужикам отвели всего один этаж — третий. Почему так — не знаю. Второй, четвёртый и пятый занимали девчата, а на первом жили семейные пары, часто даже с детьми. Ничего удивительного: специфика производства такова, что нашего брата на швейной фабрике трудилось раз‑два и обчёлся.

Во втором подъезде, насколько подсказывала память Дмитрия, картина выглядела похоже. Правда, мужского этажа там не имелось. Семейные пары занимали второй этаж, где, собственно, и обитала наша комендантша — серьёзная дама лет сорока, разведённая, воспитывающая сына двенадцати лет. Именно с ней Васька и умудрился поутру договориться о переселении.

Впрочем, это уже детали. Чалый собрал свои нехитрые пожитки и перетащил их на новое место жительства всего за три ходки. А чего вы ждали? Откуда у холостого работяги много добра? Пара потёртых сумок, кое‑какая одёжа, бритвенные принадлежности да прочие мелочи — вот и всё хозяйство.

В итоге уже перед уходом на работу я стал в комнате полноправным хозяином. Никакого тебе храпа от соседа и никаких претензий. Живи не хочу! Можно даже девушку к себе пригласить — только делать это в общаге очень нежелательно. Не факт, что кто‑то, увидев подобное, сразу же не побежит докладывать комендантше. И не из‑за того, что радеет за мораль, а просто чтобы поднасрать соседу или выслужиться. Люди они такие!

Правда, радоваться таким обстоятельствам было пока рановато. Комната числилась за фабрикой, а значит, в любой момент та же комендантша могла подселить ко мне кого угодно. Но пока суть да дело, я решил просто наслаждаться тишиной и не забивать себе голову лишними проблемами.

Когда с завтраком было покончено, я принялся собираться на работу. Светлая сорочка, брюки, начищенные туфли. Накинув на плечи старенький, но ещё вполне приличный пиджак, я поправил узел галстука перед зеркалом у выхода и, одобрительно подмигнув своему отражению, отправился вниз.

Подойдя к вахте, поздоровался с дежурной, сдал ключ от комнаты и быстрым размашистым шагом выскочил на улицу.

Новый день встретил меня утренней прохладой и привычной суетой людей, спешивших на работу.

«Ну что ж, — подумал я, перекладывая портфель в другую руку, — сегодня у меня первый рабочий день в новом теле. Пусть о том, чем именно занимается отдел кадров, я имею пока лишь самое общее представление, но, чем чёрт не шутит, разберусь по ходу дела. Самое интересное, что никакого страха или мандража я не испытывал. Напротив, был уверен, что с бумажками‑то я как‑нибудь справлюсь. Не боги же горшки обжигают!»

На работу я шагал бодро и уверенно. И вот почему. Ещё утром я заметил одну любопытную деталь: за ночь память прежнего владельца этого тела окончательно улеглась у меня в голове.

Ощущалось это примерно так. Представьте, что вы бросили в стакан с кипятком щепотку заварки и размешали её ложкой. Сначала чаинки бешено кружатся в воде, но постепенно движение замедляется, и они одна за другой оседают на дно.

То же самое происходило у меня в голове.

Ещё вчера мне с трудом удавалось выхватывать из этой круговерти лишь отдельные обрывки чужих воспоминаний, а сегодня утром весь этот хаос мыслей словно успокоился и разложился в голове по полочкам. Теперь я мог без особых усилий вспомнить не только имена знакомых и события из жизни Дмитрия, но и самые обычные бытовые мелочи, которые накануне приходилось буквально выуживать из глубины сознания.

К примеру, теперь я точно знал, где Димка прятал свою заначку от Чалого. Правда, утром у меня не было времени двигать шифоньер и проверять это. Однако спешить было особо незачем — Васька и так с утра одарил меня полтинником. Так что всему своё время, всему своё время!

На проходной я расстегнул портфель и показал пропуск пожилому вахтёру в тёмно-синей форме. Тот даже не взглянул на корочку, лишь махнул мне рукой: мол, проходи, не задерживай народ.

Видимо, он прекрасно меня знал. И это неудивительно: через отдел кадров проходит каждый работник предприятия, так что моя физиономия была ему знакома.

Я сунул документ обратно, проскочил вертушку и не спеша двинулся к административному зданию, где, собственно, и находилось моё рабочее место.

По дороге меня волновал очень щекотливый вопрос: как себя вести перед коллегами и не дать им повода заподозрить, что перед ними совсем другой человек? С телом всё понятно: лицо и голос те же, Димкины. А вот повадки, манера разговаривать, поведение — что с ними делать? Характером я от прежнего владельца тела отличался как небо и земля.

Память подсказывала, что сам Димка был парнем тихим, уступчивым и почти безотказным, чем, кстати, сослуживицы охотно пользовались. То пошлют бедолагу в магазин за сладким к чаю, то попросят срочно отнести бумаги начальству. Отказать ему было неловко, вот он, как савраска, и исполнял безропотно все их прихоти.

Я же сидеть на шее у себя не позволял никому и никогда. И вот тут таилась главная заковыка: стоит с первого дня начать отшивать это бабье царство, как они сразу почуют неладное. В отделе кадров, по воспоминаниям, трудились одни женщины, а женский коллектив — то ещё змеиное гнездо. Сегодня я не побежал им за конфетами, завтра не выполнил какое-то поручение, и вот уже пошли пересуды и неприятные вопросы: «А чего это наш Лебедев таким несговорчивым стал?»

И понеслось бы по всей фабрике. А судя по потоку людей на проходной, предприятие тут было немаленькое — сплетни в таком месте разлетались быстрее, чем наша городская многотиражка.

Как человек, в своё время отучившийся на психолога и немало лет проработавший с людьми, я знал: привычную модель поведения нельзя менять резко, особенно если в коллективе ты давно уже свой. Люди привыкают к определённой манере общения и принимают это как должное. Но стоит тихоне вдруг стать несговорчивым букой — и у окружающих тут же появятся вопросы.

Значит, будем меняться постепенно. Пока изображать прежнего парня, но не во всём: такая нарочитая покорность мне быстро наскучит и будет выглядеть неестественно. Ломать привычный образ с наскока незачем. Поначалу можно оставаться вежливым и отзывчивым, не отказывать по мелочам, но понемногу приучать коллег к мысли, что у меня есть и свои дела, да и просто бывает некогда. Главное — дать им понять, что доброжелательность и бесхарактерность — совсем не одно и то же, хоть в моё время многие считали иначе.

С этими мыслями я вошёл в здание административного корпуса и направился к кабинету, который находился тут же, на первом этаже. «Что ж, пора знакомиться с новым коллективом», — подумал я и толкнул дверь.

Войдя внутрь, я огляделся. Передо мной открылся самый обычный офис — с той лишь разницей, что вместо привычных компьютеров и ксероксов на столах громоздились тяжёлые пишущие машинки.

Вдоль стены, почти до самого потолка, высился огромный шкаф, до отказа забитый толстыми картонными папками с завязками. Сбоку от него притулилась громоздкая картотека — узкая, похожая на сейф, с множеством длинных выдвижных ящиков, на каждом из которых были аккуратно выведены буквы алфавита.

В воздухе витал привычный конторский запах бумаги, смешанный со сладковатым ароматом женских духов. На подоконнике стоял кипятильник, опущенный в литровую банку с водой, а рядом — несколько гранёных стаканов.

Почти все столы уже были заняты. За ними сидели четыре женщины, которые на мгновение оторвались от своих дел и одновременно посмотрели на меня.

— Доброе утро, дамы! — улыбнулся я, направляясь к своему рабочему месту. Усевшись, задвинул портфель под стол и глянул на настенные часы. Они показывали без пяти восемь.

Я отчего-то думал, что сейчас стукнет ровно восемь, и мы примемся трудиться в поте лица — шутка, конечно. Но вместо этого из-за своего стола, который стоял немного особняком от остальных, поднялась начальница отдела кадров Вера Ильинична. Это мне услужливо подсказала память.

И тут где-то глубоко внутри неприятно засосало — то ли страх, то ли внезапное беспокойство, чего я от себя совершенно не ожидал. Лично мне было на неё глубоко наплевать, я эту женщину первый раз в жизни видел. Но вот такая острая, почти рефлекторная реакция тела слегка меня озадачила.

«А может, прежний хозяин тела никуда не делся? Может, его сознание до сих пор сидит где-то внутри, тихо и не отсвечивая?» — мелькнула навязчивая мысль.

Впрочем, времени на самокопание у меня сейчас не было, потому как начальница неторопливо подошла, подвинула к моему столу свободный стул и, грузно опустившись на него, в упор посмотрела мне в лицо.

— Лебедев, — строго начала она, скрестив руки на груди, — а что это такое у тебя вчера произошло на мосту?

— В смысле? — сделав непонимающую физиономию, напрягся я.

Начальница чуть подалась вперёд, понизив голос, чтобы не шуметь на весь кабинет:

— Мне об этом сегодня с самого утра рассказали девочки из планового. Говорят, видели, как тебя мужики из речки вытаскивали. Что, Людочка так и не пришла? — совсем тихо уточнила она, бросив быстрый взгляд на пустующий стол табельщицы.

И надо же такому случиться — ровно в эту секунду дверь распахнулась, и в кабинет влетела та самая Людочка. Вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся — видимо, бежала на работу со всех ног, боясь схлопотать нагоняй за опоздание.

Я тут же ухватился за этот подарок судьбы.

— Да с чего вы это вообще взяли, Вера Ильинична?! — искренне возмутился я, вскинув брови. — Я прекрасно понимаю, куда вы клоните, но уверяю вас: всё было совсем не так!

С праведным негодованием я посмотрел на начальницу, хотя про себя только усмехнулся. «Вот ведь бабы, — до всего им есть дело: кто, когда и зачем».

Тем временем Людочка даже не взглянула в мою сторону — будто меня и нет. Она на ходу пробубнила короткое: «Доброе утро!» — всему кабинету, сбросила плащ на спинку стула и поспешно уселась за свой стол, принимаясь за бумаги.

Вера Ильинична проводила её внимательным взглядом, поджала губы и тяжело поднялась со стула.

— Ладно, Лебедев, — сказала она уже без прежнего напора, — потом с тобой поговорим.

И неспешно направилась обратно к своему рабочему месту.

«Угу, поговорим, — хмыкнул я про себя, провожая её глазами. — Разбежалась».

До обеда меня больше никто не тревожил. Контора работала.

Вера Ильинична за отдельным столом подписывала приказы. Мы с Валентиной, серьёзной немолодой женщиной, сидевшей по соседству, принимали людей с улицы, проводили собеседования, выписывали направления и оформляли новичков на работу.

Людочка, табельщица, почти не сидела на месте. Она бегала с толстой тетрадью под мышкой по цехам: сверяла явку, отмечала отпуска и отгулы, выявляла прогульщиков.

Работа казалась нехитрой. Посетители сменяли друг друга, изредка позванивал телефон. В углу стучала по клавишам машинки секретарь Мария Михайловна, и до обеда время пролетело почти незаметно.

Я, признаться, изредка поглядывал на Люду и искренне удивлялся: как Дмитрий мог влюбиться в это ***? Да ещё сигануть ради неё с моста… У меня нет слов — одни междометия.

На обед мы отправились всем отделом. Без пяти двенадцать начальница громко объявила: «Всё, закругляемся, товарищи, перерыв!» Стоило нам выйти в коридор, как у двери нас встретила очередь соискателей. Недовольное бурчание послышалось со всех сторон: мол, пришли устраиваться на работу, а тут, на тебе, пожалуйста, обед у них!

Ну вот какого чёрта возмущаться, если на табличке русским по белому написано: «Обед с 12:00 до 13:00»? И ведь как всегда: расписание существует для всех, кроме тех, кому «очень надо».

Не обращая на ворчунов ни малейшего внимания, Вера Ильинична невозмутимо повернула ключ в замке и быстрым шагом догнала нас у лестницы.

Поначалу для меня всё шло вполне гладко. Однако стоило переступить порог фабричной столовой и взять поднос, как я заметил какое-то нездоровое оживление. Некоторые работницы откровенно косились в мою сторону, толкали друг друга локтями, перешёптывались и тихонько хихикали, прикрывая рты ладонями.

Впрочем, я прекрасно понимал, в чём дело. Сегодня моя скромная персона стала главной новостью всей швейной фабрики. Ещё бы! Тихоня Лебедев из отдела кадров сиганул с моста из-за бабы! Такой сюжет местные кумушки просто не могли пропустить.

Расплатившись на кассе и проходя мимо одного из столиков, за которым сидели особо бойкие девицы — лет по восемнадцать-двадцать, в лёгких ситцевых халатах, даже не пытавшиеся скрыть ехидных ухмылок, — я решил не тушеваться.

Поравнявшись с ними, я притормозил, выбрал наиболее симпатичную — ту, что сидела в ярком платьице в горошек с повязанной на голове косынкой, — и, расплывшись в обворожительной улыбке, послал ей воздушный поцелуй одними губами. А на прощание ещё и лихо подмигнул.

Эффект превзошёл все мои ожидания. Вся бравада с девчонок вмиг слетела: смешки оборвались, одна чуть не поперхнулась компотом, а та, которой достался мой знак внимания, густо залилась краской и уткнулась носом в тарелку. А за соседними столами женщины постарше да поопытнее громко рассмеялись над ними.

В этот момент мне стало по-настоящему весело. Правда, уже минут через двадцать я чуть не пожалел о своей выходке. Выяснять со мной отношения явился её парень в компании ещё двух своих товарищей.

Нет, конечно, бить меня прямо тут, на выходе из столовой, на глазах у всей фабрики парни не стали. Не дураки же они всё же, чтобы на ровном месте себе на статью заработать или, в лучшем случае, выговор с занесением. Однако предупредили вполне доходчиво: пообещав встретить меня такого красивого неподалёку от проходной сразу после смены и там уже как следует заняться моими хорошими манерами, ну или, проще говоря, начистить мне морду. А затем, бросив напоследок пару многозначительных взглядов, просто развернулись и неспешно, вразвалочку двинулись в сторону курилки.

Моя начальница, видевшая всю эту картину собственными глазами и прекрасно понявшая, в какой переплёт я угодил, решила проявить почти материнскую заботу. Когда мы уже возвращались в наш кабинет, Вера Ильинична притормозила меня у двери и вполголоса предложила после работы проводить с коллегами до автобусной остановки — мол, при них фабричные парни точно не посмеют руки распускать.

От такой помощи я, разумеется, вежливо отказался. И на это у меня были свои соображения. Ну хорошо, допустим, сегодня у них не выйдет намять мне бока. А завтра? А послезавтра? Не будет же отдел кадров брать меня под своё крылышко и провожать каждый вечер, словно первоклассника! Да и что вообще обо мне после этого люди подумают? Тогда уж точно до конца дней мне от образа «маменькиного сынка» не отмыться.

Поэтому я поблагодарил её за заботу и вполне спокойно заверил, что разберусь со своими проблемами сам.

Вера Ильинична от таких слов растерянно захлопала глазами, не сразу найдя, что ответить. Было видно, как в её голове привычный образ тихони и рохли Димы Лебедева буквально не желал складываться с тем, что она сейчас услышала. В этот момент у неё явно намечался серьёзный разрыв шаблона — ну или, выражаясь по-научному, когнитивный диссонанс.

Вторая половина дня тянулась невыносимо медленно, но ближе к пяти кабинет оживился. Женщины начали закрывать папки, убирать в столы рабочие документы, перекидываясь привычными фразами о том, что одной нужно успеть заскочить в гастроном за молоком и хлебом, другой — забрать детей из садика.

Ровно в пять по коридору застучали торопливые шаги — первая волна работников хлынула на выход. Я же не стал суетиться и лезть в самую гущу. Спокойно убрал со стола бумаги, аккуратно сложил в портфель пару чистых бланков — просто так, для вида, чтобы не идти с пустым портфелем, — попрощался с женщинами и лишь минут через пять, когда основной поток схлынул, неспешно направился к проходной.

Вера Ильинична провожала меня до самой двери таким взглядом, словно отправляла сына на фронт без винтовки. Наверное, она до последнего надеялась, что я передумаю и всё-таки прибьюсь к женскому коллективу. Но я лишь ободряюще кивнул ей, попрощался и вышел в коридор.

У проходной было уже почти пусто. Пожилой вахтёр лениво перелистывал у вертушки журнал, а пара запоздавших швей торопилась к автобусу. Я толкнул тяжёлую стеклянную дверь, вдохнул всё ещё тёплый майский воздух и сразу же заметил их.

Троица расположилась метрах в тридцати от ворот, на углу кирпичного забора, прямо возле доски почёта, на которой от времени выцвели фотографии передовиков производства. Стояли они вольготно: курили «Приму», лениво переговаривались и сплёвывали себе под ноги. Увидев меня, тот самый ревнивый кавалер, парень лет двадцати двух, с тяжёлой челюстью и засученными до локтей рукавами рубахи, оттолкнулся плечом от стены и бросил окурок в урну.

Двое его приятелей тут же двинулись следом, перегородив узкую асфальтовую дорожку, ведущую к остановке.

Я сбавил шаг, переложил портфель в левую руку и спокойно остановился в паре метров от них. Народу вокруг почти не осталось: автобус только что отошёл, увезя основную толпу, и на улице стало совсем тихо.

— Ну, привет, кадровик, — ухмыльнулся обиженный, засунув руки в карманы брюк и оглядев меня с нескрываемым превосходством. — Мы уж думали, ты за юбки спрячешься. Но вижу, не зассал по-мужски поговорить?

— А чего мне тебя бояться? — спокойно ответил я, прикидывая расстояние до каждого и оценивая расклад. Тело у Димки было хоть и не богатырское, но жилистое и лёгкое. Главное сейчас — не дать себя сбить с ног. — Подумал я и поставил пустой портфель на землю возле бордюра.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге