Секрет соседки

Глава 1

Оля постукивала по раскрытым страницам учебника и загадывала сама себе насколько она права: на самом ли деле новое платье на Кате, или она уже его видела? Восемнадцатилетняя девушка настолько увлеклась, что не услышала вопрос учителя, с которым было названо ее имя. Из заднего ряда сосед по парте толкнул девушку в плечо, и это заставило ее вернуться к происходящему, - проходящему уроку. - И о чем мы задумались? – Интересовался учитель и в это самое время раздался звонок. - Все свободны! – Заключил он, отвлекаясь от урока. Ольга и Катерина – подружки. Обычно они сидели вместе, за одним столом, но на некоторых уроках, как теперь, предмете истории, их рассаживали подальше друг от друга, зная прекрасно, что девочки будут чесать языками. И настолько интересны их темы были, что порой забывалось ими, где они. Однако последнее время что-то сильно изменилось. Ольга знала Катерину около полугода, так как сама приехала в городок N., поменяв с родителями место жительства. Отец Ольги Игорь Перекопов искал подходящую работу, маме удалось быстро устроиться по специальности повара. Всех все вполне устраивало. Переезд для самой Ольги дался не легко по известным причинам, - теряешь старых друзей, юную историю любви, прощаешься с детством навсегда. Состояние последнего Ольга особенно остро ощущала. Нескрываемые нескромные взгляды мальчиков подтверждали: она выросла, она больше не может прыгать вприпрыжку с ребятами, играть кукольный сатирический театр, перегородив подъезд простынями, навешанных на бельевую верёвку, как это было когда-то. Все дальше как-то пошло, как-то завертелось, центростремительно закрутилось. Мало кого стал интересовать ее внутренний калейдоскопический мир, который был чуден, наверное, и в котором она сама не очень-то разбиралась, но была рада поделиться хоть чем, хоть с кем-то. И вот – Катя. Рассказывала Кате о том, как бывшие подружки из бывшего города постепенно умолкали, связи истощались, беседы по монитору… Общие темы все больше округлялись. Виртуальные обнимашки – это, увы, совсем не то! Расстояние делало своё гравитационное дело, - чем дальше, тем меньше влияние, реже обращение. Но когда вот вдруг приходило настроение, в крохотный промежуток пусть, - жажда поделиться, кому-то что-то рассказать - этого Кого-то и не было. Разве - иконка в комнате? С Катериной Ольге быстро удалось наладить отношения. Самые тёплые. И это не оттого, что Катюша Калугина жила по соседству. Это даже, напротив, мешало. Ольга непритязательна в связях, общении с девчонками, как упоминалось, дружелюбно кивала всем знакомым занозам и - Кате радостно, когда та не спеша, переходила дорогу к тротуару, ведущую обеих к школе. Но Калугина нынче отвечала не сразу, так показалось Ольге, не скоро, а как-то: удерживала какой-то изучающий взгляд на ней. Странности. Это было сегодня. И новое платье, кстати? И новое платье - сегодня. Выходя из класса, Оля коснулась рукава подруги, ощупывая ткань, шутливо. - Ситец, ситец, - ответила та, не оборачиваясь. - Откуда столько щедрости, таких цветов здесь? Я ещё не видала такой красоты! - выдавила Ольга сарказм. - Маки. Красные маки! - Получила ответ. Девочки вышли за дверь и услышали, как Анатолий – одноклассник, бросил в их сторону: - Прикуримся? - Ох, иди, шутник! – Ольга бросила. - Что он? - Не поняла Катя. - А Катюша, как-будто и, правда, не в себе от этаких розовых колёс на спине! – Заявил шутку и другой голос еще одного парня посмеялся над ней. - Идите уже, тьфу! Кать, а ну-ка, давай-ка отойдём! Ольга прикрыла чуть глаза, чтобы не видеть, как красиво щеголяло, переливалось, хлестало ноги в тонком, тугом теле новое платье подруги. «Ах, ей шло!» «Да, и она сама изменилась вдруг. К чему бы? Как-будто впервые вижу ее!» Подошли к подоконнику, Ольга спросила: - Ты сегодня, и правда, какая-то, хм, совершенно улётная. Что с тобой? - А, так, ничего особенного! – Отвечала Катерина, изменившись в лице какой-то серостью, и Ольга снова не поняла этих переходов от искристости, весёлости той прошлой, привычной до какой-то тотальной печали. «И глаза - черникою взялись». - Лав, что ли? Влюбилась? Катерину передёрнуло, губы дрогнули. - Да, что ты? – Оля же подняла руку к ней, и хотела коснуться плеча, но подруга отстранилась. Оля помолчала. "Хм. Гляди ж! Совершенно здесь безысходное состояние!" И будто немота охватила ее и ее, ту и ту, - обеих, беспокойная немота, когда приходит понимание, что друг где-то начинает теряться в этом пряном мире по иному, и поддержки прежней стоит ли ждать дальше? "Зачем это?" Это состояние охватывало и погружало медленно в какую-то грязную топь или топкую слизь, из которой ещё попытайся потом выбраться! Катя улыбнулась. Зрачки блеснули. Нервно она ответствовала: - Ничего не случилось, ничего. Просто все как-то так… А любви… А любви..., - она засмеялась безыскусно так, что проходившие школьники обернулись, - никакой любви нет! Все просто. Обе они уставились друг на друга. Ольга, искривив губы и оттягивая чуть назад шею в знаке вопроса, Катя глядела полностью отражающими глазами. - Ну, ладно, пойдём, что ли? – Спросила Оля чуть подсевшим голосом, - Что у нас там сейчас? - Да, идём. Пора. – Немедленно согласилась подруга и двинулись обе с места. Но Катя пошла скорее. - Эй, Катюша! – Окликнула Оля, - нам в другую сторону. Наверх. Идём, подружка! И как только сравнялись, Оля обняла ту за плечи. Катя не сопротивлялась. Холодное, тощее тело ее продолжало душою тёплою дружить с подружкой. "А куда денешься?" «Ах, это новое платье в мак! – Без зависти почти любовалась Перекопова, - где же она его купила и за какие такие деньги? Тётка, небось, раскошелилась?» »Ах, и все же задето честолюбие!»

2

«Почему шутка собственная вызывает смех собственный? Это нормально, а?»

***

Подножка – самый верный способ узнать о прыткости человека, его так сказать психическом иммунитете, в общем, самом виде, разумеется. Ольга выставила ногу перед Васькой - «учёным», когда тот шёл, высоко задрав нос. Раздумывая, как всегда, о чем-то. Он, конечно же, споткнулся, вылетели все умные идеи и вклинились в мутные стекла очков, а потом глаза сорвались под ноги. Всей шевелюрой своей, всем телом-балахоном он полетел вниз к бетонному полу. Поцеловать. И брови сморщились этак … «Как-то жалко стало. Бедственно». Ольге захотелось исчезнуть с места действующего прикола. - Зачем ты так делаешь? – Спросила Катя, хватая подругу за руку и увлекая прочь. Васька поднялся, отряхнулся, толком не попадая широкими ладошками по собственным штанинам. Вид его был смешон. Правда, смешон. Он долго оправлял очки на ушах, потом снимал их несколько раз и протирал, все, жмурясь и вглядываясь в того или тех, кто так пошутил над ним. - Ещё не хватало, чтобы я от Васьки-ученого бежала! - А если бы он дал тебе! - Он – чёртов отличник и ему не место вообще в нашей школе. Все учителя ставят его в пример. Токсик! – Взволнованно утверждала Ольга. Во рту ее каталась, стискивалась и стреляла жвачка. Она продолжила говорить дальше, спокойно выдержав короткий, выразительный, осуждающий вид Катерины. - Ты как-будто за него? Или боишься его? - Он думал, что это пацаны, и если бы разглядел кого ни было, то догнал бы! - Не догнал бы. А догнал бы – получил бы поболее пацанов. Ударная дистанция и на – джеб! – Ольга попрыгала на месте подобно боксёру, и резко выбросила руку вперед. - Ну, что ты все смеёшься, Катька! Чего отворачиваешься, крутишься, стыдишься, что ли? Я - у тебя крутая, верно? - Ты – принцесска и мне жаль твой прекрасный носик. Его нужно беречь! - Ах, Катюха, моралистка! Мне с детства говорили - не девка я, ох, не девка! Мускулатон! – И Оля, освобождая руку от ремня школьной сумки, продемонстрировала бицепс. - Дурёха ты! А Ваську жаль. - А жаль и жаль. Мне и самой жаль. В следующий раз надо бить в ухо с ноги и со спины. Вот тогда жаль и не будет. - Чего так ненавидеть? Чего тебе он такого сделал? Зачем вообще ненавидеть, Оля? - Эта тварь сдала два класса прогулов, когда наши почти уговорили завуча, что работали на участке, а не отсиживались на заборах с огнивом да пивом. А он – сдал, сука! - Но ведь это было? - Это было, и это все знали. Но вот зачем нос совать в чужие дела? И пришлось официально все раскручивать. А Васенька-то в Интернет со своими речами попал, да. Герой! Это ему ещё, личинусу, повезло. Криповый ходил бы. - Ну, вот, ты опять ругаешься. Знаешь, часто люди делают сами себе все напротив. Стоило бы только немного подумать им. А человек – Вася – маленький человечек. Что с него? Что взять, Оль? Растеряха, чистюля, отличник – да. Ну, зануда, и маменькин сынок, и все такое. И что же? Казнить? Это лишь себе... - Ты, подруга, правильная, это верно, - заметила Ольга, продолжая терзать резинку, широко раззявила рот, пытаясь надуть бульбу, и передумывая, - я с тобой и верчусь потому, что ты надёжная! Но и глупая чуть, а? Да-да. Глупенькая. Креш! Однако, таких парни любят. Выйдешь замуж скоро. Обещаю. Однако и знай ещё: я так просто тебя не отдам в кривые руки! Признавайся, чего такой хитрой сегодня утром была, а? Любовь-таки? Вайб такой вокруг тебя – атмосфера цветочная, волшебная, как твои маки! Ну? - Да, что вы за любовь, за любовь взялись! Что это вообще такое, Оль? - Шучу. Никакой, естественно, любви нет, - она сделала шипящий акцент на «естественно», - но чего ты такая оригинальная была? Вот теперь – нормальная. А? Катя отвела глаза и вздохнула непонятно для подруги. «Не понятно». Ольга выплюнула жвачку в ближайшую мусорку. Та, проскользнув комочком, упала наземь. - Ну, давай, колись! - А если: ни в чем? - Я же вижу. Тебе не скрыть от меня ничего, а? Говори же, проклятая! Ольга смеялась. - Ну…, - Катя остановилась, задумалась. Опустила голову. – Не говори так. - Ладно. Ну?! – Торопила подруга. - Если я скажу, что тётка меня достала, тогда что? - Да, тётка - шедевр! Как ты вообще оказалась у них? - У кого? - У них, Катя, - у дядьки, тётки? - Дядьки? - Он разве не с вами живёт? - Нет, он уехал. И тётка уезжает надолго, на заработки. - Куда же это? - Не важно. Уезжает и все. - Не говори только, что ты остаёшься одна! – Ольга остановилась, привлекая и подружку сделать то же. Она раздвинула руки дружественно, дабы съесть в объятиях подружку. – Если ты останешься одна, я перееду к тебе немедленно! Черт Катя! Мы заживём, Катюха! - Нет, Оля, я мальчиков никаких приглашать не стану! - Ну, мальчиков... Я и не говорила. Я их ненавижу. - Надолго ли? Да ты и сама шутишь, наверное, насчёт переезда, да? - Не понятный вопрос. - Пикничок там, туда-сюда, а? – Продолжала, тем не менее, настроение Оля. - Олечка, и ещё вот: тётка поставит сигнализацию сегодня-завтра и ты, пожалуйста, заранее звони, если пойдешь ко мне, окей? - Окей, - Оля пожала плечами, - окей. Ха! - Да, не забудь, пожалуйста. - Окей, - повторила Ольга со временем успокоившись. «И это жуткое сопротивление подруги… странное». Обняла Калугину Катюху, поцеловала в щёчку стильно, а далее - свесившись на ней, комично волоча ноги и роняя школьную сумку... Они остановились и смеялись во весь рот, хохотали грешно. А, сдвинувшийся на затылке, в сторону, клубок волос, Ольга, потом, закатив рукава, когда стала с самым серьёзным видом поправлять причёску - только больше возбудило хохот. И вот - снова держались за животы.

3

- Вы в паре? - Увы.Со мной трудно жить. Со мной жить можно только счастливо.

***

«Перекопова + Калугина», - выводила Ольга на листке « Калугина Катерина – королева ли такая?» «Живёт целую неделю одна, как тётка уехала. И не приглашает, ехидна». Ольга отложила ручку и листок. « А ведь я каждый день прохожу мимо, и возвращаемся одной дорогой, но она даже на чай... Хм.». «Хотя совершенно одна»,- каллиграфически дописала Ольга на листке. Звонил мобильный. - Да, - Ольга приняла звонок и перешла на диван, скрестивши ноги, села. - Оля, ты? Можешь прийти? – Спросила Катя беспривественно. Ольга помолчала в трубку, набрав воздуха, несколько раз бухнула бесшумно губами: «Ух-ух!» Не понимая точно и собственной реакции. - Срочно? – Спросила. - Я хотела бы, чтобы ты пришла сейчас, Оль! - Ну, ладно… - Обещала. - Да, Оль, я жду. Ольга положила трубку и долго сидела с некоторым безымянным шумом в голове. Странные мысли о странном поведении подруги, теперь они стали пугающими. «Ах, ерунда!» Махнула, поднялась и пошла одеваться. Юбка миди, свитшот с пальмовым листком спереди. «Будто подменили? А будто б и нет? Может быть, она всегда была такой?» Перекопова прошла два переулка, прошла в открытую калитку. Дверь в дом уже была распахнута. Занавеска лёгким парусом раздувалась внутрь веранды. Калугина встретила. - Это ты ведь мне бросила бумажку? Перекопова не понимала. «Будто подменили? А будто и нет? Может быть, она, щепка, всегда такой была?» «Вид задумчивости создать или растерянности – произвести? Ответить то что на грубость эдакую отрешённую? Мгновения безопасности сопереживания, понимания в среде близких подруг как скоро утекают? Как вода из хранилища, которое потом месяцами долгими придётся наполнять заново? Оля, высоко подняв брови, изумлённо высказала что-то, не слышно. - Ты проходи, пожалуйста. Мне нечего скрывать. – Катя провела рукой приглашение, указывая на вход. «Будто подменили? А будто и нет? Может быть, она всегда была такой?» Перекопова шаркнула в дверях и прошла в помещение. - Ты видеть меня хотела? – Спросила она, - так что же? Остановилась так - слишком рано, что не дала пройти и хозяйке. Перекоповой, вдруг, показалось, пришла какая-то минута, что – и холодом обдало, что теперь получит удар по голове сзади. «Ого!» - Ну, проходи! – Подтолкнула Катя, – проходи! Чего стоять? Перекопова тронулась вперёд. Юбка, туго сидевшая на ней шевельнулась в талии, готовая соскользнуть. "Похудеешь в миг!" - Можешь не разуваться. Да что с тобой? – Катин вопрос. «Это: что со мной не так?» Ольга прошла вперёд, насколько можно было, огляделась, чувствуя, как подбородок ее не слушается, прежде чем что-то ответить в стиле ободряюще-дружеском. Ничего в доме не изменилось с той поры, как она последний раз была тут. - Ну, так чего же звала? – Ольга обратилась к Кате. Катерина убрала глаза и ухмыльнулась незнакомо и куда-то внутрь себе. - Да так, я подумала… - Ты вот, что, Катя, ты если что, какие неприятности и та бумажка какая еще? Тебе угрожают? - Ты ее, значит, ты подбросила, а? Когда? - Какая бумажка, черт деревянный? Чего чудишь? - Но ты же знаешь! – Глаза Кати подёрнулись мгой. Она что-то себе задумала. - Письмо. Перекопова подняла плечи, расставила руки, ответствовала: - Катя, черт возьми, - она перекрестилась, - я? Какое на хрен письмо? Ты спятила окончательно! Калугина молчала. Поджав губы, не могла соединить не соединяемое своими умозаключениями. - Ты проходи-проходи-ка! – Нашлась, и сама медленно пошла в зал. Села на кресло. Ольга – за ней и села. «Если чувствуется какая-то вина?» - Вот какая и у тебя обновка новенькая! – Сказала Катя, улыбаясь нарочито. Ольга перевела взгляд вниз, на свои ноги в юбке. - Ах, ну-да! - Как новенький рубль! Ольга поднялась. В ногах нервы. Чуть сгорбившись, продолжая отбрасывать идею вины какой-то по потолком в три метра, прошлась босиком, мягко ступая по половикам. И снова села на кресло рядом, ближе к подруге. - Так, что у тебя за чудеса? – Спросила Оля. - У меня или со мной? - У тебя или с тобой. Разница? - Ты давно не заходишь ко мне... - Ну, это ведь не моя вина. «Ах, вот она – вина!» - Сигнализация и все такое. Сама говорила. Я на рожон не пойду. В соседней комнате раздался грохот. Ольгину макушку потащило вверх. Она испугалась. Качнулся клубок волос на голове, тот – смешной. Она привстала, и так, навесу, держась руками за подлокотники кресла, сначала посмотрела в сторону звука, потом – на подружку.

Калугина была бела - полотном.

4

И пусть вы - святой. Но вспомните, чем вы заплатили за это. И даже, если не вспомните - вы заплатили.

***

- Ты знаешь, как ругаются деревья? – Сказала Ольга, когда бухнулась, переходя, в кресло, совершенно утопая в нем и испытывая чувство раскачивания. Ольга треснула губами, ответила: - Нет. Восстановилась тишина. Оля точно знала, что за дверью, и что там, что за шум. Ей только хотелось, чтобы Катюха сама высказалась, своё тихо-мутное болотце распаяла. «Милая птичья головка!» «А Калугина и, правда – королевка! Будто подменили? Ан, нет. Совсем нет. Она и была такой» - Дед мой – садовник говорил, - когда яблоньку подрежешь хорошенько, - продолжала Перекопова, внимательно вглядываясь в подругу, - она на следующий год даёт в самых необычных местах отличнейший урожай! Матерится, значит, так: плюётся - фруктами. Во! - Перекопова закончила. Калугина покашляла. - Зачем ты мне это говоришь? - Затем, чтобы цирк ты не устраивала. Хочешь познакомить меня со своим парнем? Он там ли, а? Так вводи же его! – Ольга откинулась, расслаблено на спинку кресла, величественно-манерно раскинула руки на подлокотниках. - Нет никакого парня, - я же сказала, - прозвучал бедственный ответ. - Ах, вот как! – Оля резко выровнялась и заметила, что подруга ее едва не соскочила с места, чтобы … «Невозможно!» «Чтобы, наверное, удержать стремление ее в случае чего?» Ольга крепенько уцепилась в подлокотники и смотрела выжидающе на дальнейшее поведение той, с которой что-то было абсолютно не то. Катерина ещё раз покашляла. Зрачки ее возросли большими бусинами, и руки были положены аккуратно так, - воздушно, чтобы подняться можно было немедленно. «В случае чего?» - Нет, Катюх, ты просто издеваешься! - Заявила осторожно Ольга, - если ты позвала меня, ради черт знает чего, то я же не уйду с пустыми руками вот так-то! Не могу, Катя. А ты как думаешь? Подруга ты мне еще или нет? Катерина в ответ поводила горловыми хрящиками в шее. Она старалась ли быть покойной где-то уже на грани? Ольга уверенно поднялась, размашисто нарочито. В лице - полная уверенность, решимость. Это все для подруги, в душе - ватная немота. «В случае чего?» - Послушай, Оля, - торопливо начала Калугина, синхронно поднимаясь с места, - я хотела тебе сказать, но теперь просто не знаю, как это сказать. Она расставила руки беспомощно. Но в том зияла какая-то опасность. Думала секунду, продолжила. - Ты же помнишь мой характер. Я ведь такая, э-э, хи-хи, - она лепетала невесть что, что-то себе под нос. Глаза потупил мраморный блеск, и в них - то ли просьба, то ли жалость, или извинение. А, может быть, и ничего такого – в них была такая же была решимость, - "в случае чего…". Ольга, крякнув по-мужски, мгновенно вдруг теряя всю значимость свою, вообще свой вес, и-таки развернулась к тайной комнате, направилась большими шагами. Ей мешали только слишком плотные бедра в слишком узкой юбке. Катерина сорвалась с места и в два шага оказалась перед ней. Перекопова была выше в полголовы. Она дышала Катерине в лоб, омывая ее мягкие волоски чёлки своим выдохом. И впервые ощутила запах ее. Запах необычный. Это остановило всякое действие на долю минуты. - Хорошо! – Сказала Катя. – Я тебе все расскажу, только ты - сядь. Перекопова неопределённо кивнула, усмехнулась, но вернулась на место. - Ты только сядь, и я покажу тебе все. Но … не все, а так… - Нет, ты мне все, дорогая, покажи, а то я, того, как-то неправильно получается! Ольга заметила, что как только она присаживалась куда-то, к ней возвращалась сила, уверенность в себе, целеполагание, а, вот поднимешься – как все и рушится. И теперь так. «Ладно, посидеть - посидим, не проблема». «И не пугай меня, Катя, я – пуганая!» Ольга уставилась на неподвижную с облачной улыбкой на лице подругу вопросительно. - Да-да, я сейчас! – Катя направилась к двери, потом обернулась, повторила, - да-да, я сейчас! Она дрожала, от головы до ступней. «Что ещё за Мерседес педальный?» - неуверенно хохотнула внутрь себя Ольга, глядя на тонкую трясущуюся фигуру подруги. «Тойтерьер несчастный» - прибавила ещё. Катя зашла в комнату, плотно прикрывая дверь так, что та скрипнула три раза. Ольга услышала оттуда: - Да, Оля, тут просто кое-что упало. И это «упало» оттуда, вдруг упало ещё раз. Ольгу осенило, так между делом: у Кати от бывшего отчима осталось охотничье ружье. «И что?» «И то». « Выйдет – стрельнёт!» «Но какого беса меня вдруг здесь при свете убивать?» Вопрос завис. Перекопова поднялась. "Тэк-с!" За дверью зашумело чем-то железным и тяжёлым, мешковатым. «Это она за ремень взялась…» - Автоматически лезли мысли. Ольга вспотела в секунду всем телом до пяток. Как-то ударило в жар, и ноги сами по себе поволоклись к выходу, и кажется даже бегом. Но… «Но как же? – Представлялось ей, - Как же уйти, то есть бежать ли? То есть, это вроде неприлично, то есть, если меня тут застрелят – это прилично, а если бежать – не прилично? Но, черт, в этой долбанной моей юбке как бежать? Какого…» И отрезвляющий голос ей внутрь заявил, заставляя освежиться хладнокровием разума: «но зачем ей тебя убивать? Подумай». - Незачем, - ответила Ольга, находясь уже в косяке двери, и шепча эти слова веранде. Занавеска дёрнулась от порога и взвилась по-чудному, и извивалась, будто захохотала. - Вот! – Катя выходила из дверей позади Ольги. Последняя обернулась и ... С тем, чем вышла подруга, в ум Ольги никогда бы не пришло. В руках, что могли удержать ее руки, в напичканных пальцах содержались: плеть-многохвостка, деревянная пластина для порки – падл, бандаж, карабин и еще что-то. Оля раскрыла рот. - Это чего такое? - Это все, что у меня есть. Оно упало. Ольга часто-часто поморгала. Дар речи - где? «Эта маленькая скромная сучка, тощая сучка - с полным БДСМ!» «Я такого еще и по Интернету не видала!" Ольга подошла к подруге топкими шагами. Катя ногой, позади себя, ударила дверь помещения, и та заперлась туго с возмущённым сипом. - Вот это да-с! – шарахнулась Оля в стул на веранде, опуская руки, не решаясь пока ни на что, - вот это ты выдала, дружаня! И чего с этим всем делать? Что ты с этим делаешь? И вообще, откуда это все? – Она потянула руки к приспособлениям. «Вот откуда запах-то! Незнакомое полууютное благовоние юной извращенки!» Катя, качнув головой, шагнула навстречу и все, что было у неё, доверительно стала укладывать на колени подруги – на! Поднимая те концы плети, бандажа и прочего, что сваливалось на пол. Ольга рассматривала в изумлении. - Подружка! Я и не знала, что ты того... - Ну, нет, я… - Ой, ли? Обе глядели друг на друга. Чёрный запах лоскутков натуральной лоснящейся кожи эротических приспособлений витал в среде их. Ольга обратилась к вещам субкультуры. - У меня тоже эмблема есть, э-э, эта - БДСМ, такой значок с тремя концами. Но тут! Да! Что говорить! Я тебе покажу, конечно, только… Катя, зачем тебе все это, а? Обе снова скрестили взгляды. Катерина откашлялась, на этот раз жёстче поводя горловыми хрящиками в шее, прикрыла глаза, будто на миг утопая где-то в своих измышлениях. Все тело ее ещё продолжало трепетать. Ольга должна была понять, чтобы подружка успокоилась, или чуть успокоилась, а потом уже расспросы. Но судя по той, каким-то ее скованным движениям, - Катюша не могла прийти в адекватное состояние. «Черт! Ей есть ещё, ещё многое, что сказать!» - Зачем, Катя, ну? – Повторила вопрос Оля. - Ты не подумай, я ничего такого, просто полюбила эдак… - Связываться и пороть себя, что ли? Или чего-то? Их взгляды который раз скрестились, - шпагой мушкетёра и гвардейца кардинала. - Нет-нет! – Катя засмеялась, поправляя светлую жидкую челку. – Ты не подумай… Но молнией сверкнуло в ее глазах на изумлённую Перекопову. Ошарашило. - Это даже смешно! – Калугина попятилась и рассмеялась. Потом она же мягкой поступью прошла вперёд, прикрывая смеющиеся губы тонкопястной полупрозрачной ладошкой, к Ольге. Бороздка озабоченной зияла разоблачённой на гладком чистом белом лбу ее. «Есть ей, есть ещё ей, что сказать!» - Принеслось Ольге.

5

Настроение , путь жизни не может быть счастливым или несчастным. Вообще, любое утверждение в чем-то уже есть несчастье и даже больше - неправомерность. Потому как во Вселенной нет ничего однозначного. И там жизнью называется именно пинг-понг, - соседствующих и порой противоположных факторов, фактов. ***

«Малютка озабоченная», - думала Перекопова, оценивающе, - так впервые, оглядывая лукаво посмеивающуюся подругу. «Рожки да ножки, заблудший козлёнок! Вот о чем меня предупреждали – не дружить с ней, де - она мутная! Лесной камуфляж! А я как-то и не замечала до сих пор! Но что же было до сих пор другим?» Калугина успокоилась, молча утирала нос длинными костлявыми пальцами. - Маникюр давно делала? – Спокойно и серьёзно спросила Перекопова, пожалуй, даже чрезмерно серьёзно. - Нет. А что? - Я прошлый раз не поняла: ты не красишь ногти, почему? Калугина вытянула кисть руки перед собой, с иронией ответила в подрагивающую руку: - Почему не крашу – крашу! Бесцветным лаком. «Ну, да-да, бесцветным, ценой пятнадцать гривен, помню». - Хочешь бордовый цвет - вот, - Перекопова продемонстрировала свою руку. Она была не так изящна, - да, не с такими художественными пальцами, но более этак красноватыми и толстенькими на ощупь. «И что?» - Это, э-э, красный металлик, - Naomi! - Заключила Оля торжественно. - Я хочу сказать тебе, Оля, что это, - Катерина кивнула на ее колена с набором БДСМ, - я приобрела случайно. И хочу, чтобы ты не думала ничего дурного. Ну, и не распространяла также эту историю. - Разумеется, - Перекопова хотела ещё что-то добавить, воздержалась. Она стала снимать с колен принадлежности, бросать их рядом, на пол. Калугина стояла молча, плотно стеснив ноги. «Они костлявые и бедные. Совершенно безвкусные, - болталось в голове Перекоповой, когда взгляд ее падал на Катерину, - и ведёт себя недотрогой, так, будто ничего и не было. Интересно, а какая кожа у неё на животе, например? Или мягкий живот вовсе?» И Перекопова представила белый плоский животик подружки со слегка выгнутым горбиком, за которым – тайна? Она никогда не думала, что это может шевельнуть ее. «И отчего? Чисто психологически? Чувственное порабощение хозяйкой милой тихони. Разгадать, выгнать из неё бесов, затаившихся в глупенькой чокнутой головке этими же инструментами, - БДСМ?» И Перекопова не могла сдержаться от воображения того, как затягивает петлю на рту Катерины, которая в слезах бессильно просит надежду. И та модная юбчонка в красный большой мак валяется скомканной на полу. Скомканной. По которому топчутся ее же колени, Катерины! И она… И она сама не хочет, чтобы ее одели. « На самом-то деле…» - Что? – спросила Калугина. Мелкими барашками волн по лбу разнеслись, как в озере от дуновения ветерка, морщинки тугие. Перекопова сглотнула. «А что если, и правда? Она хочет». - Что? – Переспросила Катерина ещё раз с мимикой несоответствующей складывающимся обстоятельствам. «Она слишком добрая, да. Она – ничего ещё не знает, впрочем, как и я же. Но мы подруги. И можем обе…» Перекопова сложила последний предмет БДСМ на пол аккуратно, подумала еще и потянула за лохмы плётку, подняла ее. - Мягкая такая…, - сказала она неожиданно самой себе вкрадчивым, шуршащим тоном. «Как должно быть стыдно начинать это впервые, а ? С мальчиками - просто. Они оловянные». «И сидит какая-то вся напряжённая, Катюха. Зачем? Того гляди, снова трясти цуцика начнёт! Так что же?» Катерина поднялась и повернулась боком, скрестила руки перед собой, запираясь будто, демонстрируя угловатые худые локти. В мышцах ее заиграла музыка Вивальди. В теле чувствовалось чудное скользкое движение всего самого наилучшего, что можно было бы найти на доступной поверхности девушки. Ее. Она искоса поглядывала на Перекопову. Перекопова не переставала действовать плетью, поглаживая ее. Ворсистые кожаные прутки начинали резать руку, и мелкий пот скапливался на них уже, росой под утренней, закаляя будущий акт «хозяйки - рабыни». «Вот как это начинается!» - Ольга почувствовала прилив сил откуда-то изнутри и снизу. Бабочки. Вдохновение запертого зверька в армированной клетке вздохнуло предстоящей выгодой свободы. Перекопова поднялась. Плеть - в руке и если бы… И ее теперь не нужно было толкать, мелькать, теперь нужно было просто ударить, шуточно. Шуточно эдак прикоснуться, провести по ситцу кожи Катюни, а дальше… Дальше – сумасшествие! Перекопова улыбнулась и в это время Катерина поглядела на неё полным видом. В глазах было что-то превалирующее все, весь мир, Вселенную… Грусть, просьба, желание, гнев. Гнев подтверждался слегка подёргивающимися крыльцами тонкого носа. И сопротивление, которое нужно было сломить. «Сейчас!» - Оля! – Воскликнула она и повернулась к подруге грудью, опустила беспомощно руки, и побледнела, готовая упасть, отдаться… - Что же ты? – Зашипела сдавленным ужом. А Перекопова уже ступала к ней невесомым шагом, неся перед собой плеть. Подошла вплотную близко очень, и так же опустила руку с предметом перед ней, как и Катя, потом плеть вовсе выскользнула и Перекопова взялась за руки бесстрастной подруги, потянулась к губам. «Какое оно счастье? От него разит сексом и пОтом. Каким бы он ни был чист. От счастья несёт жЕлезами вагины и сырой мятой спермы…» Перекопова закрыла глаза. Упустила руки Катерины и потянулась к слабому дыханию ее, чтобы коснуться, а потом - обнять? «Сладкое сумасшествие!» Но паровоз на всем ходу чугунными колёсами закряхтел, застучал, тормозя и выдувая пар со всех иерихонских труб. - Оля! – Крикнула Калугина. Перекопова пришла в себя и увидела, как Катерина направилась домой, стуча костяшками подошв по полу. А, остановившись там, раскрыв дверь, строго уставилась на гостью. Грудь ее мешочками пирамид пыхала. - Я хотела только узнать о бумажке, а ты? Ты ли писала - и все! Оля, все! Перекопова, не думая возразить или отшутиться, находясь ещё в тумане каких-то ощущений, дурманящих, смогла только двинуться: решительно ли пойти на выход, или ещё чего уже? Цепляясь за плётку на полу, и отшвыривая какую-то цепочку ногой от чёрной маски в сторону, она двинулась. Ей хотелось непременно что-то сказать или выразить вербально своей подружке. Это нужно было. Но теперь терялась - сильно может пожалеть ведь о том выпавшем внезапно, сорвавшемся ощущении. «Завалить бы сейчас эту суку и, правда, здесь - да выпороть! Родителя на тебя не хватает! Что ещё надумала! Ишь ты! Какие-то тётки куда-то уехали! Какие-то записочки-бумажечки! БДСМ - на тебе под нос! С-сука! Я и не знала, как выглядит это слово паршиво! С-сука! Ещё расскажет, переведёт все на меня! А и - переведёт!» Перекопова остановилась в проходе во двор. Не скрывала свой вид озабоченности последствием всего, что тут собственно и не произошло даже между человеками. Катя была строга. Вид безутешный. Губы поджаты до белизны. Щёточки-брови, белёсые сомкнулись во всю силу свою. - Ты, - сказала Перекопова, предполагая сказать что-то дипломатичное, - или дура, или что? Что выдумала? Зачем мне сунула это вот все? - Что? Ничего я не совала? - Ах, не совала ли! Беду свою вот эту, - Ольга кинула взгляд еще раз на разбросанные БДСМ. Ей показалось, что уши ее отдельно от неё - метнули куда-то в сторону. - Забудь! – Отрезала Катя и опустила взгляд. Строгий, колкий он оперся в ворс ковра веранды. На выходе Перекопова больно ударилась пальцами о порог. Но виду не подала, хотя боль заструилась родничком к самому темечку. Вышла бойким, уверенным шагом и направилась вон, и клялась: ноги ее больше в этом доме нет, у этой замарашки безродной – точно! И не будет никогда! И никакой дружбы - тем паче – нет и не будет! Все! Она остановилась в половине пути к калитке и обратила внимание на скомканную бумагу, лежащей в стороне. Машинально, а то и в месть – нарочно, она нагнулась незаметно,подняла и развернула клетчатый лист. На нем было тонкой пастой шариковой ручки начертано: «ПОМОГИ!» С ожесточённым лицом Перекопова также: то ли в месть, то ли машинально, заложила бумажку себе в карман, туго и обернулась к Кате. Калугина не смотрела в ее сторону и выглядела растерзанной, растерянной. Перекопова направилась прочь, - домой. За ней громко законно хлопнула калитка, но потом с завидной ленцой отворилась опять.

Глава 2

6

Но где - мы, и где - Вселенная!

*** Гнев – плохой помощник и жить с Калугиной - не кошке с собакой», - решила Перекопова после полного учебного дня, в котором старалась мало обращать внимание на подругу и общаться с новоизбранными друзьями. Она видела и тешилась тем, как угнетает подругу эта лёгкая слава, - ее общежительность против меланхоличной, мягкой и бесславной девушки. «Даже жаль». Но, нужно было донести к полному сознанию Катеньки понимание того, что так может затянуться надолго, если не навсегда. Однако Перекопова сама по пути домой из школы догнала подругу и постановила - помириться. - Катя! – Окликнула. Калугина обернулась, завела пальцем за ухо светло-каштановые волосы.

Не ответила сразу. Лишь молчаливым кивком бросила глазами под ноги чем-то да хлопнула ресничками.

И?

И направилась дальше. Перекопова остолбенела.

«Это как? Весь активный день - на показуху? Все ударные пять с лишним часов?» «Я не поняла!» Да плюнуть бы, да поклясться еще раз, что никогда-никогда-никогда, хоть клещами…

Но ведь путь лежал им обоим в одну сторону, - туда и обратно, каждое утро. И придуриваться нарочно надолго или вечно – не слишком ли глупо ли? «Ну, можно, конечно». Но не то: Перекопову удивляла реакция эта самая «бывшей-настоящей" подруги, - безразличие. Это выглядело так натурально!

«Неподдельно совершенное равнодушие ко мне, что ли!? Ого! Ещё чего?» Что-то ревностное шевельнулось, заегозило, воспалилось, звякнуло пляжным куриным божком по краешку морской колючей ракушки. Не больно, но непонятно и неприятно. - Катя! – Перекопова остановила подругу. - Ты что-то плохое там думаешь обо мне, а? Не здороваешься целый день. Что? - Нет. Ничего плохого. А разве я могу плохо думать о тебе? Если вчера что-то было не так, так я сама и виновата, - Калугина усмехнулась. - Я подумала, чего нам ссориться? Может быть, я тебе еще пригожусь? - лукавила Перекопова. Было занятно. - Пригодишься, может, - согласилась Катя и в ее словах, произношении, тоне ее, Перекопова впервые услышала цепкий мелодичный шелест горловых звуков зрелой создавшейся женщины.

Это было красиво, необычно как. «Да, именно таких, - занялось в Ольге, - таких девушек парни любят. Вот выйдет замуж, останемся поодаль совсем и… А теперь, не правда ли, следует пользоваться юными днями дружбы. Шоу, не продолжить ли?» Перекопова взяла шаг Калугиной и подхватила за руку ее, не глядя, усмехаясь. Говорила: - Ты и зла не держи-ка, просто посчитай, что ничего и не было. - Да все, все. Сама виновата. Эти предметы… Зачем тебе показала? - Зачем ты их вообще брала? - Не знаю. – Калугина ответила в сторону, чтобы гримасы не было видно.

Потом лицо с остреньким носиком вновь объявилось. Потом повернулась и улыбнулась в непреходящем изумлении Перекоповой. - Вот еще пятьдесят восемь шагов и я – дома, - передала Катя, взметнув бровями. «Все эти слова, обращение, примирение – сухари. Как-то не эмоционально, лживо. Зашквар полнейший! Или мне все так кажется?» - Думала Ольга. Она не могла понять, как Катерина, выйдя из мрака мучений тупого вынужденного одиночества вчерашнего вечера, например, а в довесок: проходящего школьного дня единоличия сегодня, и предательства, вот - лучшей подруги, то есть ею ее, по сути, теперь возвращается к подобному же положению. И - на всю ночь! Одна? Одна в огромном доме! Как? Не испытывать ни зги напряжения, замешательства какого-то? А напротив ли, глядите-ка, - находится в благоприятном этаком и преспокойном настроении?

Как же так? В отличие от меня, потрудившейся да на славу балагурившей, наболтавшейся вдоволь пустыми, увы- да, разговорами и-да совсем не в радость…» Некоторое время шли молча. Вот уж и дом Катюши. Она ускорят ход.

«Надо ж!» - В Интернете познакомилась? – Бросила Ольга. - Что? Ах, извини! До завтра!

- Я говорю: в Интернете?

- Что в Интернете?

- Познакомилась? – Усмешка Перекоповой сливой давилась в губах.

Едва отвлеклась от своих мыслей, Катерина ответила:

- В Интернете? Нет. Каком Интернете? Я не знакомлюсь нигде. Отчего ты думаешь, что я могу и хочу знакомиться вообще? - Ну, почему бы нет? – Скользнула Перекопова, - так многие делают. А чего – нет? - А потом мстить за предательство чужому мужчине? Своему сердцу мстить, да? - Мстить? Ха! Ниче себе – философия! - Вновь промежуточное что-то, муторное всплыло из личности Катерины, выскользнуло, но тут же спряталось удобно за красивой оболочкой тела ее, миниатюрной фигуркой, душевной отзывчивости на все прежние отношения с Перекоповой. «А какой еще подруга лучше может быть? И если она что-то скрывает, ведь… Это личное дело - раз. И тайное станет явным - два-с. А вот тут уж, я уж постараюсь. И это – три-с!» - Не грусти и не обижайся! – Произнесла сбивчиво весело Катерина, удаляясь к калитке своего дома, забрасывая сумку за плечо. - Не обижайся, ладно? Честно, ага? Пока! – Катерина махнула рукой. "Да просто ореол счастья! Что такое на свете деется?»

Перекопова не сходила с места. Она увидела, как «невменяемая» подруга остановилась вдруг, и стала возвращаться к ней.

«Что ещё такое?» - Ах, да, Олечка, ты отдай мне ту записку, - подойдя, Калугина просила. - Какую? - Ну, ту, что нашла у меня во дворе вчера. - А ты видела? – Перекопова помолчала под испытывающим взглядом Катерины, - Конечно, отдам. – сдалась. - Мне-то зачем? Ха!

И Ольга потянулась к сумке, но прервала движение. - А, да! - Беспокойство родила в глазах Катерины. - Что? - Да дома ее оставила! Хочешь, принесу завтра? - Принеси, - Калугина развернулась, чтобы снова идти, но, дойдя уже до калитки и коснувшись пальцами ее, передумала и крикнула Перекоповой издалека, - а если я теперь за ней зайду, можно? - Катя, что за срочность? Я принесу, клянусь! – Сарказмом высшей степени ответствовала Перекопова и в доказательство сотворила перед собой крест смехотворно, который и вышел бесформенным овалом.

«Смешно, честное слово. Подумаешь - записка». - Ну, ладно, завтра, да, - неуверенно шепнула Катя, - ладно завтра. Ага. Кивнула, будто укладывая дела с самой собой: - Ладно, завтра, - подтвердила громко. Но Перекопова не отпускала: - Что это на нем написано-то? Просьба о помощи вроде? - Помощи? – с плечика Катерины свалилась сумка. - «Помоги!» - написано. - Помогу – написано! – Исправила Катя, и не спеша, вернулась к подруге.

Ольга ждала.

- Помогу – написано. Я думаю это какие-то социальные службы, возможно, или ... – Калугина заметно суетилась. Ольга ясно видела грань хрусталя в тех всех странностях Катерининого поведения. - Возможно, тимуровцы, не знаю! – Фальшиво воскликнула Калугина, и снова мотнув сумкой, занесла ее за плечо. Сумка ударила по спине, задев причёску, и маятником вернулась назад. Катя потянула ее за ремешок, на этот раз, бережно. - Там написано «помоги»! – Не унималась Перекопова. – Помоги! - Нет-нет! «Или мне померещилось?» - Представила Перекопова, плюсуя мысленно прежнюю речь событийно. - Это «у» в конце - не восклицательный знак, Оля, - «По-мо-гу». - объяснила Катя. - Странно, мне казалось… - Нет-нет, Олечка, нет-нет. Этого нет. «Помогу» - так. По-другому - не может быть, Оля. Ну? Я пошла. - Иди. Калугина ушла. Ольга не задерживалась. Она явилась домой. Мать поставила еду, говорила о чем-то, переспрашивала, делала вопросительные паузы, уткнув руки в бока, а Ольга все думала, думала, покоряясь чувству, какому-то десятому чувству, которое вызывала в последнее время ее лучшая бывшая или настоящая подруга Калугина Катерина.

7

Тело не впрок дано

***

Оля сминала записку в руках. Приблизила к носу, вздохнула. Хотелось знать больше, чем просто спорное «помогу-помоги», начертанное. Была уверена - здесь звучала именно просьба о помощи.

«От кого?» И даже если предположить, что значилось: «помогу!», то кто и как должен был объявиться на самовызванную помощь?

«Интересненько: кому это нужно?» Поведение Калугиной продолжало вызывать много вопросов, - уход в себя, концентрация на том - своем, что было не понятно Ольге. Но и, кроме того, чувства... чувства вдруг пробудившиеся в самой Перекоповой. «Впрочем, это было мимолётно и не важно», - попыталась забыть она. «И были ли то чувства и чувства вообще, относящиеся к пробуждению чего-то, или спровоцированные определёнными обстоятельствами тогда ли, о которых можно забыть, и сразу забыть, и лишь стоит - забыть. И все». «Да и мало ли разных обстоятельств было ещё, выкапывающих изнутри нечто непонятное из себя? Зачем заострять теперь? А если подойти аналитически, так сказать, к этому вопросу, то не стоит заморачиваться вообще на чем-то одном, стандартном. «

«Зачем я это думаю, черт?!»

«Я не считаю себя личностью ординарной, простой. Ладно - нет. Но в то же время не считаю себя многосложной и прочее…» - выводила Перекопова Ольга механически. « И зачем, и это я думаю?» «Стоит всего-то выполнить обещание перед подругой: отнести листок бумажки с размытым значением "помоги-помогу" и все! Все. Начать новый день. Завтра увидеть подругу обновлённой или по-прежнему странной? Снова обнять ее и так далее…» «Не стоит приумножать сущностей. О человеке нужно судить по его практическим делам, отношению, и соотношению с миром окружающим. Вот как! А оно – это соотношение, если разобраться - весьма и весьма скудно. Как ни крути. Все остальное – булочка, присоединительное, пшик, преподанный образ, чтобы накормить глаза. Физическое тело – ключ для узкой скважины замка, в который не каждый ключ по его несообразности, непомерной величины влезть сможет. Так и с Катей. Я - с Катей. Все эти предметы БДСМ, напускная скромность, неполные объяснения – отвлекающее от подлинной сути...", - рассуждала Перекопова, и ей вдруг пришло на память то, как поменяла цвет волос Калугина, и ещё, - тут же – большая голова Василия-токсика – отличника, умника, и все стало вязаться тонкими белыми нитями воедино. Нет, она не могла быть уверенной, что русые пряди-линии, последнее время постоянно подкрашиваемые спреем-краской Кати не случайно совпадали с цветом волос Васьки – умника. «И тогда ведь: она недаром заступилась за него, пожалела. И о любви говорили тогда… Она отрицала. Да. А какой из Васьки любовник? Хм. Значит, она и не врала. Значит, умник Васька покорил сердце моей подружки, что ли?» Ольга вышла во двор, присела на лавочку. Что-то не сходилось выводами, где-то не клеилось. И, вообще, все это было чуднО. Или в ней самой слишком много фантазий разыгралось и непременно хочется уличить Калугину в чем-то. «А цель?» Ольга вынула записку: «Помогу!» «Ну, вот он, умник, Васька - помогатель, и вызвался помочь. И - что? Тэк-с. Но зачем, и черт дери, БДСМ? Тьфу! Ничего не понять. И потом: та странная комната на странном замке. Нет, не понять... Проще вернуть записку хозяйке и успокоиться, забыть. Все тайное все одно всплывёт. Лишь бы подруга не наделала глупостей до того. А Васька…» Перекопова вспомнила увлечение умника психологией, философией и разными премудростями. «Катерина – впечатлительна. Она и повелась! Да-с. Возможно? Возможно!» Перекопова поднялась с места, вошла в дом, переоделась и, несмотря на то, что был уже поздний вечер, отпросившись у матери всего ничего, - в несколько минут погулять, получив "добро", вышла и направилась к дому Калугиной. У калитки назначенного дома остановилась, набросила тёмную косынку. «Зачем я это делаю?»

Так скрипнула петлями входа двора Катерины, прошла, ускоряя шаг. Резко свернула в сторону, - в сторону загадочной комнаты и замерла под светящимся окном.

Сердце стучало громче, чем, что бы то ни было на свете. Она старалась приглушить этот грохот. Посмеялась в кулачок, соскребая сарказм с души, предполагая, что уже - положительное дело - не зря явилась на место наблюдения.

И даже то, что она теперь сможет сама о себе - психическое что-то новенькое узнать (и чистой сути своей пренебречь, являясь тайно - следственно. Не украшенной - себя саму узнать). "Да. Интересненько. Без прикрас, напускной образности. Уже это значилось бы неплохим результатом". «А не довольно ли и того? И остановиться здесь ли?» - Спрашивала себя Перекопова, вытягивая шею к подоконнику, вверх, чтобы заглянуть в комнату. Шторы были задвинуты. Увы. Ни щёлки. Это странно для такой обычно непредусмотрительной натуры Калугиной – растеряхи. «Или это ее суть та - настоящая? И все, что раньше она представляла собой, было напускным? Вот, черт, забавно-то этак как все оборачивается!» Перекопова заметила - дрожат ее пальцы и ногтями стучат по краю жестяного подоконника. "Уф! Отнюдь". Так она простояла несколько минут скрытая в темноте в тени широковетвистой яблони, прикрывающей спину ее от света Луны. «Пожалуй, довольно, да, нужно идти домой, все обдумать хорошенько и так далее. Подумать о себе, о Калугиной – кукле да лечь спать. Давай-ка на цыпочках...» Ещё раз, проверив, не найдётся ли щёлочки хоть в шторах тайной комнаты, чтобы таки заглянуть, она мелким, крадущимся шагом направилась обратно. Не заметив под ногами поливочного шланга, зацепилась через него и полетела лицом вниз. - Кто здесь? Здесь кто? Перепалова услышала голос Калугиной с крыльца. Та не решалась выйти дальше освещённого пятачка под навесом. А стоило ступить всего два шага - увидела бы подругу, недвижимо лежащую под кустом смородины. Катерина стояла долго, всматриваясь в темноту. Перепалова лежала, прижавшись к земле, ждала, когда можно было б хоть чуть пошевелиться, так неловко - к почве грудью. Не приятно. Запах вдыхаемой травы чуден и не похож на тот, например, который Ольга знала о траве вообще. Стал разбирать смех. По членам тела пробежала изморозь азарта и в щиколотках застряла. То, что происходило теперь - не верилось. Фантастика! " Это может быть ли?" В нос попала сухая травинка и зудила. «И где суть чья? – Разбирала Перекопова, старясь выдуть травинку, - и кто я после всего? Шпийон? И кто она, Катюха, – невинная птичка, подозреваемая черте в чем? Комната? Да и комната - и что? Нашлась тоже тайна!» Травинка выскочила. Перекоповой вдруг пришла мысль подняться во весь рост перед подругой, а дальше… Ей представилось, как бы бешено бы заорала бы так та, как взбухли глаза бы от ужаса Катюхи, и как бы рванула бы со всех ног, ударяясь лбом о косяк дверной бы... Грудь Перекоповой от едва сдерживаемого смеха мячиком стала пружинить от почвы. «Боже, уже невмочь терпеть!» А воображение рисовало, рисовало нарочно: нет, не просто подняться и закричать! А эдак побежать сатаной, высоко вздымая коленки, куда глаза глядят и эдак и - перепрыгивая самым чертовским способом, кусты смородины и что там ещё попадётся под ногами, дать кругом по Катюхиному двору, размахивая руками, косынкой, а потом – к калитке рвануть! «Калугина с ума сойдёт! Так ей и надо", - выдохнула Перекопова, усиленно на втором дыхании успокаивая себя. "Ой-ой-ой!" - Перекопова потащила руку к лицу - вытереть слезы да зафиксировать рот рукой так, дабы не выдавить непримиримый таки писк потехи.

«Началось!» Калугина Катя стояла не месте, не уходила. "Чего стоишь, дура? Иди!" «Нет. Пожалуй, я просто подниму голову, и того довольно.

Она бросится к двери, например, и дверь захлопнется. Никакого бешеного бега по двору не стоит! Ей повезет. Пусть живёт сообразно ночи. А мне бегать ни к чему!» - Перекопову продолжал раздирать смех, она прикрыла глаза, держась из последнейших сил. Жгучая слеза покатила по щеке, маневрируя, не спеша, останавливалась, словно раздумывая, как живая, пошла на губной желобок, жестоко щекоча. Перекопова чувствовала, что - все - теряет контроль над собой и… И тут она увидела перед глазами что-то блестящее, лежащее в траве. Не боясь разоблачения своего местонахождения, она потянулась рукой к предмету, подобрала пальцами его и зажала в кулачке. На ощупь это была ампула.

8

ЭГО - слишком простодушно, до страха.

***

Ольге хотелось выяснить все. Не выяснить, так выведать. Пол ночи не спалось. Ворочалась. Несколько раз вставала и смотрела в окно. Ничего интересного. Все - прежде: сад, фонарь извилистыми лучами бьет в сторону, небо пустынное, - сливово-черное. Оля прокралась к огромному зеркалу в зале, соседствующей с родительской спальной, и смотрела на свое отражение во весь рост. Ночная рубашка - мадаполам светлого тона казалась совершенно темной. Ее стоило несколько раз отбелить по правилам ее, чтобы она по-настоящему посветлела, приобрела особый глянцевый цвет. Но сейчас эта рубашка смотрелась как рубище. И это удивляло Ольгу оттого, что, во-первых, она никогда не замечала этого или не обращала внимания, во-вторых, будто она почему-то именно теперь могла смотреть на себя по-другому или это казалось ли, в-третьих, она знала, как жить ей дальше или… Усмехнулась в кулачок. Кулачок пополз медленно в отражении и коснулся ее губ, потом сошел к подбородку, и глаза блеснули. Там в зеркале. Жуть. - Вот как этак я живу в своём теле, а оно, может быть, и не моё, а там: кто? – Прошептала ради того, чтобы обязательно сказать, что пришло в голову.

Страх подтвердился. На неё из зеркала смотрела чужая девушка и та ее - душа, то есть… - Оля! – Позвал голос. Перекопова вздрогнула, ощущая треск холода по всем линиям косточек, мышц. - Ма?! - Дочь, ты что тут делаешь? Глаза мамы сонливы, но строги, требовательны. - Что ты делаешь здесь? В зеркале, Оля увидела, - девушка, названная, шатнулась и направилась в сторону. Еще: она легким движением кисти махнула, будто в приветствие - и «прощай». Ольга подбежала к матери, обнимая, понимая, что уже ошиблась и собой, - нужно было сказать что-нибудь необязательное и идти спать.

Просто уйти спать. «Что?» Мать обняла крепче. Не ощущая никакого родства, никакого тепла. «Это самая моя большая ошибка в жизни», - пришло пустое оповещение.

«Что?!» Мама положила дочери руки на спину, молчала. - Не переживай. Все уладится. Что с тобой? Это возраст у тебя. Подростничество. Портуберт… - Пубертатный, - правила Оля, - я знаю. - Тебе хочется чего-то большого, чем ты даже хочешь иметь. Так бывает. И все, кажется тебе – против тебя, да? Мама желала посмотреть дочери в глаза, но та только сильнее прижалась. Ольге хотелось многое сказать, много каких-то невысказанностей, глупостей, чудностей от той девчонки из зеркала даже. Молчала. «И прочее…» - Ма, я вижу, с Катюшей что-то нехорошее происходит. Она скучает. - Конечно, она одна. Я, если честно, не пойму, как ты ее оставила одну-то. Мне казалось… - Ты, правда, так думала? – Оля отстранилась от матери и смотрела в ее родное, теплое лицо. - Ну, конечно, - я думала ты попросишься переночевать к ней и не раз даже... - Ах, мама! Я не знала, что ты разрешишь? - А разве ты не балованная у нас? Разве мало? И разве это был бы предел? Я просто волновалась за вас обоих, за ваше поведение, но Катя – она другой человек. Она глупостями не займётся. - Ага! – Перекопова закашлялась. - Тише, папа спит. Из спальни - голос. - Да, вот он и проснулся. - Я пойду, мама, спать пойду. - Иди. - А завтра можно? Мама смотрела выжидающе. - Я заночую у Катюхи? - Не знаю. Советоваться надо. Катюха - Катенька! Как ты ее знаешь? Она же твоя подруга или так себе? - С кем советоваться? – Не слушала Ольга, - пусть папа ничего не знает. - Ну, - запнулась мать, - хорошо. Из спальни вновь послышался голос. - Иди, иди же спи. Завтра решим. Ольга на цыпочках пробежала стремительно мимо ночного зеркала.

Лишь краем глаза заметила белую ткань ночной сорочки. Обновлённой и - почти вполне принадлежавшей ей.

«Фантастика нервной системы!» Утром, перед школой Ольга красилась перед тем самым зеркалом, кривила рожицы. Ничего страшного, а только странно. Новолуние и только. Утром ей удалось – ура - получить полное подтверждение остаться у Кати с условием, что она перезвонит обязательно. И желательно, чтобы Катин голос так же был слышен.

«Разумеется». Перекопова помчала в школу. В это день Калугиной не было.

И никто о ней не вспоминал, если не считать перекличку на предмете физкультуры и несколько косых, любопытствующих взглядов девчонок на забеге стометровки.

- Где Калугина? Ольга не долго думала и при возвращении по тротуарной дорожке домой мимо Калугиных дома, прошла калитку, прикрыла за собой и напрямик направилась к входу.

В сумке ее была заготовлена записка и - пустая ампула. Она переживала за подругу и определила для себя во весь день, думая о ней, что расставит все точки над «i».

«Может, заболела?» Постучала в дверь. Не услышала ответ. Ещё раз. Смутное чувство тревоги и память той «чужой» в зеркале ночном, когда ей вдруг пришлось быть той - другой, возбудили тёмные предчувствия. «Ампулка!» Толкнула дверь. Та подалась, скрипя лениво. Ольга прошла, не таясь, громко приветствуя хозяйку.

Перед ней все отвечало эхом на бодрое приветствие, и, кажется, даже какой-то жучок пробежал по полу, останавливаясь, дабы засвидетельствовать своё почтение. Перекопова заметила в теле боль от ужасной осанки.

Голова куда-то стремилась вперёд, вытягивая шею, а ноги совсем не торопились. Где-то до середины себя, своего тела она чувствовала себя - самой себя, а другой половиной – той, странной особой из зеркала ночного, проявившейся ей. «И, что в ней, той может быть необычного, чем необычнее я сама?» Перекопова прокралась, по-другому не назовёшь, через веранду в комнату, отдернув занавеску. Никого. Она хотела, было ещё раз позвать, но вдруг поняла, что и первый раз вовсе не кричала, а так – хриплость какая-то. «Я вот приду домой и с той из зеркала разберусь. Сучка, ты думаешь. Я покажу отвагу!» Перед ней возникла дверь той тайной комнаты, откуда Калугина вытащила предметы БДСМ, и которую так скрупулёзно прикрывала спиной раньше. «Это во мне паранойя всем цветом боярышника цветёт!» - Постановила Перекопова и неожиданно бодрым шагом двинулась к тайной комнате. В веранде послышался неимоверный грохот.

Перекопова влетела в комнату беспристрастно, и захлопнула за собой дверь. Стояла на не слушающихся ногах и слушала в щель, кто, чего – там? Ее снова разбирал смех оттого, что последние события с ней – чрезмерно так насыщены! «И все же на уровне простых эмоций, если бы разобраться. Ха-ха-ха! А и простых, если…»

Но необходимость – быть серьёзной. Перекопова вспомнила качество грохота, визуализировала и поняла – это упал огромный оцинкованный таз. Точно.

Он и в прошлый раз весь елозил по стенке. Посмеялась, обернулась и едва не осела. Перед ней в кресле сидел мужчина средних лет, не брит. Тонкий нос. Расслабленно лежали его руки на перекладинах, ноги – чуть разведены, босые. Он был одет в спортивный костюм, от которого разило чем-то, если не сказать вонью, чем-то лекарственным. Мужчина не двигался. Перекопова стояла, прижавшись к двери спиной. Если бы она могла – она бы выскочила, но мышцы замлели совершенно. Сквозь туман дымки, застившей ее взор, она обронила: - Здравствуйте… В мужчине ни шевельнулось, ничем.

Глава 3

9

Малодушие - ожидаемое движение душевного поршня вспять

***

Перекопова заметила, как безжизненно приоткрыт рот мужчины и как слабы его руки, исчерченные дряблой сухой кожей. Не требовалось много времени, чтобы понять - он чем-то болен. Вокруг все убрано, подметено, ни иголочки, ни ампулы.

Стакан воды в прозрачном стакане на высоком овальном столике и под ним - в кучке предметы БДСМ, которые ей были знакомы. Ольга сделала шаг. Мужчина не двигался.

Его зрачки лишь сопровождали ее движение. - Что с вами? – Спросила она и наклонилась к нему, желая дотронуться рукой. Он глядел на полет ее руки с браслетом бисера на запястье. Ольга прикоснулась к его лбу, поправляя мимоходом волос, потом пальцы спустились к носу.

Мужчина прикрыл глаза, и из них выступили слезы. - Что вы хотите сказать? Мне? – Спросила Ольга. – Вы хотите мне что-то сказать? Глаза мужчины вспыхнули, он принялся прилагать все усилия к тому, чтобы хотя бы пошевелить губами. Девушка преклонилась к его рту. Ничего кроме бесславного шипения не могла расслышать.

И в это время увидела в окно, как возвращается домой Катя. Ольга метнулась, замерла.

Прижалась к двери. Нехорошим веяло ближайшим будущим.

Боялась ли она Катерину? Может быть, нет или да? Ей, Ольге – харАктерной девушке – бояться ли?

Разумно было поступить сообразно естественному ходу событий, - открыть дверь самостоятельно, неожиданно, и в лоб Катю спросить, - что здесь происходит и кто это человек? «А естественен ли ход событий – вот еще вопрос!» Ольга метнула взгляд на мужчину.

Каких усилий стоило ему, чтобы слегка повернуть свою голову. Он смотрел куда-то в сторону. Там, в самом углу висела штора. За ней – краем выступала трапеция кровати. Входная дверь дома хлопнула.

Ольга услышала, как подруга остановилась, задумалась, наверное: почему оцинкованный таз опрокинулся? «Да-да, она именно так сейчас и думает!» Перекоповой нужно было решиться!

Она, еще раз взглянув на мужчину, бросилась к шторе, - за нее, стараясь не сдвинуть ничего с места. Да - кровать. А в изголовье – Калугиной вещи. «Непременно ведь, она сюда зайдет!» Перекопова огляделась и полезла под кровать.

Нещадно задевая ногами штору, она лезла. Штора бойко елозила крепежами по трубе, державшей ее. И как только Перекоповой удалось раствориться там, внизу, она увидела, как открылась дверь в комнату, появились ноги Катерины, штора дрогнула под натиском запертого воздуха. Видны были ступни ее и щиколотки, ножки кресла, на котором оставался мужчина, ножки столика, на котором поверх - прозрачный стакан воды. Калугина стояла в дверях.

Перекопова не имела понятия, что та думает, и что та делает. Может быть, по каким-то знакам она легко определила, что здесь находится кто-то чужой, третий, и… Перекопова помнила об оружии в доме Кати, и решила для себя, что если та выйдет теперь и найдёт ее, то ей придётся вылезть из засады, и обнаружить себя непременно, иначе… "Амба!" «Застрелена в упор, вслепую, в штору». Калугина медлила, вошла полностью, ступила к креслу с мужчиной, постояла и пошла вон. «Теперь – моя песня!» - Перекопова стала вылазить из-под кровати. Но оказывается, это было не так-то просто. «Как я, черт, сюда влезла!» - Торопилась она, упираясь всеми членами, чтобы выскользнуть обратно. Ей пришло на ум дать о себе знать голосом дополнительно, прежде чем…, но в этот момент снова вернулась Катя. Перекопова полезла назад. Калугина подошла к окну и заперла его. Мужчина немо замычал. Ножки кресла как-то странно сдвинулись, соскользнули, потом потащились с грохотом куда-то в сторону, и кресло обрело шесть ног, раскладываясь в лежак. Перекопова увидела, как мужская рука упала вниз, ударившись костяшками о пол, а, Катерина, нагнувшись к ней, подняла ее на место, наверх. Жучок, ранее приветствовавший Перекопову в этой комнате пять минут тому назад, сейчас пробежал перед носом. Перекопова дёрнулась, ударившись затылком о дно кровати. Звук был явен. Далее она увидела, как Калугина быстрым шагом направилась в ее сторону. Ольга закрыла глаза. Что будет дальше – нетрудно догадаться. Штора раскрылась. Калугина стояла рядом. «Сейчас она опустится на коленки и увидит меня, а я ей скажу – Привет!» Интуитивно Ольга переместилась глубже к стене. Ей казалось, что Калугина что-то выдумывает в своей голове, - невесть что, что-то странное, страшное – точно, и прикрыла глаза от неожиданности, когда увидела, что одежда с Калугиной частями посыпалась на пол. Юбка, блузка, майка, трусики. Все это было снято. Катя вышла. Штора задвинусь. Перекопова не верила глазам: Калугина направилась к предметам БДСМ и неловко, теряя ремешки, стала облачаться в них. Ольга как могла, вылезла из-под кровати и смотрела на то, что можно было увидеть.

10

Azul Cielo

«Недавно я принесла крылышко воробья домой, чтобы оно не лежало на асфальте просто так, на что Надя опять сказала, что я - странная».

(Лена, 30 октября)

Они сидели на берегу реки. Ива топила в мутной воде свои плакучие пряди, медленно и едва заметно растаскивая по поверхности мелководные безгласые водоросли и росинки спорофилла. - Как же ты могла? – Спросила Перекопова, глядя на успокоившуюся Катерину, укутанной пледом. Не моргая, та смотрела в реку. - Сначала, когда он был здоров при тётке, я хотела убить его, - говорила она, - никто не знал о наших отношениях. А я… Я боялась сказать, чтобы не разрушить их семью. Мне тётка мамой была.

Я думала, что так будет лучше. Если бы она узнала…,- Катя вытерла нос краем полотна и обратилась к подруге, - ведь дура, правда? Но как бы ты поступила, а? За долгие дни и недели впервые Перекопова снова увидела знакомый тёплый, бархатный вид подружки.

Но она-то что? Она не знала, не ведала, не успевала разобрать: что бы она делала в той ситуации, в которой побывала Калугина. Сделала плечами. - Вот и я, Оля. Когда тётка собралась за границу - была в полной растерянности. Мне представлялось, как же наша с этим человеком, чужим мужем у нас закрутится? Закрутится настоящая любовь та, которая мне противна…, - Калугина вынула руку из пледа, ладонью провела по обесцвеченным щекам, - Боже, что-то я не так говорю. - Я понимаю, - глухо подтверждала своё присутствие Перекопова и затаила дыхание.

Опустила внимание на ноги Калугиной. Катя перебрала пальчиками в сандалиях, укладывая их, торопливо, сползших в суматохе их давешнего хода сюда, к реке.

Сама переместилась на месте, удобнее уселась. Согнала тут же любопытного наглого боевого муравья с своего оголённого бедра. - Это не выразить словами, - продолжала Калугина, прерывисто глубоко вздыхая, - когда чужие руки ползают по твоему телу, а ты представляешь, что это, наверное, дОлжно быть так? И, что как бы не приятно это было - это дОлжно быть так! По нашей женской привязчивости, угодности, как ещё - сказать? Оля, если ты поймёшь ли? Я путаюсь... - Да, - прежним гулом отозвалась Ольга. - Не стану рассказывать, как у нас с ним все было. Но это стало повторяться все чаще, чаще. И однажды я прижалась к нему, к грузному похотливому мужскому телу, ощущая прыть собственную, жадность личную, пытаясь ощутить в ответ что-то нежное, теплое: запах взмокших волос его и все такое… как нужно было по правде: слепо, верно, отчаянно, а он… - А он? - А он спросил меня: что же я делаю? - И? - Он не притрагивался ко мне целую неделю, потом. - Тетка уехала, что было дальше? - Перекопова просила. - У него была сердечно-сосудистая дистония. Он принимал какие-то лекарства. Ну, и… случился инсульт, и его полностью парализовало.

- Вот что!

- Да. Его тогда полностью парализовало. Нежданно-негаданно себе. - И ты молчала? Не говорила об этом никому? Все это время молчала? - Я путалась в себе, Оля. Конечно, я была тоже виновата в чем-то. - В чем, Катя? Нет! Ты не виновата. - Я толкнула его. Его, понимаешь? Я толкнула его! Я - убила его! - Подожди, дорогая, тут чего-то не пойму: кто кого толкнул, у кого дистония? - Я.

Я толкнула его с кровати, от себя, он ударился головой, и его - парализовало.

Я выскочила на улицу тогда от онемевшего тела мужчины и бродила там всю ночь, а потом эта записка «помоги!» и...

Это была его записка. Он еще мог двигаться.

Или все же твоя, Оля все-таки? Катерина уставилась на подругу. Перекопова помедлила и сбивчиво, поглощённая своей забитой головой, всеми этими историями, подступающими штабелями мыслями-недомыслиями, ответила, приходя в себя: - Нет. О! Я-то тут при чем? Я ничего не писала, не подбрасывала. - Тогда верно. Это было, как ты и увидела, - «помоги», - от него, от дядьки.

Каким-то образом он смог забросить ее на подоконник. Я прочла ту бумажку на улице, во дворе. Ее, видимо, тогда уже ветром стянуло. Прочла и бросила, забыв совершенно о ней.

А ты нашла ее позже.

Я все боялась войти в дом тогда, трусила. Но все же мне пришлось это сделать, так как соседи стали бы коситься на меня, что я слишком долго и по ночам болтаюсь во дворе. - Какая им-то разница? - Если бы они узнали раньше! Если бы кто-нибудь узнал раньше! - Но ты не виновна, Катя, все-равно. Ты, э-э, как это: самооборонялась! - Если бы только - да. Если бы одно – да, Оля. А кто…, - Зрачки Калугиной остекленели, и она обратилась к подруге, - Оля, я делала такие вещи…

Катя извлекла из-под пледа ладонь, жёстко ею провела по мокрому лицу, не снимая внимания с подруги.

- Я, Оля, делала такие вещи! Ты бы знала! Ты же видела. Перекопова покорно сочувственно отвела взгляд, едва тихонько кивнула. По кайме тихой воды плеснули мальки, забавно и кичась, величественно вертя хвостиками.

Солнце пряталось за мясистые тучки и как-будто стало прохладней, и Перекоповой захотелось спрятаться так же – рядом, укутаться вместе с подругой в плед – вместе. И было бы хорошо.

Но она только поджала ноги под себя плотнее и уложила подбородок на коленки. - Да, Оля, - говорила Катерина, усмирив зыбкое дыхание своё, - так было много-много месяцев.

Я вернулась в тот дом, свой дом, конечно, после того, как с ним произошло то.

У меня созрела мысль, что я добью мерзкого типа, гада-человека. Я устрою, устрою, Оля, свой самосуд, - оружие вкладу в его руки, например, и…

Кто там разобрал бы: что с мозгами было раньше – инсульт или самоубийство, а? Это ружье, ты видела его, оно бы разнесло вдребезги его голову. Перекопова мельком взглянула на подругу – та говорила серьезно ли?

Вот она - тёмная сторона, волнующая до сего времени, рябью ходила в душе Калугиной. Так и есть. Но лицо Кати вдруг просветлело, она подровняла спинку, глубоко чисто вздохнула. Белая шея вытянулась из пледа, ямочки в щеках проявились прежним, оттеняясь цветом ванильного льда. - Ты не смогла бы убить его, нет, - постановила Перекопова, без сомнений. - Да, - потянула носом Катя, - не смогла. Не смогла, но отомстить мне - как бы ты не думала - мне нужно было. - И это тебе БДСМ? Для этого тебе послужило? – Догадалась Перекопова. - Да, так. Я заказала со всевозможных мест эти штуковины. Я переворачивала накормленное тело его, извращенца, с начинающимися пролежнями на боках, усаживала его, моего дружка, трансформируя лежак в кресло так, что голова его подскакивала и что он…

Чтобы бы он видел, видел меня всю, как прежде и радовался бы из оставшихся сил бессилия. - И? Радовался? – Перекопова интересовалась. - Ах-ха, - нервический тик выскочил от Калугиной, она поднесла палец к веку, - он рыдал, Оля.

Он не мог пошевелить ни суставом, а я хлестала, била по бесстыдным очам его. Плетью, понимаешь, - плетью! Я всовывала ему кожаный шар в рот, ковыряя зубы, как ракушку и все там ломалось. Кухонным ножом я стучала по его зубам, чтобы он чувствовал, слышал звук того, когда-то я... Шлепки ног друг о дружку наши с ним, когда он был в себе, как ему нравилось тогда. Как он делал со мной.

И где была эта любовь моя – с пристрастием, и где была тогда я, Оля? Ты понимаешь? Перекопова не находилась.

Она никогда не видела Калугину такой. Она и теперь не могла точно представить, что было. Было? - Вот и мне было интересно, где эта мужская любовь спрятана? Где корни ее? Неужели все сфокусировано в одном проклятом месте? – Продолжала Калугина, уставившись на подругу. Помолчали, разводя внимание, друг от дружки. Ольга не на шутку уж озябла. И вечер, кажется, не скоро. Но…

Невольно рука ее потянулась к краю пледа. Калугина вмиг уловила сигнал и с удовольствием поделилась покрывалом, набрасывая уголок пледа подруге на плечи. Перекопова поёжилась.

«Ах-х!» «Вот это нервы!» - Что же дальше? – Спросила, - зачем ты оголялась перед ним полностью? - Так нужно было. Я хотела видеть его удовлетворение, как еще объяснять? Любовь хотела видеть воочию. - И? Видела? - Сквозь слезы и смех. - Смех? Ого! - Да. Однажды я споткнулась об эти штуковины эротики и носом полетела мужичку своему в живот. - И что: он смеялся? - Нет, ничего. Он вообще к тому времени потерял все эмоции, но что-то в его глазах, глазах смирно прикованного человека, что-то пришлось, что-то было. - Он просил тебя оставить, оставить его и все, и простить его, Кать? - А разве такое прощают? Разве? В некоторых царствах-государствах таких просто... Я не знаю что! - Ну, да, - кивала Перекопова, - да… - Я еще так - по-Божески. - Но ему же нужно было лечение? - Я все прочла, я все знала. В книгах и везде. Я кормила его с ложечки, с трубочки. Я делала ему массаж. Только потом на меня находило что-то и будто все добро своё перечёркивала чёрной тушью напрочь вдруг, чтобы он ни мигом не думал, что я по-настоящему забочусь о нем и жалею.

Нет-нет! Наверное, я всегда, всегда, наверное, буду мстить ему! - Ты же убьёшь его, в конце концов! - А что если и убью? Ты доложишь? - Нет, не доложу! – покорливо ответила подруга. - Нет, ты скажи, поклянись – доложишь или нет? - Я ничего… Катя, Нет! Катерина потянула на себя плед, желая укутаться плотнее.

Ольга остановила действие, напоминая, и о себе, что и она здесь – под пледом.

Она почувствовала будто какое испарение от тела Катюхи-подруги, и прежние далекие, подзабытые, пошлые идеи о девичьей связи их "если бы", нахлынули на неё грешными мыслями, казалось даже не с прежней, но более концентрированной силой. От этого было жарко. - Как же – не испытывать эмоций? – Перескочила Перекопова свои ощущения. –Без эмоций – не то совсем. - Эмоции? Были и есть, и будут. Он терпеливый, подлец. Перекопова услышала, как в челюстях Катерины чем-то скрипнуло. - Да-а-с, - произнесла отвлечённо Ольга, стараясь максимально проникнуться сочувствием подруге, сознательно, - любви никакой нет. Выдумано все. Вся любовь эта, как бабушка говорила – в мотне. Да, Катюха? Катя кратко подала плечами. Ткань пледа на ней высоко подскочила. Ольга смотрела на чем-то преобразующийся лик Катерины. Казалось. Солнце вытянулось из-за туч и озарило ласковой проседью, старой опытной маской древнего жреца волосы Катерины, даря, отражаясь тем же блеском белизны в склере ее глаз. - Нет, наверное, - говорила Катерина, - наверное, я никогда не увижу его полного раскаяния. Наверное, нет. - Да, - согласилась Перекопова, убирая глаза от непонятного ей восторженного вида подруги.

«Растерзанная девочка. Милая, бедненькая». – Никакой любви, да. И думать не надо об этом. Все то ложь! - Заключила Перекопова вторично. - Ее не было и не будет, - вторила Катерина машинально, - Это пошлость, грязь, аномали и подтасовка, и... Ее не было и не будет, а, Оль? - Точно! Верняк! Стократно! - Просто она… просто она… Оль, а? – Катерина четким именем обратилась вдруг к подруге. Те женские глубоко горловые нотки Перекопова вновь уловила в ней. – Просто она есть, Оль?!

Подруга не верила ушам. Смотрела на Калугину.

Та сморщила лоб в тревоге, усталости, грусти, гневе одновременно где-то, и испуганно отвечала ей.

К губам потянулись пальцы ее, красивые длинные, тонкие, оттенка мрамора Azul Cielo . Лоб просветлел ещё больше под жаждой лучей солнца или изнутри чем-то - сияющим, а в глазах, в глазах ультрамариновых - словно синичкой полетела Она - Лю... …