Любовь на дне кофейной чашки

Глава 1. "Бедная" сиротка

Утро, которое начинается со звонка будильника, трудно назвать добрым. Но сегодня мелодия почему-то отличалась от привычной. Словно телефон обновился и случайно сбил все настройки.

Чуть шевельнувшись, но еще не до конца вынырнув из объятий сна, Аня поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется вставать. Так бывает, когда половину ночи провозишься с большим заказом, а потом бежишь в круглосуточную аптеку, потому что старенькой соседке срочно понадобилось лекарство от насморка.

Благо аптека находилась недалеко – через дорогу. Быстренько сбегать, вернуться. Правда, само возвращение начисто изгладилось из памяти. Видимо, тело от усталости двигалось на автопилоте.

Но надо вставать. Ползти в ледяной душ, «воскрешать» себя чашкой крепкого кофе и выдвигаться на работу. Потому что смена в кондитерской начинается в пять утра.

Так и не дождавшись реакции хозяйки, будильник выключился сам. Наверное, решил попытать удачи минут через десять. А ровно через секунду в пустой комнате кто-то испуганно пискнул:

– Ой…

И этот короткий звук взбодрил лучше ведра ледяной воды. Распахнув глаза, Аня буквально подлетела над кроватью. Ведь она хорошо помнила, что находится в квартире одна. И дверные замки перед сном всегда проверяла минимум трижды. Особенно после рассказа подруги о том, как к ней ночью завалился пьяный сосед и улегся спать, вытеснив с лежанки обалдевшего пса.

– О-ой… – повторилось еще тоньше.

Повернув голову, девушка обнаружила у кровати худенькую девочку лет пятнадцати на вид. Ее светлые, чуть вьющиеся волосы были убраны под чепец, который непонятно как держался на затылке. Поверх темно-голубого платья белел аккуратный фартук. А в тоненьких ручках покачивалась черная метелка из перьев.

– Простите, мадзель Шарлотт, – затараторила девчушка, заливаясь румянцем. – Я протирала пыль и совсем не хотела задеть вашу музыкальную шкатулку.

– Ты кто?

Да, не слишком вежливо. Но как это юное создание вообще оказалось в ее квартире? Стоп. В ее ли? Аня моргнула. Потом для надежности крепко ущипнула себя за руку. Вместо привычного взгляду минимализма с белыми стенами и мебелью цвета дерева в глаза бросалось множество ярких пятен.

Синие обои в золотых завитках, красные шторы на окнах, два желто-зеленых винтажных кресла. По углам стояли огромные вазы с античным узором, на полках и туалетном столике – статуэтки и какие-то безделушки.

Это даже не визуальный шум, а визуальное извращение, созданное человеком с очень плохим вкусом.

Аня мотнула головой, чувствуя, как начинает ломить в висках. Если это кошмарный сон, то пора бы проснуться.

– Ох, мадзель Шарлотт… – Девочка прижала к груди метелку. – Неужели вам настолько дурно, что вы даже меня не узнаете? Это же я, Колетт!

– Колетт? – осторожно переспросила Аня, пытаясь сообразить: она сошла с ума или это просто галлюцинации от недосыпа? Не зря же говорят, что человек должен спать минимум шесть часов, а желательно – все восемь. Нервная система она ведь тоже, не железная…

Однако, прежде чем девушка успела сделать окончательные выводы, со стороны двери вдруг прозвучало мелодичное:

– Колетт! – И в комнату вошла, можно даже сказать – впорхнула женщина. Довольно молодая, едва ли ей было больше тридцати. Элегантное черное платье, отделанное черными кружевами, хоть и выглядело закрытым, удачно подчеркивало каждый изгиб ее тела. А черная сеточка поверх замысловатой прически хорошо смотрелась на белокурых волосах.

Девочка присела в полупоклоне.

– Да, медам де’Блан.

– Если закончила здесь, проветри еще раз гостиную. После утренних визитов там совсем нечем дышать. И пусть кто-нибудь пошлет за мадзель Клемон: шляпки, которые она передала в прошлый раз, просто ужасны… Шарлотт! – воскликнула вдруг дамочка и бросилась к кровати.

Прежде чем Аня успела увернуться, ее быстро клюнули в обе щеки, обдав запахом приторно-сладких духов.

– Ох, дорогая моя Шарлотт! Как же ты нас всех напугала.

Пользуясь тем, что ее руки скрыты под одеялом, Аня переплела пальцы. Нет, для сна или галлюцинации происходящее выглядело слишком реальным. «Тогда розыгрыш?» – шевельнулась совсем слабая надежда. И тут же угасла. Розыгрыши подобного масштаба встречаются только в фильмах.

– Напугала? – все же спросила она. Надо же как-то прояснять ситуацию.

– Ах да! Неужели ничего не помнишь? Бедняжка!

Женщина вытянула из рукава черный кружевной платочек и хорошо отточенным движением промокнула сухие глаза.

– Когда сообщили о смерти мсье де’Блана, с тобой случилась нервная горячка, милая. Доктор Болон сказал, что с тонкими натурами такое бывает. Я бы и сама хотела впасть в беспамятство, но положение вдовы обязывает быть на похоронах. Это такой ужас, мне едва успели подготовить траурное платье. А еще у мадзель Клемон, как назло, закончился черный креп, поэтому мне пришлось надеть хлопковую вуаль, будто я нищенка. И как жаль, что никто не видел ни моего лица, ни моих слез, хотя я так горевала по нашему бедному мсье де’Блану!

Вопреки сказанному, женщина совсем не походила на скорбящую вдову. Скорее, она выглядела как светская кокетка, очень хорошо отыгрывающая свою роль. Каждая деталь в ее облике, каждый жест были настолько фальшивыми, что хотелось промыть глаза кипяченой водой.

И уши, в которых уже звенело от ее тоненького голоса.

Аня еще раз ущипнула себя, на этот раз за ногу. Увы, комната, как и дама в черном, никуда не делась. Медам де’Блан (так, кажется, назвала ее девчушка), раскрыв черный кружевной веер, продолжила щебетать:

– Мне будет так не хватать моего дорогого мсье де’Блана! Конечно, его смерть очень некстати, ведь я собиралась посетить выставку экзотических цветов и даже заказала на этот выход новые перчатки и шляпку, но к следующему лету, когда выставка откроется вновь, они безнадежно выйдут из моды. Ах! Стоит мне подумать о печальных хлопотах, которые ждут впереди, у меня сразу начинается мигрень.

Вот и как реагировать на сказанное? Не придумав ничего лучше, Аня сочувственно кивнула. И все-таки кто эта женщина? От слов «медам», «мадзель» и «мсье» веяло чем-то французским. Но таким, с привкусом неправильности.

Остаться бы сейчас одной и хорошенько обдумать все в тишине, однако медам де’Блан и не думала уходить.

– Конечно же, я позаботилась и о тебе, дорогая моя Шарлотт. Твое траурное платье давно готово. Оно тебе понравится. Скромное, как и полагается дальней родственнице, аккуратное и очень пристойное. Ох, ты же не обижаешься, что я назвала тебя дальней родственницей? Я не имела в виду, что мы не семья, но у вас с мсье де’Бланом и правда не слишком близкое родство. Ведь твоя мать приходилась ему всего лишь троюродной сестрой. Доброта моего мужа была известна всем, но теперь, когда мсье де’Блана не стало…

Женщина с чувством всхлипнула, но получилось как-то неубедительно. Похоже, актриса в медам погибла еще раньше, чем та стала вдовой.

– …словом, я не смогу позаботиться о тебе должным образом. Да, мой супруг обещал выдать тебя замуж…

Замуж? Аня вцепилась в одеяло, чувствуя, что происходящее нравится ей все меньше. Чужая комната, лицемерная вдова, теперь еще и принудительный брак замаячил на горизонте.

– …но сама понимаешь, мужчины из приличных семей предпочитают девушек с искрой и желательно хорошеньких. Нет, ты у нас, конечно, не уродина, тебя можно даже посчитать миленькой, однако твои способности так и не проявились, поэтому… о-ох… я не смогу выполнить обязательства, которые брал на себя мсье де’Блан. А содержать тебя без ясных перспектив несколько обременительно.

Сообразив, к чему был этот многословный монолог, Аня беззвучно перевела дух.

– То есть я должна покинуть ваш дом?

Медам де’Блан тоненько охнула, словно ей нанесли чудовищное оскорбление.

– Ах, неужели ты думаешь, дорогая моя Шарлотт, что я настолько бездушна, чтобы выгнать тебя на улицу? – Она выдержала трагическую паузу, но, не дождавшись заверений в обратном, обиженно надула пухленькие губки. – Какая ты сегодня гадкая, но я тебя прощаю. Должно быть, ты просто не до конца пришла в себя.

Аня приподняла брови, но сочла за разумное промолчать. Дамочка, похоже, относилась к истерическому типу, а с подобными людьми спорить бессмысленно.

Попадались ей такие клиентки, которые сперва разрыдаются, что торт не того оттенка, а потом запостят у себя сотни восторженных фотографий. Или, наоборот – в глаза будут мило щебетать, а сами накатают гневные отзывы везде, даже под фото кота трехгодичной давности.

Медам часто-часто замахала веером.

– Нет, конечно же, я тебя не выгоняю, – повторила она. – Но какой толк тебе и дальше оставаться здесь? Поэтому я на днях отписала твоей тетушке по отцу, и сегодня утром от медам Флетчер пришел ответ. Она пишет, что будет счастлива позаботиться о тебе. Конечно, Ривердор далековато от столицы, но эти провинциальные городки по-своему прелестны. Свежий воздух, под окнами не грохочут извозчики, а жители хоть и примитивны, но приветливы и добры. Уверена, тебе там понравится.

– Не сомневаюсь, – кивнула девушка, смутно подозревая, что ей понравится где угодно, лишь бы там не было медам де’Блан. Есть же такие люди, после общения с которыми чувствуешь себя так, будто разгружал вагоны с углем.

– Вот и славно! – прощебетала медам, изящно вспархивая со своего места. – Ты все-таки очень милая. Хочешь, я пришлю камеристку, чтобы привела твои волосы в порядок?

Вопрос явно был риторическим, потому что женщина улетучилась раньше, чем прозвучал ответ. Как только закрылась дверь, Аня без сил сползла на подушки.

Дорогие мои читатели, приветствую всех на новой истории, буду искренне рада вашим звездочкам и комментариям :) Всегда ваша, Василиса У.

Глава 2. Мадзель Шарлотт

После ее ухода Аня еще пару минут смотрела на закрывшуюся дверь. Камеристка явно не считала ее особу достойной внимания. Более того, она даже не пыталась этого скрыть. Видимо, новость о «ссылке» в провинцию уже расползлась по дому, и местные обитатели сделали для себя некоторые выводы.

Подняв руку, Аня поправила тяжелый гребень. Затем она скользнула пальцами по волосам и ойкнула, уколовшись о навершие шпильки. Боль оказалась очень даже реальной. А значит, происходящее точно не было бредом или сном.

Щипать себя дальше не имело смысла.

Но легче почему-то не стало. Прикрыв глаза, девушка заставила себя сделать глубокий вдох. Хорошие кондитеры, как и врачи, не паникуют. Даже если ситуация выходит из-под контроля. Гораздо разумнее взять себя в руки и хорошенько подумать.

До того, как она здесь проснулась был вчерашний день. Правда он ничем не отличался от предыдущих. Двенадцать часов на работе, кофе, и вторая смена на собственной кухне.

Потому что на одну зарплату можно прожить, но нельзя накопить на собственную кондитерскую. Вот и приходилось брать частные заказы. Вчера был медовик с фундуком (кто спорит со вкусами клиентов) и большая партия пирожных к юбилею.

Ничего необычного.

Единственное, что выбивалось из привычного распорядка – визит соседки с третьего этажа. Баба Зина, прикрывая нос платочком, попросила сбегать в аптеку.

Нет, можно было бы отказаться, но старушка всегда относилась к ней, как к родной. Да и почему бы не проветрится на сон грядущий?

Дальше практически по Блоку – ночь, улица, фонарь, аптека. А вот о чем поэт не писал, так это о реве невесть откуда взявшегося автомобиля. Яркая вспышка фар и… звук будильника. Который на самом деле оказался музыкальной шкатулкой.

Аню передернуло. То есть, она умерла? В глаза снова бросились золотые розочки, которыми были уляпаны обои. А это… загробный мир?! Ох, не таким он ей представлялся. Не то чтобы она жалуется, просто…

Или это другой мир, – пронеслась следом еще одна мысль. Не загробный, а какая-нибудь параллельная реальность. Есть же теория, что существует множество Вселенных. Одни отличаются между собой буквально камнем или деревом. Другие, – девушка обвела взглядом комнату, – вообще не имеют ничего общего.

Как раз ее случай. Если, конечно, догадка верна. Чтобы не сойти с ума, на этом пока и остановимся.

Аня потерла тонкими пальцами виски. Волосы камеристка затянула на совесть, отчего хотелось щуриться и улыбаться. Хотя повода для веселья вообще не было. А уж как неудобно перед заказчиками, которые ждут к завтрашнему юбилею торт и набор пирожных, а получат… Так. Стоп! Это последнее, о чем следует сейчас думать.

Сглотнув, девушка опустила взгляд на чужие, точнее теперь свои руки. Белые, нежные, с округлыми ногтями. Пальцы тонкие, изящные, без привычных ожогов. Видимо, Шарлотте никогда не приходилось иметь дело с духовками, вафельницами и формами.

Где она там выросла, в пансионе? Девушка чуть наморщила лоб, вспоминая. Кажется, так раньше назывались закрытые учебные заведения, где девочек учили вышивать и молиться. По крайней мере, ассоциация была именно такой.

Что ж, ей самой в этом плане повезло гораздо больше. Кулинарный техникум, куда отправляли почти всех девочек из ее детского дома, хотя бы давал полезную для жизни профессию. Если в мире есть мука, масло и сахар, хороший кондитер не пропадет.

А она была лучшей в своем выпуске. И мечтала в будущем открыть собственную кондитерскую. Поэтому и работала сутки напролет.

Доработалась.

Теперь, похоже, придется начинать все заново. Интересно, как в этом мире с десертами? А с женскими правами? Еще и законы с требованиями санпина наверняка отличаются. А ведь сколько часов было потрачено на их изучение… Засада.

Аня сжала белоснежные пальцы в кулак.

С другой стороны, есть и плюсы. Неизвестно, как отнеслась бы к отъезду предшественница, но лично ей это было только на руку. Потому что оставаться среди людей, которые хорошо знали прежнюю Шарлотт – верх неблагоразумия.

Пока она адаптируется к этому миру, странности и несостыковки в поведении наверняка будут. И как бы медам де’Блан не отправила ее вместо провинции в психлечебницу. А психиатрия прошлых лет, – если верить некоторым книгам и фильмам, – была немногим гуманнее инквизиции.

Взгляд сам собой устремился к окну. Сбегать она не собиралась, ее и так, судя по всему, скоро отсюда выставят. Но в ее положении даже обычное окно – уже источник информации.

А прежде, чем выходить в большой мир, неплохо бы узнать, что ее там ждет.

Поглубже запахнувшись в халат, Аня пересекла комнату и осторожно выглянула наружу. И сразу поняла – не Франция. Медам де’Блан что-то упоминала про столицу. Но Париж прошлых веков не отличался чистотой.

Да и современный, честно говоря, тоже. Сама она там побывать не успела, но лучшая подруга ездила. И долго потом переживала разочарование. Потому что ожидание вдребезги разбилось о реальность. Серые грязные улочки, исписанные стены, а к Эйфелевой башне еще надо суметь пробиться сквозь толпу туристов.

Здесь же из окна открывался вполне пристойный вид. Внизу раскинулся сквер, за которым виднелась небольшая площадь. Чуть дальше теснились симпатичные двухэтажные дома с перилами и балкончиками.

Чисто, опрятно. И все указывает на то, что это очень респектабельный район.

– Мадзель Шарлотт? – Голос Колетт второй раз за утро заставил Аню подпрыгнуть. – Не стойте у окна, простудитесь.

Девушка вскинула брови. Да, от окна слегка дуло. Однако ощущалось это не как сквозняк, а как приток свежего воздуха, которого здесь катастрофически не хватало. Но чтобы не вызывать подозрений – пришлось отойти.

От нечего делать, она еще раз оглядела девчушку и заметила, что вместо метелки из перьев Колетт теперь удерживает в руках что-то черное и бесформенное.

– Ваше траурное платье, – сообщила девчушка, перехватив ее взгляд.

Довольно скоро выяснилось, что пристойным платье было только в воображении медам де’Блан. Тяжелое, из черной крашенной шерсти, оно вызывало нестерпимый зуд там, где соприкасалось с кожей. И попахивало так, будто долгие годы хранилось в затхлом сыром чулане.

Покосившись на свое отражение, которое сразу постарело лет на десять, Аня на миг задумалась – а должна ли она изображать безутешную племянницу? Честно говоря, не хотелось. Каким бы хорошим человеком ни был мсье де’Блан, она его не знала. А с ее способностями к притворству, рыдать напоказ – только позориться.

Глава 3. Отъезд

Аня еще раз пробежала глазами строчки, отмечая наиболее важные моменты. Поклонника Шарлотты зовут Кларенс. Горькие воды, похоже, аналог юга. Почта в отдаленной местности работает плохо.

Последнее живо напомнило о родном мире. Мысленно хмыкнув, девушка отыскала следующее по дате письмо и продолжила чтение.

«Дорогая, любезная моя душечка Шарли! Я была расстроена до слез, узнав, что в силу слабого здоровья ты вынуждена пропустить первый сезон. Как печально! Ты, с такой легкостью переносившая голод, сквозняки в нашей спальне и ледяную воду для умывания, вдруг ослабла среди домашнего тепла.

Но маменька говорит, что такое бывает. Она тоже неважно чувствовала себя после возвращения с горьких вод, но уже вполне оправилась и даже успела свести с ума пару модисток. Досталось и моему милому брату, которому все-таки пришлось сбрить усы.

Выходить в середине сезона, конечно, не пристало, однако всей душой надеюсь, что мсье де’Блан отпустит тебя к нам на праздник перелома зимы. Будет только семья и, конечно же, Кларенс. Он шлет тебе самый сердечный привет и ждет встречи. Любящая тебя Эл.»

В таком духе было написано еще несколько писем. Эл жалела, что подруга не смогла приехать на зимний праздник и строила планы на весну. Потом на будущий сезон. Затем огорчалась, что Шарлотта пропустит второй год в свете. Но постепенно ее тон становился все суше.

К пропуску третьего сезона Элиан отнеслась почти философски. Приветов от брата тоже становилось меньше. Потом подруга и вовсе сообщила, что Кларенс обручился с некой девицей М.

«У нее лошадиное лицо и неприлично громкий смех, зато она прекрасно танцует и носит кружевные перчатки.»

Этот лист выглядел так, будто был смят, а затем разглажен. Неизвестно, какой ответ написала Шарлотта, но потеря поклонника явно задела ее до глубины души. Аня чуть оттянула воротник и почесала шею, которая зудела как от шерстяного шарфа.

То, что предшественница почти не выходила из дома, плохо вязалось с планами мсье де’Блана подыскать ей жениха. Если только, на примете у почившего господина не было кого-то конкретного.

В любом случае, настоящую Шарлотту оставалось только пожалеть. Сперва она лишилась человека, к которому возможно питала чувства, а затем и подруги. О чем свидетельствовало последнее, довольно прохладное письмо.

«Мадзель Эверетт, вам следовало прямо написать, что вы желаете закончить наше общение, а не оговаривать почтенного дядюшку, якобы тот корит вас за траты на почтовые услуги и бумагу. Наряд, в котором медам де’Блан блистала на последнем вечере, убедительно свидетельствует о том, что мсье совершенно не стеснен в деньгах.

Также до меня дошли слухи, что к вам посватался мсье де’Поль, но получил решительный отказ.

Я знаю его лично и готова заверить любого, это добрейший и благороднейший человек. А слухи о его карточных долгах – лживы. Тогда как ваш дядюшка в свое время находился в шаге от краха. И только по какой-то счастливой случайности сумел поправить свои дела (о чем по секрету поведала мне маменька).

Так или иначе, не смею больше навязывать вам свою дружбу. На это письмо можете тоже не отвечать, сэкономленные деньги пустите лучше на покупку чепца. Или что там пристало носить старым девам?

Мадзель Бортни (будущая медам де’Ровш).

Больше писем не было. Видимо, переписка закончилась вместе с дружбой. Задержав взгляд на сложенных горкой свитках, девушка потерла переносицу. Делать поспешных выводов не хотелось, но из прочитанного напрашивалось, что «добрый дядюшка» был не так прост.

Что за случайность помогла ему поправить дела? Уж не наследство ли бедной родственницы, которую мсье благородно взял под опеку?

Окружающие утверждали, что мсье де’Блан собирался выдать ее замуж. Но хотел бы – давно выдал, а не держал бы три года под замком. Еще и убеждая окружающих в ее слабом здоровье.

Люди и не на такое способны ради денег.

Одернув рукава, Аня заглянула в последний ящик конторки. Она надеялась найти там хоть что-то, доказывающее или опровергающее ее версию. Например, еще парочку писем, или личный дневник.

Но обнаружила один-единственный лист, сложенный вдвое. На лицевой стороне, крупным витиеватым почерком значилось: «Мадзель Шарлотта Мари Эверетт».

Девушка мысленно скрестила пальцы. Пожалуйста, пусть это окажутся какие-нибудь документы, а не личная папка для нот. И мольбы ее были услышаны.

Первая половина разворота сообщала, что мадзель Эверетт родилась первого числа восьмого месяца девяносто девятого года от воц. фам.

Аня наморщила лоб, соображая. Единственная расшифровка, которая приходила на ум – «воцарения фамилии». Жаль, что не пояснялось, чьей именно. Ниже расписывалось, что появилась девочка на свет в семье бывшего купца, а ныне лавочника из городка Ривердор.

В пансион Благоозаренной Матильды Брейн Шарлотта поступила в возрасте двенадцати лет. Обучение оплачено сразу и полностью за счет родительских средств.

Прилагался и словесный портрет, по которому можно было опознать несколько десятков девиц. Глаза серые, нос прямой, лицо обычное. Волосы цвета мокрой дубовой коры. Зубы на месте, рост средний, уши ровные.

Взгляд опустился еще ниже, где под длинной красной чертой виднелась приписка: «со сто пятнадцатого года от воц. фам. полная сирота. Опекунство – мсье де’Блан по праву родства».

На второй половине разворота расположилось то, что девушка мысленно обозвала аттестатом. И начинался он сразу с приговора:

«Искры нет. Особых талантов и склонностей не выявлено».

И никаких пояснений, что представляет из себя «искра». Видимо, местным и так было все понятно.

Вместо оценок в пансионе использовались словесные определения, из коих следовало, что в учебе Шарлотта не усердствовала. Пение – сносно. Рисование – терпимо. Благородные языки – посредственно. Рукоделие – могла бы лучше. Чистая литература – слабо.

И только домоведение было оценено, как весьма удовлетворительное. Что неплохо. Если ведение дома включало себя и готовку, то ее кулинарные навыки не должны вызвать вопросов.

Аккуратно сложив лист, Аня вернула его на место и задумалась. Даже если предшественницу держали исключительно из-за денег, правды она не узнает. Мсье отправился в мир иной, а его вдова…

Вспомнив приторно-сладкий голосок медам, девушка поморщилась. А его вдова та еще штучка, которая на подобные расспросы скорее всего устроит шумную истерику и изобразит из себя обиженную.

Но родители Шарлотты явно не были бедными людьми, раз смогли оплатить обучение дочери сразу за несколько лет. И что с ними стало? Увы, на этот вопрос аттестат не давал ответа.