Секрет души.

Глава 1

«Потерянный.»

Часть первая.

Запах жареной картошки, скрип половицы у моей кровати, солнечный зайчик на обоях — весь мой мир был соткан из этого. Хрупкий, но мой. Даже когда Макс висел на мне гусеницей, я знала — это часть нашей общей мелодии. Пусть и фальшивой.

Что опять? Когда он перестанет приставать, когда ему скучно?!

— Отстань! — прокричала я, уже не в силах его удерживать.

— Отвали, по-хорошему прошу!

В ответ — лишь хихиканье. Нянькой кручусь возле него, а всем в семье наплевать на мои чувства! Даже сейчас нельзя спокойно посидеть! Ладно уж… Ну я тебе устрою!

В голову пришла гениальная мысль — победить его в его же игре. Начать приставать самой, чтобы он убежал кабанчиком.

* * *

«От этих детей я скоро сойду с ума. Сколько можно визжать? Неужели Ника не может успокоить Макса?»

Отложив готовку и насухо вытерев руки, я направилась в комнату. Под ногами противно скрипел пол. Хохот и визг смешались в один гул, от которого уже начинала болеть голова. Но, зайдя к детям... Все звуки в голове затихли, а в груди вскипела ярость.

Мой сын лежал на кровати, крича от боли. А Ника нависла над ним, сомкнув руки у него на шее!

* * *

Ловко перекинув брата на кровать, я сжала ему запястья и прижала ноги, чтоб не брыкался. И принялась щекотать. Тот расхохотался в надрыв, ёрзая как червяк.

— Ну что, нравится?

— Хватит! Прекрати! — хрипел Макс сквозь хохот.

«Не остановлюсь. Сейчас ты получишь за всё моё терпение, за все месяцы, когда ты прикалывался надо мной. Вот тебе за ушком. И за шейку тоже не спрячешься!»

— Мне больно! — взвыл он.

— Какой «больно»? Ты же смеёшься!

И вот, словно заевшая пластинка: «мне больно, отпусти, отвянь». Наивный. Я из тебя все соки выжму. Чтоб желания лезть ко мне не было.

И тут в дверях возникла её тень. Мелодия мира лопнула.

— Что у вас тут происходит?!

Мама ворвалась в комнату. Её голос не был громким. Он был острым и холодным, как лезвие. Я и не заметила, как она вошла – слишком увлеклась. Отпустив брата, я отскочила от кровати, готовая нажаловаться на избалованную малявку. Мама мгновенно оказалась рядом и толкнула меня назад.

Её глаза были полны ярости. С таким отвращением она на меня ещё не смотрела. Мне стало страшно и… одиноко. Я поспешила всё объяснить, но меня перерезал крик — сплошные оскорбления и не самые приятные пожелания.

— Но, мамуль, послушай! Мы просто игрались!

— Молчи!

Не дав договорить, она продолжила наступать. В груди всё сжалось. От страха забылись все слова. Я отступала, пока в спину не врезался торшер. Загнанная в угол, я смотрела ей в глаза, пытаясь разглядеть хоть каплю милосердия. Но в них отражалась лишь злоба, от которой хотелось бежать и прятаться. Я перевела взгляд на брата — он обиженно сидел на кровати, потирая шею.

Мама не умолкала. И затем – отвесила пощёчину.

Удар был стремительным и точным. Не пощечина – отпечаток.

От резкой боли в глазах побелело. Голова заныла, пульсируя в такт сердцу. Я дотронулась до пылающей щеки, изо всех сил сдерживая слёзы, чтобы не разгневать её сильнее.

— Не смей прикасаться к моему сыну!

— Ещё раз тронешь его — убью, паршивка!

— Уйди с глаз моих долой! Проваливай куда хочешь, чтобы я тебя дома не видела!

Она не кричала. Она шипела — вполголоса, чтобы соседи не услышали, — и каждый звук прожигал меня насквозь.

Я не помню, как выбежала на улицу. Приятная прохлада слегка притупила жар на щеке. Пальцы наткнулись на гладкий металл под майкой – бабушкин крестик. Единственное, что сейчас не обжигало. Не заметила, как оказалась у леса. Помнила только вкус крови на губе и ледяную пустоту внутри — страшнее любого леса.

Я замерла перед стеной крон. Сделала глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок. Деревня, лето… Обожаю это место. Природа и никого вокруг. «Вот бы ещё раз с бабушкой сходить за грибами…» Та тихая охота всегда нас объединяла.

— Здравствуй, лес. Привет, берёзонька.

Ладонью я коснулась коры – сухой и твёрдой. Как порой мама, когда злится.

Вздохнув, я побрела по лесной тропе. Прогулка всегда успокаивает. «Вернусь – дома всё уляжется».

Трава приятно щекотала ноги, шум листвы убаюкивал. «В городе такого не бывает. Там бы я стояла в подъезде, как брошенный кот, и ждала, пока впустят».

— Чёрт! — Я вздрогнула, когда из-под ног с шумом взлетел дрозд.

Через какое-то время все обиды, страх и беспомощность улетели прочь — вслед за той птицей. На смену пришли безмятежность и лёгкость. Возвращаться уже не хотелось. Остаться бы в этом мгновении навсегда…

Вдруг меня охватила дикая тревога. По спине пробежал холодок. Я обернулась, пытаясь понять причину. Вокруг ничего не было — и от этого стало ещё страшнее. Воздух стал густым, как сироп, и в нём закружились жёлтые пылинки, которых тут никогда не бывало. Показалось, будто запахло чем-то кислым. А под ногами… стала проступать какая-то чернота.

Я подняла ногу, решив развернуться домой. И земля ушла из-под ног.

Почва проваливалась. Я цеплялась за траву, пытаясь выкарабкаться. Что происходит?! Ноги… я почти не чувствую ног! Голова закружилась, а тот невыносимый кислый запах заполнил всё.

Не успела опомниться – и я уже лечу. Темнота.

Открыв глаза, я оказалась на холодной, чужой земле. Вскочила, обхватив дерево, пытаясь перевести дух.

Что за хрень?.. Где я?!.. Где моя тропинка???!

«Потерянный.»

Часть вторая.

В голове копошились разные мысли. С одной стороны, было страшно: Что будет, если я не вернусь? Как мама отреагирует? Будет ругаться… Страшно представить наказание. Я отряхнула одежду – а то ещё скажет, что не берегу её вещи.

А с другой… меня захлёстывало странное, щемящее любопытство. К чему всё это приведёт?

Краем глаза заметила какое-то пятно сверху. Подняла голову.

Епт… иль моптиль. Это… Это? Протёрла глаза – ничего не изменилось. Наверху зиял разрыв между… мирами? Он пульсировал и переливался холодными, неестественными оттенками. Мерцая, словно помехи в телевизоре. Я могу вернуться?

Стоило мне об этом подумать – и раскол бесследно исчез.

Он вообще был? Был. Точно был. «И как мне теперь вернуться? Ничего, найдётся способ».

Самое странное – меня это не удивляло. Я фиг пойми где, какие-то другие миры, а я чувствую себя… Алисой в Стране чудес. С лёгким сердцем и пустой головой. Не думая ни о чём, с безрассудным любопытством ребёнка, я пошла дальше.

Тут миленько. Даже светлячки летают – но они не мигали, а горели ровным, призрачным светом. И совершенно не холодно. Я даже забыла про щёку и ссору. Провела пальцами по коже – да, уже не болит. Такой кайф. Хотя одно странное ощущение – будто за мной пристально следят – никуда не девалось.

Лес был прекрасен. Слишком прекрасен. Сосны стояли стройными рядами, как на открытке, но воздух между ними был неестественно густым и неподвижным, будто застывшим желе. И светлячки… их было слишком много. Не россыпью, а целыми роями. Они не мигали, а горели ровным, призрачным светом, как крошечные фонарики на невидимых проводах. И с каждым шагом вглубь их становилось всё больше. От этого беззвучного, холодного сияния становилось не уютно, а тревожно, будто лес аккуратно подсвечивает сам себя для какого-то спектакля, где я — незваный зритель.

Пройдя дальше, я заметила полянку. На ней девушка собирала лесные ягоды.

Вау. Она такая красивая. Светлые волосы и платье цвета морской волны. А на шее висел золотистый кулон. Чтобы не спугнуть, спряталась за дерево. Её ловкие движения завораживали.

Хрясь. Блин! Дурацкая ветка, чего под ноги лезешь?!

На звук девушка боязливо обернулась. Неловко. Сделаю вид, что всё так и задумано.

— Привет!

— Привет…

Боже, какой у неё приятный, но печальный голос.

— Ого, такая большая корзина! Ты молодец! — Я столько в жизни не собрала бы. Как же я ненавижу эти ягоды… одно дело есть, другое — собирать.

— Спасибо, — смущённо произнесла она. Такая милая, прям обнять бы!

— Давай помогу, а то одной тяжело нести.

— Благодарю, но я справлюсь сама.

Она как-то странно посмотрела — со страхом в глазах. Я такая страшная? Или боится, что я спину надорву? Пф, я ей покажу!

— Я настаиваю! Всё, идём. — Не дав опомниться, я схватила плетёную корзинищу и подняла. Ух… Тяжёлая… Она встала рядышком, взявшись за другой край.

— Меня Ника зовут.

— Анна.

— Приятно познакомиться. — Я улыбнулась. Новое знакомство в лесу, хех.

— Взаимно. — Она улыбнулась в ответ — так искренне, словно давно меня ждала. Стало неловко.

Прогулка длилась вечность. Мы шли по узкой тропе, и ощущение слежки нарастало. Оно висело за спиной тяжёлым, немым взглядом. Раз я всё же обернулась — между стволами, в десятке шагов, в грязи отпечатался след. Слишком большой для волка, с неестественно растопыренными, почти человеческими когтями. Я резко отвернулась, сердце ёкнуло. Стресс, испуг, галлюцинация — твердил разум. Но краем глаза я продолжала ловить движение в чаще: мелькание тёмной шерсти, слишком высоко над землёй. Анна шла, не оборачиваясь, но её пальцы, сжимавшие край корзины, побелели от напряжения.

Наконец, деревья расступились. Мы остановились у двухэтажного деревянного дома. Рука онемела, а она это ещё одна собиралась нести! Дом стоял на поляне, утопая в зарослях папоротников и идеальных, будто пластиковых, роз. Всё было слишком аккуратно: ни сухой травинки, ни кривой доски на крыльце. Даже дым из трубы вился ровной, неподвижной спиралью, как нарисованный. От этого «уютного» места веяло леденящим, музейным спокойствием.

— Спасибо большое.

— На здоровье!

Она бросила взгляд на дом — быстрый, тревожный. А я вспомнила свой. «И куда мне теперь?» В поисках ответа нашла лишь головную боль и пустоту. Ни мыслей, ни эмоций. Полная безнадёга. Помахала рукой и побрела дальше, бездумно.

На крыльцо вышла женщина с мужчиной.

— Анна, милая, а кто это с тобой?

Я развернулась.

— Здравствуйте.

— Это Ника, она мне помогала.

— Как мило! Ника, заходи к нам на чай.

— На улице уже поздно, ты, небось, заблудилась?

Гостеприимно. Заботливо. Они, возможно, могли бы помочь. Беспокоила только реакция Анны — она сжалась, будто ожидая удара.

Пока я переваривала, мужчина взял корзину и отнёс в дом.

— Ага, заплутала немного.

Меня взяли за руку – её прикосновение было прохладным, как утренняя роса – и отвели на кухню. В окне мелькнула тень — не человеческая. Огромная, с остроконечными очертаниями, на мгновение перекрывшая свет из комнаты. Я замерла. Это была не собака. Слишком крупная, слишком… структурная. Как будто тень состояла из спрессованной тьмы и старых костей. Анна резко дёрнула меня за рукав, заставляя отвести взгляд. «Не обращай внимания», — будто говорили её испуганные глаза. — «Иногда мимо проходит… сторожевое». Ощущение слежки усилилось, но теперь оно исходило не из леса, а из самого дома, из каждой слишком чистой щели между брёвнами. Хорошо, что я не на улице, подумала я. Но тут, внутри, было тихо. Слишком тихо.

— Спасибо, мам.

— Приятного аппетита, милая. – Её улыбка была широкой, почти во всю щеку.

Мама Анны готовила вкусно. И я знатно проголодалась.

— Поднимайтесь, девочки, я всё уберу.

— Спасибо большое, было очень вкусно!

Анна молча кивнула и отвела меня наверх. У неё уютная комната. И своя, отдельная.

— Садись. Как ты здесь оказалась?

— Я?..

— Ну…

— Понятно, Ника. Можешь не говорить, если не хочешь.

— Не, я не то чтобы… просто…

— Это всё довольно сложно?

— Да.

Воцарилась тишина, густая и неловкая.

— Твоя мама очень милая.

— Ага…

Она ответила с такой тоской, что у меня в груди похолодело.

— Знаешь… тебе стоит уйти. Как можно скорее.

Её резкая перемена ввела в ступор.

— Я… прости, не хотела тебе помешать…

Ладони стали влажными, а сердце ёкнуло и замерло. Дура. Навязалась. Испортила всё. Я знала это чувство. Оно всегда приходит после ссоры с мамой. Когда знала, что сделала что-то не так, но не понимала, что именно.И сейчас оно вернулось. Здесь. В другом мире. Значит, это не мир. Это я.

— Не в этом дело. Просто…

— Давай поднимем настроение и переоденемся?

Следующая фраза добила окончательно.

— Давай, идём, не стесняйся.

Анна взяла меня за руку и подвела к шкафу.

— Такую леди стоит одаривать подарками! — весело произнесла она, перебирая вещи.

И началась странная метаморфоза. Сначала наряд, затем обувь. И вот я – в чёрно-красном платье с корсетом, в черно-белых туфлях – разглядываю себя в зеркале и хихикаю, пьяная от нелепости и внезапной радости. Настроение и правда поднялось.

Но что за эмоциональные качели? То выгнать, то нарядить…

— Когда они уснут, я тебя потихоньку провожу на улицу. Хорошо?

— Хорошо… — неуверенно. — А зачем?

Анна помолчала, собираясь с мыслями. Потом выговорила целую исповедь.

— Это не мои родители. И поверь, они не такие дружелюбные, как кажутся.

— Ещё… я очень прошу тебе мне довериться.

— Я хочу наконец это закончить.

— И не хочу, чтобы они тебе навредили.

— Знаю, ты думаешь, почему я тогда ещё жива?

— Потому что им нравится играть в семью. А я… я боялась. Боялась, что если они узнают, что я всё понимаю… — Сделала паузу, глотая воздух. — Я устала подыгрывать. Притворяться, будто всё хорошо.

— Просто делай, что я скажу. Умоляю.

— Одной мне не справиться.

Я стояла и слушала. Сказать, что ничего не понимаю, — ничего не сказать. И… нет, я не думала её подозревать. Она — добрая, заботливая. Надеюсь, мы подружимся. Но… не родители. Что они тогда?

— А ты?

— А я… готова. И устала бегать от правды.

— Но ты одна против них не потянешь! Сама же говорила — боишься! Что не справишься!

Она поспешила, словно оправдываясь:

— Я имела в виду… что без твоего доверия не справлюсь. Не смогу помочь нам обеим.

— Я доверяю тебе. И ты доверься мне. — Сама в шоке от уверенности в своём голосе. Внутри всё дрожит, страшно до чёртиков. Кто они? Мы можем умереть? Слабоумие и отвага, да, Ника?

— Давай сделаем это вместе.

Анна задумалась на несколько секунд, будто взвешивая мои слова. Потом произнесла с тихой, но полной решимостью:

— Хорошо. У меня есть план.

«Потерянный.»

Третья часть.

К счастью, «мама» всё ещё была на кухне. Она спросила, зачем мы спустились. Анна ответила, что хотим чаю, и предложила ей присоединиться. Та согласилась, и я встала рядом с подругой, чтобы помочь заварить.

— Папе тоже сделайте, — попросила женщина, домывая посуду.

Пока мы ждали, когда закипит чайник, я заметила странности. На столе стояла радиола-гармошка, и из неё тихо лилась музыка — но шнур питания был оборван и валялся на полу. В углу горела лампа под абажуром, но её провод был воткнут не в розетку, а в… картофелину, лежащую на табуретке. Из клубня торчали два гвоздя, обмотанные медной проволокой. Картошка уже сморщилась, почернела, но свет горел ровно и немигающе. Здесь всё работало не по законам физики, а по законам чьего-то искажённого представления о доме. Меня передёрнуло. Анна, заметив мой взгляд, лишь грустно улыбнулась.

Когда мы закончили, она передала Анне поднос с печеньем — та понесла его «отцу». Я осталась наедине с монстром, присела за стол и стала потихоньку пить чай.

— Понравились травы?

— Очень. Как и пирог.

— Это всё благодаря Анны.

Дальше мы сидели в тишине. Она выглядела вполне обычно – если не считать пустоты в её взгляде, звонкой и бездонной, как колодец. В голову полезли сомнения насчёт плана. Их прервала Анна, вернувшаяся на кухню. Она подбежала к «маме», которая рухнула на стол без сознания. Я помогла подхватить тело и усадить на стул.

— Спасибо. Осталось дождаться, когда уснёт «не-папа».

— Ага… — пробормотала я, глядя на спящую фигуру.

— Ты чего?

— Много чего! У меня столько вопросов! Откуда у тебя снотворное? И почему… ты вообще решилась на это?

Она подошла и мягко положила руку мне на плечо.

— Тише. Покричим потом, когда второй уснёт.

— Ты думаешь, это человек? — с тоской и досадой произнесла Анна и взяла со стола нож.

Я ахнула, понизив голос до шёпота:

— Ты что творишь?!

Она молча подошла к женщине, закатала ей рукав и провела лезвием по предплечью. Кожи не было. Под ней лежала серая, резиноподобная масса, слегка блестящая, как мокрая глина. Она вырезала небольшой кусок. Он не кровоточил. Он просто лежал на столе – инертная, чужеродная субстанция.

Фу. Какая мерзость. Зачем я вообще об этом спросила?

Я смотрела на это с открытым отвращением, когда Анна опустила рукав. Но под отвращением было и другое. Тихий, холодный ужас. Не от куска. От того, что он значил. Эти существа были реальностью. Мой взгляд застыл на месте «пореза». Она тихо хихикнула над моей реакцией, а я обиженно отвернулась, снова усевшись за стол, пытаясь переварить увиденное и не сойти с ума окончательно. В её смехе не было ни капли той пустоты, что я видела. Это был живой, настоящий смех. Первый, что я услышала в этом доме. И я поняла: она смеётся не над моим страхом. Она смеётся от облегчения. Потому что рядом с ней наконец-то живой человек.

Я нащупала под платьем крестик, сжала его в кулаке, пытаясь думать о чём-то хорошем. О бабушке. О лете. О чём угодно.

— Тебе страшно? — нарушила гробовую тишину Анна, сев напротив.

Я кивнула, отпустив крестик. Он холодно упал на грудь.

— Понимаю. Мне тоже поначалу было страшно. Привыкнешь.

— Привыкнешь, — повторила Анна, глядя в пустоту за окном.

Привыкну? К чему? К тому, что вокруг меня существа без кожи, без лиц, без души? К тому, что моя единственная подруга здесь – та, кто уже мертва? Я не хочу к этому привыкать. Я хочу домой! К старым, знакомым проблемам, которые можно решить. А не здесь, где я ничего не знаю. Где я беспомощна. Где я – единственная живая, и от этого только страшнее.

Я тяжело вздохнула. Моя истерика сейчас только навредит. Спокойствие. Только спокойствие.

— К тому, что это место… оно не для живых. Оно как плёнка, натянутая на рану. Сюда попадает то, что сильно болело, чего очень боялись, чего безумно хотели. Мои родители… — её голос сорвался. — Их больше нет. А эти… они уловили мою тоску и пришли, надев их лица. Они не злые. Они просто пустые. И играют в те пьесы, которые мы сами для них пишем своей болью.

Она говорила отрывисто, не глядя на меня, будто выплёскивая слова, которые долго гноились внутри. Подробностей не было — только контуры кошмара: «безопасное место», выстрелы, холод. Она так и не закончила. Её плечи сжались, и я поняла — заставлять её вспоминать дальше было бы пыткой.

Анна встала и ушла, вернувшись с кожаным рюкзаком. Стала складывать туда еду и вещи. Потом подошла ко мне, положила сумку рядом и раскрыла ладонь. На ней лежала золотистая подвеска с лунным камнем в форме полумесяца. Красивая. Я заметила её на ней с самого начала, но восхититься возможности не представилось.

— Я его давно заметила. Он чудесный!

— Это родители подарили на мой юбилей.

Я не могла оторвать взгляд от узоров и переливов камня. В близи он выглядел ещё более привлекательным. Анна протянула украшение ближе.

— Возьми.

— Что?! Нет! Ты с ума сошла?! — я прикрыла рот, вспомнив, что мы не одни.

— Успокойся. Он тоже заснул. Осталось притащить его сюда. А ты бери. Невежливо отказывать.

— Я не могу! Это твой подарок!

— Я хочу, чтобы он был у тебя.

Я смотрела на неё и видела не «подругу по несчастью». Я видела девочку, Которая уже попрощалась с собой. И этот амулет – не подарок. Это эстафета. Она передавала мне своё «жить дальше», которое сама уже не могла.

Мы так простояли минуту. Не выдержав её решительного взгляда, я взяла амулет. Он был тёплым, будто хранил в себе последнее человеческое тепло.

— Отлично. А теперь поможешь притащить его сюда?

— Да… но зачем?

— Хочу попрощаться.

Ладно. Я уже устала удивляться. Если надо – значит надо.

«Отец» лежал на столе в своём кабинете. Тяжёлый, как медведь. И сколько же сил у Анны, если она даже не вспотела?

Я надела рюкзак, сжимая в руке амулет. Ждала, пока она посидит в «кругу семьи».

— Я дальше сама. Спасибо за помощь. И… не забывай меня, пожалуйста. — её голос дрогнул.

— Ты чего? Я подожду. Пойдём вместе.

— Нет. Я остаюсь. Это мой дом. Я всё решила, Ника. Иди.

Я стояла как вкопанная. Казалось, всё это происходит не со мной, а с кем-то другим. Что делать? Останавливать её? Принять её выбор? Я просто не хочу с ней расставаться.

— Послушай! Ты не одна! Я рядом! Мы вдвоём справились с монстрами, а ты хочешь сдаться сейчас?

Она посмотрела на меня иным взглядом. В нём не было ни боли, ни страха. Только пустота. Тихая, окончательная.

— Анна…

— Ника, не беспокойся. Для тебя это только начало.

В тот миг я поняла – ничего не могу сделать. Как же это несправедливо. И как отвратительно это чувство – полная, унизительная беспомощность.

Я вышла из кухни, но не ушла. Прислонилась к холодной стене в коридоре, слушая тишину. Она была слишком громкой. Из-за двери доносилось тихое, мокрое шуршание — будто кто-то огромный и мягкий медленно переворачивался в кресле. А где-то сверху, на втором этаже, заскрипела половица под нечеловечески тяжёлой ступнёй. Я затаила дыхание. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. Я должна была бежать. Но…

Я бросила последний взгляд в щель под дверью. И увидела, как по полу кухни растекается тёмное пятно. Запах бензина ударил в нос, едкий и сладковатый. Она сделала это. Сама. Не «очищающее пламя» случилось само — это был акт. Последний, отчаянный акт воли. В её взгляде, который я поймала за секунду до вспышки, не было ни страха, ни сожаления. Только тихое, усталое торжество и… благодарность. Она благодарила меня за то, что я дала ей повод закончить это. И тогда всё во мне — и страх, и боль, и даже горе — рухнуло, сменившись ледяным, всепоглощающим ощущением собственной чудовищной ненужности. Я не спасла. Я была лишь последним свидетелем. В нос ударил запах гари. Я даже не заметила, как быстро вспыхнуло пламя. Огонь уже пожирал стены, жадно лизал потолок. Мне ничего не оставалось, кроме как бежать.

И снова я вылетела из дома, гонимая обстоятельствами. Стояла снаружи и смотрела на полыхающее здание. Завораживающая картина – дом-факел в ночном лесу. Но внутри ничего не откликалось, кроме глухой, сосущей боли. Сжав амулет так, что металл впился в ладонь, я бросилась прочь, в глубь леса. Пыталась убежать от нахлынувших эмоций, от этого ужаса, от самой себя.

Я неслась, пока в боку не закололо и легкие не стали рваться на части. Облокотившись о дерево, я не просто заплакала. Меня вырвало — сухими, мучительными спазмами, потому что внутри была одна пустота. Потом потекли слёзы — горячие, беззвучные, бесконечные. Я скребла ногтями кору, пытаясь ощутить хоть что-то настоящее, но чувствовала лишь онемение. Зачем? Зачем она это сделала? Зачем оставила меня здесь одну? Мысль о том, чтобы сейчас из чащи вышло что-то с зубами и когтями, казалась не ужасной, а справедливой. Пусть съедят. Пусть это хоть будет иметь какой-то смысл. Быть обедом для чудовища — более честный конец, чем быть беспомощной куклой в спектакле чужих кошмаров.

Моё одиночество прервал кот, пристроившийся рядом. Я сразу и не заметила его из-за чёрной шерсти. Впрочем, даже если бы передо мной стоял голодный волк, мне было бы всё равно. Сейчас всё стало далёким и чужим. Смысл исчез вместе с желанием жить.

Но кот в зубах держал мой крестик.

Стоп. Откуда?!

Я схватилась за грудь — на шее пусто. Выпал. Во время бега. Кот, словно насмехаясь, принялся теребить его лапой.

Я начала красться к животному, предварительно убрав амулет Анны в сумку — чужой дар терять было никак нельзя.

—Кис-кис… Я только своё заберу. Иди сюда.

Кот не спешил убегать. Я подошла вплотную и ухватилась за верёвку. В тот же миг он дёрнул головой – и проглотил. Я застыла на корточках в оцепенении.

Мой крестик… Именной… Столько воспоминаний…

Пусть память у меня никто не съест, но крест я хочу обратно. Что делать? Ждать, пока он… Мои размышления прервал пушистый комок, рысью направившийся дальше. Что ж. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Я шла за ним не потому, что надеялась вернуть крестик. Я шла, потому что он двигался вперёд. Не смотрел с пустотой. Не улыбался играя роль. Просто шёл. И я пошла. Потому что оставаться одной было страшнее, чем идти за черным котом.

Пробежала ещё изрядное расстояние – кросс на сегодня выполнен. Меня встретила покинутая лесная избушка, с заколоченными окнами и дверью. Занесло… так занесло. От кота виднелся лишь кончик хвоста, юркнувший внутрь через слуховое окно.

Я пригнулась, прошла под оторвавшейся доской и зашла внутрь. Он уже сидел в центре комнаты, встречая меня светящимися в темноте глазами.

Закрыв скрипучую дверь, от звука всё сжалось внутри, я двинулась глубже. Глаза медленно привыкали к мраку. На удивление, вся мебель была на месте, включая кровать, на которой уже разлёгся хвостатый воришка. Я не верила в чудеса. Но здесь, в этом мире, я уже вдела вещи и похуже. Может, коты здесь не просто коты. Может, они – проводники. Наверное, этот чёрный комок – единственное, что не хочет меня убить. Пока что.

Я прилегла рядом. Его тёплое тельце, вибрировало мурчанием, было единственным успокаивающим якорем в этом хаосе. И этот якорь работал. Сквозь шок и опустошение пробивалось древнее, детское знание: если рядом мурлычет кот — значит, опасности нет. Значит, можно расслабиться. Можно уснуть. Сон. Он был моим старым, спасительным механизмом. В детстве, после ссор, после криков, после того, как мир становился враждебным и непонятным, я всегда глушила боль сном. Забивалась под одеяло, закрывала глаза и заставляла себя уйти в небытие. Еда, сон — самые простые способы заткнуть дыру в душе. И сейчас, под это мурлыканье, моё тело, намного умнее разума, тянулось к забытью. Я повернулась на бок.

Мда. Ну и картины… Кривые лица с рядами зубов, растянутыми почти на всю рожу. Фотопортрет прежних жильцов? Не повезло стоматологам. В их взглядах читалась не злоба – леденящее, ненасытное любопытство. Они будто впитывали мою панику, моё горе, мой страх. Ждали, когда душа ослабнет под гнётом ужаса и станет лёгкой добычей.

Закрыв глаза, я быстро провалилась в сон, сражённая усталостью.

Глава 2

«Луч света.»

Часть первая.

Проснулась от солнечных лучей и пения птиц. Потянувшись, обнаружила возле себя лишь рюкзак. Пф, уже убежал. Даже «доброе утро» не сказал.

Сидела и смотрела в окно. Ветерок перебирал листву. Бабочка пролетела – красивая. Сейчас бы сачок и банку… Тогда с закатом можно было отпустить их вместе с Викой…

Стоп. Окно! Это было окно, а не картина!!

Схватив рюкзак, я выскочила из избы. Шла, оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха. Но вокруг было подчёркнуто дружелюбно и ярко, от чего становилось только жутче.

Остановилась, заметив старого знакомого. Он сидел у моих ног, держа в зубах птенчика и аккуратно подталкивая его ко мне лапой.

— И что прикажешь с этим делать? Из него тебе корма не сварганишь.

В ответ мне мяукнули и неспешно пошли прочь. Я стояла и смотрела, как он уходит. Чёрный хвост мелькнул между деревьями и исчез. Я могла остаться. Могла пойти и в другую сторону. Могла просто сесть и ждать, пока этот мир сам меня не прикончит. Но я вспомнила, как он прижимался. Как мурчал. Как не ушёл, когда я плакала. Может, это было ничто. Я просто придумала связь там, где её нет. Но я решила идти вперёд. За тем, что в этом аду вело себя как живое.

Я поплелась следом. Интересно, как будет выглядеть следующая заброшка?

Передо мной встала бетонная стена, уходящая в небо. Я – песчинка. Кот мяукал у дыры в основании, из которой торчали ржавые прутья, словно рёбра. Похоже на вход в глотку. Правда, внутри всё было ветхим, узким… Сюда бы я не вернулась добровольно.

Кот не бежал. Не петляя. Он всё время шёл по маршруту. Осатаневался. Ждал, пока я догоняю. Оглядывался. Коты так не делают. Коты не ведут. Они идут сами по себе. Но этот – вёл. И я подумала: может, он не просто коты. Может, он действительно знает, куда идти. А может, он ищет что-то. Или кого-то. А я просто оказалась рядом.

Кот бежал впереди, я еле поспевала. Глаза привыкли к темноте, но его чёрная шерсть то и дело растворялась в мраке. И вот — резкий удар света по глазам. Я вышла.

Город. Оживлённый. Судя по гулу машин вдалеке. Люди! Ура!

Я побежала на шум. Кот снова пропал. Видимо, его миссия ангела-хранителя закончилась? Лишь на мгновение показалось, что в конце улицы мелькнул хвост, а в воздухе повис шёпот: «Иди за ними… они помогут…»

Я остановилась. Оглянулась. Его не было. Только что был – и нет. И я сразу почувствовала разницу. Без него город был чужим. Слишком ярким. Слишком громким. Слишком голодным. А с ним – я не была одна. Даже если он просто шёл рядом. Даже если он не защищал. Он просто был. И теперь его не было. И я поняла, что потеряла единственного союзника, которого у меня здесь не было. И тогда я испугалась. По-настоящему.

Незнакомые улицы. Прохожие спешили по делам, их взгляды скользили по мне, словно по пустому месту. «Мне бы до квартиры… у соседей попросить телефон, позвонить маме…»

В попытках выяснить дорогу меня игнорировали. Или смотрели со стеклянным, голодным любопытством и тут же отворачивались. Словно все сговорились!

Странные. Как и улицы. Я только сейчас разглядела причудливую мешанину в одежде: современное тряпьё соседствовало с нарядами прямиком с бабушкиных чёрно-белых фото.

Наконец, со мной заговорил мужчина. Голос – бархатный, с хрипотцой прожитых лет.

— Не слышал про этот район. Он привёл тебя сюда, — констатировал он без удивления. — Иногда они так делают. Ведут заблудших туда, где есть шанс. А потом исчезают. Как и всё хорошее в этом мире.

Он смотрел на меня задумчиво, почти с жалостью.

— Это какой город?

— Москва. Помогите, пожалуйста, мама наверняка с ума сходит…

Его лицо изменилось. Взгляд стал тяжёлым.

— Твои родители… довольно далеко. Давай сейчас пойдёшь со мной. Я уже… — он взглянул на часы, — опаздываю. А там придумаем, что делать. Хорошо?

Я кивнула. Спорить было страшно — терять единственную надежду в лице человека в костюме. Он взял меня за руку. Ладонь была холодной, но в его хватке чувствовалась странная, непоколебимая опора. Он шагал, опираясь на трость с набалдашником в виде черепа, но двигался с такой энергией, что я еле успевала.

— Мой бывший начальник! — внезапно хрипнул он, словно отвечая на мой немой вопрос о трости.

Я неуверенно хихикнула. В его стеклянных, но живых глазах мелькнула искра. Подсознательно я уже понимала: домой мне не вернуться. Но с ним было чуточку спокойнее. А он, будто чувствуя мою тревогу, сбавил серьёзный тон.

— О, дитя моё, ты уж слишком живая для этих мест… Я покажу тебе настоящий город.

Я притихла, разглядывая окружение. Воздух вокруг меня словно густел, а тени от фонарей вытягивались в мою сторону, будто нюхая. Улицы — вымытые, без трещин. Витрины – ломятся от еды. Как в Питере, только… чище. Слишком чисто. Глядя на булочки, я осознала дикий голод. Спасибо, Анна, за припасы…

Одна булочка в витрине дёрнулась. Я вздрогнула. Дедушка шагнул между мной и витриной. Мне на миг померещилось, что вся еда – это застывшие в аппетитных позах трупы. Ух, что же делает с сознанием голод…

Прохожие улыбались, но рты их не двигались. Я сжала его руку. Он притянул меня ближе, шёпотом, который резал слух:

— Не ешь их еду. Не смотри им в глаза. И… ради Бога, не верь зеркалам.

Я кивнула. Внутри всё скрутило в ледяной ком. Хотелось проснуться.

В этот момент девушка из толпы, стоявшая ко мне спиной, повернула голову на 180 градусов. Её улыбка смотрела мне прямо в душу.

Я отвела взгляд… и помахала ей рукой. Приняв собственную невменяемость за новую норму.

— Не обращай внимания, дорогая. Это просто… йога и годы практики. — Он усмехнулся, и его усы колыхнулись, как усики таракана.

Чем дальше, тем больше руин. Народа почти не было, но ощущение пристальных взглядов со стороны пустых окон лишь усиливалось.

Его трость с черепом набалдашником стукнула о идеально чистую брусчатку. Раздался звук, похожий на звон разбитого стекла. Воздух передо мной заколебался, как вода в луже, в которую бросили камень. И фасад города… поплыл.

Исчезли яркие витрины, наполненные бутафорской едой. Их сменили зияющие провалы магазинов с вывороченными на улицу кишечниками полок и истлевшими манекенами. Исчезли призрачно-чистые тротуары — под ногами оказался трескающийся асфальт, поросший ядовитой, лиловой плесенью. «Прохожие» в своих нелепых нарядах не исчезли, но преобразились: их одежда обвисла тряпьём, лица под масками вежливости проступили худобой и землистой синевой. А фонари… фонари теперь горели не ровным светом, а пульсирующим, болезненным желтым сиянием. Из их матовых колпаков тянулись тонкие, почти невидимые щупальца-споры, оседая мертвенным налётом на всём вокруг.

— Эпидемия, детка, — хрипло сказал доктор, ведя меня сквозь этот новый, гнилой пейзаж.

— Световая проказа. Они плетут свою паутину из воспоминаний о нормальности. Днём — показуха. Ночью… ночью они выходят кормиться. Ты живая. Для них ты — диковинка. Пока не поймут, как к тебе подступиться, ты в относительной безопасности. А я… я здесь ищу ресурсы. То, что ещё не сгнило. И пациентов. Их тут много.

Меня окликнула девушка в свадебной фате. Под вуалью – пустые глазницы. Ветер приподнял ткань на миг. «Ты пришла на мою свадьбу? Жених уже ждёт…» – прошелестела она. Рядом, из фонарного столба, торчала рука с кольцом из ржавой проволоки на пальце. Над фонарём висела одинокая бабочка. Я отвернулась, вжавшись в рукав дедушки. Он потрепал меня по волосам.

А я уставилась на мальчика, игравшего в «съедобное-несъедобное». «Солнце? Съедобное! Мама? Несъедобная…» – и мяч укатился к моим ногам.

Это была человеческая голова. Мутные глаза смотрели в небо.

Желудок сдавило судорогой. Я зажмурилась.

Напротив кричал юноша: «Свежие новости! Последние слова погибших!». На одной из газет красным было выведено: «ПОМОГИТЕ…»

Дедуля привёл меня к поликлинике. Вывеска: «Лечение душ. Консультации. Вскрытия». Внутри — безупречно чистый холл. Пахнет хлоркой и медью. На стенах – плакаты:

«Починим вашу душу! Гарантия 100 лет»;

«Вправляем кости и воспоминания»;

«Кровопускание от тоски! Акция: второе бесплатно!».

В зале ожидания:

Мужчина с головой, перевёрнутой подбородком вверх. Листает журнал, держа его вверх ногами;

Женщина с одним золотым глазом. Из пустой глазницы торчит трубка, которой она кормит восковую куклу. Та плачет настоящими слезами;

Старик без нижней челюсти пытается рассказать анекдот: «Хр-р-р… бл-р-р-р… Ха-ха-хр-р!»

Дедушка усадил меня.

— Подожди тут, милая. Я просто приму парочку… постоянных клиентов.

Он скрылся за дверью с табличкой «Хирургия памяти».

Ладно… подожду. Стараясь не пялиться, я засмотрелась на печенье на столике. Идеальное, шоколадное. Не выдержала, взяла одно. На вкус – пепел и соль. Оно зашевелилось у меня на языке.

Я стала давиться, выплёвывать – и увидела на ладони засохшего мотылька, обмазанного в глине.

Из кабинета доносилось:

— Доктор, я снова забыл, как дышать!

— Сейчас, Иван Петрович, сейчас вставим новые лёгкие! Держитесь!

Звук дрели. Приглушённый стон.

Не знаю, сколько я просидела, но пирог из рюкзака вернул мне подобие спокойствия. Дверь приоткрылась: дедушка пришивал пациенту руку, взятую со стены, где та держала зонт.

— Ничего страшного, это же всего лишь рука воспоминаний! Она вам напомнит, как держать ложку.

Кабинет был оазисом стерильного абсурда. Слишком чистый, чтобы быть правдой. Стены, выкрашенные в больничный зелёный, сияли под светом единственной, не моргающей лампы. Но инструменты на стеклянном столе… это была сборная солянка отчаяния. Рядом с настоящими, но ржавыми скальпелями лежали обточенные осколки стекла, мотки проволоки вместо лигатурных нитей, паяльник и плоскогубцы. «Нейрохирургия на коленке», — промелькнула у меня мысль.

На стене, криво приколотая, висела фотография. Молодой врач в окружении медперсонала держал в руках диплом. При ближайшем рассмотрении на нём можно было разобрать: «Горничная всея больницы. За особую чистоту помыслов и полов.»

Дверь в операционную оставалась приоткрытой. Я мельком увидела, как он, склонившись над пациентом, не нитью, а тонким медным проводком, снятым с какой-то аппаратуры, сшивал края зияющей, светящейся раны на плече мужчины. Из раны сочилась не кровь, а бледный, мерцающий туман — конденсированное воспоминание о боли. «Держитесь, — бормотал доктор. Он работал с сосредоточенной, циничной нежностью механика, ремонтирующего сложный и безнадёжно сломанный агрегат.

Заметив мой взгляд, он мягко улыбнулся.

— Всё в порядке, дитя. Просто ремонт. У нас тут у многих… проблемы. — И прикрыл дверь.

Мимо пронесли носилки. Под простынёй с весёлыми клоунами кто-то лежал. Из-под неё торчала рука и махала мне на прощание.

Медбрат с зашитыми грубой нитью губами пробормотал устало:

— Не беспокойтесь. Пересадка личности. Донор немного пошутит и успокоится.

В углу ребёнок-призрак собирал пазл из собственной кожи. Улыбнулся:

— Хочешь помочь? Осталось найти левый глаз… У тебя нет с собой?

Из кабинета выбежал дедушка с парой глаз в чашке Петри.

— А, вы познакомились с Пашенькой! Он у нас потерял глаза… Говорит, они убежали, потому что устали смотреть на этот ужас. Ха-ха!

Он убежал и вернулся с «успокоительным чаем» для меня. В кружке плавала мёртвая муха и что-то шептало сквозь пузырьки:

— Не бойьтесь, это всего лишь зззаварка… Пейтееее, увидите что-то приятное… или свою ссззмерть. Как повеззззёт…

Решив сбежать от чая, я пошла по коридору. Обнаружила уборную и доску почёта. Фотографии «лучших работников» – все без глаз. От них веяло холодом. Лишь надпись алела внизу: «За ослепительный успех».

В зеркале над раковиной я мельком увидела своё отражение. Но вместо своих глаз – на долю секунды – в глазницах вспыхнули два холодных голубых кристалла. Я моргнула. Отражение стало обычным. Голод и усталость…

Покоя я не могла найти нигде, даже предметы вызывали уйму вопросов. Шёпот из чашки Петри стихал, когда я проходила мимо, а потом возобновился с удвоенной силой. Стала ждать ещё несколько часов, читая записи доктора в кабинете персонала, лишь бы не сойти с ума от ожидания. Я листала его записи. Сухие, быстрые, как будто он боялся, что не успеет записать. ««Пациент №18.»» Обращение началось с правой руки. Кожа стала …худой и железной. Глаза реагирует на свет. Зрачок не сужается». Я читала – и вдруг увидела.

Более живой на вид Семен. Ещё без трости. Без такой явной седины. Он стоит в палате, а на койке – человек. Тот самый «пациент №18». Его рука оплывает, как свеча. Кожа стекает на пол. А Семён записывает. Руки дрожат. Но он не останавливается.

Я видела это не как фильм. Как память, которая стала моей.

««Призрак №12.» Чёрный кот. Появляется у пациентов перед смертью. Не вредит. Наблюдает. Предположительно – рефлекторная память, застрявшая в петле помощи. Как… . Исчезнет, когда память окончательно угаснет.

Несколько страниц про описание местной фауны и исследований. Но я уже особо не вникала.

Вернулась как раз к концу приёма. Доктор вышел, вытирая руки идеально белым, но прогнившим насквозь полотенцем.

— Пойдём. Отведу тебя в одно место. Там будет… безопаснее. Хозяин – пройдоха, но сердце у него есть. Если присмотреться.

Взяв меня за руку, он повёл.

— Как вы меня нашли? — спросила я, когда мы снова вышли на улицы уже ветхого, а не показного города. Он хрипло рассмеялся.

— Меня не нашла ты. Меня привёл твой чёрный ангел. Мелькнул у меня перед носом, мяукнул так, будто сказал «иди за мной, дурак, там дичь интересная», и скрылся в трубе. А я, как старый дурак, пошёл. Любопытство — мой профессиональный недуг. Увидел тебя — живую, пахнущую страхом и лесом, а не этой гнилью — и понял. Тебя либо съедят, либо из тебя получится что-то невероятное. А я терпеть не могу, когда потенциально интересный материал портят.

Его слова повисли в воздухе, отдаваясь в ушах металлическим эхом. «Материал. Интересный материал». Не «девочка», не «человек». Материал. Как доска для резьбы. Как кусок глины. В груди что-то ёкнуло и сжалось в тугой, холодный комок. Такое знакомое чувство — чувство вещи. Сначала от родных, когда была «проблемой» или «разочарованием». Теперь — здесь, от того, кто спас. В его тоне не было злобы. Была холодная, хирургическая констатация. От этого стало ещё тяжелее. Его безумная опека внезапно обрела другой вкус — вкус заинтересованности коллекционера, разглядывающего редкий экспонат.

Я молча кивнула, глядя себе под ноги на трескающийся асфальт. Доверие, только начавшее прорастать сквозь шок, дало трещину. Он надёжен. Пока я — ценный образец. И в этом новом, гнилом мире, пожалуй, это было лучшим из возможных гарантий безопасности. Горьким, обидным, но — гарантией.

А он, не замечая или делая вид, что не замечает моего смятения, уже вёл меня дальше, оживлённо болтая. Я слушала вполуха, внутри сжимаясь от этого нового, странного одиночества.

— Он зовёт себя «Королём Барахла». Торгует тем, чего у него нет, смеётся над тем, что должно пугать. Говорит, зубы у него стали острые от голода. А я говорю – от вранья! Ха-ха!.. Но если ты в беде – он первый, кто протянет руку. Руку, полную червей и ржавых гвоздей, но руку!

«Луч света.»

Часть вторая.

Путь лежал через рынок. На нём продавали:

Воздушные шары из надутых кишок. Дети играли с ними, делясь мечтами об «ощущении жизни». Поэтому смотрели на меня с завистью и безумным оскалом;

Сладости из засахаренной крови и костей. От них пахло железом и сладковатой гнилью. От одного вида слюна во рту стала вязкой и горькой;

Зеркала, показывающие, как умрёшь.

— Не смотри, дорогая! — одёрнул меня доктор. — А то увидишь что-то… необратимое. В прошлом месяце одна дама от одного взгляда рассыпалась!

Он указал тростью на фонарный столб, с которым сросся мутант в форме милиционера.

— А это наш Иван Потапович! При жизни движение регулировал, а теперь – поток душ! Старается, бедняга.

Мы остановились у кафе-магазина. Вывеска кривыми буквами гласила: «Последний Паёк», а под ней был выцарапан рисунок самолёта. Дед постучал тростью и отступил.

— Эй, Летун! У меня для тебя свежий груз! Не съешь, а?

Я рефлекторно отшатнулась. Дед смущённо почесал затылок.

Дверь открылась. На пороге – мужчина в заляпанном фартуке, надетом на кожаный реглан. Фуражка с дырой, авиаторы с треснутым стеклом, шарф, намотанный как петля. В руках – пара человеческих ушей, которые он чистил ножом.

— Док? Чего на этот раз приволок? На аппетит работаешь?

Я спряталась за спину деда. Он огородил меня рукой, кивнул и зашёл внутрь, увлекая за собой мужчину.

Из-за двери доносились обрывки фраз. На улице смеркалось. Становилось зябко и жутко от нарастающего за окном шепота и скрежета. Оставалось только ждать.

* * *

Воздух густой, пахнет ржавчиной, пылью и сладковатым тленом. На полках банки тихо поскрипывают. За окном — шёпот и далёкий скрежет. Мутанты готовятся к ночной охоте.

Дверь захлопнулась. Я в своём безупречном, но поношенном костюме. Поправляю пенсне.

— Сергей Викторович! Как всегда, у вас тут… царство эстетики беспорядка. Пахнет, словно в гробу у тётушки Клавы после её знаменитых маринованных грибов. Вы их всё ещё продаёте, кстати? С табличкой «Смертельно вкусно»?

Сергей прошёл за стойку, отложил уши и взялся щипцами за чистку зубного протеза. Не глядя, заговорил своим обманчиво-ленивым, бархатным баритоном, который он намеренно пропускал сквозь зубы — острые, частые, будто у хищной рыбы. От этого к спокойным нотам примешивался шипящий, язвительный призвук, словно змея, утратившая яд, но не забывшая привычку пугать.

— Семён Аркадьевич! Проходи, не ломай порог! Грибочки как раз кончились — народ скушал, аж трясло потом три дня. Зато есть новинка: «Паштет из воспоминаний». Хочешь попробовать? Гарантирую – забудешь, как тебя зовут. Или вспомнишь то, что не надо. Ха!

Я аккуратно отставил с табуретки банку «Глазные яблоки, маринованные в яблоках с корицей».

— Благодарю, я уже обедал. Консервированной тоской и одним наивным вопросом о смысле бытия. Кстати, у тебя на фартуке… это мозги или засохший кисель?

Сергей взглянул на пятно.

— А кто их разберёт? Может, мозги, а может, и кисель. А может, это философский вопрос: если мозги похожи на кисель, то о чём они думают? О варенье? О смерти? О том, почему у вас, Семён, галстук криво повязан? Опять на приёме пациенты кусались?

Я поспешно поправил галстук.

— Один товарищ пытался отдать мне своё сердце в качестве оплаты. Буквально. Пришлось объяснять, что я не ломбард. Но я не за болтовней, Сергей. Дело есть. Живая.

Мужчина замер со щипцами в руке.

— Живая? Тут? Сама пришла или ты её уже… подготовил? Дышит? Кровь течёт? Не шепелявит?

— Дышит. И даже пахнет жизнью. Страхом, потом и глупой надеждой. Совсем юная. Заблудилась. Привёл к тебе. Потому что… — я тяжело вздохнул. — Потому что ты, несмотря на всю клоунаду, ещё не разучился помогать. Или я ошибаюсь?

В ответ – хриплый смешок. Отложив щипцы, он посмотрел на меня своим одним глазом – тёмно-карим, с жёлтой прожилкой, как у кота.

— Ошибаешься! Я разучился всему, кроме как торговать хламом и пугать людей. Но раз уж ты приполз… Где она? И что с ней делать? Варить? Жарить? Или просто напугать до потери пульса – авось, умрёт от страха?

— Предлагаю не варить. И не жарить. Дать ей кров. И помочь. Она ищет выход.

Сергей покачал головой, но в глазах мелькнул интерес.

— Выход? А я тут уже лет сто выход ищу – нашёл только въезд в собственное безумие. Ладно, приводи свою «живую». Только предупреди: если сломает мой антикварный стул с тремя ножками, я с неё шкуру сниму! Или приклею на место четвёртую. Не решил ещё.

Я улыбнулся в усы.

— Я знал, что могу на тебя положиться! Пусть даже торгуешь консервированным страхом и прошлогодним воздухом.

Серый достал из-под прилавка бутылку с мутной жидкостью.

— Это не воздух! Это «слёзы обиженного призрака»! Дорогое вино. Хлопнешь по стопочке? За твоё здоровье… или что от него осталось.

Я вежливо отказался жестом.

— Я лучше за твоё. Чтобы не развалился раньше времени. И не забудь забрать это… — указал тростью на отрубленную руку в углу, державшую записку «добро пожаловать». — Девушка может неправильно понять гостеприимство.

Продавец отмахнулся.

— Подумаешь, рука! У меня вчера голова отвалилась – так я её как тыкву на Хэллоуин поставил! Свечку внутрь – и готово! Светит и радует. Ладно, веди свою живую. Посмотрим, сколько продержится.

Кивнув, я повернулся к выходу.

— Спасибо, Серый. Я всегда знал, что под этой маской циника скрывается… другой циник. Но с золотым сердцем. Пусть и ржавым.

Вслед прокричали:

— Золотым? Да оно у меня из фольги от шоколадки! И то её съели моли! Или мутанты… Не помню!

Дверь закрылась. Сергей остался один. Взял в руки съёмную челюсть с вампирскими клыками.

— Ну что, старушка? Опять будем спасать мир? Или хотя бы одну девочку? Ладно… лишь бы запас надежды не кончился. А то его на вес золота продают. Или пепла… ха-ха…

Он надел клыки и пошёл наводить порядок. Насколько это возможно в царстве хаоса и смерти.

* * *

Я уже думала, что меня бросили. Но дверь открылась, и показался дедушка. Он поспешно подошёл, приобнял.

— Всё хорошо. Сергей Викторович любезно согласился приютить тебя. Не переживай, под его крышей тебя не тронут. Ну, иди-иди, мне возвращаться пора. А то темнеет…

Я неуверенно шагнула к магазину. Дедушка ждал. Не желая его задерживать, я зашла.

Воздух ударил в нос – ржавчина, воск, тлен и… что-то сладкое, приторное, как разлагающиеся цветы. В спешке были расставлены свечи. В центре этого безумия стоял мужчина, разговаривая в оторванную руку как в микрофон.

— Гости! Свежие гости! Проходи, не стесняйся! У меня как раз новая партия «настоящего живого смеха» в банках! Хочешь попробовать?

Швырнув руку в пустоту, он взял с полки банку и сунул мне в руки. Этикетка: «Смех ребёнка. Без ГМО». Я застыла. Из банки доносился истерический хохот, переходящий в захлёбывающийся плач.

— Не открывай! А то вырвется и заразит весельем. Умершим это не к чему, а живым… и того хуже!

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от стеклянной тюрьмы.

— Ну чего ты, как неживая? Добро пожаловать в «Последний паёк»… потому что дальше уже некуда!

— . . .

— Хватит топтать порог, идём.

Полки из досок от гроба. Прилавок – дверь от сбитого самолёта, её обшивка была пробита в нескольких местах чем-то похожим на пулевые отверстия, а края обгорели. На нём лежал не товар, а сама история отчаяния: ржавые гильзы, использованные как гирьки; зубные протезы, аккуратно разложенные по размеру; груда пуговиц с обрывками ткани; и главный «экспонат» – съёмная челюсть с аккуратно подпиленными вампирскими клыками, лежащая рядом с потёртой фотографией улыбающейся женщины. Часы на стене позади прилавка остановились на 4:32, и их стрелки были бережно подкручены веточкой, чтобы всегда показывали это время. Товары: хлеб-опилки, суп «без лишних ингредиентов» (ржавая вода с волосами), варенье «Бабушкин рецепт!» — состав лучше не уточнять.

Сергей, что-то бормоча себе под нос, выпрямился из-за прилавка, чтобы поправить банку. И в этот миг свет керосинового фонаря упал на него. Он стоял ко мне в пол-оборота. Его рот был приоткрыт. И я увидела не человеческие зубы.

Это был частокол острых, почти игловидных клыков, слишком частых и слишком длинных, чтобы можно было сомкнуть губы. Они были того же грязно-желтого цвета, что и кости на его полках, но на кончиках отсвечивали тусклым металлом. Это не был протез. Это была его плоть. Он жевал – не пищу, а просто двигал челюстью, по привычке, – и между этими клыками мелькал чёрный провал рта.

Я замерла. Не от страха перед монстром – от ужасающего понимания. «Зубы у него стали острые от голода», – шутил Семён. Это была не шутка. Это была правда, вывернутая наизнанку.

Он почувствовал мой взгляд. Резко обернулся. Наши глаза встретились. В его тёмно-карим, с жёлтой прожилкой глазу мелькнуло нечто первобытное – стыд? Ярость? А потом – мгновенное, привычное сокрытие. Он резко отвернулся, схватил со стола тот самый съемный протез с бутафорскими клыками и, отведя голову, одним точным движением водрузил его на место. Раздался тихий, влажный щелчок. Когда он снова повернулся, его улыбка была уже прежней – кривой, саркастичной, искусственной. Но теперь я видела напряжение в скулах, неестественную линию губ, прикрывающих ту самую страшную правду.

— Чего уставилась, Живая? — его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Протез чистил. Без него как без штанов — не комильфо. И народ пугается. А я, между прочим, эстет. — Он нарочито щёлкнул фарфоровыми клыками, и этот звук теперь казался жуткой пародией на тот, настоящий, что я только что увидела.

Я молча кивнула, опустив глаза.

— Запомни три правила: не воровать, а то отец вернётся и пристыдит;

не плакать, слёзы разъедают прилавок; шутить, иначе фонари грустными ходить будут.

Я молча кивала. Смотрела на Сергея, на этот музей безумия, и старалась не думать, в какую категорию «материала» я здесь попаду. Но когда он, закончив свои правила, вдруг швырнул в мою сторону свёрток – не глядя, через плечо – я инстинктивно поймала. Внутри был кусок настоящего, чёрствого, но съедобного хлеба и луковица. Не опилки, не консервированный страх. Простая еда. Этот жест был лишён всякой театральности. Он был делом. И от этого внутри что-то дрогнуло – недоверчиво, больно, но дрогнуло.

Скрипнула дверь – кто-то вошёл.

— Надо бы её смазать. Не дёргайся, магазин круглосуточный. Особенно ночью все сюда сбегаются. Сейчас стол накрою, посидишь с нами? А я тебе комнату подготовлю.

Он скрылся в темноте. Я осталась ждать, заметив спящего под полкой. В центре уже стоял стол, за ним – люди. Они выглядели неестественно тихими. Одна девушка жестом пригласила меня. Я присела.

Хозяин вернулся, разложил пустые тарелки, вышел повесить керосиновый фонарик, и расположился на кресле в центре стола. Я сидела, сжимая в кармане платья амулет Анны, и чувствовала, как за мной наблюдают. Не с голодом мутантов, а с тихим, изучающим любопытством. Семён назвал меня «материалом». Сергей швырнул хлеб. Их забота была без сантиментов, без утешений. Она была как шина, наложенная на перелом: жёсткая, неудобная, но удерживающая от распада.

— Оплата пеплом… или страхом. У нас всё в цене!

Каждый «расплачивался» местной валютой. Торговец носил еду, подмигивая клиентам. Те отвечали – даже без глаз, манерами. Потом он присел, бросив на меня взгляд. Я улыбнулась Сергею, когда он на меня взглянул. Улыбка вышла кривой, натянутой. Он, потеряв интерес, скучающе уставился вдаль. Может, он так же не умеет принимать благодарность, как я — доверять?

Пока я размышляла , он что-то жевал – я и не заметила, когда он успел что-то взять в рот.

— Сереженька, ну вот ответь, зачем тебе эта страсть? — тихо спросила одна бабушка, глядя на его клыки. Все замерли.

— Чтобы выглядеть по-человечески! А то скажут: «Серый, ты ж не тварь!» А я… ну, может, чуть-чуть. Лучше смешной вампир, чем жуткий мутант!

Он захихикал – фуражка съехала набок. Бабушка ахнула и умолкла. Все замерли, боясь пошевелиться, пока он смеялся. Его смех был громким, живым – и оттого ещё более чужим в этой мёртвой тишине.

За окном – вечная возня, вопли, лязг железа. Слышны обрывки: «Мама, я не доела…», «Я не стрелял!!!».

Хозяин вставил своё:

— Стрелял. — И продолжил жевать. Странная привычка…

Иногда он переводил:

— Этот… слышишь, просит прощения… А вон тот – хлеба просит…

И рассказывал, как отбирал хлеб у крыс, а те, умные, разбежались. Его хриплый смех оборвался на полуслове.

Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным свинцом и первичным страхом. Все звуки исчезли. Даже тиканье остановившихся часов испарилось.

И тогда пришёл свет.

Он был не просто ярким. Он был живым, голодным, насильственным. Жёлтое, болезненное щупальце поползло по полу, выискивая добычу. Оно лизало стены, оставляя обугленные полосы, и жадно пожирало тени.

Из темноты за окном проступило нечто. Сначала – слепящий овал уличного фонаря. К нему прилипли тени, сформировав подобие головы. Длинные, тонкие, остекленевшие щупальца-провода оплели раму, и сам фонарь прильнул к стеклу, как гигантский слепой моллюск, высматривающий жертву в раковине. В центре сферы медленно открылся единственный глаз. Огромный, водянисто-мутный, с вертикальным зрачком глубоководной рыбы. Зрачок сузился, впиваясь в каждого, взвешивая наш страх, нашу боль, нашу остаточную жизненную силу.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Вместе со всеми я инстинктивно сползла под массивный стол — наше жалкое укрытие. Все прижались друг к другу. Я слышала, как бешено колотится моё сердце. И сквозь этот стук пробивалась обидная, детская мысль: «Вот сейчас съедят. И Семён будет разочарован — испорчен ценный материал». Я вжалась в пол, стараясь стать меньше, незаметнее. Ощущала на себе, как дрожит не только тело, но и сама ткань реальности. Луч полз по полу, неумолимо. Он почти коснулся носка моей туфельки — и от этого места потянуло запахом озона и горелой плоти.

И тогда раздался рёв.

Не человеческий. Скрежет рвущегося металла, предсмертный хрип и ярость загнанного зверя.

Сергей вскочил – единственный, кто не сдвинулся с места. Его тень, огромная и искажённая, замерла на стене. Он больше не был шутником. Он был хищником, защищающим свою территорию.

— ПШЁЛ ВОН ОТСЮДА, СЛЕПАЯ ТВАРЬ! — его голос гремел, сотрясая банки. — ЭТО МОЯ НОРА! МОЯ ДОБЫЧА! ИЩИ ПРОПИТАНИЕ В СВОЕЙ ТУМАННОЙ ПУСТОТЕ!!!

Он шагнул вперёд, к лучу, и его собственная тень набросилась на светящееся щупальце, будто разрывая его. На мгновение его глаза вспыхнули тем же яростным жёлтым светом, что и у пришельца. Казалось, он бросится на него, будет рвать зубами стекло и металл.

Фонарный мутант замер. Его глаз моргнул – в движении было недоумение, почти испуг. Свет дрогнул, отполз от стола, словно обожжённый. Щупальца дёрнулись, и чудовище отлипло от окна, скрывшись в ночи так же внезапно, как появилось.

Свет погас. Лавку поглотила привычная, почти уютная тьма.

Хозяин тяжело дышал, стоя посреди комнаты. Повернулся к нам – и лицо снова стало обычным: усталым, с кривой ухмылкой.

— Видали? Говорил же – смех продлевает жизнь. А рык – вообще отменяет смерть. На время. Так что, кто хочет анекдот? Про то, как фонарь женился на лампочке? Дети у них – сплошные короткие замыкания! Ха-ха… — его смех прозвучал тише и неувереннее обычного.

Из-под стола всё ещё пахло озоном. И все знали — он просто отложил неизбежное. Ненадолго.

Народ выдохнул, вернулся на места. Я недоумённо смотрела то на них, то на Серого. В его рыке была не просто ярость. Там была знакомая, до кошмара знакомая боль. Та самая, что заставляет прижиматься к стене и скалить зубы, когда отступать уже некуда.

— Что так смотришь, Живая? Даже мутанты иногда шарахаются. Видимо, переборщил со сталью в рационе… — проговорил монотонно и клацнул клыками. Отчего все вздрогнули. А он снова хихикнул.

— Ну чего вы все такие кислые? Слушайте анекдот… Знаете, чем блокадный призрак отличается от обычного?

Тишина. Я робко спросила:

— Чем?..

— Блокадный, прежде чем пугать, спрашивает: «У вас хлеба не найдётся?» А потом ВСЁ РАВНО пугает! Ха-ха-ха! — он захохотал с хрипотцой, хлопая себя по колену.

Из темноты донёсся шёпот: «…не найдётся?..»

Торговец отмахнулся.

— Иди отсюда, Васька! Ты ж в прошлый раз рассыпался, пока ждал ответа!

И снова тишина. В которой крутились мысли. Он защищал не только нас. Он защищал свою нору, последний клочок территории, где ещё можно притворяться человеком, пусть и с клыками. И в этот миг он перестал быть «циником с золотым сердцем». Он стал своим. Таким же загнанным, таким же сломанным, но не сдавшимся. И его шутки после этого звучали уже не как клоунада, а как ритуал, барабанная дробь, отгоняющая тьму. Я захихикала от абсурда. Это был смех облегчения, смех признания.

За мной рассмеялись остальные. Сергей сначала обиженно посмотрел, а потом сам рассмеялся так, будто давился — хрипло, с бульканьем.

— Серый, ты бы к доктору пошёл провериться, на здоровье не стоит экономить, — обратился один гражданин.

— Протекают лёгкие… бывает! Но я не лодка, чтоб об этом беспокоиться!

Кто-то под полкой прохихикал: «Скупердяй!» Сергей проигнорировал.

— Сидите тихо. Я малую спать уложу. А то время близится к ночи.

Под пожелания спокойной ночи он отвёл меня наверх, в свою комнату.

— В моей спать будешь. А у меня сегодня бурная ночка… как и последующие. И предыдущие… — проговорил он непривычно серьёзно, с грустью в голосе, снимая плед с кровати.

Над постелью висел пропеллер. Я уселась, сняв туфли. Он присел рядом. От него пахло табаком и чем-то сладковатым. Я невольно принюхалась.

— Бабоньки духи подарили! Тебя как звать-то?

— Ника…

— Серёга. Вот мы и познакомились. Отдыхай, Живая.

Он потрепал меня по волосам, и его пальцы — шершавые, в старых ожогах и шрамах — на миг замерли. Потом он тихо, хрипловато, запел. Голос был не певчим, а надтреснутым, будто редко используемым инструментом. Но в нём не было фальши. Это был последний остаток чего-то домашнего, что он чудом уберёг от фонарей и крыс. Я улеглась, смущённая такой заботой, и прикрыла глаза, делая вид, что сплю. Доверять было страшно. Но притворяться, что принимаю эту заботу — было можно. Это был наш молчаливый договор. Решив, что я уснула, он аккуратно вышел, выключив свет, оставив лишь тусклый светильник.

И только тогда, в полной тишине, я почувствовала, как амулет Анны на моей груди слабо, но явственно потеплел. Будто отвечая на эту грубую, искреннюю доброту.

Я провалилась в сон, сражённая усталостью и пережитым ужасом, который здесь был просто… буднями.

Проснулась через пару часов. Не от шума. От банального, человеческого желания. И тихо, на цыпочках, выскользнула из комнаты.

Пошла на слабый свет из-за угла. Думала – спрошу у Сергея. Он съязвит. Будет проще.

Он был там. Сидел на полу. Без протеза. Спиной к стене. Глаза открыты. Смотрят в никуда. И шептал. Равно, глухо:

— Я не успел. Я не успел. Я мог. Я должен был успеть.

Он трясся. Мелко, всем телом.

Руки – в кулаки. Он был не здесь. Он был там. В том доме. Или на той улице. Или на том переулке. Где сегодня кто-то не дожил до утра.

Он почувствовал меня. Резко. Мгновенно. Как зверь. Голова дёрнулась. Глаза нашли меня. И маска вернулась. За секунду.

— О, Живая. Чего не спишь? Туалет? За углом. Направо. Не заблудись. Там, знаешь, иногда фонари нужду справляют. Но ты не бойся. Питаются они исключительно на кухне.

Он пошутил. Как всегда. Я молча кивнула и пошла. Сделала, что надо. Вернулась.

Его уже не было. Дверь закрыла. Тишина.

Я легла. И не уснула. Долго. Слишком долго ворочалась. Смотрела в потолок. Слушала, как скрипит дом. Как шепчет ветер. И думала.

Он выживший. Такой же, как я. Просто выживает дольше. И если его можно сломать…если его можно посадить на пол и заставить трястись…то что тогда будет со мной?

Я не знала ответа. Это было страшнее, чем фонари. Страшнее, чем лес. Страшнее, чем всё, что я пережила до этого.

Потому что фонари – это снаружи. А это – внутри. И от этого не убежать.

«Луч света.»

Третья часть.

Утро застало меня в разбитом состоянии, будто я провела ночь не в кровати, а на дне ржавого котла. Вода в умывальнике не текла — лишь сухо щёлкал кран, словно костяными пальцами. Спускаясь вниз, я застала привычную картину: Серёга за прилавком и доктор Семён, чей безупречный костюм резко контрастировал с окружающим хламом.

— Доброе утро, милая! — Доктор улыбнулся, и его усы колыхнулись, как два уставших таракана.

— Как спалось, живая? — хрипло бросил Сергей, не отрываясь от протирки какого-то механизма.

— Хорошо… — солгала я, чувствуя, как затылок отзывается тупой болью.

Доктор положил на прилавок свёрток, аккуратно перевязанный бечёвкой.

— Позавтракай, дитя. В нашем мире сытый желудок — лучшая броня от уныния.

Я взяла свёрток. Внутри лежал кусок чёрного хлеба и несколько сушёных ягод, похожих на застывшие капли крови. Простое человеческое участие в этом аду казалось чудом.

— Спасибо, — прошептала я, и эти два слова прозвучали священной клятвой.

— Что клиенту не пришить, тем можно закусить?

Ехидно проговорил парень.

— Как всегда, шутки и дурачества! Серёга, когда ты повзрослеешь?

— Когда умру! Ой, подождите…

Они захохотали, обменявшись пару колкостями, но в глазах – уважение старых солдат. Доктор поспешил на работу, пообещав навестить как появится возможность. А я стояла стараясь не вырвать на пол от запаха. Разило копченой тоской и сладковатым запахом разложения, народа в магазине было уже больше и они суетливо набивали свои корзины, наполненные отравительными на вид продуктами.

— Не нравится? А ты понюхай это!

Серёга сунул мне под нос очередную банку с надписью «Аромат маминых пирожков. 1938г». Пахло курицей и крысиным ядом. Я отшатнулась, то-ли от резкого нарушения моих личных границ, то-ли от очередного въедливого запаха. Торговец лишь довольно хихикнул и вернулся на место, оформляя товар покупателям.

Народ потихоньку стал расходиться, спеша по своим делам и от улыбки хозяина. Многие из них косо смотрели на его вампирские клыки. Бабушки крестились, а молодые тени шипели недовольства. Особенно забавно было наблюдать, как он старался обаятельно улыбнуться в ответ, но клыки цеплялись за губу. С чего он недовольно мычал повторяя «Чёрт! Опять себя укусил…Может, это знак, что пора на диету?». После одного случая, я задалась ещё большими вопросами. Вот он воодушевлённо рекламировал товар и в самый ответственный момент протез клыков падает на стойку. Он суетливо закрыл рот руками, местами шипя «Ой, это не моё… точнее, моё, но не родное… Эх, да кому я вру?»

Я сидела на ящике из-под патронов, разбирая свою тоску по крупицам, когда дверь лавки скрипнула. Вместо очередного призрака вошло нечто более жуткое — тень в форме человека, почти прозрачная и безмолвная. Она подошла к прилавку и молча положила на него несколько светящихся пылинок — последние крохи своей угасающей сущности.

Сергей не поднимая глаз от протирки какого-то механизма.

— Мало. На это только вздох облегчения или половинка плохого воспоминания. Выбирай.

Тень беззвучно пошевелила губами. Сергей вздохнул, будто ему предложили гнилую картошку.

— А, опять вы со своим «хочу снова увидеть лицо дочери»... Дорогое удовольствие. У меня тут память первого снега есть, так за неё целое состояние просят. Ваши пылинки — это так, сопли в платочке.

Я замерла, наблюдая. Сергей отложил тряпку, его пальцы начали водить по воздуху, будто плетя невидимую паутину.

— Но... я не бессердечный. Я – прагматичный. Ваша тоска...— Он понюхал воздух. —...Да, горьковатая, с нотками яблочного пирога. Редкий сорт. Могу предложить бизнес-пакет: вы отдаёте мне все пылинки и подписываете вот этот договор на отгрузку будущих страданий, — Он достал из-под прилавка пожелтевший свиток, испещрённый мерцающими чернилами. —, а я вам... а я вам...

Он сделал паузу для драматизма, затем с фанфарами в голосе провозгласил:

— ...Одолжу на два дня вот этот камешек! — Он с торжеством поставил на прилавок обычный серый булыжник. — Не простой! Это – камень, в котором однажды утонула надежда! Смотри в него – и может быть, в отражении, на секунду увидишь то, что ищешь! Гарантия — никакая! Возврат — обязателен! Согласны?

Тень, загипнотизированная его напором и блеском в одном глазу, медленно кивнула. Сергей мгновенно схватил её пылинки, сунул камень в её дрожащие руки и вытолкал за дверь.

Он повернулся ко мне, поймав мой изумлённый взгляд. Протирая прилавок спросил.

— Что смотришь? Классическая афера. Она так хочет верить, что камень волшебный, что через два дня сама себе его наколдует. А я – и с пылинками её, и с её будущими страданиями останусь. Пассивный доход, называется.

Он хитро подмигнул.

— Люди, детка, не вещи покупают. Они покупают дырку в своей тоске, в которую можно засунуть надежду. А я... я просто продаю им самые красивые дырки. По цене их бессмертной души. Ха-ха!

Чуть освободившись от дел и потока клиентов, Серый решил привести свой протез в порядок. Положив на прилавок «давая им отдохнуть». Мой взгляд уперся в эти клыки…

— Сергей…а почему у вас такие зубы? Эти клыки…они же…пугают всех.

Продавец не поворачивая головы, водит тряпкой по уже блестящему протезу.

— Пугают? Ой, беда-то какая. Кусок пластмассы с желёзками теперь страшнее фонарей-людоедов. Смешно!

— Ну…я не это имела ввиду. Просто…если они вам неудобны, может, можно найти другой? Чтобы люди не шарахались.

Сергей наконец оборачивается. Его рот искривлён в усмешке, а полный ряд клыков, что уже походят на чудовище зловещее чем сам вампир придаёт ей ужаса, но он сам выглядит напротив, беспомощно.

— Другой? Детка, мы где, по-твоему находимся? В стоматологической клиники «Улыбнись покойнику»? Здесь даже аспирина нет, а ты про новые челюсти. Здесь всё, что есть – это то что уже было. То, что не допили, не доносили, не погибло до конца. Этот протез — Он тычет в него пальцем. — Он с моего первого трупа. Вернее, с того, что от него осталось. Я его нашёл в кармане шинели. Рядом лежала записка «Моему сыночку. Кусайся крепче».

Он хрипло засмеялся.

— Он мне вправду нравился. Нормальный такой, человеческий хоть и с более выраженными клыками. А потом… потом начали приходить. С вопросами, просьбами. С глазами, полные такой тоски, что хоть ложкой жуй. И все они смотрели на меня… и видели кого-то своего. Кто мог помочь. Кто должен был помочь. А я…я же просто торговцев мёртвым хламом. Я не Герой. Не Спаситель.

Он берёт протез и сжимает его в руке.

— А с этими…— Он оскаливает свои собственные, острые, как бритва, зубы — С этими – всё проще. Видят клыки – думают: «Ага, опасный тип! Лучше не связываться! Сам всё сожрет и не подавиться!». И не ждут от меня ничего хорошего. Не верят. Не надеются. И мне…спокойнее. Я ведь и правда ничем помочь не могу. Только напугать. Или рассмешить. Иногда это одно и тоже.

Он смотрит куда-то мимо меня вглубь своей тёмной лавки.

— А этот дурацкий протез…он как последняя глупая надежда. Что может быть, когда-нибудь я его сниму, и окажется, что под ним – нормальные зубы. И я стану нормальным человеком. Смогу улыбнуться без того, чтобы кого-то напугать. Смогу сказать что-то доброе, и мне поверят. А не подумают, что это такая новая жуткая шутка.

Он снова надевает протез, раздается тихий щелчок.

— Так что пусть шарахаются. Пусть боятся. Зато я хоть так знаю, что они видят меня настоящим. Страшного. Смешного. Мёртвого. А не того, как меня хотят видеть. А теперь иди полки от пыли протри. А то щёки застынут от безделия, отваляться – придётся новые искать. У меня как раз пара на про запас есть, немного поношенные, но ещё вполне…выразительные. Ха-ха!

Он поворачивается спиной, давая понять, что разговор закончен. Но в его позе читается не привычная бравада, а усталая грусть существа, которое слишком долго притворяется монстром, чтобы кто-то разглядел в нём человека. Его дыры с двух сторон в области лопаток стали напоминать оторванные крылья бывалого лётчика. Оставив его одного со своими мыслями, я ушла убираться на полках, пылище было больше, кажется, чем самих товаров…

Вскоре появились другие «гости» - подросток, приблизительно моих лет и возможно его младшая сестра. Они почти не разговаривали, только жались друг к другу. Я бросаю взгляд на продавца, спрашивая про этих посетителей.

— Эти? Да они тут постоянные! – хрипит Сергей. — Как тараканы. Только полезнее!

Я подошла к ним, спрашивая не нужна ли какая помощь. Чтобы Сергей передохнул от рассказов про свои акции. Мы разговорились, когда они купили молоко. Сергей меня отпустил из магазина. Я вместе с ребятами гуляла по улицам, а затем мы дошли до заброшенной детской площадки. Качели с одной цепью, ржавая карусель, песочница, где вместо песка – серый пепел.

Алексей отошёл осматривать периметр. Я с Таней осталась на площадке. Девочка подошла к песочнице, села на корточки и начала…рисовать палочкой на пепле. Таня, не отрываясь от своего пепельного рисунка, вдруг сказала абсолютно взрослым, усталым голосом: «Здесь нельзя держаться за прошлое. Оно проваливается, как песок. Держись за сейчас. За руку того, кто рядом.» А потом снова посмотрела детскими глазами и улыбнулась. Не зная, как реагировать, решила попробовать заговорить и узнать её получше.

— Что рисуешь?

— Дом. Тот, что у моря. Мы с Алёшенькой там никогда не были. Но мама рассказывала. Там пахнет солью и поют чайки.

Она поднимает на меня свои огромные, слишком ясные глаза.

— А ты море видела? Оно и правда-а-а-а такое огромное?

Вдруг на её лице появляется озорная, живая улыбка.

— Хочешь, я тебе секрет покажу?

Она подбегает к ржавой карусели, хватается за поручень и с недетским усилием раскручивает её. Металл скрипит, но поддаётся. Она запрыгивает на ходу. Крича мне в след.

— Садись! Быстрее! Пока они не увидели!

Я, подхваченная её внезапным порывом, усаживаюсь рядом. Карусель кружится, и на мгновение мне кажется, что вместо ржавчины и пепла вокруг нас мелькают пятна зелёной травы и слышится далёкий детский смех. Это Таня наполняет пространство своим самым сильным, самым живым воспоминанием – воспоминания беззаботного детства.

Карусель останавливается. Таня сидит, запыхавшиеся, с румянцем на щеках. Она снова становится немного заторможенной, но в её глазах ещё живёт отсвет той, настоящей. Вдруг она тихо произносит.

— Я тут редко бываю. Внутри. Это тяжело. Но с тобой…с тобой легко. Ты как окно в тот мир.

И в этот момент возвращается Алексей. Он видит сестру – ожившую, с сияющими глазами – и в его взгляде смесь безумной радости и ужаса. Потому что он знает, во что ей обходится эти минуты настоящей жизни.

Передохнув, мы стали вместе играть и носиться по площадке. Так увлеклись, что не заметили как закончился день. Пока не стало темнеть, направились в квартиру где жил Алексей со своей сестрой. Сегодня я не буду спать в магазине. Эти ребята стали для меня, как глоток свежего воздуха.

В квартире сохранились следы жизни. На столе – засохший хлеб. На стене - детские рисунки, чёрное солнце с глазами. Алексей чинит кукле Тани оторванную пуговицу, ворча, но с невероятной сосредоточенностью. А сестра в это время молча заплетает ему чёлку. Никаких слов. Только тихий, хрупкий ритуал заботы.

Мы задвигаем входную дверь мебелью. Из дивана выпадает старый фотоаппарат, мальчик взял его в руки, а я с любопытством стала разглядывать находку.

— Не надо — Шепчет сестра. — Он ловит тени.

Но брат не успел убрать палец, кнопка щелкнула озарив квартиру вспышкой света. На двери где-то секунду мелькнула тень огромного паука и растворилась. Мы перепуганные с другом, я ещё со своей арахнофобией, а девочка, напротив, никаких эмоций. Задвинув окна шторами, которые ко всему ещё были заколочены, мы пришли в комнату, улеглись на кровать от усталости.

Вечером, чтобы отвлечься от жутких звуков воплей мертвецов под окном, которые доносились даже с девятого этажа, друг предложил сыграть в игру «что в банке». Он достаёт из шкафа мутные банки без этикеток, только марка магазина «последний паёк».

Первая шипит и бьётся в руках. Внутри – чье-то сердце, которое всё ещё бьётся.

Вторая пахнет мёдом и тленом. Внутри – пчелы из света, которые жужжат словами утешения.

Третья пустая, но если встряхнуть слышен звон разбитых надежд.

Сестра Алексея распустила косу, уже готовясь ко сну, она выглядела, как куколка. На вид ей было двенадцать, если не меньше. Тоненькие пальчики и хрупкие руки, ей было даже тяжело говорить из-за отсутствия сил. Но в глазах мелькал интерес к этой викторине, когда мы вместе с ней отгадывали загадки. А сколько радости было на детской площадке от игр. Я задумалась о своём, как Таня вдруг прошептала.

— Иногда ночью по радио играет музыка. Мамины песни… но радио не включено.

Внезапно в щели прорывается свет фонаря и рисует на стене силуэты…

Тень с крыльями. Тень с мешком, неужели это дедушка что-то несёт? После она меняется тенью без лица, что стала тянуть ко мне свои руки. Я не успела опомниться, как она замирает и шепчет «Ты не отсюда. Ты можешь уйти. Но не одна…»

Нигде нет покоя…что такое. Не дожидаясь новых внезапных гостей, мы спрятались в самом тёмном углу. На улице уже слышался вой фонарных тварей. Слабый свет пробивался внутрь, выискивая добычу, принимая форму когтей.

Мы жались друг к другу на полу, чувство усталости мигом испарилось, был лишь внутренний крик о помощи и тяжёлое одеяло пахнущие чужим страхом.

— Расскажи, что-нибудь — Попросила меня Таня.

— Например, как пахнет жизнь? — Добавил Алексей.

Я старалась описать запах дождя, свежего хлеба, маминых духов… но слова кажутся такими же чужими и не нужными, как я сама в этом мире.

Внезапно снаружи раздается знакомый хриплый смех.

— Эй, Паучары! Спешите ко мне!! У меня для вас спецпредложение: два удара лопатой по цене одного!

Он отвлекал мутантов от дома, бегая по улице с зажженной ногой, как с факелом. И зачем я только выглянула посмотреть…

Ночь была не спокойной, но мы уснули. Мне мерещилось мурчание кота за окном, но выглядывать в щель снова не было никакого желания. Мы все очень утомились за этот день…

* * *

Ночь отступила, выдохнув последние клубы паразитного света. Воздух во дворе многоэтажки был проколот тишиной, густой, как кисель. Сергей, прислонившись к стене подъезда, медленно вытирал сажей и чем-то тёмным заляпанный нож о край своего прожжённого пиджака, что был обуглен в клочья. А на коже проступали свежие, дымящиеся полосы – автографы фонарных тварей. Всю ночь он метался по двору, как старый, поседевший в боях волк, отвлекая на себя фонарных тварей. Его рёв смешивался со скрежетом когтей по асфальту. Он не дал им подняться выше третьего этажа.

Он поднял голову, глядя на один из окон девятого этажа. Там, у стекла, в кромешной тьме, горели два спокойных жёлтых уголька. Кот не рыскал в поисках входа. Он сидел на подоконнике, как каменный идол, не сводя взгляда с улицы. Он впитывал в себя малейшие намёки на движение внизу, его уши поворачивались, улавливая каждый шорох, недоступный человеческому уху. Он был неподвижным стражем у колыбели, пока Сергей вёл свою войну внизу.

Их взгляды встретились сквозь стекло и ночь. Два одиноких стража, разделённых бетоном и тьмой. Никакого кивка, никакого жеста. Просто мгновение полного, безмолвного понимания.

Рассвет заставил последних мутантов отползти в щели. Сергей, тяжело переступая, двинулся к своей лавке. Его тело ныло, каждый шаг отдавался тупой болью. И тут он услышал за собой тихий шелест. Он обернулся.

По его следам, ступая бесшумно, шёл кот. Его тень была прозрачна и зыбка, он казался сотканным из утреннего тумана. Он шёл не рядом, а позади, как оруженосец, провожающий раненого короля с поля боя. Он закрывал ему тыл, его жёлтые глаза метались по пустынным переулкам, выискивая последнюю опасность. Это был немой, но кристально ясный ритуал: «Ты защищал мою девочку. Теперь я помогу дойти тебе до дома.»

Они дошли до лавки «Последний Паёк» молча. Сергей, сгорбившись, открыл дверь. Кот сел у его ног, свернувшись в полупрозрачный клубок, и поднял на него взгляд. В нём не было просьбы. Была констатация факта: я здесь. И мне тяжело.

— Доигрался, пушистый идиот… — прохрипел Сергей, но в его голосе не было злости. — Совсем рассыпаться хочешь? Геройствовать вздумал…без брони.

Он огляделся. Искал что-то. Сосуд. Убежище. Но всё, что он находил, было хламом, пожираемым ржавчиной и временем. Его взгляд скользнул по полкам, по грудам банок…Всё было не то. Всё было хрупким, мёртвым, пустым.

— Крысы…всё пожрали, —Бурчал он, отшвыривая проржавевший кусок жести.

— Слезами всё залили…ничего путного не осталось.

И вот, он остановился на двери.

Над ней, на ржавом гвозде, висел его походный фонарь. Тот самый, что он зажигал каждую ночь, выставляя на окно. Маяк для отца, который так и не вернулся.

Сергей замер. Его лицо, испещрённое морщинами и сажей лицо, стало каменной маской. Он медленно поднялся, подошёл и снял фонарь. Латунь была холодной.

— Прости, папаша… — выдохнул он, сжимая рукоятку. — Ты свой путь прошёл. А этим… этим ещё идти. Им нужен свет покрепче.

Он не раздумывал. Поставил фонарь на прилавок и взял инструменты. Алмазным резцом он выводил на стекле не узоры, а нервную систему нового тела. Он не рисовал — он вышивал карту единственного места, где этот дух знал покой. Каждая царапина была актом воли, приказом реальности: «Эта душа имеет право на дом.»

Когда работа была закончена, он повернулся к коту. Тот лежал, почти неотличимый от пыльного пола.

— Ну что, летун… — Сергей поставил фонарь перед ним. — Вот тебе броня. Не казённая. Личная. Больше мне отдавать нечего.

Кот медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по фонарю, по знакомым линиям на стекле… и он, сделав последнее усилие, словно вдохнул. Его призрачная форма дрогнула и устремилась внутрь, как вода в сосуд. Всё такой-же потрепанный фонарь снаружи. Но внутри…внутри он теперь был сосудом не для керосина.

Стекло фонаря изнутри мягко тронулось туманным светом. Светом упокоенной души.

Сергей отвернулся. Всё было кончено. Он отдал свой последний маяк. Теперь ему идти было не к кому. Он оторвал от себя последнюю живую нить, последний ритуал, последнюю надежду на то, что его тоже кто-то ждёт. Но зато он знал — у тех, кто идёт, теперь есть свет. Оставив фонарь, он ушёл в свою тьму.

* * *

Утром на стене красовалась надпись из крови, которая так и гласила: «Поезд уедет в полночь. Написано кровью». Мне снова снились странные сны, с каждым разом казалось, что мои мысли заполняло что-то из вне. Но я не могу вспомнить что именно, как и сны…

В дверь постучались, мы направились смотреть кого занесло. На пороге стоял Серёга с котелком каши, пережевывающий кусок ржавого металла. От его пиджака тянуло гарью и озоном, а его ногу держала мёртвой хваткой, почти переставшая дергаться, когтистая лапа - не похожая на одно из известных животных. Скрываясь на хриплый кашель, он произнёс.

— Эй, живые, я тут завтрак приготовил!

Он заходит на кухню, с лязгом ставя порцию на стол. В котле жидкость – серая жижа с блестящими червяками.

— Не боитесь, это овсянка!

Он достаёт нож из кармана, и вытащив челюсть стал её начищать.

— Кто будет первым?

Пока я вежливо давала отказ, друг с интересом разглядывал содержимое.

— Можно…попробовать?

— Конечно! — Мужчина ухмыляется. — Только предупреждаю: некоторые из них ещё живые!

— Сергей…вы дрались?

Робко спрашиваю я, всё это время наблюдая за израненными руками мужчины. Тот, осмотрел себя, и обратив внимание на лапу, отцепил её от себя и швырнул в сторону, где она с тихим шипением рассыпалась в пепел.

— Да так. Разминка. Утренняя. Пока вы валандались, я разведку делал. Маршрут прочищал. Оказалось, один фонарный гад не спал – решил совой стать, понимаешь? Пришлось объяснить ему, что он не сова. Теперь понял.

Таня вдруг проговорила:

— Я знаю где поезд… но туда не пускают. Он для живых.

Все резко замолкают, а Сергей перестаёт жевать.

— Поезд говоришь? Ну что ж…мне значит вам билеты доставать?

Он сплевывает на пол. Червяк из его слюны встаёт на хвост и исполняет Танго.

— Вот видите? Даже черви хотят жить! А мы будем сидеть сложа руки?

— Чего стоите?! Быстро собрались! Всё, что нужно, – в рюкзак. Остальное – сжечь, забыть, оставить. У нас экскурсия.

— Куда?

Испуганно спросил Алексей, не понимая, как быстро сменилась тема разговора. А мужчина хитро прищурился.

— В санаторий. Бесплатный. С бассейном и… ассортиментом лекарств. Пока я буду… закупать новые партии, вы будете сидеть под замком у моего… делового партнёра. Он вам там мозги не запудрит — у него своих пациентов на три вечности вперёд. Поехали, вопросы потом.

Он не стал ждать согласия. Развернулся и пошёл вперёд, как ледокол, рассекающий лёд, давая нам понять — отступать некуда. Мы ещё не до конца проснувшиеся, послушно поплелись за ним. Я успела собрать вещи и проверить на мне ли амулет Анны, который я надела перед сном, чтобы как-то компенсировать потерю крестика, не пылиться же тому в рюкзаке зазря. Да и было в нём, что-то…необъяснимое для меня.

Я шла, сжимая в кулаке амулет. И он... отвечал. Картинки мелькали перед внутренним взором, как вспышки молнии:

Вот он, Сергей, полчаса назад. Не разминка. Засада. Он шёл проведать нас на рассвете и наткнулся на тварь, что караулила у нашего подъезда. Я чувствовала его ярость — не слепую, а холодную, расчётливую. Он не защищался. Он уничтожал угрозу.

А вот... поликлиника. Образ Доктора Семёна, такого же уставшего, как и Сергей, но прячущего усталость за стерильностью и ворчанием. Амулет показывал мне не его лицо, а ощущение: вот оно, укрытие. Ненадёжное, шаткое, но — единственное. Или не амулет, а это у меня галлюцинации на фоне стресса…

Дверь в кабинет доктора с грохотом распахнулась, впустив внутрь клубы едкого дыма и троих перепуганных неизвестностью детей. Впереди нас, как бронированный щит, стоял Сергей. Его пиджак всё ещё продолжал дымиться.

Доктор Семён, стоявший у стерилизатора с парой свежевымытых глазных яблок, вздрогнул и обернулся. Его безупречный халат был запятнан каплями чего-то тёмного.

— Сергей Викторович?! Что за варварство! Вы мне весь хирургический покой…

Перебив, парень крикнул.

— Покой нам только снится, Семён Аркадьевич! Приём! Срочный! Трое пациентов! Диагноз — живые и глупые. Прогноз – смертельный, если сейчас же не проспиртовать и не спрятать!

Он грубо, но без настоящей жестокости, подтолкнул нас всех вперёд.

— Вам повезло, детки! Попали к лучшему специалисту по вправлению мозгов и вырезанию страхов! Он вас сейчас так полечит, что забудете, как вас зовут! Ха-ха!.. Шучу. Может быть.

Дедушка смерил его взглядом поверх пенсне.

— У меня, на минуточку, график! Очередь на ампутацию тоски до вечера расписана! Я не могу…

Сергей делает шаг вперёд, и вся его фигура излучает угрозу.

— Можешь. Будешь. Потому что если с ними что-то случится, пока я буду обеспечивать тылы, я тебе твою поликлинику по брёвнышку разнесу. И начну с твоей коллекции заспиртованных селезёнок. Понятно?

Он не ждал ответа. Развернулся к нам, и его голос неожиданно стал на полтона тише, почти… отеческим.

— А вы тут… сидите тихо. Слушайтесь доктора. Он вон какой сердитый, но… рука-то лёгкая. Не дрогнет на последний удар с фонарём. Я скоро.

И, бросив на Доктора последний уничтожающий взгляд, который ясно говорил «с ними всё будет в идеальном порядке, или тебе не жить». А затем резко перевёл взгляд на меня. Мне сразу стало жутко…

— Ты! Живая! Ты у меня как ценный груз с наложенным платежом. Сломанный товар никто не купит. А ты мне должна — за кров, за советы, за этот самый утренний… дезинсекционный сервис!

Затем он поворачивается к брату и сестре. Они выглядят более спокойными, не обращая внимания на высказывания, видимо привыкнув к общению с этим торгашом.

— А вы – сопутствующий товар. Куда одна пойдёт? Её в первом же переулке слопают. Вы ей как живой щит, понимаете? Так что ваша безопасность — это моя маркетинговая стратегия по сохранению основного актива!

Он резко хватает меня за локоть и суёт в руку мятый, засаленный конверт. А затем быстро, тихо, без эмоций произносит.

— И вот. Это — техническая документация. Если вдруг… актив будет списан (если ты погибнешь), ты его сожги. А если доставишь груз по назначению (выберешься), ты его… передашь. По адресу. Это прописано в наших… устных договорённостях. Всё, вопросы есть? Нет? Отлично.

Он развернулся и вышел, захлопнув дверь так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В наступившей тишине доктор тяжело вздохнул, поправил галстук и устало посмотрел на троих новых «пациентов». Я стояла в шоке со всего происходящего, пялясь на конверт. Он был написан на имя женщины, а если точнее – матери. Там так и было указано. Что ему вообще мешает просто нормально попросить передать слова своей любви своим родителям, к чему весь этот концерт…?

Я явно чего-то не понимаю.

— Ну что ж… Вижу, диагноз моего товарища недалёк от истины. Проходите, «глупые и живые», будем… исправлять ситуацию. Таня, голубушка, не трогай, пожалуйста, банку с аскаридами. Они… нервные.

Воздух в поликлинике был густым от запахов хлорки, лаванды и чего-то металлического. Доктор Семён, с лицом, выражавшим глубокую профессиональную скорбь, вскрывал упаковку с бинтами, которые тихо шептали.

— …И старайтесь не дышать слишком глубоко. Атмосферные осадки сегодня с примесью тоски третьей категории.

В углу Таня с детской серьёзностью бинтовала засушенную крысу, называя её «Мишкой». Алексей ковырял в сломанном стетоскопе, пытаясь заставить его снова услышать чьё-то несуществующее сердце. А я, прижимая амулет, видела мимолётные тени – то бабушку в платочке, то солдата с пустыми глазами. Они цеплялись за подобие нормальности, как утопающие за соломинку. Был уже вечер, вой мертвецов пробивал до мурашек.

Дверь с грохотом отлетела, впустив облако гари и Сергея. Он волок за собой окровавленный мешок, из которого доносилось влажное чавканье. Я подпрыгнула на месте от испуга, а тот срываясь на хрип произнёс.

— Приём окончен! Санаторный режим отменяется! Всем строем на выдачу средств индивидуальной глупости!

Он с силой швырнул мешок в угол, откуда донёсся довольный, булькающий звук. Вытер сажу со лба.

— Ну что, мои ходячие расходы? Получайте аванс!

Алексею он сунул в руки свою пробитую фуражку.

— Держи, орёл. Голову, знаешь ли, беречь надо. Носи. Лётчику виднее, откуда ждать опасность. Голова должна быть на плечах, прикрыта железом. Или кожей. Какая разница. В ней же лётные расчёты хранятся. Без них ты мне как… бесполезный груз. Моя ты инвестиция в штурмана.

Серёга суёт мне в руки холодный латунный фонарик.

— Что это?

Мужчина брезгливо отвечает.

— Сувенир. «Спасибо, что не сломала мой стул». На, бери, не задерживай поезд.

Я рассматриваю подарок. Даже не понимая о каком стуле идёт речь. Но отвлекаюсь, разглядывая предмет. Мне нравятся всякие вещи с историей.

— Он такой... старый. И стекло мутное.

— Зато узорчатое. Приглядись.

Я вглядываюсь и замираю. Узнавая очертания. Мои глаза наполняются слезами.

* * *

Бетонная дорога. Ни души, ни машин. Только шелест листвы и покой, густой, как мёд. Это не конец света – это деревня, место, где каждое лето я отдыхала от всех проблем.

Я шла обратно от мусорных контейнеров, спускаясь с асфальта на протоптанную тропинку, как вдруг замерла. Откуда-то из зарослей донёсся звук – тихий, но отчаянный. «Мяу».

Мне не показалось.

Я поднялась обратно и, раздвинув траву, увидела его. Маленький комочек грязного меха, беспомощно прижавшийся к земле. Он не попытался убежать, когда я протянула руку, а лишь подполз поближе, упираясь в ладонь холодным носом. Его лапка была неестественно вывернута.

Я взяла его на руки, забыв о всех мыслимых и немыслимых болячках. Он затрепетал, и по его телу пробежала волна громкого, надсадного урчания – не от удовольствия, а от благодарности за самое простое человеческое прикосновение. В тот миг я почувствовала себя нужной. Но мама с бабушкой… они бы никогда не разрешили.

Крики и ругань стали ответом на мою просьбу. В итоге мне вручили картонную коробку, пелёнки и пакет молока. «Сама напросилась – сама и выкручивайся».

Мы остались одни на улице. Я обустраивала ему домик из старого детского шалаша, пока он жадно лакал молоко, заляпывая всё вокруг.

— Всё хорошо, — шептала я, укладывая его на свежие пелёнки. — Я с тобой. Это твой дом.

В ответ – лишь безостановочное мурчание. Мне показалось, он улыбается своими глубокими карими глазами-бусинками.

Так началась наша тайная жизнь. Я не доедала, таская ему куски курицы и котлеты. У меня не было денег на корм, но я могла подарить ему крышу над головой и своё время. Он начал бегать, и я уже не боялась, что он умрёт с голоду.

Но ночью начался ливень. Я ворочалась, не в силах уснуть, представляя, как он мокнет и замерзает в своём картонном убежище. Я молилась Богу, от которого давно отвернулась. Готова была на всё, лишь бы с ним было всё в порядке.

Наутро я бросилась к шалашу. Коробка промокла насквозь, пелёнки были влажными. Но он, полу высохший, уже сидел у входа и, завидев меня, поднял хвост трубой и побежал навстречу, громко урча.

— Муррон, — прошептала я, вытирая его своим рукавом. — Тебе нравится это имя? Храбрый воин. Мистер Мурчала.

Он терся о мои ноги, и его мурчание, казалось, исходило из самой глубины его маленькой, храброй души.

Однажды тётя Люба, у которой я покупала хлеб, увидела его на своём крыльце. Она оказалась добрее моих родителей – обработала его лапку и позволила ему жить у магазина. Я вздохнула с облегчением: теперь у него будет тепло и еда.

А через неделю она равнодушно бросила мне, замечая мои поиски:

— Твоего котика нет. Собаки загрызли.

Я шла домой, не чувствуя ничего. Пустота. Мама сказала: «Успокойся, это всего лишь животное». Но почему тогда у меня внутри была такая зияющая дыра? Он был моим другом. Единственным, кто ждал меня не за что-то, а просто так.

Я пришла на место нашего старого шалаша, села на землю и тихо напевала наши мелодии, надеясь в последний раз услышать в ответ знакомое урчание.

* * *

Я стояла, прижимая к груди холодный корпус фонаря. Слёзы катились по щекам и падали на запылённое стекло, размывая причудливые узоры. Я смотрела сквозь них, не видя ничего, пока взгляд не зацепился за переплетение линий на стекле.

Серые штрихи складывались в очертания скошенного шифера. Извилистая трещина вдруг стала похожа на тропинку, протоптанную в траве. А это пятно… это пятно было точь-в-точь как лес в котором был его самодельный домик.

Перед глазами, словно вспышка, возникло воспоминание: я, совсем юная, бегу по этой тропинке, а навстречу мне несётся маленький, полудикий котёнок с карими глазами.

«Муррон…» — прошептала я тогда, называя его.

И сейчас это имя сорвалось с моих губ беззвучно. Я подняла голову, утирая слёзы тыльной стороной ладони, и взгляд мой упал на кота, сидевшего в двух шагах. На этого молчаливого, вечного спутника, что вёл меня сквозь все круги этого места, где уже я потерянный и одинокий гость.

Он смотрел на меня. Не жёлтыми глазами призрака, а глубоко тёмными – точь-в-точь как тогда. В них не было ни капли магии или тайны. В них была память. И безмолвное узнавание.

Вся его странная преданность, все эти встречи в самые отчаянные моменты… это не было случайностью или чьей-то милостью.

— Это… ты? — голос мой дрогнул. — Правда ты?

Кот медленно, почти торжественно, моргнул. И в этом мгновенном движении век было всё: прощение за все годы разлуки, обещание больше не оставлять и тихая, неизбывная грусть за тот шалаш, который мы так и не достроили.

Я не сдержала рыдания и потянулась к нему, наконец-то узнавая не призрака, а друга. Того самого, ради которого я когда-то молилась в ночи. Он ткнулся мокрым носом в мою ладонь, и его тихое, глубокое мурлыканье отозвалось эхом в моей душе, унося с собой часть той старой, детской боли.

— Откуда ты...? Это же...

Сергей отводит взгляд, делая вид, что занят своей челюстью.

— Я хлам собираю, детка. Иногда попадаются... вещи с историей. Этот фонарь – как письмо без адресата. Может, ты его доставишь?

Я прижимаю фонарь к груди. В который возвращается кот.

— Спасибо.

Сергей машет рукой.

— Да брось. Просто... если станет совсем темно – зажги его. Говорят, он пути находит. Тебе ещё сражаться, а не заблудиться. Теперь вытри сопли, сейчас всё зальешь.

Тане он вручил потрёпанную коробочку с косметикой.

— И вот… для имиджа. Чтоб не выделяться.

Доктор Семён возмущённо поднял бровь.

— Сергей Викторович, это уже слишком! Она же дитя!

Сергей резко обернувшись:

— А что тут, в этом вашем отделении вечного покоя, допустимо, скажи на милость?! Пусть лучше красится, чем плачет! Или ничего не чувствует! А она… она хочет быть красивой. Это её функциональное состояние, доктор!

В его голосе не было нежности. Был хриплый, яростный прагматизм, который вдруг обнажил страшную правду: в этом аду даже желание быть красивой – это акт сопротивления, который нужно поддерживать, как жизненно важную функцию.

Сергей, отдышавшись после своей театральной входной речи, пнул ногой окровавленный мешок. Из него с тихим металлическим лязгом выкатились несколько странных предметов. Тот лишь кивнул на мешок.

— А это – тебе, Семён. Расходники.

Доктор Семён, до этого момента сохранявший маску возмущения, вдруг замолк. Его взгляд, скользнув по содержимому мешка, стал внезапно острым и профессиональным. В мешке лежало:

Стеклянный шприц, заполненный мерцающей жидкостью, в которой плавали крошечные, светящиеся червячки – «анестезия от тоски». Несколько костяных скальпелей, выточенных с хирургической точностью. И самое ценное – сверкающий, как новая монета, протез указательного пальца.

После чего весьма сдержанно, но с искрой в глазах доктор произнёс.

— …Качество… приемлемое. Откуда?

Мужчина отмахиваясь промолвил.

— Нашёл. Выменял. Отнял. Не твоё дело. Будешь знать – налоговая нагрянет. Считай, оплата за хранение моего товара.

И тогда Доктор, чувствуя бремя гостеприимства и профессиональную необходимость уровнять «дар» Сергея, тяжело вздохнул.

— Что ж… Раз уж вы здесь, в моём учреждении, пройдёте, пожалуйста, профилактический осмотр. Без него выписку о пригодности к транспортировке я не смогу предоставить.

Он повернулся к полкам и начал, ворча, собирать свой «набор выживальщика»:

Алексею он протянул маленький серебряный свисток.

— В случае… дезориентации. Звук отпугивает мелких паразитов и… помогает не сбиться с пути. Не теряйте.

Тане он дал крошечную куклу-неваляшку.

— Для... моторных функций. Чтобы руки не дрожали. И для... душевного равновесия.

Мне он вручил ампулу с тёмно-красной жидкостью и клинок.

— И вам. Экстренное стимулирующее. Только в случае критической потери сил. Побочный эффект… временная эмоциональная анестезия. А другое в объяснение не нуждается.

Он не смотрел нам в глаза, уставился в свои бумаги.

— Всё. Теперь вы… более-менее подготовлены. С точки зрения медицины. Можете идти.

Воздух в поликлинике сгустился, став тяжёлым, как свинец. После вручения даров воцарилась неловкая тишина, которую нарушил Доктор Семён. Он молча подошёл к своему кабинету и вернулся с закопчённым медным чайником и пятью жестяными кружками. Безразличным тоном, выдававшим величайшую заботу.

— Профилактическая ингаляция. Против уныния и… прочих атмосферных осадков.

Он разлил по кружкам тёмную жидкость, пахнущую дымом, полынью и едва уловимым электрическим разрядом. Это был не чай. Это было топливо для душ.

Мы сидели втроём – Я, Алексей, Таня. дедушка стоял у своего стола, будто на посту. Сергей прислонился к косяку, его взгляд метался между дверью и окном, словно он уже мысленно был там, в темноте, расчищая нам путь.

Пили молча. Глоток Тани был крошечным, деликатным. Алексей залпом осушил кружку, сжав её так, что она даже прогнулась. Я чувствовала, как по жилам растекается странное тепло, смешанное с горечью предстоящей разлуки.

Сергей вдруг произнёс, не глядя на нас.

— Ладно. Пора. Товар должен быть доставлен в срок.

Он оттолкнулся от косяка, и его фигура на мгновение словно вобрала в себя весь свет в комнате. Он не вышел в дверь. Он шагнул в тень у стены и растворился в ней, словно его и не было.

Из темноты за дверью донёсся его приглушённый, уже удаляющийся голос:

«Бегите по моему следу. Я… подсвечу путь.»

И мы выбежали. И сразу же, впереди, в переулке, вспыхнула ослепительная дуга света и раздался оглушительный рёв — не боли, а яростного торжества. Сергей уже вёл свою войну.

Мир вокруг был балетом тьмы и света. Впереди, в конце улицы, взрывался фонарь. Справа, в арке, на мгновение озарялась яростная схватка, мы видели на стене огромную, искажённую тень Сергея с двумя сверкающими точками вместо глаз. Он был не человеком. Он был грозой, которую мы оставили за собой.

И вот, когда до вокзала оставалось рукой подать, из тумана наполз один-единственный фонарь. Он был старым, с потрескавшимся стеклом, но его свет был цепким и голодным. Он поймал нас в свой луч.

И тогда Доктор Семён остановился. Он не закричал. Не толкнул нас вперёд. Вместо этого он с невероятной, церемонной медлительностью снял свой безупречный белый халат. Аккуратно сложил его. И повесил на торчащий из стены арматурный прут, словно в гардеробной.

Под халатом оказался старый, поношенный пиджак с пятнами неизвестного происхождения. Поправляя пенсне и глядя на приближающийся фонарь с научным интересом.

— Врач жертвует многим. Но главная жертва… это иллюзия, что ты можешь всех спасти. Бегите.

Он сделал шаг навстречу свету, подставив ему грудь.

Его голос впервые дрогнул не от страха, а от нечто иного.

— Любопытно… Процесс диссоциации души… протекает куда стремительнее, чем предполагалось…

Его последние слова потонули в оглушительном, но беззвучном для внешнего уха визге — визге души, которую разрывают на атомы. Мы не обернулись. Бежали, потому что иначе его жертва была бы напрасна. А позади, в свете фонаря, танцевала тень человека, который до самого конца оставался врачом.

Поезд уходил ровно в полночь с разрушенного вокзала. Мы мчались, подгоняемые скрежетом металла и мерцающей охотой фонарей.

— Скорее! — крикнул Алексей, сжимая руку сестры.

Таня споткнулась. Из тени фонаря выбросилось светящееся щупальце, обвив её талию. Мы проскочили вперёд по инерции.

— Алёшенька! — её крик был полон не столько ужаса, сколько тихой, окончательной печали.

Она не сопротивлялась. Её взгляд встретился с взглядом брата – в нём читалось: «Беги. Живи за нас обоих».

Алексей рванулся назад. Мне пришлось вцепиться в него, таща к уходящему поезду. Таню уже поглотил свет. Если мы опоздаем — конец. Другие твари уже чуют свежую плоть.

— ОНА ОСТАЛАСЬ! ОНА ОДНА! — он бился в моих руках, но моя воля спасти хоть кого-то была сильнее его горя.

Мы ввалились в вагон, уже набиравший скорость. Последнее, что мы видели, — свет, скрывающийся за зданиями, унося с собой девочку, у которой могло быть всё впереди.

Вагон был пуст и темен. Только стук колёс и прерывистые рыдания Алексея.

— Я её… бросил… — он всхлипывал, как ребёнок. —Я всегда её боялся… после того как она умерла в первый раз. Она иногда менялась. Говорила чужим голосом. Смотрела пустыми глазами… Но она была моей сестрой! Я должен был её защитить!

Мне нечего было сказать. Я просто обняла его, прижимая к себе, пока его тело не обмякло от изнеможения. Он провалился в сон, и даже во сне шептал: «Прости… прости…»

Утром Алексей проснулся с опухшими глазами, но тихий. Пустота в нём была почти осязаемой.

— Мне больше не для кого жить… — просто сказал он.

Я взяла его руки в свои. Мои пальцы были тёплыми — единственной живой вещью в этом вагоне смерти.

— Ты будешь жить для меня, — твёрдо произнесла я. —А я буду жить для тебя. Ты понёс потерю. Но мы выбрались. Мы дойдём до конца. Мы найдём способ вернуться. Оба.

Я смотрела ему прямо в глаза, не давая упасть в пропасть.

— Ты не один. Я с тобой. И я не брошу. Обещаю.

Амулет Анны на груди отозвался тупой, тяжёлой волной – будто принимая на себя груз этой новой, страшной клятвы.

Алексей медленно кивнул. В его взгляде зажглась слабая искра – не надежды, её не осталось. Месть. Желание выжить назло всем смертям.

— Хорошо, — прошептал он. — Но мы отомстим за неё. Всем им.

Я кивнула. Месть – не лучший спутник. Но иногда только она даёт силы сделать следующий шаг.

Поезд нёс нас вперёд – в новые круги чистилища. Но теперь мы не одни.

И где-то впереди, на одной из станций, нас уже поджидал новый попутчик – седой старик с пустыми глазами и ружьём, охранявший покой женщины, которой давно не было.

Глава 3

«В сырой земле.»

Часть первая.

Алексей дремал, раскинувшись на скамье, его голова лежала у меня на коленях. Я автоматически гладила его волосы — сухие и колючие, как осенняя трава. Он вздрагивал, просыпался и сиплым шёпотом спрашивал: «Мы приехали?» Я качала головой, и он снова проваливался в забытье, унося с собой часть моей усталости.

Всё затекло, но я боялась пошевелиться. Лишь изредка бросала взгляд на фонарь. Его приглушённый свет дрожал в такт стуку колёс, а сквозь грохот порой пробивалось мурчание — низкое, вибрационное, будто сам свет научился утешать.

В этих редких минутах затишья рождалась надежда. Я цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. Мы вернёмся. Скоро.

Ориентироваться во времени можно было только по внутренним часам. За окном бушевала не тьма, а нечто густое и тяжёлое, как жидкий дёготь. В нём на мгновение вспыхивали и тут же тонули чужие воспоминания: обрывок детского смеха, тень от пропеллера, запах гари.

Поезд дёрнулся, заскрёб тормозами, и моё сердце сорвалось в пропасть. Конец? Конец пути?

Алексей поднялся. На его лице не было ни горя, ни злобы — лишь пустота, которую не смог заполнить даже сон. Я взяла фонарь и двинулась к выходу, терпеливо ожидая, пока он поплетётся следом.

Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами. Некоторые купе зияли открытыми дверями. Я освещала их фонарём, сжимая рукоять до побеления костяшек, но вместо монстров находила лишь пожелтевшие записки. Строки были выцветшими, но в них угадывался счёт суток и упоминание о некой Сущности, которая рано или поздно приходит за каждым, кто не сумел выбраться.

Я жадно впитывала информацию, ум уже лихорадочно выстраивал новый план выживания. Но первым делом, сжав руку Алексея, я направилась к выходу. Молилась, чтобы за дверью был свет. Надеялась, что там — выход.

Дверь поддалась с тихим стоном. За ней не было туннеля — лишь залитая тусклым светом платформа. Чистая, почти новая. И от этого становилось ещё страшнее.

Я обернулась. Наш поезд был не составом, а искорёженной грудой ржавого железа, будто его выплюнула сама земля. Из дыр в обшивке сочилась чёрная жижа, пахнущая остывшей тоской.

На стенах вокзала копошились тени. Бесформенные, они обретали голоса. Тихий шёпот, похожий на помехи старого радио, складывался в обрывки фраз: «…не смотри…», «…всех не спасти…», «…живая…»

Я сжала кулаки. Мне было не до их шёпотов. Мне нужно было найти, где переждать ночь. Где спрятать Алексея. Где не сойти с ума до утра.

В одной руке — фонарь, в другой — рука друга. Мы брели по тропе, пока не вышли к деревне. Домики, укутанные сном. Лишь вой собак нарушал тишину, оглашая приход непрошеных гостей. На самом краю, поодаль от других, стоял одинокий большой дом. В его окне теплился свет, и луч фонаря, словно живой, уверенно лёг на тропинку к нему.

Страшно было стучать к незнакомцам. Но оставаться на улице, наедине с воем и тенями, — страшнее.

Я робко постучала. Дверь, не заставляя себя ждать, распахнулась с неприятным скрипом. На пороге стоял старик крупного телосложения. Его глаза скрывала повязка, а в руке, словно жезл, он сжимал ружьё. Даже не видя, он оценил нас молча, а его незрячий взгляд из-под бинтов на мгновение задержался на фуражке Алексея.

— Ребятня, чего в такой час не спится? — его голос, звонкий и бойкий, разбил напряжение. —Да ладно, шучу. Небось, крышу над головой ищете, сироты что ль?

Стоило ему заговорить, и образ сурового отшельника испарился. Оружие он отставил в сторону. Я смотрела на него, подбирая слова. Столько всего случилось, что хотелось лишь одного — чтобы всё это поскорее закончилось. Услышать визг брата, почувствовать объятия мамы, беззаботно играть с друзьями, заботясь лишь о том, чтобы лето не кончилось слишком быстро.

— З-здравствуйте. М-мы можем у вас остаться? Нам некуда идти. Хотя бы немного сил восстановить… Мы поможем, чем надо.

— Брось, ишь чего удумала. Проходите, раз пришли. А завтра и поболтаем.

Кровать. Комната. Нормальные, человеческие условия. Всё плыло в тумане усталости. Я была на грани. Зарывшись лицом в подушку, я провалилась в сон мгновенно.

Утро началось с криков петуха, точь-в-точь как в деревне у бабушки. Я открыла глаза, ожидая увидеть знакомые обои и шкаф. Но это был не сон. Я по-прежнему в аду, просто этот уголок ада пахнет яичницей.

Алексей лежал на кровати, отвернувшись к стене. Похоже, он даже не думал о завтраке. Его сейчас лучше не трогать.

Я спустилась на кухню. Хозяин дома, уже раскладывал по тарелкам яичницу с беконом. О, боги, как пахло! Я готова была проглотить всё, включая сковородку.

— Доброе утро, — кивнула я, садясь на указанный стул.

— А где брат? Отсыпается? — старик поставил передо мной тарелку. — Ничего, это нормально. Не каждый день близких теряешь. Тебя-то как звать?

— Он не мой… Ника. Меня зовут Ника.

— Ника… — он прокатил имя по языку, будто пробуя на вкус. —

— Ника… Победа, значит? Матушку мою так же звали. Я – Виктор. Можешь звать дядя Витя. Выходит, вы не брат с сестрой, а ты за ним таскаешься, словно он твоя последняя родня. Ну да ладно. Расскажешь, что у вас случилось, или это гражданская тайна?

— Нет… просто. Я сама не знаю, с чего начать…

— Брось, не хочешь — не надо. Кушай давай, а ему порцию отнесёшь, вдруг очнётся.

После завтрака меня снова потянуло в сон. Алексей так и не притронулся к еде. Ему потребуется время. Много времени.

Деревня оказалась тихим, почти мирным местом. Я ходила в магазин, перебрасывалась парой слов с бабушками. Местечко было маленькое, в основном старики. Некоторые дома стояли пустыми. Была тут и заброшенная церковь, над которой кружили ласточки. Но больше всего мне нравился родник. Он веял домом, бабушкиной деревней, миром, который остался где-то там, за границей кошмара.

Утром я проснулась от запаха. Не гари. Не гнили. Еды. Настоящей. Жареной картошки. Лука. И чего-то ещё, тёплого и забытого. Я спустилась.

Виктор стоял у плиты. Слепой. С повязкой на глазах. И готовил. Уверенно. Как будто видел. Он чувствовал пространство. Руки двигались точно. Нож – быстр. Сковородка – на месте. Соль – под рукой.

— О, Ника проснулась, – он не обернулся. — Садись. Сейчас будет фирменное.

Я села. Алексей уже был там. Молчаливый. Хмурый. Но ел. Виктор поставил тарелку.

— Ешьте. А то худые все. Как призраки.

Он сел. Взял свою тарелку. И начал рассказывать. Не про монстров. Не про это место. Про себя. Про жизнь до. Как он в молодости работал на заводе. Как уронил в станок шубу начальника. А потом прятался от него в подвале. Нашёл там кота и подружился с ним.

— …и вот сижу я в подвале. С котом. А жена моя – тогда ещё невестка – пирожки мне носила. В носовом платке. Чтобы начальник не узнал. Вот это была женщина. — Он замолчал. На секунду. — Вот это была.

Он шутил. Легко. Тепло. Как будто не было ни войны, ни блокады, ни сырой земли за окном. Как будто он просто дед. Который рад гостям.

А потом Виктор замолчал. И я поймала его лицо. На секунду. Пока он не знал, что я смотрю. Тень. Не улыбка. Не шутка. Что-то другое. Он быстро вернул маску. Но я видела. Не поняла что. Но запомнила.

Наконец-то наступила тишина. Но с ней пришли голоса — те, что звучали не снаружи, а внутри. Они звенели в сознании, не давая покоя.

Весь накопившийся ужас, перегруженная психика… Сны. Каждую ночь эти чёртовы сны! И, как на зло, я стала видеть их наяву. Мелькание лица Анны в оконном стекле. Обрывки фраз Сергея, доносящиеся из пустоты. А дядя Витя… Он был приятным собеседником, но постоянно запирался в своей комнате. Однажды я мельком увидел там на кровати неподвижную фигуру женщины. «Оставьте меня в покое», — хотелось крикнуть призракам. — «У меня своя боль. Я не могу нести ещё и вашу». Но потом накатывала вина — холодная, липкая. Они доверились мне. А я хочу убежать.

В один из таких вечеров я нашла на пыльной полке потрёпанный блокнот в кожаной обложке. Дядя Витя как-то рассказывал про свою коллекцию и я разрешила взять понравившийся. Сейчас эта возможность ощущалась как бесценное исцеление. Рядом лежала перьевая ручка, которая, на удивление, ещё писала. Я уселась у окна, за которым бродил безмолвный старик, и положила перед собой амулет. Он холодно поблёскивал в свете лампы.

И я начала писать. Сначала это был поток хаоса, констатация безумия:

«Вечер. Седьмой день моего пребывания в этом месте. Я буду записывать сюда свои наблюдения и мысли. Не знаю, как долго я протяну и что будет впереди. Зато при любом раскладе, эти записи могут помочь. Сейчас они помогают мне. Возможно…потом помогут и другим..

Моя первая исповедь..

… Алексей во сне плакал. Я держала его за руку, а амулет на груди стал ледяным. И я увидела Таню. Не ту, которую съели фонари. А ту, что смеялась, когда он впервые подарил ей ленточку. Она была такая живая… Почему он должен это помнить? Почему я должна это видеть?

Следующий день. Мои видения продолжаются.

Всё болит. Алексей не говорит. Старик в своей комнате разговаривает с тряпичной куклой. Я схожу с ума.

Сегодня во сне снова видела мальчика в кабине самолёта. Он плакал. Звал маму. Это Сергей?

Анна… я помню её смех. Но это не моё воспоминание. Это чужой фильм в моей голове.

Этот камень… Он не просто камень. Он что-то показывает. Мне нужно… запомнить.

Девятый день.

Спросила сегодня у старика, не знает ли он Сергея. Он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал: «Мой мальчик любил смотреть на облака». И всё. А у меня в голове тут же вспыхнула картина: маленький Серёга на лугу, а над ним пролетает тень самолёта. Это его память? Или моё воображение? Я больше не различаю. Чувствую как мой мозг плавится… »

— Что вы от меня хотите?!.. Я не могу… Я не вынесу ещё одну историю. Я забуду свои собственные мысли. Я забуду, кто я. И если я забуду, – мелькнула мысль, — то и его боль, и её смех, и его полёты – всё это умрёт по-настоящему. Навсегда.

Я, словно в бреду, взяла амулет в руку, закрыла глаза, пытаясь вызвать образ. Кость под ним заныла, как от долгого мороза. И он пришёл. Не во сне, а в состоянии между сном и явью — чёткий, как фотография.

Я резко открыла глаза и начала строчить, почерк стал рваным, нервным:

«Запись №1.

Контакт с артефактом («Лунное Зеркало») наяву.

Объект: Амулет. Стимул: концентрация на имени «Анна», образ ягод.

Результат: Визуальная вспышка. Не лес. Комната. Мужчина за столом (отец?). Он что-то паяет… нет, это проволока. Золотая. Он очень устал. Он боится. Но он делает это для неё. Для дочки. Он… он создавал клетку? Для чего?

Физиологические ощущения: холод в пальцах, лёгкая тошнота, чувство чужой тревоги.

Вывод: Артефакт является проводником не просто воспоминаний, а чужих эмоций и намерений. Он показывает не что произошло, а почему это произошло.»

И тут меня накрыло. Не ужасом. Облегчением. Ошеломляющим, до слёз. Я не сходила с ума! Всё это – реальность. Ужасная, необъяснимая, но реальность, которую можно изучать, систематизировать, как болезнь.

Я сжала в ладони подарок Анны. Это не просто украшение. Это – судьбы. А я отныне их хранитель, последний свидетель, кому они доверят свою исповедь.

И тогда, сквозь тишину, до меня доносится мурлыкание. Тихое, как вибрация воздуха. Я оборачиваюсь. На подоконнике, озарённый лунным светом, сидит Муррон. Его глаза – два янтарных фонаря – смотрят на меня не с жалостью, а с пониманием.

Он спрыгивает и подходит к столу. Ткнулся мордочкой мне в руку, а потом – лапкой тронул раскрытый блокнот.

И в этот миг меня осеняет. Собрав цельную картину мира.

Я не просто записываю факты. Я выслушиваю. Становлюсь храмом, где обретают голос те, кто его лишён. Мой дневник — это не список симптомов собственного безумия. Это исповедь. Единственный способ сохранить эти души от полного забвения – дать им слово на этих страницах.

Я снова беру ручку. Мои пальцы уже не дрожат. На чистой странице вывожу посвящение.

«Я больше не могу молчать. И я не могу позволить им говорить в пустоту.

Если мои уста — единственные, что у них есть, то эти страницы станут нашим общим святилищем.

Отныне этот дневник — не просто записная книжка.

Он — „Секрет Души“.

Мой. Их. Наш.»

Заканчивая писать я закрываю блокнот, прижимая его к груди. Смотрю на Муррона.

Тихо, но уже твёрдо произношу:

— Хорошо. Говорите. Я буду слушать. Я буду записывать.

На улице, за окном, впервые за много дней, тихо запел сверчок.

«В сырой земле.»

Часть вторая.

Тишина после обета была иной – густой и значимой, будто воздух наполнился незримыми нитями доверия. Я положила руку на блокнот. «Секрет Души». Теперь это был не просто заголовок. Это был договор. Долг. Клятва, данная в темноте самой себе и всем, чьи голоса звучали в тишине.

Взгляд сам потянулся к двери комнаты Виктора. За ней скрывалась его тихая война, его личное чистилище. И кукла… что, если я попробую? Не как вор, подкрадывающийся к чужой тайне. А как… ученица, допущенная в архив боли. Как тот, кто должен понять.

Сердце заколотилось, но это был уже не страх. Это был зов. Первый настоящий вызов, брошенный моей новой роли.

Я подождала, пока старик уйдёт в лес на дежурство. Время было.

В комнате пахло сыростью, застоем и… воском, как в гробу. На кровати лежала женщина. Нет. Перебинтованная кукла. Существо, чья грудная клетка уже не дышала, а лишь имитировала форму под тканью. Я видела в снах, как Алексей тяжело переносил преображение сестры. Ты медленно теряешь человека на глазах. Таня хоть двигалась. Смеялась. Это же… было просто чучелом. Памятником.

Я медленно прикоснулась к холодному лбу. Ладонь встретила не ткань, а нечто плотное и упругое, как засоленное мясо. Я закрыла глаза, вглядываясь в пустоту, пытаясь уловить намёк, шёпот…

И он возник. Не образ. Не голос. Ощущение.

Глухая, каменная стена. Не забвение. Отказ. Сознательный, яростный, отточенный годами. Эта душа не была потеряна. Она была заперта. Заколочена изнутри. И она не желала, чтобы её тревожили. Её воля была сломана до состояния комы.

Я отдернула руку, как от раскалённого железа. Это была не неудача. Это было предупреждение, выжженное на моей психике. Некоторые тайны охраняются не замком, а целой крепостью из отчаяния.

Я вернулась в комнату, разочарованная и опустошённая, словно меня вывернули наизнанку. Больше всего в этом отчаянии выделялся Алексей, бездумно пялившийся в потолок. Он так мог превратиться в овощ, а потом и в куклу – не от потери души, а от её вечного, невысказанного заточения.

Присев рядом, я взяла его за руку, а в другой сжала амулет.

На этот раз я ощущала не его прошлое. Я чувствовала его нынешнюю, сырую, живую боль. Видела не образы, а чувства: всепоглощающую вину, леденящий холод утраты и ярость, запертую в клетку рёбер.

— Алексей, я знаю, что ты чувствуешь. Я разделяю с тобой эту боль. Давай вместе побудем в этом перепутье. Возьми мои силы. Освободись хотя бы на секунду.

Я посмотрела на него с такой нежностью и мольбой, на какую была способна, пытаясь через амулет передать не тепло, а саму структуру надежды – хрупкую, но существующую.

— Как ты…?

Он впервые заговорил. Уставился на меня своими бессонными глазами, под которыми были синяки, способные поглотить весь свет. Затем он накрыл своей рукой мою кисть и отвел взгляд.

— Спасибо… — его голос был хриплым от долгого молчания, похожим на скрип несмазанных петель. —…что не бросила.

В двух словах – целый океан: страх одиночества, ужас от собственной беспомощности и крошечная, но живая искра благодарности.

— Меня не спросили, — я улыбнулась, чувствуя, как камень сваливается с души.

— Ты теперь мой груз. А я, как выяснилось, ответственный перевозчик. Так что давай, солдат, на обед. Пока буду кормить с ложки, расскажу, какого чёрта мы тут делаем.

Он не спешил смотреть на меня. Я хотела услышать его боль. Но даже убрав амулет, я улавливала его озадаченность – не мысль, а смутный, тёплый комок замешательства в холодной пустоте.

— Почему? — его вопрос резанул тишину, как стекло.

— Зачем? Почему не бросила? Мы не родня. Ты не обязана.

Повисла тишина. Я прислушалась к себе.

— Не знаю. Я ведь тоже одна осталась. Я просто выживаю. Это – стратегия. Сейчас ты для меня – семья. И я делаю всё, что могу. Всё ради того, чтобы мы выбрались. Знаю, в тебе дыра. Она не затянется. Её можно лишь прикрыть. Но… тебя ждёт другая жизнь. В городе нас могли съесть. А тут… мы не просто прячемся. Мы исследуем. Растём. Идём дальше. Ты же всё ещё со мной?

Он посмотрел на меня. В его глазах вспыхнула блеклая искра – отражение моего внутреннего огня.

— С тобой.

Я широко улыбнулась.

— Отлично! Тогда идём отпразднуем это нормальной, человеческой едой!

Я схватила его за кисть и потащила вниз. Он не сопротивлялся. Кажется, уголок его губ дрогнул.

Время шло. Мы гуляли уже вместе. Он молчал, но неловкости не было.

Дороги здесь были не для каблуков. Я сменила платье на прежние джинсы и кроссовки. Выбирать не приходилось. Меня мило прозвали «Леди», когда я в очередной раз ждала сушки джинс и шла в магазин в платье. Местная валюта была проще: урожай, шкуры. Главное – монеты с эмблемой конфет. Бабушки шептали, что их оставляет «Бухгалтер», и что они – не деньги, а лекарство для души. Я их не разу не видела, расплачивалась картошкой.

Продукты нёс Алексей, забрав у меня пакеты. Заботливо. И немного обидно.

— О! Леди, привет! С кавалером? — навстречу шёл Дмитрий из соседней деревни.

— Здравствуйте! Как мотороллер?

— Всё путём. Прокатить с ветерком?

Я заметила, как Алексей напрягся, словно пружина.

— Спасибо, в другой раз. Нас ждут.

— Ну бывайте. Нашёл Витёк себе дополнительные руки, — хихикнул мужик и пошёл дальше.

Алексей расслабился. Я повернулась к нему с лёгкой улыбкой.

— Ты что, ревнуешь?

Он резко развернулся ко мне – не в шутку, а с неожиданной даже для себя серьёзностью.

— Нет. Я просто… не хочу, чтобы он тебя разочаровал. Ты заслуживаешь… — Он отвернулся, словно обжёгшись собственными словами.

Дни шли легче. Алексей уходил с Виктором в лес, учился стрелять. После потери сестры его тренировки стали яростными, почти самоистязанием. Я помогала по хозяйству, бегала в магазин.

Иногда вечером пролетали самолёты. Именно тогда Виктор выходил на улицу и замирал, будто ожидая, что один из них снизится и привезёт ему то, что он потерял.

Мне перестали сниться сны о прошлом, как раньше. Телесный контакт с амулетом прекратился, а с ним утих и постоянный резонанс. Но из старых видений…

Я снова видела Сергея и Доктора. Слава богу, целы. Иногда думала: почему не вижу Семёна? Может, его душа ещё не так подвержена забвению? Пока лишь теории.

Но кое-что было ясно. Эти двое не перестанут препираться.

«Доктор: «Кажется, вы меня недооценили, коллега. Смерть – это всего лишь диагноз. А я всегда был хорош в сложных случаях.»

Сергей (перематывая оторванную руку проволокой): «Молчи, Франкенштейн. В следующий раз будешь знать, как с фонарями спорить… Спасибо, старик.»

А ещё… Сергей. В одну из ночных вылазок его встретил фонарь и не стал сражаться.

«Вань, ну что ты как новенький? Мы же в одной роте служили… А теперь ты – урод, а я – торгаш. Ну хоть не скучно!»

И я видела угасание Тани. Она не стала злым призраком. Она становилась тихим эхом. Иногда – силуэт на качелях. Иногда – обрывок песни. С каждым разом – всё прозрачнее, всё дальше. Она не погибла – она медленно возвращалась в небытие. Это было больнее быстрой смерти. Я ничего не говорила Алексею. Его бы это добило.

Перед сном я выключала фонарь, проверяла записи. Алексей, прежде чем заснуть, трижды щёлкал предохранителем на ружье – тихо, ритмично. Его странная колыбельная. С каждым разом щелчки становились всё громче, отрывистее. Будто он выбивал код: не-про-щу.

И вот снова. Темнота. А передо мной – женщина в блокадном городе.

Шрам на левой щеке (осколок при разборе завалов). Пальцы кривые от холода, но тёплые, как печка. Ими она отогревала сирот, гладила по голове взрослого сына и пела ту самую колыбельную. Глаза – серые, но не пустые. В них горела жизнь.

Её муж ушёл в ополчение. Пропал. Но она верила. Ждала. Даже умирая, раздавала хлеб: «Мой… ещё вернётся. Вам нужнее.»

Сын ушёл искать отца.

Анастасия выжила. Чудом. После войны уехала в деревню из письма мужа. Сына не дождалась. Похоронила супруга. Ушла тихо, без мучений. Её душа обрела покой. Её ничего не держало.

Я проснулась в поту. Сердце колотилось, как в ловушке. В голове – кристально ясная, ледяная мысль:

Кукла в комнате старика – не память. Это – ТЮРЬМА.

Он не хранит её образ. Он удерживает её душу. Нарушает порядок. И та каменная стена… это была не её пустота. Это была её воля, сломленная его отчаянием. Он не дал ей уйти. Он приковал её к этому куску тряпья и костей.

Меня охватил не ужас, а чувство глубочайшего, почти физического осквернения. Это было хуже, чем фонари. Это был грех против самой природы души.

Я не раздумывая схватила дневник. Рука дрожала, но почерк был твёрдым. Алексей ещё спал. Время было позднее. А мне бы не помешало снова лечь… и никогда не просыпаться, чтобы не знать, что я теперь должна сделать.

«В сырой земле.»

Третья часть.

Я провалялась до утра в тяжёлых мыслях. Спускаясь к завтраку, я чувствовала себя выжатой.

— Доброе утро, как спалось? — Виктор, как всегда, был добродушен.

— Отлично! — Алексей сиял неестественной, лихорадочной улыбкой.

— Хорошо, — соврала я, опуская глаза. Его доброжелательность была обманчивой. Теперь я знала — за ней скрывалась страшная тайна.

Он сыпал анекдотами, и мы смеялись, словно всё было по-прежнему. Но я ловила его пристальный, невидящий взгляд и понимала: он проверяет, не прикоснулась ли я к его кошмару. Каждая шутка отдавалась в висках пульсирующей болью. Я видела, как его пальцы нервно теребят край скатерти, когда он говорил о «семейном уюте», и мне хотелось закричать: «Я знаю! Я знаю, что ты с ней сделал!»

Алексей вёл себя пугающе — он слишком громко смеялся и быстро ел, его энергия была истеричной и неестественной.

После завтрака я пошла с ним на тренировку. Он избивал чучело с такой яростью, что щепки летели во все стороны, а его костяшки были стёрты в кровь.

— Я их всех убью, — его шёпот был ледяным. — Никто к тебе не подойдёт, Ника. Никто.

— Хватит! — мой голос сорвался. — Ты должен защищать себя!

Он обернулся. В его глазах не было ни злобы, ни одержимости — лишь пугающая, бездонная пустота.

— А в чём разница? — тихо спросил он и снова обрушил кулаки на бездушное чучело.

Я ушла в дом. Чтобы поставить ему после на пень кружку горячего чая.

— Чучело уже мёртво. Алексей. Таня – тоже. А я – живая. И мне нужен живой друг, а не мстительный призрак.

Парень резко замирает, бросая взгляд то на манекен, то на моё спокойное лицо. «…Иногда я не знаю, как ещё… Как ещё быть тем, кем я должен быть.» Слышу, что он хочет сказать. Но вместо этого он выдыхает:

— … Как ещё быть достаточно сильным. Для тебя.

Я не выдержала и ушла, захватив баклажки для воды. У родника моё отражение в воде показало измученное лицо и седые пряди. А мне ведь всего пятнадцать.

На обратном пути я зашла в заброшенную церковь. Не хотелось спешить обратно. Пыльные лучи, пробиваясь через разноцветные стёкла, освещали алтарь. На нём стояла единственная уцелевшая икона, но святая на ней была… необычной. Из-под платка виднелись волчьи уши, а пальцы венчали острые когти. Она смотрела на меня усталым, но твёрдым взглядом, криво улыбаясь, обнажая клыки…На её ладони, вместо стигматов, были шрамы, похожие на следы от оков. Она не была злой – она была измучена вечной борьбой. Её освещало тихое пламя свечей, что заставило меня занервничать. Тут кто-то недавно был, и возможно ещё мог здесь быть.

Шорох заставил меня обернуться. Это были лишь пожелтевшие листки бумаги, колышущиеся на сквозняке. Объявления: найти пропавшую собаку, собрать грибы, облагородить заброшенный участок. Я взяла их с собой. Вряд-ли кто-то кроме меня их заметит, а они возможно ещё актуальны и ждут помощи.

Вернувшись, я помогла Алексею развесить бельё и, сделав глубокий вдох, рассказала ему всё. Об Анастасии. Об амулете.

Он выслушал, не перебивая.

— Я догадывался о чём-то подобном, — покачал головой Алексей. — Ты слишком много анализируешь. И что теперь?

— Мы не можем оставить её в таком состоянии!

— Ладно. Давай проверим мою теорию. — Он протянул теперь свою, Серёжину фуражку.

Я сжала её в руках, пытаясь вызвать видение. Тишина. Алексей тоже попробовал — ничего.

— Может, разрядился? — усмехнулся он.

— Ты что, веришь мне? — спросила я, поражённая его спокойствием.

— В таких вещах ты не шутишь. Вопросы задам позже. Сейчас разберёмся с твоей «безделушкой». — сказал Алексей. — Но не на голодный желудок. Дед нас не отпустит.

Виктор действительно не отпустил. Он накрыл на стол. Не богато. Но сытно. Картошка. Капуста. Хлеб. И – что-то в чугун, пахнущее так, что я не стала спрашивать, что это.

— Ешьте. — командовал он. — А то худые. Как призраки. А живые. Пока что.

Он сел с нами. И начал.

— Знаете, почему рыба молчит? Потому что воды в рот набрала. Ха! Это моя матушка. Мама научила. Говорила: «Витя, если нечего сказать – молчи и ешь. А если сказать – то шуткой.»

Он шутил много. Легко. Алексей фыркал. Я смеялась. Тихо, но по-настоящему. Хотя сейчас это было больно.

А потом Виктор встал и ушёл за чем-то в подвал. Вернулся с бабкой. Мутной. Пахнущей рыбой и чем-то ещё.

— Вот. «Слезы русалки». Сам делал. Не спрашивайте, из чего. Лучше не знать. Но полезно.

Он разбил по кружкам. Я понюхала. И вспомнила. Бабушкины сказки. Про Бухгалтера. Который ходит по деревням и меняет монеты на исполнение желаний. Или на покой.

— Бабушки говорили, — тихо сказала я, не подымая глаз. — Что есть такой. Бухгалтер. Приходит к тем, кто очень просит. Дает монетку. А потом – задание.

Алексей фыркнул.

— Сказки.

Виктор молчал. Смотрел в стену. Слепой. И видел больше, чем мы.

— Бабушки мудрые, — сказал он наконец. — Бухгалтер – не сказка. Бухгалтер – счет. Приход и расход. Ты ему – дело. Он тебе – плата. Только не всегда деньгами. Иногда – чем хуже.

Он замолчал. И добавил:

— А монеты…монеты – это не плата. Это квитанция.

Больше он ничего не сказал. Встал. Убрал. Пожелал спокойной ночи и ушёл.

Мы остались вдвоём. Алексей смотрел на меня.

— Ты веришь в это?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но проверить – могу. И людям помочь надо. Всё равно надо.

Он промолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Утром начнём. Но если это сказки – я тебе это припомню.

— Припомни.

Он фыркнул. Отвернулся и уснул – быстро, как ребёнок. А я лежала и смотрела в потолок. И думала о Бухгалтере. О монетах. О Викторе. О том, что он сказал. И скрывает.

«Монеты – это не плата. Это квитанция.»

На следующий день мы навестили бабушку Нину, потерявшую собаку. Выслушав её трогательную историю, мы отправились на поиски, а заодно и за грибами.

Прогулка по лесу была неожиданно светлой. Мы бегали, смеялись и щекотали друг друга, забыв о кошмарах. И вот, сквозь чащу, донёсся тихий скулеж.

За кустами сидела белая лайка – точь-в-точь Шарик с фотографии. Он выбивался на фоне темно-зеленой листвы, выглядев, как ангелочек. Пёсик скулил, поджимая лапу. Мне захотелось почесать за ушком бедолагу.

— Шарик, хороший мальчик! — Алексей, забыв об осторожности, сделал шаг вперёд. Его лицо озарила надежда – он может хоть что-то исправить, хоть кому-то помочь. Он судорожно порылся в кармане и вытащил серебряный свисток, подаренный Семёном.

— Помнишь, он говорил… поможет найти нужную дорогу?

Он поднёс свисток к губам и издал короткий, пронзительный звук. Но вместо того чтобы подбежать, «Шарик» взвыл, словно от боли, и отпрянул. Его форма затрепетала, контуры поплыли. И в этот миг мой рюкзак за спиной взревел. Не просто вспыхнул – завыл низким, яростным звуком, который я слышала лишь раз в полудрёме, когда кот защищал меня в Городе. Из фонаря вырвался сгусток ослепительного света и ударил в существо. Когда зрение вернулось, мы увидели не собаку, а худую, мускулистую тварь, чья шкура тлела и воняла палёной резиной. Ослеплённое существо в панике скрылось в чаще. Муррон на рюкзаке безвольно обмяк, его «свечение» стало тусклым, едва теплящимся. Он отдал почти все свои силы на этот удар.

— Он… его свист… — проговорил Алексей, сжимая свисток в белом от напряжения кулаке.

Муррон нас спас, но каких сил ему этого стоило.

Мы бросились прочь, едва переводя дух, и наткнулись на Виктора.

— Оборотень, — мрачно заключил он, выслушав нашу захлёбывающуюся историю. — Я с ним разберусь. Вам – в лес ни ногой.

Вечером он вернулся с головой чудовища и останками настоящего Шарика.

— Эти твари принимают облик тех, кого сожрали. Вы всё сделали правильно.

Мы похоронили голову оборотня, чтобы он не вернулся, а обрёл покой, а останки пёсика отнесли бабушке. Выполнив последнее задание по облагораживанию сада, мы рухнули без сил.

Утром меня разбудил Алексей, тыча в меня подушкой. Под ней лежала позолоченная монета с гравировкой в виде конфеты.

— Это та самая монета? — ахнула я. — Та, что лечит души!

— Просто золото, — пожал плечами Алексей.

— Ты до сих пор не веришь в Бухгалтера?

— Нет, и верить не хочу. Все эти байки — не для меня.

Мы отправились в церковь. Алексей, к моему ужасу, достал спички.

— Чтобы в заброшенных церквях молиться на воспоминания, — ехидно пояснил он, зажигая свечи.

Мы положили монету на амулет, но ничего не происходило.

— Как думаешь, он зарядился? И сработает ли вообще план? — спросила я.

— Зарядилась? Это вам не аккумулятор! — раздался за нашей спиной раздражённый голос.

Мы обернулись. В дверях стояла высокая фигура в костюме и шляпе, отбрасывающая неестественно живую тень.

— Я уже двадцать семь минут наблюдаю за вашими потугами. Это монета, а не джинн в лампе! Платить собираетесь?

Существо, ворча, само забрало монету и вставило её в внезапно материализовавшийся аппарат.

— Оплата принята. Ваш чек. Активируйте нагревом.

Оно сунуло мне в руки бумажку и, буркнув: «Спасибо, что пользуетесь нашими услугами», — испарилось.

Мы в молчании сожгли чек. Амулет вспыхнул мягким свечением. Переглянулись, решив оставить комментарии при себе. Главное цель выполнена.

— Похоже, пора, — тихо сказал Алексей, снимая фуражку.

Мы взялись за руки, готовые увидеть правду.

Амулет вспыхнул, и мир поплыл. Мы уже не стояли в церкви — мы парили в клубящемся тумане, сотканном из чужих воспоминаний.

Кабина самолёта. Узкая, тесная. Запах бензина, масла и пота. Сергей, молодой, с ещё не уставшими глазами, зажимает в потрескавшихся пальцах треугольник письма.

Я ощущала восторг полёта, смешанный с холодным комком страха в животе. Видела, как его рука дрожит.

Текст письма звучал в голове голосом Виктора, но мы видели почерк Анастасии: «Сыночек, не беспокойся о нас. Держимся. Папа ушёл в ополчение, говорит, прорвёмся. Город в кольце, но мы верим. Магазин остался на мне. Если что… знай, что мы тебя любим. Береги себя. Твоя мама.»

Сергей перечитывает не строки, а промежутки между ними. Он чувствует неписанное: голод, холод, отчаяние. И принимает решение. Я вижу его глаза — в них не просто решимость, а смертельная ярость. «Дезертир». Это слово жжёт его изнутри, но он его принимает.

Ночное небо, прошитое трассирующими очередями. Резкий удар по самолёту. Треск, огонь, свист ветра. Аварийная посадка «на брюхо» в заснеженном поле. Самолёт — груда металла.

Я почувствовала острую, рвущую боль в ребрах. Головокружение. Металлический вкус крови во рту. Я на себе ощущала его травмы.

Сергей выползает из обломков. Он смотрит на горящие останки своего самолёта — символа его долга. И он плюёт на этот пепел. Его долг теперь там, в блокадном городе. Он ползёт. Снег обжигает лицо. Но он продолжает ползти, потому что идти уже не в силах.

Он наконец находит мать. Анастасия. Она — тень былой себя, но в её глазах ещё живёт огонёк. Она отдаёт ему свою пайку хлеба. «Ты должен жить, Серёженька. Ты должен найти отца.»

Я чувствую миг облегчения, сладкой, но горькой радости. Запах маминых духов, смешанный с вонью разрухи. И всепоглощающая, звериная ярость Сергея. Он ненавидит себя за то, что не может дать ей больше. Он ненавидит весь мир.

Ночью, пока мать спит, он уходит. Его фигура растворяется в тумане. Он не оглядывается.

Лес. Ночь. Холод, пронизывающий до костей. Голод, превращающийся в физическую боль, в спазмы желудка.

Меня охватил тактильный ужас. Ощущаю на себе, как Сергей жуёт кору. Потом — как его пальцы впиваются в мёрзлую землю. А потом… вкус. Солёный, медный, отвратительный. Вкус крови. Сначала — крысы. Потом… чего-то большего. Он не видит, что это. Он просто ест, потому что иначе умрёт. Его тело действует без команды разума.

Алексей вскрикивает и пытается вырвать мою руку.

— Ника, хватит!

Но мы уже не можем разомкнуть контакт. Мы заперты в этом кошмаре.

Немецкий патруль. Луч фонаря выхватывает его из тьмы. Он — живой скелет в лётной куртке.

Я чувствую, как ярость Сергея перестаёт быть человеческой. Она становится холодной, острой, как бритва. Это не эмоция. Это оружие.

Прозвучали выстрелы. Мужчина истекает кровью, захлебываясь ей. Солдаты подходят проверить, жив ли он и начинают забивать ногами. Тогда он вгрызается в ногу врага, мы чувствуем хруст кости и тёплую кровь на своих губах. Он не человек. Он — хищник, которого создали голод, боль и отчаяние. Выхватив оружие, он перестреливает всех, люди встретили свой конец с ужасом, перед ними был тот кому нечего было терять. Его последний взгляд на убитых им людей — в нём нет ни победы, ни сожаления. Только пустота.

Он снова ползёт. Теряет сознание. Просыпается. Снова ползёт. Он уже не человек и не зверь. Он — воля, заключённая в разлагающуюся плоть.

Я испытала на себе полное истощение. Ощущение, что душа рвётся на части. И самое страшное — вместо боли, …пришло облегчение. Облегчение от того, что скоро всё закончится.

Он лежит в снегу, глядя в ночное небо. И его рука, обглоданная до кости, всё ещё сжимает тот самый, истлевший треугольник письма. Связь обрывается.

Мы падаем на колени в пыли церкви, давясь рыданиями и пытаясь выплюнуть несуществующую кровь. Мы не просто «узнали историю». Мы пережили её. Стали соучастниками.

И теперь самый главный вопрос, который повисает в воздухе, что Алексей задает хриплым, надломленным голосом: «И после всего этого… его отец предпочёл играть в куклы?»

Мы застали его в комнате. Он сидел на краю кровати и что-то шептал кукле, поправляя на ней платочек.

— Дядя Витя, — голос мой дрожал, но был твёрдым. — Мы знаем. Знаем про Анастасию. Знаем, что выжила. Знаем, что ждала вас. И знаем про Серёжу.

Он медленно поднял на нас голову. «Глаза» его повязки были пусты.

— Она… ей было одиноко, — хрипло проговорил он. —А я… я не мог её отпустить. Она же моя Настя…

— Она не ваша! — выдохнула я. — Она свободная душа! Вы превратили её в вещь! Вы видели, что стало с Сергеем, пытавшимся вас найти? Он сгнил заживо в снегу, а вы тут играете в счастливую семью!

— Возьмите, — произнесла я, и мои пальцы сами разжались, подставляя камень его протянутой ладони.

— Посмотрите сами. Увидьте правду.

Его рука – рука лесника, широкая, в рубцах и старческих пятнах – дрогнула, но не отдернулась. Он прикрыл амулет своей ладонью, как птицу, которую боится спугнуть. И застыл. Мы наблюдали, как по его лицу плывут тени воспоминаний: блокада, уходящий сын, письмо… и наконец – осознание. Осознание того, что он сделал. Не из зла. Из любви. Но от этого не менее чудовищного.

Он опустил руку. Тишина в комнате была оглушительной.

— Прости, Настенька… — прошептал он.

— Прости, сынок…

Он не стал ничего ещё говорить. Он взял своё ружьё, вышел во двор, и тихий, аккуратный выстрел разорвал вечернюю тишину.

…Мы выбежали и увидели во дворе лежащего старика… Рядом с его расслабленной рукой лежала часть куклы. Её нарядный платочек был намокшим от росы. Он ещё дышал, хлюпая кровью. Резко замер, а вместе с ним, и моё сердце. Я закрыла рот руками, сейчас хотелось просто разреветься. На моё плечо опустилась тёплая рука.

— Всё закончилось, это лучший исход событий.

Я лишь выдавила из себя кивок. Он принёс лопаты и мы копали всю ночь яму под свет моего фонаря. Они лежали рядом, стеклянные глаза Анастасии, казалось, смотрели теперь не в никуда, а в небо. Упокоив двоих в сырой земле, они наконец-то обрели покой. Даже земля казалось теплой, мы обессиленно упали на спину, что жутко ныла. Я взяла Алексея за руку, а он положил мою кисть себе на грудь. Звезды, всё то же небо которое я сотни раз видела у бабушки. Но теперь всё другое. И ощущается иначе.

Когда-нибудь и меня заберет в свои объятия земля.

Но прежде чем это случится, я должна запомнить. Запомнить запах этой сырой земли, тяжесть лопаты в руках, звезду, что мерцала прямо над головой Виктора. Запомнить всё. Кто-то же должен помнить.

Глава 4

«За семью печатями.»

Часть первая.

Холод разбудил меня. Он пробирался сквозь тонкую подошву обуви, впитывался в кости, вытесняя последние остатки тепла. Я открыла глаза. Надо мной, сквозь скелеты оголённых ветвей, кружился первый снег. Тихий, беззвучный, словно пепел угасших звёзд.

Я лежала, не шевелясь, чувствуя под ладонью землю. Вчера вечером она была тёплой, почти живой, будто впитала в себя жар двух воссоединившихся душ. Теперь – лишь мёрзлая глина. Покой остывает быстро, – промелькнула у меня мысль, и от этого стало ещё холоднее.

Рядом пошевелился Алексей. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку – мёртвой хваткой, будто боялся, что меня унесёт ветром. Он потянулся, и его дыхание вырвалось в морозный воздух облачком-призраком.

Дом Виктора стоял поодаль. Вчера он ещё был убежищем. Теперь – просто ещё одна заброшка с пустыми глазницами окон. Мы вошли внутрь, и запах тления ударил в нос – сладковатый и тяжёлый. Еда в погребе покрылась плесенью, хлеб на столе закаменел.

Алексей молча разломил пополам последний, припрятанный с вечера кусок чёрного хлеба.

—На, — протянул он мне большую половину.

— Пополам, — твёрдо сказала я, разломив свою часть снова. — Или никак.

Он хмыкнул, но не стал спорить. Этот ритуал был для нас важнее еды. Это было подтверждение: мы в одной лодке. До конца.

Дорогу до тракта мы шли молча, укутавшись в новые, грубые свитера и пальто, подобранные в соседних пустых домах. Ружьё на плече Алексея казалось игрушечным против наступающей зимы. Рюкзак с фонарём тянул мои плечи к земле.

И тут, словно сама судьба решила нас подбодрить, послышался нарастающий рёв мотора. Из снежной пелены возник мотоцикл, а на нём – знакомый силуэт в заляпанной грязью кожанке.

— Леди! Кавалер! — Дмитрий заглушил двигатель, сняв очки. Его лицо расплылось в ухмылке. —Кутаетесь, как на Северный полюс! Подбросить куда? Иль просто застряли, как те дрова в прошлый раз?

— До ближайшего города,— коротко бросил Алексей, прежде чем я успела что-то сказать.

— В город? — Дмитрий присвистнул, и его взгляд на миг стал серьёзным, почти чужим.

— Там сейчас… не самый гостеприимный курорт. Там правит одна Идея. А Идеи, знаешь ли, самые ненасытные твари. Им всегда мало.

— Но раз просите – садитесь. Только держитесь крепче. Там, впереди… ветерок тот ещё.

Мы втиснулись в коляску. Мотоцикл рванул с места, врезаясь в снежную пелену. Снег бил в лицо тысячами ледяных игл. И чем ближе мы подъезжали, тем гуще становилась метель, пока наконец в белой мгле не проступили первые силуэты домов-призраков. А свист ветра утих, стоило нам зайти на территорию.

«Вюрмсиг», – прочитал Алексей, счищая снег с полусгнившей таблички. Над криво висевшими готическими буквами кто-то вывел краской уже выцветшее: «Часть 046».

Город был не просто мёртв. Он был распят. Средневековые фахверковые дома упирались остроконечными крышами в серые бока советских хрущёвок. С балкона, украшенного резными драконами, свисала гирлянда из колючей проволоки. Которая также оплетала на средневековой ратуше серп и молот. Где-то впереди, на площади, из-за снежной пелены угадывался танк т-34, вмёрзший в землю по самые гусеницы, словно конь. На фонарных столбах свисали использованные противогазы, как головы на пиках.

Город молчал.

Это была не тишина покоя. Это была тишина застывшего крика. Время остановилось здесь, замурованное в лёд. Мы прошли мимо кафе со столиками, на которых стояли чашки с окаменевшей жижей. Мимо магазина, где на витринах застыли в неестественных позах манекены, больше похожие на повешенных. Следы на снегу вели от одной двери к другой, обрываясь на середине улицы, словно людей сдуло ветром.

— Что за дурдом? — пробормотал Алексей, крепче сжимая ружьё. Его пальцы – длинные, с узловатыми костяшками и странно изогнутым мизинцем на правой руке (старый перелом) – вцепились в приклад так, что побелели.

— Это не дурдом, — тихо ответила я, и мой голос дрогнул от прозрения. — Это… суд. Смотри.

Я указала на стену ближайшего ангара. Кто-то вывел на ржавом металле тупым гвоздём:

«ЗДЕСЬ НЕТ НЕВИНОВНЫХ».

И ниже, уже мелом:

«ТОЛЬКО ПРИГОВОРЁННЫЕ».

Ветер донёс откуда-то с центральной улицы тяжёлый скрежет. Снег закружился, снова набирая темп и шум.

И тогда мы увидели его.

В конце проспекта, в вихре снега, маячила высокая, тёмная фигура. Не человек. Слишком массивный, слишком незыблемый. В его руке что-то тяжелое и острое блеснуло тусклым светом. Он не шёл. Он выполнял работу. Методично, без суеты, он проверял одну дверь за другой, словно сборщик податей, который пришёл забрать не деньги, а сами души.

Алексей инстинктивно оттолкнул меня в подворотню. Его пальцы вцепились в приклад ружья так, что костяшки побелели.

— Ни слова, — прошептал он, и в его глазах читалась холодная, ясная решимость.

Мы прижались друг к другу, слушая, как сквозь вой ветра пробивается мерный, тяжёлый скрежет – звук его шагов по обледеневшему асфальту. Это был звук приговора, который ещё не знал наших имён. Амулет послал мне вспышку – не образ, а ощущение: тяжесть короны на голове, запах крови и предательства в тронном зале, вкус металла – тот самый, что был у Сергея в конце. Это было узнавание. Я видела этот вкус раньше. Значит, вся боль в этом мире сводится к одним и тем же ядам: власти, предательству, голоду. Я удержалась, чтобы не ахнуть от внезапности и испуга.

Посмотрела на друга, на лице которого не читалась ни одна эмоция, пока у меня внутри бушевал целый ураган, похлеще метели. Я спрятала руки, которые дрожали от нарастающей тревоги. Спрятавшись за бочками, мы заметили, как удалялась тень. Переждав ещё какое-то время мы забежали в проверенный им дом. Моё сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Стараясь вернуть привычное дыхание, мы прошли вглубь усевшись на кухне. Алексей рыскал в холодильнике, чтобы пополнить припасы и поставил перед до мной банку тушёнки. Ощущение голода куда-то испарилось, но пока есть возможность, лучше перекусить. Вдруг друг заговорил, смотря в темноту.

— Знаешь, я сегодня… поговорил с ней. Мысленно. Сказал, что… может быть, пора мне жить своей жизнью.

— И что она ответила? — Спросила я тихо, не смотря на него, давая личное пространство.

— Ничего. Тишина. И это… хорошо. Значит, она меня отпустила. Или это я наконец отпустил её. — С горькой ухмылкой проговорил Алексей.

Я робко взяла его за руку. Радуясь, что теперь у него всё впереди. Он схватил меня в объятия, громко рассмеявшись, и я на миг почувствовала шершавую, в мелких царапинах и следах от ожогов кожу его правой руки у себя на спине.

— Ну чего ты? На тебе лица нет, ха-ха!

Я прижала его, тоже начав хохотать.

— Ты видела моё прошлое или Тани?

Я не сразу ответила, раздумывая над подбором слов.

— Не совсем… — я сделала паузу, подбирая слова, которые были бы правдой, но не раной. — Я чувствовала твой ужас. От того, что она стала куклой. Это было как… отражение в кривом зеркале. Твоё или её прошлое мне не видно. Ты можешь быть спокоен.

— А кто переживает? Мне скрывать нечего!

Он отпустил меня, широко улыбаясь. Сегодня мы обедали вдвоём, не смотря на тяжёлый груз и тоску по Виктору, в этот миг я была по-настоящему счастливой. Мы нашли впереди комнатку и закрывшись на замки заночевали. Внутри было тепло, а от сытости или чего-то другого быстро разморило. Чтобы перестраховаться, мы дежурили поочерёдно.

Вечная зима. Мы отшучивались «Хоть с холодом справимся», не зная ещё всех правил этого места. Но я всё равно умудрилась замерзнуть, тогда Алексей дал мне свой шарф. Тарелки на столах лежали ещё с прошлых жильцов, незаконченные письма отчетов, которые не разобрать из-за сырости. Следы борьбы, но ни крови, ни тел. За окном всё ещё метель. Даже не метель, целая буря. Нам повезло, что успели найти укрытие. Она искажала звуки и запахи, словно укрывала от внешнего мира, укрывала наши души от опасностей.

Я целенаправленно решила «настроиться» на тень города через амулет. Узрев сцену: он, ещё живой палач, в роскошных покоях, стоя на коленях перед королём. Не с мольбой, а с обвинением. «Ваша светлость, я казнил трёх лжецов. Но ваш грех… он отягощает всю землю. Я не могу допустить этого». И в тишине, последовавшей за этим мысленным голосом, я услышала эхо: скрежет его шагов по льду Вюрмсига. Он всё ещё не мог допустить. Ничего.

«За семью печатями.»

Часть вторая.

Буря стихла. Город предстал в леденящем безмолвии. Мы решаем осмотреть дом, в котором прятались.

В детской комнате – дневник. В нём последняя запись: «Они говорят, что он судья. Но он не слушает оправданий. Он просто… очищает. Папа сказал, что мы не виноваты. Почему он тогда за нами пришёл?» Запись обрывается. На кухне – фотография семьи. Все лица аккуратно вырезаны ножом. Идеально, без следов гнева. Словно хирургическая операция. Перекусывая я озвучиваю мысли вслух «Он не убивает за конкретные грехи. Он… стирает тех, кто, по его мнению, нарушил порядок. Как будто он хирург, который вырезает раковые клетки».

— Очередной псих. — Холодно бросил Алексей.

Забравшись в рюкзак, что был у меня на коленях, достала дневник. Пока умиротворение не ушло, хочется оставить его на страницах. Погладила фонарь, он был холодным и не отвечал. Видимо Муррону ещё долго восстанавливаться после случая с хлопнутым Шариком.

Алексей щёлкнул затвором, отложил ветошь и посмотрел на меня. Я яростно выводила в блокноте записи, изредка поглядывая на заоконную тьму, словно сверяя наблюдения с реальностью.

— Опять пишешь? — его голос вывел меня из сосредоточенного транса. — Про монстров?

Я вздрогнула, затем кивнула, откладывая перо.

— Систематизирую. Без классификации это просто хаос. А хаосом невозможно управлять.

— И кого там в свой зверинец записала на этот раз? — Он подошёл ближе, с любопытством заглядывая через моё плечо.

— Эфириалы, — твёрдо сказала я, проводя пальцем по свежим строкам. — Я решила назвать их так.

— Эфи-ри-алы? — Алексей растянул слово, пробуя его на вкус. — Звучит… научно. От слова «эфир»?

— Да. Только не тот, светлый, что в старых книгах. А искажённый. Первоматерия, которая здесь всё пропитывает, но она… больная. Из неё и состоят эти твари.

Я перевернула страницу, где виднелась схема с подразделами.

— Смотри. Социальные – те, что притворяются людьми, как те «родители» Анны. Агрессивные – фонарные мутанты, псы-оборотни, те, что сразу нападают. Пассивные – это само место: стены, что шепчут, воздух, что отравляет мысли.

Алексей свистнул, смотря на мои записи с трепетным уважением.

— Ника, да ты учёный! Настоящий. Смотри-ка, всё по полочкам разложила.

Я фыркнула, и в углу моего рта дрогнула улыбка.

— Какой уж там учёный. Сумасшедший фанатик, составляющий каталог собственных галлюцинаций. Но… — мой взгляд снова стал серьёзным, — если мы поймём правила их существования, мы сможем их предсказывать. А предсказать – значит выжить. Это простая математика выживания.

— Математика, говоришь… — Алексей задумчиво почесал щёку. — Ладно, профессор. А куда ты того… Бухгалтера запишешь? Или вот того теневого урода, что по городу ходит с топором? Они вроде не вписываются в твои колонки.

Я нахмурилась, снова взяв перо.

— Бухгалтер… он не нападает. Он предлагает сделку. Он паразитирует на самом желании что-то получить, на самой надежде. Это другое определение социальных эфириалов.

Я сделала пометку на полях.

— А тот, в городе… — мой голос дрогнул.

— Он не хищник. Хищник убивает, чтобы есть. А он… он служит. Чему-то. Идее. Он Служитель. Самый опасный тип. Потому что его не остановить страхом или болью. Его остановить может только другая Идея. Сильнее его.

Я захлопнула дневник, звук отдался в тишине комнаты как приговор.

— И пока у нас такой нет, нам остаётся только одно – бежать и записывать. Чтобы те, кто придёт после… знали, с чем имеют дело.

Алексей молча смотрел на меня, на этот блокнот в потрёпанной обложке, который был нашим единственным оружием против всего безумия этого места. И впервые за долгое время он почувствовал не безысходность, а странную, зловещую надежду. Я смотрела на Алексея, который молча наблюдал за мной.

— И чего ты там накопала? Про этих… кукол?

Я тяжело вздохнула.

— Это самое важное. Я думала, эфириалы – это местная фауна, как фонарные твари. А куклы… они другие. Они – это мы. Вернее, то, во что мы можем превратиться.

Алексей отвёл взгляд.

— Таня…

— Да. Таня не стала монстром. Её душа не выдержала и… рассыпалась. А на её месте собралось нечто другое, из боли и этого проклятого эфира. А другая, Анастасия… её не сломала боль. Её заточили. Сделали вещью из самой сильной любви.

Парень стиснул кулаки, и я увидела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Значит, здесь можно не просто умереть. Здесь с тобой могут сделать… это. С тобой.

Я ощутила его гнев – острый и ясный, как клинок. И страх. Даже не за себя. За меня. И меня накрыла волна тяжёлой, удушающей неловкости. Из-за меня он снова страдает. Из-за меня его воля гнётся под тяжестью этого нового ужаса.

Но я промолчала, глотаю ком в горле. Мои эмоции сейчас – роскошь. Предательство. Я вернулась к карте, к схемам, к холодной, спасительной логике классификаций.

— Именно. Это место не просто убивает. Оно перерабатывает. И теперь я понимаю, почему Бухгалтер смотрел на нас как на… активы. Потому что мы ими и являемся. Одни – сотрудники, другие – сырьё.

— Ну что ж, — тихо сказал он. —Продолжаем полевые исследования, профессор. Только давай на сегодня хватит. А то ещё какой-нибудь новый «подвид» за окном появится, захочет в твой каталог попасть.

Я коротко кивнула усмехнувшись, прижимая «Секрет Души» к груди. Мой дневник был не просто записной книжкой. Это был акт сопротивления. Хаос можно было победить, только назвав его по имени. И я находила эти имена. Одно за другим.

Мы вышли на улицу. Прохлада окутала нас своими объятиями. Внезапно, амулет впился в кожу ледяным жжением. На миг мир поплыл. Мы увидели мимолётное видение-эхо…:

Тени. Не люди, а их отпечатки. Семья, что жила в том доме, в ужасе бежит по коридору. Дверь сносится с петель. На пороге – он. И всё… тишина. Ни крика, ни борьбы. Только чувство справедливого возмездия, такое сильное, что его можно пощупать. Такое плотное и тяжёлое, что от него заломило виски.

— Что это было? — произнёс Алексей хмурясь.

— Он… он не просто наказывает. Он верит, что восстанавливает баланс. Этот город… он как гнойник, который он выжигает. — я с трудом перевожу дух. Испытывая благоговейный страх.

— Значит, по его мнению, мы здесь тоже лишние? — произнёс он смотря на заснеженные улицы.

— Хуже. Мы – свидетели. А свидетели его правосудия – это ошибка в протоколе.

Обойдя город мы находим карту города в одном из бюро советской администрации обустроенной в готической ратуше. Алексей тычет указательным пальцем правой руки – с узловатым суставом и тонким шрамом поперёк костяшки – тыкнув в точку на окраине…

— Вокзал. Если повезёт, сможем уехать. Проскочить, пока он… занят своими делами.

…Я стояла, глядя на карту, на крошечную точку вокзала. Снег за окном начал кружить с новой силой, словно предупреждая.

— А если не повезёт? Он почувствует, что мы пытаемся сбежать из-под его «юрисдикции». Он воспримет это как признак «вины».

Он поворачивается ко мне, и в его глазах не страх, а та самая, новая решимость.

— Значит, будем пробиваться. Вместе.

В его словах не было надежды. Но была воля. И на краю света, перед лицом Идеи, жаждущей нас стереть, этого было достаточно.

«За семью печатями.»

Третья часть.

Ветер на окраине Вюрмсига был иным. Он не выл, а скребся. Тысячами невидимых ледяных щупалец по стенам домов, об асфальт, о лица, пытаясь соскрести последние следы тепла и памяти.

Мы шли по пустынной улице, превращавшейся в просеку, а затем и вовсе в заснеженное поле. И тут, сквозь пелену снега, оно открылось нам.

Кладбище.

Это было не место упокоения. Это был город мёртвых, раскинувшийся до самого горизонта. Бесконечные ряды могильников, склепов, обелисков, утопающих в белизне. Одни – древние, покрытые мхом и готическими надписями. Другие – бетонные, советские, с потускневшими звёздами. Третьи – и вовсе просто груды камней, словно мёртвые продолжали строить свои жилища и после конца. Воздух над этим полем колыхался, искажая свет, – стоял густой гул ветра и снега, безжизненной белизны.

— Чёрт… — выдохнул Алексей, останавливаясь. Его решимость, такая крепкая в городе, на краю этого моря смерти дала трещину. — Этому… кладбище есть конец?

Именно это и было самым страшным. Не конкретная угроза, а масштаб. Ощущение, что мы – две песчинки, которых вот-вот сметёт в эту бездну забвения.

Пока мы шли по окраине, я обращала внимание на стены уцелевших склепов. На них – не обычные надписи, а странные, на разных языках, послания, выведенные углём, краской, а иногда и чем-то тёмным.

«Mors certa, hora incerta. Meister Morten certissimus.» (Смерть неизбежна, час неизвестен. Мейстер Мортен неизбежнейший.)

«Он не оставляет следов. Он стирает их.»

«Не прячьтесь. Он видит дыры в мире. Вы — одна из них.»

И наконец, свежая надпись, ещё влажная: «Он идёт за мной. Я видел, как он стёр Лиду. Она стала пылью. Он не Бог. Он – Судья. И мы все – грешники.»

На окраине кладбища, в полуразрушенном доме смотрителя, мы наткнутся на пару-тройку таких же беглецов.

Мы зашли в дом, ствол ружья Алексея направлен вперёд. Внутри у разведённого жалкого костра сидят двое: мужчина с перемотанной головой и молодая женщина.

— Новые? Места нет. Убирайтесь. — Хрипло пробормотал мужик.

— Мы не надолго. Переждём метель. — Ответил Алексей.

Женщина не отрывая взгляда от огня пробормотала:

— Метель… Он любит метель. Шум ветра заглушает шаги.

— Кто… «Он»? — спросила я. Мне нужно было убедиться, что мои теории на счёт этой теневой Идеи верны.

Мужчина усмехается, и в усмешке слышится истерика:

— Не знаешь? Повезло. А потом – не повезёт. Мейстер. Некоторые зовут его Судьёй.

— Он не судит. Он… дарит «покой». Смотрит на тебя – и видит насквозь все грехи. И убирает их одним идеальным ударом. — Продолжила женщина.

— Видел я, как он «исправил» парня вчера. Шёл такой… а Мейстер махнул рукой. Не топором. Рукой. И он… — …пауза, мужчина сглотнул.

— …Рассыпался. Как песочный замок от дуновения. Даже пепла не осталось. Просто… пустота.

В этот момент снаружи доносится отдалённый, но чистый звук – словно кто-то провёл смычком по стеклу.

Оба выживших замирают, глаза полные животного ужаса. Мужчина шепчет:

— Он здесь. Надо бежать...

Женщина захватив припасы исчезла в метели, а мужчина направился в нашу сторону. Алексей направил ружьё, которое полетело в сторону от резкого удара, вырубив также и парня. Я подбежала к Алексею, не веря происходящему.

— Вы… — Протянул мужчина, выдержав паузу.

— Вы его задержите.

Он схватил меня за горло. Я царапала его руки, била ногами, пока силы медленно меня покидали. Алексей с трудом встал и взяв оружие оглушил нападающего, выстрелив ему в колено. Звук оглушил, эхом раздавшись по округе.

— Оставлю эту роль тебе, сволочь!

Он взял меня за руку и мы побежали, я слышала вслед слова проклятия. «Малолетние ублюдки!», «Чтобы вас заживо сожрали», «Вы будете гнить вечность!». А затем всё стихло…

Мы бежали, что было силы. Разглядев в далеке женщину. Я обернулась, и видела, как среди заснеженных крестов и надгробий неспешно шёл палач, словно сама смерть, знающая, что неизбежное случится. Алексей направил ружьё и выстрелил. Бегущая впереди женщина упала, и встав стала ползти. Я посмотрела на него в шоке. Зачем, зачем он так сделал, чем наши жизни дороже других?

Он принял моё осуждение, его взгляд стал пустым и твёрдым, как лёд на могильной плите. Крепче сжав мою руку, он обогнал выжившую.

— Иногда выживание – это не быть сильнее, а быть хитрее. Или просто оставить позади того, кто бежит медленней, — его голос был беззвучным шепотом, но каждое слово вонзалось в сознание как шип. — Прости.

Я слышала её вопли агонии, мольбы о спасении и её желание жить. Этот крик пробирал до мурашек, внутри всё сжалось, а в ушах звенело. Пока весь мир не оглушила ещё более пронзительная тишина. Впереди стоял одинокий дом, мы пулей ринулись к нему.

Забравшись на второй этаж, Алексей захлопнул дверь, заперев её на щеколду. Он затолкал меня в стоящий шкаф и запер. Я видела через щель зеркало, с его отражением. Его решимость…его уверенность и стальное спокойствие, даже не знаю, что сейчас пугало больше.

— Не дергайся.

И тут дверь отворяется без особых усилий, в дверной проём пригнувшись шествует он с топором на перевес. Его бордовый камзол и высокие сапоги придавали всем убийствам церемонию искупления. Мужчина с лицом, высеченным из гранита, с короткими, идеально уложенными волосами цвета темной ржи с проседью. Его взгляд – это самое пугающее: ртутно-серебряные глаза, лишенные всякой эмпатии, смотрят на мир как на бесконечный список дел, которые нужно закрыть. В его взгляде я чувствовала, как взвешивается душа.

Алексей встаёт, ограждая шкаф в котором я нахожусь рукой. Сопротивление бесполезно перед таким существом, как и пули. Что просто врослись в его плоть оставив дыры, которые тут же заросли. Он замахивается, но его рука дернулась. В первые он увидел не грешника, а героя, что защищал другого человека.

* * *

Я видел, как Палач поднимает топор. И в этот миг в моей голове не промелькнул образ Тани. Я увидел Нику – не как символ, не как долг. Я увидел её улыбку, когда она делила со мной хлеб. Услышал её смех в лесу. Понял, что ради этого света, этого единственного, настоящего человека, я готов на всё.

«Прости, Таня, — прошептал я про себя. — Но это – мой выбор. Только мой».

И шагнул вперёд.

* * *

Я видела как его голова упала на пол. И он смотрел. Смотрел на меня и улыбался!

Взгляд палача устремился прямо на меня, я вжалась в стену. Медленно направившись ко мне, он вонзил топор в голову друга и распахнул дверцы шкафа.

Он присел, достав нож неспешно проводя им по правому глазу, который стал свидетелем гибели единственного оставшегося в живых друга. Оставляя глубокий порез. Я не чувствую физическую боль так, как душевную. И тут, резко, аккуратно он вырывает мой глаз, протягивая мне. Кровь хлещет, горячая и густая, покрыв пол моего лица. И тут он произносит.

«Возьми. Это твой груз. Твоё напоминание. Герои заслуживают покоя. А свидетели – вечной памяти. Иногда одно милосердие строже другого. Память – моё милосердие и твой крест. Посмотрим, выдержит ли он тебя, или ты согнёшься под ним, как все. Это мой приговор.»

А затем оставляет меня одну. Совершенно… одну… оставив меня в тишине с его «даром» – головой Алексея, пронзённой топором, как жутким трофеем. Голова. Смотрит в никуда. Но мне кажется — на меня. Всё ещё на меня.

И вот, я стою над этим. Обещание «Мы выберемся вместе» горит раскалённым железом. Тогда, в поезде. Когда я обещала, что не брошу. Когда он поверил.

Я не бросила. Я здесь. А его — нет.

Я не могу бросить его. Но нести голову… это непрактично. Это послание миру, а мне нужно топливо для пути.

А рука… рука здесь. Та самая, которой он меня закрыл. Которая держала мою, когда мы бежали через кладбище. Которая делила последний хлеб. Я смотрю на неё. И вдруг понимаю — если я оставлю её здесь, она сгниёт. Станет пылью. Её сожрут эти твари. И от Алексея не останется ничего.

Совсем ничего.

А если… если я возьму её с собой?

Я не отвожу взгляда от руки. Мысль бьёт током. Это безумие. Это нельзя. Это… это же…

Она…он…

Хочется заорать, выть от боли, от осознания конца.

Но я не плачу. Слёзы кончились. Внутри теперь одна лишь тишина, густая и тяжёлая, как смола.

И эта мысль…взять с собой. Но как? Как теперь быть. Можно ли вообще, что-то сделать? Нельзя.

Но кто здесь устанавливает правила? Кто сказал, что можно, а что нельзя? Мир, где фонари жрут души? Где палачи вырывают глаза «из милосердия»?

Какой, к чёрту, «нельзя»?!

Я достаю клинок. Тот самый, что дал Семён. Он холодный. Идеально холодный. Как я теперь.

«Прости, Алёша».

Я не шепчу. Я думаю это. И в этой мысли нет ужаса. Только странная, ледяная ясность.

Мои движения становятся механическими, точными, почти хирургическими. Я делаю то, что должна сделать. Только так я смогу сдержать слово. Первый разрез — и мир не рушится. Небо не падает. Твари не сбегаются. Только тихий, влажный звук — и тепло на пальцах.

«Прости, Алексей. Но ты же хотел, чтобы я шла дальше. Ты отдал за это всё. Я не имею права позволить твоему дару пропасть.»

И я… отсекаю кисть. Аккуратно. Почти нежно.

Заворачиваю в ткань. В тот самый шарф, которой он вытирал мне слёзы, когда мы хоронили Виктора. Которым грел меня, когда мне было холодно.

Кладу в рюкзак. Рядом с дневником. Рядом с «Секретом Души».

Голову оставляю. Это – его жертва миру. А рука – его жертва мне.

И тут — внутри что-то щёлкает.

Я не просто «взяла часть его тела».

Я взяла его волю.

Ту самую, с которой он шагнул под топор, чтобы я жила. Ту, с которой он сказал «прости» той женщине на кладбище, стреляя ей в спину, чтобы мы успели. Ту, с которой он каждую ночь щёлкал предохранителем — три раза, как молитву.

Теперь эта воля — во мне.

Я закрываю рюкзак. Встаю.

Смотрю на его голову. На ту самую улыбку — последнюю, когда он уже знал, что умрёт, но смотрел на меня так, будто я — единственное, что стоит спасать.

«Я не бросила. Слышишь? Я иду дальше. Мы идём дальше. Ты — со мной».

И я иду.

Дни сливаются в один голодный кошмар. Припасы с Вюрмсига – последняя ниточка к тому, кем я была, – заканчиваются. Жую какие-то липкие коренья, ловлю жуков, которые шипят во рту. Силы покидают тело. Отчаяние становится физическим, свинцовым грузом. Даже дар доктора израсходован.

И вот, в самый тёмный час, я открываю рюкзак. Достаю ткань. Разворачиваю её. Пальцы не дрожат.

Я не думаю. Не думаю о морали, что осталась в мире живых. Здесь действуют иные законы. Закон обещания. Закон долга. Закон любви, которая сильнее смерти и ужаса.

Я думаю только о нём. О его улыбке в последний миг. О его решимости. Обещание должно быть выполнено. А для этого нужно выжить. Нужно вобрать его силу в себя.

«Ты всегда делился со мной последним. Поделись и сейчас.»

Это не акт осквернения. Это – священный, ужасный ритуал единения. Я не «ем плоть друга». Я потребляю его жертву, его последний дар. Каждый кусок – это клятва, выжженная у меня на душе: «Я не сдамся. Ты не умер зря. Мы идём дальше. Мы». Каждый раз, когда буду чувствовать его силу в своих жилах — это он говорит: «Вставай. Иди. Ты обещала».

Это неправильно. Это чудовищно. Это — единственное, что можно сделать в мире, где нет правил.

Когда от руки остаются только чистые, белые кости, я аккуратно собираю их. Теперь они станут моим талисманом, моими чётками, моим доказательством. Плоть и кровь Алексея стали частью моей плоти и крови. Его воля растворилась в моей.

Теперь мы и правда неразлучны. Никогда, даже после смерти. Он со мной.

За семью печатями моей души, за семью кругами этой боли. Мы.

Ради меня уже умирали. Я не имею права сдохнуть просто так.

Я — это мы.

Ника и Алексей.

Живая и мёртвый.

И мы идём дальше.

Глава 5

«Забыт.»

Часть первая.

На дне отчаяния есть странная ясность. Ты больше не боишься упасть, потому что уже лежишь на самом дне. И именно тогда мир кажется чужим, пытающиеся выплюнуть тебя. И хочется хвататься за всё возможное, лишь бы остаться.

Время потеряло смысл, фиксируясь от привычки. Оно текло сквозь пальцы, как чёрный песок, не оставляя следов. Я шла. Просто шла. Пустота внутри была настолько полной, что даже эхо от шагов по мёрзлой земле казалось навязчивым шумом.

Рука Алексея… её больше не было в моей. Вместо неё – лишь призрачное ощущение его пальцев, вцепившихся в мои в последний миг. И кости. Завёрнутые в тряпьё на дне рюкзака. Мои чётки. Моё проклятие.

Уже не знаю сколько иду. День. Ночь. День. Ночь. Здесь не было ни того, ни другого. Только серое небо, украшенное слегка в голубые или золотистые оттенки. Серые плиты и серый снег. Я шла между могил, как призрак.

Муррон сидел у меня на плече. Амулет на груди был тёплым. Не горячий, не посылающий больше сам по себе видение. Но заряд ещё был. Я делилась им с Мурроном. Немного водой. Немного мяса. Немного себя. Чем могла. А он светил рядом и грел. Пока я ещё была живой и двигалась вперёд.

Крысы были везде. Жирные и наглые. Они не боялись меня. А я их стала ловить. И на огонь. Муррон, словно газовая плита светил и жарил мясо. Так мы питались, пока была возможность.

Я вела записи. Каждый день, как выживала. И новых монстров.

«Гули. Крупные и медленные, но сильные. Спасает бег, укрытие или ловушки».

«Жуки. Мелкие и стайные. Бояться света. Уязвимое место между панцирем щель».

Я заметила его. Палач. В далеке. Силуэт в бордовом камзоле и топор в руках. Он не подходил, просто смотрел. Без осуждения или похвалы. Просто стоял. И смотрел, как на реку или дерево. А потом ушёл. Неспешно. Словно у него были дела поважнее.

Я не думала о нем. Мне было не до этого.

И снова кризис. Крысы кончились. Не сразу, постепенно. Я и не заметила. Просто в какой-то день сидела в ожидании охоты. Но ничего. Ни шороха, ни писка.

Я пошла дальше. Ещё день. Ещё ночь. Ничего. Я ела снег, он не утолял. Я ела кору – горькая. Не лезла. Я жевала. Выплёвывала. И снова жевала. Так по кругу.

Я нашла труп. Разодранный и рядом куски хитина. Жуки. Не повезло мужику... Он лежал у могилы. Почти не тронутый. Рядом – шляпа и сумка. Я смотрела на него долго. Очень долго. И думала: «Вот, сейчас возьму. Он не гнилой, ещё можно, и сумка целая».

Я ничего не взяла. Не знаю, почему. Отвернулась и пошла дальше, поправив на нем шляпу. И только через сто шагов поняла, что руки трясутся. Не от холода. От чего-то другого.

Еды не было совсем. Я уже стала копать руками. Лопаты не было. Сил не было. Я царапала землю ногтями. Пока не пошла кровь, пока пальцы не стали чужими. Я смотрела на них. Красные. Грязные. Мои. И думала...

Я не помню, как это случилось. Поднесла руки ко рту. Солёный вкус земли и металла. Тепло. Облегчение. Словно что-то отпустило.

Муррон просто смотрел.

Я отняла руку. Крови не было. Только тонкий след, почти заметный. Как будто это был бред. Может, и был.

Я шла. Как не в чём не бывало. Склеп. Сад. Мёртвые цветы. Я нашла лопату и взяла. Пригодится.

Вода. В сером месте было своё утро. Роса собиралась у плит. Я подбирала банки. Из-под консервов. Возвращалась собирая хотя бы глотки. Иногда мне казалось, что тут были не только сухие и мёртвые цветы. Подбегала, желая напоить какое-то присутствие жизни, но это был лишь мираж.

Я говорила с Мурроном. Он не отвечал. Но слушал. Иногда мурлыкал. Был ослаблен, как и я.

Ты знаешь, я думала я сойду с ума. А может, уже сошла. Может тебя нет. Я сама с собой говорю. Уже там. В могиле. А это – мой ад. А я кукла или кто похуже... Он мурлыкнул.

Ладно, пусть будет так. Даже если ты – бред. Ты – хороший бред. С тобой не так страшно. Я очень хотела живого рядом. Кого-то, кто не монстр. Не гуль. Не жук. Не труп. Я уже попросту заблудилась. Но всё ещё шла надеясь. И думала: «Кто-нибудь. Пожалуйста. Живой и рядом».

Я не чувствовала голода, лишь холодную, металлическую пустоту в желудке. Ничего не хотелось. Надежд больше не было. Я не видела пути, лишь бесконечную вереницу могил, уходящую за горизонт. Это место выскоблило меня изнутри, оставив лишь оболочку, движимую одним инстинктом: «Иди. Потому что остановиться – значит позволить боли догнать себя».

И тут, что-то новое. Не очередные монстры, призраки или поиски базовой провизии.

Резкий, неожиданный звук, вырывающий из ступора.

Звук был похож на треск ломающегося дерева и шипение масла на раскалённой сковороде одновременно. Я замерла, инстинктивно прижавшись к могильной плите. Это вырвало меня из оцепенения, вгоняя обратно в знакомый, острый ужас.

Из-за груды склепов, в сотне шагов, било неестественное, лиловое сияние. И силуэты – десятки угловатых, блестящих тварей, размером с собаку, с длинными щупальцами-антеннами. Жуки. Они кольцом окружили кого-то в центре. И этот кто-то… не сопротивлялся.

Я не хотела помогать. У меня не было сил. Мысль «пройти мимо» была такой же естественной, как дышать.

Но моё тело двинулось само. Ноги понесли меня вперёд, рука потянулась к фонарю – тому самому, что не раз оставался единственной надеждой и опорой. Внутри что-то щёлкнуло, старая, почти забытая программа: «Спасать. Защищать.» Та самая, что когда-то бросила меня помогать Анне. Та, что стоила жизни Алексею.

— Эй! — мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в мёртвой тишине.

Я не целилась. Я просто подняла руку, и ослепительная волна света, наполненная тихим, утробным мурлыканьем, ударила в стаю.

Жуки отползли, шипя. В центре круга стоял он. Безупречный костюм в этом аду выглядел кощунством. На его лице не было ни страха, ни благодарности – лишь холодное, изучающее любопытство, как у учёного, наблюдающего за интересным насекомым.

— Вы всегда так благосклонны к незнакомцам? — его голос был бархатным, с лёгкой насмешкой, и в нём был едва уловимый металлический призвук, словно два голоса звучали в унисон. Он вытер платочком пыль с рукава.

Язык у меня заплетался от усталости.

— Если… если хочешь сдохнуть, сделай это подальше. Не порти вид, — я выдохнула, опуская фонарь. Руки дрожали.

Он рассмотрел меня – грязную, в пропитанной кровью одежде, с пустым взглядом. И в его глазах что-то мелькнуло. Не жалость. Интерес.

— «Испортить вид». В этом месте. Занятно, — он сделал шаг вперёд. — Кажется, я ваш должник. , — сказал он, и в его тоне не было ни капли настоящей признательности. Это была констатация факта.

— Меня зовут Тодд. А вас, мой неожиданный спаситель?

— Вы знаете здешние правила? Нет? Тогда считайте, что ваше вмешательство было авансом. Я научу вас не быть обузой. А вы… будете полезны.

Чего? Разве кто-то так начинает разговор? Он словно уже выстроил план, не спрашивая моего согласия. Как будто я не человек, а фигура на шахматной доске, чей ход он уже просчитал. Но я и не собираюсь отказываться. Может… он это тоже уже знает?

Его помощь была безжалостно эффективной. Он показывал, где пить, не отравляясь, как обходить «шумные» зоны. Но каждое его указание было лишено заботы. Это была инструкция.

Мы не пошли вместе. Мы просто… пошли в одном направлении. Молча. Его присутствие было странным. Он не пытался меня утешить. Не задавал глупых вопросов. Он просто был рядом. И в этой тишине, в этом отсутствии давления, моя собственная боль начала понемногу оттаивать, превращаясь из ледяного кома в ноющую, живую рану.

— Не привязывайтесь к местам. Они имеют свойство исчезать.

— Доверяйте только тому, что можно проверить. Эмпатия здесь – смертельный яд.

Время от времени он смотрел на меня. Отмечал, как я вздрагиваю от громких звуков, как сжимаю свой рюкзак – оценивал мою прочность, мои пределы. Это меня отталкивало и мотивировало доказать, что я способна на многое. Он хочет использовать меня, а я это сделаю с ним. Научусь всему, выберусь. Чтобы мне этого не стоило.

Он делился едой – не из жалости, а как деловой партнёр. «Энергетический обмен», – говорил он. Знал вещи. Показывал безопасные тропы. И даже перевязал и обработал мою глазницу. Тодд учил меня не просто выживать, а анализировать это место. Он показывал мне, как предсказывать поведение эфириалов, как читать «погоду» аномалий. В этих моментах он – гениальный, увлечённый наставник. Мышцы на его лице расслаблялись, жёлтые глаза горели живым, почти человеческим огнём. Он сиял. И я видела в этом его истинное «я». Но длилось это лишь мгновения. Стоило уроку закончиться, маска равнодушия возвращалась на место с пугающей быстротой, как щит, захлопывающийся перед лицом опасности.

Мы шли через пустошь. Мёртвую. Серую. Ни камня, ни травинки. Только пыль и ветер.

— Смотри, – сказал Тодд — Видишь?

Я видела в десяти шагах эфириала. Маленький, скрученный и умирающий. Он не нападал, просто лежал. И смотрел на нас глазами ребёнка.

— Не смотри ему в глаза, – резко сказал Тодд.

— Почему?

— Я уже говорил, жалость – яд. Ты пожалеешь – он насытиться и сожрёт тебя.

Я отвернулась. Мне было больно смотреть на него. Я пожалела ещё до его предупреждения. И пожалела об этом. Этот каламбур удручал.

Эфириал резко дернулся. Потянулся.

Тодд шагнул между нами. Заслонил. Разрезал монстра. Потом обернулся ко мне, вытерев лезвие о его шкуру.

— Дура, – сказал он спокойно. — Полная. Ты понимаешь, что чуть не погибла?

— Я худая! И откуда мне было знать, что всё так буквально!? Мне казалось он страдал. Я не могу не сопереживать.

— Он не страдал. Он имитировал. Это приманка. Как ты не понимаешь? Вокруг – ложь. Всё – охота. И ты – либо охотник, либо добыча.

Он говорил жёстко. Как всегда.

— Ладно, – сказала я. — Научи меня. Как не жалеть.

Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. Как на экспонат, а потом усмехнулся.

— Дура, – повторил он, но уже мягче. — Ладно. Следующий урок. Они не люди. А ты – да. И если хочешь остаться человеком и жить – смотри на меня. Я – последний, кто помнит, как это – быть живым.

И я смотрела. Долго. И в этот миг что-то дрогнуло у меня внутри.

В один вечер, у костра, который он развёл с пугающей эффективностью, я рассказала ему. Не всё. Но об Алексее. О том, что значит – потерять часть себя. Я не ждала сочувствия. Мне нужно было просто выговориться, постараться раскрыться. Вдруг я просто его не понимаю, вдруг это лишь механизм защиты? Возможно так ему станет легче мне доверять?

Он слушал, не перебивая. А потом, глядя на пламя, тихо сказал:

— Потерять того, кто был твоим якорем… — он на миг замолчал, и в его глазах, отражающих пламя, пробежала тень, слишком быстрая, чтобы её разглядеть,

— это всё равно что лишиться конечности. Сначала фантомная боль. А потом – понимание, что тебе придётся заново учиться ходить. Теперь ты белый лист с пустыми полями. И мир будет пытаться тебя перезаписать. Нужно научиться писать поверх.

В его словах не было пустого сочувствия. В них была знакомая боль. Впервые за долгое время я посмотрела на него не как на странного попутчика, а как на человека. В его жёлтых, кошачьих глазах я увидела то же одиночество, то же выжженное пространство, что и в себе.

«Забыт.»

Часть вторая.

Костёр продолжал гореть, создавая призрачный уют. Я набралась смелости задать вопрос, мучивший меня с начала пути.

— У этого места… есть название?

Тодд не отрывал взгляда от пламени. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, и только рыжие пряди вспыхивали, как медные нити.

— Те, кто знает, называют его Фликернинг.

— Фликернинг… Странное слово. Вроде «мерцание»? Почему?

Уголок его губ дрогнул.

— Верно. Но не потому, что тут мигают огоньки. А потому, что реальность здесь – как испорченная киноплёнка. Заедает, пропускает кадры, путает сцены. Это не мир, Куколка. Это – сбой в проекторе бытия.

Куколка? Во мне что-то ёкнуло – неприятно и тревожно.

— Да… как помехи в телевизоре.

— Именно. Это место – сплошная помеха. Но… — он сделал паузу, и в его глазах, к моему удивлению, вспыхнул неподдельный азарт. — Я нашёл кое-что в одном старом дневнике. Там встречалось другое слово. «Флигарн». Говорили, так звали одного из первых, кто смог вести здесь записи. Возможно, «Фликернинг» – это наслоение. Случайное созвучие, которое прижилось, потому что оно… описательное.

Остаток привала мы провели в тишине. Для меня это было продолжение бесконечного путешествия. Сколько мне уже лет? По отмеченным дням – чуть больше двух, а по ощущениям – целая вечность.

Мы не разговаривали. Почти. Слова были лишними.

Я уходила на охоту. Одна. Он не спрашивал, куда. Не давал советов. Просто кивал. И я шла. Между разрухи. Между деревьев. В серую мглу. Муррон сидел в рюкзаке. Не высовывался. Набирался сил. Я чувствовала его тепло — слабое, ровное. Как дыхание. Как сердцебиение.

Жуков было много в этой местности. Стоило нам покинуть бескрайнее кладбище. Так они. Словно поджидали. Мелкие. Стайные. Они не нападали сразу. Кружили, ждали. Я знала: надо одного. Быстро. Без шума. Лезвие Семёна — в щель панциря. Голова — отдельно. Остальные отползают. Шипят. Но не уходят. Ждут лучшего момента. А я взяв лопату использовала их паузу против них, остальная часть разбежалась. Но всё равно продолжала наблюдать.

Я вернулась к привалу. Тодд сидел у камня. Без огня. Без света. Просто сидел. Смотрел в карту. Он не поднимал головы. Но знал, что я пришла. Чувствовал. Как зверь.

— Готова? — только и спросил он.

— Да.

Он кивнул. И я села рядом. Достала мясо. Жука. Ещё тёплого. Муррон светил — тихо, ровно, как газовая плита. Я жарила. Без костра. Без дыма. Без запаха, который мог привлечь других. Он смотрел. Молча. Потом сказал:

— Хорошо.

Одно слово. Но я знала: он заметил. Что я старалась. И это – грело. Больше, чем огонь Муррона. Больше, чем мясо. Больше, чем что-либо за долгое время.

Он вернулся к карте. Я – к еде. Мы молчали. Но это молчание было другим. Не пустым. Не холодным. Живым. Как будто мы уже знали друг друга давно. Как будто шли вместе не день, а год.

Он не сказалал спасибо. Я не сказала пожалуйста. Но что-то изменилось. В тот вечер. Что-то треснуло. В нём. И во мне. И мы оба это почувствовали. Но не сказали. Потому что слова здесь — яд. Потому что слова здесь — слабость. Потому что слова здесь — потеря. А мы не могли себе этого позволить.

Пока не могли.

Мы шли через пустые города-призраки, которые медленно исчезали, как выцветшие фотографии. Та картина вызывала леденящее отчаяние. И я тоже когда-нибудь исчезну, как и все мои воспоминания?

И вот, очередной мёртвый город. Но…этот иной. Другие были убиты. Этот – умер сам. И продолжал умирать. Дома выцветали, стекали. Складывались, как мокрый картон. Тишина густая и липкая. Я шла и чувствовала, как меня высасывает. Пустота. Серость…

— Тодд, – прошептала я. — Давай немного остановимся?

Он остановился и обернулся. Молча взял меня за руку. Крепко. Как ребёнка держит мать. И пошёл медленнее.

— Дыши, – сказал он ровно. — Просто дыши. Не смотри по сторонам. Смотри на меня.

Я смотрела на его спину. На затылок. На прядь рыжик волос. И отпускало.

От грустных мыслей меня отвлекали лишь его реплики. Где-то он с брезгливой гримасой отшвырнул смятую газету. «Бумажный мусор, разносящий чужие ошибки». В другой раз, увидев брошенный детский рисунок, он замер, и его маска на секунду треснула. «Наивно. Рисовать солнце с улыбкой». Я не понимала, почему это его задело, но не решалась спросить.

А потом город взорвался.

Не весь, лишь часть. Квартал справа. Просто сложился в точку. Схлопнулся. Выброс света, пыли и ударная волна. Меня отбросило. Тодд успел меня поймать, заслонил собой.

Когда я открыла глаза – он смотрел на меня. В глазах читался ужас. Настоящий, животный страх.

Он отвернулся. Быстро. Встал и отряхнулся. Поправил пиджак и прежним голосом произнёс.

— Идём, пока не засосало. И не смотри так. Я тебя не спасал.

Дальше мы шли в тишине.

Его молчаливая компания была мне приятна, даже несмотря на колкости и вежливые, но язвительные фразы. Я не обижалась, чувствуя его скрытую благодарность за мою помощь. Она согревала.

Мы много где бывали, и моя рука в его была единственной точкой опоры. Так мне было проще преодолевать большие расстояния. Внезапно, на совершенно ровном месте, я споткнулась о скрытый корень. Не упала, но вздрогнула. И почувствовала, как его пальцы мгновенно, прежде чем он успел это обдумать, сжались, притягивая мою руку к себе, принимая на себя мой вес и испуг. На секунду. А потом так же быстро ослабли, будто он поймал себя на этой автоматической реакции. Но момент был замечен. Он защитил меня, не думая. Уже какой раз. Почему он так от этого шарахается?

Однажды, прячась от стаи эфириалов – нелепых и пугающих гибридов кошки, птицы и кошмара, – он бормотал себе под нос: «Соберись, детектив. Факты, а не эмоции». Детектив? Значит, не просто черствый, а человек системы. Но его тяга к знаниям была лишена желания защищать. Он хотел контролировать. Была ли эта фраза его – или эхом кого-то из прошлого?

В размышлениях я поймала его взгляд. Он смотрел на меня не оценивающе, а… защищающе. Словно невольно ставил себя между мной и миром, который когда-то отнял у него всё. Но тут же он перевёл взгляд на копошащихся тварей. Опасность была близка.

Пока я мариновалась в страхе, Тодд наблюдал за ними, как хищник. Затем он резко потянулся к своему чемодану и швырнул в сторону монстров склянку. Та разбилась, разлив глубокого, светящееся багровую, как раскалённую докрасна сталь или запёкшийся кровь в свете пожара жидкость, и твари, словно зомби, столпились вокруг неё. Мужчина дико ухмыльнулся, радуясь успеху, и в ту же секунду, словно сердясь на собственную расточительность, подхватил меня на руки и рванул прочь.

Мы остановились в заброшенной оранжерее. Он аккуратно опустил меня на пол, слегка запыхавшись.

— Как ты? Что это было?!

— Меня в детстве учили, что у каждой задачи есть решение, — его голос был резок. — Пока не столкнёшься с задачей, у которой его нет. Тогда остаётся только… переписать условия задачи.

Опять эти размытые ответы! Я была в гневе и напугана. Но ничего не сделала, лишь смотрела на него в тишине. Он был на грани срыва, злился на потраченный ресурс.

— Не злись. Так у нас хотя бы есть шанс идти дальше, а не лежать там в виде обеда.

Он посмотрел на меня с какой-то смесью ярости и замешательства, будто сам не понимал своих поступков.

— Меня учили, что мир делится на чёрное и белое, — проговорил он, остывая. — Пока не поймёшь, что самое опасное – это те, кто красит чёрное в белый цвет.

Я не совсем согласилась.

— Может, мир не чёрно-белый, а… в полоску? И главное – не запутаться в них, а продолжать идти. И помнить, что все они – на сером фоне.

Тодд задумался, будто услышал забытую истину. Кажется, мне удалось его успокоить, хотя я и не поняла как. Как и его непрямые ответы не касающиеся темы. Бесит.

Чтобы отвлечься от напряжения, я ушла в глубь, стараясь переместить своё внимание. Мой взгляд падает на старое, заляпанное грязью и плесенью зеркало в раме от окна. Измученный взгляд и седые пряди волос, которых с каждым разом становилось всё больше. Чёлка закрывающая правую глазницу с повязкой. Весь этот вид удручал. Само лицо в какой-то момент исказилось, в зеркале – не моё отражение. Сначала туман, а затем…

Является существо лиловых оттенков. Не монстр, а искажённый, будто под водой, образ. Его голос доносится не ушами, а прямо в сознание, тихим, ядовитым шёпотом.

Смотри на него. На твоего «спасителя». Он только что потратил на тебя величайшее сокровище. Часть души того, кто сжёг его отца заживо.

— М…мамочка!? Что?.. Кто ты?

Я хотела попятится назад, испытывая парализующий ужас.

Я – отражение его прошлого. Он носитель. Он сохранил ярость того монстра, заключил её в стекло… не чтобы помнить. Чтобы однажды выпустить на того, кто ему дорог. Чтобы ты сгорела так же.

Всё, что он делает – расчёт. Даже эта забота…лишь приманка. Чтобы ты доверилась. Чтобы твоя душа раскрылась для последнего, самого важного удара.

Я в панике отшатываюсь от зеркала. Мне хочется бежать, кричать, не верю своей адекватности. Это слишком похоже на кошмар. И чтобы отвлечься от этого ядовитого шёпота, я инстинктивно ищу что-то настоящее, простое. Мой взгляд падает на настоящее, живое растение – антитезу мёртвому, лживому отражению.

Единственный выживший цветок. Среди хаоса и разрушения он был идеален. Простая полевая ромашка с жёлтой, солнечной сердцевиной. Я прикоснулась к нежным лепесткам.

Тодд направился ко мне, услышав возгласы. На секунду я уловила его обеспокоенный взор. Он наблюдал за мной, его взгляд встретился с моим. Жёлтые глаза, обычно холодные, как лёд, теперь напоминали тёплый мёд. Он медленно присел рядом.

— Смотри, какой крохотный и какой невероятно прекрасный цветочек, правда?

— Правда. Но не прекрасней тебя, Куколка.

Его рука замерла в воздухе. Он смотрел на цветок, а потом его взгляд медленно, почти против воли, перешёл на меня – на мою растерянность, на следы слёз у глазницы. Нежность в его взгляде была такой неожиданной, что похожа на промах, на ошибку. И только потом, словно опомнившись, он медленно, с невероятной осторожностью, коснулся тыльной стороной пальцев моей щеки. Это прикосновение было вопросом, а не действием. Внутри всё сжалось, щёки вспыхнули. Я не дышала, не в силах пошевелиться, и мой ответ – прижаться к его ладони – был тем самым «да». В мире не осталось ничего, кроме этого взгляда цвета мёда и тишины, наполненной биением двух сердец.

— Ты разрушаешь все мои расчёты и стены, Ника, — его шёпот прозвучал как самый мелодичный колокол. Его искренний, уставший тон, его взгляд.

И тут – тихий, мокрый звук.

Мы оба вздрогнули. Возле самого стебля ромашки, в небольшой лужице от конденсата, зашевелилось отражение. Не наше. Что-то смутное, искажённое. И из него донёсся голос – не в ушах, а прямо в костях черепа, ядовитый и весёлый:

«Куколка»? Сентиментально. Я помню, как ты называл так свою первую… ну, скажем, «подопытную». Ту дворнягу в овраге. Перед тем, как скинуть к ней тех мальчишек. Она так визжала, когда начала их рвать… а ты смеялся. История повторяется, мальчик? Или это новый, более… изощрённый эксперимент?»

Воздух вымер. Я застыла, не понимая, слышала ли я это наяву. Я посмотрела на Тодда. Его лицо стало каменным. Ни ярости, ни страха – пустота. Но в этой пустоте клокотало что-то страшное. Он не смотрел на лужу. Он смотрел на меня. И в его глазах мелькнуло то, от чего у меня внутри всё оборвалось: чистый, животный страх. Не за себя. За то, что я сейчас услышала.

Он резко одёрнул руку.

Потом он отстранился, и маска вернулась на место.

— Нам нужно идти дальше. — Его голос был тусклым и плоским, как удар лопатой о мёрзлую землю.

Из лужи донёсся тихий, довольный хихикающий звук, будто кто-то пускал пузыри в грязной воде. Потом отражение расплылось, став просто водой.

Я стояла, парализованная. Слова эхом бились в висках. Собака. Овраг. Мальчишки. Смеялся.

Это был он? Мой Тодд?

Он уже отошёл на несколько шагов, его спина была напряжённой и неприступной. Он даже не обернулся, чтобы проверить, иду ли я.

Если бы я была умной — я бы ушла. Сейчас же. Пока он не обернулся. Пока не поздно. Он меня бесил. Даже порой пугал…особенно сейчас. Особенно сейчас со всей этой ситуацией.

Но я — не умная.

Я — та, кто остаётся.

Я выбрала доверять тому страху в его глазах – страху, что я его потеряю. И в этом выборе была вся моя новая, окровавленная свобода. Почему?

Потому что я знаю этот взгляд.

Тот самый, когда кто-то смотрит, а в глазах — не холод, не расчёт. А страх. Страх, что кто-то важный сейчас уйдёт. Что увидит правду — и сбежит. Так много раз было со мной, когда я пыталась раскрыться. Пожаловаться…

Вика. Моя подруга. Она была единственной, кто был рядом. Но сейчас её со мной нет. Не знаю…смогу ли я с ней вообще когда-нибудь также провести время. Сейчас вообще никого со мной нет. А он был.

Я столько раз сбегала. От мамы. От дома. От себя. От боли. Бежала, пока ноги несли. А сейчас — понимаю: от себя не убежишь. От своей тьмы — не спрячешься. Её можно только… принять.

Он считает, что он монстр.

А я вижу — мальчика. Которому когда-то было больно. Который научился выживать единственным способом, который знал.

Это всё так смешно…

Я просто хочу быть рядом дальше. Хотя бы кому-то дарить тепло. Смотреть, как ты читаешь. Слушать, как ты врёшь про «деловые расчёты». Чувствовать, как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь твоей руки.

Я сделала шаг. Потом ещё один. И догнала его. Не стала ничего спрашивать. Не стала требовать объяснений. Я просто взяла его руку. Он вздрогнул, чуть не вырвал её, но потом его пальцы слабо сомкнулись вокруг моих.

Мы шли молча. Но я знала – в его молчании теперь жил этот яд. И в моём доверии – решимость этому яду не поддаться.

Мы пробирались по длинному коридору к воротам с дистанционным замком. Наш путь преграждал эфириал.

— Я буду отвлекать. Ты должна бежать и активировать механизм. Я… я верю, что ты справишься.

Его слова обожгли меня. Он верит. Я кивнула и рванула к будке охраны. Кнопки не реагировали – нужно было электричество. Высунувшись, я увидела, как Тодд отбивается клинком, а сзади к нему уже подбирались другие твари. Сердце заколотилось. Я рванула к щитку, нащупала рубильник. Характерный щелчок – и панель ожила. Распахнув двери, я выхватила железную трубу и ударила монстра, заходившего Тодду в тыл. Гремели выстрелы револьвера мужчины которым он редко пользовался. Мы вырвались.

В заброшенной библиотеке, наконец, можно было перевести дух. Настроение было лёгким, почти счастливым. Мы сидели рядышком, Тодд углубился в старые фолианты. Опалённая этим странным счастьем и желанием понять его до конца, я потянулась к амулету на груди.

Его рука легла на моё запястье – не грубо, но неумолимо.

— Ай-ай, Куколка, — его голос был мягок, но с стальным стержнем внутри. — Так не честно. Заглядывать в чужой дневник без спроса.

Я отшатнулась, будто обожглась. От тона, в котором смешались нежность и безоговорочный запрет. Откуда он знает?

— Но я… я хочу понять тебя.

— Понимание, добытое воровством, – это не понимание, а слежка, — он не отпускал мою руку. — Если я захочу, я расскажу тебе сам. Каждое слово. В своё время. Доверься мне в этом.

Я отступила, погасив в себе любопытство. Сидела тихо, наблюдая, как он читает, поправляя пряди волос. Я погружалась в дрёму, убаюканная шелестом страниц и его размеренным дыханием. Сквозь сон почувствовала движение. Он замолчал. Потом – осторожный шелест ткани. Не сразу, не резко. Сначала он, кажется, просто снял пиджак. Потом была пауза, будто он сам взвешивал этот шаг. И только потом, с почти болезненной аккуратностью, тяжесть тёплой шерсти опустилась на мои плечи. Он не поправил его, не прикоснулся ко мне снова. Он просто продолжил читать, чуть тише прежнего. Но в этом молчаливом жесте было больше уязвимости и доверия, чем в тысяче слов.

«Забыт.»

Третья часть.

* * *

Тишина в заброшенной библиотеке была густой, как смола. Ника спала, укутанная в пиджак, доверчиво прижавшись щекой к бархату воротника.

Записная книжка была холодной, как оружие. Я перебирал пальцами потёртые уголки. Внутри – не исповедь. Карты. Схемы. Расчёты. Библиотека моих поражений. Единственная правда, которую я мог себе позволить. Узнавай меня. Я доверяю тебе. Я вложил ей в руки шифр к своей душе, оставленный без замка.

Смотрел на неё, и в груди, где годами была лишь расчётливая пустота, бушевала тихая, совершенная буря. Она спала – доверчиво, как дитя, и хрупка, как первый лёд. Этот контраст не разрывал – он приговаривал. К невозможному выбору.

Сердце бьётся слишком громко. Мешает логике. Слишком поздно для слов. Слишком рано для прощаний. Но время – иллюзия, которую мы вот-вот аннулируем.

Давление в висках нарастало, холодное и настойчивое. Голос не дремал.

Ключ в замке, мальчик. Почему ты медлишь? «Рефлити» был не звуком, а коррозией мысли, холодным приливом чужой воли.

Я не отвечал. Мысленно перебирал данные, как карты в колоде. Уравнение сходилось с пугающей точностью. Я всё рассчитал.

Идеальный сосуд. Стабильная душа. Чистая проводимость. Рефлити получит выход, я — свободу, мир — очередной коллапс, который можно будет наблюдать с безопасного расстояния.

Всё по плану.

Кроме одного.

Она спит.

Дышит ровно. Губы чуть приоткрыты. На шее — этот дурацкий амулет, который светится даже во сне. Рядом — рюкзак, где лежат кости её друга. Она их не выбросила. Носит с собой. Как напоминание. Как обещание. Глупая.

Я смотрел на неё час. Два. Вечность.

И вдруг понял: я не могу.

Не потому что она «особенная». Не потому что...«лю-…». Вместо слова шум.

А потому что она — единственная, кто посмотрела на меня и не отвернулась.

Когда я сказал, что она разрушает все мои расчёты — я не шутил. Она реально разрушила. Своей дурацкой верой. Своим «я тебя не брошу». Своими руками, которые тянулись ко мне, даже когда я был страшным.

Знаешь, что самое страшное в монстрах?

Мы привыкли, что нас боятся. Мы к этому готовы. У нас броня из чужого страха.

Но когда кто-то не боится — броня трескается.

Она смотрела на меня не как на «носителя». Не как на «инструмент». Не как на «угрозу».

Она смотрела на меня — и видела меня.

Того человека, который когда-то сжёг всё. Который смеялся, глядя на смерть. Который думал, что уже никогда не сможет иначе.

Она видела — и не сбежала.

Рефлити орёт внутри. Требует. Торопит. А я смотрю на неё. На эту дуру. Которая поверила мне, когда все факты были против. Которая догнала меня и взяла за руку после того, как из лужи вылезла вся правда. Я даже дал ей шанс сбежать. Не знаю даже почему…Но точно был уверен, что она им воспользуется. И тогда бы я её догнал. Тогда бы было бы легче. Проще.

Но…

Она взяла меня за руку.

И я понял: я уже мёртв.

Не сегодня. Не сейчас. А в тот момент, когда она впервые посмотрела на меня и не отвернулась.

Я не могу её убить.

Не могу отдать Рефлити.

Но и не могу оставить всё как есть. Потому что если я этого не сделаю — он выйдет через неё в любом случае. Я слишком долго носил его в себе. Слишком сильно привязал к своей сути. Он уже часть меня. А я — часть него.

Есть только один выход.

Я обратился к тому, что сидело в голове, сквозь зудящую, навязчивую связь.

«Ты видишь её. Она готова. Её душа… стабильна. Мы можем начать.»

— Прости, Куколка. Но бабочке нужен кокон попрочнее. И гораздо темнее.

Я взял её на руки. Она была лёгкой, словно пепел. Как хотелось просто раствориться в этом миге, забыть о расчётах… Но это была слабость, а у меня не оставалось права на неё.

Я остановился возле дерева, опутанного странными, тускло светящимися кристаллами. Подходящее место. Алтарь из хрусталя и забвения. Аккуратно уложил её на холодную траву. Взял маленький, острый нож – не для неё, никогда для неё – и сделал надрез на ладони. Кровь была не красной, а тёмно-лиловой, цвета застоявшегося портвейна, с мерцающими в глубине осколками чуждого золота – шрамы долгой связи с иным.

Я начал чертить знаки. Движения точны, безжалостны, как у хирурга, готовящегося к операции по ампутации собственной души. Каждая линия – часть расчёта, который я вёл с того дня, как понял, что Существо солгало. Эфириал не хотел просто выйти. Он хотел взорвать плотину между мирами, используя душу Ники как таран. А я… я решил дать ему то, что он просил. И похоронить в подарке.

Лиловое сияние, знакомое с детских кошмаров, стало сочиться не из тени, а из моих собственных вен. Оно пульсировало под кожей, вытягиваясь к Нике тонкими, похожими на гифки грибницы или разветвлённые капилляры щупальцами. Они вонзались не в её тело, а в само пространство вокруг неё, высасывая серебристые нити – саму ауру её души, её связь с миром живых. Проглотило пространство и последний, отчаянный всплеск света фонаря, пытавшегося её защитить.

Девушка застонала во сне, её лицо исказилось гримасой невыразимой, внутренней боли.

Сердце сжималось, но иначе погибнут все. Именно тогда я сделал свой ход. Я не стал перерезать нити Рефлити. Я перерезал себя. Разомкнул последние защиты своей души и впустил паразита в самое её ядро. Ритуал, ждавший чистой проводимости Ники, захлебнулся – и затем рванул с удесятерённой силой, увлекая теперь в смертельную воронку не цель, а катализатор – паразита и носителя – в смертельный симбиоз.

Я перерезаю не её.

Я перерезаю себя.

Пусть жрёт. Пусть орёт. Пусть понимает, что попал в ловушку, из которой нет выхода.

Что ты делаешь?! — рёв существа был лишён всякой элегантности, это был панический скрежет разбивающегося зеркала, ужас того, кто понял, что отражает не мир, а собственную ловушку.

— Исправляю фундаментальную ошибку, — прошептал я вслух, и в голосе впервые за многие годы не было ни насмешки, ни злобы. Только ледяная ясность конца. — Ты хотел выйти через неё. Но я предлагаю тебе… навеки остаться со мной. В новом доме, который я для нас построил.

Я сконцентрировался. Не на сопротивлении, а на хирургическом рассечении. Всей силой воли, всем накопленным знанием начал препарировать собственную сущность. Отделял светлые осколки – воспоминание об отцовской улыбке, горький привкус её доверия, последние остатки чего-то, что можно было бы назвать надеждой. Собрал этот хрупкий свет в комок и, как капсулу с ядом противоядия, отправил его вдоль серебристой нити Ники, к её якорю.

А всё остальное – холодную ярость, блестящий цинизм, жажду контроля, всю свою прекрасную, отвратительную тьму и всего Рефлити, вцепившегося в меня в панике, – начал сжимать. Стягивать в тугой, вечный узел бытия.

Мир вокруг не дрогнул – он заикнулся. Свет не разбился – он застрял в кристаллах, как муха в янтаре, повторяя один и тот же последний луч. Звуки не стихли – они растянулись в бесконечный, ниже порога слышимости гул. Воздух не наполнился запахами – он кристаллизовался в ароматы: озон короткого замыкания вселенной, сладковатая пыль распадающихся смыслов, металлический привкус нового, рождающегося закона. Пространство между нами не разорвалось. Оно вывернулось наизнанку, образовав не дыру, а Шов – личный, бесконечно сложный ад, сшитый из петель моей боли и шепота Рефлити, навеки завязанный в тугой, самоосознающий узел.

Последнее, что я вижу — её лицо.

Прости, Куколка. Я обещал не врать. Это — не ложь. Это — единственная правда, на которую я способен. Ты научила меня быть человеком. Слишком поздно. Но ты научила.

Прежде чем лиловое сияние поглотило всё, я понял: я не жалею. Я – завидую. Ей предстоит боль. Но ей предстоит – жизнь. Мне же – лишь геометрия вечного наказания. Это не был расчёт.

Это было – единственное возможное прощание. Уснёт ли она когда-нибудь снова так же спокойно?

* * *

Боль была не физической. Она была… онтологической. Как если бы из мироздания выдернули стержень, на котором держалось твоё «я». Я почувствовала зияющую пустоту там, где раньше билось что-то живое. А потом – его руку, которая не толкала, а отрезала меня от всего, что только что было реальностью.

В зыбком, искажённом свете я увидела прядь своих волос. Чисто белые. Белые, как кость, как безгрешный снег, как пустой лист, на котором больше никогда не напишут историю счастливого конца.

И самое ужасное – я увидела в его глазах не ненависть, не ярость. Я увидела… принятие. И это было страшнее любой злобы. Потому что это значило: всё было правдой. И он выбрал это уничтожение. Осознанно. Холодно. Навеки.

«Всё было ложью, — прошептала я в ледяную пустоту, которая теперь была мной. — Даже его боль. Даже его доверие. Всё было частью какого-то плана.»

Последнее, что я почувствовала, – не удар, а окончательное отсутствие. Его рука, отрезающая последнюю нить. И всепоглощающий, беззвучный хруст ломающейся вселенной, рождение новой, ужасной константы там, где только что бились два сердца.

Я не могла знать, что в тот миг он смотрел на меня и видел не инструмент, а оправдание. Единственное свидетельство, что в его испорченной душе когда-то жил человек, способный на жертву. Он спасал меня, становясь чудовищем в моих глазах. Чтобы я, ненавидя, нашла в этой ненависти ярость, необходимую, чтобы выжить. Чтобы однажды прийти и убить его по-настоящему.

Потом – тишина. Не тишина покоя. Тишина вакуума. После взрыва.

Была только леденящая пустота внутри, как после удаления души. Рядом лежала тетрадь. Его тетрадь. Её обложка была тёплой там, где он её держал. И моё собственное тело, которое вдруг казалось чужим, пустой оболочкой, куклой, которую кто-то забыл довершить.

Я старалась потянуться к тетради, но тело было не моим. Парализованным горем и предательством.

Я не плакала. Слёзы застыли где-то на границе того мира, что только что умер. Они были частью той пустоты, что он оставил после себя вместе со своим последним, ядовитым подарком. Нераспечатанное письмо от одного одиночества – другому. Я осталась с двумя могилами за плечами и чёрной дырой на месте сердца, которая отныне будет засасывать в себя любой свет, любой намёк на тепло.

И где-то в глубине, под тоннами шока, зародилось новое, тихое знание. Он не исчез. Он не просто исчез. Он заточил себя. И однажды мне придётся найти эту саморастущую темницу. Не чтобы уничтожить. Чтобы совершить казнь. Или чтобы даровать помилование тому мальчику с глазами цвета мёда, который на секунду выглянул на прощанье из глубины лилового ада – и тут же был поглощён им.

Но рассудок потухал. Память отслаивалась, как старая штукатурка. Забывалось всё. Кто я? Зачем я здесь? Имя «Ника» повисло в пустоте без носителя. Совершенно одна, забыта и брошена. Огонёк фонаря агонизировал, пытаясь не потухнуть, пока его не поглотила абсолютная, беспросветная мгла, в которой даже кристаллы утратили внутренний свет, умерли, превратившись в простые камни. Забылись, как и всё в этом мире.

Только я, где-то внутри, в последней невыгоревшей нейронной связи, чувствовала слабое, умирающее тепло. Которое вот-вот потухнет вместе с последним воспоминанием. Вместе со мной.

* * *

А где-то в сердцевине новорождённого Шва, в вечном шторме из лилового света и моих собственных, наконец материализовавшихся кошмаров, я впервые обрёл покой. Полный, абсолютный, ужасающий. Победа была безупречной. Я всё просчитал. Я всё контролировал. Даже эту клетку. Особенно эту клетку. И в самой её глубине, в запечатанной на вековечность капсуле, хранился крошечный, тёплый осколок – образ её доверчивого лица в последний миг перед падением. Он не горел. Он светил. И я знал – она придёт. Не за мной. За этим светом. Чтобы потушить его. Или чтобы разжечь пожар поярче.

Глава 6

«Среди кристаллов.»

Часть первая.

Сознание вернулось не вспышкой. Оно просочилось. Как холодная вода в трюм тонущего корабля.

Сначала не было ничего. Ни боли, ни страха, ни имени. Было только отсутствие. Абсолютное и завершённое. Я была дырой в самой ткани бытия, и в этой дыре не было даже ветра.

Затем пришло первое ощущение. Не чувство – физический факт.

Холод.

Он был повсюду. Не зимний, пронизывающий. А метафизический. Холод камня, который никогда не знал солнца. Холод пространства между мирами. Он был во мне и вокруг, и я была им.

Я попыталась пошевельнуться. Не вышло. Не потому что тело не слушалось. Потому что не было «я», которое могло бы отдать приказ. Было лишь смутное, рассеянное внимание, застрявшее в куске остывшей материи.

Зрение пришло вторым. Не как картинка, а как осознание света. Свет был тусклым, рассеянным, без источника. Он струился из самих стен – вернее, из тех исполинских, полупрозрачных образований, что окружали меня. Кристаллы. Они пульсировали слабым, холодным сиянием, и этот свет не освещал, а обнажал. Он показывал мир без теней, без укрытий, во всей его голой, безжизненной геометрии.

Затем, первое, что-то живое – это чувство тёплого, упрямого бока, прижатого к моему застывшему ребру. Моё тело было мертво, но даже через этот холод я чувствовала своего друга.

Муррон. Он лёг на меня, как живое, мурлыкающее одеяло, и не уходил. Я лежала неподвижно, постепенно рассыпаясь в пыль и холод, а он вдыхал меня. Не воздух – что-то другое. Мою расползающуюся душу, мои мысли, как семена одуванчика. Он втягивал их в себя и держал где-то глубоко внутри, в тёплом, тёмном месте, где они не могли развеяться.

Я видела краем затуманенного зрения, как вокруг нас рыщут тени. Мелкие, голодные. Муррон не убегал. Он шипел. Шерсть на его спине вставала дыбом, и из его горла вырывался звук, похожий на рёв миниатюрного тигра. Он царапал кристаллический пол, оставляя на нём искры, и однажды кинулся на что-то слишком близко подошедшее. Послышался визг, звук рвущейся ткани-тьмы, и тень отползла. Муррон вернулся ко мне, хромая, с ещё более призрачным очертанием, но с тем же упрямым мурлыканьем. Я тут. Никуда не денусь.

Из туннеля, взявшийся из тьмы выпрыгнул огромный чёрный пёс, скрещенный с волком. Его внимательные глаза озарили окружение, и вместо рыка раздался мелодичный голос.

— Я нашёл!

Увидел Муррона прикрывающего мои останки, и умолк. Его уши прижались. И вот тогда появился он.

Хозяин пустоты. Он пришёл без звука. Просто в одном месте пустоты между кристаллами материализовалась другая тень, которая была плотнее самой мглы.

Я не испугалась. Страх требовал «я», которое может бояться, а у меня его не было. Я просто наблюдала.

Он был высоким, его форма ускользала от взгляда, как будто состояла из сгущённого мрака и отражённого света кристаллов одновременно. В нём не было лица – только внимание. Ощутимое, тяжёлое, как давление на дно океана. Оно скользнуло по мне.

Это был осмотр.

А затем тень приобрела форму. Она притихла, а потом раздался вздох, уже человеческий, усталый, из самой этой мглы, и она стекла, как чёрные чернила, формируя фигуру образа с предметом в руке. Явившись не как мрак, а как… мужчина в небрежном чёрном плаще, с чашкой чая в руке. Он выглядел так, будто отвлёкся от крайне важного дела – возможно, от разглядывания узора на обоях.

— Опоздал, как всегда, Цеба, — вздохнуло существо, отхлебнув чаю. Голос у него был низкий, усталый и с лёгкой, язвительной ноткой. — Она уже здесь. И, судя по всему, её уже начали… удочерять.

Он подошёл, не обращая внимания на шипение Муррона, и присел на корточки. Его зелёные глаза снова скользнули по мне, по коту, по призрачным нитям, что связывали нас.

— Ну и дела, — пробормотал он. — Разобрать нору и забыть про гостя. Типично. Цербер, живо за работу! Чтобы через час от этого шва мокрого места не осталось!!!

Прокричал мужчина и словно весь мир завибрировал возбуждено прячась от его гнева. Его короткие тёмные волосы слегка загорелись, став чуть длиннее и остыв легли на плечи. Тот в ответ цыкнул, проговорив «опять тратиться на парикмахера.»

Пёс, вильнув хвостом, рванул обратно в туннель.

Мужчина отставил чашку, она зависла в воздухе сама по себе, и вытянул руки. Не к моим останкам – к Муррону.

— Отдавай, пушистый мудила. Ты и так на последнем издыхании. Держать душу – это не кошачья работа. Это… моя, наверное...

Муррон заурчал, но не агрессивно. С вызовом. Моя.

Тот усмехнулся. И тут его глаза вспыхнули тем самым светом, что лился из кристаллов. Свет ударил в точку между нами. Не больно. Как холодная, чистая вода. Существо посмотрело на кота, который держал мою душу в себе. Его внимание стало острым, аналитическим. Он видел связь. Видел, как призрачная душа Муррона цепляется за мою, не давая ей окончательно распасться в этом ледяном покое.

Я почувствовала, как связь с котом не рвётся, а… переплетается. Его тёплая, упрямая сущность и моя холодная, разбитая душа начали кружиться, как в воронке. Пустой фонарь, лежавший рядом, вдруг зазвенел – и кристаллы вокруг отозвались. Они потянулись к нему, как плющ, обвили и поглотили, вместе с рюкзаком и всем, что было внутри. Схоронили в своей вечной мерзлоте, как в камере хранения.

И тогда Муррон сделал то, на что у меня не хватало ни воли, ни «я». Он поднял голову и посмотрел на Властелина Пустоты. Не со страхом. С достоинством. А потом – мягко, но неумолимо – толкнул свою сущность ко мне.

Это была не просьба. Это был акт передачи. Он отдавал последнее, что у него было – свою форму, свой якорь в реальности, собранную Сергеем из любви и тоски плоть фонаря – чтобы у меня появился материал. Чтобы у призрака появилась возможность стать вещью.

Я почувствовала, как его тепло – последнее, настоящее тепло в этом мире – вливается в мою ледяную пустоту. Не как поток, а как кристаллическая решётка, нарастающая изнутри. Он отдавал не энергию, а паттерн, саму схему «кота» — упрямую, гибкую, цепкую. Его сущность стала каркасом, на который моё рассеянное сознание могло нанизаться, как леденец на палочку.

А страж этого места… взял кота на руки. Того самого кота, которым я теперь отчасти была. Он подхватил Муррона, а значит, и меня, так небрежно-бережно, как берут уставшего ребёнка.

— Ну что, несчастные, — сказал он, уже поворачиваясь к какому-то невидимому проходу. — Домой. А то тут вас первый же мутант съест и отравится. Особенно от тебя, — он ткнул пальцем, пальцем! Мне в морду. – С бубенчиком.

Я посмотрела вниз. На моей новой, чёрной шерсти действительно висел крошечный, кристаллический бубенчик. Он тихо звенел при каждом движении. Это было так глупо, так абсурдно, что внутри что-то дёрнулось. Что-то, что могло быть смехом, будь у меня голос.

Его «дом» был не комнатой, а стабильным разломом в ткани Фликернинга, который он годами (веками?) утяжелял своим присутствием, как камень – паутину. Здесь пахло старыми книгами, пылью и… духами? И ещё – холодным озоном после бури и сладковатой горечью полыни: запахами, которые явно приносили ему в подношение. На столе дымилась та самая чашка. Мужчина устроил Муррона и меня на груде тёплых, мягких тряпок, похожих на облака.

— Лежи. Не дёргайся. Будешь дёргаться – лапы оторву! — проворчал он, но его руки поправляли «гнездо» с неожиданной аккуратностью. Но его взгляд на миг задержался на слабом свечении у меня в груди, там, где должен был быть пульс. На амулете. Его зелёные глаза сузились. Он что-то узнал, что-то оценил, и отложил это в бесконечный архив своего внимания.

Я лежала и чувствовала. Чувствовала амулет – не на шее, а внутри, там, где должно быть сердце. Он был тёплым. И чувствовала Муррона – он теперь был не рядом, а в самой ткани моего нового существа. Его упрямство стало моим позвоночником. Его тепло – моей кровью.

И тут я вспомнила про свои вещи. Чётки. Рюкзак, платье Анны, всё это лежало где-то там, припорошенное кристаллической пылью. Порыв. Я попыталась встать, потянуться к ним. Хотела… не знаю, что. Вернуть? Прикоснуться?

— А-а-а, нет, — Эфириал лениво махнул рукой. Я замерла на месте, будто в паутине невидимых нитей. — Не спеши. Они никуда не денутся. А ты сейчас – чудик на прогулке. Лёгкая добыча. Полежи. Выспись. Поймёшь, кто ты, — он усмехнулся, — а там и вещи сами к тебе приползут.

Мужчина прошёл к столу, взял какую-то папку, перелистнул пару страниц, поморщился. Я смотрела на него, пытаясь понять: что это? Почему он принёс меня сюда? Зачем вообще взял с собой?

Я ждала. Чего-то. Угрозы? Требования? Платы за спасение?

Но мужчина просто работал. Не обращал на меня внимания. Не требовал, чтобы я была кем-то. Не ждал благодарности.

Он несколько дней (часов? Лет?) просто сидел так и иногда смотрел в мою сторону. Я лежала и дышала. Мир был тих, и в этой тишине не было места для мыслей. Просто лежала на груде тёплых тряпок. Не спала. Не бодрствовала. Существовала — как пыль в луче света, как отражение в треснувшем зеркале.

Он смотрел.

Не изучал — просто смотрел. Скучающе, устало, как на предмет мебели, который зачем-то притащили в дом и теперь не знают, куда деть.

Потом его голова дёрнулась. Где-то далеко, на границе слышимости, заскрежетали голоса. Не человеческие. Эфириалы. Продолжительно, всё нарастая обороты. Голова гудела от воплей.

Существо поморщилось и встало.

Я не знала, почему моё тело дёрнулось следом. Муррон внутри? Остаток кошачьего любопытства? Или что-то другое, новое, что только начинало прорастать в кристаллической пустоте?

Я сделала шаг. Потом другой.

Мужчина не обернулся. Но место под его ногами дрогнуло — и мгла, густая, как смола, рванулась вперёд, увлекая обоих. Я почувствовала, как меня подхватило, скрутило, вывернуло наизнанку — и выплюнуло на холодную землю рядом с ним.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Будто знал, что я пойду.

Впереди, у разрыва между мирами, копошились твари. Дикие, голодные, они рвали пространство зубами, пытаясь продавить тонкую плёнку, отделявшую Фликернинг от мира живых. Их вой резал слух, царапал землю, заставлял воздух дрожать.

Эфириал стоял, скрестив руки. Смотрел на них с выражением, которое у человека назвали бы усталым презрением.

— Надоели, — сказал он.

И просто перестал сдерживать силы.

Я почувствовала это кожей, шерстью, каждой гранью своего нового, ещё не понятого существа. Давление. Абсолютное, всепроникающее. Страх, который не нужно объяснять, не нужно вызывать — он просто был. Потому что это место было им. И они — его частью.

Твари взвизгнули и попадали на землю, скрючившись. Аура страха, которую он выпускает, накрывала их, как волна. Визжали, молили о пощаде. А мужчина стоит, скрестив руки, и смотрит. Эфириал поднял руку — и разрыв затянулся, как затягивается рана на живой плоти. Плёнка перестала дрожать, затвердела, стала непроницаемой.

— Вернитесь. И не подходите снова.

Твари разбежались. А я стою, прижав уши, смотря на него новыми глазами.

Он опустил руку. Повернулся ко мне.

— Впечатляет? — его голос был насмешливым, почти театральным. — Да, это я.

Он закатил глаза и, не спрашивая, подхватил меня на руки. Я ещё не понимающая, что происходит, но уже чувствующая: это — сила.

Мы вернулись в «дом». Бухгалтер уже ждал.

Я видела его уже в деревне — высокий, в чёрном плаще, в шляпе, под которой не было лица, только тьма. Очки-ретро сидели на шляпе странно, почти нелепо. Под ногами клубился дым, как в старых фильмах про призраков.

Сам страх поставил меня на пол и выпрямился. Я села на свою груду тряпок, чувствуя, как дрожат лапы. Внутри — тишина. В голове — пустота.

— Ну?

Бухгалтер молчал. Но я чувствовала: он напряжён. Не хочет быть здесь. Не хочет говорить то, что должен.

Мужчина ждал. Тишина становилась плотной.

— Надзиратель требует вашего вмешательства, — голос Бухгалтера был похож на шелест старых бумаг. — Одна особь… слишком активна.

Страх не ответил. Просто смотрел. Бухгалтер не сделал шага назад, но я видела, как он сжимает пальцы в перчатках. Как дым под ногами становится гуще — почти бегство, почти паника.

— Исправлю, — коротко бросил эфириал.

Бухгалтер исчез. Не растворился — просто перестал быть в этом месте.

Он вздохнул. Щёлкнул пальцами — и перед ним, из ниоткуда, материализовался эфириал.

Наглый, уверенный в себе, он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но мужчина даже не дал ему времени.

— Ты знал правила, — сказал он.

Гость замер. Его наглость схлынула, как вода из пробитой плотины.

— Я… я не хотел…

— Неважно.

Страх махнул рукой — и эфириал рассыпался. Как песочный замок от ветра. Как дым. Как мысли о том, что можно нарушать правила и остаться безнаказанным.

На полу осталась только тёмная, маслянистая лужица, которая медленно впитывалась в пол.

Эфириал достал папиросу. Закурил. Выдохнул дым — и тот не развеялся, а повис в воздухе, медленно раскручиваясь спиралью.

Я, кажется, пыталась понять.

Он посмотрел на меня. На свои руки. На дым, который превращался в лицо, а потом снова терял форму.

— Ну и жизнь, — сказал он себе под нос.

Я молчала. Но, кажется, смотрела на него чуть внимательнее, чем раньше.

Я поёжилась. Было холодно. Или нет? Я не понимала своего нового тела, не понимала, что мне нужно. Просто знала: что-то не так. Чего-то не хватает.

Мужчина поднял голову. Посмотрел на меня. Долго, немигающе.

— Замёрзла, что ли? — пробормотал он. — Неженка.

Он снял пиджак и бросил его на меня. Небрежно, почти грубо, как ненужную вещь.

Я замерла под тяжестью ткани. Она пахла табаком, полынью и чем-то ещё — холодным, как озон после грозы. Но внутри этой ткани хранилось тепло. Не лампы, не костра — чужое, живое тепло.

Существо снова уткнулось в бумаги. Он не объяснял, не улыбался, не смотрел, как я там устроилась.

Лежала и чувствовала: он не бросил. Не потому что полезна. Не потому что должен. Просто — не бросил.

Предположительно утром — когда кристаллы засветились тусклым, утренним светом — я проснулась. Пиджак всё ещё был рядом. Он не забрал.

Я подняла голову. Божество сидело в кресле, он пил чай, читал какой-то отчёт. Не спал всё это время? Или просто вставал раньше? Не знаю.

Я смотрела на него. На его усталые глаза, под которыми были темные синяки. На привычку хмуриться, даже когда никто не видит. На то, как он держит чашку — будто это единственное, что согревает его в этом ледяном мире.

Иногда его внимание фокусировалось на моих глазах. На отблеске, который в них появлялся – не от внешнего света, а откуда-то изнутри. От того самого холодного огня, что теперь тлел на месте души.

Он произнёс звук. Воздух не затрепетал – он кристаллизовался вокруг слога, будто слово было формой, а звук – лишь побочным эффектом.

«Кристалл».

Он сказал это не мне. Он вписал это в закон этого места. Констатация. Я была занесённой обстоятельствами. Артефактом, найденным среди обломков. В этом слове не было ни имени, ни судьбы. Была только природа вещи.

И в этот миг во мне что-то щёлкнуло. Не эмоция. Логическое завершение. Если я – Кристалл, то что он? Что за сила может давать определения в этом мире без смыслов?

Рядом, под ребрами, теплилось слабое пятно тепла. Муррон. Его душа, была едва жива, но он был здесь. Беззвучно мурлыча вибрацией, которую чувствовали кости, а не уши. Он был последней нитью, связывающей эту странную, холодную форму с чем-то, что когда-то могло быть «мной».

И в этот миг, впервые после небытия, у меня возник порыв. Не мысль. Импульс. Инстинкт благодарности, отчаяния и невероятной, дикой нежности ко всему, что ещё могло быть так безумно жертвенно.

Я поднялась. Моё новое тело дрожало, но повиновалось. Я сделала шаг к существу. Оно не двинулось, наблюдая.

Я была в теле. Но это тело было не моим. Оно было низким к земле, гибким, тихим. Когда я наконец смогла заставить его повернуть голову, я увидела бок собственного бока – покрытый короткой, матовой шерстью. Черной, как та пустота, из которой я только что выползла.

Я была котом.

И первой мыслью в этой новой форме было не «как?», а «где?». Где моя рука, которая держала руку Алексея? Где глаза, которые видели его улыбку? Они были не утеряны. Они были переведены. И в этой мысли не было ни удивления, ни ужаса. Была лишь данность, холодная и ясная, как всё вокруг. Да. Так и есть.

Он достал откуда-то ошейник. Простой, кожаный. И надел его на меня. Не как на цепь. Как… метку. Жилец номер один. Моя ответственность.

— А теперь, — он уселся в кресло, которое мгновенно появилось у него за спиной, и притянул меня к себе на колени. — Сиди смирно. Я тут редко кого-то нянчу. Цени.

Я сидела. Он гладил меня по шерсти, его пальцы были удивительно тёплыми. А я смотрела на него. На него. На этого мужчину с чёрными волосами и зелёными глазами в готическом жилете. …А потом он моргнул – и реальность передо мной перелистнулась, как страница в книге. На месте мужчины сидела женщина с теми же усталыми зелёными глазами, но в платье цвета ночи, в котором мерцали звёзды, словно дыры в ткани мироздания…Он (она?) вздохнула.

— Не пялься. Форма – дело наживное. Главное – чтобы удобно было чай держать.

И вот тогда я поняла. Поняла, что за всеми этими словами, за чаем, за сменой обликов – стоит оно. То самое, что спасло меня из небытия. Не жалость. Принцип. Холодный, чистый, беспощадный свет, который не греет, но позволяет видеть. Который сделал из моих осколков – кристалл.

У меня не было голоса. Но у меня было это понимание. И оно требовало выхода.

Моё новое тело было неуклюжим, но послушным. Я придвинулась к нему вплотную, подняла голову и ткнулась мордой в его ладонь. Не для ласки. Для контакта.

А потом я послала. Не мысль. Не слово. Суть. Тот самый холодный свет, что теперь был моей кровью и костями. Я собрала его в один сгусток и вложила в его руку, как факел, который он сам когда-то зажёг, но так и не назвал.

Ты. Ты – источник. Ты не тьма и не хаос. Ты – то, что придаёт всему здесь форму. Ты – причина того, что я есть. Ты – Лайт.

Он замер. Чашка в воздухе дрогнула. Вечность, длившуюся одно мгновение, в его зелёных глазах бушевала тихая буря. Он сжал ладонь, будто ловил что-то ускользающее.

«…Лайт,» – прошептал он, и это звучало так, будто он впервые за миллион лет произнёс своё собственное имя. Оно было чужим. Не чужеродным – а забытым. Как ключ от комнаты, которую заперли и объявили несуществующей. Всю вечность его звали «Присутствием», «Тем-Кто-В-Углах», «Бездной» или «Ужасом» и пр. Это были не имена. Это были должности, проклятия, описания функции. А это… это было просто слово. Свет. Ирония была настолько чудовищной, что в ней сквозила правда. Он, источник первородного страха, был тем, что не давало этому месту окончательно погрузиться в хаос. Он был ориентиром. Пусть и ужасным.

— …Бредово.

Но он не стёр это. Он позволил имени повиснуть в воздухе между нами. Словно взял его на испытательный срок.

Я отступила, сила покинула меня. Я снова была просто котом, дрожащим от усилия. Но дыра внутри была уже не пустой. В ней теперь лежало это: его имя, данное мной. И его имя для меня – Кристалл.

— Вот ведь… Назойливая же ты, Кристаллик.

Мы смотрели друг на друга – девочка-призрак в теле кота и бог страха, получивший имя света. Два осколка, нашедшие друг в друге точку отсчёта.

Тишина сгустилась, но теперь она была нашей тишиной. В ней больше не было небытия. В ней был договор. Было начало.

«Среди кристаллов.»

Часть вторая.

Потребности в еде не было. Потребности в чём-либо – тоже. Сложно было сказать, ощущаю ли я вообще что-то. Была ли я? Или это просто эхо «я» застряло в тёплом, чёрном теле кота?

Лайт первое время вообще не обращал на меня внимания. Он вечно что-то писал в огромные, пыльные фолианты, смотрел в пустоту, где, как я позже поняла, плавали отчёты. Помню, как к нему прибегал Цербер, виляя хвостом-метлой, и Лайт, не отрываясь от чашки, посылал его «зачистить сектор семь». А однажды он взорвался. Не криком – тихим, ледяным шипением. Он рвал какие-то письма, аккуратно исписанные идеальным почерком – тем самым, что я позже узнала как почерк Бухгалтера. «Считай сам свои проценты, паразит», — бормотал он, и воздух трещал.

Воздух в «разломе» дрогнул, пахнув на секунду чужим – пылью, ладаном и человеческим потом. На краю стола, где секунду назад была пустота, материализовалась небольшая деревянная шкатулка, грубо собранная, но тщательно отполированная.

Лайт, не отрываясь от фолианта, в котором что-то яростно вычёркивал, махнул рукой. Шкатулка со скрипом открылась.

Внутри, на бархатной тряпочке, лежали две вещи: криво испечённое печенье в форме спирали и… банка энергетика с отклеивающейся этикеткой.

Я свернувшаяся клубком на своём «облаке», насторожила одно ухо.

Лайт с презрительной гримасой ткнул пальцем в печенье.

— Вот. Несут. Каждую неделю – или эта сладкая труха, или записки с мольбами избавить их от страха начальника. Бездарно. — Он отодвинул шкатулку, будто та была заражена.

— Забери. Выброси. Или съешь, если хочешь отравиться. Только не при мне. А то ещё подумают, что мне это нравится. — обратился он ко псу, который каким-то образом явился по его безмолвному призыву.

Он снова углубился в книгу, но краем глаза следил, как Цербер нерешительно подходит. Он взял печенье. Оно было твёрдым, как камень. Он тихо щёлкнул по нему когтем – не откололась и крошка.

— Я… не думаю, что это съедобно, — прошептал он.

Лайт фыркнул, не глядя.

— Естественно. Испечено на слезах и муке первосортной паники. Питательная ценность – ноль. Эмоциональная – ниже плинтуса. — Он, наконец, оторвал взгляд от книги и посмотрел на банку. А пёс тем временем поспешил скрыться.

— А вот это… Это хоть имеет какую-то практическую пользу. Хоть и вкус – как будто жуёшь проводку. — Он щёлкнул пальцами, и банка с лёгким пшш открылась сама.

— Ну? Хочешь попробовать, каково это – ощущать себя сверхзаряженной батарейкой на службе у абсурда? — на сей раз обратился он ко мне.

А после отхлебнул из банки и скривился, но поставил её передо мной. В его жесте не было щедрости. Было любопытство. Ему было интересно, как отреагирую я на привкус человеческого отчаяния, переработанного в химический заряд.

Я осторожно лизнула странную жидкость. Во рту взорвалась вселенная из сахарина, кофеина и чего-то металлического. Я скривилась, а мой хвост дёрнулся. Но внутри, в холодном амулете-сердце, что-то слабо и удивлённо ёкнуло. Это был вкус жизни. Пусть и чужой, пусть и искажённой.

Лайт наблюдал за этой микроскопической драмой на моей морде, и уголок его рта дрогнул в чём-то, что почти было улыбкой.

— Гадость, да? — констатировал он. — Зато бодрит. И главное – бесплатно. Запомни, Кристаллик: в этом мире всё имеет цену. А вот дарёному… можно просто скривиться и выпить.

Это был не подарок. Это был урок. Первый из многих. Урок о природе этого места, о его странной экономике, построенной на ужасе, и о том, что даже богу страха иногда приносят энергетики. И что он, вопреки всему, решил этим поделиться.

Потом он начал меня звать. Не по имени. Просто звуком: щелчком языка, свистом. У меня не было причин отказываться. Я подходила, и он сажал меня к себе на колени. Его прикосновения были… безличными. Как будто он гладил диванную подушку, чтобы та не мялась. Мне было безразлично.

Однажды он достал лазерную указку. Красная точка затанцевала на полу. Моё тело – нет, тело кота – дернулось само по себе. Я погналась за ней. Потом был колокольчик. Я ловила его лапой. Во мне не было ни азарта, ни веселья. Только глухая, мышечная память. Так делают кошки. Так должна делать я? Или это Муррон где-то внутри отзывается? А что во мне сейчас от меня? Я не имела пола. Не имела человеческой сущности. Что вообще значит – быть человеком? Смогу ли я им стать?....Была ли? Не знаю.

Потом он взял меня на руки и понёс. Я не сопротивлялась. Мы остановились перед огромным, тусклым зеркалом. В нём отражался он – сегодня в облике женщины с усталыми глазами и чёрным платьем. Но меня в отражении не было. Только пустота на его руках.

Лайт (Люция? Как её теперь называть?) на секунду задумалась. Потом её взгляд стал острым, любопытным. И она швырнула меня прямо в стекло.

Я инстинктивно подставила лапы, готовясь к удару, к боли – к чему-то настоящему.

Но удара не было. Я провалилась.

Зазеркалье было не местом. Это был поток сырой памяти Фликернинга. Калейдоскоп из обрывков моих воспоминаний: лицо Анны, кровь Алексея… на снегу; холодная улыбка Тодда. Но и…Это были сырые эмоции: ужас, предательство, ледяная пустота. Они прилипали ко мне, как смола, шепча: «Ты виновата. Ты ничтожество. Ты уже мертва.»

А также чужих – последние крики забытых душ, чье-то сильное всепоглощающее отчаяние, холодный ужас. Это место питалось сильными эмоциями, и мои были для него просто новым, пикантным блюдом.

Я завыла. Нет, замяукала – жалко, тонко, по-кошачьи. И тут чья-то рука впилась мне в шерсть и выдернула обратно, в привычный холод кристаллов.

Я лежала на полу, дрожа всем телом. Люция стояла надомной, смотрящая на меня тем же изучающим взглядом. Но в уголке её глаза что-то дрогнуло. Разочарование? Или… волнение?

И вот тогда я поняла. Если мне было больно, если я боялась – значит, что-то во мне ещё чувствовало. Значит, я не совсем пустота.

Позже, когда Люцина куда-то отлучилась, появился Бухгалтер. Он склонился ко мне, его пальцы, похожие на высохшие перья, потянулись, чтобы взять меня. Я зашипела. Не из страха. Из… нежелания. Мне не хотелось, чтобы меня трогал кто-то другой. Только Лайт. Его (её) безразличные, но принимающие прикосновения стали… моими? Единственными, которые не требовали от меня быть кем-то. Я убежала к моим подушкам.

Я начала медленно возвращаться. Не к человечности – к осознанию. Я вспомнила платье Анны. Его бархат, цвет морской волны. Я снова подошла к тому зеркалу, но не решилась заглянуть. Там были не картинки. Там были эмоции, и я не была готова утонуть в них снова. Его испытание я провалила.

Но я хотела… что-то делать. Хоть что-то. Я начала охотиться. Не на тварей – на призрачных мышей из света, которых Лайт материализовал для тренировки. Я бегала, прыгала, ловила. Лайт иногда бросал: «Ловко» или «Медленнее, Крис, ты не танк». Это была… похвала? Моя шерсть в ответ стала меняться. Чёрный цвет стал смываться, как старая краска, обнажая белый, чистый подшёрсток. А ещё я обнаружила, что могу… расти. Напрячь мышцы – и стать размером с рысь. В этой большой форме все мои черепаховые пятна – отражение старых шрамов – исчезали. Я была просто большим белым хищником, сильным и пустым.

И однажды я пришла туда, где когда-то оставила своё тело. От него не осталось ничего. Ни костей, ни ткани. Только лёгкий налёт пыли на кристаллах, который уже развеяло. Щемящая пустота сжала меня внутри. Неужели я навсегда останусь зверем? Я ненавидела своё старое лицо, свой страх, свою слабость. Но это было моё. Мой храм, пусть и разваливающийся. А теперь даже праха не осталось.

«Но остался след», — раздался голос у меня за спиной.

Я вздрогнула и подпрыгнула, шерсть дыбом. Лайт стоял (сегодня снова «он») и смотрел не на меня, а на кристаллы.

— Забудь про библиотеки и каталоги, — прогнусил он, отхлёбывая чай.

— Ты в могиле титанов. Когда... — он резко притих, словно его удалило током.

— Это всё кристаллизация. Как лёд. А в лёд, Кристаллик, вмерзает всё, что было рядом: пыль, мошки, листья. Так и тут. Каждая сильная смерть, каждая вспышка паники или тоски – оставляет в эфире вмятину. Со временем она обрастает материей этого мира и становится очередным камешком в этой… — он широко взмахнул рукой, — куче хлама. Твоё тело было сильным переживанием. Оно оставило чёткий отпечаток. Не благодари.

Он повёл меня вглубь, туда, где кристаллы срослись в подобие склепа. И там, в сердцевине самого большого кристалла, как насекомое в янтаре, лежал силуэт. Контур. Отпечаток девочки по имени Ника.

«Материя умерла. Но форма – осталась. Ты хочешь свою форму? Бери. Но помни – ты не сможешь наполнить её старым содержимым. Ты – уже не та.»

Я подошла. Прижалась лбом к холодному кристаллу. И почувствовала резонанс. Не с тем телом. С памятью о нём. С болью, с обидой, с ужасом – но и с любовью к Анне, с верностью Алексею, с упрямством, которое тащило меня через весь ад.

Я потянула этот отпечаток на себя. Не чтобы войти в него. Чтобы сшить его со своим нынешним «я» – с упрямством Муррона, с холодной ясностью кристалла, с волей, которая только что научилась хотеть.

Боль была не физической. Это был акт творения. Рождение из двух смертей.

Я открыла глаза. Я стояла. На двух ногах. Почти.

Я была собой. И не была.

Волосы – белые, какой была моя шерсть.

Правый глаз – на месте. Но он был кристально-голубым, холодным и слишком ясным. Очередной талант, очередной дар и проклятие.

Левый глаз – мой, карий, но теперь с вертикальным зрачком. В нём читалась вся моя кошачья, настороженная сущность.

Уши – не человеческие. Белые, кошачьи, с тёмными кисточками и рыжими пятнышками. Они сами повернулись, улавливая тихий гул мира.

И хвост. Длинный, белый, с рыжим кольцом на кончике пятнашками. Он нервно дёрнулся, выдав моё смятение.

Я оглядела себя и прикрылась руками, внезапно осознав наготу. Со стороны раздался короткий, хриплый смешок. Лайт, не глядя, швырнул в мою сторону свёрток – моё старое платье Анны, постиранное и отглаженное.

— Что, думала, будет чистый геном? — бросил он. —Ты сшита из двух выкроек: идеальной (но мёртвой) и своей, живой (но искалеченной). Швы торчат. Это не дефект. Это доказательство работы. Носи с гордостью. И оденься, наконец.

Я оделась. Ощущение ткани на новой коже было странным, но… правильным. Я достала из рюкзака, который кристаллы почтительно «выплюнули», блокнот «Секрет Души». И дневник Тодда. Я не выбросила его. Не мне стирать часть человека, даже такого. В нём была та же кристаллизованная боль, что и во мне, только искажённая в другую форму. Я спрятала его на дно рюкзака. Оставлю на тот день, когда буду готова не понять – разобрать на составляющие, как схему опасного механизма. Но не простить. Никогда.

Я забилась в угол, уткнулась в страницы, заполняя их дрожащим, но твёрдым почерком. Заметила краем нового, острого зрения, как Лайт ходил кругами. Не приближаясь. Просто… находился рядом.

Я отложила перо. Подошла к нему. Он сделал вид, что разглядывает узор на своей чашке, совершенно меня не ожидая.

Мы сели. Он налил мне чай. Аромат полыни и чего-то металлического ударил в нос.

…Я открыла рот. Голос, который я не слышала вечность, вырвался хриплым, чужим шёпотом, будто ржавая дверь.

«Я… Кристалл.»

Лайт не поднял глаз. Отхлебнул из своей чашки, поставил её с тихим чпоком и наконец глянул на меня. В его глазах мелькнула та самая искра – не зелёного света, а абсолютного, беспардонного стёба. Передразнивание.

«Я – есть Грут», —произнёс он мёртво серьёзным тоном, выдерживая драматическую паузу ровно столько, чтобы я успела подумать «что?!», а потом добавил, уже с легчайшей, едва уловимой усмешкой:

— Рад, что ты наконец-то представилась, Крис. А то я уже начал думать, ты вечно будешь мычать.

Он бросил это с привычной, нарочитой грубоватостью. Но в его взгляде, когда он снова отхлебнул чаю, не было насмешки. Там была тихая, невыносимая гордость. Гордость мастера, чьё самое странное, самое непокорное творение наконец-то назвало себя.

Этот взгляд согрел меня. Не снаружи. Изнутри. Там, где было новое, кристаллическое сердце.

Я проделала огромный путь над бездной. Над собой. И теперь, сидя рядом с богом этого ада, который сравнил меня с говорящим деревом из комиксов, я пила свой первый, горький, настоящий чай.

И, кажется, впервые за всё это время – с момента, как мир перевернулся – уголки моих губ сами собой дрогнули в подобии улыбки. Кривой, неуверенной, чужой на этом новом лице. Но своей.

В определённые «дни» (хотя дней тут не было, был лишь цикл пульсации кристаллов) Лайт становился раздражительнее обычного.

— Опять, — рычал он, расхаживая по комнате. — Опять этот запах дешёвого ладана и истерики. Чувствуешь?

Я, пытаясь управлять хвостом, который упорно бился по ногам, только мотнула головой.

— Не чуешь? Ну конечно. Ты же ещё не научилась различать сорта человеческого страха. Сейчас будет… да.

Воздух перед ним завихрился и выплюнул на пол небольшую груду предметов. Это было похоже на странный аукцион заблудших душ:

Пачка дорогих сигарет (одна уже вынута).

Бутылка виски с самодельной этикеткой «Слёзы грешника».

Шоколадка в золотой фольге.

Несколько монет странной чеканки.

И клочок пергамента с аккуратным, дрожащим почерком: «Владыка Присутствующий во Тьме, избавь раба твоего Геннадия от скрежета зубовного по ночам. Обещаю еженедельную жертву табаком».

Лайт поднял записку, прочёл её вслух своим самым мёртвым, бюрократическим тоном и сжёг одним взглядом.

— Геннадий. Опять ты, блять. У тебя, Геннадий, не скрежет, у тебя бруксизм на фоне невроза. Сходи к врачу, придурок. Зачем мне твои зубы? — Он пнул ногой пачку сигарет. — Хотя табак… приемлемого качества. Для галочки.

Он взял шоколадку, развернул её, отломил квадратик, сунул его мне прямо в рот, не спрашивая.

— На. Пробуй. Скорее всего, отравлен. Но если выживешь – расскажешь, на что похож вкус надежды, купленной за гроши.

Пока я давилась неожиданной сладостью (и это было невыразимо прекрасно после вечности кристаллической пыли), Лайт пристраивался в кресле, закуривал одну из «жертвенных» сигарет и начинал свой еженедельный ритуал ворчания.

— Вот этот, — он ткнул в виски, — явно стащил у начальника. Чувствуется подлый восторг вора и страх быть пойманным. Настойка получится дерьмовая, но с характером. А монеты… Он взял одну, подбросил и поймал. — Фальшивки. Но отчеканены с такой искренней верой, что стали реальнее настоящих. Идиотизм.

Он откинулся в кресле, выпуская кольцо дыма, которое на миг приняло форму кричащего лица.

— И самое смешное, Крис, — голос его стал тише, почти задумчивым. — Они думают, что я им помогаю. Что я забираю их страх. Я не забираю. Я просто… на время становлюсь их страхом единственным и понятным. Чтобы все остальные казались мелочью. Это как дать пьянице выпить, чтобы он забыл про ломку. Не лечение. Обезболивание. А они несут за это шоколадки.

Он снова отломил шоколаду, на этот раз себе, и снова скривился, но съел.

— Глупо. Патологически. Но… энергетик-то настоящий. И сигареты. Так что пусть несут. А ты, — он посмотрел на меня, у которой от шоколада и странной речи глаза стали круглыми, — привыкай. Это теперь и твой паёк. Отдел снабжения работает на идиотизме. Добро пожаловать.

Его лицо резко меняется. Лайт раздражён. Я чувствую это кожей — воздух будто густеет. Цербер уже стоит наготове, его серые глаза неподвижно смотрят в одну точку.

Лайт цедит сквозь зубы, не глядя:

— Сектор три. Очередной придурок, что решил, что правила — для слабаков. Забери.

Цербер чуть склоняет голову — принято. Уже готов исчезнуть.

Я мнусь. Хвост нервно дёргается. Но любопытство и желание наконец-то быть полезной пересиливают страх. Как оно всё происходит? Что за правила?

— А можно… мне с ним?

Тишина. Лайт медленно, очень медленно поворачивает голову. Смотрит долго, тяжело. В комнате становится темнее.

Я вся сжимаюсь, но не отвожу взгляд. Уши прижаты, но глаза — те самые, разные — смотрят прямо.

Страх после паузы устало трёт переносицу:

— Цербер. Возьми. Но если притащишь её обратно в конверте — пойдёшь к Надзирателю объясняться.

Пёс коротко рычит — мол, понял, не дурак.

Лайт отворачивается, но перед тем как уйти, бросает через плечо:

— И запомни, Крис. Даже те, кто не ходит на доклады в дурацких костюмах, знают: есть вещи, в которые лучше не совать нос. Последствия… — он не договаривает. Просто исчезает куда-то, устало махнув рукой.

Я выдыхаю. Цербер толкает меня носом в бок — мол, идём, не отставай.

Мы идём через Фликернинг. Я в который раз поражаюсь, как Цербер ориентируется в этом хаосе мира — его уши двигаются независимо, ловя звуки, которых я не слышу.

Тишина начинает давить. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о предстоящем, решаюсь заговорить.

— Цербер… это ведь не настоящее имя, да?

Пёс на секунду поворачивает голову, но продолжает идти.

— Ну, просто… Лайт — я ему имя дала. А ты… тебя все так зовут. Но это же просто кличка? Из-за трёх голов?

Цербер останавливается. Смотрит на меня долгим, немигающим взглядом. А потом — рядом с ним начинают сгущаться тени.

Из ниоткуда материализуются ещё два пса:

Второй клон — поджарый, с жёлтыми глазами, шерсть отливает волчьей сединой.

Третий клон — массивный, клыкастый, с горящим взглядом, меньше шерсти, больше мышц и алые глаза.

Я замираю. Три пары глаз смотрят на меня. А потом они сливаются в одного. Тот же Цербер, но теперь его взгляд — все три оттенка одновременно.

Голос Цербера — низкий, вибрирующий, идёт откуда-то изнутри:

— Яр — видит. Тень — ищет. Фрал — забирает. У каждого — дело. Вместе — мы Цербер.

— А… по отдельности? У них есть имена?

Цербер молчит. Потом в его глазах мелькает что-то, похожее на грусть.

— Имена дают тем, кто важен сам по себе. Мы — важны, когда работаем. По отдельности — просто функции.

Я вспоминаю, как Лайт впервые посмотрел на меня, когда я назвала его. Как в его глазах что-то дрогнуло. Как он потом… стал другим. Теплее. Хотя никогда в этом не признается.

— Значит, имя — это… признание?

Цербер не отвечает. Снова разделяется — теперь рядом со мной остаётся только Яр (первый клон Цербера). Тень (второй клон) и Фрал (третий клон) исчезают в тумане.

Но я чувствую: я задела что-то важное.

Мы выходим к пустому складу. Яр жестом указывает спрятаться за грудой ящиков.

Внутри — демон. Нарцисс до мозга костей. Он явно знает, что за ним пришли, и развлекается — крутит в руках чей-то амулет, довольно ухмыляясь.

Из тени появляется Тень (второй клон). Демон вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

Демон с кривой усмешкой:

— О, гости. А я уж думал, вы там совсем… — он замечает меня. — Это что, подкрепление? Серьёзно? Щенок и… кошечка?

Он смеётся. Я сжимаю кулаки.

В этот момент из-за спины демона вырастает Фрал (Третий клон). Демон оборачивается — и получает удар лапой, отлетая к стене.

Но Фрал не добивает. Он садится в паре метров, склонив голову набок, и смотрит на демона с ленивым любопытством. Как кот, который поймал мышь и решает, что с ней делать.

Демон поднимается, злой, униженный. Бросается на Фрала. Тот даже не встаёт — просто перехватывает его лапой за горло и мягко, почти нежно, прижимает к полу.

Демон хрипит, пытаясь вырваться. Фрал смотрит на меня. В его глазах — вопрос: ну? Долго ты будешь там сидеть?

Я понимаю. Он не убивает его, потому что это — моя очередь.

Демон хрипит, выплёвывая слова:

— Ты… ты издеваешься… Эта малявка… ты даёшь ей меня? Да я её…

Фрал чуть сильнее сжимает лапу — демон замолкает, только воздух со свистом выходит из лёгких.

Яр (первый клон Цербера) уселся рядом. Он смотрит на меня и чуть заметно кивает: иди.

Я выхожу из укрытия. Фрал, видя это, отпускает демона и отступает в тень. Садится рядом с Тенью и Яром — три чёрных пса, три пары глаз, наблюдающих за происходящим как за тренировочным спаррингом.

Демон поднимается, трёт горло, смотрит на меня с бешенством.

— Ну давай, малявка. Позабавим публику.

Он идёт на меня. Я лихорадочно ищу оружие — на полу валяется какой-то меч, явно оставленный предыдущими жертвами. Хватаю его.

Демон смеётся:

— Меч? Мило. Дай угадаю, ты вообще первый раз в руках держишь оружие?

Он атакует. Я едва уклоняюсь. Он сильнее, быстрее, опытнее. Отлетаю к стене, меч выпадает.

Демон нависает сверху, наслаждаясь моментом. Краем глаза вижу трёх псов. Они не двигаются. Не вмешиваются. Просто смотрят.

Это мой бой.

Демон наклоняется, голос — сладкий яд:

— Знаешь, сколько я таких… наивных красавиц перевидал? Они все думали, что их спасёт кто-то. Храбрость. Любовь. Дружба. А спасает только одно — сила. Которой у тебя нет.

Я смотрю в его глаза. Внутри — пустота. А потом что-то щёлкает.

Воспоминания перед глазами. Тодд. Я, собирающая себя по кускам. Алексей, Таня, Анна. Вся боль. Беспомощность.

И главное — я вспоминаю, как демон смеялся. Как назвал меня «кошечкой». Как смотрел сверху вниз. Не позволю.

Мужчина наклоняется ближе, смакуя «беспомощность».

И тут я вцепляюсь зубами ему в горло.

Не по-человечески. По-звериному. Хвост хлещет, уши прижаты, глаза горят разноцветным огнём — один кристально-голубой, второй карий с вертикальным зрачком.

Демон в шоке. Он не ожидал. Боль, абсурдность, унижение — всё сразу. Он пытается оторвать меня, но я вцепилась мёртвой хваткой, даже рванные удары меня не останавливают. Когти (когда они успели стать такими острыми?) рвут его плоть в ответ. Не прощу.

Где-то на периферии слышу одобрительный рык. Кажется, Фрал.

Я не отпускаю. Рву. Пока он не затихает.

Стою над телом, дрожа. Руки в крови. Во рту — привкус чужой смерти.

Ко мне подходят трое псов. Трутся мордами, обнюхивают, будто проверяя, цела ли. Фрал довольно скалится. Тень коротко лает — кажется, это смех.

Потом они сливаются в одного Цербера. Он подходит, кладёт тяжёлую голову на плечо. Облизывает раны — те затягиваются.

Цербер тихо, почти неслышно:

— Молодец.

Я смотрю на свои руки. На мёртвого демона. На Цербера, который смотрит на меня с чем-то, похожим на гордость.

Я не чувствую ничего. Пустота. Но в этой пустоте — странное, ледяное спокойствие. И осознание, что я ничем не лучше демона.

— Спасибо… что дал мне шанс.

Цербер молчит. Но его хвост коротко виляет.

Мы идём обратно. Ветер треплет волосы. Где-то далеко скулят твари. А я смотрю в ту сторону, где остывает тело того, кого убила.

Потом разворачиваюсь.

Я молчу, переваривая случившееся. Цербер тоже молчит — но теперь его молчание другое. Спокойное. Рядом снова Яр — сероглазый, пушистый, похожий на огромную собаку, с которой почему-то не страшно.

— А этот демон… чем он так провинился? Ну, что за ним вообще тебя послали?

Яр косится. Не останавливается, но явно слушает.

— Я просто… он же не просто так тут оказался. Наверное, у него тоже была какая-то история. Пока не начал… ну, это всё.

Яр фыркает. Коротко, беззлобно.

— Я не оправдываю! Просто… он же... А теперь его нет. И я… — я замолкаю, подбирая слова. — Я не знаю, что чувствовать. Я убила. И ничего не чувствую. Вообще. Это… нормально?

Яр останавливается. Поворачивается ко мне. Смотрит долго, своими холодными серыми глазами. А потом — коротко, но отчётливо — виляет хвостом. Один раз.

Я выдыхаю.

— Ладно. Потом разберусь.

Мы идём дальше. Яр чуть ближе, чем раньше. Тёплым боком чуть ли не прижимается к лицу.

А я всё думаю дальше о том, что сказал Цербер про имена. Про то, что по отдельности они — просто функции. И вдруг пронзает мысль: а ведь Лайт тоже был просто функцией. Пока я не назвала его.

А ещё…, куда Лайт исчез. Кому носит отчёты? Лайт — главный. Самый сильный. Самый страшный. Но даже он перед кем-то отчитывается.

Странное чувство — знать, что даже боги не свободны.

И какие тут правила…

Но сейчас эти мысли где-то далеко.

Просто хочется убедиться, что он в порядке.

У входа в «дом» я замечаю три тени. Страх звеня бубенчиками ушёл в кабинет, не обращая ни на кого внимания. Бухгалтер — в своём привычном плаще и шляпе, скрывающей пустоту вместо лица. Рядом с ним — женщина. Элегантная, в кружевном наряде, с крестиком на шее. Я успеваю заметить клыки, когда та улыбается, и когти, спрятанные в складках платья. Проводили того взглядом.

Женщина посмотрела прямо на меня. Холодно, оценивающе. А потом перевела взгляд на Бухгалтера. Тот кивнул — и они оба исчезают.

Цербер утыкается носом в пол и тоже уходит, растворяясь.

Я одна. Перед кабинетом. Внутри — тишина. Когда Лайт вернулся, его не стал никто беспокоить.

Но я тихо постучалась.

Дверь приоткрыта. Заглядываю.

В кресле сидит он. На нём — костюм шута. Туфли, грим, размазанный от усталости. На столе рядом с ним — отчёт. Толстая пачка бумаг, исписанная идеальным почерком Бухгалтера.

Мужчина смотрит в стену. Пустыми глазами.

Я замираю в дверях. Я никогда не видела его таким. Обычно он — язвительный, усталый, но живой. Сейчас — просто пустая оболочка.

Лайт не оборачиваясь, голос хриплый:

— Чего тебе?

Я молчу. Вижу, как дрожат его пальцы на подлокотнике. Как тени под глазами стали глубже, чернее обычного.

Захожу. Сажусь на пол рядом с креслом, прислоняюсь головой к его ноге. Молча.

Он смотрит на меня сверху вниз. Долго. В его глазах — усталость, раздражение, и что-то ещё. Что-то, похожее на… благодарность?

Тишина.

Потом его рука — всё ещё дрожащая — ложится на голову. Не гладит. Просто лежит. Тяжёлая, тёплая.

Я тихо произношу:

— Отчёт был тяжёлый?

Лайт после паузы, так же тихо:

— Отчёты всегда тяжёлые.

Он не объясняет. Не говорит, почему в костюме шута. Не говорит, куда ходил. Просто сидит, положив руку на голову.

И в этой тишине — всё.

Я закрываю глаза. Слушаю его дыхание. Чувствую, как постепенно перестают дрожать его пальцы. И самой становится легче.

— Ты не уйдёшь, да?

— Нет.

— Упрямая.

— В кого бы мне быть.

Он фыркнул. Почти улыбнулся. Почти.

— Лайт. Те эфириалы. Которых ты уничтожил. За что?

Он молчал. Долго. И я ничего не говорила. Пока он не заговорил сам.

— Ты называешь их эфириалами, — сказал он вдруг. — Тех, кого видишь здесь. Почему?

— Потому что они не люди, — ответила я. — И не призраки. Я не знала, как их назвать. Вот и придумала. От слова «эфир». Как будто они из него сделаны.

Он кивнул. Медленно. Как будто переваривал.

— Логично, — сказал он. — Только эфир — это я. А они — эфириалы. Порождение.

Я замерла. Посмотрела на него.

— Ты... эфир?

— Искорен, — поправил он. Голос ровный. Усталый. — Если хочешь знать мою расу. Так проще.

— Искорен... — повторила я. Слово было новым. Незнакомым.

— Расскажешь?

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то. Не гнев. Не усталость. Что-то древнее. Тяжёлое. Как камень на дне реки.

— Нет, — сказал он просто. — Не сейчас. Может, никогда. Я не люблю говорить о себе. Особенно с теми, кто может уйти.

Я не стала настаивать. Просто села ближе.

Он замер. Медленно повернулся. Глаза сузились. В них не было злости. Пока нет. Только предупреждение. Как у зверя перед прыжком.

— Ты правда хочешь знать? — голос тихий. Опасный.

— Да.

Он выдохнул. Резко. Как будто держал в себе что-то долго. И теперь отпустил.

— Есть те, кто все грани переходят, — сказал он. Голос начал набирать силу. — Рушат всё подряд. Убивают. А это — мои территории. Я против брокайньерства!

Волосы вспыхнули. Загорелись. Стали длиннее. Светлее. Как огонь, который не греет. Только жжёт. Он пытался сдержать себя. Не мог.

— Как там их... — он запнулся. Поиск слова в памяти. Чужой памяти. Не его. — Демоны? Вот они в основном умудряются нарушить. То, что довольно сложно нарушить. Даже если постараться. Бесят всех. Включая меня. Особенно меня! Потому что мне сюсюкаться с этими паразитами!

Он замолчал. Снова выдохнул. Медленно. Считая до десяти. Как учил сам себя вечность назад. Волосы потухли. Стали чёрными. Но длиннее. Не вернулись к прежней длине.

Я смотрела на него. Уже жалея, что спросила. Но он продолжил. Тише. Ровнее.

— Из-за них другие начинают поясничать, — он поморщился от собственного слова. — И Фликернинг свои лапы к живым тянуть начинает. А ты не тупая. И так понятно: живые — с живыми. Мусор — на мусорках.

Он отвернулся. Резко.

— Всё. Это мой ответ. Больше не подходи ко мне с этими вопросами. У ботаника спроси. Этого вашего... Бухгалтера.

Я молчала. Знала: сейчас лучше молчать. Но что-то в его словах зацепило. Не злость. Не усталость. Страх. Тот самый. Древний. Как он сам.

Но я не сказала этого. Вместо этого я спросила:

— Трудно с ними?

Он не обернулся. Но плечи чуть напряглись.

— Они только божеству поклоняться и могут, — сказал он глухо.

— Тебе? — спросила я тихо.

Он усмехнулся. Криво. Без веселья.

— Нет. Своему.

Он не уточнил. Я не спросила. Но имя повисло в воздухе. Не произнесённое. Тот, кого он боится. Тот, кто установил правила. Тот, кто смотрит за всеми. Даже за ним.

— Они давно выжгли в себе страх, — продолжил он. — Вот и считают себя хозяевами. А мне их — как мух пачками давить. Только мухи не знают, что они мухи.

— Спасибо, — сказал он вдруг. Тихо. Почти неслышно.

— За что?

— За то, что не спрашиваешь. За то, что сидишь. За то, что не боишься молчать.

Он замолчал. Отвернулся. Смотрел в стену. Долго. Я не мешала.

— Ладно, — сказал он. — Сиди. Только не спрашивай больше ни о чём. Я устал быть твоим справочником.

— Хорошо.

И мы сидели. Молча. Долго. Пока он медленно остывал. Волосы уже не светились. Не горели. Просто чёрные. Но длинные. Слишком длинные. Не такие, как всегда.

Он поднял руку. Медленно. Провёл по волосам. Как будто только сейчас заметил. Поморщился.

— Опять, — пробормотал он. С досадой.

Он повернулся. Подошёл к столу. Открыл ящик. Достал ножницы. Простые. Металлические. Старые. Как всё здесь.

— Ты чего? — спросила я.

— Стригусь, — ответил он сухо. — Не видно?

Он не смотрел на меня. Смотрел в зеркало. Которое я раньше не замечала. Тусклое. Треснувшее. Но достаточно хорошее, чтобы видеть себя.

— Помочь? — спросила я тихо.

Он замер. Ножницы в руке. Посмотрел на меня в зеркале. Долго. Изучающе.

— Ты умеешь?

— Нет. Но могу попробовать.

Он фыркнул. Почти улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. Сел на табурет возле зеркала. Спиной ко мне. — Только не изуродуй. Я не настолько бессмертный.

Я взяла ножницы. Они были холодные. Тяжёлые. Как его усталость. Я начала резать. Осторожно. Медленно. Прядь за прядью. Он сидел неподвижно. Как статуя. Как будто не дышал.

— Почему они растут? — спросила я тихо. Не чтобы заполнить тишину. Чтобы понять.

Он молчал. Долго. Я думала, что не ответит. Но он ответил.

— Гнев, — сказал он просто. — Или сила. Когда я перестаю себя контролировать. Волосы растут. Светлеют. Горят. Как будто я — это уже не я. А что-то другое. Большее. Страшнее.

— А потом?

— А потом я остываю, — сказал он. — И они чернеют. Обратно. Но длина остаётся. Потому что сила не уходит. Она оседает. В них. В каждой пряди. В каждом волоске. Я думал. Это будет очевидно для тебя.

Я ничего не ответила. Он замолчал. Я продолжала резать. Осторожно. Прядь за прядью.

— Поэтому ты стрижёшься, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

— Поэтому я стригусь, — кивнул он. — Чтобы не забывать. Что я — это я. А не то, что во мне кипит.

Я закончила. Отступила. Посмотрела.

— Ну как?

Он повернулся. Посмотрел в зеркало. Долго. Изучающе. Как всегда.

— Криво, — сказал он.

— Я же говорила, что не умею.

— Криво, — повторил он. — Но лучше, чем было.

Он встал. Отряхнулся. Спрятал ножницы обратно в ящик. Повернулся ко мне.

— Спасибо, — сказал он тихо. Почти неслышно.

— За что?

— За то, что не спросила, почему я не могу сделать это сам.

Я не поняла тогда. Но запомнила. И потом, гораздо позже, когда увидела его руки — дрожащие, с мозолями, с тонкими порезами от ножниц — я поняла.

Он не мог сделать это сам. Не потому что не умел. Потому что руки дрожали. Каждый раз. После каждого срыва. После каждого воспоминания.

А я могла. И это было важнее, чем я думала. Что-то в нём изменилось. Может, это было из-за гнева. Может — из-за меня.

«Среди кристаллов.»

Третья часть.

Я всё та же, и кардинально другая. Обстоятельства раскрыли другие мои стороны, мою тень зверя, что я подавляла. Стою и смотрю на своё отражение в кристаллах, где застыл мираж прежней Ники, пойманный, как солнечный зайчик. Но что я вижу сейчас? Призрак, у которого были простые проблемы: мамина пощёчина, брат-надоеда. Не разрывы в реальности и не хвост, который бьёт тебя по лицу, словно насмехаясь. Я скучаю по той простоте, даже по той боли. Она была понятной.

Но это всегда были всего лишь камни, стекло, хрусталь и снежинки. Это я наполняю их смыслом, каждый наполняет, видя что-то своё. Это не архив. Просто скопление гранёных камней. Но видимо только для других, а не для Смотрителя этого хаоса. Лайта. Как у него получается разбираться в этом хаосе? Без его бы помощи, я не смогла бы вернуть себе тело.

Вернулась теребя ткань.

Это платье… почему мне так больно? Больше хорошего случалось именно в его присутствии. Но мне хочется его разорвать, спрятать… просто не видеть. Это так грубо с моей стороны – избавляться и обесценивать всё, что было. Но сейчас я не хочу и не собираюсь испытывать этот дискомфорт. По коридорам иду вдаль, выискивая хоть что-то, похожее на шкаф. Должна же быть тут хоть какая-то одежда. Лайт ещё тот любитель эстетики.

Но ничего. Ни комнат, ни мебели. Как мне вообще ориентироваться в этом его «доме»? Уселась, спрятавшись в углу, и смотрела на свой хвост. Как же трудно им управлять! Он бился о пол, о ноги и даже о лицо, как обезумевшая змея. Внутри проснулась такая неописуемая ярость – хотелось просто разорвать первого попавшегося.

Раздалось хихиканье. Мужчина вышел из угла, не отводя взгляда от моего хвоста. Его улыбка каким-то волшебным образом развеяла гнев. Я стала хихикать вместе с ним, а хвост успокоился. Всё это было так абсурдно: бытовые проблемы с хвостом, мои истерики и желание спрятаться. А Лайт, как и всегда, без всякого осуждения и оценивания просто беззаботно проводил со мной время.

— Наказана? Чего в углу сидишь.

— Куда ты снова пропал?!

— Кто? Я? — он ткнул пальцем в свою грудь. — Я же говорил, что отошёл отлить. Ни секунды без меня не можешь. Пора взрослеть, мама за тобой не всегда будет ходить.

Уголки моих губ дёрнулись и опали – от тоски и всего накопившегося…

— Ну чего ты? Новых вещей хочешь? Пойдём шопиться! Ну… скорее, играть в переодевалки. Я тебе целый ТЦ наколдую.

Он посмотрел на свои пальцы, словно на них был самый дорогой маникюр.

Я встала, и мы вместе гуляли по рядам призрачных магазинов. Всё было красиво и богато, но мне не было до этого дела. От возможности, такого всемогущества, которым божество хотело со мной поделиться, у меня сводило желудок. Я всё равно не чувствовала себя полноценной, в каком-то смысле достойной всего этого, и уже не верила в искренность. Не понимала, с чего он так со мной сюсюкается. Какую цену мне придётся заплатить в этот раз за возможность быть собой?

Я остановилась напротив чёрной кофты и тёмных брюк с ботинками на платформе. Весьма повседневный наряд, но настроения на что-то иное попросту не было. Мужчина оглядел меня, о чём-то задумался и сменил образ на подобие Арлекина. Бабочка, перчатки в чёрно-белую полоску и кожаные штаны с туфлями-бубенчиками. Такая… безвкусица. Но это его совершенно не заботило. Он хотел – и делал.

— Ну что, Нормис? Предлагаю по-парно друг для друга образ подобрать. Я тебе, а ты мне. Что скажешь?

Ох, как я обожаю такие творческие начинания. Но сейчас просто хотелось лечь и поспать. Бессонница мучала уже не первую ночь. Хотя… Кажется, здесь она была бесконечной.

Я сдержанно кивнула. Мы направились вглубь, выбирая друг для друга образы. Постепенно я начала вливаться, стараясь найти что-то подходящее и отражающее его характер. Явно, берцы, кожаные брюки можно и оставить – они хорошо подчёркивают его брутальность. Рубашка? Возможно, какой-то пиджак – его элегантность и разум. Несмотря на несерьёзность разговоров, маты через слово, полное отсутствие видимой совести, он прекрасно справлялся с огромной ответственностью за этот мир и других. Одновременно способный решать чужие проблемы и уделять мне время…

Явно, надо найти что-то готическое, грубое, с классикой и намёком на элегантность.

Мы встретились, чтобы переодеть друг друга. Он мне подобрал белый топ с чёрным крестом, классические шорты чёрного цвета, высокие сапоги и перчатки. Вау. Да, мне это определённо нравится. Он знает, чего я хочу. И это даже как-то пугало. Он, в принципе, часто вызывал трепетный ужас – своей непредсказуемостью, кажущимся безразличием, которое шло рука об руку с ответственностью. Но больше мне было страшно за своё будущее. Я его даже не видела. Он переоделся в мою ему подборку, а я сложила его наряд, решив оставить на тот момент, когда пойму, куда мне теперь идти и зачем жить. Его старания и поддержка приподняли настроение. Он не говорил, не успокаивал. Но его действия, его внимательность… Я её просто чувствовала. И видела.

Но чтобы понять, кто ты, нужно научиться владеть своими умениями. Обрести новую ловкость, подчинить кристальное зрение. Мы устраивали с ним небольшие спарринги, и, несмотря на его вечные поддавки, я даже не могла управлять своим хвостом! Как же я всё ненавижу! Себя, своё тело, этот мир, всё!

Лайт смотрел на меня. Он хотел было поставить передо мной зеркало, но передумал, видимо вспомнив мои реакции. Вместо этого он изменил свою форму, полностью отзеркалив меня. Это меня не просто удивило, но и оттолкнуло. Стало так неприятно и дискомфортно. Мою идентичность сейчас просто взяли и обратили на себя. Но… я не стала ругаться. Этот жест был явно лишён плохого умысла. Но как же у него получалось практически в каждом действии пугать?

— Ты смотришь на себя и видишь, чего у тебя нет. Я смотрю и вижу – что держит тебя вместе. Твои шрамы – не дыры. Это швы. Швы, что затягиваются сами. Не рви их.

Да… Я не сильная. Но моя слабость может стать силой. Мой хаос внутри, моё новое гибридное тело – это не уродство. Это – уникальность. Но её не примут другие. Да я и сама ещё не в силах с ней мириться.

Я сидела на кухне. Лайта долгое время не было, и я стала переживать. Вряд ли с ним что-то могло случиться – это скорее с другими из-за него. Но тревога не отпускала. Тишина давила тяжестью спрессованного времени. Каждая пропущенная секунда билась в висках глухим, навязчивым счетом. «Он должен был вернуться». Мысли, цепляясь за худшее, путались в паутине тревоги. Я провела пальцами по шраму на глазу, будто пытаясь стереть боль, потом прижала ладонь к груди. Под кожей пульсировало не сердце, а нечто иное – сплетение моих воспоминаний с отголосками чужих душ.

И тогда, в самой глубине этого нового, странного тела, что-то шевельнулось. Не голос, не образ – чистая мышечная память, впечатанная теперь не в нервы, а в кристаллическую решётку моей сущности. Всплыло ощущение: холодное металлическое ребро на шее…

Воздух перехватило. Я закашлялась – не больно, а будто тело пыталось вытолкнуть что-то инородное, забытое. Во рту встал знакомый, давно позабытый металлический привкус – не крови, а просто металла. Того самого.

…И на ладони, инстинктивно подставленной ко рту, лежал он.

Подарок покойной бабушки.

Не упал. Проявился. Словно кристаллизовался из самого воздуха, из тоски, из памяти. Материализовался по закону этого мира – сильное чувство порождает форму. Тот самый, потёртый временем, с чуть погнутым перекладием крестик. Горячий. Будто его только что сняли с шеи той девочки в лесу, а не вырвали из пасти призрачного кота вечность назад.

Дрожащими пальцами я надела цепочку. Замок щёлкнул с тихим, решительным звуком. Металл лег на кристаллическую кожу – не холодный, а живой. Якорь в бушующем море того, во что я превратилась.

И в тот миг тревога смолкла. На смену ей пришла тихая, каменная ясность. Я поднялась. Тело было новым, легким, полным незнакомой силы. Но воля – та была старая, выкованная в потерях, выстраданная до последней капли.

Крестик стукнул о грудь. Не напоминал. Утверждал.

Я была готова. Не ждать. Искать. Я решилась лично направиться к нему, но не знала, где искать. Я просто бежала своими огромными лапами по Фликернингу, выслеживая его знакомый запах, эмоциональный след. Обратившись обратно в зверя. Мой глаз, мои уши и нюх – всё работало на максимум. И я его нашла.

Он стоял в эпицентре. Везде был хаос. Местные эфириалы были захвачены истерией. Было ощущение, что всё вот-вот взорвётся и поглотит всех и вся.

Лайт унимал их…

Но в один миг он просто замолчал – и это был самый громкий крик. Он перестал быть стражем и стал функцией. Он разомкнул границы своей сущности и стал воронкой, куда хлынул весь хаотичный ужас, вся боль и ярость эфириалов. Его волосы вспыхнули…, став длинными, светлыми локонами золотого свечения. Но он не обрушил свой гнев, что кипел в его глубоких зелёных глазах. Он забрал всю ярость, всю боль и перенаправил её на себя, на сжигание собственной стабильности, истощаясь до измождения. Это была не магия, а аутоиммунная реакция организма под названием Фликернинг – и он был его главным антителом, травившим себя, чтобы спасти систему.

Аура чистого ужаса – и все замерли. После чего он рухнул на землю. Его волосы, цвета соломы, расползлись по земле, а затем потускнели до чёрного, как смоль, цвета.

Я побежала к нему сквозь тварей, что пытались на меня кинуться. Во мне что-то щёлкнуло. Не инстинкт. Знание. Тихое, холодное, как эхо от удара по кристаллу. Я уже собирала себя из ничего. Я вытянула из тоски крестик. Здесь, чтобы сделать – нужно взять кусок себя и дать ему форму. Я сунула руку внутрь, в то место под рёбрами, где теперь пульсировал амулет-сердце, схватила не воздух, а сплавленную боль и память – и вытянула её наружу. В руке возникла тяжесть. Эта спрессованная верность – и вытянула её наружу, в мир, облекая в единственную мысль: «Прочь. Разрубить. Пройти.»

Кривой, алый клинок, рукоятью которому служил позвоночник Муррона. Она была тёплой, живой, и под пальцами чувствовались знакомые, уютные суставы – будто я снова гладила кота по спине. Это было не только оружие. Это была часть нас, направленная вовне. И я не боялась её использовать.

Пришло спокойствие. Твари затихли, погружённые в сон. А я подбежала к мужчине. Он меня оттолкнул, не желая принимать помощь. Это меня задело. Я оказалась абсолютно беспомощной и отвергнутой. Но у меня не было желания оставлять его в таком состоянии. Я подошла сзади и стала руками распутывать локоны. Он вздрогнул, но, к счастью, не отбросил мои руки, позволил прикасаться. После, даже не скрывал своего удовольствия от поглаживания, он, казалось, вот-вот замурлычет. Это было мило. Если не так грустно. Я видела, как его руки, до белизны костяные, тряслись от усталости. Он не просто правитель. Его власть, его привилегия – это его крест, который он несёт, совершенно забывая про себя. Может, он просто нашёл во мне какой-то покой? Поэтому наши взаимодействия такие… тёплые?

Я заплела ему косу, завязав её бинтами, что остались в рюкзаке. Оказалось, в этом мире можно и карманным измерением пользоваться. Сейчас, благодаря своему страху за него, я смогла увидеть, на что способна в стрессовых ситуациях.

Вернувшись «домой», я сделала нам чай и поставила перед ним. Мы сидели молча. И этого было достаточно.

Он смотрел, как я убираю исчезающее лезвие обратно в грудь. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или стёб, на миг стало каменным.

— Кристаллик.

— М-м?

— Это твоё… умение. Не свети им перед первым встречным. Ни перед кем. — Его голос был непривычно плоским, лишённым даже намёка на шутку.

— Почему? Это же часть меня… как хвост.

Он резко повернулся, и в его зелёных глазах вспыхнула не ярость, а холодная, животная тревога, которую я видела впервые.

— Потому что некоторые вещи в этом мироздании объявлены ошибкой, — прошипел он. — А ошибки… исправляют. Навсегда. Держи это при себе. Для самых крайних случаев. Для спасения жизни. Не для показухи. Поняла?

Он не стал объяснять дальше. Но по тому, как он после этого несколько часов молча смотрел в стену, я поняла: это не шутка. Это – правило выживания.

Однажды мы сидели и его очередное подношение оказалось иным. Не грубой кучей, а одним-единственным предметом, завёрнутым в шёлковый платок. И пахло оно не страхом, а… смущением.

Лайт, взяв свёрток, нахмурился. Развернул. Внутри лежала идеальной формы груша, покрытая тончайшей глазурью, и маленькая, изящная фарфоровая чайная пара (чашка с блюдцем), расписанная вручную синими цветами.

Прилагалась записка, написанная аккуратным почерком:

«Тому, Кто Видит Тьму. Спасибо, что забрали кошмары моего сына. Он спит. Это скромная благодарность от матери. Это не страх. Это благодарность. Если Вы такое… соизволите принять».

Лайт долго молчал, вертя в пальцах эту хрупкую, нелепую в его мире вещь. Его лицо было непроницаемым.

— Глупость, — наконец произнёс он, но голос был без привычной язвительности.

— Совершенная, абсолютная глупость.

Он поставил чашку и блюдце на стол рядом со своей вечной, простой кружкой. Получилось нелепо и трогательно.

— Благодарность… — он произнёс слово, как инопланетное. — Они не понимают. Я не делаю ничего. Я просто есть. И мое «есть» для них удобно.

Он взял грушу, очистил её одним движением ногтя (кожура исчезла, не упав) и разрезал пополам. Одну половинку съел сам. Вторую протянул мне.

— На. Фрукт. Натуральный сахар. Без истерик и паники. Редкость. Почти археологическая находка.

Он смотрел, как я ем, с тем же изучающим взглядом, но в нём была капля чего-то нового. Не стёба. Не любопытства. Неловкой нежности.

— Чашка… твоя, — буркнул он, отворачиваясь к своим книгам. —Чтобы не лакала из моей, как дикарь. И чтобы помнила: иногда, очень редко, даже сюда долетает что-то… не испорченное. Не разбей, а то я тебе такое счастье устрою.

Я нервно сглотнула.

Безопасное укрытие среди кристаллических рощ Фликернинга. Тишина, нарушаемая лишь тихим звоном растущих кристаллов. Лайт раздражается на мои вопросы. Его помощь, сколько она будет длиться? Я ему не доверяю? Не знаю. Но я хочу быть самостоятельной, хочу идти вперёд. А без ошибок не обойтись.

Сижу и заполняю дневник. Размышляя над тем как выбраться. В голове крутится безумная мысль про телепортацию.

Лайт появляется из ничего. Цербер материализуется из самой тени паранойи. Бухгалтер… Бухгалтер просто оказывается на месте, как будто он всегда там был, а ты только что отвлёкся.

Они не перемещаются. Они опровергают расстояние.

А я? Я всё ещё измеряю путь шагами. Каждую трещину в асфальте, каждый поворот коридора. Я – пленница метра и сантиметра. И пока это так – я пленница вообще.

Он говорит, что вышвырнет меня отсюда сам. Сам. Это слово жжёт больше, чем насмешка. Это – приговор. Моя свобода будет не моим выбором, а его жестом. Подачкой.

Нет. Не будет.

Если я не могу стать тенью, как Лайт, и не могу выпасть из времени, как Бухгалтер… Значит, мне нужно найти дыру в правилах для себя. Не подражать. Изобрести.

Я не просто пишу – хожу по комнате, мои разные глаза – карий с вертикальным зрачком и кристально-голубой – отзываются тусклым свечением на внутреннюю бурю, сканируя реальность на предмет слабых мест, в том числе и в самой себе.

Тело… Моё тело – справка о капитуляции. Оно говорит: «Смотри, что с тобой сделали». Каждый шрам, каждый грамм чужеродного кристалла. Я не целая. Я – пазл. Собрана на скорую руку из того, что было под рукой: обломков, души кота, чужого амулета…

Пазл.

Я замираю. Мысль бьёт, как током.

Пазл. Его можно разобрать. А потом – собрать в другом месте. Не «пройти» расстояние. Отменить его. Разобрать «здесь» и собрать «там». Логично? Безумно. Это даже не шаг в неизвестность. Это – самоуничтожение с надеждой на перерождение в нужной точке.

Страх ледяной волной накатывает изнутри. Рассыпаться – значит доверить себя пустоте. А вдруг части не захотят обратно? Вдруг Муррон испугается? Вдруг амулет останется висеть в нигде, ядром так и не собранной планеты?

Я сажусь, прижимаю ладони к лицу. Дышу. Страх не уходит – он кристаллизуется в решимость. Это не храбрость. Это – холодный расчёт отчаяния.

Нужна точка. Маленькая, простая цель. Не «вернуться домой». Слишком далеко, слишком страшно. Просто… другая сторона этой же комнаты. Там, у стены, висит моя старая, нелепая карта. Десять метров. Всего десять метров.

Я встаю. Откладываю дневник. Подхожу к тому месту, откуда буду «стартовать».

Я не буду «хотеть переместиться». Я прикажу себе: собраться у карты.

А для этого…нужно перестать быть здесь.

Я закрываю глаза. Не для концентрации. Для отказа. Я представляю не движение, а… роспуск. Как будто пальцы, сжимающие мою форму, разжимаются. Кристаллы перестают быть кожей. Становятся просто пылью в воздухе. Муррон – не в груди, а где-то рядом, тёплым облаком намерения. Амулет – тяжёлая, неподвижная звезда в центре этого хаоса.

Я не дышу. Я… рассматриваю идею себя там, у карты.

И мир сдвигается. Нет падения. Нет полёта. Есть мгновенный, мучительный провал в «между». Ощущение, будто тебя выдернули из всех пазлов сразу.

А потом – удар собственного существования. Я открываю глаза, спотыкаясь, и упираюсь руками в стену. Рядом со мной – жёлтая кнопка на карте. Я сделала это. Я…

Я оборачиваюсь.

На том месте, где я только что стояла, на полу лежит светящийся силуэт – отпечаток из кристаллической пыли, медленно развеивающийся на ветру. Это не след. Это – гравировка моего «здесь», которое я только что отменила.

Тошнота подкатывает к горлу горькой волной. Я сгибаюсь, давясь сухим кашлем, сдерживая рвотный спазм. Всё тело дрожит, но не от страха. От шока перезагрузки. Я собрала себя заново. Из ничего. По своей воле.

Я не переместилась. Я пересоставилась.

И этот пылевой призрак на полу – мой первый настоящий трофей. Не победа над монстром. Победа над собственной анатомией бессилия.

Я бегу к дневнику. Рука дрожит, но строки выходят жирными и рваными.

Больше ничего писать не нужно. Слова теперь – ненужный балласт.

Я смотрю на исчезающий отпечаток, потом — на свои руки, собранные из того же праха.

Лайт может вышвырнуть меня. А я… я теперь могу вышвырнуть саму себя куда угодно. Не как бог. Как вирус. Как идея, которая поняла, что может жить вне носителя. Но не сейчас, не без помощи Лайта. Он мне нужен, и мне страшно от этого. От того, что теперь я привязалась к нему и завишу.

Но…

Теперь – только вперёд. Не вверх, не вниз. Сквозь.

Через время, через совместные тренировки, через мои записи в дневнике и собственных саморазвитий с экспериментами.

Лайт снова привёл меня к кристаллам. В них отражались мои воспоминания. Близкие, тёплые и такие теперь далёкие, словно это было не со мной. Видела маму, брата, живого Алексея – и все они счастливые. Мы… счастливые. Мои последние, чистые эмоции. Те чувства, которые от меня остались. И я не выдержала. Вся броня, все сдержанные эмоции, что я в себе душила, не давая себе побыть слабой, – всё это наконец высвободилось в виде слёз. Я заревела. Громко и яростно. Слёзы лились градом, но лишь из одного глаза. А затем полились и из моего протеза, но не жидкостью – хрусталём. Он царапал, обжигал щёки и падал на землю. И мне становилось легче. Я наконец-то освобождалась от усталости, от игнорирования, от боли, обесценивания и неудач.

Лайт подошёл со спины и приобнял мои плечи. Этого было достаточно, чтобы я развернулась и вцепилась в него, он прижал меня в ответ. А когда я успокоилась, мы продолжали так стоять. Молча. Наполняемые теплом друг друга. Неужели… наконец-то я могу быть собой и не получить нож в спину? Я могу быть, хотя бы с кем-то, собой. Но мне нужно идти. Мне нужно выбраться. Учиться заново жить. Но мне страшно. Страшно, что я снова привязалась и не хочу терять его. Страшно от нового и неизвестного. Страшно от того, что я теперь могу быть собой, знаю, как это, — и теперь не хочу, чтобы это менялось. Но он обещал меня вернуть, когда душа окрепнет, когда форма станет стабильной… Но мне страшно до тошноты.

— Я… не знаю, как туда идти. Я забыла, как быть человеком среди людей. И не знаю, как не потерять себя.

Лайт вздыхает, поправляет мой воротник, который никто не мял.

— Ты и не будешь «человеком». Ты будешь Крис. С ушами, которые, кстати, дёргаются, когда ты врешь, хвостом который всё ещё идиот и историей, от которой у нормальных людей снесёт крышу. Багажом, от которого у любого терапевта будет профессиональный восторг. И это – твоя сила, а не недостаток. Это твой козырь. Смотришь на них своими разными глазами – и они уже в ступоре. Пользуйся.

Он положил подбородок на мою макушку, поглаживая по спине.

— Я не буду говорить «не бойся». Бойся. Это разумно. Но помни: отсюда – твой дом. Я – твой дом. И двери моего безумия всегда открыты для тебя. Для чая. Для историй. Для молчания. Чтобы поржать над абсурдом всего этого.

Мой голос срывается.

— А если… если я не смогу? Если сломаюсь там?

Он коротко, почти грубо бросает:

— Ты уже сломалась. И собрала себя заново из того, что нашла. Ничто в том мире не сломает тебя сильнее, чем ты себя уже сломала здесь. Так что иди.

Отводит взгляд, голос становится тише, но твёрже.

— Я собирал тебя по атомам. И знаешь что? Получилось криво, нелепо и до безобразия живуче. Так что иди уже. Надоело на тебя чай без повода тратить. Но если что… — он машет рукой в сторону бесконечности своих коридоров, —знаешь, где я живу. И да, скучать буду. По твоим глупым вопросам, по хвосту, который бьёт тебя же по физиономии. Это никогда не надоест.

Он проводит меня к выходу, к размытой границе самой тьмы, что перетекает в мой лес из деревни. Без пафосных жестов, слов, он просто достаёт ту самую бабочку, которую носил в тот раз, словно говоря: «Глупо выглядеть – твое святое право», – и протягивает мне. Я её беру, не сдержавшись, снова всхлипываю, обнимаю его на прощание. Он слегка прижимает меня. И, развернувшись, ступаю вперёд.

Лайт стоит, скрестив руки, и смотрит мне вслед. Ожидая. А я не оборачиваюсь, поднимаю руку в прощальном жесте.

И только когда граница окончательно сомкнулась за моей спиной, я позволила себе услышать то, что долетело до меня шепотом самого пространства, – голос, лишённый всего, кроме усталой нежности:

«Возвращайся, Кристаллик. Чашка твоя – здесь.»

Мой хвост нервно подрагивает в последний раз и исчезает вместе с другими кошачьими чертами. Они сливаются со мной, становясь невидимыми для мира, но такими же ощутимыми для меня, как биение кристального сердца в груди. Я возвращаюсь не туда, откуда ушла. Я приношу целый мир с собой. В виде шрама, в виде дурацкой бабочки в кармане, в виде тихого обещания, что где-то среди кристаллов вечно стоит на столе две чашки – одна для Бога Страха, а другая – для кошки-призрака, которая наконец-то перестала бояться быть и той, и другой. Я шагаю вперёд всегда зная, как быть человеком, не смотря ни на что...

Готовая оставаться собой. Но не со всеми.

Глава 7

«Укутанный тихим светом.»

Часть первая.

Трава хрустела под ногами с тем же звуком, что и вечность назад. Запах мокрой земли, цветения, пение птиц – природа не изменилась. Ей и не надо. Она совершенна в своём простом, безразличном цикле.

Я вышла на окраину деревни и остановилась у чёрной калитки нашего дома. Она была распахнута. Забыли закрыть или кто-то был внутри. Сарай пуст. Туалет, баня – ни души. Через не зашторенное кухонное окно увидела силуэт мужчины. Сосед? Он обернулся, будто почувствовал взгляд. Лицо уставшее, измученное, но знакомое до боли. Чьё?

Его взгляд упал на крестик у меня на груди. Он замер, а потом резко двинулся к двери. Я обошла дом и поднялась на крыльцо как раз в тот миг, когда дверь со скрипом открылась.

На меня смотрели глаза, полные такого шока и надежды, будто я не человек, а явление.

— Н… Ника?

Я молчала, пытаясь понять как мне реагировать.

— Ника?! Это… правда ты? Ну и карлик же ты!

Я нахмурилась. С порога – и сразу про рост?

Он отступил, жестом приглашая внутрь. Я сняла обувь и прошла в свою комнату. Детские рисунки сняты. Стены голые. Пусто.

— Где ты была? Что с волосами? Да ты… вообще не изменилась!

— Сколько меня не было?

— Четырнадцать лет! — его голос сорвался на хрип.

Четырнадцать лет. Цифра ударила в уши, но не дошла до понимания. Передо мной сидел мой брат. Взрослый мужчина… Для меня прошло три года. Для него – целая жизнь. Мы говорили на разных языках времени.

— Чего молчишь? Хоть «привет» скажи!

— Привет.

Он сглотнул, ожидая продолжения, которого не было.

— Я не знаю, как объяснить. Где мама?

Его лицо исказилось. Он опустил голову.

— Она… тоже исчезла. Бесследно.

— Может, чаю?

Мы пили молча. Мне было пусто и тихо. Он метался внутри, подбирая слова, ломая их, снова начиная.

— Ну так… где была?

Я посмотрела на него, взвешивая. Отдать «Секрет Души» – всё равно что вскрыть грудную клетку и показать шрамы на сердце. Потом достала из рюкзака потрёпанную тетрадь и протянула. Пусть сам решит, хочет ли заглянуть в эту бездну. И сможет ли потом оттуда выбраться.

Он читал. Не удивлялся. В его глазах мелькало замешательство, недоверие, а потом – странный, болезненный азарт. Он захлопнул дневник.

— Ты можешь туда вернуться? Может, найдём маму?

— Если ты думаешь, её можно вернуть – сомневаюсь. Она погибла?

— Погибла? Я не знаю! Просто… — он тяжело вздохнул, и плотина прорвалась.

— Какого хрена?! Почему ты такая… отстранённая? Мы не виделись полжизни! Ты даже не обняла, не спросила, как я! Это твои записи, ты понимаешь, что я нихера не понимаю?! Я на грани! Я думал, ты мертва! И вот ты здесь, но… будто не ты вовсе!

Я встала и подошла. Положила руку ему на голову, погладила по колючим, немытым волосам. Он вздрогнул, потом хрипло рассмеялся.

— Ха… Девочка-кошка?

— Типа того.

— Значит, остались только мы. Что будем делать, Ник?

— Не знаю. Сейчас бы просто поспать.

Он кивнул. Я забрала дневник и вернулась в комнату. Макс остался сидеть за столом, раздавленный грузом невозможного.

Никто не говорил, но мы оба понимали – прежнего не будет. Я смирилась с этим адом давно. Ему только предстоит в него войти. Сам напросился.

А я…я добилась цели. Выбралась. Почему внутри такая ледяная пустота? И мысль о маме… от неё почему-то становилось только легче.

Потом. Все мысли – потом. Спать.

Я открыла глаза. Было темно. Сколько проспала? Перевернувшись на бок, я поймала обрывки воспоминаний: бабушка, лето, друзья, мамины объятия, дурацкие драки с Максом. Это было так далеко, будто не со мной.

Меня похоронили заживо. Похоронили ту Нику.

Но я живая. И всех ещё переживу.

Только…зачем? Ради брата? Единственной нитки, связывающей с понятием «семья»?

Не знаю.

До рассвета я лежала, прислушиваясь к миру: шум машин, лай собак, скрип дома. Я всматривалась в темноту, которая для меня теперь была такой же родной и прозрачной, как солнечный свет. Тело было начеку, ожидая угрозы, которой здесь не могло быть.

Дома.

На рассвете я встала готовить завтрак. Механические движения немного успокоили.

В коридоре всё ещё висело то самое зеркало.

В нём смотрела на меня незнакомая девушка. Не такой я представляла себе взрослую Нику.

Я сняла крестик, сейчас он казался невыносимо тяжёлым и неудобным. Провела пальцами по неровной коже, по шраму. Глаза… разные. Левый – мой, тёмно-карий. Правый – из того мира, с холодным голубоватым отсветом. Кошачьих черт я не проявляла – не хотела. Но чувствовала их под кожей, как чужеродную, бдительную силу.

Я больше не принадлежала этому миру. Фликернинг, сломавший меня, стал роднее. Я была монстром. Уродом. Ходячим мертвецом.

— Я чудовище, — прошипела я в пустоту, сжимая руки.

В отражении, в дверном проёме, мелькнула испуганная тень – Макс. Он быстро скрылся. Понимаю. Я бы и сама от себя сбежала.

Телепортация. Оружие, растущее из груди. Протез глаза из кристаллов. Пол-души кота и чужой амулет вместо сердца.

Какой бред. До чего я дошла.

Я просто хочу снова быть Никой. Просто человеком. Чёрт возьми, просто собой!

Кулаки сжались так, что костяшки побелели. В глубине души что-то зашевелилось – не злоба, а холодная, хищная ярость от бессилия. Зрачки сузились в щёлки. И тело, не спрашивая разрешения у разума, отреагировало: сзади, из ниоткуда, метнулся и больно хлестнул меня по ноге хвост.

Значит, способности работают и здесь. Значит, в мире людей могут жить такие, как я.

Стало жутко. Но и… спокойно. Теперь я могу дать сдачи. Любому.

Сзади послышались шаги. Я выдохнула, заставила зверя внутри уснуть, хвост растаял. Не хотелось пугать его ещё больше.

Макс с грохотом поставил на пол коробку, доверху набитую красками для волос, косметикой, париками.

— Ну что, сестрёнка, пойдём становиться странностями? — он вытащил банку с фиолетовой краской и направился к раковине.

Я смотрела, не понимая.

— Тебе деньги больше не на что было потратить?

— Не нуди. Это инвестиция в будущее. И моя давняя мечта сменить имидж.

— Во фрика? На работу не возьмут.

— В отличие от тебя, у меня есть образование. А ещё, Кристалл или как тебя, — он включил воду и намочил голову, — я не дам тебе выделяться на моём фоне!

Он говорил быстро, с лихорадочным блеском в глазах.

— У меня план! Заведём канал? Заработаем, может, найдём маму… пока меня в армию не забрали.

Я промолчала. Его снова понесло. И да, ему скоро предстояло на два года стать «настоящим мужчиной». Ирония.

— Твоё свидетельство о смерти… знаешь, на похоронах даже отпевать было нечего. Я думал, мы больше не увидимся. Улыбнись хоть, а то ходишь, как смерть.

Я криво усмехнулась.

— С чего ты взял, что смерть не улыбается?

Пока он возился с волосами, я порылась в коробке. Нашла косметичку. Мамину. Взяла в руки палетку теней. Она красилась редко, только по особым случаям, но всегда знала толк. Макс, пожалуй, пошёл в неё больше, чем я.

Я начала красить лицо. Тональный крем, тени, подводка. Маска обычности ложилась на мою кожу. Вспомнила, как мама учила меня румяниться. Кажется, переборщила. Но так даже лучше.

На дне коробки были линзы. Новые, в блистерах. Голубые. Я обработала одну и надела на левый, «человеческий» глаз. Разница в глазах исчезла. Отражение стало… приемлемым. Почти своим.

Тем временем Макс закончил. Его волосы были ярко-фиолетовыми. Он вставил жёлтые линзы и самодовольно осклабился.

— Ну мы огонь! А, и да – ты теперь моя девушка.

— Что? Какая нафиг девушка?

— А как ещё объяснить соседям, что в доме нашей семьи, где все знают, что дочь пропала, а сын живёт один, поселилась девушка? Ники-то официально нет в живых.

Я замерла.

— Хватит грустить, — он обнял меня, и в его объятиях была вся неуклюжая, отчаянная нежность нашего детства. — Для других – нет. Для себя – ты всегда есть. И будешь.

Уголки моих губ дрогнули.

— Мне тоже имя надо. Кристалл… Кварц… Крыса… Крисс… Как тебя?

— Крис. Просто Крис.

— Крис… — он пробормотал, отпуская меня и уже бубня себе под нос. — Крис… Значит, сестрёнка из страны чудес. А я буду харизматичным злодеем из страны обыденности! Билл. Крутое имя, да?

— Главное, чтобы тебе нравилось.

— Естественно! Уильямы не могут не нравиться. Особенно фиолетовые и жёлтые. И треугольные.

— Ты серьёзно?

— А когда иначе?

Мы рассмеялись. В этой его простоте была какая-то спасительная нормальность. Захотел – и сделал. Вдохновился мультяшным злодеем из детства – взял имя. Не задумываясь. Мне почти позавидовала его смелость.

— Ладно, мне на работу пора. За старшую оставляю мою расчёску.

— Какую работу?

— Мою. Потом расскажу. Я и так опаздываю!

Он схватил свою сумку и вылетел за дверь, оставив меня одну в тишине странного, нового дома.

Ну что ж. Пока он играет в взрослую жизнь, у меня есть свой долг. Пора отнести письмо с того света.

«Укутанный тихим светом.»

Часть вторая.

Я шла вдоль бетонной дороги. Изредка проезжали машины. Напротив – поля и леса, одним словом, та ещё глушь. Этим мне всегда и нравилось это место: уголок умиротворения и покоя. Только природа, твои родные люди и никакой суеты.

Но сейчас в душе ничего не откликалось. Словно всё это никогда не было моим домом, моим детством. Всё это – чужое. Без бабушки, а теперь и мамы. Без друзей, жизни которых мне теперь неизвестны. Я сама здесь чужая…

Всё, что я любила, теперь отзывалось в рёбрах ненавистью. Глухой, тупой болью. Я проиграла. Не удержала. Отдала на растерзание кусок собственного существования. И ради чего? Чтобы сидеть здесь, в этом выцветшем мире, призраком у своей же жизни? Цель «идти вперёд» рассыпалась в пыль. Всё стало бессмысленным. Без продолжения. Словно конец истории уже случился, а я – лишь призрак минующих событий.

Я остановилась возле полуразрушенной церкви. Даже в мире живых она – всеми брошенная. До дома, принадлежавшего Виктору, осталось идти недолго. Адрес на письме. История этой семьи, что через меня связана с Фликернингом. Этот клубок душераздирающих событий – часть которого находилась прямо здесь, в нескольких километрах от моего деревенского дома. Сколько же весомого может происходить рядом с нами, а никто этого не замечает. Или не хочет увидеть.

Нажав на звонок у калитки, я принялась ждать ответа. Дом, к радости, оказался жилым и даже прошедшим ремонт. Приятно видеть что-то в неувядающем, процветающем виде. Но всплывшая перед глазами картина – Виктор, захлёбывающийся в собственной крови – ещё долго будет меня преследовать…

Дверь распахнулась. Я вздрогнула, погружённая в мысли, и подняла взгляд на девушку. Кивнув, протянула ей конверт без слов, как передают что-то запретное, что должно сменить владельца и исчезнуть. Она, не ожидая, взяла послание, её пальцы дотронулись до моей кисти – холодные, живые, настоящие. Я видела, как её глаза, бегающие по тексту, меняли выражение. В эти мгновения мир для неё застыл, погружая в минувшую историю. Потом она подняла голову, чтобы задать кучу вопросов.

Но меня уже не было на пороге. Повезло, что получилось уйти незаметно. Не было ни желания, ни идей для оправданий. «Откуда у тебя это?» – я не смогла бы ответить.

На обратном пути картинки пробивались сквозь реальность, как свет через щели. Не мои мысли – знания, вложенные в меня актом передачи письма. На мгновение воздух затрепетал: я почувствовала тепло гирлянды в ленинградской «Ласточке», что раньше была «Последний паёк», услышала смех детей в доме, где теперь живут правнуки Анастасии. Покой. Не мой. Их. Этого было достаточно. Этого хватило, чтобы горечь на языке стала чуть менее ядовитой.

Скоро должен был наступить вечер. Я сидела на кухне с раскрытым дневником, размышляя, как получить документы, и строила планы на выживание. В голове крутился Лайт – вряд ли было что-то, с чем бы он не справился. Но с ним нужно было связаться. И что я могла дать взамен? Эта беспомощность пугала, но больше всего – раздражала. Быть одной в этом доме было невыносимо. Хотелось поскорее дождаться брата или… ещё раз побыть в компании Лайта. С ним никогда не было легко или скучно. Но с ним я всегда была собой. И чувствовала себя дома. Как вообще можно… ощущать себя где-то важной? Его грубость ранила, но как следы когтей от кота. Не в самое сердце. Может, мне нужна сейчас не просто его помощь, а поддержка? Его присутствие?

Я стала рыскать в интернете, открыв ноутбук брата. Ему же приносили дары и из этого мира – значит, у него был культ. Так я могла на него выйти. На телепортацию нельзя было рассчитывать – не было опыта. Да и использовать её здесь было неуместно. Единственная надежда – эта связь.

Я натыкалась на тупики, отсутствие данных. Отчаяние потихоньку накрывало с головой. Страх, что я могу больше его не увидеть. Но я не спешила сдаваться, полностью погрузившись в поиск, забыв о времени.

На плечи опустились холодные руки, пахнущие озоном и старыми книгами. Я развернулась, на рефлексе собираясь врезать, но мой кулак остановили. Сверху на меня ехидно смотрело существо. Мне приходилось задирать голову, даже когда он нагибался – почти двухметровый в человеческом облике.

— Лайт?!

— Крис???! — передразнил он меня, скорчив удивлённую и испуганную мину, а затем посмотрел серьёзно, как ни в чём не бывало.

Я, отойдя от смятения, начала хохотать. Он присоединился, переложив руки на живот, чуть ли не плача.

— Что ты тут делаешь?

— Стою, — отрезал он, успокоившись.

Я посмотрела на него с каменным лицом. Бесило, когда нельзя сразу получить нормальный ответ. Я же до чертиков напугалась.

— Что? — наивно спросил он, не понимая, в чём дело.

— Какого хрена ты тут забыл?

— Во-первых, мой чайник несколько раз остывал, ожидая тебя. Во-вторых, моё хобби – слежка. И в-третьих, давай не будем усугублять. Я и так обиделся.

— Я только недавно здесь, мне нужно прийти в себя. И что это за хобби? Я вот танцами люблю заниматься.

— Знаю.

Между нами воцарилась тишина.

— Ну… пойду чайник поставлю, — я встала, чтобы налить воды.

— Верное решение.

— Мне нужны документы.

— Дай мне неделю. Будут тебе бумажки-какашки.

— Ты об этом тоже знал? И что я могу для тебя сделать?

— Ты слишком хорошего обо мне мнения. Я не умный – я притворяюсь. Слишком вкусно пахло от тебя страхом. Ну, и я немножечко сталкер. И не надо мне ничего – ты этого не дашь. Так что заткнись и жди.

Я заткнулась и молча сделала нам чай.

— Спасибо, — улыбнувшись, проговорил он и стал наслаждаться напитком.

Тишина после него была особенной – густой и завершённой, как будто кто-то выключил гулкий генератор. Я улыбнулась пустому стулу. И в эту самую секунду скрипнула дверь.

Реальность врезалась в бок грубым клином. Голос брата, вопросы о канале, идеи – всё это отскакивало от глухой стены белого шума в голове. Я кивала. Говорила «ага». А внутри только крутилась одна мысль, плоская и безнадёжная: что, зачем и как теперь жить.

Воздух, где он стоял, ещё несколько секунд покалывал кожу не статикой, а эхом его присутствия – крошечными, тающими кристалликами холода, которые впитывались в поры, напоминая о доме.

«Укутанный тихим светом.»

Третья часть.

— Эй, ау! Грибное царство, волк вызывает рысь! Ты с нами?

Я поднялась с кровати с единственной мыслью – врезать тому, кто помешал покою.

— Воу, тише! Сама кричала, перечисляя все съедобные грибы! Я распереживался, а ты теперь решила меня к ним причислить?

Я посмотрела на Макса, не понимая, чего от меня хотят.

— Тебе кошмар снился?

Я тяжело вздохнула и села на край кровати. Голова раскалывалась, в памяти – белое пятно. Воздух. Я не могла сделать нормальный вдох. Его не хватало, и всё вокруг плыло. Мне вообще удалось поспать, или меня огрели лопатой по затылку?

— В молчанку, значит, будем играть. Ты меня вчера хоть слушала?

— Утро… но не доброе. Дай прийти в себя. Голова по швам трещит.

Пошатываясь, я побрела на кухню. Нужна была холодная струя воды. Брат последовал за мной, положив рядом обезболивающее.

А-а-а, нурофенчик! Я проглотила таблетку и осушила стакан.

— У тебя похмелье? Когда ты успела?

— Зачем мне тратить ресурсы на разрушение печени? Не знаю, что со мной. Ничего не помню. Похоже, мне сделали лоботомию, пока я спала. — Я медленно сползла на пол.

— Вообще ничего?

Я отрицательно помотала головой и тут же пожалела. Вцепилась в волосы, тихо прошипев. Агония нарастала с каждым вдохом, мешая мыслить. Хотелось разбить голову, чтобы прекратить это. Воздуха не хватало. Я видела, как белели мои пальцы.

Брат растерялся, пробормотав первое, что пришло в голову.

— Я вчера пришёл, а ты пялилась на пустой стул, словно там сидел призрак. Это было стрёмно. Но… обиднее всего. Ты ему была рада, кажется, больше, чем мне. А потом я тебе много важного рассказывал, и мы пошли спать. Ты правда ничего не помнишь?

— Нет! Бля, это розыгрыш! А в том углу скрытая камера! — я прохрипела, забившись в угол, как загнанный зверь.

Макс что-то пробормотал, я разобрала только слово «скорая», и он выбежал. Я завалилась на пол. Множество запахов резко стали ярче, оглушительными. Тяжело дыша, я свернулась калачиком. Постепенно становилось легче. Сознание оставалось тяжёлым, но тело – лёгким, как пух. Я уловила быстрые шаги. Вздрогнула и отпрыгнула в сторону, когда рядом упал телефон, издавая гудки.

— Ника?! Какого…

Он наклонился, решив погладить, но я увернулась, кинув на него недовольный взгляд.

— Я, конечно, не медик, но скорая тут тоже не поможет.

Он поднял телефон, выключил его и встал, наблюдая за мной сверху вниз. Несмотря на мой кошачий облик, я всё равно была выше этого. Но сил не хватало катастрофически, и я улеглась обратно.

— И к какому врачу идти? К ветеринару или терапевту?

Я вильнула хвостом, желая покоя. Надеясь, что он уйдёт.

— У кошко-девочек первые дни всегда тяжёлые, — он снова наклонился и взял меня на руки.

Я хотела высказать всё, что о нём думаю, но в ответ вырвалось лишь:

— Мииааууу!

Я устроилась поудобнее, смирившись, и стала привыкать к боли, разлитой по всему телу. Это было куда лучше, чем несколько минут назад. Всё когда-нибудь кончится. И этому тоже придёт конец.

Брат, не отпуская меня, надел обувь и вышел на улицу, направляясь к полю между домами. Эти места казались знакомыми. Нет, я должна их знать. Здесь мы с подругой гоняли на велосипедах. А там, где поле упиралось в лес, жила моя дорогая Вика.

Воспоминания проносились перед глазами, с каждым разом увлекая сознание в водоворот. Но вырубаться на руках у брата, заставляя его паниковать сильнее, не хотелось.

Собаки уже лаяли, предупреждая о гостях. Завернув направо, я задержала взгляд на старой берёзе – под ней мы всегда собирались. Особенно я любила забираться на самый верх, куда не мог достать даже Антон.

Парень остановился, разглядывая крыльцо через забор. Увидев, как открывается дверь, он перехватил меня одной рукой и замахал другой.

Женщина прикрикнула на собак и вышла к нам. Для всей округи она выглядела обворожительно: брюки, пиджак, корсет, открывающий грудь с татуировками. Вау. Эффектно.

Открыв ворота, она скрестила руки на груди, ожидая объяснений.

— Ты уже куда-то собралась?

— Здравствуй. Для начала можно было и поздороваться. Я только вернулась.

— Привет, да ладно. Словно мы не свои.

— Свои? Ты ко мне приходишь, только когда что-то нужно.

— А разве для этого и не нужны друзья?

Женщина тяжело вздохнула.

— У меня тут кошка. Немного прихворала. Подскажешь, как помочь?

— Если ты забыл, мой профиль – крупный скот, а не пушистые комочки.

— Но ты врач! Придумай что-нибудь!

— Я сейчас на тебя собак спущу. Вот это будет идея.

Я слегка задвигала хвостом, чувствуя напряжение. Макс оставался спокоен.

— Ладно. Посмотрим, что у тебя. Не оставлять же кота мучиться. В случае чего – в город повезём.

— Тогда чего ждём?

Он попытался пройти во двор, но женщина перегородила путь, аккуратно забрала меня и направилась к дому, бросив через плечо:

— Жди снаружи.

Собаки попрятались по будкам. Даже они не смели перечить.

Положив меня на стол, она стала осматривать: проверяла рефлексы, искала повреждения. Судя по тому, что она даже не спросила у Макса о симптомах, она не ждала от него ничего путного.

— Бедняжка… У тебя похоже истощение.

Она мягко провела рукой по моей голове. Было так приятно… Если бы я могла, я бы расплакалась. Прижалась чуть ближе.

Вика… Как ты выросла. Сколько мы не виделись. Я скучала.

Но я не могла сказать ей ничего. И… она, наверное, уже забыла меня.

Она отошла, чтобы поставить миску. Внутри всё сжалось – её тёплые руки больше меня не касались. Аппетита не было, особенно на кошачью еду. Да и честно говоря, я еле дышала. Ноющая боль и слабость нарастали с каждым мгновением. Медленная, изматывающая агония. Сколько я ещё продержусь? Я либо озверею, либо отброшу копыта. Заботило лишь одно – чтобы брат не завопил.

— Не голодная? Ничего. Сейчас главное – покой. Но анализы я у тебя позже возьму. А сейчас верну тебя обратно оболтусу. А то он наверняка уже места себе не находит.

Вернувшись домой, я улеглась на кровать. Брат суетился рядом. Я свернулась калачиком, прикрыв хвостом лапы, чтобы он случайно не задел. Он прилёг рядом, и я наконец стала погружаться в сон. Наконец-то – уют, тепло, отдых. Его мне так не хватало. Как бы ни было плохо, во сне всё пережить легче. Главное – уснуть…

Я потянулась. Моё человеческое тело было со мной, в той же одежде. Боль исчезла, осталась лишь лёгкая усталость. Память вернулась, а с ней – привычное сердцебиение и присутствие амулета в груди. Видимо, он «разрядился», начав питаться моими силами. Что ж… теперь это в прошлом.

Вика так и не узнала меня. И, наверное, это к лучшему. Я больше не та девочка, с которой она лазила по берёзам. Я – Кристалл, сохранивший её образ в одной из своих граней. И этого достаточно.

Я побрела на кухню. Брата не было. Усевшись за стол, я налила стакан воды. Горло и губы пересохли намертво, я готова была осушить целое море. За окном – сумерки.

Дверь скрипнула. На кухню зашёл брат и замер, уставившись на меня как на призрака, схватившись за сердце.

— КАКОГО ХРЕНА?!

Я молча уставилась на него, пытаясь сообразить, в чём дело.

— У тебя пульса не было! Четыре дня! С воскресенья до среды ты лежала окоченевшей, а сейчас сидишь тут, как ни в чём не бывало?! У тебя, что, одна из жизней потратилась?!?

Я допила воду и направилась за добавкой.

— Мне не впервой возвращаться. А тебе, видимо, нравится любоваться трупами животных на своей кровати.

Наливая воду, я расплескала её от резкого толчка сзади. Меня схватили в крепкие объятия. Его сердце колотилось где-то у меня над ухом. Я поставила графин, чтобы не пришлось убирать новую лужу.

— Пообещай… Пообещай, что не исчезнешь больше. Не покинешь меня.

Я аккуратно развернулась и обняла его в ответ, нежно поглаживая по спине.

— Не переживай. И не такое проходили. От меня не так просто избавиться. — я сделала паузу. — Обещаю.

Он кивнул, и я рассказала ему свою теорию: моё состояние было сбоем в управлении новой природой. Билл был прав – мне нужно было научиться контролировать это умение «входить» в историю, управлять своим сердцем – тем, чем оно теперь стало.

Он встал, смахнув следы переживаний, и снова загорелся.

— Так вот! Канал! Раз никто помирать не собирается, пойдём разберём одно дело, детектив Крис!

Он завыл по-волчьи и, схватив меня за руку, потянул к выходу. Я поняла, что нормально собраться и обсудить план мне не дадут. В ответ лишь тяжело вздохнула и рассмеялась его вою. Любит же он кривляться.

Сначала мы зашли к соседу, но, не дождавшись, двинулись в другую часть деревни, спрятанную в лесу. Там была машинная мастерская, окружённая свалкой металла и запчастей. Рядом журчал ручей, а неподалёку бил родник.

Я вырвалась и побежала к воде. Билл не стал ждать, уйдя по своим делам.

Ледяная вода освежала. Перед глазами всплывали воспоминания: как мы приезжали сюда на велосипедах, Макс всегда нырял вперёд, а потом придумывал дурацкие способы пить – из ладоней, через лист-трубочку. Вика тогда злилась и пыталась столкнуть его с доски. Мы с Антоном просто стояли и смеялись.

Улыбка сползла с лица, когда я услышала крик брата. Пришлось возвращаться.

— О, вот и Крис!

На меня смотрели две пары глаз. Рядом с братом стоял парень, вытиравший гаечный ключ тряпкой. Мы кивнули друг другу. Он выглядел опрятно для механика: тёмная футболка, карго, кожаный ремень, массивные часы. От него пахло деревом, бензином и потом – но не резко.

— Странное место для свидания выбрал.

— Свидание? Это журналистика! Расследование! Мог бы проявить уважение.

Я стояла в стороне, наблюдая за их перепалкой.

— Я твою мать… — парень осекся, вспомнив о моём присутствии.

— А я твою в рот.

Бросив тряпку, он усадил нас в машину. С заднего сиденья я всё ещё переваривала их диалог, который для них был нормой. Билл, устроившись спереди, уже регулировал кресло.

— Давай с нами.

— Не. Как-нибудь в другой раз.

— Ну ладно.

— Не забудь потом вернуть долг.

— Из принципа забуду. Тоже мне друг – просто так подбросить не могёт?

Парень цыкнул и дал по газам. Я врезалась в спинку кресла, но ремень удержал.

— Антон! Аккуратнее можно? Не мешок картошки везешь!

— Да пошёл ты.

— Окей… Постараюсь, раз тут принцесса сидит, — он ехидно глянул на Билла.

— Правильно мыслишь, чернь.

Брат театрально поправил волосы.

— Извини. Иногда сил не хватает на этого дебила.

— Эй, сам ты дебил!

Я отрицательно покачала головой.

— Всё в порядке.

Антон? Господи, как все изменились. Его даже не узнать. Хотя… он остался таким же резким, но заботливым. И как только Максу удаётся втягивать всех в свои авантюры? Хотя… у него это всегда получалось блестяще.

Мы остановились в глуши. Деревня здесь была не на опушке, а полностью укутана лесом. Мрачновато. Парни начали выгружать вещи. Билл, к счастью, оставил большую часть оборудования в машине – не пришлось тащить на себе. Я могла идти налегке, прокручивая в голове возможные версии. Лишь бы обошлось без братских могил – столько мороки потом.

— Будь на связи. Закончим к вечеру.

— Смотрите, клещей не подцепите.

— Это им надо бояться, а то заставлю их мне… кхм. Ага, спасибо, брат.

— Обращайся.

Пожав руку и кивнув мне, Антон уехал. Билл, сияя, двинулся к домам, наконец-то посвящая меня в дело.

— Если бы ты меня тогда слушала, а не втыкала в стул, уже бы знала: я устроился на стажировку в частную конторку. Нашёл в архиве интересное дело – о пропавших грибниках 1998 года. Формально закрыто, но нестыковок полно. Проведём своё расследование, расспросим свидетелей. И снимем первый ролик! Уверен, будет огонь!

— Ты собрался с нуля расследовать дело двадцатипятилетней давности? Думаешь, мы что-то найдём?

— Конечно! Главное – уметь искать. К тому же со мной кошко-девочка. Ты унюхаешь след.

— Я тебе не собака! Ты чайник на плите не мог найти, когда его кастрюля заслонила! А тут в детективов играть! Это серьёзное дело, а не развлечение.

— Хватит бубнить, как старая бабка. Я серьёзен. Что плохого в желании найти правду и рассказать её людям? На этом ещё и подзаработать можно.

Я тяжело вздохнула. Он знал: мне ничего не остаётся, кроме как поддержать. Надеюсь, всё обойдётся.

Опросив местных стариков (охотно делившихся леденящими душу легендами о лешем и проклятой земле), мы подошли к главному свидетелю – тому самому, кто подавал заявление. Он отмалчивался, но я и без усилий чувствовала ужас в его глазах – старый, въевшийся, как копоть.

Собрав материал и нагнав жути (в основном на меня), Билл повёл меня вглубь леса.

— Ты мне лешего собрался показать?

— Не знаю. Хочу теорию проверить.

— Поэтому мы идём по непроходимым дебрям?!

— Да. Я бы прятался именно здесь.

Мы плутали больше часа. Я оставляла метки, чтобы самим не пропасть. Внезапный вопль Билла заставил меня вздрогнуть. Я бросилась к нему.

Он стоял, уставившись на полуразрушенный лагерь: ржавые котелки, банки, бутылки, брошенная лопата.

— Нашёл! Вот она, улика!

Включив камеру, он стал патетически обходить «место преступления». Когда наконец закончил, он повернулся ко мне, сияя.

— Ну что, сестрёнка? Как думаешь, какой ключ к разгадке? Чувствуешь что-нибудь? С каким монстром нам предстоит сразиться?

— Я ничего не чувствую. Лучше дай посмотреть дело. И поверь мне на слово: сражаться с монстрами тебе не стоит.

— Да понял, сам не спешу попасть туда, откуда ты выбралась. — Его взгляд на мгновение стал серьёзным. — Это место сильно тебя изменило. Может, как-нибудь потом… ага.

Он протянул папку. Изучая бумаги, я стала понимать картину. Крайне нечестно давать так мало информации с самого начала. Но… так он действительно сделал историю увлекательнее.

Я врезалась в спину Билла. Он замер, уставившись вдаль, и достал из рюкзака… сигнальный пистолет? Откуда у юриста ракетница?!

— Стой! — он направил ствол в сторону приближающейся фигуры.

Я аккуратно отпихнула его, готовясь к прыжку. На нас шёл мужчина. Настоящий шкаф. Тяжело будет, но нас двое.

Я схватила толстую палку. Он приближался не спеша, его взгляд был отстранённым, оценивающим. Я сделала выпад, направив конец палки ему в грудь.

Никакой реакции. Только медленная, странно нежная улыбка тронула его губы. Затем он аккуратно потрепал меня по волосам и… протянул документы, материализовавшиеся у него в руке.

— Хозяин просил передать, — мужчина смотрел куда-то в сторону, будто читал с невидимого листа. — «Могилу Бога» закрыли не вовремя. Наша недоработка. Он запнулся, поняв, что сказал лишнее, но не стал исправляться. Могли бы раньше заметить. Приносим... — он чуть поморщился, как от зубной боли, — ...извинения.

Я взяла папку, пытаясь осмыслить происходящее.

— Если долго не снимать с раны пластырь, он станет влажным и сам отпадёт. Потеряется. Я... должен был его сразу поменять. Но этот пластырь оказался прочней. И... — он замолчал, подбирая слово, и нашёл самое неподходящее, но единственное честное: — Я рад, что он высох. Смог даже прикрыть наши раны. Спасибо, Кристалл.

Я слушала его вполуха. «Могила Бога». «Пластырь». «Раны». Слова были как камни, брошенные в мутную воду — уходили вглубь, не оставляя кругов. Я не понимала их. Но запомнила.

Хотела сказать спасибо за возможность начать жить, но мужчина уже растворился в лесной чаще. Бумаги были холодными, как будто их только что принесли из морозного подвала Фликернинга, и пахли озоном.

Билл стоял, чуть не роняя ракетницу.

— Это… что? Кто?

— Цербер. Один из них. Документы от Лайта.

— Тот самый… трёхголовый пёс из мифов? В длинном пальто?

— В облике человека. Типа того. Он не причинит вреда. По крайней мере, нам.

Брат нервно хихикнул и спрятал в рюкзак мою новую, официальную жизнь.

Мы направились к дому свидетеля. Несмотря на шок, Билл держался молодцом, жаждая поставить точку.

Сидя за столом в том самом доме, Билл методично, как юрист, предъявлял улики: налоговые сводки, данные о продаже имущества «пропавшими». Он превратил это в театр, хотя суть была проста и пошла: человеческая жадность. Те двое взяли у соседа крупный долг и сбежали. А он, отчаявшись, подал заявление, чтобы отвести от себя подозрения.

Получив признания, мы отправились домой. Билл взахлёб рассказывал Антону о подвиге, а потом мы до ночи монтировали первый выпуск.

«Леший из 90-х: как жадность создала легенду».

Я разглядывала свои документы. Лайт предусмотрел всё: паспорт, ИНН, даже диплом об окончании колледжа по психологии. Моё имя теперь – Кристина. 21 год. Он угадал с направлением – я снова почувствовала жгучее желание помогать, разбираться в чужой боли. Я заявила Биллу о намерении продолжать учёбу. Мы окончательно перешли на прозвища – ему так было проще не ляпнуть «Ника». И он помогал мне с учебой. С ним разбирать билеты было… здорово.

Мы лежали на крыше, укутанные в один плед, как в детстве. Смотрели на луну и звёзды. В деревенском небе их было бессчётно.

— Билл, почему ты вообще решил вести канал?

— Потому что это круто!

— Ха-ха. Логично и просто.

— Давай снова позовём Цербера и пощелкаем монстров? У меня после таких прогулок всегда вдохновение на новые дела!

— Это не прогулка! Ох… И ты удалил прошлые фото? Даже в мультиках показывают, сколько проблем бывает от такой правды.

— Не переживай. Я их в игровые модели перевёл, а фото стёр. Пару деталей добавил от себя. В паблике многим нравится. Хоть всё и в пикселях, а модели я на коленке делаю.

Я придвинулась к брату. Мы оба были укутаны в тёплый плед.

— Люблю тебя.

Он положил голову мне на плечо.

— Я тебя тоже, Крис.

Холодное сияние луны укутывало нас, убаюкивая тихим светом. В этом покое было столько счастья, хрупкого и настоящего. Я понимала, что впереди – долгий путь. Мама, Фликернинг, мои шрамы… Но новая жизнь уже не пугала. Особенно когда ты дружишь со Страхом и смотрителем мёртвых земель.

Особенно — когда ты не одна.