Седьмой отдел

Глава 1

В глухой деревне, каких много на просторах этой необъятной страны, время измеряли не часами и не днями.

Автобусами.

Один утром в город, один вечером обратно. Расписание висело на остановке, под стеклом, засиженным голубями, - синяя выцветшая бумага, которой уже лет десять. Автобусы всё равно ходили. По своим привычным расписаниям.

Мне девятнадцать. Я ни разу не пропустил свой автобус.

Здесь вообще всё держится на привычке. Отец привык вставать в пять, хотя пилорама закрылась ещё в прошлом году. Мать привыкла ставить на стол три тарелки, хотя дед умер весной. Соседи привыкли здороваться за руку, даже если двадцать лет не разговаривают. Привычка - это такой способ не сдохнуть от тоски. Заменяет надежду.

Я пытался учиться. В городе, куда тот самый автобус ходит. Поступил на строителя, честно отходил два курса, даже получил корочку младшего специалиста. Мать гордилась: «Сын при деле будет, не то что некоторые». Только в нашей деревне строить нечего. Разве что сарай кому подправить за бутылку. Клуб, который начали при отце и бросили при мне, достраивать никто не собирается - денег нет, смысла тоже.

Вернулся. Куда деваться.

Родители мои когда-то были счастливы. Я это помню. Смутно, как старую фотографию, где цвета съехали в желтизну. Отец подкидывал меня к потолку, мать смеялась, пахло пирогами и летом. Теперь они живут в одной квартире, потому что делить нечего. Разъехаться - денег нет. Остаться вместе и делать вид - привычка. Спальни разные, разговоров никаких, только телевизор гудит с утра до ночи.

Я между ними как мебель. Тёплая, живая, но всё равно мебель.

Чтение стало моим основным способом жить. Для меня книги - это тоже способ уехать. Не выходя из комнаты. В школе физрук говорил: «Ты с книжкой родился, Костя, жаль, что без хлеба». В городской библиотеке, пока учился, взял привычку брать по три-четыре книги за раз. Домой привёз стопку. Мать вздыхала: «Куда тебе столько?»

Но всё кончается. Переплёт кончается. Автобус приходит и уходит, а ты всё сидишь.

В тот август я сидел на крыльце недостроенного клуба и считал деньги, которые удалось скопить.

Восемь тысяч триста. На билет в один конец хватит, и на неделю аренды самой дешёвой комнаты в общаге - впритык, если питаться дошираком. А дальше работа. Не знаю какая. Любая.

Я смотрел на поле, где должен был быть фонтан, и представлял, как меня нет.

- Опять мечтаешь?

Лёха. Соседский, из параллельного класса. Единственный из нашей компании, кто не уехал. Не сказать что остался по своей воле - просто загранник просрочил, а на новую фотку нет денег третий месяц. Работает на пилораме, хотя она закрыта, - сторожит инструмент, который всё равно давно растащили.

- Думаю, - говорю.

- Думалка не резиновая, сотрёшь.

Он плюхнулся рядом, дохнул перегаром. У Лёхи утро всегда начинается с пятницы. Закурил «Приму», щурится на крапиву.

- Слышь, - стряхивает пепел мне под ноги. - А ты в курсе, что лампочка над спорткомплексом уже неделю горит?

Я не в курсе. И мне, если честно, не до таких важных событий.

- Врёшь, наверное.

- Сходи проверь. Ты ж у нас бесстрашный.

Усмешка в пол-лица. Я пожимаю плечами.

- А смысл?

- Смысл? - Лёха затянулся, выпустил дым в небо. - Смысла нет. А делать не хрен.

Это я понимаю.

Вечером я пошёл. Не ради спора и не ради сигарет. Просто дома отец снова не разговаривал - сидел в своём углу, чинил какой-то выключатель, хотя свет у нас везде работал. Мать смотрела телевизор, где очередная говорящая голова вещала про программу защиты населения от биологических угроз. Я постоял в дверях, послушал: слова правильные, интонации заученные, но пустые, как консервная банка.

Выключил звук. Мать даже головы не повернула.

Семью ведь не выбирают. Сунул в карман зажигалку, вышел.

Трава уже отсырела. Фонарь на углу разбили ещё в пятницу - осколки хрустят под ногами, никто не убирает. Я иду знакомой тропой мимо гаражей, мимо свалки старых покрышек, мимо будки, где раньше держали овчарку. Теперь только цепь гремит на ветру. Металл по бетону - дзынь-дзынь.

Спорткомплекс вырос из темноты некстати. Как утопленник, которого не ждали, а он выплыл.

Лампочка горела.

Самая обычная, на скрутке, вбитая прямо в столб. Светит тускло, с перебоями - то ровно, то как будто засыпает на секунду. Я смотрю на неё и пытаюсь понять, откуда ток. Может, соседи накинули. Может, левые провода тянут через лес. Мне, в общем, без разницы.

Внутри пахло иначе. Не сыростью, не кошками, не мазутом. Металлом. Или духом давно ушедшей цивилизации, колосса, от которого остались лишь такие монументы, обречённые быть памятниками той эпохе.

Я делаю шаг. Второй. Бетонный пол под кроссовками - ни звука. Обычно каждый шаг разносится эхом, будто идёшь по пустому барабану. А тут - вата. Звук умирает, не родившись.

Третий. Четвёртый.

В конце зала, у дальней стены, кто-то стоит.

Сердце ухает в пятки и оттуда пулей в горло.

Фигура не двигается. Невысокая, чуть ниже меня. Не Лёха - тот шире в плечах, тяжелее. И не бомж - бомжи сюда не ходят, здесь холодно и пусто, душа нет.

- Эй, - говорю. Голос сиплый, будто неделю не пил.

Фигура поворачивается.

Свет падает сзади, лица не разглядеть. Только очертания: куртка-пуховик, капюшон откинут, рука в кармане. Стоит спокойно. Слишком спокойно.

- Ты кто? - спрашиваю.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

Потом голос - ровный, без возраста, без нервов:

- А ты зачем пришёл?

Этот вопрос бьёт под дых. Я правда не знаю. Зачем я сюда хожу?

Не ради смелости - мне девятнадцать, не двенадцать, в эти игры переиграл. Не ради воспоминаний - хорошего здесь не было. Ради чего?

- Проверить, - выдыхаю.

- Что?

В эту секунду лампочка за моей спиной вздрагивает, мигает и гаснет.

Темнота - плотная, вязкая, как смола. Я не вижу даже своих рук. Только фигура впереди - она будто светится сама. Слабо, едва заметно, синеватым контуром, как экран старого телевизора в режиме ожидания.

- Ты всегда сюда приходишь, когда нечем дышать, - говорит голос. - Я давно за тобой наблюдаю.

Пальцы холодеют. Я сжимаю зажигалку в кармане так, что рёбра отпечатываются на коже. Неужели и я приобрёл себе так называемого «сталкера»?

- Ты из города?

Молчание.

- Я из «Строгановки».

Я не знаю этого населённого пункта. Но когда она его произносит, я уже понимаю: о таких местах не говорят за кружкой чая. Воздух становится плотным. Хоть ножом режь, хоть ложкой ешь.

- Чего тебе надо?

- Тебя. Только ты сам ещё не знаешь, что уже созрел.

Хочу спросить «для чего», но язык прилипает к нёбу.

Она делает шаг ко мне.

Я вижу лицо. Обычное. Усталое. Молодое - может, чуть старше меня. Глаза светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. Не злые. Не добрые. Другие.

- Тебе девятнадцать, - говорит она. - Ты хочешь уехать. Думаешь, город спасёт. Только город не принимает тех, кто не знает, кто он есть.

- Я знаю, - вру.

- Нет. Не знаешь.

Она подходит вплотную. Я не отступаю - ноги не слушаются.

- Спроси себя, - тихо говорит она, - почему из всего района выбитых фонарей и ломаных проводов горит лампочка именно здесь. И почему ты пришёл не днём, когда светло и не страшно, а ночью. Почему ты всегда приходишь ночью?

Я молчу.

- Ты не просто сюда ходишь, - говорит она. - Ты её зажигаешь.

Хриплый смех вырывается сам. Нервный, как у истерички.

- Бред. Я даже выключатель починить не могу, мать ругается.

- Электричество тут ни при чём.

Она делает быстрое движение рукой, как будто смахивает в пустоту капли воды после мытья рук.

Лампочка над входом загорается.

Я смотрю на неё, потом на свою ладонь, которую вытащил из кармана. Пальцы покалывает. Будто отлежал, будто сунул в снег, а теперь отогреваю.

- Ты кто? - шепчу.

Она улыбается. Без насмешки.

- Меня зовут Ирина. Я здесь, чтобы забрать тебя.

- Куда?

- Туда, где таким, как мы, не нужно доказывать смелость в тёмных залах.

За спиной шум. Кто-то запнулся о небольшой камень, лежащий в дверной арке. Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

На пороге Лёха. Бледный, губы трясутся, руки в карманах. Смотрит не на меня - сквозь меня.

- Ты! - выдавливает. - Вы из этих… из строгановских…

- Выйди, - спокойно говорит Ирина. - Мы не закончили.

Лёха не двигается.

- Ты не понимаешь, - зачастил он, обращаясь ко мне. - Я слышал про них. Они по деревням ездят, забирают людей. Никто не знает куда. Потом эти люди пропадают, или возвращаются - уже не люди. Их называют…

- Лёха, - перебиваю я. - Иди домой.

Он смотрит на меня так, будто я сам себе нож в горло воткнул.

- Ты сдурел? Она же…

- Иди, - повторяю. Тихо. Спокойно. Как в темноте, когда она слушает.

Он выдыхает. Сплёвывает на пол. Разворачивается, и уходит.

В проёме - ночь, сырая, тёплая, комариная.

Ирина молчит.

Я смотрю на свои руки. Покалывание слабеет, но не проходит.

- Что я умею? - спрашиваю.

- Ты ещё не умеешь. Только чувствуешь.

- Что?

Она молчит, подбирая слова.

- Где болит.

Я поднимаю голову.

- У кого?

- У всего. У стен, которые видели слишком много. У земли, которую копали и закапывали. У людей, которые носят в себе то, с чем не могут справиться. Ты приходишь сюда не за смелостью. Ты приходишь забирать боль, которую здесь оставили. И она уходит в тебя.

Я вспоминаю.

Тяжесть в груди после каждого такого похода. Глухую, вязкую усталость, от которой не помогают ни сон, ни еда, ни водка, которую Лёха тайком таскает у отца. Пустоту, которую ничем не заполнить. Ни музыкой, ни книгами, ни мечтами об автобусе.

- Это лечится? - спрашиваю.

- Нет, - отвечает Ирина. - Этим управляют.

Она достаёт из внутреннего кармана чёрную пластиковую карту. Без надписей, только голограмма - соболь, переливающийся с синего на зелёный. Символ строгановской земли, старый герб, который я видел только в учебниках истории.

- Ты хочешь уехать, - говорит она. - Я предлагаю не просто уехать. Я предлагаю узнать, зачем ты родился в этой дыре, где даже клуб не смогли достроить.

Я смотрю на карту.

- А если откажусь?

- Останешься. Будешь ходить сюда. Будешь зажигать лампочки. Будешь собирать чужую боль, пока однажды не лопнешь. Или пока не напугаешь кого-нибудь до инфаркта. Тогда приедут другие. Другие не предлагают.

- Ты угрожаешь?

- Я предупреждаю.

Я беру карту. Она тёплая. Как живая. Как та лампочка, которая горела для меня одну лишнюю неделю.

- Что дальше?

- Завтра автобус в восемь сорок. Ты сядешь на него. На вокзале встретят.

- А ты?

- Я останусь. Здесь ещё есть люди, которым нужно объяснить, что они не сумасшедшие.

Она разворачивается и идёт в темноту. Я смотрю, как силуэт тает в глубине зала, где мы когда-то проверяли, кто круче. Тает - и не возвращается.

Лампочка над входом мигает в последний раз и гаснет.

Я смотрю на свои руки. Покалывание прошло. В груди ровно и пусто, как в вымерзшем доме, откуда вынесли всю мебель.

По крайней мере уеду. А если не понравится - сбегу. Кому я там нужен буду?

Я киваю сам себе и иду домой. Августовская ночь дышит в спину сыростью и обещанием скорой осени.

Дома горит окно. Мать не спит - ждёт, хотя мы не договаривались.

Я зайду, соберу рюкзак. Автобус в восемь сорок.

Я не опоздаю.

Глава 2

Дома было тихо.

Мать сидела на кухне, хотя часы показывали половину второго. Не спала - ждала. Я зашел, остановился в дверях, не зная с чего начать. Она смотрела в окно, на темную улицу, где только цепь гремела где-то вдалеке.

- Есть будешь? - спросила не оборачиваясь.

- Не хочу.

Пауза. Я прошел к столу, сел напротив. Мать наконец повернулась - глаза красные, уставшие, но смотрит пристально, будто видит насквозь.

- Ты чего по ночам ходишь? - спросила тихо.

- Воздухом хотел подышать.

Она не поверила. Матери всегда знают, когда врешь.

Я молчал.

- Кость, - она протянула руку через стол, накрыла мою ладонь. Ладонь сухая, теплая, с натруженными пальцами. - Что случилось?

- Я уезжаю, мам.

Сказал и сам испугался. Но назад уже не забрать.

Она не спросила куда. Не спросила зачем. Только сжала пальцы сильнее.

- Когда?

– Завтра утром.

В это время скрипнула дверь спальни. Отец вышел в коридор, остановился, вслушиваясь. Я думал, уйдет обратно - он всегда уходит, когда разговоры. Но нет, прошел на кухню, сел с краю, на табуретку, где обычно сидел дед.

Мать убрала руку. Смотрели на меня двое. И я понял, что это, наверное, последний раз, когда мы вот так сидим втроем за этим столом.

- Надолго? - спросил отец. Голос хриплый,тяжело ему принять -сын уезжает ,останется наедине с мамой и тишиной.

- Не знаю. Может, насовсем.

Он кивнул. Достал пачку «Примы», тут же убрал обратно - при матери не курит на кухне. Сцепил пальцы в замок, положил на стол.

- Деньги есть?

- Немного.

Мать поднялась, вышла в комнату. Вернулась с потертым кошельком - я его знал, она в нем хранила свои честно заработанные на всяческих подработках - откладывала потихоньку. Протянула мне.

- Возьми.

- Мам, не надо...

- Возьми, говорю. Там немного, но на первое время хватит.

Я взял. Спорить было бесполезно.

Отец молчал. Видимо собирался с мыслями.

- Ты это... - отец запнулся, подбирая слова. - Чтоб не пропадал. Пиши хоть иногда. Мать будет волноваться.

- Буду.

Он кивнул и ушел к себе. Дверь закрылась плотно.

Мать еще посидела минуту, потом поднялась, поцеловала меня в макушку - быстро, будто украдкой - и тоже ушла.

Я остался один.

В своей комнате лежал долго. Смотрел в потолок, где от ночника дрожали тени. Ворочался с боку на бок - матрас скрипел, пружины впивались в спину, но дело было не в матрасе. Мысли крутились, как белка в колесе.

Неужели я наконец уеду?

Неужели это все взаправду?

Вспомнил Ирину. Ее глаза, прозрачные, как вода. Движение руки - и лампочка зажглась снова. Вспомнил карту с соболем, тяжелую и теплую в кармане. Достал, повертел в пальцах. Голограмма переливалась в темноте сама по себе.

Кто они? Что им надо?

Ответов не было.

Под утро я провалился в сон - тяжелый, без сновидений, как в черную яму.

Он не уходил.

Лёха сидел за углом спорткомплекса, привалившись спиной к холодному бетону, и смотрел на арку. Курил одну за другой, хотя пальцы уже дрожали и во рту было горько. Уйти не мог - ноги не несли.

Он видел, как вышел Костя. Постоял на крыльце, посмотрел на небо, побрел домой. А через минуту вышла она.

Та, в пуховике.

Лёха вжался в стену, замер. Она прошла мимо - метрах в пяти. И вдруг остановилась. Повернула голову.Посмотрела прямо на него. Секунд пять, не меньше. Не зло, не угрожающе - просто изучающе. Как врач смотрит на рентгеновский снимок.Потом развернулась и ушла в темноту. Лёха выдохнул только через минуту. Руки тряслись так, что он уронил пачку в грязь. Собрал, сунул в карман, побрел домой.

Не спал до утра.

Вспоминал этот взгляд. Зачем она на меня смотрела? Что ей во мне? Может, я тоже... такой же? Может, поэтому я всегда чувствовал себя чужим в этой деревне? Может, поэтому ночами не спал, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы?

Дурь, конечно. Самоуспокоение.

Но мысль засела занозой.

Утром, когда автобус ушел, Лёха стоял на остановке и смотрел вслед. Костя уехал. Сидел у окна, сжимал в руке какую-то черную карту - Лёха разглядел, когда автобус разворачивался. Дорога опустела. Лёха пошел домой. На полпути его остановили.

Двое. Обычные на вид, в куртках без опознавательных знаков, но Лёха почему-то сразу понял - оттуда. Из Строгановки.

- Алексей? - спросил тот, что постарше. Без злобы, спокойно, как о погоде.

- Я.

- Поговорить надо.

Говорили недолго. Вопросы простые: что видел, кого видел, кому расскажешь. Лёха отвечал честно - врать смысла не было, они все равно знали. Сказал, что молчать будет.

Старший кивнул. Посмотрел на него - не так, как Ирина, а оценивающе, будто прикидывал, годится или нет.

- Живи пока, - сказал на прощание. - Может, еще увидимся.

Лёха остался стоять посреди дороги. Смотрел, как машина уезжает в сторону трассы. В груди было странное чувство - страх пополам с надеждой.Они его запомнили. Взяли на заметку.А вдруг вернутся? Вдруг предложат?

Он помотал головой, отгоняя мысли. Пошел домой. Но до самой ночи думал только об этом.

Проснулся Костя от того, что кто-то тряс за плечо.

- Вставай, проспишь.

Мать стояла над ним с чашкой в руках. За окном только начинало светать - серо, сыро, по стеклу текли капли.

- Который час?

- Полседьмого. Автобус в восемь сорок, забыл?

Я не забыл. Просто не верил, что это правда.

Собрал рюкзак быстро. Книги, смена белья, зарядка, старая куртка. Мать смотрела из коридора, не заходя. Когда застегнул молнию, подошла, обняла - крепко, как в детстве, когда он падал с велосипеда и ревел.

- Ты это... - голос сорвался. - Береги себя.

- Мам, все будет нормально.

Она кивнула, но в глаза не смотрела.

На остановку пошли вместе. Отец не вышел - только окно в кухне горело, значит, стоял и смотрел сквозь стекло. Автобус подошел ровно в восемь сорок. Старый «пазик», дребезжащий, с затертыми сиденьями. Костя забросил рюкзак, обернулся. Мать стояла под навесом, куталась в платок, хотя было не холодно.

- Я напишу! - крикнул на прощание.

Она кивнула.

Автобус тронулся.

Костя смотрел в окно, пока деревня не скрылась за поворотом. Остановка, клуб-недострой, спорткомплекс с погасшей лампочкой, гаражи, свалка покрышек. Все это было его жизнью девятнадцать лет. Все это оставалось там, в сером утреннем тумане.

Он достал карту. Сжал в ладони. Карта была теплой.

На вокзале встречали двое. Мужик лет сорока, неразговорчивый, с цепкими глазами. И женщина постарше, в очках, с папкой в руках. Никаких опознавательных знаков, но Костя заметил: у мужика на вороте куртки, с внутренней стороны, если приглядеться - маленькая нашивка. Соболь.

- Костя? - спросила женщина. - Поехали.

Без лишних слов, просто по делу.

Машина была обычная, серая, неприметная. Ехали молча. Костя смотрел в окно: город просыпался, троллейбусы гремели, люди спешили по тротуарам. Обычная жизнь. А он ехал непонятно куда.

Остановились у длинного серого забора. Будка с охраной, шлагбаум, камеры на каждом углу. Женщина протянула документы, охранник сверил с экраном, кивнул.

Проехали.

Здание было старым, но ухоженным. Пять этажей, никаких вывесок, только цифра «7» над входом. Внутри пахло больницей и еще чем-то неуловимым - может, химией, может, старыми бумагами.

Пропуска, турникеты, длинный коридор. Женщина открыла дверь с табличкой «Кабинет 14», пропустила внутрь. За столом сидел мужчина лет пятидесяти. Уставшие глаза, седина на висках, форма - такая же, как у всех, но сидит ладнее, что ли. Без пиджака, рукава закатаны.

- Садись, - кивнул на стул.

Костя сел.

- Меня зовут Сергей Петрович. Я твой куратор на первое время. То, что ты здесь - заслуга Ирины. Она за тебя поручилась. Не подведи.

- А можно спросить...

- Можно. Но я не обещаю, что отвечу.

Костя сглотнул.

- Что это за место?

- Научно-исследовательский центр при горном университете. Официально. Неофициально... в двух словах не описать ,со временем поймешь.

- А чем вы занимаетесь?

- Людьми вроде тебя.

- Я не знаю, кто я.

Сергей Петрович усмехнулся одними уголками губ.

- Поэтому ты здесь.

Он подвинул по столу тонкую папку.

- Распишись. Три дня будешь в изоляторе. Для твоей безопасности и безопасности других. Потом переведут в общагу. Правила простые: без разрешения не выходить за периметр, с внешним миром не контактировать первую неделю, о своих способностях новичкам не рассказывать. Вопросы?

- Какие способности? Я ничего не умею.

- Умеешь. Просто не знаешь. Изолятор покажет.

Костя хотел спросить еще, но Сергей Петрович уже смотрел в бумаги - разговор закончен.

Женщина в очках забрала его и повела дальше. Выдали форму: темно-синие штаны, серая футболка, толстовка с символикой соболя на груди. Ткань плотная, незнакомая, швы усилены. Обычная на вид одежда, но Костя заметил: сидит идеально, будто шили на него. И соболь - не наклейка, вышит, мелко, аккуратно.

- Переодевайся, - сказала женщина и вышла.

Изолятор оказался комнатой метров десять. Койка, стол, стул, маленькое окно под потолком - даже не окно, щель. Ничего лишнего. Тусклый свет, тишина, только вентиляция гудит еле слышно.

- Три дня, - сказала женщина, заглянув перед уходом. - Еду будут приносить. Если станет плохо - кнопка у койки.

Она закрыла дверь. Щелкнул замок.

Костя остался один.

Первая ночь была пыткой.

Страшно не было. Давило. Стены слишком близко, потолок слишком низко, воздух слишком спертый. Костя лежал на койке, смотрел в бетонную плиту над головой и вспоминал спорткомплекс. Ту темноту, которая слушала. Здесь темнота была мертвой.

Он ворочался, сбивал простыню, садился, ложился снова. Сон не шел.

Под утро заметил. В стене напротив, почти под потолком - маленькое окошко. Тонкая полоска стекла, чуть темнее стены. Наблюдательное.

Кто-то смотрел. Костя не стал отворачиваться. Лежал и смотрел в ответ, пока глаза не слиплись сами.

На вторые сутки он начал слышать звуки за стеной. Сначала думал - показалось. Но нет. Шаги. Тихое дыхание. Иногда скрип койки - такой же, как у него. Там кто-то был. Рядом. За бетонной перегородкой.

Костя подошел к стене, приложил ладонь. Холодная. Тишина.

- Эй, - сказал негромко.

Никто не ответил. Но в ту же ночь в окошке мелькнуло лицо. На секунду. Костя не спал, смотрел в потолок и краем глаза заметил движение. Повернул голову - в стекле чей-то силуэт. Бледный парень, примерно его возраста. Глаза темные, смотрит без выражения. Прямо на него.

Костя сел на койке.

Силуэт исчез.

- Ты кто? - спросил в пустоту.

Молчание.

Он подошел к двери, подергал - заперто. Вернулся к стене, постучал костяшками. Ту-ту-ту. Тишина.Только дыхание за перегородкой. Или показалось?

Третья ночь приснился сон.

Он стоял в темном зале. Как в спорткомплексе, только больше, бесконечнее. Вокруг, в стенах, были окошки - маленькие, и большие ,геометрически правильные и несуразно кривые и все наблюдательные, в каждом лицо. Десятки лиц. Все смотрели на него. Молча.

Костя хотел закричать - и проснулся.Сердце колотилось, рубашка прилипла к спине.В окошке напротив никого не было.

На третьи сутки за ним пришли.

Сергей Петрович и Ирина. Она выглядела иначе, чем в спорткомплексе - собранная, официальная, форма сидит строго, волосы убраны. Но глаза те же. Прозрачные.

- Тесты показали, что ты не опасен для других, - сказал куратор. - Потенциал высокий. Будешь в общей группе.

Костя встал. В голове мутилось после бессонных ночей, но он собрался.

- Сколько вас? - спросил прямо. - На кого вы работаете? Давно существует?

Сергей Петрович вздохнул, будто устал от этих вопросов.

Знать эти ответы тебе рано. Живи, привыкай, знакомься. Со временем поймешь. Или не поймешь - но тогда зачем ты здесь?

- Я хочу знать правду.

- Правда, - вмешалась Ирина, - не в словах. Правда в том, что ты сейчас почувствуешь, когда выйдешь за эту дверь. Ответы придут сами, со временем, если будешь готов.

Она протянула ему новую карту - такую же, как та, с соболем, но теперь на ней была выбита цифра: 17.

- Твоя комната в общежитии. Третья секция, второй этаж. Сосед будет. Завтра в восемь утра - знакомство с группой. Не опаздывай.

Костя взял карту. Повертел в пальцах.

- А там... за стеной... кто был? Парень бледный, в окошко смотрел?

Сергей Петрович и Ирина переглянулись.

- Увидишь, - сказала она. - Всё увидишь.

Его вывели в коридор.Свет здесь был ярче, чем в изоляторе - резанул по глазам. Костя зажмурился на секунду, открыл.

Длинный коридор уходил вдаль. Много дверей, таблички с номерами, где-то в конце слышались голоса - неразборчивые, молодые. Кто-то смеялся. Кто-то ходил.

Костя сделал шаг.

Пол под ногами был паркетный, как дома ,но здесь он не скрипел. Здесь он вел вперед.

Глава 3

Костя проснулся оттого, что кто-то хлопнул дверью в коридоре, и этот звук эхом прокатился под потолком, заставив его сесть на койке раньше, чем мозг сообразил, где он находится.

Комната оказалась маленькой, но не такой унылой, как можно было ожидать и точно лучше изолятора. Две кровати с серыми одеялами, два письменных стола, два шкафа - всё новое, без единой царапины. Соседняя койка была заправлена с такой идеальной аккуратностью, будто здесь вообще никто никогда не спал, и только забытая кем-то ручка на тумбочке выдавала, что место не пустует.

За окном моросил дождь, серый и унылый, как весь этот городок за забором, но внутри было тепло и сухо. Где-то далеко гудели машины, но здесь, в этом здании, стояла удивительная тишина, которую нарушало только ровное дыхание вентиляции.

Костя умылся, надел форму. Та самая, что выдали вчера: тёмно-синие штаны из плотной ткани, серая футболка с коротким рукавом и толстовка с вышитым соболем на груди - мелкая, аккуратная работа, сразу видно, что не наклейка. Всё сидело на нём так, будто шили по меркам, хотя он никому их не давал. В карман лёг пластиковый пропуск с той же голограммой, и карта привычно потеплела в ладони.

Голова после трёх дней в изоляторе всё ещё чувствовалась чужой - мысли ворочались медленно, как в киселе, но внутри уже разрасталось любопытство. Что это за место? Кто эти люди? Чему их будут учить?

В коридоре горел ровный свет, лампы под потолком не мигали, и это почему-то успокаивало. Стены были выкрашены в светло-зелёный, цвет больниц и школ, а пол оказался паркетным - старым, местами поскрипывающим, но чисто вымытым. Костя шёл, прислушиваясь к этому скрипу, и поймал себя на мысли, что здесь даже половицы звучат иначе, чем дома. Без той тоски, что въелась в доски его родного крыльца.

По дороге в столовую попадались люди. Форма у всех была одинаковая, но лица - разные. Кто-то спешил, глядя под ноги, кто-то, наоборот, замедлялся и провожал Костю долгим изучающим взглядом. Никто не улыбнулся и не поздоровался, но Костя и не ждал. Он сам смотрел на них так же: оценивающе, осторожно. Кто свой, кто чужой, кто может быть опасен. Здесь это чувствовалось на уровне инстинкта.

Столовая оказалась большой - человек на сто, не меньше - и сейчас, в утренний час, была заполнена примерно наполовину. Пахло овсянкой, свежим хлебом и тем неуловимым запахом большой столовой, где еду готовят сразу на многих. В очереди Костя взял поднос, наложил каши, бутерброд с сыром и чай в тяжёлой керамической кружке.

Огляделся в поисках места и заметил, что из-за дальнего столика ему машут рукой.

Девушка с глазами навыкате оказалась той самой, что махала. Она сидела у окна вместе с плотным парнем, сосредоточенно жующим бутерброд, и ещё одной девушкой, почти полностью скрытой за книгой, в старой меховой шапке, совсем не по сезону.

- Садись! - позвала девушка, и Костя, подойдя, опустился на свободный стул. - Я Лена. Ты новенький? С изолятора? Я тоже третьего дня вышла, до сих пор отойти не могу. Это Паша, а это Соня.

Паша кивнул, не отрываясь от еды, и только спустя минуту прожевал и добавил:

- Здорово.

Соня подняла глаза от книги ровно на секунду - Костя успел заметить, какие они усталые, с тёмными кругами - и снова уткнулась в страницы.

- У нас тут своя компания собирается, - продолжала Лена, нервно теребя салфетку. Она говорила быстро, будто боялась, что её перебьют, или просто не могла остановиться. - Все сенсоры, седьмой номер. Ты тоже седьмой, да?

- Похоже на то, - Костя отхлебнул чай. - А вы давно здесь?

- Кто неделю, кто две. Паша вообще второй месяц, но его всё держат. У него способность специфическая.

Паша дожевал очередной бутерброд и пояснил неохотно:

- Я во сне вижу. Что предметы помнят. Просыпаюсь и полдня отхожу, если плохое снилось. Говорят, это редкость, но учиться на таком сложно - пока спишь, не контролируешь. Могут разбудить посреди кошмара, а я потом как овощ.

- А ты? - Костя посмотрел на Соню.

Та не ответила, и Лена тронула её за рукав:

- Сонь, не бойся. Он свой.

Соня подняла голову, и Костя увидел, как она машинально поправила шапку - ту самую, старую, норковую, явно не новую.

- Я слышу, - сказала она тихо, будто признавалась в чём-то постыдном. - Всё время. Каждая вещь звучит. Бумага шелестит тем, что на ней писали, стены гудят голосами, пол кричит под ногами. Раньше я не могла находиться в людных местах - там такой шум, что хотелось закричать. А потом нашла дедову шапку на чердаке. Он в ней пятьдесят лет ходил, она его тепло хранит. И когда я её надеваю, шум становится тише. Чужое перекрывается родным.

Она снова уткнулась в книгу, давая понять, что разговор окончен, и Костя не стал настаивать. Просто сидел и смотрел в окно, за которым моросил всё тот же дождь, и думал о том, что у каждого из них своя цена за этот дар.

К столику подошёл ещё один. Высокий, старше их, лет двадцать пять, с цепким взглядом человека, который уже многое видел. Сел молча, поставил поднос.

- Игнат, - представился коротко. - Перевели из другого НИИ. Буду пока с вами.

- А дар у тебя какой? - спросила Лена с привычной прямотой.

Игнат посмотрел на неё так, что она притихла.

- Работал с артефактами. Остальное не для разговора.

В столовую вошёл парень, которого Костя сразу заметил - потому что тот двигался не так, как остальные. Уверенно, без лишних движений, будто знал это место вдоль и поперёк. Обычная форма, обычное лицо, но в глазах что-то такое, отчего хотелось смотреть в сторону.

Он подошёл к их столику, молча забрал второй поднос с чаем, который Паша поставил рядом с собой, и Паша только кивнул - видимо, были знакомы. Сел рядом с Костей, отхлебнул из кружки и только потом заговорил:

- Тимофей. Боевой номер, второй. Прикреплён к вашей группе как стажёр-наставник.

Лена перестала жевать.

- А это... зачем?

- Затем, что на выездах бывает опасно. Я прикрываю. Или забираю тех, кто сломался.

Повисла тишина. Даже Паша перестал жевать.

- Расслабьтесь, - Тимофей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. - Пока вы учитесь, я только смотрю. И чай пью.

Он коротко, по-деловому, обрисовал структуру: учебный корпус, жилой, административный, архив, куда просто так не войти, и полигон, где проходят тренировки.

- Первое время будет трудно, - сказал он, допивая чай. - Дар - это не суперсила, которую включил и пользуешься. Это работа. И ответственность. Кто не вывезет - уйдёт в Лес. Так что учитесь.

Он поднялся и, не прощаясь, ушёл, оставив после себя только пустую кружку и странное чувство, будто только что тебя измерили и записали результат.

Аудитория номер двадцать один оказалась обычной учебной комнатой с партами, доской и проектором на потолке. За преподавательским столом сидел пожилой мужчина в очках, с усталым лицом человека, который рассказывает одно и то же двадцатый год подряд и уже не ждёт вопросов.

- Меня зовут Борис Ильич, - начал он, когда все расселись. - Буду читать вам теорию. Слушайте внимательно. От этого зависят ваши жизни. Шутить здесь не принято.

Он включил проектор, и на экране появилась схема с образцами материалов.

- Все вы знаете, что эмоции не исчезают бесследно. Они оседают там, где люди их переживали. Но по-разному. И тот, кто не понимает разницы, рискует очень быстро отправиться в Лес.

Он говорил тихо, но в аудитории стояла такая тишина, что было слышно каждое слово.

- Органика - ткань, хлопок, шерсть, дерево - впитывает эмоции быстро, как губка. Но и теряет так же быстро. Если вещь старая, но чистая - скорее всего, эмоции уже ушли. Если вещь носили долго, она может хранить след, но слабый.

- Металл. Средняя проводимость. Впитывает медленнее, но держит дольше. Хорошо отдаёт при прямом контакте. Поэтому рабочие инструменты сенсоров делают с металлическими накладками - чтобы легче было считывать.

- Камень. Накопитель. Почти не берёт в моменте, но если место долго находилось под воздействием сильных эмоций - камень хранит их веками. Бывают камни, которые помнят казни, войны, катастрофы. Рядом с ними начинаешь чувствовать чужое как своё, и это опасно.

- Стекло. Изолятор. Почти не пропускает. Поэтому окна в опасных зонах меняют на стеклопакеты, а смотровые кабинеты делают со стеклянными перегородками. Через стекло можно смотреть на самый страшный объект и не чувствовать ничего.

Борис Ильич достал из ящика три предмета и положил на стол.

- Подходите по одному. Не трогать руками, просто постоять рядом и почувствовать. Игнат, ты первый.

Игнат подошёл, замер у камня, кивнул:

- Холод. Тоска. Старая, очень.

- Верно. Камень из острога девятнадцатого века. Сто пятьдесят лет одиночества и отчаяния.

Паша подошёл к металлической пластине, постоял минуту, и вдруг его перекосило, будто от боли.

- Там кричат, - сказал он глухо. - Много. И стреляют.

- Завод. Девяностые годы. Бандитская разборка, случайные жертвы, потом свидетелей убрали прямо там. Металл держит крепко. Все отходи и садись.

Очередь дошла до Кости.

Он подошёл к камню. Протянул руку, хотя лектор сказал не трогать, - и мир схлопнулся.

Холод сковал лёгкие. Стены, сложенные из таких же камней, давили со всех сторон. Кто-то плакал за стеной - глухо, безнадёжно, годами. Одиночество, от которого хочется лечь и не вставать. Тоска, въевшаяся в каждый миллиметр этого места.

- Хватит! - голос Бориса Ильича пробился сквозь вату.

Костю отдёрнули назад. Кто-то держал его за плечи - Тимофей, оказывается, стоял прямо за спиной.

- Ты слишком открыт, - сказал лектор строго. - Совсем блоков не ставишь. Учись, иначе сгоришь.

Костя кивнул, но в висках стучало так, что он плохо соображал.

Тимофей вывел его в коридор и молча повёл куда-то. Костя шёл, почти не видя дороги - перед глазами всё ещё стояла та сырая каменная стена и слышался тот плач.

Очнулся он в маленькой комнате с диваном, чайником и настольными играми на полке. Комната отдыха - было написано на табличке снаружи.

- Садись, - Тимофей налил чай, сунул кружку в руки. - Пей давай.

Костя пил. Чай обжигал горло, возвращал к реальности.

- Диван этот заметь, - Тимофей кивнул на потёртый диван, на котором они сидели. - Из старого санатория, где люди отдыхали и выздоравливали. Хорошие эмоции, светлые. Сенсоры на нём быстрее отходят после тяжёлых объектов. Так что если станет совсем плохо - приходи сюда, просто посиди.

Костя кивнул, допивая чай.

- Ты не умеешь закрываться, - сказал Тимофей уже серьёзно. - Это плохо. Сенсоры без защиты сгорают быстрее всех. Буду учить тебя отдельно от группы. Сегодня вечером и начнём.

- А Лес? - спросил Костя неожиданно для себя.

Тимофей помолчал, глядя куда-то в окно.

- Лес - это туда, где сгоревшие. Те, кто не смог контролировать дар. Или те, кто устал. Они не мертвы, но и не люди уже. Существуют вполовину, и их присутствие рядом с обычными - смерть. Боевые номера иногда ходят туда зачищать - если они начинают выбираться к людям.

- Ты ходил?

- Ходил. - Тимофей отвернулся. - Не спрашивай, что там. Не хочу рассказывать.

Костя не стал спрашивать. Просто сидел и смотрел, как за окном всё так же моросит дождь.

В комнату он вернулся уже затемно.

Соседняя койка всё ещё пустовала, но на тумбочке появились чужие вещи - кружка, стопка книг, расчёска. Значит, сосед жив и скоро появится.

В дверь постучали, и вошёл Игнат. Протянул тонкую методичку в серой обложке.

- Тимофей просил передать. Тут про блоки, основы. Почитай на ночь.

- Спасибо.

Игнат задержался в дверях, будто хотел что-то добавить, и наконец сказал:

- Ты на камне сегодня... я видел. Сильно тебя накрыло.

Костя промолчал.

-У нас в Строгановке ходит одна история, - Игнат понизил голос. - Была девушка, сенсор. Ещё до меня, старожилы рассказывают. То ли блок у неё слабый был, то ли вообще решила покрасоваться - взяла в руки сильный артефакт. Говорят, исчезла за секунду – Лес наверное забрал. Даже закричать не успела.

Он помолчал.

- Я к чему это. Ты парень способный, но без блоков - ты никто. Учись, пока есть время.

Костя кивнул.

Игнат вышел, тихо прикрыв дверь.

Костя долго сидел на койке, держа в руках методичку и глядя в одну точку. Мысли путались, но одна возвращалась снова и снова: Лес - это не сказка. Лес - это место, куда уходят такие же, как он, только не сумевшие справиться.

Он лёг поздно, долго ворочался, прислушиваясь к шагам в коридоре и скрипу паркета за стеной. А потом провалился в сон - пустой, без сновидений, за что был благодарен.

Разбудил его не шум и не свет, а чувство чужого взгляда.

Костя открыл глаза и увидел, что на соседней койке сидит парень и смотрит прямо на него. Бледный до синевы, тёмные глаза ввалились, руки лежат на коленях и чуть заметно дрожат. Обычная форма висела на нём мешком - видно, что похудел за последнее время.

- Ты меня видел, - сказал парень тихо, будто боялся разбудить стены. - В изоляторе. Я знаю.

Костя сел, откидывая одеяло.

– Да,может познакомимся , все же соседи. Меня можешь Костей звать.

–Давай. Я здесь полгода. Сережа - Голос скрипучий, будто им не пользовались долгое время. - Я не сплю по ночам. Если усну - приходят они.

- Кто?

Серёжа не ответил. Отвернулся к стене, натянул одеяло до подбородка и замер, глядя в одну точку.

Странный сосед ,но кто тут без странностей...

Глава 4

За эти дни он привык к форме - она уже не казалась чужой, сидела как своя. На тумбочке лежали книги, которые он привёз из дома, - Стругацкие, пара детективов, тоненький томик стихов, который мать сунула в последний момент («Читай, полезно »). Он провёл рукой по корешкам и вышел.

В столовой уже было шумно. Очередь за едой двигалась медленно, пахло кашей и свежим хлебом. Костя взял поднос и направился к столику в углу, где уже сидели свои.

Лена махала рукой, как всегда, будто они не виделись неделю. Паша жевал бутерброд, глядя в одну точку. Соня сидела в своей шапке, перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она почти не притрагивалась.

- А ты знаешь, что у нас тут библиотека есть? - выпалила Лена, едва Костя сел. - Я вчера облазила всё! Ну, почти всё. Спортзал маленький, но есть. Комната с телевизором - там только один канал работает, но хоть что-то. И библиотека! Правда, книги старые, но я нашла детектив, ещё советский.

- Ты бы лучше ела , - буркнул Паша. - А то наговоришься, а каша остынет.

Лена отмахнулась, но ложку взяла.

Костя спросил то, что крутилось в голове уже пару дней:

- А нам платят что-нибудь? Ну, за то, что мы тут?

Лена аж ложку отложила.

- Тебе не сказали? Стипендия! Как в университете. Пять тысяч в месяц. А за выезды на объекты отдельно платят, я слышала,правда там от сложности зависит.

Паша кивнул, подтверждая.

- В стипендиальный день даже в город выпускают, - добавила Лена. - Но только тех, кто сдал тест на блоки. Остальные сидят на территории. Я уже сдала, кстати.

Она сказала это с гордостью, но Костя заметил, как Соня чуть отвернулась. Соня, кажется, вообще не собиралась в город.

Костя кивнул. Пять тысяч. Дома он и за три рад был неделями на стройках упахиваться. Но дело было даже не в деньгах. Дело было в том, что он ехал сюда, ничего не спрашивая, и теперь по кусочкам собирал информацию, как мозаику.

После завтрака Костя сходил в хозяйственный корпус. Выдали вторую подушку, одеяло, две смены формы, полотенца, кружку, миску и ложку. Всё новое, пахнущее складом. Он вернулся в комнату и начал обустраиваться.

Книги аккуратно поставил на стол - корешками к стене, чтобы не пылились. Кружку - на тумбочку. Полотенце повесил на спинку стула.

Серёжа сидел на своей койке и молча наблюдал. Костя чувствовал его взгляд спиной, но не оборачивался.

- Ты книги любишь? - вдруг спросил Серёжа. Голос у него был тихий, скрипучий, будто он не разговаривал днями.

- Люблю, - Костя обернулся. - А ты?

Серёжа покачал головой.

- Не могу. Буквы...мешают. Будто каждая буква - это маленькая эмоция того, кто её писал. Я открываю книгу и тону.

Костя не знал, что ответить. Просто кивнул и продолжил раскладывать вещи.

В дверь постучали. Вошла Соня, в руках - та самая методичка по техникам безопасности, которую Костя забыл в столовой вчера.

- Твоя? - спросила она, протягивая.

- Моя. Спасибо.

Соня уже собралась уходить, но тут её взгляд упал на книги.

- О, Стругацкие, - сказала она, и в голосе впервые появилось что-то живое. - «Понедельник начинается в субботу». Люблю эту . Можно почитать?

- Бери, - Костя протянул книгу. - Я всё равно уже читал.

Соня взяла, осторожно погладила обложку. На минуту она забыла про свою шапку, про свою тишину - просто смотрела на книгу, как на старого друга.

- Спасибо, - сказала тихо и вышла.

Костя обернулся на Серёжу. Тот смотрел на дверь, за которой скрылась Соня, и в глазах его было что-то странное. Не зависть - скорее, удивление.

- Она слышит, да? - спросил Серёжа. - Как и я?

- По-другому, - ответил Костя. - У неё шапка есть.

Серёжа кивнул своим мыслям и снова отвернулся к окну.

После обеда была общая лекция. Аудитория двадцать один, Борис Ильич за кафедрой, на экране - схемы и графики.

- Сегодня поговорим о природе дара, - начал он своим тихим голосом. - Почему одни люди рождаются с ним, а другие нет. Теорий много, но точного ответа никто не знает. Однако есть одна закономерность.

Он переключил слайд.

- Эмоциональная проводимость. Как электричество, но сложнее. Заметьте: дети до полугода - абсолютные проводники. Они чувствуют всё, что происходит вокруг, впитывают эмоции как губка. К четырём годам эта способность уменьшается наполовину. К шести - почти исчезает. Поэтому дети так часто спят с любимыми игрушками и говорят, что они живые. Для них они и правда живые - игрушки впитывают их эмоции и становятся маленькими артефактами. Недолговечными, но настоящими.

В аудитории стало тихо. Даже Лена перестала ёрзать.

- А с другой стороны - пожилые люди, - продолжал Борис Ильич. - Когда подходит срок, чувствительность возвращается. Они начинают видеть то, чего не замечали раньше. Слышать голоса. Чувствовать присутствие. Часто это списывают на старческий маразм. Но дело не в маразме.

Он сделал паузу, обводя взглядом аудиторию.

- Мы рождаемся открытыми и уходим открытыми. А между - учимся закрываться. В этом и есть суть блоков.

Костя слушал, и внутри что-то щёлкало. Дети. Игрушки. Старики. Всё складывалось в какую-то картину, которую он пока не мог разглядеть целиком.

На задних рядах кто-то зашептался. Костя обернулся - двое парней из другой группы переглядывались и кивали на Бориса Ильича.

- Чего они? - шепнул Костя Лене, сидевшей рядом.

- Ты не слышал? - Лена тоже перешла на шёпот. - Про него легенды ходят. Говорят, он раньше боевым был. И не просто боевым - одним из лучших. А потом на объекте встретил что-то... ну, воплощённое. Такое, знаешь, из очень сильных эмоций, что форму приняло. Говорят, наши тогда это чудище взяли, теперь оно где-то в недрах, работают с ним. А Борис Ильич после той встречи почти сломался. Теперь только сенсорика осталась. И нога больная.

- Кто говорит? - Костя скептически поднял бровь.

- Ребята из четвёртой группы. Они здесь дольше, всё знают. Или придумывают, - Лена пожала плечами. - Но с ногой у него и правда что-то есть, я видела.

Костя посмотрел на Бориса Ильича. Тот стоял, опираясь на кафедру, и действительно чуть заметно переносил вес на одну ногу. Лицо спокойное, усталое - но в глазах что-то такое, чего у обычных лекторов не бывает.

Будто он видел то, о чём рассказывал, не в книжках.

После лекции Тимофей забрал Костю в комнату отдыха. Тот самый диван из санатория, чайник, настольные игры на полке. Тимофей сел напротив, сложил руки на коленях.

- Давай ещё раз про блоки,методичку тебе дали - сказал он без предисловий. - Что ты понял?

Костя помялся.

- Ну... это как фильтр? Чтобы не всё впускать?

- Хорошо. А какой фильтр?

- Как в противогазе, - выпалил Костя. - Воздух проходит, но если там газы - отсекает.

Тимофей чуть заметно усмехнулся.Он пододвинулся ближе.

- Закрой глаза. Представь, что у тебя внутри - такой фильтр. Не стена и не перегородка, а именно фильтр. Он пропускает только то, что ты разрешаешь. Остальное задерживает.

Костя закрыл глаза. Попытался представить.

Сначала ничего не выходило - в голову лезли посторонние мысли, шум за окном, холод от стен. Но потом, где-то на границе сна и яви, он почувствовал лёгкое сопротивление. Будто воздух вокруг стал чуть плотнее.

- Хорошо, - тихо сказал Тимофей. - Не открывай глаза. Теперь попробуй убрать фильтр. Представь что руками разгоняешь дым.

Костя попробовал. Сопротивление исчезло, комната навалилась на него сразу - тепло дивана, холод от окна, чьё-то беспокойство этажом выше.

- А теперь снова включи.

Включил. Легче.

- Запомни, - сказал Тимофей. - Блок работает в обе стороны. Ты не только не впускаешь чужое, ты и сам становишься невидим для других сенсоров. Если закроешься полностью - тебя не найдут даже поисковики вроде Ирины. И ещё: после чистки, когда ты набираешься чужой боли, блок нужен, чтобы это не выплёскивать на окружающих. Иначе будешь фонить, как тот камень из острога.

Костя кивнул, открыл глаза. Голова чуть кружилась, но внутри было спокойно.

- А на полигон когда? - спросил он.

- Завтра, - ответил Тимофей и посмотрел в окно. - Если погода даст. Ливень обещают, ветер. Осень на носу, сам понимаешь. Могут перенести.

За окном действительно темнело, и первые капли уже стучали по стеклу.

Вечером Костя пошёл в комнату отдыха просто посидеть. Диван манил - после разговора с Тимофеем хотелось побыть в тишине.

В комнате уже кто-то был. Соня сидела на диване, а её шапка лежала на столе. Костя замер на пороге - он впервые видел Соню без шапки. Лицо у неё было обычное, даже симпатичное, только очень усталое.

- Заходи, - сказала Соня тихо. - Я не кусаюсь.

Костя сел рядом. Тишина была странная - не ватная, а живая. Диван делал своё дело.

Через несколько минут дверь открылась. Вошёл Серёжа.

Он замер, увидев Соню без шапки, потом перевёл взгляд на шапку, лежащую на столе.

- А почему ты... - начал он и осекся.

Соня посмотрела на него. Потом медленно протянула руку, взяла шапку со стола и молча протянула Серёже.

- Надень, - сказала просто.

Серёжа взял шапку так, будто она была сделана из стекла. Помедлил секунду - и надел.

Костя затаил дыхание.

Серёжа стоял неподвижно. Секунда, другая, третья. Потом его лицо изменилось - не расслабилось, нет, но стало... спокойнее. Будто внутри него что-то отпустило.

Он сделал шаг, другой - и сел на диван. Прямо между Костей и Соней. Откинул голову назад, закрыл глаза.

И уснул.

Дыхание стало ровным, глубоким. Впервые за всё время Костя видел Серёжу спящим.

Соня смотрела на него без удивления.

- Шапка дедова, - сказала она тихо. - Она не только шум глушит. Она тепло хранит. Родное тепло. Ему, наверное, этого и не хватало.

Костя сидел и смотрел, как спит человек, который не спал полгода. И думал о том, что чудеса бывают. Только они совсем не такие, как в книжках.

Перед ужином Костя поймал Игната в коридоре.

- Слушай, а связаться с внешним миром можно? У меня телефон есть, но я не знаю, разрешено ли.

Игнат посмотрел на него как на больного.

- Тебе при заселении ничего не объясняли? В методичке же всё написано. Звонить можно. Есть правила: не разглашать данные о других, не рассказывать про объекты, не обсуждать внутренние дела. Сказать родным, что ты вроде как на стажировке при университете. Остальное - пожалуйста.

Костя выдохнул. Почему-то он боялся, что связь с домом обрублена наглухо.

Вечером, после ужина, он нашёл укромный уголок в холле, где никого не было, и набрал мать.

Она ответила после первого гудка.

- Костя? - голос дрогнул. - Ты?

- Я, мам. Всё хорошо.

- А где ты? Ты как? Не замёрз? Кормят там? - вопросы сыпались, как горох.

Костя улыбнулся в трубку.

- Кормят, мам. Тепло. Я вроде как на стажировке, при университете. Платят даже стипендию. Пять тысяч.

- Ой, да что там пять тысяч... - вздохнула мать. - Ты главное здоровый будь.

- А отец как?

Пауза.

- Да так же. Молчит. Спрашивал про тебя вчера. Я сказала, что звонил, что всё хорошо.

Костя представил, как отец сидит в своём углу и молчит. Как всегда.

- Ты это... береги себя, - сказал он. - Я позвоню ещё.

- Позвони, сынок. Позвони.

Он нажал отбой и долго сидел, глядя на погасший экран. Камень с души упал. Они там, он здесь, и это нормально. Он не вернётся, но они есть. И это главное.

Костя вернулся в комнату поздно. Серёжа уже был там - сидел на своей койке, но не смотрел в стену, а вертел в руках дедову шапку. Ту самую.

- Где взял? - удивился Костя.

- Соня дала. На время, - Серёжа говорил тихо, но в голосе появилось что-то новое. - Сказала, поноси, может, наладится.

- И как?

Серёжа пожал плечами.

- Тихо. Впервые за полгода - тихо. Не знаю, что с этим делать.

Костя лёг, смотрел в потолок.

- Привыкнешь, - сказал он. - Ко всему можно привыкнуть.

Серёжа не ответил. Но когда Костя уже засыпал, услышал тихое:

- Спасибо.

Утром Костя проснулся оттого, что в комнате было светло.

Дождь кончился. За окном - чистое, промытое небо, солнце бьёт в стекло, на подоконнике пляшут зайчики.

Серёжа сидел на своей койке, смотрел в окно. На голове - дедова шапка.

- Привет, - сказал Костя.

- Привет, - ответил Серёжа. И чуть улыбнулся. Впервые.

Костя оделся, собрался. У двери оглянулся.

- Ты как?

- Поспал, - сказал Серёжа. - Кажется, теперь лучше.

Костя кивнул и вышел.

В столовой его уже ждали. Тимофей стоял у входа, засунув руки в карманы.

- Погода наладилась, - сказал он вместо приветствия. - Сегодня полигон. Один. Готов?

Костя посмотрел в окно. Солнце, чистое небо, ветер гонит последние тучи.

- Готов, - сказал он.

И сам удивился, что это правда.

Глава 5

Утро началось с солнца.

Костя открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя, как солнечные зайчики пляшут на потолке. За окном было чистое небо, вчерашний дождь кончился, и мир за стеклом казался умытым и новым.

Он повернул голову. Серёжа сидел на своей койке, поджав ноги, и смотрел в окно. Без шапки. На тумбочке рядом с ним не было ничего, кроме кружки и стопки книг, к которым он не притрагивался.

- Ты чего без шапки? - спросил Костя, садясь.

Серёжа обернулся. В лице появилось что-то новое - не пустота, а скорее решимость.

- Решил, - сказал он просто. - Надоело прятаться. Соня тоже без шапки сегодня. Оставили её в комнате отдыха, на всякий случай. Если кому-то из нас станет совсем невмоготу - можно сходить, посидеть, отдохнуть. Но жить в ней постоянно - не выход.

Костя кивнул. В словах Серёжи чувствовалась правильность, хотя он и сам не мог бы объяснить, почему.

В столовой было шумно,как всегда пахло кашей и свежим хлебом. Лена уже сидела за своим столиком и размахивала ложкой так, что брызги летели во все стороны.

- Два дня! - провозгласила она, едва завидев Костю. - Два дня до стипендии! Паша, ты слышишь? Па-а-аш!

Паша жевал бутерброд и делал вид, что глухой. Рядом с ним Соня, без шапки, медленно пила чай и чему-то улыбалась.

Костя взял поднос, сел на свободное место. Лена тут же переключилась на него:

- А ты поедешь в город? Ты же сдашь блоки? Тимофей сказал, у тебя хорошо получается.

- Посмотрим, - уклончиво ответил Костя.

Тимофей появился в дверях столовой, поймал взгляд Кости и кивнул - жду. Костя быстро допил чай и вышел.

- Сегодня первый заход, - сказал Тимофей, когда они шли к полигону. - Зелёная зона. Три предмета. Не гони, делай всё медленно. Главное - блоки. Если устанешь - скажешь сразу. Понял?

- Понял.

Полигон встретил их тишиной и запахом старой пыли. Зелёная зона - самые лёгкие предметы, с несильным фоном, для тренировки. Тимофей показал на первую дверь:

- Заходи. Я рядом.

Первый предмет

В комнате было пусто, только на столе посередине стояла старая алюминиевая кружка. Мятая, с тёмным налётом у краёв, она выглядела так, будто её много раз роняли .

Костя сел на табурет, закрыл глаза. Поставил блок - привычное движение, почти автоматическое. Здесь, в тишине, без фона, блок висел легко, как пустая завеса.

Он протянул руку, коснулся холодного металла.

И увидел.

Лес. Осень, пахнет дымом и прелыми листьями. Костёр, вокруг него несколько человек, но видно только одного - мужчину в телогрейке, лет сорока, с усталым, но добрым лицом. Он смеётся, протягивает кружку кому-то за пределами видимости. Кружка падает в траву - он поднимает её, смеётся ещё громче, отряхивает и снова протягивает.

Хорошая память. Светлая, тёплая.

Костя открыл глаза, выдохнул. Достал блокнот, записал: «Мужчина, 40–45 лет, лес, костёр, радость. Осень. Недавно - может, год назад».

Вышел в коридор. Тимофей ждал, прислонившись к стене.

- Как блок?

- Легко. Тут же тихо.

- Молодец. Но ты сейчас на пустом месте тренировался. Дальше будет сложнее. Вторая комната.

Второй предмет

Вторая комната оказалась меньше. На подоконнике, на самом солнцепёке, сидел плюшевый заяц. Старый, серый от времени, с оторванным ухом и выцветшими глазами-пуговицами.

Костя подошёл, сел на подоконник рядом. Поставил блок - и сразу почувствовал разницу. Здесь фон был сильнее. Блок принял нагрузку, как фильтр, на который начинают давить.

Он коснулся зайца.

Больница. Белые стены, казённое одеяло, койка. Мальчик лет пяти, в руках - этот заяц, прижимает к себе, гладит облезлое ухо. Мальчик плачет - беззвучно, уткнувшись в игрушку. Рядом мама, гладит по голове, шепчет что-то, но сама боится. Эмоции громкие, детские - они бьют по блоку, как волны, в десять раз ярче взрослых.

Костя держал. Дышал. Смотрел сквозь стекло.

Мальчика зовут Дима. Он боится операции. Заяц - его единственный друг, он с ним никогда не расстаётся. Заяц впитывает весь страх, всю боль, всю надежду.

Костя открыл глаза. Руки чуть дрожали.

Записал: «Мальчик, Дима, лет пять, больница, операция (?), страх очень сильный. Игрушка старая - эмоции уже выветриваются, но детские держатся дольше взрослых».

Вышел в коридор и покачнулся - пришлось опереться о стену. Блок всё это время висел под нагрузкой, и это вымотало сильнее, чем он ожидал.

Тимофей подошёл, глянул внимательно:

- Чувствуешь разницу?

- Да. - Костя выдохнул. - На пустом легко. А тут... садится быстро.

- Правильно. Потому что блок - это не стена. Это мышца. Чем больше нагрузка, тем быстрее устаёшь. Но если тренироваться, можно научиться держать его даже на сильном фоне. Сначала минуты, потом часы, потом сутки. Некоторые умеют во сне держать.

Костя кивнул, запоминая каждое слово.

- Третий будешь?

Костя прислушался к себе. Голова чуть гудела, блок висел, но чувствовалось - ещё один, и он не вытянет.

- Если ещё один - не вытяну. Можно завтра?

- Молодец, что сказал. - Тимофей хлопнул его по плечу. - Многие молчат до срыва. Иди отдыхай, но блок не снимай до вечера. Пусть висит на минимуме, даже на пустом месте - это тоже тренировка выносливости.

Костя не пошёл сразу в корпус. Ноги сами вынесли к пруду - туда, где было тихо и спокойно.

Место оказалось почти заброшенным: старая беседка у самой воды, скамейка, пара уток, плавающих кругами. Осень уже тронула листву, но солнце ещё грело по-летнему.

В беседке кто-то сидел.

Соня. Без шапки.

Костя хотел уйти, чтобы не мешать, но она заметила его и помахала рукой. Пришлось подойти.

- Ты чего тут? - спросил он, садясь рядом.

- Тишины ищу. - Соня улыбнулась чуть виновато. - Здесь вода шумит, утки крякают, ветер листвой шелестит. Это всё природное, оно не фонит. Можно без шапки сидеть, отдыхать.

- А шапка где?

- В комнате отдыха оставили. Мы с Серёжей. Если кому-то станет совсем плохо - сходит, посидит. Но жить в ней больше не будем. Надо учиться своими силами.

Костя кивнул. Сидели молча, смотрели на воду. Утки что-то выискивали в тине, солнце отражалось от ряби.

- А ты откуда? - спросила Соня.

Костя рассказал. Про деревню, где время измеряют автобусами. Про родителей, которые живут вместе, потому что делить нечего. Про спорткомплекс, куда ходили проверять смелость. Про лампочку, которая загоралась сама - и он до сих пор не понимает, почему.

- А ты не пробовал узнать? - Соня повернулась к нему. - Ну, у преподавателей? Если лампочка загоралась от тебя - это может быть важно. Не просто так.

- Пока не доходили руки. - Костя пожал плечами. - Всё какая-то текучка.

- Узнай, - сказала Соня. - Обязательно.

Потом прибежала Лена, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

- Вы чего тут прячетесь? Обед пропустите! А ну марш в столовую!

Обед

В столовой было людно. Паша сонно ковырял суп, Игнат читал методичку, делая пометки карандашом. Лена тараторила без остановки:

- Кто со мной в город? Паша, ты? Ну Па-а-аш!

- Если выпустят, - буркнул Паша. - Мне сигарет надо.

- Игнат? - Лена повернулась к нему.

- Мне ничего не надо, - не поднимая головы, ответил Игнат. - Но если кому-то нужно что-то привезти - скажите.

- Костя? - Лена уставилась на него выжидающе.

- Если допустят, - сказал Костя.

Игнат поднял голову от методички, посмотрел на Костю:

-В городе будь аккуратнее. Блок держи, но не в полную силу. Там фона много, устанешь быстро. Это раньше ты жил и не замечал,хотя скорее всего после посещения таких мест– усталость с ног валила... в любом случае- тренируй выносливость.

Костя кивнул. Советы здесь давали щедро и по делу.

Костя вернулся в комнату уже затемно. Серёжа сидел на своей койке, поджав ноги, без шапки. Выглядел уставшим - видно было, что день без защиты дался ему тяжело. Но в глазах не было прежней пустоты.

- Тяжело? - спросил Костя, ложась на свою койку.

- Привыкаю, - Серёжа пожал плечами. - Шумит всё, конечно. Но я теперь знаю, что это не навсегда. Что можно научиться закрываться.

Помолчал. Потом сказал, глядя в стену:

- Слушай... а ты можешь мне помочь?

- Чем?

- Тимофей тебя блокам учит. А я не умею. Совсем. Меня не учили - сказали, безнадёжный. Слишком открытый. Если бы не Строгановка, я бы уже в Лесу был.

Костя молчал, слушал.

- Я помню, как в детстве было, - продолжал Серёжа тихо. - Нормально было. А полгода назад начало накатывать. Сначала думал - переутомился, галлюцинации слуховые. Потом понял - нет. Это мир шумит. И не затыкается. Никогда.

Он повернулся к Косте. В глазах - отчаянная надежда.

- Шапка Сони помогала, но она чужая. Чужая воля, чужая эмоция. А ты сегодня блок ставил. Я видел. Если бы ты смог поставить его на меня... хоть на минуту. Настоящую тишину. Я забыл, каково это - когда ничего не чувствуешь. Только себя.

Костя помялся:

- Я не знаю, можно ли так. Никто не учил. Тимофей говорил про блоки только на себя.

- Попробуй. - Серёжа смотрел умоляюще. - Просто представь, что я - это ты. И поставь на меня фильтр.

Попытка

Костя сел на койке, закрыл глаза.

Поставил блок на себя - привычно, почти не задумываясь. А потом попытался расширить его, накрыть им Серёжу. Как одеялом - на двоих.

Сначала ничего не выходило. Блок держался только на нём, не желая расползаться дальше. Костя сосредоточился, представил, что Серёжа - это часть его самого, его рука или нога.

И вдруг почувствовал – как волна пробежала. Серёжа подключился.

- Есть! - выдохнул Серёжа. - Я ничего не чувствую! Ничего!

Костя открыл глаза. Серёжа сидел с закрытыми глазами, по лицу текли слёзы. Он улыбался - по-настоящему, широко, как ребёнок.

- Тишина, - прошептал он. - Как в детстве. До всего этого.

Костя улыбнулся в ответ. И в этот же момент понял, что силы кончаются. Блок на двоих жрал энергию в разы быстрее, чем на одного. Он держался из последнего, чувствуя, как темнеет в глазах, как уходит земля из-под ног.

- Серёжа, я сейчас... - начал он и почувствовал, что падает.

- Костя? Костя!

Последнее, что он услышал - крик Серёжи. Потом провал.

Очнулся Костя в белой комнате. Пахло лекарствами и ещё чем-то чистым, больничным. Над ним склонилась Ирина - без обычной своей отстранённости, с внимательным, изучающим взглядом.

- Живой, - сказала она без улыбки.

Костя хотел сесть - и не смог. Тело было ватным, не слушалось. Ирина придержала его за плечи.

- Лежи. Переутомление. Блок на двоих - это уровень мастеров. Тебя даже не учили этому. Хорошо, Серёжа не растерялся, прибежал, позвал. Я успела.

- Серёжа где?

- У себя. Переживает. Чуть не убился из-за него, говорит.

Костя хотел возразить, сказать, что сам виноват, но язык не слушался, слова путались.

- Отдыхай, - сказала Ирина. - Послезавтра стипендия, если будешь себя нормально чувствовать - поедешь. А потом доделаешь полигон.

Она вышла. Костя закрыл глаза и провалился в сон. Утром он проснулся в своей комнате.

Рядом на койке сидел Серёжа. Глаза красные, видно - не спал. Смотрел виновато.

- Ты как? - спросил тихо.

Костя прислушался к себе. Голова чуть гудела, но в целом было нормально. Он сел, опираясь на подушку.

- Живой. А ты?

- Я... - Серёжа помотал головой. - Кость, прости меня. Я не знал, что так выйдет. Если бы знал - ни за что не попросил бы.

- Ты не просил, - сказал Костя. - Ну, то есть просил, конечно. Но решение принимал я сам. Я пошёл на риск, поверил в себя. И мы справились. Ты же почувствовал тишину?

Серёжа замер. Потом медленно кивнул.

- Да. Впервые за полгода. Не шапка, которая чужим теплом закрывает, а настоящая тишина. Ничьих эмоций, ничьих голосов. Просто пустота. Я забыл, каково это.

Он посмотрел на Костю - и в глазах у него была надежда. Не та, отчаянная, вчерашняя, а спокойная, уверенная.

- Я теперь во что бы то ни стало научусь, - сказал Серёжа твёрдо. - Буду просить Тимофея, Ирину, кого угодно. Буду тренироваться каждый день. А ты... ты теперь мой друг. Первый настоящий друг в жизни. Можно?

Костя улыбнулся:

- Можно.

Серёжа улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было столько тепла, что Костя вдруг понял - всё не зря. И лазарет, и слабость, и риск. Всё не зря.

Костя вышел в коридор. Тимофей уже ждал - стоял у окна, смотрел на улицу.

- Живой? - спросил, не оборачиваясь.

- Живой.

- Молодец, что попробовал. - Тимофей наконец повернулся. - Дурак, что без подготовки. Но молодец. Запомни: блок на другого - это высший пилотаж. К нему идут годами. А ты сходу полез. Хорошо, что живой остался.

Костя кивнул.

- Сегодня отдыхай. Завтра в город поедешь, проветришься. Блок держи, но не в полную силу. Просто пусть висит на фоне - тренируй выносливость. После - доделаем полигон.

Костя вышел на улицу.

Осень пахла прелыми листьями и тишиной. Солнце стояло высоко, грело почти по-летнему. Где-то вдалеке крякали утки.

Он посмотрел на пруд, на беседку, где вчера сидел с Соней. На окна общежития, за одним из которых сейчас, наверное, сидел Серёжа и улыбался.

Все отчетливей казалось, что это место может стать домом.

Глава 6

Костя проснулся рано. За окном солнце, блики на потолке, где-то за стеной уже шумят - утро в Строгановке начиналось рано.

Серёжа сидел на своей койке, без шапки. Вид уставший - ночь выдалась тяжёлой - но в глазах появилось что-то новое, живое.

- Всю ночь пробовал блок ставить, - сказал он вместо приветствия. - По твоей методичке. Не получается пока. Но я хоть пытаюсь.

Костя кивнул, одеваясь.

- Слушай, - Серёжа замялся. - Ты в город сегодня. Купи мне чего-нибудь вкусного. Шоколадку, жвачку, печенье. В столовой такого нет, а мне... ну, хочется. Я ж полгода отсюда ни ногой. Сам не сходишь.

- Куплю, - пообещал Костя...

У КПП уже толпились свои. Лена сияла так, будто в город ехала не раз в месяц, а первый раз в жизни. Паша стоял рядом, сонный, но при делах - сдал блоки в последний момент, и теперь его выпустили.

Игнат провожал их взглядом из окна второго этажа. Ехать отказался.

Тимофей появился неожиданно, как всегда, и коротко проинструктировал:

- Деньги получите в кассе. В городе держитесь вместе. Блоки не снимать, но и не перенапрягаться - просто фон, тренируете выносливость. К восьми вечера чтобы были здесь. Опоздаете - ночуете на вокзале.

Все закивали.

Ирина прошла мимо, мельком глянула на Костю, чуть кивнула и скрылась в административном корпусе.

Микроавтобус был старый, с затемнёнными стёклами. Внутри, кроме них, сидело ещё несколько человек из других групп - все молчаливые, с пакетами.

Лена всю дорогу болтала без умолку. Паша дремал, уткнувшись лбом в стекло.

Костя смотрел в окно. Лес, поля, маленькие деревни. Раньше это вызывало тоску. Теперь - просто проплывало мимо.

Высадили их в центре, у старого универмага. Договорились встретиться в семь вечера - и разбежались.

Костя пошёл один.

Город шумел. Люди спешили, машины гудели, где-то играла музыка. Он впервые за долгое время оказался среди обычных - и почувствовал себя чужим, просто чужой среди своих.

Зашёл в супермаркет. Обычный, с яркими полками. Долго бродил между рядов, разглядывая простые вещи, мимо которых раньше проходил не замечая. Потом набрал: Серёже - шоколадки, жвачку, печенье, пряники. Себе – блокнот и сладкого.

Нашёл скамейку в сквере, достал телефон. На экране - почти разряжено, но на разговор хватит. Набрал домашний номер. Мать ответила после первого гудка.

- Костя? Ты где?

- В городе, мам. По делам стажировки.

- Не замёрз? Кормят? Деньги есть?

Он улыбнулся. Вопросы одни и те же, но от этого становились только роднее.

- Всё хорошо, мам. Кормят, тепло, деньги платят. Ты как? Отец как?

- Да так же. Молчит. Но спрашивал про тебя вчера.

- Передавай привет. Я ещё позвоню.

- Позвони, сынок.

Нажал отбой. Минуту сидел, глядя на погасший экран. На душе было тепло.

У выхода из универмага его перехватила Лена:

- Пошли в кафе! Паша уже там.

Кафе оказалось маленьким, с дешёвым кофе и пирожными. Паша сидел у окна, задумчиво размешивал сахар.

- Ты чего такой? - спросил Костя.

- Хорошо, - ответил Паша. - Сижу, кофе пью, ни о чём не думаю. Раньше не ценил.

Лена заказала три пирожных и принялась рассказывать про покупки. Костя слушал вполуха, но ему было хорошо. Просто сидеть в обычном кафе, пить плохой кофе, есть приторное пирожное и ничего не чувствовать, кроме этого.

В семь вечера все собрались у универмага. В автобусе было тихо. Костя смотрел, как город остаётся позади, как гаснут огни, как лес снова подступает к дороге.

В комнате горел свет. Серёжа не спал - ждал. Увидел Костю, подался вперёд:

- Ну?

Костя выложил на тумбочку всё, что купил. Шоколадки, жвачка, печенье, пряники. Серёжа смотрел на это как на сокровище.

- Это всё мне?

- Тебе.

Серёжа взял шоколадку, долго вертел в руках, разглядывая обёртку. Развернул, отломил кусочек, положил в рот.

И зажмурился.

- Вкусно, - сказал тихо. - Я забыл, как это вкусно. Настоящий. В столовой такого нет.

Они сидели и молча жевали шоколад. Хорошо было.

После шоколада захотелось чая. Костя поставил чайник, достал две кружки. Свою и Серёжину. Разлил кипяток, заварил пакетики.

Серёжа грел руки о кружку, смотрел в окно. Костя размешивал сахар в своей.

После шоколада захотелось чая. Костя поставил чайник, достал две кружки. Свою и Серёжину. Разлил кипяток, заварил пакетики.

Серёжа грел руки о кружку, смотрел в окно. Костя размешивал сахар в своей.

И вдруг почувствовал - в руке что-то не так.

Он посмотрел на ложку. Обычная алюминиевая ложка, из столовой. Но от неё шло холодком. Тем же холодом, что от зайца - детский страх, больница, тоска.

- Ты чего замер? - спросил Серёжа.

Костя молча протянул ему ложку.

Серёжа взял, повертел, прислушался. И лицо у него изменилось.

- Это... - он поднял глаза на Костю. - Ты что, перенёс в неё?

- Не знаю, - Костя растерянно смотрел на свои руки. - Я просто размешивал чай. И вдруг оно... вытекло. Как будто само.

Серёжа долго молчал, вертел ложку, потом положил на стол.

- Слушай, - сказал он тихо. - Это редкий дар. Очень редкий. Ты не просто считываешь. Ты можешь сбрасывать в предметы. Обычные сенсоры после тяжёлых объектов дня три в изоляторе сидят, переваривают, мучаются. А ты - раз, и в ложку. И ложка теперь артефакт.

Костя смотрел на ложку. Та лежала на столе и чуть заметно фонила холодом.

- Это плохо?

- Это опасно. - Серёжа понизил голос. - Если узнают, что ты так можешь - переведут в ноль. А там свои порядки. Армейские. Дисциплина, выезды на самое поганое. Тебе это надо?

Костя помотал головой.

- Вот и я думаю, что не надо. - Серёжа вздохнул. - Но и молчать нельзя. Потому что если ты сам не научишься этим управлять, однажды сбросишь не в ложку, а в кого-нибудь.

- Что делать?

- Тимофею скажи. Он свой. Я его знаю. Он из детдома, его отдел рано забрал, в шесть лет дар не пропал, а в восемь - сильнее стал. Он всю жизнь здесь, преданный. Если кому и можно доверять - то ему.

Костя кивнул, забирая ложку.

- А это?

- Спрячь пока. Завтра ему покажешь.

Утром Костя поймал Тимофея после завтрака.

- Поговорить надо.

Тимофей глянул внимательно, кивнул на комнату отдыха.

Сели на диван. Костя молча протянул ложку.

Тимофей взял, повертел, прикрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Костю долгим взглядом.

- С зайца?

- Откуда знаешь?

- Чувствуется. Детский страх. Больница. - Тимофей ещё раз посмотрел на ложку. - Сам сделал?

- Сам. Случайно. Чай размешивал, и оно вытекло.

Тимофей хмыкнул.

- Чай размешивал. - Он покачал головой. - Редкий дар. Очень редкий. Обычные сенсоры - они как губки. Впитывают, потом отлёживаются, переваривают. А ты - как проводник. Можешь переносить.

- Серёжа сказал, в ноль переведут.

- Переведут, - подтвердил Тимофей. - Если узнают. Но я пока не узнал. Понял?

Костя кивнул.

- Ложку оставь мне. Я её утилизирую по-правильному. А ты... учись контролировать. Приходи ко мне вечерами, буду учить сбросу. Не в предметы, а в пустоту. Чтобы не копилось и не выплёскивалось.

- Спасибо.

- Не за что. - Тимофей поднялся. - И запомни: дар - это не только сила. Это ответственность. Если научишься им управлять - будешь лучшим. Если нет - уйдёшь в Лес.

Он вышел, забрав ложку.

Костя ещё минуту сидел на диване, глядя в окно. Осень, солнце, утки на пруду. Где-то вдалеке смеялись Лена и Паша.

Он уже собрался уходить, когда дверь снова открылась. Тимофей просунул голову:

- Ты чего расселся? Сегодня полигон.

Костя вздохнул и пошёл за ним.

Дорога до полигона заняла минут десять. Тимофей молчал, Костя думал о ложке, о зайце, о том, что Серёжа говорил про редкий дар.

- Заходи, - Тимофей открыл дверь.

На полу лежал кусок ржавой арматуры. Костя сразу почувствовал - здесь тяжело. Холод тянулся от неё, как сквозняк из подвала.

Он сел, поставил блок. Плотный, ровный - как учили. Фильтр, который пропускает только информацию, но задерживает эмоции.

Коснулся.

Информация пошла чисто. Удар, крик, кровь, смерть. Он видел это как плёнку в старом кинопроекторе - отстранённо, не чувствуя. Блок держал.

Минута. Две.

Он открыл глаза, отдёрнул руку. Информация записана в блокноте. В груди – вроде пусто.

Вышел в коридор. Тимофей ждал.

- Ну?

- Считал. - Костя протянул блокнот. – Убийство, драка, арматурой, давно.

Тимофей пробежал глазами, кивнул:

- Молодец. Блок держал?

- Держал. Всё чисто.

- Хорошо. Иди отдыхай.

Костя кивнул и пошёл к выходу.

Придя в комнату лёг на кровать, но сон не шёл. Внутри было пусто. Но тело не слушалось, мысли путались, вертелись вокруг прошедшего дня.

Серёжа сидел на своей койке. Не спал. Смотрел в стену.

Костя встал, натянул штаны, вышел.

Ночью Строгановка была другой. Тихая, пустая, только лампы дежурного света горели под потолком.

В комнате отдыха было темно. Костя сел на диван, закрыл глаза. Диван гудел ровным теплом - санаторным, уютным.

И вдруг он почувствовал.

Изнутри, из груди, начало подниматься что-то. То, чего не было сразу после полигона. Негатив с арматуры - он не вошёл через блок, но оставил след. Тонкий, как царапина. И теперь, когда блок ослаб, этот след начал сочиться.

Костя понял: блок он держал на полигоне, но потом, расслабившись, не заметил, как приоткрылся. И то, что должно было остаться снаружи, потекло внутрь. Медленно, по капле, но потекло.

Он встал, заметался по комнате. Холод поднимался выше, к горлу, к голове. Стало трудно дышать, будто кто-то сдавил грудную клетку.

Взгляд упал на шахматную доску в углу. Старая, деревянная, с потёртыми фигурами.

Костя подошёл, схватил чёрную пешку. Просто чтобы занять руки, чтобы было за что держаться.

И вдруг почувствовал - потянулось.

То, что поднималось из груди, рвануло в пальцы. В пешку. Как вода в открытую дверь. В комнате мигнул свет. Лампы под потолком моргнули раз, другой - и погасли на секунду. Когда зажглись снова, Костя стоял, вцепившись в пешку, и чувствовал, как холод уходит из него. Перетекает в дерево.

Минута. Две.

Потом отпустило.

Костя выдохнул. Руки дрожали. В груди было чисто -теперь точно.

Он посмотрел на пешку. Та почернела, стала темнее, будто впитала в себя всю ту темноту, что была в нём. От неё веяло холодом. Чистым, ровным, без примесей.

- Твою ж, - прошептал Костя.

Он положил пешку на место, отошёл на шаг. Посмотрел на доску. Обычная шахматная доска, обычные фигуры. Но одна пешка теперь была другой.

Костя вытер вспотевший лоб, развернулся и вышел из комнаты.

Вернулся, лёг. Серёжа всё так же сидел на койке.

– Ты как? - спросил тихо.

- Нормально, - ответил Костя. Голос сел, пришлось откашляться. - Всё нормально.

- Ладно. Спи давай.

Костя закрыл глаза. Долго лежал, глядя в потолок. В голове крутилось одно: «Как это вообще работает? И что со мной не так?»

Утром Костя поймал Тимофея после завтрака.

- Поговорить надо.

Тимофей глянул внимательно, кивнул на скамейку у входа.

Сели.

- Сбросил? - спросил Тимофей без предисловий.

- А ты откуда...

- Вижу. - Тимофей усмехнулся. - Ты сейчас другой. Легче, чище. Куда сбросил?

- В пешку. Шахматную. В комнате отдыха.

Тимофей хмыкнул. Помолчал.

- Пойдём, покажешь.

В комнате отдыха было пусто. Костя подошёл к шахматной доске, показал на чёрную пешку.

Тимофей достал из кармана плоскую коробочку с экраном, поднёс к фигуре.

-У артефакторов взял.

На экране загорелись цифры: -25, потом -27, потом стабильные -26.

- Негатив, - сказал он. - Чистый. Средней силы.

Он убрал прибор, взял пешку, повертел.

- Пригодится.

- Зачем?

Тимофей посмотрел на него, помолчал.

- У меня с артефакторами договорённость. Они делают полезные вещи - переносные блоки, усилители, фильтры для формы. Им для работы нужен чистый материал. Негатив, позитив, минимум средней силы. На таком приборы калибровать удобно.

- А пешка подойдёт?

- В самый раз. - Тимофей кивнул. - Ты её наполнил - один раз, и всё. Предметы больше не берут, только хранят. Для дела самое то.

- И что ты за неё получишь?

- Ну, например, переносной блок. Штука такая: вешаешь на пояс, работает часа три. Усиливает твой собственный блок, если совсем тяжело. Или если прикрыть кого надо. Дорогая вещь.

Костя представил, как это работает. Слабо представлял, но кивнул.

- А если таких пешек будет много?

Тимофей усмехнулся.

- Тогда у всей нашей группы будут переносные блоки. И фильтры дополнительные. И батареи к детекторам. - Он помолчал. - Слушай, Кость. Ты ведь можешь такие вещи делать. Если будем работать вместе - ты наполняешь, я меняю у артефакторов. Вся группа в плюсе.

Костя подумал.

- А это не опасно?

- Если будешь слушаться - нет. - Тимофей серьёзно посмотрел на него. - Первое правило: не наполнять, когда плохо. И всегда говорить мне. Договорились?

- Договорились.

Тимофей спрятал пешку в карман.

- Тогда по рукам. А это, - он хлопнул по карману, - пойдёт на переносной блок. Для начала.

Он поднялся. Хлопнул по плечу и ушёл.

Глава 7

Середина сентября

Сигнал пришёл утром.

Ирина сидела в кабинете Сергея Петровича и смотрела на старые фотографии, разложенные на столе. Чёрно-белые, выцветшие, они пахли пылью и чужим горем.

- Областная психбольница № 2, - Сергей Петрович подвинул к ней папку. - Закрыта в семьдесят четвёртом. Вспышка сибирской язвы, карантин, потом тишина.

Ирина листала страницы. Фотографии палат, общих комнат, столовой. Лица пациентов - пустые, уставшие, потерянные. Лица персонала - напряжённые, с тенью профессионального выгорания.

- Персонал покончил с собой, - продолжил Сергей Петрович. - Когда поняли, что обречены. Пациенты умерли от болезни или голода. Всех заперли, никого не выпустили.

- А это кто? - Ирина ткнула пальцем в снимок, где молодой парень в форме санитара стоял у входа в больницу и улыбался в камеру.

- Санитар. - Сергей Петрович помолчал. - Двадцать два года, срочник, прикомандирован к больнице. В документах значится как погибший. Но неделю назад спутниковая съёмка зафиксировала тепло. Там кто-то есть.

Ирина смотрела на улыбающегося парня. Ей стало холодно.

- Сенсоры?

- Отказались. Говорят, место мёртвое. Фон не читается, только глухая тревога. - Сергей Петрович убрал фотографии в папку. - Я посылаю тебя. Не потому что ты лучше всех. А потому что ты чувствуешь живое. Если там кто-то есть - ты найдёшь.

Ирина кивнула. Спорить было бесполезно.

Группа собралась через два часа.

Микроавтобус с затемнёнными стёклами ждал у ворот. Ирина подошла последней - проверяла снаряжение, хотя знала его наизусть.

В машине уже сидели:

Пётр Михалыч - боевик, лет пятидесяти, с лицом человека, который видел слишком много. Он сидел у окна и молча перебирал обоймы. Патроны в них были необычные - тёмные, матовые, без бликов.

Лёня, молодой боевик, его напарник, смотрел на эти патроны с плохо скрытым ужасом.

- Из чего они? - спросил он вполголоса.

Пётр Михалыч поднял глаза, усмехнулся одними уголками губ:

- Из того, о чём спрашивать не принято. Третий отдел знает, нам не положено.

Лёня сглотнул и замолчал.

Катя сидела отдельно от всех, на самом неудобном месте, заваленном каким-то оборудованием. Ей было всё равно. Она калибровала приборы - маленькие, похожие на старые рации, с мигающими экранами. На людей не смотрела, на вопросы не отвечала. Моё дело - забрать, если что-то интересное осталось, сказала она Ирине при первой встрече. Остальное сами.

Дима - саппорт - сидел спокойно, разложив на коленях генераторы поля и коробку с «колышками» - одноразовыми блокираторами, которые ставили по периметру. Он был из тех людей, которые не паникуют никогда. Просто делают свою работу.

Ирина села впереди, рядом с водителем.

- Поехали.

Дорога заняла три часа.

Чем ближе к больнице, тем тише становилось в салоне. Лёня перестал ёрзать и смотрел в окно на лес, который сгущался с каждой минутой. Катя то и дело поглядывала на приборы.

- Странно, - сказала она наконец. - Фон аномально низкий. Как будто зона не излучает, а всасывает.

- Всасывает? - переспросил Лёня.

Катя посмотрела на него как на пустое место и ничего не ответила.

Пётр Михалыч хмыкнул:

- Не дёргайся, парень. Скоро всё сам увидишь.

Лёня заткнулся.

Больница появилась из леса неожиданно.

Трёхэтажное здание из красного кирпича, облупившегося, с тёмными провалами окон. Забор с колючей проволокой, проржавевшей, но всё ещё держащей форму. Табличка у ворот: «Вход воспрещён. Карантинная зона».

Ворота были приоткрыты. Одна створка висела на одной петле, вторая упиралась в сугроб прошлогодних листьев.

Во дворе стояла машина скорой помощи. Двери открыты, внутри - засохшие листья, птичий помёт, пустые ампулы. Кто-то когда-то очень давно пытался уехать, но не успел.

Тишина.

Та, которая бывает в местах, где умерло слишком много людей и никто не пришёл их похоронить.

- Дима, - негромко сказала Ирина. - Первый круг.

Дима кивнул и начал разворачивать генераторы.

Внутри было хуже.

Запах - не сырости и не плесени. Запах того, что не выветривается десятилетиями. Страха, боли, отчаяния.

В холле на полу валялись рассыпанные карточки пациентов. Костяные, с пожелтевшими фотографиями. Халаты, скомканные, брошенные в углу. Шприцы, иглы, пузырьки с засохшими этикетками.

На стенах - плакаты по санэпидрежиму: «Мойте руки перед едой», «Чистота - залог здоровья». Выцветшие, с облупившейся краской, они выглядели как насмешка.

В коридорах было темно. Фонари выхватывали из мрака открытые двери палат, пустые кровати, тумбочки с истлевшими вещами.

Катя смотрела на приборы. Те молчали. Абсолютный ноль.

- Так не бывает, - прошептала она.

Ирина подняла руку, останавливая группу.

- Там. - Она показала на дверь в конце коридора. - Ординаторская.

Из-под двери пробивался свет.

Дверь была приоткрыта.

Ирина заглянула первой.

За столом сидел человек. В грязной, но целой форме санитара. Перед ним на столе - чайник, жестяные кружки, сухари, разложенные на газете.

Он поднял голову и улыбнулся.

- О, гости. А я чай собрался пить. Садитесь, не стесняйтесь. Давно никого не было.

Глаза у него были пустые. Абсолютно, до дна пустые. Как у человека, который смотрит внутрь себя и не видит ничего, кроме тьмы.

Ирина шагнула в комнату. Остальные остались в коридоре - по её знаку.

- Здравствуйте, - сказала она спокойно. - Можно?

- Садись, садись. - Санитар подвинул ей кружку. - Чай горячий, я только заварил.

Ирина села. Взяла кружку. Чай был холодный, комнатной температуры. Она сделала вид, что пьёт.

- Давно вы здесь?

Санитар задумался, как будто считал.

- Давно. Когда всех заперли, я в подвал спрятался. Там, где трупы до вывоза хранили. Темно, холодно, но безопасно. А когда кончилась еда, я понял, что не умру.

Он улыбнулся - по-детски, доверчиво.

- Они не дали. Пришли из стен. Все, кто тут лежал. Сказали: «Ты будешь нами, а мы - тобой. И ты никогда не будешь один». Хорошо же?

Ирина кивнула.

- Хорошо.

Из коридора донёсся писк. Катя смотрела на приборы и шевелила губами. Ирина прочитала по губам: «Ноль. Абсолютный ноль».

Санитар посмотрел мимо Ирины, в коридор, и лицо его на секунду дрогнуло. В пустоте мелькнуло что-то человеческое. Боль. Тоска.

- А можно... - начал он и замолчал.

- Что? - мягко спросила Ирина.

Санитар снова улыбнулся, но теперь это была не его улыбка.

- Чаю ещё? - спросил он голосом, в котором звучал хор.

Ирина поняла: сущность вернулась. Момент упущен.

Она поднялась.

- Спасибо за чай. Мы ещё зайдём.

Санитар кивнул и проводил их взглядом. Пустым, как стены этой больницы.

В коридоре Катя схватила Ирину за рукав.

- Ты понимаешь? Ноль! Абсолютный ноль фона! Так не бывает у живых!

- Понимаю, - сказала Ирина. - Они срослись. Он не отделяет себя от того, что внутри. Воплощённое не вселилось - они стали одним целым.

- И что делать? - спросил Лёня. Голос у него сел.

Пётр Михалыч положил руку на кобуру.

- Работаем, - сказал он.

Глава 8

Группа отошла в дальний конец коридора, туда, где свет фонарей не достигал ординаторской.

- Вариантов нет, - сказала Ирина тихо, но твёрдо. - Убить его - выпустить сущность. Она пропитает стены, землю, и через год здесь будет новая аномалия, хуже этой. Оставить как есть - он будет притягивать людей. Сталкеров-одиночек, любопытных подростков, бомжей. Каждый, кто сюда зайдёт, будет кормить эту тварь своим страхом.

- А если вытащить его? - спросил Лёня. - Санитара?

Пётр Михалыч хмыкнул.

- Из него полвека человеческого вытравливали. Ты посмотри в глаза - там пустота. Даже если вытащим, что останется?

- Он просил, - тихо сказала Ирина.

Все посмотрели на неё.

- Когда вы в коридоре стояли, он на секунду вернулся. Сказал: «А можно...» и не договорил. Но я видела. Там внутри ещё есть тот парень, который спрятался в подвале сорок лет назад. Он хочет, чтобы его забрали.

Катя подняла голову от приборов. В её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес - впервые за весь день не к артефактам, а к человеку.

- Если внутри есть живой, значит, сущность не полностью его съела. Она использует его как носителя, как дом. Если разорвать связь...

- Чем? - перебил Пётр Михалыч. - У меня пули, которые растворяют фон. Я могу выжечь эту тварь из стен, но вместе с ним.

- У меня есть накопитель, - Катя достала из рюкзака небольшую коробочку. - Стерильный, чистый. Если удастся вытянуть сущность в него...

- Вытянуть? - Лёня нервно усмехнулся. - Как? У нас пылесоса нет для призраков.

- У нас есть она, - Катя кивнула на Ирину. - Сенсор высшего уровня. Если она откроется и станет проводником, сущность может переключиться на неё.

Ирина молчала.

- Это самоубийство, - тихо сказал Дима. Он вообще редко говорил, но если говорил - по делу. - Если она откроется, тварь влезет в неё. И мы получим два тела вместо одного.

- Не влезет, - ответила Ирина. - Я не буду держать. Я только проведу. Как труба. А Катя поймает.

Катя кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение. Теоретически - да. Практически - никто не пробовал.

- А если не поймает? - спросил Лёня.

Никто не ответил.

Пётр Михалыч посмотрел на Ирину долгим взглядом.

- Ты уверена?

- Нет, - честно сказала Ирина. - Но это единственный шанс забрать его живым.

- Ладно, - Пётр Михалыч достал обойму, проверил. - Тогда работаем. Дима, ставь второй круг - купол, чтобы тварь не ушла за стены, если вырвется. Лёня, прикрываешь вход. Катя, готовь свой контейнер. Ирина... ты как скажешь.

В ординаторскую вошли вдвоём - Ирина и Пётр Михалыч. Катя осталась в дверях с накопителем, Лёня и Дима - в коридоре, на страховке.

Санитар сидел на том же месте. Чайник остыл, сухари лежали нетронутыми.

- Вернулись, - сказал он без удивления. - Я знал.

Ирина села напротив.

- Мы хотим тебе помочь.

Санитар посмотрел на неё. Глаза его дрогнули - на секунду, на миг, но Ирина увидела.

- Поздно, - сказал он чужим голосом. Хором.

- Не поздно, - Ирина говорила спокойно, глядя прямо в эти пустые глаза, но обращаясь не к санитару, а к тому, что внутри. - Я знаю, ты не хочешь зла. Ты просто боялся остаться один. Все эти люди - пациенты, врачи - они ушли, а ты остался. И ты нашёл того, кто согласился быть с тобой. Это не зло. Это отчаяние.

Сущность молчала. Санитар сидел неподвижно.

- Но он устал, - продолжала Ирина. - Тот парень, который спрятался в подвале. Он сорок лет носит тебя в себе. Он не жаловался, не просил помощи. Но он устал. Ты чувствуешь это. Ты же чувствуешь?

В комнате стало холодно.

- Что ты предлагаешь? - спросил хор. В голосе звучала угроза, но и любопытство.

- Я предлагаю тебе новый дом, - Ирина показала на контейнер в руках Кати. - Чистый, тёплый. Там ты будешь в безопасности. А его отпустишь. Он своё отработал.

Санитар засмеялся. Смех был страшным - чужим, механическим, похожим на скрежет.

- Ты думаешь, я поверю? Вы придёте, заберёте меня, а потом уничтожите. Я знаю таких, как вы.

- Если бы мы хотели тебя уничтожить, - тихо сказала Ирина, - мы бы не разговаривали. У Петра Михалыча в кобуре пули, которые растворяют фон. Он мог выстрелить в стену, и ты бы начал гореть. Вместе с ним. Вместе со всем зданием. Но мы здесь. Мы говорим.

Тишина.

Потом санитар поднял голову. И впервые за весь вечер в его глазах появилось что-то человеческое.

- Заберите... - прошептал он одними губами. - Заберите меня...

Ирина рванулась вперёд и схватила его за руку.

- Давай! - крикнула она.

Катя активировала накопитель.

Сущность взвыла. В прямом смысле - стены завибрировали, пол пошёл волной, в коридоре что-то рухнуло. Лёня выхватил оружие, но Пётр Михалыч перехватил его руку:

- Не стреляй! Она работает!

Ирина держала санитара за руку и чувствовала, как через неё идёт поток. Холодный, чёрный, бесконечный - сорок лет боли, страха, одиночества. Она не впускала его в себя, только проводила дальше, в контейнер, который Катя направила прямо в эту воронку.

Санитар бился в истерике, тело его выгибалось, но Ирина не отпускала.

- Давай... - шептала она сквозь зубы. - Давай, тварь... выходи...

Катя смотрела на приборы. Уровень фона зашкаливал, но накопитель держал.

- Ещё немного! - крикнула она. - Ещё!

И в этот момент сущность рванула обратно. В стены. В пол. В потолок.

- Уходит! - закричал Лёня.

- Не уйдёт, - Пётр Михалыч выхватил пистолет и выстрелил в стену.

Пуля вошла в кирпич и... растворилась. Вместе с куском стены. Вместе с частью сущности, которая пыталась там спрятаться.

Больница закричала.

Настоящим криком - женским, детским, старческим - всем сразу. Криком сорока лет запертой боли и десятком погибших в короткое время людей.

А потом всё стихло.

Ирина отпустила руку санитара. Он осел на пол, без сознания, но живой.

Катя смотрела на накопитель. Внутри него что-то пульсировало - тёмное, тяжёлое, живое.

-Получилось, - сказала она тихо. - Не вся, но большая часть. Остальное впиталось в стены. Но без носителя оно не опасно. Просто фон ,год-два и рассосется.

- А он? - спросил Лёня, кивая на санитара.

Ирина посмотрела на него. Дышал. Слабый пульс. Лицо спокойное - впервые за сорок лет.

- Жить будет, - сказала она. - Если захочет.

Пётр Михалыч убрал пистолет, подошёл к Ирине, протянул флягу.

- На, - коротко сказал он. - Заслужила.

Ирина сделала глоток. Водка обожгла горло, вернула в реальность.

- Грузите его, - сказала она. - Выезжаем.

Обратная дорога была молчаливой.

Лёня дремал, уткнувшись в стекло. Пётр Михалыч смотрел в окно, перебирая в пальцах пустую гильзу. Дима возился с генераторами - двое сгорели при скачке фона, надо было чинить.

Катя сидела, прижимая к себе накопитель, как ребёнка. Впервые за всё время она смотрела на людей - на Ирину - с уважением.

- Ты знала, что получится? - спросила она тихо.

- Нет, - ответила Ирина. - Но он просил. Я не могла не попробовать.

Катя кивнула и снова уткнулась в приборы.

Ирина смотрела в окно на уходящую больницу. Та оставалась в сумерках - тёмная, страшная, но теперь просто мёртвая. Обычная развалина.

В Строгановку вернулись за полночь.

Костя не спал. Стоял у окна в коридоре общежития и смотрел на ворота. Увидел, как подъехала машина, как вышли свои - чужие, вымотанные, но живые.

Ирина вышла последней. На секунду замерла, подняла голову - и встретилась с ним взглядом.

Она не улыбнулась. Только кивнула - чуть заметно, устало. И пошла в административный корпус.

Глава 9

Три месяца спустя

Костя проснулся от собственного дыхания.

Сердце колотилось так, будто он только что пробежал кросс, хотя кросс был час назад - личная инициатива , и после него он уже успел позавтракать, принять душ и видать задремал, теперь просто лежал на койке, глядя в потолок.

Странное чувство. Будто забыл что-то важное. Или наоборот - вспомнил то, о чём лучше не вспоминать.

Он повернул голову. Серёжа сидел на своей койке, подтянув колени к подбородку, и смотрел в окно. На голове - ничего. Давно уже ничего.

- Опять не спал? - спросил Костя.

- Спал, - Серёжа обернулся. - Выспался даже. Просто проснулся раньше.

Костя присмотрелся. Серёжа действительно выглядел иначе, чем три месяца назад. Лицо перестало быть бледным до синевы, под глазами - никаких теней, плечи расправились, даже в плечах пошире стал. Блоки держал теперь лучше всех на потоке - научился не замечать их, как не замечают дыхание или сердцебиение.

- Ты чего рассматриваешь? - Серёжа усмехнулся. - Не узнаёшь?

- Узнаю, - Костя сел, потянулся. - Просто привыкаю, что ты теперь человек.

- А кто я раньше был?

- Привидение, - Костя надел штаны. - Худое и злое.

Серёжа фыркнул, но без обиды.

- Сам ты привидение. Вставай давай, через полчаса физо, а потом ориентирование. Опоздаешь - геолог заставит компас носом рисовать.

- Он и так заставляет, - Костя натянул форму. - Я в лесу с детства, а он мне про мох на деревьях рассказывает, будто я москвич.

- А ты не умничай, - Серёжа поднялся, хрустнул шеей. - Я тоже думал, что всё умею. А оказалось, что без подготовки в лесу даже грибники теряются. А мы не грибники.

Костя кивнул. За три месяца он это усвоил крепко: их работа - не просто «считать боль», а делать это в любых условиях, под нагрузкой, когда вокруг темно, холодно и страшно. И если заблудишься - никто не придёт, потому что искать будут по приборам, а приборы в аномальных зонах врут.

В коридоре уже было шумно - группа строилась на утреннюю пробежку. Костя вышел, Серёжа следом.

На улице мороз щипал лицо. Первый снег выпал ещё в ноябре, лежал теперь ровно, скрипел под ногами. Вдох - и пар уходит вверх, тает в сером декабрьском небе.

- Пошли, - Тимофей стоял у крыльца, хмурый спросонья, с неизменной сигаретой в зубах. - Шевелитесь, сенсоры. Лена, хватит болтать, бегом!

Лена заткнулась на полуслове и рванула вперёд. Паша потрусил за ней, тяжело дыша. Соня бежала ровно, спокойно, без видимых усилий - за три месяца она научилась держать блок до четырёх часов, и это давало ей сил не только на физо, но и на то, чтобы просто жить без шапки.

Шапка висела в комнате отдыха. Соня заходила туда иногда - посидеть, прикоснуться к ней, вспомнить, как было раньше. Но не надевала. Никогда.

- Не отставай, - Серёжа тронул Костю за плечо и прибавил скорость.

Костя побежал следом, чувствуя, как уходит утренняя тяжесть, как тело входит в ритм, как лёгкие наполняются морозным воздухом.

После пробежки и завтрака - ориентирование.

Кабинет на первом этаже, старые парты, карты на стенах, компас на каждом столе. Вёл занятия пожилой мужичок по прозвищу Геолог - никто не знал его настоящего имени, да и не спрашивал. Он пришёл из отдела обеспечения, хромал на левую ногу и мог по запаху определить, где север, даже с закрытыми глазами.

- Значит так, - Геолог постучал указкой по карте. - Допустим, вы в зоне. Приборы сдохли, навигатор врёт, компас показывает непонятно что. Что делаете?

- Паникуем, - сказал кто-то с задней парты.

Геолог даже не обернулся.

- Паниковать будете дома, в тепле и безопасности. А здесь - работаете. - Он обвёл взглядом аудиторию. - По солнцу, по звёздам, по мху, по направлению ветра. По всему, что есть. Если совсем глухо - ставите блок на минимум и слушаете фон. Иногда дорога «шумит» человеческой болью - там, где люди ходили, падали, умирали. По этому шуму можно выйти к людям. Или наоборот - уйти от них. Смотря что нужно.

Костя слушал вполуха. Лес он знал с детства, ориентироваться умел лучше любого Геолога. Но про «шум дороги» запомнил. Это было новое.

- Вопросы? - Геолог убрал указку.

- А если заблудился и нет никакого шума? - спросил Паша.

- Значит, ты в чистом месте. Радуйся, отдыхай, жди помощи. Но если помощь не идёт - ищи воду. Вода выведет к людям. Рано или поздно.

Занятие закончилось. Костя собрал вещи, вышел в коридор. Рядом пристроилась Лена.

- Слушай, - зашептала она, как всегда, быстро и сбивчиво. - Ты слышал, что сегодня после обеда собрание? Сергей Петрович будет. Говорят, группы формируют.

- Слышал, - кивнул Костя.

- Тебя, наверное, в боевую возьмут. Ты же лучший на потоке.

- Я не лучший, - Костя поморщился. - Серёжа лучше.

- Серёжа - особый случай. Он просто... - Лена замялась. - Он свой путь прошёл. А ты с нуля так выстрелил. Все говорят.

Костя промолчал. Разговоры за спиной он не любил, но привык - в Строгановке обсуждали всех.

В столовой было людно.

Костя взял поднос, наложил еды, огляделся в поисках места. И увидел её.

Катя сидела в углу, за столиком, заваленным какими-то железяками. Перед ней стояла тарелка с нетронутым супом, но она даже не смотрела на еду - ковырялась пинцетом в маленькой коробочке, что-то калибровала, щурилась, записывала в блокнот.

- Это Катя из третьего отдела, - шепнула Лена, усаживаясь за соседний стол. - Ты её не знаешь, она редко тут бывает. Говорят, помешанная на артефактах. Людей за людей не считает, только за источник фона.

Костя смотрел на Катю с любопытством. В ней было что-то, что притягивало взгляд - не внешность, нет. Полная погружённость в своё дело. Будто весь мир для неё существовал только через приборы и показатели.

Катя вдруг подняла голову, поймала его взгляд. Секунду смотрела изучающе, без улыбки, потом снова уткнулась в коробочку.

Костя отвернулся.

- Она странная, - сказал он.

- Она артефактор, - Лена пожала плечами. - Они все странные.

После обеда было занятие по работе с людьми.

Вёл его психолог - женщина лет пятидесяти, с тихим голосом и внимательными глазами. Звали её Дарья Витальевна. Сама она не была сенсором, но проработала с отделом двадцать лет и знала о даре больше, чем многие из тех, кто им обладал.

- Сегодня поговорим о раннем выявлении, - начала она, когда группа расселась. - Вы знаете, что человек, долго находящийся под воздействием сильного негатива, начинает сходить с ума. Это не метафора. Эмоциональный фон, если он слишком плотный и долгий, разрушает психику. Наша задача - замечать таких людей до того, как они сломаются.

- А как их замечать? - спросила Лена. - Мы же не ходим по городу с приборами.

- Вы ходите с собой, - Дарья Витальевна улыбнулась. - Ваш дар - лучший прибор. Но им нужно пользоваться аккуратно.

Она подошла к доске, написала мелом: «Не светиться».

- Если вы идёте по улице и видите человека в тяжёлом состоянии, ваше первое желание - считать его боль, понять, что с ним. Это ошибка. Если вы начнёте сканировать без подготовки, человек почувствует это. У него будет ощущение, что на него смотрят, просвечивают, залезают в душу. Это пугает. А испуганный человек - источник непредсказуемых реакций.

- И что делать? - спросил Паша.

- Держать блок крепко, – Дарья Витальевна обвела взглядом аудиторию. - Блок защищает не только вас, но и окружающих. Через блок вы не фоните, не «светитесь». Человек видит просто прохожего. А если нужно помочь - помогайте обычными методами. Голосом, взглядом, прикосновением. Не даром. Дар - для крайних случаев.

Костя вспомнил Лёху в спорткомплексе. Тогда он не знал никаких блоков, просто говорил - и Лёха успокоился. Получается, делал правильно, сам того не зная.

- Вопросы? - Дарья Витальевна села на стул.

- А если человек уже сломался? - спросил кто-то сзади. - Если он уже под воздействием, уже «фонит»?

- Тогда вы работаете в паре с боевиками. Ваше дело - считать, их - нейтрализовать источник. Но это уже не раннее выявление, это ликвидация. И туда вас отправят не скоро.

Вечером Костя стоял у крыльца, там, где обычно собирались курильщики.

Сам он не курил, но любил слушать разговоры. В курилках говорили откровенно - не так, как в кабинетах или столовой. Здесь обсуждали настоящие выезды, настоящие страхи, настоящие потери.

Сегодня рассказывал Пётр Михалыч.

- …и вот захожу я в ту избу, - говорил он, затягиваясь. - А там бабка сидит, старая, сморщенная, в платке. Чай предлагает. Я смотрю на неё и понимаю: глаз нет. В смысле, глаза как глаза, а взгляда нет. Пустота.

- Воплощённое? - спросил кто-то.

- Оно самое. Лет пятьдесят там жило, людей заманивало, кормилось. Я её спрашиваю: «Бабка, ты кто?» А она мне: «Я ничья, милок. Я всех жду». И улыбается.

- И что сделал?

Пётр Михалыч помолчал, стряхнул пепел.

- Выстрелил. Пуля особого состава, из третьего отдела. Попал прямо в неё, и она... растворилась. Без звука, без крика. Только платок на полу остался.

- А из чего пули? - спросил Лёня, который стоял тут же, мялся с ноги на ногу.

Пётр Михалыч посмотрел на него долгим взглядом.

- Из того, о чём лучше не знать. Третий отдел секрет хранит, и правильно делает. Баба с возу - кобыле легче.

Лёня заткнулся. Костя запомнил: третьи знают то, чего не знают даже боевики.

Ночью Костя не спал.

Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной шумит ветер. Рядом на койке Серёжа дышал ровно, спокойно - спал без снов, без кошмаров, как человек, который наконец нашёл покой.

Костя завидовал ему. Не в плохом смысле - по-хорошему. Рад был, что у друга получилось.

Дверь тихо скрипнула. Костя повернул голову - в комнату заглянула Соня.

Она увидела, что Костя не спит, приложила палец к губам и бесшумно прошла к койке Серёжи. Села на край, осторожно, чтобы не разбудить. Просто сидела и смотрела на него.

Костя закрыл глаза, делая вид, что спит. Но краем глаза видел, как Соня положила руку на плечо Серёже. Как он во сне повернулся к ней, прижался. Как она улыбнулась - тихо, по-настоящему.

Посидела минут пять, потом встала и так же бесшумно вышла.

Костя смотрел в потолок и улыбался.

Утром было собрание.

Сергей Петрович стоял у доски в малом зале, перед ним сидели человек десять - те, кого отобрали для формирования постоянных групп.

Костя сидел в первом ряду. Рядом - Игнат, спокойный, собранный, с неизменным блокнотом в руках. Лена ёрзала, не в силах усидеть на месте. Лёня смотрел в пол, перебирал в пальцах пустую гильзу (трофей с первого выезда). Паша дремал, уткнувшись в кулак.

Катя стояла у стены, отдельно от всех, и что-то записывала в свой блокнот. На людей не смотрела.

- Итак, - Сергей Петрович обвёл взглядом зал. - Вы прошли трёхмесячную подготовку. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все - живы и вменяемы. Это уже результат.

Он развернул лист.

- Состав первой постоянной группы:

Костя - сенсор-накопитель, ведущий.

Костя почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

Игнат - артефактор, старший по снаряжению.

Игнат кивнул, принимая.

Лена - саппорт, поля и ловушки.

Лена пискнула и зажала рот руками.

Лёня - боевик, огневая поддержка.

Лёня поднял голову, выдохнул.

Катя - артефактор-исследователь, придаётся группе для усиления.

Катя даже не подняла глаз от блокнота. Только кивнула - мол, услышала.

Костя обернулся на неё. Катя поймала его взгляд и вдруг сказала:

- Мне сказали, будут интересные объекты. Людей я терплю, если они не мешают.

Сказала и снова уткнулась в записи.

В зале повисла тишина. Лена хихикнула, но быстро заткнулась.

- Вопросы? - Сергей Петрович убрал лист.

- А почему Катя? - спросил Лёня. - Она же не из нашей группы.

- Катя работает по специальному заданию, - сухо ответил Сергей Петрович. - Если она захочет - объяснит сама. Не захочет - не надо.

Катя промолчала.

Собрание закончилось. Все потянулись к выходу. Костя задержался - хотел подойти к Кате, спросить, но его перехватил Тимофей.

- Идём, - коротко сказал он.

Они вышли в коридор, отошли к окну.

- Катя знает про твой дар, - тихо сказал Тимофей, закуривая. - Я сказал ей. Но только ей.

Костя молчал.

- Она поможет Игнату с обучением. Артефакторы - народ сложный, без неё он будет год втыкать. А ты... - Тимофей выпустил дым. - Ты будешь давать ей материал для работы. Помнишь пешку?

- Помню.

- Таких пешек нужно много. Для тренировок, для калибровки, для усиления. Катя умеет с ними работать. Это бартер. Ты ей - чистый негатив. Она вам - подготовленного артефактора. Никому больше не рассказывай. Понял?

- Понял.

Тимофей хлопнул его по плечу и ушёл.

Костя остался один. Смотрел в окно на снег, на деревья за забором, на серое декабрьское небо.

Из-за угла вышел Серёжа.

- Ну что, боец? - спросил он, вставая рядом. - Поздравляют?

- Пока нет, - Костя усмехнулся. - Спрашивают.

- Это нормально, - Серёжа сунул руки в карманы. - Меня тогда, в изоляторе, тоже спрашивали. А потом ничего, прижился.

- Ты не прижился, - Костя посмотрел на друга. - Ты выжил.

Серёжа пожал плечами.

- Одно без другого не бывает.

Они стояли молча, смотрели на снег. Потом Серёжа сказал:

- Спасибо тебе.

- За что?

- За то, что тогда в изоляторе не отвернулся. И блок поставил, хотя сам не умел. Я бы без этого не справился.

Костя хотел сказать, что это ерунда, что любой бы на его месте... но понял, что неправ. Не любой.

- Ты теперь лучший на потоке, - сказал он вместо этого. - Сам справляешься.

- Лучший, - Серёжа кивнул. - А всё ты.

Он хлопнул Костю по плечу и пошёл в общежитие. Костя остался один.

В кармане лежала карта с соболем. Тёплая, живая, как всегда.

Костя достал её, посмотрел на голограмму. Соболь переливался с синего на зелёный, будто подмигивал.

- Ну что, - сказал Костя тихо. - Полетели.

Карта в ответ потеплела сильнее.

Глава 10

Неделя после формирования группы

Автобус трясло на ухабах так, что Лена каждый раз подлетала над сиденьем и хваталась за поручень с таким видом, будто её жизнь сейчас оборвётся.

- Ну сколько можно! - возмущалась она в промежутках между особо глубокими ямами. - У них что, дорог нет нормальных? Мы в каком веке живём?

- В двадцать первом, - лениво ответил Паша, дремавший у окна. - А дороги как в двадцатом. Привыкай.

- Я не хочу привыкать! Я хочу, чтобы меня не трясло!

- Заткнись, - сказал Лёня, не открывая глаз. Он сидел напротив, вжавшись в угол, и вид у него был такой, будто его сейчас стошнит. - Трясёт всех. Терпи.

Лена обиженно замолчала, но ненадолго.

Костя сидел впереди, рядом с водителем, и смотрел на дорогу. Лес по обе стороны тянулся бесконечный, серый, в снегу. Где-то там, в глубине, была их цель - заброшенная деревня, откуда неделю назад пришёл слабый, почти незаметный сигнал.

Учебный выезд. Так сказал Сергей Петрович. Проверить себя, проверить снаряжение, проверить, как сработается группа. Ничего сложного, просто разведка.

Костя чувствовал, как внутри нарастает напряжение и предвкушение. Смесь любопытства и лёгкой тревоги, от которой холодеют пальцы.

Рядом с ним сидел Игнат. Спокойный, как удав, с блокнотом на коленях. Он уже составлял список снаряжения - проверял, ничего ли не забыли.

- Генераторы, - бормотал он, записывая. - Колышки, детекторы, контейнеры, аптечка, термос...

- Термос? - переспросил Лёня сзади. - Ты серьёзно?

- В лесу замёрзнуть можно, - не оборачиваясь, ответил Игнат. - А горячий чай греет не только тело, но и блоки. Проверено.

Лёня хмыкнул, но спорить не стал.

Катя сидела в самом конце автобуса, отгородившись от всех рюкзаком с оборудованием. Перед ней на откидном столике лежал раскрытый детектор, и она что-то калибровала, щурясь и шевеля губами. На людей не смотрела, на вопросы не отвечала. Лена пару раз пыталась заговорить с ней, но наткнулась на такой ледяной взгляд, что больше не лезла.

Костя поймал себя на мысли, что Катя его почему-то не раздражает. В ней чувствовалась та же отстранённость, что была в нём самом, когда он жил в деревне и смотрел на уходящие автобусы. Только у неё это ушло в работу, а у него - в книги.

- Приехали, - сказал водитель, останавливая автобус.

Лес расступился, открывая пустое поле, а в конце поля - несколько тёмных силуэтов. Дома. Штук десять, не больше. Крыши провалились, окна чёрные, пустые.

Деревня как деревня. Таких по России тысячи.

- Выгружаемся, - Костя встал, чувствуя, как внутри всё подобралось. - Дима, первый круг по периметру. Лена, помогаешь ему. Игнат, готовь детекторы. Лёня... - он посмотрел на боевика, который всё ещё сидел с закрытыми глазами. - Ты как?

Лёня открыл глаза. Лицо у него было бледное, но взгляд собранный.

- Нормально. Работаем.

Он поднялся, проверил кобуру. Патроны с тёмными, матовыми пулями лежали на месте.

Катя вышла последней. Остановилась, оглядела деревню, посмотрела на детектор. Тот молчал.

- Фон фоновый, - сказала она. - Если что-то и есть, то глубоко внутри. Или очень слабое.

- Значит, идём смотреть, - Костя поправил рюкзак и шагнул в снег.

Деревня встретила их тишиной.

Настоящей, густой, как кисель. Снег приглушал шаги, ветер не шумел, даже птиц не было слышно.

Первый дом - обычный, бревенчатый, с покосившимся крыльцом. Костя зашёл внутрь, поставил блок, прислушался. Ничего. Пустота. Стены молчали, пол не скрипел, печь хранила только холод.

- Чисто, - сказал он, выходя.

Второй дом - то же самое. Третий.

Лена и Дима ставили колышки по периметру, обозначая безопасную зону. Игнат ходил за Костей, записывал показания, иногда останавливался и фотографировал особо старые вещи - утварь, иконы, посуду.

Катя шла отдельно, со своим детектором. Ей было всё равно на дома - она искала то, что могло «шуметь».

- Здесь, - вдруг сказала она.

Все обернулись.

Катя стояла у крайнего дома, самого маленького, почти занесённого снегом. Детектор в её руках тихо попискивал.

- Нестабильный фон, - сказала она. - То есть, то нет. Как пульс.

Костя подошёл. Дом как дом, ничего особенного. Но внутри действительно что-то было. Он чувствовал - не блоком, а кожей, нутром.

- Заходим, - сказал он. - Лёня, прикрываешь вход. Лена, второй круг на этот дом, на всякий случай. Игнат, будь готов записывать. Катя... - он посмотрел на неё. - Ты со мной.

Катя кивнула. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Внутри было темно.

Фонари выхватили из мрака стол, лавку, печь. В углу - куча тряпья, похожая на лежанку. На столе - кружка, ложка, миска. Всё покрыто толстым слоем пыли.

Костя поставил блок, прислушался. Тишина. Но не мёртвая - настороженная.

- Где источник? - спросил он у Кати.

Она повела детектором. Тот запищал громче.

- В печи.

Костя подошёл к печи. Старая, русская, с заслонкой. Он потянул за ручку - заслонка поддалась с трудом, заскрипела.

Внутри лежал кусок металла. Непонятно какой - то ли часть инструмента, то ли просто ржавая железка. Но от него шло тепло. Не обычное - эмоциональное.

- Осторожно, - сказала Катя. - Фон скачет. Может рвануть.

Костя кивнул. Опустился на корточки, протянул руку. Не касаясь, просто рядом.

И увидел.

Огонь. Жаркий, жадный, он пожирал дом. Крики. Женщина, молодая, с ребёнком на руках, пыталась выбить дверь, но дверь не открывалась - кто-то подпёр снаружи. Ребёнок плакал, женщина кричала, огонь подбирался всё ближе.

А потом тишина. Только угли шипят и где-то далеко плачет тот, кто подпёр дверь.

Костя отдёрнул руку. Дышал тяжело, как после кросса.

- Что там? - спросил Игнат.

- Смерть, - выдохнул Костя. - Убийство. Лет пятьдесят назад. Подожгли с людьми внутри.

Катя смотрела на детектор. Тот показывал стабильный, ровный фон.

- Странно, - сказала она. - Если бы это была просто память, фон бы угасал. А он держится. Как будто кто-то его подпитывает.

- Или что-то, - тихо сказал Костя.

Они переглянулись.

Лена просунула голову в дверь:

- Эй, там всё нормально? А то Лёня нервничает, на снег уже пятый раз садится.

- Скажи ему, чтобы держался, - ответил Костя. - Мы тут заканчиваем.

Катя подошла ближе, посмотрела на металл.

- Это артефакт, - сказала она. - Не сильный, но живучий. Его можно забрать.

- Забирай.

- Не так просто. - Катя покачала головой. - Если просто вытащить, фон расплескается. Нужно перезарядить. Упаковать ровно, чтобы не фонило.

Она посмотрела на Костю.

- Ты можешь.

Костя понял.

- Ты просишь меня сначала забрать ,а затем сбросить в него то, что я считал?

- Да. Чистый негатив, средней силы, стабильный. Если получится - это будет идеальный материал для калибровки. Если нет... - она пожала плечами. - Если нет, я его просто законсервирую. Но ты попробуй.

Костя посмотрел на металл. Тот лежал в печи, чёрный, ржавый, и казалось, дышал.

- Ладно, - сказал он. - Попробую.

Они остались вдвоём.

Игнат вышел, забрав детекторы. Лена закрыла дверь, оставив их в полумраке. Только фонарь, поставленный на стол, освещал печь и лицо Кости.

- Ты как хочешь это делать? - спросила Катя. В голосе её не было любопытства - только деловой интерес.

- Не знаю, - честно сказал Костя. - Я раньше только случайно сбрасывал. Когда тяжело было.

- Сейчас тяжело?

- Сейчас нормально. Блок держу.

- Тогда зачем сбрасывать?

Костя задумался.

- Потому что это не моё, - сказал он наконец. - То, что я считал, - чужая боль. Я её запомнил, но носить в себе не хочу. А этому металлу она нужна. Чтобы стать артефактом.

Катя кивнула, как будто услышала именно то, что ожидала.

- Тогда садись. Закрой глаза. Представь, что твой блок - это не стена, а кран. Ты его приоткрываешь ровно настолько, чтобы выпустить то, что накопилось. И направляешь в металл.

Костя сел на корточки, протянул руку к металлу, но не касаясь.

Закрыл глаза.

Блок держался ровно, привычно. Он научился этому за три месяца - держать фильтр на минимуме, чтобы не уставать, но и не пропускать лишнее.

Сейчас нужно было сделать наоборот. Приоткрыть.

Он представил кран. Маленький, ржавый, как этот металл. Повернул вентиль.

Холод пошёл сразу. Тот самый, из печи - огонь, крики, плач ребёнка. Костя не выпускал его из себя пока не почувствовал что железо чисто, теперь он проводил дальше, в руку, в пальцы, обратно в металл.

Металл откликнулся. Тёплый, живой, он тянул холод на себя, впитывал, как губка.

Минута. Две. Три.

Костя чувствовал, как силы уходят. Но кран не закрывал - пока шло, пока металл брал.

- Хватит, - вдруг сказала Катя.

Костя открыл глаза. Руки дрожали, в висках стучало, но в груди было чисто. Вся та боль, которую он считал, ушла.

Катя держала детектор над куском. Тот показывал ровные, стабильные цифры.

- Идеально, - сказала она. - Ровный негатив, средняя сила. Такого материала у нас в лаборатории - раз, два и обчёлся.

Она посмотрела на Костю по-новому. Не как на человека, а как на инструмент. Но в этом взгляде было что-то ещё - уважение?

- Ты правда не понимаешь, что умеешь, - сказала она. - Таких, как ты, единицы. Обычные сенсоры считывают, мучаются, отлёживаются. А ты можешь сбросить. В любой предмет. Это дар, который стоит миллионы.

- Мне не нужны миллионы, - Костя поднялся, пошатнулся, опёрся о стену. - Мне нужно, чтобы группа работала.

Катя хмыкнула, убрала детектор, достала контейнер и аккуратно, пинцетом, упаковала металл.

- Группа будет работать, - сказала она. - Если я скажу Тимофею, что ты справился, он будет спокоен. А если Тимофей спокоен - вы все спокойны.

Она закрыла контейнер, убрала в рюкзак и первой вышла из дома.

На улице мороз пощипывал лицо, и Костя с наслаждением вдохнул холодный воздух.

Лёня сидел на завалинке, курил и смотрел на лес. Увидев Костю, облегчённо выдохнул:

- Живой?

- Живой.

- А то Лена уже паниковать начала. Говорит, если через пять минут не выйдете, пойдёт спасать.

- Пусть спасает, - Костя усмехнулся. - Я не против.

Лена, услышав своё имя, подбежала:

- Ну что? Что там? Страшно было? А почему ты бледный? А Катя вышла? А артефакт взяли?

- Лена, - остановил её Игнат. - Дай человеку отдышаться.

Лена заткнулась, но вид у неё был такой, что она лопнет, если не выговорится.

Костя посмотрел на группу. Лена, взбудораженная, но готовая работать. Игнат, спокойный, надёжный, с блокнотом наготове. Лёня, переборовший свою тревогу и сидящий на стрёме. Дима, который молча сворачивал колышки и проверял генераторы. И Катя, которая уже сидела в автобусе, прижимая к себе контейнер, и смотрела на Костю сквозь затемнённое стекло.

Странная компания. Разные, чужие друг другу три месяца назад. А теперь - группа.

- Выезжаем, - сказал Костя. - Все молодцы. Лена, спасибо за панику.

- Я не паниковала! - возмутилась Лена. - Я переживала!

Все засмеялись. Даже Лёня улыбнулся, хотя улыбка у него вышла кривая.

В автобусе Костя сел у окна и закрыл глаза.

За спиной Лена уже тараторила про то, как она чуть не пошла спасать, и какой Костя смелый, и что она тоже так хочет научиться считывать, и вообще...

Игнат записывал что-то в блокнот. Лёня дремал, уронив голову на рюкзак. Дима возился с генераторами.

Катя молчала. Но Костя чувствовал её взгляд - изучающий, оценивающий.

Он открыл глаза, повернулся. Она смотрела на него в упор.

- Что? - спросил он.

- Ничего, - ответила Катя. - Просто думаю.

- О чём?

- О том, что Тимофей был прав. Ты действительно редкий экземпляр.

Костя не знал, обижаться на это или гордиться. Обычно, когда о людях говорят «редкий экземпляр», они имеют в виду что-то среднее между уродом и музейным экспонатом.

Но Катя, кажется, не имела в виду ничего плохого. Просто констатировала факт.

- Спасибо, - сказал он на всякий случай.

- Не за что, - Катя отвернулась к окну. - Это тебе спасибо. Материал отличный.

Костя улыбнулся и снова закрыл глаза.

В Строгановку вернулись затемно.

У ворот их встречал Тимофей. Как всегда, с сигаретой, как всегда, хмурый.

- Ну? - спросил он, заглядывая в автобус.

- Нормально, - ответил Костей, выходя. - Учебный выезд, всё по плану.

- Артефакт взяли?

- Взяли.

Катя, проходя мимо, сунула Тимофею контейнер.

- Смотри, - коротко сказала она. - Калибровка. Ровный негатив, средняя сила. Он сделал.

Тимофей присвистнул, заглянул в контейнер, потом посмотрел на Костю.

- Молодец, - сказал он. - Я же говорил.

Костя пожал плечами. Ему было неловко от похвалы.

- Группа работала, - сказал он. - Я просто... ну, сделал.

- Просто, - Тимофей хмыкнул. - Ладно, идите отдыхайте. Скоро разбор полётов.

Группа разошлась.

Костя задержался у крыльца, смотрел на звёзды. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами.

Подошёл Серёжа. Встал рядом, засунув руки в карманы.

- Ну как?

- Нормально, - Костя улыбнулся. - Странно всё. Но нормально.

- Странно - это нормально, - сказал Серёжа. - Здесь вообще всё странно. Главное, чтобы свои были рядом.

Костя посмотрел на него.

- Ты про Соню?

Серёжа смутился, отвернулся.

- И про Соню тоже.

- Она приходила к тебе ночью, - тихо сказал Костя. - Я видел.

Серёжа молчал долго. Потом сказал:

- Я знаю. Она думала, что ты спишь. Но я чувствую, когда кто-то рядом. Даже во сне.

- И что?

- И ничего. - Серёжа посмотрел на звёзды. - Пока ничего. Мы просто... рядом. Нам хорошо вместе. А говорить ничего не надо. Она понимает. Я понимаю.

Костя кивнул. Такое он понимал. Не всё нужно облекать в слова.

- Ладно, - Серёжа хлопнул его по плечу. - Иди отдыхай. Завтра разбор, потом снова тренировки. Выезд - это только начало.

- Знаю, - Костя посмотрел на свои руки. Те, что когда-то зажигали лампочку в пустом спорткомплексе. Теперь они умели другое.

Он вошёл в общежитие. В кармане лежала карта с соболем - тёплая, живая, как всегда.

Глава 11

Два дня после возвращения из деревни

Костя зашёл в малый зал и сразу понял: здесь будет не просто разговор.

Сергей Петрович сидел во главе стола, перед ним - раскрытая папка с какими-то бумагами. Тимофей стоял у окна, курил в форточку, хотя обычно в здании не курил. За столом уже сидели свои: Игнат с блокнотом, Лена, которая нервно теребила салфетку, Дима, спокойный, как всегда, Лёня, вертевший в пальцах пустую гильзу.

Катя сидела в углу, отдельно от всех, с детектором на коленях. На Костю даже не взглянула.

- Садись, - Сергей Петрович кивнул на свободный стул рядом с Игнатом.

Костя сел. Тишина стала плотной, как перед грозой.

- Ну что, - Сергей Петрович обвёл взглядом зал. - Давайте разбирать первый выезд. По порядку. Кто начнёт?

Все молчали.

- Тогда я начну, - он перевернул страницу в папке. - Костя. Ты ведущий. Рассказывай, как прошло.

Костя собрался с мыслями.

- Нормально, - сказал он. - Доехали, высадились, осмотрели периметр. Дима поставил первый круг, Лена помогала. Игнат вёл записи. Лёня держал стрёму. Катя работала с детектором.

- И?

- И мы нашли артефакт. В печи. Я считал - там был пожар, убийство, женщина с ребёнком сгорели заживо. Потом, по просьбе Кати, сбросил считанное в металл. Получился стабильный негатив. Катя упаковала. Уехали.

Сергей Петрович кивнул, но в глазах его не было одобрения. Скорее - ожидание.

- А теперь расскажи, что пошло не так.

Костя замер. Перебрал в памяти весь выезд. Вроде всё было гладко.

- Не знаю, - честно сказал он. - На мой взгляд, всё было по плану.

Сергей Петрович посмотрел на Катю.

- Катя, твоя очередь.

Катя подняла глаза от детектора. Лицо у неё было ровное, как у человека, который давно привык говорить правду, даже если она неприятная.

- Он сбрасывал в первый раз, - сказала она. - И чуть не вырубился. Если бы я не остановила вовремя, он мог потерять сознание прямо там, рядом с артефактом. А фон был нестабильный. Если бы он упал, контакт мог пойти в обратную сторону.

- В какую обратную? - спросил Лёня.

- Артефакт мог начать сбрасывать в него, - спокойно ответила Катя. - Вместо того чтобы забрать боль, он бы её получил. В двойном объёме. Вы бы выносили его оттуда без сознания, а может, и хуже.

В зале повисла тишина.

Костя смотрел на Катю и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он даже не думал об этом.

- Почему ты не сказала сразу? - спросил он.

- Я сказала. - Катя встретила его взгляд. - Я сказала «хватит». Ты услышал. На этом спасибо. Но ты не спросил, почему я сказала «хватит». Ты просто остановился. Это интуиция сработала, а не знание. Интуиция может подвести.

Сергей Петрович кивнул:

- Катя права. Ты сделал всё правильно, но на чистом чутье. Это хорошо для первого раза, но плохо для системы. В следующий раз чутьё может не сработать. Надо понимать, что ты делаешь и почему.

Костя кивнул. Спорить было не о чем.

- Дальше, - Сергей Петрович посмотрел на Игната. - Твои замечания.

Игнат открыл блокнот.

- У Лёни не было с собой верёвки, - сказал он ровно. - Я ему выдавал, но он оставил в машине. Сказал, что в деревне верёвка не пригодится.

Все посмотрели на Лёню. Тот сжался.

- Лёня, - Тимофей обернулся от окна. - Комментарии будут?

- Я думал, - Лёня сглотнул. - Думал, что в пустом доме верёвка не нужна. Мы ж не в горы собирались.

- А если бы ты провалился? - спросил Тимофей. - Доска могла сгнить, пол - проломиться. Ты бы висел там, пока тебя не хватятся. И что тогда?

Лёня промолчал.

- Верёвка - это не только лезть куда-то, - Тимофей затянулся. - Это вытаскивать. И себя, и других. Забудешь ещё раз - пойдёшь пешком до Строгановки с грузом на плечах.

Лёня кивнул, но видно было, что ему обидно.

- Лена, - Сергей Петрович повернулся к ней. - Ты всю дорогу болтала.

Лена покраснела.

- Я... ну... это от нервов.

- От нервов - понятно, - кивнул Сергей Петрович. - Но когда ты болтаешь, ты отвлекаешь других. Игнату нужно считать, Кате - слушать детектор, Косте - держать блок. А ты создаёшь шум. Не звуковой - эмоциональный. Твой фон скачет, и это мешает.

Лена замолчала. Видно было, что ей обидно, но она держалась.

- Не молчать, - поправил Сергей Петрович. - Контролировать. Болтай, но тихо. Или внутри себя. Научишься?

- Постараюсь, - прошептала Лена.

- Дима, - Сергей Петрович посмотрел на саппорта. - К тебе вопросов нет. Всё чётко.

Дима кивнул.

Сергей Петрович закрыл папку.

- Итоги: первый выезд прошёл успешно. Артефакт добыт, группа вернулась в полном составе, никто не пострадал. Но ошибки есть, и их надо исправлять. Костя - учиться контролировать процесс сброса, не доводить до предела. Лёня - запомнить, что снаряжение носят всегда. Лена - работать над фоном. Катя... - он посмотрел на неё. - Катя, ты молодец, что заметила и остановила. Но в следующий раз объясняй сразу, почему ты это делаешь. Люди должны понимать, а не просто слушаться.

Катя хмыкнула, но спорить не стала.

- Все свободны, - Сергей Петрович поднялся. - Кроме Кости.

Когда зал опустел, Сергей Петрович сел напротив Кости.

- Ты на неё обиделся? - спросил он.

- На Катю? - Костя задумался. - Нет. Она права была.

- Она всегда права, - усмехнулся Сергей Петрович. - В этом её проблема. Она не умеет быть неправой, а люди вокруг - умеют. И им обидно.

Костя промолчал.

- Ты хорошо справился, - сказал Сергей Петрович. - Для первого раза - отлично. Но запомни: командовать - это не просто говорить, что делать. Это слышать всех. Даже тех, кто орёт или молчит. Катя орала - ты услышал. Лёня молчал и не брал верёвку - ты не заметил. В следующий раз замечай.

- Постараюсь.

- Иди.

Костя вышел в коридор. Там его ждал Серёжа.

- Ну как?

- Нормально, - Костя выдохнул. - Ругали, но вроде за дело.

- Ругать будут всегда, - Серёжа сунул руки в карманы. - Это Строгановка. Здесь если не ругают - значит, на тебя забили. А если забили - пиши пропало.

Они вышли на улицу. Мороз щипал лицо, снег скрипел под ногами. Где-то в темноте уже зажигались окна общежития.

- Слушай, - вдруг сказал Серёжа. - А ты Катю не бойся. Она злая, потому что умная. А умные редко бывают добрыми - им некогда.

Костя усмехнулся.

- Я и не боюсь.

- Боишься, - Серёжа посмотрел на него. - Я же вижу. Ты её сторонишься.

- Ну... - Костя замялся. - Она странная.

- Она артефактор. Они все странные. Но она тебя не тронет, если ты полезен. А ты полезен. Так что живи спокойно.

Костя кивнул. Они пошли к общежитию, оставляя за спиной следы на свежем снегу.

В комнате горел свет. Соня сидела на койке Серёжи с книжкой - той самой, Стругацкими, которые Костя когда-то дал почитать.

- Привет, - сказала она, поднимая глаза. - Как разбор?

- Живительно, - Костя плюхнулся на свою койку.

Серёжа сел рядом с Соней. Она чуть подвинулась, освобождая место. Костя сделал вид, что не замечает, как их плечи соприкасаются.

- А я тут читаю, - сказала Соня. - Про НИИЧАВО. Смешное. У них там тоже всё странно, но хотя бы без артефактов, которые убивают.

- Не без артефактов, - поправил Серёжа. - У них там зеркало было, которое желания исполняло. Тоже артефакт.

- Ну, зеркало - это другое. Оно доброе.

- Артефакты не бывают добрыми, - сказал Костя. - Они просто есть.

Соня задумалась, потом кивнула:

- Наверное, ты прав.

Они сидели втроём, и было тихо. Хорошо.

Глава 12

Месяц спустя после первого выезда

Автобус трясло по разбитой дороге, но теперь никто не жаловался.

Лена сидела у окна и молча смотрела на лес. Молчала она уже полчаса - рекордный срок. Паша, которого взяли вместо заболевшего Димы, дремал, уткнувшись лбом в рюкзак. Игнат листал блокнот, проверяя снаряжение по списку. Лёня крутил в пальцах гильзу и смотрел в одну точку.

Костя сидел впереди и думал о том, что группа изменилась. После разбора первого выезда все как-то подобрались. Лена перестала болтать без умолку, Лёня теперь проверял снаряжение дважды, Игнат вообще всегда был собранным, а Катя... Катя сидела в своём углу, отгородившись рюкзаком, и делала вид, что её всё это не касается.

Но Костя знал: касается. Просто она не показывает.

- Через десять минут будем, - сказал водитель, не оборачиваясь.

Костя посмотрел в окно. Лес расступился, открывая серое поле, а в конце поля - тёмные силуэты. Ферма. Несколько длинных зданий, пара силосных башен, ржавый забор. Место выглядело мрачно даже под снегом.

- Что по заданию? - спросил Игнат, закрывая блокнот.

- Заброшенная ферма, - ответил Костя. - В девяностых там была какая-то крыша, кого-то закопали живьём. Фон нестабильный, но не критичный. Учебно-боевой - отработать взаимодействие в условиях среднего фона.

- Кого закопали? - спросил Лёня.

- Неважно. - Костя поднялся. - Наша задача - найти источник, считать, упаковать, если получится. И не наделать глупостей.

Лёня хмыкнул, но промолчал.

Автобус остановился. Дверь открылась, ударил морозный воздух.

- Выходим.

Ферма встретила их тишиной.

Настоящей, глубокой, какой не бывает в городе. Снег приглушал шаги, ветер не шумел, даже птиц не было слышно. Только где-то вдалеке скрипела на ветру ржавая калитка.

- Дима, - Костя обернулся к саппорту. - Первый круг по периметру. Лена, помогаешь.

Дима кивнул и начал разворачивать генераторы. Лена молча взяла коробку с колышками и пошла за ним.

- Игнат, готовь детекторы. Лёня... - Костя посмотрел на боевика. - Ты со мной. Катя, ищешь источник.

Катя уже шла вперёд с детектором, не дожидаясь команды.

- Фон фоновый, - сказала она, не оборачиваясь. - Но в центральном здании что-то есть. Нестабильное, пульсирующее.

- Заходим, - Костя поправил рюкзак и шагнул в снег.

Центральное здание оказалось огромным коровником.

Длинный ангар с провалившейся крышей, ржавыми стойлами и кучами перегнившего сена. Внутри было темно, фонари выхватывали из мрака остовы каких-то механизмов, брошенные вёдра, куски арматуры.

Костя поставил блок и прислушался. Фон был - не сильный, но какой-то нервный, дёрганый. Как будто кто-то метался внутри, не находя покоя.

- Туда, - Катя показала на дальний угол, где темнел проём в подвал.

- Лёня, прикрываешь, - сказал Костя. - Игнат, со мной. Катя, следом.

Они подошли к проёму. Лестница уходила вниз, в темноту. Ступени бетонные, кое-где обвалившиеся.

- Я первый, - Костя включил фонарь и начал спускаться.

Подвал оказался меньше, чем он ожидал. Несколько помещений, заваленных хламом. В углу - куча тряпья, похожая на лежанку. На полу - пустые бутылки, шприцы, окурки. Кто-то тут жил. Давно.

- Источник там, - Катя показала на дальнюю стену.

Костя подошёл. В стене была ниша, заложенная кирпичом. Кирпичи старые, но кладка выглядела свежее, чем всё вокруг. Кто-то замуровал это место уже после того, как ферму бросили.

- Ломать? - спросил Игнат.

- Погоди. - Костя приложил ладонь к кирпичам, закрыл глаза.

Увидел сразу. Темнота, сырость, крики. Кого-то затащили сюда, били, пытали. Потом просто оставили умирать. И он умер. Но не ушёл.

- Сильный фон, - сказал Костя, открывая глаза. - Очень злой.

- Открываем, - Катя уже доставала ломик.

Игнат взялся помогать. Кирпичи поддавались с трудом, но через несколько минут в стене образовалась дыра.

За ней была пустота. Небольшое пространство, в котором на земляном полу лежали чьи-то кости. И рядом - ржавый нож.

- Артефакт, - Катя показала на нож. - Он держит фон.

Костя протянул руку, но не касаясь. Боль ударила сразу - злая, тягучая, с привкусом крови.

- Я возьму, - сказал он. - Катя, готовь контейнер.

Он сел на корточки, поставил блок плотнее, чем обычно. Потом осторожно приоткрыл - ровно настолько, чтобы считать, но не впустить.

Нож откликнулся. Боль потекла в Костю, уже привычно заполнила его и усилием воли Кости пошла назад, нож впитывал, нагревался, темнел.

- Хватит, - сказала Катя через минуту. - Стабильно.

Костя выдохнул и отдёрнул руку. Голова чуть кружилась, но в целом было терпимо.

Катя уже упаковывала нож в контейнер.

- Отличный материал, - сказала она. - Чистый негатив, без примесей.

- Пошли наверх, - Костя поднялся. - Лёня, как там?

Тишина.

- Лёня?

Костя рванул к лестнице.

Лёня стоял у входа в коровник, спиной к группе, и смотрел в темноту.

- Ты чего молчишь? - Костя подошёл ближе. - Я звал.

- Там кто-то есть, - сказал Лёня не оборачиваясь. - Я слышал.

- Где?

- В том углу. - Лёня показал рукой. - Шаги.

Костя прислушался. Ничего. Только ветер гуляет по пустому зданию.

- Тебе показалось. Здесь никого нет.

- Я слышал, - упрямо повторил Лёня. - Пойду проверю.

- Не надо. - Костя положил руку ему на плечо. - Наша задача - артефакт, мы его взяли. Выходим.

Лёня дёрнулся, сбрасывая руку.

- Я сказал - пойду проверю.

И рванул вперёд, в темноту.

- Лёня, твою ж! - Костя рванул за ним.

Лёня бежал быстро, петляя между стойлами. Костя едва поспевал, подсвечивая фонарём. Сзади слышались крики Игната и Кати, но разбирать слова было некогда.

Лёня добежал до дальнего угла, остановился, оглядываясь.

- Где? - крикнул Костя, подбегая. - Где твой кто-то?

- Здесь был, - Лёня вертел головой. - Я точно слыш...

Он не договорил.

Пол под ним провалился.

Доска, старая, гнилая, не выдержала веса. Лёня рухнул вниз, в подпол, с криком, который оборвался глухим ударом.

- Лёня! - Костя упал на колени у края провала, посветил фонарём вниз.

Лёня лежал на куче какого-то мусора, метрах в трёх ниже. Из ноги, распоротой доской, хлестала кровь.

- Не двигайся! - крикнул Костя. - Игнат! Верёвку! Быстро!

Сзади подбежали Игнат с Катей. Игнат сбросил рюкзак, достал верёвку. Катя смотрела на детектор и бледнела.

- Фон растёт, - сказала она. - Быстро.

Костя привязал верёвку к ближайшему столбу, проверил узел и начал спускаться.

- Я сам, - крикнул он сверху. - Готовьте жгут.

Он спрыгнул на пол подвала, подбежал к Лёне. Тот был в сознании, но бледный, как снег.

- Больно, - прошептал он. - Очень больно.

- Терпи, - Костя рванул штанину, посмотрел на рану. Глубокая, но артерия вроде цела. Наложил жгут выше колена, затянул. Кровь остановилась.

- Поднимаем, - крикнул он наверх.

Игнат и подоспевший Дима вытягивали Лёню на верёвке. Костя подталкивал снизу, стараясь не задеть раненую ногу.

Когда Лёню вытащили, Катя схватила Костю за руку.

- Быстрее. - Её голос дрожал. - Там, в стене, фон попёр. Кровь разбудила его.

Костя посмотрел туда, откуда они только что забрали артефакт. Из пролома в стене тянулась тьма. Не обычная, а живая, густая, она выползала наружу, как туман.

- Уходим! - крикнул он. - Все на выход!

Дима и Игнат тащили Лёню. Лена бежала рядом, поддерживая раненого. Катя, забыв про свои приборы, мчалась к выходу. Костя замыкал, то и дело оглядываясь.

Тьма ползла за ними. Медленно, но неумолимо.

Они выскочили из коровника, пробежали по снегу к автобусу. Дима, уже внутри, включил генераторы на полную - последний блок, который должен был задержать то, что рвалось наружу.

Дверь захлопнулась. Автобус рванул с места.

Костя смотрел в окно. Ферма удалялась, но из окон коровника уже лезла тьма - густая, чёрная, она расползалась по снегу, как нефть.

- Успели, - выдохнул Игнат.

- Не факт, - Катя смотрела на детектор. - Фон зашкаливает. Если эта тварь вырвется...

- Не вырвется, - перебил Костя. - Дима поставил блок. Она останется там.

- Надеюсь, - тихо сказала Катя.

Лёня стонал, зажимая ногу. Лена держала его за руку, что-то шептала. Паша, проснувшийся от всей этой кутерьмы, смотрел на раненого круглыми глазами.

Костя сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали.

Глава 13

Два дня спустя

Лёня сидел в малом зале с костылём, прислонённым к стулу. Нога была замотана бинтами, но в глазах горела не боль - злость. На себя.

Остальные расселись по местам. Тимофей курил у окна. Сергей Петрович открыл папку и обвёл взглядом притихшую группу.

- Ну что, - сказал он тихо. - Давайте разбирать.

Никто не шевелился.

- Тогда я начну. - Сергей Петрович перевернул страницу. - Кто мне объяснит, как так вышло, что боевик побежал в тёмный угол без команды, провалился под пол и чуть не истёк кровью, пока остальные спасали ему жизнь?

Лёня дёрнулся, но промолчал.

- Я спрашиваю, - Сергей Петрович посмотрел прямо на него. - Лёня. Твоя задача была прикрывать группу. Ты прикрывал?

- Нет, - выдавил Лёня.

- А что ты делал?

- Слышал шаги. Пошёл проверить.

- Тебе кто-то приказывал?

- Нет.

- Костя тебя останавливал?

- Да.

- И ты не послушал.

Лёня молчал.

- Лёня, я задал вопрос.

- Не послушал, - выдавил он.

- Почему?

Лёня поднял глаза. В них была злость и стыд.

- Потому что думал, что знаю лучше. Думал, раз слышу - значит, надо проверить. А Костя... он же сенсор, он фон чует, а шаги не слышал. Я подумал, что моё ухо лучше его дара.

- Итог? - Сергей Петрович не повышал голоса, но от этого становилось только страшнее.

- Итог - провалился, ногу распорол, группу подставил. Если бы та тварь вырвалась, мы бы все там легли.

Тимофей хмыкнул, но ничего не сказал.

- Хорошо, - Сергей Петрович кивнул. - Хотя бы понимаешь. Теперь ты. - Он повернулся к Косте. - Ты ведущий. Что скажешь?

Костя помолчал, собираясь с мыслями.

- Я не услышал Катю вовремя, - сказал он. - Она говорила, что фон растёт, а я думал про Лёню. И когда Лёня рванул, я побежал за ним, вместо того чтобы сначала оценить обстановку.

- Что ещё?

- Я не перепроверил пол. Знал, что здание старое, но не подумал, что доски могут не выдержать.

- Чья это задача?

- Моя. Я ведущий.

Сергей Петрович кивнул.

- Катя.

Катя подняла глаза.

- Ты орала на Костю. При всех. Правильно?

- Правильно.

- Почему?

- Потому что он не слушал. Фон рос, а он тянул время.

- Он вытаскивал раненого.

- Я знаю. - Катя не отвела взгляда. - Но если бы фон рванул, раненых было бы больше.

- Не рванул.

- Повезло.

Сергей Петрович посмотрел на неё долгим взглядом.

- Катя, ты умная. Ты всегда права по приборам. Но люди - это не приборы. Когда ты орёшь на ведущего при всех, ты ломаешь дисциплину. Группа видит, что ведущего не слушаются, и начинает разваливаться. Ты это понимаешь?

Катя молчала.

- Понимаешь?

- Понимаю.

- Тогда в следующий раз говори тихо. Или вообще молчи, если не можешь контролировать голос.

Катя сжала губы, но кивнула.

- Игнат.

Игнат поднял голову от блокнота.

- Всё было чётко. Верёвка была, жгут был, аптечка работала. Вопросов нет.

- Лена.

Лена сидела тихо, вжав голову в плечи.

- Ты не паниковала. Это плюс. Но ты молчала всю дорогу. Это минус.

- Мне сказали не болтать, - прошептала Лена.

- Тебе сказали контролировать фон, а не молчать. Ты впала в другую крайность. Болтовня мешала, но молчание, когда нужна поддержка, - тоже плохо. Лёня был ранен, ему было страшно, а ты молчала. Он думал, что всё плохо, раз даже Лена не болтает.

Лена посмотрела на Лёню. Тот кивнул - мол, правда.

- Извини, - тихо сказала она.

- Дима.

Дима сидел спокойно, как всегда.

- Ты молодец. Блок поставил, группу прикрыл, фон задержал. Вопросов нет.

- Паша.

Паша, который всё это время сидел тихо, дёрнулся.

- Ты спал в автобусе, пока группа работала.

- Меня взяли вместо Димы, - сказал Паша. - Я думал, просто подстраховать.

- Подстраховать - это быть готовым, а не спать. В следующий раз будешь на стрёме, даже если кажется, что всё спокойно.

Паша кивнул.

Сергей Петрович закрыл папку.

- Итоги. Лёня - месяц без выездов, сдаёт нормативы заново, учит технику безопасности, пока не вызубрит. Костя - дополнительное занятие по тактике, учимся не бежать за каждым, кто дёрнулся, а оценивать риски. Катя - учимся разговаривать с людьми, даже если они тупят. Лена - ищем золотую середину между болтовнёй и молчанием. Остальные - молодцы, но не расслабляться.

Он поднялся.

- Все свободны. Кроме Кости и Кати.

Когда зал опустел, Сергей Петрович сел напротив них.

- Значит так, - сказал он. - Вы двое - главная проблема группы. Не потому что плохие, а потому что сильные. Сильные всегда трутся друг о друга. Катя, ты считаешь, что Костя медленно соображает. Костя, ты считаешь, что Катя слишком жёсткая. Оба правы. И оба неправы.

Он помолчал.

- Катя, Костя спас Лёню. Если бы он слушал тебя и бросил раненого, мы бы сейчас хоронили боевика. Твои приборы не умеют считать человеческую жизнь. Научись это учитывать.

Катя промолчала.

- Костя, Катя видела то, чего не видел ты. Фон рос, и она знала, чем это грозит. Ты должен был ей поверить, но при этом не бросить Лёню. Это и есть командование - держать в голове всё сразу. Не получилось - учись.

Костя кивнул.

- Идите. И помиритесь уже. Вы в одной группе.

Они вышли в коридор.

Катя остановилась, посмотрела на Костю.

- Я не извиняюсь, - сказала она. - Я была права.

- Знаю, - ответил Костя. - Но я тоже был прав.

Катя хмыкнула.

- Дурацкая ситуация.

- Дурацкая.

Они постояли молча.

- Ладно, - сказала Катя. - В следующий раз буду орать тише.

- А я - быстрее думать.

Катя кивнула и пошла по коридору. На полпути обернулась:

- И спасибо. Что вытащил его. Я бы не смогла.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Костя смотрел ей вслед и думал, что, кажется, они начали понимать друг друга.

Глава 14

Неделя после разбора второго выезда

Костя проснулся и долго лежал, глядя в потолок.

За окном было серо, снег падал крупными хлопьями, закрывая весь мир белой пеленой. В комнате тихо, только Серёжа ровно дышал на своей койке - спал без снов, без кошмаров, как человек, который наконец научился отдыхать.

Костя вспомнил вчерашний вечер. Как они сидели в комнате отдыха втроём - он, Серёжа и Соня. Как Соня читала вслух Стругацких, а Серёжа смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Как потом, когда Костя ушёл, они остались вдвоём.

Он улыбнулся своим мыслям и полез в тумбочку за телефоном.

На экране высветилось сообщение от бухгалтерии: «Зачисление. 37 450 рублей».

Костя присвистнул.

- Ты чего? - Серёжа приподнялся на локте.

- Деньги пришли. За выезды.

Серёжа сел, потёр лицо.

- Мне тоже. Тридцать семь тысяч. За что, интересно? Я ж не выезжал.

- Наверное, стипендия плюс какие-то начисления, - Костя пожал плечами. - Или Катина благодарность за артефакты. Она говорила, что отдел отстёгивает тем, кто даёт материал.

- Повезло, - Серёжа откинулся на подушку. - Я Соньке отдам. Ей на блокноты и книжки вечно не хватает.Ну и может родным чего захочет кинуть.

Костя кивнул и набрал домашний номер.

Мать ответила после первого гудка.

- Костя? Ты чего так рано? Случилось что?

- Всё нормально, мам. Я деньги перевёл. Тридцать семь тысяч. Должны прийти сегодня.

В трубке повисла тишина.

- Сколько? - голос матери дрогнул.

- Тридцать семь. За работу. Премия.

- Кость... ты откуда столько? Ты там не в криминал ввязался?

Костя усмехнулся.

- Всё нормально, мам. Работа такая. Стажировка при университете, платят хорошо. Я тебе потом ещё переведу.

- Да куда мне столько... - мать всхлипнула. - Ты себя-то не обижай. Ешь хорошо, одевайся теплее...

- Мам, всё хорошо. Правда.

Они поговорили ещё минут пять. Мать рассказывала про отца (молчит, но спрашивал), про соседей (Лёха спился совсем, но живой), про то, что в клубе так и не достроили крышу. Костя слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Дом был далеко, но голос матери делал его ближе.

- Я позвоню, - сказал он на прощание. - Целую.

Нажал отбой и долго сидел, глядя на погасший экран.

В столовой было людно, но свои уже заняли угловой столик.

Лена сидела с кружкой чая и делала вид, что читает методичку. На самом деле она поглядывала на вход и ждала, когда все соберутся. Игнат уже был тут, с блокнотом, в котором теперь появилась новая графа - «личные заметки по артефактам». Паша дремал над тарелкой с кашей. Дима молча пил кофе.

Лёня пришёл на костылях, злой и невыспавшийся. Сегодня был первый день, когда ему разрешили выходить из комнаты, и он пользовался этим на полную - просто чтобы не сидеть в четырёх стенах.

- Чего такой хмурый? - спросила Лена, пододвигая ему чай.

- Нога чешется, - буркнул Лёня. - Гипс снимут только через две недели. Я тут с ума сойду.

- Не сойдёшь, - Игнат поднял глаза от блокнота. - Учебники почитай. По технике безопасности.

- Читал уже. Сто раз.

- Перечитай.

Лёня хотел огрызнуться, но понял, что Игнат прав. Злость ушла, осталась только усталость.

- Слушайте, - Лена оглядела всех. - А может, придумаем что-то? Ну, чтобы Лёню взбодрить? А то он совсем кислый.

- Кино можно посмотреть, - предложил Паша, просыпаясь. - У нас в комнате телевизор есть, хоть один канал и ловит.

- Тоска, - поморщилась Лена.

- В город съездить, - сказал Игнат. - Но Лёню с костылём не пустят, врачи не разрешат.

- Тогда сюда кого-то пригласить, - Лена задумалась. - Рассказчика какого-нибудь. Чтоб истории травил.

- Петра Михалыча, - вдруг сказал Лёня. - Он много чего видел. И рассказывает интересно.

- Точно! - Лена хлопнула в ладоши. - Давайте сегодня вечером соберёмся в комнате отдыха, позовём Петра Михалыча, пусть расскажет что-нибудь. Я чай организую, печенье там...

- Ты просто поболтать хочешь, - усмехнулся Игнат.

- И поболтать тоже, - не стала спорить Лена. - Но Лёню же подбодрить надо. А под разговоры оно легче.

Лёня посмотрел на неё и впервые за утро чуть улыбнулся.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что, - Лена махнула рукой. - Мы ж команда.

Костя слушал их и думал о том, как изменилась группа. Ещё месяц назад они были чужими людьми, которых свели вместе. А теперь Лена переживает за Лёню, Игнат предлагает дельные вещи, даже Паша просыпается, чтобы поддержать разговор.

Команда.

К нему подсела Катя с подносом. Поставила чашку, уткнулась в неё, но Костя видел - она поглядывает на него.

- Чего? - спросил он.

- Думаю, - сказала Катя. - Про твои лампочки.

- И что надумала?

- Пока ничего. Слишком мало данных. Расскажи ещё раз.

Костя рассказал. Про спорткомплекс, про темноту, про лампочку, которая горела неделю после каждого его прихода. Про то, как Ирина появилась и объяснила, что это он её зажигает.

Катя слушала, не перебивая. Когда он закончил, она долго молчала.

- Я никогда об этом не думала, - сказала она наконец. - Про лампочки. Про электричество. У нас вся работа построена на эмоциональном фоне, на боли, на страхе. А ты говоришь про свет. Про тепло. Про то, что может гореть без источника.

- И что это значит?

- Не знаю. - Катя впервые выглядела растерянной. - Это значит, что твой дар шире, чем мы думали. Ты не просто считываешь и сбрасываешь негатив. Ты можешь... питать? Преобразовывать? Зажигать?

- Я хочу понять, - сказал Костя. - Как это работает. Почему именно лампочка. Почему не что-то другое.

Катя посмотрела на него долгим взглядом.

- Хочешь, я помогу?

- Ты же говорила, что люди тебе неинтересны.

- Люди - нет. - Катя чуть усмехнулась. - А феномен - да. Ты - феномен, Костя. Очень редкий. Если мы разберёмся, как ты это делаешь, это перевернёт всю нашу науку.

- То есть я для тебя - подопытный?

- То есть ты для меня - возможность узнать что-то новое. - Катя встретила его взгляд. - Если тебе обидно - извини. Но я не умею по-другому.

Костя подумал.

- Ладно, - сказал он. - Давай попробуем. Только без иголок и скальпелей.

Катя фыркнула:

- Обойдёшься. Мне приборов хватит.

После завтрака Костя зашёл в комнату отдыха - просто посидеть, подумать.

Там уже были Серёжа и Соня. Сидели на диване, близко друг к другу, и Соня читала вслух ту самую книжку Стругацких, что Костя когда-то дал.

- ...и тогда они поняли, что институт - это не просто работа, а целый мир, - читала она. - Мир, в котором возможно всё.

Костя замер в дверях, не желая мешать. Серёжа поднял голову, увидел его, кивнул - заходи.

Костя сел в кресло напротив.

- Не отвлекайтесь, - сказал он. - Я послушаю.

Соня улыбнулась и продолжила. Голос у неё был тихий, но какой-то тёплый, уютный. Серёжа смотрел на неё и, кажется, вообще не дышал.

Костя смотрел на них и думал, как же хорошо, что они есть. Серёжа, который полгода назад не мог спать без кошмаров, а теперь сидит и слушает книжку. Соня, которая раньше пряталась в шапку от мира, а теперь читает вслух и улыбается.

В Строгановке вообще многое менялось. Медленно, но верно.

Вечером они собрались в комнате отдыха.

Пётр Михалыч пришёл ровно в семь, с неизменной сигаретой за ухом и фляжкой во внутреннем кармане. Увидел Лёню с костылём, крякнул, но ничего не сказал - только хлопнул по здоровому плечу.

- Ну что, - сказал он, усаживаясь в кресло. - Рассказывать, значит?

- Рассказывать, - подтвердила Лена, разливая чай.

- Тогда слушайте. Про то, как мы в позапрошлом году ходили на заброшенный завод...

И он начал рассказывать. Про темноту, про фон, который зашкаливал так, что детекторы плавились, про воплощённое, которое приняло облик старого мастера и пыталось заманить группу в мартен. Про то, как его напарник, молодой боевик, чуть не шагнул в печь, потому что увидел там свою погибшую мать.

- А ты? - спросил Лёня. - Ты что делал?

- А я стрелял, - просто сказал Пётр Михалыч. - В ту печь. Пулями особого состава. Растворил и печь, и тварь, и половину цеха заодно. Нас потом неделю ругали.

Все засмеялись.

Костя слушал и думал о том, что эти рассказы - не просто байки. Это опыт. Кровью и страхом добытый. И если они хотят выжить, им нужно впитывать каждое слово.

Катя сидела в углу, делала вид, что читает приборы, но Костя видел - она тоже слушает. И даже записывает что-то в блокнот.

После того как все разошлись, Костя задержался в комнате отдыха.

Катя тоже не уходила. Сидела, смотрела в окно на снег.

- Спасибо, - сказал Костя. - Что согласилась помочь.

- Я себе помогаю, - ответила Катя не оборачиваясь. - Мне интересно.

- Всё равно.

Катя повернулась.

- Знаешь, я тут подумала. Твоя лампочка... она же не просто горела. Она грела?

- Не знаю, - Костя задумался. - Я не проверял.

- А ты проверь. В следующий раз, когда будешь в таком месте, где есть старая лампочка. Подойди, закрой глаза, представь, что ты отдаёшь ей тепло. И посмотри, зажжётся ли. И будет ли греть.

Костя кивнул.

- Это эксперимент, - сказала Катя. - Научный. Ты - объект, я - наблюдатель. Идёт?

- Идёт.

Катя чуть улыбнулась - впервые, кажется, за всё время.

- Спокойной ночи, - сказала она и вышла.

Костя остался один. Смотрел в окно на снег, на тёмные силуэты зданий, на редкие огни в общежитии.

Где-то там Серёжа и Соня сидят вдвоём и молчат. Где-то Лёня мучается от безделья и злится на свою ногу. Где-то Лена болтает без умолку, а Игнат делает вид, что не слышит.

Команда.

Странная, разная, но своя.

Костя достал из кармана карту с соболем. Та была тёплая, как всегда.

- Ну что, - сказал он тихо. - Будем разбираться.

Карта в ответ потеплела сильнее.

Глава 15

Начало февраля

Костя постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Катя сидела за столом, заваленным приборами, и что-то паяла. Увидев его, подняла голову, но даже не удивилась.

- Чего тебе?

- Поговорить надо, - Костя прикрыл дверь. - Есть идея.

Катя отложила паяльник, сняла очки. Это был знак - она готова слушать.

- Валяй.

- Я хочу сделать для группы амулеты. Чтобы поддерживали. Ну, знаешь... чтобы было легче. Лёня сейчас на костылях, злой, Лена паникует на каждом шагу, Игнат вроде держится, но он вообще не отдыхает никогда. Хочу им что-то дать. Тёплое.

Катя смотрела на него долгим взглядом.

- Ты понимаешь, что позитив сложнее негатива? Он быстрее выветривается, хуже держится, его труднее найти. Боль липкая, она остаётся на века. А радость... радость уходит, как дым.

- Понимаю. - Костя сел напротив. - Но есть места, где радости много. Где её копили годами.

- Например?

- Детский сад.

Катя замерла. Потом медленно откинулась на спинку стула.

- Детский сад, - повторила она. - Детские эмоции. Они в десять раз ярче взрослых. И если там были счастливые дети...

- То игрушки могут помнить это тепло.

Катя молчала долго. Потом достала блокнот и начала записывать.

- Детский сад, - бормотала она. - Заброшенный, но не разграбленный. Игрушки, их любили, но не заиграли до дыр. Да, это может сработать.

Она подняла глаза.

- Разрешение нужно. Сами мы не поедем.

- Я знаю. Пойдём к Сергею Петровичу.

Катя кивнула и встала.

- Пошли.

Сергей Петрович выслушал их молча, не перебивая. Когда Костя закончил, он постучал пальцем по столу.

- Детский сад, значит. - Он посмотрел на Катю. - Ты уверена, что это не пустая трата времени?

- Теоретически - да, - ответила Катя. - Детские эмоции самые сильные. Если там было счастливое место, игрушки могут хранить тепло. Для амулетов слабой поддержки - самое то.

- Амулеты слабой поддержки, - повторил Сергей Петрович. - И кому они нужны?

- Всей группе, - твёрдо сказал Костя. - Лёня на костылях, Лена на нервах, Игнат выматывается. Я хочу им помочь.

Сергей Петрович посмотрел на него долгим взглядом, потом усмехнулся.

- Ладно. Разрешаю. Но группа едет в полном составе. Это будет учебный выезд. Катя отвечает за научную часть, Костя - за группу. Найдёте что-то - хорошо. Нет - тоже не страшно. Хотя бы потренируетесь.

Он подвинул лист бумаги.

- Напишите заявку. Координаты сами найдёте.

Детский сад нашли на третий день поисков.

Заброшенное двухэтажное здание на окраине маленького городка, закрытое лет десять назад. Никто не разграбил - слишком далеко, слишком никому не нужно.

Группа высадилась утром. Мороз щипал лицо, снег скрипел под ногами.

- Ну и дыра, - сказала Лена, оглядываясь. - Кто сюда детей водил?

- Родители, - ответил Игнат. - У которых не было выбора.

Костя поставил блок и прислушался. Тишина. Не мёртвая, как на ферме, а какая-то... сонная.

- Пошли.

Внутри было холодно и пусто. Раздевалка с облупившимися шкафчиками, спортивный зал с порванной сеткой на окнах, групповая комната с маленькими стульчиками, опрокинутыми на столы.

Катя ходила с детектором, но тот молчал.

- Ничего, - сказала она. - Фон фоновый. Может, здесь и правда ничего нет.

- Ищите игрушки, - напомнил Костя.

Они разбрелись по комнатам. Лена заглядывала в шкафы, Игнат осматривал полки, Дима проверял подвалы. Лёня сидел в автобусе - с костылём далеко не уйдёшь, но по рации держал связь.

Костя зашёл в спальню.

Ряды маленьких кроваток, заправленных истлевшими одеялами. На тумбочках - забытые игрушки. Плюшевый мишка с оторванным ухом. Заяц с выцветшими глазами. Кукла с разрисованным лицом.

Обычные. Старые. Ничего особенного.

Он уже хотел выйти, когда увидел её.

В углу, на подоконнике, сидела собачка. Маленькая, плюшевая, с чёрными глазами-бусинками. Она выглядела так, будто её только что купили - шёрстка пушистая, уши торчком, нос целый.

Костя подошёл, протянул руку. Не касаясь, просто рядом.

И почувствовал.

Тепло. Нежное, детское, чистое. Кто-то очень любил эту собачку. Прижимал к себе на ночь, шептал секреты, плакал в неё, когда было грустно. И собачка запомнила. Не боль - утешение.

- Катя, - позвал он тихо. - Иди сюда.

Катя прибежала, глянула на детектор. Тот тихо пискнул.

- Есть контакт, - сказала она. - Слабый, но чистый. Забираем.

Костя осторожно взял собачку. Та была тёплая от того, что внутри.

- В контейнер, - сказала Катя. - И дальше ищем.

К вечеру они нашли ещё три игрушки.

Плюшевый слон с вытертым хоботом, но с такими же тёплыми глазами. Заяц в вязаной кофточке - кофточка истлела, а заяц целый. И маленький деревянный мишка, вырезанный явно чьим-то дедушкой, гладкий от частых прикосновений.

Все они выглядели новыми среди старой рухляди. Как будто время обходило их стороной.

- Дети их так любили, - сказала Лена, глядя на контейнеры. - Что игрушки не старели.

- Эмоциональная защита, - кивнула Катя. - Чистая, детская. Они не просто хранят тепло - они его излучают.

В автобусе, по дороге назад, Костя держал контейнер на коленях и чувствовал, как оттуда идёт слабое, но такое родное тепло.

Лёня, сидевший рядом, покосился:

- Греет, что ли?

- Греет, - ответил Костя.

Лёня хмыкнул, но руку не протянул. Только смотрел с любопытством.

В Строгановку вернулись затемно.

Катя забрала контейнеры и ушла в лабораторию, сказав, что будет работать ночью. Костя поужинал, посидел с Серёжей и Соней в комнате отдыха, но мысли всё время возвращались к игрушкам.

Наутро его разбудило сообщение: «Приходи. Катя».

Он оделся и пошёл.

Лаборатория Кати находилась в подвале административного корпуса. Костя бывал там пару раз, но каждый раз удивлялся - сколько же можно натащить приборов в одну комнату.

Катя сидела за столом, перед ней стояли контейнеры. Игрушки лежали рядом, разложенные на стерильных салфетках.

- Садись, - сказала она, не оборачиваясь. - Смотри.

Костя сел.

- Я провела замеры. У всех четырёх - стабильный позитивный фон. Слабый, но чистый. Никаких примесей, никакой боли. Только тепло. Детское, наивное, настоящее.

- И что теперь?

- Теперь ты будешь делать амулеты.

Катя подвинула к нему небольшие заготовки - плоские камешки с продетыми в них колечками.

- Будешь брать игрушку, считывать, выбирать досуха, как ты умеешь, и сбрасывать в камень. Только не сразу, а по чуть-чуть. Я буду записывать.

Костя кивнул.

- Но сначала, - Катя встала и подошла к стеллажу, - я хочу кое-что проверить.

Она достала коробку. В ней лежали лампочки. Разные: маленькие, большие, старые, новые, с разными цоколями.

- Помнишь наш разговор? Про то, как ты зажигаешь свет?

- Помню.

- Я хочу посмотреть, как это работает. Ты будешь сидеть и делать амулеты, а я - раскладывать вокруг тебя лампочки. Постепенно. И смотреть, загорятся ли.

Костя усмехнулся.

- Я буду как ёлка.

- Как источник, - поправила Катя. - Ты - источник. И я хочу понять, какой у тебя радиус, мощность, на какие материалы ты лучше реагируешь. Это наука.

- Ладно, - Костя сел поудобнее. - Давай.

Первую лампочку Катя поставила рядом, на стол. Обычная, настольная, на гибкой ножке.

Костя взял первую игрушку - собачку. Закрыл глаза, поставил блок, потом осторожно приоткрыл.

Тепло пошло сразу. Не боль, не холод - именно тепло, мягкое, пушистое, как шёрстка. Костя выбрал его до капли, чувствуя, как наполняется чем-то светлым, а потом начал сбрасывать в камень.

Процесс шёл легко. Камень нагревался, впитывал, темнел чуть-чуть, но не становился холодным - наоборот, от него начало исходить слабое, уютное тепло.

Костя открыл глаза.

- Готово, - сказал он.

Катя смотрела не на камень - на лампочку. Та горела. Тускло, едва заметно, но горела.

- Есть, - выдохнула она. - Работает.

Костя посмотрел на лампочку и почувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Гордость? Радость? Он не знал.

- Вторая, - сказала Катя и поставила новую лампочку. Теперь на пол, у его ног.

Костя взял слона. Тепло было другим - более спокойным, убаюкивающим. Он снова выбрал, снова сбросил.

Лампочка у ног зажглась. Ярче первой.

- Интересно, - пробормотала Катя, записывая. - Разная интенсивность. Значит, материал влияет.

Третья лампочка - настольная, с другой стороны. Костя взял зайца.

Лампочка зажглась сразу, едва он начал сбрасывать.

- Уже быстрее, - отметила Катя. - Ты разогрелся.

Четвёртая лампочка - самая большая, старая, с тяжёлым цоколем. Катя поставила её на шкаф, в метре от Кости.

Костя взял деревянного мишку.

И почувствовал, как внутри что-то меняется.

Тепло от мишки было особенным - не просто детским, а каким-то... родовым, что ли. Будто его делал дед для внука, вкладывая не только любовь, но и всю свою нежность. Костя выбрал это тепло, и оно наполнило его до краёв.

А потом он начал сбрасывать.

И Костя начал легко светиться - лампочки вокруг вспыхнули.

Все сразу. Те, что уже горели, засветились ярче - так, что глазам стало больно. Та, что на шкафу, зажглась с треском, вспыхнула и... лопнула. Стекло осыпалось вниз, звякнуло о железный шкаф.

- Ох ты ж, - выдохнула Катя, отшатнувшись.

Костя открыл глаза. Руки дрожали, но внутри было чисто и светло.

- Ты как? - спросила Катя, подходя.

- Нормально, - Костя посмотрел на свои руки. - Даже хорошо.

Катя оглядела лабораторию. Три лампочки горели ровным, ярким светом. Четвёртая лежала осколками на полу.

- Четыре лампочки, - сказала она тихо. - Три целых, одна лопнула. Ты выдал такой импульс, что старая нить не выдержала.

- Это плохо?

- Это потрясающе. - Катя посмотрела на него с уважением, которого раньше не было. - Ты не просто источник. Ты усилитель. Чем сильнее эмоция, тем мощнее отдача. Ты мог бы...

Она замолчала.

- Что?

- Ничего. - Катя помотала головой. - Давай доделаем амулеты. Потом подумаем, что с этим знанием делать.

К вечеру все четыре амулета были готовы.

Костя сидел в лаборатории, перебирал их в руках. Камешки были тёплыми, чуть тёмными, но не тяжёлыми - наоборот, от них веяло покоем.

- Собачка, слон, заяц, мишка, - сказала Катя. - Четыре разных тепла. Детская привязанность, спокойствие, уют, родовая любовь. Хороший набор.

- Кому какой?

- Не знаю. - Катя пожала плечами. - Ты их чувствуешь. Ты и решай.

Костя задумался.

- Лёне - мишку. Ему нужна родная поддержка, он без дома мается. - Лене - собачку. Чтобы не боялась. - Игнату - слона. Он спокойный, но ему тоже надо отдыхать. - Диме - зайца. Он тихий, уютный, ему подойдёт.

- А себе? - спросила Катя.

Костя посмотрел на оставшиеся камни. Пустые. Он всё сбросил в амулеты.

- Я потом сделаю, - сказал он. - Сейчас не надо.

Катя кивнула, но в глазах мелькнуло что-то странное. Будто она поняла что-то, чего не сказала вслух.

Вечером Костя собрал группу в комнате отдыха.

Лёня приковылял на костылях, злой и недовольный. Лена прибежала счастливая - любопытство раздирало. Игнат пришёл с блокнотом, на всякий случай. Дима молча сел в угол.

- Это вам, - Костя раздал амулеты. - От меня. Чтобы легче было.

Лена надела сразу, зажмурилась.

- Тёплый, - сказала она удивлённо. - Правда тёплый. И спокойно как-то...

- Меньше болтать будешь, - усмехнулся Лёня, но амулет взял. Подержал в руке, хмыкнул и повесил на шею.

Игнат долго рассматривал, потом кивнул и убрал в карман.

- Спасибо, - сказал он коротко.

Дима просто кивнул, но Костя видел - ему приятно.

- Ты чего? - спросил Лёня, глядя на Костю. - Себе не сделал?

- Потом, - отмахнулся Костя.

- Дурак, - сказал Лёня. - Себя тоже беречь надо.

Костя пожал плечами.

Поздно вечером к нему подошла Катя.

- Я подумала, - сказала она. - Ты сегодня выдал такой импульс, что лампочка лопнула. А сам даже не устал. Наоборот, посвежел.

- И что?

- А то, что отдавать тепло - это твоя природа. Ты не просто забираешь боль, ты можешь давать свет. И когда ты даёшь, ты сам наполняешься. Это не расход, это обмен.

Костя молчал, переваривая.

- Ты не просто сенсор, Костя. Ты - донор. Редчайший дар. Ты можешь лечить не забирая, а отдавая.

- Я не знал.

- Никто не знал. - Катя смотрела на него с тем же странным выражением. - Даже я не знала. А теперь знаю. И ты знаешь.

Она развернулась и ушла, оставив его одного в коридоре.

Костя стоял, смотрел в окно на снег, на тёмное небо, на редкие звёзды.

И думал о том, что, кажется, только начинает понимать, кто он такой.

Глава 16

Середина февраля

Автобус трясло по разбитой дороге уже четвёртый час.

Костя сидел у окна и смотрел на бесконечный снег, на тёмные силуэты деревьев, на редкие огоньки вдалеке. Рядом дремал Игнат, уткнувшись в блокнот. Лена тихо читала методичку - последнее время она старалась меньше болтать, и это даже получалось.

Лёня сидел впереди, с костылём между ног. Гипс ему уже сняли, но ходил он ещё с трудом. Выезд был для него испытанием - врачи не хотели пускать, но Лёня настоял. Сказал, что с ума сойдёт в четырёх стенах. Взяли с условием: в зону не заходит, сидит в автобусе на связи.

Паша сидел сзади, рядом с Катей, и листал какой-то старый журнал, найденный в автобусе. Выглядел он обычно - сонный, расслабленный, как всегда.

Катя, как всегда, сидела в своём углу, отгородившись рюкзаком, и изучала показатели с детектора.

- Через полчаса будем, - сказал водитель, не оборачиваясь.

Костя кивнул. Армейская часть, где случился бунт новобранцев лет двадцать назад. Деды довели пацанов до такого состояния, что те взяли оружие. Трое погибших, десятки раненых. Место с тяжёлым фоном, но не критичным - учебно-боевой выезд.

Группа собралась быстро. Дима на месте, Лёня на связи, Паша подстраховывает. Костя ещё раз проверил блок, Игнат - снаряжение, Катя - детекторы.

- Заходим, - сказал Костя.

Казарма встретила их холодом и тишиной.

Длинное здание, двухэтажное, с облупившейся краской и выбитыми стёклами. Внутри - ряды коек, тумбочки, плакаты на стенах, выцветшие до неузнаваемости.

Костя поставил блок и сразу почувствовал. Тяжесть. Не та, что на ферме, не злая - скорее давящая, безысходная.

- Есть, - сказал он. - Второй этаж, левое крыло.

Поднимались осторожно - лестница местами провалилась. Катя то и дело сверялась с детектором.

- Фон нестабильный, но слабый, - сказала она. - Долго не продержался. Люди ушли, боль ушла с ними.

- А что осталось?

- То, что было самым сильным. Наверное, последние минуты.

В левом крыле, в угловой комнате, они нашли источник. Старая армейская кружка, закатившаяся под койку. Ржавая, помятая, но целая.

Костя присел, протянул руку.

Увидел сразу. Мальчишка, лет восемнадцати, в новой, необмятой форме. Сидит на этой койке, сжимает кружку и плачет. Не от боли - от отчаяния. Его только что избили, унизили, сломали. А завтра будет то же самое. И послезавтра. И всю службу.

Он не стрелял в том кошмаре. Он просто не выдержал.

Костя выбрал эту боль - тягучую, липкую, безнадёжную. Выбрал досуха, как учился, и сбросил обратно в кружку. Та потемнела, нагрелась, но осталась целой.

- Готово, - сказал он, открывая глаза.

Катя упаковала артефакт.

- Пошли, - Костя поднялся. - Здесь больше ничего нет.

Выходили быстро. Место было тяжёлым, и даже Катя, которая обычно не обращала внимания на такие вещи, заметно нервничала.

- Скорее, - поторопила она. - Я не хочу тут задерживаться.

Уже на выходе из казармы Костя услышал странный звук. Обернулся.

Паша стоял у входа, держась за стену. Лицо белое, губы синие, глаза закрыты.

- Паша? - Костя подбежал. - Ты чего?

Паша открыл глаза, но взгляд был пустой, невидящий.

- Там... - прошептал он. - Там кто-то зовёт. Идти надо.

- Куда идти? - Костя схватил его за плечи. - Паша, очнись!

Паша дёрнулся, попытался вырваться и пойти обратно, в темноту казармы.

- Там тепло, - бормотал он. - Там хорошо. Надо идти...

- Лёня! - крикнул Костя. - Тащи аптечку!

Лёня, забыв про костыль, уже ковылял к ним, волоча ногу. Игнат поддерживал Пашу с другой стороны. Лена стояла рядом, бледная, и не знала, что делать.

- Он в отключке, - сказал Игнат, щупая пульс. - Пульс слабый, зрачки не реагируют.

- Фон, - Катя поднесла детектор. - У него фон скакнул до критического. Он на грани.

- Чего на грани? - не поняла Лена.

- Леса, - тихо сказал Костя.

Все замерли.

- Уводим его, - Костя взял Пашу за руку. - Быстро в автобус.

Пашу уложили на сиденья, подложив куртки. Он дышал, но не приходил в себя. Глаза открывались иногда, но взгляд оставался пустым, направленным куда-то внутрь.

- Что делать? - спросила Лена. Голос дрожал, но она держалась.

- В Строгановку, - сказал водитель. - Четыре часа минимум.

- Не довезём, - Катя смотрела на показатели. - Фон растёт. Если он сорвётся в Лес прямо здесь...

- Что будет? - спросил Лёня.

- Он перестанет быть человеком. Уйдёт туда, откуда не возвращаются.

Костя сидел рядом с Пашей, держал его за руку. Рука была холодная, как лёд.

- Там тепло, - снова прошептал Паша. - И светло. Надо идти...

- Не надо, - Костя сжал его пальцы. - Паша, слышишь? Там нет тепла. Там пустота. Останься здесь.

Но Паша не слышал.

Автобус тронулся.

Ехали молча.

Лена тихо плакала, отвернувшись к окну. Лёня сжимал кулаки и смотрел в пол. Игнат листал блокнот, но видно было, что он не читает. Катя не отрывалась от детектора, следя за фоном Паши.

Костя не отпускал его руку. И вдруг почувствовал.

Не тепло - ток. Слабый, едва заметный, идущий от него к Паше.

- Катя, - тихо сказал он. - Посмотри на детектор.

Катя поднесла прибор. Глаза её расширились.

- Фон Паши стабилизируется. И одновременно... ты отдаёшь. Твой фон падает, его - растёт.

- Я не делаю ничего, - сказал Костя. - Просто держу за руку.

- Делаешь. - Катя смотрела на него в упор. - Ты отдаёшь ему своё тепло. Свой свет. Ты вытаскиваешь его.

Костя посмотрел на Пашу. Тот дышал ровнее, лицо перестало быть белым.

- Держи, - сказала Катя. - Не отпускай.

Через час Паша открыл глаза.

- Где я? - спросил он тихо. Взгляд был уставший, но осмысленный. И - Костя это сразу заметил - какой-то новый. Спокойный. Уверенный.

- В автобусе, - ответил Костя. - Ты в порядке.

- Я... - Паша поморщился, попытался сесть. - Я видел что-то. Там было тепло. И светло. Идти надо было.

- Не надо, - Костя улыбнулся. - Оставайся здесь. У нас тут тоже тепло.

Паша посмотрел на него, потом на свою руку, которую Костя всё ещё сжимал.

- Ты меня вытащил?

- Мы все вытаскивали.

Паша кивнул, сел ровно, потянулся. Хрустнул шеей, повёл плечами.

- Слушай, - сказал он удивлённо. - А мне хорошо. Прямо очень хорошо. Как будто выспался за год вперёд. И легко так...

- Это пройдёт, - сказала Катя, но в голосе её не было уверенности.

- Да нет, - Паша встал, прошёлся по автобусу. - Я серьёзно. Никогда так себя не чувствовал. Даже голова не болит, а она у меня всегда болит после фонов.

Костя переглянулся с Катей.

- Ты ему не просто вернул жизнь, - тихо сказала она. - Ты его перезагрузил. Весь накопленный негатив, вся усталость - ушли.

Паша подошёл, хлопнул Костю по плечу.

- Спасибо, брат. Я теперь воевать готов.

- Посиди пока, - усмехнулся Костя. - Навоюешься ещё.

- Останови, - вдруг сказал Лёня.

Водитель обернулся.

- Чего?

- Останови, говорю. Плохо мне.

Автобус затормозил. Лёня выскочил наружу, согнулся, его вырвало прямо в снег. Потом ещё раз. И ещё.

- Перегруз, - сказала Катя. - Он ещё не оклемался после травмы, а тут такой фон.

- Давайте отъедем подальше от дороги, - предложил Игнат. - Там, впереди, хутор видно. Пустой, наверное.

Автобус съехал с трассы и остановился у крайнего дома. Лёню завели внутрь, уложили на старую кровать, которая чудом сохранилась в доме.

- Я вызову Строгановку, - сказал водитель. - Пусть высылают помощь.

- Не надо, - Лёня открыл глаза. Он был бледный, мокрый от пота, но в сознании. - Просто дайте отлежаться.

- Посиди тут, - Костя накрыл его курткой. - Отдыхай. Мы рядом.

Он вышел во двор, вдохнул морозный воздух. Рядом встала Катя.

- Странный хутор, - сказала она. - Пустой, но не мёртвый.

- В смысле?

- Пойдём, посмотрим.

Они зашли в соседний дом. Тот был старым, рубленым, с резными наличниками. Внутри пахло деревом и чем-то ещё - неуловимо тёплым, домашним.

В углу, на лавке, стоял самовар.

Старый, медный, пузатый. Начищенный до блеска - хотя в доме не было ни души.

Катя поднесла детектор. Тот запищал, зашкалил, потом выровнялся.

- Не может быть, - сказала она. - Это чистейший позитив. Семейный, уютный, тёплый. Сколько лет здесь простоял, а не выветрился.

- Почему?

- Потому что большой. - Катя показала на самовар. - Металл, объёмный, тяжёлый. В нём не одну семью чаем поили, может, поколениями. Он впитал столько тепла, сколько маленькой игрушке не снилось.

Костя подошёл, протянул руку. Не касаясь, просто рядом.

И его накрыло.

...За столом сидят семь человек. Отец, мать, трое детей, дед с бабкой. Самовар пыхтит, разливают чай по кружкам. Дети смеются, тянут руки к пряникам. Отец рассказывает что-то смешное, мать улыбается устало и счастливо. За окном - зима, метель, а здесь тепло и уютно, пахнет пирогами с капустой, мёдом, мятой.

...Прошло десять лет. Те же лица, но старше. Дети выросли, у одного уже своя семья, приехал с женой. Самовар снова пыхтит, теперь уже для внуков. Дед всё так же сидит во главе стола, гладит по голове малыша. Бабка суетится, подкладывает всем пирожки.

...Ещё десять лет. За столом уже не семеро, а пятнадцать. Самовар едва успевает греть воду. Кто-то поёт под гармонь, кто-то танцует. Молодость, любовь, надежда. Самовар стоит в центре, как живой, как член семьи.

...Потом война. За столом пусто. Только старуха одна сидит, наливает чай в пустые кружки. Шепчет что-то, плачет. Самовар греет, хотя вода давно остыла.

...Потом мир. Снова дети, снова смех. Самовар снова в центре. Уже другие лица, но та же любовь. И так - год за годом, десятилетие за десятилетием. Самовар помнит всё: каждую улыбку, каждое объятие, каждый счастливый вздох.

Костя открыл глаза. По щекам текли слёзы.

- Сильный, - сказал он тихо. - Очень.

- Мы должны его забрать, - сказала Катя. - Такой материал - редкость.

- Заберём. - Костя вытер глаза. - Но сначала...

Он посмотрел в окно, на дом, где лежал Лёня.

- Сделай амулет, - сказала Катя, понимая. - Для Паши. Чтобы он окончательно закрепился.

Костя кивнул. Сел на лавку, поставил самовар перед собой. Закрыл глаза.

Тепло пошло сразу. Не так, как от игрушек - мощное, глубокое, как из колодца. Костя не выбирал, не сбрасывал - он просто стоял открытый, пропуская через себя этот свет.

И думал о Паше. О том, как тот всегда был рядом, тихий, незаметный, но надёжный. О том, как он чуть не ушёл в Лес. О том, что теперь ему нужна защита. О том, что группа должна быть целой.

Тепло лилось сквозь него, и Костя чувствовал, как сам наполняется чем-то новым. Не усталостью - силой.

Дверь скрипнула. Вошёл Лёня.

– Можно ехать ,мне полегчало!Ты чего? - спросил он, увидев Костю с самоваром. - Медитируешь?

- Тише, - шикнула Катя. - Не мешай.

Лёня замер, но не ушёл. Стоял в дверях, смотрел, как Костя сидит с закрытыми глазами, как от него исходит едва заметное свечение.

- Красиво, - сказал он тихо.

И в этот момент Костя, не открывая глаз, потянулся к нему.

Не специально - просто почувствовал рядом живое тепло, живую боль живого человека. И через самовар, через тот свет, что лился сквозь него, перекинул часть и на Лёню.

Лёня вздрогнул. По телу прошла дрожь, потом жар, потом странное, давно забытое чувство - будто его накрыли тёплым одеялом в морозный день.

- Ох ты ж, - выдохнул он.

Катя смотрела на детектор, не веря глазам. Фон Лёни, который недавно скакал как бешеный, выровнялся. Потом поднялся до здорового уровня. Потом...

- Лёня, - сказала она тихо. - Сними штанину.

- Чего?

- Сними, говорю.

Лёня, ничего не понимая, задрал штанину. Там, где была рана, сейчас розовела новая, свежая кожа. Без шрама. Без следа. Будто и не было ничего.

- Твою ж... - прошептал Лёня.

Он провёл пальцем по тому месту. Кожа как кожа. Мягкая, чистая.

- Это ты? - спросил он у Кости.

Костя открыл глаза. Выглядел он уставшим, но довольным.

- Не знаю, - сказал он. - Наверное, мы все вместе.

- Я столько мучился с этой ногой, - Лёня всё не мог оторвать взгляд. - А ты за минуту...

- Не за минуту, - поправила Катя. - За ту секунду, когда он тебя почувствовал. Ты вошёл, и он отвлёкся на тебя. Переключился. И остаток самоварного тепла ушёл в тебя.

- Так я украл у Паши?

- Паше хватило. - Катя показала на детектор. - Он сейчас чище, чем был когда либо. А ты... ты вообще как новый человек.

Лёня посмотрел на Костю. В глазах стояли слёзы.

- Спасибо, - сказал он. - Я теперь... я теперь жить по-новому буду.

- Живи, - Костя улыбнулся устало. - Только ногой больше не рискуй.

В Строгановку вернулись затемно.

Паша вышел из автобуса своим ходом, свежий и бодрый, будто не было никакого срыва. Лёня шёл без костыля, прихрамывая уже по привычке - нога не болела, но память ещё держала.

- Я в шоке, - сказала Лена, когда они зашли в общежитие. - Это же... это чудо какое-то.

- Не чудо, - отозвалась Катя. - Наука. Просто мы её ещё не знаем.

Она забрала самовар и ушла в лабораторию. Костя проводил её взглядом и пошёл в свою комнату.

Там его ждали Серёжа и Соня.

- Ну как? - спросил Серёжа.

- Сложно, - ответил Костя. - Но мы справились.

- Ты справился, - поправила Соня.

Костя пожал плечами. Он уже устал объяснять, что один он ничего не стоит. Что группа - это группа. Что все вместе.

Он лёг на койку, сжал в руке маленький камешек, который сунула ему Катя перед уходом. Тёплый. Живой.

И закрыл глаза.

Самовар снился ему всю ночь. Большая семья за столом, дети, внуки, правнуки. Все смеются, пьют чай, и так тепло, так хорошо, что просыпаться не хочется.

Глава 17

В малом зале было тихо. Даже Лена не болтала - сидела, вжавшись в стул, и смотрела на свои руки. Паша, свежий и отдохнувший, заметно нервничал - непривычно было видеть его таким. Лёня сидел с прямой спиной, то и дело поглаживая ногу, которая больше не болела, но всё ещё казалась чудом.

Костя сидел рядом с Катей. Та, как всегда, уткнулась в детектор, но Костя видел - она тоже напряжена.

Сергей Петрович и Тимофей вошли вместе. Сергей Петрович сел во главе стола, открыл папку. Тимофей встал у окна, закурил в форточку - сегодня ему разрешалось.

- Ну что, - сказал Сергей Петрович. - Рассказывайте.

Костя начал первым. Говорил сухо, по делу: армейская часть, фон, кружка, артефакт. Потом Паша.

- Когда выходили, я почувствовал, - сказал Паша. Голос у него был ровный, спокойный. - Там кто-то звал. Тепло, светло. Идти надо. Я не понял, что это Лес. Думал, просто устал.

- Ты был на грани, - сказала Катя. - Фон зашкаливал. Ещё минута - и ты бы ушёл.

Паша кивнул.

- Костя вытащил. Руку держал. И я вернулся.

Сергей Петрович слушал, не перебивая, делал пометки в папке. Тимофей молча курил у окна, но Костя видел - он слушает каждое слово.

- Дальше, - сказал Сергей Петрович.

Костя рассказал про хутор. Про самовар. Про то, как он сидел, пропуская через себя тепло. Про то, как вошёл Лёня.

- Я не специально, - сказал Костя. - Просто почувствовал его рядом. И переключился.

- Покажи, - сказал Сергей Петрович.

Лёня задрал штанину. Там, где была глубокая рана, розовела чистая, новая кожа.

Сергей Петрович смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Костю.

- Ты понимаешь, что сделал?

- Вылечил его, - пожал плечами Костя.

- Ты не просто вылечил. - Сергей Петрович отложил ручку. - Ты взял тепло из самовара, пропустил через себя и отдал. Одному - чтобы вернуть с грани. Другому - чтобы заживить рану. Ты - проводник. Не просто донор, а именно проводник.

- Я не знал, что так могу.

- Никто не знал. - Сергей Петрович покачал головой. - Таких, как ты, в Строгановке не было. Лет двадцать, может, больше,да и тот что был -другой немного дар у него.

В этот момент ручка в пальцах Тимофея хрустнула. Он даже не заметил, как сломал её - просто сжимал, пока пластик не треснул.

Все обернулись.

Тимофей посмотрел на сломанную ручку, потом отложил её на подоконник.

- Извините, - сказал он глухо.

Сергей Петрович посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на группу.

- Думаю, нам нужно сделать перерыв, - сказал он. - Тимофей, задержись.

- Нет, - сказал Тимофей. - Пусть останутся. Они имеют право знать.

Он отошёл от окна, сел на свободный стул. Помолчал, собираясь с мыслями.

- Меня забрали из детдома в восемь лет, - начал он. - Уже тогда знали, что у меня дар. Я не помню родителей, не помню ничего до детдома. Но там, в детдоме, у меня была подруга. Лена.

Лена, сидевшая рядом с Костей, вздрогнула. Тимофей посмотрел на неё, чуть усмехнулся:

- Просто имя совпало.

Лена выдохнула.

- Ей было семь, когда меня забрали. Мы вместе росли, вместе прятались от воспитателей, вместе боялись темноты. Она тоже была чувствительной. Сильнее меня, наверное. Но тогда мы не знали, что это дар - просто думали, что мы странные. Она могла взять любую вещь и рассказать, кому она принадлежала. Я прикрывал её, чтобы другие не дразнили.

Тимофей говорил тихо, ровно, но Костя чувствовал, сколько боли в каждом слове.

- Когда меня забрали, я обещал, что вернусь за ней. Что не брошу. Но меня учили, тренировали, я рос в Строгановке, а она оставалась там. Я писал ей письма - тайком, через знакомых. Она отвечала. Ждала.

- Через два года её тоже нашли. Забрали в Строгановку. Я думал, что теперь всё будет хорошо. Что мы вместе, что мы в безопасности. Её определили в сенсоры, меня уже перевели в другой отдел, но мы виделись почти каждый день.

Он помолчал.

- Однажды она пошла на выезд. Обычный, учебный. Там был предмет - сказали, слабый фон, для тренировки. Она взяла его в руки, а он оказался сильным. Очень сильным. Почти воплощением. И блок у неё был слабый, она только начинала...

Тимофей сжал кулак. Костя видел, как побелели костяшки.

- Её поглотило сразу. На глазах у группы. Она просто... исчезла. Растворилась. А через минуту на том месте уже было пусто, заколка да и только,ну и холод.

- Лес? - тихо спросил Паша.

- Лес. - Тимофей кивнул. - Я узнал об этом через день. Сразу перевёлся в боевой отдел. Думал, если буду ходить в Лес, может, найду её. Может, смогу вернуть.

- Нашёл?

- Нет. - Тимофей покачал головой. - Я видел многих. Тех, кто ушёл. Они там... не люди уже. Тени. Оболочки. Но Лены среди них не было. Может, её сразу съело. Может, она растворилась без следа. Я не знаю-глубоко зайти не вышло чтобы уж наверняка узнать...

Он посмотрел на Костю. Взгляд у него был странный - почти безумный.

- Кость, скажи мне. Тот, кто в Лесу... его можно вернуть?

Костя замер. Вопрос ударил под дых.

- Я не знаю, - честно сказал он. - Я никогда не сталкивался с Лесными. Только с Пашей, который был на грани. Но он ещё не ушёл. Он был рядом.

- А если бы ушёл? Если бы пробыл там минуту, час, день?

- Не знаю, - повторил Костя. - Чтобы вернуть, нужен сильный позитив. Очень сильный. Наверное, даже сильнее, чем тот самовар. И нужно, чтобы человек сам хотел вернуться. Чтобы там, внутри, ещё оставалось что-то живое.

Тимофей слушал, не дыша.

- Если такой позитив найти, - медленно сказал он. - И если ты его проведёшь... шанс есть?

- Теоретически, - вмешалась Катя. - Если источник достаточно сильный, если проводник достаточно мощный, если человек не полностью растворился... да. Шанс есть.

Тимофей поднялся. Глаза его горели.

- Я найду, - сказал он. - Я найду такой позитив. Где угодно, любой ценой.

- Тимофей, - голос Сергея Петровича прозвучал жёстко. - Сядь.

Тимофей замер, но сел.

Сергей Петрович обвёл взглядом группу.

- Я понимаю твои чувства. Правда понимаю. Но то, что ты предлагаешь - риск, которого мы не можем себе позволить.

- Риск? - Тимофей сжал кулаки. - А она не рисковала? Когда брала тот предмет, который должен был быть слабым?

- Она рисковала, - спокойно ответил Сергей Петрович. - И мы все тогда сделали выводы. Но сейчас речь о другом. Группа Кости не готова к Лесу. Они провели три выезда. У них есть успехи, но есть и ошибки. Лёня до сих пор хромает, хотя Костя его подлечил. Паша на днях был на грани. Лена паникует при стрессах. Игнат хорош, но он один. Катя - учёный, а не боевик.

- Я пойду с ними, - сказал Тимофей. - Я прикрою.

- Ты поведёшь их в Лес. - Сергей Петрович покачал головой. - Это разные вещи.

Тимофей молчал.

- Решение, - сказал Сергей Петрович, поднимаясь. - Лес под запретом. Для всей группы. Пока не будет полной уверенности, что они готовы.

Он вышел.

В зале повисла тишина.

Ночью они собрались в комнате отдыха.

Лена, Игнат, Паша, Лёня, Катя, Костя. Сидели на диване, на стульях, на подоконнике. Пришли даже Серёжа с Соней - узнали от Кости и решили поддержать.

- Надо его уговорить, - сказал Лёня. - Тимофей для нас столько сделал. Если есть шанс помочь...

- Шанс есть, - перебила Катя. - Теоретически. Но позитив нужен мощный. Очень мощный. Самовар был сильным, но для Леса этого мало.

- Где искать? - спросил Игнат.

- Не знаю. Места, где люди были счастливы долго и сильно. Церкви, может. Дома, где жили большие семьи. Места паломничеств. Что-то, что впитывало радость поколениями.

- Найдём, - твёрдо сказал Лёня. - Будем искать, пока не найдём.

- А если не найдём? - спросила Лена тихо.

Все посмотрели на Костю.

- Найдём, - сказал он. - Я чувствую, что такие места есть. Мы просто не знаем, где искать. Но Тимофей знает. Он много лет ходит в Лес, он видел то, что мы не видели. Если объединить его знание и мой дар...

- То получится команда, - закончил Паша. - Которая может всё.

- Риск есть, - напомнил Игнат.

- Риск есть всегда, - отрезал Лёня. - Но если не рискнуть сейчас, потом может быть поздно.

Они посмотрели друг на друга.

- Значит, решено, - сказал Костя. - Уговариваем Сергея Петровича. Все вместе.

Наутро они пришли к нему в кабинет.

Восемь человек: Костя, Катя, Игнат, Лена, Лёня, Паша, Дима, Серёжа.

Сергей Петрович поднял голову от бумаг, посмотрел на них долгим взглядом.

- Я так понимаю, это делегация?

- Да, - сказал Костя. - Мы хотим просить за Тимофея.

Сергей Петрович откинулся на спинку кресла.

- Садитесь. Только быстро, у меня совещание через час.

Они сели. Костя говорил первым. Потом Катя - про научную сторону. Потом Лёня - про то, что он готов рискнуть, потому что Тимофей заслужил. Потом Паша - про то, что он был на грани и знает, каково это - терять себя. Даже Лена сказала несколько слов - тихо, но твёрдо.

Сергей Петрович слушал молча, не перебивая.

Когда все высказались, он долго молчал.

- Вы понимаете, что Лес - это не шутки? - спросил он наконец. - Там не просто фон. Там - смерть. Не быстрая, не милосердная. Там люди теряют себя навсегда.

- Понимаем, - ответил Костя.

- И вы готовы рискнуть? Ради одной женщины, которую никто из вас не знал?

- Ради Тимофея, - сказал Лёня. - Он наш. Он нас учил, прикрывал, спасал. Если есть шанс вернуть ему надежду - мы должны попробовать.

Сергей Петрович смотрел на них долго. Потом вздохнул.

- Хорошо. - Он открыл папку. - Но условия мои.

Они замерли.

- Первое. С вами едут двое старых боевиков. Пётр Михалыч и Николай Иванович. Они прикроют, если пойдёт что-то не так. Они имеют право вето. Если они скажут, что есть угроза жизни - вы сворачиваетесь и уходите. Без разговоров.

Костя кивнул.

- Второе. Тимофей ищет артефакт с мощным позитивом. Сам. Вы только сопровождаете. Если он не найдёт - выезда не будет.

- Найдёт, - сказал Лёня.

- Третье. - Сергей Петрович посмотрел на Костю. - Ты отвечаешь за группу. Если кто-то пострадает - спрос с тебя. Готов?

- Готов.

Сергей Петрович кивнул.

- Тогда идите. И готовьтесь. Если Тимофей найдёт то, что ищет, времени на сборы будет мало.

Они поднялись, но у двери Костя обернулся.

- Сергей Петрович... а вы почему согласились?

Тот помолчал.

- Потому что я тоже когда-то терял людей. И знаю, как это - жить с надеждой. Даже призрачной. - Он отвернулся к окну. - Идите.

Тимофей ждал их в коридоре.

По лицу его было видно - он знает. Кто-то сказал, или сам догадался.

- Спасибо, - сказал он тихо. - Я...

- Не надо, - перебил Лёня. - Ты своих не бросал. Теперь мы своих не бросаем.

Тимофей посмотрел на них. В глазах у него стояло что-то, чего Костя никогда раньше не видел. Надежда.

- Я найду, - сказал он. - Обещаю.

- Мы поможем, - ответил Костя.

И они пошли по коридору - все вместе.

Глава 18

Середина апреля

Весна в этом году пришла рано.

Снег сошёл к концу марта, и теперь за окном Строгановки зеленела молодая трава, набухали почки на деревьях, а по утрам так звонко пели птицы, что невозможно было спать с открытой форточкой.

Костя стоял у окна в комнате отдыха и смотрел на пруд. Там, у самой воды, сидели Серёжа и Соня. Они давно уже не скрывались - вся Строгановка знала, что они вместе. Сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на воду.

- Любуешься? - Катя вошла бесшумно, встала рядом.

- Думаю, - ответил Костя. - О том, как всё меняется.

- Меняется, - согласилась Катя. - Ты сам изменился больше всех.

Костя посмотрел на свои руки. Обычные руки. Но теперь они умели то, чего не умел никто.

- Нашли? - спросил он.

- Нашли. - Катя кивнула. - Тимофей вернулся час назад. Звонил Сергею Петровичу. Артефакт есть.

У Кости ёкнуло сердце.

- Где?

- В старом монастыре. Заброшенном, в том самом Лесу. Там, говорят, лет двести люди молились, просили, надеялись. Алтарный крест. Тимофей говорит - такой силы, что детектор зашкалило за сотню метров.

- Привезли?

- Нет. Он не рискнул трогать без тебя. Боится, что расплескается. Хочет, чтобы ты сам принимал.

Костя кивнул.

- Когда выезд?

- Завтра утром. Сейчас сбор в малом зале. Все уже там.

В малом зале было людно.

Пётр Михалыч сидел в углу, перебирая обоймы с тёмными пулями. Рядом с ним - Николай Иванович, второй боевик, старый, молчаливый, с лицом, изрезанным морщинами. Говорили, он ходил в Лес больше двадцати раз и каждый раз возвращался.

Игнат разложил на столе снаряжение и проверял каждую единицу по списку. Лена сидела рядом, помогала, но видно было - она нервничает. Паша, полностью восстановившийся после того случая, тихо переговаривался с Димой о тактике. Лёня ходил по залу, не в силах усидеть на месте - нога его больше не беспокоила, и энергия била ключом.

Катя села рядом с Костей.

- Смотри, - она протянула ему пояс с небольшой коробочкой на пряжке. - Поясной усилитель блока. Третья модель, самая новая.

Костя взял, повертел в руках.

- Как работает?

- Усиливает твой естественный блок в полтора раза. И главное - может проецировать его на других, если вы рядом. Я сделала для каждого в группе. - Она кивнула на остальных. - Видишь, у всех такие же.Эффект от этого будет еще сильнее.

Костя посмотрел. Действительно, у каждого на поясе висела такая же коробочка.

- Ты всё это время делала?

- Не только я. Весь третий отдел работал. - Катя пожала плечами, но Костя видел - она довольна. - Тимофей просил. Сказал, что без этого в Лес нельзя.Правда по возвращению отдать надо бы...

- Спасибо, - сказал Костя. - Это... серьёзно.

- Это необходимо. - Катя посмотрела ему в глаза. - Там, куда мы идём, блоки решают всё. Если у кого-то сорвётся - вытаскивать будешь ты. А ты не должен тратить силы на тех, кого можно защитить железками.

Костя кивнул, надел пояс. Коробочка чуть нагрелась, прилегая к телу.

- Чувствуешь? - спросила Катя.

- Да. Как будто... теплее.

- Это он работает. Привыкнешь.

Дверь открылась. Вошли Тимофей и Сергей Петрович.

Тимофей выглядел иначе, чем месяц назад. Не то чтобы похудел или осунулся - скорее, стал собраннее. Жёстче. В глазах горел тот самый огонь, который Костя видел тогда, в разборе.

- Всем привет, - сказал Сергей Петрович. - Садитесь.

Все расселись. Тимофей остался стоять у стены.

- Тимофей нашёл артефакт, - без предисловий начал Сергей Петрович. - Алтарный крест в заброшенном монастыре. По его словам - сильнейший позитив, который он видел за двадцать лет. Этого достаточно, чтобы попытаться.

Он обвёл взглядом группу.

- Но есть нюансы. Монастырь находится в глубине леса. Не просто леса - а того самого, который мы называем Лесом. Дороги нет, только пешком. Идти около трёх часов. Там тихо, но тишина там... непростая.

- Мы готовы, - сказал Лёня.

Сергей Петрович посмотрел на него.

- Я знаю. Но готовность и уверенность - разные вещи. Я хочу, чтобы вы понимали: если что-то пойдёт не так, назад можете не успеть. Пётр Михалыч и Николай Иванович будут прикрывать. Они имеют право вето. Если они скажут «уходим» - вы уходите. Без вопросов, без споров. Ясно?

- Ясно, - ответили почти хором.

- Хорошо. - Сергей Петрович закрыл папку. - Тогда последнее. Костя, подойди.

Костя подошёл.

- Ты - главный по дару. Тимофей найдёт и вас приведет, но принимать крест будешь ты. От твоего состояния зависит, сможите ли вы использовать его силу. Ты должен быть в резерве до последнего момента. Никакого считывания по дороге, никакой лишней траты энергии. Береги себя.

- Понял.

- Иди.

Костя вернулся на место.

Сергей Петрович посмотрел на часы.

- Выезд в шесть утра. Сейчас всем отдыхать. Завтра будет тяжёлый день.

Ночью Костя не спал.

Лежал на койке, смотрел в потолок. Рядом Серёжа дышал ровно, спокойно - он не ехал, оставался с Соней, но поддержка его чувствовалась даже во сне.

Вошла Катя. Села на край кровати.

- Тоже не спишь?

- Не сплю.

- Боишься?

Костя подумал.

- Не знаю. Наверное, боюсь. Но не за себя. За группу.

- Правильно боишься. - Катя помолчала. - Я тоже боюсь. Там, в Лесу, всё по-другому. Приборы врут, блоки слабеют, люди теряются. Я была там однажды, давно, с экспедицией. Больше не хотела.

- И что ты там видела?

- Ничего. - Катя покачала головой. - Именно что ничего. Пустота. Тишина. И такое чувство, что ты один во всём мире. Даже когда рядом стоят люди, ты чувствуешь себя абсолютно, бесконечно одиноким. Это страшнее любого воплощения.

Они помолчали.

- Но мы справимся, - сказала Катя. - Потому что мы вместе. И потому что у нас есть ты.

Она поднялась.

- Спи. Завтра всё решится.

И вышла.

В шесть утра они стояли у ворот.

Автобус уже ждал, рычал двигателем. Солнце только начинало подниматься, золотя верхушки деревьев. Воздух был свежий, холодный ещё по-ночному, но уже с примесью весенней влажности.

Пётр Михалыч проверял оружие в последний раз. Николай Иванович молча курил, глядя на лес. Игнат пересчитывал контейнеры. Лена и Паша стояли рядом, тихо переговариваясь. Лёня нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Катя подошла к Косте.

- Надень, - протянула ему маленький амулет на верёвочке. - Из самовара. Я сохранила крохи. Будет греть.

Костя надел. Амулет лёг на грудь, тёплый, живой.

- Спасибо.

- Не за что. - Катя чуть улыбнулась. - Ты теперь наш главный источник тепла. Надо, чтобы и тебя кто-то грел.

Подошёл Тимофей. Оглядел группу.

- Все готовы?

- Да, - ответил Костя.

Тимофей кивнул и полез в автобус.

Они ехали молча. Каждый думал о своём.

Костя смотрел в окно на просыпающийся лес, на редкие деревни, на бесконечную дорогу, уходящую вперёд. И думал о том, как сильно изменилась его жизнь за эти месяцы. Деревня, автобусы, лампочка в спорткомплексе - всё это казалось сейчас далёким, почти нереальным.

А реальным было здесь. Эти люди. Эта цель. Этот лес, куда они ехали.

Через четыре часа автобус остановился.

Дальше дороги не было.

Лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в обычном лесу - с птицами, с ветром, с шорохом листвы. А мёртвой, ватной, давящей. Здесь даже шаги звучали глухо, будто земля не хотела их слышать.

- Включите блоки, - сказала Катя. - Все.

Костя коснулся пояса. Коробочка нагрелась, и блок встал плотно, надёжно, как стена.

- Идём цепочкой, - скомандовал Пётр Михалыч. - Я первый, Коля замыкает. Тимофей, ты ведёшь. Костя, ты за Тимофеем. Остальные в середине. Дистанция - два метра, не теряем друг друга из виду.

Они двинулись.

Лес был странным. Деревья стояли ровно, но казалось, что они следят. Ветки не шевелились, хотя ветер должен был их качать. Следов животных не было. Ни птиц, ни белок, ни даже муравьёв.

- Здесь всё живое уходит, - тихо сказал Игнат. - Чувствуют.

- Не говори, - шикнула Лена. - Не привлекай внимание.

- К кому? - усмехнулся Лёня, но усмешка вышла нервной.

Они шли час. Два. Три.

Костя чувствовал, как усилитель работает, поддерживая блок. Но усталость всё равно накапливалась. Не физическая - душевная. Эта тишина высасывала силы.

- Пришли, - сказал Тимофей.

Впереди, сквозь деревья, начали проступать очертания. Стены. Купола. Монастырь.

Он стоял посреди леса, как призрак.

Стены облупились, купола проржавели, кресты покосились. Но что-то в нём было такое... живое. Тёплое. Островок света среди мёртвой тишины.

- Там, - Тимофей показал на алтарную часть. - Крест внутри. Я не стал трогать, боялся расплескать.

- Правильно, - сказала Катя, глядя на детектор. - Он светится так, что за сотню метров видно. Если его сдвинуть неаккуратно, половина уйдёт в землю.

- Что делать? - спросил Костя.

- Зайдём внутрь. Ты сядешь рядом. Будешь принимать, как тогда с самоваром, но медленнее. Очень медленно. Я буду рядом, следить за показателями.

- А если...

- Не думай о плохом, - перебила Катя. - Думай о том, зачем мы здесь. О Лене. О помощи Тимофею.

Костя кивнул.

Они вошли.

Внутри было сумрачно, но у алтаря горел свет. Не электрический - настоящий, тёплый, золотистый. Крест лежал на престоле, и от него исходило такое тепло, что хотелось подойти и просто стоять рядом, ничего не делая.

- Осторожно, - сказала Катя. - Не поддавайся. Это эйфория, она опасна. Если растворишься в ней - не вернёшься.

Костя заставил себя отвести взгляд. Сел на каменный пол, скрестил ноги.

- Я готов.

Тимофей подошёл к алтарю, осторожно взял крест. Тот даже не дрогнул - будто ждал.

Он поднёс его Косте.

- Принимай.

Костя закрыл глаза.

И тепло накрыло его с головой.

Это было не так, как с самоваром. Там было тепло семейное, уютное, домашнее. Здесь было тепло вселенское. Тысячи людей, сотни лет, молитвы, надежды, слёзы радости, прощения, любви. Всё это лилось через Костю, и он чувствовал, как наполняется до краёв, до самого дна, до каждой клеточки.

- В амулеты, - услышал он голос Кати. - Не держи в себе, проводи дальше.

Костя открыл глаза. Катя стояла рядом, держала несколько заготовок - таких же камешков, как тот, что висел у него на груди.

Костя взял первый. Тепло потекло в камень. Тот нагрелся, засветился слабым золотым светом.

- Есть, - выдохнула Катя. - Ещё.

Второй. Третий. Четвёртый.

Каждый камень впитывал частицу этого тепла, становился маленьким солнцем. Костя чувствовал, как силы уходят, но остановиться не мог - нужно было взять достаточно, чтобы хватило на всё.

Пятый. Шестой. Седьмой.

- Хватит, - сказала Катя, когда наполнились все заготовки. - Отдыхай.

Костя открыл глаза и чуть не упал. Голова кружилась, руки дрожали, во рту было сухо, как в пустыне. Он посмотрел на часы - прошло три часа.

Три часа он пропускал через себя этот бесконечный поток.

- Ты как? - Тимофей склонился над ним.

- Жив, - выдохнул Костя. - Но дальше не пойду. Сил нет.

- А и не надо, - сказал Пётр Михалыч. - Заночуем здесь.

- Здесь? - Лена огляделась. - В церкви?

- А что? Стены толстые, крыша есть. Дима, ставь блоки по периметру. Круговая защита от леса. Чтобы ни одна тварь не сунулась.

Дима кивнул и начал разворачивать генераторы. Через полчаса вокруг церкви засветился слабый, едва заметный купол - портативная защита, которую они привезли с собой.

Николай Иванович достал маленькую походную печку, поставил в центре алтарной части. Через минуту в церкви запахло горелым деревом и стало чуть теплее.

- Ужинаем и спать, - сказал Пётр Михалыч. - Первый дозор - я. Второй - Коля. Третий - Тимофей. Остальные отдыхают. Завтра тяжёлый день.

Костя лёг на спальник, который подложил ему Игнат. Сил не было даже на то, чтобы снять амулеты. Он просто лежал и смотрел, как огонь в печке пляшет на старых стенах.

Рядом устроилась Катя.

- Спи, - сказала она. - Я рядом. Если что - разбужу.

- А если не разбудишь?

- Разбужу. - Она чуть улыбнулась. - Ты нам нужен живым.

Костя закрыл глаза и провалился в сон.

Разбудил его Тимофей.

- Вставай. Рассвет.

Костя сел, потёр лицо. Тело ломило, но голова уже была ясной.

- Сколько я спал?

- Пять часов. Мало, но больше нет времени.

В церкви уже суетились. Лена разливала по кружкам горячий чай. Игнат проверял снаряжение. Лёня ходил вдоль стен, разминаясь. Паша и Дима сворачивали спальники.

Пётр Михалыч стоял у входа, смотрел на лес.

- Ну что, - сказал он, когда Костя подошёл. - Готов?

- Почти.

Костя взял кружку с чаем, сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, вернула в реальность.

- Как будем искать? - спросил он у Тимофея.

- Лес большой. - Тимофей достал из кармана маленькую вещицу - старую, потёртую заколку для волос. - Это Ленино. Осталось после того выезда. Я хранил все годы.

Катя подошла, посмотрела на заколку.

- Слабый фон, почти никакой. Сама по себе она не поможет.

- А если добавить? - спросил Костя.

Все посмотрели на него.

- Объясни, - сказала Катя.

- У нас есть амулеты. Сильные, чистые. Если взять кроху от одного из них и перенести в Ленину вещь... она засветится. Станет маяком. Лена почувствует, если она ещё там.Или Тимофей почувствует куда идти.

- И не только Лена, - медленно сказал Пётр Михалыч. - Всё, что есть в Лесу, тоже почувствует.

Тишина.

- Риск, - сказал Николай Иванович. - Большой.

- Но другого способа нет, - ответил Костя. - Мы не можем прочесать весь лес. Нам нужно, чтобы она сама нас нашла. Или чтобы мы увидели, где она.

Тимофей смотрел на заколку. В глазах его было что-то такое, от чего у Кости сжалось сердце.

- Делай, - сказал он.

Костя взял заколку. Сел у алтаря, закрыл глаза.

Достал один из амулетов - самый маленький, с краю. Осторожно, едва касаясь, отделил от него крошечную часть тепла. Крупицу. Искру.

И перенёс в заколку.

Та нагрелась, засветилась слабым золотым светом. Потом свет усилился, стал ярче, заметнее. И вдруг...

Лес за стенами вздрогнул.

Костя почувствовал это даже сквозь блоки - множество взглядов, множество сущностей, которые только что спали или прятались, вдруг проснулись и повернулись к ним.

- Есть контакт, - тихо сказала Катя, глядя на детектор. - Много контактов.

- Сколько? - спросил Пётр Михалыч, доставая оружие.

- Не считала. Десятки. Может, сотни.

Тимофей взял заколку, сжал в кулаке.

- Они знают, что мы здесь. - Он посмотрел на Костю. - Но и Лена знает. Если она ещё есть - она придёт.

- А если не придёт?

- Тогда мы пойдём к ней.

Пётр Михалыч и Николай Иванович переглянулись.

Значит так, - сказал Пётр Михалыч. - Снимаем лагерь, выходим. Идём плотной группой. Костя в центре. Тимофей с заколкой рядом с ним веди куда потянет,интуиция - наше все . Если что – не стреляем без команды.- А если их слишком много? - спросила Лена.

Николай Иванович усмехнулся.

- Тогда будем прорываться.

Они вышли из церкви.

Лес встретил их настороженной тишиной. Но теперь в этой тишине чувствовалось дыхание. Множество дыханий.

- Пошли, - сказал Тимофей.

Глава 19

Шли уже три часа.

Лес не просто молчал - он слушал. Каждый шаг, каждый вздох, каждый стук сердца отдавался в этой мёртвой тишине, множился эхом, возвращался обратно чужой, искажённой копией.

Костя чувствовал это кожей. Лесные - они были рядом. Не нападали, не показывались, просто шли параллельно, чуть поодаль, скрываясь за стволами. Иногда мелькала тень, иногда ветка шевелилась там, где не было ветра, иногда доносился шёпот - неразборчивый, но отчётливый, будто кто-то звал по имени.

- Не слушай, - сказала Катя, заметив, как Костя повёл головой. - Это ловушка. Если откликнешься - они тебя заберут.

- Кто они?

- Те, кто уже здесь. Те, кто не ушёл до конца.

Тимофей шёл впереди, сжимая в руке заколку. Та светилась ровным золотым светом - маяк, который вёл их и одновременно привлекал всё, что было в лесу.

- Она близко, - сказал он вдруг. - Я чувствую.

- Как? - спросил Лёня.

- Не знаю. Просто чувствую.

Пётр Михалыч поднял руку, останавливая группу.

- Тихо.

Все замерли.

Впереди, метрах в пятидесяти, что-то было. Не тень, не силуэт - скорее сгусток темноты, который двигался сам по себе, перетекая между деревьями.

- Один, - тихо сказал Николай Иванович. - Пробный.

- Не стрелять, - приказал Пётр Михалыч. - Пока не тронет - не трогаем.

Темнота подобралась ближе. Теперь стало видно - это был человек. Вернее, то, что от него осталось. Мутный силуэт, в котором угадывались черты: мужчина, средних лет, в какой-то старой одежде. Он смотрел на них пустыми глазницами и шевелил губами, беззвучно повторяя одно и то же.

- Чего он хочет? - прошептала Лена.

- Выйти, - ответила Катя. - Они все хотят выйти. Но уже не могут.

Силуэт сделал шаг вперёд. Пётр Михалыч положил руку на кобуру.

- Стоять, - сказал он негромко, но твёрдо. - Не подходи.

Темнота замерла. Посмотрела на него, потом перевела взгляд на Тимофея. На заколку в его руке.

И вдруг - развернулась и исчезла. Просто растворилась в воздухе, будто её и не было.

- Ушёл, - выдохнул Лёня.

- Не ушёл, - покачал головой Николай Иванович. - Предупредил. Сейчас их будет больше.

Они пошли дальше. Быстрее.

Через час лес начал редеть.

Впереди показалась поляна. Небольшая, круглая, поросшая высокой, уже пожухлой травой - хотя вокруг всё давно зеленело. А в центре поляны...

- Там, - выдохнул Тимофей.

Костя увидел. На траве, спиной к ним, сидела девушка. Худенькая, в старом, выцветшем комбинезоне - такие носили в Строгановке лет десять назад. Волосы светлые, длинные, рассыпались по плечам.

Она не шевелилась.

- Лена, - позвал Тимофей. Голос его дрогнул.

Девушка не обернулась.

- Тимофей, осторожно, - сказал Пётр Михалыч. - Это может быть ловушка.

- Мне всё равно.

Тимофей шагнул на поляну. Костя рванул за ним.

- Стоять! - крикнул Пётр Михалыч, но было поздно.

В тот же миг лес ожил.

Из-за деревьев, из-под земли, из самого воздуха начали появляться они. Лесные. Десятки, сотни - мутные силуэты, полупрозрачные тени, сгустки тьмы. Они окружили поляну плотным кольцом, не нападая, но и не пропуская.

- Твою ж... - выдохнул Лёня, доставая оружие.

- Не стрелять! - крикнул Николай Иванович. - Их слишком много, только разозлите.

Костя смотрел на девушку. Она по-прежнему сидела неподвижно, но теперь он видел - она дышит. Слабо, едва заметно, но дышит.

- Лена, - снова позвал Тимофей, подходя ближе. - Лена, это я. Тимка. Помнишь? Мы в детдоме вместе... Я обещал вернуться. Я вернулся.

Девушка вздрогнула.

Медленно, очень медленно она повернула голову.

Костя увидел её лицо и похолодел.

Она была красивой.Невероятно красивой - тонкие черты, большие глаза, пухлые губы. Но глаза эти были пустыми. Абсолютно, до дна пустыми. Как у санитара в больнице. Как у тех, кого уже нет.

- Тимка, - сказала она. Голос был тихий, далёкий, будто из глубокого колодца. - Ты пришёл.

- Я пришёл. - Тимофей упал на колени рядом с ней, протянул руки, но не посмел коснуться. - Я тебя заберу. Мы уйдём отсюда.

- Нельзя уйти, - Лена покачала головой. - Я пробовала. Они не пускают.

- Кто?

Она повела рукой вокруг - на лесных, на тени, на тьму, застывшую в ожидании.

- Они. Те, кто здесь живёт. Те, кто уже не люди. Я стала для них... как сестра. Они меня берегут. Не отпускают.

- А ты? - спросил Тимофей. - Ты хочешь уйти?

Лена посмотрела на него. В пустых глазах мелькнуло что-то - слабое, далёкое, но настоящее.

- Я тебя ждала, - сказала она. - Каждый день. Каждый год. Я знала, что ты придёшь.

Тимофей обернулся к Косте.

- Делай, - сказал он. – Пожалуйста ,Быстро.

Костя подошёл. Лесные зашевелились, зашептали, но не тронулись с места. Они ждали.

- Мне нужно коснуться её, - сказал Костя. - И отдать тепло. Всё, что есть в амулетах.

- Отдавай.

Костя сел напротив Лены, протянул руку. Она не сопротивлялась, когда он взял её ладонь в свою. Ладонь была холодной, как лёд.

- Закрой глаза, - сказал Костя. - Думай о Тимофее. О том, что вас связывало. О том, ради чего ты хочешь вернуться.

Лена закрыла глаза.

Костя закрыл свои.

И открыл поток.

Тепло хлынуло из амулетов, как вода из прорванной плотины. Все семь камней, которые он наполнил в церкви, отдавали сейчас всё, что впитали. Тепло шло через Костю, через его руки, в Лену.

Он видел.

Детдом. Маленькая девочка с косичками и мальчик чуть постарше. Они сидят на подоконнике, смотрят в окно. Девочка плачет, мальчик обнимает её за плечи.

- Не бойся, - говорит он. - Я никому тебя не дам в обиду.

- А если нас разлучат?

- Не разлучат. Я всегда буду рядом.

Потом - Строгановка. Они уже взрослые, стоят у ворот, держатся за руки.

- Я скоро вернусь, - говорит Лена. - Это просто учебный выезд.

- Я буду ждать, - отвечает Тимофей.

Потом - тьма. Лена одна, вокруг лес, тишина, холод. Она зовёт, кричит, но никто не отвечает. Она падает, теряет сознание, а когда приходит в себя - понимает, что уже не одна. Вокруг них. Лесные. Они смотрят, шепчут, тянут руки.

- Ты теперь наша, - говорят они. - Ты останешься с нами навсегда.

И годы. Годы одиночества, годы ожидания, годы надежды, которая тает с каждым днём. Но где-то глубоко, на самом дне, теплится искра. Та самая, которую зажёг когда-то мальчик на подоконнике.

- Я приду за тобой, - сказал он тогда. - Обязательно приду.

И она ждала.

Костя открыл глаза.

Лена сидела перед ним - уже не пустая, уже живая. По щекам её текли слёзы, но глаза... глаза живые и сияли.

- Тимка, - прошептала она.

Тимофей рванул к ней, обнял, прижал к себе. Она обхватила его руками и разрыдалась - громко, навзрыд, как ребёнок.

А вокруг зашевелились лесные.

- Уходим, - сказал Пётр Михалыч. - Быстро.

- Они не пустят, - выдохнула Лена, выглядывая из-за плеча Тимофея. - Они меня не отпустят.

- Отпустят, - сказал Костя.

Он встал, повернулся к лесу. Амулеты на его груди были пусты - всё тепло ушло Лене. Но оставалось кое-что ещё.

Он сам.

Костя закрыл глаза, вспомнил ту лампочку в спорткомплексе. Вспомнил, как зажигал её, когда было пусто и темно внутри. Вспомнил, как отдавал тепло самовара Лёне и Паше.

Он открылся. Не как проводник - как источник.

И засветился.

Слабо, едва заметно, но засветился. От него пошло тепло - не такое мощное, как от амулетов, но живое. Настоящее. Человеческое.

Лесные замерли. Зашептались, заколебались, отступили на шаг.

- Он живой, - прошелестело среди них. - Настоящий живой. Он светит.

- Дорогу, - сказал Костя негромко. - Дайте нам дорогу.

И лесные расступились.

Они бежали - бежали, таща Лену, которая еле перебирала ногами после стольких лет неподвижности. Тимофей нёс её на руках, не чувствуя тяжести. Пётр Михалыч и Николай Иванович прикрывали спины, готовые стрелять в любой момент. Игнат и Лена (вторая Лена) поддерживали Костю, который светился всё слабее, но продолжал двигаться.

Лесные провожали их взглядами. Никто не нападал, никто не пытался остановить. Они просто стояли и смотрели, как уходит свет.

- Почему они нас отпустили? - спросила Лена-вторая, задыхаясь.

- Потому что он им показал, - ответила Катя. - Что мы живые. Что мы светим. Они забыли, каково это - быть живыми. А он напомнил.

Через час лес кончился.

Автобус стоял там, где они его оставили. Водитель, увидев их, побелел и открыл дверь, даже не спрашивая.

- Залезайте! Быстро!

Они ввалились внутрь, попадали на сиденья. Тимофей не отпускал Лену, прижимал к себе, гладил по голове, шептал что-то.

Костя сидел у окна, глядя на удаляющийся лес. Амулеты на его груди были тёмными, холодными.Даже тот, что дала Катя. Но внутри, где-то глубоко, всё ещё теплился свет.

- Ты как? - спросила Катя, садясь рядом.

- Нормально, - ответил Костя. - Даже хорошо.

- Ты всё отдал. Все амулеты. И себя чуть не сжёг.

- Отдал, - кивнул Костя. - И ни капли не жалко.

Катя посмотрела на него долгим взглядом.

- Знаешь, - сказала она тихо. - Я думала, что люди - это просто источник фона. А ты мне показал, что они - источник света.

– Может мы все источники, - ответил Костя. - Просто не все умеют это включать.

Катя улыбнулась. Впервые - по-настоящему, открыто.

Автобус уносил их прочь от леса, прочь от тьмы, туда, где ждали свои.

В Строгановку вернулись вечером.

У ворот стояли Серёжа и Соня. Увидев автобус, рванули навстречу.

- Живые? - крикнул Серёжа, заглядывая в салон.

- Все, - ответил Костя, выходя. - И даже больше.

Он обернулся. Тимофей выносил Лену на руках. Она смотрела по сторонам, щурилась от солнца, улыбалась.

- Это Строгановка? - спросила она тихо.

- Да, - ответил Тимофей. - Твой дом.

Лена покачала головой.

- Мой дом - там, где ты.

Тимофей улыбнулся. Наконец, за многие годы - счастливо, по-настоящему.

Костя посмотрел на своих. Лена-вторая обнималась с Пашей и плакала от радости. Игнат пересчитывал контейнеры - уже по привычке. Лёня хлопал по плечу Петра Михалыча и благодарил. Катя стояла рядом с Николаем Ивановичем и о чём-то тихо говорила.

- Ну что, - сказал Серёжа, подходя. - Доволен?

- Доволен, - ответил Костя.

- А сам чуть не сгорел, - добавила Соня. - Мы видели. Ты светился, когда из автобуса выходил.

- Уже нет, - Костя покачал головой. - Всё отдал.

- Восстановишь, - сказал Серёжа. - Ты у нас такой. Всех греешь, а сам никогда без тепла не останешься.

Костя посмотрел на небо. Солнце садилось, золотя верхушки деревьев.

Где-то там, далеко, осталась деревня, где время измеряли автобусами. Где родители жили врозь, но вместе. Где лампочка горела в пустом спорткомплексе, потому что он зажигал её своим теплом.

А здесь, в Строгановке, были его люди. Его команда. Его семья.

И он готов был светить для них снова и снова.

Конец первого тома