Седьмой город

Глава 1. Мир фантазий ― не зефирки

Шла кукушка мимо сети, ей попались злые дети;

раз, два, три, четыре, пять — одного нужно убрать.

Глава 1. Мир фантазий ― не зефирки

Марина

Рисунок кота внезапно появился на стене в туалете для мальчиков, когда я была там вместе с Игорем Косаревым. До этого мы сидели на алгебре, он подал мне знакомый знак, а затем вышел из класса. Я выждала пять минут, затем подняла руку и попросила разрешения выйти следом. Я ведь не хотела, чтобы про нас узнала вся школа. Точнее, он не хотел ― обо мне-то люди вряд ли будут думать хуже, чем есть.

Прежде чем вы спросите: да, я в курсе, что тут все немного запуталось. Но он самый популярный парень в параллели, а я ― белая ворона. Его встречает после уроков машина с шофером, а моя мама ― школьная посудомойка. Мы из разных миров.

В общем, мы зашли в кабинку, и я уже почти успела расстегнуть школьную рубашку, как увидела этого кота. Трехлапый кот, нарисованный маркером. Подпись: «Лучшая киска в городе». И номер телефона.

Я замерла.

― Слушай, прости, я вдруг вспомнила, ― сказала я, оправляя юбку, ― мне надо… э… позвонить.

― Ну ты чего, ― сказал Игорь. Он не злился ― он ласково упрекал. Он всегда выглядел милым, ему это шло, его светлым вьющимся волосам, легким веснушкам и длинным ресницам, и он знал об этом. ― Это потому что без резинки? Не глупи. Так гораздо приятнее, ты же знаешь.

На самом деле я не особо понимала разницу ― и так, и так было больно, но люди же этим занимаются, значит, так и надо. Безумное райское наслаждение до звезд в глазах ― это что-то из книжек и сериалов. К тому же Игорь любил меня. Он сам сказал однажды.

― Нет! Извини, ― выпалила я. ― Пожалуйста, извини… Мне правда надо позвонить прямо сейчас.

Игорь слегка нахмурился.

― Я не знаю, что с тобой творится, но мне это не нравится. Я и так рискую, встречаясь с тобой. Знаешь, что будет, если мои родители или друзья увидят меня с кем-то вроде тебя? К тому же ты всегда витаешь в облаках, или у тебя какие-то внезапные загадочные «дела», и я все это прощаю. Я делаю для тебя все! А ты вот так убегаешь?..

Во мне что-то оборвалось.

Вот в чем дело, я не идиотка, я знаю, что отношения бывают, ну… поромантичнее. Но я могу сколько угодно мечтать о поддерживающих друзьях и парне, а на самом деле как только люди начинают понимать, что с тобой что-то не так, они отшатываются. Все, с кем я дружила, бросили меня, потому что в какой-то момент я так же внезапно исчезла, ничего не объясняя, или сболтнула что-то странное, или не смогла ответить, зачем я постоянно пропадаю в спортивном центре и хожу вся в синяках. Знаете что, я устала от этой беготни, от бесконечного вранья и извинений (если бы я могла рассказать все как есть!), от этой боли, когда все думают, что я слишком скрытная или с прибабахом. Пусть катятся к черту. А Игорь симпатичный, не задает вопросов, и… в общем, от добра добра не ищут. Он знает, что у меня есть секреты, и не отказывается со мной видеться.

Не отказывался до нынешнего дня.

Короче, я опять все испортила. Может, пора перестать надеяться, что в моей жизни появится хотя бы иллюзия нормальности.

― Это правда очень срочно. ― У меня на глазах даже выступили слезы, вот стыд-то! ― Это… э… связано с моей мамой. Ей… э… нездоровится.

Врать я совсем не умею.

― Ладно, Русалка, ― сказал Игорь скучным тоном, застегивая ширинку. И больше ничего не добавил. Похоже, он не решил, верить мне или нет.

― А ты… не одолжишь мне свой телефон на один сек? ― спросила я, чувствуя, что краснею, как помидор.

Да, у меня нет собственного мобильника. Смейтесь, если хотите.

Игорь приподнял бровь, но промолчал, и я была благодарна за это. Видите? Я правда ему небезразлична.

― Конечно, Русалка. Видишь, мне для тебя ничего не жалко. ― Он протянул мне мобильник. Я направилась к выходу из туалета, спешно набирая на экране увиденный на стене номер. В спину мне неслось: ― Но, слушай, это несправедливо, что ты вот так меня раздразнила, а теперь убегаешь. Я пока не знаю, как ты можешь загладить свою вину передо мной, но, может быть, если в следующий раз ты очень, очень постараешься, мы сможем спасти наши…

Я ткнула пальцем в последнюю из цифр номера. А вот дальше случилось то, о чем я не подумала: мобильник выпал из моей руки и ― бац! ― ударился об пол, потому что туда, где я оказалась, шагнув за порог школьного туалета, мобильникам дороги не было. Беда за бедой! Если Игорь и не откажется видеться со мной дальше, он точно разозлится, решив, что я нарочно швырнула его телефон об пол. А если он еще и разбился? Стоит, небось, как несколько маминых зарплат…

Меня скрутило почти невыносимое желание проигнорировать этот дурацкий номер, вернуться, умолять о прощении, чтобы Игорь обнимал меня, прижимая к стене кабинки, дышал мне в ухо и его красивые ресницы щекотали мне висок, чтобы хоть на минуту поверить, что я не одна, что меня не бросят…

Но было поздно.

Стены вокруг уже не были похожи цветом на блевотину, как в школьном коридоре. Теперь они были покрыты обоями из ткани со сложным цветочным узором, как в конце 19 века, потолки стали выше раза в три, и вообще это был не коридор, это была анфилада залов какого-то старинного особняка. Я оглянулась ― мне стало любопытно, чем стал в Шестом городе школьный туалет, ― но вообще не увидела ничего похожего. Оно и понятно: я обычно перехожу из города в город там, где много Блеска, граница тонка и потому между местами есть какое-то сходство, а просто пересечь границу, как сейчас, когда кто-то использовал зерно вызова, мне пока довелось всего пару раз.

Кто-то толкнул меня плечом и тут же извинился:

― Простите… Очень спешу…

Это была низенькая пожилая женщина в старомодном платье. Шурша подолом, старушка устремилась дальше. По мраморному полу за ней вился выглядывавший из-под юбки хвост, серый с растущими кое-где редкими волосками, как у гигантской крысы. Люди, скользившие мимо меня по помещениям, по большей части были похожи на людей лишь отдаленно: у одних были рога или прозрачные стрекозиные крылья, свисавшие с плеч словно плащ, у других коричневая или зеленоватая кожа. И наряды на всех были как с картинок в учебнике истории. Вот была бы умора, если бы вместо школьной формы и кроссовок на мне сейчас оказалась старинная блузка с кружевами, как в каком-нибудь фильме про царскую Россию. С моей-то шевелюрой! Я как раз недавно специально покрасилась в цвет морской волны: как окрас ядовитого насекомого ― не приближайся, а то пожалеешь. И сюда бы мой скейт еще, эх…

Торопливо шагая сквозь анфиладу, я искала взглядом какой-нибудь особенно выпендрежный наряд.

А вот, наконец, и он!

Фамулус ждал меня, прислонившись спиной к стене, и обмахивался расписным веером. При виде меня на его как всегда насмешливом лице не обозначилось особенной радости, но кончики пушистых темно-серых ушей встрепенулись.

― Оторвал тебя от чего-то важного, мм-мау? ― протянул он, оглядев мою мятую юбку. ― Не думал, что твой облик может прийти в еще больший упадок, человечка.

― «Лучшая киска в городе»? ― парировала я. ― Ты сам это придумал?

Фамулус всегда элегантен. Сегодня на нем был короткий бархатный жакет глубокого фиолетового цвета, украшенный золотыми пуговицами в виде лунных фаз, которые, как он сам утверждал, подарил ему сам Король. На кружевной воротник была приколота брошь в виде звезды. Но вот его хвост, обычно идеально расчесанный и уложенный, был немного растрепан, и я поняла, что он ко мне спешил.

Фамулус либо не понял юмор, либо счел его ниже своего достоинства. На одной руке он носил длинную шелковую перчатку, и сейчас он брезгливо поправил ее, как всегда, когда хотел выразить презрение без слов.

― Очевидно, ты говоришь о вызове, человечка, но я понятия не имею, как он выглядел для тебя. Я просто съел одно из зерен. ― Он продемонстрировал обвитую вокруг его предплечья нить бусин, похожую на четки.

― У меня, кстати, все еще есть имя, ― напомнила я.

― Не по душе, что я зову тебя человечкой, человечка? Ах, моя дорогая, я бы мог звать тебя… ну, скажем, минимально разумным существом. Но разве это было бы мило?

С Фамулусом бесполезно собачиться: ты ему слово, он тебе десять.

― Твой вызов в этот раз был номером телефона, Фамулус. На будущее, у меня и телефона-то нет! Повезло, что хоть у одноклассника оказался с собой.

― У вас телефоны носят с собой? Прямо вот со всеми этими километрами проводов? ― поразился Фамулус.

― Нет, у нас телефоны давно уже… Ах, ладно. ― Я махнула рукой, отчаявшись объяснить то, в чем сама не шибко много смыслила. ― Так что случилось?

― Не что, а кто. Кто-то из Кошмаров.

Вот это уже было немного странно. Не то, что какой-то Кошмар выжал досуха очередного человека, нет; тут-то как раз ничего удивительного не было. Когда Король пропал, урмы окончательно распоясались ― теперь они уже даже не утруждали себя заключением своих мерзких сделок, в которых всегда был какой-то подвох. А Кошмары и Горести и прежде не отличались тонкостью по сравнению со своими собратьями. Теперь они, пользуясь безнаказанностью, все чаще просто доводили людей до полного морального истощения, безумия или смерти. Но зачем Фамулусу звать меня?

― Опустошение? ― уточнила я. Но если это уже случилось, я ничем не помогу жертве.

― Нет, ― неожиданно ответил Фамулус. ― И да... Я не совсем понял. ― С его высокомерием это было удивительно честное признание: видно, там случилось что-то действительно странное. ― Там было две человечки, мау… И еще я учуял след Кошмара. Одну человечку опустошили, она не умерла, но я не знаю, что с ней теперь. А вот вторая… Она спустя несколько дней воззвала к кому-то из урм. Насколько я смог понять, все было сделано честь по чести: человечка заключила с урмой сделку либо ушла с ним добровольно. Но…

Он не договорил. Я и сама знала продолжение: но мне эта сделка, как всегда, не понравится.

Но еще это значило, что я еще могу успеть помочь ― а такое случалось все реже.

― Где сейчас эта девочка?

― Я не знаю, как это место называется в седьмом городе. Идем, я отведу тебя к ней.

Мы вышли из здания, которое в моем родном мире было школой №89, а здесь ― каким-то особняком. Как часто бывало в Шестом городе, все вокруг было неуловимо похожее, и в то же время какое-то другое. Вроде те же, знакомые дома Петроградки: несколько обшарпанно-желтых фасадов, какое-то здание из красного кирпича, похожее на заводы начала прошлого века... Те же ― и одновременно не такие. То ли воздух тут был какой-то другой, то ли свет. И из города как будто убрали все лишнее, все чересчур современное. Все старинные элементы зданий ― фонари, узорные решетки всякие, каких в центре много ― это осталось, а все новое исчезло. И тротуары, и сама улица были вымощены булыжником: никакого асфальта. Привычный уличный шум автомобилей тоже исчез. Но тихо вокруг не было, просто звуки тоже стали другими: стук, жужжание, щелканье, громыхание... Из-за угла показалась пара лошадей ― они катили между рельс длинную повозку, похожую на трамвай. Под стеклом повозки в том месте, где у трамвая обычно бывает номер, значилось: «Южный вокзалъ ― Дѣтскій паркъ».

Мы с Фамулусом припустили следом и успели в последний момент, когда лошади уже начали движение, прыгнуть на подножку ― дверей у конки, по счастью, не было.

Когда конка остановилась на конечной, в нормальном человеческом Питере ― в Седьмом городе то есть ― мы сейчас должны были оказаться где-то в окрестностях Горьковской. Изогнутый проспект действительно был похож на Кронверкский, и некоторые здания я вроде как узнавала, но на том месте, где находится зоопарк, стояла красивая узорчатая ограда, а за ней виднелось что-то похожее на скалы ― только слишком ровные, наверное, из гипса или чего-то в этом роде ― и петли металлических дорожек вокруг них. У нас это назвали бы американскими горками, а в шестом городе это, как я знала, был тот самый «Дѣтскій паркъ».

Но я уже бывала в этом парке, да и Фамулус сегодня вел меня не туда, а в какое-то здание неподалеку. Окна дома были узкие и вытянутые, похожие на бойницы, а сам дом, построенный из грубого голого серого камня, по периметру был отделан керамической плиткой. Здесь, в отличие от моей школы №89, плотно укоренившейся в Яви, было много Блеска, границы между мирами практически размывались, и я видела, как из-под очертаний дома проступает его близнец в Седьмом городе ― почти такой же дом, разве что плитка местами была свежей, скучной. Но местами сохранилась и точно такая же, как в Шестом городе, старинная роспись-майолика: кусочки орнамента из листьев, солнце и луна, фантастические звери.

Мы зашли в вестибюль. Как и всегда, было немного странно ощущать две реальности одновременно. Я не знаю, чем был этот дом здесь в Шестом городе, но в Седьмом этот запах ни с чем было не спутать.

― В моем мире это больница, ― сообщила я Фамулусу.

― Я так и подумал.

И в своем, обычном мире я бы не попала внутрь так просто. Но в Шестом городе, конечно, не было никаких стоек регистрации. И все же дом и его двойник были так похожи, что мне было все сложнее понимать, в какой я реальности. Фамулус вел меня по коридорам и лестницам. В Шестом городе на лестничных площадках солнце дробилось на разноцветные пятна в красивых витражных окнах, в Седьмом вместо витражей стояли стеклопакеты. Наконец Фамулус подвел меня к какой-то двери.

― Я видел человечку вот тут, ― сказал он.

В Седьмом городе дверь была больничной палатой. В здании, настолько богатом Блеском, не было ничего проще, чем просто ступить из одного мира в другой, но я на секунду задержалась.

― А с чего это ты вообще стал так заботиться о человечках? ― спросила я Фамулуса с подозрением.

― Заботиться?! ― повторил он брезгливо. ― Я просто совершал свой ежедневный променад по городу, когда обнаружил очередную возмутительную попытку превратить Грёзу в бедлам.

На самом деле под надменностью Фамулуса скрывалась довольно преданная ― если не мне, то Королю ― натура, и он уже не раз помогал мне с поисками затянутых в Грёзу людей, но сейчас я поняла: он что-то утаивает.

― Я знаю, как ты бережешь свои зерна. Ни за что не поверю, что ты решил потратить одно из них только чтобы рассказать мне о еще одной жертве урм!

Тогда он запел совершенно иную песню:

― Человечка, это акт милосердия величайшего масштаба! И ты смеешь сомневаться в моих мотивах?!

― Если ты не расскажешь мне все, в следующий раз я просто не приду на твой вызов. Так работает доверие у минимально разумных существ.

Фамулус немного помялся.

― Ммау… Ладно, только из снисхождения к твоей недалёкости. Сюда недавно приходил человек, от которого пахло нашим Королем. В больницу, к этой девочке.

― Че… человек?..

― Может, провел среди урм пару лет. Он, как и ты, явно видел оба мира.

― И что дальше? Ты проследил за ним?

― Я проследовал за ним чуть-чуть, но вскоре граница между городами не стала слишком плотной. Ты же знаешь, я не могу попасть в Седьмой город. Ты сможешь взять его след? ― спросил он нетерпеливо.

Видеть остаточные следы чьего-то присутствия умеют почти все урмы, и Фамулус иногда забывает, что я не умею.

Я какое-то время размышляла.

― В моем мире ближайший аналог «взятия следа» ― попытаться узнать его имя и телефон на стойке регистрации. Приходящие в больницу люди обычно оставляют свои контакты. Но сначала я разберусь с девочкой.

Я вошла, переступив на пороге палаты границу между Шестым и Седьмым городом.

Это была не худшая больничная палата, которую я видела ― а я видела много, когда искала пострадавших от рук урм, которые в последнее время случались постоянно… Не самая худшая, но, пожалуй, одна из худших. Штукатурка на стенах облупилась, кровати были железными и ржавыми, белье на них ― истертым до дыр. На одной из кроватей лежала девочка с бледным одутловатым лицом. Рядом сидела толстая женщина, очень похожая на нее, я бы дала ей лет пятьдесят пять. Наверное, бабушка.

― Здрасте… ― неловко сказала я.

― Ты к Дашульке? ― подняла голову женщина. ― Как же я рада, что к ней кто-то пришел. Я ведь думала, у нее друзей совсем нету… А она вот спит, дочурка моя… Спит и спит. Три дня уже. Врачи говорят ― психогенная летаргия, ― старательно выговорила она. ― Говорят, защитная реакция на стресс. А я вижу: они просто не знают, что сказать и чем помочь…

А, так это мама, а не бабушка.

Мне стало так грустно. Эта «Дашулька» явно была изгоем в школе ― и не таким, как я: я просто, что называется, не вписываюсь, а вот у Даши, похоже, школьная жизнь не задалась совсем. И не то чтобы эта женщина была похожа на мою маму... Но все равно я представила: однажды со мной что-то случится, я проиграю поединок, в общем, не смогу вернуться в Седьмой город, и она будет точно так же сидеть и плакать.

― Летаргия? Такое разве бывает? ― спросила я просто чтобы поддержать беседу. Ох, конечно, я знала, что так бывает, и очень часто. ― Как в сказке какой-то...

― Так она у меня и есть как из сказки, ― подхватила женщина. ― Дашулька слишком хорошая для человеческого мира. Для всей этой дряни. Ее всегда только обидеть норовили. ― Она шумно высморкалась, потом продолжила: ― Еще в детском садике Дашулька всегда хотела на спектаклях играть принцесс ― она ведь ужасно талантливая была, моя красавица. И все ведь это видели, завидовали ей, никто не хотел дать ей шанс раскрыться: лучшие роли всегда давали другим детям, совершенно обычным. Сколько я ни жаловалась воспитателям, моей ягодке разрешили играть только гнома, а потом какую-то собачку. Да что тут говорить, сама знаешь, как несправедливо все устроено… Я ее одну даже на улицу гулять не выпускаю, знаю, что обидят… ― обреченно махнула рукой она.

― Как скучно! Спроси ее про Короля, ммау! ― не вытерпел Фамулус. Он зашел в комнату вместе со мной, хоть и остался в Шестом городе, и казался мне сейчас полупрозрачным. Женщина его, конечно, не видела, но он-то хорошо видел ее и слышал наш разговор здесь, где граница между мирами была настолько тонка.

Я успокаивающе коснулась плеча женщины:

― Да, Даша… очень талантливая.

― Она чудо, а не дочка. Божий подарок... А как она рисует ― ты видела? Как будто художку закончила!

― Правда?.. Нет, я не видела…

Мама Даши была похожа на человека, который будет превозносить дитятко даже за то, что оно научилась вытирать сопли и завязывать шнурки, но я не сомневалась, что Даша и правда талантлива. Они часто талантливые, люди, к которым влечет урм.

― А хочешь покажу? ― оживилась женщина. ― У меня вот один из альбомов с собой… Я все ее рисунки храню, ничего не выкидываю...

― Очень хочу, ― честно сказала я.

Дашина мама достала из сумки альбом для рисования, начала листать. Что тут у нас? Какие-то принцессы в похожих на торты платьях, фу ты-ну ты ― но нарисовано и правда неплохо… Так, а вот это интереснее. Великан, запертый внутри подводного дворца, и части тела выглядывают из разных мест, поддерживая здания или служа мостами. Здорово. И… похоже на Третий город, хоть я и не узнала конкретное место. А вот этот непролазно темный болотистый лес ― это, конечно, Второй. Значит, Даша часто бывала в Грёзе. Неудивительно, что кто-то из урм захотел забрать ее с собой.

О, а вот этих тёмно-серых тварюг, похожих на полупрозрачных улиток со множеством цепких лапок, я знаю! Даша нарисовала их очень похоже. Это склизы. Они медленно ползают по телу того, кто истощён или на грани нервного срыва, высасывая остатки сил, пока человек окончательно не потеряет волю к действию. Но это просто паразиты ― они не настолько разумны, чтобы увлечь кого-то с собой сознательно или заключить сделку…

А с этими, со следующего рисунка, я сталкивалась и сама: я называю их скрипучки. Маленькие худые человечки с очень длинными пальцами. При движении они издают тихие неприятные звуки, похожие на скрип ржавого металла. Вместо лиц у них треснувшие маски ― только глаза блестят сквозь дыры. Их привлекает к тем, кто забыл свои мечты или отказался от них; они вытягивают остатки этих мечт, оставляя только пустоту и безразличие. Хм… Может, кто-то из них?

Я перелистнула на следующую картинку… На ней была изображена светловолосая девочка с печально-отстранённым выражением лица и кожей настолько белой и холодной, что снежинки не таяли на ней. Одетая в простую льняную рубашку до колен, она казалась беззащитной, но это впечатление было обманчиво.

Я встречала ее однажды. Нет, она беседовала не со мной; она любит тонкие натуры, а такие, как я, никогда ее не интересовали. В тот раз с ней был какой-то мальчик. Он нес скрипку, размером чуть ли не в половину него самого. Ему было совсем мало лет, как и мне тогда, ― да и эта девочка с белыми, как снег, губами в тот раз выглядела сильно младше, чем на Дашиной картинке… Но это несомненно была она, и место Даша изобразила вполне узнаваемо: лес, погружённый в зимнюю спячку…

Я почему-то очень четко вспомнила тот момент. От черных ветвей в снежных шапках как будто исходил шепот, и этот шепот почти сливался с тихой, иногда обрывающейся на полуслове речью девочки в рубашке:

― Видишь… как снег покрывает землю? Мир, одетый в холод… такой чистый… и совершенный. Он никогда не растеряет… свою красоту. Ты чувствуешь? Когда ты играешь… ты создаешь целый космос… но твою музыку надо заморозить… чтобы не дать этому космосу… исчезнуть. Ты боишься холода, но это… лишь процесс очищения. В этом нет… боли. Останься здесь, со мной… и я покажу тебе, каково это… быть вечным…

А потом девочка с холодной и белой кожей увидела меня, и кольцо Короля на моем пальце. И сразу, как шкодливый пес, испугалась и куда-то исчезла…

Так, стоп, я знаю, о чем вы подумали. Что у меня такая паршивая жизнь, что я сбегаю от нее в мир фантазий, или что-то вроде. Вот только все как раз наоборот: жизнь у меня стала паршивой как раз из-за того, что этот мир фантазий довольно-таки настоящий. Наш с вами так называемый реальный мир ― не сахар, но и мир фантазий ― не зефирки. Частенько он оказывается в сто раз хуже.

Вы все знаете, как это работает. Кто-то мучается от одиночества, кто-то хочет любви, кто-то ― силы… А где их взять ― непонятно. И что делать? Просто опустить руки? Совсем необязательно. Ведь в одном из соседних миров есть существа, которые так и рвутся помочь. И появятся они точно в нужный момент.

Они ищут пропащих людей. Чаще всего ― детей или подростков, потому что у детей больше Блеска. Грустных. Со взглядом в никуда. Таких, кто легко согласится заключить с ними сделку, в которой почти наверняка будет подвох, или просто уйти с ними и никогда не возвращаться.

Я подняла глаза от листа бумаги, осознав, что пялюсь на него уже не меньше минуты, и встретилась взглядом с Фамулусом, который тоже смотрел на рисунок с ледяной девочкой. Кстати о мире фантазий: если бы я изобретала себе выдуманного друга, это точно был бы кто-то получше разряженного в пух и прах говорящего кота с вечно кислой миной.

Я закрыла альбом, встала и сказала Дашиной маме:

― Не бойтесь. С Дашей все будет хорошо.

Теперь я точно знала, где искать Дашу.

Глава 2. Маугли наоборот

Ксения

Две девочки из моего класса, десятого «Б», в сентябре оказались в больнице, и это была моя вина, хоть никто об этом и не знал.

В словарях у слова «вина» есть два значения:

Вина: причина, источник чего-н. (неблагоприятного).

Вина: чувство вины, ощущение, что человек плох и ему нужно измениться.

Я имею в виду первое значение. Именно я создала цепочку событий, благодаря которой с Аленой Брусницыной и Дашей Пономаревой случилось то, что случилось.

Это слово, «вина», употребил директор школы Юрий Сергеевич, который по очереди вызывал к себе в кабинет свидетелей происшедшего.

― Все пытаюсь понять, чья же это вина… ― И он фальшиво вздохнул: ― В цивилизованных коллективах не должны никого травить, ужасно, что такое происходит…

Его слова означали вот что: «Еще один такой же скандал с визитами полиции и управления образования, и я потеряю эту работу».

― А знаешь, почему я решил стать учителем, Ксюш? ― спросил он вкрадчиво.

― Ксения, если можно, ― поправила я.

― Ксения. Так вот… Мне ведь и самому в школе нелегко приходилось. А вот если бы вовремя нашелся взрослый, который бы во всем разобрался и пришел на помощь...

И вот что он имел в виду: «Сделаю вид, что мне не наплевать, в надежде, что у кого-то из вас развяжется язык. Но на самом деле я просто хочу уйти домой поскорее».

Сколько я себя помню, меня всегда ставило в тупик, что люди постоянно выдумывают что-то, чего на самом деле нет. Они врут о том, кем работают их родители, и о том, где куплена их одежда. Говорят, что дружат с кем-то, а на самом деле терпеть этого человека не могут. На физре притворяются, что хотят поиграть в вышибалы, а на самом деле используют игру как повод безнаказанно отколошматить кого-нибудь мячом. «У тебя такая красивая прическа» может означать все что угодно от «Ты стремная, но у тебя можно списать математику» до «Не бросай меня, я боюсь остаться одна». В фильмах и книжках постоянно врут про любовь и дружбу: что каждый стремится прийти другому на помощь, и что можно честно поговорить с кем-то о том, что радует и что гнетет, хотя любой школьник понимает, что на самом деле никому друг до друга дела нет, и в лучшем случае люди способны лишь развлечь другого человека на время.

― Ты дружила с Аленой Брусницыной? ― спросил директор. ― Вы, как мне сказали, сидели за одной партой.

― Мы не дружили очень уж близко, ― ответила я. ― Нас просто когда-то посадили вместе.

Разумеется, если бы Алена считала зазорным со мной сидеть, она бы не сидела. И все же в число «ангелов», как называли себя Алена и трое ее подпевал, я не входила и не стремилась туда попасть ― «ангелов» в школе ненавидели не меньше, чем завидовали.

Но все-таки Алена удостаивала меня своей компанией достаточно часто, чтобы я оказалась среди подружек, которым Алена жаловалась на пропажу дорогого браслета, подаренного ей родителями. И именно я предположила, что она могла забыть браслет в ящике парты ― а уже сама Алена вспомнила, что после уроков в классе в тот день дежурила Даша-Кубометр. Дежурила она всегда одна, потому что с Дашей сидеть за одной партой никто не хотел.

Директор кивнул, спросил:

― А с Дарьей ты общалась?

Я отрицательно качнула головой:

― Очень мало.

― Ты была в курсе, что ее травили?

Даша-Кубометр стала изгоем в буквально с момента своего появления в классе. Никому бы дела не было до ее веса, если бы Даша сама не доказывала всем и каждому, что не толстая, приводя в качестве аргументов таблицы мерок и килограммов. Даже ее странички в соцсетях были об этом.

― Да. Я как раз недавно сказала ей, что она должна честно поговорить с ребятами, объяснить, что с ней так нельзя, потребовать прекратить ее цеплять, ― сказала я.

Я действительно сказала Даше буквально это. И как и ожидалось, после того, как Даша-Кубометр последовала моему совету и высказала десятому «Б», что с ней так нельзя, травля лишь набрала обороты. И все, кто раньше не повелся бы на задумку Алены Брусницыной, с готовностью поддержали ее.

Юрий Сергеевич, видно, успел забыть, что такое учиться в десятом классе, раз принял мои слова за чистую монету. Но скорее всего он просто слушал вполуха.

― Но все-таки, раз ты была на Дашиной стороне, почему не вмешалась, когда ребята придумали этот жестокий розыгрыш с пропажей одежды?

― Меня в тот день не было в школе на первых уроках, я ходила к врачу, ― сказала я, словно бы сожалея. ― Я пришла только во второй половине дня.

Мне не нужно было присутствовать при обсуждении розыгрыша, я и так знала, как все будет: Алена, винящая Кубометр в пропаже своего драгоценного браслета, придумает какую-нибудь пакость; разозленные Дашиными тирадами одноклассники поддержат ее, даже если королеву занесет на поворотах... Расправу над Дашей-Кубометр было уже не остановить, как лавину.

Люди очень тупые. Если вы говорите правильные вещи, они сделают все, что вы хотите.

Я пришла в школу во второй половине дня и успела увидеть все, что хотела. Даше-Кубометр пришлось выглянуть из раздевалки голой и в слезах, чтобы позвать на помощь учителя. Затем в школу явилась Дашина бабушка, заявившая, что десятый «Б» ― клубок змей в банке, уроды и малолетние преступники, которые скоро сгниют в колонии. Алена в ответ сказала, что это Даша-Кубометр сгниет в колонии, потому что она воровка, а помимо того ― жируха, нищебродка и убожество.

После недолгого разбирательства администрация вынесла вердикт: Алена Брусницына как организатор травли в нашей школе учиться больше не будет.

― Браслет-то так и не нашли, кстати, ― не очень изящно сменил тему Юрий Сергеевич. ― Но я вот думаю, что Даша не виновата… У тебя нет идей, кто мог это сделать?

― Уверена, никто из наших одноклассников его не крал! ― с возмущением воскликнула я.

Я и правда была в этом уверена. Это ведь не кто-то, а я вытащила браслет из кармана Алениного рюкзака ― тот стоял прямо возле моего стула. Сейчас браслет лежал у меня в кармане. Я намеревалась после всего произошедшего засунуть его за батарею в школьном коридоре или еще куда-нибудь. Как будто сама Алена его там забыла. Или кто-то стащил, но испугался и выбросил. Неважно. После того, как я избавлюсь от улики, можно будет считать, что авантюра закончилась успехом.

А она закончилась успехом: место рядом со мной освободилось; буквально через час после позорного изгнания Алены из школы одна из ее бывших подружек-«ангелов», Женя ее звали, робко спросила, можно ли ко мне подсесть. Я ответила: можно. А после уроков в тот день ко мне подошел Аленин парень, Дима, и с показной небрежностью сказал:

― Ты на набережной Карповки живешь? Я по соседству. Хочешь, после школы вместе пойдем?

Я постаралась ответить так, чтобы ответ означал сразу и «да», и «нет»:

― Меня обычно забирает со школы папа. Но как же здорово, что мы живем недалеко!

Я пока не решила, готова ли я вместе со всем остальным унаследовать и Алениного парня. Он хотя бы красив? Я ничего не понимала в мужской красоте. Он был капитаном футбольной команды и популярен в школе, и мог пригодиться в один прекрасный день, но еще был раздражающим и глупым. Едва ли я смогу подолгу находиться рядом с ним. Но ведь королева может держать при себе шута. Фокус в том, чтобы избавляться от людей, когда они тебе больше не нужны, так, чтобы они не затаили на тебя злобу.

Но это все было неважно. А важно было вот что: когда Алене объявили, что ее выгоняют из школы, у нее сдали нервы. Именно этого мгновения я ждала так долго, хотя Алена не сделала лично мне ничего плохого.

Безупречная пластиковая Алена Брусницына ревела. Она у всех на глазах в буквальном смысле ползала перед директором и завучем на коленях посреди школьного коридора и умоляла не делать этого. Она кричала, что отец убьет ее, живого места не оставит, и ее маму убьет тоже. Глазурь ее идеальности слезала с нее, как кожура с картошки, и обнажался стыд, горе, необъятный ужас и беспросветное одиночество.

Истинность ее чувств наполняла меня, как воздушный шар наполняется теплым воздухом. Я почувствовала себя какой-то легкой и гораздо сильнее, чем обычно, почти всемогущей. Мне стало так хорошо, что пришлось ухватиться за стену: ноги подгибались. Мир стал ярче и обрел больше красок. Мне даже показалось, что сквозь школьные стены проступают очертания какого-то совершенно другого здания, с интерьером словно из конца девятнадцатого века, и по коридорам скользят тени людей или даже совсем не людей в старинной одежде… Это, пожалуй, было немного странно, ведь у меня совсем нет воображения. Я никогда не принадлежала к числу тех детей, которые думают, что мир полон чудес, а в шкафу спрятана дверь в волшебное королевство. В любом случае это продолжалось так недолго, что мне не удалось все это хорошенько рассмотреть. Но эти несколько мгновений были настолько ослепительны, что стоили всего этого долгоиграющего плана.

После этого Алена упала в обморок. Последний раз я видела ее неподвижно лежащей на полу школьного коридора с разбитыми в кровь кулаками, ее лицо стало серым и странно сморщенным.

Такого прежде не случалось. Я была озадачена и, пока все суетились и кричали «Вызывайте скорую!», постаралась поскорее уйти.

Говорили, что ей потом стало лучше и вроде бы ее здоровье серьезно не пострадало, но в школу она, конечно, больше не приходила.

Дашу-Кубометр тоже не видели на уроках с тех пор. Говорили, что она через несколько дней тоже почему-то оказалась в больнице. Но до нее мне дела не было.

― Ты уже такая взрослая, ― сказал директор. ― Ну и летит время, конечно... Как твои дела-то сейчас? Не обижают? С кем-то дружишь?

― Оценки нормальные, дядя Юра. Дружу со всеми понемножку.

― Помню, в младших классах была такой злюкой, вечно со всеми затевала драки… Я тебя мысленно называл «Маугли наоборот», ― директор усмехнулся. ― Ну, знаешь, волчонок в человеческом мире. Я знаю, что Август любит тебя, ты ни капли не была похожа на детей, с которыми дурно обращались в семье ― а ты удивилась бы, если бы узнала, сколько я таких встречал, ― и все-таки ты тогда была немного странной... Я беспокоился, сможешь ли ты когда-нибудь поладить с ребятами.

Я улыбнулась как могла мило:

― Сейчас все хорошо. Давно уже ни с кем не дерусь.

― Хм… Ладно. Передавай привет Августу.

Несколько моих одноклассников маялись в очереди у директорского кабинета в ожидании такого же допроса. Я прошла мимо них в школьный вестибюль, а затем к гардеробу. Но переобувшись и надев свою уличную куртку, я направилась не к выходу, а в другую секцию гардероба, подальше от моей. Я шла крадучись, но мне никого не встретилось ― уроки уже закончились.

Я достала из кармана Аленин браслет. Он был серебристым, с дурацкими блестяшками. Когда я засунула его между батареей и полом, подумала, что он слишком бросается в глаза. Никто не поверит, что он пролежал тут несколько дней никем не замеченный, его отлично видно от самого входа. Надо придумать другое место. Более укромное, но в то же время не настолько надежное, чтобы уборщицы не нашли этот браслет вообще никогда...

И тут я замерла: поняла, что на меня кто-то смотрит. Пока я возилась около батареи, кто-то бесшумно зашел в гардероб, и я слишком поздно заметила его. Это был кто-то высокого роста, взрослый. Это был…

Это был мой отец.

Я стояла на корточках посреди гардероба с чужим браслетом в руках, а отец неподвижно стоял, прислонившись к дверному косяку, почти слившись с тенями в своем черном пальто, и смотрел на меня.

― Ты что, за мной следил? ― глупо спросила я, понятия не имея, что делать. Он все понял? Да тут бы и последний идиот понял. Наверное, он в ярости.

― Приехал встретить тебя после школы и заметил тебя в вестибюле. ― Он выхватил браслет, покрутил его в руках. Спросил серьезно: ― Это той девочки? Той, которой ты завидовала?

― Я не завидовала! Вот еще, много чести...

Я правда не завидовала. Мне бы не хотелось, чтобы вокруг меня толпились подружки из-за страха или из-за подарков. Хотелось как-то иначе. Как? Я пока точно не знала. И была практически уверена, что так, как мне хотелось бы, и не бывает.

― …Меня просто раздражало, что все пляшут под ее дудку. Какие бы пакости она ни творила, все ей сходило с рук. Мне всего-то и хотелось, чтобы все увидели, какая она… ― И тут я неожиданно для самой себя добавила: ― И даже больше того ― чтобы… она сама себя рассмотрела…

Но я не успела задуматься, что, собственно, я имела в виду, потому что отец, несколько мгновений смотревший на меня молча, сказал:

― Знаешь, что я думаю? Тебе стоит вернуться на домашнее обучение, вот что.

― Что? Нет! ― взмолилась я.

Домашнее обучение ничем не плохо само по себе, но там не будет людей. Не будет этой чистой, необузданной радости от соприкосновения с их темными тайнами. Нет, в прошлый период учебы на дому у меня было несколько преподавателей, и я не сказала бы, что с них было совсем нечего взять. Был репетитор по математике, настолько самоуверенный, что несколько раз поправил меня насчет интегралов. Он ошибался, но я не стала спорить. Еще он иногда клал мне руку на бедро. В доме кое-где были расставлены камеры, и однажды я с ним села на диван так, что когда он попытался прижать свой мерзкий слюнявый рот к моему, я знала, все будет записано. В последний раз я видела его в суде, и сочащийся из него ужас был упоителен. Была еще учительница литературы, которую я просто по старинке довела, как доводила учителей в младших классах. Она сначала изрыгала обычную бессмыслицу вроде: «Да что ты себе позволяешь», а потом правда начала сыпаться из нее, как песок, если сделать ножом надрез на целлофановом пакете: брызгая слюной и почти захлебываясь, она кричала, что она ненавидит своих учеников, вообще всех детей ненавидит, этих тупоголовых тварей, да и литературу тоже, что у нас все впереди, а у нее все позади, что она никто, что скоро умрет, а ее жизнь была выброшена на ветер.

Но их эмоции были какими-то несвежими, припыленными, в них не было того тепла и сладости, как от Алены и других моих одноклассников, которые ложились в меня, как еще горячая булочка с вареньем.

Я не хотела назад на домашнее обучение.

― Мне правда жаль, пап. Я извинюсь и перед Дашей, и перед Аленой, — сказала я, улыбаясь отцу своей лучшей улыбкой, как когда репетируешь перед важными фото.

Никак это не прокомментировав, мой отец не спеша положил Аленин браслет в карман своего пальто, молча развернулся и пошел к выходу.

Я поняла, что он действительно очень зол, хотя со стороны и не скажешь. В машину мы сели так же молча.

По дороге домой он не включил радио со своим излюбленным джазовым старьем и ни разу не прокомментировал манеру езды других водителей. Даже не предложил заехать в кафе недалеко от дома, где он любил какой-то салат, а я ― замороженный йогурт. Зато успел выкурить две сигареты.

Мы с отцом всегда и обо всем говорили довольно честно, он в этом был непохож на большинство людей. О некоторых вещах он врал ― например, о моей матери или о причине наших постоянных переездов, ― но я знала, что это вранье, а он знал, что я знаю, так что в основном мы просто не обсуждали это. Сейчас мне хотелось разбить тишину и сказать… Что сказать?

Пап, помнишь, я в младших классах ко всем цеплялась и меня в конце концов отправили к школьному психологу? Так вот, ничего не поменялось, просто я научилась лучше притворяться.

Пап, все кажется мне серым и скучным, и единственные моменты, когда я чувствую себя живой ― это когда с человека слезает глазурь и я вижу обнаженную правду мира. Тогда все освещается и обретает краски, и это не какая-то метафора. Что это значит? Все это знают и просто избегают говорить об этом, как и о множестве других вещей? Или только я одна вижу, что мир таков?

Но я молчала. В лучшем случае меня снова отправят к психологу.

Молчать было неприятно. Я, еще садясь в машину, даже хотела было «забыть» пристегнуться, чтобы отец меня одернул ― хоть что-то сказал, ― но это было бы совсем по-детски, так что я пристегнулась. Косилась на руки отца в перчатках на руле и пыталась понять, что же будет.

― Я поймаю тебя на слове, ― сказал он наконец. ― Ты сказала, что извинишься перед Дашей и перед Аленой ― вот и сделай это. Навести их обеих. Сделай так, чтобы они обе вернулись в школу. Тогда посмотрим.

― А толку-то? ― не поняла я. ― Допустим, уговорю я их вернуться… ― На самом деле я сильно сомневалась, что Алена вернется в школу после пережитого унижения, даже если ее здоровье восстановится. А Даша вообще, если в школе не привирают, в коме, хотя я понятия не имела, как до этого дошло: ее никто пальцем не тронул. Но отец и так прекрасно об этом знал. ― Но ничего ведь ведь не изменится. Алена стерва, но хотя бы зубастая, своих «ангелов» она не давала в обиду. А Даша ― просто размазня. Она вечно хочет внимания и никому ничего хорошего не сделала. Она сама виновата, что над ней издевались, и над ней и дальше будут издеваться.

― Неважно, кто она. Или кто Алена Брусницына. Важно, кто ты. Когда ты что-то делаешь, даже чужими руками, имеет значение только то, что этот поступок говорит о тебе.

― Ну да, ну да, ― кисло сказала я. ― Я волчонок в человеческом мире. Уже слыхали.

― Что? Кто тебе такое сказал? ― вздрогнул отец. На миг у него сделалось такое странное лицо: в полутьме машины бледное, как у трупа, глаза ― как провалы в черноту. И я тоже вдруг испугалась, сама не зная чего и почему.

― Да фигня, ― буркнула я. ― Директор, ну дядя Юра, сказал, что в младших классах я казалась ему волчонком. Как там он выразился… «Маугли наоборот».

― А, дядя Юра, ― отец успокоился. ― Ладно. В общем, твоя задача, если не хочешь снова учиться на дому ― вернуть в школу Алену и эту Дашу, хочешь ты этого или нет.

Какое-то время мы ехали в тишине. Потом я все-таки решилась спросить:

― Пап… Ты думаешь, со мной что-то не так? Я не такая, как все?

― Все не такие, как все, тыква. ― Он часто звал так меня, когда я была помладше, потому что день рождения у меня 31 октября. Помолчав, добавил: ― Это просто твоя природа. Это ничего.

Глава 3. Ледяная муза

Марина

Я бежала по Кронверкской набережной. В этот раз я не собиралась ловить конку или извозчика, добраться пешком было быстрее.

Девочка, которая забрала Дашу, была ледяной музой. Фамулус упомянул Кошмар, но, должно быть, он просто ошибся: следы присутствия Кошмаров и созданий одиночества, как эти музы, легко перепутать. И те, и другие в основном обитают во Втором городе. А значит, сейчас мне нужен был лес. Видите логику? Я тоже нет. Принципы перемещения между Седьмым городом и городами Грёзы объяснить довольно трудно (а внутри самой Грёзы они еще запутаннее). Одна и та же дорога вовсе не обязательно приведет в одно и то же место. Иногда ключ для перехода — это определенный маршрут, или время суток, с точностью до минуты, или, в одном конкретном случае, довольно раздражающая музыка, иногда играющая в магазине. Но в основном более-менее работает принцип подобия. И еще, чтобы куда-то добраться, надо точно знать, куда хочешь попасть, или кого именно встретить.

Король имел обыкновение говорить по этому поводу что-то такое: «Мир наш — лоскутный… Сшит нитями, словно шрамами, что глазу невидимы, но сердцу ясны», — своим странным, мягким и глубоким голосом.

Я свернула на Троицкий мост, который в Шестом городе выглядел почти так же, как в моем родном. Фамулус все это время следовал за мной, но когда мы побежали по мосту, замедлился, а на середине моста остановился совсем.

— Ты не идешь со мной? — спросила я.

— Прости, человечка, но я не могу позволить себе быть затянутым в какое-то… — он презрительно фыркнул, — вульгарное выяснение отношений.

Кончик его хвоста боязливо ходил туда-сюда.

— Не хочешь драки с урмой посильнее себя, да?

— Драки? Дорогая моя, я выше этого. Драться — это для тех, кто не может блистать. К тому же пытаться урезонить кого-то из ледяных муз — ужасно неблагодарное занятие.

Ладно, я и так знала, что толку от него не будет: пока он будет блистать, драться придется мне. Поэтому я лишь махнула рукой и побежала дальше, оставив его стоять на середине моста.

Как я уже сказала, мне нужен был лес — и настоящий лес на окраине или за городом тоже подошел бы, но я сейчас была в центре. Короче, я направлялась в Летний сад. И ничего смешного! Когда я добежала до конца моста, перед моими глазами должна была оказаться знаменитая решетка Летнего сада с туристических открыток, вот только тут ничего такого не преградило мне путь, я свободно вошла в парк без всяких ворот и касс.

В моем мире стояла ранняя осень, но тут все деревья были в снегу. Впрочем, местами среди деревьев, как и в настоящем Летнем саду, белели статуи — только уже не мраморные, а ледяные, да и изображали они нечто такое, во что совсем не хотелось вглядываться… Мне в моей школьной форме было холодно, но не до такой степени, чтобы стучали зубы — скорее я ощущала какой-то иной, не физический, и все же густой и тяжелый холод, который проникал в самую душу. Я шла, всматриваясь в просветы между деревьями, пригибающимися к самой земле под тяжестью сосулек и снежных шапок. Стояла тишина, которая казалась еще более пугающей из-за похрустывающего под кроссовками снега.

Но вот, наконец, я различила в этой тишине знакомый шепот, то и дело обрывающийся на полуслове, неуловимый, как зимняя вьюга:

— Даша… Ты такая… талантливая, Даша…

Рыжеватая девочка, скорее по-подростковому нескладная, чем по-настоящему толстая, сидела на коленях возле блестящей темным стеклом ледяной дорожки, раскатанной в снегу. Я сразу узнала ее, она выглядела так же, как в Седьмом городе, только одета была иначе — не в больничный халат, а в обычную домашнюю одежду. Позади нее стояла ледяная муза из моего воспоминания, положив ей руки на плечи.

— Каждый твой… мазок… это… целый мир… Почему же ты… так много грустишь, Даша?

— Просто все всегда смеялись надо мной. А я хотела, чтобы они полюбили меня — и я так старалась, чтобы меня было за что любить, Гельта! — откликнулась Даша, не отрывая взгляда от ледяной дорожки. — Я каждый день пыталась стать лучше, я рисовала и рисовала. Но оказалось, никому это не интересно. Все видели только то, что я толстая, и больше ничего.

В ледяной дорожке отражалось небо… Нет, это было не отражение: какие-то картинки скользили во льду, непрерывно меняясь, будто хотели вырваться за пределы своей прозрачной тюрьмы. Может быть, Даша видела там образы своих будущих работ.

— Это так… — подтвердила ледяная муза. — Мир людей… полон разочарований. Они тянутся к тебе… только когда им что-то нужно… и отталкивают, когда… ты показываешь свою истинную сущность...

(Ну и в чем она неправа? — мрачно усмехнулась я про себя. Ладно, ладно: она неправа. И точка).

— Им не нужны… твои картины, Даша... Они не видят их… не видят тебя. Но здесь… Здесь никто не осмеёт тебя… и не отвернёт взгляд… от твоих работ.

— Ты правда хочешь, чтобы я осталась, Гельта? — спросила Даша смущённо и с лёгким сомнением.

— Конечно… Этот лес станет… твоей личной мастерской. Посмотри, какие чудеса… ты сможешь сотворить. Твои картины станут живыми… будут дышать… поверять тебе секреты… Разве не этого… ты всегда хотела?

— Но я ведь смогу вернуться? Если захочу?.. — спросила Даша, не отрывая взгляда от ледяной дорожки, где клубились образы неведомых шедевров.

— А зачем… тебе возвращаться… в мир, где твой дар… никто не замечает? — Мне показалось или голос ледяной музы стал чуть холоднее? — Разве тебе нужны те… кто даже не понимает… кем ты являешься?

Она не ответила «да» или «нет», вы ведь заметили? Видите ли, урмы неспособны лгать. Зато они очень умело оперируют полуправдой. Чего эта Гельта не сказала Даше — так это что ее тело в Седьмом городе не сможет долго существовать без души; люди не могут, уйдя в Грёзу, остаться там навсегда. То, что делала ледяная муза, было просто растянутым во времени Опустошением, ей нужен был Дашин Блеск как пища и строительный материал для ее уголка Грёзы.

— Здесь ты никогда… не будешь одна. Здесь твои самые прекрасные фантазии… останутся в вечности. Они — и ты тоже… здесь, со мной…

Гельта обняла Дашу. Я поняла, что больше тянуть нельзя, каким бы уютным и согревающим ни казался бедняге лед ее объятий.

— Каждый твой штрих… будет сиять здесь… как звезда на ночном небе…

— Ты всем толкаешь одну и ту же телегу? — оборвала я ее, выступив из тени. — Честно, для музы у тебя плоховато с фантазией.

Мне хотелось верить, что Гельта, как в прошлую встречу, отскочит, испуганно оскалившись. Вместо этого она лишь выпрямилась и скользнула по мне равнодушным взглядом.

— А, это… ты. Уходи. Эта девочка… пришла со мной… добровольно.

Для начала я попыталась ее переубедить:

— Формально да, но ты обманываешь ее. Ты думаешь, Королю бы понравилось то, что ты делаешь?

Даша почти не обратила внимание на мое появление — лишь скользнула по мне сонным взглядом, вряд ли даже осознав, что именно она является предметом нашего спора, а потом снова уставилась в темное ледяное зеркало своих фантазий.

— Не воображай… что способна постичь… поступки нашего Короля, — сказала Гельта высокомерно.

Хорошо хоть «человечка» не добавила.

— И все-таки? — настаивала я. — Что бы он сказал?

— Мне нет дела до того… что бы сказал Король. Тем более… сейчас. Что нам до правителя… который бросил нас? У нас есть… своя воля. А ты, — добавила Гельта, — слишком… заигралась. Без Короля тебя никто… не защитит.

Можно подумать, раньше меня кто-то защищал!

— Когда-то, может, это и была игра. А сейчас я нужна людям как никогда прежде. Тем самым людям, которых вы ни во что не ставите, и без которых вы никто.

— Ты уйдешь… ни с чем. Ты просто глупа… раз явилась сюда.

Холод стал еще более давящим.

— Я все еще Рыцарь Короля даже в его отсутствие, — сказала я как могла спокойно. — Ты поступила несправедливо, и как Рыцарь Короля я пользуюсь правом вызвать тебя на дуэль. Какое оружие ты выбираешь?

Гельта взглянула на меня уже без деланной насмешки, холодно и оценивающе.

— Я выбираю… «Пути».

— Тогда начнем партию, — сказала я и повернула свое кольцо печатью внутрь. В моей ладони соткалась из света колода. Такая же колода, парящая в воздухе, появилась и рядом с Гельтой.

Большинство споров между урмами решаются с помощью «Путей». Если честно, я ненавижу эту игру всей душой. Ее правила такие же абсурдные, как законы перемещения в Грёзе. Или как сами урмы, их вид, слова и поступки. И все же карты лучше, чем другой вариант — драка на мечах. Цель «Путей» — победить противника, уничтожив главную карту колоды, «Сердце Снов». Но это всего лишь карты, в следующих партиях они восстановятся. Ну а поединок…

Понимаете, урмы ведь не плохие. Хорошими их, конечно, тоже трудно назвать (хотя в более благоприятном варианте они должны заставлять людей расти над собой, а не выжимать их досуха: так они тоже получают Блеск, хоть это и более долгий и трудный путь). И все же они — живые. Даже у мечт и кошмаров, думаю, есть свои мечты и свои кошмары.

А поединок… ну, это поединок.

От обеих колод отделилось по пять карт, которые мы взяли в руки, а затем еще по одной, которые приняли вид двух мерцающих кристаллов — это были наши «Сердца Снов», мое и Гельты.

Я изучила свои пять карт. Вот же незадача, среди них не было ни одной карты персонажа, а атакующие карты без них бесполезны — сначала нужно призвать кого-то, кто бы мог эту атаку провести. Я решила разыграть «Сказочный лес», усиливающий карты, связанные с природой. Как только я перевернула карту, вокруг зазеленели иллюзорные деревья и цветы, смотревшиеся посреди снежных ветвей немного нелепо. Гельта недоуменно сдвинула брови: на первый взгляд это был бесполезный ход. Должно быть, она решила, что я выбрала эту карту из-за даруемого ей ощущения уюта и покоя: «Сказочный лес» был картой не только локации, но и эмоциональной настройки. Как только карта активировалась, я и правда стала нервничать куда меньше.

От пяти карт в руке Гельты отделилась одна, превратившаяся в маленькое черное крылатое существо с удивительно злобной мордой — это была «Тень ворона». Если я сейчас не вытяну ни одну карту защиты, она разобьет мое «Сердце снов» на втором же ходу.

Слава богу, я вытянула «Вуаль тумана» — и тут же использовала ее. Мое «Сердце снов» сделалось невидимым.

— Сразу использовать… скрывающую карту? — поддела меня Гельта. — Боишься… даже немного рискнуть?

— Зачем? Чтобы сразу проиграть из-за чрезмерной самоуверенности?

Вопреки собственной браваде, она на этом ходу, лишившись возможности атаковать «Тенью ворона», выставила карту «Каменные Часовые» — двух големов, которые встали стеной вокруг ее «Сердца Снов».

На следующем ходу мне наконец-то повезло вытащить персонажа: это был «Белый всадник» — лучше, чем ничего, но с големами ему не справиться… Обычно.

Гельта, явно издеваясь надо мной, выложила карту «Шепот сомнения». Если одни карты способны успокаивать и вносить ясность в мысли, то другие, наоборот, внушают страх и неуверенность, а в особо неудачных комбинациях заставляют атаковать собственные карты. Эта была как раз из таких. Она полностью стерла успокаивающий эффект «Сказочного леса», и я была готова поспорить, что у Гельты уже припасена не менее пакостная карта ей в пару, чтобы на следующем ходу я сама уничтожила собственное «Сердце снов», даже скрытое вуалью. Хотя если она просто атакует, тоже будет паршиво. «Сердце» она вряд ли достанет, но убьет моего всадника. Что делать?

Я решила пожертвовать «Шелковым коконом», довольно полезной картой, которая могла нейтрализовать одну атаку противника. Это было не совсем правильное решение, но лучше, чем если бы я решила атаковать сама, потому что Гельта одновременно разыграла «Зеркало иллюзий». Вместе с уже использованным ей «Шепотом сомнения» эта карта создавала то самое подлое комбо, которое я и предвидела: если бы я на этом ходу атаковала, то мой всадник ударил бы по моему же «Сердцу Снов».

Но я не сомневалась, что у Гельты еще много козырей в рукаве — буквально! — и она не подвела. Увидев, что у меня больше нет «Шелкового кокона», способного противостоять атаке, она разыграла «Золотые путы». В лапах у ее злобной птицы появилась блестящая сеть. Это почти непобедимое заклинание позволяло атаковать даже скрытое вуалью тумана «Сердце». Ворон взмахнул сетью и набросил ее на то, что казалось пустым местом, и там замерцал кристалл моего «Сердца снов».

Однако уничтожить ее он не успел: я на этом ходу тоже использовала атаку — давно приберегаемый мною «Деревянный меч». На предыдущем ходу он бы обернулся против меня самой, но сейчас сработал как надо. Его эффект сложился со «Сказочным лесом», и мой всадник храбро атаковал все карты Гельты сразу, мгновенно уничтожив как ворона, так и каменных големов. Ее «Сердце снов» потемнело и потухло.

Надо отдать Гельте должное, она и бровью не дернула.

Мой всадник, «Сердце», силуэты деревьев и обе колоды растворились в воздухе. Вокруг снова был только заснеженный лес и мы двое. И Даша.

— Хорошо. Я отказываюсь… от своих притязаний… на эту девочку. Забирай… ее.

Урм трудно понять. Затаила ли Гельта на меня злобу? Я была уверена, что да, но она больше не произнесла ни слова. Развернулась и бесшумно исчезла среди деревьев заснеженного парка, даже не оставляя следов — словно и не было ее.

Осталась только Даша, сонно пялящаяся в свою ледяную дорожку. Впрочем, в отсутствие Гельты картинки уже не мелькали там.

— Ну что, Даша, пойдем домой? — Я протянула ей руку.

Дашин взгляд постепенно стал более осмысленным. Она встала и почти взялась за мою руку, но затем попятилась.

— Не хочу я домой, — тихо, но четко.

— Ну как так, Даш? Дома тебя ждут.

Даша мотнула головой, стряхивая остатки наваждения.

— Что ты со мной как с трехлеткой разговариваешь? — вдруг разозлилась она. — Кто ты вообще такая? Хотя знаешь, мне вообще-то плевать. Ты, видно, воображаешь себя этакой добренькой спасительницей? Думаешь, Гельта ушла — и у меня все волшебным образом наладится? Нахрена ты вообще притащилась? Мне нравилось с ней быть. Она говорила со мной ласково и по-настоящему интересовалась тем, что я делаю.

— Вот только потом ты бы умерла!

— Ну и что?! Лучше уж умереть тут, счастливой, чем вернуться туда, — выпалила она.

Хуже всего было то, что она постепенно отходила от меня в гущу заснеженных деревьев. Я осторожно следовала за ней, как за диким зверьком, которого легко спугнуть в любой момент, и мы постепенно удалялись от того куска леса, который хоть и смутно, но напоминал Летний сад. Планировка тут уже не имела ничего общего с аллеями парка, да и статуи исчезли. Вдобавок стремительно темнело — течение времени в городах Грёзы так же мало поддается пониманию, как и все остальное в ней, — и этот сумрачный лес внушал мне много опасений.

— …Вернусь я назад — а дальше что? — продолжала Даша. — Меня внезапно полюбят одноклассники? Или, может, я побегу с ними дружить после того, что они устроили? Они постоянно издевались надо мной, стащили мою одежду в раздевалке во время физры, а потом главная стерва класса еще и обвинила меня в краже какого-то там браслета Фифани. Если я умру, никто не будет обо мне грустить. Ни один человек. Назови мне хоть одну причину вернуться!

Ах, черт... Да, Даша во многом была права. Этот момент всегда трудный. Никакие урмы не навредят людям так, как они вредят друг другу или сами себе. Я не психолог, не родитель и не друг тем, кого спасла от урм. Хотя иногда пытаюсь стать другом, или, по крайней мере, навещаю их. У некоторых дела пошли на лад.

Не у всех.

Но ведь даже один маленький второй шанс — это лучше, чем ничего?..

Я не придумала ничего лучше, кроме как спросить:

— А о маме ты подумала?

— А она подумала, прежде чем меня рожать в этот мир, где люди каждый день пробивают новое дно?! Я этого не просила! И вообще, она старая, глупая и нелепая! И как и все, совершенно меня не понимает! Я и ей не нужна на самом деле, она просто боится остаться совсем одна! Ненавижу ее!

Вот тут я совершила ошибку: попыталась попросту схватить Дашу за руку. Она отшатнулась, развернулась и побежала в самую гущу леса.

— Подожди! Ты заблудишься и не найдешь без меня дорогу в наш мир!

— Отвали!

Для девочнки, которую дразнили из-за веса, она бежала удивительно быстро — откуда только силы взялись? Какое-то время я преследовала ее, но поняла, что отстаю. Я запыхалась, темные заледенелые ветки хлестали мне бока.

— Ты умрешь, понимаешь ты или нет, дура? — крикнула я ей вслед. — Твоему телу осталось всего несколько дней!

Я остановилась, чтобы отдышаться, уперев руки в колени. Тьма окончательно сгустилась. Я не видела ни Дашу, ни ее следов. Как и своих собственных: пока я бежала, ноги увязали в снегу, но оглянувшись, я обнаружила, что отпечатки ног каким-то образом исчезают сразу, как только появляются.

— Даша! — безнадежно позвала я в темноту. Ответом мне было молчание.

Деревья вокруг возвышались, словно темные, застывшие в угрожающих позах силуэты.

Я побрела назад — ну, в ту сторону, откуда, как мне казалось, я прибежала. Но я была не особо уверена в направлении. Во Втором городе очень легко заблудиться. Есть проверенные способы избежать этого (примерно как в сказке про Гензеля и Гретель, все же читали?), но сегодня я спешила и не успела подготовиться. Да, знаю, чертовски глупо. Но кто знал, что девчонка вытворит такую дичь?..

У меня появилось ощущение, что тени между деревьев следят за мной. Потом вдали среди стволов мелькнул огонек, и на миг он даже показался мне спасительным маяком: вдруг все-таки получится выбраться в какое-нибудь безопасное место? Но затем я услышала странный треск — как будто хрустел снег или что-то твердое и острое царапало стволы деревьев. Еще несколько таких же огней вспыхнуло вокруг, будто холодные звезды. Эти звезды медленно и неумолимо двигались ко мне. И тени между деревьев тоже двигались, уплотнялись, обретали форму высоких ломких фигур, словно отлитых из черного стекла…

Я не знаю, как эти существа сами называют себя — может, и никак не называют, — но у меня не особо богатая фантазия, и я обычно звала их про себя Осколками ночи. То, что издали казалось холодными огнями, было кристаллами, светящимися в центре их пустых, лишённых черт «лиц», как единственный глаз. Их тусклый голубой свет отражался в поверхностях их блестящих острых тел. Они приближались медленно, их движения сопровождались мелодичным звоном, как будто кто-то бросал осколки стекла на пол. Я попыталась отступить, но Осколки ночи уже успели окружить меня кольцом, не давая уйти. Они тянули ко мне свои тёмные сверкающие руки. До меня донёсся их тихий, многоголосый шёпот-звон.

Ну уж нет, без боя я не сдамся! Я крутанула кольцо на пальце, почувствовала в руке знакомый холод рукоятки меча… Но рука двигалась ужасно медленно, словно под водой: безжизненный звенящий шепот Осколков вытягивал силы и будто сгущал тьму вокруг. Она обволакивала меня, становилась осязаемой, как черное полотно, которое мешало двигаться и дышать, сжималась вокруг меня. Я хотела позвать на помощь (кого?..), но даже крик застыл в этой давящей толще, изо рта вырвался только какой-то невнятный писк.

Один из Осколков резко метнулся вперёд, протягивая ко мне свою тонкую руку; когда его черные кристаллические пальцы коснулись меня, я почувствовала резкий укол, мое тело ослабло, и я упала на снег.

Глава 4. Гладиаторы

Ксения

Квартал коттеджей назывался «Богемская династия премиум с видом на залив». Маркетологи явно считали, что пять слов в названии, да еще с предлогами, неминуемо переводят ЖК в разряд элитных. Вид отсюда, строго говоря, открывался не на залив, а на Малую Невку и Крестовский остров, напоминая жильцам, что можно стремиться к еще большему премиуму. И семья Алены наверняка была бы не против туда переехать, но до Крестовского все-таки не дотягивала.

Я остановилась возле железной ограды «Богемской династии», за которой виднелись сами коттеджи и короткая аллея, усаженная молодыми яблонями. Возле ворот не скрываясь торчали несколько амбалов в форме какой-то частной охранной компании, в будке скучал привратник.

— К кому? — поинтересовался он.

— Я к Алене Брусницыной.

Привратник стал звонить кому-то по внутренней связи. До меня донеслось тихое: «Лет пятнадцать-шестнадцать… Бледная, черные волосы…»

— Соединяю… — и он кивнул мне на динамик рядом с воротами, что-то вроде домофона, только без кнопок.

— Да? — сказал из динамика женский голос.

— Здравствуйте! Я Ксения, одноклассница Алены… — Я не была уверена, что стоит добавлять «бывшая». — Она уже несколько дней не появляется в интернете. Она дома?

Пауза.

— Алена в отъезде, — наконец донеслось из динамика.

— Она хорошо себя чувствует? — спросила я.

— Да, да, идет на поправку, — как-то торопливо, — она просто немного погостит у моей сестры в Испании…

Услышанное было такой нелепой и неумелой ложью, что я чуть не рассмеялась. Но зачем вообще тогда Аленина мама решила ответить? Привратник мог бы сразу меня послать куда подальше. Вот это было немного странно.

— Ладно, спасибо. Скажу девочкам в школе, чтобы не беспокоились. — Я отошла от ворот и хотела было уйти, как вдруг из динамика донесся другой голос, мужской:

— Да ты погоди минутку, красавица. Потолковать надо. Щас выйду.

Через пару минут ворота отъехали в сторону, и я увидела полноватого мужика средних лет. Он был такой очень… банальный. Вот точь-в-точь как я представляла себе отца Алены Брусницыной. Если бы на дворе были девяностые, он бы носил малиновый пиджак и золотую цепь на шее.

— А пойдем, Ксюша, по улочке пройдемся, — сказал он мне с фальшивым дружелюбием, по-хозяйски положив руку мне на плечо. — Тут на углу кофейня хорошая, кофейку нахаляву попьешь.

Развязность его манер и привычка командовать могли бы взбесить кого угодно, но все это было слишком интересно, чтобы вот так просто уйти.

— Какой стильный интерьер! — восхитилась я (не слишком ли топорно?), войдя в кофейню. — И вообще, такой красивый район у вас, и жилой комплекс такой шикарный... — Если честно, наш уголок Петроградки был ничуть не хуже, и так-то у нас очень приличная квартира в красивом старинном доходном доме, но я решила разыграть карту скромности. — Ой, какое дорогое тут все, ужас… Правда можно взять что угодно? И вот этот — фильтр на Кении?

— Хоть на Кении, хоть на Колумбии, не обеднею, — величественно бросил Аленин папа. — Угу, в целом ничего так райончик. Ну, для Питера.

— В Москве лучше, да? — я вздохнула так мечтательно, чтобы у него не возникло сомнений, что Москва — самое шикарное, что я мечтаю увидеть в этой жизни.

— Ясно, лучше. Дома эти ваши желто-серые так глаза намозолили, ты бы знала! Грязь, подъезды вонючие, штукатурка на глазах отваливается. И жители тут — шизик на шизике. Ну, оно и понятно, дождь круглый год, летом ночи эти белые, не поспишь нормально... Тут, Ксюша, любой рехнется и побежит старушку топором рубить, — козырнул он эрудицией.

Сам он никакой кофе брать не стал, просто сел за столик напротив и стал давить тяжелым, как бульдозер, взглядом. Что-то ему было от меня нужно.

— А почему вы решили переехать, Виктор… а как вас по отчеству? Или мне вас «дядя Витя» можно называть? — спросила я приветливо, словно ничего этого не замечая.

— Ксюш, ну какой дядя, я еще не такой старый! — обиделся Аленин отец. — Зови меня просто Виктор, Витя… Вести дела тут повыгодней, вот и переехали, — туманно объяснил он.

— Так вы бизнесмен… Виктор?

Восхищенный тон явно льстил Алениному папе, он заулыбался.

— Да, Ксюш, в точку. Пара фитнес-клубов у меня. В клубах-то, это самое, не только девки жопу на тренажерах качают. Тут у вас кое на какие вещи смотрят сквозь пальцы... А в Москве — давно уже не смотрят.

— Проще с налогами? — рискнула спросить я и тут же поняла, что выбилась из роли.

— Ладно, это к делу не относится, — резко прервал он. Но тут же снова сменил тон на ласковый: — А ты, значит, дружишь с Аленкой? Славно, славно. Ты первая, кто проведать ее пришел. Молодец! А то эта бабс… женская дружба — сама понимаешь!

Учитывая, что именно я подставила Алену, замечание было справедливое, но я была готова поспорить, что этот бандюган без малинового пиджака знает о дружбе не больше моего.

— А Алена, значит, уже не в больнице? У бабушки гостит? — мой полураскрытый рот красноречиво говорил о том, что собеседник имеет дело с умственно отсталой. Если он поправит, что у тети, скажу, что перепутала. Но он охотно подтвердил:

— У бабушки, у бабушки. В Подмосковье. Надо ей отдохнуть маленечко. А потом уже будем думать, разбираться.

Прозвучало это угрожающе, даже если бы родители Алены не разошлись в показаниях насчет того, где сейчас находится их дочь.

— А расскажи-ка, чем вы вообще занимались с Аленкой и подружками в последнее время, куда обычно ходили, — это был приказ, а не вопрос. — Много ты с ней общалась?

Я немного выдохнула. У меня в ушах до сих пор звучал истошный вопль «Он убьет меня, понимаете, убьет!», и, поглядев на Алениного папу, я вполне была готова поверить, что бывшая королева десятого «Б» уже и правда где-то прилегла в бетон или в карьер с пулей в затылке. Но нет, раз спрашивает, куда она может ходить — значит, пока еще не прилегла.

— Да, много, мы даже за одной партой сидим. — Я подбирала слова осторожно, стараясь создать впечатление, что мы с Аленой близки. Рассказывать мне, по правде, было нечего, я ведь даже не была одной из «ангелов», которых Алена завербовала, чтобы они лебезили перед ней. Я стала максимально занудно повествовать про походы в магазины одежды и косметики. Что-то переспросил Виктор только один раз — когда я упомянула поездку с ночевкой большой компанией на дачу к Алениному парню Диме.

— Загородный дом, значит? В Сосново? И обычно стоит пустой? Ага, ага, интересненько…

К сожалению, он все чаще поглядывал на массивные золотые часы на запястье — и, похоже, непритворно: сомневаюсь, что у этого человека хватило бы душевной тонкости на такой жест.

— Ладно, красавица, я бы тут с тобой еще посидел, на закат полюбовался, но я человечек занятой. Вот тебе денежка, за кофе заплатить хватит, круассанчиком там себя побалуй.

— Спасибо! Очень красивые часики у вас, дорогие, наверное? — польстила я в отчаянии, понятия не имея, как его задержать.

Он окинул меня задумчивым взглядом.

— Да уж не дешевые... А знаешь что, хочешь на машинке покататься да на один из клубов моих посмотреть? У меня там встреча, которую я ну никак не могу отложить, а ты зрелище занятное увидишь. А я тебя по дороге еще про Аленку порасспрашиваю, ага?

— А что за… зрелище?

— Будет там драка, вроде бокса. Мускулы, пот, кровь — девочки такое ой как любят! — Но глянул он при этих словах цепко, оценивающе: не появится ли на лице страха и брезгливости. Я в очередной раз распахнула рот в восхищении:

— Ой, как интересно!

— Только давай без этих ваших фирменных слез и истерик, — добавил он. — Эти ребята знают, на что идут, и навар на этом хороший имеют…

Что такое быть девушкой? Это когда тебе свистят вслед на улице и норовят облапать в вагоне метро. Когда, идя на свидание с парнем из интернета, ты предупреждаешь друзей или родных, куда идешь, чтобы ну знаете, хоть тело потом нашли. Когда сжимаешь в руке самый острый и тяжелый из ключей от квартиры, если поздно возвращаешься домой безлюдными дворами. Когда не садишься в лифт, если там есть мужчина. И уж конечно, ты не едешь непонятно куда с бандюганом с сальноватым взглядом.

Успокаивало одно — хоть Алениному папе и польстило мое наивное восхищение богатством и «бизнесом», и скорее всего он был не чужд, хм, довольно близкого общения с девушками моего возраста, в данный момент его явно гораздо больше интересовала возможность повыуживать еще какую-нибудь информацию про дочь.

Мне тоже хотелось узнать побольше. Я любила секреты. Но я еще ни разу не пыталась выудить такую зубастую рыбу, как отец Алены, и надо было тщательно взвесить, стоит ли потенциальное удовольствие от знакомства с его секретами неиллюзорного риска для жизни. Но вот времени думать как раз не было: Аленин папа уже кому-то звонил. Бросил в телефон:

— Мишань, подгони машинку к «Больше, чем кофе», повезешь меня на точку к девяти как договаривались.

Через несколько минут к кофейне подъехал свежий мерседес S-класса.

— Нечасто на таких тачках кататься доводится, точно? — подмигнул Аленин отец.

Его восторг от «тачки» был таким дешевым и таким смехотворно искренним. Я, желая подыграть, сказала:

— Да, нечасто.

Сев в машину, я торопливо скинула отцу сообщение:

Пап, Алену не так-то просто вернуть в школу. Ты, наверное, решишь, что я кручу тебе мозги, но походу, она сбежала из дома, а родители не хотят выносить это на всеобщее обозрение и сами ее ищут. Ее папаша (он, кстати, жутко стремный) уже битый час о ней расспрашивает, вцепился, как клещ, вот сейчас везет меня в какой-то свой фитнес-клуб.

Может, тут было немного мести. Ты хотел, чтобы я вернула в школу Алену и Дашу — вот, посмотри, как я в лепешку расшибаюсь, пытаясь это сделать. Или это была вовсе не месть? Все-таки мне хотелось поговорить… обо всем. Даже если меня после этого отправят к психологу.

Свою геолокацию в реальном времени я тоже приложила. И дала увидеть Алениному папе, что я ее отправляю (само сообщение, конечно, спрятала).

— Ишь ты… Всегда докладываешь предкам, куда едешь? — усмехнулся он.

— Вы просто не представляете, какой Питер опасный город, в новостях такие ужасы показывают! Я послушная…

Если Аленин папа в этот момент ломал голову, то ли я прожженная охотница за кошельками богатых возрастных мужиков, то ли, наоборот, наивна, как дитя, я не собиралась упрощать ему задачу.

По дороге я продолжала подробнейший рассказ про походы в Алениной компании за джинсами и кремами. Походов таких я, правда, вспомнила всего два, потому что жизнь старшеклассниц — по крайней мере в нашей гимназии — состоит в основном из подготовки к поступлению в универ, но я старалась представить все так, как будто мы тусовались вместе каждый день. Виктор мой рассказ слушал со снисходительным видом, но довольно внимательно — похоже, он и правда слабо представлял себе времяпровождение Алены и был рад узнать хоть что-то.

Дорога заняла не меньше получаса, но мы все еще были где-то на Петроградке — просто на ее узких улочках в час пик можно стоять в пробках вечно. В конце концов машина остановилась у большого здания из стекла и металла. Надпись на здании гласила: «Спортивный центр “Ахилл”». Вывеска на дверях сообщала, что по выходным центр закрыт, была как раз суббота, однако в двери втекал ручеек народа. Все гости показывали охранникам какие-то приглашения. На многих женщинах под плащами и пальто были вечерние платья и много украшений, на мужчинах — костюмы. Я на их фоне была одета совсем простенько, а Аленин отец в своих трениках и вовсе выглядел чужеродно, однако охранники поздоровались с ним уважительно, а сразу за дверями к нам подкатился какой-то увалень и начал пожимать Алениному отцу руку, а другой рукой хлопал по плечу.

— Ну, здравствуй, Витек! Вот-вот начнем. Водочка в холодильнике, ну ты в курсе... — Он искоса глянул на меня и с грязноватой улыбкой добавил: — А если в сауне хотите посидеть, так она тоже растоплена к твоему приходу, я распорядился.

— Непременно посижу, только сейчас дело у меня, перетереть кое с кем надо. Я в баре буду, никого туда не пускай. А это вот дочки моей подружка, Ксюшей зовут. Гладиаторами нашими интересуется. Найди барышне местечко получше, а если пить-есть захочет, все ей обеспечь, и не лезь, понял?

— Понял, как тут не понять…

«Витек» куда-то исчез, а управляющий заведения повел меня по коридору, а затем по лестнице на этаж ниже. Это действительно был спортивный центр, большой, а не просто фитнес-клуб, я мельком увидела раздевалки и помещение с бассейном.

В конце концов мы оказались в зале, в центре которого был боксерский ринг, а вокруг поднимались, как в театре, ряды зрительских кресел. Многие места были уже заняты теми самыми гостями в вечерних нарядах. Недалеко от ринга располагался стол, за которым сидел мужик в майке. Он позвенел большим колокольчиком, и, когда в зале стало тише, сказал:

— Господа! Бой начнется через пять минут! Если кто-то еще не успел сделать ставки, это можно сделать здесь, у меня!

— Садись… садитесь, Ксюша… — сказал управляющий с некоторой неловкостью, явно не понимая, кто я — подружка дочки босса или все-таки компания для сауны, или и то и другое, или что-то иное. Я не торопилась вносить ясность. То, что на мне были обычные джинсы, а не гламурное платье, оказалось кстати: право вести себя не так, как остальные, обычно означает большую силу. А когда люди не могут сразу нацепить на тебя ярлык, они тебя опасаются и относятся с куда большим уважением.

— Ксения, — уточнила я.

Алениного отца рядом не было, так что можно было отойти от образа дурочки с раскрытым ртом; я решила держаться уверенно, словно имею полное право тут находиться, и общаться сухо — почему-то показалось, управляющему это понравится.

— Ксения, извините, — поправился он. — Вот отсюда обзорчик будет отличный.

— На кого ставят? — спросила я.

— А вот они, наши кормильцы! Фантом и Гантеля!

Я увидела, как к боксерскому рингу идут два бойца, раздетые по пояс. Один был высоким, сухопарым, с быстрыми и резкими движениями, напоминающими хищника, и умным пронзительным взглядом. Другой, в противоположность ему, был коренаст и массивен, с широкими плечами и руками, как у профессионального штангиста. Его лицо было покрыто шрамами, а губы — приподняты в оскале. Он явно привык решать всё грубой силой. Бойцы зашли под канаты ринга, встали по разные стороны и стали разминаться. Боксерских перчаток на них не было, никаких судей я тоже не видела.

— И сколько принято ставить?

— От сотки. По карте нельзя, только налик. — Управляющий окинул меня взглядом — может, прикидывал, есть ли у меня с собой такие деньги. — Я могу, хм, одолжить… Витя же сказал за вами присмотреть. Но это самое… — Он понизил голос. — Если решите поставить, ставьте на Фантома.

— Гантеля проиграет? — поинтересовалась я. — И что, оба заранее в курсе и согласны? А семьям бойцов как, нормально с этим?

— Вот что, не суй свою головку туда, куда жопа не пролезет, — вспылил он, но тут же взял себя в руки: — Если его покалечат или еще чего, семья его в обиде не останется — страховки хорошие у нас, очень хорошие… Так что, поставить за вас соточку? Выигрыш будет царский…

— Спасибо, не хочу. Лучше просто посмотрю.

— И правильно, — вдруг одобрил управляющий. — Хотя слава богу, конечно, что другие так не рассуждают, без лоха и жизнь плоха.

Распорядитель в майке снова позвенел колокольчиком.

— Итак, господа — и наши прекрасные дамы, конечно! Все ставки сделаны, кто не успел — тот опоздал, ха-ха! Сегодня на ринге выступают два бойца, которые хорошо вам известны! Поприветствуйте их аплодисментами — Фантом и Гантеля! Начинаем!

Как только распорядитель закончил говорить, коренастый, похожий на штангиста боец — это явно был Гантеля, — бросился на Фантома, нанося тяжёлые удары. Дамы в бриллиантах и мужчины в приличных костюмах взревели, как дикие звери. Кулаки Гантели рассекали воздух, каждый удар был будто каменный молот, грозящий разнести кости. Из толпы раздавались возбужденные выкрики:

— Да, Гантеля! Задави его!

Их эмоции были густыми и неприятными, как перегар, но настолько мощными, что мне даже пришлось ухватиться за спинку кресла впереди себя — я еще ни разу не встречала такого скопления чистой кровожадности, которую никто даже не пытался прикрыть налетом цивилизованности.

Казалось, Гантеля способен уничтожить противника одним мощным ударом. Но Фантом был слишком быстр. Он уверенно уклонялся, пропуская атаки мимо. Казалось, он чего-то ждет. Изредка он наносил удары — короткие, но хлёсткие и точные. Один из них попал в рёбра Гантели. Тот дёрнулся, но только разъярился сильнее.

Постепенно стало ясно, что Фантом действительно выжидает. Он заставлял массивного Гантелю истощать силы, иногда нанося ему серию быстрых ударов в корпус и лицо и тут же отходя на безопасное расстояние.

Гантеля злился. Его лицо наливалось красным, но он продолжал нападать. Если бы я не знала, что победитель выбран заранее, то не смогла бы угадать исход боя.

— Добей его, Фантом! — кричали одни, а другие:

— Нет, Гантеля, в печень бей!

Фантом наконец перестал избегать прямых столкновений. Он сделал обманное движение влево, а затем неожиданно нанес серию ударов по печени Гантели. Звуки ударов напоминали треск дерева под топором.

Гантеля осел на мгновение, но тут же поднялся, выплёвывая кровь. Его оскал, и прежде неприятный, теперь напоминал морду волка, который знает, что проигрывает. Когда стало очевидно, что Гантеля измотан, Фантом усилил наступление. Его движения стали ещё более быстрыми, словно удары плети. Теперь он в основном целился в лицо Гантели, методично разбивая его. Один его глаз заплыл, нос был сломан, кровь текла ручьём.

С каждым новым ударом толпа все больше сходила с ума:

— Мочи его!

— Выбей ему зубы!

Гантеля, похоже, уже почти ничего перед собой не видел, лишь на автопилоте поднимал кулаки, пытаясь защититься. Фантом провел комбинацию: ложный удар в челюсть, а затем сокрушительный апперкот.

Гантеля упал.

Зрители вопили так, что дрожали стены:

— Фантом — король!

— Я же говорил, он его вынесет!

— Гантеля, ну ты чего, вставай, ты же боец!

Распорядитель, который, очевидно, был одновременно и судьей, поднял руку Фантома, объявляя победителя. Затем Фантом медленно отошел в тень, бесстрастно, будто собственная победа его совершенно не интересовала.

Одни зрители ликовали, другие кричали и ругались, доказывая, что бой был нечестным, но в основном взгляды были прикованы к человеку, который остался лежать на полу, в луже крови. Все хотели знать, жив он или мертв — и вовсе не для того, чтобы вызвать врача. Их ноздри раздувались, и было совершенно ясно, что им хочется большего: хочется, чтобы Фантом продолжил избивать поверженного противника, разрывая плоть и ломая кости. Хочется растерзать собственными руками человека, который не причинил лично им никакого вреда.

Я никогда особенно не зацикливалась на мысли «со мной что-то не так», потому что с кем вообще что-то так? Мир — это просто огромная психушка. Люди отвратительны, все и каждый. Сейчас я видела это отчетливо как никогда.

Воздух был густым, как смола, каждая из пропитывающих его эмоций — азарт; злоба; кровожадность; ужас, что с тобой случится то же самое; жажда, что с тобой случится то же самое и со всем этим наконец-то будет покончено раз и навсегда; отчаянное желание ощутить себя живым; потребность поверить, что уж твоя-то жизнь, конечно, не настолько никчемна, как у человека, лежащего мешком тряпья посреди грязного ринга — било в меня, словно волны. Слишком… слишком много. У меня кружилась голова, и мир вокруг плыл.

— Шампанского не хотите, Ксения? — услужливо поинтересовался управляющий спортцентра. — Может, водки стопочку?

Он, оказывается, все это время сидел рядом, хотя я совершенно о нем забыла. Интересно, у меня сейчас такое же лицо голодного зверя, как у других зрителей?

— Нет, спасибо. — По крайней мере, мой голос не дрожал. — А где здесь у вас туалет?

— Есть несколько возле раздевалок, а если заняты, то на этаже выше — один возле тренажеров и один у бара.

Бог его знает, что он подумал — может, что я собираюсь впасть в «одну из наших фирменных истерик». И это правда, эмоции захлестывали меня, вот только они были не мои. Я словно проваливалась в чёрную воду, выныривала и снова проваливалась. Реальный мир с его криками, грязным рингом и вонью крови, долетавшей даже досюда, исчезал, уступая место чему-то другому, снова появлялся и снова исчезал, и я наконец смогла хорошенько рассмотреть это «что-то другое». Вместо ярко освещенного зала спортцентра с рингом и рядами зрительских сидений вокруг меня было какое-то незнакомое, еще более огромное, но гораздо более темное помещение. Стены были покрыты золотой лепниной и бархатными драпировками глубокого багрового цвета. Потолок, кажется, был расписан какими-то сценами, но терялся в тенях, многочисленные, но слабые хрустальные люстры почти не разгоняли темноту.

Вот оно, подумала я. Я снова застала врасплох изнанку мира. Мое сердце колотилось как сумасшедшее. Значит, я не спятила — хотя может и да. Но в любом случае нельзя дать этому снова исчезнуть. Вдоль стен темного зала шли ряды огромных картин в тяжёлых золочёных рамах; в то же время я видела и обычные стены спортцентра с какими-то постерами, искаженные, словно мой взгляд проходил сквозь воду. Мне показалось, что внутри одной из картин в золотых рамах что-то двигается — какая-то женщина отчаянно стучала руками по внутренней стороне холста, пытаясь вырваться — но я старалась не смотреть прямо ни на картины, ни на постеры в настоящем мире, боясь, что видение ускользнет. Немного мимо, как на те трехмерные изображения, для которых надо немного расфокусировать взгляд.

Я встала со своего кресла (обычного кресла в зале с рингом) и направилась мимо постеров — картин в рамах — к двери: двери, окруженной мраморными барельефами, которой просто не могло быть в спортцентре, — и прошла в нее, аккуратно прикрыв за собой.

Глава 5. Гнезда без птиц

Марина

Морозный воздух обжигал лёгкие. Я лежала на снегу, пальцы, сжимавшие рукоять меча, почти не слушались, а кольцо тёмных фигур вокруг меня cужалось. Шепот Осколков ночи становился всё громче, утягивая меня в полузабытье…

Из него меня вырвала внезапная резкая боль и хруст: кристаллические пальцы ближайшего из Осколков проткнули мне ногу насквозь. Я закричала. Подняла меч и сделала слабый взмах. Клинок едва поцарапал блестящее тело Осколка, но он хотя бы вытащил свою мерзкую руку из моей ноги. Там, куда вонзились пальцы, осталось несколько отверстий — из них тут же начала толчками выливаться кровь. Я попыталась отползти, заливая снег под собой красным. Но голова кружилась, тело казалось чужим, будто налитым свинцом. Я ткнула мечом еще несколько раз, почти вслепую; рука дрожала, я дышала тяжело и хрипло. А главное, шепот Осколков проникал всё глубже, заполняя мой разум. Сил, что дали мне боль и адреналин, хватило лишь на пару мгновений. Я чувствовала, как мои страх и боль постепенно снова превращаются в бессильную покорность. Во всем этом нет никакого смысла… Зачем сопротивляться, можно просто лечь на снег и сдаться, сдаться, сдаться…

— Не спать, человечка! Компания таких... ммм... недостойных созданий вредна для шерсти, — прозвучал знакомый голос.

Шепот Осколков резко оборвался. Я кое-как разлепила глаза и увидела знакомую фигуру в помпезном фиолетовом жакете. Точнее, целый десяток таких фигур. Множество совершенно одинаковых Фамулусов стояли среди окруживших меня теней: хвост у всех был высоко поднят и мотался в воздухе, в руке все держали небольшое карманное зеркальце в золотой оправе на цепочке — сейчас оно было раскрыто. Внутри зеркала горел странный свет, более яркий, чем если бы оно просто отражало тусклый свет луны.

Осколки Ночи замерли, то ли колеблясь, не отступить ли, то ли выбирая, на кого напасть. Затем один из них сорвался с места и устремился на одну из новых жертв. Но фигура Фамулуса при столкновении исказилась, как отражение в воде, и растворилась в воздухе. Другие Фамулусы щелкнули зеркалом, и оно выпустило несколько бликов, похожих на солнечные зайчики — вокруг стали появляться новые иллюзорные копии. Они начали двигаться в разных направлениях, создавая хаос. Осколки ночи, привыкшие к охоте на одинокую жертву, заметались между двойниками, не понимая, кого атаковать.

— Ты ведь не планируешь лежать тут вечно? — поинтересовались у меня десяток Фамулусов сразу. Ну какой же он раздражающий!

— Я... не могу встать, — прошептала я.

— Поднатужься! Ты слишком тяжелая для того, чтобы я тебя нес! — Рука в перчатке, заканчивающаяся заметными под тканью маленькими коготками, схватившаяся за мою руку и дернувшая меня к себе, определенно была материальна. В ногу будто вогнали железный штырь, я не сдержала жалобного всхлипа. Фамулус потащил меня за собой в гущу деревьев.

— Бежим, бежим, человечка! — его голос, хоть и полный привычного высокомерия, был сейчас резким и напряженным. — Я не намерен становиться ужином для этих отвратительных штуковин!

Замешательство Осколков длилось недолго. Отражения, что появлялись из зеркальца, быстро перестали их интересовать, и они устремились за правильной целью — нами: поскольку я продолжала оставлять на снегу темные пятна крови, потерять меня было сложно. Их шепот, звучащий как леденящий душу звон стекла, снова начал постепенно приближаться.

— Сколько времени? — спросил меня Фамулус на бегу.

— Без десяти полночь, — прохрипела я, глянув на механические часы на потертом ремешке на своем запястье.

— Быстрее, быстрее! Иначе не успеем!

Кое-какую надежду вселяло то, что он хотя бы понимал, куда и зачем мы бежим. Сама я мало что соображала. Фамулус продолжал упрямо тащить меня куда-то, словно непередаваемо элегантный и высокомерный паровоз. Я кое-как волочила ногу, которая была сплошным скоплением боли, стискивала зубы, проклинала всё и вся и спотыкалась на каждом шагу. На глаза наворачивались слёзы. Не хватало ещё разрыдаться, он же тогда весь на свои тупые шуточки изойдет! Наконец я зацепилась кроссовкой за какой-то корень, грохнулась на землю и не сдержала стон:

— Я больше не могу, Фамулус, я…

— Все, можно уже так не спешить, — объявил он.

Я запоздало осознала, что невозможно так проехать по снегу коленями и локтями, как я проехалась только что — только по земле, холодной и твердой, но все же земле. Да и мороз больше не впивался в щеки и легкие. Я подняла голову и огляделась. Мы были на поляне, и лес вокруг уже был совсем другой, без снега. И вообще это был не Второй город с его ужасами, а Шестой. Перед нами высились здания Пулковской обсерватории. Ее круглые купола серебрились в лунном свете, словно фонари маяков.

— Но зачем мы здесь?

Наверное, Фамулус просто выбрал единственный доступный ему путь к спасению, и стоило порадоваться, что меня хотя бы больше не преследуют Осколки ночи, но я не хотела оказаться в полночь в Пулкове с дырой в ноге. Без денег на такси, без телефона, чтобы вызвать скорую.

— Просто ты выглядишь жалко как никогда…

— Ты правда не можешь промолчать даже сейчас? — простонала я.

— …а в замке Короля есть средства тебе помочь. И если я верно понимаю, более быстро и эффективно, чем в твоем Седьмом городе, — договорил он.

А, так обсерватория была не конечной точкой нашего назначения, а удобным переходом.

— Ты ведешь меня в замок… — наконец сообразила я. — Подожди! Даша осталась там, во Втором городе... Я должна найти ее как можно скорее, иначе она совсем заблудится и...

— Ты, видно, умеешь летать? — заметил он язвительно. И он, конечно, был прав, без его помощи я сейчас не могла даже встать. — Той глупой человечке уже не помочь, — добавил он. — Давай поможем хотя бы тебе, а потом ты попробуешь найти того человека, который приходил в больницу, помнишь?

Я только сейчас осознала: хоть Фамулус действительно не умел драться и не был особенным храбрецом, но все же не бросил меня в беде.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Кошачьи уши Фамулуса нервно дернулись.

— Как я уже говорил, мне приятно блистать на твоем скромном фоне. Но, пожалуйста, постарайся не доводить до таких ситуаций в будущем.

Мы поднялись по каменным ступеням центрального здания, с массивными колоннами и самым высоким куполом. В Пулковской обсерватории в Седьмом городе я не бывала со времен школьной экскурсии в младших классах. Там ступени тоже были, как и здесь, расписаны планетами и орбитами? А меридиан посередине был нарисован?.. Двери были приоткрыты, словно ждали нас.

Внутри обсерваторию наполнял мягкий золотой свет от ламп и приборов. Пахло пылью и металлом, в центре главного зала высился массивный телескоп, направленный в проем в потолке. Табличка под ним гласила: «Большой рефракторъ для изслѣдованія двойныхъ звѣздъ». Он медленно вращался, наблюдая за небом.

Люди здесь тоже были — вернее, не люди, а обычные странноватые обитатели Шестого города: облаченные в профессорские одежды, они суетились, карабкались по латунным лестницам, что-то измеряли и настраивали. Фамулус, не теряя времени, направился к телескопу, и я, тяжело опиравшаяся на него, тоже. Я по-прежнему оставляла за собой пятна крови, но никто, казалось, этого не замечал. Шестой город немного механический. Как заводная игрушка. Населяют его безобидные фантазии; я благодаря постоянству этого мира и сходству с настоящим Питером в основном использую его как средство добраться до более дальних городов, так что я никогда особо не вникала, как он функционирует. Но именно он из всех городов Грёзы заставляет задумываться о квантах и вот этом всем из учебника физики: как живет этот город без наблюдателя и живет ли вообще? Вытрет ли кто-то мою кровь с пола? Или в следующий раз ее тут просто не будет? Если я спрошу об этом самих профессоров, они найдут разговор увлекательным или прогонят с криком «Некогда нам отвлекаться на посторонних и их детские вопросы»?

— Время суток как раз нужное. Надеюсь, ты умеешь ходить по звёздам, — сказал Фамулус. Он крутанул одну из ручек, и телескоп заскрипел, поворачиваясь к определённой точке на небосводе.

— Что это значит? — простонала я, вцепляясь в перила.

Я заглянула в окуляр, и ночное небо стало двигаться, словно ожившая картина. Мириады точек света складывались в узор, в карту пути, словно паутина из серебра. В конце тропы в далеком мерцании виднелись очертания Замка Короля.

— Смотри в окуляр, а под ноги не смотри, — предостерёг он. — Смотришь, шагаешь, не падаешь. Всё просто.

Зная урм, он легко мог умолчать, что любой неверный шаг отправит меня в пустоту. Ладно, попробуем…

Продолжая смотреть только на звёзды в окуляре, сложившиеся в тропу, я сделала пару шагов. Звуки обсерватории постепенно расплылись, стихли. Вокруг воцарилась ночная тишина, густая, как вода. Нарушало ее только нервное мурлыканье Фамулуса, который пытался успокоить им то ли меня, то ли самого себя. Я все еще не была уверена, можно ли мне взглянуть себе под ноги, но краем глаза видела, что каждый шаг Фамулуса оставляет на тропе лёгкие завихрения света. Мы действительно шагали по звездам. Звучит красиво, вот только я скорее ковыляла, практически вися на Фамулусе. И все же бездна вокруг меня, полная звезд, была, наверное, самым прекрасным из всего, что доводится увидеть человеку.

Замок становился все ближе, переплетение его слегка кривоватых шпилей и арок мягко светилось во тьме. Создатель замка явно не руководствовался ни идеей пользы, ни эстетики. Странное и одинокое, это сооружение напоминало то ли детский замок из неровно поставленных друг на друга кубиков, то ли птичью клетку, то ли скелет. Я не помнила, всегда ли оно таким было или начало казаться таким только в отсутствие Короля.

Когда мы достигли конца пути, звездная тропа незаметно превратилась в серебряную лестницу. Еще шаг — и ноги коснулись твёрдой опоры: мы прошли сквозь проем в каменной башне. Я оказалась в круглом зале, за стеклянным куполом потолка сверкали те самые звёзды, которые привели нас сюда.

— Добро пожаловать в Замок, — торжественно сказал Фамулус.

После его слов пространство будто вздрогнуло, и мир перевернулся… А, нет, это я все-таки не устояла на ногах и оказалась на полу. Несколько секунд я лежала, стиснув зубы и дожидаясь, пока перед глазами не перестанут мельтешить круги боли. Потом попыталась встать, но жалко всхлипнула и оставила эту явно бесполезную затею, тем более Фамулус приказал:

— Будь добра не двигаться, человечка. Ты же не хочешь испачкать всё это великолепие кровью?

— Это что… тронный зал? — прохрипела я. Я никогда раньше его не видела.

— Да, да, да. Жди меня тут. Я поищу что-нибудь для твоей ноги или спрошу Ноября. Не заглядывай в окошки в форме полумесяца, держись подальше от гобеленов с единорогами и не пытайся пересчитать стеклянные шарики в коробке. И ничего не ешь и не пей, даже если...

— Даже если Каролина предлолжит мне чай, я знаю.

Фамулус исчез. Я лежала на холодном мозаичном полу, каждое движение отзывалось болью, и чтобы отвлечься от нее, я принялась разглядывать тронный зал. Он сохранял некоторое сходство с обсерваторией: через прозрачный потолок виднелся звездный небосвод и луна, которая в этом мире была похожа на серебряную рыбу, в углу стоял телескоп — может, для таких же путешествий, как мы только что проделали, только в обратную сторону, а может, и нет, логику Грезы пытаться понять бесполезно, — а под потолком кружили миниатюрные модели планет. Они двигались плавно, как будто управлялись невидимым механизмом, и тихонько звенели, наполняя зал мелодией, похожей на перезвон музыкальной шкатулки. Но в основном первым, что бросалось в глаза в тронном зале, было запустение. Пол рассекала длинная трещина, повсюду валялся какой-то мусор — щепки, осколки стекла. Вдоль стен стояли пустые кресла. Центральное, самое высокое кресло напоминало яйцо дрозда, причем не только цветом — бирюзовое в крапинку, — но и формой; ковёр у его подножия выцвел и покрылся пылью. На кресле был брошен плащ из чего-то, похожего на нежную светящуюся паутину, и шляпа, обвитая цепочкой из жемчужин — похоже, за годы их никто так и не решился убрать. Из шляпы высунулся Червячок-из-ноздри, маленький безобидный Кошмарик; ощерился на меня несоразмерно острыми зубами. Я послушно изобразила испуг, хотя, конечно, давно была не в том возрасте, чтобы бояться, что кто-то откусит мне палец, если мне вздумается поковыряться в носу. Червячок с видом победителя скрылся обратно внутрь шляпы. Еще на троне лежала книга, и я была готова поспорить, что это что-то из Собрания Запредельных премудростей, они подстерегали тебя в замке на каждом шагу. На полу недалеко от моей головы стояла коробка, полная светящихся стеклянных шариков. Пересчитывать их желания не возникло, но один из них вдруг выкатился наружу и с мягким звуком лопнул, выпустив из себя крошечный фейерверк, который медленно угас, оставив в воздухе аромат сахарной ваты. Я снова посмотрела на трон и увидела, что книги там больше нет: она успела переместиться поближе ко мне. Под моим взглядом книга радушно раскрылась, открыв мне следующую Запредельную премудрость: «Чтобы понравиться кому-то, предложите ему эскимо. Если откажется, предложите два».

Тишину зала нарушил звук шагов, как будто по полу стучит что-то металлическое. Я повернула голову и увидела, как из теней между колоннами застенчиво выглядывает огромный игрушечный леопард с пышной львиной гривой. Его ноги были железными и не совсем подходили телу размером и формой, а вместо глаз блестели крупные пуговицы, чуть поблескивающие в полумраке. Веревочный хвост с пушистым узелком на конце качался из стороны в сторону. Большинство обитателей замка покинули его, разочаровавшись в Короле, который исчез, не оставив объяснений; это был один из немногих, кто остался, храня свою верность — или просто не нашел, куда идти. Кроме того, в отличие от многих урм Леопонка всегда была добра ко мне. Сейчас она подошла ближе и осторожно ткнулась тряпичным носом в мою руку.

— Ты пришла пожалеть меня? — я погладила ее. Пятнистая шерсть на ощупь напоминала старое и жестковатое, но уютное одеяло. Но она была ужасно пыльной. Неужели некому даже почистить ее?

Игрушечный зверь медленно улегся рядом, свернувшись огромным клубком, и аккуратно прижался к моему боку. От него исходило странное тепло, как будто внутри была зашита лампочка. Мне показалось, что боль в ноге немного утихла.

— Спасибо, — прошептала я, уткнувшись лбом в мягкий бок Леопонки.

Через какое-то время раздались другие шаги, одни лёгкие и чёткие, другие мягкие, словно звериные. Леопонка подняла голову и тихо зарычала, но, узнав, кто входит в зал, успокоилась.

Рядом с Фамулусом шел волк Ноябрь, распорядитель кладовых замка. Его густая чёрная шерсть блестела в свете звёздного потолка. На волке было изысканное барочное платье коньячного цвета с пышной юбкой, расшитой золотом, которое слегка странно смотрелось на его мохнатом зверином теле.

— Можешь ее починить? — указал на меня Фамулус.

Волк держал в руках что-то вроде сухой змеиной шкуры.

— Давно не виделись, Рыцарь. Вот, змеиный выползок тебе поможет. Носить надо будет месяц, не снимая ни на ночь, ни при мытье, — проговорил он низким, чуть хрипловатым голосом, опускаясь рядом со мной, и приготовился обмотать выползок вокруг моей ноги.

— Подожди, Ноябрь, а другого средства нет? — запротестовала я. — Мне бы что-то такое, чтобы я смогла ходить сразу, а не через месяц.

Ноябрь задумчиво уставился на меня.

— Мозаика в Башне Эхо?

— Мозаика слишком непредсказуема, — произнёс Фамулус с явным неудовольствием. — А та мазь мышиная у тебя еще осталась? — вспомнил он.

— Да ты ведь тогда ей ногу отгрызешь, Фамулус, едва пара шерстинок вылезет, — отверг Ноябрь его предложение. У Фамулуса сделался непередаваемо оскорбленный вид, у меня были свои возражения насчет мышиной мази, но прежде чем мы успели что-то сказать, Ноябрь решительно заявил: — Да, да, мозаика сгодится. Воскресенье и Венера в перигелии, и девочка ела смородину на завтрак. То, что надо.

Волк подхватил меня в свои мощные лапы. Я подумала было, что он посадит меня на Леопонку — хотя это причинило бы раненой ноге новую боль, — но он понес меня сам, так аккуратно, будто не человека, а что-то хрупкое и драгоценное. Он уверенно направлялся куда-то по коридорам замка. Фамулус следовал за нами. В свете блуждающих огоньков, освещающих коридоры, тени обоих удлинялись и казались почти живыми.

— А ты не хочешь немного отдохнуть? — спросил Ноябрь у Фамулуса. Под глазами у того и правда пролегли глубокие тени, скулы заострились.

— Ну да, прослежу, чтобы ты привел человечку в порядок, и отправлюсь… в свое жилище, — ответил Фамулус небрежно, махнув хвостом.

— О, в свое жилище, да? — прорычал волк насмешливо, но без злобы, продолжая шагать по коридору.

Интересно, какое жилище у Фамулуса? Элегантный особняк, отражающий его эксцентричный характер? Или одинокая башня, куда можно уйти отдохнуть от всех этих раздражающих созданий? Или даже собственный дворец?

— Ты не хочешь помолчать? — нервно сказал Фамулус.

Ноябрь не стал дразнить его дальше, лишь коротко хмыкнул.

— Не хочу, чтобы ты мешался в зале с мозаикой, потому что ты, сам знаешь, с ней не в ладах, вот чего я не хочу. А где ты ночуешь — не мое дело, — произнес он с неким намеком.

Фамулус остановился, глядя на волка, затем развернулся.

— Приложи усилия, чтобы человечка утром могла продолжить поиски.

С этими словами он элегантно исчез в тенях.

Ноябрь принес меня в зал без окон и ламп, но стены, похожие на золотой песок, сами светились мягким, приглушённым светом. На полу простиралась гигантская мозаика, сложенная из миллионов крошечных плиточек, кроме нее в помещении не было ничего. Каждый кусочек мозаики изображал отдельную картинку, но все они переплетались между собой, и все это можно было разглядывать бесконечно.

Он уложил меня на участок, где изображался ночной сад, где на каждом дереве росли, словно яблоки, звёзды.

— Думаю, эта часть знает, как собрать тебя заново.

Когда моя кроссовка коснулась плиток, вокруг ноги, как дым, заклубился свет. Лёгкое тепло окутало раненую ногу, боль начала утихать. Зал и пушистая морда Ноября перед моими глазами расплылись, мне показалось, что я перенеслась в тот самый сад, что был нарисован на мозаике. Некоторые из звезд, украшавших деревья, меркли, а другие падали на землю и угасали; казалось, вот-вот погаснут последние и сад накроет полная темнота, и меня пронзила печаль. Но мои руки подняли из травы одну из таких звёзд и посадили её в землю. Мои щеки обожгли слезы: они капали на землю, поливая её. Через мгновение из травы показался росток, он увеличивался и увеличивался, и вот передо мной уже стояло новое дерево со звездами, которое светилось ярче остальных, и несколько соседних деревьев при этом тоже вспыхнули одно за другим. Я наклонилась, чтобы поискать в траве другие упавшие звезды, но тут вновь ощутила под собой холод плиток. Видение отступило. Боль в ноге сменилась лёгким покалыванием. Я посмотрела на нее: нога была цела, но на коже остался тонкий, словно вырезанный ножом, узор — дерево со звёздами. У нас в школе вообще-то форма, я не была уверена, что преподы оценят такую вот штуку, но все лучше, чем обмотанный вокруг ноги змеиный выползок.

— Это было… странно, — пробормотала я, переведя дыхание.

Ноябрь кивнул.

— Мозаика рассказывает истории — иногда твои, иногда чужие, но они становятся частью тебя. — Он наклонился ближе, прищурив проницательные желтые глаза: — Надежда и сострадание всегда важны, Рыцарь, даже если временами кажется, что во всем этом нет никакого смысла, и хочется опустить руки.

Я облизала пересохшие губы и кивнула.

— Спасибо, Ноябрь.

— Тебе тоже стоит поспать. Постелить тебе в твоей старой детской?

— Да нет, я лучше дома переночую. Мама будет беспокоиться.

Кроме того, во мне снова зажглась надежда. Может, Даша еще жива? Во Втором городе очень трудно кого-то разыскать, люди быстро запутываются в паутине страхов и одиночества, но вдруг… Но сначала все-таки надо бы поспать хоть немного. Нога больше не тревожила меня, но от усталости я едва стояла.

Я знала несколько путей, которые позволили бы мне попасть из Замка в Шестой город, а затем в Седьмой, домой. Самый быстрый лежал через кладовую музыкальных раковин с песнями ундин. Я туда и направилась.

Вдруг я заметила какое-то движение. Бесшумно и грациозно, словно танцуя, мимо меня по коридору пронеслись несколько лунных лисят. Эти маленькие полупрозрачные существа с большими ушами и длинными хвостами всегда были неотъемлемой частью замка. Их лапки, сотканные из лунного света, даже не касались пола, но в пастях они тащили что-то материальное — перья, какие-то разноцветные кусочки и блестящие осколки. Куда они несут это? Любопытство захватило меня, и я пошла за ними.

Стены становились все более растрескавшимися, я видела все больше паутины по углам, блуждающие огоньки в коридорах исчезли, и только лисята мелькали впереди пятнами света. Наконец, лисята скользнули в полуоткрытую дверь. Я толкнула ее и вошла следом.

Это оказалась спальня, и она была пропитана чувством утраты даже больше, чем остальной замок. Потолок терялся в темноте. Полумрак спальни разгоняли только звезды и рыба-луна за окнами. На стенах висели порванные гобелены, ковер под моими ногами с вышитой картой каких-то земель был пыльным и вытертым. Посреди комнаты стояла огромная кровать с проржавевшими колоннами балдахина, тоже обветшавшего. Всё выглядело таким заброшенным, что я едва сдержала вздох. Всё — кроме одного из углов комнаты, похожего на уютное гнездо. Угол был отделен от остальной спальни сложенными горкой подушками разных цветов и текстур, с потолка свисали неуклюже сплетенные из выцветших лент и перьев украшения, круглые серебряные колокольчики, золоченые орехи и осколки зеркал. Лисята принялись складывать в этот угол принесённые ими предметы. Похоже, они уже давно таскали свои трофеи — перья, осколки и камушки — к этому уголку, стараясь обустроить его. Посреди этого импровизированного «гнезда» стояла большая корзинка, напоминающая кошачью лежанку.

В корзинке, накрывшись несколькими меховыми и шерстяными одеялами и свернувшись клубком, спал Фамулус. В этот момент он выглядел совершенно иначе, чем обычно: не высокомерным или язвительным, а очень уязвимым. Длинные темные ресницы вздрагивали во сне. Я задержала дыхание, чтобы его не потревожить.

«Значит, у него нет никакого другого дома», — подумала я, и мне вдруг стало очень жаль его. Было что-то глубоко неправильное в том, что он, Кот Короля, появившийся на свет как некая мечта о компании, сам был настолько отчетливо и безнадежно одинок.

— Ваше Величество... — пробормотал Фамулус сквозь сон.

Стены спальни украшала коллекция зеркал всех размеров и форм. Сейчас в них отражались образы Короля. Я не хотела подсматривать за чужими снами, так что, стараясь не издать ни звука, направилась к выходу.

Глава 6. Пиршества, суды и сделки

Ксения

Еще секунду назад я слышала рев толпы в спортивном клубе, и звук разрывающейся плоти и ломающихся костей все еще звучал эхом в ушах. И я словно проваливалась куда-то, погружаясь все глубже… А потом я прошла к двери и шагнула за нее… И привычный мне мир со зрителями в вечерних нарядах, криками и рингом просто исчез.

Осталось лишь помещение, видение которого уже мелькало передо мной: с лепниной, темно-красными драпировками и рядами картин на стенах. Посреди комнаты возвышался огромный стол. Он был накрыт белой скатертью, уставлен десятками блюд, но всё выглядело каким-то неправильным: мясо извивалось, как живое, хлеб шевелился, словно дышал, а вино в бокалах было густым, как кровь.

Вокруг стола сидели грузные фигуры со свисающими чуть ли не до пола складками жира и провалами вместо глаз, поглощая пищу с нечеловеческой жадностью. Руки их вытягивались, хватали и разрывали еду, рты жевали с отвратительным чавканьем.

Сейчас бы испугаться до мурашек — но отчего-то страха совсем не было. Я задумчиво сощурилась. «Здесь бояться нечего. По крайней мере, мне», — мысль оборвалась на середине, словно кто-то стер объяснение резинкой.

Одна из фигур обернулась ко мне. Это была женщина, но глаза ее были такими же черными дырами, как у остальных. Её рот вытянулся в омерзительную ухмылку.

— Садись за наш стол... — прошипела женщина, протягивая мне тарелку. Куски мяса на тарелке складывались в чей-то портрет — возможно, в мой собственный, но я не была уверена: слишком уж искривлённым и ужасным он был. — Угостись. Куда лучше быть не тем, кого едят, а тем, кто насыщается, скажи?

Фигуры за столом засмеялись, тяжелые складки жира заколыхались. Желания присоединиться к пиршеству у меня не возникло, равно как и стать блюдом. Ничего не ответив, я прошла дальше.

За следующей дверью оказался зал с рядами как в суде. Ряды заполняли люди, но лица у всех присутствующих состояли из множества маленьких ртов. Каждый рот шептал что-то свое, создавая раздражающее жужжание.

— Зачем ты здесь? Хочешь узнать свой приговор? Виновна! Виновна! Виновна! — бормотали рты.

Я машинально возразила:

— Вы ничего обо мне не знаете!

На возвышении сидел судья.

— Не ты… — шепнул один его из ртов громче остальных. — Ты!

Они обращались не ко мне. Я увидела, что перед рядами судей на коленях стоит женщина, которую я, кажется, до этого видела среди зрителей в спортивном клубе. Она, казалось, кричит, но звуки ее голоса исчезали, едва успев сорваться с губ. Но затем головы присутствующих повернулись ко мне.

— А может, это ты сама себя ещё не знаешь? — заговорили они. — Может, открыть тебе тайну или две?

— Мне не нужно, чтобы меня судили, спасибо, — даже в самой безумной ситуации лучше быть вежливой.

— Мы не судим… Люди сами выносят себе приговор и сами строят свои клетки... — Головы одна за другой начали отворачиваться, потеряв ко мне интерес. Все снова сосредоточились на коленопреклоненной женщине. Голоса множества ртов на все лады затянули «Виновна».

Судья ударил молотком, и стены зала начали сходиться вокруг покорно склонившей голову жертвы. Они давили, сжимали… но не меня — я поспешила покинуть это помещение.

За следующей дверью я очутилась посреди пустого ринга. Но это был не тот тесный клубный ринг с выцветшими канатами. Этот тянулся в бесконечность, и пол его был будто отлит из чёрного стекла. Мрак рассеивали огромные прожекторы. Я зажмурилась от их слепящего света, а когда снова открыла глаза — на ринге появился противник. Это был гигантский боксер. Рот его был разорван от уха до уха, раскрывая несколько рядов кривых заострённых зубов. Вместо рук у него были увесистые цепи, которые он раскручивал с устрашающим лязгом.

— Не быть слабым... Не быть слабым… Что угодно, только не быть слабым… Что угодно, только бы с тобой не случилось то же самое… То же самое… — голос монстра был как удары гонга, я даже пошатнулась. Но огромный боксер, хоть и видел меня, не обращал на меня внимания. Его взгляд был сосредоточен на крошечном, словно мышь, мужчине, который сжался на полу неподалеку от меня. Должно быть, это тоже был один из зрителей боёв.

Чудовищный боксер ударил цепью по полу, и стеклянный ринг под нашими ногами треснул. Жертва пыталась убежать, но этот мужчина был крошечным, а боксер с цепями вместо рук — огромным. Монстр приближался к нему, пол крошился под его тяжёлыми шагами...

И все-таки даже этот чудовищный мир (это все был один и тот же мир или разные?) не показался мне враждебным. Скорее, он так же, как этот боксер, равнодушно скользил по мне взглядом из-под тяжёлых век. Я просто отступила, скрывшись в трещину в стекле, такую широкую, что она точно должна была куда-то привести. Никто здесь не хотел или не мог причинить мне вреда.

Именно это было самым странным в происходящем: оно вовсе не казалось мне странным.

Всему этому можно было придумать десяток объяснений: мне могли подсыпать что-то в кофе, загипнотизировать, а может, я страдаю какими-то помрачениями рассудка — любая из этих гипотез была более правдоподобна, чем то, что я очутилась в другом мире. В книгах и кино путешествие в сказочный мир всегда представлялось чем-то таким грандиозным, переворачивающим все мировоззрение героя.

А я как будто… вернулась домой. Чувство, ничем не обоснованное.

Может, я просто успела посмотреть слишком много фильмов и переиграть в слишком много игр, чтобы хоть чему-то удивляться? Ну, какая-то нечисть из дешевого ужастика, подумаешь, и не такое бывает…

Пролезши в трещину на стеклянном ринге, я наконец-то снова оказалась в месте, похожем на настоящую комнату, а не на очередной кошмар. Это снова было то же помещение, что я уже видела, с лепниной и бордовыми портьерами, или, возможно, очень похожее. Тут я увидела еще несколько искривленных полноростовых зеркал. Рядом с ними, растерянно застыв, стояли несколько человек. Возле одного из них я увидела очень высокую фигуру в мантии. Лицо человека в мантии было скрыто под тяжёлым капюшоном. Я наблюдала, как фигура в мантии вытянула длинный палец и нарисовала что-то на поверхности зеркала. Человек перед зеркалом вдруг изменился, став страшно уродливым. Увидев свое отражение, он закрыл лицо руками и разразился рыданиями. Фигура в мантии скрипуче засмеялась.

Затем она повернулась ко мне.

— Кто же ты такая? Интересно? Конечно же интересно! Все всегда интересуются собой больше всего остального! Но не все готовы увидеть правду…

Фигура поманила меня к себе узкой сухой рукой.

Несмотря на скептицизм, я подошла. В кривом зеркале я увидела свое отражение. Девушка в джинсах и свитере. Ничего особенного.

— А чего все обычно боятся больше всего? — продолжал человек в мантии. — Тоже себя!

С отражением вроде бы все было в порядке… не считая того, что что-то двигалось у меня под кожей, как рябь. Я ощутила, что что-то щекочет мне изнутри нос, шевелится прямо внутри уха… Я потерла его, засунула пальцы внутрь ушной раковины; они сжались на чем-то трепещущем, хрупком, слегка пушистом. Это был крупный серый мотылек. Что-то продолжало трепыхаться у меня в носу, во рту, в животе, под кожей… повсюду! Не удержавшись, я приоткрыла рот: наружу с шелестом полезли эти мотыльки — десятки мотыльков. Но мне не было ни страшно, ни противно. Я заинтересованно смотрела, как они встряхиваются и расправляют крылья. У меня вдруг появилось четкое ощущение, что я могу ногтями распороть свою кожу, чтобы выпустить наружу больше мотыльков, всех до последнего. Мало того, мне тут же захотелось это и сделать. Фантастический мир ли это, или сон, или бред сумасшедшего — не так важно: почему не проверить, на что я здесь способна?

— Погоди, — сказал незнакомец, перехватив мою руку. — Однажды ты сбросишь свою оболочку и расправишь крылья. Но еще не время, еще не время...

Я отступила от зеркала. Мотыльки перестали рваться наружу из моего тела, моя кожа больше не шевелилась. Ну, и пользы мне, что я это увидела? Я действительно была бы рада узнать о себе больше, но я надеялась получить менее абстрактный ответ... И все же человек в мантии выглядел более вменяемым, чем существа, встреченные мною до этого.

— Кто вы? — спросила я. — Вы что, пугаете людей и питаетесь каким-то урожаем из страха, или что-то вроде того?

— Я? Пугаю? — фигура тихо засмеялась. — О, нет! Если то, что я показываю людям, их разрушает, значит, они уже были сломаны…

Он отступил от меня и снова подошел к одному из стоящих напротив зеркал людей.

— А как мне вернуться в свой мир? — спросила я его. Он бросил, не поворачиваясь:

— Этот мир — твой, и как только ты это поймёшь, сможешь попасть куда угодно.

Сказав это, он отвернулся. Он явно не хотел продолжать беседу.

Я снова заглянула в зеркало. Ладно… Допустим, я бы хотела найти Алену: попасть туда, где сейчас она. Как бы бредово это ни звучало, что, если это зеркало может просто перебросить меня к ней? В фильмах зеркала часто бывают порталами. Я постаралась подумать о ней, представила ее лицо.

И правда, на поверхности зеркала начали появляться какие-то образы. Но вместо реальной Алены я увидела девочку едва ли старше пяти лет. Она испуганно сжалась у приоткрытой двери. Я бы вряд ли узнала Алену, если бы не ее отец, который совсем не изменился: Виктор стоял посреди какого-то подвала, пол был в крови, два его подручных держали мужчину, лицо которого было искажено болью. Боец таких же драк без правил, как я увидела сегодня, который не выполнил своих обязательств? Было ли это вообще реальное воспоминание или просто чей-то страх? Вряд ли это был подвал этого спортивного центра, они ведь тогда еще жили в Москве… Раздался удар, затем ещё один. Девочка сдавила ладони так, что ногти впились в кожу. Виктор обернулся. Девочка отдёрнулась, спрятавшись за дверью.

Я ощутила какое-то тянущее чувство, шлейф знакомого присутствия, словно ко мне привязали нитку… На миг мне показалось, что я действительно могу найти Алену по этой путеводной нити, пройти по следу, как гончая... Я коснулась поверхности зеркала — как я и надеялась, рука прошла сквозь нее, как сквозь воду… Я шагнула внутрь рамы…

Это была ошибка.

Вместо Алены я увидела лицо ее отца. Я чуть не вскрикнула — оно очутилось прямо передо мной! Но, испуганно отскочив, я поняла, что Виктор каким-то образом не видит меня. Мир вокруг меня снова двоился, как тогда после поединка: я была в зале с темно-красными занавесями — и в то же время видела другое помещение, вполне современное, со стойкой и несколькими столиками, которое было, очевидно, баром спортклуба. И Виктор, сидевший на одном из потертых кожаных сидений за столиками, несомненно, был настоящим, знакомым мне Виктором: на десяток лет старше, чем в воспоминании, на двадцатку кило толще и обрюзглее, и там в зеркале его лицо было сосредоточенным, как у хирурга, а сейчас его взгляд беспокойно блуждал по комнате.

Виктор был не один. Напротив него я увидела женщину, которая выглядела в этом баре категорически неуместно. На ней было угольно-серое строгое платье с накинутым поверх пальто, и то и другое было довольно поношенным и фасоны устарели лет на сто, на шее — длинные бусы; на вид ей было лет 50-60, но в отличие от многих женщин, которые в этом возрасте элегантны и ухожены, ей явно не было дела до внешности. Ее короткие седые волосы не были как-то специально уложены, а лицо… Сначала мне показалось, оно изрезано глубокими морщинами, но нет, это в самом деле были шрамы. Несмотря на странность облика, по сравнению с Виктором, который нервно поправлял ворот рубашки, эта женщина выглядела совершенно спокойной. Она сидела прямо, скрестив руки на столе, ее глаза смотрели пронзительно, словно светлые стеклышки.

– Знаете что, Софья… Софья Николаевна, – сказал Виктор, теребя край стола, – я во всю эту здешнюю мистику не верю.

У меня почему-то возникла ассоциация со строгой учительницей и двоечником, хотя вряд ли она была сильно старше.

— Раз не веришь, что ж ко мне обратился-то? Может, мне встать и уйти? — Она говорила медленно, размеренно, точно тщательно взвешивая каждое слово.

— Ни один... – он замялся, подбирая слова, – обычный способ мне пока не помог… А вы, мне говорили, любую проблему решаете.

Софья слегка наклонила голову, рассматривая собеседника в упор, как какое-то насекомое.

— Не люблю я, Витя, когда юлят и мнутся. У меня товар, а ты купец. Что тебе нужно?

Её голос был низким и обволакивающим, жесты — медленными, почти гипнотическими.

– Дочка пропала у меня, – пробормотал он, вытирая вспотевшую ладонь о брюки. — Алена. Сбежала, скрывается черт знает где, так еще и прихватила с собой… вещицы кое-какие нужные, полезные вещицы, которыми разбрасываться не стоило бы. Умнее всех себя считает… Поможете? Деньги не проблема…

– Деньги для тебя всегда проблема. А мне не деньги нужны. Раз ты обо мне расспрашивал, то слыхал, верно, и о том, что я оказываю услугу в обмен на услугу, — ответила женщина.

— Ну, слыхал, допустим… Что сделать-то нужно?

— Услуга простая, – Софья откинулась на спинку кресла. – В следующий вторник ровно в полдень поднимешься на колокольню Петропавловского собора. Увидишь там колокол один, самый большой. В нем язычок – ты его вырвешь.

— Вырвать язычок — это, допустим, можно... А вот про колокольню и колокол что-то не понял, — сказал Виктор озадаченно. — Вообще, лучше б что без мокрухи…

— Колокольня — это такая башня с колоколами, колокол — крупный металлический предмет, — пояснила женщина. В ее голосе мне померещилось что-то вроде легкой жалости.

Виктор замер и недоверчиво прищурился.

– Сломать колокол? Вы это серьезно?

– Абсолютно.

– Почему именно это? Как это вообще связано с Аленой? – Виктор выглядел раздраженным.

– Ты дочку хочешь найти или нет? – Софья наклонилась вперед. – Мне твое понимание, Витя, не нужно. Только твое согласие.

Он нахмурился, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, затем коротко кивнул.

– Ладно. Допустим, сделаю. Это всё?

– Не всё. – Софья достала из маленького ящика, который до этого держала на коленях, платок — обычный носовой платок из тонкого льна без каких-либо загадочных вышивок или мистических рисунков. Затем она выложила на стол небольшой нож, тоже самый обычный.

– А это зачем? – Виктор отодвинулся, взгляд снова стал подозрительным.

– А это ключ твой будет, чтоб ты попал куда нужно. На ту самую колокольню, а то она не одна, знаешь ли. Всего лишь надрез на ладони.

– Мистика эта гнилая… – пробормотал он, но все же протянул руку. Софья сделала неглубокий надрез, собрала несколько капель крови платком и аккуратно убрала его обратно в ящик.

И это было самое интересное, потому что ящик на миг стал четким-пречетким, он проявился в том же мире, где была я. И я увидела: вместо платка в ящике действительно лежит ключ, крупный, резной и блестящий. Софья имела какое-то отношение… к этому всему!

– Вот и все. Сделаешь то, о чем я просила, а наутро после этого я дам ответ, где Алена.

– Уж очень странное у вас дело, но ладно. Может, хоть выпьете? За... сделку?

– Я не пью. — Женщина встала и направилась к дверям, не размениваясь на прощания.

Виктор рассмеялся, явно от неловкости.

– Ну, как скажете. До встречи.

Словно завороженная, я сделала несколько шагов следом за женщиной. Вот кто мне нужен! Она точно что-то знает; она сможет объяснить мне, что происходит, что это за мир, кто… я.

Перешагнув через порог бара, я снова увидела вместо бархатных портьер оклеенные постерами стены спортклуба. Все в порядке, откуда-то знала я; я просто вернулась, откуда пришла. Я поспешно отошла от барной комнаты подальше — сейчас Виктор выйдет и, чего доброго, подумает, что я шныряю и подслушиваю (и будет прав).

Несмотря на всю фантастичность происходящего, у меня хватило соображения вспомнить, что моя сумка осталась в зале с рингом — а в ней телефон! Добежав дотуда, я увидела, что тело проигравшего грузят на носилки несколько человек. Лицо ничем не накрыли, так что, наверное, Гантеля все-таки был жив. Та часть зрителей, что угадали со ставкой (их было совсем немного), выстроилась в очередь к столику распорядителя за своим выигрышем. Остальные потихоньку покидали зал. Я нашла свое место; управляющий спортклуба все еще сидел на соседнем кресле, возможно, дожидаясь меня.

— Куда вы делись? — начал он.

— Спасибо, что присмотрели за сумкой. Мне надо срочно бежать. — Я схватила сумку. Напоследок спросила: — Когда следующий такой бой? Можно мне посмотреть?

(Если то, что я попала в… э-э, другой мир?.. было связано с клубом, или с самим этим боем, или со зрителями, то мне не помешает возможность прийти сюда снова).

— Э-э, да без проблем, через неделю будут драться Борзой с Бурдюком. Скажете на фейсконтроле, что ко мне, — растерянно ответил управляющий.

Может, я заинтриговала его. Странная девчонка, которая пришла в компании с боссом, потом смотрела бой с каменным лицом, от легкого выигрыша отказалась и сразу убежала по какому-то срочному делу… А Виктор? Что он подумает? Да он и не вспомнит о неумеренно наивной и болтливой подруге дочери, раз у него теперь есть более надежное средство найти Алену. Он мне и не сдался: теперь ясно, что он ничего не знает. Эта женщина — вот кто важен, скорее за ней! Надо не дать ей уйти!

Я догнала Софью только на улице. Она шла быстрым шагом; её башмаки — не каблуки, конечно, — отстукивали ровный ритм по асфальту. Улица была по-полуночному пустынной, изредка мимо проезжали машины. Тускло светились фонари. Воздух пах сыростью и бензином, издалека из какого-то музыкального клуба доносились звуки музыки.

– Софья Николаевна! – крикнула я ей в спину.

Она обернулась.

– Кто ты? – спросила Софья.

– Я знаю, о чём вы только что договаривались с Виктором, – сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Софья явно обдумывала, стоит ли сразу отмахнуться от прилипчивой незнакомки.

– Допустим. И что дальше?

– Я предлагаю вам другую сделку, – я подошла ближе.

– Девочка, я не торгуюсь с незнакомцами на улице, – мягко ответила Софья.

– Тогда не будем незнакомцами. Меня зовут Ксения. Я знаю, что вы попросили Виктора взобраться на колокольню и сломать язычок большого колокола. Я сделаю это за него. Но взамен вы расскажете мне, где Алена. Мне, а не ему!

Софья рассмеялась.

– Зачем тебе эта девочка? Она твоя подруга?

– Это не важно, – отрезала я. – Важно, что я сделаю работу быстрее него.

– А кто сказал, что я тороплюсь?

— Тогда… Я могу выполнить какое-то другое задание. Наверняка у вас есть что-то потруднее, что нельзя поручить случайному человеку, да еще такому, который явно звезд с неба не хватает. — Я приблизилась ещё на шаг. — А я сообразительная, и мне, чтобы попасть в этот мир, не нужны ключи вроде платка с кровью. Я могу входить туда когда и где угодно.

Это был немного блеф — но, может, и правда. Я пока сама не знала.

Софья изучала меня. Взгляд у нее был неприятный, она словно видела самую уязвимую часть собеседника. Мое сердце бешено колотилось, но я старалась сохранять маску невозмутимости.

— А тебе это зачем, скажи-ка? — спросила она вдруг.

— Я думаю, вы сейчас хотите согласиться, потому что рассчитываете, что в будущем я еще как-то пригожусь. Ну вот, я не против помогать и в будущем. Но я… — поколебавшись, я призналась: — Я хочу узнать про этот мир больше. У меня есть вопросы, и вы на них ответите.

— Ишь какая! Палец в рот не клади — по локоть руку откусит! — женщина рассмеялась, но, кажется, с симпатией. — Можешь проходить в Грёзу без усилий, говоришь? Кто ты? Ты не Рыцарь Короля, он может быть только один... – Её голос стал тише, задумчивее. – Кто-то еще из его любимцев? Но ты ведь человек? Да, конечно, человек, иначе ты бы не стояла тут передо мной… Что ж, это интересно…

– Так мы договорились? – Я старалась смотреть вызывающе. — Сломаю язычок вашего колокола… Да хоть завтра.

Софья усмехнулась.

— Нет. Я своих сделок не расторгаю. Виктору я дала поручение, и обманывать его не буду. Когда он разберется с колоколом, я ему, где его дочка, скажу честно. А для тебя, если так рвешься в помощницы, у меня будет иное задание. Египетский мост, что со сфинксами, знаешь? В одном из городов мост ведет в колоннаду. — У меня на языке вертелось «Но там нет никакой колоннады», но я решила это не озвучивать. — Если тебе удастся… если тебя туда пропустят, в конце колоннады увидишь фонарь. Тебе надо его потушить. Если тебе и впрямь хватит ума или удачи это сделать, я скажу и тебе, где Алена. А там уж сами с Виктором разбирайтесь. Если справишься быстрее него — то и про Алену узнаешь быстрее… И вопросы свои сможешь задать.

Грёза? Но разве я заснула? Да и другие зрители боев без правил на спящих не были похожи. Один из городов? Колоннада? Звучало как бессмыслица. Но я понимала, что задание — своего рода проверка: если я сейчас честно скажу, что не понимаю ничегошеньки, эта женщина меня просто пошлет... Что делать?

— А когда выполню это — где вас найти?

— Ты сделай, что велено, а я уж сама тебя найду, — бросила она, развернулась и скрылась в тенях.

Бред! На что я подписалась?

Если удастся как-то оказаться в этом мире — Грёзе? — и желательно раньше, чем через неделю — может, те существа смогут что-то рассказать… Хотя они показались мне такими чудаковатыми и такими бесполезными…

От тягостных мыслей от меня оторвал завибрировавший в сумке телефон.

— Какой еще фитнес-клуб? Что за эскапады? Ты с ума сошла? Ты вообще жива? — обрушился на меня отец. — Я сейчас приеду и тебя заберу.

— Прости, прости, со мной все в порядке… Не надо меня забирать! Я где-то около Чкаловской, мне тут пятнадцать минут пешком до дома.

— Это я и так вижу! Хорошо хоть геометку додумалась включить. Я уже завожу машину.

— Да все хорошо, честно! Если ты поедешь меня искать, мы тупо разминемся! — Сказав это очень воинственно, я уже более мирно добавила: — Я просто пыталась узнать что-то у этого Алениного папаши про нее, но он сам ничего не знает. А клуб стремный, но я уже ушла оттуда. Там был какой-то бой без правил на деньги… Мне не понравилось. — Подумав, я честно уточнила: — Но было интересно посмотреть на зрителей.

— Понимаю, — сказал отец сухо. У меня мелькнула безумная мысль: а вдруг он правда понимает? Какую-то долю секунды я почти всерьез раздумывала, не сказать ли все как есть.

Пап, я попадаю в какой-то странный мир… или миры… где безглазые жирные твари едят людей, у меня изо рта вылезают бабочки, а пропавшие дети обмениваются на странные поручения типа «вырвать язык у колокола»…

Н-да, как-то не очень.

Он после паузы спросил, уже без гнева или холода — просительно:

— Может, о чем-то еще хочешь рассказать?

— Да не о чем рассказывать… Я не напивалась, ничего не употребляла, не занималась сексом — в общем, ничего увлекательного. — Я издала смешок, который вышел немного деревянным.

Снова пауза.

— Хорошо, — сказал он без выражения. — Но пешком не иди, полночь уже, вызови такси. Я жду. Чтобы была дома ровно через пять минут!

Почему-то у меня на душе кошки скребли. Как будто я своими руками обрываю какую-то ниточку… Но я бодро откликнулась:

— Ок! Пять минут, засекай время!

Глава 7. Дом с ангелом

Марина

Я сидела на набережной Карповки, на ступеньках, ведущих к воде. Слишком сырой и холодный для конца сентября ветер совал мне волосы в лицо. Темнело.

Бывают дни, когда наваливается слишком много всего. И спрашиваешь себя: «Зачем все это? Может, ну его к черту?» Потом, рано или поздно, силы откуда-то берутся, ноги в руки — и вперед… Но перед этим надо вот так посидеть. Хотя бы минуточку. А лучше пять.

Последние два дня выдались именно такими.

Началось все с разговора с матерью, когда я вернулась домой в ночь с субботы на воскресенье.

Я открыла дверь квартиры тихо-тихо. Не стала зажигать свет в общем коридоре, прошипела себе под нос «Блин!», споткнувшись обо что-то — там всегда все завалено каким-то сальным тряпьем, — стянула кроссовки и стала прокрадываться к нашей комнате, держа их в руке. В коммуналке, по крайней мере в нашей, в общих помещениях лучше ни одежду, ни обувь не оставлять — стырят, да и грязно. Не успела я взяться за второй ключ — от нашей комнаты, — как поняла, что она не заперта, и в самом конце общего коридора из кухни сочится тусклый свет. Затем он стал еще тусклее — в дверном проеме появился темный силуэт моей матери, загородив его.

— Ты хотя бы знаешь, который час?

Я снова выругалась себе под нос, глубоко вдохнула и зашла на кухню. Ненавижу эту кухню — ее облупившиеся стены, дочерна закопченные углы (отмывай-не отмывай, соседи на следующий день засрут еще хуже), тараканов. На столе стояла чашка с чаем, остывшим даже с виду, с какой-то противной пленкой сверху. Мать смотрела на меня со смесью усталости и гнева, скрестив руки на груди.

— Еще не утро? — попыталась отшутиться я.

— Ты и так вечно пропадаешь неизвестно где, а теперь взяла в привычку делать это по ночам? Ты... — она оглядела мою порванную одежду и царапины, — как будто с войны вернулась.

— Ну, в каком-то смысле… — Я пожала плечами и сделала вид, что роюсь в холодильнике, хотя там было шаром покати. Мне не хотелось очередного пустого разговора.

Тут я запоздало увидела, что в углу кухни стоит мой школьный рюкзак.

— Да, — мама заметила мой взгляд, — ты просто бросила свои учебники в кабинете математики. Ко мне пришли и сказали, чтобы я их забрала. Не в первый раз, впрочем… Думаешь, я не знаю, где ты бродила?

Внутри меня закипало раздражение.

— Если всё знаешь, зачем спрашивать?

— Хватит лезть в это! — резко сказала она.

— Я не могу! Если я не буду в это лезть, этот мир… — я запнулась, увидев, как исказилось от гнева лицо матери.

— Мир? Какой мир? Тот, что забрал у меня всё? — Она говорила почти шёпотом, но в её голосе слышалась ярость. — Всё, Марина. А теперь он тянет на дно и тебя. Почему ты не можешь жить нормальной жизнью?

— «Нормальная жизнь»? — не сдержалась я. — Это когда мы собачимся с соседями-алкашами и каждый месяц думаем, хватит ли нам денег на еду?

Мама сделала шаг назад, сжала кулаки.

— Думаешь, я сама не знаю, как мы живем?.. Потому ты и цепляешься за этот мир, как за утешение, детскую игрушку…

— Нет! Еще пару часов назад у меня в ноге было пять дырок — это что, похоже на игру? Думаешь, я это ради удовольствия делаю?!

— Значит, все еще хуже — у тебя какой-то… стокгольмский синдром. Ты привязалась к этим тварям, хотя стоило бы ненавидеть их. Каждый шаг, каждая крошка еды в том мире может тебя убить, а они все равно тебе дороже людей!

— Я хотела сказать «Если я не буду в это лезть, тот мир навредит людям еще больше». Я знаю, что я урмам не нужна. Я нужна людям здесь.

— А как насчет того, что ты нужна мне?

— Может, хватит винить меня за всё, что с тобой случилось?!

Мать вздрогнула, словно её ударили.

— Я никогда не винила тебя…

— Врёшь. Ты ненавидишь меня за то, что я вообще родилась.

Я тут же пожалела, что сказала это. На самом деле я даже не считаю, что наша жизнь какая-то особенно ужасная — бывает и хуже.

Она обессиленно села за стол, уткнулась лицом в ладони.

— Я… боюсь за тебя, вот и все, — сказала она наконец шепотом.

Несколько секунд стояла тишина.

— Со мной все будет в порядке, мам, — сказала я. — Я давно научилась совмещать тот мир и «нормальную» жизнь. Бывает трудно, но я справляюсь.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Была ли в ее взгляде любовь? Не знаю. Сейчас в нем читались в основном страх и злоба.

— Ты говоришь так, как будто у тебя есть выбор. — Она встала и направилась в комнату. — Но они не дали выбора ни мне, ни тебе.

Что мне было на это сказать?

Я нашла в холодильнике вареное яйцо, вроде бы не испорченное, съела его, запив тем холодным чаем с пленкой со стола, и тоже пошла спать.

В первую половину воскресенья пришлось развезти несколько заказов. Скейт у меня как раз для этого, а не только потому что выглядит круто, — хотя, конечно, выглядит круто, хоть он и старенький (я купила его с рук в интернете). Сразу после школы я устроюсь на постоянную работу, и надеюсь, это будет что-то получше, чем раздавать листовки или подрабатывать курьером. Но несовершеннолетних мало кто готов брать на работу, и нормально платить — тоже.

Потом я наконец вернулась в Грёзу и занялась поисками Даши.

В общем… Скажу сразу — ничего не вышло.

Я подготовилась как могла: использовала карты, с которыми проще ориентироваться в запутанных направлениях Грёзы, и зеркальный обруч, который не спасет от сильных урм, но хотя бы отвлекает от тебя внимание мелкого сброда типа Осколков ночи. Мои поиски продолжались долгие часы, дни — кто может сказать, как течет время в этом месте? И с каждым часом я чувствовала себя все более слабой, глупой и бесполезной. Такой же потерянной, как Даша, которую я обещала спасти.

Второй город не прощает слабости: стоит свернуть не туда — и он буквально убивает. Скорее всего врачи в этот момент совещаются, стоит ли тратить работу аппаратов на поддержание в Даше жизни, если мозговая активность почти или совсем пропала.

Я понимала, что должна вернуться. В конце концов ноги начали просто подгибаться от усталости, а руки едва не роняли фонарь, чей свет еле-еле пробивал окружающий мрак леса.

И я сдалась. Я побрела назад. Мир менялся, превращаясь в знакомую Сосновку, а я с каждым шагом чувствовала, как пустота внутри становится все больше.

Я подвела Дашу.

В Седьмом городе было около полуночи. Я пришла в спортивный центр — единственная крошечная радость от знакомства с Грёзой: ты можешь попасть через Шестой город в места, которые для других закрыты. В комнате фехтования в это время, конечно же, не было ни души. Я махала шпагой в полутемном пустом помещении, пока рука, которая и так почти отваливалась, не превратилась в сплошной комок боли.

Легче не стало.

Потом наступил понедельник. И знаете что? Мне опять пришлось бросить рюкзак и учебники в классе. Но на этот раз был виноват не Фамулус с его зернами вызова, а банальный вызов к директору.

Директрису звали Маргарита Ивановна, и она, невысокая и полная, с седыми кудряшками, имела облик милой тетушки из тех, которые дарят тебе на Новый год горстку дешевых конфет, словно детсадовцу, — но если она и бывала с кем-то милой тетушкой, то не со мной.

— Постоянные прогулы без причин и объяснений, — начала она, откинувшись на спинку кресла. — Старая песня о главном Марины Муратовой. Но вот что ты покатилась по наклонной в первый же месяц учебного года — это что-то новенькое.

— Но я нормально пишу контрольные, оценки у меня... — начала было я, но директриса резко подняла руку, заставляя меня замолчать.

— Оценки! — выплюнула она. — Твои оценки — это единственное, что тебя тут держит. Хотя нет, — она подняла палец. — Единственное, что тебя тут держит, — это моя жалость. Жалость к твоей маме, которая моет за всеми вами, малолетними свиньями, посуду в столовой. Она бьется как рыба об лед, пытаясь сделать из тебя человека. Ты хочешь, чтобы все ее труды пропали зря, когда тебя отчислят? Или чтобы она потеряла эту работу?

Я сжала руки в кулаки под столом, чувствуя, как волна стыда заливает красным шею, а затем и лицо.

— Не хочу, — тихо сказала я.

— Ты думаешь, я не вижу, что происходит? — повысила она голос. Потом встала и приблизилась ко мне. Зачем-то втянула носом воздух возле моей головы. Приказала:

— Ну-ка выверни карманы юбки.

— Что?..

— Выверни. Карманы. Покажи, что ты там с собой носишь.

Это было ужасно унизительно и несправедливо. Если бы она не упомянула, что маму могут уволить, я бы послала ее к черту. Но… Делать нечего, я вывернула. В карманах было пусто. Директриса, явно рассчитывавшая обнаружить там арсенал для увеселения целого ночного клуба, недовольно хмыкнула.

— Сегодня тебе повезло. Но попомни мое слово, если хоть один учитель или дежурный увидит тебя с сигаретой, бутылкой или какими-нибудь таблетками, ты из этой школы вылетишь, как пробка из-под шампанского.

Выйдя из ее кабинета, я поплелась обратно на русский. Мимо меня по коридору прошло несколько ребят из параллельного, у которых, видно, не было первого урока. До меня донеслось:

— Видала? Муратова опять у директора. Может, ее наконец выкинут отсюда?

— Давно пора. Ходит как клоун.

— Она поехавшая. Мне говорили, иногда прям со середины урока куда-то убегает. Может, в другой реальности живет, — фыркнул кто-то.

— Да не, это она специально. Из кожи вон лезет — так старается казаться загадочнее, «не от мира сего».

— По-любому. Она уже с каждым в школе переспала, шлюха. — Похоже, конец фразы этот парень нарочно произнес громче.

Я не замедлила шага, проходя мимо них, и, не глядя, отозвалась:

— Со всеми, кроме тебя, дрочила. А ты можешь продолжать на меня пялиться.

Кто-то из спутников парня хихикнул. Школьникам, по большому счету, все равно, над кем ржать. Тот пробурчал что-то себе под нос и отвернулся.

На подходе к кабинету русского и литературы я чуть не столкнулась в коридоре с еще каким-то парнем. Он держался неловко, словно желал завязать разговор и не знал, с чего начать:

— Что, опять к директору вызывали? Ты это… не бери в голову. Никто тебя не отчислит.

Нашелся жалельщик, тоже мне. Кажется, мы вместе ездили на олимпиаду в прошлом году. Но я даже не знала, как его зовут. Чего ему надо?

— Спасибо, — пробормотала я и поторопилась пройти в класс.

Взгляды «нежно любимых» одноклассников сошлись на мне, будто прожекторы.

— О, голубая принцесса снова среди нас, — сострила Юля. — Вернулась с другой планеты?

Я резко остановилась.

— Серьезно? Это лучший комментарий, на который ты способна? Подсказываю, еще про мамку пошутить можно.

На самом деле было обидно. Когда-то давно мы с ней дружили. Пока она не стала считать меня поехавшей.

А может, они все правы, и я правда поехавшая.

С задней парты раздался голос другой девчонки, и замечание было адресовано, как ни странно, не мне:

— Да ты просто завидуешь, потому что у тебя нет ни стиля, ни смелости, чтобы так ходить.

Русичка постучала по столу указкой.

— Никаких посторонних разговоров на уроке! — Вопреки собственным словам, она оценивающе меня осмотрела. Подалась вперед, уперевшись локтями в стол: — Марина, Марина... Я знаю, ты стараешься. Но вполне в твоих силах сделать так, чтобы к тебе было меньше вопросов. Вот, скажем, этот твой... стиль. Ты считаешь, это очень оригинально — волосы голубые, да? Думаешь, это у нас колледж искусств?

— Но в школе нет правил по поводу внешнего вида, кроме формы… — осмелилась возразить я.

Она посмотрела на меня как бы ласково и покровительственно, но на самом деле — как тюремный надзиратель на заключенного.

— Позволь мне, Мариночка, как преподавателю, дать тебе один совет. Люди не очень-то любят задавак. Будь как все — и станет удобнее жить. А если каждым своим поступком показываешь, что Юпитеру дозволено то, чего простым смертным нельзя, наживешь одни неприятности. Ясненько?

Я молча кивнула, понимая, что возражать бессмысленно. Села за свою парту.

Иногда я поглядывала на Игоря. Как всегда красивый, с идеально уложенными волосами и привычно самоуверенной улыбкой, он сидел за своей партой и шепотом что-то обсуждал с соседями. Он не посмотрел на меня, не кивнул, не поднял головы, даже не снизошел до какой-нибудь колкости. Меня просто как будто не существовало.

До звонка я досидела с трудом, думая о чем угодно, кроме русского. На следующих уроках мне все-таки кое-как удалось сосредоточиться. «Твои оценки — это единственное, что тебя тут держит». Но я слушала без интереса. Весь день пыталась поймать взгляд Игоря, но он продолжал меня игнорировать. Время тянулось мучительно медленно.

Когда прозвенел последний звонок, и одноклассники начали расходиться, я намеренно долго копалась с рюкзаком, Игорь тоже почему-то задержался. В классе остались только мы двое.

— Игорь… — тихо сказала я.

— Нам не о чем говорить, — ответил он холодно и направился к выходу.

— Прости, у меня просто… — начала я, но он перебил меня:

— Все, Марина. Ты ясно мне продемонстрировала, насколько я тебе не нужен. Попросить телефон — и швырнуть его на пол? У тебя и правда с головой не в порядке. Серьезно, я не собираюсь это терпеть.

Я молча кивнула.

— Ты что, совсем ничего не скажешь? — спросил он с легким раздражением.

Я вскинула бровь (кто бы знал, каких усилий мне это стоило):

— Ну, отлично. Не терпишь — так не терпишь. Никто ведь не держит, правда?

Он нахмурился, явно удивленный таким ответом, но не нашел, что сказать, и ушел.

Я постояла еще немного в пустом классе — чувствовала, что вот-вот расплачусь, и не хотела, чтобы кто-нибудь в коридоре это увидел. Потом, кое-как взяв себя в руки, я вышла из школы, но пошла не домой, а просто куда глаза глядят.

В ушах все еще звучали слова мамы, директрисы, Игоря...

«Почему ты не можешь жить нормальной жизнью?»

«Единственное, что тебя тут держит, — это моя жалость».

«У тебя и правда с головой не в порядке».

И самое худшее — потухший, отчаявшийся взгляд Даши, убегающей в темноту леса.

«Нахрена ты вообще притащилась? Ты, видно, воображаешь себя этакой добренькой спасительницей?»

И ничего… Обойдусь без благодарности. Если бы тех, кого у меня получилось вернуть, хотя бы было побольше…

Небо было затянуто низкими серыми облаками — казалось, что город накрыт тяжелым свинцовым куполом. Я брела по запутанным улочкам Петроградки, подставив лицо ветру. Без цели, просто пытаясь уйти от всего, что наполняло мою голову. Остановилась у витрины книжного магазина: в грязноватом стекле угадывалось мое отражение. Девушка с аквамариновыми волосами, в плохонькой тонкой куртке. У одной из кроссовок почти оторвалась подошва, шкрябала об асфальт. Может, и правда хватит этого всего? — думала я. Если я сосредоточусь на «нормальной» жизни, то смогу заработать больше. Не то чтобы много, но хотя бы смогу купить новую пару обуви. Смогу уделять больше времени учебе. Может, даже смогу поступить в универ… Хотя нет — это, конечно, не для меня…

Я двинулась дальше. Впереди, за перекрестком, я заметила мостик: ух ты, это я, оказывается, до Карповки успела добрести… И вдруг в памяти вспыхнуло: адрес. Я замерла посреди мостовой. Тогда, когда Фамулус привел меня к Даше в больнице, я узнала на стойке регистрации, кто заходил ее проведать: человек, от которого, как сказал Фамулус, пахло Королем. В книге посещений было записано «Август Вейде», и адрес был как раз где-то на набережной Карповки. Я недалеко. Чем черт не шутит…

Я пошла по набережной, считая дома. Вот, наконец, и нужный: светло-розового цвета, с балконами и эркерами, а наверху — барельеф крылатой девушки. Красиво. В адресе, я помнила, была указана квартира 15; я нашла парадную, где, согласно табличке, располагались входы в квартиры 1, 3, 8, 11, 15 и 92, что было образцово по-петербургски. Я нерешительно открыла тяжелую дубовую дверь с изогнутыми решетками.

Проклятье! Слева стоял стол консьержки, и бабка тут же впилась в меня строгим взглядом.

— Вы куда?

— Я про ваш дом в справочнике по модерну читала, — у меня большой опыт попадания в дома, где меня не ждут. Со старинными зданиями такая вот банальщина работает лучше всего, особенно если консьержка сама гордится домом. — Мне доклад по истории города надо сделать. Можно сфоткать лестницы и витражи? Хоть одним глазком гляну!

Бабка буркнула что-то вроде «шастают тут всякие», но неохотно кивнула.

Я поднялась по лестнице, нашла нужную квартиру. Позвонила, но похоже, дома никого не было. Я уселась на подоконник на лестничной площадке (окно было с теми самыми витражами) и стала ждать, пока кто-нибудь придет. Достала учебники: раз уж я тут сижу, можно поделать домашку по алгебре и геометрии… Хм, да тут, оказывается, все довольно понятно, а сегодня на уроках казалось таким сложным — все слова учителей пролетали мимо...

Дверь парадной хлопнула: кто-то зашел в одну из квартир на первом этаже. Затем послышалось много голосов, в дом ввалилась какая-то небольшая экскурсия — молодой человек увлеченно повествовал про дом с ангелом, остальные фоткали окна, перила и плитку на полу. Ладно, раз сюда и правда заходит много зевак, консьержка хотя бы не вспомнит про меня.

Все равно это было глупо. Что я скажу, даже если найду того человека?

Я рассеянно смотрела в окно. Напротив дома какой-то автомобиль пытался влезть в ряд припаркованных вдоль речки машин. Задача была непростая, но у него получилось. Это была небольшая машинка, я не разбираюсь в марках, но эта была какая-то редкая, в духе ретро. Со стороны пассажирского сиденья вылезла девчонка моего возраста с черным каре, со стороны водительского — какой-то мужик, модник в пальто и пижонском шарфе. Они болтали и смеялись. Славная семья, по крайней мере со стороны. Я вздохнула. Круто, когда есть деньги... Хотя не сказать, что мы с мамой ссорились из-за нехватки денег. А из-за чего? Из-за урм? Мы обе знали про другой мир, но вместо того чтобы объединить нас, этот мир лег между нами трещиной, и с годами трещина стала пропастью.

Девчонка направилась в какую-то кофейню, которая была прямо в этом же доме, а ее отец, или не знаю кто, зашел в парадную. Я сверху смотрела, как он поднимается по лестнице. Мужик был примечательный, только очень уж мрачный: лицо молодое, хоть темные кудрявые волосы и чуть тронуты сединой; тонкие черты, большие черные глаза — как актер какой-то. На шарфе булавка со змеей, а перчатки с вышивкой — ну и выпендрежник! Ему не хватало только такого же пижонистого бойфренда, чтобы идти с ним под ручку. Странным образом он напомнил мне Фамулуса. Ну, если бы тот мог попадать в наш Седьмой город и был на двадцать лет старше. Засмотревшись, я не сразу сообразила, что незнакомец остановился на этаже под лестничной площадкой, где я сидела, прямо у нужной мне квартиры, и уже вставил ключ в замочную скважину.

Я вскочила.

— Извините! Это вы — Август Вейде?

Он обернулся.

— Кто вы? Что вам нужно?

Я нервно сглотнула, пытаясь придумать что-то разумное.

— Я, эм... из больницы. Я видела, вы навещали девочку, Дашу...

— И что?

— Зачем вы туда приходили?

— Даша — одноклассница моей дочери. Это какой-то допрос? — спросил он. Пока что незло, с иронией.

— Я... просто хотела узнать, вы... случайно не заметили ничего странного?

— Странного?.. Простите, но я вас совершенно не понимаю, — вот теперь он окинул меня откровенно холодным взглядом.

Я осознавала, что выгляжу как идиотка, но выпалила:

— От вас… пахло Королем Грёзы, да так, что даже в Шестом городе можно было почуять!

Мужчина замер, его рука, держащая зонт-трость, застыла на полпути к двери. Затем он медленно прислонил зонт к стене и повернулся ко мне.

— Что?

— Королем Грёзы, — повторила я. — Я просто хочу знать, где Король. Я спасаю людей, которые попадают в Грёзу. Вы ведь что-то знаете, правда?

Август Вейде долго смотрел на меня, затем покачал головой и усмехнулся.

— Девушка, вы в своем уме?

— Я... я говорю правду! Пожалуйста, если вы что-то знаете, скажите. Это важно! После того как Король исчез, все становится все хуже и хуже. Многие места в Грёзе приходят в запустение или рушатся, а существа оттуда нападают на людей гораздо наглее и подлее, чем обычно. Как на Дашу… Даше уже не помочь, но таких, как она, много… Урмы думают, что их Король ушел навсегда — может, создал какой-то иной мир в другом месте... Но если бы он вернулся, тогда попавших в беду людей стало бы куда меньше, и…

— Вы не просто ошиблись адресом, вы явно ошиблись реальностью, — холодно сказал он, подхватив свой зонт.

— Подождите! — Я попыталась преградить ему путь, но он неумолимо повернул ключ в замке. — Пожалуйста!

— Если вы не уйдете, я вызову полицию, — резко ответил он, распахивая дверь.

— Ну и вызывайте! — я продолжала напирать чисто из упрямства. — И что вы им скажете? Что вам угрожала девочка-подросток?!

Август достал из кармана телефон. Нажал на кнопку.

«Я просто хочу знать, где Король. Я спасаю людей, которые попадают в Грёзу», — услышала я собственный взволнованный голос. На записи он звучал глупо и пискляво.

— Довольно очевидно, что эта девочка-подросток не очень адекватна, — подытожил он, убирая телефон.

Это кто тут еще неадекватен! Этот холеный модник еще и знатный параноик, раз при любом разговоре с незнакомым человеком сразу нажимает на кнопку диктофона…

— Если вздумаете и дальше преследовать меня или мою дочь, эта запись мигом окажется в ближайшем отделении, — и он исчез за дверью, прежде чем я успела ему помешать.

Дверь захлопнулась. Я осталась стоять на опустевшей лестничной площадке.

Ну… Вообще-то это было довольно ожидаемо, не так ли?

На выходе из дома я столкнулась с дочкой этого говнюка. Она несла два кофе в больших бумажных стаканах и какую-то коробку, со сладостями, может. Можно было бы попытаться порасспрашивать о Даше и Грёзе её. Но на меня начала пялиться консьержка… Ладно, надо понимать, когда сражение проиграно.

Я села на ступеньки набережной Карповки. Вечерело. Зажглись уличные фонари, отбросив на поверхность воды желтые пятна света. Ветер кружил вокруг меня клочья мокрой листвы. Как я уже сказала, иногда наваливается слишком много всего, и помогает просто немного посидеть…

В этот раз, по правде говоря, не очень помогало. Единственная зацепка — Август Вейде из больницы — оказалась бесполезной: человек, который мог бы знать хоть что-то, отмахнулся от меня как от сумасшедшей. Мамина холодность, подозрительность директрисы, насмешки одноклассников, высокомерие Игоря. И Даша. Она была не первой и, наверное, не последней, но... Что я вообще делаю? Думаю, что спасаю людей? Кто-то меня об этом просил? Никто.

«Лучше уж умереть тут, счастливой, чем вернуться туда».

«Если я умру, никто не будет обо мне грустить. Ни один человек!»

Сзади послышались шаги. Оборачиваться не хотелось — если какой-нибудь наркоман или маньяк сейчас столкнет меня в речку, может, оно и к лучшему... Однако мой взгляд уперся в пару идеально начищенных ботинок. Я поняла, кому они принадлежат, еще не успев поднять глаза. Что понадобилось этому скоту? Еще поиздеваться решил — или припугнуть посильнее?

Август Вейде, в своем шикарном расстегнутом пальто с небрежно накинутым поверх него шарфом, с бумажным стаканом кофе в руках, молча и хмуро смотрел на меня, а я — на него. Пауза затягивалась.

Потом он неловко переступил с ноги на ногу, очень фамулусовским жестом поправил перчатки, протянул мне кофе и недовольно сказал:

— Когда именно исчез Король?