Седьмой этаж

Глава 1. Седьмой этаж

НЕГАТОР · Артем Стешаков

Глава 1. Седьмой этаж

▌  СЕКТОР 12-КИРОВ. КОНТУР: АКТИВЕН. УТЕЧКИ: 0,0%.    ▌  ПАСТИ: НЕ ОГРАНИЧЕНО. 

Будильник сработал в пять пятьдесят. В пять пятьдесят он срабатывал восемь лет подряд, и тело давно просыпалось на минуту раньше. Эти первые утренние часы тишины были лучшим моим рабочим временем. Кофе, два монитора, полмира ещё спит, а у тебя — никого.

Первой странностью оказалась тишина. Выходная — это когда город просто спит. Эта была вырезанная, будто кто-то отключил дорожку звука в редакторе. Ни голубя на карнизе, ни машин, ни шума ветра. Не было и дворника Василия Ивановича, который летом неизменно к этому времени уже тихонько шуршал метлой, подметая и без того чистый двор. Весь шум города — часть моего графика, который я слушал восемь лет сквозь стеклопакет и сквозь сон, — исчез.

Я отметил это уже после того, как включил ноутбук: в рабочем чате с пяти кипела Нагоми, отчитываясь за ночь, и я успел прочитать три строчки про упавший билд, прежде чем потянулся к окну — раздвинуть жалюзи и оценить погоду.

За окном, в полутора метрах от стекла, стояла стена. Чёрная, матовая, влажная на вид, ровная, как вода, налитая до края и забытая. Семь этажей подо мной — гаражи, тополя, парковка у «Пятёрочки», весь мир, который должен был начинаться прямо там, под моими ногами, — не начинался вообще. И это было не «плохо видно»: смотреть было просто не на что. Мозг, перебирая слова одно дешевле другого, подсказывал «туман», потому что других слов у него не было. Но туманы, даже самые густые, живут глубиной — в них есть слои, движение, отсвет где-то внутри. Здесь не было ничего. Плита. От края до края.

Дальше я делал то, что делаю всегда, когда реальность отказывается сходиться: начал замерять.

5:58. Фонарик телефона. Луч ушёл в черноту и умер, не задев ничего, — как будто я светил в молоко. Три метра. Может, четыре.

6:01. Открыл окно. Воздух — прохладный, градусов четырнадцать: для начала июня низковато, но не аномально. Запах — мокрая трава, железо и что-то ещё, тонкое, сладковатое, незнакомое. Главное: воздух не двигался. Совсем. Окно открывалось в неподвижную черноту, в абсолютное ничто.

Потом я сел и прогнал объяснения списком, как чек-лист перед ревью.

Смог — нет: глаза не режет, гарью не тянет.

Пожар — нет: такого чёрного дыма не бывает, да и зарева не видно.

Природный туман — нет: июньские туманы к семи расходятся, они белые, прозрачные, живые.

Выброс, техногенная катастрофа — тогда почему работает свет?

Сон? Я обошёл квартиру, включил свет во всех комнатах, выпил полстакана воды. Я знал всё вокруг наяву слишком хорошо. Не сон.

Интернет ещё жил, и в рабочем чате было самое странное, что я читал за десять лет в профессии. Нагоми, 11:52 по их времени: «у нас темно». Копенгаген: «we are dark too». Бостон: «??. here too». Кто-то выложил фото своего окна — то же самое. Полтора десятка часовых поясов, одна стена. Лента новостей ещё дышала: «аномальное атмосферное явление», «учёные затрудняются», «авиация остановлена». Она обновлялась чаще, чем раз в минуту, и каждая новость была одной и той же — менялась только степень паники, которую редактор допустил в эфир.

В 6:40 лёг рабочий мессенджер. Последним сообщением было «а у вас?..» — без ответа. В 6:52 телефон показал «Нет сети».

Свет остался. Холодильник гудел, лампы горели.

Сеть умерла вся: мобильная, домашняя, контора, все провайдеры, все страны. А электричество — нет. Инфраструктура не умирает выборочно. Аварии локальны. Так не бывает.

Точнее: так не бывало.

* * *

В подъезд я вышел около десяти, натянув джинсы поверх домашнего, — и поймал себя на том, что беру ключи. Ключи от двери, за которой город. Лифт работал, и это тоже было неправильно: свет есть, лифт есть, а за окнами подъезда — ничто.

На шестом этаже уже стоял сход. Двери распахнуты, коврики на площадке, телефоны в руках — мёртвые телефоны, в которые все продолжали смотреть с виноватым видом: эти экраны просто обязаны что-то показывать, всегда.

Я знал в лицо половину. Марина с девятого — врач, каштановая копна волос и голос, которым назначают капельницы под конец смены: вечно усталый, ровный, уверенный до стали. Слава с пятого — в тренировочных штанах, рукастый парень, который чинил всем и всё, от смесителя до «Шкоды» во дворе, и сейчас громче всех говорил, что надо что-то делать, но к двери не шёл. Володя с третьего — невысокий, крепкий, бывший водитель скорой, спокойный, тихий, но готовый отозваться на любую просьбу.

Остальных знал меньше. Баба Нина — в халате поверх ночной рубашки, крестится мелкими быстрыми крестиками и шепчет что-то, чего не разобрать. Семья со второго, с девочкой лет пяти; девочка, в пижаме с единорогами, ватная от сна, прижимала к груди плюшевого зайца с оторванным ухом.

Говорили одновременно и об одном. «Химия с ТЭЦ». «Учения». «Вулкан — вон в новостях писали, на другом полушарии». «Батюшку бы». Потом вопрос достался мне: «Ты ж в компьютерах. Ну?»

— Сеть лежит, — сказал я. — Вся. Сотовая, домашняя, за границей. Свет при этом есть.

— А как же так?

— Так не бывает от аварии.

— А как бывает?

Я не ответил. Потому что «так» не бывает вообще.

В десять по часам стало ясно, что утро не кончается. Чернота за лестничным окном — окно выходило в тот же двор — не отличалась от той, что была в пять утра. Девочка с единорогами спросила: «А когда солнышко?» — и взрослая тишина была ответом. Все смотрели на часы. На небо не смотрел никто: неба не было.

Володя сказал: «Так. Глядеть-то надо. Я схожу — до гаражей да обратно. Мне тут бегом две минуты». Марина начала: «Подождём хоть до…» — и осеклась, потому что не было в мире «до», на которое можно было сослаться. Возражений, кроме «страшно», не нашлось, а «страшно» — не аргумент для мужика, который двадцать лет отъездил на скорой. Он накинул куртку и взял фонарик.

Смотреть вышли чуть ли не всем подъездом, но до двери не дошли: на первом этаже остановились, человек десять у самой лестницы, остальные — по пролётам, за перилами. Помню, кто-то сказал: «Дверь-то открой ему», словно всё дело было в двери...

Володя нажал на штангу — дверь отошла наружу. Он шагнул. Один шаг — силуэт целиком на чёрном. Второй. На третьем туман взял его — всего и сразу, как будто человек вошёл в тёмную комнату и закрыл за собой дверь. Луч фонарика метнулся пятном где-то на уровне пояса, мигнул и погас.

Мы ждали. Я считал минуты.

На третьей минуте кто-то крикнул: «Володь!» Голос ушёл в туман и пропал без эха. На седьмой Слава сделал шаг к двери; Марина держала его за локоть и не сказала ни слова. Баба Нина перестала креститься и просто смотрела в дверной проём, и лицо у неё было пустое. На двадцатой минуте мы перестали звать. Каждый в отдельности понял, что кричать в эту черноту почему-то очень не хочется.

Разошлись медленно, нехотя, оглядываясь. Никто не произнёс ни слова.

До вечера я не сделал больше ни одного замера. Один раз подошёл к окну — проверить, как уходит звук. Крикнуть для проверки не смог.

* * *

Вечером я сидел у окна с листом бумаги. Свет в квартире работал — ровно, без намёка на просадку. Часы показывали двадцать два ноль-ноль, за стеклом стояла та же плита, что стояла в шесть утра. Я записал:

1. Темнота непрерывна с 5:50.

2. Сеть мертва целиком. Свет жив.

3. Володя: выход 10:12. Три шага. Фонарь. Тишина.

4. Звук в тумане пропадает без эха.

5. Туман неподвижен.

Список не складывался ни в какую гипотезу. Это был не перечень фактов — это был перечень вопросов, притворяющихся фактами.

В 22:07 я услышал крик.

Далеко — на самом пределе, там, где уже не понимаешь, с какой стороны. Короткий, открытый, человеческий крик, оборванный на вдохе. Я не знаю, был ли это Володин голос. Не знаю, был ли это голос вообще там, снаружи, а не у меня в голове, — и это незнание ложилось ещё одной плитой.

Я прислушивался ещё десять минут. Потом ещё двадцать. Продолжения не было.

Перед сном, если это можно было назвать сном, я встал и включил свет в прихожей. Просто убедиться, что он включается. Выключил. Гудел только холодильник.

Это был единственный звук, который остался правильным.

Глава 2. Трое

НЕГАТОР · Артем Стешаков

Глава 2. Трое

▌  АКТИВНОСТЬ СНАСТЕЙ: ШТАТНАЯ.    ▌  ПРИМЕЧАНИЕ: ГРОМКИЕ ОБЪЕКТЫ ОБРАБАТЫВАЮТСЯ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ. 

Стук в дверь раздался в 23:05 и вытащил меня из дрёмы, которую и сном-то не назвать. За дверью стоял Слава с пятого — в тех же тренировочных штанах и куртке на голое тело.

— Слышал? — спросил он. — Внизу мужики собираются. Идут за Володькой.

Я кивнул. Рассказывать про крик в 22:07 я не стал — потому что не знал, что именно слышал.

— Сейчас? Ночью?

— А когда ещё?

Ответа у меня не было. Слово «утро» за этот день износилось до дыр.

На первом этаже, у входной двери, собралось человек десять. Остальные — по пролётам, как днём. Трое стояли отдельно, и по тому, как они держали своё «вооружение», я понял всё раньше, чем разглядел предметы. Колян со второго, двухметровый, неторопливый, держал туристический топорик. Миша с восьмого, тонкий и вечно взвинченный, сжимал монтировку. Юра с четвёртого, монтажник, лет тридцати — гаечный ключ на тридцать два.

Я поймал себя на том, что оцениваю их арсенал так же, как когда-то оценивал соперников на ринге. Топорик — плохо: короткий рычаг, нужен замах, а кромка короткая — нужна точность. Монтировка — не оружие, а лом: она для того, чтобы вскрывать. Ключ — тяжёлый, неудобный… Я оборвал себя, потому что не хотел додумывать, зачем в тумане может понадобиться замах.

— Не ходите, — сказала Марина.

— А что делать? — спросил Колян без вызова, по-настоящему спрашивая.

Никто не ответил. Кто-то предложил: «Может, подождём утра?» — и фраза умерла на середине, потому что обещания утра больше не было ни у кого.

Я вызывался пойти — после дня, когда я только смотрел и считал, хотелось выйти. Колян покачал головой:

— Нас трое. Толпой — шумнее. Ты постой у двери. Откроешь, если что.

Я остался у двери.

Искали Володю. Всерьёз, втроём и с фонарями, верили, что он там, за тремя метрами черноты, сидит на корточках и ждёт. Колян перед выходом крикнул в чёрное: «Володь-а!» Крик ушёл — и всё.

Трое вышли в 23:42. Дверь я придержал за край и не стал закрывать. Мы смотрели в щель, как три силуэта делают шаг, второй, третий — и исчезают. Пятно налобного фонарика Юры ушло вбок и погасло. Потом я тихо притворил дверь, на защёлку — чтобы не хлопать.

Я считал секунды и сбился где-то после сорока. Прошла минута. Может, две.

Первым вернулся Миша.

Из черноты у самого крыльца донёсся хрип, и по бетону пополз человек. Он полз локтями — медленно, тяжело, подтягивая за собой ноги так, будто они уже стали чужим лишним грузом, и звук шёл из него: крик на вдохе, тонкий, тянущийся до самого предела, тот крик, который человек выдаёт, когда болит уже всё сразу, а звать некого — и не думаешь звать.

А потом крик повторился.

Тот же крик — с той же интонацией, с тем же надрывом, — но на полсекунды позже и на четверть тона выше. Из тумана. Его собственный крик вернулся к нему копией, и копия была неправильная — как голос через плохой динамик: почти тот же и оттого чужой целиком.

Я не помню, как открылась дверь. Помню холод и то, что я бежал на два шага в черноту — раньше, чем решил бежать. Миша вцепился мне в рукав. Я потянул. Секунду груз был человеком — тяжёлым, живым, борющимся. Потом вес остался, а человек из него ушёл.

Я дотащил его до порога. Но в дверь он уже не вошёл. Глаза смотрели сквозь меня, куда-то в черноту за моим плечом. Губы шевельнулись.

— Поют, — сказал Миша. — Они поют…

И всё. Рука соскользнула с моего рукава и осталась лежать по ту сторону порога.

За моей спиной, из черноты, в дверной проём влетел ещё один — Юра. Он не полз и не хромал. Он вбежал пригнувшись, сбил меня плечом, не заметив, и вверх по лестнице, через ступень. Металлический стук его гаечного ключа по ступеням прозвучал выше, на четвёртом, и оборвался.

Коляна не было. И никто больше не вышел его звать — после крика, который вернулся, тем более.

Слава сдёрнул меня за воротник внутрь, и дверь закрылась. Миша остался лежать на крыльце, рука на нашем пороге, лицо в темноте. Мы не стали трогать руку. Дверь осталась прикрытой в палец.

Где-то на первом этаже включился телевизор. Через две стены он дошёл до нас ровным шипением помех.

Юру нашли на четвёртой площадке. Он сидел в углу, втянув голову в плечи, обхватив колени. Гаечный ключ так и остался лежать на ступенях. Куртка на нём была цела, на руках — ни царапины. Марина светила ему в глаза фонариком: зрачки не отреагировали, взгляд лежал где-то в двадцати сантиметрах перед носом. Она назвала его по имени — три раза. Он не услышал.

— Он не ранен, — сказала она наконец, очень тихо. — Пусть отойдёт от шока, там и будем разбираться.

Никто не хотел оставаться с ним, и никто не сказал этого вслух. Осталась баба Нина. Она села рядом на ступеньку, положила куртку ему на плечи и стала ждать. Вслух, ровно, ни к кому не обращаясь, она рассказала ему всю свою жизнь. Он не отреагировал ни на одно слово.

В половине второго Слава сбегал вниз — постелить что-нибудь на Мишино лицо. Вернулся он серым.

Руки не было. Крови не было. Крыльцо было пусто. На бетоне осталось тёмное место с рваными краями, в длину с человека, и этого места мы касаться не стали. Мы его не смывали и на следующий день, и через неделю. Это было единственное доказательство, что ночь не выдумана.

Я вернулся к себе, к окну и к листу. Под пунктом пять дописал:

6. Крик возвращается из тумана копией. Копия — неправильная.

7. Миша: выход 23:42, возврат 23:44. Умер на пороге. Слова: «Поют».

8. Тела не остаются. Руки — тоже.

Ни один пункт не объяснял другого — они даже не соприкасались. К пункту семь у меня не было ни одной гипотезы, и я честно написал это в скобках: (не понимаю).

В три ноль-ноль я услышал шаги.

Они шли по асфальту двора, оттуда, где крыльцо, вдоль дома. Неторопливо. Так не идут, убегая или догоняя; так идут, когда уже подходят к цели. Шаги приблизились и встали — не замолкли, а именно остановились: как останавливается человек, который дошёл до места.

Под моим окном. Форточка была приоткрыта — после всего этого вечера я не смог заставить себя закрыть её, хотя закрывать значило подойти к стеклу на длину руки, — и всё-таки семь этажей оставались семью этажами. Я слышал шаги только потому, что им не с чем было соревноваться: в мире, где умерли все звуки, уцелевший слышен далеко, как выстрел в пустом зале. А у водосточной трубы, где несколько дней назад кто-то разбил бутылки, асфальт кончался и начиналось стекло. Я знал точное место: хрустнуло там, где к стене прижата труба, — хрустнуло в последний раз. Я посветил фонариком в окно: луч умер на трёх метрах, и я остался наедине с тем, что стояло внизу. Я не знал, слышит ли оно меня. Я не знал, слышу ли я его — или это сам двор научился ходить.

В список шаги не вписал. Не знал, с какой стороны это факт.

Я ждал, когда шаги уйдут. Слушал. Пятнадцать минут. Полчаса. Я не помню, в какой момент потерял концентрацию и слушал уже собственное дыхание: уснул я или оглох — не знаю.

Будильник сработал в 5:50. Телефон, мёртвый без сети, звенел по расписанию: железо есть железо. Я сидел в кресле, в той же позе, с тем же листом в руке, который успел промять ладонью. Двор внизу стоял чёрный и неподвижный.

Шагов не было.

Я не услышал, как они ушли.

Глава 3. Площадка

НЕГАТОР · Артем Стешаков

Глава 3. Площадка

▌  ЦИКЛ 8 712. ФОН: ШТАТНЫЙ. ЗАГОНЫ: СТАБИЛЬНЫ. ОТКЛОНЕНИЙ НЕТ. 

Второй день я начал с будильника.

Он зазвенел в 5:50, и это оказалась лучшая новость за сутки: привычный ритм ещё работал. Я сидел в кресле, вслушиваясь в двор. Тихо. Никто не стоял под окном — или стоял, и я не услышал, как он пришёл. Я так и не решил, какой из этих вариантов страшнее, и встал.

На шестом этаже, на ковриках, сидела Марина с журналом в жёсткой обложке, такой, в каких раньше вели табели. Она назвала это «журналом приёма».

— Садись, — сказала она без «здравствуй». В этот день уже никто не здоровался. — Записываемся.

В журнале был список: все, кого мы помним в лицо. Студентов на съёмных квартирах она пересчитала по дверям, сколько квартир, сколько матрасов на балконах. По первой прикидке в нашем подъезде жил восемьдесят один человек. К журналу сошлись на семидесяти четырёх — остальные к третьему дню не нашлись: кто-то уехал ещё до всего, кто-то просто не открыл.

Трое не попадали ни в один список. Володя. Колян. Миша. Для них завели отдельную страницу — без дат, без тел. Марина не стала писать «погибли». Она вела список так, как ведут амбулаторную карту: только то, что наблюдалось.

Потом была еда. Марина попросила «по совести, на дом, сколько у кого». Процесс оказался неловким, как раздевание: люди называли цифры, не глядя друг на друга. Слава оживил очередь:

— У меня тушёнки четыре банки, гречки пачки полторы, — отрапортовал он, — и ящик пива. Пиво — это тоже еда, в пиве есть калории, я проверял.

Кто-то хмыкнул. Впервые за день, почти за два дня, на площадке кто-то хмыкнул, и от этого звука всем стало легче на грамм. Три квартиры промолчали. Марина не стала нажимать; я видел, как она записала про себя и эти три квартиры тоже.

А потом заговорил Сергей со второго, отец девочки с единорогами, и заговорил громко, потому что его дочка вторые сутки почти не спала, а второй день кончаться не собирался.

— Сидим! Мы тут сидим, а надо уходить! Пока эта дрянь не… не заползла к нам! На юг, пешком, дети крепкие, я их на плечах…

— Куда уходить? — спросила Марина.

— Из города!

— Город — двадцать километров поперёк. С детьми. По черноте, где за три шага не видно рук. Володя не дошёл до гаражей — до них семьдесят шагов.

— Так и сидеть?! — голос Сергея поехал вверх, и я увидел, как Марина глядит куда-то за его плечо, и он осёкся сам, на полутоне.

Во дворе что-то прошло.

Мы не увидели — мы услышали: влажный, тяжёлый шорох по асфальту, как если бы кто-то, не торопясь, протаскивал мешок с мокрым бельём, — четыре секунды, у самого подъезда, там, где ночью умер Миша, — и шорох свернул к гаражам и ушёл в ту сторону, где не было ничего, что могло бы его издать.

Секунд сорок мы стояли и слушали черноту. Потом кто-то выдохнул: «Тссс» — шёпотом. И все вдруг услышали, что говорят шёпотом уже давно, и никто не помнил, кто начал первым.

Так у нас появилось первое правило. Вечером я дописал в свой лист:

9. Шум — это маяк, приглашение. Тишина — защита, полог.

К ночи Марина выписала на обороте клочка обоев «ГОВОРИМ ШЁПОТОМ» и повесила на каждой площадке — ровным, чуть наклонным почерком, каким пишут рецепты. Сергей спорить не стал. Он больше не спорил ни о чём — он держал дочку и смотрел в стену, и это было хуже крика.

* * *

С Мариной я поговорил в тот же день, внизу, у лифта.

— Мне нужен второй роутер, розетка на пятом и один вечер, — сказал я. — Ноутбук мой, он при мне.

— Зачем?

— Чтобы дом мог говорить беззвучно.

Она смотрела на меня секунды три, решая что-то для себя. Потом сказала: «Роутер найдём. Бери Славу в помощники».

Роутер нашёлся у Дубининых с шестого — от прошлого интернета, в связке проводов. Славин роутер я перевёл в режим повторителя и поставил на пятой площадке: лестничная клетка держит вайфай, вниз сигнал шёл сам. Дальше началось моё.

Интернета не было — и это меняло всю задачу. Разработчик без сети — не «человек без гугла», а человек, у которого из инструментов осталось только то, что лежит на диске. Мне повезло: я вожу всё с собой. На старом ноутбуке годами копился кэш всех моих проектов — сборка прошла из него, не задав сети ни одного вопроса.

Собрал на шарпе так, чтобы сообщения приезжали сами, без кнопки «обновить»; на старых телефонах ехало медленнее, но доезжало. База — SQLite, один файл: подъезд, у которого в любой момент может вырубить свет, не должен терять историю ленты. Фронт — примитивный: поле ввода, лента, всё. Полтора вечера — и на ноуте жил маленький интернет с единственным адресом.

Сеть я назвал одним словом — «ДОМ». Адрес страницы люди записывали на листочки, а кто и прямо на ладонях. Со второго до девятого она работала неровно, но ловилась везде. Первый этаж отказывался держать стабильный сигнал; я списал это на двойной тамбур и стальную дверь подъезда. Соединение то и дело рвалось.

Уведомлений, понятное дело, страница не имела: ленту открывали раз в час, и этим часом мы жили.

К полуночи в чат зашли тридцать семь телефонов. Правила — те самые, с обоев — Марина продублировала текстом. Ниже кто-то написал:

«Володя. Если читаешь — мы тебя ищем.»

Сообщение висело. Его не удалил никто.

* * *

На третий день правило тишины получило второе подтверждение — уже с хронометражем.

На восьмом этаже, этажом выше меня, уронили крышку от кастрюли. Звук был медный, упрямый, и на этот раз его услышал весь подъезд, со второго этажа до девятого, потому что ничего громче не звучало в мире уже три дня.

Через двадцать секунд вдоль нашего фасада, во дворе, потянулось что-то тяжёлое, мокрое, волочащееся, и в тот же миг задребезжали стёкла: не наверху и не внизу, все сразу. Рамы первого этажа и рамы девятого отдали один и тот же тонкий дрожащий гул, как будто по дому провели смычком. Я стоял у окна с чаем и чувствовал этот звук ладонью, положенной на подоконник.

Потом рассказывали одно и то же, с трёх разных этажей. В те сорок минут страница была открыта у всех, кто стоял у окон: в чат пришло тридцать одно сообщение, и все они были об одном.

По часам телефона так и осталось записано: началось в 12:07, кончилось в 12:48. Сорок одну минуту что-то тяжёлое шуршало и волочилось вдоль нашего фасада, под окнами того, кто уронил крышку, потом потянуло в сторону гаражей, тем же неторопливым движением, каким в первую ночь оно стояло под моим окном.

После этого говорить шёпотом перестало быть паникёрством и стало гигиеной.

К вечеру в чат пришло сообщение с восьмого: «Крышка. Это мы. Простите». Ответов не было.

Дети приспособились быстрее всех. Дочка Сергея и два мальчика с шестого изобрели игру, в которой нельзя издавать звуков: кто первый «закричал» — тот водит. Они играли часами, с открытыми ртами, размахивая руками, беззвучно падая и так же беззвучно поднимаясь на ноги. Самый тихий двор в мире.

Городские услуги к третьему дню сжались до двух: свет и холодная вода из крана. Свет шёл ровно, без просадок, и это было страннее любых перебоев. Горячую отключили в конце мая, по плану, за неделю до тумана; это было, пожалуй, последнее, что в этом мире случилось по плану. Чат жил на общем электричестве, и я записал в своих рисках пункт, который никому не показывал: если свет умрёт — дом погрузится в темноту.

* * *

Стук мы услышали на третью «ночь».

В 02:14 в чат пришло сообщение с шестого: «Дети проснулись. Это не у нас». Через минуту — от Славы: «Это 19. У меня за стеной».

Девятнадцатая была съёмной — трое студентов, заочников; они разъехались на каникулы в конце мая, до всего. Ключи оставили в электрощитке и попросили Славу поливать цветы на подоконнике. Цветы погибли в первые дни, а ключи так и висели на месте.

Я спустился к Славе. Стук был ровный.

Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Вежливый, терпеливый стук человека, который знает, что дома кто-то есть, и не торопится.

Мы стояли в тамбуре, Слава и я, и слушали чужую дверь. Обычная дверь, металл, два замка. Я приложил к ней ладонь — на десятой секунде стук прервался. Не сбился. Прервался — как отключили.

Я постоял, не убирая руки. Стук продолжился, с той же паузой, с той же силой.

Человек так не стучит. Человек сбивается.

А потом Слава не выдержал.

Он наклонился к двери, вплотную, к самому шву, и сказал. Вслух. Тихо, но вслух — впервые за всю ночь:

— Кто там?

Стук не ответил. Пять секунд — я считал их по ударам, которых не было. Потом из-за двери раздался удар: резкий, короткий, от которого дверь дрогнула в раме, а в тамбуре звякнуло железом. Ещё один. Мы отпрянули одновременно, Слава потянул меня за плечо к себе, в квартиру, и мы затворили его дверь и стояли в тёмной прихожей и дышали. Минуты три мы молчали. Потом из тамбура снова пришёл стук, ровный, вежливый, три удара, пауза, три удара, будто никто ни о чём не спрашивал.

— Больше никогда, — прошептал я.

— Знаю, — прошептал Слава.

Стук шёл до самого «утра» — три удара, пауза, три удара, вежливый. Я вернулся к себе, дописал в лист:

10. Стучат. Не открывать.

И сидел, глядя на свои часы. Стук кончился разом, без затухания — по часам было пять сорок девять.

Через минуту зазвенел будильник.