Седьмая Печать. Выбор ведьмы.

Глава 1

ПРОЛОГ.

Он распахнул дверь и остановился на пороге. Темные шпалеры, постоянно опущенные портьеры, наглухо задернутые шторы, почти не пропускавшие солнца, массивная старинная мебель и слабое мерцание свечей. В спертом воздухе пахло ладаном, пылью, старым тряпьем и смертью.

- Я пришел, - сказал он негромко, всем своим видом выражая готовность уйти в любую минуту.

С тех пор, как бабушка удалилась сюда, он жил в постоянном напряженном ожидании. И вот оно – свершилось.

- Бабушка?

В глубине комнаты, в недрах широкой постели под тяжелым темным пологом что-то шевельнулось. Послышался слабый вздох, в котором лишь привычное ухо могло разобрать тихое: «Ты?»

- Я пришел, - повторил он чуть громче.

- Иди… сюда.

Стараясь ступать как можно тише – здесь даже звук собственного дыхания казался неприлично громким – он приблизился к кровати. Тяжелое одеяло. Пышная подушка. Кружево ночного чепца, пряди седых волос – и среди всего этого старушечье лицо с тяжелыми веками и скупо поджатыми губами. Судя по линии рта, форме носа и высоте скул, когда-то его бабушка была очень красива, но годы не щадят никого.

- Ты, - из-под век на вошедшего остро взглянули светлые глаза, - должен исполнить мою просьбу.

Голос был тих и тверд.

- Да, бабушка?

- Ты снова должен жениться.

- Но…

- Ты должен это сделать. Ради меня, - она заговорила громче. – Ради своей семьи. Своих предков. Это твой долг, - старуха заговорила громче, прилагая явные усилия.

- На ком, бабушка? – поинтересовался внук.

- Реши сам. У меня кончаются силы. Я не смогу долго протянуть. И поэтому ты должен как можно скорее привести сюда новую жену. Понимаешь?

Он опустил глаза:

- Понимаю.

- Так ступай и отправляйся на ее поиски! – лежавшая поверх одеяла тонкая рука с длинными пальцами, ногти на которых были ухожены, как у светской красавицы, шевельнулась, слабым жестом указывая на дверь. – И да помогут тебе силы…

Мужчина схватил эту руку и, склонившись, поцеловал сухую пергаментную кожу, пахнувшую ладаном и болезнью. После чего положил ее назад, на одеяло и вышел за порог.

Старуха смотрела ему вслед. Тонкие губы ее беззвучно шевелились – она то ли молилась, то ли читала заклинание.

Ее внук почти бежал по ступеням и вскрикнул от неожиданности, когда на пороге большого зала ему навстречу шагнул монах.

- Ярош…

- Дядя, - воскликнули они почти одновременно. – Ваше священство… Вы меня напугали.

- Здесь трудно кого-либо напугать как следует, - монах скрестил руки на груди, пряча кисти в рукавах рясы. – Ты от нее?

- Да.

- И что она?

Оба бросили взгляд на темный лестничный пролет.

- Приказала быстрее привести сюда жену.

- Опять?

- Дядя, бабушка права. Это мой долг. Только… вы же знаете…

- Знаю. И поэтому не могу одобрять новой попытки.

- Как бы то ни было, я обязан исполнить свой долг, - пробормотал молодой человек.

- И поэтому уже извлек на свет фамильный перстень, - кивнул монах.

Молодой человек с удивлением посмотрел на свою правую руку. На среднем пальце посверкивал крупный драгоценный камень, оправленный в серебро. Он вздрогнул от неожиданности – еще несколько минут назад перстня на пальце не было.

- Значит, - голос его дрогнул, - так тому и быть.

Повернулся и пошел прочь.

Монах долго смотрел ему вслед, потом поднял руку и перекрестил удалявшуюся спину:

- Да поможет нам всем…

Тем временем в другой части света.

Он прислушивался к доносящимся из-за двери звукам так напряженно, что забыл обо всем на свете – вытаращил глаза, открыл рот, как ребенок, не замечая людей, находившихся в одной с ним комнате. Те, в свой черед, делали вид, что не обращают внимания на выражение его лица – совершавшееся за закрытыми дверями было намного важнее. Как ни пафосно звучит, от него зависела судьба всей Русской империи.

Шаги… голоса… всхлип, переходящий в стон…звяканье инструментов… причитывающий шепот… плач… шарканье ног…

Он невольно стиснул подлокотники кресла, в которое упал, когда двери в спальню жены закрылись за доктором. И взвился с места за миг до того, как придворный врач переступил порог.

- Ну?

Старый доктор, служивший императорской фамилии почти двадцать лет, покачал головой:

- Простите, ваше величество, но… мое искусство тут бессильно… Примите мои соболезнования.

Он еле сдержался, чтобы не закрыть лицо руками, спасаясь от ставшего вдруг нестерпимо ярким света.

- Неужели надежды нет?

- Ваше величество, надежда есть всегда, - мягко промолвил врач. – Вы еще молоды, здоровы. У вас все впереди…

- Не все…

- Отчаиваться рано. Возможно, через полгода или через год…

- Будет все то же самое…

- Ваше величество, не стоит падать духом. Поверьте мне, старику, - доктору было почти шестьдесят лет. - А если не верите мне, то советую обратиться к истории. Неисповедимы пути Господни. Он в милости своей на склоне лет даровал Аврааму и Сарре младенца Исаака. Неужели к вам Он будет менее милостив?

Он кивнул, мало вслушиваясь в слова врача. Утешать – прерогатива священника.

- А… она как?

- Ее величество вполне здорова – насколько это возможно в ее… м-м… положении, - с легким поклоном ответил врач. – И, смею заверить, сейчас ее величество нуждается в вашем сочувствии, помощи, утешении.

- Я могу ее увидеть?

- Разумеется, - врач отступил в сторону, поклонился ниже, делая приглашающий жест.

Он прошел в спальню жены. Две монахини и несколько придворных дам, находившиеся там же, приветствовали императора и поспешили немедленно покинуть комнату, оставив супругов наедине.

Бледная женщина с заплаканным лицом утопала в подушках широкой кровати. Она чуть приподнялась, когда император подошел ближе:

- Сашхен?

- Александра, я…

- Прости, - она порывисто протянула мужу руку, и тот торопливо, словно от этого что-то зависело, прижался губами к ее пальцам. – Опять…

В голосе женщины послышались слезы.

- Не плачь, Алекс, - мягко произнес мужчина. – Ты сделала, что могла…

- Недостаточно, - возразила она.

- У нас еще все впереди…

- Иногда я в этом сомневаюсь!

- Надо верить. И доктора надеются на лучшее. Может быть, через полгода или год…

- А если нет? Если опять…

- Надо верить, Алекс. Верить!

Император Александр был женат уже восемь лет. И это была седьмая неудачная попытка обзавестись наследником. И он сам, и его жена, Александра Федоровна, были молоды и здоровы – только младенцы не приживались. Пробовали все средства – и пока не помогало ничего.

В тот же вечер, прибирая в спальне императрицы, горничная нашла под кроватью небольшой мешочек, расшитый странными знаками. Внутри прощупывалось нечто, похожее на камешки или косточки. Странную находку поспешили убрать подальше, но по коридорам дворца уже пополз, передаваясь из уст в уста, боязливый шепоток:

- Испортили! Императрицу-матушку испортили!

ГЛАВА 1.

Подняв руки за голову и запустив пальцы в волосы, Анна внимательно посмотрела на себя в зеркало, любуясь струящимися складками нового платья. Светло-голубой с разводами атлас так и льнул к коже, и девушка не могла сдержать легкую улыбку. Она повернулась боком, оценивая, как ткань облегает ее грудь и подчеркивает линию бедер.

- Ваше сиятельство, осторожнее! – взмолилась ползавшая на коленях портниха, отмерявшая длину подола. – На живую нитку ведь кроено!

Девушка вернулась в прежнее положение, взбила руками длинные распущенные волосы, забирая их в горсти и поднимая повыше, чтобы оголить шею и плечи. Сейчас свободно падавшие на спину до ягодиц, в один прекрасный миг они должны будут превратиться в модную прическу. Анна любовалась собой и нарочно откидывала назад голову, расправляя плечи и изгибая стан.

- Ваше сиятельство! – опять взмолилась портниха. – Неровен час…

- Так хорошо? – подала голос Анна.

- Ты прекрасна, - ответила ей тетушка.

Анна улыбнулась. О своей красоте она знала уже давно, и улыбка предназначалась ее отражению в зеркале. Вернее, сразу двум отражениям – ее собственному и Риты. Сестра-призрак была точно в таком же платье, но, в отличие от ее наряда, уже готовом.

- Немного короче, - сказала девушка, сверяясь с ее нарядом.

- Да как же? – изумилась портниха. – Разве ж так можно?

- Можно. Я так хочу!

- Делайте, что вам приказано, - промолвила тетя Маргарита.

- Так ведь не носят…

- В провинции – может быть. А в столице уже давно не в моде подобная длина! Ну, хоть немножко…

Портниха чуть-чуть приподняла подол, перекалывая его на два пальца выше.

- Воля ваша, но выше уже непотребство какое-то получается! - заметила она. – Всю щиколотку оголить хотите?

- Если щиколотка красива, почему бы ее и не оголить? – Анна слегка отставила ногу, и Рита в зеркале повторила ее позу, замерев симметрично и улыбаясь также гордо.

Из смежной комнаты выглянула сестра Виктория:

- Ну, как дела?

- Почти все готово, - ответила портниха. – Осталось подровнять и подшить.

- А не слишком коротко? – прищурилась старшая ведьма.

Портниха слегка застонала.

- Нет, - отрезала Анна. - Я так хочу!

Рита подмигнула ей из зеркала.

- Даже {она} со мной согласна!

- Ну, если {она,} - пошла на попятную старшая ведьма, - тогда хорошо. А что ты скажешь, сестра Маргарита?

- Если девочке нравится, то почему бы и нет? – ответила та и обернулась к портнихе. – Делай, что велят!

Та кивнула и проворнее заработала руками, подкалывая подол.

За этим занятием всех и застала сестра Клара.

- Ой, Анночка-ясочка, - всплеснула руками лесная ведьма, - ты такая красавица! Всех женихов в столице соберешь!

Девушка довольно улыбнулась.

Этой осенью Анну первый раз вывозили в столицу. Три предыдущих сезона она провела в Дебричеве, танцуя на местных балах, куда еще в начале осени собрались все именитые и знатные жители губернии. Многие деревенские помещики и жители мелких уездных городков «выставили» своих подросших дочерей, на которых тут же нашлись охотники. Кто-то гнался за состоянием, кому-то нужно было громкое имя и титул, кто-то довольствовался малым. Анне было пятнадцать лет, когда она станцевала свой первый в жизни вальс на первом в жизни «взрослом» балу. Собственно, это был вообще ее первый бал. Тогда же она после долгой разлуки встретилась со своими бывшими одноклассницами из женской гимназии – теми, с кем когда-то училась она и погибшие в Мертвом Доме девочки. Время покрыло пылью ту давнюю историю, и Анну приняли радушно. Но уже к концу второго сезона она опять осталась в одиночестве. В провинции барышни рано выходят замуж – к семнадцати годам большинство ее ровесниц уже были либо замужем, либо помолвлены и ожидали венчания, и лишь у самой Анны Сильвяните-Дебрич не было жениха и даже сколько-нибудь постоянного поклонника.

В начале этого лета, три месяца назад, ей исполнилось восемнадцать лет, и на местной ярмарке невест она должна была оказаться в числе тех, кому не повезло. Ибо, если жениха не найдется до начала Великого Поста, для девушки это означало попасть в старые девы. Ибо подрастали другие невесты – те, кому сейчас было пятнадцать-шестнадцать лет.

Впрочем, Анну не волновали подобные мелкие заботы. Ведьмы редко выходят замуж, а если и идут под венец, то лишь для того, чтобы в скором времени овдоветь. Так в свое время стала княгиней Дебрич ее тетя Маргарита Прилуцкая. И так предстояло поступить самой Анне.

Год назад девушка неожиданно получила наследство. Оказывается, сразу после рождения дочери ее отец отнес в банк билет достоинством в тысячу рублей и раз в год добавлял к этой сумме еще столько же. Банк исправно начислял проценты, и, хотя последние пять лет вкладов не делалось, все же Анна получила почти пятнадцать тысяч серебром. Некоторую сумму обеспечила продаже дома в Реченске, так что тетушке удалось значительно поправить дела семьи. Они рассчитались с частью долгов, перезаложили оставшуюся деревеньку, немного обновили обстановку – и вот теперь собирались во Владимир-Северный, искать богатого жениха, который, как нагадала тетя Маргарита, ожидал Анну в скором времени.

Девушка равнодушно относилась к навязанной ей роли. Сердце ее было свободно во всех смыслах этого слова – она никого не любила и не хотела любить. Столичный жених, предсказанный картами и кофейной гущей, ее мало интересовал. Местные женихи осаждали девушку, заваливали подарками – от безделушек до дорогих украшений – но она, танцуя вальсы, мазурки и полонезы, рассыпая улыбки и отпуская комплименты, всех держала на приличном расстоянии. Она была ведьмой – и ни за что не желала хоронить себя в четырех стенах, даже если платой за это будет богатство и положение в обществе.

Наконец, платье было готово, и портниха отступила в сторонку, чтобы дать остальным полюбоваться на дело ее рук. Оставалось лишь сшить наскоро сколотые детали и украсить рукава и лиф мелким речным жемчугом и стразами. Узор был уже выбран, жемчужные зерна лежали в шкатулке.

- Ах, Анночка-ясочка, какая ты красивенькая, - всплеснула руками сестра Клара. – Ах, какая жалость, что я не могу поехать с тобой и посмотреть, как ты всех поразишь!

- Мне тоже жаль, - Анна тепло улыбнулась лесной ведьме, поймав ее отражение в зеркале.

- Там за тобой присмотрят, - та покосилась на сестру Викторию. – Правда, матушка?

В предстоящей поездке именно старшая ведьма должна была играть роль «строгой маменьки», которая вывезла дочку в высший свет. А тете Маргарите отводилась сомнительная роль бабушки. Но что делать, если Анна приходилась ей внучатой племянницей, и годы ни одну женщину не делают моложе – даже ведьму.

Послышался топоток маленьких ножек и задорный крик.

- Мама!

- Деточка моя!

Сестра Клара проворно подхватила вихрем влетевшую в комнату девочку.

Четыре года назад, в те апрельские дни, когда Анна жила в столице у Юлиана Дича, лесная ведьма отправилась побродить по весеннему лесу, чтобы как-то развеять тоску и заодно посмотреть, растаял ли в чаще снег и не пора ли собирать первоцветы. И под одним кустом обнаружила выброшенного кем-то новорожденного ребенка. Несмотря на то, что накануне еще было довольно холодно, новорожденная девочка – на вид ей было всего два-три дня от роду – оказалась жива. Подобное могло означать лишь одно – у младенца были скрытые силы, и в будущем из нее могла бы выйти сильная ведьма. Большинство ведьм никогда не рожают детей, усыновляя или удочеряя подобных подкидышей. Вот и сестра Клара никому ни словом не обмолвилась о том, что отыскала в Боярском Лесу ребенка. Даже соседи были уверены, что она просто-напросто прижила младенца на стороне, что в ее возрасте – лесной ведьме недавно исполнилось сорок шесть лет – простительно. Сестра Клара назвала девочку Надеей и души не чаяла в дочке. Остальные ведьмы тоже тепло отнеслись к малышке, считая ее, наряду с внучатой племянницей сестры Агаты, младшей сестренкой для Анны.

- Мама, там ветелок, - девочка указала на коридор, из которого выбежала. – Он меня потлогал.

- Не обращай внимания, - сестра Клара поцеловала малышку. – Это хороший ветерок!

Но сама при этом покосилась на сестру Маргариту, и пожилая дама решительно сдвинула брови. Опять призрак! Ну, его счастье, что ребенок не испугался. Впрочем, будущей ведьме и не пристало бояться таких вещей.

В зеркале отражение Риты бросило взгляд через плечо и сделало знак – мол, подойди. Анна переступила с ноги на ногу, чтобы портниха не увидела проявившегося за стеклом отражения Мартина. Тот поклонился с почтительностью вышколенного слуги.

- К нам гости, тетя, - сказала Анна.

Пожилая дама позвонила в колокольчик. В последние месяцы прежде пустой дом немного ожил. Тут чаще стали бывать сестры-ведьмы, навещая ее не только вечерами, но и среди бела дня. Пришлось завести горничную и кое-какую прислугу, а также принимать всех этих портних, модисток, курьеров, приказчиков из лавок. Маргарита Дебрич-Прилуцкая отвыкла от такого количества постороннего народа, и заранее была недовольна необходимостью провести несколько месяцев в столице. Если бы не результаты гадания, по которым Анне крайне важно было оказаться этой осенью в столице, она бы никогда не сдвинулась с места. К счастью, им удалось снять уединенный домик, но как подумаешь обо всех этих визитах, балах, приемах – голова кругом инастроение портится.

Вошла горничная:

- Вам пакет, госпожа. И письмо.

Анна улыбнулась через плечо:

- Опять?

- Да, - тетя Маргарита первая прочла адрес. – Все никак не уймется! Будь осторожна, девочка моя.

- Я всегда осторожна. Пакет вели отослать обратно, а письмо… вот! – взяв конверт, она скомкала его и поднесла к свече.

- И читать не будешь?

- Тетушка, а то мы с вами не знаем, что там написано, - усмехнулась девушка. – Старый ловелас…

Два года назад губернатор Дебричева Авксентий Вышезванский ушел в отставку. Ему тяжело было жить в городе, где все напоминало ему об умершей дочери. Высокое начальство долго не желало принимать отставки, но наконец просьба была удовлетворена. Граф уехал в свое поместье, а на его место прибыл новый. В честь приезда он дал бал для здешней знати – и увидел Анну Сильвяните.

Новому губернатору было сорок пять лет, он был женат, но бездетен, и шестнадцатилетняя княжна поразила его воображение. Вот уже больше года губернатор волочился за девушкой, присылал ей приглашения на все балы и городские мероприятия, заваливал подарками, и не без его прямого приказа было приостановлено дело о взыскании с княгини Дебрич долга за заложенные деревни. Губернатор сам бы этот долг и уплатил – если бы Анна хоть раз ответила ему взаимностью.

Девушке он совершенно не нравился – и не только в силу своего возраста и семейного положения. Кокетничая с ним, то отталкивая, то с равнодушным видом принимая его подарки, Анна была уверена, что ее ждет иная судьба. Что может быть глупее, чем быть любовницей у старика! Кроме того, она все равно скоро уедет в столицу.

Мартин, маячивший поодаль, вздохнул. Гулкий раскат то ли грома, то ли порыва ветра прокатился где-то наверху, и портниха, собиравшая свои вещи, вздрогнула:

- Ох, что это?

- Сквозняки, - отрезала тетя Маргарита и погрозила зеркалу. Два отражения синхронно потупились. – Дом старый.

- Перестроить бы вам его, - совершенно без задней мысли предложила портниха.

- В этом доме жили восемь поколений моих предков, - отрезала тетя Маргарита, - и я надеюсь, что он простоит еще столько же лет…

Мартин беззвучно шевельнул губами. Анна, привыкшая уже к поведению призрака, без труда поняла его. Дом будет стоять до тех пор, пока призрак Мартина Дебрича не обретет свободу. А это случится лишь после того, как будет найдено его тело… или то, что от него осталось.

{Мне жалко с тобой расставаться, - Рита тихо погладила его по плечу. – Мы постараемся что-нибудь придумать! }

{Я надеюсь,} - с тоской ответил тот. – {Но…}

{Мы найдем выход! Обещаю! }

- О чем совещаетесь? – подошла тетя Маргарита, и Мартин исчез. В зеркале осталась только Рита, поспешившая принять ту же позу, что и Анна.

- Ни о чем, - быстро сказала та.

- Не притворяйся, что я ничего не замечаю, - отрезала пожилая дама. – Особенно теперь…

«Теперь» началось через несколько дней после того, как Анне исполнилось шестнадцать лет. В ночь Солнцеворота, на Лысой Горе состоялось ее посвящение в ведьмы. Анне предстояла встреча с главной маткой, известной в свете как графиня Орловская…

Сбежав из пансиона в Мологе, девушка так в него второй раз и не вернулась, закончив образование дома и не выезжая даже за пределы Дебричева. Ее стерегли так, словно она была преступницей, и долгое время у нее не было возможности поговорить ни с кем, кроме тети Маргариты, сестры-призрака Риты и Мартина.

Первые несколько месяцев после возвращения из столицы прошли, как в тумане. Анна ушла в себя, почти ничего не ела, часами сидела, уставившись в одну точку и ни на что не реагируя. Лишь поздней осенью, когда осыпалась листва и начались заморозки, она словно проснулась и зажила обычной жизнью. Девочка больше не вспоминала ни про пансион, ни про побег, ни про обретение Шестой Печати, ни про жизнь в столице. И лишь накануне посвящения все страхи вернулись.

Главная матка была ее врагом. Она считала Анну Сильвяните своей соперницей – дескать, настанет день, когда новая матка вызовет старую на поединок. И одна из них непременно погибнет. Анна была уверена, что умереть предстоит ей – ведь «графиня Орловская» еще молодая и сильная ведьма, а силы самой Анны не так велики. Но сдаваться не хотелось.

Выход подсказала Рита. По обычаю, неофитка должна продемонстрировать ковену ведьм свои способности. И такой «демонстрацией силы» должна была стать именно Рита.

Ночь Солнцеворота выдалась безлунная и пасмурная. Дул ветер, небо заволокло тучами, и пламя костров трепетало и стлалось по земле. Анна, обнаженная, босиком прошла сквозь толпу собравшихся ведьм и колдунов туда, где ее ждала матка. Ждала с горящими глазами и бьющимся сердцем. На ее лице читались гнев и боль – гнев матери, которую огорчают поступки любимой дочери и боль от того, что она должна назначить ослушнице наказание. «Мама! – с неожиданной болью подумала тогда Анна. – Прости меня, мама…»

Она мерзла на ветру, кожа ее покрылась мурашками, растрепанные волосы лезли в лицо, дым костров щипал глаза, было трудно дышать. Но она терпела. Она – ведьма.

Раздался громовой голос матки. Она что-то вопрошала. Анна что-то отвечала. Ей заранее дали заучить ответы на ритуальные вопросы, и девушка говорила, не думая, не вникая в суть произносимых клятв, пока не прозвучало долгожданное: «Докажи!»

И тогда рядом с нею возникла Рита.

Ковен ахнул – вместо одной неофитки оказалось две. И Рита, действуя самостоятельно, вышла вперед и звучным голосом повторила все те клятвы, которые только что давала Анна. После чего сестры взялись за руки и произнесли клятву в третий раз – хором.

Зрители были сражены. Создать фантом могли многие ведьмы, но дать жизнь еще одной душе, наделенной собственной волей и сознанием, душе, которая тоже обладает колдовскими силами - это было под силу весьма немногим. В тот день ковен принял в свои ряды двух ведьм вместо одной – Анну и Риту Сильвяните-Дебрич – и главной матке пришлось смириться с тем, что у нее две соперницы вместо одной. Их объединенные силы превосходили ее собственные, так что «графиня Орловская» на некоторое время оставила Анну в покое. Но она отнюдь не сложила оружия, и девушка с тревогой смотрела в будущее.

Во всем этом был только один несомненный плюс – Рита могла появляться открыто, и даже тетя Маргарита вскоре привыкла к тому, что у нее не одна, а две племянницы. Более того – она даже этому как бы обрадовалась, поскольку традиция появления сестер-близнецов все равно соблюдалась. И огорчала ее лишь бестелесность Риты.

Откинувшись на спинку кресла, Юлиан с наслаждением вытянул ноги. Не то, чтобы он устал стоять – просто бывают такие дни, когда полчаса на ногах выматывают больше, чем сутки беготни по городу. А ведь казалось еще недавно… Да что там, «недавно»!

Четыре года – большой срок. Для тех, кто умеет работать и не желает дать себе и часа передышки. За это время Юлиан Дич взлетел высоко и, оглядываясь назад, только дивился столь стремительному взлету.

Не прошло и месяца со дня нападения, как он подал начальству докладную записку по всей форме, доказывая необходимость создания школы ведьмаков, и, не дождавшись официального разрешения, испросил отпуск, чтобы проехаться по городам и весям империи, отыскивая таланты. Ему удалось найти за лето шестерых талантливых подростков, чего оказалось достаточно для начала дела. Седьмым стал Провка. Правда, отдельного помещения добиться не удалось. Будущие ведьмаки жили в одной комнате прямо здесь же, на территории Третьего отделения. В соседней комнате у них проходили занятия. Поначалу мальчишек обучали грамоте, чтению, письму, иностранным языкам, основам географии, истории, ботаники. Позже, когда их способности стали проявляться, учеников водили в тюрьму, в допросную и карцеры, чтобы мальчишки насмотрелись на ведьм и колдунов. Юлиан занимался с ними сам, на ходу выдумывая тесты, составляя опросные листы и планы занятий. Это отнимало значительную часть времени, ведь он продолжал числиться среди дознавателей, и его в любой момент могли отвлечь, чтобы поручить некое щекотливое дело. А кроме работы, были и другие дела – те же светские обязанности, посещение клубов, визиты.

В последние годы не проходило и недели, чтобы не поступало доноса в Третье отделение. Тайная канцелярия работала днем и ночью. Расположенная при ней тюрьма была переполнена – во многих камерах сидело по десять-двенадцать колодников, хотя некоторых арестантов циркуляр предписывал содержать в одиночку. Расспросы, очные ставки, пытки, допросы, аресты. Многих везли из провинции, несколько раз в провинцию приходилось выезжать самому Юлиану, чтобы разобраться на месте.

И он ездил. Ибо дела иногда были действительно интересными. Например, тот донос крепостных на свою помещицу. В прошлом веке уже была одна, Дарья Салтыкова, которая замучила столько женщин, девушек и девочек, что ее особым указом даже запретили считать женщиной и постановили впредь именовать эту тварь мужчиной. На сей раз в доносе было сказано, что помещица Агафья Белевская предалась черной магии и приносит девиц в жертву. Крестьян, которые кричали на площади у Архангельского собора «Слово и дело!», долго допрашивали, некоторых даже вздернули на дыбу, но те твердо стояли на своем, и, в конце концов, Юлиан сам отправился в Муромскую губернию, чтобы разобраться на месте.

И крестьяне оказались–таки правы! В подвале помещичьего дома нашлось настоящее святилище – грубо высеченный идол, алтарь, от которого разило человеческой кровью, а в овраге Провка унюхал целое кладбище – останки полутора десятков детей, убитых помещицей.

Грязное было дело. И не только потому, что мужики восстали на представительницу старинной знатной фамилии, но и потому, что сама Агафья Белевская на допросах показала, что явлено было ей откровение от одной странницы, что наступают последние времена. Что грядет новая эра, и что надо ее приближать всеми силами. Странница та и научила помещицу, что и как делать – следствие показало, что означенная Белевская была подвергнута колдовскому воздействию. Проще говоря, странница была ведьмой и завербовала помещицу, заставив женщину исполнять обряды черной магии.

Белевскую можно было пощадить, но Юлиан сумел убедить начальство в решительных мерах. Ведьмы активизировались, и следовало в ответ ужесточить меры борьбы. Помещицу объявили сумасшедшей, били кнутом, рвали ноздри и выслали на вечное поселение в отдаленный монастырь, отписав ее имение в казну. Крестьян, тех, кто учинил донос и прошел через допросы Тайной канцелярии, записали в вольные, выправив паспорта, дозволив вместе с женами и чадами проживать, где будет угодно.

Сам Юлиан за это дело получил награду – деревеньку в полторы сотни душ, и уже через полгода смог переехать в новый дом. Вернее, купил по случаю небольшой двухэтажный особняк на Монастырской улице.

Это было его давней мечтой. Еще с тех пор, как Юлиан в пятилетнем возрасте попал в приют, он мечтал о собственном доме, где он будет полноправным хозяином. Доме, где никто не станет ему мешать. Доме, где, если хочет, он сможет целый день просидеть в одиночестве в своей комнате, наслаждаясь тишиной и покоем – всем тем, чего был лишен в приюте. Где будет мягкая теплая постель, вкусная еда и не надо ни перед кем заискивать из страха наказания или мести.

Этот дом вполне отвечал его требованиям. Два этажа, отдельная пристройка, в которой жила прислуга, небольшой сад с уцелевшими еще от прошлых хозяев яблонями и смородиной, каретный сарай, конюшня, хозяйственные постройки. Три десятка комнат, тщательно подобранная прислуга – две горничные, прачка, судомойка, повар, кухарка, истопник, дворник, конюх, два мальчика на побегушках, выездной лакей – вот и все, чего ему хотелось. Роль дворецкого и камердинера одновременно исполнял Провка. Дому не хватало только хозяйки, но Юлиан решил, что женится лишь после тридцати лет, а до тех пор усиленно работал, не тратя времени на сердечные привязанности. Кроме того, он привык уже быть один, и жена представлялась ему лишь источником суеты и проблем.

Для полного счастья недоставало собственного герба. Нет, он вполне мог бы давно его заработать – чиновник седьмого класса уже имел право на дворянство – но ему нужен был не абы какой, а именно титул князя Дебрича. Но – увы! – в Дебричеве проживала последняя княгиня этого рода, известная Юлиану ведьма Маргарита Дебрич. И поэтому о титуле речи не шло.

Решением проблемы мог бы стать брак с наследницей этого имени, но об этом Юлиан не желал и думать. А с некоторых пор и не мог.

Все случилось сегодня, за те самые полчаса, которые он провел на ногах, но после этого разговора чувствовал себя так, словно весь день бегал, сломя голову, в кровь сбивая ноги. Он не ждал этого разговора, после которого ему пришлось подписать бумагу о неразглашении государственной тайны. Отказаться было нельзя. Ибо на карту было поставлено больше, чем честь и безопасность империи. И если у него ничего не получится, проще застрелиться самому.

Усилием воли отогнав пораженческие мысли – еще ничего не сделано, значит, ничего не потеряно! – Юлиан окинул взглядом комнату. Скромная обстановка – полностью обставить все комнаты просто не хватало времени – мало уюта. Старая квартира на Садовой была намного меньше, но он вспоминал ее без ностальгии, как прошлое, к которому нет возврата. Если он потерпит поражение, ему не останется даже воспоминаний. Значит, надо действовать.

О деле, которым ему приказали заниматься, было сообщено достаточно, чтобы составить план. Но как добыть доказательства? Как просто работать, если есть изветчик, закричавший на углу «Слово и дело» или приславший в канцелярию письмо! И как легко действовать дальше, если можно просто явиться к ответчику в дом и забрать его «куда следует», чтобы устроить допрос! Но если в дело замешано государство…

- Провка! Пров!

Тот явился сразу, словно заранее угадал хозяйские мысли. Да, собственно, так оно и есть.

- Чего изволите?

- Который тебе год, Пров?

- Двадцатый недавно минул.

Снизу вверх Юлиан окинул стоявшего перед ним юношу долгим взглядом. Шестой год этот парень был у него, на глазах из тощего нескладного подростка превращаясь в подтянутого жилистого юношу. Костистый, плечистый, с ловкими звериными ухватками и повадками, чуть грубоватым лицом – подлое происхождение, чего уж тут скрывать! – Пров, тем не менее, казался намного старше своего возраста. Его золотисто-карие глаза смотрели холодно и пристально, словно глаза волка. И немудрено, что дворня боялась парня, беспрекословно слушаясь его приказов. Людей пугал в нем не только звериный взгляд, но и необычный цвет волос.

Несмотря на свою молодость, Провка был совершенно седой.

Волосы его стали белеть после того случая в Гиблом Урочище. Виски поседели первыми, потом пришел черед темени, а к Покрову лишь несколько темно-русых прядок на затылке напоминало о прежнем цвете волос. Но к Рождеству пропали и они. Необычная масть – Провка был перевертышем – пугала темных крестьян. Те из них, чьим сыновьям «повезло» родиться с ведьмачьими способностями, были уверены, что и с их детьми поступят так, что они поседеют в детстве. И были не слишком далеки от истины – парень поседел после обряда, пробудившего его до этого спящие силы.

- Двадцать лет, - повторил Юлиан. – И уже скоро шесть лет, как ты у меня.

- Так точно-с…

- Бумагу и перо подай.

Юноша быстро исполнил приказание. Не велев ему уходить далеко, Юлиан быстро написал несколько строчек, размашисто расписался. Осталась малость – заверить в канцелярии печатью.

- Шесть лет. И все годы ты служил мне честно и верно…

- Благодарствую на добром слове, - пробормотал Пров.

- И задумал я, - задержав перо в воздухе, проговорил Юлиан, - тебе за то вольную выправить. На, чти! Грамотный, небось.

Небрежно толкнул в сторону холопа исписанный лист. Шевеля губами, тот медленно прочел несколько строчек. Рука его дрогнула.

- За что?

Сказать правду?

- В награду, - ушел от прямого ответа Юлиан. – За то, что верно мне служил все это время…

И чтобы тебя, дурня, в случае неудачи, не взяли вместе со мной, чтобы был шанс спасти тебе жизнь и свободу. Мол, я не я, и лошадь не моя.

- Хозяин! – неожиданно взвыл Провка, падая на колени. – Христом-богом молю – не надо мне этого! На кой ляд мне эта свобода…

- «На кой!» - тоже заводясь, оборвал Юлиан. – На то! Дурень! Встать!

- Воля ваша, хозяин, - парень не спеша выпрямился, комкая в руках вольную грамоту, - а только не гоните меня, сделайте милость! Ну, куда я пойду, коли вы меня прогоните?

- Да не гоню я тебя. С чего ты взял?

- А вот с этого, - бумагу Провка все-таки не кинул, положил на стол бережно. – На что мне воля сдалась? Как я на воле жить-то буду?

- Как! Счастливо! - Юлиан отвернулся к окну. Дождя давно не было, на широких листьях тополей и лип оседала городская пыль. - Ты жить будешь, если меня… если судьба повернется иначе, - сообразив, что чуть было не проговорился, вывернулся он. – Я – ведьмак. Ты – тоже ведьмак. Силы у тебя есть, и немалые. Но куда ты с ними пойдешь, если ты крепостной? Ни на государственную службу, ни в наставники для тех мальчишек… Вечно мне прислуживать, за дворней присматривать? Талант твой в землю зарывать? На ком школа ведьмаков держаться будет, если меня… если мне придется уехать? Холопа никто не станет слушать, а вот вольного…

Провка стоял, опустив голову.

- Воля ваша, хозяин, - негромко повторил он. – Что хотите, со мной делайте, только не гоните!

В душе Юлиан восхитился упорству своего холопа.

- Мне подле себя верный человек нужен. Такой, чтоб не за страх, а за совесть рядом встал. Ты свою верность уже доказал, и это тебе – награда за службу.

- Да я за вас, - юноша взглянул из-под белой челки, - я за вас в огонь и воду! Только прикажите!

- Во-первых, - Юлиан вздохнул, словно перед прыжком в воду, - мои приказы не обсуждать. Сказал тебе – будешь вольным, стало быть, так тому и быть. Ведьмаки не могут быть крепостными. Ведьмаки непосредственно государству служат. Они – государевы люди, а не помещичьи. Второе. С этой грамотой ты и я идем в канцелярию, тебе выправляют паспорт на имя… как отца-то твоего звали?

- Маркелом, - еле слышно прошептал юноша.

- Значит, Прова Маркеловича Сущевских…

- Нет!

Юлиан даже вздрогнул от неожиданного крика.

- Чего?

- Х-хозяин, - Провка дрогнул, еле пересилив себя, чтоб не упасть на колени вторично, - уж коли своим человеком меня оставлять не хотите, так дозвольте другую фамилию избрать. Провом Дичевых или Диких хочу быть…

- Молчать, - Юлиан пристукнул по столу. – И так благодарить меня должен, что без выкупа тебя на волю отпускаю. Я тебя у Сущевских купил, стало быть, и носить тебе эту фамилию. Я пока твой хозяин, мне и решать.

- Воля ваша, - опять потупился Пров.

- Далее, - не обращая внимания на его состояние, продолжал Юлиан, - твоя семья – мать, братья-сестры – они где?

- Да все там же небось, в Дебричеве.

- Тогда вот тебе мой приказ. После того, как выправишь паспорт, поедешь туда. Денег на дорогу дам. Выкупа ты мне за свою свободу не платил, стало быть, отработать должен. Приедешь к своим бывшим хозяевам. Да не просто так. Девку купишь. А уж какую – сам догадайся!

Мрачное лицо юноши осветилось улыбкой:

- Хозяин, - он дернулся схватить руку Юлиана и торопливо поцеловал запястье. – Спасибо, хозяин…

- Но-но, - тот вырвался, отстраняясь. – Дело есть. Важное, государственное. Холопам про него знать не следует. И абы кому его доверить не имею права. Награда будет велика, но в случае неудачи не сносить головы.

Пров смотрел преданно, по-собачьи. Так и хотелось довериться, снять с сердца тяжесть. Но нельзя. Чем меньше будет парень знать, тем меньше вероятность, что однажды они окажутся в одном и том же застенке, на дыбе и очной ставке. А в случае удачи… В случае удачи не все ли равно, на сколько частей делить императорскую милость.

Почти шесть лет Провка не был в Дебричеве. Сколько пришлось с хозяином поездить по Руси-матушке – даже Русское море видал и с Аю-Дага прыгал – а вот на родину заглянуть так и не довелось. По городу шел осторожно, озираясь по сторонам. Так непривычно было находиться тут в одиночку, без хозяина.

Насколько помнил, город изменился несильно. Впрочем, Провка, до одиннадцати лет проживший в деревне, Дебричев знал мало, несмотря на то, что его взяли из деревни мальчиком на побегушках. Но он гораздо чаще бегал из комнаты в комнату, передавая наказы барыни: «Прохоровна, барыня кличут!» - или: «Прокоп Меркулыч, вели дрожки заложить. Барину надобно!» За ворота почти не отлучался и больше времени проводил, играя в зернь и бабки с такими же, как он, казачками. Там же, в тех же комнатах, часто видел сестренку Маланью. Ее взяли в девичью – вязать, вышивать, а порой исполнять приказы барыни. Девочку готовили в горничные для маленькой барышни, Анастасии Сущевской – дескать, когда выйдет замуж и покинет родительский кров, Анастасия возьмет с собой собственную горничную. А что сейчас, когда барышни уже нет в живых?

Дом своих бывших хозяев Провка отыскал без труда – достаточно было найти знакомую улицу, а там и глаза не нужны. Ноги сами привели к чугунной решетке, за которой виднелся сад. Дом прятался за деревьями, словно стеснялся чего-то. Шесть лет. Прошло почти шесть лет. Был сентябрь, когда Провка последний раз вышел из этих ворот, вслед за покойной барышней протиснувшись в калитку, а сейчас август.

Привратник был тот же, но смотрел на прилично одетого барина с любопытством, не узнавая. Пров и сам знал, что переменился, но чтобы настолько?

- Хозяева дома? – спросил он. – Или в деревню уехали?

Летом Сущевские, как многие горожане, отправлялись в свои поместья, возвращаясь оттуда только осенью, когда собран и сложен в закрома весь урожай. Раза два брали с собой Провку. Тогда ему удавалось мельком увидеть мать и младших брата и сестер.

- Барыня тут, а барина нету. А по какому делу, извольте спросить?

- По торговому.

Не скажешь же, что явился, дабы купить собственную сестру!

- Барыня наша торговыми делами не занимается.

- Этим займется.

Властный тон подействовал. Привратник пропустил его в калитку.

На крыльцо, заметив подходившего по дорожке «барина», выбежал лакей. Провка невольно вздрогнул – лицо этого парня показалось ему знакомым. Это был один из тех мальчишек на побегушках, с которым он когда-то день-деньской скучал в людской, играл в бабки и зернь в ожидании хозяйских приказов и терпел наказания. Климом его звали. И, будучи сильнее и годом старше, он как-то раз крепко поколотил Провку, за что оба были нещадно пороты. Сейчас лицо лакея вытянулось – видимо, он тоже заметил знакомые черты, но его сбивала с толку седина.

- Чего изволите?

- Барыня дома? Важное дело.

- Как прикажете доложить?

Ох, хозяин, ну почему не дозволил записаться своей фамилией?

- Сущевских. Пров Маркелов сын.

И бывший знакомец тут же шарахнулся прочь, запнувшись ногой о ступеньку и бледнея лицом. Не удержавшись на ногах, упал на задницу, засучил пятками, пытаясь отползти подальше и мелко крестясь.

- Ты чего? – Пров поднялся по лестнице на крыльцо.

- Чур, меня! Чур! - не своим голосом взвыл лакей. – Наше место свято! Сгинь, изыди, сатана!

- Да ты что, с ума сошел? Клим! – пришлось напомнить о себе. – Не узнаешь?

- Узнаю, как есть теперь узнаю, - зачастил тот. – Господи, боже ты мой! Провка!

- Он самый. Вели доложить барыне. И с чего тебе вздумалось меня бояться?

Лакей тем временем отползал подальше, пока не уперся спиной в двери.

- Так ведь помер ты, - сообщал он с безопасного расстояния. – Уж годов шесть, как богу душу отдал!

- Отдавал, да бог ее не принял, - мрачно пошутил Пров. Не так представлял он себе возвращение в этот дом. – Да беги ты барыне доложить! Дело у меня важное. Государственное.

На шум и голоса высыпала дворня. Девки шушукались, бабы и мужики постарше крестились, шепча что-то. Большинство лиц оказалось знакомым, и при желании юноша мог легко назвать имена многих дворовых людей. Это удивляло – лишившись дочери, безутешные родители должны были удалить от себя все, что хоть как-то напоминало о потере. Сам Провка попытался вызвать в памяти лицо барышни Анастасии – и не смог. То ли годы взяли свое, то ли потрясение было слишком сильным.

Барыня согласилась его принять в малой гостиной. Переступив порог, Пров первым делом перекрестился, показывая всем любопытным, что он все-таки живой человек. Осенил себя крестным знамением – и физически ощутил, как изменилось все вокруг.

В доме пахло пустотой. Не затхлостью нежилого помещения, а той душевной пустотой, которую не заполнишь вещами. Обстановка ничуть не изменилась, все осталось по-прежнему и медленно ветшало. Жизнь катилась по накатанной колее, никому ничего не было надо, и не было сомнений, что и в поместье дела обстояли не лучшим образом.

Барыня постарела, подурнела и мало, чем отличалась от двух приживалок, которые сидели рядышком. Одевалась она плохо даже для провинции – хоть и издалека, но Пров насмотрелся на столичных дам и мог сравнивать.

- Софья Андреевна, - он наклонился над тонкой пропахшей ладаном рукой. – Мое почтение…

- Человек сказал мне, что вы… нашей фамилии? – прищурилась она. – Запамятовала я. Не припомню, чтобы муж мой кого на волю отпускал.

- Правда ваша, Софья Андреевна. Меня у вас перекупили. Новый хозяин мне паспорт и выправил.

Барыня покивала с таким видом, что любому стало бы ясно – ей все не интересно, и вопросы она задает лишь из вежливости.

- За каким же делом вы к нам нынче пожаловали?

- Девку хочу купить.

Впервые что-то вроде интереса мелькнуло в потухших глазах Софьи Сущевской.

- Девку? На что?

- Это уж мое дело.

- Ну, я право, не знаю, - она растерялась. – Без мужа… Он в деревне… я такие дела не умею…

- Плачу золотом. Наличными. Цена ваша.

- Да что мне цена? Без мужнина согласия я ничего не стану делать.

- Так пошлите за ним человека. У меня дело государственной важности!

На самом деле, это его сиятельство Юлиан Дич обмолвился, что занят новым важным делом, но Пров рассудил, что, оставаясь у прежнего хозяина, он оказывается волей-неволей причастен ко всем его делам. Он немного сосредоточился, осторожно внушая барыне согласиться на предложение.

- Хорошо, - она сдалась на удивление быстро. Видимо, смерть дочери подорвала ее душевные силы. – Я пошлю кого-нибудь в Масловку… А покамест гляньте на товар. Эй, девки! Машка! Тоська! Живее всех сюда!

Дворовые сбежались быстро – больше от любопытства.

- Девки – вперед, - распорядилась Софья Андреевна. – Пускай вас покупатель осмотрит.

Пров встал. Девушки – от девчонок лет десяти-двенадцати, до тридцатилетней незамужней бабы – столпились перед ним кучкой. Взгляд быстро отыскал знакомое лицо:

- Эту.

- Подь сюда, Малашка.

Девушка сделала шаг вперед. Она вовсю косила глазами на седого, как лунь, парня, казавшегося старше своих лет, и никто бы не сказал, что они – родные брат и сестра.

- Двести рублей.

Пров чуть не ахнул. Это была почти половина того, что хозяин проживал за месяц.

- Она шить, вышивать, кружева плести мастерица? – поинтересовался он. – Или, может, повариха знатная?

- Малаша-то? Да нет, ничего за нею не видно особенного… Песни только петь горазда, да песнями сыт не будешь.

- А что ж так дорого просите? Песельнице красная цена – пятьдесят рублей!

- Так ведь я делами-то не занимаюсь. Это все муж мой хозяйство ведет. А мое дело невеликое. Меньше никак нельзя!

Пров уже догадывался, что допустил ошибку, назвав себя. В печали барыня или нет, но, узнав, кого собирается купить ее бывший холоп, теперь вцепится в добычу мертвой хваткой. Если учесть, что самого Провку, как умирающего, Сущевские продали ведьмаку за жалкие пять рублей, в то время как с выкупающегося на волю холопа могли получить аж шесть сотен ассигнациями, теперь они ни за что не уступят.

- Ежели дороговато, так другую возьмите. Авдотью я бы за пятьдесят уступила. А Машку – и за тридцать рублей. Все равно у девки руки не тем местом растут. Только объедать меня горазда, лентяйка, - выговор относился к двенадцатилетней девчушке, жавшейся сбоку.

Та зыркнула на перевертыша таким взглядом, который не вдруг заподозришь в заморыше, и Провку передернуло. У девчонки был дар. И если бы дело зависело только от него, выложил бы молодой ведьмак за будущую ведьму, сколько запросят и, схватив в охапку, бегом кинулся в столицу.

Юлиан Дич как-то раз объяснил холопу – вернее, объяснял он молодым ведьмакам, обучая их азам своей профессии, а Провка стоял под дверью и слушал – что все ведьмы живут семьями. Три, четыре, пять ведьм-соседок объединяются, называя друг друга сестрами. Вместе они часто колдуют, вместе ищут себе наследниц, ибо почти никто из ведьм не способен рожать, вместе их воспитывают и учат. Девочек с колдовским даром находят, когда те лежат в колыбели, и зорко следят, пестуют до нужного срока. Когда же у девочки просыпается женское естество, и она становится девушкой, начинают просыпаться и ее колдовские силы. С этого времени ведьмы начинают ее учить колдовству. Но вот тощую глазастую Машку местные ведьмы почему-то просмотрели. Пров чувствовал это всеми фибрами души.

Такие одиночки тоже бывают. И чаще всего именно они, лишенные поддержки «семей», рано или поздно попадают в сруб, сгорая по приговору суда. Успеть перехватить болезненную девочку, не дать ей превратиться в настоящую ведьму, воспитать, как ни странно звучит, полезного члена общества – это ли не задача для начинающего ведьмака! И ведь, получив вольную, она бы стала Марией Сущевских, а значит, как бы сестрой Прова, пусть и не родной.

Но в двух шагах от нее стояла его родная сестра, Маланья Маркеловна, и участь глазастой Машки была решена.

- Даю сто пятьдесят.

Уже позже, когда шли по городу, Малаша с удивлением и испугом посматривала на шагавшего рядом молодого «барина». Прижимая к груди узелок с нехитрыми пожитками, она смотрела на Прова во все глаза и несколько раз споткнулась, не замечая дороги под ногами.

- Дырку протрешь, - не выдержав, буркнул тот, в очередной раз придержав ее за локоть.

- Да я так… - девушка смутилась. – Непривычно и боязно как-то… Вот ведь, не думала – не гадала… Все тебя мертвым считали. Барин так и сказал – мол, помер он.

- А я вот жив, как видишь.

- Только, видно, на пороге смерти стоял, - Малаша потянулась к его седым волосам и тут же отдернула руку. – Тебе только двадцать годов, а всего, как деда старого, припорошило…

- Я ведьмак, - вздохнул тот.

- Ох, ты, лишенько! Свят-свят-свят! С нами крестная сила! – зачастила Малаша. – И кто ж над тобой это учинил? Никак, хозяин?

- Не хозяин, - Пров вспомнил Гиблое Урочище. – Сам я… учинился. Так уж вышло. Да ты не горюй! Кабы не это, до сих пор в холопах ходили бы, что я, что ты!

Он улыбнулся, но улыбка его увяла, когда сестра не улыбнулась в ответ.

- Вольным-то быть, небось, хорошо. Ты-то вон важной птицей заделался, я тебя и не сразу признала! А мне чего делать? Куда податься? Замуж разве что? Или в горничные…

- Я хозяину тебя покажу. Он дело определит.

- Хозяину? Это которому?

- Тому, - Пров остановился, поднял глаза вверх, - кто мне жизнь эту дал.

По-своему поняв его слова, Малаша принялась креститься, шепча слова молитвы.

Провка не последовал примеру сестры – и не только потому, что не был столь же набожен. Просто мимо как раз, мягко поскрипывая и постукивая колесами по земле, прокатилась легкая карета. Окошко ради последних теплых деньков было открыто, и можно было заметить, что рядом с пожилой дамой сидела девушка лет восемнадцати. Она с таким видом смотрела по сторонам, словно хотела запомнить эти улочки и дома до малейшей черточки, до каждого камешка на мостовой и каждого окошка в домах. Взгляд ее упал на Провку – и зацепился за него, словно крючок за подводную корягу. Распахнув глаза, девушка вздрогнула. Целая гамма чувств отразилась на ее лице – удивление, страх, ожидание, любопытство – но карета прокатилась дальше прежде, чем она успела лишний раз моргнуть глазом.

И юноша тоже застыл, провожая видение взглядом. Мягко цокая копытами, лошади увезли карету дальше по улице.

- Господи, - выдохнул юноша. – Это она!

- Кто? – полюбопытствовала Малаша.

- Анна Сильвяните.

Проводил взглядом удалявшуюся карету, пытаясь вызвать в памяти лицо девушки. А красива, ведьма! Сказать, что ли, хозяину, что видел ее? Или лучше промолчать? Столько лет прошло!

Глава 2

ГЛАВА 2.

Юлиан Дич с нетерпением ожидал возвращения Прова из поездки. Если бы не важные государственные дела, сам бы сорвался в город, с которым у него доселе были связаны самые важные воспоминания. Город его предков, колыбель его рода. Город, на чьем кладбище он желал бы упокоиться, и чье имя гордился бы носить. Город, где…

Об этом последнем он запретил себе думать. Поганой метлой вымел из памяти все лишние воспоминания, с головой ушел в работу, делал карьеру, давя и топча всех, кто оказался на пути. К первым семи ученикам школы ведьмаков недавно добавил еще шестерых перспективных мальчишек. Самого старшего едва ли не зубами вырвал у колдуна, который первым обнаружил редкий самородок. Парня звали Юро Крутицким, родился он в Ляхии, и Юлиан не сомневался, что у этого юного ведьмака блестящее будущее.

Школа ведьмаков располагалась в одном из корпусов Третьего отделения. Там находилась канцелярия, архивы, личные кабинеты многих сотрудников, библиотека и несколько комнат, где писцы, склонившись над документами, тщательно перебеляли протоколы допросов и указы Его Императорского Величества. Прежде ученики ютились в двух комнатах – в одной спали и жили, в другой занимались. Но с увеличением количества юных ведьмаков, потребовалось новое помещение. Двухэтажную пристройку возводили медленно – за год только сложили фундамент и первый этаж, еще не отделанный изнутри. Голые каменные стены, дощатые полы, кое-как сбитые из горбылей двери и простые ставни вместо окошек. На первом этаже должны были располагаться две большие спальни, трапезная и кабинет директора, а на втором – учебные комнаты и библиотека. Начиналась осень. К Рождеству ведьмаки должны были уже перебраться на жительство в новое здание, но денег катастрофически не хватало. Юлиан рассчитывал получить субсидию от императора – но прежде следовало завершить важное дело.

Он разрывался надвое, но когда курьер доложил ему о том, что его желает видеть Пров Сущевских, не колебался, сразу направившись домой и поручив Юро Крутицкому, как самому старшему среди юных ведьмаков, надзор за младшими.

Пров и его сестра ждали Юлиана в передней на первом этаже. Немногочисленная дворня с любопытством осматривала новенькую, которая смущалась под их пристальными взглядами.

- Хозяин, - Провпервым заметил вошедшего ведьмака.

Юлиан подошел, взглянул девушке в глаза. Она побледнела, встретившись с ним взглядами, потом покраснела так густо, словно свеклой по щекам мазнули. А ничего девчонка! Молодая, крепко сложенная, грудь аппетитна, румянец здоровый. Лицо простовато, такую хоть в рогожу, хоть в шелка наряди – ничуть не переменится. Но в глазах светился ум. Значит, можно положиться. Может, и не подведет.

- Как зовут? – строго спросил он.

- Малашкой, барин, - она вопросительно метнула взгляд на брата. Порой бывало и так – один родственник вольный, а другой в крепости.

- Сколько лет?

- Восемнадцать минуло.

- Замужем? Жених есть?

Девушка замялась, но покачала головой:

- Нет. Софья Андреевна не дозволяла, чтоб девки замуж шли. А какая себя не соблюла, ту в деревню за мужика отдавали.

- Понятно, - он взял ее за подбородок двумя пальцами, заглянул поглубже в глаза. Малаша сперва напряглась, но потом сама потянулась навстречу. Юлиан знал, что его внешность приводит в трепет девушек и женщин. Пару раз он этим пользовался. Неплохо, если эта девушка тоже будет немножко влюблена в человека, давшего ей вольную. Лучше работать будет. Он чуть подался вперед. Совсем чуть-чуть, только чтобы она подумала и поверила, что он мог бы попытаться ее поцеловать – но тут же оттолкнул, изобразив деловую холодность.

- Пров, устрой сестру в отдельной комнате и поднимись ко мне в кабинет. Петровна, - это относилось к кухарке, - чаю нам подай. И перекусить чего-нибудь. Люди с дороги, устали.

Пров обернулся быстро – Юлиан не успел даже обдумать, с чего начать. Он возник на пороге, стаскивая шапку:

- Звали, хозяин?

- Ты вольный, паспорт есть, - оборвал ведьмак. – Я тебе больше не хозяин, и ты сам можешь решать…

- Вот я и решил, - дрогнувшим голосом осмелился перебить его юноша, - что вы моим хозяином были, им и останетесь. Только… Малаша… она же…

- Она – «что»? Холопка, купленная на мое имя? В канцелярии ей выпишут паспорт, не бойся. Работать пойдет.

- Здесь?

- Нет. Есть у меня для нее дело. Как раз по ее бабьему уму. Она вроде не глупа?

Это прозвучало, как вопрос, и Провка покачал головой:

- Да как сказать… Грамоте не обучена, ремеслом особым не владеет…

- Она молодая здоровая девушка. Этого достаточно. Сядь, - Юлиан указал на стул рядом. – Дело есть важное. Государственное. И трудное, скажу сразу. Ни ты, ни я на него пойти не сможем. Я слишком заметен, а ты… ты подле меня, тебя тоже сразу заприметят. Ведьмачество не спрячешь, и есть люди, которые ведьмаков за версту чуют. Угадываешь, кто?

- Ведьмы, - кивнул Пров.

- И колдуны. Слушай. Государственную тайну хочу доверить.

- А может, не надо? – присевший было Провка рванулся вскочить, но жесткие пальцы бывшего хозяина пригвоздили его к месту.

- Надо. Речь идет о будущем страны.

Собственно, никакой особенной тайны тут не было - восемь лет император Александр был женат. Все эти годы венценосные супруги пытались обзавестись наследником, и всякий раз терпели неудачу. Ни одного младенца императрица Александра Федоровна не могла доносить до срока. На втором-третьем месяце у нее неизменно случался выкидыш. С каждым разом здоровье императрицы ухудшалось, доктора все чаще поговаривали о том, чтобы вовсе отказаться от мечты обзавестись наследником – мол, это может стоить женщине жизни. Если император останется бездетным, династия не прервется – у него было еще два брата. Кроме того, был когда-то старший брат, цесаревич Константин, променявший корону Русской империи на брак по любви. Не так давно женился второй брат Александра – цесаревич Николай.

Проще простого было смириться с существующим положением вещей, но некоторое время назад возникло подозрение, что бездетность императора – результат колдовства. В опочивальне супругов нашли улики. Их отдали в Третье отделение на исследование, и алхимики от инквизиции подтвердили опасения. Кто-то пытался помешать венценосной чете обзавестись наследником. Если император Александр умрет бездетным, престол перейдет к одному из его братьев. Только к которому из них?

Расследование этого дела и было поручено Юлиану Дичу с легкой руки генерал-аншефа Милашевича, который всеми силами старался выдвинуть своего протеже дальше вверх по служебной лестнице и не раз говаривал, что в случае своей отставки именно князя Дича желал бы видеть своим преемником.

Юлиан сначала не знал, с чего начать. В этом новом деле не было ни привычных изветчика, ни ответчиков, на которого он бы доносил. Нет, формально, изветчик был – ведьмака удостоил аудиенции сам Его Императорское Величество Александр Павлович. И формально, был и ответчик – кто-то из его братьев. Но Юлиан чувствовал, что это не так. Ведь никто из цесаревичей сам не обладал ни колдовскими силами, ни, тем более, ведьмачьими. Значит, был кто-то, подтолкнувший одного из них, кто-то, кому было выгодно, что престол перейдет не к сыну, а к брату Александра.

Ответ нашелся сам собой, едва Юлиан решил получше изучить императорскую семью. Известно, что, чем выше поднялся человек, тем больше у него врагов и завистников. И часто враги таятся совсем близко, буквально на расстоянии вытянутой руки.

Искать долго не пришлось. Достаточно было вспомнить, что старший из двух цесаревичей-наследников, Константин, был женат на ляшке. Пришлось ехать в Ляхию с проверкой – послать кого-то еще кроме себя он не имел права.

Эта поездка принесла свои плоды. Ибо в том же городе Юлиан Дич неожиданно нашел еще одного будущего ведьмака, Теодора Звездичевского. Вообще Ляхия и Белорусь оказались на ведьмаков удивительно урожайны. Двенадцатилетнего юнца он встретил в самый последний момент, успев вырвать его из рук одного из местных колдунов. Тот допустил небольшую ошибку – пожелал сначала скрепить договор между учителем и учеником, подписав документ. И решил его заверить в местной канцелярии. Юлиан, оказавшийся в том же месте в тот же день – ради оформления подорожной – вычислил колдуна и отнял у него Теодора. С досады колдун бросил одну-единственную фразу: «Торжествуй, пока власть не переменилась!»

Последней каплей стала новость о том, что супруга цесаревича слыла среди местных жителей ведуньей. Нет, она были лишена колдовских сил – во всяком случае, ведьмой женщина была слабой, и все ее таланты сосредоточились исключительно на знахарстве и целительстве. Простым наложением рук она излечивала многие болезни и облегчала страдания людей и животных. Но вот ее единственный сын мог унаследовать ее могущество. Цесаревич-колдун… Ему даже не обязательно было быть сильным чародеем – достаточно того, что вокруг его трона встанет стена из колдунов и ведьм. Двести с лишним лет тому назад уже такое было – когда на престоле во Владимире-Северном на долгие полвека утвердилась ляшская династия Мнишеков. Если бы не проклятые Печати, которые были то ли скрыты, то ли утеряны нарочно, Русской империей до сих пор бы правили колдуны.

Сейчас из семи Печатей обретены были шесть. Шестую сам Юлиан выпустил из рук, невольно приблизив… что? Новый переворот? Да, когда будет обретена последняя Печать, ничто уже не помешает колдунам и ведьмам взять реванш. Они ждали двести лет. Они дождались. Стоит им обрести все семь Печатей, как произойдет смена власти. На престол взойдет император Константин, женатый на ведьме и имеющий наследника-колдуна. Уже не пришлая власть, не чужеземцы-захватчики, но «свой», родной император сядет на трон. И борьба против такого самодержца будет обречена на поражение…

Вот тут и таился подвох. Все это было не лишено логики, если бы не одно «но» - цесаревич Константин скончался несколько лет назад, когда его сыну было четырнадцать лет. Ведунья-ляшка умерла немного раньше, и вот уже третий год сирота Петр Константинович, получивший формальный титул князя Ольденбургского, жил при дворе своего дяди.

Значит, в самой столице мог быть кто-то, кто действовал в его интересах – ведь управлять подростком намного проще, чем взрослым мужчиной. И можно было попытаться разорвать эту связь – а заодно снять порчу с императрицы, ведь жена цесаревича сама была знахаркой. А от целительства до вредительства один шаг…

С этими мыслями Юлиан возвратился в Россию и начал искать. Ему понадобилось несколько недель, чтобы вычислить подозреваемого – одного из вице-канцлеров, князя Аполлинария Святославича Мещерского. По материнской линии у него в роду были ляхи, и он то и дело навещал свою родню. Оставалось доказать причастность князя Мещерского к последним событиям. И вот тут Юлиан решил пойти на хитрость.

Поскольку у него были только подозрения, и никаких улик, он задумал подослать к вице-канцлеру своего человека. Соглядатай должен был проследить за тем, как живет, с кем общается князь Мещерский и достать необходимые улики. Но ведьмака не пошлешь на такое дело – ибо единственным, кем мог располагать Юлиан, был сам Пров Сущевских, а рисковать бывшим холопом не хотелось. Слишком многие знали, что он связан с Третьим отделением. И князь мог заподозрить неладное. Нужно было новое лицо. Такое, которое никто не знал и не мог сразу связать с Юлианом Дичем. Малаша, сестра Прова, могла бы им стать.

- Ты свою сестру лучше знаешь, - помолчав, промолвил Юлиан. – Как думаешь, она справится?

- Не ведаю, хозяин, - вздохнул Провка. – В девчонках Малашка была такая рассудительная… Какой она стала?

- Как бы то ни было, а другую искать времени нет. Слухи о войне ходят. Надо спешить. Сам ее подготовь, сам объясни, что к чему. И будьте осторожны. Оба.

В столицу «княгиня Дебрич с дочерью» прибыли в конце сентября. Ехали медленно – везли мебель, посуду, гардероб, картины, книги. Владимир-Северный только начал оживать после летнего затишья. Прожив в деревнях несколько месяцев, люди торопились встретиться со знакомыми, узнать последние новости, обсудить сплетни и приготовиться к новому сезону.

Дом, который сняли для семейства Дебрич, показался Анне пустым, сырым и мрачным. Поднявшись на крыльцо после долгой дороги, и переступив порог, она оглядела сумрачный холл. Молчаливая служанка, поймав неодобрительный взгляд девушки, поспешила отдернуть тяжелые шторы, впуская неяркий осенний свет. Анна повернулась к окну. Дом был отделен от улицы нешироким палисадником, шагов в десять шириной. На нем в два ряда были высажены запущенные, одичавшие кусты роз и жимолость. Вдоль ограды высились липы. Они уже почти полностью пожелтели и роняли листву на давно некошеную траву. Девушка вспомнила сад у дома в Дебричеве, лужайку, по которой можно было бегать, цепляясь за стебли травы, заросший травой огород за домом и луга, где она порой проводила целые дни, и вздохнула. Когда-то она так рвалась во Владимир-Северный, и вот ее мечта осуществилась. Но чего-то не хватало.

Немногочисленная прислуга – лакей, три горничные, привратник, истопник – суетились, спеша устроить приезжих как можно лучше. Практически вся прислуга была наемной, за исключением двух-трех людей, которых Маргарита Дебрич специально забрала из деревни.

- Что ты такая невеселая, девочка? – к Анне подошла сестра Виктория.

Анна отвернулась от окна:

- Ничего, тетя.

- «Маменька», - шепотом поправила старшая ведьма. – Называй меня маменькой на людях.

- Хорошо, маменька, - послушно повторила девушка.

- Так о чем же печалится моя крошка? – повысила голос сестра Виктория.

- Ни о чем.

- А все-таки? Я же чувствую – тебя что-то гнетет!

Спорить с ведьмами было бесполезно.

- Мне не нравится этот дом, - высказалась Анна. – Он какой-то… мертвый. Неживой.

- Я ничего такого не чувствую, но… - ведьма с беспокойством взяла девушку за локоть, - если ты ощущаешь что-то странное, поделись со мной! Иногда такое бывает…

Ответом был вздох и упрямое молчание.

- Оставь ее, - вмешалась тетя Маргарита. – Девочка утомлена с дороги. И она права – мы здесь так давно не бывали… Все пришло в запустение. Понадобится приложить много усилий к тому, чтобы вернуть дому привычный вид.

Все сие говорилось для прислуги, которая явно не знала истинного положения вещей. Никто не должен был знать, как княгиня Дебрич получила этот дом. Не желала этого знать и Анна. Воспользовавшись моментом, девушка поднялась наверх.

Половина комнат была не обставлена. В некоторых не имелось даже обоев. Создавалось впечатление, что дом просто-напросто не достроен. Владелец то ли разорился, то ли потерял к нему интерес в шаге от окончания всех работ. Единственное, что успели сделать присланные вперед слуги, это вымыть полы и окна, убрать пыль и паутину и смазать дверные петли. Анна прошла чередой унылых однообразных комнат и присела в одной из них на стул, одиноко стоявший посередине.

Рядом тут же возникла Рита. Тетушек она не стеснялась, но в доме сейчас было много посторонних людей, а им призрак не желал показываться.

{Тебе тут нравится?} – девушка огляделась по сторонам, метнулась к стене, прижалась к ней боком и щекой, сосредоточившись. – {Мне – нет. Эта комната…}

- Мне здесь тоже не нравится, - ответила Анна, озирая стены. – И комната тут ни при чем!

{Тогда не все ли тебе равно, где находиться? }

- Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – воскликнула Анна.

{Понимаю,} - Рита подлетела ближе, порывисто обняла сестру. – {Лучше, чем тебе кажется, понимаю! Ах, как бы я сама хотела оказаться в другом месте! Но я не могу тебя оставить! Если бы нашелся кто-то, кто дал мне настоящую свободу – вот увидишь, на что бы я ее променяла! }

Анна только вздохнула. Она давно знала, что сердцем ее сестры-призрака – если у бестелесных сущностей вообще есть сердце – давно и прочно завладел Мартин Дебрич. Два призрака нашли друг друга. Благодаря помощи Риты и ее способностям, Мартин стал более живым – если это применимо к неупокоенной душе. Не раз Анна просыпалась ночью, разбуженная двухголосым шепотом и взрывами их смеха. Не раз половицы ночью скрипели, двери хлопали и потрескивали перекрытия от того, что два призрака устраивали шуточную возню или играли в догонялки. Тетя Маргарита называла племянницу Риту взбалмошной девчонкой и грозила наказанием, но признавала, что ее дом ожил с появлением шумного духа.

Что до Анны, то она, сама оставаясь холодной к любым мужским чарам, радовалась счастью сестры. Для Риты и Мартина это был единственный шанс.

На память пришел день расставания.

Уже все вещи были уложены, часть мебели упакована, кое-какая посуда и личные вещи тщательно переложены соломой и помещены в большие ящики и отправлены вперед. В передней стояли четыре сундука – гардероб путешественниц. Из деревни взяли три подводы. На одной увезли мебель, на другой – гардероб и посуду, на третьей – то, что не уместилось в двух первых, а также взятую из той же деревни прислугу. Расходы были непомерные, и тетя Маргарита только горестно качала головой. Она после смерти разорившегося мужа отвыкла сорить деньгами, и каждая лишняя копейка казалась ей на вес золота. Если бы не предсказание о том, что Анне непременно надо осенью оказаться в столице, пожилая дама ни за что на свете не поехала в столицу. Но к результатам гадания ведьмы привыкли относиться серьезно.

Анне последнюю ночь пришлось спать не у себя в комнате – оттуда все вывезли. Для девушки постелили в одной из нежилых комнат. Тут было неуютно, и Анна лежала без сна, натянув одеяло до подбородка. Ощущения были до того похожи на ее первые дни в старом доме, что девушка уже жалела о своем старом медведе, которого когда-то купила ей мама. Несколько лет старая игрушка восседала в изголовье кровати, и лишь недавно ее унесли на чердак.

С неожиданной болью вспомнив о медведе, девушка не выдержала. Встала и босиком, закутавшись в одеяло, пошлепала к лестнице, ведущей наверх.

Чердак был просторным и высоким. Под державшими кровлю балками можно было проходить, не нагибаясь. При желании тут удалось бы обустроить еще одну-две комнаты – правда, в них было бы ужасно холодно зимой и наверняка текло бы с потолка во время дождей, а летом не продохнуть от духоты.

Забыв взять свечу, Анна сделала несколько шагов от крышки люка и тут же споткнулась обо что-то, ушибив пальцы на ноге.

{Что?}

Рядом возник Мартин.

Анна беззвучно шевелила губами, ругаясь.

- Ушиблась, - объяснила она.

{Что ищешь? }

- Моего медведя, - пробормотала девушка, чувствуя себя глупо. – И Риту.

{Там,} - Мартин указал вперед.

Анна сама уже почувствовала присутствие сестры. Риту она ощущала, как легкий холодный ветерок. Ее прикосновения – как холод и сырость одновременно. Она тихо пошла вперед, и половицы тихо поскрипывали под ее ногами. Шуршали мыши, возились в балках жуки-древоточцы. Постанывали перекрытия. Дому было грустно.

- Мартин, - девушка уже давно умела понимать его настроение, - что случилось?

{Ты уедешь,} - последовал короткий ответ. – {Я останусь. }

Медведь и Рита обнаружились рядом. Старая игрушка сидела в коробке, на куче разных детских мелочей, а рядом примостился призрак девушки с распущенными волосами в ночной рубашке и сбившемся на затылок ночном чепце. Рядом к вертикальной балке была прислонена картина в раме. Единственная картина, которая никогда не висела на галерее второго этажа, вместе с другими портретами князей рода Дебрич. Единственная, которая сначала украшала собой полутемную мрачную переднюю, потом какое-то время оставалась в подвале, а не так давно была отнесена на чердак. Тете Маргарите этот портрет слишком напоминал некоего ведьмака, и оставалось загадкой, почему она совсем ее не уничтожила. Портрет Мартина Дебрича.

{А мне мама никогда ничего не дарила, }- с обидой в голосе сообщила Рита, не сводя глаз с плюшевого медведя.

- Извини, - Анна опустилась на пол.

Некоторое время они молча сидели рядом. Вздыхал старый дом, шуршали мыши. Если прислушаться, можно различить завывания ветра и тихое поскрипывание веток – это никак не мог успокоиться запущенный сад. Ветер тревожил сестер, звал куда-то. «Или пригонит, или разгонит!» - говорила сестра Клара про такой ветер, и обе понимали, что это значит в такую ночь.

Где-то далеко-далеко послышались негромкие глухие удары – словно что-то толкало воздух. Полночь. Сестры выпрямились, посмотрели друг на друга, понимая все без слов.

- Пора, - нарушила молчание Анна. – Завтра…

{Рано вставать,} - закончила за нее Рита.

- Уже сегодня. Через шесть часов.

{Не надо! }

Сестры посмотрели на Мартина. Он застыл в той же позе, что портрет на картине, и казалось, будто это – всего-навсего зеркало, странно искажающее задний план.

{Не уезжай.}

Рита оторвалась от сестры и кинулась к нему.

{Я тоже этого не хочу!} – воскликнула она. – {Но Анну увозят, и я…}

Анна и Рита не могли существовать отдельно друг от друга. Колдун Филоний как-то раз объяснил девочкам, что у них две души на одно тело, и если одна из них тело покинет, оно обречено на смерть. И главной тут была Анна, несмотря на то, что как ведьма Рита была намного сильнее. Ей ничего не стоило бы совсем вытеснить Анну из тела, и она не делала этого только потому, что существовать они могли только вдвоем.

Сейчас Анна отвернулась, чтобы не видеть прильнувших друг к другу призраков. Взгляд ее упал на картину. На чердаке царила темень, но для ведьмы, хорошо умевшей видеть во мраке, тут было достаточно светло, чтобы различать тонкие красивые черты молодого человека в старинном парике и камзоле, который вышел из моды лет за сто до рождения девушки. Это лицо действительно так сильно кое-кого напоминало, что до недавнего времени девушка не противилась попыткам тети упрятать портрет подальше. С глаз долой – из сердца вон.

- Не переживай ты так, - сказала Анна, обращаясь сразу к сестре и призраку. - Это всего лишь на полгода. Пройдет сезон, и весной мы вернемся…

Она не смотрела на прильнувших друг к другу призраков, но вздрогнула, услышав тихий голос:

{Нет.}

- Почему? Ты думаешь, что мы…

{Ты не вернешься. Никогда. }

{Да что ты такое говоришь?} – подала голос Рита. – {Мы же… }

{Если вы уедете сейчас, мы больше не увидимся. Никогда. }

Анна уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но осеклась. Ее вдруг пронзила острая боль. Она окинула взглядом мрачный чердак, заваленный старыми вещами и мусором, и поняла, что сегодня действительно последняя ночь. Что она больше никогда уже не будет спать в своей постели, никогда не будет ходить по этим лестницам, заглядывать в те комнаты, сидеть, поджав ноги, в библиотеке, смотреть на пламя камина и завтракать в просторной кухне. И никогда ей навстречу не распахнется парадная дверь, стоит ступить на крыльцо. И старая уродливая груша больше не качнет приветственно ветвями. Она уедет навсегда, и старый дом долго будет смотреть ей вслед провалами окон, по тусклым стеклам которых, как слезы, всю осень будет струиться дождь. Зимой холод окутает его с крыши до подвала, заледенеют стены, выстынут нежилые комнаты, но весна не принесет радости и тепла. Раз поселившись, холод останется в нем навсегда. Холод пустоты и смерти. И лишь одно живое существо – нелепое подобие жизни – еще будет существовать в нем. Эти живые глаза на мертвом портрете все так же будут смотреть с тоской и надеждой. Надеждой, которая погаснет только когда сырость и плесень окончательно разъест краску на холсте.

- Я не могу, - прошептала она, с отчаянием понимая, что может. Что уже ничего не в силах изменить. Что эта боль уже никогда не умрет. И ей придется научиться с этим жить.

{Мы не можем, }- эхом откликнулась Рита. – {Не можем этого допустить… }

- Но что ты предлагаешь? – подала плечами Анна. – Мы не можем не уехать. Это предопределено! Даже если выпросить отсрочку, рано или поздно наступит такой момент, когда мы уедем, а он останется…

От отчаяния хотелось плакать. И зачем она только поддалась минутному порыву и отправилась в последний раз пройтись по коридорам и лестницам старого дома! Верно говорят: «Долгие проводы – лишние слезы». Из дома своих родителей ее увезли в день их смерти, через пару часов после того, как девочка поняла, что осиротела. И она не успела даже осознать всю глубину потери – все свершилось так быстро… А сейчас несколько недель разговоров об отъезде, несколько дней лихорадочных сборов, прощание с остальными ведьмами. Горше всего было то, что все они – и старые сестра Устиния с сестрой Агатой, и занятая только своей приемной дочкой сестра Клара, и даже сопровождавшие ее в поездку сестра Виктория и тетя Маргарита – все были уверены, что эта поездка займет всего несколько недель. И только она внезапно осознала страшную правду.

- Но, может быть, все-таки…

{Мы не можем его тут оставить,} - воскликнула Рита. – {Я не могу!}

- Тогда что же делать? Ты хочешь остаться с ним? А как же я? Ты обо мне – о нас! – подумала? Как ты и я будем жить? Мы не можем остаться!

{Тогда он может уехать с нами! }

Анна сперва хотела возразить сестре, явно в запале выкрикнувшей эти слова, но потом замолчала и уставилась на Мартина:

- А ты… можешь?

Призрак дрогнул – словно отражение в темной воде пошло рябью. На миг даже показалось, что он вот-вот исчезнет.

{Не знаю, }- прошептал он. – {Не могу… нет… не пробовал… Никто и никогда…}

{Никто и никогда не пытался этого сделать!} – всплеснула руками Рита. – {Мы будем первыми и единственными!}

{Но как? Это невозможно! Я… и этот дом… мы одно целое. Он и я,} - Мартин раскинул руки, - {мы слиты воедино. Я… не знаю… Не могу… Не спрашивайте… Но если… }

Голос призрака упал до еле слышного шепота, но последние слова и так можно было понять по движению губ. Словно обессилев, он опустился на колени, сжался, опустив голову. Рита скорчилась рядом. Она выглядела такой несчастной, что Анне самой хотелось плакать.

Она оглянулась на портрет в раме. Живые глаза на мертвом лице. В зрачках – тоска и боль. Они говорили, эти глаза. Они думали, они жаждали действия.

Вспомнились иконы в храмах, и чудеса, творимые ими. Намоленные иконы, старинные, передававшиеся из поколения в поколение, хранили семью от беды. Изображенные на них святые как бы оживали. А образ Богородицы исцелял, давал советы, оживал ради тех, кто прибегал к Ее защите. Но если таким свойством обладают иконы, то почему бы не ожить портрету?

Для обычного человека сама мысль об этом была кощунством, но Анна была ведьмой. И на картине художник изобразил ведьмака. А ведьмаки не могут просто так умереть. Мертвый ведьмак намного опаснее и сильнее живого, может быть, поэтому ведьмы и колдуны опасаются лишать жизни своих извечных противников? Но Мартин Дебрич покинул мир живых. Не значит ли это…

- Нож, - прошептала Анна. – Мне нужен нож!

{Что?} – воскликнула Рита. – {Зачем?}

- Надо.

Вскочила, едва не наступив на подол сорочки, метнулась к люку, спотыкаясь о наставленные тут и там сундуки и ящики с рухлядью.

Две пары глаз смотрели ей вслед.

…Скрипнула дверь, возвращая девушку из недавнего прошлого в настоящее. Порог переступила сестра Виктория. Старшая ведьма оглядела пустую комнату.

- Вот ты где, - возмутилась она. – Сидишь… Дел невпроворот, а она…

- Извините, тетя…

- Маменька! – перебила та. – Привыкай. Тут я для всех – твоя матушка. А ты моя единственная любимая дочь. Поняла?

- Да, те… маменька, - девушка изобразила реверанс. Сестра Виктория посмотрела на Риту, которая не спешила с выражением «дочерней привязанности».

- К тебе это, сама понимаешь, не относится. Не мне тебя учить, но чем меньше народа будет знать о твоем существовании, тем лучше.

{Да.}

- Ты эту комнату для себя выбрала? – сестра Виктория еще раз окинула взглядом стены, пол, потолок, окна, камин и тряхнула рукой. Маленькое существо, похожее на кошку и человечка одновременно, выскочило из ее рукава и тут же заметалось по углам. Демон, с которым старшая ведьма была связана уже многие годы, пустился исследовать помещение.

- Нет, те… маменька. Я просто… присела подумать.

- И хорошо. Эта мне не нравится. Оставим ее для гостей. Выбери себе другую.

- Хорошо.

{Я посмотрю,} - предложила свои услуги Рита.

Старшая ведьма милостиво кивнула:

- И зонтик свой забери. Что за привычка разбрасывать свои вещи! Всю дорогу из рук боялась выпустить, а теперь кинула в передней, как какую-то…

Она не договорила – забыв про комнаты, Анна сорвалась с места и помчалась за зонтом.

Несколько дней прошли в суете – надо было разобрать вещи, заказать новые обои, развесить шторы и портьеры, протопить дом, который уже, кажется, сам забыл, как это бывает. Каминные трубы и печи оказались забиты так, что некоторые пришлось разбирать и перекладывать заново. Тем более что начало осени выдалось холодным и дождливым. По улицам текли мутные потоки дождевой воды, смешанной с грязью, по которой шлепали копыта лошадей и где застревали колеса карет и телег. На Гороховой улице, где «семейство княгини Дебрич» занимало дом, вместо тротуара для прохожих были проложены деревянные плашки, а проезжую часть ровным слоем покрывала щебенка. Но сейчас все это почти скрылось под водой и грязью. Окна новой комнаты Анны выходили как раз на улицу, и девушке не хотелось подходить лишний раз к окну. Хорошо летом – тогда кроны лип хоть как-то загораживают людскую суету. Но сейчас была осень, ветер и дождь срывали с веток охристо-желтые листья, похожие на сердечки, и совсем скоро город будет отлично виден сквозь голые ветки. В любое другое время девушка была бы рада увидеть столицу империи – многие провинциальные барышни и молодые люди именно с Владимиром-Северным связывали свои надежды и мечты! – но только не сейчас. Ее снедала тоска по тихому Дебричеву, который она, если верить предчувствиям, не увидит никогда.

По счастью, домашние хлопоты не оставляли ей много времени на размышления. Привезенная из деревни прислуга была до того неумелой, что приходилось стоять над душой у каждой посудомойки или горничной, следя, чтобы все было сделано, как надо. Порой Анна сама раскладывала по полочкам комода свои сорочки и чулки, не доверяя грубым рукам деревенской девки. Все равно она привыкла к самостоятельности, пока жила с тетей практически в одиночестве.

Только к концу недели дом стал приобретать жилой вид. Несколько комнат, не считая спален, были убраны настолько, что не стыдно принять гостей. Оставив «матушку» наводить порядок, сестра Виктория отправилась наносить визиты. И Анна, как наследница имени и титула, должна была ее повсюду сопровождать.

Первой визит нанесли княгине Марии Глинской. Услышав это имя, Анна испытала странное чувство – испуг и радость одновременно. Марина Глинская была ее подругой по пансиону. Она училась в старшем классе, и в тот год, когда Анна поступила туда, Марине уже исполнилось семнадцать. Накануне она прошла обряд посвящения и считалась полноправной ведьмой. Марина была одной из немногих ровесниц, которую Анна и Рита рады были видеть.

Нет, на самом деле видеть ее должна была только Анна – призраку не следовало показываться на людях, хотя ничто не мешало Рите присутствовать в гостях тайно.

Княгиня Глинская, невысокая, пухленькая, бойкая, в ярком алом платье с темно-бордовыми, почти черными вставками и белой пеной кружевного воротника, сидела в глубоком кресле, занятая вышиванием. Рядом в другом кресле устроилась старушка в темном вдовьем наряде, а на диване, тоже за вышиванием, присели две девушки, в одной из которых вошедшая Анна узнала Марину.

- Ах, моя милая! Ах, сударыня! – воскликнула княгиня, вскакивая из кресел и бросаясь навстречу сестре Виктории. – Это просто подарок судьбы! Мы только что приехали из деревни, еще не успели перевести дух и решить, чем будем заниматься, и вдруг ваше письмо! Ах, услышав ваше имя, я сразу вспомнила про моего супруга, и то, что он мне рассказывал о своей бурной молодости. Василий ведь служил в одном полку с вашим супругом до того, как он оставил службу и удалился в деревню. Ах, скажите, отчего так произошло? Мой муж отзывался о вашем супруге, как о весьма достойном молодом человеке!

Старшие дамы уселись на диване.

- Увы, княгиня, ныне его наследство пришло в полный упадок, - чопорно поджала губы сестра Виктория. – Он женился на мне, чтобы поправить свои дела. Не скажу поэтому, что наш брак был таким уж счастливым… Когда мужа и жену соединяет лишь материальный расчет, сложно надеяться на теплые чувства. К тому же, князь Роман пристрастился к игре и не только окончательно расстроил их, но и почти разорил меня и оставил без средств нашу дочь. Анне тогда едва минуло несколько месяцев. По счастью, он оказался человеком чести и предпочел унести свои долги с собой в могилу…

Анна не слушала болтовню старшей ведьмы. Эту легенду – о том, что проигравшийся князь Роман Дебрич, поздно сообразив, что разорил жену и новорожденную дочь, пустил себе пулю в лоб - ее тетушка сочинила сама. Немного колдовских чар – и любой, даже лично знавший последнего князя Дебрича, человек, был готов поверить и не такой лжи. Ей самой было все равно. Она никогда не встречалась ни с одним своим однофамильцем, не считая Юлиана Дича.

- Позвольте представить вам мою дочь, княжну Анну Дебрич, - сестра Виктория повела рукой, указывая на нее. Девушка приблизилась, присела в реверансе.

- Красавица, - вздохнула княгиня Глинская. – Просто красавица!

- Она пошла в родню моего мужа. Все Дебричи, насколько я могла судить, были красавцами, каких поискать!

- И, судя по всему, такой милой девушке не составит труда найти себе достойного супруга, - княгиня Глинская улыбнулась понимающей улыбкой и подмигнула собеседнице. – Ведь, если не ошибаюсь, вы именно за этим прибыли в столицу?

- Да, княгиня. В провинции кавалеров много, но моя дочь достойна большего, чем все эти местные щеголи, одевающиеся по моде позапрошлых лет. К тому же они в основном охотники за приданым…

Обе помолчали, не желая касаться такой деликатной темы, как приданое. У Анны его было столь мало, что сама она практически ничего не могла предложить мужу. Кроме, разве что, громкого титула и древности рода. Она приехала в столицу, подчиняясь требованиям старших ведьм, терзаемая дурным предчувствием, и с удовольствием осталась бы дома.

Но было поздно – на нее уже налетела Марина Глинская.

- Анна! – воскликнула она, всплеснув руками. – Вот так встреча! Как же я рада тебя видеть! Ты так изменилась!

- Ты тоже, - улыбнулась девушка.

- Это моя кузина, - кивнула Марина на сидевшую с нею рядом девушку, которая при этих словах скромно привстала, приветствуя гостью. – Она воспитывается у нас потому, что у нее нет близкой родни.

Кузина что-то прошептала, краснея и опуская глаза. Анна невольно пожалела ее, догадываясь, что молодой симпатичной приживалке наверняка тяжело жить в доме, где есть девушка на выданье.

Подруги уселись рядом на диване, взявшись за руки, и глядя друг на друга. За четыре года они увиделись первый раз, не считая той ночи, когда Анна и Рита прошли посвящение на Лысой Горе.

- Ах, я так рада, что ты приехала, - Марина не сводила с Анны глаз. – Я тебя часто вспоминала в пансионе. Ты мне расскажешь, что с тобой приключилось? Директриса говорила что-то, но мы не поверили…

- Это все неправда! – горячо воскликнула Анна. – Она все выдумала.

- Я так и думала. Но уверяю тебя, она сделала это не со зла.

Девушка покачала головой. Марина семь лет прожила в пансионе, общаясь с главной маткой, и боготворила ту, которую сама Анна боялась.

- Она не виновата, уверяю тебя! – горячо принялась защищать директрису бывшая воспитанница пансиона. – Если бы ты знала, как она нас всех любит! Если бы ты видела, как она прощалась с нами, как она переживала за каждую из нас! И как она несколько дней говорила только о тебе! Как она тревожилась, что с тобой могло что-то случиться!

- Я не знаю…

- Ты просто слишком мало времени пробыла в пансионе, - сообразила Марина. – И не успела узнать, какая наша матка милая, добрая, благородная! Но у меня есть идея! – воскликнула она. – Бал! В императорском дворце дают бал. Ты должна на него попасть!

- Зачем? Выйти замуж за принца, как Синдерелла из сказки Перро?

- Да, цесаревич Михаил слишком молод для того, чтобы быть завидным женихом. Ему только пятнадцатый год, - совершенно серьезно кивнула Марина. – А его старший брат женат… Но я говорю не об этом. Матка наверняка там будет. И для тебя это отличный повод пообщаться с нею и убедиться, что она совсем не такая, как ты думаешь. Ты ошибаешься, Анна!

- Может быть…

- Наверняка ошибаешься! И я считаю, что мы с маменькой должны достать тебе приглашение… Маменька!

Обе княгини уже углубились в светскую беседу, обсуждая фамилии и династии, которые могли бы предоставить знатных и богатых женихов. Богатые Глинские гнались за громким именем, бедные Дебричи – за большим состоянием.

- Чего тебе, Марина? Если хочешь о чем-то попросить, у тебя есть Наталья, - она кивнула на приживалку, которая, забытая всеми, делала вид, что поглощена вышивкой.

- Маменька, вы должны достать для Анны приглашение на императорский бал, - воскликнула Марина. – Она должна на нем побывать!

- Императорский бал? – удивилась княгиня Глинская. – Но… это же через неделю!

- Ну и что? Первый бал сезона! Открытие! Все будут там. Ну, пожалуйста, ну ради меня, - она улыбнулась и, наклонившись вперед, сделала какой-то знак, скрестив пальцы. Анна почувствовала, как вспыхнули и были пущены в ход чары подчинения. Марина Глинская ловко управляла матерью, практически навязывая ей свою волю. И та послушно захлопала ресницами.

- Да, моя милая, - голос ее слегка изменился, - я поговорю с папенькой, и он постарается что-нибудь сделать… но всего неделя… Приглашения давно уже разосланы…

- Наталья могла бы остаться дома, - заявила Марина. – Ничего страшного, если она пропустит один бал в сезоне.

Приживалка уже открыла рот, чтобы возразить, но Марина быстро схватила ее запястье – и она закрыла рот также быстро, кивая в знак согласия.

- Ну и отлично! – громко и четко выговорила княгиня Глинская. – Правда, приглашение всего одно, но приличной девушке не следует появляться на балу без сопровождающего лица.

- Вы очень добры, ваше сиятельство, - улыбнулась сестра Виктория, которая прекрасно почуяла колдовство. – Поверьте, я никогда не забуду этой услуги!

Но, рассыпаясь в благодарностях, она смотрела отнюдь не на мать, а на дочь. И Марина Глинская самодовольно улыбнулась, гордая этим вниманием.

- Моя дочь так ждет этого бала, - продолжала хозяйка дома. – И не только потому, что, кроме Рождественского, это самый большой бал сезона, где соберется весь высший свет. Ах, я так рада за вас и вашу дочь! Там можно завязать столько полезных знакомств…

- Маменька, мы должны непременно ввести Анну Дебрич в высший свет! – воскликнула ее дочь. – Она моя подруга. Мы хотим всюду бывать вместе. Правда?

Анна кивнула, с удовольствием принимая эти знаки приязни. В конце концов, они обе были ведьмами, знали друг друга еще с детства, а все ведьмы крепко держатся друг за друга. Но вот княгиня Мария Александровна Глинская была самой обычной женщиной, как и кузина Наталья. Они даже не догадывались, что происходит.

- Ах, я так рада! Мы сможем отлично провести время, - продолжала Марина. – Ты знаешь столицу?

Анна покачала головой. Она четыре года назад прожила во Владимире-Северном несколько дней, но при этом почти не выходила из дома и не ориентировалась в городе.

- Я тебе все покажу. По воскресеньям мы катаемся в коляске по главным улицам и Веселому Парку. Ах, жаль, что сейчас не весна. Мы бы проехались по берегу Клязьмы. Там такие вишневые сады! Но ничего. У нас впереди весь сезон, мы успеем наверстать упущенное!

Обе старшие княгини, ненадолго прервав разговор, наблюдали за молодежью.

- Я так рада, что вы приехали, - говорила Мария Александровна Глинская. – Мариночка милая, послушная дочь. Из нее могла бы получиться идеальная жена и мать, но увы – с тех пор, как окончила пансион, ее как подменили. Она веселится и танцует на всех балах, у нее есть поклонники, но ни одному из них она не отдает предпочтения! К нам даже сватались, но она всем отказывает! А я так люблю ее и не могу на нее давить. Но девочке уже двадцать один год. В ее возрасте еще год-другой, и шансов на замужество не останется!

Сестра Виктория вежливо кивала, поддакивая, но оставаясь при своем мнении. Марина Глинская была ведьмой, о чем не догадывались ее родственники. А ведьмы не выходят замуж для того, чтобы жить долго и счастливо, если выходят вообще.

Посидев еще немного, гости стали прощаться. Кузина Наталья расставалась с ними с явным облегчением. Мария Александровна – с радушным равнодушием светской дамы. Ее дочь весело улыбалась и пожимала Анне руку, но едва карета отъехала от ворот, поспешила к себе.

Ее никто не удерживал. Марина уже несколько лет была неявной хозяйкой дома. Кузину взяли на воспитание именно в ее отсутствие, когда влияние молодой ведьмы на родственников ослабло, а выгнать сразу не получилось. Пришлось смириться, но в остальном Марина не собиралась сдаваться.

Окна ее спальни выходили в сад. Несмотря на осень, они были распахнуты настежь, и вечерняя прохлада вползла внутрь. Девушка невольно поежилась, но даже не подумала накинуть шаль. Вместо этого она подошла к окну и протянула руки в вечернее темное небо, шепча слова призыва:

- Мала сестра, лети, быстра. Крылом взмахни, ко мне вспорхни!

Через пару минут на ее растопыренные пальцы спустилась летучая мышь. Марина поднесла ее к лицу, быстро забормотала, пересказывая последние события:

- Она приехала! Анна Сильвяните здесь! Теперь она княжна Дебрич. Она должна пойти на императорский бал через неделю. Мы будем подругами! Маменька ее приглашала в гости. Анна стала такой хорошенькой! Я так рада, что она здесь!

Договорив, взмахнула рукой, стряхивая с пальцев вцепившуюся в них летучую мышь. Крылатая вестница умчалась в темноту, а Марина присела на окно, дыша сырым осенним воздухом.

По-своему она любила и этот дом, и свою семью, и даже Анну Сильвяните и искренне не желала ей зла. До десяти лет Марина была обыкновенным ребенком, пока однажды, гуляя с няней на даче, не убежала случайно за пределы участка. Заросший сорняками овраг привлекал бойкую девочку. Дворовые ребята рассказывали, что там есть яма, в которой открывался настоящий подземный ход. Дескать, кто проползет по нему, найдет клад, который закопали сподвижники Стеньки Разина. Мальчишки даже уже пробовали лазить, но ход был такой узкий и темный, что ребята возвращались с полпути. Марине было интересно, хотя маменька и няня в два голоса отговаривали ее – не к лицу барышне соваться в какие-то норы. И убежав от няни, Марина тут же воспользовалась случаем.

Никакого хода она там не нашла, зато наткнулась на старую нищенку, которая, наверное, упала в овраг ночью, здорово повредилась и не могла выбраться без посторонней помощи. Неизвестно, сколько она там пролежала – день или больше, но было видно, что часы ее сочтены. От старухи уже пахло смертью. Из последних сил она протянула девочке дрожащую руку. Движимая состраданием, Марина спокойно вложила в морщинистую заскорузлую ладонь свои пальцы…

И ее пронзила острая боль. Девочка завопила так, что ее вопли услышали на поверхности. Старая нищенка пробормотала что-то вроде: «Получила – не кричи!» - и испустила дух.

Но ее сила, сила ведьмы, уже нашла себе новое пристанище.

Марина сначала слегла – расхворалась так, что выписали доктора аж из столицы. Все решили, что это – нервное потрясение, которое могло бы закончиться тяжело. Несколько часов девочка была на грани жизни и смерти, но выжила. Половину лета она провела в постели, и лишь в конце августа начала выбираться в сад, чтобы посидеть в тени и подышать свежим воздухом.

Тогда-то ее и нашла женщина, которую она отныне стала называть тетенькой. Ведьма. Она пробралась в сад тайком, обратившись в кошку и приняв людское обличье на глазах у отдыхавшей на скамейке девочки. Марина даже не смогла удивиться. Удивление пришло потом, когда ей сказали, что она теперь тоже стала ведьмой, что та умирающая нищенка через простое пожатие передала ей свою колдовскую силу. И что та странная болезнь есть следствие того, что организм обычной девочки перестраивался, постепенно превращался в организм ведьмы. Что еще год-два ее будут терзать всякие недуги и слабость, но к тринадцати годам все пройдет. И тогда она сможет учиться колдовству. А «тетенька» и ее сестры станут ее учителями и советниками.

С того августа прошло уже почти одиннадцать лет. Марина по-прежнему называла маменькой княгиню Марию Александровну Глинскую, но своей настоящей семьей считала тех ведьм, которые учили ее основам колдовства. И, не задумываясь, променяла бы жизнь княжны на иную участь.