Сеченовский Ведьмак. Том I

Глава 1

К третьему часу ночи приёмное отделение перестало казаться частью больницы, превратившись в живой организм: нервный, злой, не выспавшийся.

Стеклянные двери раз за разом впускали в просторный вестибюль сырой московский воздух, неприятные запахи мокрой одежды, дешёвого табака, перегара и чужой боли.

На посту попискивал монитор. В процедурной кто-то переругивался на полутонах.

У стены сидел мужчина с обмотанным вокруг мозолистой ладони вафельным полотенцем, старательно делая вид, что густые капли крови на плитке не имеют к нему отношения.

На каталке под казённым одеялом дремала восьмидесятилетняя старуха после гипертонического криза.

Дежурная медсестра Люба, с постным выражением лица копалась на маркетплейсе, в надежде найти что ни будь бесполезное.

Сдача зачётов и экзаменов в рамках текущего семестра, допуск к сессии, закрытие последней — не без нервов, конечно, были выстраданы, омыты потом и кровью. Сложный второй курс остался где-то позади.

Формально начались каникулы, практически — ночные смены. Общага, еда, проезд и нормальные кроссовки сами за себя не заплатят.

Сеченовский университет учил анатомии, биохимии и тому, что студент лечебного факультета априори всем должен, во всём виноват, и бремя его — таскать скрипучие каталки, выносить судна, искать вены там, где их нет, и не путаться под ногами у профессионалов.

После экзамена по патофизиологии хотелось рухнуть на общажную скрипучую койку и покинуть студенческую реальность минимум на сутки. Вместо этого пришлось стоять у раковины, оттирая чужую кровь, и вспоминать, когда ел последний раз.

Кровь смывалась плохо. Кожа на костяшках потрескалась от антисептика и хозяйственного мыла. Вода щипала. В зеркале над раковиной хмурилось мерклое отражение.

Высокий парень с растрёпанными пепельными волосами, смотрел из зазеркалья с немым укором.

Худое лицо, острые скулы, серые глаза, майка под больничным халатом, плечи узкие на вид, сухие, жёсткие, жилистые.

В детдоме приходилось следить за физической формой. Иного выбора не было. Либо ты, либо тебя.

Есть не хотелось. Хотелось тишины, душа и мягкой постели. Тишина в приёмнике перевелась как класс задолго до моего рождения. Душ находился в общаге на другом конце города.

Выбравшись на негнущихся ногах из помывочной, не заметил, как Люба втиснула в руку пластиковый стаканчик с кофе. Дешёвая бурда пахла жжёной резиной и благотворительностью.

— Пей, студент. Не криви нос. Вид как у мертвяка на пересдаче. — Любаша кокетливо подмигнула, намекая на продолжение диалога.

Подмигивала она всем без исключения, надеясь на чудо, но чудес с ней не случалось.

Кофе обжёг язык, провалился в желудок и в тот же миг отозвался изжогой. Люба, не получив отголоска заинтересованности, обиженно надула губы и уткнулась носом в журнал, где шариковой ручкой вписала очередную фамилию.

Почерк был ровный, мелкий, почти каллиграфический. В больнице у каждого стоящего специалиста имелся магический навык. У Любы — писать разборчиво после двенадцатичасовой смены и трёх авралов подряд.

У стойки регистратуры зазвонил телефон. Дежурный врач, не поднимая головы от карты, пробурчал под нос:

— Левин, осмотри типа с полотенцем, пока кровищей кафель не загваздал!

Дядьке у стены было лет тридцать пять. На вид — заурядный работяга. По запаху — человек, который поспорил с синькой и проиграл всухую.

Полотенце прилипло к ладони. Резаная рана шла через подушечку большого пальца. Края ровные, вариантов немного, либо стекло, либо нож.

Натянув стерильные перчатки, промокнул кровь марлевой салфеткой и осмотрел повреждение.

— Боль при сгибании пальцев есть?

— Да так... — пробурчал тот под нос, и морщась от боли, попробовал сжать кисть.

Поочерёдно проверив активное сгибание и разгибание, оценил целостность сухожилий. Затем провёл пальцем по подушечкам, проверяя поверхностную чувствительность и возможное повреждение ветвей срединного или локтевого нерва.

После несложной процедуры слегка надавил на ногтевые пластины: кожа побледнела, но вскоре вновь порозовела.

— Капиллярное наполнение сохранено, признаков нарушения кровоснабжения нет, — обратился я сам к себе.

Травма затрагивала кожу и подкожную клетчатку, но сухожилия, крупные сосуды и нервы визуально не пересечены. Инородных тел в раневом канале не обнаружилось.

Предварительный диагноз: резаная рана ладонной поверхности правой кисти без признаков повреждения магистральных сосудов и периферических нервов.

— Рану необходимо ушить первичным швом, наложить асептическую повязку и уточнить прививочный анамнез по столбняку. — прошептал под нос, исподволь косясь на дежурного.

Тот подошёл через минуту, глянул, коротко кивнул.

— Этого зашить. Люба, готовь. Левин, останься. Карту заполнишь.

Хирург работал быстро, без лишних движений. Наблюдать за умелыми руками всегда полезнее, чем слушать унылые лекции. В голове сама собой складывалась картина: кожа, подкожная клетчатка, сосуды, нервы, сухожилия, риск инфекции, столбняк, антибиотики по показаниям, повязка, контроль.

✹✹✹

Швы легли аккуратно, белая нить на красном фоне, лепота!

Тело человека не храм, как многие думают, а машина, где каждая деталь имела значение. Упусти мелочь, и всё полетит к чертям.

Скоро и я так смогу, если подработка со свету не сживёт.

К шести утра отделение выдохлось. Самые громкие отбыли восвояси своим ходом, тяжёлые с моей помощью отправились выше, в реанимацию или операционную.

Ноги донесли до раздевалки сами, по памяти. Халат улетел в пакет для стирки. Руки под воду, минутная процедура, антисептик сверху, куртка на плечи. Вроде готов выйти на белый свет. Ничего не забыл? Может, всё-таки Любашу позвать на чашку чая?..

Нет. Воздержусь, пожалуй. Где раз, там и другой, не отцепишься, уж больно прилипчивая девчонка.

В кармане завибрировал телефон: сообщение от старосты, два уведомления из учебного чата, реклама доставки еды, письмо на университетскую почту.

Тема была интересной, настолько, что захотелось заржать в голосину. Неужто, старая схема всё ещё работает? Или лох не мамонт?

Уведомление наследника? Надо же. Дед из ЮАР, оставил поместье в колониальном стиле и десять тысяч акров тучной земли в придачу?

Письмо открылось не сразу: больничный вайфай работал по принципу: «оставь надежду, всяк сюда входящий».

Экран дёрнулся, прогрузил шапку. Отправитель — юридический ящик с длинным доменом. В тексте стояли фамилия, имя, отчество полностью: Матвей Сергеевич Левин. Дальше — сухой канцелярский абзац о смерти некой Прасковьи Ефимовны Левиной, якобы бабушки по отцовской линии, проживавшей в деревне Вежье Эвенкийского района Красноярского края.

Указывалось, что после смерти бабули открылось наследственное дело; срок принятия наследства истекает через семь календарных дней; необходимо связаться с поверенным нотариуса Григорием Павловичем Радимовым.

Внизу телефон, адрес, скан доверенности и файл с длинным названием.

Незнакомая старушка, померев где-то в тайге, оставила наследство студенту, который вырос в детдоме и в глаза не видел ни родителей, ни прочих родичей?

Фантазии скамеров можно позавидовать. Лет пятнадцать назад нигерийские принцы мёрли как мухи. Теперь работают по местности, фактурно.

Куда скинуть денежку на оформление наследства?

Смех смехом, но что-то внутри ёкнуло, заставив задуматься.

В детдомовском личном деле фамилия отца значилась как Левин. Год рождения, место рождения — прочерки. До кучи прилагались справки, одна о смерти, другая о пропаже без вести — формулировки в копиях разнились. Мать вообще существовала в виде пустой графы.

Воспитатели не любили вопросы о родственниках. У каждого ребёнка имелась своя коробка с документами, и почти в любой лежало что-нибудь такое, после чего взрослые начинали смотреть в сторону окна.

Все мы люди, а у людей есть сердца.

Прасковьи Ефимовны в коробке не было. По крайней мере, я не владел информацией на её счёт.

Палец завис над вложением. Открывать PDF после ночной смены и на больничном вайфае было почти таким же бестолковым решением, как лизнуть дверную ручку инфекционного бокса.

Письмо отправилось в спам. Следом захотелось удалить окончательно, но рука дрогнула. Не из надежды на чудо в виде свалившегося на голову наследства, а из привычки.

Документы, даже подозрительные, лучше складывать в отдельную папку. Детдом учит многому, в том числе простому правилу: «без бумажки — ты букашка, а с бумажкой — человек», и это относится не только к паспорту.

Бумажка могла дать койку, питание, отсрочку, стипендию, место в общежитии, а могла забрать всё то же самое без объяснений.

Сунув телефон в карман, поспешил на выход, пока мысль снять стресс в компании Любаши не свила в голове гнездо.

Утренний воздух показался липким, насквозь пропитанным парами бензина и мокрой пылью.

Москва просыпалась с выражением лица офисного пролетария, который знал наверняка: понедельник будет неприятным, но деньги сами себя не заработают.

✹✹✹

До метро, после ночной смены спешили медсёстры, курили у ворот санитары, у приёмного покоя женщина в вязаной кофте ругалась по телефону с кем-то виноватым по жизни. Серое небо привычно давило на темечко, словно потолок в старом подвале.

В вагоне метро удалось сесть только через три станции. Напротив, устроился школьник с букетом пионов, рядом задремал мужчина в костюме, положив подбородок на грудь. На стекле вагона отражение выглядело ещё хуже, чем в больничном зеркале.

Пепельные волосы, которые я не раз порывался перекрасить, чтоб не выглядеть как герой аниме, торчали во все стороны. Под глазами залегли глубокие тени. Серая радужка казалась светлее обычного, почти бесцветной, что говорило о внутреннем напряжении и хронической усталости.

Грех плакаться, конечно, в профессию силком не тянули, сам выбрал стезю, прекрасно понимая, с чем придётся столкнуться. Хаваю полной ложкой, о чём в принципе не жалею, но вот недосып...

Недавнее письмо всплыло в памяти само. Прасковья Ефимовна Левина. Деревня Вежье. Эвенкийский район. Красноярский край. Срок принятия наследства.

На слове «наследство» привычно щёлкнул предохранитель. У детдомовских наследством, как правило, являлась папка с медицинской картой, дурной характер и недоверие к людям, в особенности если те внезапно протягивали конфету.

До общаги добрался на автопилоте. Почти родные стены встретили запахом лапши быстрого приготовления, влажных полотенец и дешёвых освежителей.

На вахте, — тётя Галя подняла глаза от экрана, видавшего виды ноутбука и, бегло оценив состояние, приветливо осклабилась.

— Левин, опять в ночь?

— Угу, — промямлил я.

— Эх, Матвей, не бережёшь ты себя, совсем отощал! Завтра пирогов принесу, хоть домашнего поешь!

— Не стоит, тёть Галь, я на диете, ем кефир вилкой. — Сморозив чушь, поплёлся дальше, пока сердобольная тётка не затянула в пустой диспут о политике правящей партии и наплевательском отношении власть имущих к будущим светилам медицины.

Комната на четвёртом этаже встретила духотой и храпом соседа. Илья спал лицом в подушку, раскинувшись так, будто защищал территорию от вторжения.

На столе лежали конспекты, пустая банка из-под энергетика, чёрствый батон, учебник по микробиологии и половина лимона.

Лимон появился неделю назад как символ здорового образа жизни, после этого засох и стал символом интеллектуальной деградации после сессии.

Кроссовки слетели у двери. Куртка повисла на спинке стула.

Наспех умывшись, полез в ноутбук. Письмо из спама никуда не делось. Файл скачивать опасно, но человеческое любопытство взяло верх. Так, скамеры и разводят лохов. Наживка подобрана идеально, и я её, к своему стыду, заглотил.

Крякнутый антивирус думал долго, но через минуту всё же порадовал отсутствием угроз. PDF открылся.

Внутри реально лежало уведомление: гербовая шапка, реквизиты нотариуса, дата, исходящий номер, сухой текст, извещали Матвея Сергеевича Левина, 20 лет, зарегистрированного по адресу общежития, о наличии завещания после смерти Прасковьи Ефимовны Левиной, умершей шесть месяцев назад.

Документ удостоверен таким-то нотариусом, наследственное имущество включает жилой дом, земельный участок, хозяйственные постройки и денежный вклад. Отдельной строкой стоял Красноярский край, Эвенкийский район, деревня Вежье, улица Речная, дом 7.

Адрес выглядел подробно. Мошенники, как раз таки любили конкретику. Конкретика успокаивала жертву, вынуждая мозг дорисовывать реальность вокруг цифр и печатей. Как там у классика?

«Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад!» — как раз применимо к моей ситуации, и дело не в профите, а в вероятной информации о семье, которой у меня не было.

Второй файл был выпиской из ЕГРН, третий — доверенностью, четвёртым шла копия свидетельства о смерти.

Голова гудела после смены. Нормальный человек закрыл бы ноутбук и поспал часов десять кряду. Но я не был нормальным, иначе не работал бы санитаром со второго курса, не выживал на грошовую ставку и не хранил документы в трёх облаках.

Пришлось открыть браузер.

Эвенкийский район существовал. Огромная северная территория Красноярского края, тайга, реки, посёлки, зимники, и прочая малознакомая атрибутика.

На карте расстояния выглядели издевательски: от Москвы до Красноярска — полстраны, дальше ещё кусок, где дороги встречались разве что номинально.

Географические названия — Тура, Ванавара, Подкаменная Тунгуска — всплывали из вбитых намертво знаний школьной программы и каких-то новостей про пожары.

Деревня Вежье в открытом поиске не гуглилась, но это ничего не доказывало. В России хватало глухих мест, о которых никто и никогда не слышал. Страна-то огромная. Сёл и деревень сотни тысяч, устанешь отмечать на картах.

Нотариус тоже существовал. По крайней мере, фамилия совпадала с реестром. Телефон из письма отличался от номера на сайте одной цифрой в добавочном номере. Старый трюк или рабочая внутренняя линия. Поверенный Радимов в поиске выдавал пару сухих упоминаний: юридические услуги, наследственные дела. Фотографий не было.

О Прасковье Ефимовне Левиной информации не нашлось. Если не считать строку в старом районном списке участников программы диспансеризации, где рядом с фамилией стоял возраст: семьдесят восемь. И мутной фотки из статьи в местной газете восьмилетней давности: «В деревне Вежье чествовали старожилов».

На снимке за длинным столом сидели старики, глава поселения и женщина в платке с жёстким лицом. Фото мутное. Увеличение не помогло. Но взгляд у неё был такой, что даже через плохой скан захотелось выпрямить сгорбленную спину и отдать воинское приветствие.

Бабуля...

Слово казалось неприятным. Не было в нём тепла. Безнадёжно чуждое, как диагноз, который поставили без обследования.

Если это мошенничество, схема странная. Просили не денег, а связаться с поверенным. Ни ссылки на оплату госпошлины, ни срочного перевода, ни угрозы «иначе наследство перейдёт по цепочке к другому лоху».

Может, следующий этап? Вначале крючок, за ним звонок, вдогонку «нужно оплатить услуги», «подтвердить личность», «назвать код из СМС». Люди продавали квартиры и лезли в кредиты за меньшее.

Почта университета откуда у них? Вариантов много. Утечки, базы, социальные сети, студенческие списки. Номер телефона? Тоже мне тайна. Адрес общежития? Тем паче.

Сон подкрался незаметно. Буквы поплыли, строчки посерели. Последнее, что удалось сделать перед провалом, — переслать письмо на резервную почту и сохранить файлы в папку «Проверить».

Название выглядело многообещающе. На деле же проверять ничего не хотелось. Хотелось исчезнуть из этого говённого мира часов на несколько и как следует отоспаться.

Снилось что-то белое и холодное, на больничную палату или снег не похожее, скорее свет в коридоре, где давно не меняли люминесцентные лампы.

В конце прохода маячила дверь, за дверью кто-то неспешно водил ногтем по стеклу. Звук был тонкий, скрипучий, почти хирургический.

Проснулся в холодном поту от рывка. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, дыхание сбилось.

В комнате было темно. Илья сидел за столом в наушниках и трескал гречку из контейнера.

— Живой? — прошамкал тот.

— Да вроде, — прохрипел я, едва ворочая пересохшим языком.

— Тебе звонили. Два раза. Номер городской. Не брал, ты спал как убитый.

Телефон лежал под подушкой, нагретый, разряженный до четырнадцати процентов. Два пропущенных. Код не московский. Красноярский край. В сообщениях пусто.

Илья развернулся на стуле. Второй курс он закончил с лицом человека, которого кафедра биохимии пыталась отравить, но не рассчитала дозу.

Рыжие волосы стояли дыбом, на футболке красовалась надпись «Какой день, такая и футболка». Илья был из нормальной семьи, с отцом, матерью, младшей сестрой и дачей, где летом жарили шашлыки и заставляли красить забор. Оттого в некоторых вопросах оставался наивен, как учебник по деонтологии.

— Кто звонил? — поинтересовался сосед.

— Скамеры, — поморщившись от головной боли, отмахнулся от вопроса.

— Из Красноярска? Богатый родственник умер? — Пауза вышла затяжной, парень как в воду глядел.

Илья сощурился.

— Ого. Реально, что ли?

— Нет. То есть да, — бросил я невпопад.

Чужая способность слышать то, что не сказано, раздражала почти физически. Сосед был хорошим парнем, а хорошие люди часто лезли в глаза не из желания навредить, а потому что не догадывались о существовании мест, куда давить не стоит.

— Какая-то женщина в тайге. Якобы бабка. — Смягчив тон, поднялся с койки.

— У тебя есть бабуля? — спросил Илья, недоверчиво покосившись.

— Судя по письму, уже нет. — Сосед открыл рот, закрыл и отложил контейнер.

— Извини, — опустив глаза, промямлил тот.

Вот это было хуже всего. Сочувствие. Неловкое, тёплое, человеческое. От него во рту появлялась оскомина. Терпеть этого не мог, в особенности на ровном месте.

— Не за что извиняться. Бабку я в глаза не видел. Скорее всего, развод.

— А если нет? — Сосед задумчиво почесал рыжую макушку.

— Если нет, мир станет чуть сложнее. Полгода назад умер человек с той же фамилией, который знал о существовании Матвея Сергеевича Левина достаточно, чтобы вписать в завещание. Этот человек ни разу не приехал навестить, не позвонил, не забрал из детдома. Даже поздравительной открытки не отправил, зато оставил дом в тайге, как задачку без условия. — Илья хотел возразить, но телефон вновь завибрировал.

Тот же номер.

Экран засветился в ладони. Принять звонок означало вступить в диалог и дать схеме шанс. Сбросить — сохранить привычный уклад: ничего не просил, ничего не ждал, ничего не потерял.

Звонок оборвался сам.

Через минуту пришло сообщение:

«Матвей Сергеевич, добрый день. Поверенный Радимов Г. П. Прошу сообщить удобное время для личной встречи по наследственному делу Прасковьи Ефимовны Левиной. Срок принятия наследства истекает. По закону нотариус обязан информировать наследников, если известны их координаты. Вопрос требует очного вручения документов».

Илья прочитал через плечо и присвистнул.

— Очного вручения? На развод не похоже. Набери нотариусу по телефону с официального сайта, спрос в нос не ударит!

Разумная мысль, озвученная чужим голосом, перестала казаться опасной. Номер нотариальной конторы нашёлся быстро. На другом конце после двух гудков ответила строгая женщина с дежурной интонацией.

— Нотариальная контора, слушаю.

— Наследственное дело. Прасковья Ефимовна Левина, — отчеканил я.

Пауза длилась недолго, но внутри успело развиться неприятное чувство ожидания: горло пересохло, пальцы сжали телефон сильнее. Женщина ответила совсем другим тоном.

— Да, такое наследственное дело имеется. Вы Матвей Сергеевич? — мягко поинтересовалась она.

— Он самый, — отозвался сухо, сбрасывая напряжение в эфир.

— По текущему делу с вами должен связаться поверенный Радимов Григорий Павлович. Доверенность действующая. Рекомендую не затягивать, срок действительно истекает, — припечатала женщина.

— Что входит в наследство? — Корыстный вопрос сам собой сорвался с языка.

— По телефону такие сведения не предоставляются, — холодно ответили на той стороне. — Вся документация у поверенного. Либо обратитесь к нотариусу лично.

Лично?

Красноярский край. Тайга. После ночной смены, с тысячью рублями в кармане... не смешно.

— Понял. Спасибо. — Связь оборвалась.

Гром не грянул.

Сосед, гречка, учебники, засохший лимон, носки под батареей. Всё на месте. Лишь воздух поменял плотность.

— Ну?.. Чего там? — спросил Илья напряжённо.

— Факты налицо. Внезапно, честно говоря.

— И что будешь делать?

Хороший вопрос. Вариантов имелось три.

Первый — проигнорировать, как изначально планировалось. Через неделю срок истечёт, молчаливый игнор юридических процедур никто не отменял: не знал, не успел, был занят, жизнь сложная.

Второй — влезть в историю, где за каждым документом могут стоять долговые обязательства, судебная ловушка, дальние родственники, дом-развалюха, налоги, оформление, поездка через полстраны и куча расходов, которых стипендия не покроет.

Третий — взглянуть краем глаза на документы, не подписывая бумажки до выяснения обстоятельств.

Последний вариант нервировал меньше остальных.

— Встречусь с поверенным, само собой, — нехотя ответил я.

— Один? — почему-то удивился Илья.

— А с кем ещё? Группу поддержки с собой взять?

— Могу рядом посидеть, — с готовностью предложил сосед.

— Не суйся, обойдусь! — Отказ прозвучал резче, чем стоило.

— Как скажешь. — Илья поднял ладони в примирительном жесте, ничуть не оскорбившись.

Стало стыдно. Извинения застряли в горле. Терпеть не могу неловкое молчание, но иной раз лучше держаться выбранной линии и не подпускать приятелей чересчур близко. Жизнь в любом случае разведёт по разным углам.

Поверенному ушло короткое сообщение:

«Завтра после 14:00. Москва. Укажите место».

Ответ пришёл почти сразу, будто старик держал телефон в руке:

«Благодарю. Буду у проходной общежития в 14:30. Радимов Г. П.».

Сон окончательно ушёл. Размявшись, поплёлся в конец мужского крыла. Краны в общей душевой плюнули ржавчиной, а вслед за ней, как обычно, пошёл кипяток.

К местной особенности я давным-давно привык. Тугие струи, вопреки ожиданиям, не дали телу расслабиться. Обозначилась усталость: мышцы вдоль спины тянуло, плечи ныли, правую кисть ломило, словно на погоду. На левом предплечье обнаружилась тонкая царапина неизвестного происхождения. Иногда лучше не задумываться, откуда берутся мелкие повреждения. Если покраснения нет, температура нормальная и прививки стоят, живём дальше.

Илья ретировался к подруге, оставив на столе половину контейнера гречки как невысказанный акт дружбы. Каша оказалась стылой, сухой и безнадёжно пресной. Сгодится. Не в моём положении нос воротить.

Вечер прошёл в изучении законов наследственного права. Гражданский кодекс оказался написан языком, который нужно не закреплять, а зубрить до запятой.

«Для приобретения наследства наследник должен его принять. Наследство может быть принято в течение шести месяцев со дня открытия наследства. Принятие наследства под условием или с оговорками не допускается».

Каждая фраза звучала как приговор.

Принять наследство — значит принять всё. Не только дом, землю и вклад, если они взаправду существуют, но и долги, в пределах стоимости имущества. Обременения, споры, налоги, коммунальные хвосты, чужие претензии.

Прасковья Ефимовна померла полгода назад. Похоронили, вероятно, там же, в Вежье. Кто хоронил? Соседи? Администрация? Радимов? Отчего уведомление пришло только сейчас? Почему завещание именно на внука, о котором двадцать лет никто не вспоминал?

К полуночи узнал всё, что хотел, и даже больше.

В файлах телефона остался снимок из районной газеты: женщина в платке, жёсткий взгляд, длинные пальцы на краю стола.

При увеличении лицо распадалось на квадраты, но выражение держалось. В нём не было старческой мягкости. Скорее ожидание. Будто Прасковья Ефимовна глядела не в объектив грошовой камеры, а через годы, прямо в комнату общежития, где предполагаемый внук боролся с паранойей.

Утром Москва включила дождь. Мелкий, косой, противный. К четырнадцати часам двор общежития блестел лужами, у проходной толкались студенты с пакетами, кто-то грузил чемоданы в такси.

Тётя Галя пила чай из кружки с розами и зыркала на носителей грязной обуви с выражением великого инквизитора на недовольном лице.

Радимов появился ровно в 14:27.

Поверенный буквально возник у калитки, будто всегда находился в нужном месте, а город лишь сейчас заметил его присутствие.

Старик лет семидесяти, высокий, сухой, в тёмно-сером деловом костюме, безупречно сидящем по фигуре. Белая рубашка, тёмный галстук, старомодное пальто, несмотря на июньскую сырость, кожаная папка в левой руке. Лицо узкое, чисто выбритое, волосы седые, зачёсанные назад. Взгляд внимательный. Цепкий. Профессиональный.

Мужчина повернул голову, в ледяных глазах мелькнуло узнавание, будто мы были знакомы много лет или же в папке стопочкой лежало пухлое досье.

— Матвей Сергеевич Левин?

Голос был ровный, тихий, с лёгкой хрипотцой. Так могли говорить нотариусы, врачи старой школы или люди, привыкшие, что их слушают с открытым ртом, внимая каждому слову.

— Да, — лаконично ответил я.

— Радимов Григорий Павлович. Поверенный по наследственному делу Прасковьи Ефимовны Левиной. Благодарю, что нашли время. — Старик уважительно склонил голову.

Вслед за тем, не откладывая, раскрыл удостоверение, доверенность, паспорт. Движения точные, экономные. Бумаги в прозрачных файлах, печати, подписи, нотариальные реквизиты. Всё выглядело настоящим.

— Разговор займёт около получаса, — молвил Радимов. — Желательно в помещении, где можно ознакомиться с документами и подписать необходимые заявления в случае вашего согласия.

— В случае? — переспросил я.

— Разумеется. Принятие наследства является правом наследника, а не обязанностью. Однако срок, предусмотренный статьёй 1154 Гражданского кодекса Российской Федерации, истекает через шесть дней. После истечения срока потребуется судебное восстановление, при наличии уважительных причин. Это усложнит процедуру.

Юридический язык лёг на благодатную почву, как чистая простыня на грязный пол. На душе стало спокойней, но вопросов не убавилось.

— Почему известили только сейчас? — Радимов, не моргнув глазом, отчитался по всем правилам.

— Вас разыскивали. Адрес регистрации менялся. Запросы шли через учебное заведение, органы опеки, архивные сведения. Прасковья Ефимовна указала данные в завещании, но не оставила актуальных контактов. Возможно, не имела.

Возможно... Удобное слово. В него помещалось почти всё: индифферентность, тайна, вина, старость, болезнь, нежелание разъяснять позицию.

— Я не знал Прасковью Ефимовну. — Пожав плечами, скосил глаза на проходившую мимо длинноногую брюнетку.

— Это известный факт, — сухо откликнулся поверенный.

— Тогда почему завещание на меня? — оторвав глаза от тугой попки, вопрошающе приподнял бровь.

— В завещании мотивы не указываются. Однако имеется отдельное письменное распоряжение личного характера. Оно передаётся наследнику после подачи заявления о принятии наследства либо после письменного отказа от наследства. До определения вашей позиции раскрыть содержание не имею права.

— Что насчёт долгового обременения? — задал я наболевший вопрос, который мог перечеркнуть всё прочее.

— По имеющимся выпискам и запросам долговых обременений наследодателя не выявлено. Ипотека отсутствует. Аресты отсутствуют. Запреты регистрационных действий отсутствуют. Судебные споры по объектам недвижимого имущества на дату подготовки документов отсутствуют. Коммунальная задолженность незначительная, в пределах обычных начислений за период после смерти.

— Кредиты?

— Сведения о действующих кредитных обязательствах отсутствуют.

— Родственники?

— Наследников обязательной доли не установлено. Иных наследников по завещанию нет. Потенциальные наследники по закону уведомлялись в установленном порядке и заявлений не подавали.

Уж очень чисто. Детдом учил не доверять даже очевидному. Паранойи не бывает много или мало, она либо есть, либо по-любому есть.

Тётя Галя пустила в каптёрку рядом с вахтой, где обычно подписывали заявления на ремонт, потерянные пропуска и прочие студенческие бедствия.

Радимов разложил документы на столе. На пластиковую поверхность опустились скан свидетельства о смерти, выписка из ЕГРН, кадастровый план, копия завещания, справка по счёту, доверенность, заявление. Бумаги пахли тонером и чем-то сухим, аптечным.

Прасковья Ефимовна Левина умерла шестого ноября. Причина смерти в копии не указывалась, только дата и актовая запись. Возраст — семьдесят девять лет. Место смерти — Красноярский край, Эвенкийский район, деревня Вежье.

В наследственной массе значились жилой дом, земельный участок, баня, хозяйственные постройки, доля в каком-то земельном пае и вклад.

Таёжная берлога по документам была далеко не развалюхой: дом кирпичный, общая площадь более двухсот квадратных метров, год реконструкции сравнительно свежий. Участок огромный. Кадастровая стоимость выглядела так, что пришлось перечитать дважды.

— Никакой логики. Это точно ошибка. — Недоверчиво повертев бумаги, выжидательно уставился на поверенного.

— Ошибки в данных наследника нет, — пожал плечами Радимов. — Фамилия, имя, отчество, дата рождения, сведения об отце совпадают с документами, приложенными наследодателем к завещательному распоряжению.

— Выходит, она знала обо мне. — Фраза прозвучала утверждающе.

— Да.

Одно короткое слово. Без сочувствия. Вот за это благодарю.

Внутри поднялась старая, хорошо знакомая злость. Холодная, практичная.

Где-то в тайге жила женщина, которая знала о мальчике в детдоме. Знала достаточно, но помалкивала двадцать лет. Может, имела причины? У взрослых всегда находились резоны. Только детям от этого ни холодно ни жарко.

Радимов перевернул страницу завещания.

— Обращаю ваше внимание на особое распоряжение. Наследодатель просит не отчуждать, не разрушать и не выносить из нижнего помещения дома зеркало в деревянной раме. Юридически данная формулировка не является обременением вещного права в строгом смысле, но включена в завещание как воля наследодателя.

— Зеркало?

— Да.

— В нижнем помещении? То есть в погребе?..

— Так указано, — безучастно отозвался старик.

Подозрения о мошеннических схемах разбились вдребезги.

Дом, тайга, бабка, зеркало, нижнее помещение. Слишком хитромудро. Скамеры действовали грубее.

— Если подпишу заявление, что дальше?

— Бумаги будут направлены нотариусу. После завершения оформления получите свидетельство о праве на наследство. Регистрация права собственности производится через Росреестр. Рекомендую осмотреть имущество лично, поскольку дом расположен в труднодоступной местности. Часть вопросов удобнее решить на месте: охрана, коммунальное обслуживание, состояние построек, взаимодействие с администрацией поселения.

— То есть нужно ехать? — спросил я, скривившись от свалившихся, как снег на голову, перспектив.

— Юридически не обязательно. Практически — желательно.

— За чей счёт? — задал я самый тупой вопрос в своей жизни, загодя зная ответ.

— Расходы наследника. Однако на счёте наследодателя имеются денежные средства. После принятия наследства вы сможете получить к ним доступ. До этого могу организовать маршрут и сопровождение как представитель наследственного дела. Без авансовых платежей с вашей стороны.

Подозрительно удобный ответ.

— Почему? — Радимов впервые взглянул не на документы, а прямо в глаза.

— Прасковья Ефимовна предусмотрела расходы, связанные с вашим прибытием. Надлежащая сумма была передана мне на основании отдельного поручения. Отчёт предоставлю письменно, — как ни в чём не бывало ответил старик.

У старушки в тайге имелся план. Не просьба, а конкретный план со статьёй расходов, поверенным, сроками и зеркалом в подвале.

На столе лежала ручка. Синяя, тяжёлая, металлическая. Радимов не подталкивал, не убеждал. Просто терпеливо ожидал. В этом ожидании было больше давления, чем в любой рекламе микрозаймов.

Не подписывать — сохранить прежнюю жизнь. Общага, смены, учёба, стипендия, понятная бедность, одиночество. Подписать — впустить неизвестное. Хотя... неизвестное уже знало адрес, телефон, университетскую почту и имя отца. Дверь приоткрыта, заходи, не бойся.

Оставался врачебный принцип: если процесс идёт, ставится диагноз. Для диагноза нужны данные.

Ручка оказалась холодной. Подпись легла криво. После ночной смены кисть слушалась плохо.

Радимов, промокнув подпись листом, проверил поля и убрал документы в папку.

— В таком случае Матвей Сергеевич, рекомендую подготовиться к поездке. Маршрут займёт несколько суток. Москва — Красноярск, далее малая авиация, затем по обстоятельствам. Связь в Вежье нестабильная. Вещей много не берите, а вот тёплую одежду захватите непременно.

— На дворе июнь, — изумился я.

— В Вежье прогнозы не имеют значения, молодой человек, — осклабился старик.

Дождь за окном барабанил по козырьку проходной. В комнате пахло мокрой одеждой, бумагой и остывшим чаем тёти Гали. На столе остался второй экземпляр заявления, визитка Радимова и копия перечня имущества. Внизу чернела строка, от которой взгляд возвращался снова и снова:

Жилой дом, нижнее помещение, зеркало в деревянной раме.

Поверенный поднялся.

— Завтра сообщу время вылета. И ещё одна важная деталь... — Пальцы на папке сжались чуть крепче. — Прасковья Ефимовна просила передать устно, если вы примете наследство...

В груди стало тесно.

— Что именно? — нетерпеливо спросил я, заёрзав на жёстком стуле.

— Передаю дословно: «Не бойся подпола. Бойся того, что придёт за тобой, если не спустишься».

Поверенный произнёс фразу без выражения, но в комнате будто стало холоднее. После этих слов старик вежливо кивнул и вышел под дождь.

За стеной тётя Галя спорила с кем-то о потерянном пропуске. В коридоре смеялись студенты. На телефоне мигнуло уведомление из учебного чата: кто-то продавал халат и атлас по гистологии.

Студенческая жизнь продолжала шуметь, не подозревая, что только что дала трещину.

Копия заявления лежала перед глазами. Подпись высохла. Назад, дороги нет. После интригующего вступления я просто обязан разобраться с тайнами, загадками и прочими подвалами.

Глава 2

После ухода Радимова дождь разошёлся не на шутку. На вахте тётя Галя всё так же собачилась с первокурсниками. Общажная жизнь шла своим чередом. Ничего не изменилось. Надеюсь, и дальше пойдёт без потрясений.

Копия заявления лежала в папке между распечаткой учебного расписания и результатами анализа крови, который пришлось сдать для допуска к практике.

Юридический факт состоялся. Матвей Сергеевич Левин принял наследство. Выглядело так, будто речь шла о взрослой независимой единице, способной распоряжаться домами, участками и личной судьбой. Внутри же сидел студент медицинского, с дырой в бюджете.

Радимов оставил визитку. На плотной бумаге значились фамилия, телефон, электронная почта и должность.

Никакого вычурного оформления, позолоты, вензелей и прочего пафоса. Карточка выглядела так, как должен выглядеть её обладатель, способный доносить сермяжную правду до мещан без лишней патетики.

В комнату вернулся не сразу. Перед лестницей пришлось тормознуть, ноги вдруг набрякли тяжестью от осознания, что прежняя жизненная линия круто повернула, а тело продолжает двигаться по инерции старым маршрутом.

Коридор с облезлой бежевой краской, громкая музыка из-за дверей, запах рамена, грязных носков и дезодоранта. Всё знакомое. Временное. Так пахли места, где человек обитал не по доброй воле, а потому, что деваться некуда.

Теперь у меня есть дом, пусть в какой-то там богом забытой Перепердяевке. Зато свой!

✹✹✹

Илья, сидя на не заправленной кровати, гонял мобильную игрушку.

— Ну?.. — нетерпеливо потёр ладони сосед.

Папка легла на стол. Из неё выпала копия перечня имущества. Илья поднял лист, пробежал глазами и присвистнул.

— Дом на двести квадратов? Участок? Баня? Левин, да ты теперь «кулак»! А говорят, пенсионеры гречкой харчуются. Походу бабуля не бедовала, раз такие хоромы отгрохала. Интересно, откуда дровишки?

— Угу, «кулак». С обременением в виде зеркала. — Илья заинтересованно поглядел на меня, ожидая продолжения.

Пришлось пересказать коротко. Завещание. Послание Прасковьи. Сосед внимал каждому слову с тем выражением лица, с каким нормальные люди слушают истории, где рациональная часть складно перетекла в мистику. То есть, с ироничным скепсисом.

— Может, старуха была... ну... того?..

— Вероятно, — согласился я, ибо другого объяснения странному поведению не было.

— И что теперь? Какие планы?

— Принимать бабусино наследство, что же ещё? Осмотрюсь на месте, а там видно будет. Может, продам поместье или оставлю за собой, здесь, как карта ляжет. В тайгу с концами по-любому переезжать не резон. Хотя... кто его знает. Времена нынче беспокойные.

Сказать, всегда проще, чем сделать. Мелочей — громадьё: деньги, билеты, смены, учебная часть, шмотки, маршрут, документы, и прочие мелочи. Мозг любил порядок, а порядком здесь не пахло.

Илья отложил лист на стол.

— Один поедешь?

— Поверенный организует маршрут. Места глухие, непролазные.

— Такой себе ответ, — надавил рыжий.

— Другого нет, — поморщился я.

— Бро, ты собрался в тайгу по завещанию бабки, которую знать не знал. Там стрёмный подвал, мутное зеркало и фразочка из хоррора. Всякий нормальный человек взял бы кого-нибудь за компанию!

Илья реально мог бы поехать, если попросить, но просить я точно не стану. Чужая вовлечённость быстро становилась долгом, а долги требовали оплаты.

— У тебя практика, — отрезал я.

— Да пошла она!

— Нет. Даже не думай! — Илья зло швырнул телефон на кровать.

— Вот это твоё «нет», когда-нибудь тебя же и погубит!

Не исключено. Но слово было удобным, коротким, надёжным, и менять привычки я не собирался. Полагаться можно лишь на собственные силы, а в некоторых случаях даже себе доверять нельзя. Ложная оценка ситуации, и ты в заднице.

— Если через неделю не вернусь, продашь атлас по гистологии, — усмехнулся я, дабы затушевать углы, всё-таки Илья пацан правильным.

Проблема во мне. Лишнее внимание, забота, жалость — как серпом по мошонке. Недоверие впиталось в кровь, закрепилось на подкорке и с этим ничего не попишешь. Жизнь становилась кратно сложнее, но на то она и жизнь. Очевидный путь не самый короткий.

— Иди к чёрту! — через губу пробубнил сосед.

Закончили на минорной ноте, но мне, честно говоря, ни холодно ни жарко. Статус-кво держится, и на этом спасибо.

До вечера пришлось разбирать практические вопросы. Радимов прислал маршрут в виде сухой таблицы: Москва — Красноярск, вылет завтра ночью. Далее Красноярск — Тура малой авиацией при наличии погоды. Затем встреча с представителем районной администрации, поиски вездехода или моторной лодки по обстоятельствам. В конце стояла приписка: «Крайний участок может быть скорректирован на месте». В переводе с юридического на человеческий: дальше, как повезёт.

Билет Москва — Красноярск был оформлен. Оплата проведена с отдельного счёта поручения Прасковьи Ефимовны. Радимов приложил скан расходного распоряжения, добавив от себя: «Отчётность по всем суммам будет предоставлена». У старухи действительно имелся план. Чем больше он проступал на бумаге, тем меньше походил на заботу о сироте.

Смену в приёмном пришлось снять через дежурного. Правду оказалось говорить проще, чем придумывать нелепые отмазки.

Учебная часть получила письмо с просьбой о переносе практики и справку от нотариуса о необходимости присутствия наследника. Секретарь без вопросов подготовила надлежащие документы, и на этом бумажная волокита закончилась.

Сбор вещей не занял много времени. На всё про всё ушло двадцать минут.

В рюкзак влезла смена белья, тёплый свитер, куртка, документы, зарядка, фонарик, блокнот, ручка, складной швейцарский нож, который Илья сунул чуть ли силком.

В аптечку легли бинты, тампонада, хлоргексидин, пластыри, обезболивающее, антигистамин, сорбент, два жгута, перчатки, тактические ножницы.

Состав аптечки выдавал не туриста, а студента, который слишком часто видел, как простая травма становится проблемой из-за отсутствия мелочей.

Илья вытащил из шкафа старый надёжный термос, в титановом корпусе. Взял без вопросов. Дорога дальняя, пригодится.

Перед выездом удалось поспать три часа. Ну, как поспать, скорее забыться.

Снился всё тот же необычный, но вроде знакомый коридор. На этот раз дверь была ближе. За матовым стеклом двигалась высокая тень. Острые ногти скребли по армированной поверхности, неспешно, терпеливо. В какой-то момент скрежет сложился в слова, но ничего путного расслышать не удалось.

Пробуждение вышло резким: сердце било по рёбрам, смятая простыня прилипла к спине, в комнате стояла июньская духота, но в памяти запечатлелся явственный запах гнилой соломы.

✹✹✹

Аэропорт даже ночью походил на хорошо освещённый муравейник. Очереди, чемоданы, дети с планшетами, мужчины в костюмах, женщины со стаканчиками кофе, сонные лица у табло.

На регистрации смазливая сотрудница глянула на паспорт, билет, затем внимательно просверлила взглядом на предмет несоответствия. Синие зрачки на миг потеплели. Девушка улыбнулась краешками губ и собралась было спросить что-то личное, но вовремя одёрнулась, выдав дежурное:

— Красноярск?

— Ну да. — Короткую фразу подкрепил благожелательной улыбкой.

— Багажа нет? — ответила та, мягче, чем того требовал протокол.

По гранитной плите скользнул глянцевый прямоугольник визитки.

— Только ручная кладь, — подмигнув, бережно сунул карточку в задний карман брюк карго.

— Не заблудись в тайге, Матвей, — шепнула теперь уже Марина.

— Постараюсь, красавица, — таким же заговорщицким тоном ответил я.

На секунду захотелось всё бросить, дождаться девушку со смены и умотать куда подальше. Но вспомнив, что в кармане всего тысяча рублей наличкой, отсрочил свидание до лучших времён.

Рюкзак взвесили, прикрепили бирку. На контроле пришлось снять ремень, выложить ножницы и складной нож в отдельный контейнер, а также объяснить наличие тактической аптечки.

Сотрудник с усталыми глазами покрутил запечатанный турникет в руках и молча вернул. Дальше всё пошло по накатанной.

Самолёт был забит под завязку. Место у окна досталось случайно. Сосед справа, мужчина лет пятидесяти с красным лицом, пристегнулся, захлопнул глаза и через минуту заснул с открытым ртом.

В проходе стюардесса помогала женщине уложить сумку в багажное отделение. За спиной ребёнок требовал сок. Впереди кто-то включил ноутбук. Всё, какое-то обыденное.

Ожидал чуда от первого полёта, получил скучную бытовуху. Надеюсь, поверенному икнётся, мог бы и мне билет в бизнес-класс взять.

При взлёте Москва распалась на сетку сверкающих огоньков. Дороги, развязки, дворы, общежития, кафедры, приёмные отделения. Всё уменьшилось и стало малозначимым. С высоты город перестал давить. В нём больше не было запаха хлорки, мокрой одежды, горелых зёрен кофе и старых документов. Только свет. Благо не в конце тоннеля.

Телефон перешёл в авиарежим. В папке «Проверить» лежали сканы документов Прасковьи. Перечень имущества я выучил наизусть.

Человек мог завещать деньги, стены, землю, а вот зеркала оставляли в сказках и дешёвых сериалах. Но именно мысли о чёртовом зеркале мешали расслабиться и последовать примеру сопящего соседа.

В чём подвох? Бабка впала в маразм на старости лет? Или это одно из ста восемнадцати зеркал Марии Медичи, созданное венецианскими мастерами, украшенное агатами, смарагдами и ониксами?

Загадка требовала ответов, а пока до них доберёшься, покой потеряешь. Махнув рукой на тайные тайны таёжной родственницы, прикрыл веки в попытке если не поспать, так хотя бы забыться.

Перед глазами предстала Марина, красивая девушка в строгой униформе. Почему бы и нет?.. Как раз в моём вкусе. За этими мыслями не заметил, как провалился в тягучую дрёму.

Сон пришёл обрывками. Вначале больничный коридор, затем снег, лицо женщины в платке с газетной фотографии. Прасковья сидела за длинным столом, вокруг не было ни стариков, ни главы поселения. Только пустые стулья. На каждом лежал белый камень, похожий на кусок мела. Женщина подняла руку, постучала ногтем по столу. Звук повторил тот самый скрежет из предыдущего сна. Губы шевельнулись. На этот раз слова я расслышал:

«Он придёт за тобой!»

Очнулся от толчка. Похоже, самолёт провалился в воздушную яму. Сосед справа храпел. В салоне приглушили свет. Где-то внизу, за чёрным иллюминатором, лежала страна, огромная, тёмная, не просто территория, а система уникальных отношений между людьми, основанная на духовном родстве и стремлении к высшим идеалам.

Только я не вписывался в эту парадигму, ибо не ощущал ничего из вышеперечисленного.

✹✹✹

Красноярск встретил промозглым ветром. Воздух был куда холоднее, суше, шире. Москва сжимала грудь домами и дорогами; здесь же пространство расходилось в стороны, открывая горизонты.

Над аэропортом висело мертвенно-бледное небо, по краям которого собирались низкие облака. Люди выходили из терминала бодрее, чем в Москве, говорили громче, увереннее. На парковке, рядом с чёрным внедорожником, стоял Радимов. На нём был всё тот же серый костюм, лишь пальто сменилось на тёмную куртку.

Старик выглядел так, будто не в тайгу собрался, а на слёт поверенных по наследственным делам.

— Доброе утро, Матвей Сергеевич! Готовы?

— Доброе. Всегда готов, — подтвердил я, и это было почти правдой, если не считать странных снов, которые последнее время преследуют с завидным постоянством.

— В таком случае едемте. До вылета на Туру есть несколько часов, но погода нестабильная, могут отложить, — предупредил поверенный.

В салоне пахло кожей, холодным пластиком и дорогим табаком. Водитель молчал. Красноярск за окнами стелился мокрым асфальтом, широкими проспектами, серыми многоэтажками, вывесками.

Где-то вдалеке блеснула стальная гладь реки. Енисей. Школьная география внезапно перестала быть сухим текстом и закрепилась на подкорке визуальными образами. Разницу и масштаб я ощутил сразу:

«Век стоит Русь — не шатается. И века простоит — не шелохнётся!»

Радимов передал папку.

— Здесь копии документов, контакты в Туре и Вежье, расписка о расходах. Также письмо Прасковьи Ефимовны. Согласно её распоряжению, передаётся после принятия наследства и до прибытия в дом.

Конверт был старый, плотный, без адреса. На лицевой стороне чёрными чернилами написано: «Матвею». Почерк ровный, жёсткий, характеризуется наличием резких переходов, острых углов букв, что могло косвенно свидетельствовать о резкости человека, возможной конфликтности и агрессивности.

Открывать при Радимове не хотелось.

— Можете прочесть позже, — старик, будто мысли прочёл.

Конверт отправился в рюкзак. Бумага внутри хрустнула. Грудь сдавило, но уже без резкого неприятия. Скорее отложенная боль. Письма от мёртвых родственников не входили в перечень стандартных жизненных процедур.

— Вы знали Прасковью Ефимовну лично? — Радимов взглянул в окно.

— В пределах профессионального взаимодействия, — сухо отозвался поверенный. — Прасковья обращалась ко мне по юридическим вопросам.

— Какой она была? — Слова вылетели против воли.

Радимов некоторое время молчал. Водитель перестроился, внедорожник мягко качнулся.

— Собранной, — ответил старик. — Не терпела пустых разговоров. Всегда знала, какой документ ей понадобится через год, а какой через десять лет.

— Не свойственно для таёжного обитателя, не находите? — скептически хмыкнул я.

— Прасковья Ефимовна не была деревенщиной в бытовом плане.

— Просветите? — Радимов повернул голову. Серые глаза зацепились за лицо на секунду дольше обычного.

— А это вам, молодой человек, предстоит выяснить самостоятельно, — жёстко отрезал Радимов.

Юристы умели закрывать двери фразами перед самым носом не хуже врачей.

«Будем наблюдать», «покажет динамика», «нужно дождаться анализов».

Что ж, нет так нет, сам разберусь.

В малом аэропорту было тесно и шумно. Рейсы на север зависели от погоды так же, как пациенты от койко-мест. Формально имелось всё, практически: вопросы решались на месте.

Народ сидел на жёстких креслах, утопая в сумках, коробках, пакетах. Мужчина в камуфляже держал на коленях переноску с кем-то живым внутри.

Две женщины обсуждали цены на продукты в Туре. Парень в пуховике спал, уронив голову на рюкзак. На табло рядом с нужным рейсом горело «задержан».

Радимов ушёл к стойке. Вернулся через пять минут.

— Ожидаем, — бросил старик и уселся рядом.

Ожидание оказалось местным бичом. Самолёт мог быть, а мог и не быть.

Москва жила расписанием, где опоздание на несколько минут вызывало раздражение. Здесь же часы казались смехотворной единицей измерения.

В углу, за кофейным автоматом обнаружился кулер. Термос Ильи впервые оправдал существование. Чай из пакетика по виду смахивал на ослиную мочу, но был огненно-горячим, что оказалось, кстати.

Отхлебнув коричневой бурды, поинтересовался у Радимова.

— Прасковья Ефимовна похоронена в Вежье?

— Да, — кратко ответил тот.

— Кто занимался похоронами?

— Местная администрация, соседи. Гробовые были заранее подготовлены, включая сам гроб. Схоронили честь по чести, — отошёл от протокола старик.

— Выходит бабуля загодя подготовила собственные похороны? — подобное практиковалось на селе, но я с этой традицией столкнулся впервые.

— В пожилом возрасте разумное решение, — кивнул поверенный.

Здраво. Конечно. Справить гроб при жизни, подготовит маршрут для внука, юридическое сопровождение, письмо, распоряжение о зеркале и прочее. Структурированная ересь чистой воды или расчёт человека, который слишком много знал.

— Причина смерти? — задал я тот самый вопрос.

Никак не верилось, что старуха со снимка могла помереть по естественным причинам.

В мозгу неожиданно всплыли строки Маяковского:

«Он, как вы и я, совсем такой же, только, может быть, у самых глаз мысли больше нашего морщинят кожей, да насмешливей и твёрже губы, чем у нас. Не сатрапья твёрдость, триумфаторской коляской мнущая тебя, подёргивая вожжи. Он к товарищу милел людскою лаской. Он к врагу вставал железа твёрже. Знал он слабости, знакомые у нас, как и мы, перемогал болезни. Скажем, мне бильярд — отращиваю глаз, шахматы ему — они вождям полезней».

Если заменить «Он» на «Она», выйдет готовая характеристика Прасковьи Ефимовны от поселковой администрации.

По крайней мере, собственно такое впечатление производила старушка, которую старухой-то назвать язык не поворачивается. Скорее, женщина в годах, хлебнувшая на своём веку столько, что мне и не снилось.

— Официально — остановка сердца. — Радимов убрал взгляд.

— А неофициально? — нажал я.

— Не имею медицинской компетенции для оценки, — сжав губы, процедил поверенный.

— Слухи слухам рознь, — не унимался я.

— Разумеется. Но не имею права распространять непроверенные сведения. — Старик, прикрывшись профессиональной этикой, увильнул от прямого ответа.

Так ничего и не добившись, в очередной раз мысленно чертыхнулся. Не пытать же его, на самом деле?..

Рейс объявили ближе к полудню. Самолёт на поверку оказался тесным и шумным. Настоящее, а не аллегорическое ведро с гайками, будто его проектировали нарочно для людей, априори готовых к отправке на тот свет.

Пассажиры грузились по-военному проворно, трамбуя кладь в багажный отсек.

Кто-то крестился, кто-то смеялся, кто-то спорил с экипажем из-за лишней неподъёмной коробки. Радимов занял место через проход. Рюкзак уместился под ногами.

За мутным стеклом иллюминатора крупно вибрировало просроченное алюминиевое крыло.

Для полного погружения в грядущий фильм-катастрофу не хватало синей изоленты, налепленной крест-накрест, и находчивого Дринкинса — в качестве второго пилота.

Взлёт отозвался зубовной дробью. Самолёт трясло, как медицинскую каталку на разбитой плитке. Желудок несколько раз порывался подняться выше анатомической нормы и выплеснуть содержимое. Лишь силой воли удалось сдержать порыв.

В конце концов, борт набрал высоту. Город растворился в туманной дымке, а под крылом зазеленела безбрежная тайга.

По началу лесной массив казался насыщенным пятном. Затем глаз стал различать оттенки: тёмная хвоя, светлые кляксы болот, ленты рек, серые проплешины старых вырубок, чёрные зеркала озёр. Дорог почти не было. Порой появлялись крохотные посёлки и так же быстро исчезали, не оставив в памяти следа.

Масштаб сменил привычные пропорции. В Москве человек был частью беспорядочной толпы. Здесь же становился статистической погрешностью. Редким, вымирающим видом Homo sapiens.

На высоте не ловила связь. Телефон лежал мёртвым грузом. В голове всплывали статьи Гражданского кодекса, жёсткое лицо Прасковьи на газетном снимке, фраза Радимова, письмо в рюкзаке. Подвал. Зеркало. То, что придёт.

Забавно, напрягала не мистика, а подготовленность старухи. Бабка, которую я знать не знал, будучи мёртвой, манипулировала чужими руками цепочкой событий, которые привели ко мне.

Казалось бы, ничего необычного: наследство и наследство, но что-то в этом цепляло, вызывая вредные мысли, граничащие с паранойей. Я чуял опасность, но не мог объяснить, с какой стороны ожидать удара.

Самолёт в очередной раз провалился в воздушную яму. К горлу подступил комок, уши заложило. Кто-то сзади ругнулся. Женщина через ряд невозмутимо достала конфету и сунула ребёнку. Радимов не изменился в лице. Старик вообще, кажется, не признавал турбулентность юридически значимым обстоятельством.

Когда облака разошлись, внизу показалась широкая река. Рядом — посёлок, взлётная полоса, несколько дорог, склады, дома, пятна техники. Тура. Вот мы и на месте, осталось сесть без отрыва шасси, и полдела сделано.

✹✹✹

Взлётка провоняла керосином, сырым бетоном и ароматом безнадёги. Стылый ветер с северной прямотой забрался под воротник, проверяя на прочность залётного москвича.

Куртка показалась недостаточно тёплой, надо было брать пуховик. Радимов заметил, как я поёжился, но ничего не сказал. Предупреждал ведь:

«Матвей — одевайся теплей. Здесь тебе не там!»

На краю полосы поджидал мужчина в горке и резиновых сапогах. Широкоплечий, заросший сивой бородой по брови, с выражением лица человека, который по утрам бегает к ближайшей медвежьей берлоге размять мышцы.

— Григорий Павлович? — пробасил проводник.

— Всё верно, молодой человек, он самый, — как всегда, с пиететом отозвался Радимов. — А это Матвей Сергеевич. Будьте знакомы.

Дядька протянул руку. Ладонь большая, сухая, мозолистая.

— Клим, — по-простецки представился тот. — Я, в общем-то, от администрации. До Вежья нынче напрямую не выйдем. Вода дурная. До кордона заброшу, там переночуете. Поутру Фёдор заберёт, коли река даст.

Коли река даст... Здесь даже вода имела право голоса.

Радимов кивнул, будто всё вышесказанное соответствовало пунктам договора.

— Багаж ваш где? — Клим заозирался по сторонам, я же кивнул на рюкзак.

Водитель скептически оглядел тощий сидор. На лице сию секунду отразилось нелестное мнение северянина о городских, которые лезут в тайгу с ручной кладью. Оценка была, мягко сказать, невысокой.

— Тёплая одёжа есть?

— Куртка, что на мне, и свитер грубой вязки, — отчего-то потупившись, промямлил я.

— Грубой вязки, говоришь... — повторил Клим. — Это хорошо. В нём и похороним. Докторов здесь раз два и обчёлся. Застэбнись, москвич! — Тяжёлая рука хлопнула по плечу.

Плечо онемело до самого копчика. Вот же ж дури у мужика!

Внедорожник Клима стоял у бокса. Старый, высокий, в грязи по самую крышу, с трещиной на лобовом стекле и запахом солярки внутри.

На заднем сиденье лежали верёвки, канистра, топор, мешок с чем-то металлическим и пачка газет. Радимов сел впереди. Машина кашлянула сизым выхлопом, дёрнулась, выехала с территории и почти сразу оставила посёлок позади.

Назвать дорогу дорогой язык не поворачивался. На деле — разбитая гусеничными траками колея, мокрая глина, камни, лужи и корни с человечью руку.

Внедорожник переваливался, скрипел, бил подвеской, но пёр, загребая жирную грязь катками.

Лес стоял стеной. Сосны, лиственницы, кедры, низкий кустарник, чёрная земля, в глубоких тенях виднелся подтаявший снег. Июнь здесь и впрямь ничего не гарантировал. В воздухе чувствовались ароматы реки, болота, талого льда и мокрого мха.

Клим говорил мало, а если говорил, то по делу.

— Вежье — село старое. Народу всего ничего. Дорогу туда не каждый осилит. Зимой проще, а летом, как повезёт. Прасковью всякая собака знала.

Радимов повернул голову.

— А поподробней можно? — тут же зацепился я.

Клим хмыкнул.

— Отчего ж нельзя? Крамолы в этом нет. Бабка двужильная была. Травами врачевала, заговорами. Слово знала. Кого лечила — тот на ноги подымался. Кого не бралась — везли в церкву отпевать.

— А фельдшер в селе есть?..

— Как не быть... Вера Степановна, ага. Но до райцентра далече, вертолёта не дождёшься. Тут если кишки наружу полезут, то молись Позвизду, чтоб погода была. А коли горячка, зуб гнилой, баба на сносях, спину скрутило, сыпь ребячья, волки подрали — по первой к Прасковье шли, а уж после к Верочке.

Сельская медицина держалась на компромиссах, которые выглядели нарушениями, а в жизни — единственным способом не умереть до прибытия скорой помощи. В приёмнике хватало подобных компромиссов. Разница лишь в расстоянии до реанимации.

— Она была медиком? — Клим покосился в зеркало заднего вида.

— Прасковья-то? Да не... скажешь тоже! Ведьмой она была. Говорю же — слово знала, веды ведала.

Сказано буднично. Без сарказма и ухмылки.

— Клим Анатольевич склонен доверять местному фольклору, — снисходительно усмехнулся старик.

— А Григорий Павлович, бумажки мусолит да из пустого в порожнее перекладывает, — не остался в долгу Клим.

Дальше ехали молча. Пейзаж за окнами периодически менялся. В таёжных прогалинах мелькала вода, по обе стороны распростёрлось болото.

В одном месте на обочине торчал старый крест, покосившийся, с выцветшей ленточкой. Линий электропередач не видать. Связь умерла минут десять назад, вместе с настроением.

От тряски разболелась голова. Водительское сиденье скрипело. Радимов просматривал документы, будто находился не в салоне внедорожника, а в личном кабинете. Клим вёл машину одной рукой, второй иногда поправлял печку. Тёплый воздух, пропитанный пылью и тосолом, за время пути набил оскомину.

На привале стало ясно, что северная тишина обманчива. Тайга, в отличие от городских лесных массивов, дышала жизнью. Река несла тёмную воду. У берега кружилась пена, ветки и прочий мелкий мусор, собранный бурным течением.

Клим присел на корточки, потрогал водную гладь пальцами.

— Злая, — задумавшись, выдал мужик.

— Река? — ухмыльнулся я.

— А кто ж ещё? — от души удивился тот.

Хм. Река воистину казалась злой. Не метафорически даже. Тяжёлая, холодная, упрямая. Шаг не туда — и медицинские навыки не пригодятся.

На другом берегу темнел лес. Между деревьями на мгновение показалось что-то белое. Вероятно, берёза. Или старая коряга. Глаз зацепился сам, вслед за тем потерял фокус.

Усталость любила дорисовывать лишнее. После ночных смен в углах мерещились странные тени. Неврология, недосып, кофе, стресс. Никакой мистики.

Клим разлил чай из термоса. Напиток был крепким, приторно-сладким. Вместе с ним выдал по краюхе хлеба и шматок копчёного сала.

Радимов отказался, а вот я взял предложенный харч с благодарностью. Тайга исподволь пробуждала первобытное желание как следует набить брюхо, ведь завтра добычи могло и не быть.

— Прасковья тебя ждала? — осведомился Клим.

— С чего вы взяли?.. — Кусок хлеба застрял в горле.

— Так это... Сад в порядок привела. Баню поправила. Крышу перекрыла. Говорила: «Внук придёт — чтоб не в гниль».

Радимов отставил кружку.

— Когда именно? — ни с того ни с сего заинтересовался старик.

— Давно дело было. Года три как. Да и перед тем, как Нави душу отдать, нет-нет да обмолвится: «Внук, мол...»

— Она называла имя? — озадачил вопросом Радимов.

— Матвей. Чего уж, — хмыкнул Клим.

Ветер прошёлся по берегу и забрался под куртку, свитер, между рёбер. Бабка не просто знала. Ждала. Три года минимум. Может, больше.

— Почему не связалась? — Клим пожал плечами.

— У Прасковьи спроси.

Ну да, логично. Что может быть проще?

К вечеру добрались до кордона. Два дома, сарай, вышка, генератор, собаки, запах дыма. Пепельное небо опустилось ниже. Вдали глухо ворчала вода. Женщина в ватнике, хозяйка кордона, молча поставила на стол суп, хлеб, соленья и глиняную крынку парного молока. Похожую я видел в краеведческом музее.

Женщина представилась Ниной. На Радимова глянула как на садовую мебель, на меня — с хитрым прищуром.

— Прасковьин? — поинтересовалась тётка и сама себе кивнула.

— Внук, — нейтрально ответил я, заедая скупой диалог хрустящей морёной лисичкой.

— Похож. Прасковья по молодости слыла первой красой на всю округу, а ты в неё пошёл.

Ложка замерла над тарелкой, захотелось залезть в облако и рассмотреть снимок пристальней.

Женщина, кокетливо поправив сбившийся локон, отошла к печи и больше не проронила ни слова.

✹✹✹

Густой супец оказался на диво наваристым, пряным, обжигающим. Сроду не ел ничего вкуснее. Оттого не постеснялся попросить добавки, а следом выскреб плошку хлебным мякишем, чем заставил усмехнуться Нину, или тётю Нину, судя по возрастным морщинкам в уголках глаз.

После плотного ужина навалилась дремота. Радимов устроился в соседней комнате, Клим ушёл к генератору. Во дворе брехали собаки.

В крошечной гостевой стояли железная кровать, которая Ленина видела молодым и кудрявым, стол из массива кедра, колченогий табурет, почерневшая икона в красном углу и пожелтевший календарь за прошлый год. На стене висело зеркало размером с книжку, мутное, дешёвое, с трещиной в углу.

Глядеться в него не хотелось.

Конверт Прасковьи лежал в рюкзаке. Откладывать дальше было глупо. Надорвав край, вытащил один-единственный тетрадный листок, исписанный тем самым острым почерком.

«Матвей. Если читаешь, значит, Радимов довёл дело до конца, а кровь не отринула путь. Простить старуху не прошу. Объяснений не будет. Есть дела, кои вершатся не по зову сердца, а потому что иначе нельзя.

Дом твой. Чужих на порог не пускай. Глазам не доверяй. Местные знают больше, чем говорят, и меньше, чем думают. Вера Степановна упряма, но не враг. Фёдора слушай во всём, поможет. Седова сторонись.

Радимов доведёт до порога, дальше не сможет. Почуешь в подполе хлад, не беги. Спускайся ниже. Ужас снаружи хуже страха внизу».

Текст пришлось перечитать трижды. Смысл терялся среди трёх абзацев бредятины. Ясно одно: письмо не объясняло, как я дошёл до жизни такой, а распределяло роли.

Скрипнула половица, в дверь тихо постучали.

— Матвей Сергеевич? — раздался голос Радимова.

Примятый лист скользнул обратно в конверт.

— Да, — вяло ответил я.

Дверь приоткрылась. Поверенный стоял в коридоре одетый по форме: рубашка, галстук, жилет, будто на вечеринку кому за шестьдесят собрался. Стрелки на брюках и те выглядели свежими.

— Завтра рано выезжаем. Фёдор Кычкин встретит на воде, если уровень позволит, разумеется. Хочу предупредить...

— О чём?

Радимов заглянул в зеркало. Лицо исказилось, стало длиннее и старше.

— Селяне будут задавать вопросы. Не отвечайте больше необходимого. Дом Прасковьи вызывает интерес.

— И кто же интересант? — прищурившись, скосился на отражение.

Королевство кривых зеркал какое-то! Старик сам на себя непохож. Бабка тень на плетень навела.

— Местная администрация и некоторые хозяйствующие лица. Те, кто считает, что имущество одинокой умершей женщины должно перейти удобным людям.

— Более удобным, чем внук из Москвы?

— Именно, юноша.

В этом хотя бы была человеческая логика. Дом и земля стоят денег. Деньги рождают интерес. Ничего нового.

— А зеркало? — Радимов смолчал. — Вы знаете, что это за предмет?

— Нет. — Кургузый ответ прозвучал неуверенно, для человека, который даже в тайге, как денди лондонский одет.

— Тогда отчего не договариваете? — Старик неспешно выдохнул.

— Прасковья Ефимовна боялась редко. И никогда без причины.

Дверь закрылась беззвучно. В комнате осталось письмо, чужая кровать и озадаченный я.

Чем дальше в тайгу, тем больше вопросов.

Сон пришёл не сразу, а когда всё же накрыло, появился докучливый коридор.

Белый свет с потолка, скрежет ногтя. Только теперь на стекле проступили не слова, а отражение: высокий худой парень с серыми глазами стоял перед дверью, а за его спиной в темноте поднималась чья-то белая рука. Длинные чёрные ногти коснулись плеча.

Утро началось с собачьего лая. Нина поставила на стол ячневую кашу, яйца всмятку, свежий хлеб, буквально из печи, травяной чай. Клим грузил пожитки. Радимов выглядел так, будто не спал вовсе.

Небо очистилось, но воздух стал холоднее. Река за кордоном шумела громче.

До берега доехали на вездеходе. Машина шла по колее, затем резко свернула на мокрый луг. Вода открылась внезапно: широкая, тёмная, с быстрым течением и низким туманом над поверхностью.

У огромного валуна стояла моторная лодка. Рядом — мужик лет сорока, в брезентовой куртке. Невысокий, крепкий, с узкими глазами и лицом, выветренным, что тот кирзовый сапог. На плече висело ружьё.

Дядька разговаривал с рекой. Именно так. Стоял у воды, что-то нашёптывая, негромко, едва шевеля губами.

Река, разумеется, не отвечала. Или отвечала так, что городским ни в жизнь не расслышать.

— Фёдор! — Клим махнул рукой.

Мужчина повернулся. Оценил Радимова, рюкзак, следом меня. Взгляд задержался на лице, скользнул по плечам, рукам, обуви.

Профессиональный осмотр проводника: сколько пройдёт, где сломается, как быстро начнёт ныть.

— Прасковьин?

Односложный вопрос начал раздражать.

— Матвей, — кивнул я, приветствуя лодочника.

— Фёдор Кычкин, — холодно представился тот. — Лодку не раскачивать, седалищем по скамье не ёрзать. Руками за борт не лезть. Вещи в нос. Григорий Павлович, вы до Вежья?

— Нет, я с Климом до переправы, — покачал головой Радимов.

Письмо не соврало: довёл до порога, а дальше не его полномочия.

Старик подошёл ближе.

— Матвей Сергеевич, по прибытии свяжитесь при первой возможности. Документы при вас. Дом условно опечатан, ключи передаст Фёдор. Не подписывайте никаких бумаг от администрации без консультации.

— Понял. Благодарю, что сопроводили, с меня причитается!

Радимов протянул руку.

— И помните: принятие наследства не обязывает вас следовать всему, что с ним связано.

Впервые за два дня старик изрёк что-то человеческое.

— Юридически? — на всякий случай уточнил я.

— Нет. Лично. — В глазах поверенного мелькнуло нечто похожее на сожаление.

Григорий Павлович отпустил руку и отступил. Фёдор закрепил рюкзак. Лодка качалась у берега, вода недовольно стукнула в борт.

За спиной остались Радимов, Клим, кордон, дорога, самолёт, Москва, приёмное отделение. Впереди лежала тёмная река да деревня, которой не было на карте.

✹✹✹

Мотор взревел. Лодку дёрнуло, нос поднялся, берег начал уходить назад. Фёдор вёл уверенно, чуть наклонившись вперёд, как человек, который читает гладь с закрытыми глазами.

Ветер ударил в лицо. Брызги легли на губы холодной горечью.

Тайга по берегам сомкнулась. Деревья местами подходили к воде так близко, будто хотели взглянуть на собственное отражение. Корни висели над обрывами, мох темнел на камнях, сухие стволы торчали из воды. Небо казалось высоким и пустым. Связи не было, как и пути назад: только река, мотор, проводник и последняя воля старухи.

Фёдор вдруг повернул голову, и перекрикивая рёв произнёс:

— Прасковья говорила, городского внука река сама принесёт. Думал, смеётся!

— И часто она смеялась?

Фёдор на секунду замялся.

— Никогда.

Ответ прозвучал треснувшей веткой.

Пожав плечами, уставился в никуда и сам не заметил, как задремал, а когда разлепил веки, лодка входила в поворот, за которым отрылся высокий живописный берег.

На берегу, между деревьями, показались первые крыши. Дым из трубы. Серый причал. Вереница домов, прижатых к земле северным ветром. Над деревней высилась старая пожарная каланча, а дальше, на пригорке, за высоким забором из лиственницы, виднелась рыжая черепичная крыша.

Глава 3

Вежье напоминало место, которое веками боролось с подступающей тайгой и вот-вот должно было капитулировать. Вереница домов тянулась вдоль высокого берега. Бревенчатые избы, рубленые в охряпку, почернели от времени. Крытые дранкой низкие кровли смахивали на крышки гробов. Перекошенные изгороди из седой лиственницы — на гнилые зубы.

Не деревня, а «сказка».

Между дворами вились раскисшие тропки. До картины глубокого упадка не хватало рогоза по обочинам.

У причала кверху дырявым днищем догнивала ветхая лодка. Неподалёку на вешалах сушились крупноячеистые сети. У заржавелого якоря дремала собака. Вылитая мокрая щётка с глазами.

Псина, лениво подняв голову, смерила безучастным взглядом посудину Фёдора и, пренебрежительно фыркнув, решила, что событие не стоит внимания.

Над деревней курился приторный еловый дымок. Судя по всему, печи топили даже летом. Хотя... чему здесь удивляться? Местное лето тот ещё ледовый аттракцион.

После городского смога и больничной хлорки деревенские запахи казались почти приятными, даже вонь коровьего навоза не смогла перебить духмяный аромат местных трав и кедрового леса.

Лодка уткнулась носом в причал. Фёдор заглушил мотор. Навалившаяся со всех сторон тишина укутала погребальным саваном.

В столице, заткнув уши берушами и накрывшись ватным одеялом, не почуешь той глубины, что захватила меня в этот момент.

Было в ней что-то пугающее, противоестественное, словно тайга затаилась, готовясь к броску.

Кедровый лес высился стеной. Угрюмой, давящей, тяжёлой. Фёдор, казалось, не замечал давления. Может, пообвыкся, или ему река глаза застит. Нашёптывает в оба уха всякую дичь, а то, что перед носом творится, проходит мимо пустым фоном.

Вода за бортом, плескаясь вязким киселём, не торопилась отпускать. Ещё один тревожный звоночек в копилку тревожных звоночков.

Тьфу ты! Разговариваю тавтологиями сам с собой, это ли не тревож...

Да чтоб тебя! Откуда во мне столько тревоги? Сроду не был параноиком, а тут, как подменили. Аж с души воротит!

Всё здесь какое-то живое, дышащее, не удивлюсь, если окажется, что ещё и думающее.

Фёдор же наделил жидкость интеллектом, вот и я в скором времени начну с табуретками лясы точить.

Чем не собеседники? Сядем кружком вокруг стола и начнём трепаться за жизнь деревенскую. Новости местные обсудим: чья корова понесла и от кого, кому поутру лиса палец откусила, а кого волки в лес утащили да схарчили.

Разве ж я не об этом мечтал?..

— Чего сидим, молодой? Кого ждём? Вылазь, приехали! Или река не пущает?

Фёдор вдруг улыбнулся, первый раз за полдня, между прочим. Даже не улыбнулся, а оскалился неожиданно белыми крепкими зубами.

— Повторяй за мной, малец, слово верное. Только зычно, чтоб река услышала. Слаб покамест голос твой, так что громче, с выражением, как на утреннике в дитячьем садочке! Всё, что налипло, пусть смоется. Всё, что чужое, пусть уйдёт. Очищаюсь водою живою, судьбу открываю по новой. Что мешало — прочь, что гневило — прочь. Да будет так!

— Дядь Федь?.. Неужели я на дебила похож? Слово сам выдумал? Или вода нашептала? У меня вообще-то жопа к скамейке прилипла. Предупреждать надо, что доски свежие, смоляные!

— Умный, да? — хмыкнул мужик.

— Был бы умный, жил бы в Сочи! — отозвался я без всякого энтузиазма.

Отклеившись от сидушки, перелез на мокрые подмостки. Подошвы скользнули. Фёдор, словно мангуст, подхватил под локоть.

Мне б его реакцию, цены бы не было в операционной... лет через несколько.

От причала к деревне поднималась тропа. Глина будто нарочно липла к ботинкам килограммами. Вверху у первой избы стояла тётка в синей куртке и высоких резиновых сапогах.

Навскидку лет тридцати, симпатичная, даже красивая. Тёмные волосы убраны под платок, взгляд прямой и тяжёлый. В руках — пустое эмалированное ведро. Надеюсь, дорогу не перейдёт? И без того в карманах ветер свищет!

— Привёз? — справилась она у Фёдора.

— Как видишь, — кивнул проводник.

Женщина взглянула на меня так, будто сверяла диагноз.

— Прасковьин?

За крайние сутки слово успело стать нарицательным.

— Внук, — кисло поморщился я.

— Вера Степановна. Местный вельдшер, — кивнула женщина. — Горячка, понос, клещи, переломы, раны или дурь в голове — прямиком ко мне. По другим вопросам к Фёдору.

— Матвей.

— Знаю, — усмехнулась Вера.

Ну какая она Степановна? Приятная тётка. Жаль, что замужем. Правда, поведение странное... Обручалку на пальце теребит, будто снять хочет. Может, я ей понравился?

Пожалуй, нет. Смотрит, конечно, не волком, но близко. Да точно... Как на клеща. Один в один.

— К Седову поведёшь? — Вера Степановна перевела взгляд на Фёдора.

— Спервоначала к усадьбе. Дальше, пущай чешет, коли шибко надо, я ему не нянька. Село — полторы улицы, не заплутает.

— Глава с самого утра ходит, как лунь манду склевавший. Поди приезду наследничка не нарадуется.

— Ещё б ему не радоваться! Хата Прасковьи из-под носа ушла. — Фёдор заржал, чем вызвал предварительное расположение.

Бабка писала, что ему можно доверять... Может, и так, но я склонен проверять на деле, прежде чем руку жать и клясться в вечной дружбе. Так-то мужик с виду неплохой, но кто его знает, что за душой. Да и Вера Степановна недалеко ушла. Изучает, сканирует, что-то ищет, будто я на смотринах. Была б её воля, заглянула бы в зубы.

— Дом заперт. Ключи у Фёдора. Прасковью похоронили на старом кладбище, за часовней. Коли пойдёшь — иди днём.

— Почему? — зачем-то переспросил я.

— Потому что ночью на кладбище нормальные люди не ходят.

Логично. Только на кой предупреждать об очевидных вещах?

Сдаётся мне, что местные принимают городских за идиотов и относятся к ним снисходительно, иначе как объяснить поучающе-покровительственный тон?

Так предупреждают детей, чтоб пальцы в розетку не совали.

Фёдор пошёл вперёд, я за ним. Деревня беззастенчиво пялилась в спину. Взгляды чувствовались затылком и кожей между лопатками. В окнах двигались занавески, у забора стоял старик, зажав в зубах скрутку самосада, у колодца две девчонки лет десяти замолчали на середине разговора.

Чужой человек на селе всегда событие. Наследник мёртвой знахарки — история с продолжением.

Дома были разными: в основном старые избы с резными наличниками. Имелась пара силикатных коробок советского типа. Новый дом, облицованный сайдингом цвета несвежего сыра, казался неуместным.

Особняком стояли облезлый клуб, деревянная школа на три класса и сельмаг с зарешёченными окнами.

Всё, как у людей. Типичная уставшая от северного ветра деревня.

У администрации на флагштоке вяло трепыхался приспущенный флаг; похоже, он тоже устал реять на ветру и поник, знаменуя ту самую капитуляцию.

Шкала на смартфоне показала одну палку, но махом одумалась и стала как все.

Верно, нечего выделяться и нарушать картину сузившегося до точки макрокосма.

У сельпо стоял мужчина в оранжевой куртке, с недовольны лицом. Подле курил парень в камуфляже. Дядька заметил Фёдора, затем покосился на меня. Во взгляде появилась неприязнь. Похоже, тот самый глава, коему я встал костью в горле.

— Матвей Сергеевич? Демьян Седов. Глава поселения. — Выбросив вперёд руку, представился пузан.

Кисть была влажной и мягкой. Седов стиснул пальцы, что есть мочи, желая показать, кто здесь папка. Фокус не удался. Папку я в глаза не видал, а чужой и вовсе не авторитет.

Что-то хрустнуло. Глава тонко пискнул. Фёдор одобрительно крякнул. Злобы в глазах Седова прибавилось.

Ну вот... не успел на берег сойти, а уже нажил врага.

— Добро пожаловать, Матвей Сергеевич. Понимаю, дорога тяжёлая, но надо бы зайти в администрацию, отметиться, документы сверить, обсудить имущество Прасковьи Ефимовны. Вопросов накопилось громадьё! — На этот раз Седов решил померяться взглядами.

— Загляну непременно, но потом.

— Разумеется. Просто вы должны понимать: дом долго стоял без хозяина. Мы, как администрация, несём ответственность. Охрана имущества, земельный участок, электроснабжение, платежи! — Слова полились гладко, как физиологический раствор через катетер.

— Поверенный предупредил ничего не подписывать без консультации. Пухлые губы Седова сжались в тонкую нитку.

— Григорий Павлович — человек осторожный. Но местные дела из Красноярска не решаются. Вам же самому будет проще, если мы поможем с некоторыми вопросами.

— После осмотра дома, — теряя терпение, процедил я.

— Разумеется, Матвей Сергеевич. Обязательно зайду вечером.

— Не стоит. — Седов моргнул.

— Простите?

— Я сам загляну в администрацию. Не извольте беспокоиться, Демьян... как там вас по батюшке?..

— Сделайте одолжение. Но имейте в виду: деревня небольшая, медвежий угол, у нас принято выстраивать доверительные отношения не откладывая на завтра.

Доверительные отношения зачастую означали принятие чужих правил до того, как назовут цену.

Учтиво кивнув, зашагал за провожатым. Седов же остался у сельпо, продолжив сверлить спину колючим взглядом, пока мы не скрылись за поворотом.

Фёдор свернул с главной улицы на тропу, ведущую на холм. Дома стали встречаться реже. За крайним забором начинался склон, поросший травой, мокрым кустарником и молодыми берёзами. Красная крыша дома Прасковьи виднелась выше, между тёмными лиственницами. Чем ближе я подходил, тем сильнее дом выпадал из деревенского канона.

Крепкая старая изба казалась бы уместней для владений пенсионерки, но вместо неё на пригорке высился кирпичный двухэтажный дом с мансардой, глубоким крыльцом и широкими окнами.

Кирпич далеко не новый, потемневший от патины. Водостоки медные. Крыльцо — на лиственничных столбах. Наличники деревянные, резные, без ярмарочного флёра.

Какие-то птицы с человечьими головами, неведомые цветы, змеиные кольца, снежинки, странные узлы. Дом выглядел так, будто старый терем решили облагородить, придав ему современный вид.

Высокий забор из той же лиственницы окружал участок. Ворота держал тяжёлый амбарный замок. По обе стороны зеленели две черноплодные рябины.

Над калиткой висела небольшая железная пластина без номера. На ней был выбит знак: круг, внутри косая черта и три коротких реза. На родовой герб не похоже, скорее метка для тех, кто ведает слово, как говорят местные, что бы это ни значило.

Фёдор вытянул из кармана куртки связку ключей. Ключи бронзовые, тяжёлые, на кольце с вытертой кожаной биркой.

— Прасковья токмо хворых привечала. Незваных гостей взашей гнала. Я заходил намедни печь протопить, да Седова от ворот отгонял.

— Седов пытался войти?

— Седов завсегда лезет туда, куда собака хер не суёт. Держи с ним ухо востро, не заметишь, как без портков останешься.

Замок отозвался сухим щелчком. Калитка отворилась мягко, совсем не по сценарию уездного хоррора: хоть петли и покрывал тонкий налёт ржавчины, а сталь должна была скрипеть, как потерпевшая, ничего подобного не случилось.

Чертовщина какая-то!

Первым в глаза бросился ухоженный сад.

Дорожки из плоского камня чистые, травы по краям подрезаны, гряды подняты, подпорки стоят ровно, стёкла оранжереи целые.

Куда ни плюнь — яблони-полукультурки, черёмуха, рябина, смородина, крыжовник, малина. Несколько грядок подписаны аккуратным почерком: зверобой, кипрей, лабазник, чабрец, календула, алтей, родиола, пустырник.

Дальше, ближе к теплице, таблички шли уже без названий — только точки, резы, косые линии.

Почва на грядах влажная, рыхлая, без сорняка. Похоже, кто-то ухаживал. Или сад всю весну жил по инерции, что невозможно в принципе.

— Чужие заходили? — Фёдор пожал плечами.

— Никого не было. Вот те крест! Я бы следы заметил. Коли ты про порядок чего надумал, так у Прасковьи и не такие чудеса случались. Ведьма слово знала, оттого дела и спорились сами собою.

— А галушки в сметане в рот не прыгали? — съязвил я.

— Может, и прыгали. Мне-то почём знать? — на полном серьёзе ответил Фёдор.

Справа от дома стояла баня из кедрового бруса, тёмная, крепкая, с металлической трубой. За ней — дровник, сарай, ледник с тяжёлой дверью, небольшая кузня под навесом, крепкий на вид колодец, закрытый крышкой.

В глубине участка пряталась сушильня для трав: узкое строение с вентиляционными щелями. Через приоткрытую дверь виднелись пучки сухих стеблей. Оттуда шёл сложносоставной аромат сена, полынной горечи, еловой смолы, пыльцы и чего-то незнакомого, бодрящего рецепторы.

Дом вглядывался окнами. Нелепое ощущение, но точное. Одни здания просто стоят. Другие — ждут. Унаследованное жилище ждало не гостя, а верного решения.

Фёдор поднялся на крыльцо. Доски под сапогами не шелохнулись. Дверь оказалась массивной, дубовой, с железным кольцом вместо ручки и современным замком. На уровне глаз врезан маленький медный кружок, потемневший почти до черноты. В центре — та же косая черта с тремя резами.

— Вот главный, — Фёдор протянул ключ. — Прасковья толковала, коли не подойдёт, не смей ломать, иначе быть беде.

— Каким тогда Макаром отпирать? — искренне удивился я.

— А никаким... Не впустила хата в сенцы, значит, не твоё. Повертай оглобли и ворочайся в Москву!

Да уж... Местный фольклор сделает меня неврастеником!

Ключ вошёл как по маслу. Также легко повернулся. Замок щёлкнул. Дверь открылась без скрипа, выпуская сухой воздух.

А вот хрен тебе, Федя, а не Москва. Приняла хата, как родного приняла!

— Я узнал, что у меня есть огромная семья: и тропинка, и лесок, в поле — каждый колосок! Речка, небо голубое — это всё моё, родное. Это Родина моя! Всех люблю на свете я! — Прошептав знакомые строчки одними губами, перешагнул через высокий порог.

— Ты чего там буровишь, молодой? — Заинтересовался Фёдор.

— Мантру декламирую. Я тоже, знаешь ли, много полезных слов знаю, не всё ж тебе одному по ушам катать.

В доме пахло травами, деревом, известью и чем-то металлическим. Прямо как в операционной, где инструменты стерильны, но подсознание дорисовывает кровавые детали.

В прихожей чисто. Половицы вымыты, коврик вытряхнут, на вешалке висели пуховый платок, старая мужская куртка и связка сушёной полыни.

У стены стояла лавка, под ней — резиновые сапоги, валенки, щётка для обуви. Всё на месте. Будто хозяйка вышла за водой и задержалась на шесть месяцев.

Фёдор снял шапку. Не из вежливости даже. Скорее по привычке.

— Ну вот. Дом твой.

Простые слова ударили посильнее извещения от поверенного.

Дом твой. Не койка в общежитии, не шкафчик, не полка, не временная регистрация. Дом. Стены, пол, крыша, сад, своенравный замок, который может и не пустить, чужая мёртвая воля.

Захотелось отступить обратно на крыльцо. Ответственность пугала. Наверное, каждый детдомовец проходил через подобное. Настала и моя очередь.

Встряхнувшись, прошёл внутрь.

Передняя вела в широкий коридор. Слева кухня, справа комната для приёма, дальше — гостиная и лестница на второй этаж. В кухне стояла большущая русская печь, белёная и чистая, с широкой лежанкой. Возле окна — современная газовая плита с баллоном, раковина с насосом, деревянный стол, лавки, шкафы. На столе — пустая стеклянная банка, перевёрнутая вверх дном, и нож с потемневшей от времени деревянной ручкой. Нож лежал ровно по центру, лезвием к окну.

Кухня выглядела рабочей. На полках стояли крупы в пластиковых контейнерах, соль, сахар, сушёные яблоки, заварка, лавровый лист, старый эмалированный чайник.

На гвозде висел фартук, в углу громоздилась плетёная корзина с лучинами. Над печью — связки трав. Не те декоративные пучки по высокому прайсу, для придания деревенского колорита, а собранные руками со знанием дела, подписанные, отсортированные, перевязанные цветными ленточками.

Медицинская дисциплина в доме ведьмы. Или ведьмина дисциплина в доме сельского медика.

Комната справа оказалась врачебной приёмной.

С порога стало ясно: здесь не просто «лечили травами». У окна стояла кушетка, накрытая накрахмаленной простыней. Рядом — шкаф со стеклянными дверцами: бинты, склянки, ветхозаветные шприцы в металлическом футляре, тонометр, фонендоскоп, термометры, перчатки, спирт, стерилизатор, коробки с советскими этикетками.

На стене — ростомер, пожелтевшая таблица с нормами давления, полка с журналами. На столе лежали ручка, линейка, лупа и стопка карточек.

Пальцы потянулись к журналу. На обложке: «Приём. 2019–2025». Почерк тот же. Даты, фамилии, жалобы, давление, пульс, температура, назначения, отметки о направлении к Вере Степановне или в район. Иногда рядом с диагнозом стояли странные сокращения: «сгл. слаб», «пор. бытов», «мёртв. след», «имя держит», «вода чёрн».

Фёдор кашлянул у двери, привлекая внимание.

— Прасковья записывала подноготную хворых, хотя на память не сетовала.

— Не похоже на ведьмовские манускрипты, — откликнулся я, продолжая листать пожелтевшие страницы.

— Угу. Вера бранилась, но бабке, хрен по деревне, два по селу. Гнула свою линию и была права.

Ничего нового, спор извечный, болезненный и неразрешимый. Не имея профильного диплома на руках, лечить нельзя, а без помощи люди умирают. В городе между этими фразами стояли больницы, лицензии, протоколы, прокуратура. В Вежье — река, тайга да бабка с журналом.

На одной из карточек взгляд остановился.

«Кычкин Ф. А. Рваная рана бедра. Волк. Обработка. Контроль у В.С. Через 2 дня».

— Это ты?

Фёдор заглянул через плечо.

— Волк? Да какой там волк! Так... волчонок, токмо от титьки оторвался, — махнул рукой проводник.

— И часто у вас зверьё на людей нападает?

— Случается. Ты без пригляда в лес-то не ходи. Мало ли чего... Тайга, она такая, пришлых не любит. Закружит в трёх соснах. Да и нечего там делать. Обживайся на месте, а там видно будет.

Мысленно согласившись с Фёдором, положил журнал, откуда взял.

Мужик прав. С ориентированием на местности у меня беда, запросто в огороде потеряюсь, а уж лезть в дремучий кедровник, так и вовсе охоты не было. Я медик, а не юный природовед.

Гостиная оказалась большой, с книжными шкафами до потолка. Книги стояли плотно: справочники, травники, фармакогнозия, токсикология, анатомия, судебная медицина, фольклорные сборники, фолианты в переплётах из рассохшейся шагреневой кожи.

На стене висела карта района, испещрённая отметками: красные точки у рек, чёрные кресты в лесу, синие круги возле болот.

В углу стояло старое кресло под пледом. На подлокотнике лежали очки.

Очки. Платок в прихожей. Фартук на гвозде. Нож на столе. Дом будто поставили на паузу, но обещали вернуться. Слишком много личных вещей и чужой энергетики, а мне пробелы нечем заполнить. Разве что промокшую куртку рядом с шалью повесить.

— Второй этаж, сам глянешь, — пробубнил Фёдор. — Ключи оставляю. Вода в колодце, свет от генератора и панелей, печь рабочая. Токмо генератор сам не заводи, я покажу, как надо. Электрика у Прасковьи с характером.

Проводник положил связку на стол, та глухо звякнула, открывая следующий этап в моей жизни. Я домовладелец со всеми вытекающими. Кто бы мог подумать, что так обернётся?

— К Седову зайди, а то сам припрётся, потом не отвадишь. Бумажки не подписывай, а коли решишь подмахнуть чего, читай, что мелким шрифтом намалёвано. Любит глава бумагу, знает, как вывернуть в свою пользу. Наведёт тень на плетень заумью, а через неделю пай владельца сменил, а коли тот в бутылку полез... — Фёдор красноречиво потрогал рукоять ножа на поясе. — Никакими методами не чурается, есть у него подвязки в районе. Менты, сидельцы бывшие, шелупонь всякая, до быстрых денег охочая. В контры не лезь, но и спуску не давай. Будут проблемы, чем смогу, помогу, но шибко не лютуй. Места окрест глухие. Вышел по двор да сгинул без следа.

Проводник ушёл тихо, не прощаясь. Хлопнула входная дверь, отсекая меня от внешнего мира.

Долгожданный покой ударил по восприятию усилением всех звуков. Где-то щёлкнула балка. В печной трубе завыл поток воздуха. За окном скрипнула ветка. В сушильне, кажется, зашуршали травы. Надо бы собрать. Чего добру пропадать? Я, конечно, не травник, но лиха беда начало.

Так... стоп! Не гони лошадей, Матвей. Думаю так, будто решил пустить корни в деревне! Может, и хорошо здесь, но явно не по мне.

Вспомнилась Марина за стойкой. Образ перекрыла невесть откуда взявшаяся мысль о Вере Сергеевне. Красота разная. Одна — дитя городских улиц, другая — таёжная амазонка, суровая, что тот кедровник за окном. На кривой козе не подъедешь.

Ладно, как говорят у нас в Одессе, в которой я никогда не бывал: будем посмотреть.

Доскональный осмотр стоило начать с практичного.

Окна — как новые. Двери закрываются. Вода — никуда не денется. Электричество — без Фёдора не трогать. Печь — надо бы проверить тягу. Подвал...

Мысль о подполе неприятно кольнула в подреберье. Упоминания о нём были в письме, во фразе Радимова, в завещании. Значит, подвал — центр притяжения.

Одна заковыка... лезть туда не хотелось, хоть убей!

В кабинете за гостиной стоял письменный стол. Тяжёлый, дубовый, с выдвижными ящиками и зелёной настольной лампой. На стене висели фотографии.

Прасковья в молодости: высокая, красивая женщина с тёмными волосами, прямой спиной и тем же жёстким взглядом. Прасковья постарше у припорошённого снегом крыльца. Прасковья подле грядок с тяпкой в руке. Прасковья с Верой Степановной — обе смотрят так, будто фотограф виноват во всех смертных грехах.

На отдельном снимке, чуть в стороне, был запечатлён сероглазый мужчина лет тридцати.

Под фотографией карандашом небрежно начёркано: «Сергей. 1999».

Мозг отметил внешнее сходство. Линия скул, посадка глаз, худое лицо, рост угадывался по пропорциям.

Отец!

На снимке он был живой, молодой, на фоне теперь уже моего дома. Улыбался скупо, словно бы не привык.

Пальцы коснулись края рамки. В груди появилась странная пустота и куча вопросов без ответов.

Где мать? Отчего я оказался в детдоме, при живой-то родственнице?

Почему? Почему... Тот, кто мог пролить свет на ситуацию, лежит в могиле, а мне придётся коротать век в неведении.

Ящик стола открылся легко. Внутри лежали конверты, тетради, несколько флешек, старые ключи, печать с деревянной ручкой, пачка чистых карточек. Верхняя тетрадь была подписана: «Дом. Для Матвея. Читать после осмотра».

Похоже, Прасковья любила последовательность. Даже после смерти выстраивала схемы, от которых начало подёргиваться левое веко.

И что мне мешало открыть тетрадку, не сходя с места? А вот мешало! Сам не пойму. Рука тянется, а разум противится. Как такое может быть, ума не дам!

Пришлось подчиниться воле старой ведьмы. Сам того не желая, начал проникаться жутью местных сказок для взрослых.

Правило звучало её голосом, который я никогда не слышал, но нарушить не смел.

На второй этаж вывела широкая крепкая лестница. Справа оказалась спальня Прасковьи. Узкая кровать, комод, шкаф, языческая икона, цветастое покрывало, запах сухой лаванды и ромашки. На комоде — гребень, коробка с булавками, крошечный, почти пустой флакон духов. В шкафу аккуратными рядками висели платья, платки, тёплые кофты. Спальня женщины, привыкшей к порядку даже в мелочах.

Соседняя комната была гостевой. На подоконнике лежал засохший лист, единственный след беспорядка. Дальше шла комнатушка с сундуком. Сундук большущий, окованный железом, заперт на три замка. На крышке вырезан тот же знак с косой чертой.

Касаться не хотелось. От сундука тянуло холодком, едва заметным, но вполне реальным. Знакомое ощущение, такое же я испытывал, неоднократно посещая прозекторскую.

Окна мансарды выходили на реку и деревню. Отсюда поселение казалось игрушечным. Дым из труб, серая улица, крыши, тёмная вода за причалом. У магазина Седов болтал с тем самым парнем в камуфляже. Оба глядели в сторону дома.

Зрение у меня, что у сокола, расстояние не помешало считать направление взглядов.

Из другого окна видны сад и забор. За забором начинался лес. Плотный, тёмный, чуть ли не реликтовый. Между лиственницами белела тропка. Или полоса старого снега. Глаза снова начали дорисовывать детали.

Осмотр занял почти час. Вода в колодце чистая, ледяная, аж скулы сводит. Запасы круп аккуратно подписаны. Окна плотно закрыты, не сквозит. Чердак сухой. Крыша не течёт. В леднике — пустые полки, две запечатанные глиняные крынки и ящик с надписью: «Не вскрывать без нужды».

Да я бы и в нужде не полез. С таким-то предупреждением.

Адекватным местом на приусадебном участке оказалась баня. Дерево, жадеит, медный бак, полок, веники. Никаких знаков, кроме резьбы на притолоке: «Баня парит, баня правит». Азбучная истина, без всякого ведьмовства.

Надо бы истопить баньку, да попариться как следует. Абстрактные знания имеются, но как оно пойдёт на практике, тот ещё вопрос... Не угореть бы сдуру.

К администрации пришлось идти ближе к вечеру. Не хотелось давать повод главе заявиться лично.

Седов ждал. Разумеется. Кабинет находился в здании администрации. Две комнаты, облупленная краска, портрет президента, карта района, сейф, стол с компьютером, чайник, запах бумаги и дешёвого освежителя. На стене висел стенд «Безопасность на воде». Рядом стоял парень в камуфляже, тот самый, что курил у магазина. Седов представил его как помощника, Артёма. За руку здороваться не стал, лишь сухо кивнул, поприветствовав обоих.

— Ну что, освоились? — Седов хозяйственным жестом указал на стул. — Чай? Кофе?

— Воздержусь.

— Хозяин — барин, — ухмыльнулся пузан и тут же взял быка за рога. — Усадьба Прасковьи слишком велика, молодой человек. Одному поднимать тяжело. Тем более вам учиться. Москва, как-никак, медицина. Здесь пригляд нужен, обслуживание. Мы можем помочь. Доверительное управление, аренда части помещений под нужды поселения, возможна продажа заинтересованному лицу…

Седов начал без прелюдий, с места в карьер. Никакого такта у мужика.

— Дом не продаётся, — отрезал я.

— Вы не торопитесь с выводами, Матвей Сергеевич. Содержание эдакого объекта в Вежье — затратная история. Налоги, ремонт, охрана, отопление. Прасковья Ефимовна была человеком особым, царство ей небесное, но вам-то оно зачем?

«Царство небесное» сопровождалось гнусной липкой усмешкой. Я же заметил и запомнил. Здесь явно вырисовывался давний конфликт между бабкой и главой.

— Разберусь.

— Дело в том, что есть люди, которые могли бы использовать дом с пользой. Под базу экспедиции, медицинский пункт, гостиницу, вариантов много. Понимаете, деревне нужен ресурс!

— Деревне нужны оборудованный фельдшерский пункт, профильное снабжение и нормальная эвакуационная техника. Моё наследство вопрос не решит. Запросите средства у администрации района, это ваша работа. Провести перепись и собрать подписи местных жителей нетрудно. Минздравом России утверждены требования к размещению медицинских пунктов и организаций на селе. В поселениях с числом жителей от трёхсот человек создаются фельдшерско-акушерские пункты или здравпункты вне зависимости от расстояния до ближайшей медицинской организации в случае отсутствия других учреждений. Раз такая точка имеется в Вежьем, то и проблем быть не должно. Другое дело, когда уже полученные средства на развитие медицины используются нецелевым образом, с превышением должностных полномочий, разумеется.

Седов посмотрел внимательнее, с прищуром свиных глазок.

— А вы резкий, Матвей Сергеевич! Я вас услышал. Понимаю. Дальняя дорога. Неприятные известия. Потеря родственницы...

— Потеря? Нельзя потерять то, чего не имел.

Седов вытащил из папки лист.

— В таком случае подпишите акт первичного ознакомления с состоянием дома и отсутствием претензий к администрации за период охраны имущества. — На лице главы промелькнула тень улыбки.

Лист лёг на стол. Текст мелкий, плотный. В первой половине — осмотр, во второй — согласие с тем, что администрация не несёт ответственности за имущество на участке, а наследник подтверждает отсутствие претензий. В конце между строк пряталась фраза о передаче ключей на ответственное хранение администрации «для обеспечения безопасности».

Фёдор был прав. Не мытьём, так катаньем. Хоть тушкой, хоть чучелком.

— Не подпишу.

Седов притворно вздохнул.

— Матвей Сергеевич, вы неверно понимаете ситуацию.

— Возможно, — не стал отрицать я.

— Вы здесь один. Без опыта, понимания местных реалий. Дом стоит на отшибе. Мало ли что может случиться? Мы предлагаем помощь. Официальную, заметьте!

— Спасибо. Разберусь.

Диалог нравился всё меньше, как и скользкий мужик, пытавшийся втюхать на подпись филькину грамоту.

Артём у стены сменил позу. Ничего угрожающего — просто переставил ноги. Седов сложил руки на столе.

— Вы очень похожи на Прасковью, молодой человек.

— Внешне? — усмехнувшись, развернулся к выходу.

— Несговорчивостью, Матвей Сергеевич. Несговорчивостью. — Прозвучало как завуалированная угроза, но я и ухом не повёл. — Не сжигайте мосты в первый же день.

— Мостами здесь и не пахло.

Собственный ответ показался двусмысленным. Словно я вложил в слово «мост» совсем не то, о чём подумал.

Смахнув испарину со лба, вышел из администрации с ощущением охотничьей метки на затылке: это меня так Артём провожал взглядом цепного пса, готового по первому свистку хозяина вонзить клыки в горло.

На улице стало прохладнее. Деревня поменяла тембр. Днём стучали вёдра, двери, жужжали моторы, лаяли собаки, сейчас же верховодил глухой рокот реки да слышались редкие голоса за заборами.

У магазина Вера Степановна разговаривала с довольно симпатичной темноволосой девушкой лет семнадцати, подозрительно похожей на её саму. Девчонка держала коробку с лекарствами. При виде меня разговор оборвался на полуслове. Кажется, я немного ошибся в определении возраста фельдшера, женщине было как минимум тридцать восемь. Может, тоже волшебное слово знала?

Вера Степановна махнула рукой.

— Поди сюда, наследник!

Пришлось подойти.

— Знакомься. Алёна, дочь моя. В аптечном пункте помогает. Алёна, это Матвей.

Девушка смотрела открыто, без деревенского прищура и столичного оценивающего сканера. Лицо спокойное, глаза тёмные, внимательные. Красивая не глянцевитостью, а чем-то особым, что выходило за пределы обывательского понимания.

Чистая кожа, чёткая линия губ, тяжёлая коса под капюшоном, прямые плечи. Коробка с ампулами и блистерами смотрелась в её руках уместнее айфона.

— С приездом, — сказала она. — Дом не съел?

— Ещё не вечер. Поутру приходи. Если выживу, чаем ведьмовским напою, — ответил я в той же манере.

Вера Степановна фыркнула. Алёна улыбнулась уголками губ.

— Ну... раз сам ведьмак приглашает, так почему бы не зайти? — Улыбка стала хищной.

Мать строго посмотрела на дочь, та тут же сникла.

— Следи за языком, свиристелка, — сухо, будто чего-то испугавшись, просипела Вера Степановна.

Коробка в руках девчонки качнулась. На верхнем блистере мелькнуло название сильнейшего антибиотика.

— Это кому?

Вера Степановна прищурилась.

— Тебе-то какое дело, молодой да ранний? — от благодушного настроения не осталось и следа.

— Профессиональный интерес, — парировал я.

Алёна глянула на блистер, потом на мать.

— Говорила же! — усмехнулась девушка.

— Не умничай, — поморщилась Вера.

— Матвей, давай начистоту, я в курсе, что ты студент Сеченовки, но совать нос во врачебные дела не позволю, не люблю, знаешь ли, самодеятельности.

— Не извольте беспокоиться, Вера Степановна, я вам не конкурент.

Северянка, ничего не ответив, забрала коробку у дочери и быстрым шагом ретировалась к фельдшерскому пункту. Алёна пошла следом, но, вдруг притормозив на секунду, обернулась.

— Матвей, натопи печь. Хорошо протопи, понял? И не спускайся ночью в подпол. И ещё... беги отсюда без оглядки, пока можешь... — Предупреждение показалось странным, а лицо девушки приобрело острые черты.

Вспомнились слова бабули:

«Местные знают больше, чем говорят, и меньше, чем думают».

Алёна убежала, оставив после себя послевкусие недосказанности.

Догнать? Предложить бочку варенья и корзину печенья за раскрытие тайны? А какой, собственно? Тайны странного подвала, о котором всем известно, но ничего не известно?

Ох уж эти местные. Чем глубже в лес — тем сытый конному не пеший!

К дому пришлось возвращаться в сумерках. Тропа на пригорок едва проглядывалась. Лес за забором сливался в единую чёрную массу. Ворота открылись легко, будто ждали хозяина. Сад встретил влажным запахом земли и травы. На крыльце пришлось замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться.

За стеклом кухни мелькнул свет.

На электрический не похоже, скорее отражение — будто кто-то прошёл мимо зеркала с зажжённой свечой в руке.

Ключ лёг в ладонь. Дверь заперта. Следов на крыльце не видно. Окна целые. Дыхание ровное. Пульс учащён, но объяснимо: усталость, стресс, недосып, новая среда. Галлюцинации отметать не стоит. Мозг дорисовывает всякую небывальщину, подстраиваясь под мутные намёки.

В доме повеяло снегом.

Тонко, едва заметно. Так пах воздух во снах перед дверью.

Совет Алёны упал на благодатную почву. По спине пробежали мурашки. Сам-то я не робкого десятка, но в этой ситуации сыграло много факторов, в частности мрачная атмосфера Вежья, странное поведение поверенного, намёки девчонки. Хочешь не хочешь, а проникнешься. Походу, пора топить печь, пока бабка на огонёк не заглянула.

Чугунная заслонка прикрыта, зола холодная, тяга нормальная, трещин не видно.

Кухня пуста. Гостиная пуста. Приёмная пуста. В кабинете фотографии на месте. Сергей с серыми глазами смотрел со стены. Прасковья пялилась жёстче.

Запах свежевыпавшего снега усиливался в коридоре и будто клубился у массивной дубовой двери. Туда я ещё не заглядывал. Решение, принятое днём, казалось разумным.

Из-за двери послышался тихий звук — будто гвоздём провели по стеклу.

Тело напряглось и замерло. В клинике это называлось ориентировочной реакцией. В жизни — страхом.

Ещё один щелчок. Потом тишина.

Ключи в кармане потяжелели. В прихожей, на лавке, лежал фонарик. До него семь шагов. До двери наружу — пять. Простая арифметика выживания.

Беги, Матвей. Беги!

Дурная голова выбрала фонарик. Свет вспыхнул рассеянной жёлтой окружностью. Луч лёг на половые доски, стены, дубовую панель.

Ничего. Просто старое дерево, ручка, крепкие петли.

Пальцы сжали ключ, кисть дрогнула. В скважину попал с третьего раза. Ригели лязгнули. Из глубины проёма потянуло зимней свежестью. Фонарь осветил каменную лестницу. На верхней ступени серебрился тонкий налёт.

Июнь. Закрытый наглухо дом. Иней. Мистика!

Пульс поднялся. Дыхание сбилось с ритма. Ладони взмокли. Мысли прояснились. Никаких галлюцинаций. Реальный мороз пощипывал ноздри. Кристаллы наледи скрипели под протекторатами подошв.

Пальцы крепче сжали фонарь. Первая ступень отозвалась мандражом по всему телу. Холод поднялся от щиколоток к коленям. За спиной осталась привычная территория. Впереди лежала неизвестность.

Лестница стала круче. Стены сдвинулись, пятно света выхватило грубый камень, серый, влажный, с прожилками.

На шестой ступеньке холод ударил в лицо. На седьмой пахнуло сырой известью, аптечным спиртом и застарелой кровью.

Фонарь дрогнул. Луч сорвался на стену, подсветив царапины. Ровные, короткие, одинаковой глубины, нанесённые рядами.

Знаки напоминали смесь зарубок, старославянской вязи и чего-то чужого, непохожего на привычный алфавит.

Мозг попытался найти рациональное объяснение: строительные метки, учёт мешков с картошкой. Версия развалилась через секунду. У каждого знака имелся центр, как у схемы.

Вероятно, линии несли какой-то сакральный смысл, известный исключительно хозяйке.

Засмотревшись, не заметил, как лестница вывела в подвал.

Первое впечатление оказалось разочаровывающим. Честно говоря, я ожидал увидеть пыточную, пыльный склеп или хотя бы потаённое святилище. Вместо этого перед взором открылось прямоугольное помещение с каменным полом, мрачными стенами и высоким потолком, укреплённым дубовыми балками.

Сухо. Холодно. Чисто. Уж очень чисто для деревенского погреба, даже мышиного помёта не видать. Лишь пустота, скрадывающая звуки шагов.

Единственным предметом интерьера оказалось то самое зеркало. Ростовое, обрамлённое рассохшейся деревянной рамой.

Рама широкая, неровная, местами почерневшая от времени, покрытая даже не резьбой, а какими-то органическими наростами.

Стекло мутное, с зелёными глубинными разводами, как у старых окон в заброшенных усадьбах. По краям — патина, пятна, мелкая сеть трещин. В середине отражение держалось ровнее, но не так, как должно. Луч фонаря казался тусклой жёлтой точкой. Лицо — серым пятном. Стена за спиной — тёмной полосой.

Подозрительный звук шёл изнутри.

К горлу подкатил комок, вынудив нервозно сглотнуть.

По уму надобно вернуться, запереть дверь, дождаться утра, позвонить Радимову, Фёдору, да кому угодно, ведь сказки начали обрастать реальностью! Но туловище имело на этот счёт свои планы.

Пальцы коснулись рамы раньше, чем разум оформил решение.

Дерево ощущалось стылым. Стекло прогнулось под лёгким давлением.

Не разбилось или дало трещину, а подалось вовнутрь, словно водная плёнка. Ладонь ушла по запястье. Кожей ощутил студёное сопротивление, похожее на густой гель. Рефлекс дёрнул руку назад.

Поздно. Зеркало держало. Непонятная субстанция цепко обхватила пальцы, запястье, локоть. В груди ёкнуло, как перед падением с высоты. Фонарь выпал, стукнулся о камень и покатился, разбрасывая по стенам бешеные лучи света.

Мир сложился в узкую серебряную щель. На секунду исчезли вес, дыхание, звук. Тело как будто протащили через холодную мембрану, где кости стали ломкими, кровь — стеклянной, мысли — тонкими прелыми нитями.

Пол ударил в колени. Запахи разом приобрели резкие ноты.

Следуя логике, я оказался по ту сторону Зеркала. Как это возможно? Да никак. Бесовщина, одним словом.

Зато пахло в этом месте практически привычно. Парами спирта, сухими травами, дымом, прогретой керамикой, воском, пылью и чем-то сладковато-горьким.

Фонарь остался по ту сторону, но здесь в нём не было нужды. По стенам горели узкие стеклянные лампы, выдавая молочно-белое марево.

Ни проводов, ни выключателей. Энергию выделяла мутная жижа внутри колб, подвешенных в медных держателях.

Секретная комната оказалась больше подвала. Гораздо больше.

Первым в глаза бросился центральный стол. Длинный, каменный, с желобами по краям и круглым сливом посередине. На шероховатой поверхности виднелась сетка тонких линий, похожих на анатомическую разметку и одновременно на схему электрической платы. В желобах засох бурый налёт.

Вдоль левой стены стояли древние приборы. Реторты с вытянутыми горлами, стеклянные алембики, медные змеевики, подвешенные над глиняными чашами, тигли из чёрной керамики, базальтовые ступки, пестики и прочие приблуды.

На отдельной плите — малый атанор, алхимическая печь с круглым чревом и узкой дверцей. Подле лежали щипцы, крюки, кочерги, ложки для плавки, металлические формы, полоски тонкой кожи с выдавленными знаками.

Схожую разношёрстную коллекцию можно встретить разве что в оккультных лавках. Здесь же предметы выглядели рабочими, а не декоративными, но современные приборы ломали логику ведьмачьей берлоги.

Чего здесь только не было:

Сухожаровой шкаф. Старый, но исправный автоклав. Центрифуга с потёртой крышкой и набором пробирочных роторов. Бинокулярный микроскоп, рядом — коробка предметных стекол, иммерсионное масло, пипетки Пастера, штативы, чашки Петри, стерильные пакеты с марлей и катетерами.

На узком столике — электронные весы, pH-метр, магнитная мешалка с подогревом, лабораторный термометр, стеклянные бюретки, колбы Эрленмейера, мерные цилиндры.

В углу — маленький холодильный шкаф со старым компрессором, обмотанным медной проволокой и сухими веточками можжевельника.

Медленно выдохнув, поскрёб маковку.

Это уже не легенда про бабку-ведьму, а всамделишная лаборатория человека, который умел совмещать несовместимое. Аптекарскую традицию, деревенское знахарство, алхимию допетровских времён и биохимию.

На одной из полок аккуратными рядками стояли склянки с латинскими и русскими бирками:

Hypericum perforatum, Achillea millefolium, Artemisia absinthium, кора дуба, корень дягиля, хвощ, календула, сушёная брусника.

На соседней — банки со странными названиями: «пепел седьмой насыпи», «мох ледяного края», «соль чёрной воды», «желчь безымянной твари». Почерк везде один: острый, сухой, уверенный.

Посреди дальней стены висел шкаф с прозрачными дверцами. Внутри — анатомический ужас.

Колбы с мутными спиртами. Пальцеобразные корни, кусок чешуйчатой кожи, свёрнутый в спираль. Глаз размером с мандарин, покрытый серебристыми жилками. Гигантское сердце с семью камерами. Чёрная игла длиной с ладонь, явно органического происхождения. Позвонок, на котором тонкими линиями были выгравированы знаки. Несколько фрагментов костей, принадлежащих неясно кому.

Перед глазами всплыли занятия по анатомии, гистологии, физиологии. Всякая ткань имеет структуру, а органы — описание. Эпителий, сосудистое русло, иннервация, обмен, функция. Только у этих образцов функция на голову не налезала.

Неведомая рептилия. Незнакомое млекопитающее. Неизвестный класс. Куда ни кинь взгляд, кругом чуждый биоматериал, не принадлежащий привычному миру.

— Ради бога, ничего не трогай, — предостерёг я сам себя.

Правило простое и единственное разумное.

В лаборатории Прасковьи могло лежать всё что угодно: от мышьяка и аконита до спор грибов, кои официальная микология не описывала.

Руки сами потянулись к карману за телефоном. Сеть отсутствовала. Камера включилась, но экран тотчас пошёл мелкой рябью, будто матрица не могла удержать изображение.

Фотография центрального стола получилась чёрной. Вторая — серой. Третья вообще не сохранилась.

— Замечательно, — голос показался чужим и сиплым.

На стене над столом висела доска. Тонкая пластина тёмного дерева, исписанная формулами, схемами и короткими заметками. Среди малопонятных знаков попадались знакомые слова: «экстракция», «осаждение», «фракция», «белковая грязь», «коагуляция», «холодная стабилизация», «железный носитель», «кровь не кипятить».

Рядом — рисунок человечьей руки с выделенными сухожилиями, сосудистыми пучками и точками, похожими на места введения препарата.

Ещё ниже — схема листа растения, где жилки были подписаны не как проводящие пучки, а эзотерическими меридианами силы.

Бабка не просто врачевала травами, она ставила опыты. Быть может, на живых людях.

Эксперименты сами по себе не пугали. Медицинская наука построена на наблюдении, повторяемости, ошибках и чужой боли. Если снять с неё красивую обёртку, увидишь гнилую начинку. Сумасшедшие гении погубили больше народу, чем не менее безумные дикторы.

Напрягало другое: Прасковья работала одна, без поддержки этического комитета, кафедры, коллег, понятных лабораторных записей. И, судя по дому, успешно.

Обойдя стол по широкой дуге, заметил на полу вмонтированные в камень металлические круги. Медь, серебро, что-то чёрное, вероятно, воронёная сталь.

Круги пересекались, образуя сложную схему. Воздух над ней дрожал, словно над горячей плитой, хотя в комнате было холодно.

За ширмой из старого льняного полотна обнаружился узкий операционный угол. Кушетка с кожаными ремнями, металлическая стойка для флаконов, эмалированный таз, набор инструментов.

Скальпели, зажимы, пинцеты, троакар, советские шприцы в металлическом футляре, кетгут, шёлк, ампулы лидокаина, хлоргексидин, спирт.

Рядом — костяные иглы, нож с агатовым лезвием, тонкая серебряная пила, набор крючьев с рунами на рукоятках.

У стены напротив зеркала имелась сушильная зона. Пучки трав, подписанные бирками, свисали с потолочных балок.

Тысячелистник, зверобой, чабрец, ромашка, пустырник, валериана, крапива, иван-чай, сосновые почки. Между ними покачивались ломкие серые стебли гробового клевера, плач-осоки, синельника, прахоцвета, лунного лишая, змеиной ряби, последника.

Подле стояли ящики с песком, золой, солью и мелкими камнями. В одном из них что-то шевельнулось.

Отступив на шаг, заставил себя вспомнить правила:

Ничего не трогать. Ничего не открывать. Ничего не нюхать и желательно не проверять на вкус.

Надо бы пришпилить на видное место протокол безопасности, а то у меня руки зачесались. Дай волю, я тут каждый ингредиент на зуб перепробую — для чистоты эксперимента, так сказать.

Не успел прийти в себя от зеркального мистицизма, как свежая находка заставила пересмотреть всё увиденное ранее под иным углом.

Ни раз и не два я разглядывал полки, шкаф с образчиками, сушильные ящики, но не замечал прохода в следующее помещение, пока не поймал боковым зрением преломление света.

Низкая дверца была мастерски замаскирована магией. Взгляд соскальзывал с неё и уходил дальше, не задерживаясь на деталях.

Похоже, ведовство реально существует!

Подступив впритирку, ощутил знакомый холод. Виртуозно вырезанная дверь из серого камня была всего метра полтора высотой.

Вместо ручки имелась неглубокая выемка под пальцы. На уровне глаз маячила цепочка символов. Те же царапины, только глубже и детальнее.

«Наследие тёмной крови».

Перевод появился в голове готовым знанием. Я столько раз за этот вечер удивлялся, что дальше было некуда.

Психика в стрессовой ситуации способна на многое. Внутренний монолог может имитировать чужой голос. Усталость, страх, сенсорная депривация, необычная обстановка — прекрасная питательная среда для псевдогаллюцинаций.

Пальцы легли в выемку. Дверь без скрипа отворилась вовнутрь, пропуская в тесный тамбур. За ним начиналась ещё одна лестница. Каменные ступени выдолблены в породе. Неровные, влажные, с белыми прожилками кальцита. Воздух пах карстовой пещерой. Где-то внизу капало. Каждый звук возвращался слабым эхом, действуя на нервы.

Лестница круто уходила под лабораторию. Пришлось держаться рукой за стену. Камень под пальцами был истёртым от времени. Геология, которой миллионы лет, несла на себе свежие знаки, вырезанные человеком.

Чем ниже я спускался, тем сильнее становился холод, и вскоре пространство раскрылось пещерой.

Карстовый грот уходил куполом вверх. Потолок терялся в темноте, откуда свисали сталактиты, похожие на зубы дракона. На стенах блестели влажные потёки. Внизу лежала каменная площадка, округлой формы. В центре стоял Путёвой Камень. Прямо как в сказках о Трёх Богатырях.

«Навий Камень».

Истинное название артефакта отпечаталось в сознании.

Мегалит был выше человеческого роста, грубо отёсанный, с вкраплениями твёрдой породы. Шероховатую поверхность покрывали руны.

Древние загогулины шли спиралями, рядами, отдельными узлами, исчезали в трещинах и появлялись снова.

Некоторые знаки залегали довольно глубоко, другие проступали изнутри, как сосуды под кожей. Камень опоясывал круг из чёрной соли или пепла.

Разум всё ещё пытался удержать останки привычного мира. Скрытая лаборатория могла казаться безумной, но материальной. Зеркало — механизмом. Дверь — оптическим обманом. Грот — особенностью участка. Камень — древним культовым объектом, который Прасковья нашла и поверх отгрохала усадьбу. Всё вместе складывалось в невозможное.

Будто мало мне было потрясений, руны на камне вспыхнули, но не светом, а жгучей тьмой.

И вдруг я понял, что стою не у камня, а перед неведомой тропой.

Сам понял или кто подсказал, другой вопрос.

«Нужно обойти. Во что бы то ни стало!» — Мысль легла на подкорку, тихо и настойчиво.

Многотонный мегалит стоял неподвижно, круг из чёрного пепла лежал ровной границей, руны тлели в глубине породы. Никакой двери, арки, фэнтезийного портала. Лишь валун, грот и чувство, что окружающее пространство поджидает верной последовательности действий.

Первый шаг дался тяжело. Воздух стал вязким, словно вокруг тела незаметно поднялась вода. Рунные линии на Навьем Камне от смоляного мерцания перешли к серому градиенту.

Второй шаг. Грот потемнел по краям. Потёки воды на стенах вытянулись в серебряные нити и замерли. Звук собственного пульса ударил по барабанным перепонкам.

Третий шаг. Каменная площадка под ногами будто повернулась на долю градуса. На языке появился привкус железа.

Четвёртый шаг. Сердце в груди оледенело, но остановиться я уже не мог.

Пятый шаг исказил восприятие пространства.

Ещё секунду назад за спиной маячили стены грота и понятный путь наверх. Сейчас же мысли превратились в плоскую ретроспективу.

Никакого объёма. Я будто угодил в ловушку двухмерного пространства.

Шестой шаг погасил и без того бледное свечение флюорита.

Седьмой заставил руны подняться с поверхности и повиснуть в воздухе призрачными фигурами.

Восьмой шаг замкнул круг. Пепел под подошвами вскипел. Сердце болезненно ударило в грудную клетку. Грот разошёлся в стороны, как разрезанная ткань.

На миг перед глазами проступили два разных образа: карстовый грот и серый берег, окутанный мёртвым туманом. Между ними виднелась тонкая грань.

Пол под ногами исчез. Тело провалилось сквозь холодную складку. Кости потеряли вес, кровь потяжелела, кожа ощущалась чужой. В уши ударил глухой рёв, похожий на шум далёкой реки подо льдом. Ладони онемели. В зрачках вспыхнули серые искры, но быстро померкли, вырубив зрение.

Падение длилось меньше секунды и вместе с тем бесконечно долго.

Ступни ударили в сухую поверхность. Открыв глаза, с удивлением огляделся...

Камень глыбился за спиной. Только вот грота больше не было, я стоял на земле, покрытой прахом.

Недвижимый, тяжёлый воздух резал пазухи носа. Неба в привычном смысле не было. Над головой висел мутный свод, подсвеченный изнутри мертвенно-синим.

Ни солнца, ни луны, ни звёзд. Бескрайняя, унылая хмарь.

Под ногами хрустела сухая зола, смешанная с мелкой костяной крошкой. Руны на мегалите всё ещё тлели. Значит, обратная дорога никуда не делась.

Первая хорошая новость за последнее время. Порядок действий — проще не придумаешь. Ходи себе вокруг гусиным шагом, и будет тебе счастье или несчастье, тут как повезёт.

Казалось, получи наследство — и живи себе кум королю, сват министру: что могло пойти не так? Оказалось, могло, и по закону Мёрфи пошло наперекосяк!

Впереди, метрах в ста, виднелся мост. Ветхий, кривой, собранный из чёрных брёвен и костяных подпорок. Часть настила провалилась, перила держались на честном слове, отдельные доски висели над водой на заржавелых скобах.

Под мостом текла угрюмая река. Хотя река — громко сказано. Скорее ручей, жалкий, узкий, вязкий, как свернувшаяся кровь.

Раз камень Навий, значит передо мной Смородина, а та рухлядь и есть Калинов мост.

Ассоциации из детских книжек, школьных пересказов и случайных статей не заставили себя ждать.

Река Смородина, она же граница между мирами. Калинов мост, переход в царство мёртвых. Только сказки малость привирали. Никакого огненного великолепия, полноводной реки душ, былинного размаха не было и в помине.

Всё казалось каким-то больным, истощённым, почти мёртвым. Даже смерть здесь выглядела умирающей.

Почву покрывала сетка трещин. Из разломов местами торчали сухие корни, белёсые, словно пальцы утопленника. На дальнем берегу чернели остовы деревьев. Некоторые стояли голые, другие гнулись к земле. Туман полз между стволами низко, клочьями. Иногда в нём что-то двигалось, но стоило приглядеться, смутные силуэты таяли, а в следующий момент возникали в другом месте.

Оглянувшись в надежде, что мне почудилось, наткнулся взглядом на всё тот же Навий Камень, серый прах и следы ботинок.

Резко накатила запоздалая паника. Подсознание предложило стандартный набор: бежать, кричать, замереть, отрицать. Ни один вариант не подходил.

Бежать некуда. Кричать некому. Замирать опасно. Отрицать поздно. Оставалось... Утолить природное любопытство.

Калинов мост протяжно скрипнул. Первая доска выдержала. Вторая прогнулась. Сердце встало.

Ещё шажок. Перенёс вес с пятки на носок. Обмер. Осмотрелся. Пока живой. Вдох-выдох. Провентилировал лёгкие. Идём дальше.

Чёрная жижа лениво текла внизу. От неё несло духом забытой весны. Неживым, вывернутым наизнанку, как и всё в этом месте.

Крайняя доска вероломно треснула под ногой, но выдержала. Короткий путь оказался самым длинным в жизни.

Не припомню ситуаций, где мне было по-настоящему страшно. Форсирование Смородины можно смело ставить во главу будущего списка.

Дальний берег встретил тишиной. Тропы не было. Лишь прах, сухие корни да вездесущий туман.

Стабильно озираясь, двинулся вперёд, удерживая в голове направление моста. Через десять шагов тот исчез за спиной. Через двадцать пропал звук воды. Через тридцать стало ясно, что по памяти назад не выйти.

Туман съел расстояние. Он не просто закрывал обзор, а будто менял геометрию пространства.

Дерево, замеченное слева, через минуту оказывалось справа. Приметные камни возникали на пути дважды, а то и трижды. Чёткие отпечатки протекторов осыпались, как только я переставлял ногу.

Тропка нашлась, когда надежда на неё растаяла.

Узкая, утоптанная колея неожиданно обозначилась перед самым носом. По краям росла низкая трава, серая, ломкая, покрытая инеем. Припав на колено, всмотрелся в странную растительность.

Листья имели выраженную центральную жилку и мелкие зубцы по краю, как у крапивы, но поверхность была не зелёной, а пепельно-серебристой. Явно неземная флора. Налицо явное отсутствие хлорофилла.

Тропа забрала под уклон. Искорёженные деревья нехотя расступились. В тумане проявились силуэты гигантских валунов, покосившихся идолов и курганных насыпей.

Слева скрипнула осью повозка, хотя ничего похожего на дорогу там не было. Из-за массивного пня докатился тихий плач.

Сжав зубы до хруста, не поворачивая головы, ускорил шаг. Страх стал осязаемым. Несмотря на холод, подмышки взмокли.

Терем возник вдруг и сразу. Вот его не было, а тут он есть.

Запнувшись на ровном месте, задрал голову. Рот сам собой приоткрылся от удивления.

Кровля высокая, ломаная, чёрная, с острыми коньками. Стены под стать. Грандиозный силуэт навис над тропой, будто выброшенный на берег фрегат.

Постройка была четырёхэтажной, чудовищно большой, рубленной из дерева, на сей момент насквозь прогнившего.

Терем дышал на ладан, цепляясь за псевдожизнь крепкими венцами.

Башенки покосились. Резные наличники облезли. Галереи провисли. Окна зияли тёмными провалами, затянутыми рваной паутиной. На крыше лежал серый пепел. Вокруг не было ни забора, ни двора, ни следов жизни.

Терем не казался заброшенным. Он спал летаргическим сном. Собственно, именно такое неприятное ощущение возникло при взгляде на образец древнерусского зодчества.

Массивные двери не были заперты. Створки высотой почти в два человеческих роста держались на огромных петлях.

Рассохшиеся дубовые панели покрывали мастерски вырезанные барельефы птиц, змей, женских ликов, боевых серпов, ветвей и колосьев. Часть резьбы почернела, другая рассыпалась. На уровне груди тянулась глубокая трещина, похожая на рану.

В лицо пахнуло застарелой сажей.

Светёлка встретила габаритами, рассчитанными на циклопа. Потолок высоко, балки в обхват, стол у стены такой, что за ним мог бы разместиться взвод солдат, не толкаясь локтями.

Лавки широкие, тяжёлые. Посуда на полках — отдельная песня. Резные чарки с ведро, ковши с лоханку, железные ножи размером с мясницкий тесак.

В углу громоздилась русская печь, белая когда-то, теперь серая, растрескавшаяся. Устье зияло мерклым провалом. Тяжёлая чугунная заслонка валялась рядом, покрытая инеем. На лежанке мог устроиться человек в два с лишним метра ростом, если не больше.

Бегло оглядевшись с порога, шагнул внутрь. Половицы жалостно скрипнули, но выдержали.

Глаз зацепился за выцветшие тканые полотна на стенах.

Тётенька в белом посреди мёртвого поля, чёрная полноводная река, добротный деревянный мост, птицы с человечьими головами и многое другое.

Любопытство перебороло оторопь. Внутреннее убранство терема было чуждым, оттого ещё более интересным.

Подниматься выше не стал. Ступени выглядели уж очень ненадёжными. На полу возле печи пылились осколки керамики, сухие листья, спутанные нитки и несколько костяных бусин.

Ничего, на что стоило бы обратить внимание. Утлый хлам, не представляющий ценности, разве что археологическую.

В дальнем углу высился комод из морёного дуба. Как только я обратил на него внимание, в мозг ввинтился зов. Это не было похоже на звук или навязанную мысль, скорее на неодолимую тягу, от которой руки безвольно опустились, корпус повернулся, а ноги сами по себе пошли в нужном направлении.

С каждым пройденным шагом призыв нарастал. Грудь сжало давлением, будто сердце на секунду получило вторую ось и стало биться не только вперёд, но и куда-то в сторону.

Антикварный комод не просто манил, он требовал. Ручки из потемневшего серебра захватили рассудок. Умом я понимал, что дело не в самом предмете интерьера, а в чём-то другом.

Нечто необъяснимое звало с такой силой, что я в буквальном смысле задыхался от ментального натиска.

Боль стала нестерпимой, калёные спицы воткнулись в виски, нейроны отвечали яркими вспышками, сознание сбоило, но я с бараньим упрямством брёл вперёд, влекомый силой, выходящей за пределы понимания.

На верхней крышке лежал слой столетней пыли.

Не подходить! Я подошёл. Не открывать! Рука против воли легла на правый край.

На древесине жирными белоснежными линиями проступили руны, складываясь в защитный узор.

Я знать не знал ни единого знака, но пальцы двигались сами собой.

Нажать на сучок. Провести ногтем по трещине. Повернуть серебряную ручку вниз. Коснуться тремя пальцами ледяной костяной вставки. Охранные чары противились. Подушечки кольнуло ледяными иглами. Выступила кровь.

Кто-то твёрдо орудовал рукой, будто я был марионеткой, что, по сути, являлось правдой.

Оно было живым, настырным, страшно далёким. Сущность не говорила словами, но смысл был ясен как божий день...

Нельзя оставлять ЭТО здесь!

Если Свод достанется Ей, порядок вывернет мехом вовнутрь. Жизнь обратится смертью, смерть станет жизнью. Рубежи рухнут, и воцарится хаос!

Замок комода щёлкнул. Верхняя панель отошла в сторону, вскрывая тайник. Внутри оказался ларец, вырезанный из спрессованного льда.

Ухватившись за артефакт, на удивление, почуял ладонью тепло. Настоящее, человеческое, почти солнечное. Крышка беззвучно откинулась в сторону.

Внутри на бархатной подложке лежал узкий флакон из горного хрусталя. Жидкость в нём мерцала серебром, густым, как ртуть. Она словно дышала, вторя пульсу.

На донце рдел осадок микроскопических искр, похожих на взвесь коллоидного золота, если бы коллоидное золото умело заглядывать в душу.

С медицинской точки зрения пить незнакомую жидкость из древней захоронки не просто рискованно, а справедливо считалось верхом идиотизма. Всё равно что выхлебать полстакана ртути, надеясь на благоприятный исход.

Ботулотоксин, алкалоиды, тяжёлые металлы, неведомый яд, галлюциногены, бактериальная культура, грибковый метаболит.

Вариаций помереть столько, что организм должен был на инстинктах самосохранения заблокировать потуги руки. Не заблокировал, а, наоборот, подтолкнул.

Фиал оказался у губ.

Жидкость пахла талой водой, мёдом, горькой корой и свежей кровью. Я сделал глоток, за ним второй и сам не заметил, как бутылёк опустел.

Ничего не случилось. Абсолютно.

Гром не грянул. Мужик не перекрестился. Озарение с небес на голову не упало.

Горькое тепло скользнуло по пищеводу, улеглось в желудке и исчезло без следа. Сердце билось быстро, но ровно. Дыхание нормализовалось. Рассудок вернул чёткость. Отравление могло начаться позже, но в эти секунды организм помалкивал.

— Дебил! — бросил я в пустую светлицу.

Терем ответил скрипом.

Звук явно шёл снизу, из подпола. Зола возле печи дрогнула. Воздух стал тяжелее. Ледяная корка, расходясь от стен, начала расползаться по трухлявым половицам.

«Бежать!» — прострелившая мозг мысль виделась единственно верным решением.

Швырнув пустой флакон обратно в ларец, а сам ларец — в тайник, поспешил на выход.

Путь назад нашёлся быстро. Тропа за дверью вопреки ожиданиям оказалась на месте. Туман сгустился, но не перекрыл дорогу полностью.

Торопливо меряя шагами чужую землю, едва сдерживал желание сорваться на бег. Останавливали от непродуманного поступка лишь невесть откуда взявшиеся клочки знаний о местных реалиях.

В Нави беготня вслепую может аукнуться неприятностями и непременно аукнется, если не следовать неписаным правилам.

Слева в гуще тумана показался силуэт. Высокий, неподвижный, с длинной рукой, опущенной вдоль тела. Останавливаться не стал. Ну его на хер. Выглядит опасно, а у меня из оружия — дрожавшие руки и подкашивающиеся ноги.

Тропинка вела вниз. Знакомые ориентиры оказались на местах. Трухлявый пень, за которым кто-то плакал, курган, серый валун, покрытый сухим мхом, ещё один камень поменьше и, наконец, чёрный ручей впереди.

Калинов мост выглядел гораздо хуже, чем в первую нашу встречу. Или же по эту сторону восприятие улавливало больше деталей, открывая полную картину беспросветного упадка.

Вода стала чуть темнее. На поверхности мелькали мелкие золотистые точки, которых я не заметил ранее.

Добравшись ровно до середины, краем уха расслышал шёпот множества голосов. Слабых, надтреснутых, почти беззвучных. Жижа под мостом поднялась на палец, затем опала.

Кажется, река только что вздохнула. Или не кажется?

Процесс повторился. Густая поверхность пошла мелкой рябью. Со всех ног ринувшись вперёд, едва не сверзился вниз, запнувшись о гнилую доску.

Пронесло. За малым не ухнул в ручей. Даже не знаю, что бы со мной было, окунись я в воды Смородины, но точно ничего хорошего! Без всяких навеянных знаний ясно: жидкость в речушке токсична или того хуже... Не зря же её нарекли рекой душ, по аналогии со Стиксом.

Навий Камень стоял на прежнем месте.

Руны горели всё тем же мерклым сиянием. За туманом не было видно ни моста, ни терема, но где-то далеко, в глубине мёртвого мира, прокатился низкий треск. Что-то ломалось изнутри, будто паковый лёд под тяжестью атомного ледокола.

Шаг вокруг камня. Второй. Третий. Четвёртый. Пространство резко изменило свойства. Навь сжалась до точки. Сердце провалилось, тело пронизало ледяными иголками.

Карстовый грот вырос из ниоткуда. Раз — и готово.

Путевой мегалит стоял на своём месте в центре площадки. Где-то капала вода.

Отшатнувшись, опёрся плечом о каменную стену и только тогда чётко осознал, что я дома. Я вернулся!

Желудок съёжился. Во рту появился тот самый горьковатый привкус золотой жидкости. Внезапно навалившаяся усталость косой ударила под колени. Страх отступил, но вместо него зародилось ощущение, что я совершил непростительную ошибку.

Ноги понесли наверх. Лаборатория Прасковьи встретила молочным светом ламп. Здесь всё было на своих местах: стол, реторты, центрифуга, шкаф с образцами, сушильные балки. Зеркало в стене мутно блеснуло. Подойдя вплотную, замер в нерешительности. А вдруг не выпустит и что тогда делать? Доедать корешки?

Выпустило. Разве что пинка под зад не дало. Возвращаться оказалось ещё противнее, чем входить. Туловище обволокло мерзким гелем и меня буквально выплюнуло наружу.

Холод. Серебряная щель. Болезненный удар правым коленом о каменный пол.

Фонарь лежал у стены и всё ещё светил. Луч упирался в зеркало, не оставляя бликов. Поднявшись, подобрал фонарик и осмотрел ладонь. На коже возле запястья темнели точки. Мелкие, почти незаметные, но неприятно болезненные. Надо бы обработать, пока заразу какую не поймал.

В доме наверху было тихо. Плотно прикрыв дверь в подвал, запер на два оборота от греха подальше. И, прислонившись спиной к косяку, шумно выдохнул.

Живой!

✹✹✹

Где-то очень далеко, за пределами границ Яви, треснул древний божественный конструкт.

В подполе терема саркофаг из чёрного льда покрылся светящимися трещинами, крышка пошла паутиной разломов.

Острые осколки, звеня хрусталём, разлетелись по сумрачной крипте. Из саркофага поднялся мертвенно-ледяной туман, густой, пропахший кровью и стылой землёй.

Высокая, красивая женщина сделала первый вдох после тысячелетнего сна. Веки дрогнули, глаза открылись. Лазоревые зрачки расплескались тьмой. Белки наполнились мраком, а длинные ногти приобрели графитовый блеск.

Тёмная Богородица... вернулась!

Глава 4

Мысли путались клубками. Трезво анализировать произошедшее не получалось.

Какой там анализ, когда тело ощущалось промороженным бревном! Холод вцепился в туловище и не думал отступать, хотя Навь давно осталась позади, зеркало снова стало мерклым зеленоватым стеклом, а проклятая дверь надёжно заперта на два оборота.

Холод засел глубже. В губчатом веществе позвонков, рёбрах, длинных трубчатых костях. Красный костный мозг, гемопоэз, стволовые клетки, эритроидный росток были поражены какой-то хренью, вымораживающей плоть.

Память услужливо подкидывала умные слова из учебников, но легче от них не становилось.

На кухню дополз по стенке. Чайник стоял на плите, кружка рядышком, вода в графине. Руки потянулись за гранёным стаканом. Горло приняло три скупых глотка и сжалось. Желудок отозвался кислой отрыжкой.

Золотой эликсир, выпитый в тереме, напомнил о себе приятным теплом где-то под сердцем, но кайфовал я недолго.

Появилась боль. Поначалу тупая, саднящая. Вслед за ней ощущения стали ноющими, как при высокой температуре, когда ломит суставы, а кожа выгорает изнутри.

Через минуту болевые импульсы добрались до хребта. Позвонки словно разобрали и собрали сызнова, один за другим, от крестца к шее. Межпозвоночные диски наливались свинцом. По спинному мозгу прошла электрическая волна. Пальцы скрючило судорогой, ногти впились в ладони. Поднялся жар.

Термометр нашёлся в кухонной аптечке. Ртутный, старый, но рабочий. Сунув под мышку, рухнул на стул. Организм пошёл вразнос.

Тридцать восемь и семь. Через десять минут температура поднялась до тридцати девяти и четырёх.

Дальше измерять было бессмысленно. Я уже закинулся горстью жаропонижающих и вылил на себя полведра слабого раствора уксуса. Зря потратил силы. Не помогло.

Кожа горела, изнутри тянуло холодом. Два полярных состояния уживались вместе, не конфликтуя друг с другом. Огонь кипятил кровь, лёд промораживал кости.

Человечья физиология такого глума над логикой не предполагала. При лихорадке сосуды кожи сужались на подъёме температуры, затем расширялись, выделяя пот.

В настоящий момент я не потел вовсе, аккумулируя прорву тепловой энергии, и ничем хорошим это не закончится. Сбой механизмов терморегуляции уже случился. Дальше гипертермия и, собственно, смерть.

До небольшого полочного зеркала добрался на чистом упрямстве.

Лицо выглядело чужим. Серые глаза выцвели и казались сухими. Скулы стали резче. Губы посерели. Зрачки реагировали на свет неравномерно. Левый сузился быстрее правого, следом оба дрогнули, будто радужка пыталась вспомнить, что такое нормальная иннервация и зачем она нужна.

На коже шеи проступила сеть тёмных поверхностных линий. Тонкие штрихи шли от ключиц к горлу, расходясь под нижней челюстью, исчезали и появлялись снова ближе к вискам.

Аллергическая реакция? Сосудистый спазм? Токсическое поражение? Галлюцинаторная интерпретация сыпи?

Пальцы коснулись шеи. Линии ушли под кожу. Тело согнуло над раковиной. Желудок скрутило спазмом и вывернуло горечью. В голове что-то щёлкнуло. Затылок прострелило острой болью.

Пол ушёл из-под ног. Зрение сузилось до чёрной точки. Пропал слух. Сердце встало на длинную паузу, настолько длинную, что мозг успел отметить: если это асистолия, а дефибриллятора под рукой нет, то...

Мотор дёрнулся, удар был сильным, но неправильным. За ним второй. Третий. Ритм сбился, пошёл частыми толчками. Пароксизмальная тахикардия, паническая атака, токсическое действие неизвестного алкалоида, электролитный сдвиг?

Хрен его знает! Дифференциальный ряд в норме, только...

Щека встретилась с кухонным полом. Дерево показалось тёплым. Или кожа перестала различать температуру.

Рассудок засбоил, выдав ретроспективу разрозненных кадров.

Свет, белёный потолок, серебристая жидкость, чёрный мост, раковина, Вера Степановна, Алёна, прогнившая лодка, рваные сети, Фёдор, женщина, ласкающая пальцами оледенелые колосья пшеницы, боевой серп, снежинка, снова пол.

Плёнка закончилась, и пришёл он...

СВОД!

Вначале была боль, организованная в смысл. Нервные импульсы получили подпись. Мышечные конвульсии стали строками отчёта.

С каждым ударом сердца сознание фиксировало новые данные: частота, ритм, вариабельность, кислород, давление, температура, воспалительные маркеры.

Цифрами здесь и не пахло. Пахло убойными ощущениями, которые мозг переводил в понятные единицы.

«СВОД ЖИВЫ АКТИВИРОВАН.

Первичная инициализация носителя.

Совместимость: критически нестабильная.

Кровь: тёмная наследственная линия подтверждена.

Линия отца: навий резонанс / чёрная примесь / устойчивость к некротическому распаду.

Линия близких родственников: ведьмовская адаптация / договорная метка Нави / переносимость пороговой среды.

Риск: критический распад тканей при ростовой перегрузке — 87%.

Риск: иммунный шторм — 72%.

Риск: нейронная фрагментация — 64%.

Риск: смерть носителя — допустимый предел превышен.

Умных слов было много. Визуальных образов ещё больше. Со мной говорил хирургический протокол, которому плевать, кто там орёт от боли благим матом.

Свод бесстрастно фиксировал информацию. В этот момент я не задавался вопросом, что это такое, почему оно звучит в голове, как испорченная умная колонка и долго ли мне жить осталось с такими-то параметрами.

Я попросту визжал как свинья, катаясь по полу, ведь анестезии никто не предложил.

Вот она расплата за любопытство!

Костный мозг вскипел. Внутри тазовых костей, грудины и позвоночника появилась горячая пульсация.

Свод показывал её как карту: красные очаги гемопоэза, раздражённые стволовые ниши, выброс цитокинов, колонии предшественников, ускоренное деление. Лимфоциты шли в кровь волной, но часть тут же разрушалась.

Слишком много сигналов. Чересчур много чужих ключей. Иммунитет принимал здоровую плоть за заражённую ткань и готовился сжечь поле боя.

«Коррекция».

Скупое слово ударило по мозгам кувалдой.

По венам прошла морозная волна. Не та, Навья, мёртвая и клейкая, как мастика. Другая. Весенняя, чистая, будто талая вода.

Она обволокла лимфоциты, приглушив агрессию, связала самые злые рецепторы. В голове вспыхнули термины: HLA-комплекс, цитокиновый каскад, интерлейкин-6, фактор некроза опухоли, комплемент, аутоиммунная реактивность.

Рядом встали слова, коих не было ни в одном из учебников: живородная матрица, руническая толерантность, тёмнокровный буфер, навий фильтр распада.

Если бы не кровь отца...

Знания пришли сами по себе. Народились яркой мыслью и тут же закрепились на неокортексе семантической памятью.

Отцовская линия несла не магию как таковую, а способность противостоять тлену там, где живое конфликтовало с мёртвым.

Навий резонанс, чёрная примесь, проклятая устойчивость. То, что в обычной жизни могло стать меткой прокажённого, сейчас работало как противогнилостный каркас.

Ткани не расползались от контакта с чужой силой. Белки не сворачивались в ядовитую кашу. Митохондрии не уходили в полный отказ.

Ведьмовская адаптация держала контур. Бабкина линия была слабее отцовой, но значимо гибче по функционалу. Там не было подпитки тёмной энергией, зато присутствовал генетический опыт договоров с Навью, поколенческая терпимость к пороговым веществам, странная иммунная память, то есть способность системы запоминать ранее встречавшиеся патогены и реагировать на их повторное появление быстрее, сильнее и эффективнее. Ключевой механизм адаптивного иммунитета, который позволяет организму оперативно распознавать и обезвреживать известные угрозы до того, как они нанесут значительный вред.

Только касалось это не привычной биологии, а магической составляющей ядов, проклятий, тлетворных рун и прочих пока малопонятных штук.

Свод цеплялся за наследственные крючки и не давал росту расползтись метастазами злокачественных опухолей.

Без двух линий я бы сгнил изнутри за первый же час адаптивной трансформации.

Мысленная нить оборвалась. Мышцы скрутило спиралью. Икры свело так, что стопы выгнуло дугой. Пальцы рук окаменели. По сухожилиям прошла режущая боль, будто каждое проверяли на разрыв.

Свод развернул картину соединительной ткани: коллагеновые пучки, эластиновые волокна, сухожильные влагалища, микротравмы от долгой ходьбы, старые ушибы, детдомовские драки, спортивные нагрузки, плохой сон, дефицит нормального питания в подростковом возрасте.

Всё это стало видно сразу, будто под нос сунули медицинскую карту.

«Ремоделирование: запрещено.

Недостаточно ресурсов.

Стабилизация: первичный уровень».

Краем сознания отметил, что Свод не совершенствовал тело, а лишь не давал ему развалиться. Процесс ощущался противоестественно, так как проходил без моего участия.

Внутри туловища работала божественная система. Мотив её прост и понятен: не дать сдохнуть носителю. Помрёт носитель, Свод растворится без следа. Он бился не за мою жизнь, а за свою псевдожизнь.

За соединительной настала очередь нервных тканей.

Меня ждала самая жуткая часть.

Боль в костях можно потерпеть. Судороги в мышцах тот ещё ад, но я выдержал. Жар, холод, тахикардия, рвота — то такое. Мелочи.

Нейроны же не терпели топорного вмешательства.

Мозг работает на тонких градиентах, ионных каналах, синаптических щелях, медиаторах. Стоит изменить проводимость — и человек перестаёт быть человеком.

Свод беззастенчиво влез и туда, оставив единственный выбор: терпеть и не ныть.

Ибо нечего совать пытливый нос, как скажет Фёдор, куда собака хер не совала.

Встрял по глупости, и вот итог. Пускаю пену на полу кухни, корчась от непередаваемых ощущений. Ещё и мысль оформлять успеваю. Правда, клочками, на связность не осталось сил.

Затылочная часть рванула фейерверком. Перед внутренним взором развернулись слои восприятия. Сетчатка. Зрительный нерв. Хиазма. Латеральное коленчатое тело.

По ним прошли золотые нити, вонзаясь не в ткань, а в рабочие функции.

Я узрел детали окружающего пространства без помощи глаз. Ощутил тепло газовой плиты в разных диапазонах. Холод, исходящий от оконных стёкол, влажность воздуха, солевой след ладоней на полу, тонкие крупицы травяной пыли.

Многообразность немыслимых ощущений на мгновение стала доступной, но крайне болезненной.

Человек не приспособлен воспринимать мир таким экзотическим способом: это против его природы и медленно сводило с ума. Мозг пытался адаптироваться, получалось из ряда вон плохо.

«Перегрузка».

Восприятие перешло на новый уровень.

Каждая пылинка получила своё назначение. Щели в полу казались смертельной угрозой. Сердце норовило вырваться из грудной клетки. Дыхание наждаком шлифовало гортань.

В мозгу зарделось предупреждение о нейронной фрагментации. Избыточный поток сенсорных данных грозился растерзать концентрацию внимания на куски.

Свод начал отсекать лишнее, закрывать каналы, ставить фильтры. Словно хирург, пережимающий сосуды зажимами, пока пациент теряет кровь литрами.

Сознание содрогнулось.

На секунду появились чужие воспоминания.

Зелёная вода под весенним льдом. Поле, где из чёрной земли тянулись костяные ростки. Женские руки, перепачканные кровью новорождённого младенца. Исполинское дерево, в корнях коего разместился царственный терем. Ясное лицо без черт, чрезмерно красивое с человеческой точки зрения. След богини в механизме, созданном не ради забавы, а чтобы перезагрузить порядок, придать ему новые смыслы.

Жива — славянская богиня жизни, весны, плодородия, рождения. Её имя созвучно со словом «жизнь» и отражает суть — олицетворение начала во всех его проявлениях.

Свод принадлежал божеству в женском обличии! Собственно, её воля заставила принять мутный эликсир. Именно она повинна в том, что ныне происходит!

Следом за осознанием пришла тьма.

Тяжёлая, голодная, холодная, как могила в феврале.

Чёрная примесь отцовской крови, ощутив угрозу, поднялась на зов, словно зверь из глубокой берлоги.

Свод отшатнулся, но не разорвал связь. Напротив, использовал черноту как прокладку между живой силой и навьим распадом.

Кровь отца спасала и, наряду с этим, марала всё, к чему прикасалась.

Свод вывел новый блок:

«Геномная карта: частично доступна.

Человеческая основа: стабильна.

Тёмная кровь: активирована.

Ведьмовская линия: активирована.

Чёрный след родства: обнаружен.

Конфликт: Жизнь / Навь / Ересь Чернобога.

Решение: временное равновесие».

Слово «временное» решительно не понравилось, но я не успел развить мысль. Тело изогнуло и сразу же скрутило бубликом.

Крик сорвался на хрип. Воздуха не хватило. Диафрагма спазмировала, межрёберные мышцы сжались. В грудной клетке будто провернули раскалённый ворот. Сердце опять сбилось. Раз, два, пропуск, частая дробь. Перед глазами всплыла собственная ЭКГ, не нарисованная, а прочувствованная нутром: узкие комплексы, удар, пауза.

Свод вторгнулся в проводящую систему. Синусовый и атриовентрикулярный узлы, пучок Гиса, волокна Пуркинье.

Золотая сетка легла на сердце, понудив вспомнить нормальный ритм.

«Стабилизация сердечного контура: выполнена.

Цена: истощение глюкозы, электролитный расход, мышечные повреждения.

Рекомендация: вода, соль, углеводы, покой».

Великолепная рекомендация. Валяюсь под столом. В прямом смысле!

После вояжа в царство мёртвых и божественной перепрошивки организма Свод советовал воду, соль, углеводы и покой. В этом было что-то родное, знакомое.

Подняться удалось через несколько минут бесплодных мытарств.

На полу виднелись биологические следы: пот, моча, слюна, рвота, что-то коричневое.

Алчно присосавшись к графину, опустошил на треть. В шкафу отыскалась соль, в хлебнице — сухари, в сахарнице — дубовый рафинад. Организм принял дары и попросил добавки. Я смёл всё подчистую и полез шуршать по шкафчикам.

Почуяв на зубах скрип сырой гречки, притормозил. Не хватало с несварением слечь.

Свод молчал, но недолго. В поле зрения появилась машинописная строка. Текст непонятным образом отпечатался на внутренней стороне сетчатки или того глубже.

Точно не скажу, ибо знаниями на эту тему система не поделилась.

«СВОД ЖИВЫ.

Носитель: Матвей Сергеевич Левин.

Статус: норма.

Инициализация: 31%.

Базовые ветви: лекарское дело / травничество / алхимия.

Дополнительный контур: тёмная кровь.

Внешний навий след: присутствует.

Вмешательство Мораны: не обнаружено».

Финальная строка заставила поднять голову.

Морана...

Красивое женское имя легло на подкорку задним числом. Саркофаг. Терем. Чёрный лёд. Платиновые волосы.

Я никак не мог этого видеть, но вместе с тем чётко понимал, что информация достоверна. Здесь не было места дурному сну, галлюцинациям, верованиям, мистике и прочим атрибутам зарождающегося помешательства. Всё, что со мной случилось, произошло наяву. Факт, который не подлежал сомнениям или иным трактовкам.

Свод не показывал картинку, но после выпитого эликсира с былинной Навью установилась прочная связь. Богиня пробудилась. Знание не требовало доказательств.

Но... честно говоря, лучше бы я поехал кукухой. Мир явно не станет прежним. И как теперь жить, ума не приложу...

Мифы, сказания, легенды вдруг ожили и затянули с головой в топкое болото. Переварить подобное непросто, особенно когда над тобой стоит Свод. Чем бы он ни был.

Инициализация длилась до рассвета.

К утру тело стало чужим, но управляемым. Температура упала до тридцати семи и восьми. Голова трещала, будто череп изнутри шлифовали наждаком. Мышцы вибрировали после каждой попытки подняться на ноги. На коже больше не было тёмных линий. Подушечки пальцев покрывали мелкие точки, похожие на следы от тонких игл.

Они не воспалялись, не кровили, но Свод их отметил как «контакт с охранным контуром Мораны».

Чем аукнется проникновение в обитель богини, оставалось догадываться.

По сути, я, сам того не желая, прикарманил чужое добро, что было против собственных принципов.

За крысятничество в детдоме карали жёстко.

Явится по мою душу хозяйка, и что я скажу?..

«Помилуйте, тётенька, меня понудила ваша коллега по пантеону?»

Не прокатит. Она из меня калёными щипцами ворованный Свод вырвет да в Смородине утопит. Прямо под Калиновым мостом. Для профилактики. Чтоб другим неповадно было!

Интерфейс слушался неохотно. Может, калибровку до конца не прошёл или я в такой степени тупой, что не смог наладить взаимодействие...

Глядеть на личные параметры оказалось проще всего. Если сосредоточиться на руке — появлялась неяркая схема: кожа, сосуды, сухожилия, локальная температура, следы микротравм, уровень воспаления, но стоило перевести взгляд на неодушевлённый предмет, как Свод тут же затухал.

Игра в переглядки с кружками, тарелками и чайником длилась до тех пор, пока не обратил внимание на пучок сухой травы возле печки.

Свод внезапно ожил, подав текст на сетчатку.

«Объект: Achillea millefolium / тысячелистник.

Состояние: идеальная сушка.

Активные фракции: дубильные вещества, флавоноиды, эфирные масла, алкалоидный след.

Применение: кровь / воспаление / раневые поверхности.

Риск: аллергическая реакция».

То есть... я теперь смогу любую траву разложить по полочкам?

Не впечатляет. Уже несколько лет как имеются приложухи на смартфонах, способные выдать по скану любую информацию о флоре. Хотя...

Придурок! В Нави встречались такие вершки да корешки, что местной науке и не снилось. Только туда я точно не ходок. Морана вмиг срисует, а дальше — омут под Калиновым мостом. Буду от скуки местные водоросли систематизировать до скончания веков.

Пялиться на пучок тысячелистника — дело, бесспорно, занятное, но не настолько, чтобы тратить на него весь день.

Лаборатория Прасковьи дожидалась внизу.

Спускаться туда в таком состоянии глупо. Тело работало на аварийном питании, башка звенела, руки подрагивали, но сидеть наверху, дожидаясь следующего приступа, было ещё хуже.

Необходимо понять, что именно доступно, какие границы имеет интерфейс и что такое Свод, в конце концов?

Нет, разумеется, я имел некое туманное представление, но далеко не полное.

Важно! Система, созданная богиней, вовсе не то, что мог себе вообразить завзятый геймер.

Свод не предназначался для людей, не тестировался на людях и, в принципе не имел связи с земными реалиями.

Лютую смерть отвела кровь, точнее, геномные маркеры отца с бабкой. Если бы не они...

Даже представлять не хочется. Но раз я уже имею то, что имею, грех не воспользоваться возможностями.

Здесь и появлялся первый вопрос.

Каким образом приблуду обратить во благо, не сыграв в ящик?

Богиня Жива её пилила под себя. Что-то там с порядком связанное. Только мне от этого пользы никакой.

Я не собирался кроить, ломать или строить новую реальность на месте старой. Не по Сеньке шапка. Тогда что... Бродить по полям, лесам и лугам? Травы классифицировать? Оно мне надо?

Стоп!

Базовые ветви: лекарское дело, алхимия. Вот это уже ближе к телу!

Первая профа вопросов не вызывала. Алхимия посложнее будет.

Это вам не пуп грязным пальцем ковырять, а эзотерическое учение, существовавшее в различных культурах на протяжении тысячелетий. Философское протонаучное направление, сочетающее элементы натурфилософии, сакральных материй и технохимических процедур.

В этом и состояла основная проблема. Знаний катастрофически не хватало, а чтобы получить хоть что-то, надо спускаться в лабораторию. То есть приблизиться на шаг ближе к Нави.

По спине пробежал холодок. Перед глазами появился образ рослой женщины, пугающий до жути противоестественной красотой и величием.

Морана, конечно, не леди Димитреску, но где-то рядом.

Лестница вниз уже не казалась такой загадочной. Иней на верхней ступени растаял, оставив тёмное пятно. Подвал встретил пустотой и зеркалом. Ничего необычного, всё в пределах нормы.

Здесь-то и крылся подвох... Буквально несколько часов назад я воспринимал наследие Прасковьи как мистицизм, эзотерику, чернокнижие, а сейчас не находил причин для беспокойства. Что это, если не прямое воздействие Свода на психику?

По идее, я должен биться в истерике, мчать к Вере Степановне, чтобы та вызвала санитаров, щипать себя за седалище, но нет, воспринимаю случившееся как должное, будто родился в мире, где магия является нормой.

Мембрана в этот раз пропустила иначе. Без того гадкого ощущения, словно я продирался через сфинктер Лизуна.

Лаборатория встретила молочным светом, запахом трав и сухим холодом. После ночного откровения приборы выглядели не чудом, а рабочим инструментом. Опасным, чужим, но действенным.

Свод отреагировал опасливо. Прямо как вирусолог на вскрытый бокс со спорами сибирской язвы.

«Среда: смешанная.

Риск: токсический / биологический / рунный.

Рекомендация: не вскрывать неизвестные сосуды».

Хорошо, хоть в этом мнения совпали.

Первый час ушёл на инвентаризацию. Земные травы система определяла уверенно. Навьи компоненты — хуже, с помехами.

На «морянском мху» интерфейс затроил, выдав предостережение о некротическом резонансе. На чёрной банке с надписью «пепел седьмой насыпи» поставил красный маркер и запретил контакт.

Низкий уровень, ага.

Фраза о несоответствии появлялась достаточно часто.

Слишком рано для изучения образцов из шкафа, чёрных солей, кой-каких трав. Низкий уровень для работы с костяными инструментами и рунной горелкой.

Половина лаборатории была помечена красным. Раздражение быстро сменилось пониманием. Свод не ограничивал из вредности. Слабое человеческое тело едва пережило инициализацию. Любой сильный ингредиент мог закончить то, что эликсир начал.

На столе нашлась лабораторная тетрадь. Плотная бумага, жёсткая обложка, сухой почерк. Большая часть записей была непонятной, но некоторые страницы выглядели знакомо.

«Глаза. Бельма. Воспаление. Слёзный гной. Чёрная соль не подойдёт. Начинать с малого».

Ниже — рецепт, перечёркнутый трижды.

Ингредиенты вроде простые, кроме одного: ромашка, календула, очанка, медная вода, капля могильного хлада, фильтрация через серебро.

На полях заметка: «кошки переносят хуже собак, дозу делить на четыре приёма».

За дверью лаборатории где-то сверху раздался слабый звук, похожий на хриплое, почти беззвучное мяуканье.

Пришлось возвращаться через зеркало, подвал, лестницу, коридор. На кухне никого. В прихожей тоже. Мявкало со стороны выхода.

Пациент Прасковьи? На ловца и зверь бежит? Совпадение? Не думаю!

Старый плешивый кот сидел у двери.

Вернее, не сидел, а держался на лапах из последних сил. Серый, со слипшейся шерстью, отощалыми боками и костистым хребтом. Одно ухо надорвано. Хвост кривой, как кочерга. Глаза мутные, белёсо-серые, с красными прожилками по краям. В уголках — коричневатые дорожки. Кот глядел сквозь меня. Голова поворачивалась на звук, но зрачки не реагировали на свет.

— Вот только тебя не хватало, — кошак, раззявив пасть, выдавил сухой хрип.

Свод вспыхнул.

«Объект: Felis catus.

Возраст: 16 лет.

Состояние: истощение / обезвоживание / хроническое воспаление глаз / нарушение координации.

Зрение: резко снижено на 93%.

Предварительный диагноз: хронический кератоконъюнктивит, сосудистое бельмо роговицы, вторичная бактериальная контаминация.

Сопутствующее: артроз, паразитарная нагрузка.

Риск септического осложнения: низкий / слепота частично обратима при восстановлении прозрачности роговицы».

Присев на корточки, протянул руку.

Кот отшатнулся и едва не упал. Лапы дрожали. Координация плохая, но до неврологической катастрофы далеко. Скорее слабость, возраст, боль в суставах и слепота.

Глаза реально были проблемой. Роговица тусклая, васкуляризованная, с поверхностными рубцами. Хронический кератит, возможно, после герпесвирусной инфекции или застарелой травмы.

У кошек такое случается. Без нормального лечения воспаление тянется месяцами, роговица мутнеет, сосуды ползут туда, где их быть не должно, зрение падает почти до нуля.

Лечить животное без ветеринарного образования — плохая идея. Оставить слепца умирать у порога — ещё хуже.

Прасковья, вероятно, знала этого пациента. Кот не боялся дома. Может, приходил когда-то. Харчевался здесь. Бабка его подлечивала, пока была жива, а после смерти воспаление вернулось и довело глаза до бельма.

— Спокойно, не фырчи. Сам ведь припёрся. Резать не буду. — Кот не поверил.

На кухне нашлась миска. На скорую руку развёл пару ложек сухого молока в тёплой воде, накрошил сухарей. Кот нашёл посудину по запаху, ткнулся носом мимо края, но быстро приноровился и начал осторожно лакать.

Свод фиксировал каждое движение.

«Обезвоживание: умеренное.

Рекомендация: мягкая фиксация, промывание, местный препарат, микродоза противовоспалительного контура».

На слове «препарат» в голове щёлкнуло.

Рецепт. Дряхлый кот у двери. Свод с ограниченным диагностическим контуром. Первый пациент. Не человек, конечно, но существо живое, а значит, ему можно помочь, если не испугаться собственной некомпетентности.

Работа началась с обычных процессов.

Закипятил воду. Вымыл руки до локтей. Здесь не стерильная операционная, но лучше, чем ничего.

Кошак дал промыть глаза только после того, как устал сопротивляться. Гнойные корки раскисли. Под ними открылись воспалённые веки, красная конъюнктива и поверхностные эрозии.

Свод подсвечивал зоны риска.

Потрясающий инструмент. До таких технологий земной медицине ой как далеко.

Заурядная процедура облегчила состояние. Кот перестал хрипеть и лёг на бок, тяжело дыша.

Уложив обессиленное тельце на старый рушник, вернулся в лабораторию.

Капли — одна из самых требовательных форм. Стерильность, pH, осмолярность, отсутствие грубых частиц, стабильность раствора, дозировка.

Подобное не варят на колене, но Прасковья оставила инструменты: стеклянные флаконы, фильтры, автоклав, маленькие пипетки, серебряную фильтрационную пластину.

Свод предложил основу:

«Ромашка аптечная: противовоспалительный мягкий контур.

Календула: эпителизация, заживление поверхностных повреждений.

Очанка: традиционный глазной компонент, слабая фитоактивность.

Черника: сосудистый след, микроциркуляция.

Морянский мох: холодная стабилизация, микродоза.

Серебряная фильтрация: снижение бактериального шума.

Запрет: спирт, мёд, жирные основы, грубые настои, чёрная соль.

Форма: стерильные водные капли.

Риск: раздражение роговицы, отёк, боль, ухудшение состояния».

«Могильный хлад» Свод забраковал, пометив маркером как некротический ингредиент. Опасный и нежелательный к применению.

В общем... не трогать до особых распоряжений.

Жижа в запечатанной сургучом банке мне тоже не понравилась. Она будто ждала, что её выпустят наружу, и глазела на меня из-за стекла заинтересованно.

Отложил от греха подальше, а то устрою в Вежье ремейк «Кладбища домашних животных».

Надо было сделать не отвар из бабкиной книжки, а что-то ближе к стерильному гидролату с рунной стабилизацией.

Смешно. Опыта никакого, но лиха беда начало?

Первым делом посуда.

Небольшую колбу, пипетки и флакон промыл, прокипятил и поставил в автоклав. Старый прибор фыркнул, зашипел, набирая давление. Свод следил за температурой и временем точнее любого таймера.

Пока шла стерилизация, взялся за отбор нужных трав.

В ход пошли скрупулёзно отсортированные светлые корзиночки ромашки. Лепестки календулы отделил от грубых чашечек. Очанка нашлась в маленькой банке с латинской подписью Euphrasia officinalis.

С ягодами черники вышла заминка. Свод посоветовал вытяжку минимальной концентрации.

Морянский мох лежал в экранированном рунами ящике. Невыразительный, тонкий, сплетённый из инея. При открытии бокса температура упала до минусовых значений.

«Прямой контакт: опасен.

Доза: 1 мкг».

С микрограммами пришлось помаяться. Система то и дело отмечала превышение дозы и потребовала полного соблюдения рекомендаций.

Процесс шёл медленно. Спешка в алхимии не помощник.

Первым делом — мягкая водная вытяжка ромашки и календулы при температуре ниже кипения, иначе разрушатся летучие фракции.

Держать семь минут. Слить. Особняком настоять очанку. Вытяжку черники довёл до слабого янтарного оттенка. Затем соединил фракции в мерном цилиндре, разбавил стерильной водой, проверил pH.

Слишком кисло. Пришлось корректировать слабым раствором, который Прасковья подписала «слёзной солью». Состав неизвестен, но Свод выдал:

«Натриево-калиевый буфер, безопасно в микродозе.

pH: 7,18.

Осмолярность: условно допустима.

Механические частицы: требуется фильтрация».

Фильтрация через льняной слой дала мутноватый раствор. Пришлось задействовать бумагу, а следующим этапом — серебряную пластину. Результат порадовал почти полной прозрачностью.

Наконец, пришла очередь морянского мха. Аккуратно подцепив несколько фракций стеклянной палочкой, стряхнул в колбу Бунзена.

По жидкости пробежалась золотистая рябь.

«Хладовая стабилизация: минимальная.

Рунный шум: отсутствует.

Живородная реакция: слабая».

Вроде бы термины понятные. Взять ту же «хладовую стабилизацию» как процесс обработки веществ низкими температурами для повышения стабильности, предотвращения нежелательных изменений свойств или улучшения технологических характеристик. А вот дальше случилось необъяснимое, то есть, по сути, магическое вмешательство в процесс.

На дне колбы появился осадок, несмотря на тщательную очистку.

Свод велел вращать жидкость по часовой стрелке, затем против, и так по кругу.

На стекле проступила тонкая золотая риска. Она возникла сама, как царапина, оставленная светом.

Свод обозвал чудо чудное «микроконтуром эпителизации».

Ключевым словом здесь был «микроконтур».

При хроническом кератите сосуды врастают в роговицу, пытаясь принести питание и иммунные клетки туда, где прозрачность важнее заживления.

Организм спасает глаз грубо, тем самым лишая зрения. Нужен не просто противовоспалительный раствор. Важно заставить ткань регенерировать правильно: эпителий восстановить, отёк снять, сосудистое бельмо не кормить, рубец размягчить, инфекцию приглушить.

Обычная медицина потребовала бы полную диагностику, антибиотики, противовирусные, противовоспалительные, долгие недели наблюдения.

Свод предлагал невозможное: направить регенерацию.

Проблема заключалась в том, что неконтролируемое заживление опасно само по себе.

Перегрев роста мог дать грануляции, помутнение, опухолевый узел и, как следствие, слепоту.

Вглядевшись в прозрачную жидкость, впервые осознал, отчего Свод Живы страшен по своей сути.

Жизнь без меры убивает не хуже смерти.

«Необходима проверка на крови».

Надо так надо. Кто я такой, чтобы спорить?..

Капля лимфы легла на стекло рядом с миллиграммом раствора.

Свод непостижимым образом совместил их вместе. Эритроциты не разрушались. Лейкоциты реагировали умеренно. Белковой грязи не было.

Название возникло прямо перед глазами.

— Капли мягкого прозрения? — не удержался я. — Откуда в тебе столько пафоса?

Система не ответила. Судя по всему, решила не спорить с нубом.

Подхватив флакон, поспешил на выход. Мембрана вообще никак не отреагировала, пропустив без тактильного давления.

Первая процедура закончилась царапинами на запястье.

Кот возненавидел меня, лечение, свет, жизнь и, кажется, всю человеческую цивилизацию. Слабость не мешала ему царапаться. Пришлось завернуть в полотенце, оставив наружу только голову.

В левый глаз попала одна капля, во второй — половина. Кошак, зашипев от безысходности, затих.

Свод наблюдал.

«Контакт с роговицей: получен.

Раздражение: умеренное.

Боль: кратковременное усиление.

Воспалительный контур: снижение на 3%.

Эпителизация: запущена.

Сосудистое бельмо: реакция слабая».

Чуда не случилось.

Ну и ладно. Мгновенное исцеление не вызывало доверия. Тканям нужно время. Даже божественная система не должна превращать биологию в представление фокусника.

Вторую процедуру закапывания Свод назначил через четыре часа. Я, разумеется, подчинился. Давления не было, лишь интуитивно понятная рекомендация, исключающая личностные факторы.

К этому времени тело вновь затрясло остаточной лихорадкой. Инициализация поднялась до сорока девяти процентов.

Система периодически выдавала короткие сообщения: электролиты, вода, сон, углеводы, запрет на посещение Нави, запрет на то, запрет на это. Запреты раздражали. Зато лечение кота шло своим чередом. Правда, крайне медленно.

К вечеру гнойные выделения уменьшились. Веки побледнели. Роговица оставалась мутной, но отёк по краю спал. Кошак начал реагировать на движение руки перед мордой.

Свод выдал осторожное:

«Зрительная реакция: +8%.

Боль: снижена.

Воспаление: снижено.

Рекомендация: продолжить процедуры, добавить питательную поддержку».

Питательная поддержка нашлась в нижнем шкафу. Вскрыв банку говяжьей тушёнки, накормил животное и накормился сам.

Никакого колдовства. Натуральное мясо улеглось в желудке, вызвав благостное настроение. Даже мысли о Моране отошли на задний план. Бог не выдаст, свинья не съест! Кот, нажравшись, перебрался ближе к печи, я же уселся рядом на полу, спиной к стене, с тетрадью Прасковьи на коленях. В глазах резало от усталости. Свод висел на краю восприятия полупрозрачной сеткой.

Теперь его можно было развернуть фиксацией внимания или смахнуть на периферию по собственному желанию. Целиком убрать не получалось. Интерфейс стал частью восприятия.

К утру произошло первое настоящее чудо.

Кот проснулся, потянулся, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Не сквозь, не мимо, а едва ли не в душу заглянул.

Глаза всё ещё были тусклыми. Роговица не стала прозрачной за ночь, рубцы не исчезли, сосудистое бельмо не рассосалось полностью. Но в серой глубине появился живой влажный блеск. Зрачки реагировали на свет. До идеала далеко, но реакция имелась.

Кошак проследил за пальцами, шевельнул усами, недовольно моргнул, что-то мякнул на своём, кошачьем, будто зрение вернуло повод презирать окружающий мир осознанно.

Свод подтвердил:

«Объект: Felis catus.

Диагноз обновлён: хронический кератоконъюнктивит с сосудистым помутнением роговицы, вторичной инфекцией и частичной потерей прозрачности.

Терапия: успешна.

Зрение: частично восстановлено.

Боль: значительно снижена.

Риск рецидива: высокий без продолжения курса.

Рецепт: сохранён.

Получен навык: Фитохимическое чутьё I.

Получен навык: Малый контур эпителизации.

Бонус носителю: диагностическая чувствительность к поверхностным тканям +1».

Я долго пялился на строки, как тот лунь, склевавший женский половой орган.

Навыки... Бонус!

На фоне крови, лихорадки, рвоты, рунических ожогов и прочих атрибутов инициализации, знакомые игровые термины казались нелепыми.

За ними стояла далеко не индустрия развлечений. Свод отметил правильный набор действий. Диагноз, подготовку, стерильность, дозировку, наблюдение, продолжение курса. Не убийство твари в разломе, а профессиональное лечение.

В таком случае, что насчёт терминологии, характерной лишь земной цивилизации?

Ответ нашёлся сразу, его даже не пришлось притягивать за уши.

Свод считывает память. Он адаптивен. Использует мои же знания, даже частично забытые. Вот же ж...

А что с инфой про всякий там морозный мох, некротику и прочую навскую флору?

Ясное дело... Личные базы данных, к коим я пока не имею доступа.

Встретились, называется, два беспризорника.

Один — студент-недоучка, второй — невесть как оказавшийся в тереме Мораны, системный проект её прямой соперницы Живы.

Кот поднялся. Лапы подрагивали, но шаг стал увереннее. Уткнувшись носом в миску, сожрал в один присест остатки тушёнки. Затем обернулся, нагло прищурил мутные глаза и коротко мяукнул.

Требовательно. Ни капли благодарности. Будто не я его спасал, а наоборот.

Из горла вырвался смешок.

Тихий, болезненный. После ночи в Нави, ветхого моста, мистического терема, инициализации Свода первым исцелённым оказался старый злющий кот с дурным характером.

И почему-то именно эта ситуация разложила всё по полочкам.

Обучение в меде было нужным и правильным выбором. Но там я шёл по проторённой дорожке. Кафедры, зачёты, протоколы, лицензии, чужие решения, границы.

Здесь, в доме Прасковьи, среди реторт, трав и мёртвого холода, впервые появилась собственная профессия.

Не просто врачебная стезя, а целительство, способное видеть болезнь в тканях, крови, эманациях боли.

Родился целитель, которому за ошибку придётся платить, не отходя от кассы, без комиссии и пересдачи.

Свод Живы тихо пульсировал на грани восприятия. За окном июньское солнце поднималось над садом. Пыль в лучах казалась золотистой.

На столе стоял маленький флакон с крафтовыми каплями. У печи хмурился кот. В подвале ждало зеркало. За зеркалом — лаборатория. Под лабораторией — Навий Камень. А где-то далеко, в тереме среди праха и чёрного льда, разминала чресла богиня смерти.

Прежняя жизнь закончилась. Я обрёл ремесло. И, возможно, наконец нашёл своё место в этом мире.

Глава 5

Кот трескал с завидным аппетитом, неторопливо перемалывая челюстями жирную тушёнку. Доверия так и не прибавилось. Блохастый время от времени шипел, ерошил хвост трубой, косился волком, словно бы я его на убой откармливаю, а плешивую шкурку намереваюсь на шапку пустить.

Глаза у пациента оставались мутными, но теперь в них появилась глубина. До полной прозрачности далеко, зато взгляд перестал быть пустым. Серый видел свет, тень, движение руки и, кажется, моё раздражение тоже.

Свод Живы маячил на периферии вторым слоем восприятия, будто поверх заурядной реальности наложили диагностическую сетку.

Стоило задержать взгляд на коте — появлялась сухая сводка: воспаление снижено, боль умеренная, эпителизация идёт своим чередом, риск рецидива высокий, продолжить курс.

Фиксация на ладони давала иную картинку: остаточный тремор, электролитный дефицит, микроповреждения мышц, перегрузка нервной системы, сон обязателен.

На кухонном столе стоял флакон с каплями. Подписано просто: «Кот. Глаза. 1». Всё-таки я не Парацельс, чтобы давать своим творениям пафосные средневековые названия типа «Оконосная Благодать Светоносного Провидения» или «Сакральный Конденсат Абсолютной Зрячести». Обойдусь как-нибудь. Двадцать первый век на дворе.

Рядом лежала тетрадь Прасковьи, открытая на странице с перечёркнутым рецептом. В каждой строке чувствовалась привычка человека, который работал один и не собирался разъяснять очевидное.

Заметки на полях заставили задуматься.

«Живое требует твёрдой руки. Контролируй жизнь, иначе она обратится во зло. Смерть — уравнитель. Истинный порядок. Следуй тропою смерти. Таков путь!»

Крайняя фраза зацепила сильнее прочих.

«Таков путь».

Я, вообще-то, его не выбирал. За меня решила кровь. Целитель — профессия богоугодная, но служение смерти как выбор пути... что-то в этом было противоестественное.

Да и само понятие тёмной крови намекало на чернокнижие. Средние века, конечно, давным-давно миновали, но послевкусие осталось.

— Площади горят, площади горят. Ведьм у нас сжигают, видимо, на этот раз забыли тебя, — слова из песни сами собой сорвались с губ.

Ведьмак не ведьма, но где-то рядом. Я вроде как теперь начальник над местной нечистью. Если таковая имеется в округе.

Придётся соответствовать. На летний сезон уж точно. Правда, кровь из носу надо сгонять в Москву. Отработать практику. Об отчислении речи не шло, иначе по осени загребут в солдаты.

«Живое требует твёрдой руки. Контролируй жизнь».

Здесь и без сносок ясно: регенерация без должного регулирования приводит к нарушениям в структуре и функции тканей, а также к патологическим изменениям в организме.

Свод Живы — не доктор Айболит, а механизм развития. Он мог закрыть рану, приглушить воспаление, но рост без меры превращается в опухоль, рубец, гнойную грануляцию, слепоту, уродство. Жизнь сама по себе не лечит. Её необходимо направлять. И я собирался этому научиться. Новоиспечённая профессия обязывала.

Если вынести за скобки мистическое ведьмовство и прочую эзотерику, то останется голая функция. Полезная, к слову. Объединив собственные знания, с божественным Сводом, на выходе получу бомбу.

Разумеется, легко не будет, это я уже понял по минувшей ночи. Цену заплатить придётся в любом случае, но когда это стопорило людей, тянущихся к знаниям?

К полудню тело стало слушаться гораздо лучше.

Температура опустилась до тридцати семи и двух. Ломота всё ещё держалась в позвоночнике, пальцы иногда немели, но ходить получалось без опоры на руки.

Свод запретил посещать Навь, лапать немытыми ручонками сильные ингредиенты, чёрные соли, незнакомые образцы и предпринимать любые попытки «ускоренного развития».

Формулировка звучала издевательски. Будто я к нему стремился, ага.

Ускоряться не хотелось, я и улиткой ползаю на ять. Не помереть бы в ближайшие сутки, окончить курс коту и понять, как пользоваться безумным даром, не обратившись в пятно протоплазмы на полу.

Дом помалкивал. Не скрипел. Не стращал. Никакой мистики. Кошак дрых у тёплой печки, не проявляя признаков беспокойства. Зеркало в подвал не тянуло. Безмолвие успокаивало, но ровно до мысли о богине смерти.

Морана где-то там, за кромкой. Быть может, рвёт и мечет да зуб точит. Каким образом её потуги отразится на Яви, пёс знает.

Ближе к трём пожаловала Вера Степановна, и не одна, а с целым десантом девчонок. Сватать, что ль, привела?

На крыльце раздались голоса. Молодые, деловые, московские, судя по темпу речи. Кот поднял голову, недовольно сморгнул и спрятал нос под лапу. Ему гости как пуля в спину, мне, кстати, тоже.

Открывать желания не было, но прослыть на селе диким интровертом означало оборвать на корню вероятные связи, а мне хотелось пригласить медичку откушать кофею, и, кажется, повод вот-вот наклюнется.

На крыльце переминались четверо. Вера Степановна — с сумкой фельдшера и лицом человека, который уже пожалел о принятом решении, а рядом — три девушки лет двадцати двух, может, двадцати трёх.

Городские до последней детали. Обувь явно не по сезону, колоритные рюкзачки, телефоны в руках, несмотря на отсутствие связи, стильные ветровки.

— Вот, — ткнула пальцем Вера Степановна. — Наш московский студент. Внук той самой Прасковьи. Извини, Матвей, все уши мне прожужжали: кто-то из местных напел, что бабка твоя ведьмой слыла, а они как раз до сказок охочи.

— Не до сказок, а до культурного наследия, традиций, передаваемых из поколения в поколение, мудрости предков! — поправила Веру самая симпатичная.

Голос негромкий, уверенный. Высокая, темноволосая, спина ровная, фигура спортивная. Лицо красивое, резкое, с умными глазами и упрямой линией рта. Одета просто, но дорого. На запястье — стальные «Ролекс». Не девочка, а мечта. Жаль, не в моём вкусе.

Свод ожил при первой концентрации взгляда.

«Объект: человек.

Пол: женский.

Возраст: 22.

Состояние: истощение неорганического типа / нарушение сна / периферический холод / рунный контур чужой злобы.

Анамнез: неполный.

Риск: прогрессирующее угасание жизненного тонуса.

Предварительная классификация: наведённая порча без осознанного ритуального ядра».

Я замер на вдохе. Это уже не катаракта у кота, а дремучая ересь какая-то! Порча... Серьёзно?..

Ладно бы инфекция, анемия, эндокринный сбой, но... И тут Система развернулась на полную, показав последствия: слабость, плохой сон, спазм капилляров, потеря аппетита, вегетативные срывы. Под всем этим лежали серые узлы, словно липкие комки, цепляющиеся за внутренние органы.

— Кира Воронцова, — указала на больную Вера Степановна. — А это Софья и Варвара. Практикантки. Неделю здесь баклуши бьют, бабок мучат.

— Не мучим, а конспектируем предания старины глубокой, — мягко улыбнулась девушка.

Софья была попроще. Русые волосы в хвост, кругловатое лицо, усталые добрые глаза за толстыми стёклами очков, пухлый блокнот под мышкой. Подобных много: обычная, собранная, без привычки командовать плебсом.

На ней Свод показал: недосып, лёгкий гастрит, десятка два комариных укусов и общую мышечную усталость. Ничего сверхъестественного.

Третья стояла чуть поодаль.

Варвара. Светленькая, чистое личико. Достаточно милая. Она глядела на Киру с явной неприязнью. На губах — улыбка, внутри — расчёт и обида. Зависть всегда видно, если человек устал её прятать.

Свод подтвердил.

«Объект: человек.

Эмоциональный фон: злоба / зависть / навязчивое сравнение.

Рунное ядро: отсутствует.

Непроизвольный вредоносный выброс: зарегистрирован.

Связь с объектом Кира Воронцова: активна.

Источник порчи: вероятный».

По хребту пробежал холодок.

Варвара не была чародейкой. Не держала за пазухой заговорённых иголок, кладбищенской земли и прочих мистических атрибутов. Девушка даже не понимала, что делает. Просто ненавидела достаточно сосредоточенно, долго и, вероятно, в неправильном месте. Или, наоборот, в правильном.

Вежье стояло рядом с Навью. Дом Прасковьи, старые тропы, легенды, забытые обряды — земля вокруг пропитана суевериями. Место силы, как говорят в народе.

Не доверять Своду причин не было. Я уже успел проникнуться и осмыслить разрыв в технологиях.

То, что казалось магией, на деле являлось сложным диагностически-коррекционным контуром. Покажи аппарат магнитно-резонансной томографии жителям Средневековья, его бы сочли игрушкой сатаны со всеми вытекающими последствиями.

Если Свод указывал на порчу, значит, порча, крадрик, сглаз, энергетический вампиризм и проклятия существуют. Мне так или иначе придётся уживаться с новыми знаниями. Не критикуя, не оспаривая, не подвергая обструкции.

— Матвей, — коротко представившись, кивнул незваным гостьям.

Кира обвела меня взором с ног до головы. Оценила внешний вид, возраст, статус, полезность. Замешкавшись на одежде, брезгливо сморщила нос. Увиденное ей явно не понравилось. Оно и немудрено. Выглядел я, мягко говоря, не очень, а если объективно, как бомж после десяти флаконов боярышника.

— Вы тот самый наследник Прасковьи Ефимовны?

— Тот самый, — согласно кивнув, застегнул куртку под горло.

— Нам говорили, Прасковья Ефимовна ведала местные предания. — Кира заинтересованно уставилась на меня, ожидая подтверждения.

— И что она ведьма, — добавила Варвара, лукаво осклабившись.

Софья оживилась, Вера недовольно сощурилась.

— Мы, собственно, с филфака МГУ, кафедра русского устного народного творчества. Полевая практика. Собираем былички, топонимические легенды, похоронную обрядность, рассказы о местных знахарях. Вежье нам порекомендовали как точку по северным традициям и поздним синкретическим слоям, — продолжила Кира.

Слова прозвучали уверенно и почти официально. Филологический факультет МГУ, фольклористика, кафедра народного творчества. В голове всплыло что-то прочитанное вскользь ещё в Москве.

У филологов реально имелся профиль по традиционному и современному фольклору.

Вопрос в другом: что забыла упакованная Кира на филологическом? Пыльные архивы, экспедиции, вся та жизнь, где студенты гоняют в мыле по деревням да сёлам в поисках бабкиных баек, очевидно не для неё...

— Мне крайне жаль, дамочки, но вы не по адресу. Я здесь сутки как появился и ещё не успел проникнуться местной атмосферой, а бабку свою в глаза не видал.

— Матвей, мы у Кычкиных остановились, работаем по списку информантов. Фёдор сказал, Прасковья Ефимовна была ключевой фигурой и отослал к вам...

— Была да сплыла. Поздно приехали, девчонки. Вряд ли я смогу чем-то помочь. Увы, спиритизмом не владею, — Вера Степановна осуждающе насупилась.

— Нам бы записки глянуть, может, старые фотографии. Разумеется, если вы позволите.

— Не позволю.

Сказано было спокойно, но атмосфера рядом сгустилась.

— Почему это? — Кира вскинула подбородок.

— Потому что сам покуда не разобрался.

— Мы можем помочь систематизировать файлы, — встряла Софья, блеснув очками.

— Обойдусь. Приходите через месяц, а лучше два, — на полном серьёзе ответил я.

— Ты стебёшься... — выдохнула Кира, напрочь забыв, что мы вроде как на «вы».

Софья стушевалась. Варвара опустила очи, пряча смешинку.

Свод отметил всплеск дофамина.

Недоведьме видимо пришлось по вкусу, что подруге, или кто она ей, щёлкнули по носу.

Серые узлы в утробе Киры отозвались слабым импульсом, та, поморщившись, нервно сглотнула.

— Матвей, можно тебя на минуту, — не спросила, а поставила перед фактом Вера Степановна и, схватив под локоть, потащила со ступенек.

— Слушай, студент... погляди девочку, а...

— Так, только что глядел. Всю обглядел по три раза. С ног до головы и обратно. Ничего такая.

— Ты дуру-то не гони. Я местная, Матвей, и многое повидала. Дом тебя принял? Принял. Значится, кровь ведьмовскую почуял. Да не пучь глаза, что бучень. Прасковья от своих, тайн не держала: кто надо, тот в курсе. И про тебя толковала. Мол, потомственный ведьмак. Явится — подмена будет. Погляди девчонку. Чахнет она. На глазах гаснет и погаснет, коли не пособишь.

— Вера Степановна! Со всем уважением. Вы же адекватная, взрослая женщина!

— Я тебя сейчас ударю, Матвей! Глаза бы ты свои видел, когда на девку пялился. Так глядят не на субъект, а на объект. Я сотни раз видала тот же самый взгляд. Ведьмин, ведьмачий, не суть. Породу за версту чую. Знать не знаю, как у вас проходит инициация, и знать не хочу, но то, что ты её прошёл, на харе написано. Бери девку и сымай порчу. Это суть ваша! А коли против сути пойдёшь...

— Вот мы и до угроз договорились, а я ведь вас даже на кофе не успел пригласить. Нехорошо, Вера Степановна.

— Кофе? Какой кофе? — от души удивилась женщина.

— Африканская робуста с мощным характером. Зёрна натуральной обработки, вкус глубокий, плотный, с нотками ореха, чернослива и горького шоколада. Бабуля знала толк, — на голубом глазу ответил я, даже не улыбнувшись.

— Ты серьёзно? Или... стебёшься? — щёки Веры зарделись то ли от гнева, то ли от замешательства.

— Пока не решил. Алёна тоже ничего.

— А вот это брось, Матвей! Ведьмак в доме — скорбь в семье. Тронешь мою дочь, я тебя вон под той берёзкой прикопаю и не погляжу на вероятную пользу. Усёк?

— О женитьбе речи не шло, — не знаю отчего, но мне доставляло удовольствие троллить Веру Степановну.

— Серьёзно, Матвей. Близко не подходи к дочери. Я не собака на сене. Алёна девочка смышлёная и сама решает, как жить. Только дело не в этом, а в вашей ведьмачьей сущности...

— А что с ней не так? — заинтересовался я.

— Придёт время — узнаешь! — выдавила Вера. — Хорош Ваньку валять. Ступай, девчонку врачуй. По глазам вижу, ты зараз смекнул, что за лихо с ней случилась.

— Ну, допустим... Свидетелей-то вы на кой приволокли? Колдунство, знаете ли, требует приватности.

— На той! Есть у меня теория, что одна из свиристелок Киру-то и приговорила. Скорее всего, Варвара. Уж больно девка завидущая. Злобой пышет! Вот и привела. Причину и следствие, так сказать, чтоб тебе, шалопуту, время сэкономить. Цени!

— И как же я раньше без вашей заботы жил? — Вера не нашлась что ответить, лишь потупила глаза, прямо как школьница, в один момент помолодев лет на пять. — Ладно, взгляну, с меня не убудет, но потребую плату...

— Понимаю. Кира девица не бедная. Её отец... — я поднял руку, не дав договорить.

— При чём здесь Кира? Рассчитываться вам, как застрельщику. Мы, ведьмаки, народ занятой, время ценить умеем. Как насчёт...

Вера Степановна взвилась не на шутку.

— Да как ты смеешь, мальчишка! Я тебе в матери гожусь!

— А разве маменьки не пекут чадам пироги с яблоками? Понимаю, несезон, но можно и с повидлом. Уважаю домашнее.

— Пироги, — недоумённо вытаращилась женщина.

— Они самые, а вы о чём подумали?..

— Идиот!

— Какой есть, — усмехнулся я. — Софью и Варвару забирайте, лишние глаза мне даром не нужны. Киру обследую в кабинете Прасковьи.

Вера Степановна, спрятав неловкость, часто закивала и, проявив недюжинную прыть, кинулась исполнять приказ ведьмака.

Ведьмак! Надо же... Кто бы мог подумать?

✹✹✹

— Чего стоим? Кого ждём? — глянув из-под бровей на Киру, кивнул я на кушетку. — Оголяйся, ложись, ноги на ширину плеч. Время — деньги.

— Что, совсем? Догола? — щёки девушки занялись алым, а на лбу выступило несколько капелек пота.

— Разумеется. Изгнание бесов требует детального осмотра. Бесы, знаешь ли, твари подлые, умеют прятаться почище партизан. Каждое естественное отверстие придётся осмотреть и прощупать предметно. Проморгаешь хотя бы одного — пиши пропало!

— Нет у меня никаких бесов! — бёдра девушки напряглись, а рука невольно потянулась к промежности.

— Да шучу я, расслабься. Куртку сними. У меня здесь практически стерильно, а ты с улицы. — Кира, облегчённо выдохнув, что-то пробубнила насчёт идиота, я же отметил про себя, что слух усилился в несколько раз.

Свод развернул анамнез.

«Симптомы: слабость, бессонница, кошмарные сновидения, озноб, эпизоды одышки, снижение аппетита, острая головная боль.

Объективно: кожные покровы бледные, микроциркуляция снижена, пульс лабильный, температура в норме, воспалительные признаки отсутствуют.

Магический слой: чужой эмоциональный контур, неструктурированная порча, связь через предмет / прикосновение / завистливый взгляд.

Рецепт первичный: отвар отвязки и стабилизации.

Компоненты Яви: зверобой, пустырник, кора дуба, можжевеловый дым, мёд.

Компоненты Нави: навья крапива, прахоцвет, пепельная вербена, красная полынка, возвратник.

Недостаточно ингредиентов.

Необходим мёртвый сбор Нави».

Слова прошли через восприятие буднично, будто речь шла о ромашке из аптечного пакетика.

— Руки покажи.

Кира протянула ладони.

Пальцы ледяные, ногтевые ложа синюшные. Капиллярное наполнение замедлено. Если нажать на ноготь, цвет возвращался с запозданием. На коже никаких высыпаний.

Терапевт начал бы с анализов: общий, ферритин, ТТГ, глюкоза, воспалительные маркеры, возможно, ЭКГ, если есть жалобы на слабость и одышку.

Всё верно. Только Свод показывал иную картинку. Серая блямба на тыльной части черепа, позади теменной и височной долей, ритмично трепыхалась, понемногу разрастаясь. Тонкая нить в области грудины, оплетая сердце, стягивала витки. В районе печени клубился эфемерный узел.

— Какого числа конкретно появились первые симптомы ухудшения самочувствия? — с умным видом поинтересовался я, хотя информация была лишней.

— Три дня назад. Мы были на древнем капище, там я и почувствовала недомогание. Думала, месячные, но ничего поднобного.

— Тест на беременность не пробовала?

— Кретин! Я девственница. Какая беременность? — вызверилась Кира.

Полагал, меня уже ничем не удивить, но...

— В двадцать два года? — брови поползли на лоб. — А такое бывает?

— Как видишь! — девушка взбешенно сверкнула глазами. — Ты лечить меня собираешься или будем моральный облик обсуждать?

— Порча на тебе. На смерть наведённая. Кто навёл, не скажу.

— Почему это? — зацепилась Кира, проигнорировав неутешительный диагноз.

— Ведьмацкая этика. Своих не сдаём, — без тени улыбки ответил я.

— Я умру, да? — скисла Кира.

— Само собой. Куда ж ты денешься. Но не в мою смену. Завтра помирай. А сейчас я закончу обследование.

— Откуда столько цинизма, Матвей? Перед тобой красивая, молодая женщина, а ты...

— Забыла добавить: «в беде». И я, как истинный герой, во что бы то ни стало должен спасти принцессу. За это ты вознаградишь меня поцелуем. Хотя нет... Поцелуй уж очень мелко. Невинность двадцатидвухлетней выдержки — вот она, реальная цена жизни! Готова? Жить хочешь, принцесса?

— Мудак! Да я лучше сдохну, чем... — Кира, замявшись, побагровела как свёкла.

— У меня вопрос. Коим образом в тебе уживаются айфон последней модели и дремучие суеверия? Они ведь не должны дружить. Но дружат! Что с тобой не так? На дуру непохожа. Коренная москвичка, судя по говору, образование высшее, да не абы какое, богатые родители...

— Я навку видела. Под Смоленском, — одними губами прошептала девчонка.

— А в поганых местах, вовсе даже не только в болотах, а на перекрёстках дорог, под мостами, на границах сёл и городов, на пустырях, в колодцах, в незакрытых банках с водой, водятся мавки и навки, гнетгоки, жмары, лизуны, обдерихи, икотники, костоломы с кожедёрами, — замогильным голосом продекламировал я.

— Мудак! — повторилась Кира. — Не хочешь, не верь! Я видела то, что видела. И не только видела, но и чувствовала. Она меня поцеловала!

— С языком? — не сдержался я.

— Представь себе, извращенец! — выкрикнула Кира.

— С дохлыми навками сосешься ты, а извращенец я. Где здесь логика?

— Да... да...

— Да-да. Добрый доктор поможет чем сможет. Не горячись. Давай уже, наконец, закончим осмотр. Порча порчей, а правила правилами.

Давление у Киры было рядовым, с тенденцией к низкому. На этот момент пульс частил, но в границах нормы при повышенном эмоциональном фоне.

Я не из вредности третировал девчонку, а проверял реакцию серой хмари на внешние раздражители. Как и предполагалось, активность мозга затормозила разрастание порчи, но не избавила от наведённой болячки. Вопрос придётся решать с помощью Свода, иначе никак.

Дальше пошло по накатанной.

Температура показала норму. Зрачки реагировали на свет. Лимфоузлы не увеличены. Никаких явных признаков инфекции, интоксикации, острого живота, неврологии.

С обычной точки зрения — банальное переутомление, стресс, вегетатика, недосып, быть может, железо низкое.

С точки зрения Свода — на девушку повесили чужой экспансивный голод по хорошей жизни, который не убивал в один присест, а подтачивал исподволь, с чувством, толком, расстановкой. Изнутри, словно разрастающийся очаг чёрной плесени.

Глава 6

Свод держал рецепт перед внутренним взором. Компоненты Яви найдутся в лаборатории, но без мёртвых ингредиентов о глубоком исцелении не могло быть и речи. Половина формулы снимет симптомы на пару часов, затем узлы порчи вернутся.

— Вечером сделаю отвар. Для эффективного состава нужны особые ингредиенты.

— Какие? — Кира, отлепив от стены потухший взгляд, с надеждой уставилась на меня.

— Те, что не продаются в аптеке, само собой.

— Очень информативно, — девушка горько усмехнулась.

— А чего ты хотела? Вечной жизни за низкий прайс? Я не волшебник и не тот джентльмен, что слово дал — слово забрал. На обратном пути зайди в сельпо, купи горький шоколад, дальше дуй к Фёдору, посмотри сериальчик про любовь, хорошо бы со счастливым финалом. Там, глядишь, и я подойду с лекарством.

— Ты серьёзно? — окрысилась Кира. — Сериалы? Любовь? Какого хера, Матвей? Меня что-то жрёт изнутри!

— Глистогонное дать? Попустит. И попрошу не выражаться. Стены всё слышат. Ты уйдёшь, а мне тут жить. Спокойствие. Главное — спокойствие. И дофамин. Чем больше, тем лучше.

— А он-то здесь при чём?

— Не забивай голову лишней информацией. Свободна! — Поднявшись со стула, указал на выход.

Две секунды Кира молчала. Затем кивнула.

— Сколько?

— Что сколько?

— Не тупи. Сколько я должна!

— Борщ варить умеешь? — Девушка открыла рот от удивления.

— Борщ? Ты оценил мою жизнь в кастрюлю сраного борща?

— А ты, вероятно, решила телом рассчитаться? И не жалко цветочек?

— Губу закатай! Ты себя в зеркале видел? — фыркнула девчонка.

— Век бы в него не глядеть, — ответил нахмурившись.

Некстати вспомнилась Морана.

Кира кинула быстрый оценивающий взгляд.

Ум у неё острый, это чувствовалось. Мажорка — да. Своенравная — без сомнений. Но не дура.

В принципе неплохая девушка, но старался я исключительно ради себя, как бы цинично это ни звучало.

В Навь тянуло магнитом. Бессмысленно отрицать очевидное. Через страх, кровь, дерьмо и боль. Оттого и согласился помочь. Как только увидел рецепт с недостающими ингредиентами, в голове созрел шальной план.

Нужен был повод, и я его получил.

Глупо, конечно, но сидеть, ожидая у моря погоды, — такое себе развлечение.

Внизу лежал целый неизведанный мир, где не ступала нога человека, живого, разумеется, и манкировать этим фактом — преступление.

Когда двери за Кирой закрылись, будто гора с плеч свалилась. Не привык я к излишнему вниманию. Оттого и прятался за маской раздолбая, норовя оттолкнуть от себя вероятных друзей.

Жить хорошо, а жить одному ещё лучше. Меньше ответственности, якорей и точек давления. Даже кот для меня обуза. Кстати, о нём...

Кошак у печи поднял голову и сипло мяукнул, будто выражая нелестное мнение о посетителях.

Мысленно согласившись, вскрыл очередную банку тушёнки, на этот раз свинину в собственном соку, и потопал отпирать дверь в подпол.

Откладывать на завтра не мой путь. Перед смертью не надышишься, а слово надо держать.

В лабораторию спустился без иллюзий. Повезёт — разыщу нужное в закромах. Не повезёт — придётся идти к Навьему Камню.

Свод в ответ на эту мысль выдал предупреждение:

«Восстановление носителя: 42%.

Переход в Навь: не рекомендован.

Необходимость: подтверждена».

Ну хоть не вырубил на сутки, и то хлеб.

Хвост не должен вилять собакой. Система — штука полезная: подсказать, направить, подкорректировать, но раздавать указания не позволю.

Зеркало пропустило на раз. В лаборатории стояла мёртвая тишина. Идеальное местечко для изысканий и медитативной работы.

Земные ингредиенты: зверобой, пустырник, кора дуба, можжевельник — нашлись достаточно быстро, а вот навьих компонентов не оказалось.

Ещё раз сверился с рецептом от Системы.

«Отвар отвязки.

Основа: зверобой, пустырник, кора дуба.

Навий слой: навья крапива, прахоцвет, пепельная вербена, красная полынка.

Стабилизация: возвратник.

Дым: можжевельник.

Руна: отсечение чужого взгляда.

Рекомендация: пить тёплым.

Дозировка: 100 мл.

Для полного снятия порчи: отыскать источник, разорвать связь».

Каким макаром разрывать связь, Свод не уточнил. Надеюсь, Варвару не придётся сжигать в бане? Или это ведьмаков в банях сжигают, а ведьм топят?..

Ладно, разберусь по ходу дела. Мне в Навь идти, а оттуда попробуй вернись. Жутко до дрожи в коленях, но вместе с тем в груди зародилось новое чувство: какая-то жажда открытий, приключений, познания истины.

Раньше я не замечал за собой тяги к авантюризму, и в этом прослеживалось влияние Системы. Свод осторожно ограничивал потуги и в то же время толкал на изыскания.

Или это был не Свод, а ипостась ведьмака? Вопрос сложный, но лиха беда начало. Дайте время.

Перед уходом снарядил рюкзак. Нож, фонарь, верёвка, перчатки, стеклянные баночки, льняные мешочки, спички, соль, малая аптечка, вода, хлеб, банка тушёнки.

Смешно брать харчи в царство мёртвых, вроде не на пикник собрался. Это как в рай подняться со своим телевизором, но Свод помалкивал, значит, не запрещено, чем я и воспользовался.

Приоткрыв форточку, бросил взгляд на кота.

— Если не вернусь, выход через окно. Уяснил? — Кошак понятливо сморгнул, прикрыл лапой нос и засопел.

Навий Камень стоял на своём месте в центре площадки, тёмный, покрытый рунами. Он ждал ходока, и ходок явился — весь такой красивый, с рюкзаком за спиной.

Отступить ещё не поздно. Вернусь в лабораторию, сварю какую-нибудь бадягу, напою Киру, разведу руками и забуду.

Кто она мне? Да никто. Жил бы себе дальше, котов лечил. Может, со временем до зелья от поноса сподобился, а там, глядишь, и от запоров чего придумал...

Но не судьба, похоже. Права была Вера Степановна. Кровь ведьмака не водица.

Круг дался тяжелее, чем в первый раз. Тело не восстановилось. Сердце подняло ритм, мышцы бёдер отозвались слабостью, в затылке вспыхнула боль.

На четвёртом витке Свод выдал предупреждение о перегрузке вестибулярного аппарата. На шестом в глазах поплыли серые точки. На восьмом руны выскочили из камня, проверили кровь на причастность и вернулись.

Нестерпимый холод прошёл по венам.

Переход.

Грот раздался вширь. Мир обернулся складкой. Тело протащило через ледяное ушко границы. Колени подогнулись, ладонь коснулась сухой серой земли.

Навь встретила вездесущим липким туманом.

Впереди чернел Калинов мост. Смородина под ним текла всё таким же жалким, куцым ручейком.

По коже прошёл озноб. Сердце встало. Душа ушла в пятки. На мосту стояла Морана.

Высокая, явно более двух метров, тонкая и недвижимая, словно зимнее дерево. Кожа белая до невозможности. Волосы платиновые, практически серебряные. На голове — железный терновый венец.

Длинное льняное платье с вышивкой не скрывало, а, наоборот, подчёркивало безупречные изгибы фигуры.

Я не мог назвать её эталоном красоты, ибо облик богини Зимы не подходил под простой термин. Было в нём что-то отталкивающее и наряду с этим притягательное. Быть может, всему виной жгуче-чёрные глаза без белков и радужки.

В бездонных глубинах не отражался свет, вообще ничего не отражалось. Пустота. Абсолютная, манящая, сковывающая движения, вымораживающая мысли и волю к жизни. Так выглядела сама Смерть.

По-своему прекрасная, расчётливая и немилосердная.

Губы Мораны растянулись в жуткой ухмылке. Свод Живы завязался в тугой узелок.

Совсем недавно я смотрел ужастик. Дай бог памяти... Точно. Вспомнил. Он так и назывался — «Улыбка». Режиссёру удалось нагнать саспенса противоестественной мимикой персонажей.

Неприятный фильмец.

И вот прямо в настоящий момент этот самый саспенс схватил за мошонку стылыми коготками. Хорошо так ухватил, цепко. Я будто яйца в прорубь окунул — до того они скукожились в предчувствии близкой беды.

— Ну, здравствуй, юный ведьмак, вот и свиделись, — проворковала Морана.

Честно говоря, я ожидал чего-то типа:

«Чуфыр-чуфыр! Чую, русским духом пахнет!»

Но безмятежный, бархатистый голос буквально стреножил по рукам и ногам мягким тембром. Ступни вросли в прах, пальцы онемели, на плечи навалился груз. За спиной высился путевой камень, но я и думать о нём забыл. Всё внимание было приковано к богине.

— Чего же ты язык проглотил, юноша? — Морана чуть наклонила голову. — Заявился в моё царство без приглашения, вскрыл тайник, выпил то, что я хранила тысячу лет, разбудил терем, потревожил Навь и будто воды в рот набрал...

— Свод принудил, — процедил я через плотно сжатые зубы.

Земля и небо на миг поменялись местами, к горлу подступила тошнота — не со страха, а от ментального натиска.

Разница между земным и неземным ощущалась столь явно, что я едва не потерял сознание, но зрительного контакта не разорвал, хотя отчаянно хотелось отвести взгляд.

Глаза богини пожирали суть, и сопротивляться этому не было ни сил, ни возможности.

— Свод Живы. — В её голосе появилась тонкая насмешка. — Вещица сестрицы. Весенней, щедрой, тёплой Живы. Ты лишил меня величайшей формации, основанной на божественных канонах. И что же мне с тобой делать, ведьмак? — беззлобно, практически по-матерински вопросила Морана.

— Понять и простить? — с надеждой ответил я.

Богиня сделала шаг. Мост даже не скрипнул. Гнилые доски покрылись инеем. Пространство сложилось в гармошку, и только сейчас я осознал, что расстояние между нами было не меньше сотни метров, а диалог проходил в голове.

Теперь же я стоял напротив богини, уставившись чуть ниже груди. Разница в росте оказалась существенной. Ей бы в баскетбол играть, ага.

Дурная ведьмачья голова как раз для этого сгодится.

— Отдай память, — ультимативно заявила Морана.

Сопротивление? Ментальный контроль? Мой разум — мои правила? Ну да, как же! Хорошо хоть слюна изо рта не потекла, и на этом спасибо.

Богиня заглянула в глаза, и чернота проникла в сознание. Без боли и прочего насилия. Раз — и готово. Чужая воля не ломала буфер, она его проигнорировала.

Морана без спешки вскрыла гиппокамп, кору больших полушарий, базальные ганглии и мозжечок, а затем начала листать прошлое, как обыватель перелистывает книжные страницы.

Детдом. Запах грошового порошка. Сеченовский университет. Анатомичка. Экзамены. Москва. Электронное письмо. Радимов. Дом Прасковьи. Лаборатория. Золотой эликсир. Кот у печи. Кира на крыльце. Современная Явь: дороги, машины, электричество, телефоны, больницы, церкви, мечети, торговые центры, люди, которые забыли имена старых богов.

Морана увидела всё. Туман вокруг моста потемнел. Её лицо осталось невозмутимым, но в глазах разверзлась бездна.

— Забыли.

Одно короткое слово. От коего дрогнули поджилки.

Смородина под мостом содрогнулась, будто живая.

— Наши имена вымараны. Капища разрушены. На костях воздвигнуты чужие храмы. Правь спит. Навь гниёт.

В руке по мановению ока материализовался боевой серп. Чёрный, жуткий, здоровущий. Морана подняла его, и вокруг горла натянулась невидимая нить.

Судьба!

Сутки назад я бы посмеялся от души, так как в судьбу не верил, считая эзотерику пустым трёпом. Теперь же помянул Киру и собственную самоуверенность по матушке, ибо богиня Смерти не просто держала линию жизни в руках — она управляла ею по своему разумению.

Захочу — обрежу. Захочу — помилую.

Свод вспыхнул.

«Прямая угроза обнуления жизненного цикла носителя.

Защитный протокол: неактивен.

Аргумент сохранения: носитель является единственным действующим проводником между Явью, Навью и Правью».

Морана остановилась. Серп дрогнул.

Чёрные глаза раскрылись шире. Взгляд изменился. Она по-прежнему смотрела на меня как на пустое место, но то, что было внутри, вызвало интерес.

Дар Живы, привязанный к тёмной крови, ведьмовской линии Прасковьи и телу. Можно уничтожить. Вернуть — не выйдет.

— Какая ирония, — прошептала богиня. — Сестрица столетиями скрывала Свод, а он сам выбрал наследника тёмной крови. Жаль, гадина не увидит моего триумфа!

Серп опустился. Нить растворилась серебряной дымкой. Дышать стало легче. Кажется, немедленная казнь отменяется.

— Ты будешь служить, — заявила Морана.

— Нет, — слово вылетело, прежде чем я успел осмыслить последствия отказа. Сработали привычные триггеры.

Морана тепло улыбнулась. Настолько, что целый гектар мёртвой степи покрылся чёрным инеем.

— Нет?

Туман за её спиной поднялся стеной. В нём проступили обескровленные лица. Дрожащие руки с узловатыми пальцами потянулись из серой мути.

— У тебя есть выбор, Матвей. Но прежде чем принять решение, хорошо подумай, ибо второго шанса не представится. Коли считаешь, что служба богине выше твоего достоинства, то я обрежу нить, и душа останется здесь навеки. Второй вариант: ты принесёшь клятву, примешь наставничество, станешь эмиссаром в Яви, апостолом среди глухих, моим жрецом предела. Будешь лечить, учиться, собирать силу и возвращать миру имена, которые он позабыл, не без помощи твоих пращуров.

Апостол. Жрец. Эмиссар. Каждое слово защёлкивалось ошейником.

— Какой из меня жрец? Я поборник агностицизма!

— Мне не требуется слепая вера, юный ведьмак. В ней нет резона. Мне нужна функция. Глаза и уши в мире живых. Либо ты станешь проводником, либо сгинешь в отстойнике царства мёртвых без возможности перерождения. Уроборос поглотит душу, а тело пожрёт туман. Выбирай. И не вздумай торговаться. У тебя ровно минута, — отрубила Морана.

Торг закончился, так и не начавшись. Богиня предложила выбор без выбора, разумеется, я пошёл по дороге наименьшего сопротивления.

За спиной путеводный камень. Впереди смерть. Внутри Свод Живы, который не мог защитить от гнева её темнейшества. Свобода в таких условиях становится вопросом формулировки договора, а не гордого отказа.

— Условия?

Морана взглянула на меня с интересом.

— Что я говорила насчёт торга?..

— Если нужна марионетка, режьте нитку. Вольный проводник полезнее цепного пса.

Секунду она молчала. Затем в голос рассмеялась, будто я сказал что-то весёлое.

— Добро. Будь по-твоему. Говори, ведьмак!

— Первое: я не убиваю по приказу. Второе: исцеляю только тех, кого сочту нужным. Третье: обучение должно быть основательным. Цель, карта предмета, первичное понимание, практика, обратная связь, исправление ошибок, закрепление, перенос в реальную плоскость. Четвёртое...

— Довольно! — Оборвала Морана. — Ты получишь свободу воли и право выбора, но, если нарушишь договор, тебя ждёт кое-что похуже смерти. Руку...

Длинный чёрный коготь коснулся левого запястья. Кожа расступилась ровной линией. Боли не было. Густая тёмная кровь пролилась на прах под ногами, в один момент застыв крохотными рубинами.

Морана разрезала собственную ладонь. Чёрный иней осыпался на мост, доски под ногами побелели.

— Повторяй. Клянусь кровью живого тела и тёмной линией рода. Клянусь порогом между Явью и Навью. Клянусь именем, которое ношу, и силой, что не просил.

Произнесённые слова легли частыми рунными насечками внутри костей.

— Принимаю наставничество Мораны, богини Ночи, Зимы, Смерти, последнего закона!

Свод дрогнул. Вспыхнуло предупреждение о внешнем договорном контуре.

— Принимаю службу у порога. Обязуюсь хранить тайну мёртвого Пути. Нести слово и волю Её. Да будет так!

Морана накрыла рану ладонью. Чёрный лёд попал в кровь. По венам разошёлся холод — острый, кристаллический, от запястья к локтю, плечу, груди. На секунду сердце смолкло. Вслед за тем ударило вновь, но уже с чужим ритмом.

«Договорный контур: внедрён.

Свод Живы: конфликт.

Навий пакт: активен.

Статус: неофит порога».

— Слово сказано! Слово услышано! Клятва принята, — засвидетельствовала Морана.

Акустическая волна прошлась по мосту, гнилой воде, туману. Где-то далеко ответили курганы.

Я отдёрнул руку. На коже остался знак: серп, оплетённый ростками мёртвых трав. Морана смотрела на него с холодным удовольствием.

— Ты сделал правильный выбор, Матвей. Теперь же получи первый урок и наказание.

— Наказание-то за что?

— За то, что применил активатор и лишил меня полезного ресурса. За силу надобно платить, ведьмак, — осклабилась богиня.

— Вы же сказали, Свод сам выбрал тёмную кровь!

— Не имеет значения. Первый урок самый важный, его ты надолго запомнишь.

Отступать было некуда. За спиной берег. Впереди Морана. Её лицо оказалось совсем рядом: белая кожа, чёрные глаза, платиновые пряди.

Чересчур красивая, чтобы быть живой и слишком мёртвая, чтобы красота имела смысл.

— Запомни цену чужих даров, Матвей, — прошептала богиня и, наклонившись, поцеловала в губы.

В поцелуе не было страсти, ласки, тепла. Я успел почуять мраморную твёрдость и приторно-сладковатый привкус ледяного яда, а затем мир перестал существовать в его привычном понимании.

Меня окружила тьма. Хотя нет. Тьма — это тривиальное отсутствие света. Окунувшись во мрак, можно представить стены, пол, потолок, расстояние.

Место, где я очутился, не имело цвета, температуры, запахов, направления, верха, низа, ориентиров, точек привязки — вообще ничего.

Тело ощущалось, но увидеть его было невозможно.

Пальцы вроде бы существовали. Ладони тоже. Грудь поднималась. Сердце билось, хотя звук не распространялся в пространстве.

Я попытался дотронуться до лица, но не понял, поднялась ли рука. Мозг не получил подтверждения от органов. Осталась лишь проприоцепция, и та начала сбоить, бесповоротно запутав восприятие.

Страх пришёл не сразу.

Вначале была попытка объяснить самому себе, что происходит.

Сенсорная депривация. Галлюцинация. Навязанное состояние...

Свод молчал, но рассудок держался. Если нет внешних стимулов, мозг начнёт достраивать среду. Необходимо проверить пульс. Сжать пальцы. Оценить напряжение мышц!

И как я это сделаю? Да никак!

Разум искал выход и не находил направления. Бежать некуда. Кричать бессмысленно: само понятие звука отсутствовало. Зажмурить веки невозможно, ибо нет разницы между открытыми и закрытыми глазами. Даже упасть нельзя. Падают-то вниз, а низом здесь и не пахло.

Несмотря на отсутствие кислорода, только сейчас появилось ощущение удушья. Грудная клетка принялась спазмировать, будто межрёберные мышцы получали противоречивые команды. Вслед за спазмами пришла невыносимая боль.

Миллионы рецепторов активировались одновременно. Тепловые, болевые, тактильные.

A-delta-волокна ударили точечно, скупыми импульсами, будто под кожу загнали тонкие ледяные иглы.

Следом подключились C-волокна. Это была другая боль: вяжущая, глухая, тягучая. Она не колола, а расползалась пятном, давила изнутри, пульсировала вместе с сердцем и с каждым всплеском становилась всё сильнее.

Механорецепторы «сходили с ума». Нервная система обрабатывала сигналы через пень колоду. Появилось фантомное давление, мнимое царапанье, ощущение, будто кто-то водил когтем по воспалённым нервам. Эпидермис отзывался жжением. Лёгкие касания, которых не было, обращались в болезненные разряды током.

Словно этого было мало, очередь дошла до мышц.

Икры стянуло судорогой. За ними — бёдра, ягодицы, живот, спину. Каждое волокно сокращалось особняком, без согласованности с соседними. Скорость скольжения миозина по актину увеличилась в несколько раз. Кальциевые каналы заклинило открытыми. Мышцы сжигали АТФ, накапливая лактат. Боль стала глубокой, давящей, как при рабдомиолизе, когда ткань начинает разрушаться от собственного напряжения.

Пыточный механизм добрался до суставов.

Капсулы растянулись изнутри. Колени, локти, плечи, пальцы, позвоночник. Синовиальная оболочка горела. Хрящи беззвучно скрипели. Возникло ощущение, что каждый сустав неторопливо выкручивают на сто восемьдесят градусов, проверяя предел прочности.

Когда дошло до нервов, сознание едва держалось.

Периферия полыхнула белым огнём. Седалищный, локтевой, тройничный, межрёберные, блуждающий. Боль шла по ходу стволов, как электричество по проводам. Спустя миг импульс добрался до спинного мозга.

Задние корешки, передние рога, проводящие пути. Сигналы поднимались выше к таламусу. В кору ввинтился чистый поток страдания.

Сердечный ритм сбился.

Тахикардия, пропуски. Каждый участок играл на собственном поле.

Мышца работала в невозможном режиме. Ишемическая боль за грудиной, холод в левой руке, давление в челюсти. Всё это признаки инфаркта без инфаркта.

Бронхи сжались. Альвеолы схлопывались одна за другой. Сурфактант исчезал, стенки липли, диафрагма дёргалась. Мозг отмечал гипоксию: шум, вспышки, распад концентрации внимания.

Справа под рёбрами возникла тупая боль. Тяжёлая, распирающая. Гепатоциты травили печень собственными метаболитами. Желчь загустела. Воротная вена налилась давлением. Понятие «токсический гепатит» всплыло и утонуло в потоке сознания. Невидимый экзекутор добрался до почек.

Поясницу пронзило с двух сторон. Клубочки пытались фильтровать кровь, но канальцы забились белком. Появилась жажда, сухая, первобытная, животная. Острая почечная недостаточность налицо.

Дальше — больше.

Кишечник скрутило спазмами. Перистальтика, вывернутая в обратную сторону. Тошнота, рези вокруг пупка, затем ниже, потом везде. Мезентериальные сосуды сжались. Слизистая отекла. Микробиом поднял бунт и начал пожирать нутро.

Мозг оставили напоследок.

Память засбоила. Кот. Дом. Прасковья. Кира. Москва. Сеченовка. Фрагменты растворялись, а то, что осталось, сносило чернотой.

Матвей...

Матвей...

Сын...

Боль исчезла резко. Первым делом я решил, что всё: отмучился, наконец-то смерть! Но не тут-то было.

Появился свет.

Я осознал себя в другом месте. Не телом, разумеется, а памятью.

Перед внутренним взором открылось рукотворное подземелье. Стены, сложенные из грубо подогнанного булыжника. Низкий закопчённый потолок. В центре — плоский жертвенный алтарь, покрытый кровью. На нём — связанная женщина.

Молодая. Бледная. Светлые волосы прилипли к лицу. Она кричала, срывая горло, захлёбываясь животным ужасом.

— Серёжа, не надо! Пожалуйста!

Отец стоял рядом. Я узнал его сразу.

То же лицо с фотографии в доме Прасковьи.

Мужчина улыбался. Невозмутимо. Почитай ласково. Нож из оникса поблёскивал в руке. На голом торсе пламенела рунная вязь.

Метка Чернобога!

— Ты не понимаешь, Лена, — изрёк отец. — Малец уродился слабым, никчёмным куском мяса.

— Не трогай его! Убей меня, только его не тронь!

— Так и будет. — Сергей Левин ухмыльнулся и вонзил ритуальный клинок в сердце собственной жены.

Тело на жертвеннике выгнулось. Крик оборвался, изо рта потекла тонкая струйка крови. Отец склонился и что-то прошептал над раной. Женщина, слабея с каждой секундой, с трудом повернула голову.

В темноте, прямо на каменном полу лежал свёрток.

Младенец. Крохотный, живой, ничего не понимающий.

Немощный писк прорезал тьму. Мать услышала. В уголках глаз появились крупные слезинки.

— Матвей... — прохрипела она.

Отец осклабился шире. Нож опустился снова.

Внутри что-то оборвалось. Картинка не могла быть иллюзией. Запах мокрого камня, крови, смолы. Хрип умирающей. Улыбка отца.

Бездна показала минувшее. Беспощадную правду, которую я не желал знать. Лучше всю жизнь пребывать в неведении, чем смотреть, как собственную мать забивают на алтаре, будто жертвенную овцу.

Видение подёрнулось. Красный свет пропал. Мир вернулся через привкус горечи на губах. Воспалённые веки распахнулись.

Перед глазами обозначились размытые очертания горницы терема. Громадный стол. Почерневшие от времени стены. Серая печь в углу. Тканые полотна с мёртвыми ландшафтами.

Я сидел, ссутулившись на лавке, рассчитанной на высокий рост. Запястье пульсировало меткой пакта. Передо мной стояла деревянная чаша, полная пахучего отвара. Подле лежал небольшой мешочек из грубой ткани.

Морана восседала напротив.

Безмятежная. Красивая. Ни один волос не выбился из серебряного потока. Чёрные глаза смотрели внимательно, как на результат эксперимента.

— Пей, — приказала богиня.

Руки дрожали, края чаши застучали о зубы. Отвар оказался горьким, ледяным и густым. Противная жижа наждаком прогулялась по пищеводу и осела камнем в желудке.

Раздражающая боль начала затухать. Первоначально отпустило сердце. Затем лёгкие, почки, печень, кишечник. Нервная система остыла последней. Считай, отделался малой кровью. Только вот гнетущие воспоминания не давали покоя. И не дадут. Такое не забыть, не замести под ковёр, сославшись на прошлое. Смерть матери требовала отмщения.

Я не собирался клясться на крови, сотрясать воздух пустыми угрозами, лишь дал себе немой зарок: Сергей Левин должен умереть.

— Что это было? — поставив опустевшую чашу на стол, поднял взгляд на Морану.

— Первый урок. Знакомство с аспектами высшей боли на практике. Ты прошёлся по вершкам. До корешков покамест не созрел.

— То, что я пережил, не похоже на вершки! — Кулаки невольно сжались, костяшки побелели от напряжения, бессилия и злобы.

— Не скули, мальчишка. То ли ещё будет. Раз никто не объяснил, с чем связана ведьмачья стезя, поведаю в трёх словах. Кровь. Боль. Цена. Сила не даётся слабакам. А коли у тебя даже толстая кишка тонка, ступай и утопись в Смородине. — Морана коснулась мешочка пальцами. — Навья крапива, прахоцвет, пепельная вербена, красная полынка, возвратник. Этого хватит на отвар для твоей болезной подружки.

— Кира не моя, — огрызнувшись, спрятал ингредиенты в карман.

Дают — бери. Резона кочевряжиться не было. После экзекуции я едва на ногах держался.

— Пока нет. А через неделю будет хвостом бегать. Устанешь отбиваться. Кровь ведьмачья либидо распаляет. Почитай — афродизиак. Мало кто может устоять супротив природного магнетизма, только счастья тебе не видать. Над ведьмаками Рок кружит. Связь по канону запускает триггер проклятия пути. Мрут жёны, словно мухи. Детишки чахлыми родятся. Приняв наследство, ты собственными руками лишил себя земных радостей.

— Об этом меня никто не предупреждал!

Тут же вспомнилась реакция Веры Степановны.

— Не кисни, ведьмак, безбрачие — меньшее из зол, что тебя ждёт, — усмехнулась Морана. — Травы выдала авансом. Отработаешь. Отныне ты мой ученик. Всё нужное придётся добывать самому. Свод Живы будет подталкивать к росту. Я научу отсекать лишнее, — богиня наклонилась чуть вперёд. — Светлого будущего не жди. Не будет доброй наставницы, верных друзей и благодарных исцелённых. Зато появятся больные, которые станут требовать чуда, да те, кто захочет посадить на цепь. И, наконец, отец.

Сердце ударило в рёбра.

— Он жив?

— Разумеется. Только слово «жизнь» плохо подходит к тому, чем он стал.

— Где он? — я подался вперёд.

— Там, куда пути нет и не будет в обозримом будущем. Остынь, мститель.

— Он убил её!

— Верно. Принёс в жертву Чернобогу, что гораздо хуже смерти, — голос Мораны остался таким же беспристрастным. — Рано или поздно ваши пути пересекутся, и тогда либо ты станешь для него ресурсной базой, либо он для тебя — ступенькой на пути к возвышению. Третьего не дано.

Морана не утешала. Не объясняла. Не говорила банальностей. Ей было плевать на человеческую форму боли.

— Зачем мне всё это? В чём твоя выгода? — Сам не заметил, как перешёл на «ты».

— Чтобы ты узнал цену силы. Иногда она не в меру высока. Помни об этом и не очаровывайся, иначе станешь таким же, как и он. Ваше племя пожрало само себя, позабыв коны предков. Не допускай очевидных ошибок, — Морана поднялась с лавки, нависнув надо мной нерушимой глыбой льда. — Ступай. Девочка слабеет. Завистница кормит узлы каждым недобрым взглядом. Коли затянешь, придётся резать по живому.

— Как разорвать связь?

— Разберёшься. Свод подскажет.

Тьма в глазах богини загустела. Горница стала меньше. На мгновение проступило истинное величие терема, но видение быстро исчезло.

— Возвращайся, ученик порога, — слово «ученик» прозвучало как приговор.

Морана не провожала, но её присутствие ощущалось под каждым камнем.

Свод молчал. Смородина, кажется, стала полноводней. Чёрная жижа тихо булькнула, на мгновение отразив лицо матери.

Не сбавляя шага, пересёк Калинов мост.

Переход прошёл буднично. Колени ударили о камень. Клеймо отозвалось болью. Во рту сохранился горький привкус целебного отвара. В голове — память о жертвенном камне. За пазухой — мёртвые травы для девушки, которую я до недавнего времени знать не знал и знать не хотел.

До лаборатории добрался на морально-волевых.

Молочные лампы горели, как всегда, ровно и мягко. Возможно, мои кости истлеют, а они всё так же будут освещать тёмное наследие, но уже для кого-то другого.

Стол ждал хозяина. Реторты, ступки, весы, стеклянные фильтры казались островками реальности посреди моря мистического сюрреализма.

Мёртвые травы легли на чёрную артефактную пластину.

«Компоненты получены.

Рецепт: отвар отвязки и стабилизации.

Внимание: источник порчи активен.

Внимание: договорный контур Мораны влияет на диагностику.

Статус носителя: повреждён / стабилизирован неизвестным отваром».

Процесс пошёл. Алхимия требовала выдержки, точного глаза и твёрдой руки. Травы нужно разделить по фазам и микродозам, иначе отвар начнёт вытягивать не только чужой след, но и собственные силы Киры.

В керамической чаше закипела вода.

В первую очередь — рядовые травы. Семь минут на слабом огне. Лаборатория наполнилась горьким ароматом, успокаивающим, почти аптечным.

Отставив отвар, опустил температуру до шестидесяти градусов.

Пепельная вербена окрасила жидкость дымным золотом. Навья крапива отправилась следом. Поверхность отвара подёрнулась, будто туда бросили живое насекомое.

Система велела подождать тридцать ударов сердца.

На тридцать первом добавил красную полынку. Трава реально имела сочный карминовый цвет, но отвар посветлел почти до полной прозрачности.

Осталось добавить прахоцвет, мёд, окурить можжевеловым дымом и стабилизировать возвратником, что я и сделал, строго соблюдая рекомендации.

Отвар перестал куриться. Аромат стал резче. Свод обозначил стабилизацию, но тут же выдал предупреждение:

«Контур отсечения не закреплён.

Требуется особый рунический знак».

И где его взять? Морана уверила, что Свод подскажет. Такая себе подсказка!

Покопавшись в записях Прасковьи, среди формул и чудных схем, наткнулся на нечто похожее.

«Щит от дурного глаза».

Казалось бы, вот оно, но Система выдала несоответствие и заблокировала применение.

Потратив целый час, ничего путного не нашёл.

Под конец Свод, будто глумясь, уведомил, что всякий индивидуальный рецепт требует от алхимика личного участия в начертании рунических символов. Мол, чужие знаки не годятся, а универсальная рунология существует лишь в былинах. Есть общая письменность, ей и пользуйся.

Всё, что я знал о руническом алфавите, — это то, что он именуется футарк. Название происходило от первых шести рун: F U Þ A R K — примерно как слово «азбука» от «аз» и «буки».

Основные варианты:

Старший футарк — самый древний германский рунический алфавит, двадцать четыре руны.

Младший футарк — скандинавский вариант эпохи викингов, шестнадцать рун.

Англосаксонский футарк — расширенный вариант, около тридцати трёх.

На этом всё. С какой стороны за них браться, хрен знает.

В голове родилась схема. Что-то типа треугольного дорожного знака с перечёркнутым глазом посредине.

Хмыкнув, принялся искать, чем закрепить задумку. В одном из ящиков стола нашлась грифельная доска, в другом — серебряный стек.

Новаторская идея так и осталась идеей. Свод не дал свершить глупость. Как только в руках оказались нужные для начертания инструменты, Система выкатила схему, развернув её на всю плоскость внутреннего восприятия.

Правильная руна выглядела как узкий вертикальный разрез. Будто тонкая трещина на стекле, пересечённая по центру ломаной чертой. По обе стороны от неё располагались два коротких косых штриха, направленных наружу.

Смысл дошёл интуитивно.

Центральная линия являлась границей тела, личным пределом человека. Она отделяла внутреннее от внешнего. Излом в середине не давал тёмному замыслу пробраться внутрь. Косые штрихи работали как рассекатели чужого внимания.

Просто и эффективно. Мог бы и сам догадаться.

Повторить руну с первого раза не удалось. Я делал всё как нужно, но выходило через одно место. Любое разночтение фиксировалось Сводом как жопорукость, рукозадство, жопомастерство, рукосрам, проклятье кривой длани, печать неловкой руки, недуг косого ока и ремесленный сглаз.

Утрирую, конечно. Система безжалостно браковала каракули и требовала повторить, но я всеми фибрами ощущал её скепсис по поводу интеллектуальных способностей носителя.

В конце концов, я добился удобоваримого результата. Кривуля вспыхнула серебром, оставив на сетчатке яркий засвет.

Свод торжественно известил:

«Рунический знак отсечения может быть использован по назначению.

Требуется перенос в целебную среду».

Тьфу ты. Час от часу не легче!

Выводить каракули на глади отвара оказалось проще, чем на грифельной доске. Зря переживал.

Нагрев серебряный стек над горелкой, коснулся кончиком поверхности. Вопреки ожиданиям, жидкость не разошлась кругами. Косой надрез мягко засветился, прожил две секунды и ушёл глубже, где благополучно растворился.

Свод:

«Контур отсечения: закреплён.

Препарат: готов.

Форма: отвар / наружное применение / внутреннее применение.

Дозировка: 100 мл внутрь, растирание без ограничений.

Побочные эффекты: озноб, рвота, сонливость, временная слабость.

Риск: реакция источника».

Отвар разделил на две части. Маленький флакон — внутрь. Второй, побольше, из тёмного стекла — для наружного обтирания и компресса.

Когда вернулся наверх, за окнами уже темнело.

Кот сидел у печи и глядел осуждающе. Глаза отслеживали каждое движение. Пациент шёл на поправку. Две-три процедуры — и зрение вернётся в полном объёме. В этом я уже не сомневался.

Вывалив в миску банку тушёнки, сменил воду и только тогда позволил себе присесть на стул и расслабиться.

Мать кричала в памяти. Отец улыбался. Морана называла ментальную пытку уроком. Свод... Да ему вообще по хер. Жив носитель — и хорошо.

Вот таким оказался путь целителя. Тонкая тропа между теми, кто умирает, ненавидит, и тем, кто считает твою кровь удобным инструментом.

Глава 7

Выйдя за ворота, распрямил плечи и вдохнув полной грудью блаженно улыбнулся. Насыщенный кедровым ароматом воздух ворвался в лёгкие. Жизнь показалась не такой уж и плохой. Но мысли о матери то и дело заставляли кулаки сжиматься.

Сергей Левин должен умереть. Третьего не дано, как сказала Морана. Мне не нужна сила, мне нужна его кровь и душа. Мало уничтожить тело, необходимо растоптать самость, как он растоптал судьбу жены и собственного ребёнка. Такое не прощается.

Дорогу до дома Кычкиных подсказали добрые люди. Старикан на завалинке неопределённо махнул рукой в сторону сельпо. Туда я и направился.

Вежье жило вечерним деревенским покоем. Где-то лаяла псина, хлопали ворота, пахло дымом, мокрой травой и домашней снедью.

Селяне упрямо не замечали того, что творилось перед носом. А если и замечали, то держали язык за зубами.

Хибара Кычкиных стояла ближе к центру, окружённая новым забором, со спутниковой тарелкой на фасаде.

У резных ворот курил Фёдор. Увидав меня, загасил сигарету о столб и, засунув окурок в карман, приветливо махнул рукой.

— Ты к московской?

— Ага. На месте?

— Куда ж она денется? Хворая совсем. Как от тебя пришла, так и слегла. Кто ж её так, Матвей?

— Переутомилась. Отваром накачаю — полегчает.

Фёдор смерил меня недоверчивым взглядом, запуская во двор, но промолчал. Видимо, Вера Степановна успела донести до мужика авторитетное слово.

В хате пахло жареной картошкой, стиральным порошком и дорогими духами.

Практиканток поселили в большой комнате справа. Стучать не пришлось, Софья открыла дверь практически сразу. Вид у неё был встревоженный.

— Кире хуже, — заявила та с порога.

— Варвара где? — пропустив реплику мимо ушей, поинтересовался я.

— На кухне. А что?

— Пусть там и сидит, — Софья хотела что-то спросить, но передумала. — На выход, красавица.

Девушка послушно юркнула за спину, только её и видели.

Кира лежала на панцирной койке, укрытая пледом, хотя в комнате было тепло. Лицо меловое, под глазами залегли серые тени. Губы сухие. Пальцы лихорадочно подрагивали.

Девушка повернула голову на звук.

— Ты всё-таки пришёл, — просипела та без всякой надежды.

— Разумеется, — хмыкнул я, вынимая флаконы.

— Могу спросить, что внутри?

— Можешь.

— А ты ответишь?

— Нет, конечно.

Кира, слабо улыбнувшись, подтянула плед к подбородку.

Свод развернулся над ней мгновенно.

«Объект: Кира Воронцова.

Состояние: ухудшение.

Жизненный тонус: снижен.

Серый контур: активен.

Точки крепления: солнечное сплетение / горло / затылок / левая кисть.

Источник: радиус 10 метров».

Варвара на кухне жарила картошку. Даже через стену связь тянулась к Кире, оплетая, словно паутина. Любая недобрая мысль, косо брошенный взгляд крепили порчу.

Можно ли винить в этом завистницу? Если только по христианскому канону, но канон-то к делу не пришьёшь. В общем, не суди, да не судим будешь.

Проверив для вида пульс, хотя в этом не было нужды, вложил в подрагивающие пальцы флакон с отваром.

— Залпом. До дна.

Кира молчком отвинтила пробку и одним глотком выпила зелье.

Вот за это её можно уважать. Своенравная, избалованная, привыкшая командовать, но в критический момент способная адекватно реагировать и не тратить время на пустые споры.

— Господи, что это? — поморщилась девчонка. — Похоже на скисшее «Моэ́т & Шандо́н»!

— Оно и есть, — отмахнувшись, погрузился в интерфейс.

Свод показал контакт препарата с контуром. Вредоносные серые узлы вспучились, словно дрожжевое тесто. Кира согнулась пополам, резко выдохнув.

Перхала долго, до слёз, отхаркивая сгустки мокроты с примесью чего-то мерзопакостного. С точки зрения Свода — харкала она первым снятым слоем.

— Что со мной? — промычала Кира, утирая слизь тыльной стороной ладони.

— Всё в норме, так и должно быть, — твёрдо заявил я, хотя понятия не имел, как именно протекает процесс исцеления.

— Не смотри! — пробурчала больная, сплёвывая очередной серый сгусток. — Мне стыдно!

— Ерунда. Раздевайся.

— Ты серьёзно? — глаза девушки распахнулись во всю ширь, напомнив два советских пятака.

— На этот раз да.

Я реально не шутил: Свод подсветил точки наложения компрессов, и кое-какие из них находились как раз в интимных местах.

— Смелее. Ноги шире! Руки врозь! Ты у гинеколога на приёме была или религия запрещает осмотр аврата?

— Извращенец! — просипела Кира сквозь зубы, но ноги раздвинула.

Два дня назад торчавшие колом соски, чистая, розовая, чуть слипшаяся вульва заставили бы меня поднапрячься, но в настоящий момент я абсолютно ничего не ощущал, кроме навалившегося раздражения.

Перед глазами стояла Морана: её высокая грудь, безупречное лицо, платиновые волосы, тонкие руки и даже длинные когти.

Нагая Кира не впечатляла, и это вызывало чуть ли не ярость.

Пропитав позаимствованный тампон отваром, не миндальничая, ввинтил валик в тугую промежность. Кира, охнув, зажмурилась и для верности закрыла лицо ладонями.

Компрессы насытились чернотой, а по телу разлилось золотое марево, вытесняя тлетворное влияние порчи. Свод постарался от души, передав наглядно все этапы исцеления.

Киру затрясло. Ноги сомкнулись, руки сжали крепкую грудь, зрачки закатились под образа, белки, испещрённые красными прожилками, очистились, синюшные ногти порозовели, даже спутанные волосы обрели здоровый блеск.

Повторное окуривание завершало процесс. Можжевельник закоптил в керамической чашке. Недолго думая, добавил щепоть пепельного зверобоя. Дым не рассеялся по комнате, а потянулся к Кире, оплетая горло, грудь, левую руку. На глазах проявилась серая нить, уходящая к двери. В коридоре что-то упало.

Варвара.

Иллюзорная нитка натянулась, задрожала, будто гитарная струна, пространство спальни наводнил мелодичный звон, которого никто, кроме меня, не слышал. Кира потеряла сознание, погрузившись в подобие транса.

Свод выдал сухой текст:

«Связь с источником заблокирована.

Разрыв возможен.

Рекомендация: применить руну отсечения по назначению».

Знак пришлось рисовать пальцем прямо в дыму. Вертикальная линия. Косой рез. Серп на запястье расплескался тьмой. Свод немедля выдал золотую искру. Антитезы сошлись в центре ладони. Рунный символ вспыхнул. Нить со звоном лопнула.

Девушка, выгнувшись, вдохнула так, будто вынырнула из воды. Лицо за несколько секунд просветлело. Серость под кожей ушла. Губы налились пунцовым. Тело покрылось крупными каплями пота. Глаза просветлели, стали живее и... злее.

Кира поводила рукой перед лицом, сжала пальцы, разжала. Затем резко села, натягивая плед по самые уши.

— Ты!

— Ага, видел тебя голой. Достопамятное зрелище...

— Что ты в меня запихал, извращенец? Там всё горит!

— На вавку подуть? — предложил я.

— В хрен себе подуй! Гад! Сколько я должна? — ещё недавно помиравшая Кира выжидательно уставилась на меня.

— Как и договаривались: кастрюля борща, — пожав плечами, убрал пустые флаконы во внутренний карман куртки.

— Я не кухарка! Деньгами возьмёшь?

— После того, что между нами было?

— Брось, Матвей! — взвилась Кира. — Забудь всё, что видел. Усёк?

— Я бы рад, честно, но твоя розовая...

— Заткнись! — взвизгнула та.

«Объект: Кира Воронцова.

Возраст: 22 года.

1. Физическое здоровье.

Общее состояние: удовлетворительное, стабильное.

Телосложение: нормостеническое, без признаков истощения.

Кожные покровы: чистые, физиологической окраски, тургор сохранён.

Слизистые оболочки: розовые, влажные, без признаков анемии или цианоза.

Мышечный тонус: физиологический, симметричный.

Выносливость: соответствует возрастной норме.

Координация движений: сохранена.

2. Сердечно-сосудистая система.

Частота сердечных сокращений: в пределах нормы.

Артериальное давление: нормотензия.

Пульс: ритмичный, удовлетворительного наполнения.

Признаки сердечной недостаточности: не выявлены.

Периферическое кровообращение: без нарушений.

3. Дыхательная система.

Дыхание: самостоятельное, ровное, ритмичное.

Частота дыхательных движений: в пределах физиологической нормы.

Одышка: отсутствует.

Аускультативно: дыхание везикулярное, патологические хрипы не определяются.

Оксигенация: адекватная.

4. Нервная система.

Сознание: ясное.

Ориентация: сохранена во времени, пространстве и собственной личности.

Рефлексы: физиологические, симметричные.

Чувствительность: без патологических изменений.

Координационные пробы: выполняются корректно.

Признаки неврологического дефицита: отсутствуют.

Вегетативная регуляция: стабильная.

5. Ментальное здоровье.

Эмоциональный фон: повышен.

Настроение: нейтрально-положительное.

Мышление: последовательное, логичное, без признаков нарушений.

Восприятие: адекватное, галлюцинаторная симптоматика отсутствует.

Уровень тревожности: высокий.

Социальная адаптация: удовлетворительная.

6. Когнитивные функции.

Память: сохранена.

Внимание: устойчивое, концентрация достаточная.

Речь: связная, грамматически правильная.

Скорость обработки информации: соответствует норме.

Способность к обучению и принятию решений: сохранена.

7. Эндокринная и метаболическая система.

Признаки гормонального дисбаланса: не выявлены.

Терморегуляция: стабильная.

Аппетит: сохранён.

Обмен веществ: без видимых нарушений.

Уровень энергии: стабильный, без признаков хронической астении.

8. Иммунный статус.

Признаки острого инфекционного процесса: отсутствуют.

Температура тела: нормотермия.

Общая реактивность организма: сохранена.

Частые воспалительные проявления: не отмечаются.

9. Психофизиологическая устойчивость.

Стрессоустойчивость: в пределах нормы.

Сон: физиологичный, восстановительный.

Утомляемость: обычная, компенсируемая отдыхом.

Адаптационные ресурсы: сохранены.

Поведенческие реакции: адекватные ситуации.

10. Итоговая системная оценка:

Состояние стабильное. Патологических отклонений не выявлено. Основные показатели находятся в пределах физиологической нормы».

Тут я в буквальном смысле слова выпал из реальности.

Свод не просто отделался отпиской в трёх словах, а выдал общий медицинский статус, заключение о функциональном состоянии организма, соматоневрологический, психофизиологический профили, комплексную оценку, функционально-диагностический отчёт и медико-биологический индекс субъекта.

Непонятно, то ли я заслужил, то ли Система на мне прокачалась. А может, и то и другое.

Свод, обновив статус пациента, продолжил.

«Контур порчи: разорван.

Остаточный след: 21%.

Источник: связь потеряна / эмоциональный фон сохраняется.

Получен навык прогресса: рунная микроскопия +.

Получен навык прогресса: контур отсечения I.

Цена: истощение носителя, договорный контур Мораны активирован».

Теперь-то до меня дошло, о какой цене заикалась богиня смерти. Аллегориями тут и не пахло. Платить пришлось по-взрослому, собственным здоровьем!

Ноги стали ватными, колени подогнулись, в висках застучало, на языке появился солоноватый привкус. Низ и верх поменялись местами.

— Матвей! — услышал я заполошный крик, прежде чем лицо повстречалось с половой доской.

✹✹✹

— Девочки... а он живой вообще? — услышал я далёкое щебетание Софьи.

— Живой вроде. Не видишь, дышит! — откликнулась Варвара.

Голос несостоявшейся ведьмы показался сиплым и каким-то бесцветным, что ли. Походу откатом накрыло. Поделом. Зависть — смертный грех. Урок она, разумеется, не усвоит, ибо не было никакого урока. Я не судья и брать на себя эту роль не собираюсь, мне целителя за глаза. Лежу бревном, слышу, чувствую, но не могу даже веком дёрнуть.

На хер бы такой путь! На хер наследие и Киру на хер!

— Пипец! Кровь не останавливается! Что делать? — подала голос сердобольная Софья. — Он же истечёт весь... Надо Верочку звать!

— Не надо, — сухо отрезала Кира. — Подними голову, я тампоны вставлю!

Где-то сбоку хихикнула Варвара; чья-то рука, хотя понятно, чья, вкрутила в левую ноздрю хлопковый валик, вслед за тем то же самое провернула с правой. Сука.

— Кажись, помогло... — тёплые пальцы пощупали лоб.

Хорошо хоть так, а ведь могли и ректальную термометрию применить.

— Дышит ровно, похоже спит, — согласилась Кира.

— Ой, Кирочка, тебе лучше? Как так-то? Блин, а почему ты голая?

— Действительно... голая! Ничего не хочешь рассказать, подруга? — ехидно поинтересовалась Варвара. — У вас что-то было?

— А если и было, то что? Я свободная девушка, в отличие от тебя! Все уши Софье прожужжала... Матвей такой! Матвей сякой! — Кажется, Киру прорвало, недаром Свод подчеркнул повышенный эмоциональный фон.

— Посмотрите-ка, наша Снежная Королева ревновать изволила? А папенька с маменькой не заругают? Он же нищеброд!

— Варя... откуда в тебе столько желчи? — вставила три копейки Софья. Он всё-таки Киру спас!

— Спас? От чего? От похмелья? Меньше бы лакала местную табуретовку. Больная, тоже мне!

— Мы, вообще-то, пили наравне. Не наговаривай! На Кире порча. Она три дня чахла. Вера Степановна ничего не нашла. Таблетки не помогали, а ведьмак её на ноги за час поднял!

— Идиотки! Какая порча? Какой ведьмак? Вы совсем ку-ку? — Варвара расхохоталась.

— А ну, цыц! — этот голос я бы узнал из тысячи.

Нет, не Морана, Вера Степановна пожаловала.

— Что здесь происходит? Потрудитесь объяснить! Почему Матвей на полу валяется и что это у него в носу торчит?..

— Тампоны, — кротко пискнула Софья. — Кира придумала!

Да уж, партизан из девчонки никакой. Сдала подружку без всяких пыток.

— Так... Вы обе две — на выход. Кира, останься и прикрой срам! Почему ты голая?

— У Матвея спросите, Вера Степановна. Он же ваш протеже! — огрызнулась девушка.

Раздалось недовольное фырканье Варвары и мечтательный вздох Софьи, затем хлопнула дверь. В комнате стало сравнительно тихо. Ох уж эти бабьи разборки!

Прохладная рука в очередной раз проверила температуру. Тампоны покинули ноздри, и тут же мозг прорезало ядрёным запахом нашатыря. Толку от него не было, я даже не поморщился, ибо лицевые мышцы полностью атрофировались, надеюсь, не навсегда.

— Странно... пульс ровный, зрачки на свет реагируют, а лежит бревно бревном! Ну-ка, взяли...

Крепкие руки подхватили под мышки, и в следующую секунду я оказался на кровати. Ноздри пощекотал слабый аромат женского тела и цветочных духов.

— Похоже на переутомление или удар тупым предметом по башке, со всеми вытекающими, — констатировала Вера. — Рассказывай, что произошло? Он тебя изнасиловал?

— Бог с вами, Вера Степановна! С чего вы взяли? Никто никого не насиловал! — Кира едва не захлебнулась слюной от возмущения. — Кажется, Матвей меня целиком и полностью вылечил... Вера, он и правда не от мира сего! И дело не только в порче. У меня зрение было минус два, сами знаете, а сейчас вижу безупречно! Более того, мигрени... я с детства мучалась. Представляете... как бабки отшептали. Голова ясная, мысли не путаются!

— Так, а голая ты почему? Он тебя что, приаповой дубиной врачевал? — усмехнулась Вера Степановна.

— Ну...

— Чего нукаешь? Не запрягла — говори как есть. По пунктам!

Кира тяжело вздохнув, продолжила.

— Матвей принёс отвар. Заставил выпить. Гадость редкая, но я почти сразу почувствовала себя лучше. Дышать стало легче. По телу волна жара прошла, — девушка замялась, словно решая, говорить дальше или нет.

— Смелее, Кира, — подтолкнула Вера Степановна. — Всё, что поведаешь, останется между нами.

— Да особо нечего рассказывать... Матвей ваш приказал раздеться догола, и тут же начал лепить какие-то припарки на грудь, бёдра, живот, после намочил тампон той самой бурдой и засунул прямо туда... Ну вы понимаете...

— Дальше-то что? Кира, тебе не пятнадцать лет! Мне клещами каждое слово вытягивать?

— Что-что... я испытала оргазм, вот что. Первый раз, между прочим! Потом потеряла сознание. Когда очухалась, мы парой фраз перекинулись, и вдруг он позеленел весь, и мордой в пол рухнул. Я завизжала, прискакали девчонки, а дальше вы сами всё видели.

— А чем здесь так воняет?

— Так это Матвей какой-то веник жёг и меня дымом окуривал. Тогда-то я и провалилась в обморок, а когда глаза открыла, всё закончилось. Кажется, слышала какой-то звон, но, скорее всего, показалось.

Голоса стали ближе. Сознание прояснилось. Мышцы налились силой. Вроде попустило! Свод безмолвствовал, зато я с ходу выдал пару рекомендаций.

— Выпей две кружки воды и спать ложись. Если станет плохо — сразу ко мне. — С трудом разлепив веки, сполз с койки. — Здравствуйте, Вера Степановна, сколько лет, сколько зим.

— И тебе не хворать, Матвей! Опамятовался? Ты как вообще?

— Вашими молитвами, Вера Степановна. Принимайте пациентку. Передаю из рук в руки. Глюкозы ей прокапайте флакона три. Чай с мёдом и всё такое. Сутки никуда не выпускать. Пусть отсыпается.

— Ты чего это раскомандовался? В себя поверил, ведьмак? — фыркнула медичка. — Говори, стервец, почто девочку снасильничал? Тебя кто надоумил, пёсья морда? Что за методы такие? — женщина вперилась на меня взглядом, полным негодования, в глазах запылали костры инквизиции.

— Методы новаторские, Вера... Степановна. Ваши коллеги-инквизиторы бесов расплавленным оловом изгоняли. У меня же поход не такой радикальный. Кира исцелилась. Получила бонусом первый в жизни оргазм. Не вижу предмета для спора и упрёков в некомпетентности. Не я к вам пришёл, а вы ко мне. Засим прошу простить. С вами хорошо, но у меня кот болезный, ухода требует.

— Так, ты всё слышал? — вспылила Кира.

— Всё, что случилось в Вежье, останется в Вежье. Я глух и нем! — подмигнув ошарашенным дамам, направился на выход, но вовремя спохватился.

Вытряхнув из цветастого пакета охапку чьих-то трусиков, поспешно собрал осквернённые примочки и окровавленные тампоны. Вафельным полотенцем, затёр кровь и, чтоб наверняка залил пол духами, прихваченными с прикроватной тумбы.

— Это были «Блю Сапфаер Суперчарджед». Тысячу евро за флакон, прикинь! — возмутилась Кира.

— Мне бы твои печали, — поморщился я. — Папа новые купит. Давай-ка ту штуку...

— Какую штуку?

Покопавшись в пакете с биологическими отходами, вытащил тампон и помахал им перед носом девушки.

— Эту самую. — Вера Степановна хлопнула ладонью по лбу, Кира побагровела.

— Пошёл вон! Извращенец!

Я даже спорить не стал. Сместившись на полкорпуса, резко запустил руку под плед и, нашарив между ног хлопковую нитку, выдернул напитанный влагой валик.

На всё про всё ушло полторы секунды. Кира только рот успела открыть, а меня уже и след простыл.

В дверь за спиной ударило что-то стеклянное, аромат «Блю Сапфаер» догнал у порога. Обогнув недоумевающего Фёдора, курившего на ступеньках, прошмыгнул за ворота и был таков.

До родных стен добрался за пять минут. По колено в грязи, мокрый, злой как собака, зато живой.

Даже в Нави тропинки были лучше. Здесь же глина буквально набрасывалась со всех сторон, норовя отобрать последние ботинки.

Не любит меня Вежье! К реке хоть не подходи, как пить дать утопит!

И лес волком глядит, или волки из лесу... Пока продирался через болото под гордым названием улица Ленинская, раза два, а то и три ловил периферическим зрением отблески жёлтых точек.

Надо бы оружием обзавестись, а то сожрут на пороге собственной усадьбы и плакало моё возвышение над серостью мира.

Дом, милый дом!

Кошак встретил прямо за дверью. Потёрся усатой мордой о косяк, помурчал чуть и сбежал во двор справлять нужду.

Дожидаться блохастого не стал. Дорогу показал, форточка открыта, дальше сам пусть решает, как в самоволку ходить.

Скинув грязные вещи у порога, прошёл на кухню. Жрать хотелось нестерпимо, желудок протестовал резями, но я нашёл в себе силы сварганить макароны по-флотски.

Простая еда показалась неописуемо вкусной. Ел прямо из кастрюли, фактически не жуя. Насытившись, заварил бабкин травяной сбор и, только пригубив ароматного напитка, осмыслил, насколько был близок к смерти. Причём дважды.

Встреча с Мораной грозила обернуться гибелью. Цена за лечение оказалась неподъёмной. Последние иллюзии растаяли. Ничего не даётся просто так.

Свод представлял собой связующее звено, между тем и этим, я же был генератором, а генератору требовалось топливо. Топливом в моём случае служила жизненная сила, позаимствованная Системой напрямую из организма.

По сути, это не магия в привычном смысле, а высокие технологии, способные оперировать концептуальными энергиями.

До койки дополз, едва шевеля ногами. Сил хватило натянуть одеяло на голову, а дальше словно выключили.

Утро не бывает добрым. В этом я давно убедился. Началось с петухов. Откуда на моём участке взялись петухи, история умалчивала. Но концерт они устроили такой, хоть святых выноси.

Пернатые горлопаны, отыграв роль будильника, исчезли в неизвестном направлении. Следом за ними заявился кот. Как блохастый пробрался в закрытую наглухо спальню, одному домовому известно. Может, он его и впустил, чтоб хозяину подосрать.

Не размыкая век, побрёл на кухню. Тушёнки осталась одна банка. Жрал Серый за троих. Придётся идти в продмаг, закупаться консервами, ибо мышей в доме почему-то не было.

По-хорошему надо ехать в район. Обналичить счёт и прошерстить местный рынок на предмет свежего мяса и овощей: на сухомятке далеко не уедешь. Калорий на восстановление требовалось много, и, если не пополнять ресурс вовремя, следующее воплощение рунных символов закончится катастрофой.

Не успел я добраться до спальни, чтобы благополучно проваляться до обеда, как в ворота затарабанили.

Взглянув на часы, выругался. И кого там принесло в шесть утра? Незваный гость хуже татарина!

✹✹✹

— Сколько я тебе должна? — заявила Кира с порога.

Заглянув девчонке за спину, группы поддержки не обнаружил. Одна припёрлась. И не побоялась же извращенца!

— Тебя зациклило, что ли? Не всё в этом мире меряется деньгами! — сморозил я лютую, пафосную дичь и сам себе удивился.

Это же надо такое ляпнуть...

— Матвей, — имя Кира произнесла без нажима. — Я пришла попросить за одного человека... Отец хорошо заплатит. Любые...

— Даже слушать не хочу. Можешь не продолжать, — оборвав девушку на полуслове, указал на калитку.

— Погоди! Речь о матери. Я видела, на что ты способен. Помоги, Матвей!

— Что ты там видела, фантазёрка? Никакого сглаза, порчи, проклятий и иже с ними не было. Заурядная реакция организма на смену климатических зон. Завязывай с мистикой. Народная медицина иной раз действеннее всяких дорогостоящих препаратов. Магии не существует, Кира. Я не чародей, не кудесник, не колдун!

— Ты ведьмак, Матвей, и не отрицай, — упёрлась рогами девчонка. — Я целый месяц наводила справки, искала свидетельства, но опоздала, Прасковья умерла. Зато ты остался и перенял её силу. Я не дура и далеко не суеверная. От чёрных кошек не шарахаюсь, но привыкла доверять глазам, ушам и правдивым источникам информации. Помоги, Матвей! У мамы рак. Поджелудочная. Аденокарцинома, если уж точно. Четвёртая стадия. Сначала думали, проблемы с желудком: тошнота, боль под рёбрами, ломота в спине. Затем появилась желтуха. Билирубин в крови зашкаливал. Сделали КТ, МРТ, эндосонографию, биопсию. Нашли опухоль в головке поджелудочной, уже с метастазами в печень и брюшину, — Кира нервозно сглотнула. — С операцией опоздали. Нам сразу сказали: радикальная резекция невозможна, процесс распространённый. Поставили стент в желчный проток, чтоб снять механическую желтуху. Потом химия. В Германии назначили FOLFIRINOX: оксалиплатин, иринотекан, фторурацил... Я выучила эти названия, как отче наш. Вроде бы стало чуть лучше. Боль уменьшилась, но ненадолго, контрольное КТ показало прогрессирование. Новые очаги в печени. Асцит. Жидкость в животе. Мама начала худеть, прямо таяла на глазах. Кахексия, так это называется. Сменили схему на гемцитабин с nab-паклитакселом. Толку никакого. Врачи развели руками: ответа на терапию нет, заболевание резистентно, цель лечения паллиативная. Могли бы прямо сказать, что она умирает. На данный момент отменили активную химиотерапию. Организм не выдерживает. Альбумин низкий, печёночные показатели плохие, боли постоянные. Поставили порт, капают обезболивающие, противорвотные. Морфин по расписанию. Два месяца, Матвей. Может, меньше!

Кира закончила монолог. Во взгляде появилось что-то детское, растерянное. Надежда на чудо?

Передо мной встала дилемма. Либо включить мудака и цинично втоптать в грязь веру в доброго доктора, который непременно всё излечит, исцелит. Либо принять груз ответственности за безнадёжно больного человека.

Первый вариант был предпочтительнее: баба с воза, кобыле легче.

Второй грозил последствиями, ибо я понятия не имел, потянет ли Свод неизлечимую болячку, от которой открестились в Германии, а если и потянет, хватит ли сил воплотить в жизнь исцеление?

Какая-то сраная порча заставила попотеть, а здесь рак поджелудочной четвёртой стадии. Несопоставимые величины. Я просто надорвусь. Убью женщину раньше срока и убьюсь сам. А если не убьюсь, то присяду лет на десять. А оно мне надо?

Логика Киры понятна. Ей дали выпить чудо-лекарство, и вуаля: здоровьем так и пышет, значит, нет ничего невозможного. Помогло раз — поможет и в другой. О всяких «но» даже говорить смысла нет. Её не переубедить. Убить надежду? Запросто. Достаточно калиткой перед носом хлопнуть — и готово.

Я даже мразью себя не почувствую, ибо ни разу не Айболит. Сколько таких по онкологиям чахнет? Десятки тысяч? И это только в России. А по миру? Всем не помочь, не спасти. Дураку ясно, что мой дар — не панацея, а точечный инструмент.

Скорее всего, катаракта и порча не предел, всё-таки Свод имел божественную структуру, но рак...

Дело даже не в самой болезни, а конкретно во мне.

Без году неделя, как ведьмаком стал, а уже решил замахнуться на серьёзную болячку... Не по Сеньке шапка.

И ведь реально обдумываю варианты, взвешиваю риски, строю прогнозы. Не из-за Киры и её матери. Ради личного развития. На порче, где сядешь, там и слезешь, мне требовался вызов, но не ради превозмогания. Нет. Причина в банальной жажде силы.

Система за врачевание Киры отвалила два полезных навыка, подтвердив догадки о прокачке. Из этого следует, что если я возьмусь за мать, то в случае успеха получу нечто большее или, напротив, огребу неподъёмный штраф.

Метод кнута и пряника — самый действенный из всех прочих.

Так быть или не быть?

Говно вопрос. Ответ очевиден. Осталось донести до Киры несколько прописных истин, дабы соломки подстелить на случай форс-мажора.

— Рак поджелудочной с метастазами в печень и брюшину — не шутка. Ты понимаешь, о чём просишь? И кого просишь? Я не волшебник на голубом вертолёте, а студент меда.

— Матвей, давай без этого всего? Умоляю. Попробуй. Это ведь просто: осмотри маму. Если справишься, отец тебя озолотит, а на нет и суда нет!

— Это ты сейчас так говоришь, но случись, что — отвечать мне. Понимаешь?

— Она одной ногой в могиле, никаких претензий не будет. Матвей... Прошу!

— Хорошо. Пусть так. А теперь представь такой момент... Я исцеляю рак, и...

— ...и что? — Кира с недоумением на лице пожала плечами.

— Как думаешь, что в таком случае ждёт целителя, способного лечить неизлечимое? Знает один, знает и свинья. Думаешь, на меня в моменте упадёт признание, слава, успешный успех? Нет, Кира. Я до скончания века буду спину гнуть на власть, криминал, олигархат. Неважно. Суть одна. Ты предлагаешь разменять личную свободу на жизнь постороннего человека!

— Матвей, нет! Никто не узнает, клянусь! Если ты не поможешь, то...

— Довольно! Слова, что ветер. Никакой гарантии. Мне придётся действовать на свой страх и риск. Запомни этот разговор. Я снимаю с себя всю моральную и этическую ответственность. Пациентка может умереть в любой момент. Возможно, по моей вине. Проконсультируйтесь о возможности транспортировки в Вежье. Окончательное решение должен принимать лечащий врач-онколог: ослабленный организм может не перенести нагрузку, особенно при перепадах давления или длительном пути. Ключевые факторы при оценке транспортабельности: общее состояние, способность дышать самостоятельно и отсутствие критически низкого артериального давления. Предупреждаю: процесс сопряжён с сопутствующими рисками. Наличие метастазов и тяжёлого болевого синдрома делает любую перевозку крайне опасной. Нужен спецборт, подобающий наземный транспорт, медицинский вертолёт. Если потянете — дерзайте. Запомни: я понятия не имею, смогу ли её исцелить. По всей вероятности, женщина умрёт. Будь к этому готова. И ещё... позвони отцу, пусть пришлёт документы. Выписки, снимки, анализы, схемы лечения. Как ты будешь объяснять ситуацию, не мои проблемы.

— А может...

— Не может. В Москву я не полечу. Не из вредности, Кира. Здесь больше возможностей. Либо так, либо никак!

Покопавшись в рюкзаке, девушка вытащила странный телефон или предмет, похожий на телефон последнего шанса, способный пережить пандемию, атомную бомбардировку и нашествие зомби. Заметив удивлённый взгляд, пояснила, что из себя представляет титановый брусок с небольшим экраном.

— Iridium 9575 Extreme. Крутая штука. Стопроцентное глобальное покрытие, включая оба полюса. Самый надёжный спутниковый аппарат. Отец подарил.

Кто бы сомневался. Разве могла мажорка остаться без связи?

Ладно, завидую молча. Не жили богато, нечего и начинать.

— Отец, мне лучше, — без всяких там «здравствуй, папуля» зачастила Кира. — Да, правда. Нет, Вера Степановна осмотрела. Пап, слушай. Немедленно пришли мамин пакет документов. Всё, что есть! Выписки, диски, анализы, протоколы химии. Я нашла человека, который может помочь! — на той стороне повисла пауза, затем послышался голос, низкий, жёсткий, усталый. — Нет, я не сошла с ума! Вышли! Грёбаную! Документацию! — каждое слово прозвучало сухим выстрелом, затем девушка резко перешла на иврит, и я вообще перестал что-либо понимать.

Слова «хара», «лех ле-азазель», «кус эмек», «типеш» и «стом эт а-пе» выделялись особо ядовитым способом, чуть ли не с пеной на губах.

Кира открылась во всю ширь еврейской души, и стало понятно, кто правит балом в семье. Либо отец очень сильно любил дочь, либо являлся идейным каблуком.

Я ожидал сопротивления умного, прожжённого прагматика, но столкнулся с комичной сценой, где вроде бы уверенный в себе мужик сдавал позиции малолетней дочери. Причём проигрывал всухую. Аргументы на Киру не действовали. Она орала так, что даже кот высунулся в форточку поглядеть на истеричку.

Пять минут робких препинаний — и папаша капитулировал. Девчонка же, победно ухмыльнувшись, зафиналила диалог.

— Готовь маму к транспортировке и поцелуй её за меня! Да, папочка. Люблю вас! — сбросив вызов, Кира, будто извиняясь, обратилась ко мне.

— Я поздний ребёнок. Единственный. Отец ради меня горы свернёт. Он любит маму, но смирился, опустил руки. Ты ведь спасёшь её? — и опять этот детский наивный взгляд.

Только что распекала папаню на двух языках, а дело до матери дошло — как подменили.

На лицедейство не похоже, налицо глубинная связь. Девчонка готова отстаивать свою правду не только на словах.

Плюс ей в карму. Мне же — минус.

Иметь дела с еврейской семьёй — всё равно что подписать пакт о продаже души, ибо договор крючкотворы составят сплошь мелким шрифтом.

В груди шевельнулась злость. На Киру. На себя. На Свод. На Морану с её авансом. На покойную бабку. Но под злостью имелся и другой слой. Тонкий, опасный, циничный.

Научный интерес, который не знал компромиссов. Больная женщина в один момент превратилась из субъекта в объект будущих изысканий.

Что увидит Свод? Можно ли заставить поражённые ткани вспомнить форму? Отличить живое восстановление от злокачественного деления? Отнять у смерти человека, на котором поставили крест?

Кира что-то зудела над ухом, кот требовал внимания, мяукая из окна, я же был где-то далеко. Мысли роились, складываясь в схемы грядущего лечения.

Встряхнувшись, осознал, что всё получится. Не сразу, но я вытащу женщину с того света, а там хоть трава не расти!

На порог девчонку не пустил, хотя та явно напрашивалась в гости. Думаю, ей было любопытно, как живёт ведьмак.

Поди напридумывала себе всякого? И отчасти была права. Достаточно заглянуть в подпол — и мир перестанет быть прежним.

Само собой, я отказал в гостеприимстве, сославшись на усталость. И в принципе не соврал.

Недавняя инициализация, поход в иномирье, спонтанное полумистическое врачевание ударили по восприятию веслом. Требовался полноценный отдых, и я планировал тупо завалиться спать несмотря на начало дня.

Прокапав кота, выслушал много нелицеприятного в свой адрес. У блохастого напрочь отсутствовала мера благодарности. Зато аппетит прорезался. Пришлось идти в сельпо за провиантом.

Килька в томате зашла обоим. Стрескав по банке, по-братски разделили третью. От чая кошак отказался, я же выпил две пол-литровых кружки, заедая мятными пряниками со сгущёнкой.

Желудок отозвался благодарным урчанием, но вместе с ним навалился сон, нарушив планы о помывке в бане.

Сшибая косяки, добрался до спальни и, не раздеваясь, завалился на мягкую перину.

Щёлк — и сознание отключилось без предупреждения.

Разбудила меня вибрация стёкол и явный стрёкот тысяч стрекозьих крыльев. Разлепив веки, подскочил к окну. Занавеска отлетела в сторону, а глаза полезли на лоб от удивления.

Правду говорят: не в деньгах счастье, а в их количестве.

На посадку со стороны леса заходила медицинская версия вертолёта «Ансат», оснащённая полным комплектом оборудования, соответствующим скорой помощи класса «С». Это позволяло проводить экстренную медицинскую эвакуацию пациента в тяжёлом состоянии, в том числе на аппаратном дыхании.

На борту имелась возможность осуществления реанимационных мероприятий, непрерывного мониторинга и поддержания жизненно важных функций.

Вот она, животворящая сила власти, а я тут килькой столуюсь!

Глава 8

Мощная машина трижды прошла над деревней. Низко, тяжело, с таким грохотом, будто небо над тайгой пытались разрезать тупой циркулярной пилой.

Суматошно залаяли собаки. Со всех дворов повыскакивали любопытные селяне. Стёкла в доме задрожали. В шкафу на кухне тренькнула посуда. Где-то в глубине, за печкой, зашипел недовольный кот.

Прочистив ухо, вслушался повнимательнее. Нет. Не показалось. Слух реально улучшился. Зрение не отставало, иначе как бы я разобрал регистрационный номер?

Медицинский борт сел на пустыре за домом Фёдора. Кира нагрянула спустя полчаса. Бледная, но бодрая. Глаза ясные. Кожа выделялась матовой текстурой.

Выглядела она гораздо привлекательнее, чем в первую нашу встречу. Внешний вид неуловимо изменился в лучшую сторону.

— Она здесь, — сжато отчиталась Кира.

— Документы?

Девушка протянула планшет и папку. Немецкие выписки, переводы, диски, распечатки анализов, схемы химии, заключение консилиума, свежие показатели крови. Всё разложено по полочкам.

— Что там родитель? Я бы на его месте психанул. Тащить через полстраны умирающую жену по прихоти дочери — такое себе...

— Мне плевать на истерики отца! Пока есть хоть какой-то шанс, буду бороться за её жизнь. Пусть думает что хочет.

— Что ж, это ваши дела, но я тебя предупредил: никаких гарантий...

— Какие уж тут гарантии, Матвей, я всё понимаю. За отца не волнуйся, он будет помалкивать.

Само собой, будет. До поры до времени. А потом вдруг найдутся друзья-приятели, коим кровь из носу нужна помощь целителя. Не задарма, конечно, но очень срочно.

Только вот тратить личные ресурсы на абы кого я не собирался. Прижмёт — тайга большая. Или в Навь уйду, не прощаясь — целину поднимать. На то и был расчёт.

В любом случае шило в мешке не утаишь. Чтобы развиваться по лекарскому направлению, нужны пациенты, а те, как правило, держат язык за зубами ровно до момента, пока от жопы не отлегло, а дальше все договорённости забываются.

Дураком я не был, иллюзий не питал, но и сидеть собакой на сене не собирался. Свод надо качать любыми доступными способами, иначе развития не видать, а мне убийцу матери искать. Вот ради этого можно рискнуть.

До дома Кычкиных шли молча, думая каждый о своём.

На пустыре топтались два суровых мужика в тёмной полевой униформе, явно не деревенские. Охрана. Не демонстративная, но опытная. Третий болтал по спутниковому телефону у ворот.

Врач из вертолёта, дядька лет сорока в синей медицинской куртке, отдавал короткие распоряжения медсестре. Рядом стояли кислородные баллоны, переносные мониторы и боксы с препаратами.

Оборудование новое, дорогостоящее. Лица уверенные. Движения скупые, профессиональные.

Отец Киры встретил у входа.

Высокий, широкоплечий, седовласый. Глаза красные от недосыпа. Взгляд тяжёлый. Собственно таким я его и представлял.

Мужчина оценил меня за секунду и явно не нашёл ничего хорошего. Во взгляде читалась брезгливость, презрение и вопрос: «какого хера?»

И я его прекрасно понимал. О доверии не могло быть и речи.

— Это он?

— Пап, лицо попроще, — насупилась Кира. — Знакомься. Матвей.

— Студент, значит? Будем знакомы. Александр Сергеевич Воронцов! — мужик, исподлобья взглянув на дочь, протянул руку.

— Матвей Левин, — кивнул я, пожимая крепкую ладонь.

— Молодой человек, хочу предупредить: моя жена не учебное пособие. Я доверяю дочери, но...

— Мне нужно осмотреть больную. Все разговоры потом.

— Будь по-твоему, — желваки на скулах заиграли.

Женщина лежала в большой комнате, где ещё вчера врачевал Киру. Архаическую железную койку заменили на медицинскую четырёхсекционную кровать, с регулировкой высоты электроприводами колонного типа. Рядом стояли монитор, инфузомат, кислород и шприцевой насос с обезболивающим.

Привычный запах больницы лёг поверх деревенского духа.

Одного взгляда на Елену Андреевну Воронцову хватило, чтобы понять: женщина на краю, осталось вбить гвозди в крышку гроба.

Лицо измождённое. Кожа желтоватого оттенка. Глаза глубоко запали. Скулы резко очерчены. Руки тонкие, будто спички, покрытые синяками от катетеров. Живот округлый — асцит, умеренный, но уже заметный. Дыхание поверхностное. Жизнь едва теплилась, цепляясь непонятно за что.

Свод Живы раскрылся без понуканий.

«Объект: человек.

Имя: Елена Андреевна Воронцова.

Возраст: 49.

Состояние: терминальная стадия.

Основной диагноз: протоковая аденокарцинома головки поджелудочной железы.

Стадия: IV.

Метастатическое поражение: печень, множественное / брюшина / регионарные лимфатические узлы / подозрение на лёгочные микрометастазы.

Осложнения: механическая желтуха после стентирования, кахексия, анемия хронического заболевания, гипоальбуминемия, асцит, болевой синдром, холестаз, нейропатия, вторичная печёночная недостаточность.

Паллиативное вмешательство: билиарный стент / гастроэнтероанастомоз / биопсия / системная химиотерапия FOLFIRINOX / модифицированная схема с гемцитабином и наб-паклитакселом / симптоматическая терапия.

Резектабельность: отсутствует.

Резерв организма: критически низкий.

Жизненный тонус: 6%.

Прогноз без вмешательства: смерть в течение 6–8 суток.

Вероятный механизм: печёночная недостаточность / опухолевая интоксикация / кахексия / инфекционное осложнение / полиорганный отказ.

Возможность лечения при текущем уровне носителя: отсутствует.

Навыки: требуют развития.

Алхимическая ветвь: требует развития.

Лекарское дело: требует развития.

Требуется наставник».

То есть Свод официально, холодно, без всякого сожаления очертил границы.

Матвею Сергеевичу, инициализированному студенту второго курса, вполне по силам снять неструктурированную порчу и исцелить катаракту, но перед неизлечимой болячкой его полномочия — всё.

Кира топталась у двери. Отец рядом. Врач вообще не понимал, что за цирк устроили господа. И на кой его такого красивого выдернули в дремучее лаптелесье из самой Москвы.

Он видел только то, что должен был видеть: парень молча стоит у каталки и пристально глядит на умирающую женщину, игнорируя показания монитора.

— Ну? — спросил отец Киры.

И что тут скажешь? Прогноз: неделя. Возможность лечения: отсутствует. Требуется наставник.

Наставник у меня был. Холодный, страшный, с чёрными белками глаз и привычкой целовать в губы за любой косяк.

— Состояние крайне тяжёлое. У больной нет двух месяцев.

— Сколько? — Мужчина изменился в лице.

Онколог напрягся. Кира побледнела.

— Неделя. Может, меньше, — пожал я плечами.

— На чём основываются ваши выводы, молодой человек? — спросил врач резко.

Хороший вопрос. Правильный.

На основании божественного интерфейса, разумеется, который без всяких аллегорий видит пациентов насквозь.

— Вы и сами это понимаете, но этика не даёт говорить прямо. Для меня всё ясно. Цвет кожи, асцит, печёночные показатели, кахексия, спутанность, болевой синдром, динамика после химии. Я не оспариваю ваши данные, но реальность гораздо хуже, чем прогнозы на бумаге.

Отец Киры сжал челюсть, зубы скрипнули. Рядом всхлипнула дочь.

— Помочь можете?

Свод ответил раньше меня:

«Текущий уровень: недостаточен.

Попытка вмешательства: вероятность ускорения смертельного исхода 73%.

Вероятность стабилизации более чем на 48 часов: 9%.

Вероятность излечения: ниже расчётного порога».

— Нет, — сухо ответил я.

Кира дёрнулась, будто от удара.

— Матвей! — взмолилась девушка.

— Не могу.

— Ты даже не попробовал!

— Свод... — едва не сорвалось вслух. Пришлось прикусить язык. — Состояние критическое. Елена Андреевна умирает, и жить ей осталось считаные дни.

— Откуда ты знаешь её имя? — Кира с подозрением уставилась на меня.

— Из личного дела, само собой, — для наглядности побарабанил пальцами по папке с файлами.

Мужчина отвернулся к окну. Плечи остались прямыми, но в простом движении прослеживалось поражение.

Он уже смирился. Врачи выдали вердикт. Деньги не помогли. В настоящий момент даже странный студент, которому поверила дочь, сказал то же самое. Неделя.

Кира подошла ближе.

— Пожалуйста... — выдавила та тихо, без надрыва.

Я взглянул на желтоватые пальцы Елены Андреевны, затем перевёл взор на дочь, на поникшего папашу, и внутри вспыхнул азарт.

Если болезнь удастся стабилизировать, Свод подрастёт. Навыки, алхимия, травничество поднимутся в рангах. Каждый шаг приближал к человеку, убившему мать. Чем не цель?

Елена Андреевна станет отправной точкой и ценным биологическим материалом. Рак — задачей. Отец Киры — возможным ресурсом. Девчонка? Рычагом влияния, наверное. Каждому отведена роль.

Понимание сложившихся реалий не вызвало стыда. Только холодную ясность.

— Мне нужно подумать.

— Сколько? — спросил отец.

— До вечера, — словив недовольный взгляд, не прощаясь, покинул жилище Фёдора.

Кот встретил у порога и с ходу потребовал жрачки. Вздохнув, вскрыл кильку. Куда в него столько лезет? Может, капли метаболизм подняли? Вроде такой же худой, а жрёт как не в себя?

Подлив кошаку чистой воды, спустился в лабораторию.

Разложив веером выписки, анализы и снимки, вгляделся в непонятные мирянам закорючки.

Глаз зацепился за знакомое: CA 19-9 высокий, билирубин, щелочная фосфатаза, ГГТ, альбумин низкий, гемоглобин плохой, креатинин терпимый, печень на грани, коагулограмма уехала.

Химиотерапия выжгла резервы. Опухоль не просто росла — она перестраивала тело под стремительный распад.

Свод в очередной раз вывел:

«Лечение невозможно на текущем уровне.

Требуется наставник».

— Заткнись, — прошипел я в пустоту. — Будет тебе наставник! Или наставница...

Путеводный Камень принял клиента без вопросов. Грот распался на детали, руны привычно проверили наличие тёмных маркеров в крови, мир сложился в ледяную складку. Навь встретила прахом под ногами и ядовитым туманом.

Калинов мост стоял на своём месте. Всё такой же убогий и опасный. Смородина выглядела ещё гаже. Чёрную гладь то и дело баламутили бледные существа, отдалённо напоминающие девиц в похоронных саванах.

В лица не всматривался. Мало ли чего? Позовут за собой — я и шагну навстречу объятиям.

Тропа нашлась сразу. Может, потому, что я теперь «ученик порога»?

Ага. Типа помощник помощника младшего дворника, коему доверили подметать тротуар перед барским домом.

Терем выглядел чуть менее мёртвым. Пустые провалы окон затянулись прозрачным льдом. В одном горел синий огонь. Галерея, провисшая почти до земли, волшебным образом приподнялась.

Навь просыпалась от долгого сна вслед за хозяйкой.

Морана, вся такая недоступная, сидела за огромным дубовым столом. Перед ней стояла серебряная чаша, наполненная до краёв чёрной тягучей жижей. На поверхности плавали белые морозные лепестки.

Богиня даже не подняла головы, когда я вошёл.

— Нет, — сказала, как отрезала.

— Чего нет-то? Я ещё ничего не спросил.

— Крещёная мирянка. Четвёртая стадия. Поджелудочная. Печень, брюшина, бедная кровь, пустое тело. Ты пришёл просить урок. Свод требует наставника.

— Раз всё знаешь, обойдёмся без прелюдий. Да, я пришёл за уроком. Между нами договор, Мара, и тебе придётся следовать букве.

Морана подняла чёрные глаза. К бездне трудно привыкнуть, но я старался. Убить за дерзость не убьёт, но ткнуть носом в Великое Ничто может запросто. Тем не менее первый раунд остался за мной.

— Ты пытаешься прыгнуть выше головы, Матвей.

— Знаю, но по-другому никак.

— Знание — это когда тело понимает меру. Не успел опериться, а уже решил, что право имеешь. Силёнок не хватит, Матвей. И не думай тягаться со смертью.

— Любые горизонты можно раздвинуть. Было бы желание. В твоих интересах сделать меня сильнее. Укажи путь, а дальше я сам разберусь!

Богиня усмехнулась. В горнице резко похолодало. Столешница покрылась инеем. Морана провела пальцем по краю чаши.

— Сродные болезни ты сможешь исцелять не раньше чем через год. Если выживешь, конечно, и научишься отличать хаос от порядка, энтропию от скверны, милосердие от тщеславия. Ты не целитель, Матвей, а мальчик, который чудом сладил с плёвым сглазом и промыл очи коту.

Не в бровь, а в глаз. Именно так я себя и ощущал.

— Мне нужен метод! — нахмурившись, не побоялся заглянуть в чёрную бездну.

Было в этом что-то сродни мазохизму. До чрезвычайности больно, но с каждым разом хотелось всё больше и больше.

— Зачем тебе сила, Матвей?

Врать было бессмысленно. Месть никого до добра не доводила, и меня не доведёт, но Левин-старший должен умереть.

Мотивация — говно. Жить ради отмщения — глупо. Хуже всего то, что я прекрасно понимал, чем грозит выбранный путь, но ничего не мог поделать. Взгляд умирающей матери запечатлелся на душе и лёг камнем на сердце. Как бы это пафосно ни звучало.

— Зачем спрашиваешь? Сама всё понимаешь.

— Изволь, ведьмак, — не стала спорить Морана. — Вот тебе урок.

На столе буквально из воздуха появился тугой клубок.

Простой на вид. Серо-белая пряжа. Пахло от него мокрой шерстью, холодной золой и чем-то детским, сказочным.

— Он выведет тебя к преддверию Царства Мёртвых, — молвила богиня. — Там найдёшь то, что может придержать смерть мирянки. Не исцелить. Запомни. Задержать. Тебе нужны три компонента: корень курганника с живой сердцевиной, желчь болотной тени и чёрная смородина нижнего берега. Без них Свод бессилен. Сама по себе смерть не враг. Рак — это жизнь, презревшая порядок. Клетки забыли предел роста. Коли дать им силу Живы без отсечения, организм пойдёт вразнос. Надобно отрезать ложное бессмертие, сохранить здоровое, отдать телу приказ вспомнить границы. Апоптоз — добровольная смерть клетки. Некроз — гниение после поражения. Опухоль вводит в заблуждение первое и множит второе. Ты не должен бороться со смертью. Перво-наперво призови порядок. Но и здесь важно соблюдать правила, иначе женщина отравится продуктами распада. Печень не выдержит. Почки откажут. Для этого и надобны ингредиенты, взращённые самой смертью.

— То есть тобой? — ухмыльнулся я.

— Разумеется, ведьмак. Не Чернобогом же? Тот мог лишь брать. Созидать не его стезя.

Проснувшийся Свод подтвердил:

«Практика: недоступна без ингредиентов».

— Смородина... И в Нави смородина. Корень я откопаю, а что с тенью-то не так? Откуда у неё желчь и каким образом это чудо разыскать?

— Чудо само тебя найдёт, можешь не сомневаться, — зловеще осклабилась Морана. — Болотная тень не рождается и не растёт. Она сгущается. Там, где трясина веками держит в себе утопленников, мёртвая вода формирует отпечаток смерти. Из подобных отпечатков появляются болотные тени — сущности Нави, не звери, не растения и не духи в привычном смысле. С виду они похожи на тёмные пятна под водой. Но чаще всего походят на провалы в иную реальность. У теней нет тела как такового, но, коли рассечь иллюзорную плоть особым клинком, внутри обнаружится вполне себе физическое воплощение органов жизнеобеспечения. Сердцевина — сгусток ледяной чёрной воды, плотной, как свернувшаяся кровь. Она неспешно пульсирует, вытягивая из окружающей среды трясинный мор, сонные испарения и остатки предсмертного дыхания. Чем старше болото, тем больше ядро. Мозга как такового нет, но имеются некие пузыри. В них хранится память упопленников. Не вздумай разбить такой, иначе услышишь остатний вдох.

— И что будет? — заинтересовался я.

— Да ничего особого. Гидрофобия на всю жизнь обеспечена. Будешь мочиться с закрытыми глазами, — усмехнулась Морана. — Слушай дальше и не перебивай... Бойся теневых жил — тонких нитей, коими они цепляются за коряги, мёртвые корни, кости животных и человеческие останки. По этим жилам болотники гонят забвение. Одно прикосновение — и ты овощ. Желчь собирается в особом органе. Это не пузырь и не железа, а невеликая пространственная складка между сердцевиной и условной памятью. Там смерть отделяется от страха. Страх впитывают пузыри, а чистая, едкая сила конца всего сущего оседает в ином измерении.

— И как я её достану?

— Ты мог бы это узнать, если бы держал язык за зубами и не перебивал. А так... сам разбирайся, — отрезала богиня.

— Что за особый нож? За ним тоже придётся идти туда, не знаю куда?

— Нет, конечно. Клинком я тебя обеспечу. Только срок полезного действия у него ограничен. Кто не успел, тот опоздал, как говорят у вас в Яви. Владей, Матвей. У тебя ровно двадцать четыре земных часа и ни минутой больше. За посулы вернуться к вечеру не переживай. Если не сгинешь по пути в Царство Мёртвых, успеешь в срок. Время в Нави течёт по моим правилам.

На последнем слове Морана щёлкнула пальцами, и на столешницу с хрустальным звоном упал незатейливый ледяной кинжал.

Притронувшись к рукояти, тут же одёрнул пальцы. Интересно, и каким же образом я буду резать болотную хтонь куском диоксида углерода?

— Ну... чего пялишься, будто я твою ложку в щах утопила? Всему есть цена, ведьмак, а самоуверенные платят дважды. Вспомнишь, когда будешь копать корень курганника!

Хотел было спросить, что с корнем не так, но язык примёрз к нёбу.

Морана бросила клубок. Артефакт ударился о стол, подпрыгнул и покатился к краю, но не упал. Кончик нити вытянулся ко мне.

— Запомни вторую часть урока, Матвей. Я не спасаю учеников от их выбора. Клубок укажет верный путь, но не отменит цену. Умрёшь по дороге — душа останется в Нави на веки вечные, и доля её будет незавидна.

— А если дойду?

— У ворот принесёшь жертву, — глаза богини почернели ещё сильнее, хотя куда уж больше...

— Какую? — выдавил я, превозмогая онемение во рту.

Морана улыбнулась.

— Достаточную, чтобы врата пропустили.

Путеводный клубок, скатившись с края стола, завертелся у ног, будто непоседливый щенок.

— Ступай, Матвей, — Мара махнула рукой, и шустрый комок шерсти, будто живой покатился на выход.

Покинув терем, поспешил за клубком. Тот выбирал тропу там, где тропой и не пахло. Неугомонный артефакт сновал между мёртвыми деревьями, скакал по серым кочкам, перепрыгивал через глубокие овраги, заставляя меня попотеть.

Через час, если в Нави вообще наличествовало время, показалась долина курганов.

Пирамидальные насыпи стояли рядами. Большие и малые. Просевшие, разрытые, заросшие сухой травой, покрытые костяной крошкой. На вершинах некоторых торчали рунные камни, другие были сплошь утыканы ржавыми мечами разных эпох.

Туман здесь стелился до колен. Холодный, липкий, густой, как кисель, и даже на вид опасный.

Внезапно активировался Свод.

«Зона: курганная память.

Риск: эхоповторы / родовые проклятия / ментальный сор.

Рекомендация: немедля покинуть локацию».

Ага, значит, Система умеет не только ставить диагнозы, но и читать Навь.

В принципе, удивляться здесь нечему. Свод — продукт Живы. Логично. Базы данных должны содержать нужные сведения. Носитель запускает триггер, внутренние механизмы реагируют на угрозу. Всё просто и понятно.

С ментальным мусором я столкнулся буквально через две минуты. Сначала раздались тихие голоса. В голове, само собой. Затем они стали громче и вскоре переросли в несмолкаемый гомон.

Родная мать проклинала за факт рождения. Отец посмеивался подначивая. Называл слабосилком, бесполезным куском мяса, годным лишь на убой. Кира умоляла спасти Елену Андреевну. Александр Воронцов грозился привлечь к ответственности за мошенничество. Бабка скребла ногтями по стеклу.

В целом, толку от атаки на разум не было никакого. Я же не дебил, чтобы воспринимать абсурдный бред за чистую монету...

Клубок, резко дёрнувшись, ударил по ботинку. Голоса стали тоньше и вскоре полопались, как мыльные пузыри, превратившись в шорох сухой травы.

В чём тут опасность, я так и не понял. Возможно, дело в уровне развития. Тысячу лет назад подобные вывихи сознания могли свести с ума кого угодно, но не в нынешних реалиях, где критическое мышление сводило на нет любые попытки.

Первая всамделишная тварь не заставила себя ждать.

Из дыры на вершине кургана высунулось существо, похожее на человека, слепленного из сырой земли, узловатых корней и посеревших от времени костных останков.

Вместо лица — чёрная щель. Руки длинные, пальцы смахивали на сломанные сучья. Оно передвигалось медленно, разрыхляя вокруг себя мёртвую почву.

Свод:

«Объект: курганный слепень.

Классификация: курганный страж.

Опасность: захват / удушение землёй / поглощение тепла.

Рекомендация: огонь / соль / разрыв дистанции».

Огонь в Нави показался сомнительной идеей, гореть здесь нечему, но в рюкзаке завалялся сухой можжевельник и охотничьи спички.

Пучок вспыхнул. Повалил густой сизый дым. Тварь, раззявив щелевидную пасть во всю ширь, шарахнулась в сторону как чёрт от ладана. Туда-то я и зашвырнул горсть обычной соли.

Белые крупицы вспыхнули серым, прожигая гортань. Не останавливаясь, запихнул импровизированную дымовуху из можжевельника в раскрытую щель.

Прах под ногами взорвался пыльным облаком. Страж без признаков жизни осел аморфной кучей.

Доступны ингредиенты:

«Могильный воск — применяется чернокнижниками для изготовления ритуальных свечей.

Костяной мох — используется в качестве компонента для зелий регенерации».

Чуда не случилось. Воск пришлось вручную соскребать с костей, а мох собирать по крупицам, просеивая прах.

Набрал мизер, но не расстроился: всё-таки первый лут, добытый в бою, если можно назвать боем отравление дымом твари, которая годилась разве что на роль культиватора.

Никакого опыта я, разумеется, не получил. Свод — не игровая система, известная ценителям жанра, а рабочий инструмент алхимика.

В любом случае с ним лучше, чем без него. Иначе откуда бы я узнал, что седая перхоть, даже близко непохожая на мох, представляет какую-то алхимическую ценность?

Компоненты не подсвечивались и сами в руки не прыгали. Чисто механический сбор, другого не предусмотрено.

Курганы остались за спиной. Серая почва сменилась чёрной жижей. Сухая, стекловидная осока, поднялась до груди. В воздухе появился гнус.

Таёжные комары, по сравнению с местными кровососущими, показались милыми няшками.

Гады мало походили на земные аналоги, представляя собой комочки гнили с длинными костяными хоботками, светящимися на концах.

Крыльев у них не было, что не мешало кружить на высоких скоростях.

Один такой сел на запястье, Свод тут же вспыхнул:

«Объект: мёртвый гнус.

Опасность: кровопотеря / навий токсин / сонная болезнь».

Прихлопнув тварь, осмотрел место поражения. Вокруг чёрной точки расползлось серое пятно.

Система выдала рекомендацию: немедля обработать ранку солью со спиртом, что я и сделал на ходу, позорно удирая от несметного роя.

Клубок шустро скакал по кочкам, выбирая те, что держали вес. Иногда нырял в тину, будто искал дорогу под поверхностью, и, к слову, находил без труда, избегая гиблых мест.

У чёрной протоки вышел затык. Вопреки логике, вода там не текла. Она стояла, словно нефть. На неподвижной глянцевой поверхности плавали белые купавки.

Красиво. Даже слишком, для Нави. Клубок встал, выбирая маршрут. Нужно было перейти по сгнившему стволу упавшего дерева, но в момент, когда я занёс ногу, жижа пошла рябью.

Снизу поднялось существо, родственное пиявке, но размером с крупную собаку.

Тело чёрное, сегментированное, глянцевитое. Рот округлый, с тремя рядами мелких желтоватых зубов.

Тварь, шустро рассекая гладь, устремилась вперёд и тотчас присосалась к стволу в сантиметре от ботинка. Полуметровый кусок гнилушки побелел, словно вываренная кость. На её месте могла быть моя нога.

Каблук армейского башмака успокоил тварь. Зловонная лимфа расплескалась во все стороны.

Свод с запозданием отчитался:

«Объект: костяная болотная пиявка.

Опасность: кровопотеря / растворение кальция / некротический антикоагулянт.

Уязвимость: соль / холод / разрыв ротового кольца».

Следом всплыло сообщение о возможном алхимическом материале, но собрать что-либо в эдаких условиях было нереально. Пиявку утащили товарки.

Вторую тварь встретил на подлёте, отправив пинком метров на пять. Несмотря на крупные габариты, весила та не больше двух килограммов.

Третья напоролась на клинок Мораны. Ладонь обожгло жидким азотом, но пиявке досталось куда больше. Тельце рассекло надвое. Обе части, не долетев до твёрдой поверхности, рассыпались крохотными кристаллами чёрного льда, что не пришлось по вкусу стае.

Вода забурлила, на поверхности показались десятки, если не сотни голодных ртов. За спиной раздался тонкий писк. Пожаловали гнусы. Я же оказался в непростой ситуации. На суше докучливые комары запросто отравят токсином и выкачают кровь досуха, в воде монструозные пиявки высосут кальций из костей. Такая себе перспектива.

Наплевав на риск свалиться в топкую жижу, вскочил на бревно и в несколько прыжков перелетел через протоку.

Рассерженное шипение, стало наградой. Тварям явно не понравилась моя прыть. Навь просыпалась, а вместе с ней — весьма голодные обитатели.

Клубок как ни в чём не бывало покатился вперёд, я за ним, стараясь наступать ровно в те места, где оставлял следы артефакт. Скачки по болоту продолжалась до тех пор, пока на глаза не попались неестественно яркие светлячки.

Синие, зелёные, золотистые. Они сновали вокруг, весело перемигиваясь друг с другом, а заодно путали восприятие, создавая иллюзию безопасного пути.

Один раз едва не попался. Шагнул на, казалось бы, безобидную кочку. Выручил клубок. Крепкая нить, захлестнув запястье, словно лассо, рванула вперёд. Боль привела в чувство. В тот же миг появилось предупреждение от Свода:

«Аномалия: блуждающий фосфорный морок.

Основа Яви: болотный газ / фосфин / метан.

Навий слой: искажения восприятия, создание ложных образов, психологическое давление.

Рекомендация: избегать контакта».

Абсолютно бесполезный совет. Морок был повсюду, куда ни глянь. Спасала концентрация на шерстяном проводнике, не будь его, давно бы сгинул в болоте.

Три часа блужданий вывели на костяной островок. Артефакт выжидательно замер рядом с низким кустом с чёрными зубчатыми листьями.

Курганник. Он самый. Первый ингредиент из короткого списка. Морана намекала на трудности добычи, значит, надо быть осмотрительнее. Здесь всё не то, чем кажется.

Плотный узловатый стебель толщиной в руку укрепился в прогнившей грудной клетке, почти полностью заросшей седым мхом.

Казалось бы, чего сложного, бери да дёргай, но интуиция говорила об обратном.

Куст напоминал мандрагору — многолетнее растение семейства паслёновых, которое с древних времён окружали мифы. Где-то должен быть подвох, но в чём именно я понятия не имел.

Осторожно разобрав истлевший костяк, приступил к методичному окапыванию кустарника.

Выкапывать пришлось руками, использовать клинок Мораны, Свод решительно запретил. Повредить сердцевину, означало потерять память формы. Не очень и хотелось, честно говоря. Рукоять обжигала кожу почище огня. Без особой нужды касаться артефакта, я бы в любом случае не стал.

Земля вокруг корня была тёплой. Под верхним слоем мёртвого дёрна копошились жирные белые черви, явно неземного происхождения.

Один такой вцепился в подушечку пальца мелкими зубками, ноготь в один момент посерел. Свод уведомил о лёгком некротическом поражении, и тут я воочию убедился в силе тёмной крови. Серость в считаные секунды сошла. Профилактики ради посыпал солью раневые канальцы и на всякий случай залил спиртом.

С некротикой справилась наследственность, но обычное заражение трупным ядом могло стать фатальным. Уж очень подозрительно выглядел местный грунт.

Дальше действовал осторожней. Орудуя обломками рёбер, словно сапёр, наконец-то добрался до корешка. Вопреки опасениям, связанными со стереотипами, тот не скрылся под землёй, но случилось то, чего вообще не ожидал от флоры.

Едва я коснулся бугристой поверхности, та вдруг вспучилась и буквально взорвалась, обдав с головы до ног смрадной слизью.

Из центра разорванного на части древесного кокона выбралось нечто... нечто непонятное. Назвать это растением, язык не поворачивался. К миру животных светящийся комок тонких жилок явно не принадлежал. Здесь имела место какая-то симбиотическая связь, возможно — паразитарная. Лишившись сердцевины, чёрный куст в один миг увял, листья съёжились и опали мелкодисперсной пылью.

Алый комок запульсировал и, подпрыгнув на месте, стремглав метнулся прочь. Плакала бы моя добыча, но вмешался проводник. Тонкая шерстяная нить настигла сердце курганника на самом краю островка, надёжно спеленав беглеца. Тогда-то он и завопил на низкочастотном ультразвуке.

«Внимание. Воздействие воздушного ультразвука может привести к изменениям в работе слухового и вестибулярного анализаторов. Степень выраженности зависит от интенсивности и длительности воздействия, а также усиливается при наличии в спектре высокочастотного шума.

Другие возможные последствия:

Вегетососудистая дистония, астенический синдром, изменения в нервной, сердечно-сосудистой и эндокринной системах.

Рекомендация: полная изоляция объекта.

Доступные экранирующие материалы: контейнер из тауматургического стекла, серозный ихор курганника».

Контейнером оказалась простая на вид банка, которую я чисто случайно прихватил в лаборатории, даже не задумываясь о её свойствах.

— Тащи гада! — приказал артефакту.

Клубок, будто разумный послушно выполнил команду.

Набрав вонючей слизи, с горем пополам запихнул в контейнер извивающийся алый сгусток. Не прошло и трёх секунд, как тот мирно погрузился в стазис. Давление ультразвуком сошло на нет. Обмотав банку льняной тряпицей, аккуратно упаковал в рюкзак.

Первый ингредиент есть. Осталось добыть желчь и смородину. С болотными тенями просто не будет, но я понимал, на что подписываюсь, когда совался вглубь Нави.