SCP Foundation: Журнал сотрудника D-1866

Глава 1. Назад пути нет.

Я проснулся от того, что свет не выключили. Это была первая странность — в камере всегда был режим: два часа яркого, три часа тусклого, имитация дня и ночи для тех, кто ещё помнит, что такое солнце. Но сейчас горели все лампы, даже та, что над унитазом, и свет был не белый, а какой-то операционный, с синевой, от которой начинало щипать в глазах. Интерфейс моргнул на сетчатке, выводя время: 04:17. Я спал всего три часа, и сон был пустой, без картинок, как выключенный телевизор. Тело помнило, что я лежу на матрасе толщиной в палец, но голова уже ушла в режим ожидания, как старый компьютер, который не выключают, потому что боятся, что он больше не включится.

За дверью послышались шаги. Не те, привычные, тяжёлые, которыми ходят охранники в резиновых подошвах, а другие — лёгкие, почти бесшумные, с металлическим призвуком, будто кто-то тащил за собой цепь по линолеуму. Я не шевелился. Интерфейс зафиксировал: пульс 68, адреналин 12% — я держал себя в руках, хотя внутри уже начинало подниматься то самое болотное, липкое, что появлялось перед каждым неприятным разговором в прошлой жизни. Тогда это называлось «интуиция», теперь — «протокол безопасности».

Шаги остановились напротив моей двери. В щель под дверью просочился запах — озон, как после грозы, и что-то сладкое, приторное, напоминающее карамель, которую пережарили на сковороде. Интерфейс молчал, но я чувствовал, как он сканирует воздух, пытаясь классифицировать частицы. Через секунду высветилось: неизвестный состав, уровень угрозы не определён. Отлично. Значит, либо новый эксперимент, либо сбой в системе вентиляции, либо то, о чём мне не положено знать.

Дверь открылась без звука — гидравлика, дорогая, бесшумная, такие ставят в кабинетах начальства, а не в камерах смертников. На пороге стояла женщина. Не в белом халате, не в костюме химзащиты, а в обычном сером платье, без знаков отличия, с бейджиком, который я не мог прочитать из-за блика. Лицо у неё было обычное, даже приятное, если не считать глаз — слишком внимательных, слишком быстрых, таких, что запоминают каждую складку на твоей одежде и каждый микродвижение век. Она смотрела на меня так, как смотрят на приборную панель перед стартом двигателя — проверяют все показатели, не доверяя ни одному.

— Д-1866, подъём, — сказала она. Голос был нейтральным, без интонаций, как автоответчик на вокзале. — У вас первое ознакомительное тестирование. Время на сборы — три минуты.

Я не спрашивал, что за тестирование. В этом месте вопросы были роскошью, которую давали только учёным с грифом «высший допуск». Я просто встал, надел казённые штаны и рубашку, которую выдавали каждое утро, и сунул ноги в тапки на резиновой подошве. Женщина стояла в дверях, не заходя внутрь, и её поза была расслабленной, но я видел, как пальцы правой руки слегка подрагивают — не от страха, а от привычки считать время. Она была из тех, для кого каждая секунда стоит денег или жизней.

— Готов, — сказал я.

Она кивнула и двинулась по коридору, не оборачиваясь, не проверяя, иду ли я за ней. Я пошёл. Пол под ногами был прохладным, линолеум, уложенный прямо на бетон, без подложки, и каждый шаг отдавался в позвоночник тупым толчком. Стены были серыми, без окон, без плакатов, без табличек с номерами — только бесконечный туннель с лампами под потолком, которые гудели на частоте, режущей зубы. Интерфейс фиксировал маршрут, рисовал карту в углу зрения: мы шли прямо, потом направо, потом снова прямо, мимо трёх герметичных дверей с красными индикаторами. Воздух становился всё холоднее, и запах озона усиливался, смешиваясь с металлом и той сладкой нотой, что уже начинала вызывать тошноту.

Женщина остановилась перед дверью без обозначений — просто сталь, без ручки, с глазком на уровне моего лица. Она приложила ладонь к считывателю, и дверь бесшумно ушла в стену. За ней оказалась маленькая комнатка, залитая синим светом, с одним стулом посередине и монитором на стене. Монитор показывал чистый чёрный фон, без надписей.

— Садитесь, — сказала она, указывая на стул.

Я сел. Стул был пластиковый, холодный, с одной ножкой короче — я почувствовал это сразу, потому что привык замечать такие вещи ещё в офисе, где каждый предмет мебели был проверен на эргономику. Здесь эргономикой не пахло. Здесь пахло лабораторией и тем, что кто-то специально поставил этот стул, чтобы я чувствовал себя неустойчиво.

Женщина встала передо мной, скрестила руки на груди и посмотрела на монитор. Монитор моргнул, и на нём появилась анкета — моя анкета, с фотографией, которая была сделана при зачислении. Я посмотрел на себя в прошлом: лицо чуть полнее, взгляд спокойнее, никаких мешков под глазами. Месяц в камере сделал меня старше на десяток лет, хотя прошло всего пять дней.

— Вы знаете, зачем вы здесь, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Вы подписали согласие на участие в экспериментах. Вам объяснили риски? Вероятность летального исхода — семьдесят три процента в первый месяц. Вероятность необратимых повреждений психики — девяносто один процент.

Я кивнул. Интерфейс зафиксировал улыбку, которую я не чувствовал — она просто появилась на моих губах, как нервный тик.

— Похвально, — продолжила она. — Я доктор Анна Валерьевна, старший научный сотрудник отдела прикладной аномалистики. Ваша первая задача — ознакомительное взаимодействие с объектом SCP-173. Вы слышали о нём?

Я слышал. В этом месте слухи распространялись быстрее, чем инфекция, особенно среди таких, как я — D-персонал, которые жили ровно до тех пор, пока не переставали быть полезными. SCP-173 — это статуя из бетона и арматуры, которая двигается, когда на неё не смотрят. Она ломает шеи. Мгновенно, тихо, беззвучно. Я знал это, потому что один парень из соседней камеры рассказывал — у него был предшественник, который не отвёл глаз на секунду, и его нашли уже с головой на сто восемьдесят градусов. Я чувствовал, как интерфейс начинает поднимать уровень стресса — 51%, 53%, 57% — и я заставил себя выдохнуть, чтобы сбить этот рост.

— Слышал, — сказал я. Голос не дрогнул, что меня удивило.

— Отлично, — она улыбнулась — впервые, и улыбка была профессиональной, без тепла, как реклама зубной пасты. — Тогда процедура будет короткой. Вас поместят в камеру с объектом. Ровно через три минуты свет погаснет на десять секунд. Ваша задача — не моргать. Всё просто. Если вы справитесь, вас переведут на более перспективные эксперименты. Если нет, — она развела руками, — ваше тело отправят на утилизацию, а ваша цифра достанется следующему.

Она сказала это так же спокойно, как говорят о погоде. Я смотрел в её глаза и видел там серый цвет — не печаль, не равнодушие, а просто отсутствие цвета, как у монитора в режиме ожидания. Интерфейс подсказал: эмпатия — 8%. Она действительно не считала меня человеком. Я был единицей статистики, пунктом в отчёте, строкой в бюджете.

Но я не мог позволить себе думать об этом. Мысли ушли в сторону — я начал просчитывать стратегию. Три минуты. Свет гаснет на десять секунд. Нужно не моргать. Десять секунд — это много. Обычный человек моргает каждые две-три секунды, особенно когда нервничает. Можно заставить глаза пересохнуть, можно использовать адреналин, можно зафиксировать веки пальцами — но это вызовет подозрения, они смотрят через камеры. Я решил просто смотреть в точку, не двигать зрачками, не отвлекаться. Интерфейс показал: уровень концентрации — 89%. Этого достаточно.

— Готов? — спросила она.

— Да.

Она нажала что-то на браслете, который носила на левой руке, и дверь сзади меня открылась. За ней был ещё один коридор, но уже без ламп — только тусклый красный свет, как в фотолаборатории. Я встал со стула и пошёл туда, не оглядываясь. Шаги отдавались гулко, будто я ступал по пустому баку. В конце коридора была тяжёлая стальная дверь с вентилем, которую открыл охранник в полной броне — я видел его только через забрало, но он был огромным, как шкаф, и держал в руках щит, похожий на те, что используют для подавления бунтов.

— Заходи, — сказал он голосом, искажённым динамиком.

Я шагнул внутрь. Камера была большой, квадратной, метров десять на десять, с бетонными стенами, на которых виднелись следы от царапин и засохшей крови. В центре стояла статуя — серая, бетонная, с кривыми линиями, похожая на какого-то абстрактного монстра из детских кошмаров. Она была неподвижна, но я знал, что это только пока я смотрю. Я застыл напротив неё, на расстоянии трёх метров, и уставился в её лицо — если это можно было назвать лицом: две глубокие впадины, где должны быть глаза, и разрез, имитирующий рот.

Свет в камере был белый, резкий, без теней. Интерфейс отсчитывал время: 02:47 до отключения. Я стоял, не моргая, чувствуя, как глаза начинают сохнуть. Где-то за стеклом, которое я не видел, сидела доктор Анна и, наверное, её коллеги, записывающие мою смерть или выживание в протокол.

Я вспомнил, как в прошлой жизни, когда я был ещё человеком с именем, я однажды стоял перед советом директоров и защищал квартальный отчёт. Там тоже был свет, тоже белый, и тоже все смотрели на меня, ожидая, что я ошибусь. Я не ошибся тогда. Я не ошибся ни разу за двадцать лет. Я просчитывал риски, сводил дебет с кредитом, увольнял людей, которые мешали прибыли, и всё это время я думал, что я — хозяин своей судьбы. А теперь я стоял перед бетонной глыбой, которая могла раздавить мою голову, просто если я моргну.

01:15 до отключения. Глаза жгло. Я попытался не думать о том, что будет, если я не выдержу. Я пытался вспомнить цвет неба в день, когда меня увозили из дома — было серое, с белыми прожилками, как мрамор, и я думал, что дождь скоро начнётся. Но дождь так и не начался.

00:45. Я слышал, как гудит вентиляция, как где-то капает вода, как моё сердце бьётся слишком ровно, слишком спокойно, потому что я запретил ему паниковать. Я смотрел в глаза статуи и чувствовал, как она — как она хочет, чтобы я отвёл взгляд. Это было почти физическое давление, будто кто-то тянул меня за веки пальцами.

00:10. Свет моргнул.

Потом погас.

В полной темноте я застыл, как камень, широко открыв глаза, но ничего не видя. Я не моргнул. Я чувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, как будто что-то двинулось — быстрый, едва уловимый сквозняк, — и запах озона ударил в нос с такой силой, что защипало слизистую. Я слышал шорох, похожий на трение бетона о бетон, и представил, как эта штука сейчас подбирается ко мне, как её конечности (если они есть) приближаются к моей шее.

Но я не моргнул.

Свет включился. Я стоял на том же месте, статуя стояла на том же месте, на той же дистанции. Ничего не изменилось, только в воздухе висела пыль, которую подняло движение, и у меня на щеке была влажная полоса — пот или слеза, не важно.

Интерфейс показал: уровень стресса — 89%, пульс 112, дыхание поверхностное. Я выдохнул, и воздух вышел с хрипом, как из прорванного мешка. Дверь открылась, и охранник жестом пригласил меня выйти.

Я вышел. В коридоре меня ждала доктор Анна. Она держала планшет и что-то печатала, не глядя на меня.

— Неплохо, — сказала она, не поднимая глаз. — Первая попытка. Многие не выдерживают. Вы молодец, Д-1866.

Я не чувствовал гордости. Я чувствовал только, как дрожат мои пальцы, и как ноги подкашиваются от перенапряжения. Но я не показал вида.

Она подняла взгляд. В её глазах промелькнуло что-то — не уважение, скорее интерес, такой, с каким рассматривают новый прибор, который может оказаться полезным.

— Сегодня отдыхаете. Завтра в 08:00 у вас второй эксперимент. Объект SCP-049. Знаете его?

Я знал. Чума доктор. Существо в чёрном плаще, которое прикасается к людям и превращает их в зомби, или что-то в этом роде. Я слышал, что оно говорит на старом французском и считает себя врачом. Я слышал, что многие D после встречи с ним теряли рассудок, даже если не были заражены.

— Слышал, — ответил я.

— Отлично. Тогда до завтра.

Она развернулась и ушла, оставив меня стоять в коридоре с охранником. Охранник молча проводил меня обратно в камеру.

Когда дверь за мной закрылась, я рухнул на койку и уставился в потолок. Трещина в форме улыбки казалась мне теперь злой насмешкой. Я закрыл глаза и понял, что не хочу их открывать. Потому что завтра придёт новый эксперимент, и я не знаю, сколько таких «завтра» у меня осталось.

Интерфейс моргнул: день первый, 09:34. Время до следующего эксперимента — 22 часа 26 минут.

Я усмехнулся. Двадцать два часа. Это почти сутки. Целых суток, чтобы вспомнить, кто я был до того, как стал цифрой. Но я уже не помнил лица своей жены, не помнил запах офиса, не помнил, как звучит мой голос, когда я говорю «я люблю». Всё это стёрлось, как надписи на доске, которую не мыли годами. Осталась только цифра. И интерфейс, который считает мои страхи.

Я повернулся на бок и провалился в сон без сновидений.

---

Проснулся я от голосов. Голоса были снаружи, в коридоре, два мужских и один женский — женский принадлежал кому-то из персонала, я узнал интонацию начальницы. Они говорили о чём-то техническом, о фильтрах и клапанах, и я понял, что это не касается меня. Но в их разговоре мелькнуло слово «эвакуация», и я насторожился. Интерфейс не зафиксировал угрозы, но я давно перестал верить интерфейсу во всём.

Я поднялся и подошёл к двери. В щель, как в прошлый раз, ничего не было видно, но я слышал, как они удаляются по коридору, и тишина восстановилась. Я вернулся на койку и начал рассматривать стены. На бетоне были царапины — не те, что оставили предыдущие обитатели, а новые, острые, будто кто-то скрёб их ногтями. Я провёл пальцем по одной из них — она была глубокой, почти миллиметровой глубины, и на конце были следы крови. Чья-то кровь, засохшая, бурого цвета. Я не стал думать, чья именно.

Интерфейс вывел уведомление: приём пищи через 15 минут. Я понял, что уже вечер, или ночь, потому что режим освещения переключился на тусклый, и в камере было полутемно. Через пятнадцать минут в стене открылось окошко, и мне выдали лоток с той же кашей и стаканом воды. Я съел всё, не чувствуя вкуса, и выпил воду мелкими глотками, как учили — экономить жидкость, потому что в случае аварии её может не быть несколько суток.

После еды я сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Я думал о своей жизни до Фонда. Меня звали Максим Петрович Грачёв, я был финансовым консультантом в компании, которая занималась импортом медицинского оборудования. Всё было хорошо, я зарабатывал деньги, которые не успевал тратить, у меня была квартира в центре, машина и жена. Я любил жену, по крайней мере, мне казалось, что люблю. Она была красивая, умная, с тёмными волосами и смехом, который звучал как колокольчик, если не вслушиваться в фальшивые ноты. Она тоже меня любила — или любила мой счёт в банке. Я не знаю. Я не хочу знать.

Моя ошибка была в том, что я доверился не тем людям. Партнёр, с которым мы делили офис на двоих, оказался аферистом. Он воровал деньги через подставные фирмы, и когда проверка нагрянула, все улики вели на меня. Я не мог доказать свою невиновность, потому что подписи были мои — он подделал их так искусно, что даже я поверил, будто это я подписывал бумаги. Суд прошёл быстро, адвокат был дешёвый и некомпетентный, и меня приговорили к пожизненному. Но вместо обычной тюрьмы — а я знал, что в обычной тюрьме меня бы убили те, кому я задолжал, — мне предложили программу D-класса. Шанс на условное освобождение, если выживу. Шанс, который я сейчас держал в руках.

Я не знал, что это за шанс. Но я знал, что других нет.

На следующий день, ровно в 08:00, за мной пришли снова. На этот раз это был не охранник, а молодой парень в очках, с планшетом, который представился ассистентом доктора Анны. Он был бледный, с трясущимися руками, и говорил так быстро, будто боялся, что его прервут.

— Д-1866, вас ожидают в лаборатории 12-B. Пройдёмте, пожалуйста.

Я пошёл за ним. Он вёл меня по другому маршруту — через шлюзовую камеру, где мы надели бахилы, через дезинфекционный туннель, где на нас обдало паром с резким запахом спирта, и, наконец, в просторное помещение с высоким потолком, где стояла клетка. Клетка была из стекла и стали, примерно пять на пять метров, с единственной дверью, запертой на электронный замок. Внутри клетки стоял стол, на котором лежал чёрный плащ, и прямо за столом сидел человек — если это можно было назвать человеком. У него была птичья маска, длинный клюв, чёрные прорези глаз, и он был одет в длинное пальто, похожее на костюм чумного доктора.

Это был SCP-049.

Я остановился в трёх метрах от клетки, как советовал интерфейс. Рядом со мной стояла доктор Анна, которая появилась из ниоткуда — она всегда появлялась из ниоткуда, как будто её телепортировали.

— Д-1866, — сказала она, — ваша задача сегодня — сесть за стол напротив объекта и ответить на его вопросы. Он будет задавать вам вопросы о вашем здоровье, вашем прошлом, ваших страхах. Вы должны отвечать честно, без утайки. Это важно для исследования.

Я взглянул на объект. Он сидел неподвижно, только повернул голову в мою сторону, и я увидел, как в прорезях маски блестят глаза — живые, разумные, с холодным любопытством. Он казался спокойным, как скульптура, но в его позе чувствовалась опасность, будто он готов был в любой момент вскочить и прикоснуться ко мне. Я слышал, что его прикосновение убивает и воскрешает — превращает в зомби, которые следуют за ним.

— Садитесь, — сказала Анна, указывая на стул перед клеткой.

Я сел. Стул был неудобным, с высокой спинкой, которая впивалась мне в поясницу. Объект напротив меня шевельнулся, и я услышал его голос — низкий, с хрипотцой, с акцентом, который я не мог определить.

— Bonjour, — сказал он. — Вы пришли ко мне на приём?

Я сглотнул. Голос звучал почти человечески, но в нём было что-то деревянное, механическое, как у старой заводной куклы.

— Да, — ответил я, стараясь говорить ровно.

— Хорошо. Я врач, и я лечу людей. Расскажите мне о своих симптомах. Что вас беспокоит?

Он наклонил голову, и клюв маски приблизился к стеклу. Я видел, как его руки — в чёрных перчатках — лежат на столе, спокойно, но пальцы чуть подрагивают, словно ему хочется коснуться меня, но он сдерживается.

— Я не болен, — сказал я.

— Все больны, — ответил он тихо. — Болезнь — это не тело. Болезнь — это душа. У вас душа больна, я вижу это по вашему взгляду. Вы боитесь, вы сомневаетесь, вы потеряли себя. Я могу помочь.

Я почувствовал, как интерфейс зашкаливает: уровень стресса — 71%. Я попытался сосредоточиться на дыхании, как учили на курсах выживания, но взгляд объекта проникал сквозь меня, и я чувствовал, как он копается в моих мыслях, выуживая самое сокровенное.

— Я никого не боюсь, — сказал я, но голос дрогнул.

— Ложь, — произнёс 049, и в его голосе послышалось разочарование. — Вы боитесь смерти. Вы боитесь, что умрёте здесь, один, без имени. Вы боитесь, что вас забудут. Я могу вылечить вас от этого страха. Я могу дать вам новую жизнь.

Он медленно встал из-за стола и подошёл к стеклу, почти вплотную. Я видел его лицо сквозь маску — отражение моих глаз в тёмных стёклах. Он поднял руку и приложил ладонь к стеклу, напротив моего лица.

— Позвольте мне прикоснуться к вам, — сказал он. — Это займёт всего секунду. И вы обретёте покой.

Я хотел встать, хотел отойти, но тело не слушалось. Интерфейс высветил предупреждение: паралич воли, уровень воздействия критический. Я не мог пошевелиться, только смотрел, как его рука скользит по стеклу, оставляя влажный след, как будто она просачивается сквозь материал.

— Нет, — выдохнул я.

И в этот момент доктор Анна нажала кнопку на пульте, и клетка заполнилась белым дымом. Объект отшатнулся, закашлялся, и его голос прервался на полуслове. Дым рассеивался, и я снова мог двигаться. Я вскочил со стула и отступил к стене, тяжело дыша.

Анна стояла за пультом, спокойная, как всегда.

— Достаточно, — сказала она. — Реакция зафиксирована. Вы хорошо справились.

Я не мог понять, шутит она или нет. Хорошо справился? Я едва не стал зомби, или что там делает этот доктор. Но я ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, как объект успокаивается и садится обратно на стул, опустив голову.

— Завтра в 09:00, — сказала Анна, — новый эксперимент. Будьте готовы.

И она ушла, оставив меня с ассистентом, который проводил меня обратно в камеру.