Щучий сглаз

Сети

Соль. Она въелась в кожу рук, в холстину рубахи, в самые поры, стала частью тела, как рисунок на пальцах. Её едкий вкус на губах и назойливый галдёж чаек были такой же неотъемлемой частью существования, как скрип уключин, терпкий запах гниющих водорослей на отливе и вечный, нестираемый с лица отцов и дедов налёт усталости.

Вара с силой дёрнула верёвку, завязанную мёртвым узлом. Пальцы, исцарапанные о раковины и щепки, горели.

— Я знаю, как было, — проговорила она, вцепившись взглядом в проклятый узел.

На другом конце сети копошился её младший брат Уле, изображая бурную деятельность. Его руки беспомощно скользили по мокрым ячейкам.

— Нет, не знаешь, — буркнул он, но шея и уши уже залились предательским румянцем. История с порванной сетью была целиком его проделкой, и оба это понимали.

Вара подняла на него взгляд. Её глаза, цвета штормовой волны, вспыхнули.

— Знаю! — отрезала она препирательство брата. — Гонялся за чайкой с драным крылом. Решил приручить. Полез через сеть, зацепился за гвоздь и порвал полотно. Достаточно подробно?

Уле замер, его лицо стало пунцовым. Он ненавидел, когда она видела его насквозь. А она видела. Всегда. Одно время ему думалось, что Вара подглядывает за ним по наставлению матери. Но даже если он точно был один, то не раз уже убедился, что все его проделки для неё прозрачная вода.

— Достаточно! — рявкнул он, с силой отшвыривая свой конец сети.

Полотно с гулким шлепком рухнуло в лужу, взметнув брызги. Капли солёной воды попали Варе в лицо. Она не моргнула. Медленно, с насмешливой театральностью, вытерла щёку тыльной стороной ладони и встала.

— Тогда сам чини, — произнесла она усталым тоном, кивнула на безнадёжно запутанную сеть и развернулась к нему спиной.

— Куда ты? Отец скоро придёт, сеть должна быть готова!

— Скажешь, что чайка виновата. Может, и поверит, — бросила она через плечо и зашагала прочь по скрипучему галечному пляжу, с силой распинывая башмаками скользкие ленты выброшенных прибоем водорослей.

— Вара, ну помоги.

Её не волновал гнев отца. Его ворчание было таким же фоном, как и крики чаек.

— Ну, Вара?!

Её бесила эта беспомощность. Бесила эта сеть, этот запах, это море, которое кормило и одновременно держало в вечном плену. Бесил Уле с его глупостью. Бесило, что все вокруг только и делали, что чинили, тащили, молчали и покорялись.

Она шла, глядя под ноги, выискивая в гальке необычные камушки. В кармане поношенной куртки уже лежала пара гладких, почти круглых, один с дыркой, как глаз, и кусок дерева, обточенный водой в причудливую фигурку. Её маленькая тайная коллекция протеста против унылого однообразия реальности.

Ветер с моря усиливался, всё злее трепал за куртку и штанины. Гнал перед собой уже не волны, а серую, клочковатую пену. Воздух густел, пропитываясь влагой; каждый глоток обжигал горло колючим холодом надвигающегося шторма.

Вара, с пелёнок привыкшая к свисту в ушах, вдруг замерла, уловив чужеродный неясный звук. Или не звук вовсе.

Сперва он был похож на отголосок крика чайки, сорванной порывом, — тонкий, почти ультразвуковой свист. Но нет. Скорее кто-то окликнул её по имени. Вара оглянулась на брата: Уле понурившись сидел у сети и всё так же пытался её распутать.

Звук повторился. Уже явственнее. Как будто действительно кто-то звал сквозь шум ветра и прибоя. Она остановилась, повернулась к воде. Фьорд был пустынен. Только чёрные, похожие на спины левиафанов, волны с рокотом катились к берегу.

А может, это и не голос вовсе? Скорее — ощущение. Тягучее, как щупальце, потянувшееся из самых глубин. В груди шевельнулась необъяснимая тоска — по чему-то безвозвратно утраченному, о чём она и не знала никогда. Вара непроизвольно сделала шаг назад, отступая от набежавшей пенистой волны.

И тут её взгляд упал на воду у самого берега. Туда, где вокруг тёмного валуна клубилась и пузырилась комками пена, белая и густая, как слюна больного зверя.

Там, в пенящейся, грязной воде, билась о камни в такт волнам огромная, мёртвая щука. Размером с дворовую собаку. Её выбросило прибоем. Бледное, раздутое брюхо подёргивалось мухами, но это было не самое страшное. Отвратительное привлекает внимание, так же как и красивое. Вара прищурилась, разглядывая дохлую рыбину, и подошла ближе, любопытствуя. Что-то было не так с головой щучищи. Из приоткрытых жабр, похожих на рваные раны, свисали какие-то пряди. Тонкие, рыжие, склизкие, неестественные. Не водоросли. Водоросли были бы чернее и краснее. Это было похоже на спутанные, мокрые волосы или на обрывки гнилой сети, вросшей в плоть.

Вара замерла, не в силах отвести взгляд. Шум ветра стих в её ушах, уступив место оглушительной тишине. Сделав ещё шаг, она ступила в ледяную воду, не думая о башмаках.

Это точно были волосы. Длинные, спутанные, слипшиеся от слизи. И они были яркого, медного, совершенно безумного оттенка. Того самого, что и её пряди, выбившиеся из-под шапки.

Она бы закричала, но голос замерз в груди, рвал ледяными осколками лёгкие. Вара не дышала, не моргала, впиваясь взглядом в это невозможное, кощунственное зрелище. Её собственные волосы. На щуке.

И в этой оглушительной тишине зов прозвучал снова. Теперь он был ясен. Он шёл не со стороны моря. Он шёл оттуда. Из приоткрытой пасти чудовища. Влажный, сиплый шёпот, похожий на звук воды, сочащейся между камнями.

— Хав-то-ра…

Её так никто не звал. Только мать, когда сердилась, да старый дед, рассказывавший сказки у очага. А оно знало. Знало имя, данное при рождении. То, что было спрятано под простым и удобным «Вара».

Ледяной ком в груди треснул, уступая место дикому, животному ужасу. Вара отпрянула, споткнулась о мокрый камень и тяжело рухнула на колени в ледяную воду. Холод обжёг кожу, но отрезвил. Адреналин ударил в голову, острый и ясный.

— Уле! — её крик был хриплым, сорванным, но он прорвался сквозь шум ветра. — Уле!

Она вскочила, не чувствуя холода промокших штанин, и бросилась от воды назад к брату. Башмаки скользили, галечник расползался под ногами.

Уле всё ещё сидел у сети, с мученическим видом ковыряя узлы тупым ножом.

— Вара? Что ты орёшь? — он поднял на неё испуганное лицо, глаза его стали круглыми, как у пойманной рыбы.

— Бросай всё! Беги домой! Сейчас же! — она, не останавливаясь, схватила его за куртку, грубо дёрнула на себя.

— Да что такое? Отстань! — он вырвался, отшатнулся и поскользнулся, растянувшись на камнях. Испуг сменился обидой, на глазах выступили слёзы.

Вара замерла. Его детский испуг погасил её собственную панику, превратив её в твёрдое и необходимое — в ответственность. Она резко выдохнула, протянула руку.

— Вставай. — Голос её был уже спокойнее. Она помогла ему подняться, обнимая отряхнула его куртку. — На берегу… там что-то есть. Странное. Очень. Беги к отцу. Скажи, чтобы никто не подходил к воде. Никто. Понял?

Уле, всё ещё хлюпая носом, освободился из объятий. Взглянул в глаза сестре — ни смеха, ни подначки. Посерьёзнев, торопливо кивнул и, резко развернувшись, побежал к дому. Вара не спешила за братом, смотрела вслед, пока он не скрылся за валунами. Нужно подождать отца или кого-то из взрослых. За сеть влетит, но теперь может быть не так сильно. Она оглядела спутанную сторону и её взгляд упал на нож, выроненный Уле. Короткий, тупой, с намотанным на рукоять шнуром. Без мысли, чисто инстинктивно, она подняла его. Холод металла был единственной реальной, понятной вещью в этом внезапно перевернувшемся мире. Пальцы сами сжали рукоять, и это простое действие вернуло уверенность.

Она медленно, очень медленно обернулась к воде. Сделала шаг. Ещё один. Назад по мокрой гальке. К воде. К тому месту, где лежало это. Ветер теперь казался ей полным намёков и шёпотов. Волны, накатывающие на берег, выносили не пену, а что-то липкое, тёмное.

Она должна была посмотреть ещё раз. Должна была убедиться, что не показалось, не привиделось, прежде чем поднимать на ноги всю деревню и выглядеть сумасшедшей. И тихий, насмешливый шёпот в её голове, похожий на шелест чешуи о камни, одобрял и подсказывал: «Хавтора. Дочь моря. Подойди.»

Ветер, словно желая помешать ей, рвал расстегнутую куртку с плеч, хлестал по лицу мокрыми прядями её же медных волос. Теперь они казались ей чужими, опасными, клеймом.

Вот и оно. Вода уже не пенилась вокруг тушки, волны откатились, обнажив жуткую находку на мгновение, словно давая ей последний шанс разглядеть. Щука лежала на боку, стеклянным глазом буравя свинцовое небо. И эти волосы… Они были не просто похожи. Они были её. Та же медь, тот же оттенок, та же непослушная волнистость. Они торчали из жабр неестественным мерзким букетом как в сливе душевой.

Вара заставила себя сделать последний шаг. Колени подкашивались. Она занесла нож, ткнула им в тушу, проверяя, не мираж ли это. И замерла, из приоткрытой пасти щуки что-то выпало, звякнуло и покатилось по мокрому камню.

Маленький, тёмный, отполированный водой камушек. Подхватила камушек, не дала ему убежать — покатала на ладони. С дыркой посередине. Совершенно круглый. Куриный бог. Такие она собирала. Прямо сейчас точно такой же лежал у неё в кармане.

Это уже не было совпадением. Это было послание.

Она встала. Развернулась. Побрела по берегу, не в сторону деревни, а вдоль кромки воды. Туда, где скалы образовывали нечто вроде небольшого мыска. Среди серой гальки алели, будто капли крови, малиновые веточки выброшенных штормом красных водорослей. Ноги несли её сами, обходя валуны, прыгая через промоины. Мысль работала вместе с ногами, текла мерно в такт шагам, выхватывая обрывки дедовских сказок, оброненные кем-то за столом слова, странные сны, от которых она всегда отмахивалась как от чепухи.

Она вскарабкалась на самый край мыска, цепляясь руками за скользкий мох, и замерла, вглядываясь в неподвижную, тёмную воду за его прикрытием. Здесь было тише. Ветер почти не достигал этой небольшой бухточки.

И тишину нарушил звук.

Не шёпот. Не имя. Музыка. Слабая, едва уловимая, словно её рождала толща воды. Скрипка. Одна-единственная звенящая нота, тягучая, печальная и до жути красивая. Она висела в воздухе, отзываясь болью в груди, и вплеталась в шум ветра и прибоя, становясь их частью.

Вара застыла, затаив дыхание. Она не видела никого. Только свою дрожащую тень на воде да отражение быстро несущихся облаков. Но музыка становилась громче. К одной ноте присоединилась другая, зазвучала мелодия — древняя, дикая, зовущая. Звук шёл не сверху и не сбоку. Он поднимался из воды. Из тёмной, почти чёрной глубины за мысом.

Вара почувствовала, как разум начинает плыть. Глаза сами собой закрывались, в теле появилась странная, тягучая слабость. Шаг. Стоит только сделать шаг вперёд, наклониться, зачерпнуть ладонью эту тёмную певучую воду.

— Хавтора.

Имя прозвучало уже не как шёпот, а как струна той самой скрипки, уже не сладким, а фальшивым противным звуком расстроенного инструмента.

Вара с силой тряхнула головой, впиваясь зубами в собственную губу до крови. Резкая боль вернула её к реальности. Это был обман. Ловушка. Как в тех самых дедовых сказках.

Вара вспомнила. Накк. Водяной. Дух фьорда. Он забирал людей. Заманивал их музыкой или являлся в облике прекрасного юноши. Но он мог являться и в другом виде. И он требовал дани.

— Нет! — выкрикнула она, перебив чарующую мелодию. — Я тебя узнала! Отстань!

Музыка оборвалась.

Глубина

Тишина, наступившая после оборвавшейся ноты, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, гудела в висках. Иллюзия рассеялась. Музыка умолкла, будто её и не было. Тёмная вода за мыском была пуста и неподвижна. Лишь облако ила, поднятое чем-то большим, медленно и лениво оседало на дно, скрывая тайну.

Море было пусто. Вара застыла, всё ещё ожидая чего-то — появления, атаки, нового зова.

Но вместо этого сквозь шум собственного сердца и ветра она уловила другое. Сначала едва различимо, потом всё явственнее.

— Ва-араа! Где ты?!

— Сестрица! Вара!

Голоса. Реальные, человеческие, сорванные ветром. Голос отца, густой и тревожный. И визгливый, испуганный — Уле.

Варе совсем не хотелось, чтобы сейчас её нашли здесь, у этого места, с этой бредовой сказкой на языке. Она сделала несколько шагов назад, не сводя глаз с тёмной воды. И прежде чем окончательно развернуться и побежать навстречу голосам, увидела, как в зелёной мгле на дне, где только что клубился ил, на мгновение вспыхнули и погасли два огромных фосфоресцирующих глаза. Бездонные, холодные, лишённые всякого выражения, кроме бесконечной глубины. Они не угрожали. Они наблюдали.

— Не дождёшься! — зло ответила она глубине и плюнула в воду.

Ледяная волна окатила Вару с головы до ног, чуть не смыв её с камня.

Она не помнила, как добежала до отца, как он, хмурый и молчаливый, сжал её локоть железной хваткой, потащил к дому. Как Уле испуганно жался к ней, бормоча что-то про сеть и щуку.

Она молчала. Слова, которые рвались наружу — про волосы, про камень, про музыку и глаза — казались такими невозможными, безумными в этом мире скрипящей под ногами гальки, в запахе варёной рыбы и дыма.

Но молчание длилось недолго. Ночью, когда ветер выл в щели сруба, она не выдержала. Выложила всё отцу, сидевшему у потухающей печи. Голос её срывался, слова путались, она даже показала тот самый камень-близнец, словно ища материальное доказательство.

Отец слушал, не перебивая. Его загрубевшее, испещрённое морщинами лицо не выражало ничего. Когда она закончила, между ними повисла тяжёлая, давящая тишина.

— Выдумки, — наконец выдохнул он, отворачиваясь к огню. — От усталости. Или злой дух в голову вселился. Завтра к знахарке сходишь, пусть прогонит.

Но Вара видела — в его глазах мелькнуло нечто иное. Не неверие, а узнавание. Глубинный, животный страх, знакомый ему с детства по страшным сказкам у огня. Он узнал эту историю. И испугался.

— Отец, он… Оно… Накк… — попыталась она снова, но он резко встал, с такой силой, что лавка задрожала.

— Ложись спать! — тихо и даже непривычно ласково ответил он. — Утром голова яснее, Вара. Свожу вас с Улафом к Нойде. Поняла? А пока иди спи, я посижу ещё.

Возражать сейчас или объяснять что-то ещё смысла не было. Отец принял решение и в таких случаях с ним не спорят. Вара кивнула и поплелась до кровати.

Она ещё долго лежала, слушая дыхание родных, ветер за окнами, звуки дома. Думала она о случившемся и в какой-то момент начала сомневаться. А не прав ли отец? Не померещилось ли от усталости? Но тогда откуда в кармане второй камень?

Сквозь щели в ставнях пробивался бледный свет луны, ложась на пол полосами. И в этих полосах ей чудилось движение — тени, похожие на спутанные пряди, плывущие по комнате.

Утром всё было иначе и всё так же. Отец был молчаливо-суров, но в его движениях появилась какая-то лихорадочная поспешность. На Вару он не взглянул, а она за ним наблюдала. Видела, как он споро завернул в бумагу краюху хлеба и вяленую рыбу, и обернул всё новым, вышитым мачехой, полотенцем.

— Улаф, сходи, проверь, не отбились ли снетки от косяка, — бросил он, натягивая рубаху. — Вара, останешься, поможешь Марине с сетью.

Это была ложь. Уле поморщился, но беспрекословно вышел. Как только дверь захлопнулась, отец обернулся к Варе.

— Одевайся. Тихо.

Они шли по деревне краем, огибая дома. Отец шёл быстро, его широкая спина была напряжена. Вара едва поспевала. Встречные рыбаки кивали отцу, но он лишь отрывисто бурчал в ответ, не останавливаясь. Любопытные взгляды скользили по Варе, заставляя кожу покрываться мурашками.

Изба Нойды стояла на отшибе, у самого леса, почерневшая от времени и влаги. Крыша поросла мхом, и из трубы слабо вился дымок, пахнущий не дровами, а чем-то горьким и травяным. Варя подумала, что одинокая старуха, наверное, топит печь тем, что принесут ей в обмен за помощь, или тем, что сама соберёт среди камней. А может и выменивает на ставшие ненужными сыновьи вещи.

Отец постучал костяшками пальцев в грубую дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул её.

Внутри было темно и на удивление просторно. Воздух был густым, спёртым, пропахшим сушёными травами, чем-то болотным и сладковатым — как будто мёдом, но мёдом, который начал портиться. В глубине комнаты, на низком широком стуле, заваленном потертыми мехами, сидела старуха, укутанная в множество платков и одеял. Её нельзя было разглядеть сразу — глазам нужно было привыкнуть к полумраку.

— Пришёл, Ульф, — раздался тихий, скрипучий голос, больше похожий на шелест сухих листьев. — Не один пришёл. Дочку привёл.

Отец снял шапку, сжал её в руках.

— Помоги, тётка Наста. Бредит Вара. На море нагляделась.

Нойда медленно подняла голову. Из темноты на Вару сверкнули два чёрных, как угольки, глаза.

— Какое там море, — проскрипела она. — Море в ней самой. Подойди, дитятко.

Вара нехотя сделала шаг вперёд. Старуха была страшна не морщинами и не возрастом. Она была страшна своей странной окаменелостью. Казалось, она не дышит и не моргает, и если бы не блеск глаз, ее можно было бы принять за древнее, застывшее изваяние. Её можно было заменить на валун, и никто бы не заметил подмены долгое время.

Холодные, цепкие, как корни дерева, пальцы схватили Вару за руку. Нойда повернула её ладонь к свету, вглядываясь в линии, потом резко перевела взгляд на её лицо, на медные волосы.

— Не бредит, Ульф, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало нечто, от чего по спине Вары пробежали мурашки. — Не чудится. Отметины такие… — её голос дрогнул, — …такие и у сына моего были. Перед тем как море его забрало. Сама видела.

Отец молчал, и его молчание было красноречивее любого ответа.

— Что видела, расскажи, Вара, — пальцы Нойды ещё сильнее сжались на её запястье, больно впиваясь, обескровливая пальцы Вары до белизны.

— Видела, — тихо начала Вара, замялась, подбирая слова, и взглянула на отца, ожидая помощи.

— Расскажи как есть, как мне вчера рассказывала.

Вара кивнула, вдохнула поглубже и скороговоркой, боясь запнуться о неверие и замолчать, выложила всю свою дурацкую историю.

— Глаза? — прошептала старуха, и её собственные глаза расширились, стали ещё чернее. — В воде? Смотрели?

Нойда отпустила её руку, откинулась на спинку стула, проваливаясь глубже в свои одеяла. И замолчала на какое-то время, только губы теперь её шевелились беззвучно.

— Не по силам мне эта напасть, Ульф. Не мне тебе помогать.

— Что? — голос отца сорвался, в нём впервые послышалась настоящая, неподдельная паника. — Что значит, не по силам? Ты всегда…

— Не всегда! — оборвала его Наста. — Это не кила, не сглаз, не лихорадка болотная! Это старше меня. Старше всех нас. — Она снова посмотрела на Вару, и в её взгляде было нечто новое: жалость и беспомощность.

Она отвернулась и больше не смотрела на них, уставившись перед собой в пустоту. Разговор был окончен.

Отец положил сверток в полотенце на стол, поклонился и молча вытолкал Вару на улицу. Солнце слепило, но внутри у неё было холодно и пусто. Самая главная заступница деревни, последняя надежда на здравый смысл, только что признала своё бессилие. И подтвердила её страх. Это было правдой. Помощи ждать неоткуда.

К следующему утру всё было решено и кончено. По деревне пополз шёпот. Кто болтал — было непонятно, слухи словно вода просачивались сквозь стены, задувались ветром под дверь. Соседи смотрели на Вару искоса, быстро отводили взгляд. Дети шарахались от неё. Она стала помеченной — причиной грядущей беды. Боялись, что её история привлечёт внимание того, что в море. Что Накк, разгневанный тем, что о нём заговорили вслух, что его тайну пытаются вынести на люди, обрушит свой гнев на всех. На урожай рыбы, на лодки, на детей.

Лодка

Мачеха, Марина, перестала класть ей хлеб в миску с кальей. Теперь она с подчёркнутой заботой протягивала еду Уле, а Варе — почти броском, толкала чашку через стол, будто боялась коснуться её пальцев. В избе воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь ворчанием отца, который запирался в себе, как рак-отшельник в раковину. Он целыми днями пропадал у лодки, якобы чиня её, но Вара видела — он просто сидел, уставившись на воду, сгорбившийся под тяжестью невысказанного.

Именно в эти дни одиночество стало для Вары не просто состоянием, а физической реальностью. Оно висело на ней мокрым туманом, проникало в лёгкие с каждым вдохом. Она стала чувствовать чужеродность деревне, людям, этому месту. Даже воздух в избе стал другим для неё — густым, спёртым, как в погребе.

Она сидела на завалинке, с ожесточением строгая ножом Уле затупившийся колышек для сетей. Древесина послушно расслаивалась тонкими стружками. В этом монотонном движении было что-то успокаивающее.

— Вара.

Отец стоял перед ней, заслонив солнце. Непривычно сгорбленная поза была ему до того не свойственна, что сейчас он казался меньше обычного, будто каменный великан дал трещину.

— Вара, — произнёс он тихо, опускаясь на скамью рядом. — Я не знаю, что делать.

Его крупные, исцарапанные снастями руки бессильно легли на колени.

— Жить, — буркнула она, не поднимая головы, проводя большим пальцем по острию ножа.

— Не перебивай. — В его голосе не было злости, только усталая горечь. — Мне и так каждое слово камнем на шею.

Вара отложила недоструганный колышек в сторону. Повертела нож в руках, ожидая, пока отец продолжит. Но он молчал. Сидел на скамейке и молчал, глядя куда-то за фьорд, где небо сливалось со свинцовой водой.

— Наточи Уле нож, пожалуйста, — наконец выдохнул он, указывая подбородком на инструмент в её руках. — Ты это лучше меня делаешь. Рука у тебя твёрже.

Это была не просьба. Это было начало. Признание её силы, её умения. Нечто, чего он никогда прежде не делал. Вара кивнула, достала точильный брусок из кармана куртки и принялась водить по нему лезвием. Ритмичный, шипящий звук нарушил давящую тишину.

— Лодка Эйнара, — вдруг сказал Ульф, не глядя на неё. — Та, что с зелёным бортом. Я её выменял у старика.

Вара замедлила движение, сердце ёкнуло. Лодка Эйнара была самой быстроходной в деревне.

— На что выменял? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— На наш зимний запас вяленой трески и серебряную пряжку моей матери. — Ульф сморщился, будто от боли. — Он знал, что я не стану торговаться.

Они снова замолчали. Шипение стали о камень было единственным мостиком между ними.

— Она оснащена, — продолжил отец, подбирая слова с невероятной осторожностью. — Вёсла новые поставил, уключины подогнал. Под сиденьем, сама посмотришь, там ящик. В нём… — он замолчал, будто решив, стоит ли говорить дальше. — Еда и железо. Новый нож. И гвоздь. Длинный.

Вара перестала точить. Она смотрела на отца, но он упорно избегал её взгляда. Он не готовил ей побег из молчания и отчаяния. Он готовил ей оружие. И говорил об этом на языке, который только они двое могли понять: язык вещей, язык действия. Железо против нечисти. Гвоздь — чтобы приколоть лодку к берегу, чтобы её не унесло злой силой. Это были не просто припасы. Это был отцовский оберег.

— Я не хочу, чтобы Уле видел, как… как ты уходишь, — прошептал он, и его голос наконец надломился. — Он ещё мал. Не понимает.

«А ты? — пронеслось в голове у Вары. — Ты понимаешь?»

Но она не спросила вслух. Она видела, какая буря бушует за его каменным спокойствием. Он не выгонял её. Он отпускал. Как отпускают в море во время шторма, понимая, что у причала лодку разобьёт вдребезги. Отец давал ей шанс уплыть от беды, которая надвигалась на деревню и в которой её уже видели виновницей. Может и нет никакого Накка, и рыба будет заходить в сети как и прежде, и море не слижет деревню с берега. Но страх с людьми делает странные вещи. Потому он пытался спасти её от Накка и от людей одновременно.

— Я поняла, — тихо сказала Вара, убирая брусок. Её собственный голос показался ей чужим.

Ульф кивнул, с трудом поднялся со скамьи. Он постоял мгновение, словно хотел положить руку ей на голову, как в детстве, но не смог, не решился. Развернулся и медленно зашагал прочь, к дому, его спина казалась согбенной под неподъёмной тяжестью их молчаливого договора.

На третью ночь её разбудил звук. Тихий, настойчивый стук в ставень. Словно ветка бьётся о стекло. Но ветра не было. Вара приподнялась на локте. Оглядела спящих: Уле сопел, уткнувшись в подушку, за занавеской слышалось тяжёлое дыхание отца. Стук повторился. Чётко, ритмично. Она подкралась к окну, прижалась щекой к холодному стеклу, стараясь разглядеть что-то в лунной мгле.

За стеклом, в проёме ставня, торчала тонкая, тёмная ветка. Нет, не ветка. Длинное, гибкое щупальце из спутанных водорослей. На его конце болтался маленький, идеально круглый камушек с дыркой. Он-то и стукал по стеклу.

Тук. Тук. Тук.

Варой овладела жгучая, унизительная ярость. Страх не просто преследовал людей. Он приходил к ней в дом их ногами! Это наглое вторжение в её последнее убежище, в сам дом, было хуже любой угрозы извне. Она рванула на себя створку, чтобы схватить или увидеть того, кто решил над ней поглумиться. Щупальце мгновенно исчезло, растворившись в темноте. На подоконнике, на отполированном ветрами дереве, лежал мокрый камень.

Утром она проснулась с чётким, как удар ножа, решением. Оно родилось не из отчаяния, а из бунтарского стержня, что всегда был её сутью. Она не будет ждать, пока её свяжут и бросят в воду, как мешок с камнями. Не будет молиться и каяться. Она не жертва. Она — сторона в сделке. А если сделка несправедлива, её надо оспорить.

Но теперь у неё было не просто желание бороться. У неё был план, подсказанный молчаливой поддержкой отца. И было оружие. Не только стальное. Было знание, что она не совсем одна. И это знание придавало ей решимости.

Она действовала быстро и тихо, как учил отец во время ночных проверок сетей. Небольшой мешок с её заветными камушками, пучки сушёных трав, тёплый плащ, краюха хлеба — всё это легло в рюкзак и заняло считанные минуты. Последним она бросила внутрь тот самый мокрый камень с подоконника. Не как талисман, а как напоминание. О боли, о ярости, о причине, по которой она всё это затеяла.

Изба спала мёртвым сном, но, проходя мимо Уле, Вара на мгновение задержалась. Послушала его ровное, детское дыхание. Рука сама потянулась поправить ему одеяло, но она остановила себя. Любое прикосновение могло его разбудить. Она сжала кулаки и выскользнула за дверь.

Предрассветный туман стлался по земле белесой пеленой, скрадывая звуки и очертания. Воздух был холодным и влажным, пах гниющими водорослями и обещанием нового шторма. Вара краем дороги, как тень, двинулась к заводи, где должна была ждать лодка.

И она ждала. Дори Эйнара с зелёным бортом покачивалась на чёрной, неподвижной воде, Вара провела рукой по гладкому, просмолённому борту, ощущая под пальцами надёжность и силу. Это была не старая, видавшая виды лодка отца, а стремительный, живой помощник.

Вара отвязала верёвку, толкнула лодку от берега и бесшумно опустила вёсла в воду. Первый гребок оторвал её от родной земли. Второй — вывел на плёс. Она гребла и смотрела на удаляющийся берег, стараясь сквозь туман увидеть дом. Скалистый берег лежал перед ней неподвижный и тёмный. И только тогда, когда деревня окончательно скрылась в серой пелене, она позволила себе остановиться. Руки горели от непривычного напряжения.

Под сиденьем, как и говорил отец, был небольшой ящик. Вара открыла его. Внутри лежал не просто «шмат сала и луковица». Это был стратегический запас: аккуратно завернутая в холстину провизия, новый нож в кожаных ножнах, тяжёлый кованый гвоздь, обёрнутый тряпицей, и маленькая, потёртая деревянная фигурка медведя. Ту самую, что дед вырезал для неё, когда она была совсем маленькой. Отец ничего не сказал о ней. Он просто положил её туда. Последняя частичка дома.

Вара сжала фигурку в ладони, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Она смахнула их тыльной стороной руки, резко выдохнула.

И тут из глубины фьорда, сквозь нависающую тишину, снова послышалась та самая, зовущая нота скрипки. Теперь она звучала не как угроза и не как обман. Она звучала как вызов.

Вара ударила веслом о воду, злым гребком развернув нос лодки навстречу звуку.

— Ну что ж, — прошептала она в надвигающееся утро. — Посмотрим.

Её путешествие началось.

Волна

Первые несколько часов прошли в напряжённом однообразии. Вара гребла с остервенением, как зверь, грызущий себе лапу в капкане; её сознание было занято лишь счётом гребков и проклятиями в адрес натруженных мышц спины и плеч. Туман не рассеивался, а лишь сгущался, превращая фьорд в молочно-белую ловушку. Берега исчезли. Оставалась только вода, маслянисто-чёрная, и стена непроницаемой пелены вокруг. Звук скрипки больше не повторялся, но тишина, что его сменила, была ещё гнетущее. Она была живой, настороженной, словно сам фьорд затаился и ждал.

Именно в этой тишине Вара осознала свою первую и самую глупую ошибку. Она плыла, не зная ни курса, ни места, куда направлялась. Даже цель была лишь смутным пятном: оспорить сделку. А в чём она, эта сделка? Она отчалила от беды, но не причаливала ни к какой надежде. Она была слепа и глуха в бесконечном, равнодушном водном пространстве.

Тогда она сделала единственное, что могло прогнать оцепенение, — запела.

— Высокий берег, — тихо начала она. Туман скрадывал звуки, и она добавила силы голосу. — Манит крутизной скалы…

Весла шлёпнули по воде, где-то плеснула рыбина.

— И боль уходит, — выкрикнула она громче, в такт гребкам. — А расстояние от берега до берега — как миф.

Крикнула чайка. Дунул ветер и погнал пелену тумана, разрывая её в клочья.

— И измеримая, увы, величина…

Вода подернулась рябью, а лодка побежала чуть быстрее, подхваченная её голосом.

— И разбивается прибрежная волна о скалы!

Грести стало легче, усталость и неопределенность отступали с каждым словом.

— А я стою, упёршись взглядом в горизонт. И память разбивается на брызги, как набежавшая на камушки волна…

— Быть одиноким — вольно и спокойно, — пела Вара, и сомнения отступали, а уверенность внутри росла. — Быть одному — моя величина!

Последние слова песни повисли во вновь наступившей тишине. Ветер стих, и туман снова начал ползти к лодке, будто нехотя возвращаясь после её шумной выходки. Вара тяжело дышала, ощущая прилив странной, горьковатой радости.

И в этой новой, зыбкой тишине она услышала другой звук. Не песню, а жалобный, прерывистый писк. Слабый, как шелест сухой травы. Он доносился справа по борту.

Вара насторожилась, вглядываясь в молочную пелену. Писк повторился. Ближе. Она аккуратно подгребла в ту сторону и через мгновение увидела его. На небольшой льдине, размером с разложенную скатерть, сидел белый кречет. Великолепная птица, царь северных широт, но сейчас вид у него был жалкий. Оперение взъерошено, одно крыло неестественно вывернуто и волочится по льду. Рядом не было видно никакой добычи — лишь следы его бесплодных попыток подняться. Он сидел, сгорбившись, и время от времени издавал тот самый беспомощный звук.

Их взгляды встретились. Глаза птицы были чёрными, блестящими бусинами, полными боли и дикого, неукротимого страха. В них не было ни капли покорности.

«Ранен. Кто-то подстрелил? Или скалы?» — промелькнуло у Вары.

Она знала, что должна сделать. Плыть дальше. Суровые законы побережья не оставляли места сантиментам. Слабый обречён. Каждый сам за себя.

Но сегодняшняя песня что-то изменила в ней. Одиночество, которое она только что воспела как силу, внезапно показалось пустым и бессмысленным перед лицом чужой беспомощности. Она увидела в птице себя — израненную, сбитую с пути, но не сломленную.

— Ну что, пернатый, — тихо проговорила она, медленно подводя лодку ближе. — Видно, твой полёт окончился не там, где ты планировал.

Кречет отчаянно рванулся, пытаясь взлететь, но лишь бессильно шлёпнулся на лёд, больно ударив повреждённым крылом. Писк его стал отчаянным.

— Тихо, тихо, — Вара говорила мягко, как когда-то уговаривала испуганного Уле. — Не бойся. Я тоже не знаю, куда плыву. Но сидеть здесь и ждать смерти — не в наших правилах. Или ты со мной не согласен?

Порывшись в ящике под сиденьем, она достала полоску вяленой оленины из припасов и осторожно, движением, выверенным годами обращения с пугливой рыбой, подтолкнула её веслом на лёд. Кречет отпрянул, потом, движимый голодом, резко клюнул добычу.

Пока он ел, Вара действовала быстро. Она сняла свой шерстяной шарф — подарок Марины, который та связала ещё во времена, когда всё было иначе. Шарф был толстым и тёплым.

— Прости, красавец, будет больно, — предупредила она и, сделав последний резкий гребок, накрыла птицу шарфом с головой.

Последовала яростная борьба под грубой шерстью. Вара, не раздумывая, перегнулась за борт, едва не перевернув лодку, и втащила бьющийся клубок к себе на колени. Кречет бился, царапался, но ослабленная раной ярость быстро угасла. Он затих, лишь слышно было его частое, прерывистое дыхание. Она уложила тёплый свёрток на дно, у ног.

— Ну вот, — выдохнула она, снова берясь за вёсла. Льдина осталась позади, быстро растворяясь в тумане. — Теперь мы с тобой в одной лодке. В прямом смысле.

Она снова начала грести. Теперь у неё был спутник. Не говорящий, не дающий советов, а раненый и требующий заботы.

— Путешествие двоих изгоев, — усмехнулась она громко, и слова уже не повисали в пустоте, а были обращены к кому-то. — Что мне с тобой делать?

И Вара внезапно поняла, что гребёт теперь не просто от беды, а к чему-то. Пусть даже к этому «чему-то» пока был просто берег, где можно перевязать крыло птице.

— Что ж, посмотрим, куда нас вынесет.

С этими словами Вара с новой силой резанула вёслами воду. Туман наконец начал редеть. Сначала сквозь пелену проступили смутные очертания — тёмная полоса берега. Затем она различила знакомый характерный силуэт: крутой скалистый мыс, уходящий в море чёрной громадой. Именно то, чего она боялась при сильной волне. Но сейчас вода была спокойной, а между скал виднелась узкая полоска галечного пляжа, куда можно было пристать.

— Видишь? — бросила она взгляд на неподвижный свёрток у своих ног. — А нет, не видишь, прости. Земля там. Найдём себе постой.

Она направила лодку к берегу, ловя течения, которые несли её к цели. Приблизившись, Вара увидела, что это место было диким и необитаемым. Волны веками шлифовали камни, превращая их в гладкие серые яйца. Выше начинался густой хвойный лес, подступавший к самой воде тёмной стеной.

Лодка со скрежетом коснулась дна. Вара выпрыгнула в ледяную воду по колено и, напрягая спину, вытащила тяжёлую дори на галечник подальше от прилива. Первым делом она развязала свой шарф. Кречет лежал неподвижно, лишь его грудь быстро вздымалась. При свете дня рана выглядела ещё страшнее — крыло было явно сломано, возможно, ещё и вывихнуто.

— Не улетим, — констатировала Вара, осматривая повреждение. — Значит, нужно обустраиваться.

Она достала из лодки свой нож, рюкзак и припасы и унесла их под скальный навес, защищавший от ветра, а затем вернулась за птицей. Но оттащить даже пустую лодку к укрытию было непростой задачей, потребовавшей оставшихся сил.

— Сиди тут, — приказала она, сооружая из шарфа подобие гнезда и укладывая в него птицу. — А я поищу, чем тебя лечить.

Кречет не сопротивлялся, лишь следил за её движениями горящим взглядом.

Лес встретил её глухой тишиной. Вара шла вдоль кромки, высматривая знакомые травы — кровохлёбку для раны, может быть, багульник, чтобы отпугнуть мошку. Вдруг её взгляд упал на необычный предмет у корней старой ели. Не природный, а сделанный человеком.

Это была маленькая, грубо вырезанная из кости фигурка птицы. Совы. А рядом — несколько засохших ягод морошки, аккуратно разложенных на камне.

Вара замерла. Это был дар. Подношение. Значит, здесь уже бывали люди. И не просто люди, а те, кто чтил старые обычаи.

Она осторожно подняла костяную сову, повертела в пальцах. Потом взяла несколько ягод, положив взамен один из своих гладких камушков — не как плату, а как ответный жест вежливости.

— Ну что, — вернулась она к кречету, разминая в пальцах найденные листья. — Кажется, мы не одни такие в этих краях. И кто-то уже оставил нам привет.

Она принялась обрабатывать рану птицы, а в голове уже строились планы. Чем бы подвязать крыло… куском коры? Нужно развести огонь. Осмотреть окрестности. Это место могло стать их временным пристанищем.

Пристанище

Планы рождались стремительно, подстёгиваемые холодом, который пробирался под одежду, и коротким северным днём, быстро клонящимся к вечеру. Сначала — огонь. Без него всё остальное теряло смысл.

— Ладно, птица, сиди смирно, — бросила Вара кречету, который следил за её движениями горящим взглядом. — Будет тебе и ужин, и кров. И мне будет.

Она осмотрела свой скальный навес. Он был хорош от дождя, защищал немного от ветра, но перевернутая лодка могла стать куда лучшим укрытием. Собрав последние силы, Вара приподняла тяжёлую дори за корму и, подпирая плечом, медленно развернула её килем вверх, оперев о валун одним бортом, чтобы подставить ветру его обтекаемую форму. Получился идеальный шалаш, прижатый к скале. Под килем было сухо, просторно и гораздо теплее.

— Вот наш дом, — с удовлетворением констатировала она, затягивая под лодку свои вещи и осторожно перемещая птицу.

Теперь — огонь. Выбрав место у входа в импровизированное укрытие, достала из ножен свой новый нож — тот самый, что положил отец. Сталь блеснула в сумерках. Это был хороший, крепкий инструмент, и Вара почувствовала прилив уверенности. Она нарубила смолистых еловых веток, нашла чуть в глубине бухты низкорослую берёзу и наскребла с неё бересты — лучшего трута, который разгорается даже в сырую погоду. Потом достала из ящика засаленную жестяную коробочку. В ней, аккуратно завернутые в вощёную бумагу, лежали серные спички — дорогая диковинка, которую отец выменял у заезжего купца и берег для самых важных дел. И было похоже, что ей отдал все, из тех что оставались.

Одна спичка чиркнула о камень, вспыхнув ярким, пахучим пламенем. Береста затлела, потом загорелись ветки. Вскоре у входа в их «дом» уже потрескивал жаркий, живительный костёр. С огнём мир преобразился. Он стал меньше, уютнее, своим.

Следующая задача — шина для крыла.

— Ну, держись, — тихо сказала она птице. — Буду звать тебя… Хёдд-Гроза. Потому что ты должен ею снова стать.

Аккуратно, приговаривая успокаивающие слова, она зафиксировала сломанное крыло, туго примотав его к телу полосками, оторванными от подола нижней рубахи. Кречет шипел и пытался клюнуть, но в его сопротивлении уже читалась усталость.

— Вот и славно, Хёдд, — выдохнула Вара, откидываясь на спину и глядя на первые звёзды, проступавшие в прорехе туч.

Слова сложились сами, она повертела их на языке, проговорила шёпотом.

У дороги у лесной,

Мы найдём себе постой,

Хвои рыженькой ковёр,

Неба звёздного узор.

Не водилось раньше такого за ней, петь песни, или придумывать их. Что-то новое пробудила в ней щука. Вара снова медленно, с наслаждением пропела слова, чувствуя, как вместе с ними и с теплом от огня возвращаются силы.

Нагретый на углях кусок вяленой оленины поделила на двоих, скормив часть мелко нарубленного мяса птице.

И вот, когда основные заботы остались позади, её взгляд снова упал на костяную сову, лежавшую рядом. При свете огня резьба казалась глубже, загадочнее.

Ночь опустилась плотной пеленой. Вара подбросила дров в костёр и устроилась с Хёддом под надежным килем. Птица, согревшись, наконец уснула. Вара не спала. Она слушала треск костра и шум прибоя, но сквозь эти привычные звуки постепенно начал проступать другой — лёгкий, едва уловимый шелест. Не тот, что производят хвойные иголки на ветру. Это был шелест чего-то сухого, ползучего, будто по камням осторожно перебирали множество тонких прутиков.

Вара медленно приподнялась на локте, рука сама потянулась к рукояти ножа. Шелест доносился от края леса, от той самой старой ели, где она нашла подношение.

И тогда она увидела их. Каменистые спины, поросшие мхом, сливались с почвой, а ветви старых коряг служили им рогами и когтистыми лапами. Глаза, холодные и блестящие, как отполированная галька, смотрели на неё из темноты, не мигая. Один из пришедших, чьи очертания напоминали барсука, сложенного из дерна и камней, медленно выдвинулся вперёд, к свету костра. Он остановился на границе света, склонив свою бесформенную голову в сторону костяной совы, лежавшей у Вары.

Она смотрела на них внимательно, затаив дыхание. Ждала: заберут ли сову обратно, выбросят ли оставленный на обмен камушек? И они на неё глядели, на ту, кто осмелился разделить с ними ночь. Затем, так же бесшумно, как и появились, отступили в тени, растворившись в привычных ночных шорохах. Лес снова стал просто лесом.

— Спасибо, — шепнула Вара, показалось ей, что обмен принят, и ландветтиры позволили ей остаться. Уж на ночлег точно. Если само место, духи-хранители этого скалистого берега вышли на тебя посмотреть, то это хороший знак.

Вара проснулась от холода. Утро пришло серое и влажное, укутав бухту в одеяло из молочно-белого тумана. Она лежала неподвижно, прислушиваясь. Шум прибоя был приглушенным, ватным. И сквозь него, совсем рядом слышалось, частое, почти беззвучное дыхание Хёдда. Птица не спала. Её чёрные глаза-бусины были широко раскрыты и пристально смотрели на Варю из полумрака их убежища.

«Значит, не сдохнешь», — с облегчением подумала Вара и выползла из-под лодки.

Мир съёжился до размеров бухты. Скалы, лес — всё растворилось в непроглядной пелене. Даже вода была невидима; слышен был лишь ленивый плеск о камни где-то внизу. За Варой и птица вышла на свет, толклась около, но в руки не шла. Отступила, слегка наклонив голову, когда Вара наклонялась ближе, чтобы осмотреть повязку на крыле. Вроде всё держалось.

— Надо бы умыться и что-то поесть. А ещё воды набрать.

Уголья в костре за ночь дотлели и отсырели, Вара пожалела, что не позаботилась сохранить огонь. Могла бы и подбросить веток перед сном, утром бы может и развели костер снова. Спичек немного, тратить ещё одну глупо.

— Значит, без горячего, воды поищем. Ну и посмотреть что вокруг тоже неплохо, да? — обернулась к кречету с вопросом.

Хёдд молчал. Вара пошла к деревьям, за спиной зацокали по камням коготки, шаркнуло по воздуху здоровое крыло и послышалось «Кхаа».

— И что? Пешком пойдёшь?

— Кхх-кхх.

— Ну, как знаешь. Посидел бы тут…

Она двинулась к кромке леса, стараясь не терять из виду птицу. Хёдд поплелся за ней, сохраняя почтительную дистанцию.

Под ногами камни сменилась землёй мягкой, поросшей мхом и брусничником. Воздух пах влажной хвоей и гниющими древесными стволами. Вскоре ее уши уловили новый звук — негромкий, но настойчивый шепот. Не духов, а воды. Ручей. Он струился по каменистому ложю, спускаясь с возвышенности и теряясь в гальке пляжа. Вода была ледяной, кристально чистой. Вара с жадностью напилась, зачерпнув ладонями, и ещё больше почувствовала себя частью этого места.

Она села на корточки, чтобы подобрать пару ягодок, и тут ее взгляд упал на землю. На мокром, слегка подтаявшем за ночь грунте, рядом с ее собственными следами, отпечатался четкий, незнакомый след. Он был крупным, трехпалым, с глубокими вмятинами от когтей, и вел от темной стены леса прямо к их убежищу. А вот ещё один. И вот. Вара прошла по цепочке, которая бесследно терялась в камнях у воды. Это не были волчьи или медвежьи следы. Форма была странной, почти птичьей, но размером с ладонь взрослого мужчины.

— Видел? — тихо спросила она у кречета, кивнув на отпечаток. Хёдд повернул голову, его черный блестящий глаз скользнул по следу, но ничего не выразил. Он был существом воздуха и скал, а эти твари принадлежали земле и лесу.

— Похоже, ночью на нас посмотреть не только ландветтиры приходили.

Она огляделась по сторонам и ещё поискала взглядом по земле. Цепочка из нескольких следов была только одна, и никакой живности, кроме них с кречетом, вокруг не наблюдалось.

Следы

Тишина бухты затягивала, как болотная трясина. Прошёл день, затем другой. Вара чинила одежду, собирала травы и ягоды, меняла повязку Хёдду — крыло заживало, но о полёте речи долго ещё не будет. Вчера она поймала рыбу, но соли в достатке не было, и спички тратить не хотелось, потому скормила её кречету.

Под перевёрнутой лодкой долго жить — не лучший вариант. Но разгадать загадку трёхпалых следов очень хотелось. Они появлялись по утру у ручья, всегда свежие, будто кто-то приходил пить и подолгу стоял, разглядывая издали их пристанище. Но ни звука, ни намёка на движение уловить не удавалось. Только эти отпечатки.

Под вечер, перед тем как снова уснуть под килем, Вара сходила к ручью ещё раз. Оставить подарок, задобрить сторожа: полоску сушеного мяса и пуговицу с куртки. Подождала немного, вдруг выйдет. Послушала шум сосен в одиночестве, набрала воды.

«Утром вернусь, посмотрю ещё раз, и хватит, пора плыть дальше» — решила она и обратным путём пошла не вдоль берега, а сквозь лес.

Ступив под деревья, она подумала, что стоит выйти за порог дома, и открывается, как много чудного живёт в мире. Живёт своей жизнью, пока ты чинишь сеть, потрошишь рыбу и слушаешь ворчание стариков. И он оказывается большой и разный. У мышки под корнями свой, у чайки над волною свой, а ты можешь в каждый заглянуть, и твой мир от этого не станет меньше. И сказки могут оказаться не сказками вовсе, а самой настоящей былью былою.

Вара вела рукой по веткам, гладила кору на деревьях, глядела вверх и вокруг, собирала в себе впечатления.

Когда мать была жива, она вечерами рассказывала Варе то, что ей рассказывала её мать, а той её бабка. И кроме тех сказок в памяти о матери почти ничего не осталось, слишком маленькой она её покинула, ушла греться у очага в другой мир.

И было в тех сказках, о временах, когда поселение их было не больше трёх домов, а людей в нём на пальцах двух рук пересчитать можно было. И никакой нойды не было своей. И в сложные дни шёл кто-то из прадедов или прабабок в дальние земли за советом или помощью. Может и ей пойти, поискать совета. Или где-нибудь на безлюдье выстроить себе дом, семьёй обзавестись, и тогда и её историю кому-то однажды расскажут как сказку.

Вернувшись к лодке под скальным навесом, она застыла на месте. На плоском камне, там где она развела в первую ночь костёр, лежало несколько сушёных ягод морошки и костяной крючок с тонкой резьбой, как и не для ловли рыбы вовсе. Движение на краю зрения заставило её вздрогнуть. В тени за уступом стоял, опершись на посох из причудливо скрученного корня, тот, кто это принёс.

Он был не выше Вары, но казался шире и приземистее, словно вытесан из старого, замшелого пня. Его кожа отливала серо-зелёным цветом коры, а длинные, цепкие пальцы с толстыми когтями — те самые, трёхпалые — сжимали посох. Одеждой ему служили переплетённые лишайники. Но главное были глаза — огромные, круглые, цвета тёмного янтаря, без зрачков. В них отражалось небо, кроны деревьев и сама Вара, крошечная и замершая.

— Это ты приходил? — выдохнула Вара, не в силах отвести взгляда от ног варда, от широких стоп, такие могли оставить следы у ручья.

Вард не ответил. Он медленно, почти не двигаясь, протянул руку и ткнул длинным когтем в сторону костяного крючка, потом в сторону тёмной воды.

— Обмен? — догадалась Вара.

Хранитель чащоб и троп раскрыл трёхпалую ладонь, на которой блеснула пуговица, оставленная у ручья. Потом кивнул, коротко и деловито, и сунул диковинку в складки своих лишайников. Его посох снова постучал по земле. На этот раз он указал на Хёдда, сидевшего под лодкой, потом на небо, и, наконец, на Вару и на воду.

— Он не может летать, — тихо сказала Вара, понимая его без слов. — А я не могу здесь оставаться. А куда мне идти не знаю.

Вард замер, его голова склонилась набок. Он снова ткнул когтем в воздух, нарисовав невидимую линию — от бухты вглубь фьорда. Потом резко ударил посохом о землю, и Вара почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он покачал головой, издав сухой, шелестящий звук, похожий на предостерегающий шёпот листвы.

— Там опасно? — спросила она.

Вард кивнул. Он поднял руку и провёл когтем по собственному запястью, изобразив течение, а потом резко сжал пальцы в кулак — жест, не оставляющий сомнений: ловушка, хватка, гибель. И снова ткнул на крючок, всё ещё лежащий на кострище.

Вара подняла. И на его изгибе она разглядела тончайшую резьбу — три переплетённые волны. Это был не просто обмен. Это было направление. Предупреждение и указание пути одновременно.

— Я поняла, — сказала она Варду. — Спасибо.

Лесной дух смотрел на неё ещё мгновение, его янтарные глаза, казалось, видели её насквозь — и страх, и решимость. Потом он развернулся и вопреки ожиданиям Вары никуда не исчез. А медленно и спокойно уходил с берега к своим деревьям.

Вара смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду и спокойно без суеты собралась в дорогу. Вытащила лодку на воду, уложила припасы и рюкзак. Покормила Хёдда и снова устроила его в импровизированном гнезде из шарфа на дне лодки.

Отчаливая в ночь, она в последний раз оглядела бухту. Лодка скользнула по чёрной воде, оставляя за собой чуть заметную рябь. Вара гребла, и с каждым взмахом вёсел чувство тревоги отступало, сменяясь знакомым, почти привычным ощущением пути.

Тропа

Ветер, сменивший утренний туман, был не в пример ласковее ночных порывов. Он не рвал куртку, а лишь перебирал выбившиеся из косы пряди. Хёдд сидел на корме лодки, подобрав здоровое крыло и наблюдая за водной гладью. Рана затягивалась, но до полёта было далеко. Вара гребла размеренно, берегла силы. На третьи сутки путешествия фьорд начал сужаться, скалы по берегам вздыбились чёрными, неприступными зубцами. Вчера места для стоянки им не нашлось, ночевали на воде, в лодке. Беспокойно. В какой-то момент, казалось, что их перевернёт или захлестнёт волной, залив лодку по самые борта.

Ближе к полудню, уже у самой узкой части, под зубастой стеной Вара заметила едва видную тропу, вьющуюся вверх по каменному склону. Не природную осыпь, а вымощенную стёртыми временем валунами. Тропа, которую кто-то проложил намеренно. И давно. Возможно, раньше чем она родилась, или даже чем родилась её мать. А может, ещё и до начала времен, каменюки эти клал йотун, мостя себе дорогу к вершине чтобы обозреть свои владения все разом. Или к невесте, жившей за горным хребтом, в чертоге, скрытом у подножия ледника. Казалось, что ступив на эти камни, можно было шагнуть назад сквозь время.

Но как быть с лодкой? Оставить её в открытом фьорде, у подножия тропы, значит обречь на верную гибель, отрезать путь себе. Вара погребла ближе. Вода под самими зубцами была странно спокойной, маслянистой.

Взгляд забродил по скальной стене у тропы, выискивая расселину, трещину, чтобы вбить железный гвоздь. И на выступе она заметила углубление в серой пористой поверхности. Кто-то в незапамятные времена выдолбил углубление и пропустил через него толстый, почерневший от времени кожаный ремень, сшитый из шкуры неведомого зверя. Концы его были намертво вплавлены в камень, как будто выросли из него. Это не было делом рук человеческих. Может, тот же йотун, что мостил тропу, когда-то привязал здесь свою ладью?

Вара обмотала кожаный ремень вокруг форштевня, завязала мертвым узлом, который показался ей смехотворно хлипким перед лицом этой древней мощи. Воздух у ступеней не дрожал, вода не рябила. Она отпустила ремень и посмотрела вверх, на тропу.

Нога сама опустилась на ближайший валун. Камень, стертый веками, на ощупь оказался теплым, почти живым. Ещё шаг, и под ногами другой плоский камень. На нём кто-то выбил три переплетённые волны, и время их не стёрло.

Воздух над камнями задрожал, загудел низкой нотой, отзываясь во всём теле. Три волны на камне словно пошли рябью. Тропа откликалась на это звучание, пробуждаясь от долгого сна. Вперёд, вперёд вверх.

— Хёдд!

Вара оглянулась на лодку. Кречет всё так же сидел на носу, не выказывая беспокойства. Она замялась. Воздух густел, становясь вязким, как смола. Гул нарастал, толкал вверх, отдаваясь в костях вибрацией, вытесняющей саму мысль о возврате. Вара мотнула головой, ощущение не исчезло. Но ноги развернули тело, вернув её к лодке.

Вытащила сумку из лодки, распихала по карманам большую часть содержимого. На дно сумки уложила немного еды в тряпице и спички. Нож заткнула за пояс. Кречет отказался лезть в сумку, и Вара, обхватив недовольную птицу руками, пошла вверх.

Усталость от подъёма не ощущалась, лишь тепло камней, что просачивалось сквозь подошвы башмаков и поднималось по ногам, словно живая энергия тропы. Птица нервничала, и Вара страшась её помять и вновь повредить заживающее крыло, пристроила на плече.

«Может, и удержится.»

Тропа вывела их на узкий карниз. Слепая стена скалы с одной стороны, пустота фьорда — с другой. Вара обернулась и увидела лишь пустую тропу внизу, уходящую в туман, где уже не было видно ни лодки, ни воды.

Камень под ногами сузился до ширины двух ступней. Спиной Вара чувствовала шершавую, холодную стену, а с другой стороны пространство обрывалось в молочно-белую бездну. Здесь свистел ветер — тонко и зло, пытаясь поддеть подол куртки, стащить вниз. Она прижалась к скале, распластавшись руками по камню, двигаясь боком, как краб. Каждый шаг отдавался напряжением в икрах. Хёдд на ее плече замер, вцепившись когтями так, что боль сквозь ткань становилась нестерпимой.

Воздух звенел в ушах, но это был не гул тропы, а тишина такой высоты, что она сама по себе становилась звуком. Сердце каждым ударом напоминало: одно неверное движение, один камешек, сорвавшийся из-под подошвы и — и конец.

И вот впереди, где карниз, казалось, должен был оборваться, превратившись в нитку, скала расступилась. Черная, сырая расселина, чуть шире ее плеч, будто расколотая ударом исполинского топора. Из неё тянуло холодом, запахом старого камня и чего-то еще терпкого, как пыльца с цветов.

Вара заколебалась на мгновение, зажатая между пропастью и этой каменной глоткой. Но тропа вела сюда. Леденящее прикосновение скалы сменилось влажным теплом стен расселины, когда она шагнула внутрь. И чем глубже она втискивалась в каменные тиски, тем тяжелее было дышать. Камень давил с двух сторон. Она слышала учащенное биение сердца, своё и Хёдда в тесном пространстве. Казалось, скалы вот-вот сомкнутся.

Но через двадцать шагов, она считала, тьма начала редеть. Забрезжил вертикальной полосой неяркий свет. Еще усилие, еще один шаг — и каменные тиски вдруг разжались.

Вара очутилась на краю иного мира.

Тропа, вымощенная теми же исполинскими валунами, плавно спускалась вниз, в чашу долины, укрытую со всех сторон неприступными пиками. Но это не была долина из ее мира. Воздух здесь был тёплым и золотистым, словно жидкий мед. В нем плясали лёгкие пылинки-искры. По склонам росли деревья невиданных очертаний, с корой цвета лунного света, а внизу струилась река.

Над всем этим висело бледное, лишенное тепла солнце, застывшее в зените. И стояла тишина. Та самая, что была на карнизе, но здесь она была не пугающей, а величественной. Тишина начала времен.

В центре долины, у подножия самого высокого пика, темнел вход в чертог. Не пещера, а именно чертог — с исполинскими каменными косяками и притолокой, на которой даже отсюда угадывались те самые три переплетенные волны.

Йотун был дома.

Чертог

Присутствие чувствовалось. Огромное, древнее, спящее в самой ткани этого места. Оно висело в тёплом воздухе, исходило от скал, дремало в корнях деревьев. Вара завороженно разглядывала всё вокруг, шагая по тёплым валунам тропы к чертогу у реки. Растения и камни. Ни животных, ни птиц, ни насекомых. Только растения и камни.

«А рыба в реке водится? Или тоже несёт пустые воды из ниоткуда в никуда?»

— Что? — низкий гул прошел не по воздуху, а по земле, отозвавшись вибрацией в подошвах башмаков Вары. Голос был повсюду и нигде.

— Ничего, — еле выдавила Вара, и собственный голос показался ей писком мыши.

— Я знаю, как выглядит Ничего, это не оно.

В голосе не было ни гнева, ни любопытства. Констатация. Скучная, как вечность.

— Я заблудилась.

— Заблудиться — значит искать путь, — сверкнули два обсидиановых осколка в мшистой глыбе у скалы. — Бежишь или догоняешь?

— Бегут от судьбы, догоняют добычу, — спокойно ответила Вара и подошла ближе, разглядывая исполинский камень.

На массивной, испещренной трещинами плите что-то дрогнуло. Тень мысли. Подобие интереса.

— Ты ни то, ни другое. Ты трепещущая листва на ветру, что задумалась о корнях.

— Накк…

— Старая песня, — голос поскучнел, потух, стал плоским и безразличным, несколько камешков скатилось по его каменной груди вниз, в золотую долину. — Влажный, скользкий зов. Не для сухопутных душ.

— Я слышала зов.

— Фьорды врут, — грохотнуло недобро, Йотун поймал её на лжи. — Они поют сладко и тёпло, но скрывают холод. Поют о красоте, но не говорят о костях, что белеют в подводных пещерах.

— Я слышала имя, — поправилась Вара. — Щука. Мёртвая щука принесла. — Она запустила дрожащие пальцы в карман, нащупала гладкий камень и протянула его на раскрытой ладони.

— Начни с голоса. Был ли он в ветре? Или в воде, что ты пила? Или... — его глаза сузились до опасных щёлочек, — он звучал внутри, как твоё собственное забытое воспоминание?

Йотун ждал ответа. Вара медлила. Неверное слово, малейшая фальшь — и каменная глыба раздавит ее, не моргнув и глазом. У него и глаз-то нет, только блестящие камни. Камни не моргают. Секунда растянулась в вечность. Мысли метались.

— Кхаа, кхаа, — резко заскрежетал Хёдд, больно перебирая когтями на плече, будто пытаясь вырвать её из этого оцепенения.

Взгляд Йотуна скользнул по птице, и в нём мелькнуло нечто древнее и горькое.

— Положи свою птицу у очага. Он не греет. Он… сохраняет.

— Лечит?

— Лечит или калечит, — Йотун медленно, с громким скрежетом, поднял свою гигантскую руку, и тень от неё накрыла Вару целиком. — А пока порешаем, достойна ли твоя загадка, чтобы я указал тебе путь.

Вара посмотрела в сторону куда указывала каменная ладонь и, сняв с плеча Хёдда, понесла его к кругу из камней. В центре круга лежала гладкая каменная плита, испещренная мерцающими прожилками. Воздух над ней колыхался, как над раскаленным летним камнем, но тепла от него не было. Она осторожно опустила кречета на плиту. Хёдд взъерошил перья, издал короткий, скрипучий звук и замер, его блестящие глазки уставились в пустоту.

Когда Вара вернулась, Йотун не двинулся с места. Его обсидиановые осколки снова потухли.

— Я думала, ты ждёшь свою невесту здесь.

— Она не пришла, — ответил ей грохот, похожий на обвал где-то глубоко под землей. — Я врос в скалу, ожидая.

— Может быть она заблудилась тоже? Как я?

— Что? — зашелестело ветвями и зашурало галькой у реки. — Сбежала?

— Не дошла, — Вара мотнула головой, подбирая слова. — Потеряла путь.

— Она не добыча, чтобы догонять её.

— Иногда нужно сделать шаг навстречу.

— Я сделал, — Йотун обвёл рукой вокруг. Плавное движение гигантской конечности вызвало ветер, покачнувший деревья. — Проложил тропу, расчистил долину, пустил реку, деревьям дал вырасти. Всё для неё, её птиц и рыб. А она не пришла.

— Но тропа только с твоей стороны. Откуда она должна прийти?

Вара сделала шаг вперёд, указывая на узкую расщелину, из которой она вышла.

— Вход с одной стороны, — прозвучало тихо, и вслед за словами потянуло холодом с вершин. Йотун медленно повернул свою глыбу-голову, его обсидиановый взгляд скользнул по стене пиков, замыкавших долину, по его собственному творению. По его ловушке.

Трещины на его лице зазмеились, полетели снежинки, а река подёрнулась льдом.

Йотун встал. С оглушительным скрежетом, с грохотом отрываемых пластов, он отделился от скалы, в которую врос всей спиной. Полетели осколки, загрохотало, посыпались со стены валуны. Пыль столбом встала вокруг него.

— Флова, — закричал он, раскатом грома, раздирающим небо над долиной. Поднимал и опускал каменные кулаки снова и снова, руша скалу за своей спиной.

— ФЛОВА!

Удар. Треск. Сыпались осколки, грохотали валуны, запруживая реку. Йотун крушил каменные тиски, что сам же и возвёл. Он не звал её больше. Он пробивал дорогу. Рушил стену между мирами, которую по ошибке, по глухой тоске, построил вместо моста.

Вара припала к земле, и ползком и перебежками, закрывая голову руками от летящих камней, ринулась к кругу очага, к Хёдду. Она видела, как на месте гладкой стены появляется трещина, затем еще одна. Сквозь них пробивался не золотой свет долины, а холодный, серый, знакомый свет её мира. Воздух заколебался, и в тишину долины ворвался забытый шум — шелест настоящего ветра, крик далекой чайки, солёный дух фьордов.

Йотун, тяжело дыша, будто впервые за тысячелетия наполняя легкие не застывшим покоем, а яростью и надеждой, обернулся к Варе. Его каменное лицо было искажено болью и гневом, но в глазах больше не было скуки.

— Тропа, — проскрежетал он, указывая на рождающийся проход. — Теперь с двух сторон. Иди. Пока я не передумал и не сложил горы обратно.

Марина

В доме Ульфа поселился призрак. Он был не страшным, а горьким - как пересоленная похлёбка, что стоит на столе нетронутая. Он витал на пустом месте над лавкой у стены, где всегда сидела Вара. Поселился там, где раньше звучал её сдержанный смех, когда Уле выкидывал что-то смешное.

Воздух в избе был густым от невысказанного. Уле сидел, сгорбившись, над миской с помакухой, ковыряя в ней куском хлеба. Его обычная болтливость куда-то испарилась, оставив после себя лишь угрюмое молчание. Он злился. Злился на сестру, что бросила его одного с этими вечными сетями и тяжёлым взглядом отца. Злился на отца, который с утра до ночи теперь заставлял его таскать вёдра с водой, колоть дрова и чинить снасти — работу, которую они раньше делили втроём. А теперь приходилось тянуть на двоих, отец делил поровну, не делая ему поблажек. И больше всего он злился на эту непроглядную, давящую тоску.

Марина суетилась по избе. То вытирала резкими, отрывистыми движениями один и тот же стол, будто хотела стереть с него верхний слой древесины. То с усердием скоблила песком и без того чистые горшки. Её лицо, обычно спокойное, было заострено тревогой.

Не выдержав тишины, она резко повернулась к мужу, который молча подшивал обувь у печи.

— Зимний запас, Ульф! — её голос прозвучал сдавленно, будто она долго его в себе держала. — Весь запас вяленой трески! И серебряная пряжка твоей матери! И всё это на что? На лодку, которую ты ей отдал! На припасы, которые она уволокла с собой в пучину!

Ульф не поднял головы, только пальцы сильнее сжали кривую иглу, больше похожую на крючок.

— Она не в пучине, — глухо проговорил он.

— А где же? — Марина всплеснула руками. — Ты сам говорил, что Накк её позвал! Значит, она либо на дне, либо сгинула в тумане! А мы остались без еды! Чем мы кормить Уле будем? Солью и надеждой?

— Рыба ещё будет, — упёрся Ульф. — До зимы есть время. Сельдь на подходе. Осенняя, жирная. Успеем наловить и засолить.

— Успеем? — Марина засмеялась, коротко и горько. — А если шторма? А если косяк не подойдёт? Ты думал об этом? Думал о сыне?

Тут Ульф с удивлением поднял на неё взгляд. Его глаза были полны сожаления о том, как женщина эта, близкая ему душой, не понимает простых вещей.

— Думал, — отрезал он. — Думал и о дочери. Вара выросла, Марина. Весной бы, а может, через год или два — пошла бы замуж. За Арне, может, за сына Эйнара. И мы бы собирали ей приданое. Ту же треску, те же шкуры. И пряжку моей матери. И ты сама бы положила ей своё монисто. И отдали бы. И никто бы не пикнул. Потому что так положено.

— Это другое дело! — вспыхнула Марина. — Это была бы честная сделка, новый род, а не… не бегство в никуда!

— Какая честная сделка? — голос Ульфа оставался тихим, но в нём лязгнуло железо. — Сделка, где её считали бы сглазом? Где дети бы за ней по пятам бегали и камнями швырялись? Где бы на неё каждый шипел, как на чумную? Ты сама хлеб ей в миску класть перестала, будто боялась коснуться! Какая уж тут честная жизнь? Какое замужество?

Марина отвернулась, губы её задрожали. Она сжала край стола так, что костяшки побелели.

— Я её люблю, Ульф, ты знаешь, — прошептала она. — Своей не стала, но как родную… Но Уле — мой сын. Мой кровь. А этот дом — всё, что у нас есть. И я боюсь, что из-за её истории, мы всё потеряем. И сына, и кров, и тебя. Море не прощает таких обид.

— Море её и родило, — мрачно бросил Ульф, снова опуская взгляд на иглу и кожаную заплату. — Или забыла, какого цвета были её волосы?

Марина ничего не ответила. Она не забыла. Медные, как первый луч солнца на воде. Такие же, как у её настоящей матери. В этом и была вся беда.

В углу громко стукнула миска о стол. Уле встал, оттолкнул лавку.

— Я её ненавижу! — выкрикнул он, и голос его сорвался на детский визг. В его глазах стояли слёзы гнева и обиды. — Она всё испортила! И ты её защищаешь! — это уже было обращено к отцу.

Он не стал дожидаться ответа и, жахнув дверью, выбежал на улицу в чём был, в пронизывающий ветер.

Ульф тяжело вздохнул и отложил кеньги с недошитой кожаной заплатой. Он понимал страх Марины. Он разделял его. Но в его груди сидела не только тревога, но и твёрдая, каменная уверенность, что он поступил правильно. Он не снарядил дочь на верную гибель. Он дал ей шанс уйти от суеверной злости людей и найти свой путь.

— Весь зимний запас, — снова, уже без надрыва, просто констатируя факт, проговорила Марина, глядя в пустоту. — Мы будем голодать.

— Не будем, — Ульф поднялся. — Завтра с Уле поедем на дальние тони. Рыба есть. Надо только больше работать. И он должен учиться. Мужать.

Марина подошла к мужу ближе, потянулась, хотела его обнять, найти в нём опору. Он не двинулся, только поднял на неё взгляд, и в его глазах она не увидела ни гнева, ни упрёка — лишь холодную твёрдость. Марина шагнула ближе, готовая обвить его руками. Ульф не ответил на объятие. И прежде чем её руки сомкнулись, он, взяв её за плечи, отстранил от себя. Поймал взгляд и долго смотрел в глаза, искал в них что-то. И, видимо не найдя, вздохнул. Значит, придётся стеной становиться.

— И тебе предупреждение, Марина, — продолжил Ульф уже непреклонно и сурово. Его голос был спокойным, но не оставляющим пространства для спора. — Ещё раз заведёшь такой разговор, хоть где, хоть с кем, уйдёшь в общий дом, как бобылка.

— Вара...

— Хавтора. Моя дочь.

— Ульф…

— Я всё сказал.

— Уле…

— Мой сын, будет делать так, как велено.

Он вышел из избы, прихватив куртку Уле. Марина осталась одна, со своими страхами, с предупреждением мужа, не пустым, не злым. Она подошла к столу, машинально протёрла его ещё раз. Её взгляд упал на маленькую деревянную ложку, которую Вара вырезала для Уле, когда он был маленьким. Сердце сжалось от боли и вины. Она любила падчерицу. Но иногда приходится выбирать. Сын. Муж. Дом. Всё остальное, даже любовь, отходило на второй план перед лицом голода и гнева моря.

А за стеной доносился сердитый скрежет — Ульф заставлял Уле точить ножи, и каждый взмах точильного камня был словно ударом по разладу, что поселился в их доме.

Вечером, когда солнце уже село, все дела были сделаны, и грязные миски после ужина отмыты, Марина осталась одна. Ульф ушёл в ночное — ставить сети на сайду, что подходит к берегу в лунные часы, — впервые прихватив с собой Уле. До зимы действительно время есть, запасы удастся пополнить, может и не будет так сытно как в прошлые годы, но с голоду не умрут, после уплаты налога.

Но теперь, в оглушительной тишине пустой избы все другие мысли и заботы перекрывала одна: с мужем бы помириться. Он отойдёт, отступит от суровости, но не скоро. А может, вздрогнула Марина, стена так и останется и не будет больше той ласковой заботы.

От тяжёлой мысли в комнате совсем стемнело. Марина потянулась было к привычной ворванной коптилке, но рука дрогнула. Вместо этого она поднесла дрожащий огонёк лучины, зажжённый от печных углей, к фитилю керосиновой лампы. И желтый, непривычно яркий свет заплясал на почерневших бревнах сруба, удлиняя чёрные тени её тревог. Таким, наверно, был свет в домах больших городов, где-то там далеко к югу, в доме купца, у которого Ульф в десятую годину свадьбы выменял на соболиные шкурки диковинный светильник со стеклянным колпаком. Для Марины же эта лампа, подаренная мужем, была почти что волшебством.

«Чтобы вечерами тебе шить обновы — светлее было», — так и сказал Ульф, озаботился о супруге не просто цветастой тканью или серёжками, а вещью, с которой жизнь её становилась лучше и легче.

Опустившись на колени перед сундуком, Марина долго рылась в нём, перебирая нажитое. И наконец нашла, пальцы наткнулись на шероховатую ткань. Отрез яркого ситца с цветами, купленный у заезжего торговца два года назад. Она бережно погладила материю. В платье из такой любой мужчина будет рад видеть свою супругу. Залюбуется, сердцем помягче станет. Разве она не заботилась о Варе? Разве не копила для неё разное, всё, что пригодится молодой женщине в собственном доме?

Ульф был прав: она действительно собиралась отдать падчерице на замужество своё монисто, от души желая ей богатой и счастливой жизни. В подол платья из этой ткани спрятала бы монисто и так подарила, чтобы девочка не сразу поняла и обрадовалась сильнее. А может и полюбила её крепче матери. Марина с вызовом бросила взгляд на стену, в тёмный угол у пустой Вариной кровати, где на гвоздике висел резной гребень из моржовой кости — единственная вещь, оставшаяся от ее покойной матери. И тут же, из самого нутра, выполз знакомый холодок. Серый червь точил её без устали: а что, если сделала бы она это в угоду мужу, чтобы он видел её «супружью хорошесть» и любовь к неродной девочке.

Голос в тумане

Прижимая к себе испуганного Хёдда, Вара вышла из прохода пробитого Йотуном. Чертог остался за спиной вместе со своим хозяином. Ледяной ветер с моря ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть после удушливого тепла долины. Но это был не ветер её фьорда. Он пах не солью и водорослями, а цветами, которых она никогда не нюхала, и озоном, словно после грозы. Она оглянулась. Каменные ворота, пробитые Йотуном, зияли трещиной на склоне горы.

«Тропа с двух сторон…» — прошептала Вара, но почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не тот путь, которым она пришла. Значит и лодка осталась там с другой стороны скал. И в ней всё, что она оставила, выходя на тропу.

«Хорошо, хоть спички взяла и нож», — эта мысль немного успокаивала. Как теперь вернуться к лодке Вара не представляла. Идти обратной дорогой сквозь пролом и чертог, мимо каменного великана бушующего с досады на свою глупость, не очень то и хотелось. А могло быть и небезопасно. То, что их с кречетом не посекло осколками камней и не придавило валунами, уже было чудом.

«А может укрыл очаг?» — подумала Вара. — «Йотун сказал, очаг лечит. Нет. Сохраняет. Вот какое слово. Это я решила, что он лечит.»

Пока Вара думала, ноги несли её вниз со скалы, а глаза высматривали путь между камней и лишайника, куда ступать по скользким от влаги камням. Скала здесь была иной — не голой и суровой, как дома, а одетой в толстые, бархатистые подушки мха, изумрудного и серебристого, и в причудливые лишайники, похожие на окаменевшие морские звёзды. Воздух, обжигая лёгкие непривычной свежестью, пах хвоей и неуловимо горьковатым запахом незнакомого дерева.

Под ногами захрустели заросли брусничника, ягоды на нём были крупнее и темнее, чем дома. Ветра почти не было, лишь изредка порыв шевелил верхушки сосен-великанов, стоящих внизу. Это место заставляло чувствовать себя букашкой, забредшей в чертоги исполинов. Хёдд молчал, не протестовал против объятий. Птица сидела смирно, лишь изредка поворачивая голову, словно изучая новое место.

Наконец, крутой склон сменился более пологим спуском, и Вара смогла остановиться, прислонившись к огромному, мшистому валуну. Она сползла спиной по пружинящему одеянию камня и села, вытянув ноги.

«Крыло бы посмотреть, вдруг правда зажило.»

Осторожно ощупала повязку, но побоялась снимать, перевязать заново будет непросто, да и нечем. Хёдд, выпущенный из объятий, спрыгнул на камень, внимательно оглядываясь вокруг. Вара протянула руку к кустам брусничника и, сорвав несколько ягод, бросила их в рот. Мыс, к которому они спустились, уходил в воду. Слева и справа на их берегу был камень, мох и брусничник. А за водой начинался лес.

Можно передохнуть немного и поискать дорогу на ту сторону. Сквозь разорванные облака пробивалось бледное солнце, и его лучи немного пригревали, но настоящего тепла от них не было. Вара плотнее запахнула куртку и, убаюканная шумом воды, задремала.

Она шла сквозь туман. За белесой пеленой неясно видела дом. Вот отец сидит у порога не двигаясь, уставившись в пустоту. Его плечи согнуты под невидимой тяжестью. Дунул ветер, в разодранных клочьях тумана показался Уле, испуганный и одинокий, он тихо плакал, вытирая лицо грязным рукавом.

«Они страдают из-за тебя, — из глубины донеслось влажное дыхание и отдаленный скрежет чешуи о камни. — Вернись. И я отпущу их. Их лодки будут полны сельдью, сети — целыми, каждая зима будет сытой. Разве не в этом долг дочери?»

Сердце Вары рванулось, острое чувство вины отдалось горечью на языке. Она хотела позвать, сделала шаг вперёд, рука сама потянулась к отцу и брату сквозь туман.

Хёдд резко вскрикнул, пронзительным, чистым звуком, похожим на удар ледяной сосули о камень. Звук разрезал туман, и видение дрогнуло, поплыло.

— А? — Вара встрепенулась, оглядываясь вокруг.

Звук повторился. Кречет звонко бил клювом о что-то между камней.

Вставать на ноги очень не хотелось. Вара перекатилась на бок и, преодолевая тяжесть в теле, подползла посмотреть, чем там в камнях звенит Хёдд. Кречет отскочил в сторону и, наклонив голову, уставился на камень, издавая короткие, нетерпеливые щелчки.

В щели между камнями торчал железный наконечник стрелы. Он был длинным, гранёным, предназначенным для чего-то покрупнее оленя. Ржавчина тронула его лишь местами, и сквозь неё проступали зазубрины. Кто-то с огромной силой выдернул древко, а наконечник сломался и застрял в камне, где и проржавел, будто вклепанный в саму скалу.

Вара медленно подняла голову и села, вглядываясь в окружающие камни. Сначала она видела лишь нагромождение валунов, поросших мхом. Но теперь, глаз, привыкший читать следы на воде, начал различать узор и замечать детали. На бархате мха — грубые проплешины, будто что-то тяжелое волокли. Взгляд скользнул по ближайшему валуну, у которого она только что сидела, и задержался. На мшистом покрывале проступал бледный, ровный срез до серого камня. Словно медведь ударил лапой и когтем выдрал кусок. На другом голом камне виднелась острая ровная царапина. Веточки брусничника рядом были обломаны, давленые ягоды свисали с них.

Её охватило странное чувство и понимание, что сидит она на месте битвы. И не каком-то старом и древним. А битва здесь случилась недавно. Может, сегодня утром.

Она встала и пошла в сторону мятых кустиков. Слой мха был усеян мелкими осколками тёмного кремня.

Хёдд внезапно встревожился, забил крыльями, повязка на калечном крыле развалилась и он с резким криком взмыл в воздух. Кречет закружил в двадцати шагах от Вары, его тень скользила по мху.

— Что там? — прошептала Вара, снова ощущая холодок страха.

Она, забыв про усталость, подбежала к указанному месту, и вскоре её рука наткнулась на нечто твердое, скрытое под слоем мха и хвои. Она сгребла мягкий покров — и рука дернулась назад, будто обожженная. Перед ней лежали останки.

Из-под зелени на нее смотрели пустые глазницы черепа. Не человеческого. Кости были слишком массивными, череп удлиненной формы с мощными челюстями. Она сдвинула мох дальше, обнажая остов. Между рёбер существа, словно ядовитые жала, торчали еще два наконечника, точно таких же, как тот, что был в камне.

Вара сделала несколько неуверенных шагов прочь от находки и увидела: дальше — тот же мятый брусничник, сколы на камнях, осколки кремня. Любопытство вело её по следам, что лежали слоями: были и на самой поверхности свежие, как мятые ягоды, таились в глубине мха, как остов гигант, таились между камней, как та огромная расколотая доска из потемневшего дерева, окованный бронзой щит.

Она оглядела узор по-новому: свежие сколы на камнях и ржавые наконечники стрел, новые осколки кремня рядом со старыми, примятости недельной давности и вчерашней. И эти кости… одни почти истлели, другие были обглоданы совсем недавно.

Было такое чувство, что кто-то раз за разом приходит и бъётся на этом берегу, оставляя новые и новые следы недобрых встреч.

Хёдд, описав последний круг, опустился на валун рядом и принялся чистить перья, будто пытаясь стряхнуть с себя наваждение от находки. Его здоровое крыло работало уверенно, и Вара с облегчением поняла, что очаг Йотуна и впрямь «сохранил» его в целости. Теперь у неё были глаза в небе.

— Что же это за место? — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе.

Её взгляд снова упал на щит. Он был огромным, явно не для человека. Дерево и сама бронзовая окова были испещрены глубокими царапинами.

Вара обернулась, окидывая взглядом всё место битвы. Её взгляд упал на кости неведомого существа. Оно было огромным, явно сильным… и кем-то убитым. Убитым неоднократно.

Мысль ударила с новой силой. Это не просто место битвы. Это — ловушка. Пограничье, где прошлое и настоящее сталкивались, оставляя одни и те же шрамы снова и снова.

— Может они встают каждое утро на битву, — воскликнула Вара и ужаснулась своей догадке. — Может, восход здесь для них как звук боевого рога? Хёдд! Нам пора убираться отсюда. Хоть на другой берег. Куда угодно. А то до завтрашнего вечера не доживём.

Брод

Мысль о том, что с восходом кости на берегу снова поднимутся для своей бесконечной битвы, влила в Вару такой прилив сил и страха, что усталость уступила место животному желанию бежать. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого проклятого места.

— Лети, — крикнула она Хёдду, указывая рукой на противоположный берег. — Ищи дорогу!

Кречет, будто ждал только этого, мощно взмахнул крыльями и устремился над тёмной водой. Вара, насколько хватило сил, побежала вдоль береговой линии, вглядываясь в гладь в поисках отмели, упавшего дерева — любого способа перебраться на ту сторону.

Сначала она надеялась найти хоть что-то, что могло бы служить паромом — старую, брошенную лодку, хоть какое-нибудь бревно. Берег был пустым.

Тогда она принялась искать брод. Продиралась через колючие заросли карликовой ивы, цеплявшиеся за её штанины, обходила огромные валуны, вглядываясь в воду у каждого мыска. В одном месте ей показалось, что отмель есть — вода у берега была светлее. Но, сделав несколько шагов, она чуть не провалилась в подводную расселину, так внезапно обрывавшую дно.

В другом месте из воды торчал притопленный ствол дерева. Сердце её ёкнуло! Но, подойдя ближе, она с горечью увидела, что дерево и не дерево вовсе, а только кусок коры, полудугой лежащий на воде.

Берег был каменистым и обрывистым, вода — глубокой и быстрой, а течение, судя по пене и крутящимся водоворотам, — коварным.

Солнце шло к закату. Силы скакать козочкой по каменистому берегу были уже на исходе. Она остановилась, тяжело дыша, в том месте, где береговая линия чуть изгибалась, образуя небольшую, скрытую от обзора с бранного поля бухточку. Это была её последняя, самая слабая надежда. Здесь вода, судя по всему, была мельче — у самого края виднелись крупные, скользкие валуны, уходящие вглубь.

«Хоть какая-то возможность», — подумала Вара, скинула куртку и башмаки, туго перевязала всё с сумкой в узел и, прикинув на глаз расстояние, ступила в воду. Ледяной холод обжёг кожу, заставив её ахнуть. Она двинулась дальше, переступая с камня на камень. Вода доходила ей до колен, потом до пояса. Хёдд с тревожным криком кружил над ней.

И вот она дошла до середины. Дальше — ничего. Только чёрная, глубокая пустота, в которой угадывалось стремительное течение. Камни, по которым она шла, обрывались, словно обрубленные гигантом. Попытка сделать шаг вперёд едва не стоила ей падения — дно резко уходило вниз. Она отпрянула, сердце бешено колотилось. Путь был закрыт.

Отчаяние накатило, горькое и беспомощное. Она зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями.

«Всего несколько шагов. Неужели нет никакого пути?»

Берег не так уж и далеко, и вплавь бы можно, но вода снесёт её и потащит за собой, неизвестно куда выкатит, может и под уступ какой-нибудь, а может и до самого моря снесёт. Или сведёт ноги холодом и утянет вместе с намокшим узлом на дно.

— Эх, — вырвался у неё сдавленный вздох, полный досады. — Вот бы тут… Ещё хоть пару камней, перейти бы куда поближе к берегу…

Она говорила это в пустоту, просто констатируя свою беду. Не сможет никто ей накидать камней на такую глубину, назад поворачивать нужно.

Но едва слова сорвались с её губ, в груди что-то ёкнуло — как ребрышко хрустнуло, тихий, но отчётливый щелчок, будто сдвинулась с места невидимая шестерня. Воздух вокруг загудел низкой, едва слышной нотой.

Вода перед ней вздыбилась, зарокотала.

«Накк!» — в ужасе Вара чуть не соскользнула с камня.

С глухим рокотом, поднимая со дна облака ила и песка, из чёрной глубины медленно поднялись камни. Огромные, покрытые водорослями и ракушками, они выходили на поверхность один за другим, как пробуждающиеся окаменевшие киты, за каким-то неведомым делом поднимавшиеся от самого моря к леднику. Вода с шумом стекала с их шершавых боков, образуя водопады. Они легли точно там, где ей был нужен путь, — неровная цепь, ведущая к дальнему берегу.

Вара застыла, не в силах пошевелиться, смотря на сотворённое чудо широко раскрытыми глазами. Дыхание перехватило, в страхе шагнуть дальше она выискивала взглядом в глубине вод пятна глаз или блеск чешуи.

Ничего не было, вода покипела вокруг камней и успокоилась, муть поднятая камнями оседала вглубь. Хёдд, оглушённый грохотом, на мгновение замолчал, а затем с новым, уже не тревожным, а ликующим криком пронёсся над новорождённым бродом.

Оцепенение спало, и Вара, боясь, что камни уйдут вниз, если она помедлит ещё немного, ступила на первый из поднявшихся. Он был твёрдым, мокрым и абсолютно реальным. Она сделала шаг, потом другой. Шла по мосту, созданному в ответ на её отчаянную просьбу. Но кем? Другом или врагом?

Последние камни под ногами Вары оказались не скользким валуном, а крупной галькой самого берега. Она сделала прыжок и выскочила на сушу, не помня себя, отбежала от воды вглубь леса, пока не споткнулась о корень и не рухнула на мягкий, сырой мох.

Она перекатилась на спину и ещё долго лежала, глядя в темнеющее небо меж крон сосен-великанов, и в голове её стоял грохот. Не настоящий, а отзвук того, что случилось. Рокот поднимающихся камней.

«Накк», — снова прошептала она про себя, но на этот раз в этом не было уверенности. Накк действовал обманом, угрожал, заманивал шёпотом и музыкой. А то, что произошло, не было наваждением. Это была грубая, физическая сила. Явь. Хёдд, следивший за ней с нижней ветки, мирно щёлкнул клювом, как бы поддерживая верную мысль.

Вара подняла руку вверх к небу, покрутила перед лицом. Ей она только недавно сгребала мох с костей неведомого чудовища. Пальцы были в царапинах, под ногтями — земля. Обычная рука. Рука, которая чинила сети, держала весло, собирала камни.

«Камни!»

Мысль ударила её, как веслом по голове. Она медленно села, обхватив колени, и уставилась на противоположный берег. Сквозь сгущающийся туман всё ещё проступал тёмный силуэт того берега и нерукотворный мост — каменный путь, проложенный через воду.

«Вот бы тут ещё хоть пару камней… Мои же слова?!»

Отчаянный вздох. Щелчок в груди, похожий на хруст ребра. Будто что-то внутри сломалось… или, наоборот, встало на место. Она прижала ладонь к грудине, туда, где почувствовала тот толчок. И вдруг её осенило.

«Очаг Йотуна!»

Он не просто исцелил Хёдда. Он «сохранил». Сохранил птицу в её истинном, здоровом облике. А она… она лежала в самом центре очага, прижимая к себе кречета, когда великан бушевал и рушил скалы. Она была частью того места, частью его силы в тот миг.

«Что он сохранил во мне?» — с ужасом и надеждой подумала Вара. — «Лечит или калечит. Да. Так ответил Йотун. Что выправилось во мне? Благое или проклятое?»

Она встала и подошла к самой кромке воды. Новый берег был таким же каменистым. Она посмотрела на валун, наполовину ушедший в землю. Он был большим, тяжёлым, склизким от намытых на него водой водорослей. Частью этого мира.

«Сдвинься», — мысленно приказала она ему, сжав кулаки и напрягая волю до дрожи в коленях.

Ничего не произошло. Камень лежал себе и лежал, и даже улитка, медленно и упрямо ползущая по нему, подчёркивала тщетность её усилий.

Разочарование окатило её волной. Не получается. Значит, это была не она. Это был Накк, или это была случайность...

Когда огорчение схлынуло, Вара вспомнила. Она не приказывала. Она просила. От всего сердца, из самой глубины своей тоски и беспомощности. Она не пыталась управлять, ей просто нужна была помощь.

Вспомнить тот миг. Она закрыла глаза. Ледяная вода по пояс. Отчаяние. И тихий, сдавленный вздох: «Вот бы тут…» Не думать о камнях, почувствовать бездну перед собой. Невозможность. И снова, уже сейчас, тихо, беззвучно, пожелала камню подвинуться. Не командовала миру, а просто позвала его на помощь.

И снова — тот самый щелчок. Тихий, но отчётливый. Не в ушах, а глубоко внутри, в костях. Она открыла глаза. Камень послушно сползал в воду, уволакивая за собой ленты прибрежных водорослей.

Вара отшатнулась, схватившись за грудь. Теперь сомнений не оставалось. Это была она. Не Накк. Не случайность. Не великан. Это сделала она. Вара. Хавтора. Дочь рыбака, которая чинила сети, точила нож, потрошила рыбу.

Страх сменился ошеломляющим, всепоглощающим чувством, у которого не было имени. Это был ужас перед самой собой. И дикий, запретный восторг. Она нашла в себе силу! Пусть пока неведомую, пусть пугающую, но раньше незаметную. И от открытия этого дара, нечаянного умения, мир показался светлее и уютнее.

«По моей воле. По моей! — ликование внутри достигло пика, когда родился новый вопрос. — А что ещё можно?»

Она обернулась вокруг, осматривая воду, камни, огромные деревья безмолвного леса, букашек на земле.

— Хорошо, — тихо сказала она ночи, миру и самой себе. — Посмотрим.

Провал

Он был не в себе. Вернее, он был в себе настолько, что это «себя» растекалось по фьорду, как чернильная капля в стакане воды. Он был солёной взвесью на языке, покалыванием льда в жилах, тягучим мраком под скальными карнизами. Он был памятью воды, которая видела, как отступал ледник от вершины, оставляя после себя эти шрамы-фьорды — бывшие ледниковые троги, затопленные морем. Он ходил по верхнему слою блеском чешуи, гоня пресные воды наружу к морю. Он сновал в глубине, белой мертвенной спиной левиафана, создавая медленное течение соленой океанской воды внутрь к вершине фьорда. Он звал щук в свои воды из многочисленных пресных рек, он заманивал сельдь и снетков, отбивая их от косяка в море.

Всё это была его рутина, бесконечные, ежедневные заботы, сменяющие друг друга, как приливы и отливы. Он просеивал ил через жабры придонных рыб, сортировал кости неразумных, не помнящих имени, от щепок с почерневших лодок. Он полировал гальку на отмелях, сглаживая острые воспоминания веков до ровного, безразличного шелеста.

Его быт был служением месту, которое он собой наполнял. Но в этой отлаженной работе, в этом неустанном тысячелетнем движении, в памяти о нём самом была дыра. Трещина. Век за веком он совершал этот ритуал, чтобы забыть мучительную пустоту в центре собственного существа, ту самую дыру, что зияла на месте имени. Как мать год за годом достающая детскую расшитую рубашонку, чтобы вспомнить о давно умершем младенце. Назойливое, безутешное памятование об утраченном, как песчинка в раковине моллюска. Она обрастала веками костями в подводных пещерах, заманенных и утопленных людей.

Его внимание, рассеянное и всеобъемлющее, медленно, с неохотой, стягивалось к одному месту. К бухте, к галечному пляжу, куда он когда-то, много веков назад, выбросил Послание. Мёртвую щуку, закупоренный сосуд с каплей его воли внутри. Он сделал это для неё. Для Медноволосой. Для той, чья кровь пахла не только человечьим потом, но и древней солью его царства.

Он звал её. Тихо. На языке забытых имён. Их всех. И ему отдавали названных. И всегда это была не она. Не та, с которой заключён договор.

Он говорил с ними, шептал, предлагал богатство глубин, врал, изворачивался. Но хотел услышать только одно. Своё имя. Своё забытое имя. И ни одна не знала.

А эта, последняя, плюнула в глаза, сказала нет и исчезла. И он был не в себе. Это было ново. Неожиданно. Тогда он счёл это случайной вспышкой, упрямством загнанного зверька. Просто не придал значения этому предупреждению. И наблюдал за её бегством с холодным, безразличным любопытством. Сбежит — не сбежит. Время для него было течением, а не стоячей водой. Он мог ждать.

Даже когда она ушла в долину спящего Йотуна, он не волновался. Груда слепого камня, вросшая в собственную тоску. Он ему не соперник. Накк чувствовал его сон — тяжёлый, неподвижный, как дно океана. Он не ожидал, что камень может проснуться.

И вот, сквозь толщу воды и скал, он почувствовал удар. Не физический. Треск в самой ткани реальности. Йотун двигался. Древняя, окаменевшая мощь, которую Накк много веков считал частью пейзажа, тот чью ладью он изгрыз водой, разбил о скалу, вдруг зашевелилась, зарокотала, стала менять устройство мира. И в эпицентре этого каменного шторма была она. Хавтора.

Он уловил её присутствие — крошечную, горячую точку жизни посреди очнувшейся безумной ярости гиганта. И он почувствовал, как что-то в ней изменилось. Не сама она, а её отпечаток в мире. Раньше она была мягкой глиной. Теперь в ней появилась крупица того же материала, что и у Спящего. Не сила камня, но его незыблемость. Его «я есть».

Это было досадной помехой. Шумом. Выводящим из себя, назойливым писком на краю осознания обретённого навыка.

Пока его внимание блуждало у береговой линии, приливы сбились с ритма. Пресная вода с вершин, не гонимая больше его волей, застаивалась в узких бухтах, делая их безжизненно-пресными. Стая сельди, оставшаяся без своего незримого поводыря, металась на мелководье, становясь лёгкой добычей для чаек. Его дом, его тело, начинало терять свою форму, как когда-то потеряло имя.

А он, махнув хвостом в глубине, поднял муть по всему дну и снова попытался достучаться к Хавторе. Когда она бродила на берегу, отчаявшаяся, он наслал видение. Её семья. Страдающая. Это всегда работало. Люди были так слабы перед этим чувством. Он ощутил, как её сердце сжалось, как вина, тёплая и липкая, поползла по её жилам. Она потянулась к миражу.

И тут случилось второе.

Он не услышал щелчка. Он его увидел. В идеально ровной поверхности своего восприятия, в зеркале тихой заводи, куда он смотрел, появилась рябь. Крошечная аномалия. Камень на дне, который веками лежал неподвижно, вдруг дрогнул и пополз. Не под действием течения, не под лапой выдры. Его сдвинуло иное.

Воля.

Но не его воля. И не воля камня. А та самая, что оттолкнула его музыку. Только теперь она была не просто отпором. Она была просьбой. Тихой, отчаянной, искренней просьбой о помощи.

И мир послушался.

Для него это было сравнимо с тем, как если бы его собственный хвост вдруг поднялся из глубин и ударил его по лицу без его команды. Это было невозможно. Это было интересно. И он был не в себе от любопытства и азарта.

Он перестал наблюдать.

Он сконцентрировался на ней, как раньше концентрировался только на течениях или на пути лосося к нересту. Он прочёсывал воду вокруг неё, искал следы, нащупывал нити, связывающие её с этим новым умением. Ничего. Никакой посторонней силы. Только она. Девушка. Хавтора. Дочь рыбака.

Трещина в его реальности расширилась.

Он понял. Его план, работавший веками — заманить, подчинить, вызнать кто присвоил себе его имя, пока он не найдёт своё, выудить из их памяти хоть намёк на то, каким оно могло быть — был разрушен. Она не стала его жертвой, плывущей по течению в безволии. Она стала чем-то другим. Соперником? Нет, пока ещё нет. Песчинкой, которая попала в ракушку. И от неё надо избавится, пока она не намотала на себя склизкую суть его мира и не обросла до жемчужины.

Он не злился. Он испытывал нечто иное: холодный, безразличный пересчёт вероятностей. Его первоначальный путь был заблокирован. Значит, нужен другой.

Если её нельзя заманить как дичь, значит, с ней нужно говорить. Как с равной? Нет. Но уже и не как с животным.

Он начал готовить новое Послание. Не искушение. Не угрозу. А вопрос. Приглашение к диалогу. Для этого требовалась иная форма, иные слова. Он начал перебирать в памяти облики — утопленников, прекрасных юношей, морских зверей. Ни один не подходил. Нужно было что-то, что не пугало бы и не обманывало, а отражало. Как водная гладь отражает звёзды.

Впервые за долгие века что-то в неподвижном мире Накка сдвинулось с мёртвой точки и он был не в себе от предвкушения новой игры.

Ложка

Первые несколько минут Вара просто сидела на мокром мху, прижимая ладони к вискам, и пыталась дышать. Не от усталости — тело, напротив, гудело странным, ровным напряжением, как гудят мышцы, взбодрённые плаванием. Она пыталась поймать в себе отголосок того внутреннего щелчка. Того сдвига, который даёт волю управлять камнями. А может и больше и чем другим?

Она снова посмотрела на камень, медленно сползавший в воду. Он лежал теперь под другим углом, обнажив темную, влажную землю под собой. Никакого истощения. Никакой головной боли. Только легкая дрожь в коленях, та самая, которая бывает, когда делаешь что-то впервые и у тебя получается. Как в семь лет, когда отец впервые доверил ей правильный узел для сети, а не «бабий». Пальцы тогда дрожали от волнения, а не от слабости.

«Лечит или калечит», — вспомнила она слова Йотуна. Она не чувствовала себя ни исцеленной, ни искалеченной. Она чувствовала себя собой. Будто всю жизнь наблюдала мир одним глазом, а теперь второй внезапно открылся. Но мир, на который она смотрела, остался тем же, и она той же, что и была. Только теперь можно смотреть на всё то же самое двумя глазами, а значит, и видеть чуть больше, и головой вертеть меньше.

Хёдд, сидевший на ветке, склонил голову набок и издал короткий, вопросительный звук.

— И я не знаю, — честно ответила ему Вара. — Ничего не болит.

Она поднялась на ноги и подошла к другому камню, поменьше, размером с её кулак. Он лежал в траве, полуприкрытый папоротником.

«Поднимись,» — приказала она мысленно, так же, как пыталась сдвинуть первый валун. Ничего. Камень лежал себе и лежал.

Вара нахмурилась. Почему не выходит? Она же просила его о помощи.

Она снова посмотрела на камень в траве. Она не нуждалась в нём. Он был просто целью для упражнения. В её просьбе не было нужды, а значит, и силы не было.

Она обернулась, ища глазами что-то, что могло бы стать настоящей, пусть и маленькой, потребностью. Её взгляд упал на поваленное дерево.

«Ножиком можно только кору сострогать с такого. — с досадой подумала она. — Холодно, погреться бы у огня.»

Ей было холодно. По-настоящему. Промокшие ноги застывали, а ночь обещала быть студеной. Спички тратить было жалко, но другого средства для розжига у неё с собой не было. То ли в спешке, уходя из дома, не подумала об этом, а отцу и в голову не пришло бы, что она забудет огниво.

«Нужен огонь,» — подумала она, и это была простая, бытовая необходимость. Она подошла к поваленному дереву, походила вокруг.

— Что же попросить тебя на дрова поколоться? Ну уж нет. Управимся старым способом.

Решение пришло само собой, привычное и надёжное. Она пошла собирать то, что посуше увидела вокруг: шишки, кору, обрубила ножом тонких веток. Действия её были выверенными, автоматическими. Чистка рыбы, вязка узлов, сбор хвороста — это был язык, на котором она говорила с миром с детства.

И вот, когда она наклонилась за особенно сухой, смолистой веткой, лежавшей чуть поодаль под колючим кустом, её рука сама собой остановилась, едва потянувшись. Неудобно. Нужно продираться сквозь колючки.

И тогда она просто потянулась не телом, а мыслью. Чем-то внутри. Представила, как ветка сама выскальзывает из-под колючих лап и ложится поверх её скромной охапки.

Щелчка не было. Было лёгкое, едва уловимое ощущение, будто она протянула невидимую руку и взяла то, что нужно. Ветка лежала поверх того, что уже было в руках. Смолистая и тёплая, будто её только что разлучили с деревом.

Вара застыла, глядя на неё. Не чудо. Не магия. Удобство. Чистое, простое удобство. Как поднести ложку ко рту. Ты не думаешь о каждом мускуле, ты просто ешь.

Она медленно выдохнула. Улыбка, сначала робкая, потом всё более широкая, тронула её губы. Она не чувствовала ни капли усталости. Только лёгкость и странную, растущую уверенность. Это был не дар, за который нужно платить, а простое умение. Навык, который обнаруживаешь в себе, как умение завязывать узел. Или умение есть ложкой суп, однажды поняв как это делать, ложку мимо рта уже не пронесёшь.

Она посмотрела на оставшиеся на земле ветки.

«А теперь сложитесь в пирамиду», — пожелала она, представляя, как тонкие прутики ложатся друг на друга. Ветки зашевелились. Не с магическим блеском, а с тихим, естественным шуршанием, будто их подхватил и аккуратно сложил невидимый ветер. Через мгновение перед ней лежала идеальная пирамидка для костра.

Это было просто.

И в этой простоте крылась самая странная, непонятная часть. Ей не нужно было вызывать силы, черпать их из звёзд или из собственной крови. Она просто обходила препятствие. Как вода, нашедшая трещину в скале. Как рука, которая знает, где лежит нож в полной темноте. Ей не пришлось учиться — ей пришлось лишь понять, что так можно! И это «понять» было похоже не на озарение, а на щелчок замка, к которому удалось подобрать ключ. И ключ этот был у неё с собой всю жизнь.

Возможно, отец был прав в своём молчаливом учении: мир — это набор задач. Одни решаются руками, другие — терпением, третьи — острым ножом. А эта задача решалась тихим, внутренним намерением. Умением попросить нужное. Как её просьба к камню — не «подвинься, потому что я так хочу», а «подвинься, потому что мне нужно пройти». Разница была тонкой, как лезвие, но именно она, чувствовала Вара, и была тем самым ключом. Сила следовала за необходимостью, а не наоборот. Она не была богиней, приказывающей миру. Она была частью мира, которая, наконец, научилась шевелить пальцами в общей ткани бытия. И от этой мысли становилось не страшно, а странно спокойно. Так нойды, наверно, наощупь в темноте незнания находят ответы для тех, кто пришёл за помощью. Никто не давал ей этот дар. Никто не мог его и отнять. Это было её, Варой, как её собственные рыжие волосы или привычка жевать нижнюю губу, когда она сосредоточена.

Хёдд спустился с ветки и подошёл ближе, уставившись на сложенный шалашик своими блестящими глазами-бусинами.

— Видишь? — прошептала Вара. — Я просто могу.

Она достала из сумки жестяную коробочку со спичками, развернула вощёную бумагу и задумалась.

— А сами сможете разгореться? — спросила она неуверенно у хвороста и шишек.

— Кхаа, — с усмешкой ответил кречет, видимо, и его восхитил полёт мысли Вары.

— Ну, как знаете, — ответила Вара и чиркнула спичкой, поднесла огонёк к смолистым кусочкам коры. Те затлели, потом вспыхнули, и вскоре по веткам побежали первые жадные язычки пламени.

Тепло огня обожгло её кожу, и Вара закрыла глаза, подставив лицо и руки живительному жару. Она не чувствовала себя колдуньей. Она чувствовала себя той же Варой, что чинила сети и точила ножи. Просто теперь в её руках была ещё одна ложка. Неведомая, странная, но подчиняющаяся ей так же легко.

Вопрос «Смогу ли я?» сменился другим, куда более тревожным и одновременно пьянящим: «А что ещё я могу? И что я должна с этим делать?»

Вара вытерла горячую ладонь о колено, смахивая несуществующую пыль. Подтянула к себе сумку, чтобы убрать спички. Прикосновение к шершавой ткани успокаивало.

«Что делать? Отогревать ноги и просушить штаны, вот что делать.»

Развешивая свои мокрые штаны на воткнутую ветку рядом с костром, Вара посмотрела сквозь пламя на тёмный лес, на небо, где зажигались первые звёзды. Мир не изменился. Он просто стал послушнее. И от этого — безгранично огромным и пугающим. Пугающим своей прежде неведомой мощью, её умением — маленьким сколом, блеснувшим на видимой над водой льдине айсберга.

— Посмотрим, — повторила она своё заклинание. И на этот раз в её голосе не было страха. Был холодный, ясный интерес охотника, впервые взявшего в руки новое, добротное оружие.

Договор

Сжимая в ладони рукоять ножа, Вара сидела у костра. Лезвие скользило по дереву, и тонкие завитки стружки отделялись от заготовки, постепенно превращавшейся в медвежонка. Тепло огня и сталь в руке сейчас казались Варе единственными реальными вещами в мире, который показывал ей другие свои стороны. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент у брода: ледяная вода, отчаяние, щелчок… и грохот камней, вставших по её воле.

— Я просто могу, — прошептала она, глядя на языки пламени, которые теперь казались ей не стихией, а почти ручными зверьками.

Удача окрыляет и делает слепым, бывало наставлял её отец. Тогда было непонятно, казалось, отец говорил эти слова от недовольства. А теперь стала доходить их суть. Когда только научишься плавать, кажется, что можно доплыть до самого океана. И ещё не знаешь, что такое усталость и что вода не всегда будет такой спокойной. Что в глубине есть холодные потоки, а от долгого плаванья может свести ногу, что вода забирает силы и тепло тела медленно, незаметно. И так от этого незнания легко, что хочется одного, — плыть не останавливаясь.

Когда отец научил её точить нож, и у Вары получилось, она собрала все ножи, что были в доме, и заправляла железо до остроты, пока руки не пошли волдырями. Просто потому что может.

Хёдд, сидевший на ветке, внезапно встрепенулся и издал тревожный, отрывистый крик, вернув Вару из воспоминаний к теплу огня. Он смотрел не на лес, а на воду. На темную, быструю воду.

Вара встала, перехватила нож поудобнее и вытянула из костра горящую ветку. Она смотрела на кромку воды у берега, смотрела на середину потока, бурлящего вокруг поднятых камней, и не видела ничего. Ни чужака, ни опасности, ни зверя, ни другой живой твари. Вода несла себя мимо. И на том берегу, даже в темноте за туманом, было видно, что никакой новой тени или бугра не появилось. Но Хёдд не волновался бы без повода. Да и воздух изменился. Он стал густым, тяжелым, как перед грозой, и скрал все звуки: шелест листьев, плеск волн, накрыв всё абсолютной, давящей тишиной. Вара подняла горящую палку повыше.

И тогда она его почувствовала. Не голос, не зов. Присутствие. Оно было повсюду. Огромное, древнее. В воде, в воздухе, в самой земле под ногами.

Из тумана, стелющегося над водой, медленно начала формироваться фигура. Это не был утопленник или юноша. И не щука. А фигура, слепленная из самой воды, тумана и лунного света — изменчивая, полупрозрачная. Она не имела четких очертаний, лишь смутно напоминала серебристого змея, свернувшегося на камне у кромки воды. На шкуре которого отражались звезды и огонь ее костра.

— Хавтора.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Он был тихим, без всякой угрозы или сладкого обмана. В нём слышалась усталость… Или любопытство.

— Я не буду звать тебя ложными именами, — продолжил голос. — И не буду сулить дары. Ты сделала их ненужными.

Вара не отвечала, сжимая рукоять ножа так, что костяшки побелели. Она чувствовала, как ее новая способность, этот навык, напрягся внутри нее, как натянутая тетива.

— Ты сдвинула камень, — сказало существо. — Не я. Не великан. Ты. Это интересно.

Фигура из тумана повернула к ней то, что могло быть головой.

— Давно, так давно, что вода смолола в песок целые горы, у меня было имя. Его отняли. Скрыли. Забыли. Я ищу его. Я звал твоих сестер, матерей, праматерей. Никто не знал. Они были глиной. А ты похожа на камень.

Вара сделала шаг вперед, заслонив собой костер и Хёдда.

— Что ты хочешь? — ее голос прозвучал твердо.

— Договор, дочь моря. Старые правила больше не работают. Значит, мы должны говорить иначе.

— Я с тобой ни о чём не договаривалась.

Существо из воды и тумана подняло хвост — точнее, подобие хвоста — и указало на нее.

— Верно. Не ты. Но сделка была. Я предлагаю другую. Знание за знание.

— Мне не нужно договариваться с тобой.

— Ты уверена?

— Да. Не я прятала твоё имя.

— Но ты приняла мой подарок и ответила на зов.

— Я ответила тебе нет.

— Но ты услышала зов. Ты вышла на берег. Ты вступила в игру, просто начав в нее играть. Пусть и с отказом.

— Это хитрость с твой стороны, уловка: вмешаться в жизнь, а потом требовать что-то, чтобы сделать как раньше было.

— Я просто могу.

Вара почувствовала, как ледяная дрожь пробегает по спине.

— Что ты предлагаешь?

— Ты идешь куда-то. Ищешь что-то. Я чувствую твой путь. Я знаю эти воды, эти берега, эти древние тропы лучше, чем ты. Я укажу тебе дорогу. К убежищу. К силе. К ответам. К тому, что может защитить тебя или от меня, или от тех, кто придёт вмешиваться в твою жизнь.

— А взамен? — Вара чувствовала, что ложь и путаница были в этих словах.

— Взамен, когда ты найдешь то, что ищешь, ты посмотришь вглубь. В память крови, что течет в твоих жилах. В память камня, что ты теперь носишь в себе. И если ты найдешь там моё имя, ты его произнесёшь.

Вара замерла. Это была не угроза. Это был договор с существом, которое признало в ней не добычу, а сторону переговоров.

— А если я не найду?

Туманная фигура медленно покачала своей головой, теперь так похожей на змеиную.

— Тогда ты умрешь в пути. От голода, шторма или когтей тех, кто охраняет тропы, куда ты держишь путь. Но умрешь ты не по моей воле. Ты подтвердишь, что ничем не отличаешься от тех, кто был до тебя. И судьба твоя будет такой же. А я буду ждать следующую. Как ждал всегда.

И в эти слова Накк вложил такую бездонную, тысячелетнюю тоску, что Вара невольно содрогнулась. В этом была правда. Правда, страшнее любой лжи.

— Я подумаю, — сказала она.

— У тебя есть время до рассвета, — голос начал стихать, а фигура расплываться, разделяясь снова на туман и воду. — Первое испытание уже близко. Оно придет с суши. И оно не мной послано.

С этими словами присутствие рассеялось. Тишину снова сменили звуки ночи: треск костра, нервное щелканье Хёдда, дальний вой ветра в скалах. Воздух, который только что был густым и тяжёлым, снова стал просто ночным — холодным, влажным, пахнущим хвоей и прибрежной гнильцой. Она сделала резкий, жадный вдох, как человек, всплывший из глубины.

«Нужен ли мне этот договор?»

Она посмотрела на нож в своей руке, на потухшую ветку в другой. Руки, которые умели чинить сети и двигать камни. А теперь им предстояло заключить договор с самим морем.

Голые ноги замерзли, Вара медленно опустилась на землю, сунула нож в карман и натянула куртку на колени до самых пят. Накк ушёл, дал время, сказал, что не будет мешать. Перед ней был не враг, а сила природы, с которой можно было либо сражаться — и проиграть, либо договориться. Цена была неизвестна. Последствия — невообразимы.

И на миг Вара ощутила себя не просто девчонкой у костра, а маленьким камушком, который первым дрогнул на краю обрыва, и вот-вот покатится вниз, увлекая по пути за собой остальные. Камнепад ещё не начался, но линии силы уже пересекли скалу, дрогнуло основание, пошли первые невидимые трещины. Личный страх встретился с безличной волей стихии. Обычный мир — с лесом, рекой, ночными звуками — отодвинулся, стал декорацией. На миг. Мгновение прошло и реальность вернулась разом: холод земли под коленями, тепло огня за спиной, плеск воды у берега.

«Первое испытание уже близко. Оно придет с суши». Были последние слова Накка. Вара развернулась к огню. Штаны, сушившиеся у костра скорее не подсохли, а нагрелись и пропахли дымом. Вара надела их как есть и села ближе к огню, надеясь, что на ней они досохнут быстрее. Она смотрела в огонь и свет костра заслепил глаза, всё вокруг стало чёрным.

И в этой слепой темноте, совсем рядом, у опушки леса раздался новый звук. Не шелест и не шёпот. А низкое, хриплое урчание. Пахнуло шерстью и голодом.

Вара резко вскочила с земли, выхватив нож из кармана. Хёдд с громким криком взмыл с ветви. Из тьмы леса на нее смотрела пара холодных, жёлтых глаз.

Уле

Уле злился. Раньше ведра с водой они таскали с Варой по очереди, болтая о чём-то своём по дороге от родника. Теперь это была его молчаливая повинность. Он с силой дёрнул за верёвочную ручку ведра, мокрую и холодную, чувствуя, как налитые свинцом мышцы кричат от усталости. Первое полное ведро встало на камни, второе опустилось в воду. Отец с утра ушёл на дальние тони, оставив его матери в помощь по хозяйству. Он взял сегодня всю работу на улице, чтобы не чувствовать давящего чувства вины, которое висело в избе гуще дыма.

«Из-за неё, — злобно думал он, неся полные ведра от родника к дому. — Всё из-за неё».

Уле остановился передохнуть и, поставив полные ведра на землю, потёр ладони, исчёрканные красными жгучими полосами. Из-за угла ближайшего дома послышались голоса. Узнав их, Уле нахмурился и приготовился к худшему.

— Смотри-ка, щучий братец, — раздался насмешливый голос.

Вместе с Эйриком, сыном соседа, были ещё двое, тоже коренастые и сильные парнишки, его ровестники.

Эйрик шагнул вперёд, преградив тропинку к дому.

— Отойди, Эйрик, — пробурчал Уле, глядя ему в глаза.

— Что, Уле, сестрица твоя сбежала, ты теперь за неё бабью работу делаешь? Да у тебя руки-крюки, только рыбу чистить и соль таскать сгодятся.

Уле стиснул зубы. «Не поддавайся. Пройди мимо». Поднял вёдра и шагнул с тропинки, пытаясь их обойти.

— Ульф его дома потому и оставил, — поддакнул Свайн, обычно молчаливый.

— Может, сестрица ему и так рыбу пришлёт? — продолжал Эйрик, и в его голосе зазвучала злоба, уже не шутливая. — Щук на берег накидает. Наловит своими волосами и выбросит прямо к дому на порог.

Это было уже слишком. Скопившиеся за неделю гнев и злость на отца, на мать, на Вару, на неподъёмную работу нашли наконец выход. Уле выпустил вёдра из рук и с рыком бросился на Эйрика, стараясь свалить того с ног и чувствуя, как в карманах куртки хрустит ракушечник, собранный для игры в бабки. Покатились вёдра, с глухим лязгом ударившись о камень и выплеснув веером воду на землю.

Повалить не получилось, Эйрик стоял крепко, как вросший в землю камень, и Уле ударил в плечо. Второй взмах кулака пришёлся по воздуху, потому что сзади его обхватили тяжёлые, как мокрые канаты, руки Торе. Уле, потеряв равновесие, повалился боком на острые камни и колкий песок. Торе и Эйрик прижали Уле к мокрым камням, и посыпались тупые, беспощадные удары. Свейн, не решаясь включиться в драку, распинывал пустые вёдра.

Уле отчаянно отбивался, царапаясь о жёсткую ткань курток и пытаясь укусить чью-то руку, пахнущую селёдкой. Но против двоих сил не было. В ушах звенело, в глазах стояли слёзы ярости и бессилия.

— Хватит!

Голос был негромким, но таким твёрдым, что мальчишки замерли. Над ними стояла старая Лив, вдова рыбака, чья изба и была ближней к роднику. Она опиралась на палку, а её иссохшее лицо было неподвижно, но глаза горели холодным огнём.

— Разбежались, тюленья мелочь! — крикнула она, занося палку. — Мужики на море жизнь кладут, а вы тут, как псы голодные, грызётесь!

Эйрик и его дружки, бормоча что-то под нос, нехотя отступили и быстро ретировались.

Уле, с трудом поднимаясь на ноги, вытер разбитую в кровь губу. Он ждал, что Лив начнёт его отчитывать. Но старуха смотрела на него с неожиданной, суровой жалостью.

— Идём со мной, — сказала она и повернулась, не сомневаясь, что он последует.

Подобрав пустые вёдра, Уле послушно поплёлся по тропинке к её дому.

Внутри пахло дымом и сушёной рыбой. Лив молча подала ему мокрую тряпицу, чтобы приложить к разбитой губе, и кусок хлеба.

— Дурак, — беззлобно сказала она. — Силу надо тратить с умом. На море она тебе пригодится, а тут ты её на ветер кидаешь.

— Они про Вару… — начал Уле.

— Знаю, что про Вару, — остановила его Лив резко и мотнула головой в сторону пустых вёдер. — Не из-за воды же в вёдрах драку затеяли.

Уле промолчал.

— Все знают про Вару. И все боятся. Страх — он как ржавчина. Съедает всё: и ум, и совесть.

— А вы не боитесь? — робко спросил Уле.

Лив тяжело вздохнула и села на скамью у стола, разгладив юбки на коленях ладонями.

— Меня, парень, уже многое не пугает, кроме больной ноги. А твою сестру помню маленькой, как родилась она с медными волосами, как утренняя заря. И мать её такая же была, отмеченная. Такие в старину рождались у тех, кто с морем договор имел. Не все это помнят. А кто помнит — те молчат.

— Какой договор? — насторожился Уле.

— Разный бывает, — уклончиво сказала старуха, и сделав рукой охранный знак, ушла от ответа. — Но Накк… он не просто так пришёл. Раньше, бывало, выйдешь на берег — а рыба сама в руки просится. Сельдь косяком идёт, такая жирная, что насквозь просвечивает. Сети рвутся от улова, а не от веток. Зимой дети сытые, в домах тепло.

Она помолчала, вглядываясь в прошлое.

— А в прошлом году… будто жила живая ушла из воды. Сельдь стала обходить нас стороной. И снеток мельчает. Сети — хоть выжми. Мы сперва думали — просто неурожайный год. Такое бывает. А потом твоя сестра свою щуку нашла. И все поняли: это не случайность. Это знак. Море обиделось. И требует свою цену.

— И они решили, что цена — это Вара? — с обидой в голосе спросил Уле.

— Людям нужна причина их бед, — горько сказала Лив и, оглядев его, добавила. — Рукав разодран. Снимай куртку, зашью, Марину, чтоб не волновать.

— Да не надо.

— Снимай, а сам вот сядь, поешь и подумай.

Лив ушла к сундуку и вернулась с иглой и катушкой нити.

— Проще сказать, что во всём виновата девчонка со странными волосами и дурным глазом, чем признать: может, мы сами что-то не так сделали? Может, забыли старые обычаи? Может, жадность ослепила — брали рыбу, не оставляя доли духу? Вот Накк и напомнил. А твой отец… твой отец поступил правильно. Он с морем напрямую разговаривать решил. Дал Варе возможность уйти от злых языков и от беды, которую сами бы на себя накликали, швырнув девчонку в море. Всё на кон поставил, чтобы дочь спасти. И нас, дураков, вместе с ней.

Уле сидел, не в силах вымолвить ни слова. Он впервые увидел ситуацию не как предательство сестры, а как отчаянную игру отца с самим морем.

— Так что вот, — резко закончила Лив, перекусив нитку. — Иди домой. Воды натаскай. Да мать береги, не волнуй её понапрасну.

Уле вышел от неё с новыми, тяжёлыми мыслями. Вернулся к роднику и пошёл обратно по деревне, уже видя её другими глазами. Не просто как место, где все ополчились на его семью, а как поселение на краю мира, зажатое между голодным морем и собственным суеверным страхом. И теперь Уле понимал: отец не прогнал Вару, и Вара не сбежала. Всё было сложнее. Это было похоже на выбор бывалого рыбака, застигнутого штормом: отпустить за борт весь улов, чтобы спасти лодку и артель.

Он подошёл к своему дому и увидел, как у двери стоит Инга, мать Эйрика, и быстро, оглядываясь, суёт Марине в руки небольшой узел. Их взгляды встретились на мгновение, и в глазах Инги он увидел не осуждение, а ту же жалость, что была у Лив.

Флова

Вара резко вскочила с земли, занося нож. Хёдд с пронзительным криком взмыл с ветви. Из тьмы леса на неё смотрела пара глаз. Не просто жёлтых, а мутных, светящихся изнутри, словно гнилушки в болотной воде.

Они замерли друг против друга, разделенные огнём костра. Вара и волчья морда на уровне её глаз. Хёдд кричал над головой, но Вара не отводила взгляд и не двигалась. Такого размера тварь лапой перешибёт её пополам и имени не спросит.

Морда двинулась, вытягивая тело в световой круг костра. Переступила первая лапа, неровный свет упал на шкуру, сбитую на шее в колтуны. Тяжело опустилась вторая лапа, показались бока, покрытые клочьями влажного мха. Ещё шаг и заострившейся хребтиной выплыла спина, покрытая наростами, похожими на лишайник и каменную крошку. Из открытой пасти сочилась вода, ровно и бесшумно, будто внутри зверя таял вечный ледник.

Тварь выходила, не обращая внимания на огонь. Вот уже лапа продавила горящие ветки, брызнув искрами в стороны. Зашипела вода на углях. Вара попятилась и уперлась в ствол сосны. Огромный волчище шёл, сверля слепым взглядом воздух. Крики кречета, шевеление девчонки — ничто не привлекало внимание зверя. Вара, укрываясь за деревом, скользнула спиной по шершавой коре и зацепилась за сучок. Под треск рвущейся ткани мимо неё проплыло туловище с обвисшим, отяжелевшим брюхом.

«Не брюхо… сосцы. Волчица!»

Вара ахнула и зажала себе рот ладонью.

Не останавливаясь, волчица протащила мимо Вары всё своё тело до кончика побитого лишаём хвоста. На мгновение остановилась на берегу и ступила в воду, с силой ударив лапой по воде. Морда вскинулась вверх к тёмному небу и волчица завыла. Звук был не звериным, а пустым, гулким, будто шёл не из глотки, а из-под свода пещеры, из самой толщи векового льда.

Вой ушёл, разрезая туман над водой, на другой берег, ударился о скалы и вернулся не эхом, а лязгом железа о камни.

Вара выглянула из-за дерева, пытаясь сквозь пелену разглядеть, что творится на противоположном берегу. Видно было плохо. И она пригнувшись, побежала вперёд ближе к воде, прячась за валунами. Там, за водой, началось нечто странное.

Волчица какое-то время смотрела молча, затем медленно опустила зад и легла, погрузив морду в воду. А эхо всё возвращалось, но теперь уже звуками боя: скрежет, рёв, глухие удары.

На том берегу земля вздыбилась буграми, выплёвывая из себя чужеродное содержимое: обломки щитов, ржавые наконечники и голые, побелевшие кости. Кости, обрастая плотью, собирались в огромных зверей.

Поднял из земли рогатую голову олень, медвежья лапа ударила по нему сверху, возвращая на прежнее место. Кубарем прокатилось и плюхнулось в воду два тела. Из воды выпрыгнули рыбины, облепив упавший комок, и потянули его на дно.

Поднималось солнце, лучи разбивали туман, выхватывая из серого полумрака всё новые и новые чудища на поле битвы. Хёдд как одержимый метался над полем у скал, то крича и пикируя вниз, то поднимаясь в воздух снова.

А Вара уже смотрела не на битву, а на неподвижное тело волчицы у воды. На её бело-серебристую когда-то шкуру, теперь слипшуюся от сырости и трачееную болезнями. На янтарные прежде глаза, подернутые теперь пеленой безумия и безысходности.

— Флова, — выдохнула Вара и снова посмотрела на другой берег.

Там, среди камней смертным боем сошлась её свита из первых зверей — её детища, воплощения чистой жизни, заразившиеся безумием прародительницы.

Первый Лось, с рогами как ветви мирового древа, Первый Медведь, шкура которого была как звёздное небо. Когда Флова не смогла найти вход в долину Йотуна и начала сходить с ума, проклятие невыполненного долга исказило и их.

Пока волчица бесцельно бродила сотни лет по побережью и лесам у каменных границ ловушки, медленно, но верно теряя в тоске по суженному рассудок, первые звери ходили с ней и с каждым днём и годом сомнение в них укреплялось.

И они начали винить друг друга и видеть уже не собратьев, а препятствие на пути своей матери. Медведь посчитал, что Волк украл путь, Лось думал, что Медведь заблокировал вход. И с тех пор многие века на том берегу каждое утро бъётся проклятая свита Фловы, ища виноватых в тоске своей матери.

Холодный, неровный свет рассвета бил Варе прямо в глаза, заставляя щуриться. Она стояла, прислонившись к мокрому валуну, и смотрела на ту сторону, где уже не было тумана, а была яростная, бессмысленная бойня.

Шум был оглушительным. Не такой, как грохот камней Йотуна, когда он в ярости и отчаянии прокладывал вход в долину. Это был хаос: хруст ломающихся костей, рёв боли и ярости, плеск воды, в которую снова и снова швыряли тела.

Величественный олень, чьи рога теперь больше походили на сучковатые, обломанные ветви, бил копытами в грудь медведя, чья шкура, некогда звёздная, теперь висела слипшимися, рваными ошметками. Медведь, в свою очередь, впивался когтями в шею лося, вырывая клочья мяса и меха.

Вокруг них, как безумные тени, метались другие создания.

Кабан с клыками, похожими на обломки скал, носился кругами, сшибая всех кто попадался на его пути. Песец кружился в танце между когтистыми лапами медведя, выписывал восьмерки вокруг волка, кувыркался под брюхом лося, выпрыгивал в воздух, его движения были неестественно резкими и отрывистыми, а когти высекали искры о подвернувшиеся под лапу валуны. Его движения были не бегством, а аккомпанементом к битве, пародией на её смертельную грацию. Звери в ярости пытались его прихлопнуть, но он был слишком мал, быстр и непредсказуем.

Все набрасывались друг на друга, на камни, разя, всё что попадалось им и даже на собственные тени. Казалось, сама земля под их ногами корчилась от боли.

А Волчица, Флова, лежала неподвижно у кромки воды на этом берегу, положив свою огромную голову на передние лапы. Вода из её пасти смешивалась с водой потока, отравляя разум рыб в глубине всё тем же безумием. А она просто лежала и смотрела туда, где её дети убивали друг друга. В мутных глазах не было ни ярости, ни отчаяния. Только пустота, глубже и страшнее любого горя. Это был взгляд существа, которое тысячелетиями наблюдало, как его собственный мир, его порождения, разрывают себя на части из-за её ошибки, её неспособности дойти.

Вара почувствовала ком в горле. Это не было жалостью, слишком мелким чувством для такого зрелища. Это было понимание. Понимание той цены, которую платят за несдержанное слово, за незавершенный путь, за стену, возведённую вместо моста. Йотун был прав. Он построил ловушку. И не только для себя. А Флова… Флова привела своих детей к порогу и не смогла войти, оставив их снаружи, в вечном ожидании, которое переросло в безумие. Их изначальная суть — быть первыми, чистыми воплощениями жизни — извратилась в вечную, бесцельную войну за право быть рядом с матерью, которая уже не могла их куда-либо привести.

Хёдд, устав кружить над битвой, и чудом не сбитый кем-то из безумцев на землю, вернулся к Варе и опустился рядом с ней на камень. Его перья были взъерошены, дыхание учащённое. Он смотрел на бойню, и в его чёрных глазах отражалось смятение.

— Ты понимаешь? — тихо спросила Вара, не отрывая взгляда от Волчицы. — Она не злая. Она сломалась внутри. И всё сломала вокруг себя.

Кречет молчал, тяжело дыша.

Вара сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она уже не боялась. Страх остался позади, у костра, где она впервые услышала хриплое урчание. Теперь её охватывало иное чувство — острое, жгучее желание что-то исправить. Помочь. Не из благородства. А потому что эта сломанность, этот вечный, бессмысленный бой, были похожи на трещину в самой реальности. И она, с её новым, неловким умением, чувствовала эту трещину. Она мешала. Как неправильно завязанный узел мешает сети ловить рыбу. Как прохудившаяся лодка, мешает рыбачить, набирая воду. Как узел можно перевязать, а лодку починить и просмолить заново, так и Флове нужно было помочь исправить её сломанность.

Вара подошла к Флове так близко, что чувствовала запах, но совсем не звериный, а запах старого мха, сырой земли и чего-то горького, как полынь. Волчица даже не пошевелила ухом. Её огромное тело казалось больше каменной глыбой, чем живым существом.

— Флова, — позвала Вара, не повышая голоса.

Ничего. Только на том берегу лось с диким рёвом оторвал медведю кусок уха.

— Флова! — Вара крикнула громче, вкладывая в голос ту же силу, что использовала, чтобы позвать камень на помощь. Не приказ. Просьбу. Отчаянную необходимость быть услышанной.

Янтарный, затуманенный взгляд Волчицы медленно, с невероятным усилием, повернулся в её сторону. Зрачок, расширенный от безумия, сфокусировался на девушке. Взгляд был пустым, но в самой глубине, за пеленой, что-то дрогнуло. Словно далёкое воспоминание о свете.

— Он ждёт, — сказала Вара, указывая рукой в сторону скал за рекой, за которыми лежала разрушенная долина Йотуна. — Он пробил дорогу. Для тебя. Стены больше нет.

Флова отвернулась, идя на поводу у своей выученной беспомощности.

И Вара бросилась к волчице и стала толкать её в неопрятный бок.

— Иди! Вставай! Флова!

Флова медленно приподняла голову, обернулась к Варе и предупреждающе клацнула зубами рядом с её рукой.

— Вставай, Флова.

Вара пихала худое, но огоромное тело.

— Все бока отлежала.

Волчица резко села, пихнула лапой Вару, отбросив её в воду. Вара больно ударилась, разозлилась и закричала.

— Лежишь тут непречёсанная. А там брод и вход. Йотун. И бардак кругом. Иди!

Флова посмотрела туда, куда указывала Вара. На скалы. На узкую, едва заметную с этого берега трещину в скале, из которой дул ветер с того мира — ветер, пахнущий золотым мёдом и каменной пылью.

Из её горла вырвался звук. Не вой, не рык. Тихий, хриплый стон. Звук пробуждающейся боли, такой древней, что она успела окаменеть.

На том берегу бой внезапно затих.

Лось, с клочьями медвежьей шкуры в рогах, замер, повернув свою израненную голову. Медведь, истекающий чёрной кровью, поднял морду. Все они — кабан, песец и другие твари — застыли, словно марионетки, у которых внезапно оборвались нити. Их безумные глаза уставились через воду на свою мать.

Флова попыталась встать. Её задние лапы подкосились, она тяжело рухнула на бок, взметнув фонтан брызг. Но она не сдалась. Уперлась передними лапами в скользкие камни, напрягла каждую мышцу своего огромного, измождённого тела. Позвоночник выгнулся дугой, когти впились в камень. С нечеловеческим усилием она поднялась. Стояла, пошатываясь, неуверенно качаясь на ногах. Вода стекала с её шкуры ручьями.

Она сделала шаг. К броду из камней. Вдоль берега. А Вара шла за ней толкая рукой в круп.

И в этот момент бойня на том берегу возобновилась с удесятерённой силой. Но теперь это была не драка друг с другом. Это была яростная, отчаянная попытка прорваться через воду. Они бросились вплавь, наскакивая друг на друга и ломая друг другу кости, лишь бы достичь этого берега, встать между матерью и той щелью в скалах. Их безумие сменилось новой целью: не дать ей уйти. Не дать ей завершить путь. Потому что если она уйдёт, что останется им? Только вечная пустота и память о своей ярости.

— Нет! — крикнула Вара, чувствуя, как по её жилам побежала сила. Она не думала. Она действовала.

Она развернулась к воде, к бурлящей, чёрной массе тел, прущихся к берегу. Подняла руки — не в жесте защиты, а в жесте призыва. Не к стихии, а к самой ткани этого места, к границе между мирами, которая здесь истончилась до предела.

«Преграда, — подумала она, вглядываясь в набегающую волну костей, клыков и когтей. — Мне нужна преграда. Стена. Хоть на мгновение!»

Щелчка за грудиной не было. Было ощущение разрыва, будто она сама потянулась и упёрлась руками во что-то незримое, но невероятно тяжёлое. Воздух между нею и водой задрожал, загудел. Поверхность воды у самого берега вздыбилась, поднялась вертикальной, прозрачной стеной. Вода, несущая в себе сломанные тела и ярость, ударилась в неё и остановилась, забурлив пеной.

Это длилось несколько секунд. Стена, созданная волей Вары, рухнула. Вода обрушилась. Но этого хватило и зверей закрутило в реке и понесло вниз по течению к далёкому морю.

Вечная битва кончилась. Осталась только тишина, нарушаемая плеском воды и тяжёлым дыханием.

И где-то, может быть, зверей прибъёт к берегу. Их ярость угаснет и они выползут тяжело дыша на сушу, и постепенно, медленно, проступит нечто, похожее на осознание. А может их вынесет в море в самые пасти касаток. И в зубах морских чудовищ настигнет свиту Фловы оглушающее понимание того, что они натворили, и то, что их мать, наконец, ушла.

Но, может, она отойдёт от безумия и призовёт их снова, но уже не биться в тоске, а плодить себе подобных.

Флова шла по камням брода через реку, по опустевшему полю битвы, и не оглянувшись на своих обезумевших детей в бурной воде, втиснулась в каменную щель. Волчица исчезла в темноте.

Вара опустилась на колени, потом на землю. Она чувствовала пустоту, истощение до самого дна и тоску по дому. И если её собственные чувства так сильны, какова же глубина тысячелетнего отчаяния Фловы?

Хёдд опустился рядом, осторожно ткнул её клювом в плечо, издав мягкий, тревожный звук.

— Всё… — прошептала она и посмотрела на щель в скалах. — Всё в порядке. Она ушла.

«Первое испытание уже близко,» — вспомнились ей слова Накка.

Она только что прошла его, помогла закончить тысячелетнюю сказку о разлуке. А что ждёт её дальше на этой тропе, куда её ведёт договор с морем?

Нужно было уходить отсюда. Пока зверей не прибило к берегу. Пока не пришло что-то ещё.

— Летим, Хёдд. Нам здесь больше нечего делать.

Вара взяла сумку, взглянула на свои промокшие штаны, вздохнула и затоптала остатки костра.

Она посмотрела на щель, куда ушла Флова. Туда, где за горной грядой в долине, возможно, всё ещё бушевал каменный великан. Туда, где к нему присоединилась, наконец, обезумевшая волчица. Возвращаться сейчас через долину Йотуна к своей лодке стало ещё опаснее. Всё равно, что соваться в эпицентр извержения вулкана или в сердце только что зародившегося урагана. Это не просто опасно, это безумие. Силы, которые там высвободились, ещё долго будут перемалывать реальность.

Нет, этот путь закрыт. Лодка потеряна. Нужно найти другую дорогу. Остаётся одно — идти вперёд, вдоль нового, незнакомого берега, надеясь, что тропа выведет её куда-нибудь к людям или хотя бы к тихой заводи, где можно срубить плот.

Вара заткнула нож за пояс, в последний раз оглядела место, где мир на миг сдвинулся с мёртвой точки. И, махнув Хёдду, пошла через лес.

А где-то впереди, в глубине вод или в памяти её собственной крови, ждёт имя, которое ищет Накк. А теперь и она.

Лес

Лес за спиной сомкнулся плотной, тёмной стеной, будто и не было за ним ни бурной воды, укатившей к морю искореженных болью матери первозверей, ни поля безумной вечной битвы, ни каменных ворот в долину Йотуна, ни другой какой жизни, кроме лесной.

Пахло прелой хвоей, а сырая шерсть и железо старой крови остались на том берегу. Влажный мох, ледяная вода ручья без соли, сладковатая гниль упавших стволов окружила их и вела прочь от берега. И тишина. Не пустая. Насыщенная. Каждым шорохом под ногой. Каждым движением воздуха в иголках.

Хёдд поднялся вверх, выше деревьев, чтобы осмотреть путь. Это была его доля. Доля Вары шагать, переставлять ноги одну за другой. Мысли текли размеренно, в такт шагам.

«Он сказал — первое испытание. Значит, будут другие. Кто их посылает? Он сам, проверяя меня? Или что-то ещё… что не слушается даже его?»

Она коснулась ладонью холодного ствола пихты, опутавшей корнями серо-зелёные камни и остановилась.

«Мост… Я стала мостом для Фловы. Она же не просто должна была стать „невестой“, а творцом и оживителем. Йотун создавал формы: долину и реку, а Флова должна была вдохнуть в них жизнь, приведя своих детей. А я сама? В чём моя роль? Исправлять чужие ошибки? Найти потерянное имя?»

Вара ударила ладонью по стволу.

«Нет!»

Ещё один шлепок по коре.

«Да!»

Дерево зазвенело под рукой.

«Мне нужно найти свой путь и своё место. Дом.»

По щеке побежала вода. Она больше не принадлежала деревне, но и этому лесному краю была чужой. Её домом теперь было движение. И договор, давивший незримой тяжестью.

Хёдд, описав над ней широкий круг, опустился на ветку.

— Что высмотрел? — Вара невесело обратилась к кречету. — Какой путь выбрать? Или куда ноги унесут?

— Кхаа!

— Твоя правда! Ноги несут куда голова смотрит. Что высмотрел-то?

— Кх-кхаа.

— Деревья кругом, это я и так вижу. Может дымок какой или избушка, где-то видны?

— Хах.

— Ну веди тогда.

Хёдд взмахнул крыльями, не взлетая, а словно подпрыгнув на ветке, и мотнул головой вглубь леса, туда, где стволы теснились плотнее.

— Там пройти-то можно?

— Хаа.

— Дойдём, узнаем, так что ли…

Она пошла. Скоро вместо мягкого мха под ногами захрустел бурелом, корни выпирали из земли петлями и цеплялись за ноги. Или ноги за них — уже трудно было разобрать, кто кому мешает. Вара натянула капюшон куртки и нахохлилась, как пичуга перед дождём. Усталость брала своё, хотелось лечь.

День из утренней зари почти сразу перетёк в вечернюю сырость. Холодало быстро. Воздух становился тяжёлым, вязким, будто перед грозой. Вара взглянула в просвет между вершинами: небо было низким, затянутым, но не обещало непогоды. Потянуло запахом сырой глины и старого железа. Вара замедлила шаг и прислушалась, не громыхнёт ли где-то вдали.

— Далеко ещё?

— Кхаа, — кречет кружил высоко, но ответил.

— Не похоже, что тут близко есть хоть какое-то жильё.

Вара сделала ещё несколько шагов по корявым змеям корней и снова задрала голову к небу, вглядываясь в серые, ровные облака и потянула носом воздух.

— Жильём тут не пахнет. Пахнет грозой.

— Ха, — донеслось сверху.

— И я не вижу, но пахнет грозой. Нужно найти укрытие, смотри лучше. Навес, пещеру, избушку. Что-нибудь.

Хёд ушёл по небу выше и скрылся за вершинами.

Воздух низко гудел. Этот звук воспринимался не ушами, а давлением и вибрацией отзывался по всему телу, будто где-то вдали уже бил в бубен гром.

Вара, не дожидаясь возвращения Хёдда, пошла дальше — надо было что-то найти, пока совсем не стемнело. Пичуги вдалеке утихли, почуяли непогоду и спрятались. Под ногами шмыгнула мышка. Вара проводила её взглядом, отстранённо наблюдая, как та юркнула куда-то между корней.

«Большое дупло тоже сгодится. Или поваленное дерево — под вывороченными из земли корнями можно соорудить укрытие и пересидеть непогоду.»

С каждым шагом деревья жались всё плотнее и плотнее друг к другу. Молодой поросли почти не стало, хвойное одеяло под ногами скрадывало звук шагов. По всем сторонам взгляд утыкался в забор из уходящих вверх голыми столбами стволов. От неба над головой остался пятачок, кое-как нашедший себе место в плотном переплетении ветвей.

Она уже готова была махнуть рукой и просто присесть где стояла, как вдруг заметила между деревьями, в полутьме фигуры. Неясные, слепленные из сумрака, мха и тени деревьев. Их было несколько. Они не двигались, стояли валунами среди деревьев.

Один из них, напоминавший сгорбленного старца с ветвистыми рогами-сучьями, медленно повернул в её сторону голову — тёмную мешанину из мха и лишайника. Холодный взгляд скользнул по ней без интереса, так же, как она недавно смотрела на мышку, и голова повернулась обратно.

Вара замерла, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Но любопытство и вежливость взяли своё.

— Здравствуйте, — сказала Вара им в спины.

Фигуры не ответили и не повернулись к ней. Они смотрели в другую сторону.

— Здравствуйте, — Вара сделала несколько шагов вперёд.

Под ногой хрустнула ветка — громко, нарочито, будто лес сам напоминал о её присутствии. Фигуры не пошевелились. Вара обошла их кругом и встала перед фигурами лицом к лицу, к чему-то похожему на лица.

— Я Вара, иду своей дорогой, — тихо сказала она, не сводя глаз с фигур. Голос её звучал спокойно и вежливо. — У меня нет зла, я ищу укрытие. Не трогайте меня, и я не потревожу вас.

Лесные духи, казалось, смотрели теперь на неё или сквозь неё с тем же чувством, с каким она сама недавно смотрела на камни, поднимавшиеся по её велению из глубины бурного потока. Так смотрят на странную диковинку или на неведому зверушку, пытаясь понять, что это такое. А может только казалось. Как понять эмоцию, если её выразить нечем? Они были не такие, как Вард у ручья. Другие. Старше. Безразличнее. Человеческого в них было мало. Что-то можно было назвать лицами и головой, какие-то части руками. Чего-то похожего на ноги не было видно вовсе: туловища врастали в землю или вырастали из неё.

Молчание затягивалось.

«Когда тебе не отвечают, — подумала Вара, — может, это не потому, что не хотят. А потому… Потому, что не могут? Но, они же видели её, один точно. Он обернулся. Значит, услышал её шаги. Может, и понимают, и смогут помочь как-то иначе.»

Вары переступила с ноги на ногу. Ещё раз оглядела заросшие валуны, те места, где могли быть лица, и повторила уже без надежды на ответ, но увереннее в своём праве путника на помощь:

— Здравствуйте. Я Вара. Мне нужен совет.

И это сработало.

— Ладдэх, — выдохнул запахом прелой хвои мох с рогами.

— Седд, — хрустнул камень.

— Рётур, — пахнуло мокрой глиной и железом от кома корней.

Мысль звякнула как каменный колокольчик.

«Ага! Йотун ловил меня на лжи или неточностях, не принимая пустые слова. Им тоже нужно задавать правильные вопросы.»

Вара задумалась и покрутила имена на языке. Не сами звуки, а ощущения. Ладдэх — терпкость коры и упрямство корней. Седд — холод камня и тишина застывшей памяти. Рётур — тягучая, плодородная сила, рождающая и поглощающая. Смотрят ли на неё так же эти трое? Не разобрать. Может, они тоже вертят её имя, ВА-РА, как камушек в солёной воде. Или вовсе не видят в ней интереса.

— Совет, — повторила она, уже не прося, а констатируя факт встречи. — Я иду искать. Искать ответ для себя и… для Накка, духа фьорда. Того, что в воде. Где мне искать?

Рётур, глиняный ком, обросший корнями, издал влажный вздох. По телу Седда пробежала дрожь и скатился камушек. Потом Ладдэх медленно, со скрипом положил свою руку-ветвь на землю между собой и Варой. Под тонким слоем хвои что-то слабо блеснуло.

Вара опустилась на колени. Разгребая хвою, в месте, указанном Ладдэхом, она поочередно смотрела то на валуны, то на то, что было под руками. Под толстым слоем прели, в самой земле лежала старая почерневшая от времени монета с угловатыми краями. Он была странно тёплой, будто до этого кто-то грел её в ладони.

Она подняла её, потом подобрала камушек Седда. Тот был тоже угловатый, с острыми гранями, не затёртыми ни временем, ни водой. На нём был выцарапан рисунок, не весь, небольшая часть какого-то символа или знака. И сам камушек больше походил на осколок от чего-то большого и рукотворного. Дыхание Рётура нельзя было подобрать, и как понимать его тоже было не ясно.

— Загадки или обмен? — вырвалось у Вары.

— Ладдэх, — выдохнул запахом прелой хвои мох с рогами.

— Седд, — хрустнул камень.

— Рётур, — пахнуло мокрой глиной и железом от кома корней.

«Они безумны!»

Вара села на пятки и оглядела их ещё раз. Безумие — это когда человек говорит с морем или бьётся головой о стену. А это было иное. Не разрушение разума, а его полное отсутствие. Как у камня. Как у пня, который не знает, что он пень.

«Я разговариваю с пнями.»

— Кхаа!

Кречет кружил где-то над головой.

«Ну хорошо. С пнём, комом глины и камнем. Но они отвечают… Хоть я и не понимаю что.»

Вара порылась в карманах, в сумке, перебирая вещи и наконец нашла костяной крючок с тонкой резьбой, полученный от Варда в обмен на пуговицу.

Вытянула его вверх в раскрытой ладони, показывая головам лесных истуканов. Они не шелохнулись. Камень, пень и ком глины не смотрели на подношение, не тянулись принять его. И только она собралась опустить ладонь, чтобы закопать крючок в хвою, Хёдд тенью пронесся над ней. Схватил вещицу с руки и поднялся над деревьями.

— Хёдд!

Тень кружила над ними.

— Хёдд!

Вара вскочила. Истуканы зашевелились.

— Хёдд!

Загудела земля.

— Хёдд! Верни!

Шум в воздухе нарастал. Запахло грозой. Поведение трёх духов изменилось. Лесные истуканы шевелились, вырывая себя из земли. Дунуло резким ветром с севера, забились, заметались ветви деревьев в его порывах. Земля под ногами дёрнулась как от удара, норовя свалить с ног девчонку. Ветер крепчал, трепал её медные волосы, сорвав капюшон с головы.

Вара, подняв голову, всё ещё кричала что-то кречету, но сквозь разрыв в кронах она уже видела, как серое одеяло неба над лесом разрывается, и на северо-западе, за бесконечными волнами тайги, открывается полоса чистого, холодного, зеленоватого света.

Знамение

Небо полыхало. Зелёная полоса, холодная, как свет, прошедший сквозь лёд, змеилась по чёрной глади. Переливалась от ядовито-изумрудного до призрачного бело-салатового, пульсируя в такт какому-то беззвучному сердцу мира. Внезапно она вспыхивала, протыкая тьму, выстреливала острыми лучами-иголками в зенит и к горизонту. Затем гасила их, превращаясь в ползущую, тягучую реку, медленно и неотвратимо затягивающую звёзды в свой поток.

Вара то шагала среди деревьев, освещенных мертвенным сине-зелёным, то замирала на месте, запрокинув голову. Этот холодный, пульсирующий свет не сулил тепла или отдыха. Он сулил дорогу. Казалось, само небо протягивало ей мерцающую карту, указывая путь всё новыми и новыми всполохами. И она шагала. Шагала без привала и передышки весь вчерашний вечер и большую часть ночи. Как заведенная, переставляя ноги одну за другой, а пружина завода совсем ослабла. Шутка ли — вторые сутки без сна. Путь лежал не просто на север, а прямо туда, в самую гущу этого беззвучного полыхания — к тому месту, где зелёные иглы вонзаются в самое сердце темноты.

«Что значит помнить? И что значит забыть?»

Хлестнула по ноге ветка.

«Память — это камни в карманах? А забвение — дыра, свозь которую они провалились?»

Вара запустила руку в карман и вытащила странную монетку.

«Нехорошо получилось с лесными истуканами. Подарки взяла, а ничего не оставила.»

Зеленая река над головой вспыхнула ярче.

Вара остановилась, разглядывая почерневший неровный кружок в ладони. Монета казалась тяжёлой не по размеру. Не золото и не серебро — что-то другое, тусклое с металлическим холодом. Полежав в кармане, она потеряла свою теплоту. На ощупь её поверхность была испещрена мелкими насечками, словно кто-то выцарапывал узор снова и снова, пока металл не истончился до прозрачности в некоторых местах. Она подняла монету к свету северного сияния, зелёный отблеск скользнул по её краю и прорезался сквозь середину, оживив на мгновение неизвестный символ.

Хёдд, летевший впереди, внезапно резко свернул и вернулся, опустившись на ближайшую ветку. Его глаза, чёрные и блестящие, уставились на монету.

— Крючок отдашь? Или так и будешь с ним носиться над головой?

Кречет не ответил, взмахнул крыльями, подпрыгнув на ветке, и сложил их снова.

— Ты понимаешь, что это был обмен?

— Что, головой мотаешь? Хочешь сказать, не понимаешь... Или не обмен по-твоему?

Вара снова попыталась поймать свет сияния сквозь монету, но у неё не выходило.

Кречет не отвечал, лишь наклонил голову, словно пытаясь разглядеть то, что видела она.

Вара сжала монету в кулаке. Она должна была оставить что-то взамен. Но что? У неё не было больше пуговиц, остались только камни из её коллекции, а с крючком не вышло. Сначала она бежала за Хёддом и кричала ему, а потом устав, поняла, что он не отдаст, а возвращаться уже было далеко.

Вара открыла ладонь, взглянула на монету ещё раз и сунула в карман.

«Ножик могла оставить, спички...» — гудело в голове.

Вара шла дальше, но мысль о невыполненном обмене грызла её изнутри, как червь под корой точит сердцевину дереву. Северное сияние теперь казалось не только проводником, но и свидетелем. Его пульсация напоминала тиканье невидимых часов — отсчёт до того момента, когда долг придётся платить с процентами.

Лес вокруг менялся. Деревья становились ниже, корявей. Их ветви скрючились узлами под невидимой тяжестью, словно пригибаясь и прячась от неба. Воздух по ощущениям стал похож на кисель, наполнился сладковатым запахом гнили и старой, застоявшейся воды. Хёдд нервно перелетал с ветки на ветку, не решаясь подниматься высоко.

— Не нравится тебе тут, да? — тихо бросила Вара, всматриваясь в сумрак между узловатыми стволами. — Мне тоже.

Она попыталась ускорить шаг, но ноги будто вязли в трясине, как душа её вязла в грызущих сомнениях. Каждый звук — хруст ветки, шорох в кустах — заставлял её вздрагивать. И тут она поняла: лес слушал. Не просто присутствовал, а внимал каждому её шагу, каждому вздоху, каждой невысказанной мысли.

А мысли были тяжёлыми, как мокрые сети. Она представила, как отец, молчаливый и согбенный, смотрит на пустое место за столом. Видела внутренним взором, как Уле, злой и обиженный, швыряет в море камень. Как Марина, стирающая со стола невидимую пыль, боится даже имя её произнести. И как отворачиваются от её семьи поселяне. А может и того хуже, выгонят из деревни, ослепленные страхом.

И сквозь эти образы пробивался другой голос — влажный, древний, похожий на шёпот воды между камнями:

«Ты взяла, но не отдала. Нарушила равновесие. В мире, где всё держится на обмене, ты стала дырой в кармане, топью болотной, которая тянет в себя, но не отдаёт обратно.»

Вара остановилась, прислонившись к стволу сосны. Искореженная и шишковатая кора впилась в спину своими узлами сквозь куртку. Дыхание сбилось и ноги просили отдыха, хотя бы такого. Она запустила руку в карман, нащупала монету. Холод металла обжёг пальцы.

Вара сжала ладони в кулаки, ногтями заскребла по ладоням, пытаясь отогнать наваждение, и пошла дальше. Сомнения её ели. И всё. А лес был просто лесом — не враждебным, не говорящим, просто большим и тихим. Северное сияние на небе побледнело, растворялось в наступающем утре. Деревья совсем поредели, за ними виднелась серая полоса поляны.

И тут она услышала плеск. Не морской прибой — а тихий, повторяющийся, будто кто-то осторожно черпал воду.

Вара крадучись подобралась к опушке. За последними деревьями открывалась небольшая каменистая прогалина, на ней подальше два дома и перед ними сарай. А за сараем боком к лесу, сидела на корточках девочка. Лет восьми, не больше. Растрёпанные светлые волосы, простая домотканая одежда, выцветшая от времени. Девочка зачерпывала ладонью воду из небольшой лужицы между камней и подносила ко рту.

Вара замерла. Девочка казалась обычной. Слишком обычной для этого места. И слишком одинокой.

Вара оглядела дома ещё раз. Близко они к лесу стоят, но ни огонька, ни звука, ни дыма. Пусто как-то, необжито. Или брошено.

Хёдд, круживший высоко в небе, вдруг резко спикировал вниз и сел на камень рядом с девочкой, с любопытством склонив голову. Та вздрогнула, но не испугалась. Наоборот — её лицо озарила робкая улыбка.

— Ой, птица, — прошептала она. — Какая большая.

Хёдд положил крючок на камни и сделал шаг в сторону.

Вара не двинулась с места, наблюдая за сценой. Девочка осторожно потянулась к костяному крючку, её пальцы почти коснулись резьбы. Но она убрала руку и посмотрела на кречета.

— Мне не нужно. Спасибо.

Вара почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она сделала шаг из-за дерева, стараясь не напугать ребёнка.

— Привет, — сказала она тише, чем планировала. Голос прозвучал хрипло от усталости и долгого молчания.

Девочка медленно обернулась, глаза её были как лесное озеро в сумерках. Спокойный взгляд без ряби страха, лишь искорки любопытства.

— Ты пришла за крючком? — спросила она, поднимая крючок с земли.

— Нет, — Вара покачала головой, опускаясь на корточки на расстоянии. — Он твой. Хёдд принёс его тебе. В обмен.

— В обмен на что? — девочка нахмурилась. — У меня ничего нет.

Вара посмотрела на пустые, безжизненные дома, на лужу между камней, из которой девочка пила. Поняла.

— На одиночество, — сказала она прямо. — Он забрал его. Теперь оно у него.

Хёдд кивнул и хлопнул крыльями.

Девочка смотрела на Вару долго, переваривая слова. Потом кивнула, будто это было самой разумной вещью на свете.

— Мама говорила, что всё должно возвращаться, — прошептала она. — А папа не вернулся. И вода в колодце ушла. И соседи ушли. Осталась только я. И тишина.

Она сжала крючок в ладони так крепко, что костяшки побелели.

— Я жду, чтобы кто-нибудь вернулся. Хоть кто-нибудь.

— Могу я отдохнуть в твоём доме, хозяйка?

Девочка подняла на неё глаза.

— Ты тоже уйдёшь?

— Я пойду дальше. Мне нужно отдохнуть и идти. У меня… есть договор.

— С Накком?

Вара кивнула, удивлённая.

— Как ты…?

Девочка пожала плечами.

— Просто знаю.

Вара молчала, не зная, как ответить на такую простоту. Знает. Как ребёнок знает, что солнце встаёт на востоке, или что рыба спит в воде с открытыми глазами. Это было частью её мира — таким же неоспоримым фактом, как голод или холод.

— Мама его видела, — добавила девочка, поглядев в сторону пустых домов. — Говорила, он похож на тень в воде, только больше. И всегда холодно, когда он рядом. Как в колодце, перед тем как вода ушла.

Вара почувствовала, как по спине пробежала знакомая, ледяная волна. Она уже не боялась, но узнавание было острым, как укус рыбы.

— И что она ему сказала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Она сказала, что не знает его имени. И он ушёл. А потом… — девочка опустила взгляд на крючок в своих руках, — потом и мама ушла. Искать папу. Я осталась ждать. Думала, может, кто-то вернётся.

Вара посмотрела на пустые окна, на покосившуюся дверь сарая. Ждать в такой пустоте — это было мужеством, которого не ждёшь от ребёнка. Или отчаянием, которое съело всё, кроме самой возможности ждать.

— Ты не боишься одна? — спросила Вара, хотя уже знала ответ.

— Сначала боялась. Потом привыкла. Тишина ведь не кусается. Она просто есть. Как стены. Как камни. — Девочка подняла глаза, и в них промелькнула тень взрослой усталости. — А ты боишься своего договора?

— Не знаю, — честно ответила Вара. — Но мне нужно его выполнить. Иначе. Иначе я стану такой же пустой, как твой колодец. Буду тянуть в себя и никогда не отдавать.

Девочка кивнула, будто это было вполне разумно.

— Тогда иди отдохни, — сказала она, указывая подбородком на меньший из двух домов. — Там мамина комната. И печь можно растопить, дрова в сенях есть.

Вара удивилась такой практичности.

— А ты где?

— Я в сарае. Там тепло от козы, — девочка помолчала, и её лицо на мгновение исказилось болью. — Раньше теплее было. Теперь просто привычнее.

Вара не стала спрашивать про козу.

— Спасибо, — сказала она и встала, чувствуя, как ноют колени от долгой ходьбы.

Долг

Тишина в комнате была иной, не лесной. Та давила на уши, гудела напряжением. Эта — обволакивала, покрывала дремотой, как пепел покрывает прогоревшее бревно. Воздух пах пылью, сухой травой, застоявшимся покоем и чуть-чуть женщиной, которая уже не вернется. Вара стояла посреди комнаты, не решаясь сесть на аккуратно заправленную кровать.

Хёдд влетел в открытую дверь, сел на спинку стула, сверкнул на Вару чёрным глазом и принялся методично чистить перья. Действие будничное, успокаивающее. Но уютнее не стало.

Дом. У этой девочки его не стало, когда она лишилась родных. Стены остались, а дома нет как такового. Много нахозяйничать сможет восьмилетка? А впереди зима. У неё, Вары, пока тоже нет дома. Только путь и договор. А семья есть. Уле, мачеха, отец. Как так получается, судьбы разные — исход один.

— Может, остаться здесь?

— Ха?

— Стены и крыша есть. Девочка с козой зиму не переживут сами.

Хёдд повернул голову и посмотрел на неё с сомнением.

— Воду найдём, ручей какой-нибудь. Зимой снег натопим.

— Кхах.

— Да с едой, скорее всего плохо. Но ещё можно успеть что-то собрать.

Вара не стала ложиться, хотя глаза закрывались сами собой. Она развела небольшой огонь в печи, отгоняя тяжелые мысли. В сенях, как сказала девочка, нашлись сухие щепки и несколько поленьев. Последние. Пламя оживило комнату, отбросило на стены пляшущие тени, но тепла почти не давало. Холодом тянуло от самих стен, долго простоял дом пустым, не топленым. Чтобы согреться походила по комнате, махала руками, заглядывала в короба, бочки. Смахнула пыль со стола.

— Что-то пусто везде, и давно запасы кончились, похоже. Девочка чем питается, не понятно.

Кречет щёлкнул клювом.

— Ну может. Коза молочная и ягоды, сколько-то протянуть можно.

Вара обошла избу ещё раз, заглянув во все углы, и села на скамью у стола. Монета Ладдэха и осколок камня Седда легли перед ней.

— Что с делать будем? — тихо спросила она.

Кречет взъерошил перья.

— Накк уже ждёт вечность. Подождёт ещё пару лет, как думаешь?

Хёдд снова щелкнул клювом, будто ловил невидимую мошку.

— Утром виднее будет, правда твоя.

Вара пошла на кровать, по пути снимая куртку и штаны. Монетка и камень остались на столе. Она прилегла, укрылась тонким одеялом, пахнущим полынью. Сон ушёл. Матрас кололся сеном и пах прелым. А в ушах стоял голос девочки: «Ты тоже уйдёшь?». Перед глазами поплыли образы: отец, точащий нож; Уле, швыряющий камень в воду; мачеха, вытирающая стол. Её долг перед ними был другим — личным, рвущим душу. Но он был понятен. А эта девочка, это тоже долг: не оставить в беде.

Вара открыла глаза. Спала она беспокойно и недолго. В окне — мутно-серая заря. Хёдд сидел на спинке стула, засунув голову под крыло.

Вара поднялась, растёрла лицо руками, оделась и подошла к столу. Монета и камень лежали там, где она их оставила. А вот на полу в пыли валялся крючок.

— Девочка?

Вара огляделась. Она не спросила как зовут ребенка, и теперь немного злилась на себя за это.

— Девочка?

Хёдд встрепенулся, посмотрел на неё и снова закрыл глаза.

Мебель в доме толсто покрыта пылью, как и пол. А натоптано было только Варой, следов ног поменьше не было видно.

Вара выглянула в окно. На улице было пусто и тихо. Заглянула в печь, там ещё теплились угли. В сенях она вчера видела топор.

— Похозяйничаю немного.

Она быстро собралась. Проверила колодец, действительно сухой. Сходила в лес срубить сухостой. Пока собирала ветки и увязала, услышала ручеёк. Вернулась с ведром.

«Недалеко совсем, чего же из лужи пьёт.»

Огонь затрещал в печке. Веселее дело пошло. Положила в горшок остатки вяленного мяса из своей сумки и немного какой-то крупы, что наскребла в коробе по дну. Долила воды и сунув похлёбку в печь, взялась за метлу.

Когда еда была готова, Вара пошла искать девочку. Поедят горячего и жизнь наладится.

Девочку она нашла быстро, в углу сарая, прижавшейся к боку старой облезлой козы. Вернее, к тому, что осталось от животного.

Вара смотрела потухшими глазами на старые кости: одни в выцветших лохмотьях платья, другие в клочках шерсти, и руки опустились сами собой. Обмен не состоялся. Миска покатилась по земляному полу сарая, разливая горячую похлёбку.

Копать мёрзлую и каменистую землю не было смысла. Хоронили иначе. Тело помещают в лодку. Можно в старую или непригодную для промысла, пробить ей дно, если она ещё крепкая. Положить личные вещи нужно обязательно, нож и ложку хотя бы, кто побогаче и получше жил, и с собой забирает больше. И отпустить в море на отливе, лодка должна утонуть и унести тело на глубину, чтобы не дать душе превратиться в утопленника или драугра, который будет приходить к берегу, пугать родных и насылать шторма. Правильно отданное море должно принять. Так возвращают долг. Море кормит при жизни — тело ему возвращают после смерти.

Но море было далеко.

Вара сидела на пороге дома и строгала маленькую деревянную лодочку. Не у кого спрашивать, почему ушли соседи девочки, не забрав её с собой. И незачем. Стружка падала лепестками. И кто умер раньше коза или девочка, тоже не имеет уже значения. Душа не ушла и бродит неприкаянно, не переступила порог между мирами, всё ждёт что вернётся хоть кто-нибудь.

— Вжик-вжик, — строгает ножичек.

— Кап-кап, — бежит по щеке вода.

— Шух-шух, — шепчет стружка.

— Кха-кха, — утешает Хёдд.

Солнце ползло к полудню.

Вара сидела на пороге дома и строгала маленькую деревянную лодочку. Она не сможет выкопать глубокую могилу в каменистой земле. Она смотрела на опушку леса, туда где на краю стояла раскидистая сосна-одиночка. Девочка не рыбачка, море её не кормило. Искать в лесу место повыше, значит оставить на глухое уединение. С тем, чем и тяготилась девочка. Рядом с домом бы место найти, но не в нём. Вот на опушке под сосной — это пограничье. Вара интуитивно почувствовала правду в этом выборе. Время собирать камни и стелить последнюю постель.

Камни побольше встали кругом у корней. Ложе из мха, лесных трав и хвои легло между ними.

— Будет мягко, как в руках матери.

С одеялом с материнской кровати в руках пришла в сарай.

— Не беспокойся, с козой тебя положу. Вам вместе теплей.

И собрав в узел углы, понесла к камням под сосной. Расправила, разгладила складки. Положила поверх одеяла лодочку деревянную, ложку из дома, ту что поменьше и костяной крючок. Подумала, поискала в кармане и добавила камень с дыркой, тот, что покрасивее.

Оставшийся день ушёл на то, чтобы закрыть тело камнями. Уже на закате Вара обошла могильный круг трижды против солнца, привычного хода жизни. Нужно ещё было назвать имя, провожая. Но имени Вара не знала.

— Я назвала тебя хозяйкой, и ты дала мне отдохнуть в твоём доме. Ты ждала, но дождалась только меня. Ты дала мне приют, я провожаю тебя. Я не знала твоего имени. Но теперь у тебя будет имя. Эйра. Покой. Милосердие. Оставайся с ним здесь, у своего порога. Твоё ожидание закончено, Эйра.

Вара вернулась в дом, забрала свои вещи и, вымазав косяки у дверей дома и сарая сажей, пошла прочь не оглядываясь. Кречет летел следом.

Жизнь

Жизнь в деревне шла своим чередом. Рыба приходила и уходила — то косяком серебристым чуть не прыгала на берег, то будто забывала дорогу в их фьорд. Сети рвались о подводные коряги и чинились мозолистыми и терпеливыми руками. Козы давали молоко — оно иногда кисло прямо в крынке, а иногда взбивалось в масло, густое и жёлтое, как жир кита.

Одни люди по-прежнему стороной обходили дом Ульфа, украдкой делая защитный жест. Другие — те, кто помнил мать Вары маленькой, — тихо сочувствовали. Всё как-то сглаживалось понемногу. Открытого проявления вражды или упрёков Уле больше не видел, никто уже не бросал камнями и не шипел «щучий братец» вслед. Старуха Лив ли этому помогла или Нойда Наста кому что нашептала в темноте своей избушки — неясно. А скорее всего, нрав самих деревенских, хоть и суровый от морского ветра и камня, не был злобливым. Зло — роскошь, которую здесь не могли себе позволить. Выживали сообща или погибали поодиночке.

Хотя Уле замечал перемены. Мальчишки теперь реже звали его в игры на берегу. Эйрик и вовсе сторонился его после драки, а встретив, отводил глаза и быстро сворачивал в сторону, будто Уле стал невидимкой, серой лужей на каменистой тропинке. Зато Лив его теперь привечала. У очень старых и малых, как оказалось, много общего: и те, и другие живут на краю большой жизни, наблюдая за ней со стороны. Одних ещё толком не приняли во взрослую жизнь, другие были уже слишком близко к своей последней лодке и тоже кормятся милостью поселения.

Если отец не брал Уле в ночное, тот шёл под вечер в избу Лив — помогал колоть лучину, таскал воду, а в обмен слушал сказки. Не те, что рассказывала когда-то Вара, переиначивая дедовы сюжеты. Другие — древние, странные, пахнущие не дымом, а сыростью болот и холодом ржавого железа. Мать его таких не знала. Она была из других мест, пришлая.

И деревня, что удивительно, приняла Марину хорошо, когда Ульф привёл новую жену, не выждав и года после смерти матери Вары. Поняли. Тяжёлое это горе для мужчины — потерять жену на сносях и остаться с малой дочкой на руках. Малышка требовала ухода, да пригляда, в море с собой не возьмёшь, на зимнюю валку леса тоже. Деревенские женщины не отказывали в помощи, но у каждой своих забот в достатке. Марина вписалась тихо, без суеты, как вплетается в старую сеть новая нить — крепко, незаметно, пока не станет её частью.

В доме Ульфа по-прежнему было смурно, так и не распогодилось после ухода Вары. Горьким напоминаем оставалось пустое место за столом, как недошитая детская рубашка, что на днях видел Уле у матери в сундуке. И иногда Уле, засыпая, слышал, как мать ворочается за занавеской, вздыхая. И звук этот был похож на скрежет якоря по дну — глухой, тяжёлый, бесконечный.

Вечером мать легла слишком рано, даже не стала шить. Шитьём своим она дорожила, находила для него время почти в любой день, даже когда с ног валилась от усталости. Вечерять сегодня Уле одному выходило, отец ещё раньше ушёл в ночное. Одному за столом невесело будет и потому дождавшись, когда вздохи матери сменятся ровным дыханием спящей, он сбежал к Лив.

— Ты чего пришёл, случилось что?

— Один не хотел есть.

— А Марина где?

— Спать легла, — ответил Уле, протягивая накрытую полотенцем миску Лив. — Я вот тут принёс.

— Мне уже жевать нечем, — усмехнулась Лив, заглянув под полотенце.

— А что же вы едите?

— Сказками питаюсь.

— Не может такого быть, — насупился Уле, отказываясь подыгрывать в нелепости, годной разве что для грудного младенца.

— А ты вот сядь за стол и послушай, тоже сыт будешь.

Уле поставил миску на стол, достал из кармана свою ложку, но есть не стал.

— Берите ложку, я один не буду.

Лив рассмеялась заливисто, как молодая девка. Но ложку принесла. И хлеб на стол положила.

— Расскажите про Варину мать.

— Нет, не к ночи, уж прости, в другой раз, — Лив крошила хлеб, мелко выщипывая мякоть из краюхи и крошки сыпала в миску. — Вот послушай, лучше, как рыбаки с того берега каменистого, где вода фьорда выходит к морю, змея ловили. Не огнедышащего, нет. Водяного, да придонного. Стерёг тот змей не золото, не железо звонкое, не камни цветные, а имена. Людские имена, что в рыбачьих душах жили, да в море падали и с лодок многовёсельных, и с утлых долблёнок.

Уле пронёс ложку мимо рта, помакуха потекла по рубашке.

— Заберёт он имя, — продолжала Лив, глядя на свои руки, хлебный мякиш мнущие. — И нет у человека ни прошлого, ни будущего. Становится тот рыбак пустым местом, ходит, ест, а сам как тень. Другие его не видят или не признают, принимают за пришлого незнакомца.

— Как так?

— А вот так. Вернётся такой рыбак без имени домой, а его на порог не пускают. Кто хлеба даст в обмен на рыбу, кто погонит. Такие рыбаки безымянные, если возвращались, не забыв где дом их, то всегда с уловом большим. Память какая-то оставалась у них, а их никто не помнил.

Старуха вертела свою ложку в руках, но еды не брала, задумалась.

— Кто-то из таких уходил в другие земли, чтобы душу себе не травить, не смотреть как дети их не признают, как мать чужими глазами мимо смотрит, да жена при живом муже в чужой дом уходит. Кто-то сгинул безвестно.

Лив зачерпнула размокшие крошки из миски и понесла их в рот.

— И много их было?

— Никто не знает, — ответила Лив, не донеся ложку до рта. — Но что точно известно, и прабабка мне об этом рассказывала, а она сама от своей матери слышала, что встретились как-то двое таких безымянных. И решили змея изловить.

Рот старухи мял мокрый хлеб, а Уле затаил дыхание.

— Лив, — не выдержал он. — Поймали змея?

— Любопытный ты, Уле, да скорый. А дело долгое было. Вдвоём змея не изловишь, сквозь сеть рыбацкую от проскочит. Железом его не возьмёшь, водой обтечёт вокруг любого ножа. Искали эти двое других таких же. Бродили по берегам фьорда от деревни к деревне. Выспрашивали, не видел ли кто чужих, таких же как они. Да чтобы, люди их не боялись, говорили они, что братьев ищут, в детстве потерянных, потому и не знают их лиц и имен, по малолетству своему не запомнили.

Лив задумалась, подперев щёку рукой с ложкой.

— Странная история, — нарушил молчание Уле. — Кто поверит, что лица своего родного не помнишь или имя забыл, каким бы маленьким не был.

— А им верили. Но не все.

— Вот и я говорю.

— Так бродили они долго, и в нашу деревню, прабабка говорит, заходили. И было тогда их уже четверо, как времен у года.

— А всего сколько набралось?

— А всего набралось их бесчисленное множество. Может кто и с именем к ним прибился, чтобы одному не мыкаться по миру, а может и нет. И были они разные: и молодые, и старики, и дети чуть постарше тебя.

— А что змей?

— А змей своими делами морскими занимался, на берег у него хода не было. Он не знал, что против него собираются люди.

— И поймали?!

— Опять торопишься. Им сначала решать пришлось, как его поймать. Собрались они на берегу и судили-рядили год, как им змея изловить, да что делать потом с ним.

— Придумали?

— А то. Сеть они сплели.

— Змей же сквозь сети пройдёт, ты сказала.

— Не простую сеть, не из нитей, а из собственных воспоминаний. Кто что помнил дорогого — первый снег, мамкин голос, смех сына, вкус первой ягоды — тот, то нитью и вязал к памятному другим. Сеть большая вышла. Весь фьорд перегородили, от берега до берега и до самого дна. И поволокли по двум берегам от моря вверх до самой вершины, что у ледника. Да и вытащили…

— И что со змеем стало.

— А ничего не стало. Потому как рыбаки эти безымянные удумали ему самое страшное наказание. Имя забрали. А его отпустили. Пусть живёт, как они жили, никем не помнимый, семьёй забытый. Потому как и у змея какие-то родичи должны быть.

Волосы у Уле сами собой зашевелились, от мысли, что случится с ним, если семья его забудет.

— А имена?

— Имена они себе не вернули. Потому что змеиное отобрали раньше, чем про свои вызнали. Горячила их обида. А с именем змея что стало, никто не ведает. Может разорвали на куски, да щукам скормили. И теперь в щуках плавает имя змея, во всех сразу, и в тоже время ни в одной из них его не найдёшь, пока всех не выловишь. И после этого случая каждая щука одним глазом на мир смотрит, а другим — в ту пустоту бездонную, где в безвременье память людская спрятана.

Помакуха в миске совсем простыла. Доедали её старуха с мальчишкой молча. И уже уходя, попрощавшись, Уле спросил:

— Про рыбаков безымянных ты недосказала. С ними что стало.

— Говорят, что поселились они внизу фьорда, у самого моря. Построили город большой, да жён себе привели новых. Так тот город и стоит там до сих пор.

Уле шёл домой совсем по тёмному, за сказкой время пробежало незаметно. Дома послушал дыхание матери, сполоснул миску и лёг спать.

Щука

Он видел воду. Не морскую, а чёрную, стоячую воду в глубоком колодце. Стенки были выложены странным камнем с медным отливом. Они шевелились, подрагивали, толкали друг друга гладкими боками. Но уложенные плотно, как в пчелиные соты, выпадывать и не думали. На дне колодца, сквозь толщу, тускло поблёскивал зелёный бок. Что-то знакомое и чужое одновременно.

Уле наклонился над срубом, гулко ударив ведром о край. Он не хотел бросать. Но сонная воля была сильнее. Ведро сорвалось вниз, веревка зашипела, выскальзывая из кулака и обжигая ладонь. Он вскрикнул и, перехватив второй рукой, изо всех сил потянул обратно.

Вода в ведре была тяжёлой, невероятно тяжёлой. Он тянул, упираясь босыми ногами в скользкую землю, чувствовал, как дрожат от натуги руки. И когда ведро показалось над водой, он увидел щучий хвост.

Когда ведро перевалило на край колодца, рыбина забилась, расплескивая чёрную воду. Щука изогнувшись выпрыгнула в воздух и, клацнув зубами, упала к ногам на землю. Её тело корежило агонией, хвост взбивал растоптанную грязь в пену. Ведро упало сверху, придавив рыбину.

Уле замер, выпустив веревку. Рыба умрёт без воды. Ему почему-то этого не хотелось.

Ведро снова ухнуло вниз в живой каменный круг. Вверх вернулся всплеск. И Уле снова упёрся пятками в землю, всем телом подался назад и потянул ведро, наматывая веревку на локоть.

Рыба билась у ног всё слабее, ведро шло наверх медленно. Уле казалось, что он вот-вот треснет где-то поперёк пупа, но он тянул. Заскрежетав, ведро зацепилось за камни внутри колодца. Уле чуть приспустил верёвку и снова потянул.

Что-то глухо стукнуло. Ещё раз и ещё. Камни, расшатавшись окончательно, прыгали со своих насиженных веками мест. Сыпались вниз, глухо ударяясь, и возвращали из колодца многократное эхо.

В дверь колотили.

— Ульф! Ульф!

Одеяло мокрой, тяжелой сетью сковало движение. Уле выкатился из кровати на пол и ещё не вынырнув до конца из сна, стряхивал его, мотая головой. И наконец, перебарывая себя, отпер ходившую под ударами ходуном дверь.

— Отец в ночном.

— Эйнар привёл лодку.

Улаф тёр глаза, тело штормило, и сначала он не мог понять о какой лодке речь.

«Отец!» — забился крик в груди, но так и не вырвался наружу. Уле бежал. В чём спал и открывал дверь дома, в том и бежал к берегу, босыми ногами оскальзываясь на холодных сырых камнях. Падал. Вставал. И снова падал. Длинная рубаха липла на холодный пот и грязь к телу, путала ноги.

На берегу галдели люди, сгрудившись вокруг чего-то. Уле пролез у них под ногами, схватился за борт и замер. Лодка была не отцова. На галечном пляже, уткнувшись бортом в сапоги людей, как старая собака тычется носом в ноги хозяину, лежала двухвесельная дори. С зеленым бортом. Пустая.

Уле смотрел на набегавшую волну, оглядывал берег вокруг и не решался поверить.

«Только не это, только не это.»

Пальцы вцепившиеся в борт свело от напряжения. Уле и хотел бы их разжать, но не мог. Он затряс лодку, на дне что-то громыхнув покатилось. Лодка была не пустой, в ней были вещи.

И тогда Уле завыл. Не детским плачем — низким, рвущимся из самой глубины живота звуком. Завыл, не как волки в тоске и безысходности, а голосами китов, зовущих друг друга: «Ауууа!»

Звук перекрыл все шёпоты, все пересуды. Он был настолько нечеловеческим, что разговоры вокруг разом смолкли. И люди инстинктивно отступили на шаг, образуя вокруг мальчика и Вариной лодки пустое кольцо. А Уле выл и тряс лодку, пытаясь отцепить от борта побелевшие пальцы. Ему никто не ответил. Только волна лениво накатила на гальку, омыла зелёный борт и отступила.

Круги

Три дня они ждали. Ждали, как ждут отлива после шторма — с окаменевшим сердцем и взглядом, прилипшим к береговой линии.

Когда Ульф утром пришёл без улова, деревню уже штормило. Ещё по дороге от берега к дому люди ему рассказали о найденной лодке. Рассказали ни по разу. Слова лились, шептали и громыхали. Эйнар нашел лодку Вары выше по течению, её несло к деревне. Не приведи он её, дори сама бы вскоре попалась кому из поселения на глаза. Пустая лодка и крик Уле всколыхнули страх. Замутили поселение.

Страх расходился кругами по деревне, как от брошенного в воду камня. Ульф слушал молча. Молча и зло. Не верил. Пока не переступил порог. Всклокоченный взгляд Уле и убранное Мариной место Вары за накрытым столом ему сказали больше.

Ульф стоял в дверях, не снимая куртки и глядя на стол. Марина поднялась со скамьи. Вытерла ладони о подол. Глаз не опускала, смотрела на мужа. Между ним был стол, на котором беззаботно плясали первые солнечные зайчики. Взгляды не встретились. Смотрели они по разному.

Ульф прошёл по комнате, молча собрал хлеб со стола в тряпку, зачерпнул флягу водой из ведра. Уле открыл рот. Закрыл. И, не спрашивая разрешения, натянул самую тёплую куртку и грубые башмаки.

— Верни ложку на стол, — бросил Ульф за спину и закрыл дверь.

Они шли вдоль берега, ведя лодку от мыса к мысу, всматриваясь в каждый зубец скал, в каждую подкову бухты, куда могло что-то выбросить. Они не говорили о том, что ищут. Говорить было нечего. Слова застревали в горле колючим комом. Уле смотрел на спину отца, на его руки, на кулаки, сжимающие рукоятки вёсел. Он пытался представить, как отец нашёл бы её. Что бы он сделал? Закричал бы? Но воображение отказывало, выдавая лишь пустую, леденящую картинку: пена, камни и больше ничего.

Когда они обходили дальнюю бухту за Чёрными Зубами, Ульф снова причалил. Уле не понял почему, но и не возражал. До этого они оба из лодки замечали что-то несуразное и высаживались посмотреть. И каждый раз это оказывался то ком водорослей, то бревно с тряпками или обрывками сетей. В этот раз Уле ничего не заметил. Отец отволок лодку от воды и пошёл вглубь. Уле потянулся следом, но через пару шагов споткнулся о скользкий камень и упал. Не больно. Просто силы кончились. Он сидел на мокрой гальке, чувствуя, как холод просачивается сквозь штанины и смотрел, как отец, не оборачиваясь, продолжает идти. Шаг. Ещё шаг. Потом тот остановился, будто вспомнив что-то, медленно повернулся. Его лицо в сером свете сумерек было похоже на одну из тех выветренных скал — все эмоции стёрты временем и непогодой, осталась только глубокая, бездонная трещина усталости вокруг глаз.

— Вставай, — сказал Ульф голосом, лишённым всякой окраски. — Идём домой.

Уле попытался возразить, но голос ушёл в неразборчивый шёпот.

— Домой, — повторил отец.

Для Уле они прозвучали не как приказ, а как констатация конца. Конца поисков и конца надежды, которую они оба, не признаваясь, носили в себе весь день.

— Нужно найти.

— Нет её здесь.

— Нужно найти и проводить.

Ульф посмотрел на сына.

— Мы идём домой, иначе некому будет её искать. Ты не ел весь день, сил нет. У меня тоже кончаются.

Уле кивнул, соглашаясь, и встал с гальки. Ноги, да и всё тело дрожали усталостью, в животе крутило голодом. Отец был прав, Вару никто искать кроме них не будет. Позовут нойду, проведут обряд отречения, чтобы Накк, забрав свою дань, не потянулся за остальными. Сожгут вещи Вары и имя больше не будут произносить вслух. И будет она как те рыбаки безымянные забыта всеми.

Обратно шли так же молча, гребли оба.

Лодка Вары всё ещё лежала на отшибе пляжа. Но кто-то оттащил её подальше от воды и накрыл старым парусом. Под серой тканью лодка выглядела как камень, такой же тяжелый, что давил душу Уле.

Он плёлся за отцом и думал о том, что последнее, что может сделать для Вары, это найти её тело, чтобы хотя бы имя осталось в семье.

По дороге к дому Уле теперь видел другое отношение. Как сосед, чинивший забор, замер и отвел глаза, когда они проходили. Как две женщины с ведрами разом замолкли, их шёпот оборвался на полуслове. Как дети, игравшие в камушки у соседнего дома, неуклюже разбежались, будто от чумного.

Дома пахло холодной золой и скисшей несъеденной похлёбкой. Марина не спала, лежала в кровати, задёрнув занавеску. Услышав их, она вышла. Замерла, прислонившись спиной к холодной печи. В её глазах мелькнул немой вопрос. Ульф лишь отрицательно мотнул головой, снял куртку и сел на лавку, уставившись в пустоту перед собой.

Марина ахнула, судорожно сглотнула и заметалась между печью и столом.

Сначала пришёл Эйнар. Он не зашёл в дом, постоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу. По дому загулял ветер из открытой двери.

— Ульф, — сказал он, не снимая шапки. — Лодка. Люди беспокоятся. Дети боятся подходить. Женщины шепчутся. Негоже ей там лежать.

— Куда ж её? — глухо спросил Ульф, не отрывая взгляда от пола.

— Знаешь куда, — ответил Эйнар. — Иль в море, иль на огонь. Пока не накликала новой беды.

— Она не накличет, — внезапно, вступилась Марина. — Она уже… её уже нет.

— Так оно! — оживился Эйнар. — Тем более надо дело довершить. Нельзя промеж миров болтаться. Накк разозлится, что дань взял, а отречения не дождался. Рыба уйдёт окончательно. Вон ты сам утром пришёл с пустыми руками.

— И раньше бывало.

— Это другое.

— Куда торопишься?

— Ей покоя не будет, и нам.

— А так вам хотя бы покой?

— И вам.

— Это всего лишь лодка.

— Лодка пустая. Утонула дочь твоя.

— Никому это неизвестно утонула или нет.

Марина положила на стол четыре ложки.

Эйнар ушёл. За Эйнаром пришли другие. Не толпой, нет. По одному, по двое. Люди менялись, слова нет. Ульф отмалчивался или односложно рычал отказ. От его молчания в избе становилось тесно, будто стены сдвигались с каждым новым визитом. Воздух густел от невысказанного, и дышать было тяжело, как будто залез в немытую старую бочку.

Но круги на воде расходились. Шёпот в деревне крепчал, превращаясь в гул. Взгляды, которые раньше были сочувственными или испуганными, теперь стали твёрдыми, требовательными. Даже те, кто тихо жалел семью, теперь говорили: «Надо, Ульф. Ради всех. Ради Уле».

Уле видел, как под этой тяжестью сгибается отец. Не физически — его спина оставалась прямой. Но что-то внутри, какая-то опора, давала трещину. Марина перестала выходить из дому, больше спала или лежала на кровати, тихо напевая какой-то обрывок старой песни, от которого мурашки бежали по коже.

Ульф и Уле ждали ещё несколько дней. Не сидели ровно на берегу, искали. Лодку Вары никто не трогал.

А на четвёртый день, когда солнце ещё и не думало показываться из-за свинцовых туч, а давление стало невыносимым, на пороге избы Ульфа появилась фигура, которую никто не ждал и увидеть. И это означало одно — конец всем спорам.

Дверь отворилась без стука, впустив ледяной воздух и прелый запах. Потянуло не просто сухой старой травой, как в доме у Лив, а той особой сырой затхлостью, что стоит в глубоких лесных расселинах, куда не добирается солнце. В проёме, опираясь на два посоха из корявых сучьев, стояла Нойда Наста. Она была похожа на оживший камень, укутанный в бесчисленные платки и покрывала. Её лицо, сморщенное, как прошлогоднее яблоко, было почти не видно, но два чёрных, невероятно живых глаза сверлили комнату, находя сначала Ульфа, потом Уле, потом снова возвращаясь к старшему мужчине в доме.

Непонятно как она дошла до их избы. Уле её никогда на улице не видел, думал всё, что проросла она своими одеялами и платками в пол дома. А как-то привиделось ему, что под полом эти тряпки ушли в землю, вплетая камни между своих шерстяных нитей.

Наста сделала шаг вперёд. Скрип половиц под её ногами прозвучал громче раската грома.

— Довольно кружить, Ульф, — проскрипел её голос, сухой и безжалостный, как шелест мёртвых листьев. — Довольно ждать у моря погоды. Круги эти не на воде — в головах у дураков. А ты не дурак. Ты знаешь.

Ульф поднялся с лавки. Казалось, он вырос на целую голову, столкнувшись лицом к лицу с этой древней, страшной силой.

— Что я знаю, Наста? — спросил он, и в его голосе впервые за эти дни прозвучала не усталость, а вызов.

— Знаешь, что нить не порвана, — она ткнула одним посохом в его грудь, чуть не сбив с ног. Но и сама чуть не упала. — Знаешь, что огонь не погас. Чувствуешь тут, — ещё один удар посохом, теперь в собственный лоб. — Или уже совсем ослеп от своего горя?

— Вара жива? — выдохнул Уле, не в силах сдержаться. Сердце в груди затрепетало, как пойманная птица.

Наста повернула к нему свой взор. Её глаза смягчились на долю мгновения, став просто очень старыми и очень печальными.

— Смотри сердцем, не одними глазами.

Слова ударились о душу, как ведро о камни колодца, и вернулись многократным эхом. Эхом Вариного смеха, когда она дразнила его за столом, её злостью, когда он портил сети, её сказками, что шёпотом, рассказывала длинными вечерами. И это всё было живым, такими не возвращаются воспоминания об умерших.

Уле стушевался, заробел, но спросил: — Зачем же они тогда требуют?

Нойда обвела взглядом избу, будто видя сквозь стены собравшуюся в мысленную толпу деревню.

— Потому что боятся. Боятся больше, чем любят. Боятся больше, чем знают. Хотят отрезать больное место, чтобы не болело всё тело. — Она снова повернулась к Ульфу. — Но если отрежешь живую ветвь, дерево сгниёт изнутри. И твой дом сгниёт, Ульф. И деревня эта, вся, до последней щепки. Нельзя отрекаться от живых.

— Что делать? — спросил Ульф просто. Вся его внутренняя окаменелость рассыпалась в песок перед очевидностью: последняя, самая суровая заступница поселения пришла не требовать обряда, а предотвратить его.

— Я сказала. Теперь ваша очередь выбирать. Держаться за живую дочь или уступить страху и похоронить всех заживо.

Она покачиваясь повернулась к выходу, её фигура снова казалась хрупкой и согбенной.

Дверь хлопнула за ней.

Ульф бросился следом. Не догнать и что-то выспросить ещё, а отвести домой. Или отнести, тут уже как получится.

Тропа

— Что такое имя. Что произойдёт если его потерять?

Вара отвела тяжелые ветки в сторону и отпустила.

— Шрууумп, — ветки хлестнули за спиной друг об друга.

— Вот мы рождаемся и нет у нас имени. Потом кто-то его даёт. Да, Хёдд?

— Хак!

Корявый лес всё тянулся и тянулся. Не закружил бы своим однообразием. Иногда попадались звериные тропы, но ходить по ним Вара не стала, когда увидела на одной очень крупные следы лап с пятью когтями. Продиралась поперёк леса, в сторону севера. Лес был узловытый, невысокий, перекрученный. Но плотный. Крыльев у неё нет, не перелететь на другую сторону. Вчера каменистая почва кончилась и пошла комариная болотина, которую она и пыталась сейчас обойти краем.

— Ты живёшь дальше, меняешься. Имя меняется. Не было у меня имени. Потом назвали Хавторой. А зовут Варой сейчас.

«Кто зовёт?» — кольнула мысль об отце и брате.

— В семье зовут, — откликнулось вслух у Вары, рука сама собой скрутила охранный жест.

«А Накк Хавторой зовёт», — откликнулось в голове.

Потерять здравый смысл ещё не хватало. Вот же. Обожгло изнутри, как в костёр двумя ногами прыгнула.

— Если б знать куда ведёт дорога…

Хёдд, круживший где-то впереди, резко спикировал и сел на покорёженную ветвь рядом с ней. Его глаза, чёрные и острые, смотрели не на неё, а куда-то в сторону, за деревья, что стояли плотнее друг к другу.

— Что там? — Вара насторожилась, рука легла на рукоять ножа.

Кречет взмахнул крылом, указывая. И тихо, почти беззвучно, щёлкнул клювом.

За деревьями была тропа. Не звериная — слишком ровная, слишком старая. Её почти поглотили мох и корни, но угадывалась рукотворность: кое-где виднелись плоские камни, уложенные в ряд. Она вела не на север, а на северо-восток, туда, где лес поднимался выше, ровнее и сгущался в сплошную стену из тёмного хвойного бурелома.

Такую тропу не видишь, пока не встанешь на неё ногами.

Вара сделала шаг на тропу. Камень под ногой дрогнул, глухо стукнув о соседний.

— Живой что ли? Что шевелишься? — Вара взглянула себе под ноги. — Кто тебя подрыл?

Хёдд слетел с ветки и сел ей на плечо, впиваясь когтями в куртку. Тропа вела вверх, задиралась. Теперь понятно становилось, почему лес казался вдалеке выше, они шли в гору. Ощущение, пружинящей под тонким слоем травы и корней, топи пропадало.

У вершины деревья расступились, открывая поляну странной формы, посыпанную мелкой, тёмной галькой. Поверх насыпи лежал огромный валун, покрытый лишайником цвета ржавчины и морской зелени.

Но не камень привлёк её внимание. За валуном, прислонённое к стволу мёртвой сосны, стояло нечто, от чего кровь отхлынула от лица.

Лодка. Вернее, то, что от неё осталось. Древесина почернела от времени, но форма угадывалась — узкая, лёгкая, с высоко задранным носом. Совсем не такая, как у рыбаков её деревни. Эта была выдолблена из цельного ствола. Таких толстых и ровных деревьев здесь не росло. А на борту лодки, несмотря на гниль, проступали резные узоры.

Вара подошла ближе, не веря своим глазам — те самые три переплетённые волны, что и на лестнице в чертог Йотуна. Она протянула руку, но не коснулась дерева.

— Чьи это волны? Йотуна или Накка. Как думаешь?

Кречет не ответил, сорвался вверх с плеча Вары, оставив новые рваные дырочки на ткани куртки. Он описал над поляной широкий круг и завис в воздухе, будто охраняя периметр или наблюдая за чем-то с высоты.

Вара коснулась резьбы. Кроме волны были другие знаки, но они не читались, время и гниль стёрли часть линий. Знаков таких Вара не знала и не видела раньше. Она медленно обошла лодку. С противоположного борта гниль была меньше. Там, под слоем серого лишайника, угадывались другие начертания. Она осторожно соскребла хрупкие пластинки ногтем. Проступили линии — не резьба, а что-то вроде рисунка, выжженного или продавленного в древесине. Похоже, что с обоих бортов рисунки были одинаковые. А значит, всё равно непонятными.

— Как ты сюда попала лодка? Кто-то тебя сюда притащил или кто-то здесь жил.

Она отступила от лодки и осмотрела поляну. Валун был огромным, вросшим в землю, но слишком ровным. Словно его не катила ледниковая река, а поставили. Аккуратно. Намеренно.

— Подвинься, — попросила Вара камень. — Открой дверь.

Ничего. Камень лежал как лежал. Хёдд спустился и сел на самый его верх, наблюдая.

Вара нахмурилась. Она сделала шаг назад, чтобы окинуть взглядом всю композицию: лодка прислонена к мёртвой сосне, камень лежит напротив, поляна почти круглая. А камень не в центре.

И тут её взгляд упал на землю между лодкой и камнем. Галька там лежала не так, как везде. Она опустилась на колени и стала разгребать холодные, влажные камешки руками. Под галькой был тёмный, плотный грунт. А из земли торчала скоба. Вара стала разрывать землю вокруг скобы. Плоский, гладкий камень цвета тёмного мёда. С железной скобой, вросшей в него так плотно, будто они срослись в единое целое ещё при рождении камня.

Люк.

Вара замерла, дыхание перехватило. Вот он. Вход. Она не ошиблась. Кто-то здесь жил или что-то прятал. И лодку сюда приволок. А потом куда-то пропал. Давно. Даже лодка сгнила и поросла лишайником.

Она схватилась за скобу. Металл был холодным, но не ржавым — тёмным, матовым. Она потянула. Ничего. Упёрлась ногами и навалилась всем весом. Мыщцы спины и плеч напряглись до боли.

Скоба не дрогнула.

Она отпустила её, тяжело дыша. Не хватает силы. Или… не так нужно.

«Может попросить открыться?»

— Дверь, откройся. Если ты дом, пусти переночевать. Буду гостем.

— Кхаа.

Гладкий камень со скрежетом поехал в сторону, сгребая сугробом гальку и грунт на поляне.

— Ты видел? — Вара ликовала, призывая кречеты в свидетели.

— Ха!

— Вот тебе и ха. Это дом!

Под камнем показалась чёрная, бездонная щель. Из неё тянуло воздухом — не запахом гнили или сырой земли, а странной, терпкой свежестью, пахнущей глубиной и чем-то вроде сушёных водорослей и соли. Крышка-дверь замерла. Вара побродила кругом хода, подобрала палку под деревьями и ткнула несколько раз в щель.

Палка глухо стукнулась о камень раз, другой.

— Ступени вроде. Пойдём?

Кречет мотнул головой.

— Пойдём.

Кречет издал короткий, протестующий звук

— Боишься? — спросила Вара. — И я боюсь. Но пойдём. Вместе в темноте не так страшно.

Вниз уходила не яма, а, действительно, лестница. Вырубленная в самой скале, узкая, крутая. Ступени были стёртыми, будто по ним прошлись тысячи раз, но недавно — на них не было ни пыли, ни мха. Снизу поднимался свежий воздух, как будто далеко внизу течёт вода или дышит что-то огромное.

Под землёй текли воды. Бежала мимо последней ступени тёмная речушка. Журчала и несла вглубь кургана холодные воды. Не очень глубокая, Вара палкой нащупала дно. Не очень широкая, в пару шагов. Свод на головой был невысоким, а дальше вниз по реке и вовсе спускался до уровня плеч. И что понравилось Варе, тут не было темно. Слабо светились сами стены, не ровным покровом, а жилками-всполохами бежали по камню. Кречет сидел на плече и крутил головой во все стороны, как и Вара осматриваясь.

Потоптавшись и привыкунув к тусклому свечению, Вара перетянула полупустую сумку на грудь и открыла её.

— Может в сумке посидишь пока? — обратилась она к Хёдду.

Кречету, похоже и на плече было удобно, он лишь переступил с ноги на ногу, оцарапав когтями кожу через ткань куртки.

— Нам на другую сторону перейти нужно. Посмотрим что там. Ноги бы не замочить.

Она ещё раз пригляделась, вроде, действительно близко, и перепрыгнула на другой берег подземной речушки.

Камень под ногами везде был чистым, как будто с метлой тут кто-то ходил недавно. На жилище мало похоже, на могильный курган тоже не очень. Ни вещей, ни костей никаких не видно. Стены светятся. Вода бежит, шепчет что-то.

— Вроде всё обошли.

— Кха.

Вара села на корточки, зачерпнула воду в ладони и поднесла к губам. От холода заломило зубы. Она сделала ещё глоток. И тут услышала шёпот.

То ли он шёл от воды, то ли зашептало прямо в голове звуками, похожими на пену, лопающуюся между камней, на скрежет гальки под волной, на тихий свист ветра в расщелинах скал. Но в этом хаосе была ритмичность. Повторяющийся рисунок, как узор на кайме платка — ромбы, кресты, зигзаги — или как на бортах лодки у сухой сосны — непонятные знаки и волны.

Вара замерла с мокрыми ладонями у лица, не дыша. Шёпот нарастал, становясь не громче, а гуще, плотнее. Казалось, его произносят не одни уста, а будто множество людей заговорили разом — каждый камень в стене шептал, каждая струйка воды, сам воздух в лёгких. И сквозь этот многоголосый гул пробилось понятное слово, легло поверх.

Голос этот был похож на хруст льдин, на шуршание гальки под ногой, на гул в пустой раковине. В нём не было ни угрозы, ни обещания. Только пустота, сформированная в звук. Ожидание ответа.

— Хав-то-ра.

Вара медленно опустила руки. Вода с её пальцев капала в ручей, и каждая капля отзывалась в шепоте тихим звуком, будто падая на натянутую струну.

— Кто зовёт?

Шёпот затих на миг, будто прислушиваясь. Потом снова полился, но теперь в нём угадывалась горькая интонация, тысячелетняя усталость.

— Я… то, что осталось… когда перестали звать. Тень от звука. Эхо без голоса.

Вода в ручье вдруг заблестела ярче. Не от свечения стен — изнутри потока. В его струях замелькали отсветы, как будто далеко внизу, под землёй, плыли фосфоресцирующие медузы или горели подводные звёзды.

— Ты пьёшь мою память. Что ты ищешь?

— Имя, — прошептала Вара, и это слово прозвучало здесь так же неуместно, как попытка поймать сетью туман.

Глубокий, вибрирующий гул прокатился по пещере. Стены задрожали, и светящиеся жилки вспыхнули ярче.

— Имя не вещь, которую можно потерять и найти. Имя — это песня, которую поют тебе в ответ. Или о тебе своим детям. Иди по реке. Все имена уносит вода. И помнимые, и забытые.

Вара не двинулась с места. Хёдд на её плече ощетинился, издал короткий, гортанный звук — не испуг, предупреждение.

— Куда идти? — спросила она. — Вниз по течению? Против?

— Туда, — голос стал тише, словно утекал вместе с водой. — Море возвращает всё, что берёт.

Голос ушёл, а неразборчивый шум остался. Спрашивать больше не о чем. Она прошла вдоль берега несколько шагов вниз по течению. Потолок опускался, стены сжимались. Пришлось пригнуться, потом ползти на четвереньках, перебирая руками по скользкому, холодному камню. Хёдд спрыгнул с плеча и пошёл впереди, переваливаясь с лапы на лапу — крылья расправлять было негде.

— Не нравится мне это, — прошептала Вара, хотя никто, кроме кречета, её не слышал.

Они выбрались в небольшой зал, где потолок снова поднялся настолько, что можно было выпрямиться. И здесь Вара остановилась.

В центре зала, на гладком каменном постаменте, лежала вещь, которую она никак не ожидала здесь увидеть.

Обычная деревянная ложка. Таких в каждой избе по десятку. Вырезана грубовато, но ладно — черенок чуть изогнут, чтобы лежал в ладони, края чашечки сбиты годами.

Вара подошла ближе. Ложка была старой. Очень старой. Но не от времени — от использования. Её гладили тысячи пальцев, её обжигала горячая похлёбка, её облизывали дети. И здесь, в этой каменной тишине, она лежала, ожидая.

Вара опустилась на колени, разглядывая ложку. Мокрые штаны неприятно липли к ногам, жгли холодом от камня. Протянула руку и отдёрнула.

За спиной зашумело. Вара оглянулась на шум, и увидела, как та пошла волнами. Грот, по которому она только что проползла, выплёвывал воду в зал. Толчок, ещё толчок и покрыло ботинки. Хёдд крикнул, подпрыгнул. Вара метнулась взглядом по стенам. Второй выход — ещё ниже того, по которому она пришла. Вода прибывала. Ложка поплыла.

Плевки из грота прекратились, но вода прибывала медленным, неумолимым подъёмом, как прилив в закрытой бухте.

— Выход! — крикнула она кречету, но Хёдд уже рванул к противоположной стене, к низкому, почти затопленному лазу, откуда тянуло сквозняком.

Вара бросилась за ним. Запнулась, шлёпнулась на живот и покатилась с потоком в тунель. Хёдд — белый клок в черноте, мелькнул впереди и пропал. Вода закипела, снова пошла толчками, уволакивая за собой. Мимо пронеслась ложка.

Тусклое свечение стен погасло, будто кто-то задул свечу.

Вара перестала понимать, где верх, где низ. Её крутило, швыряло о камни, холод пробрался под одежду, сжал рёбра, высосал тепло. Она задержала дыхание — отец учил: не паникуй, вода вытолкнет. Но это была не вода фьорда. Не та вода, что знала она с детства. Эта текла не по законам моря и приливов. Она тащила под землёй сквозь камень. И несла туда, где не было воздуха.

Вара ударилась плечом о выступ, потом головой — до кругов в глазах, лёгкие рвануло судорогой. Воздух кончался. Грудь разрывало желанием вдохнуть, глотнуть, наполниться — но там, снаружи, была только вода.

«Всплывай, всплывай,» — застучало в голове.

Но потолок был над головой — или под ногами? — и воды стало больше, чем камня.

Она начала задыхаться. Рот раскрылся сам собой — и в лёгкие хлынул холод, острый, как осколки льда. Вара забилась, захлебнулась, снова — и вдруг перестала чувствовать тело. Только голову. Мысль. Последнюю, ясную, как крючок во рту рыбы:

«Я не сказала Уле, что не сержусь на него».