Щучий обручник

Глава 1. Щука

Ладия, город Кошкин, 24 мая 7111 года от сотворения Мира, суббота

Речка Горюшка была дурная.

Прозвана так за то, что воды в ней к лету оставалось точно слез девичьих, зато с любым дождем она мнила себя океаном, затопляла хлипкие мосточки и стремилась поглотить весь город. Город, конечно, был умнее, и давно уже близ берегов не строился, только между Вознесенской и Торговой сторонами приходилось тогда сообщаться лодками.

— Она, поди, уже деньки считает, чтобы меня к юбке привязать, — безусый Мирон досадливо хлопнул рукой по воде.

Переправщик напротив него размеренно кланялся с веслами, доставляя двух принаряженных молодцев к торгу. Жилы вздувались на шее гребца в такт плеску за бортами плоскодонки.

После ночного ливня Горюшка еще была свежа и полноводна — через седмицу снова обернется затхлым ручейком. Ивы аккуратно вынут свои ветки из омутов и еще долго будут с брезгливостью стряхивать пенные капли. Одни рыбаки не досадовали — проросли по берегам, точно крепкие грибы в картузах, и только успевали вздергивать лихие удочки.

— Еще не сватался, а под каблук попасть уже страшишься? — поддел дружка Адриан, смеясь белозубо и юно.

Мирон, младший наследник славного купеческого рода, не находил в себе такого легконравия.

— Скалься, бездельник! — зыркнул он с упреком. — Тебя-то, сиротинушку, никто насильно не окрутит. А меня брат заест, покуда мы с Кириносами не сроднимся.

— Конкурентов, как известно, предпочтительнее миром проглотить, — покивал Адриан с пониманием, хотя сам от серьезной торговли держался подальше.

Род Мирона Галита, напротив, пользовался званием купцов первой гильдии и учинял себе все новые заботы — самым доходным производством семьи были ткани, но кругом открывались или подминались горсти мелких предприятий, от свечного завода до бань.

— Конкуренты? — поморщился Мирон. — Так, прозывание одно. Станки их давно устарели — нужно на гиарские менять, а им уже и не на что. Ткут на бабьей рухляди по метру в год, и скоро вовсе разорятся.

Семья его невесты состояла из нее самой и будущего тестя, купца второй гильдии. Оборотистостью Дамиан Киринос мало впечатлял и хранил бестолковую верность добротному здешнему льну. Конечно, когда-то лен привел его к солидному достатку, но он же раньше времени губительно расхолодил. Отяжелевший и чинный купец пропустил час наращивать объемы, пренебрег закупкой шелков или иных диковинок чужой земли. Мирон с усмешкой представлял, как Дамиан теперь кусал себя за локти, глядя на ловких братьев Галитов и перечни своих долгов. Зато полотна тот от века красил сам, устроив дело тонко и со знанием.

— Красильня, впрочем, у них отличная, — признал и Мирон без охоты. — Оттого батюшка, жив был, придумал с ними слиться. Как он в могилу сошел (царствие небесное), я уж поверил — забудем. Куда! Брат чуть дела перенял — бросился им наши чаяния подтвердить. Сам холостой, но отдуваться все равно меня поставил.

В глазах Мирона серой мутью плескалось отражение реки — на трепет жениха в день ожидаемого сватовства эта картина походила мало. Он редко видел в городе невесту, и эти встречи не растревожили его покой. Знаком он был с девицами и краше, и приветливей, что будили задор в молодецкой крови — с такими сам в долгу не оставался. После свадьбы брат, пожалуй, велит поуняться.

— Не убивайся, может, повезет — она сама еще тебе откажет! — утешил Адриан. Улыбка рвалась из молодца против его воли.

Мирон обернулся к нему удивленно.

— Не вовсе же она умом тугая — без нашего подспорья они по миру пойдут. Да и любая девка от пелен о свадьбе грезит.

Молодец уселся попрямее, намекая заодно: заполучить в мужья его — тем более подарок. С вытянутой шеей он стал походить на журавля в расшитой красной шапке — впрочем, в самом деле не последнего среди свободных кошкинских купцов. Ликом без особенных изъянов, ко всему — с доходом, а звонкая монета притягательнее правильного носа. Вот и «конкурент» отдает ему дочь не за русые кудри.

— Варвара тебе в этом признавалась? — с душою забавлялся Адриан.

Он преотлично знал — Мирон с невестой сроду не беседовал. Зачем тому было возиться? Вопрос давно улажен между главами семей. Осталось только нынче отыграть всю церемонию со свахой и нацепить Варваре в обещание кольцо.

Мирон поднял руку от воды и повертел перед приятелем. Мизинец тяготился перстнем: широким, золотым, с алым сияющим камнем. Девице такой только на большом пальце и носить, чтобы сразу видели — не батюшкин гостинец, а знак от обручника. По нему весь город возьмется судить, богат ли жених и сильно ли прочим девицам невесте завидовать. С мироновым колечком выходило, что от тоски им можно даже зеленеть.

— Яхонт в золоте горит! — кисло похвалился он. — Какая устоит? Им одним любую можно заманить, не то, что худосочную Варвару.

По тону слышалось, что примечательный жених не прочь еще повыбирать, кого заманивать: Кошкин — город бойкий и красавицами ладными исполнен до краев. На том же базаре, куда и плывут — каких только голубок не встретишь!

Мирону же теперь там только на ряды мучные любоваться: свататься никак нельзя без пряников — они обещают невесте медовую жизнь. На деле, ясно, сладкой она будет ровно пока пряники не кончатся — да кто же с вековым укладом спорит! Мирон с дружком теперь и шли набрать съестных гостинцев, а брат со свахою их станут ждать близ невестиного терема, с ларями прочих обязательных даров.

— Чем тебе Варвара не годится? Девка как девка, не горбата, не ряба, — по справедливости напомнил Адриан.

Лодка уже перешла середину разлива реки, и каждый мах весла отмеривал обратный счет мироновой свободы. Молодец подумал о смурной девице, от которой теперь никуда, и снова с отвращением ударил речку по спине.

— Не по норову мне! Рыба снулая, — означил он и тут же охнул, свешиваясь с борта. — Кольцо!

Перевозчик замер против него с поднятыми веслами.

— Вот пропасть! — жених пуще пригнулся к воде, мало что не опрокидывая лодку. — С пальца уронил!

Перстень еще миг ему был виден — тонул неспешно, точно дразня ротозея. Мирон уже нацелился отправить перевозчика за ним (не самому же кафтан раззолоченный портить!), когда из-под лодки царственно выплыла щука, открыла пасть, заглатывая дар, и устремилась прочь от вопля ошалевшего Мирона.

— Съела! — не поверил он, враз теряя щучий хвост из виду.

Посмотрел вдоль воды, обернулся на приятеля и в гневе покраснел — Адриан чуть не плакал от смеха.

— Ох и ловок ты, Мирон! Я бы не придумал!

— Чего ты?

— Нашел, как от Варвары увильнуть! Щуку предпочел! Она-то как тебе — не снулая?

Мирон сверкнул сердитыми очами.

— Дураку и горе — смех, — огрызнулся он и сжал кулак, пообещавши: — Следом сброшу!

— Я и сам упаду! — хохотал Адриан. — Знатно ты ушел от свадьбы!

— Свататься и без кольца можно, по-старому.

— Куда тебе свататься? — Адриан уже промакивал ресницы рукавом. — Твоя невеста кольцо приняла и ушла восвояси. Теперь ты, Мирон, этой щуке обручник! Нельзя тебе с другою под венец!

Мирон сердечно дал приятелю затрещину по шапке — тот только пуще веселел и потешался.

— Ты ей кланяйся еще, что не вернула! Помнишь легенду элланскую? — молодец вскочил от крайнего избытка чувств.

Мирон еще искал глазами щуку, но та давно оставила шумливый круг.

— Уймись! — шикнул еще раз, но без толку.

— Ты слушай! — Адриан так патетично поднял руку, что уши навострил даже гребец. — Жил в южной ветхой древности правитель — столь удачливый во всяком начинании, что сами боги извелись от зависти к нему.

При поминании богов плечистый перевозчик усмехнулся недоверчиво, но Адриан только добавил пафоса, поставив ногу на щербатую скамью.

— Друг (друзья — мудрейшие мужи, заметь!) советовал ему расстаться с дорогим кольцом, отдав его им в жертву для смирения. Правитель внял, но боги дар не приняли: кольцо нашлось внутри огромной рыбы, а сам он скоро был низвергнут и убит! Смерть его была жестока и люта, — последнее сказитель произнес с особым смаком и уронил трагичную ладонь.

— Скоморох, — закатил очи Мирон, хотя уже без прежней злости.

— Утешили тебя мои слова? — обернулся лицедей, довольный выходом.

— Советуешь мне веселиться о потере?

— Умнее не придумать ничего — не будешь ты теперь нырять за нею? Или пойдешь искать по белу свету, изнашивать семь пар серебряных сапог?

Серебряные сапоги звучали неудобно — да и колечко вряд ли стоило подобных жертв. Вещица дорогая, но даже не чарованная, и не о чем здесь было бабьи нюни распускать. В конце концов, не он ли только что хвалился при свидетелях достатком?

— Так что ж! — Мирон встал рядом в лодке и широко провел рукой над мутною Горюшкою. — Пускай с этим кольцом по просторам гуляет моя молодецкая воля! Женюсь-то женюсь — а Варваре она не достанется!

Несколько правильных слов — и потеря уже самому показалась удачей! Адриан согласно хлопнул друга по плечу, и оба замерли: любуйтесь! Вот мы — свободные и ладные, посредине речной широты с отражением неба!

— Налегай — бросил перевозчику Мирон. — Скоро на базар не протолкнемся.

Гребец ожил, и весла замелькали крыльями, неся повеселевшего Мирона к сладким пряникам для тошного обряда.

Причалы Горюшка закрыла, так что лодкой пристали к отлогому краю, где хотя бы не топорщились кусты из-под воды. Мирон первым вылез на широкое бревно, прошел осторожно по мокрой коре и соскочил на траву, устремляясь к торговым рядам, гомонящим чуть дальше от берега. Склизская с ночного ливня почва требовала всей внимательности, иначе можно было замарать сафьян сапог, а то и улететь обратно в реку. Не нависай над ним такой опасности, Мирон расслышал бы, как сотней метров дальше по течению довольно крякнул молодой рыбак. Радугой согнулась его удочка, вытягивая знатную коричневую щуку.

— Здорова! — с одобрением пошлепал он блестящий рыбий бок. — Весу в тебе, красавица, на половину серебрушки будет!

С кольцом во чреве острозубая «красавица» тянула на десяток золотых, но, не иначе как из мелочного мщения, ловцу она об этом не сказала.

Глава 2. Пряники и прочие подарки

В Кошкине 24 мая, суббота

Базар не вошел еще в силу по раннему утру, но далеко уже не пустовал. Съестные ряды с козырьками — мучные, молочные, зеленые, мясные — заполнялись торговцами сразу. Хозяйки и наемные кухарки приходили первыми, так что среди снеди от зари шел беспрерывный женский торг. Кожевенные, деревянные, ювелирные — эти оживали после, когда к базару выплывали основательные мужики да горожане побогаче. За цену тогда начинали бодаться басами, сдвигая широкие брови и долго ворча.

Нынче Мирон и Адриан вышагивали, будучи весьма заметны в этом преимущественно бабьем царстве. В ярких кафтанах к сватовству, они выделялись особенной статью, и Мирон мало волновался не только о вороватой пронырливой щуке, но и о настоящей невесте Варваре. Его приятель вовсе наподмигивался так, что глаз уже задергался и против воли — он и не думал обласкать вниманием старуху с горой прошлогоднего лука. Та улыбнулась, махнувши рукой, и Адриан второпях отвернулся.

— Я гляжу, ты сделался совсем непривередлив, — не упустил сказать приметливый Мирон.

— У нее хотя бы в рукавах не плавники, — вернул тотчас приятель.

Мирон быстро посмотрел ему в лицо, но Адриан кивнул успокоительно.

— Не трясись, никому не скажу. Не враг же я тебе, чтобы полезное для дела сватовство испортить, — он не стерпел и снова прищурился хитро: — Только ты сам рассуди — может, щука и лучше? Она, должно быть, вовсе не ревнивая…

— За ней красильню не дают, — напомнил Мирон, огибая развалы.

Перед торговыми рядами основались кустари из ближних сел. За стол им было нечем уплатить, так что прямо на утрамбованной лаптями площади горами выросли корзины, горшки, резные ложки и прочая мелкая утварь. Один обтрепанный торговец детскими свистульками дул в расписную птичку, поминутно отнимая ее ото рта и крича:

— Чадо дудкой отвлеки — целы локти и горшки!

— И пирог не тронут — только уши стонут, — дополнил Адриан.

— Выгоняй играть во двор, под соседский под забор, — благоразумно подсказал Мирон.

Пересмешничая, он не забыл присмотрется к молочному ряду хозяйственным оком. За самым широким столом суетился опрятный мужик, отмеряя крынку жирного масла для щуплой девицы, по виду, помощницы чьей-то кухарки. Мирон ему отправил одобрительный кивок — стол держали они с братом, и не мешало лишний раз проверить, с раннего ли утра их работник на посту. Работник был усерден, и дела братьев Галит учинялись хорошо.

Мучные ряды гудели и без помощи свистулек, только пряничница в нем была пока одна. Она отличалась юностью и приятным для взора румянцем, хотя и дремала, улегшись на локоть щекой.

Адриан забавы ради потянул к себе ржаной печатный пряник с краю. Платок немедля вскинулся от локтя.

— Две медных луны за такой! — прощебетала белолицая торговка.

Быстрыми пальцами спрятала пряди, что выскользнули в дреме, и привычно откинула косу за спину. Мирон уже к ней присмотрелся, но Адриан нещадно оттеснил приятеля — дважды жених, так пусть не лезет! Оценил блестящие глазурью пряники и цокнул звонко, впрочем, глядя на девицу:

— Экая сладость! И как тебя отец к базару отпускает?

— Разве кто меня обидит? — улыбнулась она доверчиво.

Прихваченный товар Адриан весело вернул на стол, зато торговку стал рассматривать с удвоенным вниманием.

— Народ здесь ходит разный, — поделился он.

— Я не из страшливых, — дрогнуло круглое плечико с вышивкой. Пряничница знала: против девичьей приветливости молодцы не очень-то торгуются, даже напротив — щеголяют кошелем. И батюшка про то отлично помнил, за тем и ставил дочь вместо себя, косматого да хмурого.

— А все же такой красе и защита нужна, — тянул Адриан, наклоняясь будто над прилавком, а на деле все больше к платочку. Тот не отстранился.

— Ох, нужна, — девица опустила очи с видом совершенного смирения. — А то зевнешь разок — так уже пряники воруют.

Эту картинную наивность, сжалившись, растолковала дородная калачница за лавкой справа.

— При ней тут брат старшой, — она кивнула на кузнечные ряды. — Кочергу руками гнет. Так что ты не шали, простота.

Адриан выпрямился и на всякий случай отодвинул возвращенный им пряник подальше.

— Стало быть, и волноваться не о чем! — с великой живостью одобрил он и глянул на Мирона, приглашая: — Выбирай, это тебе нынче надо.

Мирон подступил. Чем больше он с придиркою смотрель на пряники, тем более ему казалось, что он их совершенно разлюбил. Бело-коричневые мишки, лошадки и домики пахли несвободой, хотя и таили варенье внутри. Молодец окинул взором весь товар и собрался уже спросить про экземпляр побольше, когда чей-то палец ткнул его болезненно между лопаток.

Мирон, серчая, обернулся, но тотчас мрачно подавил свой гнев — обидчиком его оказался бесноватый Мычун.

Тощий, прикрытый лишь лохмотьями, секунду он тупо смотрел, потом вдруг втянул щеки, закусил их изнутри зубами и старательно вытянул к Мирону язвенные губы. Несколько раз ими шлепнул, глядя в глаза, и повалился в пыль от беззвучного, икающего хохота.

— Поди к себе, — брезгливо толкнул его сапогом Адриан.

Бесноватый катался по земле, полуголый, в огрызках веревки на руках, но очень довольный проказой. Люди вздохнули, обходя его без интереса — что с безумца взять?

Мирон не сказал ничего — так и застыл, онемев на мгновение. Он один здесь понял соль насмешки Мычуна: тот ласкался к нему в виде рыбы-невесты. Видеть потерю кольца бесноватый, конечно, не мог, только ведают нечистые духи побольше людей — тем и страшны. Дикие глаза снова поймали «щучьего обручника» и губы противно зашлепали.

Адриан поднял бесноватого за локоть на нетвердые ноги и как осла повел от лавки прочь. Тот оглядывался часто на застывшего Мирона, скалился ему и хлопал жидкими ресницами, но не вырывался.

У левого края базара был врыт дубовый столб, куда по праздникам сажали петуха и отправляли молодцев соревноваться в ловкости: кто добудет себе к ужину горластого? Столб лоснился от мужских вспотевших рук, стыдился за их грубые рисунки на боках, а в безветрие пах всеми местными собаками.

В будни при этом столбе и жил бесноватый Мычун, бывший местный сапожник. Возраст он имел невнятный, но был уже не юн и как будто не дряхл. Мешал всем ужасно, только утащеный для безопасности за город обретал такую ярость, что кошкинцы смирились и с рынка несчастного больше не гнали. Одно время полагали и блаженным, но на иконы он выказывал хулу, так что пришлось признать лукавую природу духа, в нем сидящего. Тогда его стали привязывать на длинную веревку ко столбу, чтобы не бил товар на рынке днем, но горожане все равно его жалели и отдавали краюхи. Чаще он выбрасывал их в пыль, но порою вдруг садился у столба и тихо ел, трясясь от пробудившегося голода.

К ночи Мычун почти всегда отгрызал веревку и шел по дворам. Будил всех псов, блеял и хохотал, а утром — возвращался к рынку, точно его туда тянуло волоком. Говорили, у него на Лесной стороне еще стояла ветхая изба, только он уже к ней и дорогу не помнил. Если попадал под крестный ход, попы кропили его водой в надежде на Божию милость. Мычун жегся, извивался, но всерьез это лекарство его беса не брало.

«Дух в нем из сильных, — со знанием сочувствовали бабки. — Видать, грешил. Должно быть, даже в праздники работал.»

За что бы ни случилось наказание, Мычун платил уже давно и страшно. Нынче, вновь лишенный воли, он потащился с Адрианом по базару, глядя на большие пальцы своих ног.

— Чадо дудкой отвлеки!.. — продавец разномастных свистулек все еще старался громче всех.

Внезапно, впервые за день, на его залежалый товар отыскался охотник: Мычун воспрял, метнулся с новой силой, выхватил глиняную птичку и далеко засунул ее в рот. Подул старательно, выпучивая красные глаза, но звонкой трели из него не вышло.

— Эй! — возопил обокраденный птичник. — Совсем сдурел? Кто после тебя позарится!

Злился не зря — слишком уж много здесь свидетелей тому, как свистульку обслюнявил бесноватый. Тихонечко прополоснуть и все-таки продать — уже не выйдет.

— Давно бы тебя в реку, — птичник пнул его под ноги. — Гниль ходячая!

Занятый свистулькой, Мычун не ждал и не успел отпрыгнуть. Рухнул опять, но и добычу изо рта не выпустил. Птичник примерился добавить, но Адриан вдруг возник между ними с усмешкой:

— Ты, богатырь, еще на овцах силой покрасуйся.

— Мимо шевелись, защитник! — толкнулся торговец плечом.

Молодец отряхнул рукав на месте стычки и снисходительно вздохнул:

— Тебя же от позора берегу.

Люди сейчас же забыли весь торг. Мало кто желал бы иметь дело с Мычуном, но и пинать его в Кошкине было не принято. Перегнешь — не забудут вовек. Мужик отступил, но скривился свирепо:

— Не ты, поди, в накладе!

Адриан не без сладкого чувства отметил застывший базар — представления ждали с охотой. Чуть-чуть импровизации — и эпизод еще седмицу станут обсуждать! Прищурясь, молодец стал зримо веселеть и потащил кошель из пояса.

— А дай-ка ты и мне свои пищалки.

Птичник гневно выдохнул, однако, на ладони редкого покупщика сверкнуло серебро. Гордость торговца прихлопнуло то ли умом, то ли жадностью.

— Какую тебе? — уточнил неохотно.

Поднял корзину пузатых фигурок и хмуро сунул молодцу под нос: выбирай, не тяни. Адриан выбирать и не думал.

— Все! — звонко бросил он и в самом деле выхватил корзину. — Держи вот.

О руку птичника холодной тяжестью ударили монеты. Адриан их не трудился пересчитывать — знал, что отсыпал с лихвой за грошовый товар. Мужик остервенело вскинулся на молодого богатея, но тотчас прикусил губу и отшагнул, смолчавши. Зрители одобрили — они не обманулись в ожиданиях! — но это был еще весь финал. Адриан вторично вынул бесноватого из пыли, глянул в странное бесчеловечное лицо и вдруг вручил ему корзину:

— На, владей!

Мычун вцепился в нее весь и завращал глазами. Из его рта еще торчала первая свистулька, и он совсем не понимал, что с нею делать. В очах, однако, на секунду проступило что-то ясное. Адриан улыбнулся довольно и даже братски хлопнул по костлявому плечу:

— Пойдем, медоголосый.

Птичник громко произвел обоих в идиоты. Мычун зашагал, обнимая корзину, до боли в щеках выдувая из крашеной глины стенанья и хрипы. Народ их провожал, точно заезжий цирк — похвальным смехом. Вслед поднялись пересуды, и никому не было дела, что одна девица с тоненькой каштановой косой сложила руки у груди и созерцала спину Адриана в истинном благоговении.

Мирон тоже не мог отвести от них взор.

— Какой тебе надо?

— Чего? — сказал он.

— Какой желаешь пряник, славный молодец? — терпеливо повторила ему пряничница за прилавком.

Глядя вслед бесноватому, молодец едва не забыл, что он здесь по другой заботе, и среди людей она частенько почитается за радость. Он кое-как вернул себе обыкновенное лицо. Впрочем, от горьких пряников Мирона воротило все равно, да и трудно было не следить задумчиво за рваною спиною Мычуна.

— Какие есть? — спросил, не обернувшись.

— Смотря по надобности! — юную торговку охватил задор. — Себе на лакомство, подкрепится перед днем трудов? Тогда послаще подыщу, еще с орехами. Коли жену или любезную побаловать — то покрасивше, это всякой бабе больше вкуса нужно. Детям, может? Мелких найду, россыпью — звезды, ракушки, матрешки!

— Мне самые большие нужно, — Мирон вздохнул и, наконец, посмотрел на нее. — Под сватовство.

Пряничница улыбнулась шире.

— Обручаешься? Тогда гляди! Последний, да зато какой! Точно под тебя и вылеплен!

Она согнулась, вынула из-под стола корзину и отыскала в ней огромный пряник, который представлял собою пузатую, почти совсем круглую рыбу с выпученным сахарным глазом. По ее ржаной спине плясали буквы, заставляя только отошедшего Мирона снова онеметь.

«Спелись они, что ли??»

— Ты, чай, грамотный? — уточнила девица на всякий случай. — Начертано как раз для сватовства: «Молчаливая жена — отрада мужу».

Грамотный уставился на пряник и не мог сказать ни слова — кажется, такой жених и сам стал бы отрадой для кого-то из счастливиц.

— Хорош? — торговка протянула пряник ближе, чтобы молодец получше разглядел. Эк он застыл — не нравится, что ли? Рыбе форму сама придавала, очень похожая вышла!

— Последний? — переспросил ее Мирон в конце концов. Он совсем растерял залихватский настрой, в котором полчаса назад стремился к торгу.

— Так ты желанную берешь? — девица воспряла, найдя в себе большую проницательность. — Тебе с душою надо, а не с поучением? Тогда новые назавтра испеку, еще краше! Можно в форму самовара, с завитками поверху! Или вот так: простой, квадратный, но с подписью сердешной: «Без зазнобушки тоска — как широкая река».

При поминании реки Мирон приметно вздрогнул. Он с надеждой оглянулся на мучной шумливый ряд, но других пряничниц в нем поутру еще не было. Угрюмо повернулся к румяному лику, ничуть уже не веселящему его.

— Завтра поздно. Заворачивай, что есть.

Нервные пальцы жениха развязали кошель только с третьей попытки. Пряник-рыба на него глядела безотрывно, и сахарный потек под ее оком заблестел на солнце обнадеженной слезой.

Глава 3. Сватовство

В Кошкине 24 мая, суббота

К терему Варвары пришлось опять идти через большую воду, только на сей раз — проезжим мостом над необъятной судоходной Дивиной. В нее-то и впадала своенравная Горюшка.

По преимуществу купеческий, город Кошкин слагался из трех заселенных сторон. Вознесенская сторона, с главным храмом и богатыми домами, глядела поверх Горюшки на сторону Торговую, с базаром и портом, и они обе выходили боками к Дивине, составляя ее крепко застроенный правый берег. На левой же дивинской круче стояла самая обширная, Лесная слобода, где большей частью прирастали избы и терема не самого заметного достатка.

Дивина издревле кормила весь Кошкин монетой — по ней из Ледяного моря в столицу ходили заморские шхуны, ею же и местные купцы отправлялись вдаль, чтобы самим найти диковинный товар или сырье для своих новых предприятий.

Шагая по мосту и глядя на реку, Мирон стал молчаливым и задумчивым. Адриан тоже поразмыслил и не стал щипать его своими прибаутками. В конце концов, в судьбе дружка настал тот поворот, которого сам сирота надеялся по здравости рассудка избегать пока возможно, хотя обоим шел уже двадцатый год.

По уговору, брат Тихон и сваха ждали молодцев вблизи моста уже к позднему утру. Из-за разлившейся Горюшки не смогли перетащить от Вознесенской стороны собственную выездную тройку, так что лентами и бубенцами была убрана наемная телега. Запрыгнув на нее, Мирон нашел, что он теперь и вовсе не решает, куда двигаться — жизнь понесла его сама, крича и гикая. Мысль о щуке и мычуновых намеках заставляла пуще хмуриться, а пряник в белом полотенце не позволял об этом приключении забыть.

Синий теремок невесты был не самым крупным даже на Лесной стороне, а уж в сравнении с жилищем жениха на Вознесенской — вовсе показался бы избенкою. Однако, в нем было два этажа и довольно помещений для семьи, а краска на ступенях и перилах бликовала свежестью. Со ставень гордо косили глазами одноногие цапли в зеленых кругах.

— Готовились, — одобрил Тихон, обоняя едкий запах подновления.

Пышная сваха кивнула солидно и, подобрав три слоя юбок, первой взошла на ступени. Хозяин отворил едва не раньше, чем она трижды стукнула палкой по двери.

— Матушка, откуда к нам? — глава дома, бородатый купец Дамиан в самом добротном кафтане обозрел всех «неожиданных» гостей.

Начался настоящий спектакль.

Хозяин дивился оказанной чести, сваты, отвечая, старались болтовней прорваться через сени в дом и добраться до потолочной балки — по древним (не очень надежным) поверьям, прикосновение к ней уже давало преимущество «просителям». Препон им не чинили, только сваха дотянуться не смогла, и ритуал, войдя, исполнил Тихон.

Хоромина была светлая, чистая, но безо всякого дива — красный угол, печь, стол с лавками, резные сундуки. Как у людей — не хуже и не краше. Поклонясь иконам, сваха продолжала свою роль:

— Летал в поднебесье наш белый журавль, искаю свою серую цаплю — не на вашем ли дворе примостилась?

Цапля и правда — нашлась без труда.

Варвара Дамиановна встречала сватов, как водится, молча у печи, зато обряженная в лучшее.

В городе Мирон давно невесту не видал — ей минуло шестнадцать, и по-своему она явилась хороша. Несколько высоковата для девицы, но колокол зеленой юбки под дворянскую моду скрывал худобу, оборки над верхом крахмально топорщились, придавая где надо объему. Рыжая коса и крапинки веснушек пусть и почитались больше недостатком, но скоро внимательный Мирон к ним привык и они его почти его заворожили. Может, под рыбьим холодом невеста не так уж и скучна — вон как зыркает из-под ресниц светло-огненных! Она старательно не поднимала глаз, но Мирон замечал, как она то и дело цепляет ими всех пришедших: самого жениха, его старшего брата, потом дружка, и — меньше других, но тоже любопытно — голосистую сваху.

Зная, что дело слажено еще задолго до явления гостей, хозяин даже не стал высылать из хоромины дочь — пускай на театр парадный любуется, чай, в ее честь разливаются! Жених вдобавок разобрал за дальней дверью шепотки — домашние работники тоже побросали все дела и льнули к каждой щели — молодой хозяйки торжество послушать.

Сваха между тем уже договорилась до подарков. С присказками выстроились на столе шкатулки: не так, чтобы сокровища несметные, но не стыд такие предлагать. Каждый дар превозносился столь умело, что в чести выходили и дарители, и адресат.

— Вот тебе ларь пуговиц чеканных: медью горят, с кафтана про славу хозяйскую заговорят! — ладонью сваха повела на Дамиана.

Ростом купец был высок — пуговиц на всякий выходной кафтан и верно, требовались горсти. Он довольно покивал, благодаря, но к ларчику до времени не прикоснулся. Вот благословит иконой пару — тогда и заберет. Да и на что ему дары? Устроить бы Варвару! Та все утро проходила как по иглам — то-то жгло девицу предвкушение сватов! Должно, и теперь не дышит от волнения.

Варвару в самом деле от печи было почти не слыхать. На середину, исполняя ритуалы, вышел Адриан.

— Позволь, Дамиан Атреевич, и красу-дочку твою одарить! — вступил он и тотчас повернулся к Варваре. — Есть в нашем городе терем высокий, в тереме том — ладный молодец, он не ест и не пьет, все печалится. Отдай, говорит, друже, этот пряник красной девице, серой цаплице, пусть отведает она моего подарка. Коли сладок ей покажется — то узнает она, что и ей быть с ним в радости. Коли горечь полынной травы на язык придет — пусть возвратит его мне, да не гневается.

Адриан поклонился и протянул ей лупоглазую миронову добычу. Варвара скромно отвернулась от молодецких пытливых очей, приняла в белые ручки пряник-рыбу, взором скользнула по буквам — и вдруг изо всех сил сжала тонкие губы.

«Никак, смешинку давит! — изумился наблюдающий Мирон. — Вот так смиренница! Уж ей-то неоткуда знать о щуке, чего потешается?»

Поправив платок на плечах, слово опять переняла уверенная сваха. Добрых четверть часа она пела хвальбы жениху, которым никто, кроме него, не верил, но все восхищались мастерством профессиональной сводницы. Мирон расправлял плечи и находил, что такого себя еще жальче вязать брачным рушником, ну да чего уж — слажено так слажено.

В былые времена сегодня этим и закончили бы встречу. Невестина родня не дала бы прямого ответа, если только не совсем уж девка засиделась. Даже будь они согласны: «погляды», каково живет жених, «смотрины» навыков невесты и собственно «сговор» с обменом колец произошли бы каждый в положенный день, без суеты и спешки. Нынче все за чем-то гнались, попирали вековой уклад — обряды смешали в одну, не по чину скорую беседу. Сваха, смирясь, уже теперь позволила хозяину похвастать дочерью, показать ее рукодельницей — все занавески ею вышиты! — и умницей — псалтирь читает не хуже вознесенского пономаря. Для купца такая подруга надежней, чем та, что и пяти монет не перечтет.

Положенным ходом жених с дружком переглядывались одобрительно — только Адриан все не мог погасить смешинку в глубине синих глаз, мол — эта ничего, да щука лучше! Мирон отворачивался от него в досаде и силился забыть происшедшее утром: упустил кольцо — и пусть его, не обнищает. А смешливая Варвара, может, и не самый горький вариант.

Дело клонилось уже к пересчету приданого и лишь для довершения положенного действа хозяин мягко посмотрел на дочь.

— Варварушка! Что скажешь молодцу? Пойдешь к нему хозяйкою?

Не каждую бы спрашивали! Дамиан своей любви к единственной отраде не скрывал. Мирон ей улыбнулся тоже сколько мог поощрительно и тихонько подшагнул, чтобы стоять на одной с нею половице — хорошая примета и располагающий намек. Варвара вздохнула, на груди шевельнулись оборки — вся изошлась нетерпением выхода! Еще раз быстро глянула на жениха из-под ресниц, потом на пряник-рыбу с поучением и затянула тоненько, нарочно по-девичьи.

— Батюшка, — поклонилась ему в пояс, — воля твоя, но коли жалеешь свою бедную Варвару — не губи, не вели за Мирона Платоновича идти.

Гости так и обмерли. Сваха чуть ладони к щекам не прижала, брат нахмурился, дружок женихов изогнул обе брови по очереди, хотя его, пожалуй, поворот изрядно позабавил. Сам жених обрадовался мало — вытянулся, побелел и снова стал похож на журавля. Шапку снятую зажал в горячем кулаке до боли.

Батюшка глядел молча, пытаясь читать по глазам: «Что несешь ты, чадо мое неразумное?? Оговорилась ли?»

— Не люб мне этот молодец, — прятала очи скромница. — Не будет с ним сердцу отрады, и он за это меня станет бить.

«Бить, кажется, уже пора», — Мирон онемел, сбоку подмечая, как рвется довольная улыбка на опущенное девичье лицо. Знала, плутовка, что против воли отец ни за что ее не выдаст! И ведь не окольно по укладу отказала, а с прямой насмешкою!

— Он и теперь о моей чести заботы не имеет, — жалобилась она все тише, будто придавленная горем своим девичьим. — Ни медного колечка не дает, чтобы перед людьми не стыд было его невестою назваться!

«Сквалыгой меня выставляет??»

Оскорбление запылало на щеке Мирона как пощечина.

Батюшка невесты посмотрел на ее опавшие плечи, на обращенную к нему поникшую макушку, убранную лентами. Унывно повисли жемчужные длинные серьги — сам привозил из столицы, от всей души кровинушку лелеял! Теперь уже таких и не купит — плохи фабричные дела, а союз с молодым Мироном Галитом дарил надежду на столь нужный предприятию кредит. Ох как требуется поскорее выправить льняное производство! Обстоятельства были особые, оттого и спешил обеспечить Варвару отцовым наследством и мужеским плечом. Только как отдать дочь нежеланному? Жених, вон, уже полыхает — никак, и вправду на расправу скор!

— Коли не люб — иди к себе, Варвара, — вздохнул батюшка. — Не держу.

Он почти верил, что та сейчас же образумится и обернется к жениху с улыбкой, мол, испытала батюшкины чувства, а суженый, известно, ей давно является во снах!.. Напрасно — девица снова поклонилась в пояс батюшке, припала к его жилистой руке и обернулась к Адриану, протянувши медовую рыбу.

— Щедр твой друг на подарки, — сказала все с тем же опущенным ликом. — Да, должно, я не та молчальница, какой они назначены!

Избавившись от пряника, девица выпорхнула лестницей наверх — только косою рыжею махнула, что лисьим пушистым хвостом.

Миг длилась тишина — гостей Варвара оскорбила знатно. Свахе обеспечила такое пятно на репутации, что больше женихов через нее до старости не жди. Хозяин посерел лицом — ссориться с Галитами не хотелось вовсе, семьи были издавна накоротке.

— Не держите зла, — в растерянности поклонился Дамиан гостям. — С сердцем девичьим кто сладить сможет…

— Ох, избаловал ты девку, Дамиан Атреевич, — бросила сваха без жалости и встала от лавки. — Много лиха с нею хватишь.

— Прости, хозяин, потревожили напрасно, — поднялся и сумрачный Тихон, только слегка наклонясь к Дамиану.

Мужи глядели друг на друга, сознавая — ругаться тут резона нет, но о кредите говорить им тоже не придется. Хватит ли ума Варваре хотя бы не расхвастаться перед подружками, как от ворот поворотила младшего из братьев Галит? Род был в Кошкине заметным и влияния имел побольше, чем иные местные дворяне, тянущие свой копеечный провинциальный быт. Тихон так и пронзил своим взглядом Дамиана, внушая — завяжи своей дочке язык, горе-батюшка, не то… руки у Галитов длинные, кошели против ваших — тугие.

Зыркнув остро напоследок, Тихон вышел в сени.

Отвергнутый Мирон нырнул за ним в молчании. Натянул свою алую шапку, стукнулся при этом о косяк, но замечал лишь бурю, поднятую на душе. Первой волною накрыла горячая ярость и зачесались кулаки — закрутить эту рыжую косу! Вторым пришло вдруг подозрение и родился саднящий, против воли повторяемый вопрос:

«Отчего она мне отказала?»

Девка она, конечно, вздорная — не напрасно зовется Варварой. Только противься она свадьбе раньше — их не позвали бы срамиться, а нынче и хозяин сам оторопел. Вон, как страшится дочкиной бунташной славы, что уже к ночи разнесется по дворам и загодя отвадит молодцев томиться у ее высокого крылечка!

Так ради чего отвернулась Варвара — себе на беду, на разорение батюшке? Зачем дерзила, невозвратно отрезая общий путь? Не сама ли судьба шепнула ей, что с нынешнего утра Мирон земным девицам не жених? Не о том ли вещал и Мычун, не к тому ли и пряник достался ему рыбьей формы?

Мирон так и замер, сходя по ступеням с крыльца.

«Силы небесные! Я в самом деле обручился щуке?»

***

Варвара, задыхаясь, домчалась вверх до своей горницы и стала посреди нее, кусая свою самую счастливую улыбку. Вот они подивились! А жених-то — как побелел! Ничего, пусть вперед не кичится!

На что ей чванливый купец с наглыми серыми очами? Ей уготована иная доля!

Еще утром, когда они с батюшкой только закончили завтрак, старая кухарка Леда пришла забрать разноцветные плошки от каши. Сновала привычно и бойко, но с ласковой загадкой все косилась на Варвару. Унося самовар, Леда вдруг позвала любимицу за собою в кухню и там, наконец, ей открылась:

«Гляди, цаплица моя серокрылая! Фома приволок щуку свежую, я брюхо ей вскрыла, а там!..»

Кухарка с торжеством вывела из-за спины руку — в темных от чистки картофеля пальцах звездочкой блеснул дивный перстень с алым чарующим камнем.

«Чудо истинное! Я враз поняла, что оно тебе, красавица моя, назначено!»

«Мне?» — загорелись тогда и варварины юные глазки.

Леда закивала и вложила перстень в девичью ладонь.

«Видать, заморский королевич знак тебе отправил — скоро и сватов зашлет! Не зря мне снилось нынче, как цапля от воды поднялась и полетела высоко-высоко, выше всех птиц да под самое солнышко! Только спрячь его покуда, — она закрыла над подарком тонкие белые пальцы Варвары, — раньше срока о женихе людям знать не нужно, не то завистницы подымут на смех.»

«Дождусь его!» — завороженно обещала девица, со всею силой сжав кулак, чтобы болью граней перстня доказать свое верное слово.

— Дождусь тебя, солнце мое красное! — нежно повторила она дару теперь и вздела его на большой палец правой ручки. — Что мне спесивцы соседские, когда скоро твои лодьи крутобокие к городу выйдут! Только не очень томи — изойдусь от тоски по тебе, сокровенный обручник!

Глава 4. Ночные птицы

От автора: если вы читали вторую главу до июля, то лучше перечитать - примерно в начале лета была сделана большая вставка про свистульки

В Кошкине 29 мая, суббота

Глиняные птички в эту ночь перелетели не один забор — рука больного Мычуна их сеяла без всякого расчета.

Снарядами они врезались в бревна, запертые ставни и резные косяки. Порой разбивались о двери, порой — оставались лежать на крылечке непрошенным даром. Дети утром распищатся от восторга, но базарная история по городу уже свистит — матери живо отнимут дурные находки и выбросят в печи.

Ксения тихонько шла за бесноватым.

Девица с каштановой косой сжималась каждый раз, когда свистулька набирала ход. Дома по улицам Торговой стороны красовались не бедные, псам на гремучих цепях было что охранять. Расколотит больной что-то ценное или махнет через плетень — придется падать хозяевам в ноги, жалобить и плакать. Кошкинцы терпели Мычуна лишь пока сами не страдали кошельками.

«Пусть только не в стекло! — холодела девица. — Не удержу, собаками затравят…»

Бесноватый исполнял свою обязанность без страха. Ему было едино, что швырять — свистульки он ценил не больше, чем каменья, корзина скоро сделалась почти пуста. Он и не вспомнит завтра, чем владел — но для девицы этот день сверкнул надеждою на чудо. Измученный больной едва не улыбнулся, что-то человеческое проглянуло в нем тогда! Уже за это Ксения была готова целовать пошутившему молодцу руки.

К полуночи Мычун обошел весь торговый квартал и снова выбрался на Долгую Дугу, что шла от самого базара и упиралась в затопленный берег Горюшки. Город уже засыпал, но при начале улицы еще заметно шевелился — первым двором стоял большой гостиный дом. Корабельную бедноту сюда не подпускали, зато купцы с ближайшим окружением находили здесь прохладу расписных палат, щедрые трапезы в ладийском духе и почти не находили тараканов меж перин.

Под магической лампой открытой веранды дымил самовар, и Ксения невольно задержала взгляд на трех диковинных чаевниках — из блюдец осторожно втягивали кипяток мужи в непомерно расширенных платьях и туфлях с закрученным носом. Чудеса! Неужто им удобно? Южане неизменно удивляли куда больше, чем сдержанно-суровые торговцы северных земель.

Их вечер потревожила свистулька, упавшая в пиалу с золотистым медом. Гости замахали рукавами, точно куры, загалдели на своем невнятном языке, но самого виновника заметить не успели — Мычун за забор не полез и быстро продвинулся дальше. Выдохнув, что кружевной сервиз не пострадал и не задет ничей тюрбан, Ксения поспешно двинулась вслед за буяном.

Улица делалась тише. Несколько домов Мычун зачем-то пропустил, и вновь набрался ярости лишь возле пятого, низкого кряжистого терема. Такая же солидная и невысокая хозяйка отвязывала на ночь пса, а позади нее вцепились друг другу в рубахи два босоногих бойца лет пяти.

— Опять тут? — плеснула она полными руками, оглянувшись. — Живо по лавкам! Только уложишь…

В неосвещенной улице почти не было видно черт ее лица, но Ксения отсюда ощущала страдальчески закатанные очи. От растворенной двери дома в добавок донесся мышиный прерывистый писк.

«Из люльки», — догадалась Ксения.

Она улыбнулась невольно. Даже через усталый голос этой матери повеяло теплом, коснуться его пусть и глазом было сладко. Бесноватый Ксению давно не узнает, а все же они связаны — и эта связь вовек не впустит ее в ту, иную жизнь, где «совет да любовь», грибные пироги и семеро по лавкам.

Мычун примерился свистулькой в драчунов, но промахнулся — та прокатилась мимо них по тропке. Ссора мальчишек застыла, чтобы через миг утроить пыл — кому владеть нежданным даром? Мать оглянулась за забор, но разглядела Мычуна и лишь вздохнула. Возню детей не стала разнимать, заторопившись в дом к младенцу, зато лохматый пес с восторгами и визгами запрыгал вокруг них.

Бесноватый ощерил синие губы и произвел подобие смешка, в котором нынче не было ни искры человечного.

На середине улицы Мычун догнал старую телегу и мигом ее обскакал. Ксения растерянно отстала — дорога сузилась донельзя, а по обеим сторонам блестели лужи с грязью до колен. Напрасно поискав прохода, девица отчаялась и побрела за телегой, надеясь, что та скоро завернет во двор и к тому времени Мычун еще не наживет себе несчастий.

Кобыла, впрочем, не одобряла торопливости и волоклась между заборов кое-как. Услыхав долгожданное «тпрууу!» от возницы, она чуть не повисла на оглоблях, как будто выиграла невиданную скачку. Лохматый мужик соскочил, провалился в одну из сверкающих звездами луж, от души пожелал ей холеры и принялся кричать хозяина какого-то из ближних теремов.

Их переговоры пуще задержали Ксению — вышедший хозяин, очевидно, гостю не был рад и не открыл ворота. Уточнив, что за нелегкая принесла ему к ночи родимого брата, он выяснил, что тот ко всему прочему явился не один.

— Ты с дочкой? — громыхнул он звучно и сбежал с крыльца. — Очумел совсем? Она хотя бы выжила в этой дороге?

Ксения невольно заглянула за тележные борта. В свете неуверенной луны на сене между двух мешков и правда обнаружилась девица. Обложенная мягким для надежности, она не то спала, не то лежала в тяжком забытьи. Ксения поджала губы — собственная зависть к обывателям ей показалась стыдной и смешной. Как скоро она стала забывать, что многим — хуже!

— Лекари в деревню к нам не едут, — мрачно вторил ее озарению гость. — Мы на пару седмиц к тебе, мага поищем.

— Куда я вас устрою?

Приезжий поглядел на ладный дом.

— Да уж найдется угол.

— Пристройка новая, еще не все полы уложены! — тотчас оправдался владелец палат.

— Подвинешься, — гость с твердостью замер напротив. Жидкая ограда из двух березовых стволов, параллельных земле, разделила их очень условно.

— Не на мои ли деньги ты решил ее лечить? — прищурился хозяин. Сложением он походил на рослого прибывшего, но не в пример тому имел холеный вид — борода опрятно стрижена, черные волоса приглажены назад, рубаха не липнет к спине после долгой дороги.

Тот, однако, не смутился и уверенно взял лошадь под уздцы, намереваясь вести ее к дому.

— А на чьи ты в город перебрался..? — вернул хозяину с похожей интонацией и крепким братским прозвищем в конце. — Мою долю прихватил, обжился, а вернуть не больно-то торопишься.

Семейная их ласка, впрочем, далее сварливых слов не заходила. Прогнать родню, да еще в ночь и с нездоровою племянницей — от эдакого попирания устоев не отмоешься вовек. Сам тоже помни — без подможного плеча на весь грядущий век окажешься. Семью можно честить, благотворений избегать, но отщепляться из нее открыто — дело самое последнее. Хозяин посмотрел на чахлую больную, потом — на замершую рядом на Ксению и, очевидно, припомнил, как скоро по Кошкину слухи бегут.

— Заезжай, — бросил он брату. — После переговорим.

В ограде растворились низкие ворота. Телега сдвинулась и поползла по грязи к дому — солидному, со свежим тесом на крыльце и пузатыми белыми столбиками.

Едва между телегою и лужами образовался ход, Ксения тревожно бросилась вдогонку бесноватому.

Тот обнаружился у самого крайнего дома, почти на самом берегу разлившейся Горюшки. Стоя перед покосившимся плетнем, он шел на штурм избы, кидая в малое оконце одну за другой всех оставшихся птичек. Несчастные клевали раму и падали в стоящее внизу ведро с таким звенящим грохотом, что Мычуна объяло еще большее больное исступление. В тот миг, когда его настигла Ксения, из атакованного дома выскочил взлохмаченный старик.

— Кто здесь чудит? — от прерванного сна он каркал с ощутимым сипом.

Мычун вновь от души замахнулся — одарить вопрошавшего глиняной птичкой по лбу. Ксения ринулась ближе.

— Не гневитесь! — заговорила она скоро. — Бросит и уйдет, не тронет.

— А! Мычун, — хозяин посмотрел на окна, убеждаясь, что стекло не пострадало. — Забирай ты его от греха.

Забирай! Как это просто сказать! Он и здоровый был сильнее маленькой девицы, а уж с бесом внутри — раскидывал, бывало, пятерых мужчин.

— Сейчас уйдет, — закивала Ксения.

Она сама страшилась подходить вплотную к Мычуну, только на сей раз и такого расстояния хватило — он обернулся на нее со злобой и метко бросил птичку в девичье плечо.

Ксения дернулась и тронула ушиб — от боли проступили слезы, хотя она ни одним словом не судила Мычуна. Тот снова пошарил в огромной корзине, но обнаружил лишь сколотый хвостик на дне. Озлобясь, размахнулся всей плетенкой и шагнул к девице.

— Я тебя зачем целой корзиной свирестелок угощал? — пролетел вместо снаряда бодрый голос. — Чтобы ты ими в красавицу кидался?

Ксения вскинула глаза — от реки живо близились утренний молодец с другом. Бесноватый его не слыхал или не думал слушаться — успел разок ударить девицу по голове, которую она закрыла, как сумела. На второй попытке Адриан достиг больного и схватил его запястье.

Мычун завыл и вознамерился куснуть хватателя за пальцы, но вдруг остановился и притих. Рассмотрел ясные смешливые глаза, вытянул губы в чем-то, мало похожем на улыбку, но, очевидно выражавшем самое великое довольство, с невиданною силой вырвал руку и диким зверем ускакал во тьму. Ксения выдохнула — боевой пыл его иссяк, значит, он вновь направился к базару, как поступал почти каждую ночь.

Адриану вовсе не понравился тот взгляд, которым наградил его одержимый — молодец даже забыл брезгливо протереть ладонь платочком. Посмотрел ему вслед, вспоминая — чем он так удивил Мычуна? Завладев корзиной на базаре, тот повеселел почти ребенком, но нынче от его оскала по лопаткам пробежал мороз.

— Силен, — сказал Адриан, стряхивая оторопь.

— И не уймешь его, — прибавил пасмурно Мирон, второй раз в эти сутки созерцая пустоту за бесноватым.

День обоим молодцам сегодня выпал очень странный.

Утром, сойдя с крыльца Кириносов, Мирон никак не мог остановиться. Гнев истово жег ему пятки, и отринутый жених четыре раза обошел кругом весь город на Торговом берегу. Адриан солидарно вышагивал рядом и слушал жаркий сказ о том, как рыжая девица скоро приползет к мироновым стопам во вретище и пепле. Он был серьезен сколько мог, но на очередном повторе не сдержался:

— Вретище велишь у вас на фабрике соткать или пусть сами погрубее сладят?

— У них только такие и выходят со станков! — с пылом отвечал ему Мирон. — А скоро никакие не останутся! Тогда она и вспомнит, где свое спасение сгубила!

Адриан понимающе цокнул и про себя смирился, что нынче остроумие он тащит на себе. Сердце приятеля, само собой, разбито не было, но гордость прищемило хорошо.

— Ты ее, конечно, не простишь? — спросил серьезно и участливо.

— Подумаю!

— А после? Женишься? Красильня вам, поди, еще нужна?

Здесь Мирон нежданно стушевался и сообщил, что о женитьбе в некоторых новых обстоятельствах ему еще надо подумать.

— Ах да, ты же теперь другой невесте обручен! — рискнул еще раз посмеяться Адриан.

Мирон, однако, промолчал и тут — не стал даже грозиться тумаками. Они в четвертый раз за этот променад пробрались к берегу Горюшки, и Адриан различил, что река отвращает Мирона не меньше бесстыжей Варвары. Тропинку вдоль разлива миновали в столь благоговейной тишине, как будто здесь когда-то приключилась судьбоносная трагедия.

«Для потери колечка уже чересчур».

Обыкновенно полночь не гнала двух молодцев домой, но нынче Адриан решил, что время возвращаться. Ивы еще полоскались ветвями в реке, и мост на Вознесенскую сторону торчал из воды только в виде подгнивших перил. Перевозчиков не было — кажется, за день они славно нажились и отправились делиться прибылью с кабатчиками возле порта. Бредя за поисками лодки вдоль реки, приятели и очутились у крайнего дома по Долгой Дуге.

Когда Мычун убрался, Ксения еще раз тронула ушиб и опустила голову.

— Так и ходишь за ним? — спросил хриплый старик от крыльца. В голосе сквозило несколько сочувствия, но по большому счету ему было все равно.

Ксения пожала плечиком, разглядывая под ногами комья глины. Рядом у стоп нашлась раскрашенная под синицу птичка со сломанным куцым хвостом — едва ли эта грустная калека станет петь как прежде, но девица нежданно улыбнулась и подняла ее в ладонь. Будет ей память и самую малость — надежда!

— Спасибо тебе, — просветлев, поклонилась она Адриану. — За защиту и особенно — за этих славных пташек.

Адриан прищурился, пытаясь разглядеть во тьме девицу, потом скосился на приятеля с ужаленным тщеславием, вздохнул и мужественно заключил:

— Шла бы ты домой, красавица. Не для прогулок время.

— Пойду, — согласилась она и исчезла в тьме.

Разбуженный вторжением хозяин велел двум молодцам «поменьше колобродить тут», после чего и сам укрылся под защиту дома. Пришла ночная тишь, и о случившемся напоминала лишь отброшенная под забор корзина. Приятели глядели на нее задумчиво, и каждого дивило странное открытие: «Мычун как будто знает обо мне такое, чего я о себе не знаю сам.»

— Надо лодку искать, — наконец, повторил Адриан. — Пока что можешь снова рассказать, как рыжая Варвара приползет к тебе в собственноручно сшитой власянице.

Ночь нежданно прорезалась трелью — на дальних дворах кто-то нашел перелетевшую забор свистульку и без печали приложил ее к губам. Птица ликующе делилась с миром песней — именно для этого ее когда-то сотворили из земли.

Глава 5. Быть взрослой дочери отцом

В Кошкине 25 мая, воскресенье

В субботу Дамиан так и не смог поговорить с Варварою.

Он трижды — за обедом, после чая, перед сном — силился начать расспрос о ее почти воинственном отказе, но только набирал в грудь воздуху, как дочь вдруг прекращала стрекотать и вскидывала на него свои глаза с такою преданною лаской, что батюшка немел и осекался. Поглядевши на него, Варвара то заботливо пододвигала к нему вязкое сливовое варенье, то доливала кипятка, а хуже — трогательно вопрошала:

— Тяготы к земле гнут, батюшка? Случилось что?

А то как нет! Только Дамиан зачем-то принимался заверять, что хлопоты все прежние и не о чем тревожиться напрасно. Как бросить в эти радостные глазки: «С тобой, шутница, поседеешь в один день!»?

Поникнет, кисти сложит, всхлипнет… Ох! Рано матери не стало — та бы руки в боки и стрясла всю подноготную. Был бы сын — и Дамиан бы не сплошал, грянул погромче, коли пришлось бы — приложил кулак! Скоро бы поставил в подчинение балбеса, зато потом тот бы еще благодарил за выбранную с мудростью жену.

С этой трепетною птичкой — хоть сам зарыдай и винись.

— Пей, Варвара, ничего, — вздыхал Дамиан и дул на свое блюдце с чаем.

Только тревоги были, и немало — их уже не сдуешь, губы трубочкой сложив.

Субботой ездил к фабрике и только больше сник. Правду говорили про его льняное производство — все обветшало. Резвые ткачихи для него трудились как могли, только аршинов это добавляло им не много, зато все чаще находится брак. Стыд сказать — свадебный отрез для дочери он по зиме велел покрасить покупной.

Только красильня и держала на плаву. Цветная пряжа и холсты с набивкой «от Кириноса» были по Кошкину в большом ходу — яркие, стойкие, без разящих ароматов и, особенное диво — без малейших чар! Магия вообще на полотне держалась плохо, ладийцам приходилось обходиться маслом, гречишной золой и едкими отварами. В семье Кириносов уже три поколения сохранялись рецепты особенных смесей под каждую ткань.

Красильню давно следовало ставить на широкую ногу: строить дом с хорошей вентиляцией, набирать и обучать мастеров, передавать секрет оттенков новым травницам. Все можно — только нужно куда больше средств, а их без счету тянет ткацкий цех.

К дому Дамиан вернулся в мрачности, отужинал с Варварой и до понедельника по чести отложил торговые дела.

Однако, трудной мысли не мог выкурить и в солнечное воскресенье — каждый час давило только больше и к вечеру совсем прижало неисходною тоской. Долго еще сидел один в столовой комнате и многие минуты жег очами одну точку на позавчерашнем газетном листе.

Майский вечер был уже сумрачным, но еще не темным, когда Дамиан расслышал шорох от черной двери во двор — Варвара вернулась из садовой бани и птичкой взлетела в светелку. Батюшка метался еще с четверть часа, потом решительно одернул на себе рубаху — если не сейчас, то никогда уже не соберется.

Лестница была вся мокрая от босых девичьих пяток, да еще закаплена вокруг — с распущенных волос лило немилосердно.

Эти ее волосы! Дамиан давно смирился, что каждый день то собирает их с дверного косяка, то вынимает из окрошки, а то из собственных оставленных сапог — и лишь гордился дочкиной косою. Пусть и сорит, ничего. Бусины под ногами, обрезки полотна, разноцветные нитки по дому он тоже принимал как Божие благословение — рукодельница, умница! Выпало ей без матери расти, ладно хоть кухарка верная взяла под крыло да всему научила — а то еще не знал бы как и говорить с отроковицею… о всяком этом, девичьем.

Теперь-то придется маленько и в душу залезть.

Дамиан опасливо ступил на лестницу, стараясь не попасть ногою в лужу.

***

Варвара снова промокнула волосы и села к зеркалу. Гребень два раза прошел по волосам и задумчиво лег на колени. Девица посмотрела на себя, повертела туда и сюда головою — видит ли он ее нынче?

Днем она приставала к кухарке:

— Как меня разглядел королевич? Зачем купеческую дочку выбрал?

Леда тепло усмехалась над ароматным кислым тестом:

— Судьба, знать, подсказала: желаешь найти свою самую верную суженую — брось тайное колечко, оно к ней приведет!

— Значит, он меня и не видал? — пугалась Варвара.

Ну как разочаруется? Веснушки эти…

— Отчего же не видал? Зеркало, небось, какое хитрое имеет. Вот ты в свое глядишься — а он с той стороны тебя замечает, прямо со своих заморских расписных палат!

Девица чуть за сердце не хваталась:

— Да как же он меня отыщет — в Кошкине?

Стыдно стало разом и за немытый город, погрязший в мещанских заботах, и за то, что королевич мог наблюдать ее неубранной и сонной через свое загадочное артефактное стекло.

— Магия ему подскажет, — уверенно вертела старая кухарка деревянную квашню. — Ты знай только жди, цаплица моя. Придет к тебе на лодьях с парусами — такого же окрасу, как этот яхонт в перстне, на тебя чарованный.

«Сколько же корня марены уйдет, чтобы все паруса стали алые!» — изумлялась подобному шику девица, глядя на перстень в ладони.

Должно быть, правда чарованный — Варвара магию не слышала, проверить не могла. У зеркала теперь задумалась: людям его лучше не показывать, но дома оставлять нельзя — явится на чары суженый, а ветренной избранницы и рядом нет! Бросив гребень, она распустила шейный шнурок и привесила колечко к медному распятию. Сжала оба в ладошке, согрела на миг и спрятала за полотно рубахи.

Как раз ко времени.

— Варварушка? — спросили с лестницы.

Батюшка! Второй день, бедный, мается, все ищет с нею говорить. Ласковый он — другой бы за вчерашнюю комедию уже поставил на горох. Варвара умиленно подскочила и отворила дверь, хотя и запираться было нечем.

— На сон благословишь? — улыбнулась она живо.

Волосы откинула с лица назад, и они прилипли к отсыревшей на спине рубахе. Глядя на дочкину веселую беспечность, Дамиан вновь потерял решимость говорить.

— Ложишься? — ступил он через порог и стал тянуть невольно.

— Только косу подсушу.

Варвара отошла поднять упавший гребень. Батюшка следил рессеянно, обвел глазами тихую светелку, всю в розовый цветочек — на занавесках, сундуках и маленьких подушках. Шкатулок и тряпок хозяйка скопила великое множество — как только и находит что-то здесь?

Слова шли на язык с большой натугой.

— Хороша косища… Жалко ее надвое плести и под платок укладывать? — в конце концов окольно подступился он.

Косы прятали под головной убор замужние — впрочем, это правило ветшало, и модницы все чаще украшались кто во что горазд.

Варвара стала поодаль и принялась очень усердно собирать волосья с деревянных зубчиков.

— Не жалко, — повела уклончиво головкой. — Но не для него.

Дамиан заметно выдохнул — начать было куда как тяжело, но строптивица не увильнула от беседы и не пригрозила новою трагедией с искусным заломленьем рук.

— Что ж прежде не сказала? — он осмелел шагнуть вперед. — Нехорошо с Мироном Платонычем вышло. Обидели зря.

«Зря!» — фыркнула в мыслях Варвара.

Не видел батюшка очей его лукавых, по-хозяйски примечающих, с какого боку суженая больше хороша! Ничуть не рад Мирон был брачному союзу, а только получил бы в услужение жену и позабыл о ней через седмицу. Не на то росла она в отцовой ласке, чтобы за тугой кошель продать свою судьбу!

Она ведь в самом деле думала: сроднятся, стерпятся — батюшка заботливый не мог дурного выбрать. В последние месяцы совсем извелась — каков этот Мирон, давно не приходивший к дому? Весел или хмур? Суров или покладист? Прижимист или будет баловать, чтобы она ему почаще улыбалась? Улыбка у нее хорошая, «ясная» — все говорили. Искала его в городе, встречала и присматривалась — так, чтобы жених ее не замечал. Только нраву он оказался даже слишком легкого — со всякой прохожей девицей шутил, даром, что уже назначен был день сватовства. Невесту же проведать не трудился даже в самые большие праздники.

Варвара ждала сватов с волнением, но против сговора не думала идти — если бы на весы тем утром не лег алый перстень и предрекающие истинное счастье ледины слова. Когда Мирон явился даже без колечка, всякое сомнение покинуло варварин дух. Не нужна ему жена — так и она шальную вольницу щемить не станет. Одно свербило — от Галитов думали помощь иметь… ну да королевич не оставит и отца.

— Прости за дерзость, батюшка, — подняла Варвара виноватые глаза.

— Чего уж, — размягченно махнул Дамиан. — Есть еще женихи, потолкую.

После дочкиной выходки шанс, конечно, несколько туманный, но если с деловым вопросом подступиться — красильня скоро вся к Варваре отойдет, а на нее охотники найдутся. Та, однако, сомкнула упрямые губы.

— Не здесь еще тот, с кем за руку пойду.

Дамиан улыбнулся ей вкрадчиво.

— Ты еще совсем дитя! Страшно чужой дом принять на плечи?

Дочь почти сердито сжала гребень, и подбородок приподнялся с вызовом.

— Долг я свой помню, — сказала она. — Только позволь мне самой выбирать, чтобы по сердцу.

«По сердцу!» — горько закусил ус батюшка.

Глупая! Скоро восплачет, и уже готова будет за любого спрятаться, лишь бы от бедности и люда ушлого оборонил! Ценного у них — одна красильня, только Варвара ей не любопытствует и не удержит в девичьей руке. Без доходу птичка ссохнется: не с голоду, так с холоду — куда зимой без дров?

— Варварушка, — позвал он с жалостью, и речи вновь застряли в глубине.

Дочь посмотрела на его смурное серое лицо и вдруг разволновалась — неужто заневолит после ее дерзости? Так ли плохи дела, что и ждать уже нельзя, за первого богатого придется скорым ходом выдать?

Дамиан помолчал и уронил тяжелыми словами:

— Не здоров я, птичка моя.

Гребень стукнулся о пол — по лику батюшки Варваре стало очень ясно, что волноваться нужно не о женихах.

— Что с тобой? Звал дядьку Макара?

— Он от меня не отходит, — признался Дамиан. — Только хворь такая послана, не поддается. Сердце прыгает, порой совсем заходится. Ради того тороплю тебя, Варварушка: не боюсь, что засмеют нас, если в девках засидишься — боюсь, что скоро ты одна останешься.

Долго не умел делиться он с Варварой, как жгуче кололо в груди, с каждым днем все чаще и сильней. Часто звал к себе Макара-лекаря, но тот, хотя и маг немного, ничего путного не говорил. Может, не знал, а может и правды страшился. Дамиан приучал себя полагать самое худшее и всякую минуту быть готовым.

Самому что: призовут — отойдет. А дочь-то куда, сироту неразумную? Успеть бы ей плечо найти.

Взметая капли от волос, Варвара бросилась на батюшкину шею.

— Куда ты от меня! Не вздумай!

На вороте, куда приткнулась дочь, сейчас же начало сыреть. Дамиан и сам глотнул, не давая слезе показаться, и усмехнулся через немалую силу.

— Кто меня спросит?

— Не вздумай! — отговаривала батюшку девица. — Как я стану без тебя?

— О том и сам не сплю ночами, — обнял ее Дамиан. — Ищу тебе вместо себя заступника. Чем тебе Мирон Платонович не угодил? Моя бы голова не так болела.

Как же славно было с Галитами все улажено! С родственным кредитом, глядишь, успел бы выправить и развернуть красильные дела, а там вся фабрика бы дочке перешла. Ловкие братья Тихон и Мирон взялись бы ею управлять, свои добротные полотна красить, поднимать на новые высоты — но в грамотах законною владелицей красильни оставалась бы Варвара. Прибыток от нее всему семейству, а такую ценную жену под лавку не загонят и куском не попрекнут. Разве не рай?

Вчера упрямица в единый миг разрушила так ладно скроенные батюшкины грезы. Теперь забормотала, сопя и шмыгая тихонько под его колючей бородой:

— Заступник должен быть как камень, как стена, как ты мне был от самой колыбели! Куда Мирону Галиту! Он только гордый, как журавль, и распутный, как петух. Я другого дождусь, настоящего… Он и тебя еще от хвори исцелит!

Блеснула потаенно радость: королевич-то заморский — должен быть изрядный маг! Если и нет — при нем лекарей прорва. Как придет за невестой, так и батюшку с нею возьмет, почарует над ним — тот думать о боли забудет!

Пока, однако же, батюшке сделалось плоше:

«Создатель! Тут уже и занято! Когда успела?»

— Есть на примете? — очень осторожно замер он.

Дочь вздохнула ему в ворот и сказала маловнятно:

— Еще далёко.

Лисица!

— Не из наших, мимоезжий кто? — потщился догадаться Дамиан. — Давно присмотрела?

Торжество рвалось с варвариного языка, но она только негромко всхлипнула. Дамиан прикрыл глаза: ну, начнется теперь! Пронесло бы!

— Обещался тебе? — спросил он, по голосу слышно — сдаваясь.

Девица сладко ощутила, как в кость выше груди врезается кольцо.

— Обещался! — шепнула победно. — Зарок оставил, только мне еще нельзя о нем сказать. — Она вцепилась в батюшку, как кошка, которую намеревались мыть в тазу: — Дай срок, другому не сговаривай! До времени — останусь при тебе…

Дамиан смахнул прорвавшуюся влагу с глаз. Что с любимицею делать? Сам-то он — как без нее доживать собирался?

— Немилому я не отдам тебя, Варварушка. Не бойся.

Благодарная Варвара еще крепче сжала руки, и Дамиан успокоительно постукал ее спутанные волосы на худенькой спине. В сердце что-то снова остро и уже привычно дернулось.

Глава 6. Прощайте, славные часы!

В Кошкине 29 мая, четверг

Рук мозолить Адриан Азарис не любил.

Куда больше ему нравилось таскать серебряные луны из ларца, наследства от родителей, покинувших земную жизнь шесть лет назад. Отец когда-то возил в Кошкин разноцветные южные пряности, только сын в его торговлю вникнуть не стремился, а управляющий после трагедии распродал весь товар, отдал наследнику ларец с монетами, ключи от терема и отбыл к новому наемщику в столицу. Тринадцатилетний Адриан, еще горевавший о батюшке с матушкой, пожал тогда плечами — денег показалось предостаточно, чтобы содержать и крепкий дом, и свою бабку-богомольницу. Хватило даже оставить кухарку, так что отрок повел очень легкую жизнь без забот о грошах.

Хватало их и по сей день — только недавно, когда Адриан утащил золотую луну на «базарные пустяки», под желтыми и белыми монетами впервые проглянуло дно. Это ему не понравилось, и он быстрою рукой распределил кружочки так, чтобы они закрыли появившийся зазор. Прореха исчезла, но молодец подозревал — монет от этой махинации не стало больше.

В день абсурдного дружкова сватовства Адриан и думать позабыл о деньгах — это дело было ему непривычное — и только утром четверга он долго пролежал в постели, закинув за голову руки. Поразмыслить о насущном ему все-таки пришлось.

Как ни подступай, а все выходило, что надо начинать вертеться, как вертелись отец, дед и бессчетные прадеды. Долго он кривил от оборотистости нос, находя себя чуть не барином, рожденным «философствовать», то есть жить праздно, широко, лишь иногда, в соловьиную ночь или зимнюю вьюгу, подпирая ладонью лицо и говоря себе: «Что оно такое — жизнь? Зачем я?». Ответ не приходил, и оттого ритуал дозволял повторять себя снова и снова.

Замена этого высокого вопроса на «Где же денег раздобыть?» выворачивала адрианово нутро изнанкой и сбрасывала в дольние миры.

Он повернул голову на подушке, оглядывая комнату. Нищета ему, пожалуй, не грозит — в доме довольно предметов, приобретенных еще батюшкой, за которые и нынче еще можно выручить изрядно. Адриан поморщился — распродаже семейных вещей вдруг воспротивилась совесть.

«Не сам собирал», — напомнила она тонюсенько, будто снаружи, из-за на ладонь приотворенного окна. Жаркое майское утро тянуло оттуда сиренью.

Адриан зашвырнул в неслышный голос попавшимся под руку полотенцем. Оно не долетело и упало под стеной. Совесть попробовала что-то еще пискнуть, но молодец смекнул перевернуться на живот — окно покинуло обзор, а одно ухо легло на подушку, снижая чуткость к праведному гласу. Под этой защитой он свесил голую руку с кровати и стал бродить печально пальцем по щербинам на полу, перебирая в уме, с чем ему менее всего болезненно расстаться.

Его комната на втором этаже имела признаки почти девичьей спальни — большое валицианское зеркало, длинный комод и шифоньер, трехрамная ширма восточного шелка и даже баночка жемчужной пудры для волос (в оправдание сказать — взятая по движению души к дворянской моде, но так ни разу и не вскрытая). За ширмой крылся умывальный угол с тазом, но едва ли продажа этих туалетных предметов могла всерьез поправить его денежные трудности. Письменный стол придавал горнице солидности, но солнечная пыль на его глади выдавала степень деловитости жильца. Стул был придвинут к кровати и завален вчерашним ношеным платьем. Поверх тряпья лежали круглые часы с серебряною крышкой.

Потянувшись, Адриан забрал их в руку. Вообще-то, они тоже были заработаны не им, но батюшка передал их сыну еще при жизни. Выходило, что молодец владел ими как будто справедливее, чем обломившимся наследством — прочим-то доходом опытный купец планировал распоряжаться более разумно, не забери его последний мор. Ко всему, осенью на эти заморские часы уже зарился один ушлый серебрянщик — давно смекнул, что рано или поздно, а настанет время молодцу бездельному считать деньгу.

— Что ж, родимые, — сказал Адриан, раскрывши и снова захлопнув часы. — Прощайте, не рыдайте обо мне. И я не буду.

Рыдать он в самом деле разучился, как только кончились потоки детских слез о выпавшем сиротстве — в остальном давно не находилось повода корить свою судьбу. Адриан живо поднялся с кровати и натужно раскинул в стороны длинные руки, как человек, полный юности, сил и радости от найденных решений.

«Бабка бы только не прознала», — подумал он, склонясь над медным тазом, и плеснул на макушку бодрящий поток.

На счастье, Анисия Патрокловна ушла к ранней обедне в монастырь, и Адриан ее не встретил. Омлет он откушал в приятном одиночестве, сказал даже благодарность кухарке и, поигрывая цепочкой часов напоследок, спустился с широкого крыльца.

Опять пришлось брать лодку — Горюшка еще не вернула мосты. Иметь дом сразу на базарном берегу было бы куда удобнее, но пострадал бы престиж, так что родитель Адриана в свои тучные годы отстроился близ древнего монастыря, на Вознесенской, как большинство дворян и купцов не ниже второй гильдии. Дом Мирона Галита стоял тут же, в соседнем квартале, но мимо приятелева терема путь к лодкам не лежал. Сегодня это было очень кстати.

На Торговой стороне помещался, конечно, не только базар, но все крутилось и дышало покупательской заботой. От площади бежали улицы с деревянным настилом по краю и десятками лавок, где первый этаж занимали магазины, а выше проживали хозяева с домашними котами, вольными мышами и полками пауков. Вывески по большей части были малеваны и кованы без надписей — грамоту знали не все.

Зато смотреть на крашеные леденцы размером с настоящих петухов, на бронзовые великанские ботинки и перекрещенные ложки у корчмы было отдельной формой наслаждения — вот он каков, наш славный Кошкин, захолустным городишкам не чета! Тыквенных размахов крендель над одной из лавок даже имел «кунжутную посыпку» из накрошенных камней, обещая покупателю подспудно: съешь одного меня — и будешь сыт до вечера!

Адриан сегодня был кремень и деревянным кренделем не соблазнился.

Лавка серебрянщика стояла на самой длинной и кривой Старокузнечной улице. Держал ее старинный батюшкин знакомец — все заметные дельцы были друг другу или кумовья, или приятели, или непримиримые враги. Быть незнакомым с кем-то оказалось трудно даже Адриану, хотя он числился только наследником, и сам торговли бегал, как чумы. До нынешнего, впрочем, утра.

Он с печалью оглядел витрину со множеством блестящих финтифлюшек, от солонок до серег, и вздохнул о себе — нынче он ступал сюда не покупателем. Взглянул на часы, прищурился внезапно и сделал еще променад туда и сюда по улице. Без пяти минут одиннадцать молодец поправил свой каштановый пробор, проверил гладкость подбородка и в отражении витрины быстро оглядел темно-коричневый кафтан. Найдя, что его облик ничем не выдает необходимость экономить, он уверенно ступил в серебряную лавку.

— Адриан Харитонович! — обласкал его хозяин — лысый, бородатый и чрезвычайно бойкий в каждом жесте человек. — С днем воскресным! Пышешь, по всегдашнему обычаю!

Адриан развел руками почти виновато — что поделать, коли я так молод! Узнавание его среди «своих» впервые показалось ему лестным и полезным. Хозяин обошел прилавок, живо взял и потряс тонкую ладонь, не знавшую особенной работы.

— Анисия Патрокловна как живет? — продолжил хлопотливо дознаваться он.

— Бабушка здорова, — заверил Адриан. Он попытался вспомнить родственников серебрянщика, чтобы вернуть ему любезность, но не смог. Тронул задумчиво часы, прилаженные на купеческий кафтан, однако, речи о них не завел, а огляделся с любопытством.

— Ложки мне о той седмице завезли — желаешь, покажу? — предложил хозяин, памятуя об изысканных замашках молодца. В манере того одеваться и держаться причудливо слились и черточки типичного купеческого сына, и рвение иметь почти что барский заграничный лоск.

— Покажите, Архип Орфеич, — согласился Адриан. — Давно уж думаю обеды подавать пошире, благо, есть кого на них позвать.

Чем меньше он покажет, что нуждается — тем лучше. Лавочник без угождения, но вежливо открыл перед ним ящичек столовых ложек, украшенных чернением в виде сидящих соколов. Адриан взялся рассматривать их очень придирчиво.

«А славно бы такие завести, — примерялся он. — И глазу приятно, и слух о моей нищете не пойдет. Насколько больше мне удастся сторговать за зачарованные батюшкины часики?»

Считая в уме, он продолжал вертеть перед глазами ложку и мало что не покривился на нее.

— Что хотите за безделицу?

На «безделицу» хозяин показательно обиделся.

— Помилуй, Адриан Харитоныч, дюжина приборов чистого серебра! Клеймо, гляди, — валицианского завода. Последний шик. Одного металла на три золотых будет! А резьба, а чернение, а дорогой привоз?

— Стало быть, четыре просите? — небрежно уточнил Адриан, присматриваясь к соколу. Сузившийся взгляд его как будто намекал на найденные недостатки.

— Десять, — улыбнулся Архип Орфеич, имеющий к этим покупательским прищурам устойчивый иммунитет.

Адриан посмотрел на него удивленно.

— Будто?

— Никак не меньше, — подтвердил серебрянщик. — Говорят, точно такими их величества теперь свои похлебки с потрохами кушают.

— Мне-то не в уши не лейте, Архип Орфеич, — пристыдил серьезно Адриан. — Я эту манеру сам с пелен заместо сказок слушал. И пяти многовато, но дам.

Лавочник вдруг неспеша кивнул с довольною лукавинкой.

— Наш ты, сокол Харитоныч. Во всем — наш. Хотя сам еще тихо на ветке сидишь.

«Еще чего!» — подумал Адриан. Равнять себя с торговцем не хотелось — он почти забыл, что наперво явился в эти стены, чтобы повыгоднее сдать отцовские часы.

Они напомнили о себе сами: ловко загаданные молодцем пять минуть истекли, стрелки тронули нарисованную «11» и по лавке разлилась мелодия старой гиарской плясовой. Адриан картинно очнулся, открыл часы и сверился со временем. Ложка сейчас же без наружних сожалений вернулась в свой бархатный ящик.

— Неужто одиннадцать? — спохватился молодец. — Не обессудьте, Архип Орфеич, дело меня дожидается.

Он уже шагнул к двери, запоздало сочиняя «неотложному делу» детали на случай любопытства, когда лавочник спросил как невзначай:

— Часики не надумал продать, Адриан Харитоныч? Нынче подобные ходко идут — я бы взял у тебя.

— Эти-то? — Адриан опять взглянул на циферблат. — Да самому пока не надоели.

Однако, шаг он задержал, и лавочник считал послание мгновенно.

— Я дорого дам, — заверил он и на вопросительный взгляд положил: — Две золотые луны. Три — коли с цепочкою.

— Обидеть хотите, — поцокал огорченно Адриан. — Только что говорили, мол, ваш я во всем, а сами меня дураком почитаете. За гиарские чарованные часики суете мне гроши!

— Разве они с магией? — как будто удивился серебрянщик.

— Ну! Музыка всякий час разная, еще сезоны отличает, а по ночам спать позволяет, не поет. Да ведь вам это ясно, — вдруг укорил Адриан аккуратно. — Помню, что магию слышите.

Магия пронизывала воздух тонкими потоками, слышать которые особым «ухом» выпало не всем. Слышать, впрочем, было мало — управлять ими, слагая в блоки и выстраивая логику работы, было отдельной серьезной наукой. Простолюдинам, будь они и очень чутки к чарам, редко удавалась постичь что-то большее, чем заточение ножей или согрев остывшей каши. Особенно поднаторевшие могли еще накладывать чары и долгие, создавая из предмета простой артефакт. По-настоящему сложную магию осваивали в основном дворяне, имеющие время, дар и деньги на учителей. Из них выходили и умельцы-артефакторы, и лекари, и армейские маги чудовищной силы — но все зависело от правильного построения невидимых команд потокам.

Адриан потоки «слышал» смутно, об управлении речи и вовсе не шло. Архип Орфеич здесь ушел немногим дальше, но наличие магического кода на часах, конечно, разобрал.

— Сколько ж, по-твоему? — со смешком вопросил серебрянщик.

Адриан значительно взглянул через витрину на воскресную людную улицу.

— Меньше пятнадцати мне и задерживаться не резон, — пожал он плечами небрежно.

Дел у него не было решительно никаких, и если лавочник отступится — то всей задумке крах, но играть следовало по известным, с детства впитанным сословным правилам.

— Ради твоей спешки я четыре положу — но это уж последнее.

Лавочник почуял, что сегодня заполучит артефакт — праздный Адриан расточил почти все, что оставил родитель. Оно и жаль — тот был бесстрашный делец, по юности ходил на каравелле за идинийской пряностью, потом показал и талант к обустройству подобных забот наемными руками. Его магазин процветал когда-то здесь же, на соседней улице, но большая часть специй шла в столицу и сбывалась там втридорога по ресторациям господ. Сын славного Харитона, пожалуй, и имел породу батюшки, но долго и настойчиво топил ее в шелках.

— Чтобы я за четыре желтые луны с последним отцовым подарком расстался? — молодец уже стал вталкивать часы в кармашек. — Четыре да еще десяток — может, и подумаю.

Серебрянщик выразительно подергал бороду и покусал губу.

— Магия-то в них, по чести, вшивенькая. Песенки поет! Нынче у меня и без чар поющих часиков… — Архип Орфеич повел рукой по полкам.

Дюжина часов нестройно тикала ему в ответ.

«Тебе, однако ж, надобны мои, старинные», — подумал Адриан, нимало не смущенный.

— Они и на удачу зачарованы, — вдруг добавил он, сам подивясь, откуда вылезла эта шальная мысль.

— На удачу? — поднял брови лавочник.

Это была откровенная сказка. Магию уподобляли ветру или солнечному свету — своего сознания она, само собою, не имела, и на понятие «удача» никто зачаровать бы ничего не смог. Только людям внушать это было напрасно — они верили, что судьбу можно менять даже правильно прибитой над дверьми подковой, что уж говорить о зачарованных вещах! Где разводили руками серьезные маги — бабки охотно брались пошептать.

Архип Орфеич был неглуп и сознавал, что «код счастья» даже гиарские таланты пока не открыли, но это в целом не имело для него значения. Главное — дать покупателям то, что они с таким рвением ищут и за что будут готовы втрое заплатить.

— Так уж и на удачу? — переспросил он, с особым пониманием прищурившись.

Адриан смерил взглядом кафтан серебрянщика, потом картинно перевел глаза на свой рукав, значительно дороже вышитый.

— Удаче моей не имеете веры? Вы говорите с человеком, который не трудится от зари, — он слегка высокомерно тронул свою левую манжету, — а имеет… что имеет. Меня и холера не взяла. Отец был сам успешен в каждом деле, покуда мне их не отдал. Зря он, конечно, — Адриан вздохнул. — Может, нынче сам бы с вами разговаривал.

Архип Орфеич один миг изображал положенное сокрушение, но тут же улыбнулся.

— Так что ж, я стану людям говорить, что эти часики наш молодой Адриан Харитонович нашивал, насилу его сговорил их продать?

— Говорите, я всякому подтвержу. Так ведь оно и выходит, — согласился молодец и милосердно уточнил: — Двенадцать золотых за них... да еще ложки ваши приложите, я возьму.

«Наш ты! Еще развернешься!» — опять подумал Архип Орфеич, а вслух подытожил с усмешкой:

— Одиннадцать — коли они сами нам отмерили одиннадцать часов.

Адриан помолчал. Слагалось нехудо, хотя и радости в продаже было мало.

«Не узнала бы бабка», — опять подумал он с уколом тихого стыда.

Впрочем, и дому, и вещам семьи Азарисов хозяин — юный Адриан. Пусть старушка-праведница поворчит, заметивши пропажу, только на хлеб с водой, небось, сама не пожелает перейти. Хотя, с нее и станется…

— Ради вас, Архип Орфеич, — покачал, наконец, головой Адриан. — Ради вас.

Цепочку, впрочем, он принялся отстегивать с кафтана без особенной печали.

Лавочник защелкнул ящик с ложками, подвинул к молодцу и полез под стол за кошелем.

Оба знали, что скоро Адриан принесет ему еще какую-нибудь «безделушку» из доставшихся от батюшки и матушки бессчетных ларчиков. Славно соколом с небес взирать на многотрудную возню полевок — да надо самому порой охотиться, сигая за добычей в самый низ.

Глава 7. На мостках

В Кошкине 31 мая, суббота

Щука навещала своего обручника шестую ночь подряд.

Пряник, что не приняла Варвара, Мирон в тот же день бросил мальчишкам на улице, но сахарный глаз не сдавался: во сне он то подмигивал игриво, то смаргивал речную мутную слезу. Иногда ресницы вокруг него казались молодцу точь-в-точь варварины, с дерзкою рыжинкой — тогда он просыпался и комкал одеяло так свирепо, словно оно покушалось его задушить. Против щуки это помогало мало, и со следующей дремотой глаз или мясистый рыбий рот являлись ему вновь во всей своей природной величавости.

Днем пытался отвлечься делами, но спутницей Мирона стала неотвязная зевота и рассеянный настрой.

Он по три раза пробегал глазами грамоты, с трудом постигая прочтенное, кривился при мысли о гильдейских встречах и кое-как мог быть полезен лишь в заботах, что требовали больше двигаться, чем думать — таких, как ежедневные ревизии немалого числа подвластных Галитам доходных предприятий.

Собственно, это пока и было основной работой младшего из братьев в их тандеме. Теперь он несколько не лихо, но привычно трижды на седмице обошел льняную фабрику, свечной заводик, стройку новых бань и дюжину торговых точек. В субботу, наконец, почти оживший, завернул взять выручку у портомойни на пологом вознесенском берегу.

Здесь Мирон и попался — не следовало близко подходить к реке.

Восемь прачек, от худеньких девчонок до теряющих зубы старух, торчали по колено в воде, подоткнувши подолы за пояс. Кругом стоял гомон, сменяемый усердным плеском, шла пузырями пена и разноцветно мельтешили тряпки. Барскую одежду на речную портомойню не несли — подобную чистили маги — зато юбки, рубахи, штаны и кафтаны различного кроя стекались ручьями. Часть их уже купалась в быстрой Дивине, часть еще горой лежала на мостках, ожидая ловких, наморщенных от вечной влаги пальцев. Там же из корзин торчали тщательно отжатые жгуты — их еще волочь тропинкой и развешивать на огороженном углу двора при доме Галитов (что у реки оставишь — утром не ищи). Белобрысый парень в застиранной синей рубахе лежал между этих корзин, как в цветущем саду, заложивши за голову руки. Лицо от солнца покрывал картуз — ни прибаутки, ни перебранки прачек не мешали сладкой предзакатной дреме.

— Что, Власий, тяжела работенка? — крикнул ему Мирон, заходя на мостки и стараясь не цеплять очами реку.

Парень сейчас же сел прямо, уронил на колени картуз и туповато поморгал на Мирона. Узнав, со всей доступной прытью подскочил на нетвердые ноги. Руки стали щупать веревку на поясе — кошель висел, где ему положено, и парень несколько поуспокоился.

— Младший хозяин! — полетело над прачками.

Плеск поначалу сделался бойчее, но почти сразу же умолк. Трудницы поотжимали тряпки и выпрямились в предвкушении веселой передышки.

— Не гневись на него, Мирон Платонович! — вступилась насмешливо самая сдобная прачка Мартина, расправляя с натугою плечи. — Нам тут в реке ничего, а ему деньгу считать — вот и сморился!

— Три раза перечел, сама видала, — подхватила совсем девчонка с косой, подколотой к затылку под платочком. — Уж как пропотел!

Власий был приставлен к прачкам для присмотра. Считалось, что по должности он крепко держит их в узде, на самом деле — только собирал гроши за стирку, а власти над сорочьей беспокойной стаей не имел. Теперь он сонно и обиженно качался на мостках, не глядя на своих горластых подопечных.

— И перечел! — одернул он линялую рубаху. — А то корзины до верху, а отвернешься — хозяйский кошель отчего-то худеет!

— Отчего кошель худеет — это ты у бутыли спроси, которая тебя в теньке полупустая дожидается, — кивнула третья рябая прачка на прибрежные кусты.

Мирон охотно развернулся на мостках — спиной к реке он чувствовал себя спокойнее. Под ивой у кромки воды обустроен был лагерь надзорщика — с ветки свис жилет, траву застилала клетчатая ветошь с луковыми корками, а из корней поглубже — точно, выглядывало глиняное горлышко.

— Это на кровные! — возмутился Власий. — Прохладился малость, нынче же не пост!

Если судить по ароматам его речи, прохладился он не так чтоб «малость».

Эта расхожая слабость его донимала давно. Стоило бы в шею гнать, но медлили за прочие заслуги. Власий почитался честным — во всяком случае, заметных сумм в дневном доходе никогда не пропадало. О деле он тоже по-своему радел — исхитрялся отмечать угольком какие-то особые заказы на дощечке и потом долго тыкал ей в Мирона: «Глядите, утром от трактирщика Парата скатертей понатащили! Пятна у них маг снимает, но только наши прачки могут полоскать в подсисненной воде с лавандою! Я обещался, так что две серебрушки сверх накинули.» Словом, Власий всячески изображал свою незаменимость — и, надо признать, справедливо. Старший Галит как-то на седмицу отстранил его за разошедшееся пьянство и стал сажать других, постойче — только одни пытались бабье царство приструнить и вносили в отточенное дело бессмысленный разлад, другие сами бежали от говоруний, плюясь и ругаясь. Власию же ехидные трудницы перемывали кости как могли, но давно прикипели к нему за незлобие и ценную меланхоличность — даже в эдакой оранжерее рук он никогда не распускал. Прачкам постарше он давно казался сыном, а юным — шел за брата, малость тугоумного. Ломать этот размеренный уклад не было никакого резона, однако, для виду Мирон свел белесые брови.

— Зарекался же, Власий! — напомнил он. — До вечера держаться обещал.

Парень, сопя, отвязывал кошель от пояса.

— До вечера! Жар какой нынче! В горле как песком прошлись, не продохнуть…

— Чего ж не сказал, радость ты наша? — возгласила Мартина, отирая полным локтем налипшие на лоб черные волосы. — Мы бы живо и тебя прополоскали — Дивина-матушка просторная!

— А как потом сушить? — откликнулась ей длинноногая Беата, легко взлетая на мостки со скрученной сорочкою в руках. — Эдакое платье на двор не уволочешь, через веревки не закинешь!

Она с живою силой шлепнула мокрую ношу в одну из корзин — самую полную — и подхватила расторопно, поставив на высокое бедро. Товарки согласились с ней задорным хохотом — должно быть, вид у Власия был по обычаю пристыженным и жалким. Только Мирон в этом убедиться не мог — так и стоял спиной, как будто вглядываясь в обжитой надзорщиком бивак под ивой, на деле — прячась от реки.

— Вы без того всех мимохожих прополощите, — буркнул Власий.

Он подошел к хозяину и стал совать в его руку мешок собранных за день лун и полулунков, что-то поясняя по обычаю. Мирон принял выручку, не обернувшись, но развязал и изучил с придиркою. Меди в мешке было много, мелькали даже серебрушки. Портомойня — не самое доходное предприятие Галитов, зато одно из самых беспроблемных.

Младший хозяин зевнул с недосыпу, глянул на солнце, не милосердное даже к вечернему часу, и разрешил надзорщику:

— Прочее бери уже на завтра, отпускай своих…

Докончить не успел — позади взвизгнула дородная Мартина. Заплескала вокруг себя, уронила валик, что-то крикнула. Поневоле Мирон обернулся к реке. Мартина уже тише охнула, ловя пропажу, и тотчас же расхохоталась, успокаивая всех:

— Голец! Напугал, коленку тронул!

Едва Мирон забылся, потеряв сосредоточие борьбы — река стянула его мысли омутом.

Где-то ходит рыба, носит алый перстень в розовом нутре. Возможно — совсем рядом, вдоль привычных заводей. Плещется, ныряет… ищет?

Нечего и говорить, что проказника-гольца и обласканную прачкину коленку товарки взяли на язык с особенным энтузиазмом. Смех долетал до Лесной стороны, и оттуда, щурясь, посматривали на задорных прачек рыбаки. Клев от гомона страдал, но они не сердились.

Мирон почти не слышал бабий гвалт. Он принудил себя вообразить в деталях рыбу — самую обычную, коричневую, бестолковую. Вот она в тупом движении вперед заглатывает водяную мелочь, вот прячет в камышах икру и знать не знает, что из-за нее разумный человек не спит ночами. То-то бы смеялась его щука, если бы могла!..

«Моя?» — моргнул он, озлобляясь.

Вода насмешливо поплюхала о столбик под мостками — «Так! Так!»

Прачки в ней все не могли угомониться.

— Ты в другой раз гольца нахального — портами по хвосту! — советовали пострадавшей.

Красавица Беата, собравшаяся на сушильный двор, тоже обернулась на мостках возле Мирона.

— Что нашей Мартине нос воротить? — бросила к общим пересмешкам. — Не девочка! Вдруг иной уж и не тронет.

— Больно склизкий! — не обиделась ехидная Мартина.

— Ну! Поживи с его в реке.

— Так мы и живем! — наперебой захохотали прачки по колено в Дивине.

Беата им не отвечала. Она поправила бедром тяжелую корзину и пошла по нагретым мосткам, оставляя босые следы. Мирону улыбнулась как всегда, чуть наклонивши голову к плечу — только сегодня тот зачем-то замер истуканом и смотрел вперед на воду.

Зубы молодца скрипели в гневе на свалившееся помрачение. Подумаешь, кольцо упало в воду! От роду не было, чтобы кто рыбе обручался.

«Послушал Адриана-дурака!»

Внутренний голос был дивно тверд и очень убедителен. Глаза — цепко искали в потоках пятнистую спину: здесь ли? встречает нареченного?

Беата проплыла мимо него, свойски задела локтем, оттопыренным корзиной. Мирон как не заметил, пропустив мимо себя.

Красавица нахмурилась — с каких пор Мирон Галит не интересуется ее ногами? Уже сердясь, она одернула заткнутый за пояс подол, но молодец не обернулся и показательно обиженного жеста к сведению не принял.

Вода качалась перед ним и застилала ум и очи.

«Варвара — бестолковая девица, — внушал он сам себе ожесточенно. — Отказала из упрямства. Никакой моей особой связи с щукой она чуять не могла!»

«Так! Так!» — соглашалась с издевкой река, ударяясь под ним об опоры.

Прачки в ней сливались общим голосом.

— На рассвете — в воде, на обеде — в воде, на закате — там же! — запричитали с надсадным ярмарочным сипом.

— Скоро, поди, и плавники в боках отпустим!

— Вправду! Русалками станем!

Догадку поначалу поддержали с еще большим рвением.

— А что, если русалки — это прачки, которые уж очень долго горбились в воде?

Младшая из трудниц крупно вздрогнула и выбралась на мостик, деловито пихая в корзину отжатую красную юбку. Несколько других трещоток тоже перестали улыбаться.

— Нечего сюда русалок приплетать! — одернули без шуток.

— Это девицы, которые сами в воду кинулись, от сердечного недуга! Их не отпели — вот и стынут с духами.

— Сами за грехи терзаются — и мстят парням что их обидели.

— Чаруют и тянут к себе.

Тогда уже вздрогнул Мирон.

— Из-за кого девка в омут кинулась — тот лучше вовсе к воде не ходи, — закивала рябая. — Особенно, если ей обещался или зарок подарил. Приманит, утащит и женит на себе в подводном царстве. Был молодец — и нету! С хвостатой по ту сторону сидит.

Прачки невольно поглядели в середину Дивины. Мирон с досадой окрестил их курицами, но сам смотрел точно туда же.

На своем веку он раздарил немало всякой всячины — напрасно дерзкая Варвара его скупердяем назвала. Однако же, обманов за собой особенных не помнил, жениться и подавно ни одной не обещал. Чтобы в омут из-за него — такого тоже не слыхал, хотя… тут ведь не уследишь.

— Парней этих ночами видно, в полную луну, — добавила рябая прачка тихо. — Мне один зимой в проруби так показался, я его узнала враз — соседом был, пропал три года перед этим. Ушел рыбу ловить — а та его, глядишь, сама поймала…

«Тьфу, пропасть!» — совсем разъярился Мирон.

Колечко еще… Случайно выроненное — считается зароком? Щука-то — никак не девка, если рассудком посмотреть.

— Околесина какая, — Мартина уверенно махнула мокрою рубахой.

Молодец с ней облегченно согласился про себя — невесты-русалки, экие языческие бредни! Спасибо здравому уму — сейчас и он встряхнется, оживет…

— У русалок нет хвостов! — продолжила Мартина веско. — Они как мы, только совсем бесцветные.

Мирон скосился на нее: нет, кажется, он здесь один разумный.

«Разумный ли еще?»

Тяжесть бессонных ночей наливалась в нем вязким туманом.

— Будто ты русалок настоящих видела, — сказала с берега Беата.

Уходить она не торопилась, так и стояла на тропинке за мироновой спиной. Из воды ей вторила другая, рослая прачка в зеленом платке.

— Мне одна бабка сказала, что это они поначалу как девы, а потом чешую помаленьку растят и скоро совсем рыбой оборачиваются! На это водяные их заколдовали, потому как за века утопленницы очень копятся. Толпы дев на одну реку даже в ихнем мире вынести нельзя.

— Молодцев на берегу бы тоже не осталось, — поддакнула рябая с несколько натянутой забавой. — Надо и беречь.

Веру в милосердных духов, однако, прихлопнули быстро:

— Живых там никто не жалеет. Даже рыбами обидчика до смерти караулят.

«Провались вы все, ученые!» — от души пожелал им Мирон.

— Скоро русалья седмица, — пискнула вдобавок маленькая прачка от мостков. Она сидела на корточках и держалась за свою корзину, как за щит. Общий гомон стал совсем придавленным, но замолчать толпу сорок не могла вынудить и подобравшаяся под лопатки жуть.

— Скоро! — разом вспомнили они. — Из каждого болота повылазят! Тогда от них даже на берегу спасенья не найти.

— Дуры, — с чувством вздохнул Власий. — Нашли кого под вечер вспоминать.

В него сейчас же полетела мокрая рубаха — сгустившееся неспокойствие прачки с охотой взялись гнать обиходными шутками.

— Что, страшно? — нарочно громко крикнула Мартина вслед снаряду.

— А то! — заверили ее иные. — Смотри, каков орел! Из-за него три дюжины красавиц в реку бросились!

От рубахи Власий увернулся и глянул на Мирона с надеждой — того сороки слушались, мог бы и осадить!

Мирон поднял глаза на прачек тяжело и неосмысленно. Те привычным кругом взялись обсмеивать унылого надзорщика, надеясь, что их куражом заразится и младший хозяин: разулыбается, подхватит метким словом, подмигнет самой языкастой — все веселее заканчивать день!

Мирон так ничего и не ответил, памятью находя себя опять в том утре сватовства.

«Щука — просто щука! — тысячный раз твердил себе неслышно. — Мало ли, что мне изображал Мычун! На то и бес в нем, чтобы головы морочить!»

Трезвые суждения волнами стучались о камень на сердце и обтекали вниз, ничуть его не двигая. Река не отпускала. Вцеплялась, выворачивала наизнанку все привычное.

Пестрый хохот прачек опротивел — а прежде Мирон был рад постоять подольше с ними на теплых мостках. Пьяница Власий — смешон, вместе со своим грошевым кошелем и огрызками лука. Даже пылкая Беата нынче ничего внутри не тронула.

«Русальи чары, чтобы от жизни отвратить?»

Мирон проверил свою мысль в новом испуге — нет, утопиться ему вроде бы совсем не хочется, только вот жизнь вокруг стала какая-то…

«Ненастоящая», — нашел вдруг он вертящееся правильное слово.

Глава 8. Кормилец

В Кошкине 5 июня, четверг

— Что есть? — с аппетитом спросил Адриан.

Девица принялась перемещать свой тонкий пальчик над коробом на алых лентах через шею.

— Калачик, ореховый крендель, ватрушка…

— А, ватрушка? Давай ватрушку.

Что-то почти детское еще лучистее скрутилось в нем, когда он взял промасленный воздушный бок и откусил за один раз едва не половину. Теплый творог разнежил язык, и Адриан решил, что ватрушки слаще он определенно никогда не пробовал.

Секрет, конечно, крылся не в рецепте, не в солнечном утре и даже не в круглолицей торговке. Просто Адриан впервые ясно чувствовал, что на это маленькое и невинное чревоугодие он заработал сам.

«Мог ли кто справиться лучше?» — подхваливал он сам себя уже не в первый раз с тех пор, как нынче снова выпорхнул из лавки Архипа Орфеича.

Сегодня они сторговались о паре серег, изумрудных, в серебряных ромбах — Адриан их откопал в шкатулке своей матери. В который раз он удивился, как дорого она себя держала, хотя происходила из не особенно удачливой купеческой семьи. Отец его тоже поднялся сам, без наследства и высоких связей, но исхитрился обустроить дом со всем новейшим лоском и завести изящные привычки, к которым приучил всех близких. Даже отцова родительница, Анисия Патрокловна, ничем не выдавала в себе «вчерашней деревни», кроме, как считал Адриан, излишней религиозности. С этой-то своею бабкой, единственной оставшейся роднею, молодец теперь и проживал.

Однако, на ювелирные гарнитуры адриановой матушки Анисия Патрокловна не покушалась, так что юный хозяин обнаружил в доме их немалые запасы. Чары на них лежали, вероятнее всего, только для блеска, но с серебрянщиком сложилось дивное взаимопонимание — он много слушал молодца и очень мало проверял. Ничто не дрогнуло в его лице, когда Адриан покачивал пальцами серьги и невзначай рассуждал:

— Матушка всегда носила такие завидные косы, что всю голову тянуло ей назад. Немало кумушки допытывались у нее, чем она волосы полощет.

— Полагаете, имела артефакт? — подхватил Архип Орфеич в этой же задумчивой манере.

— Эти серьги отец привез ей с первого хода в Идинию за травами, — припоминал Адриан будто себе самому. — «Непостижимые земли», кажется, так он отзывался о той стороне.

— Матушка ваша, должно быть, редко их снимала?

— Любимые были, — кивал молодец, не утверждая прямо. — Даже после моего рождения волос ее только гуще стал, другим на зависть.

Клеймо Идинии на серьгах позволяло нынче петь о чужедальних магических достижениях все, что угодно. Архип Орфеич для виду пободался об оплате, но мысль и ему, очевидно, пришлась по душе. Идинийцы, ко всему, накладывали чары так запутано, что без серьезных магов назначения блоков нельзя было как следует и разобрать. Выслушав тщательно небрежную речь Адриана, серебрянщик выкупил серьги по такой цене, словно они и впрямь несли защиту против выпадения волос.

Ведя свой осторожный торг, молодец никак не мог поверить, что от его догадливой заметки так лихо меняется прибыль — раза в три, а то и все четыре!

«С такой головой о разорении тревожиться не нужно», — подумал и он сам, и опытный Архип Орфеич, отсчитывавший луны на ладони.

С довольством Адриан отметил, что проданных о прошлом разе батюшкиных часиков на полке нет — должно быть, лавочник сбыл их без малейших затруднений.

— Заходи еще, Адриан Харитоныч, — посмотрел тот напоследок со значением. — Сработаемся.

— Зайду, — обещал Адриан.

Мысль его уже стремилась дальше. По первости ему, конечно, нужен серебрянщик, но в будущем — зачем так много на посреднике терять? Находить покупателей — дольше, но для чего-нибудь годится его имя и смекалка? Готовые артефакты в доме рано или поздно кончатся, но это только раззадоривало хватку.

«А если мага самому привлечь? Пусть завалящего, лишь бы умел самое простое!»

Нечарованное серебро можно брать за гроши, а уж Адриан придумает, какую магию туда зашить, чтобы ее не очень-то прослушивали! Даже поднявшиеся на торговле кошкинцы до сей поры с охотой доверяли свой успех семейным талисманам и берегли себя от разорения вшитыми в подклад булавками. В этом океане странных ритуалов товары Адриана хотя бы уведут от совершенно бесполезных трат! Скажем, эти матушкины серьги в самом деле хороши, с подобными про густоту волос новой хозяйки все забудут. Вот и выйдет, что она и так во всем красавица — чем тогда серьги не настоящий артефакт?

Адриан, сын Харитона, мало помалу встанет и на собственные ноги. Обновит дом, наймет заграничных малевщиков — изобразить на стенах трапезной картинки из древних легенд. Станет давать обеды — к нему помчат как в образованное и передовое общество, полюбоваться новой кровью несколько ветшающих купеческих кругов. Приятель Мирон Галит оценит эти ассамблеи, найдутся и иные, грамотные, остроумные, кто составит им надежное ядро. Может, отыщутся даже девицы посмышленнее — у дворян давно уже не принято их от собраний гнать, вроде как, не мешают.

Адриан с веселым изумлением нашел, что в нем зудит родительская предприимчивая жилка. Он глубоко втянул свежее утро и в два шага догнал отплывшую неторопливо коробейницу с ватрушками.

— Давай мне еще две, красавица! — воскликнул, хлопотливо отмеряя десять медных лун. — Без сдачи!

Радостью хотелось угостить весь мир, но на худой конец — хотя бы бабку и кухарку.

***

Анисия Патрокловна стояла у накрытого стола одна и изучала ложечку со скорбным интересом.

Новых приборов Адриан уже давно не приносил — все больше украшал свою персону и «покои». Сокол на тонком черенке — предивная работа! Однако, появление в доме новых серебряных безделушек отдалось нехорошим осадком. Сколько еще у внука в сундуках?

Передать ключ бабке он не желал, с самого отрочества находя себя хозяином. Прямых вопросов о достатке тоже избегал — надо думать, и сам не очень-то считал даже монеты, не говоря о прочем движимом имуществе. Деньги на ведение хозяйства давал всегда легко и без всякого счету — не выяснял, сколько пойдет на стол, сколько на кухарку и помощниц во дворе, а сколько бабушка Анисия спустит на личные тряпки. Адриан и так отлично знал, что тратит она более на подания, чем на себя, хотя старухою ее назвать никто не смог бы — ей было только несколько за пятьдесят, и жизнь ее щадила. Однако, уверенная щедрость внука отдавала грандиозным разгильдяйством. Анисия, мать оборотистого Харитона, этого одобрить не могла.

Она уже подозревала скорые большие перемены. Покуда деньги есть — не слишком лезла, но кур, гусей и двух коров на всякий случай завела, а этой весной даже велела воткнуть под забор топинамбур. Более приличный огород в своем поэтическом саду хозяин возмущенно запретил. Он и скотный угол-то переносил с немалою натугой — смирился только потому, что от соседа все равно каждое утро забредали утки.

Нынче Адриан исчез до обеда, но без него Анисия садиться не желала — и так нечасто видятся и еще реже говорят. Отложив соколиную ложечку обратно к белому фарфору на столе, она прошлась три раза вдоль высоких окон.

Дом Харитон когда-то строил под себя — еще из дерева, но уже в новом духе. Резьбу наличников и ставень плотники не ладили по собственному вкусу, а исполняли в строгом соответствии с рисунком архитектора. Окна были выше, чем в старинных теремах — стекло становилось доступнее — крыльцо же все еще дышало древней Ладией, приводя сразу на второй этаж. Комнаты прежний хозяин звал еще хоромами, но в них читалось и заморское влияние — потолок закрывали панели с фигурками птиц. Огромную печь упрятали за изразцами со сценками торга из самых диковинных стран — от южных фруктовых базаров до мена китового уса на ледяных берегах. Украсить обоями стены Харитон не успел, оттого глаз Адриана и цеплялся за оставшуюся пустоту, ища ей лучшей доли.

Анисия теперь блуждала по ним взглядом куда менее придирчивым.

— Доброго здоровья, бабушка! — оглушил от двери юный голос, прерывая печальную мысль.

Влетевший внук был очень оживлен и неожиданно приветлив.

— Удачное утро? — почти невольно улыбнулась и Анисия.

«Дело худо», — убедилась она про себя.

— Не садилась? — Адриан достиг стола и поднял крышку супницы с раскидистыми синими цветами. — Ботвинья! Как я и мечтал!

— Ждала тебя, — присматривалась бабушка.

— Ну уж! Меня не всякий раз дождешься.

«А теперь и вовсе буду занятой!»

— Как-то без тебя и в горло не идет, — Анисия прищурилась, разгадывая, что он пытается скрыть за веселостью.

Обыкновенно общие трапезы были тихи и со стороны Адриана куда больше походили на повинность. Воспитывать его она давно не помышляла, но он как будто все равно за каждым ее жестом ждал укора. Да и приятно ли молодцу делить обед со сгорбленной старухой? Впрочем, оправдывая его скуку, Анисия несколько опережала свое время — ее легкую сутулость кочергой не назовешь, тело еще крепко, а ум на диво цепок, к зависти иных.

— Напрасно не поела! — пожурил ее Адриан точно ребенка. — Я тебе сладости принес, как водится у благородных, для «десерта».

В тарелку при ее обычном месте он сунул несколько примятую ватрушку, вторую бросил рядом:

— Гляди, я и Фотинью не забыл.

Внезапные гостинцы были точно не к добру — с такой горячностью сорят чрезмерно легкими деньгами.

«Неужто в карты где-нибудь играет? Нынче, кажется, в прибытке — а потом?»

— Хорошо погулял? — осторожно спросила Анисия.

— Волшебно! Бабушка, а отчего только ботвинья? Разве при батюшке не по два блюда подавали? Я бы и бараний бок поел.

«Бараний бок?! Запросы прямо барские.»

Анисия изо всех сил постаралась не нахмуриться и сохранить улыбку.

— Так Харитон один его и ел, в нас уже не лезло, — припомнила она. — Ты сам больше щеки обмазывал, а мясо на тарелке оставлял.

— Когда это было! — рассмеялся Адриан. — С тех пор я несколько подрос, как видишь. На завтра пусть Фотинья что-нибудь поинтереснее сообразит.

Юный хозяин развернул кошель и выложил три золотые луны.

— Достанет на обеды в новом принципе? На прочее, коли где нужно, тоже добавить могу.

Анисия смотрела на него задумчиво. Денег сразу не взяла, а наблюдала, как внук заталкивает вышитый мешочек обратно за кушак под расстегнутым летним кафтаном.

— Ты уже не носишь батюшкины часики? — вдруг спросила она.

Адриан вздрогнул и опал с неприязнью. Вспомнила все-таки! Как же славно теплая ватрушка раззадорила желание покушать полноценно, за собственным столом, с новыми ложечками… Теперь прощай весь молодецкий аппетит.

— Не ношу, — ответил с видом «Что тебе за дело?»

Он весь сосредоточился и отодвинул стул, намереваясь приступить к обеду, но так и не сел, продолжив нервозно держаться за спинку.

— Надоели разве? Прежде не расставался.

— А теперь расстался, — Адриан сжал зубы и посмотрел мимо бабки в окно.

— Проиграл? — тихо спросила она.

— Вот еще! — возмутился он так изумленно, что Анисия даже поверила.

Что же там тогда? Она сочувственно поджала губы:

— На базаре стянули?

Адриан еще раз пробежал глазами по пустынным стенам, взглянул на потолок и, наконец, недовольно открылся:

— Продал я их! Еще о той седмице. Архип Орфеич очень уговаривал.

Молодец глянул и на свои соколиные ложечки возле тарелок. В натянутой беседе их очарование существенно померкло. Анисия поймала этот взор и помолчала, запахивая на плечах свою вечную шаль серой шерсти.

— Скажи, если мне нужно порачительнее вести дом, — попросила, наконец, так осторожно, как будто шла по подвесному мостику над пропастью со змеями.

Адриан с решительностью многоопытного мужа посмотрел в ее лицо.

— Волноваться нечего. Разве я только что не велел, напротив, позаботиться о трапезе получше? Возможно, стану теперь часто принимать гостей.

Змеи все еще мерещились Анисии, но через их шипение она отважилась вернутся к старому вопросу.

— К обедам хорошо бы иметь много свежей зелени. На базаре дерут, да и вянет в жару. Я бы там, под смородиной, грядочку разбила, небольшую. Так, чеснок, петрушка, черемша, редис…

Адриан закатил свои очи.

— Я говорю, что стану звать в наш дом больших людей, а ты желаешь превратить его в крестьянскую избушку?

— Много места не прошу, — оправдалась Анисия. — Никто и не заметит. А все же свои огурцы выгоднее на зиму солить…

— Уже огурцы? Начинали с петрушки!

— По заборчику, — виноватый голос стал совсем уж тих. — Пионами закроем от твоих… больших людей. Красиво будет.

— Пионы — это на здоровье! — разрешил Адриан. — Ни одного огурца чтоб я в саду не видел! За ними, глядишь, и капуста подтянется, а там и тыква приползет.

Анисия вновь расхрабрилась и подняла серебряную ложку со стола.

— Не вспомним ли мою капустку скоро со слезами? Долго надеешься еще шиковать?

Адриан весь выпрямился и заледенел.

— А это мое, хозяйское дело, бабушка.

Бранить его Анисии было больно. Ношу единственного мужчины в семье взвалили на него в тринадцать лет. Когда-то в этом возрасте даже женили, но нынче были не те времена, да и люди мельчали. Всякий норовил еще поохать: надо ж, два вершка от стола — а главой всему дому остался! Не то, чтобы главенство было трудным — средств доставало, быт по-женски вела бабушка, но Адриан не уставал напоминать себе, что он теперь за это все в ответе. Нервы себе потрепал, вжил даже привычку самодурствовать, а проявлять ответственность на деле выучился мало. Слишком рано батюшка, достойный образец, сошел в могилу от холеры. Впрочем, не так уж Адриан испортился — иные купчики и при отцах живут по кабакам. Анисия напомнила себе об этом в сотый раз, упрятала придирки глубже и доверительно спросила:

— Дело нашел?

— Есть доходы, — через зубы обозначил Адриан.

— Родительские вещи продаешь? — она старалась прозвучать не обвиняюще.

Надсадной деликатности внук оценить не смог.

— Да! — уставился он ей в глаза с высокомерным вызовом. — Сегодня я удачно сбыл идинийские серьги.

— И горд? — почти прошептала Анисия.

Адриан вспомнил, как поутру неслышимо пробрался в пустую матушкину спальню. Мебель вся была в белых чехлах точно в саванах, на тихой горнице лежала пыль и жуть. Чуть не вором копошась там по шкатулкам, Адриан совсем не ощущал в себе теперешнего куража. Однако, дело было уже сделано — и ловко! — так что жалеть или, тем более, просить прощения он не намеревался.

— Я унаследовал все матушкины гарнитуры, — раздраженно повел он плечами. — Дом мой, и вещи в нем — мои.

Анисия чуть наклонила голову вбок то ли покорно, то ли вопросительно, чем вызвала во внуке только больше гнева.

— Ты на меня глядишь, как на ребенка! — с досадой бросил он. — Разве я должен в чем-либо держать отчет?

— Бог с тобой, не надо мне отчета. Поступай, как душа повелит.

Бабушка умолкла, но в этой тишине авторитетный хозяин дома и всего имущества разобрал глубочайшую жалость.

— Отец не передал мне дел! — зачем-то оправдался он. — Я содержу нас, как умею!

Взгляд Анисии не изменился, и Адриан прочел его как «поучиться бы тебе не худо».

— Чего эти серьги жалеть? — все больше распалялся он в ответ молчанию. — Кому теперь это носить? Жениться я пока не думаю, а тебе их, кажется, не нужно.

— Некому, — согласилась Анисия. — Да мне их и не жаль — излишество. Только это нехорошее начало, Адриан.

Хозяин сжал спинку стула покрепче, лицом и взглядом тоже затвердел.

— Оставь. Я сказал уже — будет доход. Еще и сам прибавлю к своему наследству.

Опустив на мгновение веки, Анисия подумала, что голос у него стал совсем как батюшкин — не низкий, но с эдакой сталью, с какой Харитон говорил о тяжелых делах. Только эта схожесть вместе с обещанием ничуть не успокоили. Что было на уме у внука — не допытаться и не угадать. Она снова запахнула шаль, точно стараясь занимать поменьше места в доме Адриана и попусту его не раздражать. Больше у него никого нет, а у нее — и подавно.

— Ты все утро в заботах, — подняла она кротко глаза. — Садись, Фотинию уважим.

Адриан окинул взглядом стол, холодную ботвинью, новые приборы и корзину с хлебом под салфеткой из небеленого льна. Самовар давно уже выдохся, все стало пресным и тошным.

— Перехватил ватрушку по пути. Не голоден.

Едва не оттолкнув от себя стул, с глухим сапожным стуком вышел из столовой.

Анисия недвижно поглядела ему вслед. Трижды попрекнула свой язык, потом вновь посмотрела на злосчастные сокольи ложки. Вздохнув, взяла себе одну ватрушку и окликнула Фотинию из кухни.

— Сложи обед по кузовкам, пожалуйста. Снесем до Вознесенской богадельни.

Глава 9. Звериное царство

В Кошкине 13 июня, пятница

На брата Мирон подсознательно злился. Если бы тот сам решил жениться на Варваре — Мирон не вляпался бы щучью историю. А то Тихон нашел отговорку: «Староват для шестнадцатилетней!» Самому двадцать семь — пожил, конечно, но песок, поди, пока еще не сыплется.

В который раз возвращая себя к этой мысли, Мирон прошел сквозь образцовый сад при доме и выбрался калиткой на обширный хозяйственный двор. День еще не вызрел, но все уже жило здесь голосами ранних трудников.

К полотняной фабрике брела самая старая ткачиха — опытная, только тяжело свыкавшаяся с новыми гиарскими станками. Она старалась начинать пораньше, чтобы не отстать по выделке, не осрамиться перед молодыми. Конюх рядом дербанил овесный мешок и ворчал, что прижимистые Галиты своих лошадок держат впроголодь. Зевающий садовник с вилами кивал ему не глядя и без огонька — бока коней отнюдь не подтверждали этого поклепа.

— Ржа на яблонях пошла, Мирон Платоныч, — ободрился он, увидев младшего хозяина. — Сами не выведем, надо бы мага.

— После напомни, — ответил Мирон.

— Когда это после? Листья поест, по августу ни яблочка не освятим…

Мирон смолчал. Что август! Где он к августу окажется? До яблок ли будет еще? На реку страшно смотреть — что-то нехорошее с ним делается от ее слепящей ряби. Она теперь всегда в уме, перед мысленным оком, даже когда нога ступает по знакомым рытвинам двора, а галитов работный люд цепляется к хозяину с привычными вопросами.

— Дверь подкосило, — догнал его и конюх. — Плотника пришлешь, батюшка?

Мирон был раза в два его моложе, но — наемщик с кошелем, за то и «батюшка». Традиционное именование вдруг отдало бессмыслием и фальшью. Из ничего заколыхался гнев и в ребрах засаднило.

— Пока на банях они все. Сам выправи, — почти со злостью отмахнулся он и зашагал быстрее.

Тропа мимо конюшен шла на фабрику — вытянутый деревянный дом с большими окнами. Они давали много света летом, но за него расплачивались холодом зимой. В правом крыле был обустроен полотняный склад с широкой подъездной дорогой под телеги. На ее обочине болталось море разноцветных тканей — то была вотчина прачек, здесь они сушили вверенное им тряпье. Две из них брели снимать белье с порожними корзинами, но молодец их пропустил, не глядя — один вид этих «будущих русалок» опять тащил его сознание куда-то не туда. Все время требовалось напряжение, чтобы найти обычный свой кураж в делах. Брат поручил прощупать партию сукна под черные мундиры магов — подряд имперский, многообещающий. В верхах, конечно, схвачено где нужно, а оступиться все-таки нельзя. Мирон себе напомнил это в третий раз.

Еще одна отроковица лет четырнадцати пробиралась тропинкой за склад. Ее корзина пряталась под белою хостиной, и та едва несла ее от тяжести, обняв обеими руками на груди. Не в пример двум удалившимся болтушкам, она сама старалась избежать внимания Мирона и перемещалась осторожно, больше за его спиной.

Этим неровным движением затейница себя только скорее выдала. Молодец отметил краем глаза подозрительную тень и круто обернулся, но, разглядев, как будто просветлел.

— Илария! Ты рано.

— Летом не спится, — девица тоже улыбнулась, но замерла с корзиной поодаль, не спеша приближаться. Красными сапожками помяла в размышлении траву и почти развернулась назад, когда ее маневр был разгадан. Мирон за несколько шагов ее настиг и обвинительно навис над скрытницей.

— Нового тащишь?

Отроковица вздела бровки.

— Я же не нарочно их ищу…

Мирон одернул край покрова и заглянул в большую, подозрительно тяжелую корзину. Догадывался, что его там встретит, но детали все равно заставили его лицо стать несколько длиннее.

— Это же тигр! — воскликнул он, едва поверив зрению.

Широкий рыжий нос и черные полоски чудища были точь-в-точь как на картинках из Идинии. Дрогнули усы, глаза сощурились от света и испуга. Девица тоже поджала русую голову в плечи — впрочем, больше от смущения, чем страха.

— Тигренок! — возразила она шепотом, пока не сбежался весь двор. — Что же теперь, его бросать?

— Тигр, сестрица! — уперся Мирон. — Не бродячий крысолов и не щенок, как твои прочие питомцы!

Илария, младшая сестра двух братьев Галитов, только вздохнула — можно подумать, она сама не отличит кота от тигра.

— Где ты его раздобыла? — не мог прийти в себя Мирон.

— Вчера за банями. Какие-то злодеи выбросили малыша…

Малыш на вид был килограммов десять — это при том, что недокормлен и костляв. Во что он вырастет на сестриной заботе через год — боязно стало и думать. Предыдущий «малыш», черный щенок водолаза, с недавних пор употреблял на ужин больше мяса, чем оба брата Галита за день.

У дальней стороны двора уже стоял ряд псовых будок, в которых размещались прежние найденыши Иларии. Комфорт и трапезу им обустроили такие, что трудники не раз косились в зависти. По числу будок Мирон помнил, что собак живет не более восьми, хотя лай порой стоял за несколько десятков. Впрочем, это обернулось и на пользу — они отлично охраняли ночью двор. В сторожевые наклонности тигра Мирон не поверил.

— Одумайся! — воззвал он, наступая. — Куда мы его денем?

Тут речь Иларии посыпалась горохом — очевидно, аргументы сердобольная девица подготовила давно.

— Устроим вольер — там, около прочих! Летом ему хватит, а на зиму соорудим сарай. Я все придумала: для обогрева домика в десять локтей нужно всего только пять артефактов!

— Артефактов? — оторопело повторил за ней Мирон.

— Три я отдам из своей спальни! — с жаром продолжила девица. — Достанет мне и печи, а в самые морозы буду по две шали надевать.

Мирон моргал. Обогревающие камни для бесхозной полосатой твари? Даже на фабрике ткачихи по зиме боятся валенки снимать, чтобы не промерзали ноги! Старший брат давно хотел прибавить там тепла, но пока экономил и думал.

— Все равно очень дорого, да? — уточнила отроковица, глядя в изумленное мироново лицо.

Тот совсем закрыл глаза, обреченно принимая неизбежность — отказывать Иларии до сей поры не научился ни он сам, ни даже Тихон.

С рождения она была любимицей семьи. Когда вслед за матушкой два года назад отошел и отец, неудержимая забота братьев излилась на младшую их горлицу даже сильнее, чем детям это бывает полезно. Все у нее было только лучшее — от изящных жемчужных булавок до расписных черно-красных саней. Однако, в большей степени Илария использовала милость братьев для того, чтобы тащить на двор и в дом всех встречных брошенных зверушек. Собаки, толстые морские свинки, почтенных лет облезлый попугай — с этим ковчегом давно смирились братья и прислуга. Утки узнавали ее на реке и толпой устремлялись за корками от хлеба. Голуби облюбовали крышу, не слишком-то способствуя красе последней и часто донимая самого Мирона. Пригретые сестрой коты захаживали только на обед, поэтому считать их поголовье молодец давно забросил. О том году случилась даже мученица-обезьянка без хвоста, но выходить ее девица так и не сумела. Она седмицу горевала, и ее траур поневоле разделил весь дом.

Тигренок был определенно выходом на новые высоты. Так и не возразив сестрице вслух, Мирон открыл глаза, но теперь их несколько прищурил.

— Кто у нас такой проворный — и нашел, и тебе рассказал?

Илария сейчас же выпрямилась очень смело.

— Я поклялась, что не выдам!

«Малыша» нашли вчера под вечер плотники на банной стройке. Тигренок выбрался к ним из придорожной травы на нетвердых ногах, истощенный и вялый. Сначала не поверили глазам, потом — схватились, завернули в чью-то серую рубаху, перенесли к обеденному пятачку. Щедрые плотницкие сухари тигренок за еду не посчитал, тогда сообразили — молока бы. Добыли, терпеливо напоили через ложку, с грубоватой мужицкой сердечностью вздыхали над «кутенком» — доверчивым, пищащим, в каплях молока по рыжей шерсти.

Диковинные твари в Кошкине встречались — купцы везли их из заморских стран. Не всякое зверье здесь приживалось из-за климата, заболевая в первую же зиму. Другим не повезло с хозяйкой: редкая благодарила за подобные гостинцы. Небось, и тигренка кто-то в Идинии добыл, но супруга только за сердце схватилась и хищного нахлебника с порога прогнала, пока он, выросши, не проглотил ее с детьми и домом.

Тигренка плотники жалели, но притащить его к своей жене никто не взялся. На счастье, вспомнили Иларию, хозяйскую сестру — та и обогреет, и запросто прокормит дюжину таких. Посовещавшись, провернули операцию: отправили в усадьбу неприметного гонца.

Отроковица прилетела вмиг, едва не обрыдалась вместе с ними, но умолила спрятать малыша при банях на ночь — днем мимо братьев не проскочишь, а вечером ее одну не пустят со двора. Их нужно подготовить к новому соседу, но — после заселения, чтобы им духу не хватило вышвырнуть его на гибель.

Ставка была сделана на завтра, только в план затесался фатальный просчет: то, что Илария сочла рассветным часом, оказалось уже поздним утром для хозяйственных людей. Словом — не проскочила.

Теперь поглядела на брата отважно — «Пытай, а не скажу, кто мне доверил бедняжку!» Решительная боевитость той, которую так баловали, несколько задела.

— Я, может, наградить хотел за сердце чуткое! — упрекнул ее Мирон.

— Так награждай! Все передам, — осталась на своем девица.

Мирон оскорбился еще выразительнее и сложил руки на груди.

— Ты что же, за душегуба какого меня полагаешь?

Шутя, он ждал сестрицыного теплого протеста, но та нагнула голову к корзине, поправляя над ней белый плат — и смолчала. Улыбка Мирона упала с лица.

— Илария! Да разве я тебя хоть словом обижал?

Сестра мотнула светлою головкой, но глаз на брата все еще не подняла.

— Со мной ты ласков, — признала она. — Но все мы, люди, очень злые.

— О чем ты? — возмутился Мирон, хотя, по чести, спорить было сложно.

Вместо ответа сестра оглянулась на двор. Мирон как будто сдался и уже не запретит ей приютить тигренка, но если их сейчас поймает Тихон — то можно еще проиграть. Обняв корзину поплотнее, Илария обошла брата и засеменила к дальнему забору с такой суровой деловитостью, какая выдавала кровь энергичных Галитов и в ней.

Мирон догнал сестру и приладился к мелкому спешному шагу.

— Кто это — злые? — зацепился он.

— Кто-то же не устыдился его выбросить, — Илария шагала, слегка отвернувши от брата корзину, точно готовая при первой надобности заградить собою нового питомца и бежать. Мирон хотел предложить донести за нее тяжесть, но не стал.

— Зато не утопил, — напомнил он брюзгливо.

— Глядите, какой благодетель! Привез полуживого в чужой край и бросил погибать от голода.

Мирон обрел в себе потребность заступиться за совсем уж опороченное человечество.

— Может, в Идинии ему еще и горше было! — уперся он. — Мамку-тигрицу маги скрутили, весь помет утащили на вшивый базар и содержали впроголодь! Кабы скоро сбыть не удалось — подросшего бы вовсе придушили.

Он хотел продолжить, но подавился косым сестрицыным взглядом. Кажется, речь его едва ли сильно обелила представителей людского рода.

«Впрочем, это еще хуже», — признал он про себя, теряя свой законничий азарт. Илария вздохнула с той же мыслью.

— Вот я и говорю, что звери куда лучше, чем двуногие.

Мирон молчал четыре шага, но не согласился.

— Помнишь, как соседа волк порвал? Троих детей сиротами оставил.

— Зачем же было лезь охотиться? — без жалости напомнила сестра. — Он-то не от голоду, а так, забавы ради.

Мирон мог возразить и про охоту. Открыл уже рот, но в последний миг прозрел, что говорит с отроковицею едва не в самых идеалистических летах.

— Дитя наивное, — сказал с улыбкой.

Дитя обиделось.

— Возрастом давят, когда не могут с толком возразить, — заявила она. — Попревращать бы всех людей в зверушек — я поглядела бы, как им тогда понравится охота!

«Людей в зверушек?» — споткнулся Мирон.

Ускорив между тем свой шаг, Илария достигла личного домена.

Здесь, в самой глубине двора, обретался ее подопечный зверинец — пять разномастных вольеров с решеткой из дуба. В трех из них огромные псы (Рябинка, Коготок и одноухий ротвейлер Ревнивец) жили поодиночке. В четвертом поместили сразу пять весело раскрашенных будок для собак поспокойнее — таких, которых можно было друг от друга не спасать. Лохматый добряк-водолаз носился кругами, за его хвостом гналась удалая беспородная мелочь.

Обнаружив хозяйку, все восемь слюнявых пастей рванулись к решеткам и подняли невозможный лай.

— Ну, будет, — ласково одернула она. — Малыша учуяли, никак?

Злые глаза псов-одиночек доказывали, что их волнение девица угадала в точности. Запах незнакомого и странного «кота» ярил их нутро, и они долго не могли уняться, хотя хозяйка каждого почтила парой добрый слов. Строго прикрикнув на ротвейлера Ревнивца напоследок, она дошла до пятого вольера поодаль. Тот был не широк, но больше прочих в высоту, поскольку изготовлен для бесхвостой обезьянки. Горемыка не дожила до переезда из комнаты Иларии на улицу, и подготовленное место пустовало. Подросший тигр здесь потом не вместится, но для передержки «малыша» на несколько седмиц оно годилось.

Толкнув решетчатую створу, Илария зашла с корзиной внутрь и опустилась на корточки. Ношу она поставила перед собой, но прежде зверя стала вынимать оттуда ветошь.

— Погоди, — объяснила в корзину. — Лежанку тебе обустрою.

Мирон постоял еще там, где споткнулся, потом приблизился замедленно и тихо.

— Илария… — сказал ей в спину через лай.

Сестра встряхнула старую рубаху, сложила вчетверо и примостила ее в угол — здесь до любого края можно было дотянуться, не вставая. Подстилка получалась тонкая, но земля в этом вольере была не утоптана и поросла мокрицей вперемешку с белым клевером. Большой шмель на цветке гнул книзу его круглую головку, и девица забеспокоилась — а ну как мохнатый ужалит нового соседа в глаз?

— Илария! — Мирон окликнул громче.

Та недовольно обернулась. Именование дитем еще царапало, в особенности потому, что девица и сама не понимала хорошенько, кто она такая и в котором нынче статусе. Ребячьи игры ей давно уже наскучили, но молодцы кудрявые пока не волновали. Шмель и тигренок беспокоили ее сердечке куда больше.

Поймав сестрицыну обиду, Мирон не сразу смог решиться на старательно-небрежный, но трепещущий вопрос:

— А что, как думаешь, такие чары существуют?

Илария не уловила переход и стала молча ждать от брата пояснений. В ее руках трепало ветром плат, что закрывал корзину. Мирон покашлял.

— Может ли магия такое, чтобы… — он поискал образец, не слишком близкий к его случаю, но ничего на ум не шло, — скажем, чтобы девицу в рыбу превратить.

Плечо сестры изобразило равнодушное сомнение, однако, подумав, она снизошла:

— Если старые сказы послушать — то и в лягушку обращали. Еще, бывало, лебедями становились, но то по доброй воле, сами чародейки.

Что-то про лягушку Мирон припоминал, но не очень конкретно. Мысль, что живой человек мог от магии стать совершенно животным, опять разбередила странный зуд.

— А разум в тех заколдованных как — сохраняется? — спросил он. — Может ли лягушка жениха себе искать?

На этот раз сестрица не запнулась.

— Известно — этим они более всего и занимаются.

— Зачем? — почти вздрогнул Мирон.

Отроковица нахмурилась: брат ее вовсе младенцем считает? Она и сказок-то не слушает уже три года. Спросил бы няньку, раз ему охота чепуху молоть.

Илария со взрослым видом отвернулась. Убрав платок с корзины, взяла найденыша и осторожно уложила на рубаху. Тигренок поднялся, качнулся на лапах и жалко упал. Девица от души пожелала всем, кто его мучил и увез из дома, тоже с месяцок поголодать. Сердито подняла глаза и обнаружила, что брат все еще ждет ее ответа.

— Будто не знаешь! — бросила она. — Чтобы освободить ее от чар. Пока на ней то оборотное заклятие — она наполовину в темном царстве. Нарушит какое-нибудь сложное условие — и маг-злодей ее и вовсе заберет на ту, невидимую прочим сторону.

«Невидимую сторону?»

— При чем же тут жених? — сглотнул Мирон.

— Он повязан с девицей сильнее. Только его и впустит темный мир, чтобы невесту вызволить.

«Повязан!»

Мирон опал плечами.

— Она его высматривает… и зовет?

— Кто разберет? Зовет, наверное. Отыскал же царский сын свою лягушку на болоте.

Илария ушла в большой вольер и вернулась оттуда с глиняной плошкой воды. Если это ограбление и потревожило собак, то хозяйке они все простили, мотая хвостами уже от самого счастья ее лицезреть. Тигренок неловко опустил всю морду в воду, расплескал по земле половину, но скоро смог подладиться и звонко залакал. Плошка задергалась и отроковица придержала ее пальцами. Жижа с травным сором кругами морщилась внутри.

Болото — стоячая вода, пришло на ум Мирону. Река — вода текучая. Обе — точно зеркало: не видно, что внутри, но только наклонись — и сам как будто там окажешься. Бабки до сих не доверяют отражениям: кто его знает, не спрятан ли за этой гладью другой мир? Черный, как злобный сестрицын ротвейлер — и с такой же голодной оскаленной пастью…

Под визг своих собак Илария рассматривала уши пьющего тигренка — чистить надо, как и гнойные заплывшие глаза. Хорошо хоть, что усы ему не тронули. Отмыть бы целиком, да жалко сразу так пугать — пусть прежде поест и привыкнет.

— Царевич ее даже в жены взял, — добавила она не глядя, но смягчившись, — хотя еще не знал, что не она лягушка. Весь белый свет над ними потешался, даже братья, а он, должно быть, чуял больше, чем они. Поэтому волшебная девица его выбрала. Красавицею оказалась, между прочим.

Илария погладила тигренка бережно, будто и за его слипшимся мехом различая человечью душу. Мирон в молчании смотрел, как льнет очередной найденыш к ласковой ладони. Сестра всегда их приручала быстро и без магии — к чарам все семейство Галитов имело глухоту.

Можно ли, не чуя магию, услышать заколдованную щуку?

Должно быть, обращенная в зверя девица так и живет на два мира: то в облике людском, то под холодной скользкой шкурою совсем иного существа. Мирон с отрешенностью вывел, что и связанный с ней молодец одной ногой стоит за гранью — иначе бы не разобрал молчаливого зова невесты, не вытащил ее из липкой древней тьмы.

«Мир за зеркалом реки? — вклинился разум. — Душа при жизни в темном царстве?!»

Мирон едва не плюнул себе под ноги, серчая:

— Что за бредни, Илария! Такого у крещеных быть не может.

Отроковица тоже вспыхнула: пытал, пытал — теперь и глупость ей пеняет! Кто еще тут ведет себя по-детски!

— Мы же про древние сказки, Мирон? — удивилась она. — Ты их что же, всерьез принимаешь?

Отвечать Мирону не пришлось — вблизи уже маячил чернобородый приказчик, ведавший делами фабрики.

— Мирон Платонович! — окликнул он, замеченный. — Сегодня принимаете работу?

— Иду…

Мирон запнулся, вновь поймав глазами водяную плошку. Пришло на ум, что для проверки стойкости окраса нового сукна придется относить его в опасный край — на реку к прачкам.

Тигренок здесь — чужой, потерянный и лишний.

А щучий обручник — не тоже ль?

Глава 10. Все перенесу!

В Кошкине 13 июня, пятница

Три седмицы Варвара жила словно в предутреннем тонком тумане.

Люди говорили с ней — она блаженно улыбалась. Батюшка с лаской журил, что совсем не выходит из дому — она кивала и не спорила, но очи с влюбленной поволокой опускала вниз, чтобы не выдать свой неизъяснимый трепет. Обещанный ей королевич был реальнее отца, важнее сна, пленительнее утренних оладьев. Кухарка уносила их почти нетронутыми, но на любимицу смотрела с нежностью — о, дивная пора! Когда сама была такою?

Днями Варвара пропадала в комнате и почти не сводила с настольного зеркала глаз.

«Видишь ли меня?» — вопрошала безмолвно, проводя пальцем по лакированным дубовым камышам на раме. Зеркало было похоже на омут, поросший травой. Вслух она с ним говорить не решалась — если «там» ее слышат, то и слова должны быть правильные, не пустые. Таких Варвара еще не нашла. Сидела подолгу, даже перестала искать повод и не поправляла кос. Улыбалась зеркалу утром, кивала днем, мечтала молча на закате, прикладывала белую ладонь к стеклу, когда шла к нежеланному зыбкому сну.

Раз проговорила тихо и несмело:

— Тихой ночи… мой друг.

Вдруг — озарение и ужас: «А умеет ли он по-нашему?»

Аж холодом проняло, когда представилась картина: чудный нарядный королевич спустился к ней по сходням, взял за руки — и говорит, говорит… А невеста ни словечка не поймет из его сладкой речи! Может, он велит сейчас же на борт подыматься? Может, просит накормить-напоить, как издревле заведено? Может — извиняется, что позже заберет ее, на пути обратном, а она, дуреха, как помчится мимо него на ладью…

С какой он стороны? Чье наречие пока учить Варваре? Продумав ночь, поутру притащила к себе то, что первое нашла на батюшкиной полке — почти новый ладийско-гиарский словарь. Читать его подряд девице было тяжко, но ради будущего счастья она обещала себе потерпеть.

— Все перенесу, — сказала зеркалу в другой раз, несколько смелее. — Только дай знак, что иду правильной дорогой!

Новых знаков королевич ей не выслал.

За окнами ползла седмица за седмицей, подруги перестали даже звать затворницу с собой. Она им говорила еще меньше, чем отцу, но те и сами поняли, что хворь девицы — не телесная. Посмеясь через порог ее смущенному румянцу на побледневшем в четырех стенах лице, щебетуньи отстали.

— Ты только попрощаться не забудь, если самоходкой решишься, — подмигнули они.

Ясное дело, что будь новый жених угоден батюшке — не дома бы стенала, а искала днем открытых встреч. Про Мирона тоже не добились внятной сплетни: был сговор — да не стало. Город видел, что Галиты к Кириносам со свахой шли, но и она итог не объясняла толком, лишь бросила среди своих намек, что девка не завидная. Прочее додумали и сами.

Варвара не тянулась даже к ярмаркам, где кроме торга на базарной площади шли игры до темна. Это все их, дикарское — доставать со столба петухов, сорить зубами в кулачной забаве, горланить поперек всех нот щербатой балалайки. У королевича пиры иные, верно, с менестрелями и умными трагедиями в древнеэлланских белых простынях.

«Да скоро ли? — мучительно давило в голове и ломились незримые руки. — Как бы совсем не ссохнуться…»

Платья и вправду стали садиться свободнее. Это несколько вернуло истомленную невесту в русло быта. Пока ждет, нужно новое шить — и не в бабкиной моде, а присмотреться к заграничному. Пусть и не знает, из какой страны придет обручник — но хотя бы ему явит свой изящный вкус.

Пятничным утром Варвара терпеливо перечла три обязательных страницы гиарского словаря и с тайной улыбкой потрогала перстень под воротом летнего платья. Подумав, продела в уши любимые серьги и наново переплела косу, убрав ее темно-зелеными лентами: раз уж не спрячет рыжинку, тогда подчеркнет! Ну как сегодня встретит у реки желанного?

К батюшкиной несказанной радости, Варвара вышла из затвора за забор. Ей были надобны журналы, с чьих страниц раскрашенные модницы в осиных талиях наглядно наставляли неумех, какой фасон сегодня носят за морями. Конечно, полное подобие с корсетом и чудаковатой шляпкою Варвара не сошьет, однако, общие тенденции усвоит. Пусть только журналы отыщутся свежие! Хотя бы не старше двух лет.

Сердечко пело и немного преждевременно прощалось с городом — без жалости, легко, как получается только в шестнадцать. Обручнице еще отмерено в Кошкине сколько-то дней — а все равно она уже не здесь, она другая!

«Все перенесу», — повторяла Варвара.

В это с гордостью верилось, пока переносить ей приходилось только девичью волю, комфорт своей горницы и ясные летние дни.

Лесную слободу Варвара пролетела вмиг и вышла к высокому берегу, откуда на Торговую сторону вело чудо магической мысли — разводной Базарный мост.

Реки — единственные гладкие дороги Ладии. Порожистые части дна давно углублены воздействием земельных магов, прорыты новые каналы, в крупных приречных городах скрипят по ночам разводные мосты. Даже такие хлопотные меры оказались для империи куда дешевле и успешнее, чем все попытки привести в приличный вид колеистые тракты суши.

Варвара против воли задержалась на мосту. Город от реки гляделся лучше, чем из улочек, и в этот раз — как будто новыми глазами. К северу, вдоль всего берега Торговой стороны тянулся порт: лебедки, гам и беспрерывное кишение.

«Как осы на дыне, — презрительно подумала будущая королевна.

И в этом Кошкин весь! Не став смотреть на бесконечные разгрузки, она вся обернулась к югу, где вид был несколько благообразнее.

Там в Дивину впадала Горюшка, без дождей опять схуднувшая до чахлого ручья, за нею начинался берег Вознесенской стороны. Там тоже шла жизнь: рыбаки, портомойня, купальщики — но хотя бы не портовая брань на семи языках. К мосту, где стояла Варвара, приближался от юга корабль — конечно, сотый в день, но Варвара невольно вдохнула: не к ней ли? Выдохнула, усмиряя сердце — для далекого обручника этот широкий грузовой колесник был чрезмерно прост.

Интересно, королевич вправду явится за ней под красным парусом? Вообще-то парусами ходят только по морю, где с чародеем может приключится разная беда и нужно страховаться. По ласковым ладийским рекам маги правят сами — вращают два огромных колеса по бокам от кормы. Если судну не нужно ходить на опасный простор, то и мачты частенько не ставят — без них можно лететь куда живее и не требуется то и дело дожидаться ночного развода мостов.

Каков корабль королевича? Даже колеса в нем наверняка сверкают серебром! И чьи же там все-таки хлопают стяги?

«Скорее бы!»

Варвара вновь ощутила в натянутых нервах боль и восторг своего ожидания, вспомнила внезапно старую мелодию и без стеснения запела полноводной Дивине:

Не убегай меня, река,

Что всех подруг дороже:

Ты широка и глубока,

Моя кручина — тоже…

Поющие девицы в городе не диво, хотя обычно песни затевали стайками. Кто-то обернулся на нее, одинокую — в ответ Варвара только подняла свой подбородок. Она вдохнула весь речной простор для нового куплета и устремилась глазами вперед, по Вознесенскому берегу…

Голос камнем застрял в перехваченном горле: там, на мостках портомойни, среди щебета замер безмолвный Мирон.

Вокруг отвергнутого жениха звенели прачки, только на этот раз он прочих дев не замечал и устремил глаза на нее — ту, кого еще недавно звал постылою невестой.

Ох, как Варвара пожалела, что глупой песней выдала ему себя! Его тяжелый взгляд даже издали сжал ее плечи цепями — лишь через несколько секунд она сумела сбросить их незримый вес и спешно отвернулась.

«Как прожег! — заколотило в ушах. — Дай волю — так утопит!»

Не нужно на него глядеть. Ей больше не хотелось щуриться с презрением, как в утро сватовства, но и приветливо кивать знакомцу было странно. Он зол, и лучше ей совсем не становиться с Галитами на одну дорожку. Они останутся чужими, как будто весь последний год девица не примеряла опасливо жизнь под супружеской властью Мирона.

К «Салону готового платья» Варвара добрела совсем не в прежнем настроении. Ко всему, две тощие дворянки показались из его дверей и неприятно сжали губы вслед заходящей купеческой дочке.

— С кем приходиться делить швею, — посетовала меньшая. Вторая понимающе вздохнула.

Прежде салоны готового платья в Ладии мало ценились — нешто девка и сама не сможет юбку сшить? У дворянок же водились личные модистки, приобретать готовое им было не солидно. Однако, город рос, крепчали ловкие купцы — их жены с дочерьми теперь мечтали одеваться лучше. Новый крой с наскоку не освоишь, зато в салоне можно взять наряд за день и только подогнать иглой, где нужно. Барыни, напротив, иной раз не брезговали сэкономить, выбрав из пошитого — господам не со всякой деревни случался хороший доход. Купцы прилично отжимали рынок — у тех же дворян арендовали земли, только зерно отчего-то с него собирали крупнее, снимали богаче овес, добирались до пуха, пера и фруктовых поставок. Даже с монополией на винокурни провинциальные аристократы все равно теряли хватку и у верхов держались более за счет своей наследной магии. Купцам такое чародейство все еще давалась много хуже, сама Варвара и ее отец к магии слуха вовсе не имели.

Доходы батюшки позволили когда-то помечтать, что к расцвету юности дочь выберет наряд из модного салона. Годы подошли, но Дамиан, стыдясь, ей намекнул, что здесь разжиться даже юбкой им пока не по доходам.

Войдя, Варвара огляделась не без зависти — теперь уж точно ей готовых платьев не видать, покуда королевич не прибудет. Зато она рискнет сама скроить подобное — а у швеи попробует достать на время шарльские журналы.

Хозяйка, однако, сыскалась не вдруг. Светлая длинная зала была уставлена десятком манекенов в пестрых платьях, и среди этого парада, захватившего девичий ум, лишь через минуту обозначилась живая женщина. Присев перед одной из пышных юбок, она ласкала пальцами сиреневый подол.

«Чарами разглаживает», — поняла Варвара. Исполнившись благоговения, она придвинулась на несколько шагов к хозяйке.

Та поднялась и оказалась почти на голову ниже. Облик ее сквозил сплошною заграницей — сложная прическа из высветленных чарами волос, хрупкие руки, какая-то нездешная форма округлых губ и совершенно упоительной лазури платье. Варвара тотчас испугалась, что швея и обратится к ней по-шарльски или по крайней мере ожидала разобрать акцент, но та приветила улыбкой и простым ладийским:

— Здравствуйте.

Пожелав того же, Варвара не сводила с маленькой хозяйки восхищенных глаз. Дворянкой та быть не могла, но утонченность по сравнению с известными купчихами была разительна. Она точно плыла по облакам из одной ей видимых воланов, рюш и лент, презрев радение о деньгах. Лавка притом была ухожена и дело процветало.

«Вот, что значит иметь тонкую натуру», — Варвара поневоле и сама расправила плечи. Родство душ со швеей она нашла ближайшим.

— Новый туалет желаете? — спросила та. — Для которого случая?

Приятный голос и манеры совсем очаровали девицу. Она бы забрала все платья, лишь бы сойтись с хозяйкой ближе и перенять немного этой стати. Сейчас, однако, покупать никак нельзя.

— Вы все их придумали сами? — ушла Варвара от ответа. — Они ужасно хороши!

Сказав, сейчас же устыдилась глупого «ужасно хороши».

«Деревня! — распекла она себя. — А еще в королевны мечтаешь!»

Сурово положив себе следить за языком, Варвара постаралась стать еще прямее.

— Благодарю, — хозяйка шелковых богатств не торопила, но очевидно ждала более конкретного запроса.

Варварин стыд за тощую суму усилился.

— Приобрести… я бы хотела в другой раз, — нашлась она.

— Полюбоваться? — с пониманием перевела швея, не утеряв улыбки. Однако, гостье показалось, что та приобрела оттенок снисходительной. Еще бы! Сколько девиц, должно быть, шастают сюда — хоть мельком поглазеть, хоть пальцем прикоснуться к роскоши, которая вовек им не окажется доступна!

Варвара вздохнула. Идя сюда, она была уверена, что с продавцами говорить умеет и попросить журнал ей не составит сложности. Оказалось, что на грани нищеты и вера в свою значимость была совсем не прежней.

— Полюбоваться обязательно, — ответила она. — Но у меня есть к вам другое дело.

Подступить через «дело» почудилось ей самым правильным. Хозяйка магазина должна иметь и хватку истинной купчихи, не то давно бы по миру пошла. Отдать в аренду несколько журналов — кругом сплошная выгода, ей даже будет нечего терять!

Неторопливая швея ответить не успела — с улицы в салон влетела женщина. Старше швеи и лишенная тонкой привычки, она, однако, бросила с плеч пелерину на вешалку жестом хозяйки. Заметив девицу, махнула неизящною рукой:

— Доброго денечка, Варвара Дамиановна.

«Вострая! — нашла сейчас Варвара. — Приказчица что ли?»

Пребывая еще во власти высоких манер, она, напротив, кивнула во всю силу учтивости и уточнила:

— Мы с вами прежде знакомы?

— Это мое самое прямое дело — всех красильщиков в Кошкине знать, — женщина грузно прошла мимо нее к конторке на другом краю салона и положила там в расходную тетрадь четыре свежих, густо убранных расчетами листочка.

Варвара как очнулась и пригляделась к волшебному платью швеи. Лазурь — не шарльская, а самой батюшкиной краски! Недавно вывел новую, назвал «Лесная незабудка» — и, кажется, цвет нынче обретал признание.

Осматривая манекены заново, она теперь узнала многие узоры. Цветочки по подолам «от Кириноса» штампованы — и как они ей тотчас же не бросились в глаза? Очаровавшись нежною хозяйкой, списала на заморские диковины. Наверняка и основной покрас на доброй половине тканей — их, семейный. Шагнув к ближайшему синему платью, Варвара тронула его присборенный рукав почти без трепета и чинно подтвердила:

— Наш колер, «Полярная ночь».

Приказчица сказала вслух «А то ж!». Она стояла на полшага позади хозяйки и, чуть помедлив, приклонилась к ее уху с полушепотом:

— Дамиана Кириноса дочка.

Варвара ощутила гордость за отца, все пристальней рассматривая ткани. В таком салоне — почти ее собственный след! Однако женщина уже продолжила свой экскурс для швеи — негромко, но без лишнего старания укрыться.

— Рядится княгинею! Ведь не пошла даже за Галита младшого — пожалуй, барина себе какого ждет!

Варвара покраснела «Южной вишней». Вот как нынче о ней говорят! Ладно дворянки брезгливы, но в лавке — купчихи, свои! Прежде в этом кругу ласковее были, кланялись, здоровья батюшке желали. Права была кухарка Леда: если прознают о колечке от королевича — только сильнее станут языки чесать, совсем не станет ей житья от сплетен. Захотелось отпрянуть от дивного платья и хлопнуть дверью от души, чтобы все куклы в лентах полегли, как обморочные девицы… но ей тогда вовек не раздобыть журнал.

«Все перенесу! — напомнила она себе, сжимая пальцы в кулаки. — Еще посмотрим!»

Швее, кажется, самой неловко сделалось за буйную помощницу.

— Тише, сестрица, — укорила она едва слышно. Та не унялась и продолжила жарким напористым шепотом:

— Закроется скоро фабричка у них. Подымай на лазурное цену, таких теперь в городе мало накрасят, — она зыркнула еще раз на Варвару и прибавила: — Да не любезничай больно — она ничего не возьмет.

Стало быть, вот кто заправляет здесь делами, далекими от сотворения зефиров! Сестра швеи своего вкуса не имеет, зато по финансовой части любому тертому купцу откусит голову. Этим объяснилось процветание талантливой искусницы, которая так далека от мира, что и ногой едва касается земли. Варвара вывела с досадой, что и по своему вопросу ей придется обратиться к старшей.

— Я нынче хочу брать журналы, присмотрю себе фасон, — проговорила она так уверенно, точно не слышала недавнего ехидства. — Половину серебрушки за седмицу чтения оставлю. Вам годится?

«Половину серебрушки» вынула с таким презрением, будто для дочери Кириноса подобная монета — все еще мелкий сор. Сестра швеи прищурилась.

— Бери, голубушка. Только кроя ты там не рассмотришь.

Скоро ее разгадали! Теперь еще сильнее захотелось показать, что все богатства этого салона ей доступны — только интереса для покупки еще нет.

— Пусть, — отмахнулась Варвара небрежно. — Я пригляжусь без спешки дома, что нынче носят барышни, а после, может, выберу у вас.

Впрочем, за этой ширмой в самом деле приходилось думать о пошиве. Владелица ей вынесла журналы, позволив выбрать самое больше три. Варвара пришла в ужас от сложности модных веяний, но взяла самые пестрые книжки, с обеими хозяйками салона распрощалась свысока и проплыла к двери, не выказав своего внутреннего трепета. Уже оттуда обернулась, миг еще рассматривала платья, потом самым капризным тоном уточнила:

— А где вы закупаете атлас? Мне подошел бы только лучший в городе.

Хотя у батюшки пока и нелады, а шить придется из достойной ткани — носить на себе абы что обручнице заморского правителя негоже. Варвара ожидала всякого ответа, готовая еще поспорить с видом знатока, только услышанное разом подогнуло ей колени.

— Известно где! — приказчица почти открыто усмехнулась. — Атлас привозят только в лавку Галитов.

Глава 11. Обед для серьезных людей

В Кошкине, 14 июня, суббота

— Пожалуйте сюда, Виджай Сударшанович!

Адриан с поклоном отодвинул стул правее своего, очень надеясь, что не слишком исковеркал неудобоваримое отчество. Добыть столь экзотического гостя для приема было настоящим торжеством.

Накануне, обдумывая первый шаг обустройства своей «ассамблеи», молодец примеривался к ней на все лады. Сразу развернуться широко, отправить приглашения полгороду внушительных людей? Заявит о себе он знатно, да сдюжит ли их занимать и накормить? А то еще пренебрегут посланиями бесполезного юнца — даром, что сын Харитона! Накроет он на три десятка воротил, а сядет с четырьмя самыми праздными — не оберешься сраму. Нет, эдак в деловые круги ему не влиться.

Можно созвать приятелей-ровесников — те на дармовые харчи с сбегутся мигом. Только ради очередной пирушки незачем притаскивать горластых охломонов под родную крышу — подобный обед ему нужных дорог не откроет.

Раздумывая целые седмицы, Адриан постановил по первости собрать не больше четырех-пяти гостей — и в это круг войдут лишь тщательно отобранные лица.

Во-первых — закадычный Мирон Галит. В Кошкине он роду не последнего, себя на людях показать умеет, к тому же — молод, значит и энергию обеда сможет поддержать.

Во-вторых — купец второй гильдии Еврипид Соломонович. Это был муж в солидном весе и летах, владелец лавки с заморскими фруктами. По старой памяти он иногда заходил разузнать, как жива-здорова почтенная Анисия Патрокловна, мать его почившего партнера Харитона. Здесь добрая слава бабушки пригодилась, так что Адриан с ней помирился и даже разрешил ей посадить морковь. К самому обеду, впрочем, не позвал, но возложил великую ответственность за кухню.

Выбору третьего гостя Еврипид Соломонович посодействовал сам.

— Нынче в городе Виджай, — раздумчиво припомнил он, — когда-то и он пособничал твоему батюшке.

— Идиниец? — не поверил тогда Адриан.

— Оттуда, — кивнул Еврипид. — Видный человек. Я с ним тоже имею кое-какие дела. Желаешь, к тебе заманю?

— Удружите, Еврипид Соломонович! — воскликнул молодец.

Иностранца к обеду! Волнительно, но до чего удачно!

— Два места заготовь — он с толмачом таскается.

— Обоих угостим! — обещал Адриан.

— Учти, Виджай больше из вежливости ест, — предупредил Еврипид по-отечески. — Он очень опасается глотнуть у нас недолжного и прогневить какую-то их «карму» — видно, бесову богиню.

Адриан поспешно донес бабушке, чтобы говяжьего рагу не подавали и в целом выше меры не стряпали — ладийцы, чай, не звери ненасытные и «ассамблею» заводят для добрых бесед.

Кто же знал, что виджанов толмач в тюбетейке один истребит половину стола.

— Я думал, это наша торговая братия прожорлива, — тихо заметил Мирон, сидящий при Адриане по левую руку.

— Тамошняя традиция, — оправдал хозяин ассамблеи, созерцая, как тает гора пирожков с щавелем. — Говорят, на праздниках у них еще сытнее.

Толмач Зуфар был из красивого и черноглазого народа, не так давно подмятого империей в бескрайних восточных степях. Религию и нравы бывшие кочевники удержали свои, хотя и не гнушались ладийскими столами. Загадочная Идиния была к ним несколько поближе, так что ловкачи давно поднаторели в языке и прилеплялись к богатым заезжим купцам — встречать в морском порту и провожать вверх по реке, переводя их местные сделки в сотни и тысячи лун.

Адриан с неудовольствием подумал, что этот бойкий толмач хотя и выглядит простым и даже по-ладийски изъясняется с акцентом, но куда больше понимает про устройство больших дел, чем он, наследник сильного купца и опытный мыслитель.

Что ж, время самому сходиться с идинийцами!

Облик Виджая не разочаровал — он весь оказался сплошная чужбина. Подбородком был гол, не смотря на средние уже года, зато усики чернели жестко и тонко. Перед ушами из-под намотанной на голову тряпицы тоже спускались волосы темные, как сажа, да и лицо было точно не очень тщательно от нее отмыто. Зато уж платье на идинийце оказалось чистого, яркого колера, багряно-охристое в завитых узорах, а из-под него широко колыхались зеленые штанины и высовывались мягкие туфли с золоченой каймой. От туфель исходила магия — а то недолго бы они пробыли золочеными после ладийских июньских дождей.

Адриан пребывал донельзя довольным тем, что усадил такого человека за свой пока еще непритязательной стол.

— Давно ли в Кошкине? Что за диковины вы нынче к нам доставили? — с самым солидным видом обратился он к Виджаю, когда пришел в себя от изумленного подсчета растворившихся в Зуфаре пирожков.

Адриан ждал, что этот черноглазый спутник негромко пробурчит идинийцу на ухо перевод вопроса, но толмач шумно проглотил очередной кусок и затараторил:

— Мы с господином Виджаем три дня как приплыли! Я от самой границы с ним, каждый сундук знаю не плохее, чем он сам! Какой сладкий манго везем! Ананас! Золотой мандарин!

Адриан взглянул на толмача в новом изумлении, однако идиниец осуждения не выказал. Он вернул хозяину дома тонкую любезную улыбку и стал щипать руками безопасный для его диеты рис. Зуфар продолжал щебетать за него сам:

— Чай везем такой, что только на стол государю! По тридцать золотых мешок. Не желаешь?

— Мне столько за год не употребить, — сказал Адриан, теряясь, взирать ли ему на толмача или все-таки на самого идинийца, к которому он обращал свой вопрос.

— Продашь хорошо! — насел черноглазый толмач. — Четыре мешка мы за сто отдадим.

— Я и торговли не веду.

— Ай зазря, — цокнул Зуфар, и Адриан почувствовал себя мальчишкой, случайно оказавшимся на сходке серьезных людей.

— Я снедью не промышляю, — уточнил он с ревностью. — А занимаюсь только артефактами.

Толмач задумался.

— Такой не везем, — категорически ответил он.

— Я закупаю разную основу — украшения, домашние предметы, — пояснил Адриан, чуть краснея. — Главное, чтобы изделия были искусной выделки, а магию им обеспечу сам.

Договорив, он обнаружил, что уже почти торгуется с Зуфаром в тюбетейке, тогда как сам почетный идинийский гость отстраненно улыбается и выбирает в рисе золотой изюм. Толмач, напротив, сморщил загорелый лоб, подкрепился расстегаем и подался вперед, озаренный идеей.

— Желаешь фата чаровать? Много рулоны привозим фата.

Изысканная ассамблея двинулась какой-то странною дорогой. Дела, разумеется, вести на ней было совсем не худо — только не так же в лоб и в первую минуту!

«Как на базаре», — мрачнел Адриан.

— Тканями я не интересуюсь, — отрезал он несколько жестче, чем желал бы.

Зуфар пожал плечом и пододвинул к себе блюдо мелкой садовой земляники. Еврипид Соломонович рассеянно отведывал гранат, им же к столу и поднесенный. Мирон ломал чесночную булочку, сжавшуюся в его пальцах так, точно она состояла из одного только воздуха.

— Фата? — переспросил он. — Вы привозите в Ладию шелк?

— Шелк, шелк! — воодушевился Зуфар. — Тонкий, как туман!

— Кому сбываете, Виджай Сударшанович? — Мирон отложил обе части смятой сдобы на тарелку и вгляделся в идинийца.

— Каждый хватает! — рассмеялся толмач. — Отрывает вместе с руки, как успели разгружать…

— Я обращал вопрос к Виджай-Сударшановичу, — неторопливо перебил его Мирон. — Переведи, голубчик.

Зуфар умолк и посмотрел на него с маленькой обидой, однако, повернулся к идинийцу и проговорил несколько фраз на легком и звенящем языке. Виджай послушал, обтер пальцы салфеткой и негромко составил ответ. Мирону показалось, что между чужих звуков проскользнуло знакомое имя.

— Больше всех Раваль берет, две части из наши три выкупает, — перевел толмач.

Так и есть — конкурента, купца третьей гильдии Раваля, Мирон расслышал даже в идинийской речи.

— Дорого дает? — прищурился он.

Зуфар открыл было рот ответить самому, но под мироновым взглядом снова повернулся и растолковал идинийцу вопрос. Тот отвечал охотно, но цены не набивал.

— Два серебра аршин, — перевел быстроглазый толмач для Мирона.

— Шелк у вас уже окрашенный?

— Всякий цвет есть. Красный. Зеленый. В узоре.

Мирон потрогал подбородок.

— Взглянуть бы, — спросил аккуратно.

— Отчего не взглянуть, — перевел Зуфар задумчивое одобрение заморского торговца.

Адриан крошил вилкой картофельный бок. Идинийский купец на него не смотрел, поведя свою речь с деловитым Мироном. Зуфар присмирел и покорно перебрасывал их фразы с одного языка на другой. Еврипид Соломонович тоже вставил две реплики о расхождении шелка по Кошкину — только один он, Адриан, не имел, что добавить разумно. Пока они с Мироном вместе куролесили, он и не замечал, что старинный приятель уже имеет и другую сторону, как-то незаметно наработанную поручениями брата. Захотелось подтолкнуть Мирона в бок, чтобы не строил из себя большого человека, но молодой хозяин ассамблеи, разумеется, сдержал этот позорящий его порыв.

Мирон не обратился к нему ни за мудрым советом, ни за одобрением, когда уговорился вскоре отдельно встретиться с Виджаем — рассмотреть рулоны шелка, и обсудить цену и возможность куда более широких закупок в будущие рейсы идинийца. Виджай вполне увидел в младшем Галите партнера и даже перестал клевать свой рис.

О трапезе (но не хозяине) они припомнили, когда Анисия собственноручно вынесла в столовую блюдо масляных тонких блинов. Стопка их была не так чтобы мала, но Адриан скосился на воспрявшего Зуфара, и ощутил, что прямо сейчас проваливает не только роль ведущего высокой ассамблеи, но даже ту часть, что касалась еды. Определенно, он не рассчитал аппетит черноглазого толмача, и остальные гости — срам какой! — теперь покинут его дом голодными.

Он насупился и стал с опаской наблюдать, как Еврипид напротив идинийца живо поблагодарил Анисию, шмякнул на свою тарелку блин и принялся учить Виджая, как у ладийцев принято заворачивать в жирную лепешку белый творог. Застольные манипуляции от века не нуждались в переводе. Янтарный мед полился струной на зернистую гору, а ложку Еврипид обтер о краешек блина. Зуфар усваивал эту науку очень скоро, сам идиниец тоже не отстал — и они вновь справлялись без подсказок Адриана. Тот опрокинуто молчал.

Спустя несколько тяжких минут Анисия вплыла вторично — и посреди стола на длинном блюде легла темнобокая рыба.

Тогда рядом с ним обомлел и Мирон.

Щука! Со дня «обручения» Мирон еще не видел мертвых щук. Теперь одна простерлась перед ним, истерзанная острыми ножами, украшенная дольками пупырчатых лимонов. Расхохотаться бы, спросить кухарку про кольцо внутри — но околдованное чернотою сердце екнуло.

Как ни убеждай себя, как ни радей о делах — а та невидимая сторона сама собой растет, все более захватывая разум.

Эта ли нежить в щучьей коже приняла его кольцо и отвернула от людских привычных радостей? Или та, повязанная с ним, еще ходит в воде, ждет сладкой минуты, когда избранник окончательно стоскуется, выйдет на ее зов к берегу и с плеском занырнет — отдавая и тело навеки?

«Нелепость! Чепуха, абсурд, язычество!»

Вчера, стоя с прачками, Мирон нежданно услыхал Варвару. Девица оказалась с придурью — распелась на мосту одна! Только ее голос на минуту вырвал из темного омута, куда опять затягивала разум портомойня у реки. Мирон тогда удивил сам себя — с тупым отчаяньем впился в девицу глазами, подумав: «Лучше бы ты, чем такая "свобода"!»

Варвара в тот миг отвернулась брезгливо. Ничуть не легкая, не плещущая жизнью, как Беата, но все-таки — она из белой плоти, человек! С такой женой и он остался бы среди людей, а не двоился разумом — да поздно. Дочь Дамиана будто сразу, в утро сватовства почуяла, что Мирон с ней венчаться не может. Ему ночами часто приходила мысль — не сам ли он эту беду накликал? Не костерил бы в лодке нежеланную девицу — не уловила бы его к себе изнанка мира и не заколдовала в женихи. Пути обратно к людям ему нет — да только кто теперь его невеста?..

Адриану эта щука, напротив, вернула задор. Дождавшись, пока бабка Анисия уйдет, а гости увлекуться смакованием блинов, он воспрял от своей тяжкой немоты и подмигнул приятелю с ехидцей:

— Что, Мирон? Не твоя ли?

Мирон смотрел на глянцевую шкуру, всю в ножевых разрезах по бокам. Из них сочно проглядывало мясо, только молодец сглотнул отнюдь не в предвкушении. Он с новой болью осознал: пускай его и десять Адрианов засмеют, а к щучьей мякоти он никогда уже не прикоснется.

— Оставь, — глухо выдавил он, не разжимая сведенную челюсть.

— Обиделся? — Адриан с удивлением отметил, что в лице дружка на сей раз нет и тени смешинки. — Да ты никак и вправду полагаешь…

— Захлопнись! — уже громче одернул Мирон.

Виджай оглянулся на них с интересом, от его мизинца капнул в тарелку благоуханный мед. Адриан улыбнулся натужно, демонстрируя — между приятелями нет разлада, а лишь энергичный мужской разговор. Виджай тоже приоткрыл белые зубы в ответной любезности, после чего вцепился ими в треугольный блин. От Мирона по другую руку Адриана шел волнами густой нарастающий гнев.

— Что ты девкой дуешься? — косо спросил Адриан. — Не знал за тобой такой нежности!

— Ты клялся, что не растрезвонишь про нее! — сдавленно кивнул приятель на убиенную рыбу.

— Я и молчу, — возмутился хозяин. — Так что же мне — и рыбы к столу не подать, всякий раз тебя спрашивать?

Мирон не мог отвести глаз от заплывшего щучьего ока. Если эта рыба и была его обручницей, то с ее гибелью дыхание иного мира не ушло, а обволакивало только больше.

— Ты ведь нарочно, — уверенно означил он.

Шепот становился горячее, заставляя Адриана потемнеть. По чести, о щуке в меню он и не знал — тут расстаралась бабка Анисия. Судила она здраво: коль уж идиниец мяса не жалует — рыбкой-то не побрезгует? Издревле все села по рекам стоят — что на ладийской земле, что на заморской. Мирон же зачем-то раздувал из пустяка принародный скандал.

— Уймись, — едва слышно одернул его Адриан. — Не на то я тебя звал, чтобы ты здесь шумел и дела мне мешал обустраивать.

«Зря ляпнул», — тотчас же понял он про себя.

Десять минут назад все видели, кто здесь на самом деле «обустраивал дела». Эту позорную и злую зависть Мирон тоже считал без труда. Краска бросилась ему на лоб и щеки.

— Дела твои известные, — с презрительным шепотом он окунул руку в запазушный карман кафтана.

Рука вернулась не пустой — на ладони блеснули серебряные круглые часы, знакомые Адриану каждой царапиной. Теперь и он едва не подскочил.

— Откуда?

— Купил! — с усмешкой ответил Мирон. — Дорого стали. Мне серебрянщик такую удачу от них обещал — ты бы слышал! Пел, как наш Адриан Харитоныч их нашивал — и того мало что хворь не брала, а даже работа не липла! Вместе придумали? — последние слова приятель произнес с такой скривившейся губой, что Адриан стал бледен от досады.

— Так теперь ты носи и рад будь! — прошипел он, стараясь не привлечь внимания. — Вижу, ревновал моей удаче?

Гости, пересмеиваясь, уминали по второму блину и будто не слышали ссоры, но распаленный Адриан понимал — глаза они отводят уже слишком деликатно. Склока за его столом ими замечена и будет забыта не скоро.

Мирон тоже видел, что стол напряжен, но в угаре поднялся.

— За добрый обед приими и ответ, — поклонился он Адриану и стукнул круглые часы между тарелками. — А я брату вечером пообещался в помощь быть. Пойду.

С деревянным шорохом подвинув стул назад, Мирон Галит вышел вон из притихшей столовой.

Адриан помолчал ему вслед. Сжал и разжал зубы несколько раз почти до скрипа, схватил кружку, хлебнул обжегший чай одним глотком и выдохнул, пытаясь унять нервы. Поднял очи к гостям — те ответно смотрели на него с выжиданием вердикта.

— Спешит наш Мирон Платонович, не обессудьте, — подобрал хозяин пустые слова и развернулся к батюшкиному старинному партнеру. — Еврипид Соломонович, у меня до вас дело имеется. Подскажите, где бы мне мага толкового взять, чаровать артефакты?

Глава 12. За пеленами

В Кошкине ночь на 15 июня, воскресенье

Разумеется, брату помогать Мирон уже не собирался и провалялся на кровати до темна. Свет был ему не мил, а люди — тягостью. Хотелось ото всех уйти в подушку, но облегчения не подарила и она. За полночь вышел из дома: ярился, топтал траву в опустевшем дворе, злостно дышал — и очнулся уже на мостках.

«Что же ты со мною делаешь?»

Гневная завеса пала, и руки безвольно повисли. Мирон стал на край и взглянул на уснувшую воду.

«Из-за тебя, рыба проклятая, на Адриана кинулся!»

Часы тогда швырять он и не думал — хотел потом найти момент и осторожно подступиться. Приятель с ними дурака свалял, но не срывать же за это ему «ассамблею»! Только щука так затуманила ум, что забылась и честь, и приличия. Поди теперь, примирись, когда гордость щемит у обоих.

— Довольна? Рассорила нас! Ну, и где ты? — глухо спросил Мирон темноту.

Река не отвечала даже плеском под мостками. Молодец шагнул еще, и носы его сапог выдвинулись над пустотою.

— Вот я! Звала? Покажись!

Рыба не вышла. Духи молчали, но лунная дорожка на воде указывала ему путь. Тогда Мирон стащил сапоги, кафтан и рубаху.

— Забирай, коли ждешь! — крикнул он и нырнул.

Вода охотно приняла его теплом. Охватила всего, сошлась над головой и стала забираться в ноздри. Мирон толкнулся вверх — река держать не стала. Вынырнул над пеленой реки, отплевался от нее, в три гребка дошел до глубины, упрямо выдохнул и снова опустился. Ступнями тронул склизкий ил, через него ушел в песок и замер, вертя головою.

«Где ты? — сказали пузырьки из его рта. — Где твои сподручники? Я никого не страшусь!»

Воздух ушел весь, Мирон с плеском вынырнул за ним и снова опустился. Дно принимало и отпускало легко — никто не ласкал его хладными пальцами, не лез к губам и не тащил в неведомое царство духов. На третий раз молодец даже присел, повторяя — «Иди, теперь я сам тебя зову!» — когда в метре от него покой реки расторгся диким плеском.

Мирон оглох от объявшего страха. Качнулся назад, потом сумел подняться на ноги, но ничего не увидел в толще темной воды под луной. Дыхание закончилось, и обмирающее тело без приказа вынесло его наверх. На этот раз он ощутил и пальцы, мазнувшие лодыжку, так что собственное сердце ухнуло куда-то вслед. Река, однако, выпустила снова без натуги.

Мирон поднялся над волной и оглянулся — тогда через воду в ушах к нему прорвался женский крик:

— Держите его! Он утопится!

Мирон хотел и сам бездумно рваться к берегу. Он почти крикнул бабе, чтобы перестала голосить, но через миг открыл: вопят не о нем, но к нему. На досках металась фигура, указывала где-то рядом с ним и умоляла:

— Держите! Мне не удержать…

Мирон, хотя не разобрав причины, занырнул в четвертый раз, но уже собранно и с целью. Тогда он рассмотрел — вблизи него барахталось еще одно белое тело. Оно махало руками и больше отбивалось, чем пыталось вернутся наверх.

«Ты не невеста», — успел понять Мирон и постарался его ухватить.

Зацепиться не вышло — одежды, кажется, на этом теле не было. Мирон ощупью поймал его за локоть, но купальщик с невиданной дикостью вырвался и пнул спасателя в живот.

«Мычун!» — догадался Мирон.

Бросить его было самым разумным — как бы с собой не утопил! — но на берегу кричала девица, для которой он, по-видимому, был еще человек, а не бес. Мирон едва разогнулся после удара, и почти уже без воздуха изловчился огреть Мычуна по загривку. Тот присмирел в один миг, точно сила его напугала. Сам вдруг встрепенулся, замахал костлявыми руками, хватаясь за Мирона — словом, утопиться больше не желал.

Девица прижала ладони к щеками.

Среди ив на берегу, где днем сидел надзорщик портомойни, теперь темнел еще один безмолвный наблюдатель. Он даже раз подвинулся вперед, запоздало решившившись на помощь, но заметил, что Мирон уже ловит больного, и живо отступил обратно в тень.

Молодец меж тем ругался в воду. Выудить ретивую мельницу из быстрых рук и ног наверх было немногим проще, чем когда она сопротивлялась. Мирон кое-как прицепил на себя одержимого и поволок его к отмели, где прачки днем полоскали белье. Колени воткнулись в песок, но Мирон еще боялся отпустить свою ношу — ну как обратно сиганет! Мычун, однако, вывернулся, подскочил и на мгновение замер, уставясь в глаза. Он даже будто не успел и захлебнуться — дышал часто, но не плевался водой. Синие губы сложились рыбьей мордой, зачмокали, как давним утром на базаре — и под светом белесой луны это повергло Мирона в еще большую липкую жуть. Высказавшись эдаким манером, одержимый развернулся и кинулся к берегу. Сперва замедленный водой, потом шустро, по лезвиям острой осоки, и, наконец — на тропу через мост на Торговую сторону, к родимому и грязному столбу.

Бес не в первый раз швырял податливое тело в реку, стремясь погубить, и только чудом кошкинский больной еще оставался живым. Ксения на мостках чуть дернулась за ним, но отследила направление и выдохнула — на сегодня кончено.

— Спасибо, — сказала Мирону.

В тени ив на берегу опять покачалась мужская фигура. Она не ушла, но осталась тиха и незрима.

Мирон кивнул девице, силясь еще отдышаться и выкинуть из головы последнюю гримасу Мычуна. Постояв, опустился на доски, обласканные за день ступнями говорливых прачек. Согнул колени в мокрых портах и бросил на них локти, еще дрожащие после борьбы. На плечи ему медленно закапало с волос. После безумия и плеска над рекой разлилась тишина — та, неправильная, которая приходит вместе с летом, исполненная стрекота, комариного звона и чьих-то дальних песен. Лунный луч еще тропой светился на воде, но купаться уже не тянуло.

Ксения тихо присела на другой половине мостков — не поодаль, но и не слишком близко. Это было очень мудро — среди двоих ночные кровососы выбрали мокрого полураздетого Мирона. Он четыре раза хлопнул себя по спине, прежде чем неглядя уточнил:

— Кто он тебе?

Девица вздохнула.

— Отец.

Что здесь ответишь? Мирон еще помолчал, но эдак девица могла и уйти, а одному уже быть расхотелось. Тогда он спросил глупое — наверное, то, что у несчастной спрашивал каждый второй.

— Давно?

От разговора та не уклонилась.

— Семь лет. Мне только минуло тринадцать, когда он перестал ходить домой. С тех пор одна.

Молодцу сердобольному Ксения плакаться не собиралась, только последние слова из нее вылетели сами — видно, больно уж долго томились внутри. Оно всегда так с жалобой — если хоть капля на люди прорвется, то прочее уже плотиной не сдержать.

— Как же одной? — переспросил Мирон. — Разве выживешь?

Ксения тоже смотрела на отблески лунной дорожки. Та растворялась — облако задвинуло небесный белый глаз.

— Соседи не бросили. Когда дровами делились, когда горстью муки или капустным кочаном. А родных вблизи нет, я ничейная.

Сиротское житье грозит девице не только голодом. Мирон посмотрел на нее краем глаза.

— Боязно?

— Бы-ыло, — выдохнула Ксения, и в этом слове проглянули тысячи дней впроголодь и сотни вьюжных ночей в несогретой избушке. — После привыкла. А лихие люди ни меня, ни дом не трогают — сами чураются, точно я их батюшкиным бесом заражу.

Мирон понимал — молву людскую топором не перебить. Знают, что Мычун и дома-то не помнит, дочь давно не узнает — а она все тянет за собой его наследие.

— Бросала б ты за ним бродить, — подсказал он, — уже не вытащишь. За парня какого пора да своих в люльках нянчить.

Сказал — и сам себе зло посмеялся. Тот-то советчик, кому когда замуж ходить!

— Кто же меня позовет? У меня одно приданое — батюшка, — Ксения старательно взглянула вверх, потому что глаза защипало. — Один прошлым летом вздыхал, говорил — не побоюсь! А после батюшка его за руку укусил… Другие и того не говорят, за версту огибают.

— Чем же ты живешь? Чужими кочанами не объешься…

— Добрые люди работу дают. Кому в хлеву убрать, кому сорняки прополоть. Воду носить не пускают — в рот после меня не возьмут, — девица опять проглотила комок. — Я бы за детьми глядела. Шумные, да мне как раз. И сказки бы им говорила. Рубахи оттирала от травы… Но детей от меня и подавно за юбками прячут.

«Скоро ль от меня начнут?» — подумал вдруг щучий обручник. Он теперь тоже повязан с нечистыми духами. Проявит ли оно себя наружно? Отрастут у него плавники, выкатятся от безумия глазищи?

— Найдется, может, парень поумней, — торопливо перебил он разгулявшуюся мысль.

Ксения взяла колени ближе к подбородку.

— Уж и не жду. Нечистый в батюшке — а я сама как проклята. В мире людском не живу.

По спине Мирона ветром пролетел мороз. Как она это точно сказала! От общности с ней и с ее батюшкой кожа пошла крупными мурашками. Не так ли начинал и Мычун? Связался с какой-нибудь ведьмой, год за годом теряя себя. Мерзость червем шевельнулась в Мироне, но с ней пробивалась и жалость.

— Ты говори, если нужно чего. Тебе или Мычуну твоему…

— Он Спиридоном крещен, — поправила тихо девица.

Ишь ты. У Мычуна есть имя христианское. Когда-то человеком был, дочь вот родил. Мирону, кажется, и этого не видеть.

— А ты? — спросил он.

— Ксенией. А твое имя я знаю, с другом тебя часто вижу, — вдруг улыбнулась она, точно заглаживая резкость. — Хорошо, когда друг.

Мирон поставил подбородок на плечо. Нежданно и его потянуло сказать куда больше, чем нужно. Наверно, есть в мягкой женской речи что-то материнское, цепляющее слишком глубоко.

— Повздорил я с ним, — признался он.

Живость девицы сейчас же запнулась, и Ксения ответила не сразу. Вот не ждала, что ей такое станут поверять! Отыскал молодец надоумщицу, какая и подружки сроду не имела ни одной.

— Худо, — согласилась осторожно. — Друг твой смешливый, от него всегда радость за сердце берет. Батюшка тоже прежде был такой. Жить такие умеют.

«Не как мы», — домолчала она, и Мирон это словно услышал.

— А еще я кольцо утопил, — сказал он. — Обручальное. В самый день, когда свататься шел.

— Жалко? — переспросила девица.

— Его рыба взяла.

Днем бы Ксения не поняла. Сейчас, во тьме перед рекой — поймала сразу.

— Боишься, что силе нечистой себя обещал?

Мирон вновь удивился, как просто она обозначила то, что он который день не мог и выразить.

— Я теперь тоже с миром не в ладу, — он помолчал. — Все тошно.

Ксения долго искала верное слово в ночной комариной тиши, но так и не нашла достойного совета.

— А ты живи, — только сказала она. — Может, пустое все.

Мирон усмехнулся. «Пустое» было — но как раз в миру. Деньги эти его. Дело семейное. Даже от дев белоногих (он глянул на Ксению) — и то как чародейством отвело. Все ему дано, все слажено — а кровь не горит и нутро ко всему охладело. Тянется оно к тому, с чем связано сильнее, жаждет отыскать и слиться. Может, и не обретет никогда, так пополам и останется.

— Буду, — успокоил он девицу равнодушно. — Я не топиться приходил, не думай.

Ксении и в самом деле стало легче — она уж было испугалась, что ей отныне за обоими безумцами приглядывать. Вслед батюшки она ходила без роптания — самой-то и незачем жить — только с двоими не справится, упустит, тогда уж до смерти себя не простит.

Мирон хлопком размазал комара по локтю и отвалился на доски, чтобы закрыть от кровопийц порядочно изжаленную спину. Поди ж ты, странность какая! — мир не настоящий, а комары отчего-то волнуют, телу от них неприятно. Привычное он видел будто новыми глазами из своего черепа, и не мог объяснить, зачем эти руки и ноги его еще слушаются, просят укрыть их мокрую стылость одеждой — притом не любой, а добротной и мягкой.

Облако ушло с луны, и глаз ее уставился ответно на Мирона. Глаз тоже был, впрочем, искусственный, и солнце завтра встанет как раскрашенное колесо. Под этой декорацией спящие кошкинцы очнутся, забегают, словно в этом имеется смысл — среди них побежит и Мирон. Внутри он отделен от живых пеленой, а снаружи останется прежним. Больше того — в этом ненастоящем мире завтра он, Мирон, куклою встанет спозаранку и безропотно пойдет вершить семейную работу, устраивать фабричные дела. Глупому телу и пища желанна, а корку жевать он пока не привык.

«Сукно плохо держит наш цвет, — вяло выплыл вчерашний приход сюда к прачкам. — А заказ имперский. Придется поперек себя идти и в черный у Кириноса покрасить.»

Мысль, наученная суетиться, бежала дальше — нужно и о шелке брату рассказать, а коли тот одобрит — то много чего обсудить с идинийцем при встрече…

Кровопийцы донимали странное чужое тело. Оно еще не обсохло, но Мирон сел и натянул на него рубаху. Удивляя себя, обернулся к девице.

— Я тебе отрез принесу, самый красный! — обещал он. — Сладь себе что-нибудь к свадьбе. Не все ж такие дурни, что с щукой обручились, а у тебя в сундуках ничего.

— Спасибо, — Ксения чуть улыбнулась и утерла щеку о застиранный лен на своем зябнущем плече.

Она давно не ощущала гладкость свежесотканной холстины, не переменившей трех сестриц-владелиц по соседству. Давно не видела в своих руках цвета ярче зеленого пояса, что перехватывал ее жесткий черный сарафан. Давно не вспоминала, что приговором девичьим мечтам о счастье грядет ее двадцатый год. Она и теперь ни на миг не поверила, что красная рубаха ей когда-то пригодится, но молодец желал ей выказать добро, а нового наряда ой как хочется! Отчего бы не сшить?

— Спасибо тебе, — повторила она. — Пускай и тебе жена добрая сыщется. Видно, ведьма присуху послала — только не берут молодцы рыб за себя, ты не слушай.

Мирон молча кивнул и обул сапоги. Ему уже не было страшно, вода не звала. Пришел безучастный покой, точно он окончательно принял обет — и связь с его нелюдью сделалась глубже и тоньше.

— Идем, до избы твоей провожу, — бросил он, поднимаясь на ноги. — Ночами ходят и такие, кто твоего батюшки не знает. Сам не припекаюсь, ты не думай там чего.

Ксения не думала, но поднялась поспешно, будто со стыдом, и торопливо зашагала вслед за молодцем.

Человек среди ив поглядел на пустые мостки, где остались неровные мокрые пятна, и поскреб аккуратную бороду. Таким он Мирона еще не видал — ну да это и славно. Коли молодцу достаток стал мешать — от эдакой беды он первый выручит. Если раскинуть умом да уладить секретно от старшего Галита, то в руки перейдет не дневной запоясный кошель, а половина их братского дела.

Глава 13. Перемирие

В Кошкине 16 июня, понедельник

Дамиан сидел за столом и придерживал сердце рукою.

Ишь ухает — тудум, тудум! Собирался навестить контору при фабрике, но остался в кабинете дома, страшась повалиться в пути. Жара стояла непомерная.

Тудум, тудум.

«Тише, ретивое, тише.»

Нынче помирать никак нельзя.

Перед ним на столе чернели строками заемные листы — нашелся кредитор и вместо Галитов! Яков Адамович Раваль, конкурент, но из гибких, согласился выдать Дамиану приличные средства на переустройство красильни. Проект нового здания уже давно составлен, клочок земли при фабрике расчищен и все только ждало, когда найдутся деньги для начала стройки. Задуманы просторные склады, прогрессивная вентиляция, спасающая от едких паров, и главное — огромный длинный цех для чанов. Нынче красят только в двадцати — а будут в двух сотнях! Словом, лучшая часть дела Кириносов станет уже не сопутствием к ткацким станкам, а надежной опорой, источником веской монеты.

Одна опасность — залогом под кредит Раваль потребовал вписать старую красильню со всем обустройством, куда вошли и рецепты составов. Пять лет конкурент готов ждать, но после, если Дамиан еще не станет на ноги с новой красильней, то потеряет и старую. Вкупе с другими долгами — останется вовсе ни с чем.

Никак нельзя теперь уйти, оставить весь долг неразумной Варваре.

«Тише, тише, тпруу!» — уговаривал он свой сердечный галоп, страшась даже подняться и послать за лекарем.

Однако, кто-то постучался к нему и сам.

— Дамиан Атреевич? — спросил из-за двери Фома, кухаркин сын и парень на все руки. — Тут вы?

— Тут, — повысил голос Дамиан и сердце откликнулось болью. Он уже было набрал воздуха, чтобы велеть Фоме бежать к Макару-лекарю, но с той стороны донесся нежданный вопрос:

— Человек до вас ищется. Впустим?

Кто еще к нему? Не ждал, не назначал сегодня встреч — тем более, в доме.

— Да кто там?

— Мирон Платоныч.

Матерь Божья! Мирон Галит! Какая нелегкая несостоявшегося зятя принесла? Со сватовства они взаимно избегали всякого общения — из осторожности, чтобы обиду к настоящей распре не свести. На что сегодня неудачливый жених явился? Дамиану нынче не до рандеву, разве что с лекарем! Только вторично Галита прогнать нельзя — тот примет это новым оскорблением, а Дамиан Киринос нынче не в такой удаче, чтобы презрительно швыряться связями по сторонам.

«Тише… уймись ты, мышца глупая! И без тебя забот хватает.»

— Зови живей! — поторопил он окликом Фому, вставая. — Да самовар неси! С мятой, как лекарь наказывал.

Едва ли душистая сухая трава успокоит сердце после свалившейся встречи с Мироном, но сойдет и такая попытка. Еще и не продохнуть! Надо было прежде повелеть Фоме открыть окно. Однако, тот уже протопал через трапезную к сеням и скоро впустил гостя в кабинет.

Младший Галит заходил неспешным шагом. Русоволосый, в бордовом кафтане-безрукавке поверх рубахи доброго белёного сукна — хваткий купец и ладный молодец. В спокойных глазах и в сложении губ ничего не отсылало к недавнему разладу их семей. Хозяин тоже сделал несколько шагов, молясь, чтобы теперь же не упасть, но и ничем не выдать барабан в ушах — любую кривизну лица гость примет насчет недовольства.

— Мирон Платонович! — Дамиан с осторожностью вытянул руку. — Не ждал, признаюсь.

Он еще опасался, что младший Галит взглянет брезгливо и крепкой ладони избежит, но тот пожал ее без размышлений.

— Обособились мы малость, — ровно улыбнулся гость. — Да куда в наших делах без верного плеча?

Тон его был почтителен к старшему, но Дамиан сразу почувствовал, что силу свою молодой Галит знает и заявился не просить, а снисходить. Хозяин покивал, еще растерянный, чем может быть полезен куда более удачливым дельцам. Осведомился, как положено, о всех родных Мирона. Тот откликался пространно, с охотой.

— Тихон в трудах, а Иллария козочкой скачет. Тигренка завела, поверите? Беда с ней, — посетовал молодец, но сам подзапнулся и не расспросил о Варваре. — Я, может быть, не ко времени? Вы за делами, — указал он вместо этого на стол посреди кабинета.

— Успеется, — заверил Дамиан, подхватывая гладкий тон и вспоминая что-нибудь спросить для дружелюбия. — Бани ваши скоро запускаются? Прошлый год ажитацию в городе сделали, обещали нам царские терема!

Говоря, хозяин все приглядывался к гостю: «Чего ж тебе надо, родимый?» Тот будто бы с миром пришел, но в такой же любезной манере иные и партнеров обирали до портов. Гость продолжал, однако, благодушно:

— Будут и терема. Малевщика ждем из столицы, картинки по стенам напишет.

— И сырости не побоитесь?

— Краски поверх зачаруем, техника ему уже известная, — Мирон чуть вдохнул, точно перед нырком, и открылся. — Я ведь для сходной беседы вас потревожил. Вопросец к вам есть, по красильне.

«Добрались, наконец! Продать затребует? — пуще загремело сердце Дамиана. — Нет, брат, уж точно не теперь!»

Векселя и закладная лежали за ним на столе. От неожиданности и галопа в груди хозяин их сразу не спрятал, а теперь уже было неловко. Он и остался стоять так, чтобы закрыть бумаги собой.

— Давно она вам поперек дороге, а? — подначил Дамиан уже по-свойски. — Чем нынче зацепила?

Мирон взял одну руку другой за спиной — верный признак, что теперь станут кружить уже у самой мякоти.

— Черный хорошо у вас берет? — спросил он с показной небрежностью. — Не сходу вымывается?

Дамиан, удивясь, помолчал. Не ясно было, гнет ли гость к продаже стойкого рецепта, чего никак не можно допустить, или — вот это уже славно! — надумал что покрасить у него. Однако, разговор наметился солидный, и хозяин приглашающе повел рукой на угловатую широкую софу между высоких окон. Сам подсел только после Мирона, когда тот устроился и уже не смог бы разглядеть векселя на столе. Не Бог весть какой секрет эти займы — но и лишнего знать конкурентам не нужно.

— У меня всякий колер держится, — напомнил Дамиан, мало помалу обретая почву под ногами. Сердце еще колотилось в ушах, но галоп ощутимо снижался. Закрыть бы глаза, посидеть так немного — и скоро совсем бы очнулся.

— Чужое берете в покраску? — продолжил уточнять Мирон.

Здесь владельцу красильни полагалось задумчиво щуриться.

— Без дела на сидим. Чан или два разве что — можно выделить.

Тогда прозвучала и суть:

— Думаем покрасить у вас партию сукна.

«Вон как!» — едва не крякнул Дамиан.

А ведь у Галитов красильня покрупнее! Не успевают? Или не сладили с капризным черным, решились просить у него? Не умолять, положим, но — даже через гордую обиду обратиться. Сердце застучало по-иному, поприятней. Хозяин чуть свободнее расселся на софе и тронул круглый стол перед собой.

— Фома самовар донесет, потолкуем, — улыбнулся он в бороду. — Только что же вы, Мирон Платонович, в дому меня стали искать? Завтра бы в конторе сговорились — я там образцы содержу, вы бы сейчас убедились и в стойкости.

Ему нравился молодой, но уже хваткий решительный Галит — глядя, как тот держится, Дамиан снова вспомнил, отчего так желал передать ему дочь под защиту. Эх, птичка, птичка, чего тебе надобно было…

Усиливая это чувство крепкого характера, Мирон уверенно качнул русой волнистой головой.

— Оставьте, Дамиан Атреевич, вашу ли краску доказывать! — сказал он мягко, но без намека на лесть.

Надобность нести сукно к Кириносу Мирон обсудил с братом еще утром. Тихон оказался не больно рад отдавать покраску большого заказа на сторону, но вместе с тем и знал — качество во всем должно быть такое, чтобы через пять лет носки интенданты посмотрели на неблекнущую форму боевых магических частей и спросили, чья на них материя. Щупая собственные образцы, поблекшие после первой же мойки, Тихон еще потянул, но признал и кивнул — поговорю с Кириносом. Ко всему, красильщик нынче так стеснен, что цену ломить не осмелится.

— Я бы сам с ним все утряс, — попросился у брата Мирон. — Мне доверишь?

Старший удивился — братец готов даже к отцу спесивой девицы ходить? Дело от обиды научился отделять? Ну так что же, похвально.

— Ступай.

Тогда к полудню Мирон заявился в контору при фабрике Дамиана и от приказчика услышал, что хозяин днесь еще не приходил. Молодец, однако, досадовал мало и тотчас отправился в самый кириносов дом. Он объяснял порыв желанием безотлагательно решить вопрос, но обмануть себя не смог: направляясь в терем с цаплями на ставнях, он понадеялся видеть Варвару. Песня, выдернувшая из омута на мостках, до сих пор повторялась в его голове. Галдели тогда и веселые прачки, но только голос бывшей невесты на миг отрезвил. Теперь, когда изнанка мира не душила, но установилась молчаливой пеленой, он жаждал проверить — пройдет ли ее слово в глубину и нынче? Или и она тоже — ненастоящая?

Охваченный этим порывом, Мирон теперь готов был всячески ускорить сделку.

— Образцы не нужны, — продолжил он, доверительно глядя в лицо Дамиана. — С пробной партией проверим, окрасите первую сотню аршин.

«Первую сотню?!» — сглотнул Дамиан, теряя расслабленный тон.

— Какая ожидается вся партия? — спросил он с осторожностью.

— Десять тысяч аршин, — улыбался Мирон. — На армейские сукна.

Имперский заказ! В случае успеха — надо думать, не последний!

— Все черные?

— Все, — кивнул Мирон и отметил, как хозяин уже не впервые за встречу трогает сердце рукой. Переволновался? Не так и стар для подобной чувствительности. Недужит он, что ли?

Дамиан перечел в уме запас готового «Вороньего крыла». На пробную партию может хватить, но на прочее — нужно готовить. Краску нужно еще настоять, но тут, по-видимому, Галиты готовы и к отсрочке ради стойкости — не зря Мирон сам заявился к нему.

— Первую сотню я к июлю смогу взять, если условимся, — заговорил он чуть протяжно, становясь на езженную колею.

Как он и думал, срок им вполне подошел. Для разговоров о цене стоило бы дождаться самовара, но тут гость обнаружил молодое нетерпение и скоро повернул вопрос к оплате. Дамиан с неудовольствием почуял, что здесь уже спешка не к его выгоде. Он угадал и тут — Галит мало предложил и туго торговался. Гость был весел, но прижимистостью дал понять, что сделка расчетная, не «для своих».

«И то хлеб», — не стал особенно стоять на большем Дамиан.

Ничего, пускай они хорошенько пощупают «пробную сотню»! Омоют в пяти водах, выполощут в щелочи, завистью изойдут и убедятся — другой такой краски им не то, что в Кошкине, а во всей Ладии не отыскать. Тогда уже на прочие аршины он другую цену согласит.

Руки пожали вторично. Фомы и самовара еще было не видать, и тут хозяин снова подосадовал — не отпускать бы Галита так сразу, как чужого, хоть кренделем попотчевать! Не задалось — Мирон деловито поднялся.

— На фабрике ждут, — отговорился вежливо, но неуклонно.

По чести, он сегодня не особенно спешил, однако, довольно было и того, что примирились. Если бы его позвали к обеду — пожалуй, соблазнился бы понаблюдать Варвару, а чай в кабинете с одним отдышливым Кириносом пить не тянуло. Хозяину и самому не до того как будто — совсем уже взмокший сидит.

— Вам нехорошо? — нахмурился Мирон, присматриваясь к каплям на лбу собеседника.

— Малость угорел, — признал тот с неохотой и стал неуверенно шарить по себе, ища платок. — День-то какой!

Солнца этот понедельник не жалел — но не так, чтобы до дурноты. Хозяин, очевидно, тяжело переносил жару. Мирон шагнул к окну и, не спрашивая, распахнул наружу створы. В кабинет проник слабый воздух, едва шевельнувший бумаги на хозяйском столе. Гость оглянулся на них, побеспокоясь, не прижать ли прессом, и — кто же устоит? — немного задержал на грамотах Кириноса свой взгляд. О конкурентах и партнерах всегда не помешает знать несколько больше, чем они рассказывают сами.

Несколько секунд хватило уяснить — красильня уже числится в залоге. Да у кого! Недоставало еще, чтобы она ушла к Равалю! Как не ко времени пришлась варварина насмешка — если бы спелись, то уже сами бы ссуду выдали, без всякого залога, и родственную руку на красильню положили.

Поминание девицы на сей раз не обозлило, но взволновало Мирона.

— А что, — не удержался он, стараясь прозвучать непринужденно, — здорова ли Варвара Дамиановна?

Дамиан ответно глянул на него почти в испуге.

«На что тебе Варвара?» — засвербило в голове, и капли на лбу сделались крупнее.

Если бы гость сразу о хозяйской дочери спросил, сошло бы за любезность, но он отдельно подступился, точно и тут какое дело затаил. Неужто снова за себя позвать готов — после ее-то выходки? Или желает с ней с глазу на глаз договорить, вернуть обиду? Теперь как будто не гневится — а чаю все-таки не пожелал испить!

— Здорова, слава Богу, — с опаской отозвался Дамиан.

Хотел добавить, что дочь у себя и, должно быть, за книгой, но решил вперед вопроса не бежать.

Вопроса не случилось. Мирон еще раз проскользнул очами по имени Раваля на бумагах и неприязненно хмыкнул, но досада проняла его не глубоко. Лучше бы не дать Кириносу красильню упустить, но надо будет — повоюют и с Равалем. Все уже едино, все за пеленой.

— Так я распоряжусь готовить уговор, — чуть поклонился молодец хозяину, прощаясь.

Дверь он толкнул так живо, что едва не зашиб за ней чье-то плечо. Заполошно мелькнула зеленая юбка.

Варвара!

Мирон шагнул из кабинета в трапезную и глянул за распахнутую дверь. Девица там влилась спиной в буфет и смотрела захваченной мышью. Правая рука лежала кулаком выше груди — кажется, сжимала тельный крестик.

«Знает! — бухнуло еще раз в голове Мирона. — Боится, нечистью считает, скоро при виде меня и креститься начнет!»

— Здравствуйте, Варвара Дамиановна, — глухо сказал он.

Варвара пуще сдавила кольцо с алым камнем в своем кулаке.

Полчаса назад она от лестницы услышала, как Фома пропустил гостя к батюшке. Узнала голос изгнанного жениха, затрепетала, хотела убежать к себе, но ноги сами понесли под двери — слушать. О ней ли речи поведут? Затребует Мирон отдать ее насильно? Пригрозит ли отцу разорением за тот своевольный отказ?

Голоса из-за двери слышны были плохо, но свое имя под конец она разобрала. Ужаснулась, обхватила алый перстень королевича вместе с крестом на груди.

«Торопись, нареченный мой, притеснят без тебя, одолеют!»

Так с перстнем в ладони ее и застал уходящий Мирон. Каким голосом он поприветствовал! Кладбищенская жуть — и та светлее! Ох и зол на нее, ох и зол…

— Помогай Бог, Мирон Платонович, — пролепетала в ответ.

Даже веснушки побледнели на лице, хотелось укрыться локтем, отвернуться — а молодец все не сводил с нее глаз.

«Видит, что я с нечистью связался, — между тем убеждался Мирон, глядя на рыжинки в ее волосах. — А ведь я и ее погубил! В то утро пойти за меня не могла — а после вздорного отказа иной нескоро на нее польстится.»

От его замутненного взора девица пуще отклонилась на буфет, затылком уперлась в стеклянные дверцы. Ее страх резанул по Мирону ножом, но его глаза не хотели перестать смотреть на бледный лоб, на вскинутые брови, на солнечные искры по щекам. А мог бы нынче звать ее невестой! Эта мысль проскочила в самое нутро, даже через пелену ненастоящего.

— Зайду еще, — не глядя бросил он Кириносу в открытый кабинет. — Бумаги подготовят — занесу.

— Зачем вам самому-то ходить, Мирон Платонович? — слабо возмутился Дамиан оттуда. — Человека в контору пришлите, там подпишу.

— Зайду, — упрямо повторил Мирон и вышел в сени.

Пронесся Фома с самоваром, внедрился в кабинет и разглядел, наконец, что хозяин сидит весь в испарине. Поднос грохнул о стол, разлились причитания, скрипнуло старыми петлями второе окно.

— Ничего, ничего, — успокоил Дамиан, привалившись на спинку софы. — Подушку только дай. Славно с Галитами разрешилось… Уже отпускает.

Варвара тяжело осела на ближайший стул и с облегчением упряталась в ладони.

Глава 14. Хвоя и хвороба

В Кошкине, 18 июня, среда

Договор покраски ста аршин первейшего сукна у Кириноса Мирон перечитывал уже в третий раз и находил в нем все больше приятности.

Идея (его, а не брата!) со всякой стороны смотрелась хорошо: обеспечила надежность крупному имперскому заказу, примирила с ослабевшим, но еще нужным дельцом — и подбросила повод для встречи с Варварой.

«Сегодня точно подлажусь к обеду, — повторил себе он. — Не сбежит же она из-за стола? Приглядеться бы, каким чутьем она про мою новую невесту знает.»

— Что-нибудь не так составлено, Мирон Платонович? — спросил чернобородый приказчик фабрики Галитов из-за своей конторки. — Десять минут уже читаешь.

— Все хорошо, Парамон Димитрович, — поднял голову Мирон. — Ты мастер к нашей выгоде грамоты строчить. Нынче же у Кириноса подпись возьму, ему не до споров.

Молодой купец сложил бумагу и бережливо опустил за пазуху кафтана. Договор был и в самом деле выстроен так, чтобы исполнителя-красильщика по рукам и ногам сроками и штрафами связать. Удостоенный хозяйской похвалы сорокалетний приказчик огладил бороду широкой ладонью.

— К нему спешишь, батюшка?

Выглядеть чрезмерно торопливым Мирон тоже не желал — вот еще, станет он к Кириносам голодной дворнягою бегать!

— Сегодня зайти намечал, — сказал он.

Парамон Димитрович зачем-то вышел от конторки и стал в полушаге.

— Не знаю как и подступиться, Мирон Платонович, — заговорил он в половину голоса, оглядываясь на открытые двери ткацкого цеха. — Дело к тебе есть. Деликатное.

Мирон повернул к нему лицо с непониманием. Парамон был несколько выше, пришлось немного приподнять и голову.

— Что еще за секреты?

— Девицы одной касаемо, — почти пробормотал приказчик, обдавая молодца запахом соленых огурцов, по-видимому, от второго завтрака.

«То-то мне девиц не доставало! — внутренне поморщился Мирон. — Одних невест развелось — ступить некуда.»

— Какая такая девица? — спросил как сумел равнодушно.

Парамон повел руками и вздохнул.

— Кабы знать — какая. Затем и ты нужен — опознать ее требуется.

Час от часу не легче!

— Она что — того?..

— Нее, — успокоил огуречным духом Парамон. — Жива покамест, только в забытьи, себя не помнит. Бормочет иногда. Имечко твое я разобрал. Сперва решил — послышалось, но нынче утром точно повторяла — «Мирон» да «Мирон». Я и подумал — вдруг она тебя, батюшка, кличет? Если эта пигалица тебе известна, то хотя бы ее родичей отыщем.

— Да откуда она у тебя? — отклонился Мирон от кислого запаха.

Парамон, однако, придвинулся снова, точно смущался собственным мягкосердечием и не хотел, чтобы его расслышали работники из-за станков.

— Подобрали на улице хворую, — признался он. — Лежит у меня какой день. Куда пристроить — не ведаю. В богадельню жалко отдавать, уж какой там пригляд за такими! У меня жена и брат за нею ходят.

Мирон и не подозревал за Парамоном эдакой заботы. Фабричную братию приказчик строил — уши загибались! При недостаче мог и собственной рукой за ворот оттаскать. Молодой хозяин посмотрел на часы за конторкой. Не так давно они прошли одиннадцать — если не тянуть, то еще можно завернуть домой к Парамону. Кажется, тот жил близ главного базара где-то на Торговой стороне.

— Веди, Парамон Димитрович. Погляжу, так и быть, твою хворую.

***

«Хворая» томилась в горнице с новыми полами, частью еще не закрытыми — свежие доски лежали в углу, наполняя полупустую комнату сладким сосновым удушьем. Последний год приказчик удачливых Галитов надстраивал крыло и собственному дому, так что оно дожидалось отделки — в помещении, где оказался Мирон, еще не окрасили стен, а окна были задернуты тряпьем на потертой веревке между гвоздями. Тонкий луч не доходил до узенькой единственной кровати и падал на стоящий при ней табурет, выхватывая плошку. Непуганая муха бродила ее по шершавой глиняной кайме и угощалась остатками жидкой овсянки. Девицу было вовсе не видать во тьме под серыми льняными простынями.

— Свету боится, — оправдательно вздохнул Парамон по другую сторону кровати и, обернувшись, слегка отодвинул край временной шторы.

Мирон шел сюда со смешением чувств: неужто кто-то из его знакомиц мог свалиться под неведомой болезнью? Как ни крутил, он не сумел вообразить среди них такую, что на одре болезни первым вспомнила бы именно его, а не родную матушку. Илария здорова, слава Богу, утром виделись. Другие пришедшие в голову девицы, о ком дрогнуло бы сердце, были знакомы и Парамону, так что звать младшего хозяина тому бы не пришлось. Поднимаясь на крыльцо, Мирон совсем успокоил себя, что лишь исполнит просьбу «глянуть» и уйдет — эта хворая никак не может оказаться ему близкой.

Однако теперь, пока приказчик впускал солнце на ее лицо, молодец нашел в себе изрядное волнение.

Девица не спала. С тихим шорохом волос по подушке она чуть повернула голову к нему, уходя заодно и от света. Темная коса, огромные усталые очи на усыхающем лице — девица виделась живой не больше, чем наполовину. Зато — вот счастье! — эту больную Мирон совершенно точно не знал.

От сердца отлегло. Молодец поднял глаза на Парамона, уверенно качнул головой, но уйти вот так сразу из-под тяжкого взгляда не смог. Некстати подумал, что здоровой эта призрачная дева показалась бы красавицей, и через силу обратился, избегая смотреть в запавшие очи неразличимого цвета.

— Здравствуй. Как тебя звать?

Хворая не отвечала, но на одно мгновение Мирону показалось, что всем телом она потянулась к нему.

— Пока не спит — молчит, — ответил за нее Парамон. — А как уснет — всегда что-нибудь бормочет.

В проеме, где еще не поставили двери, замер второй бородач — брат хозяина, Никон. Из уточнений Парамона по пути Мирон вывел, что именно Никон первым нашел эту хворую. Гостя тот серьезно поприветствовал, но в горницу за ними не зашел, по-видимому, опасаясь напугать несчастную деву изрядной толпой. Хворая девица не сводила с молодца очей.

— Лекаря к ней звали? — спросил Мирон, чувствуя под этим взглядом нехорошие мурашки.

Парамон так и стоял с отодвинутой шторой — мол, гляди еще, гляди, вдруг да припомнишь!

— А то, — подтвердил он. — Велел ее кашей пожиже кормить. Отвары оставил, чтобы подобие жизни в груди удержать. Про выздоровление сразу сказал — не мечтайте. Хворь больше чародейская, чем людская, — приказчик поглядел в ее лицо. — Какого только мага прогневила, откуда подцепила колдовство?

И верно — откуда?

— Где, говоришь, ее нашел? — обернулся Мирон к приказчикову брату у дверей.

Тот с охотой продвинулся в горницу и замахал руками назад, где за стенами дома и десятью чужими дворами улица Долгая Дуга упиралась в шальную Горюшку.

— Ну и оказия тогда вышла! — затараторил он, взволнованно подергивая то плечом, то носом. — После заката вышел до Горюшки, проверить засады на щук в камышах — а она прямо там и лежала! Сетью моей спеленута, береговой травой поверх опутана, одной половиной в реке! И, прости Господи, нагая вся, чуть не синяя. Я, поверишь, вот тут мигом поседел, — Никон потыкал пальцами в свою макушку. — Думал сперва, что русалка, потом — что утопленница…

Краска сошла у Мирона с лица. Никон еще сыпал подробностями, как он бегал за простыней и вытаскивал деву из речки, как нес ее в дом, как изумились находке Парамон с женою — а Мирон почувствовал, что его собственная шея взмокла и горло забыло дышать.

— Когда? — перебил он севшим голосом.

— Когда? — Никон нахмурился и поглядел на брата. — Когда то было, Парамон? Седмицы три уже минуло… Или четыре.

— Точнее! — почти потребовал сиплый Мирон.

— Да когда ж? — нахмурился и Парамон у окна. — Дня не отоложил... А! Той ночью Мычун свистульки раскидал по улице. Нас тоже едва не обсыпал.

— Двадцать четвертого мая, — прошептал, холодея, Мирон.

— Так верно помните? — заудивлялись братья.

— Тем утром я… Запомнил, словом.

Двадцать четвертое мая навеки имеет в его памяти зарубку как день роковой потери алого перстня. Утром Мирон упустил его в реку, обручился с неведомой силой, и той же ночью, когда над берегом истаял Божий свет…

«Тем же вечером в сети для щук появилась девица.»

Молодец закрыл глаза.

«Появилась — и в бреду звала меня по имени!»

Взглянуть на нее вдруг сделалось куда страшнее, чем броситься в воду с мостков. Перед закрытыми веками он будто еще раз увидел, как с его приходом измученная чародейской хворью дева слабо ожила, потянулась к нему всею плотью. Теперь до него долетел ее тонкий болезненный вздох.

— Не знаешь ее, стало быть? — громко спросил Парамон и отпустил на окно полосатую тряпку.

Через смеженные веки Мирон понял, что в горницу снова пришла полутьма, и лишь тогда глаза его смогли открыться.

— Знаю, — сказал он.

Будь Мирон сестрициным ротвейлером — ох, как он бы теперь взвыл! Поднял голову, разрезал воздух пронзительным стоном! Однако, он был человек — и мог позволить себе только стиснуть кулаки, плотно прижатые к бедрам.

— Ну вот! — обрадовался Парамон, шагая ближе. — Где ее дом? Куда спровадим?

Мирон замедленно осматривал иссохшую фигуру. Ноги почти не были видны под простыней, а руки, худые и жалкие, недвижно лежали поверх, частью теряясь в рукавах рубахи — скорее всего, одолженной у грузной парамоновой супруги.

Что же, это — она? Та, которая взяла его кольцо и этим обещанием союза смогла перенять человечье обличье, когда-то отнятое колдовством — а, может быть, никогда прежде и не ношенное?

— Я ее видел, — произнес Мирон и обнаружил, что почти не слышит собственного голоса. — Но дома не знаю.

Громовержец-Парамон звучно хлопнул себя по упитанным ляжкам, заставляя девицу моргнуть.

— Да что ж! — изволил рассердился он. — Куда нам ее? Родные, поди, обрыдались, схоронили уже… Должно быть, издали рекою принесло?

— Издали, — молодец кивнул и успел отстраненно порадоваться, что тьма укрыла и его необъяснимую дурную лихорадку. Слова едва сходили с языка, горло саднило комнатным духом хвои и хворобы. Донельзя хотелось то зажмуриться навеки, то шире отворить глаза, разглядывая белую обручницу.

— И что прикажете мне с нею делать? — уставился на младшего хозяина приказчик.

Его брат Никон и сама безымянная дева тоже смотрели на Мирона, точно ожидая приговора — не велит ли в бочку ее засмолить и бросить обратно в Горюшку?

Руки молодца свисли как две неподъемные гири, он весь едва держался, чтобы мешком не осесть на свежий деревянный пол. Если допустить — лишь только допустить! — что это дева есть его обручница, выброшенная странной магией с какой-то иной стороны, — то и правда, что же ему с нею делать?

«Известно что! — сказал кто-то язвительный внутри. — Венчаться, как и обещался! Тогда она и чары сбросит насовсем.»

Мирон посмотрел на ее приоткрытый рот, не отличимый по цвету от впалых щек и маленького лба. Коса лежала на плече, в полумраке схожая с кровоточащей раной. Прилепиться этой деве-из-воды всей душой, всем жарким человечьим сердцем? Видно, совсем черна его душа — в ней шевельнулось много ужаса и много отторжения — и только самая малюсенькая жалость.

— Держи ее пока у себя, — сказал он Парамону сухими губами. — На лекаря не поскупись, найди мага.

Непослушными руками вытащил кошель и протянул четыре желтые монеты.

— Если что издержишь сверх этого — я еще вернусь и восполню. А пока… — Мирон тяжело сглотнул. — Подумать нужно. Родных ее сам поищу.

Приказчик посмотрел на монеты с неясным во тьме выражением.

— Да что там, Мирон Платонович! Зачем ты за нее мне платишь? Разве ты ей какая родня?

Он стал тянуть золотые луны обратно к Мирону через кровать над болезной, но молодец уже шагнул назад. Одна из монет упала на девичью грудь, и та вздохнула-вздрогнула, точно для нее это была невиданная тяжесть.

— Так нужно, — Мирон хотел поднять монету, но не посмел и приблизить ладонь к телу хворой. — Жена твоя пусть хорошо ее кормит. Мяса давай, если лекарь позволит.

Парамон почесал в бороде, потерянно переглянулся с братом, перевел опять глаза на тихую девицу и примирился коротким кивком.

— Расстараемся, — сурово обещался он. — Будет нам пока за дочь, раз уж своих Бог не дал.

Плохо себя сознавая, Мирон отшагнул еще дальше — тянуло убежать от взгляда мученицы, даже в полутьме исполненного отчаянной надежды. Нарекшийся «отцом» сам поднял с «дочери» монету и заметил, как отступает Мирон.

— Да я же теперь задержал тебя, батюшка! — припомнил Парамон. — Ты грамоту нашу Кириносу нес.

Кириносы! Мирон укусил изнутри до боли щеку. Как он туда летел, как стремился своей очерствевшей душой! Но трапезничать с ними, разглядывать варварины веснушки — теперь, когда обручница нашла его, ждет в неустроенной спальне на старых простынях, едва удерживая жизненные токи?

«Может быть, еще и не она», — потщился молодец одернуть сам себя, но уже расстегивал холодные медные пуговицы на своем кафтане. Из-за пазухи он вынул сложенную вчетверо бумагу, и рука его снова простерлась на хворой девицей к приказчику.

— Отнеси ее сам в их контору, — глухо распорядился Мирон. — К Кириносу сегодня не пойду.

Глава 15. Умные животные

В Кошкине, 20 июня, пятница

— Я в толк не возьму, Архип Орфеич, — улыбался Адриан, — вы обручья брать не желаете или сами теперь не при деньгах?

— Отчего же не при деньгах? — обиделся хозяин-серебрянщик. — Да только ломишь ты, сокол Харитоныч, все лише и лише.

Он щурился в большую лупу, делая вид, что изучает один из широких браслетов. Пара была женская, хорошего серебра с занятным черненым узором из гроздьев рябин, искусно выделанная — и только. Сходу читалось, что больше ценного в ней не найти, и ушлое нутро Архипа до чесотки возмущалась против переплаты. Адриан полусидел рядом на прилавке, небрежно обратясь к хозяину спиной. В лавке сговорщики были одни, и без ненужных ушей торговались свободно и с чувством.

— Уж сколько вы у меня брали всякой всячины, — с ленцой напомнил молодец. — А тут битый час не сойдемся в цене. Вижу ведь, как скоро мой товар сбываете, да все не верите, что он и вас озолотит.

— Но помилуй! Пятнадцать желтеньких — за что? Здесь и кода почти не слыхать!

— Почти! — поднял палец Адриан. — В том-то и штука.

Он сейчас же заинтересовался собственным ногтем более, чем нерешительным партнером. Серебрянщик дышал на манер низенького самовара и постучал ребром лупы по краю браслета.

— Девять, — выпыхтел он.

Безделушка, конечно, не стоила и трех — об этом знали оба. Перепродать ее за несколько десятков можно было только ловкостью, и Адриан сегодня намекал, что магия обручий способна привлекать к девице женихов. Украшение он добыл из семейной шкатулки, а брак его матушки в былые время считался завидным — теперь это сошло за доказательство.

— Пятнадцать, — уже перестал уступать молодец. — У вас его с руками оторвут.

— А после заклеймят меня за хитрость!

— Отчего же хитрость? — обернулся Адриан со снисхождением. — Нищая такое украшение не купит, а богатая и так не засидится в девках. Обручья славные, они даже скорее привлекут к ее приданому охотников.

С этим Архип спорить не взялся, но пятнадцать золотых лун отдавать все одно не хотелось.

Он мог бы сам найти умельца и зачаровать любой простой браслет, сэкономив на этом две трети расхода. Однако, Адриан ему был выгоден как продавец по простому расчету — весь риск молодой обалдуй без размышлений забрал на себя. Желторотый сын Харитона не смекнул, что его главное богатство — фамилия, к которой кошкинцы еще не потеряли веры. Все, что перепродавал Архип, шло от имени владельца-Адриана — и серебрянщик всегда с особенным усердием подчеркивал, кому принадлежала вещь. Как только первый покупатель вернется в лавку со скандалом — торговец мигом взвоет, что сам стал жертвою лукавства, по старой памяти не усомнился в наследнике Харитона Азариса. Репутация лавочника этим будет спасена, а под суд отправится юнец, считающий себя умнее прочих. До времени они в прибытке оба, и пусть барыш приходится делить, зато и риск для Архипа — малейший.

— Тринадцать, — прибавил последний со скрипом. — И довольно.

— Пятнадцать, — тряхнул головой Адриан. — Шутка ли — чары приворота женихов! Да вы его сбудете раньше, чем я успею выйти.

Точно откликаясь на его слова, грохнула дверь, впуская из пасмурного утра внутрь нечто юное в широком сиреневом платье.

Адриан тотчас подскочил с прилавка и обратился к витринам вдоль стен — девицу он не разглядел, но демонстрировать свое пребывание здесь считал излишним. Пусть лучше в городе додумают, что серебрянщик сам приходит к Адриану за артефактами и еще молит поскорее их ему продать.

Архип Орфеич тоже дернулся и бросил оба недокупленных браслета в ящичек под закрытым снаружи прилавком.

— Здравствуйте! — приветила девица полудетским голоском.

Адриану он показался знакомым, и молодец скосился так, чтобы продолжить изучать часы с купидоном и в то же время краем глаза рассмотреть пришелицу. Та стояла неудачно для него — светлый летний платок закрывал ее профиль. Однако, уже по тонкому ситцу с вышивкой оба торговца просекли — семья эту девицу балует. Самой, скорее всего, крупных денег на прогулку не дают, но коли ей сегодня что-то глянется — завтра ее батюшка примчится с кошелем. Словом, покупщик она перспективный.

— Что желаешь, красавица? — вмиг собрался Архип. — На себя что? Или для горенки вещицу?

Девица скорым взором обвела всю лавку, но статуэтки, часы и посуда по длинным шкафам не увлекли ее внимания. Задержавшись на них и на спине Адриана лишь затем, чтобы собрать решимость к разговору, она сцепила перед собою кисти и подшагнула к прилавку. По всем признакам — пришла за чем-нибудь определенным.

— У вас есть артефакты? — спросила серьезно. — Я ищу такой, чтобы связал двоих между собой.

Ага! Адриан едва не подпрыгнул у шкафа. Как тяжко ему было в этот миг не обернуться от азарта целиком! Он удержал себя, поймав за локти.

«Что я говорил?» — посылал весь его встрепенувшийся вид серебрянщику.

Тот и сам приподнял брови, подаваясь чуть вперед.

— Тебе, стало быть, нужно парня какого привлечь? — уточнил с лукавым пониманием.

Рука его уже тянулась под прилавком к адриановым обручьям.

— Не то, чтобы парня, — замялась девица. — но тоже умное животное.

Другое «умное животное» сейчас же поперхнулось у шкафов.

— Умное? — моргнул перед ней и Архип.

Ладонь под прилавком запнулась. За «парня» он уже лет двадцать не сошел бы, так что девице, кажется, он виделся животным, даже и не претендующим на ум.

— Очень, — серьезно кивнула девица. — Только если Рыжик потеряется, то сам дорогу не найдет. Нужно что-нибудь, чтобы скорее к нему приводило.

— Ах, это кот? — Архип заставил себя снова улыбнуться. — Боишься за питомца?

Обручья он все-таки цапнул — в самом деле, раз она между «умными животными» разницы особенной не видит, то пускай адриановы безделки и цепляет на кота. Цену Архип ей тем более вломит приличную.

— Боюсь, — вздохнула девица ответно. — Он безобидный! Только тигренка люди тотчас же убьют на всякий случай.

Здесь Адриан все-таки бросил изучать серебряные стрелы купидона и обернулся к пришелице весь. В последнюю секунду он узнал и голос.

Илария Галит, сестрица Мирона! Она у них, кажется, слегка блаженная со своим бесконечно растущим зверинцем. Адриан и про тигренка от приятеля слыхал, еще до раздора.

— Ты что же, его по городу шататься отпускаешь? — не выдержал он, поглядев свысока и все еще держа себя за локти.

Досада прорвалась в нем дерганием крыльев правильного носа. Надо же было нелегкой ее принести! Едва ли Мирон обсуждал с сестрой адриановы часики, но лучше бы ей молодца сегодня здесь не видеть. Сболтнет она брату о встрече — и тот углубит свои выводы, пущим презрением покроет адриановы «дела».

Сама Илария узнала молодца без неприязни, хотя и без большого торжества. Приятель брата в доме Галитов бывал частенько, только особенных бесед отроковице с ним вести не приходилось. Он старше года на четыре, и для нее — уже из этих, взрослых, какие являются к братьям по важным «прожектам». Станут в проходной, займут все место, и коли тихая отроковица не сумеет проскользнуть — то обязательно за щеку ущипнут и сунут пастилу в помятой тряпке. Им кажется, что ласку проявили, а потревоженная тонкая кожа еще полчаса неприятно горит. Впрочем, этот молодец как будто ее щек еще не трогал.

— Ах, Адриан Харитонович, я вас не признала, — сконфузилась она. — Богатый будете, как говорят.

— За всеми умными животными не углядишь, — с пониманием кивнул ей Адриан.

Щека отроковицы заалела и без трепу. Захотелось оправдаться, но и слова теперь ей в голову не шли. Кажется, она сама — животное неумное.

— Я не к тому, — разъяснила она.

Понятнее, само собой, не стало. Адриан глядел своими взрослыми очами сверху вниз и вынуждал неуютно стыдится.

— Так скоро ли нам ждать Рыжика на вольном выпасе? — напомнил он волнующий вопрос.

Иллария с трудом не кусала себя за губу. «Животное» похоже, он не скоро ей забудет. Еще с Мироном над ней посмеется…

— Я его пускать не собираюсь, — обелилась она как смогла. — Только вдруг он выберется из вольера сам! Я затем и пришла, чтобы взять артефакт, который бы помог его разыскивать. Найдутся такие у вас? — с облегчением вернула она взгляд на серебрянщика.

Тот улыбался ласково, но будь Илария поопытнее, эта особая приветливость ее скорее бы насторожила.

— Отчего же не найтись, — неторопливо обозначил он, вытягивая, наконец, обручья. — Вот они, самые свежие.

Привычным жестом развернул на ладони товар эффектной стороной и протянул его ближе к покупщице. Рябиновые гроздья выставились перед ней изяществом гибких черненых ветвей и округлых серебряных ягод. Годы ничуть не отняли у металла сияния, но им Илария недолго любовалась.

— Как они действуют? — постаралась она взять семейный практический тон.

— О, устройство их ужасно хитрое! — прищурился с готовностью Архип. — Одно обручье ты носи сама, другое надевай на лапу Рыжику. Магия должна с вами обвыкнуться, но уж после — свяжет навсегда. Если твой любимец убежит — она почует настоящую твою тревогу и потянет тебя за руку к нему.

Адриан про себя усмехнулся — лихо завернул ей серебрянщик! Если отроковица пожелает просто так браслет проверить — то без «настоящей тревоги» ей действия чар не видать. Если тигренок в самом деле потеряется — тут тоже остается прорва отговорок: не то магия «не обвыклась», не то тревога у девицы все еще не настоящая… Дивно поет — к их обоюдной выгоде!

Правда, почему-то стало гадко.

— И через весь город найдет? — уточнила Илария живо.

Лавочник с проворством надел одно из обручий на ее правое запястье под широким рукавом: пускай прилаживается — скоро и расстаться не захочет. Ищет, конечно, ради своего усатого чудовища, но есть же в ней что-нибудь девичье?

— И через город, и в дремучем лесу, — приговаривал он. Если только магия обвыкнется… Ты погляди, как сидит, Адриан! Глаз не отвести!

Архип обрадованно потянул к нему украшенную кисть Иларии. Обручье в самом деле заиграло на ее руке как должно, оттеняя белую кожу купеческой дочери. Адриану вдруг вспомнилась рука матушки в этом рябиновом круге — кажется, она тогда благословила его на сон после шумливых детских именин. Он так оторопел — из какой дали пришла эта сцена? — что забыл и ответить Архипу.

Илария тихонько отняла свою кисть у торговца и покрутила перед собой в задумчивом безмолвии — почти слышно было, как ее наивная душа уже склоняется к покупке.

— Много ли за эту пару? — осведомилась она.

«Неужто заберет?» — изумился Адриан повороту судьбы.

Мирон тогда швырнул ему часы на скатерть — теперь его сестра возьмет грошовую цацку за два десятка золотых. Что это, если не высшее возмездие? О, Галит запомнит, как вслух при гостях поучать Адриана!

— Тридцать золотых, — вкрадчиво ответил девице Архип.

— Тридцать?!

Та ожидаемо перепугалась и стала снимать украшение, но лавочник ее сейчас же мягко удержал.

— Но тебе и за двадцать отдам, — посулил он благодушно. — Если сразу.

Двадцать теперь прозвучало совсем по-иному. Илария перестала сдирать с себя очень нужный браслет, но еще несколько потерянно переводила взгляд между двух мудрых мужчин.

— Сразу при мне столько нет…

Архип чуть наклонил к плечу круглую голову — и будто бы спас ситуацию ловким решением:

— На серьги твои обменяю.

Адриан шагнул чуть ближе, чтобы рассмотреть их под вышитым белым платочком. Серьги в девичьих ушах были тоже серебряные, небольшие — но с точками чистых зеленых камней. Изумруды делали их в десять раз дороже адриановых браслетов.

«Отдаст?» — опять не смог поверить повороту молодец.

Вот так будет Мирону щелчок! Ну да сам напросился. И за сестрой, идиот, плохо смотрит. Бродит одна. Совсем же дитя еще глупое.

Отчего-то мысль, что перед ним — дитя, не прибавила мстителю радости.

Илария тронула серьги невольно, точно вспоминая, что нынче на ней. Опять примолкла и склонилась к собственной руке — пыталась просчитать, не очень ли она теряет при обмене. По всему выходило, что подарок Тихона придется отдавать. Жалко — но она уже взялась за этот гуж, приютила тигренка. Тихон долго его выгонял, насилу она сговорила — клялась смотреть за Рыжиком пуще собственного глаза. Брат повелел, чтобы «кошмарный кот» ни на кого даже не рыкнул — не то, что пополам не разорвал. Рос найденыш не по дням, а по часам — в корзинку бы уже не уместился. Ну как лапищами скоро устроит подкоп или зубами раскрошит подгнившую решетку?

Едва слышно вздохнув, Илария сняла браслет и аккуратно положила на прилавок.

«Не отдаст», — заключил Адриан, и почему-то внутри стало мирно.

Отроковица так ничего и не сказала, но освобожденной рукой потянулась к серьгам.

«Отдаст!» — похолодел Адриан.

Но сами Галиты и виноваты! Раз в головах у всей семейки пусто — и Адриану не зазорно пошутить! К тому же, обручья солидные — он их, может быть, от сердца оторвал.

«Справедливо, пускай теперь платит», — решил он окончательно — и сам не смог бы объяснить, почему вслух заявил серебрянщику:

— Архип Орфеич! Что это вы заблудились? Я вовсе вам не так про обручья сказал.

— Как же они действуют? — приподнял брови заинтересованный Архип, ожидая от партнера еще более ловкого хода.

Тот, однако, подивил совсем иным: Архипа — немало, себя — еще больше.

— Чары на них только от потемнения, а более ни от чего.

— Разве ты не говорил..?

— Не говорил! — Адриан оскалился значительной улыбкой. — Не путайте Иларию Платоновну.

— Это ваши обручья? — переспросила она, уставившись своими детскими глазами из платка. — И магией они друг друга не отыщут?

«Тьфу, благодетель», — поздравил себя Адриан, но повторил уже ровно и твердо:

— Не отыщут. Да и магии такой еще не делают, чтобы на дальности работала, — добавил он, поймав поползновения Архипа.

Тот уже, кажется, наладился разыскивать в своих шкатулках другую пару подходящих «артефактов», и теперь наградил Адриана рассерженным взглядом.

— Не бывает? — между тем протянула Илария жалко.

— Я не слыхал.

Адриан провозгласил это в манере самого большого мастера по чарам. Девица так глядела на него, что молодец сообразил — она и про ссору с Мироном не знает, верит ему, как ближайшему другу семьи.

— Спасибо! — чуть-чуть просветлела она и тронула пальцем родную сережку. — Мы могли так ошибиться без вас!

«А ведь я едва не втюхал ей втридорога любимые матушкины обручья…»

Дыхание какой-то близкой пропасти не позволило Адриану даже поднять в ответной гримасе уголки губ — те каменно застыли на сером лице. Лавочник тоже тяжело смотрел из-под бровей, не то прочитывая это озарение, не то упрямо составляя новый ход.

— Ай да светлая ты голова, сокол Харитоныч, — добавил он через сжатые зубы. — Век такое умное животное не позабуду.

Адриан его точно не слышал и повернулся к девице.

— Иди-ка ты, Илария, гуляй. Погода зовет, даже солнце пробилось. А купить тебе здесь будет нечего.

Та немало удивилась — от роду ее не гнали из лавок, все больше заманивали. Ноги, однако, послушно шагнули к дверям.

— Совсем не существует подходящих артефактов? — с порога обернулась она к приятелю брата.

— Узнаю про такие — первый тебе расскажу, — кивнул он.

Хмурый такой! Илария подумала, что выглядит совсем не благодарной.

— Вот славно, что и вы здесь оказались! — добавила она. — У вас, наверное, чутье такое есть, как у собак и кошек.

— Угу, — возрадовался Адриан. — Только Мирону про славную встречу не говори. А впрочем, как пожелаешь.

Едва за Иларией хлопнула дверь, Адриан одной ладонью сгреб оба браслета с прилавка.

— Ишь ты, закололо, — выплюнул ему Архип. — Девкиных сережек пожалел. Думаешь, прежде твои «удачливые» безделушки только ворам и душегубам доставались?

— Всякое бывает, — сказал Адриан. — Только и берега надо помнить. Она наивная — и моему приятелю сестра.

С привкусом плесени под языком и почему-то победы на сердце он вслед за Иларией покинул серебрянщика Архипа.

Глава 16. Плата за атлас

В Кошкине, 20 июня, пятница

«Платона Галита сыновья» — значилось название иной богатой лавки двумя улицами далее, под статусной крышей гостиных рядов. Варвара в третий раз взялась за полированную ручку и в третий же раз отпустила.

«Все перенесу», — нетвердо повторила она про себя, ибо шарльского атласа для платья достать ей было более негде.

Войти оказалось так страшно, словно перед ней открывалась не текстильная лавка, а логово неведомого хищника — которого, по чести сказать, она сама же раздразнила в утро сватовства. Однако, гнёт ожидания королевича сводил ее с ума и требовал отвлечься, так что идея пошива заморского платья Варвару весьма захватила.

Теперь же кто-то прихватил ее за локоток. Девица чуть не прянула назад, но отступить ей оказалось некуда, а за спиной полился елейный, особым манером поставленный тенор:

— Проходи, барышня, не сомневайся! Знаю, красавицы вроде тебя, только самую лучшую материю пальчиком тронут, абы чего не возьмут! Сердце верно тебя привело — у братьев Галит первые в Кошкине полотна! Слыхала, небось?

«Сердце!» — скрыла Варвара усмешку, но вслух не могла не ответить:

— Как не слыхать…

Чистенький медоголосый зазывала — лицо лавки! — уже распахнул перед ней столь опасную дверь и неуклонно подталкивал внутрь. Сопротивляться подобным пронырам никак нельзя было без должной твердости в ногах и в мыслях. Варвара покорно шагнула — и едва не ахнула от зависти.

Маленькая лавка ее батюшки при фабрике и близко не стояла с главным магазином братьев Галит.

Ткани здесь не лежали в рулонах и стопках, а пестрым водопадом лились от потолка до пола. Невесомый заморский шифон чередовался с бархатом, струящийся муслин оттенялся парчой, прозрачные чистые колеры мешались с набивными цветами и вышивкой. Силы небесные, какой тут только не нашлось бы вышивки! Груши и гранаты, соловьи и журавли, целые леса из кленов, берез и дубов! Что не обрело себе места на стенах — ниспадало с четырех колонн по центру лавки. В узеньких зазорах между тканей стояли зеркала — и две дамы замерли перед ними, приложив в груди край колдовской материи и позабыв дышать.

У Варвары тоже закружилась голова. Она едва могла удержать взгляд на одном полотне дольше секунды — соседнее тут же манило рассмотреть и его. Ничуть не диво, что Галиты так процветают — любая модница оставит здесь все средства и без колебаний подпишется в долг. Варвара и сама была готова за отрез атласа вывернуть наизнанку свой не слишком тяжелый кошель.

«А могла бы хозяйкой входить», — вдруг поймала она недостойную мысль и поспешно ее отвратилась. Будет она о тряпках жалеть, когда судьба велит ей стать опорой королевичу, мудрому правителю целой страны!

Будет, ох, будет…

— Что показать вам, барышня? — перехватил ее у зазывалы верткий длиннорукий торговец. — Будней кисеи или тафты для праздника?

«Барышней» здесь назвали бы и самую последнюю крестьянку, если бы только заподозрили, что за ее выбор найдется кому уплатить. Варвара это знала — не впервой на торгу — и все равно таяла, воображая на себе платье то из одной, то из другой бесподобной материи.

— Атлас, — прошептала она, все еще озираясь.

Промолвила тихо, но повторять не пришлось.

— Знал, что вы ищете лучшее! — с восторгом сообщил ей торговец и приглашающе простер свои длинные руки к одной из колонн: — Здесь — самые новые материи! Вытканные, печатные, вышитые — все только давеча из Шарлии!

Варвара подплыла завороженно. Потянулась, тронула полотно, боясь шершавым пальчиком оставить на глади зацепку. Батюшка ее не промышлял подобным шиком.

В этом была коренная разница между осторожным Дамианом Кириносом и родом Галитов — те умели и любили рисковать. Пока он с бережностью пестовал свой лен и унаследованную красильню, Галиты не останавливались на продаже одного своего полотна и сотнями аршин закупали полотна — от невесомого тассирского муслина до шерсти тонкорунных барритских овец. Случалось, что их закуп тонул по пути, плесневел или бывал разграблен, но каждый месяц лавка неизменно пополнялась, и весь цвет кошкина — и господа, и дамы, и портнихи — знали, где им искать материю на новый туалет.

Когда-то и Дамиан брал у них кашемир для девчонки-Варвары, но к расцвету ее юности расходы пришлось поужать.

Надо сказать, Варвара заметила такую экономию не сразу. Батюшка еще заботливо дарил ей отрезы и украсы по каждому пустячному событию, когда сам уже лет десять не менял кафтана и сапог. Открытие о подошедшей нищите сразило его дочь лишь в четырнадцать, когда он осторожно поднял тему будущего брака. Надобность укоротить их траты батюшка преподносил как временную меру: Варварушке жених уже сыскался — молодой, богатый и не пугало с лица.

— Ты пару годков подрасти, — говорил ей тогда Дамиан. — Ума покуда оба наберетесь.

Расти так расти — на это подлеткам усилий не нужно. С умом удалось не вполне.

Тратить с оглядкой — тоже оказалось трудновато. Варвара чуть меньше оставляла на базарах, чуть реже заглядывала в лавки, а самые дорогие вовсе огибала стороной, но все еще считала себя дочерью купца небедного. Тот не слишком ее разубеждал, со вздохом давая монет на расходы. На днях так и вовсе сам подошел, улыбчивый — дела мол, выправляются, порадуй себя чем — и насыпал в ладонь серебрушек. Варвара мысленно была одной ногой уже на ладье королевича, так что прожектами батюшки не очень увлекалась и не спросила, как они на самом деле обстоят. Раз он сказал, что будет и без Галита все ладно — она и приняла. Впрочем, совсем уж без Мирона там будто бы не обошлось, поскольку радость батюшки случилась вскоре после его посещения.

«Вот и хорошо, уладилось у них», — утешалась девица, хотя на совести еще слегка ворочался ее отказ разряженным сватам. Порой она даже тревожилась — не после ее дерзости ли батюшка стал часто сердце трогать? Страшновато было за него — но здесь она могла только жалеть и ластиться, да обещать, что обручник ее новый скоро доберется. Вера в чары королевича засела крепко, а кухарка еще подпевала, сны свои вещие девице толковала через день.

— Видела рыбу большую в реке, — шептала она, гладя любимицу по волосам, — она шла к тебе в самые руки — стало быть, к гостю заморскому. Скоро!

Варвара, обмирая, еще прилежнее трудилась над прописью гиарских букв и над разгадыванием покроя платья из журнала. Про батюшку себя утешила: он очень умен и бородат, со всем непременно управится. Даже Галиты, глядите-ка, не могут без него!

Впрочем, лично сталкиваться с гордецом-Мироном для Варвары оставалось нежелательно. Хорошо, что в магазине его нынче не нашлось. Она взволнованно перебирала пальцами одно полотно за другим, не находя в них никакого недостатка — все были хороши, все приносили в сердце трепет.

Торговец оставил ее на минуту, обежал кругом лавку, исхитрившись помочь-подсказать двум другим барышням, уже начавшим в чем-то сомневаться, и возвратился, чтобы Варвару уже от себя не пустить. Они прощупали все образцы на колонне, примерили к лицу, к прозрачной коже, к серьгам и даже сафьяновым туфлям, но — что ты будешь делать! — подходили почти все.

Эту сладкую муку покупок Варвара прервала не без трудности. Сотой каруселью пересмотрев материю, она в конце концов нашла, что уже некоторое время не может выпустить из рук плотный зеленый атлас в золотую полоску.

— Сколько за аршин? — уточнила она, мысленно зажмурясь.

Опасалась не зря. За нужную длину ей требовалось отдать все, что было при себе, а это не за седмицу копилось. Однако, новый взгляд на полотно решил сомнения, и Варвара совсем покорилась:

— Отрежьте мне три.

Зеленая волна легла на прилавок, волшебно клацнули ножницы, отделяя «ее» часть полотна от «не ее», и материя ловко свернулась в квадрат. Серебряные луны звякнули о дерево, кошель стал пуст, но сердце варварино — полно!

Зазывала успел в пятый раз войти и выйти, заманивая с улицы людей. Перед зеркалами вздыхали уже три новые девицы.

— Где живете, барышня? — спросил у Варвары торговец, нежно расправляя уголки квадрата. — В дом принесем.

Заказы вечерами таскал зазывала, так что он снова близко подскочил и приготовился отложить в уме адрес девицы. Та уже в мыслях резала атлас на платье со второй страницы шарльского журнала — припомнила, что там была почти совсем такая ткань.

— К Дамиану Кириносу доставьте, на Лесной, — попросила она.

Юбка будет самую малость поуже, чем на образце, но силуэт сохранится. Как он ее украсит! Батюшка обомлеет, а королевич вовсе в воду упадет!

Мечтательница улыбнулась, когда вдруг обнаружила, что торговец и зазывала уже стерли медовое радушие с подвижных лиц и медленно переглянулись.

— Стало быть, Варвара нас почтить изволили? — уточнил зазывала.

Девица даже не кивнула, переводя между ними свой взор. Им достало этого молчания. Торговец по ту сторону прилавка бросил поправлять квадрат атласа, свернул руки на тощей груди и осмотрел Варвару с головы до ног — будто новую материю обмерил.

— Верно, где-нибудь Горюшка вспять пошла, — протянул он, — эдакая птица к нам спустилась!

— Хозяин ей, стало быть, не хорош, а атласы его — те годятся, — кивнул зазывала неспешно.

Варвару эта перемена как будто бросила из терема в мороз, и кожа пошла крупными пупырками. Она мало размышляла, какие круги по воде пустил камень ее отказа Мирону — а работники, по-видимому, приняли хозяйскую обиду как свою.

Сколько Галиты ни замалчивали оскорбительное сватовство, а совсем подрезать языки соседям не сумели. Слухи поплыли по городу разные. В иных жених сам увидал за девицей какие-то грехи и плюнул на порог, не сватаясь, другие чаще говорили о разборчивой обманщице-невесте. Сплетня не скоро забудет насмешливых слов, каких Варвара никогда и не произносила! Она и теперь промолчала — вдали от дома не имела уже прежней дерзости. Барышни-покупщицы оглянулись на изменившийся тон двух мужчин, но те не постыдились и свидетелей.

— Чем же нам уважить королевишну, которой сам Мирон Платонович не угодил?

С «королевишной» торговец попал в такую точку, что Варвара едва удержалась рукой за прилавок. Если по городу проведали о королевиче — то ей уже вовсе житья не дадут.

Глаза язвителей сощурились довольством — не всякий день найдешь себя орудием возмездия. Зазывала обошел преступницу неспешным полукругом.

— Атласы ей, пожалуй, тоже не по чину будут, — отвечал он приятелю почти с прежней ласкою в голосе. — Разве только предложить порфиру, которой у нас натирают полы.

Варвара совсем прижалась боком к прилавку, отделявшим ее от торговца.

— И той для нее много, — поморщился он. — Нашу «порфиру» только той зимой с полки взяли, а у этой королевишны блузка еще бабку мою видела.

Прилавок удержал ослабшие ноги девицы. Торговец модной лавки знал, где зацепить — блузка на ней была добротная, любимая — но купленная восемь лет назад. Варвара спиной ощутила, что теперь и две другие покупщицы приглядываются к ее рукавам в таких мелких кудрявых оборках, каких уже в журналах не найти.

— Атлас, поди, берет на заплаты для наряда подвенечного, — вторил зазывавала, совсем недавно возносивший на улице девичий вкус. — Оно у ней в лохмотья сносится, пока другой за себя позовет.

Варвара искала, чем укрыться, но руки занимал кошель, а на плечах не лежало и шали. Может, оно было и к добру — всем ее шалям тоже шел не первый десяток. Барышни у зеркала о чем-то зашептались и ни словом не одернули кипящих местью верных галитовых трудников. Торговец положил на атлас свою худую паучью ладонь.

— Для кого же ты хорошиться востришься, красавица крапчатая?

Злосчастные веснушки залились еще большей рыжиной. Покупку ей едва ли получить, это уже ясно, но остроглазые палачи не выпускали ее даже глотнуть воздуха наружу. Зазывала стоял так, что миновать его было никак невозможно, и на варварины полшага со значением сместился в ту же сторону. Приятели еще сказали ей не все.

— Пустите, — произвела она мольбу.

Варвара не могла осмыслить, что это нынче происходит с ней — дочкой уважаемого в городе Кириноса. Сам ли он так потерял свой прежний статус — или причина только в ней одной? Торговец наблюдал девичью муку через прикрытые довольством белесые веки.

— Что же — раздумала брать? Денег не хватит?

Клеймо нищей не впервые загорелось на варвариных щеках. Пусть батюшка нынче и выдал ей средства — а городские ткачи и портнихи будто знали его дела глубже, чем потрудилась в них вникнуть она. Выскользнет из этой змеиной ямы — подумает как следует. Нынче же проходу нет, а ко всему еще распахнулась и узкая дверь вдали правой стены. Из подсобной полутьмы на свет волшебной залы шагнул мужчина с маленьким свертком под локтем.

— Ну! — первым распознал подмогу зазывала. — Ты как почуял, батюшка!

Варвара тоже хмуро посмотрела на него — и лицо потеряло всю плотную краску.

Мирон. Тот «молодой и богатый», который в точности по уговору приходил к ней свататься, а она бросила ему в лицо, мол, жадный да жестокий. Нынче судьба закинула обидчицу в его владения. О, как он отыграется теперь, хлеще прочих залепит насмешкой!

Что ж, первой нанесла удар — умей держать ответный.

Плечи девицы против воли подались вперед, грудь впала и дыхание сдавило. Глаза лишь краем зацепили изумленное лицо Мирона, но в трепете упали на носы его сапог и выше отказались подниматься. Хозяин еще не успел открыть рта, и торговец широко повел рукой перед собою:

— Полюбуйся, кормилец, какая цапля за твоим атласом прилетела!

Варвара очень постаралась отыскать в себе достоинство и распрямиться, но чуяла, что Мирон смотрит прямо на складку между ее бровей. Она сумела только бестолково повести плечами, а пальцы сами пошли на прилавок и стали брать монеты обратно в ладонь. Молодец не вдруг заговорил, точно ища верные слова, но через дюжину секунд уронил:

— Так продайте.

— Что продайте? — не разобрал торговец.

— То, что гостье нашей приглянулось.

Он кивнул на зеленый квадрат. Голос его был так безразличен, что Варвара не сразу поверила. Палачи тоже поискали за его словами желчную остроту, не нашли и взялись хлопотливо подсказывать:

— Да как она посмела твой порог переступать?

— Гони ее, бесстыжую!

Варвара наблюдала, как носки мироновых сапог подвинулись чуть ближе.

— Я сам решу, кого мне гнать, кого — приветствовать, — напомнил он так же бесстрастно. — Нельзя нам было перед алтарем стоять, а почему — об этом только мы с Варварой Дамиановной знаем.

Варвара вскинула глаза, забыв о страхе. Что это они с ним оба «знают»? Неужто он проведал о ее кольце? Мирон отвечал своим работникам — но смотрел все еще на нее, и выражение его девица никак не умела прочесть. Одно только видела точно — нет в нем ни гнева, ни глумления. Но если знает — отчего он вступился за ту, что прилюдно его прогнала, выбирая другого?

— Сколько насчитали — половину скинь, — добавил Мирон торговцу. — Кириносы партнеры нам. Запомни.

Ладонь Варвары сжалась на монетах. Она ведь ему и скаредность пеняла, что он ей «медного колечка» не принес! Кажется, не больно много поняла о женихе со стороны да издали.

— Батюшки вашего как здоровье? — хозяин магазина обратился, наконец, и к ней.

— Ничего, — проговорила гостья тихо, — жар с города сошел, с прохладою полегче.

— Поклон ему. Атлас вам вечером доставят. Или нынче берите сама.

Варвара принялась выкладывать монеты по одной назад. В носу зачем-то завелась щекотка. Еще не доставало распуститься тут слезами от нашедшего стыда! Но гордый Мирон будто забыл ее уколы, хотя она почти гордилась ловким окоротом его самости.

Только бы второй щеки не подставлял — тут уж своя запылает позором! Девичья механическая благодарность была едва расслышима из непослушных губ. Мирон уже глядел на своего торговца и качнул перед ним ярким свертком.

— Запиши за мной два аршина ситца, красного в точку, что с осени лежал.

Он выждал, чтобы радевший о хозяйской чести зазывала догадался отойти, уступая Варваре дорогу. Девица снова спрятала глаза, не желая видеть лица палачей и промолчавших свидетельниц. Неловко стянула с прилавка атлас, а на доске оставила монеты, какие еще не успела собрать — кажется, вышло как раз вроде половины. Что ж, за былое небрежение к Мирону шутница расплатилась не только батюшкиным серебром. Для памяти при ней останется три аршина сверкающей ткани, с которой она даже из гордыни не смогла расстаться. Варвара шагнула к порогу, оглянулась и хотела напоследок сказать Мирону что-то правильное, нужное — но молодец уже не смотрел на нее, деловито поясняя торговцу про красный отрез.

Не отважась взывать к его ровной спине, Варвара вылетела птицею из лавки и глубоко вдохнула свежесть города, разлившуюся после утреннего ливня.

Впервые после сватовства она подумала — пусть их с Мироном сговорили без сердечной склонности, но жизнь в его дому могла бы и сложиться.

Глава 17. Жить хочется

В Кошкине, 20 июня, пятница

Мирону страшно хотелось выскользнуть вслед за Варварой. Догнать, пойти рядом, послушать ее голос, который только и мог прорывать пелену.

Его потрясало выявленное мистическое свойство брака. Прежде он только посмеялся бы: большое дело эта свадьба — двоих рядом поставили и велели век на пару куковать! Нынче — видел, что даже та, с кем они были всего лишь сговорены, неизъяснимым образом узнала о нем больше, чем кровные брат и сестра. Узнав, она тотчас отошла с дороги, испугалась его уз с нечеловеческой девой, а сегодня…

Сегодня Варвара едва не заплакала. Он точно отметил, что слезы подошли к очам девицы не тогда, когда над нею зубоскалили ретивые дурные трудники, а ровно после его слов о невозможности жениться по-людски. Молодец все вспоминал ее бледное лицо с покрасневшими веками и верил — очень хотел верить! — что в эту секунду Варвара Киринос его пожалела.

Жажда этого сочувствия больше прочего звала его побыть вблизи девицы — и именно поэтому Мирон за нею не пошел. Он еще пять минут нарочно говорил о пустяках с торговцем, предоставляя Варваре удалиться достаточно, чтобы не вводить его в искус. Нечего было искать ее общества — обручение уже крепко связало его с другим миром, и не знать ему покоя, пока в дому приказчика лежит невеста, вышедшая через мутные воды Горюшки.

Покинув, наконец, свой магазин, Мирон посмотрел на свернутый подмышкой красный ситец. Он нес его Ксении, как на мостках обещал, но сумбур от столкновения с Варварой отдался нежданным стыдом перед обручницей, и молодец счел правильным немедля навестить речную деву.

«Явлюсь к ним без предупреждения, — вдобавок прищурился он на нежаркое полуденное солнце. — Еще проверить следует, не водят ли они меня за нос.»

Сам он, конечно, приказчику про щуку не рассказывал, но тот мог что-то вызнать и сочинить эту больную, чтобы младшего хозяина разжалобить и на пустые траты развести. Хваткий был Парамон — иногда и не в меру.

Добравшись до Долгой дуги, Мирон перемахнул условную дворовую оградку и в дом проник без стука и без дозволения.

Терем себе Парамон управил солидный, на манер особнячка — из сеней начиналась целая передняя, с несколькими комнатами по бокам и широкою новенькой лестницей. Откуда-то справа тянуло капустными щами — по-видимому, в кухне шла работа. Мирон украдкой миновал проем, чтобы жена приказчика его не разглядела, и двинулся выше. Свежие тяжелые ступени не скрипели под его ногой, и на второй этаж он поднялся неслышимой тенью. Горница хворой стояла налево, еще без дверей. Молодец остановился, не дойдя двух шагов до проема. Из комнаты его было не видно, но и сам он не мог отсюда разглядеть, на прежнем ли месте «невеста».

Сердце екнуло надеждой — а ну как нет ее? Может, она обычная девица, только прикинулась тогда русалкой полумертвой, а нынче не ждет «жениха» и за домом гуляет.

Тонкий надорванный выдох из горницы сбросил его упование комом в желудок.

— Не могу, — прошептал девичий голос.

«Однако ж, она говорит.»

— Есть тебе надо, — сердито ответил другой, кажется, приказчикова брата Никона. — Половина в миске осталась.

— После доем.

— После! Кожа на костях. Как на тебя Мирон Платонович позарится? Без него душа-то в теле не задержится.

Мирон вздрогнул на лестнице и отступил назад. Разом вернулось желание бежать от речной девы, но разум велел оставаться дослушать.

— А чего мою душу жалеть? — спрашивала тихо дева. — Видишь ведь, тело ненадолго мне выдано, вот-вот отойду. Одна морока и растраты от меня.

— Ну! Повоюем еще. Будешь не хуже иных, еще и счастливая. Понравился же он тебе?

— Добрый, кажется.

— Значит, он тебе недаром послан. Вытащит.

Заговорила, стало быть, обручница. Рассказала о себе такое, отчего и Никон теперь верит — с Мироном она связана, и только этой связью дева из реки человечкой останется.

Внизу у кухни проскрипела дверь. Не желая быть замеченным на лестнице как вор, Мирон открыто вошел в спальню и громко небрежно приветил:

— Дня вам, хозяева, доброго.

Никон хозяином не был, девица — тем более, но гостю не хотелось открывать, что он уже слышал, кто в комнате. Брат приказчика сидел на табурете с плошкой в руках и тянул ее к деве. Та полусидела на прежней постели и отворачивалась от еды. Здоровее она выглядеть не стала, руки все также безвольно лежали поверх простыни, но голова и голос, как видно, подчинялись. Мирона пронзили в тревоге два темных глаза.

— Здравствуй, — первой сказала болезная, хрипло, но с твердостью.

Никон растерянно прижал плошку с бульоном к груди.

— Здравствуй, батюшка, — отмер и он. — Не ждали тебя.

Мирон и не посмотрел на него, отвечая только девичьему взгляду.

— Лучше тебе? — спросил со скупой вежливостью гостя.

— Маг ей силы влил, — охотно вмешался Никон. — На деньги твои. Пусть тебе много воздастся!

Молодец поморщился без радости — вопрос он обращал не к мужику, хотя тот выглядел участливо и рьяно.

— Раз так, поговорить хочу с ней, — отозвался он хмуро. — Один.

Никон поднялся, но метнул вопросительно очи на деву, точно боясь оставить с мрачным молодцем наедине.

— Сил у ней мало совсем, на еду еле-еле…

— Так нужно, — прервала его больная, отпуская медленным кивком. — Давно уже нужно.

Никон еще пожевал неуверенно губы, но зыркнул на гостя и все-таки с плошкой протопал по лестнице вниз.

Мирон подступил к узкому одру посреди комнаты. Хворая следила — и нынче смотрела не так, как в их первую встречу. Теперь в ее болезненном взоре даже через полутьму лился упрек: «Явился — а все одно мне не веришь.»

Мирон сел на табурет перед нею, утвердил локти на свои колени, на одно положил красный ситец. Руки сами сцепились в замок. Долго молчал, опустивши кудрявую голову. В пустоте его мыслей вызревал только один вопрос, но и его язык противился высказывать. Спросить — означало признать. Несколько минут тишина побеждала его, потом не выдержали губы, заранее смиряя с неизбежным.

— Кто ты? — спросили они.

Глаз он так не поднял. Девица шевельнулась, и Мирон почуял, что назовись она сейчас русалкой, духом, заколдованной царевной — и произнесенное вслух потеряет над ним власть, Он отряхнется, расхохочется в ответ на эту ложь — но она прошептала то худшее, что только могла:

— Ты ведь знаешь.

Рука ее дернулась на простыне, но не потянулась к Мирону. По изменившемуся звуку вдохов он понял, что девица отвернулась в сторону завешенного тряпкою окна. Смотреть на молодца и она не хотела.

— Что тебе нужно?

— Ты знаешь и это.

От ее слов застывала в Мироне горячая людская кровь. Лед пошел по венам, стиснутые пальцы стали замерзать. Новый хрип из горла сложился вопросом:

— Зачем?

Его выдох пролетел к кровати едва слышно — и тело крупно вздрогнуло, когда в ответ раздался крик:

— Жить мне хочется!

Щеки Мирона стали белы, как полумертвая кожа девицы. На окаменевшие натугой пальцы вдруг легла ее прозрачная рука. В ватную голову проник ее затихший снова голос:

— Род людской не ценит дара бытия. На что разменивает свои дни? Гордыню только тешите… А я бы…

Она отняла руку и смолкла — речь выела всю силу ее тела, душа едва держалась в нем. Да и была ли она в деве из воды — душа эта? Мирон увидел в полутьме, что кожа его стала гусиной, и долго ждал, пока это пройдет.

— Разве я помогу? — спросил отдельными и четкими словами.

Девица отвечала трудно, по капле сцеживая фразы в тишину.

— Связанные таинством — едины. Твоей жизни нам достанет на двоих. Не страшись, дней твоих меньше не станет. Знал бы ты, как много вам дано, чтобы делиться, а не чахнуть над собой…

Она замолкла, и Мирону показалось, что он стал разбирать грохот своего сердца будто бы со стороны. Второго пылкого живого сердца в спальне слышно не было.

— Как тебя называть? — спросил он, заглушая этот одинокий стук.

— Мелита, — ответила дева. — Но коли хочешь — иначе зови.

— Нет, зачем же… Какого ты роду, Мелита? Из… русалок? — глупо и сказочно звучало это вслух, но тумана уже не рассеяло.

— Испытываешь? Будешь обо мне людей расспрашивать? Каковы русалки с виду да что могут?

— Должен же я знать, с кем судьба… — Мирон замолчал.

— Нет нам имени в речи людской, — отвечала Мелита с презрительной горечью. — Да и помню я мало — не жизнь то была, так, мелькание тени без света и времени. Без сестер, с кем бы болью делиться. Лишь иногда впускал ваш мир под чужой чешуей походить. Речи ваши послушать, которым вы цену не знаете. Солнце красное видеть.

— Стало быть, нет вам сюда ходу, — зацепился Мирон. — Ты обманный путь ищешь.

Мелита рассмеялась, сухо и мелко, со стоном.

— Я не искала! — бросила она и ладонью закрыла свой впалый живот. — Ты — выбрал и выдернул! Знаешь, как жжется твой перстень внутри?

Судорога проняла нутро Мирона. Расцепились руки, но пальцы еще скрюченно прошли по волосам. Хотелось раздергать себя за вихры — еще и еще, пока наваждение это не схлынет! Нужно бежать — силой речная дева его не удержит. Сгинет без него — так что ж? Не на ту ли свою темную не-жизнь она и создана? Ему, человеку, какая беда?

Только, растаяв обратно, не утянет ли обручница следом его самого? Вон как уже холодеет он к миру. А жить и самому еще охота, пусть и за странной пеленой. Мирон искал, как прервать их беседу, уйти, пока не сорвалось обещание взять ее в жены. Страшно с ней. Красный ситец, взятый для Ксении, давил напоминанием о свадебных рубахах. Мелита тоже глядела то на алый отрез, то на нерешительную складку лба Мирона. Усмехнувшись еще, шевельнула рукой.

— Уходи, — опередила она его слово. — Не стану я молить тебя о том, в чем ты уже пообещался.

Сказала — как хвостом хлестнула по щеке. Красные пятна выступили на мироновой бескровной коже. Он молча встал и потянулся к лестничному свету из мрака спальни этой хворой.

«Мелиты», — поправил он себя, шагая медленно.

— А пожелаешь свою клятву обручальную сдержать, — крикнула девица в спину, — тогда в храм поведешь, как человечку. Иного союза два мира не примут.

Мирон сглотнул и сбежал вниз по голым неокрашеным ступеням.

***

Никон сидел на крылечке и мрачно строгал деревянную ложку.

Сегодня нож ходил по дереву нервозно — ох как не нравилось мастеру, что пришлось оставить Мелиту с помешанным гостем одну. Впрочем, дочь даром что с детства почти не встает, голова у нее — хитрей хитрого. Не родись она с хворью — уже бы барина какого окрутила. Ну да и Мирон ничего кандидат, он им точно небесами посланный. Какая-то девица, говорят, ему отказала — так уж Мелита его не упустит.

У Никона с женой она была единственным ребенком. Расти у них другие крепыши — хворую бы и не выходили, сил бы не достало. Но жена сама была не очень-то кровь с молоком, и двое их младенцев этот мир покинули до года. Мелита же оказалась почти лежачей, но жить хотела так, что не брали ее ни лихорадка, ни моры, ни глотошная. Порой начинала вздыхать, как сегодня: оставьте, мол, чего со мной возитесь, — но на деле помирать не собиралась никогда.

Что с нею — так и не определили. Деревенские знахарки цокали, заезжий городской лекарь только руками развел. Девица не имела ран, но будто соков не хватало ей для жизни, какую вели прочие ровесники — уставала от самых ничтожных трудов, по седмицам отлеживалась. Зато наблюдала Мелита хорошо и умом вышла ловчее прочих. Если она что задумывала — для своего дела не жалела никого. Мать ее, пугаясь этой цепкости, часто качала головой: бодливой корове Бог рогов не дал, не то бы всю деревню подчинила. Но как ее судить? Озлобишься тут, годами глядючи в окно на чужие забавы.

Месяц назад Никон решился везти ее в город, искать лекаря-мага. Старший брат Парамон устроился в Кошкине крепко, до приказчика у богатых купцов дослужился — выгнать племянницу он не посмеет. Парамон и правда — поворчал, но Мелиту кое-как устроил. Мага нашли, но лечить тот пока не сумел, только мог вливать несколько силы — а монеты уходили в него как в болото. Долго это продолжаться тоже не могло.

Здесь-то на них и свалилось нежданное счастье — Парамон расслышал, что младший из его хозяев-купцов крышей двинулся: то с сестрицей своей про заколдованных дев рассуждал, то дочке бесноватого ночью признался, что обручальный перстень к щуке уронил. Парамон почесал в бороде, посмотрел на Мелиту и скоро состряпал свой план — надо молодца тепленьким брать и женить на племяннице. Глядишь, скоро Мирона в лечебницу запрут, а жена его уже запустит руку в лари Галитов. Да и не цацек ей надо — хоть бы по первости на ноги встать, жить как люди! Старший из купцов, конечно, станет воевать, но тут еще надвое сказано, кто кого сладит. Пускай попробует жену больного брата ущемить — приказчик в городе нужные слухи подымет. Парамон семи пядей во лбу — видно, это их семейное, недаром и Мелите перешло.

— Теперь мы Галита как липку обдерем, дай только сроку, — посмеивался брат после того, как первый раз привел сюда Мирона.

Мелита жить хотела, и ради того пошла бы и за лешего, но Мирон был и в пару куда как хорош. Никон поверить боялся, что дочь сможет жить, да еще за молодцем ладным. Брату и дочери он подчинялся во всем. Липку и сам умел драть — уж сколько лет он ложки точил на продажу.

«А все же и Мирон этот не глуп», — подумал резчик.

Ну как раскусит, отходит Мелиту крутым кулаком? Нож у Никона дрогнул, зацепил на пальце кожу, и из пореза показалась капля.

Тьфу ты! Заразы бы какой не поймать. И работать теперь неудобно.

Никон приложил порез к губам, поднял глаза и встретил над собой Мирона Галита.

— Порезался? — спросил тот ровно, точно мыслью был еще не здесь.

«Кажись, на Мелиту не злится?»

— Порезался, — кивнул с осторожностью Никон. — Тороплюсь.

Вгляделся еще, но в молодце увидел только смятение, а не праведный гнев на лжецов. Стало быть, надо его додавить, пока мечется.

— Я ведь ложки на базар ношу, — прибавил он. — А мастерить их и некогда, все за девою этой хожу…

— Жена Парамона Димитровича разве не справляется? — чуть удивился Мирон.

«Ага, — подумал Никон. — Больно она приживалке обрадовалась!»

Планам их шайки хозяйка дома препон не чинила, но и с ложки больную кормить не подряжалась, о чем и сообщила в первый день.

— Справлялась бы, — протянул резчик. — Да баба строгая. Дева речная от нее очень дрожит.

Он понадеялся, что дрожащие девы направят ум Мирона в правильное русло. Что они там с Мелитой решили? Согласен он венчаться — или как?

— А ты ее жалеешь? — спрашивал молодец, так толком ничего не проясняя.

— Как не жалеть такую? — Никон поднялся с лавки, чтобы стать вровень с Мироном и подклониться к нему. — Она, кажись, не человечка вовсе… Но ведь живая! Дышит, плачет по ночам. Я не зверь — на смертную-то пропасть обрекать.

«А ты?» — доспрашивал он взглядом у Мирона.

Тот молчал, отклоняясь от шепчущего.

— Для соседей мы ее моей дочкой назвали, — продолжит тот рассказывать и обдавать ароматом немытого тела. — Я в городе без году неделя, меня и не знает никто. Решили — пусть считают, что я ее сам из деревни привез. Так что она теперь мне кровинка родная, а Парамону — племянница.

Как удобно они сочинили вмешать сюда правду — и людям про деву из реки сочинять не пришлось, и Мирон пускай видит теперь, что для горожан это девка обычная, на свадьбу с нею никто косо не посмотрит. Тот, однако, никак еще не поддавался и переспросил о другом:

— Ты ложками торгуешь?

«Ну брат, купчишка ты прожженный, — сплюнул мысленно Никон. — Все не о том твои думы идут!»

— Продаю, батюшка. — отвечал он, однако, елейно. — По утрам за прилавком, днем режу, вот, аж до крови от спешки. Все одно за стол на базаре платить хватает только до обеда. Ну и дерут же в городе у вас! — точно в сердцах поделился он с гостем и тут же неловко почесал затылок: — Ох, извиняй, батюшка, это я не про тебя…

— Наш стол арендуешь? — догадался Мирон.

— Я через Парамона грамоту договорную подписал, — затараторил ложечник. — Все чин чином, полную плачу, без кумовства.Мирон поднял глаза на окна спальни хворой. Никон так и видел, как щелкает в его уме: вот, нищий ложечник ухаживает за больной, которая ему, Мирону Галиту, невеста, а приказчик с бедняги дерет как со всех. Много ли купцам второй гильдии доходу с одного базарного стола в деревянном ряду? В их владении — таких не меньше трех десятков, да еще магазины сдают под гостиным крыльцом, и амбары за ними — отдельно.

— Скажу ему, чтобы с тебя не брал, — постановил Мирон.

Никон едва руками не всплеснул — попался, голубчик! Если на такие уступки пошел — стало быть, уже о большем думает, и не сегодня-завтра прямо скажет, что берет речную деву за себя! Выправляйте, мол, легенду для венчания: откуда сирота взялась и где крестилась. За этим, понятно, дела не станет — у дочери законной все бумаги есть.

— Щедр ты, батюшка, — едва не поклонился он, заставив Мирона поморщиться. — И твоей щедростью Мелите нынче легче. Лекарь из магов к ней ходит, руку на лоб кладет — и ей сил прибавляет немного. Только странность одна, говорит, — внутри нее золото какое-то сидит, будто монету заглотила. Теперь та — ни туда ни сюда.

Разумеется, маг им ничего такого не сказал, но намек на утащенною рыбою кольцо Мирон принял, бледнея.

«Славно!»

Не бросился бы только к магу — проверять. Впрочем, и тот подтвердит, коли нужно — об этом Парамон похлопотал.

— Про золото не очень языком трепи, — почти сурово ответил Мирон, только гнев его казался больше на себя, чем на опекуна болезной девы. — Пойду. Загляну еще. Завтра.

Поджав локтем свой алый в крапинку отрез, он вышел со двора на улицу. Никон сел на лавку и еще раз лизнул каплю крови на пальце.

«Беги, беги, Мирон Платонович! Никуда тебе от нас уже не деться.»

Ах, Парамон — голова! И Мелита Никоновна — девица не промах.

Глава 18. Угасший светильник

В Кошкине 23 июня, понедельник

Мироново кольцо и в самом деле жгло — только не деву, вышедшую из реки, а утонувшую в мечтах Варвару.

Горницей ее владела ночь. Для одинокого тьма — это не просто отсутствие света, а время для страха и самых обреченных дум. Кажется, что вот только теперь, без глупых радостных лучей, все понимается по-настоящему. Мрак выворачивает ум, и суета дневная видится пустой. Жизнь — вот она, полная тоски, и от нее не бывает защиты. В полночь никак невозможно поверить, что с петухами предчувствие несчастий сгинет, как и не было.

Магический светильник на подставке горел едва заметно, уже не освещая зеркала на девичьем столе, а Варвара все глядела в него, твердя про себя, что двинется умом, если и сегодня обрученный королевич не подаст ей знака, не покажет огня с той, своей стороны. Как бы потянулась она за его светом — за самой крошечной точкой во мгле! Так она твердила в конце каждого дня — каждый казался ей последней каплей смирения. Но не было ни знака, ни лепестка свечи, а нынче даже магия иссякла в светильнике, разом бросив девицу на темное дно летней ночи. Лампаду в углу она давно уже не теплила.

Варвара подскочила с лавочки, ощупью выбралась из горницы и вдоль стены по коридору проползла к другой. Поскреблась ноготками о дверь, прижалась губами к щели, прошептала:

— Спишь, батюшка?

Батюшка был милосерднее молчащего обручника — ответил сразу.

— Варварушка? Входи, птичка, не сплю.

Варвара влетела к нему в комнату с отчаянием мотылька, только света и здесь не нашла. Она остановилась, боясь налететь на какой-нибудь стул, но разглядела батюшку сидящим на кровати и уже без осторожности бросилась под ноги, положив ухо на его колено.

— Дай мне светильник из своих! Почитать еще хочется…

Дамиан вздохнул, погладив ее голову.

— И мои не горят.

— Разве их не заряжали перед Пасхой?

— Только твой, — признался батюшка. — Я лучиной давно обхожусь.

Лучиной? Даже не свечой! Варвара подняла на него очи.

— Даже на мага денег нет? Мы… совсем теперь нищие?

— Тут запросто не скажешь, — с усмешкой уклонился Дамиан.

Помолчав, он вдруг стал хмур и едва не впервые решился ответить Варваре как взрослой.

— Покуда есть фабричка и красильня — нас по миру не пустишь. Но денег нет, все вложено в дела.

— А дом? — Варвара тоже свела свои бровки.

Дамиану не хотелось говорить всего, но эта тревожная ночь, это сердце его неспокойное… Нельзя дальше скрывать от дочери тягот, не то они настигнут ее сами, когда он отойдет. Перестарается с заботой нынче — и оставит ее неготовую.

— Дом может за долги пойти.

— Долги? — ужаснулась девица. — У нас долги? Великие?

— У всякого купца долги — деньги не любят лежать в сундуке. Только у одних имущества больше, чем долга, а у иных…

Продолжать было излишне. Варвара еще внимательнее стала искать его взгляда, но не могла рассмотреть через мрак.

— Зачем же ты мне серебрушки выдал? Я в траты вхожу без зазрения…

Дамиан смешно пожал плечами:

— Как тебе не выдать? Ты девица, тебе радости нужны, обновы.

Атлас из магазина Галитов заструился в памяти Варвары, но вместо предвкушения принес ей горький стыд — лучше бы без кошеля сидела и носа не совала в тот гостиный двор!

— Забери свои подарки, батюшка, — зашептала она горячо. — Отдай за долги, может, сколько-то снимут? На что они мне, если ты себе света не можешь позволить!

Дамиан все гладил ее голову сухой ладонью. Вправду его птичка подросла — что же он с ней, как с чадом семилетним? Балует, когда пора бы жизни научить, на ноги ставить. Только как ее сходу во все посвятить?

— Носи пока, не отдавай. Будет у нас и еще прибыток.

Варвара не сразу решилась спросить — имя не шло с языка. Однако, знать показалось ей важным.

— От Галитов?

— И от них — они нам за покраску платят. А к будущему лету запустим новую красильню — тогда дела пошире развернем.

Варвара обняла его колени крепче.

— Я знаю, что ты в городе умнее всех! — забормотала жгуче. — Красильня твоя — даже гордым Галитам на зависть, а станет она еще лучше!

— Наша красильня, Варварушка! Наша, — улыбнулся во тьме Дамиан. — Желаешь, завтра я с собой тебя возьму?

За свои шестнадцать лет Варвара была на красильне лишь раз или два. Память ударила такою смесью запахов, что даже нынче подступила к горлу муть. На что ей туда? Королевич вот-вот заберет их… наверное. Перстень привычно царапал ей кость под рубахой, но перед мысленным взором встал черный омут молчащего зеркала. Что, если годы до встречи пройдут?

— Желаю, батюшка. Все покажи. Может, полезна чем стану. Я и ткать могла бы! Только я медленно…

Дамиан покачал головой — представил, как усадит птичку за станок, заставит днями горбиться, гонять челнок, нить прибивать частым бёрдом — час за часом, день за днем, седмица за седмицей. На то ли растил ее, ясную? На то жениха подбирал из солидных людей?

— Там и без тебя управятся, — ответил он с лаской. — Лучше посмотришь узорницу нашу, что сочиняет цветные полотна. Вот кто затейница! И ладийские вязи плетет, и заморские знает.

«Заморские вязи!» — расширила очи Варвара.

Не о полотнах батюшки подумала — другое в голову тотчас пришло. Ведь и перстень ее непростой — на золоте узоры хитрые прочерчены, а по узорам издревле определяли род и племя! Как она прежде не подумала снести колечко ювелиру? Опытный мастер вмиг угадает, с которой его занесло стороны — с южных ли теплых земель или с крепкого севера? А то и государство по резьбе определит! Сердечко девичье забилось новою надеждой.

— Посмотрю, батюшка! — прошептала она горячо. — А после зайду к ювелиру. Не противься, — строго сказала она, почуяв, как дрогнула его десница на макушке, — серьги одни с жемчугом отдам, и на доход позовем сюда мага. Пусть зарядит в доме все светильники. Негоже такому как ты под лучиной сидеть!

Эту строгую решимость Варвара сохранила до утра. Она поначалу держалась ее и на фабрике, когда батюшка, волнуясь, как художник, повел единственную дочь знакомиться с другим любимым детищем. Его «Птичку» подобный трепет умилял и немножко стыдил — давно было нужно проявить хоть каплю внимания к семейному делу.

Фабрика стояла поодаль от жилых улиц Лесной стороны, там, где горожанам не мешал красильный дух и где имелась пологая тропка к Дивине — в реке полоскали полотна. Пятнадцать стареньких станков едва умещались в маленьком ткацком цеху, но Дамиан гордился каждым — он-то помнил, как копил, как докупал их по одному, расширяя свое производство! Помнили и многие ткачихи — не первый год трудились у Кириноса, и навестившую Варвару приняли с добрым щебетом, точно долгожданную хозяйку.

— Вытянулась-то как, цаплица! — охнула та самая узорница, ветхая, но востроглазая. — Коса какова! А я тебя еще в одной рубахе помню!

«Хозяйка» улыбалась, согреваясь этим причетом — после колкостей от галитовых продавцов так хорошо было услышать, что где-то ее чтут еще и любят! Она изо всех сил старалась не терять сосредоточия. О том, как изо льна рождается материя, девице пояснять не требовалось — не вовсе же она безрукая! Имелся у нее в горнице и свой станок, только, по правде сказать, припорошенный серенькой пылью. Мялки, чесалки и прялки, конечно, ей тоже были не вновинку, но Дамиан об этом и не говорил, а указывал ей на иное.

Через час Варвара знала, в каком соотношении должно держаться число прялок и станков, чтобы нигде не случилось простоя. Услышала, в которых деревнях батюшка всегда берет перевейший лен, а в каких даже со скидкой покупать не следует. Уразумела, что им стоит производство одного аршина полотна и как отсюда строить прибыльную цену. Словом, все это было так мудро и полезно, что у Варвары скоро закружилась голова и половина сообщеных ей приемов выветрилась в сторону изумрудного берега Дивины. Не видно ли в окошко ладьи с алым парусом? Скорее бы прорваться к ювелиру…

Ночные страхи растворились с первыми лучами, как положено. Ну и что, что царевич еще не пришел? Обещалась же она все вытерпеть. Батюшка сегодня тоже будто молодой — по цехам скачет, хозяйски озирает и радуется каждому вопросу дочери. Сердце его, кажется, от вдохновения совсем здоровым сделалось.

— Красильню теперь посмотришь? — спросил он, выводя свою птичку на волю широкими створами склада. — Она — приданое твое главнейшее.

«Приданое» отдельным низким домом стояло через двор, весь занятый развешенными пестрыми полотнами.

— Завтра, батюшка, — Варвара с улыбкой взяла его руку. — Я и теперь боюсь все позабыть — не твоя у меня головушка, сразу не вместит. Отпусти к ювелиру пойти.

Дамиан вздохнул — эх, не потащишь же насильно восхищаться его чанами с мореною и куркумой, хотя это и самое ценное.

— Лети, птичка, — поцеловал он дочку в лоб. — Еще посмотришь.

Вслед он смотрел ей не меньше минуты. Очень ко времени стала Варварушка взрослеть и предприятием их интересоваться. Слыхал он, что иные купчихи, осиротев или овдовев, так дело подхватывали, что из третьей до первой гильдии без всякого мужского плеча добирались.

«Правда, не в шестнадцать лет, — снова вздохнул он. — И даже не в двадцать…»

***

За столом богатой лавки на Полынной улице Варвара никак не могла перестать удивляться — разве ювелиры бывают такие… широкие? Им, кажется, пальцы нужны тонкие и ловкие, а у этого — ровно молодые кабачки! Как он ими в своем ремесле управляется?

С ее серьгами он, однако, управлялся бойко. Девица вызнала у батюшки, сколько можно за них получить, но идти настояла сама — поди, взрослая! Дамиан еще ночью поцокал, но отступился и только адрес подсказал, чтобы абы к кому не попала.

Толстый ювелир, хотя и сильно изумлял девицу, но серьги ее в самом деле оценил без хитрости, немногим меньше суммы, какую Дамиан ей называл. Варвара даже стала торговаться с ним неловко, но старательно, и необъятный мастер, посмеявшись, уступил.

— Батюшке поклон, — добавил он, пододвигая по столу монеты. — Давно его что-то не видно.

— Заботы, — рассеянно ответила Варвара и покусала губу, собираясь для главного.

Перстень, снятый со шнурка, лежал в кулаке — так и не доверила его ни поясу, ни кошелю, ни тайному кармашку. Теперь еще посомневалась, боясь открыть чужому тайное сокровище, но трижды моргнула и аккуратно выложила обручальное колечко на стол возле горки серебряных лун.

— Я колечко нашла, — начала осторожно. — Богатое, а пропажу никто не заявлял.

Ювелир любопытно склонился, пухлый живот вдавился в край стола.

— Знатная находка! Оценить желаешь? — спросил, прищурясь, но не трогая его рукой без дозволения.

— Нет, я не продаю, — с испугом отреклась девица. — Только его, кажется, рекою принесло. Можно ли по узорам узнать, из какой стороны?

Тогда белые пальцы-кабачки поймали перстень — живо, но бережно, точно подснежник. Прищур ювелира стал тоньше, покуда он вертел находку перед носом. Варвара вся подобралась, но пыхтел собеседник не долго.

— Отчего же не узнать? — улыбнулся лукаво. — Резьба знакомая.

Девица так и замерла — неужто теперь ей загадка откроется? Для чего же так долго ждала, тугоумная? Не догадалась раньше прояснить!

— Чье же оно? — затаила дыхание.

Ювелир потянул с хитринкой время и весело брякнул:

— Мое!

Девицу как ударили. Радости не выказала, спала с лица и замедлила бойкие речи.

— То есть как это — ваше? — уточнила, едва подчиняя язык.

— Нынче, конечно, твое, я не отбираю, — замахал он рукой, не поняв ее странного ужаса. — А делал его — сам. О прошлом годе. Тогда же и продал. Так что — наших оно краев, кошкинских.

«Кошкинских?! — мысль девичья разбилась в опустевшей голове. — Наших?!»

— Точно ли? — речь удавалась ей плохо.

— Ну! Разве я свою работу не узнаю? Не один, поди, день просидел, над этим перстенечком обручальным.

Варвара сглотнула.

Нет королевича! Никто ей этого кольца не посылал! Так, обронил кто из местных парней — а то и девиц, если уже оказалось невесте подарено.

Страшно было задавать новый вопрос, но реку не вернешь назад — от неизвестности ее придуманный обручник настоящее не станет.

— Кому вы продали?

Ювелир еще ласкал глазами перстень — подзабыл свою работу, а теперь заново открыл, что вышла хороша.

— А это не узнаем, — качнул он равнодушно головой. — Сын тогда за прилавком стоял.

— Может быть, вспомнит?

Варвара и сама не знала зачем ей хозяин кольца. Вернуть, избавиться, забыть как наваждение? Своими глазами увидеть, что нет у нее жениха? Что не взведет ее никто на крутобокую ладью? Вместо красного паруса будет ей в память только свернутый алый отрез под мышкой Мирона, когда он в лавке заступился за нее! Варвара поглядела в потолок, чтобы не наморгать себе непрошенные слезы.

— Сын в столице теперь, — огорчил ко всему ювелир. — Не дознаешься.

— Как же?.. — голос Варвары сорвался.

Как же жить-то теперь? Как в глаза смотреть — батюшке? Галитам?..

Выходит, ничего не мог Мирон узнать о «королевиче» — просто так ее, дуру, простил? Не такой уж он гордый журавль и не напрасно батюшка поверил в их союз. А она! Оскорбила, отвадила! Кухаркины сны послушала, тотчас охотно возомнила о себе, что лучше других, что особенная! Батюшке к тому же помешала ссуду получить по-родственному. Какому кровопийце он теперь горы золотые задолжал?

— Как перстень вернуть? — участливо переспросил ювелир. — Владей уже сама, красавица, раз тебе послан. Если кто спросит меня — тогда на тебя укажу, что приходила, честно искала хозяина.

Собеседник протянул колечко с неохотой — жалко второй раз прощаться со своим творением. Варвара взяла его деревянными пальцами, сгребла монеты и встала так же, куклой, точно и не помнила себя. Ювелир поднялся следом, не разбирая, отчего девица с золотом в косе вдруг стала вся походить на бесцветное олово.

— Случилось что, голубушка?

Случилось! Угас ее светоч волшебный — ни ее из Кошкина не заберет, ни батюшкино сердце не излечит. Случилось — да не сказать никому. Даже Леде опасно — кухарка саму себя поедом съест.

Помотав головой, Варвара все-таки один раз всхлипнула до выхода из лавки. На улице дышала часто, глубоко, по сторонам не озиралась и летела в свой дом, точно цапля в родное болото. И только в горнице завыла на дне беспросветной трясины, до судорог зажав зубами плоскую подушку.

Глава 19. Рыба-царевич

В Кошкине, 1 июля, вторник

— Подушки посмотришь? — спросил суетливый Зуфар, когда Мирон отложил последний образец изумрудного шелка.

— Есть и подушки? — обернулся он.

— Перья нет, наволочка только сшитый.

Зуфар подал молодому купцу стопку чехлов для диванных подушечек — верх изящества, мечта любой утонченной дворянки. Мирон пощупал гладкую зеленую ткань, одобрительно кивнул на вышивку с тигром, которому порадовалась бы одна небезызвестная отроковица. Чехлы можно было взять без размышлений — в лавке они не залежатся.

— Отложи мне дюжину на пробу. А здесь что?

— Шали, господин! Не только из шелка. Самая мода!

Зуфар охапкой вытянул пестрящий сверток из большого сундука и бросил на стол посередине узенькой каморки, одной из десятка в ряду припортовых амбаров. Идиниец Виджай, владелец текстильных богатств, стоял чуть правее окошка, держась в тени и позволяя толмачу метать перед покупщиком слои невесомого шелка и десятки готовых изделий из него. Мирон косился на идинийца, раз или два пытался вовлечь в торг вопросами, но тот улыбался и отговаривался краткими словами через толмача.

«Наблюдает меня», — с растущей неприязнью выводил Мирон.

Зато Зуфар и болтал, и продавал за двоих.

— Гляди, какие! — он раскатал шали по столу и принялся листать их края, точно страницы великаньей книги. — Эти по семь золотых, за выткание.

«Выткание», пожалуй, того стоило — цветные полосы ритмичной ширины тянулись через весь квадрат, а поперек них кое-где вкраплялись тонкие серебряные нити. В подобном стиле были сотворены верхние двадцать шалей, и Мирон принялся их изучать с придиркой, ибо цена уже кусала даже галитов кошель. Зуфар прилежно нахваливал каждую — но на десятой шали стал коситься на окно.

— Бери, господин, — подтолкнул нетерпеливо. — Пять монет уступать, если все забираешь сейчас.

«Э, нет, — прищурился Мирон. — Коли ты заспешил, тогда скинешь и больше.»

— Все двадцать заберу? — задумчиво склонился он, рассматривая угол шали. — Многовато. Я сперва десять хотел бы.

— Десять! — Зуфар огорченно качнул головой. — Господин желает, чтобы богатые женщины в городе драться? Как они делить всего лишь десять идинийский шали?

Мирон пожал плечом, еще приглядываясь к обработке края.

— Кому не достанется — сделают заказ к вашему новому прибытию. Тогда уже я выкуплю всю партию, хоть пятьдесят.

— Выкупишь, если она для тебя оставаться, — напомнил толмач и опять посмотрел на окно. — Другие тоже хорошо берут.

Он очень куда-то стремился. Мирон бы выжал скидку по такой оказии, но сам Виджай, на удивление, ничуть не разделял невроза толмача и продолжал безмолвно любоваться торгом. Молодец попробовал еще замедленнее перекидывать углы полотен на столе. Под вытканными его ждали изумительные вышивные, чей узор оказался еще свободнее и прихотливее.

— Эти почем? — спросил Мирон небрежно.

По первой шали цвета куркумы симметрично разбежались завитки, в которых угадывались образы цветов и стилизованных животных. Вторая крашена была в индиго, третья — в кармин, и по богатству вышивки они не отставали.

— Разно. Десять. Двенадцать…

Увидев, что Мирон скептически скривил губу и вознамерился едва не ногтем ковырять листочек золотого лотоса, Зуфар с мольбой взглянул на идинийца. Виджай благосклонно кивнул, и тогда черноглазый толмач резво бросил Мирону:

— Прости, господин, я выхожу на немного минут. Время молитва. Посмотри пока эти прекрасные шали.

Не успел покупщик и моргнуть, как Зуфар устремился на выход. Мягко хлопнула дверь, оставляя Мирона с Виджаем и ворохом тканей. Идиниец дружелюбно улыбался, спокойно сведя кисти опущенных рук, но на дополнительную скидку, кажется, можно уже было не рассчитывать.

Мирон про себя досадливо ругнул религиозность толмача, но долго на дверь пялиться не стал, и с видом глубочайшего раздумья вернулся к стопке шалей на столе. Он долго старался оценивать сложность работы, но чувствовал, что часть ума все время отвлекается на молчаливое сверление Виджая. Хотелось небрежительно махнуть рукой и выйти — мол, доставите нам то, что прежде сговорили — но после плотного кашемира пальцы снова коснулись прохладного шелка. Возможности этой материи Мирон хотел увидеть до конца. Теперь перед ним оказались полотна, чей рисунок был нанесен уже не нитями, а красками, как по холсту. Мирон оттянул верхние «страницы» пошире — и дух захватило. На тончайших девичьих платках его встречали целые картины.

Кисть мастера не знала здесь ограничений. Незнакомый густой лес пугал и зароваживал торчащими повсюду коричневыми головами обезьян. Река, струящаяся по другому полотну, сходилась с горящим закатом. Третий рисунок, похоже, был наделен и сюжетом — Мирон увидел деву-идинийку в красном «сари». Она стояла боком и тянула вправо свои тонкие смуглые руки. Мирон еще откинул верхние полотна и разглядел, куда так стремилась красавица — на второй половине рисунка сияла огромная рыба с воинственными острыми гребнями. Она довольно устрашала зрителя, и не нужно было много понимать в чужой традиции, чтобы узнать в ней мужскую природу, а во всей сцене — свадебный мотив.

Мирон захлопнул тканевую «книгу». Ладони точно обожгло, и он в досаде ухватил себя за локти. Должно быть, Виджай отметил, что покупщик отвратился шали, как чумы, и теперь продавец имел повод обидеться.

«Ну да ничего, без толмача и объясняться не придется.»

Улыбка идинийца, впрочем, не погасла, только стала чуть тоньше и мягче.

— Не нравится? — вдруг уточнил он по-ладийски.

«Вон ты как!» — встрепенулся Мирон.

Язык приезжему купцу знаком! Однако, он предпочитает открывать это не сразу, а выведать, как будут местные вести себя при нем. Теперь в Мироне дрогнула и гордость жертвы шутки, хотя он не мог не признать — в чужой земле он сам охотно поступил бы так же.

— Не нравится, — ответил равнодушно.

Виджай немного склонил голову к плечу.

— Разве мой шелк не хороший?

Он говорил с приятным умилением, но самым кошмарным акцентом. Мирон усмехнулся про себя его ревности — зацепил, наконец, идинийца!

«Поздно, драгоценный, поздно ты доверился! Другому платки продавай.»

— Шелк ничего, — согласился лениво, чуть отвратив и корпус от стола. — Да рисунки больно уж диковинные.

— Диковинные? — то ли удивился, то ли не сумел перевести Виджай.

— Странные, — кивнул Мирон и неохотно пояснил: — Девица за рыбу идет! Ересь несусветная. Они ведь женятся, я верно разобрал?

— А! Это сказка, — выявив причину небрежения, заморский гость опять расслабился и сам приблизился к столу впервые за день. Откинул верхние шали, снова развернул перед Мироном сцену загадочной свадьбы. — Это дочь бедняка и рыба-царевич. Злой маг его зачаровать под рыба.

Мирон продолжал безразлично кривиться.

— Я полагаю, девица развеяла чары?

Виджай болезненно нахмурился, переводя оборот, но согласно составил:

— Развеяла. Ночь после свадьба он стать человек.

«Еще бы!»

— Глупая сказка, — Мирон шагнул назад и вбок, к отложенному для покупки барахлу, намекая, что этого хватит. — Мага бы любого нашли — и делов. Один заколдовал, значит, другой расколдует.

Негодуя на маленький сговор идинийца с толмачом, Мирон нарочно не хотел подлаживать свои слова под собеседника — пускай теперь попотеет и понимает, как может. Виджай подвигал черными бровями, переводя обидные слова на свой язык, потом сложил ответ еще усерднее.

— Другой маг не уметь, — проговорил он. — Рыба знать, что только дева его спасать. Когда он еще жить у человек-царица, он требовать искать, какая дева за него согласная. Люди думать, что он жениться и сразу жена своя съесть. Только дочь бедняка из деревня к нему идти.

— Дура, — желчно вывел Мирон.

— Страшный рыба оказаться царевич!

— И хорошо ли с ним потом зажила деревенская клуша?

— Хорошо, но потом, — признался Виджай, сбитый с толку прорвавшимся нравом покупщика. — Жена ее отца после свадьба узнать про царевич и завидовать.

— Жена отца? Мачеха?

Идиниец покивал, запоминая слово.

— Мачеха. Она бросить наша дева в реку и менять на родная своя дочь. Дочь бедняка выплыть, сына родить, три года прятаться.

— Я же говорил! — воскликнул Мирон, сбрасывая показное равнодушие и обнажая честное злорадство. — Нечего было с рыбой связываться.

Он и про себя это еще раз повторил. Идиниец взирал на него со спокойствием взрослого, привыкшего к детским капризам на ярмарках. Возрастом он был едва не вдвое старше раскрасневшегося молодца.

— Она послушаться царица. Помогать рыба-царевич. Сделать свой долг, высить карма для новая жизнь. Когда-то смочь освобождаться от всякая жизнь.

— Освобождаться? — Мирон взглянул на него пристально. Окольная формулировка смерти не вязалась с тем благоговением, с которым говорил о ней Виджай.

— Да. Жить трудно всегда. Выходить из круг жизнь — хорошо.

— Куда выходить? Где же лучше?

Мирон недовольно заметил, что все-таки подстроился и уже рубит фразы короче, яснее для идинийца. Кажется, он сам теперь желал быть понятым.

— Ты спросить? — на сей раз и Виджай удивился вопросу. — Я знать, ладийцы верить в другой мир. Ты не верить?

Мирон хотел ответить — и не смог. Как не верить в «другой мир», когда он столько дней протягивает к тебе мокрые черные лапы, похожие на руки дочки бедняка? Молодец так и не возразил идинийцу, без толку ворочая во рту язык. Виджай подождал вежливо, но втуне, и снова стал натужно подыскивать фразы в своем практичном словаре ладийского, так мало предназначенном для разговора о богах.

— Мы верить другое. Но разве ты не знать вот тут, — он приложил щепоть к сердцу. — Что этот мир не есть правда?

«Не есть правда», — мысль эхом отдалась в уме Мирона. Кривая речь Виджая разила глубоко и точно.

— Все люди знать, — продолжал тот, не ведая, что задевает рану. — Даже в разная вера. Я знать. Он знать, — идиниец качнул головой на дверь, куда недавно выскочил Зуфар для своей регулярной молитвы. — Ты иногда тоже знать, так ли?

Лицо Мирона выдавало правоту Виджая яснее всякого слова.

— И как вы предлагаете жить? — отозвался он, наконец, вместо согласия.

Идиниец помолчал. Он ничего не предлагал тому, кто ниже всякой касты, но молодец желал услышать не совет купца, а ответ целого заморского народа.

— Как? Быть чистый. Не лгать. Делать правильно долг. Как дочь бедняка.

«Не лгать. Делать правильно долг.»

Отчего-то исковерканные фразы идинийца вшивались в сознание Мирона плотнее, чем выверенные и гладкие привычные учения ладийцев. Насмешка разума! Долг и честность не были новостью сами по себе — о них пели много на всех языках, и теперь еще яснее выступило, что за ним уже есть один долг-обещание. «Другой мир» не потерпит обмана.

— Не вредить другие. Почитать боги, — серьезно продолжил Виджай, но сейчас же улыбнулся легко и лукаво. — А еще нужно шелк продавать, чтобы кушать.

Судя по объемам сундуков, Виджай обыкновенно «кушал» куда изысканнее, чем за обедом у Адриана. Мирон едва заставил себя снова посмотреть на полотно со свадьбой. Темнорукая дева была нарядной, но совсем чужой. Рыба — та вовсе чудовищна. Однако, ирония Виджая ловко выцепила в молодце купеческого сына.

— Наши умелицы лучше рисуют, — бросил он, сметая в уголок сознания рассказы об иных мирах.

Виджай не взялся защищать идинийских узорниц, хотя стопку шалей выровнял с отеческой заботой.

— Хочешь брать белый для них? — уточнил он. — Сами красить?

— Все одно мне невыгодно, — прикинул Мирон, ощущая, как рождается в нем смелая идея. — Ткать хочу, пожалуй. На нашей фабрике.

— Ткать сам? Это трудный. Ладийцы не уметь еще.

— Научимся.

Если уж продавать шелк, «чтобы кушать», то — обойти на этом поприще весь Кошкин на сотню-другую шагов. Настоящий ли мир или нет, но покуда он есть — Галиты в нем будут не последними, этот принцип ткался в них от рождения. Виджай оценил упрямую ноту, скользнувшую в тон молодого купца.

— Я уметь возить тебе сырец, — предложил после кратких раздумий. — Если чужой ты обещать не брать. Только я и ты. Десять годов. Иначе мне тоже «не выгодно».

Мирон сжал пальцы на своих локтях и покусал губу. За маленьким складским окошком стоял портовый гомон, напоминая, что Кошкин богатеет правильными сделками. Нельзя отставать, размышляя годами, но и вовсе не думать — опасно. Однако же, целое новое дело поднять! Станки везти особые, ткачей обучать… Самим бы прежде разобраться, как этот «сырец» в полотно превращается.

— Дайте мне несколько дней, — с неохотой опустился он до просьбы. — С братом потолкую.

Виджай посчитал что-то в уме и обозначил:

— Шестнадцать июль я править корабль домой. Уговор надо раньше.

— Успею, — обещал Мирон. — Галиты умеют принимать решения. А то, что я сегодня отложил — завтра оплачу и вывезу. Не отдавайте Равалю.

Виджай сложил руки на груди, смолчав с многозначительной улыбкой — мол, завтра не отдам, а задержишься — не обессудь. Все мы здесь люди торговые, хоть ты и белый, как солома, а я темный, как сандал.

«Надо до завтра узнать, жмут ли идинийцы руки», — додумал Мирон, а вслух прибавил, кивнув подбородком на стол.

— Из этих разрисованных, пожалуй, я один себе возьму. Тот, что с заколдованной рыбой.

— Деве подаришь? — смешливо приподнялись черные усы Виджая.

— Да, — ответил Мирон без улыбки. — Невесте.Он был юн, но он был Галит. А Галиты умели принимать решения.

Глава 20. Сладилось

В Кошкине, 14 июля, понедельник

Венчание Мирон назначил через две седмицы, сразу после окончания поста.

Сухо сообщил невесте, что завет свой невольный он сдержит, но радости о том пусть от него не ждет. По первости и жить она останется в дому приказчика, силу свою набирать от их необъяснимо важного союза.

— Под твою крышу нужно бы, — попробовала настоять Мелита, сведя брови, но Мирон только глазами сверкнул:

— Это уж лишнее.

Мелита помолчала — молодец был крепко на крючке своего морока об обручении с щукой, но характером тверд, мог и заартачиться.

— Ночью в храм поведешь, как бесчестную? — спросила, наконец.

— Этого не говорил. Если тебе сил идти достанет — днем совершим. Бери своих дядек в свидетели, но больше я гостей не позову.

Снова гордая девица медлила с ответом — свадьбу эту Мирон ей швырял, как псине кость, но не того ли она и хотела? Будет женой младшего из Галитов, едва не первых в Кошкине купцов. Без его денег на лекаря-мага — лежать ей ветошью, и то недолго, много-много пару лет. Выиграла, стало быть, жизнь свою? Сама вырвала, отхватила то, что ей не предложили, хотя на то могла рассчитывать и самая последняя дура, будь она просто здорова? Вырвала! Торжества только нет. Муж будет ее ненавидеть, пусть и согласен вести к алтарю. А и ладно. Про «любовь» она еще потом подумает — как на ноги встанет и сундуки Галитов приберет.

— В чем я пойду? — вернула в том же деловитом тоне. — Поскромнее что надевать, не рядиться?

— Отчего же. Нарядись, не позорь жениха. Денег дам. А на голову — это.

Без всякой трепетной торжественности Мирон развернул поверх одеяла лежащей невесты идинийской шелковый платок с рыбой-царевичем. Мелита вдохнула невольно — ох и вещица! Царевне под стать! Только художества эти…

— Чудной он какой-то, — поджала она свои бледные губы. — Разве такой на венчание носят? Я кружевным хотела волосы покрыть.

— Уважь меня, этот надень, — снова заупрямился жених со злыми серо-синими глазами.

Подумав, умная девица улыбнулась ласково:

— Надену, Мирон Платонович. Царский подарок! Спасибо.

Само собой, ни Тихону, ни младшей сестре Мирон о намеченном таинстве не сообщил. Им не понять, что это не блажь и не бунт, а принятая сердцем надобность. В слова ее не облечь, только в душе не выдуманная дыра — он принадлежит какому-то иному миру и должен постараться воссоединиться с ним, пока этот разрыв не свел его с ума.

Адриана бы, наверное, позвал — тот покрутил бы пальцем у виска, но не оставил. Однако, с того обеда у приятеля они еще не говорили, и ссора глупая себя не избыла. Больше довериться было некому, и к Вознесенскому монастырю в назначенный день почти посередине лета жених отправился один.

***

Красную рубаху из дареного ситца Ксения сладила в одну седмицу. Без бусин и вышивки дел было там часа на два, но девица нарочно тянула, чтобы почаще прикасаться к полотну. Сработала — и убрала в сундук со вздохом. Едва ли будет повод доставать.

«Не то, что у этой счастливицы», — вздохнула Ксения, поймав глазами юную невесту при воротах Вознесенского монастыря.

Та стояла между двух чернобородых мужчин, видимо, родного батюшки и дядьки, наряженная истинной царевной. Куда там ксеньиной рубахе «в точку»! Пальчики этой невесты едва виднелись из шелковых огромных рукавов, а платье вишневой парчи опускалось на землю тяжелыми складками. Девица, кажется, сама едва держалась под этим гнетом и выглядела несколько болезненной.

Ксения остановилась поодаль, внимательнее приглядевшись к той, которой мимолетом позавидовала. Блеск платья перестал туманить очи, и свадьба ей вдруг показалась очень странной.

Где видано, чтобы невеста стояла как в поле березка — одна, без подруг? Должна была примчаться свадебным поездом, со звоном и лихими песнями. Эта же молча жмется около родных, один из которых совсем уж деревней одетый. А у самой платье хорошее, и платок с головного убора струится — глаз не оторвать.

«За нежеланного идет? Без праздника?»

Кабы не ясное утро, венчание могло бы называться тайным. Может, и не венчание вовсе? Не по традиции невеста ряжена.

«Венчание! — уверенно решила Ксения. — Кто бы так по городу ходил?»

А и правда — кто эта девица?

Ксения переложила корзинку с затекшего правого локтя на левый. Она волокла от базара огурцы, но не слишком еще торопилась. Лето установилось знойное, важные купчихи Вознесенской стороны и даже их солидные кухарки не очень-то рвались за двор, и Ксения подладилась носить им провиант за мелкую монетку. Батюшка ее, Мычун-Спиридон, сам нынче спекся на жаре и в последние дни держался неотлучно при столбе, так что Ксения считала свой маленький труд приятной необременительной прогулкой. Никто ее не пожурит, если она чуточку еще посмотрит на пригожую невесту.

Нет, этой боярышни она, кажется, не знала. Чернобородые при ней — тоже на всех городских мужиков походили.

— Придет? — спросил один из них, что пониже и проще одетый.

— Куда денется, — бросил второй, кусая нервозно губу.

«Вспомнила!» — пронзило Ксению. Этих двух ворчливых братьев она слышала в ту ночь, когда батюшка ее разбрасывал по улице свистульки. Один из них тогда привез в телеге свою дочь, хворавшую до забытья. Девица, кажется, оправилась и даже замуж собралась, удачница. Вот и жених!

«Мирон!» — едва не выкрикнула Ксения задорно.

Тот шагал прямо к троим, не глядя на людей по сторонам. Ксения рванулась было поздравлять, но догадалась замереть — до сироты ли мимохожей молодцу, когда его невеста ждет у церкви? Счастье-то какое для него, должно быть! Он еще три седмицы назад, когда ситец принес, поминал про возможную свадьбу. Только он тогда веселым не казался, и Ксения его не очень поняла — то ли была уже тогда невеста, то ли не было… Значит, сложилось у них!

«Заслужил, золотая душа!» — светло наблюдала она, как Мирон подошел к нареченной.

Один. В добротном, но темном кафтане — даже в тот давний день сватовства он наряднее был, когда пряники с дружком покупал на базаре.

Ксения с тревогою подобралась на несколько шагов. Что за союз, когда жених чернее тучи? Будь и нежеланный брак, по расчетному сговору — разве не хлопотал бы здесь его брат, не закатили бы торжество до небес, как у купцов заведено? Диковинная свадьба — все не так.

— Готовы? — без приветствий справился жених у ожидавших.

— Готовы, батюшка, — отрапортовал ему высокий бородач.

Мирон не восхитился и красавицей-обручницей — глянул мельком и только просил:

— Выстоишь?

Идинийский платок, спускавшийся с кос на сутулые плечи, качнулся от ее кивка.

— Маг вчера много силы мне влил, отодвинул края черной пропасти, куда утягивает без тебя. Как соединят нас — твою жизнь разделим. Без тебя…

— Будет уже причитать, — оборвал ее Мирон. — Не сбегу я. Идемте.

Он развернулся, перекрестился кратко на надвратную икону и первым зашел в монастырь.

Подслушанные речи Ксению встревожили сильнее. Она еще старательнее выловила в памяти тот день, когда Мирон принес в ее избушку обещанный отрез. Что он говорил тогда? Помнится, смотрел, как она развернула подарок, приложила к груди, разглаживала, улыбалась, и негромко брякнул:

— Я, кажется, обручницу свою нашел.

— Женишься? — переспросила счастливая Ксения, внимая Мирону вполуха. Зеркала не было, глядела кое-как на себя вниз.

— Присматриваюсь.

— Как, хороша?

— Очень. Идет к тебе колер.

— Не я, — раскраснелась девица. — Обручница твоя.

— Мелита? — задумался тогда и молодец. — Хваткая девка. Сама меня выбрала.

— Совет вам да любовь!

Ксения желала от души, но Мирон отвернулся в окошко.

— Еще, может, не сладится.

Не слышалась ли Ксении уже тогда надежда в его голосе? Подумала — пустое. Теперь яснее ясно открыла — не желает он этого брака.

Невеста медленно направилась в ворота — и на ее шелковом платке, струящимся с волос, Ксения разобрала темную деву и хищную желтую рыбу. Странная пришла догадка: уж не щукой ли ее Мирон считает? Не по долгу ли идет, «обещание» держит? Девица же в тот самый день прибыла, когда он кольцо потерял! Глупость, но если она угадала…

— Мирон Платонович! — крикнула Ксения, холодея в коленках от собственной смелости.

Мирон обернулся уже далеко из ворот. Подобраться бы к нему на минуту, тихо расспросить — но помешали два бородача, разом нахмуривших черные брови. Не хотелось на всю улицу горланить странные слова, но и промолчать было страшнее.

— Это дочка его! — Ксения указала она на бородача пониже. — Он ее из деревни привез!

— Да, да, — согласился Мирон отрешенно.

Для всех Мелита дочкой Никона звалась, так что нападки Ксении ничуть его не удивили, и, не желая тянуть свою казнь, он тотчас продолжил идти в глубину монастырского сада.

— Она обычная девица! — Ксения попробовала броситься вдогонку. — Я видела ее!..

Дядька невесты враз подшагнул и ухватил запястье.

— Молчи, — сказал через зубы. — Восплачешь.

Брату и девице махнул другой рукой — поторопитесь. Невеста как могла ускорила свой слабый болезненный шаг.

— Мирон! — рванулась Ксения — теперь уж точно видела, что Мирона хотят провести.

Оплеуха разом бросила ее на землю.

Огурцы рассыпались, правую щеку оцарапало песком. Мирон больше не обернулся — может быть, уже не слышал окрика, а может быть, боялся утерять свою решимость. Бородач навис на Ксенией, придавливая взглядом в пыль дороги, и язык у спасительницы все-таки отнялся. Злодей постоял, пока его племянница не скрылась на тропе, и посулил напоследок спокойно:

— Сунешься — косу отрежу.

Лишь когда он убрался вдогонку своим, Ксения приподнялась на локте, стирая выступившие от боли слезы. Люди плыли мимо стен монастыря без всякого внимания к девице — подумаешь, тесть отвадил слишком уж ретивую свадебную попрошайку, а может, и ревнивую забытую зазнобу. Если Ксения кого-то станет уверять, что жениха вот-вот здесь вокруг пальца обведут — кому поверят кошкинцы, особенно, если в ней дочь бесноватого признают?

Девица тронула под носом — крови не было, но ветхая рубаха ниже локтя прорвалась.

«Хорошо, что не красная.»

Поднялась, не отводя очей от монастырских яблонь, за которыми белел каменный храм. Там уже, должно быть, готовы свечи и венцы, и через час Мирон выйдет оттуда, навеки повязанный с лживой девицей.

Что ж! Без косы, конечно, Ксению совсем изринут из честного мира, а все-таки щедрого молодца бросить нельзя. Двор Мирона здесь, недалеко — только кого там звать на помощь? Брата его, Тихона? Грозный тот очень, прогонит.

«Адриан!» — озарилась она, вспоминая.

Терем его тоже в нескольких шагах! Они с Мироном в ссоре — но неужто он дружка отдаст на разорение плутам?

Глава 21. Спаситель

В Кошкине, 14 июля, понедельник

Адриан стоял на высоком крыльце, завороженный искрами солнца на паре жемчужных сережек в ладони.

На сей раз молодец не прикасался к матушкиному наследству, а выкупил их у знакомой вдовы, сторговавшись почти за бесценок. Не очень сильный маг-ремесленник, пятый из найденных им, наконец, уловил его цель и зачаровал их настолько запутанным кодом, что, по его словам, «не всякий магистр его раскумекает». На деле чары лишь отталкивали пыль — должен же «артефакт удачи» хранить и сам себя от покушений времени.

Ход с «удачей» был уже не новым, но самым безотказным из всего, что Адриан успел опробовать с весны через Архипа. Кошкинцы жаждали ковать свое счастье посредством таинственных сил — так отчего не прийти им на помощь? С иллюзией контроля и житься им будет спокойней.

Адриан проводил своего мага и замер довольным котом на крыльце. Артефактов теперь он наделает сотни, так что пора крепко задуматься, как эту «удачу» понадежнее сбывать. К Архипу он, понятно, больше ни ногой. Другого торговца искать — наступать на уже пройденные грабли. Стало быть, время открыть свою лавку?

Мысль арендовать ее у Мирона молодец сразу отмел — не только из-за ссоры, но и вообще не желал даже в малости зависеть от приятеля. Тот и без того журавлем выступает — верно, видит себя вторым в городе купцом, после старшего брата. Нет уж! Не станет Адриан платить ему за лавку или тем паче добиваться дружеской поблажки. Сам помещение разыщет, сам заплатит, сам на ноги встанет — повыше иных. Через пару лет поглядит, кто тут в Кошкине первый! Мирон еще сам к нему за кредитом прискачет.

«Это уж вряд ли», — с неохотой одернул себя Адриан, вспоминая владения Галитов.

За кредитом или нет, а очень бы хотелось, чтобы Мирон скорее «прискакал». Повинился бы. Просто признался, что одному не гуляется.

Так ведь упрямец этого не скажет! Будет занятого воротилу из себя изображать, в пику ему, Адриану. Интересно, рассказала ли ему сестра о встрече в лавке? Мирон после такого еще пуще станет нос кривить за адриановы ловкие сделки — или напротив, запомнит, что Иларию приятель не позволил запутать?

«Пусть кривит и сторонится, — осердясь, разрешил Адриан. — Мне и самому не до гульбы.»

Он отряхнул навязчивые думы о приятеле и уже взялся за дверь, чтобы вернуться в тень своего терема, когда за калиткой означилось темное платье. Какая-то девица на миг замерла перед ней, но не стала стучаться, а ворвалась в старый сад перед домом.

— Адриан Харитоныч, постой! — воззвала она обрадованно издали.

— Ого! — не удержал хозяин бровь, с готовностью оставшись. — Какое рвение!

Девица промчалась дорожкой к нему и сложила молебные руки — тогда молодец узнал дочь бесноватого, что так благодарила его за свистульки давним вечером. Как же там звали ее? Кажется, спросить и не успелось.

— Здравствуй, — приосанился он, разглядывая пламенный румянец, каким она обзавелась от бега по жаре. — Неужто ты ко мне?

— К тебе, — девица замерла перед крыльцом и дышала надрывно. — Беги в монастырь!

Молодец картинно посерьезнел:

— Не то, чтобы я к этому пути имел стремление…

— Беги! — в отчаянии повторила Ксения. — Там твой приятель Мирон с «рыбой» своею венчается!

Сказала — и умолкла от волнения. А ну как рассмеется Адриан, мол, туда и дорога простофиле? Кто ведает, что там за распря между ними — может, вечная! Молодец на миг застыл и распахнул глаза что было силы.

— С щукой?? — выкрикнул он возмущенно. — И без меня?!

***

Седой иеромонах, обнаружив Мирона в женихах, удивился не меньше Ксении. Галиты были его прихожанами, и никаких речей о свадьбе до сих пор не заводили, а тут — младший уже при невесте стоит, старшего, кажется, и не уведомив. Даже певчих не нанял — все тайной покрыл, да и само венчание через приказчика уладил.

— Не безрассудство ли творишь, Мирон Платонович? — отвел священник жениха в сторонку.

Тот к браку шел без радости, но отговаривался твердо. Священник тоже прицепился как репей, и сдался лишь когда Мирон с досадой приплел полуправду:

— А если уже такое сотворил, что теперь только жениться и осталось?

Иеромонах покачал головой и молча указал на середину храма — тогда становись, мол, баран ты заблудший.

Однако, обнаружилось, что пока длился их разговор, невеста обессилела и переводила дух на лавке в углу возле дядек. Мирон к ней не пошел и хмуро ждал, куда его сегодня приведет судьба — не удержит ли от этого венчания? Мелита не поднимала на иконы глаз, но и святого места не чуралась — значит ли, что рядом с женихом она уже не нечисть? Дядьки хлопотали около нее, и через несколько минут она отвела рукой кружку воды, раздобытую Никоном, и поднялась:

— Я готова.

Священник смотрел на жениха с невестой горестно — ох, не к добру это все — но раскрыл свой коричневый требник и славословием начал таинство церковного обручения.

Мелита все еще покачивалась, и Никон почти подпирал ее правым плечом. Слева от нее стоял закаменевший Мирон Галит. Каждый возглас иеромонаха рождал в его ногах порыв бежать, но разум удерживал в храме. Ектения промелькнула скорее, чем ему хотелось, и проводник Божией благодати обернулся к молодым.

— Сам благослови и этих рабов Твоих… — он вдохнул, вспоминая имя девицы, и на этой заминке в тишине заскрежетала по полу входная дверь.

Отвлечься очень бы хотелось, но Мирон крепко уцепился взглядом за резные виноградные лозы на царских вратах. Священник тоже не переменил внимания, но дядьки невесты враз подобрались и обернулись. Парамон заволновался — следовало бы остаться караулить дочку бесноватого, но требовалось двум свидетелям при таинстве стоять.

Впрочем, в дверь влетела вовсе не девица.

— Мирон, я знал, что ты чудак, но это! — с порога грянул Адриан.

Тогда уж обернулись разом все. Парамон рассвирепел, но вклинившийся молодец был не Ксения — его ни угрозой, ни силой не взять. Девица, впрочем, тоже торчала за его спиной — не обошлось без проныры! Приказчик шагнул, становясь на пути женихова дружка и прищурился с быстрой улыбкой.

— Адриан Харитоныч! Я и не знал, что ты приглашен! Мы бы дождались.

Адриан обошел его, не удостаивая взгляда. В несколько шагов достиг приятеля и живо наклонился к нему с противоположной от невесты стороны.

— Ты на меня ругайся сколько влезет, но этой свадьбы я не допущу.

— Я тебя и спрашивать не буду, — ответил Мирон, но в сердце его тоненько затеплилось — а ну как все же не судьба связаться с рыбой? Хоть бы не нынче! Еще сколько-то дней человеком побыть.

Адриан увещевал уже в самое ухо.

— Ты думаешь — ей обещался?

Мирон не отстранился, но посмотрел косо и угрюмо.

— Ты не поймешь.

— Куда мне! — закатил очи Адриан. — Я же и дел не умею, и умом до тебя не дорос.

Мирон вдохнул уже для едкого ответа, но приятель не дал ему слова и тотчас отложил свой желчный тон.

— С щучьей блажью ты сам разбирайся. Но знай, что эта девица — дочка того, — молодец кивнул подбородком на Никона и громко пояснил: — Она в мае с ним на телеге приехала.

— На телеге? — переспросил Мирон.

По рассказу Никона о найденной девице выходило, что из реки он ее на руках притащил. Телега меняла в истории многое.

— Свидетели были той ночью, — ухватился приятель за это сомнение. — Она родная дочь ему! А не дева волшебная.

Мирон посмотрел влево на Мелиту. Та встретила его взгляд со жгучим вызовом, но Никон за нею тотчас же отвел глаза на пол.

— Что ты, батюшка? — еще невинно бросился спасать игру лукавый Парамон.

— Правда, что она тебе племянница? — затребовал Мирон.

— Правда, — подмигнул приказчик, многозначительно косясь на священника. — А то кто ж?

— Правда, что на телеге ночью приехала?

— Я их видела! — смело добавила Ксения от двери. — Он брата еще и пускать не хотел, все ругался.

Парамон не нашелся с ответом, тогда предприимчивая Мелита сама стала валиться на бок — Никон едва успел ее поймать и поволок опять сажать на лавку. Мирон, однако, сбить себя с толку не дал.

— Кровная она тебе? — уставился на Парамона.

Тот обвел глазами публику, Ксению вовсе ими пронзил, но шагнул к Мирону и разгорячился уже в голос:

— Кого ты слушаешь? Девку эту нищую, бесовское отродье?

Мирон почти готов был усмехнуться — дочь одержимого тот величает «бесовским отродьем», зато «речную деву» в жены богатому молодцу лично привел! Теперь очень ясно его интерес проступает.

— А если деревню твою навещу, народ порасспрашивать? Ты из Выпасово, кажется, верно я помню?

Мелита издала неимоверно жалкий стон, только и это было уже поздно. Если Мирон выберется в их деревню, там ему каждая собака подтвердит, что хворая девица — Никона Димитровича дочь, а не рыба из кошкинской речки. Упала осмысляющая тишина, и тогда священник затворил свой требник с чувством, что в неправильную свадьбу вмешался Сам Господь.

— Так что, Мирон Платович, раздумал?

— Простите уж, — развел руками прозревший жених.

Щеки его пошли пятнами от злости и позора. Беря за себя нечисть, он ощущал себя дураком наполовину, но почти женившись на мошеннице — нашел, что дурак он все-таки круглый. Еще и Тихон теперь съест, как про свадьбу услышит! Щуку Мирон бы перед братом отстоят — там уже все равно было. Объясняться же, как его Парамон с полуживой племянницей провел — срам на весь Кошкин. Город еще от слухов о первом провальном сватовстве Мирона не остыл.

— Ну, слава Богу, — перекрестился иеромонах и ушел в алтарь готовиться к следующей требе.

Молодой купец рассматривал приказчика своих фабричных дел. Того еще отец нанимал, лет восемь назад — Мирону ли безусому теперь рассчитывать? Парамон ухватлив, расторопен — где еще такого отыскать? В карман его немало оседало, это видели, но и фабрика с ним неуклонно росла. Однако, его ход с племянницею показал, что преданности в нем не много — продаст при первой хорошей цене.

— Сегодня же дела передавай, — решился Мирон отрубить многолетнюю службу.

Парамон уверенных глаз не отвел. Мирона он видел еще дитем, скачущим по двору на лошади из кривой палки — мальчишка он и по сей день, хотя и при деньгах.

— Никто ваших дел лучше меня не знает.

— Это-то мне и не нравится, — согласился Мирон.

— Кому передавать? — приказчик натужно рассмеялся. — Тебе, что ли, «батюшка»? Молоко на губах не обсохло!

Его дерзость бросала поленья и в миронов огонь, только молодец сжал губы, размышляя: грозить ли пройдохе судом? С оглаской — не проиграют ли Галиты больше?

— Зато у тебя по усам наш мед больно густо течет, — напомнил неспешно.

Стены храма с лицами возвышенных святых останавливали от того, чтобы с мошенниками говорить без деликатности.

«Трезвона допускать в округе все-таки нельзя», — окончательно вывел Мирон. Корить себя меньше не стал, но смотрел как мог сурово. Приказчик старше вдвое, огонь и воду проходил — непросто молодцу с таким тягаться взглядами. Парамона не удерживал и храм — с языка уже рвались обороты покрепче. Он даже сделал новый шаг вперед, когда воинственных мужей разделил девичий тонкий вопль. Мелита последним усилием слетела с лавки и бросилась в ноги Мирону.

— Пожалей! — крикнула, тонкими пальцами цепляясь за его сапог. — Выгонишь нас — пропаду я без лекаря!

Мирон отшатнулся, только наряженная в шелк невеста снова подползла к его стопам по каменному полу. Она не собиралась помирать из-за того, что дядька за гордынею всю ловкость растерял. Голос ее в каменных стенах глушил пронзительно.

— Прости! Не оставляй! Хоть как бери — хоть рыбой, хоть чернавкой! Маг силы даст — я и полезной смогу быть, и ласковой. Могила на меня давно глядит — а я только жить начала, от края ее отступила!

— Лжешь, — ответил бесстрастно Мирон.

— Ты в деревню к нам ехать хотел — так спроси! Там расскажут — хворобу мы не придумали. С детства она у меня.

— Экая страдалица! — Мирон глядел сверху на омерзительный «рыбий» платок, приколотый к поникшей девичьей макушке. — А брешешь за двоих здоровых обирал.

Мелита вскинулась.

— Полежи с мое — после суди! — напомнила она и обернулась на Ксению: — И ты посмотри на меня да запомни: сгину — так призраком буду ночами стыдить! Праведностью ты своей покрасовалась — сама на ногах стоишь, руки слушаются. Знаешь ли, каково это — годами со стороны на чужое счастье смотреть, о своем не мечтая?

Ксения побледнела и до боли закусила нижнюю губу, чтобы не выпустить слезы. «Знаю!» — рвалось из нее, но она только молча обхватила косу, которую грозил отрезать Парамон. Мирон тоже посмотрел на дочь бесноватого и прочел ее давнюю боль. Снова взглянул на Мелиту у ног — как легко теперь оттолкнуть ее сапогом, словно налипшую дрянь при дороге! Только стопы будто приклеились к полу.

И он, щучий обручник Мирон, и дочь бесноватого Ксения, и вороватая неизлечимая Мелита — все одним ядом отравлены, брошены на грань людского мира. Впрочем, сам он, хотя и с дырою в душе — а живет сыто, даже некоторую власть имеет в Кошкине. Эти же две, горемычные…

— Не оставлю, — сказал он Мелите. — Денег на лекаря буду выделять — но и только.

— Спаситель! — взлетел новый вопль под купол. — Верной слугой тебе буду…

Мирон все-таки брезгливо отодвинулся. Спасителем назваться покоробило — да еще здесь, вблизи распятия над царскими вратами.

— Не нужно, — глухо сказал он, избегая каменного эха древних стен.

Издревле удачливые воротилы содержали богадельни и сиротские дома — возьмет и он себе больную под опеку. Даже брат не посмеет ворчать.

— Только о свадьбе этой — забудь, — добавил он и оглядел ее дядек. — Услышу, что в городе об этом говорят — враз прекращу содержание.

Мелита закивала молча и преданно, а в глазах заискрился жар буйной души — выиграла! Снова! Выцарапала еще несколько лет жизни, если удача не схлынет!

Мирон обернулся к приказчику.

— Дела передавай, — подытожил он жестко. — С Тихоном я о тебе поговорю. Рекомендации, конечно, не жди, но будешь молчать — и мы о твоих замашках трещать не станем.

Парамон потемнел — только теперь поверил, что Мирон в самом деле готов его выставить и имеет на это хозяйское право.

— Не вытянешь ты за меня, — процедил он в черную бороду.

— Я и не буду, — Мирон помолчал. — Сам за другое пока возьмусь. И надолго.

В один момент он вдруг осмыслил единственный путь, который отвлечет его от щуки. Путь нежданный и даже опасный — но не страшнее зова бездонной пропасти внутри. Мелита — не его обручница, но та — где-то все-таки ходит. Может быть, новым делом удастся на время заглушить охладение сердца к живому.

— Идемте, — сказал он Адриану и Ксении в распахнутых дверях.

— Идем, — Адриан мечтал бы стукнуть приятеля по лбу, но отложил эту науку и ударил только братски по плечу. — Балбес ты, как я погляжу. Не от мира сего.

Последней фразе Мирон только усмехнулся, но поводу переступить дурацкую ссору был рад.

Наружу они выходили вместе, и Ксения засеменила следом, боясь остаться возле Парамона даже под защитой старого монастыря. Мирон вышагивал неспешно, но все более уверенно. Нужно будет поблагодарить и Адриана, и Ксению, только сейчас он перекатывал в уме иную мысль.

Сегодня четырнадцатое! У него целые сутки, чтобы потолковать с идинийцем Виджаем о дерзком родившемся плане.

Глава 22. Новый путь

В Кошкине, 15 июля, вторник

Десять тысяч аршин на покраску!

Дамиан ласкал глазами договор, подписанный старшим Галитом, и чувствовал, как сердце снова дергается — только на сей раз безопасно и тепло. С таким заказом можно ускорить постройку красильни. К тому же, младший из братьев-заказчиков снова явился в дом лично — это ли не надежда на большее?

— Рад, Мирон Платонович, рад, — жал он молодцу руку, поставив на грамоте свою закорючку. — Делить нам с вами нечего. Партнерами быть — много лучше.

«Родственниками — было бы и вовсе сказочно.»

В конце весны Дамиан заставил себя позабыть это чаяние, а нынче оно снова прокралось в расчет. Отчего бы и нет? С пробной партией красильня Дамиана справилась достойно, подписан уговор на полную покраску имперского заказа, а Мирон уже вторично захаживает к дому, когда мог бы решить все в конторе. Сегодня и Варвара заглянула в кабинет — спросила осторожно, подавать ли гостю чай. Дамиан едва ушам поверил, а к пущей радости и сам Мирон на этот раз не отказался.

— Поработаем, Дамиан Атреевич, — сжал и гость ладонь довольного красильщика. — Нам с вами по пути.

— Стало быть, с другим сукном еще вернетесь? — улыбнулся Дамиан, снова сажая Мирона за маленький стол.

Тот уклончиво повел головой:

— Может быть, может быть. Но не я.

Робко стукнув по дверям, в кабинет вплыла с подносом необычайно тихая Варвара. Самовар не понесла — сервировала чай по-модному, в две тонкие фарфоровые чашечки, добавила розетку абрикосового конфитюра. Прошелестела платьем, не поднимая глаз, поставила поднос на столик и двинулась обратно к выходу. Дамиан приметливо поймал и ее скромность, и задумчивый наблюдающий взгляд молодого Мирона.

«Неужто тронулся лед? Слава Создателю!»

— Посиди с нами, Варварушка, — попросил хозяин, тая счастливую усмешку в бороде.

— Не помешаю? — обернулась скромница.

— Нисколько, — почти торопливо добавил Мирон. — Дела уже сладили.

К софе Варвара не пошла — села на стуле напротив мужчин и руки смиренно сложила. Обычно цепкие и быстрые глаза остались направлены в пол перед нею. Она не вскидывала их кокетливо, но и не выглядела тяготящейся — застыла, точно сама не зная, как себя теперь вести. Такой Мирон ее встречал когда-то, еще отроковицей — и счел уж слишком бесхарактерной и квелой. Теперь спокойствие девицы выглядело для него иначе — она не прянула от «щучьего обручника», не устрашилась новой встречи и, пусть без улыбки, но осталась украсить их чай. Такой он ее и запомнит.

«Что я раньше к ним не ходил? Попривык бы к ней, и кольцами бы не швырялся.»

Поздно.

— Наш атлас вам подошел? — спросил он, сжав пальцами чашку. — Что-нибудь портнихе заказали?

Надеялся растормошить девицу — о тканях всякая умеет говорить! — но та отчего-то стала еще ниже и тише.

— Сама шью. Материя добротная, спасибо, — произнесла Варвара будто через боль.

Шитье она, конечно, забросила в тот самый день, когда ювелир открыл ей происхождение щучьего перстня. Прорыдавшись до икоты у себя, девица смяла тщательно раскроенный атлас и затолкнула под кровать с размаху. Тайно понадеялась, что тканью соблазнятся мыши или тараканы — видеть это чудо сил не находилось, тотчас же снова наворачивался на глаза сленый стыд. Как она могла поверить снам кухарки? Где был тот разум, который смела за собою полагать?

Изведя себя за две седмицы никудышностью, Варвара отряхнула морок. Силясь не замечать, как на нее смотрят в городе, она взялась доказывать самой себе, что поумнела. Трижды навещала с батюшкой красильню — вникла трудно и про секретные рецепты не расспрашивала, но заново припомнила, чем начинается, как идет покраска. Батюшка ее усердие поощрял, в последний раз даже не удержался и тепло погладил по макушке:

— Глядишь, и сделаем тебя владелицей! Мало ли, как оно…

Варвара вздыхала — столько полезного он говорил, а в памяти половины не осталось. Между отварами в чанах надобно годы прожить, чтобы хотя бы что-то понимать в этом хитром процессе.

— Нет уж, родимый, ты сам не хворай, — строго отвечала она. — Я не сдюжу.

Теперь батюшка, кажется, снова понадеялся, что красильню «в случае чего» возьмут под управление Галиты, оставив Варвару по закону хозяйкой. Не рано ли воспрял? Девица зыркнула на гостя, не поднимая головы — тот в самом деле глядел на нее без обиды.

«Зачем он прежде не ходил? — острее заныло внутри. — Я бы так не ошиблась. Стерпеться с ним, кажется, можно. На память не зол.»

Так ведь не поздно еще? Прав батюшка, и не закрыта дорога? Сватовства к другой Мирон пока не объявлял — а от нее очей не отводил уже минуту.

«И в доме появился второй раз! — удивилась она про себя. — Простил — и снова к общему пути присматривается? Красильня, видно, им еще больше нужна, с такими-то заказами.»

— Случилось мне смотреть, как ваши сукна у нас в черный красят, — с деловой нотой увела она речь от атласа к предмету галитова интереса. — Лучшие, что мне встречались. Чаруете их для легкости?

Слова должны были напомнить Мирону о связи девицы с приданым-красильней. Тот слушал со вниманием, но вывод утаил, вдыхая мятный пар из чашки.

— Нисколько, — коротко заверил он. — Все только от нити.

Варвара несколько подождала, не станет ли батюшка сам занимать гостя, но тот тоже лукаво отхлебывал чай и следил за двоими безмолвно. Девице выпало самой вести беседу.

— Секреты свои держите? — спросила она с пониманием.

Хотелось бы улыбкой показать расположение, какое она стала за собою находить, но старый стыд еще не позволял ей говорить с отвергнутым женихом в простой манере. Варваре показалось, что ее слова оседают на доски от тяжести — где уж тут Мирон угадает ее перемену!

— Отчего же, — сказал он. — Здесь никакого секрета, одни только новейшие гиарские станки.

— Покажете?

Просьба вылетела так нежданно для нее самой, что Варвара застыдилась и ее. Станет конкурент ей фабрику показывать! Какая ему выгода? Не время же с ней проводить.

— Я бы с моим удовольствием, — ответил Мирон, заставив Варвару на миг озариться, но тотчас прибавил. — Только об этом Тихона спросите, — он задержал свою речь на мгновение. — Сам я завтра отбуду из города.

Ах, не ко времени! Варвара сникла, но напомнила себе — на то он и делец, чтобы на месте не сиделось. Все они туда-сюда шныряют вдоль кормящей Дивины — такая купецкая кровь и наследная доля.

— Далёко? — задал Дамиан согласный с дочерью вопрос.

Мирон поставил чашечку на блюдце.

— В Идинию. Года на два, а дальше — как сложится.

Варвара потеряла всю степенность и вскинула стремительно глаза. В Идинию! Да так надолго! И это нынче, когда она только перестала полагать его чванливым петухом!

— Смело! — не вдруг нашелся и оторопевший Дамиан. — Прожект какой замыслили?

— Присмотрюсь, как у них ткется шелк, — не стал утаивать Мирон, отметив огорчение Варвары. — Повторить бы у нас — чем мы хуже?

С Виджаем он «прожект» обговорил еще позавчера, сразу после сорвавшейся свадьбы. Пришел к складам и прямо брякнул после краткого приветствия:

— Хочу с вами идти, научиться, как с шелком работать.

Толмач Зуфар что-то захлопотал, восхищаясь «мудрейшим решением», а идиниец только долгим взором посмотрел на молодого купца и кивнул:

— Правильно.

— Возьмете с собой на корабль? — уточнил деловито Мирон, хотя в горле клокотало от волнения. — Цену уладим.

— Приходи, будем плыть. Идинию я тебе показать. Найти мастера шелка.

От Виджая Мирон уходил, опьяненный предвкушением новой бескрайней дороги. Он не бежал от своей щучьей реки — все равно до Идинии идти сплошной водою, да и дыра в душе как будто больше не росла, заняв свое молчаливое место. Только после сумасшествия последних полутора месяцев оставаться в родном Кошкине стало невмоготу.

Брату Тихону выложил все в тот же вечер — и про свадьбу с увольнением приказчика, и про планы на шелк идинийский. Про щуку умолчал — сослался только на жалость к лежачей и на то, что Парамон ее за другую, знакомую выдавал. Куда краше молодой купец расписывал, как выгодно будет свой шелк торговать. Угадал верно — радение о делах перекрыло для Тихона оторопь от фарса про больную парамонову племянницу.

— Это что же, — вдруг перебил его воздушные идеи Тихон. — Ты уже послезавтра с рассветом уйдешь? И на годы?

— Стало быть, так, — приподнял Мирон уголок давно несмешливого рта. — Прости. Ты по моей дурости сегодня без приказчика остался, теперь я и сам надолго из дела прошусь. Только ехать надо с Виджаем, шанс редкий…

Тихон тогда шагнул и одной рукой размашисто обнял младшего брата за шею.

— Ты осторожнее там, — пробубнил ему в ухо. — Я не пропаду, подыщу человека. Парамон уже давно по границе ходил. А с шелком дело нужное.

— И за свадьбу не станешь честить? — улыбка Мирона стала живее.

— Я и сам тебе невесту выбрал не завидную, — отстранился Тихон с насмешкой в усы. — Видно, везучий ты на гнилых — что тут попишешь?

Мирону тогда поймал внутри себя странное — ему точно жилу задело, когда Тихон Варвару с Мелитой сравнял. Надо же, как сам переменился! После отринутого сватовства и не такое Адриану про невесту изливал.

Сегодня в тереме Кириносов за принесенным ею чаем, разглядывал варварины лицо и скованные руки на коленях. Действительно ли ведала она о щуке? Или прав Тихон — обычная девичья вздорность повелела ей то гнать жениха, то рассматривать?

— Что же, Бог помощь тебе, — перебил Дамиан его мысль. — Вернешься — не забудь нас. В любой день к обеду загляни.

Мирон отметил, как пальцы Варвары мнут креповую юбку. Что у нее на уме? Сумасбродка.

— Первым делом зайду. Про Идинию вам расскажу прежде прочих.

Надо будет ей гостинец привезти. Впрочем, годы минут — Варвара, пожалуй, сделается уже чьей-нибудь женой. Весь Кошкин переменится. В эту ли реку он войдет по возвращении? И сам — будет ли тот же Мирон, энергичный купец, хотя и навек обручившийся миру за гранью?

Глава 1. То, чего дома не знаешь

В Кошкине 3 июня 7114 года от сотворения Мира, суббота. Три года спустя.

Бороду Мирон растил без малого полгода. Двадцать два — будет уже подбородком сверкать. В жаркой Идинии это еще сходило — там он всяко был белой диковинкой, — но нынче возвращался в Кошкин, а среди своих борода всегда служила признаком надежности и чести.

Мирон повертел мутное зеркало и бросил с досадой в мешок. Рваные песочные клочки выше и ниже губ все еще имели мало отношения к надежности. Что ж, хотелось бы надеяться, что в родном городе пока еще что-нибудь значит и сама его фамилия — с этой мыслью он опять поднялся на разморенную солнцем палубу.

О состоянии дел брата Мирон теперь мало что ведал. Самому удавалось отправлять с оказией весточки семье, что жив и здоров, изучает шелковое дело, но из-за перемещений по идинийской земле обратные письма из дома его не находили. Только уже здесь, в пути по Дивине, повезло встретить несколько купцов, подтвердивших, что Тихон Галит еще крепко держится в Кошкине.

Однако, что обретет Мирон в родном тереме? В сказках герои не глядя соглашались отдать духу «то, чего дома не знаешь» — эта опрометчивость дивила молодца который день. Возвращаясь, он не мог отбросить мысль, что о своем доме он теперь не знает ничего. А сделки с нечистью — дорожка гиблая, щучьему обручнику ли этого не чуять! В потусторонний мир его пока никто не затащил, но и настоящее то и дело вызывало в нем легкое, но неотвязное отвращение. Жить не мешало, но так и не позволило забыть, что он — уже «нездешний». В Идинии это чувство обострилось чужеродностью вокруг, в Ладии — ощущением, что отчая земля сама его немного позабыла.

Он тоже несколько забыл ее, но с каждым днем родное замещало память об экзотичном — словно и не было нескольких лет за морем. Последние дни Мирон все чаще выходил на палубу, вглядывался в берега и ловил щемящую радость, будто узнавая сами деревни по обеим сторонам. Близ самого Кошкина совсем прирос к перилам, захлебываясь предвкушением встречи с родными — те совсем не ждали, не были о нем упреждены. На кошкинскую пристань он сходил почти дрожащими ногами.

— Телегу, господин? — выпрыгнул как из-под локтя мужик, разглядевший небедного купчика. — Полсеребрушки всего!

Пристань мало изменилась — те же полированные сапогами, лаптями и голыми пятками доски, та же толчея в час встречи корабля, тот же гомон, с одною разницей, что Мирон теперь без труда понимал в нем идинийскую речь. Правее настила тянулся отлогий песчаный уклон, весь холщево-коричневый от дремлющих на солнце тел неторопливых грузчиков — стихийная «бурлачья биржа». Прежде здесь томились бурлаки, но с развитием магии Дивину углубили и надобность в них отпала.

— И поклажу твою сам перенесу! — проследил его взгляд расторопный мужик. — С этими ты полдня прободаешься, коли еще добудишься.

Мирон посмотрел на транспорт, к которому манил его извозчик, и в сомнении повел плечами.

— Больно широкая телега у тебя. Мне на Вознесенскую, там по мосту не проедет.

— Э, ты не местный? Через Горюшку давно уже мост новый, крепче дивинского.

Вон как! Началось оно — то, чего дома не знаешь. Мирон торговаться не стал и нанял мужика везти себя на Луговую. Дома, впрочем, не назвал, отмахнулся «после» — не хотелось до срока себя выдавать, потянуло под видом заезжего прислушаться, что нынче в Кошкине на языках.

Идинийское добро, Божьей милостью благополучно привезенное в Ладию тремя морями и одиннадцатью реками, едва уместилось в телеге. Извозчик, умасленный быстрым сговором на хорошие деньги, с охотой стал проводником и местных новостей. Мирон скоро получил расклад — кто из больших людей нынче в силе, кто в городе, кто разъезжает. Суконник Раваль, старый конкурент, ширился смело — кирпичный завод обустроил. Южные купцы начали лавки открывать, местных теснить в специях, коврах и тех же тканях. Про Тихона Галита вещатель помянул, что у того два новых магазина — галантерейный и кожевенный на Старобазарной площади.

— А бани? — особенно оживился Мирон. — Бани-то Тихон Платоныч достроил?

— А то, — удивился мужик. — Уже два года как, тоже себе новость.

Рассказывать о менее удачливых дельцах он интереса на имел — по-видимому, оттого и не звучало ни разу имя Дамиана Кириноса. Мирон и уточнять о нем не стал — не хотелось от чужого слушать трудности партнера, лучше самому явиться завтра на обед к ним, как и обещал. Зато нежданно много извозчик напел о хорошо поднявшемся купце Азарисе.

— Азарис? — переспросил Мирон, изламывая бровь. — молодой Адриан Харитоныч?

— Он самый, — покивал мужик, тряся свалявшимися на жаре вихрами. — Артефакты лихо ладит, очередь строится, чтобы заказ ему специальный сказать.

Поди-ка — поднялся приятель! Мирон искал в себе за него радости, но почему-то не встретил.

«Я что ж, его славе ревную?» — прощупал он в тревоге, но и этого не отыскал — скорее, проглянуло беспокойство. Славно, конечно, что Адриан не обнищал, а на ноги встал крепко, только столь скорый успех пахнет нехорошо.

— Да вон его лавка! — махнул извозчик налево, в ряд отдельных магазинов напротив самого центрального гостиного двора.

«Птица удачи» — заманивала расписная сине-белая вывеска над адриановой дверью. Мирон поджал губы и покачал головой. Завтра нужно будет к Адриану завернуть.

Город изменился мало — лишь имена у лавок новые, а общий дух и суета — веяли вечным Кошкиным, даже если сами горожали изменялись глубоко внутри. Мирон и себя находил во многом непохожим на того молодчика, каким был три года назад. Он уезжал неприметным пособником брата, а вернулся единицею, поднаторевшим дельцом. Удача не оставила его в Идинии — а была она очень нужна, ибо опасно волочь за собой капитал на три года жизни. Мирон подладился там торговать разной мелочью, взятой у ладийских приезжих купцов, которые задерживаться на чужбине не стремились.

Однако же, при этих переменах он только занял новое место в мозаичном полотне своего бойкого купеческого Кошкина — а издали картина города осталась прежней.

Телега допрыгала до края Торговой стороны к берегу Горюшки, и Мирон в самом деле обнаружил, что капризную речку перерезал трехпролетный чугунный мост, положивший конец ее власти над кошкинским транспортным бытом. На мосту могли без труда разъехаться и две широченных телеги.

— Видал? — мужик указал «приезжему» на мост с такой важностью, точно сам укладывал камень опор в тряские горюшкины глубины. — Два года корячились маги да мастера, на прошлую Троицу открыли.

— Хорош! — признал Мирон. — Стиличным инженерам в зависть.

Издали он оценил прочность конструкции, вблизи — полюбовался узором оград в завитках. На самом въезде разглядел сохраненную в металле выпуклую память: «7113 год от сотв. Мира подарен сей мост городу Кошкину купца Галита сыновьями». Имена сыновей скромно отсутствовали, но Мирон еще пуще воспрял — так это Тихон мост построил! Ай да брат! Видать, ладно все у него, даже больше, чем слухи сказали. Зуд поскорее увидеть родные ворота стал невыносим.

— Тихон Платоныч-то еще на прежней улице живет? — уточнил на всякий случай у извозчика.

Может, и адрес другой нужно было назвать!

— На прежней, вон уж и угол их виден, — успокоил весело мужик и присмотрелся к загорелому лицу пассажира. — Да ты никак ему брат? Мирон Платоныч возвратился изволил?

«Помнят!» — потеплело внутри у купца.

— Изволил, — кивнул он и вытащил полсеребрушки. — На, довези сундуки, а я раньше зайду.

Мирон соскочил на траву и обогнал свою неспешную подводу — ждать молодцу было невмоготу. Он почти добежал до ворот, по обычаю распахнутых для бесконечной дневной толчеи, и ступил на землю при старом отеческом тереме.

Постройки были все те же — жилой дом, конюшня, дровяник, сараи, склады, сестрицыны вольеры для зверей и одноэтажное здание фабрики. Перед ними плелась паутина веревок на палках — все тех же, серых, истрепанных — и все также привычно глазу тяжко шла к ним девица с корзиной мокрого отжатого белья. Мирон даже на работницу глянул, как на родную — да ничего не изменилось на дворе! А он-то думал — не узнает!

Неужто и прачка из прежних? Мирон присмотрелся к спине — будто напоминает кого-то! Не Беата — та полнокровнее, а у этой — щиколотки тонки, да узки босые ступни. Самая младшая подросла? Как было ее имя? Нет, будто не она, та была темная. У этой косица с рыжинкой — и определенно он видел такую! Мирон размашисто догнал девицу, хотел задорно окликнуть и услышать привычно-веселое «младший хозяин!», когда нахлынувшее узнавание на миг лишило его голоса. Коса-то знакомая — да не здесь, не при корзине с бельем ее место.

— Варвара Дамиановна? — в недоумении окликнул он.

Худая прачка замерла и наполовину обернула к нему голову. Верно — Варвара! Скривленная чуть вбок от ноши на бедре, с усталыми плечами и глазами.

— Мирон Платонович? — настороженно прищурилась она. — Вы ли?

Вся не повернулась, точно не думала остановиться здесь надолго. Мирон сам шагнул к ней потрясенно.

— Я, — только сказал он.

Варвара улыбнулась — учтиво, сообразно случаю.

— Слава Богу, что живы. Радость будет семье!

— Вы отчего здесь? — Мирон сделал еще шаг, не зная, куда деть растерянные руки.

Варвара качнула корзиной — мол, к чему такой странный вопрос? Издавна здесь перед фабрикой белье развешивали.

— Пойду, — прибавила она, отворачивая от него лицо. — Работы нынче много.

— Да разве вы у нас стираете? — не выдержал Мирон, шагнув еще раз.

Девица снова оглянулась неохотно.

— Тихон Платонович взял, пожалел. Только он нерадивых не любит, за лень крепко журит.

— Как же Дамиан Атреевич вам позволяет?

Варвара опустила глаза в землю и сморгнула.

— Батюшку уже два года как отпели.

Голос ее дрогнул вместе с рыжеватыми ресницами, она поправила корзину и заторопилась к своим веревкам, прячась от пытливых молодцевых глаз.

Мирон остался озирать, как скоро ноги несут ее дальше, в глубину двора, за ряд старых яблонь. Варвара Киринос — на их портомойне! Как же ее гордый нрав это выносит и сколькими слезами она платит за него? Бродит сгорбленной служанкой мимо терема, страшиться гнев навлечь за нерадение! Всякий день озирает высокие окна, вздыхая — ведь могла бы сидеть здесь хозяйкой, носить парчу да жемчуга…

Голос его успел привлечь внимание трудников. Огородные бабы выпрямились от клубничной грядки, едва не рассыпав мелкую ароматную ягоду. Кухонный мужик бросил колоть дрова и радостно воткнул топор в свежую дубовую колоду. Едва не хором охнули, но добраться до Мирона не успели — от фабрики размашистее всех летел иной.

— Мирон!! — Тихон обхватил младшего брата руками до хруста.

К ним собирался задорный кружок.

— Слава Богу! — крестились огородницы.

— Дожил, — вздохнул старый плотник, служивший еще деду Галитов.

Мирон вмиг сомлел от приема и только бормотал малораздельное:

— Я и сам не верю, что дома!

Тихон хлопнул его по спине:

— Перелетная ты душа! Добрался! Дай посмотрю!

Он отклонился из ответных объятий Мирона, вгляделся в его повзрослевшее и заостренное лицо.

— С бородой — вылитый отец будешь! — постановил довольно, еще раз хрустнул братовой спиной и отшагнул назад, прерывая эти неподобающие нежности на людном дворе.

Самому Тихону стукнуло тридцать — он гляделся мужем в самой силе, верящим в свой навык и удачу. Одевался добротно, но в меру небрежно, бороду стриг опрятно, глазами отмечал любую мелочь.

— Ты точно сам в него вырос, — восхитился невольно Мирон.

На их шум от вольеров в глубине сада прилетела девица — красавица, рослая, светлая. Прибывший едва глазам своим поверил:

— Илария! Да ты невеста готовая!

Семнадцать ей, кажется? А оставлял еще совсем отроковицей!

Сестра легко, но коротко, смущаясь, обняла загорелого чуждого брата, потом тоже отступила с улыбкой и оглянулась на крыльцо, пропуская путника к родному крову. Что-то предвкушающее затаилось в уголках смешливых глаз.

Телега с сундуками, гремя, въехала на двор позади кружка. Мирон махнул, чтобы снимали вещи, и уже тогда взглянул на терем, куда его приглашала посмотреть Илария. Оказалось, что на крыльцо вышла встретить еще одна молодица — улыбалась молча, прижимала к себе белый сверток.

— Вот, — Тихон повел на нее сдержанной ладонью. — Кланяйся. Жена моя. С сыном.

Вот, что за новость жгла губы сестрицы — Тихон женился! Наследника растит! Ну, дом, ну — подивил! Шальной от встречи, Мирон в самом деле тотчас поклонился новой хозяйке их терема. Он сделал несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть ее лицо, и узнавание вторично за сегодня поразило его в самую пяту, заставило споткнуться:

— Ксения??

Та и хотела улыбнуться шире, но смущение сковало ей порозовевшие щеки. Она только тепло взглянула, подняла свой сверток к губам и поцеловала младенца — гляди, добрый Мирон, как обернулось! Недаром ты носил мне свадебный отрез — я нынче при муже, и сыном Господь одарил!

— Ты чего замер? — спросил с подозрением Тихон.

Мирон поймал его глаза — те в один миг укололи вопросом: что выскажешь, брат? Сплюнешь, осудишь за дочь бесноватого? Мирон же точно короб сбросил с плеч — так заразительно было тихое счастье на светлом лице его новой невестки.

— Доброго дня, Ксения Спиридоновна, — еще раз поклонился он. — Прими в дом путника, вели баню топить, самовар ставить.

Ксения без слов склонила голову в ответ. Рядом тотчас расслабился Тихон. Отметил, что Мирон и отчество невестки вспомнил — стало быть, прежде был знаком, не чурался.

— Ну, показывай, что привез! — толкнул он младшего брата в плечо и обернулся к телеге.

— И покажу! — подбоченился тот. — Может, и самому подивить вас удастся!

Про себя Мирон подумал, что в доме он и правда нынче знает только то, что с собой приволок из-за моря.

Глава 2. Баранки на красных цветах

В Кошкине 3 июня, суббота

Мирон жевал баранку с маком. Она уже едва пролезала в горло, но с братом все не могли разойтись после ужина, и рука сама собой тянулась к тающей горе.

Против ожидания, внутри дома перемены тронули не так уж много — сдобу еще при матушке подавали на этом же подносе. Родителей давно нет, Мирон успел возмужать в Идинии на целый виток своей жизни, в спальне Тихона жена уже качает люльку, сестра стала на целую голову выше и даже со слепым котенком на руках глядится завидной невестой, но на белой скатерти в трапезной отеческого терема — поблескивает лаком все тот же черный жестяной поднос с огромными и очень красными цветами.

Мирон и сам до сей поры был красен после дневной домашней бани, а от тепла и чрезмерной сытости он окончательно сомлел. Тихон посмеивался, что брат за морями совсем от ладийского крепкого пара отвык, на верхней полке трех минут не высидел. Тот отбивался лениво:

— Я бы поглядел, как ты на идинийском жаре торговать стерпел — а я по дню выстаивал.

— Силен, силен, — примирительно соглашался Тихон. — Завтра еще наши городские бани покажу. Расписали их знатно.

В истреблении баранок он не отставал, ломая сдобные кружочки пополам и глотая без всякого счету. За этой маковой прикуской кое-как доперебрали по верхам почти все основные галитовы предприятия — ни дня, ни вечера не хватило им, чтобы ввести Мирона во все дела. За три года Тихон открыл пекарню и два магазина, а еще пять прожектов свербили в уме азартного купца дерзкими планами. Братья сидели друг против друга вдвоем при одной подрастекшейся свечке, и младший силился хотя бы удержать в уме главные вести.

— Бани погляжу, но прежде надо видеть фабрику. Приказчика туда хорошего нашел? — вспомнил он об изгнанном им Парамоне.

— Вытягивает, — кивнул Тихон. — Пригляд еще и за столами на него, как на Парамона, не перебросишь, но с полотняным цехом и красильнями он управляется.

— Красильнями? — переспросил Мирон. — У нас их нынче несколько?

Ему тоже было что часами рассказывать и о заморской стороне, и о хитростях шелкового производства, но для того будет время отдельное — а пока все не могли закончится местные новости, одна за другой прицепляясь к словам разговора.

— Две, — подтвердил Тихон. — Наша и Кириносова — та в аренде.

— Разве она не отошла к Равалю?

Мирон был удивлен — вид Варвары сегодня отнюдь не походил на то, что ее батюшка успел до кончины выплатить свои кредиты. Тихон сделался доволен больше прежнего.

— Раваль до сих пор локти кусает, что не сумел ее заполучить!

— Твоя победа? — угадал Мирон.

Вместо ответа Тихон вдруг напрягся, будто расслышал нечто в правой стороне. Мирон замер и уловил тихий шорох за дверью. Кто-то подслушивал? Или робел?

— Войди, — сказал Тихон не глядя.

В трапезную осторожно заглянула Ксения.

— Думала кружки в кухню отнести, если не нужны, — объяснила она, сцепив кисти и не сделав ни шага вовнутрь.

Мирон полюбовался, как она стоит в раме дверей на самом краешке свечного круга — окрепшая, чуть даже сдобная, с выраженной фигурой кормящей матери. Прежде отринутая всеми дочь бесноватого теперь носила добротную блузу и юбку, достойные жены первого в городе фабриканта. Опять, как утром на крыльце, Мирону сделалось хорошо от мысли, что Ксения получила семью — притом именно здесь, в их доме. Тронула гордость за Тихона: только в этой неприметной девице брат разглядел себе хозяйку, хотя давно мог взять за себя чуть не любую из купеческих дочерей с приданым в виде сундуков и полезных связей. Стало быть, он не на шутку к ней прикипел?

Тихон, по-видимому, не хотел являть своей привязанности при младшем брате, поэтому на Ксению нарочно не смотрел.

— Сидим еще, — ответил он.

— Может быть, нужно чего? — еще раз справилась она. — Сдобы донесу?

Поднос был почти пуст, только одна баранка, обнимающая свою круглую пустоту, оставалась на ярком букете. Однако, Тихон отмахнулся сухо:

— Не нужно ничего. Иди.

— Доброй вам ночи.

В пляшущей тенями полутьме Ксения едва различимо улыбнулась Мирону и вышла. Тот проводил ее след и припомнил, что Тихон и за ужином был с ней немногословен. Сама молодая жена тоже не слишком тогда щебетала, хотя мягко светилась, и руки ее сновали по столу предупредительно, то подставляя братьям и сестрице соль, то помогая кухарке с разливом.

«В ссоре они, что ли?» — невольно опечалился Мирон, но Тихон уже разгладил помраченное чело, откинулся на стул и глотнул из кружки, предвкушая приятный рассказ о том, как обошел конкурента.

— С Равалем знатно вышло! — с охотой возвратился он. — До кончины Киринос успел поставить дом под новую красильню, только цеха в ней еще не обустроил. Как не стало его — Раваль на старую сейчас же грамоту залога предъявил. Терем Кириноса пошел кому-то с молотка, тут я и лезть не стал, но про красильню твердо решил — никто ее не получит. Поймал Варвару, потолковал, уговорил подписать нам старую красильню в аренду вместе с мастерами. Ей выгодно — с наших денег она Равалю платит исправно, зато владелицей формально держится сама. Раваль меня едва не съел, — Тихон становился все живее, — да куда ему? Кредит не просрочен, законно отобрать он красильню не может.

Мирон слушал в раздумии, не ощущая братова азарта.

— То есть рецепты Кириноса — наши? — уточнил он. — Для чего ты тогда длишь аренду, а не свое развернешь?

Тихон покачал головой, но без досады.

— Рецепты пока не добыл, мастера там Кириносам верные. Красят на совесть, но чем — скрывают. По закупу сырья кое-что можно угадать, но я пока всерьез не брался.

Мирон пожевал губу. Значит, не столько рецепты брата веселили, сколько сама возможность этой арендой держать на крючке и Варвару, и взбешенного Раваля.

— А новая ее красильня что? — подумал он о сгорбленной бывшей невесте.

Тихон пожал плечами.

— Пустая стоит. Мне этот дом ни к чему, другим, видно, тоже.

— Зачем тогда Варвара у нас трудится? — так и не осмыслил Мирон.

— Встретил? — совсем развеселился Тихон. — Полюбовался цаплей гордой?

— Шла с бельем по двору. Едва ее узнал. Для чего она тут?

Тихон и здесь взялся пояснять с готовностью.

— Всю нашу плату за аренду она Равалю отдает в счет долга — а ей на что-то еще надо жить. Она у прежней своей кухарки поселилась, а та в нашей пекарне тесто месит.

И кухарку! По рукам и ногам привязал Тихон дочку Кириноса к Галитам, только уже не в той роли, о какой когда-то был их с Дамианом уговор.

— Ты и Варвару к нам позвал? — без нужды переспросил его Мирон.

Тихон говорил с таким довольством, точно подарок брату подносил.

— Я прежде спрашивал: умеет ли красить, знает ли какие хитрые секреты, чтобы поставить ее над красильней. Ничего, только самые общие вещи.

Мирон между тем припоминал ее старательную скромность в последний день, в кабинете Кириноса, и даже усилием едва сопоставлял ту юную купеческую дочку с сегодняшней жилистой прачкой.

— Тогда ты ей на портомойню предложил?

— Ей деньги нужны, а труд здесь честный, не срамной, — нимало не смутился Тихон. — Разве было голодать ее оставить — или чего хуже? Раваль бы живо отобрал красильню насовсем, гроша бы лишнего она не получила.

Мирон отвечал медленно, словно наощупь.

— Ты ведь не милости ради пристроил ее в наши прачки? Отыгрался за ее отказ?

Тихон прищурился, пряча улыбку в пшеничных усах.

— Ты меня не совести — я их не разорял, — погрозил он пальцем и подхватил последнюю баранку с черного подноса, открывая весь яркий букет. — Но если уж само сложилось — как было мимо удачи пройти? Думала бы прежде, чем нас, Галитов, цеплять. Век будет помнить, что потеряла.

— Будет, — кивнул Мирон, глядя на себя в квасное отражение.

С братом как похож! Только усы смешнее, борода клочком. Стало быть, тот покарал Варвару за его обиду, да так, что девице лишь благодарить и остается. Проучил строптивицу, смирил озорливые очи…

«Не того ли сам желал, когда она тебе в глаза смеялась?»

— Славно? — подмигнул ему Тихон.

Он сломал баранку в пальцах и отправил в давно уже неголодное чрево. Пустой черный поднос с хищными гигантскими цветами перед ним вдруг намекнул, что не грех бы уже расходиться.

— Славно, — ответил Мирон и разом выпил.

Только радость отчего-то не пришла, и красные цветы отмщения не расцвели на сердце.

Глава 3. «Птица удачи»

В Кошкине, 4 июня, воскресенье

Адриан Азарис торговал в магазине всегда сам и к сумеркам даже уставал, отчего мог справедливо полагать, что трудится он честно.

Таковое усердие было связано не с пробудившейся тягой к работе и не с экономией на найме продавца — просто никто не сумел бы так тонко и правильно вести дело, как он сам. Глядя на покупщика перед собой, он один мог чувствовать, где стоит надавить, а где — отпустить, чтобы тот не покинул дверей «Птицы удачи» без выгоднейшего обеим сторонам приобретения.

Скептических Адриан ловко уговаривал, сверкая умом и белыми зубами. Бедных или горемычных, напротив, не окучивал — заметно будет, если на них никакое счастье так и не свалится. Самыми же любимыми приобретателями стали те, кто и так устроился нехудо, а артефакт искал больше «на всякий случай», для успокоения сердца и как железный замок на амбар — чтобы имеющееся не отпустить.

Стоящий нынче перед ним мужчина средних лет, по-видимому, оказался последнего типажа, поэтому уже с десяток минут вертел в пальцах карманные часы «для удачливых сделок». Часы, разумеется, были уже не адрианова батюшки, а новенькие, серебро с эмалью, зачарованные специально.

— Заряжать часто потребуется? — спросил покупатель с волнением.

Вопрос построился так, будто часы уже ему принадлежали. Так что Адриан улыбнулся еще поощрительнее.

— Раз в год для дозаряда приносите — и довольно.

Магазин Адриана походил на шкатулку — маленький, но вдумчиво заполненный всячиной с расчетом в основном на женское сердце: кулончики, серьги, броши, фибулы, кольца. Ювелирной ценности эти изделия представляли не много — металл не ценнее серебра, камни совсем крохотные или полудрагоценные, — но все лежало на бархатных подушечках и подавалось с бархатным голосом, так что одно только пребывание в этой сказке казалось началом великой удачи.

Возможно, от предвкушения этой удачи покупщик в пообвислом кафтане так разгорячился, что не выказал желания присесть за лаковый кофейный столик в закутке, где можно было принимать решения без спешки.

— Точно ли он знает, где мне подсобить? — суетливо тревожился он. — На чепуху свой заряд не растратит? Мне нынче свое дело разворачивать.

Начинающий купчишка поглядывал столь коротко и трусовато, будто эту удачу намеревался у кого-то украсть. Адриан глубоко вдохнул и аккуратно перенял часы.

— Позволите? — уточнил деликатно, точно в руки брал уже чужую вещь, и указал на гравированную крышку: — Обратите внимание, на эти блоки кода в третьем слое. Я полагаю, слышите?

Купчишка сморщил подвижный старательный лоб, дернул поочередно вниз рукава своей рубахи с потугой на прошлогоднюю моду.

— Плоховато.

«Разумеется», — кивнул про себя Адриан, а покупщику продолжил убедительно:

— Это магия, распознающая заветные желания. То, что вам не надо — она не привлечет.

— Она разве и мысли читает? — прищурились блеклые серые глаза. — А чужие мне не сообщит?

Чтение мысли?! Нет, положительно, люди ничего не хотят знать о магии. Как с такими дело иметь? Только вертеться и приходится.

— Магия мыслей не видит, — терпеливо напомнил Адриан. — Но видит вокруг. Ведь вы же и делать что-нибудь для прожекта своего собираетесь?

Мужчина моргнул на него дважды в оторопи.

— Делать?..

Адриан вздохнул. Убедить ли этого осла взять безделушку подороже в расплату за лень бытовую и умственную? Или цена не стоит будущего риска? Бездельник, очевидно, с эдаким подходом удачи не стяжает, а его, Адриана, первым обвинит — хотя молодец и трудится для роста своей лавки непрестанно. Даже ассамблеи пришлось реже проводить — полезно для знакомств, да уже и свободного часа не сыщешь. Торговля в лавке, работа с магом, ювелиром и часовщиком, пошлины и неизбывные арендные вопросы — с подобными заботами по временам забудешь и как спать.

— Под лежачий камень и удача не потечет, — вслух разочаровал он беспокойно покупщика. — Не гневитесь — кажется, не время теперь вам артефакт заводить. Эдак он ваши цели не распознает.

Когда талисман стал уплывать, мужчина снова вперился в него глазами с жадностью. Отмерев через миг, он засновал руками по своим карманам.

— Конечно, буду делать! — сопроводил он этот поиск бормотанием. — Я сундуки хочу продавать, а поначалу бывает непросто. Уж вы мне его, пожалуйста, уступите.

Дешевая запонка правой манжеты зацепилась о кафтан, сорвалась и закатилась под стойку с талисманами. Покупщик проводил ее, беспомощно плеснув руками. Адриан тоже отследил ее унылый путь, но поднимать не дернулся.

— Двадцать пять серебряных, — с неохотой напомнил он цену.

Отдавать недотепе часы он уже не желал. Часовщик незадешево расстался с заготовкой механизма, ювелир трудился над крышкой седмицу, а маг чаровал еще три полные дня — для такого ли растяпы работала команда Адриана? Свои артефакты молодец подлинно любил, пусть код на них и был одной сплошной загадкой.

При поминании цены покупщик покосился растерянно.

— А время-то они показывают верное? — как за последний аргумент на скидку прицепился он.

— И время, и бой у них к месту! — почти с резкостью ответил Адриан. — Вы меня за кого принимаете? Чары пусть и сложные для вас, но я вам твердо обещаю, что артефакты из «Птицы удачи» вас не подведут и еще вашим детям послужат!

Маг, работавший на Адриана, был истинным сокровищем — в самом деле, еще ни один ловец фортуны не смог доказать, что чародейские блоки на товарах из чудесной лавки всего лишь отталкивают пыль или играют простенькую музыку. Вертлявый купчик недостоин и того, но Адриан шел до конца — чуть вздел свой гладкий подбородок, спрыснутый шарльской водой, и прибавил:

— Берите, если не хотите прогореть. Только и потрудится придется. Решились?

— Решился, Адриан Харитонович, — прозвучало вдруг очень спокойно. — Я в вас не ошибся.

Адриан опустил величавую голову, моргнув — его покупщик в один миг преобразился. Исчезла суетливость рук, плечи стали будто бы шире, осанка прибавила росту едва не на ладонь. Смотрел он тоже иначе, и от льда его глаз теперь прошел мороз между лопаток.

— Простите?.. — переспросил неумно Адриан, словно бы враз поменявшись с посетителем местами.

— Я слышал о вашей хватке, — неспешно объяснил мужчина и заново обвел глазами лавку, будто только теперь видел ее по-настоящему. — Вижу, мне не солгали. Дело свое вы обставили недурно.

Адриан, однако, ловкость подрастерял и силился вникнуть, что за спектакль развернулся перед ним теперь. Собеседник ему в этом не помог, только внезапно чарами притянул запонку из-под стеллажа и застегнул манжету, все больше придавая себе вид такого человека, шутить с которым обойдется очень дорого.

— Польщен, — осторожно сказал Адриан, неприятно открывший в почти надутом им покупщике ловкого мага.

— Да вы не рдейте, я вас не воспитывать явился, — бросил мужчина. — Мне ваш навык даже очень пригодится.

Адриан не мог не спросить именно того, что ожидалось:

— Чем же я могу быть вам полезен?

— Нетрудно угадать, что мне нужен от вас артефакт, — мужчина поймал взгляд молодца на часы и рассмеялся скупо: — Само собой, речь не об этой подделке.

Адриан вспыхнул обиженно — сила его талисманов была несколько преувеличена, но подделкой он их не считал.

— Я не создаю и не продаю, как вы изволили выразится, подделок…

— Весьма жаль, — перебил его маг. — Мне как раз нужна одна такая.

— Подделка? — опять задал Адриан самый очевидный вопрос.

Он сознавал, что нынче его самого повели по беседе, точно осла за хрустящей морковкой. Собственная предсказуемость щемила и злила, но слова под острым взглядом вылетали раньше, чем он успевал свернуть с проложенного непростым покупщиком пути. Тот скользнул очами по стенам еще раз, будто с ленцою, но дверь и окна, несоменно, рассмотрел. Не обнаруживши там чужих глаз или ушей, придвинулся к поджавшемуся молодцу.

— Мне нужен артефакт, чей код никто не сможет прочитать.

Адриан заставил себя промолчать — иначе снова клацнул бы зубами над этой проклятой «морковкой». Если маг желает что-то заказать — пусть сам вскрывает карты, а молодец только усилием ослабил задеревеневшие от судороги брови и губы. Собеседник оценил это упрямство тонкой усмешкой.

— Я имел уже случай убедиться, что блоки вы запутывать умеете.

— Благодарю, — мрачно поклонился Адриан.

Маг точно не заметил попытки задеть.

— Однако, требуется взять в расчет еще одно условие, — он извлек из-за пазухи тонкий листок: — Наружно артефакт должен быть неотличим от этого.

Наклоняясь к бумаге, Адриан успел подумать, что посетитель уже не походит даже на купца средней руки — он говорит и улыбается уверенно, как дворянин не из последних. Впрочем, представляться маг так и не торопился, зато продемонстрировал рисунок небольшого кубка.

— Серебро и перламутр, — провел он тонким пальцем по деталям чертежа. — Гравировка, сколь вы видите, нехитрая. Ваш ювелир, не сомневаюсь, повторит.

В этом Адриан тоже не сомневался — родившиеся нынче опасения несли совершенно иную окраску. Он долго и молча рассматривал ботанический узор на чаше, имея в голове одну пульсирующую мысль: «Во что он меня втягивает?»

— Обычно я не принимаю заказов, — наконец, озвучил он, хотя уже уверенный, что вот так просто его нынче не отпустят.

Маг и в самом деле не расстроился и не заспорил, только качнул «нехитрой» чашей на рисунке и мягко пояснил:

— Пятьдесят золотых.

Адриан поневоле сглотнул. Эта проклятая морковка хороша! С такими деньгами можно будет даже потихоньку сворачивать «Птицу удачи».

Лавка его весьма прибыльная, только риск чрезмерно велик. Убеждать каждого — тоже утомительно. Молодец давно просчитал, что для гладкого пути к настоящему богатству ему требуется отпускать горожанам продукт, на потребление которого их не придется уговаривать. Такой существовал, он даже был недорог и популярности отродясь не терял. В праздники его продажи в кабаках подскакивали вовсе к небесам, гневя последние.

Формально, разумеется, винокурением имело право заниматься только барское сословие. Однако Адриан смекнул и то, что к благородным относятся не только дворяне, но и дворянки. Нынешнее приятельство с одной небогатой и нестарой вдовой по соседству давно открывало ему перспективы блестящие. Если теперь обзавестись приличным свободным капиталом, то можно не откладывая записаться ей в мужья. Имея в доступе такие привилегии, Адриан Азарис развернулся бы изрядно!

— Пятьдесят — за воспроизведение рисунка? — выныривая из мечты, переспросил он тихо.

— Миллиметр в миллиметр, — подчеркнул маг.

«Еще хуже», — брови задумчивого Адриана снова непослушно съехались.

Похоже, заказчику нужна не новая чаша, а именно подделка, которую кому-то выдадут потом за оригинал. Кому-то очень богатому. Наверняка способному стереть молодого выскочку-Адриана в пыль, если все это откроется.

— Какая магия зашита в настоящую? — уточнил тем не менее он.

Заказчик снизил тон, но говорил уверенно, как будто факт участия в афере Адриана был уже решен.

— Считается, что чаша способна нейтрализовать большинство распространенных ядов.

Молодец качнул в досаде головой — магия сильная! Как такую имитировать? Насколько силен в чаровании тот, кто будет эту чашу принимать? Заказчик разобрал его сомнение.

— Вам ли тревожиться? Полгорода запутали своей «удачей», — посмеялся он коротко, но точно сверху вниз, без подхалимства.

— Однако же — распознание ядов!..

— Я сказал «считается», — напомнил маг. — Проверяли ее очень давно и то, может быть, на двух или трех. Дальше она лишь обрастала многими легендами. Вам ли не знать, как это происходит?

Адриан бродил глазами по заметкам рисунке — точные размеры, толщина, вес, материал. Отдельно справа были вынесены части сложного узора. На схеме основания указана чеканка — как будто год и имя мастера, только они затерлись так, что толком не прочтешь.

— Буквы не видно, — он еще оттягивал свой окончательный ответ.

Маг отмахнулся.

— Не берите в голову. Они такие и в оригинале. Пусть ювелир лишь повторит, что видит.

— Эмаль расписана, — без надежды упирался Адриан. — Художник будет нужен…

— Семьдесят золотых, — равнодушно перебил его заказчик. — И весь материал с меня.

«За сколько же он ее новому владельцу продаст??» — ужаснулся молодец.

Что ценного в чаше, кроме сомнительного различения отравы? За эти деньги можно было бы и настоящий определитель зелий заказать — с выявлением распространенных отрав справляются и зачарованные мелкие топазы. Здесь же определенно было скрыто большее — только этого нового слоя ему, исполнителю, конечно, не раскроют. Маг смотрел на Адриана выжидающе, но с мало скрытым небрежением.

— Беретесь? — подтолкнул он.

«А коли не берусь — цел-то останусь? — прикинул Адриан, поймав в коленях дрожь. — Впрочем, если и берусь — тоже здоровье без гарантии…»

Однако, требовалось отвечать и поступать разумно.

Выбор между морковкой и отказом — лишь формальность. Коготок сокола-Адриана увяз, по-видимому, уже тогда, когда он смело развернул над лавкой с безделушками вывеску «Птица удачи». Теперь его сочли «своим» и доверили что-то такое лишнее, с чем оставаться в Кошкине будет неспокойно при любом ответе.

Зато большую винокурню можно в другом городе открыть.

— Сто лун, — назначил Адриан, обреченно закрывши глаза. — Само собой, молчать я обязуюсь при любом раскладе.

Маг улыбнулся шире.

— Счастлив, что мы поняли друг друга, — слегка кивнул он молодцеву обещанию.

Торг свел их на семидесяти пяти.

Прочее уладили за три минуты. Так и оставшись безымянным, заказик присовокупил к листу еще три чертежа в различных ракурсах. Адриан сложил их ближе к сердцу и не успел еще подобраться к вопросу предварительной оплаты, когда в ладонь его звонко просыпались двадцать авансовых лун. Проверять подлинность ласкового сверкающего золота при маге он не решился, голова и без того шла кругом, точно во хмелю.

Когда маг через несколько минут покинул «Птицу удачи», сокол Адриан остался среди бархата один. В одной ладони его грелись луны, в другую врезалась граненая крышка часов. Те тикали мерилом нового срока — чаша должна быть готова в два месяца.

Тишина забралась через уши в нутро, как змея. Молодец не в первый раз уже сглотнул нервически. Что будет с ним, если он опоздает или хуже того — не справится с подделкой артефакта? Если чаша выйдет непохожей или лапшеобразный магический код подведет?

Адриан механически шагнул к одной из полок, укладывая на подушечку часы. Лишь на мгновение он оказался спиной к выходу, но и этого хватило осознать — в подобном положении ему уже тревожно. Любое растворении двери отныне может значить явление мага, а может — даже государевых ловцов, ибо дельце его, очевидно, нечисто. Что же дальше? Как принимать покупщиков, когда его трясет и от воображаемого скрипа?

«Остынь», — сурово повелел Адриан сам себе, и тут же едва не просыпал монеты из рук — дверь лавки отворилась не в уме, а натурально.

Шуршание промазанных петель было негромким, но тем только сильнее проняло. Молодец вмиг обернулся как шальной, со взмокшим разом лбом и заколотившимся сердцем. Свет с улицы ему заслонил, впрочем, некто подзабытый, но не страшный.

— Явился, балбес перелетный, — облегченно обругал Адриан нового пришельца, быстро ссыпая монеты в карман.

— И я тебе рад, — улыбнулся Мирон в клочки своих недоросших усов.

Он оглядел приятеля, как всегда франтоватого, его новую сверкающую лавку и постановил:

— Ну, показывай, как ты тут без меня обжился.

Глава 4. Горох

В Кошкине, 5 июня, понедельник

Варвара полоскала в реке изумрудный отрез.

Тихон Галит выдал поутру корзину таких — красильня вводила в оборот модный колер, а прачкам поручили хорошенько помять лоскуты, пробуя стойкость окраса различных материй. Варвара пробовала и глядела, как растягивается и уплывает по воде зеленое пятно — на шерсти этот новый колер сам держался еле-еле, даже особенно бить не пришлось.

Любопытно, батюшкина бы красильня справилась? Среди старых рецептов нужного оттенка не было, но опытные мастера могли составить новый. Могли — только не стали, сказали Тихону Платоновичу, что не сумеют. Варвара тайно поверила, будто схитрили они ради нее — надеялись, что когда-то красильня вернется под крыло дочери Дамиана Кириноса, и уж тогда они продемонстрируют свою сноровку.

«Только едва ли вернется», — она выпрямилась и отжала побледневший шерстяной лоскут.

Рядом с ней в реке болтали тряпками другие прачки.

С ними бок о бок Варвара горбилась уже без малого два года. Подружками они ей не сделались, но и не отталкивали от себя. С прежними купчихами-наперсницами стало трудно — те не сторонились, но неловкость разных положений повисала между ними как туман. К тому же, их повыдавали замуж, и щебетуньям сделалось уже не до девичьего кружка.

Иные прачки были тоже семейные, одна даже стирала вместе с дочерью-подлетком. Большей же частью на реке плескались вдовы и девицы — бойкие, еще свободные, как яркая красавица Беата. Последняя не упускала случая ожечь ехидным словом, но так она держалась и с другими — к этому давно привыкли и прачки, и неизменный надзорщик Власий при них. Для Варвары это было внове, и даже по прошествии двух лет она держалась несколько особицей.

Зато на взгляд Мирона здесь не изменилось ничего. Пара новых лиц, а гомон прежний — и с прежним ликованием стайка забила тряпичными крыльями, когда на третье утро по приезду он заявился к портомойне.

— Младший хозяин вернулся! — оглушило и его, и карасей в реке — те едва не повсплывали брюшками кверху.

Прачки подняли брызги, взлетели на мостки и побросали изумрудные отрезы в общую корзину. Избавясь от постылых тряпок, сбились вокруг молодца, не навещавшего их столько дней, и неразборчивый горох приветствий застучал по отвыкшим ушам. Мирон осматривал трудниц с лукавством — надо же, еще помнил большинство по именам.

— Ну, не тесните! — урезонивал он. — С мостков повалюсь. Гляжу, не перешли еще в русалок?

В солнечный полдень и час доброй встречи их и русалками не удалось припугнуть.

— Почем ты знаешь? — Мартина, ставшая еще дороднее, поставила кулак на пояс. — Может, мы уже из них!

— Куда вам! — не усомнился весело Мирон. — Те бледные, а вы как в поле маки. Даже краше сделались, все до одной!

Состроив честные глаза, он снова посмотрел на каждую, дивясь — и в самом деле прежние все, будто и не было этих трех лет на чужбине. Только две с осторожными улыбками топтались позади подруг — новые, с ним не знакомые — да еще она стояла поодаль. Она выпрямилась, поправила косу в платок, но ни на шаг не подступила.

«Варвара…»

«Старые» прачки сужали свой круг, смешивая над Мироном запах ила и женской работы.

— Как поешь! — бросила с усмешкой ладная Беата. — На Идинийской стороне, небось, других нахваливал! Правду говорят, что их красавицы еще чернее тех купцов, которые к нам наезжают?

Она искала поймать его взгляд и разведать настрой — помнит ли былое? Мирон, хотя и отвечал охотно, смотреть продолжил мимо нее, за ее статную спину, где замерла Варвара с лоскутом.

— Чернее — не чернее, а смуглые, — с рассеянностью поделился он. — Я сам для них диковинка. В селениях, которые дальше от порта, мне деревенские проходу не давали, чуть не щупали — не прячется ли под кафтаном еще пара рук или ног? Сами полунагие ходят — жарко.

— То-то ты все выбраться не мог! — захохотала Мартина. — Поди, чуть не остался?

— Даже не думал! — отрекся Мирон, встрепенувшись. — Да и что за житье там без вас, говоруний? Стоскуешься.

Его живила встреча на мостках, грела отблеском давних традиций и какого-то прежнего времени, в котором действовал будто совсем другой, еще беззаботный Мирон.

— Глядите, я вас там не забывал, — заверил он. — Гостинец вам провез, «ладду» зовется.

Золоченой идинийской вышивкой блеснул мешочек у него на поясе. Мирон щедро протянул его перед собой, и глаза усталых прачек загорелись, как янтарь.

— Ладду? — снова застучало по ушам. — Это бусы такие? Или булавки?

Теснясь локтями, прачки бросились к добыче. Бусы что? — и сами на базаре выторгуют! Но чужая забота растрогала — молодой Мирон о них за морем припомнил и монет не пожалел! Ему пришлось даже поднять мешочек выше, чтобы в горячности его не выбили из рук.

— Сладости это, — пояснил он и двумя пальцами вытащил шарик.

Кружок примолк и замер — дело обернулось иной стороной. В ношении песьих голов на плечах идинийцы замечены не были, но что они в свой смуглый рот кладут — может, и не стоило разведывать.

— Держи, Мартина, — обрадовал Мирон, — старшей первая проба.

Мартина предпочла бы, чтобы первую пробу он снял сам, и еще выждала бы после этого с полчасика. Она вдруг стала понимать, отчего у государей всегда имеется такой особый человек, которого не жалко им для первого укуса: послы, пожалуй, всякого надарят — а ну как оно из глаз человеческих сделано?

— Чего это? — въелся опытный женский прищур в угощение.

Рук она к нему не приближала.

— Бери, — подтолкнул Мирон. — Вкусное.

Мартина поджала губы — нахватался молодец чужого, сам сделался не свой. Будто и щедрым стал больше прежнего, а прачкиного страха не пожалел, тянул к ее носу липкий охристый шарик.

Вздохнувши, она приняла и куснула. На человечий глаз похоже не было, зато тягучая сладость разлилась по щекам изнутри. Снаружи они тоже несколько порозовели удовольствием. Мирон подождал, чтобы она откусила еще и признался:

— Из нута сделаны — горох у них такой, потолще нашего.

— Горох? — ахнула Мартина, но язык уже покрылся сахаром, и потому она постановила благосклонно: — Сладко! А я умею из гороха только суп да кашу!

Тотчас же десяток нетерпеливых ладоней простерся к дарителю, и в каждой скоро оказалось по конфете. Прачки принялись то изучать гостинец, то опасливо надкусывать, но скоро даже голоса их стали тоньше от умильности.

— Спасибо, Мирон Платоныч! Вот они чудные — конфеты из гороха воротить!

Мирон довольно покивал их стройному благоговению, но не забыл и обернуться от мостков на берег позади.

— Власий! — позвал милосердно. — И ты подходи.

Надзорщик мялся в тени прибрежной ивы. Рад был приезду хозяина, только по слабости опять в свой грех обычный впал и теперь страшился стать ближе, чтобы Мирона не обдать предательским запахом хмеля.

— Да уж им раздавайте, — махнул он великодушной рукою. — Им слаще.

Мирон и так угадал, отчего не приблизился Власий — покачал головой, но без гнева. Все-то здесь по-прежнему! Кроме одного…

Он перебил теснящих его прачек, окликая еще одну скромницу:

— Варвара Дамиановна!

Думал добавить «Что же вы не угоститесь?», но приглашение застряло в горле — он вдруг осмыслил, почему она не подошла.

Варвара — дочь и наследница Дамиана Кириноса. Пусть непутевая и неудачливая, но — купчиха, равная ему, Мирону. Протяни она теперь ладошку за конфетой рядом с прочими — и мигом опустится в вечные прачки, а молодец — когда-то жених, приходивший к порогу! — тотчас обратится в ее «младшего хозяина». Сердце ее гордое такого не перенесет.

Варвара в самом деле выпрямилась тяжко. Очень медленно оборотилась на задорный оклик — решала на ходу, что делать, если Мирон станет в самые руки сладости совать. Не снова же отказывать, брезговать и пустяками, им предложенными? Тот, однако, опустил свою руку с расшитым кульком.

— Передохните, — только и сказал он. — Успеется.

Варвара едва улыбнулась ему одной половинкою рта.

— Ничего, Мирон Платонович, — качнула она головой. — Не переломлюсь, не тревожьтесь.

Девица снова наклонилась, больше нужного усердствуя с давно выполощенной тканью, и Мирон опять надолго пристыл взором к тому, как трепещет впавшая из платка коса над неустанным плечом.

«Не знает ничего про мою щуку, — подытожил свою давнюю догадку. — Что-то свое с ней было, когда при сватовстве отказала. Не у одного меня в тот день в уме подвинулось.»

В любом краю он все еще казался себе гостем из чужого мира. Дома бы с этим и зачах, но расчет на долгую поездку оказался верным — Идиния его заставила вертеться, без этого приезжий там не вытянет. В истомленной то жаром, то ливнями земле он неотступно разбирался с шелком, мелким оборотом добывал себе достойный кров и стол, заново вживал привычку действовать. Постановил — покуда щука «с темной стороны» обручника не позовет, он сохранит для всех фасад простого купчика, умеющего и в отечестве, и за морем найти себе занятие.

Среди заморской кутерьмы Мирон все чаще вспоминал Варвару, сидящую против него в последний день с волнением. Подарок ей, как и задумал, раздобыл — в сундуке лежал невиданный отрез плотного шелка цвета «индиго», расшитый золотыми птицами. Какое платье из него могла бы Варвара выгуливать на зависть половине Кошкина! Теперь материя так и останется на дне под шалями — если Мирон своей прачке эдакий дар поднесет, выйдет, будто с лаской хозяйской снисходит.

«Нельзя с ней так, — домыслил он. — Чай, не Беата.»

Такую даже сладостью не угостишь, хотя остальные прачки еще жмурятся, облизывая пальцы.

— Горох у них на конфеты идет! — слова их сами рассыпались зернами. — А из гречи что, компоты варят?

— Гречи они и не знают, — изумил своих прачек Мирон.

Мартина прозвала их «темнотой» и, как в самом деле старшая, с заботой обернулась на Варвару.

— Возьми! Когда еще попробуешь?

Варвара лишь опять качнула головой: Мартина — не Мирон, с ней можно и не слишком объясняться.

— Когда попробует? — фыркнула Беата. — Найдет когда. Яков Адамыч ей и не такие сладости приносит.

Варвара вспыхнула и резче замотала лоскутом.

— Раваль? — переспросил Мирон невольно.

— Он самый, — закивала вестница. — Чуть не через день подарки дарит.

— Она не берет, — серьезно вмешалась Мартина.

— При нас не берет, — пожала плечами Беата. — А вечерами — кто знает?

Забытая красавица уже приметила, что «младший хозяин» только блеклую Варвару величает на «вы» и по батюшке. А ведь та, говорили, за него не пошла, да и нынче почти не взглянула!

Под внимательным взором Мирона Варвара с самом деле еще ниже наклонилась над рекой.

Раваль не давал ей покоя полгода. Первое время после провала с отнятием красильни он еще тихо сидел, где-то даже смирился, но зимой увидел ее здесь, полощущей белье на проруби — и вдохновился несказанно. Владелица лакомой красильни — живет в нищете и прачкой трудится! Не больно Тихон Галит ее балует арендной платой, следовательно — нашелся превосходный случай самому на дамианову «птичку» насесть!

Сначала он вел речи только о покупке.

— Галит вам за аренду гроши отделяет! — нашептывал он, когда она с корзиной шла развешивать белье. — Едва концы с концами сводите. Я хорошую цену дам — даже сверх кредита моего вам прилично останется. Не нужно будет… — Раваль косился за спину Варвары на реку.

— Некогда мне, — отвечала она, и удалялась на сушильный двор, провожаемая взглядами Раваля и своих товарок.

Пусть Галит и платит «гроши», зато красильню отнять не пытается.

По весне Якова Раваля пришибло в темечко лучом — он стал к Варваре уже женихом приходить. Так, мол, и так, не хочешь отдавать наследство батюшкино — на здоровье! Иди за меня, будет нам общее дело, а тебе не придется в воде по колено цаплей торчать. Время для визитов подбирал особое — под вечер, когда у юной прачки всю спину ломило и руки тряслись.

Варвара призадумалась. Однажды она уже отвортила жениха — до сей поры жалела, судьба ее надолго на горох поставила и посадила на бобы. Нынче ей честное дело сулят — чем же не выход?

Только за время, что Раваль к портомойне ходил, она его немного разглядела.

Годами был нестар, пожалуй, даже сорока ему не стукнуло. Наружностью — улыбчив и опрятен, без сколько-нибудь крупного изъяна. Разве что как-то весь продолговат — длиннонос, длинношей, длиннорук — но терпимо. Только улыбка его щелью в темной бороде не заражала радостью.

— Здоровы ли, Варвара Дамиановна? — спрашивал он, а ей слышалось «Скоро ль ты за батюшкою без наследников уйдешь?»

— Как небо-то нынче сияет, — хвалил он погоду, а девица разбирала «Долго будешь, глупая, на солнцепеке чужие порты полоскать?»

— Оставьте, — молила негромко, — я вам по кредиту вовремя плачу.

Только через три-четыре дня Раваль опять являлся со своим оскалом.

И навещал, аспид, все больше на мостках, где она была в самом жалком положении, где цепкие глаза товарок все примечали, где «старшему хозяину» в тот же день как будто невзначай докладывали, что она с конкурентом якшается. Раваль очень стремился между Варварой и Тихоном борозду прокопать, и поглубже. Тихон уже звал ее на разговор и крепко спрашивал — не надумала ли она красильню ушлому Равалю продавать? Коли так, он, Тихон Галит, и больше предложит, а сговора у себя за спиной не потерпит.

Варвара упиралась, что красильню, как и прежде, не отдаст, а выйдя из конторы Галитов при фабрике, долго стояла на крыльце, закрыв усталое лицо ладонями. Коршуны оба! Так над нею кружат…

— На что тебе красильня? — не раз бесцеремонно спрашивал ее Раваль.

Этого Варвара и сама не ведала — она даже свидетельства купеческой гильдии по смерти батюшки не выправляла на себя. Однако, за старую красильню ухватилась из последних сил. Батюшка этому «приданому» цену знал — стало быть, и ей нельзя терять своей соломинки. Только управлять она и в самом деле не умела — счету и письму была обучена, а от прочих премудростей, требующих напряжения и слез, родители ее «уберегли». Детство ее было как эти конфеты — масляное да медовое… Нынче настигла расплата. Сейчас она бы и взялась за ум — память имела цепкую, и влечением горела — только наставить ее было некому. Не Леда же теперь научит, как целой красильней заправлять!

Бывшая кухарка, впрочем, заботилась о бедной своей «цаплице» во всю доступную мочь. Едва кредиторы терем продали — привела Варвару в свою избушку, где вместе с сыном без излишества ютилась. Взяла девицу приживалкой, но обращаться продолжала к ней будто к хозяйке — ни куском не попрекала, ни работать не звала.

— Дом с тобой светлее, да и пропадешь одна, — гладила она Варвару по руке. — А хлеба мы с Фомой добудем.

Сама Леда пристроилась в пекарню Галитов и каждый день до одури месила тесто на кулебяки и курники. Выплакавшись через несколько седмиц, Варвара вдруг сама сообразила, что по своей молодости проедает чуть не вровень с крепким здоровым Фомой, а к столу ничего не приносит. Стала ремесло себе искать, тогда-то Тихон предложил ей место в прачках. До сей поры Варвара помнила, каким сдержанным довольством исполнилось тогда его лицо.

А Мирон на нее по-иному смотрел.

Это она и до его отплытия заметила, а нынче — убедилась, когда он сладости принес галдящей стайке прачек, но глазом все больше ее выцеплял. После беатиных рассказов про подарки — нахмурился, а все же не разгневался и не отвел внимательных очей.

Мартина между тем зыркнула на Беату грозно.

— Уйми язык, — велела она. — Мелешь, о чем и не слышала.

Красавица легко замолкла — она уже сказала, что хотела. Пожала плечами, проказливой рукой поймала из мешочка новую конфету и бросила в рот целиком. Мирон этой лукавой краже не возразил, но и шуткой не отметил — точно вовсе не видел.

— Берите, еще много, — только сказал он и растеребил пошире шелковую гладкую тесьму.

Трудницы его воспряли пуще: и сахар идинийский оказался на язык приятен, и перед соседками будет, чем покуражиться.

Варвара позади кружка мотала в воде полинявший лоскуток и краем глаза наблюдала за нестройным щебететом. Нынче Мирон держал себя не так, как до сватовства, когда она девчонкой следила за ним базарах. Сегодня прачкам улыбался, как хозяин, угощал — а шаловливою рукою даже к локтю ничьему не прикоснулся.

Варвара выпрямилась, выжала измученный лоскут, обтрясла его и тотчас же в рассеянности принялась опять топить несчастного в дивинской ряби. Опущенные в воду руки протестующе заныли — кожа едва выносила вечную влагу и трескалась.

На сердце же трещин как будто бы сделалось меньше. В нем шевельнусь что-то мягкое, словно предчувствие хороших перемен. Откуда? Отчего стало легче дышать, хотя она в той же самой же реке по колено?

«Неужто оттого, что возвратился он?..»

Глава 5. Сапоги дельца

В Кошкине 8 июня, четверг

Младенцу Платону сегодня отмерилось ровно полгода, и он являлся для Ксении всем.

Она без конца распутывала и заново обертывала его в свежие пеленки и по сей день поверить не могла, что у нее, дочери кошкинского бесноватого, появилось дитя и оно пачкает согласно своим нуждам не какую-нибудь ветошь, а нежнейшие, сахарно-белые валицианские кружева. Неизъяснимой загадкой оставалось тихоново сватовство к ней, но нисшедшего до нее купца она вознесла на такой высоты пьедестал, что любоваться им вредило шее.

Часы, которые Ксения проводила не с погремушками при сыне, она употребляла на попытки предвосхитить волю мужа. Тот не успевал отметить, что умаялся — она уже стояла перед ним с кружкой холодного кваса. Не понимал еще сам, что гвоздик в правом сапоге стал беспокоить — Ксения, тайком сняв мерку, преподносила скрипучую свежую пару, от первого мастера в городе. Едва муж под конец обеда задерживал взгляд на темном пятнышке между зубцами вилки — в тот же день велела горничной девице перечистить все серебро. Натерла бы и сама, но надобности не было — прислугу братья держали в избытке. При печи обреталась кухарка с помощницами для кормления хозяев и фабричных трудников, при жилом тереме — несколько быстрых девиц для порядка, при лошадином стойле — конюхи, при яблонях за окнами — садовники, при курятнике… словом, во всяком деле находился свой большой специалист — и над этими людьми вдруг оказалась Ксения.

— Хозяйку слушать как меня, — велел им Тихон после свадьбы. — Если где сразу не поймет — учите, а притеснения не потерплю.

Предупреждал он зря — галитовы люди по большей части до того обрадовались женитьбе старшего хозяина, что скромницу Ксению охотно бы носили на руках. Правда, временами она слишком осторожничала с тем, чтобы не наставлять умельцев, так что в привычное усердие людей даже против их воли пробралась легкая прохладца.

Ко всему, на третий день по переезду Ксении в этот невиданный дом Тихон отдал ей связку ключей от кладовых и шкатулок, после чего ни разу не потребовал отчета. Ксения и правда была не расточительна, но столь скорое и непоколебимое доверие купца сковало ее как гипнозом. Тихон подарил жене полную хозяйскую свободу — но обернулось так, что этим лишил ее воли.

Нынче, оставив няньку с рукоделием следить за чмокающим во сне Платошей, Ксения обняла свои локти под дверями мужниного кабинета. Чуткое ухо ловило не деловые секреты, но миг, когда планы братьев утихнут и будет уместно предложить им тягучий сливовый кисель.

Планы за дверью стихать и не думали.

— Видишь? — призывал там взлетающий тон молодого Мирона. — Навой на отдельной станине. Наши старые станки не подойдут!

— Но он же размером с телегу! — чуть глуше изумлялся Тихон.

Однако, в голосе его сквозил не гнев, а готовность настоящего дельца быть убежденным справедливым рассуждением. Мирон подхватил без запинки:

— Дальность ремиза нарочно увеличивают — так нить обрывается меньше.

— Запустим и посмотрим, как улучшить.

Тихон был под стать своему имени — негромок и тверд, каким его всегда и знала Ксения. Брат его тоже не сдавался:

— Я за таким полгода сам стоял, — напомнил он. — Так и этак смотрел, где его укоротить — без успеха.

Ксения улыбнулась по ту сторону преграды — пыл обоих купцов был так схож! Они не ссорились — они оттачивали направление атаки, точно два генерала над картой. Она не видела, насколько было точным всплывшее сравнение — братья действительно кружились у стола, который выдвинули в середину кабинета. Чернильницу, счеты, бумаги и прессы смели на этажерку между двух высоких окон, настольные книги, не разбирая, свалили на шахматный столик, даже кафтан Тихона, стеснявший импульсивную породу, валялся на софе. Подернув рукава, братья Галиты прилаживались к зарисовке идинийского станка.

Мирон исполнил ее самолично — сперва набрасывал углем, для простоты поправок, а, поднаторев и выправив детали, обвел их для надежности чернилами. Едва не разорился на них там, в Идинии! Зато теперь каждый валик и ремизок он готов был отстаивать грудью и смотрел на Тихона с азартным вызовом.

— У магов спрашивал? — зеркалом щурился тот.

— Среди простолюдинов годных чародеев не встречал.

— А выше?

Мирон развел руками со смешком:

— Высшие касты говорить со мной на темы магии не опускались.

К прищуру Тихона добавился внимательный уклон головы — младший брат много и взахлеб рассказывал за семейным столом о заморском диковинном быте, но, кажется, пожалел сердца сестры и невестки, обойдя многие трудности. На деле путь был куда как опасен, а жизнь там, в краю смуглокожих людей с вывороченным сознанием, пожалуй, могла бы сойти за геройство. Впрочем, он, Тихон, брата ни к чему не принуждал — тот сам рвался разведать о шелке.

Мирон действительно стерпел в Идинии немало.

Первые полгода вышли самыми тяжелыми. Сначала тянул силы влажный воздух, который нельзя было даже как следует вдохнуть — это встретило его еще в пути по морю и хотя бы позволило свыкнуться. При сходе в порту открылось, что у Мирона нет привычки к укусам местных комаров, и все тело его принялось пухнуть подобно тому, как в Кошкине вздувались лица идинийцев от обычных лесных кровососов. Дойдя до крайнего изнеможения, Мирон купил кольцо, держащее на расстоянии крылатых палачей. При сем он подозревал, что до него тут добрались палачи в человеческой форме — за артефакт с едва живого ладийца взяли вдесятеро и то лишь потому, что больше при нем в тот день на рынке не было. Впрочем, покупка скоро вернула истерзанному молодцу стройный облик и способность мыслить, так что на растрату от махнул рукой.

После он долго свыкался с едой и водой — все имело вкус чужбины и не все усваивалось им легко. По крохам вычисляя, чем безопасно унимать голодное чрево, Мирон зауважал Виджая Сударшановича заново — тому тоже, пожалуй, в Ладии по первости непросто было. Нынче идинийский купец помог ему с обустройством и отбыл с новым рейсом в Кошкин.

Очнувшись от первых сложностей, упертый Мирон Галит не попросился с ним обратно, а стал учить язык и обрастать собственными связями. Год провел в портовом городе, рассматривая и записывая виды шелка, кочующего между лавками и кораблями, успел подкопить местных монет на барыжничании, после чего рискнул переселиться дальше, вглубь от берега — там не встретишь никого «своих», зато там целые деревни занимались выработкой нити из кокона шелкопряда.

Мирон со смехом вспоминал изумление морщинистого идинийца, когда в рубахе тонкого сукна и крепких сапогах просился к нему на плантацию. Тот сотню раз переспросил у «господина» что-то заковыристое, но молодец только пожимал плечами и коряво повторял по-идинийски — «хотеть уметь». Думал даже сам приплатить за науку, но обошлось — старик подивился дармовой паре рабочих рук и уступил.

Началось бытье совсем чудное — в хибарке с семьей «нанимателя». Вместе с ними загоревший усохший Мирон кормил гусениц, собирал и распаривал хрупкие коконы, разматывал нити и скручивал пучками то по пять, то по семь, то по девять. Стыдно хвалиться было бы в Ладии — молодец пряжей занялся! Это самого смешило, но не останавливало. Он вообще в этой деревне перестал быть на себя похож — рубаху поменял на местный крой, стал голову тряпицею обматывать и даже сдался — снял сапоги. Без них как без опоры сделался, еще и змеи местные пугали, но преть надоело ужасно.

На столование хозяину Мирон выделял свои монеты и быстро оказался принят словно младший сын. Заметив признаки ассимиляции, сердобольные крестьяне начали даже миссионерские поползновения, но идолы, перед которыми курились палочки, молодца пронять не смогли, хотя и веяли той гранью, откуда его зацепила обручница-щука.

Про нее он никогда не забывал. Когда скорбел здоровьем — жаждал облегчения и жизни. Едва поправлялся, как пожимал плечами — чего волновался? Не все ли равно, когда с этим миром проститься — нынче или после, в Ладии, раз все одно другой стороне обручен? Может, и правильней поскорее туда — ждут, он это чует всем нутром.

Однако, щука все не звала, и Мирон тщательно осваивался с шелком. Мастером даже за год не сделался, но тонкости дела воспринял. Ему бы радоваться, но пришлось признать с досадой, что время истрачено зря — наука ему мало пригодится. Как ни крути, а перевозить в Ладию всю выработку нити — трудно и невыгодно, проще мотки доставлять, «шелк-сырец».

Светловолосый молодец обнялся с маленькой семьей, прощанием расстроил всю деревню, но с облегчением обул родные сапоги — как очеловечился! — и вернулся жить в крупный порт на реке. Там через месяц пристроился ткачом на фабрику, где минули еще полтора года.

Это время обернулось самым ценным — тут уж каждая хитрость была тщательно описана им в путевой тетради и многого раз лишала сна, увлекая планами в Кошкин. Станок он мог заправить, не проснувшись, и теперь, неся на просевших плечах этот опыт, ни за что не уступил бы Тихону в бодании за устроение прожекта.

— Наших магов попытаю, — Мирон тряхнул изрядно выгоревшими вихрами, — но много мы не выиграем. Прежде надо этот станок повторить. Ткать начну — сам увидишь.

Тихон трогал бороду, скользя глазами по деталям чертежа.

— Повторить повторим, — тянул он мысли вслух. — И в цех как-нибудь приткнем, шерстяные плотнее поставим. Только больше одного к нам не войдет, как ни двигай.

— И склад затрещит, места под «сырец» не хватит, — согласился Мирон. — Я давно так смотрю, что под шелк отдельный дом нужен.

Тихон поморщился, точно от давней досады.

— На дворе и угла уже нет. Мне и под пекарню старый хлев снести пришлось.

— А соседи?

— Уперлись и земли не продают.

Мирон тоже стал дербанить светлые клочки на подбородке. Места в городе немало, но за разбросанными фабриками — попробуй угляди! К варвариной красильне без того через два моста добираться приходится — производство ее батюшки строилось там, на Лесной стороне, и все три кириносовых производственных дома теснились на едином пятачке близ берега. Льняная фабрика — Равалю отошла, красильня старая — была в аренде Галитов, а новая, пустая — так и стояла без окон…

Мирон распрямился.

— Ты говорил, что у Варвары дом под красильню пустует?

— Брошен. Гнить скоро начнет…

Договаривая, Тихон уже понял брата в полной мере. Постройка высится вблизи красильни — и разворачивать там дело будет много проще.

— Неужто мы допустим, чтобы он прогнил? — улыбнулся Мирон.

Кураж такого близкого решения враз опалил оба сердца — с полуслова рождался прожект. Выгода даже озарила Тихона столь редкой для него улыбкой.

— И Варвару уговаривать не очень-то придется! Не в той она силе теперь!

— Аренду предложим, — подхватил взволнованный Мирон. — все ей прибыток…

— Э, нет, с нее и так довольно, — вдруг приземлил его Тихон.

Младший брат оторопел.

— Да что ж ты так зол на нее? Я забыл, а ты прицепился.

Тихон вмиг стер веселье с лица и принял тон «большака», которого Мирон в нем не любил.

— Затем и прицепился, что ты больно быстро забыл. Ее прихоть нам доброе имя попортила.

— Брось, Тихон! Нигде тебе от этого убытка не было. Так, пошептались по углам.

«Глава семьи» в старшем Галите, однако, уже распалилися.

— Слабости показывать нельзя — не она, так другие проглотят.

Ксении за дверью стало неловко подслушивать. Поначалу братья шумели на весь дом, но теперь их беседа взяла новый оборот, несколько более личный. Варвару тоже стало жаль — давно мимо двора ходит неслышимой тенью, а ведь ей вернее было тут сидеть, на месте Ксении. Большим теремом, поди, купеческая дочь получше управлять научена.

Ксения смело вдохнула и стукнула. Спор в кабинете в один миг прервался, потом не слишком весело возвысил голос муж:

— Ты? Войди.

Он даже имени не обозначил, но — узнал, Ксения чуяла. Скрипнула створой, просунула голову:

— Подам вам киселя? Остужен.

Мирон едва не облизнулся — три года киселя не пил! — но еще прежде его слова Тихон отмахнулся:

— После! Не видишь разве? Заняты.

Мирон опять с недоумением отметил в его жесте неприязнь. Какая кошка между ними прошмыгнула? Дождавшись, чтобы дверь уныло затворилась и скрыла от него невестку, молодец решился невзначай отметить:

— Ксения славная! Она умолчала, небось, не похвастала? А я ей свободой обязан.

Тихон поднял на него чуть изумленные глаза.

— Свободой?

Мирон усмехнулся нашедшему на него воспоминанию — давно было, как и не с ним!

— Тогда, перед моим отъездом. Если бы не она, то парамонова племянница уже бы здесь хозяйкою ходила. Ксения вмешалась в глупое венчание, Парамона на чистую воду вывела. Не знал? — угадал молодец, веселясь удивлению брата. — Она прежде сама на него кинулась, как на лгуна — только куда ей, хлипкой! Но не отступилась и привела Адриана. Успела.

Тихон, однако, не загордился женой, а поднял кривую губу недоверчиво.

— Ксения — на Парамона? Да у нее же заячья душа! Только что уши сгибать не умеет.

— Это она с тобой тихая, — Мирон попробовал простецки рассмеяться. — А за свое — воюет! Цени, брат, такую жену.

Тихон промолчал. Мирон нервозно подождал и уже сам себя одернул — куда безусый лезет старшего учить? Только в задумчивом брате ему привиделось что-то такое, будто тот сам желал бы говорить, да первый начать не умеет. Найдя в себе смелость, Мирон подтолкнул:

— Давно ли ты женат?

Тихон потянул еще. Он отошел от чертежей тяжелым шагом, бездумно встал при шахматной доске на ножке, потеребил перо в чернильнице на ней.

— Два года как, — ответил все-таки.

В нем все еще различалось и желание что-то открыть, и привычка к уверенной маске. За годы, что Мирон провел в Идинии, кольчуга старшего Галита стала прочнее. Главенство Тихона в было семье неоспоримо — сколько он тащит на плечах! — но и оно не мешало говорить с ним просто как с братом.

— Кто же тебе ее сосватал? — подвинул к рассказу Мирон. — Я уезжал — ты и знаком с ней не был.

Тихон еще мучил перышко, не поднимая головы.

— Я женился, толком не сойдясь.

— Громом грянуло? — Мирон с неловкостью попробовал шутить.

— Не иначе!

Перо с тихим хрустом надломилось в крепких пальцах угрюмого Тихона. Он отдернул руку, вдохнул — и вдруг затараторил, точно спеша уложить свой рассказ в этот случайный миг просвета откровенности.

— Дело было в неделю о богаче и Лазаре. Настоятель проповедь такую загнул об ответственности тех, кому средства даны! В таких красках Лазаря писал, который крошки под столом подбирал вместе с псами… Смейся, но меня тогда вот досюда проняло, — он показал горстью на грудь выше сердца. — Я ненароком глаза скосил, а там, на левой стороне — она стоит. Вся жалкая. Вспомнилось, чья она дочь и как ее честный люд чурается — прямо как Лазаря этого в струпьях. Луч может какой на нос ей упал или что — но защемило внутри, пожалел ее. Видно, у нас это с сестрою общее — только та кошек таскает, а я… Прямо там после проповеди и брякнул: пойдешь за меня, дева красная? Народ кругом обомлел. Она такими глазами посмотрела, не передать. Ждала, наверное, что рассмеюсь, пришлось еще раз повторить, погромче. Тогда она закивала, будто курица над зерном — пойду, пойду. Я к отцу настоятелю и повернулся — через седмицу нас жди. Так и обвенчались.

— Вас Божий промысл свел? — восхитился Мирон, хотя в тоне брата сквозила досада и горечь.

— Да уж, свел. Не разъедешься, — добавил тот, не пряча своего ожесточения.

Мирон взглянул на брата проницательно.

— Ты никак зол на нее?

Тихон молча скосился на дверь — там уже никого видно не было. Поднял руки, потер пальцами лоб, собираясь, и лишь через половину минуты с глухой безнадежностью выжал:

— Тебе первому скажу, Мирон. Видеть ее не могу.

— Тихон! — едва слышно ужаснулся младший брат.

Ведь только два года женат — и не насильно, а в голосе уже такая ненависть, словно бы Ксения ему всю жизнь сгубила! Тихон почти свирепо отнял руки от лица и вперился в младшего брата.

— Давай, тыкай мне — мол, сам выбирал, на кого теперь свалишь? Будто я не помню. Но только этот взгляд ее овечий встречу — такое зло берет! Прежде — на себя, на поступок свой шибко умный. А потом и на нее — зачем согласилась, пиявкой приклеилась?

— Да как ей было тебя развернуть на глазах у толпы? — напомнил Мирон. — Одна, вон, Галиту уже отказала — так ты ее из купчих в прачки пристроил. Ксения бы не решилась повторить, да и обидеть прилюдно она не умеет.

— Не может обидеть — срок подумать бы для виду взяла! Хоть чтобы у духовника спроситься на своем лесном приходе. Видела же, что не в себе я, минутное затмение нашло. А там бы я сам передумал.

Тихон даже дышать стал тяжелее и чаще. Мирон впитывал его откровения, но встать на его сторону не мог.

— Затмение? — переспросил он. — А не прозрение?

— Не учи, — выплюнул Тихон и озлобленной кистью едва не снес всю чернильницу на пол. — Без тебя тошно. Во мне только до венчания то «прозрение» и удержалось, потом как очнулся. Да поздно — эта уже ходит по терему. К стенке жмется, голоса моего боится. Как еще сына мне родила, удивляюсь — думал, из нее только девка дрожащая вылезти может.

Мирона покоробило. Он посмотрел еще внимательнее, и новым подозрением царапнуло между лопаток.

— Бил ее?

— Ни разу! — возмутился Тихон. — Такую и перешибить не долго. Хотя порой и чешется, чтобы она лучше сама обозлилась, чем эдак преданно глядеть.

Мирон вертел его слова в уме, вспоминал счастливую Ксению с младенцем и никак не мог уложить всю картину.

— Чем она тебе не угодила?

Тихон подумал секунду.

— Лапоть сапогу — плохая пара, — выцедил он, сглотнул пересохшим в волнении горлом и тотчас шагнул к чертежу. — Давай к делу.

Планы обсуждали дотемна. Как ни бился Мирон, а Варваре по ним доставалось немного. В одном лишь Тихон уступил — позволил брату самому сговориться с девицей о новом прожекте.

«Все лучше, — смирился Мирон, — не то Тихон ее, глядишь, сапогом своим раздавит.»

Глава 6. Смоляной бочок

В Кошкине 11 июня, воскресенье

Шея у девицы была красивая, лебединая, коса — тоже долгая, плотная, как золотое пшено. Адриан остановился и попробовал представить, хороша ли встречная с лица. Его расследование затруднилось тем, что длинношеяя красавица помещалась к нему спиной и упиралась коленями в мокрую обочину проулка. Что она там нашла?

Молодец решительно шагнул в сторону с пути и навис над девицею-лебедем. Предмета ее изысканий он не рассмотрел за рукавами ее блузы, зато отметил, что материя приличная. Прочая одежда тоже из таких, каким завидуют.

— Не жалко тебе платья? — кашлянул он невзначай.

Ответом ему был скрипучий «мааау». Адриан успел даже подивиться, но здесь девица развернула шею, и он совершил еще два открытия: встречная, пожалуй, недурна, но до брусничного тона заплакана.

«Лучше бы спешил», — поздравил себя добрый молодец.

Как на грех, сегодня он не торопился.

Торговля у него в дни Троицы шла славная — много люда стеклось на ярмарку в веселый Кошкин, приезжие не обходили и «Птицу удачи». Только в завершении седмицы бойкость покупщиков увяла — ценители «удачи» подрастратились на площади вблизи гостиного двора. По этой причине новым воскресным днем Адриан Азарис следовал к лавке несколько позже своего обыкновения.

Настрой был куда как хороший. Пока бабка Анисья стояла обедню, молодец уже напился чаю у соседки-вдовы, и по поведению ресниц последней вполне убедился, что запланированное сватовство она примет благосклонно. Хотя и дворянка, она давно не имела за душой почти ничего, кроме дома, и хваткий муж-купец окажется ей несказанным подарком. Тем паче, что в юном Адриане она замечала не только «купца».

«И счастье, что нестарая, — в который раз порадовался он, припоминая, как аристократические пальчики теребили цепочку ниже ключиц, внимая какому-то его бессмысленному соловьиному рассказу. — Как бы только еще кто другой не подъехал к ней раньше!»

Мысль через жену заполучить монопольное дворянское право на винокурню казалась Адриану не менее чем гениальной — поэтому он всякую минуту ждал, что кто-нибудь додумается тоже и самую пригодную для этой цели даму прямо из-под носа уведет. Сам Адриан выжидал, покуда закончит заказ на странную чашу — и уже тогда со всем богатством явится к очаровательной вдовице.

Тогда настанет не жизнь, а настоящая сказка!

«Только какая? — мечтательно перебирал Адриан. — "По щучьему веленью?" Пожалуй, та больше к Мирону. Что у нас есть про ловких соколов?»

Сокол влетел уже по Галитову мосту на Торговую сторону и приближался к своей лавке, когда за два проулка до нее вдруг вляпался в девичьи слезы.

Она сидела одна и, видимо, уже не первую минуту. Место было не людное — убегающий с холма проулок между избами и длинной слепой стеной мучного склада. Если кто и здесь появлялся — девицу не поднял и не утешил.

Ускользнуть бы и самому — да как-то не можется. Жалко. Сокол с воздыханием присел на корточки.

— Чего ревешь, горюшко?

Девица всхлипнула и повела глазами глаза на свои руки, опущенные в мокрый белый клевер. Адриан пригляделся и свистнул:

— Вот тебе раз!

Перед самыми ее коленями лежало серое в грязную полоску существо — по-видимому, из породы драных городских котов, но размером едва не с теленка. Ветерана уличных войн в нем выдавали порванное ухо, полузаплывший левый глаз и россыпь лысых проплешин, где через выпуклые шрамы уже не пробивалась шерсть. Чудище однако, было обездвижено лужею черной смолы на обочине — оно выло и билось в ней, увязши намертво.

Хуже того — пальцы отчаянной девицы, сунувшейся возвратить ему свободу, сами теперь оказались в ловушке. Одна рука ее завязла под щекою чудища, по-видимому при попытке поднять ему голову, вторая — пристала к серому боку. Бок вздымался от тяжелого дыхания, перемежаемого трубным «муааа».

«Сказку себе подбирал? — припомнил Адриан. — "Бычка — смоляного бочка" не желаешь?»

— Помогите, — девица подала, наконец, голосок. — Мага найдите…

Адриан раздумчиво смолчал. Освободить приятную девицу — здесь его дважды просить не пришлось бы. Но кот — чистейший людоед! Не лучше ли для горожан, чтоб он оставался здесь вечно?

— Мууаа? — переспросил с подозрением людоед, как оказалось, имевший одичалые зеленые глаза.

— Да помогу! — сердито ответил ему Адриан. — Сам бы глядел, куда ходишь.

— Он не сам, — вмешалась в их дискуссию девица. — Это местные парни, я знаю. Раз уже у них успела котенка отнять, когда каверзу только готовили. Теперь они будто нарочно, мне назло, на том же месте другого приклеили.

— Звери, — признал Адриан, хотя больше изумился их отчаянию — такого бычка поди еще излови! Без глаз, пожалуй, останешься. Разве что маг с ними был?

Оглядев еще раз поле операции, он потянул из-за пояса нож.

С той поры, как Адриан взял обязательство создать дорогую подделку, по городу он безоружным не ходил. Из-за его ли предусмотрительности или просто время не пришло — но на его жизнь еще ни разу не посягали. Маг «Птицы удачи» уже чаровал бесформенное серебро, работа двигалась, заказчик с контролем не объявлялся — однако, Адриан теперь всегда был несколько настороже.

— Звери добрее, — заметила и девица, как будто продолжая его мысль.

— Не дергайтесь! — велел ей Адриан вместо ответа.

Девица кивнула и ухитрилась мизинцем прижать черный хвост людоеда. Тот возмутился новым "ммааа??...", но строгий взгляд горе-спасительницы вдруг придавил его авторитетом, и чудище тоже застыло, позволяя себе только утробный вой с сомкнутой челюстью. Убедившись, что никто больше не лезет к острию, молодец нашел в себе что-то от военного хирурга.

— Держите его! — произнес он со смаком, точно приступая к ампутации, и стал подковырять лезвием дерн возле шерсти. Корни под ножом рвались тугими жилами.

Портить славную сталь, ковыряясь в земле, было жалко, но дебютировавший здесь хирург не отступился. Тянуло ляпнуть еще что-то вроде «пусть зажмет палку зубами!», но девица могла не понять.

— Мага бы, — напомнила она к тому же тихо. — Он разлепит.

Ее заплаканные красные глаза теперь смотрели близко и стыдливо — для вырезания теленка из земли Адриан разместился вплотную. Это обстоятельство слегка примирило с необходимостью стать милосердным самарянином и не пожалеть для «впавшего в разбойники» хорошего ножа.

— Сказал же — не шевелись! — напустил он, однако, и строгости. — Не то твою руку задену или сам к вам приклеюсь.

Девица сделала такие виноватые глаза, что он смягчился:

— Вот отделю вас от улицы, тогда и сведу к своему магу.

— К вашему? — девица моргнула даже несколько благоговейно.

Она и дышать почти перестала, чтобы не помешать ловкому спасителю.

С четверть часа уже они здесь с несчастным котейкой молили о помощи. О, кошкинцы не проходили мимо — почти каждый из редких мимохожих останавливался, рвался подсобить, но замечал главную жертву и отчего-то делал шаг назад. Оттуда безопасно причитал, горестно жалел девицу, ругал живодеров-парней и неизменно был щедр на советы: «Мага жди, милая! Ну, помогай тебе Бог.»

Ах, люди, люди! Последняя вера в их порядочность уже была на волоске, когда явился тот, кто и совета не дал, зато сам опустился возле нее на колени.

«Слава Богу, что Адриан Харитонович мимо случился! Небом мне послан!» — с почтением уставилась она в его честные очи.

Адриану этот взгляд весьма польстил.

— К моему, — подтвердил он с небрежением уверенного человека.

«Только б Митрофан сегодня не проспал, — засвербило между тем в его уме. — Конфузно выйти может.»

Магу Мирофану вменялось чаровать в каморке позади торговой залы «Птицы Удачи», но иногда проныра был не пунктуален — знал, что хозяин с ним слишком делами повязан и расчетом грозить побоится.

Операция по извлечению чудовища из самой плоти ладийской земли продолжалась недолго. Адриан, поморщась, убрал свой затупленный нож и с болью приступил к принесению еще одной жертвы — стал ковырять поднятый дерн холеными ногтями. Людоед еще подвывал, и его крыжниковые глаза напоминали: «Только задень мне какую мозоль — найду ночью!» Спаситель поневоле стал припоминать другие сказки, где коты садились молодцам на грудь во сне — и душили, душили…

— Вот! — воскликнул он облегченно, когда нашел, что людоеда уже можно поднять от земли… теоретически.

Девица поймала это сомнение.

— Я его унесу! — живо заверила она. — Только перехватить не могу. Пожалуйста, шалью моей снизу подхватите и повяжите мне через плечо.

Богатая шаль, расшитая цветами, давно съехала назад и купалась кистями в грязи, но Адриан все равно ощутил себя странно, распуская сбитый к лебединой шее узел посреди городского проулка. Девица тоже поняла неловкость и очень старательно стала глядеть на склады. За целомудренностью молодцевых рук строго следили глаза людоеда.

«Только явись ко мне ночью! — взглядом ответил ему Адриан. — Собак спущу!»

«Пожалей животинок», — прищурилось молча чудовище.

Молодец был уверен, что без царапины сегодня не уйдет, однако, пациент, по-видимому, признавал удачность операции, поэтому лапы, хотя они и тянулись куда не следует, стойко держал при себе.

Молодец — тоже.

— Удобно! — покачала, наконец, перевязью девица и улыбнулась.

— Идемте, — мрачно кивнул Адриан.

***

«Птица Удачи. Лавка артефактов Адриана Азариса» — уведомили девицу огромные буквы над входом.

Адриан был бы доволен, если бы об этой его гордости они уведомили и людоеда, но на умение кота читать он полагался не слишком. К тому же, тот как будто пригрелся под широкой перевязью и задремал на девичьем животе. Шельмец.

Зато гостья даже несколько замедлилась, переступив порог.

— Не была у вас никогда! Как красиво!

Еще бы! Парадная часть лавки состояла из стекла, серебра и черного бархата.

— Славно вы, Адриан Харитонович, дело поставили, — вертела она головой, охватывая взором бесподобные витрины.

«Знаком я с ней, что ли?» — вдруг усомнился Адриан и покосился на красавицу с пристрастием.

Лет восемнадцать или около того, вся чистая ладийка — пшеничная, светлая, щеки только розовеют от быстрого шага. Улыбается так хорошо, смотрит ясно, с голубизной в еще полудетских глазах.

Нет, он с ней не знаком — такую бы запомнил. По вывеске, должно быть, имя сопоставила, а отчество такого человека в городе известно.

— Растем потихоньку, — отозвался он скромно и провел пациентов узкой дверью в углу. — А здесь у меня и контора, здесь трудимся.

Место усердных трудов сшибло духом тушеной капусты.

— С грибом, — хозяйственно определила девица.

«И с салом!» — ожил под перевязью людоед.

— Здарова! — распрямился от тарелки маг Митрофан и тотчас разглядел-расслышал за Адрианом юную гостью. — Ох, здравствуйте, барышня.

— Здарова, — сквозь зубы сказал Адриан.

Гора капусты перед Митрофаном стыдливо дымилась от греющих чар.

Адриан категорически не позволял выносить артефакты для чарования дома, стремясь сохранить ореол их загадки. По таковой причине «конторе» приходилось быть и трапезной — рачительный маг не бегал по трактирам, а обедал здесь же, смакуя собранный женою кузовок. Нынче он, как видно, проголодался рано — стрелки многочисленных недочарованных часов с краю стола еще не доползли и до полудня.

«Контора» вообще как будто компенсировала лоск и безупречность внешней залы — здесь, в закрытой от лишних глаз комнате, царствовал творческий хаос. Свет невнятно падал из оконца и выхватывал простенькую мебель. Полок артефактам и бумагам было мало — по местам они занимали и пол, и низенькие табуреты. Девица, привыкшая к иному виду солидных контор, осматривалась вежливо, но с поднятою правой бровью.

Адриан галантно смел с табурета при столе куль деревянных гребешков для чарования «от выпадения волос».

— Садись! Устала, поди, с этим чудищем… с эдаким чудом, — исправился он, заметив уползание вверх уже и левой девичьей брови.

Девица послушалась, поставив руки с прилипшим котом перед собою на столешницу. Адриан дернул узел платка.

— Просьба есть, Мирофанушка. Сдюжишь?

Аппетит Митрофана покинул. Маг всмотрелся в чудище, заметил и смолу, но поглядел на Адриана вопросительно — точно этого надо спасать? Хозяин кивнул — надо, брат, сам понимаешь. Тогда Митрофан присмотрелся к девице — ясно, ради такой расстараешься! — и деловито предупредил.

— Будет щекотно — терпите.

Чары в самом деле тронули руки девицы не сильным, но раздражающим зудом. Кот заворочался, оттягивая кожу на ее ладонях, но под ее окликом затих.

Кусая губы, чтобы щекотка не прорвалась глупым хихиканием, девица уперлась глазами в листы на столе. Блоки кода, которого она не слышала, записи продаж и — вдруг среди этого рисункок изумительнейшей чаши. Это дало повод выказать уже не глупость, но большую образованность:

— Вы делаете копию «Святой ладони»?

Адриан вздрогнул и выхватил лист.

«Какой такой святой ладони?» — едва не вырвалось у него, но он успел остановить язык. Странно бы смотрелся купец, не ведающий своего товара, но Адриан в ужасе осмыслил, что девица знает об артефакте побольше него — и это было не к добру. Стало быть, чаша известная!

— Она так зовется? — выручил Митрофан.

Он был всего лишь исполнитель и обладал правом на слепые пятна в сведениях. Его чары плелись и трудились, мало помалу растворяя черную смолу.

— О, может быть, я ошиблась? — девица подняла глаза на Адрина. — Это та чаша, что хранится в императорской сокровищнице. Ее привезли из Элланской земли. Прикосновение к ней яда снимает его вредное вляние, за это ее и прозвали «Святою ладонью». От той поры пошло поверье, что правящий род не падет, пока в нем хранится этот элланский артефакт, отводящий от них неудачу. Я запомнила ее из цветного каталога казны — мне дали полистать его в нашей либерии, — испуганно закончила девица, замечая, как с каждым ее словом все более темнеет Адриан.

Тот мысленно проклял уже и заказчика чаши, и веру людей в «неудачу», и даже себя самого.

Зачем приходившему магу подобная чаша? Кому он ее передаст? Не станет ли конечный заказчик «Святой ладони» уверен, что император отныне лишился родовой защиты?

«Идиоты на мою бедную голову! — похвалил он суеверных, кому еще вчера так вдохновленно втюхивал свою "удачу". — Государю ничего и без чаши не будет, коли охрана не спит… Но ведь кто-то решит, что пути открыты! Адова пропасть, а если они уже переворот наладили? И я — я в нем теперь наследил!»

Застенки казематов стали перед ним как живые. Владелец «Птицы удачи» стал несколько бледен. Влип так влип, хуже девицыного людоеда.

— Да, делаю копию, — выдавил молодец. — Музей известных артефактов думаю открыть. Чтобы и те, кто читать не умеет, без либерии на чудеса столичные могли бы подивиться.

«Это я ловко», — сам же подивился он.

Девица изумилась так, что позабыла даже о щекотке.

— Вы исключительно радеете о людях, — признала она. — Даже если они этого не стоят.

— Не умею иначе, — механически пробормотал Адриан, между тем соображая про себя:

«Так может и те — для музея желают? А мне уже заговор видится!»

Однако же, в музей он сам поверил слабо — не напрасно же ему заказали и чары, да еще такие путанные, чтобы новый владелец не распознал в ней подделку. Митрофан уже теперь к ним приступил — заверил, что такое надо чаровать на серебре еще до отливания формы, тогда точно ничего никто потом не разберет. Оттого и лежал рисунок чаши тут, до сей поры не отправляясь к ювелиру.

«Однако, до исполнения заказа меня, кажется, не тронут? Копии не возбраняются. Музей я отлично придумал. А против закона я чист, — с этой мыслью он обвел глазами все недочарованные часы на столе. — Ну, почти чист — но это дело не для Тайного приказа.»

Перед законом чист — а заказчику все еще нужен. Стало быть, юный купец Адриан Азарис покуда никому в городе не мешает.

Лед, коснувшийся сердца, несколько стаял.

— Только про музей пока не говорите никому, — попросил он девицу. — Удивление в городе сделать хочу.

Покуда заказ в работе — время у него, пожалуй есть. Как-нибудь образуется. С его-то удачей!

— Попробуйте руку отнять, барышня, — бодрый голос Митрофана возвратил к насущному. — Кажется, везде смолу убрал.

Стол теперь был забросан ошметками дерна. Девичья рука подвинулась сначала осторожно, но кожу больше не тянуло и барышня легко подняла вверх чистые ладони.

— Свободны! — едва не хлопнула ими она. — Спасибо!

Чудище тоже вскочило на лапищи-сваи и тут же цапнуло зубами топленое сало из капусты. Митрофан возмущенно икнул.

— Не беспокойтесь, я его к себе возьму, — девица обвила котяру гибкими руками. — Ему так лучше станет.

«А? Завидуешь?» — вперились в Адриана колкие зеленые глаза.

«Не я ли тебя из землицы-то выгрыз недавно?» — укором ответил ему Адриан.

— В горенке своей поселю… — между тем продолжала девица.

«Теперь уж точно изойдешься весь», — прибавили кошачьи глаза, блаженно щурясь.

— На улицу к злодеям не пущу… — пела защитница.

Глаза распахнулись обратно.

— Отмою, раны мазями вылечу…

Вопрос решился мгновенно. Под мстительный хохот Адриана чудище в секунду сигануло со стола и, скользя на полу по бумагам, забилось под низкую полку.

— Куда ты? — плеснула руками девица. — Не желаешь ко мне? Я бы тебя Воином окрестила.

— Людоед он и есть Людоед! — потешался теперь Адриан. — А не Воин.

Девица не вняла — она снова была на коленях в пыли и тянулась под полку.

— Ну выходи, дружок, чего ж ты?

Дружок отодвинулся в самую стену.

— Эй, брат, — Адриану вдруг опять сделалось не смешно. — Не думай у меня остаться! Я тебя кормить не обещал.

Кот зевнул.

«Сам прокормлюсь, больно надо», — перевел эту весть Адриан.

— Здесь и крысы огромные ходят! — пригрозил он тогда.

Утешась этим окончательно, туша под полкой свалилась на бок и стала вылизывать лапу. Митрофан подвинул к себе подзабытый обед и, не будучи теперь уверен в сохранности еды, стал энергически его приканчивать.

— Сам шляться выйдешь, тогда и закроюсь, — постановил чудищу Адриан. — Сдался ты мне.

Две точки под полкой блеснули зеленым. Что-то задумчивое протекало за дикими глазами — будто бы Воин-Людоед нашел в свободолюбивом хозяине лавки кого-то родного по духу и уже без шуток запланировал обосноваться у него.

«Ладно, это мы еще посмотрим», — обещал ему тонкий прищур Адриана, после чего молодец взглянул на жалко скрюченную девицу.

— Оставь, коли он не идет. Я его не обижу.

Чудище хмыкнуло.

Девица вздохнула, и едва справляясь с юбками, встала, отряхнула давно уже грязный подол. Мужам она вдруг поклонилась по-старинному и снова расправила статные плечи.

— Спасибо! Не оставили в беде! — взгляд ее зацепился за горсти часов. — Пора, покуда братья не хватились.

Красавица уже шагнула к выходу, но Адриан еще не высказал всего, что свербило.

— В той сказке, что про «бычка — смоляного бочка», — припомнил он, поднимая глаза к потолку, — звери выручателю подарки обещали.

— Какие подарки? — оторопела девица.

— Не ценные, — поспешно успокоил молодец. — Мед там. Грибы да орехи.

— Что же вам принести? — улыбнулась спасенная дева и даже как-то особенно склонила на бок светлую голову. — У меня цесарка есть. Хромая, но яйца хорошие несет. Желаете, дюжину вам передам?

При поминании цесарки Людоед перестал умываться и высунулся из-под полки, но под обнадеженным взглядом хозяина снова пропал.

— А желаю! — сказал тот застывшей девице. — Только сама приноси.

Девица кивнула и двинулась дальше. Молодец в один прыжок очутился при ней, по-благородному распахивая двери. На этом благородство потеснилось — уж больно долго он держал свои привычки.

— Как звать тебя, красавица? — рука дернулась тронуть хотя бы ее плотный кушак — до медового бочка там все равно не дощиплешь.

Девица шатнулась в торговую залу.

— Все вам надо мной потешаться, Адриан Харитонович, — обиделась она, хотя и без гневливости. — Я уже выросла из лет, когда щипаться можно!

«А по-моему, в самых летах!» — не согласился внутри Адриан.

За девицею хлопнула дверь, и молодец вдруг с той же силою хватил себя по лбу.

«Пропасть! Ну и чучело же я соломенное!»

Это же была Илария!

Блаженная миронова сестрица, которая в виде особенного снисхождения парней «умными животными» величает! Адриан припомнил ее вздохи над Людоедом и сказ про цесарку: она, в самом деле — кому ж еще быть? Но статью как переменилась! И не поспоришь — выросла с тех лет, когда он в последний раз ее видел. Мирона в городе не было — так Адриан к их двору не ходил, не к чему было.

А диковатая Илария вдруг вытянулась, шею завела длиннющую, плечами водит, ресницами тоже умеет…

«И за бочок ее не тронь!» — передразнил Адриан и тряхнул головой, думая обернуться и распечь своего мага за брошенный где ни попадя рисунок чаши. Только облик девицы не ушел из головы, и глаз от закрывшейся двери он не сводил добрую минуту.

Вдова-соседка и винокурня вдруг стали казаться ему не такой уж занятной идеей.

Глава 7. Над реченькой солнышко

В Кошкине, 17 июня, суббота

Редко-редко за последние два года Варваре делалось так беззаботно-легко, как на протяжении двух миновавших седмиц.

Мирона ей случалось видеть только трижды — мельком, идя по двору, — но он приветствовал ее всегда с улыбкой и по батюшке. Позавчера он даже подался вперед, будто что-то желая поведать, но оборвал себя: «После. Зайду к вам.»

Еще не заходил, даже к прачкам больше не спускался с дома на холме, но самое его присутствие в Кошкине давало Варваре странную надежду, что кто-то значимый и ловкий, помнящий ее дочерью большого купца, сумеет помочь ей хотя бы делецким советом.

С этим предчувствием она и нынче, невзирая на июньский неутихающий жар, на усталую спину и отяжелевшие к вечеру руки, то и дело вплетала свой голос в хор прачек. В наклоне над рекой не больно распоешься, но, выпрямясь и бережно крутя чью-то беленую сорочку, она подхватывала простенький напев:

Над реченькой солнышко горело,

Ох, а-ляли-лёли, горело!

Да от жару речка обмелела,

Ох, а-ляли-лёли, обмелела.

Пошла девка воду черпати,

Ох, а-ляли-лёли, черпати,

Да ведром песку загребати,

Ох, а-ляли-лёли, загребати.

Варвара пела, вороша пальцами ног этот самый песок вместе с илом. Пела, расправляя чужое дорогое белье и жгутом бросая его в полную корзину. Пела, севши на мостки боком к берегу, оперевшись руками назад — одну минуту выдохнуть. Только одну — никто не мог бы обвинить ее в лени или попытке уйти от работы.

Закрыла глаза, подставила щеки вечернему солнышку. Нелюбимые веснушки от этого, конечно, сделаются ярче — да у нее давно уже и приличного зеркала нет, чтобы об этом печалиться.

Раным пришел молодец со поля,

Ох, а-ляли-лёли, со поля.

У меня во поле высок терем,

Ох, а-ляли-лёли, высок терем,

Во дворе колодец врыт глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, врыт глубокий,

Ходи ко мне воду начерпати,

Ох, а-ляли-лёли, начерпати!

Рыбаки от Лесной стороны Дивины слушали бабий хор почти без осуждения: искали бы рыбьего клева — не сидели бы напротив портомойни, где молотили воду молодые прачки да мимо ходили туда и сюда корабли. Певуньи разошлись на три голоса, и Варвара легко находила себе место в этой исконной гармонии, но старшая Мартина, спускаясь к воде, вдруг подтолкнула ее локтем.

— Гляди, — кивнула она, — коршун к тебе бока тащит.

Глаза Варвары тотчас распахнулись, шея сама повернулась к тропе, но еще прежде рассмотрения пришельца она успела одернуть свое прыгнувшее сердце и сообразить — о Мироне бы Мартина так не говорила.

Верно: мимо Власия на портомойные мостки ступил Яков Адамович Раваль — последний, самый упертый искатель ее руки и красильни. Каждая круглая пуговица на его кафтане сияла достатком и лоском, стриженая черная бородка тоже выказывала щепетильность долговязого купца в вопросах его облика.

«Принес нечистый!»

«Жених» не являлся давно, и Варвара успела неосторожно забыть, какую тоску этот коршун приносит на краешках крыл. Сегодня, впрочем, ее проняло куда меньше — пусть наседает! Ей до его мечтаний о красильне дела мало — погудит здесь докучливым слепнем и уйдет.

Раваль подобрался и стал прямо над ней, между корзинами. Немного помолчал, потер ладонь о ладонь, будто смущался, и, кашлянув, приторно начал:

— Устала, чай, Варвара Дамиановна?

Варвара промолчала.

— В Гильдию шел — дай, думаю, проведаю зазнобу. Седмицы две тебя не видел — товар из Идинии прибыл, я с ним совсем закрутился.

Едва ли он в всерьез ждал сожаления «зазнобы» о разлуке, но речи в последнее время вел так — с налетом влюбленной умильности. Цену этой страсти знали все, но держал себя ухаживатель как положено. Варвара совсем отвернула веснушки к реке.

— Ходите. Кто вам запретит, — пожала она плечиком, и в выразительной манере снова подхватила общий куплет:

Ступай-ступай молодец да мимо,

Ох, а-ляли-лёли, да мимо,

Твоего двора мне да не нужно,

Ох, а-ляли-лёли, да нужно!

— Так уж и не нужно? — растянул губы коршун Раваль. — Разве хуже нынешнего тебе во дворе моем придется?

Обиды он не выказал, точно девица прогоняла не его. Про себя, однако, подивился — Варвара и прежде была несговорчива, но тона держалась иного, скромнее. Неужто деньгами разжилась и долг вернет раньше срока? Или покровителя какого получила над собой?

Варвара вновь прервала песню с неприязнью.

— Здесь я в неволе только от утра до вечера, — напомнила она, все еще глядя далеко в сторонку. — От вас же и на вздох потом не вырвешься.

Как осмелела! Определенно, кто-то за ее спиной теперь стоит. Краем глаза Раваль поймал пьянчугу-Власия под ивой, примеривая, мог ли тот здесь наследить. Надзорщик прачек не дремал — хмуро глядел на незваного гостя, однако, подходить и гнать не собирался.

«Не он, — решил Раваль. — Но кто успел? Где просочился?»

— Напрасно ты так полагаешь, — с мягкостью склонился он к «зазнобе». — Такой полной воли, какую в моем доме обретешь, ты и при батюшке не знала.

— Только воля эта будет не моя, — догадливо отметила Варвара.

Ее сильный, от природы звонкий голос опять заискрил среди прочих:

Полдень пришел молодец из лесу,

Ох, а-ляли-лёли, из лесу.

У меня во лесе высок терем,

Ох, а-ляли-лёли, высок терем,

Во дворе колодец врыт глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, врыт глубокий,

Ходи ко мне воду начерпати,

Ох, а-ляли-лёли, начерпати!

Раваль послушал переливы не без удовольствия в лице, но, выждав несколько, не постеснялся перебить:

— Отчего же, полагаешь, воля не твоя? Я тебя ничем не обижал.

Варвара даже моргнула — это он-то? Однако, отвечать не снизошла, продолжая:

Ступай-ступай молодец да мимо,

Ох, а-ляли-лёли, да мимо,

Твоего двора мне да не нужно,

Ох, а-ляли-лёли, да нужно!

Раваль не сдался — покачал головой, еще не теряя наружней любезности.

— Льняную фабрику батюшки вашего взял — так то по закону, — прорвалось в нем упрямство дельца. — Дамиан Атреевич все расклады знал, когда грамоты подписывал. Помнил, что по его смерти фабрика мне за долги отойдет.

Варвару будто по сердцу царапнуло — о смерти батюшки завистник говорил, как о своем удачливом расчете.

— А по красильне он такого не писал, — ответно заартачилась она. — Стало быть, и я не пойду против его последней воли. Его красильне вашей не бывать, сколько сюда ни ходите!

Прачки-товарки одобрили ее воспрявшую решимость и запели с еще большей игривостью, каждым словом поддевая «жениха»:

Вечор пришел молодец да с горки,

Ох, а-ляли-лёли, да с горки.

У меня на горке высок терем,

Ох, а-ляли-лёли, высок терем.

— Я и не думаю забрать твоей красильни! — возмутился духом Раваль, точно здесь на него клеветали. — Сколько уже толкую тебе — сама оставайся хозяйкой, вместе станем красить сукно, развернемся…

— Вот и развернитесь, — перебила Варвара и даже пальцем крутанула в воздухе, подсказывая, в какую сторону Равалю нужно развернуться.

Прачки «уговаривали» песенную девицу, продолжая со смешинками коситься на купца:

Во дворе колодец врыт глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, врыт глубокий,

Ходи ко мне воду начерпати,

Ох, а-ляли-лёли, начерпати!

Тот выждал, унимая себя. Крепко щемили гордость ехидные прачки и норовистая не по чину рыжая девица, только будь он скорым на гнев — и половины дел бы не сделал. Разве сами дались ему в руки три ткаческие фабрики и первое в городе кожевенное производство? Разве не пришлось ему повоевать подспудно, чтобы получить пять лучших мест в гостином ряду? Разве торговля шелками идинийскими не требовала научиться подходить ко всякому своим манером?

Призвав опять застенчивый тон жениха, Раваль разыскал что-то за пазухой камзола. Лицо снова засияло простотой и лаской:

— Зачем гонишь меня, ненаглядная? Гневаешься, что с пустыми руками? Так посмотри, какую красу я своим людям в Идинии велел для тебя раздобыть!

В его поднятой руке покачнулась цепочка — серебряная, тонкая, с кулоном-зверем. Раваль неспешно поднес ее так, чтобы странноватая фигурка была Варваре хорошо видна. Видна — но не угадывалась толком.

— Кто это еще? — сквозь небрежение проклюнулось девичье любопытство.

Иные из товарок тоже перестали петь и присмотрелись — что на сей раз? Часто стали идинийские диковины сюда захаживать! Да и Раваль прежде подарки попроще носил, не из драгоценного металла.

— Слон! — довольно пустился в пояснения жених. — Зверь идинийский. Нос у него — что рука, когда вверх поднят — благодать притягивает. Возьми, радость моя, и скоро жди свое счастье!

Варвара вспыхнула, припомнив, как прятала под блузой на груди кольцо «королевича», нынче заброшенное в дальнюю шкатулку. Нет уж, довольно прождала — из-за того, кажется, и верный путь свой упустила. Она даже подвинулась вправо, подальше от идинийского «счастья».

— Не нужно мне, Яков Адамович. Сами носите.

Раваль опять заманчиво качнул цепочкой, ловя серебром длинные вечерние лучи.

— Разве тебе счастья не хочется?

— Хочется, — не стала отрицать Варвара. — Но как-нибудь сама с ним повстречаюсь.

Песня прачек все еще взмывала над рекой: девица с ведрами из их истории, наконец, обрела свою судьбу — сердце ее дрогнуло, сдаваясь парню с горки.

Ступай молодец да во свой терем,

Ох, а-ляли-лёли, во свой терем.

Я возьму поутру возьму коромысло,

Ох, а-ляли-лёли, коромысло,

Поднимусь на гору на высоку,

Ох, а-ляли-лёли, на высоку,

Отыщу колодец твой глубокий,

Ох, а-ляли-лёли, твой глубокий.

— Не нужно мне слона вашего, — повторила Варвара, отстранясь плечами от упертого купца.

Мартина не удержалась, жалея девицу — разогнулась над рекой и обратилась Равалю задиристо:

— Рано ты пришел, Яков Адамыч! Видишь, у девки полдень еще!

«Жених» сей же час подхватил с весельем:

— Так я попозже зайду?

Мартина энергично покачала головой:

— Нешто не понимаешь? Ты как не явишься — все у нее полдень будет!

— Когда ж вечер? — удивился Раваль, делано разводя руками.

— А когда с горки кто придет — тогда и вечер! — едва не хором ответили прачки. — Поминай, как звали! Знаешь, дальше как дальше?

Начерплю воды полны ведра,

Ох, а-ляли-лёли, полны ведра,

Сама во твоем дворе останусь,

Ох, а-ляли-лёли, останусь!

Они едва не похватались за бока, довольные удачным оборотом, и сам Раваль приподнял губу, как будто признавая над собой удачную остроту. Однако, под их смех он наклонился к Варваре сказал через зубы негромко:

— Это я сам посмотрю, когда вечер назначить. Думаешь, я долго такое терпеть стану?

Ласки он «зазнобе» больше не выказывал. Варвара заметила этот переход, не сулящий ей доброго, но поднялась и потянулась равнодушно.

— Пока что вас и отказом не проймешь, Яков Адамыч, — она повела затекшими лопатками и подоткнула косу под платок.

Пора было в воду — еще три тонких сорочки сегодня осталось. Раваль глядел, как девица легко берет одну из кучи на мостках — неторопливо, даже вызывающе, не опасаясь прогневить его неуважением.

Кто же за нею теперь? Неужто Галит молодой, с Идинии вернувшийся, забыть успел, как она его разок уже отворотила? Мог, пожалуй — Галиты упертые, а других перемен в варварином кругу как будто не было. Раваль пожевал губу — угадал или нет, только держать себя придется так, будто ему каждый чих в городе ведом.

Он подшагнул, чтобы не дать ей спуститься с мостков.

— Передай своему молодцу с горы, чтобы не совался, если не хочет себе в терем красного петуха. Я еще малость похожу к тебе, «зазноба», ради юности твоей, но если упрямиться будешь — я по-другому своего могу добиться.

Он с довольством разглядел, что Варвара все-таки вздрогнула. То-то!

— В твоей красильне только и ценного, что старые отвары, — продолжил он жарко и тихо, — да хранишь их не ты, а твои мастера. До сих пор они упрямились, но я еще всерьез за них не брался.

Варвара покачнулась на мостках. Мастера! В самом деле, она привыкла полагать, что без ее согласия с красильней ни Раваль, ни Галиты ничего сделать не могут, оттого и наседают на нее. Если разумно посмотреть — в их настойчивости еще было много честного — они с ней как с купчихой решали дела, даром что она от их честности голову в плечи вжимала. Ни один пока окольно не пошел — прямиком к ее работникам, которых она защитить-то не сможет.

— Людей моих не трожьте, — сказала она и сама расслышала, как жалко зазвучал теперь голос.

Не таким она пела минуту назад — забыла, с кем дело имеет! Слепнем сочла — только рано из коршунов хищных разжаловала! Этот проблеск прежней беспомощности Раваль мигом разобрал и прибавил сильнее, с усмешкой:

— Чем ты мне будешь грозить? Я еще добром хочу с тобой договориться. Запомни, Варвара-дикарка — рецепты мои будут! — Он схватил девичью правую кисть и приложил идинийского слона к ее холодной от воды ладони. — Так что? Берешь знак от меня?

— Не беру! — одернула руку Варвара и одним шагом ступила с мостков.

Раваль ожег ее черными глазами — «Ну так не плачься потом!» — и обернулся к прачкам.

— Эй, говоруньи! — он поднял высоко цепочку. — Кто возьмет пустячок на удачу? От Варвары она нынче отвернулась.

Прачки выпрямились и переглянулись, не вдруг осознавая, как следует им это понять.

— А дай-ка его мне, Яков Адамыч! — озорливо крикнули от тропки, что поднималась на хозяйский двор.

Варвара встрепенулась на знакомый голос — с холма спускалась ее верная Леда, завершившая труды в пекарне Галитов. Встрепенулась — но не обрадовалась ее странному вмешательству. Сердце кольнуло, предчувствуя какую-то напасть.

— Тебе? — удивился Раваль, узнавая кухарку «зазнобы».

На чьей же она стороне? Неужто станет Варвару склонять с ним смириться? Леда, несмотря на грузность, к мосткам подлетела легко и со смехом.

— Мне ничья удача не лишняя! — заявила она и почти выхватила талисман из его рук. — Я ее из любого заморья приму!

Раваль повертел новый расклад в голове так и эдак. Варвара за его спиной перестала показательно стирать и шепотом воскликнула:

— Ледушка! Не нужно!

Та убрала идинийскую удачу себе за ворот, взмокший насквозь от пекарного жара.

— Нужно, — твердо сказала она, но и благодарить Раваля не стала. — Идешь, цаплица?

Варвара посмотрела на руку с сорочкой и оглянулась на ворох, в котором оставалось еще две. Хотела что-то сказать, но ее опередила Мартина:

— Иди, — пожалела она, скосясь на лютого девицыного «жениха». — Достираю твое и на двор отнесу.

Позади усмехнулась Беата: вот оно как! Ей — до обморока тут колотись, а Варвара у всех — точно сахарная.

— Не много ли чести? — спросила она.

Цепочку взять и сама уже думала — разве плох такой ухаживатель, как Яков Адамович? Только не успела — удача из-под носа уплыла, и Раваль теперь еще крепче с Варварой связался — глядит, прищурясь, на ее кухарку. Мартина отвечала красавице тихо:

— Всем ладная ты девка, Беата, но жалости в тебе как будто нет. Ступай Варвара, — по-матерински повторила беззащитной молодой купчихе, — другой раз и ты мне подсобишь.

— Спасибо, — Варвара бросила сорочку на теплые доски и поднялась к своей Леде.

Много что хотела сказать — вырвать цепочку, забросить хоть бы и в воду, новым щукам на ужин, но удержалась. Кухарка ее в дом взяла как дочь — Варваре ли теперь ее учить? После тихо попросит — и не при нем. Вместо спора она только обняла свою добрую, малость упрямую Леду.

— Идем, — подхватила она усталый мягкий локоть, пахнущий купеческими пирогами, и двинулась тропой к другому берегу — на их Лесную сторону попасть можно было, лишь пройдя через Галитов мост над Горюшкой, и уже с Торговой стороны — большим корабельным мостом над самой Дивиной.

Раваль еще осмысливал произошедшее, когда поймал мрачный взгляд надзорщика Власия.

— Долго будете трудниц моих развлекать? Удалилась уже ваша «радость»!

Яков Адамович вернул ему оскал — глядите, очнулся, когда уже самая жертва бежала!

— Здрав бывай, почтенный надзорщик! — бросил он и ушел низкой тропой вдоль дивинского берега в ином направлении.

Этот Власий — тугодум. Такой не защитит свою прачку, с ним и бодаться — голоса жаль. Пусть похрабрится перед курами. Зато «молодцам с горки», прытким братьям, к которым деньги рекою текут, давно пора удачливые хоботы немного прищемить.

За его спиной прачки отправили песню по кругу, но Раваль уже без злости покивал: так даже лучше — для Галитов ее начало станет вещим.

Над реченькой солнышко горело,

Ох, а-ляли-лёли, горело,

Да от жару речка обмелела,

Ох, а-ляли-лёли, обмелела!

Глава 8. Хозяева красилен

В Кошкине 17 июня, суббота

С Ледой у Варвары случилась первая в жизни размолвка.

Вечером девица умоляла славную кухарку сегодня же вернуться и отдать Равалю подарок, в крайнем случае — бросить на его широкий двор через забор.

— Нельзя нам брать у него и гроша, — взывала она нежно, но настойчиво. — И перед памятью батюшки совестно, и люди тотчас Тихону Платоновичу донесут, будто я против него замышляю!

То, что о принятом даре люди донесут и молодому Мирону, девица тоже помнила, и это предчувствие грызло сильнее всего. Леде, впрочем, в этом признаться не решилась, и та спорила жарко, разливая на столе свекольный суп.

— Пусть их доносят! Тихон Платоныч не больно-то щедрый.

— Разве ты мне Раваля готова сосватать? — изумлялась Варвара.

Она ломала хлеб, стараясь не ронять ни крошки, но пальцы после стирки плохо слушались. Здоровый Фома, сын Леды, должен был вот-вот явиться со своей службы у местного кузнеца, и обе женщины старались встретить его уже накрытым ужином — к вечеру умаивались все, но меха раздувать оставалось самым тяжелым.

В этом доме с одной комнатой и тесными сенями Варвара скоро уразумела, чем достается любая монета. Не раз она в стыде думала, что для хозяев будет лучше, если приживалка перестанет нос от щедрых предложений воротить. Нынче ее снова проняло — не к этому ли подводила Леда, взяв сама за девицу подарок?

— Что ты! — сердечно возмутилась та. — Не пара он тебе. Да, видно, королевич задержался.

Варвара даже не сразу нашлась — неужто Леда еще без притворства лелеет ту давнюю сказку? В свое время девица пожалела кухарку — не рассказала, что та ошиблась про колечко, зато подтолкнула с позором прогнать настоящего жениха, так нужного Кириносам в то время. О том, что перстень сделан в Кошкине, «прозорливица»-Леда так и не ведала — однако же, три тяжких года минуло, она должна была забыть свой «вещий сон»!

— А может и нет его, Ледушка? — попробовала вразумить Варвара, но та, вынимая три деревянных ложки из горшка на печи, рассердилась:

— Ждать обещала — а как говоришь! Королевич — не парень тебе деревенский, не может все бросить и ястребом к деве лететь. Думаю, испытывает он тебя. Или враги на него наседают, ему от тебя и подспорье какое-то нужно — а ты даже удачи заморской принять не велишь!

Варвара так и села с мякишем в руке на лавку.

— Брать у Раваля слона — чтобы ко мне королевич скорее явился?

Тут уже промолчала и Леда — обиделась!

Фома их так и застал в тишине удивленно. Суп расхлебали почти без единого слова, и на душе Варвары стало скверно.

Леда без всякий корысти взяла под свой кров сироту Дамиана, когда та без дома осталась. Ни взглядом не попрекнула, даже когда Варвара и работу не брала, только в углу за занавеской днями плакала. Хозяйка кормила ее и заботилась, точно о дочери — разве вправе приживалка нынче глупость доброй женщине пенять?

«Как и язык повернулся заспорить! — казнилась Варвара. — Видно, не всю гордыню еще выжала с чужим бельем на портомойне.»

Только чуяло сердце — пусть и стыдно здесь Леду обидеть, но соглашаться с ней никак нельзя. Даже жди еще девица королевича — тем более не следовало бы Раваля за нос водить: то гнать, то дары принимать. Не выйдет из этого «удачи», ох, не выйдет!

После ужина Леда еще с обидой глянула на тихую смятенную Варвару и без слов повесила цепочку со слоном на гвоздик при дверях, точно приглашая заморское счастье к их дому.

Утром, выходя к колодцу за водой, Варвара молча сняла ненавистный подарок и бросила снаружи, на косую завалинку под окнами избы. Понадеялась, что слон сползет в траву и затеряется — а то и гуси мимохожие склюют. Однако, цепочка нашла себе годный сучок, уцепилась да так и осталась лежать на виду.

«Пропади ты в чьем-нибудь кармане!» — отвернулась Варвара и пошла с коромыслом на улицу.

Утро бессовестно сияло, высушивая серебро росы и заставляя забыть о тревогах. Окраина Лесной стороны давно приступила к заботам — Леда в избе молча стряпала, Фома подновлял себе лапти, тощие городские коровы под рожок убрели на луга, куры заполонили дворы, а младшие хозяйки устремлялись посудачить при источниках воды.

Колодец был вырыт по улице вверх, в закутке под ветвями ольхи. Варвара почти полюбила туда приходить, привыкая к простому девичьему быту. Поначалу коромысло ей даваться не желало — обращаться с ним оказалось отдельным искусством. Первые дни до двора добиралась промокшая, расплескав половину воды на подол. Нынче — подладилась и обрела тот самый плавный шаг, который так ценили в местных девушках. Что ж — для купеческой дочери это смешно, но не стыдно. Батюшка бы честный труд не осудил.

От дворика Леды ближе было спускаться к реке, но возвращаться с полными ведрами пришлось бы уже в горку — с колодцем выходило все наоборот. Набрав воды и приколодезных девичьих пустословий, Варвара двинулась назад уже почти легко, как будто с малых лет носила коромысло.

День был воскресный — и ни пекарня, ни портомойня сегодня не ждали к себе. Девица брела босиком по траве, загрубелыми стопами трогала землю, а легким разумом взлетая ввысь — она позволила себе мечтать, что нынче посветлу вырвет минуту перечитать что-то из книг, спасенных от продажи. Только прежде нужно с Ледой примириться — вчерашняя ссора и утренняя осторожная надутость уже показалась пустой. Только бы та не очень огорчилась, обнаружив слона под окном — если упрямо повесит обратно, то говорить с нею станет еще тяжелей.

Варвара беспокоилась напрасно — кулон еще лежал на проклятом сучке. Только она все равно едва не выронила ведра на тропу — на завалинке рядом с подарком Раваля ее дожидался Мирон.

«Видел!» — враз побледнела она.

Про слона вчерашнего ему наверняка тотчас же донесли — и едва ли потрудились уточнить, что подношение взяла кухарка, а не девица. Теперь он убедился в слухах сам. Прогонит с портомойни? Не страшно — черная работа в Кошкине отыщется. По-настоящему больно, если Мирон теперь станет ее презирать.

— Здравствуйте, Варвара Дамиановна, — поднялся он живо.

Как будто не зол? Только и Раваль вчера таким же добрым другом подступался — закончил прищуром с угрозами. Варвара вплыла на куцый двор за низким ивовым плетнем, до гостя не дошла четыре шага.

— Здравствуйте.

Мирон посмотрел на ее коромысло, на мерный плеск воды в двух ведрах и спросил осторожно:

— Торопитесь? Я на два слова хотел.

Девица молча присела, с натренированной ловкостью поставила ношу на траву и положила коромысла поверх ведер. Выпрямилась, невольным движением оправила грубую темную юбку. Где и на ком нынче тот дворянский наряд, в котором она жениха прогоняла? Глаза не желали смотреть нынче гостю в лицо — цеплялись за идинийское серебро позади на завалинке.

— Не тороплюсь.

— Я о делах желал поговорить, если удобно, — молодец даже с неловкостью замялся. — О вашей красильне. О новой.

Варвара все-таки взглянула на него, безмолвно переспрашивая — о новой? Не о Равале с проклятым кулоном? Не мог же Мирон рядом с собою слона не приметить!

— Извольте, — ответила она, давя в себе порыв откашляться от неуверенного сипа.

Мирон поймал ее тревожный взгляд и мало что зубами на себя не скрипнул. Эк она пугается! Еще бы — истерзали сироту беседы о красильнях! То негодяй Раваль, то брат уж слишком рьяно наседают. Давят ей на плечи оба, как эти два ведра на коромысле. Мирон принудил себя не застревать раздумием на отражении неба в воде, а поднять глаза обратно с ведер на девицу.

Говорить о делах он умел — но не с нею. С такой уж слишком просто управить любой договор, обещав ей одного только покоя. Только для чего ему эта победа?

Деньги Мирона мало манили, хотя он и умел их добывать. Получить даром постройку лишь потому, что он в силе? В зеркало совестно станет глядеть. Доказывать, кто в городе больше? Со дня обручения миру иному пыжиться в этом сделалось тоскливо и смешно. Он и живет здесь точно не по-настоящему — только день за днем совершает привычное, пока оттуда не позовут.

Мирон помолчал и выложил все прямотой, которую не оценил бы Тихон:

— Мы с братом думаем купить у вас тот дом, который ваш батюшка под новую красильню выстроил.

Варвара глянула чуть удивленно.

— Купить этот дом? А зачем?

Дума затмила девичье чело — опять у нее, нищей, что-то есть, что среди воротил имеет цену! И какова же эта цена — как теперь выяснить? Мирона не спросишь — ему только выгоднее снизить ее до грошей. Однако, отвечал он с видом самым простодушным:

— Новое дело там развернем, для которого я и в Идинию ходил.

Вздох зависти тронул Варварину грудь — как у Галитов это легко! Им и так полгорода принадлежит, а они знай новые прожекты разворачивают! И не боятся на ошибке прогореть. Сама Варвара только думала порой ночами, что надо бы самой к своей красильне подступиться — но дальше этого шагов не совершала.

— С шелком? — спросила она, перебирая в уме давнюю беседу.

Не столько знать хотела, сколько в попытках осмыслить время тянула, но выиграла его совсем немного — Мирон отвечал, не кружа.

— С шелком. Станки там поставим. Здание хорошее и к арендованной красильне близко.

Он уже нарочно бросал ей подсказки — «Заметь, как нам нужен твой дом, поупорствуй! На хорошей цене сговоримся, и я Тихону честно скажу, что иначе не вышло!»

Варвара не могла расслышать этой мудрости, покуда мысль ее скакала от красильни на слона. Мирон его определенно рассмотрел, но отчего-то не выказывал ни гнева, ни презрения. Даже вопроса не задал! Не прячет ли он месть в своем подходе? Дом ли желает купить — или подвох закопал?

— Что по цене предложите? — она взяла себя за локти и все-таки тихонько кашлянула. Голос как будто стал тверже.

Гость ее качнулся на носках сапог, руки сложил за спиной. По-деловому, без трепета, назвал свою ставку, надеясь на торг. Варвара молчала, чувствуя босыми пальцами прохладу утренней земли. Деньги ей предложили большие, но она и приблизительно не понимала, занизил ли цену купец и насколько.

— Я не тороплю вас, — не выдержал Мирон ее внимательного взгляда. — Можете не нынче отвечать.

Давно он извелся вопросом — что же с нею тогда было, когда она за него не пошла? Брат его верил в пустую девичью строптивость, но щучий обручник тогда же и сам начудил, так что за странностью Варвары видел больше. Может, и ее попутал бес? Вышвырнул из разума, одной ошибкой заставил себя погубить. Общее это у них, прочим неясное.

Свербило рассмотреть, замечает ли сама Варвара эту общность. Последние дни она при встрече то страшится, то улыбается и вдумчиво глядит — кто ж разберет, что у девицы на уме? Чувствует ли, что Мирон ей желает добра, даже перед братом ее выгораживает, — или уже готова конкуренту дело передать?

Вчера Беата, вешая белье, нарочно дождалась Мирона и невзначай уведомила, что «Яков Адамыч нынче приходил, королевишне нашей аж на серебряного слона расщедрился — теперь тот будет в ее дом удачу ворожить». Выходило, что хозяйка красильни подарок взяла, но утро теперь показало иное: кулон болтался на завалинке, и по нему толпой ходили муравьи. Мирон с удовольствием вывел, что если Варвара дар и приняла, то не собственной волей.

— Я вас оставлю подумать, — добавил он как сумел милосердно. — В другой раз за ответом приду.

Варвара неосознанно кивнула, больше своим мыслям, чем ему — «Верно, чего ему здесь оставаться. Не чай же со мной, как у батюшки, кушать.»

Она опять поймала взглядом ненавистного слона. Ох, Ледушка, благие твои намерения! В который ты раз удружила, хотя как никто желаешь «цаплице» добра! Теперь девица снова останется с думами про сложное, запутанная коршунами.

Продать ли пустой дом? За сколько? Цоколь каменный, верх деревянный — ценность невеликая — даже в аренду пока не просили. Так, может быть, урвать с него хоть клок, пока весь не прогнил? На деньги, что Мирон означил, много можно Леде подсобить, избу поправить. Если с разумными тратами жить, то и с портомойни надолго уйти.

Только сердце тревожно вцепилось — батюшка кредиты брал, чтобы это здание отстроить! И она его нынче отдаст, чтобы еще несколько лет прожить без умственной заботы, как бывало? А что же после?

— Мирон Платонович! — вдруг звонко удержала она гостя, уже готового проститься с ней до времени. — Если спрошу, правду ответите?

— Правду? — моргнул купец, привыкший, что партнеры знают правила и полной истины друг от друга не ждут. — Для вас попробую.

Коршуном он не смотрел, и Варвара решилась:

— А вы бы что на моем месте сделали?

Мирон поднял брови — вот так вопрос! В тупик привела: лгать ей — ох как не хочется!

— Я бы? — переспросил с натугой. — Что я... Я — другое.

Варвара уловила в его тоне что-то, позволившее выглянуть надежде. Молодца она когда-то крепко оскорбила, только он ее будто бы простил. Мирон — бывалый купец, и он — лучшее нее, милосерднее! Стало быть, он ей подскажет верный путь — не бросит «цаплю» на вязком болоте!

— А все же? — Варвара даже подшагнула осторожно.

— Я…

Мирон смотрел на рыжеватые ресницы. Огонь, заплясавший под ними, в который раз напомнил тот день, когда она к батюшке кинулась «Не отдавай за Мирона!» — только в этот раз вместо обиды вынудил его произнести:

— Я бы ни за что не соглашался, Варвара Дамиановна. Вовсе не продал бы дом. Свою бы красильню там сделал.

— Свою? — изумилась Варвара.

Такого совета она не ждала.

— Как ваш батюшка мечтал, — еще тверже добавил Мирон. — Мастера у вас есть, здание — тоже.

— Старая красильня — в аренде, — напомнила девица. — Разве вы предлагаете наш договор с Тихоном Платоновичем разорвать?

Мирон сглотнул — ох, Тихон его не похвалит! — но обуздать себя уже не смог.

— Ту под арендой оставьте — а в новом доме откройте другую. Люди-то ваши свободные. Они охотно к вам перейдут.

«Ко мне?..»

Руки Варвары поймали хвостик косы и принялись нервозно тереть волосинки. Свою красильню! Одна, без мудрого батюшки, без мужского плеча? Ей и двадцати еще нет — простой жизни не знает, а уж предприятие затеять в оборотистом делецком Кошкине! Здесь только высунься — щелкнут клювом и не подавятся! В прачках спокойнее. Покичилась в юности — да место свое пора знать.

— Я и свидетельства купеческого не выправляла, — припомнила она, из-под опущенного лба поглядывая на Мирона.

Ждала, что тот усмехнется, осудит за трусость, еще и с пониманием на брошенный кулон кивнет — вестимо, мол, иные вы имеете в уме прожекты. Однако молодой купец всерьез оторопел:

— Как же вы подать с дохода от аренды платите?

— Подать? — переспросила девица. — Я вовсе такой не плачу.

— И к вам по этому вопросу не ходили?

Варвара неловко пожала плечами — «как будто не заявлялся никто».

Однако, удивление Мирона стало вдруг ей запоздало понятным. После потери батюшки она предавалась печали и не сообразила, что вне состава купеческой Гильдии не имеет права и владеть красильней, даже если управляет не сама. Как же вышло, что до сей поры гильдейцы ее не тревожили? В первое время могли сироту пожалеть, но дальше — закон для всех общий!

Мирон свел брови, думая о том же. Нужно будет с Тихоном поговорить — его рука определенно здесь мерещится.

— Значит, в любой день ко мне придут, пошлину спрашивать? — от этой хмурости Варвара взволновалась, быстрее теребя кончик рыжей косы. Где она пошлину теперь возьмет? Все на кредиты Равалю уходит.

— Едва ли, но… — Мирон еще раздумывал и говорил с расстановкой. — Продажа недвижимости может нынче привлечь их внимание.

«Что я несу? — стучался к нему внутренний Мирон. — Ясно, что никто к ней не придет, если два года не ходили! Я же о здании под шелковую фабрику мечтал? Зачем я ее отговариваю??»

— Вы полагаете, правильнее дом пока не продавать? — переспросила Варвара.

В голос ее пыталась пробиться деловитость дочери купца.

— Я вовсе не хотел давить своим расчетом, — проговорил Мирон, точно трезвея, но глазами так и жег: «Не соглашайтесь!»

— Отчего же давить, — отвечала Варвара. — Вы человек знающий, и я сама спросила ваш взгляд на лучшее распоряжение таким имуществом. Теперь приму ваши слова для размышления.

— Стало быть, не решили еще? — спросил Мирон, со странной радостью приняв ее сомнения. — Я брату так и передам, что вы упрямитесь?

Девица отпустила свою косу: «Упрямлюсь? Я? Пожалуй, не без этого.»

Ну и пусть, что босая и с ведрами! Пусть — прачка, а не гильдии купчиха. Однако, оба Галита пока что ей «вы» говорят, а Мирон и вовсе без издевки советует делом заняться. Может, и не вечно ей порты стирать? Может, есть, над чем думать с красильней?

— За предложение его благодарю, — кивнула Варвара со взявшимся откуда-то достоинством, точно не побликивал на солнечной завалинке компрометирующий идинийский слон, — но заключение нужно составить без спешки.

— Буду ждать, — сказал Мирон и прибавил с торопливостью: — ответа вашего.

— В контору к вам на будущей седмице загляну.

Варвара пригнулась, вздела коромысло и пошла ко крыльцу, глубоко подминая траву под ногами. Качались ведра, застыло плечо от тяжелой дуги, шевелился низ юбки, каждый шаг открывая босую ступню. Мирон не мог отвести глаз и стал вдруг вглядываться в каждое движение, точно впервые видел, как девица носит воду.

Если в колышущемся за прозрачной пеленою мире и осталось что-то настоящее — оно сгустилось в облике Варвары.

Глава 9. Сердца и бесы

В Кошкине, 23 июня, пятница

Пустой ночной базар на площади всегда откликался в Тихоне странно.

Днем это была его вотчина — не по принадлежности, но по неугомонному духу. До заката здесь билось первое сердце Кошкина — шумный всеохватный торг, звенящий голосами и монетами. Второе сердце разгоняло кровь на пристани с примкнувшими к ней длинными складами.

Тихон Галит, такой же кипучий, иногда находил себя третьим маленьким, но важным сердцем города — сейчас, когда порт и базар заснули, это чувство горело особенно ярко.

Портовые склады его и задержали допоздна — подошла большая партия некрашеного кашемира. Ее ждали несколько месяцев, еще полдня груженый корабль томился до ночного развода моста над Дивиной, лишь после этого смог достичь пристани. Тихон сам ринулся принимать, проверять и устраивать на хранение тонкую легкую пряжу. Работали во тьме, под несколькими чародейскими светильниками, зато уже завтра часть нежных сероватых пасм приказчик переправит на варварину красильню.

«Вернее, уже сегодня», — предвкушающе поправил себя Тихон, шагая домой через ночной замеревший базар.

Его безлюдность отдавалась и покоем, и тревогой. Это сердце теперь едва билось, чтобы к утру набрать сил и вернуться к привычному кругу, но тишина была не полной — даже теперь здесь тихо ворочалась жизнь.

На краю зрения мелькали крысы, подбирая огрызки дневного торгового пира. Из-под иных столов сочился храп — июньской ночью кустари из дальних деревень не тратились на поиски ночлега. От столба, к которому привязывали бесноватого, неслись глухие звуки чавканья и сипа.

Из-за него Тихон и пошел через базар — поблизости должна была найтись и Ксения.

Статус купеческой жены не отменил ее долга следить за отцом. Право ходить ночами по городу она вымолила у мужа с самого начала, прорвавшись сквозь его разумные сомнения. С рождением сына охранять батюшку стало сложнее, и Ксения нашла себе за мелкую монету сменщика, старого соседа с Лесной стороны. Однако доверять ему сумела не вполне и, когда младенец был спокоен, оставляла свое счастье няньке и шла извечною дорогой на базар, ждать приступа ярости беса.

Тихона вдруг потянуло издали рассмотреть жену, в безмолвии понять, что рождает его беспричинную злобность. Нынче он был утешен удачливым делом и не находил в себе гнева на Ксению, один только стыд за себя. Слепому видно, как она старается! Еще и Мирон масла в огонь подлил — гляди, мол, какая смелая умница!

Только Тихон видел одну ее жалкую робость. Без толку ища за ней вину, купец подобрался к маленькой площади посередине базара. Здесь раздражение клюнуло раньше, чем он увидел жену — ему хватило даже ее голоса.

— Вот, батюшка. Ешьте все, я еще принесу, — звучало с беспременной лаской.

Тонкий голос царапнул Тихона как ногтем по стеклу — невыносимо и без видимых причин. Из темноты пустого пряничного ряда он отыскал глазами столб, жену и Мычуна.

По-видимому, тот сегодня был покоен — не перегрыз даже веревки поперек себя, а так и сидел с ней на земле, скрестив длинные голые ноги. Щель его рта исторгала бессмыслицу, более присталую щенку, чем человеку. Ксения присела рядом, в полуметре, и подавала ему треть рыбного пирога, оставшегося от купеческого ужина.

«Мы с одержимым с одного стола едим? — примерился Тихон к скользнувшему в нем неприятию. — Нет, не то — это мне все равно.»

Выходило, что гневил его собственно нежный и тихий говор жены.

Что она ему, в сущности, сделала? Или — чего не доделала? Тихон пробовал вспомнить, что он когда-то ожидал от супружницы и почему так долго ходил бобылем.

Послушания? Этого у Ксении было в достатке, на половину Кошкина хватит. Стати женской? Прибранной она гляделась даже ничего. Хозяйку ловкую искал? Вот она, хозяйка — не только дом при ней сыт, но нищий у столбе пихает в рот подсохшую корку.

— Кухарка у нас хороша, — Ксения осторожно гладила его по пыльной расцарапанной руке. — Если вам рыбное нравится, я другой раз уху принесу.

Рядом валялся кузовок с пролитыми щами — как видно, бесноватый принял кушанье не сразу. Тихон в темноте мог рассмотреть только его фигуру, без лица, но был уверен — Мычун даже теперь имеет дикий взгляд и не узнает своей дочери.

«А ведь он тесть мне», — купец передернул плечами.

За батюшку ли ее он так злобится? Как будто нет — родство его не занимало.

— Хотите, завтра с Платошей мимо пройду? — продолжала с заботою Ксения. — Тронуть не дам, вы простите, но — внука посмотрите.

Говорить с бесноватым было не полезнее, чем со стеной — он жевал, роняя слюну, и слова не достигали разума, спеленутого чем-то посторонним. Ксения и не ждала ответа, привычно заполняя голосом пространство между собой и батюшкой. Тихон видел — так ей проще, чем кормить человека в молчании, как бессловесную тварь.

— А Платоша здоров, слава Богу, — будто здоровому рассказывала она новости, обняв руками юбку на коленях. — Мне кажется, на Тихона Платоновича, мужа моего, лбом и носом похож.

То, как она произносила его имя, тронуло Тихона новым стыдом. Отчего не может он любить ее, как надлежит? Уж она-то его «убоится» достаточно.

— Ходить начнет — его к наукам приобщать возьмутся, — продолжала Ксения с крошечной гордостью. — Станет как его батюшка — большой человек, и с сердцем.

Тихон коротко вдохнул, ноги едва не рванулись уйти. Сердце его она вспоминает! А он стоит в тени и выяснить пытается, откуда в нем столько задавленной свирепости на эту горлицу, венчанную ему честную жену. Он и сына не мог из-за нее как должно полюбить, только со сдержанным довольством принял появление наследника.

— С сердцем? — вдруг точно вторил ему мужской голос.

Тихон даже вздрогнул — на миг показалось, очнулся Мычун. Однако тот еще грыз рыбник, не поднимая головы. Ксения же обернулась — тогда и наблюдатель рассмотрел, что на безопасном расстоянии от грязного столба остановилась новая фигура.

— Такое уж и широкое сердце у мужа вашего, Ксения Спиридоновна?

Пришлый говорил с уверенной насмешкой. Ксения поднялась и чуть вытянула шею вперед, пытаясь его распознать.

— Пошире многих, — сказала она.

— Отчего тогда вы ночью по базару одна одинешенька ходите? Даже охранителя к вам не приставил.

Теперь сапог Тихона дернулся уже вперед — сам он может быть зол, но чужаков от жены быстро отвадит. Однако, шага так и не завершил — узнал внезапно голос пришлого.

«Раваль!» — изумился безмолвно.

Любопытство срезало его порыв. Раваль тоже замер поодаль, вне досягаемости Мычуна, но всем прямым видом во тьме говорил, что явился сюда не случайно.

— Меня не трогают, — вернула ему Ксения не столь уверенно.

Рядом с нею сидел отец, но смотрелась она беззащитною птицею против голодного коршуна. Тот переступил длинными ногами.

— Вы не бойтесь, я и сам к вам не приближусь, — в голосе Раваля можно было разобрать улыбку, но это лишь добавило Тихону мрачных предчувствий.

Он вторично изготовился выйти и загородить жену, но вновь его сдержало желание расслышать больше. Плечо прислонилось к столбу, который держал козырек над столом.

— Тогда тихой ночи вам, Яков Адамович, — потщилась распрощаться Ксения.

Узнала Раваля — тот по делам красилен к ним заходил.

— Да, нынче она тихая, — кивнул тот. — Батюшка ваш даже гулять не пошел. Трапезу, погляжу, принимать изволит.

Ксения не отвечала, молча взирая во тьму. Раваль и без поддержки находил тему для беседы:

— Что Тихон Платонович? Все в трудах?

Его участие звучало лживо, но промолчать жене купца не позволило сознание того, что всякое слово она отныне говорит не только за себя, но и за весь род Галитов. Однако, отозвалась она сколько можно суше:

— Хлопочет.

Холодный прием ничуть не отрезвил Раваля.

— В вас помощницу себе верную имеет?

— Какая из меня ему помощница, — вырвалось у Ксении.

Тихон дернул губой недовольно — начала жена еще за здравие, но быстро попалась на удочку слов.

— Напрасно вы себя не цените, — Раваль отметил этот клев нотой искренней радости. — Могли бы и подойти к нему с советом. Скажем, как больше дохода из варвариной красильни выжать.

— И как же?

Любопытства в ее тоне не было, но и соскользнуть с темы она не сумела. Мычун у ее ног раздирал зубами белое тесто, и ломоть рыбьей мякоти упал на его скрещенные щиколотки. Никто и моргнуть не успел, как по ним черной тенью шмыгнула крыса и скрылась с добычей в калачных рядах. Ксения с опозданием дрогнула, но батюшка ее не почтил инцидент даже взглядом. Раваль тоже продолжал разливаться.

— Вы арифметике учены?

Несложно было угадать, что вся наука Ксении была в ее руках, а не в солидных книгах, но речи он строил так, будто она поймет и согласится с очевидным:

— Нынче они сколько часов красят? Десять, кажется? Прибавить им еще час — они не переломятся, а вам выгоды сколько выходит? Правильно, сразу десять процентов прибавится. В год сколько? Где-нибудь сто тысяч золотых, я полагаю. Ловко?

Обескураженная цифрами, в которых мало что уразумела, Ксения только и смогла, что отмахнуться:

— Куда ж им, бедным, еще час? И без того вздохнуть им нечем.

Раваль огорченно поцокал.

— Эдак вы порядочной купчихой никогда не станете. Вам о мужниной выгоде думать пристало, а не об удобстве людей.

«Вот он куда! — Тихон в тени даже несколько подуспокоился. — Надеется, что я мастеров доконаю и они разбегутся. Уже и место им, поди, приготовил.»

Ксения причины не разобрала, но отзывалась разумно:

— У Тихона Платоновича голова своя, он меня и слушать не станет.

— Как же это — не станет? — заудивлялся Раваль. — Неужто вы никакой женской хитрости не знаете? С какой стороны к мужу подойти, в какой час да с какою манерой. Помилуйте, мне ли жену учить, как ей от мужа своего добиться?

— Не своего, а вашего, — хмуро поправила Ксения.

— Нашего, — тихо уточнил Раваль, подняв значительно палец.

Бесноватый тотчас подскочил. Равнодушный к перебежкам базарных крыс, он вдруг взбеленился на это легкое движение и ринулся к коршуну-купцу, только веревка поперек худого живота удержала его в двух метрах от столба. Тело сегодня он чувствовал лучше, и боль сейчас же остудила пыл. Бесноватый промычал что-то грозное и снова осел, принявшись хлопать руками по земле в поисках оброненного ужина. Нашел — и сунул в рот вместе с песком и грязью. Раваль, дернувшийся было от внезапности, снова сделался собран и прям, только отряхнул невидимую пыль с рукава кафтана.

— Вы бы все-таки постарались, Ксения Спиридоновна, — голос выше обычного тона выдал его еще не успокоившееся волнение. — Подумайте несколько дней, присмотритесь, когда лучше мужа лаской пленить и ему же помочь.

— И думать не возьмусь!

— Как знаете, как знаете, — меланхолично протянул Раваль, шагнув назад, точно сдаваясь. — Только разве не видите, что без подобного подспорья муж вас не больно-то ценит? Вот и батюшку вашего не навещает, никакой помощи ему не оказывает.

Тихон сжал кулаки — все, бес проклятый, про его небрежение к Ксении знает! А ведь со стороны жена в почете живет, всему дому хозяйка! Свои люди, что ли, у коршуна в галитовом дворе? Да еще какие востроглазые!

— С батюшкой я и сама управляюсь, — отвечала тем временем Ксения.

— Нынче управляетесь, ночь тихая, — согласился коршун, снова отступив. — Но может иная случиться — в такую как бы ваш хворый духом батюшка себе не навредил. Мало ли — толкнет он кого, а тот — с ножичком.

— Люди его жалеют, с ответом не лезут, — возразила Ксения и вдруг осознала: — Вы что же, ему угрожаете?

— Город ночами так неспокоен, — уклончиво сказал Раваль. — Кто угодно встретиться может. Сила нечистая гуляет — она не только в вашем батюшке сидит.

Ксения не отвечала — по-видимому, вовсе перестала поспевать за мыслью коршуна. Тот недолго томил:

— Иной раз — вспоминаете? — даже русалки вылезают. Мирон Платонович ими очень пленится, едва не обвенчался с одной.

— Откуда вы знаете? — здесь голос Ксении дрогнул.

Тихон свел брови в тени. Что там еще? Какая русалка?

— Я многое знаю, — заверил Раваль. — Но много молчу. Каково будет городу знать, что Мирон Галит шел с русалкой к алтарю?

— Она не русалка! — шепотом воскликнула Ксения.

— Он-то иначе считал. В уме ли еще деверь ваш? Как в Кошкине сочтут, что думаете?

Теперь паутина Раваля уже ускользала от понимания Тихона. Случилось, что брат едва не женился — по юности был разгильдяй, больше на юбки смотрел, чем о делах семейных пекся. Слава Богу, после Идинии унялся. Однако ж — русалка? Такое Мирон утаил. Плохо, что Раваль раньше дознался, чем Тихон.

— Посмеются в Кошкине на вас, — бросила Ксения коршуну. Если она и пыталась выказать небрежность — дрожь в голосе раскрыла все яснее слов.

— Так уж и посмеются? А если та девица выступит? Расскажет, что Мирон Галит ее нечистой силой величал, и потащил венчаться в храм, как христианку.

Тихон прикусил губу — что за девица? Неужто парамонова племянница? Хуже всего, что Ксения не возразила — стало быть, около правды шныряет Раваль, даже если по-своему все оборачивает.

«Еще и народ здесь», — Тихон огляделся в темноте. Мимо никто не ходил, бесноватый жевал свою корку, но под столами храпели в два или три голоса приезжие торговцы. Точно ли спят? Слухи о сумасшествии младшего Галита ох как не к месту!

Раваль, впрочем, не стал сорить подробностями — Ксения, как видно, его и так поняла, но слов не нашла для ответа, только придвинулась к батюшке.

— Уж потрудитесь мой совет обдумать и Тихона Платоновича, человека дельного, склоните ваше мнение принять, — досказал он, и голосе расслышалась усмешка. — Вам кругом одна польза — и муж по-иному посмотрит, и батюшка целее останется.

На этом коршун вовсе развернулся и шагнул в проход между калачных рядов, спугнув оттуда еще одну черную крысу. Ксения стояла, и Тихон видел даже во тьме, как заходили ее плечи и грудь от тяжкого дыхания. Она расслышимо сглотнула, и ее маленькая ладонь легла на плечо одержимого.

— Не бойтесь, батюшка, — утешила она того, кто не разобрал в разговоре ни слова. — Я постараюсь. Все сделаю, чтобы он вас не обидел.

Тихон бушевал, в нем безмолвно зашевелилось что-то почти столь же бесовское, как внутри уродливого тестя. С Мироном он еще поговорит: не сдюжил последствия своих промашек разгрести — так шел бы с повинной к старшему брату! Не напрасно Тихон себя сердцем предприимчивого Кошкина находит — не даст себя потеснить.

И какова жена! Что Мирон пел о ней — «смелая»? Как же! Издали видно, как рука на плече бесноватого трясется.

«Еще бы не гневиться на такую! Нюхом я чуял ее заячье нутро. Даже поспорить с Равалем толком не сумела!»

Уцепившись за видимый грех, Тихон, наконец, нащупал нить, которой так доискивался: не нужна ему была усердная послушливость! Он желал себе пару под стать — решительную, резвую, согласную с ним разумом, а не из страха, сияющую так, чтобы прочие от зависти локти изгрызли! Искал, поджидал — и вдруг как обухом на миг сразило это «милосердие», одной ошибкой повязало с противоположностью. Всеми силами Тихон старался показать Ксению перед другими такой, как самому мечталось — оттого и власть над двором жене полную выдал, никогда прилюдно с ней не пререкался. Только себя не обманешь — лишила его Ксения надежды однажды достойную в дом привести.

Теперь она и на предательство пойти готова — разве не прав он, что тона ее масляного не выносит? Славно, что нынче сам заговорщикам не показался — на Раваля управу и после найдет. Пусть им пока мнится, что Тихону Галиту их планы невдомек — занятно будет наблюдать, как малодушная жена с испуганным лицом попробробует к нему теперь подластиться.

Глава 10. Кошкинские хищники

В Кошкине, 24 июня, суббота

Адриан опустил в лавке завесы и уже не ждал сегодня покупателей, так что удар снаружи привел его к некоторой бледности.

Заказ на «Святую ладонь» он исполнял добросовестно — серебро и камни для этой чаши уже отправились к ювелиру, — но осознание, что он стал частью крупной и непредсказуемой аферы, лишало его многих часов сна. Однако, отказаться от заказа нынче, будучи уже осведомленным о подделке, почти наверняка означало подписать себе фатальный приговор. Иногда приходила мысль самому добраться до Приказа и все выложить, но оплата… оплата решала вопрос.

«И руки у них длинные», — не мог не думать Адриан.

Не раз ему мерещились и тени, провожающие каждый его выход в город. Молодец не был ни охотником, ни воином, чтобы с уверенностью утверждать о слежке, но двор Приказа на всякий случай обходил десятою дорогой — пусть соглядатаям не кажется, будто он вознамерился сдаться закону. Если что заподозрят — не станут жалеть!

Именно это опять застучало в его голове, когда дверь лавки дрогнула вторично. В следующий миг молодец постиг, что бьют не рукой — и подозрительно низко.

«Адово отродье!» — плюнул он облегченно и распахнул наружу створу.

Кот Людоед как раз намеревался третий раз ударить по дереву головой небольшой курицы, погибшей в цвете юных лет в его зубах. Прежде, чем Адриан успел преградить ему путь, добытчик скользнул между сапог и скрылся за прилавком. Торопился он больше обычного. По полу остался тонкий кровавый следок.

— С дуба рухнул? — обернулся на него Адриан. — Я с артефактами по краю хожу ради того, чтобы меня из-за тебя за курицу соседскую судили?

Выселить Людоеда он так и не смог.

В памятный день своего появления чудище не вылезало из-под полки, и молодцу пришлось оставить его до утра. Летя из дома в лавку на рассвете, он опасался найти ее как после разбойного набега, но Людоед удивил — мирно завтракал крысой посреди торговой залы. Если считать по хвостам, то жертва была уже третья. Адриан не мог не признать, что польза от страшилища имеется. Днем кот пропал, но вечером пробрался в лавку вместе с последним покупателем, и выбора молодцу снова не дал — сам под полкой остался.

На третий день Людоед заявился со свежею раной на ухе. Хозяин лавки глядел, как он вылизывает ее в солнечном пятне, и снова вывел между ним и собою подспудную общность — оба выгрызали себе место в иерархии города, мало считаясь с ценой.

— Живи уже, чудище, — без надобности разрешил Адриан подселенцу. — Только покупщиков мне не пугай.

Кот вернул ему зеленью глаз: «Как пойдет».

От первобытного огня в его очах все еще делалось тревожно. Адриана утешало только то, что ночью Людоеда рядом не было — нахождение терема доброго молодца зверь еще не разведал. Наверное.

Однако же, курица — это было вновинку.

Адриан обошел прилавок и остановился над котом.

— Крыс тебе мало, обжора? Или всех уже в округе истребил?

Людоед не опустился до ответа, но уставился в сторону входа. Молодец тотчас успел нахмуриться — погоня за ним, что ли? — когда притворенная дверь зашуршала опять. Рука сама собой легла на нож за кушаком.

— К вам можно? — прощебетали от двери тихонько.

Такая «погоня» пришлась Адриану куда как по сердцу. Рука упала с ножа, улыбка разрослась даже без спросу:

— Илария Платоновна! Входи, конечно.

Летний кошкинский вечер впустил в «Птицу удачи» двух комаров и одну девицу с круглой корзинкой больших бледно-бурых яиц. Разогретая кошкинским жаром, светлая, в ситцевой блузе с узором, Илария как будто осияла и лавку, отразившись на стеклах витрин. В сумеречном свете опущенных штор старательно прикрыла дверь и мелко подошла:

— Вот. Обещала.

Свою ношу на прилавок она поставила не без некоторого смущения — странно гляделась корзина яиц в этой сказочной черно-серебряной зале. Не оставляла ее и мысль, что приятель брата, выручивший их с бедным котом, быть может, вовсе пошутил насчет подарка, а она всерьез собирала у хромой цесарки в день по яйцу для составления дюжины.

Адриан теперь разулыбался так, что девица стала на тон розовей.

«Точно — шутил!» — убедилась она, и вдруг обрадованно встретила глазами повод стушевать неловкость.

— Вы его не выставили! — быстро указала на ободранный хвост, тянущийся по полу из-за прилавка.

— Как бы я мог! — картинно возмутился Адриан.

«Поди такого выстави!»

Кот молча пододвинулся к нему — возможно, перспектива попасть в фавориты этой барышни, то есть оказаться отмытым, обмазанным от ран и запертым в тереме, все еще рождала нервный тик в его диком зеленом глазу.

Адриан в свой черед подобной роли вовсе не противился. Даже напротив — он живо перебрал в уме, какой беседой задержать девицу рядом. В конце концов, не ради же омлета он выклянчивал подарок!

— Как здоровье почтенной цесарки? — справился он с участливым лицом, невзначай берясь за корзину вблизи иларьиной руки. — Кажется, она была хромая?

Юная пришелица купилась в тот же миг, даже ладошку забыла отодвинуть.

— С этим уже ничего не поделать, — подхватила она. — Я ее такой и нашла под мостом. Даже маги лечить не взялись — было поздно.

Адриан вообразил консилиум трех чародеев-лекарей во дворе Галитов над пострадавшей цесаркой.

— Цену набивали? — возмутился он вслух, очень стараясь удержать в лице сочувствие. Рука меж тем подвинулась чуть ближе.

— Едва ли, — вздохнула Илария. — Я им три по золотые луны предлагала — все без толку.

«Три золотые! — закатил глаза внутренний Адриан. — Братья ее что, совсем рехнулись?»

Вслух однако, продолжил чутко вспоминать всех тех, о ком трепетало девицыно сердце.

— А тигр? Он ее не обижает?

Разил он верно — весь вид гостьи исполнился давней печали.

— Где бы ему! Он и не гуляет никогда. Тихон даже ночью выпускать не дозволяет.

«А, не совсем еще рехнулись.»

— Хищником считают? — вслух возмутился Адриан, и утешающая длань подползла к самому девичьему мизинцу.

Здесь он прогадал — словом задел живее нужного.

— Рыжик не хищник! — воскликнула девица, к досаде молодца всплеснув ладонями и не вернув их больше на корзину. — Он меня знает и слушает!

По ее взлетевшему голосу можно было прочесть, что печаль об ущемлении питомца — давняя, но все еще болит. Детали посыпались на Адриана зерном.

Он выяснил, что Рыжик в самом деле вел себя с Иларией тихо, точно домашний отъевшийся кот. Бытие тигра в городе было бескручинным, но, надо признать, — и безрадостным. Он тянул свою сытую жизнь в широком вольере, не умея ни бегать стрелой, ни охотиться. Спасенный от гибели, волю он видел только два раза, когда Тихон сдался и позволил сестре позвать мага, чтобы в куполе его надежных чар выгулять Рыжика по пустому ночному двору.

Вторая прогулка закончилась тем, что под влиянием проснувшейся натуры тигр влез на старую яблоню и там застрял до рассвета. Спускаться не умел, ветви целились ему в глаза, а вмешательство мага вызывало в нем такое неприятие, что он орал на всю Вознесенскую сторону. Сбежался весь галитов люд, соседи тоже рвались подивиться, но их не впустили. Насилу управив с магом повторное спасение тигра в суровой ладийской земле, Тихон отрезал: «Довольно».

Однако, Илария была не так проста — и тут добилась послабления. Рыжику отстроили новый вольер, охвативший три кривые груши, «чтобы малыш мог сам наловчиться». В новом доме тот и правда наловчился — деревья перестали быть для него сложностью, но к этому времени «малыш» сделался так велик, что брат остался на своем — «лапы его вне вольера не будет». Пусть и неловкий охотник, но тигр оставался тигром и ничьей руки, кроме иларьиной, над собой не признавал. Юная хозяйка лично кормила его, даже честно сама убирала в вольере.

Ксения, как раз тогда переселившаяся к ним, боялась Рыжика не меньше прочих, но ради дружбы с новой младшей сестрицей стала носить ему через прутья воды на рассвете. Илария любила долго дремать по утрам, так что сумела оценить эту заботу и с невесткой сошлась куда легче самого бушующего Тихона.

Хищник в сравнении с братом тоже казался ей образцом миролюбия.

— Рыжик меня даже играючи не пробовал куснуть! — с гордостью закончила она.

Адриан сглотнул от впечатления — заподозрил, что если бы тигр попробовал, то у него наверняка бы получилось, и девица выглядела бы теперь не краше Людоеда в шрамах.

— Смелая ты, — признал он, вытирая из воображения хищную красную пасть.

По-видимому, Людоед отчаянность девицы тоже оценил. Его одобрение сейчас же проявилось в том, что на ногу хозяина лавки упала куриная туша.

«Сдурел?» — безмолвно скосился вниз Адриан.

Кот взирал на него с усталой терпеливостью наставника:

«Ради тебя же старался, безрукий! Держи! Своей кошке отдай.»

Адриан припомнил его торопливость при входе и изумился догадкой, что Людоед в самом деле отследил приближение Иларии — курицу добыл неспроста и даже загодя сел так, чтобы Илария не видела добычи. Мужская солидарность к молодцу, лишенному когтей, оказалась коту не чужда. Однако, молодец неблагодарно сбросил курицу с ноги: «И без тебя найду, что деве подарить!»

— Так и сидит за прутьями в неволе? — обернулся он снова к Иларии, вычерчивая крайнюю печаль в проникновенном взгляде.

Корзину он убрал с прилавка на табурет — держаться за нее уже не было смысла.

— Так и сидит, — вздохнула гостья. — Тихон за город страшится.

Печаль девицы близилась уже к той мере, когда до слез оставалось полслова. Другой бы молодец корил себя, что снова ошибся с выбором темы — однако, на этот раз Адриан был готов. Пришла минута его торжества, и он улыбнулся лукаво:

— Есть у меня одна вещица — как раз, чтобы вашему с Рыжиком горю помочь.

Рука ловкача скользнула под освобожденный прилавок и вернулась, являя свету два предмета — широкое обручье и пряжку для накидки. Оба были из серебра, но непарными — обручье широкое, все в завитках и с малахитовыми вставками, пряжка же была исполнена по образцу простершей крылья горлицы. Илария еще взволнованно дышала после причета о терниях тигриной жизни, но вперед подалась с любопытством. Адриан в охотку добавил интриги.

— Я специализируюсь на привлечении удачи, только для каждого она своя, не так ли? — тянул он. — Гляди — эти артефакты нарочно для вас зачарованы! Через них вам с Рыжиком радость придет. Пряжку прикрепи к его ошейнику, обручье же носи на собственной руке. Если твой безобидный котенок проявит характер — приложи один к другому, и пряжка поразит его незримой молнией.

Интерес Иларии сменился изумленным гневом, который, оказалось, шел ей не меньше улыбки.

— Молнией? Рыжика?? — не поверила она и даже отступила на полшага.

Обманулась, кажется, в добросердечии молодца! Адриану пришлось тотчас перестроить вид с победного на оскорбленный.

— Я же не велю тебе тотчас же его применять! — заметил он сварливо. — У меня совсем другое на уме! Покажи его братьям — пусть убедятся, что на зверя есть управа. Весьма возможно, отменят жестокий запрет на прогулки!

Илария вскинула бровки:

— И я смогу с ним выходить?

— Прямо по городу я бы, пожалуй, не рискнул, — уточнил Адриан с некоторой поспешностью. — Потому как для воздействия чарами его еще нужно догнать. Однако, пару кругов по двору ты сможешь выторговать у суровых братьев.

Илария придвинулась опять, рассматривая артефакты на ладони молодца. Веяло от них теперь надеждой и заботой, но и опасность исключать было нельзя. Она подняла глаза в самые очи молодца, допытывать честного ответа:

— Сильно его клюнет эта молния?

Адриан отвечал веско и значительно.

— Сильно. На крупного зверя рассчитана. Может и до смерти пронять — так что просто так не проверяй.

— До смерти? — ужаснулась Илария. — Он после молнии не выживет?

— Не поручусь, — подтвердил молодец и тут же улыбнулся снова: — Но мы же берем это только за средство, чтобы вам разрешили гулять по двору?

— Верно, — она оглядела обручье в раздумьи, но рук не тянула. — Просто так, на самый крайний случай.

— Который не наступит, потому что твой умница-Рыжик не опаснее кота, — азартно подытожил Адриан.

С этим словом он покосился к ногам, где Людоед оскорбленно грыз голову курице.

— Коты котам, впрочем, рознь, — добавил он.

Илария задумчиво сомкнула губы, являя еще один образец безупречной эмоции, достойный мрамора — или хотя бы полотна.

— Сколько вы просите за это чудо?

— Илария Платоновна! — вознегодовал хозяин лавки, очнувшись от немого созерцания. — Ты ли не другу моему сестра? Это подарок!

И шустрая рука застегнула браслет поверх светлого ситца блузы.

— Я не могу, — порозовела девица.

— Да отчего же! Разве Мирон не поймет, что я ради его семьи стараюсь? За кота, небось, меня похвалил?

— Я про котика братьям не сказывала, — пуще покраснела девица.

«Ого! — поразился Адриан. — Да тут с горы летит, как салом смазанное!»

Если о таком невиннейшем событии девица братьям постеснялась рассказать — значит, и в той встрече видит что-то большее. Масть пошла так скоро, что Адриан еще сам не решил, куда ведет свою импровизацию — не то ему хватит зубами посверкать, попетушиться, не то — воспоминание поинтереснее урвать. Вопрос о винокурне все еще висел в уме слегка поблекшим, но вовсе отрекаться от мечты и связывать себя другою клятвой молодец пока всерьез не собирался.

Однако, едва он изволил поздравить себя, как Илария вдруг каменной скалой уперлась с платой — брать столь полезные предметы в подарок она отказалась. Через три минуты ухищрений Адриан признал, что галитов характер в ней не переспорить и согласился взять какую-то смешную горсть монет. Лишь после этого Илария, еще смущенная, заправила обручье под рукав и спрятала пряжку в кармашек. Кот грыз под ногами добычу, нарочно мстительно хрустя — по-видимому, намекал, что перед его даром девица бы не устояла и не стала бы совать за него плату с такой показной независимостью.

Зато проводить ее до двора Адриан навязался уже без всякого сопротивления, даже не пришлось налегать на аргумент, что им попутно. Предвкушая прогулку, он запер лавку на один маленький замок, но с Людоедом внутри был за охрану спокоен.

Беспокойство свалилось уже по пути.

Они едва ступили на Галитов мост через Горюшку, когда Адриан первый раз за сегодня отметил позади высокую мужскую тень. Человек не приближался и не отставал, и молодцу пришлось признать, что повод для ускорения шага еще недостаточен, только тревога снова бросила его ладонь на нож.

«Это из-за чаши? Вид больно обтрепанный… Или из-за курицы проклятой? Чума побери Людоеда!»

Илария летела, в летних сумерках не замечая его хмурости, и вскоре Адриан обнаружил себя глубоко посвященным в вопросы ухода за тиграми. Сам он уже не возражал бы вести такого прямо сейчас на длинной и очень свободной цепи. Трижды молодец оглядывался с осторожностью уже на Вознесенской стороне, и за последним разом не обнаружил преследователя. Чуть успокоился, но растревоженный ум потерял остроту и совершенно не извлек для себя пользы из прощания с девицей у ее ворот.

— Спасибо, Адриан Харитонович, — кивнула та за чугунной решеткой и устремилась между яблонь к своим ненаглядным вольерам.

«Вот пропасть, — рассердился тот. — Ничего, найду под каким поводом к Мирону заглянуть.»

Обнадежив сам себя подобным образом, молодец медлительно побрел по улице и повернул за старую березу к своему двору.

Тень поджидала его у калитки.

Адриан споткнулся, но прятаться опоздал — ожидавший живо ринулся навстречу. Молодец схватился за свой нож и выставил вперед, по чести, мало им владея. Фигура сбавила азарт мгновенно.

— Эй, вы чего, Адриан Харитоныч! — испуганно воскликнула она.

Это отрезвило и Адриана.

— Кто ты?

— Антипа, кузнец. Да имени вы моего не знаете. Месяц назад я у вас колечко на удачу покупал.

— Ах, это, — молодец опустил нож и встал свободнее, как подобает владельцу широко известной лавки. — И чего? Не привалила?

— По первости даже здорово шло, заказов прибыло.

— Стало быть, работает? — сам не поверил продавец удачи.

— Ага, — сказал кузнец. — Только вчера у меня изба сгорела.

«Вот здрасьте», — моргнул Адриан.

— Живы все? — уточнил он, примеряясь с масштабу претензий.

— Бог миловал, — отозвался пришелец чуть мягче, словно бы тронутый этим вопросом.

Получивши эти сведения, молодец сменил защиту на атаку:

— Однако ж, действие кольца не вечное!

Внутри себя он при этом надрывно припоминал, называл ли покупщику срок дозарядки. Кажется, об этом речи не было.

— Сосед мой магию слышит, — обрадовал новой напастью кузнец, — проверял — оно еще заряжено.

«Разбойники!»

— Маг его дозаряжал?

— Как будто.

— А прежде?

— Разок добавил силы, когда я в первый раз ему колечко показал.

— Давно?

— Пожалуй, за седмицу до пожара.

— Ну! — крикнул Адриан с немалым облегчением. — Кто ж чужому магу такие тонкие чары пощупать дает! Он их и поломал.

— Может, и поломал, — кузнец поглядел на простое колечко в ладони. — Только они и прежде не больно усердно работали. Жена чаще лаяться стала.

— На ведьму чары не действуют, — молодец даже руками развел для убедительности.

— Оно понятно. А все ж не подложное ли?

— Да ты что? — пришлось даже возвысить голос. — Меня мошенником честишь?

— Я-то нет, а вот сосед чего-то говорит, что мутное.

«Ясно, — почуял дымок Адриан. — Этим нельзя артефакт оставлять.»

— Вот что, — выпрямился он с достоинством. — Ты меня прилюдно обижаешь, но я тебя не виню. Дома лишился, без портов остался и жена, поди, заела?

Кузнец оглянулся, не заметивши особенной «прилюдности», но на остальное понуро кивнул.

— К теще пока перебрались, жизни с ней нет… — начал он, однако, Адриан прервал его царственным жестом.

— Я свое кольцо возьму назад. Денег — держи, вдвое против потраченного. На новый дом собирай, трудись, а невиновных клеймить прекращай.

Он в самом деле выхватил кольцо и отсыпал монет, оставаясь от макушки до сапог весь благородно-оскорбленным. Глаза погорельца стали круглее — таких щедрот от подозрительного лавочника он не ожидал.

— Ох, спасибо, Адриан Харитоныч!

— Ты еще и заработал на кольце — оно ли не удача? — отметил веско тот.

— Пожалуй, — кузнец зажал монеты в крупном кулаке, отмеченным ожогами не то после пожара, не то от работы с горнилом.

Молодец поежился, представив итог этой встречи, если бы не удалось решить все красноречием.

— Иди, — отпустил он и скользнул за калитку. — Приятелю скажи, чтобы учился прежде, чем артефакты по гиарской методе подделками звать.

— Скажу! — пролепетал ему в спину громила-кузнец.

Адриан не помнил, как поднялся на крыльцо, ворвался в дом, захлопнул дверь и выдохнул протяжно, все еще сжимая нож в руке. Кошкинские хищники его пока что не достали.

Однако, слухи о бездействии его «удачи» родились невозможно рано — он еще не обзавелся капиталом для винокурни. Теперь придется напрячь ловкость и доказать всему городу, что от зачарованных им безделушек имеется толк. Нужен кто-то, чья судьба перевернулась к лучшему после покупки артефакта.

Впрочем, подойдет и кто-то, обошедшийся для перемен без чар, но готовый ко взаимной выгоде сказать, что удачу поймал через молодца. Лицо это должно быть неглупым и сговорчивым. Адриан перебрал в уме несколько знакомцев — и улыбнулся в полутьме сеней.

Время навестить Мелиту Никоновну, бывшую миронову «невесту».

Глава 11. Заботливые братья

В Кошкине 24 июня, суббота

Тропка к воде вела пологая, утоптанная многими ногами, а у кромки реки открывалась песочная проплешина с новенькими узкими мостками. Те были еще совсем светлыми — только столбики слегка замшели под водой. Тихон встал поодаль, в полосе деревьев, чтобы прыткая от проходящих кораблей волна не тронула его сапог.

— Подход к воде я им улучшил, — рассказывал он брату, кивая на свежие доски. — И все равно — потеря времени большая.

— Что ж им, бегать быстрее прикажешь? — улыбнулся Мирон за плечом.

Мостки служили для полоскания изделий дамиановой красильни, откуда братья Галиты вышли минуту назад. Тихон был сегодня деятелен вдвое — притащил Мирона ревизировать окраску кашемира, познакомил его с мастерами и показал пустой соседний дом, который думали забрать под фабрику для шелка. Завершив смотрины, Тихон отпустил только приказчика, а брата повел изучить прилегающий берег.

— Зачем бегать? Думаю воду наверх подводить.

Он сошел с тропы правее и в несколько шагов забрался на пригорок. К реке тот примыкал обрывом, над пустотой нависли спутанные корни. Тихон посмотрел оттуда на воду — интересно, приличная там глубина? Сразу ли встанет подъемное колесо или придется выкапывать яму?

— Водовзвод ради одной маленькой красильни? — переспросил Мирон.

За Тихоном на взгорок он не пошел — с кочки, где он замер, наискось влево через широкую водную гладь различалась их портомойня. И глаза, и ум она занимала сильнее.

— Пока маленькой, — Тихон всматривался под ноги в изломы берега. — Завтра инженера приведу, пускай посмотрит. Вода и шелку пригодится, и старую красильню позже расширим.

— Она пока варварина, — напомнил Мирон.

Отсюда ему были плохо различимы сами прачки, так что Варвару он даже через усилие не высмотрел. Однако — и глаз не отвел. Странно было сознавать, что владелица красильни где-то там полоскает белье, покуда арендаторы решают ее будущность.

Замечание младшего брата Тихон почтил усмешкой.

— То-то, что «пока», — сказал негромко, не заботясь, разберет ли тот его предречение.

Суета дней ярмарки, большие поставки кашемира и переговоры о новом имперском заказе завертели Галитов так, что до сих пор Мирон не выявил подходящий минуты и не поведал Тихону о разговоре с «упрямицей». Знал — если такое между делом сообщить, то брат думать не станет, а ринется тотчас к портомойне и на Варвару насядет по-своему. Нынче же кажется, момент случился подходящий — ушей сторонних нет, глава семейных предприятий предался благодушным мечтам, а прачки сейчас далеко — враз в гневе не дотянешься.

— Я был у Варвары на днях, — начал Мирон с осторожностью. — Она пока не сообщила, готова ли продать нам новый дом.

Тихон уже вскинул голову вверх на красильню, примеривая расстояние — от реки метров сорок, если по прямой. Водовзводная конструкция станет недешево, зато сгодится сразу на весь производственный двор. Нынче там лишь одна постройка под управлением Галитов — но в этом Тихон видел только временную трудность.

— Много предлагал? — уточнил он, не оглянувшись.

— Довольно, — уклонился Мирон.

Его глаза внимательно и тщетно высматривали рыжую косу на дальних мостках портомойни.

— Зря ей показал, что домик ценный, — Тихон вдохновенно мерял свой берег шагами. — Ну да ничего, я сам возьмусь. Так и полагал, что лучше мне с Варварой говорить — тебя она не боится.

«Всех она боится», — с горечью припомнил Мирон, и, вдруг решившись, окликнул:

— Тихон! А как работает красильня, если ее владелица и в гильдии не числится?

Тот остановился и снова сощурился на стену красильни вверху.

— Отчего же не числится? Второй гильдии купчиха, девица Варвара Дамиановна Киринос изволит мне красильню внаем отдавать.

— Второй гильдии? — Мирон даже отвернулся от далекой портомойни. — Как же она об этом не знает?

Наконец и Тихон посмотрел на собеседника со своего пригорка.

— А для чего ей? — приподнялись его светлые усы. — Я за нее прошение в гильдию подал, свидетельство получил и у себя храню надежно. К чему прачке бумажками голову морочить? Заболит, чай, от непривычки.

— Но подати! — не мог понять Мирон. — Она же ничего не платит!

— И подати я сам плачу. Даже сборы гильдейские — сам за нее отчисляю. Все сверх того, что ей за аренду идет. Ей одна выгода выходит и хлопот никаких.

— В гильдии от тебя подати и сбор принимают? — Мирон в растерянности хмурился. — Почему? Ты, кажется, Варваре не приказчик.

— Я ей поверенный. Имею грамоту на управление всеми делами Варвары Киринос.

— Она тебе такую подписала?

— Среди прочих бумаг по аренде, — подтвердил с довольством Тихон, — она и не заметила.

Мирон стал подбирать слова, но так ничего и не высказал. Его взгляд и многозначное молчание обидно уязвили Тихона.

— Презирать меня начнешь? — угадал он, кривя губы. — Так я о ней же пекся! Не предъяви я в гильдии доверенность — предприятию назначили бы опекуна, почти наверняка Раваля! Вот тогда бы Варвара с красильнею быстро простилась.

Мирон еще смотрел на брата так, будто знал его до последней черты и вместе с тем — видел впервые.

— Стало быть, ты можешь любую из ее красилен самому себе продать? — негромко спросил, наконец, — И это будет законно?

— Именно что могу! — обвинение разбередило душу Тихона. — Уже два года как могу — однако же, заметь, не продал! Я еще в уме и о такое рук марать не стану. Пусть грамота тихо лежит, а Варвара беспечно рубахи стирает, о цифрах не тревожится. Красильню новую не заберу, пока сама продать мне не дозреет.

Мирон отвел глаза, вновь обернувшись к портомойне.

Варваре в самом деле выгодно, что и расходы, и заботы арендатор принял на себя. Только нельзя было забыть, что она себя купчихой не осознает, оттого лишена всякого стержня. Брат как всегда ловок — все ниточки в его руках, а укорить его будто и не в чем.

Мирон вышел из деревьев на песок и ступил на мостки, оказавшись в окружении воды. Много странного наделала она с ним в последние годы! Нынче отчего-то успокаивает плеском под ногой. Легкая волна родилась от лодочки, шедшей вверх по реке. Парень в ней пыхтел с веслами и любовался девицей впереди себя, перебиравшей в корзине на коленях что-то мелкое — должно быть, везли базарные приобретения домой, в одну из деревенек, льнущих к Дивине. Мирон помолчал, пока они скользили близко, но, проводив глазами, обернулся к Тихону и со внезапным требованием спросил:

— Если она отзовет свой доверенный лист — ты отдашь ей?

Бунташный тон вновь задел Тихона под ребрами — не он ли больше всех радеет о семье?

— Не вздумай ей сказать! — одернул он, и вдруг его сразила новая догадка, смягчая голос, опуская плечи: — Да ты, никак, опять к ней свататься собрался?

— Нет, — очень быстро ответил Мирон водяному простору.

— Брось, — нащупав корень братовых нападок, Тихон значительно развеселился — дело молодое, поправимое. — То-то смотрю, ты на меня из-за нее кидаешься! Чего как подлеток таишься? Не лучшая пара, конечно, но коль уж припекает — я тебе не враг. Бери ее вместе с красильнями — благословлю вас.

Мирон пнул в реку камешек с мостка. Как у Тихона все это просто звучало! Просто — и отчего-то маняще… Одного не учитывал брат — дурного, странного, но непреодолимого.

— Не женюсь я, Тихон. Ни на Варваре, ни на ком другом — даже не подыскивай. В остальном распоряжайся мной, как и привык.

Тихон еще благодушничал — Мирон сам дал ему повод подобраться к другому волновавшему вопросу, не затевая для него отдельный и серьезный разговор. Сойдя со своего пригорка, он оглянулся кратко на тропу и в половину голоса спросил:

— Здесь не русалка ли замешана?

Мирон вздрогнул. На рябь он стал глядеть еще внимательнее — пыл, с которым только что отстаивал Варвару, живо свернулся стыдливым комком. Стало быть, брату про щуку известно! Не слишком удивительно — тот в Кошкине все знает. Дивно другое — что раньше не тряс.

— Да, мне доложили, — подтвердил тот, не уточняя, что весть его достигла лишь вчера. — Потрудись теперь все объяснить, я ждал довольно.

Объяснить! Самому до сих пор не яснее, чем в первые дни! Лучше бы зарыть это в себе и не коверкать словами странное чувство, носимое где-то под сердцем.

— Я не то проклят, не то болен, Тихон. Этого враз не сказать.

— Скажи не враз, но сам. Как было?

Если уж Тихон во что-то вцеплялся — хватки никогда не ослаблял. Мирон поднял глаза на небо.

— Началось, когда мы к Кириносам свататься шли. Через Горюшку лодкой пришлось, там я кольцо уронил. Моргнуть не успел, как его щука проглотила.

Солнце било по зрачкам до белых пятен, но молодец не опускал лица, боясь взглянуть на брата и снова стать маленьким, младшим и глупым.

— Знаю, Адриан смеется надо мной. Ты тоже — смейся, — позволил он, чтобы нежданная усмешка не ударила больнее. — Только с тех пор я будто с чем-то обручен вне мира. Не знаю имени этого проклятия, но мне здесь пусто. Я словно должен быть не здесь.

Тихон догадался не смеяться, но коротко означил свой вердикт:

— Дурман и выдумка.

«Кабы так!..»

— Я с ней три года живу. Если бы выдумкой было — прошло бы давно. А оно только крепнет.

Ум Тихона осматривал такое откровение со всех сторон и находил в нем больше несуразности, чем смысла. Из-за такой ли чепухи Мирон всю жизнь свою ломает? Нет, это — морок, временно. Пройдет.

— Для больного ты куда как резвый, — отметил он, ища, чем доказать раздутость братовой беды.

Мирон пожал плечами.

— Ноги носят меня про привычным делам, — признал он. — Горло произносит нужное и вовремя, требует пищи. Я не чужд и радости, и гневу, но все — не в полную меру, не так, как это было до потери кольца. Сам задумал наладить у нас шелковое дело, порой даже рвусь к этому, но — скоро осекаюсь. Мне будто все равно, сложится или нет. Суетность одна. Оттого и не могу как ты — все силы душевные бросить, выцарапывать выгоду.

— Стало быть, щука тебе важнее нас? — обернул все по-своему брат.

Мирон, наконец, зажмурился и опустил голову, пока июньское светило вовсе не лишило его зрения.

— Ты — важен. Илария — тоже. Жена твоя и сын — мне не чужие.

Он помолчал — странным образом в этот ряд хотелось поставить Варвару, но мысль была еще новой, с ней следовало разобраться самому.

— А дело наше — точно декорация, — продолжил тихо. — С ним складно, только и без него — можно. Дыры в груди оно не заполняет.

Он объяснял по приказанию, нимало не надеясь, что брат, вросший корнями в Кошкин и семейное дело, поймет про пустоту этого мира.

Тихон, впрочем, попытался в меру сил.

— Знаю я твою «дыру», — даже пришло ему на память через толщу лет. — Было со мной, когда отца не стало. Читал над ним псалтырь и думал — зачем нам теперь без него это все? А с ним — зачем было? Ему самому — нужно ли было? Может тоже — привычка бежать… Весь город плакал на его могиле, а через седмицу они тяжбу начали за магазин в гостином. Быстро пришлось мне тогда отряхнуться и показать, что Галитов рано закапывать.

Мирон кивнул благодарно: такие речи — уже много больше, чем он мог надеяться. В этом был Тихон весь — не чужд раздумьям, к жалости склонен порывами — только надолго уходить с пути себе не позволяет. За дело родительское он в ответе, людям работу дает, сестра еще не пристроена — когда о бренности жизни скорбеть?

— Я поначалу сам отряхнуться мечтал, — поделился Мирон чуть охотнее. — До крика доходил, в реку нырял, искал обручницу — сил не было бороться. Только та сторона за неосторожные слова наказывает молча — не отпускает и не забирает. Мелита, парамонова племянница, меня на этом тепленьким взяла. Я и на рыбе бы женился, если бы от этого вернулся в ум, да Ксении спасибо — узнала и венчание остановила. Только я стал замечать — с проклятием я не ослеп, напротив — словно видеть стал точнее. Мне не забыть уже ни привкус тлена во всем зримом, ни близость другой стороны. Я прежде этого не чуял, а нынче как на границе стою — и обратно в дым житейский мне не хочется. Да и к чему?

«К чему??» Трижды Тихон порывался перебить брата, велеть не валять дурака и заняться делами. Силой заставил себя промолчать — Мирон, по чести, не оставляет семейного дела, хотя ведет его в своей отстраненной манере. В Идинию мотался ради шелка — его ли в тунеядстве укорить? Однако, когда тот в своих премудростях скатился до «не хочется», Тихон сорвался — резко и досадливо вернул его к проблемам, куда более насущным, чем «проклятие».

— Так я тебе скажу — к чему! Раваль мечтает полоумным тебя выставить.

Угроза не тронула в лице Мирона ничего — он только плечами пожал.

— Пускай. Прав будет, возможно.

— Пускай? — воскликнул Тихон. — Тебе все философией красивой кажется? Дельцы перестанут тебе доверять! Ты с шелком прожект затеваешь — мне одному прикажешь за тебя его вытаскивать? — он выдохнул, обуздывая норов. — Если Раваль про свадьбу растрещит, Мелита твоя на чью сторону станет?

— Кто ее знает, — отвечал младший брат без огня. — Я ей содержание как хворой выделил и не высовываться приказал. Адриан передавал мою дотацию, пока я по Идинии ходил. Кажется, она не жаловалась, но я по возвращении ее еще не видел.

Тихон дернул ноздрями и задавил в себе горечь усмешки. Что и роптать ему? — все как всегда! Младший брат принес проблем и отстранился, жена скоро под дудку Раваля запляшет, сестра — дитё, одни зверушки на уме, жаль ее даже за правильного человека выдавать, чтобы еще одним плечом обзавестись для дела. Стало быть, снова ему, Тихону Галиту тянуть семью на собственной спине — не разогнуться.

В решение внятных вопросов он нырнул с многолетней сноровкой — это было проще, чем о психической болезни брата рассуждать.

— Парамон давно в столицу съехал, — вслух проговаривал он, — его Раваль уже не втянет. Кого еще заставит говорить? Приятель твой, по правде сказать, мутен, да выгоды прямой для него нет. Настоятель? Не в его духе лезть между купеческих жерновов. Ксения разве что.

— Она нас последняя выдаст, — уверенно сказал с мостков Мирон.

Наивность молодого брата была смешна, но Тихон более не веселился.

— Скоро она себя покажет, — предрек он.

Перед внутренним взором так и стояла жена, лепетавшая своему одержимому батюшке слова зарока, что она ради него пойдет на все. Мирон повернул голову, хотя ослепшие от солнца глаза различали фигуру Тихона только темной глыбой на тропе. Образ усердной, но немилой мужу Ксении в уме молодца проявился напротив — светло.

— Что же, давно пора ей показаться, — заступился он. — Ты ее не знаешь совсем… да и знать не желаешь.

Последнее слетело с языка само, но Тихон разом подобрался и вернул столь же бездумно:

— Поучи меня с женою жить, щучий обручник.

Мирону побелел. Ему почудилось, что брат его ударил — как могут только близкие, в точности по ведомой мозоли. Судорога тронула его лицо, и он, борясь с ней, внятно прошептал.

— Прикажешь мне тоже безгласному ходить, голову в плечи?

Дернулся и Тихон — ответ тоже хлестнул по сочащейся ране.

— Не смей мне ее малодушие ставить в вину.

Мирон сглотнул, но на сей раз не уступил. Кровь прилила к голове, и губы слушались как будто через силу.

— Если не я — кто посмеет? — выбросил он. — Ты ведь не из жалости ее за себя взял и не за душу свою испугался. Ты показать всему Кошкину хотел, что Тихону Галиту никто в городе не указ — он здесь хозяин, делает, что хочет и поперек любого мнения пойдет. Возвысит хоть чумную и всех еще заставит ей кланяться. Власть тебя, Тихон, стала съедать. Свое ты получил, а жалости и не имел никогда — не тешься, что Ксения ее у тебя отняла. Она чуткая, сама это с ясностью видит, оттого еще больше страшится.

Он смолк и тяжело дышал. Тихон тоже сжал губы до белизны. Пыл Мирона схлынул и он запоздало осмыслил — если брат и не разъярится теперь, то отыграется потом на Ксении.

«Помог так помог…» — скрипнули доски под ногой.

Сердце потребовало каятся прямо сейчас, и не только ради невестки — никогда еще между братьями не происходило такой распри. Мирон был младше чуть не на десяток лет и слушался без прекословий, «большак» же рано стал советоваться с ним, возведя в семейном деле до партнера. Что нашло на обоих теперь, какой бес разыгрался? В несколько медленных шагов Мирон сошел на берег и замер против брата.

— Послушай, Тихон, — выжал он из подхрипшего горла, но в этот миг поверх его речей легли чужие голоса.

— Вы тут еще, Тихон Платоныч! — крикнули с тропки.

К закаменевшим братьям спускались двое рабочих красильни — пыхтели, таща на плечах по огромной кадке с тяжелой мокрой крашеной материей. Мирон взглянул на них растерянно — при них теперь не замириться! Тихон же точно кожу сбросил — выпрямился, улыбнулся в светлые усы.

— Полоскать несете? — легко перенял он их вольный говор. — Что, тяжко вам, братцы?

— Тяжеленько, — согласно качнул кадкой парень помоложе. — Сегодня еще ничего, а в дождик прямо наказание скользить.

Тихон отступил, пропуская работников к берегу.

— Малость потерпите — к будущему лету вам воду прямо наверх подведу.

— Спасибо, Тихон Платоныч! — наперебой воспряли мастера, даже шаг их словно бы сделался бойче. — Это хозяйка вас упросила?

— Варвара Дамиановна? — Тихон задумался на миг и вдруг нежданно для Мирона закивал: — Она, конечно. Радеет о вас.

Парни что-то засопели в ее честь, а Тихон с колкой усмешкой взглянул на Мирона.

«Я ли здесь деспот? Или это ты из-за одной девицы мне запрещаешь облегчить им труд?»

Младший топтался на краю тропы — рвался что-то сказать, глазами винился, но при лишних ушах его слова так и растворились на языке. Он только еще раз качнулся, сжал губы и замер. Тихон угадал его метания, но ближе уже не шагнул.

«То-то», — прибавил он одной бровью, живо развернулся и аршинным шагом полетел вверх по тропе.

Глава 12. Контора

В Кошкине 26 июня, понедельник

— Стало быть, отказываетесь продать, Варвара Дамиановна?

Тихон спрашивал не зло, как будто даже с усмешкой, отчего Варваре только хуже делалось — кабы уже не сидела, то ноги бы подогнулись.

— Не гневайтесь, — в который раз ответила она. — Пока не продаю.

— Разве я плохие деньги предлагаю? — Тихон сложил руки на груди, становясь еще солиднее в придачу к важности хозяина конторы. Сам он так и не садился, то застывая, то энергично мельтеша по помещению.

Здесь, в правом крыле фабрики, он вел основные дела, какие требовали камерности или аккуратного воздействия на собеседника преимуществом своей территории. Прочее могло решаться в городе — в гостях и в чайных, на гильдейских ужинах, прямо в порту на складах — словом, где угодно, где деловые люди сталкивались и находили общий интерес. Само собою, что Варвару Тихон в чайную не звал.

— Мало вам? — доспросил он, слегка подаваясь вперед.

Варвара жалась на квадратном деревянном кресле — Тихон будто и уважил ее, усадив, но от этого она только казалась себе еще меньше и растерянней.

К дверям конторы она заявилась сама, в самом приличном из сохранившихся платьев. Почти уверенно спросила у помощника в приемной встречи с Тихоном Платонычем, вошла с осанкой дочери купца — но голос Тихона смахнул половину решимости. Он был негромок и учтив, только Варвара сразу вспомнила, что она прачка этого дельца, а не равная с ним фабрикантка. Одно держало на плаву — расслышала, как по ее приходу Тихон тотчас же услал помощника позвать Мирона. Вот при ком ей станет легче говорить! Однако, время шло, а младший из купцов не появлялся.

— Ваша цена справедливая, — старательно произнесла она, хотя так и не сумела выяснить, во что на самом деле ценится ее строение. — Если надумаю продать — вам первому весточку вышлю.

Усмешка Тихона с усах сделалась шире — «весточку пошлю!» Как девица держится за крохи статуса! На деле куда проще сказать о продаже, идя к сушильному двору мимо конторы. Варвара видела, что все еще жалка, но глаз не опустила. Купец потрогал бороду раздумчивой рукой.

— С арендой, может быть, мы легче сговоримся? Дом вашим останется, как и хотите.

«Вашим!» — с горьким отчаянием повторила мысленно Варвара.

Каким уж там «ее»! — если Тихон Галит хотя бы одною ногой на порог того дома наступит, то с собственностью можно попрощаться — не таков он, чтобы обжитое потом обратно отпустить. Где же Мирон? Он ей отсоветовал с постройкой расставаться — хотя бы взглядом теперь найти его поддержку!

— Пока и в аренду не отдаю, — осторожно сказала девица и неприметно вздохнула, готовясь к новой лавине настойчивых (и куда как логичных!) доводов прожженого купца.

— Использовать желаете? — зашел Тихон мало что не с отеческой мягкостью. — Сами замыслили что?

О, Варвара замыслила! Страшно было и думать, но — думала! Который день не шла из головы рекомендация Мирона собственное дело начинать. Прав он — все у нее есть для этого. Средств мало, зато уже ничего не теряет.

— Быть может, — как смогла уклонилась она.

— Неужто красить желаете? — красноречиво подскочили брови Тихона.

Как ловко он без единого уничижительного слова одним взглядом ее на место возвращает! Тяжко против него, очень тяжко. Где же Мирон?

«Да что я жду с его прихода? — сама себе удивилась Варвара. — Разве он не Галит, разве не на одной с братом стороне?»

Удивилась — только ждать не перестала.

— Быть может, — опять повторила она.

Пусть лучше Тихон посмеется над ее косноязычием, но ловиться на его расспросы ловкие никак нельзя — оплетет суждениями и в тупик поставит.

— Что с первой нашей арендой — тоже свернуть собираетесь? — расспрашивал он, ничуть не проявляя беспокойства.

Он во всем Кошкине был словно дома, не только в этой скромной небольшой конторе с четырьмя креслами, шкафами и столом. Ему помогали не стены — его точно лучше других держала сама местная земля, сама река выносила наверх, к силе и выгоде. От этой же реки Варвара знала только песчаное дно портомойни и ложное кольцо, когда-то вынутое для нее из щуки.

— Этого не говорила, — тщилась она отвечать кратко, чтобы не дать лишних зацепок для купеческих сетей.

— На какие же финансы вы новую покраску развернете?

«Будто я знаю!» — едва не закрыла девица руками лицо.

Наружно она оставалась прямой, держась на остатках достоинства — фамилию еще носила батюшкину, только честью Кириносов и крепилась при нападках коршунов.

— Не могу с вами этого обсуждать, Тихон Платонович, — ответила нежданно для себя самой и даже поднялась из пыточного кресла, делавшего ее в половину ниже стоящего купца. — Если иное не имеете спросить — откланяюсь.

Она была уверена, что Тихон острым взором разглядел в ней все — и сжавшиеся кисти, и легкую дрожь подбородка, и то, как невыносимо тяжело ей перед ним не опускать глаза. Нарочно долго он рассматривал ее, как будто взвешивая, отпускать ли пойманную мышь еще хромать на видимом приволье — или теперь же довести начаток до конца? Ему достаточно и слова, что он, скажем, настаивает на снижении арендной платы — и вся варварина неподчиненность осыплется на пол его конторы шелухой. Если ей станет недоставать на выплаты Равалю — она тотчас продаст нужный Тихону дом и за половину предложенного. Варвара это ведала не хуже.

«Где же Мирон? Додавит меня без него…»

Тихон еще молчал, прошивая хозяйку красильни иглами своих внимательных очей, и в этот миг дверь слева без предупреждающего стука растворилась.

— Ты посылал за мной? — шагнул через нее Мирон.

Варвара обернулась так, словно готова была ухватить его за руку.

Мирон заметил гостью лишь во вторую секунду, и сердце отчего-то прыгнуло в ответ. Чистая, в хорошем платье, она стояла посреди их конторы с упрямым разворотом плеч. Однако, было различимо — держалась юная купчиха из последних сил.

— Не больно ты торопился! — усмехнулся их переглядкам Тихон.

Мирон и правда не спешил на его зов — после речей на берегу братья общались тяжело и только в случае особенной нужды. Младший нарочно потянул с приходом и закончил осмотр деталей будущего шелкового станка в цеху через переднюю напротив — кто же знал, что Тихон звал его из-за Варвары! Как она выдержала эту встречу с ним? Мирон всмотрелся и порадовался, что, во всяком случае, глаза ее не красны и мокрого платка она в руке не мнет.

— Доброго дня, Мирон Платонович, — первой сказала девица.

— Здравствуйте.

— Варвара Дамиановна не изволят нам дом уступать, — деловито обозначил Тихон, — ни насовсем, ни даже временно.

Теперь Мирон посмотрел и на брата.

Тот казался спокойнее, чем можно было ожидать после варвариных отказов. Задумал что? Позвал, чтобы только теперь по-настоящему насесть — науку показать желторотому брату, не сумевшему из нищей девицы выжать столь нужный кусок?

«Ой, Тихон, — с тоскою подумал Мирон. — Когда ж тебя такая злоба окрутила?»

— Что же, ее право, — сказал без возмущений вслух.

Тихон скривил ухмылкой губы и кивнул ему — «так я и думал».

— Ее, — согласился он. — Здесь не поспоришь.

Мирон заметил, что Варвара ищет его взгляда и посмотрел на нее — только от его недоуменного лица едва ли ей сделалось легче. Что же он мог? Сам не понимал еще, что здесь плетется.

— Может, ты бы уважаемую гостью убедил? — уже с открытым озорством продолжил Тихон, но едва Мирон решил, что разобрал его игру, как старший брат мгновенно свернул провокацию. — Ну, да что уж, раз ты опоздал. На том и останемся, что при одной старой аренде.

Варвара и Мирон опять переглянулись без толку. Ясности не прибыло, и девица сказала:

— Так я пойду.

Изо всех сил старалась, чтобы это прозвучало не вопросом. Тихон снова задержал свой взор, но отвечал опять легко, даже с задором.

— Позвольте еще минуту вас утрудить, — он подождал, чтобы брат и девица вконец растерялись и добил: — По инженерному делу посоветоваться.

На Варвару стало вовсе жалостно смотреть.

— Со мной? По инженерному?.. — не удержалась она.

— С кем же, как ни с вами? — как будто удивился Тихон. — Красильня пока ваша.

Мирон смолчал. Как ловко ввернул Тихон это «пока», будто бы шутливым оборотом! Однако, сути еще не явил — не ясна была атака, а оттого и невозможно оградить Варвару от нее. Молодец только шагнул и стал нарочно так, чтобы оказаться немного ближе к гостье, чем к родному брату, и смотреть на него от ее стороны.

— Чем я могу быть полезна? — проговорила она.

Мирон тайком понадеялся, что твердость замелькала в ее голосе именно вследствие его маневра.

— Мы с братом на днях посмотрели, как ваши люди ходят полоскать материю в реке, — продолжил Тихон. — Мирон не даст мне слукавить — дело это тяжелое.

О тяжести любого полоскания в реке Варваре можно было ничего и не доказывать. Ее немало изумило, что Тихон этого напоминать не стал.

— Тяжелое, — только и ответила она.

Тихон расплел руки и принял вид совершенной открытости.

— Вот мы с ним и покумекали, что можно бы вашим людям работу облегчить — воду наверх подвести.

Варвара удержалась от того, чтобы в третий раз переглянуться с Мироном. Подвести к ее красильне воду! Как это понимать — и чем грозит? К новым расходам ее арендатор подводит?

«Мы с ним?» — нахмурился в это же время Мирон. Тихон брата приплел, чтобы подставить — или чтобы благодарности Варвары разделить?

— Дело хорошее, — с трудностью подобрала слова Варвара.

— Стало быть, дозволяете?

Мирон едва поверил в то, что прозвучало: Тихон спрашивается об этом у Варвары?? Представляет ей все, как совместный прожект, а не свое единовластное решение? Та чаще заморгала, в который раз ища сокрытые силки.

— Сама я в этом не смогу принять участия.

Тихон будто бы даже расстроился:

— Отчего же?

Вынужденная сказать такое прямо, Варвара стала на три тона розовей:

— Я не располагаю средствами, как вам известно.

— А я и не о средствах говорю, — махнул рукою Тихон. — Соорудим мы сами, а вы только надзор осуществите. Не могу же я без вашего одобрения стены наемной красильни дырявить.

— Надзор? — переспросила Варвара, а Мирон про себя подивился иному: «Не можешь?»

— Надзор, — кивнул купец, — да и не будет ли вам просто любопытно? В реку опустят колесо на артефактном ходу, вода пойдет наверх прямиком к двору, где установится башня с резервуаром. С нее проложим три трубы к каждому зданию — к обеим вашим красильням и к фабрике.

Варвара слушала и понимала суть прожекта только приблизительно, но уловила одно — ей предлагают участие, будто партнеру.

— Но фабрика уже принадлежит Равалю, — только и сообразила уточнить она.

— Доступ к башне с водой мы ему предоставим за плату.

— А моя красильня?

— Старая будет снабжаться даром до тех пор, пока вы мне ее сдаете. По новой же, какую вы изволили затеять — договоримся, если будет интерес.

Варвара все-таки не удержалась и повернула голову, снова советуясь с Мироном взглядом. Этот ее поиск опоры Тихон встретил новым лукавым смешком — ясно уже было, кто надоумил «упрямицу» не продавать им удобного дома! Мирон же девичьим доверием согрелся и постарался ободряюще ей улыбнуться в ответ.

«Я здесь. Не убегу.»

Зато Тихон его удивил несказанно — разговор о планах с оторопевшей девицей и легкая капитуляция с провалом выкупить дом были вовсе не его, не Галитовы давние привычки.

— Башня, кажется, ничуть не помешает Варваре Дамиановне ладить красильню в новом доме? — взглянул он на брата, стараясь мысленно сорвать с того все маски.

— Ничуть не помешает, — заверил Тихон. — Скорее даже много поспособствует.

«Что же он затеял? — мучился Мирон. — С какой поры занимает его мнение хозяйки по устройству подъема воды? Неужто он снизошел сироту поддержать?»

— И при строительстве никак не ущемит? — вцепился он.

Тихон рассмеялся уже в голос:

— Что ты как клещ? Хочется Варваре Дамиановне красильню — пусть. Я и советом помогу, коли она изволит попросить.

Мирон распахнул рот для нового вопроса, когда взгляд Тихона вдруг озарил его догадкой. Не просто так тот отпустил покупку, но и не ради укрепления варвариного духа здесь старается — ведь до сих пор не дозволял и рассказать ей о купеческом свидетельстве.

Нет — Тихон выворачивал себя ради него, Мирона! Затем и звал — показывал изо всех сил, что младший брат напрасно мнит его тираном!

Мирон почувствовал, как защипало нос. Неужто воротиле Тихону, стоящему так высоко, важно хранить понимание брата? Или через отражение в чужих глазах он сам себе доказывает, что не зачерствел еще от миллионных сделок? Ох и больно, должно быть, по нему ударили слова о Ксении, будто сам он виноват в ее испуге! Стыд сильнее засвербил в ноздрях Мирона.

— Отчего бы и нет, — заметил он Варваре. — Вас это не обяжет ни к чему.

Варвара с благодарностью кивнула на его совет и повернулась к старшему купцу, который отчего-то сам куда внимательнее изучал своего брата, вылавливая что-то в выражении его лица.

— Тогда пожалуйста, Тихон Платонович, стройте, — позволила Варвара, ощутив себя несколько лишней. — Когда вы думаете приступить?

Прежняя решимость заискрила в речи старшего купца.

— Обмеры завтра же начнем, раз вы согласны.

Варвара помолчала, точно собираясь духом, но речь продолжить смогла только взглянувши вкось, на крепкие шкафы с бумагами.

— Я бы как раз осмотреть все сегодня сходила. Да и на красильне уж давненько не была в рабочие часы, — кругом объяснялась она и, наконец, озвучила неловкое: — Вычтите из платы, я сегодня к мосткам не приду.

Щеки ее стали почти красными — как стыдно портомойню поминать, когда ее только что приглашали делить инженерные мысли! Тихон, однако, больше не смеялся, но посмотрел свободно, точно речь шла о каком-то малоинтересном пустяке.

— Как вам угодно.

— Нынче же отправлюсь, — потщилась вырваться Варвара, чувствуя, что жар на щеках слишком виден. — Благодарю, что приняли меня.

Тихон ее больше не держал. Она заторопилась к выходу, задев Мирона платьем, выбралась в переднюю с конторкой для приказчика и промчалась мимо нее на крыльцо. Там остановилась глотнуть воздуха, хотя и знала, что хорошо видна братьям из окон.

Мирон за нею, впрочем, не глядел — сам нагнал девицу на крыльце.

— Вы правильно все сделали, Варвара Дамиановна, — взволнованно одобрил он. — Сами сумеете дело начать!

Крыльцо было невелико, и говорить хватало в половину голоса. Варвара стояла близко, как, пожалуй, прежде никогда.

— Не пожалеть бы мне об этом упрямстве, — вздохнула она, блуждая взглядом по деревьям сада.

Теперь, наедине, смотреть в лицо Мирона стало сложно, да и щеки не перестали позорно гореть.

— Куда же деловому человеку без упрямства? — начал уже улыбаться Мирон, только девица закрыла глаза, будто борясь внутри с какой-то болью.

— Упрямство меня раз уже сгубило, еще и батюшке прибавило беды.

— О чем вы?

— Хотите знать, почему я вам тогда отказала? — спросила вдруг она, не открывая глаз.

Мирон смешался от такого хода, но девица его ответа не ждала.

— В тот день мне померещилось, что я обручена другому. Сама его не видела, но выдумала эту нить, поверила, что он за мной придет и над всем городом поднимет. Ради него заупрямилась, вас прогнала.

По двору шли огородницы, стали здороваться с Мироном, но он будто оглох их не замечал. Варвара думала, что связана с другим? Не точно ли, как и он сам? О, не напрасно он заметил эту общность!

— Он не пришел? — спросил тревожно. — И не звал вас?

— Его и нет, — качнула головой Варвара.

Глаза уже открыла, но смотрела все еще куда-то далеко перед собой на частые дворовые постройки.

— Вы верно знаете?

— Вернее не бывает.

Мирон осмысливал и сравнивал — оно ли? Нет, в груди после щуки уж очень щемит, это не выдумка. И все-таки — Варвара ему ближе прочих.

— Вы лучше меня оказались, — продолжила она. — Теперь и это столь же верно знаю.

Мирон не мог ответить внятно — слишком много сегодня открыл и в себе, и в девице. Немало ночей нужно с этою мыслью прожить.

— И вы особенны, Варвара Дамиановна…

Он принялся и дальше складывать какую-то бессмыслицу, но из распахнутой передней его кликнул старый плотник.

— Мирон Платонович! Освободились? Станок я собираю — или как?

Он и забыл, что стоит на крыльце фабрики среди двора и под окном у брата! Хорошее нашел местечко, чтобы любезности девице говорить.

— Иду, — сказал досадливо и глянул на Варвару. — Иду?

— Идите, — улыбнулась вдруг она.

Невольная радость от добрых слов и теплого плеча рядом с собой не гасла на ее губах еще половину минуты, хотя Мирон уже нырнул обратно в дом.

Зато ее отлично видел Тихон из окошка.

Лукавинка опять блеснула в его мыслях: было бы все еще славно этих упрямцев свести! В конце концов, и волю батюшки покойного исполнить — он первый с Дамианом Кириносом уговорился детей поженить. Пускай когда-то им Варвара надерзила, отказала — но с той поры много воды утекло. Тихон был не барышня, но даже он не мог не замечать, каким очарованным взглядом она провожает Мирона. И польза, и брат будет счастлив!

Тихон кивнул сам себе — не зря сегодня уступил Варваре. Против себя пошел — впервые к лучшему! Чуйка делецкая не обманула.

«А Ксения так на меня никогда не посмотрит», — вдруг укололо дельца невпопад.

Глава 13. Перелом

В Кошкине 25 июня, понедельник

Одну фабрику Варвара с живостью покинула — в проходной у другой затаилась надолго. Звучащее из цеха равномерное «тук-тук, тишина, тук-тук» вдруг перехватило горло ностальгией. Так переносили здесь краску на ткань — штамп за штампом, полотно за полотном и год за годом.

«Все как при батюшке!»

Показалось даже, что он сам сейчас выглянет из двери и со счастливым изумлением воскликнет: «А! Пришла полюбопытничать, птичка?»

Не выглянул. Уже не воскликнет. Варвара выдохнула и раскрыла дверь сама. Запах растворов и закрепляющей откваски, заметный и в проходной, здесь ожог до мозга, хотя варили ткани не в этом цеху. Не спасало и окно, распахнутое в обе створки на фабричный двор.

— Батюшки-светы! Варвара Дамиановна! — обернулась к ней штамповщица от длинного широкого стола.

Перед нею расстилалось полотно оттенка зрелой вишни, поверх которого лежали три дощечки с нарезным узором, смазанные сгущенною краской. Деревянная киянка крепко и надежно вбивала в материю молочно-белые цветы, перемежая тут и там с листами-завитушками. Верстаков для созидания такого волшебства в проходном цеху уместилось четыре, так что на вошедшую девицу тотчас устремились и четыре пары женских глаз.

— Хозяйка, миленькая! — разом бросили набойщицы свои дела. — Проведать нас пришли?

Вот тогда накатили и слезы. Варвара обнималась с мастерицами, чьих лиц почти не помнила — а те раскудахтались, будто действительно ждали ее много лет. Затеребили плечи, захватали руки, зацеловали лоб и через раз называли голубкой. Варвара пуще плакала — разве она такого приема достойна? Бросила их на растерзание Тихону! Не оттого ли и кинулись так на нее, что исстрадались?

— Как вам нынче трудится? — решилась и она погладить локти мастериц, служивших здесь еще с ее рождения — Тяжко, должно быть?

— Тяжко, — улыбались те. — Не молодицы, чай, силы не прежние.

Варвару беспокоило иное.

— А новый хозяин как? — пытала она с тяжестью на сердце. — Очень вас притесняет?

Глаза ее искали скрытой печали в их лицах, метались от одной набойщицы к другой. Знакомы были трое, и лишь одна оказалась из новых, совсем еще девчонка востроносая. Варвара даже позавидовала ей — ловка, должно быть, что Тихон ее в тонкую работу взял, а не как ее саму — тряпки в реке полоскать! На вопрос о Галите набойщицы переглянулись.

— Тихон Платоныч-то? Не слишком крут, — постановили они. — Зоркий, конечно, что орел! Если сам явится — всякую кривость приметит, но бранится недолго, без крику. Переделать только заставит, где можно.

Варвара вздохнула, сглатывая ком, и мастерицы поняли ее по-своему.

— Только мы при вас, Варвара Дамиановна! А не при нем!

Щеку снова пришлось вытереть ладонью, но верным трудницам как будто показалось мало и того — они добили:

— Вы нас ему не отдавайте!

Что могла ответить им Варвара?

— Не отдам!

«Попробуй не отдай, — вздохнула между тем внутри. — Вон какие материи Тихон красит.»

Она завертела головой, оглядывая маленький набоечный цех, проходной к основному. Декорировали нынче шали — богатые, широкие. За такие много выручишь и в Кошкине, а если их в столицу отправляют — вовсе озолотишься. С Галитами ей тягаться тяжело.

Привычно промелькнула горечь, но не разлилась, сегодня замещенная иной нашедшей мыслью. Все четыре верстака помещались у южной стены, и через разверстое окно единственного этажа на столы изливался солнечный поток. Работать при таком было удобно, глаз не приходилось напрягать.

«А что же к вечеру?» — задумалась девица.

Вечером жгут свечи? Накладно, но и не отправишь мастериц домой — невыгодно. И как зимой? Варвара постаралась вспомнить, упоминал ли батюшка об изменениях в работе под сезон, а око ее между тем забегало по цеху новым, цепким хозяйственным взглядом.

Четыре верстака. Десятки нарезных дощечек. Бочонки с краской, деревянные киянки. Кажется, лампы-артефакты над столами — надо же, какие крупные! У них и дома с батюшкою не было таких. Должно быть, Галиты повесили — значит, окупаются. Во что же обошлось бы ей самой обставить цех в новой красильне? А если он еще и шире будет втрое?

«Сколько же всего!» — внутренний голос постарался по привычке удручить, но сегодня Варвара слушала его поменьше.

Потом поплачет — нынче надо мысленно ревизию свести и, наконец, начать хотя бы выяснение цены, в какую станет ей открытие красильни в новом здании.

— Что вам Тихон Платонович платит? — спросила она деловито.

— Полсеребрушки в день, — охотно поделились мастерицы.

Однако! Это много больше ее прачкиных доходов. Впрочем, навыка к набойке у нее и нет.

«Не о том помышляешь, — опять одернула внутри воспрявшая владелица. — Лучше вспомни, сколько батюшка платил?»

Не вспомнила. Ну что же, будет полагаться на такое жалование. Изготовителям порошков и мастерам-красильщикам, пожалуй, еще больше отделять придется. Варвара еще с лаской тронула плечи набойщиц, но проскользнула между ними и распахнула двери в следующий цех.

Здесь творилось основное волшебство — в высоких деревянных кадках, подогретых артефактами, купались перевешенные через палки ткани. Два десятка чанов стояли по обеим стенам, едкий пар поднимался клубами. Окна были настежь и тут, и все равно от уксусного духа горло засаднило. Здесь женщинам было не место — работали заляпанные краскою бородачи в рубахах с распахнутыми от удушья воротами.

— Здравствуйте! — сказала им Варвара.

И эти обернулись живо, с радостью. Те, что морщинистее, выразили свои чувства заковырестей набойщиц.

— Леший меня побери! Неужели хозяйка?

Она сама от жара и волнения стала румяной, даже руками развела с задором — вот я!

Мастерам сложнее было бросить свои кадки, где с точностью до четверти минуты выверялись оттенки знаменитой дамиановой покраски. Однако, кто смог отойти, тут же приблизились ходкой развалочкой. Один, насквозь прозелененый при ближайшем чане, сам похожий на лесного духа, свел мохнатые брови в одну и укорил добродушно:

— Что же так редко нас осияете? Хозяйке негоже без глазу свое оставлять.

Варвара помнила его и шире улыбнулась. Старший по красильному цеху, он, по-видимому, давно ждал отчитаться за порядок в своей вотчине не Тихону, а дочке Дамиана.

— Прости, Савельич, — пожала плечами с виною. — Сама над своим временем не властна.

Зеленый Савельич осмотрел ее с прищуром. Не будь он обязан за тканью следить, должно быть, обошел бы девицу тремя кругами, высматривая в ней наследные черты.

— Разве муж над вами есть, чтобы к делам не отпускать? — вернул солидно. — Коли ни его, ни батюшки — сами берите. Вы ли не научены по грамоте считать?

Считать Варвара была учена — уже перечла здесь и кадки, и шкафы, и козлы, и горшки. Только от этого подсчета новая красильня что-то не обставилась.

— Строгий ты, — попеняла она благодушно. — Сам за батюшку воспитывать начнешь?

Савельич почесал в зеленой сбитой бороде.

— А и начну! Видел вас на портомойне — не место вам там! Когда уже править возьметесь?

Варвара против воли отвернулась на окно. «Когда она возьмется!» Было бы все так легко! Эту красильню забрать у Галита нельзя, а новую… Нужны красильный цех, набоечная, комната и тонкая оснастка для заготовки порошков — где же на это собрать капитал?

— Сама бы рада, — призналась она тихо, — только пока не возьмусь.

Через окно открывался весь двор — летние сушильни под навесами, затоптанный лаптями пятачок, на котором Тихон думал строить башню, напротив — тот самый длинный пустой новый дом под красильню, а слева, торцом — старая льняная фабрика, ушедшая Равалю.

Варвара вздрогнула — едва припомнила коршуна, как он сам показался на хорошо различимом крылечке. Заметил «зазнобу» и пошел через двор не прямиком по тропе, а нарочно поближе, дугой, мимо старой красильни. Под самым окном с кривизной улыбнулся и учинил поклон, от которого Варвару передернуло морозом. Однако, вместо страха настигла вдруг злая решимость, и юная хозяйка повернулась к мастерам.

— За эту пока не возьмусь, — добавила она погромче. — А новую — быть может, и открою! Тогда перейдете ко мне?

Набойщицы за спиной живо всплеснули руками.

— Спрашиваете еще!

Бородачи охотно поддержали:

— Чего ж не пойти?

— И дело наладить поможете? — глянула она в довольные глаза Савельича.

— Что по моей части — научу! — заверил он.

Варвара снова покосилась на окно — услышал ли коршун? Тот улыбался так значительно, что, несомненно, он все разобрал.

«Пусть знает! — начала Варвара выпрямляться гордою струной. — Возьму и сделаю!»

В этот миг один из неподъемных чанов рухнул на бок.

Ругань смешалась с криками, тряпки разметались по полу, сверху разлился горячий раствор оттенка луговой травы. До Варвары у дверей он не достал, но ноги красильщиков сделались ярче. Бородачи запоздало отпрыгнули, как позеленевшие кузнечики, только Савельич, взвыв, осел в изумрудную лужу. Правую ногу он выпрямил, но за левую схватился с болью — кажется, в той обозначился новый изгиб. Варвара, побелев, не рассмотрела — тотчас отвернулась на окно.

— Пришибло? — кинулся к нему красильщик помоложе.

Старший сцепил зубы и тоже бледнел. Варвара выдохнула и, задавливая в себе панику, спросила:

— Сломал?..

Должно быть, молодой что-то пощупал, ибо сейчас же доложил:

— Как будто. Торчит под коленом чего-то.

Юная хозяйка вовсе потеряла цвет и вперилась в ясное лето за окнами.

Коршун-конкурент еще был там. Он снова слегка поклонился — тогда Варвара позабыла как дышать. Она прочла его ухмылку — «Поняла, зазнобушка?»

Он! Он опрокинул на мастера кадку! Она до сей поры и не интересовалась, маг ли Раваль — вполне мог что-нибудь уметь по этой части. Через окно дотянулся незримо и выполнил угрозу, о которой тогда намекал — «доберусь до ваших дорогих работников». Покалечил ей мастера — и, довольный ее обескровленным ликом, широко удалился за угол. Поди что теперь докажи! Да и не до того теперь — горемыка Савельич воет через зубы, по морщинам сбегает слеза.

Варвара отыскала смелость прямо глядеть на того, кто пострадал из-за ее упрямства. Чан уже откатили в проход и бородачи сошлись кружком, тревожно перебрасываясь:

— Выпрямить, что ли?

— Что ты, не трожь!

Недоуменно озирались и на лежащую кадку:

— Как она рухнула-то с места? Захочешь — втроем не уложишь!

Было чему удивляться — за всю их красильную жизнь чаны сами не падали.

— Магией кто подсобил…

— Кому такое нужно?

Иные, попрактичнее, одергивали:

— Не до того теперь! За лекарем надо бежать.

Причет набойщиц добавился тоже:

— Свалилось где не ждали! Савельичу теперь до самой могилы хромать!

Варвара не могла даже сглотнуть. Опять ее дурное самоволие приносит беды — и пусть бы только для себя одной! Она-то фыркать стала, мол, не боюсь, свое дело разверну! Как и поверить посмела, что будет довольно коршуну свою решимость показать — а он отступится?! Нынче ведь только пугнул, это только начало!

Горло стало сухое, но Варвара заставила себя произнести:

— Не простого лекаря. Мага ведите!

Бородачи обернулись на хозяйку с изумлением. Прачечное ее положение секретом не было, а маги за врачевание драли по семь шкур.

— Где же такие деньги найти, чтобы с ним расплатиться?

Лекарь-маг, определенно, мог починить ногу скоро и без всякого последствия, но лечить рабочих с чародейской помощью позволял себе не всякий фабрикант. Только Варвара помнила — не случай опрокинул на Савельича огромный чан, а ее дерзкие ответы злому конкуренту.

«Сам Раваль и расплатится!» — вдруг озарило ее ликование.

Кулон его подаренный, заброшенный в сундук, хорошую цену имеет — его-то она и продаст! Туда слону «удачливому» и дорога — подальше от нее, но с пользою. Мага на отсрочку придется как-нибудь уговорить, не будь она купеческая дочка.

— Денег найду, — без колебаний обещала она мастеру. — Вы меня не оставляете — и я не брошу.

Юная хозяйка была точно сжата изнутри тисками, но поглядела с такой твердостью, что кто-то из рабочих помоложе кинулся за дверь — исполнить.

Дальше геройствовать Варвара не смогла — дрожа в коленях, выбралась назад к набоечным столам. Мастерицы, ясно, все уже охали при пострадавшем, так что в этой комнате хозяйка оказалась одна с бурей в мыслях. Вдохнула глубоко и прикусила нижнюю губу до кровавого следа.

Маг последние средства изымет, но вылечит. Перепачканы стены, замарана зеленью ткань в ближних чанах — только пока это проблема Тихона Галита, ему справляться не впервой. А ей самой — что еще неуемный «жених» приготовит? Другой раз так лихо не вывернуться.

Да и без эдаких напастей — разве можно одной дело начинать, когда и четверти от батюшкиных знаний не имеешь? Мечтанья, сказка детская! Как про того королевича…

Не сделать ей эту красильню никогда — еще и старую едва ли долго сдержит. Коршуны здешние склюют, не поперхнутся, погадком назад изрыгнут — тогда снова к портомойне возвращаться?

Варвара сгорбилась и обняла себя за локти. Внутри нее опять сломилось что-то, что с появлением Мирона силилось воспрять. Пора ей отряхнуть последнее достоинство — пойти и слезно умолять о том, что прежде с гонором отвергла.

Глава 14. Луковый пирог

В Кошкине 28 июня, среда

Мелита вытерла лоб рукавом и присела на узкую лавку за печью. Руки в липком тесте положила тыльной стороною на колени — можно вздохнуть, покуда квашня подойдет. Накромсать лук в начинку не отнимет много времени.

У окна против нее покачивалась ветхая хозяйка, скручивала нить из собачьего пуха и не глядя пускала веретено.

— Рукавицы тебе будут к холодам, — пробормотала она в тишину. — Поверху красные полосы свяжем.

Мелита по обычаю кивнула из угла, не отвечая ни слова — пряха давно была глуха на оба уха.

«Петь начнет», — предсказала девица, и верно — из неразличимых губ с подсвистом засочилось едва слышное гудение.

От этой полуживой песни Мелите всегда делалось не по себе, точно ледышка разрасталась под молодым жарким сердцем.

С той поры, как Мирон стал отправлять ей средства на помощь от мага, быт ее переменился. Сначала чар хватало только чтобы чаще вставать, но месяц за месяцем тело крепчало, влитой силы хватало все на дольше, и скоро жена дядьки Парамона устроила ей выволочку — довольно русалкой жеманиться, спускайся и вставай к печи! Мелита попыталась увильнуть, но лежать весь день здоровой стало скучно — належалась! — и она в самом деле открыла для себя те радости «жить словно люди», о которых страдала Мирону. Выше меры не усердствовала — поглядеть на других все еще любила больше, но и польза от нее была. Выяснилось даже, что кулебяки у нее выходят мягче, чем у парамоновой жены.

Год спустя сам Парамон продал дом и переместился с женою в столицу, имея там для своей хватки почву пожирнее. Возвращаться в деревню после Кошкина Мелита отказалась наотрез, и батюшка пристроил ее к оглохшей старухе у края Лесной стороны. Хворая платила тем, что кормила хозяйку на остатки мироновых денег и слушала несвязные речи — та скучала по человечьей беседе, хотя давно не разбирала ответов.

Нынче девица стряпала на ужин луковый пирог под гудение старой певуньи. Гостей они обе не ждали, поэтому Мелита удивилась растворению двери.

— Бог в помощь, хозяйка, — старательно замялся у порога Адриан, чуть кланяясь в сторону пряхи на лавке. — И вам, Мелита Никоновна.

Глядите, кого принесло! Мелита повернула голову и с неохотой поднялась, жалея, что нужно расходовать силы. Из бабьего кута за печью не вышла, но отделяющую занавеску на веревке сдвинула пошире.

— Рано ты, Адриан Харитоныч, — подивилась она с небрежением. — Обыкновенно по началу месяца приходишь.

Мучные крупинки с бровей девица, однако же, снова отерла запястьем. Молодец, таскавший ей дотацию Мирона, был и сам недурен и небеден, так что на всякий случай лучше было перед ним оставаться покраше. Впрочем, такой едва ли женится, а иное Мелите не подходило — ей следовало соблюдать себя, пока подыскивался более надежный воздыхатель, готовый по закону обеспечить ей достаток до преклонных лет.

Адриан сегодня оказался не по обычаю скромен и подчеркнуто любезен.

— Попутно было, — улыбнулся он, — дай, думаю, пораньше занесу.

— Попутно? — переспросила девица с прищуром. — К лешему ты, что ли, нарядился? За нашим домом только буреломы.

— Здравствуй! — зычно перебила старушка-хозяйка, прерывая на миг свое пение.

Имени молодца не знала, но помнила, что он всегда является с деньгами. Тот вздрогнул, обернулся и выразительно вернул ей:

— И вам не хворать!

После чего сделал два осторожных шага к юной стряпухе и рассмеялся натужно.

— Ловкая ты девица, Мелита! Ну, угадала — нарочно к тебе шел. Мирон в Кошкин вернулся, только сам к тебе являться не желает — а я всегда рад.

Рад он — каков кавалер! Что задумал? Мелита еще изучила его, соскабливая ногтем тесто с пальцев, потом ответно усмехнулась, отрезала большую луковицу от связки-косички на стене, бросила на стол в своем углу и, плечом навалившись на слабую руку, ножом разделила на две половины. Брызнул сок, и в носах засвербило.

— Любуйся, коли рад, — дозволила она, сбоку поглядывая, как молодец промакивает оба глаза пальцами. — А мне балагурить с тобой недосуг.

— Злой у тебя пирог, — посетовал тот, не меняя улыбки.

По этой мягкости Мелита убедилась, что нынче он явился не благодетелем, а сам будто чего-то ищет. Встала она попрямее, но говорила с вялою скукой.

— Я и сама не сахар. И пирогов своих тебе не предлагаю.

— Занятая ты стала! — упрямо восхитился Адриан через соленую муть на ресницах. — А то и вставать не могла! Нынче как тебе живется, не хвораешь?

Девица принялась медлительно сшелушивать рыжую кожуру с каждой белой хрусткой половинки. Больно заботлив Адриан сегодня — надо держать свое ухо востро. Неужто клинья подбивать явился? Прежде шутил, но не лез.

— Как не хворать? Без мага слягу, — пожала она тонкими плечами, пуще распространяя от ножа ядреный дух.

Гость шмыгнул и сердечно настоял:

— А все-таки судьба твоя переменилась!

За этим поздравлением он снова поневоле дернулся — хозяйка громче загудела свою песню, что-то об огненной реке и молодце, с дерзостью в нее ступившем. Видно, изнутри она только себя и слышала, оттого жаждала заполнить тяжкую пустую тишину. Обвыкшаяся с этим пением Мелита дел своих не прервала.

— Пожалуй, — отвечала она Адриану, уложив половинку лука на доску. — Только ты это к чему?

Гость мялся, осторожничал и косился на ветхую пряху, точно не желая говорить нечто при ней. Та, однако, хотя и была здорова умом, но потеряла связь с людьми и казалась живущей в собственном мире. Песня ее волочилась почти без мелодии, елозя по ушам и выворачивая душу. Смирившись, что свидетеля ему не избежать, Адриан повернулся к певунье спиной и потаенно вынул из-за пазухи сюрпризец — круглые серебряные серьги с жемчугом на дюжине подвесок. Ладонь протянул к ближе к девице, стараясь поймать на диковинку свет маленькой старой избы.

— Теперь и в люди ходишь, — вкрадчиво напомнил он. — Возьми, украсишься.

Мелита замерла с ножом. Серьги были — загляденье! Батюшка ей отродясь таких бы не купил. Да что там — и на одну такую в деревне год бы копили! С деньгами от Мирона, может быть, хватило бы на пару, но все уходило на лечение и завалящую еду — об украшениях нельзя было и думать.

— Что, нравится? — заметил молодец искру в девичьих очах. — Бери, мне не жалко.

Нож Мелиты еще повисел над доской, но вдруг замельтешил отчаянно, дробя половину луковицы на сияющие белые кусочки.

— Бесстыдник! — с гневом припечатала она и гостя. — Кем ты меня полагаешь? Думаешь, за серьги честь мою купить? Хозяйки даже не стесняешься!

Ветхая пряха-певунья добралась между тем до строки, где молодец завяз в реке по пояс. Адриан мало слушал и разбирал этот вой через два слова на третье.

— Помилуйте, Мелита Никоновна! — еще подался он к девице. — В мыслях не было! Я ничего взамен не попрошу.

— Врешь! — стучала девица по луку. — Не такой ты человек, чтобы за так свои вещицы разбазаривать.

Адриан переложил серьги из одной ладони в другую, искусительно позвякивая хрупкими подвесками.

— Не зря я говорил, что ты светлая голова, — ничуть не расстроился он. — Это правда, есть одно в уме. Но даже не плата — так, просьба дружеская. Ерунда совсем, тебя от нее не убудет.

— Что ты с меня взять придумал? — сердилась на это кружение дева.

— Пустяк! — еще раз уверил ее Адриан. — Всего лишь слово в городе при случае скажи: что эти серьги в лавке у меня купила, а после них к тебе пришла удача. Мол, как их надела — так Мирон Галит пожалел, взял под опеку, денег на лекаря стал отделять.

Мелита постаралась рассмеяться над своим горючим луком.

— Что ты городишь? Где бы я столько денег взяла, чтобы серьги брать у тебя зачарованные?

— Верно, — с лаской согласился выдумщик. — Стало быть, дядька твой, Парамон, подарил? Он нынче далеко и поперек тебя не скажет.

Девица одернула палец, по которому чуть не попала ножом, и в сердцах бросила свое занятие. Сложила на груди замаранные руки и повернулась к неугомонному гостю.

— Как бы я гуляла в них, лежачая?

Тот своего добился — внимание девицы захватил.

— Тебя же видели нарядной в день венчания! — продолжил он с возросшим вдохновением. — Скажешь, облегчение с них краткое пришло, вышла на радостях в город, а там и Мирон разглядел. Он всегда был на девиц глазаст — подивился, откуда такая красавица, допытываться стал, зачем бледна. Не про свадьбу же вашу людям рассказывать.

Складно и сладко он пел! Много слаще старухи, в чьей песне молодец уже стоял в реке по шею. Как легко теперь девица могла обещать эти несколько слов и протянуть за жемчужными серьгами руку!

— Прячь свой подарок, Адриан Харитоныч, — велела Мелита, — не стану я такого говорить.

Адриан взглянул в недоумении, потом прищурился со свойским пониманием:

— Мало тебе предлагаю?

— Да уж не горы золотые.

— Сколько тебе нужно?

Однако, Мелита опять удивила.

— Не трудись, — чуть отвернулась она. — Сколько мне нужно, ты не заработал. А тонуть вместе с тобой резона нет.

Как заговорила! Адриан сжал кулак с серьгами, чувствуя, как в глубине заклокотало раздражение. Он терпеть не мог эту неубранную голую избу с земляным полом, где от каждого бревна веяло близким умиранием. Вся обстановка ранила его большое эстетическое чувство. Теперь еще девица кочевряжится!

— Ты ли святая? — возвысил он голос уже без приятности. — Другому об этом скажи!

— Не святая, — ровно кивнула она. — Только опасна твоя выдумка: не на разок, а жить под ней придется.

— Лгать не желаешь? — расправлялась адрианова обида. — Сама Мирона разве правдой чуть не окрутила?

Мелита опустила обе руки и еще дальше отвернула голову к бревенчатой стене. Вживленное оправдание перед собой привычно прыгнуло ей на язык, но гостю открывалось без охоты.

— Я на это шла от страха смертного, — отгородилась она. — Знал бы, сколько в болезни ночей не спала! Все казалось, вот-вот меня бездна утянет. Я с самой колыбели не жила — ни праведницею не сделалась, ни грешных радостей отведать не успела. Я судьбу себе выгрызть желала! А ты? Ради горсти серебряных лун?

Голос нищей девицы сделался жестче, и Адриан подобрался с презрением.

— Ты моих целей не знаешь.

Где ей, мошеннице, сердце чужое понять? Он и сам лишь на днях разглядел в себе странное. Прежде опасался, что если его во лжи обвинят — с лавкой придется проститься. Только теперь вдруг не дохода стало жаль, а представился лик юной Иларии Галит. Как восхищенно говорила она о его великом служении людям в ответ на сочинение про будущий «музей»! Подумать только — верила каждому слову! Осталась, может быть, единственной знакомой в городе, кто еще не разглядел в веселом молодце ни одной сомнительной черты — ни лукавства, ни склонности к роскоши, ни многолетнего беспутства, так огорчавшего бабушку! Он было сам с собой шутил над простодушием девицы — до той поры, пока ее наивное доверие не оказалось вдруг на волоске. С нежданным появлением кузнеца-погорельца Адриан обнаружил — если от слухов Илария прозреет и отвернется, то никакая винокурня ему радости не уже принесет.

Мелита этой дивной новости не знала и продолжала свои речи хлеще.

— Сам чуешь, что долго на «удаче» не протянешь — много ли успеешь получить? Нет уж — тони, а меня сюда не вмешивай. Я не святая, но если снова по грани пойду — то не ради грошовой добычи.

Старая хозяйка с жалостью оглядывала распалившуюся молодежь, но не различала причины и вдохновенно гудела, думая, что напевает про себя. В ее неровно вылетающих куплетах упрямый молодец уже ушел под воду с головой, и только шапка поплыла по верху.

— Так и я хочу свое от жизни взять! — воскликнул другой молодец, перебивая столь нравоучительную песню. — Что там за гробовой доской — еще не видано.

— Не веришь? — частью спросила, частью утвердила Мелита, вдруг вся повернувшись к нему, точно он задел такую жилу, какая ей самой давно не давала покоя.

Адриан покривился брезгливо.

— Чему? Огненным рекам для грешников? Или тому, что бабка мне по праздникам читать приходит? Про воду, обращенную в вино, про воскрешенных дочерей и исцеленных бесноватых? Что-то я ее чудес волшебных в жизни не встречал.

Мелита, однако, теперь не хлестала словами, а осторожно напомнила:

— Мирона тогда в храме от меня — не чудо ли удержало? Я после много думала. Так вовремя девица та зашла…

— Что Мирон? — отмахнулся с досадою гость. — Ему, поди, щука его ворожит. Была бы над миром чья-то воля милосердная — разве так бы мы жили?

— Может быть, таким, как мы, чудес не полагается, — вовсе притихла Мелита.

Адриан сжал губы на мгновение, но не стал припоминать свое раннее сиротство, вместо этого бросил:

— Ты же с младенчества хворая — это за что?

Попал он в яблочко. О, сколько тысяч раз Мелита с яростью шептала и выкрикивала небу эти речи! Годами не могла найти ни ответа, ни утешения. Едва стала крепчать — чуть успокоилась, но тут свалилась новая напасть — Тихон женился на Ксении. Как страшно выло и скрежетало в Мелите, когда она с порога храма наблюдала пышное венчание: ее губительница, «скромница» великая, второй раз хворой нос утерла — сама отхватила Галита, да еще старшего, главного в доме! Отчего одним — все, а другим — хворь и безденежье? Три ночи гнев не давал Мелите сомкнуть глаз, пока она не разузнала в городе, кто Ксении отец. Весть о нем слегка остудила грызущую зависть, но червь, точащий сердце от несправедливости — остался.

Мелита нынче промолчала, радуясь, что ее вспухшие глаза Адриан спишет на действие лука. Видя ее отступление, тот через зубы продолжил:

— Кому же тогда чудеса полагаются? Разве не тем, кому нужнее? Есть у нас Мычун, на голову больной — в нем, говорят, злобный дух обитает. Если бы он излечился — я бы, клянусь, даже поверил и лавку закрыл!

Мелита сглотнула и ослабшею рукой взялась за нож. Тот не послушался, выпал на доску со стуком — слишком много сил отнял у болезной непрошенный спор.

— Для подобных исцелений нужен праведник, — сказала она, снова берясь за его деревянную ручку, — где такого отыскать в теперешнее время?

Адриан смотрел, как она вторично уронила нож, но на третий раз обхватила сильнее, только вместо крошения лука стала бесцельно возить по размоченной соком доске. Упертая девка! Сразить такую просто — только дунь, но своего добиться — употеешь.

— Раз ни одного праведника нет, то и я не стану из себя такого корчить, — сказал он и сунул жемчужные серьги обратно в кафтан. — Оставайся со своей квашней, Мелита Никоновна. Видно, напрасно я тебя за смелость уважал.

Вместо манящего подарка он бросил на лавку возле пряхи-хозяйки горсть серебряных лун от Мирона, отвесил той скорый, несколько язвительный поклон «за песню звонкую» и выскочил, едва не стукнувшись о перекладину просевшей старой двери. Несколько монет беззвучно скатились на холодный утоптанный пол.

Мелита не глядела ему вслед, но едва молодец исчез, пальцы на ноже снова разжались — драгоценных серег, что мелькнули на миг и исчезли, ей захотелось до боли.

Ах, как благородно «скромницы» вроде Ксении от роскоши отказываются, когда сундуки их мужей лопаются от несметного богатства! У Мелиты же из ценного остался лишь подвенечный наряд от сорвавшейся свадьбы да идинийский платок с чудо-рыбой, на которую страшно глядеть. Отчего ей — юной, чернобровой! — не помечтать о самом маленьком колечке? О тоненьких обручьях, хотя бы об одном? Как бы проплыла она городу, чтобы все кошкинцы шеи свернули! Ах, зачем только змей Адриан ее спящее гордое сердце разбередил!

Забыв свою стряпню, Мелита бросила лицо в ладони и выпустила рвавшиеся слезы, мучая душу бесцельной завистью, а очи — едким соком на руках. Вся жизнь ее — точно пирог из лука: не поплачешь — не поешь! Справедливо ли, что иные в это время лакомятся сдобными ватрушками?

— Ну, ну, — скрипнула над ухом глухая хозяйка и слабо обняла рыдающую девицу. — Чем он обидел тебя — я не слыхала, только ты, красавица моя, не верь такому…

Мелита покорно согнулась, ткнулась в домотканую рубаху на ее плече и рыдала до тех пор, пока из квашни не полезло раздутое тесто.

Глава 15. Женская хитрость

В Кошкине 29 июня, четверг

Уже седмицу Тихон видел, что Ксения как будто копит силы начать свою «женскую хитрость».

Она искала его глаз, присматривалась, пробовала задержать его в столовой, когда там не было других, или ловила его в кабинете. Однако, Тихон коварно уворачивался оставаться с ней наедине, даже в комнату с младенцем, где она жила, ни разу не заглядывал. Маленький Платоша точно поспособничал отцу — раскапризничался в эту седмицу так, что Ксении едва удавалось от него отлучиться и с нянькой.

Только в четверг его плач поутих, и Ксения с запавшими очами, но счастливая, за завтраком семейству возвестила:

— Зубы у Платоши показались.

— Пускай поострее растут, — одобрил без радости Тихон и на день опять запропал по делам.

К вечерней трапезе пришел последним. За гречневой кашей с грибами долго занимал сестру и брата разговором о грядущем дне ангела Иларии, не позволяя им оставить его с Ксенией наедине. Та молчала, вычищая мякишем тарелку, потом без слов размешивала пустой чай, тихо жевала мятный пряник, но к концу ужина удивила — нервозно поскребла ногтем пятнышко на скатерти и заговорила при всех:

— Позвольте о деле спросить, Тихон Платонович?

«Эвон как! — тот весь натянулся внутри и заново окинул ее взглядом. — Однако же, не очень тонко ты заходишь. Прихорошилась бы хоть.»

— Спроси, — пожал он плечом и с хрустом раздавил две сушки в чай.

Ксения смотрела на пятно, однако, высказалась бойко:

— Думается, мы двумя садовниками обходились хорошо. Новый нам не больно-то и нужен.

Тихон поднял глаза от чашки.

«Садовники?? Они-то при чем?»

— Предлагаешь Фимку рассчитать? — переспросил он, несколько замедлясь. — Набедокурить успел?

— Что вы, он усердствует, — с жаром заверила Ксения. — Только, мне видится, лишний расход. Если какая помощь по мелочи будет нужна — неужто мы с Иларией Платоновной не справимся? Рука у нее золотая — поглядите, как в ее светелке на окошке все цветет!

«Лишний расход?» — Тихон даже дернул русыми бровями.

Ясно, что советы мужу подавать ее Раваль надоумил, только за что она с мальчишки начала? Его весной только взяли, когда Тихон придумал арбузы завести и оранжерею к терему приладил. Сам любил туда поутру выходить, видел, что парень за диковинкой следит — посадки живы и напоены водой. Жена же учудила: обыкновенно всех жалеет, а на тощем босяке взялась вдруг власть хозяйскую опробовать!

— Еще бы у Иларии не все цвело, — напомнил Тихон, — когда три артефакта ей светелку греют.

Ксения сейчас же закивала той быстрой короткой манерой, какую муж с отвращением прозвал «куриной головой».

— Ваша правда, — легко согласилась она, — только и в тепле не всякое растет. Травы как и звери — подход к себе любят, сестрица милая это умеет. А я у нее научусь.

Тихон поболтал чашку с мокнущими в ней ломтями сушки. Любопытно Ксения свою «женскую хитрость» построила — пока никакой выгоды не видно. Или хитрость столь тонка, что и опытный купец ее не замечает? Впрочем, в одном жена права — сестре нужно руки занять, дуреет она от свободы.

Вчера Илария приволокла в дом канарейку с ощипанным правым крылом. В приданом девицы числился уже такой зоологический питомник, что братья всерьез опасались — даже с хорошим денежным довеском ее скоро из невест завидных исключат. Еще по ее отрочеству трое молодых купчишек заявлялись через сваху, но Тихон всех по чести аккуратно развернул — простоваты оказались для зятьев, ни достатка, ни обхождения. С той поры, как Илария тигра завела — охота породниться с Галитами в городе притихла.

В заботах о своих спасенных сестрица принимала многое участие, но с большинством из них ей помогали огородницы, так что досуга на глупости у нее оставалось довольно.

— Я помогу! — встрепенулась она, польщенная оценкой Ксении. — Еще и дыни там насадим!

Тихон раздумчиво хлебнул свой чай, сжевал попавший в рот кусочек сушки и второй раз пожал плечом. Ксении ответил будто бы с небрежностью, но сам приглядывался к всякому ее движению:

— Хозяйкой ты поставлена. Хочешь сама в земле возиться — можешь и Фимку прогнать.

Искал отметить, каково обрадуется дозволению жена и чем она свою загадку выдаст, но та лишь опять затрясла головой:

— Завтра и рассчитаем.

«Поглядите, какая расчетливая», — ухмыльнулся Тихон и живо прикончил свой чай.

Встав, он сказался надобностью посидеть над письмами. Ночевал купец по обычаю там же, в домашнем своем кабинете на софе, так что выходить к семье уже сегодня не намеревался. С разговорившейся женой, однако, попрощался мягче своего обыкновения. Довольно он ее мытарил эти дни — пускай теперь сочтет его достаточно миролюбивым, чтобы нынче, наконец, приблизиться и с просьбами Раваля.

Письмо поставщику овечьей шерсти сразу не пошло — то расплывалась клякса с медную луну, то позорила россыпь помарок. Спустя восемь попыток, Тихон обнаружил, что не может должным образом сосредоточиться, поскольку — кто бы мог подумать! — ждет к себе жену. Он столько времени то так, то эдак примеривал, какой манерой она посмеет «ластиться» к нему с корыстью, что к изумлению дошел уже до нетерпения — искал услышать ее долгий шорох под дверью, в другие дни столь раздражающий нутро.

Ксения же оказалась непонятлива — ее пугливый стук не нарушал домашней тишины.

Что с ней сегодня? Зачем садового парнишку прогоняет — только ли рачительность доказывает? Или тот чем-нибудь ее обидел? Пожалуй, если кто ее заденет — прямо она ябедничать не придет, не такова натура, станет молча терпеть и справляться. Неужто парень так допек, что и безропотной уже не вынести? Присмотреться бы к работникам и в самом деле — вдруг притесняют за его спиной. Этого Тихон не спустит — Ксения его жена, пускай она ему и докучает бельмом на глазу.

Да где ж она, докучливая эта? Тихон бросил перо и в возмущении поднялся от стола.

В кафтане-безрукавке стало душно, и тот комком отлетел на софу. Ноги перемерили знакомый кабинет — два раза туда и обратно. Пусть бы сегодня решился вопрос — ему ожидать надоело. Он даже подыграет ей немного, будто бы чарам поддастся — он ведь не приходил к ней с тех пор, как она понесла. Поддастся, а потом охолонит: «изыди — знаю, для кого стараешься!». Втолкует молодой жене, кого ей нужно слушать! Дай только, Боже, сдержаться — руки на нее не поднять!

Однако, поднимать пока было и не на кого. Лишенная цели, рука нетерпеливо схватила фигурку пешки с шахматного столика, три раза провернула между пальцев и плашмя положила на клетки.

Неужто настолько боится, что и сегодня не явится? Не самому же первый шаг теперь начать — наведаться? Оно и правда — сыну полгода, пора и о втором подумать. Ксения вообще собою не дурна, а пироги из белой муки и материнство ее со времен свадьбы даже полнокровней, краше сделали.

«Пойти? Сегодня? — пожевал ус Тихон и шагнул к двери, но там же сам остановился, вспомнив ее усталость. — Поспать бы ей, Платон уже седмицу не пускает...»

Тук-тук.

«Она!» — прыгнуло сердце зачем-то.

— Можно мне, Тихон Платонович?

Пришла! Он и шорох ее пропустил! Пришлось даже сглотнуть в смятении.

— Войди.

Тихон отодвинулся и замер около стола, точно едва отвлекся от бумаги под тусклой магической лампой — в остальном кабинет проступал из мрака лишь углами и бликами. Часы на чернильном приборе сообщали двадцать минут до полуночи.

Дверь отворилась по всегдашнему обычаю жены — медленно, с робким скрипом нижней петли. Ксения вступила тоже осторожно, в руках сжимая светлый расписной платок.

— Вы все трудов не оставляете, — заметила она, глядя на стол, а не на мужа.

«Ага! — обрадовался Тихон. — Вот и льстить начала! Так-то лучше.»

— Когда мне, — меланхолично отозвался он. — Чего хотела?

Он спохватился, что задумал подыграть, и чуть приятнее добавил:

— А впрочем, я уже заканчиваю. Выслушать могу.

Жена помяла платок в полутьме, побродила глазами по стенам и широкому шкафу, полному книг и бумаг.

— Столько забот, что к вам и не подступишься. Я какой день уж думала зайти.

— Что же — зашла, уважила. Садись, — добросердечный муж даже повел рукою на софу. — По хозяйству что хотела обсудить?

— Другое, — Ксения не села, оставшись в трех шагах перед ним. — Тревожусь я за вас.

«Вот она и ласка подоспела! — возликовал внутренний Тихон. — Теперь об отдыхе разумном говори, что стосковалась без внимания.»

— Спасибо, — вслух размягчился он. — Иной раз и правда вырваться нужно, вокруг себя поглядеть.

Он даже на полшага к ней приблизился, хотя еще немного боком, чтобы не слишком однозначно выглядело, но придало жене решимости для действий. Та кивнула — на сей раз не куриной манерой, а плавно и раздумчиво. Тихон впервые расслышал, что волосы жены пахнут отваром ромашки.

— Верно, Тихон Платонович, вы оглядитесь, — с заботой высказала Ксения. — Разные люди вокруг.

— Какие? — спросил тот невинно.

Жена расправила нервически платок, но не набросила на плечи. Рукава ее блузы были подернуты к локтям, открывая мягкие руки — в нагретом доме и под ночь не уходил июльский жар.

«Теперь уж можно и обнять, чтобы муж-тугодум догадался — какие», — нетерпеливо подсказал ей Тихон изнутри.

Ксения вдохнула и произнесла:

— Яков Адамыч на вас замышляет.

Брови Тихона вскинулись:

— Что?..

— Недоброе у него на уме. Я все искала умолить вас — будьте осторожны вдвое.

Этого Тихон не ждал. В кабинете будто тотчас появился кто-то третий.

— Раваль? — переспросил оторопело.

— Раваль, — подтвердила жена, снова скомкав платок от волнений.

— Он здесь при чем?

«Я в самом деле стал тугодум?»

— Боюсь, что беду принесет. Предупредить вас зашла на минуту.

— Откуда ты знаешь?

— Он ко мне в городе сам подходил. Подбивал, чтобы я ему помогала.

— Деньгами подкупал?

Тихон сыпал вопросы бездумно, чтобы только не молчать, а сам еще осмысливал ту прямоту, с которой выскочила Ксения. Она что же, Раваля не побоялась?

— Он батюшку обидеть угрожал, — делилась она тем, что Тихону и без того было известно. — Заставлял меня к вам с дурными советами лезть, хитростью и лаской запутывать. Подумать даже мерзостно.

«Интересно, — пришла Тихону непрошенная мысль, — мерзостно ей про хитрость или ласку?»

Он сделал несколько шагов по кабинету, руки легли на бороду. Жаль стало, что полутьма укрыла от него лицо жены — вот теперь он бы в него всмотрелся! Те ли на нем еще пугливые глаза? Как она смела злодею противиться?

— Что ж ты не послушалась его? — обернулся Тихон. — Батюшку тебе уже не жалко?

— Жалко, — привычно опустил она голову. — Но я теперь не батюшкина — ваша. Да кто Яков Адамыч против вас?

«Вот тебе и заячья душа.»

— Что за советы мне передавал Раваль? — сообразил он уточнить, скрывая, что еще тогда все слышал.

Ксения и здесь не утаила.

— Работников варвариной красильни хочет вашими руками притеснять. Рассорить, видно, думает, бунт против вас подстрекает.

Тихон крутил жесткие волоски на бороде, глядя то в ночной сад за окном, то снова на Ксению. Поди ж ты, и планы Раваля она угадала. Перед мужем все больше молчит, а дело рассмотреть сама умеет.

— Он еще одним вздумал пугать, — припомнила она. — О венчании Мирона Платоновича с Мелитой обещал растрезвонить по городу.

Жена запнулась. Тихон угадал ее заминку — она тайну Мирону блюсти обещала и не знала, ведома ли мужу подоплека той несостоявшейся женитьбы.

— Мирон Платонович тогда немного начудили, — взялась она внимательнее подбирать слова. — Раваль желает нездоровым его выставить, вашим делам помешать. Только я так думаю, он все равно бы выставил, даже начни я по его указке вас с красильщиками ссорить.

Чародейская лампа тускнела — почти истощила заряд. Тихон слушал голос жены в полумраке и обнаруживал, что тот не слишком сейчас раздражает. Ей было непросто говорить, но она справилась — и мужу все поведала, и Мирона с его щукой всячески постаралась не выдать. Захотелось даже успокоить ее малость.

— Знаю про щуку. И Раваль, если прознал — непременно расскажет.

Он снова попытался разглядеть лицо жены, но блеклый свет луны из окна оставлял ему созерцать лишь фигуру, скованную перед ним привычкой к подчинению, однако — ни одним движением не согрешившую против него. Что Мирон про нее говорил? Что она «за свое повоюет»? Тихон всматривался в линии слегка склоненной головы и сжатых круглых плеч под рукавами блузы, сиявшей белым пятном в полутьме.

— Ты хорошо решила, что пришла, — прибавил он. — Я все улажу.

От нежданной похвалы за свой поступок она едва зримо воспряла — чуточку выше стал подбородок, чуть расправились плечи и шея. Очертания щек изменились — жена почти улыбнулась ему. Однако, за последними словами она разглядела и то, что дело ее совершилось. Приученная не мозолить мужнины глаза лишней минуты, она сейчас же ступила назад.

— Доброй ночи вам, Тихон Платонович. Простите, если понапрасну вас в работе потревожила.

Свои письма Тихон давно позабыл, зато старался и не мог сложить услышанное с тем, что за два года о передумал о жене.

— И батюшке защиты не попросишь? — не сводил он взора с открывшихся по-новому ее спокойных черт.

Покорная — да, но не всякому.

— Разве нужно просить? — удивилась она. — Он вам тесть, а вы своей семьи еще не оставляли.

Свой скомканный платок жена расправила, набросила на волосы и начала вязать, словно под ночь собираясь куда-то наружу. Тихон даже не нашел, что говорить. Он думал ее долгу поучить, а вышло, что она ему напомнила.

— Пойду за ним смотреть, — завершила она, давя привычную для молодой матери зевоту. — Ночь лунная, долго будет сегодня бродить. Рано не ждите, черную дверь не закладывайте.

Договорив, она шагнула, удаляясь к выходу.

«Постойте-ка! А "с лаской подступиться"??»

— Ксения! — нежданно для себя окликнул Тихон, вдруг позабыв о Равале, Мироне и прочей толпе, принесенной сюда разговором.

Жена обернулась, белой ладошкой заправляя волосы в платок.

— Да, Тихон Платонович?

Стоит, как ни в чем не бывало! В город гулять собирается! Заявиться ночью к мужу и хвостом помахать — у нее вообще сознательность имеется?

— Нет, ничего. Иди.

— Спасибо.

И ушла!

Тихон моргнул, когда закрылась дверь. Немного постоял во тьме, почти наощупь отыскал сундук, вынул подушку с одеялом, бросил их на софу и снова замер над ними, уперевшись в бока кулаками. Ложиться не тянуло — Ксения своими выкрутасами лишила его сна.

Поди ж ты, доверилась грозному мужу — сильнее Раваля считает. С близкими уступчива, но с чужаками, кажется, держится не пригретой в дому у купца сиротой, а подлинно женой Тихона Галита. Бояться — боится, только интересы семьи выше страхов своих соблюдает.

А ведь она Раваля провела! Тот заманил пешку на глубину своего поля — а она там взяла да обратилась в ферзя! Узнает Яков Адамыч — локти изгрызет, не ждал от дочки бесноватого! То-то. Пускай не забывает, против какой фамилии пошел. Тихон, может, и без души, скорым порывом женился — а чуйка его все-таки и тут не подвела. Царицею его жена не выступает, но Галитов — достойна!

С нашедшим торжеством он взбил подушку, поднявши над софою пыль и пух, и с силою швырнул ее на ложе. Он даже сел, схватился за сапог, но снова застыл под лавиною мыслей.

Раваль — коварен, в самом деле может отомстить. Завтра нужно человека с головой да поплечистее найти, приставить хранить бесноватого тестя. А нынче что ж? Придется, пожалуй, самому походить поодаль за своими. Ксения мужу вверила все — как он теперь ее одну оставит?

Только ходить сподручней так, чтобы она не замечала. Ксения умнее оказалась, чем он ждал, но демонстрировать эту заметку будет вредно — подумает еще, что власть над ним взяла. Она и без того нынче странную волю явила — чем-то ей садовник вдруг не угодил!

Впрочем, натягивая сброшенный кафтан, Тихон задумался: после нынешних открытий и подозревать начнешь — не разглядела ли жена за парнем что нечистое?

Глава 16. Сети

В Кошкине 30 июня, пятница

Иллария Галит, владелица двенадцати собак, четырнадцати птиц, огромного тигра и армии котов на вольном выпасе, ощущала себя одинокой.

Не то, чтобы ей не с кем было говорить — ее охотно слушали не только питомцы, но и несколько приятельниц. Только собаки на ее душевные тревоги лишь преданно высовывали языки, а ровесницы кивали и уводили беседу к парням, после чего сами убегали на соседские посиделки. Иларии там было скучно — уж лучше песьи языки, чем бабьи. Парни ее тоже мало занимали — на этих, что ли, любоваться, кто беззащитных котов обливает смолой? Давно уже она вывела, что род людской хуже звериного, и продолжать его она не собирается. Все это крепко сидело в ее голове.

Пока она не повстречала Адриана.

Он оказался совсем не похож на других. Еще три года назад, в лавке серебрянщика, не позволил ушлому торговцу ее обмануть — и это маленькое бескорыстное спасение отроковица сохранила в своей памяти. Трепет со временем стал тушеваться, но недавно был с блеском обновлен — никто, кроме этого молодца, не взялся выручить ее и черного кота из клейкой лужи. Это давало всему человечеству шанс на ее благосклонность — а Адриану этот шанс был гарантирован.

Видела она его не часто. Он, бывало, заходил к ее брату, но спустя несколько минут они удалялись на улицу. Только девица отмечала, что «за Мироном» Адриан являлся вовсе не потому, что брат опаздывал. Гость искал глазами ее саму, находил — и его всегдашняя улыбка становилась шире. Илария тоже лучилась в ответ, но не решалась вертеться рядом после любезных приветствий — Мирон был тоже не слепец и переглядки замечал с прищуром. Вопросов брат не задавал, но отчего-то не хотелось демонстрировать, что прихода Адриана она ждет больше него.

Кроме того, оба брата могли воспротивиться. Тихон пока не брался за ее судьбу всерьез, но Илария догадывалась — если он возьмет это в свой план, то подыскивать будет кого посолиднее. Адриан держит изящную лавку, но далек от больших фабрикантов, которых старший брат считает «нужным» кругом. С Тихона станется ему и приближаться запретить.

Сама же с запретами братьев Илария поступала согласно статусу младшей любимой сестры — она их порой игнорировала.

Уже третью ночь кряду она пробиралась тихонько к вольерам, надевала на себя браслет, на Рыжика — чарованную пряжку, и выводила беднягу пройтись по двору. Адриан обещал ей, что с таким подарком братья и сами дозволят прогулки, но наученная опытом девица решила это по возможности не проверять. Она следила, чтобы люди разошлись, держала Рыжика на коротком ремешке, всякую минуту была готова прижать браслет к пряжке на его ошейнике — словом, по собственному разумению, предприняла все меры безопасности. Что еще братьям желать?

Она и теперь проверила, что садовник выпустил трех самых крупных собак и затворился в сарае, выждала, когда уйдет бродить за хворым батюшкой добрая Ксения, и двинулась к вольеру Рыжика, когда с крыльца ее нежданно окликнули:

— Илария! Ты отчего не у себя в подобный час?

Девица замерла, с досадою зажмурясь — кажется, Тихону нынче не спалось. Устроила лицо побеззаботней, обернулась к нему и отвечала почти не таясь:

— Рыжика проведать шла. Скучает! Слышишь, как ворчит?

Тихон, должно быть, не слышал, зато на голоса от заднего двора примчались три собаки. Кинулись к Иларии, стали скулить и наступать ей лапами на ноги — гляделись они не слишком-то грозной охраной. Хозяин сморщился от налетевшей суеты, но уточнил взыскательно:

— Ты не на двор ли собралась его пустить?

Илария вздохнула. Немного своевольничать — грех невеликий, а прямо лгать была не приучена. Ротвейлер счастливо полез ей под ладонь, она покорно почесала его ухо.

— Умный ты, Тихон. Что ж, собралась.

— И не краснеешь! — изумился он, хотя луна не позволяла рассмотреть, насколько безконфузным оставался лик Иларии. — Разве я тебе не запретил?

— Запретил! — согласилась сестра подозрительно живо и даже, протолкавшись между псами, подбежала ко крыльцу. — Настрого запретил! Только это было давно, когда я еще артефакт не купила!

Тихон спустился, но близко к снова окружившим ее псам идти не стал и один раз быстро оглянулся на калитку. Илария сейчас же уловила, что брат не хочет далеко отстать от Ксении, и этой заметкой воодушевилась втройне.

— Погляди, миленький Тихон — здесь на мне чарованный браслет, — стала она с великой энергичностью совать запястье в лунный луч. — А здесь, — открыла девица ладошку, — пряжка. Они магией соединяются. Я приложу одно к другому — и пряжка остановит Рыжика молнией.

Тихон смотрел на браслет с подозрением.

— Проверяла?

— На ком такие страсти проверять? — возмутилась Илария. — Рыжик еще не заслужил, да и заряд сейчас же выйдет. Можно, Тихон? Пожалуйста! Людей никого — да и не свирепый он.

Тихон едва взглянул на украшения сестры. Она теперь клещами вцепится, возьмется заговаривать и ныть, покуда Ксения совсем не удалится. Не бегом же жену догонять! И то досадно, что Илария заметила его намерение выйти следом. Нашла тоже время гулять, еще и чудище свое водить!

«А может, пусть поводит?» — вдруг надоумил его кто-то предприимчивый внутри.

Тигр на дворе — не такая и глупость! Времена стали жестче — собак может не хватить для острастки иных конкурентов, уже перешедших к открытой войне. Воспитанный в вольере Рыжик на самом деле был скорее меланхоличен, чем опасен, однако выглядел такой страж повнушительней стареющих псин.

— Ты верно знаешь, что твоя молния сработает, если на него какая блажь найдет? — строго спросил он, косясь не на браслет, а снова на калитку. — Не на базаре у какого пройдохи брала?

Эта суровость Иларию не обманула.

— Что ты! — возмутилась она жарко, чувствуя победу. — В приличной лавке, разумеется! Там сильный маг, однажды он…

— Гуляйте, — не дослушал историю Тихон и отмахнулся рукой. — Но только ночью по двору! И чтобы от него ни шагу!

— Я с ремешком! — подняла Илария тигриную уздечку.

Брат кивнул и вышел на темную улицу.

Окрыленная Илария поцеловала свой браслет: и здесь ей подсобил незаменимый Адриан! Теперь даже скрываться не нужно! Улыбаясь до боли в щеках, подобрала подол и помчалась выводить на двор заморского «котенка».

Его-то она и выбрала своим поверенным для обсуждения высоких качеств хозяина «Птицы удачи». Звериная душа, обязанная молодцу краткой минутою воли, сумела понять восхищение девы — во всяком случае, Рыжик почти не возражал на ее шепот, что «Адриан Харитонович скромен, поэтому его качества от многих скрыты», что «не напрасно с ним водит давнюю дружбу и брат», что «они даже ходят лишь по утонченным "ассамблеям", а не по каким-нибудь там кабакам».

— Завтра поблагодарю его от нас! — в конце концов пообещала она Рыжику, закрывая за ним дверь вольера. — Или просто загляну! Даже повода искать не стану.

Искать бы и не пришлось.

На другой день Илария с натугой дождалась начала сумерек (вдруг после закрытия лавки Адриан снова предложит ее проводить?), выступила за забор и у канавы против собственных ворот обнаружила нечто, чего там прежде не бывало.

— Изуверы!! — крикнула отчаянно она, уверенная, что шайка злодеев наверняка ее расслышит из каких-нибудь кустов.

Откуда-то и в самом деле долетело гоготание. Бурый зверек в рыболовной сети, приклеенный к траве смолой, не смог даже испуганно пошевелиться. Девица сжала кулаки, сглотнула слезы и ринулась к «Птице удачи».

***

— Я вас понять не могу, — цедил Адриан барышне, все больше теряя любезность. — Не верите в тонкую магию — так не брали бы! Вы своим сомнением и губите заряд.

Та едва не час уже пыталась вернуть его брошь «для приворота кавалера», который сделал предложение другой. Поначалу Адриан хранил сочувствующий вид, однако, сам не отступался: артефакты он еще назад не принимал и создавать подобный прецедент было опасно. Со временем его любезность стала таять — хотелось выставить пухленькую неудачливую в любви барышню за дверь, тем более, что самому везло побольше — молодая вдова, его пропуск к винокуренным заводам, ожидала сегодня на ужин.

С того дня, как Адриан спас Людоеда и Иларию, к своей перспективной дворянке-«невесте» он как-то дорогу забыл. Та помолчала седмицу с достоинством, потом стала переправлять ему записки. Последнее письмо, соблазнявшее копченой куропаткой, было надушена столь густо, что Адриан уловил за ним готовность перейти необратимую черту. Не явиться после такого приглашения значило бы оскорбить в соседке женщину — прощения не будет. Сознавая это, он не без торжества прислал ответ, что загодя проклинает каждую минуту, жестоко отделившую его от встречи с ней.

«Всенепременно буду в срок!» — заверил почерк с завитком прекрасную вдовицу.

Задуманные прежде дерзкие мечты будто сами искали исполниться, и вот — он так бессмысленно увяз перед самым триумфом!

— Не было сомнений, — не сдавалась и несчастная девица. — Я в этой броши видела последнюю надежду!

— Всякий раз надевали? — разыскивал лазейку продавец.

— Всегда!

— Близко подходили?

Барышня порозовела.

— А очень близко было нужно? Я танцевала с ним.

Адриан мысленно признал, что ближе в дворянском кругу без потерь подобраться нельзя.

— Так он вас приглашал? — нашелся он, однако, с озарением.

— Да, было…

— Значит, брошь не подвела!

Молодец уже порядком взмок, но грубости не мог себе позволить — репутация «Птицы удачи» ни в чем не должна пострадать. Лавка пока еще надежно его кормит, хотя ее вот-вот придется продавать. О таком неизбежном итоге он размышлял все плотнее, по мере того, как продвигалась работа над поддельной серебряной чашей.

Едва на днях его маг Митрофан закончил чарование сырья, как заказчик того артефакта явился «послушать». Адриан проняло тогда еще сильнее — стало быть, он не ошибся, и за его работой пристально следят. Запутанный код был одобрен, и серебро своим чередом перешло к ювелиру, но молодец остался убежден — сразу по завершении заказа ему следует взять плату, деньги за лавку и исчезнуть вместе с будущей женой, а винокурню устроить значительно дальше от Кошкина. Чуть задержишься — и пропадешь уже не сам, найдут в канаве… или вовсе не найдут.

Мысль об этом не оставляла ночами, засыпать становилось тревожно. Впервые он стал без раздражения прислушиваться к бормотанию бабки за тонкой стеной — та частенько бубнела псалмы до рассвета. Привычный ее голос сделался для молодца соломинкой покоя, но Анисия Патрокловна нежданно подвела — уехала на богомолье. За седмицу тишина снаружи и содрогание внутри сдавили так невыносимо, что Адриан даже привел в дом Людоеда. Тот новое жилище одобрил, но на ночь оставался редко, уходя зарабатывать новые шрамы. Адриан ворочался и думал, что эти двое предали его самым бессовестным образом.

Разделить свою нервозность было не с кем. Мирон после Идинии вернулся скучным и на кураж скупым — приятели не находили прежней общности. На укрепившиеся ассамблеи младший Галит заходил и о делах советовал полезно, но показательно не прикасался к любой рыбе, выказывая преданность своей невидимой невесте-щуке, чем каждый раз обновлял между ними черту. Прочие веселья, обоим молодцам прежде привычные и могущие Адриана несколько отвлечь, Мирон забросил и компании не составлял.

Владелец «Птицы удачи» связи давно расширил, но замену другу так и не нашел, так что судьбу пришлось осмыслять без чужого совета. Выходило, что в городе ему еще быть самое большое — месяц. Получит плату за чашу — и немедленно скроется. Хорошо бы успеть с бабкою проститься, но та может мотаться по святыням и до сентября — огорода, что держал бы ее дома, так и не было, о чем Адриан запоздало жалел. Лавку ему следовало продать загодя, и покупатели уже присматривались — именно поэтому нельзя было теперь уронить ее статус и потерять половину цены.

— Танец вам брошь обеспечила, — наседал он барышне в ответ. — Дальше нужно было как-то показаться.

— Вы что же, хотите сказать, я сама виновата? — нахмурилась она, рассматривая на ладони серебряный цветок, предмет их упертого спора.

Адриан со вздохом понял, что перегибает.

— Этого не утверждал. А может, ваша соперница тоже у меня что-то брала, сильнее?

— Да где ей! — девица махнула свободной рукой. — Нищая!

Она и сама гляделась без шика, что, по-видимому, делало для нее критически необходимым вернуться все средства, отданные за недоработавшую брошь. Не так уж много, Адриан бы не разорится, но — полезут проклятые слухи, что он не уверен в товаре. Еще и барышня! Такая разнесет быстрее всех. Хворая Мелита могла серьезно качнуть эти весы всего парою слов в его пользу, но — поди ж ты, как стала разборчива!

Адриан помолчал пару лишних мгновений, выдававших глубоко таимое смятение. К ужину уже опаздывает — еще немного, и даже после ценного подарка томная вдовица не простит. Он уже изготовился с досадою зайти на новый бесполезный круг, когда входная дверь едва не сорвалась, впуская пыль и вихрь в зеленом платье. Молодец привычно дрогнул на внезапный шум, но эта неожиданность вдруг обернулась из самых приятных — в его вотчину влетела юная Илария.

Лавку как озарили. Лишенный дружеского плеча и бабкиной жалости, Адриан стал замечать, что лишь рядом с этой девицей он обретает недолгий покой. Сколько раз он по смешному поводу и с неоправданным волнением заворачивал к терему Галитов, чтобы только убедиться — Илария все еще начинает светиться, увидев его!

Сегодня, впрочем, ее лицо не выражало радости — она вмиг стала у прилавка и в решимости поставила на него обе руки. Первая барышня с брошью даже возликовала внутри, заподозрив за новой девицей такую же обманутую жертву, как она сама. Однако, мольба у новой гостьи вырвалась иная:

— Адриан Харитонович! Вы так нужны, так нужны! Они опять засмолили безвинного зверя!

Молодец весь разом выпрямился, даже с легким присвистом вдохнул. Иларию радостно было увидеть без всяких условий, но нынче, под лавиной обвинений, ее незыблемая вера явилась очень своевременным лучом. В ответе Адриана засквозила нежная сострадательность, которой он за собой и не знал.

— Злодеи! — согласно возмутился он, рассматривая гневный блеск в ее глазах. — Неужто опять на Людоеда покусились?

— Другого, — качнула головой стремительная дева. — В этот раз помельче.

— Котенка? — приподнял понимающие брови Адриан.

Илария вздохнула горестно:

— Бобра.

Бобра! Однако, изверги были не лишены фантазии. Должно быть, им стало любопытно поглядеть: если Илария поселит у себя бобра, велит ли Тихон Галит строить для него плотину?

— Ваш маг нынче здесь? — обеспокоилась его молчанием девица. — Прошу вас, берите его и идемте!

— Здесь, — успокоил ее Адриан, продолжая изучать ее пылавшие черты.

Плечи гостьи двигались живо от скорой ходьбы, губы сжимались взволнованно, руки на прилавке замерли, доказывая — без обещаний помощи она отсюда не уйдет. Здесь-то, на ее руке, Адриан и разглядел свое спасение.

— Придем всенепременно, — быстро добавил он. — Только завершим с барышней беседу. А что, Илария Платоновна — я смотрю, вы носите мой удачливый браслет?

Владелица броши сейчас же нашла на запястье ворвавшейся девы серебряное украшение поверх манжеты дорогого шелка. Илария тоже бросила туда свой взгляд и спохватилась — забыть успела, что поначалу собиралась поблагодарить за артефакт. Укорила себя тотчас же — как скоро требовать взялась, без единого доброго слова!

— Ношу, — постаралась она улыбнуться. — Все произошло, как вы и предрекали — через обручье даже Тихон поддался! Спасибо!

«Что за умница!» — расплылся Адриан и со значением перевел очи на несчастливицу с брошью.

Та растерянно осматривала юную девицу, в средствах не стесненную. Весь облик той доказывал — в удаче она понимает побольше, притом охотно прибегает к чародейским талисманам. На фоне такой обвинять продавца во лжи — только самой позориться. Не сумела кавалера удержать — не перекладывай свою собственную недалекость на брошки! Молчавший продавец ей это же весьма красноречиво объяснял глазами.

Барышня сжала брошь в кулаке и без прощания вышла наружу.

Илария взглянула ей вслед удивленно, но тотчас же обрадовалась, что беседа, державшая здесь Адриана, так скоро свернулась сама.

— Бобер у наших ворот, — напомнила она о более значительном. — Совсем без сил, едва шевелится!

Адриан подумал о копченой куропатке, которая его сегодня заждалась. Что за убийственный выбор: изысканная дичь под соусом — или бобер из Горюшки в сетях и смоле? Впрочем, с девицею можно отправить и одного Митрофана…

— Идемте же, Адриан Харитонович? — переспросила чудесная гостья, волнуясь.

Давно уже так не дергало в груди от девичьего голоса и пылкого румянца. Она сама с него не очей не сводит, ищет новой встречи. Не мага Митрофана умоляет — а его!

— Иду, — улыбнулся Адриан и, нагнувшись к ней через узкий прилавок, без всякого предупреждения поцеловал.

Та вздрогнула. Могла бы отшагнуть назад — но сжавшиеся плечи тотчас опустились, и девица с блаженной покорностью закрыла серые глаза.

Адриан положил теплые ладони поверх ее рук на прилавке. В пропасть куропатку, манерную вдову и винокурню! Из Кошкина он, разумеется, скоро бежит — но только с Иларией Галит.

Глава 17. Журавль и цапля

В Кошкине 1 июля, суббота

Рассвет был на редкость холодный. Трава напитала влагой низ рабочей коричневой юбки, и тот неприятно лепился к ногам. Добредя до двора Галитов, Варвара нашла себя еще более жалкой, чем когда выходила из дома. Шаль тоже согревала мало, зато эта свежесть бодрила нутро. То, что задумала — дерзко и стыдно, только иного выхода судьба не предложила.

Недолго дочь Дамиана верила, что сможет сама стать купчихой. Мирон, разбередивший в ней эту надежду, был с юных лет при семейных делах, постигая науку — она же в это время птичкой пела и мечтала над подаренными батюшкою книгами. И то хорошо, что грамоте родитель обучил, но для хваткости этого было мало. К тому же, она — не мужчина, ей нужно будет выказать себя ловчее втрое, чтобы заказчики хотя бы приняли ее всерьез. Где уж ей, «цаплице»! Спасибо, что мага тогда убедила ногу бедного Савельича за маленький кулон срастить.

Сегодня тоже повезло — калитку уже отворили, злющих собак загнали в вольер, и ничто не воспрепятствовало прачке проскользнуть во двор Галитов раньше, чем он заполнялся людьми. Ей нужно было говорить с Мироном, а в дневные часы слишком много ушей, да и сам молодец хлопотами занят. За седмицу она видела его всего лишь раз, и он шел на фабрику с братом. Уж конечно, не при Тихоне такое заявлять!

«Да и без Тихона — страшно…»

Варвара шла как тать, стараясь не издать ни звука. Тропой пробралась мимо терема влево, к яблоням вокруг сушильного двора, и там стала под самой широкой. Листья были жирные, зеленые, и между ними прятались десятки маленьких плодов — урожай ожидался на зависть. Из-под зеленого укрытия хорошо проглядывалось крепкое крыльцо. Варвара прежде слышала между дворовых, что младший хозяин имеет привычку подниматься рано и долго бродить вдоль реки. Боясь его пропустить, она явилась вовсе с первыми лучами и молилась, чтобы встреча состоялась — каков бы ни вышел сегодня итог, а дальше нести на плечах неизвестность она не могла.

Впрочем, разве в такое розовое утро с щебетом и хлопаньем воробьиных крыл может случится дурное?

Ей в самом деле снова повезло — когда дверь отворилась, на крыльцо терема выступил именно тот, кого она ожидала. Сердце Варвары само подпрыгнуло как шалый воробей. Молодец же ладным журавлем слетел по ступеням и так споро зашагал тропою за калитку, что ей пришлось расстаться с яблоней-защитницей и броситься за ним.

Уже у самого забора догнала:

— Мирон Платонович!

Тот обернулся, и Варвара с утешением отметила, что непредвиденная встреча ему, кажется, не в тягость. Он в тот же миг остановился, сам шагнул к ней и теплым взглядом выгнал половину страха.

— Варвара Дамиановна! Вы рано.

— Рассветы хороши, — вернула девица и замерла перед ним, запыхавшись.

Не утра, хмельные от клевера, явилась она обсуждать! Но то, что заготовила вступлением — забылось. Голова все норовила опуститься, на щеки от бега и трепета прянула кровь. Глаза искали зацепиться за шмеля под ногами, а не прямо взглянуть молодцу в глаза.

«Как я скажу? Но нужно, нужно!»

Мирон и сам не мог не обнаружить, что бывшая невеста появилась неспроста. Дышит, собирается — будто сказать что-то важное ищет. Помочь бы ей — да как девичьи мысли угадаешь? И того довольно, что позволяет себя близко рассмотреть! Давно он Варвару не видел, а нынче таким светом сердце залилось, что всякое сомнение ушло — оно к ней прикипело.

— И вы пройтись хотели? — спросил с нарочным оживлением.

Пусть видит — он ей рад!

— Да.. Нет. Хотела с вами говорить.

Пойти с Мироном на реку — как было бы легко и сладко! Только рубить нужно теперь, пока совсем не утонула в собственных догадках о том, что молодец ответит на ее слова. Взирает он внимательно и спрашивает даже с нежностью:

— Случилось что-нибудь?

Сейчас можно поверить, что не оттолкнет!

— Случилось. Разное.

Бордовая шаль грубой шерсти колола ей тонкую шею. Варвара стянула края еще крепче, точно этот зуд способствовал ее решимости.

— Тяжело мне одной. — сорвались, наконец, и слова. — Я гордая была, да не управилась.

Мирона обдало морозом с макушки до пят.

«Неужели?..»

Если он угадал, к чему она клонит! Ответа не нашел, хотя, должно быть, от его молчания ей тяжести добавилось.

— Вы один, Мирон Платонович. Тоже, поди, люди дивятся, — продолжала Варвара, оглядывая собственные сжатые на шали кулаки.

«Ох, угадал!» — не верил внутренний Мирон.

Сбывалось то, чем грозил и о чем грезил после своего отринутого сватовства — приползла-таки к нему девица с покаянием! Больше не смеется — умоляет! Только радости от этой мести нет. Схватить бы ее нынче — прямо в этой ветхой шали, пока вторично не раздумала — да к алтарю!

— Возьмите под защиту свою, — все говорила она через силу. — Буду вам послушной женой и хозяйкой, как батюшки наши мечтали. Стыдиться меня больше не придется.

Утро с его щебетом забылось — каждое слово камнем ложилось Мирону на грудь. Он вглядывался в крапинки-веснушки ее лба, обласканные солнцем. Налюбоваться бы теперь на век вперед — пожалуй, больше не увидит их так близко и доверчиво.

— Как же судьба смеется надо мной, — сказал он тихо.

— Смеется? — переспросила Варвара.

Где он нашел забаву? Не диво, если бы над ней поглумился в расплату — но здесь как будто иное?

— Я никогда бы не стыдился вас. Вы были бы самой желанной!

«Желанной!..»

Слова были те самые, какие обещают людям счастье — но в его голосе тепло смешалось с горечью. Варвара заметалась, дрожа совсем не от рассветной свежести:

— Была бы?

Руки ее вовсе оттянули узел шали на груди, материя едва не затрещала.

— Клянусь вам! — подтвердил Мирон и смолк.

Как нынче выдавить то, что обязан? Помыслить невозможно, какою силой она решилась явиться на двор жениха, под крыло журавлиное прямо проситься!

— Защиту — обещаю, — вытолкнул он фразы, так не желавшие слагаться. — Помощь — любую потребуйте.

Варвара подняла глаза. Как осторожно кружит! Так примет ее — или выставит?

— А взять за себя — не могу.

На три вдоха Варвара потеряла власть над своим лицом. Кажется, оно стало краснее и не двигалось. Ветер тронул горящие щеки — лишь тогда она сумела улыбнуться с горьким пониманием:

— Не позабыли вы моей дерзости.

Мирон отвел взгляд на кривые стволы старых яблонь. Дополнить мог только одно — бессмысленную для других, но давно принятую о себе гиблую истину:

— Другой... обещался.

Другой! Варвара вздрогнула — и тотчас опять опустила глаза.

— Совет вам да любовь, Мирон Платонович. А меня, глупую, простите.

— Свадьбе той не бывать, — быстро добавил он, сделав полшага ближе. — Но слова не вернет обручница, ее теперь не сыщешь. Если бы не это — я сам бы вашего согласия просил!

Между ними почти не осталось пространства — руку протяни и можно коснуться лица, у Мирона даже пальцы дрогнули. Сердцам показалось, что разделяет их и того меньше. Умам — что пропасть пролегла.

— Простите, — только и сумела повторить Варвара, отступая. — Больше не потревожу.

Она почти развернулась к калитке, надеясь, что щеки светятся не ярче колкой шали. Мирон вскинул руку в порыве прихватить ее за край, но не решился и только напомнил:

— Постойте! Я вам помощь обещал.

Варвара замерла, как будто тоже выполняя клятву стать послушной.

— Спасибо, — пусто сказала она.

Мирон опять сделал полшага к ней, чтобы не разносить слова по всему саду.

— Я не для утешений воздух сотрясал, да и вы неспроста попросили, — почти прошептал он. — Какая беда вас толкнула?

«Он думает, что я только из-за беды…»

Зябкие от стылой росы ноги велели ей сейчас же убежать, не оставаться перед молодцем после такой беседы. Забыть позора не удастся, но хотя бы выплакаться за углом печи в избе и больше на глаза ему не попадаться. Довольно тешиться несбыточной мечтой, случайно встречая на дворе заботливого молодого Галита! Он накрепко связан с другой.

Прежняя бы «цаплица» уже порыву поддалась и вылетела за ворота, но вспомнился Савельич, воющий в зеленой луже. Варвара сама удивилась, что со внезапной ясностью смогла проговорить:

— Раваль вредит моим работникам, а у меня на него управы нет.

— Вашим? — облегченно бросился и Мирон в эту привычную собранность. — Тем, что на старой красильне?

Шептать уже не приходилось — напротив, потянуло зашуметь.

— На ней, — кивнула Варвара. — Чан тогда его старанием упал.

Голос ее в рассказе был поначалу нетверд, но с каждым словом ее словно отпускало. Само собою, арендаторам о происшествии подробно доложили, только Раваля у окна заметила она одна. Пришлось с новым стыдом признаваться, что вся беда из-за нее пришла, а потому в убытках Галитов тоже она виновата. Тихон, быть может, принялся бы негодовать, но Мирон разозлился не на девицу.

— Раваль совсем от жадности ополоумел? Наших работников уже средь бела дня калечит! — воскликнул гневом, и Варвара даже испугалась, что из дома тотчас выскочит суровый старший брат.

«Зато работников считает общими», — отметила она.

Давно, пожалуй, следовало рассказать им.

— Он что-нибудь еще успел? — продолжил дознаваться распалившийся Мирон.

Варвара покачала головой.

— Ждет, чтобы я видела, и новую красильню побоялась учинить. Опасается, что иначе я на ноги стану и старой ему не отдам.

— Недаром опасается — ведь так оно и будет, — уверил молодой купец. — И старую оттяпать не позволим, и в новой полагайтесь на меня во всем.

Вторя его жару, издали залаяли собаки. Садовник прикрикнул на них, как на детей — но те, как у детей заведено, уняться не подумали. Между их визгами и из конюшни стало слышаться ворчание — двор просыпался, собирался люд. Варваре стало неуютно стоять так рано рядом с «молодым хозяином».

— Зря это все, Мирон Платонович, — остановила она.

— Как — зря? Разве вы передумали?

Девица взглянула под ноги. Край старой юбки уже вымок от травы, а скоро вовсе в реку заходить с корзиной тряпок. Ночами ей снится дивинская рябь — хуже редьки, но зато — понятная.

— Не вытяну, — поведала она. — Не на свое я место мечу.

— Да отчего не на свое? — изумился Мирон. — Разве вы не дочь Дамиана Кириноса, разве сама — не купчиха?

— Какая купчиха! Забыли? Прачка я ваша, — с усмешкою напомнила Варвара, — на Дивине рубахи полощу.

Вид ее опавших плеч царапал Мирона где-то под кожей. Он миг еще сомневался, потом в сердцах отбросил братовы наказы и на одном выдохе открыл:

— Какая? Второй гильдии, Варвара Дамиановна. Ваше свидетельство у Тихона лежит.

— Мое?? — взлетели рыжие ресницы.

— Ваше! — ободрился и молодец их пробуждением. — Вы по полному праву красильней владеете! Пошлины он за вас платит. Захотите — расширите дело, как свойственно нашему брату.

Представив себя «братом» бойких кошкинских купцов, Варвара поневоле подняла уголки губ, но промолчала.

— Я рядом буду, — в сотый раз повторил ей Мирон. — Раваля приструним, о нем не беспокойтесь.

За спиной Варвары, скрипнув, растворился терем. Девица обернулась, опасаясь лишней встречи со старшим Галитом, но ей с высокого крыльца приветливо кивнула Ксения. Сощурилась на миг ясному солнышку, спорхнула вниз и отправилась к вольерам, чтобы просунуть миску с водой для сестрицына тигра. Варвара не впервой пожалела дочку бесноватого: та пусть и сыто живет, а все между чудищ — что Рыжик этот страшен, что одичалый батюшка, что коршун-муж. Однако, Ксения шла по двору легко, точно до звона счастливая выпавшей долей.

Варвара снова повернулась на Мирона. Ей лучше уходить, пока не побежали сплетни.

— Я обо всем подумаю, — пообещала она.

Молодец едва не цокнул языком — да сколько ж она думать собирается? Он ее весь месяц убеждал, даже Тихон уже не препятствует, а собрался «советом подсобить» — чего ей боле? О займе столь неловко говорить? Кредит он ей с полслова обеспечит!

— Не бойтесь, — попросил он с мягкостью, будто не только что Раваля костерил. — Предприятие вам все-таки знакомое. Три чана наперво поставьте, и один-два набоечных стола.

Его энергия как будто и зажгла что-то внутри Варвары, только решиться она не могла — уж слишком обожглась на скороспелой своей смелости когда-то.

Мирон посмотрел на ее руки, снова задумчиво объявшие шаль на груди. Руки были не те, что три года назад отмахнулись от его рыбы-пряника — кожа нынче не по-девичьи сухая, вся в мелких трещинах на тоненьких костяшках.

— И ради батюшкиной памяти, — добавил он внезапно, — не приходите больше к портомойне.

Рыжие ресницы снова вздрогнули, натянутая шаль ослабла, но молодец не дал Варваре говорить.

— Ни нынче, ни когда не приходите! Там спину гнут несчастные, кто не имеет ничего. Вы совсем не в такой тесноте, за вами две красильни числятся! Вас черный труд на реке только губит.

— Вы… выгоняете меня? — сжались ее истерзанные руки.

— Если угодно, так и полагайте, — тотчас ухватился Мирон. — Вам нужно делом заняться.

Варвара обмерла — совсем не приходить к мосткам? Оборвать все прямо сейчас, невозвратно? Достанет ли храбрости? Она поправила шаль, уползавшую вниз по плечам и заметила, что молодец невольно ловит всякое ее движение.

— Я вас послушаюсь, — вдруг улыбнулась свободно. — Спасибо.

Как задышалось, когда кто-то решил за нее! Больше ей не видать ненавистных рубах и дорогого чужого атласа в винных потеках! Если не сложится — лучше узоры набивать обучится, только бы ноги не опускать в Дивину. Довольно цаплей там торчать: она — купчиха!

Денег бы только достать. Мирон прав — для начала хотя бы немного. Только у Галитов просить — язык не повернется. Кулон Раваля отдан платой магу-лекарю, а больше ценного в ее шкатулке не осталось.

«Как не осталось! — озарилась вдруг она. — А то колечко из щуки, с рубином?!»

Глава 18. Плоды оранжереи

В Кошкине 15 июля, суббота

Две седмицы Тихон и Мирон готовились к атаке на Раваля.

В своих угрозах тот был не очень аккуратен — по-видимому, ставку делал на запугивание — так что собрать подтверждения его намерений не составляло большого труда. Однако, побегать заставило.

Младшего брата Тихон отправил на красильню, потрясти мастеров и глазастых набойщиц — хотя бы краешком кто-то был должен заметить Раваля под окнами в минуту, когда опрокинулся чан. Убеждать Мирона быть пристрастным не пришлось — он и так сыпал искрами. Тихон, впрочем, отметил — это рвение подстегнуто не тем, что они арендуют эту красильню, а тем, что они арендуют ее у Варвары. Пусть и так, зато за дело братец взялся с правильной злостью — давно уже Тихон желал растревожить в нем эту семейную хватку.

Вызнали, что Раваля все-таки приметили двое кроме самой Варвары — а это уже немалое основание для составления обвинений в Приказ. Маг-лекарь, чей голос был весомее набойщиц, тоже обещался подтвердить, что чан, сломавший Савельичу ногу, мог быть уложен на бок только чарами. Раваль потоками несколько владел — это секретом не было. Добрались и до работников его льняной фабрики. Те припомнили время, когда хозяин от них вышел тот день, и оно совпадало с трагедией. Словом, Раваль напрасно поддался порыву — свидетельств собралось уже на крупный штраф, дело о котором неспешно, через бюрократию, но ползло в сторону суда.

Сам Тихон стал подбираться с другой стороны. Три дня рыскал по городу и откопал лотошников, кто ночевал на базаре в ночь разговора конкурента с Ксенией. Если опрокинутый чан мог сойти за диверсию, то здесь законники могли уже давить на прозвучавшую угрозу жизни. Жалеть бесноватого Мычуна никто бы, понятно, не стал, но формально он был горожанин, ко всему — тесть Тихона Галита, так что вовсе игнорировать его посулы Приказ бы не смог.

Базарные свидетели действительно нашлись, но подтвердить могли только встречу Раваля и Ксении: грозных его слов не разобрали — или побоялись разобрать. Тихон сам выложил в Приказе все, что тогда долетело до его ушей, но его показания были предвзяты, поскольку о давней борьбе двух купцов знали все.

Собранного было не довольно, чтобы лишить Раваля свободы, но подготовленная почва связала его по рукам: если теперь что-то случится с бесноватым или трудниками маленькой красильни — даже этот ловкий коршун не отвертится. Самому же тестю Тихон организовал круглосуточный поочередный пригляд двух крепких молодцев, умевших что-то и по части магии. Денег на это спускалось прилично, только иначе Тихон поступить не мог.

Однако, на Приказ и суд братья-купцы полагались не много — ночами сочиняли, где экономические ноги конкурента подточить. В их власти скоро оказались все его векселя и мелкие кредиты, но в этой части Раваль головы не терял и авантюры, что могли бы его разорить, обходил рационально.

Он давно и успешно торговал закупным идинийским шелком — здесь местное производство, над которым хлопотал Мирон, могло его ощутимо подвинуть, хотя о разорении речи не шло. Имел кожевенный завод, который кормил хорошо, и несколько фабрик. Суконная была поставлена не очень широко и выпускала втрое меньше, чем предприятие Галитов, но даже от нее доход с годами возрастал. В рядах кошкинских производителей он смог еще заметнее подняться, когда получил за долг льняную фабрику Дамиана Кириноса.

Ее-то братья и решили отнять для начала. Мирон настоял — «и Варваре вернуть». Тихон посмеялся, но не спорил — шкуру делить было рано, еще нужно медведя завалить. Законно изъять у Раваля фабрику было непросто.

— Я говорил с ткачами, когда время его ухода выяснял, — рассказывал брату Мирон. — Они хозяина не слишком жалуют. Едва имя Варвары упомянул — понадеялись, что она скоро и это дело батюшкино выкупит.

— Одной их надеждой владельца не сменишь, — напомнил Тихон.

— Сам продаст, если партнеры перестанут покупать, а между работников пойдут брожения.

Тихон не спорил и здесь — поэтому и много носился по Кошкину, про между прочим открывая методы Раваля деловым кругам. Кому-то из купцов было все едино, иные — задумались, доверять ли поставку приличного льна тому, кто свою выгоду находит, угрожая женщинам?

Только партнеры сегодня ответно спросили: «А про твоего младшего брата правда, что он мечтает за себя русалку взять?». Тихон до сих пор досадовал, что изумление его тогда вышло несколько ненатуральным. Домой от хлопотного утра он вернулся недовольный — распустил-таки Раваль в отместку слухи про Мирона, теперь они встряли новой занозой и вынудят с собою повозиться.

Уморенный беседами хозяин шагнул внутрь терема и за дверью через проходную вдруг расслышал странный звук — в оранжерее с созревавшими арбузами смеялся кто-то незнакомый. Вырванный чужим весельем из неизбывающих забот, он пересек проходную, с неудовольствием распахнул дверь и в изумлении замер.

***

Ксении вставалось и жилось легко, не смотря на капризы Платоши. Иная бы малым дитем тяготилась, по молодости думала о хороводах и гостях, тем более, что в трудной юности была их лишена, — но Ксении был ниспослан редкий дар не только отдавать, но и обретать в младенце силы.

Оттого и другие заботы казались нетяжки. Она всегда из первых выходила утром в мир, дышала садом, поила рыжего тигра, оглядывала двор и вверенное ей хозяйство. Прежде старалась везде руку приложить, сама помочь и огородницам, и старому садовнику — потом обучилась не лезть, а смотреть, все ли вершится привычным порядком.

Обыкновенно старые галитовы трудники знали дело получше нее — и наблюдать было вовсе отрадно. Спину даже гнуть не требует — ходи да похваляй! Смятение пришло, когда Ксения вдруг стала подмечать менее ладное.

Фимка, взятый помощником в оранжерею, сразу показался ей чрезмерно любопытным. Вверенная ему вотчина примыкала к терему, и для нее был вырезан внутренний выход. Открывая эту дверь, хозяйка раз за разом обнаруживала, что Фимка непременно крутится вблизи. Как-то она взглянула снаружи, в оранжерейные стекла — и показалось, будто он даже к щели припал, внимая происходящему в доме.

Ксения тогда всю губу искусала — сказать ли Тихону Платонычу? А если даром парня обвинит? Однако, с каждым днем все крепче становилось подозрение, что этот Фимка кем-то послан к ним, почти наверняка Равалем.

Все-таки выдать его не решилась — ошибиться стало страшно, да и мужа мелочами не пожелала донимать. У него своих, торговых и фабричных дел хватает — двор отдан ей, так ей и вычищать. Оттого-то две седмицы назад она за ужином без объяснений предложила новенького парня рассчитать.

Конечно, муж не узнал ее намерений и записал на бабью блажь — пусть так. Зато она с его головы одну боль незаметно сняла — тем и рада. Хвалить он не привык, но Ксения как никто в семье видела, что он всякую минуту трудится для них — и для нее, чтобы и ей за белой скатертью пряники с повидлом кушать. Иных соседок, в достатке выросших купчих, мужья то окриком, то кулаком под лавку гонят, а Тихон даже людям не дает косо на нее, дочь бесноватого, смотреть. Чего же ей еще желать, на что жалобиться?

Без непомерно слухастого Фимки во дворе все снова сделалось привычным и своим.

Перед обедом Ксения прошла мимо смородинных кустов, отягченных чернеющими ягодами, оглядела, яблони (нужно все-таки позвать мага-аграрника вытравить червей) и улицей вошла в оранжерею с расползшимися по земле арбузами (эти сияли славно — Тихону снова удался прожект!) Думала полюбоваться блескучими плодами и перейти мимо них в дом на в кухню, но в оранжерее вдруг обнаружился гость.

— Здравствуй! — хозяйкой улыбнулась она молодцу.

— Славного денечка, — чуть поклонился ей смешливый Адриан.

Ксении почудилось, что за его спиной захлопнулась дверь в терем, едва не защемив чье-то зеленое платье.

— К Мирону? — спросила, однако, она.

— К нему, разумеется, — мурклынул гость, косясь на затворившийся вход.

Ксения любила глядеть на заходившего молодца — Адриан всегда приносил в уголках глаз удальство и жажду жизни. В ответ хотелось улыбаться тоже, мир казался лежащим у его легких ног, и в таком мире никому было не страшно. Любую трудность он как будто умел победить ловкой шуткой, а то и вовсе таковой не замечать.

— Мирон совсем на фабрике завяз, — с озорством поделилась она. — К обеду не дозовешься, а потом крадется в кухню и тащит котлеты у сестрициных котов.

Обо всем, что хоть мало касалось Иларии, говорить Адриану было в особую радость.

— Вы их еще котлетами потчуете? Избаловали в край! Мой Людоед мне сам на ужин курицу приносит.

— Ты завел кота? — немало удивилась Ксения такому повороту. Молодец не выглядел как человек, желавший себя чем-нибудь связать.

— Кто еще кого завел, — признался Адриан.

Впрочем, лохматое чудище он теперь тоже видел как одну из сверкающих нитей, неизбежно связавшую его судьбу с юной Иларией.

Рядом с нею Адриан сам становился как отрок, у которого еще щетина не росла — кидался навстречу, когда она днем выбиралась в его лавку, целовал, если хоть на минуту они оставались вдвоем, и думать забыл о какой-то вдове или тем более прочих девицах, чьи лики даже в памяти слились в один поток. Нет, он сможет быть собою только с ней — так что и братьев суровых не спросит, без дозволений ее увезет!

Надо сказать, он даже саму девицу еще не спрашивал. Илария была в него по светлую макушку влюблена, здесь не имелось сомнений, однако, на дороге к их судьбе жить поодаль от Кошкина стояла череда ее зверей, в числе которых спасенный недавно бобер. А ну как их она их откажется бросить?? Лучше не дать ей времени думать, явиться ночью через две седмицы, сразу после передачи чаши, зацеловать и забрать без вещей. Он ли ее в новые шелка не оденет? Лавка уже продана — с августа у нее новый хозяин, а кубышка золотых монет закопана до времени в саду.

Ждать было невыносимо, и «к Мирону» он порядком зачастил. Мирон об этих преданных визитах уведомлялся не всегда.

Адриан и теперь не поспешил направиться на фабрику, где мог поймать приятеля сегодня. Поглядывая вместо этого на только что закрывшуюся дверь, он тянул время с Ксенией в оранжерее, болтливый даже больше своего обыкновения.

— Этот кот не спрашивает, где ему завестись, — делился он. — Легче самому было выселиться, чем его прогнать.

— Вот подарок так подарок! — Ксения покачала головой.

— А что? — приосанился молодец. — Зато он крысолов! Сам видел, как серая армия его только заметила — и по всей улице переселение пошло. Крысы собрали узелки, поклонились домам и ушли по мосту на Лесную, насвистывая марши отступления. Фальшивили-то как, всю душу вынули!

Хозяйка вскинула весело брови.

— Узелки? Из чего они их закрутили?

— Ох, и не спрашивай! — махнул рукой Адриан. — Смотрю — знакомое что-то краснеет! Пригляделся — мой лучший кафтан загрызли на котомки! Только я их останавливать не стал — ну как еще обратно придут. Кафтан все одно обратно не сшить, зато им обо мне будет память.

Сочинял он на ходу, но басня выходила занятная.

— Что же им там собирать? — лукаво подыграла Ксения. — Неужто горшки унесли и подушки?

— Поверишь — сам заинтересовался! — врал Адриан вдохновенно и с опытом. — Выманил одну из строя колбасой, поймал, развернул узелок. Пальцы едва не поломал — уж такой крошечный! Нашел в нем кусок сахара, позеленевший сыр и портрет старой усатой крысы, видно, драгоценной матушки. Этот уж был не мой, так что я вернул и извинился.

Вообразив миниатюру с крысиной матушкой и эти его извинения, Ксения уже не просто улыбалась — молодец так заразил ее жизнью, бьющей изнутри, что из ее груди тоже выпорхнула звонкая смешинка. Она хохотала и не сразу обнаружила, что за спиной Адриана распахнулась решительно дверь. Муж из проема молча смотрел на забавницу.

Адриан обернулся и живо посерьезнел, испугавшись тяжелого взгляда — не аукнулась бы Ксении эта беседа! Та спала с лица и в один миг затворилась. Что-то привычное, овечье затянуло светлые глаза, ресницы опустились. Тихон посмотрел на нее несколько секунд и вышел, не сказав ни слова ни белозубому гостю, ни потешавшейся возле него жене.

Крысиная матушка была тотчас забыта. Адриан мрачно помолчал, потом уточнил со стыдом:

— Поколотит?

— Что ты! — шепотом вскинулась Ксения. — Тихон Платонович не такой.

Молодец вновь оглянулся на дверь. Он-то надеялся, что та, отворясь, вернет ему совсем иное личико, но Илария, по-видимому, теперь еще больше опасалась быть обнаруженной возле него. Еще бы! Маком алеет — не скроешь. Тем паче ей страшно, когда по терему шагает старший брат.

— Суровый, — сказал Адриан.

Тихон по ту сторону двери устало опустил веки. Каждое слово он разобрал хорошо. Жена с искрящимся лицом так и стояла перед его мысленным взором. Ревность хлестнула прутом под ребро — но не о том, что Ксения шутила здесь с мужчиной. Сразило иное: она умеет смеяться? Да еще так — беззаботно, открыто и счастливо!

Но отчего — не рядом с ним?

Он не сомневался в ее верности — она скорее руку себе отгрызет, чем другого обнимет. Только со скоморохом Адрианом ей легко, а с супругом — даже говорить мучительно. Как же глубоко она таит свою натуру, что за два года он не видел в ней ни капли этого задора?

Там, в оранжерее, жена продолжала говорить с чужим откровеннее, чем когда-либо с мужем.

— Ты его вовсе не знаешь! — с пылом возражала она гостю. — Он и себя позабудет ради других. Все на его спине держимся, а сам больше минуты не присядет.

— Ты разве вправду его любишь? — Адриан удивился так, словно кроме него здесь подобное чувство доступно и быть никому не могло. — Ты же вслепую за него пошла, только бы одной не оставаться?

— То поначалу! Он каждого лучше, — воскликнула Ксения, а после со вздохом прибавила: — Я только все стараюсь и не знаю, как до его высоты дотянуться.

Тихон хотел поставить отяжелевший затылок на створу, но побоялся этим звуком себя выдать. Дышалось ему через раз. Только бы не пробежал нынче мимо никто из людей — хозяин век бы внимал под дверями, что говорит о нем жена — пусть хоть не ему, а постороннему. Сам-то он ее прежде и не слушал…

— Он даже батюшке защитника нашел, — твердила она, точно боясь, что гость так и уйдет с несправедливым представлением. — Мне одной бы его не спасти, с недругом не управиться.

— Уж и недруги у батюшки твоего? — переспросил молодец с усмешкой.

От его сердца отлегло — видимо, за их дурачество хозяйка никаких последствий не страшится. Только в уме еще повторялся краешек фразы: «до его высоты дотянуться!» Сам он, Адриан, ловкий торговец — так ли высок, чтобы едва расцветшая Илария к нему росла, а не спускалась?

Ксения между тем с жаром продолжала:

— Батюшку они только в отместку зацепить хотят, а недруги — у Тихона Платоныча! Они даже на двор подсылают своих слухачей, чтобы всякую домашнюю соринку вызнать и против него использовать, — посомневавшись миг, Ксения поддалась искусу хотя бы с кем-то разделить свою волнительную малую победу: — Одного мне самой случилось поймать — рассчитали.

Тихон все-таки слегка ударился затылком о дерево створы: Фимка-садовник! Вот для чего она его враз прогнала — дом обороняет как умеет! И ведь ни словом семье не похвалилась — молча с долгом управилась. Как и он сам.

Высказав подобную нескромность, Ксения сконфузилась.

— Пора, — извинилась перед гостем. — Заговорилась я с тобой. Спасибо, что небылицами потешил!

Адриан отступил, пропуская ее к дому мимо набухших арбузов в июльских лучах. Самому, пожалуй, тоже пора было в лавку — вряд ли Илария рискнет сегодня снова к нему выскользнуть.

Ксения открыла дверь, ступила в полумрак проходной с хлебным духом из кухни и вдруг оказалась заловлена в теплые руки.

Тихон одним порывом закрыл всю ее спину — хотелось бы в три оборота! — и окаменел так, ничего не говоря. Жена растерянно сжала плечи и локти, боясь пошевелиться, потом неуверенно произнесла:

— Тихон Платонович... если хотите, я...

— Тссс, — выдохнул тот в ухо.

Он едва не попросил: «Обещай, что будешь иногда смеяться!» — и тотчас понял, что тогда она вся наизнанку вывернется, исторгая для него него тугой, ненужный, невеселый смех. Да как же говорить с ней, перепуганной?

— Я не знал, какой у тебя чудный смех, — сказал он, наконец, так осторожно, точно сдувал чердачную пыль с ажурной липовой голубки на зимнюю елку. — Спасибо.

Тронул губами кромку ромашковых волос надо лбом замеревшей жены, пустил и выскочил на улицу, откуда только успел возвратиться.

Ксения осталась в проходной и смаргивала часто. Плечи ее не двигались минуту — боялись позабыть еще ощутимую силу приязни всегда недосужего мужа.

Глава 19. Через коромысло

В Кошкине 22 июня, суббота

«Салон готового платья» не в пример Варваре процветал.

Три года минуло с тех пор, как она одолжила здесь несколько шарльских журналов, и от того времени их дела точно в разные стороны шли — салон пополнялся дамской нижней одеждой и шалями, покуда Варвара только стирала такие в реке. Нельзя было не вспоминать об этом теперь, когда она стояла перед очаровательной швеей с манерами леди и ее ухватистой сестрой-приказчицей.

Однако, даже под взглядом последней гостья не опускала подбородок. Верно, она не может позволить себе даже пары кружевных перчаток этого салона — только она здесь и не покупщицей.

— Нынче в большом ходу крупные синие цветы на белом, под знаменитый столичный фарфор, — с достоинством напоминала второй гильдии купчиха Варвара Киринос. — Дайте волю своему таланту, изобразите эскизы — и к сентябрю я вам набью три дюжины таких на шерстяные шали. Сезон вы начнете новинкой, о коей можете заранее уведомлять.

Швея размышляла, пока руки ее будто сами собой сборили ниткою ленту на лиф тяжелого платья. Оно закрывало колени сидящей и тянулось по доскам под самые ноги Варвары. Стул купчихе не предложили, но приказчица и сама прыгала мимо без конца, то с бумагами, то с деньгами. Созидательная часть ее касалась мало, но зоркий глаз и меткий язык успевали везде.

— Станут наши требовательные леди носить похожие между собою шали! — фыркала она Варваре. — Они с претензией, чтобы в своем роде единичными быть!

Гостья вернула приказчице улыбку, в которой не было прежней натуги или смущения. Варвара знала край своих возможностей — с местными хищными купцами она бы так ровно себя держать не смогла, те задавили бы и опытом, и басом. Оттого и пошла в женскую область — что-нибудь, взятое от батюшки, она здесь непременно сможет показать.

А показать ей было что — она уже не только владела, но, наконец, и заправляла маленькой новой красильней.

Со странным чувством большой потери три седмицы назад она отнесла ювелиру колечко из щуки. Давно обвыклась думать, что ей оно не принадлежит, даже сердилась на его обманные обеты, и все равно — сердцем к нему прикипела. Оттого и продать не смогла — только заложила. Капитала, ясно, получила меньше, но внутри осталось чувство правильного выбора.

Кольцо даже так оказалось приличной цены. Залога Варваре хватило на обустройство четырех столов и переманивание к нему трех опытных набойщиц. К четвертому встала сама — поучиться. Выходило пока медленно и с многими огрехами, но проб своих девица не оставляла — едва хотелось в сердцах махнуть на кривые узоры рукой, как вспоминалась портомойня. Нет, только не обратно на мостки! Ткань — ее судьба, от батюшки наследная, и нужно ее узнавать. К концу лета наладит вдобавок покраску, когда-нибудь — станет и материю производить, а до сей поры — доход будет от прочной набивки. Заказывая резчикам витиеватые досочки-штампы, Варвара вспомнила «Салон готового платья» и, проволновавшись ночь, явилась к швее с предложением. Заказ на коллекцию шалей мог очень способствовать росту на первых голодных порах.

Та, разумеется, не торопилась ответить, утапливая в лентах тонкую иглу. Отпор ее приказчицы тоже был ожидаем — она имела к Варваре личную неприязнь, возможно, не без доли зависти. То, как юная купчиха разбрасывалась женихами, не всем позволяло сироту пожалеть. К тому же, молодость порой сама собой цепляет ревностью тех, чья жизнь уже во многом состоялась — и не так, как рисовали мечты.

— Я позволю себе уточнить, — проговорила Варвара в ответ на небрежение, — что леди с претензией на единичность заказывают туалеты у портних, а не выбирают готовое платье.

— Что же нам их, в одинаковое обрядить прикажете? — приказчица хлопнула плотной расходной тетрадью, из чего Варвара нашла, что зацепила ее за живое.

Пускай! Перед этою она не будет лебезить.

— Талант художницы в вашей сестре разве позволит им быть одинаковыми? — чуть удивилась она и обернулась к сидящей швее. — Вы можете придать своеобразность каждой шали, верно ли я угадала?

— Это мне под силу, — уклончиво ответила творительница моды и откусила зубами зеленую нить. — В слишком похожих декорах меня прежде не обвиняли.

— При этом ваша рука узнаваема, — продолжила Варвара. — Сколько горожанок мечтают носить хотя бы перчатку из вашего салона! — здесь она невольно подразумевала и себя, что помогало взять манеру поуверенней. — Набивные шали экономичны, но позволят многим коснуться вашего волшебства. Я так и вижу, как их будут срывать с манекенов.

Приказчика за своей конторкой позади опять с презрением расхохоталась.

— Еще недоставало, чтобы нам стойки потерять!

К сути ее замечание мало имело касания, но ей, похоже, страсть как хотелось показать Варваре свое влияние на все дела «Салона». Однако, мало считавшая деньги сестра хорошо чувствовала творческие тренды.

— Набивка будет прежней стойкости и чистоты? — посмотрела она на Варвару.

— Набойщицы два десятка лет служили у отца. Краску замешивает тоже кое-кто из прежних.

Умельца, знавшего секреты знаменитой батюшкиной краски, Варвара уговорила приходить пока хотя бы раз в седмицу — на большее средств не нашла. Тот согласился бывать и готовить сырье на несколько дней вперед — не из рвения к побочному доходу, а из преданности дочке Дамиана.

— Стало быть, качество не растеряли? — пытливо вцепилась швея.

Варвара ожидала этого вопроса. Сама еще не точно знала, как ее краска покажет себя через год — но весь известный процесс восстановила по совести. Секретов не знала — но весь год до смерти родителя много ходила с ним и на фабрику, и на красильню.

— Разумеется, — не дрогнула она наружно. — Я принесу вам завтра образцы для убеждения.

Швея поднялась, встряхивая платье со сборенными лентами по лифу. В декоре она понимала и знала, как угодить модницам Кошкина.

— Принесите, — кивнула она. — А я к завтрему набросаю и первый эскиз. Тогда и решим.

Варвара улыбнулась, успокаивая клокотание внутри — давно забытую веру в грядущее счастье. Последний раз она с таким волнением только королевича несуществующего поджидала! Возвращаясь на Лесную сторону к своей красильне, она думала: прав был Мирон — давно ей следовало дело начинать.

***

Из красильни Варвара вышла только под вечер — каждая минута дневного света использовалась для набойки. Спина устала, хотя девица уже думала, что после двух лет прачкой наклонами ее не напугать. Зато узор выходил поровнее, и прочие мастерицы почти совсем честно хвалили ее.

Варвара отпустила их раньше, сама заперла краску в ящички и повесила на дверь железный замок. Дужка щелкнула, и этот звук согрел — ритуал замыкания новой красильни каждый раз подтверждал, что чаяния батюшки сбылись — она стала радетельной хозяйкой наследного дела.

«Только замочек — хлипкое препятствие для мага», — подумала она, и тотчас убедилась, что не зря вспоминала Раваля.

— Славный вечер, зазнобушка! — окликнул лучезарно он, сходя с крыльца соседней льняной фабрики. — Давно искал с тобою свидеться.

Своего скакнувшего волнения девица сумела не показать.

— Бросьте рисоваться, Яков Адамович, — меланхолично вернула она. — Люди не слышат.

Работники кругом и в самом деле уже разошлись, что было для Варвары неудобством. Ей во всем было бы лучше, чтобы каждое слово Раваля смог не один человек подтвердить, и чем больше он при них насыпет ей угроз — тем теперь лучше. Только коршун и сам отлично знал, что Галиты взяли Варвару под крыло и развили атаку на его репутацию.

— Отчего же бросать? — спросил он с осторожностью. — Я тебе от сердца говорю! Теперь в твоем приданом, смотрю, уже не одна, а две красильни. Так иди за меня — обе славно подымем.

Варвара не остановилась около него, но было ясно — он все одно не отвяжется. Раваль действительно отправился за нею в полушаге. С фабричной поляны девица тогда пошла не напрямик, а длинной дугой мимо старой красильни. На ее ступенях подпирал щеку молодец в серой рубахе — нанятый страж. Арендатор Тихон не желал больше терять работников из-за упавших чанов или однажды поутру найти здесь пепелище. Охранитель хорошо помнил инструкции — с появлением Раваля распрямился и навострил конопатые уши.

— А вы всегда, подбиваясь к девице, ее работникам ноги ломаете? — спросила погромче Варвара, стараясь прошагать ближе к свидетелю.

Раваль позади растянул невеселые губы. С чаном он тогда поспешил — хотел припугнуть, но работник случайно попался. Не раз уже досадовал Яков Адамович на свою торопливость: без такого пострадавшего легче бы цели достиг, а теперь дал врагам лишнюю зацепку.

— Иные мои подарки — для тебя единственной, — уклончиво ответил он. — Я ведь и твой чудной обычай изучил — ты жениха только для виду прогоняешь, а потом сама к нему ползешь.

На миг Варвара вспыхнула всем ликом, но выдохнула, выгоняя жар с лица. За свой отказ Мирону она уже отстыдилась, теперь это прожитым прошлым лежит. Растравлять душу по сотому кругу ей больше некогда, да и обстоятельства переменились. Мирон ее в жены не взял, но вслух желанною назвал — того пока довольно, чтобы втайне светиться, укладываясь на проплаканную жесткую подушку.

— Разве стыдно слабому у сильного защиты искать? — не оборачиваясь, бросила она клокочущему коршуну. — Покуда другой сильный притесняет.

Тот пожал острым плечом.

— Защиты? Не слышал, чтобы твой «молодец с горки» на тебе жениться торопился... Или вы так обходитесь?

Вторично Варвара даже не покраснела — только сухая злость закрутилась внутри. Однако, и ей нужно было следить за словами. Сбавив шаг, она вдруг оглянулась в раздумии.

— А ведь и вы в городе большой человек, Яков Адамыч? — прищурилась она. — Три фабрики у вас? Или четыре?

— Никак, рассмотрела? — коршун аж хлопнул себя по ногам.

— Рассмотрела и дивлюсь, — подтвердила Варвара, — ядом-то впустую брызжите точно последняя баба.

За сим свой шаг она ускорила — иначе ее выдала бы дрожь. Дерзить в азарте — не то же, что выдерживать после этого долгий пронзительный взгляд, пусть и в затылок. Коршун качнулся ей вслед, но зыркнул на крыльцо, где подобрался страж, криво тому усмехнулся и «зазнобу» нынче догонять не стал.

Его человек уже разыскал на окраинах русалку-Мелиту. Старый галитов приказчик еще перед своим отбытием полгода назад сам приходил и продал интереснейшие сведения о душевной хвори младшего из братьев. Ловкая племянница приказчика теперь не подвела — деньги схватила и тотчас обещалась прийти куда надо и к нужному часу.

Раваль улыбнулся, смиряясь на время: он незабываемо ответит на дерзость Варваре и Галитам всего через несколько дней, на гильдейском обеде.

***

Тревоги Варвары добрая Леда прочла даже в сумерках — по бегу и ссутуленным плечам. Покачала с крыльца головой, спустилась к бочке на углу избы и зачерпнула ковшом в правой стороны, где почти не болталось комариных личинок. Мало чем она теперь умеет своей цаплице помочь в ее новой заботе купеческой, так хоть воду на руки ей польет да шею освежит, если той ворот позволит. Нынче Варвара достала из сундука блузы поплотнее, понаряднее, с пуговичками едва не до ушей — строгая сделалась, между больших людей ходит, дела говорит. Такую стало стыдно к колодцу пускать по утрам — не по чину. Нынешним вечером Леда много суетилась у печи, но за водой все-таки сходила загодя сама. Умаялась, правда — даже коромысло, кажется, поставить в избу позабыла…

«Коромысло!» — в испуге обернулась она со своим ковшом.

И точно — Варвара несколько замедлилась на родном дворе, но под ноги мало глядела. Поперек ее пути расписная опасность лежит — а девица знай к бочке плывет!

— Не шагай через коромысло! — воскликнула Леда смятенно. — Корча потянет!

Варвара странно глянула и так на месте замерла — ни в обход не пошла, ни коромысло убирать не стала.

— Ледушка, — произнесла она тихо.

Потом посмотрела на ковш и стала молча расстегивать ворот. Душное выдалось лето, вечером шею освежить — и то отдохновение. Леда щурилась на то, как неловко действуют усталые пальцы, все в пятнышках сгущеной синей краски. От портомойни бедная девица ушла — да легче не стало! Вот если бы скорее сбылось…

Леда встрепенулась, когда девица расстегнула расстегнула ворот до груди, открывая серебряный нательный крестик.

— Варварушка! Ты прежде перстень королевича носила на шнурке. Больше не носишь?

Девица снова посмурнела и покачала головой.

— Не ношу.

— А если он тебя днем отыщет — и огорчится? Ты его не уважила, знак обручения в шкатулку убрала, будто не ждешь его!

Варвара опустила очи вниз, руки на пуговках застыли.

— Его и в шкатулке нет, моя милая Леда.

— Как же это? — взмахнула ковшиком та, едва не облившись. — Не уберегла? Потеряла?

С места девица так и не двинулась, и голос ее стал глухим.

— Заложила я его. На эти деньги красильное дело теперь обставляю.

Леда ахнула.

— На деньги с кольца королевича?? Да как твоя рученька поднялась! Для того ли оно тебе в рыбе отправлено было…

— Ледушка! — вскинула очи Варвара. — Никогда не придет королевич!

— Я верно увидела! — настойчиво напомнила кухарка. — Не часто сны приходят, но уж если открылось мне что — все сбывается, только не знаешь — когда. Цапля в том сне крылья раскинула серые и поднялась выше города, перья роняя…

— Это кольцо ювелир опознал! — с отчаянием выдала тайну девица. — Наш, кошкинский. Он и продал его в городе, только не помнит — кому. Хозяин, видно, в реку уронил.

Леда опустила ковш. Вода плеснулась, залила подол, только она не заметила. Несколько мгновений хлопала глазами на Варвару, и та, не выдержала — снова опустила рыжие ресницы.

— Я долго не могла тебе сказать, — прошептала она. — Представила, как тебе трудно придется…

Леда уронила ковш на клевер и бросилась к своей поникшей цаплице. Споткнулась о коромысло, но даже не задумалась, шагнув через него и падая лицом в раскрытый ворот, на белую девичью шею.

— Что же я с тобой сделала, радость моя! — так и повисла она. — Что же я с тобой сделала!..

Глава 20. Очевидица

В Кошкине 27 июля, четверг

Гильдейские обеды никогда не проходили в самой Гильдии — для этого она была слишком проста. Крупнейшие торговцы и промышленники Кошкина дважды в месяц собиралась за столом известного трактира «Мост». Под сводом этого «Моста» соединилась не одна большая сделка, обговорилась не одна купеческая свадьба и не одна пара конкурентов рассорилась в щепки и пух.

— Что говорят о назначении в Большую казну? — высказал общее волнение широколицый хозяин главной мыловарни города. — Бартини еще держится или все уже решилось?

Вопрос его летел над солеными хрящами, ананасами и отрядом графинов к торцу стола, где почетным гостем расселся делец из Итирсиса. Продукцию для избалованной столичной публики он закупал в той или иной мере у половины кошкинских собратьев, отчего был хорошо с ними знаком и в основном уважаем. Владение вестями имперских настроений повышало к нему интерес даже тех, кто напрямую со столицею не торговал.

— К концу сентября он готовит общеладийскую выставку промышленных достижений, — охотно выказал свою осведомленность гость, разрезая неохватный голубец, особое блюдо трактира. — Хотя, кажется, сам не верит, что будет еще на коне.

— Стало быть, снова возьмутся сажать кукурузу, — вздохнул маленький человек справа от него.

Его голова казалась едва не меньше голубца на блюде гостя, зато была такой же гладкой и лоснящейся. Он весь гляделся как-то свернуто-компактно, но впечатление о скромности было обманчивым — гвоздями, штырями и скобами этого человека-голубца держалась половина казенных домов Ладии.

За этим столом вообще не обреталось маленьких людей — только купцы первой гильдии. Ткачи, кожевники, сахарозаводчики, крепнущие металлурги — юго-восточная область Империи богатела новыми воротилами едва не каждый день. Женщины среди крупных дельцов Кошкина тоже встречались, но на обедах в «Мосте» представлены не были — чрезмерно обильная трапеза и споры о судьбах торговли оставались сугубо мужским развлечением.

Усиление аграрных настроений вблизи Двора сидящие здесь приняли с закатыванием очей.

— Армию что же, в початки будут наряжать? — цокнул и Тихон, за три года выполнивший восемь имперских заказов на солдатские и офицерские сукна.

— А проволоку изо льна тянуть навострятся, — кивнул человек-голубец и опрокинул печальную рюмку, едва не задев локтем ухо младшего из братьев Галит.

Мирон здесь обедал впервые — Тихон его прежде с собою не звал. Теперь прибавилось и опыта, и упрямые усы стали густеть, так что старший брат сегодня хлопнул по плечу — собирайся, рядом посидишь. Мирон и сидел, отодвинувши стылую рыбу. Широту вопросов понимал, но не мог прогнать от себя мысль: «Зачем они так суетятся? Разве не все равно?»

Впрочем, эти дельцы не обручались другой стороне и зримое для них не потеряло своего значения. Мирон же и с шелком возился, только чтобы свою больную голову занять, а Варваре помогал, поскольку ее красильня была не поводом над кем-то вознестись, а основой ее пропитания. По прочим делам он слушался брата скорее из равнодушия — время как-то нужно убивать, а в купеческом ремесле он что-нибудь да умеет.

Столичные нападки на крупные производства Мирон выслушивал молча. Приезжий гость вошел в азарт, рассыпая цитаты из речей и газет словно из бездонного мешка:

«Фабрика Ладию сгубит!» — так государю предрекали иные советники.

«Рабочий — безбожен и вшив!» — вторили им некоторые мыслители в статьях.

«Нам никогда не перешагнуть запад по мануфактурной части, а сельскому хозяйству требуется подсобить», — напоминали третьи голоса, в основном принадлежащие дворянам, чьи исконно ладийские овес, пшеницу и рожь возили даже в Шарлию. Промышленный скачок им был невыгоден, оттягивая на себя людей.

Известно, «подсобить» укреплению села мог бы Приказ Большой казны при помощи своей таможенной гибкости.

Отмена внутренних торговых пошлин поощрила бы кустарей и отвратила бы крестьянина от тяги продаться купцу. Это могло остановить засилье фабрик и вернуло бы «народ» на родимую пашню — молиться над посаженным зерном и мелкими артелями производить бытовые предметы. Впрочем, на должности главы Приказа еще держался господин Бартини — и насмерть стоял перед советниками императора, твердя, что «кукурузная партия» будет весьма удивлена превосходством ладийской продукции над привозной на сентябрьской выставке.

Упоминания о «вшивости» рабочих, между тем, зацепили край сознания Мирона. На Галитов по большей частью трудились местные, имевшие свою избу на Лесной стороне — чистота и семейственность их образа жизни была не выше и не ниже крестьянской. Женщины — ткачихи, набойщицы, прачки — тоже были из кошкинских. Однако, имелись и бараки поодаль для плотников — в них Мирон никогда не бывал и условий не видел.

«А по старости они чем живут?» — задумался к тому же молодец, возя ложкой по золотой пшенке с салом.

Иные сотрапезники вокруг него, наоборот, побросали приборы. Производители новейших ткацких станков, экипажей со сглаженным ходом или чародейских светильников забыли про калачи и долго хорохорились над полными тарелками. Спорили они со столичными умниками, но ввиду отсутствия последних за столом — доказывали качество своей продукции друг другу.

— На выставку отправлю дюжину сервизов, — хлопнул по столу седой промышленник с красным лицом. — Посмотрю, как им такое повторят артельщики!

Трактир «Мост» подавал кушанья только на его фарфоре — расписанном этюдами охоты и упрочненным тонкими чарами.

Яков Адамович Раваль, оказавшийся прямо напротив братьев Галит, подцепил с одного такого блюда длинный прозрачный ломоть балыка и уложил к себе поверх масляных круглых картофелин. Настроения Двора ему аппетита не портили — это еще перспектива далекая! — а у него и сегодня найдется, чем себя и публику повеселить.

— Я, пожалуй, выставлю ранцы и седла, — сообщил он.

Предметы с его кожевенной фабрики шли в гостином дворе ходко, наряду с товарами, закупленными им у идинийцев.

Раваль аккуратно скосился в окно, заметил там необходимую ему фигуру, но скрытно покачал ей головой — еще не время.

Через стол от него разгорячился и вспыльчивый Тихон.

— Нашим сукном там уже не удивишь, а вот крашеный шелк я туда непременно отправлю, — пообещал он громогласно.

Мирон рядом с ним встрепенулся. Шелк? Его шелк? Который только образцами с одного станка еще снимают?

— Разве вы уже запустились? — удивился этому посулу и купец-голубец.

Гость из столицы тотчас оживился:

— Какая цена?

До сих пор он брал ввозимый идинийский шелк через Раваля, что удорожало материю в несколько раз. Ладийское производство звучало для него куда заманчивей. Тихон неспроста теперь о шелке выкрикнул, и потому улыбнулся — прежде всего Равалю напротив, а уже после — вопрошавшему.

— Сговоримся, — уклонился он теперь от оглашения расценок. — Будем рады вам завтра на фабрике. Мирон Платонович, брат мой, вам все покажет. Он три года в Идинии шелк постигал — вас не разочарует.

Столичный глянул на Мирона с любопытством.

— Три года! — восхитился он, впрочем, с оттенком снисхождения. — Неужто технология настолько отличается от принятой для льна или для шерсти?

Мирон сейчас же обнаружил себя центральным персонажем новой сцены. Дельцы поворотились на него, кто с интересом, кто с прищуром небрежения. Кажется, он оказался здесь моложе всех, и в этом сразу проступила зыбкость любых его утверждений. Впрочем, вопрос пока не содержал никакой каверзы, и лить ответное слово было легко.

— Ткачество отлично, но не слишком, — отозвался он. — Однако, я прошел там путь сотворения шелка от самого истока — от ращения.

— От гусениц? — столичный гость подался несколько вперед. — Вот это я могу назвать подходом мастера! Что же, нынче завели шелкопряда и у себя?

— Много размышлял об этом, — мягко кивнул Мирон. — Но погода нашей полосы уж слишком для них непригодна, а держать чарованные крытые оранжереи — дорого и снова поднимает цену шелка. Я остановился на ввозе готовой закрученной нити. — Он посмотрел на въедливые глазки гостя и посчитал не лишним ввернуть: — Часть партии, что нынче на станке, спрядена мною в Идинии.

— Экое чудачество, — быстро вставил Раваль, пока опять не излились восторги.

Ему было вовсе не на руку, чтобы Мирон изобразил себя большим знатоком шелка. Рассказа о годах в Идинии нельзя было сегодня допускать — это слишком играет на статус младшего Галита. Столичный закупщик, впрочем, не внял мудрому замечанию.

— Если уговоримся, то как скоро вы могли бы организовать мне тысячу аршин? — примерился он.

Мирон переглянулся с братом. Тихон выглядел довольным и расселся поудобнее.

— Месяца три или четыре, — ответил он, пока молодой брат не начал сомневаться. — Смотря по сложности окраски.

Раваль, чей давний закупщик на глазах уже почти переметнулся, вновь покосился в сторону окна. Теперь — самое время! Он послал дозволяющий знак головой, после чего вернул внимание столу и выбросил звонко с прищуром:

— Мирону Платоновичу я не рекомендую доверяться.

Его крепнущий конфликт с братьями Галит не был секретом, но переход от деловой беседы к обвинениям огорошил воротил своей внезапностью. Одни нашли в себе неодобрение, другие любопытство, но все повернулись к нему, ожидая развития. Раваль просить себя не заставлял.

— Возиться с гусеницами в Идинии — странноватая блажь, но это еще половина беды. На Мирона Платоновича, однако, по временам находит и весьма опасное помутнение разума. Знаете ли вы, что он всерьез мечтал венчаться с нечистью?

Вся отрешенность Мирона покинула. Он сделался бледен от злости, но в его взгляде опытный Раваль прочел и растерянность. Нет, младший Галит был ему еще не угроза. Тихон рядом, впрочем, тоже выкатил глаза, но и это сейчас не страшило.

— С нечистью? — переспросил столичный.

— С русалкой, как он полагал, — смакуя, уточнил Раваль.

— Брехня, — с веской небрежностью вмешался Тихон.

Внутри он закипал, но наружно уже возвратил контроль над своим обликом.

— Отчего же — брехня? — сладко отозвался Яков Адамович. — У меня и очевидица имеется. Вот и она, сама «русалка».

Он широко повел рукой к торцу стола, где теперь стояла восхитительная дева. Платье на ней было то самое, венчальное — единственное у нее нарядное. Голова скромно склонилась долу.

Мирон до боли закусил язык. Тихон через зубы выругал себя — Мелита, парамонова племянница! Как он забыл о ней в суете! А Мирон что же, так и не наведался, не выяснил ее настроя? Все нужно было делать самому…

Купцы оглядели ее с интересом.

— Подойди, Мелита Никоновна, — пригласил, не вставая, Раваль. — Поведай нам, как Мирон Галит принял тебя за речную русалку и тотчас же венчаться возжелал.

Мелита вскинула очи. Мирону показалось, что она их чем-то черным подвела — до того они смотрелись завораживающе болезненно на малокровном лице. Не диво, что он ее когда-то за речную деву принял!

Речная дева отверзла тонкие, но тоже чем-то выкрашенные уста — будто искусанные в лихорадке.

— Я расскажу, как дело было.

Она кивнула Равалю, но проплыла к Мирону и стала за его плечом. Тот сидел прямым, как жердь, не говоря ни слова. Купцы следили неотрывно — среди коршунов эта райская птица смотрелась особенно трепетно в своем вишневом платье и с нездешнею печатью на белом лице.

— С рождения на мне такая хворь, что и не каждый день могла от лавки подниматься, — добавила она к этой картине. — Три лета назад батюшка привез меня в город лечиться. Только монеты на лекаря быстро ушли, а хворь оставалась. Тут мне повстречался молодец один, собою ладный.

Мелита опустила глаза на макушку Мирона, хотя имени его не прозвучало.

«Мелита, Мелита! — простонал он мысленно. — Я ли тебя не простил?»

Перебивать и затыкать ее было уже поздно — это только подтвердило бы ее слова. Стол ее слушал, снова позабыв жевать.

— Он обещал жениться и на мага денег не жалеть, хотя бы и сто лет пришлось так расточаться, — нараспев говорила она, то поднимая, то опуская глаза. — Любезной звал и платье это подарил. Я едва на грех с ним не пошла, да уберег Господь... А на венчании тот молодец не появился.

— Как это — не появился? — моргнул Раваль.

Мелита развела руками, точно показывая шелковые крылья-рукава.

— Не появился. Видно, в последний миг хворь мою подхватить устрашился. Уж как я плакала у алтаря, как выла! Тогда Мирон Платонович меня там и нашли.

— Только тогда? — все не мог взять в толк Яков Адамыч.

Мирон тоже нахмурился, не уловив, куда несет рассказчицу.

— Только тогда, — продолжала та свою песню. — Он, знаю, в дальнее заморье собирался, затем и зашел, благословение взять. Увидел меня, горем к полу прижатую. Спрашивать стал, что со мной было. Я ему печаль свою поведала — он тотчас меня пожалел, на попечение взял. Его щедрой милостью я и смогла лекарю-магу платить, тем по сей день и жива.

Сказав последние слова уже с надрывом, Мелита рухнула на колени при стуле Мирона, схватила его кисть и принялась лобызать ее с жаром очень достоверной благодарности. Молодец только на третьем ее поцелуе очнулся и выхватил руку неловко. Мелита подняла глаза с довольною лукавинкой — «как тебе сказка?». Мирон так ничего и не успел сказать, когда Раваля точно прорвало.

— Ты лжешь! — вскочил он на ноги. — Мирон сам думал на тебе жениться, потому, что русалкой считал!

— Русалкой? — неспешно поднялась с колен Мелита. — Ах, этот слух родился оттого, что я тогда рыдала: без помощи мне один путь — в реку к русалкам. Мирон Платонович своею добротой отговорил меня топиться. Не тронулся же он умом, чтобы с русалкой обручиться!

«Сама невинность!» — приоткрыл рот Мирон.

Как складно сочинила! И ради него солгала! Неужто и она умеет помнить доброе? Он благодарно смотрел на нее, подняв голову, но вслух не мог отвечать при толпе.

Мелита стояла под острыми взглядами, волнительно сжав кисти на груди. Взор ее не был привычно прямым, а рвано метался между лицами сильных мужей, в чьих сундуках осели почти все деньги города.

«Даже такая, как она здесь растеряется», — отметил Мирон, найдя в себе и умиление.

Потом он пригляделся к прищуру ее подведенных очей и в изумлении догадался: хрупкая Мелита Никоновна здесь не робеет и даже не по-бабьи любопытничает — она с придиркой и расчетом выбирает! Вот отчего, даже решив не выдавать благодетеля, она не отказалась заявиться: когда еще судьба организует ей смотрины таких женихов? Да и себя она так показала, что купцы ее долго еще не забудут.

— Я слышал другое! — воскликнул Раваль, подскакивая в гневе.

— Вы слышали, — пожала плечиком девица. — А я-то сама там была.

Теперь неспешно поднялся и Тихон.

— Полно вам, Яков Адамович. Ваша игра не удалась. Вы горазды запугивать слабых — когда мою жену, когда невесту брата моего — Варвару Киринос. Теперь до хворой добрались! Да снова не выгорело — девица оказалась смелою и честной.

«Это она-то честная??» — оторопели про себя дуэтом Раваль и Мирон.

В следующий миг Мирон осознал и другое — Тихон сейчас прилюдно Варвару обратно в невесты ему записал!

«Ох, брат, умеешь ты давить, коли втемяшил себе что…»

Но спорить об этом — не нынче. Мирон промолчал.

— Я иным из вас и прежде говорил, — обвел Тихон глазами собратьев, — как Яков Адамыч позорит наше звание. Может быть, вы мне тогда не поверили, что он моих работников калечит и терем поджечь угрожал. Теперь он себя показал принародно. Кому опасно доверяться — это ему самому. Слыханное ли дело — приличное купцу радение о бедствующих вменять ему же в сумасшествие! Суд по нашим к Якову Адамычу претензиям уже назначен в конце лета — приходите и послушать, и собственное слово там сказать.

Раваль сжал зубы. Черные усы и борода от этого нервно подергивались, но слов он найти не успел. Тихон это с удовольствием отметил и перевел свой уверенный взгляд на девицу.

— Иди домой, Мелита Никоновна, не страшись. Мы твоей неподкупности не позабудем.

Та посмотрела на стол, богатый ананасами, и явственно сглотнула подошедшую слюну. Должно быть, ей такое и понюхать не случалось! Однако, «очевидица» не попыталась задержаться — поклонилась чинно, еще раз осмотрела женихов и, не взглянув больше на кипящего Раваля, удалилась в трактирные сени.

— Однако, интересные у вас дают пиесы, — отмер столичный купец. — Потешить меня решил, Яков Адамыч?

Тот багровел. Оправдываться? Обвинять больную девку? Куда не кинься — все теперь только унизит его!

— Чай, не столица, — усмехнулся купец-голубец, заглаживая глупость земляка, — развлекаемся сами, как можем.

Тихон ему улыбнулся. Великолепно! Раваль сам себя закопал. Пора вернуть внимание обратно к брату — теперь почти наверняка уговорятся о доставке их шелка в столичные лавки.

— До появления девицы мы другим собирались украсить обед, — напомнил он, усаживаясь. — Так что, Мирон, расскажешь об Идинии?

— Послушал бы, — кивнул обоим братьям столичный купец. — Поведайте, Мирон Платонович, как вы там с гусеницами управлялись?

Мирон собрался с мыслями — хотя далось это ему непросто — и напустил сколько возможно беспечальный вид.

— Что гусеницы! — приподнял он свои отросшие усы. — Прежде всего мне пришлось побороться с москитами…

Раваль, конечно, не остался внимать балладе о коварстве идинийской живности. Он отскочил от стола, догнал в сенях Мелиту и, поймав тонкое запястье, отшвырнул ее на стену в полутьме.

— Ты солгала!

Девица мало что не приложилась головой. Коршун ждал изворотливого лепета о страхе перед Галитами или нытья о ее тяжкой доле, но очевидица не опустила глаз и рассмеялась колокольчиком.

— Я это хорошо умею, — похвасталась она. — Иначе бы Мирон тогда мне не поверил.

— Тебе велели рассказать, как все на самом деле было! — лютовал Раваль, нависая и не пуская ее из когтей. — Как он чуть не женился на тебе! Это без того правда чистейшая — а ты еще и деньги за нее взяла!

— Разве я твоему человеку против Мирона свидетельствовать обещала? — удивилась бесстыдница. — Спрашивал, явлюсь ли к обеду, поведать, как дело со свадьбою было. Я пришла и высказала то, что мне было выгодней. Сам бы ты не так же поступил?

Раваль поднял ее руку между ними и показательно сжал девичье запястье едва не до хруста.

— Ты с кем играть вздумала? — процедил он тихо. — Я тебя одной ладонью по стене размажу.

— Ладонью? — девица поглядела, как побелел его кулак на ее мигом занывшей руке, но изнутри вдруг полыхнуло дерзкая задумка: — Что же, если тебе так отомстить мне хочется — сможешь и побить. Только спервоначалу жениться придется.

Раваль даже ответа не нашел, только вскинул тонкие черные брови.

— Женись, — повторила Мелита, насмешкой пронзив его злые глаза, — тогда и бей! Ни ты, ни кто другой от меня слова жалоб не услышит. А нынче я еще под защитой Галитов и верность им свою доказала. Попробуй тронуть — я снова к ним приползу, тогда мы всему Кошкину напомним, как ты свое дело устраиваешь.

— Что ты несешь, дура? На кой ты мне в жены? — Раваль с брезгливостью отбросил ее руку.

Рука неимоверно заболела. Мелита хотела прижать страдалицу к себе, погладить будущие синяки здоровой ладонью, но проглотила слезы на подступах и продолжала с куражом:

— Дура или не дура — время решит. Я тебя не боюсь, мне терять нечего, — она приподнялась на мысочки и горячо дохнула в самое лицо: — А вот ты подобную мне не отыщешь.

Рывком оторвалась от стены, плечом задела изумленного купца и плавным шагом ушла от него на крыльцо. Сердце ее билось будто о самое горло, но глаза так и остались сухи. Знала — Раваль следит за нею неотрывно.

«Я за тебя возьмусь, — поклялась она с предвкушением. — Таким, как ты, не нужны послушные голубки вроде Ксении. Теперь ты меня не забудешь — или в могилу отправишь, или под ноги мне упадешь.»

Глава 21. Молния

В Кошкине ночь на 30 июля, воскресенье

Поддельную чашу с запутанным кодом заказчик принял у Адриана с улыбкой. Сам зашел за ней в лавку под вечер, неторопливо осмотрел, в который раз послушал ее чары и кивнул Адриану, забывшему как и дышать.

— Благодарю, Адриан Харитонович. Достойная работа и в срок. Мое восхищение.

Это восхищение не понравилось Адриану больше всего — он не мог оставить мысль, что с такой ободряющей лаской провожают обреченных в их последний путь. Однако, нынче маг лишь обернул холстиной артефакт и вышел в теплые сумерки.

Адриан взмокшими руками рассовал плату по пазухам одежды. Потом затворил пустой кабинет для сделок и чарований, долго смотрел на свою лавку — все-таки славно все здесь устроил! — мысленно простился с каждым товаром в витринах и запер «Птицу удачи» личным ключом. По уговору послезавтра она уже принадлежит другому, новый хозяин зайдет к нему в терем за этим ключом.

Только Адриана там уже не будет.

Ключ он сегодня оставил кухарке Фотинии. На нее поглядел дольше обычного — вряд ли уже свидятся — и громко, чтобы было слышно в окна, потребовал на завтра масляных блинов. Кухарка даже вздрогнула от этой удали, но вывела, что день у молодого купца удался, а вечер, по-видимому, тоже обещает быть приятным. Радея о подобном беззаботном впечатлении, Адриан еще подарил ей сверх жалования две серебряных луны и поднялся по внутренней лестнице.

Жилой этаж был тих и пуст. Бабка Анисья еще не возвратилась с дальнего богомолья, и Адриан вместо нее прощально кивнул ликам на иконах в ее комнате. В своей он забрал маленький мешок, по большей части с деньгами — вещей тащить нельзя, чтобы не выдать побег наблюдателям. Взглянувши в окно, Адриан снова отметил за калиткой праздного горожанина с неразличимым в сумерках лицом. Его не оставляли одного все два месяца работы над заказом. Продажа лавки тоже наверняка не секрет, но он постарался как можно шире растрезвонить, что продает ее ради скорого начала винокурни и дважды ездил «смотреть место» под нее.

Со своей комнатой молодец прощался дольше — здесь каждая изящная деталь была родной, подобранной согласно его вкусу. Однако, жизнь ему дороже, а жизнь с Иларией — дороже в десятеро. Пришлось с тяжким зудом дождаться, чтобы сумерки перетекли в густую ночь, тогда Адриан оглянулся на родимое крыльцо в последний раз и вышел за околицу. Он исчезал из Кошкина, но исчезал победителем — лавка его окупилась в несколько раз, и за хитрую чашу припала хорошая сумма. Терем и часть денег молодец оставил бабке, а сам — начинал совсем новую жизнь!

Ноги легко несли его к Иларии.

Как же она подходила ему! Уверенная, но не до упрямства. Живая, но не болтливая до боли в голове. Чистая, но не пытавшаяся переделать его самого!

Девицина вера в качества Адриана окрыляла его более всего. Кто бы еще так восторженно смотрел? Уж конечно не та барышня, у которой он отказался принять обратно «неудачливую» брошь. Илария тогда явилась точно ангел!

«Которого ты тотчас впутал в свою ложь», — сказал вдруг некто изнутри, пока молодец перелезал собственный деревянный забор. Уходить пришлось не калиткой — наблюдателю не следовало знать, что ведавший о чаше исполнитель собрался куда-то под ночь с дорожным мешком. Пробившийся откуда ни возьмись голос, которого Адриан не слыхал с первой удачной продажи батюшкиных часов, воспользовался замешательством — попробуй поспорь, отцепляя рубаху с забора! — и продолжил сбивать с толку.

Он подкинул краткое воспоминание, где Ксения вздыхала о муже — «не дотянуться!». Само собою, Тихон был сильный купец, только жена его как будто говорила не об этом. Илария — сможет ли про Адриана так же кому-то делиться?

«Она-то сможет — она еще дитя наивное», — сказал молодцу кто-то внутри.

Адриан, наконец, оказался на тропе позади дворов и тихо двинулся темным проулком. Едва ноги обрели свою опору, он смог воспротивится голосу:

«Тогда и я с ней стану лучше!»

Вяло ворчавший голос вдруг тоже ответно окреп и даже не смутился перейти на оскорбления:

«Ты лучше станешь, пес подзаборный? Ну, положим. А она — она-то что с тобой найдет?»

Адриан оторопел от этой наглости. Хотел рассмеяться и бросить нежданному советчику хлесткий ответ, но отчего-то сразу не нашелся. Пройдя мимо двух чужих притихших дворов, наконец, отыскал оправдание:

«Я ее баловать стану, ни в чем со мной отказа не услышит!»

«Глядите, какой благодетель! — внутренний болтун и не запнулся. — Она без тебя нынче так же у братьев живет. Только они ее тигру вольер возвели, а ты только выбор поставишь: я или он?»

«Вот пусть и выберет! — бросил ему Адриан, свирепея. — Ей и решать, кто ей нужен! Что же мне, первому от нее отвернуться?»

Отвернуться от влюбленной девы в самом деле показалось преступлением даже проклюнувшемуся судье, так что тот был вынужден примолкнуть и позволить Адриану пробраться мимо еще нескольких дворов. Молодец уже видел впереди чугунные длинные рейки с коваными лепестками, уже давно родные за принадлежность к дому зазнобы, когда расслышал за собою шорох.

«Чья-то свинья заблудилась», — зло одернул он свой испуг, пробравший затылок, и только затем обернулся.

Разумеется, это была не свинья, во всяком случае, наружно. Горожанин, что был замечен им еще у собственных ворот, пробирался за ним задворками сонных домов состоятельного люда. Мороз опять пробрал по шее вниз, и Адриан прибавил ход, будто это могло бы помочь. Преследователь не догонял, но и не отстал ни шагу.

«Не может же все закончиться прямо сейчас! — изумился молодец, только и думавший эти дни о грядущем счастье в новом городе, где никакие братья уже не разделят их с Иларией. — Человек же должен как-то чувствовать, что наступил его последний день!»

Нельзя же, что ты вышел из дому, полный уверенности в следующем шаге, а кто-то размахнется — хлоп! — и ничего больше нет? Адриан слишком полон сил, чтобы лежать в траве с раскрытым ртом и не видеть небеса остекленевшими глазами!

«Нет, только не теперь!» — разгонялся он, точно забор Иларии мог спасти его одной своей связью с той, ради которой теперь было все.

Успел взмокшей ладонью схватиться за угловую рейку и надумал хотя бы поднять шум, окликая Мирона, когда неисторгнутый голос охрип и застрял — к нему приближались и спереди.

Через дыры в тучах, движимых ветром, сочилась на Кошкин луна. В ее белесом свете Адриан разобрал впереди две фигуры — худую, с ломаными быстрыми движениями, и следом — широкоплечую, шедшую ровно. Пара бросила молодца в пот, вздыбила волоски на коже, и вдруг — окатила невиданным счастьем.

«Мычун! Со охранителем!» — опознал он бесноватого.

Никогда прежде встреча с безумцем на узкой задворной тропе не приводила Адриана в такое ликование. У него даже немного закружилась голова, когда он скакнул им навстречу и выкрикнул:

— Доброй ночи, братцы! Ксению навещаете?

Чушь слетала с его бледных губ сама, без осмысления. Нужно было вцепиться, удержаться этих двоих вблизи сколько возможно, пока не отстанет разбойник. Однако рвение он проявил уж очень ярое — страж больного сперва подобрался, а в ответ на искренний шаг Адриана вперед, ударил магией, сшибая наземь.

Падая в траву, молодец успел заметить во дворе Иларию. Она стояла у оранжереи, держа на ремешке огромного тигра. Вместе с питомцем встрепенулась от звонкого крика, подалась вперед, но в темноте не успела разобрать — вправду ли коснулся уха сладкий родной голос, или она так упоенно мечтала, что он уже слышался ей?

Адриан забарахтался, пытаясь подняться или донести, что у него и в мыслях не было вредить почтенному больному, только все лавочное красноречие разом оставило его. Страж Мычуна что-то добавил к чарам, и руки свело за спиной. Голова попала в репей, щеку закололо.

— Пусти! — возопил молодец, так и не вспомнив связной речи, но постарался не уронить из пальцев мешок, полный денег.

Мычун раскаркался, по-видимому, донельзя довольный. Илария шагнула к ним, уже уверенная, что сердце не обманулось — там, за ее забором кричал Адриан, больше того — он с кем-то яростно сражался!

«Изверги!» — пронзила ее мысль.

Те парни, что смолой заливают зверей нарочно у нее под носом! Наверняка затеяли злодейство, а Адриан их обнаружил и бесстрашно бросился остановить — один, против жестокой шайки!

— А ну пустите! — с отчаянием вторила она, устремясь к решетке мимо длинных картофельных грядок.

Ее повелительный голос заставил Мычуна подпрыгнуть и, округлив глаза, уставиться на гибкого рослого тигра, который приближался вместе с ней. Ум, давно уже не принадлежащий ему, подбросил представление о деле, какое требовалось совершить прямо сейчас — подобного шанса потом и не будет. Он взялся руками за решетку, оскалил гниль зубов и вдруг раздвинул чугунные прутья как ветки. Илария даже запнулась, не веря, Мычун же времени терять не стал — змеей проскользнул между ними и махом оказался во дворе, метрах в десяти от замершей с тигром девицы.

По дерганой худой фигуре Илария уже поняла, что к живодерам, смолившим бобров, он не имеет отношения, но что теперь делать — решить не успела. Мычун присел, нашарил на земле незрелое палое яблоко, и одним порывом невиданной точности метнул его в широкую тигриную голову.

Меланхоличный Рыжик не привык быть битым. Он удивленно тряхнул ушами и оглянулся на хозяйку — как, мол, это понимать? Та глядела на Мычуна во все глаза, растерянно и молча. Одержимый был не из шайки мучителей — только не лучше.

— Не надо, — жалко сказала она.

Адриан их видел из репейника, разволновался, но магия держала его путами и не давала ни подняться, ни связно говорить. Радетельный страж подшагнул с намерением расспросить нападавшего молодца, когда обнаружил, что на тропе тот был не один. Маг собрал второй поток, уже труднее, и плеснул чарами вдаль по тропе. Поймать адрианова преследователя не сумел, но вынудил того немного отдалиться. Страж бесноватого лишь убедился — эти двое здесь гуляли не спроста! Держа магические нити, он не заметил в темноте, что сам его подопечный уже танцует по другую сторону забора, и опасность сгустилась над ним вовсе не от людей.

Зато это заметила Ксения. Еще с первого вопля Адриана она кинулась к окну светелки и вмиг привычным оком опознала за забором батюшку. Едва он коснулся решетки, угадала — не к добру, и слетела по лестнице вниз прямо в длинной сорочке. Черной дверью выпала во двор, как раз тогда, когда оскалившийся батюшка метнул в тигра второй гнилой снаряд.

Рыжик обиженно фыркнул. Мычун ему фыркнул в ответ, далеко брызгая слюной, и третье яблоко ударило тигра между больших черных глаз.

Вот тогда ремешок натянулся.

— Что вы творите?! — уже испугалась Илария, сжимая его кулаком. — Не злите его, пожалуйста!

— Батюшка не понимает! — жалобно крикнула ей Ксения сзади.

Она рассмотрела, что тонкий поводок в руке сестрицы уже едва держал рыжего зверя. Тот еще не рванулся вперед, но терпеть атаку яблоками больше не намеревался. Усы ходили во тьме, под мохнатой губой показывались белые клыки.

«Не удержу», — осознала Илария и в страхе глянула на свой зачарованный браслет.

Разум сказал, что у нее осталось несколько секунд, чтобы коснуться артефактом пряжки на шее тигра. Одно движение — и молния пронзит ее любимца до самых косточек… возможно, насмерть, как предупреждал Адриан. Насмерть — за одну попытку защитить себя и хозяйку от куда более дикого чудища.

В жестах бесноватого не было ни капли человеческого. Он подскочил криво, почти не пружиня, повис на нижней ветви яблони, сорвал два свежих крепких яблока и одно за другим швырнул в еще тихого зверя. Точность для больного была дивная.

«Да и будь он совсем человек — это ли оправдание?»

В ушах Иларии еще звенел гогот шайки, облившей смолою бобра, а в памяти чернели глаза их жертвы с безнадежным блеском непролившейся слезы. Ради таких, веселящих себя муками зверей — убить своего Рыжика, ни разу даже не куснувшего ее??

Тигр присел на задние лапы — он так делал, готовясь к прыжку. Нескольких секунд на новые сомнения уже не стало. Сейчас он вырвет ремешок из ее ладони, свалит бесноватого с ног… Что после — угадать не сложно.

«Останови!», — кричала одна половина Иларии, готовя руку с адриановым обручьем.

«Злодей заслужил! — остановила другая. — Они все заслужили ответ!»

— Батюшка! — неслась невестка за ней по картофелю.

— Ксения! — добавился и вопль Тихона с черного крыльца.

Ксения не замедлилась, готовая стать между не-человеком и тигром. Муж бежал за ней, но слишком поздно выскочил на крики. Она почти достигла линии тигриного прыжка, но сорочка попала ей под стопу, треснула ткань, и дочь больного упала в межу.

— Стой, Рыжик! — Илария перехватила тигра за ошейник, надеясь удержать без артефакта, но ощутила, что мышцы хищника слишком готовы к прыжку. Он сам себя уже не сможет удержать.

Мычун попал новым яблоком и огласил ночь победными воплями. Его страж за забором, так сосредоточенный борьбой с двоими, наконец обернулся. В ужасе успел понять, что защищал не от тех, перестал стягивать магическими путами Адриана, но щит над больным возвести не успел. Рыжик толкнулся в рывок.

«Он заслужил! — отчетливо повторила про себя Илария. — Будет урок и другим!»

Левая рука в этот миг не послушала вывод — с размаху вдарила браслетом по пряжке на рыжей шее. Серебро звякнуло о серебро.

Илария ждала слепящей вспышки, но молния не озарила ставший многолюдным двор.

Рыжик вырвал ошейник из ее правой ладони, до крови сдирая девичью кожу, и взлетел. Вопли бесноватого прервались, Ксения взвизгнула вместо него — но тигр еще не приземлился. В прыжке его тело дернуло конвульсией, и полосатая туша шмякнулась в метре от Мычуна. От почерневшей пряжки повился тонкий пар, до Иларии донесся запах подпаленной шерсти. Бесноватый, выпучив глаза, осел на землю и завалился затылком назад.

Ксения с лицом белым, как сорочка, вскочила на ноги, подобрала разорванный подол и добежала, наконец, до батюшки. Снова упала на колени и, наклонясь, обвила руками его голову.

— Бедный мой, — прошептала она в клочковатый висок.

«Сработал!» — выдохнул в репейник столь же белый Адриан.

Задумав тогда подарок для Иларии, он долго тряс Митрофана, чтобы тот исполнил магический код по-настоящему, без всякой хитрости, ибо от этого может зависеть жизнь девицы. Митрофан клялся, что артефакт не подведет, но показать его действие смог только на маленькой молнии перед собой — в остальном Адриану пришлось положиться на заверения мага.

«Ай да Митрофан!» — даже невольно улыбнулся молодец теперь.

Охранитель Мычуна забыл про него, пытаясь пролезть между прутьев, и молодец стал подниматься, ощущая ссадины и боль в правом бедре. Мешок с деньгами был на месте, преследователь — напротив, исчез с тропы. Только рано было выводить, что его нет где-то в ивах поблизости.

Илария не радовалась ни мгновения. Добежала, подрезанной травинкой упала на шею недвижного зверя, и ее пальцы занырнули в его шерсть, перемещаясь быстро.

— Прости, миленький, — искала она живую жилу, какая бы забилась под ее рукой. — Прости, не уходи!

Рыжик намокал от ее слез, шерсть пачкалась кровью с ладони девицы, но признаков дыхания та не могла обнаружить.

Тихону было плевать, очнется ли тигр после чародейской молнии — спотыкаясь о кочки, он несся к жене. Несколько вдохов назад, когда она едва не оказалась на пути тигриного полета, ледяной пот просолил всю его рубаху — потерять Ксению сейчас, когда он ее только рассмотрел!

Жена сидела на земле, пытаясь приподнять к себе батюшку. Тот зашевелил голыми ногами, уперся ими в траву, тяжко перевалился на бок, поднялся на локте и огляделся. Быстрые пальцы схватили Ксению за рукав и потянули вниз, приближая женское лицо к зловонному лику больного. Ксения склонилась, не противясь, и в это мгновение голос, давно забывший речь, просипел:

— Где это мы, доченька?

Глава 22. Выжил!

В Кошкине та же ночь на 30 июля, воскресенье

— Где мы? — повторил Спиридон онемевшей дочери.

Та дважды приоткрыла рот, но звук вышел только на третьей попытке — и то не словами.

— Ты чего ревешь? — удивился ей батюшка и тут же сам лишился речи, придушенный счастливыми руками.

Ксения так и не сказала ничего, за нее пришлось ответить иному, ставшему в шаге с неровным от бега дыханием.

— Вы дома, — произнес Тихон. — Это двор семьи Галит, к которой Ксения теперь принадлежит.

Нынче он как никогда ощутил, что Ксения — не только часть этой семьи, но и часть его самого. Оторви — до могилы калекой останешься. Он посмотрел, как белая сорочка жены жмется к черному тощему телу, осторожно вдохнул носом и обернулся назад.

— Сестрица, — позвал негромко, — подними-ка людей, вели баню топить.

Илария даже сама не поднялась. Она лишь ненадолго отняла лицо от рыжей шкуры и тяжело взглянула на того, кто смеху ради обозлил ее любимца, вынуждая использовать молнию. Разум девицы понимал, что на глазах сейчас произошло чудесное, но плата жизнью Рыжика отчаянием расколола сердце.

«Только не останови я его — он разорвал бы человека», — проклевывалось глубоко внутри.

Спиридон что-то шептал на ухо Ксении. Та всхлипывала, заглушая его речь, но эта речь была уже людская, связная.

«Человека, — повторила про себя Илария, — даже если он собою не владел.»

Она опять упала лбом на рыжую холку с родным теплым запахом шерсти. Тихон махнул рукой и сам зашагал в терем дать распоряжения.

— Прости, — бормотала Илария зверю.

«И я почти спустила его на больного! — не унимался голос изнутри. — Как я собиралась с этим жить?»

Сделалось страшно. Род людской, конечно, почти весь отвратителен — но неужели и она, полагавшая себя такой милосердной?.. Прячась от открытия, Илария плотнее охватила Рыжика, всегда так понимавшего ее. Под правым запястьем, чуть ниже браслета, сквозь шукру пробивалось мерное дрожание.

— Живой! — вскинулась девица на весь двор.

Тигр недовольно дернул чутким ухом.

«Живой…», — в отчуждении смотрел из-за забора Адриан.

Взгляда он не отводил от Спиридона. Ни радостно вопить, ни даже броситься к Иларии больше не тянуло. Во тьме он с трудом разбирал фигуру исцеленного человека, но эти ровные, здоровые движения производили в молодце неизъяснимые чувства. Забылись и преследователь, поджидающий где-нибудь невдалеке, и едкий репей на вороте под ухом, и маг, только что извалявший безо всякой вины.

Сам этот маг протиснулся через решетку и со стыдом бросился хоть чем-нибудь помочь своему подопечному. Последний получил сегодня больше, чем мечтал, но, по чести, горе-страж с работою не справился. Тихон Галит нынче занялся другим, но завтра не забудет пригласить на разговор, это уж верно.

На шорох от забора Илария подняла голову, смутно припоминая, что бесконечную минуту назад как будто слышала там голос Адриана. Здесь ли он? Зачем пришел? Видел ли, как его «ангел ненаглядный» едва не погубила человека?

Молодец тихо отступил в ивняк.

Иларии не нужно его видеть.

***

Кое-как умытый и постриженный Спиридон тяжело привыкал просто жить. Ему отвели комнату в доме, где он по большей части и сидел, ужасаясь обрывкам воспоминаний о тех годах, что его разум был подчинен темному духу. В городе показываться не искал — отчасти из-за запоздало захлестнувшего стыда, отчасти — потому что невозможно было всерьез смотреть на возвращение к сапожничьему быту после произошедшего с ним. Не в каждую судьбу бесы вторгались так открыто, чтобы совсем отбросить декоративное полотно зримого мира. Слухи, разошедшиеся вмиг и сделавшие его центром всякого внимания, тоже не больно манили гулять. Он пока чурался даже обедать за общим столом, а за пределы двора выходил только раз — ранним утром в ближайшую церковь. Долго говорил с изумленным иереем, вернулся еще более задумчивый и принялся готовить себя к евхаристии.

Первые сутки Ксения почти не отходила от него, боясь, что бес возвратится, и при всей любви боялась приносить батюшке внука. На другой день стала привыкать и познакомила родную кровь друг с другом. Батюшка просветлел — кажется, лучом в его душевном хаосе стало сознание того, что оставленная им без опеки дочь-отроковица не погибла ни от голода, ни от вынужденного бесчестья, а живет даже несколько барыней за спиной хорошего большого человека.

— Прости ты меня, — несколько раз плакал он в ее ладони.

Ксения, конечно, плакала втрое сильнее, а прощать — не находила за что.

«Большой человек» Тихон заглядывал к тестю несколько раз, убеждался, что от людей тому ни в чем отказа нет, но сделался вторые сутки молчалив. Думы его были не о Равале — конкурент после провала на гильдейском обеде притих и не подходил даже к Варваре. Тихон же будто осмыслял что-то в себе самом и не отыскивал ответа.

В первый день наплывшего на Кошкин тихого августа он был особенно странен за ужином. Илария задержалась и не пришла из города к столу — только Тихон даже такое нарушение традиций не отметил ни единым словом. Брату говорил что-то о деле, но без привычной зоркости и хватки. Гораздо пристальней поглядывал на тихую жену и забывал слова каждый раз, видя ее возню с выбором самого маленького пряника или самого неказистого, разломанного пополам печенья.

После ужина Мирон умчался обратно на фабрику, чтобы до конца рабочей смены снять со станка новый шелк, а Тихон еще болтал крепкую заварку на дне чашки. Время от времени суровый старший Галит прикладывал горький осадок к светлым усам и ставил обратно на блюдечко с маленькими голубыми цветами. В нем ворочалась нечто, что не рубанешь с молодого плеча, и заставляло искать новых, прежде не налаженных подходов.

Ксения обошла стол и осторожно взяла чашку в ладони.

— Наполню вам, Тихон Платоныч? Еще поразмыслить хотите? — предложила она и на потерянный взор мужа спешно добавила: — Кипятку подолью и уйду, досаждать вашей думе не стану...

Тот вдруг обеими руками обхватил ее пальцы на хрупком фарфоре. Сколько он будет окольных решений искать, пестуя самость «большака»? Неужто и языку своему не хозяин — не повернет его высказать прямо?

— Посиди со мной, — поднял Тихон глаза на жену непривычно простительно. — Чаю выпей. Что Платоша сегодня — очень тебя утомил?

***

Мирон вернулся в терем с шелковым отрезом, запнулся на пороге трапезной и улыбнулся: Тихон держал руки своей жены и что-то долго говорил вполголоса, а та стояла перед ним, пылающая и счастливая, как невинная девица на сватовстве.

«Глядите-ка — прозрел!»

Мирон с задорным облегчением шагнул обратно во мрак проходной и развернулся подняться к себе, чтобы рассмотреть материю без участия старшего брата. Однако, перед лестницей подвергся нападению — что-то зареванное бросилось ему на шею и полминуты не умело даже говорить.

— Илария, — отлепил он сестру и тревожно нахмурился: — Что с тобой?

Та отпустила и стала размазывать сырость по красным опухшим щекам. В голосе ее сплелись мольба и требование:

— Давно ты Адриана Харитоныча видел?

«Эвон ты куда!» — расстроился Мирон.

Сестрица вся в слезах из-за его беспутного приятеля! Не зря за ними замечал — и следовало раньше вмешаться, загривок намылить шуту! Казалось — тот выглядел на редкость искренним, совсем издалека еще смотрел. Неужто уже поздно? Как далеко у них зашло?

— Если он тебя обидел…

— Тише, — испугалась Илария внимания другого брата, хотя тому и было не до них. — Ничуть не обидел… наверное. Ответь же, давно ли ты его встречал?

— Дня три не заходил к нему, пожалуй, — припомнил Мирон.

— И кухарка его двое суток не видела!

Мирон помолчал. Неловко было намекать сестре, но исчезновение Адриана из дома на несколько ночей могло говорить вовсе не о каком-либо несчастье, а напротив, об очень удачных для этого пройдохи обстоятельствах.

— Это еще не трагедия, — проговорил он мягко, придумывая, как дальше с щекотливой темы соскочить.

— Он предупреждал? Собирался куда-то? — воспряла девица.

— Как будто нет, — признал Мирон мучительно. — Что ты так всполошилась? Днем он в лавке своей, это уж наверняка.

Поняв, что брат только угадывает, а не располагает утешительными вестями, Илария пуще расхлюпалась в голос.

— Я в лавке сегодня была! — с трудом прошептала она. — Ты и представить не можешь, как меня там удивили! У «Птицы удачи» хозяин сменился! Адриан Харитонович лавку еще в июле продал, а самого его ни там, ни дома уже двое суток не было!

— Про лавку он и прежде говорил, — совсем успокоился брат. — Винокурню строить собирался, правда, я не думал, что так скоро. Может быть, по ее делам и отбыл? — нашел он оправдание другу-балбесу. — Землю где-нибудь ищет подальше.

Илария вцепилась в рукав брата. Ни одно слова не утешило ее, она уткнулась лбом в его плечо и застонала:

— Неужто он бы мне об этом не сказал? Ох, Мирон, а если не уехал? Что, если с Адрианом приключилось что-нибудь ужасное??

***

Это финал второй части.

Третья будет выкладываться в этой же книге через небольшой перерыв.

Ваши отклики и впечатления по прочитанным двум частям очень вдохновят и ускорят трудную работу, спасибо!)