Щит на вратах

Глава 1. КУКЛЫ. Наши дни. Норвегия

…Один взгляд на распростертое тело убедил его: это не живое существо, а вещь, по неодушевленности не уступающая полу, на котором она лежит, только гораздо менее естественная… И А. Г. понял, что случившееся действительно случилось.

— Давай убирать труп, — сказал он.

Даг Сулстад. «Попытка разобраться в непостижимом»

Библиотека располагалась в старинном, с колоннами, атлантами и кариатидами, здании на углу Юленсгате и тихой улочки Грига. Перед фасадом был разбит сквер, высокие тополя и клены заслоняли окна своими тенистыми ветвями, а когда налетал ветер, внутри здания казалось, что на улице плещутся волны. И в самом деле, похоже…

Матиас подпер рукой подбородок и, оторвавшись от книги, задумчиво посмотрел в потолок с бегающими тенями. Потом осторожно, чтобы не отвлечь читающих, выглянул в окно, наблюдая, как, медленно кружась, падают на землю желто-красные кленовые листья. Осень… Матиас любил осенью только не такую, веселую, солнечную, с синеглазым небом и разноцветной шуршащей листвой, а настоящую, позднюю, с пронзительным ветром, сыростью и дождем пополам с мокрым снегом. В такую пору хорошо сидеть дома у окна, размышлять, представляя себя великим героем. Матиас не выносил ни улицы, ни сверстников, ни шумных игр — его влекли лишь собственные мысли да таинственный шепот страниц в старинных, тщательно оберегаемых библиотекарями книгах. Сколько себя помнил, Матиас всегда был один. В раннем детстве он боялся даже выйти на улицу, опасался шумных игр — вдруг толкнут, обидят, начнут насмехаться… Так бывало, и довольно часто. Нет, уж лучше дома, с книжкой. Дождавшись, когда родители уйдут, он любил представлять себя могущественным повелителем, каким-нибудь древним или сказочным королем, полным властелином над жизнью и смертью подданных. Для большего правдоподобия Матиас делал куклы — приклеивал к картонным человечкам вырезанные из общей фотографии лица одноклассников, и потом…

А ну, пойди-ка сюда, забияка Хансен! Ты, говорят, обижаешь некоторых своих одноклассников? А вот выслушай-ка смиренно указ: за все про все отрубить тебе правую руку! И ножницами — чик! Ага, плачешь? То-то!

А ты, Лиззи Марз? Чего там, в уголке, жмешься? Стесняешься? А ну-ка, за ушко да на солнышко! Говорят, в диско-клуб захаживаешь? Пляшешь там с Хансеном? А вот поджечь тебе ноги… Где спички? Ага… Ну, теперь попляши! Что, несладко? А где ж твои подружки-хохотушки, Снайде с Анне-Лийсой? И в самом деле — где? В ящике стола что-то их не видно. И под тахтой нет. Да где же? А, в книжке, закладками. Ну-ка, вылезайте, не прячьтесь. Что бы с вами сделать-то? Руки поотрывать? Или отрезать головы… Нет, потом опять приклеивать. А, повешу-ка я вас за ноги! Вот и нитки, и кнопки — болтайтесь… А это кто тут, под книжкой? Йохансен? Ты, что ли, Ханс? Ага, ты… Ну, вылезай, вылезай, чего там затихарился? Помнишь, вчера насмехался надо мной с толстяком Рольфом? А на географии плевался из трубочки манной крупой? Не ты? Ах, Хансен с Рольфом. Но и ты тоже, милый. А потому сейчас попляшешь, сейчас узнаешь, сейчас…

Матиас улыбнулся и, отвернувшись от окна, вчитался в книгу. Не то чтобы он так уж любил читать, нет, просто просматривал текст да любовался картинками, если были. Однако точно знал — никто из его одноклассников не захаживает в библиотеку, в лучшем случае, что задано на уроке, скачают из Интернета, а вообще — спишут. Он, Матиас Шенн, один такой, книжник. Это как-то возвышало его в собственных мыслях, принижая, в свою очередь, других. Хансен, Ральф, Йохансен? Да кто они такие? Жуткие, примитивные типы.

Ветер раскачивал ветви росших под окнами кленов, на стене, под самым потолком, бегали солнечные зайчики, с улицы доносились крики играющих детей. Матиас недовольно поежился — надо же, и здесь нет тишины и покоя. Глянул на часы — старинные, настенные, в резном деревянном футляре, — захлопнул книгу. Пора было идти, не стоило опаздывать к ужину, нарушать заведенный ритуал. В общем-то, Матиас не любил родителей, впрочем, как и они его. В их семье каждый занимался своим делом — Матиас учился, отчим работал (где, Матиас точно не знал; да и не стремился знать, больно надо), мать вела домашнее хозяйство. Не очень-то у нее получалось, потому наняли экономку, какую-то русскую. Говорили, у себя там, в России, она была учительницей. Оно и видно — старая грымза. Интересный жизненный выкрутас — из учителей в прислуги. Хотя в России учителям очень плохо платят, они там все нищие. Впрочем, черт с ними.

Выйдя из библиотеки, Матиас обогнул стайку играющих в догонялки подростков и, повернув на Юленсгате, остановился, дожидаясь трамвая. Вокруг было тихо, спокойно, почти безлюдно. Жаль, что почти… Матиас воровато оглянулся — ага, вон там, на тротуаре, какая-то парочка, сейчас завернут за угол… завернули. На скамейке в сквере старик в берете читает газету. По сторонам не смотрит. Попробовать, что ли? Ну да, вроде бы никого знакомых нет.

Еще раз оглянувшись, Матиас решительно пересек улицу и, перепрыгнув лужу, подошел, к магазину для взрослых. И тут повезло — никого. Может, потому что рано? Сердце отдавалось в висках молоточками крови. Набрав побольше воздуха, Матиас протянул руку к двери. Вошел… Нет, ему не нужны были пластиковые фаллосы и прочие сексуальные игрушки. Журналы! Хотя бы один. Из тех, что стоят высоко на полках. «Пентхаус» или что покруче. Оглянувшись на продавца, Матиас протянул руку … и тут же отдернул, услышав, как хлопнула дверь.

Вошел тот самый старик, из сквера. Аккуратно свернув газету, нацепил очечки… На Матиаса даже и не взглянул.

— Выбрали, молодой человек?

Это продавец. Полный, круглолицый, с пошлыми узенькими усиками — именно так, по мнению Матиаса, должен был выглядеть сутенер. «Молодой человек». Матиасу такое обращение льстило. Несмотря на свои пятнадцать, выглядел он солидно — высокий, хотя и тощий, лицо такое… вытянутое книзу, невыразительное, по нему никак нельзя сказать, сколько парню лет, может, пятнадцать, а может, и двадцать. Вот и продавец купился.

Холодея от страха, Матиас взял журнал. Заплатил… Выйдя на улицу, вздохнул с облегчением. Прошло! Насвистывая что-то веселое, обернулся… И вздрогнул — прямо на него, переговариваясь, шли по тротуару двое — одноклассник Ханс Йохансен и с ним какой-то незнакомый длинноволосый парень. Выглядели они примерно одинаково — оба в рваных джинсах, майках с жуткими рожами и веерных, обильно украшенных металлическими заклепками куртках. Отвернувшись, Матиас прибавил шагу, прямо как на счастье, звеня, подошел трамвай. Бухнувшись на сиденье, Матиас перевел дух. Но где-то внутри все же ныло — заметили или нет? Не похоже, что заметили, Ханс бы окликнул, обязательно бы окликнул, а так…

Войдя в дом, Матиас холодно кивнул экономке (старой грымзе) и, не снимая куртки, скрылся в своей комнате. Сунул журнал под матрас, переоделся в домашнее и, пригладив ладонью редкие короткие волосы — Матиас всегда коротко стригся, — спустился в гостиную, к ужину. Отчим — сухой, сутулый, в очках, — не отрываясь от газеты буркнул что-то, экономка поставила тарелку с картофелем. Ели молча, такой уж был ритуал, да и никто здесь особо не интересовался друг другом. Мать — стареющую блондинку — давно заботили лишь собственные проблемы — как бы похудеть да как бы сделать подтяжку, про отчима нельзя было сказать и того. Сидел, как снулая рыба. Впрочем, он и всегда был такой, и чего только мать в нем нашла? Наверное, деньги. Да, конечно же, деньги, хотя не так много он и зарабатывал. Но вот хватило нанять прислугу.

Допив кофе, Матиас чинно кивнул и ушел к себе. Знал — беспокоить его не будут. Вытащив из-под матраса журнал, нетерпеливо, зубами, содрал черную пленку, развернул… Красотки были что надо! И эта, блондиночка с огромной грудью, и та, негритянка, и вон та… Ухмыляясь, Матиас достал ножницы. Вытащил из ящика стола школьную фотографию, примерился… Нет. Все же маловаты. Надо будет увеличить лица. Снайди можно будет приклеить к вот этой вот грудастой блондинке, Анне-Лийсу — к брюнеточке в интересной позе, а Лиззи Марз… Лиззи Марз вообще сделать негритянкой! Отличная идея. Интересно только, заметил ли его Ханс? Видел ли, из какого магазина Матиас вышел? Или не заметил… Ладно, завтра узнаем.

— Нет, Нильс, ты не прав! — Ханс Йохансен украдкой поправил светлорусую шевелюру — пусть не такую длинную, как у Нильса, но все-таки. Настоящий рокерский хайр. Ну, почти настоящий. Бабуся Анна-Ханса, оформившая опекунство над Хансом после трагической смерти родителей мальчика, на хайр косилась, но ничего не говорила. Вообще, неплохая оказалась бабка! За музыку не ругала, за поздние возвращения из клуба — тоже. Лишь по поводу учебы недовольно кривилась, зря, мол, не учишься как следует, парень, как бы не остаться тебе в дураках. Другие закончат университеты и будут грести деньги лопатой, а ты, Хансик, в грузчики пойдешь или в шоферы. Плебейский элемент, в общем. Что-что? Запишешь с ребятами диск и станешь богатым и знаменитым?! Не смеши мои канадские ботики! Тоже мне, Фрэнк Синатра. «Фрэнки едет в Голливуд»! А ты куда — в Черный лес или в этот ваш клуб? Не очень-то богатая там публика, уж не раскошелится. Вспомнив бабусю, Ханс хмыкнул и принялся снова доставать приятеля по поводу гастрольных планов. Ну, «гастрольные планы» — это уж слишком сильно сказано.

— Ничего мы не найдем в этом Намсусе, — продолжал Ханс. — Там нас и не знает-то никто. Зря только прокатимся.

— Ничего и не зря. — Нильс гордо тряхнул хай-ром. — Не знают, так узнают!

— О, смотри-ка! — вдруг остановился Ханс. — Кажись, это Матиас Шенн! Из секс-шопа выкатился. Вот так тихоня!

— Наверное, купил себе искусственный фаллос, — хохотнул Нильс. — Маньяк.

Оба нахмурились. Слишком уж хорошо помнили, каким кровожадным маньяком вдруг оказался некий Кристиан Слайм, однокашник девушки Нильса Дагне.

— Ладно, черт с ним, — махнул рукой Нильс. — Пусть покупает, что хочет.

— Наши бы увидели — заржали. — Ханс усмехнулся: — Козел он, этот Матиас, ябедник и задавака, каких мало. Не зря мы его в детстве били. Правда, он от этого не исправился, только хуже стал. Нет, все-таки зря мы в Намсус едем.

Свернув за угол, ребята прошли по Юленсгате, купили в автомате мороженое и, пройдя через сквер, направились к молодежному клубу — репетировать, — оба играли в рок-группе, не так давно в очередной раз сменившей название на «Вой джунглей». Новое лого придумал Ханс, чем очень гордился. Нильс, услыхав, лишь пожал плечами — ему было все равно, а вот ударница — Стигне — обидно так засмеялась. Сказала — вой волка еще понятно, но вой джунглей? Впрочем, Ханс настоял на своем. Так и стали называться. Вообще-то, не в названии была проблема — в солисте. Играли-то прилично — в манере «Чилдрен оф Бодом», только без клавишей, а вот петь никто толком не умел. У Нильса голос был блеющий, слабый, про Ханса и говорить нечего, а женского вокала в группе, по мнению гитаристов — Ханса с Нильсом, — быть не должно! Да Стигне — на то похоже — и не стремилась к пению, ей вполне хватало и ударной установки. Была, правда, в ближайших окрестностях одна девушка, вернее, молодая женщина — сумасшедшая Магн, про которую никто не знал, откуда она взялась. Вот та пела так пела, жаль, все музыканты ее группы прошлой зимой или в конце осени разом погибли в автокатастрофе. После этого Магн выступала редко, в основном ошивалась в коммуне хиппи за Снольди-Хольмом, но оттуда, ходили слухи, ушла, и где теперь бродила, чем занималась — бог весть.

Пробыв в клубе до вечера, ребята разошлись по домам. Похолодало, накрапывал мелкий дождик — принес ветер с фьордов, долго ли. Ханс ежился, ожидая автобуса, и последними словами клял Нильса — тот все хотел купить мотоцикл, да вот так пока и не собрался. А как бы здорово было — р-раз — и уже в пригороде. Быстро и круто. Самому, что ли, купить? Ну, не мотоцикл, хотя бы скутер. Надо будет поговорить с бабулей.

— Домой? — Около мальчика резко затормозил синий «сааб»-такси. Высунувшийся водитель, усатый дядечка, чем-то похожий на древнего викинга, старый знакомый Ханса Аксель, показал на переднее сиденье. — Садись, поехали!

— Да денег нет, — честно признался Ханс, хотя поехать, ему, конечно, хотелось. Может, Аксель так подвезет, знакомы все-таки?

— Садись, садись, — засмеялся таксист. — Я все равно в Снольди-Хольм еду. Заказ.

— Вот здорово! — Обрадованный Ханс не заставил себя долго упрашивать — тут же нырнул в салон.

— Как жизнь? Все репетируете? — «сааб» вырулил на пригородное шоссе.

— Репетируем, — усмехнулся мальчик. — Вот, в Намсус собираемся. Там, правда, нас никто не знает.

— Понятно, — увеличивая скорость, кивнул таксист. — На разогреве будете?

— Наверное. — Ханс пожал плечами. — Я бы так и не ездил.

— А вы с собой «групиз» возьмите, — Посоветовал Аксель, обходя длинный трейлер. — Все веселее.

— «Групиз»? — Юный музыкант ненадолго задумался и обрадованно улыбнулся: — А и в самом деле! Дагне подружек приведет, я тоже позову одноклассниц, может, кто и поедет. Не все, правда, настоящую музыку любят. Но — спрошу, вдруг согласятся? Вообще-то, это хорошая идея насчет «групиз». Что это у вас за диск играет?

— «Фри».

— Хм… Никогда не слышал, — честно признался Ханс. Музыка была грустной. За разговорами не заметили, как проехали Черный лес и за поворотом показались разноцветные огни Снольди-Хольма.

— Благодарю. — Ханс выбрался из машины у самого дома. Улыбнулся: — Не только за то, что подвезли, но и за «групиз» тоже.

— Не стоит. — Аксель мигнул поворотником и уехал. Ханс посмотрел ему вслед, достал из кармана мобильник, подумал и, сунув телефон в карман, зашагал к дому. Пожалуй, не стоило приглашать девчонок по телефону, лучше уж поговорить лично. А вот Нильсу позвонить можно, пускай напряжет свою Дагне. Снова вытащив трубку, Ханс щелкнул клавишей.

— Господин директор, Анне-Лийса Хатсдаг и Лиззи Марз снова собираются прогулять физкультуру. Я слышал, как они сговаривались.

Вот гад! Ханс резко остановился. Даже захотелось плюнуть от возмущения. Еще бы… Ну, надо же. Конечно, всем давно известно, что Матиас Шенн ябеда, но не до такой же степени. Ишь, сволочуга — «господин директор…». Хане осторожно выглянул из раздевалки. Директор, дебелый толстяк с неприятным брыластым лицом, в полосатом костюме-тройке, и ябедник Шенн, противный, длинный, вислоносый, чем-то похожий на дождевого червя или глисту (его так иногда и дразнили), ворковали, словно два голубка, укрывшись в небольшом закутке, перед входом.

— А Йохансен недавно нарисовал на парте обидную карикатуру на учителя химии.

Ну и сволочь!

— Поговорим и с Йохансеном, и с этими девочками, прогульщицами. Спасибо за сведения, Матиас, ты поступил как настоящий добропорядочный гражданин. Надеюсь, у тебя все в порядке с учебой?

— В полнейшем, господин директор, смею вас уверить! Вот только…

— Что, друг мой?

— Мне кажется… Боюсь даже и говорить…

— Смелее, смелее, Шенн!

— Преподаватель гимнастики, господин Ленц, как-то предвзято ко мне относится. Может, конечно, я субъективен, но…

— Я поговорю с ним. Обязательно поговорю. Ступай учись, Матиас.

Вежливо простившись с директором, ябедник быстро пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в классы. Кинув куртку на вешалку, Ханс выбежал в холл и нос к носу столкнулся с девушками — Лиззи и Анне-Лийсой. Лиззи была приятненькой такой блондиночкой с длинными, чуть вьющимися волосами, Анне-Лийса, наоборот, темненькая, смуглая, черноглазая, с волосами прямыми, крашенными в этакую светлую рыжину, не короткими и не длинными, средними. Что греха таить, Хансу она нравилась, да и не только Хансу.

— Девчонки! — Ханс бросился к одноклассницам. — Глиста только что заложил вас директору!

— Вот ябеда! Анне-Лийса, что делать будем?

— Да ничего, придется идти на гимнастику… Спасибо, что предупредил, Ханс. — Анне-Лийса хлопнула ресницами, длинными, загнутыми, пушистыми.

Ханс от волнения даже и забыл пригласить девчонок в поездку. Так и стоял в коридоре перед большим зеркалом, глуповато улыбаясь. Потом, когда девчонки уже поднимались по лестнице, вспомнил — побежал, догнал, выпалил:

— А поехали с нами в Намсус!

Девчонки подумали, подумали, да и согласились. Правда, не окончательно — мы, мол, тебе ближе к уик-энду точнее скажем, мало ли, всякое случается. Может, кого родители не отпустят, может, еще что. Но главное, ведь почти согласились! А это многого стоит. Ишь, как вовремя подвернулся ябедник Шенн, без него долго думал бы Ханс, как подойти к одноклассницам. Хоть и знал их давно, а все же стеснялся. Ну вот, теперь словно бы само собою вышло.

— Эй, постой-ка, Ханс! — В парке за школьным двором таились за кустами двое — толстяк Ральф и долговязый Йорген. Таились, словно бы кого-то ждали.

Ханс подошел ближе.

— Чего вам?

— Глисту хотим проучить, он всегда по этой дорожке ходит. Ты с нами?

Ханс нахмурился. Честно говоря, не очень-то хотелось ему кого-то бить, хотя бы даже и такого хмыря, как Глиста.

— Да ты не бойся, бить мы его не будем.

— Не боюсь я, с чего вы взяли? Некогда только…

— Как хочешь. — Ральф нарочито попинал ногой камень. — Между прочим, и девчонки сейчас подойдут.

— Какие девчонки?

— Лиззи, Анне-Лийса, Снайди…

— Ах, вон оно что…

Ханс задумался. Хоть и правда некогда ему было возиться тут со всякими ябедами, да ведь Анне-Лийса… Вон она как раз идет, а за ней и остальные две.

— Ну, и как вы его собираетесь проучить?

— Спокойно. — Светловолосая Лиззи Марз задорно подмигнула мальчишкам. — Имеется тут у нас одна идея. Анне-Лийса, давай веревку… Парни, вы что стоите? Видите во-он ту лужу?

Матиас Шенн вышел из школы в приподнятом настроении. Используя покровительство директора, удалось увеличить на школьном принтере фотографию класса. Теперь-то уж все головы подойдут к телам. Тем, что из журнала. Матиас ехидно захихикал. Сразу за школой начинался обширный парк — кленовые аллеи, скамеечки, шуршащие под ногами листья. Хоть Матиас и не любил такие места — слишком уж людно, — предпочитая библиотеку или старое кладбище — ему приятно было прогуливаться среди могил, неторопливо размышляя о бренности бытия. В такие минуты Матиас казался себе значительным и важным, словно бы приобщенным к тайнам мертвых.

Парк был не то чтобы совсем пуст — прохаживались несколько пожилых пар да под присмотром нянек возились в опавших листьях детишки, но все же это не шло ни в какое сравнение с утомительным многолюдством иных мест. Выйдя на кленовую аллею, Матиас улыбнулся, представив, как вот сейчас, придя домой, достанет фотографию, приготовит ножницы, клей, журнал — ах, какие пикантные фото там были! Так и просились к смазливеньким мордашкам одноклассниц. Кстати, не идут ли за ним девчонки, они ведь тоже ходят этой дорожкой? Матиас оглянулся — нет, никого. Вот и конец аллеи, лужа — можно обойти, но лучше перепрыгнуть. Матиас поправил портфель — солидный, светлой коричневой кожи, — разбежался… И, споткнувшись, со всей дури ухнул в грязную лужу, подняв тучи брызг! Выпустил из рук портфель, едва не упал ничком, удержался-таки, выставил вперед руки. Ах, как смачно! И как обидно, надо же, такое невезение. Поднявшись, Матиас услыхал смех. Смеялись недалеко, за кустами, впрочем, даже и не смеялись — гоготали во весь голос, как лошади. Толстомясый Ральф, Йорген-Оглобля, Ханс. И с ними девки — Лиззи и Анне-Лийса. Ну твари!

— Хорошо прыгаешь, Мати! — во весь голос издевался Ральф. — Как водичка? Ничего, теплая?

А остальные-то хохотали, аж заливались. Матиас почувствовал, как от жуткой обиды и унижения наворачиваются на глаза злые слезы. Еле сдержался, чтобы не зареветь, надо же, и угораздило же эдак вот завалиться на глазах у сволочей-одноклассничков, которые сейчас ржут, как кони, заразы. Обидно!

Отвернувшись, Матиас вполголоса выругался — громче побоялся, вдруг побьют, как уже не раз бывало. Наклонился за портфелем — оба-на! Обнаружилась вдруг замаскированная кленовыми листьями веревочка. Обычная пластиковая бечевка, которой кое-где в магазинах перевязывают по старой моде покупки. Одним концом бечевка захватывала выступавший над землей корень, другим — низкий парапет ограждения, аккуратно выкрашенный в веселенький голубовато-зеленый цвет. Так, значит… Матиас Шенн вовсе не был глуп. Вот, значит, как… Ах вы ж, сволочи! Матиас затравленно оглянулся — одноклассников уже поблизости не было, лишь вдалеке маячили за кленами выцветшие джинсы Ханса да красная куртка Лиззи.

— Сволочи. — Уже не стыдясь, Матиас обиженно зашмыгал носом. По бледным щекам его катились холодные слезы. Взяв в руки портфель, попытался очистить его листьями — ничего не вышло, еще больше измазал. Плюнув, он так и поплелся домой, мокрый, грязный, заплаканный. Душа его горела жаждой мщения.

Но и дома Матиас не обрел желанного покоя. Не помогли ни наезд на служанку — «Ма, чего так пыли много? Она работает или что?», ни клацанье ножницами по журналу. Плохо получалось, неаккуратно, перёд глазами так и стояли образы смеющихся одноклассников. Толстяк Ральф, Йорген-Оглобля, Ханс. И Лиззи Морз с Анне-Лийсой. Всем им надо было отомстить; Вот только как? Подговорить более старших ребят, в конце концов, заплатить им деньги, чтобы они… Да не знал Матиас никаких «более старших ребят», не было у него таких знакомств, вообще никаких не было, слишком уж был замкнут. Да и эти самые «старшие» вдруг да обманут? Возьмут деньги и ничего не сделают. А если и сделают, скажем, изобьют Йоргена или Ральфа, то не отомстят ли в свою очередь, те двое ему, Матиасу Шенну. Уж вычислят кто заказал драку, не дураки ведь. У Лиззи тоже, между прочим, старший братец имеется, накачанный такой балбес, поджидал пару раз Лиззи у школы. Может, правда, это и не братец вовсе, ну да тогда еще хуже. Нет уж, этим следует вредить с осторожностью, наверняка. А вот двумя другими — Хансом и Анне-Лийсой — можно будет заняться и так. Матиас положил перед собой вырезанные из общей фотографии лица. Ханс. Ханс Йохансен — судя по фамилии, швед, наполовину или полностью. Худой, светлорусый, нос уточкой. Физически не очень-то развит — ни мускулов, ни роста, ни веса. Обычный пацан, да и в классе он был самым младшим. Слабак. Даже Матиас, пожалуй, посильнее будет. Тем более сирота, родители погибли, живет с бабкой. Так, теперь Анне-Лийса. Смуглая, темноглазая, с длинными черными ресницами. Может, и есть чуть-чуть африканской крови? Губы вроде не тонкие, может, и есть. Красивая девка, вот только зря волосы высветлила. Они у нее теперь не то рыжие, не то желтые, медные какие-то. Тоже, кажется, из неполной семьи. Братьев точно нет, как и ухажеров — никто пока у школы не терся, дожидаясь. Впрочем, это еще ничего не значит. Вот с них и начать месть! С Ханса и с Анне-Лийсы. Эх, что бы сделать-то? Наябедничать директору? Мало. Тут что-то другое нужно, что-то особенное, чтобы не раз потом вспомнили свой противный дурацкий хохот.

Встав со стула, Матиас возбужденно заходил по комнате. Глянул в окно — небо заволокли серые тучи, похоже, собирался дождик. Ну, вот и прекрасно, если пойдет. По крайней мере, на кладбище не встретится никто из знакомых. Хорошо будет пройтись меж могилками, теша душу сладостными размышлениями о будущей мести. Уж там-то, на кладбище, средь вековой тишины и покоя, он, Матиас Шенн, придумает что-то такое, необычное, что явно не понравится этим хохочущим тварям, Хансу и Анне-Лийсе. Все ж таки лучше начать с Ханса, у Анне-Лийсы может оказаться поклонник. А с Хансом… С Хансом вполне сгодился б и первый вариант, с нанятыми парнями. Только где вот их разыскать?

Аккуратно убрав журнал в стол, Матиас оделся и, прихватив зонтик, вышел на улицу. Матери, как обычно, сказал, что отправился в библиотеку, да мать и не интересовалась особо. Повезло — на улице вовсю накрапывал дождик, и выбравшиеся на прогулку прохожие поспешно ускоряли шаг. Неторопливо подойдя к остановке, Матиас дождался трамвая, сел, глядя, как расплываются на оконных стеклах мелкие дождевые капли, эдакая плывущая в воздухе взвесь, — вроде бы идет дождь, а вроде и нет, зонтик раскрывать неохота, а не раскроешь — вымокнешь. Впрочем, черт с ним. Выйдя у кладбища, Матиас обогнул кирху и, подставляя лицо дождю, зашагал к дальней ограде. Нарядные могилки с гранитными постаментами, памятниками, цветы в бетонных вазонах постепенно сменялись некрополями поскромнее — крестики, пирамидки, а затем и вовсе одни покосившиеся ограды, увитые бурым плющом. Старые, заброшенные могилы. Кто лежит в них? Видно, тот, кто никому не нужен. Вокруг густые кусты акации, высокие тополя, буйно разросшиеся ивы — темно, сумрачно, дико. И — никого. В тиши и сумраке так хорошо думалось, мечталось! Матиас присел на гранитный край раки. Эта могила, в отличие от всех прочих, была совсем свежая, но выпирала за ограду, вернее, за то место, где должна была быть ограда, но ее почему-то не было, один колючий кустарник и чертополох. «Кристиан Слайм» — скромно поясняла латунная табличка. И годы жизни. Всего-то шестнадцать лет. Немного и не дожил до семнадцати Кристиан Слайм. Говорили, что он самоубийца, поэтому и могила — за кладбищем. Удобно на ней было сидеть, чисто, Матиас всегда тут присаживался, мечтал. Вот и сейчас… Интересно, что бы такое сделать с этим Хансом? Нанять кого-нибудь? Матиасу вдруг показалось, что от могилы самоубийцы повеяло холодом. Нет, явственно повеяло, хотя могильная плита — Матиас приложил руку — была теплой. Нагрелась от солнца. А в голове словно заворочался кто-то, кто-то незнакомый, чужой, страшный… И мысли вдруг стали ясными, и четко обозначились цели. Да, конечно, всех четверых надобно наказать, и наказать жестоко, — иначе какой смысл в наказании? Впрочем, это касалось не только четверых — всех одноклассников, ведь они тоже всегда издевались над Матиасом! Так что не следовало останавливаться на четверых, с них нужно было всего лишь начать. Ну, вот хотя бы с Ханса. Найти парней, чтоб побили? Неплохая мысль. Где искать? А чего их искать? Ханс по прикиду кто? Рокер. А кто обычно тусуется в центре, у водопада? Рэперы, зрэнбзшники всякие. Рокеров они, конечно, не любят, но бить не станут, тем более за деньги. Как бы самого не побили. Как же поступить? Да разозлить их, Господи!

Матиас прикусил язык, четко осознав вдруг, что совершенно не стоит употреблять здесь имя Христа… и вообще никогда больше не стоит. Ладно, не стоит — не надо. Значит, разозлить. Как? А так, чтобы для рэперов зло исходило от Ханса. Именно от Ханса. Подстроить какую-нибудь пакость. Сложно? Ну, это на первый взгляд сложно. Всего и нужно-то выполнить — нет, создать! — несколько условий:

а) чтобы рэперы и Ханс встретились, лучше всего не днем, и где-нибудь в достаточно безлюдном месте;

б) чтобы при этом они были злы на Ханса, и очень сильно злы;

в) а для этого надо, чтобы Ханс каким-то образом их сильно задел. Впрочем, вовсе не обязательно сам Ханс, достаточно будет, чтобы на него просто подумали.

Вот так! Не зря Матиас Шенн пришел на кладбище. Вот уже и есть план. Теперь — действовать. Сейчас же, немедленно, идти к рэперам, понаблюдать… Нет, сначала переодеться. Широкие джинсы, яркая кофта с капюшоном — то, что надо. То, что надо…

Вскочив с могилы, словно подброшенный неведомой силой, Матиас быстро направился к дому, на ходу — да нет, на бегу — удивляясь себе. Никогда он не был еще настолько деятельным. И ощущал за собой силу. Черт возьми, это было приятное чувство!

Рэперы — шестеро парней, один — темнокожий, и пара девчонок, — как и следовало ожидать, тусовались у водопада. Кто-то, не обращая никакого внимания на дождь, небрежно развалился на парапете, кто-то пытался изобразить заковыристые танцевальные па под ритмичное бормотанье бумбокса. Вообще, рэперы чувствовали себя вольготно, полиция их не гоняла — да и кому они тут мешали? Около десятка зевак, обступив парапет, лениво следили за танцорами. Матиас — в оранжево-желтой кофте и широченных джинсах-трубах — затесался среди зевак, делая вид, что тоже увлечен зрелищем танца. Никто с ним не заговаривал, впрочем, и не гнали. Отнеслись так, словно он был тут завсегдатаем, вот уж поистине — встретили по одежке.

— Бум-бумм-бумм, — надрывался бумбокс. Странно, но эта музыка вовсе не давила на уши Матиасу, он ее теперь словно не замечал. Надвинул на глаза капюшон — присматривался. Потом пришел сюда на следующий день, затем еще. Многие уже кивали ему — стал своим. Матиас тоже здоровался, стараясь не снимать с головы капюшон. Ну да, здесь многие не снимали. Постепенно выяснилась самая главная ценность группы — это вот место. Парапет, площадка, не у самого водопада — та безоговорочно отдавалась туристам, — а чуть с краю, где не так слышен был шум низвергающейся с кручи воды. Матиас уже выслушал кучу историй о том, как когда-то давным-давно кипели здесь славные битвы с роллерами, панками и прочей недостойной упоминания нечистью. Обнаглевшие панки нынешним летом повторили натиск, правда, без особого успеха. Рэперы свою территорию отстояли… Отстояли, значит? Отлично! Теперь надо привести сюда Ханса. И не самого по себе, а как полномочного рокерского представителя с вполне определенными территориальными претензиями. Чтоб накостыляли уж от души! Как это сделать? Странно, раньше Матиас даже и подумать бы не решился о таких сложных действиях — и лень, и страшно, а теперь вот словно почувствовал в себе какую-то внутреннюю силу. И она, эта сила, подгоняла!

Вполне достаточно разузнав про рэперов, Матиас подался к рокерам молодежного клуба. Тут надо было действовать похитрее, ни в коем случае не вступая в конфликт с Хансом. Три дня, проявляя поистине адскую настойчивость, Матиас кружил вокруг клуба. Узнал уже — в группе с претенциозным названием «Вой джунглей», не считая Ханса, еще играли двое. Угрюмый длинноволосый парень — Нильс, тот самый, кого Матиас уже видел с Хансом у магазина, и долговязая девчонка с толстой смешной косой, кажется, ее звали Стигне или как-то похоже. Матиас прошелся за ней до музыкального магазина. Постоял за витриной и, быстро решившись, вошел.

— Не знаешь, где тут полки с «думом»?

Девчонка тут же обернулась.

— Вон, внизу. Старый «Май Дайинг Брайд», «Тиамат», хотя «Тиамат», конечно…

Так и познакомились. Матиас назвался Мэтом… Естественно, он переоделся, сменил широкие джинсы на узкие, а разноцветную яркую кофту — на черную, с лого «Сатирикон», тоже, естественно, с капюшоном, который так и не снимал, да привык уже, словно с ним и родился. Пойти в молодежный клуб Мэт отказался наотрез, хоть Стигне и предлагала. Да и что там делать-то? Уши терзать скрежетом, уханьем да воем? Не для того Матиас заделался на некоторое время рокером, не для того! А вот со Стигне в магазине встречался, даже пару раз вместе гуляли по парку. Разговаривали о том о сем. Музыкальные темы Матиас благоразумно сводил к нулю — слишком уж мало был сведущ.

— Вообще вашу группу надо сфотографировать в каком-нибудь известном месте, — как-то сидя на лавочке, неожиданно предложил Мэт. — Фото можно будет разместить в Интернете, да и вообще…

— Неплохая идея, — загорелась Стигне. — Мы как-то об этом даже не думали.

— У меня как раз есть знакомый фотограф, настоящий, не какой-нибудь любитель, он работает с Ральфом Грилем…

— С самим Грилем?! — Девчонка даже присвистнула, услыхав имя популярного тележурналиста.

— Знаешь, мой приятель любит снимать водопад, как раз завтра вечером собирается сделать фотосессию для «Нэйшнл Джиогрэфик». Знаешь, это так романтично — водопад в час заката…

— А если дождь?

— А дождь — еще романтичней! Ты скажи, будете сниматься? Я договорюсь… Только подойти надо пораньше, держать место…

— Как это — «держать»? — вскинула глаза Стигне.

— Да, понимаешь, там вечером уборщики приходят, ну, мусор собирают всякий, потом площадку моют, а не надо бы, чтоб мыли, вспышка бликует. Вот бы кто-нибудь из ваших и объяснил мусорщикам, пока фотограф не появится. Он ведь и опоздать может, сама понимаешь, натура творческая.

— Объясним… Во сколько, ты говоришь, подойти?

Матиас назвал время. Специально, чтоб, ни Стигне, ни Нильсу нельзя было вырваться. Впрочем, можно было и с ними. Но так получилось еще лучше.

— Пошлем Ханса, — решительно заявила девушка. — Это басист наш, классный парень.

Матиас поморщился, надо же — «классный». Ничего, скоро посмотрим, какой он классный…

Договорившись, тут же побежал домой, переоделся — широкие штаны, пестрая кофта — и к рэперам. Как раз поспел.

— Слыхал я, ребята, на местечко ваше рокеры-металлюги наметились. Больно уж им водопад нравится, будут «живые» концерты устраивать.

— Что?! И откуда ты это слышал?

— Так… слышал… от одного знакомого.

— Чуете, парни, чем пахнет? А не прихватить ли нам завтра бейсбольные биты?

Злое сердце Матиаса ликовало, когда на следующий день он увидел Ханса. Расцарапанная щека, внушительный синяк под левым глазом… не бита, конечно, но кулак вполне увесистый. Жаль, не удалось посмотреть на само действо, слишком уж опасался засветиться. Ну да ничего, по Хансу видно.

— Где это тебя так угораздило?

— Не твое собачье дело! Поговорили…

Придя домой, Матиас подбросил в руке картонную фигурку с приклеенной фотографией Ханса. Щелкнул ножницами… Отложил. Хотел было выбросить в мусор, да потом раздумал — не слишком уж и велико наказание. Еще пригодится кукла… Ладно, теперь очередь Анне-Лийсы… Впрочем, почему ее? Вон как с Хансом все гладко прошло, никто и не догадался. Вполне можно заняться и кем-нибудь другим из оставшихся, кто попадется.

Матиас немного подумал и решил подловить сразу двоих — долговязого Йоргена по кличке Оглобля и Лиззи Марз, блондиночку с вьющимися длинными волосами. Лиззи была помешана на своей красоте, и весь класс это знал. Ну, не то чтобы совсем уж помешана, но далеко не равнодушна, так скажем. И не столько к красоте, сколько к имиджу. Обожала всякие телевизионные шоу, глянцевые журналы и прочий гламурчик. А Йорген обожал Лиззи. Вот на это-то и был расчет…

Однажды после уроков, когда день был такой солнечный, чистый и яркий, что поневоле хотелось верить только в хорошее и что это хорошее, чудесное даже, всенепременно случится, что произойдет все, о чем мечтаешь, ну, не может не произойти, слишком уж синее небо и солнце сияет так ярко, словно бы и не осень на дворе, а самое настоящее лето. В таком вот настроении, яркая, словно бабочка, в узких, с низкой талией, джинсиках, щедро украшенных стразами, в короткой кофточке, оставляющей открытым живот со вставленной в пупок жемчужиной — фальшивой или нет, неважно, — Лиззи, выскочив из такси, подбежала к ограде дома. Подбежала и остановилась, застыла перед почтовым ящиком. Мама дорогая! В ящике что-то белело, явно не газеты… Письмо! Но родителям сроду никто не писал? Налоговое уведомление? Кадастровый список? Хм… В такой-то солнечный день?! Ха! Ну, конечно же, это приглашение в шоу! А почему бы и нет? Чем она хуже этой набитой дуры Фрадли? Ничуть не хуже, и уж куда симпатичнее. Лиззи облизала губы, потянулась к ящику… и тут же обрадованно завизжала. Так и есть! Не обманулась. Это было именно приглашение. В красивом атласном конверте с тиснением, на плотной бумаге, выписанное каллиграфическим почерком! То, чего Лиззи так долго ждала. На конверте адрес и надпись — «Лиззи Марз». Лиззи Марз, то-то!

Боже, так ведь как раз сегодня вторник! А времени… Еще есть! Вот, блин, почта, не могли раньше письмо принести, тем более такое важное… Написано — в купальнике… Где-то, кажется, был, как раз бирюзовый. Только брать она его с собой не будет — не такая дура — наденет сразу, чтоб потом не переодеваться.

Не теряя времени, девушка побежала домой, переоделась и, вызвав такси, поехала к Черному лесу, — На концерт? — поинтересовался таксист — усатый пожилой дядька.

— Нет, — Лиззи гордо качнула головой. — На кастинг!

Водитель удивленно присвистнул.

Эстрада в Черном лесу оказалась та еще. Все какое-то запущенное, сумрачное. Вокруг кусты, сосны, темные мохнатые ели. Это здесь и фланировать в одном купальнике? Хорошо хоть тепло, однако… Другая бы повернулась и ушла, но Лиззи не такая дура, вмиг сообразила — шоу-то как называется? «Красавицы в диком лесу»! Вот и лес, а вот и красавица. Лиззи решительно скинула джинсы и кофточку, прошлась по эстраде — стройная, красивая, сероглазая. Что-то не видно фотографов? Ага, вот, кажется, он…

Из кустов выскочил и взобрался на эстраду долговязый парень в коричневой куртке и джинсах, в котором Лиззи неожиданно узнала своего одноклассника Йоргена по прозванию Оглобля. Странно…

— Ты чего тут, Оглобля? — Лиззи удивленно пожала плечами. А вот Йорген… Что вдруг с ним сделалось? Вместо того чтоб ответить, он вдруг, не говоря ни слова, облапил ее и, сорвав бретельки бюстгальтера, стал целовать, целовать, целовать… Опомнившись, девушка завизжала, ударила Оглоблю по голове кулаком, отскочила в сторону, верхняя часть купальника упала с эстрады в кусты… Йорген стоял молча, облизывая губы, всем видом своим выражая недоумение и даже какую-то обиду. Лиззи пнула его в колено и, прикрыв грудь левой рукой, потянулась к кофточке… А с другой стороны сцены уже кто-то бежал, несся, истошно крича. И в бегущем, к ужасу своему, Лиззи вдруг признала собственного отца…

А Йорген стоял, как идиот, и даже не думал бежать, лишь мял в руке записку:

«Ты давно нравишься мне, Йорг. Я хочу тебя. Приезжай сегодня в начале четвертого в Черный лес, к старой эстраде. Я буду ждать тебя там, уже готовая ко всему. Ничего не говори, все уже сказано, просто целуй и… действуй.

Твоя Лиззи М.»

Представляя во всех подробностях, что происходит сейчас в Черном лесу, Матиас покатывался со смеху. Самое трудное оказалось предупредить отца Лиззи, но все же Матиас отыскал в справочнике его рабочий телефон. Позвонил, поведал замогильным голосом, что его доченька поделывает в Черном лесу. Этот черт, отец Лиззи, не сразу поверил, пришлось постараться, добавив побольше пошлостей, пока наконец не проняло. Матиас наблюдал из телефонной будки, как подбежал к машине взбешенный, далеко еще не старый мужик, и даже посочувствовал Йоргену. В общем, и с этими все прошло как по маслу. Матиас отложил куклы в сторону и улыбнулся. Остались двое. Смуглянка Анне-Лийса и толстяк Ральф.

Смуглянку подловил очень просто. Все как в классическом фильме «Полицейская академия», этот пример Матиас и использовал. Улучив момент после гимнастики, подменил в душевой кабинке шампунь… нет, не клеем, конечно, техническим вазелином, запах — обалдеть, как из помойки или скорняжной фабрики! И стойкий, за неделю не отойдет. Так что бедная девушка испытала немало неприятных минут. Да что там минут — дней! Картинно любуясь собой, Матиас отложил в сторону очередную картонно-журнальную куклу. Задумался — оставался один Ральф. Толстяк Ральф, самый сильный парень в классе. Впрочем, что там его сила? Матиас ухмыльнулся. Теперь он считал себя всемогущим. Но вот как поступить с Ральфом, что-то никак не придумывалось. Ну, не лезли в голову мысли — и все тут. На улице снова пошел дождь, нудный и серый, Матиас поежился и решительно снял со стены зонт. Пора было навестить могилы, ведь там так хороню думалось. Да и словно бы тянуло его на старое кладбище, что ли… Да-да, именно тянуло.

И снова серое небо, и лужи, и мокрая, беспомощно валяющаяся на аллеях листва. И покосившаяся ограда, кусты. Могила с табличкой «Кристиан Слайм».

Позади послышались шаги. Матиас обернулся и увидел перед собой Ральфа. Толстяка Ральфа, одноклассника, которого…

Не говоря ни слова, Ральф подошел ближе и, почти не замахиваясь, ударил Матиаса в скулу. Тот упал прямо на могилу… И в голове вдруг вспыхнула Тьма! Осязаемо-слепящая, вязкая, холодная и чужая. Когда-то Матиас уже испытывал подобное… Когда-то? Да все последнее время… Ральф подошел ближе, замахнулся ногой. И снова вспышка… И вкрадчивый голос: «Убей!» Тело вдруг сделалось будто бы не свое — левой рукой Матиас нащупал за спиной лежащий в куче опавших листьев узкий металлический прут, схватил… Словно хищник, выбрал момент и, подпрыгнув, молниеносно вонзил прут прямо в сердце Ральфа… Потом, ужаснувшись содеянным, согнулся над могилой, размазывая по лицу липкие слезы страха.

— Не бойся, — утешил его тот же голос. — Там, в кустах, лопата. Закопай. Здесь его никто никогда не найдет. И не печалься — это всего лишь кукла. Всего лишь кукла. А ведь у тебя есть еще и другие куклы. Все люди — куклы… Все… Лишь ты особенный, Матиас! Ты был избран.

— Я?!

— Ты… Ты уже помог мне, как и я тебе. Теперь поможешь еще.

— Снова кого-то убить? — Матиас содрогнулся. В голове послышался смех:

— На этот раз — нет. Ты ведь бываешь в библиотеке?

— Да…

— Всего лишь отыщешь для меня кое-что…

Утром, как ни странно, настроение Матиаса можно было назвать приподнятым. В конце концов, кто такой этот зарытый в дальнем углу кладбища Ральф? Всего лишь кукла. Прав был неведомый друг. Вытащив из ящика стола куклу с круглой физиономией Ральфа, Матиас чиркнул зажигалкой.

— Прощай, мой товарищ! Прощай… Тщательно собрав пепел, Матис спустил его в унитаз и, вымыв руки, отправился в библиотеку. Ради просьбы друга сегодня можно было и пренебречь уроками. Потом скажет, что заболел, директор вряд ли потребует справку…

— История Византии? — Библиотекарша, пожилая тетка в очках, уважительно взглянула на Матиаса. Этот длинный худосочный юноша ей очень нравился — такой серьезный, начитанный, не то что нынешняя молодежь. — Конечно, подыщем, подождите чуть-чуть… Нет-нет, что вы, в Интернете все так несистематизировано… Вы не беспокойтесь, я помогу. Какой период вас интересует?

— Вторая половина девятого века.

— Исавры? Иконоборцы?

— Нет… Похоже, что сразу носле них.

— Значит, самое начало македонской династии. Василий Македонянин и прочие…

Библиотекарша ушла, и Матиас скромно уселся на кожаный диван, разглядывая висевшие на стенах гравюры. Кажется, копии Босха… Или нет? Впрочем, черт с ними.

— Пожалуйста, молодой человек. — Библиотекарша привезла на тележке стопку книг. Матиас пробежал глазами авторов: Вессель, Уайт, Хауссиг, Гиллоу — солидная подборка.

— Спасибо. — Поблагодарив, Матиас погрузился в чтение.

Вечером, придя домой, он расслабленно уселся за столом, разложил куклы: Анне-Лийса, Лиззи, Йорген, Ханс. Усмехнулся, вспомнив все их злоключения, потянулся, икнув. Ну, и что же еще сделать с вами?

— Все, что угодно, — послышался в голове голос друга. — В конце концов, все люди — лишь куклы в руках неведомого рока, судьбы.

— Да, — кивнул Матиас. — Всего лишь только куклы…

Глава 2. ГОЛОВА ХРИСОХИРА. 872 г. Византия

— Совсем сдал. Смерти боится.

— Это, наверное, потому, что он стольких сам убил в начале войны, — философически заметил цыган. — Пабло убил больше народу, чем бубонная чума.

— Да, и к тому же он разбогател…

Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол»

О, Небесный отец, Бог добра, Благой Бог, призрак, прошедший сквозь Деву Марию, чтобы противостоять Злу! Ты, только Ты, единосущий, можешь помочь мне, Твоему верному последователю, хранителю истинной веры. Да, я несу меч, как нес его мой приемный отец Карвеас, но меч мой направлен во имя Твое! Ведь зачем-то в цепи перерождений родился я человеком? Не быком, не червем, не другой безмозглой тварью. Человеком, способным мыслить, принимать решения, действовать… Как действовал покойный Карвеас, как действует ныне он, Хрисохир, вождь восставших апостолов.

И в самом деле — так. Нужно действовать, Македонянин совсем обнаглел и вторгся в пределы апостольской земли, пришлось проучить. Защищаясь, наносили удары — пали Никея, Никомидия, Эфес, — никогда еще грозная империя ромеев не знала столь постыдного поражения!

Хрисохир потеребил поседевшую бороду, пригладил волосы, — .среднего роста, костистый, жилистый, он был далеко не стар и еще много чего мог сделать во славу истинной веры… и во вред империи. Империя… Черная омерзительная тварь, раздувшаяся от крови покоренных народов и словно щупальцами опутавшая Ойкумену. Пусть не всю, но лучшую ее часть. Тем большее наслаждение доставляло рубить эти щупальца. Удар — Никея! Удар — Эфес! Удар — Никомидия! Удары следовали один за другим, Империя огрызалась, как могла, но все же полководцам Македонянина не везло. Может быть, плохо молились своим раскрашенным доскам-иконам? Бог даровал победы. Воины Хрисохира не знали пощады. Дым пожарищ, стоны умирающих и стенания пленных. Ведает ли кто, какой именно Бог даровал победу? Христос, призрак, Благой Бог, или создатель всего сущего Сатана, Бог Зла, ангел и сын Благого Бога. Впрочем, какая разница, кто из богов снизошел до Хрисохира, недостойного ученика апостола Павла? В конце концов, кто разберет, где заканчивается Добро и начинается Зло? И бывает ли Зло без Добра, а Добро без Зла? Кажется, нет. Ведь не бывает же дня без ночи. Значит, и Сатана, как Бог Зла, всего лишь отражение Благого Бога, как сотворенный Им мир есть не более чем отражение мира небесного. Тогда и в самом деле все равно, от кого принимать помощь…

— Конечно же, все равно, Хрисохир…

Хрисохир вздрогнул, обернулся. Нет, кроме него самого в шатре больше никого не было.

— Не смотри вокруг, не увидишь.

— Кто ты?! — Хрисохир вскочил на ноги, закинув голову, взглянул вверх, откуда, судя по всему, и лился голос. Спокойный, уверенный, звучный.

— Кто я? — В голове раздался смех. — Да какая тебе разница? Ведь не бывает Добра без Зла.

— Демиург! — Хрисохир бухнулся на колени. — Создатель. Черный Бог… Но твоему царствию придет конец с победой Христа.

— Да, придет, — согласился голос. — Но не так скоро.

— И ты не будешь сопротивляться?

— К чему сопротивляться данности? Ведь все предопределено. Верь мне, и я снизойду в тебя.

Правая рука Хрисохира непроизвольно дернулась.

— Что я вижу? — Голос стал громче, но так, без гнева, словно бы журил любимого сына. — Уж не думаешь ли ты перекреститься, Хрисохир?

Хрисохир вздрогнул — именно это он и хотел сделать, чисто механически, машинально, хотя, как и все сторонники истинной веры, полностью отрицал крестное знамение, иконы, храмы, а также отцов церкви, святых и монахов.

— Я давно слышал твои призывы, Хрисохир. И вот час настал. Откройся мне, и я снизойду. Верь, это будет лучшее из того, что ты уже сделал.

— И наша вера…

— Станет единственной, а Империя Зла падет.

— Иди! — закричал Хрисохир, вытянув руки. — Иди же, Демиург, я призываю тебя…

Тут грянул гром, и синяя молния сверкнула с чистого неба. Присев, испуганно закричали верблюды, проснулись спящие, повертели головами — ничего не было. Одно лишь высокое звездное небо — и тишина, лишь где-то на востоке чуть слышно шумели воды Евфрата. А может, это просто послышалось — слишком уж далеко была отсюда река. Там, на Евфрате, осталась Тефрика, новый город, столица приверженцев веры апостола Павла и апостола Сергия — Тихика. Мощные стены, красивые улицы, добротные глинобитные дома с камышовыми крышами. Могучий Евфрат, пальмы, глинистый берег и — совсем рядом — желтый песок пустыни. Тефрика… Быть может, и сам град Константина совсем скоро станет новой столицей апостольских братьев?

— Станет, не сомневайся.

Хрисохир вздрогнул. Все никак не мог поверить.

— Верь… Что ж ты сидишь в шатре? Пойди проверь лагерь.

Предводитель апостольцев поднялся и, накинув на плечи белый плащ из верблюжьей шерсти, вышел из шатра. Стоявшие вокруг стражники вытянулись в струнку.

— Приветствуем тебя, полководец!

— Не велишь ли приготовить еду? — подбежав, низко поклонился маленький смешной человечек с узким смуглым лицом и длинными волосами — слуга Диаконица.

— Нет. — Хрисохир махнул рукой. — Пойду проверю посты.

Из-за шатра вышел молодой воин в блестящем панцире и богатом плаще. Красивый, с надменным взглядом и тщательно завитыми волосами.

— Позволь сопроводить тебя, повелитель.

Хрисохир обернулся.

— Тебе тоже не спится, Пулад?

— Я бодрствую, как и все в карауле.

— Тогда пошли. — Хрисохир улыбнулся. Ему нравился Пулад, бывший военнопленный, ромей, приятного и обходительного нрава, знающий толк в яствах и удовольствиях. Общаться с ним было легко и просто. Собственно, именно Хрисохир и способствовал возвышению Пулада в среде апостольских братьев.

Хрисохир и Пулад прошлись вдоль спящего лагеря, мимо шатров, мимо стреноженных лошадей и верблюдов. Кое-кто из воинов спал прямо на земле, подложив под голову седло и укрывшись попоной. Лагерь был разбит в горной котловине, со всех сторон окруженной расщелинами и неприступными скалами, — у каждой выставлен часовой. Часовые не спали, честно несли службу. Еще бы, попробовали б они уснуть! Хрисохир нехорошо улыбнулся. Нет, не пробраться лазутчикам по узеньким горным тропкам! Даже барс и тот не прошмыгнет…

Прятавшиеся в кустах часовые окликали идущих. Хрисохир отзывался, выходил на видное в свете луны и звезд место, и воины приветствовали его, узнавая. Пройдя через кустарник, проверяющие свернули к дороге. Не широкая и не узкая, она вела в Севастию, а потом — в Мелитену. У дороги в открытых повозках и под ними спали какие-то люди, вовсе не похожие на воинов, — старики, женщины, дети. Их было много, немногим меньше, чем вся армия апостольских братьев.

— Кто это? — удивленно спросил Хрисохир.

— Беженцы. — Пулад пожал плечами. — Ты же сам разрешил им.

— Ах, да… — Хрисохир кивнул и вдруг услышал приглушенный смех. Невдалеке, за составленными кругом повозками, горел костер, металось по кругу оранжево-желтое пламя. У костра на попонах с самым довольным видом возлежали бородатые мужчины вперемежку с полуобнаженными женщинами. Внимательно присмотревшись, Хрисохир признал в мужчинах своих полководцев.

— Это оазис любви, — шепотом пояснил Пулад. — Присоединимся?

Хрисохир покачал головой. Вряд ли это пошло бы на пользу его авторитету.

— Да что ты? — зазвучал в голове голос. — Твои люди развлекаются — и пусть. Вряд ли от этого они станут воевать хуже. А ты… Кто тебе мешает?

Хрисохир задумчиво остановился. И в самом деле…

А голос все звучал:

— Вот этот парень, Пулад. Кажется, ему вполне можно доверять. Прикажи — пусть приведет тебе красивую девку. Или… ты, похоже, неравнодушен и к мальчикам? Ну, не стесняйся! Прикажи же…

— Пулад…

— Да, мой повелитель?

— Мне бы хотелось… э…

— Женщину? — понятливо кивнул ромей. Поистине, общаться с ним было легко. — Привести к тебе в шатер? О, как же я глуп! Лучше отыскать более укромное место. Если б ты, повелитель, не побрезговал воспользоваться моим…

— Не побрезгую. — Хрисохир оглянулся. — Только сначала приведи ее сюда, на видное место. Я буду там, за камнем, — если понравится, махну рукой или выйду…

— Мудрое решение, повелитель!

Пулад поклонился и быстро пошел к повозкам. Хрисохир спрятался за камень, отчего-то чувствуя полное удовлетворение собою — может быть, оттого, что делал сейчас то, что хотел? Или это хотел кто-то другой? Пусть…

Первая женщина Хрисохиру не понравилась. Слишком уж была старой. Косматые, присыпанные глиной волосы, отвислая грудь — по велению Пулада женщина скинула одежду, да и ноги коротковаты. Нет, не то… Поняв свою ошибку, ушлый ромей быстро увел не понравившуюся куртизанку и вскоре появился снова. На этот раз — с нумидийкой. И фигуристая, и длинноногая, и грудь торчком — но вся черна, как дочь Сатаны или магометанский ифрит. Страшная. Все же Пул ад не отпускал ее долго, все поглядывал за камень, не соблазнится ли повелитель. Нет, не соблазнился. Пришлось вести еще одну. Та наконец-то произвела должное впечатление — маленькая, тонконогая, юркая, закутанная в какую-то хламиду, светлоглазая, с весьма привлекательной мордашкой и светлыми — хотя и не очень-то разберешь при луне, — нет, определенно не с темными волосами.

— Разденься, — получив из-за камня одобрительный взмах, тихо попросил Пулад.

Куртизанка замялась и попыталась убежать. Ромей нагнал ее и сорвал одежду. В лунном свете блеснуло гибкое тело. Совсем без груди. Вернее…

Мальчик!

— Ах ты, порожденье шакала…

Хрисохир махнул рукой. Не разглядел? Или…

— Не бойся, тебе хорошо заплатят, — шепнул мальчишке Пулад. — Подожди там, у кустов…

Пацан отошел, а ромей вновь направился к костру. Привел на этот раз грациозную серну, смуглую, с карими, вытянутыми к вискам глазами. Девушка крутнулась на пятке, сбросила одежду — серна! Как есть — серна! Тонкий стан, ноги — как у газели, распущенные по плечам волосы…

Хрисохир махнул рукой.

Пулад тронул девушку за плечо.

— Жди…

Подошел к камню, вопросительно взглянув на повелителя.

— Я возьму обеих, — негромко сказал тот.

— Гм… — ромей растерялся на миг. — Одна из них… Вернее, один…

— Я сказал — обеих, — повысил голос Хрисохир. — Жду в твоем шатре.

Выбравшись из своего укрытия, он быстро зашагал прочь. Вытащив из-за пояса кошель, Пулад поманил ждущих.

— Как зовут тебя, дева?

— Варфиния.

— А тебя?

— Арнай… Это точно золото?

— Серебро… Раз, два… — Ромей отсчитал деньги. — Понравитесь повелителю, получите столько же.

Девушка с отроком бросились на колени.

— Да будут благословенны твои дни!

— Не стоит, — отмахнулся Пулад. Не такие уж и большие, честно говоря, были деньги, так, мелочевка. Но для этих оборвышей, конечно, сумма.

— Идемте.

Войдя в шатер, Варфиния сбросила на кошму дырявый плащ, стянула через голову хламиду, изогнулась, как кошка, лукаво посматривая блестящими вытянутыми глазами. Хрисохир погладил ее по спине и чуть слышно застонал — да, похоже, он не ошибся в деве. Не в силах больше сдерживаться, он швырнул куртизанку на кошму и набросился на нее с жарким пылом, словно новобрачный в первую ночь. Пыл, впрочем, быстро угас. Варфиния уселась, скрестив ноги, потом, напевая что-то медленно и заунывно, встала, ритмично покачиваясь, оглаживая ладонями свое тело… И Хрисохир вновь воспрянул… а потом благодушно откинулся на подушки, подумав — там ведь есть еще и вторая. Кажется, светленькая.

— Уходи. — Он швырнул деве хламиду. — Жди у шатра, может, еще пригодишься.

Поклонившись, куртизанка подхватила одежду и выскользнула из шатра. Тут же вошла другая. Светлоглазая, с волосами, как ржаные колосья. Совсем еще юная, непорочная… Отвернувшись, скинула одежку …

Мальчик!

А он-то думал — показалось…

Хрисохир отпрянул.

— Ну, зачем же? — хохотнул голос. — Не стоит ограничивать себя в удовольствиях! Позови его. Так…

В искусстве любви мальчик оказался искушен ничуть не хуже куртизанки Варфинии. Хрисохир даже не ожидал, что так можно.

— Можно, можно… Теперь кликни девку. Вошла Варфиния, на ходу сбрасывая хламиду… Лишь к утру утомленный Хрисохир обессиленно упал на кошму и махнул рукою.

— А теперь обоих нужно убить… — тихо посоветовал голос. — Чтоб не болтали. Не сам — поручи Пуладу, он, кажется, верен… Впрочем, на твоем месте я бы не отказывал себе и в этом.

Хрисохир позвал в шатер Пулада, что-то шепнул. Ромей поклонился с ухмылкой, проводил оборванцев до самых скал. Оглянулся… Ага, повелитель неспешно шагал сзади.

— Вот ваши монеты. — Зайдя за кусты, Пул ад подбросил на левой руке кошель, правой же незаметно вытащил из-за пояса узкий изящный кинжал. — Берите…

Куртизанка вдруг резко отпрянула назад, видно, заподозрила что-то. Пулад, резко выбросив руку, ударил ее клинком в горло — чтоб не кричала. В тот же момент незаметно подобравшийся сзади Хрисохир накинул удавку на тонкую шею Арная. Мальчишка дернулся… Хрустнули позвонки…

— Вот и все, — оттаскивая трупы в кусты, улыбнулся ромей. — Теперь они никому ничего не расскажут.

Хрисохир молча кивнул и на миг вдруг ужаснулся тому, что содеял.

— Не переживай! — тут же утешил голос. — Ты найдешь таких на каждую ночь.

И в самом деле…

Расправив плечи, Хрисохир в сопровождении Пулада быстрым шагом направился к своему шатру. Пора было играть подъем — вершины гор уже золотило солнце.

И снова дул в лицо злой горный ветер, бросал в глаза песок, развевая плащи за спинами апостольских воинов. Никея, Никомидия, Эфес… Какой город следующий? Казалось, ничто не могло противостоять натиску войска «учеников апостола Павла». Именно так они себя называли, хоть были средь них и поклонники Магомета, и те, кто славил огненного бога Ахурамадзу, и кого только не было. Беглые рабы и опальные царедворцы, каторжники и вполне добропорядочные обыватели, вельможи и разорившиеся стратиоты-крестьяне. Истинно верующие и те, кого влачила по пыльным дорогам войны ничем не прикрытая алчность. А были и просто воины — псы войны, которым все равно за что воевать, лишь бы проливать кровь, свою иль чужую, чувствуя при каждой атаке, при каждом взмахе меча сладостное томление в жестоких сердцах.

Псы войны… Пулад задумался. Похоже, те двое каторжников, коих он пригрел еще в Тефрике, были как раз из таких, по крайне мере варяг. Что-то их не видно, должны бы уж появиться с докладом. Что же томят? Побаиваются Хрисохира?

Хрисохир скакал впереди, и ромей едва поспевал за ним, слишком уж резвым был конь повелителя. Дорога пошла вверх, в горы, Хрисохир придержал коня, дожидаясь доклада разведки, — торопиться не следовало, вполне можно было нарваться на засаду, устроенную доместиком схол Христофором — полководцем и зятем Василия Македонца, могущественного базилевса ромеев. Ничего, близок тот час…

— Конечно, близок! Не сомневайся, Хрисохир, лети бесстрашно вперед. Не жалей убитых оборвышей, в конце концов, они умерли внезапно и быстро, без лишних страданий. Совершая Зло, ты сделал для них Добро. Зло всего лишь ипостась Добра. Верь, в этом сила.

— Да, в этом сила… — шепотом повторил Хрисохир слова голоса.

Впереди, из-за скалы, поднимая пыль, вынеслась разведка. И тут же сзади подбежал к Пуладу какой-то гнусный человечишко — тощий, чернявый, жилистый с хитрым, круглым, словно бубен, лицом и бегающим взором. И смуглый — словно иссушенный солнцем. Бедуин? Вроде похож… Впрочем, черт с ним…

— С ним, с ним, Хрисохир…

— Ну, наконец-то, Истома, — отъехав в сторону, выдохнул Пулад. — Как трупы?

— Мы расчленили их на мелкие части, — гнусно усмехнулся Истома. — Остальное доделают стервятники и шакалы.

Кивнув, ромей взглянул на стоявшего за Истомой варяга — кажется, его звали Лейв. Молод, но грузен, хотя видно, что подрастерял былой жирок, — кожа на когда-то пухлых щеках повисла брылами. Глазки маленькие, жестокие. Настоящий убийца. Такие люди нужны, всегда пригодятся, главное только — вовремя от них избавиться. Нет, не зря Пулад пригрел их, спас от пристального ока начальника тайной стражи Хрисанфа. И варяг, и Истома оказались людьми верными — по крайней мере, пока, и главное, на них можно было положиться в любом, даже самом щекотливом, деле.

— Кто эти люди? — Хрисохир обернулся к подъехавшему ромею.

— Мои слуги, варяг и Истома, — с поклоном пояснил Пулад. — Бывшие каторжники, бежали с каменоломен в Киренаике.

— Как же им удалось?

— Захватили корабль, приплыли в Смирну… Опытные воины.

— Гм… — Хрисохир, скосив глаза, наблюдал за Истомой и Лейвом. У него вдруг возникло такое чувство, что когда-то давно он их хорошо знал. — Мы нигде не могли с ними встречаться?

— Вряд ли, — пожал плечами ромей. — Они провели на каторге много лет, а до этого жили у русов.

— У русов? Вот как… Ну, раз они опытные воины, пусть охраняют обоз. Непростое это дело — в предгорьях видели отряд стратиотов.

— Твое слово — приказ, повелитель! — Пулад приложил руку к сердцу. — Я передам им сейчас же. — Он дернул поводья.

— Вот-вот, — кивнул Хрисохир, тут же забыв об отданном приказе. Да и сам ли он его отдал? И своею ли волей веселился в шатре?

Вождю апостольцев некогда было задумываться. Впереди, в предгорьях, подернутое зыбкой дымкой, лежало селение… Хрисохир вытянул вперед руку с полководческим жезлом.

— Как называется город?

— Вафириак, мой повелитель, — ответил подъехавший Пулад.

Поднявшееся над горами солнце озаряло белые стены города.

В новом дворце, в изумительном по красоте тронном зале — Триконхе, украшенном тремя апсидами, с богато отделанными разноцветной мозаикой стенами, под высоким потолком, поддерживаемым мраморными колоннами, в высоком кресле с золотыми львами восседал базилевс-император Василий Македонец, силой и хитростью захвативший власть в; империи после организованного им убийства прежнего императора Михаила Исавра. Новый род воцарился на имперском троне, тогда пять лет назад новая династия — македонцев. Да, разные дела тогда творились. Переступив через смерть императора, Василий — никому не известный армянин из Фракии, военачальник македонского стратига Цанци — стал базилевсом, что само по себе говорило о многом. Красивое лицо императора нахмурилось, слишком уж неприятно было вспоминать о многом. А почему-то в последнее время все чаще лезли в голову нехорошие мысли. Впрочем, не все они были такими уж нехорошими. Иное вспомнить было не стыдно. Как, бросив опостылевшую службу, уехал из провинциально отсталой Македонии покорять столицу. Град Константина встретил амбициозного провинциала неприветливо, хоть и был Василий красив, силен, статен. Но таких тысячи! И кроме красоты, ума и силы хорошо б иметь хоть немного денег. Немного — по константинопольским меркам. Что ж, не все сразу. Медленно, как самому казалось, очень медленно начал будущий базилевс взбираться по ступенькам власти. Сначала служба у Феофилицы — так за малый росток прозвали имперского чиновника Феофила. Сам низкорослый, Феофилица любил окружать себя видными приближенными. Так, волею случая и попал Василий в его свиту, поехал сопровождать патрона в его поездке по Пелопоннесу, где встретил красавицу Даниэлиду. Эх, Даниэлида… Давно не навещал ее. Жива ли? Базилевс причмокнул губами. Он был искренне благодарен этой красивой вдове, пожалуй, самой богатой женщине Греции. Настоящая аристократка, с тонкими холеными руками и властным взором, она искренне привязалась к молодому повесе, щедро осыпала золотом. Ее-то деньги и помогли устроить переворот, это только в сказках императорами становятся нищие. С Даниэлидой тоже пришлось расстаться, но мирно, по-хорошему. Что говорить, Василию вдова нравилась, другой бы и жил так с нею всю жизнь, купаясь в роскоши, но только не Василий — у него были другие планы. Простившись с Даниэлидой, снова отправился в столицу, проявил себя перед императором, ловко усмирив сорвавшегося в буйство коня, — и был назначен протостратором. Чин небольшой — но первый. А дальше — пошло-поехало. Молодой красивый чиновник принимал самое активное участие во всех развлечениях императора и, без преувеличения, стал ему другом. Базилевс даже предложил ему жениться на своей бывшей любовнице Евдокии, что Василий и сделал, получив достаточно высокий придворный чин паракимомена, а заодно нагло начал приставать с ухаживаниями к родной сестре императора Михаила Фекле. Фекла ухаживания не отвергла — что-что, а обхаживать женщин Василий умел и любовником считался завидным. Были, правда, и враги, самый сильный — наперстник императора, могущественный кесарь Варда, которого, конечно же, пришлось устранить. К тому времени дружеские отношения Василия с Михаилом Исавром зашли так далеко, что базилевс усыновил его и объявил соправителем. Поистине, чего еще было желать молодому честолюбцу? Ан нет… Василий пошел на убийство друга. Устранив Михаила, захватил трон — о, скольких людей при этом пришлось подкупить, спасибо золоту вдовы Даниэлиды! — и стал царствовать единолично. А любовницу — сестру убитого императора Феклу — просто прогнал, предварительно обобрав до нитки. Такой вот был новый базилевс, прошедший завидную школу интриг, — алчен, хитер, коварен. И не глуп, далеко не глуп, хотя и неграмотен, не силен в книжной премудрости. Однако первое, что сделал, — распорядился отнять половину похищенных из государственной казны сумм у всех нечистых на руку чиновников. То же напрямую касалось и взяточников: в императорском указе уклончиво говорилось о «не совсем законно полученных суммах». Здесь и проявилась уже вся мудрость базилевса Василия — если наказать строже, совсем без никого можно остаться, кто ж видел на свете честных чиновников? Император точно знал — таких зверей в мире не водится. А как без чиновников управлять государством? Да никак.

Пусть уж лучше воруют. Но — не слишком зарываются.

Базилевс обвел взором зал Триконха — здесь ему нравилось. Торжественные, украшенные цветной мозаикой апсиды, строгие, уносящиеся ввысь колонны, богато отделанный золотом трон с механическими львами, умеющими бить хвостом и рычать, — все это символизировало то, к чему Василий так давно стремился, — ничем не ограниченную власть. Однако достичь власти — полдела, надо еще суметь ее удержать, и базилевс, как никто другой, хорошо знал это. Еще бы не знать, с такой-то биографией…

Внутри страны сейчас более-менее спокойно — стратиоты умиротворены, начальники областей — фем — верны, даже опальный патриарх Фотий — бывший патриарх — не мутит воду. Пожалуй, не стоит посылать к нему убийц, может, еще и пригодится. В общем, внутри страны никаких серьезных потрясений не предвиделось, и базилевс с полным на то основанием мог считать себя вполне успешным правителем, пользующимся любовью народа. Хоть и не безупречен морально, зато управляет так, как нужно. А вот Тефрика… Вообще, павликиане… Поганые еретики, из тех, что хуже язычников и во сто крат хуже Римского Папы Адриана. Да, над империей нависла грозная опасность. Павликиане — «апостольские ученики» — сильны, тем паче спелись с поклонниками Магомета — о том доносили лазутчики. Да и их вождь, Хрисохир, оказался способным полководцем. Никея, Никомидия, Анкира, Эфес… Цветущие города в самом центре страны сожжены и разграблены еретиками. Прошлогодний поход против них закончился неудачей. Впрочем, неудача — это еще мягко сказано. Сам Василий едва не погиб, и если б не храбрость охранника Авастакта… Да-а… Поганый еретик Хрисохир должен погибнуть! Погибнуть во что бы то ни стало! Если будет разбит зять, Христофор, доместик схол Востока, войско еретиков вплотную подступит к Константинополю. Этого нельзя допустить, никак нельзя. Где же Кесарион? Где его черти носят?

— Звал, повелитель? — Неслышно войдя в залу, евнух распростерся на полу перед троном.

— Ну? — сурово сдвинув брови, посмотрел на него император. — Нашел свою бабку?

— Осмелюсь доложить, она не бабка, государь, а колдунья.

— Ну, колдунью, — покладисто согласился Василий. — Где она?

— Гездемона ждет тебя, базилевс, — козлиным голоском проблеял евнух. — Я спрятал ее в покоях перистиля.

— Молодец. — Император поднялся с трона. — Надеюсь, она выполнит все, что я ей прикажу. А не выполнит, так ей же хуже! Веди, недостойный.

Кланяясь, Кесарион направился к выходу из залы. Длинная накидка скрывала его жирное тело, безбородое лицо выражало бесконечную преданность повелителю, вот только глаза были уж слишком хитрыми. Ну нет людей без недостатков.

Пламя факелов, освещавших залу, вдруг качнулось — выступила из-за колонны мрачная фигура охранника в панцире и кольчуге.

— Исчезни, — оглянувшись на императора, прошипел евнух, и стражник Послушно убрался обратно — ссориться с могущественным и хитрым Кесарионом было себе дороже. — Сюда, мой повелитель.

Вслед за евнухом базилевс проследовал в перистиль, вплотную примыкавший к тронному залу. С тихим шорохом сомкнулись за спиной плотные, затканные золотом шторы. В дальнем изгибе перистиля, построенном в виде изломанной греческой буквы «сигма» — в просторечии перистиль так и называли — Сигма, — располагались укромные уголки, в которые разрешалось заходить только базилевсу да еще особо приближенным людям типа евнуха Кесариона.

— Вот она, государь!

Евнух сделал рукой такой широкий жест, словно колдунья была его непосредственным порождением. Базилевс уселся на широкое ложе, с любопытством глядя на согнутую в глубоком поклоне фигуру в черной накидке-столе с широкими короткими рукавами, оставляющими на виду узкие рукава нижней туники. Впрочем, нет… Император присмотрелся — похоже, под столой у колдуньи больше ничего не было.

— Подойди ближе, женщина.

Колдунья выпрямилась и, сделав пару шагов, замерла посередине алькова, с неожиданным вызовом глядя в лицо базилевсу. Василий опешил и закашлялся: вместо безобразной старухи перед ним стояла довольно молодая женщина с красивым лицом, словно выточенным из коринфского мрамора. Высокий лоб, густо-черные завитые локоны, чуть выступающие вперед скулы, коралловые губы, а глаза цвета теплого янтаря… дерзкие, зовущие, вытянутые к вискам.

— Ты очень красивый мужчина, базилевс, — неожиданно громко сказала колдунья.

Василий усмехнулся — он и сам это знал.

— Я позвал тебя, чтобы…

— Знаю, — невежливо перебила ведьма. — Ты хочешь голову врага. Ты ее получишь.

Император вздрогнул, ноздри его хищно расширились.

— Ты? — Он грозно взглянул на евнуха.

— Нет, государь, — рассмеялась вдруг Гездемона. — Твой слуга здесь ни при чем. Давай перейдем к делу.

— Хорошие слова. — Василий милостиво кивнул, жестом выпроваживая Кесариона. — Если ты поможешь мне, будешь щедро вознаграждена.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Гездемона и улыбкой напомнила вдруг императору давнюю его подругу Даниэлиду. Та была такой же — опасной, напряженной, словно тетива лука… и такой притягательной!

Колдунья словно прочитала мысли императора. А может, и в самом деле прочитала, чем черт не шутит. Базилевс принял горделиво-усталую позу. О чем речь-то идет? Всего лишь о голове врага, Хрисохира.

— Да, — кивнула Гездемона. — Сначала давай о деле.

Император вскинул брови. Сначала? Однако…

— Мне понадобятся для колдовства кое-какие вещи.

— Ты получишь все.

— Речь идет о… — Колдунья замялась. — О не совсем обычных вещах.

— Не тяни, женщина! — нахмурился базилёвс.

— Хорошо. — Ведьма зачем-то оглянулась и перечислила, понизив голос: — Мне нужны сушеные кишки крокодила, рог белого носорога, кал бегемота и семь свежих сердец некрещеных младенцев.

Император даже не вздрогнул и, похоже, ничуть не удивился. Подняв руку, потянул за шелковый шнур. Где-то в отдалении прозвучал серебряный звон колокольчика, и в алькове бесплотной тенью возник евнух Кесарион.

— Повтори ему, ведьма.

Гездемона перечислила. Внимательно выслушав ее, скопец кивнул и вопросительно взглянул на императора.

— К какому времени нужно все перечисленное?

— К сегодняшней ночи, — ухмыльнулся базилевс. — Ты сама-то успеешь приготовиться?

— Успею. — Гездемона кивнула. — Лишь бы не подвел скопец.

— Не подведет, — успокоил Василий. — Колдовать будешь здесь, в одном из дворцовых покоев. В Большом дворце найдется укромное место. Нужны ли тебе помощники?

— Нет, я одна.

— Тем лучше… Ну, чего же ты ждешь, скопец? Кесарион поклонился и выскользнул из покоев Сигмы так же бесшумно, как и пришел. За ним через некоторое время вышел и базилевс, оставив колдунью дожидаться ночи в перистиле.

Выйдя из дворца, Кесарион миновал ипподром, затем форум Константина, украшенный беломраморными статуями и портиками, и повернул налево, к гавани Золотой Рог, где любил ошиваться в вечернее время всякий шебутной народец. Ни рог белого носорога, ни кишки крокодила не вызвали у евнуха особых проблем, как, впрочем, и сердца некрещеных младенцев — мало ли в городе беременных шлюх, мечтающих избавиться от ребенка? — а вот что касается кала бегемота — тут следовало подумать, что скопец и делал, огибая площадь Феодосия по прилегающей широкой дугой улице. Да, это задача, где разыскать этот самый кал? Был, правда, один бегемот в императорском зверинце, так тот давно сдох от старости еще при прежнем базилевсе, Михаиле. Может, заменить сей труднодоставаемый предмет конским каштаном или навозной лепешкой? Интересно, сама-то колдунья знает, как он выглядит, этот бегемотий кал? Пропустив пронесшихся мимо всадников — хорошо, не ограбили, впрочем, попробовали бы! — Кесарион, прибавив шагу, вышел к воротам.

Ночь выдалась лунная, светлая. На черном бархате неба посверкивали звезды, отражаясь в темной воде Босфора. Стройные кипарисы, аккуратными рядами росшие по периметру стен, окружали императорский сад, куда выходили портики дворцов: Триконха, Мистериона, Магнавры. За садом, на заднем дворе, были еще помещения — для особо приближенных к базилевсу людей. Скрытые густым кустарником, помещения эти — скромные, богато отделанные лишь изнутри — не бросались в глаза, и немногие посетители дворца знали о том, что они были. В одно из таких небольших, отдельно стоящих зданий и поспешал, еле дождавшись ночи, император Василий. Великий искус одолевал душу Македонца, и без того погрязшую в невежестве и мраке. Покончить со своим могущественным врагом с помощью колдовства… да хоть с помощью самого дьявола! Раз даже любимый зять Христофор не может справиться с еретиками. Пусть колдовством, пусть… Лишь бы колдунья не подвела. Лишь бы…

В кустах возникла жирная фигура скопца.

— Мы ждем тебя, величайший!

Базилевс хохотнул:

— Считай — дождались.

Отстранив евнуха, он нетерпеливо переступил порог покоев и замер. Небольшая, почти полностью погруженная во тьму комната была освещена лишь тусклым светильником, бросавшим на стены и потолок желто-зеленые отблески. Сразу же перед входом на жаровне кипело в котле какое-то омерзительно пахнущее варево, за ним, на плоской сковороде, лежало несколько кровавых комочков.

«Сердца, — подходя ближе, догадался Василий. — Однако где же колдунья?»

Гездемона возникла внезапно, непонятно откуда, словно проявилась вдруг в темноте. Скорее всего, просто скинула черную, скрывающую тело, накидку и, обнаженная, подошла к котелку. Соски ее и плоский живот были щедро измазаны кровью. Нагнувшись, ведьма ничтоже сумняшеся зачерпнула рукой кипящее варево и, отпив, побрызгала на три стороны. Потом схватила лежавший в углу бубен, выгнулась и забилась в судорогах, стуча в бубен все быстрее и быстрее.

— О, Кром! — завывая, повторяла она. — О, Кром! О, Кром Кройх…

Император отпрянул, ужаснувшись, — что за демонов здесь вызывает ведьма? Потом успокоился — пусть, если это поможет убить врага. Пусть…

— О, Кром, — крутясь на левой ноге, завывала Гездемона. — О, могучий повелитель. О, богиня Дану, о, Дагд, о, Морриган…

Все быстрее крутилась ведьма, смоченные какой-то маслянистой жидкостью волосы ее растрепались, на губах выступила желтая пена.

— О, Кром! О, Кром Кройх!

Базилевс прикрыл глаза рукой. Звуки бубна внезапно стихли. Колдунья, повалившись на левый бок, протянула руку к сердцам. Взяла одно, надкусила и, встав, выплюнула откушенный кусок в варево. То же проделала и с остальными сердцами, а потом вдруг опустилась на колени, подползла к императору и бесстыдно выгнулась.

— Возьми меня, мой господин!

Базилевс почувствовал нахлынувшее на него любовное томление. Все-таки она была очень красива, эта молодая ведьма. Точеное лицо, стройное упругое тело, твердые соски, испачканные кровью. В этом было что-то пикантное…

Император зарычал и, сбросив одежду, навалился на Гездемону, обхватил руками, чувствуя вместо шелковистого тепла кожи мраморный замогильный холод…

— О, Кром Кройх!

Сколько себя помнил, Пулад всегда хотел жить богато и славно. Нет, под славой он разумел вовсе не военные походы, а исключительно роскошь, пиры и многочисленных любовниц, которых был долго лишен, попав в плен к еретикам. Близко сойдясь с Хрисохиром, хитрый ромей, казалось бы, мог вздохнуть свободнее, да не тут-то было. Ну где там показному аскетизму Тефрики до утонченного разврата столицы мира! Слава Богу — нет, Сатане! — Хрисохир в последнее время стал проявлять несвойственный ему прежде пыл, возжаждав развлечений самого нехорошего плана. Ну, это он такой сейчас, а как поведет себя, став императором? Да и станет ли? Вряд ли еретики смогут победить империю, Пулад знал это лучше многих других — ведь он был ромеем, воевавшим в императорском войске, и он же стал приближенным еретика Хрисохира. Он имел возможность сравнивать, и сравнение это, по большому-то счету, было вовсе не в пользу апостольских братьев. Разве что гонору у них было больше, ну, это после побед, ясно. Да, еретики разграбили Никею, Никомидию, Эфес, но в действие против них вступили только лишь восточные силы империи под командованием зятя базилевса Христофора, а ведь были еще западные, были союзники, были легионы не знающих смерти катафрактов — закованных в сталь имперских всадников. И был огненосный флот! Флот империи, пожалуй, не знал себе равных. И самое главное — ромеи были богаты, очень богаты, просто бесстыдно богаты, хозяйство было на подъеме, тут соотношение совсем не в пользу еретиков. А кто сильнее деньгами — тот сильнее всегда! А что еретики захватили Никею… Так одно дело — тактический успех, и совсем другое — стратегия, уж в этом-то Пулад разбирался.

Что такое?

Услышав приближающиеся шаги, ромей выглянул из шатра. Хрисохир? Нет, вождь спит в центре лагеря, а он, Пулад, должен присматривать за часовыми, чтоб не заснули, собаки…

— Господин, — тихо окликнул подошедший — ромей узнал Истому.

— Чего тебе? Кто-то пробрался к обозу с тайным умыслом?

— Нет, скорей, не к обозу. Там купец из Смирны, говорит, что тебя хорошо знает.

— Меня?

— Наверное, надеется выгодно сбыть свой товар.

— Еще бы! — Пулад усмехнулся, накинул на плечи длинную шерстяную мантию. — Пошли посмотрим, что там у вас за купец.

Они прошли на окраину лагеря. У возов горел небольшой костерок, около которого сидели двое — варяг Лейв и незнакомец в плаще с накинутым на голову капюшоном. Пулад подошел ближе.

— Ты, что ли, купец?

Ничего не ответив, сидевший у костра человек поднялся, откинул с головы капюшон. Красивое лицо ромея вдруг исказилось страхом.

— Никомед!

— Вижу, узнал. — Никомед улыбнулся в бороду.

— Если ты пришел меня убить, я подниму тревогу, — оглядываясь, быстро предупредил Пулад.

— Не успеешь! — осклабился Никомед, и Пулад почувствовал, как кто-то схватил его за руки. Обернулся — ну да, это они — Истома с варягом. Иуды!

— Прости, но так просто не сбегают с каторги, — усмехнулся Истома.

— Особенно с Киренаики, — подтвердил Никомед. — Я, как-никак, моряк, не забыл?

— Помню. — Пулад потерянно кивнул. — Интересно, что ты делаешь на суше?

— Пришел за тобой… Нет, не за тем, чтоб убить, это могли сделать и мои слуги. Мы с тобой прогуляемся немного… Хочу, чтобы ты посмотрел кое-что.

Подумав, предатель не стал отказываться — слишком уж настойчиво было сделано предложение. Закутался поплотнее в плащ, сел в седло подведенного Истомой коня и доверил свою судьбу когтистым дланям дьявола. Миновав дальние посты — а стражи-то, выходит, подкуплены! — все четверо — Никомед, Пулад со связанными за спиной руками и Истома с Лейвом — обогнули по узкой тропе высокие скалы и спустились в предгорья. Впереди, за целой стеной кустарника, не так уж и далеко, горели дрожащие оранжевые огни — то жгли на стенах костры защитники Вафириака.

— Не туда смотришь, Пулад. — Никомед оглянулся. — Во-он, ближе.

Предатель присмотрелся и почувствовал, как заныло сердце: то, что он принял за плотную стену кустарника, оказалось войском. Пулад узнал гордость императорской армии — катафрактов, за ними блестели щиты тяжелой стратиотской пехоты, еще дальше — союзники — болгары или мадьяры в остроконечных шапках. Боже, как же их много!

— Кажется, на этот раз ваш хваленый Хрисохир попал в ловушку! Задумайся о своей судьбе, Пулад.

— Уже задумался, — отрывисто буркнул предатель. — Чего ты хочешь?

— Голову!

— Голову?

— Голову Хрисохира. Не я хочу — базилевс.

— Что ж. — Пулад кивнул. Предавший раз, предаст и другой, и третий. Посмотрел на Истому с Лейвом: — Эти помогут мне?

— Всенепременно!

Над черными скалами медленно поднимался красный рассветный круг солнца.

— Ромеи! — Оказавшись в лагере, Пулад первым делом бросился к шатру Хрисохира.

— Что? — Вождь апостольских братьев, едва успев натянуть кольчугу, вскочил на коня. — Трубите сбор и выход!

Завыли рожки, загрохотали литавры, войско еретиков выстраивалось для похода.

— За мной! — обернувшись, махнул рукой Хрисохир, он вовсе не был трусом.

Войско павликиан спустилось в предгорья, на ходу перестраиваясь для атаки. Вот они — белые стены Вифириака! А жители его — тупые ослы! Они что, забыли, что стало с Никомидией, Нике-ей, Эфесом?

Снова загрохотали литавры. Хрисохир привстал в седле и сквозь зубы бросил лишь одно слово:

— Вперед!

Сотники передали приказ командира. Войско пришло в движение. Первой двинулась конница — любо-дорого было смотреть, как окружают город сотни уверенных в себе воинов на быстрых конях. Над головами развевались разноцветные бунчуки. Качались, блестя на солнце наконечниками, копья. Предчувствуя бой, грызли удила кони. Рассыпавшись мелкой рысью, конница рвалась в битву. За ней, проваливаясь в песок, едва поспевала — а в большинстве случаев и вовсе не поспевала — немногочисленная пехота. Во-он впереди выскочил из-за стен конный отряд. Безумцы! Что смогут сделать они против куда как превосходящей их числом конницы братьев? Вот уже скрестились сабли, лязгнула сталь, сталкиваясь, вскинулись на дыбы кони.

— А-а-а!!! — Хрисохир с радостным криком ворвался в гущу врагов, напополам разрубив сунувшегося под меч воина, оглянулся — апостольцы уверенно наступали. Повсюду слышались крики, стоны раненых, злой хрип лошадей. Вождь еретиков ударом копья выбил из седла наскочившего на него воина, повернулся к другому… Что это? Показалось? Нет… Тренированный глаз его вдруг увидел, как из-за скал появляются блестящие точки. Точки быстро приближались, уже не осталось сомнений — то двигалась броненосная конница катафрактов. А за ней, чеканя стальной шаг, шла тяжелая стратиотская пехота.

— Назад! — предчувствуя неладное изо всех сил закричал Хрисохир. Но было уже поздно. Уже, как нож в масло, вторглись в гущу боя конные тяжеловооруженные катафрактарии, сминая все на своем пути, шла по трупам убитых и раненых броненосная пехота.

— Слава базилевсу! Слава!

— Чего ж ты ждешь, Хрисохир? — вдруг послышался голос. — Спасайся! Еще не все потеряно — стены Тефрики крепки, а защитники отважны.

— И в самом деле. — Хрисохир усмехнулся и, развернув коня, поскакал в горы. За ним едва поспевали верный слуга Диаконица и прочие слуги.

Вот и горы. Спасительные горы. Вон, скорей в то ущелье. А там — горными тропками вверх, и все — свобода. Ищи — не поймаешь.

Вдруг мимо просвистела стрела. Хрисохир оглянулся и не поверил своим глазам.

— Пулад? Зачем ты стреляешь в меня? Что я тебе сделал плохого?

Ромей нехорошо усмехнулся.

— За благодеяния твои воздам тебе сегодня!

Хрисохир поворотил коня, задумав сразиться с предателем, но предатель оказался ловчее и живо всадил копье в бок предводителю братьев. Потеряв от боли сознание, тот свалился с коня. Верный слуга Диаконица, подбежав, положил голову на колени своего обожаемого хозяина и зарыдал. Пулад спешился, подошел ближе. Варяг Лейв опередил его — оттолкнул слугу и, взмахнув мечом, отрубил голову лежащему без чувств Хрисохиру.

Во дворце Петрии базилевс нежился в обществе дочерей. Поднявшись на стену, долго смотрел на море — ласковое, палево-голубое, теплое. Вокруг густо росли оливы и кипарисы, а специально посаженные в прошлом году розовые кусты источали такой аромат, что казалось — так пахнет в раю. Император потянулся к розе, сорвал, больно уколов палец, нахмурился, вспомнив о главной занозе — еретике Хрисохире. Колдунья ведь обещала… Придется, видимо, ее умертвить, чтоб неповадно было обманывать. Жаль, конечно, но…

— Вестник к тебе, божественный! — повалился на колени вбежавший слуга.

— Вестник? Откуда?

— От Христофора, доместика схол.

— От Христофора? Зови!

Благоговея от встречи, вошел Пулад, поклонился, поставив у ног мешок.

— Что у тебя в мешке, вестник? — холодя от предчувствий, спросил император.

Пулад молча развязал мешок, и базилевс, отпрянув, захохотал.

— Блюдо сюда! — крикнул он грозно. — Золотое блюдо!

Слуги поспешно внесли блюдо, которое и увенчала отрубленная голова еретика Хрисохира, самого страшного врага империи ромеев.

— Лук мне и стрелы! — снова потребовал базилевс. Прицелился и тремя стрелами поразил ненавистную голову.

Пулад и слуги громко выразили свое восхищение. Император не смотрел на них; снова поднялся на стену.

— А ты неплохо стреляешь, Василий!

— Кто здесь?! — император вздрогнул.

— Я. — Голос был насмешлив и звучал будто изнутри. А вокруг не было ни единой души. Базилевс облизал вдруг пересохшие губы.

— Кто ты?

— Не бойся. Я твоя тень…

Глава 3. РОМЕЙСКИЙ КУПЕЦ. Лето 873 г. Киев

Кто же тут судить будет? Критически мыслящие и нравственно развитые личности?

В. И. Ленин «Экономическое содержание народничества»

Черные тучи собрались к вечеру над городом, зависли над Подолом и пристанью, над Копыревым концом, над мощными стенами Детинца, сложенными на крутом валу из крепких бревен. Темно стало кругом, купцы и покупатели, поглядывая на тучи, поспешно разбегались с торга, а те, кому некуда было бежать, — всякая мелкая теребень, — прятались под возы, выглядывали, опасливо смотрели на небо — ну, когда ж хлынет? Сверкнула молния, ударила в старый дуб на Щековице, дерево вмиг вспыхнуло, заполыхало, к ужасу завсегдатаев корчмы Мечислава-людина.

Раскаты грома пронеслись от Щековицы через Подол к Детинцу, снова полыхнула молния, на этот раз над Подолом, казалось, поразила там самое высокое здание — храм распятого бога. Хельги пригляделся — ан нет, пронесло. Как стояла церковь, так и стоит, изящная, легкая, с крытым золотыми пластинками сводом. Не раз и не два уже склоняли киевского князя принять христианскую веру. И ромеи, и свои — были уже христиане и среди богатых, торгующих с дальними странами купцов — гостей заморских, и среди знатных бояр — старцев градских, и даже в лесах, средь некоторых племенных старейшин — нарочитой чади. Наверное, стоит все же креститься…

Хельги, а по-иному — киевский князь Олег Вещий, стоял на высоком крыльце, опираясь на резные перила, смотрел на покрытое грозовыми тучами небо, гадал — хлынет ли дождь. Пока было сухо, а оттого и страшно, сухая гроза, она завсегда страшнее — вспыхнет что-нибудь, не потушишь. Может быть, тучи наслали боги? Проведали громовержец Перун и метатель молний Тор княжьи мысли о смене веры, рассердились, вот-вот весь— Киев спалят, ишь уже как пылает Щековица. Видит ли то молодой тиун Ярил Зевота? Если видит, сейчас пошлет гридей — тушить. Да видит, конечно, на то он и тиун. Страшна сухая гроза, не так сама по себе, как пожарами, хорошо пока на Щековице только горело, не перекинется огонь через Глубочицу-речку, не пожрет Подол злое желтое пламя. Страшен пожар, лют, хуже, чем хазары да печенеги, от тех после набега хоть что-то остается, пожар же не пощадит ничего…

Ну же! Князь глянул на небо, попросил богов послать влагу. Снова громыхнуло, а дождя так и не было, вспыхнуло уже. где-то на Копыревом конце — не в Ярилину корчму ударило? Да что же это делается-то? Может, он, князь, не тех богов просит? И в самом-то деле, к чему умолять Перуна и Тора? И тот и другой охочи до грома и молний, уж не расстанутся с любимой игрушкой. А вот есть еще и водяной бог, Велес-Ящер, вот его бы и попросить.

Сиди, сиди, Ящер,

За ракитовым кустом,

Кушай, кушай, Ящер,

Орешки каленые.

Хельги вспомнил присловье, прочел про себя, улыбнулся — больно уж похоже на детскую песенку. И тут вдруг снова громыхнуло — над самым крыльцом, так, что по всему Детинцу залаяли попрятавшиеся в будки псы. И хлынуло! Разверзлись небеса, и полилося сплошным бурным потоком. Тут же образовались на площадях и дворах лужи, потекли по улицам ручейки, сбиваясь в мощный поток, стремительно мчащийся по ручьям и оврагам в Днепр. А гром все гремел, полыхали молнии, только теперь уж было не страшно — с таким ливнем не разгореться пожару. Даже на Щековице поугасло бурное пламя, понеслось черным дымом, да и тот быстро прибило дождем. Ну, слава богам.

Хельги еще постоял на крыльце, посмотрел на ливень, высунув руку под дождь, пригладил растрепавшиеся волосы и, повернувшись, медленно пошел наверх, в светлицы. Статен был князь, силен и не по годам мудр. Впрочем — и по годам, Вещему князю минуло уже тридцать три — возраст вполне зрелого мужа. Столько же было и верной супружнице, Сельме, женщине умной и властной. Могла ли подумать дочка простого северного крестьянина-бонда, что когда-нибудь станет киевской княгиней? А вот пришлось. И с этой нелегкой ношей Сельма вполне справлялась — уезжая в полюдье за данью, Хельги-Олег со спокойной душой оставлял на супругу правление, ну, не на одну, конечно, были и помощники — старцы градские да княжий тиун, хитрый и опытный Ярил Зевота. Народ любил Вещего князя — еще бы, при нем был установлен строгий порядок, спокойствие, законы, гарантом которых выступала могучая княжеская дружина, охранявшая границы молодого русского государства от хищных кочевников-печенегов и коварных хазар. Кроме границ, князь и дружина, опираясь на мудрые законы, защищали и каждого жителя — от знатного киевского боярина до самого распоследнего смерда или охотника, живущего в дальних ладожских лесах. Там, на севере, в Новгороде и Ладоге, остались верные друзья: Снорри — воеводою в Ладоге, Конхобар Ирландец — хитрый, пронырливый, жесткий, когда-то бывший одним из самых опасных врагов Хельги, — в Новгороде, городе, что сам себе на уме, непростом. Только Ирландец и мог там вести дела, помогая, по мере надобности, Снорри. И еще был в северной земле кое-кто. Вернее — не был, а была… или — были? Ладислава, ладожская златовласая красавица с васильковыми глазами, давняя любовь Хельги, сидела наместницей при воеводе Снорри, впрочем, неясно было — кто же на самом деле при ком. Опасался князь поставить ладожской правительницей женщину — не поняли бы люди, — потому и оставил этот пост за Снорри, великим воином, но никуда не годным правителем, откровенно тяготившимся делами государственной власти. Ну, для таких дел и была Ладислава. Правила жестко, твердой рукою, — попробуй только кто обидь купцов или подними мятеж в дальних селищах — через сеть верных людей правительница про то прознает быстро, не колеблясь, пошлет воинов, придавит злодеев без всякой жалости. В этом чем-то похожа была Ладислава на Сельму, княгиню, которая, конечно, давно уже была прекрасно осведомлена о сопернице… впрочем, нет, никто из женщин другую соперницей не считал, все было предельно ясно: Хельги — князь, и не какой-нибудь мелкий князишка, а великий государь, хакан русов, ему просто стыдно иметь одну жену, да и двух, откровенно говоря, маловато для престижа, лучше бы больше, плюс ко всему еще и наложницы. Хорошо понимала это Сельма — даже ее собственный отец, Торкель-бонд, простой деревенщина-крестьянин, и тот имел трех жен, не говоря уже о наложницах, так было принято. Ну а про князя и говорить нечего. Так считала Сельма, так считала и Ладислава, так в это время считали все. Христианская мораль, осуждающая многоженство, вовсе не была еще так распространена, вся Русь, вся Норвегия, Швеция, Дания — все были языческими. Плохо ли, хорошо ли — но так. А для сплочения огромного государства, кроме дружины, законов и дорог — летом реки, зимой — они же, но замерзшие, — имела значение и любовь князя к обеим женщинам. Куда бы он ни поехал, на север или на юг, — везде был дома. В Киеве его ждала Сельма, в Ладоге — Ладислава. Ирландец как-то посоветовал присмотреть еще жен из кривичей, радимичей, северян, вятичей, чтобы окончательно сплотить земли. Хельги тогда отшутился, а потом задумался — интересная мысль. Нет, насчет женщин, конечно, можно было и подождать, а вот построить хорошие дороги, чтобы не прерывалась связь меж частями страны осенью и весной, — вот это было бы дело, но, как предполагал Хельги, фактически неподъемное, и Ирландец в этом с ним соглашался. Ирландцу князь доверял — неоднократно уже убеждался в преданности за долгое время. К тому же был у них общий могучий враг — Черный друид Форгайл Коэл, когда-то возмечтавший о власти над миром. Продав душу черным кельтским богам, друид шел к этой власти, не считаясь ни с чем, даже пытался под именем князя Дирмунда подчинить себе Киев, но кровавый путь жреца был прекращен Хельги… и его вторым «я», Игорем Акимцевым, человеком из далекого мира, чьи мысли волею судьбы вошли в душу Хельги еще в ранней юности и, поскольку Игорь тогда был старше и опытнее, уберегли от многих ошибок. Друид был повержен в Ирландии, там, откуда пришел, у древнего жертвенника на священном холме Тара. Повержен не до конца — черная душа спустя некоторое время возродилась, правда, уже потеряв былое могущество, но вовсе не утратив коварства. И снова пришлось сражаться — и победить. Ибо только Хельги и Игорь были теми, кто может остановить друида, как сказала когда-то девушка-жрец — Магн дуль Бресал. С тех пор вот уже около пяти лет черный дух друида не давал о себе знать, и, поглощенный государственными делами Хельги, за мудрость и рассудительность прозванный Вещим, уже стал забывать об этом. Значит, зло и вправду окончательно побеждено и не стоит забивать голову всяческими непотребствами, чай, есть и поважнее дела. Одно из таких дел спроворили прошедшей осенью — выдали замуж старшую дочку за моравского князя. Теперь бы еще пристроить среднюю, а потом и младшенькую, Радогосту. Сыновей от Сельмы князь не имел, одни дочери — Сигрид, Сигне, Сайма, Радогоста, а вот от Ладиславы… Бегал уже по ладожскому дворцу маленький Игорь. Ингвар Хельгиссон, Игорь, сын Вещего Олега. Наследник.

Хельги улыбнулся, вспомнив о сыне. Смешной, а глаза — синие-синие. Не поймешь только, в отца или в мать.

Войдя в светлицу, князь застал жену за чтением пергаментных свитков — недавно присланных отчетов из далеких мерянских земель, от тамошнего князя Ксанфа.

— Что пишет князь? — Наклонившись, Хельги обнял жену. — Все ли в порядке в дальних лесах?

— В порядке. — Сельма оторвалась от свитков. — Пишет, переправу у них снесло паводком, хотят новую ставить.

— Так пусть ставят, кто им мешает?

— На то средства нужны, — мягко напомнила княгиня. — Ты бы чуть снизил с них дань осенью.

Хельги улыбнулся.

— Вот построят переправу — снижу. Что еще?

— Да больше ничего интересного. — Поднявшись с кресла, Сельма подошла к окну, все такая же стройная, белокожая, с глазами, как воды фьорда. Темные волосы ее, распущенные по плечам, на лбу были стянуты золотым обручем с рунической надписью-оберегом.

— Ишь, все льет, — покачала головой княгиня. А Хельги уже неслышно, совсем по-отрочески, подкрался сзади, обнял, поцеловал в шею. Сельма довольно потянулась, стрельнула глазом. Хельги быстро расстегнул фибулы на плечах супруги — неслышно упал к ногам тяжелый сарафан из толстой ромейской ткани. Князь расстегнул пуговицу сзади, на воротнике рубашки. Сельма, смеясь, заложила за голову руки. Полетела на лавку стянутая через голову рубаха, обнажая стройное белое тело — ничуть не потолстела Сельма, несмотря на все беременности. По-прежнему все так же красива… Эх! Больше ни о чем не думая, князь повалил супругу на широкую лавку…

А чуть позже в дверь осторожно постучали. Хорошо — супруги успели уже одеться, а ведь дверь-то так и не подумали закрыть на засовец. А вдруг бы заглянул кто? Впрочем, заглянул бы, так пусть бы завидовал. Поцеловав мужа на прощание, Сельма шмыгнула в соседнюю светлицу.

— Входи. — Усевшись на лавку, князь посмотрел на дверь.

Вошел тиун Ярил Зевота, высокий молодой человек двадцати четырех лет, с тщательно подстриженными в кружок волосами, в длинном варяжском плаще поверх кафтанца, с золотой серьгой в левом ухе.

— Что-то ты и не вымок. — Хельги внимательно взглянул на вошедшего. — Поди, днем еще пришел?

— Нет, князь, вечером, — покачал головой тиун. — Да ты взгляни в окно — дождь-то уже кончился.

И впрямь, Хельги и не заметил, как налетевший ветер разогнал тучи, расчистив дорогу для сверкающей чистой лазури, а затем и быстро обретающих темно-синий цвет сумерек.

Отойдя от окна, князь посмотрел на тиуна.

— Почто так поздно пожаловал?

— Так ты сам же велел докладывать обо всех странностях, княже!

— А что — есть таковые? — Хельги насторожился. — Опять волхвы куролесят? Ужо, дождутся, поприжму я им хвосты!

— Нет, князь, не волхвы. — Ярил помолчал. — Не знаю, как и сказать… В общем, так. Один ромейский купец — имя еще не знаю, ведаю только, что ромей, — скупает на торгу красивых девок.

Князь чуть было не расхохотался — эка невидаль, да вполне обычное дело, за тем ромеи и приезжают, за рабами да за лесом, медом с воском, мехами. Хотел было посмеяться, хотел… да удержался от смеха, сообразил — было б обычное дело, не докладывал бы о нем тиун, значит, узрел, учуял что-то такое…

— Ну, говори, говори, Яриле!

— Понимаешь, княже, встретился тут мне Харинтий Гусь, ты его знаешь, купчина изрядный, всем гостям гость, так вот, жаловался Харинтий на купчишек, что у него из-под носа «живой товар» увели.

— Это ж надо! — не выдержал князь. — Самому Харинтию дорожку перебежали? А не боятся, что ноги выдернет?

— Вот и я о том. — Тиун кивнул. — Чтобы увести товар из-под носа у такого человека, как Харинтий, нужны веские основания.

— Спешил, значит, неведомый пока нам ромей.

— И я так мыслю! Но вот куда спешил? Вроде караван в греки еще не скоро отчалит, не время, одному на пороги соваться — товар и ладьи погубить, не пороги, так разбойные люди достанут…

— К чему тогда спешка?

— Вот и я думаю… Странный случай, потому и докладываю. Хотя, конечно, может, и ничего, мало ли у кого какие надобности возникают — торговое дело не простое…

— Может быть, и так, — кивнул князь. — На всякий случай ты его установи да вели присмотреть своим людишкам. Мало ли…

— Так и сделаю, князь. И сам думал… да вот сомневался пока, стоит ли?

— Как Мечислав-людин? — Хельги вспомнил о проблемной корчме, в которой, случалось, и убьют, и ограбят, и в кости сыграют бесчестно — обчистят залетного гостя, как липку. Бывало и похуже, да что там говорить, сам Ярил в свое время озорничал в Мечиславовой шайке.

— Затихарился Мечислав, — усмехнулся тиун. — Сидит — тише воды, ниже травы. Ну, людишки его пошаливают, конечно, не без этого, но так, по мелочи. В колпачки, в кости, да по закоулкам худым промышляют. Ничего необычного.

— Ну, ты все равно наблюдай, людишек ведь в корчме хватает?

— Хватает. — Ярил хохотнул, похвастал: — Каждый второй служка доносит, не считая каждого первого.

За окном, забранным тонкой слюдой, смеркалось. Князь хлопнул в ладоши — вбежавший слуга-челядин проворно зажег свечи в бронзовых высоких подсвечниках. Принесли хмельной квас, пироги, каши, заедки, красное ромейское вино. Хельги лично налил в серебряный бокал, протянул тиуну.

— Испей на дорожку.

— Благодарствую, княже.

Выпив, Ярил поклонился и, испросив разрешения, покинул покои. Слышно было, как прогрохотали копыта по вымощенному дубовыми плашками двору. Хельги снова подумал о странной покупке ромея. А может, не так уж и все странно? Может, высмотрел гость девок-холопок покрасивей да поработящей, да и прикупил с должной поспешностью, чтоб другим не досталось. Да, наверное, так оно и есть, зря напряг Ярила, пускай бы лучшее волхвами занимался. Так он ими и занимается, а не доложил сейчас — так, верно, нечего было докладывать. Значит, все спокойно среди волхвов. Вот уж поистине буйная братия! Ох, не зря они притихли, наверняка замышляют что-то. Завтра же приказать Ярилу — пусть бросает этого купчишку с девками и переключается на волхвов. Как говорил старый дружок христианин Никифор — в тихом омуте черти водятся. Скоро должен бы приехать Никифор за книгами, изрядно уже накопилось свитков для его новой обители под Ладогой. Приедет — обрадуется. А за волхвами, конечно, глаз да глаз нужен, бывали уже случаи…

Единым махом допив оставшееся в кубке вино, Хельги бросил в рот сушеную сливу и направился в опочивальню.

Константинопольский купец Георгий Навкратор напрасно ругал прислугу — не были они ни в чем виноваты, кто ж знал, что не убежала с ладьи проклятая крыса, хоть и не было уже ей поживы, покусала-таки недавно купленную красавицу деву, та теперь плакала-рыдала — больно девице было и страшно.

— Да вы ж, когда палубу настилали, неужто не заметили крысу? — ругался купец. Толст был купчина, дородист, голос имел громкий, как иерихонская труба, ругань его далеко разносилась по пристани, слышно было не только на ромейских судах, но и дальше — на варяжских, словенских, кривичских. Всем Бог наградил Георгия, и ростом, и статью, и голосом, только вот волос совсем не дал — давно повыпадали, да и были ли? Так и сиял купец блестящей лысиной, впрочем, зато борода была что надо — густая, черная, Георгий ее специально не подстригал — гордился. А лысина, что ж, — под шапкой ее не видно, а веселые константинопольские девки внимания на нее не обращают, что за дело до облика клиента — лишь бы. платил. А платил Георгий Навкратор щедро, золотишко водилось. Купец рано овдовел, детишек Бог не дал, вот и жил для себя, не особо утруждаясь церковной моралью, больно надо! Отписать какому-нибудь монастырю денег — монахи уж всяко его душу отмолят. Да из чистилища — прямо в рай под белы рученьки. А как же? Как говорится — все схвачено, за все заплачено. Так и жил Георгий — весело, а с конкурентами жесток был, вплоть до убийства. Бывало, и нанимал пиратов, чтоб отпугнуть соперников, а те уж с удовольствием жгли кораблишки, получая двойную оплату — и добыча им шла, и серебро Навкратора. Пожалуй, из тех, кто торговал по побережью от Смирны до Александрии, не было купца удачливее Георгия, уже пять его скаф — тяжелых палубных кораблей из тех, что называют «круглыми», — упрямо бороздили Средиземное море, с каждым рейсом принося хозяину недюжинную прибыль. Полученные деньги купец частью прятал, частью пускал в дело, а значительную часть тратил на кутежи и прочие непотребства. Не было такой гетеры в Константинополе, которая бы не знала Георгия Навкратора! А сколько продажных девок перебывало в его доме, расположенном близ амастридского форума?! Не пересчитать, как ни пытайся. И никто из гетер так и не запал в душу, хотя попадались и довольно интересные экземпляры, вроде нумидийки Фатии. Никто, кроме одной… Да и гетера ли то была? Скорее, колдунья. Купец познакомился с нею на ипподроме, когда возница в голубой тунике пришел первым, на полголовы опередив «зеленого». О, чудо, сам базилевс приветствовал победителя! Как оказалась рядом с Георгием эта женщина, закутанная в мантию из дорогой, затканной тонкой золотой нитью, ткани? Судя по виду — отнюдь не из простых. Купец сразу же сделал стойку — попадались в его коллекции любовницы и из благородных.

— Болеете за «голубых», госпожа?

— Конечно. А вы?

— Ну, разумеется. Так же, как и базилевс.

Слово за слово, завязалась беседа. Узнав, что Георгий — успешный торговец, имеющий свои корабли, женщина — звали ее Гездемона — оживилась и щебетала уже без умолку, причем чуши, в отличие от многих подобных ей дам, не несла, рассуждала вполне здраво. И о ценах на хлеб, и об обеднении стратиотов, и о произволе фемных стратигов. Послушать ее стоило. Георгий и сам не заметил, как получил приглашение посетить дом Гездемоны. Естественно, ближе к ночи.

— Мой супруг уедет по делам в Фессалоники, — не преминула сообщить женщина и многообещающе улыбнулась, назвав дом. Настоящая красавица — чистый высокий лоб, тщательно завитые, уложенные в замысловатую прическу волосы, пикантные, чуть выступающие скулы, карие, вытянутые к вискам глаза, смуглое тело — словно выточенное из мрамора. Она встретила гостя голой, купаясь в небольшом пруду, выложенном коринфским мрамором. В воде плавали лепестки роз. Георгий тут же разоблачился и прыгнул в бассейн, не обращая внимания на слугу-евнуха… О, как она была пленительна, поистине Афродита! Георгий без устали покрывал поцелуями стройное молодое тело. Изогнувшись кошкой, прелестница выскользнула из бассейна и пригласила любовника отведать яств. Стол был накрыт тут же, в атриуме, сквозь отверстие в крыше мигали звезды.

— Что это? — Георгий съел какое-то лакомство с необычным вкусом.

— Фаршированные сердца ягнят, — обворожительно улыбаясь, пояснила Гездемона. — Ешь, Георгий. На вот, запей вином…

А потом, уходя, купец увидел у двери выпотрошенные тела младенцев. Отпрянул в ужасе.

— Ты только что съел их сердца, — прошептал неслышно приблизившийся евнух, жирный, противный, с маслянистым лицом и маленькими злыми глазками. А потом все словно бы погасло в глазах купца. Появившаяся Гездемона прошептала какие-то заклинания, забила в бубен, и Георгий погрузился в тяжелый сон, в котором мелькали и голая Гездемона, и евнух, и даже — о, Боже! — сам базилевс-император Василий Македонец. Император наклонился над несчастным купцом, пристально глядя в глаза. Взгляд у базилевса был какой-то нехороший — пылающий, черный, страшный… Купец очнулся в собственном доме у амастридского форума и почти ничего не помнил, кроме коварной гетеры и евнуха… Только вот, как наступил май, забросил все свои дела и подался на двух кораблях через Эвксинский понт — Русское море — на север, в страну диких русов. Зачем, и сам не знал, да и почему-то не задавал себе такого вопроса. Действовал тупо, почти не рассуждая, словно была во всем этом какая-то тайная цель. Цель открывалась постепенно. Сначала нужно было добраться до Киева и купить семь красивых девушек, которых потом… Что с ними делать потом, Георгий Навкратор не знал, но нисколько не сомневался: придет время — узнает. Наконец все семь девушек были куплены — это именно для них настилали палубу на плоскодонных ладьях, морские скафы Георгия остались у порогов, под бдительным присмотром стражи.

Выругав слуг, купец прошелся по настилаемой палубе, проверил крепость. Вроде бы ничего, держат доски, прибиты надежно, правда, от волн не спасут, да ведь не для того и настелены, для другого — чтобы девок от нескромных чужих глаз спрятать.

— Стой, купец. — Георгий пошатнулся — никого на палубе не было, а голос слышался близко.

— Не верти головой, слушай… За то, что быстро купил дев, хвалю. Теперь сделаешь так…

И голос вдруг приказал совершить такой ужас, на который Георгий никогда бы не решился, а вот тут, поди ж ты, точно знал — указание выполнит. Выполнит, чего бы это ни стоило.

Во исполнение только что полученного плана велел приказчику нанять к вечеру лошадей с возами. Два маленьких или один, но большой, длинный.

Получив распоряжения, приказчик покинул судно и к вечеру вернулся, ведя под уздцы пару волов, запряженных в длинную тяжелую повозку на четырех высоких колесах.

— Всех рабынь раздеть, связать — и в повозку. Накрыть рогожей, чтоб не было видно. Сделаю подарок одному влиятельному человеку.

Приказчик поклонился. Выйдя на палубу, кивнул матросам. Сам с понимающей усмешкой наблюдал за погрузкой дев. Вот, значит, для чего они. А хозяин не дурак, видно, хочет побыстрее освоить новый рынок — никогда с русами не торговал, а вот, поди ж ты, уже отыскал нужного человека и подарок ему приготовил. Хороший, богатый подарок, за таких дев — молодых, стройных, одна к одной — в Константинополе бы дали немало. Везет же хозяину, умеет дела устраивать. Приказчик, заглянув на корму, в каморку купца, доложил:

— Все готово, мой господин.

Жарившее весь день напролет солнце наконец-то скрылось за городской стеною, лишь последние лучи светила окрашивали золотисто-оранжевым светом низкие кучерявые облака.

Волхв Войтигор — потасканного вида молодец, длинный, сутулый, вислоносый, с сальными, давно не мытыми волосами, с ожерельем из птичьих черепов на груди, — поискал в высокой траве посох. Пошарил руками сначала перед собой, потом дальше, в кустах. Нет, как и не было! Куда же делся? Ведь был же, ну, помнил же, как вот положил в травку. Неужто мальчишки сперли? Да нет, никого тут нет, место пустынное, за Щековицей, заброшенное капище с покосившимися от старости идолами, в которых и не признаешь уже, кого они изображали — то ли Перуна, то ли Даждьбога, то ли Мокошь с Родом. Да и пес с ними со всеми. Как же голова-то болит, аж раскалывается! Ну и мед у этого Мечислава, не мед — отрава. А клялся вчера, что стоялый! Какой же он стоялый, наверняка перевар, да еще с дурман-травою, для крепости. Вчера-то хорошо пить было… Какое вчера? Сегодня ведь начали… Да, сегодня, с утра, как встретились со старым знакомцем… как же его? А, не вспомнить. Серебришко у него было, немного, правда, да хватило, чтобы выпить за встречу. Куда потом делся приятель, Войтигор не помнил, да и не пытался вспомнить, больно надо. Все равно все его серебришко в Мечиславовой корчме оставили. Эх, похмелиться бы, голову поправить. Как хоть он сюда забрел-то? Мрачно вокруг, тихо, только вороны на деревьях каркают. А травища-то наросла — по пояс. Ну, вообще-то спокойное, безлюдное место, как раз такое, чтобы прийти, шатаясь, в самом непотребном виде да повалиться в траву спать — хорошо, мягко, не жарко. Однако где же посох? Ведь был, был… Красивый такой, резной, немалого стоит. Ха! Как же, был! Был, да сплыл. Там же, в корчме, его и пропили с этим, как его… ну, неважно. Смеркается уже, скоро и совсем стемнеет. Кто бы налил забесплатно бедному больному волхву? Мечислав-людин точно в долг не поверит. Ожерелье ему продать, что ли? Нет, не возьмет, выжига, было бы хоть серебряное. Ой, Род с Рожаницами, как тошно-то! Ну и перевар у Мечислава, чтоб он сдох с такого перевару. Ярил-тиун, вот кто нальет, родимец! Впрочем, нет, за так и он не нальет, только за интересные сведения, а их-то и нет. Можно, правда, придумать, да только вот что-то сейчас не думается. Ну, совсем не лезут в голову мысли, окромя одной — где б похмелиться? О! Каргана! Жива ведь еще, старая ведьма… Нет, и та не даст за так. Да и тащиться к ней — ноги стопчешь. Ох, голова-головушка, не кружись, а ты, сердечко, не бейся, не выскакивай из груди, а вы, дерева, не шатайтеся, а ты, идолище, не подмигивай, не то я вот счас тебя… Вот, погоди, только на ноги встану, ужо… Ой, кто ж знал, что овражек здесь? Нет. Вот сейчас выберусь, ужо… Нет, не выбраться. Ну и ничего, полежу здесь, отдохну на мягкой травке, а уж завтра… завтра видно будет. Придется, наверное, на поклон к Мечиславу идти… или в Любимкину корчму, к Ярилу. Нет, не нальет Любимка, не любит нас, волхвов, да и подружки ее — Радка да рыжая задавака Речка — тоже не любят. А мужики их? Радкин Вятша — у самого князя сотник… да нет, Радка хвастала, уже не сотник, поднимай выше. Да родной братец, Творимир, тоже в дружине служит. А Речкин Порубор больше уж не промышляет охотами, царьградскими книжицами торгует. А чего, грамотеев нынче развелось много, навар большой. Вот у Порубора-то и можно занять серебришка по старой памяти. Да, у Порубора… Сейчас-то никак — земля под ногами колышется, видно, прогневили богов людишки, — а вот утром, утром — сразу и на Копырев конец, к Порубору. Да, к Порубору… Эх, поправим головушку, ужо, где наша не пропадала! В предвкушении завтрашнего утра волхв попытался было запеть, да так и не смог, захрапел, склонив пьяную башку в густых пахучих травах.

Волы медленно шли по разбитой дороге, пустынной ввиду позднего часа — в Киеве, как и везде в те времена, ложились рано, с петухами, так же и вставали, работая весь световой день. Да и райончик-то был тот еще — Щековица, здесь в последнее время меньше, но все же, случалось, пошаливали, и не только Мечиславовы люди. Купец подстегнул волов и, не оглядываясь по сторонам, словно знал, что никто на него не нападет, свернул к старому капищу. Вокруг сгустились кусты и деревья, в черном небе светился узенький серп месяца, впрочем, ночь была светлой, звездной. Загнав воз подальше в кусты, Георгий откинул рогожу — все семь обнаженных девушек лежали перед ним, накрепко связанные, с заткнутыми кляпом ртами, и со страхом косили глазами на своего хозяина — чего это он их сюда привез? Нехорошо улыбаясь, купец подхватил с воза крайнюю девушку, с легкостью перекинул через плечо, понес. Девушка затрепыхалась, купец остановился, отвесил разошедшейся деве несколько смачных пощечин — та дернулась, по щекам потекли слезы. Ромей снова подхватил ее, кинул наземь, в траву, возле покосившихся столбов-идолов. Идолов было ровно семь, по числу девушек. Достав веревку, купец ловко привязал несчастную девушку к ближайшему столбу, подумав, завязал глаза узкой черной лентой — обо всем позаботился грек, все прихватил с собою. Вернувшись к возу, притащил следующую девушку, тоже привязал, завязав глаза, — к чему пугать жертвы раньше времени? Впрочем, девушки, красивые юные девственницы, и так уже были напуганы дальше некуда, слишком уж необычным было все, что сейчас с ними происходило. Привязав всех, ромей вытащил из повозки стальной прут, острый и длинный, подошел к ближайшей деве и одним ударом без замаха проткнул ей грудную клетку, так, что острие прута вошло прямо в сердце несчастной. Девушка судорожно дернулась, изогнулась… И навеки затихла, уронив голову на тугую высокую грудь.

— Первая, — удовлетворенно кивнул купец и подошел к следующей: — Вторая…

Трудился, как мясник, методично нанося удары, — девы гибли бесшумно и быстро. Георгий не издевался над ними, не пытал, не наносил увечья — просто убивал, как повар убивает кур, перед тем как зажарить.

— Седьмая… Ну, наконец-то.

Отбросив в сторону окровавленный прут, Георгий вытер покрывшийся испариной лоб и, упав на колени, воздел руки к небу:

— О, Кром Кройх! Прими же в себя непорочную кровь этих дев.

К какому богу воззвал сейчас Георгий — он не мог сказать, ибо не знал, а делал лишь то, что приказали, спокойно и неторопливо. Знал лишь одно: пока выполнено лишь два поручения — он прибыл в Киев и принес в жертву семерых девственниц. Теперь оставалась еще пара дел, одно попроще, другое потруднее. Впрочем, может, и наоборот.

Покончив с молитвой, купец завалился спать прямо в возу, на том самом месте, где не так давно находились принесенные в жертву девушки. Быстро уснул и спал крепко, без сновидений, почти до самого утра. И так же быстро проснулся — солнце еще не встало, но первые лучи его уже золотили проплывающие по небу редкие облака. Купец потянулся с чувством выполненного долга, вывел из кустов волов с возом и медленно поехал прочь.

Пьяный волхв Войтигор, наоборот, проспал долго, до восхода. Лишь когда солнце заглянуло в глаза, заворочался, забурчал, уселся в своем овражке, наткнувшись рукой на… Ха! Неужто посох нашелся? Значит, не пропили его вчера в корчме Мечислава-людина! Войтигор протянул руку… Нет, не похоже на посох. Какой-то железный прут, испачканный… кровью! Волхв принюхался, лизнул. Ну да, так и есть — кровь. И не куриная, не говяжья — человеческая, уж в этом-то Войтигор разбирался, как-никак волхв, не кто-нибудь. Интересно, кого это ухайдакали сегодняшней ночью? Видно, какого-нибудь подгулявшего купчишку ограбили да убили, а тело выкинули в речку Глубочицу, во-он она течет, совсем рядом. Со второй попытки выбравшись из оврага — башка хоть и перестала болеть, но тело было словно тряпичное, — волхв машинально взглянул на идолов и удивленно присвистнул — к каждому столбу была привязана мертвая дева. Не сказать, чтоб это произвело особое впечатление на Войтигора, видывал он дела и покруче, но что-то во всем этом было такое, что заставляло задуматься — а не поведать ли о случившемся тиуну Яриле? Уж за такую-то новость тиун должен отвалить серебришка изрядно — видно, опять кто-то начал приносить неведомым богам человеческие жертвы. Именно неведомым — Войтигор не поленился, осмотрел девок — все убиты аккуратным ударом в сердце, похоже, тем вот прутом, что валялся в овраге. Так не приносят в жертву Перуну или Мокоши, нет. Но так убивали когда-то при Черном князе Дирмунде. Обязательно надо сообщить об этом Яриле, уж как пить дать, тот отвалит за весть серебра со всей щедростью. Обрадованный такими мыслями, Войтигор-волхв от избытка чувств чмокнул в холодный лоб ближайшую мертвую деву и, поддернув балахон, быстро побежал к Подолу.

Утром же, едва приехав на пристань, купец Георгий Навкратор подозвал к себе приказчика, в сопровождении которого и отправился на торговую площадь, располагавшуюся на Подоле, возле могучих стен Детинца. Купец с приказчиком шли пешком, а позади них слуги вели под уздцы пару волов, впряженных в большую повозку. К чему такой расклад, ведал лишь сам купец, приказчики же да прочие слуги ничему не удивлялись, знали, хозяин — купчина тертый. Солнце уже светило вовсю, жарило, отражаясь в новеньких кольчугах, блестящих шлемах и червленых щитах оружейного ряда, плавилось в блескучих ромейских тканях, игривыми зайчиками прыгало в груде золотой посуды, привезенной на киевский торг сурожским купцом Евстафием Догоролом.

Георгий не смотрел ни на товары, ни на продавцов, наметанный глаз его шарил в толпе покупателей. Вот прямо перед ним, в животном ряду, азартно торговались крестьяне-смерды — покупали корову, приценивались, не раз и не два возмущались ценою, один раз даже чуть было не пришибли продавца. Плюнув наземь, ушли, правда, тут же вернулись и, как ни в чем ни бывало, продолжили торг до тех пор, пока не ударили по рукам. Чуть дальше продавали всякую животную мелочь — баранов, коз, кур с утками. Навкратор отвернулся — мелочь его не интересовала, вернее, не интересовали мелкие покупатели. Ага, а вот, похоже, наметился один, в длинном синем кафтане с узорчатыми деревянными пуговицами. Боярский тиун иль огнищанин. Что ищет? Нет, явно не живность. Жаль, жаль… А вот тот толстяк с сивой бородой, в богато обшитой бобровым мехом шапке? Тоже чей-нибудь управитель? Георгий кивнул приказчикам — те нырнули в толпу, узнать. Грек, почесывая бороду, принялся медленно прохаживаться вдоль рядов, делая вид, что поглощен созерцанием разного рода товаров. Довольно скоро подскочил приказчик.

— Сивобородый согласен взять и волов, и повозку, — тихо сообщил он. — Но только если мы снизим цену.

— Снижайте, но не торопитесь. Поторгуйтесь. Мне вас учить? — Купец презрительно сощурился. — Прежде хорошенько вызнайте — кто таков? Ежели не киевлянин — не продавайте.

— Не беспокойся, хозяин, вызнаем. — Поклонившись, приказчик шустро исчез в толпе, объявившись уже у волов с возом. Через некоторое время снова вернулся к купцу.

— Ну? — Георгий ожег слугу нетерпеливым взглядом.

— Поздей Кулак, из торговой сотни, — быстро охарактеризовал тот потенциального покупателя волов. — Так себе купчишка, из небогатых, но с гонором. В основном лошадями торгует, коровами. По мелочи, не стадами — штучно.

— Киевлянин?

— Ну да, живет здесь же, на Подоле, вблизи городских ворот. В молодости горяч был, любил подраться, потому и прозвали Кулаком.

— Готов купить?

— Да.

— Продавайте.

— Но хозяин, это ж не цена!

— Вздумал меня учить? — Георгий Навкратор грозно нахмурил брови. Приказчик вжал голову в плечи и, поклонившись, вернулся к своим сотоварищам, азартно торгующимся с сивобородым купцом. Что-то незаметно шепнул, и слуги, поторговавшись еще для вида, согласились с предложенной купчиной ценой. Тут же и скрепили куплю-продажу объятиями, бросив шапки оземь. Георгий видел, как довольный покупатель уселся в воз, щелкнул бичом и медленно покатил с площади.

— Ну, вот. — Ромей потер руки, словно провернул сейчас свою самую выгодную сделку. А ведь ничего похожего…

Вернувшись на постоялый двор, где снимал на время торговли каморку, Георгий наскоро перекусил киселем с пирогами и, поднявшись к себе, стал ждать слуг и приказчиков. Те не замедлили явиться, выполняя указание хозяина. Все те, которые продавали волов.

— Наймете лодку, — снова проинструктировал их Георгий, — спуститесь вниз по реке, останавливайтесь у каждого селения, выясните, по какой цене идут мед, воск, жито. Двух недель вам на все про все хватит, а ранее и не возвращайтесь.

— Ясно, хозяин! Хорошо бы серебра на лодку.

— Серебра? — Купец усмехнулся. — Так вы же только что продали моих волов, да еще с телегой. Думаю, этого вполне хватит, а?

Слуги молча поклонились и вышли. Проводив их глазами, Георгий позвал корчемного служку и попросил принести кусок пергамента и прибор для письма. Получив все запрошенное, принялся что-то азартно писать, после чего снова позвал служку.

— Отнесешь в канцелярию автократора, — протягивая запечатанный перстнем свиток, приказал он.

— Куда?! — изумился слуга — веснушчатый белобрысый отрок с хитрыми глазами пройдохи.

— На княжий двор, чучело! — снисходительно разъяснил купец. — Вот тебе монета. Да не пробуй на зуб — настоящая. Беги, отрок!

Поклонившись, парень сунул серебряху за щеку и молнией вылетел со двора.

— Вот и третье дело закончено, — довольно ухмыльнулся Георгий. В глазах его была пустота.

В пятницу утром Хельги — князь Олег Вещий в торжественном облачении — узкий бирюзовый кафтан, желтые сапоги, застегивающийся на правом плече шитый золотом алый княжеский плащ-корзно — уселся в резное кресло с высокой спинкой, установленное на особом помосте посреди просторного дворища, окруженного стенами Детинца. Рядом, в кресла поменьше, уселись писцы и тиуны, средь них и Ярил Зевота, тоже в парадном облачении — в кафтане и сапогах, но без плаща. Все выглядели донельзя торжественно и важно, словно просясь на картину «Прием иностранных журналистов депутатами Государственной думы второго созыва». Еще бы им так не выглядеть, дело-то предстояло важное, истинно государственное — осуществлять функцию правосудия. Были законы — «Правда», были судьи во главе с председателем — князем, были и жалобщики, потерпевшие, свидетели, обвиняемые — целый двор, горошине негде упасть.

— Ну, пожалуй, начнем. — Оглянувшись, Хельги кивнул глашатаю. Тот — дюжий молодец косая сажень, в ослепительно белой рубахе с жемчужным воротником — развернул список.

— Жалоба сермяжника Мухляби к варяжскому торговому гостю Ингвару из Скирингсалля.

— Интересно, — улыбнулся князь. — Что там за история меж сермяжником и варягом?

— Да тухлого яйца не стоит, княже, — тихо пояснил Ярил. — Оба — что варяг этот, что сермяжник — сутяги известные, не в первый раз уже судятся и, видимо, не в последний. В цене, вишь, не сошлись на штуку сукна да подрались. Сермяжника-то крепче побили, вот он и заяви: сукно, мол, ему продали гнилое да рваное. А варяжский гость утверждает, что сукно нормальное было, а сермяжник его потом сам специально порвал.

— Видоки есть ли?

— Как не быть! Каждый по пять человек выставил. Поди разберись попробуй. Придется на суд богов выставить…

— Пожалуй. — Хельги кивнул, с любопытством слушая, как двое до смешного похожих друг на друга мужичков — варяг и сермяжник, оба маленькие, рыжие, краснолицые — азартно поливают друг друга грязью. Правда, правила судопроизводства не нарушают, глаголят по очереди.

— Энтот ползучий гад, варяжья морда, продал мне худое сукно, а клялся всеми богами, что хорошее.

Варяг вдруг радостно встрепенулся:

— Пусть ответит за «ползучего гада» и «варяжью морду»!

Хельги согласно кивнул.

— Требование вполне справедливое. За оскорбления отвечать надо. Что там записано в «Правде»?

— По три ногаты за все, — зашелестел свитком Ярил. Подозвали глашатая.

— Три ногаты с сермяжника Мухляби в пользу варяжского гостя Ингваря за «ползучего гада», — громко объявил тот. — И еще три ногаты — за «варяжью морду».

Варяг довольно ощерился. Толпа одобрительно загудела — суд шел вполне справедливо. И в самом-то деле, если истцы с ответчиками друг друга безнаказанно оскорблять начнут так это не суд будет, а скоморошьи игрища.

Сермяжник замолк, поумерив пыл, а затем снова обвинил варяга в мошенничестве, только уже используя вполне обтекаемые обороты речи.

После выступили видоки-послухи с обеих сторон, что ситуацию ничуть не прояснило, а еще больше запутало, видно было, что послухи — подставные, нанятые, слишком уж путались в показаниях. Ну, видно-то видно, а поди докажи! Собственную интуицию не пришьешь к делу.

Дождавшись, когда высказались все, Хельги величаво простер руку. Собравшиеся благоговейно замолкли. Немного выждав для пущей важности, князь откашлялся и произнес:

— Поскольку вины уважаемых господ земными средствами доказать не удается, придется прибегнуть к более действенным методам — суду богов.

Все снова одобрительно шумнули — в общем-то все к тому и шло.

— А поскольку оба — и жалобщик, и обвиняемый — являются людьми слабосильными и вполне могут от суда богов помереть, пусть вместо них выберут кого-нибудь из послухов. По одному с каждой стороны, думается, так будет справедливо.

— Справедливо, княже! — послышалось из толпы. — Пусть будет суд богов.

Послухи с двух сторон — все как на подбор молодые нахальные парни, — до того смотревшие гоголем, сразу заметно сникли и запереглядывались, зашептались. Одно дело — выступать лжесвидетелем за хорошую плату, и совсем другое — ходить босиком по горящим углям или голой рукой вытаскивать брошенное в кипящий котелок кольцо. В этом и состоял суд богов — правому нечего бояться, заступятся боги!

Варяг с сермяжником тоже сошлись поближе. Хельги тому не препятствовал, искоса посматривая на фальшивых послухов. Кивнул Ярилу:

— Обязательно разберись с этими.

— Давно уже разбираюсь, княже, — шепотом отозвался тот. — Скользкий народ — спасу нет. Ничего, прищучим.

— Вот-вот, прищучь… Что там такое?

Истец с ответчиком, подбежав к княжескому помосту, разом пали на колени и заявили, что не имеют друг к другу никаких претензий.

— Чего ж вы суду голову морочили? — грозно прикрикнул князь.

— Не вели казнить, князюшко! — заканючили оба. — Разные бывают обстоятельства, вот и у нас…

— Я вам дам «обстоятельства». — Стараясь сдержать смех, Хельги повысил голос. — С обоих вира в пользу суда… ладно, пес с вами, — полувирие. Но чтоб уплатили оба честно, я сам лично проверю, и уж ежели что узрю худое…

— Уплатим, уплатим, княже!

Покончив с сутягами, рассмотрели дело о бежавших холопах, потом о не сумевшем вовремя выплатить долг закупе, а под конец дня перешли к кражам. Народу заметно поубавилось — жара. Над княжьим помостом хоть и имелся навес, однако и там было жарко, и вся «судейская коллегия» потела немилосердно.

— Так… — Обмахивая рукой истекающее потом лицо, Ярил огласил следующее дело — иск ромейского купца Георгия Навкратора к торговцу скотом Поздею Кулаку о краже пары волов с повозкой.

— «А иже кто крадет либо конь, либо волов, или клеть, да ежели один крал, то гривну и тринадесять резан платити ему», — на память прочитал князь. За воровство сумма набегала немаленькая, по стоимости равная десятку баранов. Хотя что это за сумма для того же ромея? Так, слезки. Чего ж судится? Волов жалко?

Князь обернулся к судьям.

— Выслушаем жалобщика. Все согласно кивнули.

Жалобщик, ромейский гость, осанистый чернобородый мужчина с каким-то пустым взором, подошел к помосту, поклонился и, медленно сняв с себя заплечный мешок, нагнулся… и, резко выхватив оттуда небольшой охотничий лук, с торжествующей усмешкой выпустил одну за другой три стрелы, поразившие князя в грудь. Страшно хохоча, ромей выпустил бы еще — да был схвачен стражей, вырвался — силен — и, выхватив из-за голенища сапога нож, с непонятной радостью вонзил его себе в сердце.

— Что ж вы, — посетовал на стражников Хельги, поднимаясь на ноги. Хоть и крепки были железные пластинки, ночью пришитые под кафтан Седьмой, а все ж и они не спасли от мощной ударной силы боевых стрел. Князя отбросило, словно тростинку дуновением шквала. А что было бы, не будь под кафтаном пластин?

— А ты был прав, Яриле. — Усевшись в кресло, Хельги невозмутимо улыбнулся. — Этот ромейский гость действительно странный. С чего бы ему вдруг захотелось меня убить ценою собственной жизни?

— Пока не ведаю, князь, — честно признался тиун и добавил уже чуть тише: — Думаю, он не последний…

Во дворе пришедший в себя народ радостно славил чудесно спасшегося князя.