Счетовод

Налоговая декларация для боевого мага

Проклятая чернильница опять перевернулась.

Я успел подхватить лист бумаги, но пара капель всё же упала на уже готовый расчёт, расползаясь фиолетовыми кляксами. Они были так похожими на внутренности тех тварей, которых мои гениальные кузены режут на тренировках…

— Дрянь, — процедил я сквозь зубы, промокая чернила рукавом.

Внезапно за окном кабинета грохнуло так, что стёкла жалобно звякнули, а с потолка посыпалась пыль. Ещё один фаербол. Уже третий за последние полчаса. Я покосился на часы — половина девятого утра. Боевые маги рода Канцлеров тренируются с похвальным усердием. Особенно когда это не их деньги летят к небесам в виде магического пламени.

Я развернул ведомость.

Статья первая. Расходные материалы для утренней тренировки боевой тройки в составе: фон Канцлер Рихтер, фон Канцлер Бертольд, фон Канцлер Людвиг. Присутствие мага-инструктора Варгуса обязательно. Примечание: наличие посторонних лиц не зафиксировано.

Я хмыкнул и вывел аккуратным почерком:

Фокусирующие кристаллы средней ёмкости (базовые) — 3 штуки. Разбиты. Списание.

Кристаллы повышенной ёмкости для отработки залпового огня — 2 штуки. Полная разрядка. Износ сто процентов. Списание.

Масло для магических клинков (очищенное, лавандовое) — флакон. Сожжён.

Пыльца огненного мха — 50 граммов. (Расход: создание фаерболов. Сверхнормативный перерасход на двести процентов согласно визуальным наблюдениям).

Аренда полигона — час. (Тариф утренний).

Я подвёл промежуточный итог и присвистнул. Цифра получалась неприличная. Рихтер сотоварищи спалили ресурсов на сумму, равную месячному жалованью трёх столичных стражников. И это — до завтрака.

За окном снова полыхнуло. Я поднял взгляд и сквозь мутное стекло увидел, как над полигоном взмывает вверх огненный смерч, рассыпается на сотни искр и медленно оседает на газон, где садовник Герман три недели выращивал розы для матушки-канцлерши.

Герман точно кого-нибудь убьёт... Если уже не убил.

Я вздохнул и вернулся к бумагам. В графе «Обоснование необходимости» я старательно вывел: «Поддержание боеготовности рода согласно уставу имперской гвардии». Эта формулировка позволяла списать почти любые расходы. Почти. Дядя-канцлер, если увидит эту цифру, схватится за сердце. А потом схватится уже за меня. Порядок был такой: сначала сердце, потом я, потом кошелёк рода.

Я как раз прикидывал, не размазать ли стоимость разбитых кристаллов на две недели, приплюсовав их к расходам на кухню, когда дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и жалобно затрещала.

На пороге стоял Рихтер.

Он был просто прекрасен в своём варварском великолепии. Потный, растрёпанный, в расстёгнутой рубахе, открывающей мощную грудь, покрытую синеватыми разводами магического ожога. Пахло от него озоном, горелой тканью и мужским потом. Левую руку он держал на весу — видимо, принял на щит слишком сильный удар.

— Эмиль! — Рявкнул он, даже не поздоровавшись. — Дай золота!

Я аккуратно положил перо и поднял на него глаза.

— Доброе утро, Рихтер.

— Какое утро?! — он шагнул в комнату, заполняя собой всё пространство. Рихтер был на голову выше меня и раза в два шире в плечах. Боевой маг, гордость рода, второй в очереди наследования после дяди. Если бы не его мозги, которые, судя по всему, атрофировались за ненадобностью, он был бы идеальным наследником. — Мне нужно золото, срочно! Варгус сказал, что кристаллы кончились, а у Людвига вообще щит рассыпался на второй минуте!

— Я знаю, — сказал я спокойно. — Я всё видел. Красиво рассыпался. Осколки, надеюсь, собрали? Они идут на переработку, по три медяка за килограмм.

Рихтер замер. Он смотрел на меня так, будто я заговорил на языке гномов. Его правый глаз истерично задёргался…

— Какие осколки?! Эмиль, нам нужны новые кристаллы! Прямо сейчас! Варгус сказал, что если мы не отработаем построение «стальной кулак» до обеда, он загонит нас в казарму на неделю!

— Варгус прав, — кивнул я. — Построение «стальной кулак» — основа прорывной тактики. Без него вы просто группа вооруженных магов, а не боевое звено.

— Вот! — Рихтер обрадовался, что я понял. — Поэтому давай золото, я сбегаю в лавку, возьму кристаллов у Шульца, он обещал лучшую цену.

Я вздохнул и повернул к нему ведомость.

— Рихтер, посмотри сюда. Видишь? Это — расходы на сегодня. Три кристалла. Два — в утиль. Масло. Пыльца. Я уже не говорю о том, что Герман сейчас точит нож, чтобы прирезать того, кто сжёг его розы.

Рихтер даже не взглянул на бумагу. Он вообще никогда не смотрел на бумаги. Бумаги были для него пустым местом, чем-то вроде туалетной принадлежности, но с немного другим назначением.

— Эмиль, не начинай, — сказал он устало, как говорят с капризным ребенком. — Просто дай денег. Это же не твои, это родовые. Дядя утвердит.

— Дядя утвердит? — я поднял бровь. — А ты знаешь, сколько дядя утвердил за последний месяц? Я тебе скажу. Тройной бюджет боевой подготовки. Тройной, Рихтер. Мы тратим больше, чем гарнизон пограничной крепости!

— Потому что мы круче гарнизона! — Осклабился мой кузен. — Мы Канцлеры! Наш род бился в первых рядах еще при Основателе!

— При Основателе, — я одобрительно кивнул, — у рода были медные рудники и три гильдии в цеховом подчинении. А сейчас что?

Рихтер нахмурился. Он явно не любил, когда ему напоминали о финансовых делах. Для него род был вечной величиной, скалой, которую не могут поколебать никакие мелочи… вроде денег.

— Сейчас то же самое, — отрезал он. — Рудники работают.

— Рудники работают на износ, — учтиво поправил я. — Концессия на концентрат принадлежит Демидовым. Мы же получаем лишь крохи. А тратим как в лучшие годы. И разницу, если ты не заметил, покрываем из резервного фонда.

— Из какого фонда? — Рихтер сморщил лоб, пытаясь переварить информацию.

— Неважно, — я махнул рукой. — Важно то, что сегодня я не дам тебе золота. Иди к дяде, пусть он подпишет бумагу на внеплановые траты.

Рихтер побагровел. Это было забавное зрелище — краска заливала его лицо от мощной шеи до самых корней светлых волос.

— Ты что, смеёшься надо мной?! — проревел он. — Пока я схожу к дяде, пока он там… Варгус нас убьёт! Эмиль, у нас тренировка! Ты понимаешь, что такое боевая подготовка? Или ты забыл, сидя в своей конторе над бумажками?

— Я не забыл, — сказал я тихо. — Просто я считаю, что боевая подготовка не должна стоить состояния малого королевства.

— Ах ты…

Рихтер шагнул к столу и опёрся на него кулаками. Стол жалобно скрипнул. Я машинально отметил, что ножки могут не выдержать — надо будет проверить крепления.

— Слушай сюда, счетовод, — процедил он, нависая надо мной. — Ты сидишь здесь, в тепле, перекладываешь бумажки, считаешь наши деньги, а мы кровь проливаем. Мы — щит и меч рода. А ты — кто? Ты — ошибка природы. Отец твой был слабаком, и ты такой же.

Я молчал… В груди что-то неприятно сжалось, но я не подал виду. Я давно научился не реагировать на такие слова.

— Твой батюшка, — продолжал Рихтер, входя в раж, — вместо того чтобы учиться магии, книги читал. И что в итоге? Умер от чахотки, как последний крестьянин. Даже проклятие снять не смог, потому что силы не хватило. А ты в него пошёл — такой же хилый, такой же никчёмный. Роду от тебя пользы — как от козла молока.

Я откинулся на спинку стула. Руки под столом сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но лицо осталось спокойным.

— Ты закончил? — спросил я ровно.

— Нет, — рыкнул он. — Ты будешь давать золото или нет?

— Нет.

Рихтер выпрямился. Он смотрел на меня с такой смесью презрения и ярости, что я почти физически ощущал этот взгляд — тяжелый, жгучий, как тот самый фаербол, которым он только что жёг розы Германа.

— Жалкий счетовод, — сказал он тихо, почти ласково. — Сиди здесь, считай. А вот когда придёт враг, когда нужно будет защищать род, ты спрячешься за наши спины. И будешь молиться, чтобы мы были достаточно сильны.

— Обязательно, — кивнул я. — Я буду молиться. А пока — иди, тренируйся. У тебя осталось два кристалла. Используй их с умом.

Рихтер сплюнул на пол. Прямо на паркет, который я вчера собственноручно натирал мастикой. Плевок был сочным, с пузырьками — видимо, после интенсивной магии во рту пересыхает, и слюна становится густой.

— Чтоб ты сдох со своими бумажками, — буркнул он и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала стопка старых отчётов.

Я сидел неподвижно ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом медленно выдохнул, разжал кулаки и посмотрел на ладони. Ногти оставили красные полумесяцы на коже.

Он прав, конечно. Если придёт враг, я спрячусь за их спины. Потому что моя магия — она не для боя. Моя магия — это бумаги, чернила, цифры, договоры. Я могу прочитать магическую вязь в документе так же легко, как Рихтер читает боевую обстановку на поле. Я вижу лазейки, слабые места, скрытые проклятия. Но выпустить фаербол? Защититься щитом? Нет. Этому меня не учили. Моё отец считал, что образование важнее.

Отец ошибался.

Я стёр плевок. Пришлось использовать специальное заклинание — слабенькое, бытовое, из арсенала уборщиц. Слюна Рихтера зашипела, свернулась в шарик и исчезла. Паркет остался чистым, но осадок на душе — нет.

Я сел за стол и попытался вернуться к отчету. Но цифры плыли перед глазами, строчки, буквы упрямо расползались, не желая задерживаться в сознании... Слова кузена засели в голове занозами.

«Отец твой был слабаком». Неправда. Отец был умным. Он знал пять языков, разбирался в алхимии, мог цитировать наизусть весь Магический Кодекс. И он любил меня. Правда, это не спасло его от проклятия, которое он подцепил в проклятых рудниках. Потому что он полез туда сам, чтобы проверить условия труда рабочих. Потому что ему было не всё равно.

Маги его не спасли. Сказали — поздно, сила ушла, печени досталось слишком сильно. Дядя тогда был в отъезде, а местные лекари просто развели руками.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлого не вернуть. Есть лишь настоящее. А в настоящем — пустеющая казна, кризис на рудниках и кузены, которые жгут деньги, считая это своим законным правом.

Я снова углубился в расчёты. Через час передо мной лежал готовый отчёт. Расходы были разнесены по статьям, обоснования — подкреплены ссылками на уставы, излишества — замаскированы под необходимость. Я даже приписал пару пунктов о закупке новых учебных пособий, чтобы растянуть списание кристаллов на месяц вперёд.

Дядя должен был утвердить. Должен был... Если, конечно, Рихтер не доберётся до него первым и не нажалуется, что я мешаю боевой подготовке рода.

В дверь постучали.

Не вломились, не распахнули, а именно постучали — коротко, сухо и официально. Не к добру это…

— Войдите, — сказал я, убирая отчёт в папку.

Дверь открылась. На пороге стоял дворецкий Карл. Лицо его, обычно бесстрастное, как у каменной горгульи, сейчас выражало лёгкое беспокойство.

— Господин Эмиль, — сказал он с поклоном. — Его сиятельство канцлер требует вас к себе. Немедленно.

Я устало вздохнул.

Рихтер всё-таки добежал до дяди.

— Спасибо, Карл. Иду.

Я встал, одёрнул сюртук, поправил манжеты. В зеркале на стене отразился худощавый молодой человек с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Счетовод. Тот, кого презирают боевые маги.

Что ж. Пойдем к дяде. Посмотрим, что скажет канцлер своему никчёмному племяннику-счетоводу.

Кабинет дяди находился в восточном крыле особняка. Я шёл по длинному коридору, украшенному портретами предков. Все они смотрели на меня с высоты своих золочёных рам — суровые мужчины и женщины в боевых доспехах, с магическими жезлами в руках. Род Канцлеров всегда славился своими воинами.

На фоне этих портретов я чувствовал себя особенно неуместно. Моё место было где-нибудь в углу, с пером и бумагой. Служитель, писец, но никак не воин.

Да… Писец как он есть…

Перед дверью кабинета я остановился, глубоко вздохнул и постучал.

— Войдите, — раздался низкий голос дяди.

Я вошёл.

Кабинет канцлера был огромен. Высокие потолки, тяжёлые шторы, массивная мебель из тёмного дерева. В камине потрескивал огонь, хотя утро и так было тёплым. Дядя любил, чтобы в комнате было жарко.

За столом сидел сам канцлер, герр фон Канцлер, глава рода. Это был мощный мужчина под шестьдесят, с седой гривой волос и тяжёлой челюстью. Он выглядел как старый лев — ещё опасный, но уже уставший от борьбы за прайд.

Рядом с ним стоял барон Варгус — начальник безопасности, сухой жилистый мужчина с лицом, изрезанным шрамами. Форма сидела на нём как влитая, на поясе висел боевой жезл, исписанный рунами.

В креслах у стены расположились старшие родственники — тётушка Кларисса, вечно всем недовольная, и кузен Отто, который командовал хозяйственной частью, но на деле только мешал.

Рихтера нигде не было видно. Странно.

— Эмиль, — кивнул дядя. — Садись.

Я опустился на стул напротив стола. Варгус окинул меня оценивающим взглядом, каким смотрят на потенциальную угрозу, и тут же потерял интерес.

— Мы собрались здесь, — начал дядя без предисловий, — чтобы обсудить состояние казны рода.

У меня внутри что-то ёкнуло. Значит, не Рихтер. Значит, что-то серьёзнее...

Кажется, начинается большое веселье.

Тётушка Кларисса всхлипнула и прижала платок к глазам. Кузен Отто заёрзал в кресле. Варгус остался неподвижен, как статуя.

— Ситуация, — продолжил дядя, — хуже некуда. Казна рода пуста.

Повисла тишина. Слышно было, как в камине потрёскивают дрова.

— Как пуста? — переспросил Отто. — Совсем?

— Совсем, — подтвердил дядя. — На счетах рода — три тысячи золотом. Этого хватит на месяц обычной жизни. Или на две недели войны.

Тётушка всхлипнула громче. Варгус чуть заметно поморщился.

— Но как же рудники? — Отто явно не мог поверить. — Рудники дают доход!

— Рудники дают ровно столько, чтобы не закрыться, — отрезал дядя. — Концентрат уходит Демидовым по старому договору. А вот расходы у нас только растут.

— Надо урезать расходы, — подал голос Варгус. — В первую очередь — на боевую подготовку. Траты неоправданно высоки.

— Что?! — тётушка даже плакать перестала. — Вы хотите ослабить защиту рода? В такое неспокойное время?!

— Я хочу, чтобы род не обанкротился до конца года, — холодно ответил Варгус. — Без денег защита не нужна — нас просто купят. Или задушат долгами.

— Но мальчики тренируются! — тётушка воздела руки к потолку. — Они защитят нас!

— Мальчики, — Варгус скосил взгляд на меня, — жгут ресурсы, как не в себя. Сегодня утром они уничтожили кристаллов на… — он запнулся, видимо, не зная точной цифры.

— На четыреста пятьдесят золотых, — сказал я тихо.

Все повернулись ко мне.

— Что? — Переспросил дядя.

Я встал, достал из-за пазухи свой отчёт и положил на стол перед канцлером.

— Четыреста пятьдесят золотых, ваша светлость. Три кристалла, масло, пыльца огненного мха. И это — только утренняя тренировка. Если считать за неделю, выходит около двух тысяч.

Дядя взял отчет, надел очки и углубился в чтение. Варгус подошёл ближе и заглянул через его плечо.

Тётушка смотрела на меня с неприкрытой неприязнью. Кажется, я только что подставил её любимого Рихтера...

Кажется, я только что испортил Рихтеру не только утро, но и ближайший месяц. Впрочем, он сам напросился.

— Это… — дядя поднял глаза, — это точные цифры?

— Абсолютно, ваша светлость. Я веду учёт всех расходов боевого крыла уже три месяца. Могу предоставить сводные ведомости за этот период.

— Три месяца? — Варгус прищурился. — Почему я не знал?

— Вы не спрашивали, — пожал я плечами. — А моя обязанность — вести учёт. Я его и веду. Если бы вы интересовались, я бы предоставил.

Дядя и Варгус переглянулись.

— И что ты предлагаешь? — спросил канцлер, снимая очки. — Урезать тренировки?

Я покачал головой.

— Тренировки — это не проблема, ваша светлость. Проблема — падение доходов с рудников.

— Но рудники… — начал Отто.

— Рудники работают, — перебил я его. — Но концессия на маго-рудный концентрат принадлежит Демидовым. Мы получаем фиксированную плату, которая не менялась вот уже двадцать лет. За это время цены на всё выросли втрое. И наши расходы — соответственно.

В кабинете повисла тишина.

Я видел, как до них доходит эта простая мысль. Как они, всю жизнь считавшие, что деньги — это то, что просто есть, вдруг понимают, что мир устроен немного сложнее.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил дядя, — что проблема не в том, сколько мы тратим?

— Именно, — кивнул я. — Мы тратим ровно столько, сколько нужно для поддержания боеспособности рода. Можно урезать на десять процентов, но это даст нам отсрочку на месяц-два. Потом мы снова упрёмся в стену. Потому что проблема — в доходах.

— И что ты предлагаешь? — Варгус смотрел на меня с новым интересом. — Идти войной на Демидовых?

— Нет. Я предлагаю изучить договор.

— Какой договор? — не понял Отто.

— Концессионный договор с Демидовыми. Тот самый, которому двадцать лет. Я хочу его посмотреть.

Дядя нахмурился.

— Зачем? Там всё ясно. Мы отдаем концентрат, они платят. Так было при моём брате, так есть и при мне.

— При вашем брате, — сказал я осторожно, — цены были другими. И потом, договоры иногда содержат пункты, о которых стороны забывают. Возможно, там есть условия пересмотра платы. Или сроки давности. Или что-то ещё, что можно использовать.

Варгус усмехнулся.

— Ты хочешь судиться с Демидовыми? Мальчик, они сожрут тебя и не подавятся. У них лучшие адвокаты в Империи.

— Я не говорю о суде, — покачал я головой. — Я говорю о переговорах. Чтобы вести переговоры, нужно знать исходную позицию. Договор — это и есть исходная позиция.

Дядя задумался. В камине трещали дрова, тётушка перестала всхлипывать и смотрела на меня с недоумением, будто я заговорил на древнем наречии.

— Хорошо, — сказал наконец канцлер. — Я велю принести копию договора. Изучи его. Но если ты найдёшь там что-то… полезное, не действуй в одиночку. Приходи ко мне.

— Разумеется, ваша светлость.

Я поклонился и направился к двери.

— Эмиль, — окликнул меня дядя.

Я обернулся.

— Ты молодец, что вёл учёт. Это… это правильно.

Я кивнул и вышел.

В коридоре меня догнал Варгус.

— Эй, счетовод, — окликнул он.

Я остановился. Барон подошел близко, почти вплотную. От него пахло кожей, металлом и магией — тяжёлый, терпкий запах боевого мага.

— Ты действительно думаешь, что в договоре есть лазейка? — спросил он тихо, чтобы не услышали за дверью.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но я хочу это проверить.

Варгус посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Проверяй. Но если что — скажи мне. Я не люблю, когда с моими людьми играют в игры.

— Ваши люди — это боевое крыло, — учтиво напомнил я. — Я не отношусь к вашим людям.

— Ты носишь фамилию Канцлер, — отрезал Варгус. — Значит, ты мой человек. Хочешь ты того или нет.

Он развернулся и ушёл, оставив меня в коридоре одного.

Я стоял и смотрел ему вслед. Странное чувство шевельнулось в груди. Что-то похожее на… принятие? Или просто Варгус умел говорить так, что люди начинали верить.

Я тряхнул головой и пошёл к себе.

Вечером, когда я сидел над договором с Демидовыми, в дверь снова постучали. На этот раз тихо, почти робко.

— Да?

Дверь приоткрылась. На пороге стояла горничная Лиза — молоденькая девушка с пухлыми губами и глазами цвета весеннего неба. Форма сидела на ней так, что больше хотелось смотреть, а не разговаривать...

— Господин Эмиль, — сказала она тихо, — вам ужин в кабинет подавать или вы спуститесь в столовую?

Я посмотрел на неё. На то, как туго затянут передник, подчеркивающий тонкую талию. На выбившийся из-под чепца светлый локон. На то, как она кусает губу, ожидая ответа.

— В кабинет, — сказал я. — У меня много работы.

— Хорошо, господин.

Она сделала шаг вперёд, чтобы закрыть дверь, и на мгновение оказалась совсем близко. Я увидел, как вздымается её вполне себе приличная грудь под кружевным фартуком, почувствовал запах свежего хлеба и женского тела…

— Лиза, — сказал я тихо.

Она замерла.

— Да, господин?

— Спасибо.

Она улыбнулась — быстро, смущённо — и выскользнула за дверь.

Я остался один. В руках — договор с Демидовыми. В голове — уже мысли о лазейках и прецедентах. А перед глазами — её улыбка и изгиб шеи там, где заканчивался воротничок.

Так я и просидел допоздна.

Ночью мне снились странные сны. Будто я не в кабинете сижу, а на поле боя, и вокруг летают фаерболы. Но я не боюсь, потому что в руках у меня не меч, а толстая книга законов. И каждый фаербол, коснувшись её страниц, превращается в сухой лист бумаги с гербовой печатью.

А потом Лиза подошла ко мне в этом сне, наклонилась, и...

Семейный совет

Я проснулся от того, что голова лежала на договоре с Демидовыми, а щёку украшал отпечаток гербовой печати.

За окном только-только начало светать — серый, неуверенный рассвет пробивался сквозь пыльные стёкла. Свеча на столе догорела, оставив после себя лужицу застывшего воска и тонкую струйку дыма, которая тянулась к потолку, извиваясь, словно испуганная змея.

Я сел, хрустнул шеей и попытался вспомнить, в какой момент отключился. Судя по всему, сразу после того, как нашёл тот самый пункт. Глаза слипались, во рту было сухо, а в висках пульсировала глухая боль — верный признак того, что магией я вчера пользовался чаще, чем следовало.

Но оно того стоило.

Я снова уставился в договор. Пункт семнадцатый, подпункт «г». Пролонгация. Три строчки мелкого текста, которые двадцать лет никто не читал. А если и читал — не придавал значения.

«Ежегодное подтверждение действительности договора осуществляется путём простановки магической подписи уполномоченных представителей сторон в присутствии нотариуса Магического Арбитража не позднее чем за тридцать дней до даты окончания отчётного периода».

Я провёл пальцем по строчкам. Бумага пожелтела, чернила местами выцвели, но буквы оставались всё такими же чёткими. Кто бы ни составлял этот договор двадцать лет назад, он знал своё дело. Возможно, даже слишком хорошо.

Проблема была в другом.

Двадцать лет назад, через год после подписания, вышел императорский указ «О единых стандартах магического заверения документов». Согласно этому указу, все подписи, проставленные «по старинке» — то есть простым приложением магии без фиксации в реестре Арбитража, — теряли юридическую силу, если не были подтверждены по новой процедуре в течение пяти лет.

Я поднял кипу старых выписок, которые запросил вчера вечером у Карла. Дворецкий, конечно, ворчал, что архивный отдел давно не работает, что ключи потеряны, что «господин Эмиль, побойтесь богов, четвёртый час ночи». Но выписки всё же принёс.

Я пролистал их. Демидовы — род старый, богатый, влиятельный. Их подписи всегда значили много. Но в реестре Арбитража за последние двадцать лет не было ни одной записи о том, что кто-то из Демидовых подтверждал этот договор по новой процедуре.

Ни одной.

Это значило, что договор — формально — не действителен уже девятнадцать лет.

А это значило, что все платежи, которые Демидовы перечисляли нам всё это время, — это не плата по договору. Это просто... деньги. Которые они платили по привычке.

И которые могли перестать платить в любой момент.

Или, что ещё хуже, потребовать назад, если докажут, что платили по недействительному договору по ошибке.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Попались, — прошептал я. — Или мы попались. Тут смотря как посмотреть...

В дверь постучали.

Я вздрогнул. Стук был короткий, сухой, официальный. Карл.

— Господин Эмиль, — раздалось из-за двери. — Вас ожидают в малой столовой к завтраку. Его сиятельство канцлер просил передать, что дело не терпит отлагательств.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого утра.

— Передай его сиятельству, что я буду через четверть часа.

— Слушаюсь.

Шаги удалились. Я встал, потянулся, с хрустом разминая затёкшие плечи. В зеркале на стене отразилось нечто бледное, лохматое и явно невыспавшееся. Глаза красные, волосы торчат в разные стороны, на щеке — всё та же печать.

Я плеснул в лицо водой из кувшина, кое-как пригладил волосы, сменил сюртук на свежий. Договор, выписки и свои заметки сложил в папку и прижал к груди.

Документы важнее завтрака. Хотя завтрак, честно признаться, тоже был нужен.

В коридоре оказалось тихо. Особняк ещё спал — только где-то вдалеке слышались шаги прислуги, готовящейся к утру. Я шёл быстро, стараясь не думать о том, что скажу дяде.

Потому что то, что я нашёл, было одновременно и победой, и катастрофой.

Малая столовая находилась на первом этаже, рядом с кабинетом канцлера. Это была уютная комната с низким потолком и тяжёлыми дубовыми панелями на стенах. Здесь обычно завтракали только свои — никаких официальных приёмов, никаких посторонних.

Я толкнул дверь и вошёл.

За столом уже сидели четверо.

Дядя — во главе, с чашкой кофе в руке. Вид у него был усталый, под глазами залегли тени. Видимо, вчерашний совет выпил из него не меньше сил, чем из меня — сегодняшняя ночь.

Варгус — справа от дяди, с неизменным боевым жезлом на поясе даже за завтраком. Перед ним стояла тарелка с яичницей и беконом, но он не ел, а просто крутил в пальцах вилку, поглядывая на дверь.

Рихтер — слева. Мой кузен сидел, развалившись на стуле, и с таким остервенением терзал булку, будто это был личный враг рода. При моём появлении он даже не повернул головы.

И Отто — в углу, с чашкой чая и кислой миной. Главенствующая часть рода явно не спала всю ночь, подсчитывая убытки.

— Эмиль, — дядя кивнул на свободное место. — Садись. Ешь.

Я сел. Передо мной тут же появилась тарелка с кашей, тосты и чашка горячего шоколада. Карл знал мои привычки очень хорошо.

— Спасибо, — сказал я, принимаясь за еду. Голод дал о себе знать, и первые несколько минут я только и делал, что жевал, стараясь не думать о папке, которая лежала на коленях.

Тишина за столом была тяжёлой. Даже Рихтер молчал, что само по себе было чудом, сродни явлению императора к нищим. Видимо, вчерашний разговор с дядей всё же дошёл до его варварского сознания.

— Ну? — не выдержал наконец Варгус. — Ты нашёл что-то в этом договоре или так, бумажки перебирал?

Я проглотил кашу, вытер губы салфеткой и положил папку на стол.

— Нашёл.

Все четверо уставились на папку. Рихтер даже булку отложил в сторону.

— Что именно? — дядя отставил кофе и подался вперёд.

Я открыл папку, достал договор и развернул его на нужной странице.

— Пункт семнадцать, подпункт «г». Пролонгация.

— И? — Варгус прищурился. — Что там?

— Там сказано, что договор должен ежегодно подтверждаться магическими подписями сторон в присутствии нотариуса Арбитража.

Рихтер наморщил лоб, пытаясь переварить эту информацию. Отто, напротив, побледнел — кажется, он уже понял, к чему я клоню.

— Ну и что? — спросил Рихтер. — Подписывают же? Демидовы платят, мы получаем. Значит, подписывают.

— В том-то и дело, — я покачал головой, — что нет.

Я достал из папки выписки из реестра Арбитража.

— Вот записи за последние двадцать лет. Здесь перечислены все договоры, которые проходили процедуру подтверждения. Нашего договора среди них нет. Ни разу.

— Но Демидовы платят! — Отто вскочил, чуть не опрокинув чашку. — Я сам видел платёжные ведомости! Каждый месяц, исправно, как часы!

— Платят, — согласился я. — Но платят по договору, который юридически не действителен уже девятнадцать лет.

Тишина повисла такая, что слышно было, Рихтер икнул.

— Это... — дядя медленно подбирал слова, — это значит, что они могут перестать платить?

— Могут, — кивнул я. — В любой момент. И мы ничего не сможем сделать, потому что договор — пустышка.

— Вот дерьмо, — выдохнул Рихтер. Это было, пожалуй, самое интеллектуальное, что я от него слышал за последнее время.

— Но это ещё не всё, — добавил я. — Есть и другая сторона.

— Какая? — Варгус посмотрел на меня с новым интересом. Кажется, он начинал понимать, что «счетовод» может быть полезен не только за письменным столом.

— Они могут потребовать вернуть все деньги, которые платили за эти девятнадцать лет. Как ошибочно перечисленные по недействительному договору.

Отто схватился за сердце. Рихтер побелел. Дядя медленно налил себе ещё кофе — рука его слегка дрожала.

— Сколько? — спросил Варгус спокойно. — Если считать с процентами?

Я достал из папки ещё один лист — тот самый, который начал заполнять ещё ночью.

— Около двухсот тысяч золотом. Плюс неустойка. Плюс возможные штрафы за использование средств, полученных по недействительному договору. Итого — до трёхсот тысяч.

— Мы не потянем, — прошептал Отто. — Это больше, чем весь наш годовой бюджет. Это больше, чем стоит особняк.

— Я знаю, — сказал я.

Рихтер вскочил, опрокинув стул.

— Так что мы сидим?! Надо готовиться к бою! Если эти твари Демидовы сунутся, мы их встретим! У меня есть план — ночная атака с трёх сторон...

— Сядь, — оборвал его Варгус. Голос у него был тихий, но Рихтер тут же испуганно сел. — Не шуми. Дай парню договорить.

Все снова посмотрели на меня.

— Я не всё сказал, — продолжил я, чувствуя, как под их взглядами начинает гореть лицо. — То, что мы нашли, — это проблема. Но это и возможность.

— Возможность? — дядя поднял бровь.

— Да. Договор не действителен. Но Демидовы об этом не знают. Они платят по привычке, не проверяя. А раз они платят — значит, признают договор действительным. Это называется «конклюдентные действия».

Варгус усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, что они сами себя подставили?

— Именно. Если они попробуют оспорить договор, мы можем подать встречный иск. Признание договора действительным через фактические платежи. Это сложно, но прецеденты подобного уже были.

— Были? — оживился дядя.

— Были. Дело купца Вольдемара, двадцать три года назад. Он платил по устной договорённости десять лет, а когда поставщик попытался разорвать отношения, суд обязал его продолжать поставки, потому что «длительные фактические отношения создают взаимные обязательства».

— И ты думаешь, у нас получится? — Варгус прищурился.

— Не знаю, — честно сказал я. — Для этого нужно изучить судебную практику. Но если получится, мы не только сохраним рудники, но и получим рычаг давления на Демидовых. Они платили девятнадцать лет — значит, они сами признавали договор. Пусть попробуют доказать обратное. А вместе с тем можно будет и надавить на них за несоблюдение Имперского Устава и отказ от ежегодного пересмотра суммы выплат в сторону увеличения по причине инфляции.

Дядя молчал долго. Потом повернулся к Варгусу.

— Что скажешь?

Варгус пожал плечами.

— Я в законах не силён. Но парень дело говорит. Демидовы сильны, но они не любят шума. Если мы создадим им проблемы в Арбитраже, они могут пойти на мировую. Лишь бы не светиться.

— А если не пойдут? — Глупым голосом спросил Рихтер.

— Тогда будем воевать, — спокойно ответил Варгус. — Но сначала — пусть парень попробует.

Дядя кивнул.

— Эмиль, сколько тебе нужно времени?

— Неделя. Мне нужно съездить в столицу, поработать в архиве Академии. Там есть старые дела, которых нет в городском реестре.

— Хорошо. — Дядя достал из кармана ключ и протянул мне. — Возьми из казны сколько нужно. И вот это.

Он снял с мизинца перстень с родовым гербом и положил на стол передо мной.

Я замер.

— Дядя...

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он устало. — Это не признание. Это просто пропуск. С этим перстнем тебя пустят в любой архив Империи. Он всё ещё что-то значит.

Я взял перстень. Металл был тёплым, нагретым от пальцев дяди. Герб Канцлеров — боевой жезл, перекрещённый с пером — тускло блеснул в утреннем свете.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Дядя поднялся. — Иди. Времени у нас мало.

Я встал, убрал перстень в карман, собрал бумаги.

— Эмиль, — окликнул меня Варгус.

Я обернулся.

— Если понадобится помощь — скажи. Я приставлю к тебе людей.

— Пока не надо. Но спасибо.

Я вышел из столовой и направился к себе. В коридоре меня догнал Рихтер.

— Эй, — окликнул он. — Погоди.

Я остановился. Кузен подошёл, помялся, явно не зная, с чего начать.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я это... вчера наговорил лишнего. Про отца твоего. Ты это... не бери в голову.

Я посмотрел на него. Рихтер переминался с ноги на ногу, как нашкодивший пёс, который понимает, что провинился, но не знает, как извиняться.

— Забудь, — просто сказал я.

— Ну... — он вздохнул с облегчением. — Ты это, если что надо — скажи. Я помогу. Не бумагами, так мечом.

— Спасибо, Рихтер.

Он кивнул и ушёл, громко топая сапогами по паркету. Я смотрел ему вслед и думал о том, что, кажется, впервые за много лет разговаривал с кузеном не как с врагом.

Весь день я провёл за сборами. Выписал нужные дела, составил список вопросов, на которые нужно найти ответы, прикинул, сколько денег взять с собой. К вечеру голова гудела, глаза слипались, но спать было нельзя — завтра с утра мне уже выезжать в столицу.

Я сидел за столом, когда в дверь постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Лиза с подносом в руках.

— Господин Эмиль, — сказала она тихо. — Вы совсем не ели сегодня. Я принесла вам ужин.

Она вошла, поставила поднос на край стола и замерла, ожидая распоряжений.

Сегодня на ней было другое платье — выходное, что ли? Тёмно-синее, с глубоким вырезом, открывающим ложбинку на груди. Передник был кружевным, а не простым, и завязан так, что подчёркивал талию. Волосы убраны под чепец, но пара локонов выбилась и лежала на шее, маняще изгибаясь...

— Спасибо, Лиза, — сказал я, стараясь не смотреть на неё слишком откровенно.

— Господин, — она не уходила, теребя край передника. — Я слышала, вы завтра уезжаете?

— Да. В столицу. По делам рода.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на неделю. Может, дольше.

Она кивнула, помолчала, потом подняла на меня глаза. В них было что-то такое... Я не сразу понял что. А когда понял — внутри что-то ёкнуло.

— Будьте осторожны, господин, — сказала она тихо. — Столица — опасное место.

— Я знаю, Лиза. Спасибо за заботу.

Она сделала шаг вперёд, будто хотела что-то добавить, но в последний момент передумала. Поправила поднос, хотя он и так стоял ровно.

— Если что-то понадобится... — начала она и осеклась.

— Да?

— Ничего, господин. Простите.

Она развернулась и пошла к двери. Я смотрел на то, как колышется её юбка при ходьбе, как туго обтянута тканью её фигура, в том числе в особо аппетитных местах, как она на мгновение задерживается у порога, будто надеясь, что я её окликну.

Но я молчал.

Дверь закрылась.

Я остался один. Передо мной — поднос с ужином. В голове — мысли о завтрашней поездке. А перед глазами — её взгляд в последнюю секунду.

О чём она хотела спросить? И почему не спросила?

Я отодвинул мысли о Лизе в самый дальний угол сознания и принялся за ужин. Завтра — тяжёлый день. Мне нужно выспаться.

Но спалось в эту ночь плохо.

Снились какие-то обрывки — архивы, судебные залы, лица судей. И среди них — Лиза, которая шла по коридору суда, а за ней тянулся шлейф из гербовых бумаг. Она оборачивалась, улыбалась, и бумаги взлетали в воздух, кружась, как снег...

Я проснулся в холодном поту.

За окном светало. Пора было ехать.

Я встал, умылся, оделся. Папка с документами лежала на столе — я перепроверил её трижды. Всё на месте.

В коридоре меня ждал Карл.

— Экипаж подан, господин Эмиль. Ваш багаж уже погрузили.

— Спасибо, Карл.

Я спустился вниз. У входа стоял дядя.

— Удачи, Эмиль, — сказал он, пожимая мне руку. — Мы надеемся на тебя.

— Я сделаю всё, что смогу, ваша светлость.

Я сел в экипаж. Кучер тронул поводья, лошади рванули с места.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Впереди была столица. Архивы. Прецеденты. И битва, которую нельзя выиграть мечом.

Только пером.

Дорога в столицу

Экипаж трясло немилосердно.

Я сидел, прижимая к груди папку с документами, и думал о том, что создатели имперских трактов, вероятно, никогда не пользовались собственными творениями. Каждый камень, каждая выбоина на этой древней дороге словно ставили своей целью вытрясти из пассажира не только содержимое желудка, но и все мысли, включая самые сокровенные.

За окном проплывали однообразные пейзажи — поля, перелески, изредка деревеньки с покосившимися заборами и любопытными крестьянами, провожавшими экипаж долгими взглядами. Где-то там, за горизонтом, лежала столица. Имперский центр, средоточие власти, богатства и — как я надеялся — ответов на мои вопросы.

Я откинулся на жёсткое сиденье и попытался устроиться поудобнее. Бесполезно... Экипажи рода Канцлеров проектировали явно не для длительных путешествий — короткие переезды между поместьями, не более. Для дальних дорог полагалось брать специальные дормезы с рессорами и мягкими подушками, но наш парк таких экипажей распродали ещё при отце, когда деньги стали утекать сквозь пальцы быстрее, чем магическая энергия через дырявый кристалл.

Впрочем, жаловаться было грех. Экипаж хотя бы был. И лошади — сытые, крепкие, с хорошей тягой — тоже были. Карл, провожая меня, заверил, что до столицы доберёмся за полтора дня, если не случится ничего непредвиденного.

Я надеялся, что ничего непредвиденного не случится. В последнее время подобного и так хватало.

За окном замелькали берёзы — стройные, белоствольные, с уже начинающими желтеть листьями. Ранняя осень в этом году выдалась тёплой, даже слишком. Крестьяне ворчали, что урожай может не успеть вызреть до заморозков, а маги-погодники из Гильдии Природы драли три шкуры за каждый дождь по заказу.

Я снова подумал об отце.

Странное дело — чем дальше я уезжал от родового гнезда, тем чаще всплывали в памяти его лицо, его голос, его привычка постукивать пальцами по столу, когда он о чём-то задумывался. Магия памяти — штука коварная. Она не спрашивает разрешения, не предупреждает о вторжении. Просто накатывает волной, и ты снова видишь, слышишь, чувствуешь то, что, казалось, давно похоронил.

Вот отец любил эту дорогу.

Я вспомнил, как мы ехали в столицу, когда мне было лет десять. Он брал меня с собой в Архивное управление, показывал, как работать с документами, объяснял, почему в одном договоре важна каждая запятая, а в другом — даже не запятая, а расстояние между буквами. Я тогда не понимал и половины, но слушал раскрыв рот. Потому что отец умел рассказывать. Его истории о магических контрактах, проклятых подписях и судебных процессах, длившихся десятилетиями, были увлекательнее любых сказок про героев и драконов.

— Магия, Эмиль, — говорил он, поправляя очки на носу, — она не только в снарядах и щитах. Самая сильная магия — та, что связывает людей. Контракты, клятвы, обещания. Их нарушить сложнее, чем убить дракона. Потому что дракон — он один, и его всегда можно завалить грудой тел. А слово, данное под магическую печать, — оно с тобой навсегда. И с твоими детьми. И с детьми твоих детей, если потребуется.

Я тогда спросил:

— И что, никак его не снять?

Отец улыбнулся своей грустной улыбкой и ответил:

— Можно. Если найдёшь ошибку в том, как это слово давали. Люди ошибаются, Эмиль. Всегда. И даже самые великие маги. И ошибки эти остаются в документах. Надо только уметь их видеть.

Вот я и учусь видеть, папа.

Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, и я больно приложился головой о стенку. Выругался сквозь зубы, потирая ушибленное место. Интересно, отец тоже так мучился в дороге или у него была какая-то особая магия для смягчения тряски?

Вряд ли... Отец не любил магию для быта. Считал, что настоящий аристократ должен уметь обходиться без волшебства в мелочах. Иначе, говорил он, разучишься ценить простые вещи. Тёплую постель, горячий ужин, удобное кресло у камина.

Я тогда не понимал, что он имел в виду. Сейчас, кажется, начинаю понимать. Сидя в трясущемся экипаже на жёсткой скамье, начинаешь ценить даже самый неудобный стул в собственном кабинете.

За окном стемнело. Кучер зажёг магические фонари — слабенькие, экономные, дающие ровно столько света, чтобы видеть дорогу в десяти шагах. Я достал из саквояжа свою дорожную чернильницу — непроливайку, купленную ещё отцом на столичном рынке, — и попытался работать.

Первая же попытка провалилась с треском.

Буквы прыгали перед глазами, строчки плясали, а при каждом толчке перо норовило оставить такую кляксу, что хоть картины пиши. Я чертыхнулся, убрал письменные принадлежности и просто закрыл глаза.

Думать на ходу тоже оказалось сложно. Мысли скакали вместе с экипажем — от договора к Рихтеру, от Рихтера к Лизе, от Лизы к отцу, от отца к дяде, от дяди к Варгусу, от Варгуса снова к договору. Замкнутый круг, из которого не было выхода, кроме одного — доехать уже до столицы и начать работать.

В какой-то момент я задремал под мерный стук колёс.

А проснулся от того, что экипаж остановился. За окном было темно, но где-то вдалеке виднелись огни — деревня или небольшой городок. Кучер спрыгнул с козел, подошёл к дверце.

— Господин Эмиль, — сказал он, — тут постоялый двор. Лошадей сменить надо, да и вам отдохнуть не помешает. До столицы ещё полдня пути.

Я кивнул, растирая затёкшую шею.

— Хорошо, Ефрем. Останавливаемся.

Постоялый двор назывался «Три весёлых гнома» и вполне соответствовал своему названию — настолько, насколько вообще может ему соответствовать придорожная забегаловка в глуши. Вывеска скрипела на ветру, изображая трёх бородатых коротышек, обнимающихся над кружкой пива. Сами гномы были нарисованы настолько криво, что, скорее всего, художник никогда в жизни не видел настоящих представителей этой почтенной расы.

Внутри оказалось шумно, накурено и довольно грязно. За длинными столами сидели мужики в простой одежде — крестьяне, возчики, пара подозрительных личностей в плащах с капюшонами. На меня, едва я переступил порог, уставились десятки глаз.

Я вздохнул. Одежда моя, хоть и дорожная, явно выдавала аристократа. Сюртук, пусть и не самый новый, сапоги из хорошей кожи, перстень дяди на пальце — всё это кричало: «Я чужой здесь, я не свой».

Хозяин — толстый мужик с красной рожей и таким же фартуком, на котором пятна самых разных цветов и происхождений создавали абстрактную картину, — вышел из-за стойки и поклонился. Кланяться он умел... Видимо, навык, наработанный годами.

— Ваша милость, — прогудел он. — Чем могу служить? Комнату? Ужин? Девушек? Или...

Последнее предложение меня несколько смутило.

— Комнату, — сказал я сухо. — Чистую. И ужин. Без девушек и... остального.

Хозяин понимающе ухмыльнулся — явно подумал что-то своё, — и махнул рукой в сторону лестницы.

— Прошу, ваша милость. Второй этаж, комната три. Самая лучшая. Там и поужинать можете, я к вам пришлю.

Я поднялся по скрипучей лестнице, стараясь не касаться перил — они выглядели так, будто их последний раз мыли при прошлом императоре. Комната три оказалась маленькой, но действительно чистой. Узкая кровать, стол, стул, умывальник. На окне — занавески в цветочек, заштопанные в нескольких местах, но чистые. Пол мытый.

Я поставил саквояж, повесил сюртук на спинку стула и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули подо мной, но выдержали.

В дверь постучали.

Я ожидал увидеть служанку с подносом, но на пороге стоял молодой парень, почти мальчишка, с тарелкой в руках. На тарелке дымилась миска с супом, лежал ломоть хлеба и кружка с чем-то тёмным.

— Ужин, ваша милость, — сказал он, старательно выговаривая слова. — Суп гороховый, хлеб свежий, квас домашний. Хозяин сказал — лучшего просили.

— Спасибо, — я взял поднос. — Как тебя зовут?

— Ганс, ваша милость.

— Спасибо, Ганс.

Он поклонился и убежал. Я закрыл дверь, поставил поднос на стол и принялся за еду.

Суп оказался на удивление хорош. Густой, наваристый, с мясом и зеленью. Хлеб — тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой. Квас — кисловатый, но приятный, хорошо утоляющий жажду после тряски в экипаже.

Я ел и думал о том, что жизнь, в общем-то, штука простая. Есть ты, есть дорога, есть цель. А всё остальное — суета.

После ужина я достал документы и разложил их на столе. Договор с Демидовыми, выписки из реестра, свои заметки. При свете масляной лампы буквы казались особенно чёткими, почти зловещими.

Пункт семнадцатый, подпункт «г». Пролонгация.

Я перечитал его в десятый раз. Нет, никакой ошибки. Всё верно. Ежегодное подтверждение. Подписи сторон. Нотариус Арбитража.

За девятнадцать лет — ни одной записи.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Там, в темноте, плясали тени от лампы, складываясь в причудливые фигуры. Вот дракон, вот рыцарь с мечом, вот женщина в длинном платье.

Лиза…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время. Сейчас не время думать о женщинах. Сейчас время думать о договорах, о лазейках, о прецедентах.

Но мысли упрямо возвращались к ней.

К тому, как она стояла на пороге вчера вечером в этом своём тёмно-синем платье. К тому, как кусала губу, ожидая ответа. К тому, как вздрогнула, когда я назвал её по имени.

О чём она хотела спросить?

Почему не спросила?

Я вздохнул и полез в саквояж за чистой бумагой. Работа — лучшее лекарство от лишних мыслей. Если я не могу спать, значит буду работать.

До утра я исписал десять листов мелким убористым почерком. План действий в столице, список архивов, которые нужно посетить, перечень вопросов к хранителям, примерные формулировки запросов. К утру голова гудела, глаза слипались, но в груди поселилось странное удовлетворение — я был готов.

Ефрем постучал в дверь, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом.

— Господин Эмиль, лошади готовы. Выезжаем?

Я умылся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого магического зелья, — оделся, собрал бумаги. На прощание оставил на столе пару медяков для Ганса. Мальчишка старался, заслужил.

Выехали, когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый цвет.

Дорога до столицы заняла ещё полдня. Пейзажи за окном постепенно менялись — леса редели, поля становились больше и ухоженнее, деревни встречались чаще. По тракту потянулись другие путешественники — купеческие обозы, одинокие всадники, крестьянские телеги. Мир просыпался и спешил по своим делам.

Я смотрел в окно и думал о столице.

Бывал ли я здесь после смерти отца? Один раз, лет пять назад, когда дядя посылал меня с каким-то поручением в Торговую палату. Тогда я пробыл в городе всего два дня, забегая по инстанциям и ночуя в родовом городском особняке. Особняк, кстати, давно сдали в аренду какому-то богатому купцу — дядя решил, что содержать пустой дом в столице накладно.

В этот раз особняка у меня не будет. Будут трактиры, архивы и, возможно, приёмные высоких чиновников, если повезёт.

Если повезёт.

К полудню на горизонте показались стены.

Имперская столица — город огромный. Даже с расстояния в несколько лиг было видно, как она раскинулась на холмах, укрываясь за мощными крепостными стенами. Над городом поднимались шпили башен, купола храмов, и — самое главное — сияние магических куполов, защищавших столицу от любых неприятностей.

Я смотрел и не мог оторваться. Каждый раз, когда я видел столицу, у меня перехватывало дыхание. Это был город, где решались судьбы Империи. Где писались законы, заключались сделки, вершилась история. И туда, в это сердце мира, я вез нашу семейную тайну.

Или нашу семейную катастрофу.

К стенам подъехали к часу дня. У Западных ворот выстроилась очередь — стража проверяла въезжающих, маги-дознаватели сканировали повозки на предмет запрещённых артефактов. Мы встали в хвост, и я с интересом наблюдал за процедурой.

Стража работала чётко, без лишних разговоров. Быстро проверяли документы, задавали пару вопросов, пропускали. Тех, кто вызывал подозрение, отводили в сторону — там уже ждали люди в тёмных плащах, явно не простые солдаты.

Очередь двигалась быстро. Минут через двадцать мы подъехали к воротам.

Стражник — молодой парень с усталым лицом и боевым жезлом на поясе — заглянул в экипаж, окинул меня быстрым взглядом.

— Документы.

Я протянул ему подорожную, выписанную канцелярией рода. Стражник изучил её, сравнил с какой-то своей бумажкой, кивнул.

— Эмиль фон Канцлер? Цель визита?

— Личная, — сказал я. — Посещение архивов Академии. Научная работа.

Стражник хмыкнул — видимо, «научная работа» в его понимании звучало как «скучная работа», — и махнул рукой.

— Проезжайте. Стойте, а это что?

Он ткнул пальцем в мою папку с документами.

— Материалы для работы, — ответил я спокойно. — Бумаги. Хотите проверить?

Стражник помялся, но подошедший маг-дознаватель — худой мужчина в синей мантии — уже сканировал повозку. Сканер прошёлся по мне, по багажу, по кучеру, по лошадям и погас.

— Чисто, — сказал маг. — Обычные бумаги, никакой магии.

— Проезжайте, — повторил стражник.

Ефрем тронул поводья, и мы въехали в город.

Столица сразу встретила нас шумом.

Я забыл, насколько здесь бывает громко. Крики торговцев, стук колёс по мостовой, перезвон храмовых колоколов, гомон толпы — всё это обрушилось на меня, едва экипаж миновал ворота. Я невольно зажмурился, привыкая к звукам и запахам.

А запахи... тут тоже были особыми. Пряности, жареное мясо, конский навоз, духи знатных дам, дым из труб, свежий хлеб из пекарен — всё смешалось в один густой, пьянящий аромат большого города.

Я высунулся в окно, разглядывая улицы.

Широкие, мощёные булыжником, они тянулись во все стороны, заполненные людьми и экипажами. Дома — высокие, в три-четыре этажа, с остроконечными крышами и цветными стёклами в окнах — теснились вдоль улиц, образуя сплошную стену. Вывески лавок, трактиров, мастерских свисали над головой, норовя задеть проезжающих.

— Куда едем, господин? — обернулся Ефрем.

Я достал заранее приготовленную записку.

— Трактир «Старый писец». Улица Медная, дом семь.

Ефрем кивнул и свернул в ближайший переулок.

«Старый писец» оказался именно тем, что я искал, — относительно дешёвым, но приличным заведением в районе, где селились мелкие чиновники, писцы, студенты и прочий люд, имеющий отношение к бумагам, но не имеющий лишних денег.

Трактир стоял в глубине двора, прячась от шумной улицы за аркой с ржавой решёткой. Трёхэтажное здание из тёмного кирпича, с облупившейся штукатуркой и скрипучей вывеской, на которой когда-то был изображён пожилой мужчина с гусиным пером в руке.

Внутри оказалось тихо и сумрачно. В зале за столиками сидело несколько человек — двое пожилых чиновников играли в шахматы, молодой парень в студенческой мантии корпел над книгой, а какая-то женщина с усталым лицом пила чай в углу.

За стойкой стоял хозяин — тощий мужчина лет пятидесяти в очках и засаленном фартуке. При моём появлении он поднял голову и окинул меня цепким взглядом.

— Комнату? — спросил он без предисловий.

— Да. На неделю. И дешёвую.

— Дешёвых нет, — хозяин поправил очки. — Есть недорогие. Пять серебряных в сутки. Завтрак включён.

Я мысленно прикинул бюджет. Дороговато, конечно, но в столице дешевле вряд ли найдёшь. Тем более в этом районе.

— Хорошо. Покажете?

— Покажем.

Хозяин кликнул паренька — точную копию Ганса с предыдущего постоялого двора, только чуть постарше, — и велел проводить господина на третий этаж.

Комната оказалась крошечной. Уже, чем в «Трёх весёлых гномах», и заметно беднее обставленна. Узкая кровать, продавленная посередине, стол у окна с выцветшей скатертью, платяной шкаф, который, судя по виду, помнил ещё поза-позапрошлого императора. Умывальник и вовсе отсутствовал — видимо, мыться полагалось в общей комнате в конце коридора.

Зато из окна открывался вид на крыши соседних домов, и это было красиво. Черепица, трубы, голуби, а вдалеке — шпиль Административного корпуса.

Я расплатился с мальчишкой, разобрал вещи, разложил бумаги на столе. Окно выходило на север, света было достаточно, и это радовало.

Ефрем, убедившись, что я устроился, отправился назад, в родовое поместье. На прощание он сказал:

— Господин Эмиль, вы это... осторожней тут. Столица — она злая. Люди тут всякие. Если что — дайте знать, я мигом приеду.

— Спасибо, Ефрем. Доброй дороги.

Он уехал, и я остался один.

Один в огромном городе, с папкой бумаг и надеждой найти то, что спасёт мой род.

Я посидел немного, собираясь с мыслями, потом встал, умылся в общей комнате (вода оказалась ледяной, но чистой), переоделся в свежий сюртук и вышел.

Магическая Академия находилась в центре города, в пяти кварталах от трактира. Можно было бы взять экипаж, но я решил пройтись пешком — и деньги сэкономить, и город посмотреть.

Столица кишела жизнью.

Я шёл по тротуару, лавируя между прохожими, и разглядывал витрины, вывески, лица. Торговцы зазывали покупателей, нищие тянули руки, стража патрулировала улицы парами, маги в разноцветных мантиях спешили по своим делам. Где-то играла музыка, где-то ссорились, где-то смеялись.

Контраст с тишиной родового особняка был разительным. Там — размеренный ритм, приглушённые голоса, шелест бумаг. Здесь — хаос, движение, крик.

Я поймал себя на мысли, что мне здесь неуютно. Слишком много людей. Слишком много звуков. Слишком много всего.

Но отступать было некуда.

Академия возникла передо мной внезапно. Я просто свернул за угол и замер.

Здание было огромным. Оно занимало целый квартал, возвышаясь над окрестными домами, как гора над равниной. Тёмный камень, колонны, барельефы, изображающие великих магов прошлого, шпили, уходящие в небо. Главный вход венчала арка с надписью на древнем наречии: «Mageia sophia arche» — «Магическая мудрость начало».

Перед входом кипела жизнь. Студенты в форме — молодые люди и девушки в тёмно-синих мантиях с серебряными нашивками — сновали туда-сюда, а преподаватели в более богатых одеждах проходили степенно, служители же таскали какие-то ящики.

Я стоял и смотрел на это великолепие, чувствуя себя маленьким и ничтожным. Сын неудачника, счетовод, человек без боевой магии — что я забыл в этом храме науки?

Ответ пришёл сам собой: я здесь, чтобы спасти свой род. И я точно ничем не хуже этих... Слово мне подобрать так и не удалось.

Я глубоко вздохнул, поправил сюртук, проверил, на месте ли перстень дяди, и направился ко входу.

У дверей стоял привратник — пожилой маг в простой серой мантии, с лицом, изрезанным морщинами. Он окинул меня внимательным взглядом и преградил путь рукой.

— Ваше дело? — спросил он без особого почтения.

— Мне нужен архив, — сказал я. — Архив магических договоров и судебных прецедентов.

— Архив, — привратник хмыкнул. — Документы?

Я протянул ему родовое свидетельство и перстень. Он изучил первое, повертел в руках второе, посмотрел на меня поверх очков.

— Канцлер, значит. Из тех, что с боевыми жезлами?

— Из тех, что с пером, — ответил я.

Привратник усмехнулся, но как-то по-особому, без злости.

— Бывают и такие. Проходи. Архив — в восточном крыле, третий этаж. Спросишь хранителя Вольфганга. Скажешь, я пропустил.

— Спасибо.

Я шагнул внутрь.

И замер на пороге, поражённый величием открывшегося зрелища.

Пыль минувших лет

Академия встретила меня тишиной.

Не той тишиной, что бывает в пустом доме или ночном поле, — здесь она была особой, плотной, пропитанной знаниями и магией. Звуки шагов тонули в толстых ковровых дорожках, голоса доносились приглушённо, словно сквозь слой ваты, и даже собственное дыхание казалось чрезмерно громким.

Я стоял в вестибюле, задрав голову, и пытался осознать масштаб того, что меня окружало.

Потолок терялся где-то в вышине — говорят, архитекторы наложили специальное заклинание перспективы, чтобы своды казались бесконечными. По стенам, отделанным тёмным мрамором с золотыми прожилками, вились барельефы: великие маги прошлого, сцены битв, аллегорические фигуры, олицетворяющие разные школы волшебства. В центре зала возвышалась статуя Основателя — суровый старец с посохом в одной руке и раскрытой книгой в другой. Глаза его, выполненные из драгоценных камней, смотрели на входящих с таким выражением, будто он лично оценивал, достоин ли ты переступить порог его детища.

Я, судя по всему, достоин был.

— Вы так и будете стоять или всё-таки пойдёте? — раздалось сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял молодой человек в студенческой мантии — тощий, длинноносый, с копной рыжих волос, торчащих в разные стороны. В руках он держал стопку книг, такую высокую, что она закрывала половину лица.

— Простите, засмотрелся, — сказал я. — Здесь действительно впечатляюще.

— Привыкнете, — студент хмыкнул, перехватывая книги поудобнее. — Первый раз тут, что ли?

— Первый.

— Тогда держитесь восточного крыла и не сворачивайте в западное. Там лаборатории алхимиков, и если у них сегодня эксперименты с летучими составами, можете выйти оттуда синим. Или без бровей. Или вообще не выйти. Тут как повезёт.

Я невольно покосился в сторону западного коридора. Оттуда и правда доносилось какое-то глухое бульканье и периодические вскрики.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. — Студент уже двинулся дальше, но на полпути обернулся. — Кстати, если в восточном крыле заблудитесь — ищите лестницу с драконьими головами на перилах. Архив на третьем этаже, но вам, скорее всего, нужен четвёртый.

— Почему четвёртый?

— Потому что третий — это общий читальный зал для студентов. А если вы пришли с таким лицом, как сейчас, — значит, вам нужно что-то серьёзное, что лежит только в закрытом фонде. А закрытый фонд — это четвёртый этаж. Или подвал. Но в подвал вас просто так не пустят.

Он скрылся за поворотом, оставив меня переваривать информацию.

Лицо у меня, значит, серьёзное. Интересно, что бы он сказал, узнай, что именно я ищу?

Я двинулся в восточное крыло, стараясь запоминать дорогу. Коридоры здесь были широкими, светлыми, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли шкафы с книгами — не запертые, открытые для всех желающих. Студенты сидели на подоконниках и прямо на полу, листая фолианты и делая пометки в тетрадях.

Атмосфера здесь мне нравилась. Такая тихая, деловая, без суеты. Люди занимались делом, и это чувствовалось во всём — в сосредоточенных лицах, в шелесте страниц, в едва слышном поскрипывании перьев.

Лестницу с драконьими головами я нашёл быстро. Чудовища были вырезаны из чёрного дерева, с глазами из янтаря и разинутыми пастями, в которых, судя по всему, когда-то горели магические огни. Сейчас же огни погасли, и драконы выглядели скорее печальными, чем грозными.

Третий этаж встретил меня запахом бумаги и тишиной. Здесь было ещё тише, чем внизу, — даже шаги стелились по полу беззвучно. Я прошёл мимо читального зала, заглянул внутрь. Десятки людей склонились над книгами, и в зале стоял тот особый, едва уловимый гул, который возникает, когда много людей одновременно дышат, переворачивают страницы и изредка кашляют.

К четвёртому этажу вела отдельная лестница, и перед ней сидел человек.

Я сначала подумал, что это тоже студент, но, присмотревшись, понял: нет. Слишком старый. Лет шестьдесят, а то и больше. В простой серой одежде, с лицом, похожим на печёное яблоко — сморщенное, но всё ещё со здоровым румянцем. В руках он держал книгу, судя по корешку — многотомный труд по истории магических войн.

— Молодой человек, — сказал он, не поднимая головы. — Если вы ищете туалет, то он на втором этаже, рядом с буфетом.

— Я ищу архив, — ответил я.

— Архив на третьем. Вы прошли мимо.

— Мне нужен закрытый фонд.

Человек поднял голову. Глаза у него оказались неожиданно молодыми — живые, цепкие, с искоркой интереса.

— Вот как? И кто же вас надоумил?

— Студент внизу. Рыжий, длинноносый. Сказал, что на четвёртом этаже то, что мне нужно.

— А, Фридрих, — старик улыбнулся. — Вечно он суёт нос куда не надо. Ну проходите, раз Фридрих послал. Только предупреждаю: если вы ищете лёгкого чтива на ночь, у нас его нет. У нас только тяжёлое и скучное.

Я достал из кармана перстень дяди и протянул ему.

Старик взял перстень, повертел в пальцах, поднёс к глазам, потом к свету. Нахмурился, постучал ногтем по гербу.

— Канцлеры, — сказал он задумчиво. — Боевой род. А вы, стало быть, из тех, кто с пером?

— Из тех, — подтвердил я. — Эмиль фон Канцлер, к вашим услугам.

— Хранитель Вольфганг, — старик кивнул и вернул перстень. — Слыхал я о вашем роде. И о вашем отце тоже слыхал, Эмиль. Жаль его..

У меня внутри что-то ёкнуло.

— Вы знали моего отца?

— Лично нет, но наслышан. Он здесь работал когда-то, в нашем архиве. Лет двадцать назад. Хорошая была работа, аккуратная. Я тогда ещё в общем зале сидел, но записи остались. — Вольфганг внимательно посмотрел на меня. — Вы на него похожи. Только он постарше был, когда приходил. И грустнее.

Я промолчал. Отец всегда был грустным. Сколько я его помнил — грустным. Даже когда улыбался.

— Что ищете? — спросил Вольфганг, поднимаясь. Книгу он закрыл, заложив пальцем страницу — видимо, не хотел терять место.

— Прецеденты. Судебные дела, связанные с оспариванием договоров по процессуальным нарушениям. Конкретно — по процедуре подтверждения.

— Хм. — Вольфганг почесал нос. — Это вам не сюда. Это в подвал.

— Почему в подвал?

— Потому что все серьёзные дела, где замешаны родовые договоры и большие деньги, хранятся отдельно. На четвёртом — магические трактаты и исследования. А архивы судебных решений — они ниже, ближе к фундаменту. Чтобы, значит, земля держала. Магия там тяжёлая, да и бумаги старые, сырость им вредна, но у нас заклинания сохранности наложены, так что не волнуйтесь.

Он махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Мы спустились обратно на третий этаж, прошли мимо читального зала, свернули в какой-то неприметный коридорчик, потом ещё раз, а после оказались перед дверью без таблички.

— Служебный вход, — пояснил Вольфганг. — Для посторонних закрыто, но вы с перстнем, значит, не совсем посторонний. Тем более отец ваш здесь работал. Пусть и давно.

Он достал связку ключей, выбрал нужный, повозился с замком. Дверь открылась с тяжёлым вздохом, будто не хотела пускать чужаков.

За дверью обнаружилась лестница. Узкая, крутая, каменная. Ступени стёрлись посередине — тысячи ног ходили здесь до нас.

— Осторожнее, — предупредил Вольфганг, зажигая магический светляк. — Перил нет, а ступени скользкие. Упадёте — я ваших костей не соберу. Хоронить вас тут негде, да и бумаги потом от крови оттирать замучаешься, так что тело оставлю на лестнице.

Я усмехнулся. Чувство юмора у хранителя было своеобразное, но мне оно почему-то нравилось.

Лестница уходила вниз на два пролёта, потом ещё на два. Я сбился со счёта, когда мы наконец остановились перед массивной металлической дверью, украшенной рунами.

— Подвал, — объявил Вольфганг. — Первый уровень. Тут самые старые документы, до Имперской реформы. Вам какой период нужен?

— Лет двадцать назад. Или чуть больше.

— А, тогда не сюда. — Он развернулся и повёл меня дальше по коридору. — Двадцать лет назад — это второй уровень. Там всё новое, чистое, разложено по полочкам. У нас тут своя система: чем древнее, тем глубже. На третьем уровне уже свитки времен Основателя лежат, но туда без специального разрешения ректора не пускают. И без магической защиты. Там некоторые документы сами по себе артефакты, могут убить, если неправильно открыть.

— А вы там бывали? — спросил я, заинтересованный.

— Бывал, — Вольфганг кивнул. — Пять раз. Три раза чуть не умер. Хорошее было время.

Я решил, что подробности узнавать не буду. Магические контракты, особенно те, что существовали многие годы, часто обретали собственное сознание и превращались в могущественные артефакты, а потому лишь упоминание о них могло вызвать их интерес...

Второй уровень оказался светлее и просторнее. Здесь горели стационарные магические светильники, стены были выкрашены в светло-серый цвет, а вдоль коридоров тянулись стеллажи, уходящие вдаль, насколько хватало глаз.

— Ого, — вырвалось у меня.

— Да, масштаб впечатляет, — довольно сказал Вольфганг. — Тут у нас хранятся все судебные решения Имперского Магического Арбитража за последние сто лет. Каждое дело, каждая апелляция, каждый запрос. Миллионы страниц текстов. Если вы ищете иголку в стоге сена, вы попали по адресу.

Я представил себе объём работы и немного приуныл.

— И как тут искать?

— А вот это уже моя забота. — Вольфганг подошёл к небольшой тумбе у входа, открыл крышку. Под ней оказалась стеклянная пластина с бегущими огоньками — магический каталог. — Говорите, что вам нужно. Я попробую сузить круг.

— Мне нужны дела, связанные с оспариванием долгосрочных договоров. Конкретно — случаи, когда договор признавали недействительным из-за нарушения процедуры подтверждения. И наоборот — когда его признавали действительным, несмотря на нарушения, из-за фактического исполнения сторонами.

Вольфганг задумчиво почесал подбородок.

— Хм. Фактическое исполнение — это интересно. Это у нас называется «конклюдентные действия». Было несколько прецедентов. Дело купцов Гильдии ткачей против поставщиков шерсти, лет тридцать назад. Дело Вольдемара, вы про него, наверное, слышали?

— Слышал, — кивнул я. — Это как раз то, что нужно.

— Ну, Вольдемар у нас на четвёртом стеллаже, секция торговых споров. Аналогичные дела — рядом. Идёмте, я покажу.

Мы углубились в лабиринт. Вольфганг шёл уверенно, ориентируясь в этом бумажном море, как рыба в воде. Я старался запоминать дорогу, но быстро сбился — всё вокруг выглядело абсолютно одинаково.

— Вот, — хранитель остановился и указал на полку, заставленную толстыми папками. — Тут всё по торговым спорам. Вольдемар — в синей папке, номер 1147. Остальные — по цвету годов. Красные — двадцатые годы, зелёные — тридцатые, синие — сороковые. Вам нужны примерно те же, что и Вольдемар, да?

— Да, желательно.

— Тогда смотрите зелёные и синие. Там как раз период, когда процедура подтверждения менялась. Указ императора о новых стандартах вышел в тридцать третьем, так что дела после этого — самые интересные.

Я поблагодарил хранителя и принялся за работу.

Первый час я просто привыкал к языку.

Судебные документы Имперского Арбитража — это отдельный вид садо-мазохистического искусства. Витиеватые формулировки, архаичные обороты, ссылки на законы, которые отменили сто лет назад, и постоянные отсылки к прецедентам, о которых я никогда не слышал. Читать это было тяжело, но постепенно я начал понимать логику.

Дело Вольдемара оказалось и вправду интересным. Некий купец Вольдемар, торговец зерном, десять лет поставлял продукцию одному и тому же покупателю. Договора как такового не было — просто устная договорённость и регулярные платежи. Когда покупатель решил сменить поставщика, Вольдемар подал в суд. И выиграл. Суд постановил, что длительные отношения создают взаимные обязательства, даже если нет подписанной бумаги.

Я перечитал решение трижды, выписывая ключевые формулировки. «Фактические действия сторон», «отсутствие возражений в течение длительного срока», «признание обязательств путём исполнения». Всё это можно было применить к нашему случаю. Если Демидовы платили девятнадцать лет, значит, они признавали договор. А если признавали — значит, не имеют права теперь говорить, что он недействителен.

Но была и обратная сторона.

Я нашёл ещё несколько дел, где суд вставал на сторону тех, кто оспаривал договор. В одном из них — «Гильдия оценщиков против графа фон Штайница» — договор признали ничтожным именно из-за отсутствия ежегодного подтверждения. Граф пытался доказать, что платежи шли регулярно, но суд сказал: процедура есть процедура. Если в договоре чётко прописано, что нужно подтверждение, а его нет — договор не действителен.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на стеллажи.

Выходило, что наш случай — палка о двух концах. С одной стороны — прецедент Вольдемара в нашу пользу. С другой — фон Штайница в пользу Демидовых.

Всё будет зависеть от того, как подать дело. И от того, кто будет судить.

Я полез в папку с делом Штайница, чтобы выписать аргументы защиты. Граф, судя по документам, пытался доказать, что процедура подтверждения — формальность, а главное — это исполнение. Судья с ним не согласился, указав, что «формальности, закреплённые в договоре, не могут игнорироваться сторонами, ибо они суть выражение воли сторон при заключении сделки».

Красиво сказано. Жаль, что не в нашу пользу.

Я сделал новую пометку: нужно искать дела, где судьи склонялись к приоритету фактических отношений над формальными. Такие, по идее, должны быть — правоприменительная практика никогда не бывает однородной.

Следующие два часа я провёл, перебирая папки. Глаза устали, спина затекла, в горле пересохло от пыли — несмотря на заклинания сохранности, старые бумаги пахли именно так, как должны пахнуть старые бумаги: сухостью, временем и чуть-чуть плесенью.

Так я нашёл ещё три дела, которые могли пригодиться. В одном — «Лесопромышленники севера против казны» — суд признал договор действительным, несмотря на отсутствие подписей, потому что стороны вели себя так, будто договор есть. В другом — «Наследники купца Брауде» — наоборот, признали недействительным, потому что одна из сторон намеренно уклонялась от подписания, вводя другую в заблуждение.

Третье дело было самым интересным. Там фигурировал магический контракт, заключённый между двумя родами — как и у нас. И в нём была точно такая же оговорка о ежегодном подтверждении. Стороны забывали её соблюдать лет десять, а когда одна из них попыталась разорвать договор, суд встал на сторону другой, указав, что «длительное молчание о нарушениях процедуры свидетельствует о согласии сторон с существующим положением дел и не может служить основанием для расторжения».

Вот оно!

Я перечитал решение несколько раз, выписал имя судьи, дату, номер дела. Это был идеальный прецедент. Прямо в нашу пользу. Если получится сослаться на него в Арбитраже, у Демидовых не останется шансов.

Посмотрел на часы — магический циферблат показывал половину шестого вечера. Я просидел в подвале почти пять часов. Пора было выбираться.

Я быстро собрал бумаги, сложил папки обратно на полки — Вольфганг предупредил, что порядок тут строгий, и если я что-то положу не туда, искать потом будут неделями. Проверил, всё ли на месте, и направился к выходу.

Вольфганга я нашёл на первом уровне, у той самой металлической двери. Он сидел на табуретке и читал книгу — ту самую, что держал в руках при нашей встрече.

— Нашли что искали? — спросил он, не поднимая головы.

— Кажется, да. Спасибо вам огромное.

— Не за что. Работа у меня такая — помогать ищущим. — Он поднялся, заложил книгу пальцем — опять та же страница, я заметил. — Проводить до выхода?

— Не стоит, я запомнил дорогу.

— Ну смотрите. Если что — обращайтесь. Я тут почти всегда. Кроме воскресений — по воскресеньям я в бане и предпочитаю общество прекрасных девиц.

Я улыбнулся, поблагодарил ещё раз и двинулся к лестнице.

Подъём оказался тяжелее спуска — ноги гудели, в голове шумело от усталости и переизбытка информации. Но на душе было легко. Я нашёл то, за чем пришёл. Оставалось только правильно оформить документы и...

Я вышел из здания Академии и тут же понял: что-то не так.

Вечерний воздух пах дождём и городской пылью. Фонари уже зажглись, отбрасывая на мостовую жёлтые круги света. Людей на улице поубавилось, но всё ещё было достаточно людно.

И среди этих людей были те, кто не вписывался.

Я заметил их не сразу. Сначала просто краем глаза — двое мужчин, стоящих у колонны напротив входа. Один — коренастый, с окладистой бородой, второй — повыше, худой, с длинными руками. Оба в серых плащах с капюшонами, надвинутыми так, что лиц почти не видно.

Я пошёл в сторону Медной улицы, стараясь не ускорять шаг. Прошёл мимо книжной лавки, мимо лотка с пирожками, свернул в переулок.

Краем глаза заметил: двое в сером свернули следом.

Сердце забилось быстрее.

Я заставил себя не оборачиваться. Может, показалось? Может, им просто по пути?

Я свернул ещё раз, теперь уже в совсем узкий проулок между жилыми домами. Здесь фонарей не было, только тусклый свет из окон падал на булыжники.

Шаги сзади не стихали.

Теперь я слышал их отчётливо — двое, идут быстро, но стараются не шуметь. Профессионалы?

Я ускорил шаг. Впереди показалась арка, ведущая во двор — через неё можно было выйти на параллельную улицу. Я нырнул в арку, пробежал несколько шагов и замер в тени, прижимаясь к стене.

Секунды тянулись мучительно долго.

Они появились через полминуты — те же двое. Бородатый и длиннорукий. Вышли из переулка, остановились, оглядываясь.

— Куда он делся? — спросил длиннорукий. Голос у него оказался высоким, почти женским.

— Не знаю, — ответил бородатый. — В арку, наверное. Проверим.

Они двинулись к арке. Я затаил дыхание.

Первый шаг. Второй. Третий.

Длиннорукий уже заглянул во двор и вдруг замер. Бородатый ткнул его в спину.

— Чего встал?

— Там кто-то есть, — прошептал длиннорукий. — Смотри, тень у стены.

Я понял, что они меня видят. Рванул вглубь двора, перепрыгнул через какие-то ящики, влетел в подворотню и выскочил на соседнюю улицу.

— Стоять! — заорали сзади.

Но я не стоял.

Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Папка с бумагами била по ноге, в боку кололо, перед глазами плыли разноцветные круги, но я бежал. Сворачивал в переулки, петлял между прохожими, нырял в арки и подворотни.

Город помогал мне — в этом районе было много старых, кривых улочек, где легко затеряться. Я петлял, пока не выдохся окончательно, и остановился только тогда, когда понял, что погони нет.

Прислонился к стене какого-то дома, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я прислушался — тихо. Только где-то вдалеке лениво лаяла собака да женщина звала детей ужинать.

Я перевёл дух и огляделся.

Вокруг был незнакомый район. Дома здесь стояли беднее, чем в центре, — облупленные стены, покосившиеся заборы, мусор на мостовой. Пахло кислой капустой и кошками.

Надо было выбираться.

Я пошёл наугад, стараясь держаться подальше от тёмных подворотен. Через полчаса блужданий вышел на улицу, которую узнал, — она вела прямо к Медной.

До трактира добрался без приключений.

Внутри «Старого писца» было тихо и сумрачно. Те же двое чиновников играли в шахматы, тот же студент корпел над книгой. Женщина в углу исчезла, на её месте сидел толстый мужик и пил пиво.

Я поднялся к себе в комнату, закрыл дверь на задвижку и только тогда позволил себе выдохнуть.

Сел на кровать, положил папку на колени, уставился в стену.

Демидовы...

Кто же ещё? Я только приехал в столицу, ни с кем не встречался, никому не рассказывал о своих делах. Но уже через несколько часов после посещения архива за мной следят.

Значит, у них там свои люди. Кто-то из служащих, кто-то, кто видит, кто приходит и что спрашивает. Может, сам Вольфганг? Нет, Вольфганг вряд ли. Он показался мне честным. Но кто-то из его подчинённых — вполне возможно.

Или они следили за Академией постоянно. Просто ждали, когда кто-то из Канцлеров проявит интерес к старым делам.

Я вспомнил дела, которые смотрел. Дело Вольдемара. Дело Штайница. То самое, третье, с идеальным прецедентом.

Если Демидовы узнают, что я нашёл этот прецедент, они постараются его уничтожить. Или меня... Второе явно попроще будет.

Я сжал папку крепче.

Завтра нужно идти снова. Работа ещё не окончена — нужно расширить доказательную базу для более твёрдой позиции в суде. Но теперь надо быть осторожнее. Может, зайти через чёрный ход? Или договориться с Вольфгангом, чтобы он вынес нужные дела в читальный зал, где людно и безопасно?

Я лёг на кровать, не раздеваясь. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой.

Демидовы знают. Это плохо. Это значит, что у меня мало времени.

Но с другой стороны — если они уже следят, значит, они боятся. Боятся того, что я могу найти. Боятся потерять наши рудники и такие выгодные поставки по заниженным ценам...

А значит, я на верном пути.

Завтра утром я пойду в архив снова. И будь что будет.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон без сновидений.

Чужой среди своих

Утро в «Старом писце» началось с петушиного крика. Я забыл, что в столице держат живность прямо во дворах, и теперь этот пернатый будильник орал так, будто ему хвост прищемили дверью. Я перевернулся на другой бок, пытаясь досмотреть обрывок сна, где Лиза в том самом тёмно-синем платье подавала мне ужин, но проклятый петух всё не унимался.

— Да чтоб тебя... — простонал я, зарываясь лицом в подушку.

Ткань пахла пылью и чужими духами. Вчерашняя погоня вспомнилась сразу, как только я открыл глаза, и это воспоминание тяжёлым свинцом осело в груди и отдалось противной дрожью в коленях. Я сел на кровати, прислушался. В коридоре было тихо, лишь где-то внизу жалобно позвякивала посуда да слышались приглушённые голоса.

Папка с документами всё также лежала под подушкой. Я вытащил её, проверил — всё на месте. Тот самый прецедент, дело, которое может спасти мой род, если, конечно, я доживу до того момента, когда смогу его применить.

Я слишком отчётливо помнил того бородатого и длиннорукого, их быстрые шаги за спиной, окрик «Стоять!»

Демидовы работали быстро. И грубо.

Это значило, что сегодня идти в архив обычным путём нельзя.

Я умылся ледяной водой в общей комнате — хорошо хоть, она была пуста в этот ранний час, — оделся и спустился вниз. В зале трактира было сумрачно и тихо. За стойкой дремал хозяин, уронив голову на сложенные руки. На столе у окна сидел тот самый студент, с книгой и кружкой остывшего чая. Видимо, он вообще никогда не спал.

— Доброе утро, — сказал я, проходя мимо.

Он поднял голову, узнал меня и почему-то нахмурился.

— Доброе, — буркнул он и снова уткнулся в книгу.

Я взял у сонного хозяина кружку горячего шоколада и булку, а после сел за дальний столик и принялся завтракать, обдумывая план действий.

Итак, что мы имеем? Демидовы знают, что я в столице. Знают, что я ходил в архив. Возможно, знают даже, что именно я там искал, если у них имеется в нём свой человек. Значит, сегодня они могут устроить засаду у входа в Академию. Или прямо в архиве. Или по дороге туда.

Но архив мне нужен. Нужно выписать ещё несколько дел, сделать копии, сформировать досье так, чтобы любой судья Магического Арбитража не мог усомниться в нашей правоте. И для этого мне нужен доступ к закрытому фонду.

Вольфганг!

Я вспомнил вчерашнего хранителя — его лукавые глаза, странное чувство юмора, привычку закладывать книгу пальцем на одной и той же странице. Он показался мне честным. Но кто знает, что он скажет сегодня, если за ним уже приходили люди с мандатом?

Люди с мандатом. Интересно, а настоящий ли у них был мандат?

Я допил шоколад, сунул булку в карман — на всякий случай, мало ли когда удастся поесть в следующий раз, — и вышел на улицу.

Утро в столице пахло дымом, свежим хлебом и лошадиным навозом. Вчерашний дождь смыл пыль с мостовой, и булыжники блестели в лучах неяркого солнца. Торговцы уже открывали лавки, зазывалы начинали свои утренние песнопения, а стража лениво патрулировала улицы, позёвывая и почёсываясь.

Я двинулся в сторону Академии, но не прямым путём, а окольными переулками. Вчерашняя погоня научила меня осторожности. Я петлял, останавливался, прислушивался, проверял, нет ли хвоста. Вроде бы никого не было…

За час я добрался до Академии с совершенно другой стороны, чем вчера. Вышел к служебному входу, который приметил ещё в первый день, — неприметная дверь в стене, обитой ржавым железом, рядом с мусорными баками.

Дёрнул ручку. Закрыто.

Я постучал. Тишина.

Постучал ещё раз, сильнее.

— Кого там демоны принесли? — раздалось из-за двери.

— Мне нужен хранитель Вольфганг, — сказал я в щель.

Дверь приоткрылась на толщину пальца. В щели блеснул глаз — мутный, невыспавшийся, но узнавший меня мгновенно.

— А, это вы, из Канцлеров — глаз принадлежал пожилому служителю, которого я видел вчера в вестибюле. — Вольфганг велел передать: если придёт тот молодой человек из Канцлеров, пусть идёт чёрным ходом к драконьей лестнице. Скажет пароль «пергамент».

— Пароль? — удивлённо и даже несколько ошеломлённо повторил я.

— Я сказал — пароль. На этом всё. — Служитель захлопнул дверь.

Я постоял, переваривая информацию. Пароль? Вольфганг, кажется, относился к своей работе с изрядной долей театральности. Или же ситуация была куда серьёзнее, чем я думал.

Чёрный ход к драконьей лестнице я нашёл без труда. Это был узкий проход между двумя корпусами, заваленный какими-то ящиками и бочками. В конце его действительно была лестница — старая, чугунная, винтовая. И на перилах действительно сидели драконы. Маленькие, с курицу размером, чугунные, с выпученными глазами и разинутыми ртами.

В голову сразу пришли далеко не самые культурные воспоминания о истории одного героя и стае озабоченных гарпий, но я тут же отогнал похабные мысли прочь, глупо посмеиваясь.

Вскоре я уже поднялся на третий этаж, стараясь не дышать пылью. На площадке меня ждал Вольфганг.

Он стоял, прислонившись к стене, и курил длинную глиняную трубку. При моём появлении он не сдвинулся с места, только выпустил колечко дыма и посмотрел на меня поверх очков.

— Пергамент, — сказал я.

— Проходите, молодой человек, — он кивнул на дверь за своей спиной. — Только сразу предупреждаю: разговор будет неприятный.

Мы вошли в маленькую комнатку, заваленную книгами и свитками до самого потолка. Вольфганг жестом предложил мне сесть на единственный свободный стул, а сам устроился на груде фолиантов.

— Вчера после вас приходили люди, — начал он без предисловий. — Спрашивали, что вы искали.

У меня внутри похолодело.

— Кто?

— Двое. Один с бородой, второй — длинный, как жердь. Оба в серых плащах. — Вольфганг затянулся трубкой. — Сказали, что из канцелярии Арбитража. Показали мандат с печатью.

— И вы поверили?

Старик посмотрел на меня с укоризной.

— А у меня выбора нет, молодой человек. У них была бумага с печатью. Настоящей, между прочим. Уж я в печатях разбираюсь, сорок лет с ними работаю. Печать была подлинная. Мандат — нет.

— То есть?

— То есть, — Вольфганг выпустил дым, — мандат был оформлен как положено, все подписи на месте, дата стоит сегодняшняя, всё чин чинарём. Только вот номер дела, по которому они запрашивали информацию, — я потом проверил — не существует. И канцелярия Арбитража, где он якобы выдан, работает только с обеда. А они пришли утром. Вроде мелочь, а для тех, кто понимает, — верный признак липы.

Я выдохнул. Не то чтобы с облегчением.

— И что вы им сказали?

— Правду, — спокойно пожал плечами Вольфганг. — Вы искали дела по процедуре подтверждения договоров. Дело Вольдемара, дело Штайница и ещё парочку. Это не секрет, любой студент из знатного рода может прийти и спросить то же самое.

— А про то, третье дело, — я понизил голос, — где стороны забывали подтверждать договор десять лет, а суд признал его действительным?

Вольфганг хитро прищурился.

— А про то дело я умолчал, мой юный друг. Во-первых, они не спрашивали конкретно. А во-вторых, оно лежит уже в другой секции, не в торговых спорах, а в семейных. Вряд ли они догадаются туда заглянуть. А в-третьих... — он помолчал, — вы мне понравились. И вас, как я вижу, учили хорошо.

У меня защипало в глазах. Я быстро моргнул, прогоняя наваждение.

— Спасибо, — сказал я хрипло.

— Не за что. — Вольфганг поднялся. — Что теперь? Те же дела будете смотреть? Я могу вынести их в общий зал. Там людно, безопасно. Если ваши «друзья» сунутся туда, их быстро вычислят. А попытаются напасть… — Вольфганг зло ощерился. — Я не зря столько лет работаю особо опасными магическими договорами. И в общем зале действуют свои правила.

— Это было бы идеально. — Судорожно ответил я, пытаясь не побледнеть под жутким взглядом хранителя.

— Тогда пошли. — Он загасил трубку о подошву башмака и сунул её в карман. — Только учтите: в общем зале нельзя делать копии магией, всё только от руки. И бумагу свою приносите. Казённая — для студентов, вам не дадут.

— У меня есть своя, спасибо.

— Тогда с Богом.

Следующие два дня превратились для меня в ад.

Я просыпался затемно, умывался ледяной водой, жевал булку на ходу и бежал в Академию. Вольфганг встречал меня у служебного входа, проводил в общий зал, где уже лежали стопкой заказанные мной дела, и оставлял мне их до самого закрытия.

Читальный зал на третьем этаже постоянно гудел, словно растревоженный улей. Десятки студентов и несколько пожилых учёных мужей сидели за длинными столами, склонившись над фолиантами. Воздух был тяжёлым от дыхания стольктх людей и лёгкой магии светильников. Всюду пахло бумагой, чернилами и почему-то яблоками — какой-то студент принёс с собой целый мешок и теперь хрустел ими, не поднимая головы от книги.

Я же работал как одержимый.

Дело Вольдемара я перечитал трижды, выписывая каждую формулировку, которая могла пригодиться. Дело Штайница — дважды, чтобы понять логику противоположной стороны. Потом пошли дела помельче, но не менее важные. Какие-то купцы, какие-то гильдии, какие-то аристократы, судившиеся друг с другом десятилетиями. У каждого дела была своя история, свои аргументы и свои лазейки.

Я заполнял лист за листом. Почерк у меня всегда был мелким, убористым — отец говорил, что это экономит бумагу и время, — но тут я писал так, что глаза вылезали на лоб уже к полудню. Рука уставала, пальцы сводило судорогой, но я не останавливался.

Демидовы знают, что я здесь. У них есть люди в Академии. Если я не успею закончить досье раньше, чем они предпримут следующий шаг, всё будет зря.

На второй день, когда я уже переписывал десятое по счёту дело, ко мне подсел молодой человек в студенческой мантии. Я поднял голову и узнал Фридриха, того самого рыжего, что в первый день указал мне дорогу к архиву.

— Работаете? — спросил он, заглядывая в мои записи.

— Работаю, — ответил я сухо, прикрывая листы рукой.

— Не бойтесь, я не шпион. — Он усмехнулся. — Хотя знаете, говорят, вчера какие-то типы приходили, вами интересовались.

Я замер.

— Кто говорит?

— Да все говорят. — Фридрих пожал плечами. — В Академии свои сплетни, как в деревне. Служители языками чешут, студенты ушами хлопают. Вы уж извините, но вы тут фигура заметная. Одежда не студенческая, ведёте себя тихо, но целенаправленно. Таких тут все быстро примечают.

Я откинулся на спинку стула.

— И что обо мне говорят?

— Разное. — Фридрих понизил голос. — Кто-то говорит, что вы из тайной канцелярии, проверяете, не крадут ли студенты казённые книги. Кто-то — что вы пишете разоблачительный трактат о коррупции в Арбитраже. А кто-то судачит о том, что вы просто сумасшедший, потому что нормальный человек не будет сидеть в архиве по двенадцать часов в сутки, непрерывно используя магию.

Я невольно усмехнулся.

— А вы сами что думаете?

— Я думаю, — Фридрих посмотрел мне прямо в глаза, — что вы ищете что-то очень важное. И что люди, которые вами интересовались, — не из тайной канцелярии. Слишком грубые они для тайной канцелярии. Больше похожи на наёмников.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я не люблю, когда чужаки суют нос в наши дела, — отрезал он. — Академия — это храм знаний. Здесь не место бандитам. Если они сунутся сюда, мы их встретим. У нас, знаете ли, тоже магия есть. Не боевая, конечно, но для защиты всегда хватит. А в случае чего за нас вступиться сам Вольфганг, понимаете...?

После этих слов он встал и ушёл, оставив меня в недоумении. Студенты, значит, готовы защищать свой храм знаний. И меня в придачу. Это было неожиданно и почему-то приятно.

К концу второго дня у меня было готово досье. Толстая папка, перевязанная бечёвкой, — в ней лежали выписки из трёх десятков судебных решений, каждое с пометками, комментариями и ссылками на аналогии с нашим случаем. Я перечитал свои записи в сотый раз и понял: это железобетонно. Даже самый придирчивый судья не сможет отвергнуть такую аргументацию.

Оставалось только вернуться домой и подготовить иск.

Я собрал бумаги, поблагодарил напоследок Вольфганга — он как раз зашёл проведать меня, — и вышел из Академии.

Вечер опускался на столицу мягкой синевой. Фонарщики уже зажигали магические огни, студенты расходились по домам, лавки закрывались. Я шёл к Медной улице привычным маршрутом и вдруг понял, что ужасно голоден.

За два дня я питался только булками и шоколадом. Организм отчаянно требовал нормальной еды — горячей, сытной, и желательно с мясом.

Я завернул в первую попавшуюся таверну.

Она называлась «Весёлый кабан» и выглядела вполне прилично — чистая вывеска, свет в окнах, приятный запах жареного лука. Внутри оказалось людно, но не слишком шумно. За длинными столами сидели мастеровые, мелкие торговцы, пара студентов с кружками пива. В углу компания гномов играла в кости, громко ругаясь на своём гортанном наречии.

Я сел за свободный столик у стены, положил папку рядом — так, чтобы видеть её краем глаза, — и подозвал служанку.

— Что у вас есть? — спросил я, разглядывая меню, нацарапанное на грифельной доске.

— Суп гороховый, жаркое из кролика, пирог с мясом, — оттарабанила девушка. — Из выпивки — эль, пиво, медовуха.

— Жаркое и эль.

— Сейчас будет.

Она стремительно упорхнула, а я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Тело гудело от усталости, но в голове было удивительно ясно. Досье готово. Завтра утром — в дорогу. Послезавтра буду дома. А там...

— Господин Эмиль?

Я вздрогнул и открыл глаза.

Передо мной стоял человек. Пожилой, лет шестидесяти, с благородной осанкой и усталым лицом. Одет он был в дорогой, но сильно поношенный костюм — когда-то это был синий бархат, а теперь потёртый до блеска на локтях и коленях кусок тряпья. В руках он держал трость с серебряным набалдашником, на котором красовался герб, который я не разобрал.

— Простите, — сказал он, — я не ошибся? Вы Эмиль фон Канцлер?

Я напрягся. В столице меня никто не знал. Кроме, пожалуй, Демидовых и их людей.

— Кто вы? — спросил я осторожно, не двигаясь с места.

— Адриан фон Хаген, — представился старик и слегка поклонился. — Бывший судья Имперского Магического Арбитража. Ныне — никто.

Он горько усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, сел за мой столик.

Я опешил от такой наглости.

— Простите, — сказал я, — мы не знакомы. И я не приглашал вас садиться.

— Знаю, — кивнул фон Хаген. — Но если я простою ещё минуту, упаду от голода. А есть мне не на что.

Я посмотрел на него. Действительно, старик выглядел измождённым. Под глазами залегли тени, щёки впали, руки, лежащие на трости, слегка дрожали.

— Вы хотите, чтобы я вас накормил? — Мягко уточнил я.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — ответил он. — А накормите вы меня или нет — уже ваше дело. Но если накормите, я буду вам признателен.

Тут подошла служанка с моим жарким и кружкой эля. Она с недоумением посмотрела на фон Хагена, потом на меня.

— Ещё один прибор, — сказал я. — И такое же жаркое.

Старик благодарно кивнул.

— Спасибо. Я ваш должник.

— Пока нет. Сначала скажите, что вам нужно.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Вы копаете под Демидовых. Я знаю это точно. У меня в Академии есть знакомые, они видели вас в архиве, слышали, что вы спрашивали. Вольфганг, кстати, старый мой приятель, словечко обронил.

Я нахмурился.

— Допустим. И что с того?

— А то, — фон Хаген перевёл на меня взгляд, — что вы зря тратите время. Вам не одолеть Демидовых не победить в суде.

— Почему?

— Потому что суд — это не про правду, молодой человек. Суд — это про деньги, связи и влияние. А у Демидовых этого добра навалом. Они купят любого судью. Они купят хоть весь состав Арбитража, если понадобится. И вы останетесь ни с чем, да ещё и с долгами в придачу.

Я задумался. То, что говорил старик, не было для меня новостью. О коррупции в Арбитраже уже давно ходили легенды. Но у меня был прецедент, была железобетонная аргументация...

— Если вы пришли меня запугать, —ответил я холодно, — то зря. Я не из пугливых.

— Я пришёл не пугать, — покачал головой фон Хаген. — Я пришёл предложить помощь.

— Помощь?

— Да. — Он подался вперёд. — Я знаю все слабые места Демидовых. Я знаю, на каких судей можно давить, а каких нужно обходить. Я знаю их финансовые махинации, их тёмные делишки, их... скажем так, неосторожные связи, если вы понимаете, о чём я. Десять лет назад они меня разорили. Выиграли процесс, в котором правда была на моей стороне. Просто потому, что у них было больше денег на взятки.

Он говорил спокойно, без надрыва, но в глазах его горела такая лютая ненависть, что мне стало не по себе.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю свои знания. Бесплатно. Мне ничего от вас не нужно, кроме одного — чтобы Демидовы проиграли. Чтобы они хоть раз в жизни почувствовали, каково это — когда тебя раздевают догола и пускают по миру.

— Вы хотите отомстить.

— Я хочу справедливости, — поправил он. — Но если справедливость совпадает с местью — тем лучше.

Я молчал, переваривая услышанное. Слишком всё это было вовремя. Слишком удачно. Старик появляется именно тогда, когда мне нужен кто-то, знающий внутреннюю кухню Арбитража. Не западня ли?

— Откуда вы узнали, что я здесь? — спросил я.

— Следил, — честно признался фон Хаген. — Третий день сижу в трактире напротив Академии. Ждал, когда вы выйдете. Сегодня дождался.

— И давно вы за мной следите?

— С того самого дня, как Вольфганг сказал мне, что какой-то Канцлер роется в старых делах по процедуре подтверждения. Я не чужой человек в высших кругах и знаком с местной кухней, а потом сразу понял — это против Демидовых. Потому что только у них с Канцлерами такой дурацкий договор, который никто не удосужился переподписать двадцать лет.

Я вздрогнул.

— Вы знаете про договор?

— Знаю. — Старик горько усмехнулся. — Я его когда-то видел. Я тогда ещё судьёй был, и ко мне приходили консультироваться по поводу пролонгации. Сказали, что всё в порядке. А я посмотрел и сказал: ребята, вы через пять лет попадёте. Потому что выйдет указ о новых стандартах, и ваши старые подписи перестанут что-либо значить. Но они не послушали. Решили, что я просто вымогаю деньги за консультацию.

— И что было дальше?

— А дальше они наняли другого юриста, который сказал, что всё хорошо. И проиграли. Не Канцлеры, нет, не ломайте голову. То было другое дело. Но я тогда задумался и просчитал, что у Демидовых с Канцлерами та же проблема. И запомнил. На всякий случай.

Он замолчал. Служанка принесла жаркое, и старик набросился на еду с такой жадностью, что я невольно отвернулся. Видимо, голоден он был не на шутку.

Я же упрямо смотрел в потолок и думал. Всё, что он говорил, звучало правдоподобно. Слишком много деталей для лжи, состряпанной на коленке. И если бы он был подослан Демидовыми, вряд ли стал бы так явно выказывать ненависть к ним — среди родов это было высшая степень пренебрежения и неуважения. Ни один наёмник не рискнёт так оскорбить своих заказчиков. Или, наоборот, это может быть тонкая игра...

— Допустим, я вам верю, — сказал я, когда старик отодвинул пустую тарелку. — Что дальше?

— Дальше вы даёте мне посмотреть ваше досье. Я говорю, что в нём слабого, а что сильного. Потом я рассказываю вам о нынешних судьях — кто честен, кто продажен, кто боится скандалов, а кто, наоборот, их любит. И потом мы вместе думаем, как подать иск так, чтобы он попал к нужному человеку.

— И всё это бесплатно?

— Бесплатно, — подтвердил он. — Мне нужен только результат.

Я помолчал. Потом пододвинул к нему папку, незаметно закладывая в неё основу проклятия. На всякий случай.

— Смотрите.

Фон Хаген взял папку с такой бережностью, будто это был хрустальный сосуд. Развязал бечёвку, углубился в чтение.

Я наблюдал за ним. Минута шла за минутой. Старик перелистывал страницы, иногда останавливался, перечитывал что-то, кивал, хмыкал, один раз даже присвистнул. Наконец он закрыл папку и поднял на меня глаза. В них я разглядел неподдельное уважение.

— Хорошая работа, — сказал он. — Очень хорошая. Я бы сказал, даже блестящая. Вы нашли именно то, что нужно. Дело Штайница — это наш главный козырь. Если судья не полный идиот, он поймёт, что ваш случай — прямое попадание под прецедент.

— Но? — спросил я, чувствуя подвох.

— Но, — кивнул фон Хаген. — Но есть одно но. Дело Штайница слушал судья Мюллер. Он уже старый, на пенсии. А те судьи, что сейчас заседают в Арбитраже, могут и не знать этого прецедента. Или сделать вид, что не знают. Им нужно будет объяснить его. И объяснять так, чтобы они не могли отвертеться.

— И как это сделать?

— Нужно подавать иск не в общую канцелярию, а через специальный запрос на применение прецедента. Это сложная процедура, но она заставляет судью изучать предыдущие решения. Если запрос оформлен правильно, у него не будет выбора.

— Вы сможете помочь с оформлением?

— Смогу. — Он улыбнулся впервые за весь разговор. — Я этим тридцать лет занимался. Только учтите: как только вы подадите иск, Демидовы узнают об этом. У них везде глаза. И тогда начнётся уже настоящая война.

— Я готов.

— Вы не поняли, — покачал головой фон Хаген. — Не вы готовы. А ваш род? Ваш дядя? Ваши кузены, которые только и умеют, что жечь дорогие расходники? Они готовы к тому, что их будут давить не только в суде, но и на улице, в бизнесе, в личной жизни? Демидовы не остановятся ни перед ничем.

Я вспомнил вчерашнюю погоню. Вспомнил бородатого и длиннорукого. Вспомнил, как они гнались за мной по тёмным переулкам.

— Мой род, — сказал я твёрдо, — уже в этой войне. Они просто пока не знают.

— Хорошо. — Фон Хаген допил остатки эля из моей кружки — я не стал возражать. — Тогда завтра встречаемся здесь же. Я принесу черновик запроса. Вы посмотрите. Если вас всё устроит — подаём.

Он встал, опираясь на трость. Теперь, при свете ламп, я увидел, насколько же он стар и болен. Его руки тряслись, ноги еле держали немощное тело.

— Где вы живёте? — спросил я.

— В ночлежке на набережной, — ответил он равнодушно. — Там дёшево. И крысы не очень кусаются.

— Послушайте, — я достал кошель, отсчитал несколько золотых. — Возьмите. Снимите приличную комнату. Купите еды. Я не хочу, чтобы мой главный союзник умер от голода и болезни ещё до того, как мы выиграем дело.

Он посмотрел на деньги. Потом на меня. В глазах его блеснуло что-то, похожее на слезу, но он быстро сморгнул.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я верну. Не деньгами — так делом. Клянусь вам.

Он взял золото, спрятал его в карман и вышел, слегка пошатываясь.

Я остался один. Жаркое давно остыло, эль выпил старик. Я сидел и смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить всё, что произошло.

Новый союзник. Опасный, злой, и явно очень умный. Связанный со мной общей ненавистью к Демидовым. Или, возможно, это ловушка. Но если ловушка — то слишком сложная. Слишком много деталей. Слишком много правды в его глазах. Куда проще было бы уничтожить дело, сразу как я его отдал ему в руки.

Я решил довериться интуиции. И она говорила: этот человек не врёт.

Я расплатился за ужин, забрал папку и вышел на улицу.

Ночь окутала столицу сырым холодом. Фонари горели тускло, где-то вдалеке пели пьяные студенты, пахло дымом и речной водой. Я шёл к «Старому писцу» и думал о том, что завтрашний день может стать поворотным в судьбе моего рода.

Или в моей собственной смерти.

В переулке, где я обычно срезал путь к Медной, мелькнула тень. Я замер, вглядываясь в темноту. Нет, показалось. Наверное.

Я ускорил шаг.

До трактира добрался без приключений. Поднялся в свою каморку, запер дверь, положил папку под подушку и рухнул на кровать.

Сон снова пришёл мгновенно. Всё такой же тяжёлый и без картинок.

А утром началась новая жизнь.

Я проснулся от стука в дверь. Сердце ухнуло куда-то вниз, рука машинально нащупала папку под подушкой — на месте.

— Кто? — спросил я хрипло.

— Господин, вам письмо, — раздался голос трактирного мальчишки.

Я открыл. Мальчишка протянул конверт — простой, без герба, запечатанный сургучом. Я разломил печать, развернул.

«Встречаемся в полдень у фонтана на Рыночной площади. Приходите один. Если приведёте хвост — сделка отменяется. Фон Хаген».

Я перечитал дважды. Странно. Вчера мы договаривались встретиться в «Весёлом кабане». Почему он вдруг сменил место?

Что-то кольнуло внутри. Осторожность, въевшаяся в кровь за последние дни, забила тревогу.

Я оделся, спустился вниз, взял кружку шоколада и сел в углу, наблюдая за входом. Прошло полчаса. Ничего подозрительного. Обычное утро, обычные люди.

Я вышел чёрным ходом.

Фонтан на Рыночной площади я нашёл быстро. Это было огромное сооружение из белого камня, украшенное фигурами морских коней и русалок. Вода била вверх мощными струями, создавая вокруг облако влажного тумана.

Я остановился в тени торговых рядов, наблюдая. Людей вокруг было много — торговцы, покупатели, зеваки. Старика нигде не было видно.

Я ждал.

Через полчаса к фонтану подошёл мальчишка — тот самый, что принёс письмо. Он огляделся, увидел меня и направился прямо ко мне.

— Господин, — сказал он, запыхавшись, — вам велели передать, что встреча переносится. В «Старый маяк», это трактир у реки. Там вас будут ждать.

— Кто велел?

— Да тот же дедушка, что вчера письмо давал. Сказал — срочно.

Мальчишка убежал. Я стоял и думал.

Фон Хаген явно играл в шпионские игры. Или это не фон Хаген. Или он под контролем. Или...

Я решил идти. Но осторожно.

«Старый маяк» оказался трактиром для речников и грузчиков — грязным, шумным, прокуренным до черноты. Я вошёл, огляделся. В глубине зала, за дальним столиком, сидел фон Хаген. Один.

Я подошёл, сел напротив.

— Что за игры с местами встреч? — спросил я без предисловий.

— Тише, — он прижал палец к губам. — За мной следят. Я заметил вчера, когда возвращался в ночлежку. Двое в серых плащах. Те самые, что приходили в архив.

У меня похолодело внутри.

— Вы уверены?

— Уверен. Я старый лис, меня не проведёшь. Пришлось петлять, бегать. Еле оторвался.

И вправду. Он выглядел ещё хуже, чем вчера — бледный, с тёмными кругами под глазами, и руки тряслись сильнее.

— Вы принесли запрос? — спросил я.

— Принёс. — Он вытащил из-за пазухи сложенный лист и протянул мне. — Вот. Посмотрите. Если всё правильно — завтра подаём.

Я развернул бумагу, углубился в чтение.

Это было красиво. Юридически безупречно, стилистически выверено, с ссылками на все нужные прецеденты и статьи кодекса. Фон Хаген явно знал своё дело.

— Замечательно, — сказал я, дочитав. — Абсолютно замечательно.

— Тогда завтра утром идём в канцелярию, — он понизил голос. — Я знаю, в каком окошке принимают документы, чтобы они попали к нужному секретарю. Это важно.

— Хорошо.

— И ещё, — он помялся. — У меня к вам просьба.

— Какая?

— Можно я с вами поеду? В ваше поместье? — Он посмотрел на меня с мольбой. — Здесь мне оставаться нельзя. Они меня найдут. И убьют. Я слишком много знаю. А у Канцлеров... у вас там стены крепкие, люди с оружием. Я мог бы быть полезен. Консультировать вас по ходу дела, если возникнут вопросы.

Я задумался. Взять с собой в поместье малознакомого человека, бывшего судью, разорённого Демидовыми? Рискованно. С другой стороны, знания его бесценны. И если он действительно под ударом...

— Хорошо, — сказал я. — Едем вместе. Завтра после подачи документов — сразу в дорогу.

Он выдохнул с таким облегчением, что я понял: боялся он не на шутку.

— Спасибо, — прошептал он. — Вы не пожалеете.

Мы вышли из трактира разными дверями. Я — через чёрный ход, он — смешался с толпой грузчиков на пристани. Договорились встретиться завтра у здания Арбитража ровно в восемь утра.

Я возвращался в «Старого писца» окольными путями, постоянно оглядываясь. Город давил на меня своей тяжестью, своими запахами, своими опасностями. Хотелось домой. В тишину родового особняка, к бумагам, к привычному запаху чернил и пыльных папок.

И, если честно, к Лизе.

Я поймал себя на этой мысли и удивился. Среди всех забот, среди смертельной опасности, среди юридических хитросплетений — вдруг всплыл её образ. Тёмно-синее платье, выбившийся из-под чепца локон, пухлые губы, улыбка...

— Дурак, — сказал я себе вслух. — Совсем дурак.

Прохожие обернулись. Я стыдливо ускорил шаг.

В номере меня ждал сюрприз.

На столе, придавленная камнем, лежала записка. Я не запирал дверь — замок здесь был чисто символический. Кто-то вошёл и оставил послание.

Я развернул бумагу. Одна фраза:

«Убирайся, пока жив».

Почерк был грубым, явно писал человек, не привыкший держать перо в руках.

Я скомкал записку, сунул в карман. Потом подумал и достал, перечитал ещё раз. Нет, никакой магии, обычная бумага, обычные чернила. Угроза.

Значит, они знают, где я живу. Значит, могут прийти ночью.

Я посмотрел на окно — узкое, на третьем этаже. Через него не пролезть. Дверь — хлипкая, но запереть можно. А можно не спать.

Я достал из саквояжа отцовский амулет — слабенький, но на один сигнал тревоги хватит. Привязал к двери тонкую нить, второй конец зажал в кулаке. Если дверь откроется, нить натянется, амулет пискнет.

Лёг, не раздеваясь. Папка — под подушку, рука — на папку.

Сон никак не шёл ко мне...

Я думал о завтрашнем дне. О подаче иска. О фон Хагене. О Демидовых. О том, что, возможно, завтра вечером буду уже в дороге, подальше от этой проклятой столицы.

А ещё я думал об отце.

Что бы он сказал, увидев меня сейчас? Испуганного, запершегося в дешёвом трактире, с амулетом на двери и папкой под подушкой? Похвалил бы за осторожность? Или посмеялся бы над трусостью?

Я вспомнил его лицо, когда он в последний раз говорил со мной. Уже больной, уже понимающий, что уходит, он смотрел на меня и улыбался.

— Не бойся, Эмиль, — сказал он тогда. — Мир не делится на сильных и слабых. Мир делится на умных и глупых. Умные всегда побеждают. Потому что они умеют ждать.

Я ждал. И готовился.

Ночь прошла без происшествий. Амулет не пискнул, дверь не открылась.

Утром я встал разбитый, но собранный. Умылся, оделся, перепроверил документы. Папку с досье и запросом фон Хагена уже привычно прижал к груди.

Внизу, в трактире, меня ждал завтрак — хозяин, видимо, запомнил мои привычки. Я быстро проглотил кашу, запил её шоколадом и вышел на улицу.

Город просыпался. Солнце золотило крыши, лавочники открывали ставни, извозчики выводили лошадей. Я шёл к зданию Арбитража и чувствовал, как с каждым шагом напряжение растёт.

Здание Имперского Магического Арбитража находилось в самом центре, на Главной площади. Это была мрачная громада из серого камня, с колоннами, барельефами и огромными дубовыми дверями. Перед входом всегда толпился народ — просители, адвокаты, курьеры.

Фон Хагена я увидел сразу. Он стоял у колонны, кутаясь в потёртый плащ, и зябко поводил плечами.

— Всё в порядке? — спросил я, подходя к нему.

— Да. — Он кивнул на здание. — Идёмте. Только не отставайте и ни с кем не разговаривайте.

Мы вошли.

Внутри было сумрачно и торжественно. Высокие своды, мраморные полы, статуи богинь правосудия с завязанными глазами. Вдоль стен — скамьи для посетителей, на скамьях — люди с такими же папками, как у меня.

Фон Хаген уверенно повёл меня по коридорам. Остановился у маленького окошка в стене, почти незаметного среди массивных дверей.

— Здесь, — шепнул он. — Секретарь Мюллер. Он мой... старый знакомый. Дайте мне запрос.

Я протянул бумагу. Он постучал в окошко. Оно открылось, показалось молодое веснушчатое лицо.

— А, герр фон Хаген, — удивился секретарь. — Вы ещё живы?

— Как видите, Мюллер. Вот документ. Нужно подать по особой процедуре, с пометкой о прецеденте.

Секретарь взял бумагу, пробежал глазами, присвистнул.

— Серьёзная заявка. Вы уверены?

— Уверен.

— Хорошо. — Секретарь поставил какую-то печать, что-то записал в книгу. — Через три дня будет назначен судья. Приходите узнавать.

— Спасибо.

Мы отошли от окошка. Фон Хаген выдохнул.

— Всё. Теперь ждать.

Я кивнул. Сердце колотилось уже где-то в горле от нервов. Сделан первый шаг. Самый важный.

— Теперь едем, — сказал я. — В поместье.

— Едем, — согласился он.

Мы вышли из Арбитража. Солнце уже поднялось выше, площадь заполнилась народом. Где-то играла музыка, пахло жареными каштанами, смеялись дети.

А я думал о том, что через несколько часов буду далеко отсюда. В безопасности. Или хотя бы в относительной безопасности — тут как посмотреть.

Фон Хаген шёл рядом, чуть пошатываясь, но стараясь держаться прямо. Старый, больной, разорённый — и всё же полный решимости.

— Герр фон Хаген, — сказал я, — вы действительно верите, что мы победим?

Он остановился, посмотрел на меня. В глазах его горел тот же огонь, что и вчера.

— Я знаю, что мы победим, — ответил он. — Потому что правда на нашей стороне. А правда, если её правильно подать, всегда побеждает.

Мы пошли дальше. К трактиру, к экипажу, к дому.

К новой битве.

Гонец с того света

Дорога за окном экипажа тянулась унылым серо-зелёным полотном. Те же поля, те же перелески, те же деревеньки с покосившимися заборами — всё это мелькало и мелькало, сливаясь в однообразную ленту, от которой уже начинало рябить в глазах. Я сидел, прижимая к груди папку с досье, и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает меня. Впереди — дом, тишина кабинета, привычный запах чернил и старых бумаг. И, если честно, тёплый ужин и возможность выспаться в собственной постели.

Фон Хаген дремал напротив, уронив голову на грудь и слегка похрапывая. Во сне он выглядел ещё более старым и беспомощным — морщинистое лицо, впалые щёки, седые волосы, растрёпанные и грязные. Я поймал себя на мысли, что впервые за много лет везу домой не отчёт и не кипу новых договоров, а живого человека. Союзника. Или, возможно, обузу — это покажет время.

Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, фон Хаген всхрапнул, открыл один глаз, мутно посмотрел на меня и снова заснул. Я усмехнулся. Старик явно не высыпался годами, если мог спать в такой тряске.

За окном начало темнеть. Ефрем, наш кучер, обещал к ночи добраться до постоялого двора «Три весёлых гнома» — того самого, где я останавливался по пути в столицу. Там можно будет сменить лошадей, перекусить и, возможно, поспать пару часов на нормальной кровати.

Я откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Мысли текли лениво, как патока.

Демидовы. Договор. Арбитраж. Фон Хаген. Лиза…

Стоп. Я снова поймал себя на том, что думаю о ней. О том, как она улыбалась, подавая ужин. О том, как кусала губу, ожидая ответа. О том, как вчера, в какой-то глупый миг, представил, что приеду домой, а она встретит меня в том самом тёмно-синем платье, и...

— Тьфу ты, — сказал я вслух.

Фон Хаген дёрнулся во сне, что-то пробормотал и снова затих.

Я уставился в окно, стараясь думать о чём-нибудь нейтральном. Например, о том, как буду оформлять исковое заявление. Или о том, как Варгус отреагирует на мои находки. Или о том, что Рихтер, наверное, уже успел спалить ещё пару кристаллов и теперь ходит с виноватым видом...

Внезапно лошади истошно заржали. Экипаж дёрнулся, накренился и резко остановился. Я едва успел схватиться за поручень, чтобы не слететь на пол. Фон Хаген проснулся мгновенно — глаза его распахнулись, рука метнулась к поясу, будто ища оружие, которого там не было.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Не знаю.

Я высунулся в окно. Ефрем стоял на козлах, вытянувшись в струнку, и смотрел куда-то в небо. Лицо его, обычно невозмутимое, сейчас выражало смесь ужаса и благоговения.

— Господин Эмиль, — сказал он дрожащим голосом, — там это... того...

Я выбрался из экипажа и поднял голову.

В небе, медленно снижаясь, парил Сокол.

Но это был не обычный сокол. Птица сияла серебристым светом, отбрасывая на дорогу причудливые тени. Крылья её, полупрозрачные, светлые, разрезали вечерний воздух без единого звука. Глаза горели синим пламенем.

Фамильяр.

Раньше я видел таких только на картинках в отцовских книгах. Магические создания, привязанные к роду, — их могли создать только великие маги ценой части собственной души. У Канцлеров ещё был такой? Я и не знал...

Сокол описал круг над дорогой и камнем рухнул вниз, приземлившись прямо передо мной. Серебристое сияние погасло, и перед нами предстала обычная птица — крупная, с острым клювом и внимательными глазами. Обычная, если не считать того, что её оперение отливало металлом.

— Эмиль фон Канцлер, — произнесла птица человеческим голосом. Голос был низким, скрипучим, как у очень старого человека. — Я принёс весть от главы рода.

Фон Хаген, выбравшийся следом, присвистнул.

— Ничего себе у вас почта, — пробормотал он.

— Слушаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Канцлер приказывает тебе: слушай и запоминай. Отвечать не надо.

Сокол склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом заговорил снова — и это был уже голос дяди. Усталый, злой, но твёрдый.

— Эмиль. Демидовы нанесли удар. Сегодня утром в поместье прибыл курьер из Имперского Магического Арбитража с официальной бумагой. Они инициируют процесс признания нашего договора ничтожным. И требуют вернуть все выплаты за девятнадцать лет. С процентами. Сумма иска — триста пятьдесят тысяч золотом.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Прислонился к экипажу, чтобы не упасть.

Триста пятьдесят тысяч. Это не просто разорение. Это катастрофа.

Голос дяди продолжал:

— Варгус предлагает нанять убийц. Рихтер рвётся в бой, хочет собрать дружину и идти на Демидовых войной. Идиот. Я запретил. Если мы сейчас ударим, нас объявят вне закона. И будут правы. Это их игра, Эмиль. Они нас переиграли.

Пауза. Я слышал, как дядя тяжело дышит.

— Но я не для того посылаю сокола, чтобы сказать тебе это. Я посылаю его, чтобы сказать другое. Всё, что у нас есть, — это ты. Твои бумаги. Твоя голова. Если ты нашёл что-то в столице — мы ещё можем выстоять. Если нет — через месяц мы будем нищими. Род Канцлеров перестанет существовать. Нас купят с молотка, как захудалую гильдию. И я не смогу ничего сделать.

Сокол замолчал. Над дорогой повисла тяжёлая тишина. Даже ветер стих, будто прислушиваясь.

Потом птица снова заговорила — и в голосе дяди появились новые ноты. Усталость. Отчаяние. И надежда.

— Спасай род, Эмиль. Или не возвращайся без победы. Я всё сказал.

Сокол встрепенулся, серебристое сияние вспыхнуло снова — и птица взмыла в небо, стремительно превращаясь в точку, а потом и вовсе исчезла.

Я стоял, глядя вверх, и пытался осмыслить услышанное.

Триста пятьдесят тысяч.

Демидовы ударили первыми.

Им каким-то образом стало известно, что мы подали иск. Или они просто решили не ждать, пока мы соберёмся с силами. Упреждающий удар — это в их стиле. Богатые, наглые, уверенные в своей безнаказанности.

— Молодой человек, — раздался голос фон Хагена. — Эмиль!

Я очнулся. Старик стоял рядом, вцепившись в мою руку с неожиданной силой.

— Слышали? — глупо спросил я.

— Слышал. — Он кивнул. — И теперь вы понимаете, почему я говорил, что Демидовы не остановятся ни перед чем?

— Понимаю. — Я глубоко вздохнул, прогоняя оцепенение. — Они подали иск раньше нас.

— И подали его правильно. — Фон Хаген нахмурился. — Через Арбитраж, официально. Теперь они — истцы. А вы — ответчики. Это меняет всё. Теперь не вам доказывать, что договор действителен, а вам придётся доказывать, что они не правы, требуя деньги назад. Бремя доказательства перешло к нам.

— Но у нас есть прецеденты! — возразил я. — У нас есть дело Вольдемара, дело…

— Всё это теперь неважно, если судья будет куплен, — перебил фон Хаген. — А он будет куплен, поверьте моему опыту. Демидовы не стали бы начинать процесс, не заручившись поддержкой нужных людей.

Я молчал, переваривая.

— Что будем делать? — спросил старик.

Я посмотрел на него. На его морщинистое лицо, на глаза, в которых горела всё та же ненависть к Демидовым. На его трясущиеся руки, которые всё ещё сжимали моё запястье.

— Возвращаемся, — сказал я.

— Куда? В поместье?

— Нет. — Я покачал головой. — В столицу.

Фон Хаген замер.

— Вы уверены?

— Абсолютно. — Я уже думал, быстро, лихорадочно, как тогда, в архиве, когда перебирал дела. — Слушайте. Демидовы подали иск. Значит, дело уже заведено. Значит, у нас есть официальный номер, официальный судья, официальные сроки. Мы не можем это игнорировать. Если мы сейчас уедем в поместье, мы просто сядем и будем ждать приговора. А если вернёмся — сможем действовать.

— Как?

— Не знаю пока. Но у нас есть вы. Вы знаете всех судей. Вы знаете, кто из них честен, а кто продажен. Вы знаете, как подавать запросы и как давить на нужные точки. — Я повернулся к Ефрему, который всё ещё стоял на козлах с открытым ртом. — Ефрем, разворачивай. Едем обратно.

— Господин Эмиль, — кучер замялся, — лошади устали. Им бы отдых...

— Отдохнут в столице. Разворачивай.

Ефрем вздохнул, но спорить не посмел. Экипаж, скрипя и постанывая, начал разворачиваться на узкой дороге.

Фон Хаген забрался внутрь, я — следом. Мы снова сидели друг напротив друга, но теперь всё изменилось. Не было больше усталой полудрёмы, не было мыслей о доме и тёплой постели. Была только цель.

— Вы действительно верите, что мы сможем переиграть их в суде? — спросил фон Хаген, когда экипаж покатил обратно к столице.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но попытаться мы обязаны.

— Ваш дядя сказал: «Спасай род или не возвращайся».

— Я помню. — Я посмотрел в окно, на темнеющее небо. — И я вернусь. Но сначала выиграю это дело.

— Храбро, — хмыкнул старик. — Или глупо. Пока неясно.

— И то и другое, — усмехнулся я. — Как обычно.

Мы замолчали.

Экипаж снова затрясло на ухабах. За окном сгущалась тьма. Где-то впереди, в столице, нас ждала битва. Самая важная в моей жизни.

Я достал из папки досье и при свете магического фонаря начал перечитывать свои записи. Нужно было найти хоть какую-то новую зацепку. Хоть что-то, что можно использовать.

Фон Хаген смотрел на меня, потом тоже полез в карман и достал какую-то старую, потрёпанную книжицу. Судя по виду — его собственные записи, которые он вёл ещё будучи судьёй.

— Будем работать, — сказал он. — Времени у нас — до заседания суда. А когда оно будет — неизвестно. Может, через неделю, может, через месяц.

— Значит, будем работать.

И мы работали.

Всю ночь напролёт, пока экипаж нёс нас обратно в столицу, мы сидели при свете магического фонаря и листали бумаги. Фон Хаген комментировал, я записывал. Он рассказывал о судьях, о их слабостях и пристрастиях, о том, кому можно верить, а кого нужно обходить за версту.

— Судья Вальтер, — говорил он, тыча пальцем в свою книжицу. — Честен, как стёклышко. Взяток не берёт, на давление не поддаётся. Но если дело сложное — будет сидеть и разбираться до победного. Наш вариант.

— А если иск попадёт не к нему?

— Тогда плохо. Остальные... — он махнул рукой. — Кто продажен, кто ленив, кто боится Демидовых. Только Вальтер и может нас спасти.

— Как сделать так, чтобы дело попало к Вальтеру?

— А вот это, молодой человек, — фон Хаген хитро прищурился, — это уже высший пилотаж. И за это, если честно, убивают.

— Меня и так хотят убить, — пожал я плечами. — Рассказывайте.

И он рассказал.

Оказывается, в Арбитраже существовала особая процедура — «запрос об отводе по компетенции». Если ответчик считал, что дело слишком сложное для стандартного рассмотрения, он мог потребовать, чтобы его передали судье, специализирующемуся на подобных спорах. Формально это было право, но пользовались им редко — слишком сложно было доказать «особую сложность».

— Но у нас есть прецеденты, — напомнил я.

— Именно, — кивнул фон Хаген. — Мы можем подать запрос, приложив к нему список дел-аналогов, и потребовать судью Вальтера. Если повезёт, секретари не заметят подвоха и передадут. Если не повезёт... тогда будем думать дальше.

Я записал всё до последней буквы.

К утру мы въехали в столицу. Город встречал нас серым небом и моросящим дождём. Фонари ещё горели, но уже тускло, без охоты — скоро их погасят до вечера.

— Куда теперь? — спросил фон Хаген.

— В «Старый писец», — ответил я. — Там моя комната ещё оплачена. Поспим пару часов и пойдём в Арбитраж.

— Вы уверены, что это безопасно? Те двое в серых плащах...

— Уверен. — Я покачал головой. — Если бы они хотели меня убить, сделали бы это давно. Им нужно другое — чтобы я испугался и уехал. А я не уехал.

Фон Хаген посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, — сказал он, — а вы мне всё больше нравитесь. Ваш отец гордился бы вами.

Я отвернулся к окну, чтобы он не заметил, как дрогнуло моё лицо. Почему же все вокруг вспоминают отца? Когда он умирал — никому не было до этого дела...

В «Старом писце» нас встретил сонный хозяин, который, кажется, даже не удивился моему возвращению. Он только буркнул что-то про то, что комната свободна, и протянул ключ.

Я поднялся наверх, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Фон Хаген устроился на полу, на старом тюфяке, который я выпросил у хозяина за пару медяков.

— Два часа, — сказал я, закрывая глаза. — Ровно два часа. Потом будите меня.

— Разбужу, — пообещал старик.

Я провалился в сон мгновенно. И, кажется, впервые за много дней мне ничего не снилось.

Разбудил меня фон Хаген, тряся за плечо.

— Вставайте, — сказал он. — Уже три часа прошло. Но у нас проблема.

Я сел на кровати, протирая глаза.

— Какая проблема?

— В окно посмотрите.

Я подошёл к окну, осторожно выглянул.

Внизу, на противоположной стороне улицы, стояли двое. Один — коренастый, с окладистой бородой. Второй — высокий, худой, с длинными руками. Те самые, что гнались за мной в первый день.

Они не прятались. Просто стояли, прислонившись к стене, и смотрели на окна трактира.

— Долго стоят? — спросил я.

— Полчаса. Я как проснулся, сразу выглянул — а они уже тут. Видимо, караулят.

— Значит, знают, что мы вернулись.

— Значит, знают.

Я отошёл от окна. Мысли метались в голове, как угорелые.

Чёрный ход есть? Есть. Но если они караулят, то наверняка и чёрный ход тоже под присмотром.

— Есть идеи? — спросил фон Хаген.

— Есть, — сказал я. — Но вам не понравится.

— Вылезать через крышу?

— Нет. Идти через парадный вход.

Старик уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Вы в своём уме?

— Вполне. — Я уже одевался, засовывая бумаги в папку. — Слушайте. Они не будут нападать средь бела дня, на многолюдной улице. Слишком много свидетелей. Они просто проследят за нами и узнают, куда мы идём. А нам и нужно, чтобы они узнали.

— Зачем?

— Затем, что если мы пойдём в Арбитраж, они пойдут следом. И там, в здании, полно стражи. Никто не посмеет напасть на территории Арбитража — это святотатство. А если попробуют, их скрутят моментально.

Фон Хаген задумался. Потом кивнул.

— Логично. Рискованно, но логично.

— Значит, идём.

Мы спустились вниз, расплатились с хозяином — я оставил ему золотой на случай, если придётся вернуться, — и вышли на улицу.

Двое в серых плащах сразу оживились. Бородатый толкнул длинного локтем, они переглянулись и неторопливо двинулись за нами.

Я старался идти спокойно, не оглядываясь. Рядом семенил фон Хаген, опираясь на трость и тяжело дыша.

— Далеко ещё? — спросил он.

— Минут двадцать. Вы дойдёте?

— Дойду. Не впервой.

Мы шли через утренний город. Лавки открывались, торговцы зазывали покупателей, где-то играла музыка. Обычная жизнь, обычные люди. И два серых плаща за спиной, как тени.

У входа в Арбитраж я остановился, пропуская вперёд фон Хагена. Краем глаза заметил, как наши преследователи замерли на углу, не решаясь подойти ближе.

— Видите? — шепнул я старику. — Они не сунутся.

— Вижу. — Он удовлетворённо хмыкнул. — Пошли.

Мы вошли в здание.

Внутри было так же сумрачно и торжественно, как и в прошлый раз. Те же высокие своды, те же мраморные полы, те же статуи богинь правосудия. Только людей сегодня было побольше — видимо, день заседаний.

Фон Хаген уверенно повёл меня по коридорам. Мы миновали канцелярию, прошли мимо комнаты, где заседали судьи, и остановились у маленькой двери в конце коридора.

— Здесь, — сказал он. — Архив текущих дел. Если наш иск уже зарегистрирован, мы сможем узнать его номер и имя судьи.

— А если нет?

— Тогда плохо. Но должно быть. Демидовы не стали бы тянуть.

Он постучал. Дверь открыл молодой человек в очках — типичный архивариус, бледный, лохматый, с отсутствующим взглядом.

— Нам нужен доступ к реестру текущих дел, — сказал фон Хаген тоном, не терпящим возражений. — По иску Демидовых к роду Канцлеров.

Архивариус посмотрел на него, потом на меня, потом снова на него.

— Вы вообще кто?

— Я бывший судья этого Арбитража, — отрезал фон Хаген. — А это мой помощник. Нам срочно.

Слово «бывший» подействовало странно. Архивариус сначала нахмурился, потом, видимо, узнал старика, потому что лицо его вытянулось.

— Герр фон Хаген? — спросил он неуверенно. — Вы... вы же...

— Я знаю, что я, — перебил старик. — Дело давайте.

Архивариус исчез за дверью, а через минуту вернулся уже с толстой книгой в потрёпанном переплёте.

— Вот, — сказал он, открывая нужную страницу. — Иск подан вчера. Номер 2847. Судья...

Он запнулся. Я заглянул через его плечо.

В графе «судья» стояла фамилия: «Грубер».

Фон Хаген охнул и схватился за сердце.

— Грубер? — переспросил он. — Тот самый Грубер?

— Да, — озадаченно кивнул архивариус. — Он самый.

— Кто такой Грубер? — спросил я, чувствуя неладное.

Фон Хаген повернулся ко мне. Лицо его было белее мела.

— Грубер, — сказал он глухо, — это зять Демидова. Женат на его племяннице. Если дело попадёт к нему, мы проиграем его ещё до того, как откроем рот. Без шансов.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается.

Зять. Племянница. Семейные узы.

Демидовы не просто подали иск. Они подали его к нужному судье. Они всё продумали.

— Есть что-то, что можно сделать? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Фон Хаген молчал долго. Потом посмотрел на меня, и в глазах его снова зажёгся тот самый огонь, который я видел в таверне.

— Есть, — сказал он. — Одна вещь. Рискованная, глупая и почти наверняка смертельная. Но если получится...

— Что?

— Отвод судьи. Мы можем подать запрос на отвод Грубера по причине родства с истцом. Это наше право.

— И что тут рискованного?

— А то, — фон Хаген понизил голос, — что для этого нужно доказать родство. Официально. А Демидовы, конечно, постараются эти доказательства уничтожить. Или нас — вместе с ними.

Я посмотрел на него. Потом на дверь архива. Потом снова на него.

— Где искать доказательства?

— В городском реестре бракосочетаний. Там хранятся записи о всех браках знатных родов за последние двести лет.

— Далеко?

— Через два квартала.

— Идём.

Мы вышли из Арбитража. Наши серые тени всё ещё маячили на углу, но сейчас мне было всё равно. Пусть следят. Пусть докладывают. Всё равно мы будем быстрее.

Городской реестр бракосочетаний оказался небольшим двухэтажным зданием с колоннами и вывеской, на которой золотыми буквами было выведено: «Хранилище семейных уз».

Внутри пахло ладаном и сушёными цветами. За стойкой сидела пожилая женщина в строгом платье и с таким выражением лица, будто она лично регистрировала брак ещё у прародителей.

— Нам нужны записи о бракосочетании рода Демидовых, — сказал я, стараясь говорить вежливо.

— Какого именно? — Женщина подняла бровь. — У Демидовых за последние сто лет было очень много браков, молодой человек.

— Нам нужен брак... — я запнулся, вспоминая, — племянницы главы рода. Имя не знаю. Примерно пять-семь лет назад. Муж — судья Грубер.

Женщина посмотрела на меня с подозрением.

— А вы кто будете?

— Я... — начал я.

— Он мой помощник, — вмешался фон Хаген, выходя вперёд. — А я — бывший судья Арбитража. Нам нужно проверить одно дело. Это срочно.

Женщина узнала его. Все в столице, кажется, знали фон Хагена.

— А, герр фон Хаген, — смягчилась она. — Что ж, проходите. Архив на втором этаже, секция «Д», полка тринадцать.

Мы поднялись. На втором этаже было пыльно и тихо. Секцию «Д» нашли быстро, полку тринадцать — тоже.

Я начал перебирать толстые книги в кожаных переплётах. Фон Хаген стоял на стрёме — если честно, просто потому что не мог быстро ходить.

— Вот! — воскликнул я через десять минут. — Запись о бракосочетании. Анна Демидова и Карл Грубер. Пять лет назад. Подписи, печати, свидетели.

— Копию делайте, — велел фон Хаген. — Быстро.

Я достал чистый лист, перо, чернильницу — спасибо отцу, научил всегда носить с собой — и принялся переписывать, вкладывая магию в руку. Нужно было не просто переписать текст — а полностью скопировать подчерк, магическую вязь, сигил бракосочетания и ещё много всего.

Пальцы предательски дрожали. Каждая секунда могла стать последней. Если Демидовы догадаются, где мы, они пришлют сюда не просто топтунов, а уже настоящих убийц. Вторжения в личные дела рода они уже не потерпят... И формально будут в своём праве.

Я писал быстро, мелко, стараясь не пропустить ни одной детали. Имя, дата, подписи свидетелей, номер регистрации, печать нотариуса.

— Готово, — сказал я через пять минут, убирая перо.

— Идём.

Мы вышли из реестра так же быстро, как вошли. На улице уже стемнело, зажглись фонари. Наших серых теней видно не было — то ли устали ждать, то ли сменились.

— Куда теперь? — спросил фон Хаген.

— В Арбитраж. Подавать отвод.

— Сейчас? Ночью?

— Сейчас. — Я посмотрел на тёмное небо. — Чем быстрее, тем лучше. Завтра может быть поздно.

Мы вернулись в Арбитраж. Тот же архивариус, удивлённый нашим появлением, принял запрос, поставил печать, зарегистрировал.

— Завтра утром будет рассмотрено, — сказал он. — Явка сторон обязательна.

— Явимся, — пообещал я.

Мы вышли. В этот момент я чувствовал себя так, будто гору с плеч свалил. Но рано радоваться. Завтрашний день будет самым тяжёлым в моей жизни.

— Где ночевать будем? — спросил фон Хаген.

— В «Старом писце» нельзя. Они знают.

— Тогда ко мне. В ночлежку. Там нас не найдут.

Я посмотрел на него. Старик, бывший судья, живёт в ночлежке. И я, аристократ, собираюсь ночевать там же.

— Ведите, — сказал я.

Ночлежка на набережной оказалась именно тем, чем и должна была быть. Грязной, вонючей, битком набитой нищими, пьяницами и прочим отребьем. Но за медяк нам дали два тюфяка в углу, и это было счастьем.

Я лёг, положив папку под голову. Фон Хаген устроился рядом, тяжело дыша.

— Вы как? — спросил я.

— Жив пока, — прохрипел он. — А завтра посмотрим.

Я закрыл глаза. Где-то рядом храпели, кашляли, переругивались. Пахло потом, перегаром и чем-то кислым.

Но я спал. Потому что завтра — бой.

Завтра мы идём в суд.

Игра с огнём

Утро в ночлежке встретило меня запахом прелой соломы, кислых щей и чьего-то перегара, настолько густого, что его, кажется, можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам. Я лежал на тюфяке, чувствуя, как каждый сустав моего аристократического тела вопиёт о несправедливости мира, и пытался убедить себя, что когда-нибудь буду вспоминать это утро с улыбкой.

Пока что улыбаться не хотелось. Хотелось умереть и воскреснуть уже в собственной постели, с чашкой горячего шоколада и видом на сад, где садовник Герман хочет прикончить Рихтера.

— Вставайте, молодой человек, — проскрипел фон Хаген, который, кажется, вообще не ложился. Старик сидел на соседнем тюфяке, перебирая какие-то бумаги при тусклом свете масляной лампы. — До суда три часа. Нам ещё добираться, умываться и хотя бы пытаться выглядеть прилично.

Я сел, хрустнул шеей и посмотрел на себя. Сюртук помялся, рубашка почернела от грязи, а от воротника пахло так, будто я в нём спал... хотя я в нём действительно спал.

— Вы как, герр фон Хаген? — спросил я, пытаясь пригладить волосы пальцами. — Выдержите сегодняшний день?

— Я выдержал десять лет нищеты, — усмехнулся он. — Какой-то суд меня уж точно не добьёт. Разве что эти гады Демидовы лично придут меня душить. Но для этого им придётся стоять в очереди — желающих хватает.

Я посмеялся от его шутки, и мы кое-как привели себя в порядок. Я одолжил у одного из обитателей ночлежки — спившегося писца, который когда-то работал в магистрате, — щётку для одежды и кусок мыла. За это пришлось отдать ему ползолотого, но писец смотрел на монету с таким благоговением, будто я вручил ему ключи от города.

Выйдя на набережную, я первым делом глубоко вдохнул. Воздух здесь, конечно, пах тиной и рыбой, но после ночлежки это был аромат райских садов.

— Завтракать будем? — спросил фон Хаген, с сомнением глядя на лотки с пирожками.

— Некогда. — Я посмотрел на небо. Солнце только начинало подниматься, окрашивая крыши в розовый цвет. — Надо быть в Арбитраже до открытия. Займём хорошие места.

— Места в зале заседаний не зависят от того, когда вы придёте, — наставительно сказал старик. — Там всё решает статус. А у нас со статусом, сами понимаете...

— Понимаю. — Я поправил папку под мышкой. — Но я хочу посмотреть в глаза судье Груберу до того, как он начнёт нас хоронить. Мне нужно понять, с кем мы имеем дело.

— Умно, — кивнул фон Хаген. — Хотя боюсь, вы увидите там только пустоту и продажность. Но попытаться стоит.

Мы двинулись к центру города. Утренняя столица просыпалась нехотя — лавочники лениво открывали ставни, извозчики дремали на козлах в ожидании первых седоков, стража зевала, привалившись к стенам домов. Где-то за углом пел пьяный, которого ночь так и не отпустила.

Я поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этому городу. К его шуму, вони, суете. К тому, что здесь каждый сам за себя и никто не подаст руки упавшему. Родовое поместье с его тишиной и порядком казалось теперь далёким, почти нереальным миром.

Здание Арбитража высилось над Главной площадью мрачной громадой. В лучах восходящего солнца оно не стало приветливее — серый камень, колонны, барельефы с суровыми лицами богинь правосудия, которые смотрели на всех с одинаковым презрением.

У входа уже толпился народ. Просители, адвокаты в чёрных мантиях, курьеры с папками, пара репортёров из «Столичных ведомостей» — эти принюхивались к скандалам, как собаки к кости.

— Держитесь за меня и молчите, — шепнул фон Хаген. — Если кто спросит, вы мой помощник. У меня тут ещё остались знакомые, но многие уже умерли или продались.

Мы вошли. Внутри было прохладно и сумрачно. Вчерашний архивариус, увидев нас, понимающе кивнул и указал на лестницу на второй этаж.

— Зал номер пять, — сказал он. — Заседание через час. Судья Грубер уже здесь.

— Спасибо, — ответил я и двинулся в указанном направлении.

Зал номер пять оказался небольшим помещением с высоким потолком, дубовыми панелями на стенах и длинным столом судей в центре. Скамьи для зрителей были пусты — мы пришли первыми. Я выбрал место в углу, откуда был виден и стол судьи, и вход.

Фон Хаген сел рядом, тяжело дыша. Подъём по лестнице дался ему нелегко.

— Вы как? — спросил я.

— Нормально, — отмахнулся он. — Главное, не умереть до начала заседания. А там хоть трава не расти.

Минут через десять зал начал заполняться. Пришли какие-то чиновники, пара адвокатов в дорогих мантиях, секретари с кипами бумаг. Потом появился он.

Судья Грубер.

Я сразу понял, что это он, ещё до того, как кто-то назвал его по имени. Типичный чиновник, выбившийся в люди — холёное, но безвольное лицо, брюшко, которое не скрывала даже судейская мантия, маленькие бегающие глазки. Он вошёл, ни на кого не глядя, прошёл к своему месту и тяжело опустился в кресло.

— Продался, — прошептал фон Хаген. — Лет пять назад он ещё был честным. А потом женился на племяннице Демидова и пропал. Теперь это их карманная собачка.

Я смотрел на Грубера и пытался понять, что у него внутри. Пустота, как и сказал фон Хаген? Или всё же остатки совести, которые можно разбудить?

Судья поднял глаза, обвёл взглядом зал и на мгновение задержался на нас. Взгляд его был пустым и равнодушным. Ни ненависти, ни интереса, ни даже любопытства. Просто взгляд человека, который знает, чем всё закончится, и которому это безразлично.

— Плохо, — сказал я тихо.

— Хуже некуда, — согласился фон Хаген. — Таких не проймёшь ни правдой, ни слезами. Только деньгами. А у Демидовых их больше.

Двери распахнулись, и в зал вошли они...

Я увидел их впервые вживую. Представители рода Демидовых.

Их было трое. Впереди шёл пожилой мужчина с седой гривой и орлиным профилем — явно глава представителей или его ближайшее лицо. За ним — двое помоложе, в дорогих костюмах, с такими надменными лицами, что хотелось немедленно дать им в морду, просто из педагогических соображений.

А рядом с ними — адвокат. Тощий, лысоватый, с острым, как лезвие, лицом и глазами-буравчиками. Он нёс толстую папку и улыбался так, будто уже придумал, на какие деньги купит новый особняк после этого процесса.

— Герр Торн, — прошептал фон Хаген. — Лучший адвокат в Империи. И самый дорогой. Берётся только за стопроцентно выигрышные дела. Если он здесь — Демидовы уверены в победе.

— Мы умрём? — спросил я спокойно, даже полушутливо.

— Возможно. Но сначала они нас выслушают. Это их обязанность.

Демидовы заняли места за столом истцов, даже не взглянув в нашу сторону. Для них мы были пустым местом. Молью, которая вздумала пищать на слона.

Секретарь суда встал и провозгласил:

— Слушается дело номер 2847 по иску рода Демидовых к роду Канцлеров о признании договора концессии недействительным и взыскании средств, полученных по недействительному договору, в размере трёхсот пятидесяти тысяч золотом.

Грубер кивнул, даже не глядя в бумаги.

— Слово предоставляется истцу.

Торн поднялся. Его голос был тихим, вкрадчивым, но каким-то образом заполнял весь зал.

— Ваша честь, — начал он, — дело предельно простое. Девятнадцать лет назад истёк срок действия процедуры подтверждения договора между родами. Стороны, в силу небрежности или незнания, не произвели необходимых действий по пролонгации. Таким образом, все платежи, осуществлённые за эти девятнадцать лет, являются ошибочными и подлежат возврату с начислением процентов согласно статье 114 Магического Кодекса.

Он говорил гладко, уверенно, ни разу не запнувшись. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он знал, что врёт... Знал, что договор можно защитить через прецеденты. Но ему было всё равно.

— Есть ли у ответчика возражения? — спросил Грубер, лениво почесывая бровь.

Я встал. Ноги слегка дрожали, но голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и уверенно.

— Есть, ваша честь.

Грубер поднял бровь — видимо, не ожидал, что «ответчик» вообще откроет рот.

— Слушаю.

Я вышел в центр зала, держа папку с досье перед собой.

— Ваша честь, истец сознательно или по незнанию упускает из виду ключевой факт. Договор исполнялся обеими сторонами на протяжении девятнадцати лет. Демидовы ежемесячно перечисляли плату, Канцлеры принимали её. Это, согласно статье 118 Магического Кодекса и прецедентному делу Вольдемара, является конклюдентными действиями, подтверждающими действительность договора.

По залу пробежал лёгкий шум. Кто-то из адвокатов усмехнулся, кто-то заинтересованно подался вперёд.

Торн тут же вскочил.

— Ваша честь, ссылка на дело Вольдемара некорректна. В том деле не было прямого договора вообще, только устная договорённость. Здесь же договор есть, и в нём чётко прописана процедура подтверждения. Отсутствие этой процедуры делает договор ничтожным, что подтверждается делом графа фон Штайница.

— Дело фон Штайница, — парировал я, — рассматривало ситуацию, где одна из сторон уклонялась от подтверждения. Здесь же уклонения не было — обе стороны просто забыли. А забывчивость, согласно делу купцов Гильдии ткачей, не может служить основанием для расторжения, если договор фактически исполнялся.

Грубер слушал, и лицо его оставалось бесстрастным. Но я заметил, как дрогнул его глаз. Кажется, он не ожидал, что какой-то мальчишка будет сыпать прецедентами как орехами.

Торн тоже это заметил. Он резко повернулся ко мне, и впервые в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на раздражение.

— Ваша честь, — сказал он, — я предлагаю прерваться для изучения документов. Истец готов предоставить дополнительные материалы, подтверждающие нашу позицию.

— Дополнительные материалы? — переспросил Грубер. — Какие?

— Копии судебных решений, подтверждающих приоритет формальной процедуры над фактическим исполнением.

Это была ложь. Никаких таких решений не существовало, или они были вырваны из контекста. Но Грубер кивнул.

— Хорошо. Объявляется перерыв на час. Стороны готовят документы.

Он ударил молотком. Зал зашумел, люди начали расходиться.

Я вернулся на своё место, чувствуя, как дрожат колени. Фон Хаген смотрел на меня с гордостью.

— Молодец, — сказал он. — Загнал их в угол. Теперь они будут импровизировать.

— Это плохо?

— Это опасно. Импровизация у таких, как Торн, обычно означает подлянку. Будьте готовы ко всему.

Я кивнул, сжимая папку.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Воздухом подышу. Прошение на смену судьи оставим пока на случай, когда всё станет совсем плохо.

— Хорошо. Идите. Я побуду здесь.

Я вышел в коридор. Там было людно — чиновники, адвокаты, просители сновали туда-сюда, создавая привычный для Арбитража хаос. Я прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь успокоить сердце.

— Молодой человек.

Я открыл глаза. Передо мной стоял один из представителей Демидовых — тот, что помоложе, с надменным лицом и безупречным костюмом. Рядом с ним маячил помощник с папкой.

— Вы Эмиль фон Канцлер? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Да.

— Я вас поздравляю. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Вы неплохо держались. Для начинающего.

— Спасибо, — ответил я сухо.

— Но, знаете, — он сделал шаг ближе, понижая голос, — есть вещи, которые не зависят от вашего красноречия. Деньги, например. Или знакомства. У нас есть и то и другое. У вас — только ваша наглость. Так что подумайте, стоит ли игра свеч.

— Я подумаю, — сказал я. — Обязательно.

Он хмыкнул, кивнул помощнику и ушёл. Последний, проходя мимо, как бы невзначай сунул мне в руку свёрнутый лист бумаги.

— Ознакомьтесь, — шепнул он. — Это может быть важно.

Я развернул лист только когда они скрылись за углом. Это был документ. Обычный с виду — гербовая бумага, текст, напечатанный каллиграфическим шрифтом, место для подписей внизу.

Я пробежал глазами. Это было... мировое соглашение. Демидовы предлагали отозвать иск в обмен на... я перечитал ещё раз, не веря своим глазам... на мою личную долговую расписку на триста пятьдесят тысяч золотых. Я, Эмиль фон Канцлер, должен был признать себя должником рода Демидовых на эту сумму, а взамен они отзывали иск против рода.

— Подлецы, — прошептал я. — Какие же подлецы.

Они хотели не просто выиграть дело. Сейчас они хотели уничтожить меня лично. Если я подпишу — стану их вечным должником, фактически рабом. Если не подпишу — они используют этот лист как доказательство моей недобросовестности, скажут, что я пытался торговаться за спиной суда.

Я уже хотел разорвать бумагу, но что-то остановило меня. Я присмотрелся внимательнее.

Буквы. Они слегка дрожали. Не там, где должны дрожать от плохой печати, а там, где прошла магия. Магия принуждения.

Я поднёс лист к глазам, прикрыв их на секунду, чтобы активировать магическое зрение. Магия отца, переданная мне с пером и чернилами, позволяла видеть то, что не видят обычные маги.

Проклятие. Тонкое, искусно вплетённое в буквы. И рядом с ним — рабское обязательство, скрытое в завитках гербовой печати. Если я поставлю подпись на этом документе, обе магии активируются одновременно. Я стану должен деньги, которых у меня нет, и попаду в зависимость к Демидовым.

Я стоял в коридоре, сжимая этот лист, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна холодной, расчётливой ярости.

Они думают, что я мальчишка. Что я не замечу. Что я, как дурак, обрадуюсь «спасению рода» и подпишу не глядя.

Что ж. Пусть думают...

Я аккуратно свернул бумагу, сунул в карман и вернулся в зал.

Фон Хаген сидел на том же месте. Увидев моё лицо, он насторожился.

— Что случилось?

— Потом, — шепнул я. — Сейчас главное — суд.

Через час заседание возобновилось. Торн вышел вперёд с пачкой бумаг, разложил их на столе судьи.

— Ваша честь, — сказал он, — истец предоставляет дополнительные материалы, подтверждающие нашу позицию. А также, — он бросил быстрый взгляд на меня, — у нас есть предложение к ответчику. Мировое соглашение, которое может устроить обе стороны.

Грубер взял бумаги, пробежал глазами.

— Ответчик, ознакомьтесь.

Секретарь поднёс мне документ. Тот самый лист, что я уже держал в руках. Теперь он выглядел официально — с печатями, подписями Демидовых, датой.

Я сделал вид, что читаю. Потом поднял глаза на Торна.

— Вы предлагаете мне личную долговую расписку в обмен на отзыв иска против рода?

— Именно, — Торн улыбнулся. — Великодушное предложение, не находите? Род Канцлеров остаётся при своих деньгах, вы… ну, вы берёте ответственность на себя. Благородно, между прочим.

Я посмотрел на Демидовых. Они едва сдерживали улыбки. Старший даже отвернулся, чтобы не рассмеяться в голос.

Идиоты. Они даже не сомневались, что я куплюсь.

— Что ж, — сказал я медленно, — предложение действительно интересное.

Фон Хаген дёрнулся рядом, но я положил руку ему на колено, останавливая.

— Я согласен.

В зале повисла тишина. Торн моргнул, явно не ожидая такой лёгкой победы. Демидовы переглянулись. Грубер подался вперёд.

— Вы уверены, молодой человек? — спросил он с неподдельным интересом. — Это большая сумма.

— Я уверен, — сказал я твёрдо. — Где подписывать?

Секретарь принёс перо и чернильницу. Я взял перо, обмакнул, склонился над документом.

И в этот момент, когда все взгляды были прикованы к моей руке, я сделал то, чему меня научил отец. Я создал второй магический импульс — крошечный, незаметный на фоне основного всплеска, который всегда сопровождает магическую подпись. И этим импульсом я изменил структуру проклятия.

Теперь оно было не на мне. Оно было... в документе. И оно ждало.

Я поставил подпись.

Магия вспыхнула на долю секунды — все видели это, все кивнули, удовлетворённые. Подпись принята, проклятие активировано, Эмиль фон Канцлер теперь должник и раб Демидовых.

Торн едва не потирал руки. Младший Демидов позволил себе улыбнуться. Старший кивнул с видом человека, который только что прихлопнул надоедливую муху.

— Поздравляю, — сказал Грубер, ставя свою подпись под мировым соглашением. — Дело закрыто.

Я аккуратно сложил перо, отдал его секретарю и поднял глаза.

— Благодарю, ваша честь.

Я повернулся и пошёл к выходу. Фон Хаген ковылял за мной, бормоча что-то невнятное. В коридоре он схватил меня за руку.

— Вы с ума сошли?! — зашипел он. — Вы понимаете, что только что подписали себе приговор? Триста пятьдесят тысяч! Вы никогда не расплатитесь!

— Тише, — сказал я, останавливаясь. — Тише, герр фон Хаген. Всё хорошо.

— Хорошо?! — Он выпучил глаза. — Да вы теперь их должник до конца жизни! Вы…

Я улыбнулся.

Впервые за много дней — улыбнулся по-настоящему. Широко, открыто, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает меня.

— Они думают, что поймали меня, — сказал я тихо. — Они думают, что я мальчишка, который не заметил проклятия и рабского обязательства, вплетённых в документ.

Фон Хаген замер.

— Что?

Я достал из кармана чистый лист — тот самый, на котором делал пометки в архиве, — и протянул ему. На нём было написано всего одно слово, но старик, взглянув, побелел как мел.

— Вы... вы изменили...

— Тсс. — Я прижал палец к губам. — Не здесь. Пойдёмте.

Мы вышли из Арбитража на залитую солнцем площадь. Люди сновали мимо, не обращая на нас внимания. Где-то играла шарманка, пахло жареными каштанами, смеялись дети.

Обычный день. Обычная жизнь.

А я стоял посреди этой жизни и смотрел на тяжёлые двери здания, за которыми остались Демидовы, празднующие победу.

— Что вы сделали? — прошептал фон Хаген.

— Я изменил направление проклятия, — ответил я. — Теперь оно не на мне. Оно на документе. И на том, кто его подпишет следующим.

— Кто подпишет следующим?

— Судья Грубер уже подписал. — Я улыбнулся снова. — А теперь представьте, что будет, когда Демидовы попытаются предъявить этот документ ко взысканию. Они придут в суд, откроют папку, и проклятие, которое должно было поработить меня, ударит по ним. По всем, кто причастен к этой сделке.

Фон Хаген смотрел на меня так, будто видел впервые. В глазах его смешались ужас, восхищение и недоверие.

— Но... но это же... это гениально! — выдохнул он. — Это жестоко, подло, но гениально! Они сами себя уничтожат!

— Именно, — кивнул я. — Они так спешили меня поймать, что даже не проверили, с кем имеют дело. Решили, что я мальчишка, счетовод, никчёмный родственник без боевой магии. — Я помолчал, наслаждаясь моментом. — Они даже не поняли, что произошло. Сейчас они сидят там и радуются, что купили меня за триста пятьдесят тысяч. А через месяц, когда придут взыскивать долг…

Я не договорил. Вместо этого я поднял глаза к небу, где высоко-высоко парил серебристый сокол, и прошептал:

— Они попались.

Фон Хаген рассмеялся. Впервые за всё время нашего знакомства он рассмеялся по-настоящему — громко, заливисто, на всю площадь. Прохожие оборачивались, но ему было всё равно.

— Пойдёмте, молодой человек, — сказал он, отсмеявшись. — Пойдёмте отсюда, пока они не хватились. У нас впереди много работы. И, кажется, я начинаю верить, что у нас действительно есть шанс!

Я кивнул.

Мы пошли прочь от Арбитража — маленький, тщедушный старик и молодой человек в помятом сюртуке, с папкой под мышкой и злорадной улыбкой на лице.

Впереди была война.

Но первый бой мы выиграли.

Да и что такое триста тысяч золотых, когда у меня в рабах сам судья и члены рода Демидовых, которые представлялись сегодня в суде?

Ночная сделка

Проклятие вступило в силу ровно в три часа ночи.

Я проснулся от того, что магический импульс прокатился по телу горячей волной, заставив кожу покрыться мурашками, а волосы на затылке встать дыбом. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, что отвечала за родовую магию, что-то щёлкнуло, замкнулось и встало на место.

Я сел на тюфяке, прислушиваясь к себе.

В ночлежке было тихо — только храп, чьё-то бормотание во сне да далёкий плеск воды за окном. Фон Хаген спал рядом, свернувшись калачиком и укрывшись своим драным плащом. Света не было — единственное окно выходило на глухую стену соседнего здания, и даже луна не пробивалась сквозь толщу каменных стен.

Я улыбнулся.

В темноте, которую не мог бы различить ни один обычный человек, я прекрасно видел свою улыбку. Вернее, чувствовал, как губы растягиваются сами собой — широко, почти хищно.

Сработало.

Они не стали ждать даже месяца.

Демидовы, такие нетерпеливые, такие уверенные в своей безнаказанности, видимо, решили предъявить мировое соглашение ко взысканию немедленно. Открыли папку, коснулись документа, может быть, даже перечитали его с чувством глубокого удовлетворения.

И проклятие, которое должно было поработить меня, ударило по ним.

Я не знал точно, кого именно — Грубера, того младшего Демидова, что приносил бумагу, а может, и всех сразу. Сигнал был общим, неразборчивым. Но факт оставался фактом: магия сработала, цепь замкнулась, и где-то в особняке Демидовых или в судейских покоях Грубера сейчас люди хватаются за головы, пытаясь понять, что пошло не так.

— Что? — прошамкал фон Хаген, не просыпаясь. — А?

— Спите, — шепнул я. — Всё хорошо.

— М-м-м... — Он перевернулся на другой бок и затих.

Я откинулся на тюфяк, глядя в потолок, которого не было видно. Сердце колотилось где-то в горле — от радости, от напряжения, от предвкушения.

Теперь они знают. Теперь они поняли, что мальчишка-счетовод оказался не так прост. И теперь они придут.

Вопрос только — когда.

Ответ пришёл быстрее, чем я ожидал.

Часа через два, когда первая утренняя серость только начала пробиваться в щели между ставнями, я услышал скрип.

Тихий, осторожный, почти незаметный — кто-то отжимал оконную раму на первом этаже.

Я открыл глаза и замер, стараясь дышать ровно.

В ночлежке все спали. Фон Хаген похрапывал. Где-то в углу кашлял во сне спившийся писец. За стеной кто-то бормотал, явно видя кошмары.

Скрип повторился. Потом ещё один.

Я медленно, насколько мог бесшумно, вытащил руку из-под головы и нащупал папку с документами. Она лежала там же, под тюфяком — единственное, что имело для меня ценность в этой вонючей дыре.

Воры?

В ночлежке на набережной воровать было нечего. Даже самые отчаянные мародёры обходили это место стороной — здесь пахло только нищетой, болезнями и безнадёгой. Зачем кому-то лезть сюда?

Ответ пришёл сам собой. Им не нужно золото. Им нужны бумаги. Моя копия договора, чтобы расторгнуть контракт!

Я сел на тюфяке, нашаривая глазами хоть какое-то оружие. Рядом валялась только пустая бутылка из-под дешёвого пойла, да и та треснутая.

Внизу раздался приглушённый вскрик, потом звук удара, потом тишина.

Кого-то там уже встретили. Скорее всего, сторожа, который в этой богадельне был чисто номинальным — дряхлого старика, который спал мёртвым сном где-то в прихожей.

Я встал, стараясь не шуметь. Фон Хаген спал, слава богам. Старику в его возрасте и состоянии лучше не участвовать в ночных разборках.

Лестница заскрипела под осторожными шагами.

Я слышал их чётко — двое, может, трое. Поднимаются медленно, крадучись, но опытный слух различает даже такие шаги. Отец учил меня не только бумаги читать, но и людей слушать. Говорил: в тишине слышно самое главное.

Я отступил в угол комнаты, туда, где меня не было видно сразу от входа. В руках — пустая бутылка и папка с документами, прижатая к груди. Больше ничего.

Шаги приблизились к двери. Та, конечно, не запиралась — какой в этом смысл, когда замки здесь только от честных людей, а все обитатели ночлежки давно уже ничего не боятся?

Дверь приоткрылась.

В проёме показалась тень — коренастая, плотная, двигающаяся с той хищной грацией, какой не бывает у простых воров. Профессионал. Наёмник.

Я затаил дыхание.

Он вошёл, за ним второй — повыше, похудее. В руках у обоих поблёскивало что-то металлическое. Ножи. Не мечи — слишком шумно, — но длинные, опасные клинки, которыми можно и резать, и колоть.

Первый оглядел комнату, скользнул взглядом по спящим телам. Фон Хаген всхрапнул особенно громко, и наёмник на мгновение замер, но старик только перевернулся, не просыпаясь.

Второй шагнул к тюфяку, на котором спал я. Пустому.

— Здесь был кто-то, — шепнул он, почти беззвучно.

— Ищи, — ответил первый. — Бумаги должны быть у него.

Я понял, что медлить нельзя. Выскочил из угла, замахнулся бутылкой и со всей дури опустил её на голову второму.

Бутылка разлетелась вдребезги. Наёмник охнул, покачнулся, но не упал — только схватился за голову и выругался сквозь зубы.

Первый развернулся мгновенно. В руке у него блеснул нож.

— Ах ты щенок, — прошипел он, надвигаясь.

Я отступил, понимая, что драться с профессионалом с пустыми руками — самоубийство. Но выбора не было.

Он взмахнул ножом. Я уклонился, чудом не напоровшись на лезвие. В роду действительно учили меня фехтованию — когда-то, в детстве, пока не поняли, что из меня не выйдет боевого мага. Азы. Самые азы. Уклониться, отступить, поставить блок, если есть чем.

Вот блокировать нож и было нечем.

Второй наёмник пришёл в себя и тоже двинулся на меня. Теперь их было двое, а я — в углу, с папкой в руках и безоружный.

Крик? Бесполезно. Кому какое дело до драки в ночлежке? Здесь каждый сам за себя.

— Бумаги отдай, — сказал первый, поигрывая ножом. — И живи. Нам ты не нужен.

— Врёшь, — выдохнул я, лихорадочно соображая. — Я слишком много знаю.

— Ну, значит, сам выбрал.

Он шагнул вперёд. Я метнулся в сторону, перекатился через чей-то тюфяк — спящий даже не проснулся, только забормотал что-то пьяное. Вскочил на ноги, оказавшись у окна.

— Стоять! — рявкнул второй, заходя слева.

Я рванул ставни. Окно выходило во двор — три этажа, внизу булыжники. Прыгать — верная смерть или, в лучшем случае, переломанные ноги.

Они приближались.

Я схватил первое, что попалось под руку — старую табуретку, — и с размаху запустил в первого. Он легко уклонился, табуретка разлетелась в щепки о стену.

— Доигрался, мальчик, — усмехнулся он.

В этот момент проснулся фон Хаген.

Старик сел на тюфяке, мутным взглядом обвёл комнату и, кажется, даже не удивился, увидев двух вооружённых людей и меня с папкой у окна.

— А ну пошли вон! — заорал он вдруг таким зычным голосом, каким, наверное, командовал в суде тридцать лет назад. — Это частная собственность!

Наёмники даже не обернулись.

— Заткнись, старик, — бросил первый, не глядя. — Не твоего ума дело.

— Это мой дом! — не унимался фон Хаген. — Я здесь живу! А ну...

Он попытался встать, но ноги не слушались, и он повалился обратно, задев рукой тумбочку. Та с грохотом рухнула, разбудив пол-этажа.

— Что за демоны? — раздалось из темноты.

— Кого там носит? — ещё один голос.

— Эй, вы, заткнитесь! — третий.

Наёмники переглянулись. Этого они не планировали — лишних свидетелей, лишнего шума.

Но отступать было поздно.

Первый шагнул ко мне, занося нож для удара.

Я отшатнулся, споткнулся о чей-то башмак и упал на спину, больно ударившись локтем. Папка вылетела из рук, листы рассыпались по полу. Среди них был тот самый чистый лист, которым я пользовался для заметок в архиве. Белый, пустой, беззащитный.

Наёмник навис надо мной. В руке его блеснуло лезвие.

— Прощай, счетовод, — усмехнулся он.

Удар.

Времени не осталось. Ни уклониться, ни блокировать, ни даже закричать.

И в этот миг — тот самый миг, когда смерть уже коснулась лезвием воздуха надо мной, — сработало что-то внутри. Инстинкт. Ужас. Отчаяние. Всё вместе.

Я выбросил вперёд руку, и в ней оказался лист бумаги.

Просто лист. Обычный, тонкий, который не остановил бы даже комара.

Но сознание, подстёгнутое животным страхом, сделало то, чего я никогда раньше не делал. Оно выплеснуло магию — всю, без остатка, без расчёта. И магия эта была не боевой, не защитной. Она была другой.

Магия контракта.

Бумага в моей руке вспыхнула белым светом. На долю секунды я увидел, как на чистом листе проступают буквы — тысячи букв, строчка за строчкой, заполняя пространство плотным, нечитаемым текстом. Магия писала сама себя, создавая документ из пустоты.

А потом лезвие ножа вонзилось в бумагу.

Оно пронзило лист насквозь — и замерло в дюйме от моего лица.

Наёмник застыл.

Его глаза, только что горевшие злобой и азартом убийцы, вдруг стали пустыми, стеклянными. Кулак, сжимающий нож, дрогнул, разжался. Оружие со звоном упало на пол.

— Что... — выдохнул он.

Я смотрел на лист бумаги, прилипший к его руке. Или, вернее, на руку, прилипшую к листу.

Кожа коснулась бумаги. Бумага коснулась кожи…

И контракт заключился.

Я не знал, что там было написано. Я вообще не контролировал этот процесс. Но магия, вложенная в мою кровь, магия пера и чернил, сделала своё дело.

Наёмник медленно поднял руку с прилипшим листом, посмотрел на неё, потом на меня. В глазах его появилось осознание — и ужас.

— Что ты сделал? — прошептал он.

Я не успел ответить.

Второй наёмник, тот, что был повыше, не понял, что произошло. Он видел только, что его напарник замер, выронил нож и теперь стоит как истукан.

— Ганс? — окликнул он. — Ты чего?

Ганс — так, значит, звали первого — повернул голову. Медленно, очень медленно. И посмотрел на своего подельника взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

В этом взгляде не было ничего человеческого.

Марионетка...

— Убей его, — сказал я тихо.

Я не приказывал. Я просто попробовал, просто произнёс вслух то, что первым пришло в голову. Проверить.

Но Ганс воспринял это как приказ.

Он рванул на второго с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Голыми руками — нож валялся на полу — он вцепился ему в горло.

— Ты сдурел?! — заорал длинный, отбиваясь.

Но Ганс не слышал. Ганс выполнял приказ.

Они покатились по полу, сшибая тюфяки, задевая спящих, которые с криками просыпались и пытались понять, что происходит. Кто-то зажёг свечу — и в дрожащем свете предстала картина настоящего ада: двое дерущихся насмерть мужчин, кровь на полу, перепуганные лица нищих и бродяг.

— Деритесь! — заорал вдруг какой-то пьяный, решив, что это развлечение. — Лупи его!

Его сосед, не разобравшись, врезал ему по морде. Тот ответил. Через секунду драка охватила уже полкомнаты — люди вскакивали, били друг друга спросонья, не понимая, кто свой, кто чужой.

Всеобщая потасовка.

Ганс душил длинного. Тот хрипел, отбивался, пытался дотянуться до ножа, но Ганс был сильнее. Лист бумаги всё ещё висел на его руке, белея в полумраке, как страшная метка.

Я вскочил, подхватил с пола папку, собрал рассыпавшиеся документы. Фон Хаген сидел на тюфяке, покуривая табак и наблюдал за побоищем.

— Это вы сделали? — спросил он спокойно, будто речь шла о погоде.

— Кажется, да, — ответил я, пытаясь отдышаться.

— Поздравляю. Теперь у вас есть личный телохранитель. Правда, он сейчас занят.

Длинный наёмник наконец вывернулся, отполз в угол, тяжело дыша. Горло его было в кровоподтёках, глаза вылезали из орбит.

— Ты псих! — прохрипел он, глядя на Ганса. — Ты совсем с катушек слетел?

Ганс не ответил. Он встал и шагнул к нему, готовый продолжить.

Длинный выхватил нож — второй, запасной, из-за голенища. Метнул.

Лезвие вошло Гансу прямо в грудь.

Тот остановился. Посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из рваной рубахи. Потом поднял глаза на меня.

— Хозяин... — выдохнул он.

И рухнул как подкошенный.

Длинный не стал больше ждать. Он рванул к окну — к тому самому, у которого я только что стоял, — и выпрыгнул в ночь.

Я подбежал к подоконнику, высунулся наружу.

Три этажа. Внизу — булыжники двора. Длинный каким-то чудом приземлился на ноги, перекатился, вскочил и бросился бежать, исчезая в лабиринте ночных переулков.

Я смотрел ему вслед, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Во рту пересохло так, будто я неделю не пил.

— Ушёл, — сказал я в пустоту.

— Зато один остался, — раздался сзади голос фон Хагена. — И, кажется, он ваш.

Я обернулся.

Ганс лежал на полу, раскинув руки. Глаза его были открыты и смотрели в потолок. Нож торчал из груди ровно вертикально, как свеча в подсвечнике. Кровь растекалась по грязным доскам тёмной лужей.

Лист бумаги всё ещё был приклеен к его руке.

Я подошёл, наклонился, осторожно коснулся края. Бумага отлипла легко, будто и не было никакой магии. На ней ничего не было написано — чистый лист, чуть пожелтевший от времени.

Но я знал, что это не так. Где-то там, в магическом эфире, был заключён контракт. Короткий, страшный, на крови.

— Сдох, — констатировал какой-то мужик, подходя ближе. — Нож прямо в сердце. Хороший бросок.

— Полицию надо звать, — сказал другой.

— Какую полицию? — огрызнулся третий. — Чтобы нас всех переписали, а потом обобрали? Сами разберёмся.

— Тело выкинуть в реку — и делов.

— А тот, который прыгнул?

— Убежал. Не догонишь.

Я слушал этот гомон и чувствовал, как силы покидают меня. Ноги подкосились, и я опустился на чей-то тюфяк, прямо рядом с телом.

— Эй, парень, ты как? — спросил кто-то.

— Жив, — ответил я хрипло.

Фон Хаген подошёл, сел рядом, положил сухую ладонь мне на плечо.

— Они придут снова, — сказал он тихо. — Теперь уже не просто за бумагами. Теперь за вами.

— Знаю, — кивнул я.

Я смотрел на мёртвое лицо Ганса. Ещё час назад он был живым человеком, наёмником, убийцей. А теперь лежал здесь, с ножом в груди, потому что коснулся моей бумаги.

Магия контракта. Магия, о которой отец говорил как о самой сильной в мире.

Я только что заключил сделку с человеком, даже не сказав ни слова. И эта сделка стоила ему жизни.

— Что это было? — спросил фон Хаген, кивая на лист в моих руках.

— Не знаю, — честно ответил я. — Просто... сработало. Инстинктивно.

— Вы контролируете это?

— Нет.

Старик помолчал, потом хмыкнул.

— Тогда учитесь быстро. Потому что в следующий раз может не повезти.

Я кивнул, сжимая лист в руке.

Вокруг шумели, спорили, кто-то уже тащил тело к выходу, чтобы сбросить в реку. Никто не задавал лишних вопросов. В ночлежке на набережной смерть была такой же обыденной, как утренняя похлёбка.

— Надо уходить, — сказал я, поднимаясь. — Здесь нас найдут.

— Куда?

Я посмотрел в окно, где исчез длинный. В темноте ночного города металась чья-то тень — может, его, может, другого.

— В родовой особняк в столице, — ответил я. — Дядя говорил, он сдан в аренду. Но, может быть, часть его свободна. Там стены толще и стража есть.

— Демидовы и туда доберутся, если захотят.

— Значит, будем встречать.

Я подобрал папку, проверил, все ли документы на месте. Чистый лист, ставший орудием убийства, засунул в карман — на память или на всякий случай.

— Идёмте, герр фон Хаген. У нас мало времени.

Старик встал, опираясь на трость. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, Эмиль, — сказал он, — а вы мне всё больше нравитесь. Ваш отец точно гордился бы вами.

Я промолчал.

Мы вышли в ночь, оставив за спиной труп, драку и полусумасшедших обитателей ночлежки.

Впереди была неизвестность.

Но теперь я знал, что моя магия — не просто скучное перебирание бумаг. Она могла убивать. И защищать.

Оставалось только научиться ей управлять.

А для этого нужно было выжить.

Утро застало нас на набережной. Мы сидели на скамейке, глядя, как над рекой поднимается солнце, окрашивая воду в розовый цвет. Фон Хаген дремал, уронив голову на грудь. Я смотрел на свои руки — обычные, без мозолей, без шрамов. Руки писца.

Но эти руки только что убили человека.

Нет, не убили. Заключили контракт. А во время исполнения контракта он убил себя сам.

Какая разница?

— Эмиль, — позвал старик, не открывая глаз. — Что теперь?

— Теперь будем ждать, — ответил я. — Длинный убежал. Он расскажет Демидовым, что случилось.

— И?

— И испугаются.

Фон Хаген открыл один глаз.

— Вы так думаете?

— Я надеюсь, — поправил я. — Потому что если не испугаются, то пришлют уже не наёмников, а настоящих убийц. И тогда нам конец.

— Бодрое начало дня, — усмехнулся старик. — Прямо жить захотелось.

Я улыбнулся — уже во второй раз за эту долгую, кошмарную ночь.

Вставало солнце. Город просыпался.

А мы сидели на скамейке, два беглеца, и ждали, когда начнётся новый день.

Хозяин положения

Мы добрели до особняка только к полудню.

Ноги гудели, в глазах двоилось, а от одежды, кажется, начало попахивать так, что прохожие шарахались раньше, чем успевали разглядеть на мне остатки аристократического костюма. Фон Хаген ковылял рядом, опираясь на трость и время от времени бормоча что-то нечленораздельное — то ли молитвы, то ли проклятия в адрес Демидовых, то ли просто жалобы на больные суставы.

— Далеко ещё? — просипел он в очередной раз.

— Вон там, — я махнул рукой в сторону переулка. — За углом.

— Если за этим углом окажется ещё один угол, я лягу прямо здесь и сдохну. И вам, молодой человек, придётся объяснять городской страже, почему труп бывшего судьи валяется посреди мостовой.

— Не дождётесь, — буркнул я, хотя сам еле передвигал ноги. — Вас даже черти не берут, герр фон Хаген.

— Это потому что я с ними судился и выиграл, — огрызнулся он. — Лет тридцать назад. С тех пор они меня обходят стороной. Боятся повторения.

Я невольно усмехнулся, представив этот процесс. Интересно, как выглядит иск к Повелителю Бездны? И кто выступает свидетелем со стороны ответчика?

Особняк Канцлеров в столице я видел только однажды, лет пять назад, и тогда он произвёл на меня гнетущее впечатление. Огромное, мрачное здание из тёмно-серого камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами, оно больше напоминало крепость, чем жилой дом. Дядя говорил, что его строил ещё прапрадед, который всерьёз опасался осады прямо в центре столицы.

Сейчас, подойдя ближе, я понял, что здание ничуть не изменилось. Разве что ворота теперь были не дубовыми, а коваными, с затейливым узором, и начищены до блеска. Над входом красовалась новая вывеска: «Торговый дом Шумахер и К.».

— Солидно, — прокомментировал фон Хаген, разглядывая вывеску. — Шумахер, значит. Слыхал я о нём. Богат, как гномий король, и хитрожоп, как... ну, вы поняли.

— Утешили, — вздохнул я.

— Я не утешаю, я предупреждаю. С такими людьми надо держать ухо востро. Даже если они пустят вас на порог.

— А если не пустят?

— Тогда будем ночевать под дверью. У вас ведь уже есть опыт?

Я решил не уточнять, какой именно опыт он имеет в виду, и шагнул к калитке. К моему удивлению, она оказалась не заперта. За ней открылся мощёный двор, где двое работников разгружали телегу с какими-то тюками, а третий мыл экипаж — не наш старый, раздолбанный, а настоящий городской дормез, с рессорами и мягкими сиденьями.

Я ожидал, что меня остановят, спросят документы, а потом, вероятно, попытаются вытолкать взашей. Но работники только скользнули по нам равнодушными взглядами и продолжили заниматься своими делами. Видимо, здесь привыкли к разному люду.

Парадный вход был закрыт, но боковая дверь — та, что вела, судя по всему, в конторские помещения, — оказалась распахнута настежь. Оттуда доносились голоса, звон монет и запах свежего кофе.

Я вошёл.

Внутри всё изменилось. Когда я был здесь в прошлый раз, особняк напоминал склеп — тёмный, пыльный, с затянутыми паутиной углами. Теперь же это было совершенно другое место. Стены выкрашены в светлые тона, полы начищены до блеска, везде горели магические светильники, создавая ровный, приятный свет. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и папками, за длинными столами сидели писари и счетоводы, склонившись над бумагами. Пахло чернилами, кофе и деловой суетой.

Посреди всего этого великолепия стоял он.

Я узнал Шумахера сразу, хотя никогда его не видел. Это был мужчина лет пятидесяти, с пышными усами, которые в столице носили разве что гвардейские офицеры да купцы старой закалки, и животиком, перетянутым дорогим бархатным камзолом. В руках он держал чашку с дымящимся кофе и что-то объяснял молодому приказчику, тыча пальцем в разложенную на столе карту.

Приказчик кивал, заискивающе улыбаясь, и делал пометки в блокноте.

— ...а в Корнберг пойдёт обоз с тканями, — говорил Шумахер. — Там ярмарка через две недели. Успеем? Успеем. Лошадей сменить на почтовой станции, не жалеть. Если Демидовы попытаются перебить цену — сразу дать знать. У них сейчас не до того будет, но подлянки я от них жду в любом случае...

Услышав фамилию Демидовых, я невольно напрягся.

Шумахер, видимо, заметил краем глаза две грязные фигуры, застывшие на пороге его конторы. Он поднял голову, окинул нас быстрым, цепким взглядом, и на лице его не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни брезгливости, ни любопытства.

— Господа? — спросил он вежливо, но с той интонацией, которая ясно давала понять: «Если вы пришли просить милостыню, то ошиблись дверью». — Чем могу вам служить?

Я шагнул вперёд, чувствуя себя нашкодившим псом, которого привели показывать ветеринару.

— Эмиль фон Канцлер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это родовой особняк моей семьи. Я… мне нужно где-то остановиться на несколько дней.

Шумахер моргнул. Поставил чашку на стол, жестом отослал приказчика, который тут же испарился, и снова уставился на меня. Теперь в его взгляде появился неподдельный интерес.

— Канцлер, значит, — протянул он. — А я, знаете ли, уже заждался. Думал, кто-нибудь из ваших объявится. Но не ожидал, что в таком виде.

Я внутренне приготовился к самому худшему. Сейчас он скажет, что договор аренды заключён на десять лет вперёд, что он здесь хозяин, а мы можем ночевать в подворотне. И ведь будет прав!

— Дядя сдал вам особняк, — сказал я, стараясь не показать, как мне стыдно. — Я знаю. И я не претендую на ваши комнаты. Но может быть, есть какая-то каморка для прислуги? Или чердак? Мы не помешаем.

Фон Хаген сзади тихонько фыркнул.

Шумахер смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом вдруг расхохотался. Громко, от души, хлопая себя по ляжкам.

— Каморка для прислуги! — выдохнул он сквозь смех. — Чердак! Ох, насмешили, господин фон Канцлер. Насмешили!

Я стоял, не понимая, что происходит. Шумахер отсмеялся, вытер выступившие слёзы и шагнул ко мне, протягивая руку.

— Простите, молодой человек, — сказал он уже серьёзно. — Не сдержался. Но вы бы видели себя со стороны! Два оборванца, один из которых — наследник древнего рода, просятся на чердак в собственном доме. Это же анекдот!

Я пожал его руку, всё ещё пребывая в лёгком ступоре.

— То есть... мы можем остаться?

— Можете? — Шумахер удивился так, будто я спросил, можно ли дышать воздухом. — Господин фон Канцлер, это ваш дом. Я тут всего лишь арендатор. Конечно, вы можете остаться. Более того, я настаиваю, чтобы вы заняли лучшие комнаты. Восточное крыло полностью свободно, я его не использую. Там вас никто не потревожит.

Я открыл рот, чтобы поблагодарить, но Шумахер уже повернулся и гаркнул куда-то в глубину коридора:

— Герта! Герта, иди сюда, мать твою за ногу!

Из боковой двери выскочила дородная женщина в переднике и чепце, с таким свирепым выражением лица, что я невольно отступил на шаг.

— Чего орёшь, ирод? — рявкнула она, уперев руки в боки. — Людей пугаешь!

— Вот, — Шумахер ткнул в нас пальцем. — Господа Канцлеры. Наши постояльцы, можно сказать, хозяева. Восточное крыло, комнаты для гостей. Быстро навести там порядок, натаскать воды, приготовить ванну. И обед чтобы через час был. Лучший обед, поняла?

Герта окинула нас с ног до головы оценивающим взглядом. Я ожидал брезгливости или хотя бы удивления, но она только кивнула и тут же убежала, на ходу раздавая указания невидимым помощникам.

— Прошу прощения за супругу, — Шумахер подмигнул. — Она у меня строгая, но хозяйка отличная. Через час будете как огурчики. А пока — пойдёмте, господа. Есть разговор.

Он повёл нас по коридору, мимо деловито снующих служащих, мимо открытых дверей, за которыми виднелись кипы бумаг и склонённые спины писарей. Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшом, но очень уютном кабинете. Шумахер указал на кресла, сам сел за стол и разлил по чашкам кофе из серебряного кофейника.

— Пейте, — сказал он. — Кофе хороший, южный. Мне его специально возят, по три золотых за фунт. Сделано из зёрен, которые макаки собирают на скалах, и я серьёзно! Цены бешеные, но вкус — пальчики оближешь.

Я взял чашку, сделал глоток и чуть не застонал от удовольствия. Горячий, крепкий, с едва уловимой горчинкой — после ночлежки и ледяной воды это был напиток богов. Фон Хаген рядом причмокнул и сразу потянулся за добавкой.

Шумахер наблюдал за нами с довольной улыбкой.

— А теперь, — сказал он, когда мы немного пришли в себя, — рассказывайте. Я слышал, у вас с Демидовыми война?

Я поперхнулся кофе.

— Откуда...

— Голубчик, — Шумахер развёл руками. — Я купец. У меня уши в каждом порту и глаза в каждой канцелярии. Вы подали иск, Демидовы ответили, потом было какое-то мировое соглашение... А вчера вечером по городу поползли странные слухи. Что у младшего Демидова, того, который в суде присутствовал, приключился удар. Прямо в особняке. Лежит, не встаёт. А судья Грубер, слышно, слёг с сердечным приступом. Врачи говорят, сильное магическое истощение, будто он за одну секунду столько энергии потратил, сколько за всю жизнь не накапливал. И ещё — у всех, кто был в той комнате, когда открывали папку с мировым соглашением, странные головные боли. Спрашивается, с чего бы это?

Я молчал, глядя в чашку. Фон Хаген кашлянул и отвернулся к окну.

Шумахер смотрел на меня выжидающе. Потом усмехнулся и покачал головой.

— Ладно, не хотите — не рассказывайте. Я не настаиваю. Но знайте: я в этой игре на вашей стороне.

— Почему? — спросил я прямо.

— Потому что ненавижу Демидовых, — просто ответил Шумахер. — Лет десять назад они меня чуть не разорили. Подставили с контрактом, засудили, отжали два склада с товаром. Я тогда еле выкарабкался. И поклялся, что если когда-нибудь представится случай им насолить — не упущу.

Он говорил это спокойно, без надрыва, но в глазах его горел тот же огонь, что я видел у фон Хагена. Лютая, вымороженная ненависть, которая только крепнет с годами.

— Вы не похожи на человека, которого можно разорить, — заметил я.

— А я и не разорился. — Шумахер усмехнулся. — Но близок к тому был. С тех пор зарёкся иметь с ними дело. И всех знакомых предупредил. Знаете, сколько купцов теперь с Демидовыми не работают? Половина гильдии! Остальные же просто боятся. Так что любая ваша победа над ними — мне как бальзам на душу.

Я задумался. Шумахер явно не врал. Такая ненависть не подделывается. Но... Неужели Демидовы и вправду насолили настолько многим?

— Вы сказали — уши в каждой канцелярии, — начал я осторожно. — Это правда?

— Чистая.

— Тогда, может быть, вы знаете, кто сейчас занимается контрактами на маго-рудный концентрат? Кроме Демидовых, я имею в виду.

Шумахер хитро прищурился.

— А, вот оно что. Вы уже думаете, куда податься теперь, когда старый договор лопнул? Умно. Очень умно. — Он откинулся на спинку кресла. — Знаю, конечно. Есть род Воронцовых. Они не такие богатые, как Демидовы, но честные. Им как раз нужен стабильный поставщик концентрата для их мануфактур. Если хотите, могу устроить встречу.

Я почувствовал, как внутри затеплилась надежда.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Шумахер достал из ящика стола блокнот, что-то быстро написал. — Вот, держите. Это адрес их столичного представительства. Спросите Степана Воронцова, он сейчас дела ведёт, пока отец болеет. Скажете, что от меня. Примут как родного.

Я взял бумажку, посмотрел на неё, потом на Шумахера.

— Спасибо, — сказал я просто. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — кивнул он. — Я тоже когда-то начинал с нуля, после того как меня Демидовы обобрали. И знаете, что мне помогло? Люди, которые протянули руку. Просто так, без выгоды. Я теперь стараюсь делать то же самое. Карма, понимаете?

— Понимаю, — улыбнулся я. Хотя про карму имел довольно смутное представление.

В дверь постучали. Вошла Герта — запыхавшаяся, красная, но довольная.

— Готово, — объявила она. — Комнаты натоплены, ванны налиты, обед на столе. Пусть идут, пока не остыло.

— Слышали? — Шумахер поднялся. — Идите, приводите себя в порядок. А потом пообедаете и отдохнёте. Завтра будет новый день, а с ним — новые дела.

Мы поднялись, раскланялись и вышли в коридор, где нас уже ждала Герта.

Восточное крыло оказалось именно тем, чем и должно быть — лучшей частью особняка. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах. Комнаты, куда нас привели, были огромными — с огромными кроватями под балдахинами, с каминами, в которых уже потрескивали дрова, с мягкими креслами и пушистыми коврами.

— Ох, — выдохнул фон Хаген, падая в кресло. — Кажется, я умер и попал в рай. Не будите меня, пока не наступит страшный суд.

Ванна оказалась настоящим чудом. Горячая вода, мыло с запахом лаванды, мягкие полотенца — после ночлежки это было подобно волшебству. Я отмокал, пока вода не начала остывать, потом переоделся в свежее бельё, которое Герта каким-то чудом раздобыла (явно из запасов Шумахера, потому что моё собственное уже можно было выбрасывать), и вышел к обеду.

Фон Хаген сидел за столом, накрытым в небольшой гостиной, и с таким аппетитом уплетал жаркое, что за ушами трещало.

— Садитесь, — промычал он с набитым ртом. — А то я всё съем.

Я сел и тоже набросился на еду. Мы ели молча, сосредоточенно, как люди, которые несколько дней не видели нормальной пищи. Только когда от жаркого остались одни воспоминания, я откинулся на спинку стула и довольно вздохнул.

— Надо отправлять весточку дяде, — сказал я.

— Прямо сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. Он там, наверное, с ума сходит.

Я достал из папки лист бумаги, перо, чернильницу. Фон Хаген понимающе кивнул и отошёл к окну, чтобы не мешать.

Писать пришлось коротко и ёмко — магическая почта стоила дорого, каждое слово увеличивало цену. Я вывел аккуратным почерком:

«Дядя. Иск Демидовых отозван. Прежний договор признан ничтожным. Это победа. Род вне опасности. Готовьте новый договор с родом Воронцовых. Условия нормальные, не кабальные. Контакты через купца Шумахера (арендатор нашего особняка). Я остаюсь в столице уладить дела с Демидовыми. Не беспокойтесь. Эмиль».

Перечитал, подумал и приписал внизу: «Рихтеру привет. Пусть не жжёт кристаллы без счёта».

Сложил лист, запечатал специальным воском, который дал Шумахер. На воске поставил оттиск дядиного перстня — единственное, что у меня осталось по-настоящему ценного.

— Я схожу, — вызвался фон Хаген, увидев мои колебания. — Мне всё равно пройтись надо, ноги размять. А вы отдыхайте.

— Вы уверены? — Я посмотрел на него с сомнением. Старик хоть и выглядел бодрее после еды и ванны, всё равно оставался стариком.

— Уверен. Гильдия магической почты через два квартала. Там меня знают. — Он усмехнулся. — Я там столько лет апелляции отправлял, что меня уже за своего считают.

Он взял письмо, сунул в карман и вышел, опираясь на трость, но шагая гораздо бодрее, чем утром.

Я остался один.

В гостиной было тихо, только часы на камине мерно тикали, отсчитывая секунды. За окном смеркалось — день клонился к вечеру, и столица начинала зажигать огни. Где-то вдалеке слышался глухой шум — город жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.

Я прошёлся по комнате, остановился у окна, глядя на крыши соседних домов. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Столько всего случилось за последние дни. Суд. Мировое соглашение. Проклятие. Смерть наёмника. Побег. И вдруг — этот особняк, это тепло, этот уют...

Тело требовало отдыха. Глаза слипались сами собой.

Я вернулся в спальню, разделся до белья и рухнул на кровать. Перина была мягкой, подушки — пуховыми, одеяло — тёплым и тяжёлым. Я закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, даже не успев подумать о том, что завтра предстоит встреча с Воронцовыми.

И мне снова приснилась Лиза...

Она была здесь, в этой комнате. Не в той, старой, в родовом особняке, а именно здесь — в столице, в спальне восточного крыла, куда она, конечно, никак не могла попасть. Но во сне всё возможно.

Она стояла у окна, в том самом тёмно-синем платье, с выбившимся из-под чепца локоном. За окном был не вечер, а утро — солнечное, яркое, заливающее комнату золотым светом. Лиза обернулась, улыбнулась мне, и в глазах её плясали смешинки.

— Господин Эмиль, — сказала она тихо. — Вы совсем заработались. Даже не едите ничего.

Я хотел ответить, что уже поел, что я не в кабинете, а в столице, но язык не слушался. Я просто сидел в кресле — в том самом, у камина, — и смотрел, как она идёт ко мне.

Она подошла, остановилась рядом, положила руку на спинку кресла. Я чувствовал тепло её тела, запах свежего хлеба и чего-то ещё — цветов, наверное, или духов, которых у неё быть не могло.

— Лиза... — выдохнул я.

Она улыбнулась шире, наклонилась — и вдруг оказалась у меня на коленях.

Я замер, не в силах пошевелиться. Она обвила руками мою шею, прижалась щекой к груди. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро-быстро, как у птички. Чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья. Чувствовал, как её пальцы перебирают волосы на моём затылке.

— Вы такой смешной, господин Эмиль, — прошептала она. — Всё сидите, считаете, переживаете. А жизнь-то проходит...

Я хотел ответить, что это не жизнь, а работа, что я должен, что без меня род погибнет... Но она прижала палец к моим губам.

— Тсс. Не надо. Я всё знаю.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то такое... Я не мог понять. Нежность? Страсть? Или просто сон, который всё равно закончится?

Она потянулась ко мне, медленно, очень медленно. Её губы приближались, и я чувствовал её дыхание на своём лице — тёплое, сладкое, манящее.

Она наклонилась и...

— Господин Эмиль!

Я подскочил на кровати, дико озираясь.

В дверях стоял фон Хаген, с тростью в одной руке и какой-то бумагой в другой. Вид у него был озабоченный.

— Простите, что разбудил, — сказал он, глядя на моё перекошенное лицо. — Но там срочное письмо из поместья. Магическая почта. Ваш дядя...

Я выдохнул, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна.

— Что случилось? — спросил я хрипло.

Фон Хаген протянул мне бумагу.

— Читайте.

Я развернул лист. Почерк дяди — крупный, размашистый, с нажимом.

«Эмиль. Ты гений. Родовой совет в шоке. Варгус предлагает памятник. Рихтер напился и требовал назвать твоим именем первенца, когда женится. Я запретил — пусть сначала найдёт, на ком жениться.

Договор с Воронцовыми одобряем. Высылаю доверенность на подписание. Деньги на расходы высланы отдельно.

Возвращайся с победой. Дядя.

P.S. Герман узнал, что ты спас розы. Теперь он тебя любит больше меня.»

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. И вдруг расхохотался.

Сидел на кровати, в одной рубахе, лохматый, невыспавшийся, и хохотал как сумасшедший. Фон Хаген смотрел на меня с беспокойством, явно решая, не хватил ли молодого Канцлера удар.

— Всё хорошо, — выдохнул я наконец, отсмеявшись. — Всё просто замечательно.

Я откинулся на подушку, глядя в потолок. За окном уже светало, где-то пели птицы, в доме пахло свежим хлебом и кофе.

Лиза исчезла, растаяла, как и положено сну.

Но её тепло — то, которое я чувствовал во сне, — казалось, всё ещё оставалось на моей груди.

— Завтра идём к Воронцовым, — сказал я, закрывая глаза. — А сегодня — спать.

— Уже сегодня, — поправил фон Хаген. — Сейчас шесть утра.

— Тем более.

Я повернулся на бок и провалился в сон.

На этот раз без сновидений.